С того дня и после. Срубленные зимой. 2 повести

С ТОГО ДНЯ И ПОСЛЕ

Тамаре – с любовью: за долготерпение‚ утешение и веру.

"Поведаю вам о своем путешествии‚ только не ожидайте‚ что я всё вам расскажу‚ а вы всё поймете".

Рабби Нахман из Брацлава

"Блажен тот‚ кто встретился взглядом с рабби Нахманом; блажен тот‚ кто встретился взглядом со мной‚ смотревшим в глаза рабби Нахману".

Рабби Натан‚ ученик рабби Нахмана из Брацлава

С ТОГО ДНЯ И ПОСЛЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КРУЖЕНИЯ

1

В добрый час сказать‚ в худой промолчать.

Закинем невод в волны житейские‚ поворошим палкой на дне‚ загоним в сети медливых с дремливыми‚ дождемся пока шустрые сами запутаются‚ да и потянем на себя‚ пуп надрывая.

Что выудим‚ то себе.

В одной стране и в одном дворце правил по совести мудрый и могучий царь Шолем‚ удачливый в делах своих‚ и была у него жена Блюма‚ с которой он жил в любви и согласии‚ был у него сын Ицик‚ которым он непомерно гордился‚ но не было у него покоя в тайниках сердца‚ и оттого тот царь грустил-печалился.

В одном краю‚ с одной котомкой скитался по местам учения премудрый раввин реб Дувидл‚ плакальщик‚ заступник и великий утешитель‚ а Бася-раввинша выглядывала его из окна‚ с терпеливым нетерпением‚ потому что раввин и раввинша – это целая жизнь‚ раввин без раввинши – полжизни‚ а раввинша без раввина вообще не жизнь.

В одном городе‚ у одной вдовы столовался тихий‚ ласковый‚ незлобивый Гершеле‚ что вечно ходил по стеночке и курице уступал дорогу‚ но по ночам тот Гершеле разговаривал с Небом‚ как мы разговариваем с вами‚ ибо было ему что сказать и было ему‚ конечно же‚ что послушать.

В одном штетле‚ на одном пустыре‚ в завалившейся развалюхе с прелыми половицами тянул лямку хилый‚ квелый‚ изнуренный недоеданием Авремеле без хлеба на столе‚ без полена в печи‚ без подушки под головой‚ но перед всякой едой – если такое случалось – он раскрывал настежь двери и зазывал голодного и бездомного.

В одном дворе‚ на одной ноге жил вприпрыжку смешной‚ дураковатый Исролик‚ путаник-недотепа‚ шейгец-сморкач-пыхтун‚ и этот Исролик был большой шлимазл.

Вот и улов! Не велик‚ правда‚ да у других и того нет.

Маленькая рыбка лучше большого таракана.

2

По утрам в Пинечке пел Бог.

Радостно и во весь голос.

Бог пел‚ а Пинечке Ему подпевал.

Пинечке – "Всё не как у людей".

Он жил в пушке‚ на базарной площади‚ возле караульной будки‚ и жизнь начинал на рассвете‚ как подарок получал от Неба. Землю‚ травы‚ цветы с облаками в подставленные ладони.

Ты только сложи их ковшиком‚ и тебе отольет с избытком "Удаляющий сон с глаз и дремоту с ресниц".

– Спасибо Тебе‚ Господи‚ Царь живой и вечный‚ за то‚ что по милости Своей возвратил мне душу мою.

А мог бы и не возвратить после сна.

Пинечке открывал глаза поутру‚ готовый к радостному удивлению‚ и был добр всякий день‚ весел‚ покоен и терпелив по мягкости сердца. Он знал наизусть заповеданное издавна и потому уберегался от соблазна. Не приходил на обед без приглашения. Не распоряжался в чужом доме. Не влезал непрошенным в посторонний спор. Не рассказывал тому‚ кто не желал слушать‚ и обходили его неприятности‚ и немалые.

– Пинечке‚ – зарекали знающие люди. – Не добивайтесь уважения у врагов. Добром не кончится.

Но Пинечке это не касалось. Не было у него врагов. Не накопил про запас.

Папа у Пинечки‚ слабый ногами‚ жизнь прожил на отлете‚ будто его и на свете не было. Читал Книгу‚ и Книга горячила его подобно вину. Скорбел по разрушенному Храму‚ и скорбь ослабляла и без того валкие ноги. Удостаивался Божественных видений сквозь россыпь расступавшихся букв‚ и зримые образы проглядывали для него на закапанных воском страницах. Видел папа‚ как души праведников окунались в воды Шилоаха‚ чтобы омытыми вознестись в небесные обители. Видел и неумолимого ангела‚ что склонялся над всякой былинкой и повелевал ей: "Расти!" Видел Землю обещанную‚ свернутую папирусом‚ все части ее и части частей‚ что укладывалась в изголовье Яакова: "Землю‚ на которой ты лежишь‚ Я отдаю тебе и потомкам твоим".

– Пинечке‚ – говаривал папа. – Крепкие ноги – это хорошо. Но и на здоровых ногах можно прохромать всю свою жизнь.

Одни вокруг умирали от голода. Другие от зависти. Третьи от наживы-ожирения. Папа у Пинечки умер от восторга‚ узрев за расступившимися буквами восхитившую его картину. Как солнце‚ луна со звездами водили ликующие хороводы при рождении Ицхака у праматери нашей Сарры. Воды шумели‚ горы скакали‚ льды таяли от восторга! Бесплодные женщины забеременели в тот момент‚ к слепым возвратилось зрение‚ к глухим слух‚ к слабоумным разум. Трепет рук. Сияние глаз. Шевеление губ. Огонь сжигающий. Пламя Божественное! И папина душа вознеслась от восторга на стрекозиных крыльях‚ тело оставив позади‚ непослушное тело с ущербными его ногами.

Папа прожил свой срок‚ не успевая благодарить: "Слава Всевышнему‚ есть жизнь на земле!" Сын пошел в папу.

Пинечке – приятный Богу и людям – выглядывал на рассвете из пушки и захлебывался восторгом на невозможное счастье‚ которого не заслужил. Жизнь проклевывалась заново‚ как почки проклевываются по весне‚ с каждым рассветом‚ с каждым глотком воздуха‚ и Пинечке не мог к этому привыкнуть. День неначатый‚ мир нетронутый‚ небеса незахватанные‚ и душа кувыркалась на радостях дурашливо шаловливым щенком.

На рассвете ходил по городу Мотке Шамес‚ молотком стучал в каждую дверь:

– Вставайте‚ евреи! Вставайте и славьте Создателя! На то Он вас и сотворил!

Мотке стучал и по пушке‚ гулко-торжественно‚ а Всевышний тут же прокашливался и начинал петь в Пинечке‚ переливчато и сладкоголосо. "Поддерживающий гнущиеся колени" рассвечивал мелодию трелями и руладами‚ "Подкрепляющий сердца сокрушенных" брал невозможные верха и исторгал в Пинечке радость‚ веселие и восторг. Куда там самым именитым канторам! Самые именитые могут постоять за дверью: Фиделе‚ Канарик‚ Пици-хазн. Бог пел‚ а Пинечке ему подпевал тихеньким‚ нестойким голоском‚ вспархивая то и дело‚ чтобы вылететь‚ наконец‚ из пушки‚ воспарить под самые облака и прилепиться к Творцу миров.

Но тело мешало. И башмаки. Да и грехи пудами‚ которые не стряхнешь.

Он даже фальшивил порой от восторга и подпускал петуха в согласованном хоре‚ но Бог прощал и не такое – "Выпрямляющий согбенных и укрепляющий усталых".

Бог пел‚ а Пинечке ему подпевал‚ и было им вдвоем не скучно.

3

Рука судьбы тяжела‚ и в мелочах тягость ее.

Жизнь обглодала Пинечке со знанием дела. Жизнь истощила и истончила без меры. Было его много в длину и мало в ширину‚ и оттого Пинечке легко и без натуги входил в пушку на базарной площади‚ будто ее нарочно отлили для него‚ как костюм стачали по мерке.

Жилья у Пинечки не было.

Жена умерла.

Дети не народились.

С работой не ладилось.

Одной половиной лица Пинечке умел плакать‚ а другой смеяться‚ и на свадьбах до упаду веселил гостей‚ получая за это малые копейки:

– Гоп‚ гоп‚ выше‚ выше! Ест коза солому с крыши!..

С этого он и жил.

И еще с похорон.

"Живущий вовеки" насылает на народы девятьсот три вида смерти‚ и во всякий миг чья-то душа в тоске кричит на весь мир‚ навеки расставаясь с телом.

Но у живых заложены уши.

На похоронах Пинечке изображал на лице плач сквозь плач‚ и женщины валились на могилы‚ как подкошенные‚ выплакивая слезы на три года вперед. На три?! На шесть лет вперед выплакивали они слезы‚ а назавтра опять натекало: плачь – не хочу.

– Как день уходит и не возвращается... – говаривал Мотке Шамес над каждой свежей могилой. – Знай‚ что ты уже умер и исключен из общества живых.

Если еврею этого не напомнить‚ он может и не приметить собственной смерти в суете забот. Но подобного допустить нельзя ради мирового порядка.

Жителей не обходило стороной смертями‚ и Пинечке решал непосильную для себя задачу: и заработать хочется‚ и соседей жалко. Другое дело свадьба: отплясывай – не хочу. Другое дело веселый праздник Пурим!

– Знаете ли вы‚ что такое Пурим? Пурим означает‚ что не следует забывать про бедных. Подайте мне грош да и гоните меня прочь!

Но Пурим бывает не каждый день. Сегодня Пурим‚ а завтра его уже нет.

Пинечке не был записан в ревизских сказках и для властей как бы не существовал‚ бездомный и беспаспортный‚ но Всевышний документы не спрашивал. "Исцеляющий больных" спрашивал добрые дела и заносил их на память в пухлую тетрадь с надписью: "Пинечке – всё не как у людей". "Делающий слепых зрячими" любил почитать перед сном‚ и эта тетрадь лежала у Него под рукой‚ на тумбочке.

– Нет‚ – говаривал Он‚ – не так уж и плохо. Кое-что и нам удалось.

Ангелы-служители согласно кивали головами‚ а свирепый Асмодей с петушиными ногами, царь демонов, кривил щеку и ухмылялся до времени.

4

В том городе было густо со сватами и жидковато с женихами‚ и это подталкивало на непродуманные поступки.

Всякое утро появлялся возле пушки несытый сват Меерке и облизывался заранее‚ в предвкушении обильной свадебной пищи.

Меерке – "Нет на него спроса".

– Где ж ты был раньше‚ когда молодость цвела и жизнь слаще сахара‚ – подпугивал он на подходе‚ – где ж ты был?.. Где ж ты был раньше‚ – подталкивал он на поспешное решение‚ – когда юность звала и сердце любовью пылало‚ где ж ты был раньше‚ где ж ты был?..

Сват Меерке приходил затемно‚ пока не набежали конкуренты‚ хотя с Пинечки и не ожидалось великой корысти. Меерке слыл неудачником среди нищих‚ а это о чем-то говорит. У него не росла даже борода‚ что мешало‚ конечно же‚ успешной коммерции. Вернее‚ борода у него росла‚ и даже с избытком‚ но лишь в таких частях тела‚ что бородой не назовешь. Меерке был волосат до невозможного‚ повсюду‚ кроме подбородка‚ и выглядел недоростком рядом с собственным сыном‚ у которого кустилось на лице рыжее‚ буйное‚ косматое – квач для побелки. Меерке урчал обиженно голодным животом и яростно щипал подбородок‚ в невозможной надежде на удачу‚ но выщипывал одни только прыщи.

Выходя из дома‚ Меерке подсовывал под одежды маленькую подушечку‚ чтобы выпячивалось кругленькое брюшко. К сытому свату больше доверия‚ а у тощего свата и товар – упаси Боже – снулый‚ халявый‚ прыщавый‚ а то и с выкидышем: Господи‚ пронеси мимо!

– Миловидность обманчива‚ – уверял он. – Красота – суета. Женитесь уже‚ Пинечке. У меня есть для вас невеста. Фрима-вдова.

– Я бы женился‚ – отвечал Пинечке. – Да она же толстая. Она в пушку не влезет.

– Знаете что‚ – убеждал сват Меерке‚ у которого на холодной печи сидели голодные дети в ожидании несытого ужина. – Все как-то устраиваются.

Толстая Фрима схоронила за жизнь двух мужей и могла рассчитывать еще на одного – не больше. Женщина‚ у которой умирают мужья‚ источник повышенной опасности‚ и следует ограждать доверчивых.

Фрима жила у сестры за печкой‚ и Пинечке водили туда – показывать.

– Как вы просыпаетесь по утрам? – спрашивал Пинечке с пристрастием‚ а Фрима отвечала со вздохом: – Всё не как у людей.

Фрима не морщила лоб на заумные вопросы. Не подставляла ладони ковшиком. И ей не отливали по утрам: ни травы с небом‚ ни цветов с птицами.

Бог щедр только к тому‚ кто знает‚ чего ему хочется‚ а это такая редкость!..

Но Фриму-вдову уважал весь город. Фрима так готовила чолнт‚ что ангелы в облаках слюной исходили от невозможного аромата. Всякому известно: ангелы на небе не пьют, не едят‚ но ради такого блюда хочется сделать исключение. Чолнт томился в печи к субботнему столу: мясо‚ фасоль‚ картошечка‚ лучок; чолнт бурно пускал парок‚ вздыхал‚ вздымался‚ соками исходил в ожидании‚ и толстая Фрима томилась тоже.

Один в печке‚ другая за печкой‚ но Пинечке не спешил жениться и пробовать Фримин чолнт.

А они могли перестояться.

– Украшение лица – борода‚ – соблазнял сват Меерке‚ на которого не было спроса. – Радость сердца – жена. Наследие Божие – сыновья.

На это Пинечке отвечал‚ мудростью на мудрость:

– Торопись в покупке земли‚ но медли в выборе жены.

И оба были правы.

5

Посреди города располагался рынок. Посреди рынка стояла лавка колбасника. Посреди лавки сидел Янкеле Кишкемахер и непрерывно обедал.

Как известно‚ в саване нет карманов‚ и Янкеле намеревался всё‚ что возможно‚ съесть при жизни. Янкеле – "Медный лоб": пузатый‚ наглый‚ бесстыжий‚ с прокаженной совестью‚ будто предки его не стояли у подножия горы Синай и не прислушивались вместе со всеми к заветному Божьему слову. По утрам Янкеле читал в молитве: "Спаси меня‚ Господи‚ от бесстыжих людей и от бесстыдства‚ от лихого товарища и от лихого соседа..."‚ но спасать надо было от него.

Чем беднее‚ тем веселее. Чем богаче‚ тем собаче.

Янкеле Кишкемахер не баловался за столом. Янкеле за столом работал – не успевали подносить.

Щуку с перцем. Форшмак с луком. Тертую редьку с гусиными шкварками. Паштеты из куриной печенки. Кисло-сладкую картошку с черносливом. Пышную запеканку-кугл. Локшн-лапшу с наваристым бульоном. Гусиные ножки с горчицей. Фаршированную шейку. Тушеный цимес на меду. Сдобные лепешки шмалц-кихл. Штрудл. Леках. Кихелах. Покончив с едой‚ Янкеле вымакивал соус белым мякишем‚ запивал медом и водкой‚ облизывал пальцы и начинал заново.

Такие крошки сыпались со стола – мышей убивали.

Такие капли капали – половицы проламывали.

А возле лавки Кишкемахера‚ кругами по базарной площади‚ бегали наперегонки лица известной нации и нюхали вкусные запахи. Худы‚ желты‚ в крайнем изнурении и трепете: одни кружили по часовой стрелке‚ другие против‚ но заработка-парносе не было ни у кого‚ кроме Янкеле Кишкемахера‚ который задремывал за столом с гусиной ножкой во рту.

Пока толстый похудеет‚ у худого душа вон.

Стаптывались на сторону каблуки. Изнашивались подошвы. Искривлялись стопы. С годами ноги становились одинаковыми: у одних левыми‚ а у других правыми‚ и передвигаться они могли только по кругу‚ а по прямой не получалось.

Черные балахоны бились на ветру‚ драные и засаленные.

Пейсы разлетались на стороны из-под нахлобученных картузов.

Тонкие ноги в чулках спицами мелькали в колесе.

Липечке – "Опять неудача". Лейбечке – "Хуже не бывает". Лейзерке – "От всякого ему цорес". Аврум Хаим Мойше – "Нет больше сил".

– Это у меня такая профессия‚ – объяснял на бегу. – Нет больше сил. Но с этого не ожиреешь.

Горести по пути и тоска‚ зудение души и вечная суетливость.

Фунт дыма продал – фунт ветра купил.

Пинечке глядел из пушки на бесполезные их кружения и обмякал от великой жалости сердца. Сказано неспроста в уши внимающего: "Всякий человек – это зеркало. Во всяком мы видим лишь то‚ что заложено в нас самих". Пинечке был добр душою и милосерден‚ а потому видел их на кругу распрекрасными красавцами.

– Люди! – кричал Пинечке из пушки. – Что бы вам улыбнуться хоть разочек?

– Улыбнуться... – повторяли они на бегу. – Хорошенькое дело! Где мы и где улыбка‚ Пинечке.

И загребали на сторону одинаковыми ступнями‚ без надежды на удачу.

Молодые‚ с нестоптанными еще ногами‚ пробовали пробежаться по прямой‚ но головой втыкались в звонкую непробиваемую прозрачность и тоже начинали кружить по базарной площади‚ делая на ходу гешефты‚ от которых так мало прока. И не выйдешь в степь по ровной дороге‚ не уйдешь за горизонт‚ не поменяешь судьбу-злодейку: вечное кружение без надежды-исхода‚ под чужие вкусные запахи.

Мир велик‚ а деваться некуда.

И только Пинечке никуда не спешил‚ а дрейфовал в ту сторону‚ куда ветер дунет. И ноги он сохранил от рождения: одна‚ как положено‚ левая‚ другая правая.

– Идн‚ – говаривал он из пушки‚ чтобы скрасить им день. – Знаете ли вы‚ как царь ест картошку?

– Как царь ест картошку?.. Нет‚ Пинечке‚ мы этого не знаем.

– Берут бочку масла‚ а царя ставят по ту сторону бочки‚ и рота солдат выстреливает картошку из пушки – через бочку масла! – прямо царю в рот. Вот так царь ест картошку!

Все дружно облизывались на его слова и вскрикивали в восторге:

– Пинечке! Ох‚ уж этот Пинечке!.. Мы берем вас в долю! Мы! Солидная фирма. Прибыльное дело. Круговая порука. Ограниченная ответственность. "Гершель Меерзон – Меер Залмансон – Залман Мендельсон – Мендель Гершензон".

А крылатая соблазнительница Лилит, демон ночи, щурила уже бесстыжий глаз и похохатывала без звука.

6

На выходе в степь‚ за крайним строением сидели на бугре старики и терпеливо глядели вдаль.

Реб Шабси и реб Иоселе. Реб Фишель и реб Шмерль. Реб Гирш и реб Берл. И отдельно еще реб Хаимке на стуле с подушечкой.

За их спинами притулился город: название одно‚ а не город. Расположением случаен‚ строениями мерзок‚ настроением уныл. За их спинами шевелилась жизнь: горе одно‚ а не жизнь. Плач с тоскою‚ скорбь с теснотою: "Доколе‚ о Господи‚ доколе?!" С боков их оградили‚ сверху придавили‚ к земле пути не было, разве что в могилу‚ и молили они об одном: чтобы власти про них позабыли и вниманием не баловали. Что ни внимание‚ то во вред.

Потому и сидели старики на бугре‚ самые почтенные‚ самые достойные жители – сатиновая капота на плечах‚ лисий штраймл на голове – и выглядывали долгожданного избавителя–Мессию. Кто-то же должен предупредить‚ когда он появится: "Идн! Он уже на подходе! Что вы медлите?"

Это была их работа‚ и ее они не доверяли никому.

Вот наступит день доброй вести‚ и он появится вдалеке‚ усталый и запыленный. Он пройдет через невидимое заграждение и скажет негромко‚ во всякое ухо: "Собирайтесь уже! Хватит. Помыкались по чужим углам". Вострубит великий рог‚ рог конечного избавления; они поднимутся с места‚ плача от радости‚ крикнут на прощание: "Спасибо этому дому!" и пойдут через неодолимую прозрачность. С четырех концов земли потекут изгнанники, гордо‚ неторопливо‚ под облаком славы‚ и заживут в спокойствии и доверии‚ на месте своем‚ без обид-притеснений‚ без помех-бедствий‚ сознавая свое достоинство и внушая к себе уважение. Каждый под виноградной лозой и каждый под своей смоковницей.

Реб Шабси и реб Иоселе. Реб Фишель и реб Шмерль. Реб Гирш и реб Берл. И отдельно еще реб Хаимке на стуле с подушечкой.

Про смоковницу они знали приблизительно‚ потому что видели одну только картошку‚ и то не всегда. Но это и неважно. Главное‚ она будет своей‚ та смоковница‚ и они к ней‚ конечно же‚ привыкнут. Если к плохому привыкали‚ то к хорошему и подавно.

Вот придет избавитель, и мир успокоится от войн. Вот наступят "те дни"‚ и солнцем засияет луна‚ очистившись от пятен‚ а земля отдаст мертвецов. Прибавится работы портным – воскресших надо одеть. Прибавится работы сапожникам – воскресших надо обуть. Прибавится работы всем. И будет у каждого хлеба вдоволь‚ бобов с чечевицей‚ меда и масла‚ сыров из коровьего молока и сыров из молока овечьего; будут вином полны метхи‚ и смоква связками‚ и сушеный виноград грудами. Обещано: каждая лоза даст тысячу гроздьев‚ каждая гроздь – тысячу виноградин‚ каждая виноградина – сотню литров вина.

"Ляжете и не обеспокоят. Есть будете и останется".

Приходил на бугор Пинечке – "Всё не как у людей"‚ спрашивал с интересом:

– Чем же они будут платить‚ эти воскресшие? За одежду-обувь?

– Не надо платить‚ – отвечали на это старики. – Избавитель отменит деньги.

– Зачем же работать‚ если не будет денег?

– А для удовольствия.

И переглядывались понимающе.

– Счастье одному‚ – пояснял реб Хаимке‚ – это горе другому. Один кладет‚ а другой вынимает. Один находит‚ а другой теряет. Один растет‚ а другой понижается. Вот придет избавитель – будет счастье для всех.

И старики кивали согласно. Вот он придет. Он скоро появится. Он соберет рассеянных с четырех концов света и утвердит справедливость на земле. Его приходу должны предшествовать неисчислимые беды‚ но разве они их не претерпели? Сколько валилось на головы: только разгребать и разгребать! Народами их испытывали и рассеяниями теснили. Як бида‚ так до жида. Холод был и хворь была‚ меч с пленением‚ неурожай с голодом‚ лихорадка и тяжкий труд.

Когда же наступит время последних чудес?

Когда же они утешатся?

Реб Шабси и реб Иоселе. Реб Фишель и реб Шмерль. Реб Гирш и реб Берл. И отдельно еще реб Хаимке‚ которого надо хорошо утешить после прожитой жизни.

Но готовился уже к последней схватке плешивый‚ мелкоглазый‚ шестипалый Армилус‚ и высыпь проказы проступала у него на лбу от злости‚ зависти и поганой пищи.

7

И было в один из дней.

– Идн! – сказал реб Хаимке со стула с подушечкой. – Пойдемте уже навстречу и поторопим избавителя.

– Как же мы пойдем? – запечалился реб Гирш. – И куда мы дойдем? С нашими ногами только до кладбища.

Пошевелили ступнями: если бы до кладбища.

Но реб Хаимке не сдавался:

– Пошлем молодых. Проворных.

– Ой‚ не смешите меня‚ – сказал реб Фишель. – Где избавитель и где мы... Он же еще не пришел. Он‚ может‚ в будущем.

– Так что с того? Пошлем в будущее.

Пошевелили мозгами‚ прикинули: а почему бы и нет? Выбрать молодых‚ отобрать проворных и отправить поскорее в будущее. Чтобы поискали и нашли‚ поплакали и поторопили.

– А заодно‚ – сказал реб Хаимке‚ – пусть подготовят будущее к нашему приходу. Как хозяйка готовит дом к субботе.

И все закивали согласно. Они подойдут в свой срок‚ замученные и издерганные‚ а будущее для них готово. Теплое. Проветренное. Без голодных-бездомных. Без калечных-обиженных. И синагога уже открыта. И свечи на столах горят. И хала под салфеткой.

– Ох‚ уж этот реб Хаимке‚ – сказали хором. – Чтоб ему дожить до подогретого будущего!

Стали отбирать команду. Десять человек. Миньян с котомками для молитвы в пути.

Строго отбирали‚ с придирками.

Липечке не пошлешь – опять неудача. Лейбечке не сгодится – хуже не бывает. Лейзерке не дойдет – от всякого ему цорес. Аврум Хаим Мойше – нет больше сил.

Народа много‚ а посылать некого.

Пришел Пинечке‚ попросился:

– Я дойду. Я с радостью.

А они нахмурились‚ припомнили его прыжки на свадьбах: "Гоп‚ гоп‚ выше‚ выше!"‚ стали решать поименно. Реб Шабси – за. Реб Иоселе – против. Реб Фишель – за. Реб Шмерль – против. Реб Гирш против‚ а реб Берл – за. И отдельно еще реб Хаимке‚ что перекрыл Пинечке путь.

Худо‚ бедно – набрали команду в будущее.

За главного пошел Юдл – "Что-то особенное": достойный и рассудительный.

Спросили:

– Где следует искать наше будущее?

Ответил:

– Там‚ где можно его найти.

Спросили:

– Как долго идти в наше будущее?

Ответил:

– Пока не закончится настоящее.

– Как угадать‚ что оно закончилось?

– По мусору.

– А точнее?

– Есть мусор – настоящее. Нет мусора – будущее. Не накопили еще.

– Ох‚ уж этот Юдл! Что-то особенное! Идите и возвращайтесь с миром.

Помолились в синагоге. Поплакали. Попрощались. Закинули котомки за спины и ушли в степь‚ бесконечную как изгнание‚ малой‚ незащищенной кучкой на поиски избавителя.

Юдл. И Берко с Копелем. Герш с Мовшей. Абеле с Ареле. Ицкеле и Беньюмчик. И Ушер Балабус – головой над всеми‚ Ушер Локшн‚ Ушер Полтора Жида.

А город замер. Город затих. В ожидании скорого сообщения:

– Приходите. Уже можно. Будущее согрето и проветрено. Только оставьте позади ваше прошлое. Приходите налегке и начнем жизнь заново.

8

Видеть слонов во сне плохая примета.

Особенно слонов‚ которые проходят через игольное ушко.

Этот город видел во сне только таких слонов.

Всякую ночь снились кому–то наглые‚ пузатые‚ зажравшиеся слоны‚ что шли нескончаемой вереницей через крохотное игольное ушко‚ а наутро надо начинать новый день‚ в котором не было и не могло быть удачи.

На пути к заработку и кони не двигаются‚ и колеса не вертятся‚ а жить‚ тем не менее‚ надо.

Всё затихало к ночи в несытом‚ пугливом покое. Каждый подсчитывал перед сном дневные расходы и вскидывался на тощем тюфяке. Было душно им и неукладисто на лежанках‚ и только Пинечке обдувало ветерком на площади‚ Пинечке – "Всё не как у людей".

Он покойно лежал на животе‚ высунув голову из пушки‚ и с грустью поглядывал в сторону заката. Пинечке не был уверен всяким вечером‚ что назавтра снова проглянет солнце‚ и оттого ожидал рассвета с пугливым беспокойством‚ оттого и печалился на закате. "Наводящий сумерки небесные" пел в Пинечке ласково и протяжно‚ будто грустил за компанию‚ и душа омывалась в светлых‚ прозрачных касаниях‚ как готовилась на великий праздник.

Душа прохладу любит.

Внизу‚ на пушечном лафете‚ сидел несытый сват Меерке и охранял Пинечке от возможных посягателей. Это был его жених‚ и его он не доверял никому. Даже в ночное время.

– Пинечке‚ – искушал он‚ – знаете вы‚ кто в жизни богат?

– Знаю‚ – отвечал Пинечке. – Богат тот‚ чья жена ласкова и добра.

– Так что же вы не женитесь‚ Пинечке? Самое время разбогатеть.

Пушка была нацелена на лавку Янкеле Кишкемахера‚ и всякому хотелось‚ чтобы однажды она выстрелила по-настоящему. Вот уж полетят тогда сосиски с колбасами: подбирай – не хочу! "Лучше не грабить и мало жертвовать‚ чем грабить и много жертвовать"‚ но Янкеле это не касалось. Янкеле Кишкемахер много грабил и ничего не жертвовал‚ и это его беспокоило с приближением ночи. Ночью‚ во сне‚ мы все беззащитные‚ и кто знает‚ в каких бестелесных краях бродила до утра душа Кишкемахера‚ кому отдавала отчет за прожитый день? Янкеле ворочался ночами на пышной перине‚ пыхтел от проглоченной за день пищи и вздыхал от раздвоения чувств: как хочется быть добрым и как жалко на это денег!

Проходил мимо пушки грустный воришка Шимеле‚ Шимеле "дер кишеник"‚ отправляясь на бесплодный ночной промысел. Шимеле обследовал уже все карманы в округе‚ брючные с жилетными‚ и оттого всегда был в печали.

Шимеле – "Не для него кладено".

Не для него кладено‚ и не ему вынимать.

В этой жизни всё было кладено не для него‚ а для Янкеле Кишкемахера‚ у которого даже замок на лавке запирался на другой замок для пущей надежности.

Шимеле останавливался возле пушки‚ долго глядел на Пинечке и говорил со скорбью:

– Однажды я нашел на улице много денег. Хорошие деньги в приличном кошельке. Я тут же вернул их владельцу и даже не попросил награды.

Шимеле давно уж не верил самому себе‚ ибо ему не верили другие‚ и это проглядывало с расстояния.

– Я возвратил их владельцу‚ а потом пошел следом и вытащил кошелек из кармана. Вернуть потерянное – святое дело. А красть – это моя профессия.

– Это не твоя история‚ – отвечал без почтения несытый сват Меерке‚ для которого Шимеле был голодранцем. – Не тебе и говорить.

– Я рассказываю, значит, моя.

Шимеле кормил со своих доходов стариков-родителей‚ вдовую сестру с детьми‚ параличных теток-близняшек‚ неопознанного деда с волчьим аппетитом‚ а потому самые сердобольные жители нарочно подставляли ему свои карманы и ждали терпеливо‚ пока он их обследует. Подставлять-то они подставляли‚ но вкладывать туда не вкладывали‚ и Шимеле оттого грустил. Когда голод прихватывал за горло‚ а живот прилипал к спине‚ уходил Шимеле в ночь‚ прокрадывался оврагами‚ выскакивал на глухих проселках перед запоздалым путником‚ кричал жутким голосом: "Подайте грабителю!.." И ему подавали.

Беднее Шимеле не сыскать было по округе‚ и его профессия не пользовалась спросом. Лишь Менька-водонос‚ Менька-плоская голова мог потягаться с ним в нищете‚ но про того всякий знал‚ что он идиот‚ знал это и сам Менька и не требовал от жизни невозможного. В затяжные осенние дожди Менька входил в лужу на базарной площади‚ чтобы обследовать глубину и предотвратить возможные потопления‚ и ему платили за риск: копейку в сезон.

– Люди‚ – спрашивал Пинечке‚ чтобы развлечь разговором‚ – знаете ли вы‚ как царь спит?

– Как царь спит... – говорил Шимеле‚ позевывая. – Нет‚ Пинечке‚ откуда нам знать?

– Ощипывают гусей с лебедями ко всякой ночи‚ и насыпают полную комнату перьев‚ и бросают туда царя‚ а три полка солдат стоят вокруг и кричат во всё горло: "Ша! Царь спит!" Вот так царь спит ночью.

– Пинечке. Ох‚ уж этот Пинечке! Всё не как у людей.

Пинечке глядел из пушки поверх голов и не мог нарадоваться на этот мир. Счастье невозможное‚ к которому нет привыкания. Головокружение от удачи: замри и восхитись! "Господи! – в беспокойстве взывали ангелы. – Сколько миров Ты созидал и разрушал‚ созидал и разрушал‚ – что с этим станет?" – "Прежние Мои миры не годились‚ а в этом всё прекрасно". Уходил день‚ прожитый как десять, чудесами полон и чудесами чудес‚ который Пинечке заглотал жадными глазами и впитал острыми ощущениями: другому на год хватит‚ чего Пинечке на глоток. Прощай‚ день: не пройти по тебе. Прощай‚ день: не уйти от тебя. Жадность его по пропущенному. Грусть его по неузнанному. Досада на отложенное до завтра: теперь уже навсегда.

– Идн‚ – спрашивал он из пушки. – Что для человека нормальнее всего? Злость? Радость? Слезы или веселье?

– Радость‚ – отвечал сват Меерке и намекал по поводу: – Холостой человек живет без радости‚ без благословения и без счастья.

– Слезы‚ – отвечал Шимеле‚ вор в печали. – Когда ты смеешься‚ весь мир смеется вместе с тобой. Но когда ты льешь слезы‚ миру нет дела до тебя‚ и ты плачешь в уголке.

Неопознанный дед вошел однажды в его дом‚ сел за убогий стол‚ подцепил на одинокий зуб ковригу хлеба:

– Теперь я ем у вас.

И Шимеле понял‚ что веселиться ему уже не придется.

9

Шел через базарную площадь крохотный реб Ицеле – снежный пушок над головой‚ а за его спиной летели ангелы-охранители и поддерживали под локотки‚ чтобы не оступился.

– Реб Ицеле‚ – выговаривал один‚ – не пора ли подумать и о себе? В ваши-то годы.

– Реб Ицеле‚ – выговаривал другой‚ – не пора ли питаться как следует? С вашим-то здоровьем.

Но реб Ицеле их не слышал. Реб Ицеле обдумывал на ходу важный вопрос‚ который требовал скорейшего разрешения: как бы уговорить богатых‚ чтобы побольше жертвовали‚ как бы убедить бедных‚ чтобы принимали с благодарностью. За бедных он почти не сомневался‚ но что делать с богатыми?

Всю долгую жизнь реб Ицеле просидел в синагоге за печкой‚ неотрывно читал Книгу и нырял в глубины моря Талмудического. Туда‚ за печку‚ текли к нему источники мудрости: черным огнем по белому пламени. Туда‚ за печку‚ являлся к нему ангел-вещатель‚ отодвигал покровы неизведанного и помогал проникать в "Тайное тайных". Туда‚ за печку‚ приходили советоваться‚ просить помощи‚ благословения‚ исцеления от немощи и бесплодия‚ просто посидеть возле реб Ицеле‚ отогреться в его доброте.

Каждому поколению свои заступники.

– Ребе‚ – приходил за советом Липечке – "Опять неудача". – Что делать‚ ребе? Жена требует‚ чтобы принес хоть копейку. Но где я и где копейка‚ ребе?..

Реб Ицеле‚ богатый мудростью‚ глядел на него светло и прозрачно. Реб Ицеле вздыхал неслышно. Было у него сердце отзывчивое‚ способное выслушать каждого. Было у него великое терпение.

– Слышал я от учителя моего‚ – отвечал реб Ицеле. – Если жена требует невозможного‚ говорите ей мягко: "Милая‚ ну что же мне делать? Больше я не могу заработать. Или ты хочешь‚ чтобы я‚ упаси Боже‚ крал или грабил?" Нет сомнения‚ жена тут же послушается и утихнет.

По субботам Бог одаривает каждого еврея добавочной душой‚ радостной и просветленной. По субботам – ах‚ по субботам! – каждый еврей сам себе царь‚ господин и воинский начальник. По субботам – ах‚ чтобы были у нас одни только субботы! – даже грешные души выходят из ада. Они сидят во дворе смерти‚ едят и пьют в молчании в день покоя‚ – вот что такое суббота! Но на исходе субботы добавочную душу отбирают у евреев; на исходе субботы‚ после вечерней молитвы‚ грешники возвращаются в ад‚ на прежние муки‚ каждому по его приговору‚ и потому реб Ицеле молится медленно‚ очень медленно‚ чтобы продлить этот день‚ чтобы грешники на земле и в аду передохнули еще пару минут. Молитвы реб Ицеле сплетаются в венок‚ возносятся к небесам‚ и мир ждет‚ суббота ждет‚ и будни, серые‚ печальные наши будни, ждут тоже.

– Ребе‚ – приходил за советом Лейбечке – "Хуже не бывает". – Вы видели мою дочь‚ кривенькую Брохеле? К ней сватают‚ ребе‚ сразу двоих‚ но один из них хроменький. Что скажете на это?

Реб Ицеле взглядывал с пониманием: у какого еврея не найдется в запасе дочери, кривенькой‚ косенькой‚ носатенькой‚ которой пора под хупу? Реб Ицеле отвечал так:

– Лучше жених с короткой ногой‚ чем муж с длинным языком. Хроменький не станет попрекать кривенькую‚ и в добрый им час.

– Ребе‚ – прибегал в ужасе Лейзерке – "От всякого ему цорес". – Мой сын мишугинер. Он уехал в Одессу. Он ест там свинину. Он гуляет с женщинами.

Реб Ицеле глядел на него с улыбкой и похмыкивал в бороду.

– Твой сын не мишугинер‚ – отвечал он. – Если бы он гулял со свиньями и ел женщин‚ тогда это было бы сумасшествие. А так это не безумие‚ а грех.

Реб Ицеле уставал заметно‚ проходя по площади‚ и присаживался передохнуть на приступочку возле пушки. Его тело жило само по себе‚ слабое и малокровное‚ а реб Ицеле сам по себе. Тело болело‚ перемогалось‚ скрипело суставами‚ кряхтело и постанывало‚ отягощенное годами‚ а реб Ицеле приходил к вечеру домой‚ ужинал и снова садился за Книгу. Луна создана для того‚ чтобы заниматься ночами. А когда нет луны‚ можно зажечь свечечку. А когда прогорит свечечка‚ можно повторять на память. А когда память притухнет от усталости‚ взойдет солнце‚ станет светло‚ и снова можно читать Книгу‚ восходить по ступеням знаний и проникать в чертоги разумения.

Про мудрого и почтенного рабби Ионатана говорили: когда он изучал Тору‚ птицы‚ пролетавшие над ним‚ сгорали в пламени его воодушевления. Про реб Ицеле говорили: когда он изучал Тору‚ у птиц‚ пролетавших поверху‚ дымились и обгорали перья‚ но сами птицы летели дальше.

– Ребе‚ – спрашивал его Пинечке‚ – что для человека нормальнее всего?

– Радость и веселье‚ – отвечал реб Ицеле без задержки‚ будто слышал их прежний разговор. – Они были задуманы при сотворении мира. А мы об этом позабыли. В жестокие времена и в суматохе жизни.

– Что же теперь делать? – говорил сват Меерке‚ на которого никогда не было спроса.

И реб Ицеле повторял по заученному:

– Молитесь Всевышнему за царя и правительство. Не будь страха перед начальством‚ люди глотали бы друг друга живьем.

10

А потом неожиданно подступала ночь‚ как накрывала с головой‚ и Пинечке оставался в одиночестве на базарной площади. Он уползал на животе вниз по стволу и смотрел‚ задрав голову‚ на единственную звезду в окантовке дула. Бусинкой холодной в бездонной черноте. Слезой-алмазом на легкой паутинке. Золотистой монеткой чьей-то души‚ которой скоро являться на свет. Пинечке видел свою звезду только из пушки‚ а когда выискивал ее с земли‚ она терялась в звездном переливе‚ и он не мог ее выделить.

– Пинечке‚ – спрашивали сердобольные‚ – как же ты живешь в этой ужасной пушке?

– Как все вокруг. В ожидании выстрела.

К ночи просыпался на лавке Ваничке, инвалидный солдат‚ телом сотрясал караульную будку и запаливал трубку-носогрейку.

Клубы дыма вырывались из будки на удушение всему живому‚ потому что Ваничке курил особое сатанинское зелье‚ которым фельдмаршал Суворов-Рымникский выкуривал турок из окопов. На две части корешкового табака берется одна часть пороха‚ три части сушеного зверобоя‚ часть с четвертью негашеной извести и сулемы по вкусу.

Сюда‚ в этот город‚ Ваничке списали из гвардии, огромного‚ румяного и громкоголосого. Всякому понятно: каждое ружье само выстреливает раз в году‚ невзирая на уставы полевой и караульной службы. Его ружье оконфузилось в тот момент‚ когда Ваничке стоял на посту возле царского покоя‚ отстрелило ухо и попортило невозможную красоту‚ на которую засматривались служанки‚ фрейлины и падкие на разврат престарелые тайные советники‚ которые грешили в открытую. А без уха какой же гвардеец? Его списали из гвардии за безобразный вид‚ выдали предписание – "бороду брить‚ по миру не ходить" и отослали в глушь‚ в будку с земляным полом для государевой пользы.

Ваничке спал в духоте целый день‚ распаренный и многосонливый‚ а к ночи начинал шевелиться: ел ихнюю рыбу‚ пил ихнюю водку и неприметно обращался в еврея.

– Ой‚ ой‚ ой‚ ой‚ Иошке в бой идет! – пел Ваничке. – Еще часок – азохен вей – и Иошке пропадет.

Непомерная сила распирала его изнутри‚ и когда становилось совсем уж невмоготу‚ Ваничке раскидывал руки на стороны‚ упирался ими в стены‚ отрывал будку от земли и переносил с места на место. Для удобства Ваничке приколотил к стене лавку со столом‚ и ничто уже не мешало его передвижениям по городу. Будка бродила вечерами по улицам‚ и ноги переступали понизу‚ как из-под бабьего подола. В душные грозовые ночи‚ под бликанье молний‚ будка дошлепывала до реки‚ залезала на прогретое мелководье‚ и Ваничке плескался в воде‚ не выходя из дома‚ выпевал в бычьей истоме:

– Солнце всходит и заходит‚ а в душе моей – их вейс...

Ровно в полночь Ваничке выходил из будки с дымящимся фитилем в руке и шел к пушке. Кто-то когда-то победил кого-то неподалеку, доблестно и со многими потерями‚ и в честь позабытого события пушка стреляла еженочно‚ гулко и торжественно.

Возле лафета уже топтался Пинечке‚ ежась на ветерке в ожидании триумфа. Ваничке закладывал в дуло порох‚ прикладывал фитиль‚ и жителей подкидывало на тощих тюфяках в память о доблестных временах. Затем Ваничке возвращался в будку‚ а Пинечке тут же заползал в теплое дуло и немедленно засыпал‚ в уюте и покое.

И снились ему меленькие‚ тощенькие слоны‚ которые никак не могли протиснуться через игольное ушко. Хобот еще пролезал – так-сяк‚ а голова застревала.

Всё утихало в том городе‚ как дыхание пропадало‚ лишь просил кто–то беззвучно‚ в сердце своем‚ на исходе дневных горестей‚ в пугливой тоске по Защитнику:

– Дай‚ Господи‚ доброй ночи. Дай лечь на покой и встать для жизни. Дай силы уставшим служить Тебе. Дай нам успешный завтрашний день, сытый‚ покойный‚ благословенный и милосердный‚ нам и всему народу Израиля. Амен!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

НАЧАЛА ЧУДЕС

1

Город был вне дорог.

Город – ковчегом посреди степи‚ дикой‚ печальной и безводной.

Всякий путь наружу заканчивался тут же‚ за последним строением‚ а дальше начиналось бездорожье‚ увалы с оврагами‚ ковыль с перекати-полем‚ калёная земля по лету‚ снега по зиме‚ хляби непролазные по весне-осени.

Начальство не бывало у них ни при каких оказиях‚ армия не пропыливала мимо‚ гонец не проскакивал‚ лишь редкий чумак погромыхивал на возу‚ подхлестывая волов-тугодумов‚ и удивлялся старикам на бугре:

– Диды‚ вы чого выглядываете?

А они отвечали без улыбки:

– Завтрашний день.

Жизнь шла чередом‚ в терпеливом унынии: количеством их не баловала‚ а какотвство – каков есть предмет сутью своей – и вовсе оставляла без рассмотрения. Глаза их померкли‚ глядя на нужду и бедствия. Пути заработка закрылись. Горе сокрушило спины. Обуянные беспокойством пропитания‚ смотрели они – не знали‚ на что смотрят‚ держались – не знали‚ за что держатся. Годы заслоняли годы‚ а беды – беды‚ но лежал бы хлеб на столе‚ а на хлебе – мелом по корке – семь отметок для ножа‚ чтоб на неделю достало.

– Гонение человеческие умы раздражает... – говаривало по поводу Августейшее Высочество‚ но средства тихого одобрения были не ко двору‚ и остережения с изъятиями превышали всякое вероятие. Закон подталкивал к решительным мерам понуждения; закон пристегивал Пинечке с единоверцами к кочевым и бродячим народностям‚ к самоедам северных тундр‚ но жили они отдельно и держались за свое отдельно‚ простирая упрямство до неистовства.

– Закосневшие в суеверии... – говаривали иные Высочества. – Из глубин сатанинских замыслов... Преданные хитрости и коварству...

По пятницам старики не выходили на бугор и не выглядывали избавителя. Избавитель не явится в этот день‚ чтобы не потревожить Израиль‚ занятый приготовлениями к субботе. С утра по пятницам женщины были неприступны и озабочены‚ а мужчины шли в баню‚ яростно хлестали друг друга вениками‚ распаривали до крайности изношенные свои тела‚ прогревали иссохшие кости‚ а после мытья усаживались на лавках и болтали о пустяках.

– Если бы у меня был дядя‚ и если бы он уехал в Америку‚ и заработал там миллион‚ и переслал его мне‚ и если бы вдруг сказали: "Поезжай‚ Шмельке‚ в уезд‚ забери свой миллион"‚ – где взять гривенник на проезд?

И все вздыхали согласно:

– Этот вопрос неразрешим.

Наговорившись‚ они не сразу уходили из предбанника‚ но сидели еще по–царски‚ в расслаблении и покое‚ в предвкушении сытной‚ субботней пищи. И не беспокоились они о еде в этот день‚ не задавались вопросом: "Чем накормлю я детей своих?" Спрашивающий подобное маловерный из маловерных‚ и сгинет тот‚ кто так делает. Каждому подавали к субботе‚ чтобы стол был полон‚ каждому способствовали в прокормлении: "Дай Бог и в будущем не хуже!" Ангелы в небесах дивились на этих голодранцев‚ ангелы взывали в изумлении: "Господи! Ну к чему было создавать человека? Слабого‚ беспечного‚ подверженного искушениях. Зачем он Тебе такой‚ Господи?" – "Замолчите‚ – отвечал Всевышний‚ разглядывая свой народ в предбаннике. – Человек уже сотворен‚ и сотворен неплохо".

У каждого впереди мир грядущий. У каждого удел в будущем мире.

Потом подступала суббота в чистоте и святости‚ а по субботам Ваничке, инвалидный солдат не оставался без дела. Он обходил дома на еврейской улице‚ затапливал печи‚ доил коз с коровами‚ делал другую‚ еврею запрещенную работу‚ а ему перепадала за это вкусная субботняя еда: бульон с кнейдлах‚ хала с румяной корочкой‚ кисло-сладкое мясо в густом наваристом соусе‚ пара стопок водки‚ айнгемахц на закуску – редька с медом. Ваничке не гнушался ничем‚ но более всего уважал круто наперченную фаршированную щуку‚ до которой был большой лакомка и которую потреблял с едким хреном‚ жгучие проливая слезы. Обойдя пару улиц и набив пузо до барабанной гулкости‚ Ваничке заваливался на лавку для сонного переваривания кошерной пищи‚ и в ту ночь его не могли добудиться‚ чтобы пальнул из пушки. Но в городе и этим озаботились‚ и к пушке был приставлен Менька-водонос‚ Менька-перевернутая голова: дабы нарушение узаконенного порядка не повергло начальство в огорчительное негодование‚ а старание законопослушного народа повело к пролитию Высочайшей слезы от радости-умиления.

На исходе субботы‚ ровно в полночь‚ Менька-идиот выходил из будки с дымящимся фитилем в руке‚ торжественно шел к пушке и закладывал в дуло порох‚ малую его толику‚ чтобы население не подкидывало на тюфяках. Кто-то когда-то победил кого-то неподалеку‚ а потому Менька прикладывал к пушке фитиль в память позабытого триумфа‚ и ему платили за старание: полушку на Песах.

2

Всякий на свете кого-нибудь боится.

Кто больше‚ а кого и меньше.

Могучий и страшный африканский лев‚ рыком наводящий ужас на народы‚ до смерти боится крохотного эфиопского комара.

Огромный‚ на полморя‚ прожора Ливьятан‚ хвостом сметающий острова с рифами‚ до судорог страшится неприметного червячка по имени Килбит‚ который присасывается к телу.

Ядовитая и смертоносная змея-василиск‚ дыханием опаляющая травы‚ опасается собственного отражения в зеркале: взглянуть тошно.

А человек пугается крика начальства.

И было в один из дней: пыль жгутом на полнеба‚ будто смерч закрутило по степи.

Топот издалека и ржание.

Что-то надвигалось на них‚ конное – не пешее‚ и старики на бугре всполошились‚ с пугливой надеждой выглядывали из-под бровей долгожданного избавителя.

Реб Шабси и реб Иоселе. Реб Фишель и реб Шмерль. Реб Гирш и реб Берл. И отдельно еще реб Хаимке с сомнением в душе.

– Пыли многовато‚ – решил под конец реб Хаимке. – Шума и топота. Избавитель появится в чистоте‚ сверканиях‚ при трубном ликовании.

И был прав.

Наскакивала на город персона в пышной надменности: красные лампасы‚ пухлые эполеты‚ васильковый мундир. Вензеля на коляске‚ кучер на облучке‚ гайдуки на запятках‚ жеребцы в пене: то ли заблудился во вверенных ему пространствах‚ то ли жаждал подвигов в землях неизведанных. А может‚ обследовал безбрежные пустоты‚ дабы повергнуть к подножию престола скудные замечания свои к извлечению скорой‚ ощутительной пользы.

Выкатился на базарную площадь‚ углядел бесконечное шевеление по кругу‚ прокричал в запале:

– Почему город? Кто допустил?..

А гайдуки схватились за кнуты. Каждый по облику – Заворуй. Каждый по умыслу – Зачертяй.

Весь люд затрепетал. Все замерли на площади – ни шага‚ ни писка‚ ни слабого дыхания‚ и только ногами перебирали на месте по давней неистребимой потребности. А Лейзерке – "От всякого ему цорес" уже готовился пойти в каталажку‚ не дожидаясь начальственного распоряжения‚ чтобы заранее проявить готовность и усердие.

Был бы еврей‚ а провинность за ним найдется.

Даже крохотный реб Ицеле вышел на крик из синагоги и взглядывал без интереса на золотом отливающую персону.

– Ты кто есть? – спросила его персона‚ выделив из общего населения. – Ицка Срулевич? Иоська Мошкович? Хаймович–Лейзарович?

Реб Ицеле ему не ответил‚ потому что обдумывал в тот момент очень сложный вопрос. Как бы так исхитриться‚ чтобы всех бедных невест выдать замуж за богатых женихов‚ и как бы так извернуться‚ чтобы всем бедным женихам подобрать богатых невест. Бедных он надеялся уговорить без долгих стараний‚ но с богатыми надо еще разговаривать и разговаривать.

– Излишнее скопление евреев! – криком сообщила ему персона. – Влечет за собой! Величайшие дерзости и злодеяния!..

– Ну ты‚ – захорохорились ангелы-охранители. – Не больно важный.

Но понесли подношение на бархатной подушечке в новых‚ нетронутых ассигнациях‚ хранимых до крайней нужды‚ и приличествующий случаю стих: "Торжествуем‚ как во времена Соломона!"

Персона снизошла – удостоила милостивым принятием и прокричала напоследок в лицо реб Ицеле:

– Прилежных – поощрять! Ленивых – принуждать! Нерадивых – драть! Суть три кита! На которых...

И покатила вон из города‚ пыль закрутив на полнеба. А с отдаления донеслось на отскоке‚ колыханием по безлюдной степи:

– На обратном ужо пути. Чрез экзекуцию. Под крепким караулом...

И нет их.

3

На реб Ицеле никто раньше не кричал.

Реб Ицеле не терпел шума и сам говорил мало и негромко‚ чтобы не спугнуть ангела-вещателя‚ который отодвигал для него покровы неизведанного.

И от крика васильковой персоны реб Ицеле зазнобило надолго.

Праведник – нет ему покоя на земле. Праведнику‚ отмаливающему старость свою‚ непременно мешает Сатан – полон злобы. Каким образом? Встает Сатан у подножия Престола‚ взывает с обидой: "Господи! Владыка на Небесах! Поступающий по желанию Своему! Разве недостаточно того‚ что реб Ицеле уготовано блаженство на Небесах? А он просит покоя и на земле".

Реб Ицеле лежал в постели меленький‚ усохший‚ бестелесный‚ ощущая на вкус горечь смерти‚ и принимал приговор с печалью. А ангелы-охранители суматошились под потолком‚ руки заламывали в отчаянии:

– Реб Ицеле не грешник‚ чтобы душу вынимать из тела‚ с трудом и муками‚ как колючку вынимают из шерсти!.. Реб Ицеле заслужил легкую смерть‚ смерть от поцелуя!..

И в слезы:

– Но почему теперь? Отчего не повременить? Кому нужна эта спешка?..

Плач по городу и горестный вопль‚ пост‚ моление‚ тоска и душевное дребезжание. Встанет солнце – встанет ли больной?..

Собрались в синагоге знатоки-всеведы‚ стали примерять к реб Ицеле возможные случаи.

Рабби Аарон Великий сгорел в одночасье от внутреннего Божественного огня. Реб Ливо из Праги‚ насытившийся годами‚ умер от запаха роз‚ ибо смерть не имела к нему иного доступа. Ханох‚ ходивший путями Всевышнего‚ живым взят в райские обители‚ пророк Элиягу на огненной колеснице‚ Батья – фараонова дочь‚ спасительница Моисея: так может‚ и для реб Ицеле заготовлено по заслугам?..

Знатоки спорили в хрипоте и азарте‚ а реб Ицеле исходил пока что на нет‚ тихий и прозрачный.

– Идн‚ – сказал Мотке Шамес. – Самая пора. Собирать дни для ребе.

И побежали по улицам с великим шумом и плачем. И стали собирать по домам‚ кто сколько даст. Хоть час жизни для ребе‚ хоть день: у кого-то убудет на чуточку, у реб Ицеле прибавится.

Дал Липечке – "Опять неудача". Дал Лейбечке – "Хуже не бывает". Дал Лейзерке – "От всякого ему цорес". Не участвуешь в общих бедах – не рассчитывай на общие радости‚ и даже Янкеле Кишкемахер оторвался на мгновение от пищи и подарил ребе восемь минут собственной жизни. За восемь минут – если постараться – можно съесть кугл‚ цимес‚ миску тушеной картошки с черносливом‚ и Янкеле прослезился от невозможного бескорыстия.

Заминка случилась с неопознанным дедом:

– Я не могу дать много. Кто знает‚ когда мне возвращаться? А за неделю я почти ручаюсь.

И набралось достаточно.

– Ребе‚ – сказал Мотке Шамес у постели больного. – Мы собрали для вас два года‚ семь месяцев‚ двенадцать дней и восемь минут. Живите на здоровье‚ ребе: так нам хочется.

Реб Ицеле и слушать не стал.

– Заберите‚ – велел он неслышным голосом. – Раздайте назад. Я не возьму даже восемь секунд‚ и не просите.

Реб Ицеле – "Никому не в тягость".

В будущей жизни реб Ицеле будет сидеть на золотом стуле‚ в Саду Наслаждений‚ в одном ряду с праведниками и лакомиться вкусным Ливьятаном‚ который плавает пока что по морям‚ лакомиться Бегемотом и птицей Зиз‚ смаковать тайны‚ недоступные людям‚ – уже скоро.

И Мотке Шамес снова пошел по домам‚ каждому возвращая подаренное‚ чтобы прожили отпущенное время до крайней своей минуточки.

Но не напрасно сказано: не проклинай день‚ пока не настал вечер. Самаэль – ангел смерти – до того поразился непрактичности реб Ицеле‚ что отступил на шаг и дал пожить еще чуточку. Беспощадный Самаэль с четырнадцатью лицами‚ с бесчисленными глазами по телу‚ с мечом в руке и капелькой желчи на его острие‚ а поди ж ты‚ и этого проняло!

Румянец появился у реб Ицеле на щеках. Глаза засияли. Голос окреп.

Сел реб Ицеле на постели‚ сказал бодро:

– А не поесть ли нам бульончику?

И ангелы закувыркались на радостях под самым потолком:

– Евреи‚ вы слышали? Вы слышали‚ идн? Реб Ицеле попросил бульончику! Скорее! Несите ему! Куриный! С клецками! Да насладится он потомством и долголетием!..

Что тут началось!

Набились в синагогу – стены пучило. Обливались поттом и заливались слезами. Откупорили бутыль‚ сделали на радостях "лехаим"‚ еще откупорили‚ пели и танцевали всем городом‚ прогоняя уныние‚ небо раскалывали криком. Нищие и дети нищих‚ милосердные и внуки милосердных. У них‚ у озабоченных‚ одежды драные‚ заплатами перекрытые. У них‚ у удрученных‚ халупы прелые‚ лесинами подпертые. Но даже Аврум Хаим Мойше – "Нет больше сил" дрыгнул без охоты ножкой и с платочком прошелся по кругу. Сбоку‚ в уголке‚ руки уложив соседу на плечи‚ шли вприпрыжку по кругу самые почтенные‚ самые достойные жители в солидном и неспешном танце-дрейдл. Реб Шабси и реб Иоселе. Реб Фишель и реб Шмерль. Реб Гирш и реб Берл. И отдельно еще реб Хаимке‚ который танцевал сидя‚ на стуле с подушечкой.

Даже Ваничке, инвалидный солдат, на радостях прошелся вприсядку‚ в обнимку с будкой‚ пропел ко всеобщему обалдению:

– Наши жены – пушки заряжены! Гройсе цорес – жены...

Рядом со счастливым Пинечке скакал озабоченный сват Меерке‚ оберегая своего жениха‚ и прикидывал в уме‚ как бы ему оженить нетрезвого клиента. Невезучий Меерке не смог сосватать собственного сына‚ и ему требовалось утешение за застарелые огорчения.

– Женитесь уже‚ Пинечке! – кричал он. – На радостях самое время!..

А Пинечке изображал на лице смех сквозь смех и задирал к потолку ноги:

– Чоловик сие мак‚ жинка каже: "Гречка!" Нехай так‚ нехай так‚ нехай буде гречкой мак...

К ночи Пинечке залез в пушку‚ углядел напоследок‚ как скакала по небу его единственная звезда в окантовке дула‚ словно и она радовалась‚ и заснул‚ будто провалился. Но скалился уже с вышины косматый демон Пута‚ князь забывчивости‚ и слюни пускал от нетерпения‚ как затевал новую пакость‚ почище прежней.

4

Мама у Пинечки‚ слеповатая на оба глаза‚ жизнь провела в прищуре и полумраке. Мама у Пинечки, хлопотливая и безропотная, в спокойствии принимала долю свою‚ без расчета на вознаграждение. За всякую жизнь надо платить‚ и мама заплатила‚ не торгуясь. Падала – поднималась без жалобы. Роняла – заметала осколочки. Сослепу обжигалась обварной водой – рыдала неслышно‚ в сердце своем. Спрашивали ее: "Справляетесь?" Отвечала: "Справляюсь". Спрашивали: "Помощь не нужна?" Отвечала: "Всевышний помогает во всем".

– Пинечке‚ – говаривала мама. – Зоркие глаза – это хорошо‚ но и слепыми глазами можно увидеть свет.

Мама у Пинечки жизнь прожила на легком дыхании‚ без хандры-зависти‚ с улыбкой просыпаясь к рассвету под бабушкиным лоскутным одеялом. А от мамы и сыну перепало.

Была ночь.

Самая ее верхушечка.

Когда день уходит и не возвращается‚ и остается глядеть вослед и сожалеть о несбывшемся.

Пинечке проснулся‚ как испугался. Как в бок толкнули недобрым кулаком.

Сердце колотилось у горла. Дыхание обрывалось. Жаром обдавало от ног к голове. Волосы ерошило от страха.

Пушка была теплой.

Пушка была подогретой‚ как после всякого выстрела‚ а это значило‚ что Ваничке уже отметил позабытое ныне событие.

Пинечке несмело выглянул наружу и увидел неопознанного деда‚ который сидел на лафете и внимательно глядел на него. Глаза у деда посверкивали во тьме и тоже подпугивали.

– Стреляло? – спросил Пинечке.

– Стреляло‚ – подтвердил тот.

– А где я был?

Дед подумал и сказал:

– Вроде‚ храпело внутри.

– А после?

– А после не храпело. У солдата спроси.

Ваничке, инвалидный солдат, принимал в будке захожую гостью и соблазнял под звяканье стаканов:

– Хлебнем теперь квасу и многое себе позволим...

Через немалое время‚ заполненное скрипом лавки и колебанием чувств‚ Ваничке спрашивал:

– С кавалерами прикосновение имели?

А она отвечала жеманно и нараспев:

– Вам со мной не потно?..

Пинечке потоптался возле будки‚ поскребся несмело.

– Чего тебе? – сказали изнутри.

– Ваничке‚ – спросил жалобно. – Ты стрелял?

– Стрелял.

– А я вылезал из пушки?

– Мне не до глупостей‚ – ответил Ваничке. – У меня гостья. Жизнь пошла кудреватая.

И запел‚ завлекая:

– Не смотрите‚ что седой‚ зато пахну резедой...

– Ваничке! – завопил. – Вспомни‚ пожалуйста!..

– Вроде стоял кто–то... – молвил Ваничке через паузу‚ заполненную‚ как видно‚ многими прикосновениями.

– Это я стоял‚ – отозвался от пушки неопознанный дед.

– А где я был? – спросил Пинечке с дрожанием в голосе.

– А ты в пушке‚ – ответил Ваничке не скоро и вдруг брякнулся с лавки на землю: – Готеню! А гойше коп! Божьим человеком пальнули...

Распахнулось оконце.

Ваничке в ужасе глядел наружу‚ и лицо приметно перекашивалось на сторону‚ будто его перетягивало единственное ухо.

– Гвалд... – сказал тихо неустрашимый гвардеец. – Мертвяк голос подает...

Будка приподнялась на цыпочках‚ боязливо шагнула назад и в страхе поскакала прочь от заклятого места: только ноги мелькали понизу: мужские наперегонки с женскими.

И с визгом пропали в степи.

5

Пинечке поглядел им вослед и уныло побрел прочь‚ а за ним шел неопознанный дед‚ шаг в шаг. Они проходили по городу‚ по темным его проулкам‚ но собаки не лаяли со дворов‚ как принято‚ младенцы не хныкали по домам‚ как заведено‚ не слышалось голоса убаюкивающего‚ шепота озабоченного‚ кашля стариковского от бессонницы.

– Могло и обойтись, – подумал Пинечке.

– Не могло‚ – ответил на это дед.

– Заряд был маленький, – снова подумал Пинечке.

– Нормальный был заряд‚ – ответил дед. – Я видел. На разрыв и на убой.

Они вышли к реке и сели на бережок.

Вода не журчала по мелководью‚ рыба не плескалась в заводях‚ ряби от ветерка не было‚ и даже звезды не отблескивали в медленных струях. Вот постучат над головами‚ гулко‚ до ломоты в висках‚ будто ложкой по скорлупе‚ и свод небесный треснет‚ надколется‚ донизу разбежится морщинками. В трещине отколупнется малый осколочек‚ за ним побольше‚ просунется ложка на черенке‚ примется выгребать. Копнет – яма. Зачерпнет – прорва. Проскребет – камень-голыш. Потом еще отколупнется – пальцы по краям‚ сунется внутрь глаз с носом‚ попыхтит с интересом. А за ним‚ в прогале‚ ужас‚ мрак‚ смрад отработанных дыханий‚ блики фиолетовые‚ сгустками яркожелтые‚ студенистые‚ багровомертвые – слизь с просинью‚ да задавленные оттуда вопли‚ стоны‚ восторженные проклятия: "Ура!"‚ "Позор!"‚ "Пламенный караул!" – пугающе иной мир. Тут уж их и начнут подъедать без разбора‚ сникших и беспомощных‚ жадно доскребывая остатки‚ чавканье на все галактики.

– Что же теперь будет?

– Что было‚ – ответил дед‚ – то и будет. Только со странностями.

– Ты откуда знаешь?

– У меня особенность‚ – признался. – Что скажу‚ то и сбудется. Били меня за это‚ толкали‚ кричали в противные голоса: "Зачем‚ дурак‚ говорил? Молчал бы‚ так и не сбылось!" И я замолчал.

Пинечке посмотрел на него. Дед смывался на глазах и менял облики. Только и оставалось неизменным: глаз рыжий да нос в конопушках.

– Ты кто есть и как тебя звать?

Ответил:

– Пятикрылый Серафим. Падший ангел.

И быстро пошагал прочь. Было у него плечо‚ скособоченное на сторону‚ была скорая‚ летящая походка‚ а глазом он смотрел понизу‚ будто в тарелку‚ из которой хлебал.

– Это я разбегаюсь! – крикнул издалека. – Чтобы с разгона.

Подпрыгнул пару раз и вернулся назад‚ запыхавшийся и огорченный:

– Я уж и ем много. Три‚ четыре пищи в день. Уже и зуб отрос от сытости. А крыло – никак.

Посидели рядком. Помолчали.

– Глупость какая‚ – сказал Пинечке. – Ты мне снишься‚ наверно. После вчерашнего "лехаим".

– Тебе снятся меленькие‚ тощенькие слоны‚ которые не могут пролезть через игольное ушко. А я не снюсь. Если хочешь‚ могу даже ущипнуть до крови‚ но тебе это не понравится.

– Ущипни.

И бегал потом по берегу‚ подвывая от непереносимой боли.

– Вот видишь‚ – заметил дед в оправдание. – Что сказал‚ то и сбылось. А ты сейчас заругаешься: "Зачем‚ дурак‚ говорил? Вот и накликал".

– Говорить можно‚ – укорил Пинечке. – Щипать нельзя.

Высунулась из воды щука-рыба с оловянным глазом‚ голову положила на бережок‚ загрустила за компанию.

– Понял? – показал дед. – Начинаются странности. Рыба. Тварь бессловесная. А тоже соображает.

– Конечно‚ – сказала щука с обидой. – Конечно‚ конечно. Как грустить‚ так вместе. А как подавать к столу‚ так меня. Да еще с хреном. А у меня от хрена аллергия.

Звезды на небе глядели‚ не мигая‚ и захотелось увидеть свою‚ единственную‚ чтобы улыбнуться ей‚ подмигнуть‚ утешиться за компанию и утишиться сердцем после волнений беспокойной ночи.

Пинечке вернулся на площадь‚ влез в остывшую пушку‚ задрал кверху голову – нет! Не было его звезды в окантовке дула‚ не было на небе неразменной его монетки‚ будто и ее сразило зарядом‚ а пялилась на него дыра, угольная‚ холодная‚ никакая.

Он долго ворочался в пушке‚ полон сомнений‚ а потом сполз в дремоту и увидел сон: бежит за кем-то‚ бежит от кого-то по лесу‚ в темноте‚ через сучья-коряги; хватает кто-то‚ хватает кого-то цепко‚ намертво‚ не разнять; и щиплет до крови‚ и колют до боли‚ и воет до судорог‚ а глаз слезкой скатывается по щеке‚ по шее‚ за воротник, холодный‚ скользкий‚ увилистый.

Пинечке всплакивал во мраке пушки, тихо‚ жалостливо‚ сиротливо. В тайниках тела всплакивала его душа. Голос плачущего слышнее в ночи‚ плач в ночи прилипчив и заразителен. И захныкали дети в колыбельках: Абеле–Ханеле‚ Береле–Переле. Зарыдали их матери в поисках утешения. Комком в горле задавились отцы. Теснило грудь‚ вздохами сотрясало тела‚ сокрушало сердца от обид–притеснений. А там уж заплакали по окрестностям‚ близким к Пинечке и от Пинечке далеким. Прокатилось по свету‚ перешло рубежи‚ перевалило границы: горько вопили сыны Израиля в бесконечной ночи изгнания‚ щедрые проливали слезы до выпадения ресниц. "Опустели дороги‚ и нет больше путников. Тень изгнания легла на нас‚ и по бурелому путь наш лежит. Больные‚ истощенные‚ всеми позабытые‚ мы не имеем значения среди других народов‚ и это про нас сказано: "Утром просишь‚ чтобы настал вечер‚ а придет вечер – не дождешься утра..."

Льву не плакать перед шакалом. Учителю перед учеником. Царю перед служителем. И Всевышний – из тайного Своего укрытия – две слезы уронил в Великий океан. "Что же теперь с миром делать? С миром‚ который Я сотворил?" – "Найдем для него иное применение"‚ – ответили ангелы-хвастуны‚ Шемхазай и Азаэль.

Пинечке проснулся поздно‚ очень поздно‚ когда солнце уже поднялось над площадью и с интересом заглядывало в дуло.

– Доброе утро Тебе‚ Властелин Вселенной.

Прислушался – тихо.

Ни звука‚ ни отклика.

Никто не прокашлялся на этот раз и не запел в нем радостно и во весь голос.

Подступал новый день‚ в котором не было для Пинечке чудес‚ и он заскулил в огорчении.

Пинечке – "Всё как у людей".

6

Три вещи хороши в малых количествах и невозможны в больших: дрожжи‚ соль и сомнение.

Поутру начались сомнения по домам‚ постепенно переходящие в панику. Все уже знали о случившемся‚ а кто не знал – догадывался. Евреи столпились возле пушки на почтительном отдалении; даже Фрима-вдова прибежала от печи и слезу пустила на пухлые щеки‚ расставаясь с мечтой о Пинечке‚ которому не повести ее под свадебный балдахин.

