Филиппа Грегори

Хозяйка Дома Риверсов

Посвящается Виктории

Замок Боревуар близ Арраса, Франция, лето — зима 1430 года

Она — вот уж странный военный трофей! — аккуратненько, точно послушный ребенок, сидела на маленькой скамеечке в углу темницы. У ее ног, прямо на соломе — оловянный поднос с остатками обеда. Мой дядя прислал ей со своего стола весьма неплохую еду: сочные ломти мяса и даже белый хлеб; только ела она совсем мало. Я просто глаз от нее не могла отвести; я рассмотрела ее с головы до ног — ее маленькие, как у мальчика, сапожки для верховой езды, ее мужскую, лихо заломленную шапку поверх коротко остриженных каштановых волос; я изучала ее, словно экзотическое животное вроде детеныша льва, которого прислали нам из далекой Эфиопии, желая развлечь знатное семейство Люксембургов и пополнить нашу коллекцию. Одна из фрейлин у меня за спиной перекрестилась и прошептала:

— Так она ведьма?

Этого я не знала. Да и кто мог бы утверждать наверняка?

— Глупости какие! — немедленно заявила моя двоюродная бабушка. — Кто приказал заковать бедную девочку в цепи? Немедленно откройте дверь.

Слуги смущенно забормотали что-то в свое оправдание, пытаясь переложить ответственность друг на друга. Затем принесли огромный ключ, вставили в замок, и тяжелая дверь темницы отворилась. Моя бабушка вошла туда, и эта девушка — ей, наверное, было лет семнадцать-восемнадцать, всего на два-три года больше, чем мне, — подняла голову и взглянула из-под неровно подстриженной челки. Бабушка стояла молча, и пленница медленно поднялась, стянула с головы шапчонку и довольно неловко склонилась в реверансе.

— Я леди Жеанна, демуазель[1] де Люксембург, — представилась бабушка. — Это замок милорда Жана Люксембургского. Это его жена, хозяйка замка, Жеанна де Бетюн, — указала она на мою тетю. — А вот и моя внучатная племянница Жакетта.

Девушка спокойно и внимательно посмотрела на каждую из нас и каждой поклонилась. Когда я встретилась с ней глазами, меня словно толкнули и кто-то, как будто даже она сама, слегка коснулся пальцем ямки у меня на затылке; я действительно почувствовала это физически и, как мне показалось, услышала слова некоего магического языка. Конечно, мне тут же захотелось убедиться, действительно ли у нее за спиной стоят два ангела, как она утверждала. Уж не их ли присутствие я столь отчетливо ощутила?

— Ты говорить-то умеешь, девушка? — насмешливо спросила моя бабушка, поскольку пленница продолжала молчать.

— О да, госпожа моя, — наконец промолвила та; в ее речи слышался сильный акцент, свойственный уроженцам Шампани.

И я как-то сразу поняла, что все истории о ней — чистая правда: она действительно всего лишь крестьянка, хоть и сумела не только возглавить армию, но и короновать правителя.[2]

— Можешь дать мне слово, что не сбежишь, если я прикажу снять с твоих ног цепи?

Пленница колебалась, словно у нее и впрямь было право выбора.

— Нет, дать слово не могу.

Бабушка улыбнулась.

— Тебе известно, что это значит — освободить пленника под честное слово? Так вот: я могу освободить тебя; ты станешь жить вместе с нами здесь, в замке моего племянника; но ты должна пообещать, что не убежишь.

Девушка нахмурила брови и отвернулась. Казалось, она прислушивается к чьим-то голосам, ищет совета. Затем она снова отрицательно покачала головой и произнесла:

— Я знаю, что такое освобождение под честное слово. Это когда один рыцарь дает обещание другому. Они соблюдают свои особые правила, и на войне, и во время турниров. Но я не такая. И слова мои настоящие, а вовсе не те, какими пользуются трубадуры, сочиняя свои поэмы. И для меня это не рыцарский турнир и не игра.

— Девушка, опомнись! — вмешалась моя тетка Жеанна. — Освобождение под честное слово — это совсем не игра!

Строго на нее посмотрев, пленница сказала:

— О да, госпожа моя! Это совсем не игра! Хотя благородные господа не слишком-то серьезно относятся к таким вещам. Во всяком случае, менее серьезно, чем я. Они как бы играют в войну и придумывают для этого разные хитрые правила. Или возьмут и выедут верхом на конях, вытопчут посевы у добрых людей, подожгут тростниковые крыши в их домах, а после смеются. И потом, я просто не могу больше никому ничего обещать. Все обещания мною уже даны.

— Тому, кто неправедно именует себя королем Франции?

— Нет, Господу нашему, Царю Небесному.

Обдумывая ее слова, бабушка помолчала, затем заключила:

— Все-таки я прикажу снять с тебя цепи, но тебя будут сторожить, чтобы ты не убежала. Можешь потом прийти в мои покои и посидеть вместе с нами. На мой взгляд, то, что ты сделала для своей страны и французского дофина, это великий подвиг, Жанна, хоть и зря ты так поступила. В общем, я не желаю, чтобы тебя держали в моем доме в цепях как пленницу!

— Значит, ты, госпожа моя, прикажешь своему племяннику меня освободить?

Бабушка ответила не сразу:

— Ну, приказать ему я не могу, но непременно сделаю все, что в моих силах, чтобы ты могла вернуться домой. Во всяком случае, я уж точно не позволю ему передать тебя англичанам.

При одном лишь упоминании об англичанах девушка задрожала с головы до ног и стала истово креститься, смешно стуча себя пальцами по лбу и по груди — так обычно крестятся темные крестьяне, если их припугнуть чертом. Я тихо фыркнула, с трудом сдерживая смех, и сумрачный взгляд девушки уперся в меня.

— Они ведь всего лишь обычные люди, — попыталась я объяснить ей. — И могущества у англичан не больше, чем у всех прочих смертных. Тебе не стоит так сильно их бояться. Чего ты каждый раз крестишься, стоит о них упомянуть?

— Я вовсе не боюсь их, — возразила пленница. — И я не настолько глупа, чтобы думать, будто они обладают каким-то сверхъестественным могуществом. Дело не в этом. Но они-то знают, каким могуществом обладаю я, — вот почему они так опасны для меня. Они до смерти меня боятся. Их так беспокоит мое «невероятное могущество», что они готовы уничтожить меня в ту же секунду, как только я окажусь у них в руках. Я внушаю им ужас. Я — тот страх, что подкрадывается к ним по ночам.

— Ничего, пока я жива, они не получат тебя, — заверила моя бабушка.

Но Жанна д'Арк смотрела при этом не на нее, а на меня — это совершенно точно! Она просто не сводила с меня своих мрачных глаз, словно желая убедиться, что и мне тоже послышался в словах Жеанны де Люксембург, прозвучавших вполне искренне, отзвук пустого обещания.

Моя двоюродная бабушка полагала, что если ей удастся ввести Жанну в наше общество, разговорить ее, охладить ее религиозный пыл и, возможно, даже дать ей какое-то образование, то она со временем тоже начнет и вести себя, и одеваться как подобает приличной девушке; и тот юноша-воин, которого стащили с белого коня во время битвы при Компьене, превратится в юную фрейлину, подобно тому, как в Кане Галилейской благодаря Иисусу вода превратилась в вино; и эта новая фрейлина станет подчиняться приказам своей госпожи, а не звону церковных колоколов. Бабушка надеялась, что англичане тогда попросту не распознают Жанну среди других наших фрейлин — ведь они требуют, чтобы мы отдали им это двуполое чудовище, убийцу, а мы сможем показать им лишь невинную и покорную юную придворную даму. Возможно, тогда они успокоятся и уйдут творить насилие на чужую землю.

Чувствовалось, что сама Жанна до предела измучена недавними поражениями и мучительным пониманием того, что ею же коронованный правитель не стоит даже священного мира, потраченного на его помазание; что враг, которого она так много раз заставляла отступать, вновь наступает, но теперь миссия, возложенная на нее самим Господом, стала для нее невыполнимой. Все то, из-за чего обожавшие Жанну воины прозвали ее Орлеанской Девственницей, вдруг расплылось, подобно зыбкой пелене тумана, и она, пользуясь неизменно добрым отношением моей двоюродной бабушки, вновь стала превращаться в обычную, довольно неотесанную деревенскую девчонку, в существо, не имеющее абсолютно никакого значения.

Разумеется, бабушкиным фрейлинам не терпелось побольше узнать о том, чем все-таки закончилась череда поражений, выпавших на долю Жанны д'Арк, и поскольку она теперь все дни проводила в нашем обществе, учась быть обыкновенной девушкой, а не Той Самой Девственницей, фрейлины набрались смелости и стали ее расспрашивать.

— Откуда в тебе столько храбрости? — поинтересовалась как-то одна из них. — Как ты сумела так мужественно вести себя в бою?

Жанна улыбнулась, услышав этот вопрос, но ответила не сразу. В тот день мы вчетвером сидели на заросшем травой берегу у крепостного рва, заполненного водой, и предавались безделью, точно беспечные дети. Июльское солнце безжалостно пекло, обширные пастбища вокруг замка затянуло жарким дрожащим маревом; даже пчелы стали какими-то ленивыми и еле жужжали, перелетая с цветка на цветок, а то вдруг и вовсе замолкали, точно опьянев от цветочного нектара. Мы выбрали местечко в глубокой тени, которую отбрасывала самая высокая из крепостных башен; иногда во рву слышался всплеск, и по зеркальной поверхности воды расплывались круги — это кормились водившиеся там карпы.

Надвинув на глаза свою шапчонку, Жанна растянулась на траве и, как мальчишка, время от времени шлепала рукой по воде. Рядом с нами стояла большая корзина с наполовину готовыми рубашками для бедных детишек из ближайшего к нам селения Камбре; эти рубашки нам полагалось подшить, однако фрейлины, как правило, вообще избегали любой работы, а Жанна шить и вовсе не умела. Я же, прихватив с собой колоду драгоценных игральных карт, принадлежавших моей двоюродной бабушке, лениво перемешивала их, то рассыпая, то снова собирая и рассматривая картинки. Наконец Жанна очень просто произнесла:

— Я знала, что призвана Господом. И знала, что Он защитит меня, потому и не ведала страха. Даже во время самых жестоких сражений. Он предупреждал меня, что я буду ранена, но не почувствую боли, а потому я была уверена, что так или иначе смогу продолжить бой. Я ведь в тот день заранее, еще до начала битвы сообщила своим людям, что буду ранена. Я просто знала и все.

