Элизабет Ролле

Венец королевы

Глава I

Когда Гордон Трэверс вошел в холл, мистер Ландерс, более двадцати лет состоявший членом клуба и знавший всех его членов, сказал своему соседу:

— Вот человек, которым вы интересовались.

Оторвавшись от газеты, которую он читал, молодой человек живо поднял голову и с интересом посмотрел на вошедшего — высокого, хорошо сложенного темноволосого мужчину лет тридцати.

— Вы не могли бы представить меня ему?

— К сожалению, нет, для этого я недостаточно хорошо знаком с ним. Дождемся мистера Дженовера, он обещал прийти сегодня. Если сэр Трэверс к тому времени еще будет здесь, мистер Дженовер вас познакомит.

Молодой человек проводил взглядом неторопливо прошедшего в курительную комнату Траверса.

— Владелец коллекции Джакомо Росси, — пробормотал он по-французски.

— Вы истинный сын своего отца, Жан, — заметил мистер Ландерс — Драгоценности и еще раз драгоценности… Фамильное увлечение.

— Уверяю вас: лично я к ним совершенно равнодушен и приехал по поручению отца. Прошло больше тридцати лет, а он все не может успокоиться. Росси перехватил у него диадему, — знаменитый «Венец королевы», когда отец уже договорился о покупке.

— Так вы приехали сюда из-за этой вещицы! Сомневаюсь, что вам удастся купить ее. Сэр Трэверс человек очень богатый, едва ли он станет продавать диадему.

— Посмотрим… Расскажите мне что-нибудь о нем.

— Что именно?

— Меня интересует абсолютно всё. Понимаете, мистер Ландерс, когда покупаешь вещь, которую ее хозяин не очень-то хочет продавать, полезно узнать о нем как можно больше. Чтобы найти подход, как говорит отец.

— Вряд ли смогу быть вам полезным… От мистера Дженовера мне известно кое-что, но в основном о его отце, сэре Чарльзе Трэверсе.

— Наперед не знаешь, что пригодится. Буду вам очень признателен, если вы расскажете хоть что-нибудь.

Мистер Ландерс задумчиво посмотрел на собеседника. Жан был сыном Клода Древиля, друга его юности, с которым он был близок в Париже. Подумать только, что выдумщик и весельчак Клод потом буквально помешался на старинных драгоценностях и посвятил им всю жизнь. А сын у него милый мальчик. И деловой, кажется.

«Расскажу, что знаю, а там пусть сам решает, пригодится это ему или нет», — решил мистер Ландерс.

— Брак сэра Чарльза Трэверса с Джулией Росси был, как говорили, счастливым, но через два года она утонула во время шторма. Их сыну Гордону был тогда год. Через пять лет сэр Чарльз женился снова, на француженке. Она прожила с ним очень недолго, родила ребенка и вскоре после этого сбежала, бросив и сына, и мужа. Насколько сэр Чарльз обожал старшего сына, настолько терпеть не мог младшего, Джека. Когда сэр Чарльз умер, все его состояние досталось старшему сыну, младший по завещанию не получил ровным счетом ничего. Джеку тогда было пятнадцать лет. Однако Гордон Трэверс, в отличие от отца, относился к брату очень хорошо и не оставил его без поддержки. А через три года Джек умер, у него оказалась какая-то редкая болезнь крови. Говорят, его смерть сильно подействовала на Гордона Трэверса. Личная его жизнь тоже сложилась неудачно. Он женился и почти сразу развелся. Процесс получился довольно шумный. Необычайно красивая была женщина… И горячая. Его адвокат представил доказательства того, что она поддерживала связь со своим прежним любовником, и ей при разводе не удалось получить с Трэверса ни пенса. Она была в ярости. Ходили слухи, что то ли она сама, то ли ее любовник угрожали Трэверсу, но не на того напали… По натуре он человек замкнутый и малообщительный. Или стал таким. После развода живет в основном за границей. Он прекрасный спортсмен, держит яхту на Средиземном море, а зиму обычно проводит в горах. Здесь он появляется очень редко. Вам повезло, что вы застали его, однако, думаю, завладеть «Венцом королевы» вам не удастся.

Глава II

Разбрызгивая лужи, машина свернула на размытую проселочную дорогу. Ровное гудение мощного мотора сливалось с унылым шелестом дождя. По скользкой, глинистой дороге машина шла так же быстро, как по шоссе. Хотя впереди был крутой поворот, Трэверс не сбавлял скорость; он любил быструю езду, а в такую погоду и в столь поздний час на этой пустынной дороге опасаться было нечего. Неожиданно на самом повороте свет фар выхватил из серой дождевой мглы чью-то фигуру. Трэверс круто вывернул руль, машину резко бросило в сторону, развернуло, и, проехав юзом несколько метров, она остановилась на краю оврага. Рванув дверцу, Трэверс выскочил наружу. Из-за пелены дождя не было видно, куда исчез человек, которого удар машины сбросил с дороги.

— Вы живы? — крикнул Трэверс, наугад спускаясь по откосу.

— Да, — как-то нерешительно, словно говоривший был не вполне уверен в этом, отозвался дрожащий юношеский голос.

— Что с вами? — спросил Трэверс, наклоняясь к пострадавшему.

— Ногу больно…

— Я могу отвезти вас в больницу, но до города при такой погоде ехать больше часа. До моего дома гораздо ближе, и врач там есть. Будет лучше, если я отвезу вас к себе. Или вы хотите в город?

— Нет, — торопливо ответил юноша. — Не хочу.

— Никак не предполагал, что ночью кто-нибудь может идти по этой дороге, — сказал Трэверс, пристально всматриваясь вперед и объезжая неровности, чтобы толчки не причинили боли пострадавшему. Он сделал паузу, ожидая, что его пассажир объяснит, как оказался ночью в таком пустынном месте, но тот промолчал. — Осталось совсем немного, — вновь заговорил Трэверс. — Как вы?

— Ничего.

Вскоре машина плавно свернула на аллею, обсаженную высокими деревьями. Впереди виднелась темная громада дома.

— Разбудите доктора Уэйна и попросите прийти сюда, — приказал Трэверс вышедшему навстречу лакею.

Впервые он разглядел своего гостя в доме, когда тот, щурясь от яркого света, опустился на диван. Это был юноша не старше восемнадцати лет, среднего роста, худощавый, в поношенной одежде, к тому же насквозь мокрой. Пряди влажных светлых волос падали на лоб, лицо было испачкано землей и кровью из ссадин; из-под старых, стоптанных ботинок на полу растекались грязные лужицы.

— Потерпите, сейчас придет доктор, — сказал Трэверс.

Юноша на мгновение поднял на него глаза, оказавшиеся ярко-голубыми, затем вновь уставился на лужи возле своих ног.

Через несколько минут дверь открылась, и в комнату быстро вошел маленький полный человечек в круглых очках. Осмотрев пациента, доктор Уэйн весело сказал:

— Пустяки, молодой человек, сущие пустяки. Сначала займемся вашей ногой. Лежите спокойно. Гордон! — позвал он Трэверса. — Ему надо немедленно переодеться, иначе он схватит воспаление легких. Он же вымок до нитки.

— Я уже послал Джона за одеждой.

Доктор кивнул и принялся накладывать повязку, приговаривая:

— Все будет хорошо, сейчас вы ляжете спать, и все будет хорошо. С вашей ногой ничего страшного, всего лишь растяжение связок.

— Откуда он взялся? — спросил доктор у Трэверса, когда они вышли из комнаты.

— Я сбил его машиной.

— Сколько раз я предупреждал вас, что вы обязательно когда-нибудь попадете в аварию, — укоризненно сказал доктор. — Ни за что не сяду в машину, когда вы за рулем. Вам еще повезло, что вы не задавили его насмерть. И ему тоже, разумеется.

— У него ничего серьезного?

— Нет, только растяжение связок голеностопного сустава, ушибы и царапины. И еще огромный кровоподтек на бедре, как я понимаю, от удара машины. Удар был не сильный, он пострадал в основном при падении. Надеюсь, теперь вы станете осторожнее. Какая разница, приехать десятью минутами раньше или позже? Бессмысленная спешка! — Внимательно взглянув на Трэверса, доктор уже другим тоном спросил: — Вам дать чего-нибудь? Успокаивающего или снотворного? На вас лица нет.

— Нет, спасибо, не надо. Я и правда чуть не задавил его, он появился так неожиданно… На самом повороте! Это было как в кошмарном сне. Пустая дорога, и вдруг перед самой машиной — человеческая фигура.

— Я все-таки принесу вас снотворное.

— Не надо.

— Вас не переспоришь, — сердито сказал доктор и поправил свои круглые очки. — Спокойной ночи.

Доктор Уэйн появился в этом доме четверть века назад. Он был тридцатипятилетним преуспевающим врачом с прекрасной репутацией и большими надеждами на будущее, когда внезапная смерть одного из его пациентов показалась настолько странной, что доктора заподозрили в убийстве. Дело получило широкую огласку, падкие на сенсацию газетчики изобразили его расчетливым и хладнокровным убийцей, и, хотя в конце следствия выяснилось, что смерть наступила из-за оплошности медсестры, доктор Уэйн так и не оправился после этого испытания. Махнув рукой на карьеру, он оставил больницу и стал искать работу в каком-нибудь тихом местечке, где бы его никто не знал. Услышав, что сэру Чарльзу Трэверсу требуется домашний врач, Уэйн предложил свои услуги, произвел благоприятное впечатление и переехал в этот дом. Из-за уединенного образа жизни сэра Чарльза доктор Уэйн быстро стал для него гораздо большим, чем лечащий врач. Добродушный и покладистый, доктор был приятным собеседником для Трэверса-старшего и искренне привязался к Трэверсу-младшему, четырехлетнему Гордону, для которого, собственно, он и был приглашен: хотя мальчик рос здоровым, один внезапный обморок сильно напугал его отца, опасавшегося, что сын унаследовал больное сердце матери, и сэр Чарльз решил, что в доме необходимо иметь постоянного врача. Когда стало ясно, что эти опасения совершенно необоснованы, доктор уже настолько прижился в доме, что сэру Трэверсу и в голову не пришло отказаться от его услуг. Незаметно доктор Уэйн сделался как бы членом семьи и так свыкся с домом и его обитателями, что ему было трудно представить себя в другом месте. К тому же с рождением второго сына Трэверса, Джека, появился пациент, действительно нуждавшийся в его заботах, да и сам Трэверс с годами начал жаловаться то на печень, то на желудок. Когда Чарльз Трэверс умер и Гордон, в тот год закончивший Кембридж, вернулся домой, доктор сказал ему, что состояние здоровья Джека внушает серьезные опасения. Гордон сделал все возможное, но медицина оказалась бессильной. После смерти Джека дальнейшее пребывание доктора в доме Трэверса стало ничем не оправданным. Это мало беспокоило доктора Уэйна в материальном отношении — к тому времени он накопил достаточно, чтобы безбедно жить, не занимаясь практикой, однако необходимость под старость менять привычный жизненный уклад весьма огорчала его. Когда он сообщил Гордону о своем намерении покинуть его дом, тот стал уговаривать его отказаться от этой затеи. В итоге вопрос решился ко взаимному удовлетворению, и доктор об отъезде больше не заикался.

Утром доктор Уэйн зашел проведать своего пациента. Завершив осмотр, он сказал:

— Все в порядке, жара нет, дыхание нормальное. Из-за ноги придется вам недельку полежать, а там посмотрим.

Говорил он и делал все как-то рассеянно, время от времени пристально поглядывая на лицо больного, обрамленное волнистыми белокурыми волосами. Что-то озадачило доктора, он даже снял очки, тщательно протер их, надел снова, посмотрел еще раз; а выйдя из комнаты, пробормотал: «Наверное, померещилось».

После завтрака больного навестил Трэверс. Поинтересовавшись его самочувствием, он спросил:

— Кому-нибудь надо сообщить, что вы здесь?

— Нет.

Юноша повернул голову, и на его лицо упал мягкий дневной свет из приоткрытого окна. Трэверс вздрогнул.

— Вы… как вас зовут?

Юноша, смотревший куда-то вниз, бросил на Трэверса быстрый, внимательный взгляд, и в выражении его лица появилось что-то странное. Продолжалось это одно мгновение, и Трэверс не смог бы точно объяснить, что именно показалось ему странным.

— Джек… Джек Картмел.

Последовала довольно длинная пауза, затем Трэверс сказал:

— Из-за растяжения связок вам придется пробыть здесь неделю, а то и больше. Разумеется я возмещу вам все убытки. Вы работаете?

— Сейчас нет.

Складывалось впечатление, что расспросы ему неприятны.

В коридоре к Трэверсу подошел доктор Уэйн.

— Вы уладили эту неприятность?

— О чем вы?

— Ну, вы же на него наехали…

— Кажется, уладил, — рассеянно ответил Трэверс и подошел к высокому окну, выходящему в старый парк. Земля еще не просохла после ночного дождя, дорожки казались черными. Слабый ветер тихо и грустно шелестел в кронах огромных вязов. Доктор Уэйн несколько раз собирался заговорить, но каждый раз вместо этого лишь поправлял свои круглые очки. Наконец он решился.

— Гордон, вы заметили, что… — Доктор замялся. — Его внешность… мне показалось… — Он окончательно смешался и замолчал.

— Вас интересует, заметил ли я, что он похож на моего брата? — сказал Трэверс, продолжая смотреть в парк. — Да, конечно.

Глава III

Через неделю доктор Уэйн уехал встречать племянницу Алису Рамбюр, дочь своей покойной сестры, вышедшей замуж за француза. Алиса была девушка самостоятельная. После смерти родителей она продала свой дом и переехала сначала в Париж, а затем в Гавр. В последнем письме Алиса сообщила, что собирается выйти замуж за некоего месье Брюа, о подробностях обещала написать позднее, однако вместо этого известила, что приезжает в Англию, и просила встретить ее. Трэверс любезно предложил доктору привезти племянницу сюда, если это ее устроит. Доктор Уэйн был обеспокоен состоянием Джека Картмела, жаловавшегося на головокружение и боль в ноге, но, тщательно обследовав его перед отъездом, пришел к выводу, что ничего страшного нет, главное — не тревожить поврежденный сустав.

На столе возле дивана, где Джек располагался днем, лежало несколько книг, на ярких обложках которых были изображены заснеженные горные пики, пальмы, караваны верблюдов в пустыне, бурные водопады.

— Вы любите читать про путешествия? — спросил Трэверс.

— Люблю. Когда хорошо написано, кажется, что я сам везде побывал.

В руках у Джека была раскрытая книга, которую он читал перед приходом Трэверса, большая, толстая, с цветными иллюстрациями и довольно потрепанная.

— Вам она нравится? — спросил Трэверс, беря ее у Джека и медленно проводя ладонью по корешку. Это была любимая книга его брата, увлекавшегося описанием путешествий; даже перед смертью в бреду он говорил о каких-то экзотических странах, в которых в действительности никогда не был; очевидно, его расстроенное воображение питалось красочными картинками книги.

— Здесь много иллюстраций. С ними легче представить то, про что написано, — сказал Джек. — В тропиках на самом деле так красиво или это только в книжке?

— Не знаю, я не был в тропиках.

— А в горах? — Джек взял положенную Трэверсом книгу, полистал ее, нашел нужное место. — Вот в таких?

Высокие обрывистые скалы выглядели неприступными. Палец Джека упирался в самую высокую вершину.

— Бывал… У гор особая красота. Даже в самых мрачных скалах есть нечто притягательное. По фотографиям этого не почувствовать.

Джек вздохнул и закрыл книгу. Выглядел он значительно лучше, чем в первый день, хотя лицо сохраняло болезненную бледность.

— Вы плохо себя чувствуете? — спросил Трэверс, обратив на это внимание. — Может, вызвать врача из города?

— Нет-нет, не надо, — быстро сказал юноша. — Мне уже лучше.

Когда Джек начал ходить, опираясь на палку и сильно хромая, доктор Уэйн еще не вернулся: Алиса сообщила, что из-за непредвиденных обстоятельств задерживается, и он ждал ее в Лондоне.

Как только Джек смог вставать, его пригласили обедать в столовую. Кроме Трэверса за столом сидели еще двое: его секретарь Кейн Хелман и мистер Барнет. Худой, высокий Барнет держался со своей обычной рассеянностью и в разговоре почти не участвовал. Оживлялся он лишь в тех случаях, когда речь заходила о книгах, в особенности о книгах редких. Страсть к редким изданиям сыграла в его судьбе роковую роль: в сорок лет получив небольшое наследство, он сделался владельцем книжного магазина, однако сами книги интересовали его гораздо больше, чем коммерческая сторона предприятия. Особенно ценные издания он и вовсе не пускал в продажу, а годами хранил в специальном шкафу. Расстаться с полюбившейся книгой ему было так же трудно, как иному — с любимой женщиной. Несмотря на такое положение вещей, магазин продержался на удивление долго — десять лет, после чего Барнет полностью разорился. Потеря книг огорчила его неизмеримо больше, чем потеря капитала. Кто-то порекомендовал этого чудака Трэверсу, искавшему человека, который сумел бы привести в порядок его многотомную библиотеку. Барнет свободно читал на пяти европейских и двух древних языках; это, по мнению Трэверса, компенсировало некоторые его странности, носящие, впрочем, безобидный характер. Осмотрев библиотеку, где ему предстояло работать, Барнет откопал среди рукописей три-четыре, признанные им величайшими редкостями, и пришел к выводу, что происшедшая в его жизни перемена совершилась к лучшему. Тот факт, что эти книги ему не принадлежат, вряд ли был им как следует осознан и не имел особого значения, раз он мог ежедневно, ежечасно любоваться ими, изучать и расставлять по своему усмотрению. То, что за это занятие ему еще и платили, казалось мистеру Барнету превосходным и достойным удивления.

Однако полгода назад, — а жил он здесь уже три года, — произошел случай, вызвавший смех Трэверса, но нанесший Барнету душевную травму. Ален Рус, приятель Трэверса, заинтересовался принадлежавшей сэру Гордону средневековой рукописью, где упоминался кто-то из предков Руса, и Трэверс послал ему рукопись в подарок ко дню рождения. Для Барнета это явилось настоящим ударом. Он настойчиво отговаривал Трэверса от такого намерения и горячо убеждал, что можно подобрать другой подарок, которому Рус будет рад гораздо больше, чем рукописи. Когда же, несмотря на его отчаянные усилия, рукопись все-таки была отослана, Барнет долгое время ходил как в воду опущенный, а в разговоре с Трэверсом был настолько резок, что если бы это позволил себе кто-то другой, сэр Гордон попросил бы его немедленно покинуть дом. Постепенно их отношения вошли в прежнюю колею, но угроза лишиться еще какой-либо дорогой его сердцу книги с тех пор омрачала жизнь мистера Барнета подобно туче на горизонте. Мысль, что книгами могут распорядиться без его согласия каким-нибудь ужасным образом (под ужасным подразумевалось все, в результате чего книги ускользали из-под его надзора), была для Барнета мучительна. И те же книги являлись причиной его неприязни к Кейну Хелману.

Кейн был наполовину американцем. Когда его родители развелись, он вместе с матерью переехал в Англию, где закончил колледж, а затем нашел место секретаря у Трэверса. Молодой человек обладал непростительной, по мнению Барнета, привычкой брать сразу много книг и оставлять их потом в разных местах: в холле на первом этаже, в столовой, гостиной, а то и просто на подоконнике. Такая неряшливость выводила Барнета из себя, а когда он обнаружил один том в беседке в парке, то впал в настоящее исступление. Кейн в ответ на замечания с видом полнейшей невинности говорил:

— Неужели это я положил ее туда? Какая досада! Поверьте, мистер Барнет, я был совершенно уверен, что поставил ее на место. Не понимаю, как это случилось.

— А я не понимаю, как в ваши годы можно быть таким забывчивым. Скоро вы забудете, как вас зовут, — язвительно отвечал Барнет и удалялся, прижимая к груди спасенное сокровище.

В отличие от Барнета, Трэверс за три года ни разу не пожалел о выборе секретаря. Помимо деловых качеств, Кейн обладал хорошей спортивной подготовкой, зимой с удовольствием сопровождал его во время лыжных прогулок в горы и не принимал участия только в восхождениях на труднодоступные вершины.

За столом Джек оказался напротив Кейна. Непривычная сервировка смущала Джека и, боясь совершить какой-нибудь промах, он украдкой посматривал на соседей. Общего разговора не было. Трэверс и Кейн обменялись парой фраз, упомянув адвоката Трентона и железнодорожные акции, Барнет весь ушел в себя, что было его обычным состоянием. Джек нервничал, и поэтому есть ему не хотелось, к тому же относительно некоторых блюд он сомневался, сумеет ли благополучно справиться с ними, и предпочитал не брать их вовсе. Когда подали сладкое, Джек, успокоенный тем, что никто не обращает на него особого внимания, почувствовал, что голоден, и перепробовал все, съев при этом подряд пять булочек со взбитыми сливками. Когда он брал третью, дворецкий Джеймс Уилсон подумал, что хорошо воспитанный молодой человек вряд ли стал вести себя подобным образом; когда Джек взял четвертую, он решил, что хорошо воспитанный молодой человек определенно не стал бы вести себя подобным образом, а когда Джек потянулся за пятой булочкой, Уилсон сделал неопровержимое заключение, что тот вовсе не принадлежит к числу хорошо воспитанных молодых людей. Это его шокировало, и он утвердился во мнении, что таким людям здесь не место.

Встав из-за стола, Джек взял с блюда горсть засахаренных орехов и сунул в карман. Заметив насмешливый взгляд Кейна, он смутился, покраснел и не знал, что делать: то ли положить их обратно, что теперь казалось уже неприличным, то ли уйти с ними.

На помощь ему пришел Трэверс.

— В детстве я тоже обожал такие орешки и грыз их с утра до вечера, — сказал он, сглаживая неловкость. — У нас с вами, Джек, одинаковые пристрастия.

Барнет заметил, что засахаренные орехи употребляли еще в древние времена, например, в Египте, после чего Кейн вспомнил, что давно собирался почитать что-нибудь про Египет. Мистер Барнет беспокойно заерзал на стуле и пробормотал, что ничего интересного на эту тему в библиотеке нет. Однако Кейн не поддался и заявил, что придется ему самому заняться поисками, чем привел в ужас своего собеседника, представившего, как он варварски шарит на полках, внося беспорядок и опустошение. Оплошность Джека была забыта, и он спокойно удалился с орехами в кармане.

Проходя вечером через картинную галерею, расположенную в центре дома, а вернее сказать, замка, перестроенного на современный лад, Трэверс увидел Джека, медленно ковыляющего от одной картины к другой. Не отдавая себе отчета, зачем он это делает, Трэверс остановился и стал наблюдать за ним. Особенно подолгу Джек рассматривал портреты, то подходя ближе, чтобы разглядеть детали, то отступая подальше. Трэверс подошел к нему, когда Джек стоял уже у последней картины.

— Вам нравится?

— Хорошие картины, — задумчиво сказал Джек. — Только их слишком много. Когда сразу так много, все путается. Лучше, когда мало, чтобы на каждую смотреть подолгу, на каждое лицо.

— Лицо?

— Это я про портреты. Если долго смотреть, можно догадаться, о чем думает человек, которого нарисовали. Можно даже придумать, как он жил.

— Зачем? — спросил Трэверс, глядя на него с возрастающим любопытством.

— Так интереснее.

— И что же вам больше всего здесь понравилось?

Джек без колебаний указал на две небольшие картины, висевшие одна над другой.

— Те пейзажи.

На обеих картинах было изображено одно и то же: берег моря и гора со старинными белыми зданиями и стройными колоннадами храмов. На верхней все было окутано золотистой рассветной дымкой, сквозь которую пробивалось сияние белоснежного мрамора; море еще дремало в объятиях ночи, лишь один луч робко и нежно касался его волнистой поверхности; в воздухе было разлито радостное ожидание грядущего дня. На нижней картине море было мертвым, черным, гладким и неподвижным. Серые вечерние сумерки поглотили гору, и здания на ней напоминали могильные памятники; на самой вершине одна белоснежная колонна еще была освещена последним закатным лучом, но свет уходил, исчезал куда-то за край картины — печальная прощальная ласка перед вечной ночью. Обе картины принадлежали кисти неизвестного итальянского художника.

— Почему? — отрывисто спросил Трэверс, напряженно глядя Джеку в лицо. — Почему вам нравится именно это?

Здесь висели шедевры, созданные великими мастерами. Рядом с ними пейзажи живописца, чье имя затерялось в глубине веков, отступали на задний план, и из всех, кто бывал здесь, до сих пор они привлекали только одного человека: Джека Трэверса.

— Не знаю, — сказал юноша, опуская глаза. — Я не могу объяснить… Как они называются?

— «Восход» и «Закат», — нехотя ответил Трэверс — Это символы Греции, ее расцвета и гибели. — Он вдруг оборвал разговор, повернулся к собеседнику спиной и пошел прочь. Джек шагнул за ним, но Трэверс обернулся и холодно, даже враждебно сказал: — Спокойной ночи, мистер Картмел.

Лицо Джека стало хмурым.

— Мистер Картмел, — пробормотал он, когда Трэверс ушел. — Почему?

Глава IV

Ночью Трэверс внезапно проснулся. У него было ощущение, будто что-то разбудило его, но что? Он прислушался — все было тихо. Полежав неподвижно минут десять, Трэверс повернулся, устраиваясь поудобнее, и в этот момент его слух уловил слабый шум. Он доносился из-за стены, оттуда, где вот уже четыре года царила мертвая тишина. Четыре года назад в этой комнате долго и мучительно умирал Джек Трэверс; после его смерти никто не входил туда. Этого не могло быть, но ошибиться он тоже не мог: его тонкий слух уловил легкие, быстрые шаги. Отбросив одеяло, он встал и вышел в коридор. Дверь соседней комнаты была заперта. Трэверс еще раз потянул за ручку, постоял немного, потом вернулся к себе, зажег свет, открыл ящик маленького столика, достал старинную шкатулку и откинул крышку: на дне, покрытом тонким слоем пыли, тускло блеснул ключ. Было совершенно очевидно, что к нему давно не прикасались.

— Что за чушь, — произнес он, ставя шкатулку на место. — Бред какой-то.

Задвинув ящик, он насторожился — нет, ничего. Или все же кто-то быстро пробежал от двери запертой комнаты дальше по коридору? Трэверс снова выглянул в коридор: никого. Он уселся на постель. Положим, некто находился в комнате и заперся изнутри, когда он дергал дверь, а затем поспешно убежал. Но кто и зачем? Чем больше Трэверс думал, тем все это выглядело бессмысленнее и нелепее. В итоге он пришел к выводу, что никакого шума на самом деле не было, и лег спать.

— Как ваша нога? — осведомился он утром у Джека, продолжавшего сильно хромать.

— Болит немного.

— Вы бы поменьше ходили.

— Я хожу очень мало. — Джек замялся, а потом робко спросил: — Можно мне посмотреть библиотеку?

— Пожалуйста. — Трэверсу было неловко за вчерашнюю грубость, он чувствовал, что Джек уловил перемену в обращении и теперь не знает, как держаться. — Пойдемте, я вас провожу. Мистер Барнет не любит посетителей, но не принимайте его ворчанье всерьез.

Барнет после визита Кейна был в дурном расположении духа и, приди Джек один, попросту выставил бы его вон. При виде тысяч томов на лице Джека появился детский восторг.

— Сколько книг! Вот бы все прочитать! — воскликнул он, смутился и стал листать первую, попавшуюся под руки книгу.

К досаде мистера Барнета, это оказалась рукопись.

Он пристально наблюдал за действиями Джека, и, хотя при Трэверсе не пытался отобрать рукопись, было видно, что ему очень хочется это сделать. Наконец, не выдержав, он дипломатично сказал:

— Это для вас совсем неинтересно. Хотите, я дам вам детектив? На редкость увлекательный. Сейчас принесу.

— Спасибо, мистер Барнет, но я не люблю детективы, — сказал Джек, как-то весь разом погаснув.

Со дня на день должен был вернуться доктор Уэйн. Джек почти перестал хромать и только по лестнице поднимался и спускался с осторожностью, держась за перила.

Погода стояла сырая и холодная, видневшаяся из окна часть парка была пустынна; кроме двух конюхов, прогуливающих верховых лошадей, на дорожках не было ни души. Джек прижался лицом к стеклу, забрызганному снаружи каплями дождя, потом, приоткрыл одну створку — в комнату ворвался резкий, холодный ветер. Он поежился, закрыл окно, уселся на диван и взял книгу, открыл ее, но читать не стал; держа раскрытую книгу на коленях, он продолжал смотреть в окно. С севера надвигались низкие серые тучи, ветер усиливался, ветки деревьев гнулись с глухим звуком, похожим на отдаленный стон.

— Как холодно, — тихо произнес он, хотя в комнате было тепло. — Сыро и холодно…

Вечером лакей пригласил его к Трэверсу.

Пол и одна стена были покрыты огромным ковром в зеленовато-желтых тонах. На противоположной стене висела картина в старинной раме, еще одна — в простенке между двумя высокими узкими окнами. По обе стороны старинного камина в стену были вмурованы плиты с античными барельефами. Четыре больших кресла, вполне современные, обивкой в точности копировали расцветку ковра. Усевшись в одно из них, Джек утонул в его мягких объятиях.

— Вы пострадали из-за моей неосторожности, и я перед вами в долгу, — сказал Трэверс — Какая сумма будет достаточной, чтобы у вас не осталось неприятных воспоминаний об этом инциденте?

— Не знаю, — растерянно ответил Джек.

Пожав плечами, Трэверс вынул из бумажника несколько банкнот и протянул их ему. Джек встал, взял деньги и, не глядя, сунул их в карман.

— Завтра утром я поеду в город и подвезу вас. Или вам надо в другое место?

— Спасибо, — сказал Джек и быстро вышел.

— Странное создание, — пробормотал Трэверс, глядя на закрывшуюся дверь.

Утро наступило серое и холодное. Небо хмурилось, низкие, рваные тучи проплывали над мокрой землей.

Хотя Трэверс держал шофера, машину он обычно водил сам. Джек забрался на заднее сиденье, прижимая к себе старую, потертую сумку — единственную вещь, которая была при нем, когда Трэверс сбил его. Вид у него был подавленный, за всю дорогу он не произнес ни слова. Когда выехали на шоссе, начался дождь, такой же мелкий, как в ночь происшествия. На улицах людей было очень мало. Редкие, под зонтами, фигуры шли торопливо, прижимаясь к стенам домов.

— Куда вас подвезти? — спросил Трэверс.

— Мне все равно.

Решив, что Джек, погруженный в свои мысли, не понял вопроса, Трэверс спросил снова:

— Где вам удобнее выйти?

— Могу выйти здесь, — сказал Джек. — Какая разница…

Трэверс остановил машину. Вдоль улицы тянулись частные особняки. Трэверс с сомнением посмотрел на них, затем на Джека.

— Вы живете здесь?

— Нет.

— А где?

— Нигде, — сказал Джек, выйдя из машины и захлопывая дверцу — Какое вам дело…

Держа в руках сумку, которая, судя по тому, как он нес ее, была пустой, он пошел вперед. Дождевая пелена размывала очертания его невысокой фигурки, еще десяток шагов, и серая мгла поглотит его и он исчезнет в ней точно так же, как появился, вынырнув на дороге перед машиной Трэверса.

