Людмила Леонидова

Лондон у ваших ног

Ворота в рай

Вечернее платье мешало быстрой ходьбе. Пышные полы, попадая в весенние лужи, впитывали влагу и жалобно похлюпывали. Дамочки из прошлого века были ловки и грациозны, поэтому им удавалось пронести себя от кареты до дворца не замаравшись. Я же в этаком наряде выбраться из машины толком не научилась.

— Ребята, вы не знаете, где Березовый проезд? — спросила я двух подростков, сидящих на новенькой прозрачной остановке автобуса, куда меня подбросили попутные «Жигули». Район — новый, поэтому ни названия улиц, ни номеров, словно после атомной войны.

Мальчик покачал головой, а девчушка, болтая ногами в современных бутсах на платформе, удивилась:

— Ты что, забыл? Это теремки, где «новые русские» селятся!

— А-а, — протянул парень, — значит, вам туда двигать. — Он кивнул головой на противоположную сторону улицы, где из-за металлических копьев забора виднелись красные башенки домов.

Девочка, разглядев меня в темноте, с любопытством уставилась на необычный для московских улиц туалет — платье в пол, туфли на высоком каблуке.

Я выглядела словно Золушка, сбежавшая с бала. По правде говоря, я действительно с него сбежала. Но только наоборот — не от принца, а к принцу. С завистью бросив взгляд на ее бутсы, я почти вплавь перебралась на другую сторону и, прочавкав по переулку, подгребла к массивным воротам. Это были ворота в другую жизнь, ворота в рай.

Пропуская через них, охрана долго допрашивала меня, несмотря на мой дворцовый наряд, а потом еще водила металлоискателем по корсету. Косточки, на которых держалось декольте, тоненько позванивали.

— Можете идти, — буркнул плотный молодец в защитной одежде.

Я стояла в нерешительности, опасаясь сделать роковой шаг. Свежевыкрашенные ворота лязгнули, словно подталкивая меня внутрь, и я оказалась в роскошном благоухающем парке.

— Вас проводить? — спросил охранник, видимо не понимая, почему я буквально вросла в землю. Его костюм сливался с буйно цветущей вокруг зеленью.

Я решительно замотала головой и, взяв в руки намокшие полы, припустилась по аллее, где в подсвете, льющемся откуда-то из-под земли, красовался сказочный вход в терем. Там меня ждали.

Мимо бесшумно пронеслось белое, сверкающее чистотой авто, напоминающее по форме сигару или вагон фантастического поезда, потому что ему не было конца.

Успев взлететь на широкое крыльцо, чтобы не попасть под колеса, я оказалась перед массивными дверьми.

Из машины выпорхнула девица, тоже в длинном платье, с огромным букетом роз. Водитель в форме проводил ее до подъезда, где я неуклюже топталась в поисках кнопки звонка.

Девица смерила мое обрызганное платье презрительным взглядом и что-то прощебетала в камеру, которую я, конечно, не заметила. Двери автоматически распахнулись. Очутившись следом за ней в подъезде, я онемела от удивления: мрамор, картины и живые цветы сразили наповал. Я не ожидала увидеть такое в жилом доме, даже предназначенном для избранных. Подметая ковры длиннополыми платьями, мы с девицей почти наперегонки поднялись на один лестничный пролет.

Дверь в квартиру, куда я направлялась, приоткрылась. В ней появился он, мой принц, в джинсах и клетчатой ковбойке, добавляя в сегодняшний сказочный вечер чуть-чуть реальности. Он только было протянул ко мне руки, как девица, оттолкнув меня в сторону, сунула ему в лицо букет — и звонким голосом массовика-затейника завопила:

— По-здра-вля-ю!

Мой принц оторопело взглянул на нее, но она, не давая опомниться, повисла у него на шее. Он попытался отклеить ее от себя, но девица, цепко впившись, не отпускала, заставляя отступать в квартиру. Интимно воркуя ему что-то на ухо, она стремилась незаметно закрыть перед моим носом дверь.

Я одиноко осталась стоять на пороге, не решаясь последовать за ними.

С верхней площадки доносились звуки музыки традиционного американского поздравления: «С днем рождения тебя…» и подвыпившие голоса. Над широким лестничным пролетом появились смеющиеся мужские лица.

— Идите к нам! — перекрикивая друг друга, радостно позвали они.

Я печально покачала головой.

Хорошо, что я вовремя сообразила и подставила ногу. Теперь дверь в квартиру оставалась открытой, поэтому я могла лицезреть, как девица, задрав юбку, достала из-под манжеты белого чулка какую-то записку и бодрым голосом продекламировала:

— Дорогой и преданный нам друг Аркадий!

Наше агентство в моем лице поздравляет вас с днем рождения!.. А дальше то ли буквы шли неразборчивые, то ли залипка чулочной манжеты их стерла — девица пробовала шевелить губами, разбирая текст, но, махнув рукой, добавила от себя: — Остальные девушки прибудут позже, как заказывали!

Тот, к кому я так долго шла, минуя лужи, охрану, семейные неурядицы и угрызения совести, поступил, как поступают настоящие мужчины. Легко приподняв девицу, он перенес ее назад через порог, словно куклу.

— Дорогое агентство, во-первых, я не нуждаюсь в эскорте даже таких красивых девушек, как ты, — в его голосе сквозили снисходительно-насмешливые нотки, — во-вторых, вы чуть опоздали — мой день рождения прошел неделю назад, а в-третьих, я не «друг Аркадий».

— А мне по барабану, — заявила девица, — куда послали, туда и прибыла. — Она попыталась штурмом еще раз взять крепость, но теперь мой возлюбленный уже держал удар.

— Николай, — закричали сверху, — у тебя тусовка?

— Можно сказать, да, — подтвердил мой принц.

— Бери своих дам и присоединяйся к нам — у Аркаши день рождения.

— Одну даму дарю, — расщедрился Николай и стал подталкивать «подарок» на пролет выше. — Вот и нашелся твой адресат, ступай вон к тому, курчавому, — успокоил он заказную куколку.

— А он точно Аркадий? — по-деловому собирая рассыпавшиеся цветы в букет, ничуть не смутилась она.

— Точно, как в аптеке, — наконец не выдержала я. Мне ужас как надоело топтаться возле дверей, поэтому я тоже решила поучаствовать в беседе.

Девица вновь смерила меня испепеляющим взглядом и со злостью парировала:

— Смотри, детка, будь осторожна, в аптеке тоже ошибаются.

— Это профессиональная поговорка? — ехидно прошептала я ей вслед, чтобы последнее слово все-таки осталось за мной, и победоносно подняла глаза на своего возлюбленного: вот, мол, отстояла себя в нелегкой битве!

Он, оправившись после неожиданного наскока в полном смысле этого слова, сделал мне приглашающий жест.

Было слышно, как девица, поднявшись на один лестничный пролет, снова произносила свой заготовленный спич. Теперь, слава богу, уже по адресу. В ответ раздались дружные возгласы и аплодисменты. Хлопок двери извещал о том, что ее затащили в квартиру. Наконец на площадке воцарилась тишина.

Я переступила порог.

Он взял мои руки в свои, развел в стороны и, чуть отстранившись, залюбовался мною. Так любуются маленькими девочками, перед тем как выпустить их на публику — петь или читать стихи.

Я ждала от него именно этого. Я так мечтала, чтобы он увидел мой наряд, мне было необыкновенно приятно, что он оценил его.

— Без тебя нет жизни… — Взяв в свои крупные ладони мое лицо, он поцеловал меня в глаза, затем долгим поцелуем в губы.

— Оказывается, я не смогла без тебя, — простонала я, — не выдержала…

— А я без тебя.

Он медленно начал расстегивать «молнию» на моей спине, мне показалось, будто я рассыпаюсь, словно хрустальная вазочка, на мелкие-мелкие кусочки. Все плыло и качалось у меня перед глазами, а огромные зеркала, во всю стену, отражали картинку сползающего вечернего платья: с груди, бедер к щиколоткам, к английским туфелькам на высоких каблуках.

Моя первая любовь.

Двадцать лет назад

Коротенькие косички Шурочки, с огромными бантами по тогдашней школьной моде, взлетали вверх, а подкрученная челка игриво скакала в такт с разлохмаченной веревкой.

Девчонки крутили две веревки ритмично, навстречу друг другу, а мы с Шурочкой ловко впрыгивали по очереди. В этом деле сноровка достигала виртуозности, почти такой же, как сейчас катание на роликах.

Места во дворах, где подростки крутили веревку, всегда считались тусовочными: мальчишки лихо подкатывали на велосипедах, резко притормаживая, девчонки притворно подвизгивали, по-лягушачьи растопырив ноги, малышня рядом перепрыгивала клетки классиков. Все это начиналось, когда первые лучики солнца заглядывали в московские дворы.

Поэтому мы с Шуркой всегда ждали весны. Как нам казалось, вместе с ней приходило что-то романтическое, таинственное. Неясные очертания какого-то девичьего счастья, вычитанного в романах, которые от нас тщательно прятали родители. Открытки с Анастасией Вертинской, сыгравшей Ассоль в «Алых парусах», висели над нашими кроватями.

Библиотекарша на мою просьбу дать что-нибудь почитать про любовь из западной литературы строго посмотрела через очки и подозрительно спросила, кто меня подучил. Теперь Драйзера и Хемингуэйя проходят в школе.

Итак, первые появившиеся проталины и мелом начерченные классики на асфальте извещали о том, что старое ненавистное пальтецо можно будет сменить на единственную юбчонку из английского ситца, которую мама под мои обещания не дразнить ею учителей сшила мне на ножном «Зингере».

Во дворах распускалась душистая сирень, в лесах «ландыши, ландыши, светлого мая привет», и Шурка давала мне поносить гэдээровскую кофту, которую ей привез из командировки отец. Она очень подходила к моей стиляжной юбке, за что меня дразнил брат-пионер и осуждающе качали головами вслед учителя.

На собраниях в школе нас с Шуркой всегда ругали, хотя мы были круглые отличницы. Ругали за не поймешь что, а точнее, за всё — за поведение, за «лодочки», которые стоили целых тринадцать рэ (какой разврат!), за капроновые чулки со швом, белые банты в косичках. Да-да, за белые банты. Потому что полагались черные или коричневые. Завуч, огромная грузная женщина, поймав меня на перемене, сделала запись в дневнике и долго выговаривала за стремление выделиться. Крепко вцепившись мне в руку, она строго обещала проверить завтра мой внешний вид и долго не отпускала от себя. А я, все же вывернувшись, убежала в туалет, где застала расстроенную Шурку. Она стояла перед зеркалом и приклеивала бровь.

— Ты что, спятила? — осудила я, всматриваясь через плечо в ее отражение в ржавом зеркале. — Чем это ты?

Белобрысый кусочек от брови никак не хотел прилепляться назад и наконец, не выдержав Шуркиного натиска, рассыпался в прах.

— Ножницами, — простодушно пояснила закадычная подружка. — Вот хотела приклеить. — Она опустила глаза в пол, где кусочки от ее без того невидимых бровей превратились в пыль. — А то Марья заметит, и опять начнется…

— Мама щипчиками выдергивает, — поучительно заметила я, — а ты ножницами.

— У меня не было щипчиков, — развела руками Шурка. И, потрогав облысевшую бровь, вздохнула: — Очень заметно?

— Не, — соврала я, чтобы не расстраивать подругу, — если специально не присматриваться. — Вдруг меня осенило. — А ножницы у тебя с собой?

— Отрезать вторую? — ужаснулась Шурка.

— Нет, приклеить волосы от косички, — умно придумала я.

— А… — порадовалась Шурка.

— Что это вы тут делаете? — В туалет влетела староста Лариса.

— Ничего, — испугалась Шурочка, усиленно отворачивая от нее лицо.

Я знала, что ей очень хотелось понравиться Петьке. Отличаясь завидной внешностью и не по годам развитым телом, Петя был отпетым двоечником и второгодником, а Шуре, как круглой отличнице, поручено было его подтянуть. Она доподтягивалась до того, что потеряла сон, и разрешила себя поцеловать на виду у всего класса. Петя просто поспорил об этом с дружками и выиграл спор. Шурка чуть не утопилась в Москве-реке около метромоста в Лужниках, который только построили. Мы часто ходили туда гулять.

Эскалатор недалеко от трамплина был местом свиданий. Тепло зимой, безлюдно летом. Ручейки, садовники, вся эта наша незавидная юность — милые невинные игры по сравнению с теми, в какие теперь играет моя дочь.

— Не хочу слушать, как ты ходила в лаптях, — кричит она мне через двери ванной комнаты, принимая душ после работы.

В прихожей валяется новая, насквозь промокшая от дождя дубленка.

— Почищу. Одежда для меня — а не я для нее.

«Она права, — думаю я, — если есть деньги». Я никак не могу привыкнуть к тому, что они у нее есть. Столько, чтобы купить дубленку, даже шубу, чтобы пригласить подругу на обед в приличный ресторан, чтобы дарить мне цветы. У меня этого не было, поэтому я экономлю на всем, донашиваю за ней практически новую одежду, старательно чищу ее обувь, чтобы она выглядела поновее и Александре не захотелось ее выбросить.

Фирма, в которой работает дочь, платит ей деньги, чтобы она могла «достойно существовать» — это ее слова. Но за это требует полной самоотдачи. Вот и сегодня, вместо того чтобы считать звезды на небе со своим возлюбленным, моя девочка просидела у компьютера целую ночь. Вообще-то, она молодец.

Но я все равно ворчу, ворчу, что она в такси опять потеряла перчатки, что в дождливую зиму можно вместо дубленки и плащ на синтепоне надеть.

— Это тот, что я носила в прошлом году?! — возмущается дочь.

— А что, в прошлом году была другая мода? — не отступаю я.

— Не в этом дело, он просто уже выглядит поношенным, тебе этого не понять, — старается задеть меня Александра.

Муж, уставший от наших разборок, умоляюще выглядывает в прихожую. На самом деле я ругаю дочь для порядка. Она знает, что ей нужно в жизни. Учится не для отметок, как делали мы с Шурочкой. Зубрили вперемежку: квадратно-гнездовой способ посадки картофеля, съезды партии, идеологизированный английский, про борьбу американских трудящихся с загнивающим капитализмом — все подряд, лишь бы пятерки в дневнике. А назавтра ничего не помнили.

В результате мы стали папуасами на острове Невезения. Картошка, посаженная по-мичурински, сдобренная парами тройного одеколона, сгнивала на полях, не добравшись до закромов родины, потому что неожиданно наступали весна, лето, осень, а вместе с ними — непогода: половодье, засуха или первые морозы.

Сейчас учатся по-другому, для себя, серьезно, чтобы пригодилось в жизни. Картошку теперь покупают за границей, а бабка Нюра, что живет в деревне, неподалеку от нашего садового участка, сидя на завалинке возле своего полуразвалившегося дома, продает из ведра бананы (кстати, молодая картошка стоит дороже).

Зато по-английски теперь научились понимать все. Та же бабка, подойдя однажды к сельскому магазину, где написано «Shop» и где продается хозяйственное мыло вместе со сникерсами и пепси-колой, увидев табличку с надписью «Closet» недовольно кричит:

— Опять Глашка в банк умчалась!

— А что там, в банке-то? — также громко вопрошает ее соседка, которая к этому шопу перебраться не может: последнее бревнышко, что через огромную лужу было проложено, сгнило и плюхнулось в непролазную грязь.

— А ей ипотечный кредит дают, — шамкает беззубым ртом бабка Нюра, проявляя необыкновенные знания в экономических терминах.

— Это подо что такое ей дают? — не уступая бабке в эрудиции, вопрошает соседка. — Я вот телочек хотела купить, аж до губернатора дошла, а он мне: «Ипотека… ипотека, научились, — говорит. — А подо что тебе ипотеку-то, под избу дырявую?» — Так и не дал.

— А ей не за просто так, — объясняет бабка Нюра, — она в партию записалась.

— В какую еще партию? — встрепенулась соседка.

— К Жириновскому. Тот ей кредит и пообещал устроить.

— А-а, — на минуту задумалась соседка. — А ей зачем, не знаешь, кредит-то этот?

— Зачем-зачем, акции магазина скупить хочет.

— Все? — удивилась соседка, будто это был не развалившийся сарай на бездорожье, а супермаркет в центре города.

— Конечно, все. Хозяйкой намылилась стать.

— Спекулянтка проклятая! — ругает предприимчивую продавщицу соседка. — Вон в Москву ездит, там по дешевке товар скупает, а нам втридорога продает. Каждый бы так смог.

— Каждый бы смог, а делает она, — разумно рассуждает бабка Нюра. Бабка когда-то бригадиром в колхозе работала. Знает все наши дела не понаслышке.

Что касается английского, то на вопрос иностранцев: «Как поживаете?» мы отвечали: «Хорошо», но дальше этого дело не шло.

Кроме дипломатов, бойко разговаривали на языке фарцовщики и проститутки. Он им для дела был необходим.

А я пять лет в школе и пять лет в институте запоминала «сотни», зубрила сильные и слабые глаголы, выучивала топики про семью, коммуниста отца, но за десять лет не только не научилась говорить, но и абсолютно не понимала, что говорят мне.

Так-то вот. Зато моя девочка свободно говорит и все понимает на двух языках. Но никакой романтики не признает, никаких двоечников с поцелуями. Начала сразу с фирмача. К слову, очень достойный молодой человек. Все при нем: ручка — «Паркер», часы — «Сейка», ботинки и костюм — «Хьюго Босс», сам — англичанин. Съездила к нему в Лондон.

— Ну что? — спрашиваю я.

— Все о'кей, — отвечает, — дом на Оксфорд-стрит.

— Крестная — королева-мать, — подшучивает мой муж.

Дочь не удостаивает его ответом.

Михаил — ее отчим. Мягкий и уступчивый, он не вмешивается в наши отношения, за что мы ему очень благодарны. Он воспитал Александру с пеленок и заменил ей отца. Но совершенно не в том понимании, как принято считать: не ходил с ней за ручку в кино, не играл в куклы и даже не гладил по головке на ночь. Он просто ее не обижал. И не давал обижать мне, когда, устав от чего-нибудь, я несправедливо орала на нее или наказывала. Он был всегда воплощением доброты и спокойствия. От этого в доме царила хорошая атмосфера. Михаил, в понимании женщин, очень положительный человек.

И все-таки я желала бы видеть свою единственную дочь другой. Мне хотелось, чтобы она носила хвостик, как во времена моей юности, подводила стрелочки у глаз, ходила на шпильках и на ночь крахмалила нижнюю юбочку, которая утром бы торчала, как у куклы Барби. Мне хотелось видеть ее женственной и нежной, хлопающей длинными ресницами, когда юноша с прозрачными глазами, сняв с нее варежку в подъезде, дыханием согревал бы ее тоненькие наманикюренные пальчики. Мне хотелось, чтобы первый раз у нее все было красиво, с шампанским, в мягкой постели, страстная любовь с первого взгляда и до гроба.

Но они совершенно другое, не похожее на нас поколение. Которое не хочет «запаха тайги» и не желает даже для романтичности туманить голову алкоголем. Прагматичное поколение, которое «выбирает пепси», темный офисный костюм с белой блузкой, стриженый затылок с косой челкой, мокасины на низком каблуке.

— Кто ты, мужчина или женщина? Ах, женщина, тогда хоть немного подкрасься, косметика тебе к лицу!

— Ладно уж, чтобы не выглядеть сонной, — нехотя соглашается дочь. — Только никаких варежек и придыхания в подъезде! Некогда гулять по ночным улицам.

— А как же луна, снег, который искрится, морозный воздух, любовь? — задаю я риторический вопрос.

— Может, еще скажешь купить муфту, — смеялась она, когда я вспоминала, что в детстве дочь всегда теряла варежки, а я вечно пришивала ей их на резиночку. А резиночку продевала через рукавчики шубки на острые худенькие плечики. Они такими и остались, потому что Александра не ест ни хлеба, ни супа, только фрукты да овощи.

— Худенькие? — глядя в зеркало, вопросительно взглянула она сначала на свое отражение, а потом на меня. С завтрашнего дня буду ходить в гимнастический зал. Накачаем.

— Зачем? — пугаюсь я.