— И ты действительно слышишь голоса? — не удержалась я.

— А ты?

Ее встречный выпад прозвучал настолько неожиданно и резко, что обе фрейлины тут же обернулись и уставились на меня. И я почувствовала, что краснею под их взглядами, словно испытывая некий стыд.

— Я — нет!

— А что же ты тогда слышишь?

— Не понимаю, что ты имеешь в виду!

— Что же ты тогда слышишь? — спокойно повторила Жанна; она явно не сомневалась: каждый человек способен слышать что-нибудь этакое.

— Ну, это не совсем голоса… — нехотя промямлила я.

— А что?

Я огляделась: мне казалось, что даже рыбы поднялись на поверхность и теперь нас подслушивают.

— Перед смертью кого-нибудь из членов семьи порой я слышу какие-то звуки, — сказала я. — Особые звуки.

— Правда? — удивилась Элизабет, одна из бабушкиных фрейлин. — И что же это за звуки? А я и не догадывалась! Может, и я могу эти звуки услышать?

— Ты не из моего Дома! — с раздражением бросила я. — И разумеется, ты их слышать не можешь! Для этого нужно быть потомком… В общем, это не для твоих ушей! Если честно, ты и слушать-то меня сейчас не должна. Да и мне не следовало бы при тебе это обсуждать.

— Так что же это за звуки? — прервала меня Жанна.

— Похожи на пение, — отозвалась я и заметила, что она понимающе кивнула, словно знала, о чем речь, словно и сама тоже слышала некое «пение».

— Говорят, это пение Мелюзины, первой хозяйки Дома Люксембургов, — шепотом прибавила я. — Она была водной богиней, но вышла из вод и обвенчалась с самим первым герцогом Люксембургским, однако обычной смертной женщиной стать так и не сумела. Говорят, она всегда возвращается и оплакивает смерть своих детей.

— А когда ты впервые ее услышала?

— Ночью, когда умерла моя маленькая сестренка. Я услышала что-то непонятное и отчего-то сразу догадалась: это она, Мелюзина!

— А как ты догадалась об этом? — не выдержала Элизабет, хоть и боялась, что я могу вообще запретить ей участвовать в этой беседе.

— Просто поняла, и все, — пожала я плечами. — Словно мне давно был знаком ее голос. Словно я всегда знала, что так может петь только она.

— Да, это правда, — кивнула Жанна; она улыбнулась, будто подтверждая, что есть такие истины, объяснить которые невозможно. — Все само собой сразу становится понятно. Но почему ты была уверена, что это пение от Бога, а не от дьявола?

Ответила я не сразу. Любые вопросы религиозного содержания полагалось задавать либо своему духовнику, либо, в крайнем случае, матери или бабушке. Но пение Мелюзины, та непонятная дрожь, что охватывала меня при звуках ее голоса и ознобом пробегала по спине, моя способность видеть порой невидимое, некий промельк, тут же исчезающий в пространстве, зыбкое светло-серое пятно в сумеречном полумраке, фантом, сон, который запоминался так отчетливо, что забыть его было невозможно, как, впрочем, невозможно и объяснить — все это было настолько тонкой материей, что обозначить ее словами я была просто не способна. Как я могла спрашивать, если даже нужных фраз для выражения чувств подобрать не могла? Еще страшнее были бы для меня чьи-то неуклюжие попытки не только облечь в слова эти загадочные явления, но и заняться их толкованием. С тем же успехом я могла бы попытаться навечно удержать в сложенных лодочкой ладонях зеленоватую воду из крепостного рва.

— Я никогда никого не спрашивала об этом, — наконец вымолвила я. — Ведь я не знаю даже, как это назвать. Это сродни тому чувству, которое возникает иногда, когда войдешь в комнату, совершенно тихую и пустую, и тобой сразу овладеет полная уверенность, что там кто-то есть. Ты не можешь этого ни услышать, ни увидеть, ни понять; тебе просто известно, что это так. Лучше я, пожалуй, не опишу. Но я никогда не считала эту свою особенность ни даром Господним, ни происками дьявола. Просто со мной это порой случается.

— А те голоса, что слышу я, исходят от Бога! — уверенно заявила Жанна. — Мне это точно известно. И если бы было иначе, я бы совсем запуталась.

— А будущее ты умеешь предсказывать? — обратилась ко мне Элизабет с каким-то детским восхищением в глазах.

Мои пальцы невольно стиснули карточную колоду.

— Нет, — помотала я головой. — Кстати, эти карты никакого будущего не предсказывают, они только для игры. Это самые обыкновенные игральные карты. Да и я ничего такого не умею. Бабушка никогда бы не позволила мне заниматься подобными вещами.

— Ой, а попробуй мне что-нибудь предсказать!

— Но это же игральные карты! — возразила я. — Да и я не гадалка.

— А ты просто вытащи одну карту и скажи мне, что она означает, — настаивала Элизабет. — И для Жанны то же самое. Может, мы узнаем, что с ней будет дальше? Тебе ведь и самой интересно, правда?

— Только учти, эти карты ничего не значат, — заметила я, поворачиваясь к Жанне. — Я принесла их, только чтобы поиграть.

— Они очень красивые! — восхитилась она. — Меня при дворе учили играть в карты. Те тоже были яркие, вроде этих.

Передавая ей колоду, я предупредила:

— Аккуратно, они очень дорогие.

Пока она тасовала карты своими мозолистыми руками, я довольно ревниво следила за этим и продолжала:

— Демуазель показала мне эти карты, когда я была еще совсем маленькой, объяснила, как называется та или иная картинка, и научила разным играм. Она и теперь позволяет мне иногда брать их, ведь я очень люблю в них играть. Но я дала ей честное слово, что буду обращаться с ними очень бережно.

Жанна тут же вернула мне колоду, и я с готовностью протянула за ней руку, но при всей нашей осторожности одна из плотных тяжелых карт все-таки выпала из колоды на траву рубашкой вверх.

— Ох, извини! — воскликнула Жанна и быстро подхватила карту.

И вдруг по спине у меня пробежал холодок, а в ушах раздался тихий шепот. Луг передо мной, на котором коровы в тени дерева махали хвостами, прогоняя надоедливых мух — все это как бы отодвинулось от меня, и я вместе с Жанной оказалась отгороженной от реальной жизни некими тонкими стенками, точно угодив внутрь стеклянного сосуда, а может, и в иной мир.

— Ты бы все-таки взглянула, что там, на этой карте, — услышала я собственный голос и с изумлением поняла, что обращаюсь к Жанне.

Она посмотрела на карту, и глаза ее слегка расширились от удивления. Показав мне яркую картинку, она спросила:

— И что это значит?

На карте был изображен человек в голубой ливрее, подвешенный вниз головой за одну ногу; вторая нога была слегка согнута, и ее большой палец касался второй, вытянутой ноги; было такое ощущение, словно человек танцует в воздухе, повиснув вверх тормашками. Руки его были соединены за спиной, как во время поклона. Мы обе обратили внимание на то, как весело разлетаются его синие волосы, как радостно он улыбается, болтаясь вот так, вниз головой.

— «Le Pendu»,[3] — прочла Элизабет. — Какой ужас! Что это означает, Жакетта? Ведь это же не значит, что…

Она осеклась.

— Это вовсе не значит, что тебя повесят, — быстро сказала я Жанне. — Даже не думай об этом. Повторяю: это просто игральные карты, не стоит обращать внимание на подобные глупости.

— Но все-таки что-то она, наверное, значит? — снова встряла Элизабет, хотя сама Жанна молчала, будто это вовсе не она вытащила карту, будто это была не ее судьба, будто она и не стремилась выяснить свое будущее, которое теперь я пыталась загладить.

— Посмотри, вместо виселицы здесь два живых деревца, — не сдавалась я, тщетно пытаясь изобразить беспечность под пытливым взглядом серьезных карих глаз Жанны. — Живые деревья — это символ весны, обновления, жизни, но только не смерти! И потом, это именно два дерева, человек между ними обретает равновесие, пребывает словно в центре воскресения из мертвых…

Жанна молча кивнула, а я все говорила:

— Деревья ласково склоняются к нему, и вид у него совершенно счастливый. И взгляни: он повешен не за шею, чтобы наверняка погибнуть, а всего лишь за ногу. Если б он захотел, то легко дотянулся бы до узла и развязал его. Понимаешь? Он мог бы освободиться, стоило только пожелать.

— То есть он не желает? — вставила Элизабет. — Болтается на веревке, как какой-то циркач-акробат. Что же это все-таки значит?

— То, что он по своей воле принял такую позу, сам разрешил, чтобы его вот так подвесили за ногу.

— Жертва живая, — медленно промолвила Жанна, имея в виду жертву Христову за грехи человеческие и во имя спасения людей.

— Он же не распят, — быстро возразила я, борясь с ощущением, что каждое мое слово может привести к описанию еще одной формы смерти. — Это ничего не значит!

— Да, ничего не значит, — подтвердила Жанна. — Это всего лишь игральные карты, мы просто в них играем. И карта очень красивая; Повешенный кажется счастливым. Наверное, он выглядит так потому, что его повесили вверх тормашками весной. Хочешь, я научу тебя играть в подкидного дурака? У нас в Шампани часто в это играют.

— Конечно, хочу, — согласилась я и протянула руку, чтобы взять у нее колоду, однако она не отдавала, продолжая смотреть на карту.

— Честное слово, это ничего не значит! — снова попыталась убедить я.

Улыбнувшись мне своей ясной честной улыбкой, она ответила:

— Мне достаточно хорошо известно, что это значит.

— Ну что, поиграем?

Выхватив колоду, я принялась тасовать карты, и вдруг одна из них перевернулась картинкой вверх прямо у меня в руках.

— Вот теперь выпала хорошая карта, — заметила Жанна. — «Колесо Фортуны».