Машина рывком тронулась с места. Трэверс приоткрыл переднюю дверцу.

— Джек! Послушайте, Джек!

— Что вам от меня надо? — хмуро спросил Джек, останавливаясь.

— Идите сюда. Садитесь.

Теперь Джек сидел рядом с Траверсом. Нахохлившись, он молча смотрел прямо перед собой.

— Почему вы не сказали мне этого раньше? — мягко спросил Трэверс.

— Зачем? Вы же мне заплатили, чего же еще…

— Чем вы занимаетесь?

— Так… чем придется.

— А все-таки?

— Последний месяц служил в магазине, но оттуда меня выгнали.

— За что?

— Из-за одного недоразумения, — неопределенно сказал Джек.

— А потом?

— Потом хозяйка выставила меня из комнаты, потому что мне нечем было за нее платить. В городе работы я не нашел и хотел наняться на какую-нибудь ферму в пригороде. Я ехал на попутной машине, она сломалась, и я застрял на дороге.

Трэверс подумал, что тяжелая, требующая большой физической силы работа на фермах ему не подходит.

— Родственники у вас есть?

Джек отрицательно покачал головой.

— Родители умерли, а больше никого и не было.

После недолгого размышления Трэверс сказал:

— Мистеру Барнету нужен помощник помоложе, который вместо него лазил бы по полкам. Мне кажется, вы прекрасно справитесь с этой работой.

Барнет встретил Джека скептически. Не то чтобы он вообще был против помощника, однако Джек поначалу показался ему неподходящим для этой роли, и он выражал свое недовольство сердитым ворчаньем и резкими, порой даже грубыми замечаниями, которые беспрестанно делал Джеку. Однако юноша, очевидно, был не избалован хорошим отношением и поведение Барнета воспринимал без обиды, пропуская мимо ушей его выпады. С книгами он обращался очень аккуратно, а шкаф с рукописями по собственной инициативе не открывал вовсе, и мистер Барнет, ожидавший от него одних неприятностей, начал успокаиваться, а затем нашел, что в его присутствии есть и положительные стороны. Окончательно мир был заключен после того, как Джек заметил забытую — или оставленную нарочно? — Кейном книгу в холле на первом этаже, в то время как сам Барнет засмотрелся на почтальона и проследовал мимо.

— Подумать только! — с негодованием вскричал мистер Барнет. — Латынь! Что он понимает в латыни?! Наверняка дальше названия не продвинулся. Я давно говорил сэру Трэверсу: библиотеку надо запирать на ключ! О каком порядке может идти речь, если все берут, что хотят. — Кого он имел в виду под «всеми» было неясно, кроме самого Трэверса библиотекой пользовались только доктор Уэйн, Кейн да изредка живущий поблизости священник. — Скоро все растащат, — бормотал мистер Барнет, поднимаясь по лестнице. — Все, все. Если он и до рукописей доберется, тогда конец.

Сделанное предположение ужаснуло его, он живо представил Кейна, бросающего где попало драгоценные свитки, и глаза его засверкали праведным гневом. Больше всего мистера Барнета угнетала невозможность контролировать, что именно Кейн берет из библиотеки: помещение не запиралось, и Кейн мог зайти в любое время, даже тогда, когда самого его там не было. Правда, старинные рукописи хранились отдельно, в особом шкафу, который он закрывал на ключ, но если Кейн заинтересуется ими, Трэверс распорядится открыть заветный шкаф.

— Вот из таких и получаются настоящие разбойники! — воскликнул Барнет, толкнув дверь библиотеки.

— Почему? — спросил Джек, опешив от его крика.

— Как почему? Книги-то не его! — пояснил мистер Барнет, назидательно подняв палец. — А он ими распоряжается будто своими.

Джек едва удержался от смеха. Простая мысль, что книги не принадлежат Кейну точно в такой же степени, как и ему самому, мистеру Барнету никогда не приходила в голову. Как бы то ни было, Джек после этого стал пользоваться его доверием настолько, несколько это вообще было возможно.

С появлением Джека в доме что-то неуловимо изменилось, благодаря его присутствию иной стала сама атмосфера Живость и непосредственность соседствовали в нем c застенчивостью; встретив недоброжелательное отношение, он сразу терялся, однако в доме Трэверса один Кейн обращался с ним с некоторым холодком. Сам Трэверс относился к Джеку с явной симпатией, необычной для его замкнутой и сдержанной натуры, и даже разрешил завести собаку — маленького черного пуделя, хотя сам собак не держал. Потерявшая хозяина собачонка увязалась за Джеком в городе, куда он ездил по поручению Барнета, и он взял ее с собой, Рик, как назвал пуделя Джек, обладал общительным нравом и бесцеремонно лез в любую открытую дверь, кроме библиотеки, откуда Барнет безжалостно выгонял его. Из-за этого пудель вообще недолюбливал Барнета и встречал его звонким, сердитым лаем, а ко всем остальным относился весьма дружелюбно. Комнаты хозяина дома почему-то представлялись псу особенно заманчивыми, и он проникал туда при каждой возможности. Если Джек был занят и не обращал на него внимания, Рик отправлялся к Трэверсу, выделяя его из всех обитателей дома, преисполненный уверенности, что тот от этого в восторге. Был ли Трэверс рад оказываемому предпочтению, оставалось неизвестно, однако у него не хватало духа разочаровать Рика и выставить вон.

Мистер Барнет был доволен не столько тем, что получил помощника, сколько тем, что в лице Джека приобрел слушателя, безропотно внимавшего всем его речам, добрая половина которых сводилась к планам того, как сделать библиотеку недоступной для всяких невежд. Вскоре у Джека создалось впечатление, что идеальная с точки зрения мистера Барнета библиотека представляет собой неприступную крепость с громадными стенами и множеством хитрых ловушек и мрачных подземелий, предназначенных для тех, кто вознамерится добраться до драгоценных книг. Характер у Джека был покладистый, и он терпеливо выслушивал, все высказывания Барнета, никогда не показывая, что постоянное ворчанье ему уже надоело. Однако случалось, что Джек вдруг ни с того ни с сего становился угрюмым и молчаливым, разительно не похожим на самого себя. В такие минуты он стремился остаться один, если не считать пуделя, которого он ласкал, посадив на колени. Рик преданно тыкался мордочкой в его ладони и норовил лизнуть в лицо.

Как-то в субботу во второй половине дня Трэверс поехал в город, чтобы купить себе кое-что из обуви, а заодно посмотреть лыжное снаряжение. Джек тоже собирался в город, и Трэверс предложил подвезти его. Подъезжая к магазину, Трэверс решил, что сейчас самое время воспользоваться удобным случаем: он уже давно хотел дать юноше денег, чтобы тот купил себе приличную одежду, и долго обдумывал, как бы сделать это потактичнее. Опасаясь обидеть Джека, Трэверс даже подумывал, не сделать ли эти покупки самому, но потом отказался от такого намерения: приобретенные на глаз вещи могли не подойти.

Выйдя из машины, он сказал Джеку: «Пойдемте», и юноша, у которого были совсем иные планы (он хотел посмотреть новый фильм), отправился за ним, недоумевая, зачем он понадобился. Когда Джек понял, в чем дело, это его вовсе не обрадовало, он был смущен и растерян и думал только о том, как бы побыстрее уйти. Трэверсу пришлось положиться на самого себя и на мнение продавца, Джек же выступал в роли безмолвного манекена.

Усевшись в машину, Джек безрадостно уставился на кучу свертков на заднем сиденье.

— Вид у вас как на похоронах, — сказал Трэверс, бросив взгляд на его унылое лицо.

— Извините, — густо покраснев, сказал Джек и добавил: — Я вам очень благодарен.

— Не за что. Мне это доставило больше удовольствия, чем вам. — Трэверс усмехнулся, и усмешка эта была невеселой. — Иногда надоедает покупать все только для себя… — Он нахмурился, словно сожалея, что сказал это.

— Извините, — повторил Джек вконец упавшим голосом.

— Ну вот, вы совсем приуныли. Так не годится! Бросьте, лучше скажите, какой фильм вы собираетесь посмотреть.

Однако Джек, пропустив мимо ушей вопрос насчет фильма, продолжал сосредоточенно смотреть на покупки. Постепенно выражение его лица изменилось.

— Зачем мне столько вещей, — пробормотал он, — лучше б…

— Лучше б что? — спросил Трэверс, так как Джек оборвал фразу.

— Ничего.

Воспользовавшись тем, что возле перекрестка машина остановилась, Трэверс обернулся и сказал с улыбкой:

— По-моему, вы предпочли бы получить вместо этого что-то другое. Что именно?

— Я больше ничего не хочу, — нетвердо возразил Джек, колеблясь, и Трэверс понял, что был прав и тот действительно чего-то хочет.

— Джек, не заставляйте меня гадать. Что вы хотите?

— Это в другом месте продается…

— Где?

Название улицы было Трэверсу незнакомо, и Джеку пришлось объяснить, как туда добраться. Машина свернула с широкой улицы, по которой они ехали к магазину спортивных принадлежностей. Джек вдруг занервничал и сказал, что ему пора в кино, иначе он опоздает; однако когда Трэверс поинтересовался, во сколько начинается сеанс, выяснилось, что он этого не знает. Вполне невинный вопрос Джек воспринял почти враждебно, а потом неожиданно сделал попытку на ходу выскочить из машины, так что Трэверс едва успел перехватить его. Он рванул его за руку, и Джек шлепнулся обратно на сиденье.

— Ненормальный! Довольно мне с вами дорожных происшествий. Если хотите выйти, пожалуйста. — Трэверс затормозил, и машина остановилась. Джек продолжал сидеть на месте. — Что, опять передумали?

Джек, весь сжавшись, молчал.

— Что с вами? — мягко спросил Трэверс. — Я вас чем-нибудь обидел?

— Нет, — ответил Джек едва слышно.

— Тогда в чем дело?

— Ни в чем…

— Подвезти вас к кинотеатру или поедем дальше?

— Я в кино не пойду.

— Тогда поедем дальше?

Джек бросил на него странный взгляд и промолчал. Трэверс расценил его молчание как знак согласия. Длинная машина с трудом продвигалась по узким улочкам, и Трэверс уже забеспокоился, сумеет ли повернуть обратно, когда Джек сказал:

— Остановите здесь.

Слева виднелся маленький магазинчик с одной тусклой витриной. Джек посмотрел на витрину, и на его лице появилось выражение удовлетворения — вещь, которую он хотел, была на месте. Находившиеся за пыльным стеклом предметы поставили Трэверса в тупик. Там лежали: бритвенный набор, трость, дешевые стеклянные украшения, большая коробка с заводной игрушкой, пестрый свитер и индийская шкатулка. Крайне озадаченный, Траверс методом исключения остановился на шкатулке, но, к его величайшему изумлению, Джек застенчиво ткнул пальцем в тот угол витрины, где лежала игрушка. Трэверс постарался сохранить невозмутимый вид, несмотря на то, что смех буквально душил его, и прилагал титанические усилия, чтобы не засмеяться.

Для этого магазинчика, а точнее лавки, игрушка была дорогой. Она лежала здесь уже много лет, жители этого квартала обходились игрушками подешевле. В детстве Джек часто прибегал к заманчивому магазину и, прижавшись лицом к стеклу, с восхищением рассматривал сокровище, мечтая получить его в подарок на день рождения или на Рождество. Мечта так и осталась мечтой: игрушка была чересчур дорогой для его матери. После ее смерти, уже подростком, он продолжал порой приходить сюда; хотя сама игрушка была уже не нужна ему, острое желание получить ее от кого-нибудь в подарок сохранилось. Не понимая этой разницы, он начал копить на нее деньги. Набрав, наконец, нужную сумму, он пошел к магазину, но по дороге почувствовал, что покупка не принесет радости: надо было, чтобы ее купил для него кто-то другой. Кто-то другой… Но Трэверс?.. Имел ли он право принять этот подарок от Трэверса?

Когда коробка уже лежала в машине, заняв последнее свободное место на заднем сиденье, Трэверс все-таки не выдержал. Смеялся он долго и весело, как, наверное, не смеялся уже очень давно, потом, положив руку на колено насупившегося Джека, сказал:

— Не обижайтесь на меня, Джек. Эта покупка была самой замечательной.

Глава V

Поведение Алисы начинало всерьез беспокоить доктора Уэйна. Почему она не едет или, на худой конец, не сообщит, что раздумала ехать? Разговаривая по телефону с Трэверсом, он, вопреки добродушному нраву, без устали бранил Лондон, лондонские гостиницы и в особенности причуды своей племянницы, а Трэверс зачитывал ему очередную телеграмму Алисы, где она опять сообщала, что еще немного задержится. Сколько еще ждать ее, да и приедет ли она вообще? В глубине души доктор недоумевал, что племяннице понадобилось в Англии и зачем она просила ее встретить. Двадцатитрехлетняя Алиса Рамбюр была не из тех, кто нуждается в опеке, и настойчивая просьба встретить ее и непонятное промедление все сильнее тревожили доктора Уэйна. Одновременно он все больше сердился на племянницу за эти глупые телеграммы. Разве нельзя сообщить толком, в чем дело? Наконец в один из дней он увидел ее изящную фигурку среди пассажиров прибывшего в Лондон парохода. Алиса была утомленной и бледной и сразу спросила, успеют ли они сегодня сесть на поезд.

— Можно успеть, если заехать в гостиницу за моими вещами, а оттуда сразу на вокзал. Но к чему такая спешка?

Однако Алиса уже останавливала такси. Опомнился и отдышался доктор только в поезде, в который они влетели в последнюю минуту.

— Объясни мне: зачем мы несемся как сумасшедшие или как преступники, за которыми по пятам гонится полиция? — воинственно вопросил он. — Почему я, прождав тебя черт знает сколько, должен теперь бежать сломя голову, будто мне не шестьдесят лет, а двадцать? Что все это значит, хотел бы я знать?

Сейчас Алиса казалась еще бледнее, чем на причале.

— Просто я не люблю ночевать в гостинице. Извини, что причиняю тебе столько хлопот.

— Ну хорошо. А твой жених, месье… месье… прости, забыл его фамилию.

— Незачем вспоминать. Мы расстались, насовсем. Как говорится, не сошлись характерами.

«Ясно, — подумал доктор, — она рассорилась с ним перед отъездом, оттого и задержалась. Выясняли отношения».

— У тебя здесь какие-нибудь дела?

— Нет, просто хочу пожить здесь месяц-другой, посмотреть Англию…

— Надеюсь, вначале ты все-таки поживешь у меня.

— А владелец дома? Ты как-то писал, что гости у него бывают очень редко. Может, он будет недоволен моим приездом?

— Нет, сэр Трэверс вовсе не такой нелюдимый, как ты вообразила. Немного замкнут, но не более.

До дома они добрались к ужину. Сославшись на плохое самочувствие после дороги, Алиса от еды отказалась и удалилась в отведенную ей комнату.

К ужину пришел мистер Харт, местный священник, старый приятель доктора. Джон Харт появился в этих краях лет на пять раньше Уэйна. Ходили слухи, что попал он сюда из-за любовной истории, поговаривали и о внебрачном ребенке. Какова бы ни была причина, карьера его резко оборвалась, завершившись местом сельского священника; впоследствии, когда разговоры уже поутихли, стало известно, что отец лишил его наследства, оставив свое довольно значительное состояние дальнему родственнику. Это дало толчок новой волне сплетен, но постепенно и она стихла: невозмутимое молчание Харта и безупречность поведения были плохой пищей для досужих домыслов. С доктором его сблизила определенная общность судьбы: оба потерпели крах в начала карьеры. Харт получил прекрасное образование, и Сэр Чарльз, найдя его интересным собеседником, неоднократно приглашал к себе, так что вскоре тот сделался в замке своим человеком. Деятельность сельского священника во многом зависела от столь состоятельного человека, владевшего окрестными земельными угодьями, как Трэверс, однако, невзирая на эту зависимость, Джон Харт никогда не подлаживался к сэру Чарльзу, чем завоевал его уважение. После его смерти Харт наведывался в замок из-за доктора, вечерняя партия в карты у обоих уже вошла в привычку, хотя назвать их близкими друзьями было бы ошибкой. Харт принадлежал к людям, которых уважают, но мало кто любит. Была ли его сдержанность и некоторая душевная холодность следствием погубивших карьеру обстоятельств или природным свойством натуры, судить трудно. Что касается нужд прихода, то иметь дело с Гордоном Траверсом было намного легче, чем с его отцом: в отличие от сэра Чарльза Гордон не проявлял интереса к деятельности священника, но вместе с тем никогда не отказывал в деньгах на благотворительные цели, хотя сам ни разу не принял участия в подобных мероприятиях.

За ужином собрались все обитатели дома, кроме Алисы. Присутствие за столом Джека доктором было воспринято как нечто вполне естественное; мистер Харт увидел его впервые, и Джек ощутил на себе пристальный взгляд его темных, проницательных глаз. Очевидно, кое-что Харт о нем уже слышал — после ужина он подошел к Траверсу и торжественно, произнес:

— Сэр, вы сделали доброе дело!

Трэверс ответил крайне сухо — в данном случае его не интересовало чужое мнение, однако Харт продолжал говорить и отметил, что Джек производит очень приятное впечатление.

Прошло почти две недели со дня приезда Алисы. Все это время она либо сидела у себя в комнате с книгой, либо гуляла в парке и лишь однажды уезжала на целый день, чтобы пройтись по магазинам. Ее поведение мало согласовывалось с намерением посмотреть Англию; даже в доме она стремилась к одиночеству.

В воскресенье Алиса с утра ушла гулять в сопровождении Кейна. Барнет отправился в город покупать новые увеличительные стекла, необходимые для работы над старыми рукописями, — на днях он уронил свой ящик с лупами так неудачно, что все разбилось. С ним уехал и Джек, он ездил в город каждое воскресенье и возвращался, как правило, вечером. Настроение у него после этих поездок всегда портилось.

— Похоже, Картмел весь день смотрит самые скучные кинофильмы, — ехидно сказал как-то Кейн. — Оттого у него потом такая кислая мина.

Когда Алиса с Кейном поднялись на холм, откуда были видны ворота, через них проехала серая машина.

— Kтo это приезжал? — спросила потом Алиса у доктора.

— Какой-то француз, хотел купить бриллиантовую диадему «Венец королевы». Сэр Трэверс, конечно, отказался продавать.

Алиса изменилась в лице.

— Неужели опять? — прошептала она.

— Что ты говоришь? — не расслышал доктор.

— Ничего, — ответила Алиса и поспешно ушла.

К ужину вернулся Барнет, усталый, но довольный, осторожно неся под мышкой громоздкую коробку с новыми лупами; следом за ним явился и Джек. За ужином говорил один Барнет. Кейн затеял было легкую болтовню с Алисой, но та отвечала односложно и неохотно. Зато мистер Барнет не обращал ни малейшего внимания на то, слушают ли его, и с увлечением рассказывал о своих сегодняшних приобретениях и о том, какие мелкие детали он теперь сможет увидеть. Говорить ему никто не мешал, но никто и не слушал, только доктор иногда вставлял фразы типа «Неужели?» или «Не может быть!»

После ужина доктору пришла в голову удачная, как он полагал, мысль: он попросил Траверса показать Алисе бриллиантовую диадему. Трэверс вынул из кармана ключ — утром он по просьбе приезжавшего француза, сославшегося на мистера Дженовера, показал ему диадему и потом, заперев сейф, машинально сунул ключ в карман — и протянул его дворецкому.

— Принесите из сейфа черный футляр, он лежит в самом низу.

Когда дворецкий удалился, Алиса спросила:

— Вы доверяете ключ от сейфа с драгоценностями прислуге?

— Уилсон служит здесь тридцать лет, и у меня нет причин не доверять ему, — ответил Трэверс.

Алиса отрывисто рассмеялась.

— Эта вещь дорого стоит? — спросил у доктора Джек с внезапно пробудившимся интересом.

— Сам я в драгоценностях не разбираюсь, но слышал, что диадема очень дорогая, — сказал доктор Уэйн.

Минут через пятнадцать появился сконфуженный, красный дворецкий.

— Простите, сэр, — обратился он к Трэверсу, — я уронил ключ на лестнице, и он куда-то закатился. Пожалуйста, подождите немного, сейчас мы его отыщем.

И дворецкий исчез с удивительным для его дородной фигуры проворством. Прошло полчаса, а ключ все не находился.

— Пойду взгляну, где Уилсон его выронил, — сказал Кейн. — Наверное, он ищет не там, где надо.

К нему присоединились Алиса и Джек. Безрезультатные поиски продолжались еще около получаса, после чего были отложены до утра. Утром ключ нашелся сразу, его обнаружила убиравшая коридор горничная. Накануне поиски велись в основном на лестнице и под ней, куда, как предполагалось, ключ мог скатиться, верхний же коридор осмотрели один раз, бегло, поскольку дворецкий полагал, что уронил ключ на лестнице.

Когда Трэверс открыл футляр, вокруг него собрались все, включая священника, с которым доктор намеревался посетить фермера Бартона; тому было необходимо лечь в больницу, но Бартон упорно отказывался, и доктор надеялся с помощью священника уговорить упрямца.

То, что диадема стоит очень дорого, было ясно даже человеку, плохо разбирающемуся в драгоценных камнях. На фоне черного бархата бриллианты переливались всеми цветами радуги.

— Старинная вещь? — оживившись, спросил Барнет.

— Неужели вас интересуют не только старинные книги, но и старинные украшения? — пошутил доктор.

— Италия, семнадцатый век, — ответил Трэверс.

— «Венец королевы», «Венец королевы», — бормотал Барнет. — Ну да, точно, «Венец королевы». Эта вещь упоминается в исторических хрониках. Сейчас, подождите. Как же там написано… А, вот, вспомнил: она послужила причиной гибели двух родов. Каждый из них стремился завладеть диадемой до тех пор, пока они полностью не истребили друг друга.

— Мрачная история, — заметил доктор. — Утешает только то, что она закончилась три века назад и мы можем спать спокойно, — оптимистически продолжил он. — Нам, по крайней мере, не надо опасаться, что темной ночью отряд рыцарей, размахивая мечами, ворвется в замок, чтобы похитить сокровище и прекрасных дам.

— Сколько стоит эта диадема? — повторил Джек свой вчерашний вопрос.

— Я не оценивал ее, но это, безусловно, самая дорогая вещь из коллекции моего деда, — ответил Трэверс.

Джек, закусив губу, отошел к окну.

Глава VI

Через день к Трэверсу приехал доктор Бэрридж. Джеральд Бэрридж был хирургом и владел небольшой, прекрасно оборудованной клиникой, расположенной в пригороде, примерно посередине между городом и замком Трэверса. Живя близко друг от друга, Трэверс и Бэрридж познакомились тем не менее в Альпах, куда их привело увлечение альпинизмом. Во время бури они отстали от группы и добирались до лагеря вдвоем. Трэверс трудно сходился с людьми, но Бэрридж ему понравился, и он с удовольствием поддерживал это знакомство. Наиболее характерной чертой Джеральда Бэрриджа была невозмутимость и способность сохранять спокойствие при самых критических обстоятельствах; помимо этого он отличался редкой наблюдательностью и умением определять скрытые мотивы человеческих поступков: если бы он не стал хирургом, из него получился бы прекрасный психиатр.

На лестнице у подъезда кто-то стоял. Бэрридж прищурился — солнце слепило его. Еще минута езды, и по русым волосам он узнал Кейна. Секретарь сэра Гордона всегда прекрасно одевался, а сейчас в его облике, была даже некоторая щеголеватость. В руке он держал большую желтую розу, только что срезанную в оранжерее.

— Это вы меня встречаете с цветами? — улыбнулся Бэрридж.

Кейн засмеялся.

— Должен вас разочаровать, мистер Бэрридж, не вас. У нас гостит дама, молодая и красивая, и я намерен преподнести розу ей.

— Какое непостоянство! А что сказала бы леди Хильда?

Хильда Холдернесс была младшей дочерью сэра Саймона Холдернесса, в чьем доме Кейн последний год появлялся настолько часто, насколько позволяли его секретарские обязанности, и причина этих посещений ни для кого не была тайной.

— Хильда уехала в Италию до конца месяца, сказал Кейн, и на его красивом лице отразилось искреннее огорчение, но oн тотчас снова заулыбался. — Меня вероломно бросили, и я могу ухаживать за кем хочу… до конца месяца. Сэр Трэверс у себя, — добавил он, — а доктор с мисс Алисой — это его племянница — пошли в парк, но обещали скоро вернуться.

В аллее показались доктор с молодой женщиной. Бэрридж подождал их, и они вместе вошли в дом. Дворецкий сообщил, что сэр Гордон недавно ушел на конюшню вместе с Джеком.

— Кто это — Джек? — спросил Бэрридж у Кейна.

— Уилсон говорит про Картмела, его здесь все называют просто Джек, — пояснил Кейн. — Он помогает мистеру Барнету в библиотеке.

— Неужели Барнет добровольно впустил постороннего в свое святилище?

— Картмела взял сэр Трэверс. — Кейн замялся, потом добавил: — Видите ли, мистер Бэрридж, по словам доктора Уэйна, Картмел очень похож на покойного брата сэра Трэверса.

— А вам его присутствие, похоже, не нравится? — спросил Бэрридж, пригладив свою аккуратно подстриженную короткую каштановую бородку.

— Меня это не касается, — сдержанно ответил Кейн. Он был слишком хорошо воспитан, чтобы обсуждать поступки человека, у которого находится на службе.

Когда Трэверс вошел в холл, сопровождавший его белокурый юноша, заметив гостя, отступил в сторону. Разговор с Кейном пробудил у Бэрриджа любопытство, однако он не мог оценить степень сходства Картмела с покойным Джеком Трэверсом: как и Кейн, он познакомился с Гордоном Трэверсом уже после смерти его брата. Во внешности Картмела Бэрридж не обнаружил ничего отталкивающего, что объясняло бы антипатию Кейна, наоборот, Джек показался ему симпатичным. Впрочем, вскоре внимание Бэрриджа переключилось на Алису. Неровность ее поведения и нервозность бросались в глаза. Приняв от Кейна цветок, она весело поблагодарила его, но вскоре отошла от остальных, хмурясь и словно не замечая ничего вокруг.

— Джеральд, мы бессильны развеселить мисс Алису, попробуйте вы, — сказал Трэверс.

Бэрридж предложил ей прогуляться по парку. Сначала они ходили вдвоем, и он рассказывал ей всякие забавные случаи из своей практики, потом к ним присоединились Трэверс с Кейном. Они посидели вчетвером в открытом павильоне, затем Бэрриджа позвали к телефону, и Алиса вместе с ним пошла к дому. Вскоре после их ухода Трэверс направился в сторону конюшни, и Кейн остался один.

Вечером Алиса вспомнила, что забыла в павильоне свою сумочку, и Трэверс послал за ней лакея. Получив сумку, Алиса открыла ее, пошарила в маленьком карманчике, затем перебрала все лежавшие там вещицы и растерянно сказала:

— У меня исчез браслет.

— Твой браслет с рубинами? Он же утром был у тебя на руке, — удивился доктор.

— Да, но когда мы гуляли, я оцарапала запястье и сняла браслет. Он лежал в сумочке.

— Значит, его украли, — изрек мистер Барнет. — Кто же бросает где попало сумочки с драгоценностями! Надо выяснить, кто там побывал после вас.

Произнесенное Барнетом слово «украли» произвело неприятное впечатление на присутствующих. Джек при этом быстро оглядел всех, и Бэрридж увидел в его глазах страх.

— Мистер Барнет, после мисс Алисы в павильоне оставались я и Кейн, — сказал Трэверс — Вы подозреваете нас?

— Нет, пожалуй, — подумав, без всякого смущения ответил Барнет.

— Благодарю вас, мистер Барнет, — иронически сказал Трэверс. — Кейн, вы чувствуете себя польщенным? Ваша, так же как и моя, порядочность подверглась сомнению, но вопрос все же был решен положительно.

Трэверс несомненно обладал чувством юмора, иначе Барнет давно бы лишился места. Кейн рассмеялся:

— Мисс Алиса, я уверен, что ваш браслет найдется.

Расстроенная Алиса поднялась к себе, чтобы переодеться к ужину; снимая костюм, она почувствовала в кармане жакета что-то тяжелое и обнаружила там браслет. Значит, браслет вообще не терялся и она совершенно напрасно поставила всех в неловкое положение? Девушка спустилась в столовую.

— Я нашла браслет, — сказала она, преодолевая смущение. — Оказывается, вместо сумочки я сунула его в карман. Мне очень неприятно, что так получилось.

— Я же говорил, что он найдется, — заметил Кейн.

Взглянув на Джека, Бэрридж увидел, что его лицо выразило облегчение.

Зайдя после ужина в библиотеку, Бэрридж обратил внимание на раскрытую папку с карандашными рисунками, лежавшую на столе возле окна, заинтересовавшись верхним рисунком, он просмотрел и остальные, а один разглядывал особенно долго.

— Чье это? — спросил он Барнета, который, услышав в библиотеке шаги, тотчас возник рядом, будто материализовавшись из воздуха.

— Это Джек рисует, сегодня он весь день тут сидел.

— Гордон, вы обратили внимание, что, когда пропал браслет, Картмел испугался? — спросил он, беря сигару.

— Нет, ничего подобного я не заметил. Вы, наверное, ошиблись. Чего ему бояться? Его в павильоне не было.

«Вот именно, чего ему бояться? — подумал Бэрридж. — Если бы он оставался там последним вместо Кейна, тогда понятно, но его там не было. Почему же он испугался, что его обвинят в краже?»

— Кстати, он хорошо рисует, — вслух заметил Бэрридж, меняя тему. — Он где-нибудь учился?

— Вряд ли… — В сущности, Трэверс мало знал о прошлом Джека; после того как они вернулись из города, Трэверс не задал юноше ни одного вопроса. — Я видел его рисунки, у него, безусловно, есть способности.

— Он рисует в основном лица, и по этим рисункам видно, как он относится к людям, которых рисует, — задумчиво сказал Бэрридж. — Например, по портрету Барнета сразу заметно, что Джек не во всем воспринимает его всерьез. — Закурив сигару, Бэрридж откинулся на спинку кресла. — А свой собственный портрет вы видели?

— Нет.

Бэрридж догадался, о чем подумал Трэверс, он был совершенно уверен, что тот никогда этого не спросит.

— Знаете, Гордон, — сказал он, попыхивая сигарой, — он мог бы показать вам ваш портрет.

Глава VII

Войдя в конюшню, Трэверс обнаружил, что стойло Халлы пусто, а оба конюха на месте.

— Кто на ней уехал? Кейн?

— Нет, сэр, Халлу взял мистер Картмел.

— Вы дали ему сесть на эту бешеную тварь?! Он же не умеет ездить!

— Сэр, он сам ее выбрал, — ответил конюх. — Я ему говорил, что кобыла с норовом.

Трэверс вскочил на рослого вороного жеребца.

— Куда он поехал? — спросил он сквозь зубы, вырывая поводья из рук конюха.

— К озеру, сэр, по розовой аллее.

От сильного удара хлыстом не привыкший к подобному обращению жеребец встал на дыбы. Трэверс ударил снова — захрапев, конь стрелой помчался по аллее.

— Красиво скачет, — сказал подошедший вместе с Кейном Бэрридж, любуясь распластавшейся в стремительном беге лошадью.

— Сэр Трэверс догоняет мистера Картмела, который уехал на Халле, — пояснил перепуганный конюх.