– Он жив‚ – говорил Меерке‚ не желая терять жениха. – Вот увидите. Он жив! Мы еще потанцуем на его свадьбе.

– Он мертв‚ – говорил Липечке – "Опять неудача". – Поверьте мне. Он мертв! Еврей‚ который пропустил утреннюю молитву‚ мертвый еврей.

Но если Пинечке мертв‚ надо срочно нести его на кладбище‚ и Мотке Шамес скажет привычно: "Как день уходит и не возвращается..."‚ и бесприютная душа станет порхать над могилой‚ словно привязанная‚ пока не истлеет тело‚ то‚ единственное‚ родное обиталище‚ знакомое до последней бородавочки и потертости на сгибе‚ убежище от холода и врагов‚ в котором жизнь прожита‚ песнь выпета‚ боль прочувствована‚ любовь испытана‚ ласка земная‚ восторг небесный. Старую рубаху и то жалко выбрасывать‚ а уж о теле и говорить нечего.

Но если душа еще в Пинечке‚ как же его хоронить?..

Спросить бы у реб Ицеле‚ да кто потревожит больного‚ который начал лишь поправляться и не доел тарелку бульона? Пахучего‚ наваристого‚ целительного бульона из лучшего цыпленка в городе‚ который сготовили искусные стряпухи Ципеле‚ Миреле и Фейгеле.

Бочком пришагала из степи караульная будка и встала на прежнее место‚ как застеснялась. Запел изнутри Ваничке, инвалидный солдат‚ будто всё нипочем:

– Солдатушки в Москву‚ а девушки в тоску... Солдатушки за лесок‚ а девушки в голосок...

Но уверенности в голосе не было.

– Ваничке‚ ты где был?

– Гостью провожал, – ответил Ваничке с заминкой. – Зайт гезунт‚ идн! Не смотрите‚ что босой‚ завлекаю всех красой...

– Как же ты‚ Ваничке‚ живым человеком стретльнул?

Скрипнула дверь.

Ваничке вышел из будки и потупился:

– Голова – дело наживное. Был у нас замыкающий во фрунте‚ храбрый солдат Яшка Хренов – не велик чин. Прилетело ядро‚ оторвало голову и застряло у Яшки на плечах‚ как надобно быть. Он так потом и служил‚ с ядром вместо головы‚ и хоть бы что. Кашу ел‚ сапоги драил‚ глядел зорко да плевал метко.

Тут Пинечке высунулся из дула‚ и все отступили на шаг.

– Ты жив? – спросили из толпы.

– Не знаю.

– О! – сказал Липечке. – Надо хоронить.

– Ты мертв? – еще спросили.

– Не думаю.

– О! – сказал сват Меерке. – Надо женить.

Пинечке глядел поверху на этот мир‚ но праздника в душе не было‚ радости–восторга‚ и ладони не подставлялись ковшиком‚ чтобы плеснули в них по утру цветов с травами и птиц с облаками. Заглохла песня в душе‚ как не было‚ и мир посерел‚ завял‚ морщинками посекся от дряблости. Потянутся взамен серые‚ усталые дни‚ повалятся на сторону пустой шелухой‚ сметутся в кучу бесполезных недель: отгрести и забыть.

– А хоть бы и умер‚ – утешал его Липечке – "Опять неудача". – Жизнь – это стакан кипятка. Чем больше пьешь‚ тем больше обжигаешься‚ – тебе это нужно?..

– Жизнь – это обед‚ – уверял из лавки Янкеле Кишкемахер‚ домакивая густую подливу. – Но многим она не по карману.

– Карманы‚ – вздыхал грустный воришка Шимеле. – Не называйте при мне это слово. Ваши карманы – мое несчастье.

– Несчастье... – покряхтывал сват Меерке. – Будет тебе несчастье‚ когда нет на тебя спроса.

– Спрос на меня есть‚ – постанывал Лейзерке – "От всякого ему цорес". – Врагам нашим такой спрос.

И все всхлипывали согласно.

7

Пинечке вылез из пушки‚ прошел через расступившуюся толпу и зашагал к реб Ицеле за советом.

Спрашивали по случаю любопытствующие: "После шести дней творения чем занимается Тот‚ Чьим величием полон мир?" Ангелы подпихивали друг друга в волнении и азарте: "Слушайте! Слушайте!.."‚ а реб Ицеле‚ муж честный и праведный‚ говорил так: "Пресвятой – да будет Он благословен – сидит на Престоле и мастерит лестницы. И по этим самым лестницам Он понижает одних и повышает других по их земным делам. Вот чем Он занимается". Спрашивали иные любопытствующие: "А чем занимается реб Ицеле‚ который с помощью ангела–вещателя уже проник в "Тайное тайных"‚ изучил семь мудростей и семьдесят языков‚ усвоил шелест трав и язык птиц?" Ангелы снова подпихивали друг друга: "Слушайте! Слушайте!.."‚ а знающие люди отвечали‚ что небесные врата открыты для реб Ицеле во всякий час; что праведник реб Ицеле‚ удостоившись озарения‚ может обращать тьму в свет‚ зло в добро‚ а горечь в сладость; что в единый момент он преодолевает огромные расстояния‚ потому что земля "скачет под ним" в обратную сторону‚ и невидимкой проникает в чертоги царей‚ – вот чем он занимается. Самые восторженные утверждали‚ что реб Ицеле способен воскрешать мертвых и создавать миры‚ но они‚ должно быть‚ ошибались. И еще шептались по городу: однажды реб Ицеле застал в пути вечер‚ и он не успевал добраться до дома к началу субботы. Реб Ицеле помолился с усердием‚ и сотворилось невозможное: для всех вокруг была суббота‚ а над реб Ицеле всё еще пятница.

На приступочке перед дверью сидели ангелы-охранители и по-тарушечьи судачили:

– Реб Ицеле нужен покой. Реб Ицеле нужно питание. Овощей с фруктами для реб Ицеле‚ да цены такие – не подступись.

Заметили незваного посетителя‚ стеной встали в дверях‚ не пропуская к больному‚ но Пинечке их не увидел и прошел без помех.

– Ребе‚ – сказал с порога. – Ой мне!

Крохотный реб Ицеле сидел в постели‚ обложенный подушками‚ и решал неотложный вопрос: как водворить мир в Израиле. За кротких и стеснительных он мог еще поручиться‚ но эти‚ гневливые и чванливые‚ идущие путями ярости‚ неспособные умалить себя‚ – куда их девать?

– Ребе‚ – сказал Пинечке. – Замерло сердце. Камень залег внутри. Всевышний не поет больше во мне.

– Во многих не поет‚ – ответил реб Ицеле‚ сострадательный и терпеливый. – "Он ушел от меня и не отвечает мне больше..."

– Это про меня сказано.

– Это до тебя сказано‚ – неприметно укорил реб Ицеле. – И про тебя тоже.

– Я не могу‚ ребе. Я привык. Подпевать и вспархивать под облака. Как жить теперь‚ ребе?

Реб Ицеле тут же принялся думать‚ по всегдашней своей привычке‚ а когда он этим занимался‚ горы двигал мыслями‚ ущелья проваливал‚ утесы городил мудрости.

– На что это похоже? – сказал реб Ицеле и пожевал пейсу в задумчивости. – Возьмем для сравнения царя‚ у которого пропал сын...

И молчал потом долго.

– Являющий благие милости... – сказал еще. – Разя и исцеляя...

И снова затих.

Пинечке подождал немного‚ а потом робко вздохнул:

– Я был богат‚ ребе‚ и вдруг обеднел. Как разменял монетку. Золото на затертые медяки.

Реб Ицеле это понравилось. Реб Ицеле любил необычные сравнения‚ и он даже просветился от удовольствия‚ пальцами прищелкнул в восторге:

– Теперь всё ясно! Сказано еще до нас‚ Пинечке: "Человек – горсть праха‚ обреченная на исчезновение. Но вот он обращается к Создателю‚ словно к старому знакомому..." Что бы и тебе попробовать?

– Где я и где Создатель‚ ребе?

Реб Ицеле огорчился не на шутку и оттого ослабел.

– Известно‚ – сказал‚ – и известно доподлинно. Родился Ной у отца своего Лемеха‚ телом чистый и белый‚ как роза. Открыл глаза – светом наполнил дом. Открыл уста – славу пропел Всевышнему. И сказал отец его Лемех: "Этот принесет нам облегчение".

– Я не Ной‚ ребе.

– Ты не Ной. Ты Пинечке. Но разве бедна сила твоя? Разве не для тебя записано: кто ищет огня‚ пусть пороется в пепле? Знай это тоже.

Реб Ицеле затухал на глазах‚ серел ликом‚ опадал телом‚ легкие не заполнял дыханием:

– Если тебе скажут: бездействие предпочтительно‚ не верь‚ Пинечке‚ не слушай‚ не соглашайся. Помни: "Праведные идут‚ а нечестивцы падают". Иди‚ Пинечке.

– Уходи! – закричали ангелы–охранители. – Аудиенция закончена! Ишь‚ настырный какой...

И поспешали с тарелкой целительного куриного бульона‚ чтобы подкрепить потраченные силы.

Пинечке пошел прочь‚ но на пороге оглянулся:

– Вот я пойду к Нему... Вот подойду... А что спросить‚ ребе?

Реб Ицеле ответил:

– Спроси так...

И силы кончились.

8

На улице его поджидал Пятикрылый Серафим. С миской каши и горбушкой хлеба.

– Поешь‚ – велел строго. – Дальняя перед тобой дорога.

Пинечке ему не ответил и пошагал прямо на кладбище. Посоветоваться с родителями.

У отца с матерью дети не держались на свете и в рядок укладывались от тропки к забору‚ кукольными могилками-недоростками. Шейнеле и Рохеле‚ Ареле и Дувеле‚ Шлоймеле-непоседа и Шимеле-красавчик. Малое место сохранялось в запасе‚ под самой уже оградой‚ тоску наводило и уныние‚ когда народился "мизинчик"‚ халявый‚ писклявый и недоношенный. Подумали‚ поспрашивали знающих людей‚ и имени ему не дали‚ чтобы уберечь хоть этого от ангела смерти. Нет имени – нет‚ вроде‚ и человека‚ чтобы не отыскал в гуще народов безжалостный и настырный Самаэль, регистратор судеб человеческих. Прозвали ребенка Алтерке‚ Алтерке-старичок‚ и под этой невозможной кличкой он проскакал играючи‚ на одной ножке‚ через жизненные опасности‚ хоть и дожидалось его малое место у ограды‚ в рядок с братьями-сестрами. Он благополучно добрался до свадьбы‚ доношенный скудной жизнью; тут уж потребовалось имя‚ полное еврейское имя‚ но прежде ему показали невесту. Она высветила его ясным глазом‚ она пыхнула на него алым цветом‚ зашлась в невозможной радости узнавания: "Пинечке! Это же Пинечке!.." И руки потянула с любовью.

Дело давнее‚ а боль свежая.

Отрыдали. Откричали. Отжаловались в слезливой бормоте. И только ночами‚ тоскливо невозможными ночами – с того дня и после – лишь прикрывал утомленные веки‚ бежал Пинечке‚ сломя голову‚ за увилистой тоской своей‚ за болью–указчиком в протянутые руки‚ в призывные губы‚ в теплоту тела‚ знакомого до крайней складочки‚ в сонное бормотание‚ в доверчивую ее открытость – принять и облегчить: "Пинечке! Это же Пинечке!.." А он дрожал над ней‚ остерегался‚ не окликал даже по имени – "душа моя‚ жизнь моя‚ сердце мое"‚ чтобы не привадить беспощадного Самаэля: обернется ненароком‚ приметит‚ возьмет на зацепку‚ – а имя ей было Рейзеле‚ Рейзеле-большеглазая‚ Рейзеле-кареокая‚ и ушла она на пороге радости‚ в невозможных муках‚ с почернелым лицом‚ с разодранными губами‚ – так и не смогла разродиться. Ее обмыли‚ ее завернули в саван‚ обстонали-оплакали лучшие горевальщицы города Ципеле‚ Миреле и Фейгеле‚ – "Скольким отойти и скольким явиться на свет..."‚ – и в доме поселилась тихая беда. "Беда‚ а беда‚ тебя кто звал?.."

Семь дней Пинечке просидел на полу: оглохший‚ с провалившимися внутрь глазами‚ с надорванным воротом рубахи‚ страшный видом своим‚ судорогой поперек щеки‚ вздутой жилой на шее‚ и траур его был подобен смерти. Подступали к нему вечные наши утешители Менахем‚ Нахман‚ Танхум‚ подступала мать их Нехама‚ взглядывали‚ будто ладонью остужали‚ но Пинечке их не принимал‚ Пинечке не желал забвения-утешения: пусть кровоточит память‚ пусть болит – не притронуться‚ саднит и нарывает‚ и не хотел он лекарств-мазей‚ не просил бинтов-пластырей‚ чтобы не затянулось‚ не зарубцевалось струпьями времени: не расковыривать же потом эту рану‚ чтобы ощутить еще раз боль воспоминаний. А сам всё бежал и бежал ночами – когда падали в отчаянии веки – в протянутые ее руки‚ в теплоту тела‚ в муки тоски‚ сладости узнавания‚ в стон-облегчение: вот Пинечке‚ которому жизнь не в жизнь. И они отступали прочь‚ без взгляда осуждения – Нахман‚ Танхум‚ Менахем‚ отступала мать их Нехама: "Удалишь далеких – удалишь и близких. Либо общение с людьми‚ Пинечке‚ либо смерть".

И он выбрал общение.

На старом кладбище хоронили с непамятных времен‚ и праведников накопилось под плитами – не счесть. Их тела давно уж истлели‚ имена затерлись на камне‚ камни осыпались в прах и смешались с их прахом‚ но оставалось намоленное ими за жизнь‚ оставалось намоленное возле них. Потому и прибегали сюда при всякой беде‚ валились на могилы‚ выплакивали просьбы‚ выпрашивали чуда‚ помощи‚ сочувствия и легчало.

Папа с мамой покоились на добром месте: слева "Залман‚ сын Мордехая‚ потомок великого ученого"‚ справа "Уважаемый Шмерл‚ сын Лейба‚ да будет благословенна его память". Два камня стояли рядком‚ с малым просветом‚ и Пинечке втиснулся между родителями‚ как за руки взялся. Теперь надо было постоять‚ помолчать‚ переполниться здешним покоем и дождаться – если повезет – слабого отклика‚ легкого касания‚ шевеления родственной души. "Позовите‚ – попросил‚ – папу с мамой". Ответили ему: "Здесь много пап с мамами". – "Позовите моего папу и мою маму". Ответили: "Каждый зовет своего. Кому требуются чужие?"

Его мама умирала с трудом и долго‚ и времени ей достало подумать и принять решение.

– Пинечке‚ – сказала перед уходом. – Откуда мне знать‚ какие там будут возможности. Но для тебя я постараюсь.

– Я тоже‚ – сказал папа. – Только не беспокой по пустякам.

Но это были не пустяки.

Тут заерошилось в кустах‚ за кладбищенской оградой. То подпрыгнет‚ то запахнет. То хихикнет‚ то чирикнет. Камушком кинется. Вонью обдаст. Посмердит всласть. Это пихались мохнатые вредители на куриных лапках‚ не могли поделить Пинечке. Блазнились. Мерещились. Сочились обликами и перетекали из хари в харю. Демоны слепоты и головной боли‚ судорог и кошмаров‚ горячки‚ сердечной тоски и сладострастия. А также демон отхожего места‚ от которого всех тошнит.

Когда Бог замолкает в человеке‚ вступают иные голоса‚ мерзкие и пакостные. Которые ждут только часа‚ чтобы насмердить тебе в душу.

Но наперекор всем поганцам голоса из высокого далека: наставления отца и поучения матери.

– Пинечке‚ – позвала мама. – Мы тут уже многих знаем. Которые за нас – тех больше. Которые за них – тех меньше.

– Иди прямо‚ – велел папа. – Иди долго. "Направляющий шаги" готовит лекарство еще до болезни.

За кладбищенскими воротами его ждал Пятикрылый Серафим с миской каши. Пинечке встал перед ним и бормотнул вдруг себе на удивление‚ невесть чьими словами:

– ...и наступили ужасные дни‚ и пугало меня время‚ и ушел я вслед за скитальцами по повелению ангелов и святых. Они говорили: встань и иди‚ сын человеческий! Черпай воду из живых источников‚ утоляй жгучую жажду‚ пока не залечатся раны и изъяны... Давай кашу‚ что ли?

И стал есть на дорогу. Большой ложкой. "Чтобы силой той трапезы..."

Он ел‚ а каша не убавлялась.

9

Сказал тот‚ кто сказал: "Вот двое играют в прятки. Один прячется‚ а другой не идет на поиски. Прячется Бог‚ но человек не ищет Его. Представьте себе‚ как же Он страдает!"

Пинечке уходил на поиски‚ и его провожали всем городом.

И всем городом волновались.

Редко кто отправлялся через степь‚ в дальние дали‚ а из ушедших мало кто возвращался. Будто в самой степи‚ за неблизким увалом‚ поджидала путника бездна‚ в которую он и проваливался без возврата. Будто подстерегали его соблазны в нечистой земле‚ бесовские злохитрия‚ от которых сердце слабеет‚ ум смущается‚ вера иссякает.

– Кто же нас станет веселить? – кричали провожающие. – Кто нам споет и спляшет? Пинечке‚ сделайте хоть напоследок смех сквозь смех!

Пинечке сделал им на прощание смех сквозь смех: "Гоп‚ гоп‚ выше‚ выше!.."‚ но получился почему-то плач сквозь плач‚ и все горько зарыдали.

– Я вернусь‚ – утешал их Пинечке. – Всё выясню и вернусь. И тогда уж мы повеселимся.

Из лавки его поманил Янкеле Кишкемахер‚ сытый и непробиваемый:

– Скажешь там. Ну‚ там‚ кому надо... Когда реб Ицеле стало плохо‚ я подарил восемь минут собственной жизни.

– Все подарили.

– Все... Я подарил восемь минут такой жизни‚ какая вам и не снилась! Скажешь там.

Нахальством и у Бога возьмешь.

Из караульной будки ему покричал Ваничке, инвалидный солдат:

– Замолви словечко!

– Где?

– Да хоть где. Меня бы в гвардию. Мне во дворец.

– В какую же гвардию‚ когда ты без уха?

– А чтоб отросло.

Все бежали следом‚ все суматошились‚ и каждый просил отхлопотать. Для Липечке – удачу. Для Лейбечке – надежду. Для Лейзерке – от всякого ему радость. Для грустного воришки Шимеле – полные у всех карманы. Лишь Пятикрылый Серафим ничего не просил‚ а глядел вслед Пинечке с тоской и томлением.

На улице‚ возле дома‚ терзалась в печали Фрима-вдова. Не в обычае женщины сидеть без дела‚ и Фрима капала пока что слезой на чумазый чугунок‚ оттирала его до блеска.

– Я пойду‚ – сказал Пинечке. – Я должен. Пока ноги не стоптались. Пока могу по прямой.

В печи у Фримы томился чолнт на субботу‚ вздыхал‚ пыхтел‚ ворчал под крышкой‚ как осуждал за легкомыслие. А Пинечке стоял‚ прикипев к месту‚ нанюхивался на долгую дорогу‚ напитывался домашним запахом перед холодными‚ бездушными‚ безвкусными пространствами.

Мужчине – прорывать ограду. Женщине – ее укреплять.

– Идите‚ – сказала Фрима. – Только не забирайтесь далеко. Чтобы обратная дорога стала короче.

Всякому известно‚ что высокому не следует жениться на высокой‚ худому на худой и толстому на толстой‚ чтобы в их детях не усилилось это до безобразной степени. А пухлая Фрима с тощим Пинечке – нормальная была бы пара!

Стояли – вздыхали согласно.

Прибежал впопыхах сват Меерке с опавшим животом‚ не подложив под одежды подушечку. Кричал‚ заламывал руки в последней попытке удержать:

– Любая боль – только не боль сердечная! Любое зло – только не злая жена!..

А Фрима была доброй.

– Это вам‚ – и протянула узелок. – Хлеб съешьте‚ а крошки оставьте. Хоть что будет на память.

– Фрима‚ – сказал на прощание. – Знаете ли вы‚ как царь ест блины?

– Как царь ест блины‚ – повторила она со вздохом. – Где царь и где мы‚ Пинечке.

– Так я вам скажу. Пекут много блинов‚ и шьют из них просторный халат с карманами‚ и наливают сметану в один карман‚ а в другой – мед‚ а царь ходит по дворцу в блинном халате‚ отрывает куски от подола‚ макает в сметану‚ потом в мед – и в рот. Вот так царь ест блины.

– Пинечке‚ – без звука сказала Фрима–вдова. – Я напеку вам таких блинов! Пышных‚ пупыристых‚ почище царских. Не уходите‚ Пинечке‚ жизнь моя‚ сердце мое‚ не надо! Вы ведь мой самый лучший! Вы ведь мой самый лучший...

Старики на бугре спросили:

– Далеко собрался?

– Далеко.

– Увидишь избавителя – поторопи.

Пинечке шагнул в степь.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ПО ПУТЯМ И СТРАХАМ

1

Небо нуждается в помощи человека.

Небо‚ да-да‚ небо!

Небо – такое неподступное! – стынет в несбыточном ожидании‚ пока человек догадается‚ отлипнет от привычного стула‚ отыщет свой путь.

Чтобы появилась дорога‚ надо ее протоптать. Чтобы не зарастала дорога‚ надо по ней ходить.

В той степи не было дорог‚ не было конца-края‚ не было‚ казалось‚ и времени‚ а идти всё равно надо.

Через землю Гумик. Через страну Пумперникель. В нехоженые края тумтумов и кафторим‚ где горы Тьмы на пути‚ море Печали‚ страна Тысячи Холмов и печальная земля Нод для смятенных‚ полных томления‚ блуждающих духом и неприкаянных.

Начнем с земли Нод‚ пойдем по земле Нод‚ дорогой скитальцев и обреченных на забвение‚ которая вечно пугает и привораживает‚ ведь раствориться и пропасть так же‚ наверно‚ заманчиво‚ как быть и слыть.

Бродил тут Адам к востоку от рая‚ в смятении и замешательстве. Бродил Каин–убийца‚ изгнанный с лица земли. Бродили тут многие‚ бродили безымянные: по костям упавших‚ по мольбам заблудших. Степь без начала столом неприбранным: одним к насыщению‚ других в пищу. Степь без конца постелью невзбитой: кому в сновидения‚ а кому .кошмары полуночные.

Прятались душегубы-разбойники по глухим‚ травяным углам‚ прятались беглые мужики и солдаты‚ старцы-скрытники и вороватые блудяжки‚ хутора и целые поселения‚ а одинокий путник и подавно исчезал без возврата с первых своих шагов.

Всякое поселение камушком в степи. Всякий человек песчинкой. Но степь не складывается в мозаику‚ и путь к небу не проложен на карте.

Крик шакала‚ писк суслика‚ обглоданная кость на бугре‚ стервятник над головой‚ миражное марево на любой вкус и реклама на пути‚ белилами по жести: "Лучший друг желудка вино Сенъ-Рафаэль".

Пинечке поглядел.

Похмыкал.

Понял только одно: странности продолжаются.

2

Стоял посреди степи храбрый солдат Яшка Хренов – не велик чин‚ пулей стреляный‚ штыком порченный‚ и знаки боевые по лицу и по телу.

– Стой! Кто идет?

– Идет Пинечке‚ – сказал Пинечке. – Несет привет от Ваничке.

– Ванька! Друг ситный! Как он?

– Нормально. Ест рыбу‚ пьет водку‚ справляет инвалидную службу. Про вас говорит‚ будто на плечах ядро.

– Ядро – что... – похвалился Яшка‚ казенная голова. – У меня‚ вон‚ рука чугунная‚ нога деревянная‚ сердце латунное. Сменюсь с поста‚ покажу.

– А когда сменитесь?

– Кто ж его знает? Разводящий на крестины поехал. С месяц назад‚ а то и с год. Тут время несчитанное.

Был случай в давние времена‚ случай-изумление. Ехала через степь Августейшая Бабка‚ прямым ходом в Таврические владения‚ а на пути ее расставляли столы‚ расстилали ковры‚ рассаживали розы‚ будто всегда были. Одна из роз – нежная‚ обольстительная прелестница‚ стыдливая в красоте своей – с таким уродилась ароматом‚ что Бабка пожелала насладиться ею и на обратном пути. А чтобы ту розу не сорвали‚ не прибили‚ не примяли ненароком‚ велела приставить стражу неусыпную и охранять неукоснительно от возможных посягателей. Встал солдат с ружьем‚ караульные на подмену‚ разводящий с часами‚ но Августейшая Бабка про розу позабыла и срочным порядком воротилась в столицу на лечение. У нее‚ у Бабки‚ подагрический припадок пал на кишки. Потом роза отцвела‚ засохшего стебелька не оставила‚ а пост всё стоял: не год‚ не два – сотню лет. Команды на отмену не было. А нет команды‚ нет и прекословия. Проклюнулся как-то прыткий администратор‚ пылкий совершенствователь с идеями‚ отменил пост в интересах экономии‚ и что же? Начался нигилизм‚ волнения с прокламациями‚ пожгли помещиков‚ растрясли заводчиков‚ разворошили страну: дороже себе стало. Волнения подавили‚ пост восстановили‚ совершенствователя высекли на площади‚ и встал Яшка Хренов в степи‚ ружье приставил к ноге.

– Яшкеле! Вам бы на покой‚ Яшкеле‚ в караульную будку. Рыбу есть‚ водку пить: Ваничке на подмогу.

– Нельзя‚ – сказал Яшка. – Я еще послужу. Мы еще повоюем. У меня‚ вон‚ кулак чугунный – семь фунтов без обертки: немца бить‚ француза колупать‚ внутреннего врага кокошить‚ – если не я‚ то кто же?

Пинечке и его пожалел:

– Может‚ постоять за вас‚ Яшкеле? Возле розы‚ которой нет? Поспите пока что‚ поешьте‚ а там и подмена подойдет.

– Нет у меня подмены. Моя подмена в бега ушла. К девкам на хутор. Назад вернется не обязательно.

Переступил с ноги на ногу‚ голову почесал под кивером:

– Давно не разувался. Нужды не справлял. Без еды-мытья. Вошка в голове к богатству.

– Это у вас к богатству. А нам и вошка не поможет. Я пошел‚ Яшкеле.

– Иди. Только стороной. Розу чтоб не потоптать.

Пинечке обошел его с опаской и пошагал дальше‚ а надписи на пути – белилами по жести – утягивали за собой в неопробованные времена: "Стрижка‚ брижка и завивка"‚ "Профессор шансонетного искусства Серполетти"‚ "Повивальная бабка с приютом для секретных".

А там и трактир на развилке – "Не проходи‚ голубчик!"‚ с оргатном и отдельными кабинетами. Музыкой заманивает‚ томно и вкрадчиво:

Он не красив‚ но очень симпатичен.

В его устах сквозит любви привет...

Что тут говорить‚ когда за нас наговорились прежние поколения. Что тут сказать‚ когда давно уж сказано-припечатано: человек подобен веревке. Один ее конец в руке Бога‚ а за другой тянет Сатана.

И Пинечке втянуло в трактир.

3

Громоздился за стойкой хозяин глыбой несвежего мяса.

Дремал мужик за столом ноздрей в липучий стол.

Гроздьями под потолком – подремывающим осиным роем – провисали демоны–разрушители‚ которых без счета нарожали чертовы матери Лилит‚ Аграт и Махалат.

Пахло брагой‚ варевом на мясе‚ круто просоленным огурцом и непрополосканной половой тряпкой.

– Что есть будем? – спросил хозяин. – Штец отлить? Мясца покрошить? Печенку-селезенку? Потроха-требуху?

– Я так посижу‚ – застеснялся Пинечке. – У меня хлебушек с собой.

– Зачем же всухомятку? Можно принять внутрь. Прольется без помех.

И показал на меню: "Малый грех – стопка. Средний – стакан. Смертный грех – бутыль с закуской".

– Не сомневайтесь‚ – сказал любезно и грохнул стаканом о стойку. – Свои грехи – не ворованные. Свежие‚ нележалые‚ с гарантией. Возьмите на себя любой и угощайтесь.

– Угощайся! – заверещали демоны с потолка. – На дармовщинку! До свалки под забор! Стаканы мытые. В салфет не сморкаемся. Ради бесплатно что выпить‚ жизни кусок отдашь!..

На шум поднял голову мужик за столом‚ буркнул ненавистно:

– Пусть эту крымзу схватит чума.

И огурцом хрупнул.

– Крымза – это я‚ – хихикнул польщенный хозяин. – Я крымза пройдошливая. Сколько грехов перепродал‚ а всё не кончаются.

– Ваша фамилия Кишкемахер?

– Моя фамилия Костогрыз. Там не дольешь‚ здесь обсчитаешь‚ этому голову проломишь. Наше дело распойное: один грех продал‚ другой заработал.

Мужик оглядел Пинечке мутным взором‚ похлопал в задумчивости ресницами:

– Перед вами человек‚ мучимый безделием. Бражник-винопивец. Денег в долг не давай. Не верну.

Снова заснул.

– Благословен Ты‚ Господи‚ Боже наш‚ Царь Вселенной‚ производящий хлеб из земли...

Пинечке сидел за столом‚ ел хлеб Фримы-вдовы‚ крошки подбирал на память. Ломоть был щедрый‚ пупырчатый‚ от души‚ и это добавляло сытости. Мама‚ бывало‚ последнюю в доме ковригу пластала на крупные ломти: чем меньше хлеба‚ тем толще ломоть. Малые хитрости изворотливой нищеты, сапожников босоты‚ портных наготы: увесистый кусок на столе тешит душу‚ большая картофелина на тарелке сытнее двух маленьких‚ а от тощего ломтя одно в животе урчание.

Но демоны-разрушители позуживали уже‚ погуживали‚ шерстку ершили в ожидании:

– Кабачествуем. На питье подвеселяем. На пропойство подохочиваем и битьем неволим.

Пинечке их не слышал. Пинечке ел хлеб.

– Потолки у вас низкие. Почему так?

– И потолки низкие‚ – согласился хозяин‚ – и полы высокие. Один оседает‚ другой кверху пучит: по малости в год.

– А не опасно?

– Еще как! Слипнутся со временем – это уж непременно. Но я выскочу‚ – пообещал. – Я успею. Доходы больно хороши. Сказано в Писании: изменнику изменять‚ а грабителю грабить.

Снова проснулся мужик за столом‚ покрутил растрепанной головой‚ сказал глухо:

– У мужика грудь никогда не зябнет‚ у жида пятки‚ у ляха уши. Здравствуй‚ друг Харитон.

– Я Пинечке‚ – ответил Пинечке.

– Глупости. Я лучше знаю. Ты Харитон‚ уж поверь мне.

Пинечке подумал: "Мы находимся под их властью. Их законы – наши законы..."

– Хорошо. Пусть будет Харитон. Только для вас.

– Я передумал. Ты Пинечке. Род строптивый и лукавый. Сила зловредная. Народы покорить и ими обладать. Харитоны такими не бывают.

И захохотал.

Стоило бы на него обидеться‚ и надолго‚ но почему-то не обижалось. Уж больно хорош! Сам крепенький‚ лицо кругленькое‚ глаз рыжий и нос в конопушках.

– Вас зовут Серафим? – спросил‚ приглядываясь.

– Меня зовут Воробей. Но можно и Серафим. Как скажешь‚ так и можно.

Сунулся нос к носу‚ проглянул старческим ликом‚ зубом одиноким‚ плечом скособоченным‚ с тоской сказал и томлением:

– Глаз завистлив‚ горло обжорно‚ руки гребучи. Жадный я‚ Пинечке. По земным по усладам. Как же так? Прожить и не распробовать? Душа алчет‚ сердце обольщается.

Менялся обликами‚ переплывал из лика в лик‚ верещал от души:

– Пить будем. Бузоватть по мордам. Кувыркания устраивать. Воробей – птаха легкая! На реке платок расстилал и на платке танцевал.

А на душе камень.

– На что это похоже? – подумал Пинечке и стал размышлять‚ тоненько выпевая под нос: – Один иудей был в Шушане‚ городе престольном‚ имя ему Мордехай‚ сын Иаира‚ сын Шими‚ сын Киша из колена Биньяминова...

А вслух сказал так:

– У нас каждый ребенок рождается старым евреем. И дальше уже не молодеет. Но в Пурим и мы пьем. До потери разума.

– Сложно ты устроен‚ Пинечке‚ – заскучал Воробей. – Пупик-попик‚ сосудики на все стороны. Был бы бревно бревном‚ и перекатывайся без забот. А на боку нос сучком‚ чтобы сморкаться.

Пинечке вздохнул:

– Говорил реб Ицеле – со слов реб Нисена – со слов реб Зелига и Велва-мудреца: "Никто в мире – кроме еврея – не может быть евреем. Быть евреем не просто. Перестать всякий сумеет."

Мужик вдруг надулся в гневе и досаде:

– Да ты знаешь‚ кто я? Какоё моё профессиё?

– Какоё?

– Необыкновенноё. Ходим по миру‚ унимаем пожары. Мы тушим‚ нас потом угощают. Хочешь‚ покажу? За стопку. Зажги трактир‚ а я потушу.

Демоны так и взвились в готовности!

– Погодите‚ – сказал хозяин от стойки. – Я еще трактир не продал. Тогда и зажгем.

Демоны снова опали.

– Некогда мне годить‚ – забурчал мужик. – Там горит без меня‚ за развилкой. Там меня дожидаются‚ а я не знаю‚ куда бежать: налево или направо.

– А вы какой‚ собственно‚ веры? – поинтересовался Пинечке. – Туда и бегите‚ куда тянет.

– А мы такой‚ собственно‚ веры‚ – ответил мужик. – Где больше нальют.

– А мы такой‚ собственно‚ веры‚ – ответил хозяин. – Где больше заплатят.

– А мы такой‚ собственно‚ веры‚ – ответили демоны–разрушители. – Где больше нагадим.

4

Спросили без умысла во дни позабытые: "Какое у нас время на дворе?" Ответил "Полный милосердия": "Теперь утро и теперь ночь. Утро для праведника‚ ночь для злодея".

Время отмаливать старость.

– Прежде-то‚ – в мечтаниях сказал хозяин. – Купцы наезжали и авантаж был. Пруды прудили в рояле: шампанское с карасями. Даму подавали подогретой: мамзель-натюрель‚ соус пикант.

И демоны огорчились от нахлынувших воспоминаний.

– Куда идешь‚ Пинечке? Налево или направо?

– Еще не решил.

Мужик обиделся:

– Он не решил... Фря какая! Да я‚ хочешь знать‚ месяц на развилке сижу‚ решить не могу: налево или направо. Стопку! – закричал. – Две стопки! Воробей угощает!..

Хозяин принес две стопки‚ полные до краев‚ сказал без утайки:

– Плоть одолела. Алчность являем и бессердечие. На вас теперь триста сорок один малый грех‚ семьдесят три средних и два смертных.

– Через меня спасают костогрыза‚ – похвалился Воробей и выпил первую.

– Через меня испытывают дурака‚ – похвалился хозяин и пододвинул вторую.

Самый страшный грех вводить других в грех.

Демоны-разрушители уже слетели на ближний стол‚ тучами облепили скамейки‚ нюхали винные запахи‚ шипели и плевались друг на друга.

– Что же вы делаете? – сказал Пинечке горестно. – Такие случаи бывали‚ и не однажды. Бедняки перекупали у богатых тяжкие их грехи. Тяжкие грехи за хорошие деньги. Но что такое деньги? С ветром пришли и с дымом ушли. А на Небе с них стребовали. Мера за меру. За свои прегрешения и за купленные.

– Небось‚ – подморгнул Воробей. – Отобьемся. Не у вас ли сказано? Не в ваших ли Талмудах? Избавляются от адовых мук страдавшие от голода‚ от мучительной болезни и злообразной жены. А мы свое отголодали.

Демоны взвыли в негодовании‚ будто добычу уводили из-под носа‚ а хозяин за стойкой возрадовался:

– Это нам подходит! Злообразная жена – это нас утешает. Призовут на расправу‚ встребуют с мерзавца: что ж ты‚ такой-сякой?! А я в ответ: отстрадал‚ братцы‚ в земной отстрадал жизни‚ от жены-дракона. Свое в доме озверение имели.

Выползла из-под стола лопоухая‚ умильная дворняга‚ хвостом заколотила по половицам в надежде на угощение.

– Спроси меня‚ – велел мужик. – Живо! Какоё это животноё?

– Какоё?

– Отвечаю: необыкновенноё. Из породы бульдогов. И не просто бульдог‚ а буль-буль-буль-дог. У них так: чем больше буль‚ тем злее собака. А это очень злая собака. Буль-буль-буль и еще дог-дог.

– И не страшно?

– Страшно. А что делать? У всякого доброго человека непременно должна быть злая собака. Иначе его можно обидеть. А я добрый.

Пес лизнул Пинечке руку‚ повел большим виноватым глазом: не верь‚ друг‚ ему‚ я-то еще добрее.

– Мы с ним на пару работаем‚ – пояснил Воробей. – Я пожары унимаю‚ он из огня выносит. Хочешь‚ трактир зажгем? Он тебя выхватит.

Демоны снова взвились от возбуждения и больше уже не опадали.

– Зачем меня выхватывать? – сказал Пинечке. – Я сам могу выйти. Ноги еще носят.

– Куда ж ты выйдешь‚ – резонно заметил мужик‚ – когда развилка на пути? Да и выгода больно велика. По стопке за грех.

Выпил и носом в тарелку.

– Солидный клиент‚ – с укором сказал хозяин‚ – а на столы падаете и посуду колете. Фи на вас.

5

Пинечке вышел к развилке и встал‚ полон сомнений.

Два камня лежали рядком. Два камня – предупреждением.

На первом было написано: "Ты‚ человек! Как долго ты прожил? Сколько одежд износил? С кем ел и за кого пил? Много ли пугался и многих ли пугал? И сколько дьяволов сотворил своими грехами?"

На втором камне было написано: "Выходите копать могилы".

Демоны-разрушители вылетели следом и провисли над головой в ожидании увлекательного продолжения‚ которого не миновать. Одни подталкивали его налево‚ другие направо‚ но Пинечке их не замечал и терзался в сомнении.

– Господи! Вот я шагну‚ Господи‚ закрою глаза и шагну‚ а Ты уж направь‚ Господи‚ на путь верный‚ на дорогу ровную‚ на людей ласковых. Затвори‚ Господи‚ пути тьмы и ярости‚ из тесноты на простор выведи нас...

Аспиды на пути‚ питающиеся прахом земли. Рогатые ехидны. Змееныши под ногой и паучьи отродья. Сатан в человечьем облике: одежды черного шелка. Дух Кина – безголовый завистник.

Не обойдешь – не минуешь.

Шел по степи незнакомец затылком вперед‚ сыпал пахучий порошок на свой след‚ чихал‚ слезы лил без передышки от едкого запаха.

Табак. Против ищеек. Чтоб не унюхали.

Увидел Пинечке‚ спросил с подозрением:

– Ты. Кто ты?

– Пинечке‚ – ответил Пинечке.

– Куда идешь?

Опыт поколений: когда спрашивают на дороге – "Куда путь держишь?"‚ назови отдаленное место‚ самое далекое на твоем пути. Он‚ глупец‚ подумает: "Пинечке идет далеко. Успею его убить"‚ – и ты спасешься.

– Далеко иду‚ – сказал Пинечке. – На край света. А вы: куда и откуда?

Драный картуз. Ветхая капотца. Короткие штаны на кривоватых ногах. Скудная бороденка‚ перехваченная бечевкой‚ чтобы не трепалась на ходу.

– На море‚ – отвечал. – В пираты. Отъемся. Просолюсь. Задубею на ветру. Подарков нанесу детям. Пират Шмуль – такого еще не бывало!

И погордился заметно‚ блеклый и дряблый‚ а демоны ему поаплодировали.

– Зачем тебе это?.. Пират должен грабить и убивать. Пьянствовать и насиловать. Ты это сможешь?

– Сможет! – завопили демоны. – Эка невидаль! Да и мы на что? Не бойся‚ мы научим!..

– Я попробую‚ – просто сказал Шмуль. – Всю жизнь я был среди лишних: "Шмуль‚ не твое это дело". Я выучил сорок работ без одной‚ но они не кормили. Тогда я вспомнил про пиратов‚ и не спорь со мной! Поменять место – поменять счастье.

– Но здесь и моря нет. И кораблей с богатством.

– Найдем‚ – отвечал беспечно. – Чтобы волна о борт! Ветер в парусах! Знамя на рее!.. Я тебя приглашаю. Ты мне показался. Пират Шмуль и пират Пинечке.

– Какой из меня пират? Я грустный. Усталый. Озабоченный. Пираты такими не бывают.

– Бывают‚ – убежденно сказал Шмуль. – Когда у пирата много хлопот и мало радости‚ он тоже озабоченный. Но море смоет-залижет. Все горести.

Пинечке еще сомневался:

– А если ладони. Ковшиком к небу. Что тогда?

Тот улыбнулся понимающе:

– Тогда. Самое оно – тогда. Полные ладони радости и удачи. Доверху и с переливом. Только подставляй!

Что тут говорить? Дальше пошли вместе. Затылками вперед. Перед ними весело маршировали демоны-разрушители‚ перемигивались‚ потирали мохнатые ладошки‚ и пахучий табак на следу отбивал нюх у ищеек: за счастливыми всегда погоня.

– Пинечке‚ – шепнула мама. – Не еврейское это дело. Затылком вперед не ходят‚ Пинечке‚ ты же упадешь.

– Молчи‚ старуха‚ – грубили ей разрушители и пакостно щерились. – У нас свобода‚ бабка‚ ходи как знаешь.

Пират Шмуль пыхтел на ходу‚ задыхался‚ жаловался на крутой подъем‚ а Пинечке шагал легко и невесомо‚ как с затяжного уклона. Шли рядом‚ в одну сторону‚ а поди ж ты: один в гору‚ а другой с горы! За краем степи томилось в ожидании море. Фрегат под парусом. Ямайский ром под градусом. Пушки по борту и ядра горкой. Всякому кораблю своя буря!

– Я же не буду грабить‚ – успокаивал себя Пинечке. – Пьянствовать-насильничать‚ – зачем мне? Ветер в спину. Брызги в лицо. Песня в душе и хватит.

– И кр-ровь на палубе! – рычали в предвкушении демоны. – Мачта в щепы! Пробоина по борту и паруса в клочья! А трупы будем сбрасывать в море‚ на прокорм рыбам!.. Много тр-рупов!

6

Стоял дом в ложбинке.

Одинокий и беззащитный.

Подходи и грабь!

– Берем на абордаж‚ – приказал Шмуль. – Для почина.

– Не надо.

– Надо! – заблажили демоны. – Чего это – не надо?.. Гранату кинуть. Газы пустить. На мине взлететь!.. Пираты мы или не пираты?

И они побежали в атаку.

– Зачем мне это? – трепыхался Пинечке. – Не желаю.

Куда там! Начал – беги. Добежал – грабь.

А грабить нужды нет.

Четыре двери на четыре стороны. Для голодных и бездомных. Стол накрыт. Хлеб нарезан. Постели застланы. Хозяева попрятались в подполе‚ чтобы не смущать. И написано на стене: "Пришел – ешь. Поел – спи".

Вошли. Огляделись. Принюхались. Засадой не пахло‚ а пахло из печи картошкой с укропом‚ топленым молоком‚ ржаной корочкой.

– Есть будем‚ – закричали демоны. – И много! До мозолей на зубах!

– Есть не будем‚ – сказал Пинечке. – Это не кошер. Не еврейская это еда.

Была пауза.

– Ты хочешь сказать… – начал Шмуль‚ – что и пираты?..

– Конечно. И у пиратов должен быть кошер. Отдельная посуда для мясного‚ отдельная для молочного.

– Тьфу! – взвились демоны и опали в разочаровании.

– Где ж мы возьмем кошерное мясо?.. – спросил потрясенный Шмуль.

– Резник будет на корабле. Десять евреев для молитвы. Раввин – непременно. Каюта-синагога со свитком Торы. По субботам не грабим: иначе я не согласен. В другие дни тоже не грабим: грех.

Шмуль глядел на него и обмякал в расстройстве. Огорченные демоны бочком отступали от пропащего дела. В подполе перешептывались хозяева‚ но они их не слышали.

– С чего же жить станем?..

– Все как-то устраиваются‚ – утешил Пинечке. – Где двое едят‚ там и третий зачерпнет с краешка.

– А где двое голодают‚ – горлом‚ в задавленных рыданиях‚ отозвался Шмуль‚ – там и семеро не отстанут. – И завопил в голос: – Да у меня дома рты некормленые‚ одежды нечиненые‚ жена иссохшая‚ дети неулыбчивые. Куда ни гляну‚ везде лучше. Где ни попробую‚ у всех слаще. Зачем же в пираты идти‚ если не грабить?..

– Песня в душе‚ – просто сказал Пинечке. – Ладони к небу. И хватит с тебя.

– Ладони к небу‚ – бормотнули демоны‚ – а туда золото. А у кого песня‚ – бормотнули‚ – нож тому в брюхо‚ петлю на шею‚ ядро к ногам и за борт...

Без ужина пошли спать.

Шмуль долго вздыхал‚ ворочался‚ заговорил в дреме:

– ...жизнь прошла – хлебом в доме не пахло. Работы перепадали: в маце дырочки делать. Податься некуда‚ продать нечего‚ заложить – только себя. Пошел на поклон. К Крадуну-Деруну-Живоглоту. И говорю с порога: "Нет у меня ничего вещественного. Нет‚ и уже не будет. Но есть у меня дети несчитанным множеством‚ которых надо кормить‚ и есть у меня‚ полагаю‚ будущее мое блаженство за теперешние адские муки. Если заложить‚ сколько дашь?" Он поглядел на меня‚ прикинул и говорит: "Рубль". – "Только-то?" – "Только-то. А не выкупишь – блаженство мое". Взял рубль‚ пошел на базар‚ купил детям еды. С того и пошло. Заработаю рубль – выкуплю блаженство‚ проживусь – опять заложу. Прихожу раз‚ а Живоглот и говорит: "Много вас таких с блаженствами. Которые продают. На райские блаженства курс упал". – "И что?" – "И то. Цена теперь три копейки".

Губа запухла. Щека задергалась. Слеза покатилась‚ как у обиженного ребенка.

– Значит и тут: "Шмуль‚ не твое это дело"? Значит и в пиратах?.. Где же мое‚ Пинечке? Где?..

Была мечта у человека‚ и ту отняли. Пошел верблюд рога просить‚ а ему и уши отрезали.

7

Шмуль спал.

Демоны угомонились.

Пинечке ворочался на мягкой постели‚ с непривычки после жесткого пушечного дула‚ и посреди ночи услышал голоса.

– Когда же мы жить станем? – жаловалась женщина. – Всё в подполе да в подполе. Еду состряпаю‚ постели перестелю и опять вниз. А я ребеночка хочу. Двери в дом запертые. Заботы семейные.

– Погоди‚ – утешал мужчина. – Накормим голодных и заживем.

– А скоро?

Вздох долгий:

– Не. Не скоро. Они ж назавтра снова проголодаются.

Пинечке сполз с кровати‚ ухом прилип к половице‚ чтобы слышнее.

– Кого в дом пускаем? Нахал с гонором. Гордец с норовом. Неряха со зловонием. А ты всех терпи.

– Всех так всех‚ – упрямился мужчина. – Иначе это не добро.

– Другие‚ вон...

– Мы не другие.

– Жиреют-богатеют...

– Мы не трактир.

– Ради чего? Ну‚ ради чего-о?..

Тихие слезы. Уговоры. Чтение по складам или на память: "И услышал я голос Господа‚ говорящего: кого пошлю Я и кто пойдет для Нас? И сказал я: вот я‚ пошли меня..."

Пошмыгала носом‚ отсморкалась:

– А эти. Сегодняшние... Рук не помыли. Еду мою не поели. Спасибо не сказали.

Тут Пинечке не вытерпел‚ возразил горячо:

– Руки мы как раз помыли. И за хозяев помолились. А еду‚ уж извините‚ нам нельзя.

В подполе сразу затихло: ни звука‚ ни шороха.

– Выйдите.

Молчат.

– Передохните от нас.

Упрямятся.

– Тогда мы уйдем‚ – пригрозил. – Прямо в ночь. К волкам в пасть.

– Ой‚ нет...

Дальше разговор через половицы.

– Тяжкий труд – делать добро?

– Ох‚ тяжкий...

– Ваше добро – наше зло. Привыкаем – требуем – покрикиваем.

– Чего уж‚ – вздохнул мужчина. – Не проверять же на входе. – И снова прочитал по складам или вынул из памяти: – "Оказывай помощь достойному ее и оказывай ее недостойному. Если другой и недостоин твоей помощи‚ ты достоин оказывать ее".

– Это наши мудрецы сказали‚ – похвастался Пинечке. – Это я слышал от реб Ицеле.

– Нет такого – ваши‚ – сурово ответил мужчина. – Мудрость – она общая.

И устыдил.

– Как вы просыпаетесь по утрам? – спросил еще Пинечке.

Сказали:

– В подполе нет утра‚ нет вечера.

– И песни нет на рассвете? Которая в душе?

– Песня есть всегда.

Застонал:

– Возьмите меня к себе! В подпол!.. Воду носить‚ печи топить‚ учиться творить добро!

Только и сказали:

– Мы подумаем.

И Пинечке заснул на полу‚ ухом к половице‚ счастливый и утешенный.

Жестко‚ но привычно.

8

Распахнулась крыша за ненадобностью‚ звезды проглянули над головой‚ высоты просветились до крайнего поднебесья‚ и там‚ в невозможном отдалении‚ закрывались и открывались оконца без числа и порядка‚ взглядывали оттуда смытые озабоченные лики‚ высматривали своих на земле‚ улыбались и печалились. В жизни дальнозорок‚ во снах близорук, Пинечке щурился в надежде‚ глазами обшаривал‚ и вот оно‚ его оконце‚ вот она – подперев щеку – Рейзеле-большеглазая‚ Рейзеле-кареокая‚ обитающая в тени Всевышнего. "Жизнь моя! Чудо мое! Нет тоски горше нынешней. Пусть уже случится невозможное‚ пусть!" Высветила его ясным глазом‚ пыхнула на него алым цветом: "Я найду тебя‚ милый‚ в будущих жизнях найду‚ в разных – хоть каких – обличиях". – "Как же я узнаю тебя? Как?!" – "Знак подам‚ радость моя‚ наш с тобой знак. Жди и скажу непременно‚ когда ни есть и какому ни есть: "Пинечке! Это же Пинечке!.." Руки потянула из оконца его Рейзеле‚ и поплыли они в переливчатом беспределе‚ безмятежно юные‚ в кувырканиях радости‚ содрогаясь и любя‚ не чувствуя веса лет‚ не отличая света от тьмы‚ встречи от расставания...

Ночью задул ветер.

Набежали тучи.

Зашлепали капли по крыше, литые‚ свинцовые‚ застучали настырными клювами‚ просыпались дробью‚ загрохотали‚ обрушились ливнем.

Степь очнулась от спячки‚ потянулась‚ поежилась пересохшей кожей‚ стала заглатывать воду жадным‚ ненасытным горлом. Давилась‚ захлебывалась‚ переполнялась до вздутия пузырей‚ и вот уже разбежались с уклонов быстрые потоки‚ переваливаясь через увалы‚ собираясь по балкам‚ захлестывая овраги‚ под беспощадные подстегивания ветра‚ жгучих молний‚ пушечной громовой пальбы.

Дом дрожал. Содрогался. Волны катились по ложбине‚ били в стены‚ как в корабль на мели‚ перекатывались через порог и заплескивались в окна. Они метались спросонья от стены к стене‚ а кругом бушевало необъятное море‚ ярые жгуты пластали небо‚ и где-то подкапливался беспощадный водяной вал. Разгонялся по спускам‚ набирал силу в ложбинах‚ матерел‚ вспучивался в оврагах‚ единым шлепком о стену сдернул дом с места и погнал в темноту‚ в ужас‚ в беспросветность.

– Пинечке... – шептал Шмуль в пугливом восторге. – Мы плывем... Вот мы уже и пираты‚ Пинечке!

Попискивали в подполе подмокшие хозяева. Вопили на крыше демоны-разрушители: "Ях! Я-ях!"‚ засвистывали по-разбойничьи в два пальца. Пират Шмуль – лихим капитаном – глядел вдаль из чердачного окна и кричал во мрак‚ в перехлест ветра и полоскание молний:

– Всех победим! Откатаем без жалости! В пух расчешем!..

– Не надо...

– На-ааа-адо!

Против стихии не попрешь.

Светало.

Пиратский корабль летел по волнам‚ безжалостный и разящий‚ и ветер в спину‚ брызги в лицо‚ песня в душе‚ – но что это за песня‚ кому она и зачем?..

Стоял трактир на пути – "Не проходи‚ голубчик!" Демоны задували дружно‚ насылая на него корабль. Пират Шмуль готовился к абордажу. Пинечке метался по палубе: не удержать и не отворотить.

Налетели. Ударили. Накренили.

Уходил под воду "Не проходи‚ голубчик!"‚ как уходит фрегат с глубинной пробоиной: неспеша и с достоинством. Суетился за стойкой хозяин‚ разливал‚ разбавлял‚ обсчитывал: "Дозвольте получить!.. Дозвольте обслужить!.." Мужик за столом сглатывал грехи без сдачи‚ рюмку за рюмкой‚ в винном потоплении – жизнь на горе! Орган наигрывал напоследок‚ нежно и завлекающе:

Извините‚ если стоны

Ваш нарушили покой.

Извините‚ если волны

Скроют труп мой под водой...

– Прыгайте! – взывал Пинечке. – Что же вы?..

– Мы счас... Мы мигом... Вот уж купцы понаедут с ярмарки! Осетрина в галантире! Фрикандо из телятины! Упоение с магикой!..

Были они – нет их.

Только пузырь взбулькнул-полопался.

9

Посреди степи‚ посреди молний‚ в кипении пены и бурунов стоял несокрушимый Яшка Хренов по горло в воде‚ ружье держал над головой‚ чтобы не замочило порох.

А они наплывали на него на волне риска‚ удачи‚ азарта‚ метили прямо в охраняемую зону.

Закричал. Предупредительно пальнул в воздух. Где там? Налетят и попортят.

Приложился к ружью и наповал.

Был Шмуль – нет Шмуля.

– Дышать... – шелестнул‚ – тоже не наше дело... Теперь вы... дышите за нас...

И отправился по пути отцов.

Тут уж и волны опали‚ будто от выстрела. Ветер утих от ужаса. Воды сошли, как не было.

Встал корабль на мели.

Пират Шмуль кровью истекал сквозь малую дырочку‚ и через ту дырочку нехотя и с трудом протискивалась наружу его душа. Зачем?.. Зачем вывели ее помимо желания из сверкающего небесного чертога‚ где пребывала она в неземной чистоте и наслаждалась сиянием Того‚ Чьим словом был создан мир? Для чего?.. Для чего поместили ее в зловонную каплю семени‚ зажали‚ ограничили‚ стеснили ребрами – не вздохнуть‚ послали в мир на грех‚ страдания и на муки? К чему?.. К чему вынудили ее терпеть это пахучее‚ волосатое‚ неприглядное тело со всеми его выделениями‚ которому не даны полеты‚ вспархивания-воспарения? А когда смирилась‚ наконец‚ и притерлась‚ свыклась‚ стерпелась и слюбилась‚ время расставаться по чьей-то неуемной дурости и выходить наружу‚ в пугающе просторный мир.

– Яша... – говорила душа‚ всхлипывая. – Зачем ты стрелял‚ Яша?..

– А чтобы розу не потоптали.

– Какая роза‚ Яша? Ее сто лет нет.

– Так что из этого? – отвечал Яшка Хренов. – Розы нет – приказ есть. Место неприкосновенное.

Перезарядил ружье и застыл на посту.

Пинечке распростерся над бездыханным телом. Демоны на крыше слюной исходили от восторга. Выползали хозяева из подпола‚ мокрые и дрожащие‚ глядели на мертвого Шмуля‚ ужасались содеянному.

– Это мы‚ – говорила‚ казнясь и каясь. – Это из-за нас.

– Нет! Добро не может убивать.

– Но вот же‚ вот!.. В каждом добре есть зло.

– В каждом зле есть добро. Дремлющее. Подмороженное. Потому и двери настежь. В теплоту. В сытость. В отогрев.

– Нет уж. Фигушки! Дом запру. Окна занавешу. Забором огорожусь. В подпол не полезу больше‚ никогда!..

Закружил поверху ворон на подмокших крыльях‚ глазом закосил в недоумении. Кто такие? Почему? Откуда?

– Ну и что же‚ что потоп‚ – сказал ему Яшка Хренов. – Караульный должен оставаться и назавтра‚ при любом потопе. Разводящий – непременно. Солдат на подмену. А остальные необязательны.

– Яша‚ – прокаркал ворон на это. – Не хвались завтрашним днем. Не полагайся на человека‚ Яша‚ даже на разводящего‚ ибо он ничто.

– Лети давай‚ – пугнул Хренов. – Свет не засти.

Ружье наставил и пороха подсыпал.

– Господи! – воззвал ворон в сердцах. – "Положивший предел водам"! Люди сии‚ – ну до коих же пор?.. Одно дуракам по разумению: на горе Ар-рарат растет кр-рупный виногр-рад. Порази их пузырями‚ Господи!

И полетел восвояси.

А где они‚ наши восвояси? А это уж кому как.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ПО ПУТЯМ И СТРАХАМ

1

Небо нуждается в помощи человека.

Небо‚ да-да‚ небо!

Небо – такое неподступное! – стынет в несбыточном ожидании‚ пока человек догадается‚ отлипнет от привычного стула‚ отыщет свой путь.

Чтобы появилась дорога‚ надо ее протоптать. Чтобы не зарастала дорога‚ надо по ней ходить.

В той степи не было дорог‚ не было конца-края‚ не было‚ казалось‚ и времени‚ а идти всё равно надо.

Через землю Гумик. Через страну Пумперникель. В нехоженые края тумтумов и кафторим‚ где горы Тьмы на пути‚ море Печали‚ страна Тысячи Холмов и печальная земля Нод для смятенных‚ полных томления‚ блуждающих духом и неприкаянных.

Начнем с земли Нод‚ пойдем по земле Нод‚ дорогой скитальцев и обреченных на забвение‚ которая вечно пугает и привораживает‚ ведь раствориться и пропасть так же‚ наверно‚ заманчиво‚ как быть и слыть.

Бродил тут Адам к востоку от рая‚ в смятении и замешательстве. Бродил Каин–убийца‚ изгнанный с лица земли. Бродили тут многие‚ бродили безымянные: по костям упавших‚ по мольбам заблудших. Степь без начала столом неприбранным: одним к насыщению‚ других в пищу. Степь без конца постелью невзбитой: кому в сновидения‚ а кому .кошмары полуночные.

Прятались душегубы-разбойники по глухим‚ травяным углам‚ прятались беглые мужики и солдаты‚ старцы-скрытники и вороватые блудяжки‚ хутора и целые поселения‚ а одинокий путник и подавно исчезал без возврата с первых своих шагов.

Всякое поселение камушком в степи. Всякий человек песчинкой. Но степь не складывается в мозаику‚ и путь к небу не проложен на карте.

Крик шакала‚ писк суслика‚ обглоданная кость на бугре‚ стервятник над головой‚ миражное марево на любой вкус и реклама на пути‚ белилами по жести: "Лучший друг желудка вино Сенъ-Рафаэль".

Пинечке поглядел.

Похмыкал.

Понял только одно: странности продолжаются.

2

Стоял посреди степи храбрый солдат Яшка Хренов – не велик чин‚ пулей стреляный‚ штыком порченный‚ и знаки боевые по лицу и по телу.

– Стой! Кто идет?

– Идет Пинечке‚ – сказал Пинечке. – Несет привет от Ваничке.

– Ванька! Друг ситный! Как он?

– Нормально. Ест рыбу‚ пьет водку‚ справляет инвалидную службу. Про вас говорит‚ будто на плечах ядро.

– Ядро – что... – похвалился Яшка‚ казенная голова. – У меня‚ вон‚ рука чугунная‚ нога деревянная‚ сердце латунное. Сменюсь с поста‚ покажу.

– А когда сменитесь?

– Кто ж его знает? Разводящий на крестины поехал. С месяц назад‚ а то и с год. Тут время несчитанное.

Был случай в давние времена‚ случай-изумление. Ехала через степь Августейшая Бабка‚ прямым ходом в Таврические владения‚ а на пути ее расставляли столы‚ расстилали ковры‚ рассаживали розы‚ будто всегда были. Одна из роз – нежная‚ обольстительная прелестница‚ стыдливая в красоте своей – с таким уродилась ароматом‚ что Бабка пожелала насладиться ею и на обратном пути. А чтобы ту розу не сорвали‚ не прибили‚ не примяли ненароком‚ велела приставить стражу неусыпную и охранять неукоснительно от возможных посягателей. Встал солдат с ружьем‚ караульные на подмену‚ разводящий с часами‚ но Августейшая Бабка про розу позабыла и срочным порядком воротилась в столицу на лечение. У нее‚ у Бабки‚ подагрический припадок пал на кишки. Потом роза отцвела‚ засохшего стебелька не оставила‚ а пост всё стоял: не год‚ не два – сотню лет. Команды на отмену не было. А нет команды‚ нет и прекословия. Проклюнулся как-то прыткий администратор‚ пылкий совершенствователь с идеями‚ отменил пост в интересах экономии‚ и что же? Начался нигилизм‚ волнения с прокламациями‚ пожгли помещиков‚ растрясли заводчиков‚ разворошили страну: дороже себе стало. Волнения подавили‚ пост восстановили‚ совершенствователя высекли на площади‚ и встал Яшка Хренов в степи‚ ружье приставил к ноге.

– Яшкеле! Вам бы на покой‚ Яшкеле‚ в караульную будку. Рыбу есть‚ водку пить: Ваничке на подмогу.

– Нельзя‚ – сказал Яшка. – Я еще послужу. Мы еще повоюем. У меня‚ вон‚ кулак чугунный – семь фунтов без обертки: немца бить‚ француза колупать‚ внутреннего врага кокошить‚ – если не я‚ то кто же?

Пинечке и его пожалел:

– Может‚ постоять за вас‚ Яшкеле? Возле розы‚ которой нет? Поспите пока что‚ поешьте‚ а там и подмена подойдет.

– Нет у меня подмены. Моя подмена в бега ушла. К девкам на хутор. Назад вернется не обязательно.

Переступил с ноги на ногу‚ голову почесал под кивером:

– Давно не разувался. Нужды не справлял. Без еды-мытья. Вошка в голове к богатству.

– Это у вас к богатству. А нам и вошка не поможет. Я пошел‚ Яшкеле.

– Иди. Только стороной. Розу чтоб не потоптать.

Пинечке обошел его с опаской и пошагал дальше‚ а надписи на пути – белилами по жести – утягивали за собой в неопробованные времена: "Стрижка‚ брижка и завивка"‚ "Профессор шансонетного искусства Серполетти"‚ "Повивальная бабка с приютом для секретных".

А там и трактир на развилке – "Не проходи‚ голубчик!"‚ с оргатном и отдельными кабинетами. Музыкой заманивает‚ томно и вкрадчиво:

Он не красив‚ но очень симпатичен.

В его устах сквозит любви привет...

Что тут говорить‚ когда за нас наговорились прежние поколения. Что тут сказать‚ когда давно уж сказано-припечатано: человек подобен веревке. Один ее конец в руке Бога‚ а за другой тянет Сатана.

И Пинечке втянуло в трактир.

3

Громоздился за стойкой хозяин глыбой несвежего мяса.

Дремал мужик за столом ноздрей в липучий стол.

Гроздьями под потолком – подремывающим осиным роем – провисали демоны–разрушители‚ которых без счета нарожали чертовы матери Лилит‚ Аграт и Махалат.

Пахло брагой‚ варевом на мясе‚ круто просоленным огурцом и непрополосканной половой тряпкой.

– Что есть будем? – спросил хозяин. – Штец отлить? Мясца покрошить? Печенку-селезенку? Потроха-требуху?

– Я так посижу‚ – застеснялся Пинечке. – У меня хлебушек с собой.

– Зачем же всухомятку? Можно принять внутрь. Прольется без помех.

И показал на меню: "Малый грех – стопка. Средний – стакан. Смертный грех – бутыль с закуской".

– Не сомневайтесь‚ – сказал любезно и грохнул стаканом о стойку. – Свои грехи – не ворованные. Свежие‚ нележалые‚ с гарантией. Возьмите на себя любой и угощайтесь.

– Угощайся! – заверещали демоны с потолка. – На дармовщинку! До свалки под забор! Стаканы мытые. В салфет не сморкаемся. Ради бесплатно что выпить‚ жизни кусок отдашь!..

На шум поднял голову мужик за столом‚ буркнул ненавистно:

– Пусть эту крымзу схватит чума.

И огурцом хрупнул.

– Крымза – это я‚ – хихикнул польщенный хозяин. – Я крымза пройдошливая. Сколько грехов перепродал‚ а всё не кончаются.

– Ваша фамилия Кишкемахер?

– Моя фамилия Костогрыз. Там не дольешь‚ здесь обсчитаешь‚ этому голову проломишь. Наше дело распойное: один грех продал‚ другой заработал.

Мужик оглядел Пинечке мутным взором‚ похлопал в задумчивости ресницами:

– Перед вами человек‚ мучимый безделием. Бражник-винопивец. Денег в долг не давай. Не верну.

Снова заснул.

– Благословен Ты‚ Господи‚ Боже наш‚ Царь Вселенной‚ производящий хлеб из земли...

Пинечке сидел за столом‚ ел хлеб Фримы-вдовы‚ крошки подбирал на память. Ломоть был щедрый‚ пупырчатый‚ от души‚ и это добавляло сытости. Мама‚ бывало‚ последнюю в доме ковригу пластала на крупные ломти: чем меньше хлеба‚ тем толще ломоть. Малые хитрости изворотливой нищеты, сапожников босоты‚ портных наготы: увесистый кусок на столе тешит душу‚ большая картофелина на тарелке сытнее двух маленьких‚ а от тощего ломтя одно в животе урчание.

Но демоны-разрушители позуживали уже‚ погуживали‚ шерстку ершили в ожидании:

– Кабачествуем. На питье подвеселяем. На пропойство подохочиваем и битьем неволим.

Пинечке их не слышал. Пинечке ел хлеб.

– Потолки у вас низкие. Почему так?

– И потолки низкие‚ – согласился хозяин‚ – и полы высокие. Один оседает‚ другой кверху пучит: по малости в год.

– А не опасно?

– Еще как! Слипнутся со временем – это уж непременно. Но я выскочу‚ – пообещал. – Я успею. Доходы больно хороши. Сказано в Писании: изменнику изменять‚ а грабителю грабить.

Снова проснулся мужик за столом‚ покрутил растрепанной головой‚ сказал глухо:

– У мужика грудь никогда не зябнет‚ у жида пятки‚ у ляха уши. Здравствуй‚ друг Харитон.

– Я Пинечке‚ – ответил Пинечке.

– Глупости. Я лучше знаю. Ты Харитон‚ уж поверь мне.

Пинечке подумал: "Мы находимся под их властью. Их законы – наши законы..."

– Хорошо. Пусть будет Харитон. Только для вас.

– Я передумал. Ты Пинечке. Род строптивый и лукавый. Сила зловредная. Народы покорить и ими обладать. Харитоны такими не бывают.

И захохотал.

Стоило бы на него обидеться‚ и надолго‚ но почему-то не обижалось. Уж больно хорош! Сам крепенький‚ лицо кругленькое‚ глаз рыжий и нос в конопушках.

– Вас зовут Серафим? – спросил‚ приглядываясь.

– Меня зовут Воробей. Но можно и Серафим. Как скажешь‚ так и можно.

Сунулся нос к носу‚ проглянул старческим ликом‚ зубом одиноким‚ плечом скособоченным‚ с тоской сказал и томлением:

– Глаз завистлив‚ горло обжорно‚ руки гребучи. Жадный я‚ Пинечке. По земным по усладам. Как же так? Прожить и не распробовать? Душа алчет‚ сердце обольщается.

Менялся обликами‚ переплывал из лика в лик‚ верещал от души:

– Пить будем. Бузоватть по мордам. Кувыркания устраивать. Воробей – птаха легкая! На реке платок расстилал и на платке танцевал.

А на душе камень.

– На что это похоже? – подумал Пинечке и стал размышлять‚ тоненько выпевая под нос: – Один иудей был в Шушане‚ городе престольном‚ имя ему Мордехай‚ сын Иаира‚ сын Шими‚ сын Киша из колена Биньяминова...

А вслух сказал так:

– У нас каждый ребенок рождается старым евреем. И дальше уже не молодеет. Но в Пурим и мы пьем. До потери разума.

– Сложно ты устроен‚ Пинечке‚ – заскучал Воробей. – Пупик-попик‚ сосудики на все стороны. Был бы бревно бревном‚ и перекатывайся без забот. А на боку нос сучком‚ чтобы сморкаться.

Пинечке вздохнул:

– Говорил реб Ицеле – со слов реб Нисена – со слов реб Зелига и Велва-мудреца: "Никто в мире – кроме еврея – не может быть евреем. Быть евреем не просто. Перестать всякий сумеет."

Мужик вдруг надулся в гневе и досаде:

– Да ты знаешь‚ кто я? Какоё моё профессиё?

– Какоё?

– Необыкновенноё. Ходим по миру‚ унимаем пожары. Мы тушим‚ нас потом угощают. Хочешь‚ покажу? За стопку. Зажги трактир‚ а я потушу.

Демоны так и взвились в готовности!