— Отбиваться от насильников, — шутит Александра и, чтобы выглядеть более мужественно, надевает офисный брючный костюм.

В таком наряде она выглядит точно как ее отец. Высокий, спортивный, с голубыми ясными глазами, в которых ничего не отражается… Он был моей первой безрассудной любовью — новый учитель физкультуры в десятом классе. Пришел к нам перед самыми выпускными, и, конечно, все девчонки сразу в него влюбились, в том числе и я. Только моя подружка Шурочка пожимала плечами. Она хранила верность своему второгоднику. Верность без взаимности.

А новый учитель физры не обращал внимания на школьниц, хотя мы были вполне зрелыми девушками и наши взгляды подсознательно устремлялись на все части его мужского тела, обтянутого тренировочным костюмом. Но, увы и ах, ни у кого из нас не было никаких шансов.

Встретилась я с ним уже спустя пару лет, когда была студенткой факультета журналистики. Выбрав себе совсем непопулярную по тем временам тему для курсовой, связанную не с политикой, а с модой, я отправилась на показ в клуб какого-то завода, куда передовикам производства привезли коллекцию рабочей одежды. Тогда подобная акция являлась весьма редким явлением. А профессия манекенщика была сродни профессии артиста, в общем, чем-то неземным. Это сейчас топ-моделей, стриптизерок и стриптизеров пруд пруди. Когда дошла очередь до мужской одежды, мое сердце заколотилось: я увидела на импровизированном подиуме Его.

После показа я с волнением ждала его у выхода из раздевалки.

— Юрий Александрович! — робко позвала я.

Он вспомнил меня, в школе я сильно доводила его всякими выходками, вероятно, для того, чтобы он обратил на меня внимание. А он злился, потому что не мог справиться со мной.

Я рассказала ему о своей курсовой, и он пригласил меня в буфет клуба, где проходил показ мод.

Разговорились о прошлом. Буфетчица приволокла для нас бутылку портвейна. Мы выпили. Я старалась изо всех сил ему понравиться. Рассказывала о журналистике, о своих планах на будущее. Он слушал невнимательно и, выпив намного больше меня, опьянел. Стал бормотать что-то о манекенщице Светлане, которая уговорила его уйти из школы. А там была любимая профессия, перспектива: готовил девочек к олимпиаде по спортивной гимнастике, его приглашали тренером в один из известных спортивных клубов.

— А тут… — Он махнул рукой.

— А что со Светланой? — ревниво поинтересовалась я.

— А, — безразлично посмотрел он на меня, — все кончено!

Он сидел совсем близко, высокий синеокий блондин, просто Садко из древнерусской былины.

Буфетчица, облокотившись о прилавок, завистливо поглядывала в мою сторону, восхищаясь его красотой и статью.

Портвейн возымел действие и на меня. Я так хотела его, что он, как самец, должен был почувствовать это. И он почувствовал.

Приглядываясь ко мне совсем другими глазами, он произнес:

— А ты стала взрослой девушкой.

Меня будто кто-то оторвал от стула. Я встала, показывая ему свои формы. Фигурой я отличалась еще в школьном возрасте — узенькая талия, высокая грудь, ножки хоть куда, вот ростом немного подкачала. Дотянула только до метра шестидесяти. В те времена моды на высоких девушек еще не было. Шурка, худая и плоская, на десять сантиметров выше меня, казалась каланчой и, стесняясь своего роста, старалась ходить сгорбившись.

Итак, я прошлась, как его коллеги-манекенщицы по подиуму, и мое сердце под тоненьким свитерком готово было выскочить из груди.

— Поехали ко мне, — попавшись наконец на мою удочку, неуверенно предложил он. — Поговорим о прошлом, о школе.

Я почувствовала, что перестала быть для него ученицей, и так разволновалась, что не могла выговорить ни слова, только кивнула в ответ.

В такси он прижал меня к себе и поцеловал. Я сразу улетела в небеса. Как пришли к нему, как разделась, я не могла вспомнить даже потом. Осталась у него на ночь, потом на день, а потом стали просто жить вместе. Свадьбы не было, и регистрироваться он тоже не предлагал. Потом родилась девочка.

Я побежала за советом к Шурке. Она взглянула на белокурую дочку и недовольно буркнула:

— Вылитый он!

— Такая же красивая, — залюбовалась я синими прозрачными глазами малютки и вытянутым торсиком, стараясь не замечать негативного отношения подруги к Юре.

— Как теперь институт? Сама не справишься. Придется тебе помогать, — объявила Шура и стала приходить к нам каждый день.

— Назовем девочку Александрой, — осторожно подкинула я идею Юре.

— Это в честь твоей селедки? — Он махнул рукой в сторону ванной комнаты, где Шурочка купала нашу дочь.

— Нет, в честь твоего папы, — схитрила я.

Он пожал плечами.

Юра продолжал работать в Доме моделей. Все девчонки с курса завидовали мне: «Муж — манекенщик!». Спрашивали, что модно в этом сезоне. А мода у нас не имела никакого отношения к тому, что показывали на подиуме. Люди носили то, что удавалось достать из импорта. Я часто ездила с ним на показы, и от одного этого меня стали считать очень модной.

Я сидела за кулисами и наблюдала таинство изнутри.

Девушки-манекенщицы, в одной паре черных туфель на всех, выходили на подиум. Неважно, что туфли были малы или велики, зато английские, фирмы «Кларк».

Мадам, сидевшая за столиком, скучным сладковатым голосом вещала про строчки и пуговицы. Девушки пружинистой походкой с едва уловимыми признаками кокетства выплывали в зал и, вернувшись, быстро, как бабочки, сбрасывали одежду. Мужчин было мало. Мужская мода находилась в загоне. Ее, можно сказать, вообще не существовало. Молодежь знала, что модны узкие брюки и… всё.

Юра демонстрировал два-три костюма, пальто и куртку. Но все равно он был неотразим. Я видела, как замирали от восторга женщины, когда он, высокий, широкоплечий блондин, с уверенностью красавчика выносил себя к ним. Я сходила от него с ума.

Ночью Шурочка уступала мне место в нашей постели, где она засыпала с нашей беспокойной дочкой в то время, когда мы пропадали на его показах. Она сонно уходила в кухню на диванчик возле самой плиты.

«Все-таки она мне ближе матери», — думала я, засыпая в объятиях Юры, потому что родители не хотели иметь ничего общего с моим незаконным мужем, а соответственно, и внучку не торопились признавать.

Шурка училась в трудном техническом вузе. Курсовые на ватмане были развешаны по всей нашей маленькой квартирке — на стенах, дверцах шкафа, на стульях и столе. Юра крутил носом: некуда было повесить брюки.

Кстати, Шурочке он продолжал откровенно не нравиться. Она ему тоже. Между ними существовала какая-то необъяснимая взаимная неприязнь. Когда мне нужно было сдавать экзамены, а Юра находился дома, Шурочка приходила и забирала девочку к себе, не желая оставаться с ним вдвоем.

— Плоскодонка, — в сердцах обзывался он.

Я молчала, зная, что ему нравятся женщины с выразительными формами. Наверное, поэтому в тот наш первый вечер мне удалось соблазнить его. В своей безумной влюбленности к нему я не замечала ничего: как он относится ко мне, к дочери, наконец, к другим женщинам. Только однажды, когда одна красивая дама, правда намного старше его, предложила устроить показ на их даче (она была женой высокопоставленного чиновника), он наклонился к ее уху и, как мне показалось, шепнул что-то интимное и дал номер нашего телефона.

Шура тоже намекала мне, что ему часто звонят женщины.

— По делу, — защищала я.

Только Шурочка укоризненно качала своей белобрысой головой.

Я не верила. Не хотела верить до тех пор, пока… но об этом потом.

Аленочку-Александру я отдала в ясельки, и Шурочка наконец смогла от нас освободиться.

Родители сменили гнев на милость и тоже стали брать ребенка к себе. Я была ужасно благодарна подруге за всё. Наверное, я бы не смогла сделать для нее то, что она сделала для меня.

Мы стали встречаться с ней реже. На носу был диплом, ребенок, муж, правда все еще незаконный. Я стирала, мыла, готовила, убирала — все для него. Влюбленность моя не проходила. Я буквально боготворила его. Когда гладила Юрины сорочки, мне казалось, что я дотрагиваюсь до него, приятный холодок пробегал по спине. Когда варила ему еду, видела, как он будет ее есть, а я — стоять рядом. Я любила просто на него смотреть, до тех пор пока не случилось это…

Тот страшный день я не забуду никогда. Хотя после увиденного я старалась стереть его из своей памяти, выкинуть из жизни все, что до того времени считала самым дорогим. Выкинуть для того, чтобы никогда к этому не возвращаться. Все фотографии Шурочки я порвала на мелкие кусочки и спустила в унитаз. Даже ту, с нашим десятым классом, когда мы снимались после выпускного.

В круглом обрамлении все были размещены отдельно, а мы с ней — рядом. Шура упросила об этом фотографа. У нее был ключик к мужчинам. Она умело им пользовалась.

— Ключик можно найти к каждому, — уверяла она меня, — нужно только очень хотеть.

Только позже я поняла, что моего Юру она очень хотела.

Измена

— Знаешь, — успокаивал меня дедушка, поглаживая вздрагивающие от рыданий плечи, — есть люди внешне очень благочестивые. Они могут помочь в беде, выручить, поделиться с тобой последним, говорить только то, что принято в обществе, то есть выглядеть настоящими праведниками. Но внутри них, и они сами об этом не подозревают, прячется то, что называется простым русским словом грех. Он врожденный. Все остальное — это то, что они приобрели, приспосабливаясь к жизни, получили при воспитании. И он, этот грех, который внутри них… — Старый человек внимательно посмотрел на меня, словно стараясь заглянуть внутрь, от чего я тоже стала осматривать себя, даже украдкой дотронулась до своей груди, рук, словно этот грех был осязаем. — …берет верх, побеждает все нормы морали и поведения.

— Это у всех? — Я подняла на него мокрые от слез глаза.

— Конечно, нет, эти люди изначально порочны. Они могут победить в себе порок. Но это очень трудно. И они должны сами понять себя и хотеть справиться.

— А Шура хотела? — с надеждой в голосе спросила я.

Дедушка покачал головой.

— Думаю, нет.

— Но ведь она же любила меня.

— Именно поэтому. Она и сейчас любит тебя. Но сила, которая ее потянула к твоему возлюбленному, намного мощнее.

— Какая сила? — словно не опытная женщина, а наивный ребенок, вновь поинтересовалась я.

— Она включает в себя многое. Я не знаю твою подругу… но это, может быть, зависть…

Я замотала головой.

Дед хмыкнул.

— Чему завидовать? — воскликнула я, и головы его сослуживцев повернулись в нашу сторону.

— Не скажи, — тихо заметил один из мужчин, — ты первая вышла замуж.

— Не вышла, — вздохнула я, — она тоже так могла.

— Могла, но не вышла, — упрямо повторил он. — У тебя красивая дочь.

— Господи, ведь она считала ее дурнушкой, и потом, каждый может родить!

— Не каждый. — Дед покачал головой. — И главное. Слушай внимательно, ты рассказала мне, что она спала в вашей постели?

Я кивнула.

— Ее физически тянуло к тому мужчине, которого любила ты.

— Она же ненавидела его, — со злостью вырвалось у меня.

— Возможно, подсознательно она ревновала тебя к нему и, одновременно, как самый близкий тебе человек, хотела почувствовать то, что чувствуешь ты, когда обнимаешь его, ласкаешь, когда он ласкает тебя.

— Нет, — категорично замотала я головой, — я видела, как она сама так… так… — Я не могла подобрать слова, но потом вспомнила: «неистово«…неистово целовала его… всего.

— Ты хочешь сказать, что это не было обыкновенное любопытство узнать, что ощущаешь ты?

Я согласно кивнула.

— Все правильно. Она любила тебя, ревновала, и чувства, которые все это время копились в ней, выплеснулись наружу именно в сексе, к тому, что так дорого тебе.

У меня высохли слезы. В голове стало яснее, как-то разложилось все по полочкам. И вдруг меня посетила совершенно новая мысль: я ругаю Шуру, обвиняю, презираю, но при этом абсолютно не думаю о том, как же он, моя единственная любовь на всю жизнь, трогал, ласкал, гладил ту, к которой относился безразлично, более того — с презрением. Смеялся над мелкими чашечками ее бюстгальтера, в то время как я едва носила тяжелые от молока груди, соски которых он так любил целовать, щекоча кончиком языка.

— Зачем ей это? — вопрошал он, брезгливо поднимая двумя пальцами со стула забытый (или специально подброшенный?) крохотный бюстгальтер. — Она же мальчик?

И вот теперь он, моя любовь, предает меня, и с кем?!

— Говорят, когда любишь, можешь все простить, — продолжил дедушка. Все наоборот, простить можно, когда любишь не сильно, или если человек тебе безразличен.

Я, думаю, что дедушка прав. Не могу простить, не могу. Слезы вновь градом льются из глаз. И снова мысли возвращаются к подруге. Она даже не оправдывалась передо мной, что все это случайно… что была не в себе… что так получилось…

Я повернула ключ в двери и в ту же минуту, минуя маленькую прихожую, с дочкой на руках вошла в комнату. Сколько мы с Александрой наблюдали сцену, которую я не сумею стереть из памяти никогда, сказать не могу. Мне показалось, что это была вечность. Нервные клетки, выскакивая из меня, заполняли комнату. Девочка тоже вырвалась из рук и громко заплакала. Шурочка медленно поднялась с колен и спокойно, мне даже показалось победоносно, посмотрев в глаза без тени смущения или угрызений совести, выпрямилась.

Только теперь я увидела, какая она действительно худая. Острые ключицы, ребра и два маленьких сосочка торчали из нее. Я думаю, что, если бы не ребенок, она продолжала бы делать то, что делала до нашего прихода. В ее глазах я прочитала досаду и злость. Она выглядела как самка, у которой только что отбили самца. Я точно помню ее холодный взгляд, абсолютно без покаяния. Она стала одеваться: сначала один ажурный чулок, потом другой, затем обтянула и без того тощее до безобразия тело черной комбинацией. Откуда она у нее? Когда Юра подарил мне такую же, подруга насмешливо хмыкнула и прокомментировала:

— Чтобы самому возбуждаться.

Я, не обратив тогда внимания, пожала плечами.

Лифчик, тот самый, над которым он смеялся, она засунула в сумочку. Ни тени смущения.

Ему стыдно перед нами, он отвернулся лицом к стенке, укрылся простыней с головой.

Ей — нет.

— Сура, — проговорила Александра, тормоша отца, — зачем ты заснула папу навсегда. Теперь он не проснется, да? — Малышка не выговаривала букву «ш» и часто выдавала подобные перлы.

Наконец я заметила на бледном, как у всех блондинок, прозрачном лице Шуры красные пятна.

«Это он терся щетиной об ее щеки», — надрывая себе сердце, подумала я и ревниво обследовала взглядом острые плечи. Они тоже были покрыты красной сыпью. Она продолжала ходить по комнате в одной комбинации и чулках. Длинные, сухие, как палки, ноги перешагивают через его брюки, выдернутый из них пояс… «Пояс выдернут, — отмечает мой мозг такие, казалось бы, незначительные детали. — Это она ласкала его, раздевая…»

Мы были очень близки с Шурочкой и рассказывали друг другу многое. Чаще рассказывала она, не опуская интимных подробностей своих похождений. Тот самый второгодник Петя, который давно женился, не отказывал себе в удовольствии временами заняться с ней сексом. Она обожала любить мужчин сама, брать инициативу в свои… руки. Поэтому валяется ремень, выдернутый из брюк…

Шурочка поймала мой взгляд и облизнулась. Мы понимающе посмотрели друг на друга. Мы вообще могли с ней не разговаривать. «Ему нравится это», — прочитала я в ее глазах и, чтобы не рассыпаться окончательно, выбежала на улицу.

Ноги сами понесли меня на работу к дедушке.

Родители считали его «крейзи», то есть постановили, что после смерти бабушки у него поехала крыша. Они прожили с бабушкой много лет. Он был врач, причем хороший врач, и не мог справиться с ее болезнью. Они очень любили друг друга. После этого, совсем еще не старый, он бросил свою профессию и пошел работать диспетчером в «Скорую помощь». Ему казалось, что там он эффективнее сможет помогать людям. В «Скорую» часто звонили отчаявшиеся люди, которым он ставил диагноз: попытка суицида, то есть стремление покончить с собой. Перед этим им необходимо было с кем-то поговорить. В таких случаях другие диспетчеры переключали на него. Тогда еще не было современной службы «телефона доверия». Дед умел уговаривать, убеждать потерявшихся в жизни. Я не помнила, как добралась до него.

В душной комнатке сидели люди с наушниками и аппаратурой на столе. Несколько пожилых женщин и один мужчина.

Дедушка как раз увещевал какого-то сумасшедшего, который собирался выброситься из окна.

Стояло прекрасное солнечное утро. Я, кстати, тоже не обратила на это внимание, а дедушка расписывал краски природы, чтобы отвлечь того человека, объяснял, что будут и свет, и солнце, и трава, и все эти люди, которые явились причиной трагедии позвонившего, станут наслаждаться всем этим, а его не будет! Отключившись, он тяжело вздохнул, вынул из кармана носовой платок и вытер пот со лба. Потом внимательно посмотрел на меня. Мне показалось, что дед догадался, зачем я пришла, поднялся и обнял за голову.

Я стала сбивчиво объяснять ему, что решила сделать Юре сюрприз и, раньше срока вернувшись из командировки, забежала к родителям, забрала дочку и помчалась со всех ног к любимому. Рассчитывая, что он еще спит, я не стала будить его звонком в дверь, а тихонько открыла ее своим ключом. Расставшись с ним всего на три дня, я так соскучилась, у меня была куча новостей, столько хотелось ему рассказать…

Получив после диплома распределение в одну из центральных газет, я очень гордилась своей первой работой. Меня, как самую молодую, часто посылали в командировки в глубинку. Посылали по письмам трудящихся. После дрянных гостиниц и суточных, которых не хватало ни на что, отмывшись в настоящей московской ванне, я залезала в постель к любимому и рассказывала о чужих бедах, горестях, неприятностях, случалось, даже о неразделенной любви. Юра слушал вполуха, никогда никому не сострадая и не понимая моих бурных эмоций, изредка отстранял меня от экрана — потому что в это время обязательно шел его любимый футбол, волейбол или еще какая-нибудь спортивная передача.

Он был довольно безразличный человек. По жизни его интересовали две вещи: спорт и красивая одежда.

Только сейчас я понимаю, насколько он был примитивен. Даже для такой молоденькой девушки, как я. Но тогда его красота застилала глаза, моя чувственность восполняла отсутствие его интеллекта. Это было какое-то наваждение, зависимость от него.

Командировка, из которой я вернулась раньше срока, хорошо запомнилась мне: в районной больнице произошло ЧП — умер ребенок, которому сделали пересадку кожи отца, коим этот человек на самом деле не являлся.

Судили врача. Поверив родителям на слово, он не идентифицировал подлинность отцовства. Не было средств — в этой больнице вообще не было ничего. Сейчас это кажется невозможным. А тогда, в маленьком городке, когда ребенок опрокинул на себя кипящую кастрюлю, срочно нужно было что-то предпринимать, а из медперсонала — только один хирург, молодой парень по распределению из Москвы. На мой взгляд, он поступил правильно: предупредил родителей об ответственности. Другое дело — мать ребенка. Я как раз беседовала с ней. Она работала официанткой в столовой комбината. Спала с директором. Муж ничего не знал и обожал родившуюся, как он считал от него, дочь. Пересадить свою кожу дочери эта выжженная перекисью блондинка отказалась. Она не знала, от кого у нее ребенок. Просто не задумывалась об этом.

Вопрос из области морали. Кто виноват? Кстати, именно так я хотела назвать свой материал. Я была на стороне врача. Мне не понравилась наглая, с завитушкам от перманента, размалеванная мать, которая подставляла симпатичного доктора. Тот сидел, положив голову на стол, и твердил, что виноват: да в этот день у него не было лаборантки, чтобы взять кровь у папаши, но он мог сделать это сам, а не верить на слово родителям.