— На Халле? — крикнул Кейн. — Какой идиот дал ему Халлу?!

Он одним прыжком взлетел в седло приготовленной для него лошади (все они собирались на верховую прогулку) и помчался за уже исчезнувшим в конце аллеи Трэ-версом. Бэрридж держался в седле значительно хуже и, решив, что такие гонки не для него, остался на месте.

— Почему они всполошились из-за того, что Картмел сел на Халлу?

— Халла очень капризна, сэр, иногда начинает беситься ни с того ни с сего. Я предупредил мистера Картмела, но он уперся и все тут. На вид-то Халла смирная. И красивая, серая в яблоках, наверное, этим она ему и приглянулась. Не мог же я не дать ему лошадь, — оправдывался конюх.

Бэрридж вышагивал взад-вперед возле конюшни. Вынужденное бездействие тяготило его, и он уже решил было поехать тоже, когда на аллее наконец показался всадник на вороном коне. Жеребец тяжело поводил боками. Трэверс как-то неловко соскочил на землю, бросил поводья подбежавшему конюху и поморщился.

— Эта тварь задела мне руку копытом, — сказал он Бэрриджу.

— А Джек?

— Отделался легким испугом и синяками. Если вы рассчитывали заполучить кого-нибудь из нас себе в пациенты, вас ждет разочарование, — пошутил Трэверс. — Нам вполне хватит помощи мистера Уэйна.

В субботу вечером Кейн по дороге в город заехал в клинику к Бэрриджу, чтобы взять новый медицинский справочник для доктора Уэйна.

— Как у Гордона с рукой? — спросил Бэрридж.

— Мистер Уэйн сказал, что опасаться нечего. С рукой у сэра Трэверса все в порядке…

— Кейн, вы говорите похоронным тоном, и вид у вас мрачный. Что случилось?

— У нас творится нечто странное, — угрюмо сказал Кейн. — Картмел совершенно рехнулся, в него будто бес вселился. Весь вечер после истории с Халлой он был нем как рыба, а на следующий день с утра стал непрерывно хамить всем подряд, особенно сэру Трэверсу. И это после того как тот спас его! Без сэра Трэверса Халла затоптала б его, если не насмерть, то уж изувечила бы точно. Она его, конечно, сбросила. Я видел: он лежал на земле прямо под передними копытами вставшей на дыбы лошади. Его спасло лишь вмешательство сэра Трэверса.

— Вы не преувеличиваете? Может быть, все дело в том, что Джек недостаточно хорошо воспитан?

— Судите сами. Сегодня утром к нам зашел мистер Харт. Мисс Алиса была в светло-зеленом платье, и мистер Харт сказал, что оно ей очень к лицу. Вдруг Картмел громко заявил, что такой цвет любое женское лицо делает похожим на недозрелое яблоко. Это было очень грубо и очень глупо. Сэр Трэверс, желая обратить все в шутку, сказал, что у Джекам плохой вкус и он ничего не смыслит ни в цветах, ни в женщинах. На это Картмел ответил, что вряд ли представители рода Трэверсов имеют основания считать, что сами хорошо разбираются в женщинах. Это было явным оскорблением. Раз он так сказал, значит, он знает о разводе сэра Трэверса и о неудачном втором браке его отца. Сэр Трэверс даже опешил от такого нахальства. Тут вмешался доктор и с помощью мистера Харта кое-как это уладил. Доктор любит мир в доме… Если бы не он, сэр Трэверс, по-моему, выгнал бы Картмела. Парень сделался совершенно невыносимым, такого от него не ожидал даже я, хотя мне он с самого начала не нравился.

— Да? Почему же он не нравился вам с самого начала?

— Как вам сказать… У меня иногда возникает ощущение, что он какой-то не настоящий.

— Играет роль?

— Не совсем. Вернее, не всегда. По-моему, кое-что он делает в расчете на сэра Трэверса, чтобы произвести на него хорошее впечатление.

— Вы считаете это предосудительным? Он же находится у него на службе и живет в его доме.

— Да, конечно, но это не совсем то, о чем вы думаете. Мне трудно объяснить…

— Кажется, я понимаю, что вы хотите сказать. Вы считаете, что он, как говорится, втирается в доверие?

— Кто его знает… Иногда на него будто что-то находит, и тогда он становится совсем другим. Как дикий волчонок.

— Делается грубым?

— Нет. Угрюмым и неразговорчивым, старается уйти куда-нибудь. Но такого, как сейчас, раньше не было.

— Вы наблюдательны.

Кейн улыбнулся, сразу став похожим на очаровательного пирата. Когда он держался на сугубо официальных позициях, то производил впечатление хорошо вымуштрованного и отлично знающего свое место секретаря, у которого собственное «я» запрятано так глубоко, что внешне никак не проявляется. Однако в доме Трэверса такая официальность от него не требовалась. Однажды Бэрридж в разговоре с Трэверсом сказал про Кейна, что он прекрасный работник и назвать его идеальным секретарем мешает лишь одно обстоятельство: иногда у него в глазах бегают чертики. Сначала при Бэрридже Кейн загонял своих чертиков в глубину, но потом почувствовал, что это необязательно.

— A мистер Барнет считает, что у меня склероз и вообще ослабление умственных способностей. Вчера за ужином он с присущей ему деликатностью так прямо и сказал. Сказал, что мне надо лечиться, пока не поздно, хотя, скорее всего, я уже опоздал. Настоятельно советовал не портить зрение и перестать читать, чтобы сберечь здоровье, а вернее, то немногое, что от него осталось.

— Кейн, вы опять положили какую-нибудь книгу в неподобающее место?

— Что вы, мистер Бэрридж! Я всего лишь взял в свою комнату рукопись, сказал Кейн, и его чертики неистово запрыгали.

«Рукопись! Бедный Барнет», — подумал Бэрридж, а вслух сказал:

— Что бы ни утверждал мистер Барнет, вы человек наблюдательный и с памятью у вас тоже все в порядке.

— Когда видишь человека каждый день, поневоле заметишь, какой он, — сказал Кейн уже серьезно. Нас в доме мало, и мы все друг друга хорошо знаем.

«А может, и не очень хорошо, — подумал Бэрридж. — Может очень даже плохо».

В воскресенье Джек исчез очень рано. От замка до шоссе напрямик было мили полторы. Все решили, что ему стыдно за вчерашнюю выходку и он пораньше ушел из дома, рассчитывая добраться до города на попутной машине, чтобы за завтраком ни с кем не встречаться. К полудню в доме остались лишь Алиса и Трэверс. Кейн уехал сразу после завтрака, вслед за ним доктор тоже уселся за руль своей старенькой машины, с которой ни за что не желал расстаться, и укатил на дальние фермы.

Кейн вернулся вечером чем-то сильно озабоченный и подавленный.

— Мне сегодня звонили? — спросил он дворецкого.

— Нет, сэр.

— А телеграммы не было?

— Нет, кроме утренней почты, сегодня ничего больше не приносили. Утром вам было письмо. Да ведь вы сами взяли его, сэр, — сказал Уилсону в чьи обязанности входило по утрам принимать почту и перед завтраком разносить ее адресатам; в промежутке между этими двумя моментами почта лежала в нижнем холле, и если кто-то вставал рано, то, проходя мимо, забирал свои письма и газеты сам.

Кейн сказал, что, уже поужинал, поднялся к себе и больше не показывался. Джека все не было. Вероятно, он намеревался пропустить и ужин. Его место за столом оставалось пустым и на следующее утро.

— Он вообще вернулся? — спросил доктор.

— Да, сэр, — ответил Уилсон. — Очень поздно вечером, я уже запирал двери. В холле было темновато, и он проскочил мимо меня очень быстро, но, по-моему, у него на лице была кровь.

— Джеймс, поднимитесь и спросите, будет ли он завтракать, — распорядился Траверс.

— Сэр, комната заперта изнутри, и он не отвечает, — вскоре доложил дворецкий.

Трэверс встал из-за стола и пошел к комнате Джека сам. Дверь была заперта. Он постучал — никакого отклика.

— Картмел, откройте! — Он постучал снова, громче. — Откройте!

— Сейчас, — приглушенно раздалось из-за двери. Щелкнул замок. На пороге стоял Джек, босиком, в одной пижаме. Шторы были опущены, и в комнате царил полумрак. — Можно мне сегодня не вставать? — тихо сказал он. — Я плохо себя чувствую.

— Вы больны?

— Вчера я споткнулся в парке и ушибся. Там было темно…

— Хорошо, лежите. Завтрак вам принесут сюда.

Узнав, что Джек сильно ушибся, доктор Уэйн после завтрака направился к нему, однако юноша заявил, что врач ему не нужен. Решив, что Джек отказывается от его помощи, стыдясь своего позавчерашнего поведения, доктор стал настаивать и добился своего. Во время осмотра он то и дело в недоумении поправлял свои круглые очки, а затем зашел к Трэверсу.

— Знаете, Гордон, какая получается история: Джек утверждает, будто упал, но на самом деле его избили, причем довольно сильно. Сначала он упорно отказывался от моих услуг, но я думал, что ему просто стыдно за позавчерашнее, и в конце концов заставил его раздеться. Его били, это абсолютно точно, ни о каком падении тут и речи быть не может.

— Значит, вчера в городе он попал в драку.

— Да-а, — нерешительно, протянул доктор Уэйн, — Попал в драку… Только вот что странно: руки у него совершенно целы. После хорошей драки на кистях обычно остаются следы, а у него ничего… Или его держали, или он сам решил, что лучше не сопротивляться. Поговорите с ним, Гордон! Почему он лжет, будто упал?

— Сомневаюсь, что он скажет мне правду.

— Если он кому-то и скажет правду, то в первую очередь вам. Все зависит от того, какова эта правда.

— На что вы намекаете?

Доктор тяжело вздохнул, словно готовясь исполнить тягостный долг.

— Гордон, вам этот мальчик нравится, и потому вы готовы защищать его. Мне он тоже симпатичен, но порой ставит меня в тупик. Не только сегодня… Он вообще какой-то странный, и мы о нем ничего не знаем. Или вы знаете?

— Нет. Вы считаете, что мне следовало детально выяснить его биографию?

— Не иронизируйте. Может, мальчик попал в плохую компанию. Прежние приятели… что-то не поделили, вспыхнула ссора, и они его избили.

— Допустим, что так. Чего вы от меня хотите: чтобы я выставил его вон или занялся его воспитанием?

В тех редких случаях, когда доктор Уэйн сердился, он становился похожим на взъерошенную сову, чему немало способствовали круглые очки в металлической оправе.

— От вашего воспитания никакого толку все равно не будет, — отрезал он и направился к двери.

— Доктор Уэйн! — Трэверс нагнал его и тронул за локоть. — Вы сердитесь, потому что не знаете, что делать, но ведь я тоже не знаю.

Доктор остановился, потом сконфуженно улыбнулся.

— Гордон, ваша ирония вечно сбивает меня с толку. Так что же мы будем делать?

— Ничего, — ответил Трэверс. — Самое лучшее, что мы можем сейчас сделать, это оставить его в покое. Если он захочет сказать правду, то скажет ее сам, а если не захочет, то бесполезно и спрашивать.

Джек встал на третий день. Поведение его сильно изменилось. Он никого больше не задевал, а перед Трэверсом даже извинился, но его прежняя общительность и жизнерадостность исчезли без следа. Он постоянно находился в угнетенном состоянии, избегал всех, в том числе и Трэверса, и целыми днями сидел в библиотеке или в своей комнате.

— Вы что-то совсем скисли, Джек, — сказал ему Трэверс. — Нельзя все время сидеть в четырех стенах. Поедемте со мной на озеро. На машине, — уточнил он, чтобы Джек не подумал, будто его приглашают поехать верхом. — Вода теплая, можно искупаться.

Джек купаться отказался и остался на берегу. Когда Трэверс поплыл к противоположному берегу, он лег на спину, раскинув руки, и стал смотреть на мелкие облака, похожие на стадо веселых курчавых барашков, наперегонки бегущих по лугу. Медленно жуя травинку, он старался ни о чем не думать. Слабый ветер трепал его волосы, приятно обдувал лицо. Лежать бы так и лежать… Озеро, окаймленное на дальнем берегу лесом, а с этой стороны лугами, было похоже на голубой лоскуток, затерявшийся среди бескрайней зелени. Хорошо бы и ему где-нибудь затеряться…

— Вы совсем не будете купаться? — спросил Трэверс, выйдя из воды. — Вода прогрелась даже на глубине.

— Я плохо плаваю, — нехотя сказал Джек и перевернулся на живот, уткнувшись лицом в густую траву.

Одевшись, Трэверс сел рядом с ним.

— Джек, я могу вам чем-нибудь помочь? — спросил он через некоторое время.

Джек судорожным движением оторвался от земли и сел.

— О чем вы, сэр?

Трэверс подождал, не скажет ли он что-нибудь еще, потом встал.

— Раз вы все равно не купаетесь, едем обратно.

Когда они вернулись, к Трэверсу подошел Кейн.

— Сэр, не могли бы вы отпустить меня на два дня? Я получил телеграмму, что моя тетя при смерти, и мне надо быть там.

— Да, конечно. Постарайтесь к воскресенью вернуться: приедет мистер Трентон и вы мне понадобитесь. Впрочем, если вам надо будет там задержаться, оставайтесь.

— Спасибо, сэр. В воскресенье я приеду.

Сев в машину, Кейн рванул с места с такой скоростью, что у доктора Уэйна округлились глаза.

— Сумасшедший! — воскликнул он. — В этом доме все будто помешались! Эта ваша манера ездить, Гордон. Дурной пример заразителен, раньше он так не ездил. Вас обоих нельзя подпускать к рулю!

— Но, доктор, я так больше не езжу, — защищался Трэверс, однако Уэйн одним взмахом своей руки разом отмел все возражения.

— Вы должны ему сказать, чтобы он не смел так носиться!

В хорошую погоду Трэверс перед завтраком обычно полчаса ездил верхом.

Лошадь шла размашистой рысью. Миновав парк, Трэверс выехал на лесную дорогу. Внезапно лошадь шарахнулась в сторону, испуганная шагнувшим с обочины на середину дороги человеком.

— Сэр Трэверс? — хрипло спросил он, шаря глубоко посаженными водянистыми глазами по фигуре всадника; одет он был, несмотря на теплую погоду, в длинное серое пальто с вытянутыми полами, покрытыми внизу грязными пятнами, и мятую коричневую шляпу с отвислыми полями; вокруг шеи обмотан узкий черный шарф.

— Что вам угодно? — холодно сказал Трэверс, сдерживая лошадь. — Здесь частное владение.

— Да-да, владения сэра Трэверса, то есть ваши, сэр. — Бродяга взмахнул рукой, обводя все вокруг широким жестом. — Большие владения, богатые. Очень богатые!

— Что вам надо? Милостыни я не подаю. И перестаньте махать руками, вы пугаете мою лошадь.

— Ха, милостыня! — осклабился оборванец, обнажив крупные, неровные зубы. — Вы, сэр, просто заплатите мне, и мы расстанемся ко взаимному удовольствию. Ко взаимному удовольствию!

Он громко расхохотался, считая свою фразу чрезвычайно остроумной.

— За что мне вам платить?

— Сэр, вы забрали у отца единственного сына. Разве это достойно джентльмена? Конечно, богатому джентльмену легко уладить маленькое недоразумение…

— Что вы несете?

Трэверс тронул коня, но бродяга вцепился в уздечку. Трэверс поднял хлыст.

— У вас живет Джек Картмел, — торопливо сказал бродяга, уклоняясь от удара.

Трэверс опустил руку.

— Какое вы имеете к нему отношение?

— Самое прямое. — Бродяга снова широко ухмыльнулся; его поведение являло собой причудливую смесь наглости и заискивания. — Самoe прямое, сэр: он мой сын.

Лицо Трэверса осталось бесстрастным.

— Во-первых, вы лжете. Картмел говорил, что его родители умерли. Во-вторых, с какой стати я буду вам платить, даже если это правда?

— Отрекся от родного отца! Как нехорошо! Но я его прощаю. Однако разве справедливо, сэр, что сын живет в полном довольстве, а у отца нет в кармане ни пенса? Сэр, восстановите справедливость! — Заискивающие нотки брали верх. — Мне надо так мало, а вы так богаты…

— Убирайтесь вон!

— Не горячитесь, сэр. Когда вы убедитесь, что я говорю правду, вы измените свои намерения. Так ведь для вас лучше будет.

— Вы мне угрожаете? — спросил Трэверс с холодным презрением.

— Как можно, сэр! У меня такого и в мыслях нет! Я про другое думаю. Уж очень хочется мне своего дорогого сыночка навестить. Любящему отцу ходить в гости к своему сыну — одно удовольствие. Прямо хоть каждый день! Да только боюсь, сэр, это будет вам неприятно. Я готов пожертвовать своими родительскими чувствами. Да, сэр, готов пожертвовать! Но мне будет так тяжело! Должно же мне быть хоть какое-то утешение. Вы же понимаете, сэр. Подумайте над моим предложением. Мы еще встретимся. Прощайте, сэр, а вернее, до свидания.

Он отступил на обочину, и застоявшаяся лошадь рванулась вперед по опустевшей дороге. Сделав круг, Трэверс вернулся домой.

— Пришлите Картмела в мой кабинет, — сказал он дворецкому, проходя через холл.

Войдя, Джек остановился возле двери.

— Идите сюда. Садитесь. — Трэверс указал рукой на кресло напротив себя. Джек уселся на самый кончик. — Джек, вы мне говорили, что ваши родители умерли. Зачем вы соврали?

Джек густо покраснел. Накануне от прислуги он слышал, что вокруг дома бродил какой-то оборванец и расспрашивал садовника, поэтому после вопроса Трэверса догадался о состоявшейся встрече.

— Мне было стыдно говорить… Он нас бросил. Давно, мне тогда всего три года было. Потом он изредка появлялся, требовал у матери деньги. Когда она умерла, он перестал приходить, потому что у меня денег не было. Наверное, он боялся, что ему придется помогать мне. Только у него я не стал бы просить. Потом я встречал его несколько раз в городе, но он делал вид, что не узнает меня. Я к нему тоже не подходил. Мы с ним чужие.

— Это с его помощью вы в воскресенье так споткнулись, что потом два дня лежали в постели?

Этот вопрос почему-то испугал Джека. Кровь разом отхлынула от лица, а в глазах появился страх, который он тщетно старался скрыть; он весь съежился и был похож на затравленного зверька.

— Нет, — выговорил он побелевшими губами. — Я сам упал. Споткнулся и упал.

Пожалев его, Трэверс не стал настаивать, хотя был уверен, что Джек лжет и в воскресенье он встречался с отцом. Должно быть, тот сначала обобрал его, а потом еще пригрозил, что явится сюда. Джек, конечно же, не хотел, чтобы тот приходил. Тягостный разговор завершился совсем уж скверно: отец его избил.

«Но чего он боится? — думал Трэверс. — Что я его из-за этого выгоню?»

— Не расстраивайтесь, Джек, вы тут ни в чем не виноваты, — мягко сказал он. — Однако будет лучше, если впредь вы будете говорить мне правду.:

— Да, сэр, — едва слышно вымолвил Джек и пошел к двери.

На пороге он обернулся и порывисто шагнул обратно, но Трэверс уже повернулся к нему спиной. Сникнув, Джек тихо закрыл дверь.

Глава VIII

Джек вставал, как правило, перед самым завтраком, поэтому его присутствие в дальнем конце ведущей к подъезду аллеи в половине восьмого утра было явлением необычным. Уже с полчаса он упорно кружил на одном месте. Издали заметив едущего на велосипеде почтальона, он сделал вид, будто возвращается с прогулки.

— Вы везете почту? — спросил он, когда велосипедист поравнялся с ним. — Давайте мне, я как раз иду домой и отнесу.

Завладев тем, что являлось целью его прогулки, Джек свернул под сень огромных вязов, обогнул замок и поднялся к себе через боковой вход по крутой винтовой лестнице, которой мало кто пользовался. Запершись изнутри, он начал просматривать почту. Газеты он сразу отложил в сторону, его интересовали письма. Адресованные Траверсу он тоже отложил, Барнету и мисс Рамбюр писем не было, доктору пришло письмо от какого-то медицинского общества, и один конверт был адресован Кейну Хелману.

— Из Америки, — вслух сказал Джек. — Не то… хотя… И это…

Он взял письмо доктора, аккуратно вскрыл его, прочитал и, досадливо хмурясь, засунул обратно, затем бросил взгляд на часы и с сожалением посмотрел на письмо Кейна: на него уже не хватало времени. Почту всегда привозили не позже восьми, и задержка могла вызвать подозрение у принимавшего почту дворецкого. Прячась в тени деревьев, Джек бегом вернулся обратно на то место, где встретил почтальона, и оттуда, не торопясь, по середине аллеи двинулся к подъезду.

— Вот почта, мистер Уилсон. Я гулял и встретил почтальона. — Дворецкий казался Джеку человеком не очень сообразительным, но на всякий случай он решил направить его мысли в другую сторону, а заодно кое-что выяснить. — Посмотрите, какая здесь интересная марка, — он показал письмо Кейна, отлично зная, что марки — давнее увлечение почтенного дворецкого. — Она серийная?

Уилсон взял письмо с поразительным для его дородной фигуры проворством.

— Нет, не серия, а жаль. Хотя марка интересная… Надо будет обязательно напомнить мистеру Хелману, чтобы он дал мне конверт, — озабоченно пробормотал он.

Все обитатели дома отдавали ему пустые конверты, и добытые таким способом марки составляли основную часть его коллекции.

— У вас много американских марок? — невинно спросил Джек.

— Мало, всего двадцать восемь.

— Это все от писем мистера Хелмана?

— Нет, он письма из Америки редко получает. У него там отец, но он ему раз в год пишет. Правда, в последнее время стал писать чаще, но все равно мало, — с откровенным сожалением сказал Уилсон. В душе он явно осуждал Кейна и его отца за отсутствие регулярной переписки, которая способствовала бы пополнению его коллекции.

— А-а, отец, — протянул, Джек, теряя интерес.

Уилсон пошел к лестнице на второй этаж. Джек рассеянно смотрел на его спину, пока тот поднимался, и вдруг в его голубых глазах появился страх.

«А почему бы и нет? — подумал Джек. — Откуда мне знать… Не такой он и медлительный, вон как письмо схватил!»

Пока Кейн отсутствовал, ему трижды звонили. И все три раза к телефону подходил Барнет — один аппарат стоял у секретаря, второй — в библиотеке.

— Что он зря трезвонит, только отрывает людей от дела, — сердито ворчал мистер Барнет. — Разве можно работать в такой обстановке? Я ему еще вчера сказал, что мистер Хелман вернется не раньше субботы. Сегодня только пятница, а он уже третий раз звонит.

— Может, это разные люди.

— Нет, один и тот же, я узнал его голос.

Этот голос Джек очень хотел услышать сам.

В субботу Кейн еще не вернулся. Трэверс, Алиса и доктор на рассвете уехали охотиться.

Помогая Барнету, Джек был очень невнимателен и путал все, что попадало ему в руки. Когда же он уронил ящик с карточками, и они все вывалились и рассыпались по полу, мистер Барнет потерял терпение.

— Вы мне сегодня больше не нужны. Идите и не мешайте, все равно толку от вас столько же, как от вашего никчемного пуделя.

В другое время подобное замечание огорчило бы Джека, но сегодня ему только это и надо было. Итак, Барнет сидит в библиотеке и, судя по всему, намеревается пробыть там еще долго, если не считать его, то второй этаж пуст, горничные уже закончили уборку. Выяснив, чем занимается дворецкий, и убедившись, что тот поглощен делами внизу и вряд ли в ближайшее время поднимется на второй этаж, Джек переступил порог комнаты доктора Уэйна. Первым делом он занялся столом. Выдвигая ящики, торопливо просматривал их содержимое и старался класть все обратно в прежнем порядке. Потом он открыл и осмотрел шкафчик с лекарствами и инструментами. Шкаф с одеждой отнял больше времени, он обшарил все карманы, но результат опять был неудовлетворительным. Проведя в комнатах доктора в общей сложности минут тридцать, Джек приоткрыл дверь, выскользнул в коридор, спустился вниз и проверил, как там Уилсон, а затем приступил к комнатам Алисы. Тут ему пришлось повозиться подольше; хотя здесь не было письменного стола, зато было множество всяких мелких предметов женского обихода. В обращении с ними Джек проявлял максимум осторожности: Алиса казалась наблюдательнее доктора, а он вовсе не хотел, чтобы она заметила, что кто-то рылся в ее вещах. Расправившись со шкафом, он вытащил большой чемодан, запертый на ключ. Чтобы открыть замок, Джеку понадобилось не больше минуты. Шарфики, белье, свитер… Вдруг его пальцы нащупали что-то твердое. Он приподнял стопку белья — на дне чемодана тускло блеснул вороненый ствол револьвера. Джек с недоумением уставился на него. Он весьма смутно представлял, что именно хочет найти, и сейчас тщетно старался понять, решает ли эта находка тот мучительный вопрос, который встал перед ним после прошлого воскресенья. Подозрения его против Алисы усилились, но не настолько, чтобы он перестал подозревать остальных.

Он потоптался возле двери Барнета, но войти не решился: его комната была совсем рядом с библиотекой. Джек испытывал страх, однако более сильное чувство заставило его продолжить свое дело. Обшарив спальню Кейна, он приступил к столу и дернул дверцу — стол оказался запертым на ключ. Обычный замок не был для Джека серьезным препятствием, но тут он услышал шум подъезжающей машины. Прячась за шторами, он выглянул в окно: у подъезда стояла машина Кейна. Быстро осмотревшись — не осталось ли следов его пребывания? — Джек выскочил в коридор и уселся на подоконник напротив библиотеки, приняв скучающий вид. Минуты через две мимо прошел Кейн, не обратив на него никакого внимания и даже не ответив на его «здравствуйте». Джек решил, что тетка Кейна умерла и поэтому он выглядит таким мрачным и сосредоточенным. Когда секретарь скрылся из виду, Джек пошел к себе и ничком бросился на диван. То, что он сделал, потребовало от него крайнего напряжения; после воскресенья он боялся всех обитателей дома, кроме Трэверса.

Охота из-за присутствия Алисы превратилась в развлекательную прогулку, и охотники вернулись без трофеев. Впрочем, доктор был плохим стрелком и редко попадал в цель, а Трэверс предпочитал охотиться на крупных африканских зверей и охоту в Англии не воспринимал всерьез.

Во второй половине дня Джек зашел к доктору.

— Мистер Уэйн, дайте мне, пожалуйста, что-нибудь от головной боли, — попросил он.

— У вас болит голова? В каком месте?

— Затылок, — наобум ответил Джек.

— Пожалуй, вам надо было подольше полежать, — озабоченно сказал доктор. — Вы, когда упали в воскресенье, головой не ударились?

— Нет. У меня совсем немного болит. — Избранный для визита предлог начал казаться Джеку неудачным.

— Сейчас я вам дам что-нибудь подходящее, — сказал доктор, открывая шкафчик.

— Вы много дичи настреляли? — воспользовавшись паузой, спросил Джек.

— Совсем ничего, но погуляли прекрасно.

— А мисс Алиса умеет стрелять?

— Только теоретически. Она в городе выросла, какая там охота.

— Ей, наверное, здесь скучновато.

— Напротив, ей тут нравится. Вначале она хотела поездить по Англии, а теперь совсем забыла об этом.

Джек насторожился.

— Путешествовать всегда интересно, — сказал он, побуждая доктора продолжить эту тему.

— Когда как, — философски ответил доктор Уэйн. У него была своя точка зрения на то, почему его племянница так долго живет в замке, и он колебался лишь в одном: Трэверс или Кейн? — Вот, Джек держите. Одну таблетку примите сейчас, а если не пройдет, на ночь еще одну.

В надежде услышать что-либо про Алису Джек собрался пожаловаться еще на какое-нибудь недомогание, но тут к доктору пришел священник, и он удалился, рассудив, что присутствие постороннего помешает направить разговор в нужное русло.

Кейн набрал номер адвоката Трентона, Трэверс попросил его позвонить и уточнить, к которому часу тот завтра приедет. Заканчивая разговор, он услышал в трубке слабый щелчок, будто опустили трубку параллельного аппарата в библиотеке: кажется, похожий звук раздался и в начале разговора. Кто-то подслушивал? Странно! Нервы Кейна и так были натянуты до предела. Ему надо было позвонить по своим делам, и его совсем не устраивало, чтобы этот разговор слышал кто-либо еще. Он быстрым шагом направился в библиотеку. Навстречу ему попался Джек, и Кейн окинул его подозрительным взглядом: уж если кто-то действительно подслушивал, то только он. Кейн мысленно выругался. В библиотеке никого не было, и секретарь стал звонить оттуда.

— Как ваша голова? — спросил Джека доктор вечером. — Вам надо побольше гулять.

Джек и в самом деле задумал прогуляться, но эту прогулку доктор Уэйн вряд ли бы одобрил.

Стараясь поменьше шуметь, Джек отодвинул засов и вышел наружу. Боковую дверь, от которой на второй этаж вела винтовая лестница, на ключ не запирали. Хотя он предварительно проделал этот путь днем, идти в темноте было трудно, ночью парк казался совсем другим. Выбравшись на открытое место, Джек двинулся быстрее. Он уже изрядно устал, а до цели — дома священника — было еще далеко. Мистер Харт часто посещал замок, и Джек внес его в список подозреваемых. Когда он, наконец, добрался до маленького одноэтажного дома, собственная затея показалась ему глупой. Что он тут увидит, если даже, перерыв все вещи и найдя револьвер, не сумел разобраться с теми, кто живет в замке? Свет в домике священника был погашен. Потоптавшись вокруг, Джек поплелся назад. Возле парка ему вдруг почудилось, будто сзади него кто-то идет. Похолодев от ужаса, он помчался сломя голову, не разбирая дороги и натыкаясь на деревья, сбился с тропинки, долго плутал, как потом оказалось, у самого дома, и едва успел проскользнуть к себе перед рассветом. Разболелась голова, и он никак не мог уснуть. Отыскав полученные вчера от доктора таблетки, он проглотил сразу две и в результате проспал завтрак. Будить его не стали — было воскресенье и Барнету он был не нужен, а доктор, вспомнив его жалобы на плохое самочувствие, сказал, что здоровый сон — лучшее лекарство.

Отправившись на утреннюю прогулку верхом, Трэверс отъехал от дома на полмили, когда увидел Картмела — старшего. Сейчас в его поведении было меньше наглости и больше заискивания.

— Сколько вам надо, чтобы вы оставили Джека в покое? — спросил Трэверс, стремясь побыстрее покончить с неприятным делом.

Картмел заколебался, боясь продешевить и в то же время спросить слишком много и не получить ничего.

— Пятьдесят фунтов, сэр. Для вас это такой пустяк.

— Если вы появитесь здесь еще раз, я обращусь в полицию, — сказал Трэверс, доставая деньги. Картмел смотрел на его бумажник жадным взором.

После того как Джек в одиночестве позавтракал, Трэверс попросил его найти сборник итальянских новелл и вместе с ним прошел в библиотеку. Вскоре туда заглянул Кейн и сообщил, что адвокат Трентон обещал приехать к семи часам.

— Вероятно, он останется ночевать, — сказал Трэверс. — Кейн, я вас очень прошу, если он опять примется за свое относительно «Венца королевы», постарайтесь как-нибудь отвлечь его от этой темы. С меня вполне достаточно прошлого раза.