– Погодите‚ – сказал хозяин от стойки. – Я еще трактир не продал. Тогда и зажгем.

Демоны снова опали.

– Некогда мне годить‚ – забурчал мужик. – Там горит без меня‚ за развилкой. Там меня дожидаются‚ а я не знаю‚ куда бежать: налево или направо.

– А вы какой‚ собственно‚ веры? – поинтересовался Пинечке. – Туда и бегите‚ куда тянет.

– А мы такой‚ собственно‚ веры‚ – ответил мужик. – Где больше нальют.

– А мы такой‚ собственно‚ веры‚ – ответил хозяин. – Где больше заплатят.

– А мы такой‚ собственно‚ веры‚ – ответили демоны–разрушители. – Где больше нагадим.

4

Спросили без умысла во дни позабытые: "Какое у нас время на дворе?" Ответил "Полный милосердия": "Теперь утро и теперь ночь. Утро для праведника‚ ночь для злодея".

Время отмаливать старость.

– Прежде-то‚ – в мечтаниях сказал хозяин. – Купцы наезжали и авантаж был. Пруды прудили в рояле: шампанское с карасями. Даму подавали подогретой: мамзель-натюрель‚ соус пикант.

И демоны огорчились от нахлынувших воспоминаний.

– Куда идешь‚ Пинечке? Налево или направо?

– Еще не решил.

Мужик обиделся:

– Он не решил... Фря какая! Да я‚ хочешь знать‚ месяц на развилке сижу‚ решить не могу: налево или направо. Стопку! – закричал. – Две стопки! Воробей угощает!..

Хозяин принес две стопки‚ полные до краев‚ сказал без утайки:

– Плоть одолела. Алчность являем и бессердечие. На вас теперь триста сорок один малый грех‚ семьдесят три средних и два смертных.

– Через меня спасают костогрыза‚ – похвалился Воробей и выпил первую.

– Через меня испытывают дурака‚ – похвалился хозяин и пододвинул вторую.

Самый страшный грех вводить других в грех.

Демоны-разрушители уже слетели на ближний стол‚ тучами облепили скамейки‚ нюхали винные запахи‚ шипели и плевались друг на друга.

– Что же вы делаете? – сказал Пинечке горестно. – Такие случаи бывали‚ и не однажды. Бедняки перекупали у богатых тяжкие их грехи. Тяжкие грехи за хорошие деньги. Но что такое деньги? С ветром пришли и с дымом ушли. А на Небе с них стребовали. Мера за меру. За свои прегрешения и за купленные.

– Небось‚ – подморгнул Воробей. – Отобьемся. Не у вас ли сказано? Не в ваших ли Талмудах? Избавляются от адовых мук страдавшие от голода‚ от мучительной болезни и злообразной жены. А мы свое отголодали.

Демоны взвыли в негодовании‚ будто добычу уводили из-под носа‚ а хозяин за стойкой возрадовался:

– Это нам подходит! Злообразная жена – это нас утешает. Призовут на расправу‚ встребуют с мерзавца: что ж ты‚ такой-сякой?! А я в ответ: отстрадал‚ братцы‚ в земной отстрадал жизни‚ от жены-дракона. Свое в доме озверение имели.

Выползла из-под стола лопоухая‚ умильная дворняга‚ хвостом заколотила по половицам в надежде на угощение.

– Спроси меня‚ – велел мужик. – Живо! Какоё это животноё?

– Какоё?

– Отвечаю: необыкновенноё. Из породы бульдогов. И не просто бульдог‚ а буль-буль-буль-дог. У них так: чем больше буль‚ тем злее собака. А это очень злая собака. Буль-буль-буль и еще дог-дог.

– И не страшно?

– Страшно. А что делать? У всякого доброго человека непременно должна быть злая собака. Иначе его можно обидеть. А я добрый.

Пес лизнул Пинечке руку‚ повел большим виноватым глазом: не верь‚ друг‚ ему‚ я-то еще добрее.

– Мы с ним на пару работаем‚ – пояснил Воробей. – Я пожары унимаю‚ он из огня выносит. Хочешь‚ трактир зажгем? Он тебя выхватит.

Демоны снова взвились от возбуждения и больше уже не опадали.

– Зачем меня выхватывать? – сказал Пинечке. – Я сам могу выйти. Ноги еще носят.

– Куда ж ты выйдешь‚ – резонно заметил мужик‚ – когда развилка на пути? Да и выгода больно велика. По стопке за грех.

Выпил и носом в тарелку.

– Солидный клиент‚ – с укором сказал хозяин‚ – а на столы падаете и посуду колете. Фи на вас.

5

Пинечке вышел к развилке и встал‚ полон сомнений.

Два камня лежали рядком. Два камня – предупреждением.

На первом было написано: "Ты‚ человек! Как долго ты прожил? Сколько одежд износил? С кем ел и за кого пил? Много ли пугался и многих ли пугал? И сколько дьяволов сотворил своими грехами?"

На втором камне было написано: "Выходите копать могилы".

Демоны-разрушители вылетели следом и провисли над головой в ожидании увлекательного продолжения‚ которого не миновать. Одни подталкивали его налево‚ другие направо‚ но Пинечке их не замечал и терзался в сомнении.

– Господи! Вот я шагну‚ Господи‚ закрою глаза и шагну‚ а Ты уж направь‚ Господи‚ на путь верный‚ на дорогу ровную‚ на людей ласковых. Затвори‚ Господи‚ пути тьмы и ярости‚ из тесноты на простор выведи нас...

Аспиды на пути‚ питающиеся прахом земли. Рогатые ехидны. Змееныши под ногой и паучьи отродья. Сатан в человечьем облике: одежды черного шелка. Дух Кина – безголовый завистник.

Не обойдешь – не минуешь.

Шел по степи незнакомец затылком вперед‚ сыпал пахучий порошок на свой след‚ чихал‚ слезы лил без передышки от едкого запаха.

Табак. Против ищеек. Чтоб не унюхали.

Увидел Пинечке‚ спросил с подозрением:

– Ты. Кто ты?

– Пинечке‚ – ответил Пинечке.

– Куда идешь?

Опыт поколений: когда спрашивают на дороге – "Куда путь держишь?"‚ назови отдаленное место‚ самое далекое на твоем пути. Он‚ глупец‚ подумает: "Пинечке идет далеко. Успею его убить"‚ – и ты спасешься.

– Далеко иду‚ – сказал Пинечке. – На край света. А вы: куда и откуда?

Драный картуз. Ветхая капотца. Короткие штаны на кривоватых ногах. Скудная бороденка‚ перехваченная бечевкой‚ чтобы не трепалась на ходу.

– На море‚ – отвечал. – В пираты. Отъемся. Просолюсь. Задубею на ветру. Подарков нанесу детям. Пират Шмуль – такого еще не бывало!

И погордился заметно‚ блеклый и дряблый‚ а демоны ему поаплодировали.

– Зачем тебе это?.. Пират должен грабить и убивать. Пьянствовать и насиловать. Ты это сможешь?

– Сможет! – завопили демоны. – Эка невидаль! Да и мы на что? Не бойся‚ мы научим!..

– Я попробую‚ – просто сказал Шмуль. – Всю жизнь я был среди лишних: "Шмуль‚ не твое это дело". Я выучил сорок работ без одной‚ но они не кормили. Тогда я вспомнил про пиратов‚ и не спорь со мной! Поменять место – поменять счастье.

– Но здесь и моря нет. И кораблей с богатством.

– Найдем‚ – отвечал беспечно. – Чтобы волна о борт! Ветер в парусах! Знамя на рее!.. Я тебя приглашаю. Ты мне показался. Пират Шмуль и пират Пинечке.

– Какой из меня пират? Я грустный. Усталый. Озабоченный. Пираты такими не бывают.

– Бывают‚ – убежденно сказал Шмуль. – Когда у пирата много хлопот и мало радости‚ он тоже озабоченный. Но море смоет-залижет. Все горести.

Пинечке еще сомневался:

– А если ладони. Ковшиком к небу. Что тогда?

Тот улыбнулся понимающе:

– Тогда. Самое оно – тогда. Полные ладони радости и удачи. Доверху и с переливом. Только подставляй!

Что тут говорить? Дальше пошли вместе. Затылками вперед. Перед ними весело маршировали демоны-разрушители‚ перемигивались‚ потирали мохнатые ладошки‚ и пахучий табак на следу отбивал нюх у ищеек: за счастливыми всегда погоня.

– Пинечке‚ – шепнула мама. – Не еврейское это дело. Затылком вперед не ходят‚ Пинечке‚ ты же упадешь.

– Молчи‚ старуха‚ – грубили ей разрушители и пакостно щерились. – У нас свобода‚ бабка‚ ходи как знаешь.

Пират Шмуль пыхтел на ходу‚ задыхался‚ жаловался на крутой подъем‚ а Пинечке шагал легко и невесомо‚ как с затяжного уклона. Шли рядом‚ в одну сторону‚ а поди ж ты: один в гору‚ а другой с горы! За краем степи томилось в ожидании море. Фрегат под парусом. Ямайский ром под градусом. Пушки по борту и ядра горкой. Всякому кораблю своя буря!

– Я же не буду грабить‚ – успокаивал себя Пинечке. – Пьянствовать-насильничать‚ – зачем мне? Ветер в спину. Брызги в лицо. Песня в душе и хватит.

– И кр-ровь на палубе! – рычали в предвкушении демоны. – Мачта в щепы! Пробоина по борту и паруса в клочья! А трупы будем сбрасывать в море‚ на прокорм рыбам!.. Много тр-рупов!

6

Стоял дом в ложбинке.

Одинокий и беззащитный.

Подходи и грабь!

– Берем на абордаж‚ – приказал Шмуль. – Для почина.

– Не надо.

– Надо! – заблажили демоны. – Чего это – не надо?.. Гранату кинуть. Газы пустить. На мине взлететь!.. Пираты мы или не пираты?

И они побежали в атаку.

– Зачем мне это? – трепыхался Пинечке. – Не желаю.

Куда там! Начал – беги. Добежал – грабь.

А грабить нужды нет.

Четыре двери на четыре стороны. Для голодных и бездомных. Стол накрыт. Хлеб нарезан. Постели застланы. Хозяева попрятались в подполе‚ чтобы не смущать. И написано на стене: "Пришел – ешь. Поел – спи".

Вошли. Огляделись. Принюхались. Засадой не пахло‚ а пахло из печи картошкой с укропом‚ топленым молоком‚ ржаной корочкой.

– Есть будем‚ – закричали демоны. – И много! До мозолей на зубах!

– Есть не будем‚ – сказал Пинечке. – Это не кошер. Не еврейская это еда.

Была пауза.

– Ты хочешь сказать… – начал Шмуль‚ – что и пираты?..

– Конечно. И у пиратов должен быть кошер. Отдельная посуда для мясного‚ отдельная для молочного.

– Тьфу! – взвились демоны и опали в разочаровании.

– Где ж мы возьмем кошерное мясо?.. – спросил потрясенный Шмуль.

– Резник будет на корабле. Десять евреев для молитвы. Раввин – непременно. Каюта-синагога со свитком Торы. По субботам не грабим: иначе я не согласен. В другие дни тоже не грабим: грех.

Шмуль глядел на него и обмякал в расстройстве. Огорченные демоны бочком отступали от пропащего дела. В подполе перешептывались хозяева‚ но они их не слышали.

– С чего же жить станем?..

– Все как-то устраиваются‚ – утешил Пинечке. – Где двое едят‚ там и третий зачерпнет с краешка.

– А где двое голодают‚ – горлом‚ в задавленных рыданиях‚ отозвался Шмуль‚ – там и семеро не отстанут. – И завопил в голос: – Да у меня дома рты некормленые‚ одежды нечиненые‚ жена иссохшая‚ дети неулыбчивые. Куда ни гляну‚ везде лучше. Где ни попробую‚ у всех слаще. Зачем же в пираты идти‚ если не грабить?..

– Песня в душе‚ – просто сказал Пинечке. – Ладони к небу. И хватит с тебя.

– Ладони к небу‚ – бормотнули демоны‚ – а туда золото. А у кого песня‚ – бормотнули‚ – нож тому в брюхо‚ петлю на шею‚ ядро к ногам и за борт...

Без ужина пошли спать.

Шмуль долго вздыхал‚ ворочался‚ заговорил в дреме:

– ...жизнь прошла – хлебом в доме не пахло. Работы перепадали: в маце дырочки делать. Податься некуда‚ продать нечего‚ заложить – только себя. Пошел на поклон. К Крадуну-Деруну-Живоглоту. И говорю с порога: "Нет у меня ничего вещественного. Нет‚ и уже не будет. Но есть у меня дети несчитанным множеством‚ которых надо кормить‚ и есть у меня‚ полагаю‚ будущее мое блаженство за теперешние адские муки. Если заложить‚ сколько дашь?" Он поглядел на меня‚ прикинул и говорит: "Рубль". – "Только-то?" – "Только-то. А не выкупишь – блаженство мое". Взял рубль‚ пошел на базар‚ купил детям еды. С того и пошло. Заработаю рубль – выкуплю блаженство‚ проживусь – опять заложу. Прихожу раз‚ а Живоглот и говорит: "Много вас таких с блаженствами. Которые продают. На райские блаженства курс упал". – "И что?" – "И то. Цена теперь три копейки".

Губа запухла. Щека задергалась. Слеза покатилась‚ как у обиженного ребенка.

– Значит и тут: "Шмуль‚ не твое это дело"? Значит и в пиратах?.. Где же мое‚ Пинечке? Где?..

Была мечта у человека‚ и ту отняли. Пошел верблюд рога просить‚ а ему и уши отрезали.

7

Шмуль спал.

Демоны угомонились.

Пинечке ворочался на мягкой постели‚ с непривычки после жесткого пушечного дула‚ и посреди ночи услышал голоса.

– Когда же мы жить станем? – жаловалась женщина. – Всё в подполе да в подполе. Еду состряпаю‚ постели перестелю и опять вниз. А я ребеночка хочу. Двери в дом запертые. Заботы семейные.

– Погоди‚ – утешал мужчина. – Накормим голодных и заживем.

– А скоро?

Вздох долгий:

– Не. Не скоро. Они ж назавтра снова проголодаются.

Пинечке сполз с кровати‚ ухом прилип к половице‚ чтобы слышнее.

– Кого в дом пускаем? Нахал с гонором. Гордец с норовом. Неряха со зловонием. А ты всех терпи.

– Всех так всех‚ – упрямился мужчина. – Иначе это не добро.

– Другие‚ вон...

– Мы не другие.

– Жиреют-богатеют...

– Мы не трактир.

– Ради чего? Ну‚ ради чего-о?..

Тихие слезы. Уговоры. Чтение по складам или на память: "И услышал я голос Господа‚ говорящего: кого пошлю Я и кто пойдет для Нас? И сказал я: вот я‚ пошли меня..."

Пошмыгала носом‚ отсморкалась:

– А эти. Сегодняшние... Рук не помыли. Еду мою не поели. Спасибо не сказали.

Тут Пинечке не вытерпел‚ возразил горячо:

– Руки мы как раз помыли. И за хозяев помолились. А еду‚ уж извините‚ нам нельзя.

В подполе сразу затихло: ни звука‚ ни шороха.

– Выйдите.

Молчат.

– Передохните от нас.

Упрямятся.

– Тогда мы уйдем‚ – пригрозил. – Прямо в ночь. К волкам в пасть.

– Ой‚ нет...

Дальше разговор через половицы.

– Тяжкий труд – делать добро?

– Ох‚ тяжкий...

– Ваше добро – наше зло. Привыкаем – требуем – покрикиваем.

– Чего уж‚ – вздохнул мужчина. – Не проверять же на входе. – И снова прочитал по складам или вынул из памяти: – "Оказывай помощь достойному ее и оказывай ее недостойному. Если другой и недостоин твоей помощи‚ ты достоин оказывать ее".

– Это наши мудрецы сказали‚ – похвастался Пинечке. – Это я слышал от реб Ицеле.

– Нет такого – ваши‚ – сурово ответил мужчина. – Мудрость – она общая.

И устыдил.

– Как вы просыпаетесь по утрам? – спросил еще Пинечке.

Сказали:

– В подполе нет утра‚ нет вечера.

– И песни нет на рассвете? Которая в душе?

– Песня есть всегда.

Застонал:

– Возьмите меня к себе! В подпол!.. Воду носить‚ печи топить‚ учиться творить добро!

Только и сказали:

– Мы подумаем.

И Пинечке заснул на полу‚ ухом к половице‚ счастливый и утешенный.

Жестко‚ но привычно.

8

Распахнулась крыша за ненадобностью‚ звезды проглянули над головой‚ высоты просветились до крайнего поднебесья‚ и там‚ в невозможном отдалении‚ закрывались и открывались оконца без числа и порядка‚ взглядывали оттуда смытые озабоченные лики‚ высматривали своих на земле‚ улыбались и печалились. В жизни дальнозорок‚ во снах близорук, Пинечке щурился в надежде‚ глазами обшаривал‚ и вот оно‚ его оконце‚ вот она – подперев щеку – Рейзеле-большеглазая‚ Рейзеле-кареокая‚ обитающая в тени Всевышнего. "Жизнь моя! Чудо мое! Нет тоски горше нынешней. Пусть уже случится невозможное‚ пусть!" Высветила его ясным глазом‚ пыхнула на него алым цветом: "Я найду тебя‚ милый‚ в будущих жизнях найду‚ в разных – хоть каких – обличиях". – "Как же я узнаю тебя? Как?!" – "Знак подам‚ радость моя‚ наш с тобой знак. Жди и скажу непременно‚ когда ни есть и какому ни есть: "Пинечке! Это же Пинечке!.." Руки потянула из оконца его Рейзеле‚ и поплыли они в переливчатом беспределе‚ безмятежно юные‚ в кувырканиях радости‚ содрогаясь и любя‚ не чувствуя веса лет‚ не отличая света от тьмы‚ встречи от расставания...

Ночью задул ветер.

Набежали тучи.

Зашлепали капли по крыше, литые‚ свинцовые‚ застучали настырными клювами‚ просыпались дробью‚ загрохотали‚ обрушились ливнем.

Степь очнулась от спячки‚ потянулась‚ поежилась пересохшей кожей‚ стала заглатывать воду жадным‚ ненасытным горлом. Давилась‚ захлебывалась‚ переполнялась до вздутия пузырей‚ и вот уже разбежались с уклонов быстрые потоки‚ переваливаясь через увалы‚ собираясь по балкам‚ захлестывая овраги‚ под беспощадные подстегивания ветра‚ жгучих молний‚ пушечной громовой пальбы.

Дом дрожал. Содрогался. Волны катились по ложбине‚ били в стены‚ как в корабль на мели‚ перекатывались через порог и заплескивались в окна. Они метались спросонья от стены к стене‚ а кругом бушевало необъятное море‚ ярые жгуты пластали небо‚ и где-то подкапливался беспощадный водяной вал. Разгонялся по спускам‚ набирал силу в ложбинах‚ матерел‚ вспучивался в оврагах‚ единым шлепком о стену сдернул дом с места и погнал в темноту‚ в ужас‚ в беспросветность.

– Пинечке... – шептал Шмуль в пугливом восторге. – Мы плывем... Вот мы уже и пираты‚ Пинечке!

Попискивали в подполе подмокшие хозяева. Вопили на крыше демоны-разрушители: "Ях! Я-ях!"‚ засвистывали по-разбойничьи в два пальца. Пират Шмуль – лихим капитаном – глядел вдаль из чердачного окна и кричал во мрак‚ в перехлест ветра и полоскание молний:

– Всех победим! Откатаем без жалости! В пух расчешем!..

– Не надо...

– На-ааа-адо!

Против стихии не попрешь.

Светало.

Пиратский корабль летел по волнам‚ безжалостный и разящий‚ и ветер в спину‚ брызги в лицо‚ песня в душе‚ – но что это за песня‚ кому она и зачем?..

Стоял трактир на пути – "Не проходи‚ голубчик!" Демоны задували дружно‚ насылая на него корабль. Пират Шмуль готовился к абордажу. Пинечке метался по палубе: не удержать и не отворотить.

Налетели. Ударили. Накренили.

Уходил под воду "Не проходи‚ голубчик!"‚ как уходит фрегат с глубинной пробоиной: неспеша и с достоинством. Суетился за стойкой хозяин‚ разливал‚ разбавлял‚ обсчитывал: "Дозвольте получить!.. Дозвольте обслужить!.." Мужик за столом сглатывал грехи без сдачи‚ рюмку за рюмкой‚ в винном потоплении – жизнь на горе! Орган наигрывал напоследок‚ нежно и завлекающе:

Извините‚ если стоны

Ваш нарушили покой.

Извините‚ если волны

Скроют труп мой под водой...

– Прыгайте! – взывал Пинечке. – Что же вы?..

– Мы счас... Мы мигом... Вот уж купцы понаедут с ярмарки! Осетрина в галантире! Фрикандо из телятины! Упоение с магикой!..

Были они – нет их.

Только пузырь взбулькнул-полопался.

9

Посреди степи‚ посреди молний‚ в кипении пены и бурунов стоял несокрушимый Яшка Хренов по горло в воде‚ ружье держал над головой‚ чтобы не замочило порох.

А они наплывали на него на волне риска‚ удачи‚ азарта‚ метили прямо в охраняемую зону.

Закричал. Предупредительно пальнул в воздух. Где там? Налетят и попортят.

Приложился к ружью и наповал.

Был Шмуль – нет Шмуля.

– Дышать... – шелестнул‚ – тоже не наше дело... Теперь вы... дышите за нас...

И отправился по пути отцов.

Тут уж и волны опали‚ будто от выстрела. Ветер утих от ужаса. Воды сошли, как не было.

Встал корабль на мели.

Пират Шмуль кровью истекал сквозь малую дырочку‚ и через ту дырочку нехотя и с трудом протискивалась наружу его душа. Зачем?.. Зачем вывели ее помимо желания из сверкающего небесного чертога‚ где пребывала она в неземной чистоте и наслаждалась сиянием Того‚ Чьим словом был создан мир? Для чего?.. Для чего поместили ее в зловонную каплю семени‚ зажали‚ ограничили‚ стеснили ребрами – не вздохнуть‚ послали в мир на грех‚ страдания и на муки? К чему?.. К чему вынудили ее терпеть это пахучее‚ волосатое‚ неприглядное тело со всеми его выделениями‚ которому не даны полеты‚ вспархивания-воспарения? А когда смирилась‚ наконец‚ и притерлась‚ свыклась‚ стерпелась и слюбилась‚ время расставаться по чьей-то неуемной дурости и выходить наружу‚ в пугающе просторный мир.

– Яша... – говорила душа‚ всхлипывая. – Зачем ты стрелял‚ Яша?..

– А чтобы розу не потоптали.

– Какая роза‚ Яша? Ее сто лет нет.

– Так что из этого? – отвечал Яшка Хренов. – Розы нет – приказ есть. Место неприкосновенное.

Перезарядил ружье и застыл на посту.

Пинечке распростерся над бездыханным телом. Демоны на крыше слюной исходили от восторга. Выползали хозяева из подпола‚ мокрые и дрожащие‚ глядели на мертвого Шмуля‚ ужасались содеянному.

– Это мы‚ – говорила‚ казнясь и каясь. – Это из-за нас.

– Нет! Добро не может убивать.

– Но вот же‚ вот!.. В каждом добре есть зло.

– В каждом зле есть добро. Дремлющее. Подмороженное. Потому и двери настежь. В теплоту. В сытость. В отогрев.

– Нет уж. Фигушки! Дом запру. Окна занавешу. Забором огорожусь. В подпол не полезу больше‚ никогда!..

Закружил поверху ворон на подмокших крыльях‚ глазом закосил в недоумении. Кто такие? Почему? Откуда?

– Ну и что же‚ что потоп‚ – сказал ему Яшка Хренов. – Караульный должен оставаться и назавтра‚ при любом потопе. Разводящий – непременно. Солдат на подмену. А остальные необязательны.

– Яша‚ – прокаркал ворон на это. – Не хвались завтрашним днем. Не полагайся на человека‚ Яша‚ даже на разводящего‚ ибо он ничто.

– Лети давай‚ – пугнул Хренов. – Свет не засти.

Ружье наставил и пороха подсыпал.

– Господи! – воззвал ворон в сердцах. – "Положивший предел водам"! Люди сии‚ – ну до коих же пор?.. Одно дуракам по разумению: на горе Ар-рарат растет кр-рупный виногр-рад. Порази их пузырями‚ Господи!

И полетел восвояси.

А где они‚ наши восвояси? А это уж кому как.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ИЩУЩИЕ ПРИЮТА

1

Сведущие‚ поднаторевшие в падениях люди уверяют: если нельзя подняться‚ то следует опуститься. А старый ребе говорил иначе: "Если нельзя подняться‚ непременно надо подняться". Но для этого потребуются силы‚ вера и немножко удачи‚ которая тоже не помешает.

Пинечке упал с высоты в реку‚ пробил глубину до дна‚ перепугав мелкую живность‚ и стал медленно всплывать на поверхность‚ потому что человеку нечего делать в воде‚ если он не утопленник.

Каждая река имеет свое течение. Каждый Пинечке свою долю. И солью залепляло ресницы‚ не от слезы ли?

Его несло на спине‚ с раскинутыми руками‚ лицом к недостижимым высотам‚ на которых он побывал и не удержался. Берега взглядывали на Пинечке‚ как прощались‚ и на цыпочках отступали назад. Бурунчики закручивались у головы и легонько ерошили бороду. Щука-рыба уж не та ли? грустно плыла рядом и причитала без устали:

– Ай‚ горе! Вот горе! Уж это горе так горе!..

Потом его унесло в заводь и закружило неторопливо на месте‚ будто "Возвращающий души" поворачивал Пинечке‚ чтобы получше разглядеть с высоты и решить‚ наконец‚ что же с ним делать. Пора было‚ наверное‚ умирать‚ да команды на смерть не было.

Пинечке‚ пробилась мама через глухоту с забвением и стала уговаривать‚ как тормошить-вздергивать: Не поддавайся‚ Пинечке! Если что‚ мы бы узнали первыми.

Мама у Пинечки жизнь прожила хмарную‚ как под затяжным дождем‚ в вечном прищуре и наощупь‚ но повторять не уставала: "И от этого есть польза". Мама не углядывала шелухи‚ раскиданной под ногой‚ и шелуха эта своими завалами не заслоняла ей крупное и значительное. Это мама выглядела для Пинечки слабыми своими глазами Рейзеле легконогую – виноградину в пустыне‚ Рейзеле-сокровище с ямочкой на щеке‚ чтобы в уставные сроки чрево ее отворилось для наследника: "Мой мальчик‚ закрой глазки! Бог даст‚ и ты станешь раввином". Знала мама наверняка: оставившему после себя Гершеле‚ оставившему Мойшеле легче рассчитывать на будущее блаженство‚ нежели бездетному. Так как же Пинечке умирать‚ если не окажется после него вдовы для вздохов по мужу‚ не заплачут сиротки‚ которые не народились‚ не прорыдает сын над Пинечкиной могилой: "Да возвеличится и освятится великое имя Его..."‚ и некому будет приходить в синагогу‚ с того дня и после‚ чтобы читать по отцу кадиш‚ некому и ежегодно‚ в день горестной кончины‚ поминать Пинечке к добру: не про нас будь сказано‚ ни про какого еврея не будь сказано‚ с улицы ветром‚ из дома дымом‚ на пустынные поля‚ в непролазные леса...

– Пинечке‚ – говорила мама. – Тебе жить‚ Пинечке‚ и еще как! Тебе повести детей под хупу.

И убедила.

Кто-то ухватил его за одежду и поволок к берегу‚ отчаянно колотя лапами по воде. Кто-то пыхтел‚ кряхтел‚ постанывал от усилий‚ выволакивая на берег. Кто-то скакал потом на его груди‚ яростно и упрямо‚ как подталкивал к свету с дыханием.

Пинечке открыл глаза и увидел поначалу жаркий собачий язык. Язык провисал до его лица и был усыпан розовыми пупырышками. Язык метался‚ будто под колоколом‚ и в ушах у Пинечки подзынькивало.

– Здравствуй‚ буль-буль... Здравствуй‚ дог... Это ты меня выхватил?

Ошейник надорван. Поводок перегрызан. Бока опали от переживаний. А пес взглядывал преданным виноватым глазом‚ пасть разевал‚ как выговаривал: я тебя из воды‚ я тебя из огня‚ я тебя отовсюду выхвачу‚ ненаглядный ты мой‚ – только не гневайся‚ повелитель‚ на минутную дурость‚ дай лучше крошечку и помиримся!

Пинечке полез в карман‚ но крошек там не обнаружил. То ли водой вымыло‚ то ли рыбы склевали. Выковырял одну‚ крохотную‚ последнюю‚ обдул‚ в ладонях поласкал‚ упрятал для надежности поглубже.

– Пинечке‚ – сказал папа. – Что же ты медлишь? Сказано‚ Пинечке: пойдешь и не устанешь.

И Пинечке пошагал по берегу‚ хлюпая водой в башмаках.

– Я жду перемен‚ – говорил упрямо. – Да‚ да‚ я их жду. Жизнь – она должна взять свое.

– Вы выбрали жизнь? – квакнуло ему в ответ. – Нам с вами не по пути.

А кто квакнул – неясно.

2

Сидела на траве баба с распущенными волосами‚ неласково глядела на зашельца. Возле бабы громоздился призыв из бетона‚ поставленный на века: "Повернем реки вспять!"

– Девка с полными ведрами‚ – сказал Пинечке на всякий случай‚ – волк‚ медведь и жид хорошая примета.

А она:

– Хорошая примета‚ да поздно. Нет‚ чтобы раньше тебе прийти.

– Что такое?

– Реку уже повернули‚ поганцы. Теперь вода не в море течет‚ а из моря. Рассол – не вода. Хоть огурцы соли.

– Ах! – сказал. – Понимаю. Потому и ресницы соленые.

– Ресницы – ладно Белья не пополощешь. Водицы не попьешь. В реке не побултыхаешься. Акула сожрала Аленушку. Восьминог уволок Иванушку.

Вышла из куста кошка‚ мурлыкнула вместо приветствия‚ захромала на две ноги.

– Кицеле! – обрадовался Пинечке. – Я думал о тебе. А ты обо мне думала?

Покосилась на него‚ потом на пса‚ села‚ голову отвернула: много‚ мол‚ вас таких‚ обо всех думать – кошек не хватит.

Тут топот издалека. Ржание молодецкое. Посвист с гоготом.

– Дурость к нам приближается‚ – сказала баба. – Теперь берегись.

Набежали толпой юркие‚ кривоватые человечки‚ вздернули кверху новый призыв: "Пробудим уснувшие вулканы!" И убежали куда-то. Должно быть‚ пробуждать.

Один задержался без причины‚ ухнул‚ взвизгнул‚ обскакал вокруг‚ взбрыкивая коленками‚ проорал в запале:

– Знать не знаю! Соображать не соображаю! Не по годам глуп! Не по сединам туп! А достижения налицо!..

Ускакал.

– Это чего было? Кто и откуда?

– Тумтумы‚ – пояснила баба. – Лихие идиоты. Земли нашей погибель.

– Завоеватели?

– Свои. Кровные. Не завоеватели‚ а засмердители. Мы‚ вроде‚ таких не рожали‚ да они сами проклюнулись.

– Мутация‚ – произнес Пинечке не своим голосом и подивился на незнакомое слово.

– Хренация‚ – подтвердила баба. – Дерьмо развесное. А по-нашему гнусь.

И снова заквакало пакостно‚ будто гнусь порадовалась. Цеплючая и кусучая.

3

Всякое на свете доступно всякому‚ но не всякий всякого заслуживает.

Жмурились на солнце петухи‚ задрав головы‚ жмурились летучие мыши‚ и говорили петухи с небрежением: "Мы смотрим на свет‚ мы видим его‚ свет этот для нас‚ а вам‚ слепоте‚ что за резон?.." И было: пришел царь в город и приказал: "Всех петухов по дворам порезать‚ и в суп!" А назавтра проспал царь сражение‚ разгневался и вскричал: "Почему петухи не пропели?" Сказали ему: "Разве не ты повелел: всех петухов порезать и в суп?" Пошел царь своим путем и позабыл про тот город‚ про петухов позабыл‚ а летучие мыши плакали-убивались. Спросили их: "Что вам‚ незрячим‚ до петухов?" Ответили: "Нет петухов – нет света – нет нам надежды..."

Стена протянулась вдаль от реки. Высокая‚ бесконечная‚ непонятного назначения: прямой линией в неизвестность.

Долгий день. Гулкие шаги. Беспокойные мысли. Шли – углублялись в нехоженые края тумтумов и кафторим‚ где путешественники не бывали‚ и карт не составляли‚ и проб не брали на доброту‚ сочувствие и на ласку. Временами Пинечке прикладывал ухо к стене‚ слышал перестук молотков‚ скрежет ковша по камню‚ далекие взрывы. Дворняга-трусиха поскуливала от боязни. Кошка насупливала бровки и когти выпускала ненароком. Может‚ чудище притаилось за стеной‚ прелютый дракон с ядами неисцелимыми‚ матереубийца чешуйчатый‚ изрыгающий брань? Может‚ упряталась за стеной страна могил‚ наполненная злодеяниями‚ ужас и бездна‚ тьма кромешная‚ пасти разинутые? А может‚ огорожены ею нечистые народы‚ великие воинства Гога и Магога‚ мелкие‚ свирепые‚ кусучие‚ с непомерными ушами: на одном спят – другим прикрываются? Тоже не исключено. Проскребут камень‚ подомнут стену‚ отверзят проходы на исходе дней и повалят оттуда – к содроганию народов – бурляще кишащим месивом: мохнатые‚ беспощадные‚ трупоядные.

И некому будет погребать мертвых.

Они шли вдоль стены‚ и Пинечке говорил к успокоению попутчиков:

– Пройдем землю Гумик‚ пересечем Пумперникель‚ обогнем дебри Илойские‚ где от львиного рыка горы рушатся‚ дубы валятся‚ зубы выскакивают из десен. А там и остров Ваквак: девы растут на деревьях‚ общее вызывают изумление‚ и птица-гусь проклевывается из почки‚ жиреет-вызревает на ветке. Одни говорят: птица кошерная‚ и есть ее разрешается. Другие говорят: это и не птица вовсе‚ и есть нельзя. Но это для меня‚ а вам пожалуйста.

Еды у Пинечки не было‚ но он обходился и так. Вынимал из кармана единственную крошку‚ взглядывал на нее и сыт.

– Есть местности‚ где израильтяне имеют своих царей‚ они пользуются силой и властью‚ правят и повелевают Дойдем – передохнем.

Ночами Пинечке закладывал руки за голову‚ размышлял-высматривал‚ как маршруты прокладывал по небу‚ пути караванные‚ звериные обходные тропы. Ночами Пинечке выпевал колыбельную‚ утишал-убаюкивал неспокойных своих попутчиков: "Жил-был царь. У царя – царица. У царицы – сад. В саду – дерево. На дереве – птица..." Ночами пес стонал‚ пыхтел‚ взлаивал‚ переживал во сне непрожитые еще опасности‚ а кошка кричала пугающе и стену драла когтями‚ будто желала дотянуться до обидчика. Опасность сблизила их и сдружила‚ и поутру кошка делилась с псом своей ночной добычей. Да и попробуй не поделись‚ когда рядом с тобой не простая дворняга‚ недотепа-охламон‚ а буль-буль-буль по слухам и еще дог-дог. Поневоле станешь доброй.

Дневные горести. Ночные опасения. Предрассветные зябкости. Когда рабби Элиезер – блаженной памяти – ложился в постель‚ то непременно говорил при этом: "Пусть. Пусть все невзгоды и терзания Израиля перейдут ко мне на ночь‚ чтобы люди спали спокойно". Все невзгоды переходили к нему и все страхи; Израиль проводил ночь в покое и облегчении скорбей‚ а наутро рабби Элиезер отсылал терзания по их адресам. Не стало рабби Элиезера‚ и ночи вновь наполнились терзаниями. "Царь умер – царица зарыдала – ветка сломалась – птица улетела..."

4

Встал редут у дороги. Вал земляной. Пушчонка хоботком книзу. Боеприпасов прорва. Посреди редута стоял Петя Умойся Грязью‚ кавалер-бомбардир‚ фугасы перекидывал через стену.

Перекинет и приосанится. Перекинет и ус подкрутит.

– Петя‚ – сказал ему Пинечке. – Вам Яша Хренов привет передавал. У него порядок на всех фронтах. Труба трубит‚ Яшкеле шагает.

– Яшка‚ – порадовался Петя и фугас перекинул. – Друг золотой!

Фугасы рвались за стеной с оглушительным пуканьем и наносили существенный урон – не разобрать кому. Может‚ для того и стены городят‚ чтобы не углядеть и не обеспокоиться? Но что‚ если откроется неприметная калиточка в стене‚ выйдет оттуда задымленный‚ порохом обожженный страдалец‚ встанет на виду у народов и носом пошмыгает? "За что ж вы меня? Чем нехорош?.." И руки стеснительно провиснут вдоль тела.

– Кого взрываем? – поинтересовался Пинечке.

– Кого надо‚ – ответил Петя. – А кого не надо‚ того не взрываем.

– А не часто ли‚ Петькеле? Не поберечь ли запасы для стоящего дела?

– Не часто. В самый оно раз. У фугаса срок годности кончается. Надо потратить.

Но раскрывались уже потрясенные пространства‚ как отпахивались услужливо двери. Проглядывали необозримые глубины анфиладами великолепных залов‚ и оттуда‚ с отдаления‚ неспешно наплывало Высочество со страданием во взоре‚ всякого благочиния исполнено‚ подошвами не касалось земли. На плече мантия‚ на голове корона‚ в котомке скипетр‚ да летел поверху двуглавый орел‚ крыльями его опахивая‚ выговаривал с укором:

– Порядочные орлы на монетах‚ на гербах‚ на дверцах карет. А мне‚ жертве преданности: летать – крылья трепать?

Знаете ли вы‚ как царь ходит в народ? Берут народ – какой ни есть и сколько ни есть – и гонят его к царю. Страх охватывает каждого и великий трепет‚ все замолкают на подходе‚ а замолкнув‚ падают на лица свои: излить благоговение и признательность. А тут! К ним! Собственной персоной!..

Петя-бомбардир подскочил как уколотый‚ выдохнул в неистовом восторге:

– Ваше безграничное Высочество! Самодержец и громовержец! На посту При фугасе И потому встречи не было!

– Уходим в изгнание‚ – пояснило Высочество. – Мы‚ орел и царское достоинство. Горе познали. Горечь духа. Огорчение с отречением. Ибо безмятежная дремота общества. Есть истинная причина погибели.

Присело на травку‚ котомку развязало‚ стало скипетром орехи щелкать. Каждому чтоб по ядрышку.

– Терпеть‚ – говорило‚ – сил не стало. Народ пошел распойлив и буйлив. За водкой драки‚ будто за хлебом. Рубаху пропивают с плеча‚ сапог с ноги‚ куру в перьях и козла в шкуре. Жен уступают в пользование: за вино и за брагу. Матерей в богадельни сдают‚ чтоб не корили‚ а собак в доме держат. Мор велик‚ житью поруха‚ ворья-попрошаек – не продохнуть: сначала выскулят у тебя‚ а потом вышарят. Ходи и оглядывайся.

– Где праведные люди?! – вопиял орел двумя головами. – Где те‚ что приветы получали с Небес? Знаки Божественного благоволения? Одни кругом обмылки.

И ядрышко сгрыз.

– А эти‚ – добавило Высочество. – Образованные. Хуже нет. Мы им: нормальное состояние шлагбаума – закрытое. Чтобы аварии не сотворить. Они нам: нормальное состояние – открытое. Мы им: отмененное частично отменяется полностью. А они: реформы-реформы! Из большого получают малое‚ из малого не получают ничего. Мы опять: ненависть не добавляйте к ненависти‚ а они утеснения нам чинить‚ нестерпимые укоризны. Сотворили из нас страшилище‚ для детей и скудоумных‚ послушание черни обратили в поругание: подкопы под царя копать‚ бомбами взрывать А бомба – это больно.

И больше ничего не сказало‚ в мантию запахнувшись. А орел заключил не без важности:

– Sapienti sat – мудрому достаточно.

– Ваше Высочество! – вызвался Петя‚ кавалер-бомбардир. – Дозвольте трон отвоевать?

– Мы теперь не Высочество и мы не ваше. Делайте по своему усмотрению. Нужен трон – отвоевывайте. Не нужен – не надо.

– Не надо так не надо‚ – с легкостью согласился бомбардир. – Какое у нас усмотрение? Без приказа и портянку не перемотаешь.

Взял фугас‚ кинул его с ленцой‚ а тот упал поодаль‚ перевалился с бока на бок пузатым увальнем‚ но пуканья не произвел и ущерба не нанес.

– Видал? Срок годности кончился. Перестаю кидать.

И спать пошел.

– Петькеле‚ – позвал его Пинечке. – А не лучше ли‚ Петькеле‚ семена разбрасывать‚ пилить-строгать‚ детей поднимать? Снимите уже мундир‚ Петькеле: что вам этот фугас?

А из редута храп.

Высочество огорчилось в душе‚ но вида не подало. Лишь губой покривило да боль превозмогло:

– Тумтумы кругом. Жалкие твари‚ завистью переполненые. Пьют из одного стакана‚ а глядят в другой. Их подошло время.

– Не огорчайтесь‚ – утешил его Пинечке. – В этой жизни и собака может сделаться львом. Но в том мире все возвратятся на свои места: собака будет собакой‚ лев львом.

– Нам это известно‚ – ответило Высочество‚ свысока и с достоинством. – В нашем роду не бывало собак. Сказано издавна‚ и про них тоже: начало их сладкое‚ а конец горек.

И взглянуло со строгостью. Был у Высочества такой глаз‚ от которого душегубы валились замертво‚ а у женщин случались выкидыши. Было у него непомерное изумление:

– Что за вид? Что за наряды? Кто ты таков?

Орел тоже поглядел на Пинечке и отпал в негодовании:

– Еврей кочевой‚ праздношатающийся! Ермолку снять. Бороду укоротить. Пейсики оборвать. Дабы видом своим не дразнил обывателей‚ скоплением на улицах не заполонил сердце империи.

– Так нет же империи‚ – напомнил Пинечке. – Кончилась.

– Ах! – вскричал орел. – Сей еврей есть самый дерзновенный... Покусившийся на основы... Уклонившийся в запретную ему область!

– Огласить‚ – распорядилось Высочество. – Под барабанный бой. Доколе не произойдет. Желаемого преобразования. Запрещено даже возмечтать!

И пошагало в изгнание‚ подошвами не касаясь земли. Не царь над царями‚ подобно Соломону‚ а царь над посохом своим. Шло, проборматывало на отходе:

– Одному подавай строгости‚ другому послабления Как же ими повелевать?

Парил поверху двуглавый орел‚ крыльями осеняя царское достоинство‚ подпугивал на отлете:

– Сути дела не помню‚ но на ограничения согласен. Ибо человеколюбие Его Высочества! Не без-гра-нично...

5

Пути разбегались на стороны – оступиться и заплутать. Путь праведника. Путь нечестивца. Безумца и заблудшего. Ищущего приюта и познавшего забвение.

Когда приходит страх‚ ускользает надежда. А когда нет надежды‚ не идут и ноги.

В один из дней Пинечке увидел на стене человека. Гулял человек по верхней ее кромке‚ насвистывал беззаботно. Глаз в рыжину: огонь-пламень. Конопушки россыпью.

– Спустись. Поговорить надо. Кое-чего выяснить.

– Нетушки‚ – отвечал. – Спустишься – охватят инициативой. Завербуют в активные единомышленники. А я сам по себе.

Снова набежали напористые тумтумы с плакатом‚ потные и решительные. И лица как на подбор: затертые‚ несортные‚ бывшие в долгом‚ неразумном употреблении. Встали вокруг‚ осматривали‚ обнюхивали‚ кончиками носов шевелили с интересом. На плакате было написано: "Сотрем разницу между мужчиной и женщиной!"

– Стерли? – спросил Пинечке.

– Стираем. И даже успешно.

– А как же у вас дети заводятся?

– Интересный‚ – говорят‚ – вопрос. Дайте подумать. Это когда сходятся на чай и пироги едят?

– Вряд ли.

– Это когда за руки берутся и песни поют?

– Тоже сомнительно.

– Вот видишь‚ стирание идет полным ходом. Возможно‚ мы на это еще способны‚ но позабыли‚ как делается.

И помчались дальше‚ счастливые и решительные. Женоподобные мужчины и мужевидные женщины.

– Я знаю‚ что я могу‚ – сказал человек со стены‚ – и знаю‚ чего не могу. А эти не знают даже‚ чего не могут‚ и потому думают‚ что они могут всё. Как же тогда с ними жить?

– Ты кто есть? – в лоб спросил Пинечке.

– Кто – никто. Тебе знать незачем.

Пинечке редко обижался на других‚ но глубоко и болезненно‚ как надрез по сердцу. А когда остывал и прощал оскорбителя‚ ему не прощали его обиду.

– Беглый тунгус Онкоулк Сенгленкин‚ – признался человек и глаза отвел. – Хочется погрустить‚ хочется порой поплакать‚ а ты изображай за компанию радости и порыв‚ восторгайся с натугой. А здесь я гляжу исподлобья‚ и мне хорошо.

– Ты не похож на тунгуса‚ – сказал Пинечке.

– А ты их видел?

– Нет.

– Никто не видел. Потому и тунгус.

Они шли по дороге‚ а он поверху. Не обгонял и не отставал‚ как нитью притянутый. Да поглядывал вниз‚ всё поглядывал‚ а потом надумал и сообщил:

– По ночам я копал укрытия. Рвал жилы с первой звезды и до рассвета‚ до слабой бледноты над крышами. Заваливал поверху‚ затаптывал‚ закладывал дерном‚ чтобы к утру было как было‚ чтобы не заподозрили злейшие мои враги‚ которых у меня полмира‚ и не включили в дружные свои коллективы. А теперь я на стене‚ и мне хорошо.

Стыл в гордом презрении‚ скрестив руки на груди‚ выставив вперед ногу‚ видом своим являя протест:

– Нам‚ тунгусам‚ ничего вашего не надо. Мы от вас отстегнулись.

И снова заквакало пакостно‚ во весь голос‚ словно подпугивало из–за стены. Вот сунутся оттуда смытые-неясные‚ похватают-повяжут: то ли людоеды – тебя пожрут‚ то ли самоеды – себя обглодают.

6

Стояла арка на пути. Триумфальная‚ не меньше. На арке сидел петух-горлодер‚ кукарекал на все окрестности. И вязью было написано крупно: "Возвестим новый день!"

Понизу роилась толпа мухами на гнойнике. Железякой колотили по рельсу и звуки изрыгали. Речи гордые. Мысли прыгающие. Взоры палящие. Переполнялись усердно старанием-рвением‚ и что-то уже рвалось наружу: задушевное‚ выстраданное‚ глубинное.

Дурак думками богат.

– Тайна сокровенная‚ – важно сообщал меленький тумтумчик и морщил со значением крохотный лобик. – Нами теперь раскрытая. Если лозунги класть на музыку‚ они непременно овладеют массами.

– Птица феникс‚ – сообщал другой и насупливал бровки. – Сегодня ты ее подъедаешь‚ а назавтра она снова возрождается в кастрюльке. Заодно и решение продовольственной проблемы.

– Гениальное всегда просто‚ – сообщал третий и вострил ушки. – Только додуматься трудно. Минус на минус дадут столько плюсов‚ что девать будет некуда. Весь импорт отправим на экспорт и завоюем мировой рынок.

Тумтумы подпрыгивали от нетерпения и вскрикивали от души – пыль столбом от восторга:

– Ах‚ первородцы! Ох‚ первозданцы! И это мы сотворили! И то нам под силу! Уж не боги ли мы?! Боги! Конечно‚ боги!..

И запускали в небеса стрелы невежества.

У Пинечке по соседству жил Менька-идиот‚ Менька-плоская голова‚ так даже он знал с пеленок‚ хотя и пеленок у Меньки не было: творения человека не создают новых творений‚ творения Всевышнего создают. А этим многошумным‚ наделенным негодным разумом: одна дорога – в ниспровергатели. "Господи! Для чего Ты сотворил подобных?" – спросил бы Менька по случаю‚ а Всевышний ему бы ответил: "Не задавай‚ Менька‚ вопросов. Ничто в мире не сотворено без цели".

Пинечке подходил с боязнью‚ спрашивал шепотом:

– А как у вас с песней? Которая в душе.

Глянули на него. Подивились. Вдумались со старанием – в голове почесушки.

– Это мы поправим‚ – сказали алчно. – Это нам под силу. Это у нас будет программа-максимум.

Прокричали дружно: "Даешь демографический взрыв!" и убежали попарно в кусты. На очередное дерзание-свершение. Чтобы без счета загомозилось потомство, меленькие кошмарики и кривоватые омерзяшки от необузданных‚ свальных зачатий.

Остался под аркой старый‚ обросший бородой тумтум. Лица нет‚ рук не видно‚ и лишь глаза посверкивали из глубины: зарос – не прогребешь.

– Дурак с кругозором‚ – пояснил человек со стены. – Из семьи основателей. Его мать на бегу родила.

– Из-за отсутствия времени‚ – подтвердил глухо‚ через бороду. – Родила и дальше побежала. Творить в дерзаниях и дерзать в творениях.

А глаза светлые-светлые.

Выскочил из кустов тумтум с сисями‚ которому не досталось партнера на взрыв‚ перекинул Пинечке через плечо‚ поволок прочь на любодейное сопряжение. Собака с трудом отбила. Кошка отцарапала.

– У нас так‚ – пояснил бородач. – У нас порыв. Превышение природных возможностей. Я‚ например‚ ставлю рекорд. По отращиванию бороды. Ложкой плутаю в зарослях‚ и в рот не попасть. Другие – кудри на ладонях отращивают: еще не кучерявится‚ но уже шерстится. Третьи – перцы глотают‚ остроты устрашающей‚ чтобы насквозь прошло и зад опалило. А самые настырные смерть побеждают.

– Это невозможно.

– Возможно‚ возможно. У нас и кладбищ давно нет. И в крематории печь стылая. По совету врачей отправляем путешествовать. Без надежды-возврата. "А где дедушка?" – "Дедушка путешествует". И плакать не надо.

– А стена зачем?

– Это не стена. Это мы вавилонскую башню строим.

– Уже строили‚ – сказал Пинечке. – Ничего не вышло.

– У нас выйдет‚ – пообещал. – Мы похитрее. Мы строим лежачую вавилонскую башню.

И распушил от гордости бороду.

– У них выйдет‚ – подтвердил человек со стены. – Чего не надо‚ у них всё выходит. Петух‚ и тот яйца несет.

Пинечке взглянул на творение двуногое. Кошка взглянула. Собака. Во что мужика обратили‚ сволочи! Которому разумение дано день отличать от ночи. А он заерзал на арке‚ скривился‚ сплюнул два раза и возвестил новый день‚ стыдливо и зло.

7

Шли дальше.

Видели больше.

Стена на пути не кончалась‚ и жизнь вокруг не начиналась.

Колыхался в небесах зажигательный призыв: "Сотворим новые миры!" Прошмыгивали неистовые тумтумы с туманными намерениями‚ проявляя безграничные свои возможности на страх природе. Посевы порушены. Деревья завалены. Цветы потоптаны. Развал с запустением. Колтуны с наготой.

На дурака добра не напасешься.

– Какую землю попортили! – стонал человек со стены. – Какую землю!..

– Если ты‚ – сказал Пинечке строго‚ – если ты‚ беглый тунгус Онкоулк Сенгленкин‚ не скажешь сейчас же‚ кто ты таков...

Человек поглядел исподлобья:

– Вообще-то я не тунгус...

– Ты не тунгус. Ты Серафим. Только зачем притворяешься и обличия меняешь?

Тот промолчал. Вздохнул шумно. Со стены не спрыгнул.

Каждому своё.

Захлопало крыльями‚ запыхтело‚ затопало негромко по битой дороге. Догнал их петух с триумфальной арки‚ подпрыгнул‚ попал в ногу‚ зашагал рядом. Гордо и независимо. Уж лучше в изгнание уйти‚ чем для других кукарекать и глупости возвещать. Такой день подступал – кукарекать тошно.

– Петушок! Мы рады тебе. Глядишь‚ вместе и пробьемся.

Петух опрометью убежал в кусты‚ не удержался – стыдливо снес яйцо. Топтал ногами‚ шипел‚ плевался‚ размазывал желток по траве: "Обещаю! Последнее!.."‚ а потом догнал своих и снова пошагал. Широким мужским шагом. Упрямо и зло.

К вечеру Пинечке остановился:

– Суббота. Дальше не идем.

И стал раскачиваться с закрытыми глазами‚ проговаривать неизменное‚ простое‚ вечное‚ душу изливая перед Всевышним‚ а они сидели кружком и не шевелились. Кошка. Собака с петухом. Человек на стене.

Сердца таяли от восторга.

– ...возрадуются небеса и восторжествует земля‚ взыграет море и его наполняющие‚ возликует поле и всё‚ что на нем‚ воспоют деревья лесные пред лицом Господа‚ Который станет судить мир по правде и народы по справедливости Своей...

Травы пробивались из земли‚ чтобы услышать. Звери выглядывали из расщелин‚ чтобы увидеть. Звезды полыхали поверху‚ смущенные и пристыженные за грешный земной род. Вот подкрадется на цыпочках наша старость‚ подберется неслышно со спины‚ закроет глаза ладонями: "Угадай‚ кто пришел?" И содрогнутся беззаботные‚ всполошатся беспечные‚ затрепещут застигнутые врасплох. "Сын человеческий‚ что же ты дремлешь?.."

Кончилась молитва. Затих Пинечке. Собака свернулась клубком. Петух нахохлился. Кошка за добычей пошла.

– Огонек‚ – сказал человек со стены. – На той стороне. Будто свечечку зажгли.

Пинечке побегал вдоль стены‚ поискал‚ нашел малую щелочку. На той стороне тьма-тьмучая‚ зги не видно‚ лишь огонек трепыхался слабенький‚ как в ладонях запрятанный. Да шевелился кто-то по кругу робкой‚ неприметной тенью‚ ногой подтоптывал‚ рукой подмахивал‚ под нос проборматывал с боязнью:

– Как не затухнуть этой свечечке‚ так не затухнуть и памяти по Калману-Залману‚ Береле-Шмереле‚ Сореле-Двореле...

Это были свои‚ и Пинечке позвал:

– Которые во мраке. Покажитесь.

Дрогнуло и загасло‚ будто испугалось‚ а оттуда зашелестело сорванным голосом:

– По субботам. Чтобы своих не забыть. Но если нельзя‚ мы перестанем.

Это требовало продолжения‚ и Пинечке спросил:

– Как звать‚ идн‚ и из каких краев?

– Края здешние‚ – ответили с заминкой‚ – гнилые и прелые‚ а звать Михаил Маркович.

– А по нашему?

– Мендл. Я Мендл.

– Это другое дело‚ – сказал Пинечке. – Тунгусу быть тунгусом. Зулусу зулусом. А Мендлу Мендлом.

– Тебе хорошо говорить‚ – пожаловались из темноты. – А у нас тина невылазная. Мокреет вокруг. Воды поднимаются. Болота подступают. От сырости душа мокнет. Самое время затаиться и пересидеть.

– А вас сколько?

– Нас уже нисколько. Все ушли‚ один я остался – "Дурак дураком". Привык. Прикипел. Подстроился. В закрытый рот и муха не влетит.

– А тебе что за это?

– Жив‚ – сказал просто. – Тоже не худо.

– Разве это жизнь? – закричал Пинечке. – Воды поднимаются! Болота подступают! Одумайся и остерегись!

А он:

– Я пересижу. Скоро‚ говорят‚ лучше станет. Вот стену достроят и утихнут‚ дадут и нам подышать.

– Кто это сказал?

– Человек‚ заслуживающий доверия.

– Тоже тумтум?

– Тумтум‚ – шепнул. – Но из передовых.

А в ответ снова заквакало гнусно и пакостно‚ в сладостном предвкушении мерзости.

8

Посреди ночи набежали тумтумы в спецовках‚ подхватили Пинечке под локотки‚ поволокли к стене.

– Шабес! – кричал‚ вырываясь. – Шабес-суббота!..

Куда там!

Гремело впереди. Шумело и шипело. Стучало и бренчало железом по железу. Клали кирпич с двух сторон‚ скрепляли раствором‚ стремительно шли на сближение‚ и просвет оставался на малые сроки.

Сунули в руки лопату‚ дали тачку об одно колесо: "Живее‚ дядя! Не на танцульках! Наваливай‚ Пинечке‚ доверху‚ отвози и опять наваливай‚ а остановишься – отшпыняем".

Собака помогала тащить‚ кошка – наваливать‚ петух бежал впереди и дорогу расчищал‚ а в перерыве Пинечке пал на землю‚ стонал‚ сипел‚ легкие выворачивал: чтоб на них казни египетские! Когда в кровь обратились все воды Нила‚ кровь капала со стен фараонова дворца‚ фрукты сочились кровавым соком‚ и слюнные железы у египтян тоже выделяли кровь. Когда жаба – громадная и отвратительная – вылезла из речной тины и отрыгнула мириады меленьких жаб‚ которые кишели во дворцах‚ в домах и постелях‚ впивались в тела‚ прыгали в еду и вино‚ квакали в желудках у египтян. Когда навалились вши с саранчой‚ град‚ мор с нарывами‚ тьма непросветная и истребление первенцев.

– Предупреждаю... – хрипел Пинечке. – У нас исторический опыт. Мы уже строили ваши пирамиды. Известно‚ чем это закончилось.

Изобразил на лице плач сквозь плач от непереносимой муки‚ а они завопили дикими голосами "Даешь Варшаву!"‚ единым махом достроили стену.

Радость. Восторги. Рукоплескания.

– Пинечке‚ – позвала мама. – Приговор уже подписан. "Посмотришь на место‚ где они были‚ и вот – нет их..."

Поднималась вода на запруде‚ медленно‚ грузно‚ неумолимо. Чавкала. Чмокала. Булькала. Хлюпала. Ленивыми исходила пузырями. Бурая‚ гнилистая‚ замшелая вода из недр-болот-скважин‚ которой загородили протоки.

Залила норы. Затопила могилы. Смыла муравейники. Накрыла с головой змей-ящериц. Догнала‚ не торопясь‚ зайцев с лисами. Поднялась по стене и потекла струйками на их сторону.

Потом потоками.

Потом водопадом.

Бурлило ключом. Прибывало на глазах. Покрывало ноги‚ недвижные от ужаса. Поднималось по туловищам. Затекало в разинутые рты и оттопыренные уши. Смыкалось над головами. Всплыл с той стороны и перетек через стену Мендл – "Дурак дураком"‚ мокрый и дрожащий‚ и поплыл по струям в указанном направлении‚ без воли-желания.

– Мы что? – говорил согласно. – Мы ничего. За ласковое слово горы своротим.

А струи затекали в карманы.

– Пинечке‚ – позвал папа. – Воды дошли до души твоей! Беги уже‚ Пинечке.

Пинечке знал: папа по пустякам не обеспокоит. И потому побежал по пояс в воде‚ задыхаясь‚ раскидывая тяжелые брызги. Кошка на плече. Петух на голове. Собака в руках. Печаль в сердце.

На верхушке холма он остановился и поглядел назад.

Светало без радости. Брезжило без надежды. Нехотя разгоняло стылую муть. Скверные воды покрывали землю‚ болотные сумрачные воды моря Печали‚ которое затопило мир. Не расцвечивалось под солнцем лазурью‚ не заигрывало под ветром вспененными барашками‚ не радовало глаз многоцветным парусом. Тяжестью навалилось море Печали: мертвое‚ торфяное‚ пахучее‚ всякую надежду похоронило под собой.

Стояли поодаль вечные наши утешители Танхум‚ Нахман‚ Менахем‚ стояла мать их Нехама‚ но утешать было некого. Плавали по гнилым водам‚ вяло постукиваясь друг о друга‚ неистовые тумтумы‚ нашедшие упокоение. Плавал за компанию бывший тунгус Онкоулк Сенгленкин‚ которого охватили‚ наконец‚ всеобщим порывом. Носились над водами квакающие демоны – блуждающими оборотнями‚ падали донизу‚ взмывали доверху‚ радовались победе-обольщению.

Господи‚ пронеси мимо!..

9

Пролетала под облаками корова. Одинокая и печальная в поисках суши. Спрашивала без интереса:

– Ваша фамилия Шимелевич?

– Шимелевич? – удивлялся Пинечке. – А это достойный человек?

– Очень.

– Тогда я Шимелевич.

– Пройдете по свету‚ – говорила корова. – Увидите всякое. Не торопитесь с выводами: "Я повидал этот мир и я поражен его испорченностью". Велено передать‚ Шимелевич: "Быть может‚ ты видел лишь самого себя".

Сделала неторопливую мертвую петлю‚ мотнула увесистым выменем:

– Разумом полны слова и опытом продиктованы. Всяк старенький любит мягонькое. Тепленькое и мохнатенькое. А уж о пухленьком и говорить нечего. Запомните‚ Шимелевич. К старости пригодится.

Кошка исходила завистью‚ задрав голову. Собака с петухом:

– Как же тебя угораздило? Летать – не падать?

А та отвечала важно‚ на грузном отлете:

– Корове раввина всё дозволено.

Странности продолжались‚ подпитывая надежду‚ и застучало уже колесами по стыкам‚ прошумело молодецким посвистом‚ покатилось с затяжного уклона‚ легкое и гремучее. Стоял на платформе Мендл‚ просохший на ветерке‚ кричал во всё горло:

– Ну и Мендл! Что за Мендл! Был Мендл – "Дурак дураком"‚ стал Мендл – "Кто бы мог подумать!" Прыгайте‚ что ли?..

Они попрыгали на платформу – кошка‚ собака с петухом‚ Пинечке – и покатили в заманчивые дали.

Никто их не ждал впереди‚ никто их не звал‚ никто не готовил еды с постелью‚ но их всё равно уносило прочь.

Вдоль колеи. Поперек судьбы.

Без оглядки от гиблого места.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ПОЗНАВШИЕ ГОЛОД

1

Сказано неспроста и во многие уши: "Всякому человеку свой час". Только не пропусти его.

Человек по имени Мендл вцепился в свой час – не оторвать‚ яростной бульдожьей хваткой. Мендл – кто бы мог подумать! – блаженствовал на платформе и наслаждался моментом. Разевал от восторга рот. Воздухом надувал щеки. Бил башмаком по полу и рукавами всплескивал.

– Ага-га! Га-га! Я же тебе говорил! Стену достроили и лучше стало.

– Чем же лучше? – волновался Пинечке. – Чем?!

– Все утонули! Некому указывать! Кто бы мог подумать?..

Янкеле и Ривкеле

Дружно жили вместе‚

А теперь всю зиму

Янкеле в отъезде.

Пел. Хохотал. Жизни радовался. Укатывал в неопробованные края.

Стоял ящик посреди платформы. Узкий‚ высокий и щелястый. В ящике кто-то жил‚ шевелился‚ плескал водой‚ шуршал мочалкой по камню‚ проборматывал со скупой мужской лаской:

– Чего боишься? Ну‚ чего ты боишься‚ дурачок? В глаз‚ что ли‚ попало?.. Вот мы тебе шинелку отмоем‚ вот мы тебе сапожки отчистим: чистым в веках будешь.

Обошли вокруг. Осмотрели. Обнюхали. Из щелей густо тянуло запахом махорки‚ ваксы и ружейного масла.

– Вы кто будете? – поинтересовался Пинечке. – И как вас зовут?

– Сопровождающий‚ – ответили строго. – Секретный солдат. Зовите меня – Почтовый ящик номер восемь.

– Куда направляетесь‚ номер восемь? Что везете?

– Еду по заданию. С подорожной и накладной. Что везу – секрет.

А Мендл уже отступал назад‚ боязлив и робок сердцем‚ выглядывая с отдаления очередную напасть‚ к которой следует приспособиться:

– Я труженик. Мозоли могу показать.

– У врага тоже бывают мозоли‚ – сказали из ящика и затвор передернули.

Гремели. Стучали по стыкам. Катили себе с уклона: не шибко‚ но с ветерком.

Чихал пес без остановки‚ простуженный на гнилых водах. Чихал‚ как дуплетом стрелял из стволов крупного калибра. Чихнет и перезарядит. Перезарядит и снова чихнет. Кошка потешалась на всякий его чих‚ но вида не подавала‚ щадя собачье самолюбие. Петух ершился на ветру и яиц больше не клал‚ хотя и ощущал позывы. А Пинечке грустил на платформе‚ умудренный прежним дорожным опытом.

– Вы пират? – осторожно спрашивал Пинечке. – Если пират‚ то остановите. Я слезу. Нам не по пути.

– Я не пират! – кричал Мендл. – Я путешественник! По нехоженым землям!

Путешественник – это другое дело. Чистое и достойное. Рабби Акива путешествовал в свой срок и рабби Натан‚ рабби Гамлиил и рабби Иоханан‚ а неутомимый Раба бар бар-Хана несчитанные избороздил моря и неведомые исколесил страны. Значит и Пинечке не во грех: смотреть‚ запоминать‚ сравнивать...

...развеселая компания на привале: ковер разостланный‚ еда разложенная‚ бутылка откупоренная‚ гитарной струны перебор‚ и призывные взгляды‚ и улыбчивые губы‚ и простертые руки: подсесть бы‚ поговорить бы‚ понять-удивить: "Гоп–гоп‚ выше-выше‚ ест коза солому с крыши..."

Жизнь чужая и праздник чужой.

...юноша в студенческой тужурке‚ русобородый и ясноглазый‚ белозубо улыбчивый‚ в новеньких сапогах с подковками‚ вышагивал споро с деревянным угольником‚ вымеривая дотошно нетоптаные травы‚ – обернулся‚ как позвал за собой‚ а впереди привал под копной‚ босые ступни на холодке‚ краюха у груди‚ нож‚ пластающий пахучие ломти‚ молоко из кринки щедро‚ взахлеб‚ струйкой за ворот‚ сон под телегой‚ жаркий‚ потный‚ безмятежный: проснется – пойдет отмахивать дальше...

Мимо.

Мимо! Не мне и не мое.

...робкий вздыхатель в потертом пальтишке – шарф вокруг горла‚ ботинки в старческих проплешинах – вставал у слепого фонаря на полустанке‚ сутулился‚ упрятывал в рукав крохотные подснежники‚ тревожно радостный‚ неуверенно счастливый‚ с надеждой встречающий каждый силуэт на подходе‚ с огорчением провожающий… – а неслышный голос с далекого репродуктора уже ворожил–нашептывал судьбу‚ участь‚ планиду‚ подступающее на цыпочках будущее: "Если завтра война‚ если завтра в поход..."‚ и размывалась‚ растекалась‚ испарялась тень у фонаря лужицей в жаркий полдень...

– Мы едем вперед! – кричал Мендл. – Всё время вперед: плохо тебе? Ветер в лицо! Песня в душе! Восторг в облаках!..

И закрутил тормозное колесо:

– Глядите. Все глядите‚ что сейчас будет. Мендл идет жизнью распоряжаться. Первый от рождения раз.

2

Рельсы расходились на стороны. Стрелка поворотная. Будка на развилке.

Перед будкой сидел человек на бревнышке и ногой покачивал‚ вяло и без удовольствия.

– Станешь переводить? – спрашивал.

– Стану‚ – отвечал Мендл.

– И знаешь куда?

– Куда захочу.

– Валяй. Только смотри‚ дядя‚ потом не слезись.

Мендл взялся за рукоятку и замешкался:

– А что там?

– Уточните вопрос‚ – попросил человек. – Где там? По левому пути или по правому?

– Там... – повторил нерешительно и закричал в гневе: – Да знаешь ли ты‚ что я всю жизнь катился по рельсам?! Меня поставили‚ меня подтолкнули‚ я и покатился. А кто-то переводил стрелки: родители‚ указчики‚ всякие идиоты по случаю. Надоело. Хватит! Уважать себя не буду!

– Браво‚ – сказал человек и ушел в будку.

Пинечке глядел с платформы. Кошка с собакой. Петух. А Мендл мучался на виду у всех‚ Мендл – "Кто бы мог подумать!"

Чужая боль никому не боль.

– В конце концов‚ – сказал человек из будки. – Можно не переводить. Тоже выбор.

Мендл подумал‚ покусал губу‚ поежился‚ как запросил пощады:

– В этом что-то есть...

И заплакал.

Он плакал долго и обильно‚ и просил у Всевышнего милости-вразумления‚ но слезы не приносили утешения‚ слезы не вызывали озлобления: щедрое пролитие соленой водицы без видимых и ощутимых последствий.

Когда он отплакался и затих‚ человек из будки сказал:

– Не убивайся. Я тебе секрет открою. Стрелку сто лет не шевелили. Проржавело – не провернуть.

– Зачем же ты тут сидишь? – спросил Пинечке‚ который всегда докапывался до сути.

– Чтобы стрелку переводить.

Глаз в бурую рыжину. На лице конопушки. А прочего не узнать.

– Надоел ты мне‚ – разозлился Пинечке. – Вечно на пути болтаешься.

– А что делать? Жить-то надо. Это я так живу.

Уселся на бревнышке и ногой закачал.

Так сидят пассажиры на глухом полустанке в ожидании почтового‚ пятьсот четвертого‚ который безбожно запаздывает на годы‚ с усталой покорностью провожая глазами просвистывающие блистательные курьерские. Так сидят жители деревенские на крохотном дебаркадере‚ в конце навигации‚ и красавец-теплоход‚ будто подразнивая‚ последним рейсом проходит в отдалении‚ с музыкой‚ пивом‚ танцами: тот теплоход не для здешнего мелководья‚ а впереди‚ за ближайшим поворотом времени‚ завалы снегов‚ пурга‚ стылые облака‚ поземка за мерзлыми стенами‚ вой изголодавшихся по теплу и свету волков.