Его должны были судить. Но тут в дело вмешалась та сама лаборантка, которой не было. Чтобы выручить доктора, она заявила, что была на работе, делала анализ, и ошиблась.

Операцию молодой доктор провел блестяще. Так признала прибывшая на место разборки комиссия из Москвы. Но организм девочки отторг чужие клетки и… мужчина, считавший себя отцом, подал в суд. Доктору грозила тюрьма. И эта лаборантка, взяв всю вину на себя, написала нам в редакцию трогательное письмо. Она любила этого доктора и собиралась понести вместо него наказание. Ей грозил большой срок.

Я неслась домой к любимому, чтобы рассказать ему обо всем этом и признаться, что поступила бы точно так же.

Штамп в паспорте

Как и пообещал мне дедушка, время оказалось лучшим лекарем. Боль от предательства двух самых близких людей постепенно утихла. Обиды забылись. Я повзрослела и стала смотреть на события как бы со стороны.

Познакомившись с Мишей, моим теперешним мужем, и пожив несколько лет в гражданском браке, мы подали заявление в загс. По правде говоря, этот штамп в паспорте нам не очень-то был и нужен.

Нам вручили приглашение в магазин для новобрачных. У нас в стране это была важная составляющая ритуала бракосочетания, своеобразная стимуляция для официального оформления отношений между взрослыми людьми, у которых уже есть ребенок.

В цивилизованных странах существует брачный контракт, который необходим в связи с оформлением документов на имущественные права супругов в случае расторжения брака и других спорных вопросах. Им, на Западе, важно, что каждый получит: какую, скажем, часть акций предприятия, надел земли, или дом, или кому из родителей будет доверено воспитание ребенка.

Это юридическая сторона оформления. Духовное скрепление брачных уз происходит в костеле, церкви, кирхе, в зависимости от вероисповедания. Новобрачные клянутся быть вместе и в горе, и в радости, пока смерть не разлучит их. Но жизнь есть жизнь, и даже принцы с принцессами, несмотря на родовые традиции и массу условностей, разбегаются.

В те времена мы о брачных контрактах и слыхом не слыхивали. Даже сейчас многие в силу ханжества стесняются произносить такой термин.

У нас с Мишей акций и «фазенд» не было и не предвиделось, дочка была моя, из недвижимости — квартира моих родителей. Миша был прописан у своих, поэтому для их успокоения, а также чтобы получить приглашение в салон для новобрачных, мы и подали заявление.

Это совсем не смешно, потому что многие мои подружки иногда просто, договорившись со своими приятелями, подавали заявления, чтобы попасть в недоступный для всех остальных, небрачующихся граждан, магазин под радостным названием «Весна». Постепенно это название затерлось, и им стали обзывать все магазины подряд, а не только для новобрачных.

Кроме того, новобрачным полагался продуктовый талон, где можно было разжиться икрой и всякими деликатесными консервами. К «заказу», так именовался набор почти что «сухого пайка», словно ты собирался в дальний поход (что, впрочем, резонно: ведь не на один год!), прилагали импортную курицу, сухую колбасу, не говоря уже про чешское пиво, джин или виски. Причем продукты выдавались поближе ко дню регистрации. А то съешь раньше и придешь просить еще.

В магазине «Весна» всегда «выбрасывали» промтоварный дефицит: финские сапоги, югославские туфельки, немецкие лифчики. Все купленное отмечалось в талоне, и ставился штампик отдела — два раза не придешь и в одну и ту же очередь повторно не встанешь.

Сейчас таких талонов «нарисуют» сколько угодно. Если уж в переходах продают дипломы вузов, удостоверения всех секретных служб, то что там какая-то открыточка с вкладышем и чернильным штемпелем!

Миша загорелся, увидев в салоне венгерский костюм: темная тройка с жилеткой — такого он в жизни не носил. Пиджак ему был как раз, а вот брюки в поясе оказались широковаты. Но продавец мигнул: мол, «на лапу» дадите — нет проблем, от другого гарнитура подменю. Миша с ним пошептался, тот просил «десятку» сверху. По тем временам такая сумма — целое состояние. У нас ровно восемьдесят два рубля было, костюм восемьдесят стоил. За два рубля продавец даже и разговаривать не хотел. Что это за деньги — бутылку не купишь!

Звоню из автомата на работу, к телефону Верочка, секретарь редакции, подходит.

— На месте никого, — кричит мне в трубку. — Сейчас в бухгалтерию сбегаю, может, тебе уже гонорар за статью начислили. Перезвони через десять минут.

Возвращаюсь к Мише. А тот уже в брюках от другого гарнитура у зеркала стоит. И продавец языком прищелкивает: отлично, совсем, дескать, другое дело. Я снова к телефону.

— В бухгалтерии, ты же знаешь, настоящие крысы, — сообщает Верочка. — Гонорар можно только после двух получить. У девчонок в корректорской заняла.

— Спасибо тебе большое, — радуюсь я. — Сейчас отложим костюм на час, я за деньгами примчусь.

— Только девчонки из корректорской тебя просят польские колготки им купить, — осторожно добавляет Верочка.

Я замолкаю. У меня у самой колготок — всего одна пара, и та на выход лежит, хожу в шитых-перешитых, стыд и срам. У спекулянтов с рук только за двойную цену можно купить.

— Они говорят, что колготок на талон по три пары дают. У них Валечка на той неделе расписывалась, точно знают, — суетится секретарь.

— Хорошо, — выдыхаю я с облегчением, — куплю. — И несусь на двух видах транспорта к себе в газету, за восемью рублями. Запыхавшись, влетаю в редакцию.

Верочка, передавая мятые трешки и рубли, с завистью провожает меня глазами:

— Посмотри помаду, — заискивающе просит она. — Счастливая, хоть что-то достать сможешь.

Поход в этот магазин являлся сам по себе торжественным мероприятием — красивый светлый салон, народ у прилавков не толпился, потому что разрешалось только одного гостя с собой привести. У входа строгие люди с повязкой на руке — талон глазами просвечивают. После только «Березка» казалась мне такой же роскошной. Но в «Березку» мне посчастливилось попасть лишь один раз, когда вернулась из командировки в Польшу.

Там я была всего трое суток. Коллеги из их центральной газеты «Трибуна люду» встретили так, что наша делегация не только магазинов не увидела, но и их главную улицу Маршалковскую слабо потом припоминала. Я расстраивалась: в витринах были выставлены очень модные кофточки, а до магазинов мы так и не добрались.

У нас в Москве витрины тоже кое-что украшало. Только к наличию товаров в магазине это не имело никакого отношения.

Тосты за дружбу между нашими народами начались еще в Варшавском аэропорту, пока мы ждали свой багаж.

— Не пью водку, — стала отнекиваться я.

Поляки сделали круглые глаза.

Потом, когда приехали в газету, такое началось, никакому русскому и не снилось.

— Может быть, на минуточку в магазины заглянем, — уговаривала я перед самым отлетом руководителя нашей делегации, — злотые не истратили.

— На сертификаты поменяем, — махнул он рукой.

По приезде поменяли. Было их так мало — просто кот наплакал, да плюс ограничения: на «синеполосые», то бишь соцстрановские сертификаты продавались не все товары. Очень хотелось купить маленький приемничек с магнитофоном. Увы! Техника отпускалась только на «бесполосые».

Но все равно я себе и Александре накупила разноцветных ярких платочков из ацетата, с якорями, видами городов, а Мише — выходную сорочку под галстук. В те времена мало кто на работу в костюмах и галстуках ходил. Это была привилегия начальства, а Миша трудился простым инженером. Платочки до сих пор в шкафу в стопочке хранятся, а сорочку Миша на даче донашивает. Товар в «Березках» был отличного качества.

После регистрации наша семейная жизнь никак не изменилась. Протекала тихо-спокойно, несмотря на бурные события в стране.

Люди стали запасаться по талонам не только крупами, но и коврами, диванами — все впрок, пригодится. Некоторые комнаты в коммуналках выглядели как юрты на Севере у якутов — все четыре стены в коврах. У одной бабушки, которая нас письмами в газету бомбардировала, что у нее потолок рухнул, обнаружили на антресолях не только запасы муки и прочей снеди, но и новый мебельный гарнитур в упаковке. Антресоли не выдержали.

— Дочка привезла, на работе по записи получила, — причитала бабуля, когда вызванный нами домуправ честил ее последними словами.

В нашей семье добытчицей считалась я. Если сама не принесла или не сказала, что именно надо купить, остальные члены семьи довольствовались тем, что было. Деньги Миша зарабатывать не умел. Он их получал. Получки, как у всех, два раза в месяц. После покупки книг, газет, сигарет и прочих необходимых для любого мужчины мелочей оставался пшик.

— Мы посидели с ребятами в кафе, — докладывал муж и разводил руками, показывая, что у него пусто в карманах.

Миша любил общество, у него была куча друзей, и он не очень-то считался с тем, что любой выход в свет — удар по нашему бюджету. Женившись, он с экономической точки зрения как бы продолжал вести холостяцкую жизнь.

Но мои гонорары выручали.

Я повзрослела, наученная не только жизнью, но и сознанием, что на мне семья. К людям стала относиться с опаской: к женщинам — с недоверием, к мужчинам… даже сама не знаю, как я стала относиться к мужчинам. Пора пылкой влюбленности прошла, и, конечно, поменялся взгляд на мужчин. С Мишей мне было хорошо, но уже не замирало сердце от того, что слышала звонок в дверь, когда он возвращался с работы, я с тоской не смотрела на тапочки и пижаму, когда он бывал в командировке, не прижималась губами к сорочкам, когда гладила их, охладела к готовке и не горела желанием смотреть, как он ест.

— Разогрей ужин сам, — кричала я, уютно примостившись на диване у телевизора, намаявшись за целый день по автобусам и метро.

Он не обижался, принимая это как должное.

Однако в глубине души скребли кошки, знала, что это не я и что такое поведение несвойственно моему характеру. Но теперь свою душу держала крепко-накрепко за семью замками и не позволяла ей раскрыться не только перед кем-то, но порою даже и перед собой.

Предсказание

Воспитанная в традициях материализма и марксизма, я не верила ни в Бога, ни в черта, а уж тем более в потусторонние силы, чародейство и магию.

Во времена моей юности про Джуну, лечившую еле двигавшегося генсека, говорили шепотом. Ее волшебные воздействия на тело и душу, передаваясь из уст в уста, обретали невиданные масштабы. Самые смелые и независимые издания робко пробовали кое-что писать о целительнице.

Современные объявления в газетах «о приворотах, отворотах и заговорах» выглядели бы в те времена как нечто из сказок Шехерезады.

Когда начался бум с известными психотерапевтами, я отнеслась к этому более чем спокойно. Вся страна перед телесеансами запасалась банками с водой, чтобы маги зарядили ее, а зрители употребили бы это снадобье вместо лекарств и наутро ощутили себя счастливыми и здоровыми.

Трансляция обезболивания на расстоянии пациентки во время полосной операции Кашпировским у меня как у журналиста вызвала любопытство. Но массовый психоз нарастал, приобретая невиданные масштабы. Экстрасенсы собирали на своих сеансах огромные стадионы людей. Тогда журналисты пошли атакой на всех популярных магов и чародеев.

Во время солидной пресс-конференции, когда корреспонденты заваливали вопросами одного из самых популярных психотерапевтов, тот, уходя от конкретики, пробовал внушить прожженной журналистской братии, что действие на психику каждого в отдельности уже идет и что мы ощутим его позже. Его знаменитая фраза «слушаете вы меня или не слушаете, хотите вы или не хотите…», ставшая предметом эстрадных пересмешников, вызвала в зале скептические улыбки. Он призывал всех нас сосредоточиться на своих болевых точках, не только тела, но и души.

— Думайте об этом, думайте! — приказывал его голос.

Известный корреспондент скандальной хроники одной из молодежных газет толстый, кругленький Володя Трепаков во время перекура доложил всем, что, когда он слушал мага, от смеха у него «случился энурез» и, кажется, начали сыпаться камни из всех частей тела.

— Если драгоценные, — поддержал его оператор телевидения, — то ты должен поделиться с товарищами по ремеслу. А то целыми днями таскаешься со своей бандурой. Он показал на камеру, ждущую своего хозяина на скамейке в курительной комнате. Нет бы супруге хоть на колечко насобирать.

Послушав их болтовню, я направилась за кулисы, чтобы договориться с психотерапевтом об эксклюзивном интервью для своего издания. Шеф поручил мне написать о нем статью.

Трепаков мог говорить что угодно, но за кулисами к этому человеку стояла очередь из корреспондентов. Что поделаешь, читатели сходили от него с ума. Поскольку «заряженные» газеты, кремы и прочие неодушевленные предметы возбуждали народ, то более модной темы, чем экстрасенсы, не было.

Он беседовал со всеми очень коротко, уделяя каждому корреспонденту минуту-две. Моя очередь подошла быстро.

Невысокого роста, с неприятным колючим взглядом, он сам протянул мне руку. Ладонь была холодной, если не сказать ледяной, несмотря на раскаленную от юпитеров и прожекторов большую сцену и маленькое закулисье. Мне показалось, что от него исходят какие-то импульсы. От прикосновения я мгновенно заледенела.

Узнав, из какой я газеты, экстрасенс назначил мне время для интервью, дал адрес своего офиса. Пока я записывала координаты, он пронизывал меня каким-то странным взглядом, от которого хотелось спрятаться.

Отойдя от него, я сразу почувствовала облегчение, будто до этого несла что-то тяжелое и наконец-то сбросила груз.

— Биополе, — посочувствовал мне корреспондент из научного журнала, с которым я поделилась своими ощущениями. Тогда это было новомодное словечко, никто толком не знал, хорошо это или плохо.

— Я и так статью сварганю, без личного контакта, — похвастался все тот же Трепаков, узнав, что экстрасенс назначил мне встречу. — Не хватало еще «трое суток шагать, трое суток не спать из-за нескольких строчек в газете», — пропел он излюбленную песенку журналистов. — Главное, чтобы камни сыпались. — Он повторил свою шуточку и провел рукой по круглому животу.

— На себе не показывай, — одернула его девушка из «Медицинской газеты».

— Почему? — не понял Трепак, так мы его называли между собой.

— Плохая примета, — не объясняя, в чем суть, девушка суеверно посоветовала Трепаку поплевать через левое плечо.

— У вас, что, у всех после него крыша поехала?

— Ощущаем воздействие, — показывая глазами в мою сторону, съехидничал корреспондент из научного журнала.

— Это он на слабый пол такое воздействие оказывает, — опять начал Трепак. — У нас девчонки в редакции, когда его передачи смотрят, готовы отдаться ему по телевидению. Всю комнату коробочками с кремами и пудрами заставили. Одна даже собаку с перебитой лапой у экрана держала, все думала, что лапа заживет.

— Ну и что? — сразу поинтересовалась я.

Трепак посмотрел на меня как на умственно отсталую.

— На собак он не действует. Только на таких, как ты.

В тот вечер я действительно чувствовала себя неважно. Разболелась голова, я нервничала, без повода наорала на мужа и рано легла спать.

Когда через несколько дней я бодренько подошла к подъезду офиса экстрасенса, мне преградила путь крупная дамочка с «халой» на голове.

— Записываться? — строго спросила она меня и, сунув толстую дерматиновую тетрадку под нос, заявила: — Будете по счету трехтысячная с хвостиком.

— Записана, — отрезала я и, отодвинув от себя фигуру, проследовала в подъезд.

Там на подоконниках и лестничных клетках сидели, стояли и даже лежали люди. Они с завистью смотрели, как я уверенно открыла тяжелую дверь в приемную.

Большая квартира, переделанная в офис, была заставлена банками, склянками и прочими сосудами. Из ванной слышался шум льющейся воды.

Красивая девушка провела меня в кабинет. Экстрасенс поднялся навстречу.

Мне показалось, что он забыл, кого я представляю. Я полезла в сумочку за визиткой. Из портмоне, где у меня хранилось всё — деньги, проездной билет, а также фотографии Александры и Миши, — я выудила свою визитку и села на предложенный стул. Но он, взяв в руки карточку, даже не взглянул на аккуратно набранные буковки с названием газеты.

— Вы хотите сначала узнать о себе?

Я с удивлением посмотрела на него, не понимая вопроса.

— Хорошо себя чувствуете?

— Да, — неуверенно протянула я, вспоминая свою короткую, но тяжелую встречу с ним.

— У вашей дочери сильное биополе, — огорошил меня экстрасенс неожиданным известием, — ей по жизни будет шагаться легко. — Он пристально смотрел на мое портмоне, где хранились фотографии, — я не успела его убрать в сумку. Заготовленный вопросник чуть было не выпал из рук.

«Откуда он знает о моей дочери?» — пронеслось у меня в голове.

— А у вас… — Он снова помолчал, вглядываясь в меня, как тогда за кулисами, колючим взором… не все в порядке. — Он взял меня за руку, и в голове возникла мысль о моем первом возлюбленном и Шурочке. — Это все позади, — успокоил он.

— Что позади? — Едва сопротивляясь, я призывала на помощь весь свой марксистско-пролетарский дух, который должен быть крепок.

— Вы добьетесь в жизни того, чего хотите, найдете, кого ищете.

— Я никого не ищу, у меня есть…

— Но вам придется принимать очень трудные решения, — не обращая внимания на слабый протест, продолжил он.

— Я вас не просила, — возмутился мой голос.

— Неправда, когда вы со мной договаривались о встрече, вы хотели… ждали, что я вас излечу. — Он подошел к окну и показал на бушующую толпу. — Они, каждый со своей болезнью, тоже рассчитывают на это. Кроме того, вы очень легко прочитываетесь. — Он изобразил на своем насупленном лице подобие улыбки. — Это, знаете, профессиональное. Если вы придете к хирургу с нагноившейся раной и будете просить помочь другу, его руки помимо воли потянутся к скальпелю, чтобы вскрыть сначала ваш нарыв. — И тут он чувствовал, что разговор мне неприятен, что я нервничаю. Для этого не нужно было быть психотерапевтом — красные пятна на лице, дрожащие руки. — Вы поняли? — словно встряхивая меня, продолжил он. — Хотите вы того или нет, вас в жизни ждут перемены. Но решение останется за вами. А теперь давайте я отвечу на вопросы вашей газеты.

«Совращение»

— Ну, как? — накинулись мы с Александрой на Мишу, не давая ему раздеться.

Он стоял в прихожей, протирая запотевшие очки.

— Мымра! — объявил Миша и покачал головой. Тощая, как доска.

Что-то неприятное кольнуло под ложечкой.

— Как ты разглядел ее там, в окошке? — с удивлением поинтересовалась я.

— Ага, мам, ловлю его на слове. Помнишь, он говорил, что некрасивых женщин не бывает, — поддела его дочь.

— Дальше я говорил циничные слова про водку, но даже здесь они не… не… — Муж искал подходящее выражение.

— Не катят, — подсказала на молодежном жаргоне Александра, что было ей совсем несвойственно.

— Да-а, — удовлетворенно закивал головой Миша и с удовольствием повторил: — Не катят.

— Вот видишь, мама, я ж тебе говорила.

— Что ты говорила? Собиралась купить наше домоуправление с потрохами? А я возражала. Они тебя сами могут купить: все подвальные помещения сдали, а нижние этажи продали.

— При чем тут эта паспортистка? Ты бы ее видела. Воротничок жабо — со времен войны с Наполеоном. Шея как у птенца, который вывалился из гнезда, — такая вся в морщинах, и кудельки, кудельки по плечам, как у девчушки.

Александра смешно подернула плечиком, имитируя, как молодится, вероятно, пожилая женщина.

— Была бы обеспеченная, так бы не выглядела.

Я нахмурилась. Не люблю, когда осуждают старение. Перевожу это тут же на себя.

— Наверное, и обо мне так говорят.