— Вряд ли это удастся. Мистер Трентон заявил, что будет спать спокойно, лишь когда уговорит вас отправить «Венец королевы» в банк, либо, на худой конец, приобрести сейф самой современной конструкции и провести сигнализацию.

— Если мистер Трентон одержим манией грабежа, то это еще не основание для того, чтобы я превращал свой дом в подобие крепости в ожидании вражеского штурма.

— Однако в какой-то мере он прав, — осторожно заметил Кейн. — «Венец королевы» слишком дорогая вещь, чтобы хранить ее так, как она хранится здесь.

— Ерунда! Она находится в этом доме уже тридцать лет, и ничего с ней не произошло. Джек, вы нашли книгу?

— Нет еще. Сейчас найду, — ответил Джек, возобновив поиски. После того как Трэверс упомянул диадему, он напряженно прислушивался к разговору. — Вот, пожалуйста, сэр, — сказал он через несколько минут.

Трэверс взял книгу, а секретарь направился к двери.

— Кейн! — окликнул его Трэверс. Тот обернулся. — Если у вас еще остались дела, то завтра вы можете уехать.

— Какие дела? — нервно спросил Кейн.

— Я думал, что в связи со смертью вашей родственницы вам что-нибудь надо сделать.

— Ее уже похоронили, — с едва уловимым замешательством произнес Кейн и вышел из библиотеки, разминувшись в дверях с доктором Уэйном.

— А, вот вы где, — сказал доктор. — Джек, сегодня воскресенье, что вы здесь делаете?

— Я попросил его найти итальянские новеллы, — ответил за Джека Трэверс.

— Возьмите своего пуделя и идите погуляйте. Поспали вы вволю, теперь нужна хорошая прогулка, — продолжил доктор. — Если будете слушаться моих советов, то, ручаюсь, скоро забудете, что такое головная боль. Кстати, Рик утащил мой футляр для очков, если найдете, буду вам очень признателен.

— Рик унес ваш футляр? Отлично! — сказал Трэверс, и в его глазах вспыхнул насмешливый огонек. — Теперь вам придется купить новый. Жаль, что Рик слишком мал, чтобы утащить вашу машину.

Однако доктор не разделял этой точки зрения. Он с безмолвной укоризной посмотрел на Трэверса, но вступать в спор не стал, а лишь поправил очки и сказал, что это был еще совсем хороший футляр. Доктор привыкал к вещам, и ему было жаль расставаться с ними, как со старыми знакомыми. Уговорить его что-нибудь выбросить было чрезвычайно трудно, а если речь шла о коробках, футлярах, мебели и машине, то переубедить его было практически невозможно. Обычно мягкий и уступчивый, здесь доктор Уэйн проявлял непоколебимую твердость. Как-то Трэверс привез ему с континента прекрасный кожаный чемоданчик со множеством отделений, приспособленных специально для медицинских инструментов и препаратов. Доктор вежливо поблагодарил, но продолжал носить старый, гораздо менее удобный.

— Я вам еще нужен, сэр? — спросил Джек.

— Нет, — ответил Трэверс. Он мысленно искал какой-нибудь предлог, чтобы удержать Джека в доме и тем самым уберечь от встречи с отцом, который, возможно, находился где-то поблизости. — Похоже, скоро пойдет дождь, — сказал он. — Не стоит вам далеко ходить.

— Никакого дождя не будет, — возразил пребывающий в неведении доктор. — Посмотрите, небо совсем чистое. Идемте, Джек, вы проводите меня до фермы Бартона и подышите свежим воздухом.

До фермы было далеко, а Джек во время ночной прогулки надышался свежим воздухом с избытком и порядком устал, поэтому в парке он отделался от доктора, сказав, что с Риком лучше гулять возле дома, иначе он, чего доброго, потеряется. Доктор отправился на ферму один.

Около шести приехал Бэрридж, а ровно в семь появился адвокат Трентон, который всегда отличался пунктуальностью.

После ужина Трентон достал из портфеля папку и раскрыл ее — там лежало десятка два газетных вырезок из английских и французских газет.

— Я приготовил эти вырезки для сэра Трэверса, — сказал адвокат, бросая на того многозначительный взгляд. — С их помощью я надеюсь, наконец, одержать над ним верх.

— Право, мистер Трентон, вы столь основательно подготовились к сражению, что я уже сейчас готов сдаться, — ответил Трэверс с затаившейся в уголках губ усмешкой, — хотя не знаю, какой контрибуции вы потребуете.

— Вы все шутите, — осуждающе сказал Трентон, — но я намерен говорить вполне серьезно. Вот, посмотрите: я собрал здесь заметки о кражах драгоценностей в Англии и во Франции.

— И что же?

— А то, сэр Трэверс, что любой здравомыслящий человек на вашем месте давно бы отдал «Венец королевы» в банк. Держать такую вещь в каком-то старом, допотопном сейфе! Впрочем, должен вам сказать, что я не отношу вас к числу здравомыслящих людей, — заявил адвокат. — У нормальных людей с вашим состоянием всегда существует завещание. Вы представляете, сэр, что будет твориться вокруг вашего наследства?

— После моей смерти, вы хотите сказать? — уточнил Трэверс. — Если говорить честно, мистер Трентон, то не представляю. Эта картина почему-то не увлекает моего воображения. И потом, мистер Трентон, почему вы так горячитесь, словно собираетесь похоронить меня завтра или в крайнем случае послезавтра?

— Этот ваш альпинизм, — буркнул адвокат с некоторым смущением. — Всего можно ожидать.

— Вы чрезвычайно любезны. Смею вас заверить, что я постараюсь протянуть подольше хотя бы для того, чтобы не причинять вам лишних хлопот.

— Вы невозможны, сэр! — в сердцах воскликнул адвокат. — Только такой старый глупец, как я, мог согласиться заниматься вашими делами. Вы опять сбили меня с толку. Я говорил про «Венец королевы». Видите, сколько сообщений о кражах? Еще далеко не все попадает в газеты. Вот это, к примеру: ночью в доме сэра Чалмерса был взломан сейф, откуда грабители похитили деньги и драгоценности его супруги. Вот еще, пожалуйста: убийство и кража в особняке мистера Хоупа. Похищены драгоценности и убит лакей. Грабители проникли в дом, разбив оранжерею, что говорит об отсутствии сообщника среди прислуги, хотя… так, это неважно. Полиция принимает решительные меры — ну, это как всегда. Так, вот еще, послушайте. Франция: группа неизвестных лиц предприняла попытку выкрасть из дома известного коллекционера месье Дюрана уникальную древнюю чашу, отделанную драгоценными камнями. Еще сообщение: разыскиваемый полицией месье Брюа, подозреваемый в ряде краж — обратите внимание, сэр Трэверс, речь идет о кражах драгоценностей, — по некоторым данным, скрылся за границу.

— Брюа… Брюа, — пробормотал доктор Уэйн. — Где-то я уже слышал эту фамилию…

— Прочтите еще что-нибудь, мистер Трентон, — попросила Алиса. — Очень интересно.

Адвокат прочитал еще пять-шесть заметок, после чего Трэверс, слушавший с откровенной скукой, сказал:

— Надеюсь, мистер Трентон, коллекционирование подобных сообщений не превратится у вас в постоянное увлечение.

— А я, сэр, надеюсь, что вы, наконец, послушаетесь голоса разума и сегодняшняя ночь будет последней ночью «Венца королевы» под этой крышей.

На протяжении всего разговора взгляд Джека перебегал с адвоката на Трэверса и обратно. Последние слова Трентона заметно взволновали его, и он внимательно посмотрел Трэверсу в лицо.

Разговор о драгоценностях и кражах закончился; Кейн, адвокат и Трэверс перешли в кабинет. Потом адвокат, привыкший рано ложиться, удалился в приготовленную ему комнату, Кейн тоже ушел к себе. Бэрридж оставался ночевать и перед сном зашел к Трэверсу взглянуть на охотничье ружье новой марки — в этой области вкусы их совпадали, и год назад они с удовольствием охотились вместе в африканской саванне.

— Любопытный разговор затеял мистер Трентон, — заметил он, поглаживая ствол.

— Очень любопытный…

— Вот уж не думал, что вас привлекает уголовная хроника..

— Я имел в виду не совсем это.

— А что? По-моему, вечер был на редкость скучным.

— Напротив. Мистер Трентон действительно не сообщил нам ничего интересного, однако то, что осталось несказанным, представляет определенный интерес, — загадочно ответил Бэрридж.

Трэверсу надоело обсуждать поднятую адвокатом тему и все, с ней связанное, и потому, он не стал спрашивать, что означает эта фраза. Они поговорили об охоте, после чего Бэрридж ушел к себе и лег спать

Глава IX

В ночь на понедельник шел сильный дождь, прекратившийся лишь на рассвете. Утро было ветреным и холодным.

Первым в доме встал, как обычно, дворецкий Уилсон. Отперев центральный и правый боковой вход, он поднялся на второй этаж, чтобы открыть засов левой боковой двери, от которой винтовая лестница спускалась прямо в парк. Проходя по коридору, дворецкий заметил, что дверь кабинета Трэверса слегка приоткрыта. Он подошел, чтобы закрыть ее, но от сквозняка дверь распахнулась еще шире — и взору Уилсона открылась картина полнейшего беспорядка. Бумаги с письменного стола были сброшены на пол, посреди комнаты валялись грязный серый мешок и отмычка, а на вделанном в стену сейфе виднелись глубокие царапины. Однако дверца сейфа была закрыта. Дворецкий кинулся будить Трэверса. Вскоре обнаружилось, что в оранжерее выбиты стекла, а пол усыпан землей из разбитых горшков вперемешку с поломанными цветами.

Меньше чем через четверть часа после этого в холл вошел полицейский инспектор. Его встретил дворецкий.

— Инспектор Кроуз, — представился полицейский. — Мне необходимо поговорить с сэром Трэверсом.

— Как, вы уже приехали?! — воскликнул Уилсон, не сообразив, что, даже если Трэверс сразу же вызвал полицию, они все равно не могли приехать так быстро. — Сейчас я доложу сэру Трэверсу. До сейфа, кроме него, никто не дотрагивался, в оранжерее тоже все как было, — добавил он, стремясь показать, что тоже кое-что понимает в этом деле.

Худое лицо инспектора с глубоко посаженными серыми глазами выразило живейший интерес.

— Расскажите-ка, что у вас тут произошло.

— Значит, попытка ограбления, — изрек он, когда Уилсон окончил свой рассказ. — Это меняет дело… Доложите обо мне сэру Трэверсу.

Трэверс сам спустился в нижний холл.

— Чем обязан? — спросил он, окинув инспектора быстрым, внимательным взглядом. — Я не вызывал полицию.

— Инспектор Кроуз. Я пришел сюда в связи с другим делом, но ваш дворецкий сообщил, что в доме произошла кража.

— Не совсем так, инспектор. Сейф пытались открыть, но не открыли, таким образом кража не состоялась.

— С вашего разрешения я хотел бы осмотреть сейф.

— Пожалуйста, пойдемте, это на втором этаже. Вы говорили, что пришли сюда по другому делу, — сказал Трэверс, когда они поднимались по лестнице. — Могу я узнать, по какому?

— Местный священник ночью обнаружил неподалеку от своего дома труп мужчины. При опросе окрестных фермеров один из них заявил, что вчера утром видел, как вы говорили с человеком, похожим на убитого. Он видел это мельком и сам как следует его не разглядел.

По лицу Трэверса было трудно определить, какое впечатление произвело на него это сообщение.

— Когда я утром, примерно часов в восемь, ехал верхом, ко мне действительно подошел какой-то мужчина и спросил, как пройти к шоссе. Я объяснил, однако не знаю, тот ли это человек, который вас интересует. Если надо, я готов пойти взглянуть на него. Как его убили?

— Ударили по голове чем-то тяжелым и проломили череп.

Они подошли к кабинету Трэверса. Бегло осмотрев сейф, инспектор сказал, что пришлет своих помощников для детального осмотра, и направился в оранжерею. Затем, распорядившись ничего не трогать, он попросил Трэверса поехать с ним к священнику.

— Это он? — спросил инспектор, открывая лицо убитого.

— Да, — подтвердил Трэверс, — тот самый человек, который спрашивал, как добраться до шоссе.

К ним подошел взволнованный священник.

— Доброе утро, сэр Трэверс. Хотя сегодняшнее утро трудно назвать добрым. Вы уже видели?.. Я нашел его ночью. Услышал крик, выбежал, смотрю, кто-то, пригибаясь, бежит от большого вяза к оврагу. Тот человек скрылся, а этот, когда я подошел, был уже мертв.

К десяти часам Трэверс вместе с инспектором Кроузом вернулся в замок. Инспектор попросил нарисовать план дома, и Трэверс пообещал прислать своего секретаря. Через несколько минут в гостиную, где расположился инспектор Кроуз, вошел Кейн.

— Я секретарь сэра Трэверса. Мне поручено показать вам дом и дать все необходимые разъяснения. Я в вашем распоряжении, инспектор.

Пока его помощники работали в кабинете и оранжерее, сам инспектор в сопровождении Кейна прошел по первому и второму этажу, после чего вновь вернулся в гостиную.

— Итак, кроме прохода через оранжерею, в дом ведут еще три двери. Они на ночь запираются на ключ?

— Центральный вход и дверь справа, которой пользуется прислуга, дворецкий вечером закрывает на ключ. Он же закрывает левую дверь, но только на засов.

— У кого кроме дворецкого есть ключи от дверей?

— У сэра Трэверса.

— Если бы кто-то из прислуги захотел воспользоваться левой дверью, ему пришлось бы подняться на второй этаж, пройти через весь дом и снова спуститься?

— Совершенно верно. Эта дверь не соединяется с первым этажом.

— Сколько существует ключей от сейфа?

— Один, у сэра Трэверса.

— Он сказал, что хранит в сейфе деньги и бриллиантовую диадему. Сколько там сейчас находится денег и что это за диадема?

— Насчет денег не знаю, а диадема — это так называемый «Венец королевы». Вещь старинной работы, с круглыми прозрачными бриллиантами, один бриллиант — ярко-голубого цвета. Как я слышал, он стоит дороже, чем все остальные, вместе взятые.

Инспектор Кроуз приподнял брови.

— И такая вещь хранится здесь? Почему не в банке?

— Адвокат сэра Трэверса мистер Трентон давно уговаривал его поместить диадему в банк. Как раз вчера он проявил большую настойчивость в этом вопросе.

— Расскажите подробнее.

Рассказ Кейна о вчерашнем разговоре показался инспектору весьма примечательным.

— Значит, у тех, кто участвовал в вашей беседе, были основания считать, что диадема находится в доме последнюю ночь?

— Возможно, хотя лично я не думаю, что мистеру Трентону удалось убедить сэра Трэверса.

— Кто кроме вас и мистера Трентона присутствовал при этом разговоре?

— Все, кто здесь живет. Доктор Уэйн, его племянница мисс Рамбюр, мистер Барнет и мистер Картмел. Еще…

— Как вы сказали? — перебил его инспектор. — Картмел?

— Да, Джек Картмел. Он вместе с мистером Барнетом занимается библиотекой.

— И давно он ею занимается?

— Примерно месяц.

— Как он сюда попал?

— Его взял сэр Трэверс.

Инспектор хмыкнул, потом вежливо сказал:

— Пожалуйста, продолжайте.

— Еще был мистер Бэрридж, он вчера приехал немного раньше мистера Трентона.

— Владелец клиники?

— Да. Кроме нас там еще был дворецкий Уилсон, но он присутствовал не все время, а входил и выходил, пока мы разговаривали.

— Очень вам признателен, мистер Хелман, — сказал инспектор Кроуз, настроение его заметно улучшилось. — Теперь я хотел бы задать несколько вопросов сэру Трэверсу.

Трэверс в оранжерее наблюдал за действиями молодого полицейского, старательно изучающего следы учиненного разгрома.

— Сэр Трэверс, ваш секретарь сообщил, что у вас служит Джек Картмел. Каким образом он оказался в вашем доме?

— Я встретил его совершенно случайно. Он произвел на меня хорошее впечатление, и я предложил ему работу в библиотеке. Мистер Барнет — человек очень сведущий в своей области, но он уже немолод и одному ему тяжело справляться с книгами.

— Вы сказали, что встретили Джека Картмела случайно? Как это произошло?

— Я наехал на него, когда поздно вечером возвращался домой. Он упал с откоса и повредил ногу, и я привез его к себе домой, поскольку это произошло недалеко отсюда.

— Так… Скажите, сколько лежит в сейфе денег?

— Около шести тысяч.

— Значит, главную ценность сейфа представляет диадема?

— Безусловно.

— Где вы храните ключ от сейфа?

— В шкатулке, в своей спальне.

— Ее легко открыть?

— Не зная устройства, невозможно. Только сломать.

— Кому известно, как она открывается?

— Никому.

— Даже вашему секретарю?

— У меня не было необходимости поручать ему что-либо положить или взять из сейфа.

— Вы давали кому-нибудь ключ?

— Да, один раз недавно, дворецкому. Мы сидели на первом этаже, а ключ был у меня в кармане, и я попросил Уилсона принести футляр с диадемой, чтобы показать ее мисс Рамбюр. Уилсон выронил ключ, это было вечером, и в тот день ключа не нашли. Утром его обнаружила горничная.

— Благодарю вас. Кажется, с ограблением все ясно. Дело в том, что фамилия убитого тоже Картмел. Он дважды сидел в тюрьме за мелкие кражи и один раз проходил по делу о вымогательстве, но против него не было улик — пришлось отпустить. Я сам вел это дело и уверен, что он был к нему причастен. Теперь вы понимаете?

— Не совсем. Пожалуйста, объясните.

— Джек Картмел, его сын, тоже зарегистрирован в полиции. Один раз он был задержан за мелкую карманную кражу, второй раз попал к нам, когда в магазине, где он работал, пропали шестьдесят фунтов. Явных доказательств того, что деньги взял он, не было, и кончилось тем, что владелец магазина просто выставил его вон. Для обоих Картмелов кража такой драгоценности, как ваша диадема, слишком крупное дело, однако случай сам плыл им в руки. Попав в ваш дом, Джек Картмел услышал о диадеме и сообщил отцу. Они решили похитить ее. Вероятно, Картмел-младший намеревался завладеть ключом от сейфа или сделать слепок. Вчера вечером он услышал, что завтра диадему, возможно, отправят в банк. Он дал знать отцу, что надо действовать немедленно, и ночью впустил его в дом через ту дверь, которую закрывают только на засов. Они попытались открыть сейф, но что-то их спугнуло, и они убежали, бросив второпях мешок и отмычку. Раз они вместо того, чтобы воспользоваться дверью, бежали через оранжерею, я полагаю, что их что-то спугнуло со стороны винтовой лестницы. Затем Джек Картмел вернулся в дом, а его отец… Дальше мне пока неясно.

— Боюсь, что вы заблуждаетесь, — сказал Трэверс. — Кажется, я знаю, что спугнуло грабителя, однако это не согласуется с вашей версией. Ночью я проснулся оттого, что в коридоре возле моей двери скулил пудель, мешая мне спать. Я вышел в коридор, подозвал пуделя и направился вместе с ним по коридору налево. Собака принадлежит Джеку Картмелу, и я хотел впустить пса к нему. Когда я открыл дверь, то совершенно ясно увидел его спящим в своей постели.

— Но он мог уже вернуться или, наоборот, впустить своего отца позже.

— Когда я пошел обратно к себе, то перед библиотекой увидел силуэт человека, — невозмутимо продолжил Трэверс. — Он был высокого роста.

Картмела-старшего, так же как и его сына, никак нельзя было назвать высоким.

Глава X

Показания Трэверса не укладывались в созданную инспектором Кроузом схему.

— На кого он был похож?

— Я не разглядел его, коридор там делает поворот, и он сразу скрылся. Было темно, я включил свет только в своей спальне. К тому же у меня тогда не было оснований интересоваться, кто, кроме меня самого, вышел в коридор.

— Чьи комнаты расположены между винтовой лестницей и библиотекой?

— У самой лестницы — Картмела, потом моего секретаря, потом мои. Дальше, за поворотом, библиотека и комната мистера Барнета.

— А мистер Уэйн и его племянница?

— Они живут в другой части дома, справа от центральной лестницы. Там же находятся комнаты для гостей, где ночевали мистер Бэрридж и мистер Трентон.

— Но если человек, которого вы видели, и есть тот, кто ломал сейф, то почему вы ничего не слышали?

— Между моей спальней и кабинетом еще две комнаты. И к тому же собака производила много шума, скулила и царапалась в дверь.

Круг подозреваемых сузился. Высокого роста были Кейн, Барнет, адвокат и дворецкий, который слышал разговор о диадеме. Доктор Уэйн отпадал, Бэрридж тоже: маленький доктор еще мог назвать коренастого Бэрриджа высоким, но Трэверс, который был выше его на полголовы, — нет. Однако если один из четверых скажет, что проходил ночью по коридору, и объяснит это вполне безобидной причиной, показания Трэверса потеряют всякое значение.

Инспектор начал с Картмела. Джек был явно испуган, у него даже голос прерывался, хотя он изо всех сил старался взять себя в руки. Однако это ничего не доказывало: он уже знал о смерти отца. Сообщил ему об этом Трэверс, чем весьма раздосадовал инспектора. Джек сказал, что всю ночь крепко спал, в коридор не выходил и ничего не слышал, а на вопрос, когда последний раз видел отца, ответил, что месяца три назад встретил его в городе, но прошел мимо.

Кейн сообщил, что в коридор ночью не выходил; то же самое сказал и дворецкий. Мистера Барнета инспектор отыскал в библиотеке. Барнет сидел за рабочим столом и преспокойно занимался подклеиванием обветшавшей рукописи. Вторжение в его святилище постороннего в лице инспектора Кроуза было воспринято им как обычно, то есть с недовольством, которое он даже не считал нужным скрывать. После первых же фраз выяснилось, что мистер Барнет пребывает в полном неведении. Встав пораньше, он сразу направился в библиотеку и безвылазно просидел здесь все это время; когда в начале одиннадцатого его взор упал на часы, он удивился, почему его не позвали к завтраку, решил, что часы не в порядке, и тут же забыл об этом — подобные мелочи были недостойны его внимания. Появление полиции было расценено им как досадная помеха в работе, и он отвечал на вопросы инспектора Кроуза очень рассеянно, а то и просто невпопад, с сожалением поглядывая на рукопись, от которой его оторвали. Однако потом, сделав над собой усилие, он временно покинул свой книжный мир, и, прервав на полуслове начатую фразу, спросил, что же, собственно говоря, случилось, чем немало озадачил инспектора. Инспектор посмотрел на Трэверса, взглядом спрашивая, нормален ли его собеседник.

— Мистер Барнет несколько рассеян, — сказал Трэверс. — Мистер Барнет, ведь вам уже сказали, что этой ночью кто-то пытался открыть мой сейф.

Барнет отсутствующим взором уставился в одну точку, и было совершенно непонятно, что занимает его мысли; то ли события многовековой давности, о которых повествовала отложенная рукопись, то ли неудавшееся ограбление, о котором он только что услышал. Но вдруг он просиял и воскликнул:

— Я знаю, кто грабитель! Да-да, знаю! Я давно замечаю, что у него преступные наклонности.

— О ком вы говорите?

— О мистере Хелмане, конечно. Сейчас я вам все расскажу. В субботу я, как обычно, был здесь и хотел позвонить мистеру Эйнджелу и проконсультироваться относительно одного места из греческой рукописи. Я два раза поднимал трубку, но телефон был занят, мистер Хелман говорил с кем-то со своего аппарата. Оба раза я слышал только голос самого мистера Хелмана, так что, с кем он говорил, я не знаю, к его словам я тоже не прислушивался. Мне надоело стоять у телефона и ждать, пока он кончит, и я подошел к шкафу с рукописями. Когда я его открыл, один свиток упал и закатился за шкаф. Видите ли, между шкафом и стеной есть промежуток. Я протиснулся туда, и в это время вошел мистер Хелман. Он огляделся, но меня не заметил, потому что я был за шкафом, и направился к телефону. Я слышал его разговор: речь шла о деньгах, которые ему было необходимо срочно достать. Он сказал, что не хватает всего четырех тысяч, но ему эти деньги взять негде. Потом он помолчал, послушал, что ему говорят, и сказал: «Хорошо, раз другого выхода нет, я постараюсь. Мне очень не хочется идти на это, но раз так… Завтра или послезавтра все решится». Теперь ясно, что он задумал!

— Кому он звонил? Он назвал какое-нибудь имя? — спросил инспектор.

— Нет. Когда там сняли трубку, он сказал: «Вас беспокоит Кейн Хелман».

— Мистер Барнет, зачем вы подслушивали его разговор? — спросил Трэверс.

— Его разговоры меня не интересовали, но он так оглядывался, когда вошел… Я хотел посмотреть, что он будет делать в библиотеке, думая, что его никто не видит, — без всякого смущения пояснил Барнет.

— Сэр Трэверс, я должен допросить вашего секретаря, — заявил инспектор Кроуз.

— Я бы хотел при этом присутствовать. Вы не возражаете?

— Пожалуйста, но попрошу вас больше не вмешиваться. Вы совершенно напрасно информировали Джека Картмела об убийстве его отца.

— Я не подумал… Сожалею, что так получилось.

Вскоре после того, как инспектор и Трэверс покинули библиотеку, туда вошел Джек. Мистер Барнет встретил его лучезарной улыбкой и торжествующе сказал:

— Я разоблачил преступника! Недаром я всегда считал, что мистер Хелман закончит свои дни за решеткой! Я все слышал и вывел его на чистую воду. — И он повторил свой рассказ, упиваясь собственной проницательностью и не замечая, что Джек слушает его с нарастающим ужасом.

Тем временем инспектор Кроуз допытывался у Кейна, кому он звонил в субботу. Кейн сказал, что звонил адвокату Трентону, чтобы уточнить, когда он приедет, однако, когда инспектор стал интересоваться следующим разговором, готовность Кейна отвечать на его вопросы заметно поубавилась. Он заявил, что звонил по своим личным делам, и давать дальнейшие объяснения отказался. На вопрос, почему он, позвонив мистеру Трентону из своей комнаты, затем пошел к аппарату, стоящему в библиотеке, Кейн нехотя ответил, что, когда он говорил с адвокатом, ему показалось, будто кто-то слушал, воспользовавшись вторым аппаратом.

— И вы пошли в библиотеку, чтобы быть уверенным, что ваш разговор никто не услышит? Почему это вас так волновало?

— А вам было бы приятно, если б ваши разговоры слушал посторонний? — огрызнулся Кейн.

— Вы звонили женщине? — спросил инспектор Кроуз.

Трэверс понял, что он заманивает Кейна в ловушку, подсовывая ему объяснение, и напряженно ждал ответа.

— Да, — ответил Кейн.

— Назвать ее имя вы, конечно, откажетесь?

— Разумеется. С какой стати я буду посвящать вас в свои дела? — агрессивно сказал Кейн. Вопросы инспектора его раздражали, но опасности он пока не чувствовал, так как не допускал и мысли, что его разговор кто-то слышал.

— Вам все же придется посвятить меня в эти ваши дела, — тоже резко сказал инспектор Кроуз. — Вам было необходимо раздобыть четыре тысячи, и вы сказали, что завтра или послезавтра все решится. Эти деньги вы собирались взять в сейфе, так?

Кейн был настолько потрясен его словами, что даже не пытался как-либо замаскировать свою растерянность.

— Откуда вы узнали? — вырвалось у него, и его щеки залила краска то ли стыда, то ли смущения.

— В библиотеке в это время находился мистер Барнет. Он слышал весь ваш разговор, так что лгать не советую.

— Книжный червяк, — сквозь зубы пробормотал Кейн, затем лицо его приняло замкнутое и мрачное выражение и он угрюмо произнес: — Думайте, что хотите, ничего объяснять я не собираюсь. Скажу одно: к сейфу я не прикасался.

— Вас ждут большие неприятности, — сказал инспектор.

Секретарь упрямо сжал губы.

Подождите, — вмешался Трэверс. — Кейн, ваше поведение неразумно. Вы ведете себя так, будто специально стараетесь навлечь на себя подозрения. Послушайтесь моего совета: скажите правду!

Кейн ответил хмурым взглядом.

— Что я, по-вашему, должен объяснять? Да, мне нужны деньги. Если я скажу, зачем они мне нужны, от этого ничего не изменится.

— Предоставьте судить об этом мне, — заметил инспектор.

— Не упрямьтесь, Кейн, — уговаривал его Трэверс. — Я понимаю, неприятно посвящать посторонних в сугубо личные дела, однако раз уж так получилось, что мистер Барнет слышал ваш разговор, объясните, о чем шла речь. Вы же умный человек и должны сознавать, что таким поведением сами себе вредите.

Кейн слушал, опустив глаза, лицо его горело. Когда Трэверс кончил, он уже взял себя в руки и понял, что надо подчиниться обстоятельствам. Когда он заговорил, голос его звучал глухо и казался совсем чужим.

— Я звонил поверенному моего отца мистеру Блейку. Разговор шел о четырех тысячах, которых не хватало для того, чтобы он смог рассчитаться с кредиторами.

— Каким образом вы намеревались достать эти деньги? — спросил инспектор Кроуз.

Кейн исподлобья посмотрел на Трэверса, затем перевел взгляд на инспектора и, пересилив себя, сказал:

— Я собирался попросить их в долг у сэра Трэверса.

— Почему вы сказали, что все решится завтра или послезавтра?

— Я хотел сделать это после того, как отсюда уедет мистер Трентон. Мне было бы неприятно, если б он тоже узнал. Вам нужны координаты мистера Блейка?

Он вырвал листок из записной книжки, написал на нем адрес и телефон и, с размаху положив его на стол перед инспектором, молча вышел.

Объяснения Кейна не внесли никакой ясности. Он признался, что нуждается в деньгах, и вполне вероятно, что вместо того, чтобы просить в долг, решился взять их сам. Возможно, на диадему он не покушался и хотел взять только деньги. События могли развиваться следующим образом: пытаясь открыть сейф, Кейн услышал, как Трэверс вышел в коридор и пошел к лестнице. Испугавшись, он бросился бежать к библиотеке, так как путь в его собственную комнату был отрезан. А мешок и разбитая оранжерея — камуфляж, призванный внушить мысль, будто орудовал грабитель с улицы. Однако, что произошло дальше, оставалось неясным. Был ли взломщик сейфа одновременно и убийцей? Связь между Кейном и такой личностью, как Картмел-старший, выглядела весьма сомнительной. Кейну сообщник был не нужен.

Итак, у инспектора Кроуза было уже двое подозреваемых: Кейн Хелман и Джек Картмел. Показания остальных обитателей дома не добавили ничего нового. Доктор Уэйн сказал, что потрясен случившимся и понятия не имеет, кто мог это сделать, но совершенно ясно, что это кто-то посторонний: все живущие в доме — порядочные люди, и никто из них на воровство не способен. Сообщение инспектора об убийстве отца Джека Картмела и о том, что это был за человек, ошеломило маленького доктора. Он беспомощно заморгал, поправил очки и слабым голосом сказал, что Джек очень милый мальчик и несправедливо из-за отца подозревать и его самого. Когда же инспектор заявил, что Джек отнюдь не такая невинная овечка, доктор Уэйн совсем расстроился. Алиса Рамбюр сообщила и того меньше: накануне вечером она пожаловалась дяде на бессонницу, приняла снотворное и крепко спала до самого утра.