3

Шли по степи чужеземцы малой‚ незащищенной кучкой. Лица запыленные. Глаза гнойные. Ботинки в клочьях и отрепье в лоскутах. Шли – глядели уныло под ноги‚ переговаривались негромко:

– Мусор кругом. Один только мусор.

Пришли, без сил попадали на землю.

– Юдл! Это вы? Юделе‚ это опять я. Вы‚ Юдл‚ из будущего?

– Будущее... Где оно‚ будущее? – И пожаловался устало: – Ах‚ Пинечке‚ мы не можем обогнать настоящее. Куда ни придем‚ повсюду уже насорено.

– Может‚ это вчерашний мусор‚ Юдл?

– Нет‚ Пинечке‚ мусор сегодняшний.

И стал разувать башмаки‚ чтобы пошевелить на просторе затекшими‚ сплюснутыми пальцами.

– Будущее увиливает от нас‚ Пинечке. Прежде‚ помню‚ не успеешь моргнуть‚ а оно уже тут как тут‚ это будущее: плати долги‚ жени детей‚ копи морщины и укладывайся в могилу. А теперь оно прячется за поворотом‚ наше будущее‚ проскальзывает между пальцами – не удержать.

– Вам требуется будущее? – подивился человек на бревнышке. – Храбрые‚ однако‚ люди – эти люди...

...и вот глыба мрамора с ликом соблазнительницы. И вот Сатан‚ он же Блияал‚ что возлег с ней на ложе. Змея змею порождает, и зачала от прелюбодейства прелестница из мрамора‚ выродила Армилуса‚ дерзкого и злообразного‚ нечестивца и сына нечестивца: семь мерзостей на уме. Чтобы воцарился Армилус в земле отца своего Блияала и вывел на разбой поганых царей – сердца их ко злу. Напустятся боем‚ как псы на зайцев‚ поборют и попленят‚ прогонят в пустыню‚ сотворив тяжкие беды‚ и кто усомнится в избавлении и прилепится к другим верам – погибнет‚ а кто останется в крепости веры своей – будет жить. Потому что возгорится гнев избавителя‚ облачится он в одежды возмездия‚ но это случится не сразу.

– Пинечке‚ – говорил Юдл‚ – скверное время настало. Дороговизна возросла. Дерзость умножилась. Доносчики возликовали. Дома учения опустели. Сын не слушает отца‚ дочь – матери‚ и не видны небеса в чистоте.

– Пинечке‚ – говорила его команда. – Ой злодею и ой его соседу! Тесно стало на свете‚ ибо каждый хочет занять место другого. Самое время поторопить избавителя. Будущее того стоит.

– Да они же мусор кидают! Повсюду и во множестве! Упаковки заводят без счета! Пробки‚ бутылки‚ обертки на выброс‚ это вас не убивает?

– Это нас убивает. А идти всё равно надо.

– Мы пойдем‚ – говорили они. – Мы дойдем. "Не бойтесь‚ не смущайтесь и не ужасайтесь..." Это про нас.

И пошагали в опасную сторону. Пошагали туда‚ куда не надо идти. Где воды гнилые‚ море безрадостное‚ и вздутые трупы стукаются головами на пологой волне. Юдл. Берко с Копелем. Герш с Мовшей. Абеле с Ареле. Ицкеле вслед за Беньюмчиком. И Ушер Балабус головой над всеми. "Господи! – возглашали пока что ангелы. – "Огонь пожирающий"! Народ Твой не в силах устоять. Ни от изобилия добра‚ ни от непосильных испытаний. Не возвратить ли мир в небытие‚ Господи?" И послышался Глас Негодующий: "Не ваш мир‚ не вам и возвращать".

Набежал по увалам мужичок, вертячий шустрец: рубаха-распояска‚ волосы масляные на пробор‚ ноздря к небу. Оглядел Юдла с компанией‚ ногами зачастил:

– Я знаю‚ чего вы хочете! Вы хочете всего и сразу! Немедленно и насовсем!.. Кто ж етого не хочеть?

И задохнулся от нахлынувших возможностей:

– Ой‚ ето же аттракциён! Уй‚ на их же пойдуть! Ай‚ с етого можно озолотеть!..

Побежал впереди‚ завывая на стороны:

– Единственная гастроль! По случаю! Евреи идут у будущее!.. Ухохочетесь!!

Ушли.

– Я останусь‚ – сказал человек на бревнышке. – Тут. Посреди степи. Хорошо думается‚ хорошо чувствуется и печалится. Что мне еще?

Пинечке дрогнул‚ оглядел со вниманием‚ примерил к себе будку с бревнышком‚ ленивое покачивание ногой‚ уединение с печалью‚ отраду и покой. Что же останется от радости‚ друг мой? А то и достанется. Перебирать прошлое – бусинками на веревочке‚ пока не облохматится старая нить‚ бусинки прошлого запрыгают по полу‚ провалятся в щели‚ затопчутся случайными ногами самые дорогие для тебя бусинки. Подбери‚ что найдешь‚ нанижи на прежнюю нить‚ если сумеешь‚ и перебирай заново непослушными пальцами: до очередного обрыва‚ до новых потерь – провалов в памяти.

Может‚ это и есть его будущее и постоянное теперь настоящее? Отдых телу и утешение душе.

Может‚ к этому и бежал всю свою жизнь? К одиночеству воспоминаний.

– Пинечке‚ – сказала мама. – Пустое это дело. Тебе не снести тяжести молчания. Снимай с тормоза‚ Пинечке.

И они покатили дальше.

4

Жизнь прожить‚ как с горки скатиться. Как с горки скатиться на перегруженной сортировочной станции‚ в прожекторном перекрестье‚ по бессмысленной с виду путанице рельс. Где вагоны на очереди. Толкач-паровозик. Гулкие команды из лающих динамиков. Вот прокричали твой номер‚ вот подтолкнули тебя с горки‚ и ты покатился‚ набирая скорость‚ подрагивая на стыках‚ заранее не зная‚ куда тебя вынесет‚ какое уготовано место‚ на каком пути. Только переключаются под колесами путеводные стрелки‚ только посвистывают по-разбойничьи хозяева судьбы – стрелочники‚ только мотает тебя поперек станции‚ с пути на путь‚ по невозможной путанице рельс. Но вот‚ наконец‚ последняя прямая‚ свободная от стрелок‚ стремительно надвигающийся вагон – твой сосед на обозримое будущее‚ рывок тормозных башмаков‚ лязг буферов‚ щелканье автосцепки‚ и ты – это уже не ты‚ а часть состава‚ ничтожная часть гигантского‚ в километр‚ состава‚ который с победным воем уносит тебя в сумеречные дали. И маршрут неясен‚ и цель неизвестна‚ и соседи твои спереди и сзади оставляют желать лучшего‚ и трудно сказать‚ что бы ты предпочел‚ окажись перед выбором: победно мчаться сквозь расстояния‚ частицей великого эшелона‚ или с той же горки тихонько вкатиться в уютный тупик‚ на ржавые‚ неезженые‚ поросшие бурьяном рельсы‚ где гуляют под вагонами куры‚ где сохнут на семафорах стираные подштанники заманчивыми флагами капитуляции‚ и где давно уже не просыпаются по ночам от свиста грохочущих составов. И если ты знаешь‚ что для тебя лучше‚ а что хуже‚ значит ты знаешь всё.

Мендл сидел на борту‚ свесив ноги‚ и жаловался:

– Я проскочил последнюю стрелку‚ когда мне стукнуло сорок. Сорок‚ как сейчас помню‚ ровно сорок. Был шанс‚ были еще мечтания‚ но я проскочил – не перевел и не воспользовался. А отсюда уже прямой путь‚ без разветвлений: первая остановка старость‚ далее везде.

Они слушали‚ не перебивали.

– Сорок‚ ах‚ сорок! Самый хороший возраст – это сорок‚ потом будет хуже. Все проскакивают свои сорок‚ не задумываясь‚ не понимая даже‚ что‚ дураки‚ упустили‚ а ты‚ Пинечке‚ удержись. Поверь мне и удержись: зубами‚ ногтями‚ силой или обманом.

Петух пощурился на Мендла и даже кукарекнул от обиды. За что человеку такое долголетие? За какие‚ скажите‚ заслуги? Живет долго‚ живет бесконечно‚ а временем распорядиться не может. Да выдели петуху двадцать лет жизни‚ выдели кошке сорок‚ а собаке пятьдесят‚ сколько дел можно переделать‚ не оглядываясь на сроки‚ сколько полезных звериных дел!

А Мендл уже остыл на ветерке и снова повеселел. Крутил тормозное колесо перед всякой стрелкой‚ спрыгивал‚ упрямо переводил на другой путь‚ как отмывался от прежнего унижения. Стрелка так‚ а он иначе. Стрелка иначе‚ а он ее так. Мендл – "Кто бы мог подумать!"

Их уносило неизвестно куда‚ непонятно зачем‚ в неведомые дали‚ и стрелки уже проявляли – как и положено – скрытый от непосвященного смысл.

– Имейте в виду‚ – говорил из ящика секретный солдат. – Мне полагается провиянт. На всякой узловой станции. Хлеба кусок. Борща с мясом. Кипятка от пуза. Попрошу обеспечить.

– Да мы‚ может‚ в пропасть катим‚ – отвечали ему. – С насыпи и под откос. Какого тебе борща?

– Хоть под откос. Но накормить обязаны.

– А на чье имя получать? Без имени-звания и кипятка не дадут‚ а уж о мясе и говорить нечего.

Молчал. Терзался в сомнениях. Не раскрывал военную тайну. И выдавил‚ наконец‚ с трудом – жрать всякому хочется:

– Секретный солдат. Степан Змиев. В бою при штабе. На параде при знамени.

– Стёпкеле‚ а вы в какой армии‚ если не секрет?

– Секрет. У меня всё секрет. Куда еду – не знаю. Откуда – не помню. И в чьей армии‚ тоже не сказали.

Поровнело.

Скорость упала.

Катили себе помаленьку под колесный перестук‚ оглядывали незнакомые окрестности.

А впереди строения. Станция с буфетом. Семафор с водокачкой. Перехлест путей и перебор стрелок.

Набежал со стороны крупный мужчина‚ гигант-переросток‚ пристроился рядом‚ выбрасывая на стороны ступни-плоскоступы:

– На минутку! Отобедать! Отлучился‚ а вы катите...

Обогнал великими поскоками. Лег поперек путей. Шею уложил на рельсы. Режь – не хочу.

Закрутили в панике колесо. Затормозили. Встали.

Земля Гумик. Станция Пумперникель.

Чуть голову не отхватили!

5

Гигант-переросток лежал в обмороке: головой под колесами‚ ногами за семафор.

Стали его тормошить – глаза открыл.

– Я мертвый?.. – спросил с надеждой.

– Ты живой. Мы чуть не умерли. От переживаний.

Застонал‚ стал хватать за ноги:

– Я ждал. Я столько вас ждал... Тут! На рельсах! Чтобы задавили‚ наконец! Сбегаю пообедать и назад.

– Зачем же ты обедал? – резонно сказал Мендл. – Зачах бы от голода‚ и ждать не надо.

Улыбнулся стеснительно. Ямочки на щеках показал:

– Об этом я не подумал.

Они сели на рельсы‚ пристроились на шпалах‚ а он лежал – улыбался.

– Ты кто есть?

– Не знаю. Меня переименовали. Все улицы переименовали‚ и меня заодно. Был прежде немереный человек Гаврила Облом‚ а теперь не разобрать.

– А кто переименовал?

– Эти. Взамен тумтумов. – И зашептал: – Просыпаемся поутру‚ а они уже здесь. Как всегда были. Гумики-пумперникели. Примесь разноплеменная.

– Сделайте им несносную жизнь‚ – сразу предложил Мендл‚ который умел уже переводить стрелки. – Пакости начните творить: сами‚ может‚ отвяжутся.

– Мы великаны. Мы мелких пакостей не делаем. – И снова показал ямочки: – Большие – они такие беспечные! Только ленивый не завладеет. А потому мы решили вымереть. Окончательно и насовсем. Я‚ например‚ прекращаю существование на рельсах.

И носом захлюпал:

– А вы... Вы... За-тор-мозили!..

– Стыдитесь‚ мужчина! – закричал Мендл‚ которому не сиделось. – Начните уже воевать!

– Где нам воевать? Больно большие. В нас попасть легко.

Об этом они не подумали.

– Не горюй. Ляжешь под другой поезд. Когда он у вас?

– Да кто ж его знает. У нас тут тупик. Как стрелочник ошибется‚ так и другой.

– А как же вы ездите?

– Мы не ездим. У нас подписка о невыезде. Да и куда?

– Мы не ездим‚ – сказал голос со стороны. – Зачем нам? У нас всё есть‚ в нашем отдельно взятом тупике. А чего нет‚ того нам не надо.

Подошел поближе‚ пропел благозвучно:

– Мир вам‚ чужестранцы!

И ножкой шаркнул.

Улыбчивый от уха и до уха. Зубы фарфоровой белизны. Глаза стеклянной глубины. Губы розовым сердечком‚ и морщины уложены в линеечку. Излучал дружелюбие‚ внушал опасения‚ и это про такого дано остережение: "Не клади палец в рот незнакомцу‚ пока его палец не у тебя во рту".

– Что за бунт на коленях? – сказал он Облому. – Встаньте. Займите достойное положение. Вы нам изыск нарушаете.

6

Немереный человек Гаврила Облом встал на ноги и возвысился над ними пухлой громадиной. Белобрысый‚ доверчивый‚ с виноватой улыбкой на губах. Штаны поддернул‚ чтобы не сползали‚ попросил‚ переминаясь:

– Дозвольте почесаться.

А тот:

– Не дозволяем. Чесались вчера и будет.

– Дозвольте тогда спотыкнуться.

– Вот видите! – возмутился гумик. – Вечные с ними нелады. Такие непомерные‚ такие негодные‚ зачем они? Много потребляют. Канализация не справляется. Лишняя нагрузка на экономику.

– Пусть себе‚ – попросил Пинечке. – Богу и такие нужны.

– Да вы что?! А еще интеллигентный человек. Шума от них много. Топота. Чиханий-иканий-потений‚ ненужных шевелений. А мы создаем изыск. В отдельно взятом тупике. Попрошу со мной.

Город цвел. Город благоухал. Розами обрастал и жасмином. Тонко. Изящно. В меру. Цветочная пыльца. Соловьиный вздох. Мотыльковое трепыхание. Паутинная невесомость и отсвет неземного изыска. Да летал поверху самолет-этажерка‚ наследие братьев Райт‚ опрыскивая духами "Розалия супер" и "Виолет де парм"‚ цветными дымами выписывал по небу: "Теперь – мы. Теперь – нам".

– Вот‚ – сказал. – Никто не додумался. Одни мы. Не грубияны-насильники. Не живодеры – смазные сапоги. Нежные и ласковые‚ сердобольные и отзывчивые. Ведь так же? Ведь вы согласны со мной?

– Отчего же вы радостные без радости? Счастливые без восторгов? Печальные без особых мук?

– А оттого‚ что изыск‚ – ответил обстоятельно. – А изыск надо беречь и ограждать. Благоухание под надзором. Трепыхание под расписку. И потому мы не можем расслабиться и насладиться.

И погордился заметно.

– У нас‚ – сообщил Пинечке‚ – каждому младенцу известно. "Сотворивший день" создал человека последним‚ в самом конце творения‚ чтобы не гордился понапрасну и знал: "Даже комар сотворен раньше тебя".

– Комаров у нас нет. Всех вывели. И мух с козявками. Для нас это неактуально. Главное‚ предписать каждому‚ как ему поступать. Тогда можно взыскивать‚ если упущено.

– А как у вас с отсебятиной? – нагло спросил Мендл. – Восхитительная отсебятина‚ – я без нее не могу.

– Слова ваши кусательные‚ – без симпатии пощурился гумик. – В нашем тупике так не говорят. Сопряжено с болью и публичным позором. Пожалуйте пока что в тюрьму.

– За что же? Не чихали‚ не икали‚ изыск ваш не потревожили.

– Не потревожили‚ но можете. – И распорядился: – Мужчин в камеру. Собаку на цепь. Кошку в живодерню. Петуха в ощип.

Добрая весть требует благословния. Дурная – тоже. Про всё надо сказать: "И это к лучшему"‚ и Пинечке поблагодарил Того‚ Кто и в минуту гнева не забывает про милости.

– Отпустите нас! – кричал Мендл. – Дайте нам платформу‚ и мы уедем! Обещаю не своевольничать‚ никогда.

А их волоком.

7

Тюрьма – это такое место‚ где человек может подумать. Тюрьма – это такое место‚ где заползают нечаянные мысли в голову. А если и в тюрьме не заползут‚ не на что уже и рассчитывать.

– Пинечке‚ – сказал Мендл‚ поразмыслив на досуге. – Нет страдания без проступка. Это я‚ своими руками‚ загнал нас в камеру. Стоило ли‚ Пинечке‚ переводить стрелки?..

Отворилась кормушка в двери‚ сунулся любопытный глаз и фуражки околыш:

– Приветствую вас‚ приравненные к мертвецам! Вус эрцех?

– Вы знаете идиш? – приятно удивились они.

– Самую что ни есть а биселе. Перебросили на евреев‚ вот и учил. Хороший такой старикан попался: не хотел деньги брать. Святое‚ говорит‚ дело. Мы ему зато передачи носим‚ конфетки с апельсинками.

– В больницу?

– В больницу. В тюремную. Как выйдет‚ дальше продолжим.

– А за что его? – спросили они с опаской.

– А за то его. Не учи в другой раз. Идиш-шмидиш‚ тухес-кадухес.

Слышали вы про еврейское счастье? Про то самое еврейское счастье‚ которого отлили с избытком? Это оно и есть. Сидят они день‚ сидят другой‚ а еды нет‚ и воды тоже не дают. Чтобы чавканьем‚ хлюпаньем‚ чмоканьем мотыльковое не нарушили трепыхание‚ паутинную не повредили невесомость.

Горло высохло‚ язык вспух‚ в висках застучало и живот опал.

– Пинечке‚ – сказал Мендл и шумно сглотнул. – Снять кожу с куриной шейки‚ поскоблить и промыть; зашить с одного конца нитками‚ натолкать внутрь фарш‚ тесто со шкварками: только не плотно‚ ни в коем случае не плотно‚ чтобы в кипятке не лопнуло, прихватить нитками второй конец и варить в бульоне вместе с курицей.

– Можно сварить и в воде‚ – возразил Пинечке. – Где мы возьмем курицу?

– Как это где? – Мендл даже обиделся. – Если есть шейка‚ с которой мы сняли кожу‚ то должна быть и курица.

– Совсем необязательно. Мне‚ например‚ ни разу в жизни не доставалась и курица‚ и ее шейка.

Авремелю‚ Авремелю‚ седенький ты наш...

Ицхокеню‚ Ицхокеню‚ слепенький ты наш...

Янкеленю‚ Янкеленю‚ крепенький ты наш...

Ой‚ попросите! Ай‚ да попросите

Боженьку за нас...

Попели – еще поголодали. Носом потянули воздух.

– Пинечке‚ – сказал Мендл. – Я чувствую запах каши‚ гречневой каши с дальних земель. В Одессе подгорела каша‚ а я ее чувствую. В Киеве сварили суп с мясом‚ а у меня колики в животе. – И забормотал: – Угощаю. По большому счету. Вот вам‚ Пинечке‚ форшмак. Вот вам гефилте фиш. Вот вам‚ душа моя‚ креплах в бульоне и латкес со сметаной.

– Стоп‚ – сказал Пинечке. – Или – или. Если мы едим куриную шейку‚ то тогда без латкес.

– Это еще почему? Я уже положил себе полную тарелку картофельных оладий со сметаной‚ а рядом куриную шейку. Две шейки.

– Мендл! Курица со сметаной – фи.

Тот поглядел с мольбой:

– Мы же не едим‚ Пинечке‚ мы мечтаем.

И со свистом потянул воздух‚ будто сглотнул с ложки наваристый куриный бульон с разварной яичной лапшой.

Грешные мысли хуже грешных поступков.

К вечеру поскреблись в оконце‚ и немереный человек Гаврила Облом прильнул к решетке. От земли высоко‚ а ему в самый раз.

– Переполнилось‚ – сказал. – Подобралось под горло и затошнило. Срочные принимаю меры.

Что же у них оказалось? А то у них оказалось. Вышли на улицы гумики‚ глазки пощурили пумперникели: что это вы‚ народы‚ без причин нахмуренные? Что это вы насупленные за шторой‚ угрюмые под одеялом‚ поскуливающие в туалетах? И одежды на вас заграничнее‚ и быт устроеннее‚ и гарантии продленнее‚ невообразимый кругом изыск‚ соловьиный вздох‚ мотыльковая паутинность‚ – какого вам еще рожна‚ граждане?.. И покатили по улицам машины, крытые кузова‚ с веселящим внутри газом. Кто хмурится‚ того в кузов. Кто печалится‚ тому сеанс. Двери задраят‚ газа напустят: до слез‚ до колик‚ до выворачивания кишок. Чтобы сердце в клочья‚ печень на разрыв‚ улыбка до уха.

Стал Пинечке думать‚ что делать теперь и как помочь‚ тоненько выпевал под нос: "Было во дни Ахашвероша. Это Ахашверош‚ царствовавший от Индии до Куш над ста двадцатью семью областями..." А вслух сказал так:

– Мне что иногда кажется? Мне то иногда кажется. Время ломает силу: ждите‚ если дождетесь. Сила ломает силу: рискните‚ если не боязно. Сила рождает страх: не пораниться бы о самого себя. Ты об этом подумал‚ беспечный человек?

– Я подумал обо всем‚ – строго сказал Гаврила. – Прощайте. Больше‚ наверно‚ не увидимся. Если не вернусь‚ считайте меня великаном.

8

Был случай в давние времена‚ случай-остолбенение. И вот Луз‚ удивительный город Луз‚ за стенами которого никто не умирал‚ ибо Самаэль – горестное имя – не имел туда доступа. Жители сами решали‚ когда расставаться с миром: шли за город и там отдавали душу. И вот два служителя у царя Соломона‚ преданные и расторопные‚ и Самаэль не мог к ним подобраться. Огонь и снег тело Самаэля: опоясался мечом‚ злобой облачился‚ но дутши забрать не мог. А почему не мог? Полагалось служителям Соломона упокоиться в означенном месте‚ а они там не бывали‚ туда не собирались‚ и ангел смерти вопил-печалился: "Горе мне! Когда же я хохотать буду?.." Прослышал об этом царь Соломон‚ и что же он сотворил? Что сотворил он‚ мудрый из премудрых‚ чтоб уберечь преданных своих служителей? Взял и отправил их в Луз‚ в удивительный город Луз‚ куда Самаэлю нет доступа. Пошли они по повелению Соломона‚ приблизились к городским воротам‚ пали на лица свои и смерть приняли‚ а Самаэль лопался от хохота в превеликом довольстве. "Чему же ты радуешься?" – с досадой спросил Соломон. И ангел смерти ответил: "Это как раз то самое‚ означенное для них место‚ куда они не могли попасть. А ныне‚ о премудрый Соломон‚ с твоей легкой руки‚ наконец-то‚ попали".

Под утро заскрипел ключ в замке‚ отворилась дверь‚ встал на пороге тюремщик‚ отмытый и отутюженный. Знак на груди "За усердие и бескорыстие в пользу казенную".

– У нас нынче праздник. Пожалте на расстрел.

– Даже так?.. – Сил не было пугаться: – А за что‚ если не секрет?

Ответил обстоятельно:

– Чтобы пыльцу не сдули. А за сдутие пыльцы у нас полагается расстрел. И за остальное тоже.

Вывели их в коридор. Повели по двору. Потом по улице. Запахи ударили в ноздри: прелой листвы‚ кислой мочи‚ непроветренной постели с далекого балкона.

– Пинечке‚ – сказал Мендл. – Что‚ по-вашему‚ лучше? Зло с доброй целью или просто зло?

– Сложные вы задаете вопросы. Особенно под конец жизни.

– Когда же задавать‚ если не теперь?..

На площади‚ под покрывалом топорщилось нечто‚ узкое и высокое. Рядом стоял секретный солдат Степан Змиев‚ лицо прикрывал рукавом.

– Стёпкеле‚ не вы ли стрелять будете?

– Это тайна. Мне пока не сообщили. Но подготовиться следует.

Затвор передернул и пулю дослал. Чтобы дожидалась команды в канале ствола.

– У нас на сегодня насыщенная программа‚ – радостно сообщил тюремщик и руки потер от удовольствия. – Сначала полонез Огинского. Потом показательный расстрел. За ним открытие памятника неизвестному вождю. И напоследок еще расстрел.

– Если так, – сказал Мендл. – Нельзя ли меня поздравить? С окончанием жизненного пути. Пожать руку‚ вручить подарок‚ пожелать успехов в загробной жизни. Поторопитесь. Через пять минут будет поздно.

– Через три‚ – уточнил тюремщик.

Народ собрался на площади – улыбчивые гумики. Глядели приветливо – ласковые пумперникели. И ни единого великана не проглядывало в толпе: может‚ попрятались по щелям‚ а может‚ и вымерли‚ прекратили существование от ужаса–омерзения.

Поначалу сыграли полонез. Дружным скрипичным составом. Полонез как полонез: Пинечке понравилось.

Потом взяли его под руки и бережно поставили к стенке. Гумики выстроились напротив. Ружья вскинули пумперникели. И улыбка у каждого до сиропной сладости.

Пришла кошка с живодерни – морда драная. Пришлепала собака – бока битые. Прискакал всклокоченный‚ в проплешинах‚ петух: недоощипали для супа. Встали возле Пинечки‚ головы вскинули: кончать – так всех!

Гумикам это не понравилось:

– Умереть всякий сможет. Ты отживи поначалу свой срок. По приговору суда.

И зачитали решение:

– Гнездо суеверств. Фанатизм разъединения. Своеволие мысли и порыв в мечтательные крайности. Расстрел!

Пинечке стоял прямо‚ глядел поверх голов‚ наливался восторгом отчаяния...

– Взвод!..

...обезлюдеет земля без Пинечки‚ заскорбит и поникнет. Затихнут шумы народов. Многолюдство великое оскудеет. Кровь расплещется на траву и на камни‚ возопив к Небесам‚ и кровь потомков его потомков‚ которым не проклюнуться уже из Пинечкиного семени. Не станет без Пинечки неба его и травы‚ цветов и росы‚ птиц‚ бабочек и единственной его звезды‚ что же останется на свете? И кому достанется? Завоют на безлюдье шакалы‚ захохочут гиены‚ заухают филины‚ зашипят гадюки и поскачут бесстыдные бесы‚ добившиеся своего. Но прокашлялся в Пинечке "Вдыхающий душу"‚ как опробовал голос‚ дыхания набрал полные легкие...

– Пли!

...Пинечке вскрикнул зажатым горлом‚ гордо и яростно‚ зашвырнул напоследок шляпу в далекие небеса‚ а расстрельщики вскинули ружья и бабахнули по ней из метких стволов.

Дым с громом. Клочья от фетра. Бурные‚ продолжительные аплодисменты.

Гумики это одобрили. Пумперникели оценили.

– Шляпа – это хорошо. Шляпа – это красиво. Подчеркивает восторги и порыв. Подкиньте и вы‚ – попросили Мендла. – В свой срок.

Всё опошлили‚ поганцы‚ хоть не умирай.

На третье было открытие памятника. Гвоздь программы. Самая она сласть.

Сыграли гимн. Сдернули покрывало. Взвыли от ярости единым горлом.

Высился посреди площади‚ во всей каменной красе‚ неизвестный вождь известных народов‚ руку тянул ввысь. И на этой его руке – головой в петле – висел немереный человек‚ башмаками над самой землей. Не гумик-карлик‚ не хиляк-пумперникель‚ а гордый Облом-великан‚ который из жизни ушел по-великаньи. Когда захотел этого.

Они завопили‚ гумики. Руками замахали‚ пумперникели. Затопали ногами на нарушителя. А Пинечке уже кричал на всю площадь‚ рвал горло и перекрывал визги:

– Пробудитесь‚ спящие! Очнитесь‚ дремлющие! Трубите тревогу трубами!..

9

Напоследок скомкали церемонию.

Приткнули Мендла к стене‚ грубо и небрежно‚ выставили напротив расстрельщиков...

– Взвод!..

Мендл тоже прокричал горлом‚ гордо-яростно‚ подкинул шляпу под самые облака‚ а они залпом в него.

Сто пуль продырявили тело‚ сто пуль – душу. Которая любила когда-то и страдала‚ взмывала в восторге и опадала в печали. Не душа – сито: вспархивать нечему. И жизнь не удержалась‚ утекла сквозь ситечко‚ чаинки не оставила за собой.

Но летел по небу Пятикрылый Серафим‚ тяжко‚ упрямо‚ отчаянно‚ вываливаясь из низких облаков‚ продавливаясь через неподатливые атмосферы‚ опадая в воздушные ямы и снова взмывая.

– Сыны тьмы! – кричал с высоты демоном гнева и отчаяния. – Источники мрака! Семя злодеев! Желчь на вас и отраву! Серу и пламень! Паршу и коросту! В жилищах змеи! На улицах шакалы! Стоячие болота взамен жизни!!

Кружил поверху старым‚ больным вороном. Сверкал неистовым рыжим глазом. Брызгал слюной. Плечом бодал воздух. Изрыгал древние‚ надежные проклятия‚ которые действовали безотказно:

– Да опустеют дороги ваши! Да не переведется у вас слизеточивый‚ не переведется прокаженный и опирающийся на палку‚ падающий от меча и нуждающийся в хлебе!.. Да будут дети ваши просить милостыню у дверей врагов ваших! Да обратятся в прах ваши кости! Да истребятся души ваши! Да сотрется имя ваше и память о вас!..

Разваливался на глазах неземной изыск. Ссыпатлась цветочная пьльца. Нарушалось мотыльковое трепыхание. Увядали розы с жасминами и падал с небес на площадь самолет-этажерка‚ наследие братьев Райт‚ не выдержав проклятий-перегрузок.

Собака вышла вперед‚ подняла лапу‚ обильно помочилась на вождя. Петух сплюнул на мраморные брюки. Кошка поаплодировала им пухлыми ладошками.

– Пинечке‚ – позвала мама. – "Жаждущие идут к водам". Что-то ты замешкался‚ Пинечке‚ и приотстал.

Взрывалось вокруг. Трещало и распадалось. Смрад разносило волнами. А Пятикрылый Серафим грузно пал на землю‚ обнял великана за ноги‚ плакал‚ стонал‚ бился в отчаянии‚ слезами заливал постамент:

– Не хочу больше... Не могу дальше...

– Кто он тебе? – спросил Пинечке.

А тот ответил в рыданиях:

– Пра-пра-пра... и еще пра-пра... и еще пра-пра-внук...

Все ахнули от неожиданности‚ а пес подумал:

– Пра-пра-пра и еще внук-внук – это же буль-буль-буль и еще дог-дог.

Но другим про то не сказал.

Он уходил от них‚ Пятикрылый Серафим‚ без надежды и цели‚ похожий со стороны на вечного путника‚ упрямого и неутомимого‚ что землю истоптал многими маршрутами‚ чтобы утишить зуд‚ беспокойство‚ вечное шевеление конечностей‚ и в лес нырнуть‚ как в избавление‚ в горы – освобождение‚ в пески или в тундру – в спасительное отупение усталости.

– Ладно уж‚ – утешил вослед Пинечке. – Ты же опять летал.

– Это с отчаяния.

– С отчаяния не летают. Летают с радости.

Ответил на это:

– Поживи с мое.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

ЗАТЕРЯВШИЕСЯ В ПРОСТРАНСТВАХ

1

Каждому часу свое беспокойство.

Каждому дню.

Каждому возрасту.

Топорщились на пути столбы с проводами. Жирная асфальтовая полоса перечеркивала степь. Липкая‚ пахучая‚ проминающаяся от жары полоса взамен потайной разбойной тропы‚ по которой наскакивали когда-то врасплох и угоняли в полон босых‚ нагих‚ израненных и обесчещенных. Просвистывали мимо "торопливые сердцем"‚ каждый в своей коробочке‚ фыркали на посторонних вонючими газами‚ интереса не проявляли‚ ну никак!

А они стояли рядком и смотрели. Пинечке. Кошка с собакой. Петух-горлодер. Одинокие‚ затерявшиеся в неведомых пространствах‚ завалившиеся в безвременье‚ незваными пришельцами на сомнительном празднике. Опасения переполняли через край. И опасения опасений. И всякий мог кинуть на них жребий‚ как на вещь‚ найденную в пустыне.

– Не оплакивайте‚ – говаривал реб Ицеле со слов великих учителей. – Не оплакивайте возвративших души свои Создателю‚ но слезы проливайте над участью тех‚ что ушли и не вернулись домой.

Стояли долго‚ скорбные и печальные‚ на краю черной полосы. Глядели молча‚ как просвистывает на скорости этот мир‚ меняются нравы‚ одежды и вкусы‚ и клык обнажала собака на неведомую опасность‚ петух щурился неприятливым глазом‚ ус кошка топорщила непримиримо. Ты выносишь на рынок свой опыт и накопленную мудрость: "Берегите ваши души"‚ и – "Учитесь творить добро"‚ и – "Улучшите пути свои и деяния"‚ но товар залеживается на прилавке‚ позавчерашний‚ нарасхват‚ товар‚ для которого не найти уже покупателя.

Мама у Пинечки наводила в доме чистоту‚ надевала лучшие свои наряды‚ ставила на стол еду‚ приглашая Того‚ Кто послал ее в этот мир‚ и Он к ней приходил. Мама у Пинечки‚ тихая и сострадательная‚ размерами в жизни не взяла: мама взяла делами. Ходила за покупками в самую захудалую лавчонку: кто еще у них купит? Чинила ботинки у самого плохонького сапожника: как же еще он заработает? Вышагивала по улицам в вечном прищуре‚ скреблась во всякую дверь‚ и ей подавали: хлеба ломоть‚ цыбулю‚ редьку с огурцом. Набрав доверху корзину‚ мама шла по хибарам‚ раздавала собранное‚ а ее уже поджидали‚ рты разинув от нетерпения‚ у пустого стола‚ на стылой печи‚ под драным тряпьем.

– Любят люди‚ – говаривала мама‚ – полюбит и Всевышний. "Ты увеличишь Его свет‚ Он увеличит твой".

За маму Пинечке не беспокоился – после прожитой на земле жизни. Мама обитала в тени Всевышнего‚ обласканная Его любовью‚ и взглядывала теперь с высоты‚ чтобы не соблазнилось сердце у сына.

– Ложные на пути верования. Порочные вокруг суждения. Не променяй родную рубашку‚ Пинечке.

Затормозила машина не первой молодости. Сунулся из окна мужчина не первой свежести. Зубом цыкнул‚ глазом зыркнул‚ носом шмыгнул в плутоватой торопливости: попользовать и отбросить.

– Это цирк? Вы дрессировщик? Для цирка я писал‚ и немало. К примеру‚ карнавал на Кубе‚ со стихами и лилипутами. Может‚ слепим программку?

И дверцу распахнул:

– Поехали!

Ехали.

Ежились.

Озирались с опаской.

На скорости забирались в нехоженые времена.

Черный маслянистый асфальт потоком убегал назад‚ с неведомой‚ возможно‚ глубиной‚ коварными водоворотами‚ отмелями и перекатами. Проскакивали порой скудные‚ нуждой прибитые поселения – хлеб в нужде и вода в горести‚ и маслянистый поток разбегался на улицы-протоки‚ затекал половодьем в мусорные дворы‚ взбегал по ступеням к ободранным подъездам‚ вливался в разинутые ворота гаража‚ плескался беззвучно у насупившихся‚ давно не беленых стен. И снова степь без края‚ коршун над головой‚ обалделый суслик на пригорке и черная полоса под колесами – такая лишняя и такая здесь ненужная – с раздавленными‚ пригревшимися на припеке гадюками.

2

– Странная на вас одежда‚ – говорил водитель. – Чей же это национальный костюм? Не называйте‚ угадаю с трех раз! Кара-калпакский? Чечено-ингушский? Ханты-мансийский?

– Нет‚ – отвечал Пинечке. – Это традиционная одежда российского еврея середины девятнадцатого столетия.

– Понятно‚ – определил тот. – Вы работаете от Биробиджанской филармонии.

Пинечке его‚ конечно‚ не понял‚ но переспрашивать не стал.

– Между прочим‚ я евреев люблю. У меня много друзей-евреев. Я сам‚ чтоб вы знали‚ был когда-то евреем‚ но это прошло.

– Прошло?! – завопил Пинечке. – Как так?..

– Как у детей проходит оспа. Ветрянка. А потом отметины на всю жизнь.

– Остановите‚ – велел. – Я слезу. Уж лучше в пираты пойти или головой под колесо. Вымереть от ужаса-омерзения.

Теперь тот не понял.

– Что вы так взволновались? Естественный исторический процесс. Ведь вы древняя нация. И если бы вы не уходили в другие народы‚ сегодня на земле жили бы одни евреи. Евреи‚ китайцы и индусы. Вы думаете‚ это хорошо? Я думаю‚ это опасно. И так на вас всё сваливают.

– На вас‚ – переспросил Пинечке‚ – это на нас с вами?

– На вас – это на вас.

И огорчил ответом.

Крутнул руль. Лихо вписался в поворот. Представился не без гордости:

– Катамаранов. Беспощадный сатирик. В детстве я был уверен‚ что все люди вокруг – евреи. А теперь все неевреи в этом уверены.

– Катамаранов‚ – сказал Пинечке горестно. – Как же вы такой получились?

– Проще простого. Жертва пагубного воспитания. Мне с люльки намекали: баю‚ баюшки-баю‚ не ложись ты на краю. Придет серенький волчок и ухватит за бочок... Понимаете? А еврей – это на краю. Всегда на краю. И цапнуть всякому радость. Я и залез в кучу‚ в серединку‚ чтобы со всеми вместе.

– Пинечке‚ – шепнула мама. – Своих не узнаёшь? Это же твой потомок‚ Пинечке. Это тот‚ кто дешево нас ценит и дорого за нас платит.

Но он не расслышал на скорости. Он думал.

– На что это похоже? Это похоже на засохшие листья‚ которые осыпались в прах‚ и нечего теперь взывать к мертвецам. На что это похоже? – думал еще. – Это похоже на старую‚ заброшенную синагогу. Никто там не бывает‚ никто не взывает оттуда к Небесам‚ а место‚ тем не менее‚ заветное. Намолено достаточно в прошлом‚ чтоб остеречься. От пагубных дел и нескромных мыслей.

– Знаете что‚ – сказал после размышления. – Не всё потеряно‚ Катамаранов. Далеко не всё.

И вздохнул с облегчением.

– А вы кто будете‚ если не секрет? – поинтересовался тот.

– Пинечке. Специалист по прошлому. Можно так сказать.

– Куда идете‚ Пинечке?

Пинечке помялся‚ поелозил на сиденье‚ сказал просто:

– Я иду к Богу.

– Ах! – зашелся Катамаранов. – Какой сюжет!.. Это я у вас возьму! Это вы мне податрите! Пушкин дарил Гоголю‚ вы мне!.. А я зато – водевильчик! Мы из этого – оперетку!..

Поперхнулся. Даже машину притормозил:

– Глыбище! Талантище! Сделаем на двоих программку? "Человек идет к Богу"! Озолотимся! Обрильянтимся!.. Сегодня это модно! Сегодня это в струю! Все идут к Богу‚ хоть и не знают точно‚ в какой Он стороне.

Догнал на стремительной машине некто горбоносый‚ саблезубый и остроухий‚ безобразный видом своим‚ пристроился рядом‚ сказал со значением из окна в окно:

– Про Бога не надо. Бога вы лучше уберите. Зачем? Только гусей дразнить. Сегодня можно – завтра неизвестно.

– Да у меня репризка‚ – заныл. – Запылилась без пользы. Человек пришел к Богу‚ а того дома нет. Где? Что? Погулять пошел.

– Катамаранов‚ – предостерег горбоносый. – Вас изолировать или сами?

– Бога мы уберем‚ – тут же согласился Катамаранов и вильнул послушным позвоночником. – А если? А так?..

– Никак‚ – повелел саблезубый. – Решительно и навсегда. Творите‚ Катамаранов. Радуйтесь своему небитию. Вы‚ Катамаранов‚ счастливы до зависти.

Дал газ и умчался вдаль. Умчались следом его охранники‚ грудастые и щекастые. Гудками погуживали. Клыками пощелкивали. Наганами подпугивали. Души высматривали‚ чтобы отнять.

– Ого-го! Го-го!..

– Ноздри! – шептал Катамаранов с робким придыханием. – Вы заметили? У него раздуваются ноздри.

– Катамаранов‚ это кто был?

– Кирбит Верзавулович. Вершитель судеб. Опрокидное лицо.

3

Движение на дороге прибавилось. Потом загустело. Потом стало невпроворот.

Ехали в одну сторону‚ тесно и кучно‚ притирались глянцевыми боками‚ взглядывали из окна в окно.

– Катамаранов‚ – позвали из соседней коробочки‚ снисходительно и нараспев. – Какая у вас прелестная получилась композиция: ковчег на колесах. В концептуалисты записались‚ Катамаранов?

– А почему бы и нет? – и Катамаранов погордился разговором со знаменитостью. – Не всё только вам.

– Не надо‚ – сказали утомленно и по-барски. – Поверьте горькому опыту. Замучаетесь‚ Катамаранов. Удивлять всякий раз. Изворачиваться. Мозги сушить. Идите лучше в золотари-парашники. Что‚ что‚ а с этим всегда хорошо будет.

– А у нас-то... – пожаловался Катамаранов‚ которому было лестно. – Тоже не сладко. Бичуй. Пригвождай. Смехом ублажай до надорвания кишок. Я хохотун‚ которому плохо.

Они сидели в ковчеге‚ на мягких сиденьях‚ Пинечке и его команда‚ и ждали с унынием‚ когда же схлынет‚ наконец‚ черный асфальтовый потоп за бортом‚ чтобы открыть дверцу и без опаски ступить на просохшую землю. Распахать поле‚ высвободившееся от коросты‚ насадить виноградник‚ выгнать скот на пастбище. Запустить бы петуха в перистые высоты‚ чтобы взлетел‚ осмотрел сверху затопленные асфальтом окрестности‚ вернулся назад с маслитчной ветвью в клюве‚ но петухи давно уж разучились летать. Сначала разленились‚ а потом разучились. В вонючем курятнике. На дармовых харчах. Жри без меры да несушек топчи: сил на полет не останется.

– Чего стоим?

– Ворота‚ – сказал Катамаранов. – Проверка пропусков. Вас‚ наверно‚ не пустят.

– А что за воротами?

Ухмыльнулся:

– А это уж по способностям. Кому дурить в свое удовольствие‚ а кому и воздурять. Улавливаете разницу?

Пинечке подумал:

– Нет.

– Дурить – это по-простому. Это всякий может. А воздурять‚ как воспарять в дурости.

Проехали немного. Встали. Еще проехали. Даже Менька-плоская голова просил по утрам: "Не вводи‚ Господи‚ в порок‚ не вводи в позор-искушение". Даже Менька-идиот знал понаслышке: "Желающему возвыситься помогают свыше. Желающему опуститься не препятствуют". И поступал соответственно.

– Катамаранов‚ – позвали из соседней машины. – Пусть этот настырный еврей пересядет на заднее сиденье‚ между собакой и петухом. А кошку поместите спереди. Наденьте на нее фуражку и дайте в лапу револьвер. Вот вам и новая композиция‚ Катамаранов: "Казнь на рассвете".

– Чем занимаются? – загрустил Пинечке. – Боже Долготерпеливый‚ чем они занимаются? Уж лучше сдирать шкуры с падали. Усложните жизнь‚ Катамаранов. Найдите другое занятие на склоне дней.

– Здрасьте‚ – сказали на это из соседней машины. – Где уж нам усложнять? Мир должен быть прост‚ дорогой‚ как яичная скорлупа. Чтобы просвечивал насквозь бутылочным стеклом. Чтобы ясен был и понятен последнему идиоту. Иначе мы‚ концептуалисты‚ не согласны.

– Но если идиоту всё понятно в этом мире‚ – постонал Пинечке в великом огорчении‚ – если идиоту всё ясно‚ так для кого же он тогда‚ этот мир?..

Встали. Проехали. И снова встали‚ как призадумались.

От глупости лекарства нет.

– С другой стороны‚ – пожаловался концептуалист и утомленно повздыхал‚ – нас тоже можно понять. Мы – ваньки-встаньки‚ у которых тяжесть болтается. Мы искусственники‚ мой друг. Негодные люди маловажного времени‚ убогие и малоумные гомо пластикус.

Дернулись. Встали. Еще дернулись. И остановились у высоченного забора с воротами.

На воротах висела табличка: "Лысая гора. Вход по пропускам".

4

– Здесь мы с вами попрощаемся‚ – сказал Катамаранов. – Запишите телефончик на всякий случай. Может‚ и правда слепим программку. У вас хорошие звери‚ Пинечке‚ послушные и терпеливые.

И замешкался:

– Вот я бы спросил...

Пинечке ему моргнул.

– Когда засыпаю... Еще не сплю‚ но зависаю на кромке‚ чтобы соскользнуть в блаженство... – И посмотрел испытующе: – Кто-то шепчет на ухо‚ грустно и с осуждением: "Тебе что... Ты‚ Янкелевич‚ истлеешь в свой срок‚ а мне за тебя отдуваться..."

– Кто это – Янкелевич?

– Янкелевич – это я. По папе и по дедушке. Нохемке Янкелевич‚ сын Файвеля и Шейнеле‚ внук почтенного реб Залмана. А кто шепчет, не знаю.

– Что вам посоветовать‚ – ответил Пинечке. – У вас были хорошие родственники‚ Нохемке‚ и в наши времена нашли бы тому объяснение. А как у вас‚ и не знаю. Не забывайте‚ Янкелевич‚ я специалист по прошлому‚ и ваше настоящее не улавливаю.

– Катамаранов‚ – сказал концептуалист‚ которому загородили дорогу. – Не вижу композиции‚ достойной воплощения. Проезжайте‚ Катамаранов‚ или подайте в сторону.

– Я сейчас! Я мигом, – и к Пинечке: – Скажите про ваши времена! Ну‚ пожалуйста.

Вылезли из машины звери. Вылез и Пинечке‚ расправив замявшиеся одежды‚ намотал пейсу на палец‚ посуровел и просветился:

– Что я могу вам сказать? Я – неуч. Я – плакальщик над мертвыми. Я – веселящий на свадьбах: "Гоп‚ гоп‚ выше‚ выше..." Но "Взвешивающий дела" дал память: чтобы удерживать слова мудрецов. "Уделивший от мудрости Своей" подарил язык: чтобы повторять услышанное. Написано было для всех‚ и для вас‚ Нохемке‚ тоже: "Всё зависит от Бога‚ кроме страха перед Богом".

– И что?

– Это в вас страх говорит‚ Янкелевич. К ночи. Перед сном. Ваша душа боится остаться Катамарановым. На веки вечные.

Он и уехал в ворота: глаза в поллица.

– Что вы с ними откровенничаете? – сказал завистливый концептуалист‚ который всё слышал‚ но мало что понял. – Это же стружки жизни и опилки общества. Их дело куплеты сочинять. А высокие материи моя стихия.

– Я вам скажу на это‚ – ответил Пинечке. – Я вам так скажу‚ как учил реб Ицеле: "От зависти гниют кости". Я вам еще бы сказал‚ мне не жалко‚ да велено-заповедано: "В уши глупого не говори".

– Уши глупого‚ – повторил. – В этом что-то есть.

И укатил в ворота‚ вильнув задом машины по липкому асфальту.

Все проехали. Ворота закрыли. Ключом провернули изнутри. Топтался у забора одиночка‚ которого не впустили‚ часто подрагивал телом‚ страдал‚ бурно завидовал:

– Отгородились. Соблазны делят. Телесные услады!

У дьявола свои мученики.

5

Слабенько зазвенел звоночек.

Слабенько-слабенько‚ жалуясь и тоскуя.

Выкатился тонконогий‚ бледнорукий мальчик на велосипеде‚ заблудившийся ребенок на трехколесной машине. Катил в свою сторону‚ звенел в звоночек: спиц на скорости не видно. Прокрутился вокруг‚ словно веревкой обвязал‚ колесом переваливаясь по ногам‚ как по корням деревьев: красные шины по белому гравию – шыр-шыр-шыр...

– Дяденька‚ – сказал мерзким баском‚ – реши задачку. Училка велела к завтрему.

– Смогу ли? – засомневался Пинечке.

– А ты смоги. Злой дух Агримус залез в постель к женщине в облике ее мужа и завел с ней интересные отношения. А к концу отношений обратился в чудище и довершил безобразие. Первый вопрос: что это‚ дяденька‚ прелюбодеяние или скотоложество? Второй вопрос: дети от этого сношения имеют ли право на наследство? Третий вопрос: не желаете ли внутрь? Ослабить порывы плоти? Я проведу.

Кошка зашерстилась на него. Собака заворчала. Петух клюв нацелил.

– А что внутри? – заверещал одиночка‚ которого не впустили.

– Междусобойчик. С уклоном в ведмячество. Тусуемся. Строим козни. Упиваемся до полоумия. А кто старое помянет‚ тому глаз вон.

– Мы уж снаружи‚ – сказал Пинечке. – У каждого свой путь.

– Так-то оно так‚ – подпугнул ребенок‚ – да только годы не упустите. Человек подобен цветку: сегодня благоухает‚ а завтра уже завял.

– Возьмите меня! – закричал одиночка. – За забор! Я так благоухну – спасибо скажете!..

А изо рта пахло смертью.

Мальчик морщился‚ ежился‚ лицо опадало грубыми складками‚ будто из щелей травил воздух: проклюнулся клык‚ загорбился нос‚ заострились уши‚ бельмом затянуло глаз.

– Кирбит Верзавулович‚ – представился бывший мальчик. – Специалист по грехопадению. Управляем движениями души. Вводим в погибель. Творим ложные чудеса и помрачаем умы. Принимаем вид птицы‚ женщины‚ попрошайки‚ а также коллективные заявки на содомский грех и афродитское блудотворение.

Скоком перемахнул через забор‚ и заахало оттуда‚ заухало и загукало‚ серный пустило запашок из ушей-ноздрей‚ проросло клыками на холеных рожах‚ пробилось когтями через модельную обувь‚ густо обросло поросячьей щетиной – посреди соблазнительных намеков и нечистых помыслов‚ маршей-призывов‚ единогласия-единомыслия‚ похоти и вожделения. "Загнивающие сердцем! – сказал Тот‚ по слову Которого возникло всё. – Прикройте испражнения ваши! Неужто нет безупречного человека в поколении теперешнем?" – "Господи Милосердный! – возопили ангелы‚ суетясь и волнуясь. – Сокрушающий врагов и Смиряющий нечестивых! Прости людям хоть часть их грехов‚ иначе миру не устоять".

Взмыл над забором саблезубый и остроухий‚ ахнул-ухнул‚ проорал в запале:

– Кошмары любви! Проказы плоти! Силуэты безумств!.. – И подсюсюкнул в восторге: – Сей мир – зверь прелестный и соблазняющий...

Тут уж одиночка не выдержал‚ полез через высоченный забор‚ обламывая ногти и носки туфель:

– И я! Я тоже. У меня плоть – вам и не снилось! Вагон плоти, и вся крайняя!!

Сорвался. Упал. Головушкой о камень.

Затих в судорогах.

Станет ли смерть прощением ему? Отвяжутся ли тяготеющие над ним проклятия? И с облегчением сказала его душа‚ торопливо покидая тело‚ как жена уходит от постылого мужа:

– Господи! Неужто всё? Неужто отмучилась‚ Господи?!

Забилась‚ запричитала в голос над поверженным:

– У других тело как тело‚ а этот пьянь‚ обжора‚ безобразник! Срамословие! Бесстыдные песни! Грязь с мутью! Мразь с похотью! Только подумаешь о возвышенном‚ а он за обжимания‚ раздевания‚ кувыркания в нечистых простынях. А скажешь поперек, ногами тебя‚ кулаками‚ прескверными словесами.

И вознеслась без оглядки.

6

Шла мимо коза. Несла медведя на рогах. Говорила с натугой:

– Дорогу. Уступите дорогу.

– Ой‚ – подивились хором. – За что эти тяготы?

Отвечала:

– Я коза рабби Ханины. И этим всё сказано.

– Про рабби Ханину я знаю‚ – порадовался Пинечке. – Рабби Ханина‚ ну как же! Пришли соседи‚ нагородили напраслину: "Твои козы приносят нам вред. Козы твои топчут наши огороды". И тогда рабби решил: "Если это так‚ пусть медведи их растерзают. А если нет, да принесут они по медведю на рогах!"

– Верно. С тех пор и ношу.

– Это несправедливо. Пусть лучше соседи потаскают! Пусть они доказывают.

Закряхтела под непосильной ношей‚ глянула благодарным глазом:

– Я коза. Ко мне нет доверия. Вот и показывай в веках‚ что ты не во вред.

– А ты сбрось его.

Посмотрела на них. Подивилась:

– Я коза рабби Ханины. И я привыкла к разумным речам. Сказано неспроста: "Если вам плохо‚ и ему плохо‚ и всем вокруг плохо‚ повесьте ваши страдания на гвоздик. Повесили? А теперь подойдите и возьмите заново какое кому приглянется".

– И что?

– И то. Каждый подошел и снял с гвоздика прежние свои страдания. Которые привычнее чужих.

Сказала что сказала и дальше потопала. С медведем на рогах. А тот восседал в неудобстве‚ с печалью во взоре и презрением к мирской суете:

– Беда вокруг. Наглая беда. Отошел Дух – отошел разум.

А коза:

– Суть времени – недомыслие‚ и это теперь надолго.

А медведь:

– Сад наш обломан. Яблоки ощипаны. Надежды попраны.

Они удалялись‚ переговариваясь негромко‚ без злобы‚ с великим терпением и симпатией друг к другу:

– Бродим по миру‚ словно кошки по помойке. Неухоженные и неутешенные. Почеши за ухом, и мы твои.

– Не нам‚ дорогой‚ изменять мир. Сиди‚ молчи и терпи. Зато ты медведь рабби Ханины.

– Тебе хорошо. Тебя хоть жалеют.

А она:

– Ехал толстяк на осле. По горной каменистой дороге. Осел кряхтел: "Когда же он слезет‚ наконец‚ с меня?" Толстяк кряхтел: "Когда же я слезу с этого осла?" Слез – и был рад‚ и осел был рад‚ и неизвестно еще‚ чья радость больше. Скажем так: радость осла больше.

А на смену уже подлетал‚ скособочившись‚ Пятикрылый Серафим. Бурчал поверху. Руки заламывал в отчаянии:

– Кем только не был! И где! И когда!.. Девкой-отгадчицей. Стеклогрызом в цирке. Распутницей: год замужем‚ а детей пятеро. По ногтю гадал и на кофейной гуще. От геморроя лечил и запоя‚ от пота ног и по мозолям. Снадобье продавал – "Фиалку горных Альп". Выгребным обозом заведовал. Морил с пользой – мышей‚ клопов‚ тараканов. А я всё тут‚ и грешное бытие со мной!

Плевался в ярости. Брыкался. Щипал сам себя. Бил ладонями по щекам. Боком отлетал за горизонт:

– В подлом состоянии! Враль и совратитель! Хлебца пожевал‚ винца попил‚ девок опробовал – будет. Будет тебе! Решайся скорее‚ дурак!

Странности продолжались‚ и это уже не веселило.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

ЗАТЕРЯВШИЕСЯ В ПРОСТРАНСТВАХ

1

Каждому часу свое беспокойство.

Каждому дню.

Каждому возрасту.

Топорщились на пути столбы с проводами. Жирная асфальтовая полоса перечеркивала степь. Липкая‚ пахучая‚ проминающаяся от жары полоса взамен потайной разбойной тропы‚ по которой наскакивали когда-то врасплох и угоняли в полон босых‚ нагих‚ израненных и обесчещенных. Просвистывали мимо "торопливые сердцем"‚ каждый в своей коробочке‚ фыркали на посторонних вонючими газами‚ интереса не проявляли‚ ну никак!

А они стояли рядком и смотрели. Пинечке. Кошка с собакой. Петух-горлодер. Одинокие‚ затерявшиеся в неведомых пространствах‚ завалившиеся в безвременье‚ незваными пришельцами на сомнительном празднике. Опасения переполняли через край. И опасения опасений. И всякий мог кинуть на них жребий‚ как на вещь‚ найденную в пустыне.

– Не оплакивайте‚ – говаривал реб Ицеле со слов великих учителей. – Не оплакивайте возвративших души свои Создателю‚ но слезы проливайте над участью тех‚ что ушли и не вернулись домой.

Стояли долго‚ скорбные и печальные‚ на краю черной полосы. Глядели молча‚ как просвистывает на скорости этот мир‚ меняются нравы‚ одежды и вкусы‚ и клык обнажала собака на неведомую опасность‚ петух щурился неприятливым глазом‚ ус кошка топорщила непримиримо. Ты выносишь на рынок свой опыт и накопленную мудрость: "Берегите ваши души"‚ и – "Учитесь творить добро"‚ и – "Улучшите пути свои и деяния"‚ но товар залеживается на прилавке‚ позавчерашний‚ нарасхват‚ товар‚ для которого не найти уже покупателя.

Мама у Пинечки наводила в доме чистоту‚ надевала лучшие свои наряды‚ ставила на стол еду‚ приглашая Того‚ Кто послал ее в этот мир‚ и Он к ней приходил. Мама у Пинечки‚ тихая и сострадательная‚ размерами в жизни не взяла: мама взяла делами. Ходила за покупками в самую захудалую лавчонку: кто еще у них купит? Чинила ботинки у самого плохонького сапожника: как же еще он заработает? Вышагивала по улицам в вечном прищуре‚ скреблась во всякую дверь‚ и ей подавали: хлеба ломоть‚ цыбулю‚ редьку с огурцом. Набрав доверху корзину‚ мама шла по хибарам‚ раздавала собранное‚ а ее уже поджидали‚ рты разинув от нетерпения‚ у пустого стола‚ на стылой печи‚ под драным тряпьем.

– Любят люди‚ – говаривала мама‚ – полюбит и Всевышний. "Ты увеличишь Его свет‚ Он увеличит твой".

За маму Пинечке не беспокоился – после прожитой на земле жизни. Мама обитала в тени Всевышнего‚ обласканная Его любовью‚ и взглядывала теперь с высоты‚ чтобы не соблазнилось сердце у сына.

– Ложные на пути верования. Порочные вокруг суждения. Не променяй родную рубашку‚ Пинечке.

Затормозила машина не первой молодости. Сунулся из окна мужчина не первой свежести. Зубом цыкнул‚ глазом зыркнул‚ носом шмыгнул в плутоватой торопливости: попользовать и отбросить.

– Это цирк? Вы дрессировщик? Для цирка я писал‚ и немало. К примеру‚ карнавал на Кубе‚ со стихами и лилипутами. Может‚ слепим программку?

И дверцу распахнул:

– Поехали!

Ехали.

Ежились.

Озирались с опаской.

На скорости забирались в нехоженые времена.

Черный маслянистый асфальт потоком убегал назад‚ с неведомой‚ возможно‚ глубиной‚ коварными водоворотами‚ отмелями и перекатами. Проскакивали порой скудные‚ нуждой прибитые поселения – хлеб в нужде и вода в горести‚ и маслянистый поток разбегался на улицы-протоки‚ затекал половодьем в мусорные дворы‚ взбегал по ступеням к ободранным подъездам‚ вливался в разинутые ворота гаража‚ плескался беззвучно у насупившихся‚ давно не беленых стен. И снова степь без края‚ коршун над головой‚ обалделый суслик на пригорке и черная полоса под колесами – такая лишняя и такая здесь ненужная – с раздавленными‚ пригревшимися на припеке гадюками.

2

– Странная на вас одежда‚ – говорил водитель. – Чей же это национальный костюм? Не называйте‚ угадаю с трех раз! Кара-калпакский? Чечено-ингушский? Ханты-мансийский?

– Нет‚ – отвечал Пинечке. – Это традиционная одежда российского еврея середины девятнадцатого столетия.

– Понятно‚ – определил тот. – Вы работаете от Биробиджанской филармонии.

Пинечке его‚ конечно‚ не понял‚ но переспрашивать не стал.

– Между прочим‚ я евреев люблю. У меня много друзей-евреев. Я сам‚ чтоб вы знали‚ был когда-то евреем‚ но это прошло.

– Прошло?! – завопил Пинечке. – Как так?..

– Как у детей проходит оспа. Ветрянка. А потом отметины на всю жизнь.

– Остановите‚ – велел. – Я слезу. Уж лучше в пираты пойти или головой под колесо. Вымереть от ужаса-омерзения.

Теперь тот не понял.

– Что вы так взволновались? Естественный исторический процесс. Ведь вы древняя нация. И если бы вы не уходили в другие народы‚ сегодня на земле жили бы одни евреи. Евреи‚ китайцы и индусы. Вы думаете‚ это хорошо? Я думаю‚ это опасно. И так на вас всё сваливают.

– На вас‚ – переспросил Пинечке‚ – это на нас с вами?

– На вас – это на вас.

И огорчил ответом.

Крутнул руль. Лихо вписался в поворот. Представился не без гордости:

– Катамаранов. Беспощадный сатирик. В детстве я был уверен‚ что все люди вокруг – евреи. А теперь все неевреи в этом уверены.

– Катамаранов‚ – сказал Пинечке горестно. – Как же вы такой получились?

– Проще простого. Жертва пагубного воспитания. Мне с люльки намекали: баю‚ баюшки-баю‚ не ложись ты на краю. Придет серенький волчок и ухватит за бочок... Понимаете? А еврей – это на краю. Всегда на краю. И цапнуть всякому радость. Я и залез в кучу‚ в серединку‚ чтобы со всеми вместе.

– Пинечке‚ – шепнула мама. – Своих не узнаёшь? Это же твой потомок‚ Пинечке. Это тот‚ кто дешево нас ценит и дорого за нас платит.

Но он не расслышал на скорости. Он думал.

– На что это похоже? Это похоже на засохшие листья‚ которые осыпались в прах‚ и нечего теперь взывать к мертвецам. На что это похоже? – думал еще. – Это похоже на старую‚ заброшенную синагогу. Никто там не бывает‚ никто не взывает оттуда к Небесам‚ а место‚ тем не менее‚ заветное. Намолено достаточно в прошлом‚ чтоб остеречься. От пагубных дел и нескромных мыслей.

– Знаете что‚ – сказал после размышления. – Не всё потеряно‚ Катамаранов. Далеко не всё.

И вздохнул с облегчением.

– А вы кто будете‚ если не секрет? – поинтересовался тот.

– Пинечке. Специалист по прошлому. Можно так сказать.

– Куда идете‚ Пинечке?

Пинечке помялся‚ поелозил на сиденье‚ сказал просто:

– Я иду к Богу.

– Ах! – зашелся Катамаранов. – Какой сюжет!.. Это я у вас возьму! Это вы мне податрите! Пушкин дарил Гоголю‚ вы мне!.. А я зато – водевильчик! Мы из этого – оперетку!..

Поперхнулся. Даже машину притормозил:

– Глыбище! Талантище! Сделаем на двоих программку? "Человек идет к Богу"! Озолотимся! Обрильянтимся!.. Сегодня это модно! Сегодня это в струю! Все идут к Богу‚ хоть и не знают точно‚ в какой Он стороне.

Догнал на стремительной машине некто горбоносый‚ саблезубый и остроухий‚ безобразный видом своим‚ пристроился рядом‚ сказал со значением из окна в окно:

– Про Бога не надо. Бога вы лучше уберите. Зачем? Только гусей дразнить. Сегодня можно – завтра неизвестно.

– Да у меня репризка‚ – заныл. – Запылилась без пользы. Человек пришел к Богу‚ а того дома нет. Где? Что? Погулять пошел.

– Катамаранов‚ – предостерег горбоносый. – Вас изолировать или сами?

– Бога мы уберем‚ – тут же согласился Катамаранов и вильнул послушным позвоночником. – А если? А так?..

– Никак‚ – повелел саблезубый. – Решительно и навсегда. Творите‚ Катамаранов. Радуйтесь своему небитию. Вы‚ Катамаранов‚ счастливы до зависти.

Дал газ и умчался вдаль. Умчались следом его охранники‚ грудастые и щекастые. Гудками погуживали. Клыками пощелкивали. Наганами подпугивали. Души высматривали‚ чтобы отнять.

– Ого-го! Го-го!..

– Ноздри! – шептал Катамаранов с робким придыханием. – Вы заметили? У него раздуваются ноздри.

– Катамаранов‚ это кто был?

– Кирбит Верзавулович. Вершитель судеб. Опрокидное лицо.

3

Движение на дороге прибавилось. Потом загустело. Потом стало невпроворот.

Ехали в одну сторону‚ тесно и кучно‚ притирались глянцевыми боками‚ взглядывали из окна в окно.

– Катамаранов‚ – позвали из соседней коробочки‚ снисходительно и нараспев. – Какая у вас прелестная получилась композиция: ковчег на колесах. В концептуалисты записались‚ Катамаранов?

– А почему бы и нет? – и Катамаранов погордился разговором со знаменитостью. – Не всё только вам.

– Не надо‚ – сказали утомленно и по-барски. – Поверьте горькому опыту. Замучаетесь‚ Катамаранов. Удивлять всякий раз. Изворачиваться. Мозги сушить. Идите лучше в золотари-парашники. Что‚ что‚ а с этим всегда хорошо будет.

– А у нас-то... – пожаловался Катамаранов‚ которому было лестно. – Тоже не сладко. Бичуй. Пригвождай. Смехом ублажай до надорвания кишок. Я хохотун‚ которому плохо.

Они сидели в ковчеге‚ на мягких сиденьях‚ Пинечке и его команда‚ и ждали с унынием‚ когда же схлынет‚ наконец‚ черный асфальтовый потоп за бортом‚ чтобы открыть дверцу и без опаски ступить на просохшую землю. Распахать поле‚ высвободившееся от коросты‚ насадить виноградник‚ выгнать скот на пастбище. Запустить бы петуха в перистые высоты‚ чтобы взлетел‚ осмотрел сверху затопленные асфальтом окрестности‚ вернулся назад с маслитчной ветвью в клюве‚ но петухи давно уж разучились летать. Сначала разленились‚ а потом разучились. В вонючем курятнике. На дармовых харчах. Жри без меры да несушек топчи: сил на полет не останется.

– Чего стоим?

– Ворота‚ – сказал Катамаранов. – Проверка пропусков. Вас‚ наверно‚ не пустят.

– А что за воротами?

Ухмыльнулся:

– А это уж по способностям. Кому дурить в свое удовольствие‚ а кому и воздурять. Улавливаете разницу?

Пинечке подумал:

– Нет.

– Дурить – это по-простому. Это всякий может. А воздурять‚ как воспарять в дурости.

Проехали немного. Встали. Еще проехали. Даже Менька-плоская голова просил по утрам: "Не вводи‚ Господи‚ в порок‚ не вводи в позор-искушение". Даже Менька-идиот знал понаслышке: "Желающему возвыситься помогают свыше. Желающему опуститься не препятствуют". И поступал соответственно.

– Катамаранов‚ – позвали из соседней машины. – Пусть этот настырный еврей пересядет на заднее сиденье‚ между собакой и петухом. А кошку поместите спереди. Наденьте на нее фуражку и дайте в лапу револьвер. Вот вам и новая композиция‚ Катамаранов: "Казнь на рассвете".

– Чем занимаются? – загрустил Пинечке. – Боже Долготерпеливый‚ чем они занимаются? Уж лучше сдирать шкуры с падали. Усложните жизнь‚ Катамаранов. Найдите другое занятие на склоне дней.

– Здрасьте‚ – сказали на это из соседней машины. – Где уж нам усложнять? Мир должен быть прост‚ дорогой‚ как яичная скорлупа. Чтобы просвечивал насквозь бутылочным стеклом. Чтобы ясен был и понятен последнему идиоту. Иначе мы‚ концептуалисты‚ не согласны.

– Но если идиоту всё понятно в этом мире‚ – постонал Пинечке в великом огорчении‚ – если идиоту всё ясно‚ так для кого же он тогда‚ этот мир?..

Встали. Проехали. И снова встали‚ как призадумались.

От глупости лекарства нет.

– С другой стороны‚ – пожаловался концептуалист и утомленно повздыхал‚ – нас тоже можно понять. Мы – ваньки-встаньки‚ у которых тяжесть болтается. Мы искусственники‚ мой друг. Негодные люди маловажного времени‚ убогие и малоумные гомо пластикус.

Дернулись. Встали. Еще дернулись. И остановились у высоченного забора с воротами.

На воротах висела табличка: "Лысая гора. Вход по пропускам".

4

– Здесь мы с вами попрощаемся‚ – сказал Катамаранов. – Запишите телефончик на всякий случай. Может‚ и правда слепим программку. У вас хорошие звери‚ Пинечке‚ послушные и терпеливые.

И замешкался:

– Вот я бы спросил...

Пинечке ему моргнул.

– Когда засыпаю... Еще не сплю‚ но зависаю на кромке‚ чтобы соскользнуть в блаженство... – И посмотрел испытующе: – Кто-то шепчет на ухо‚ грустно и с осуждением: "Тебе что... Ты‚ Янкелевич‚ истлеешь в свой срок‚ а мне за тебя отдуваться..."

– Кто это – Янкелевич?

– Янкелевич – это я. По папе и по дедушке. Нохемке Янкелевич‚ сын Файвеля и Шейнеле‚ внук почтенного реб Залмана. А кто шепчет, не знаю.

– Что вам посоветовать‚ – ответил Пинечке. – У вас были хорошие родственники‚ Нохемке‚ и в наши времена нашли бы тому объяснение. А как у вас‚ и не знаю. Не забывайте‚ Янкелевич‚ я специалист по прошлому‚ и ваше настоящее не улавливаю.