— Да, это «Колесо Фортуны», — подтвердила я, подавая ей карту. — Оно может либо поднять человека невероятно высоко, либо сбросить в глубокую яму. А стало быть, следует равнодушно принимать и победы, и поражения, ибо все это следствия поворота колеса Фортуны.

— У меня на родине крестьяне используют особый знак, изображая это колесо, — усмехнулась Жанна. — Когда в их жизни случается что-то или очень хорошее, или очень плохое — ну там, кто-то богатое наследство получит или, допустим, дорогую корову потеряет, — они указательным пальцем рисуют в воздухе круг. — Жанна изобразила круг в воздухе и прибавила: — А потом еще кое-что говорят.

— Заклинание произносят? — спросила я.

— Не то чтобы заклинание… — коварно улыбнулась она.

— А что же?

Она захихикала.

— Они произносят только одно слово: merde.[4]

Это было так неожиданно и так смешно, что я чуть не упала навзничь от смеха.

— Что? Что она сказала? — засуетилась молоденькая Элизабет.

— Да так, ничего особенного, — успокоила я, хотя Жанна все еще хохотала. — Просто на родине у Жанны люди справедливо считают, что все на свете рано или поздно превращается в прах и, поскольку с этим ничего не поделаешь, единственное, что остается человеку, — это научиться равнодушию.

Будущее Жанны буквально висело на волоске, впрочем, как и ее жизнь. И я все чаще вспоминала ту карту с «Повешенным». Все мои ближайшие родственники — мой отец граф Пьер де Сен-Поль, мой дядя Луи де Люксембург и второй мой дядя, более всех мною любимый, Жан де Люксембург — были союзниками англичан. Отец писал из нашего замка Сен-Поль своему брату Жану, приказывая ему как глава семьи незамедлительно выдать Жанну англичанам. Но моя двоюродная бабушка, демуазель де Люксембург, воспротивилась этому и настояла на том, чтобы мы обеспечили нашей гостье безопасность. Дядя Жан колебался.

Англичане настойчиво требовали выдать «ведьму и преступницу», а поскольку в тот момент именно англичане распоряжались почти на всей территории Франции, тогда как остальной ее частью правил их союзник герцог Бургундский, то обычно все происходило в полном соответствии с их чаяниями. Надо заметить, английские солдаты прямо на поле боя падали на колени и со слезами радости благодарили Господа за то, что Орлеанская Девственница наконец-то попала в плен. Они не сомневались: теперь французская армия мгновенно превратится в испуганную толпу, и ее разрозненные отряды разбредутся в разные стороны, как, собственно, и было, пока эту армию не возглавила Жанна д'Арк.

Герцог Бедфорд, английский регент во Франции, правивший почти всем севером страны, каждый день слал письма моему дяде, призывая его хранить верность английской короне, взывая к их давней дружбе и даже предлагая денег. Мне нравилось наблюдать за английскими гонцами, которые являлись к нам верхом на отличных лошадях, одетые в роскошные ливреи герцога, этого знатнейшего представителя королевского семейства.[5] Все говорили, что герцог — великий человек и любим народом, что во Франции он занимает высочайшее положение и может оказаться весьма опасным врагом для тех, кто с ним не согласен. Однако пока что мой дядя слушался своей тетки, демуазель де Люксембург, и нашу пленницу англичанам не отдавал.

Мой дядя ждал, что Жанну затребует французский двор — в конце концов, именно ей король был обязан своим восхождением на престол, — но Карл VII и его придворные хранили странное молчание даже после того, как мой дядя письменно сообщил им, что Орлеанская Девственница у него и готова вернуться ко двору, чтобы вновь служить в королевской армии. Было очевидно: если Жанна д'Арк опять возглавит армию и выступит против англичан, то французы легко смогут одержать над ними победу. Дяде казалось, что король уплатит целое состояние, лишь бы заполучить ее обратно.

— Она не нужна им, — втолковывала ему моя двоюродная бабушка, когда они вместе ужинали в ее покоях.

Перед этим был торжественный обед, устроенный в парадном зале, где присутствовали все придворные и слуги. Там они оба, бабушка и дядя, сидели во главе стола в окружении дядиных приближенных, пробовали различные блюда, а затем отсылали их тем, кому хотели выразить свое особое расположение. Теперь они решили поужинать спокойно и удобно устроились в гостиной бабушки за маленьким столиком у камина. Прислуживали им бабушкины личные слуги, я же вместе с еще одной фрейлиной присматривала за действиями слуг, по мере надобности подзывала их к столу, а в промежутках стояла поодаль, скромно сложив руки и делая вид, что ничего не слышу. Разумеется, все это время я только и делала, что слушала.

— Благодаря Жанне этот мальчишка Шарль[6] превратился в мужчину! — воскликнула бабушка. — Ведь он был полным ничтожеством, пока она не явилась к нему со своими видениями и пророчествами, а после сделала его королем. Это ведь она доказала дофину, что необходимо отстаивать свои права на наследство. Это она создала армию из жалкой кучки его сторонников, поистине победоносную армию. Если бы французы следовали ее советам так же, как она — своим «голосам», они бы давно уже изгнали англичан со своей земли на их туманные острова и мы навсегда бы от них избавились.

— По-моему, ты не права, дорогая тетушка, — возразил ей дядя с улыбкой. — Эта война продолжается уже почти столетие.[7] Неужели ты действительно думаешь, что она может закончиться из-за того, что одна девушка из богом забытых мест вняла каким-то «голосам»? Нет, прогнать англичан ей не под силу. Да они бы никогда отсюда и не ушли; и, полагаю, никогда не уйдут. Эти земли принадлежат им по праву — и по праву наследования, и по праву победителя. Им нужно всего лишь достаточно мужества и силы, чтобы удержать их, и уж герцог Джон Бедфорд сумеет об этом позаботиться.

Дядя бросил взгляд на пустой бокал, и я, слегка щелкнув пальцами, велела слуге налить ему еще красного вина. Для этого я на шаг приблизилась к столу и осторожно держала бокал, пока слуга наполнял его вином, затем аккуратно поставила на стол. Это были драгоценные хрустальные бокалы; денег у моего дяди всегда хватало, а бабушка признавала все только самое лучшее.

— Английский король, — продолжал дядя, — возможно, еще толком не вышел из детского возраста,[8] но это не имеет никакого значения для безопасности его страны, ведь его дядя, Джон Бедфорд, верен ему и твердой рукой распоряжается здесь, а другой его дядя, герцог Глостер, который также хранит ему верность, отлично правит в Англии. У Бедфорда хватает и мужества, и союзников,[9] чтобы успешно руководить большей частью французской территории, и я считаю, что англичане будут оттеснять дофина все дальше на юг, к самому побережью, пока не загонят его в воду. Для этой Девственницы ее лучшие времена позади, хотя одержанные ею победы и впрямь замечательны; и все-таки именно англичане в конце концов выиграют эту войну и сумеют удержать завоеванные земли; те же, кто некогда присягнул их противникам, будут вынуждены преклонить перед английским королем колено и поклясться верно ему служить.

— А я не согласна с тобой, — твердо произнесла моя бабушка. — Англичане смертельно боятся ее. Они говорят, что она непобедима.

— Больше уже нет, — заявил дядя. — Ты ведь и сама видишь: она в плену, и двери ее тюрьмы что-то не собираются распахиваться сами собой. Теперь все знают, что она смертна. Англичане наблюдали, как у стен Парижа стрела пронзила ей бедро, а французское войско тут же отступило, бросив ее на произвол судьбы. Французы, оставив ее в полном одиночестве, сами дали англичанам понять, что Жанну можно низвергнуть.

— И все-таки ты не отдашь ее англичанам! — отрезала бабушка. — Для нас это стало бы вечным бесчестьем и в глазах Господа, и в глазах людей.

И дядя, склонившись к ней, как-то особенно задушевно спросил:

— Неужели ты так близко к сердцу принимаешь эту историю? Ты действительно считаешь ее кем-то значительным, а не простой шарлатанкой? Не обычной деревенской девчонкой, болтающей всякую чепуху о «голосах»? Да я легко найду тебе еще с полдюжины таких, как она!

— Ты легко найдешь даже дюжину тех, кто с пеной у рта доказывает, что они такие же, как Жанна, — кивнула бабушка. — Только ни одной такой, как она, среди них не будет. Я не сомневаюсь: эта девушка особенная. Я действительно в этом уверена, дорогой племянничек. Я всем своим нутром это чую.

Дядя помолчал немного, понимая, что с мнением и необычайной интуицией моей бабушки стоит считаться, хоть она и всего-навсего женщина.

— У тебя что, было видение? — поинтересовался он. — Ты предчувствуешь, что удача будет на ее стороне? Ты что-то знаешь?

Бабушка ответила не сразу, она явно колебалась. Наконец, тряхнув головой, быстро сказала:

— Пожалуй, ничего особенного мне выяснить не удалось. И все же я требую, чтобы мы защитили ее!

Не желая ей перечить, дядя снова помолчал. Все-таки перед ним была демуазель де Люксембург, глава нашего семейства. Герцогский титул после ее смерти предстояло унаследовать моему отцу; но помимо титула у нее были также огромные земельные владения, и она могла завещать их любому, кого выберет сама. Мой дядя Жан был ее любимым племянником, а потому имел вполне определенные надежды на наследство, так что обижать тетку ему совсем не хотелось.

— Французам придется заплатить за нее немалую цену, — заметил он. — Но в мои намерения подобные траты не входят. Она, безусловно, стоит королевского выкупа. И при дворе это отлично понимают.

— Я непременно напишу дофину, — отозвалась бабушка. — Полагаю, что вскоре он выкупит ее. Что бы там ни говорили его советники, ко мне он пока прислушивается, хотя фавориты и гоняют его, точно сорванный с дерева листок. Но во-первых, я его крестная мать, а во-вторых, это вопрос чести. Всем, что у него теперь есть, он обязан этой девушке.

— Отлично. Только сделай это немедленно. Англичане проявляют нетерпение, а мне нежелательно обижать герцога Бедфорда. Он человек могущественный и справедливый. И он самый лучший правитель для Франции, на какого только можно было рассчитывать. По-моему, если б он еще и французом был, вся страна его бы попросту обожала.