Инспектор Кроуз не видел, как, выйдя от него, Алиса в полном изнеможении от усилий, которые ей пришлось прилагать, чтобы сохранять внешнее спокойствие, прислонилась к стене, едва не падая в обморок. Доктор Уэйн, поддерживая Алису под руку, торопливо увел ее к себе.

Вновь осматривая дом, инспектор обратил внимание на то, что одна комната между винтовой лестницей и библиотекой заперта на ключ. Это была единственная запертая комната, и он поинтересовался, что там находится. Трэверс сказал, что эта комната его умершего брата и ею давно не пользуются. Инспектор попросил открыть ее, Трэверс воспротивился, однако инспектор настаивал, и он был вынужден уступить. Сходив к себе за ключом, Трэверс открыл дверь и, пораженный, застыл на пороге: на покрытом толстым слоем пыли полу отчетливо виднелась цепочка следов к окну и обратно. Инспектор Кроуз видел, что это открытие произвело на хозяина дома впечатление гораздо более сильное, чем попытка ограбления и убийство.

Убийство Картмела-старшего ставило инспектора Кроуза в тупик. Кем бы ни был вор, смерть Картмела оставалась совершенно непонятной. Он прикидывал и так и эдак, обдумывая даже совершенно фантастические версии вроде той, что Картмел, убежав из дома Трэверса, в темноте напугал священника и тот его ударил. Однако экспертиза подтвердила предварительное заключение, что удар был нанесен человеком высокого роста и большой физической силы — щуплый священник ни в коей мере не соответствовал этим характеристикам. Кто же убийца? Инспектор Кроуз долго ломал голову, прежде чем перед ним забрезжила дикая, на первый взгляд, догадка. Лишь один человек мог связать воедино ограбление и убийство, которое, однако, в таком случае нельзя было считать настоящим убийством, а скорее случайностью. Этим человеком был сэр Трэверс. Когда он, разбуженный собакой, вышел из спальни, что-то, возможно полоска света под дверью, привлекло его внимание, и он пошел к своему кабинету. Картмелы услышали его шаги. Будь на их месте люди более смелые и решительные, они дали бы ему войти и постарались убить, Картмелы же струсили, выскочили в коридор и бросились бежать. Джек хорошо знал дом и кинулся к оранжерее, поскольку Трэверс отрезал их от винтовой лестницы. Что же сделал в такой ситуации Трэверс? В отличие от Картмелов он — человек храбрый и решительный — погнался за ними. Возможно, он заскочил в кабинет и взял из ящика стола револьвер, иначе преследование в одиночку двух преступников, которые к тому же могли иметь оружие, было бы с его стороны совсем уж безрассудным. Картмелы выбрались из дома и помчались прочь. У большого вяза возле дома священника он догнал их. Известно, что Трэверс прекрасный спортсмен, а значит, человек очень сильный. Джек Картмел вообще, не в счет, вряд ли он пытался вмешаться в драку. Впрочем, настоящей драки, судя по телу убитого, не было, Трэверс сразу ударил Картмела-старшего по голове либо рукояткой револьвера, либо попавшимся под руку камнем. Вряд ли он стремился его убить, однако, разгоряченный погоней, ударил очень сильно. Хотя при подобных обстоятельствах это не грозило ему серьезными неприятностями, он предпочел избежать огласки и договорился с насмерть перепуганным Джеком, как все скрыть; одного из них и видел священник. Оба они вернулись в замок и кто-то из них, скорее сам Трэверс, уничтожил следы в оранжерее, чтобы нельзя было определить, сколько человек там пробежало. Недаром оранжерея выглядит так странно: множество разбитых цветочных горшков и, несмотря на рассыпанную всюду землю, ни одного отпечатка обуви. А следы на улице смыл дождь. Отпечатки пальцев на сейфе, кроме отпечатков самого Трэверса, разумеется, тоже отсутствовали. Затем Трэверс, опасаясь, что, если Джека Картмела арестуют, он не выдержит и расскажет, как все было, выдумал, что якобы видел в коридоре какого-то высокого человека, которого на самом деле и в помине не было.

Когда инспектор Кроуз изложил свои соображения начальству, то в ответ услышал недвусмысленное приказание выбросить эту чушь из головы. Вскоре дело было прекращено вовсе. Кроузу удалось выяснить, что нить тянется в высокие сферы, и он сделал вывод, что Трэверс пустил в ход свои связи, чтобы замять нежелательное расследование.

Глава XI

Хотя полиция в замке больше не появлялась, обстановка оставалась напряженной. Обычно вежливый и приветливый Кейн сделался угрюмым и раздражительным, а на мистера Барнета он смотрел так, будто собирался ближайшей ночью задушить его. Доктор Уэйн походил на человека, с минуты на минуту ожидающего трагического известия, и его не очень остроумных, но добродушных шуток было совершенно не слышно. Алиса тоже держалась скованно и настороженно. Один Барнет вел себя как ни в чем не бывало, не испытывая никакой неловкости перед Кейном. Хуже всех приходилось Джеку. Хотя показания Траверса отводили от него подозрения в краже, теперь его прошлое было всем известно, и ему казалось, что все смотрят на него с осуждением и презрением. Когда он брал в руки ценную книгу, во взгляде Барнета ему читалось: «А не собрался ли ты ее стащить?» К тому же сами показания Трэверса были для Джека загадкой еще большей, чем для инспектора Кроуза; он дорого дал бы, чтобы узнать, когда в его комнате появился пудель, которого он утром обнаружил мирно спящим в углу возле окна. Сильнее всего его угнетало молчание Трэверса, который после того как сообщил Картмелу о смерти отца, ни разу прямо не обратился к нему. Джек что угодно предпочел бы этому молчанию, однако у него не хватало смелости нарушить его первым. Однажды он все-таки предпринял робкую попытку заговорить с Трэверсом, но тот ответил так сухо и холодно, что Джек смешался.

Встречаясь друг с другом в столовой, все, похоже, старались побыстрее покончить с едой и разойтись; каждый предпочел бы есть у себя, за исключением, пожалуй, Барнета. Словно соблюдая безмолвный уговор, о случившемся никто не заговаривал, только Барнет однажды вдруг ни с того ни с сего заявил, что нынешняя полиция — люди весьма деликатные и знают границы, все эти ужасы насчет обысков, когда разрезают переплеты книг, — сплошные выдумки; страшно подумать, что было бы, окажись это правдой!

Однажды вечером Бэрридж с Трэверсом расположились в кабинете. Бэрридж сказал:

— Теперь понятно, почему Джек испугался, когда у мисс Алисы якобы пропал браслет. Мы не знали о его прошлом, но сам-то он знал и поэтому испугался, что в краже заподозрят его. С точки зрения психологий заблуждение вполне объяснимое. А помните заметки, которые читал мистер Трентон? В одной из них сообщалось, что грабители проникли в дом, разбив оранжерею. Не странно ли, что в вашем доме тоже разбивают именно оранжерею? Чтобы добраться оттуда до вашего кабинета, надо пробежать через весь дом. Гораздо проще выбить какое-нибудь окно на первом этаже.

Трэверс в ответ лишь пожал плечами. Кроме странных действий преступника или преступников, в этом доме имелась еще одна неясная деталь: Кейн, находившийся в весьма прохладных отношениях с отцом, старался любым способом избавить его от банкротства.

Несмотря на печальные последствия, нашелся человек, который заявил, что доволен случившимся. Этим человеком был адвокат Трентон, а доволен он был потому, что Трэверс сдал диадему в банк.

Как-то днем к доктору Уэйну зашел священник. Он принес книги, которые брал в библиотеке две недели назад.

— Мистер Барнет упоминал о редком издании Библии начала прошлого века. Как вы думаете, удобно будет, если я возьму ее домой на несколько дней? — спросил, он доктора. — Я мог бы посмотреть и здесь, но мистер Барнет… Вы же знаете, он будет стоять за спиной и с нетерпением ждать, когда я закончу. Признаться, меня это раздражает.

— Конечно, возьмите домой, здесь вы никакого удовольствия не получите. Мистер Барнет вообще был бы рад запереть библиотеку на замок и ничего никому не давать. Когда он появился, я первое время побаивался при нем заходить туда, — смущенно улыбнувшись, сознался маленький доктор.

По дороге к библиотеке разговор между доктором Уэйном и священником зашел о таинственном незнакомце, которого Трэверс видел в коридоре.

— По правде говоря, меня удивляет утверждение Гордона, будто человек был высоким, — сказал доктор. — Помню, как-то раз я отправился в библиотеку ночью. У меня была бессонница, а под рукой ничего интересного почитать не нашлось. Я сначала прошел мимо выключателя, но потом вернулся — в этом коридоре ночью без света ничего не видно, потому что деревья подступают к самым окнам. Заметить, что кто-то есть, еще можно, но определить, высокий он или низкий…

— Наверное, сэр Трэверс оставил открытой дверь своей спальни, а там горел свет, — продолжал священник.

Доктор Уэйн с сомнением покачал головой.

В библиотеке было душновато, и Джек, пока не было Барнета, устроил сквозняк, открыв окна и дверь. Услышав слова доктора, он погрузился в тягостные размышления и вскоре ушел к себе.

На следующий день утром Барнет пришел в библиотеку, собираясь поработать над рукописями. Открыв ящик с увеличительными стеклами, он увидел аккуратно заклеенный конверт без адреса. Барнет повертел его в руках и после некоторого раздумья вскрыл. Внутри лежал сложенный вдвое лист бумаги. Посередине листа на машинке было напечатано:

«Мистер Барнет, мне известно, что вы пытались похитить «Венец королевы». Мне нужны пятьсот фунтов, а вам — мое молчание. Приходите завтра в восемь часов вечера к старой башне. Деньги возьмите с собой.»

Барнет огляделся — в библиотеке никого больше не было. Он вложил листок обратно в конверт и сунул его в карман.

В доме было две пишущие машинки: одна, новая, стояла у Кейна, а старая, но еще вполне пригодная, пылилась в кладовке на первом этаже, где валялось всякое старье. Там ее случайно обнаружил Джек, перетащил поближе к окну, почистил и в свободное время забегал туда учиться печатать; перенести машинку к себе он постеснялся. Воспользоваться этой машинкой мог любой.

В субботу в час дня Трэверс уехал в город. Вернулся он около пяти. В шесть часов он зашел в свой кабинет, выдвинул средний ящик письменного стола и обнаружил, что из него исчез револьвер.

В семь часов вечера Барнет сказал, что у него сильно разболелась голова и поэтому он не будет ужинать, а пойдет прогуляться.

— Погода портится, — заметил доктор, посмотрев в окно.

— Скоро начнется дождь, вы вымокнете и простудитесь, — к удивлению доктора добавил Кейн, сидевший вместе с ним в нижнем холле; до сих пор он с Барнетом не разговаривал.

— Вы сами, мистер Уэйн, всегда твердите, что хорошая прогулка — лучшее лекарство, — возразил Барнет. — А что до дождя, так он соберется к ночи, не раньше. — И он бодро зашагал прочь.

От дома Трэверса до старой башни, как в окрестностях называли полуразвалившееся сооружение старинной кладки, ходьбы было минут сорок. Кроме Барнета, вечером никто из дома надолго не отлучался.

В воскресенье Трэверс нашел револьвер на прежнем месте. В обойме не хватало одного патрона.

В понедельник Алиса вышла к ужину в длинном вечернем платье темно-вишневого цвета; на руке у нее был браслет с рубинами, в ушах — старинные рубиновые серьги, крупные, но сделанные со вкусом, в такой же витой оправе, как и кулон, висевший на тонкой платиновой цепочке.

— О, вы, я вижу, любите старинные драгоценности, — сказал Трэверс.

Алиса вскинула голову и посмотрела на него со странным выражением, затем медленно обвела взглядом присутствующих, задержавшись на своем дяде, и неожиданно выбежала из комнаты. Доктор Уэйн собрался было пойти за ней, но потом передумал, безнадежно махнул рукой и опустился на свое место.

— Да… ну что же, — пробормотал он, уставясь в свою тарелку. — Ничего не поделаешь. Так… да…

— Я сказал что-нибудь не так? — спросил недоумевающий Трэверс.

— Нет-нет, вы здесь ни при чем, совершенно ни при чем, — ответил доктор — Женские капризы, нервы, знаете ли… Я, пожалуй, пойду, дам ей успокоительного.

На рассвете Трэверсу сквозь сон послышался шум мотора. За завтраком доктор Уэйн и Алиса отсутствовали. Доктор, усталый и смущенный, появился после полудня.

— Моей племяннице вдруг приспичило срочно уехать. Что толку спорить со взбалмошной женщиной? Я отвез ее в город. — Доктор постарался изобразить улыбку, но это у него не получилось. — Взбрело в голову уехать, и все тут. Конечно, она поступила невежливо. Я должен за нее извиниться перед вами.

— В этом нет нужды, хотя я не привык, чтобы мой дом покидали подобным образом, — сказал Трэверс.

— Я понимаю, что получилось некрасиво, — виновато произнес маленький доктор, поправляя очки. — Пожалуйста, не сердитесь, Гордон.

Глава XII

После поспешного, напоминающего бегство отъезда Алисы по вечерам к доктору Уэйну стал, как прежде, наведываться священник. Всегда отличавшийся прямолинейностью и твердостью суждений, он оказался единственным человеком, который после неудавшегося ограбления и загадочного убийства Картмела-старшего напрямик заговорил с Трэверсом о Джеке Картмеле. Мистер Харт порицал тех, кто готов взвалить на человека нераскрытое преступление на том лишь основании, что прошлое его не безупречно, и противопоставил этому поведение самого Трэверса. Трэверс вежливо слушал его рассуждения, однако было заметно, что эта тема ему неприятна; он ответил ничего не значащей фразой и перевел разговор на другое. Все они — доктор, Кейн, Барнет, священник и Трэверс — в это время были в бильярдной. Вошел Джек и сказал, что сэра Трэверса просят к телефону.

Разговор был коротким, ему сообщили, что расследование закончено и дело закрыто. Положив трубку, Трэверс с минуту барабанил пальцами по столику, затем круто повернулся и быстрым шагом направился обратно в бильярдную, где вместе со всеми остался и Джек. Войдя туда, он бесстрастным тоном сказал:

— Мистер Картмел, я больше не нуждаюсь в ваших услугах. Будьте любезны сегодня собраться, завтра мой шофер отвезет вас в город.

Эти слова прозвучали как пощечина. Стараясь ни с кем не встречаться взглядом, Джек молча вышел. Остальные вскоре направились в столовую ужинать. Доктор, пропустив вперед священника с Кейном и Барнета, задержался в дверях, поджидая шедшего последним Трэверса.

— Гордон, зачем вы с ним так?

— Это мое дело, доктор. И поверьте, я сделал далеко не худшее из того, на что имел полное право.

Джек в столовую не пришел. Доктор послал за ним лакея — Трэверс нахмурился, но промолчал. В это время ему снова позвонили, и он вышел, а остальные, еще не успев сесть за стол, разбрелись по залу. Доктор обнаружил, что стоящий возле окна в большой кадке огромный кактус, доводивший до отчаяния садовника, кажется, собрался зацвести, и подозвал Кейна, с которым ежегодно заключал пари. С присущим ему оптимизмом доктор каждый раз заявлял, что в этот год кактус обязательно зацветет, а Кейн из духа противоречия утверждал, что нет. Тем временем Барнет уселся на первый подвернувшийся стул (им оказался стул доктора, слева от места Джека) и раскрыл принесенное в кармане миниатюрное издание, однако вскоре рассматривавший висевшую на стене картину священник спросил его мнение относительно одной детали, и ему пришлось подойти. Затем священник направился к столу и взял оставленную Барнетом возле прибора Джека книжечку, но, взглянув на обложку, положил ее и присоединился к доктору с Кейном. Доктор с жаром доказывал, что появившиеся на кактусе наросты, несомненно, являются бутонами, а Кейн, скептически глядя на предмет их разногласия, говорил, что лично он в этом сильно сомневается. Барнет задержался возле картины, потом вернулся к столу и стал шарить по нему, передвигая тарелки и графины, в поисках своей книжечки, которую священник положил вместо стола на стул; наконец он нашел ее, сел на свое место и углубился в чтение. Между тем мистер Харт остудил радость доктора Уэйна, сказав, что, как ему кажется, время цветения кактуса уже миновало. Доктор с этим не согласился, и они заспорили. Оставив их, Кейн подошел к столу и начал наводить на нем порядок.

Вернулся Трэверс. Одновременно с ним вошел Джек и, стараясь ни на кого не смотреть, уселся на свое место между доктором и Кейном. За весь ужин он почти ничего не ел, и только, уступив настойчивым увещеваниям доктора Уэйна, выпил немного сладкого фруктового коктейля, который подавали специально для него — среди собравшихся он был единственным любителем таких напитков.

Вскоре после ужина священник ушел. Кейн поднялся к себе, Трэверс с доктором задержались на первом этаже, затем тоже разошлись по своим комнатам.

Джек сидел на подоконнике напротив комнат Трэверса и, когда тот показался в коридоре, сделал несколько шагов навстречу; возле его ног вертелся пудель.

— Сэр, я хотел попросить вас: возьмите себе Рика, — потупившись, сказал Джек. — Он не будет вам мешать…

— Хорошо, оставьте собаку здесь, — сухо ответил Трэверс.

Когда Джек отвернулся и направился к себе, в глазах Трэверса мелькнуло выражение жалости, однако он тотчас нахмурился и плотно сжал губы.

— Рик, иди сюда, — позвал он, взявшись за ручку двери, но пудель, вильнув хвостом в знак того, что слышал, упорно продолжал скрестись в дверь Джека, которую тот закрыл перед его носом. — Рик, Рик! — Снова позвал Трэверс.

Пудель подбежал и, встав на задние лапы, ткнулся холодным носом в протянутую ладонь, но в открытую дверь не пошел, а снова подбежал к комнате Джека. Трэверс предпринял еще одну попытку зазвать собаку к себе, но ничего не добился и ушел. Пудель сел около двери своего хозяина и начал жалобно скулить. Джек не выдержал и впустил его. Радостно взвизгнув, Рик стремительно влетел в комнату, обнюхал все углы, словно проверяя, не произошло ли что-нибудь в его отсутствие, и улегся у ног хозяина.

— Глупый ты, — грустно сказал Джек. — Шел бы куда зовут, все равно завтра меня здесь не будет.

Он долго гладил своего мохнатого друга, потом начал укладываться. Пока Джек ходил по комнате, Рик следовал за ним по пятам, а когда хозяин уселся на разобранную постель, лег рядом на полу. Джек погладил его по голове и вдруг ничком бросился на постель, уткнувшись лицом в подушку; плечи его судорожно вздрагивали.

Среди ночи Кейн проснулся от собачьего лая. Лай доносился из спальни Джека, и Кейн сердито подумал, что любой порядочный человек немедленно успокоил бы свою собаку, чтобы она не мешала людям спать. Лай продолжался. Кейн чертыхнулся сквозь зубы, зажег свет и посмотрел на часы: было три часа. Так как утром Джеку предстояло покинуть замок, Кейну не хотелось идти к нему и ссориться из-за собаки. Он снова лег, но заснуть не удавалось — лай сменился протяжным, тоскливым воем. Это было уже слишком. Кейн встал, вышел в коридор и постучал в дверь Джека. Тот не отзывался. Пудель громко лаял у самой двери, Кейн даже слышал, как тот скребет когтями дверь.

— Картмел, вы что, совсем спятили? — сказал Кейн, открыв дверь.

Ему никто не ответил. В комнате было темно. Кейн пошарил по стене в поисках выключателя. Пудель, продолжая визжать и лаять, прыгал прямо на него, путаясь под ногами. Наконец Кейн нащупал выключатель и зажег свет: Джек, скорчившись, лежал на полу вниз лицом. Кейн бросился к нему и перевернул на спину: юноша был без сознания. Секунду секретарь тупо смотрел на него, затем кинулся к доктору Уэйну.

Близоруко щурясь (в спешке он забыл надеть очки), доктор наклонился над Джеком и приподнял его голову.

— Это отравление, — сказал он, выпрямляясь. — Давайте положим его на кровать. И разбудите Гордона.

Когда в комнату вошел Трэверс, доктор Уэйн торопливо рылся в стоящей возле кровати тумбочке, поднося к самому лицу всякие тюбики и баночки.

— Краска… и это краска, — бормотал он и одну за другой отбрасывал их прочь. — Куда же он его девал? Гордон, помогите мне, а то я без очков ничего не вижу. Где-то здесь должна быть упаковка от того, что он проглотил. Пузырек или что-то другое…

— Что значит проглотил? — спросил Трэверс, переглянувшись с Кейном.

— Это яд, — пояснил доктор, махнув рукой в сторону Джека. — Мне надо знать, что именно он принял.

Кейн во все глаза уставился на доктора.

— О Господи! Я подумал, что он просто съел что-то недоброкачественное.

— Кейн, сходите за очками, а я помогу доктору здесь, — распорядился Трэверс.

Он быстро перебрал содержимое тумбочки, пересмотрел тюбики и флаконы в ванной, но ничего подозрительного не обнаружил. Вернулся Кейн с очками, и доктор, озабоченно хмурясь, вновь склонился над Джеком.

— Он в тяжелом состоянии, пульс очень слабый. Яд он принял скорее всего вечером. Если бы знать, что он выпил… Как бы не было поздно… Кажется, мистер Бэрридж говорил, что у него работает специалист по ядам? — Доктор вопросительно посмотрел на Трэверса.

— Сейчас я ему позвоню, — сказал Трэверс и быстро вышел.

Узнав, в чем дело, Бэрридж сказал, что немедленно выезжает. Вскоре его машина подкатила к подъезду. Вместе с Бэрриджем из нее вышел высокий худощавый мужчина с серьезным лицом и в сопровождении Кейна сразу поднялся наверх.

— Хорошо еще, что Уоррен был сегодня дежурным, — сказал Бэрридж, сбрасывая пальто. — Я сам разбираюсь в ядах не лучше доктора Уэйна. — Он взялся за привезенный с собой чемоданчик. — Мы напихали сюда всего, что может понадобиться.

Они поднялись наверх и вошли в комнату Джека. Кейн тоже был там.

— Столько народу мне мешает, — отрывисто бросил Уоррен, даже не глядя на них: он был занят человеком, чья жизнь сейчас зависела от него.

— Гордон, вам и Кейну лучше отсюда уйти, — сказал Бэрридж, тронув Трэверса за рукав. — Нас здесь трое врачей, и вы тут совсем ни к чему. Пусть Кейн пока побудет в коридоре на тот случай, если нам что-нибудь понадобится.

Трэверс сделал знак Кейну, и они вышли. Секретарь устроился на подоконнике напротив двери. Трэверс тоже остался в коридоре; он стоял, повернувшись к окну, и глядел куда-то в темноту; лицо его хранило замкнутое и отсутствующее выражение. Однако, когда через полчаса Бэрридж вышел в коридор, он обернулся на звук открывающейся двери так быстро, словно все время ждал этого.

— Он пока без сознания, но Уоррен ручается за его жизнь, — сказал Бэрридж. — Как это случилось?

— Его пес лаял и не давал мне спать, — ответил Кейн. — Я пошел к нему и обнаружил, что он лежит на полу, как мертвый.

— Мы с Уорреном побудем здесь до утра, а там посмотрим.

— Может быть, отправить его в больницу? — спросил Трэверс.

— Уоррен говорит, что в этом нет необходимости. Кейн, идите спать, вы нам больше не понадобитесь.

Секретарь ушел.

— Собака спасла Джеку жизнь, — заметил Бэрридж. — Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы он оставался один до утра.

— Когда он отравился?

— Вечером. Вы думаете, он сам отравился?

Трэверс удивленно взглянул на Бэрриджа.

— Разумеется. А вы считаете, что кто-то из нас подсыпал ему яд?

— Для того, чтобы травиться, нужна веская причина.

— Это моя вина, — признался Трэверс. — Вчера я выставил его вон и, должен сознаться, сделал это довольно грубо. Не следовало говорить с ним так при всех, но я хотел избежать объяснений и поэтому специально отказался от его услуг в присутствии посторонних. Здесь и мистер Харт был… Если бы я знал, к чему это приведёт! Я ведь не предполагал, что на него это так подействует!

— За что вы его выгнали? Думаете, это он пытался украсть диадему?

— К сожалению, я не думаю, а знаю. Когда в ту ночь я вышел в коридор и открыл дверь его комнаты, Джека там не было. Его кровать была даже не разобрана — он еще не ложился.

— Полиции вы сказали, будто видели его спящим.

— Я, что называется, дал ложные показания. Они сразу заподозрили в краже Картмелов и могли засадить Джека в тюрьму.

— А дальше что было?

— Обнаружив, что Джека нет, я спустился по винтовой лестнице, чтобы проверить, заперта ли дверь. Засов был задвинут.

— Гордон, зачем вы туда пошли? Вы его в чем-то подозревали?

— Нет, я тогда совсем другое подумал. Его отец давно здесь крутился, один раз он избил Джека, когда тот в воскресенье возвращался из города. Джек это скрывал, сказал, что сам упал и расшибся. После этого он был какой-то запуганный. Отец держал его в страхе, и я подумал, что он принудил его встретиться с ним. Убедившись, что дверь закрыта и, следовательно, Джек в доме, я спокойно вернулся к себе и лег спать. Подумал, что он, вероятно, в библиотеке, ведь он любил читать и однажды я застал его там за полночь. Джек боялся отца и уступил его требованиям. Совершенно очевидно, что он впустил отца через ту дверь, которую запирали только на засов, после чего засов снова задвинул. Пока я ходил, они убежали из моего кабинета, так как услышали мои шаги и испугались, что я зайду туда. Воспользоваться винтовой лестницей они из-за меня не могли, а другие двери были заперты на ключ, поэтому они убежали через оранжерею. Впрочем, Джек остался, удрал только его отец. Или они выбежали оба, а потом, убедившись, что все тихо, Джек вернулся.

— А убийство?

— Мне кажется, дело было так: под вязом Картмела-старшего ждал сообщник. Картмел явился с пустыми руками, сообщник заподозрил, что тот утаил добычу и обманывает его. Началась драка, закончившаяся убийством. Я специально сказал Джеку о смерти отца до того, как инспектор стал его допрашивать, иначе он от неожиданности мог бы выдать себя, он и так был на пределе. Удрать он не решился, так как его бегство сразу вызвало бы подозрение. Возможно, он надеялся, что я не стану обращаться в полицию, раз диадема осталась на месте. Когда в доме появились полицейские, он стал сам не свой. Я-то видел, что он был таким еще до того, как узнал от меня о смерти отца, а инспектор, к счастью, добрался до него уже после этого, и его состояние можно было целиком приписать потрясению от известия об убийстве.

— Но Джек должен был догадываться, что вам все известно. Ведь он знал, что вы побывали в его комнате.

— Не обязательно. Он мог думать, что я впустил к нему собаку после того, как он вернулся к себе и лег. Я же не сказал, в котором часу это было. А насчет высокого человека он, вероятно, считал, что либо мне померещилось, либо там действительно кто-то прошел, но не хочет в этом сознаваться. Хотя не знаю… Может быть, он догадался, что я его покрываю. Иногда он так странно смотрел на меня… А вчера, когда я его выгнал, он, конечно, все понял.

— Почему вы выгнали его именно вчера?

— Мне позвонили и сказали, что дело прекращено. Тюрьма Джеку, таким образом, больше не грозила, и я его выставил. Все-таки он пытался меня обокрасть.

— Во всем этом есть одно «но», — задумчиво сказал Бэрридж. — По-моему, Джек не способен у вас украсть.

— Но вы же слышали, что говорил про него инспектор Кроуз!

— Я не утверждаю, что он вообще не способен на кражу, я сказал: у вас. У вас, Гордон, как мне кажется, он ничего не возьмет.

Вопреки логичности приведенных Трэверсом доводов, Бэрридж сомневался, что Джек хотел украсть диадему; точно так же он сомневался в том, что Джек пытался покончить с собой.

Трэверс, доктор Уэйн и Кейн делали вид, будто считают, что у Джека было обычное пищевое отравление.

На третий день после отравления Трэверс приехал из города довольно поздно. Он хотел заглянуть к Джеку, но дверь оказалась запертой. Трэверс подумал, что Джек, наверное, уже спит, и не стал стучать, но запертая изнутри дверь встревожила его. У него были ключи от всех помещений; взяв связку, он выбрал один, как ему казалось, от комнаты Джека, однако ключ не подошел. Стараясь не шуметь, Трэверс вставил в замок другой, повернул — замок тихонько щелкнул. Из глубины комнаты раздался такой звук, будто кто-то не то вскрикнул, не то всхлипнул, и снова стало тихо. Шторы в комнате были задернуты, и Трэверс ничего не видел. Он тихонько окликнул Джека. Не получив ответа, Трэверс всерьез забеспокоился и зажег свет: Джек сидел на постели и смотрел на дверь глазами, полными дикого страха. Увидев Трэверса, он перевел дух и, бледный, с каплями холодного пота на лбу, в изнеможении откинулся на подушки.

— Вам плохо? Почему вы не отзываетесь?

— Я не слышал. Извините.

На самом деле он слышал, но не узнал голоса Трэверса, и щелчок открываемого замка привел его в ужас.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Трэверс, присаживаясь рядом с ним.

— Хорошо, — ответил Джек, однако его болезненный вид явно противоречил этому утверждению.

— Рик без вас скучает и даже не хочет гулять. А мистер Барнет сказал, что он уже отвык лазить по полкам и хорошо бы вы поправились побыстрее.

Джек бросил на Трэверса быстрый взгляд, стараясь определить, что означает эта фраза. Трэверс держался так, словно того вечера, когда он объявил, что больше не нуждается в его услугах, не было вовсе. Он рассказал о новом фильме, сообщил, что видел в витрине магазина рекламу новых красок и что на улице сейчас холодно и сыро, а перед самыми воротами дорогу ему перебежал заяц. Джек внимательно слушал все эти пустяки, искоса посматривая на Трэверса, так, чтобы не встретиться с ним взглядом. Потом Трэверс сказал: «Спокойной ночи» и пошел к двери, но, уже стоя на пороге, обернулся:

— Джек, зачем вы запираетесь?

— Если открыть окно, получается сквозняк и дверь иногда хлопает.

Трэверс с сомнением посмотрел на массивную дверь.

— Сэр, а ключ есть только у вас? — будто невзначай спросил Джек.

— Да.

После ухода Трэверса Джек, пользуясь тем, что изнутри замок открывался и закрывался без ключа, запер дверь снова: он боялся вовсе не сквозняка. Лекарства, которые приносил доктор Уэйн, он выбрасывал.

На следующий день вместе с Бэрриджем приехал мистер Уоррен и оставил Джеку новый препарат. Джек поступил с ним еще более странно: он спрятал порошки в переплет толстого фолианта о географических открытиях прошлого века и потом по мере надобности извлекал их оттуда.

Пока Джек лежал в постели, Кейн занимался какой-то лихорадочной деятельностью, проявлявшейся в частых телефонных звонках и поездках в город; вид у него по-прежнему был мрачный и даже озлобленный. Когда Трэверс сделал ему пустяковое замечание, Кейн ответил так грубо, что присутствовавший при этом доктор Уэйн воззрился на него с крайним изумлением. Извиниться Кейн и не подумал, а выходя, с размаху хлопнул дверью. В тот же день он без объяснения причины заявил Трэверсу, что отказывается от места.