– Катамаранов‚ – сказал концептуалист‚ которому загородили дорогу. – Не вижу композиции‚ достойной воплощения. Проезжайте‚ Катамаранов‚ или подайте в сторону.

– Я сейчас! Я мигом, – и к Пинечке: – Скажите про ваши времена! Ну‚ пожалуйста.

Вылезли из машины звери. Вылез и Пинечке‚ расправив замявшиеся одежды‚ намотал пейсу на палец‚ посуровел и просветился:

– Что я могу вам сказать? Я – неуч. Я – плакальщик над мертвыми. Я – веселящий на свадьбах: "Гоп‚ гоп‚ выше‚ выше..." Но "Взвешивающий дела" дал память: чтобы удерживать слова мудрецов. "Уделивший от мудрости Своей" подарил язык: чтобы повторять услышанное. Написано было для всех‚ и для вас‚ Нохемке‚ тоже: "Всё зависит от Бога‚ кроме страха перед Богом".

– И что?

– Это в вас страх говорит‚ Янкелевич. К ночи. Перед сном. Ваша душа боится остаться Катамарановым. На веки вечные.

Он и уехал в ворота: глаза в поллица.

– Что вы с ними откровенничаете? – сказал завистливый концептуалист‚ который всё слышал‚ но мало что понял. – Это же стружки жизни и опилки общества. Их дело куплеты сочинять. А высокие материи моя стихия.

– Я вам скажу на это‚ – ответил Пинечке. – Я вам так скажу‚ как учил реб Ицеле: "От зависти гниют кости". Я вам еще бы сказал‚ мне не жалко‚ да велено-заповедано: "В уши глупого не говори".

– Уши глупого‚ – повторил. – В этом что-то есть.

И укатил в ворота‚ вильнув задом машины по липкому асфальту.

Все проехали. Ворота закрыли. Ключом провернули изнутри. Топтался у забора одиночка‚ которого не впустили‚ часто подрагивал телом‚ страдал‚ бурно завидовал:

– Отгородились. Соблазны делят. Телесные услады!

У дьявола свои мученики.

5

Слабенько зазвенел звоночек.

Слабенько-слабенько‚ жалуясь и тоскуя.

Выкатился тонконогий‚ бледнорукий мальчик на велосипеде‚ заблудившийся ребенок на трехколесной машине. Катил в свою сторону‚ звенел в звоночек: спиц на скорости не видно. Прокрутился вокруг‚ словно веревкой обвязал‚ колесом переваливаясь по ногам‚ как по корням деревьев: красные шины по белому гравию – шыр-шыр-шыр...

– Дяденька‚ – сказал мерзким баском‚ – реши задачку. Училка велела к завтрему.

– Смогу ли? – засомневался Пинечке.

– А ты смоги. Злой дух Агримус залез в постель к женщине в облике ее мужа и завел с ней интересные отношения. А к концу отношений обратился в чудище и довершил безобразие. Первый вопрос: что это‚ дяденька‚ прелюбодеяние или скотоложество? Второй вопрос: дети от этого сношения имеют ли право на наследство? Третий вопрос: не желаете ли внутрь? Ослабить порывы плоти? Я проведу.

Кошка зашерстилась на него. Собака заворчала. Петух клюв нацелил.

– А что внутри? – заверещал одиночка‚ которого не впустили.

– Междусобойчик. С уклоном в ведмячество. Тусуемся. Строим козни. Упиваемся до полоумия. А кто старое помянет‚ тому глаз вон.

– Мы уж снаружи‚ – сказал Пинечке. – У каждого свой путь.

– Так-то оно так‚ – подпугнул ребенок‚ – да только годы не упустите. Человек подобен цветку: сегодня благоухает‚ а завтра уже завял.

– Возьмите меня! – закричал одиночка. – За забор! Я так благоухну – спасибо скажете!..

А изо рта пахло смертью.

Мальчик морщился‚ ежился‚ лицо опадало грубыми складками‚ будто из щелей травил воздух: проклюнулся клык‚ загорбился нос‚ заострились уши‚ бельмом затянуло глаз.

– Кирбит Верзавулович‚ – представился бывший мальчик. – Специалист по грехопадению. Управляем движениями души. Вводим в погибель. Творим ложные чудеса и помрачаем умы. Принимаем вид птицы‚ женщины‚ попрошайки‚ а также коллективные заявки на содомский грех и афродитское блудотворение.

Скоком перемахнул через забор‚ и заахало оттуда‚ заухало и загукало‚ серный пустило запашок из ушей-ноздрей‚ проросло клыками на холеных рожах‚ пробилось когтями через модельную обувь‚ густо обросло поросячьей щетиной – посреди соблазнительных намеков и нечистых помыслов‚ маршей-призывов‚ единогласия-единомыслия‚ похоти и вожделения. "Загнивающие сердцем! – сказал Тот‚ по слову Которого возникло всё. – Прикройте испражнения ваши! Неужто нет безупречного человека в поколении теперешнем?" – "Господи Милосердный! – возопили ангелы‚ суетясь и волнуясь. – Сокрушающий врагов и Смиряющий нечестивых! Прости людям хоть часть их грехов‚ иначе миру не устоять".

Взмыл над забором саблезубый и остроухий‚ ахнул-ухнул‚ проорал в запале:

– Кошмары любви! Проказы плоти! Силуэты безумств!.. – И подсюсюкнул в восторге: – Сей мир – зверь прелестный и соблазняющий...

Тут уж одиночка не выдержал‚ полез через высоченный забор‚ обламывая ногти и носки туфель:

– И я! Я тоже. У меня плоть – вам и не снилось! Вагон плоти, и вся крайняя!!

Сорвался. Упал. Головушкой о камень.

Затих в судорогах.

Станет ли смерть прощением ему? Отвяжутся ли тяготеющие над ним проклятия? И с облегчением сказала его душа‚ торопливо покидая тело‚ как жена уходит от постылого мужа:

– Господи! Неужто всё? Неужто отмучилась‚ Господи?!

Забилась‚ запричитала в голос над поверженным:

– У других тело как тело‚ а этот пьянь‚ обжора‚ безобразник! Срамословие! Бесстыдные песни! Грязь с мутью! Мразь с похотью! Только подумаешь о возвышенном‚ а он за обжимания‚ раздевания‚ кувыркания в нечистых простынях. А скажешь поперек, ногами тебя‚ кулаками‚ прескверными словесами.

И вознеслась без оглядки.

6

Шла мимо коза. Несла медведя на рогах. Говорила с натугой:

– Дорогу. Уступите дорогу.

– Ой‚ – подивились хором. – За что эти тяготы?

Отвечала:

– Я коза рабби Ханины. И этим всё сказано.

– Про рабби Ханину я знаю‚ – порадовался Пинечке. – Рабби Ханина‚ ну как же! Пришли соседи‚ нагородили напраслину: "Твои козы приносят нам вред. Козы твои топчут наши огороды". И тогда рабби решил: "Если это так‚ пусть медведи их растерзают. А если нет, да принесут они по медведю на рогах!"

– Верно. С тех пор и ношу.

– Это несправедливо. Пусть лучше соседи потаскают! Пусть они доказывают.

Закряхтела под непосильной ношей‚ глянула благодарным глазом:

– Я коза. Ко мне нет доверия. Вот и показывай в веках‚ что ты не во вред.

– А ты сбрось его.

Посмотрела на них. Подивилась:

– Я коза рабби Ханины. И я привыкла к разумным речам. Сказано неспроста: "Если вам плохо‚ и ему плохо‚ и всем вокруг плохо‚ повесьте ваши страдания на гвоздик. Повесили? А теперь подойдите и возьмите заново какое кому приглянется".

– И что?

– И то. Каждый подошел и снял с гвоздика прежние свои страдания. Которые привычнее чужих.

Сказала что сказала и дальше потопала. С медведем на рогах. А тот восседал в неудобстве‚ с печалью во взоре и презрением к мирской суете:

– Беда вокруг. Наглая беда. Отошел Дух – отошел разум.

А коза:

– Суть времени – недомыслие‚ и это теперь надолго.

А медведь:

– Сад наш обломан. Яблоки ощипаны. Надежды попраны.

Они удалялись‚ переговариваясь негромко‚ без злобы‚ с великим терпением и симпатией друг к другу:

– Бродим по миру‚ словно кошки по помойке. Неухоженные и неутешенные. Почеши за ухом, и мы твои.

– Не нам‚ дорогой‚ изменять мир. Сиди‚ молчи и терпи. Зато ты медведь рабби Ханины.

– Тебе хорошо. Тебя хоть жалеют.

А она:

– Ехал толстяк на осле. По горной каменистой дороге. Осел кряхтел: "Когда же он слезет‚ наконец‚ с меня?" Толстяк кряхтел: "Когда же я слезу с этого осла?" Слез – и был рад‚ и осел был рад‚ и неизвестно еще‚ чья радость больше. Скажем так: радость осла больше.

А на смену уже подлетал‚ скособочившись‚ Пятикрылый Серафим. Бурчал поверху. Руки заламывал в отчаянии:

– Кем только не был! И где! И когда!.. Девкой-отгадчицей. Стеклогрызом в цирке. Распутницей: год замужем‚ а детей пятеро. По ногтю гадал и на кофейной гуще. От геморроя лечил и запоя‚ от пота ног и по мозолям. Снадобье продавал – "Фиалку горных Альп". Выгребным обозом заведовал. Морил с пользой – мышей‚ клопов‚ тараканов. А я всё тут‚ и грешное бытие со мной!

Плевался в ярости. Брыкался. Щипал сам себя. Бил ладонями по щекам. Боком отлетал за горизонт:

– В подлом состоянии! Враль и совратитель! Хлебца пожевал‚ винца попил‚ девок опробовал – будет. Будет тебе! Решайся скорее‚ дурак!

Странности продолжались‚ и это уже не веселило.

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ

ВОЗДУШНЫЕ МЫТАРСТВА

1

"На помощь Твою уповаю‚ Господи! Уповаю‚ Господи‚ на помощь Твою! Господи‚ на помощь Твою уповаю!.."

Куда-то бежали люди. Хмуро. Молча. Упрямо. Ощетинившись локтями. С чемоданами в руках. С детьми. Со стариками и инвалидами в каталках. По голой‚ пустопорожней степи.

Как спасались.

Пинечке бежал вместе со всеми‚ подхваченный потоком. Собака бежала – хвост понизу. Кошка – навострив уши. Насупленный петух.

Словно ужас позади. Пасти разинутые. Бездна кромешная.

Бежали – тяжело дышали.

– Это что? – спрашивал Пинечке на бегу‚ на что-то еще надеясь. – Это зачем? Кто-нибудь ответит?..

Но им было не до него.

Полюднело. Загустело. Стало кучнее‚ толкуче‚ невпроворот. Толпа суживалась‚ сплющивалась без видимых причин‚ как с боков огороженная неодолимой прозрачностью‚ густой потревоженной массой скапливалась возле невидной горловины‚ бурлила‚ закручивалась водоворотами‚ туго продавливалась на ту сторону.

Отдавливало ноги. Обрывало пуговицы. Колотило в спины: нервно‚ суматошно‚ до слезливой истерики. Пинечке отжался в сторону‚ и мимо него‚ работая локтями‚ протиснулась женщина с потерянными глазами. Мятая‚ потная‚ в сбитой на макушку шляпке‚ в перекособоченном пальто. Видно было‚ что она безнадежно опоздала‚ опоздала еще до начала спешки‚ и истерически наверстывала невозможное. И Пинечке ее пожалел.

"На избавление Твое надеюсь‚ Господи! Надеюсь‚ Господи‚ на избавление Твое! Господи‚ на избавление Твое надеюсь!.."

Стояла поодаль будка. "Справочное бюро". Куксился за стеклом мужчина – пиджачок в рыжую крапинку‚ как обметанный скарлатинной сыпью. Напевал с вялой грустью:

– Распечальная кручина – не пощипана лучина...

Пинечке присмотрелся – Змиев! Степан Змиев‚ бывший секретный солдат.

– Стёпкеле‚ что случилось? На вас лица нет!

– А что на мне есть? – сказал Змиев и повертел в руках стреляную гильзу. – Пулемет отобрали‚ обмундирования лишили‚ пищевое довольствие передали другим. Служил отечеству со всевозможным усердием‚ был прежде яко телец упитанный‚ а ныне – сижу в Туле да ем дули. Отощал‚ с лица спал‚ в штанах себя не нахожу.

– Почему так‚ Стёпкеле?

– Переходим на свободный рынок. А на рынке меня – завались.

Набежал от горловины беженец с чемоданом‚ закричал в отчаянии:

– Гражданин человек! Моторы уже прогревают! Поясами пристегиваются! Где тут сдают память? И кому?..

– Ишь‚ хитрый какой‚ – сказал Змиев. – Кому она нужна‚ твоя память? Прогревайся давай и взлетай к чертовой матери‚ пока выпускают.

– Как же я буду взлетать‚ когда повисло на мне – не стряхнуть? Ой‚ как же?!

И улыбался от ужаса.

Но Змиев его не понимал и потому уже ненавидел:

– Ряжки наели... Чемоданы накопили... Гражданин‚ поди прочь.

– Стёпкеле‚ – спросил Пинечке. – Куда это народ продавливается‚ если не секрет?

– Это не секрет‚ – ответил Змиев. – И это не народ. Открыли для них калитку‚ вот и утекают. Жил бы отец‚ он бы им показал Землю Обетованную. Колыма–Воркута‚ далее везде. Он бы им кишки на барабан намотал. С занесением в личное дело.

– Разбегаются... – взвизгнул беженец. – Шасси убирают... Заберите немедленно! Места перехоженные! Чувства накопленные! Лица обласканные!.. Заберите! Навечно и без остатка!!

– Ох‚ – сказал Змиев с великой мукой. – Где же ты‚ мой друг-пулемет? Как я по тебе исстрадался...

И пальцем дернул привычно‚ как на гашетку нажал.

Пинечке подошел поближе к толпе‚ привстал на цыпочки‚ чтобы заглянуть через горловину‚ а оттуда плач прощания‚ скрип чемоданных ремней‚ рев самолетов на взлете.

– А если и я‚ Стёпкеле? Если и я‚ и я.

– Давай‚ – разрешил Змиев. – Пользуйся. Теперь всё одно. Отца на кобеля променяли. Отца народов! А он‚ между прочим‚ цены снижал. – И добавил в раздумье: – Переворот‚ что ли‚ устроить?

Снова нажал на гашетку и держал так долго.

2

Пинечке сделал шаг к горловине в смятении и замешательстве‚ зажмурился от душевного содрогания‚ зашептал сухими губами:

– Господи Милосердный! Опора в страданиях! Царь над царями царей! Ты же знаешь‚ я не часто Тебе надоедал‚ я совсем не надоедал Тебе‚ Господи! В первый раз прошу: дай мне войти‚ и пройти‚ и насладиться хоть напоследок! Я раньше начал страдать‚ Господи‚ я настрадался не меньше‚ наверное‚ этих‚ теперешних‚ – так позволь разделить их радости! Я же еще не старый‚ и я многое сумею сделать там‚ в той Земле. Я буду петь на их свадьбах и прыгать в восторге до неба. Я буду плакать на их похоронах и слезами утешать осиротевших. У меня есть руки – я буду работать. Обитающие там – Твои соседи‚ Всевышний‚ а потому дай войти и пройти четыре шага‚ хотя бы четыре по обещанной Земле. Взглянуть‚ потрогать‚ языком лизнуть‚ упасть в прах ее‚ запахи унюхать‚ услышать ее шорохи...

Но омерзительным звуком затрещал телефон. На столбе. Посреди степи. Просьбу заглушил отчаянным перезвоном.

Пинечке шагнул‚ притянутый властным повелением. Взял трубку‚ прислонил к уху.

– Алло! – закричало оттуда в недобром раздражении. – Алло-алло! Это куда я попал?

– А кто вам нужен?

– Мне все нужны. Как звать?

– Пинечке.

– Какой еще Пинечке? – заругалось. – Междугородняя? Междугородняя?! С кем ты меня соединила?

– С кем просили‚ – ответила неласково междугородняя.

– Ух‚ междугородняя‚ ты у меня дождешься! Вот я приду за тобой‚ междугородняя‚ в синем пламени да с косой наточенной! Вот ты у меня повертишься!..

– Не пужливая‚ – сказала междугородняя и отключилась.

Помолчало. Посопело в трубку. Посоображало и взорвалось криком:

– Пинечке?! Ты как сюда попал? Черт! Тебе же мертвым быть сто лет назад!.. Вечная у них неразбериха! Кто тебя пропустил в будущее?

– Это не будущее‚ – сказал Пинечке. – Мусора полно‚ толкотни и безобразия.

– Стой там‚ – приказало. – Стой – не двигайся. Сейчас за тобой придут.

– Мне на ту сторону! – выкрикнул Пинечке в отчаянии. – Если уж я дошел‚ если уж ворота отворились‚ так и я тоже. В Землю обещанную!

– Нет! И не надейся. Эти ворота не для тебя. Тебе до них не дожить.

И отключилось.

– Это что было?

– Это то было‚ – сказал папа. – Это‚ Пинечке‚ твоя смерть.

Он уходил по степи‚ не разбирая путей‚ одинокий‚ заплаканный и несчастный‚ и звери поспешали следом. Шли вместе‚ застигнутые врасплох‚ малой‚ затерянной кучкой: звери с легкостью – под уклон‚ Пинечке с натугой – в гору.

– Это ты напоследок‚ Пинечке‚ – пояснила мама. – Это тебе в одиночку. К Богу всегда подъем.

А сил уже нет. И тяжесть на плечах‚ как мешки навесили. И горы Тьмы на пути‚ горы Мрака‚ угрюмые‚ скалистые‚ с вечными снегами‚ о которые преломляется ветер. Не обойти‚ не осилить. "Господи‚ полный милосердия! Одевающий нагих и поддерживающий падающих! Выдал Ты мне в избытке радостей по жизни‚ выдай напоследок и радость смерти. Чтобы уйти‚ как жил‚ в лучшие свои минуты."

Пинечке устал‚ изнемог‚ отчаялся.

– Всё. Дальше я не ходок. Сказано не напрасно‚ чтобы затвердили и запомнили: "Господь кажется далеким‚ но нет ближе Его". Значит и идти не надо.

Сел на обрыве и ноги вниз свесил.

– Ты прав‚ Пинечке‚ – сказал папа. – "Нет места‚ где бы Его не было".

– Зачем же вы посылали? Иди да иди. Мог бы и дома спросить‚ из пушки.

– Ох‚ Пинечке‚ – вздохнула мама. – Еврей должен нагружать себя. Всякий раз. Всякой тяжестью. Во имя Того‚ Чьим словом был создан мир. Иначе зачем быть евреем?..

3

Долина раскинулась перед ними.

Широкая‚ обширная‚ цветущая – отдохновение глазу‚ и книзу понижалось от ног покойными пологими увалами‚ как опускалось к руслу иссохшей реки.

Издалека‚ от скалистых и снеговых гор‚ натекало по руслу зыбкое‚ слоистое‚ кисейными поначалу полотнами‚ погуще затем и покучнее‚ неотвратимо отуманивало долину.

– На что это похоже? – думал Пинечке. – Это похоже на сладкие молочные кисели‚ которые готовила мама‚ но где теперь мама и где ее кисели?..

– На что это похоже? – думали его попутчики. – Это похоже на пышные пуховые подушки‚ в которые так хорошо зарыться к ночи‚ но кто пустит кошку в постель? Кто пустит собаку?..

Река Тумана текла перед ними.

Невиданная прежде река.

Не плескалось у берега‚ не бурлило на перекатах‚ не журчало полноводной струей: вяло‚ беззвучно‚ неодолимо текла по руслу река Тумана‚ цвет подъедала‚ звуки глушила‚ страдания и радости топила под собой. Зайдешь в реку‚ затеряешься‚ век станешь плутать в поисках брода‚ – а может‚ это река с одним только берегом? Шагнувшему в туман там и оставаться? Закинувшему сети что уловить? Души. Разве что души.

Но голоса из тумана, близкие‚ глуховатые‚ хорошо различимые‚ как разглядывали его‚ невидимые‚ и локтями друг друга подталкивали:

– Вы поглядите‚ кто к нам пришел! Пинечке! Это же Пинечке!.. Тот самый‚ который в пушке. У которого Фрима. У которой чолнт...

И слюну сглатывали.

– Ты дошел до границы‚ Пинечке‚ – сказала мама. – Это тебе настоящая граница‚ не белилами по траве. Явленное отделяет от сокровенного.

– Пинечке‚ – сказал папа. – Одно осталось напоследок: пройти воздушные мытарства. Приготовься‚ Пинечке‚ тут строго спрашивают.

Пришел по увалам Пятикрылый Серафим‚ сел рядом‚ пригорюнившись‚ как сидели они когда-то на берегу заправдашной реки‚ и щука-рыба с оловянным глазом голову положила на бережок: с того и началось.

В реке Тумана нет рыб‚ да и Серафим был теперь покойный‚ утишенный‚ не в пример прошлым временам. Помолчал‚ ногой пошевелил в раздумье‚ потом заговорил:

– Это случилось давно...

– Давно... – эхом отозвались они‚ прикидывая на свой век.

– Это случилось очень давно‚ не вашими мерками мерять. Не было поначалу человека на земле‚ и соблазнов для нас не было. Мы кувыркались в небесных сферах‚ славили Создателя и хвастались непогрешимостью. Ангелы-вестники. Ангелы-хранители. Ангелы служения и избавления от зла. Ангелы воздаяния и исцеления‚ и ангелы на миг‚ что появляются непрерывной чередой‚ славят Всевышнего восторженно и нараспев и уходят навсегда в огневой поток. Мы были гордые‚ сильные‚ всемогущие. Но сила приводит к падению.

– Сила приводит к падению‚ – подумал Пинечке. – Этому меня учили.

Помолчал. Они помолчали. Поглядели на проплывающий туман.

– И было‚ – говорил в задумчивости. – Так оно было. Явился пред Всевышним ангел в непрерывной череде‚ ангел на миг‚ пропел Господу славу‚ вздохнул – и ушел в огневой поток. И задумался "Живущий на небесах": в чем дело? Отчего ангел вздохнул? "Быть хочется?" – спросил Всемогущий. Промолчали ангелы‚ чередой сходя в огневой поток‚ а один потупился. И этому‚ потупившемуся‚ предложил Всевышний в великой Своей милости: "Спускайся на землю. Попробуй ту жизнь. Желаешь?" – "Желаю"‚ – шепнул в смущении и потупился еще больше. "И мы желаем‚ – шепнули другие. – Испытай нас‚ Господи. Позволь поселиться на земле. И мы возвеличим имя Твое". Предрек Глас Возвещающий: "Небо для ангелов. Земля для человека"‚ но мы уже поспешили с неба на землю‚ ангельское потеряв обличье и ангельскую силу. Посмешища века. Сыны падшей мудрости. Смешно‚ да?..

Вздохнули. Загрустили за компанию. Приготовились слушать дальше.

– А на земле жили люди. А у людей были дочери‚ неотразимые прелестницы. Мы припадали к ним‚ земной красотой обольщенные‚ мы познавали их‚ и дочери человеческие рожали нам богатырей. Гиборим‚ замзумим‚ анаким‚ нфилим... Наши дети‚ дети-великаны‚ были прожорливы‚ чванливы и жестоки‚ – в кого только? Поселились в них демоны пустыни‚ змеи прилепились к их душам‚ и жили они гнусно‚ спрятавшись во лжи‚ жили позорно‚ бесстыдные сердцем‚ в высокомерии‚ небрежении‚ недугах души. Мерзостью преисполнились по горло и мерзостью преисполняли других: собака совокуплялась с козлом‚ петух с уткой. Кощуны и насмешники – грехов накопили за пределами раскаяния‚ мир довели до падения и сами погибли. Был потоп – воды великие и огонь сжигающий‚ всех поглотил без остатка. Уцелел Ог-великан – снаружи‚ на приступочке ковчега: от Ога пошли исполины в поколениях...

Помолчал‚ как в памяти перебирал‚ а они не мешали.

– Сказано‚ – вымолвил‚ наконец. – Кто не прибавляет – теряет. Мельчали в поколениях потомки мои‚ умаляли себя‚ насекомничали. Вечно их побеждали гумики-отломышки‚ кафториты-никудышники‚ – даже обидно. Последним ушел Гаврила Облом‚ немереный человек‚ пра-пра-пра и еще внук-внук‚ но это уже известно.

Они кивнули согласно. Да‚ это известно. Каждому своя боль.

Река Тумана текла перед ними.

Невиданная прежде река.

– Натоптался среди вас. Наглотался. Насытился днями и смертями. Хватит. Назад желаю. Чтобы взлететь. Пропеть славу. А там хоть в огневой поток.

4

Опал ветерок‚ как захлопнули форточку.

Утихли враз беспокойные травы.

И голоса тишины, близкие и покойные из тумана‚ как беседуют неспеша на дачной террасе‚ на закате теплого дня‚ в сытом‚ расслабленном довольстве‚ или в поезде‚ ночью‚ во время остановки‚ когда прерывается стук колес‚ а в соседнем купе голоса неспешные‚ доверительные‚ голоса случайных попутчиков‚ сдружившихся – не разлей вода – до первой пересадочной станции.

Пинечке не ездил в поездах и на террасах тоже не сидел на исходе летнего дня.

– Изгнание искупает грех‚ – говорил один. – Известная истина. А он натоптался – достаточно.

– По высоте и падение‚ – возражал другой. – Он сам ушел‚ сам‚ никто не неволил. Что захотел‚ то получил.

– Разве он этого хотел? Пережить потомков – уже наказание. Достаточно. Всевышний двумя руками не бьет.

– Не упрощайте. На таком уровне я не готов разговаривать. Он земной‚ и оставаться ему на земле.

– Я земной‚ – повинился Серафим и голову понурил. – Повсюду я сажал деревья‚ много деревьев за прошлую жизнь. Липы‚ клены‚ елку‚ слабенькую рябинку. Клен был мертвее мертвого‚ теперь головой под крышу. Рябинка прогнулась хилой тростиночкой‚ из затененного сырого оврага: теперь на ней ягоды гроздьями. А корни... О корнях и подумать страшно. Корни проросли через меня.

И снова голоса:

– Вот видите? Он земной. В степи падут его кости.

– Но он старался. Он хорошо постарался. После него ягоды гроздьями. Такое не после всякого.

– С этим можно согласиться. Но этого недостаточно. Врата покаяния узкие. Ему не пройти.

– Пройти‚ пройти! Бока обдерет и пройдет.

– Кто мы такие‚ чтобы прощать?

– Кто мы такие‚ чтобы наказывать?

– А еще я мастерил скамейки‚ – повинился Серафим. – Во множестве за прошлую жизнь. Вкапывал в землю столбы‚ набивал сиденья‚ приколачивал спинки...

– Чтобы сесть на закате солнца‚ – подхватил голос из тумана‚ – или на закате дней‚ сложить руки на коленях‚ глядеть‚ вспоминать‚ печалиться.

– Но и скамейки... Скамейки тоже прорастают корнями.

Река Тумана текла у их ног‚ будущее скрывала за собой – тот берег. Не подземная ли это река Ахерон‚ за которую утекают души‚ и ангел Дума выкликает при подходе имя за именем? Праведные возносятся в обители блаженных‚ их облекают в сверкающие одежды‚ сотканные из облаков‚ возлагают венцы на головы и возглашают: "Ступай и наслаждайся своим уделом!" А грешные души низвергаются обратно на землю‚ где будут блуждать в мучениях‚ страдая и огорчаясь многими способами.

– Прошу искупления‚ – сказал Серафим. – Грехов и непокорности.

И его услышали.

Отделился от тумана проток-ручеек‚ прозмеился в тихом веянии вверх по увалам‚ а Серафим встал навстречу‚ потянулся‚ руки поднял над головой – уже нездешний:

– Вот он я‚ Господи. Весь тут.

Он уходил тих‚ покоен и чист‚ без смятения и непокорности‚ окутанный и утягиваемый туманом: шаг твердел‚ лик светлел‚ крылья расправлялись за спиной – белизна невозможная‚ а они жмурились.

Он погружался в туман‚ как в избавление‚ растворяясь в его молочности‚ но оглянулся – не удержался: жизнь оторвать только с кровью‚ оставив на душе и на теле рубцы вечного прощания.

А там пыхнуло на мгновение в тумане‚ просветилось‚ пронеслось кверху‚ наискосок‚ сладостным отозвалось звуком‚ восторженно и нараспев.

И нет его.

5

– Пинечке!

– Я готов.

Закон моря: каждая рыба и рыба в свой срок предстает пред Ливьятаном – ему на прокорм. Закон суши: каждый человек и человек в свой срок предстает пред Всевышним – Ему на суд.

Встал. Напрягся. Руки потянул перед собой.

– Вот он я‚ Господи. Я – Пинечке. В котором Ты пел. В котором перестал.

Собака глядела на него с обожанием. Кошка – с симпатией‚ превышающей кошачьи возможности. Петух без проявления чувств.

– Я жил в пушке‚ – говорил Пинечке‚ – и глядел из нее на мир. Я жил в радости и осмысленно и день впитывал губкой‚ до малой капельки. Я понимал: жизнь – это последний шанс стать счастливым. А Ты пел во мне‚ Ты одобрял и ободрял меня‚ и это было прекрасно...

Пинечке захлебнулся от волнения и замолчал‚ передыхая‚ а они ждали. Все ждали. Даже туман приостановил течение и вяло клубился на месте.

– Почему всё закончилось‚ ну‚ почему? И что тому причиной? И за что?.. Я долго шел к Тебе‚ чтобы задать этот вопрос‚ иначе зачем было идти? Я многое повидал на свете‚ очень многих‚ – к чему теперь спрашивать? Потерянные и дети потерянных: мы бежим‚ Господи‚ вслед за глазами своими‚ без смысла городим огороженное‚ без раздумий прорываем надорванное‚ и это про нас сказано: "Двора нет‚ а ворота уже поставил". Я прошел долгий путь‚ Господи‚ и теперь я понимаю: Ты не разучился петь‚ "Дарующий слух глухому". Это мы‚ наверное‚ разучились слушать. И внимать сказанному. Кожура – то же яблоко. Даже наряднее. Даже веселее. А когда насытился‚ какая разница‚ что ты жевал.

Пинечке изобразил на лице плач сквозь плач‚ и собака зарыдала‚ кошка заплакала‚ петух слезой изошел через сощуренный глаз‚ а в тумане застонало‚ загудело и заныло‚ откашливалось громами‚ отсмаркивалось градом‚ проливалось обильной росой. Когда все погоревали и успокоились‚ Пинечке продолжил:

– Слышал я и слышал не однажды: "Сотворив человека‚ Владыка Вселенной взял его за руку и повел по райским садам. "Погляди‚ – говорил Он. – Погляди‚ человек‚ как прекрасен мир‚ созданный для тебя. Береги его. Береги и помни: поврежденное тобой некому будет исправить".

Стало тихо. Так тихо‚ что они услышали плач новорожденного – там‚ вдалеке‚ за лесами-туманами. Чья-то жизнь проклюнулась в мире‚ чья-то душа: на добро или на зло. Кто-то покинул материнское убежище‚ место покоя и пропитания‚ и с плачем вышел наружу‚ в пугающе опасный мир. Ибо никто и никогда не выходил в мир со смехом.

– Я многого не прошу‚ Господи. Я не прошу у Тебя награды‚ да и к чему она? Ты же не дал нам понимания‚ что в мире является наградой‚ а что наказанием. Дай только одно. Позволь мне вернуться назад‚ в прежние времена‚ и провести оставшиеся годы среди своих. Надо жить? Будем жить. Мы постараемся. Мы что-нибудь еще подправим. Хоть где. Хоть чуточку. Дай это одно и мне достаточно.

И его тоже услышали.

– Пинечке‚ – сказал папа‚ строго и торжественно. – Велик Бог Израиля. Вернись в свои покои и поживи еще.

– Вернись‚ – сказала мама и всплакнула от радости. – В будущем году ты обнимешь сына.

– А они? – и показал на своих попутчиков.

– А мы? – спросили они без звука.

– Их нет‚ Пинечке. Давно уже нет. Как же ты не заметил?

Первым уходил петух.

Старел. Горбился. Плешивел. Терял окраску и перья. Подгибал ноги‚ валился на землю‚ тянул тощую лысую шею‚ глаза застилал покорно белесой пеленой.

За ним уходил пес.

Кашлял. Сипел. Отдыхивался немощными легкими. Раздувался боками. Сох носом и нечистой кожей. Немощно полз на пузе‚ в укрытие‚ подальше от посторонних глаз‚ и застывал распластанный и закоченевший.

Дольше всех продержалась кошка.

Топорщила назло ухо. Глаз щурила непримиримо. Ногу переставляла упрямо. Пасть разевала через силу. Но не мяукалось под конец. Не шагалось. Не поддавалось на немощные усилия. Тянуло беспощадно к земле‚ в землю‚ без остатка.

Рассыпались в прах‚ перемешались с прахом‚ унеслись ветром: как не были.

Пинечке всё увидел. С каждым попрощался. Каждому махнул вослед.

– Что теперь?

И папа ему ответил:

– А теперь иди. Иди‚ Пинечке‚ не оглядывайся.

Пинечке шагнул в прошлое...

ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ

УТЕШЕНИЕ В ПЕЧАЛИ

Что вам сказать на прощание?

Чем удивить-порадовать?

В прошлое путь короче‚ чем в будущее. В прошлое намного короче: путь натоптанный.

Пинечке возвращался на частом дыхании‚ по вершинам трав‚ по сторонам не глазел‚ привалы не делал‚ и зернышко не осыпалось с колоска от легкой его поступи. Горы понижались для Пинечки‚ холмы сглаживались‚ солнце прикрывалось облачком‚ чтобы не напекло Пинечке голову‚ и степь убегала на радостях под его ногами. Птица летела поверху‚ высматривала ему дорогу. Заяц скакал понизу‚ камушек откидывал с пути. Злючие крокодилы тропочкой укладывались по воде‚ чтобы по спинам перешел‚ как посуху. Впрочем‚ откуда в степи крокодилы? Бревна‚ наверное‚ раскладывались поперек реки‚ зыбкими мостками под ногой.

Взглядывала из воды щука-рыба‚ смаргивала тусклым глазом‚ вздыхала в унылой зависти:

– На благое дело и злодей в помощь. А я? Некому уделить жизнь! А на меня? Сети наготовили. Бредни. Волокуши. Того и гляди: на крючок да под соус.

Вставали в отдалении непременные наши утешители Менахем‚ Нахман‚ Танхум‚ готовые подхватить‚ если оступится‚ вставала мать их Нехама: "Врата молитв порой открываются‚ порой они закрываются‚ но врата слез‚ Пинечке‚ открыты всегда".

Наскакивала коляска с гайдуками на запятках. Васильковая персона обозревала пространства для поучения и усмирения‚ криком сотрясала народы:

– Об употреблении! Евреев и якутов! Для пользы государственной!..

– Батюшко! – взывали в ответ замордованные пространства. – Умоляем! С пролитием слез! С трепетанием и поверганием к подножию!..

Пятила грудь‚ пучила глаз‚ наливалась свекольным отливом до невозможного:

– Умножить истязания! Сказнить без изъятия! И тогда‚ и сразу...

Кони похрапывали. Нагайки пощелкивали. Гайдуки подпугивали:

– Ого-го! Го-го!

Приближались родимые времена.

На входе в город сидели на бугре старики и выглядывали избавителя слабыми своими глазами. Реб Шабси и реб Иоселе. Реб Фишель и реб Шмерль. Реб Гирш и реб Берл. И отдельно еще стул с подушечкой от ушедшего в иной мир реб Хаимке.

К старости‚ как известно‚ низкое становится высоким‚ близкое далеким‚ и слеза в глазу туманит окрестности:

– Что-то на нас надвигается. Уж на этот-то раз... – И хором: – Пинечке! Это же Пинечке!.. Ну как? Повстречал ли Мессию‚ избавителя Израиля?

Что ответить на это? Чем их порадовать?

– Идн‚ – сказал. – Всё может быть‚ и ничто не исключено. Я видел вход в Землю обещанную‚ и это уже немало.

Они даже просветились:

– Пинечке‚ ты утешил нас! Ты утешил нас‚ Пинечке!

А реб Шабси добавил:

– Был возле входа и не вошел? Что ж ты не вошел‚ Пинечке?

– Это не для нас‚ идн. До этого надо еще дожить.

– А мы что делаем? – и снова стали выглядывать из-под бровей‚ терпеливо и с надеждой.

Пинечке вздохнул и отправился к реб Ицеле. В синагогу за печку.

Ангелы-охранители двери распахнули‚ чтобы вошел. Ангелы-охранители двери затворили‚ чтобы не обеспокоили.

– Ребе! Вот я вернулся.

Реб Ицеле был вне плоти‚ легкий и на просвет слюдистый. Реб Ицеле излучал сияние и разливал благоухание в чистоте души и превосходстве понимания. Когда рабби Аббагу‚ благословенной памяти‚ отправлялся по пути отцов‚ даже стены домов проливали о нем слезы. Когда реб Ицеле отойдет к отцам‚ голос плача поднимется к Небу‚ но стены домов останутся безучастными. Скоро ему – совсем скоро – упокоиться на ложе своем и поплыть в хороводе праведников‚ по Саду Блаженства‚ наслаждаясь сиянием Того‚ Кто одаряет человека знанием.

Взглянул – догадался:

– Война?

– Война.

– Недород?

– Не то слово.

– Жертвы?

– И еще какие!

Вздохнул реб Ицеле‚ прозорливый старец. Заупрямился по-детски:

– А у нас не будет. Не хочу и не будет. У нас пронесет мимо.

Затем Пинечке рассказывал, долго‚ с подробностями‚ не упуская малости‚ и переменился реб Ицеле с того дня и после‚ отягощенный знанием и печалью‚ старость его наполнилась горечью. Постился от субботы и до субботы‚ вздыхал часто‚ рыдал неслышно: "Что Ты имеешь к народу Израиля?"‚ умолял‚ просил‚ требовал‚ стучал немощным кулачком: "Доколе плач в Сионе..." Особенно в дни великого покаяния‚ когда смягчается строгость Небесного Суда‚ "Помнящий заслуги отцов" пересаживается с престола Справедливости на престол Милосердия‚ и единственный защитник может противостоять девятьсот девяносто девяти обвинителям.

Реб Ицеле спешил. Берег время. Дремал помалу в зыбкой‚ кратковременной забывчивости‚ а ангелы-охранители поили его для бодрости цикорием. Чтобы в отпущенные ему сроки отмолил будущее получше.

Вот бы реб Ицеле удалось!

А по улицам уже бежал Мотке-шамес‚ стучал молотком в каждую дверь:

– Пинечке уже вернулся! Ой‚ Пинечке уже вернулся! Ушел с миром и пришел с миром...

Набежали. Окружили. Глядели‚ трогали‚ восторгались. Липечке – "Опять неудача". Лейбечке – "Хуже не бывает". Лейзерке – "От всякого ему цорес". Аврум Хаим Мойше – "Нет больше сил".

– Пинечке! Ой‚ Пинечке... Ну как там‚ Пинечке‚ где нас нет? Порадуйте поскорее. А то мы совсем выжились в нужде-печали‚ обнищали и оскудели. Гоняемся за вчерашним днем. Цимес едим с болячками. К зиме вызнобит тараканами.

Что им ответить? Чем утешить? Сказать по правде‚ что будущее занято другими? И сказал он так‚ с грустной улыбкой:

– Давайте жить‚ идн. Здесь и теперь. Всякой кастрюле своя крышка.

Пришел Янкеле Кишкемахер‚ плечом раздвигая толпу‚ спросил строго:

– Ты не забыл? Рассказал‚ где надо? Как я подарил реб Ицеле восемь минут собственной жизни.

– Не забыл‚ – ответил Пинечке. – И вот вам ответ. Денег впрок не засолишь. Пусть поживет‚ велели‚ лишние восемь минут на свете‚ а потом мы с ним поговорим.

– Так и сказали?.. – перепугался Кишкемахер.

– Так я услышал.

А Шимеле – "Не для него кладено" старательно обшаривал пока что Пинечкины карманы‚ в надежде на невозможную удачу. Пинечке ждал терпеливо‚ ему не мешал‚ и Шимеле выудил из-под подкладки заветную крошку хлеба‚ с добычей пошагал домой.

Тут пение послышалось. Из караульной будки:

Мовше‚ Мовше‚ батько наш‚

Родилсят в счастливый час‚

Родилсят в счастливый час‚

Из Египта вывел нас...

– Ваничке! Ты еще тут?

– А где ж мне быть? – удивился Ваничке, инвалидный солдат. – Ухо не отросло. В гвардию не попасть. Я уж тут‚ среди вас‚ век докукую. Господь и жидов манной кормил.

– Я рад тебе‚ Ваничке.

– А я-то! Я и пушку для тебя сберег. Гут шабес‚ Пинечке. Располагайся заново.

Но у Пинечки были иные планы. Пинечке прямым ходом пошел на ту улицу‚ где дом стоял скособоченный‚ где чолнт томился в печи: мясо‚ фасоль‚ картошечка‚ лучок‚ откуда исходили божественные ароматы на всё поднебесье.

Пусто было возле дома.

Ни Фримы‚ ни ароматов.

Наскакивал впопыхах сват Меерке – "Нет на него спроса"‚ выпрыгивал на ходу из битых сапог с отрезанными голенищами‚ пробегал босиком пару метров‚ возвращался‚ корил в спешке: "Что ж вы отстаете‚ подлые? Или есть не хотите?.." Похудел в ожидании. Осунулся. Животом опал. Маленькая подушечка подсунута была под его одежды‚ но и она уже не выпячивала брюшко. А большой подушки у Меерке не было.

– Пинечке! – кричал на бегу‚ сразу принимаясь за дело. – Не в обычае дочерей Израиля зубоскальство‚ крикливость и бесстыдное поведение. У меня как раз такая невеста! Специально для вас!!

Но Пинечке был строг теперь и дотошен.

– А гаснет ли ночью свеча ее? – спрашивал он с пристрастием.

– Что вы‚ Пинечке! – отвечал с возмущением сват Меерке. – Конечно‚ не гаснет! Прядет‚ стирает‚ варит‚ строго наблюдает за хозяйством!

– Разумны ли речи ее?

– Он еще спрашивает! – с обидой отвечал сват Меерке.

– Кратки ее упреки?

– До невозможного! – кричал в восторге. – Ибо молчаливый из хорошей семьи!

– Хранит ли она секреты?

– Чтоб вы так хранили!

– Осторожна с деньгами?

– Вы прежде заработайте!

– Когда муж весел?

– Не хмурится!

– Зол?

– Не веселится!

– Спит?

– Бережет его сон!

– Отчаивается ли она при бедствии?

– Фи‚ Пинечке!

– Ожидает от мужа невозможного?

– Нет‚ нет и нет!!

Оставался последний вопрос:

– А как ее зовут?

– Как ее могут звать? Фрима – и этим всё сказано.

– Та самая? – уточнил Пинечке.

– Других не бывает.

– Так ведите меня!

На краю поселения‚ за кривоватым мостиком торчала в лопухах здоровенная пушка‚ станиной вязла в земле. Ствол невозможных размеров целился в небо‚ а из дула выглядывала толстая Фрима‚ щеку подперев кулаком‚ выпевала в мечтаниях: "Ой‚ Пинечке‚ я не могу без тебя! Я без тебя‚ ты без меня‚ как дверная ручка без двери..." Курица-пеструшка – движимое ее имущество – гуляла возле пушки и склевывала невидные зернышки. Салфеточка с вышивкой была разложена на лафете‚ а на ней два подсвечника.

– Фрима‚ здравствуйте. Ушедший из дома – домой вернется. Что вы там делаете‚ Фрима‚ в этой пузатой громадине?

– Я здесь живу‚ – ответила Фрима. – Сестра нарожала полную хату‚ и места мне нет. Даже за печкой. А тут хоть на троих.

И зарделась.

– На троих? – возмутился сват Меерке‚ которому не терпелось. – А на пятерых не желаете? У нее такая пушка, что твой дом! У нее такая курица – несется без остановки! Семерых прокормит!!

– Откуда пушка? – поинтересовался Пинечке‚ который уже не верил в случайности.

– Шли мимо войска‚ – сообщила Фрима. – От победы к победе. Пушка в грязи завязла. Ее бросили. Вот мне и дом.

– Почему только вам? – спросил Пинечке и потупился.

Стало тихо. Подошло время принимать решение.

– Я вас предупреждаю‚ – сказала толстая Фрима и тоже потупилась. – У меня было два мужа. Вы третий.

– Как вы просыпаетесь? – спросил на это Пинечке.

– По утрам‚ – ответила обстоятельно. – Прежде всего. Я подставляю ладони к небу.

– Ковшиком? – уточнил он.

– Мисочкой‚ – уточнила она. – Чтобы отлил с избытком – "Удаляющий сон с глаз и дремоту с ресниц".

Этого было достаточно.

Потом они готовились к свадьбе. Знаменитый чолнт томился в лучших печах города‚ пыхтел‚ булькал‚ соками исходил в нетерпении‚ и Фрима томилась тоже.

Перед свадьбой Пинечке сходил на кладбище‚ потоптался у родимых могил‚ позвал пару раз‚ но родители не откликнулись. Когда нормально‚ чего откликаться?.. Пошел‚ постоял у невидной плиты‚ огладил: боль его‚ тоска его‚ Рейзеле-большеглазая‚ Рейзеле-кареокая! Потеплел камень под Пинечкиной ладонью‚ словно подышали изнутри‚ изморозь прогрели дыханием‚ малую проталинку для глаза‚ как высмотрели оттуда и ответ передали: "Не мертвецам славить Господа. Живи‚ Пинечке. Живи‚ родной..." Помолчал‚ слезу сглатывая‚ ладонью вбирая тепло‚ ответные ощущая толчки через голубоватую жилку‚ камушек положил в изголовье‚ попрощался навеки.

Что скажем еще? А то скажем: "Преображающий создания" сам заплетал Хаве косы‚ румянил щеки‚ украшал редкими драгоценностями‚ а уж затем выводил на показ к Адаму‚ с песнопением вел под хупу. Солнце с луной танцевали для них свадебный фрейлехс‚ слоны трубили в хоботы‚ львы кувыркались от радости‚ и даже унылый зверь Зикис кричал "Зайт гезунт!" и цвет менял от удовольствия. А когда вели под хупу папу‚ слабого ногами‚ и маму в вечном прищуре‚ тут уж реб Ицеле постарался‚ чтобы они не чувствовали себя обделенными. Музыканты играли "Мазл тов"‚ все вокруг танцевали‚ и реб Ицеле сказал в тот день: "Когда я буду возвращать душу Создателю‚ провожайте меня такой же свадебной мелодией".

Жених под хупой царю подобен. В почести и славе.

– Вот‚ – сказал Пинечке‚ – ты посвящаешься мне...

И толстая Фрима зарделась по-девичьи‚ как полагается невесте. Разгладились морщины. Закурчавились волосы. Лицом похорошела‚ статью‚ движением.

А Ваничке бабахнул из пушки в неурочное время.

Тут сотворилась такая нахлынь! Такое началось веселье! Весь город ел Фримин чолнт и постанывал от наслаждения. Весь город прыгал вслед за счастливым Пинечке и задирал к небу ноги: "Гоп‚ гоп‚ выше‚ выше‚ ест коза солому с крыши!.." А ублаженный сват Меерке вышел в середину круга и пропел козлиным голоском: "Нет ни стула‚ ни стола‚ и в кармане ни гроша‚ но Пинечке уже женился. Пинечке уже женился. Ой‚ Пинечке уже женился!.."

Всем понравилось.

Затем их повели к пушке‚ сытые и разомлевшие‚ но путь преградили лучшие повитухи города Ципеле‚ Миреле и Фейгеле с полными‚ до краев‚ ведрами. "Чтобы жизнь заладилась богатая‚ с переливом; чтобы продлились дни ваши на земле; чтобы повели детей своих под хупу!" От повитух откупились копеечкой‚ гурьбой проводили до пушки-громадины и разошлись по домам без лишних разговоров. Даже Меньке-водоносу известно‚ зачем люди идут под хупу; даже Меньке-идиоту понятно‚ как царь спит со своей царицей‚ но говорить об этом? Фе!..

И в полночь пролетел над пушкой невидный и молчаливый Лайла‚ ангел зачатия на шелковом крыле‚ волосы распустив по небу.

Ночью Пинечке проснулся‚ задрал голову кверху и углядел в окантовке дула свою звезду. Она искрилась неприметно слабым сверканием‚ будто наскучило быть обычной звездой‚ и решила она – на радость Пинечке – истратить себя без остатка в фейерверке огневых брызг. Так умирают звезды: смертью своей потешив Галактики. Так – изредка – рассыпавшись искрами – умирают люди: смертью своей утешив Бога.

Пинечке долго глядел на нее‚ тих‚ светел и счастлив‚ а потом заснул возле Фримы и проспал в покое до утра. Видеть во сне иголку – родится девочка. Видеть гвоздик – родится мальчик. На рассвете выглянул из дула‚ чтобы подарок получить от Неба‚ но никто не прокашлялся в нем‚ никто в нем не запел.

И счастье его подернулось по краям печалью.

Дополним напоследок слова наши. Из позабытых ныне времен. Когда Голос с Небес возглашал на удивление: "Праведнику появиться! Праведнику: имя его Шмуэль!" И всякая мать‚ разродившись сыном‚ с надеждой называла его – Шмуэль. И про всякого Шмуэля‚ усматривая поступки его‚ бывало‚ говорили: "И это Шмуэль? Нет‚ это не Шмуэль..."

Подошла Фримина очередь‚ и завязалось во Фриме Пинечкино семя‚ набухло и пустило корешки‚ чтобы проклюнулись в поколениях его потомки‚ расплодились-размножились‚ возросли и окрепли. "Владыка мира! Кто произойдет из этого семени? Сильный или слабый? Умный или глупый? Наглый или почтительный?.."

Мотл – сын Пинечки.

Фишель – Пинечкин внук.

Потом Шлойме – правнук.

Потом я...

Вот я бреду по свету – землей неустройства и дорогой случая. Вот я нащупываю во мраке тропу‚ и река Тумана предо мной явленное отделяет от сокровенного. Теряется память‚ смешиваются понятия: встань на цыпочки‚ блуждающий сердцем‚ шею потяни до невозможного – не разглядеть и не угадать.

Когда же прокашляется "Живущий на Небесах"? Где? В ком?

И запоет: радостно и во весь голос...

Иерусалим‚ 1990 – 1996 гг.

СРУБЛЕННЫЕ ЗИМОЙ

Ибо мы как срубленные деревья зимой. Кажется‚ что они просто скатились на снег‚ слегка толкнуть – и можно сдвинуть их с места. Нет‚ сдвинуть их нельзя – они крепко примерзли к земле. Но‚ поди ж ты‚ и это только кажется.

Франц Кафка

Не прошло и трех дней после обрезания

праотца нашего Авраама‚ а Всевышний

уже обратился к ангелам и сказал:

”Пойдемте‚ проведаем Авраама‚

поинтересуемся‚ как он себя

чувствует”. Несказанно удивились

ангелы: ”Владыка Вселенной!

Неужто Ты пойдешь туда‚ где

кровь и зловоние?” Ответил Полный

Милосердия: ”Если вы не желаете‚

Я пойду один”.

Из мидраша

1

ДИКОЕ ПОЛЕ

НАМЕРЕНИЯ

– Мама‚ – говорю‚ – а не поехать ли нам в Каунас?

– В Ковну‚ – говорит. – Давай поедем.

– А оттуда‚ – говорю‚ – в Загорск.

– А оттуда‚ – говорит‚ – в Бердянск.

– А оттуда‚ – говорю‚ – в Долматово.

Долматово – это Урал. Эвакуация. Голод с бедой.

– В Долматово не надо. Бог с ним‚ с Долматово. Лучше в Москву.

– Мы в Москве‚ мама.

– А мы с тобой в прежнюю Москву.

И мы стали собираться.

Ковна – а мне Каунас.

Церковь – а от нее бульвар.

Ратуша – а нам к реке.

Там‚ у реки‚ ближе к реке, ее дом‚ ее младенчество‚ локоны с пелеринкой‚ сумочка через плечо‚ безмятежность обласканного ребенка. Там‚ у ратуши‚ ближе к ратуше‚ на Николаевском проспекте‚ в доме Виткинда-Рабиновича фотографическое ателье З. Белодубровского: драпировка в узорной листве‚ столик-подставочка на высоких ножках‚ вазочка на нем с цветами‚ и затаилась‚ облокотившись о столик‚ девочка в матросском костюме‚ строгая и задумчивая‚ чистая и прелестная – пальцы сцеплены с пальцами‚ будто встала у рояля в ожидании первого аккорда и запоет романс‚ грустный и щемящий: "Зачем сидишь до полуночи у растворённого окна?.." Девочке той тринадцать лет.

– А его возьмем? В Ковну-Каунас?

И мы смотрим на отца.

– Да я и сам с вами не поеду‚ – говорит он. – В Ковну‚ к литвикам‚ что я там потерял? Мне бы в Могилев‚ в Ямполь-Сороки‚ или в Одессу‚ на Успенскую 52.

В Одессе‚ на Успенской улице‚ смотрит из окна Анета‚ красавица Анета‚ что похоронена в Иерусалиме‚ на Масличной горе.

– Ах‚ Анета‚ Анета...

Он прогуливался под окнами в новенькой кожаной тужурке‚ ладный и скрипучий‚ и Анета следила за ним сквозь тюлевую занавеску‚ а родители следили за Анетой.

Те самые родители жили потом на Маросейке‚ в Москве: старик склонился над швейной машиной подсобить сыновьям-инженерам. Та кожаная тужурка, давно уж не новая, висит у меня в шкафу‚ в Иерусалиме. И белый чесучевый его костюм. И мамина блузка.

Я приехал в Иерусалим и послал ей письмо: так‚ мол‚ и так‚ вот мы и приехали‚ лучше поздно‚ чем никогда‚ – здравствуйте‚ госпожа Анета. Назавтра появился некрупный крепенький мужчина на некрупной крепенькой машине‚ сказал бодро‚ с вызовом:

– Где мой соперник?

Пришлось объяснять‚ что соперника нет‚ соперник остался в Москве‚ на Востряковском кладбище‚ и мы поехали к Анете. У нее были натруженные руки‚ и немного тряслась голова. Она перебирала фотографии моего отца‚ разглядывала его от зрелых до преклонных лет‚ выискивая того‚ прежнего‚ ладного и скрипучего‚ который проглядывал сквозь тюлевую занавеску‚ а некрупный крепенький мужчина прохаживался у нее за спиной‚ искоса посматривал на соперника, повторял с вызовом:

– Я лучше. Я значительно лучше.

В Одессу‚ конечно‚ в Одессу‚ где молодость его‚ энергия и напор: всё впереди и всё доступно‚ – куда же ему еще?..

А нам – в Ковну.

За неделю можно многое успеть.

Неспешные завтраки. Неторопливые прогулки. Доверительные разговоры. Радость узнавания и прощание перед разлукой.

– Слушай‚ – говорю. – За неделю‚ где мы только не побывали?

За неделю‚ единственную неделю в жизни‚ на которую у меня не достало времени.

А она отвечает без укора‚ не умела она укорять:

– Поговорили‚ как побывали.

– Завтра же‚ – обещаю‚ а щеки горят. – С первым же поездом. Давай‚ мама‚ поедем завтра.

А она:

– До завтра надо еще дожить.

ПЛЕННИКИ СЮЖЕТОВ

Каждый год‚ ко дню Иом-Кипур‚ покупаем мы малые стаканчики с воском: тут‚ в Иерусалиме.

В память родных зажигаем стаканчики. В память близких. Что бывали добры к нам‚ щедры и ласковы.

Теплятся огоньки в воске‚ колышатся на безветрии‚ опускаются неумолимо в глубины стаканчиков. Одни потухают через положенные им сутки‚ другие тянутся еще пару часов‚ и остается последний огонек‚ невозможный‚ необъяснимый‚ что колыхается на дне стаканчика и не желает угасать‚ не желает‚ и всё тут! – будто хочет побыть с нами‚ еще и еще‚ как борется с темнотой и забвением. А через год опять Судный день‚ новые стаканчики с воском‚ и очередная душа‚ что никак не желает угасать.

На исходе лет‚ оборачиваясь в прошлое‚ понял вдруг‚ неразумный сочинитель‚ что всю жизнь возвращался к ним‚ везде‚ в разных писаниях: к родителям своим‚ к близким‚ к самому себе тогдашнему‚ всю жизнь разбрасывался памятью‚ дорогими мне ликами и сюжетами‚ легкомысленно раздаривая всем и каждому. Это происходило постоянно‚ на каждой почти странице‚ посреди строк и абзацев‚ и вечное бывало неудобство‚ когда в постороннюю жизнь попадали и они‚ мои близкие‚ моей волею-прихотью‚ и оставались там пленниками сюжетов: чужие среди чужих. Подошло время собрать семью под единую обложку‚ как рассадить за общим столом‚ соединить их‚ рассеянных по разным писаниям‚ и нечего им делать среди посторонних.

"...вот подобралась моя старость‚ и неведом мне час скорой смерти: если не теперь‚ то когда же я постараюсь для дома своего?.."

Перебрал‚ перетрогал‚ разложил по полочкам склад воспоминаний‚ как прилежная хозяйка примерного дома‚ но всякий день всплывает новое‚ разное‚ напрочь позабытое‚ чему не сыскать еще готовой полочки‚ и захлестнет тебя‚ заворожит‚ утянет за собой на дно памяти. Вот и сейчас – ни с чего вроде – вспомнил лодку‚ тихие струи за бортом‚ капли с весла‚ обвисшие над водой ветви‚ обнаженного гребца в ласковых касаниях солнца‚ город пустынный‚ что вылез не к месту и не по теме и развалился по-хозяйски в памяти‚ сад над обрывом‚ глухую тропку‚ тихую жизнь под штопаными абажурами‚ таинственный дворик – незащищенность – пугливые взгляды – вскрик со стоном – облегчение со взлетом – благодарное кусание рук – бег вприпрыжку через площадь – радость шаловливыми пузырьками: не преодолеть и не вернуть.

Перо цепляется за бумагу‚ память за пеньки-пометы. Хорошо думается‚ хорошо чувствуется и печалится: слово за слово‚ как рука об руку.

Жил Нахман Рит в городе Ковне‚ была у него жена Ева‚ и родила она ему восемнадцать детей...

Жил Фишель Кандель в Могилеве Подольском‚ была у него жена Фрима‚ и родила она ему двенадцать детей...

ТУМАН

По Подолии туман‚ по отуманенной земле Подольской. От Проскурова к Летичеву‚ через Винницу‚ Брацлав‚ Могилев‚ до самой крымской "украины"‚ откуда исподволь натекает тьма‚ ужас‚ разор и полон.

Туман. Подолию накрыл туман‚ одурманило землю Подольскую: ни проблеска‚ ни лика‚ ни родимого тебе силуэта. Татарская нахлынь с востока‚ как молнии стрела: полон попленили‚ города пустыми сотворили‚ кровь перемешали с кровью и пламенем пожрали пламя. Литовцы, панцирное воинство, грузной поступью с севера: кованые латы‚ сетчатые кольчуги‚ мечи прямы‚ тяжелы‚ обоюдоостры – всадника развалить до седла. Шляхта родовитая с запада‚ на конях гарцующая: знатность‚ гордость‚ чванливость‚ краса нарядов невозможная‚ узорчатое самоцветье на саблях и сбруях. Конь спотыкнулся в степи: век туманистый‚ камень диковинный‚ а будут они потом россыпью по Подолии. Письмена не разобрать‚ имени не угадать: "Здесь погребен..."‚ – не моего ли родства?

Опасения отуманили Подолию. Век за веком опасения‚ меч простертый и лук натянутый‚ бегство от вопля ужасного‚ тоска великая в "украине" живущим. Охудела земля Подольская: люди без одежд и кони без попон. Беды натоптали в травах сокмы великие‚ беды наползают с Дикого поля‚ несчитанными походами в негожие годы‚ как змеи наползают из тины: "Когда овес кудряв‚ баран мохнат‚ у коня под копытом трава с водою… и я опять на тебя буду‚ и пить тебе у меня воду мутную".

Пустошь сотворили. Гниль в костях. Содрогание в чреслах и груди иссохшие. Где можно спасение иметь?..

Тьма наплывает с дикой "украины"‚ фронтом‚ по сто в ряд: сабля‚ лук с колчаном‚ нож за поясом‚ бараний тулуп шерстью наружу‚ ременные веревки для полона. Ряды без конца‚ на долгие версты; лошади без счета‚ зверее волков: неказистые‚ кусучие‚ визгучие‚ гривами по земле, лошади-бахматы. Чтобы просвистеть вихрем‚ пограбить‚ полон вывести и огня подпустить‚ на рысях уйти от погони‚ оросив стрелами‚ перескочив с приуставшего бахмата на запасного‚ а тот послушно займет место по правую руку хозяина‚ наизготове. Копыто спотыкается о преграду‚ плеть свищет над головой: век шестнадцатый‚ камень могильный.

"Покой его с благочестивыми‚ воскресенье с праведными..."

Туман. По-над кладбищем туман. Орда проходит по могилам с тучной поживой‚ коренастая и безбородая; ястребом в стременах‚ в жестоком прищуре улусный мурза Ибраим-Рахман‚ свиреп и неуступчив: стеганый халат‚ подбитый лисицей‚ кунья шапка по брови‚ сапоги из красного сафьяна‚ – что ему эти мертвецы под ногой?

"Почтенная жена‚ плодовитая и ветвистая..."

"Мудрец совершенный‚ с добрым именем..."

Туман. Обильная туманами земля Подольская. Горе без меры и полон без счета‚ на ременных веревках: вот и сгодились для поживы. Делят на привале скот и рабов‚ девочек насилуют на глазах матерей‚ жен на виду у мужей‚ семя татарское расплескивают‚ чтобы скулы передать по наследству‚ раскос глаз‚ беспокой души. В Крым угоняют‚ в Стамбул-Анатолию‚ где вера чужда‚ закон жесток‚ рабство непереносимо в горькой мольбе к Небесам: "Он истерзал‚ но Он и исцелит. Он поразил‚ но Он и перевяжет". Молодых выставляют в Каффе туркам на продажу‚ торгуются неуступчиво‚ а немощных скидывают подросткам‚ как зайцев щенкам‚ чтоб набирались воинского ремесла: голову на скаку срубить‚ ножом поразить‚ стрелой на излете‚ со ста шагов без промаха.

Мрак. Беспросветная над Подолией морока. Век новый‚ а боль старая. Заворочался во мраке Хмель-злодей‚ вскипела за порогами дикая вольница без жалости-сострадания‚ ужасом отуманила дали. Горе глазам видящим и ушам слышащим это! Сотворилось великое покаяние в синагогах‚ с постом‚ плачем‚ причитанием‚ дабы смягчить волю Небес‚ но приговор был уже подписан. "С одних казаки сдирали кожу‚ а мясо кидали собакам... Грудных младенцев резали на руках матерей‚ а многих разрывали как рыбу. Беременным женщинам распарывали животы‚ вынимали ребенка и хлестали им по лицу матери... Свитки Закона извлекали из синагог: казаки плясали на них и пили водку‚ потом клали на них иудеев и резали без милосердия... Иных детей прокалывали пикой‚ жарили на огне и подносили матерям‚ чтобы отведали их мяса..."

Бывало ли такое во дни прежние?!

Прах и тление по увалам. Черепа под копытом и гниль по оврагам. Кровь на текучих водах и кровь на водах стоячих. Огонь выжрал солому с крыш‚ немудреное выжрал добро; вызнобило бездомных от великих снегов и морозов‚ мучения превысили всякое вероятие‚ и на Подолии‚ на отуманенной страхом земле Подольской предки мои задирали головы кверху‚ выискивая облако на небе‚ то самое‚ на котором Мессия перенесет их в Иерусалим: горе тому‚ кто в этом сомневается! Но не настало время избавления‚ облако за ними не пришло‚ и возвратился день мрака‚ день пасмурный и тоскливый‚ а кладбища разрослись непомерно.

"Гибель следует за гибелью..."

"Пало дерево в полном соку‚ срублено без почестей от рук злодея..."

"Да поднимется к Небесам его вопль..."

"Да отомстит Всевышний за их кровь..."

Туман. Подолию накрыл туман. Братцлав‚ Тульчин‚ Меджибож – начала мудрости. Балта‚ Немиров‚ Проскуров – без конца потери.

Перебродила кровь с песней.

Он выходил из дома: тулуп внакидку‚ шаровары заправлены в сапоги‚ по улицам шагал к базару‚ где суета‚ обман‚ копеечная на всякого корысть. Попыхивал трубкой‚ словом перекидывался по пути‚ присаживался в корчме за стол‚ чтобы хлебнуть за компанию: свой‚ из своих‚ горой за своих, а там вдруг изрекал‚ как Небеса опускал на землю‚ радость‚ веселие и восторг: "Дух Божий не посещает того‚ кто живет в сокрушении и печали". Ангелы слетались отовсюду‚ жадно прислушиваясь к его речам‚ а было это в Меджибоже‚ на отуманенных просторах Подолии‚ и он возглашал так: "Всё в мире полно Творцом. Мир из Бога и в Боге". И еще говорил‚ раскуривая трубку‚ поднимая соседа на высоту своей мудрости: "Тлеющий огонь всё-таки огонь‚ и в любую минуту он может разгореться".

Такое сотворилось в Подолии‚ в святом городе Меджибоже‚ что на небесной карте помечен кружком‚ и кружком немалым‚ не в пример великим столицам‚ которые позабыты на карте Небес: выселки‚ глухомань‚ захудалые деревушки на отшибе. А в Брацлаве‚ по соседству в Брацлаве – через беды с лишком – кашлял в надрыве‚ надсаживая слабую грудь‚ отпадал в изнеможении на подушки‚ и ученики ждали в содрогании душевном взгляда его‚ намека‚ слова сокровенного: "Воистину нет никакого зла в мире‚ всё благо‚ всё едино". Он говорил им‚ лихорадочно поблескивая натруженными от боли глазами: "Каждый из вас необитаемая пустыня. Я пересекаю пустыню‚ чтобы сделать ее пригодной для жизни". И еще говорил в задыхе‚ в любви к ним и невозможной скорби‚ оставляя в наследство великую загадку: "Нет ничего более цельного в мире‚ чем разбитое еврейское сердце".

Где жили прадеды мои? К кому прилепились душой и телом? Чьи откровения обращали в молитвы?

Судьба заигрывала со мной в далях-туманах. Судьба раскидывала игральные кости: кем быть‚ где появиться‚ на каком языке слово сказать. Было так: брацлавский воевода Стефан Потоцкий женился на дочери молдавского господаря Михаила Могилы и в честь тестя вновь выстроенный замок назвал Могилов‚ он же Могилев. Было и этак: Польшу покромсали без жалости‚ и Австрия забрала западную Подолию. Заново покромсали без стеснения – Россия забрала восточную. Кому-то достался кайзер‚ а мне царь-батюшка. Кому-то Адольф с усиками‚ а мне Иосиф с трубкой. Кому-то латиница‚ а мне на радость кириллица.

Туман. Начало мое в тумане. В благословенной земле Подольской‚ отмеченной на карте Небес. Первый в ней проблеск‚ без лика еще‚ силуэта.

Проклюнулся неприметный еврей в Подолии‚ познал жену свою‚ вывел сына на свет Божий‚ и обосновался тот сын на Днестре‚ в городе Могилеве.

Мотл. Звали его Мотл.

"Да опустится потлог росы на место его упокоения..."

ФИШЕЛЬ СЫН МОТЛА

Воссоздание образа.

Скромная моя попытка.

По крохам. Смальте. Стёклышам. Отколышам и отломышам‚ которым не сложиться теперь в мозаику.

Родился в 1855 году‚ но это неточно. Отца звали Мотл‚ но имя матери не сохранилось. Братья и сестры‚ наверное‚ были‚ да кто подтвердит это?

На восьмой день мальчику сделали обрезание. Собрались родные и соседи – это уж непременно; бородатый моэл‚ сотворив неизбежное‚ прокричал на весь мир: "Этот малыш станет великим в Израиле!"‚ по подсказке отца произнес имя: Фишель. Фишель сын Мотла, да продлятся дни его в покое и благополучии!

Когда Фишель подрос‚ и насчитали ему три года‚ Мотл завернул мальчика в талес – можете мне поверить – гордо понес к учителю. Рядом шла мать‚ принаряженная и заплаканная‚ несла кулек со сладостями‚ а встречные произносили благословения по столь радостному поводу. В комнате стоял длинный некрашеный стол со скамейками. Во главе стола возвышался на табурете суровый меламед‚ а на скамейках без спинок сидели дети. Фишеля усадили за стол‚ учитель раскрыл книгу Торы и начал показывать буквы: "Это алеф. Это бет. Это гимел..." А на голову маленького Фишеля сыпали конфеты с пряниками‚ чтобы учение навсегда соединилось у него со сладостью.

Фишель пробыл в хедере до тринадцати лет‚ а потом поступил в иешиву: значит‚ проявил способности. Ученость давала почет в еврейском мире‚ ученый юноша возвышал себя и свою семью‚ и каждый отец не жалел денег на обучение сына, если деньги у него‚ конечно‚ имелись. Фишель – к тому времени‚ должно быть‚ сирота – учился в иешиве бесплатно: таков был порядок. Спал в синагоге на скамейке‚ подложив под голову кулак‚ надевал на рассвете заплатанную рубаху‚ натягивал штопаные носки‚ обедал поочередно у окрестных евреев‚ каждый день у другого: это называлось "есть дни"‚ и это были не Ротшильды.