— Да, — рассмеялась бабушка, — но он, к сожалению, не француз! Он английский регент, и лучше бы ему вернуться на свой болотистый остров, к своему маленькому племяннику, который, бедняжка, вынужден править тамошним королевством. Пусть бы Бедфорд навел порядок у себя на родине, а нас бы оставил в покое и позволил нам самим править Францией.

— Нам самим? — с изумлением повторил мой дядя, словно намереваясь выяснить, действительно ли бабушка считает, что нашему семейству, которое и без того правило полудюжиной графств и пребывало в родстве с императорами Священной Римской империи, неплохо бы также прибрать к рукам и французский трон.

Улыбнувшись, бабушка храбро подтвердила:

— Да, именно нам!

На следующий день мы с Жанной отправились в маленькую часовню на территории нашего замка, вместе преклонили колени перед алтарем, и она почти час истово молилась, низко опустив голову. Когда явился священник, Жанна приняла из его рук святое причастие. Я вышла и ждала за церковью. Из всех известных мне людей только Жанна каждый день ходила к причастию — точно к завтраку. Даже моя мать, строже многих исполнявшая церковные предписания, и то причащалась лишь раз в месяц. Затем мы вместе вернулись в покои моей бабушки; мы постоянно смеялись, поскольку за ноги нам то и дело цеплялись разбросанные по полу травы. Особенно веселило Жанну, когда в дверях я была вынуждена низко наклонять голову из-за моего высоченного головного убора, который не помещался в наши узкие и, главное, низкие дверные проемы.

— Это очень красиво, — указала она на мой убор, — но я бы ни за что не согласилась носить на голове такую штуку.

Будучи иного мнения, я остановилась, желая показать всю красоту своих одежд. Я даже покружилась перед ней в яркой полосе света, падавшей из узкого, как бойница, окна. По-моему, мои наряды были просто великолепны: темно-синяя верхняя юбка, ярко-бирюзовая нижняя, на талии тугой широкий пояс, а на голове высокий конической формы головной убор, с вершины которого ниспадает бледно-голубая вуаль, замечательно подчеркивающая чудесный оттенок моих светлых волос. Я раскинула руки в стороны, демонстрируя Жанне красивые треугольные рукава, по краю изящно расшитые золотой нитью; я и подол чуточку приподняла — пусть видит мои прелестные алые туфельки из мягкой кожи со вздернутыми кверху носками.

— Но ведь в таком платье невозможно ни работать, ни ездить верхом, ни даже просто бегать, — сказала Жанна.

— А оно и не предназначено ни для работы, ни для верховой езды, ни для шумных игр, — рассудительно ответила я. — Оно нужно, чтобы другим себя показать. Оно словно сообщает всему миру: я молода, хороша собой и готова для замужества, а отец мой настолько богат, что я украшаю рукава золотой вышивкой и ношу драгоценную шелковую вуаль. Этот наряд также свидетельствует о моем благородном происхождении, ведь, в отличие от бедных девушек, я даже зимой могу ходить в шелке и бархате, а не в грубой шерсти.

— А я бы ни за что в таком наряде не вышла на люди!

— А тебе бы и не разрешили так выйти! — тут же весьма нелюбезно парировала я. — Ты должна одеваться в соответствии со своим положением в обществе, подчиняться закону и носить вещи коричневых и серых тонов. Неужели ты и впрямь думала, что достигла таких высот, чтобы позволить себе мантию с горностаем? Или, может, ты хочешь получить обратно свой золотой плащ? Говорят, во время боя ты выглядела не хуже любого рыцаря и одевалась как благородные господа. Говорят, ты очень любила свое красивое знамя и блестящее оружие, но больше всего ты любила свой золотой плащ. Значит, не врут: ты виновна в грехе тщеславия!

Жанна вспыхнула и попыталась защититься:

— Меня должны были видеть все! Ведь я возглавляла армию.

— И непременно в золоте?

— Я обязана почитать Господа.

— Ну, по крайней мере, тебе точно нельзя иметь такой головной убор, как у меня, даже если ты и облачишься в женское платье, — произнесла я примирительным тоном. — Тебе придется надевать что-нибудь поскромнее, как и подобает фрейлинам, но ничего столь же высокого и, если честно, столь же неуклюжего. Это будет просто аккуратный чепчик, прикрывающий волосы. А под платьем ты могла бы по-прежнему носить свои сапожки и продолжать сколько угодно ходить пешком и даже бегать. Может, все же примеришь платье? Тогда тебя уже никто не сможет обвинить в том, что ты нарушаешь закон и носишь мужскую одежду. Это ведь признак ереси — когда женщина одевается как мужчина. Зачем тебе рисковать? Почему бы просто не сменить наряд, чтобы твоим врагам не в чем было тебя упрекнуть? Давай наденем хотя бы самое простенькое платье, а?

Она упрямо помотала головой.

— Я дала обет. Обет Господу нашему. И когда король потребует явиться, я должна быть готова вновь вскочить на коня и во всеоружии помчаться к нему на помощь. Я просто солдат, Жакетта, солдат, получивший временную передышку, а не фрейлина твоей бабушки. И одеваться я буду как солдат. Я знаю: вскоре мой король опять призовет меня; возможно, даже завтра…

Я быстро оглянулась. Какой-то мальчишка-паж, несший кувшин с горячей водой, находился от нас достаточно близко и наверняка все слышал. Я выждала, когда он поклонится нам и удалится, и прошептала:

— Тише, тебе не следует даже называть его королем.

Она рассмеялась; на ее лице было написано полное бесстрашие.

— Это ведь я привела его в Реймс, где его и короновали; я стояла там под своим знаменем, когда его помазали на царство; я была первой свидетельницей, как он в королевской короне вышел к своим подданным. Разумеется, он — коронованный король Франции и помазанник божий!

— Англичане вырвут язык любому, кто так скажет, — предупредила я. — Это на первый раз. А если они во второй раз услышат от тебя подобные заявления, то выжгут тебе на лбу клеймо, на всю жизнь изуродовав. Английский король Генрих Шестой — вот кого следует называть также и королем Франции; а тот, кого ты назвала королем, носит титул всего лишь дофина; так его и нужно называть и никак иначе.

Жанна снова рассмеялась и с неподдельным весельем воскликнула:

— Его даже французом называть нельзя! Ваш великий герцог Бедфорд считает, что его нужно называть арманьяком.[10] Однако великий герцог Бедфорд прямо-таки дрожал от страха и метался по всему Руану, собирая войско, когда я стояла под стенами Парижа с французской армией — да, я не собираюсь молчать, именно с французской! — дабы отвоевать нашу столицу для нашего короля, для нашего французского короля! И ведь Париж нам тоже почти удалось взять!..

Я в ужасе зажала уши руками.

— Не желаю тебя слушать! Ты не должна это произносить! Меня же высекут, если я стану тебя слушать!

Опомнившись, она тут же схватила меня за руки и с виноватым видом промолвила:

— Ах, Жакетта, прости! Я вовсе не хочу навлечь беду на твою голову. Обещаю, что больше ничего такого тебе говорить не стану. Но и ты должна понять: я совершила нечто куда более значительное, чем просто призвала людей выступить против власти англичан. Моя армия использовала против них и стрелы, и пушки, и стенобитные орудия, и ружья. Англичан вряд ли волнуют мои речи и мужские штаны, которые я ношу. Дело не в этом. Ведь я нанесла им не одно поражение, и я доказала всем, что они не имеют права распоряжаться моей страной. Та армия, которую я собрала и возглавила, несколько раз подряд одержала над ними неоспоримую победу.

— Надеюсь, им никогда не удастся захватить тебя в плен, а потом допрашивать, задавая тебе коварные вопросы. Иначе, конечно, они вспомнят и о твоих речах, и о твоих призывах, и о выпущенных против них стрелах, и о твоих пушках, которые стреляли по их войскам.

Жанна слегка побледнела — видимо, представив себе подобную перспективу, — и тихо ответила:

— Я тоже на это надеюсь. Но на все воля Божья. Господь милосерден; надеюсь, Он избавит меня от этого.

— Моя двоюродная бабушка сейчас как раз пишет письмо дофину, — почти шепотом поведала я ей. — Они с дядей вчера вечером обсуждали это. Она обещала написать дофину и убедить его уплатить за тебя выкуп. И тогда мой дядя сможет передать тебя фр… арманьякам.

Она благодарно склонила голову, бормоча молитву, а потом с твердой уверенностью заявила:

— Мой король непременно пошлет за мной! Да, он пошлет за мной, призовет меня к себе, и мы продолжим нашу благородную войну.

В августе стало еще жарче; бабушка каждый день после полудня удалялась в свои покои и отдыхала; легкий шелковый полог ее кровати специально сбрызгивали лавандовой водой. В спальне у нее было тихо; сквозь щели закрытых ставень на каменный пол падали полоски солнечного света. Бабушка любила, когда я читала ей; она слушала меня, лежа с закрытыми глазами и скрестив руки под грудью на высокой линии талии, и в такие минуты казалась мне похожей на посмертное изваяние, украшавшее надгробие в окутанном сумраком богатом склепе. Отложив в сторону высокий двурогий головной убор, который она всегда носила, бабушка распускала свои длинные, густо пронизанные сединой косы, и они свободно рассыпались по прохладным вышитым подушкам. Она часто давала мне книги из своей библиотеки, повествовавшие о великой романтической любви, о трубадурах и прекрасных дамах, заблудившихся в густом, непроходимом лесу. А однажды она протянула мне книгу и велела:

— Почитай мне.

Это была рукописная копия на старофранцузском языке, и читала я медленно, с трудом разбирая незнакомое написание слов. Читать мешали и иллюстрации на полях, точно побеги шиповника опутавшие весь текст; кроме того, писец, тщательно копировавший каждую букву, обладал чрезвычайно витиеватым почерком, что также затрудняло понимание. Однако постепенно сюжет истории прояснился. В книге говорилось о том, как некий рыцарь, заблудившись в темном лесу, вдруг услышал плеск воды и тронулся на этот звук, желая утолить жажду. На залитой лунным светом поляне он увидел белый мраморный бассейн, журчащий фонтан и купальщицу — неописуемо прекрасную женщину с кожей белее мрамора и волосами темнее ночного неба. Рыцарь, разумеется, тут же в нее влюбился, как и она в него, и отвез ее в замок. Красавица согласилась выйти за него замуж, но с одним условием: каждый месяц он должен давать ей возможность вдоволь плавать, причем в полном одиночестве.