— По условиям контракта вы обязаны предупредить меня за месяц, — сказал Трэверс.

— Вы настаиваете на выполнении этого условия?

— Да.

Кейн, казалось, был готов послать его ко всем чертям, однако сдержался и промолчал.

Первый раз выйдя на улицу, Джек добрался до павильона в парке возле дома и, поеживаясь — его знобило, — уселся на скамейку. Вскоре туда зашел Трэверс.

— Здесь становится довольно мерзко, — сказал он после очередного порыва холодного, пронизывающего ветра. — Осенью Англия малопривлекательна. В Доломитовых Альпах скоро начнется лыжный сезон. Джек, вы умеете кататься на лыжах?

— Нет, — безучастно ответил Джек.

— Ничего, научитесь. Мистер Уоррен считает, что вам надо отдохнуть. Хотите поехать со мной? Вам там понравится.

Уехать, все равно куда — для Джека это было единственным выходом из захлопнувшейся ловушки. Но ехать вместе с Трэверсом…

— Вы теперь все время будете думать, что я… — Покраснев, он оборвал фразу, но Трэверс понял.

— Нет, — мягко сказал он, — не буду.

Трэверс полагал, что Кейн будет против этой поездки, однако тот согласился, и в Доломитовые Альпы они отправились втроем.

Глава XIII

По-настоящему лыжный сезон еще не начался, и отель в горах был наполовину пуст. Кроме Трэверса и его спутников здесь проживали пожилая супружеская пара из Англии, швед лет тридцати пяти, красивая молодая итальянка и двое приехавших вместе французов. Итальянка оказалась прекрасной лыжницей и пропадала в горах целыми днями. Французы были не прочь сопровождать ее, но ей больше приглянулся белокурый швед, с которым она уезжала сразу после завтрака. Французы, Луи Гюэ и Люсьен Демарль, тоже вставали рано. Позже всех поднималась супружеская чета — Элизабет и Джон Нокс. Спешить им было некуда, так как катались они плохо и часами топтались на площадке возле отеля. Обнаружив, что Джек стоит на лыжах еще хуже, они обрадовались, что теперь занимают уже не последнее место, и взяли над ним шефство. Им нравилось учить его, и мистер Нокс ничуть не смущался, если, показывая Джеку какой-нибудь прием, грузно падал в снег. Зачем эта пара приехала в горы, было совершенно непонятно, но супруги выглядели вполне довольными.

Несмотря на совместные лыжные прогулки, в поведении Кейна временами проскальзывала затаенная враждебность по отношению к Трэверсу. Иногда секретарь держался настолько вызывающе, что только безупречная выдержка сэра Гордона мешала разразиться скандалу.

Кроме супружеской пары и Джека, остальные обычно катались на лыжах и после обеда, Джек же, одевшись потеплее, устраивался на открытой плоской площадке наверху отеля и рисовал. Но пальцы быстро мерзли; тогда он надевал перчатки и просто любовался горами, а потом возвращался в номер и рисовал там или читал. Трэверс попытался дать ему несколько теоретических уроков катания на лыжах, но без особого успеха. Когда он обратился к практическим занятиям, то за час довел юношу до полнейшего изнеможения. Джек заявил, что незачем напрасно тратить на него время, ему вполне хватит площадки возле отеля, и с облегчением перевел дух, когда Трэверс оставил его в покое. Он тотчас вернулся в отель и рухнул в первое попавшееся кресло.

— Что, устали? — спросил хозяин отеля Эмилио Маненте, видевший через окно мучения Джека. Он владел отелем двенадцать лет и сносно говорил на английском, немецком и французском. Джек кивнул. — Синьор Трэверс взялся за вас слишком круто. Сам-то он прекрасный лыжник, приятно смотреть, как он ездит, одни повороты чего стоят.

— Повороты — это ужас, — сказал Джек.

Синьор Маненте рассмеялся. Отдышавшись, Джек поднялся на второй этаж в свой номер. Приняв ванну, он решил полчасика полежать и крепко заснул, хотя было еще утро. Так его и застал Трэверс.

— Джек, проснитесь, — он легко прикоснулся к его плечу, но Джек, что-то невнятно пробормотав сквозь сон, только глубже залез под одеяло. Однако Трэверс продолжал тормошить его, и Джек проснулся. — Довольно спать, пора обедать. Синьор Маненте говорит, что я вас совсем замучил. Надо было сказать, что вы устали.

— Я не устал, — соврал Джек. — Так, самую малость. — Он сел, потирая слипающиеся глаза.

— Можно? — спросил Трэверс, протягивая руку к лежавшей на журнальном столике папке с рисунками.

Джек ответил: «Пожалуйста» — и стал одеваться.

— Подарите синьору Маненте этот рисунок, он будет в восторге, — сказал Трэверс, разглядывая портрет хозяина отеля, которого Джек изобразил за стойкой бара. Он взял следующий лист и рассмеялся. — А это что такое? — Там тоже был нарисован Маненте, но в ковбойской шляпе и размахивающий лассо, сидя верхом на скачущей лошади.

— Забавно. Синьор Маненте — ковбой. У вас богатое воображение, Джек!

В папке было и несколько горных пейзажей, но они получились неважно, зато портреты обладали несомненным сходством и поразили Трэверса выразительностью. Джек изобразил всех постояльцев отеля, а итальянке пририсовал пышную прическу из локонов, хотя в действительности она была коротко подстрижена. Следующий рисунок Трэверс задержал в руках. Мягкая шляпа с широкими полями, низко надвинутая на лоб, плотно сжатые губы и прищуренные глаза, ниже — рука с револьвером. Кейн. Сходства здесь, как показалось Трэверсу, было меньше, чем в остальных портретах, так как лицу с чертами Кейна было придано жесткое выражение, совсем ему не свойственное.

— Почему вы нарисовали его таким? И с пистолетом? — спросил Трэверс.

— Так получилось, — неопределенно ответил Джек.

Он мог объяснить, почему изобразил итальянку с другой прической (так она казалась ему красивее), но что касается Кейна… Он придал лицу секретаря выражение холодной жестокости, словно примеряя на него маску — или наоборот, срывая ее? — чтобы посмотреть, насколько, она тому подходит.

Вечером Кейну позвонили. Он как раз вошел в холл, и Маненте замахал ему рукой, держа в другой телефонную трубку. У Трэверса заело крепление, и он возился с лыжами снаружи возле входа. Холл был пуст, а Маненте, когда Кейн взял трубку, ушел в кладовку у заднего выхода. Через минуту вошел справившийся с креплением Трэверс и, поставив лыжи у стены, подошел к стойке бара. Стойка была длинной, Трэверс и Кейн находились в противоположных концах, и Трэверсу вряд ли было слышно, что тот говорит, однако Кейн, оглянувшись через плечо, положил трубку возле аппарата.

— Синьор Маненте! — Услышав, что его зовут, Маненте вышел из кладовки. — Переключите аппарат на мой номер. — И Кейн быстро взбежал по лестнице на второй этаж.

Весь вечер он пробыл у себя и попросил подать ужин в номер.

Утром следующего дня Трэверс за завтраком сухо осведомился у Кейна, какой склон, западный или восточный, он предпочитает выбрать сегодня для прогулки. Кейн ответил, что западный, и Трэверс сказал, что в таком случае у них разные маршруты.

Хотя Кейн с Трэверсом катались порознь, к отелю они подъехали одновременно.

— Вам звонили, — сообщил Трэверсу хозяин отеля. — И вам тоже, синьор Хелман.

— Кто мне звонил, не знаете? — спросил Трэверс.

— Сейчас, я записал. — Маненте подошел к стойке и полистал блокнот. — Вам звонил адвокат Трентон и просил передать, что будет звонить снова, сегодня, а в какое время, я, к сожалению, не расслышал?

— А мне? — спросил Кейн, когда Трэверс отошел.

— Вам звонил мужчина, но ничего не передавал.

В три часа хозяина отеля по телефону предупредили, что на западном склоне ожидается лавина. Он сообщил об этом всем постояльцам, постучав даже в номер супружеской пары, хотя предполагать, что Элизабет и Джон Нокс отъедут от отеля дальше чем на полмили, было нелепо. Когда Маненте заглянул в номер Джека, тот спал — горный воздух с непривычки вызывал сонливость, впрочем, предупреждать его было так же излишне, как и Ноксов. Большинство трасс проходило как раз по западному склону, поэтому после обеда все остались в отеле. В четыре часа Трэверсу позвонили. Слышно было плохо, приходилось то и дело переспрашивать. Звонил адвокат Трентон.

— Да, я слушаю… Полиция? Зачем?.. Постарайтесь выяснить точно… Да, если сумеете. Обратитесь от моего имени к сэру Эссексу… Нет, мне значительно труднее, потом я объясню, почему… Да, мистер Трентон, вы поняли совершенно верно… Нет, я не смеюсь над вами. Мне вряд ли удастся узнать, хотя я постараюсь… Хорошо, но…

Разговор оборвался, кроме шума и треска было ничего не слышно, но Трэверс, по существу, уже закончил разговор. После этого звонка он покинул компанию французов и итальянки, с которыми перед этим смеялся над рассказом Гюэ о том, как в прошлом году у него на вершине горы укатилась вниз одна лыжа, и уселся у края стойки. Коротко бросив Маненте: «Коньяк», он стал вертеть рюмку, сосредоточенно думая о чем-то, судя по его нахмуренным бровям, малоприятном.

— Вы не видели, мистер Хелман уезжал после обеда? — наконец спросил он у хозяина отеля.

— Нет, синьор. Он у себя в номере.

Трэверс оставил пустую рюмку и поднялся. В этот момент на лестнице появился Кейн и, быстро сбежав вниз, сердито обратился к Маненте:

— Что у вас с телефоном? Мне срочно надо позвонить.

— Телефон не работает.

Кейн чертыхнулся и поднялся к себе, а через десять минут появился одетый в лыжные костюм и ботинки.

— На западный склон нельзя ехать, ожидается лавина, — на всякий случай сказал Маненте, хотя уже предупреждал его раньше.

Кейн кивнул и, подойдя к лыжам, небрежно бросил, махнув рукой в сторону восточного склона:

— Покатаюсь немного там.

Он уехал в половине пятого. Ровно через час раздался грохот лавины, промчавшейся по западному склону горы.

— Что это так грохочет? — спросил спустившийся в холл Джек. — Обвал?

— Прошла лавина, — пояснил ему хозяин отеля. — Я всех предупредил, вы в это время спали, и я не стал вас будить. Вы все равно не катаетесь на западном склоне, — добавил он, пряча под усами усмешку.

Джек оглядел холл, где собрались все постояльцы, и нерешительно сказал:

— Я видел, как мистер Хелман ехал по западному склону.

Грохот лавины еще стоял в ушах, и при словах Джека все невольно вздрогнули.

— Он сказал, что поедет по восточному, — возразил Маненте. — Мы все слышали. Вы ошиблись.

— Это был он, я узнал его по синему костюму, — стоял на своем Джек. — Он поднимался вверх по западному склону.

На миг в холле воцарилось молчание, нарушенное возгласом Маненте:

— Но он же знал про лавину! Он что, сумасшедший?

— Телефон, — сказал Трэверс. — Наверно, он поехал в верхний отель, чтобы позвонить.

Определяя путь Кейна, Трэверс внимательно разглядывал усеянный короткими пиками западный склон, над которым еще стояло снежное облако. Кейн, безусловно, торопился. Трэверс прикинул, куда бы добрался за час по этому маршруту он сам. Выводы были неутешительны: лавина должна была захватить Кейна. Из-за поломки телефона рассчитывать на помощь из верхнего отеля не приходилось. Оба француза и швед сразу начали одеваться. Маненте достал из кладовки веревки и фонари и, поручив горничной вызвать из города спасателей, когда восстановится связь, присоединился к ним. Дело шло к вечеру, а надежды на успех поисков в темноте было мало. Лавина засыпала накатанную лыжню, и идти было трудно. Достигнув конца зоны, по которой пронеслась лавина, группа разделилась: швед отправился в верхний отель за помощью, остальные спустились ниже и пошли назад параллельно прежнему пути, В свете заходящего солнца скалы отбрасывали длинные тени, и даже в бинокль не всегда удавалось разобрать, камень ли это или лежащий неподвижно человек.

— Посмотрите, — сказал Трэверс и передал бинокль Маненте. — Левее тех камней. Видите? По-моему, это сломанная лыжная палка.

— Да, верно. — Маненте хмуро потер перчаткой усы. — Там дальше вертикальный обрыв…

Палка лежала футах в десяти от обрыва — очевидно, Кейн увидел его и прилагал отчаянные усилия, пытаясь остановиться. Трэверс снял лыжи и осторожно подошел к краю. Перед ним зиял провал. Одна сторона его та, где они стояли, была вертикальная, а другая имела причудливую форму: сначала она уходила вглубь, образуя вверху острый угол с вершиной скалы, так что провал книзу расширялся; на высоте двадцати футов находилась длинная, довольно ровная горизонтальная площадка, от которой стена отвесно шла вниз. Трэверс лег на край и посмотрел на дно, а потом на площадку. Темный предмет, присыпанный сверху снегом, привлек там его внимание. Трэверс перебрался правее, потом левее, чтобы лучше рассмотреть его: солнце садилось, и площадка была покрыта густой тенью нависающей скалы.

— Похоже, это он, — сказал Трэверс. — Но как его оттуда достать?

Если бы Кейн был в сознании, ему можно было бы просто бросить веревку, привязав к ней камень, но сейчас кому-то следовало спуститься на площадку.

— Надо перебраться на ту сторону, а оттуда слезать по веревке, — предложил Гюэ.

— Не получится, — возразил Маненте. — Видите, как идет стена, — веревка пройдет мимо края площадки.

На всякий случай они громко покричали в слабой надежде, что Кейн очнется, но он не шевельнулся. Быстро темнело, а чтобы дойти до конца трещины и вернуться на это место по другой стороне скалы, нужно полтора часа.

— Он стоял на лыжах, когда сорвался с края, — сказал Демарль. — Иначе он рухнул бы вниз, а так съехал отсюда как с трамплина и упал туда или врезался в стену — смотря с какой скоростью ехал. Лежит он у самой стены.

Трэверс снова стал рассматривать площадку, потом без лыж поднялся немного наверх, постоял, внимательно глядя под ноги, затем спустился к остальным и сказал:

— Я вижу только один способ оказаться на площадке: прыгнуть отсюда на лыжах. — Французы переглянулись.

— Думаете, два трупа лучше одного? — сердито сказал Маненте, теребя усы. — Вы разобьетесь.

— Я умею прыгать с трамплина, — возразил Трэверс. — Единственная трудность заключается в том, чтобы точно рассчитать прыжок.

— Вы расшибетесь о стену или свалитесь на дно. Площадка слишком узкая.

— Зато она длинная. Я поеду наискось, тогда мне хватит места, чтобы затормозить. А вы бросите мне веревку.

Встав на лыжи, Трэверс тщательно проверил крепления и поднялся вверх по склону. Минуты две он стоял на месте, а потом сильно оттолкнулся палками и понесся по обрыву. Когда он перелетел через край, Маненте охнул и рванул свои усы.

— Все в порядке, синьоры! — закричал он, увидев Трэверса благополучно затормозившим на площадке. — Все в порядке! Давайте подходящий камень, будем бросать веревку. Скоро совсем стемнеет.

Между тем Трэверс опустился на колени возле Кейна и, сунув руку ему под куртку, уловил слабое биение сердца. Ощупав тело, он не обнаружил переломов: кровь была только на воротнике, возле маленькой ранки на шее.

До отеля они добрались без происшествий. Раздев Кейна, который все еще не пришел в сознание, Маненте, как человек достаточно опытный по части переломов и вывихов, установил, что ни того ни другого у Кейна нет. Сознание он, очевидно, потерял от удара при падении и, если бы пролежал на снегу до утра, то неминуемо замерз бы. Когда Маненте стал растирать его спиртом, Кейн очнулся.

— Ну, синьор Хелман, вы в рубашке родились, — заявил ему Маненте. — Вам дважды необыкновенно повезло: первый раз, когда вы удачно упали на площадку, а не свалились на дно, а второй раз, когда синьор Трэверс прыгнул за вами.

И Маненте красочно, как истинный итальянец, не жалея слов, описал спасательную операцию. Его рассказ сильно взволновал Кейна, но по причине, имеющей мало общего с красноречием Маненте. Когда тот кончил его растирать и накормил горячим ужином, Кейн попросил передать Трэверсу, что просит его прийти.

Глава XIV

Когда Трэверс вошел, Кейн, сдерживая волнение, официальным тоном сказал:

— Сэр Трэверс, из-за меня вы рисковали жизнью. Я не понимаю, зачем вы это сделали, потому что вы, конечно, считаете, что это я пытался обокрасть вас.

— Почему вы решили, что я подозреваю вас? — изумился Трэверс.

— Но это же очевидно! — воскликнул Кейн. — Ночью вы видели высокого человека. Среди присутствовавших при разговоре о диадеме высоких людей было четверо: я, адвокат, Барнет и дворецкий. Подозревать адвоката бессмысленно, он давно уговаривал вас отправить диадему в банк. Уилсон тоже мало подходит на роль грабителя, у него для этого и ума, и решительности маловато. Остаются я и Барнет. Я признавался, что мне срочно нужны деньги, и еще этот телефонный разговор. Конечно, из двух подозреваемых вы выбрали меня!

— Вас я никогда не подозревал, — сказал Трэверс. — Я знаю, кто пытался взломать сейф.

— Знаете?! Так вам известно, что украсть диадему хотел Барнет?

Кейн и Трэверс уставились друг на друга с одинаковым удивлением.

— Барнет? Он-то здесь при чем? А, понимаю! Вы решили, что раз сами непричастны к краже, то значит, преступник — мистер Барнет. Кейн, вы заблуждаетесь. Дело в том, что я вообще не видел высокого человека. Украсть диадему пытался Джек. Вместе со своим отцом.

И Трэверс повторил то, о чем раньше рассказал Бэрриджу.

— Тогда я не понимаю… — На бледном лице Кейна отразилось недоумение. — Решив, что вор — Барнет, я попытался получить доказательства этого и напечатал на машинке записку, которую затем подбросил ему. Я написал, что мне все известно, и потребовал пятьсот фунтов за молчание. Встреча была назначена на восемь вечера у старой башни.

Представив, с каким видом Барнет читал это послание, Трэверс рассмеялся.

— Вы зря смеетесь, сэр, — взволнованно произнес Кейн. — Зря, потому что он пошел на назначенную встречу.

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что невиновный человек, получив подобное письмо, повел бы себя иначе — показал бы его другим с возмущением или со смехом. Такой, как Барнет, скорее с возмущением. Или он просто разорвал бы его и выбросил, потому что принял бы это за розыгрыш. Теперь представьте, что письмо получает преступник. Разумеется, он молчит о нем и идет на встречу, поскольку боится разоблачения.

— По-моему, все это чушь. Как он мог взламывать сейф, когда его пытались открыть Картмелы?

— Но вы же этого не видели! Вы заметили только, что Джека нет в его комнате. Он мог выйти по причине, не имеющей никакого отношения к краже.

— Но он лгал, утверждая, будто всю ночь спал!

— Ну и что? Когда появилась полиция, он испугался, что всплывет прошлое и его заподозрят в первую очередь, и со страху стал отпираться от всего подряд, даже от того, что ночью выходил из своей комнаты.

— Кейн, вы совершенно сбили меня с толку! А как же тогда убийство Картмела-старшего?

— Не знаю, но ведь вы тоже не в состоянии объяснить это. Версия о третьем соучастнике бездоказательна, с таким же успехом его мог убить и Барнет.

— Зачем?

— Возможно, тот что-то заметил, и Барнет убрал опасного свидетеля. Или другой вариант. Мне начинает казаться, что труп Картмела и разбитая оранжерея — звенья одной цепи, с помощью которой преступник хотел создать видимость того, что ограбление совершил посторонний. По-моему, дело было так. Барнет давно задумал украсть диадему и ждал подходящего момента. Возле замка он случайно встречает Картмела-старшего и узнает, что тот отец Джека. Такая сомнительная личность, да еще его сын живет в доме — это же настоящая находка! Под каким-то предлогом Барнет поздно вечером заманивает его к большому вязу и убивает. Потом бьет стекла в оранжерее, после чего пытается открыть сейф, но здесь его постигает неудача. Он книжный маньяк и вполне вероятно, что деньги были ему нужны на книги. Накупить редкостей или что-нибудь в этом роде…

— Какого числа вы подбросили ему свое послание?

— Одиннадцатого, в пятницу, а встречу назначил на двенадцатое.

— В субботу, двенадцатого, у меня из стола пропал револьвер.

У Кейна буквально перехватило дыхание, лицо раскраснелось, глаза блестели то ли от возбуждения, то ли от высокой температуры.

— Барнет взял ваш револьвер, чтобы убить автора письма! — воскликнул он. — А я еще подумал, не спрятаться ли возле старой башни! Он бы меня там прикончил, если бы заметил.

Трэверс скептически хмыкнул, но потом задумчиво сказал:

— Между прочим, в воскресенье я обнаружил револьвер на месте, но в обойме не хватало одного патрона.

Теперь лицо Кейна стало белым, с пятнами лихорадочного румянца на щеках. Трэверс потрогал его лоб.

— Вы по-настоящему заболели. Вам надо уснуть.

— Неужели вы думаете, что я способен сейчас спать? Вам, сэр, трудно меня понять. Вы никогда не испытывали такого чувства, а для меня время после ограбления превратилось в сплошной кошмар. Я постоянно ждал, что кто-нибудь открыто назовет меня вором.

— Поэтому вы и собрались уйти?

— Да, я больше не мог жить в такой обстановке. И еще я боялся оставаться в одном доме с Барнетом, чувствуя, что способен убить его. Когда я думал о том, что он же и передал мой телефонный разговор, меня просто трясло от бешенства. Однако, в кого же он стрелял? Увидел кого-то возле старой башни и пристрелил, приняв за автора письма?

— Глупости, никого же не убили.

— Вы в этом уверены? — зловеще спросил Кейн. — Он мог спрятать труп.

— Кейн, опомнитесь? Какой труп? В наших краях никто не пропадал, иначе мы услышали бы об этом.

Кейн пожал плечами.

— Есть люди, которых не будут искать. К примеру, тот же Картмел. Если бы его тело хорошенько спрятали, о нем никто и не вспомнил бы.

— Слишком много случайных совпадений, — возразил Трэверс. — Получается, что никому не известный человек оказался возле башни именно в то время, на которое вы назначили свидание. У меня такое ощущение, будто вы сами бредите и меня за собой увлекаете. До разговора с вами я был твердо убежден, что похитить диадему пытался Джек.

— Спросите его об этом прямо. Мне кажется, он что-то знает и кого-то боится. Если тогда ночью он видел Барнета и тот запугал его и заставил молчать, то и яд он выпил не по своей воле. Мистер Барнет пытался отравить опасного свидетеля.

— Одно из двух, — сказал Трэверс, подводя итог. — Или диадему пытался украсть Джек, а затем сам сделал попытку отравиться, или за диадемой охотился Барнет, и тогда Джеку яд подсыпали.

— Я помню ужин, после которого ему стало плохо. Вас позвали к телефону, и мы разбрелись по столовой. Доктор Уэйн показывал мне кактус, а Барнет сидел за столом. Знаете, он сидел не на своем месте, а на месте доктора, рядом со стулом Джека! И он зачем-то передвинул все на столе, в том числе и графин с фруктовым коктейлем, который пьет один Джек. Я это точно помню! Графин оказался возле моего прибора, и я потом поставил его на место.

Щадя Джека, Трэверс избегал упоминать при нем недавние события, но теперь его признание стало единственным, что могло внести ясность в окончательно запутавшуюся ситуацию. Трэверс направился в его номер. Джек при свете торшера что-то рисовал, с ногами забравшись в кресло.

— Обстоятельства вынуждают меня задать вам один вопрос, — мягким тоном начал Трэверс. — Я полагаюсь на вашу совесть. Хочу предупредить, что если вы солжете, то подозрение падет на невиновного человека. Скажите мне правду! Какой бы она ни была, я не стану упрекать вас.

Джек встал и беспомощно спросил:

— Что вы от меня хотите?

— Взять из сейфа диадему пытались вы?

Юноша низко опустил голову и после паузы ответил.

— Ваш сейф взламывал я.

Когда Трэверс сообщил Кейну, что Джек признался в краже, тот озадаченно спросил:

— Зачем же тогда мистер Барнет пошел на свидание? Да еще прихватил ваш револьвер?

— Люди такого типа способны на неожиданные поступки. И вы, и я плохо представляем, что он за человек. Он всю жизнь копается в книгах, а в реальной жизни смыслит, по-моему, крайне мало. Наверно, ему пришла в голову какая-то идея, и он решил воплотить ее.

— С помощью револьвера?

— Почему бы и нет? Впрочем, я выясню.

На следующий день все обитатели отеля спали долго, так как накануне все легли очень поздно. Последним проснулся Кейн. Чувствовал он себя совершенно разбитым, все тело ныло, вдобавок он простудился. После завтрака им занялся приехавший из города врач, а затем зашел Трэверс узнать о его здоровье. После нескольких общих фраз Кейн сказал:

— Сэр, я должен извиниться перед вами. Я вел себя совершенно недопустимо и очень сожалею об этом.

— Вы передумали уходить?

— Я был бы рад остаться, но вряд ли смогу… Обстоятельства личного характера…

— В настоящий момент я знаю о ваших личных обстоятельствах больше, чем вы сам, — сказал Трэверс.

— Кейн, не выдумывайте больше историй об умирающих тетушках, будьте со мной откровенны: каким образом вы достали деньги? Уилсон позвонил мистеру Трентону и сообщил, что за вами приходила полиция.

— Уже? — непроизвольно вырвалось у Кейна.

— Значит, вы этого ожидали? И потому отправились звонить в верхний отель? Я так и думал. Что вы натворили?

— Я ввязался в одну финансовую аферу. Деньги я достал, но потом все рухнуло.

— Чем вам это грозит?

— Не знаю… Эта операция была незаконной.

И Кейн рассказал суть дела. Выслушав его, Трэверс сказал:

— Если заплатить, все это еще можно замять.

— У меня нет денег, я все отдал отцу.

— Деньги я вам дам.

— Я не хочу, чтобы вы за меня платили, — упрямо сказал Кейн.

— А я не хочу, чтобы вас посадили, и на сей раз вы поступите по-моему, — отрезал Трэверс. — Если б я знал, во что вы впутаетесь из-за тех четырех тысяч, я бы сам вам их дал. Кстати, вы у меня их так и не попросили. Если говорить откровенно, ваш отец мне безразличен, однако теперь речь идет уже не о нем, а о вас. Связь восстановлена, и вы сегодня же переговорите с Трентоном. Ехать вы сейчас не в состоянии, вам надо отлежаться. Это и к лучшему, возможно, ему удастся уладить это дело до нашего возвращения. — Трэверс поднялся и уже стоя спросил: — Кейн, я давно хотел у вас узнать: чего ради вы так рисковали, стремясь спасти своего отца от банкротства? Ведь как-то вы обмолвились, что отношения у вас более чем прохладные.

— Сэр Холдернесс никогда не позволил бы своей дочери выйти замуж за сына банкрота, — застенчиво ответил Кейн. Трэверс улыбнулся.

— Вот оно что! Мне следовало самому догадаться, я же знаю Холдернесса.

Возвращение в Англию отодвинулось на более долгий срок, чем предполагалось: у Кейна поднялась температура, и он две недели пролежал в постели и еще неделю провел в своем номере, не выходя на улицу. Эти дни Трэверс катался сначала один, а затем вместе с красавицей-итальянкой, которая однажды утром предложила составить ему компанию. В свободное время он вовсю гонял на лыжах Джека. Тот вначале старался под любым предлогом улизнуть, но потом вошел во вкус и даже стал кататься по пологому склону позади отеля. Супружеская пара вновь заняла последнее место, и Нокс торжественно сказал:

— Молодой человек, вы делаете успехи. Если так пойдет и дальше, скоро вы будете кататься столь же хорошо, как и я в ваши годы.

Трэверс счел этот комплимент весьма сомнительным, но Джек был польщен.

При нем Трэверс больше ни словом не упоминал о связанных с диадемой событиях и предупредил о том же Кейна. Самого Джека его тайна волновала очень сильно, и порой он даже жалел о своем признании: мысль о том, что об этом узнает кто-то еще кроме Трэверса, повергала его в отчаяние.

Глава XV

Как только Трэверс со своими спутниками вернулся в Англию, к нему приехал адвокат Трентон. Начало разговора между ним, Кейном и Трэверсом протекало весьма бурно. Дело секретаря сэра Гордона изрядно потрепало Трентону нервы, и он отвел душу, ругая его и клянясь впредь ни за что не браться за подобные поручения. Когда Трэверс попытался вмешаться, адвокат заявил, что, вместо того чтобы защищать Кейна, он лучше бы подумал о себе.

— Мной вы тоже недовольны? — иронически осведомился Трэверс. — Я ведь сдал диадему в банк. Что еще я, по-вашему, должен сделать?

Адвокат негодующе воззрился на него, дав временную передышку предыдущей жертве, и тоном судьи, изобличающего преступника, изрек:

— Завещание. Где ваше завещание, сэр?

Трэверс призывно посмотрел на Кейна, но тот еще не оправился от доставшегося на его долю, поэтому Трэверс безнадежно вздохнул и приготовился самостоятельно отражать атаку. Трентон был прекрасным адвокатом, но когда клиенты пренебрегали его советами и вели себя, с его точки зрения, недопустимо, это приводило его в ярость.

Наконец он выпустил пары и деловито сообщил об итогах: благодаря его усилиям и деньгам Трэверса Кейну уже не грозили никакие неприятности.

Разбирая полученную за время его отсутствия корреспонденцию, Трэверс обнаружил письмо от Алисы.

«Сэр Трэверс, я должна извиниться перед вами за свой внезапный отъезд и объяснить, почему я так поступила.

Полгода назад я познакомилась с неким Арманом Брюа. Он часто бывал у меня, и я даже дала ему ключ от квартиры. Однажды он пришел чем-то сильно озабоченный и предупредил, что завтра уезжает за границу месяца на два, а то и больше. В тот вечер он никуда не хотел идти, и мы решили поужинать дома. Арман сказал, что хочет пирожных, и попросил меня сходить в кондитерскую напротив; сам он жаловался на боль в колене, говорил, что накануне поскользнулся и сильно ушибся. Через два дня после его отъезда я стала наводить порядок в квартире. Квартиру мне сдала женщина, которая переехала в пригород к сестре. Переезжая, она сложила ненужные ей старые вещи в большую кладовку и показала мне ее: кладовка была завалена всяким хламом, в том числе коробками из-под шляп и обуви. Как-то Арман открыл ту дверь, и я сказала ему, что там валяется всякое старье и я этой кладовкой не пользуюсь.