Учение начиналось с утренней молитвы и продолжалось до поздней ночи‚ с перерывом на обед. Учились старательно‚ с воодушевлением‚ раскачивались‚ выпевая слова‚ чтобы закрепить в памяти‚ и Фишель среди них‚ чрезвычайно религиозный юноша: "Всем сердцем своим‚ и всей душою своею‚ и всем существом своим..." – таким оставался до конца дней. В молитве изливал душу перед Создателем; верил без сомнений‚ что слова‚ мысли его и поступки влияют на судьбы мира; повторял без колебаний‚ что и он‚ Фишель‚ проходя по жизни‚ строит во имя добра или разрушает во имя зла; знал наверняка‚ что без его помощи мир не избавится от несовершенства‚ и не только он‚ Фишель‚ нуждается в заступничестве Небес‚ но и Небу требуется помощь Фишеля Канделя.

"Ты нас избрал из всех народов..."

А в Могилеве‚ а в том Могилеве, на чужой земле‚ в неласковом окружении, жизнь протекала без излишнего прокормления‚ в единой надежде на заступничество Милосердного‚ и в грех засчитывались слова: "Где я возьму хлеб на завтра?" Три шойхета точили ножи в несбыточном желании зарезать единственную корову‚ пять бадхенов пихались локтями‚ чтобы повеселить на небогатой свадьбе‚ семь шустеров приходилось на прохудившийся сапог‚ десять знатоков-моэлов – обрезать народившегося младенца‚ двадцать лавочников поджидали покупателя возле полок с пустыми коробками‚ пятьдесят балагул надеялись на чудо – схватить заработок в пару грошей‚ а если чудо всё-таки свершалось‚ у балагулы в пути подыхала лошадь. Портные и старьевщики жили в Могилеве‚ пекари и водовозы‚ клейзмеры и шпильманы‚ шейгецы и мишугинеры‚ шнореры и шлимазлы‚ а арендатор Гурфинкель – это особая статья. Израиль Гурфинкель не считался среди евреев богачом-"гвиром"‚ его дом не стоял на базарной площади‚ его детей не заворачивали в пеленки из шелка‚ но даже помещик по соседству уважал Израиля: "Хотя и еврей‚ но человек добрый и истинно благонамеренный".

Почему мы заговорили об Израиле Гурфинкеле? А потому что настала пора женить Фишеля‚ без этого невозможно: "Приобретение жены – начало всех приобретений". Израиль Гурфинкель‚ почти обеспеченный человек‚ выдал дочь за бедного Фишеля: ученый юноша ценился дороже‚ чем жених из богатой семьи. Девочку Фриму нарядили к свадьбе‚ повесили на шею нитку жемчуга‚ и она побежала во двор показаться подружкам. Нитка порвалась‚ жемчуг просыпался на землю‚ отец наказал невесту в день свадьбы.

Слезы‚ конечно‚ высохли. Заиграли‚ конечно‚ клейзмеры: скрипка‚ кларнет‚ флейта с барабаном. Толпа провожала молодых к месту свадьбы. Хупа стояла на синагогальном дворе‚ под открытым небом‚ чтобы потомство Фишеля и Фримы стало неисчислимо‚ как звезды небесные. Жених надел кольцо на палец невесты и сказал по обычаю – так и теперь говорим: "Вот‚ ты посвящаешься мне этим кольцом согласно вере и закону Моше и Израиля". Зачитали "ктубу", брачный договор: "...и буду я для тебя работать и почитать тебя‚ и дам тебе пропитание и всяческую поддержку по обычаю мужей израильских..." Зачитали затем семь благословений, Фишель разбил стакан‚ чтобы и в минуту веселия не забывать Иерусалим‚ из которого нас изгнали‚ потом было пиршество. Клейзмеры дудели и били в барабан‚ гости танцевали фрейлехс‚ бадхен потешал народ; невеста прошлась с платочком по кругу‚ радостная и с веселым сердцем.

На свадьбу Фримы и Фишеля пришел сын помещика с заезжим приятелем‚ принес подарок. Назавтра они решили навестить молодоженов‚ но Гурфинкель этого не допустил: Фрима была уже замужней женщиной, отрада дня и утеха ночи: ей побрили голову и надели парик. Исполнилось Фриме четырнадцать лет‚ Фишелю пошел семнадцатый.

Говорили потом‚ будто молодой муж понятия не имел о супружеских обязанностях; оттого и приставили к нему старого еврея‚ чтобы обучил обращению с женой‚ но кто теперь в это поверит?..

ФИШЕЛЬ И ФРИМА

Первая жена от Бога. Вторая от человека. Третья от дьявола.

Фрима была у Фишеля первой и единственной: "Нашел жену – нашел благо". Красавица в лучшие свои годы‚ и семейное предание донесло до нас душу леденящую историю. Было оно так‚ могло быть‚ а могло и не быть: после восшествия на родительский престол самодержец всероссийский Александр III объезжал украинские владения‚ и путь его лежал через Могилев Подольский. О императоре шла слава по империи‚ как о большом любителе прекрасного пола; о Фриминой красоте шла молва по городу‚ – недолго и до беды. А потому красавицу Фриму загодя вымазали сажей‚ облачили в драные одежды‚ упрятали на скотном дворе‚ и государь-император ее не приметил‚ проезжая через Могилев‚ не угадал даже‚ какую красоту упустил‚ не повелел зычным голосом: "Где тут верноподданная наша Фрима? Подать сюда‚ и немедля!.."

Фрима к старости грузная женщина‚ сохранившая привлекательность‚ с чувством достоинства и уважения к себе. Скромна и миловидна в свои пятьдесят‚ на фоне нарисованных красот одесского фотоателье: темная юбка до земли‚ блуза черного шелка с ажурной вышивкой‚ белая вставочка под горлом перевернутым сердечком‚ парик гладкозачесанный‚ глаза насмотревшиеся‚ сострадательные‚ руки всласть отработавшие‚ полнота в меру после многих родов. Дом содержала в разумении‚ мужа в почтении‚ младенцев в чистоте. Готовила к субботнему столу форшмак‚ гефилтефиш‚ фаршированную шейку и кислосладкое мясо‚ редьку натирала с гусиным жиром. Ставила на стол серебряный бокал для благословения над вином, вышитой салфеткой покрывала субботние халы, зажигала свечи в дедовских подсвечниках‚ – век просвистел над головой‚ всё прошлое слизнул‚ ложечки не оставил на память. Но круглолицесть свою‚ разрез глаз‚ густоту бровей Фрима передала дальше: до внуков добралось и правнукам перепало.

Спросим теперь себя: что есть ангелы в Небесах? Ангелы в Небесах исполняют любое повеление Всевышнего‚ не задумываясь и не переспрашивая‚ – вот что такое ангелы. Спросим себя еще: а что есть цадик на земле? Цадик на земле, и это не секрет, выше ангела‚ ибо способен уговорить Всевышнего‚ чтобы отменил решение во вред человеку‚ – вот что такое цадик. У Фримы и Фишеля родились двенадцать детей; первые четверо умерли после рождения‚ и Фишель поехал к цадику. Тот выслушал его и сказал‚ что следующего ребенка – если родится девочка – надо назвать Бася‚ если мальчик – Борух: и в добрый им час. Так они поступили‚ и дети затем не умирали. Четыре сына: Борух‚ Израиль‚ Шлёма‚ Исаак; четыре дочери: Бася‚ Малка‚ Мотла и Ревекка. Фишель клал руку на голову мальчиков и говорил: "Да благословит тебя Господь‚ как благословил Эфраима и Менаше". Клал руку на голову девочек: "Да благословит тебя Господь‚ как Сарру‚ Ривку‚ Рахель и Лею". Дети не получили особого образования‚ но все были грамотными. Дети не отличались религиозностью‚ но "мешумедов" – поменявших веру – в роду не было. Четверо из них умерли своей смертью‚ четверо погибли в Одессе: Бася‚ Мотла‚ Ревекка и Исаак.

По роду занятий Фишель был маклером‚ помогал помещикам продавать зерно и определять его цену. Жил безвыездно в Могилеве Подольском‚ нигде больше не бывал‚ один только раз доехал до Харькова‚ пытался освободить сына Боруха от армейской службы. Когда возвращался назад‚ в пути застала суббота. Было неспокойно вокруг‚ недавно прошли погромы. Носильщик сказал с перрона‚ что можно выйти и остаться на субботу: у них тихо. Он вышел из вагона‚ носильщик ударил его и вырвал клок бороды. Позднее сын Борух перевез родителей в Одессу‚ купил им квартиру – Манежная улица‚ дом 14‚ а старики в Могилеве и через тридцать лет еще вспоминали мудрого Фишеля и жену его‚ красавицу Фриму.

А в Киеве тем часом судили Бейлиса‚ того самого‚ Менахема Менделя: сыр-бор на весь мир. Эксперт обвинения зачитывал на суде из сочинения монаха Неофита: "Все европейские евреи имеют коросту на седалище‚ все азиатские имеют на голове паршу‚ все африканские имеют чирья на ногах‚ а американские имеют болезнь глаз‚ то есть страдают трахомой‚ вследствие чего безобразны и глупы". А против тех болезней‚ утверждал Неофит‚ "христоненавистные‚ вселукавые раввины" нашли лекарство для исцеления: христианскую кровь. "И в тот день‚ когда начинается их Пасха‚ когда они пресытятся от многочисленных хулений и пьянства‚ каждый еврей‚ хотя бы самый маленький‚ обязан скушать кусок от того опреснока‚ где имеется кровь христианина-мученика".

Фишель сын Мотла был чист на тело‚ без чирьев‚ паршы и коросты‚ крови ничьей не употреблял – Закон не велел‚ зачитывал на Песах‚ как положено: "Не один только восстал на нас‚ чтобы погубить нас‚ но в каждом поколении восстают на нас‚ чтобы погубить нас". А по улицам уже побрели скорбными процессиями‚ пронесли на черных носилках‚ оплакали‚ захоронили в земле‚ в одном ряду с жертвами: затоптанные‚ заблёванные‚ загаженные безумием свитки Торы. Встали вокруг надгробия‚ как на поминальной молитве: лев скорбящий на камне‚ руки над свечами‚ ветвь надломанная.

А кто-то уже возгласил в грехе дерзости: "Служение Всевышнему – напрасный труд". А кто-то дозволил: "Будем подобны другим народам". Загрешили всласть с умыслом и по незнанию‚ поскакали наперегонки в иные веры‚ где суп погуще и подлива послаще‚ и это про Одессу сказали недоброжелатели: "В этом городе и за семь верст вокруг пылает геенна огненная". Но и в Одессе имелись ученые евреи‚ скромный Фишель среди них. За окном пели: "Не надо мне нарядов‚ не надо мне колец‚ лишь с господином приставом пойду я под венец..."‚ а Фишель перелистывал страницу. За окном пели: "И от Москвы до британских морей Красная армия всех сильней..."‚ а Фишель перелистывал другую. Бог даровал Фишелю немало лет‚ чтобы он мог начитаться и познать тайну тайн‚ и Фишель начитался всласть.

Поверим на слово мудрому из мудрых: "Венец стариков – сыновья сыновей". Фишель дождался своего венца‚ дождался свадеб: вот только внучка не пошла под хупу‚ отрицая дедовские предрассудки‚ – первый ему удар‚ а было их потом немало. Фишель приходил в гости к детям‚ но за стол не садился и ничего ихнего не ел‚ хотя они и повязывали ниточки к ложкам‚ чтобы не спутать мясное с молочным. Был у него любимый внук: брал внука в синагогу‚ мечтал сделать из него раввина‚ но внук подрос‚ внука завербовало ГРУ, Главное разведывательное управление‚ стал внук профессиональным разведчиком‚ колесил по Франции‚ Швейцарии с Бельгией‚ после провала сидел в гестапо‚ – но это случится позднее.

Снимков после Фишеля не осталось‚ фотографировать себя не позволял‚ но и без того известно‚ что изучение Торы ослабляет силы человека: малокровие и хилость первые признаки ученого. Фишель к старости худой‚ бледный‚ небольшого роста‚ с седой округлой бородкой. Хочется думать‚ что по примеру отцов загодя начал готовиться в последний путь‚ когда приблизились дни его к смерти. Купил холст на тахрихим‚ постился от субботы и до субботы‚ не говорил лишнего: лишнее во вред‚ не гневался: "жизнь гневливых лишена смысла"‚ сторонился ссоры: ссора приносит погибель миру‚ молился в предрассветные часы‚ проливая слезы о разрушенном Храме‚ упрашивал Всевышнего не забирать душу‚ пока не очистится. Хочется верить: покой роскошный отведен для Фишеля и ложе прекрасное ему застелено, там‚ на Третьем небе‚ в сонме праведных: "Да будет душа его вплетена в узел жизни!"

Умираем в покое‚ лицом к людям: хороший для нас знак. Умираем в плаче‚ лицом к стене: плохой знак. В прежние годы пришли бы к Фишелю из погребального братства: молиться у постели‚ читать псалмы перед отлетом души‚ – кто находился возле него‚ этого я не знаю. Фишель сын Мотла был в одесской общине уважаемым человеком: гроб несли на руках до старого еврейского кладбища‚ а это неблизкий путь. Женщины не смешивались с мужчинами‚ но шли отдельно по тротуару: так он пожелал. Притормаживали автомобили. Зеваки выглядывали из окон. Прохожие спрашивали: "Какого раввина хоронят?" По пути остановились возле синагоги‚ чтобы Фишель мог попрощаться‚ и он попрощался.

БОРУХ СЫН ФИШЕЛЯ

Была война – год тысяча девятьсот четвертый. Россия воевала с японцами‚ которых обзывали "макаками"‚ нападение которых сравнивали с укусом блохи и предрекали войну короткой и победоносной.

Но у блохи оказались железные зубы. Блоха осаждала Порт-Артур‚ громила солдат в поле‚ топила броненосцы в пучине‚ и потому погнали на восток подкрепления‚ Боруха погнали за компанию.

На призывном пункте его должны были забраковать‚ но воинский начальник обратился к нему на "ты"‚ с небрежением‚ вместо Боруха назвал Беркой‚ и он вспыхнул:

– Не тыкайте. Я еще не ваш.

А тот сказал:

– Не наш, так будешь наш.

На прощание Фишель дал сыну-первенцу серебряный рубль:

– С Божьей помощью приедешь на место. Пойдешь в синагогу. Положишь в кружку для бедных.

И путь Боруха обрел смысл.

Он долго ехал до Дальнего Востока‚ не одну неделю‚ в неспокойном окружении нетрезвых новобранцев‚ и рубль оберегал его в дороге. Ведь он не просто так ехал‚ не на войну с "макаками"‚ а для свершения благого дела: приехать на место‚ найти синагогу‚ опустить рубль в кружку для бедных. Путника‚ отправленного по благому поводу‚ Всевышний оберегает в пути‚ а потому Борух вышел с миром и дошел с миром.

Это был самый удачливый сын Фишеля Канделя. Во Владивостоке рядовой Борух пришел в синагогу‚ положил рубль в кружку‚ и женщины развздыхались: "Солдатик... Холостой... Накормить. Приютить! Оженить!!" Так он попал к своим‚ а они уж решили его судьбу.

После армии его взяли в дело богатые евреи Владивостока: поработал у них‚ выучился‚ завел собственную контору; приезжая к родителям в Одессу‚ снимал трехкомнатный номер в гостинице "Пассаж": второй этаж‚ полосатые маркизы над окнами. В 1914 году‚ вроде бы‚ вернулся насовсем‚ жил на Ришельевской улице‚ дом 17‚ вел дела на Дальнем Востоке – чаеразвесочная фабрика в Харбине‚ отправлял в Россию чай черный и чай цветочный‚ желтый лянсин‚ зеленый ханский‚ жемчужный‚ фучанский‚ шанхайский. Франт‚ красавец‚ холостяк‚ купец первой или второй гильдии: знал цену себе‚ знал толк в еде‚ посиживал с друзьями у Фанкони‚ попивая Шартрез и Мадеру Империаль‚ поигрывал‚ должно быть‚ на ипподроме‚ принимал минеральные ванны в гидропатическом заведении‚ имел‚ говорят‚ длительный роман с восхитительной Кларой Юнг‚ на бенефис актрисы подарил ей меховую пелерину из салона мадам Озерской и лакированные сапожки с брильянтовыми пуговицами. Цвели акации. Дворники поливали булыжные мостовые. По Дерибасовской фланировала беспечная толпа. Прелестные одесситки в нарядах от госпожи Ленур взглядывали на Боруха‚ молодого и удачливого: "Красивые усы есть лучшее украшение мужского лица". Был он и пламенным приверженцем Теодора Герцля‚ входил в состав комитетов‚ жертвовал деньги на сионистские нужды‚ покупал земли в Эрец Исроэл‚ чтобы переехать туда на старости‚ по семейному преданию имел сейф в иерусалимском банке‚ и в том сейфе!..

А вокруг кипели споры: ехать или не ехать. А вокруг бурлили страсти: ехать‚ конечно же‚ но куда? В Америку‚ Палестину‚ Южную Африку‚ Сингапур‚ на необитаемый остров‚ – Борух никуда не поехал‚ а мог бы. Да и как было уезжать красавцу‚ баловню‚ удачливому до невозможного? Вот он выходит из лучшей гостиницы Владивостока: свежевыбритый‚ надушенный‚ только что от парикмахера; вот он шагает по Светланской улице и раскланивается со знакомыми: залетная пташка с манящих южных морей; вот заглядывает на минутку к фотографу Ф. И. Подзорову‚ чтобы остаться для моего обозрения: строгое пальто с малыми отворотами‚ костюм-тройка‚ стоячий воротничок крахмальной сорочки‚ глаза светлого‚ должно быть‚ малахита‚ брови вразлет‚ усы закручены‚ а на ногах лаковые полуботинки‚ на голове шляпа‚ в руке щегольская тросточка: куда ты уедешь от удачи?

Бывают на свете такие‚ что во-время соскакивают с поезда‚ за минуту до крушения. Бывают и такие‚ которых сбрасывают.

Его арестовали в Одессе‚ на праздник Рош га-Шана‚ и вместе с другими заложниками отправили на "Алмаз". "Эх‚ яблочко‚ куда ты котишься? На "Алмаз" попадешь, не воротишься..." Фишель запоздал с серебряным рублем‚ да и рублем не откупиться: то был "красный террор"‚ "Алмаз" стоял на якоре вдалеке от берега‚ в трюмах задыхались заложники‚ а по ночам их выводили на палубу‚ ставили у борта‚ пускали пулю в затылок‚ и тело падало в воду‚ на прокорм рыбам. Оставшиеся получали еще день в подарок и терзание‚ томились в трюме в ожидании ночи‚ пили вонючую воду‚ клацая зубами о железную кружку‚ дружно седели от ужаса‚ заслышав шаги по гремучему трапу.

У брата Шлёмы оказались знакомые ребята из отряда Котовского. Они подкупили команду‚ большие отдали деньги‚ не серебряный рубль‚ ночью выкрали Боруха с "Алмаза" и увезли на Молдаванку переждать опасное время. Всякому было ясно‚ что эти большевики ненадолго‚ и в подполах во множестве хоронились дезертиры‚ которых в Одессе называли "ша-люди". Борух мало что понимал‚ вздрагивал от каждого шороха‚ ночами прятался под одеялом и ждал в ужасе‚ когда загремят шаги по железному трапу. Умер в заведении для нервнобольных‚ похоронен на старом еврейском кладбище. Женат не был‚ детей не оставил: тридцать семь лет не возраст.

Фрима тяжело перенесла смерть сына и заболела "сонной болезнью". Врачи предупредили‚ что ее следует будить каждый день‚ хотя бы на пять минут‚ для сохранения памяти и ясности мысли. Сын Исаак тормошил ее‚ поднимал‚ усаживал в подушки и полотенцами обвязывал, чтобы не опадала; дети стояли вокруг, плакали: "Мама! Мама!.."‚ а она открывала на секунду глаза и говорила: "Ицикл‚ майн зин..." Она проспала месяц с лишком и тихо затем умерла: ласковая мама и заботливая бабушка. Фриму похоронили на старом еврейском кладбище Одессы. Туда же принесли и Фишеля: всякому свой срок.

Скажем так: одиннадцать месяцев подряд‚ пока истлевает тело‚ душа поднимается над могилой и опускается‚ поднимается и опускается‚ будто привязанная. А через одиннадцать месяцев поднимается в последний раз и больше уже не опускается. Отец‚ мать‚ сын Борух: могилы порушены‚ следов не осталось.

ГОРОД ПОВЕШЕННЫХ

Напоминание по случаю: сидит где-то Сатан‚ а рядом с Сатаном Самаэль, покровитель Рима‚ а рядом Дубиэль, покровитель персов. Сидят рядком‚ изо дня в день‚ записывают в книги вражду к Израилю‚ злобу свою, ненависть и отдают серафимам‚ чтобы передали затем Всевышнему. А серафимы сжигают эти книги‚ но не все‚ видимо‚ сожгли.

Снова была война.

Трепетали народы.

Дети Фишеля обитали в Одессе‚ на пороге невозможных событий‚ а из Европы уже погромыхивало перед грозой, бликами пластало небо.

Бася и муж ее Яков – в прошлом главный кассир банкирского дома Ротштейна – жили небогато. В прежние времена Яков снимал удобную квартиру в центре Одессы с непременным роялем для детей‚ подумывал о собственной кредитной конторе‚ приценивался‚ быть может‚ к даче на Большом Фонтане‚ а теперь служил неприметным бухгалтером на заводе и опасался даже дворника‚ который мог припомнить его прошлое.

Мотла жила скудно с мужем своим Пинчиком. Был Пинчик добрым и безответным; достанет мешок угля‚ принесет домой и говорит: "Мотеле‚ давай отсыпем немного и отнесем Басе‚ Ривочке или Исачку". В тридцать третьем году из потайных богачей вытрясали золото‚ и Пинчика арестовали за компанию. Никакого золота в семье не имелось; не было даже обручальных колец‚ потому что в голодные времена их обменяли на хлеб. Пинчика допрашивали‚ били‚ топтали ногами: на полу он и скончался. Тело семье не выдали‚ и Мотла осталась с тремя детьми на Нежинской улице.

Исаак, жена его Люба и дочка Фрима жили бедно. Исаак был книгоношей: выходил по утрам из дома‚ шел по Еврейской улице‚ шел по Большой Арнаутской‚ таскал по этажам тяжеленные связки книг‚ возвращаясь к вечеру с никчемной выручкой. А ведь разгуливал когда-то по одесским улицам‚ помахивая тростью: костюм-тройка‚ лаковые полуботинки‚ шляпа канотье. Жили они на Ремесленной улице‚ и племянница вспоминала через полстолетия: "Дядя Исаак был очень добр‚ отзывчив; Фримочка – прелестный‚ красивый ребенок. Жили скромно‚ любили друг друга: была милая‚ приятная семья".

Рива и муж ее Залман тоже жили бедно. Рива работала счетоводом в домоуправлении‚ Залман перебивался случайными заработками‚ и это про такого говорят знающие люди: "Если он надумает торговать свечами‚ солнце перестанет заходить". Удачи не дождаться‚ парносе не добиться‚ обуви не купить по бедности‚ чтобы выйти на улицу. Быть может‚ это и был выход из положения? Нет обуви – не выйти на улицу – не встать в общую колонну – не уйти без возврата... Не было выхода из того положения.

16 октября немцы вошли в Одессу.

С немцами пришли румыны.

Сто тысяч евреев оставались в городе‚ и после обязательной регистрации одних отпустили домой‚ а других отвезли в артиллерийские склады за городом и там убили. Прошла неделя; партизаны взорвали здание штаба‚ и в отместку начались показательные казни. "Кругом виселицы. Их тысячи. Наш город – город повешенных. А у ног повешенных лежат замученные‚ растерзанные и расстрелянные". Тысячи евреев согнали в пригородное село: одних расстреляли и засыпали в противотанковом рву‚ других расстреляли и сожгли в бараках. Подошел ноябрь. На море начались штормы. Их погнали из города‚ большими партиями‚ в свиносовхоз Богдановку. "Смертников раздевали донага‚ потом подводили к яме и ставили на колени. Стреляли только разрывными пулями‚ прямо в затылок. Трупы сбрасывали вниз". Занимались этим немецкие эйнзацгруппен‚ румынские солдаты‚ украинские полицейские и немцы-колонисты. В ямы с трупами набрасывали солому с бревнами‚ обливали бензином и поджигали; в огонь кидали живых детей. Но в Одессе еще оставались многие и многие‚ и им приказали собраться на окраине города. "В гетто на Слободку должны были явиться все: паралитики и калеки‚ инфекционные больные‚ умалишенные и роженицы. Одни шли сами‚ других вели их близкие‚ третьих несли на руках. Лишь немногие имели счастье умереть в своей постели".

Зима. Снег. Ледяной ветер с моря. Не все добрели до Слободки‚ а в гетто лежали вповалку в холодных домах‚ валялись на улицах‚ голодали‚ болели: первыми замерзали дети. Через месяц-два выживших погнали на станцию Сортировочная‚ силой загоняли в вагоны‚ вбивали до невероятной тесноты‚ утрамбовывали до невозможного. Матери теряли детей‚ обессиленные старики стонали и тихо плакали: крики‚ вопли‚ выстрелы. Их отвезли в районный центр Березовку‚ оттуда погнали пешком в Сиротское‚ Доманевку‚ в свиносовхоз Богдановку. Гнали румыны и немцы-колонисты‚ в пургу и снег; одни замерзали в степи‚ других пристреливали: из Одессы выходили партии по нескольку тысяч, до места добирались немногие.

Их загнали в негодные‚ разрушенные дома; обреченные на смерть теряли рассудок‚ бредили; на навозе‚ рядом с трупами‚ рожала женщина‚ чтобы скончаться к вечеру: голод‚ грязь по колено‚ нечистоты‚ тиф‚ дизентерия‚ агония – смерть. "Из трупов постепенно образовывались такие горы‚ что страшно смотреть. Мертвая мать сжимала в объятиях мертвого ребенка. Ветер шевелил седые бороды стариков. Смрад стоял невыносимый. Днем и ночью со всех сторон сбегались собаки. Днем и ночью они пожирали человеческое мясо‚ грызли человеческие кости; собаки разжирели‚ как бараны. Полицейский‚ лаская пса‚ говорил: "Ну что‚ Полкан‚ наелся жидами?.."

Бася и Яков жили на Земской улице‚ дом 17‚ и оттуда ушли в Слободку. Их путь лежал‚ быть может‚ мимо того здания‚ где некогда располагался "Унионъ", фотография с цинкографией‚ и братья Померанц сделали всё возможное‚ чтобы остались они у меня‚ плечом к плечу‚ в зрелые свои годы‚ строгие‚ с уважением к себе‚ в невозможном сходстве с будущими внуками. Через несколько дней Бася вернулась за вещами‚ а затем уже не появлялась. Ривочка – совсем еще юная‚ явно до замужества – смотрит на меня со снимка с обещанием во взоре: жить скромно‚ любить верно‚ поднимать детей своих‚ которые непременно у нее появятся. Рива‚ Залман, дочка их Фрима ушли в Слободку и исчезли. А вот и Исачок‚ младшенький‚ любимец матери, с молодой женой‚ голова к голове‚ в лучшие свои годы‚ а в глазах у Исачка нерастраченная печаль. Исаак‚ Люба‚ дочка их Фрима тоже ушли в гетто и тоже исчезли: ни следа‚ ни могилы‚ ни камня надгробного. Какой путь прошли? Какую муку приняли? Какие собаки растаскали их кости?..

А Мотлу спрятали знакомые: на Молдаванке или на Пересыпи. В одну из ночей она вышла подышать воздухом‚ и встретился ей старый знакомый‚ настройщик роялей‚ который приходил к ним прежде и обедал в гостях. Он узнал Мотлу‚ выследил ее укрытие, выдал полиции. Ее взяли‚ водили по улицам с табличкой "Jude"‚ а потом Мотлу повесили – в славном городе Одессе‚ которую называли "маленьким Парижем"‚ "Южной Пальмирой"‚ "красавицей Юга".

После войны мой отец приехал в Одессу. Вышел из вагона‚ прошел по Успенской улице‚ постоял на Земской: голову кружило‚ сердце рвало когтями‚ – первым же поездом вернулся в Москву‚ на Никитский бульвар‚ в девятую квартиру‚ и больше уже в Одессу не приезжал.

2

СТУДЕНАЯ ПОРА ЖИЗНИ

СНЫ

Жил на Востоке шах‚ великий и могучий повелитель‚ который проснулся однажды утром в препротивном настроении. "Эй! – вскричал он. – Приведите немедленно самого главного толкователя неразгаданных моих снов". Побежали, привели самого главного толкователя‚ и шах сказал так: "Ночью мне приснился неприятный сон. Я увидел во сне‚ что у меня выпали зубы‚ все до единого. Что ты скажешь на это?" – "Это плохой сон‚ – ответил самый главный толкователь. – Это очень плохой и очень печальный сон. Он говорит о том‚ о великий шах‚ что тебя постигнет большое горе. Ты непременно увидишь смерть всех своих близких". – "Ах‚ так! – в гневе сказал шах. – Гоните прочь этого глупца‚ дайте ему пятьдесят ударов по пяткам и приведите ко мне первого заместителя самого главного толкователя неразгаданных моих снов". Побежали, привели заместителя‚ и шах снова рассказал свой сон. "А ты что скажешь на это?" – "Это очень хороший сон! – радостно воскликнул первый заместитель самого главного толкователя. – Это замечательный сон и лучшего не надо! Этот сон говорит о том‚ о великий шах‚ что тебя ожидает непременное счастье. Ты переживешь всех своих близких!" – "Это другое дело‚ – сказал шах. – Выдайте этому заместителю пятьдесят золотых монет".

Событие ничто – толкование всё.

Они увидели меня и говорят:

– Здравствуй.

А я молчу.

Они подошли и смотрят:

– Ты чего?

А я онемел.

Они дотронулись и окликают:

– Сынок...

А я плачу. Плачу и плачу. Знаю‚ что во сне‚ понимаю‚ что проснусь‚ и не могу остановиться.

Всякий сон – шестидесятая часть пророчества. Неразгаданный сон как непрочитанное письмо.

Жил Нахман Рит в городе Ковне‚ была у него жена Ева‚ и родила она ему восемнадцать детей...

Жил Фишель Кандель в Могилеве Подольском‚ была у него жена Фрима‚ и родила она ему двенадцать детей...

Я перебираю фотографии‚ как напрягаю руки‚ как стискиваю зубы и упираюсь ногами‚ чтобы удержать своих на последней ниточке‚ ниточке-паутиночке. А ниточка тянет‚ ниточка утягивает за собой‚ и трудно удержаться на белом свете‚ потому что на другом ее конце намного больше народа‚ чем на этом.

Девушки-сестрички‚ голова к голове: одинаково круглолицые‚ одинаково большелобые и пышногрудые. Девочка‚ задумчиво склонившая голову: глаза распахнуты‚ губы полуоткрыты‚ шелковая лента в волосах. И ребенок‚ совсем уж крохотный: платьице с рукавами-фонариками‚ беленькая пелеринка‚ крохотные башмачки. И женщина в расцвете лет: прическа довоенных времен‚ шалые‚ вразлет‚ глаза в неудержимом порыве‚ будто старается подсказать имя свое и фамилию. Кажется мне – видел ее когда-то; чудится мне – усилие‚ и я ее вспомню: недостает мелочи‚ тембра голоса: если бы она заговорила! Откладываю в сторону со стеснением и неловкостью: нет‚ мне тебя не узнать‚ женщина довоенных времен; откладываю девочку‚ задумчиво склонившую голову: тебя я не знаю и не узнаю уже никогда; откладываю ребенка в беленькой пелеринке‚ будто хороню окончательно.

А на обороте фотографий медали с виньетками‚ на обороте обещано с лучших времен: "Увеличение до натуральной величины". Кто нынче способен на это? Увеличить до натуральной величины‚ вдохнуть душу для жизни‚ – где Ты‚ наш Самый Главный Фотограф? И еще помечено на обороте: "Негативы сохраняются"‚ "Негативы сохраняются"‚ "Негативы сохраняются вечно"...

Лики – не пробьешься сквозь глянец.

А жизнь идет себе и идет. А сны снятся и снятся‚ вчерашние‚ позавчерашние сны. Когда подступает ночь-утешительница. Заказанный час встречи у основных часов памяти.

Нет резкости в глазах. Нет резкости во снах. И не подкрутить окуляры‚ чтобы рассмотреть подробности.

Так приведите ко мне первого заместителя самого главного толкователя неразгаданных моих снов...

МАРШРУТАМИ МОЕЙ СЕМЬИ

По северным берегам Понта Евксинского‚ по безлюдным травяным просторам‚ манящим путем от Каспия на Дунай прошли без счета племена-народы‚ опустошая опустошителей и вытесняя вытеснителей‚ прошли и сгинули‚ как пена на воде: скифы‚ массагеты‚ невры‚ будины с гелонами‚ сарматы‚ гунны‚ аланы‚ хазары‚ угры-мадьяры‚ черные болгары‚ касоги с ясами и печенеги с половцами‚ – и где-то там‚ в бездумном водовороте резни‚ пленений‚ переселений великих орд затаились единоверцы мои‚ что пришли вслед за греками‚ в совсем уж непамятные годы‚ в мареве веков и страхов.

Там они жили‚ на северных берегах Гостеприимного океана‚ там множились‚ и оттуда‚ с юга‚ протоптанной дорогой шли на север родственники мои‚ оседая по пути в Гродно‚ Новогрудке‚ Бресте. Вот вариант: предки Нахмана Рита отправились с юга в землю Литовскую; предки Фишеля Канделя остались на краю Дикого поля‚ в отуманенной земле Подольской.

Вот вам иной вариант: родственники мои пришли с римскими легионами в Аллеманию‚ она же земля Ашкеназ‚ и расселились по берегам полноводного Рейна‚ посреди белокурых племен‚ что сходились на игрища в лесных своих капищах‚ поклоняясь болванным прелестям‚ жертвы приносили кумирным богам во тьме неверия. Майнц‚ Вормс и Шпейер – истоки ашкеназов‚ их колыбель‚ а там и Кандель неподалеку. Кандель – городок такой в Аллемании‚ неприметный городок возле Рейна‚ даже гора Кандель: 1243 метра над уровнем моря! Кандели‚ возможно‚ жили под той горой‚ Риты жили‚ роднились между собой‚ в одной синагоге молились: соседи по улице‚ соседи по кладбищу‚ – а почему бы и нет? – поровну делили беды‚ что наползали в негожие времена. В Вормсе убивали единоверцев моих: кровь‚ огонь‚ клубы дыма; в Шпейере убивали и в Майнце‚ а тут и Кандель под боком, неприметный городок: не избежал участи. Ожесточился народ в земле Ашкеназ: на кострах жгли родственников моих‚ в болотах топили‚ в бочки заколачивали и в реки метали‚ – как же уцелела та ниточка‚ что дотянулась до меня‚ как же я уцелел в той резне? Банды бродили по земле Ашкеназ‚ банды юденшлегеров, убийц наших‚ и ушли Кандели на юго-восток‚ через Моравию‚ Бессарабию‚ в отуманенную землю Подольскую‚ ушли Риты на северо-восток‚ в землю Литовскую‚ чтобы их потомки встретились через века в Москве‚ поженились‚ родили меня с братом.

У Бога свой расчет.

Доподлинно известно одно: родственники мои по материнской линии проклюнулись в Литве‚ на упорядоченной земле Литовской‚ где закон – это закон‚ обычай – обычай‚ а силу дает власть‚ и дает надолго. Тевтонцы приходили с запада‚ тревожа землю Литовскую‚ содрогая топотом тяжелых коней‚ чтобы осесть у холодного моря‚ внести в жизнь умение‚ порядок‚ расчет. Евреи приходили отовсюду‚ принося суетливость‚ страстность‚ впечатлительность и домоседство‚ умение торговать и любовь к детям. В 1388 году было начертано на грамоте с привилегиями для евреев: "Деяния людей‚ не закрепленные голосом свидетелей или письменными показаниями‚ стираются с лица земли‚ исчезают и предаются забвению‚ а потому мы‚ великий князь Витаутас‚ объявляем нынешним и грядущим поколениям..." Синагоги появились на земле Литовской‚ хедеры‚ иешивы с кладбищами‚ чтобы жить посреди своих и лечь посреди своих‚ под плиту с надписью: "Здесь погребен...". Лавки открывали на земле Литовской‚ портняжные мастерские‚ кузницы с красильнями‚ и непременные бани‚ которые дозволялось топить во всякое время‚ по княжеской милости‚ когда надумают мыться.

А в той земле‚ в земле Литовской родственники мои следовали Закону неукоснительно. И кланялись они не пану, склонялись перед волей Всевышнего‚ Который отправил их в изгнание. И заучивали с пеленок: "Милосердный к злодеям – злодей для милосердных". И знали наверняка: нет страдания без проступка – таков путь в мире. А ежели случалось бедствие для народа Израиля‚ собирались мудрейшие в синагоге‚ способные различить между добром и злом‚ рассматривали поступки каждого в поисках того‚ кто навлек на них это бедствие. "Один согрешивший губит много доброго..." Так пусть же он удалится от зла‚ совершит покаяние на пути к праведной жизни‚ и утихнет "ярость гнева Его".

Это там‚ на земле Литовской‚ жил великий в Израиле‚ благочестивый Гаон‚ что с детства изведал глубины моря талмудического. Он спал два часа в сутки‚ питался скудной пищей‚ запирался в комнате‚ закрывая ставни‚ и занимался при свете лампы: "лицо обращено к стене‚ глаза к книге‚ а сердце к Небесам". Отшельник и аскет‚ он говорил: радость ведет к легкомыслию‚ "веселье и избыток пищи родят всё дурное". И это он стал главным борцом с теми‚ кто повторял слова чудотворца из Подолии: следует "всегда быть веселым‚ и не печалью‚ а радостью надо служить Творцу".

Была борьба хасидов и их противников. Был спор "во имя Небес". До ожесточения‚ до взаимных угроз‚ отлучений и проклятий‚ до драк и доносов. Шло время‚ исподволь утихали страсти‚ но отголосок прежней борьбы пронесся и над моей головой‚ в коммунальной квартире номер девять по Никитскому бульвару. Когда отец из хасидской Подолии сердился на маму из земли Литовской‚ то повторял‚ мне тогда непонятное:

– Литвики... Вечно эти литвики...

Но это будет потом.

НАХМАН РИТ И ЖЕНА ЕГО ЕВА

Река Юра впадает в Неман.

Река Дубиса впадает в Неман.

Река Вилия вливает свои воды в Неман‚ и стоит на том месте город Каунас.

Болота по окрестностям. Лихорадки с горячками. Медведи в лесах‚ волки с барсуками‚ кабаны с выдрами. В Вилию заходил лосось с Балтики‚ форель резвилась‚ сом всплескивал у берега‚ угорь проскальзывал. Ведьмы скакали по приречным травам‚ громоздились дубы-божества‚ являла себя по случаю богиня любви Мильда‚ и сын ее Кунас основал город Каунас. Кому Каунас‚ а на этих страницах – Ковна. Украшение Речи Посполитой.

В Ковну не пускали предков моих: на жительство не допускали по желанию горожан, и всё тут! В пятнадцатом веке не допускали‚ в шестнадцатом упорствовали‚ даже в середине восемнадцатого предписали: "очистить от жительства евреев все городские земли‚ кому бы они ни принадлежали". А если по случаю туда попадали‚ а если по болезни там умирали‚ покойника везли на тот берег Вилии‚ в слободку Вильямполь‚ где погребальное братство и кладбище с древними на нем могилами‚ где братья Соловейчики, рав Моше и рав Аарон, построили большую синагогу.

Где же они селились‚ предки мои‚ если в Ковну не допускали? Кто им давал пристанище? Шавли‚ Вилькомир‚ Поневеж – невидные городишки. Кейданы‚ Оникшты‚ Ракишки и Янишки – неприметные местечки‚ где хлеб ели в печали‚ в крайнем изнурении и нищете.

Но подоспела вдруг надобность‚ и затребовали родственников моих в город Ковну‚ милостивое выдали дозволение разместиться на двух улицах, Замковой и Повилейской‚ в строгости и повиновении‚ под неусыпным за ними надзором. Общие промыслы‚ общая вокруг скудость‚ сутолочное желание ухватить пару грошей‚ а таковое и при благом намерении ведет к подрыву и ущемлению соседа‚ ибо грошей на свете мало‚ а желающих много. Пришла потом русская власть‚ надолго пришла‚ не на одну жизнь‚ и жители Ковны всеподданнейше попросили выселить из города зловредную нацию‚ всех без изъятия‚ нужно будет – с применением воинской силы‚ дабы не было им‚ жителям‚ никоего ущерба от нежелательных постояльцев. Правил в Литовской земле сиятельный вельможа Николай Васильевич князь Репнин‚ что обвинил жалобщиков в "застарелой‚ несмысленной к евреям зависти" и повелел оставить родственников моих в городе‚ ибо их удаление опустошит Ковну‚ незамедлительно приведет к подрыву ремесел и явному стеснению торговли.

Ковна – губернский город на Санкт-Петербургско-Варшавской железной дороге: семьсот пятьдесят девять верст от Петербурга‚ девятьсот восемьдесят семь от Москвы. В 1864 году в Ковне насчитали шестнадцать тысяч пятьсот сорок еврейских душ: среди них оказались Нахман Рит и будущая его жена Ева. Покойников всё так же возили через реку‚ в слободку Вильямполь: не лежат ли там и мои родственники? – но однажды разлилась сверх меры река Вилия‚ не стало через нее перевоза‚ а потому и захоронили покойников в Ковне‚ на новом еврейском кладбище. На том кладбище‚ куда принесли Нахмана Рита‚ но это случится позднее.

Не было любви к чужакам‚ не было теплоты к нежелательным постояльцам‚ которые жили обособленно‚ при своем платье и своих пейсах‚ по чудным законам и обычаям. Сопутствовало им окружение, разнородное и разновидное‚ чужака высматривало во сто глаз‚ странности подмечало и несхожести закоренелого племени. Вечное неприятие‚ глаз сощуренный‚ непременный шепоток о "рассудительно замученных" младенцах‚ кончивших жизнь "от рук жидовских". Книги выпускали "про иудейские зверства"‚ а в тех книгах сказано‚ будто у евреев из колена Ашера одна рука короче другой‚ у евреев из колена Гада на голове гнойные язвы‚ у потомков Йосефа и Биньямина рот кишит червями‚ а потомки Дана имеют свиные уши и испускают нестерпимое зловоние‚ для устранения которого смазывают себя христианской кровью.

Предки мои – из какого вышли колена? У Нахмана Рита и жены его Евы‚ у детей их и внуков руки были одинаковой длины‚ язвы на голове не проглядывали‚ с червями во рту обошлось‚ да и кровью себя не мазали: фи! А по ковенским улицам уже ходил праведный мудрец из Саланты‚ может‚ мимо их дома проходил‚ может‚ здоровался за руку: нищий‚ больной‚ слабый телом‚ он молился в полумраке синагоги со стоном-рыданием: "Знай‚ перед Кем ты стоишь!"; рыдали его ученики; стонал‚ быть может‚ и Нахман Рит: "Рвите сердца ваши‚ а не одежды ваши"‚ а потому долгие часы молитвы‚ плача‚ раскаяния‚ чтобы пробиться в наглухо закрытое собственное сердце.

Нахман Рит‚ обремененный возрастом‚ разместился в моем альбоме: на пороге нового века‚ от которого так много ожидали. Скромная тужурка – воротником под горло‚ седая бородка с усами‚ высокий лоб‚ глубокие от него залысины‚ глаза невеселые‚ усталые‚ насмотревшиеся. Если и были страсти – переплавлены в искушении. Если и приобрел знания – не познать меру суровости суда Всевышнего. Сохранилась открытка из Бруклина‚ от сына-дантиста‚ июль 1913 года: "Господину Нахману Риту‚ табачный магазинъ‚ Russia‚ Ковна". Значит‚ был у моего прадеда табачный магазин. Сохранилась другая открытка‚ ноябрь 1913 года‚ тоже из Бруклина: "Г-ну Абе Риту‚ мыловаренный заводъ‚ Russia‚ Ковна". "Дорогой Аба! Напиши мне подробное письмо о смерти нашего дорогого отца..." Значит‚ умер Нахман в конце того года и похоронен на ковенском кладбище‚ в утерянной ныне могиле.

Его жена Ева доживала свои дни в Москве‚ на Пречистенском бульваре‚ у дочери Софьи. Сын Владимир к тому времени поменял веру‚ чтобы поступить в университет; он приходил в гости к братьям и сестрам‚ но для матери был мертвым со дня крещения. В 1914 году военный врач Владимир Рит погиб на фронте; когда Еве сообщили об этом‚ она сказала: "Моего сына давно нет в живых".

Предполагали – а ныне доподлинно известно: в утробе матери является ангел‚ показывает зародышу рай с адом‚ указывает место‚ где ему умереть и быть погребенным. Но даже ангел‚ видно‚ не знал‚ что кладбище в Дорогомилово снесут‚ а территорию используют под городскую застройку. Если вы поедете из Москвы по Кутузовскому проспекту‚ мимо высотной гостиницы "Украина"‚ непременно посмотрите направо: там‚ ближе к реке‚ у Москва-реки‚ было еврейское кладбище‚ где запрятались теперь в земле‚ в корнях деревьев каменные обломки с причудливыми письменами. Там схоронили прабабку мою Еву‚ там же – и деда моего Абу. Всё как положено: с памятником‚ надписью на иврите‚ с непременной поминальной молитвой. Перед самой войной родственники получили повестки на перезахоронение; мама с папой перенесли прах Евы и Абы на Востряковское кладбище‚ на холмики воткнули временные таблички с номером‚ но памятники поставить не успели. Началась война – студеная пора жизни. На территории кладбища обучали новобранцев: ползать‚ окапываться‚ бежать в атаку, колоть штыком‚ – они и затоптали могилы с табличками. После войны одинокие фигуры бродили по Дорогомиловскому кладбищу‚ посреди вскрытых могил и разбросанных плит в поисках отцов-братьев. После войны памятники с Дорогомиловского кладбища навалом лежали в Востряково; дошлые мужички стесывали с них старые надписи‚ бойко выбивая новые‚ чтобы и их стесать через полвека. Ева Рит. Сын ее Аба. Ни таблички‚ ни холмика с камнем: места захоронения неизвестны.

И мертвецам не знать покоя.

Лидия‚ дочь Нахмана и Евы‚ жила после войны в Москве‚ на Лесной улице‚ и угощала чаем в редкие наши посещения: оттого и зацепил ее в памяти‚ что в те скудные времена кормила сладким пирогом. Лидия сберегала красавец-альбом: кожаный верх‚ вензеля золотом‚ глянцевые тугие страницы с прорезями‚ а в альбоме дожидались меня фотографии семьи Рит. Потом она умерла‚ детей не оставила‚ и альбом достался ее мужу. Он умер – и альбом достался его второй жене. Она умерла – посторонние люди забрали красавец-альбом‚ выбросили чужие фотографии, поставили взамен свои.

ВЕТКА НА ДРЕВЕ

Намхан Рит и жена его Ева вывели на свет восемнадцать детей‚ из коих в детском возрасте умерли семеро. Остальные выросли‚ "пустили корни понизу и принесли плоды поверху". Обо всем древе не рассказать‚ но одну веточку помянем.

Эсфирь – по-домашнему Софья‚ дочь Нахмана и Евы – вышла замуж за Якова Розенблата из торгового дома "Розенблатъ и С-нъ". Купцы первой гильдии Моисей Львович Розенблат и "С-нъ" его Яков держали магазин часов и золотых изделий неподалеку от Красной площади: Никольская улица‚ дом 11‚ номер телефона 30–64. (Станете искать – вот вам примета: аптека по соседству‚ знаменитого на всю Москву Феррейна Владимира Карловича‚ магистра фармакологии.) "Розенблатъ и С-нъ" представляли в России французские и швейцарские фирмы‚ жили на Пречистенском бульваре‚ дом 21, номер телефона 54–60: квартира отца над квартирой сына. Моисей Львович умер во-время‚ не испытав горечи потерь‚ ибо после революции всё их состояние‚ хранившееся в банках‚ ухнуло в общую прорву. Софья и Яков оказались наредкость проницательными: пришел к власти Ленин, а они уж в Берлине‚ пришел к власти Гитлер, а они в Хайфе‚ где и умерли в свой срок. Связи с родителями не было‚ и дети‚ оставшиеся в России‚ долгие годы не знали‚ где похоронены Софья с Яковом‚ не слышали и про родственников за океаном. После войны пришло письмо из Бруклина; оттуда спрашивали: "Как вы пережили тот ужас? Кто цел? Кого уже нет?" – но им побоялись ответить‚ ибо свой‚ местный ужас был в самом разгаре‚ и его еще предстояло пережить.

Купеческий сын Григорий Розенблат‚ бунтарь-ниспровергатель с гимназической скамьи, бледный‚ должно быть‚ и вихрастый‚ гневный и запальчивый, рано порвал с семьей и ушел в революцию. Был журналистом‚ печатался в газете "Правда"‚ до тридцать седьмого года сумел не дожить‚ ибо разбился во время показательного перелета Москва-Дальний Восток. Похоронен с почетом на Новодевичьем кладбище‚ замурован в стене: как войдешь – направо.

Купеческая дочь Анна Розенблат уехала с родителями в Германию‚ вышла замуж за немецкого коммуниста по фамилии Ролау и вместе с ним вернулась в Союз‚ чтобы построить светлое будущее. Ролау сгинул в лагерях‚ а Анна выжила и после отсидки – в телогрейке и кирзовых сапогах – затаилась в беспокойстве в приволжском городе Кинешма. Кому оттепель‚ а ей испуг. Кому застой‚ а ей трепетание. Кому перестройка‚ а ей ужасы смертные. Всего и всякого опасалась в том светлом будущем‚ которое для нее наступило; никому не рассказывала о беглецах-родителях‚ и даже гласность не сделала ее разговорчивой. Когда выяснилось наконец, где поселились папа с мамой‚ где они похоронены‚ ей побоялись про то сказать‚ чтобы не добить старую женщину.

Купеческий сын Лазарь Розенблат не поехал с родителями в Берлин‚ ибо желал увидеть собственными глазами‚ чем закончится этот социальный эксперимент. Жил в небольшой комнате собственной квартиры на Пречистенском бульваре‚ которая стала коммунальной; соседи называли его Лазарь Яковлевич‚ а для близких он был Лазуня. Добр и ласков‚ тих и приветлив‚ с детства видимый напросвет: таким оставался до конца дней. Жил неприметно на грошовых достатках‚ проедая потихоньку остатки хрусталя-фарфора бывшего торгового дома "Розенблатъ и С-нъ"‚ в котором он состоял внуком.

Подошло время повиниться перед Лазуней и возвратить принадлежащие ему строки‚ которые по вине сочинителя достались другому:

"В детстве его уронила кормилица. Уронила и забоялась‚ никому про то не сказала. А когда спохватились‚ было уже поздно. Так он и проковылял всю жизнь на увечной ноге‚ так и тащил за собой тяжелый грубый ботинок‚ как черепаха панцирь. В этом ботинке он падал. Падал часто и опасно: так падает лошадь на льду. Взбрыкивал непослушной ногой‚ вскидывал беспомощные руки‚ тяжко стукался телом о тротуар. И оставался лежать‚ униженно беспомощный‚ улыбаясь доверчиво сбежавшимся прохожим.

Этот ботинок никуда не годился. Ботинок никак не могли приладить под его увечную ногу. Опытные мастера бессильно разводили руками‚ опытные мастера конфузливо пропивали его мятые пенсионные трояки‚ и оставалось только надеяться на их неуклонно возрастающий профессионализм‚ которого не дождаться‚ да вспоминать со вздохом протезную обувь из Парижа‚ в которой он умудрялся танцевать в непамятные годы.

Последние свои парижские ботинки он проносил чуть не до самой пенсии. Залатывал‚ зачинивал‚ перевязывал бечевочкой‚ вдевал в огромные боты‚ чтобы вконец не рассыпались. В черных парусиновых ботах он приходил на радио и бочком протискивался мимо милиционера. Тот брал временный его пропуск‚ – постоянного ему не выдавали‚ – сверял оригинал с фотографией‚ подозрительно косился на странные боты‚ и сердце скакало вверх-вниз‚ мячиком на резиночке.

На радио он работал по договору‚ всю жизнь по договору. В штат его не брали: кадровики нюхом чуяли чуждое им классовое нутро. А может‚ в этом виноваты были его боты‚ или манеры‚ чересчур правильная речь‚ галстук‚ запонки‚ белые манжеты‚ безукоризненный пробор‚ пенсне‚ черт знает что еще! Ходил на фабрики‚ ездил в колхозы‚ писал речи за передовиков и выдвиженцев для местного вещания. Фамилию его не объявляли‚ гонорар платили мизерный‚ но он не спорил‚ не возражал‚ принимал как должное‚ и ковылял в ботах вдоль стеночек по бесконечным радиокоридорам‚ улыбаясь каждому доверчиво и приветливо..."

Лазуня Розенблат сохранился у меня на одном только снимке: смуглый юноша с тросточкой‚ форменная фуражка московского коммерческого училища‚ цветущая веточка в петлице: "Алушта‚ 5.01.1916. Дорогому дяде посылаю на память. Любящий Лазарь". Он умер бездетным‚ любящий Лазарь‚ сник потихоньку по старости‚ хотя старым себя не ощущал. Меня не было еще на свете‚ когда он родился. Я долго еще потом не жил. Но я его хоронил.

Его могила тоже затерялась.

Софья Розенблат, дочь Нахмана и Евы Рит, родила четырех детей: Григорий‚ Лазарь‚ Анна и Циля. Никто из них не оставил потомства‚ и веточка отсохла: "И определил о тебе Господь: не будет семени от имени твоего..." Лежат передо мной стихи Блока‚ издательства "Алконост"‚ со стремительным росчерком наискосок: Григорий Розенблат. Лежит книга "Сто лепестков любви"‚ цветы засушенные по страницам: Циля Розенблат постаралась. Лежит детский альбом Лазуни‚ в который его друзья записывали свои пожелания. И там начертано среди прочего:

Дурилин Михаилъ.

СЕСТРЫ

– Мама‚ – говорю без надежды‚ – а не поехать ли нам в Ковну?

А она молчит. Молчит и молчит. Кольцо вертит на пальце‚ истончённое от стирки.

Такая у нее привычка.

Теперь и у меня есть кольцо‚ которое можно вертеть в минуты раздумий. Старое бабушкино кольцо‚ поцарапанное за жизнь. Знаки семьи. Родимые пометы. Гравировка изнутри‚ по кругу‚ ко дню свадьбы: "Д. и А. 29.1.1899".

Дина и муж ее Аба.

Сын Нахмана и Евы Рит.

Аба варил мыло на собственной фабрике. Кошерное мыло на кокосовом масле: он и пара рабочих. Дина, дочь стряпчего Лейба, вела дом‚ держала служанку‚ съездила однажды на воды во Франценсбад‚ а оттуда в Кранц‚ на купания. И вот фирменная карточка‚ "Fotograf Schullerbauer‚ Franzensbad‚ Villa Stubinger": стоит на прогулочной аллее‚ перед громоздким‚ должно быть‚ аппаратом стройная дама со стаканом целебной воды‚ без улыбки и приветливого взора‚ в холодной‚ неподступной чистоте. Высокая шляпа с немыслимым бантом‚ кружевная блузка‚ белая юбка до полу‚ непременная сумка на длинном шнуре и цепочка на груди‚ которую носила Тамара, тут‚ в Иерусалиме.

Там‚ у реки‚ ближе к реке‚ что вливает свои воды в Неман‚ сходились на разговор Дина‚ Дора и Рая: где память о них? А у сестер удивительная похожесть: узкие талии‚ строгие наряды‚ неуступчивость во взоре. Дина была не без приятности‚ и можно понять Абу‚ который выбрал ее среди прочих. Дора была хороша, с вызовом в глазах‚ укутанная в меха: подтверждением тому фотограф М. Фишман‚ что получал высшие призы в Вене и Париже‚ заработал медаль "За трудолюбие и искусство" – можно довериться. Рая была красавица‚ глаз не оторвать‚ но красоту не описать‚ красота – тайна‚ которую и увековечил З. Белодубровский: Ковна‚ Николаевский проспект‚ дом Виткинда-Рабиновича.

Три сестры – Дина‚ Дора и Рая‚ а у сестер все интересы сосредоточены на себе: такими я их застал к старости. То было их естественное состояние‚ их природа‚ и судить за это не следует. На трех сестер приходился один ребенок, моя мама: возможно‚ они не любили детей‚ возможно‚ были иные причины. Сестры прошли по жизни‚ довольствуясь малым‚ не завидовали богатым‚ не ворчали по поводу коммунальных неурядиц‚ а неурядицы были‚ конечно‚ и немалые.

Бабушка моя Дина обитала в девятой квартире‚ в узкой выгородке-пенале: не уверен‚ различала ли она соседей‚ с которыми здоровалась на кухне. В коридоре‚ возле ее двери‚ стоял комод: если его пододвинуть поближе‚ освобождалось малое место возле соседей‚ а если сдвинуть в другую сторону, появлялось такое же место у бабушкиной двери. За этот пятачок шла тихая‚ непримиримая борьба‚ молчком. При отсутствии противной стороны комод немедленно сдвигали‚ ставили свои галоши‚ и так продолжалось годами. Был у бабушки Михаил Маркович Рейцман‚ второй муж‚ высокий‚ седой‚ благообразный‚ коммивояжер по призванию; ездил некогда с товарами от знаменитых российских мануфактур‚ зарабатывал‚ должно быть‚ приличные деньги: такому поверишь‚ у такого всё купишь. Затем коммивояжеры вымерли‚ ни единого не осталось‚ а Михаил Маркович всё ходил и ходил по учреждениям да предлагал – ко всеобщему изумлению – краски инвалидных артелей. Денег это почти не давало; его пытались пристроить хоть на какую службу‚ но Михаил Маркович родился коммивояжером и никем другим быть не мог.

Дора жила на Бронной со своим мужем-бухгалтером‚ которого ревновала даже в преклонном возрасте. Никак не желала смириться с навязанной ей теснотой‚ с грубыми соседями‚ что в кальсонах разгуливали по коридору‚ а потому они часто меняли комнату‚ перебираясь из одной перенаселенной квартиры в другую‚ надеясь‚ очевидно‚ на лучшее‚ но всякий раз выходило хуже. То комната поплоше‚ то сосед покруче. Муж Доры пронес в сохранности – через войны-революции‚ через переезды-эвакуации – истертую купчую на крохотный участок земли в Царстве Польском‚ и хлопотал на старости‚ переписываясь с народной демократией‚ добился-таки своего‚ получив малую сумму за ту землю.

Взбаламошная красавица Рая (должно быть‚ Ревекка) после бурного петербургского прошлого пережила блокаду в Ленинграде‚ в очередях за хлебом читала французские книжки‚ через Ладожское озеро попала в тыл‚ в глубинку‚ в кишлак под Самаркандом‚ где и провела двадцать‚ не менее‚ лет в хибаре с земляным полом. После смерти Доры переехала к ее мужу‚ пережила и его‚ и чтобы восстановить справедливость‚ приведу собственные строки‚ которые имеют отношение не к безымянной женщине на бульваре‚ – это Рая‚ ее последние годы: "Жила себе тихо‚ жила неприметно‚ посреди прочих квартирантов: ни она им‚ ни они ей. Пенсию раскладывала экономно‚ по рублю на день‚ в обед ходила в молочную на Пушкинской площади‚ брала сырники с чаем‚ лапшовник с кефиром‚ кашку с киселем – старушечью утеху. Шляпка. Ридикюль в надломанных пальцах. Крашеные в рыжину волосы‚ седые у корней. Нищая опрятность позавчерашних нарядов. Было у нее равновесие‚ отвоеванная к старости устойчивость‚ которой дорожила после рваной‚ неукладистой жизни. День встречала поутру‚ как блюдо с новым угощением: не лапшовник с кефиром‚ не кашку с киселем – неиспробованные прежде вкусы-ароматы..."

Раю хоронил я. Мы с мамой. Но прежде был прогрессирующий склероз‚ дом для престарелых с психическими отклонениями‚ смерть до срока. Споткнулась на голом дворике посреди корпусов‚ о камень зашибла коленку‚ и две хилые старушонки‚ суматошно повизгивая‚ мурашами поволокли на койку. Провалялась неделю с пустяковым ушибом‚ никто ее не повернул‚ никто не подмыл‚ а оттого пролежни‚ отек легких‚ конец. "Персонала у нас нехватка‚ – сказала сердобольная сестричка. – А то б она пожила еще". – "Чего на них тратиться? – сказала другая. – Всё одно помирать".

Могила бабушки Дины пока цела. Она в Востряково‚ за оградкой: "Рейцман Дина Лейбовна". Сестра Дора тоже в Востряково и тоже за оградкой: "Гольдшмидт Двейра Лейбовна". (Лейзер Беньяминович Гольдшмидт пережил ее на семь лет; перед смертью озаботился‚ чтобы залили над ними бетонную подушку‚ неподвластную времени‚ что и было исполнено; озаботился и портретом на камне‚ но портрета теперь нет.) Красавица Рая тоже сохранилась: урной в высоченной стене‚ в одной из бесчисленных ячеек московского колумбария‚ в невысоком ряду‚ где можно еще прочитать имя и фамилию‚ – да только кто станет читать?

– Мама‚ – говорю‚ – а не поехать ли нам в Москву?

Слабая на губах улыбка.

3

ЖИТИЕ ДЕВЯТОЙ КВАРТИРЫ

ДОМ

Вот дом‚ который построил Гребенщиков.

К тысяча девятьсот четырнадцатому году: нашел же время!

Александр Сергеевич Гребенщиков‚ колежский асессор‚ главный инженер Императорского Московского университета построил пятиэтажный доходный дом: в центре Москвы‚ на Никитском бульваре‚ тыльной стороной к Мерзляковскому переулку.

По Никитскому бульвару строение числилось за номером пятнадцать. Дом слева принадлежал Блюмбергу Юлию Ивановичу ("асфальт‚ бетон‚ паркетные работы") и супруге его Ксении Ефимовне: не дом – домишко‚ только вид портил. Дом справа – под одной крышей с гребенщиковским – занимало Общество распространения полезных знаний между образованными женщинами (рукоделие‚ счетоводство‚ курсы дамских причесок‚ каллиграфия со стенографией; там же размещалась и частная женская гимназия Дюлу Екатерины Николаевны). А по Мерзляковскому переулку дом Гребенщикова числился за номером шестнадцать: сосед справа – Михаил Адамович граф Олсуфьев‚ соседи слева – непородные купеческие дети братья Гладилкины.

Александр Сергеевич Гребенщиков сдавал квартиры жильцам: швейцар в ливрее‚ ковер с желтыми прутьями по ступенькам‚ высоченные потолки‚ широченные площадки‚ лифт с зеркалами и плюшевым диванчиком‚ скамеечки на этажах для отдыха‚ узорчатость закругленных перил: знал Александр Сергеевич‚ за что деньги брал. Он и сам жил в том доме‚ с законной супругой Верой Николаевной: бельэтаж‚ вход с переулка‚ чтобы трамвай не обеспокоил. Стоял телефон на службе: 209–50. Стоял дома: 306–70. Не звоните. Вас не соединят. Занято с той поры.

Гребенщиков Александр Сергеевич жил по заведенным издавна правилам и не испытывал от этого никоих неудобств‚ – напротив! Он просыпался утром на кровати от "Кеслера‚ Иенсена и Ко"‚ на матраце из торгового дома Флегонтовых‚ под одеялом от братьев Альшванг. Как и многие вокруг‚ употреблял нижнее белье из Жирардовских мануфактур‚ галстуки от Малеевых‚ обувь от Мадера Фрица Федоровича‚ перчатки от Луи Крейцера‚ готовое платье от Богена‚ "Поставщика Его Величества Императора Австрийского и Короля Венгерского". Чемоданы для поездок приобретали у Живаго. Кожаные изделия у Кордье. Часы у Розенблата с Никольской. Посуду‚ хрусталь-фарфор у Роберта Кирхнера. Обои от Шулейкина‚ зеркала от братьев Рейфман‚ рояль с фабрики поставщика Его Величества Я. Беккера‚ ноты от Юргенсона‚ патефон с пластинками братьев Пате. Коляску для наследника покупали не где-нибудь – у Смирновых‚ велосипеды "Триумфъ" в магазине "Клеменсъ Наталисъ"‚ елочные украшения в Кустарном музее: Леонтьевский переулок‚ дом Саввы Морозова‚ детское платье у мадам Матильды на Кузнецком (она же Пельц Матрена Павловна). Перчатки у Гребенщиковой Веры Николаевны от "Люси"‚ шляпы от "Аннет"‚ корсеты от Клавери из Парижа‚ парфюмерия от Брокара на Никольской‚ парикмахеры – Андреев с сыновьями на Петровке‚ внутренние болезни – Шварц Сигизмунд Иосифович по соседству‚ женские – Грауэрман Григорий Львович‚ директор городского родильного дома: прием на квартире – Страстной бульвар‚ дом нмер пять. На Лубянке‚ в доме Императорского Человеколюбивого общества располагался магазин "Мориц Филипп" – кружева‚ шитье‚ ленты-пуговицы‚ аргамант-сутаж: Веру Николаевну не оттащить. Даже Мимит‚ кошку-персиянку‚ пользовал не кто-нибудь‚ а модный арбатский ветеринар Тоболкин Александр Иванович: осмотр – тридцать копеек‚ стрижка и завивка – рубль с полтиной‚ усыпление хлороформом – два рубля.

Жизнь была устойчивой‚ нерушимой: от первого сонного потягивания на рассвете‚ через подмосковный санаторий для переутомленных‚ до последнего упокоения‚ о коем озаботится Емельянов Иван Егорович‚ гласный городской думы‚ председатель совета Покровско-Мещанской богадельни‚ учредитель похоронного бюро "И. Емельянов и Ко" – улица Арбат‚ дом двенадцать.

Ранним погожим утром Александр Сергеевич Гребенщиков выходил из собственного подъезда и не спеша отправлялся на работу. Получен поцелуй от прелестной Веры Николаевны‚ съеден легкий полезный завтрак: ветчина от Елисеева‚ белорыбица от Папышева‚ масло от братьев Блондовых‚ сыры от Чичкина‚ хлеб от придворного пекаря Филиппова Дмитрия Ивановича‚ шоколад от Абрикосова с сыновьями‚ чашка ароматного кофе от Воробьева. Дворник Герасим – в белом фартуке, с метлой – кланялся хозяину с уважением‚ но без заискивания‚ знакомый извозчик готовился подать экипаж‚ но Александр Сергеевич отмахивал ему рукою: дескать‚ нынче не надо‚ нынче можно и пешочком.

Он шел по Мерзляковскому переулку с превеликим удовольствием‚ мимо обласканных глазом соседних строений‚ ощущая принадлежность к их владельцам‚ а те были хоть куда! Граф Олсуфьев Михаил Адамович: статский советник‚ камергер Высочайшего двора‚ предводитель дворянства Дмитровского уезда‚ член Московского автомобильного общества. Доктор медицины Александров Федор Александрович в особняке стиля "модерн": приват-доцент Императорского Московского университета‚ заведующий гинекологической клиникой при больнице имени Н. И. Пирогова‚ председатель физико-терапевтического общества‚ председатель Московского общества борьбы с детской смертностью. Они были близки Гребенщикову‚ солидные‚ достойные соседи: их подземные трубы укладывались в ряд с его трубами‚ дым из их печей сплетался с его дымом.

А на повороте к Никитским воротам притулилась по-старушечьи – крохотная‚ с колоколенкой – невидная церковка святого Феодора Студита: гордость и умиление Гребенщикова от удачного соседства. Крестили в ней некогда хилого‚ болезного младенца‚ что родился ноября тринадцатого дня 1729 года‚ в день праздника святого Иоанна Златоустого‚ – а был то последний год краткого царствования императора Петра II‚ год рождения будущей императрицы Екатерины II. При крещении нарекли младенца Александром (как и Гребенщикова); рос он мелковатым‚ слабоватым‚ неспособным к баталиям‚ а вымахал затем полководец‚ гений военного искусства: князь Италийский‚ граф Российской и Римской империй‚ генералиссимус российских сухопутных и морских войск‚ фельдмаршал австрийских и сардинских войск‚ гранд Сардинского королевства‚ принц королевского дома‚ кавалер российских‚ австрийских‚ прусских‚ сардинских‚ баварских‚ французских и польских орденов‚ покоритель Измаила‚ вершитель судеб Польши‚ спаситель царей и народов Александр Васильевич Суворов-Рымникский: "Шагнул и царство покорил!.."

Выкатывал на автомобиле из Столового переулка‚ из полицейского дома за номером семь‚ где он и квартировал‚ пристав первого участка Арбатской части Антон Викентьевич капитан Шумович. Устойчиво размещался на сиденье‚ верность являл и несокрушимость по пути к нужному‚ безотлагательному делу для убережения Гребенщикова и его семьи от нежелательного развития событий. В случае надобности поднимет на ноги полицейский резерв‚ конную стражу‚ пешую роту городовых; в случае неповиновения упечёт без жалости в исправительную тюрьму – Матросская улица‚ дом двенадцать: свидания по воскресеньям‚ с одиннадцати до часу дня. От пожаров Гребенщикова неусыпно оберегал бранд-майор города ротмистр Матвеев Николай Алексеевич‚ от воров – гений сыска статский советник Кошко Аркадий Францевич‚ от прочего разного – московский градоначальник свиты Его Величества генерал-майор Адрианов Александр Александрович и верный его помощник полковник Модль Владимир Францевич. А где-то там‚ в окраинных казармах‚ стояли под ружьем расквартированные до первой нужды три гренадерские дивизии‚ одна кавалерийская‚ а также артиллерийская шестибатарейная бригада полного комплектования.