— Ты знаешь эту историю? — спросила бабушка на следующий день. — Тебе отец рассказывал ее?

— Что-то такое слышала, — осторожно отозвалась я.

Мне было известно, как часто бабушка сердится на моего отца, и я не была уверена, нужно ли сообщать ей, что я давно знакома с этой легендой об основании нашего Дома и его знаменитой прародительнице.

— Ну, так сейчас ты прочтешь подлинную историю Мелюзины.[11] — Бабушка снова закрыла глаза. — Тебе пора ее знать. Продолжай.

Итак, молодые супруги были очень счастливы. К ним в гости съезжались со всех концов света. И дети у них родились очень красивые, особенно девочки; мальчики, правда, получились какие-то странные, немного диковатые.

— Сыновья… — прошептала бабушка, словно беседуя сама с собой. — Ах, если бы женщина могла по собственному желанию рожать сыновей! Если б только они могли получаться такими, каких она сама хочет!

Шли годы, но супруга рыцаря ничуть не теряла былой красоты, и ее мужа все сильнее начало разбирать любопытство. И вот однажды он не сумел воспротивиться порыву: чтобы выведать тайну ее уединенных купаний, он прокрался в купальню и стал подсматривать за своей женой…

Бабушка подняла руку, останавливая меня, и задала вопрос:

— Тебе известно, что он там увидел?

С трудом оторвавшись от текста, я подняла голову, придерживая пальцем ту страницу, где на картинке был изображен мужчина, подглядывающий в щель в стене купальни, и прекрасная женщина, густые волосы которой змеями вились по белым плечам; вода так и сверкала, так и переливалась, увлажняя ее тело… покрытое крупной чешуей!

— Она что, была рыбой? — прошептала я.

— Нет, просто существом не из нашего мира, — спокойно пояснила бабушка. — Она пыталась жить как обыкновенная женщина; однако некоторые женщины не созданы для этого. Она очень старалась, следовала принятым в обществе ее мужа обычаям; но некоторым женщинам такой путь заказан. Наш мир — это мир мужчин, Жакетта, он принадлежит мужчинам, а некоторые женщины просто не способны вечно маршировать под аккомпанемент мужских барабанов. Ты понимаешь меня?

Разумеется, я ничего не понимала. Я была еще слишком юна и даже не догадывалась, что мужчина и женщина могут очень любить друг друга, их сердца могут биться в унисон, но в то же самое время для обоих очевидно, как сильно, как безнадежно сильно они отличаются друг от друга.

— Ну, это неважно. Продолжай. Уже скоро конец.

В общем, супруг не смог вынести того, что открылось: оказывается, его жена является неким странным и совершенно чуждым миру людей существом. А она не могла простить ему того, что он шпионил за ней. И ушла от него, взяв с собой прекрасных дочерей; он же остался жить один с сыновьями, его сердце было разбито. Но когда он был уже на пороге смерти, красавица Мелюзина — то ли русалка, то ли водная богиня — вернулась к нему, и он услышал, как горько она оплакивает детей, которых потеряла, его, своего мужа, которого любила по-прежнему, и тот мир, в котором так и не нашлось для нее места. Отныне плач Мелюзины раздавался каждый раз, когда предстояло умереть кому-то из ее рода.

Когда я закрыла книгу, в комнате надолго воцарилась тишина. Я даже подумала, что бабушка уснула. Однако это было не так; она вдруг негромко произнесла:

— С тех пор некоторые женщины в нашей семье и обладают даром предвидения. А кое-кто из них унаследовал от Мелюзины и прочие способности, дарованные силами иного мира, того, в котором живет она сама. Некоторые из нас поистине не только ее дочери, но и ее наследницы.

Я затаила дыхание и даже вздохнуть боялась — так сильно мне хотелось, чтобы бабушка еще что-нибудь рассказала.

— Как ты думаешь, Жакетта, ты можешь быть одной из ее наследниц?

— Да, это возможно, — пробормотала я. — И очень надеюсь, что это так и есть.

— В таком случае ты должна внимательно слушать, — мягко посоветовала мне бабушка, — слушать безмолвие, наблюдать за пустотой. И всегда быть настороже. Мелюзина легко меняет обличья; подобно ртути, она способна переливаться из одной формы в другую. Ты можешь столкнуться с ней где угодно, она переменчива, как речная вода. Но когда ты сама пожелаешь ее встретить, то, вполне возможно, увидишь лишь собственное отражение в воде озера или ручья, и сколько бы ты ни напрягала зрение, пытаясь разглядеть ее в зеленоватой глубине водоема, больше ты ничего не увидишь.

— Станет ли она моим учителем? Согласится ли руководить мной?

— Ты сама должна стать себе учителем. Но возможно, ты услышишь ее, если, конечно, она захочет с тобой говорить. — Бабушка помолчала и махнула рукой в сторону обширного шкафа в изножии кровати. — Подай-ка мою шкатулку с драгоценностями.

Открыв скрипучую дверцу, я обнаружила внутри, рядом с роскошными платьями, большой деревянный ларец, завернутый в полупрозрачную напудренную шелковую ткань. Я вытащила его и принесла бабушке. Внутри оказалось множество ящичков, и в каждом находились несметные сокровища.

— Загляни в самый маленький ящичек, — велела она.

Там лежал бархатный кошелечек. Развязав украшенные кисточками шнурки, я встряхнула его, и мне в ладонь упал тяжелый золотой браслет, с которого свисало сотни две крошечных амулетов самой различной формы. Я успела заметить овечку, лошадь, звезду, ложку, кнут, ястреба, шпору…

— Когда понадобится узнать что-нибудь очень-очень важное, выбери два или три амулета, те, которые соответствуют задуманному. Ты все их видишь перед собой. Каждый из выбранных амулетов привяжи к леске или шнурку и опусти в ближайшие к дому реку или ручей, пение воды в которых ты слышишь по ночам, когда все вокруг затихает. Пусть амулеты остаются там до новолуния. Затем обрежь все лески, кроме одной, и, потянув за нее, вытащи амулет из воды. Так откроется твое будущее. Река даст тебе ответ. Река скажет, как именно ты должна поступить.

Я кивнула. Браслет у меня на ладони казался очень холодным и тяжелым. Значит, каждый крошечный амулет — это выбор; каждый дает возможность обрести ясный ответ или же связан с напрасным ожиданием в случае ошибки.

— А когда захочешь что-то получить или совершить, пойди на берег реки и прошепчи ей свое желание, как произносят молитву. А если решишь кого-то проклясть, напиши проклятье на листке бумаги, сверни из него маленький кораблик и пусти плыть по реке. Река — вот твоя главная союзница, твой друг, твоя хозяйка. Ты поняла меня?

Я снова кивнула, хотя по-прежнему мало что понимала.

— Но когда кого-нибудь проклинаешь… — бабушка помолчала и вздохнула, словно очень устала, — будь особенно осторожна с выражениями, Жакетта. Старайся четко определить свою цель и конкретного человека; ты должна быть абсолютно уверена, что проклинаешь именно того, кого нужно. Слово проклятия подобно пущенной стреле, оно может пролететь мимо цели и поразить невинного. Имей в виду, мудрые колдуньи очень редко прибегают к наложению проклятия.

Меня пробрал озноб, хотя в комнате было очень жарко.

— Я непременно научу тебя и кое-чему еще, — пообещала бабушка, — это по праву твое наследие, ведь ты старшая девочка в нашей семье.

— Неужели мальчики ничего этого не знают? Даже мой брат Луи?

Чуть приподняв веки, бабушка лениво на меня посмотрела и улыбнулась.

— Мужчины правят тем миром, который очевиден. Как только что-то становится им известно, они прибирают это к рукам. Все новое они тут же присваивают. Они подобны алхимикам, которые заняты поисками законов мироздания, однако сами же утаивают от всех эти законы. Все, что они открывают, они сразу и прячут, не желая, чтобы это становилось всеобщим достоянием. Они пытаются придать знаниям ту же крайне эгоистичную форму, которая свойственна им самим. И что остается нам, женщинам? Только царство неведомого.

— Но разве женщины не могут играть в нашем мире главенствующую роль? Вот ты, например, бабушка. А Иоланду Арагонскую и вовсе называют «королевой четырех королевств».[12] Может, и я тоже буду править великими государствами, как ты и она?

— Может, и будешь. Но предупреждаю тебя: женщине, которая стремится к могуществу и богатству, придется заплатить за это высокую цену. Возможно, ты и станешь великой женщиной, подобной Мелюзине или Иоланде, или хотя бы мне, но ты все равно останешься женщиной, всегда будешь чувствовать себя неуверенно в этом мире мужчин. Ты вольна делать все, что в твоих силах; возможно, ты даже обретешь некую власть, особенно если удачно выйдешь замуж или получишь хорошее наследство, однако тебя никогда не оставит ощущение того, сколь труден твой путь, сколь тверда дорога у тебя под ногами. Может, в ином мире — а впрочем, кто знает, что там, в ином мире? — тебя и услышат; или ты сама услышишь их…

— Кого? Что я услышу?

Бабушка улыбнулась.

— Тебе и самой известно. Ты уже слышала их.

— Голоса? — спросила я, вспомнив о Жанне.

— Возможно.

Невыносимая августовская жара медленно спадала; в сентябре стало гораздо прохладнее. Блекло-зеленая листва на деревьях в большом лесу и на берегах озера начала желтеть, и ласточки каждый вечер кружили над башнями замка, словно прощаясь с нами до следующего лета. Они гонялись друг за другом, на головокружительной скорости описывая круги, и их стаи напоминали взметнувшуюся в танце вуаль. Бесконечные ряды виноградников под тяжестью зрелых гроздей склонились к самой земле; крестьянки, засучив рукава на мускулистых руках и прихватив большие плетеные корзины, каждый день с утра до вечера собирали виноград, а мужчины ставили полные корзины в повозки и везли в давильню. Запах винограда и забродившего вина неизбывно висел над деревней; подолы платьев у женщин покрылись синими пятнами, подошвы ног стали лиловыми; все считали, что год выдался на редкость удачный — и урожай богатый, и ягоды сочные. Когда мы с фрейлинами, катаясь верхом, проезжали через деревню, нам предлагали попробовать молодого вина; оно было легким и терпким на вкус, и от него во рту отчего-то становилось щекотно; мы морщились, а крестьяне смеялись.