Однажды мне понадобилась коробка, чтобы сложить туда кое-какие хозяйственные мелочи, и я решила взять одну из тех, что лежали в кладовке. Коробки были свалены как попало и, когда я вытащила одну из них, рухнули. Выходя оттуда, я почувствовала, как под каблуком что-то хрустнуло, — случайно я наступила на одну коробку, завязанную веревкой. Я испугалась, что сломала какую-то вещь хозяйки квартиры, и развязала веревку, чтобы посмотреть, что произошло. Там лежали драгоценности. Мой дед был ювелиром, и я достаточно хорошо разбираюсь в драгоценных камнях, чтобы отличить настоящие от подделок. Драгоценности были настоящими! Это меня потрясло: среди хлама — украшения на десятки тысяч фунтов. Мне сразу стало ясно, что их оставила не хозяйка. Я заподозрила Армана, так как, кроме него, у меня никто не бывал. Очевидно, драгоценности были краденые, и, сочтя мою квартиру надежным тайником, он, пока я ходила в кондитерскую, спрятал их в кладовке. Я растерялась и не знала, что делать. Вскоре в газетах появилось сообщение о банде, занимавшейся кражей драгоценностей, и, к моему ужасу, там упоминался Арман Брюа. Я боялась полиции — вдруг они не поверят, что я ничего не знала? — но еще больше того, что кто-нибудь из тех явится ко мне и потребует драгоценности. Наверное, я поступила глупо, но я отнесла коробку с драгоценностями на почту и отправила ее в полицию, а сама покинула квартиру, сняла комнату в другом районе и решила побыстрее уехать за границу.

Скоро я обнаружила, что за мной следят. Пока я отсутствовала, мою комнату обыскали и переворошили все вещи. Очевидно, кто-то наведался в брошенную квартиру, обнаружил, что драгоценностей нет, и решил, что они у меня. На улице какой-то мужчина вырвал у меня сумочку. Я решила поехать к дяде, но боялась, что бандиты подумают, будто я взяла драгоценности с собой, и в дороге убьют меня. Что только я ни делала, чтобы ускользнуть от слежки! Когда в Лондоне я сходила с парохода, мне почудилось, будто в толпе мелькнуло лицо Армана. Не знаю, было ли это на самом деле или мне померещилось, но я впала в отчаяние. У меня есть старый друг, который преподает в Оксфорде. Сказав, что хочу пройтись по магазинам, я поехала к нему, чтобы посоветоваться, что делать. По некоторым причинам личного характера разговора у нас не получилось, зато я тайком взяла у него револьвер. Потом я немного успокоилась, но когда дядя сказал, что к вам приезжал какой-то француз по поводу бриллиантовой диадемы, я совсем потеряла голову. Дальше стало еще хуже. Когда ваш адвокат читал заметку, где фигурировал Брюа, мне хотелось провалиться сквозь землю. А когда все легли спать, ко мне пришел дядя: он вспомнил фамилию моего жениха, о котором я писала ему прежде. Я рассказала всю правду, и он заявил, что надо немедленно обратиться в полицию. Однако на следующий день, когда в вашем доме произошла попытка ограбления, он сказал, что теперь не знает, стоит ли обращаться в полицию: а вдруг меня заподозрят в причастности к этой краже? Мы решили подождать, пока найдут преступника, но его так и не нашли. Мне начало казаться, что все, в том числе и вы, подозревают меня. Сейчас я понимаю, что виной этому были мои расстроенные нервы, но тогда я больше не могла сдерживаться. Я покинула ваш дом и снова поехала к своему другу, чтобы вернуть револьвер. Мой друг зоолог, он предложил мне вместе с ним принять участие в экспедиции, и я уезжаю в Новую Зеландию.

Это письмо я пишу уже с парохода. В сегодняшней газете напечатано сообщение о суде над попавшимися членами банды и упоминается, что украденные при последнем ограблении драгоценности находятся в руках полиции, — я больше не представляю для них интереса. Надеюсь, мне удастся забыть этот кошмар. Пожалуйста, извините меня за то, что я причинила вам неудобства.

Алиса Рамбюр»

Прочитав письмо, Трэверс, встретив доктора Уэйна, сказал:

— Ваша племянница превратилась в настоящую путешественницу. Новая Зеландия — это, по-моему, очень увлекательно.

— Вы на нас сердитесь, Гордон? — спросил доктор.

— Нет, за что?

Доктор Уэйн просиял и с жаром сказал, что Алиса хорошая девочка, просто она запуталась, а сам он оказался никудышным советчиком.

В тот же день прояснилась история с пропажей револьвера. Будучи уверен, что оружие брал Барнет, Трэверс прямо спросил его, зачем он это сделал. Мистер Барнет выглядел больше удивленным, нежели смущенным.

— Как вы узнали? — наивно спросил он. — Я же положил его на следующий день обратно.

— Вам не кажется, что вместо того, чтобы задавать вопросы, следует объяснить, на каком основании вы копались в моем столе и взяли мой револьвер?

— Сейчас объясню. Я получил чрезвычайно странную записку с требованием пятисот фунтов за молчание о том, что я якобы хотел украсть бриллиантовую диадему. Встреча была назначена на субботу. В тот день я принес вам путеводитель по Венеции, который вы просили утром, но вас уже не было, и я положил книгу на стол в кабинете. Средний ящик был задвинут не до конца, и оттуда выглядывала рукоятка револьвера. У меня мелькнула мысль: вдруг записка не просто розыгрыш? Хорошо бы выяснить, кто ее написал. Писавший наверняка знал больше нас, но сделал неправильные выводы и стал шантажировать меня. Тогда, сэр, я и взял ваш револьвер.

— Вы собирались стрелять?

— Нет, конечно. Я пригрозил бы этому человеку револьвером, чтобы заставить говорить. Стрелять я вообще не умею. Правда, в библиотеке есть американское издание, нечто вроде справочника по огнестрельному оружию, и я внимательно изучил его в оставшиеся часы, но там как-то бестолково написано. Я боялся выстрелить случайно, поэтому, когда отошел от дома, проверил, как это делается. Вы знаете, сэр, у меня получилось! — сказал Барнет с гордостью. — Да, получилось. Оно выстрелило! Потом я дошел до старой башни, но там никого не было, хотя я ждал очень долго. Наверно, шантажист услышал выстрел, испугался и убежал.

Когда Трэверс пересказал объяснение Барнета Кейну, тот заметил:

— Представляю, какой была бы наша встреча, если б я пошел и мистер Барнет увидел меня там. Он и так из-за книг считает меня потенциальным преступником. А между тем сам из-за тех же книг способен на все, что угодно.

— Вы судите чересчур сурово, Кейн. Он, конечно, своего рода маньяк, но маньяк вполне безобидный, скорее просто чудак.

Через неделю после возвращения из Альп в четверг вечером в замке собралось много народу: Трэверс пригласил знакомых на охоту. Джек запер у себя пуделя, чтобы тот не приставал к гостям.

Рано утром охотники уехали. Кроме Трэверса и его гостей, в охоте принял участие Кейн; доктора тоже звали, но он отказался. Джек выпустил собаку погулять, а после полудня снова запер у себя, плотно закрыв дверь; сам он отправился в библиотеку. Спустя полчаса Джек с удивлением услышал доносящийся из коридора лай и вышел посмотреть, каким образом пудель выбрался из комнаты. Рик тотчас кинулся к нему. По коридору в это время шел дворецкий Уилсон.

— Зачем вы выпустили Рика? — спросил Джек. — Я специально его запер.

— Он все время лаял, и я решил, что вы про него забыли, — пояснил Уилсон, озабоченно поглядывая по сторонам; в доме давно не было столько гостей, и он беспокоился, все ли в порядке.

Джек отвел пуделя назад и вернулся в библиотеку.

Доктор Уэйн в одиночестве бродил по дому, ожидая возвращения охотников. Барнет, поручив Джеку приготовить краску, чтобы подправить стершиеся буквы в старинной рукописи, куда-то ушел и отсутствовал довольно долго.

Охотники вернулись к четырем часам: одновременно с ними пришел священник. После обеда один из гостей заговорил об имеющейся у Трэверса редкой рукописи, и все перекочевали в библиотеку. Джек, взяв Рика на поводок, отправился в парк. Выйдя на лесную дорогу, он отвязал собаку. Истомившийся, пес сразу куда-то умчался и на призывы хозяина отвечал издалека веселым лаем, но не показывался. Джек ловил его очень долго, потом махнул рукой и направился к дому. Рик догнал его уже в парке и, пока Джек пристегивал поводок, виновато тыкался холодным носом в его ладони и вилял хвостом.

Вечером священник ушел домой, а участники охоты остались ночевать в замке.

Надев пижаму, Джек улегся в постель и, поворачиваясь, услышал, как в кармане что-то зашелестело. Он сунул туда руку и нащупал маленький листочек бумаги. Включив торшер, развернул бумажку. Там была всего одна строчка: «Приходи в воскресенье на прежнее место». У Джека вырвался горестный стон. «Теперь-то что ему от меня надо? — думал он в отчаянии. — Ведь диадемы в доме уже нет». Ночь он провел без сна, обдумывая, кто положил в карман записку. В комнату заходил дворецкий, но только ли затем, чтобы выпустить лающую собаку? Он мог войти с совершенно иной целью, а пудель выскочил, как только открылась дверь, и если бы не он, Джек вообще не узнал бы, что Уилсон побывал в его комнате. Однако с таким же успехом это мог проделать и доктор. А Барнет? Чем он занимался, когда надолго уходил из библиотеки, поручив ему приготовить краску? Джек вертелся с бока на бок. Дворецкий? Барнет? Доктор? Или вообще кто-то другой, подложивший записку позже, когда закончилась охота? Совершенно посторонний человек не годился… Так кто же, кто?

Утром гости разъехались, а вечером, за ужином, доктор Уэйн предложил Джеку подвезти его завтра в город.

— Разве я говорил, что мне надо в город? — спросил Джек.

— А разве нет? Вы же по воскресеньям ходите в кино.

— Если поедете, я дам вам поручение, — подал голос Барнет. — Это не отнимет у вас много времени.

— Я, наверное, не поеду, — сказал Джек, внимательно глядя на него.

Мистер Барнет был явно разочарован, но из-за чего?

Все воскресенье Джек провел в доме. Спал он плохо и на ночь по-прежнему запирал дверь на замок, а ел только те блюда, которые брал еще кто-нибудь.

Неделя прошла без всяких происшествий. В субботу у Кейна зазвонил телефон, но когда он снял трубку, никто не ответил. Так повторялось еще дважды, и Кейн сказал дворецкому, что надо вызвать мастера и проверить аппарат. Вечером снова раздался звонок, Кейн в это время куда-то вышел и Джек снял трубку параллельного аппарата в библиотеке. В трубке молчали.

— Кого вам нужно? — спросил он.

— Картмел? — Джек замер, парализованный звуком этого голоса. — Завтра ты приедешь на старое место, иначе… Ты понял?

— Да, — прошептал Джек, но там уже повесили трубку, не дожидаясь ответа.

За ужином он был так подавлен, что Трэверс спросил, не заболел ли он. В город Джек поехал вместе с Кейном. Высаживая его у кинотеатра, Кейн сказал, что поедет обратно часов в восемь и предложил захватить его. Джек ответил, что доберется сам, а про себя подумал, что неизвестно, вернется ли он вообще в дом Траверса. Стоя у афиши, он подождал, пока машина Кейна свернула на перекрестке, и, подняв воротник пальто (его знобило, несмотря на мягкую погоду), двинулся прочь от кинотеатра. Постепенно улицы становились все более безлюдными; темные, старые дома угрюмо смотрели друг на друга грязными окнами. Многие из них были пусты — вскоре здесь должно было начаться большое строительство, и дома шли на слом. Джек свернул к одному из пустых домов и потянул пронзительно заскрипевшую ржавыми петлями дверь.

Глава XVI

Рик радостно запрыгал вокруг хозяина, не подозревая, что совсем недавно тот мысленно уже распрощался с ним. Сняв пальто, Джек уселся в кресло и погладил курчавую голову пуделя, но вскоре забыл о собаке, погрузившись в свои мысли.

«Что он от меня потребует потом? Почему спрашивал, как относится ко мне сэр Трэверс? Ему-то что до этого? Неужели он рассчитывает через меня выманивать у него деньги? Вряд ли… Много он таким способом не получит, а мелочиться не будет. В чем же дело? Раньше все было ясно, а теперь я ничего не понимаю. Какие у него планы? Он задумал что-то ужасное… Надо уходить отсюда, но куда я денусь? Он меня убьет. А может, он оставит меня в покое? — подумал Джек со слабой надеждой. — Убедится, чтo теперь пользы от меня никакой, и оставит в покое, а сам уедет отсюда. Куда-нибудь очень далеко, и я никогда его больше не увижу», — мечтал он, но в глубине души сознавал несбыточность своих надежд. Он слишком хорошо знал, с кем имеет дело.

Зима в замке проходила тихо и спокойно. Барнет уговорил Трэверса приобрести на аукционе две рукописи времен раннего христианства и теперь упивался ими. Погода была ветреная и холодная; Барнет, и прежде считавший прогулки бессмысленной тратой времени, все дни проводил в библиотеке. Доктор Уэйн тоже редко выходил из дома, предпочитая прогулкам на пронизывающем ветру тишину и уют своих комнат, а вечерами — беседы со священником, который заходил к нему почти каждый день. Очевидно, в это ненастное, холодное время одинокому священнику было неуютно в своем доме. Фырканье его старой машины по вечерам стало до того привычным звуком, что, если он задерживался, доктор то и дело подходил к окну на втором этаже, а дворецкий — на первом.

Вопреки обыкновению, Трэверс решил провести оставшуюся часть зимы в Англии. На Рождество он подарил Джеку дорогие швейцарские часы, которые тот боялся потерять или разбить, и продолжал носить старые до тех пор, пока Трэверс не спросил, чем ему не нравится подарок. Кроме часов Трэверс несколько раз покупал ему кое-что из одежды; сам Джек был к вещам равнодушен, и ему не приходило в голову приобрести то, без чего, по его мнению, можно было обойтись. Получая подарки, Джек всегда терялся, не зная, что сказать кроме тривиального «спасибо». Если бы об этих покупках узнал Кейн, то был бы очень удивлен. Он прекрасно знал, что Трэверс терпеть не может магазины, и если требовалось что-то купить, он обычно поручал это ему. Кейн удивился бы еще больше, если б увидел, как Трэверс бегает между вязами, играя с пуделем вместе с Джеком, — всего полгода назад это было совершенно немыслимо. Вечерами Трэверс иногда играл с Джеком в шахматы. Игроками оба были плохими. Джек с увлечением отдавался игре и искренне радовался, когда побеждал; Трэверс играл спокойно и был равнодушен к результату, но когда его взгляд падал на Джека, ерзающего от нетерпения в ожидании хода противника, в глубине его глаз возникало выражение, казалось, навсегда забытое со смертью брата, а в уголках губ появлялась мягкая улыбка.

Запертой комнаты в замке больше не существовало: после того как инспектор Кроуз вынудил Трэверса открыть ее, он не стал закрывать ее снова.

Доктор Уэйн, дворецкий, Барнет и священник по-прежнему занимали мысли Джека; Кейном он интересовался теперь гораздо меньше. После последней встречи в пустом доме, куда его вызвали телефонным звонком, Джек перестал опасаться, что его отравят, и вновь стал есть свои любимые блюда и пить сладкий фруктовый коктейль. Однако вопрос: «Кто из этих четверых?»— волновал его острее, чем раньше, потому что теперь он участвовал в игре, смысла которой не понимал, и оттого тревожился еще сильнее. Его действия постороннему показались бы весьма предосудительными. Джек старался любыми правдами и неправдами узнать какой-нибудь факт, который помог бы ему выбрать из четверых подозреваемых одного. Он подслушивал разговоры доктора, который стоял в списке на первом месте, и священника, следил за Барнетом, свел знакомство с молоденькой и чрезвычайно болтливой горничной и обиняками выведывал у нее подробности о дворецком Уилсоне. Хуже обстояло дело со священником — он жил в собственном доме, и относительно него возможности Джека были очень ограничены.

В начале февраля после долгого перерыва к ним заехал Бэрридж. Разговаривая с Джеком, он спросил, есть ли у него новые рисунки.

Джек днем зачитался интересной книгой и не успел выполнить поручение, данное ему Барнетом. Поэтому, принеся Бэрриджу папку с рисунками, он отправился в библиотеку.

— Взгляните, Гордон! — воскликнул Бэрридж, протягивая Трэверсу лежавший в самом низу лист. На нем было изображено лицо молодого мужчины с четко очерченными скулами, твердым, выступающим вперед подбородком и плотно сжатыми тонкими губами.

— Волевое лицо, но в нем есть что-то неприятное, даже отталкивающее, — заметил Трэверс. — Малосимпатичная личность.

— Человек очень решительный и очень жестокий, — сказал Бэрридж, внимательно вглядываясь в возвращенный Трэверсом рисунок. — Тонкие губы и этот подбородок…

— Дайте-ка мне еще посмотреть, — попросил Трэверс. — Странно… У меня такое ощущение, будто я его уже видел. — Он задумчиво повертел лист. — Нет, не знаю. Запоминающаяся внешность, если б видел, то узнал бы. А все же странно…

— Рисунок говорит еще об одном. — Бэрридж серьезно взглянул на Трэверса. — Джек этого человека ненавидит.

— Вы сгущаете краски, хотя оригинал действительно вряд ли способен вызвать симпатию. Мало ли кого Джек рисует, иногда людей, совсем ему незнакомых. Впрочем, можно спросить у него, кто это. — Трэверс позвонил и велел лакею позвать Джека, а когда тот вошел в комнату, сказал: — Джек, мистера Бэрриджа заинтересовало это лицо. — Он указал на рисунок, и у Джека вырвался невнятный возглас. — Кого вы тут изобразили? Это ваш знакомый?

— Нет, сэр. Просто человек из толпы. Я мельком видел его в городе.

Однако у Бэрриджа после ответа Джека окрепла уверенность в обратном: для виденного мельком человека из толпы рисунок был слишком выразителен. На следующий день Трэверс, которого не покидало смутное ощущение того, что в нарисованном лице было что-то знакомое, попросил Джека показать рисунок еще раз, чтобы проверить свое впечатление, но Джек сказал, что разорвал его как неудачный.

Один из соседей Трэверса намеревался продать свои земельные владения, и сэр Гордон подумывал, не купить ли их. По этому поводу он хотел посоветоваться с адвокатом Трентоном и пригласил его приехать.

— Досадно, что любой разговор он начинает своей излюбленной темой, — сказал вечером Трэверс, когда речь зашла о Трентоне. — Впрочем, теперь традиционная прелюдия сократится вдвое: вместо двух тем — диадемы и завещания — осталось одно завещание.

— Почему бы вам в самом деле не составить этот документ? — спросил доктор Уэйн. — Так все делают.

— У вас же есть какие-то родственники, — добавил присутствующий при разговоре священник. — Кажется, они живут в Лондоне?

— Да. Или, по крайней мере, жили там лет десять назад.

— А в Италии, по линии синьора Росси?

— Должно быть, есть. — Трэверс пожал плечами. — По правде говоря, и те и другие меня совершенно не интересуют, я их даже не видел.

— Тогда составьте такое завещание, чтобы им ничего не досталось, — пошутил доктор и засмеялся.

— Не понимаю, зачем люди вообще пишут это, — сказал Барнет. — Мне, например, абсолютно все равно, что будет после моей смерти.

— Вы так рассуждаете потому, что вы одиноки и, простите меня, больше интересуетесь книгами, чем людьми, — возразил священник, помешивая чай. — Обычно для каждого человека существует круг людей, чьи судьбы ему не безразличны. Вы, сэр Трэверс, поистине редкое исключение.

— Меня всегда забавляет, что мистера Трентона так волнует отсутствие завещания у сэра Трэверса, — сказал Кейн. — Принимая во внимание его возраст и возраст сэра Трэверса, это несколько странно.

— Просто мистер Трентон хороший адвокат и любит порядок, — вступился за него доктор Уэйн. — Гордон, напишите завещание хотя бы ради мистера Трентона, чтобы он, наконец, успокоился, раз все остальные вам безразличны. Хотя, по-моему, так не бывает, — добавил он, поправляя очки. — Человеку по своей природе свойственно испытывать симпатии и антипатии.

— Мистер Трентон насядет на вас с особым усердием, если вы соберетесь опять принять участие в каком-нибудь, как он выражается, альпинистском безумии, — с улыбкой сказал Кейн.

— Боюсь, мне придется сдаться, — шутливо ответил Трэверс, но вскоре о чем-то задумался и замолчал. Беседой завладел Барнет, который стал рассказывать бесконечные средневековые истории о кровавых событиях, связанных с завещаниями.

Джек вначале слушал вполуха, но потом тема разговора настолько захватила его и на его лице отразился такой ужас, что Кейн спросил, уж не увидел ли он привидение. Растерявшись, Джек ответил, что ему кажется, будто под столом кто-то есть. Кейн заглянул под стол и под дружный смех присутствующих извлек оттуда пуделя. Джек в душе был благодарен Рику за то, что тот вовремя туда забрался и избавил его от неловких объяснений.

В ближайшее воскресенье Джек поехал в город и оттуда отправил письмо, хотя мог положить его на столик для почты в доме Трэверса. Через неделю он снова уехал в город.

Глава XVII

Вечером Джек не вернулся. Шел сильный дождь, и Трэверс решил, что он остался ночевать в гостинице. Однако Джек не появился и в понедельник, и Трэверс забеспокоился: если бы его задержали в городе непредвиденные обстоятельства, он мог бы позвонить, но телефон безмолвствовал. После полудня Трэверс подумал о несчастном случае и поручил Кейну обзвонить городские больницы. Выяснилось, что в больницу святой Марии вчера вечером в бессознательном состоянии был доставлен молодой человек, по описанию похожий на Джека. Его нашли на западной окраине возле одного из пустых домов, предназначенных на слом. Сознание он потерял от удара по голове, в больнице пришел в себя, но продолжает молчать, поэтому его фамилия неизвестна.

Когда Трэверс вошел в палату, глаза Джека обратились к двери, но затем он снова отвернулся к стене и не произнес ни слова. Врач сообщил Трэверсу, что так он ведет себя все время после того, как пришел в сознание, хотя состояние его не настолько тяжелое: скорее, это вызвано причинами психологического характера, очевидно, он сильно испугался, когда на него напали. Так как опасности для жизни нет, дня через три его можно будет забрать домой.

И врач, и больница, переполненная из-за случившейся два дня назад на шоссе катастрофы, Трэверсу не понравились, и он тут же по телефону договорился с доктором Бэрриджем поместить Джека в его клинику.

— Гордон, поезжайте домой, — через три часа говорил ему Бэрридж в своем кабинете. — Я приставил к нему самую опытную медсестру, хотя, на мой взгляд, он в таком уходе не нуждается. Череп у него цел, сотрясения мозга тоже нет, а от синяков еще никто не умирал.

— Но почему он молчит?

— По глазам видно, что он понимает, когда к нему обращаются. Он может говорить, но не хочет. Лучше сейчас не настаивать и оставить его в покое. Поезжайте, а вечером я вам позвоню.

— А если сюда явится полиция, чтобы расспросить его? Они считают, что на него напал грабитель.

— Я скажу, что его пока нельзя беспокоить. Он все равно ничего им не скажет. А почему они решили, что его ограбили?

— При нем не оказалось денег, кроме мелочи.

Два дня Джек продолжал молчать. На третий день Бэрридж сообщил ему, что снова пришли из полиции, и он неожиданно сказал, что готов ответить на вопросы. В присутствии врача он заявил, что шел по улице и никого не видел, потом услышал сзади шаги, обернулся, но заметить ничего не успел, потому что его ударили по голове и он сразу потерял сознание. На вопрос, были ли у него с собой деньги, Джек ответил: «Да, были, шестнадцать фунтов». Полицейский был удовлетворен — версия об ограблении подтвердилась.

После его ухода Бэрридж спросил Джека, зачем он отправился в тот район. Юноша ответил, что просто гулял и шел куда глаза глядят. По тому, как он это сказал, Бэрридж понял, что другого ответа не добьется, но не поверил ни единому его слову. Во-первых, он сильно сомневался, что Джек случайно забрел на улицу с пустыми домами. Во-вторых, кроме раны на голове на его теле были следы, доказывающие, что его ударили не один, а несколько раз. Мало вероятно, что грабитель, оглушив свою жертву ударом по голове, стал бить ее еще, уже в бессознательном состоянии. И, в-третьих, странным было поведение Джека, его непонятное молчание. Однако Бэрридж воздержался от дальнейших расспросов, так как Джек, державшийся при полицейском внешне спокойно, потом разнервничался, сказал, что у него болит голова, и попросил оставить его одного. На четвертый день Бэрридж разрешил Трэверсу перевезти его домой. За те дни, которые он провел в больнице, Джек лишь однажды заговорил по собственной инициативе: он спросил Бэрриджа, приезжал ли к Трэверсу адвокат Трентон. Бэрридж слышал, что Трентон был в отъезде; похоже, это сообщение произвело на Джека положительное впечатление.

В замке Джек окончательно пришел в себя, но свою комнату покидал редко, ссылаясь на плохое самочувствие.

— Вы совсем захандрили, Джек, — как-то вечером сказал ему Трэверс. — Пойдемте, я вас выведу на прогулку вместе с Риком.

Джек вымученно улыбнулся.

В парке было мокро от дождя и растаявшего снега. Темные аллеи вились словно черные траурные ленты; тоскливо кричала одинокая птица. Джек поежился.

— Вы замерзли? — спросил Трэверс. — Тогда пойдемте обратно.

— Нет, мне не холодно, — тихо ответил Джек. — Погуляйте со мной еще немного.

Они бродили довольно долго, и эта прогулка почему-то начала беспокоить Трэверса. Джек молчал, а когда Трэверс попытался втянуть его в разговор, отвечал односложно, будто мысли его были заняты совсем другим. Несколько раз Трэверс замечал на себе его тоскливый взгляд.

Когда они вернулись, смеркалось. После сырости и холода в доме было особенно тепло и уютно.

— Посидите с нами, Джек, — сказал Трэверс, и юноша послушно уселся в кресло в том углу гостиной, где было меньше света.

Доктор, Кейн и священник обсуждали английские поезда. Разговор начал священник, сказав, что вскоре ему на день-два надо будет съездить в Лондон по делам прихода. Доктор тут же заявил, что он ему не завидует, поскольку ехать в поезде, особенно ночью, просто ужасно. Когда Кейн заметил, что английские поезда не так уж плохи, доктор стал с жаром отстаивать свою точку зрения, но ему помешал Барнет, появившийся в холле с гигантским фолиантом под мышкой.

— Вот книга, которой вы интересовались, мистер Харт, — сказал он, бесцеремонно встав между священником и доктором. — Она очень тяжелая, и, если вы хотите прочитать отдельные страницы, не стоит брать ее с собой. Я хорошо в ней ориентируюсь и помогу вам найти любое место.

Секретарь сердито посмотрел на вклинившегося Барнета и отошел: безупречно корректного Кейна раздражали такие манеры. Священник, Барнет, а вместе с ними и доктор занялись книгой, а Кейн заговорил с Трэверсом. Джек безучастно сидел в стороне, занятый своими мыслями. Барнет вступил в спор со священником по поводу каких-то действий церкви, относящихся к восемнадцатому веку, и говорил все громче и громче; мистер Харт не повышал тона, но, судя по выражению лица, речь Барнета сильно задевала его.

— Ваша самоуверенность равна вашему невежеству в этом вопросе, — сказал священник с не свойственной ему резкостью; он хорошо владел собой и умел сдерживаться, однако сейчас безапелляционные рассуждения собеседника вызвали у него сильное раздражение. Барнет в свою очередь высказался столь же резко. Решив прекратить спор, грозивший перейти в открытую перепалку, священник ничего не ответил, но на его скулах проступили желваки, тонкие губы плотно сжались, словно с трудом удерживая готовую вырваться гневную отповедь.

Джек сдавленно вскрикнул. Взоры всех присутствующих обратились к нему.

— Там, за окном… кто-то есть, — пробормотал Джек, избегая встречаться взглядом со священником.

Кейн подошел к окну и распахнул его.

— Вам померещилось, здесь никого нет. С чего вы взяли, что там кто-то был?

— За стеклом что-то мелькнуло…

— Какая-нибудь птица и ничего больше, — заявил доктор. — Снаружи до окна восемь футов.

— Значит, я ошибся, — ответил Джек, страстно желая, чтобы все перестали на него смотреть; он физически ощущал на себе пристальный взгляд священника, и этот взгляд жег его как раскаленное железо.

Когда Барнет возобновил прерванный спор, Джек решил, что священник теперь смотрит на своего собеседника, и украдкой бросил на него быстрый взгляд. Однако, к его ужасу, глаза Джона Харта были устремлены на него. Взгляды их скрестились. Хотя это длилось одно мгновение, Джеку показалось, что тот обо всем догадался. Продолжая разговаривать с Барнетом, священник неотрывно смотрел на юношу и мгновенно охладел к теме, только что столь сильно интересовавшей его. Прежде чем беседа закончилась, Джек встал со своего места и направился к лестнице на второй этаж. Мысль, что священник может обратиться к нему, повергала его в трепет, он был не в силах скрывать владевшие им чувства.

Войдя в свою комнату, он оставил дверь приоткрытой и застыл возле нее, прислушиваясь. Через полчаса в коридоре со стороны центральной лестницы раздались шаги. Джек рывком захлопнул дверь и защелкнул замок. Тяжелые, грузные шаги приближались, затем стали удаляться. Дворецкий, сообразил он, перевел дух и снова приоткрыл дверь. Еще через полчаса он услышал, как по лестнице поднимаются сразу несколько человек. «Вдруг он останется здесь ночевать?»— подумал Джек, похолодев. Лестница была ему не видна, но он слышал, как кто-то пошел по ней направо, туда, где жил доктор. Доктор Уэйн или кто-то другой? Комнаты для гостей были там же. Джек метнулся к окну. Нет, священник садился в свою машину.

Через два часа в доме все стихло. Джек, одетый в куртку, бесшумно выскользнул в коридор. Густой мрак скрывал его, однако в темноте мог затаиться и кто-то другой. Джек невольно шагнул назад и нащупал ручку двери, но потом усилием воли заставил себя остановиться. Больше всего в эту минуту ему хотелось вернуться в свою комнату и закрыть дверь на замок, но что дальше? Ему надо было уходить отсюда. Представив путь через глухо шумящий за окном старый парк, где за каждым стволом мог притаиться человек, он содрогнулся. Необходимо было что-то предпринять, чтобы обрести уверенность в себе. Крадучись, он двинулся направо, миновал комнаты Кейна, спальню Трэверса и толкнул дверь его кабинета. Потянув средний ящик стола, где хранился револьвер, Джек убедился, что ящик закрыт на ключ — после известных событий Трэверс стал запирать его. Ступая на цыпочках, Джек вернулся к себе, открыл шкаф и извлек из-под стопки рубашек отмычку. Замок стола он открыл по-прежнему в темноте. Нащупав холодный металл револьвера, Джек сунул его в карман куртки и торопливо вышел, даже не задвинув назад ящик, — его уже не заботило, когда обнаружится пропажа.