Миша вскинул на меня полные, как мне показалось, любви и обожания глаза и возразил:

— Ты у нас самая, самая…

— Что ты, мамочка, — поддержала его Александра. — Ты по сравнению с ней…

Я посмотрела на себя в зеркало. Недавно Александра сводила меня к своему дорогому парикмахеру. Он долго колдовал надо мной, подбирая на компьютере прическу и оттенок волос. С этой стрижкой и постоянно новыми туалетами в наследство от Александры я действительно выгляжу на десяток лет моложе. Кремы и косметика тоже делают свое дело. Вот фигура — конечно! Можно бы и похудей: бедра, талия… вот досада, молния на джинсах разъезжается, чуть съем побольше. Но Миша любит женщин в теле, не то чтобы безобразно толстых, а фигуристых.

Когда я расстраиваюсь, глядя на себя голую в постели, Миша проводит тонкими пальцами между моих все еще упругих грудей, целует мои глаза, плечи, бедра, затем поднимает голову и влюбленно шепчет: «Обожаю твое тело». И после приятного времяпрепровождения, ублажив меня, наливает нам по чашке кофе и подает в постель.

— Посмотри на современное западное кино, — объясняет он мне свой несовременный вкус, — у голливудских актрисочек с объемами все в порядке. Иначе им бы для постельных сцен дублерши требовались, чтобы заглушать гром костей.

Млея от физического удовлетворения, блаженства и усыпленной бдительности, я думаю, что мужчинам куда проще нравиться женщинам, чем наоборот. Во-первых, вовсе не обязательно блистать красотой, во-вторых, не требуется наряжаться и краситься, наконец, в-третьих, им в отличие от женщин не страшен возраст, если, конечно, они не утратили своих мужских качеств. А Миша просто боец в этом смысле. Правда, он говорит, что в этом и моя заслуга тоже, но, вероятно, просто кокетничает.

Морщины на лице у мужчины — признак мужественности, а у женщины? Вон Александра обозвала паспортистку, у которой шея вся в морщинах.

— Так что, она согласилась? — вновь набросилась я на мужа.

— Согласилась-согласилась, — поморщился он. — Завтра идем с ней в ресторан.

— Ура! — заорала Александра и повисла у Миши на шее.

— Не вижу радости в твоих глазах? — обратился он ко мне.

— Я знала, что ты соблазнишь любую женщину, — отмахнулась я.

— Ну, не любую. — Миша самодовольно посмотрел в зеркало и поправил галстук. Кажется, он удовлетворен своей новой ролью.

Отправляя его к паспортистке, мы с Александрой купили букет и вырядили, как на свадьбу.

— Смотри, отобьют меня, — пошутил он, элегантно махнув на прощание рукой.

Александра беспечно хмыкнула.

Чего не сделаешь ради того, чтобы любимая и единственная дочь была счастлива. Мы с Александрой отправляем Мишу на дело второй раз. Нужна нам эта чертова справка, без нее англичане никак не регистрируют брак. Абсурдный документ о том, что Александра не замужем, то есть в данное время свободна.

— У нас нет таких сведений. Проще выйти замуж, развестись, а потом получить свидетельство о расторжении брака. Это пожалуйста, но займет много времени. Такие у нас порядки, — сообщают мне в загсе, когда я по просьбе Александры перехожу от чиновника к чиновнику. — А у них в Англии другие, раз просят, значит, где-то должно быть отмечено, что вы свободны.

— Выходит, у нас возможно многоженство и многомужество? — задаю я служащей загса наивный вопрос.

— Конечно, — не удивляется она, — имейте несколько паспортов и регистрируйтесь себе на здоровье.

— А придумать что-нибудь нельзя? — спрашиваю я.

— Попробуйте в домоуправлении, в паспортном столе. Я слышала, что они могут выдавать такие справки.

«Могут — это не значит выдают», — констатирую я про себя.

Но дочь полна решимости, а «мымра», как назвал ее Миша, дает ей от ворот поворот. На презенты она даже не взглянула, а взятку деньгами Александра не решилась ей давать: много народу толкалось в этот час. Она прождала до восьми вечера, думала, народ разойдется. А после восьми паспортистка окошко захлопнула и не вылезала из своей берлоги. Дочь стучала-стучала, но впустую.

— Одинокая она, вот и злая, — покачала головой наблюдавшая сцену уборщица.

И тогда нам пришла мысль напустить на нее Мишу. Раз одинокая, значит, должна клюнуть. Миша определенно нравился женщинам. Практически всем. Очень интеллигентный, положительный, в транспорте никогда не сядет, даже если есть свободное место — ведь могут войти женщины. И в дверь обязательно пропустит, будь то девочка или старушка. Женщины в нем сразу чувствуют обходительность. Юмор его легкий, анекдоты пикантные воспринимают должным образом. Раньше, когда у нас повсеместный дефицит был, Мишу можно было в самую длинную и безнадежную очередь поставить. Женщины его обязательно пожалеют и пропустят. Да еще в сумку продукты помогут уложить. В общем, любимец дам. Так что одинокая паспортистка из домоуправления тоже не могла устоять — сломалась.

Как уж он на нее повлиял, один Бог знает, только после ресторана муж вернулся слегка навеселе и сразу эту бумагу притащил.

— Вот! — не раздеваясь, заявил он с порога.

Так быстро у него получилось, что мы с Александрой даже ахнули, думали, ему еще раз за справкой к ней идти придется. А он сразу принес.

— Значит, она бланки с печатями и подписями с собой носит? — с досадой выговорила Александра.

— Нет, она ее заранее написала и даже подмахнула у кого надо.

— Значит ты ее раньше просил?

— У нее память хорошая оказалась. Она помнила, как ты к ней приходила. Ты ведь мою фамилию носишь. Она сама обо всем догадалась.

— Догадливая какая! — зло бросила дочь. — Что же мне эту справку не дала?

— Хотела, чтобы ты ее ублажил, — подключилась я, чувствуя неубедительность его объяснений, — наверное, в жизни в таком ресторане не бывала?

— Напрасно вы так о ней, — неожиданно заступился Миша, — она вполне цивилизованная женщина.

— Ты же сам ее поначалу «мымрой» обозвал, — чуть ревниво заметила я.

— Ошибался, — загадочно изрек муж, и больше не сказал ни слова.

Поскольку я была инициатором этой встречи, пришлось замолчать тоже.

Александра, получив свое, укатила в Лондон к жениху, а мы с Мишей продолжали жить, как жили: ходили на работу, я — в газету, у которой менялись хозяева, Миша — в одно из неликвидированных министерств.

По воскресеньям дольше обычного валялись в постели, свободно шлепали в ванную в неглиже, после приятного занятия сексом.

Все-таки дочь стесняла нас. Нужно было специально выбирать время, когда она отсутствовала. Квартирка у нас, как у всех, слышимость о-го-го, а рядом взрослая девушка, которая считала, что наше время для интима давно ушло. Только Миша так не считал, наоборот, он уверял, что в зрелом возрасте секс куда приятнее, осознаннее и тоньше. Наше время только начинается…

Лондон

Лондон — это нечто величественное и белокаменное. Потрясает в этом городе всё — улицы, скверы, площади, перекрестки, старинные здания, выкрашенные и ухоженные, декорированные скульптурами, орнаментами, живыми цветами. Аристократические, монументальные кварталы, излучающие благополучие и богатство.

К правостороннему движению привыкаешь быстро, будто родился с ним. Надписи на проезжей части «Смотри вправо» постоянно напоминают бестолковым приезжим, чтобы не забывали.

В Гайд-парке зеленый газон. Группка туристов расположилась прямо на траве — пьют кока-колу, жуют, смеются. Мартовское солнце залило все вокруг, припекает, словно летом. Хочется раздеться и лечь на траву. Девушка из группы туристов так и делает: обнажилась до пояса и, оставшись в спортивном лифчике, улеглась на газон. Парень прижался щекой к ее плоскому животу, обвив руками худенькую талию. Улыбки на лицах прохожих.

Почему Лондон называют туманным? Я тут уже неделю. Погода как у нас в Сочи весной. И про Гайд-парк рассказывали какие-то небылицы — протесты трудящихся.

А вот… кажется один трудящийся, немытый, нечесаный, забрался на табурет и протестует. Кричит, никто не обращает внимания. Речи не разобрать, да и лица сквозь патлы не разглядеть, так что, возможно, это и не гомо сапиенс, а обезьяна, сбежавшая из самого лучшего зоопарка, который мне только приходилось видеть. В их зоопарке зверям живется настолько свободно и хорошо, что, возможно, они имеют даже право иногда его покидать.

Несколько человек с любопытством повернулись в сторону выступающего. Прислушиваюсь к его бессвязной речи, не могу ничего разобрать. Среди гогота туристов, сопровождающего его выкрики, слышу знакомое слово «крейзи». Ну да, сумасшедший, сдвинутый, кто еще залезет на табурет и будет так орать. Пошла в другую сторону. Надоело смотреть на своих чокнутых в Москве, которые не хотят работать, ждут, пока придет гуманитарная помощь с Запада. Так, возмущаясь, и вопрошают: почему прекратили гуманитарную помощь? Однажды в пожилой компании я рассказала подслушанное как анекдот, никто не смеется. Значит, никакого юмора в этом нет, обыкновенный менталитет бывших трудящихся, которые не хотят трудиться. Готовы всю жизнь стоять с протянутой рукой — ждать или орать на улицах, как этот.

Через несколько дней у моей дочери свадьба с Джеком. Раньше мне казалось, что все иностранцы богаты и клеят на лоб обслуге деньги. Сейчас убедилась, что это не так. Даже положенные чаевые дают тютелька в тютельку. Каждую копейку считают.

Английский жених моей дочери не богат, но человек состоятельный. Это две большие разницы. Действительно есть дом, конечно, не на Оксфорд-стрит, но в очень престижном районе. Перед домом металлическая ограда, за ней — палисадник. Буйно цветущий кустарник напоминает о субтропиках. Цветы цветут круглый год. По утрам Джек выходит с лейкой их поливать.

В доме такой порядок, что, когда я на ночь снимаю с себя вещи, хочется их спрятать под подушку, чтобы его не нарушать. Все блестит, переливается, кафель в ванной выглядит так, будто его каждый день надраивают, на коврах в холле — ни пылинки.

— Это он сам убирается? — интересуюсь я как будущая теща: дескать, к чему бы придраться.

Дочь укоризненно смотрит на меня и качает головой:

— Женщина раз в неделю приходит.

Видимо, это и есть то, что у нас называют настоящей евроуборкой.

Я тоже, однажды решив, что достаточно зарабатываю и могу себе позволить нанять человека, чтобы убрать мои двухкомнатные хоромы, позвонила в фирму, из которой в давние времена приглашала женщин мыть окна.

— Вам евроуборка нужна? — защебетал сладкий голосок.

«Что-то новенькое», — подумала я. Евроремонт слышала, а вот евроуборка меня озадачила.

— Евро — это как? — решила уточнить я.

— Евро — это сколько, — поправила меня сидящая рядом Александра.

А девушка в трубке охотно бросилась объяснять:

— Моют кафель, двери, шкафчики, ковер пылесосят чисто-чисто, так, что вы на нем спать можете лечь…

— Поняла, — остановила я девушку, — по-моему, это генеральной уборкой называется.

— Возможно, — не возражает девушка.

— А по-нашему, по-азиатски — это как?

Голос в трубке недовольно заворчал.

— Я и сама догадалась, что это не евро, когда два раза грязной тряпкой по полу, а ведро — выливайте сами!

Все-таки девушка, набравшись терпения, решила быть вежливой до конца.

— Извините, но та женщина, которая обычную уборку делает, сейчас больна, позвоните попозже.

Она хотела со мной расстаться, но тут во мне проснулись профессиональные качества. Интервьюировать так до конца.

— Прейскурант у вас есть?

— Конечно, — забеспокоилась девушка.

— Двухкомнатную квартиру, пятьдесят метров, сколько стоит убрать?

— Сейчас я в компьютере посмотрю, — пообещала девушка и замолкла. Прорезавшись, она стала скороговоркой зачитывать прейскурант на каждый из видов работ и перед моими глазами, словно дождиком, посыпались монетки, да не простые деревянные, а доллары США.

— Стоп, — останавливаю я щебетунью, — а хотя бы примерную цену на двухкомнатную квартиру вы не можете назвать?

— А потолки у вас сколько метров? — озадачила она меня.

— Я же не маляра приглашаю стены белить, — резонно возражаю я.

— Но ей люстру придется мыть, на лестницу подниматься.

Догадавшись, о чем речь, Александра заливается смехом и подсказывает мне:

— Это как грузчики, когда мебель носят, — два доллара за этаж, евродоставка называется.

Я киваю ей головой, дескать, поняла и, продолжая разговор с девушкой, настаиваю на итоговой сумме.

В общем, не пришлось мне евроуслугами воспользоваться, потому что за эти деньги я действительно могла сделать ремонт. Не евро, конечно, а так с соседней стройки на халтуру двух девушек приглашу, они мне стены прокатают, да еще краску со стройки притащат, покупать не придется.

Сама я, конечно, так тщательно, как в доме у Джека, убраться бы не смогла.

Итак, мне выделили гостевую спальню, в которой стояли две кровати. Вторая пустовала. Миша приехать не смог: срочная работа, как он мне объяснил. Действительно, сейчас работой никто не бросается, на бюллетень не уйдешь. То есть уйти, конечно, можно, но как уйдешь, так, вероятно, не к чему будет возвращаться.

Сразу за комнатой небольшой коридорчик с нишей, соединяющей его с ванной. В этой нише туалетный стол с широким зеркалом во всю стену. В тумбах стола множество ящичков для косметики и прочих дамских вещичек.

Я посидела перед зеркалом, пооткрывала ящички, сначала решила положить в один свою пудру, в другой — помаду. Получилось пустовато. «Им и в сумке хорошо», — решила я. Поразмыслив, что оказии полежать каждому предмету моей косметики на отдельной полочке, наверное, больше никогда не представится, решила пойти в магазин и накупить себе разных разностей. Женщине они всегда пригодятся. Потратила на это целый день — и безрезультатно. К слову сказать, в отведенном для гостей огромном шкафу тоже ветер гулял — там только два моих костюма тосковали.

Несмотря на то что в своей профессии я преуспела — в газете собственная рубрика с фотографией, где я выгляжу вполне респектабельно, — да и во многом другом меня бездарной не назовешь, с покупками у меня всегда проблемы. То ли потому, что побаловать себя денег не хватало, то ли я, как работающая женщина, времени для этого не имела, ну, в общем, навыков не приобрела. Даже в Москве, где сейчас лифчики и разноцветные панталоны буквально перед носом развешивают на веревках в каждом переходе, и то в историю попала.

Красивые просторные магазины — моя слабость. Мне нравится не столько сам процесс покупок, сколько возможность поглазеть на нарядные вещи, уловить тенденцию в моде, побродить, пощупать.

Как раз перед Новым годом рядом с домом открылся такой магазин. Строили его долго, сделали многоэтажным, прозрачным, украсили высоченной елкой перед входом. Красные Санта-Клаусы, желтые Микки-Маусы ловили прохожих за руки, приглашали посетить магазин. Мне все было недосуг. Но когда время поджало — подарки своим домочадцам все равно нужно к Новому году покупать, я решила наконец в него заглянуть.

В этот день в Москве поднялась метель. Огромные сугробы — ни пройти, ни проехать, а перед широкими дверьми светящегося новогодними огнями магазина прямо на тротуаре были постелены настоящие зеленые ковры. Автоматически закрывающиеся двери словно проглатывали входящих покупателей.

Захожу и, жмурясь от света, сразу попадаю в царство всех женских радостей. Самообслуживание. На стендах шляпки, сумочки, портмоне. Духи на сверкающих полках выстроились в ряд. Продавцы — сама любезность:

— Ах, вам мужу подарок, сюда, пожалуйста.

В мужском зале: галстуки, сорочки, обувь.

Мир грез, глаза буквально разбегаются. Манекены, словно живые, прилавки, оборудование — все суперсовременное. Чтобы только осмотреть такой магазин, уйдет целый день.

На крупных вещах я не сосредоточиваюсь: вот это для Александры… для Миши… коллег в редакции тоже нужно порадовать — в общем, набрала целую корзину сувениров. Все вещички оригинальные, нужные, себе кое-какие хозяйственные мелочи решила купить, ведь цены вполне сносные. Порадовалась, что у нас теперь есть такого класса магазины.

Подхожу к кассе. Девочка-кассирша во весь рот улыбается, мой товар из корзинки достает и пробивает, рядом — молодой человек укладывает мои покупки в фирменный пакет. Девочка во всем розовом, молодой человек в черном. Вокруг гирлянды, шарики понавешены.

Я достаю из сумочки кошелек, воображая, как будут радоваться подаркам, и в момент, когда в моих руках оказывается чек, буквально примерзаю на месте. Еще раз взгляд на кассиршу, на чек, на кассу.

Мелкое, совсем не броское объявление внизу кассы гласит: «Уважаемые покупатели! В нашем магазине все цены на товары указаны в условных единицах».

Молодой человек застыл в ожидании — пакет с новогодними сувенирами завис в воздухе, а я лихорадочно пытаюсь сообразить, сколько на самом деле должна заплатить.

Немая сцена затягивается. Дамочка в норковом манто позади меня нервно шипит:

— Что вы там, милая, застряли?

Неожиданно откуда ни возьмись появляется шумная группа людей в окружении репортеров с камерами. Впереди хозяйской походкой идет толстенький господин — уверенность в движениях и подобострастные лица вокруг. В светло-бежевом мягком костюме, с новогодней эмблемкой в петлице, он выглядит словно пушистая игрушка. Эскорт приближается к нам.

— Это один из владельцев магазина, — слышу я голос кассирши. — Он прилетел из-за границы. — Молодой человек вытягивается по стойке смирно.

А господин с улыбкой старого приятеля, словно собираясь со мной обняться, подходит к нам. Затем выхватывает из рук парня пакет и, позируя перед камерами, собирается передать его мне. Сопровождающие его люди хлопают в ладоши. Вокруг собирается любопытствующая толпа.

— Это, — объявляет господин, — наш тысячный покупатель, поэтому сегодня мы объявляем ему скидку на сделанные у нас рождественские покупки, скидку в размере… — Он останавливает на мне взгляд, видимо прикидывая, на какую сумму я могла сделать покупки, потом на кассиршу и молодого человека. Тот, уловив, что от него требуется, шепчет что-то ему на ухо, и господин торжественно объявляет: — Нашему тысячному покупателю администрация магазина делает рождественский презент — товары, которые здесь лежат, магазин преподносит бесплатно.

Фирменный пакет магазина поднимается в воздух на высоту моей и господина вытянутых рук. Толпа визжит и хлопает в ладоши. Нас снимают камеры.

Я, словно победительница боксерского раунда, стою с ним рядом, как с судьей.

— Кто вы по профессии! — В выговоре совладельца магазина сквозит акцент. «Он иностранец», — проносится в голове, и я, счастливая, что избежала позора, радостно сообщаю:

— Журналист.

— О! — восторгается толстяк. — Меня зовут Тед Баскер. Добро пожаловать к нам еще.

— Непременно, — обещаю я. — Думаю, что мы с вами обязательно встретимся. Расскажу своим читателям о вашем чудесном магазине, — в порыве чувств обещаю я. — Ваш магазин — мечта.

— Правда? — радуется господин.

— Конечно, у вас все замечательно организовано, женская душа радуется.

— Как прекрасно ви сказали, «женская душа радуется». Мы старались все-все продумать, чтобы было о'кей.

— У вас это получилось, — хвалю его еще раз и, протискиваясь сквозь толпу зевак, выскальзываю из магазина.

— Слушай, — предлагает мой Главный на следующий день, — слепи-ка рождественскую сказку. Очень уж ты забавно рассказала об этом. Конечно, неприятные детали опусти. Подсочини.

Сказка получилась сладко-трогательной. Мой портрет над колонкой очень понравился Теду Баскеру. Предновогодний номер я отвезла ему лично. Он принял меня как давнюю знакомую, подарил дисконтную карточку магазина, пообещал спонсорскую поддержку газете.

— У меня большая сеть магазинов, не только в России, — сообщил мне толстячок, — но и в Лондоне, Париже, Риме. Будете в этих странах, прошу, — гостеприимно пригласил он.

Я пообещала, что непременно и что с этого дня стану покупать все только у них.

В статье я сочинила, что случайно забыла кошелек и президент магазина оказался очень кстати. Про кошелек он, конечно, решил, что я выдумала.