Мою бабушку больше не застать было в ее любимом кресле, где она всегда сидела, строго выпрямив спину, и руководила не только своими служанками, но и всем замком, а также землями моего дядюшки. Еще в начале лета мы каждый день видели ее в этом кресле, но по мере того, как солнце стало меньше припекать, она как-то притихла и с каждым днем становилась тоже все бледнее и холоднее. Вскоре после завтрака она удалялась отдохнуть и лежала почти до вечера; лишь тогда она поднималась с постели, под руку с моим дядей выходила в большой обеденный зал и приветствовала собравшихся, которые встречали своих господина и госпожу радостными криками и грохотом клинков по столу.

Жанна, ежедневно посещавшая церковь, поминала бабушку в своих молитвах. Я же, точно ребенок, попросту смирилась с ее новым распорядком жизни; каждый полдень я навещала ее, садилась возле постели и читала ей вслух. И неизменно с нетерпением ожидала, когда она снова разоткровенничается со мною, поведает о том, какие желания, обращенные к богине Мелюзине, уплывали в виде бумажных корабликов по водам рек и ручьев, текущих в море, когда меня еще и на свете не было. Бабушка научила меня гадать по картам; вытаскивая из колоды очередную карту, она сообщала название этой карты и объясняла ее значение.

— А теперь попробуй ты, — предложила она однажды и, перетасовав колоду, вынула карту и ткнула в нее своим тонким пальцем. — Что, например, говорит тебе вот эта?

Я перевернула карту. С картинки на нас смотрела сама Смерть в черном плаще с капюшоном, скрывавшем лицо; плечи у Смерти были понуро опущены, и на одном плече она несла косу.

— Ах так! — воскликнула бабушка. — Значит, ты и ко мне наконец заглянула, подружка? Жакетта, сбегай, пожалуйста, к дяде и попроси его поскорее зайти ко мне.

Я проводила дядю к ней в спальню, и он опустился на колени возле ее постели. Бабушка благословляющим жестом коснулась его головы, затем легонько оттолкнула его от себя и произнесла строго, словно именно он виноват в том, что осенние дни становятся все холоднее:

— Нет, я просто не в силах больше выносить эту погоду. И как только вы можете жить здесь! В ваших краях почти так же холодно, как в Англии, а зимы, по-моему, длятся целую вечность. Нет, это не для меня. Я уезжаю на юг, в Прованс.

— Ты уверена? — засомневался дядя. — Мне казалось, ты в последнее время чувствуешь себя неважно. По-моему, ты всего лишь немного устала; может, тебе лучше сперва отдохнуть здесь?

Бабушка раздраженно щелкнула пальцами и высокомерным тоном заявила:

— Здесь мне слишком холодно. Можешь отдать соответствующие распоряжения охране, а я велю выстлать мой портшез мехами. Однако весной я непременно вернусь.

— Разве не удобнее тебе было бы остаться сейчас здесь, в теплом доме? — не сдавался дядя.

— Можешь считать это моим капризом, но мне хочется еще разок повидать Рону, — ответила бабушка. — И потом, нужно еще закончить кое-какие дела.

Спорить с ней никто никогда не осмеливался — все-таки она была демуазель де Люксембург! Так что через несколько дней ее просторный портшез стоял у дверей, буквально заваленный внутри пушистыми шкурами, а бронзовая переносная грелка была полна горячих углей; на пол в портшезе положили нагретые на плите кирпичи, чтобы в ближайшие пару часов бабушка совсем не ощущала холода. Для прощания с ней все обитатели дома, в том числе и слуги, выстроились у крыльца.

Она подала руку Жанне, затем поцеловала мою тетю Жеанну и меня, и дядя помог ей подняться в портшез. Напоследок она крепко сжала его руку своей сухой ладошкой и сказала:

— Обещай, что в твоем доме Девственница по-прежнему будет в безопасности. И главное — береги ее от англичан; таков мой тебе наказ.

Дядя покорно поклонился и попросил:

— Ты только возвращайся поскорее.

Его жена, моя тетка Жеанна, жизнь которой с отъездом хозяйки нашего Дома существенно облегчалась, поспешила к бабушке, помогла ей устроиться в портшезе и поцеловала в бледную холодную щеку. Но именно меня демуазель де Люксембург высмотрела в толпе провожающих и поманила к себе крючковатым, костлявым пальцем.

— Да благословит тебя Господь, Жакетта, — промолвила она, когда я подошла к ней. — Не забывай того, чему я учила тебя. Ты у нас пойдешь далеко! — И она ободряюще улыбнулась мне. — По-моему, куда дальше, чем ты сейчас можешь себе вообразить.

— Мы ведь весной снова увидимся, да?

Бабушка не ответила, лишь пообещала:

— Я непременно пришлю тебе свои книги. И тот браслет.

— Но весной ты навестишь меня и моих родителей в Сен-Поле?

И по ее грустной улыбке я поняла, что никогда ее больше не увижу.

— Благослови тебя Господь, детка, — повторила она и тут же задернула занавески портшеза, словно опасаясь холодного утреннего ветерка.

И кавалькада выехала за ворота замка.

В ноябре я проснулась среди ночи в своей девичьей постели, которую делила со своей фрейлиной Элизабет, села и прислушалась. Мне показалось, что кто-то нежным голосом, очень высоким, но еле уловимым, окликнул меня по имени. Затем совершенно отчетливо послышалось чье-то пение. Странно, но пение доносилось прямо из окна, хотя наша комната была на одном из верхних этажей башни. Накинув поверх ночной рубашки плащ, я подошла к окну и сквозь щель в деревянных ставнях выглянула наружу, однако там не было видно ни зги. Окрестные поля и леса были черны, как самый черный фетр, и совершенно безмолвны, и все же то пронзительное пение явственно раздавалось за окном, безусловно, это пел не соловей, хотя звук был почти таким же высоким и чистым. И, уж конечно, это был не крик совы — скорее, этот мелодичный и протяжный голос напоминал мальчишеский: так поют солисты в хоре мальчиков. Я вернулась к постели и растолкала Элизабет.

— Ты слышишь?

Но та даже проснуться была не в силах и полусонным голосом пробормотала:

— Ничего я не слышу. Я сплю. Прекрати толкаться, Жакетта.

Только тут я заметила, что стою босыми ногами на совершенно ледяном каменном полу, и снова забралась в кровать. Когда я сунула замерзшие ноги под теплый бочок Элизабет, она что-то недовольно пробурчала и повернулась ко мне спиной. Некоторое время я лежала, подозревая, что не усну и так и буду в теплой постели внимать этому таинственному пению. Однако, согревшись, я довольно быстро задремала.

А через шесть дней нам сообщили, что Жеанна Люксембургская, моя двоюродная бабушка, умерла глубокой ночью во сне. Это случилось в Авиньоне, на берегу великой реки Роны. И только тут я наконец поняла, чей голос тогда звучал, кто пел мне в ночи среди башен замка.

Стоило английскому герцогу Бедфорду узнать, что Жанна д'Арк лишилась самой могущественной своей защитницы, как он послал судью Пьера Кошона и целый отряд вооруженных людей провести переговоры относительно ее выкупа; теперь ей грозил церковный суд по обвинению в ереси. Из рук в руки были переданы поистине огромные суммы денег: двадцать тысяч ливров тому, кто стащил Жанну с коня, и десять тысяч франков моему дяде, причем с самыми добрыми пожеланиями от английского короля. Мой дядя даже слушать не стал свою жену, умолявшую его не выдавать Жанну и оставить ее у нас. Я же была лицом и вовсе незначительным и права голоса не имела, так что была вынуждена молча смотреть, как мой дядя соглашается передать Жанну для допроса церковному суду.

— Я же не к англичанам ее отправляю, — оправдывался дядя перед женой. — Как и велела мне демуазель — а я не забыл о ее словах, — я не сдаю Девственницу нашим врагам, а лишь вручаю ее в руки церкви. Это, кстати, позволит ей очистить свое имя от выдвинутых против нее обвинений в ереси. Ее будут судить служители Господа нашего, и если она невинна, они вернут ей свободу.

Тетя Жеанна взглянула на своего мужа с таким ужасом, словно перед ней была сама Смерть, а я подумала: неужели дядя действительно верит подобной чепухе? Неужели он считает нас, женщин, настолько глупыми, что пытается запудрить нам мозги заверениями, будто церковь, находящаяся в полной зависимости от англичан, церковь, которой управляют назначенные англичанами епископы, и впрямь способна судить по справедливости? Что церковники смогут заявить тем, кто ими правит и платит им, что девушка, сумевшая всю Францию поднять на борьбу с англичанами, — это самая обыкновенная деревенская девчонка, возможно, несколько излишне шумная и надоедливая, но абсолютно ни в чем не виноватая? Что ей достаточно самого простого наказания — например, три раза прочесть «Аве, Мария», — и ее можно отсылать обратно в деревню к родителям и коровам?

— Милорд, кто сообщит о вашем решении Жанне? — осмелилась все же вмешаться я.

— О, она и так уже все знает, — бросил дядя через плечо и вышел на крыльцо попрощаться с Пьером Кошоном; уже в дверях он обернулся и добавил: — Я послал к ней пажа; он велит ей собираться и быть готовой незамедлительно уехать вместе с месье Кошоном.

Меня охватили ужасные предчувствия, и я кинулась бежать, словно спасала собственную жизнь, — но нет, вовсе не на женскую половину, куда направился мальчик-паж с известием, что Жанну передают в руки англичан. И не в старую темницу, куда она могла бы пойти, чтобы забрать свой жалкий мешок с пожитками: походной деревянной ложкой, острым кинжалом и молитвенником, который подарила ей моя бабушка. Я сразу ринулась по винтовой лестнице наверх, влетела на галерею над парадным залом, юркнула в крошечную дверку, на ходу ударившись своим дурацким головным убором о дверной косяк, причем с такой силой, что шпильки так и посыпались у меня из волос, и, топоча ногами и как можно выше задрав подол платья, стала быстро подниматься по каменной лестнице на плоскую крышу башни. Сердце, казалось, вот-вот выскочит у меня из груди, я задыхалась, зато, очутившись на крыше, сразу увидела Жанну. Она стояла на самом краю башенной стены, раскинув руки, словно птица, готовая к полету. Когда дверь с грохотом распахнулась, она оглянулась, посмотрела на меня, услышала мой пронзительный крик: «Нет, Жанна! Нет!» — и тут же шагнула в бездну.