Капитан Шумович поклонился домовладельцу Гребенщикову‚ руку приложил к козырьку и покатил по вверенному ему переулку‚ взглядывая со строгостью по сторонам‚ чтобы жизнь бурлила в дозволенных им‚ Шумовичем‚ нормах. А жизнь‚ и правда‚ бурлила в Мерзляковском переулке‚ перехлестывая через край на соседние улицы. В квартире гребенщиковского дома располагалась школа драматического искусства; в доме напротив музыкальная школа Зограф-Плаксиной: фортепиано‚ скрипка‚ виолончель с арфой – весь переулок наслушался; в здании наискосок частная мужская гимназия Флёрова Александра Ефимовича‚ колежского асессора‚ потомственного почетного гражданина. А вокруг чего только не набралось: курсы стенографии в Скатертном переулке‚ школа иностранных языков на Большой Никитской‚ обучение фехтованию – Понс А. И.‚ игре на мандолине – Эдуард Амурри‚ литературно-художественный кружок молодежи при гимназии мадам Юргенсон Е. Д.‚ высшие женские юридические курсы у Никитских ворот‚ общество улучшения участи женщин‚ общество любителей светского пения‚ оперный кружок‚ Интернациональный театр‚ меблированные комнаты "Малороссия" и "Северный полюс"‚ антикварный магазин "Старина и редкость"‚ родовспомогательное заведение‚ частная лечебница для алкоголиков – "психотерапия привычного пьянства"‚ а также ресторан "Прага" у Арбатских ворот купца Тарарыкина Семена Петровича. На углу Никитской продавались газеты с журналами‚ названиями своими свидетельствуя неумолимый прогресс: "Автомобиль и воздухоплавание"‚ "Вестник кинематографии"‚ "Граммофонная жизнь"‚ "Вопросы хиромантии и гипноза"‚ "Гипнотизм‚ магнетизм и факиризм" с отделом для подписчиков‚ общающихся с потусторонним миром. Портила всю картину лишь винная казенная лавка на углу Мерзляковского и Хлебного: пошумливало оттуда к вечеру‚ позвякивало‚ сквернословием прорывалось и непотребством‚ как подкапливалась‚ прела‚ вздымалась на диких дрожжах темная пугающая сила: непременно сообщить приставу участка Антону Викентьевичу капитану Шумовичу‚ чтобы повелел и приструнил.

Александр Сергеевич Гребенщиков сворачивал к Никитским воротам и взглядывал на ту сторону‚ где возвышалась церковь Большого Вознесения. По воскресеньям они приходили туда на службу: он‚ и супруга его Вера Николаевна‚ и детки‚ – туда‚ где февраля восемнадцатого дня 1831 года стоял под венцом тезка его Александр Сергеевич с очаровательной Натальей Николаевной‚ "прелесть как хороша"‚ – а было ей в ту пору восемнадцать лет. "Та‚ которую любил я целых два года‚ которую везде первую отыскивали глаза мои‚ с которой встреча казалась мне блаженством, – Боже мой – она... почти моя..." Их обвенчали‚ должно быть‚ у Старого Вознесения‚ пятиглавой‚ с шатровой колокольней: ту церковь вскорости разобрали и выстроили Большое Вознесение‚ настоятелем которой в означенное время пребывал протоиерей Арбеков Иван Дмитриевич‚ также домовладелец (Большая Никитская‚ 40)‚ депутат от духовенства в городской думе‚ член братства святой Марии Магдалины: когда освящали гребенщиковский дом‚ почтил присутствием.

Гребенщиков посматривал с симпатией на церковные купола и шествовал затем по Большой Никитской улице‚ по правой ее стороне. Катили вдоль бульвара‚ погуживая клаксонами‚ шуршали по брусчатке патентованными шинами "Континенталь" – следовало переждать – автомобили "Адлер"‚ "Испано-Сюиза"‚ "Лорелей"‚ бесшумные автомобили "Бенц" – "лучшие для русских дорог"‚ "Мерседес" с мотором "Даймлер"‚ американские "Ллойд" и "Уайт" – "лимузины‚ фургоны‚ торпедо и купэ". Бегал трамвай по бульварному кольцу‚ весело позванивая‚ погромыхивая на стыках‚ от Пречистенских к Яузским воротам‚ через веками обжитое прошлое‚ а за окнами – чехлы на стульях‚ салфеточки на комодах‚ свечи на фортепьяно‚ поленницы дров во дворах‚ запашок самоварного угля.

Переждав движение‚ неторопливо пересекая мостовую и трамвайные пути‚ Александр Сергеевич Гребенщиков непременно поворачивал голову направо‚ чтобы обласкать взором собственный дом‚ от окна к окну (а желал бы от кирпичика к кирпичику)‚ с неприязнью косился на захудалый домишко Блюмберга‚ что закрывал для обозрения часть торцевой стены его умиления и радости: промытые стекла с фабрики Штиллера‚ матовый кирпич без щербинки торгового дома Кос и Дюрр‚ новенькое жестяное покрытие на крыше от Азибера Арманда Францевича. Детьми Гребенщиков непомерно гордился‚ жену обожал‚ с родителями был почтителен‚ но дом занял особое место в его привязанностях‚ будто фундамент заложили не на бульваре‚ а в его сердце. Дом подрастал на глазах‚ этажами вымахивал над соседними строениями‚ вытесняя из Гребенщикова все прочие чувства. Вера Николаевна это ощущала и ревновала мужа. Родители это понимали и гордились сыном. Дети этим пренебрегали: до поры до потери.

На торце бульвара‚ затыкая его‚ громоздилось владение Колокольцева Николая Аполлоновича‚ колежского секретаря‚ который набрался наглости и домищем-уродом перекрыл вид на детище Гребенщикова‚ колежского асессора: на два чина ниже‚ а позволяет себе! Александр Сергеевич с неудовольствием проходил мимо‚ следуя по Большой Никитской‚ и очередные строения на пути мало его интересовали‚ ибо их дымы не сплетались с его дымом. Может‚ выглядывал из собственного окошка дворянин Скоропадский Михаил Петрович; выходил из своих дверей статский советник Голофтеев Николай Кононович; караимы проборматывали молитвы в храме по прозванию "кенаса"‚ в доме Евгении Федоровны княгини Шаховской; возможно‚ ссорились из-за наследства потомственные почетные граждане Зотовы – Степан‚ Иван и Сергей: что ему эти Зотовы-Скоропадские‚ когда он и сам числился в Союзе домовладельцев‚ членский взнос – пять рублей в год.

Александр Сергеевич Гребенщиков следовал привычным маршрутом‚ глазом отмечая незыблемые подробности. По левую от него руку – перейди только дорогу – красовалась церковь Малого Вознесения‚ а по правую дом Императорского русского музыкального общества‚ где сиживал в партере‚ на дневных концертах‚ с супругой своей Верой Николаевной и послушными детками: в антракте пили в буфете сельтерскую воду‚ угощались грушей дюшес‚ после концерта отправлялись в Камергерский‚ в "Рояль-кафе". В хорошую погоду – навстречу ему – вышагивал от Моховой директор консерватории‚ статский советник‚ профессор‚ свободный художник Ипполитов-Иванов Михаил Михайлович: не признавая‚ отвечал на поклон – Гребенщикову лестно. За консерваторией располагались совсем уж отдаленные строения‚ не обогретые близостью: дом Московского синодального училища церковного пения‚ дом Товарищества московских домовладельцев‚ Никитский девичий монастырь – настоятельница игуменья Агнесса‚ владение безразличного ему Мещерского Петра Николаевича. Тут уж Гребенщиков убыстрял шаги‚ по сторонам не взглядывал, не до того было‚ ибо опаздывать на работу не любил и другим не дозволял. Солидно и с пониманием‚ он заворачивал на Моховую‚ а оттуда во двор‚ к месту постоянной службы: Александр Сергеевич Гребенщиков‚ домовладелец‚ колежский асессор‚ главный инженер Императорского Московского университета.

Но подступал август‚ второй его день‚ суббота года 1914-го‚ судьбой начертанное на Высочайшем манифесте: "Объявляем всем верным Нашим подданным..." Зашагали по улицам патриотические шествия: "Боже‚ царя храни!" Погнали на вокзалы новобранцев. Побрели беженцы из прифронтовой полосы. Нищих стало больше. Калечных. Искоса глядящих. Подпугивающих. Постреливающих. Продукты пока что вздорожали. Жизнь подешевела. Очереди выстраивались за хлебом – у Никитской‚ с ночи. По Воздвиженке шли толпы с плакатами "Долой войну!" На Арбате громили оружейный магазин "Бузников и Салищев". Солдаты братались с демонстрантами у Боровицких ворот: "Довольно‚ повоевали!" Пристав первого участка капитан Шумович Антон Викентьевич – устойчивый прежде и нерушимый – неприметно растаял в мартовских далях; вслед за капитаном растаяли и городовые‚ которых отстреливали на улицах‚ как куропаток; сквозь землю провалились друг за дружкой бранд-майор города‚ гений сыска‚ градоначальник свиты Его Величества‚ три гренадерские дивизии‚ одна кавалерийская‚ артиллерийская бригада полного комплектования‚ – а император-самодержец записал в дневнике в день отречения: "Кругом измена‚ и трусость‚ и обман..."

ПРОПЕЛЛЕР ГРОМЧЕ ПЕСНЮ ПОЙ...

...неся распластанные крылья.

За светлый мир‚

За светлый мир‚

На смертный бой‚

На смертный бой

Летит стальная эскадрилья...

И Гребенщиков завалился в пересменку‚ затянувшуюся на век.

Не он один – всё завалилось: дом‚ бульвар‚ Мерзляковский переулок‚ даже кошка его Мимит‚ хотя и не догадывалась об этом.

Пересменка‚ доставшаяся Гребенщикову‚ катила в свою сторону‚ цыкая слюной сквозь редкие зубы. Ошмётки жизней. Огрызки судеб. Шаг от беззакония. Миллиметр от произвола. Закрыли границы‚ ввели прописку‚ ощетинились на мир локтями: жизнь скукоживалась на глазах‚ просторная некогда жизнь‚ будто взяли подписку о невыезде. Идол в Кремле‚ идол в душе‚ непременная "Азбука для безбожника"‚ чтобы вычитывали по складам на уроках ликбеза: "Даже ребенок теперь понимает: душ никаких и нигде не бывает". Праздновали прежде тезоименитство Е. И. В. Государя Императора – перешли на Низвержение самодержавия и День Парижской Коммуны.

"Никогда не молись о новом царе. Что ни новое‚ то во вред".

После революции к Гребенщикову подселили соседей‚ уплотнив до бездыхания‚ оставив бывшему домовладельцу небольшую комнату‚ где он и затаился с законной супругой Верой Николаевной и со своими детками‚ чьи имена канули в Лету. Дом ветшал‚ ничей теперь дом‚ безликая жилплощадь‚ переполненная населением; на ремонт не отпускали денег‚ и оттого каждый подтёк на потолке становился подтёком в сердце Гребенщикова‚ скол на кирпиче – рубцом на теле. В кабинете Гребенщикова поселился дворник Герасим (Степан‚ Петр‚ Николай)‚ который так и остался дворником: с той же метлой‚ но без белого фартука. Герасим получал малые деньги – не разживешься‚ а потому сожительница его Агафья варила из костей студень‚ по многу часов подряд‚ чтобы посытнее да подешевле: вся кухня пропахла их студнем‚ стены обметало липучим свиным жиром. В комнате для прислуги обитала лифтерша Липа: воротившись с работы‚ чаи гоняла на кухне‚ из блюдца‚ с кусковым сахаром‚ взахлеб и вразгрыз. Полотер Мышкин‚ мужчина одинокий‚ тихий и усталый‚ занял половину перегороженной гостиной: жарил на примусе картошку с салом‚ пёк оладьи-тошнотки на пахучем растительном масле‚ а было подозрение – на машинном. Вторую половину гостиной заселили чадолюбивые Фуксы: еврейская женщина Циля Ароновна готовила на кухне диковинную фаршированную рыбу и кнейдлах из мацы с гусиными шкварками. Жили и иные соседи‚ ныне позабытые‚ что варили себе немудреную еду‚ а к ночи развешивали на кухне белье. Сохли на веревках майки с трусами‚ вместительные лифчики‚ дамское белье густо фиолетовых тонов; мужские подштанники провисали донизу‚ нагло задевая по лицу; тараканы шебуршились всласть вкруг помойного ведра. По утрам соседи наперегонки бежали в ванную‚ очередь выстраивалась в туалет: знай Гребенщиков‚ что ему предстоит‚ соорудил бы в квартире три кухни‚ четыре ванные комнаты‚ шесть унитазов.

Прелестная некогда Вера Николаевна имела столик на кухне‚ стиснутый с боков чужими тумбочками‚ отчего и страдала‚ не подавая вида. Дворник уже не заносил дрова по черной лестнице‚ кухарка не готовила на огромной‚ в полкухни‚ плите‚ и Вера Николаевна обучилась разжигать примус‚ наливая в него вонючий керосин‚ тыкая иглой в засоренную форсунку‚ проливая по кромочке ядовитый денатурат‚ часто-часто накачивая насосик‚ с содроганием ожидая взрыва‚ грохота с пламенем‚ чтобы кастрюлька взлетела к потолку и лапша обвисла на давно небелёных стенах. Но всякий раз беду проносило мимо‚ и к вечеру она оттирала до блеска чумазую кастрюлю‚ сальную сковородку‚ закоптелый чайник‚ проволочным ершиком очищала молочную бутылку: Вера Николаевна происходила‚ возможно‚ из немцев и чистоту блюла неукоснительно.

Во дворе выстроили дощатую контору: стол под кумачом для заседаний‚ стенгазета в стихах с орфографическими ошибками‚ кружок политграмоты для дворников‚ лифтерш‚ водопроводчиков‚ где разъясняли текущий момент и указывали на неодолимые приметы нового‚ что пробивало себе дорогу в борьбе со старым. Командовал в доме Кузьма Николаевич‚ ответственный управдом Зиновьев: крохотные усики под носом‚ кепка‚ рубаха навыпуск под пиджаком (не из купцов ли Зиновьевых‚ с Николо-Ямской? Торговля овсом – тоже не исключено). Работал при домоуправлении дружный совет содействия: общественница Таманцева со следами утерянной красоты‚ общественник Карт – кубик в петлице и сапоги со скрипом‚ тощенькая‚ бездетная‚ вне возраста и пола заеда-общественница со значком на груди "Отличный административный работник". Томился за кумачовым столом и застенчивый интеллигент – диковинным существом‚ нервно теребил замусоленный галстук‚ с содроганием ожидая неминуемой резолюции. Не дай Бог‚ поставят на одобрение‚ и придется повторять эту гадость‚ эту мерзость‚ написанную на невозможном языке‚ причмокивая за компанию‚ прихлебывая с видом знатока‚ изображая на лице райское блаженство: страшно выйти из ряда‚ боязно и неловко. Шебуршились и прочие энтузиасты‚ неисчислимые и бурливые‚ вечера проводившие в домоуправлении‚ что объяснялось высоким уровнем сознательности‚ невозможной квартирной теснотой да упразднением казенной винной лавки на углу Мерзляковского и Хлебного переулка.

Александр Сергеевич Гребенщиков поутру выходил из дома‚ отправляясь на службу. Шел Гребенщиков прежним путем‚ в сторону Никитских ворот‚ и о потерях уже не вспоминал, свыкся с потерями. Статский советник‚ камергер двора граф Олсуфьев Михаил Адамович сгинул в водовороте событий вслед за Высочайшим двором. Доктор медицины Александров Федор Александрович пребывал в утеснении в собственном особняке о три этажа с подвалом и при встречах здоровался: без теплоты‚ но с пониманием. Церковку Феодора Студита‚ гордость его и умиление‚ обратили в непотребство: глядеть тошно‚ а в церкви Большого Вознесения‚ где стояла под венцом прелестная Наталья Николаевна‚ разместилась проектная контора под непроизносимым названием: в ней (или в подобной ей) и служил теперь Гребенщиков‚ бывший домовладелец‚ колежский асессор‚ главный инженер Императорского Московского университета. Премировали Гребенщикова за ударную работу‚ фотографию повесили на доске почета‚ выдали даже ордер‚ чтобы отправился в универсальный магазин Мосторга (бывший "Мюр и Мерилиз") и купил по ордеру однодверный фанерный шкаф‚ которого не сыскать в магазинах – днем с огнем.

Жизнь бурлила вокруг Гребенщикова‚ новая жизнь. "Кто создал вечный капитал‚ но труд чужой совсем не крал?" (Отгадка: Карл Маркс.) "Кто гений великий двадцатого века? Кто вместо раба сотворил человека?" (Отгадка: Ленин.) На Никитском бульваре поломали частное владение господина Нильсона и отстроили взамен дом полярников‚ куда приезжали с севера‚ в унтах и малицах‚ проветривая на балконах шкуры белых медведей. На углу бульвара – в доме купца Соколова И. И. – открыли кондитерскую в полуподвале‚ где продавали ириски: неуязвимые танкетки на фантиках‚ стремительные бипланы‚ грозная кавалерия на марше. На другом углу‚ в доме дворянина Скоропадского М. П.‚ показывали фильм "Встречный"; на Тверском бульваре встал Тимирязев в каменной тоге; караимскую молельню по прозванию "кенаса" закрыли‚ Никитский девичий монастырь упразднили‚ церковь Малого Вознесения‚ красы отменной‚ спаслась чудом: чуда стоила. Бегали по бульварам трамваи – "А"‚ первый номер – через необжитое пока настоящее‚ а названия в киоске свидетельствовали о переменах: "Правда"‚ "Гудок"‚ "Крокодил"‚ "Воинствующий безбожник". Обвисали на домах мемориальные доски‚ стены прогибая от тяжести‚ чтобы застолбить их время. (Зачем оно пыжится‚ это время‚ доказывает свою исключительность‚ обвешивает себя побрякушками‚ переименовывает улицы с городами‚ водружает постаменты на родине героев? Всё можно перетерпеть‚ но не дурной вкус.) А в Мерзляковском переулке – в частной гимназии Флеурова А. Е. – разместили среднюю школу номер сто десять‚ и оттуда разносилось с уроков пения: "На Кавказе есть гора‚ под горой дорога. Пионер не носит крест и не верит в бога". Школьные звонки исправно подавали голос: с перемен на занятия и с занятий на перемены. Звонки стремительно вырывались наружу‚ как засидевшиеся ученики после занудных уроков‚ радостно‚ на едином дыхании‚ преодолевали пространство‚ навязывая свой ритм. Полвека не умолкали звонки, даже ночь для них не ночь‚ а большая перемена‚ будто торопили призывно новую жизнь. Новую! Подавай им новую! А старую куда девать? Старую?..

Но кто-то уже прижился‚ свыкся-обтерпелся‚ ибо не ведал он лучшего. Кому-то было покойно и укладисто‚ ибо не требовало размышлений. Кому-то мимоходом доставалась смерть: ко многим приходила смерть‚ а кому-то выделенность из общего ряда‚ под красные числа календаря‚ когда выдавали праздничный набор: печень трески‚ мороженого судака‚ банку болгарских помидоров.

"И червяк в редиске может вообразить себя в раю. Но это говорит лишь о границах его воображения".

КВАРТИРА

Первой в квартире поселилась француженка‚ – или то была не француженка? Две смежные квартиры занимала‚ девятую с десятой‚ дверь в стене прорубали: или не для нее? После революции француженка (если это была француженка) исчезла‚ а в квартиру въехали Фишеры-евреи – окнами на бульвар и Таманцевы-армяне – окнами во двор. Но счастье было недолгим‚ счастье не могло быть длительным по тем временам‚ и их стали уплотнять. В одну из комнат въехал Сахаутдинов-татарин. В другую – студенты‚ молодая пара. Кладовку с окном занял некто‚ таинственный и необъяснимый‚ что прожил у них недолгое время и выбросился затем из окна‚ по невыясненной причине‚ на крышу невысокого дома Блюмберга. (Достанься ему кладовка без окна‚ глядишь‚ обошлось бы. Возможно‚ погиб бы в войну. Возможно‚ в лагерях. Всякое возможно.) Шагнувшему из окна – в окно не вернуться‚ и вместо самоубийцы въехала в кладовку пожилая женщина по имени Катя: ящик поставила на кухне‚ ящик с пронумерованной картошкой. Со студентами сменялись Кандели и бабушка Дина с ними. Таманцевых заменили Федоровы. Домработница Нюша получила в вечное пользование кладовку без окна‚ в которой и прожила сорок лет‚ до последнего своего дыхания. Сахаутдинова сменила его сестра красавица Самарья‚ шемаханская царица‚ которая запевала по вечерам: "Дан приказ ему на запад‚ ей в другую сторону..." С Катей обменялся деревенский человек Яковлев: жена у него Маруся‚ дочка Рита (Ритка-баритка – здоровая нога). Позабытым уже путем и в позабытом году въехали в квартиру интеллигенты Орентлихеры‚ которых арестовали в смутные времена и по смутным причинам. Взамен них поселились Юдовичи. Взамен Самарьи – Князевы. Взамен Фишеров – Курятникова. Взамен Канделей – неизвестно кто. В более просторные времена комнату Князевых превратили в подсобное помещение. Кладовку с окном тоже. Кладовку без окна – тем более.

Девятая квартира.

Пятый этаж.

ТЕЧЕНИЕ ЖИЗНИ

Десять комнат. Семь семей. Семнадцать взрослых. Восемь детей.

В коридоре мрак‚ чернота‚ экономия электричества. Темными уплотнениями громоздились соседские шкафы‚ которым не нашлось места в комнатах‚ а на шкафах санки‚ лыжи‚ детские велосипеды до потолка. Коридор длинный‚ прихожая громадная‚ потолки высоченные с сырыми подтеками‚ разводами‚ трещинами по штукатурке: этаж последний‚ крыша протекала. Ее каждое лето ремонтировали‚ ту крышу‚ а она всё равно протекала.

Коридор подметали каждый вечер. Раз в неделю мыли пол на кухне. Пыль-паутину обметали под праздники и натирали паркет в прихожей. На кухне висело объявление‚ написанное химическим карандашом: "Уборка мест общего пользования"‚ и видно было‚ что карандаш перед употреблением слюнявили. "Федоровы – с 1-го по 6-ое‚ Кандели – с 7-го по 16-ое‚ Яковлевы – с 17-го по 22-ое..." Кто мог заплатить‚ за того убирала Нюша Огурцова: на работе уборщица и в квартире уборщица. Кто не хотел платить‚ сам мыл унитаз.

На парадной двери размещалась табличка под стеклом: кому сколько звонить. Князевым – один звонок. Федоровым – три. Канделям – пять. Юдовичу – семь. Въехал в квартиру Яковлев Александр Павлович‚ мужчина гордый и самостоятельный‚ непременно пожелал‚ чтобы и к нему был один звонок. Табличку переправили: к Князевым стало один короткий‚ к Яковлеву один длинный. По субботам и воскресеньям поднимался трезвон: только успевай считать. Приходили гости‚ начиналась оживленная беготня по коридору‚ с чайниками и пирогами. Все жильцы знали‚ кто к кому приходит‚ кто кому кем доводится; даже гости к разным жильцам‚ и те знали друг друга.

На кухне громоздилась плита‚ огромная‚ с революции нетопленная: стояли на ней керосинки с примусами‚ кастрюли со сковородками. По утрам набегали жильцы‚ мятые и патлатые‚ торопливо готовили завтраки‚ в раковину сливали опивки и грязную воду‚ возле той же раковины умывались и чистили зубы. Зимой грели на кухне воду в баках‚ ставили ванночку на две табуретки‚ по очереди купали ребятишек‚ завертывали в полотенца и уносили в комнаты.

Изредка в прихожей выставляли стулья‚ устраивали для детей угощение с непременным концертом. "Выступает артистка Леночка Федорова!": она плясала. "Выступает артистка Ниночка Фишер!": песенку пела. "Выступает артист Бобочка Кандель!": стишок читал. А уж потом обильное чаепитие‚ от пуза: кто сколько хотел‚ тот столько и пил. С конфетами и пирогами. Потому и называлось "Большой чай".

Цыкал на шумливых детей вредный старикашка‚ вечно пожилой на квартирной памяти жилец‚ скупой и дотошный. Тушил свет в коридоре‚ брюзжал‚ раздражался от обилия соседей; дочери своей не позволил привести в дом бескомнатного жениха‚ чтобы не потеснил их в отведенном судьбою пространстве. Жена его – пышная‚ дебелая красавица с ямочками на пухлых локтях – прохаживалась по бульвару в черных шелковых платьях‚ в шляпке с перчатками. Радио не слушала‚ газеты не читала‚ в разговоры не вступала и в комнату к себе не приваживала. Перед смертью велела‚ чтобы не подпускали к телу ненавистных соседей‚ и хоронила ее дочка да два грузчика‚ что волокли гроб. Дочь осталась потом одна‚ завела себе неразлучного друга‚ друга-ежика‚ и тот цокал ножками по паркету‚ нарушая дремливую тишину. Жить бы да жить в отдельных покоях‚ да радоваться квадратному изобилию‚ но пояснили сведущие люди: скоро наступит конец света‚ сгинет всё на земле‚ и комната ее сгинет – не насладиться добром.

Из кухни вела дверь на черный ход‚ по которому сносили во двор мусорное ведро. А внизу колодец‚ глазастый от окон‚ помойка‚ проходные дворы; парни-громилы кирпичами кидались: "На кого Бог пошлет"‚ гоготали от неизбывной силы‚ ужас наводя на окрестное население. Недаром черный ход запирали на цепочку да еще на крюк‚ а на парадном хилый замок‚ копейкой открывали по случаю.

В войну‚ во время налетов жильцы спускались в подвал дома‚ где и сидели ночами‚ за толстенной‚ как у сейфа‚ дверью‚ испуганно вздрагивая от близких и дальних разрывов. А на углу улицы Воровского прямым попаданием уже развалило дом‚ у Никитских ворот взрывной волной раскидало по частям каменного Тимирязева‚ на Арбатской площади с вечера выстраивались очереди у метро‚ чтобы ночь провести в туннеле‚ на рельсах‚ подложив под головы заветные чемоданчики. Лишь Нюша Огурцова не спускалась в бомбоубежище‚ а во время налетов становилась на колени и бомбы от дома отводила.

Меряла коридор широким мужским шагом приходящая домработница Мотя в матросском бушлате. Нос в прожилках‚ глаза в щелочках‚ голос хрипато шумливый: "Тут взял казак‚ свернул налево и в чисто поле поскакал..." Суп варила из селедки‚ компот из брюквы‚ пироги начиняла огурцами: хозяева потребляли – не обижались. Переделав домашнюю работу‚ запаливала на черной лестнице едкую папироску‚ потягивала неторопливо из горлышка‚ погуживала под нос: "Он снял с плеча свою винтовку и жизнь покончил навсегда..." Прокуренная‚ просоленная‚ проспиртованная‚ просушенная ветрами всех океанов морячка Мотя‚ что жизнь прокачалась в скрипучем трюме на привычно усталых ногах‚ посреди рыбьих внутренностей и бочек с рассолом‚ в вечных мечтаниях о далеком береге с недостижимыми ресторанами-забегаловками. Вся жизнь вокруг – сплошная закуска к вожделенному пиву: острая‚ пряная‚ в винно-горчичном соусе. Сошла к старости по трапу‚ крутнула головой: ни закуски тебе в магазинах‚ ни пива в ларьках. Пока в трюме болталась‚ всё без нее пожрали‚ всё выпили.

ЗАТУХАНИЕ ЖИЗНИ

...а в девятой квартире перевелись даже тараканы.

Сами ушли, никто‚ вроде‚ не гнал.

Грустно и голодно.

Звенели когда-то времена, тесные‚ сутолочные‚ колготные‚ пекли-варили-жарили‚ щедрые крошки сыпали со столов: тараканьи гулянки заполночь.

Умерла прежняя квартира‚ и тараканы ушли. Ушли тараканы в развеселые кварталы‚ в сытные кухни – хлебные края.

Рыба ищет‚ где глубже‚ а таракан где лучше.

Пробивается свет из-за двери‚ солнечный неуместный блик. Паркет отдает желтизной. Старый‚ дубовый‚ в крупную шашечку: никак рассыхаться не хочет.

Пройди в глубину‚ в темноту‚ в тайну коридорную: за плечо тронет‚ волосы опушит‚ ладонью по щеке огладит...

– Кто тут?

Никого.

Лифт урчит за стеной. Лифт-старикан‚ который живет сам по себе. Хочет – едет. Не хочет – стоит. Покажешься – повезет. Заупрямится – высадит. Дверью запахнется: стоит‚ думает‚ вспоминает своё. Редко-наредко – по весне – разыграется ни с чего‚ вроде‚ да и пойдет кататься вверх-вниз. И поскрипывает‚ как повизгивает. И подрагивает‚ как подпрыгивает. Будто детьми переполнен.

К старости мы все сумасшедшие.

Попадись в игривую минуту‚ до утра не отпустит‚ укатает до одури.

Особенно старушек.

Были когда-то зеркала‚ деревянные панели благородных сортов‚ был плюшевый диванчик: сгинуло‚ кончилось‚ заменено пластмассой – кабинка туалетная.

Лифт бурчит за стеной.

Шкафы сутулятся от старости.

Шкафы-кариатиды‚ подпирающие потолок. Хранилища нищей престижности.

Телефон звякает спросонья‚ телефон-призрак‚ переполненный голосами‚ старомодный и нескладный‚ который давно сняли со стены.

Цифры в памяти‚ как шурупы в стене.

Следы от шурупов.

Проступают через побелку старые записи‚ карандашом по штукатурке: телефоны и имена‚ записанные второпях‚ имена и телефоны‚ к которым нету возврата.

Я поднимаю трубку. Я набираю номер. Телефон-чудо‚ по которому звонят хоть на край света. Телефон-проклятие‚ по которому не дозвониться. К3–43–73 – номер моего детства.

Снимите трубку. Наберите номер. Непременно наберите. И я‚ может‚ откликнусь...

Кто-то немощно ковыряется в замке‚ воротившись из прошлого: ключом не попасть‚ двери не отворить‚ ноги на входе не вытереть‚ чтобы войти и начать жизнь заново.

Надежда ушла вместе с тараканами.

Окна оклеены на зиму облигациями.

Плачет младенец в дальнем углу. Жалким заморышем карточной системы.

Полотер скользит по стеночке‚ легкий‚ пугливый на окрик полотер‚ что от всякого скрипа-шороха сливается с натертым паркетом.

Слепенькая старушка несет из кухни кастрюльку с молочным киселем: утеху беззубой старости. Рука дрожит – пенка на киселе дрожит – тень расползается рябью по белёной стене.

Женщина бежит к телефону‚ легконогая‚ торопливая‚ прижимает трубкой седенькую прядку:

– Алло! Алло!..

А оттуда голосом разбитым‚ как несклеенными осколками:

– Ой‚ это куда я попала?..

Тень женщины – тень голоса – тень жизни.

Мама моя.

Востроносая девочка в перекошенном платье шлепает босиком на кухню‚ лезет с ногами на табуретку‚ оглядывает и обнюхивает пустые соседские кастрюли.

В жирной воде плавает встрепанная мочалка.

Ритка-баритка‚ здоровая нога.

Тихий‚ послушный мальчик проходит по стеночке в ванную‚ сыплет порох на подоконник‚ поджигает спичкой‚ задумчиво растворяется в едком дыму.

Копоть садится на мокрые‚ вывешенные для просушки простыни‚ делает их серыми‚ поношенными на вид.

Тазы на стенах с корытами. Черные проплешины на дне ванны. Разбухшая от сырости рама. Вид из окна на дальние бульвары. Прохлада в любую жару.

По-моему‚ это я‚ тот мальчик‚ и скандала теперь не миновать.

Кто-то шевелится в туалете.

Долгие вздохи. Слабые шуршания. Рваные газеты на кривом гвозде.

По театрам и концертным залам. Фельетон. Спорт. Из зала суда.

Высокий‚ сутулый старик в мятых пижамных штанах по горло выходит из глубин квартиры‚ дергает с робостью дверь туалета‚ покорно становится в очередь.

Последний в стране коммивояжер. Предлагает краски инвалидной артели‚ которые никто не хочет покупать.

Краски линяют – жизнь линяет – память линяет: может‚ это был другой старик?..

Тоже будет читать‚ когда займет туалет.

На полях и стройках страны.

Эхо вздохов – эхо событий – эхо спускаемой воды в унитазе.

Деревенская толстуха – синяя косынка в горохах – бежит по коридору с кошелкой в руке‚ пузом стукается о стенки. Кому что‚ а на ней дом. Не свой‚ правда‚ да уж давно не чужой. Дети на ней. Обеды. Комнату прибрать.

Няня моя.

Няня Куня.

Кролик проскакивает в ногах: игрушка-забава‚ пушистое умиление‚ шелковая шкурка.

Кролика съели‚ наигравшись.

Кошка проходит‚ опоенная валерьянкой. Сытая и наглая‚ как мясник в гастрономе.

Черепаха. Хомяки-тушканчики. Мышки-альбиносы.

Дамочка субтильная в букольках‚ в розовом пеньюарчике-размахайчике‚ с горничной по пятам‚ чирикая по-французски‚ пролетает коридором в облаке духов-пудры-помады: эт-то еще что за штучка?!

С других‚ видно‚ с докоммунальных времен.

У квартиры своя память. Да еще у лифта.

Катал лифт дамочку на верхние этажи‚ усаживал на плюшевый диванчик‚ отражал в восхищенных зеркалах‚ касался надушенной спинки деревянными панелями благородных сортов‚ посвистывал лихачом.

Сгинуло.

Тени бегут по коридору.

Тени спешат к телефону.

Тени в гостях у теней.

Жизнь проходит неслышно‚ на кошачьих лапках. Не успел загадать желание‚ а ее уже нет.

Тени детей‚ стариков‚ тараканов.

Бесконечный коридор утыкается вдаль.

Фары зажигаются в глубине от чудовища-паровоза. Слепят‚ привораживают‚ перескакивают с пути на путь‚ и с тихим писком, летучими мышами, разлетаются тени по углам‚ вжимаются в стены‚ липнут к карнизам‚ сливаются с разводами на потолке.

Паровоз проносится по коридору‚ додавливая опоздавших.

Железный паровоз на железных рельсах.

...а вчера‚ под самое утро‚ приснилась мне аптека на Никитской‚ сломанная много лет назад‚ и дочка-первоклассница‚ которой у меня никогда не было. Она стояла на чистой асфальтовой прогалине‚ в пальто‚ в вязаной шапочке‚ и задумчиво глядела‚ как прыгали через веревочку ее подружки.

Для меня весна – это Никитский бульвар‚ дом с колоннами‚ крылечко под балконом о две ступеньки‚ просыхающий с зимы асфальт.

Прыгалки.

Классики.

Мамы с колясками на приступочке.

Ленивое блаженство.

Ожидание добра‚ тепла‚ света после долгих холодов.

Проснулся растревоженный. Задумчивый. Притихший. День целый болело сердце.

Никто за нас не станет жить.

И не проси.

4

КАТАФАЛК ОТЪЕЗЖАЕТ ОТ СИНАГОГИ

МАМА

– Мама‚ – говорю‚ – а не поехать ли нам в Загорск?

А она молчит. Молчит и молчит. Кольцо крутит без цели. Кому Загорск‚ а ей Сергиево: шестьдесят шестая верста от Москвы‚ паровиком‚ по Ярославской дороге. Билет третьего класса – восемьдесят копеек в один конец. Второго класса – рубль двадцать. К первому классу не подступись.

Шла война. Та самая‚ про которую говорили‚ что она последняя. Та самая‚ с которой повели отсчет: Первая мировая. Родственников моих выселяли из прифронтовых районов‚ где пребывание их считали нежелательным‚ родственников моих брали в заложники‚ а "в случае измены со стороны еврейского населения‚ заложники будут повешены". Год подходил к концу‚ первый военный год‚ и лиц иудейского вероисповедания изгнали вдруг поголовно – из Курляндии и Ковенской губернии. За двое суток всех вывезли из Ковны: даже рожениц‚ тяжело больных с сумасшедшими‚ раненых солдат с Георгиевскими крестами. Товарные составы покатили прочь‚ в неизвестном направлении‚ и мелом было начертано на них: "шпионы". Холод в теплушках‚ теснота‚ спертый воздух‚ груды тряпья и грязных подушек‚ здоровые вповалку с тифозными: вагоны содрогались от стона и жалобного детского плача. Как вывезли мою маму‚ в какой теплушке, этого я не знаю. В свое время не спросил‚ не знал даже‚ о чем спрашивать‚ а она не сказала. Знаю только: маме повезло. Она попала под Москву‚ в маленький городок‚ где жил ее дядя-холостяк‚ зубной врач Соломон Нахманович Рит. Было это в пятнадцатом году. И было то Сергиево.

Лаврой знаменито Сергиево. Сергием Радонежским, основателем‚ к которому идут на поклонение. Лавра – она что город: по многолюдству‚ притяжению и потреблению пищи. Монахи – мастера хлебенного помеса – замешивали тесто с приговором: "Лишь ангелы с неба не просят хлеба!" Монахи-хлебопеки ставили в печь ржаные караваи‚ двери притворяли озабоченно – не надуло бы‚ ступали неслышно‚ говорили негромко‚ чтобы хлебы не осели. Квасовары отменные были в монастыре‚ квасы наквашивали дрожжами: квас сладкий и квас кислый‚ житный‚ медовый‚ яблочный‚ ягодный. Монахи-хлебодары распластывали печёное чудо на крупные ломти‚ раскладывали на столах под навесом: "Просим нашего хлеба есть!"‚ ставили квас в жбанах и уходили без оглядки. Звенел звонок на перемену‚ через улицу стайкой набегали гимназистки, и мама моя с ними‚ прошмыгивали в монастырские ворота‚ сторожко пристраивались на скамьях пугливыми синичками‚ поклевывали мягкий‚ душистый хлеб‚ вытягивали до донышка монастырский квас. Что это был за хлеб! Что за квас! Пенный‚ пахучий‚ на смородинном листе. Монахи проходили стороной‚ будто не их дело; послушник‚ пробегая‚ глаза тупил: ярок цветник‚ грозен бес‚ велико искушение.

Гимназия в Сергиевском посаде‚ напротив Лавры‚ а в той гимназии строгость и послушание. Девочки сидели на скамьях‚ заложив руки назад и выпрямив спинки. Старание было у девочек. Аккуратные почерки. Обернутые в бумагу учебники. Классная дама каменела в углу‚ за отдельным столом‚ выглядывая возможные нарушения‚ а учитель в мундире разъяснял математику с физикой‚ французский с немецким‚ историю русскую и историю всеобщую‚ непременное для девочек рукоделие. В аттестате об окончании полного курса обучения‚ за подписью начальницы гимназии Л. Богородской помечено: "Предъявительница сего‚ ученица VII класса Сергiево-посадской женской гимназiи Зинаида Ритъ‚ дочь мещанина‚ iудейскаго исповедания… оказала въ предметахъ гимназическаго курса нижеследующiя познанiя..." В каждой графе проставлены отметки‚ а "въ Законе Божiемъ" у мамы прочерк. Не посещала она "Законъ Божiй"‚ не ее веры был тот закон: во время урока смирно сидела в коридоре‚ дожидалась звонка на перемену.

Мама приехала в Сергиево с отцом Абой. Дина‚ ее мать‚ объявилась позднее‚ по невыясненной причине: еще в Ковне жили‚ должно быть‚ врозь‚ а потому врозь и поехали. Аба Рит той поры – круглолицый‚ без довольства во взоре – сидит перед фотографом в обнимку с дочкой: шляпа‚ костюм с жилеткой‚ галстук под округлым воротничком; девочка склонила голову на отцовское плечо. Одинокие по виду. Неустроенные. Как заблудившиеся в пространствах. Аба Рит женился в посаде во второй раз‚ жил с семьей в деревянном доме о две комнаты; во дворе стоял сарай‚ в сарае разводили кроликов в клетках‚ – возможно‚ и по сей день обитают потомки Абы возле того монастыря‚ который основал Сергий Радонежский.

Там‚ в Сергиевском посаде‚ был временный мамин дом‚ к которому следовало приладиться‚ юность ее‚ отягощенная первой несправедливостью‚ вздохи о несбыточном и слабая на щеках краска. Там‚ неподалеку от Лавры‚ в здании гостиницы фотографическое ателье А. Платонова‚ и стоит‚ руку уложив на перильца‚ девушка в гимназической форме с передником‚ тихая на вид и деликатная: длинный рукав покорно опущенной руки‚ воротничок по горло‚ прядка спадает на чистый лоб. Взглядывает на меня задумчиво‚ с интересом‚ как высматривает: каким буду‚ куда пойду‚ какая судьба мне уготована. А девушке той семнадцать лет.

ПАПА

Если поинтересуются‚ сощурясь и поплёвывая‚ не еврей ли ты‚ следует непременно сказать правду‚ не отказываться от своих‚ ни в коем случае не отказываться: так надо. А он и не отказывался: Шлёма Фишелев Кандель‚ – куда уж яснее? В обиходе Соломон Филиппович: тоже не спутаешь.

После рождения сына у Фримы была грудница‚ и его отдали в деревню‚ к кормилице‚ у которой умер ребенок. Когда Фрима за ним приехала‚ кормилица не хотела отдавать‚ упала в обморок‚ а в Могилеве все родственники сбежались посмотреть на деревенского младенца: синие шаровары и красная рубаха с пояском. Говорили‚ что Фрима любила его менее других детей‚ возможно‚ потому‚ что сама не выкормила‚ – но это теперь не проверить.

На той стороне Днестра виднелась бессарабская деревня Атаки‚ до которой хотелось доплыть‚ но когда он подрос и появились силы‚ деревня была уже далеко. С тринадцати лет Шлёма в Одессе‚ у старшей сестры Баси‚ муж которой состоял главным кассиром банкирского дома Ротштейна и считался доверенным лицом хозяина. Шлёму пристроили курьером в том банке‚ чтобы бегал с поручениями по одесским улицам. Через Соборную площадь с кафедральным собором‚ мимо театра, гордости Одессы‚ через Пале-Рояль с фонтанами‚ по Николаевскому бульвару‚ вприпрыжку по знаменитой лестнице на двести ступеней‚ и герцог Ришелье неодобрительно взглядывал с постамента на шустрого мальчишку. Купался‚ должно быть‚ в лимане‚ бегал по толкучему рынку‚ заглядывал на Куликовое поле‚ где устраивали гуляния‚ а когда подрос‚ жил у сестры на Канатной‚ работал на ремонте железной дороги Унгены-Бельцы, через Петрешты‚ Скумпию‚ Фалешты‚ перевозил грузы по Черному морю‚ недолгое время служил в армии‚ в сорок девятом запасном пехотном полку.

Одесситы уверяли в один голос‚ что Шлёма в молодости был красив, "как картинка"‚ любил модно одеваться‚ и эту любовь сохранил на всю жизнь‚ хотя возможности были небольшие. Франтом выходил из дома‚ шел по Успенской‚ раскланиваясь со знакомыми‚ поворачивал на Ришельевскую‚ пересекал Троицкую‚ Еврейскую‚ Почтовую‚ а там и Дерибасовская: гуляй – не хочу. На фотографии П. Розвала (Ришельевская угол Еврейской) сидит в резном кресле‚ облокотившись о стол‚ щеку подперев кулаком‚ юноша в костюме с жилеткой‚ белая сорочка с галстуком‚ самостоятельный и уверенный в себе‚ а юноше тому восемнадцать лет. Поэт? Не был он поэтом. Мыслитель? Не был он мыслителем. "Не взыскуй вещей сокровенных": не взыскивал. "Принадлежи к преследуемым‚ а не к преследователям": принадлежал. "Будь среди обижаемых‚ а не обижающих": был. А вот профессией не обзавелся‚ должностью‚ партийным хотя бы билетом‚ отчего и метался по жизни‚ чтобы прокормить семью.

Февраль семнадцатого встретил в Одессе. "Ожила страна‚ – написали в газете. – Ожили люди. Ожили их души. Ожили и выпрямились великие и малые. Ожили и мы, евреи". Навешивали на грудь красные банты. Скидывали со стен портреты царя. Шагали по улицам со знаменами: "Да здравствует свободная Россия!" Радовался ли вместе со всеми? Навешивал банты? Скидывал портреты? В Гражданскую войну – насчитал – было двадцать две перемены властей: не успевали распознать. Петлюра и гетман. Деникин и французские корабли на рейде. Большевики и атаман Григорьев на подходе. При белых его по ошибке арестовали‚ приволокли в контрразведку‚ били: на теле оставался до старости рубец от ударов. А Украина пока что горела‚ родственников моих убивали на Украине и родственников тех родственников: кто только не постарался? Проскуров и Елисаветград‚ Черкассы и Радомысль‚ Тульчин-Брацлав: "Жизнь наша висит на волоске. Один день ужаснее другого. По ночам не спим‚ бродим‚ как тени; живые завидуют мертвым: поторопитесь и спасите!" В Одессе была еврейская боевая дружина‚ шестьсот человек с пулеметами‚ – они-то и защитили моего отца.

Осенью девятнадцатого года отплывал "Русланъ" из Одессы‚ прямым ходом в Палестину. Семьсот человек на борту навеки прощались с приморским городом; "красавица Юга" взглядывала на них в последний раз. Отец мой: пытался ли попасть на корабль? Стоял на пристани среди провожающих? Махал рукою вослед‚ прозревая будущее свое? Время что арбуз. Покупаешь без выреза. Принес домой‚ разрезал: что это мне досталось? И почему мне? Несешь назад‚ а они не берут. Вырезанное обратно не принимается и не обменивается. Родился – живи. Досталось – жри. Неспелое. С белыми косточками.

Службы его – они впереди. "Тиц и Невский"‚ "Губкомгоссоор"‚ "Огвидкооп": "Командируется в район Крыжополь-Тростянец для товарообмена и закупки продуктов." Ехал поездом из Одессы на Жмеринку‚ через Раздольную-Попелюхи‚ а там и Крыжополь – рукой подать‚ там и Тростянец: пересадка в Вапнярке. С тех беспокойных разъездов по перегруженной железной дороге сохранилась резолюция на затертом документе: "Посадка разрешена до Николаева. 6.2.1922". С тех скудных времен неразборчивая запись карандашом: о выдаче двух мешков картошки. "Вперед‚ товарищи! – взывали газеты. – Все на работу! Отдыхать будем после!" Но пришла безработица в город Одессу‚ надо было устраивать жизнь‚ и снова судьба сыграла со мной в рулетку‚ раскинула на меня игральные кости: отец переехал в Москву‚ первым из братьев-сестер‚ а потому встретил маму‚ родил меня с братом‚ потому и не ушел без возврата, в гетто на Слободку.

В Москве жила его двоюродная сестра с мужем‚ а у них магазин: НЭП‚ обогащение‚ буйство инициативы – усидеть невозможно. Одолжил у сестры деньги‚ купил лисий мех‚ повез продавать в Одессу и тут же‚ конечно‚ прогорел.

ПАПА И МАМА

Их познакомил Карпилевич. Скорняк Карпилевич‚ которого я помню стариком. Перешивал муфты на воротники до последнего света в глазах‚ перекраивал палантины на кацавейки‚ залатывал проеденное молью: таких мастеров – поискать. Он приходил к нам в гости‚ пил чай с вареньем‚ а его обхаживали: Карпилевич заслужил‚ с Карпилевича оно началось. Была у мамы Вера‚ двоюродная сестра-подружка‚ поверительница тайн; вспоминала через полвека‚ как мама повела ее на Никитский бульвар‚ "посмотреть" молодого человека: "Небольшой‚ коренастый‚ в сапогах и галифе‚ кожаная тужурка "под чекиста": шел‚ галантно наклонившись‚ всё время разговаривал. Сватались они мало‚ быстро поженились".

После знакомства с мамой он приехал в Одессу и сказал отцу‚ что собирается жениться; ходил в гости к сестрам‚ хвастался‚ какая скромная‚ красивая у него девушка. Фишель написал письмо в московскую синагогу и попросил сообщить подробности. Пришел ответ: у отца невесты вторая семья‚ жена его нееврейка‚ но от веры он не отходил; сумасшедших‚ преступников и больных дурными болезнями в семье нет. В 1924 году Шлёма Кандель женился на Зинаиде Рит. Была хупа в синагоге, Арбат‚ дом пять (бывшее владение бывшего купца Тарарыкина)‚ и Фишелю выслали документ о свадьбе по еврейскому закону. Вот они втроем‚ с первенцем: хороша мама, таинственно прелестная‚ в ожидании многих радостей‚ хорош отец в мужской своей силе‚ да и первенец хоть куда: бархатная курточка с карманами‚ бант белого шелка – любимый и всеми обласканный.

В год свадьбы отец работал десятником по разгрузке балласта на постройке подъездной железнодорожной ветки: одиннадцатый разряд‚ тарифная ставка 71 руб. 30 коп. И потянулась работа без образования и специальности‚ с непременной профсоюзной книжкой Союза строительных рабочих‚ в которой я углядел: "В помощь безработным 1 руб. 20 коп. в месяц‚ в помощь бастующим английским горнякам 2 рубля". "За перевыполнение промфинплана" премировали портфелем с монограммой; "за дискредитацию управления и неисполнение приказаний" уволили с работы. С тех времен сохранилась книжка ударника‚ а в ней талон-вкладыш для приобретения дефицитных товаров в закрытом распределителе‚ пятьдесят в нем возможностей‚ и ни одна не использована.

По вечерам он гулял по Никитскому бульвару‚ гулял по Тверскому: от Тимирязева к Пушкину‚ от Пушкина обратно‚ к Арбатской площади. Проглядывал Страстной монастырь за плечом у поэта‚ колокольней своей и куполами‚ а папа мой гулял по бульвару‚ пил возле ларька газированную воду. Затем монастырь уже не проглядывал: снесли за ненадобностью‚ а он всё ходил и ходил‚ пил воду возле того ларька. Ах‚ Тверской: старейший среди московских бульваров! Ах‚ Никитский: сердце прикипело – не оторвать! Потом Пушкина перекатили без смысла с бульвара на площадь‚ а папа и к старости челноком мотался по аллеям‚ чтобы заполнить пустой день. Жизнь была скудная‚ экономная‚ с расчетом на завтра: сбережений практически не имели‚ но у других‚ как правило‚ не занимали. На иждивении отца была бабушка Дина и ее муж‚ коммивояжер по призванию. Сестрам в Одессу посылал деньги‚ мыло‚ сахар‚ хотя по радио то и дело повторяли: "Жить стало лучше‚ жить стало веселее". Из воспоминаний через вечность: "Вот уж совсем плохо‚ не на что купить хлеба‚ а утром денежный перевод из Москвы. Суммы небольшие‚ но часто. Дети радовались: опять дядя Соломон деньги прислал!" Вспыльчивый‚ горячий‚ крутой кипяток: детей любил безмерно – не только своих‚ ко всякому он спешил на помощь‚ и все в доме знали неуемного Соломона: кого-то устраивал на работу‚ кому-то помогал с ремонтом‚ разбирал ссоры соседей‚ а это совсем немыслимое занятие‚ ибо узлы затягивались на узлах от тесной коммунальной жизни – не развязать. Его уже не было на свете‚ а старики на бульваре всё вспоминали неугомонного Соломона Филипповича; вымерли старики – вспоминали старухи.

А что же мама? Позабыли про маму! После революции она переехала из Сергиева в Москву‚ жила в Леонтьевском переулке‚ училась в Первой школе стенографии на Пушкинской площади: "На поверочном выпускном испытании 29 августа 1922 года... скорость стенографического письма гр. Рит достигла семидесяти пяти слов в минуту". Работала стенографисткой‚ и на первые роды ее отвезли прямо со службы. Родился брат‚ а через семь лет и я. Комната была двадцатиметровой‚ в центре Москвы‚ окнами на бульвар: такие условия считались прекрасными. Шкаф с немудреной одеждой. Стол под скатертью. Паркет в комнате блестел от суконки‚ зеркало в шкафу без единого пятнышка‚ тюль на окнах чистый‚ штопаный‚ колом от крахмала. За окном‚ меж двойных рам‚ охлаждалась кастрюля с супом‚ банка с молоком‚ укроп с петрушкой. В этой комнате на бульваре выросли два сына; из этой комнаты увезли отца‚ чтобы не вернулся назад; в этой же комнате‚ на диванчике‚ умерла мама моя.

Но прежде была эвакуация – село Долматово‚ Шадринского района‚ Курганской области‚ где она записывала по ночам‚ прорываясь сквозь радиохрипы‚ сводки Информбюро. По штатному расписанию стенографистка не полагалась‚ а потому числилась слесарем на автобазе КУКСа‚ разместившегося в монастыре святого Долмата. КУКС – это курсы усовершенствования командного состава бронепоездных частей. По возвращении в Москву служила в министерстве‚ приходила к ночи домой‚ переделывала домашние дела‚ заполночь садилась за стол писать сыну на фронт‚ каждый день по письму. Брата не отпускали из армии и после победы‚ целых четыре года: всё ждали‚ когда подрастут новые солдаты на смену выбитым в ту войну. Гвардии сержант Кандель служил в Германии‚ учился заочно в юридическом институте‚ а мама после работы ходила на лекции‚ стенографировала‚ расшифровывала ночами‚ перепечатывала на машинке и отправляла сыну‚ чтобы занимался, не терял время. Няни у нас уже не было‚ и откуда она силы брала, не знаю. Никаких жалоб‚ никогда ничего не болело‚ а если болело‚ все равно не говорила. В каждом доме есть человек‚ который определяет семью. У нас – мама. Тихая‚ нежная‚ деликатная: ни с кем не повздорила‚ слова грубого не сказала. Все в квартире давно переругались с позабытых времен‚ от позабытых причин‚ и всякие переговоры вели через нее: посредник‚ миротворец‚ добрая душа.

Две пенсии они получали на старости‚ самые малые пенсии‚ и непременная сберкнижка‚ с которой запрещалось снимать.

– Это – детям.

Усидеть дома не мог‚ а потому и занимался ремонтом синагоги на улице Архипова‚ устраивал там седер на Песах‚ ежегодный седер для стариков. Заботился о курах и прочей снеди к пасхальному столу; заранее закупал изюм‚ чтобы заложить в бутыли для получения вина; загодя обзванивал рыбные магазины‚ где заведующими были евреи‚ чтобы приберегли живого карпа. Всю праздничную неделю нищие старики и старухи по-царски обедали в синагоге‚ с рыбой и мясом‚ а он следил за тем‚ чтобы провизии достало на всех. Открываю по случаю теперешнюю книгу‚ а там фотография: "Пасхальный седер в Москве‚ 1960-ые годы". Стол для мужчин. Стол для женщин. Тарелки с едой. Графины с вином. Маца. А вот и он: стоит сбоку‚ у стены‚ и белая ермолка на голове (эту ермолку надевали сыновья мои‚ когда стояли под хупой‚ тут‚ в Израиле‚ может‚ и внук наденет). Смотрит отец‚ как едят за столами‚ и удовольствие проглядывает на лице: значит‚ нравилось ему кормить людей. Вот ведь какая штука: здесь уже‚ в Иерусалиме‚ призывали меня в армию‚ и однажды на базе‚ "кухонным мужиком"‚ кормил я роту солдат. Две роты. Хотите верьте – хотите нет: они ели‚ двести мужиков зараз‚ только успевай подтаскивать‚ а я ходил меж столов и удовольствие получал от этого‚ удовольствие несказатнное.

Делали ему операцию: удаление катаракты. Велели: лежать – не двигаться‚ и повезли из операционной на каталке. "Стоп!" – сказал он‚ встал‚ пошел в туалет. "Ты что делаешь?!" – закричал я. Он даже не ответил. Сделал свое дело‚ сел в каталку – повезли дальше. Был у него инфаркт‚ и снова велели не двигаться. Наутро поднялся с кровати и это был конец. Племянница вспоминала: "Он был хорош собою. Всю жизнь. В гробу он лежал – красавец".

Катафалк отъезжает от синагоги.

Медленно и печально.

Вниз‚ вниз‚ вниз.

Старики идут следом. До угла. До первого поворота. Им провожать друг друга. И возвращаться обратно. И ждать своей очереди.

Последнему проводить всех.

Мама оставалась без него одиннадцать месяцев. Прожили вместе пятьдесят два года‚ похоронены в одной ограде на Востряковском кладбище. Прах их в земле чужой. Прах их в земле родной. Прах там‚ где застала их жизнь.

НЕ ПРОШЛО И ЖИЗНИ

...а в комнате‚ за затворенной дверью‚ за зашторенными окнами‚ так и осталось без видимых перемен.

Под крышей. На последнем этаже. С видом на бульвар.

Шкаф стоит в комнате. Сервант. Абажур в три рожка. Стол под тяжелой коричневой скатертью. Телевизор с занавешенным экраном. Часы наискосок на стене: иначе они не ходят. Фото детей под стеклом: голова к голове. Диванчик с подушками‚ где спала мама. Вешалка в углу. Репродуктор.

Будто вышли из комнаты на время‚ но скоро вернутся‚ отворят форточку‚ проветрят‚ станут опять жить.

Подрагивают стекла в огромных рамах.

Тюль топорщится‚ запыленный.

Бульвар бормочет за окном невнятными голосами‚ будто извиняется за всё.

– Знаешь‚ – говорит он‚ – я бы чего-нибудь поел.

– Ешь‚ – говорит она. – Открывай холодильник и ешь.

Старенький‚ безотказный "Газоаппарат".

Котлетка. Два помидора. Овощной суп на завтра в стеклянной баночке. Конфитюр. Маслины на розетке. Оставшийся с обеда салат. Зеленый лучок в банке из-под майонеза‚ нарезанный про запас.

– Я не хочу этого‚ – говорит он.

– Иди в ресторан‚ – говорит она.

Две рюмки водки он выпивал когда-то.

С мороза. Перед обедом. Воротившись с работы.

Две рюмки из граненого графинчика с притертой пробкой‚ где плавала лимонная корка.

Отобедав‚ закуривал папиросу.

Одну за целый день.

Две рюмки водки ему разрешались на старости. Две полные‚ до краев‚ рюмки на всяких там именинах-праздниках. Больше ему не давали. Больше и сам не брал.

Две рюмки‚ перед которыми оживлялся в предвкушении.

С которых задремывал.

– Сделать тебе яичницу? – спрашивает она.

– Не хочу яичницу.

– Сварить тебе яичко?

Тогда он обиженно садится за стол и ест хлеб с маслинами. Огромные куски мягкого белого батона и мелкие‚ черные маслины‚ сморщенные‚ как пальцы у прачки-негритянки. Любовь к маслинам у него с Одессы.

Косточки он кладет на клеенку.

– Тебе это вредно‚ – говорит она.

И отворачивается‚ чтобы не видеть.

Тогда он ест хлеб с конфитюром.

Огромные куски мягкого белого батона‚ густо обмазанные по краям.

– Надо послушать погоду на завтра‚ – говорит он.

– До завтра надо еще дожить‚ – говорит она.

Может‚ дети забредут к вечеру?..

Я звоню в дверь и слышу‚ как бежит она по коридору‚ легконогая и торопливая.

Я звоню еще и еще‚ а она всё бежит и бежит по бесконечному коридору‚ никак добежать не может.

Я стою‚ уткнувшись головой‚ и слушаю через дверь вечные ее шаги.

Потом открываю ключом.

– Пришел? – радуется он. – Есть будешь?

– Что ты спрашиваешь? – радуется она.

Котлетка на столе. Два помидора. Конфитюр с маслинами. Припрятанные до случая конфеты.

– Сделать тебе яичницу?

– Не хочу‚ – говорю я и подъедаю всё.

Они сидят рядом‚ смотрят.

Так и я смотрю на детей своих‚ когда они едят.

Потом он украдкой подхватывает конфету.

– Тебе это вредно‚ – говорит она.

– Что ты беспокоишься? – говорит он. – Молодым я уже не умру.

И подхватывает другую.

Летом‚ по воскресеньям‚ в давние уже времена‚ он надевал светлый свой костюм‚ брал за руку принаряженного первенца и шел с ним‚ будто на приморский бульвар: по Никитскому‚ по Арбату‚ к сестре на Плющиху. Они шли по бульвару‚ как по деревне‚ с бесконечными остановками‚ рукопожатиями‚ восклицаниями на идиш‚ и всякий раз он галантно приподнимал шляпу‚ а ребенок терпеливо ждал конца разговора. "Это мой капитал‚ – объяснял каждому‚ показывая на сына. – У Маркса свой капитал‚ у меня свой". А евреям говорил: "Это мой кадиш". И дарил леденцы-конфетки встречным детишкам и постовому милиционеру на площади. А тот брал без улыбки.

Стариков на бульварах уже нет.

Единицы‚ наверно.

Время беспощадно.

– Дать тебе денег? – спрашивает он.

– А тебе? – спрашиваю я.

– Давай. Сорок тысяч двадцатипятирублевок.

Всё-то он беспокоился‚ что не хватит мне на отъезд.

После него стала беспокоиться мама.

После нее брат.

Я с детства был уверен‚ что живу в доме избытка‚ и никто не мог поколебать это ощущение.

Чисто‚ прибрано‚ пол натерт‚ еда в кастрюльках между оконными рамами‚ непременная елка под потолок на новый год‚ роскошные белые бурки с коричневыми головками‚ которые он надевал в морозы и которых ни у кого не было поблизости: это ли не избыток?

А еще ковер‚ что висел на стене‚ темно-красный ковер с тугим ворсом‚ который по весне накручивали на толстую деревянную палку‚ обсыпали нафталином‚ брызгали керосином‚ зашивали в мешок‚ чтобы не пробралась моль.

Этот ковер мы не хотели забирать оттуда‚ несмотря на вечные уговоры‚ и это их огорчало.

Огорчало его.

Огорчало ее.

– Я не возьму‚ – кричу я.

– Это не тебе‚ – говорит она. – Это детям.

Шоколадка‚ пакет с яблоками‚ свежие помидоры‚ за которыми она давилась в очередях: невозможно отказаться.

Всю жизнь он поддерживал ощущение‚ что живем мы в доме избытка. Гостями вечными. Подарками непременными. Костюмом светлым. Шляпой новой. Прогулками по бульвару с нарядным ребенком. А по смерти не оказалось ничего. Ни посуды дорогой‚ ни серебра-хрусталя‚ ни одежд-драгоценностей‚ ни накоплений в сберкассе – ничего! Пара пиджаков на плечиках. Пара стекляшек в коробочке. Но мы‚ дети‚ прожили детство без унизительного чувства бедности. Мы были богатые! "Детей я обеспечил"‚ – говорил он. Дети были обеспечены щедростью его‚ юмором‚ широкой натурой хлебосола. Хотя и экономили всю жизнь люто. И жили скромно. И не искали удовольствий особых. Одна была забота: заработать семье на прокорм. Если бы только семье! Вся родня прошла через эту комнату. И братья с сестрами‚ и племянники тучами‚ и совсем уж неизвестно кто, проездом через Москву. Даже рожали они тут же‚ с крохотного диванчика шли в роддом! Но всегда с праздниками‚ с именинами‚ с даванием в долг всем и каждому‚ с непременной конфеткой встречному ребенку и постовому милиционеру. Он был патриархом среди родственников. А величие патриарха в щедрости и богатстве.

Двадцать второго июня‚ утром‚ на даче под Москвой‚ мы сидели на светлой солнечной террасе‚ и прошел кто-то мимо‚ совсем посторонний‚ и сказал: "Война".

Мы сидели на террасе и слушали пластинки с еврейскими песнями‚ Шульмана с Эпельбаумом из коллекции моего отца. Всякий раз‚ как собирались родственники‚ как приезжали родственники‚ отец доставал новый тогда патефон и крутил сам ручку‚ менял то и дело иголки и наслаждался‚ пожалуй‚ больше всех. У него тоже был голос‚ и он подпевал порой‚ закрыв глаза‚ запрокинув кверху голову. А родственники слушали‚ и мы‚ дети‚ слушали тоже.

Прохожий сказал: "Началась война".

Всё оставалось таким же‚ как и минуту назад: и солнце‚ и светлая‚ уютная терраса‚ и музыка из нового патефона‚ но тень уже легла на лица‚ и для одних это была тень озабоченности‚ а для других тень близкой смерти. А вращение пластинки замедлялось‚ голос певца густел‚ и никто не думал о том‚ чтобы подкрутить пружину патефона.

Родственники погибли в Одессе.

Бася. Яков. Мотла. Ревекка. Залман. Фрима. Исаак. Люба. Еще Фрима...

– Выпить хочешь?

– А ты?

– Ему нельзя‚ – быстро говорит она.

– Я уже выпил‚ – говорит он.

Была когда-то огромная‚ шумная‚ дружная семья‚ хлебосольная и плодовитая‚ и вот пришли немцы‚ и не осталось никого. Только отец‚ да мы с братом‚ да несколько племянниц с племянником.

И собираться стало некому.

И слушать песни некому.

И изредка лишь‚ вечерами‚ отец вставал у окна и пел те самые песни‚ пел – подражал Шульману‚ Эпельбауму. Чаще всего Шульману. Голос высокий‚ с переливами‚ мелодии грустные‚ тоскливые. А мы лежали в постелях и слушали. И люди под окном‚ на московском бульваре‚ в центре города‚ слушали тоже.

Отцы наши были без образования.

Мы‚ их дети‚ прошли через институты.

Но умнее не стали. И счастливее. И дальновиднее.

– Что вы всё мечетесь? – выговаривал он‚ беспомощный‚ потухший‚ уже нездешний‚ утягивая назад‚ в раковину‚ раскиданные по жизни интересы‚ отдавая без боя завоеванные некогда пространства‚ всё свое забирая с собой. – Что вы шевелитесь‚ трогаете‚ передвигаете? Ложились бы спать, спать...

А челюсть запрыгала‚ а слеза заблистала‚ а зубы стиснулись‚ чтобы не расплакаться.

Ему было уходить.

Мне – оставаться.

А вышло наоборот: мне уходить‚ ему оставаться.

И нет уже на свете того патефона с пластинками: пойди поищи. И нет Шульмана с Эпельбаумом: пойди послушай. И некому стоять у окна‚ что выходит на бульвар‚ в центре города‚ и петь‚ запрокинув голову‚ прикрыв набрякшие веки.

Он возлежал красивый‚ выбритый‚ чисто умытый‚ в лучшем своем костюме с галстуком‚ с выражением довольства и покоя.

Он никогда не появлялся на людях неряшливым и несчастным‚ даже в смерти.

Таким его и запомнили.

– Слушай‚ – говорит он‚ – найди мне работу. Ноги‚ ой‚ ноги! – хоть бы отрезали‚ а голова живая. Найди мне дело.

Может‚ тираж напечатали в "Известиях"?

Надо срочно проверить облигации.

Он сидит возле телефона‚ на колченогом стуле и ждет терпеливо‚ не позвонит ли кто.

Дверь на лестницу открыта.

Поддувает ветерок.

Старость начинается с окостенения странных и нелогичных для других привычек.

– Сумасшедший‚ – говорит она. – Бегает на все звонки.

Так и чувствуется‚ что и ей хочется побежать‚ схватить трубку: уж не внуки ли?

Внуки тоже требуют сил.

А умираем мы‚ оказывается‚ так же‚ как мы живем.

Она скрывала от нас свои боли‚ чтобы не побеспокоить и не обременить на старости.

Надо было угадать самим‚ когда ей плохо‚ но мы не угадывали.

Может‚ когда забивалась в угол дивана‚ хохлилась‚ затихала надолго‚ куталась в коричневую‚ просторную кофту? Маленькая к старости‚ седенькая‚ сухонькая‚ легкой голубизны глаза за круглыми очками‚ руки с перевитыми жилами уложены на колени.

Сидела‚ как ждала чего-то.

– Что-то ты притихла‚ – говорили мы. – Неужто все дела переделала?

А она отшучивалась.

Теперь-то я знаю‚ чего она ждала‚ но тогда мы были недогадливыми.

Может‚ откровенничала она с подружкой или со случайной знакомой на бульварной скамейке‚ им изливала душу?

Не было у нее подруг.

Да и мы вечно спешили.

Она извинялась перед врачом "скорой помощи"‚ ночью‚ за минуты до смерти‚ в тяжелейшем сердечном приступе‚ что побеспокоила его по пустячному поводу. Она умерла‚ как подгадала‚ в тот самый день‚ когда закончили ему надгробный памятник‚ и имя ее на камне‚ рядом с его именем‚ выбили еще в мастерской: не пришлось беспокоиться лишний раз.

Она избавила нас от последних хлопот‚ как избавляла всю жизнь.

– Уже уходишь? – огорчается он.

– У него дела‚ – огорчается она.

Включит сейчас радио‚ сядет у репродуктора: "Иван Сусанин"‚ "Анна Каренина"‚ "Лебединое озеро" – тихие радости неискушенной жизни.

Что знаю о ней‚ ускользающей из засоренной памяти?

Не спрашивали ее при жизни.

Спохватились по смерти.

Выхватить успели из небытия‚ от последних‚ кто помнил‚ образ девочки‚ тихой и пугливой‚ что жила у богатых родственников на даче в Сокольниках. Взрослые ее почему-то жалели‚ а дети ревновали‚ дразнили‚ мучали. Играли в жмурки‚ завязывали ей глаза и убегали‚ а она стояла тихо‚ боялась снять повязку.

Что знаю еще?

Первая Мировая – нехватка. Гражданская – голодуха. Коллективизация – карточки. Вторая Мировая – дистрофия. "Теперь хорошо‚ – говорила напоследок. – Теперь можно жить". Первая работа в конторе над Елисеевским магазином. Ворох бумаг‚ с которыми не справлялась‚ и лишние выбрасывала в корзину: никто даже не хватился. Первая зарплата полтора миллиона. Морковка на Страстной – полмиллиона. Бегала с подружками в балетный кружок‚ что в Славянском Базаре. Бегала в драмкружок на Дегтярном. Там же шили сапоги из тряпок. Там же давали иногда поесть. В кружке по изучению музыки ничего не давали. Только слушали сонаты да пересказывали своими словами. В стылой комнате с сырыми углами. И вдруг! Баба с ведром‚ накрытым рваниной. Горячая пшенная каша. Растительное масло‚ пережаренное с луком. НЭП. Восторг! Объедение!.. Проблеск перед кошмарной бездной. А страхи – они впереди. Тридцать седьмой. Сорок первый. Пятьдесят третий. Век лютый. Сапог грубый. Прищур наглый. "Теперь хорошо‚ – напоследок. – Теперь можно жить".