Эти покупки я запомнила надолго. Поэтому в Лондоне, прежде чем войти в магазин, я проверила наличие фунтов, а также тщательно изучила цены на товары. Здесь впросак попасть никак нельзя.

Выбрав самый большой магазин косметики, я начала с пудры. Конечно, пошла в самообслуживание. Огромный зал, стенды, полки, прилавки, и никто не пристает, чтобы помочь. Хорошо, потому что советчики меня, как правило, сбивают с толку.

Пудры видимо-невидимо: около каждого вида — тестер: рассыпная, компакт, жидкая, в тюбиках, баночках, скляночках. Какую взять? «Возьму рассыпную, — решила я, — у нас ее давно не видно». Но не тут-то было. Во всем надо разбираться — оказалось, что, кроме тона, который подобрать нелегко, нужно знать состав кожи. Есть пудра для жирной кожи, сухой, полусухой, нормальной… Дальше — больше: маленькие буквы на обратной стороне коробочки гласили о разных подвидах рассыпной пудры и прочей непонятной ерунде, которая нашей женщине просто не пришла бы в голову. Впрочем, если это существует, значит, не такая уж ерунда — выбрать пудру специально под твою индивидуальную кожу, чтобы не лежала комками или, наоборот, не прилипала, как крем.

Девчонки-покупательницы, лихо щебеча по-английски, подходят к стенду и сразу выбирают нужную. Делают два-три мазка из коробочки-тестера, и — в кассу.

Несчастные мы все-таки, россиянки. Когда я была такая же молодая, как они, то, если удавалось отхватить по блату платье на два размера больше, почитала за счастье, а любую импортную пудру — только за двойную цену.

В общем, разобравшись после долгих мучений в сортах и номерах, я, усталая, но довольная, вернулась в дом к дочери.

— Это всё? — состроив гримасу, тихо процедила Александра. Для похода на целый день не слишком-то много.

Я рассказала ей о своих проблемах. Она долго смеялась и решила, что больше мне с магазинами связываться не стоит. Я с ней согласилась. Дней у меня не так много. Музеи, театры, да и сам город почти не охвачен, когда я еще сюда выберусь.

Знакомство

Но наутро вновь ноги сами тащат меня на торговую улицу. И снова я в царстве тряпок, косметики и прочих мелочей, которые женщине необходимы, как воздух.

Я пробираюсь сквозь ряды кофточек, блузочек, юбок, пиджаков. Из примерочной через плотную занавеску доносится русская речь:

— Кать, а Кать, ну куда ты подевалась? Я голая стою. Ты же мне другие брюки обещала принести. Эти велики.

Я озираюсь по сторонам. Никакой Кати. Из-за занавесок примерочной высовывается симпатичная мордочка.

— Катя! — зовет девочка на весь торговый зал и исчезает. — Вот черт, придется одеваться, а потом снова раздеваться, — снова слышится ее голос и пыхтение.

Мне жаль девочку, знаю, что это за работа — примерять вещи.

— Что тебе принести? — сочувственно спрашиваю я и заглядываю в примерочную.

— Ой, вы русская? Вот эти брюки, только меньшего размера. Голая ручка подает мне брюки.

Я иду к вешалкам и начинаю шуровать. Именно шуровать. Опять непредвиденные трудности. Девчушка назвала нужный ей размер, но тут еще много чего нужно знать: как обозначен у англичан рост и какой именно нужен девочке?

Возвращаюсь. Девочка замерзла и дрожит.

— Какой тебе рост? — Но, взглянув на нее, догадалась сама. Девочка совсем маленького росточка. — Значит, тебе «петито» нужно. — Этому меня уже Александра научила.

— Что? — удивляется девочка.

— Твой рост называется «петито».

— О! — удивляется девочка и тут же спрашивает: — А Катю вы не видели?

— Может, и видела, — смеюсь я, — но ты же мне ее фотографию не показывала.

— Наверное, Катю папа куда-нибудь утащил, — сообщает она, натягивая принесенные мною брюки.

— Наверное, — соглашаюсь я, чувствуя, что по спине катится пот. На мне кашемировое пальто, под ним теплый свитер, колготки поплотнее из Москвы привезла, чтобы в холодном Лондоне не простудиться.

Наконец после нескольких примерок удалось ей подобрать брюки.

— Теперь классно и подгибать не надо! — Девочка вертится перед зеркалом. — Вы как считаете?

— Считаю, что точно твой размер.

Оказался восьмой «петито», совсем кнопочка. Кому бы у нас это пришло в голову, что не сорок четвертый?

Кнопочка, увешанная покупками, словно верблюд, тащит меня к кассе и подает кредитную карточку.

Я, уставившись на богачку, молчу. У меня нет кредитной карточки. «Кредитов не выдают», — смеялся Миша. У Александры, правда, есть кредитка. Фирма перечисляет ей в банк зарплату.

— Карточка для удобства, — объясняла дочь, — не обязательно все деньги со счета снимать.

— Не обязательно, — соглашалась я, — если хватает до следующей зарплаты.

Мне лично всегда не хватает.

Кнопочка радостно берет покупку из рук продавца, и ее бесконечные кулечки и пакеты рассыпаются по полу. Я помогаю ей все собрать.

Теперь мы вдвоем выглядим как вьючные лошади. Если добавить, что от этого мне становится еще жарче и пот градом катится не только по спине, но и по лицу, то, в общем, картинка впечатляющая. Выгляжу как провинциалка, попавшая из захолустья в столичный магазин. Сзади раздается густой бас:

— Мы тебя ищем, ищем.

— Это мой папа, — радуется девчушка, — и сестра.

Поднимаю глаза. Парочка как с картинки «Космополитена», одеты с иголочки: сестричка в блестящем плаще, мужчина без верхней одежды, в элегантном костюме и клетчатом кашне.

— Здравствуйте, приятно познакомиться, — говорю я в надежде освободиться наконец от чужой ноши.

— А это русская женщина, которая помогла мне выбрать брюки, потому что Катя меня бросила, голую, в примерочной, — представляет меня кнопочка.

Мужчина улыбается:

— Ты же не пупсик, чтобы тебя голой бросить, а взрослая самостоятельная девушка. Вы как считаете? — Это уже ко мне.

— Да уж, — невольно скосив глаза на кредитку, которую она крутит в руках, соглашаюсь я.

— Это мои покупки, — сообщает девочка, показывая на меня, засыпанную разноцветными кульками, будто новогодняя елка, и папа, протянув огромные ручищи, приходит мне на помощь.

В отличие от девочек, мужчина высокий и большой, словно медведь. Я внимательно разглядываю его дорогую одежду: пиджак, галстук и сорочка выдают принадлежность к нашему новому классу, как сейчас принято говорить, к «новым русским». «Или он здесь живет», — размышляю я.

— Ну что, дамы? — Его серые глаза излучают саму галантность. — Может, уже пора перекусить? — Он вопросительно смотрит на меня.

— Спасибо, у меня дела, — вежливо отказываюсь я, хотя такая компания меня вполне устраивает. Тоскливо, как белой вороне, среди английского населения одиноко жевать булку. Как оказалось, я совсем не люблю одиночества, душа у меня по-русски компанейская.

— Пойдемте, — настойчиво уговаривает меня кнопочка, — вы тут уже со мной минут сорок возитесь.

— И, наверное, сильно проголодались, — в шутку добавляет мужчина.

И я почему-то соглашаюсь.

Мы шагаем по шумному центру и, свернув на близлежащую улочку, заходим в симпатичный бар.

— Это мой любимый паб, — сообщает отец девочек и показывает на стены. Бар стилизован под старину: красного дерева книжные шкафы с золотыми корочками древних книг. Фотографии строгих дам — длинные юбки, пенсне. Приветливый бармен в белой сорочке и галстуке нарочито аккуратно приносит нам пиво и сэндвичи с красной рыбой. Тоненькие кусочки хлеба аппетитно нарезаны треугольниками. Девочки заказывают себе сладкий пирог.

— Русские удивительный народ, — с удовольствием сделав глоток из огромной кружки, замечает мужчина. — Где бы ни были, обязательно найдут друг друга. Мне приходится много ездить по миру, и даже в самой иностранной глубинке я находил соотечественников.

Девочки, разложив на столе покупки, живо обсуждают свои приобретения.

Я снова с любопытством присматриваюсь к их папе: средних лет и, как принято говорить у нас, интересный. Серые живые глаза, обрамленные густыми темными ресницами, выступающий подбородок. Крупные черты придают лицу мужественность, а внушительные габариты фигуры подчеркивают силу. Такие, как он, вызывают доверие, в случае беды хочется спрятаться за их широкой спиной — не дадут в обиду, защитят. Рядом с ними сразу возникает желание быть не самостоятельной, эмансипированной, а именно слабой женщиной. Ощущение, что слабому полу он позволяет все, чувствовалось по тому, как вели с ним себя дочери.

Он любил, как только могут любить сильные мужчины — нежно и без оглядки, хотя то, что он человек с характером, было сразу заметно.

— Взял их в командировку. Очень хотели Лондон посмотреть. — Улыбка на открытом лице, светящийся взгляд. — Они с матерью на Севере живут, — последние слова мужчина произносит жестко, хмурится, собрав складки у переносицы.

Я не задаю никаких вопросов. Профессия приучила меня внимательно слушать людей и не перебивать.

— У меня фирма в Москве. — Он протянул визитную карточку, и я прочла его имя. — Видимся редко, — кивнул Николай в сторону девочек.

Больше ни полслова. Почему они не живут в столице вместе с ним? Почему редко видятся?

— Журналистка? — прочитав в моей визитке название газеты, удивился он. — Тоже в командировке?

Я отрицательно помотала головой.

Телефонная трель откуда-то из-за пазухи прервала нашу беседу. Николай поднес плоскую трубку к уху и тут же преобразился. Я не ошиблась в оценке его характера. Голосом человека, не терпящего возражений, он давал кому-то указания.

Я переключилась на девочек, чтобы не мешать.

— Маме купили, посмотрите. — Младшая протянула солидную бархатную коробочку, щелкнув замочком.

Две изящные сережки, отражая свет, подмигнули чистыми глазками бриллиантиков.

— Прелесть! — восхитилась я.

— Думаете, ей понравится? — наивно поинтересовалась та, которую звали Катей.

— Не сомневаюсь, — успокоила я девочек.

— Она просила цепочку, — заметила Катя.

— Еще и цепочку купим, — уверила сестра.

— Может быть, хотите позвонить? — обращаясь ко мне, предложил Николай.

— Мы хотим, — закричали девочки и стали выдергивать из его рук трубку.

После продолжительного молчания, видимо, никто не подходил, они передали трубку мне.

— Спасибо, — застеснялась было я, но потом набрала свой домашний московский номер.

В трубке послышались далекие длинные гудки. Сейчас в Москве было довольно поздно, разница с Лондоном в три часа. Миша должен быть дома. «Где же это он?» — мелькнуло у меня в голове.

— Всем не везет, — заключил Николай и предложил: — Раз нас всех никто не ждет, веселимся дальше. — И вопросительно посмотрел на меня.

— Пойдемте с нами, — поддержали отца девочки и, поддавшись их настрою, я согласилась, тут же забыв о муже.

Мы прошлись по расцвеченной Пикадилли. Девчонки с интересом пялились на тусующуюся молодежь, с грустью проводили взглядом длинную очередь, змейкой ползущую по ступенькам в кафе «Планета Голливуд», и затянули нас в игровой центр.

Поднявшись на самую верхотуру, девочки пожелали на ракете слететь вниз. Чувствовалось, что после выпитого пива их папа не испытывал острого желания превратиться в космонавта. И хотя снизу раздавались дикие вопли зрителей, наблюдающих за взлетом и падением этого космического монстра, он все же мужественно согласился. Видя мои полные ужаса глаза, сестры милостиво не предложили мне присоединиться к компании.

Их долго пристегивали, проверяя не выпадут ли они в процессе полета с высоты примерно пятиэтажки. Судя по реву публики, посадка обещала быть жесткой.

Ракета, словно сорвавшийся с троса лифт, резко падала вниз, затем, будто передумав приземляться, вновь отскакивала от посадочной площадки и взлетала ввысь, и так несколько раз, пока обезумевшие от крика и грохота зрители вроде меня не отключались. А уж те, кто находился внутри, то есть «космонавты» должны были вернуться разобранными на куски.

Я закрыла глаза и зажала уши, когда задраили люки за моими новыми знакомыми. Ракета унеслась вниз. Под визг и улюлюканье любителей острых ощущений я приоткрыла веки, догадавшись, что приближается финал. Отдраили люки. Пылающие красными пятнами девочки буквально вывалились из ракеты, словно котята, цепляясь за отца.

Николай вышел ровной походкой, чуть смущенный оттого, что не мог рассеять их страх.

— Вы молодец, — похвалила я его, увидев, что пассажирами желает быть только юная публика. На минуту, представив мужа на его месте, я тут же отогнала эту мысль: на такой подвиг его никто не смог бы уговорить. Даже я.

Девочки понемногу пришли в себя.

— Что теперь? — Автоматы, изрыгающие звуки выстрелов, скрежет тормозов, музыку, заглушали слова.

— Поиграем? — направляясь к одному из автоматов, предложила кнопочка и села за руль.

Мы присоединились.

— Машину не водите? — определил Николай, как только я раздавила двух полицейских и сшибла столб.

Я покачала головой и вздохнула:

— Совсем несовременная женщина.

Он улыбнулся и помог мне крутить руль. Вдвоем у нас стало получаться. Мы носились по улицам красивого незнакомого города, азартно выруливая вокруг клумб и газонов, виртуозно спрыгивая с разводных мостов. Как только его рука переставала держать руль, мой автомобиль начинал плюхаться в реку, наезжать на препятствия, то есть без него я попадала в разные катастрофы.

В следующих играх повторялась та же история. Я не умела сама сражаться с монстрами, стрелять в противника и многое другое. Николай уходил к девочкам, возвращался, и с ним я вновь побеждала.

Когда мы вышли на улицу, Катя потянулась к телефону.

— Расскажем маме, как тут здорово!

— Давай, — поддержала ее сестра.

Чувствовалось, что им ее не хватает.

— Может быть, вы хотите тоже? — после очередной безуспешной попытки девочек дозвониться предложил мне Николай.

Я взглянула на часы, прикинув, что в Москве уже полночь и, где бы Миша ни был, он должен вернуться домой спать. Муж с удовольствием выслушал бы рассказ о моих похождениях, но почему-то с обидой вспомнились длинные гудки.

— Нет, спасибо. — Я грустно покачала головой.

Николай, словно что-то поняв, внимательно посмотрел мне в глаза и убрал трубку в карман.

— Куда вас отвезти? — спросил он, и, стоило ему поднять руку, сразу же остановилось такси — черный английский кеб.

Я назвала адрес. Это было дальше того места, где находился их отель.

— Может быть, заглянете к нам? — предложил Николай, после того как мы все разместились в кебе. Было очень занятно сидеть на старинных скамеечках друг к другу лицом. Кебмен за стеклянной перегородкой, чтобы услышать нас, должен был отодвинуть стекло. — В номере вас ждет сюрприз, — обращаясь к девочкам, предупредил отец, и, глядя на меня, объяснил: — Я им подарок к Пасхе приготовил, очень необычный, хотите взглянуть?

Девочки взвизгнули. Я хотела посмотреть и на пасхальный подарок, и на отель, и на то, как они в нем устроились.

Лондон готовился к религиозному празднику: раскрашенные яички лежали повсюду — в корзинках, коробочках, на столах и витринах. Нарядные магазины извещали о том, что они не будут работать целых три дня. На один из этих дней Джек и назначил их с Александрой венчание.

Отель, в котором остановились мои новые знакомые, оказался в двух шагах. Английские флаги выстроились у фасада в шеренгу. Улыбчивый швейцар в ливрее взял под козырек. Мы поднялись на зеркальном лифте на третий этаж и пошли по выстланному красной дорожкой коридору.

Номер блистал стариной и роскошью, я даже остановилась, ослепленная его красотой.

На круглом столе посередине гостиной, под хрустальной люстрой стояла большая коробка с нарядным бантом. Подойдя к ней, отец девочек широким жестом раскрыл коробку и осторожно начал выкладывать на стол множество разноцветных предметов. Это оказались желтенькие игрушечные цыплятки, которые вдруг ожили и стали бегать, кудахтать, клевать мелкие зернышки, рассыпанные по зеленой панели. Девушка в национальном английском костюме подсыпала им корм, а юноша в клетчатой юбке и гольфах собирал в лукошко яйца, снесенные пестрой курочкой с красным гребешком.

Девочки, словно малышки, замерли от восторга. Чудо-игрушка для взрослых и детей покорила их сердце.

Мне приходилось видеть подобный управляемый город, только для мальчишек, с железной дорогой, поездами, шлагбаумами и переездами.

Николай с такой нежностью наблюдал за дочерьми, что мне стало тоскливо: ведь моя Александра была лишена отцовской любви и в детстве, и сейчас. Такой, как Николай, бросил бы все и примчался на свадьбу к дочери. Не смог бы упустить возможность полюбоваться на самые счастливые минуты жизни своего ребенка.

Мне стало так грустно от этой мысли и так жаль себя, что я чуть не расплакалась. Он с удивлением взглянул на меня и, почувствовав неладное, тут же предложил… Что может предложить русский человек, чтобы поправить настроение своему соотечественнику? Конечно, немного выпить.

Вынув несколько маленьких бутылочек из мини-бара и оставив девочек развлекаться подарком, мы перешли в другую комнату. Это была его комната. Наметанный женский глаз, даже после тщательной уборки горничными, определял это с ходу: одинокий носок, найденный где-нибудь в ванной, аккуратно сложен на стуле, брошенный впопыхах галстук почивает на подушке.

— У девочек своя спальня, — поймав мой взгляд и запихивая носок в шкаф, подтвердил мои предположения Николай. — За знакомство. — Он разлил по стаканам немного водки, но, посмотрев на мою физиономию, засомневался: — Разбавить соком? — И через минуту, спохватившись: — Вы, наверное, пьете вино?

— Водку с апельсиновым соком, — решительно тряхнула я головой.

Мелкие шкалики из-под разных напитков быстро занимали свое место в мусорной корзине. Мне стало свободно и легко. Не узнавая своего голоса, я почему-то начала рассказывать совершенно чужому человеку о том, как бросила Юру и познакомилась с Михаилом.

— У меня совершенно другое, но это длинный разговор, — в свою очередь разоткровенничался он, когда мы коснулись его женитьбы. — Сколько сейчас времени?

— Мне пора идти, — сообразила я и взглянула на телефон.

— Позвоните дочери, что задержитесь. Я сейчас закажу сюда что-нибудь посолиднее, — кивком показал он на пустые шкалики в мусорной корзине. — Девочки, готовьтесь ужинать, — крикнул он дочерям, которые уже занялись примеркой купленного.

Я безуспешно нажимала кнопки телефона.

— Здесь через коммутатор отеля, — предупредил Николай. Дайте, я попрошу соединить. И, взяв у меня из рук трубку, прогортанил что-то на хорошем английском.

Я про себя очень удивилась.

— Где ты? — услышала я голос Александры. — Мы очень волнуемся.

— Я встретила тут случайно знакомых, — почему-то соврала я и, покраснев, посмотрела на Николая.

Он, не обращая внимания, изучал ресторанное меню, лежащее на сервировочном столике.

— В музее? Нет, не была, не успела. Это у меня в планах на завтра. Сейчас нахожусь у них в отеле. В каком? — Я растерянно взглянула на Николая. Он показал на блокнот и ручку, лежащие рядом с аппаратом. Там было крупными буквами выбито название отеля.

— Богатенькие знакомые, — удовлетворенно прогудела Александра в трубку. Ну гуляй, отрывайся, — на прощание пожелала дочь.

— Все в порядке? — поинтересовался мужчина.

— Да, дочь предложила мне оторваться, — повторила я, сама удивившись пожеланию своей строгой дочери.

— Ну что ж, — улыбнулся он, — будем отрываться. — И, взяв трубку, попросил соединить с рестораном.