Самое ужасное, действительно самое ужасное — что она не просто прыгнула в никуда, точно испуганный олень, а нырнула со стены вниз головой. Быстро догадавшись, что сейчас произойдет, я тут же метнулась к краю и успела увидеть ее, летящую вниз в позе того «танцора» из бабушкиной колоды карт: одна нога вытянута, вторая согнута и большим пальцем почти касается колена другой ноги. И сердце остановилось у меня в груди, поскольку в эти несколько мертвящих мгновений я поняла: да, так и есть, это поза «Повешенного» с гадальной карты, и Жанна летит головой вперед навстречу собственной гибели, а на губах ее играет безмятежная улыбка.

Глухой удар о землю, когда она рухнула у подножия башни, прозвучал в моих ушах с такой силой, словно это моя собственная голова врезалась в землю. Я хотела побежать вниз, хотела поднять ее тело, тело Жанны Девственницы, уродливой кучкой лежавшее на земле и похожее на мешок со старьем, но не смогла сдвинуться с места. Колени подо мной подгибались; царапая руки, я цеплялась за каменную стену, такую же холодную, как и мои пальцы, но не плакала и все никак не могла вздохнуть полной грудью; мое судорожное дыхание более всего напоминало рвущиеся из груди рыдания. Я была прямо-таки охвачена леденящим ужасом: все получилось в точности так, как и говорила моя бабушка. Жанна, молодая женщина, попыталась отыскать собственный путь в мире мужчин, однако этот путь привел ее лишь на вершину мрачной башни, откуда она и совершила свой лебединый прыжок-полет в объятия смерти.

Когда ее подобрали, она не подавала признаков жизни и все же осталась жива, хотя в течение четырех дней даже ни разу не пошевелилась. Затем это смертное оцепенение прошло, она начала потихоньку вставать с постели, каждый раз с изумлением охлопывая себя руками, словно желая удостовериться, что ее тело сохранилось в целости. Удивительно, но в результате падения она не сломала ни одной кости, не раскроила череп, не повредила ни одного пальца на руках! Казалось, ее и впрямь подхватили ангелы, когда она парила в их родной стихии. Конечно, это чудесное спасение имело и плохие последствия: церковники тут же заявили, что только дьявол мог спасти самоубийцу, прыгнувшую головой вниз с такой высоты. Вот если бы Жанна умерла, они бы наверняка сказали, что Господь свершил свой справедливый суд. А мой дядя, человек весьма суровый и здравомыслящий, объяснял ее спасение чрезвычайной мягкостью земли под стеной; почва настолько пропиталась влагой после нескольких недель непрерывных дождей, что крепостной ров переполнился, и вода, выплескиваясь из него, превратила землю, по сути дела, в болото; в общем, Жанне скорее грозила возможность утонуть, чем разбиться. После случившегося дядя решительно потребовал, чтобы Жанна немедленно покинула наш замок, поскольку не желал нести за нее ответственность; ведь старой демуазель, способной предотвратить любую опасность, здесь уже не было. Сначала дядя отослал Жанну в свой дом в Аррасе, а когда ее для допросов перевезли в принадлежавший англичанам Руан,[13] за нею последовали и мы.

Мы обязаны были присутствовать на суде. Такой знатный лорд, как мой дядя, должен был наблюдать, как свершается правосудие, а его домочадцам, разумеется, полагалось его сопровождать. Тетя Жеанна взяла меня с собой, чтобы я собственными глазами увидела конец Орлеанской девы, святой советчицы французского дофина — «лжепророчицы при лжекороле», как ее теперь окрестили. По меньшей мере половина страны устремилась в Руан; французам было интересно, чем все это кончится, и мы должны были находиться в первых рядах.

Для той, кого судьи называли «спятившей деревенской простушкой», надежды на спасение не было никакой. Ее поместили в замок Буврёй и держали в цепях в темнице с двойными дверями и окошком, забитым досками. Всех охватывал ужас при одной лишь мысли о том, что Жанна, как мышь, сумеет выбраться в щель под дверью или же, как птичка, вылетит в окно, протиснувшись меж досками. От нее потребовали дать слово, что она не попытается сбежать, но она отказалась, и ее приковали цепью к кровати.

— Уж так-то она точно не сбежит, — печально вздохнула моя тетя Жеанна.

Ждали герцога Бедфорда, и в конце декабря он вошел в город с отрядом личной охраны, одетой в цвета английских «Роз» — ярко-красный и белый.[14] Герцог, крупный мужчина, ехал верхом на мощном боевом коне; его начищенные доспехи отливали серебром; лицо его под увесистым шлемом показалось мне мрачным и суровым, а крупный нос, похожий на изогнутый клюв, придавал ему сходство с какой-то большой хищной птицей, возможно, орлом. Герцог Бедфорд был родным братом английского короля Генриха V и старательно охранял те земли, которые его знаменитому брату удалось отвоевать у Франции во время битвы при Азенкуре.[15] Теперь же лавры покойного короля[16] достались его молодому сыну, и герцог Бедфорд, продолжавший верно служить английскому трону, редко снимал воинские доспехи и редко слезал со своего боевого коня; в общем, не знал ни дня покоя.

Мы выстроились у главных ворот замка, когда герцог въехал в город, шаря своими сумрачными глазами по нашим лицам так, словно выискивал среди нас предателя. Тетя Жеанна и я склонились перед ним в глубоком реверансе, а дядя Жан снял шляпу и весьма куртуазно поклонился. Наш Дом Люксембургов долгое время был союзником англичан; мой второй дядя, Людовик Люксембургский, был ближайшим советником герцога Бедфорда и клятвенно заверял всех, что это самый великий человек, когда-либо правивший Францией.

Бедфорд тяжело спрыгнул с коня и встал, мощный, как крепостной донжон. Приветствовавшие его люди низко кланялись ему, сняв шляпы, а некоторые чуть ли не падали перед ним на колени. К Бедфорду подошел какой-то человек, и лорд поздоровался с ним легким высокомерным кивком, взирая куда-то поверх его головы. Вдруг взгляд герцога упал на меня. Я-то, конечно, уставилась на него во все глаза — это было прямо-таки настоящее представление, забылся даже холод зимнего дня, — но потом мне стало не по себе: он еще раз пристально на меня посмотрел, и в его глазах что-то мелькнуло, какая-то вспышка, смысл которой я разгадать не сумела. Больше всего это, пожалуй, напоминало внезапное чувство голода; примерно такими глазами человек после долгого поста пожирает пышно накрытый пиршественный стол. Я даже чуть отступила назад. Нет, я не испугалась, и кокеткой я тоже не была, но мне было всего четырнадцать, а в этом человеке чувствовались огромная сила и могущество, и мне вовсе не хотелось, чтобы вся эта потаенная мощь обрушилась именно на меня. Я еще немного попятилась и шагнула чуть вбок, оказавшись за спиной тети и спрятавшись за ее высоким головным убором с вуалью.

Принесли огромный портшез, плотные занавеси которого были туго затянуты золоченым шнуром, чтобы внутрь не проникал холод, и оттуда с помощью слуг выбралась супруга Бедфорда, герцогиня Анна. Мы сами и все наши немногочисленные сопровождающие приветствовали ее радостными криками; она принадлежала к Дому герцогов Бургундских, наших сеньоров и родственников, так что мы почтительно с нею раскланялись. Анна, бедняжка, была такой же некрасивой, как и все в этом знатном бургундском семействе, зато улыбка у нее была веселой и доброй; она тепло поздоровалась со своим мужем и встала с ним рядом, удобно опершись о его руку и с любопытством озираясь. Заметив мою тетю, она радушно помахала ей рукой и показала куда-то внутрь замка, давая понять, чтобы попозже мы непременно к ней зашли.

— Мы приглашены туда к обеду, — шепотом сообщила мне тетя. — Считается, что никто в мире не ест лучше, чем герцоги Бургундские.

Бедфорд снял шлем и поклонился — как бы разом всей толпе, собравшейся у ворот замка, — затем поднял руку в латной перчатке, приветствуя тех, кто свисал из окон верхних этажей домов или опасно балансировал на садовой изгороди, желая хоть издали увидеть великого регента. Потом герцог повел свою жену в замок; по-моему, у всех возникло ощущение, что нам только что показали первую сцену одного из тех спектаклей, которые так любят изображать актеры передвижных театров. Однако осталось неясным, что будет дальше: шествие масок, или торжественный прием, или похороны, или празднование удачной охоты на дикого зверя. И хотя этот спектакль уже привлек во Францию, в Руан так много знатных людей, самое интересное было еще впереди.

Руан, Франция, весна 1431 года

Обвинение стряпали наскоро. Жанну смущали учеными фразами, подвергая сомнению каждое ее слово и заставляя снова и снова отвечать на один и тот же вопрос; в протокол записывали такие вещи, которые она обронила случайно, в минуту крайней усталости, а потом предъявляли ей в качестве свидетельства ее вины; ей излагали условия в самых заумных выражениях, зато без конца допытывались, что она имеет в виду; зачастую она попросту не понимала того или иного вопроса и говорила: «Это пропустите», или «Дальше», или «Избавьте меня от этого», или даже «Пощадите!». Несколько раз она сказала так: «Этого я не знаю. Я ведь девушка простая, неученая. Откуда мне это знать?»

Мой дядя получил исполненное боли письмо от королевы Иоланды Арагонской. Она была уверена, что дофин непременно выкупит Жанну, что дня через три ей, Иоланде, удастся его убедить, а потому нужно постараться отложить вынесение приговора, затянуть процесс и выиграть хотя бы несколько дней отсрочки. Но церковники уже успели поймать несчастную Жанну в сети своих хитростей и теперь явно не собирались выпускать ее из рук.