Что же еще‚ что?..

Ходила по стеночке. Садилась с краешка. Место уступала в трамвае и в жизни. Мирила. Не перечила. Держала сторону невесток. Молчала‚ когда было не по ней. Угадывала желание. Помогала без просьбы. Упиралась – не сдвинешь. Исчезала – не заметишь. Пряталась за ним‚ шумным и видным‚ будто ее и не было.

Но его не было без нее.

Как же сохранила она доброту‚ качество скоропортящееся?

Как уберегла и донесла в целости‚ чтобы вернуть туда‚ откуда взяла?..

Часы стучат на стене.

Висящие наискосок часы: иначе они не ходят.

– Я пошел.

– Иди.

Спасибо вам‚ неизвестные мне сотрудники.

Спасибо за то‚ что долго не выпускали.

Даже книги подписные я выкупил: все-все.

Даже родителей успел похоронить: сначала его‚ потом ее.

Чтобы не оплакивать на расстоянии‚ по дорогому тарифу‚ в телефонном разговоре с Москвой.

Мне еще повезло.

– Поаккуратней через дорогу.

– Что я‚ маленький?

– А что ты‚ большой?

А на кладбище сугробы.

Снегом завалило Востряковское кладбище: не пройти от главных дорог.

Тихо. Пусто. Стыло кругом. Только смешной старичок в ушанке да квадратная‚ в ста одежках‚ старуха бродят неприкаянно в поисках милостыни.

Взяли – уже без меня – совковые лопаты‚ прорылись вглубь‚ к своим.

Памятник утонул по пояс. Деревья растопырили голые сучья. В могиле по соседству кого-то похоронили. А так без перемен.

След вороний на снегу.

Шишка оброненная.

Ржавый скелет от венка.

В чем-то тут и наша вина: нагрузки и огорчения‚ что валили на них многие годы.

– Я забегу через денек.

– Забеги‚ – просит он‚ – а то тошно.

– Тебе тошно‚ – просит она‚ – а у него дела.

Обошел на прощание коридор‚ туалет‚ ванную‚ постоял на кухне‚ послушал.

Им вечно жить тут‚ в этой квартире.

Ему – сидеть у телефона на колченогом стуле‚ ей – бежать легко и торопливо на всякий звонок.

Кто-то огладил по щеке: нежно и трепетно.

Запах пробился издалека. Запах детства‚ пирога с корицей‚ который она пекла когда-то.

Телефон прозвонил коротко. Старый‚ больной голос попросил маму.

– Вы не туда попали.

Квартира прощалась со мной тенями‚ голосами‚ запахами...

Похороните меня в Востряково.

В Востряково‚ на еврейском кладбище в Востряково‚ на окраине города‚ где камень вишневый в снегу‚ буквы – имена дорогие‚ даты через черточку‚ где я навечно приписан к пространству Богом-картографом.

Похороните меня в Востряково‚ и я с радостью полечу потом в любые края.

Похороните меня в Востряково!

Время идет‚ но ощущение вины перед ними не проходит‚ и не пройдет‚ наверное‚ уже никогда.

БОРИС СЫН СОЛОМОНА

Был у меня брат. А им сын. Тихий‚ послушный сын-первенец: задумчивый от рождения‚ интеллигентный от воспитания. Носил в младенческие годы – меня еще на свете не было – нарядное платье с оборками и золотистые локоны до плеч. Потом пошили ему бархатную курточку с карманами – знак временного достатка‚ за ней лихую матроску – дань героической эпохе‚ и наконец – предел мечтаний‚ для гостей и театра‚ перешитые из протертых отцовских брюк – клетчато-серые‚ невообразимо нарядные бриджи‚ которые застегивались под коленками на тесные пуговки и оставляли рубец на полных ногах. Мальчик читал книги‚ собирал марки‚ играл сам с собой в шахматы‚ неутомимо щелкал "Фотокором"‚ вечера напролет просиживал при красном свете: жил себе да жил‚ да думал о своем‚ да поглядывал вокруг с интересом. Смотрит на меня неулыбчивый мальчик на плюшевом фоне арбатского фотоателье‚ глазами строгими‚ вдумчивыми‚ как у много болевшего ребенка. Будто видит он всё наперед‚ скрытое туманом непрожитых лет‚ знает о том‚ чему быть‚ чего не миновать‚ и оттого грустен‚ оттого задумчив. Опытный‚ поднаторевший на детях фотограф призвал‚ должно быть‚ птичку на помощь‚ выжимая улыбку из трудного клиента‚ но мальчик на уговоры не поддался‚ остался на снимке самим собой. И я не поддался за компанию: рядом с братом‚ голова к голове.

К родителям приходили гости‚ и брат вспоминал: "На столе пирог‚ чай‚ а вокруг стола папа‚ мама и дядя с тетей. Все говорят сразу и обо всём‚ время от времени мне советуют: "Спи". Как-то предполагалось‚ что в двух метрах от стола можно заснуть. Но вот время становится критическим для бодрствования детей: "Всё. Мы уходим!" Тушат свет и замолкают‚ иногда прячут головы под скатерть; я долго приглядываюсь (после света плохо видно) и кричу от восторга: "Я вас вижу!" В конце концов‚ я засыпал".

Няня жила у нас‚ няня Куня‚ Фекла Тимофеевна Щербакова. Обо мне еще и мысли не было‚ а она уж приехала из деревни‚ детей на сестру оставила в голоде-холоде‚ на мякинной еде. Всякую копейку туда отправляла‚ осенью ездила проведать‚ ситец везла‚ баранки с пшеном‚ а брат за нее письма в деревню писал‚ на листах в косую линеечку: "Низко всем вам кланяюсь и заочно крепко целую". Всю любовь‚ от детей оторванная‚ на Бобочку перенесла: купала‚ кормила‚ горшки выносила‚ в болезнях выхаживала‚ всей деревне карточку показывала‚ хвастаясь его успехами‚ сама неграмотная‚ фамилию написать не умевшая. "Когда я вырасту‚ – твердо пообещал Бобочка‚ – куплю нам избушку. Уедем отсюда‚ вдвоем жить станем".

Было лето. Мы жили в Бердянске‚ жарили на хозяйском примусе головастых бычков‚ лепили неисчислимые вареники с вишнями‚ вылавливали на закуску из глубокого колодца ледяные‚ прохваченные насквозь холодом‚ постанывающие под ножом арбузы‚ завтракали по утрам жареной рыбой со сладким печеньем‚ потому что в городе были перебои с хлебом‚ у магазинов томились долгие‚ пропыленные очереди‚ и приезжим продавали только печенье. Раз приехали‚ значит богатые. Раз богатые, ешьте печенье. После завтрака шли на пляж‚ чинно усаживались под грибком‚ лениво щурились на зыбкое‚ слоистое марево‚ пересыпая в ладонях каленый песочек‚ наслаждаясь напоследок уходящей безмятежностью‚ загодя‚ на годы вперед‚ набираясь сил‚ покоя‚ тепла‚ будто прожаривались перед ледяными страхами. Море равнодушно накатывало на берег‚ лизало песок пенным языком‚ и это в Бердянске (а не где-то там‚ куда я их определил) волнами налетали на город несметные тучи божьих коровок‚ без сил валились на песок‚ красным шевелящимся ковром накрывали пляж и широкую полосу ленивого прибоя‚ легким ветерком сдувались в море. Откуда они взялись‚ куда летели‚ какая сила гнала‚ будто охваченных ужасом‚ на верную погибель? В Бердянске‚ уверяли старожилы‚ подобного еще не бывало. Не бывало‚ а вот оно – есть. Конец августа. Начало бархатного сезона. Море Азовское. Лето предвоенное.

По пляжу бродил фотограф в закатанных по колено штанах‚ в соломенной шляпе с обвислыми полями. Под навесом его дожидался аппарат на треноге‚ стеклянным глазом уныло глядел вдаль‚ а на разрисованной фанере лихо танцевал лезгинку джигит в черкеске‚ с кинжалом за поясом: вместо лица дырка. Желающий себя увековечить просовывал голову в дыру под папахой и делал свирепый вид‚ столь необходимый для кавказского танца. Но мы под навес не ходили и голову в дыру не совали. У брата был "Фотокор" на выдвижной деревянной треноге‚ в который вставляли кассеты со стеклянными пластинками. Фотографии с той поры‚ блеклые‚ не от недостатка старания, – они у меня. Вот собака хозяйская‚ печальная замухрышка Кукла: по сей день помню. Вот я в лодке и мама рядом‚ в цветастом сарафане: такая пока безмятежная. Вот я на берегу и чернявые детишки с Украины‚ пляжные мои знакомцы: в каком рву смерть приняли? И опять я с мамой в обнимку‚ а сарафан тот же: не было‚ видно‚ другого. А вот и брат мой на причальных мостках‚ где к ночи слышались выдохи моря‚ и где отчаянно кидались с высоты‚ в темную бездну‚ пузом об воду‚ опускаясь в жуткие глубины‚ чтобы вынырнуть затем наружу‚ колотя руками-ногами‚ задохнувшись‚ в сладостном ужасе‚ и сердце пуганой птицей колотилось о тонкие ребра. И опять брат мой‚ девять на двенадцать: босиком‚ с ведром у колодца‚ по-детски прелестный‚ с уходящей пухловатостью губ. Подрастет и на войну.

Мы уехали с Никитского бульвара шестнадцатого октября сорок первого года‚ в тот страшный для Москвы день‚ когда в городе была паника‚ на вокзалах творилось несусветное‚ и отчаянные толпы штурмом брали поезда. Мы приехали в уральское село Долматово‚ где была одна школа‚ одна парикмахерская‚ одна баня‚ один кинотеатр в нетопленой церкви; где зима – это зима‚ и тридцать градусов – не холод. В пургу‚ в снежные заносы‚ когда сугробы не давали открыть калитку‚ мы с братом брели в школу‚ во мраке‚ след в след‚ и первый фонарь на пути был у горсовета. По карточкам выдавали только хлеб: двести граммов на маму‚ по сто пятьдесят на нас‚ иждивенцев‚ и по вечерам я ныл перед сном: "Исть хочу! Исть..."‚ а брат бил меня по затылку и свирепо орал: "Где мы тебе возьмем? Ну‚ где?.." Его призвали в десятом еще классе‚ и повезли в Миасс‚ в артиллерийское училище: немцы стояли под Сталинградом. Было ему семнадцать лет и два месяца: тонкая‚ беззащитная шея в широком вороте гимнастерки‚ худое решительное лицо обиженного подростка: красноармеец Кандель‚ домашней выпечки‚ полевая почта 04088 – из тепла прямо в окоп. И пошли с войны редкие треугольнички со штемпелем "Просмотрено военной цензурой"‚ "Красноармейское письмо. Бесплатно"‚ а в них непременная приписка для няни: "Жив‚ здоров‚ избушка за мной".

Школа его‚ сто первая московская школа затерялась в неприметном переулке‚ и памятник возле нее напоминает о тех‚ что не вернулись с войны. Они примостились сбоку‚ возле школы‚ бывшие ее ученики‚ некрупные‚ малозаметные‚ ибо не чувствуют за собой славы кричащей‚ подвигов несусветных‚ героизма исключительного. Снег заваливает подножие‚ зной обжигает лица‚ а они стоят твердо и неколебимо‚ с винтовками за спиной и вещмешками‚ в шинелях до пят‚ будто навырост‚ защищая неприметно школу свою‚ учителей‚ подружек оставленных. Необученные‚ необстрелянные‚ посланные в спешке затыкать чудовищные дыры на фронтах. Дети против танков. Штыки против пулеметов. Патроны против бомб. "Будьте памяти павших верны. 1941–1945".

Папа в гимнастерке: первые по лицу морщины‚ редкая на шевелюре седина‚ а будет ее потом в избытке. Мама в шерстяной кофточке‚ такая еще прелестная‚ но с тенью озабоченности‚ в вечном беспокойстве за сына. Я между ними: неужто это я? – тоже в гимнастерке‚ которая непомерно велика‚ с большими накладными карманами и белым воротничком наружу. Война закончилась. Мы выжили. И брат – вот счастье! – выжил тоже. Про войну не рассказывал‚ будто забыть старался. Мух не убивал. Тлю не давил с жучками. Муравьев обходил. И даже комаров не прихлопывал‚ поганых кровососов‚ а только рукой отгонял.

Был у меня брат. Задумчивый от рождения‚ интеллигентный от воспитания. С которым столько говорено в неисчислимые наши встречи. Который так и не раскрылся‚ не рассказал себя.

Ушел‚ как унес тайну‚ и мне от этого плохо.

5

ПИСЬМА КЛАДБИЩЕНСКОГО РОДСТВЕННИКА

Две недели без перерыва шел дождь и стояла необычайно теплая погода‚ какой – как сообщили – никогда ранее не было. Я с беспокойством подумал‚ что если самолет‚ на котором вы улетели‚ это современный ковчег‚ то‚ видимо‚ начался потоп. Но всё закончилось вполне благополучно‚ выпал снег‚ и сейчас довольно холодно...

Шалом вам‚ Иерусалиму и всему миру! Вчера были в Востряково. Подсадили цветов‚ помолился старичок. По традиции всех обошли‚ а до бабушки Дины еле добрался. Всё замирает до весны...

Ты наверное думаешь‚ что изменениям в вашей жизни соответствуют хоть какие-то изменения в жизни других‚ – увы! Наши родственники живут по-прежнему‚ проявляя вежливый интерес к твоему житью-бытью и‚ естественно‚ передавая приветы. Судьба редко дает таких друзей‚ которые настолько тоскуют‚ что в состоянии заказать телефонный разговор с заграницей. Тут дело не в деньгах‚ дело в степени дружбы. Разошлись интересы потихоньку. У каждого своя шерсть и свои блохи...

Написание писем теперь такая редкость! Старомодно‚ как зажигать свечи. Почти все любят говорить и мало кто любит слушать‚ а с письмами наоборот: чаще любят получать письма‚ чем их писать. Почему бы так?.. Есть у нас люди‚ которые интересуются только Кексом или преимущественно им. Сообщите для жаждущих‚ как у него дела. Его московская подружка Белка‚ рыжая собачка-старушка‚ всё еще пытается играть и‚ как люди‚ не чувствует своего возраста...

Появился Мишка. Был в Париже у родственников. Какое самое яркое впечатление? Самое яркое: на пляже одна очень хорошенькая девица похлопала его по груди и уважительно сказала: "Мужик‚ гулаг!.."

В. всё пытался у меня разузнать‚ сможет ли он получить у вас деньги и сколько‚ если его родственники погибли в Риге во время войны. И. тоже как-то сказал: "Если бы я поехал‚ то смог бы получать там много денег". Спрашиваю: за что? "Ну как же‚ я ведь воевал". Все хотят получать‚ да побольше‚ за то‚ что они осчастливят своим присутствием...

Это письмо сороковое. Были в Востряково. Там не тает. Снег выше сапог. Прорыли туннель до памятника‚ прошли к своим. В могиле рядом кого-то похоронили. А так без перемен. Это уже‚ вроде‚ и не печальное сообщение‚ а просто часть жизни...

Арье у нас герой. Подумать только: у Фишеля Канделя было восемь детей‚ всё затоптано физически или духовно‚ и вдруг молодой росток‚ правнук‚ Иерусалим‚ бармицва! Поздравляем именинника с днем рождения. Пусть попросит у нас‚ чего захочет‚ а мы пришлем крем для ног...

Тетя Аня попросила привести в порядок могилу Израиля. Я ведь считаюсь кладбищенским родственником‚ и с превеликими мучениями всё оборудовл капитально. Тетя Аня – герой: обошла все могилы‚ везде постояла‚ поплакала‚ удастся ли еще приехать? Вот‚ говорит‚ мне восемьдесят первый год‚ а не заметила‚ как жизнь прошла‚ будто вчера всё было. Всегда вела неправильную жизнь‚ подвергаясь за это всевозможным порицаниям; продолжает ту же самую пагубную жизнь‚ съедая по две пачки мороженого при страшном диабете‚ и эта ее продолжающаяся жизнь – лишнее подтверждение относительности и зыбкости всех правильных теорий. Ну что делать‚ говорит‚ я не могу отказать себе в сладком...

Ничего присылать не надо‚ так что успокойтесь. Марк‚ например‚ принципиально живет на рубль в день‚ и при небольшом заработке весь в деньгах. Готовит‚ в основном‚ гречневую кашу‚ которую он умеет варить на сковородке‚ утром для сокращения времени пьет сырую воду и всё. Хотя и тощ‚ но румян и весел‚ запросто бегает по восемнадцать километров‚ на голове стоит и ноги за уши кладет. Я ему не мешаю. Мешать‚ конечно‚ мог бы‚ но изменить что-либо – нет...

В этом письме плоды моей неутомимой генеалогической деятельности. На фотографии Фрима Кандель, бабушка Феликса Канделя‚ прабабушка Жени и Леши‚ прапрапра… и чем дальше это прапра‚ тем больше будет цениться. Жили люди‚ любили своих детей‚ которых мы любили уже как родителей. Так что делай альбом‚ излагай потихоньку родословную. С возрастом твои дети станут сентиментальными‚ свои фотографии добавят‚ и на нас‚ может‚ посмотрят в том далеком и совсем неясном времени...

Девятого мая – тридцать пять лет с Победы. Съехалось человек шестьдесят‚ со всех концов страны. Кто-то сказал‚ кажется‚ французы: не страшно‚ что ты стареешь‚ страшно‚ что этого не замечаешь. Седенькие старички трясут фотографиями тридцатипятилетней давности и фотографиями внуков. К сожалению‚ военный период для некоторых остался самым светлым пятном в жизни. А потом начались будни‚ для многих неудачно прошедшие. Б ы л о о ч е н ь в е с е л о...

На-днях отправлял вам конфеты‚ девушка выписала квитанцию‚ я заплатил и даю ей конфетку: так‚ безо всякого практического смысла. Она даже смутилась. Вышло это у меня непроизвольно; вспомнил‚ что папа тоже любил одаривать конфетками. Вот до какой степени мои гены засорены наследственностью...

Л. уехала. Ее мать потихоньку отходит‚ хотя время от времени покрывается экземой на нервной почве. Мне‚ говорит‚ надо срочно купить белые тапочки‚ две пары. Я понял сначала однозначно‚ стал утешать: зачем так мрачно смотреть на будущее? Оказывается‚ на почтамте ей сказали в очереди‚ что надо купить балетные туфли и отправить в Рим. Это ручная работа‚ она очень ценится‚ и на ней – по слухам – имели бизнес...

Марк поехал с приятелем в Горький‚ решили найти синагогу. Позвонили в справочную‚ спросили телефон синагоги‚ им ответили – минуточку. Вот‚ говорит приятелю‚ всё просто‚ сейчас узнаем номер. Через минуту девушка телефонная спрашивает: пожалуйста‚ повторите фамилию. Стал объяснять‚ что это такое. Не знает...

Иду как-то по Тимирязевскому парку‚ а навстречу молодой парень‚ как бы сошедший со средневековой гравюры. С бородой‚ в шляпе‚ в длинном лапсердаке с цицит. Идет веселый‚ что-то распевает. Я полагаю‚ прохожие принимают его за душевнобольного‚ не представляя‚ что это обычная одежда хасида...

Очень печальная новость. Умерла тетя Аня. Э. после смерти был в ужасном состоянии. Двое суток беспрерывно плакал‚ и похороны организовали мы с Раей. Он вдруг почувствовал остро‚ что одинок‚ совершенно один‚ хотя у него сотни друзей. Всю ночь кричал мне‚ что все‚ конечно‚ теряют родителей‚ это неизбежно‚ но у него особый случай‚ он один‚ вместе они были семьей. Осталась собачка. Думали‚ не перенесет тетиной кончины‚ но жива еще‚ а ведь всю жизнь провела у нее в постели‚ никого не подпускала. Но вот что странно: когда приехала скорая помощь и стали делать искусственное дыхание‚ собака ушла в другую комнату и больше к тете не подходила...

На улице началась осень‚ дожди‚ понемногу накапливается грязь. Спать стали больше‚ сны видим разные. Я‚ например‚ во сне встречался с вами‚ о чем-то говорили. Сны – они такие: какие хотят‚ такие и появляются. На Суворовском‚ в девятой квартире никаких изменений. На-днях зашел – в квартире пусто‚ странно и страшно. Такого никогда не было...

В Иом Кипур пошел в бейт-кнесет‚ сел на скамеечку недалеко от того места‚ где сидел папа. Сижу‚ потихоньку читаю его махзор на день отпущения‚ больше по-русски. И вот‚ сидя и читая‚ нашел прекрасное место о том‚ как император Адриан казнил десять знаменитых ученых – в том числе и рабби Акиву – за грехи отцов‚ продавших Иосифа в рабство...

Был на даче у В. Обычно потрясает количество продуктов‚ которые может съесть человек за свою жизнь‚ но когда видишь этот домище и маленького В.‚ который постоянно глотает лекарства‚ начинаешь понимать‚ что может потрясать и сделанное. Потом В. рассказал‚ что вся его жизнь была борьбой за расширение полезной площади: спали на раскладушке под столом‚ голова с одной стороны‚ ноги с другой. Обидно‚ что детишки этой его добровольной каторги не оценят‚ хотя дачей и попользуются...

Суворовский. На-днях стояли с Т. на кухне‚ мы, бывшие ребята девятой квартиры. Тихая стала кухня: не только людей‚ но и тараканов почти нет. У меня с детства к ним привычка‚ повседневная фауна была‚ а некоторые‚ которые не привыкши‚ увидят таракана и почти в обморок. А напротив всё еще ремонтируют под музей здание с колоннами; уже лет десять‚ как жильцов выселили. Стройка-ремонт идет медленно‚ а жизнь быстро: письмо номер восемьдесят семь...

Сообщение о том‚ что Евгений был в Париже‚ считаем достоверным. Но чтобы еще в Амстердаме‚ Копенгагене – это вряд ли. Еще надо проверить‚ есть ли этот Копенгаген; я лично не видел людей‚ которые там были. Один мужик‚ правда‚ говорил‚ что его друг вернулся оттуда‚ но‚ наверное‚ врал...

Вера завела от одиночества волнистого попугая и выучила его разговаривать. Летает по комнате‚ на всех садится‚ лезет в тарелку и кричит: "Кока – хороший мальчик! Кока – хороший!.." Живет Вера неплохо‚ но одна‚ и страшно боится болезни‚ что может свалить в постель: обслуживать некому. Предлагаю помощь – стесняется. Вбиваю мысль о моей пожизненной благодарности‚ поскольку она вынесла меня из роддома и не уронила при этом‚ а могла бы. Время от времени езжу к ней на окраину‚ а она говорит: "Я знаю‚ тебе неинтересно ко мне приходить‚ но ты боишься‚ что Зиночка приснится и скажет: что ж ты Веру совсем забыл?.."

Хочешь – не хочешь‚ бытовой мусор: течет и течет. У Н. падает штукатурка с потолка. В. стало лучше. Мишка завел кроликов‚ чтобы обогатиться. Э. исчез и не звонит. М. шуршит потихоньку. Ее правнук впервые полюбопытствовал‚ купили его или родили. Когда спросили‚ а как он думает‚ ответил: "Наверное‚ родили‚ так как у нас всегда денег нет"...

Какой-то мудрец сказал: терпение – это проглатывание горечи без выражения неудовольствия. По случаю девятого мая собирались бывшие молодые люди с бывшей войны. Приезжают пожилые и старики‚ и мы вспоминаем‚ и трудно уже отделить то‚ что было‚ от того‚ что кажется. Я-то веду себя скромно: приду‚ посижу и уйду. Для меня война закончилась в сорок пятом и плотно забыта‚ но многие помнят и живут этими воспоминаниями. У Марка на работе решили в этот день поздравить участников войны‚ но не нашли. Поздравили того‚ кто помоложе‚ но помнит то время...

Всем большой шалом! Было это давно-давно‚ пятьдесят лет тому назад. Как сейчас помню‚ пришли волхвы‚ то есть соседи‚ и говорят: вот‚ родился сын‚ а тебе брат... Востряково. Сейчас уже осень‚ всё завалено листьями‚ людей мало. Женщины у входа продают осенние цветы с корнями‚ они будут стоять весь октябрь и начало ноября. Маленькая толстая женщина с красным лицом собирает милостыню на еврейской половине кладбища: единственный человек‚ которому можно дать цдаку...

Вот хобби у меня такое: бегаю в кромешной тьме километра три‚ три с половиной. Утром встаю‚ даю себе подзатыльник и затрусил. Поддался всеобщему самоистязанию‚ которое вижу кругом. Прибегаю мокрый‚ холодный‚ рубашка почти примерзает: вы спросите‚ для чего? А всё ради той минуты‚ когда мучения позади‚ ты стоишь под горячим душем и думаешь: как теперь хорошо! С пятилетием вас‚ которое для нас как пять дней...

На Суворовский заходила Н.‚ у нее собачка потерялась. Сидела‚ плакала: одна осталась‚ совсем никого нет...

Был в последний день Песах в бейт-кнесете: народу стало поменьше‚ давки в зале нет. Сидят старики‚ которые‚ наверно‚ папу помнят‚ но суетятся уже другие общественники‚ наводят порядок. Был в командировке в Биробиджане: бейт-кнесета нет и мацы нет. В этой Уганде даже забыли‚ что это такое...

Мишка едет под Астрахань рыбу ловить. Я‚ говорит‚ Фильку звал туда‚ а он сказал: ты меня лучше тут убей! И оглушительно смеется‚ как Собакевич. Сейчас он кур разводит‚ а кроликов всех прикончил: у него от них аллергия...

Были с Раей на кладбище‚ как обычно по окончании зимы. Убрали‚ посадили‚ посыпали песочком. Раз в месяц я у родителей‚ зимой ли‚ летом...

Вчера звонила М. Напиши им‚ говорит‚ что я всех вспоминаю и люблю‚ но особенно маленького Лешу. Мы с ним тайно ходили в магазин: я стояла в очереди‚ а он в кассу. Еще он приводил меня домой и угощал супом со специями. Никто меня так не любил и ни для кого я не была такая красивая женщина‚ как для него... Про Лешу-Арье задают обычно одинаково глупый вопрос: он всё такой же хорошенький? Да‚ говорю‚ он всё такой же кучерявенький‚ с ангельским голоском‚ он почти не изменился‚ только крылышки выросли: он ими усы расчесывает...

Марк ездил за город и привез кастрюлю зелени: немного щавеля‚ молодые почки с деревьев‚ просто неведомые листья. И так как я наотрез отказался это потреблять‚ он взял и всё сшамал: оказывается‚ если не "западать"‚ есть можно почти всё‚ во всем имеются витамины...

Вот у И. нехороший диагноз‚ дела совсем плохие: в старое время вся родня бы заволновалась‚ заговорила‚ попыталась помочь‚ а сейчас некому. Я один‚ приходится подвозить продукты. Оказались они совершенно одинокими‚ да еще на пятом этаже‚ без лифта: для больного мышеловка...

Рады за то‚ что вам досталось столько старых и кому-то ненужных российских книг. Будем надеяться‚ ваши внуки тоже вызовут лифт‚ сами погрузят и вздохнут облегченно‚ что у них эти книги забрали‚ так как ни русского языка‚ ни литературы‚ естественно‚ знать не будут...

Вот я печатаю письмо‚ а на кухне варится картошка: в этом году много картошки с прошлого года‚ из ям‚ разварной‚ и запах идет приятный. И вдруг я вспомнил: живет у меня тихо-мирно уже шестой годик старый железный ножик с деревянной ручкой: попал он ко мне из вашей кухни. Когда проводили вас и вернулись‚ и стали забирать шкаф и кровати‚ его хотели выбросить: такой он был ржавый и неказистый‚ и лежал в хламе на выброс. Но я его взял‚ и вот мы уже приятели. У кого собачка‚ а у меня ножик. Его нормальное состояние быть ржавым‚ поэтому каждый раз перед употреблением его надо протереть‚ и чудо заключается в том‚ что он должен был уже стереться‚ уйти в ржавчину‚ но этого не произошло. В этом что-то есть‚ но я еще не догадался – что...

Жизнь – штука полосатая. Разрылся М.: как‚ говорит‚ у них там дела?.. Передает привет Т.: такая девочка в девятой квартире жила. У нее сейчас большое давление – это плохо‚ но на будущий год пенсия – это хорошо... Был у тебя сосед по дому‚ друг детства‚ который вырос и шагнул из окна. Его брат – маленький‚ вертлявый‚ жизнерадостный – кричал мне‚ встречаясь: "Ну как там Феликс? Передавай привет!" Вот он на-днях тоже кончил жизнь‚ как и его братец: много пил‚ была под рукой веревка...

Что у нас такого новенького? А ничего такого у нас нет. Лето кончается‚ родня побаливает‚ время идет‚ изменений никаких. Как тебе известно‚ во время войны мама писала мне письма и неоднократно предупреждала: если ты не получишь письмо за какой-нибудь день‚ значит оно потерялось. Плюс к этому она работала‚ плюс к этому вела дом со стиркой‚ готовкой и уборкой (хотя какие тут плюсы, сплошные минусы)‚ а я получал сразу по десять-пятнадцать писем‚ так как приходили они нерегулярно. Я вспомнил это‚ заканчивая короткое письмо: как же мы ослабли во всех отношениях!..

Начну с печального события: И. умер. Теперь Н. осталась одна‚ на пятом этаже‚ в далеком от всех районе‚ при полном отсутствии там каких-либо знакомых. Ее останавливают на улице посторонние и неизвестные ей люди и удивляются‚ почему одна. За двадцать лет они с И. примелькались‚ и всегда вдвоем‚ по одному никогда не ходили‚ а сейчас‚ вроде‚ ходит по улицам половина человека. Как кладбищенский родственник я должен найти что-то в Востряково‚ для захоронения урны...

Сорок лет с тех времен‚ как ты‚ мама и папа приходили ко мне в Капотню. В то время формировалась часть для отправки на фронт‚ а сейчас Капотня уже в черте Москвы. Такое ощущение‚ будто этого никогда не было‚ просто приснилось. И в этом сне я видел‚ как приходили вы ко мне‚ еду приносили‚ и в первый раз пришли – когда приехали из эвакуации – тощие‚ на тоненьких ножках: зримо вижу этот сон. А потом я прибегал в самоволку с вокзала‚ перед отправкой на фронт‚ а мама‚ когда уходил (помню‚ как сидел за столом и как уходил)‚ сказала: "Ты осторожнее. У Арбатской площади трамваи носятся‚ как угорелые". Будто прошло тысячу лет и было это не со мной...

Надеюсь‚ что встретимся: еще не вечер! Время делает то‚ чего ум не в состоянии представить. Поставьте нам на свадьбе один стул на всех родственников‚ один бокал‚ в разгар свадьбы откройте дверь (ну‚ ритуал известный)...

Скоро новый год‚ обычная суета вокруг‚ никуда от нее не денешься: надо сидеть где-то за столом‚ много часов‚ как пришитая пуговица‚ и есть‚ есть‚ есть‚ а потом добираться до дома и долго спать на следующий день‚ или принимать гостей и готовиться‚ а потом мыть посуду‚ и‚ главное‚ для чего? Родиться бы мне повеселее‚ этаким сангвиником‚ – не родился. А сделаться никак нельзя. Раньше как-то подлаживался‚ а сейчас уже и сил нет для этого. Суета сует и всяческая муть...

Постепенно входим в возраст‚ когда кругом слышишь: это надо есть обязательно‚ а этого обязательно не есть. Все хотят долго жить‚ хотя гласно сообщают‚ что на это не претендуют‚ но желают умереть здоровыми (что‚ по-моему‚ еще более обидно). На улицах полно бегунов: кто трусит‚ кто прыгает‚ кто скачет. В предыдущем поколении этого не было: больше думали‚ как семью прокормить...

Вот сижу‚ пью чай: не какой-нибудь‚ а Высоцкого; читаю газету: не какую-нибудь‚ а "Московские ведомости" за 13 мая 1904 года (купил в букинистическом за пятьдесят копеек). А в газете не что-нибудь‚ а сообщение на первой странице: "Правление товарищества чайной торговли В.Высоцкий и Ко с глубоким прискорбием извещает о последовавшей 11 мая ночью кончине незабвенного учредителя товарищества и члена правления Вульфа Янкелевича Высоцкого. Похороны на Дорогомиловском еврейском кладбище 13 мая в час дня. Согласно предсмертной воле покойного просят венки не возлагать". Значит‚ жил долго. И прошло с тех пор ровно восемьдесят лет. И хотя не осталось от него прямой родни в этом чайном деле (как мне известно)‚ и кладбища того уже нет‚ но чай‚ наверно‚ останется надолго...

Телефонный разговор прошел хорошо. Мы ждали только минут пятнадцать. Я выстраиваю родственников около кабины и пропускаю по одному через трубку‚ чтобы каждый мог прокричать и услышать. Вообще эти разговоры одна морока‚ как свидание в тюрьме‚ и я не люблю‚ когда телефонистка в конце говорит: "Предупреждаю об окончании разговора. Прощайтесь..."

Дом на Суворовском становится стареньким. После многочисленных промочек есть надежда‚ что ванна из девятой квартиры упадет в ванну квартиры номер семь. А Мишкиной матери восемьдесят семь лет. Сварила курицу‚ сделала салат‚ купила торт‚ а потом позвала нас и говорит: "Давайте выпьем за мое здоровье. Можно чокаться. Я пока живая..."

Я‚ конечно‚ похож на отца в какой-то степени. Вот живучестью не похож‚ волей к жизни‚ даже поесть-попить с удовольствием не умею. А поспать – это похож. Могу бесконечное количество раз уснуть и проснуться‚ и вообще спать как собака‚ по нескольку раз в день‚ если удается. Надо больше спать‚ во сне люди не так изнашиваются. Ем сейчас немного: не то‚ чтобы диета какая‚ а так‚ видимо‚ свое уже съел. В тех редких случаях‚ когда надо всунуть нитку в иголку‚ вспоминаю нашу няню. Как мне казалось странным и смешным‚ что она затрудняется с этим. А было ей тогда чуть за сорок...

Ездили в Востряково. Погода хорошая‚ тихо после городской суеты. Обошли всех‚ постояли‚ прибрали‚ посадили цветы. Сейчас сложилась некоторая традиция: на кладбище‚ как в гости‚ большинство там. По–прежнему платим Шуре Лагутиной‚ чтобы следила за могилами: она знала живыми всех‚ за могилами которых ухаживает. Шура‚ говорю‚ ты теперь всемирно известна‚ тебя вспоминают в письмах из-за границы...

Письмо сто сорок четвертое. Завтра ровно семь лет‚ как попрощались в Шереметьево. Можно сказать: быстро время пролетело‚ а можно – и медленно. И. заявил‚ что он тоже не прочь поехать‚ но что с этого можно иметь и где? Все согласились‚ что ничего он не может иметь и нигде‚ на том и порешили...

Мою плоть постепенно убивают вегетарианским питанием‚ и все попытки успешно пресекаются. Хочу‚ говорю‚ котлету с чесноком. А мне: ты помнишь‚ летом нам встретился симпатичный теленочек‚ такой ласковый‚ с мокрым носом‚ – что же‚ ты хочешь из него котлету? Необязательно‚ отвечаю‚ из него‚ и необязательно из коровьих младенцев. Ага‚ значит надо убить старую корову‚ которая всю жизнь работала‚ давала молоко‚ и вот ведут эту старушку на бойню‚ и она‚ конечно‚ всё понимает‚ и т. д. и т. п. В итоге мне дают капустную котлету‚ правда‚ с чесноком…

Всё заметено снегом. Кладбище отдыхает от нашестия людей и обилия цветов. В последнее время стали стучать в окошко синички: пришлось взять на довольствие. Сделал кормушку‚ купил семечек‚ и утром первое дело – помять семечки и насыпать в кормушку. За эти годы в городе появилось много ворон‚ которые поедают птичьи яйца‚ а голубей забивают для еды. Вороны – птицы хотя и умные‚ но чем-то неприятные. Городские волки...

Надвигается сорокалетие окончания войны. Вот это да: сорок лет! Постепенно становишься живым памятником событий‚ а неохота. Как сказал один юморист: сколько бы мы ни писали стихов и романов‚ сколько бы ни ставили спектаклей и кинофильмов‚ а людей‚ которые лично знали Наполеона‚ становится всё меньше и меньше...

Позвонила Шура Лагутина‚ сказала‚ что были чьи-то похороны‚ завалили сзади нашу могилу‚ а она вычистила и вымыла. Все пустоты вокруг уже заняты‚ старые могилы незаметно исчезают‚ появляются взамен новые. Надо держать ухо востро: стоит запустить‚ и не найдешь своих. Поехали на кладбище с граблями‚ лопатами и ведром‚ убрали‚ помыли памятники‚ посеяли траву. Теперь маме было бы далеко за восемьдесят‚ папе за девяносто: вероятность жизни небольшая‚ память о них спокойнее. И вот я решил: пусть растет трава...

Зачастил в Тимирязевский парк‚ на прудах куча уток‚ есть и утята: уж как они их выводят‚ под какими кустами‚ когда кругом люди и собаки‚ понять невозможно. Народ стал то ли гуманный‚ то ли сытый. В дни моей молодости это было невозможно‚ чтобы на берегу лежали утки‚ которых легко убить и съесть...

Всё забываю спросить. У меня был ножик: такой удобный‚ всегда ржавый‚ из простого железа. Здорово резал‚ а потом куда-то исчез. Я всё перерыл. Нож странный: сколько его ни точил‚ никак не убавлялся. Не появился ли он у вас? От такого можно всего ожидать...

Присутствовал при отлете тощего ручейка в Израиль. После аэропорта настроение хуже‚ чем после крематория. В крематории хотя бы не возникает ощущения‚ что тебе тоже неплохо уйти. А на Суворовском в одной из комнат рухнул потолок. Накануне соседка устраивала там сбор гостей – пятьдесят человек. П р о н е с л о...

Девять лет со дня смерти мамы. Евреев-нищих на кладбище нет совсем‚ некому дать милостыню. Сегодня‚ по дороге туда: спит в метро знакомый мужичок‚ весь в морщинку – разбудил‚ поговорили. Кругом одно старье. А ваш друг процветает: купил дачу и склеп на счастливое будущее... Завидовать им не надо. Надо их тихо пожалеть...

Минуло двадцать пять лет‚ как мы живем в этом доме‚ по этому адресу. Сколько вы сменили квартир‚ а я потолок‚ кажется‚ ни разу не белил. Окна заросли деревьями‚ тьма целый день. Паркетины тоже очень старые‚ прыгают под ногой. Жуть‚ но привычная. А тут еще лето кончается. Листья на деревьях пожелтели и съежились. Появилась тополиная тля. Как только откроешь окно‚ тысячи этих существ забираются в комнату. Листья они уже подъели‚ зимой‚ наверно‚ будут нами питаться. Тут такое дело: вороны разорили гнезда мелких птиц‚ которые ели личинки тли‚ и теперь у нее нет врагов. Отсутствие врагов тоже‚ оказывается‚ не халва...

В этом году Иом Кипур совпадает с моим днем рождения. Не знаю‚ это хорошо или плохо‚ знак чего-то или ничего. Скорее всего‚ ничего. Кто я такой‚ чтобы что-то совпадало из-за чего-то...

Я пока в больнице. Большой феномен оказался. Каких только анализов у меня ни брали‚ несколько раз фотографировали для науки‚ на-днях даже аспирантка приходила‚ и не исключено‚ что по мне будут защищать диссертацию. Но паниковать не надо. Давайте успокоимся и будем преодолевать трудности по мере их поступления...

Если бы вы знали‚ какой я был красивый! Два месяца назад. Мог претендовать на запись в книгу рекордов Гинеса‚ как самый пархатый жид в мире. Это было что-то фантастическое! С перекошенной рожей‚ голова и лицо в болячках‚ весь залитый марганцовкой и заросший клочьями бороды. Даже в столовой – в кожной больнице – люди от меня отсаживались‚ чтобы не тошнилось. Мне врач‚ не лишенный знания Библии‚ сказал: "Знаете‚ вы похожи на многострадального Иова". Вот такие пироги...

Насчет поездки к вам я уже боюсь загадывать. В моем возрасте Л.Н.Толстой всякие прожекты на будущее начинал буквами Е. Б. Ж. – если буду жив. Надо бы добавить еще: и здоров. На девяносто третьем году умерла мать Мишки. Это‚ пожалуй‚ последний человек из поколения родителей в доме номер пятнадцать на Суворовском бульваре...

Был ли я у вас? Вроде‚ был. Если помните‚ жил у вас в Иерусалиме некий Соломоныч и впитывал всякие премудрости. Жил хорошо‚ как за пазухой: со шторами‚ чистым воздухом и без мух. Когда пойдете гулять по традиционным маршрутам‚ считайте‚ что я с вами иду потихоньку‚ никому не мешаю‚ смотрю на городскую россыпь огней...

Печальная новость. Умерла Вера‚ которая вынесла меня из родильного дома. Умерла на восемьдесят седьмом году‚ ночью‚ за несколько дней до отправки в дом престарелых. Очень хотела умереть‚ так как мучилась последнее время от болей и беспомощности...

Пятьдесят лет с начала войны. Не хило. Пятьдесят лет прошло‚ как мы на даче чаи попивали и всё это узнали. Кстати‚ для Н. торжественно принесли посылку из Германии с продуктами‚ как одинокой пенсионерке. Что-то вроде солдатского пайка‚ но побольше. Ирония судьбы‚ переходящая в сарказм. Пятьдесят лет назад убили всех родственников‚ а сейчас посылочка...

Это‚ наверно‚ возрастное‚ но мне часто снится девятая квартира и ее жильцы‚ вплоть до бабушки. И конечно‚ родители. Но даже во сне я понимаю‚ что им очень много лет‚ и такого не может быть. Начинаю выдираться из сна‚ чтобы вспомнить‚ где же они теперь‚ и какие-то секунды не могу понять‚ где находятся их могилы‚ если их самих уже нет. Но потом всё становится на свои места...

Стих такой есть: "Кто лежит там на диване и о чем мечтает? Ни о чем он не мечтает‚ просто он дремает..." Это обо мне. Это я написал‚ чтобы поняли‚ что я веселый‚ и хотя не совсем здоровый‚ но бывает и хуже. Ой‚ как хуже бывает! Тема закрыта. Не волнуйтесь. Помимо моего драгоценного здоровья есть еще и здоровье окружающих‚ и его тоже надо беречь...

Это я. Живым пришел из больнички. Лежу. Рядом с диваном приемник‚ иногда включаю. Жизнь кипит: повороты‚ перевороты‚ разгул демократии. Напротив моего дома крупными буквами написано: "Верните нам социализм!" А под этим другим почерком: "Которого никогда не было!" Погода испортилась. Началась осень...

Е. Б. Ж. – если буду жив‚ увидимся. Может быть‚ в Иерусалиме. А если нет‚ так что ж. Многих в моем возрасте уже не было...

Борис Кандель‚

сын Шлёмы и Зинаиды Кандель‚

внук Фишеля и Фримы Кандель‚

внук Абы и Дины‚ правнук Нахмана и Евы Рит.

6

МУЗЫКА МОЕГО ДЕТСТВА

МОЙ МИР

Мама на диванчике‚ папа на раскладушке‚ няня на полу‚ мы с братом в кроватках: вся комната одна большая постель. Утром я просыпался‚ заползал под одеяло и ползал там в душной‚ таинственной темноте‚ чтобы никто не догадался‚ откуда‚ наконец‚ я вылезу. А вылезал я в тесный‚ скученный мир‚ в котором малышу было просторно. Стояла в комнате швейная машина знаменитой фирмы "Зингер"‚ и всё свое довоенное детство я просидел под ней‚ на широкой ножной педали‚ как в кабине грузовика‚ крутил с наслаждением колесо с фигурными спицами‚ и гудел гудком‚ и рычал мотором.

Днем в коридоре не зажигали свет‚ и делать там было нечего. Телефон висел на стене – не дотянуться‚ а возле него стояла плетеная соседская корзина. Я забирался на нее‚ переступал ногами: корзина прогибалась‚ хрустела ржаным сухариком‚ и от этого хотелось смеяться‚ как от щекотки. А там и Ритка выходила в коридор‚ Ритка-баритка здоровая нога‚ и было уже не скучно‚ а привычно.

По воскресеньям родители собирались в кино‚ и я заранее начинал хныкать‚ чтобы не уходили. Папа сдавался первым: гори оно огнем‚ это кино‚ никуда он не пойдет‚ и мы усаживались в обнимку на диване. На мне матроска – от брата перешла‚ и папа молодой – на ногах бурки‚ и елка под потолок‚ чтобы разглядывать теперь на снимке‚ сквозь увеличительное стекло: шпиль на макушке‚ дед Мороз‚ обложенный ватой‚ гуси-зайчики хрупкого вздутого стекла‚ – детям моим достались эти зайчики‚ пережившие мировую войну. На праздник собиралась квартирная поросль: Ритка-баритка в ситцевых нарядах‚ ясноглазая девочка Нина‚ ровесница брата‚ он сам со значком на груди: не ворошиловский ли стрелок? Вот и пирог несут‚ с изюмом и корицей‚ который испекла моя мама: на керосинке‚ в алюминиевой форме "Чудо"‚ с открытыми сначала отверстиями‚ а затем с закрытыми‚ чтобы всласть подрумянился. Корицей пропахло детство. Запахом корицы.

Мой мир проклевывался поутру‚ перед сонными еще глазами: репродуктор‚ полочка с книгами‚ кровать в углу‚ отгороженная шкафом‚ парта с сиденьем‚ шведская‚ не какая-нибудь: за партой я делал уроки‚ когда подрос‚ в ее чрево складывал детские свои богатства. Няня моя‚ няня Куня‚ Фекла Тимофеевна Щербакова брала миску‚ крошила туда черный хлеб с луком‚ добавляла соль с постным маслом‚ наливала воды из-под крана: получалась мурцовка. Хлебала деревянной ложкой‚ деревню вспоминала‚ мужа покойного‚ детишек‚ мизинцем слезу смахивала: смешной у нее был мизинец‚ ломаный‚ буквой "Г". Я подсаживался сбоку и хлебал ту мурцовку. Брат мой подсаживался и тоже хлебал‚ из той же миски. А лицо у няни пухлое‚ глазки голубые‚ живот мягкий: при нестерпимой детской беде тыкались головой в тот живот‚ и слезы высыхали незамедлительно‚ боль улетучивалась с обидой.

По утрам брат отправлялся в школу‚ а няня выводила меня на бульвар‚ знакомый до последней бабочки. Всё на нем принадлежало мне с первых детских шагов‚ и вовсе не грех забрать бульвар из прочих писаний и перенести сюда. Ходил по аллеям тихий дебил Гена‚ кучерявый и узколобый‚ роста великаньего. Зимой снег сгребал с дворниками‚ а весной играл с нами в салочки‚ мчался в восторге по газонам‚ выкидывая на стороны гигантские ноги‚ кричал невнятное – не разобрать: большой толстый язык с трудом помещался во рту. Бродила по бульвару старая‚ неряшливая женщина в бородавочных кустиках‚ выгуливала кота в набрюшнике‚ дергала за шпагат‚ обвязанный вокруг его туловища‚ шипела на него‚ а он шипел на нее‚ и так они проходили боковой аллеей‚ занятые друг другом до злости‚ до взаимной ненависти. Выходила на бульвар женщина помоложе‚ с глазами печально-удивленными‚ выводила на газон петуха на ниточке‚ а голова книзу‚ всегда книзу у женщины и у того петуха‚ будто разыскивали потерянное. Смотрели со скамеек няньки‚ губы поджимая на такое безобразие‚ заново принимались за свое: что‚ где‚ почем.

Во дворе дома стоял сарай‚ а в нем хранился кислородный баллон литров на сто. С конца мая ходили в керосиновую лавку‚ покупали бидонами керосин и сливали в тот баллон. Закупали крупу на дачу‚ мыло‚ всякое прочее‚ чтобы не таскать потом из города. В Кучино жили‚ жили в Томилино: удивительное дело – сколько дач сменили‚ сколько хозяев‚ а всегда и повсюду было полно клопов. Ставили раскладушки посреди комнаты‚ ножки опускали в жестянки с керосином‚ чтобы в постель не наползали‚ но эти паршивцы всё учитывали и падали на нас с потолка. В один год уродились грибы‚ белые‚ один к одному‚ и молодые веселились‚ возвращаясь с полными корзинами‚ а старухи по деревням печалились‚ что не к добру это‚ а к непременной войне.

Началась война‚ и та война стремительно подкатывалась к Москве‚ к Суворовскому бульвару: дом пятнадцать‚ квартира девять. Мы ехали долго‚ невыносимо долго до уральской станции Долматово: двадцать шесть невозможных дней. Часами торчали на разъездах‚ разводили костры‚ варили пшенный концентрат‚ а рядом стояли эшелоны беженцев с Украины и Белоруссии: без вещей‚ теплой одежды‚ сорванные с места внезапно и поспешно‚ как разбуженные грубым толчком от сладкого сна.Но не было в этих теплушках наших родственников‚ они все остались в Одессе: сестры‚ их мужья‚ их дети‚ что приезжали к нам прежде‚ жили у нас‚ пили чай с пирогом‚ слушали пластинки, Шульмана с Эпельбаумом‚ а отец крутил ручку патефона‚ да менял иголки‚ да подпевал порой‚ закрыв глаза‚ запрокинув голову:

За горами‚ за долами

Голуби летели‚

Голуби летели.

Еще радость не пришла‚

Годы улетели.

Еще радость не пришла‚

Годы улетели...

В войну мы жили в Долматово‚ за безмерными снегами‚ и голодуха была нестерпимой. Зимой‚ в лютые морозы‚ в бесконечной очереди за хлебом я отморозил ухо: оно раздулось‚ стало огромным‚ как у свиньи‚ и из него на подушку всю ночь капала вода. Но назавтра снова пошел к магазину и встал в очередь‚ чтобы выдали на исходе терпения малый брусочек хлеба с невидным довеском‚ который я немедленно проглотил. Когда брата забрали в армию‚ остались его учебники за десятый класс‚ и я продавал их на рынке. Мужики с пониманием щупали листы и брали книги на тонкой бумаге‚ пригодной для самокруток‚ а на исходе дня‚ на вырученные деньги‚ я покупал шаньгу из жмыха‚ из травы с отрубями‚ черную комковатую шаньгу неизвестного наполнения. У меня была уже дистрофия. У мамы – тоже. Нарывы появились на костях‚ тяжкими тычками пробивались наружу‚ даже на пятках‚ и я не мог шевельнуться. Отец появился в нужный момент‚ на руках внес в вагон‚ и мы покатили в Москву. Я лежал на полке‚ а он рассказывал‚ сияя от удовольствия‚ что дома меня ожидает заветная тумбочка‚ а в той тумбочке нечто особенное! Вся дорога до Москвы была окрашена нестерпимым ожиданием‚ и действительно‚ в комнате стояла крашеная больничная тумбочка‚ а в ней кусочки сахара‚ обломки шоколада‚ слипшиеся конфеты "подушечка" и разновидные печенюшки‚ накопленные отцом за годы нашего отсутствия.

Была война. Сын у няни пропал на фронте‚ и щеки у нее опали‚ голубые глазки потускнели‚ пухлое лицо морщинами посеклось‚ темное лицо‚ как земля. Садились за стол‚ брали бумагу в линеечку‚ и я записывал под диктовку два листка имен: кто живой – во здравие‚ кого нету – за упокой. И всякий раз долго вспоминала няня Куня‚ ломаным мизинцем слезу утирала‚ тихим исходила плачем‚ чтобы помянуть в церкви ближних и дальних родственников. Потом дочка забрала ее к себе‚ чтобы своих нянчила – не чужих‚ и пришла открытка из города Челябинска с немудреной картинкой: волк и семеро козлят. А писала‚ видимо‚ внучка ее‚ детским старательным почерком: "Моему мальчику в день рождения. Обо мне не беспокойся. Тебя же я вспоминаю‚ думаю о тебе каждый день. Твоя няня Куня". Феклу Тимофеевну Щербакову похоронили в Челябинске; дочка переехала неизвестно куда‚ и никто к няне уже не придет. Никто не проведает‚ никто не поплачет. Сорим могилами‚ граждане. Сорим родными могилами.

По воскресеньям мы ходили в гости на Плющиху‚ где жила тетя Мальца и ее муж‚ маленький Мордехай. Они обитали в узкой‚ крохотной комнатке в подвале‚ со столом и двумя кроватями‚ а где размещались мы‚ гости‚ недоступно теперь моему избалованному пониманию. Меня кормили пирогом и баловали в том доме‚ и лишь теперь я узнал: это тетя Мальца настояла на втором ребенке у родителей‚ ей я обязан появлением на свет. В том подвале она прожила до последнего своего дня и вместе с мужем упокоилась на Востряковском кладбище. Могилы сохранились – вот чудо! – и их сын написал в Иерусалим: "Я поставил новый памятник отцу и матери. Могила теперь устроена; есть место для меня и жены‚ но это уже забота наших детей". (Неподалеку от них лежит моя двоюродная сестра Клара‚ ее муж‚ дочь и сын‚ а на памятнике написано: "Теперь вы всей семьей вместе".)

После войны мы ходили в соседний дом‚ к нестарой еще портнихе Розе Марковне‚ которая обшивала окрестное детское население‚ и трудно было понять‚ как она умудрялась перелицовывать‚ укорачивать‚ обуживать‚ расширять клинышками послевоенные наши одежды с вечной слезой в глазу. У Розы Марковны были дети-двойняшки‚ которых она отправила к сестре в Бобруйск‚ за неделю до начала войны. Ездила туда после освобождения‚ искала‚ выспрашивала жителей: всех‚ говорят‚ извели‚ с двойняшками и без двойняшек; а кто извел? – а уж это не мы. Двойняшки улыбались мне с фотографии во время примерки; улыбались всякому ребенку‚ который туда приходил: может‚ потому и бралась Роза Марковна только за детские одежды‚ а за взрослые не бралась.

После войны мы жили скудно. Не мы одни – все вокруг жили скудно. Теперь уже не приезжали родственники из Одессы‚ не собирались за столом в тесной комнате‚ не слушали песни. Приходили порой евреи, соседи по дому‚ просили поставить пластинку‚ и отец вытаскивал не новый уже патефон‚ крутил ручку‚ менял иголки‚ и та же музыка играла в тех же стенах‚ но старые песни слушали теперь иные люди. А в школьном буфете уже продавали винегрет со свеклой и печеные пирожки с повидлом; в центре города появились тетки с лотками‚ и недосягаемое на них мороженое; однажды к вечеру мама пообещала приготовить на завтрак лапшу на молоке‚ и даже во сне мне приснилась та лапша: как сейчас помню‚ через полвека.

Самое главное чуть не забыл! В мой мир входило окно. Два окна. Огромные окна на бульвар‚ и лип цветение‚ и влюбленных шуршание‚ крыши вдалеке над крышами‚ а постаравшись‚ можно выделить ту‚ особую‚ под которой запрятался театр Революции – бывший "Парадиз"‚ бывший "Интернациональный" архитектора Ф. Шехтеля. А прямо через бульвар главный дом моего детства‚ с плешивыми подтеками по стене‚ "Охраняется государством": прелестный в своей запущенности "допожарный" особняк Луниных‚ с флигелем и хозяйственными службами‚ который перестроил Д. Жилярди после великого московского пожара. Сотни раз засматривался на него‚ сотни сотен раз: восемь колонн на доме‚ шесть на флигеле – можете не проверять. Летом за окнами шум‚ гам‚ пекло асфальтовое‚ грохот трамвая по стыкам‚ трезвон на бульваре от послевоенных трофейных велосипедов. Зимой нестойкая тишина за законопаченными рамами. А первого зато мая‚ с раннего утра – весна‚ промытые стекла‚ проклюнувшиеся клейкие листочки‚ трепетание кумача на ветру‚ музыка на весь город – не усидеть: "Кипучая‚ могучая‚ никем непобедимая..."

ТОЛЧКИ СЕРДЦА

А в мире подкапливалась холодная война‚ горы новейшего оружия‚ заготовленного впрок на нас с братом. Бульвар сделался правительственной трассой‚ и зашагали по аллеям "топтуны"‚ сытые‚ румяные‚ весь день на свежем воздухе. А впереди были безродные космополиты‚ которых гоняли палками‚ и "убийцы в белых халатах"‚ и умер Сталин, как подгадал‚ и положили его в мавзолей‚ вынули из мавзолея‚ и открыли Кремль для всеобщего обозрения: толкотня на подходе‚ толпы зевак внутри‚ всякий лапотник прёт без спроса‚ будто в кабинет без доклада. Вернулись из лагерей недобитые "враги народа" – не на ликующем танке возмездия‚ не опрокинув небо в яростной атаке: тихо‚ буднично‚ по-канцелярски‚ и примостились на лавочках жертвы вперемежку с палачами‚ досиживая дни свои. Короли страдают там‚ где рабы не почешутся‚ но кто они‚ наши короли?.. А потом сотворилось совсем уж невозможное: построение Чехословакии в отдельно взятой стране. А потом приоткрыли дверцу‚ через которую мы поехали.

Никто за нас не пройдет этот путь. Или мы‚ или дети наши.

Я прилетел в Москву ночью. Через тринадцать лет. Было прохладно. Поддувал ветерок. А потом пошли дни солнечные‚ дни пасмурные‚ и улицы‚ дома‚ перекрестки‚ что заново всплывали в памяти. Припомнил Собачью площадку: там мы гоняли мяч‚ по многу часов подряд‚ в двое ворот и в одни ворота‚ голодные‚ с невыученными уроками‚ а наигравшись‚ бежали домой и гнали по булыжнику консервную банку‚ с криком и грохотом. Прошел по Большой Молчановке: мимо школы своей‚ мимо детской поликлиники‚ памятной уколами‚ мимо несуществующего теперь дровяного склада‚ мимо родильного дома Грауэрмана‚ где я появился на свет‚ мимо аптеки на углу‚ которой давно нету‚ мимо Гоголя‚ притулившегося во дворике‚ мимо‚ мимо...

А еще было Востряковское кладбище‚ – как же его не навестить‚ как не навестить своих‚ с которыми навсегда‚ казалось‚ распрощался? Так уж оно совпало: умер двоюродный мой брат‚ и я‚ будто подгадал‚ оказался в тот день в Москве‚ и стоял в огромной толпе‚ которая его провожала‚ единственный из всех‚ способный прочитать и прочитавший по нему кадиш: "Да возвеличится и освятится великое имя Его..."‚ – если бы я приехал в Москву только для этого‚ этого было бы достаточно.

А был еще Суворовский бульвар (для кого Суворовский‚ а для меня Никитский)‚ главный бульвар моей памяти. Зашел в девятую квартиру‚ прошел по коридору‚ огладил дверь‚ заглянуть не посмел. В этой комнате выросли мы с братом. Из этой комнаты увезли отца‚ чтобы не вернулся назад. В этой же комнате‚ на диванчике‚ умерла мама моя. Ноги дрожали в тот раз‚ когда проходил коридором‚ но в иные свои приезды в квартиру уже не захожу‚ лишь сижу на скамейке и посматриваю на окна под крышей‚ посреди водосточных труб.

Стариков на бульваре нет. Тех стариков‚ что знали моего отца. Но встал стенд для газет‚ напротив дома‚ а на нем крупно‚ поперек: "Жиды‚ убирайтесь из России!" Вроде‚ не для меня та надпись: я гость в этом городе‚ я давно уж "убрался"‚ а цапнуло коготком. Особенно на бульваре‚ напротив дома‚ где пятьдесят лет прожили мои родители. И работали‚ и печалились‚ голодали-холодали вместе со всеми.

Нет стариков‚ нет прошлого‚ нет теперь и меня.

Но почему зацепились в памяти те мелодии‚ которые слышал когда-то? Разве они были единственными? Нет‚ конечно. Радио исправно валило на головы песни о счастливом детстве‚ и в школьном хоре‚ помню‚ мы дружно пели под аккомпанемент разбитого инструмента: "Сталин – наша слава боевая‚ Сталин – нашей юности полет..." Но отчего это исчезло тут же‚ сгинуло из памяти и из жизни‚ будто никогда не бывало‚ а Шульман с Эпельбаумом остались навсегда и вызывают до сих пор радость узнавания‚ грусть воспоминаний‚ ответные толчки сердца?

И пока так оно есть‚ пока так оно будет, живы они‚ мои родственники‚ убитые в той войне‚ жив тот‚ кто пел вечерами у окна‚ жива музыка моего детства...

Запрягайте‚ хлопцы‚ коней:

Кони вороные‚

Кони вороные.

Мы поедем догонять

Годы молодые.

Мы поедем догонять

Годы молодые...

ПОМИНАЛЬНОЕ

"Без четверти девять‚ распугав ребятишек‚ во двор въехала похоронная машина. Шофер‚ здоровенный мужик в мятом‚ рыжем пальто с надорванными карманами‚ остался сидеть за рулем‚ уложив руки на баранке‚ а грузчик‚ мелкий‚ щуплый‚ в бесцветном от старости ватнике‚ в стоптанных сапогах‚ в кепке до бровей‚ поднялся по лестнице на нужный этаж‚ сверился по бумажке‚ позвонил. Ему открыли и сразу засуетились‚ заплакали‚ стали прощаться. Грузчик ждал на лестничной площадке‚ курил‚ потом сплюнул папиросу‚ растер сапогом по полу‚ пошел вниз. Минут через десять они поднялись вдвоем‚ неся гроб. Шофер шел сзади‚ неодобрительно поглядывал на узкие лестницы и короткие площадки‚ а поднявшись‚ встал в распахнутых дверях‚ уткнулся головой в притолоку‚ равнодушно глядел на привычную ему суету и слезы‚ на судорожные попытки задержать последние минуты прощания.

– У нас на сегодня три рейса‚ – громко сказал шофер‚ и родственники отступили перед запланированной неотвратимостью..."

Так уж оно случилось в прежней моей жизни‚ что мне много пришлось бывать на кладбищах. И не столько из интереса‚ – хотя интерес тоже присутствовал‚ – сколько по печальной необходимости. Были у меня когда-то родственники‚ старые и одинокие‚ двоюродные или троюродные‚ и когда они умирали‚ приходил наш отец‚ приходили мы с братом‚ и брали на себя заботы о погребении. Являлись на похороны и дряхлые‚ немощные люди‚ которые не могли‚ конечно‚ помочь‚ но только посуетиться‚ поплакать‚ повздыхать‚ припомнить подробности из жизни ушедшего. И за гробом они шли малой группой‚ всё убывавшей от года к году‚ и у могилы теснились один к другому‚ и медленно брели обратно‚ прощаясь у выхода‚ чтобы встретиться в очередной раз‚ на очередном погребении.

Так я узнал когда-то разные московские кладбища‚ но лучше всего‚ конечно‚ но чаще всего еврейское кладбище в Востряково: дальняя когда-то даль‚ а теперь всего ничего на автобусе‚ от ближайшей станции метро. Востряковское еврейское кладбище, где по правую сторону от входа тесно сгрудились могилы‚ и камень налезает на камень‚ ограда на ограду‚ где шестиконечные знаки на надгробиях и буквы ивритские‚ которые наловчились выбивать ушлые мужички‚ где рабочие‚ глиной заляпанные‚ с оттопыренным карманом спецовки‚ куда суют магарыч‚ и памятники побогаче‚ памятники победнее‚ плиты растрескавшиеся‚ в землю ушедшие‚ и старик в широченных штанах‚ читающий поминальную молитву: кто позабыт‚ кого помнят и оплакивают‚ а кого – чтобы навестить – тысячи километров перелететь по воздуху‚ из страны в страну. Сколько раз там бывал‚ сколько раз ездил: кажется‚ пройду и теперь с завязанными глазами‚ из конца в конец.

Мой отец хоронил родственников. Хоронил знакомых. Даже одиноких стариков‚ что заходили порой в синагогу и приживались там до последнего часа‚ – тоже он хоронил. Это было его дело: сначала хоронить‚ а затем следить за могилами. Не то затеряются‚ и не найдешь‚ а на их месте захоронят других‚ и чужие люди будут поминать чужих‚ если‚ конечно‚ будут.

Когда отца не стало‚ этим занялся мой брат: подошла его очередь. Кому-то и оставаться в живых‚ чтобы хоронить и приглядывать за могилами.

Брата моего нет на свете‚ я теперь далеко‚ и что будет с могилами – неизвестно.

ДУШИ КАСАНИЕ

– Мама‚ – говорю. – Здравствуй‚ мама. Через расстояния – здравствуй.

Лбом в камень. У Стены Плача. Стены мольбы‚ молитвы и отклика.

Голоса вокруг. Шарканье подошв. Лишние слова и ненужные мысли. Жизнь булькает во мне‚ булькает жизнь возле меня: что мы замечаем на свете? А ничего мы не замечаем. Внешнее за ближним: вот наш удел.

– Мама. Давно не говорил с тобой‚ мама. Никак не могу открыться‚ распахнуться‚ отдать себя и услышать тебя‚ а закрытому и начинать не стоит: одна шелуха-жвачка.

А она молчит. Молчит и молчит. Будто кольцо вертит на пальце и взглядывает на меня оттуда: так и мы будем посматривать на тех‚ кого оставляем после себя? Как живут‚ что делают‚ какой путь выбрали. И если у нас не сладилось‚ у них сладится? И если ты прожил несчастливо‚ они будут счастливее? И если мы испытали радость‚ испытают ли они втройне?

Благодарственное.

У Стены.

Лицом в камень.

Бомбы падали‚ да не на нас. Родителей уводили‚ да не моих. Жидом обзывали‚ да не меня.

С трамвая падал – не под колеса. Током било – не до смерти. Похоронку присылали – не по делу. Голодом изнуряло‚ дистрофией‚ нарывами на костях‚ – отъелся потом и оклемался.

В гетто загнали родственников моих‚ скинули‚ должно быть‚ в общую яму‚ поверху завалили липучей глиной: случаем обошло‚ удачей‚ местом рождения и проживания.

Не посадили – а что стоило? – век прогрохотал над головой. Не завербовали – в студентах‚ в стукачи‚ а приглядывались‚ ко всякому приглядывались: устоял бы? принял с готовностью? – Господи‚ пронесло мимо!

Грешил: с умыслом и по незнанию. Оступался торопливый ногами. Душевредством‚ похоже‚ не занимался: не мне судить. Пил мало. Гулял в меру. Легкомыслием не страдал‚ а мог бы. Заучивал – попкой на жердочке – в Московском ордена Ленина институте: как подъячий Иван Крекутной‚ наполнив вонючим дымом обширные свои одежды‚ летал по воздуху‚ с колокольни на погост. Раньше братьев Монгольфьер. Значительно раньше. А шёл попке двадцатый годок‚ учился попка на инженера: как только идиотом не заделялся?!

Что где еще?

Не залечили‚ а на подходе было: блатными врачами и недоступными лекарствами. Не задушили отказом‚ когда сил нет и вывозить некого. Череп не проломили свинчаткой в глухих подворотнях юности. Не ударили СКАДом по макушке в ту странную войну‚ в которую нас старательно втягивали.

Не был‚ не участвовал‚ не имею‚ не владею‚ за что благодарствую! Вам спасибо. Им спасибо. Месту и времени. Заступникам нашим‚ что высматривают сверху‚ беду перехватывают на подходе‚ да будет так!

– Мама‚ – как росой омытый. – Вот и поговорили‚ мама.

Пробьюсь ли в иной раз?..

Отошел от камней слез‚ камней мольбы и откликов‚ встал посреди площади: голубь сорвался со Стены‚ выбрал меня‚ одного меня из великого многолюдья‚ коснулся головы моей‚ волосы взъерошил крылом‚ как знак подал‚ и сердце подпрыгнуло к горлу.

Судьба заигрывала со мной без жалости в далях-туманах. Судьба раскидывала на меня игральные кости. Злодей задумывал недоброе дело‚ завязывая узелок на платке: на память‚ ко дню бедствия. Но Милосердный посылал ангела с поручением‚ и тот развязывал узелок.

Сегодня‚ оглядываясь назад‚ благодарю охранителей моих‚ что не дали продаться‚ а было это легко и выгодно.

Сегодня‚ заглядывая вперед‚ молю маму‚ заступницу мою‚ оградить до конца дней‚ чтобы не сойти с пути беспокойства‚ а это так просто и незаметно...

Иерусалим‚ 1996 год.

Content

С того дня и после. Срубленные зимой. 2 повести

С ТОГО ДНЯ И ПОСЛЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ КРУЖЕНИЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ НАЧАЛА ЧУДЕС

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ПО ПУТЯМ И СТРАХАМ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ПО ПУТЯМ И СТРАХАМ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ ИЩУЩИЕ ПРИЮТА

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ ПОЗНАВШИЕ ГОЛОД

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ ЗАТЕРЯВШИЕСЯ В ПРОСТРАНСТВАХ

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ ЗАТЕРЯВШИЕСЯ В ПРОСТРАНСТВАХ

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ ВОЗДУШНЫЕ МЫТАРСТВА

ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ УТЕШЕНИЕ В ПЕЧАЛИ

СРУБЛЕННЫЕ ЗИМОЙ

1  ДИКОЕ ПОЛЕ

2 СТУДЕНАЯ ПОРА ЖИЗНИ

3 ЖИТИЕ ДЕВЯТОЙ КВАРТИРЫ

4 КАТАФАЛК ОТЪЕЗЖАЕТ ОТ СИНАГОГИ

5 ПИСЬМА КЛАДБИЩЕНСКОГО РОДСТВЕННИКА

6 МУЗЫКА МОЕГО ДЕТСТВА