Через четверть часа в гостиной появились два официанта. Один вкатил тележку, другой, тщательно сложив пасхальный презент девочек в коробку, накрыл круглый — стол белоснежной скатертью и стал сервировать.

Английский любовник

Из окна донесся предрассветный шум улицы. Я пошевелилась и открыла глаза: чужая комната, незнакомая обстановка, широкая кровать, и я в ней. Рядом, сладко посапывая, спал незнакомый мужчина. Дверь комнаты плотно прикрыта. На кресле аккуратно сложена моя юбка, колготы висят на подлокотнике, лифчик на полу. Тихонько, чтобы не разбудить спящего рядом, я приподняла одеяло и заглянула под него, словно надеясь обнаружить не себя, бесстыдно обнаженную, а другую — незамужнюю, одинокую женщину, решившую поразвлечься.

Что это со мной? Когда это я себе последний раз позволяла? Господи! Через комнату, совсем близко, спят его маленькие дочери. Но все-таки достаточно взрослые, чтобы сообразить, насколько это неприлично.

За окнами сегодня отвратительная погода, туман. Наконец-то я нашла подтверждение, что Лондон сырой и туманный, так бы и уехала, не поверив в эти сказки. Но на душе почему-то все равно радостно. Словно произошло нечто очень хорошее.

Я смотрела во все глаза на чужого крепкого мужчину. Интересно, сколько ему лет? Сорок пять, сорок? А если меньше, значит, он моложе меня. Ну и что? Я ведь за него замуж не собираюсь. Ужасно большой, ноги высовываются за край кровати. Слабо им, англичанам, иметь таких мужчин, даже кроватку не могут подобрать. Вспомнив вчерашнее, я ощутила к нему нежность и прилив какого-то странного чувства. Захотелось погладить лоб, ежиком торчащие волосы. Он, словно почувствовав, пошевелился во сне. И обнял меня. Светало.

Помнит, что спит не один. Возможно, думает о другой. Ночью он шептал мне трогательные ласковые слова, уверял, что я настоящая женщина, не злая, умная, заботливая. Еще он говорил что-то такое… Я силюсь вспомнить. А… он говорил, что не любит излишне активных женщин, которые постоянно вяжутся к нему, а я не такая. Как же, не такая. Пришла в номер к незнакомому человеку и залезла к нему в постель. Ну что теперь себя корить? Уже пришла, и уже залезла, и уже лежу… Лучше подумать о чем-нибудь приятном.

А… опять припомнила я, он восторгался моим телом, бедрами, грудью. Я снова украдкой заглянула под одеяло. Грудь как грудь, но все отмечают ее достоинства: большая, упругая, белая, торчит, как у девочки. Да, вспомнила: не переносит молодых девчонок, они глупые и словно заводные игрушки, не о чем поговорить.

Я вернулась мыслями к своей груди и к тому, что все отмечают. Можно подумать, будто у меня была сотня мужчин. После моей безумной детской любви — пара знакомств и встреча с будущим мужем. «Ты первая женщина, — признался мне Миша, — которую мне не удалось уговорить сразу».

Мы с ним долго встречались. Он приносил вино и цветы. Разговоры разговаривали — все безрезультатно. И только случайно ему удалось меня соблазнить. Для этого он сильно постарался: пушистый снег, дом отдыха под Москвой, шампанское стыло в сугробе. А ведь тогда я была моложе почти на пятнадцать лет.

А этот (я вновь посмотрела на лежащего рядом) такой большой и такой строгий мужчина. Со времени нашего знакомства прошло десять, нет, пятнадцать часов. Через стену — его дочери, и моя ждет и, наверное, удивляется. Скорее всего, наврала что-нибудь своему англичанину, чтобы ее маман не выглядела безответственно. «Безответственно», — я подобрала для себя очень приличное слово. Хотя с наставления Александры «оторваться» все и началось.

Где-то я читала статистику о средней американской женщине. Сколько раз она изменяет на протяжении жизни своему мужу. Кажется, четыре. А я?

Как-то раз в командировке застряла на две недели. Звонила с какой-то Богом забытой почты домой. В гостинице не работал телефон. Миши, как и вчера, дома почему-то не оказалось. Я позвонила родителям. Александру (еще маленькую) он оставил у них. Слышимость была нулевая. Такой же командированный, вроде меня, томился в ожидании звонка, сидя на колченогом стуле. Он тоже приехал из Москвы. В это время кто-то позвонил на почту. Оказалось, что меня разыскивают из местной прессы. В гостинице знали, где я.

— Так это вы журналист из газеты? — Девушка с почты во все глаза рассматривала меня, будто я была по крайней мере Софи Лорен.

Мужчина, оживившись, стал проявлять ко мне интерес. Даже не помню, какой он был внешне. Помню только, что инженер по профессии. Он оказался совсем неглупым. Возвращаясь в гостиницу, развлекал меня рассказом о командировке в далекое восточное государство. О том, как его принимал у себя в хоромах какой-то шейх и на ночь подарил одну из своих наложниц.

Разоткровенничавшись, инженер рассказал, насколько мучительно прошла та ночь. Отказать хозяину — означало обидеть его, переспать с девушкой, совсем молоденькой, может, даже ребенком — подставить себя. Девушку он живописал во всех красках: какие у нее были глаза, ноги, живот, как она благоухала, натертая специальными благовониями, как старалась понравиться ему. «А уж искусство соблазнять, — уверил инженер, — было поставлено у них на высоком уровне».

Рассказчиком он оказался первоклассным. Перед моим взором предстала сказка из «Тысячи и одной ночи», и не успел инженер закончить свою историю, как я оказалась раздетой в его крохотном грязном номере. Правда, мой был не чище. Наутро он уехал, больше я его никогда не видела.

Может быть, он был отпетый ловелас. А история про наложницу — лишь придуманная им сказка, которую он преподносил для допинга очередной доверчивой дамочке, чтобы уложить ее в постель. Эта мысль пришла мне в голову только спустя годы. Купилась бы я теперь на такую сказку? Трудно сказать.

Вот, например, без всяких сказок лежу, голая, рядом с чужим мужем и отцом. Впрочем, Николай мне тоже что-то рассказывал о жене, которую очень любил. Говорил, как она от него ушла и забрала девочек. Ушла по расчету.

— Серая жизнь. Север. Попал туда по распределению из института. Денег — кот наплакал, в магазинах пустота, — сетовал Николай. — Ей директор магазина подвернулся. Лысый, старый. Зато шмотки, дефицит продуктовый. С дочками видеться не давала. Теперь все наоборот. Директор больной, пенсия копеечная. А у меня свой бизнес. Я в Москве. Она мне дочек запихивает, забирай, говорит, они со мной пропадут. А девочкам мама нужна.

— Простить ее не хочешь? — поинтересовалась я.

— Столько уже лет прошло, мы с ней абсолютно чужие. Жениться снова не собираюсь. К себе никого не подпускаю. Женщинам больше не верю. Только чуть приблизишь — сразу в загс тянут.

Вспомнив его слова, я улыбнулась и решила выскользнуть из постели.

Но, уловив мое движение, он во сне прижал меня к себе.

Женщины — существа бесстыдные. В этом мне приходилось убеждаться не раз. Я не исключение. Надо было ночью собраться и потихоньку уйти, а я почти до утра с ним такое вытворяла, словно в последний раз. Девчонки, наверное, слышали.

— Мне хорошо с тобой, — прошептали его губы, и я, забыв обо всем, сбросила с себя одеяло и вцепилась в него, словно кошка.

В мгновенье исчезли все угрызения совести перед Мишей, Александрой, дочками Николая. Незнакомое мужское тело томило и возбуждало, не давая насытиться. Нежно, чтобы не раздавить и не поранить, он, будто огромный медведь, ласкал меня, и эта его осторожность еще больше заводила, обещая могучий финал. Только не останавливайся, умоляла я, готовая вот-вот оторваться и улететь. Не существовало ничего, кроме желания, огромного и поглощающего, которое заполняло всю эту спальню. Я дрожала. Сквозь собственный стон, скрип кровати и телефонный звонок я услышала настойчивый стук в дверь.

— Кто там? — хрипло отозвался Николай, на мгновенье выпустив меня.

— Вас к телефону, — послышался голос Кати.

— Кого? — переспросил отец.

Девочка назвала меня по имени.

Схватив трубку, я выронила ее из рук: Александра сообщила, что прилетел мой муж.

Расплата

Быстро одевшись, мы вышли из отеля. Я дрожала теперь уже не от чувственного возбуждения, а от утреннего холода и внутреннего страха. Страха перед чем? Скорее перед кем. Перед дочерью, мужем?

Нужно было срочно что-нибудь придумать, на ходу сочинить какую-нибудь байку. Я столько раз в своей жизни описывала разные случаи, любовные истории, что можно позаимствовать. Но, как нарочно, ничего подходящего не лезло сейчас в голову.

Несмотря на теплое длинное пальто, которое теперь пригодилось, я продолжала дрожать мелкой дрожью. Сняв с себя пиджак, Николай накинул его мне на плечи поверх пальто. Я выглядела как беженка, закутанная в чужое одеяло. Он остался в одной сорочке. Спокойствие и уверенность, которые исходили от него, стали постепенно передаваться мне.

Что вообще произошло? Я вела себя как вор, на котором горит шапка.

Швейцар остановил такси. Водитель вышел, вежливо открыл перед нами дверцу. Николай переговорил с ним, и тот стал спокойно ждать.

— Я думаю, тебя провожать не стоит? — утвердительно спросил Николай и, помолчав, добавил: — Адрес я водителю дал, деньги тоже.

Я подняла на него глаза.

— Позвоню тебе в Москве. Нет, лучше заеду на работу?

Я отрицательно покачала головой.

— Я хочу встретиться с тобой, — голосом человека, не привыкшего к возражениям, заявил он.

Не в силах выговорить ни слова, я снова замотала головой.

— Ты мне нужна, понимаешь. — Взяв за плечи, он с силой встряхнул меня, словно хотел вывести из того состояния, в котором я продолжала находиться.

Я молчала.

Таксист, не садясь за руль, терпеливо стоял возле дверцы.

— Как она меня нашла? — словно очнувшись, не к месту спросила я.

— Вчера ты сама сказала, где находишься.

— И что?

— Сегодня через администратора твою дочь соединили с тобой, — пояснил он, словно бестолковому ребенку.

— Да, но я не говорила, в каком номере нахожусь.

— Я останавливаюсь в этом номере всегда. Меня здесь, — повернулся Николай к отелю и махнул рукой, — все знают. Что собственно, произошло? Ты ведешь себя не как взрослая женщина, а как нашкодившая школьница?

На мгновенье мелькнула мысль, что он прав, хотя не знал главного, думая, что я распереживалась так из-за дочери.

Мой любовник, как это ни вульгарно звучит, но буду называть вещи своими именами, все придумал за меня. Были в игровом центре с детьми. Слово «дети» он произнес с нажимом. Потом ужинали в ресторане отеля. И опять ударение на «ресторане», словно вдалбливая непонятливому ученику урок. Потом пошли в ночной клуб и находились там до утра. Я вопросительно посмотрела на него.

— У нас в отеле есть ночной клуб, — правильно поняв мой взгляд, пояснил Николай, — тебя соединили с дочерью, когда ты находилась там.

— Ты хочешь сказать, — внезапно ко мне вернулся дар речи, — что я разговаривала с дочкой из ночного клуба?

— Конечно, — достучался он до меня. — А в чем, собственно, дело?

Я села в такси. Водитель закрыл за мной дверцу, устраиваясь в кабине.

Николай показал знаком, чтобы я приоткрыла окно, и, всунув голову, дотронулся до меня.

— Может быть, позвонишь еще тут?

— Прилетел мой муж, — выдохнула я наконец.

Водитель обернулся. Я махнула рукой, давая понять, что отъезжаем, но он смотрел на Николая, не включая мотора.

Тот, кого я любила всю ночь, стоял на холоде в одной сорочке. Белая, тоненькая, с едва заметной выделкой, небрежно заправленная в брюки, она пузырилась на ветру. Николай стоял на фоне шикарного отеля с победоносно развевающимися флагами.

Мне стало казаться, что все происходящее ночью и даже сегодня утром было не со мной. Этот мужчина, скорее даже парень (сейчас он выглядел значительно моложе) провожал меня к мужу. Провожал с сожалением и любовью в глазах. И я, надо честно признаться, тоже не хотела уезжать. Меня буквально отлепили от него. Фантасмагория какая-то.

Я задумалась. Что было бы, если бы это знакомство произошло не в Лондоне, а, скажем, в Москве, где-нибудь на эскалаторе в метро? И он, Николай, оказался бы не новым русским, а обыкновенным государственным служащим, замотанным, а оттого занудным, обремененным проблемами и двумя детьми. Глядя на мужчину, каждая вещь которого для меня стоила бы целое состояние, я не могла себе представить его в поношенном костюме, с обшарпанным портфелем в руках.

Пошла бы я тогда в его маленькую хрущевку в далеком спальном районе с пьяным соседом сверху, то и дело спотыкающимся о мебель, от чего качалась бы старенькая люстра и сыпалась штукатурка с потолка?.. Я с ходу отогнала эту неприятную мысль.

Вспомнила дедушку. Грех он многообразен. Я согрешила не от похоти. Я согрешила от желания почувствовать себя наконец женщиной рядом с богатым мужчиной, берущим на себя все заботы. Мне хотелось притулиться, спрятаться за его широкую спину, ощутить себя не только любимой, но и обустроенной в этой жизни.

Хотя мы с Мишей не бедствовали, но он всегда полагался на меня, зная, что я выкручусь, добуду, принесу. С Николаем все по-другому. Стол, который накрыли вчера два официанта, мне приходилось видеть только в кино.

— Я позвоню тебе обязательно, — вырвалось у меня, и он, добившись своего, наконец дал знак водителю.

— Буду ждать.

— Пиджак! — вдруг вспомнила я, почувствовав запах мужской туалетной воды.

Водитель притормозил. Николай снова открыл дверцу и, сняв с моих плеч пиджак, обнял меня. Я прижалась к нему, словно знала тысячу лет, а вот сейчас расстаюсь навсегда.

Свадьба дочери

Свадьба по-английски — это когда столы не ломятся от разнообразных яств и их не составляют в один ряд. Никто не кричит «горько» и не ездит к памятникам возлагать цветы.

Круглые маленькие столики в дорогом ресторане, накрытые белыми крахмальными скатертями, словно сугробы, возвышаются на зеленом поле ковролина. Перед входом в зал — секьюрити: у них пронзительные взгляды и уоки-токи в ушах. Их нанял Джек. У англичан это принято, когда устраивают такие приемы. Гостей сверяют по списку и называют номер столика.

Возле серебряного прибора карточка с именем приглашенного и, словно балетный ансамбль, выстроенные в ряд рюмочки, фужеры, бокалы. Официанты в белых перчатках обходят гостей. Ловко орудуя щипцами, они последовательно раскладывают с подносов закуску, салаты, холодные блюда, наливают понемногу напитки.

Гости сдержанно торжественны. Это близкие и друзья Джека, получившие за несколько месяцев официальное приглашение на свадьбу в письменном виде.

Невеста с женихом (бело-черные одежды, фата и бабочка) не веселятся до упаду и совсем не пьют. Но держатся раскованно, с вежливой улыбкой на устах.

Мы с Мишей сидим с ними рядом за одним столиком. Мы единственные гости со стороны невесты. Обещали приехать ее подруги, но, видимо, не получилось.

Глядя на свое отражение в зеркалах на противоположной стене, я не узнаю себя. Будто моя бабушка в молодости на балу в кадетском училище. Волосы подобраны вверх, декольтированное, без бретелек платье на косточках. Сначала я собиралась взять платье напрокат. Но, когда мы пришли в бутик, где Александра заказывала свадебный наряд, я взглянула на ослепительное чудо и решила: «Моё». Конечно, глупо покупать платье на один выход, чтобы потом всю жизнь в шкафу висело. Да и удовольствие не из дешевых, наша с Мишей вместе взятая годовая зарплата.

— Решай сама, — вяло пробубнил муж, пожимая плечами.

Я не поленилась, забралась в примерочную и надела его. И снимать уже не хотела.

— Сидит, как влитое, только под него нужно лифчик без бретелек достать, — посетовала я.

— Что ты такое говоришь, достать? — застыдила меня Александра. Сейчас принесут.

Через минуту принесли такой лифчик, что его можно было носить отдельно без платья, тоже выглядел бы как вечерний туалет.

— Вылезай, — приказала Александра и, отдернув занавеску примерочной, заставила меня выйти и подняться на маленькое возвышение посреди зала, специально для примерки длинных нарядов. — Платье должно быть элегантным и не слишком фривольным, — поучительно заметила дочь, задумчиво приложив палец к щеке и отойдя от меня на небольшое расстояние.

Я интенсивно закивала головой в знак согласия, мысленно расставаясь с нарядом, наполовину обнажавшим мое тело.

Но моя строгая дочь не торопилась выносить приговор. Она буквально обползала меня вокруг, придирчиво осматривая каждую складочку, каждый защип, и наконец к моему удивлению, признала, что эта вещь действительно моя и что я в ней будто родилась. Затем мигом развеяла мои прагматичные сомнения:

— У тебя единственный ребенок, так?

— Да, — категорично подтвердила я.

— Выходит замуж?

— Точно, — пришлось еще раз согласиться с мудростью и последовательностью ее мышления.

— Такое событие у человека происходит раз в жизни.

— Надеюсь, — чуть с сарказмом подтвердила я, потому что в этой части не слишком большой жизненный опыт ее подвел.

— Должна соответствовать, — не обращая внимания на мою иронию, постановила Александра, и судьба нашей с мужем годовой зарплаты вмиг оказалась решенной.

И вот теперь я сижу здесь, в роскошном ресторане, рядом с Кенсингтонским королевским дворцом, в вечернем декольтированном платье, и соответствую. Соответствую событию, нарядным молодоженам и хорошо одетым гостям.

После того как подали горячие блюда, заиграл оркестр, и прилизанный молодой человек пригласил меня на танец.

— Это мой брат, — представил его Джек.

— Вероятно, младший? — уточняю я, потому что сам Джек выглядит посолиднее. Наверное, старею, раз стала пользоваться успехом у мужчин моложе себя.

Выяснилось, что брат Джека (он назвал себя его кузеном) учит русский, немного говорит, ему нужна практика. Он стал читать мне наизусть стихи Пушкина. Потом, ведя меня в медленном танце, спел несколько строчек из «Катюши». На этом его познания в русском иссякли и, теснее обняв меня, он начал недвусмысленно заглядывать в мой глубокий вырез. Я благосклонно позволяла любоваться собой.

Затем меня пригласил отец Джека. Он тоже слишком плотно прижимался к моей полуоткрытой груди и, судя по тону и выражению лица, говорил какие-то комплименты. Я пару раз поблагодарила. Кажется, впросак не попала.

Перетанцевав почти со всей мужской половиной, убедилась, что я в полном порядке и пользуюсь здесь успехом. Мой наряд сыграл в этом не последнюю роль. Было приятно хоть раз в жизни ощутить себя настоящей леди. Я была в ударе.

Миша тоже не терял времени зря. Башмаки, которые мы купили ему здесь (он, как и я, рассчитывая на холод, прибыл в теплых сапогах), скользили по паркету среди изящных английских туфелек. Дамы, как всегда, были от него в восторге. Он галантно расшаркивался, целовал ручки, а женщины дарили ему восхищенные взгляды.

Брат Джека, видимо вспомнив что-то еще по-русски, опять направился ко мне.

— «Выпьем, добрая подружка…» — снова процитировал он мне Пушкина.

— Не возражаю, — согласилась я, чем, вероятно, его немало озадачила. Такого выражения он не знал. — Йес, — повторила я и, интенсивно закивав головой, направилась к стойке бара.

Бармен колдовал над напитками. Желающих освежиться было достаточно. Образовалась небольшая очередь.

— Что подать?

— Я закажу коктейль, — вежливо предложил мой кавалер.

— Можно, — согласилась я, поскольку в английских напитках разбиралась слабо.

Звякнув льдом о высокий стакан, бармен приготовил кроваво-красный напиток. Он был вкусный, немного терпковатый.