Он осторожно выбрался через окно первого этажа и, тщательно закрыв его, двинулся к конюшне. Замок гаража не был для него серьезной преградой, но водить машину он не умел. В конюшне его ждало непредвиденное препятствие: едва он начал медленно приоткрывать тяжелые двери, как услышал сонное бормотание спавшего внутри конюха. Джек замер, затаив дыхание. Поворочавшись, конюх затих. Джек не знал, что один из работников ночует при лошадях. Это нарушило его план: незаметно вывести лошадь оказалось невозможно, а идти пешком — далеко и жутко. Ему казалось, что один из тех, кого он до смерти боялся, обязательно бродит где-нибудь поблизости. Аллеи парка выглядели зловеще, то и дело мерещилось, что из-за ствола протягивается рука, чтобы схватить его. Прижимаясь к стене конюшни, он стоял в полной растерянности. Вдруг откуда-то со стороны донеслось тихое ржание. Джек метнулся прочь, решив, что едет кто-то чужой, но потом догадался: Халла. Последнее время кобылу держали в отдельной пристройке, поскольку она вела себя очень беспокойно и тревожила других лошадей. Джек вошел внутрь. Халла, выгибая шею, потянулась к нему, но Джек, хорошо знакомый с ее нравом, с опаской отступил назад. Однако выбора у него не было, и, помедлив, он приблизился к лошади и погладил ее по шее. Халла довольно фыркнула. «Может, и не сбросит, — с надеждой подумал Джек, — не всегда же она брыкается». Он пожалел, что не захватил сахара, погладил ее еще и надел уздечку.

Ночные прогулки Халле были в новинку, она тревожно всхрапывала, вскидывала голову и шарахалась от кустов, сгибающихся при сильных порывах ветра. Свернув с дороги, Джек направил лошадь напрямик к шоссе. На открытом пространстве кобыла успокоилась, но вскоре с крупной размашистой рыси перешла на галоп и помчалась что было сил. С ходу перемахнув через канаву, она вылетела на шоссе, и Джек с трудом повернул ее в нужном направлении. Быстротой Халла уступала только вороному жеребцу Трэверса. Все силы Джека были направлены на то, чтобы удержаться в седле, и он с ужасом думал, что будет, если навстречу из-за очередного поворота появится машина. Джек плохо представлял, сколько прошло времени, все его тело одеревенело от напряжения. Халла не слушалась поводьев, и у него не хватало сил справиться с ней. Наконец лошадь сама перешла на рысь, а через милю встала и, помахивая хвостом, повернула голову назад, кося глазом на всадника.

Не чувствуя своего тела, Джек неловко сполз вниз. Сделав несколько шагов на негнущихся ногах, он был вынужден сесть на обочину. Рубашка на нем была вся мокрая от пота, и на пронизывающем ветру ему вскоре стало холодно, несмотря на теплую куртку. Он заставил себя подняться, осмотрелся: слева от шоссе светились окна большого трехэтажного здания. Джек не мог точно определить, в каком месте он находится, но ему казалось, что клиника Бэрриджа должна быть поблизости. Ориентируясь на свет окон, он двинулся вперед, беря чуть правее, где, как ему казалось, стоял дом доктора. Скользя и падая, Джек пробирался напрямик — искать в темноте дорогу было занятием безнадежным. Халла шла за ним следом, и он слышал над ухом ее горячее дыхание. Джек предпочел бы от нее избавиться (она шла вплотную к нему), и он, скользя по влажной глинистой земле, боялся попасть к ней под копыта, но как только он потянулся к поводьям, чтобы привязать ее к дереву, лошадь, всхрапнув, отпрянула в сторону. Почувствовав приступ дурноты, Джек был вынужден на несколько минут опуститься на землю, однако свет, падавший из окон, придал ему сил.

От больницы до дома хирурга было совсем близко. Бэрридж проснулся от звона разбитого стекла. Послышался чей-то слабый голос. Он открыл окно и выглянул.

— Кто здесь?

— Откройте, пожалуйста…

Бэрридж буквально втащил совершенно обессилевшего Джека в дом.

— Извините, что разбил стекло, — пробормотал Джек. — Я подошел с другой стороны и боялся, что потеряю сознание раньше, чем доберусь до двери.

Включив свет, Бэрридж посмотрел на ночного гостя: одежда Джека была в грязи, руки испачканы мокрой землей, на ладонях виднелись глубокие царапины.

— Что случилось?

— Мне надо вам все рассказать… Только очень голова болит и все качается.

— Немедленно раздевайтесь, — велел Бэрридж. — Как вы сюда попали?

— На лошади. Я не умею водить машину.

Бэрридж нахмурился — хотя рана на голове у Джека зажила, езда верхом была явно преждевременной. Онемевшими пальцами Джек с трудом расстегнул куртку. Бэрридж пощупал его рубашку.

— Да вы весь мокрый! Снимайте все, я сейчас принесу сухое. Ванная вон там.

Бэрридж заставил его раздеться и закутал в теплый, длинный халат. Мокрую одежду он собрал в охапку, а когда взялся за куртку, Джек сказал: «Подождите» — и вытащил из кармана револьвер. Бэрридж внимательно посмотрел на оружие, затем перевел взгляд на осунувшееся лицо Джека, который в широком халате выглядел особенно измученным и беспомощным, и сказал:

— Я вас слушаю.

Глава XVIII

Джек невольно медлил, оттягивая момент, когда его собственные слова воздвигнут между ним и людьми, хорошим отношением которых он дорожил, стену отчуждения и презрения. Однако ради этого он сюда и явился…

— Все началось год назад, — сидя на диване, отрывисто заговорил он, не глядя на Бэрриджа. — Меня выгнали из магазина, где я работал. Из кассы исчезло шестьдесят фунтов, и хозяин подумал, что это я их украл. Этих денег я не брал, но в полиции тоже решили, что это моих рук дело. У меня уже были неприятности с полицией. — Джек поднял глаза и вызывающим тоном сказал: — Один раз я украл бумажник. — Он сделал паузу, ожидая, что скажет по этому поводу Бэрридж, но врач молчал. — Значит, вы уже знаете… Этот инспектор сразу выложил, что я собой представляю. Как только услышал мою фамилию, так сразу налепил на меня этикетку: карманник и вор. Просто и ясно.

— Вы преувеличиваете, — мягко заметил Бэрридж.

— Так оно и было, я же знаю. — В голосе Джека зазвучало ожесточение. — Меня выгнали из магазина и сказали, что я еще дешево отделался. Другой постоянной работы я не нашел. Иногда попадался какой-нибудь случайный заработок, но прожить на это было невозможно. Деньги кончились, а хозяйка комнаты грозилась меня выселить. Я был согласен на любую работу и вообще на что угодно. Мог бы и украсть, только очень боялся тюрьмы. Настоящим вором я не стал только потому, что боялся попасться. Однажды на улице ко мне подошел мужчина. Как его зовут на самом деле, я не знаю, мне он сказал, что его фамилия Тесбери. Он сделал мне странное предложение: пообещал заплатить пятьсот фунтов, если мне удастся попасть в один дом. Когда он объяснил, каким образом я должен это сделать, я испугался и отказался. Он ушел, а вечером хозяйка заявила, чтобы я или заплатил ей все, что должен, или убирался. Ждать она согласилась только до конца недели. Через два дня Тесбери пришел снова, и я согласился. Мы с ним отрепетировали, как это будет. Я стоял на дороге, а он вел машину. Потом мы наблюдали за дорогой, смотрели, как едет сэр Трэверс. Я снова струсил, потому что он всегда ехал очень быстро. Тесбери сказал, что другого способа попасть в дом нет, прислуга там не требуется. Я почувствовал, что, если откажусь, так просто он меня уже не отпустит. Он страшный человек. Вы видели его лицо на рисунке, помните? Вы еще спросили, кто это, а я ответил что случайный прохожий. Тесбери сказал, что я очень похож на умершего брата сэра Трэверса и что это сходство поможет мне остаться в его доме. Он описал вкусы и привычки Джека Трэверса и велел мне поступать так же. Это было подло, но я так боялся попасть под машину, что ни о чем другом вначале даже не думал. Все прошло по плану. Я понимал, что Тесбери хочет что-то украсть из дома сэра Трэверса. Прямо он этого не говорил, я догадался сам, он не тот человек, которому можно задавать вопросы. Я выполнял все его указания, даже про картины сказал сэру Трэверсу, что мне нравятся те две, которые нравились его брату. Вы считаете меня подонком?

— Будет лучше, если вы расскажете мне все до конца, — сказал Бэрридж, уклонившись от прямого ответа.

— Я расскажу, мне теперь все равно… После этих картин сэр Трэверс почему-то повел себя со мной очень холодно. Я решил, что совершил какой-то промах, но не понимал, какой. Мне взбрело в голову посмотреть на комнату человека, которому я старался подражать. Нога у меня давно прошла, хотя я притворялся, будто сильно хромаю. Тесбери научил меня пользоваться отмычкой, и ночью я открыл дверь запертой комнаты. Она была рядом со спальней сэра Трэверса, и он проснулся. Услышав, как он встает, я бросился к двери, закрыл ее изнутри и погасил свет. Сэр Трэверс подергал дверь и ушел к себе, а я убежал. Позже он предложил мне остаться в его доме, и я остался. С Тесбери я встречался по воскресеньям в городе. Он велел мне сделать слепок с ключа от сейфа, но при этом не торопиться и действовать наверняка. Потом я узнал, что представляет собой эта диадема… Я не хотел красть ее, но Тесбери… Я его жутко боялся, и у меня не хватало духу отказаться. Он меня не торопил, сказал, что безопаснее похитить диадему, когда сэр Трэверс зимой уедет кататься на лыжах. Тогда пропажа обнаружилась бы нескоро. Тесбери наверняка рассчитывал за это время скрыться, а на меня ему было наплевать. Когда я свалился с лошади и сэр Трэверс спас меня, я твердо решил не брать диадему и придумал, что надо сделать. Уйти из дома сам я из-за Тесбери боялся, поэтому стал вести себя так, чтобы меня выгнали. Я хамил всем подряд, особенно сэру Трэверсу в расчете, что он меня выставит. Тесбери я сказал бы, что меня рассчитали, потому что мистер Барнет отказался от моих услуг. Но когда я в воскресенье встретился с ним в городе, оказалось, что ему известно о всех моих выходках. Он был в ярости и избил меня. Хорошо еще, он не догадался, что я делал это специально. После этого мне стало ясно, что в доме у него есть сообщник. Он-то и сообщал ему обо всем, что там происходит! С тех пор я все думал, кто это, даже рылся в их вещах, но все без толку. Правда, в чемодане мисс Алисы я нашел револьвер, но ведь убивать Тесбери не собирался. Теперь про ограбление. Приехал адвокат и стал убеждать сэра Трэверса сдать диадему в банк. Если бы сделали так, то Тесбери остался бы с носом. Однако сэр Трэверс не собирался отдавать диадему. Поэтому надо было придумать что-нибудь такое, чтобы он все-таки увез ее из дома. Ночью я поцарапал сейф и положил на видное место отмычку и мешок, который взял в кладовке. Потом разбил оранжерею, чтобы все думали, будто влез грабитель с улицы. Мистер Трентон как раз читал заметку про такое ограбление.

«Так вот в чем загвоздка! — подумал Бэрридж. — По-настоящему вообще никто не пытался украсть диадему».

— Я очень боялся, что полицейские все равно заподозрят меня, — продолжил Джек, — но что мне было делать? Тесбери я боялся еще больше. Еще я думал, что, может, сэр Трэверс не станет обращаться в полицию, раз диадема осталась на месте. Что произошло с моим отцом, я не знаю. Последний раз я видел его до того, как попал в дом сэра Трэверса. Его смерть все запутала. Инспектор сразу вцепился в меня, он решил, что мы вдвоем пытались взломать сейф. Я здорово струсил и совсем потерял голову. Потом я вообще перестал что-либо понимать. Сэр Трэверс сказал, будто видел какого-то высокого человека. Но кого же? Ведь я был в его кабинете один.

— Это я могу объяснить, — сказал Бэрридж. — Впуская к вам ночью пуделя, сэр Гордон видел, что вас не было в комнате, и поэтому решил, что вы вместе с отцом пытались похитить диадему. Про высокого человека он сказал, чтобы отвести от вас подозрение и спасти от тюрьмы, так как считал, что вас заставил отец.

— Я чувствовал, что он подозревает меня… Самое ужасное началось, когда мистер Барнет рассказал о телефонном разговоре мистера Хелмана. Если бы его арестовали, мне пришлось бы во всем признаться. Тогда мне уж точно была бы крышка. Полицейские не поверили бы, что я не собирался красть диадему по-настоящему, и засадили бы в тюрьму. А если бы и поверили, то меня убил бы Тесбери. Когда все это кончилось, сэр Трэверс сказал, что больше не нуждается в моих услугах. Ясно, он считал меня вором. Конечно, лучшего я и не заслуживал…

Ужинать я не пошел, но за мной послали лакея. Я ничего не ел, лишь выпил немного сладкого фруктового коктейля. Его всегда пил только я. Наверное, он был отравлен. Сообщник Тесбери решил от меня избавиться, чтобы я уже не мог их выдать. Я подозревал доктора Уэйна. Это он послал за мной лакея, и он уговаривал выпить побольше. И яд ему легко достать или самому приготовить, ведь он врач. Все лекарства, которые он мне давал, я выбрасывал. Когда сэр Трэверс взял меня в Альпы, мне пришлось сознаться ему, что это я взламывал сейф. Он почему-то начал подозревать кого-то другого… Я очень боялся, что мое признание дойдет до Тесбери и тогда он меня прикончит. А так он считал, что это был или посторонний, или мистер Хелман. По-моему, он больше на мистера Хелмана думал. Временами я начинал надеяться, что он оставит меня в покое. Я ведь его не выдал, а диадема хранилась в банке. Но когда мы приехали обратно, кто-то подбросил мне записку. В ней мне было велено прийти в воскресенье на старое место, в пустой дом. Я и пойти боялся, и не пойти тоже боялся. Я вообще трус, — с горечью сказал Джек, — только и думал, как бы он меня не прикончил. Сначала я не пошел, но он позвонил по телефону, и я сдался. Он ничего мне не сделал, сказал, чтобы я продолжал жить у сэра Трэверса и все. В первый момент я обрадовался, но потом понял, что за этим что-то кроется. Тесбери придумал что-то новое. И я догадался! Догадался, когда они заговорили о завещании. Сэру Трэверсу давно следовало вышвырнуть меня вон, но он очень хорошо ко мне относился, и Тесбери думал, что, составляя завещание, он мне что-нибудь оставит. Он ведь очень богат, а близких родственников у него нет. Тесбери рассчитывал на значительную сумму. Такое завещание было бы для сэра Трэверса смертным приговором! Они убили бы его! — выкрикнул Джек, стиснув пальцы с такой силой, что из свежих ссадин выступила кровь. — Убили бы из-за меня! Когда я это понял… В общем, я сам впутался в эту историю и выпутываться тоже должен был сам. Мне всегда не везло… Не думайте, что я все на других сваливаю. Нет, я сам виноват, я же с самого начала знал, на что иду.

После разговора о завещании я послал Тесбери письмо. Он дал мне на всякий случай один адрес, говорил, что ему передадут. Сам-то он, конечно, там не жил, он очень хитрый… В письме я назначил ему встречу на том же месте. Без письма он туда не пришел бы, мы с ним не каждое воскресенье встречались, а ждать я боялся. Вдруг приедет адвокат, и они составят завещание? Когда Тесбери пришел, я сказал, что знаю про его план насчет завещания, и если другого выхода не будет, то расскажу все сэру Трэверсу. Он страшно разозлился и стал меня запугивать. Говорил, что мне никто не поверит и я попаду в тюрьму за ограбление, а потом пригрозил, что убьет меня. Я знал, что так оно и будет… Он схватил меня, я стал вырываться. Хотя он был намного сильнее, мне почти удалось проскочить в дверь, но он схватил мой шарф. Я начал задыхаться, обернулся и толкнул его. В руке у него было что-то длинное, вроде тонкой трубы. В доме валялось много всякого хлама: доски, битые стекла, разные железки. Тогда, он меня и ударил. Больше я ничего не помню. Очевидно, Тесбери выволок меня на улицу и там оставил. Он не хотел меня убивать, думал, что заставит поступать по-своему. Без меня-то он ничего не мог сделать. А деньги он вытащил, чтобы создать видимость ограбления. Он был уверен, что я не посмею его выдать.

Когда я очнулся, то пожалел, что он не убил меня совсем… Я не знал, что делать. Обратиться в полицию? Они вряд ли б нашли Тесбери, а если бы и нашли, что толку? Доказательств нет, одни мои слова. А я всего-навсего вор, кто станет меня слушать… Тесбери прав: кончилось бы тем, что меня посадили бы. Оставаться в доме сэра Трэверса тоже было нельзя. Я решил сбежать и уехать куда-нибудь подальше. Удрать я собирался этой ночью, чтобы к утру, когда меня хватятся, быть уже в поезде.

— Однако вместо этого вы явились ко мне, — заметил Бэрридж.

— Да, потому что вчера вечером я узнал, кто сообщник Тесбери.

— Кто?

— А вы мне поверите? — нерешительно спросил Джек. — О себе-то я сказал уже достаточно для того, чтобы меня отправили за решетку, а его вы все порядочным человеком считаете.

— Перестаньте, Джек. Во всей этой истории вы виноваты гораздо меньше, чем вам кажется.

Джек прерывисто вздохнул. Он отдал бы все на свете, чтобы услышать эти слова из уст другого человека.

— Священник, — сказал он. — Вчера вечером он заспорил с мистером Барнетом о каких-то церковных делах. Они почти ругались, и лицо у него стало злым и жестоким. Я узнал это лицо. Тесбери его родственник, может быть, даже сын. По возрасту подходит, ему лет тридцать — тридцать пять.

— Ходили слухи, что карьера мистера Харта пострадала из-за внебрачного ребенка, — сказал Бэрридж.

— Тогда это точно он! Наверное, все началось с того, что в городе я попался на глаза священнику. Его привлекло мое сходство с умершим братом сэра Трэверса, он рассказал про меня Тесбери, и они придумали, как это использовать. Мистер Харт потом сообщал Тесбери, как идут дела. Чего сам не видел, узнавал у доктора Уэйна, они же приятели. И яд мне подсыпал во время ужина он. После того как план похищения диадемы провалился, он решил, что будет безопаснее от меня избавиться, и ждал подходящего случая. А когда услышал, что меня выгоняют, больше ждать не стал, чтобы не рисковать. Когда я догадался, что это он, то, кажется, себя выдал. — Джек описал вчерашнюю сцену и свой ночной уход из дома. — Узнав про священника, я уже не мог просто убежать. Они нацелились на деньги сэра Трэверса и придумали бы что-нибудь другое…

— Я одного не понимаю, — сказал Бэрридж. — Зачем вы проделали этот сумасшедший путь верхом, вместо того чтобы рассказать все Трэверсу?

В глазах Джека появилось страдальческое выражение.

— Я не могу! Не могу сказать ему, что все время обманывал его! Этого он мне не простит.

«А говорил, что ему все равно, — подумал Бэрридж. — На самом деле ему далеко не все равно, и в этом вся беда, потому что неизвестно, как воспримет это Трэверс».

— Джек, давайте договоримся так: вы сейчас ляжете спать, а я позвоню Трэверсу, скажу, что вы у меня, и попрошу никому об этом не говорить. Даже если мистер Харт заявится туда с утра, о вашем бегстве он не узнает.

Несмотря на принятое снотворное, Джек спал очень беспокойно. Проснулся он в половине девятого, одежда его была уже вычищена и высушена. Выглядел Джек неважно, хотя утверждал, что чувствует себя нормально; от завтрака он, несмотря на уговоры, отказался. Бэрридж собрался ехать к Трэверсу и предложил Джеку пока оставаться здесь. Юноша сначала согласился, однако, когда Бэрридж обмолвился, что у него возникла одна идея насчет убийства Картмела-старшего и он собирается взглянуть на дом мистера Харта, вдруг решительно заявил, что в таком случае тоже поедет. Бэрридж стал возражать, но Джек стоял на своем.

— Я поеду с вами, — повторил он и потянулся за своей курткой. — Вдруг там будет и Тесбери… Получается, я все спихнул на вас, а сам буду тут отсиживаться.

Переубедить Джека не удалось, и Бэрриджу пришлось уступить. Надев куртку, Джек сунул в карман револьвер. Они сели в машину.

«Напрасно он со мной едет, — думал Бэрридж. — У Гордона великодушный характер, но его сдержанность — свойство чисто внешнее, по натуре он человек горячий. Лучше бы Джеку не встречаться с ним сразу после того, как он узнает правду. Чем сильнее Гордон привязан к этому мальчику, тем труднее будет ему простить его».

— Мистер Бэрридж, а зачем вам смотреть на дом священника? — спросил Джек. — Он не может быть убийцей. Полицейские говорили, что убийца должен быть высоким, а он с меня ростом.

— Понимаете, Джек, я все думаю, каким образом ваш отец оказался возле его дома. И вообще, где он провел ту ночь? Допустим, на следующий день он намеревался встретиться с вами и поэтому остался там, но где он ночевал? Всю ночь шел дождь, и очень сомнительно, чтобы он провел ее под открытым небом. Наверняка вечером он подыскал себе какое-то убежище.

— Вы думаете, он влез в дом священника?

— Нет, не в дом, а в сарай или какую-нибудь пристройку, куда легко забраться. Он устраивается там на ночь, а тем временем к священнику приходит Тесбери. Они говорят о вас и до слуха вашего отца доносится его фамилия. Естественно, это сразу привлекает его внимание, он хочет знать, о чем там говорят, и подбирается поближе. Они замечают, что кто-то подслушивает. Тесбери, как я понимаю, человек решительный и перед убийством не остановится. Потом они относят тело к вязу, и Тесбери исчезает, а священник выдумывает, что якобы видел какого-то убегающего человека. В эту же ночь вы инсценировали ограбление, полиция связала одно с другим, и все решили, что вы вдвоем пытались похитить диадему. Сейчас мы посмотрим на дом мистера Харта. Если там действительно есть какое-нибудь подходящее строение, расположенное достаточно близко к самому дому, то думаю, я прав.

— Там есть сарай, — сказал Джек. — Он одной стороной вплотную примыкает к дому. Я точно знаю, однажды ночью я сам туда ходил, когда следил за всеми, кто живет в замке, и за ним тоже. Там было темно, и я ничего не увидел. А когда шел обратно, мне почудилось, будто кто-то идет за мной следом. Я перепугался и побежал сломя голову.

— Если это был Тесбери, то ваша жизнь висела на волоске.

Машина свернула с шоссе на проселочную дорогу.

— Джек, вы оставайтесь в машине, — сказал Бэрридж, когда впереди показался дом священника, — а я зайду к мистеру Харту. По крайней мере узнаю, дома ли он. Машину я поставлю вон за теми кустами, так что вас он не увидит.

— Не ходите! Вдруг Тесбери тоже там?

— Вряд ли, но даже если так, он ничего не заподозрит.

Видя, что отговорить Бэрриджа не удастся, Джек сунул руку в карман, вытащил револьвер и протянул ему.

— Возьмите.

— По-моему, это излишне, — сказал Бэрридж, однако револьвер все-таки взял.

Снаружи дом казался вымершим. Бэрридж вошел внутрь, а Джек тем временем выбрался из машины и, прячась за кустами, стал подкрадываться к дому. Едва он остановился, как изнутри донесся глухой шум, словно от падения чего-то мягкого и тяжелого. Джек бросился туда и в дверях столкнулся с Бэрриджем.

— Я думал, вас убили, — сказал Джек, переводя дыхание.

«А он вовсе не такой уж трус, как сам говорил», — подумал Бэрридж.

— Со мной все в порядке, а вот мистер Харт…

— Вы его убили?

— Нет, он покончил с собой. Понял, что проиграл, и… На подоконнике лежал бинокль — очевидно, он наблюдал за машиной, узнал вас и видел, как вы передали мне револьвер. Этого было достаточно. Он сказал: «Теперь все» — и сунул что-то в рот. Яд. Такие люди не умеют проигрывать. Это была его последняя ставка… Он умер мгновенно. А Тесбери там нет, — добавил Бэрридж, хотя это и так было ясно.

Сев в машину, Бэрридж вынул револьвер и положил его на сиденье. От дома священника до замка езды было меньше четверти часа; он снова пожалел, что взял Джека с собой, но теперь делать было нечего. Бэрридж вышел из машины, Джек — тоже, перед этим опять сунув в карман куртки револьвер. В дверях показался доктор Уэйн, поздоровался с Бэрриджем, затем заметил Джека и уставился на него во все глаза, так как думал, что тот все еще спит в своей постели. При виде доктора Джек, до того колебавшийся, идти ли в дом или остаться возле машины, поздоровался и быстро пошел за Бэрриджем. Доктор Уэйн, поправив очки, озадаченно посмотрел им вслед.

— Я останусь здесь, — сказал Джек, когда они оказались в коридоре; было видно, что он страшно нервничает.

— Вы можете пока пойти к себе, — предложил Бэрридж, но Джек подошел к окну и встал там.

С беспокойством думая, чем все это кончится, Бэрридж уже подошел к двери Трэверса, когда Джек окликнул его:

— Мистер Бэрридж! — Тот обернулся. — Не надо меня выгораживать, — тихо сказал Джек. — Расскажите все как есть. Я и так слишком долго врал…

Когда Бэрридж кончил говорить, лицо Трэверса казалось еще белее, чем у Джека. Поймав его взгляд, Бэрридж понял, что напрасно взял юношу с собой.

— Гордон, вы сейчас не в состоянии судить здраво. Поверьте, он не настолько виноват, как вам кажется. В конце концов, он сделал все, что мог, чтобы оградить вас от опасности. Его при этом едва не убили, и он прекрасно знал, чем рискует.

— Извините, но это касается только меня.

— Вы будете потом жалеть, — предостерегающе сказал Бэрридж.

— Это мое личное дело.

Войдя в комнату, Джек порывисто шагнул к Трэверсу, но наткнулся, как на глухую стену, на полный холодного презрения взгляд.

— Вы хотели заработать пятьсот фунтов, — ледяным тоном сказал Трэверс. — Вы их получите. — Он бросил на стол чек. — Берите и убирайтесь.

Джек машинально взял чек, затем судорожно скомкал его и швырнул на пол.

— Мне не нужны ваши деньги!

— Слушайте, вы! — с яростью сказал Трэверс. — Показывайте свои актерские способности в другом месте!

— Гордон, прекратите! Вы сами не понимаете, что делаете! — пытался вмешаться Бэрридж, но на него никто не обратил внимания.

— Вы хотите, чтобы я ушел? — вдруг странно ровным тоном, противоречащим отчаянию в его глазах, спросил Джек. — Насовсем?

— Кажется, я выразился достаточно ясно. Я не желаю вас больше видеть! Если пятисот фунтов для этого мало, я готов заплатить больше. Сколько вам надо?

«У него в кармане заряженный револьвер», — подумал Бэрридж, сам не зная почему, подумал на полсекунды раньше, чем увидел оружие у Джека в руке.

Трэверс понял, что он собирается сделать, лишь когда Джек приставил дуло револьвера к своей груди.

— Не смей! — отчаянно крикнул он, бросаясь к нему, но было поздно: Джек спустил курок.

Однако от крика Трэверса его рука дрогнула, и дуло револьвера отклонилось. Падая, он еще почувствовал, как кто-то подхватил его на руки, но уже не мог различить кто.

Он провалился в бездонную черную пропасть, прорезаемую вспыхивающими огромными, стремительно надвигающимися радужными пятнами. Мрак становился все плотнее, обволакивая его подобно густому, вязкому потоку и растворяя в себе его «я». Но, погружаясь в темноту, он чувствовал, что за его гаснущее сознание борется какая-то сила — чей-то голос упорно звал его назад, вырывал из цепких объятий забытья. Этот голос был единственной нитью, связывающей его с миром, который он покидал, и надо было сделать всего одно усилие, чтобы схватиться за нить, но что-то останавливало его, парализуя волю, и он скользил мимо. «Джек, Джек!» доносилось издалека, но он продолжал уходить, и голос звучал все слабее; еще миг — и оборвется единственная связь со всем тем, от чего он отрекся простым движением пальца, спустившего курок…. Но в этот последний миг в зовущем его голосе прозвучала такая боль, что из его сознания исчезло то, что, мешало откликнуться, и он стал вырываться из липкого мрака.

— Джек! — раздалось над ним совершенно явственно.

Он открыл глаза. Белый потолок… голая стена… Он скосил глаза туда, откуда слышал голос, и увидел Трэверса. Губы Джека дрогнули.

— Молчите, — торопливо сказал Трэверс, — вам нельзя говорить. — Джек опять посмотрел на потолок, затем перевел взгляд на Трэверса. Тот, уловив в его глазах вопрос, пояснил:

— Это больница Бэрриджа.

Веки раненого бессильно опустились, но потом, превозмогая дурноту, он снова открыл глаза и посмотрел Трэверсу в лицо. Тот понял.

— Простите меня, Джек. Вы ни в чем не виноваты. Не думайте об этом, все будет хорошо. Вам необходима операция, но Бэрридж ручается, что все пройдет отлично.

Трэверс лгал. По мнению Бэрриджа, шансов у Джека было очень мало, и бодрый тон давался Трэверсу с неимоверным трудом. Джек слушал так, будто вполне ему верил, но вдруг его покрытые кровавой пеной губы дрогнули, и он едва слышно произнес:

— Не огорчайтесь… из-за меня… что так кончилось.

— Джек, вы поправитесь! — воскликнул Трэверс, уже не в силах справиться с овладевшим им отчаянием; он чувствовал себя убийцей.

— Да, — почти беззвучно выговорил Джек. — И мы поедем путешествовать… в тропики… где пальмы… — Он уже наполовину бредил.

Двери операционной бесшумно закрылись.

Эпилог

Молодой мужчина неподвижно сидел возле мраморного надгробия, в руке его тлела забытая сигарета. Жар подобрался к самым пальцам. Вздрогнув, он очнулся и смял окурок, затем, встав, провел ладонью по мраморной плите, сбрасывая принесенные ветром травинки и лепестки цветов, постоял еще немного и пошел вниз, к дороге. На повороте тропинки он оглянулся. Заходящее солнце, пробиваясь через крону одинокого дерева, высвечивало высеченные на мраморе слова: «Гордон Трэверс… родился… погиб в… при восхождении на пик…»

Он приезжал сюда каждый год весной, в тот день, когда, разбившись на скалах, погиб Трэверс. В это время по всей долине расцветали яркие альпийские маки. Он много раз рисовал этот луг с виднеющимися вдали горами, то освещенный ярким утренним солнцем, то нахмурившийся под грозовым небом, но картин этих никому не показывал. Одна из них, запечатлевшая горы на фоне низкого, потемневшего неба, словно застывшего в ожидании первой молнии, висела в его комнате рядом с портретом Трэверса, написанным в тот год, когда они жили в Риме. Хотя он тогда еще только начинал учиться живописи, этот портрет удался больше, чем более поздние работы.

Как художник Джек Картмел был известен очень узкому кругу. Он никогда не участвовал в выставках, хотя друзья говорили, что это неразумно, и показывал свои картины только знакомым. Ни одну из них он не повесил в картинной галерее замка, хотя кое-что там все же изменилось: два полотна работы неизвестного итальянского мастера, символизирующие расцвет и упадок Греции, он перевесил в библиотеку, где любил сидеть вечерами. Иногда, дождавшись, когда все в доме лягут спать, он шел в кабинет, доставал из сейфа черный футляр и задумчиво смотрел на мерцающую в полумраке диадему.

Content

Элизабет Ролле
Венец королевы

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Эпилог