— Кампари с джином, — пояснил мне брат Джека. Сам он прихлебывал виски, сильно разведенное водой.

— Бедная подружка-няня пила из кружки водку.

— Что, простите? — не понял мой спутник и, видимо подумав, что я настаиваю на этом напитке, ту же принес из бара рюмку водки.

Я рассмеялась и постаралась объяснить свою мысль. Затем сказала, что ему следует попробовать этот русский напиток. Коль скоро он учит русский язык, нужно проникнуться русским духом.

— Oh, yes, yes, — с уважением произнес брат Джека, хмуро поглядывая на рюмку, которую ему предстояло употребить.

Александра пришла ему на помощь:

— Мама, ну как он выдержал экзамен?

— Сейчас посмотрим, — в шутку отозвалась я.

Дочь стала объяснять ему, что я по профессии филолог.

Он смутился:

— Преподаватель русского языка?

— Нет, я работаю в журналистике.

Кончилось тем, что водку пришлось все же выпить мне. Никто больше не соглашался. Хоть я водку не люблю, мне стало обидно за наш национальный напиток.

— Второй раз за границей проявляю русский патриотизм, — с этими словами я опрокинула залпом грамм пятьдесят водки, чем привела в ужас своего русскоговорящего кавалера.

Вдруг неожиданно я подумала о Николае. Остро захотелось, чтобы он оказался рядом. Увидел меня в таком красивом платье. Когда еще придется надеть его! Я поймала себя на мысли, что не сомневаюсь во встрече с ним. Только в другом наряде. А жаль!

Еще одна встреча

— Девочек я отправил в музей.

— Обидно, что ты обделяешь их из-за меня.

— Они мечтали о музее «Мадам Тюссо», — чуть хмурясь из-за того, что я попала в точку, возразил Николай.

— Наверное, мечтали пойти туда с тобой? — вредничая не в свою пользу, допытываюсь я.

Николай покачал головой.

— Знаешь, сколько раз мне пришлось там побывать?

— Счастливый, — честно заметила я, подумав, что мы могли пойти туда все вместе, но тут же отогнала эту мысль. — А я ни разу.

— Обязательно с тобой сходим. — Он сделал все правильно, отправив девочек одних. — Вообще выбирай что хочешь Лондон у твоих ног. — Он сделал широкий жест рукой.

Я рассмеялась. Мне было приятно это услышать. Каждой женщине было бы приятно. Особенно после такой ночи.

Мы шли по центру Лондона: дворцовые здания, знаменитая башня Биг-Бен, столько раз виденная в кинокадрах. И опять яркий солнечный день. Мы стоим на мосту через Темзу, опустив вниз головы. Туристический кораблик, кассы, словно давно забытая юность с майскими поездками по Москве-реке.

— Поедем прокатимся?

— С удовольствием.

Сбегаем по ступенькам вниз, втискиваемся в толпу на посадку. Несмотря на будний день, верхняя палуба забита до отказа. Пробираемся к носу.

Кораблик тронулся. Свежий мартовский ветер забирается под полы пальто, мерзнут руки. Николай, прижавшись ко мне сзади, обнимает за плечи в надежде согреть. Его подбородок у меня на макушке. Чувствую, что он носом вбирает запах моих волос. Пальцы больно сжимают мне локти. Я закидываю голову назад. Совсем близко его губы, подбородок, нос.

— Нос холодный, — улыбаюсь я, — ты тоже замерз.

Мимо медленно проплывают острые шпили готических зданий, на горизонте появляется знаменитый Тауэрский мост.

— Пойдем вниз, ты совсем окоченела, — шепчет он мне в ухо.

Внизу пусто, но через микрофон громко орет гид. Он развлекает туристов, рассказывая прибаутки, смеется, шутит сам с собой. Словом, честно отрабатывает свой хлеб.

Мы садимся за столик напротив бара.

— Принести тебе кофе? — спрашивает Николай.

Мы пьем горячий кофе, и он, чтобы согреть, берет мои руки в свои. Целует пальцы. У меня выступают слезы. Наклонившись, он трется своей щекой о мою щеку.

— Тебе плохо?

— Наоборот, хорошо.

— Расскажи что-нибудь о себе, — просит он.

А что ему рассказать? Самое главное он знает. Я уже поведала Николаю все в первый вечер, вернее, в первую ночь.

— Если хочешь, расскажи мне о своей работе. Все равно о чем, расскажи то, что тебе некому рассказать.

Он меня чувствует очень тонко. Действительно существуют вещи, которые дороги тебе, хочется с кем-нибудь поделиться, а они никому не интересны.

— Как-нибудь обязательно расскажу, не сейчас, — обещаю я и, забыв о слезах, улыбаюсь. Прижимаю его пальцы к своим вискам. В них пульсирует и стучит кровь, словно маятник.

Невидимый гид в динамиках заливается жутким смехом, будто арлекин. Наверное, это финал. Пассажиры в баре тоже улыбаются. Что это за человек с таким зычным голосом? Наконец он предстает воочию. В руках перевернутая фуражка с морской эмблемой, в нее кидают мелочь. Интересно, сколько Николай ему сыпанул?

Мы подплываем к знаменитой Тауэрской крепости. Здесь большой туристический центр. Причал. Часть пассажиров выходит на берег. Можно поехать дальше.

Николай вопросительно смотрит на меня. Так бы и просидела с ним в обнимку целую вечность. Но вспоминаю, что это Лондон, возможно, никогда больше сюда не попаду.

— Пойдем, — встряхиваюсь я.

Он крепко держит меня за руку, когда я иду по трапу.

Мы бродим вокруг траншей старой крепости, перед входом в тюрьму фотографируемся с часовыми, выряженными в яркую английскую форму, поднимаемся на знаменитый подвесной мост.

Словно девочка, бегу вперед по мосту, возвращаюсь так же бегом, а Николай, расставив руки, загораживает мне дорогу. Ветер с Темзы треплет мне волосы, мы снова и снова обнимаемся, глядя друг другу в глаза, и… неожиданно, без слов, оба принимаем решение.

Такси мчит нас в отель. В дообеденное время в Лондоне посвободнее, почти нет пробок. Мы целуемся, как сумасшедшие, подгоняя водителя.

В номере все наоборот. Он не спешит, начинает медленно раздевать меня, только по-мужски: сначала колготки, потом осторожно вытягивает из-под меня пальто. Я лежу на кровати не шевелясь. Мелкие пуговицы на блузке не желают расстегиваться. Но Николай педантично, не торопясь, заставляет каждую вылезти из петли. Не выдержав, я быстро срываю блузку через голову и утопаю в его огромных объятиях и своих чувствах.

— Когда вернутся девочки? — шепчу я потом, уткнувшись в его плечо. — Мне надо в ванную.

Очень не хочется снова встречаться здесь с ними. Вместо ответа он хватает меня в охапку и несет в ванную комнату.

Вверху мягкий оранжевый свет — ультрафиолетовая лампа для загара. На стенах перламутровый кафель. Лежу в голубой пене, словно в кино. Остается только, как позируют актрисочки, высунуть ноги из-под пушистой шапки шампуня, потянуть носок. Да, еще для кадра должна быть розовая губка, которой я смываю пену с голых плеч.

Нет, что ни говори, каждой женщине приятно хоть раз вот так искупаться в джакузи.

Он стоит надо мной с мягким полотенцем и, завернув в него, несет обратно в постель. Обвив руками шею, я прижимаюсь к сильному мужскому телу, и капельки воды с моих волос текут у него по щеке.

Кто-то стучит в дверь. От испуга я делаю круглые глаза. Но это официант.

— Ленч, сэр. — Он поднимает крышку серебряного подноса, и что-то горячее дымится и шипит под ним. В пузатом фарфоровом чайнике — английский чай, в молочнике — сливки. «Эл Грей», как просили, почтительно наклонив голову, сообщает официант.

Значит, Николай успел заказать ленч, мне приятно произнести про себя это иностранное слово.

Николай буднично подписывает счет.

— Спасибо, сэр! Официант почтительно принимает чаевые.

Для меня это еще один кинокадр.

Проглотив что-то очень изысканное и вкусное (не понимаю, почему в наших анекдотах англичане всегда плохие повара), я начинаю поспешно собираться.

— Девочки вернутся, а я опять тут.

— Ну и что? — Ему очень не хочется расставаться, но он все понимает, потому не возражает.

Я стою, одетая в пальто.

— Завтра в пять, — твердо произносит Николай. Откуда-то появились начальственные нотки, словно решение уже принято и не подлежит обсуждению. Он поднял руку, показывая на красивые, видимо, очень дорогие часы. — Подарок от представителя фирмы, — заметив мой взгляд, поясняет Николай.

— Мне представители фирмы никогда ничего не дарят, — шучу я, чтобы сгладить за него неловкость и смягчить его тон.

— Отчего же? — смеется он моей шутке и сразу выглядит другим человеком, снова ласковым и добрым. — Так ты придешь?

Ага, уже другой голос, в нем слышится просьба. Вместо ответа я встаю на носочки и целую его, это означает, что я разрешаю так говорить.

С мужчинами всегда трудно, нельзя позволять садиться себе на голову. Нужно быть твердой, даже если не хочется притворяться. Я этого не люблю, и потому разрешаю садиться себе на голову, даю возможность подчинять себя.

Он опять не отпускает меня, целует глаза, шею, грудь. И я опять уступаю, и позволяю ему размазать помаду по щекам, разлохматить причесанные волосы. Сползая по двери, оседаю и раскидываюсь на коврике перед самым входом. Потому что я тоже хочу этого, так же сильно, как и он.

В Москве

Я сообщила Мише по телефону, что меня не надо встречать в аэропорту.

— Из редакции в Шереметьево машину пришлют, — соврала я, уверенная, что он проверять не станет. Из командировок мне частенько доводилось возвращаться самой.

— Поедем ко мне? — Николай усаживает меня в шикарное авто.

Букет длинноногих голландских роз покоится у меня на коленях, сладким ароматом заполняя салон автомобиля и начиная постепенно кружить голову. Я подношу их к лицу, вдыхаю запах и осознаю, что дело не в цветах, это он кружит мне голову.

Николай сидит рядом, несмотря на прохладную погоду, без верхней одежды, в мягком твидовом пиджаке и неизменном кашне. Он так близко. Я осязаю его каждой клеточкой. Левой рукой в перчатке Николай твердо держит руль, правой — ласкает меня, гладит по волосам.

Я специально разрешила ему приехать в аэропорт. Хотела убедить себя, что это отпускной роман. Что тут, у себя дома, все будет выглядеть по-другому.

Широкие колеса «мерседеса» шуршат по шоссе. Стараясь отвлечься от него, я силой воли переключила внимание на улицы, дома. За окнами мелькали рекламные щиты, вывески магазинов со смешными после пребывания за границей названиями: «Американские кухни», «Двери только из Англии». Соблазняя несведущего потребителя а ля импортными товарами, которые частенько делают в подмосковных Мытищах, в лучшем случае в Калининграде, владельцы зарабатывали себе на хлеб с маслом.

— В бизнесе все очень сложно, — посетовал Николай, когда я, стараясь отделаться от нахлынувшего желания, поделилась с ним ценными мыслями.

Едва касаясь щекой мягкой шерсти его пиджака, я млела и наслаждалась его присутствием, которое хотелось продлить.

— Ты мне не ответила, поедем ко мне или… чего тебе хочется?

— Есть, — вдруг неожиданно заявила я, почувствовав, что действительно голодна.

— Поедем в хорошее место, я, кстати, с утра тоже ничего не ел, — сразу согласился он.

Я тут же пожалела о своем желании, подумав, что хорошее место — это непременно ресторан, в которые мне не приходилось ходить лет сто. Он должен выглядеть как в фильмах «Наше новое кино»: шумная музыка, много размалеванных девиц легкого поведения, бритоголовых бандитов с оружием и богатых женщин, увешанных золотом и бриллиантами. Хотя Александра мне твердила, что мое представление о ресторанах — чисто нэповская картинка. Но я все равно была уверена в своей правоте.

Я непроизвольно засунула руку под плащ, проверяя, во что одета. На счастье, перед отлетом я облачилась во все новое. Старые вещи упаковала в чемодан, предположив, что в случае пропажи со старыми распрощаться будет не так обидно. Так что я в полном порядке и вполне могу выйти в свет.

Миновав Ленинградский проспект и Тверскую, мы свернули в переулки старого центра. Проскочив несколько из них, остановились у незаметного особняка. Николай вылез из машины, подал мне руку и позвонил в парадную дверь. Мы вошли, почтительно сопровождаемые седовласым человеком в отлично сшитом костюме и с «бабочкой». Назвав Николая по имени-отчеству, он по-светски поинтересовался, как дела, чего мы желаем.

— Хотим перекусить, — отдавая ему мой новый плащ, бросил Николай.

— Какую кухню предпочитает дама, может быть, японскую? — Я пожала плечами и посмотрела на своего спутника. — Хотите суши, оно у нас отменное? — Мой плащ висел у него на руке, он шествовал вперед с достоинством хозяина, принимающего почетных гостей.

— Мы подумаем, спасибо. — Николай махнул седовласому рукой, как бы отпуская его, и тот исчез.

«Не принес номерок», — отметила я, забеспокоившись о новом английском плаще, который мы с Александрой вынуждены были купить в солидном магазине «Маркс и Спенсер» в Лондоне — там стало совсем тепло. Драповое пальто изводило мое тело, предвещая тепловой удар от перегрева. Плащ я выбирала несколько дней и все равно не решалась купить сама, пока дочь не дала добро. Для меня он стоил целое состояние. Теперь кто-то любезно стянул его с меня и унес в никуда.

Обводя глазами небольшой дворец с мраморными колоннами и фонтанчиками, я соображала, что бы это могло быть. На ресторан не похоже — много помещений, в которых прохаживались благополучные независимые граждане, совсем не похожие на толстопузых бандитов с растопыренными пальцами.

— Здесь у нас бильярдная, кегельбан, внизу спортзал.

Я вопросительно посмотрела на Николая: может быть, объяснит сам.

— Рестораны наверху, — продолжал он экскурсию, — в беседке — японский, куда тебя приглашали. Там, — он показал на приоткрытый круглый зал, — «Тройка» — традиционная русская кухня: стерлядь, расстегаи с икрой, а здесь, — Николай отворил тяжелую дверь, — настоящий английский паб.

— Действительно настоящий! — ахнула я, застыв на пороге. Зеленые покрытия на полу, деревянная стойка, бордюр на стене, кружки и даже сам бармен ничуть не отличался от лондонских зачесанных мальчиков. — А это вообще все вокруг что, цековский санаторий? — с некоторым сарказмом задала я вопрос, который вертелся с самого начала у меня в голове.

— Наш закрытый клуб, — просто ответил мой спутник.

Кажется, я уже догадалась сама и облегченно вздохнула, значит, мой плащ не потеряется. Было бы очень жалко расстаться с ценным для меня приобретением. В закрытом клубе я была только раз, меня приглашал на интервью один рекламодатель нашей газеты. Правда, клуб был победнее и попроще.

— Так что, попробуем суши? Николай вопросительно посмотрел на меня.

— Попробуем, — согласилась я. Мне было любопытно посмотреть на японский ресторан.

Узкоглазая девушка в блестящем обтягивающем платье и головном уборе в виде лучей солнца, с шелковыми кисточками на ушах, просеменила между столиками и тут же подала деревянный поднос. На рисовых подушечках лежали кусочки лосося, крабов, белая рыба и икра — все в натуральном, свежем виде.

— Вино?

Я сделала глоток из бокала. Японское вино было изысканным.

Николай кивнул, японка оставила бутылку на столе. Легко орудуя темными лаковыми палочками, Николай принялся поглощать суши. Длинные рисинки, зажатые палочками, не выпадали, так ловко ему удавалось подцепить их.

Я, не стесняясь, что восточные приборы не хотят мне подчиняться, попросила вилку с ножом. Официантка, кланяясь, тотчас принесла.

В зале сидела еще одна пара: миловидная женщина лет тридцати, в темном бархатном платье, без всяких украшений, и мужчина в блейзере. Они держали друг друга за руки и влюбленно смотрели в глаза.

«Романтическая история, как в кино», — подумалось мне.

— Сюда не пускают посторонних? — наивно спросила я.

— Только с членами клуба, — пояснил Николай.

Интересоваться, кто может вступить в этот куб, мне не хотелось, хотя вопрос вертелся на языке. Одно ясно, что бритоголовым бандитам и проституткам сюда вход заказан. Да им и самим будет тут неуютно. Быстро расправившись с суши, мы заказали горячее. На раскаленной чугунной сковородке подали кусочки рыбы с травами, бамбуком, пряностями. Сковорода шипела, издавая запах моря, востока, экзотики.

Я разомлела от пряной пищи, вина, окружающего меня интерьера.

— Это еще не все, — пообещал мой кавалер, загадочно улыбаясь плывущей к нам официантке.

Японка, с большим колокольчиком на браслете из жемчужин, позвонила, и в ответ на его тоненькую трель так же тоненько запела. Мелодия была настолько ласковой, приятной и убаюкивающей, что я перестала беспокоиться не только о муже, который пребывал дома, но даже о своем плаще.

— Мы с тобой созданы друг для друга, — услышала я голос Николая. — Наши судьбы похожи.

Я сама об этом думала.

Японка поставила перед нами десерт. Разломив его, я выудила из середины записочку с предсказанием судьбы. Прочтенные слова показались мне роковыми. Шел год Дракона, и все пожелания, гадания были связаны с ним.

«Вы родились в год Дракона…» — так начиналось предсказание.

Я взглянула на Николая, не припомню, чтобы я сообщала ему, в каком году родилась.

Откуда же японке известно, что это именно мой год?

Только сейчас я обратила внимание, что в интерьере ресторана было много драконов. Они символизировали Страну восходящего солнца. Драконы и дракончики, словно соскакивали с разрисованных стен, фонариков и абажуров, выплясывали, извещая, что наконец-то наступил их год.

«Драконов считают самыми загадочными из всех животных, хотя бы потому, что тигра, обезьяну или зайца можно увидеть в природе. Дракон незрим. Он тайно присутствует везде. Дракон охраняет клады, дарит фантастические зрелища, карает неугодных».

Послание длинное, я зачиталась, собираясь, кажется, поверить в это. «Дракон вдохновляет на подвиги, прозрения. Дракон поощряет мудрость». Вот это, наверное, про меня. Теперь я стала мудрой. «Но он склонен менять мудрые решения в угоду сиюминутным эффектам…»

Я посмотрела на Николая: он, улыбаясь, читал что-то свое. Снова уставившись в записку, продолжила: «Если же вас захватит огненный вихрь страстей, можете спалить в этом огне все, что имеете».

Это уже роковое предсказание! Зачем это мне пришло в голову выбрать японский ресторан? Вспомнился давний экстрасенс и журналист Трепаков. Коллеги рассказывали, что он неожиданно тяжело заболел и ушел из газеты. Ему сделали сложную операцию. О дальнейшей его судьбе я ничего не слышала.

— Пойдем? — Положив карточку клуба, Николай расплатился. Мы встали и пошли к выходу. Я глазела на публику. Мужчины тихо беседовали, курили, читали прессу.

— Поедешь ко мне? — Николай потянул меня за руку.

Я покачала головой, твердо решив, что с этим надо кончать. Здесь не Лондон, а Москва — иная жизнь, работа, муж. Но мне так хотелось прижаться к нему и забыть обо всем.

— Тебе нужна другая женщина, — получив наконец свой плащ, расхрабрилась я.

— Кто мне нужен, я решаю сам. — Хлопнув в сердцах дверцей машины, Николай обходит «мерседес» и садится за руль.

«Забыла, — стала ругать я себя, — что он крутой мужик, перечить нельзя». И повинно забираюсь ему под мышку. Он тут же прощает меня. Мы целуемся так, будто не виделись вечность, а ведь расстались на прошлой неделе. Еще мгновенье — и я не поеду к Мише. То есть я не вернусь домой. Это будет означать, что не вернусь никогда. Очень хорошо. То есть плохо. Никто мне такого предложения не делал.

— Отвези меня домой, — расстроенно выдавливаю я из себя и вижу по его лицу, что он тоже расстроен. Я тихо сижу у него под мышкой, а он молча ведет свой шикарный автомобиль.

Подъезжая к своему дому, вижу, что свет в квартире погашен. Я не предупредила мужа, во сколько прибывает мой рейс.

Миши снова нет дома.

Уйти по-английски

В Москве праздничный стол выглядел по-другому.

У нас в квартире (а свадьбу Александры решили отметить дома) обеденного стола нет вообще. В случае торжеств берем его у соседей напротив. В нашей так называемой гостиной помещается только маленький журнальный столик. Гостиная небольшая, к тому же проходная. Рядом с буфетом и книжными полками еще диван, который каждый день нужно раскладывать.

Когда старый диван совсем состарился и провалился, мы с Мишей разорились на кровать, потому что стали среди ночи скатываться к середине, мешая друг другу спать. Но кровать в проходную гостиную не поставишь! Тогда Александра милостиво согласилась жить в проходной со своим диванчиком, ей по молодости нетрудно таскаться каждый день с постелью. А мы перекочевали в ее отдельную комнату.

Соседей, у которых одолжили стол, пришлось тоже приглашать. Очень симпатичные люди, Александру знают с детства. Порадовались ее счастью.

Беготня по рынкам, закупка продуктов — мне не очень-то по душе, но событие такой важности, как не откручивайся, все равно с друзьями нужно отметить, хотя виновники торжества остались в Лондоне. С продуктами у нас просто беда, как по минному полю ходишь: за качество никто не может поручиться, и не знаешь, доживешь ли до утра.

Когда происходит такое торжество, как у нас, каждой хозяйке не жалко потратиться на хороший магазин, правда, гарантии, что продукты там лучше, чем на оптовом рынке, никакой. Зато цены в магазинах высокого класса, конечно, гарантированно высокие. Я порой удивляюсь, когда хожу по их полупустым залам, для кого эти магазины? Средний покупатель их сторонится. Только вечерами после работы молодежь, вроде моей богатой дочери, заскакивает. Им все равно, по какой цене одинаковый товар схватить.

А на рынках людей полным-полно. Там настоящая тусовка: гам, суета, музыка играет. И в каждом московском районе муравьиная тропа на эти рынки буквально не зарастает ни зимой ни летом. Люди с сумками, тележками, рюкзаками со всех сторон тянутся. Чтобы принять столько гостей, сколько мы запланировали, мне по этой тропке тоже нужно прошагать пару раз.

Под разухабистый голос Маши Распутиной, что доносился из динамиков на рынке, я тащу тяжелые сумки. Позвоночник предательски поднывает. Голубоглазая украинка, увидев мою внушительную поклажу, ласково зазывает:

— Хозяюшка, ножки для холодца не забыли купить?

— Может, и забыла, но уже не донесу, — устало огрызаюсь я.

— Да ты побачь, якие, теленочка только забили.

Я машу рукой, и еще пара килограммов утрамбовывается в мою бездонную сумищу. В низу живота больно потянуло и стало колоть.

За неделю приготовлений холодильник распух и по ночам жалобно скулит. Даже ему эта ноша тяжела. «Надо бы новый купить, пока не сломался», — думаю я, ворочаясь в постели. Стараясь отвлечься от тревожных мыслей, припоминаю, что еще забыла для торжества. Вроде все есть: рыбка белая, рыбка красная, икорка, салатики приготовила. Но сон не идет, возвращая к странному событию предыдущего дня.

Между приготовлениями успела забежать на работу, взять рукопись для правки. Узнала, что ко мне заезжал какой-то господин. Оставил записку.

— Богатырского вида и очень ни-че-го, — передавая мне конверт, заявила продвинутая редактор Леночка, блестящий знаток в этой области. Она кокетничала при одной мысли о явно понравившемся ей господине.

Записка была от него. До предела лаконичная: «Каждый вечер жду твоего звонка». И подпись.

«Все-таки я молодец, — похвалила я себя, — не встречалась с ним со дня приезда». Помчалась домой, оставив свои думы о Николае на потом. Было очень некогда. Наскоро запихнула в себя бутерброд с вареной колбасой и, помыв телячьи ножки, стала варить холодец. И вдруг мне становится муторно. Тошнота к горлу подступает. Ну, думаю, или колбаса, которую заглотила, оказалась несвежей, или хохлушка обманула, тухлые ножки подсунула. Подхожу к кастрюле, крышку открываю и… бегом в туалет. Отдышалась и снова нос в кастрюлю. Нет, с ножками все в порядке. Не в порядке со мной. Мысль о давно забытом состоянии обожгла: неужели беременна? Подбегаю к календарю. Вечно я все путаю, не могу вспомнить точные даты.

Звоню знакомому врачу.

— Приходите, — говорит, — завтра, анализ сделаем. Сколько лет не беременели? Почти двадцать? Подарок мужу сделаете. Взрослая дочь? А знаете, как приятно в таком возрасте мужу ребеночка родить?

Проворочалась в нетерпении до утра. Спозаранку бегом в консультацию. На стульчиках чинно в очередь сидят беременные девочки, про пеленки разговаривают. Не могу представить себя на их месте.

Двери кабинета распахиваются. Увидев меня, врач без очереди приглашает войти.

— Ой, какая прелесть! — Она рассматривает презент из Англии. — Сейчас быстренько медсестру в лабораторию пошлю. К вечеру позвоните, анализ будет готов.

Выхожу из кабинета, смотрю на круглые животы девочек.

Надо бежать домой — накрывать стол.

Скатерти белые, как в ресторане. Специально отдавала в прачечную накрахмалить.

Салаты поставила с двух концов, чтобы каждый смог дотянуться. Икры две баночки — тоже по краям. Холодец просто красавец, на три кюветы получился. Тот, что с лимоном и веткой петрушки, — посередине стола. Ветчины и колбасы разные аппетитными кусочками нарезаны. Еще селедочка «под шубой», соленья, капуста квашеная, в общем, стол по-русски. У каждого рюмочка под водку и бокальчик — кому для вина, кому для воды.

Вспоминаю, что в четыре надо позвонить в консультацию.

— Поздравляю! — раздается голос докторши.

— Это точно? — не могу еще до конца поверить я.

— Хоть это и самый быстрый анализ, но мы никогда не ошибаемся, — обиженным голосом гундосит она.

Запах чего-то съестного со стола бьет в нос, и я снова несусь в туалет.

На пороге Миша.

— Я женщину из паспортного стола в гости пригласил, — выкрикивает он мне вслед.

Последние слова доносятся до меня сквозь шум спускающейся воды в бачке. Перехожу в ванную. Вытираю полотенцем лицо.

— Ты слышишь меня? — вопрошает муж через дверь.

— Какую женщину? — не понимая, о чем он, я думаю, как муж воспримет необычную новость.

— Которая справку Алечке дала. Решил, может быть, нам что-нибудь еще от нее понадобится. — Молчание и опять его голос: — Она нужный человек, всегда пригодится.

— Она же ни с кем не знакома, — отвечаю я и, намочив полотенце, кладу его на грудь.

— Не знакома — познакомится. Очаровательная женщина, очень коммуникабельный человек.

«Господи, ну что за дурацкие идеи ему в голову приходят!» — раздражаюсь я.

— В некотором роде мы ей обязаны. Без нее бы не было свадьбы, — через дверь как бы оправдывается муж.

Я вся покрываюсь потом, и тут же меня охватывает озноб.

— Что ты там застряла? — сердится Михаил.

— Принимаю душ, — открыв краны, кричу я, и действительно раздеваюсь.

Гости тянутся очень недружно. Пришедших сразу усаживаю за стол, разместиться больше все равно негде. Пока все не собрались, принесла альбом, показываю фотографии с английской свадьбы. Альбом передают друг другу, спрашивают, кто есть кто.

— Это отец жениха, — объясняю я, — это мать. А это я.

В вечернем туалете меня никто не узнает. Я бегу в соседнюю комнату и надеваю свое длинное платье, как это я не догадалась сразу? Выхожу к гостям. Те ахают.

Не дождавшись всех, разливаем шампанское. Тост за меня.

Залпом выпиваю фужер и неожиданно выпаливаю новость:

— Скоро у нас с Мишей будет ребенок.

Все переглядываются, воспринимая это как шутку. Миша просит повторить.

Шампанское ударяет в голову и в порыве чувств к новому существу, которое уже во мне, принимаю решение, навсегда забыть английское приключение, возвратиться в лоно семьи. Твердо повторяю это про себя.

— У тебя что-то подгорело на кухне, — слышу я голос Миши. Он морщит нос и выходит.

Шурша вечерним нарядом и стараясь не зацепить расставленные на столе тарелки, я через гостей пробираюсь следом.

— Что ты такое несешь? — неожиданно зло набрасывается на меня муж.

Он никогда не был так груб со мной.

— Я сказала… сказала… — Бросаю взгляд на плиту, что же там подгорело? Плита чистая. На ней ничего нет. Значит, Михаил специально позвал меня в кухню, чтобы я подтвердила.

— Я беременна, — говорю излишне робко, за что сержусь на себя.

— От кого? — Он смотрит на меня в упор. Чужой голос, и Михаил совсем чужой.

Я опускаю глаза вниз, на свой живот, затем на свое шикарное длинное платье. Ощущаю себя в нем королевой, несмотря на шестиметровую кухню.

— Еще не знаю, от кого, — гордо заявляю я.

— Спасибо, что не врешь, — отрезает он и, сделав усилие над собой, выдавливает из себя такое, от чего подкашиваются ноги: — Я никогда тебе не говорил, но от меня никто не может иметь детей.

Я просто не верю своим ушам и наконец соображаю, что муж говорит правду. Я прожила с ним почти пятнадцать лет, не беспокоясь о последствиях и не предохраняясь, а что самое интересное, не задумываясь об этом. Вообще-то у меня никогда не было желания заводить второго ребенка. А если честно, вообще не приходило в голову рожать от Михаила.

Звонок в дверь прерывает наш диалог. Я резко поворачиваюсь, вечернее платье зацепилось за табурет, и тот с грохотом падает. Иду открывать дверь.

На пороге стоит высокая худощавая блондинка, этакая в стиле «ретро», почти Марлен Дитрих. Светлые волосы крупной волной уложены по щеке на бок. В руках она держит букетик цветов.

Слово «поздравляю» застревает у нее в горле. Вместо этого она как-то странно начинает пятиться назад. На площадке, как всегда, темень, свет не горит. Я всматриваюсь в ее черты. Наверное, у меня глюки.

Миша подскакивает сзади, и сладко-притворным голосом лепечет:

— Познакомься, это…

— Шурочка!? — обалдеваю я и медленно оседаю.

— Сейчас или никогда, — я прижимаю к уху трубку телефона-автомата и шепчу под заунывно-длинные гудки: — Подойди, ну пожалуйста, подойти… — Глаза застилают слезы обиды, как в юности, когда я застала лучшую подругу с моим любимым.

Миша, не выясняя отношений, увел Шурочку в комнату к гостям. Накинув плащ, я выскользнула за дверь. Ушла из собственного дома, тихо, по-английски.

Моя подруга снова перебежала мне дорогу, правда, не без моей помощи, как и в прошлый раз. Случилось это еще до знакомства с Николаем. Была ли она близка с Мишей? Зная Шурочку, можно ответить утвердительно. И ему она нравилась. Иначе он не пригласил бы ее в дом. Возможно, она настояла на этом.

Но в этот раз жизнь распорядилась по-другому. Я случайно встретила любовь, не детскую, в образе учителя физкультуры, а зрелую, в облике настоящего мужчины, судьба которого была схожа с моей. Помимо физического влечения у нас оказалось много общего, некая духовная связь. Внизу живота заныло. «Связь материализовалась, — подумала я, — но одно неправильное движение, и она, эта связь, лопнет».

Спокойный голос Николая на другом конце провода сразу осушил слезы:

— Слушаю.

— Это я… — Слова застревают где-то внутри. На нервной почве, не знаю, что сказать дальше.

— Слушаю, — словно не узнав меня, повторяет Николай сухим тоном, и в моей голове тревожно бьется: он не один, приехала жена или девочки?

— Получила твою записку, — невнятно бормочу я первое, что пришло в голову.

Невесть откуда появившийся дядька, в домашних тапочках и вытянутых на коленях тренировочных, знаками показывает, что ему нужно позвонить. Он маячит перед глазами у открытого автомата без кабины.

Я отворачиваюсь, с ностальгией вспоминая старые телефонные будки. Теперь дядька просто стоит над душой.

— Ты один? — задаю я глупейший вопрос.

— Один, — отвечает мне Николай.

Мне нужно ему многое рассказать, объяснить — не просто попросить разрешения приехать на вечер. «Вечер нам ни к чему, вечер мал, как песчинка», — лезет в голову шлягер моей юности.

— Давай побыстрее, — торопит мужчина и трогает меня за плечо.

Я смотрю на его тапки и догадываюсь, что он вышел из соседней пятиэтажки. От него разит спиртным, я злюсь, что в эти дома за столько лет так и не провели телефон. Теперь уже не проведут, потому что хрущевки сносят. Но мне нужно непременно договорить — ни карточки, ни жетона у меня больше нет. Иначе придется возвращаться домой. Я представляю лица гостей, Шурочки и мужа.

— Что ты молчишь? Что с тобой? — в голосе Николая тревога. — Я каждый вечер жду твоего звонка. — Тоска и нежность, с которой он произносит эти слова, надрывают мое сердце, и я всхлипываю.

— Жена рожает, дай позвонить, — снова встревает дядька. Я почему-то ему не верю. Он дышит в лицо перегаром, и чуть ли не силой пробует вырвать трубку.

От напряжения опять кружится голова, я вот-вот потеряю сознание:

— Я беременна, и мне плохо, — собрав силы, с горечью и надрывом кричу я дядьке в лицо.

Поддатый мужик пялится на мой живот, и его хватка на минуту ослабевает.

— Приезжай ко мне немедленно, прямо сейчас. Голос Николая звучит повелительно. — Не вздумай что-нибудь предпринимать. — Он все понял и зовет меня. Зовет не на вечер, а навсегда. — Хочешь, я приеду за тобой? Где ты есть?

Его слова «есть… есть… есть» эхом отдаются в ушах.

— Не надо, доберусь сама, — с облегчением выдыхаю я.

Он в сотый раз диктует свой адрес, я даже не кладу трубку на рычаг, а передаю ее сразу дядьке и, приподняв полы своего английского платья, словно угорелая, лечу ловить машину.

— Тоже сказанула: «беременна», тьфу ты! — сердито несется мне вслед.

Эпилог

В свадебное путешествие мы с Николаем поехали в Англию.

Тот же номер-люкс в лондонском отеле ждал нас.

Утром я открываю глаза, обвожу взглядом знакомую спальню. На душе у меня спокойно и радостно.

Ночная сорочка из тонкого шелка ласкает тело. На ней вышито имя знаменитого кутюрье. Чувствую запах дорогих духов — подарок мужа. Золотая коробочка из-под них, словно ларчик, стоит на туалетном столике. Я вскакиваю во весь рост прямо на кровати и, растопырив пальцы, любуюсь платиновым колечком с бриллиантовыми звездами.

После истории с колечком мой муж страшно зауважал меня — его наповал сразили мои широкие связи и в сфере бизнеса.

— Дорогая, — обратился он ко мне по дороге из аэропорта в отель. — Я хочу ознаменовать первый день нашего приезда в Лондон и купить тебе презент.

— Срочно?

— Прямо сейчас.

Наш автомобиль тормозит у расцвеченных витрин. Мы заходим в шикарный магазин и, минуя платья, костюмы и всякие мелочи, попадаем в ювелирный отдел.

Муж кивает, и продавец, открыв ключиком бархатный ящичек, достает понравившееся клиенту изящное колечко. У Николая хороший вкус.

— Как оно тебе?

Я надеваю колечко на палец — оно прекрасно, но чуть великовато.

— Ничего, я подрасту, — уверяю мужа, чтобы доставить ему удовольствие.

Николай расстроен, но продавец сообщает, что подгонка займет несколько минут.

— Не хотите ли чаю? — с английской вежливостью предлагает продавец, и в мгновенье ока вокруг богатых покупателей без суеты вырастает несколько человек, а с ними — поднос, чашечки и чайник. Нам ничего не остается, как принять участие в церемонии чаепития. Несколько глотков тонизирующего напитка и…

— Ваше кольцо готово. — Менеджер услужливо примеряет влюбившее в себя чудо.

Вдруг, совершенно неожиданно, точно так же, как в прошлый раз, словно из-под земли выплывает мой старый знакомый, господин Тед. Сейчас он не кажется таким круглым, темно-синий костюм стройнит его. А блестящий по моде галстук делает толстяка обворожительным добряком. Здесь, в Лондоне, он ведет себя точно так же, как и в Москве. Расставив руки в радушном приветствии, господин Тед движется по направлению к покупателям, то есть к нам. По лицам присутствующих я уже догадалась, что он их босс. Узнав меня, господин Тед, по-моему, ничуть не удивляется, наоборот, тут же выпаливает блестящий комплимент:

— Мадам, ваши глаза остры так же, как ваше журналистское перо. Вы выбрали самое прекрасное изделие, какое есть в нашем магазине.

— Это свадебный подарок моего мужа, — уточняю я.

— О, поздравляю! — Он с уважением смотрит на моего спутника и продолжает: — За то, что вы так верны нам (вероятно, он подумал, что я специально выбрала его магазин), наша фирма хочет преподнести вам скромный презент. — Он лично ныряет за прилавок и выуживает оттуда длинную темную коробочку. — Откройте, — с удовольствием произносит господин Тед.

Я открываю и ахаю, признавая, что так угодить и польстить может только профессионал своего дела: в коробочке лежит изящная дамская авторучка с золотым пером.

— Это настоящий «Картье», — скромно сообщает господин Тед.

— Вот видишь, — припоминает мне Николай, показывая на свои часы, — а ты говорила, что тебе никто не подарит подобные вещи. — Он с уважением смотрит на меня.

— Мой читатель, — чуть небрежно представляю я владельца магазина, а тот, склонив голову и щелкнув каблуками, отвечает:

— Всегда рады нашим постоянным клиентам.

Авторучка с золотым пером лежит в гостиной номера на письменном столе. Я знаю, что она меня ждет. Когда-нибудь я напишу об этом материал в свою газету. А пока, отложив все, я провожу свой медовый месяц.

Проснувшись утром в роскошном номере, я встаю во весь рост на самой широкой постели в мире, и меня переполняет радость, потому что я счастлива. Изящное кружево воланов делает мою белую ночнушку похожей на свадебный наряд. Шаг вперед по мягкой перине, и я улетаю в небеса. Мой принц подхватывает меня на руки:

— Дамы, осторожней! — Теперь он в шутку так обращается к нам двоим — под сердцем я вынашиваю нашу дочь. Он кружит меня по спальне, гостиной, и мы выплываем на старинный балкон. Мраморные колонны обвиты сочной зеленью и огромными розовыми цветами. Мне непременно хотелось вернуться именно сюда, где мы с Николаем познакомились, к истокам нашего счастья. — Что желают мои дамы? — шепчет он мне на ухо, и его губы касаются моих волос, шеи, груди.

— Дамы желают… — Я жмурюсь от яркого солнца.

— Смелее заказывайте. — Его хватка как бы ослабевает, словно он собирается разжать свои руки.

Я крепче обвиваю его шею и утопаю в нежных объятиях, не в силах придумать желание.

— Лондон у ваших ног! — повторяет муж то, что провозгласил однажды, как бы распахивая передо мной ворота в другую жизнь, ворота в рай.

Внизу — шум белокаменного города: пыхтение двухэтажных трудяг-автобусов, шуршанье легковых автомобилей, зазывные крики уличных продавцов. Богатая благополучная английская столица живет своей жизнью, не подозревая, что заезжий русский принц бросает ее к ногам своей возлюбленной.

Content

Людмила Леонидова
Лондон у ваших ног

Ворота в рай

Моя первая любовь. Двадцать лет назад

Измена

Штамп в паспорте

Предсказание

«Совращение»

Лондон

Знакомство

Английский любовник

Расплата

Свадьба дочери

Еще одна встреча

В Москве

Уйти по-английски

Эпилог