Все, что эти высокообразованные люди могли сделать, дабы затемнить самую простую и ясную истину и заставить молодую невежественную женщину сомневаться в своих чувствах и путаться в собственных мыслях, они уже сделали. Они использовали свои знания как капкан для Жанны; они создавали для нее бесконечные непреодолимые препятствия, заставляя метаться из стороны в сторону; они ловили ее на противоречиях, в которых она никак не могла разобраться. Иногда они зачитывали свои обвинения на латыни, и она лишь ошеломленно смотрела на них: этот язык она слышала только в церкви, а здесь совершенно не понимала. Кроме того, она поражалась, как эти божественные звуки, эти знакомые и горячо любимые интонации, которые во время мессы казались такими торжественными и музыкальными, могли превратиться в глас грозного обвинения.

Иногда ее откровенно позорили, для чего, разумеется, пользовались языком ее родного народа, грубыми житейскими историями из Домреми о тщеславии и незаслуженной гордыне. Заявляли, что Жанна, будучи незамужней девицей, сожительствовала с мужчинами, что она сбежала от своих добропорядочных родителей, что она работала в пивной, где весьма свободно, точно настоящая шлюха, выражала свои предпочтения. Говорили даже, что она странствовала вместе с солдатами как полковая проститутка, то есть никакая она не девственница, а самая настоящая потаскуха, о чем давно уже всем известно.

Пришлось Анне, добросердечной маленькой герцогине Бедфорд, отправиться к Жанне в темницу и самой удостовериться в том, что та действительно девственница. После этого Анна решительно потребовала, чтобы охранникам запретили прикасаться к девушке или оскорблять ее словами, и припугнула, что воля Господа нашего будет нарушена, если над Жанной будут по-прежнему издеваться подобным образом. Такой приказ церковники отдали, но сразу же сказали: раз теперь этой девице гарантирована полная безопасность, раз за нее поручилась сама герцогиня, то у нее нет никаких причин носить мужскую одежду, и она должна немедленно переодеться в женское платье, ведь это смертный грех — когда на женщине мужские штаны.

Они постоянно сбивали ее с толку и старательно ставили в тупик всевозможными вопросами. И ведь все это были великие люди, служители церкви, а Жанна, простая крестьянская девушка, истинно верующая, всегда подчинялась указаниям своего священника — до тех пор, правда, пока не вняла голосам ангелов, которые призвали ее покинуть родные места и совершить великие деяния. Под конец слушаний она просто расплакалась, как ребенок, и, полностью утратив самообладание, согласилась надеть женское платье и призналась во всех грехах, которые ей приписывали. Вряд ли она хоть что-то понимала в этом длинном списке грехов, но подписалась под всеми признаниями — нацарапала свое имя и рядом изобразила крест, словно тут же и отказываясь от своей подписи. Она засвидетельствовала, что никаких ангелов не было, никаких голосов она не слышала, дофин так и остался дофином, а королем Франции так и не стал, ведь его коронация была осуществлена против всех правил; она подтвердила, что те прекрасные рыцарские доспехи, которые она носила в бою, оскорбляли и Господа нашего, и весь мужской род, а сама она — всего лишь глупая девчонка, пытавшаяся ввести в заблуждение взрослых мужчин, утверждая, что лучше их знает, каким путем им следует идти. Жанна согласилась также, что вела себя как тщеславная дурочка, полагая, что девушка способна руководить мужчинами, и добавила, что показала себя хуже Евы, поскольку, давая советы мужчинам, помогала самому дьяволу.

— Что? — взревел герцог Бедфорд.

Мы с тетей Жеанной были в гостях у его жены и сидели в ее покоях, где в камине жарко горел огонь, а музыкант в уголке тихо наигрывал на лютне. На столах стояли наилучшие вина, все вокруг было таким красивым и элегантным; и вдруг, несмотря на две пары закрытых дверей, из покоев герцога донесся этот возмущенный возглас.

Мы слышали, как хлопали двери, как граф Уорик[17] выбежал из покоев герцога в недоумении, чем вызван этот взрыв бешеного гнева. Постепенно все прояснилось, хотя, собственно, особых сомнений на этот счет у нас и не было: англичане никогда и не желали, чтобы церковь билась за спасение души какой-то заблудшей девицы и заставляла ее раскаяться в совершенных грехах, дабы понести заслуженное наказание и обрести прощение. С самого начала это была обыкновенная охота на ведьм. Ведьму следовало непременно найти и отправить на костер, который только и ждал, когда к нему поднесут пылающий факел. Смерть уже стояла наготове, готовая принять в объятья жертву-девственницу, которую ей посулили. Герцогиня Анна подошла к дверям, их услужливо перед ней распахнули, и теперь каждое слово герцога раздавалось отчетливо; замерев от ужаса, мы слушали, как он громит епископа Пьера Кошона — Кошона-судью и Кошона-человека, — в глазах герцога, видимо, представлявшего одновременно и Господа, и правосудие, и всю церковь.

— Да поймите вы, наконец! Я вовсе не хочу, чтобы она признала себя виновной и отреклась от веры! Не хочу, чтобы она подписала признание и церковь отпустила ей все грехи! Я, черт возьми, не желаю, чтобы она до конца жизни торчала в темнице! Разве это даст мне гарантию безопасности? Мне нужно, чтобы она как можно скорее превратилась в горстку пепла, которую унесет ветер. Неужели я выразился недостаточно ясно? Мне что, самому ее сжечь? Вы обещали, что это сделает церковь, так делайте же, черт побери!

Герцогиня быстро вернулась на прежнее место, жестом приказав слугам плотно затворить двери, однако из-за них по-прежнему звучал раскатистый голос регента Франции. Ругательства и проклятия так и сыпались из его уст, и герцогине осталось лишь пожать плечами: мол, ничего не поделаешь, мужчина есть мужчина, да еще в такое сложное, военное время. Моя тетушка понимающе ей улыбнулась, а музыкант сильней ударил по струнам лютни и громко запел. Я встала, подошла к окну и выглянула наружу.

На рыночной площади уже был почти сложен огромный костер, весьма внушительное сооружение: в центре торчал толстый столб с мощной перекладиной, вокруг которого пирамидой выкладывали охапки дров. Итак, Жанна призналась во всех грехах, отреклась от прежних убеждений, и ее, объявив виновной в многочисленных преступлениях, приговорили к тюремному заключению.

А костер на площади продолжали готовить!

Тетушка кивнула мне в знак того, что нам пора, и я сразу же спустилась вниз. Некоторое время я была вынуждена ждать там — тетя зачем-то задержалась в покоях герцогини, возможно, прощалась с ней. Уже наступил май, однако было очень холодно, и я низко надвинула капюшон и спрятала под плащ руки, думая о том, есть ли у Жанны в темнице теплое одеяло. Вдруг огромные двустворчатые двери, ведущие в приемную герцога, настежь распахнулись, и оттуда быстрой походкой вышел он сам.

Я склонилась перед ним в реверансе, хотя была почти уверена, что он и не заметит меня в моем темном плаще, да еще и в самом углу, за дверью, или же попросту стремительно пронесется мимо. Но Бедфорд вдруг остановился и удивленно спросил:

— Жакетта? Жакетта де Сен-Поль?

— Да, ваша милость, это я, — отозвалась я, еще ниже опустив голову.

Герцог твердой рукой взял меня под локоть, заставил выпрямиться, сбросил у меня с головы капюшон и, повернув лицом к свету, лившемуся из раскрытой двери, приподнял мое лицо за подбородок, как мать приподнимает лицо ребенка, желая убедиться, чистый ли у него рот после еды. Люди из его свиты почтительно замерли рядом; их было, по-моему, не меньше дюжины, однако он вел себя так, словно мы находились одни, и изучал меня очень внимательно, даже пристально. Казалось, он хочет прочесть мои мысли. Впрочем, и я глаз не отводила, хоть и была весьма сильно смущена. Я не понимала, что Бедфорду от меня нужно, но знала, что моя тетя непременно рассердится, если я ляпну при этом невероятно могущественном и важном человеке что-нибудь не то. Я даже губу слегка прикусила, опасаясь за свой язык, а он, удивленно охнув или вздохнув, вдруг произнес:

— Боже мой, сколько ж тебе лет?

— В этом году будет пятнадцать, ваша милость.

— И ты здесь с отцом?

— С дядей, ваша милость. Мой отец — Пьер[18] де Сен-Поль, теперь он новый граф Люксембургский.

— Новый граф Люксембургский? — повторил он, уставившись на мои губы.

— Да, после смерти демуазель де Люксембург именно он получил этот титул. Он ведь был ее наследником.

— Да-да, конечно, конечно…

Казалось, сказать ему больше нечего, но он по-прежнему не сводил с меня глаз и по-прежнему крепко держал меня одной рукой за локоть, а второй — за край капюшона.

— Ваша милость… — прошептала я, надеясь, что он опомнится и отпустит меня.

— Что, Жакетта? — ответил он тоже шепотом, словно беседуя сам с собой.

— Могу ли я быть вам чем-то полезна?

Вообще-то я бы с удовольствием крикнула: «Пожалуйста, оставьте меня!», но девушке моих лет не пристало говорить такое могущественному регенту Франции.

Он усмехнулся.

— А ведь и впрямь можешь, Жакетта. Вскоре ты станешь красивой женщиной, очень красивой молодой женщиной.

Я огляделась. Сопровождающие герцога по-прежнему ждали в сторонке; они почти не двигались и делали вид, что ничего не видят и не слышат. Кажется, никому из них и в голову не приходило посоветовать Бедфорду отпустить меня, а сама я не могла даже обмолвиться об этом.

— Ну а возлюбленный у тебя уже есть? За тобой кто-нибудь ухаживает? Может, ты уже и целовалась с каким-нибудь пухлощеким юным пажом?

— Что вы, милорд! Конечно же, нет…

Я заикалась, словно обманывала, словно и впрямь была виновна в том глупом и вульгарном поведении, на которое он намекал. Он смотрел на меня, добродушно посмеиваясь и будто оправдывая любые мои «грехи», но при этом так крепко сжимал мой локоть, словно был на меня за что-то сердит. Я невольно попыталась выдернуть руку, высвободиться из его железной хватки, уйти от его алчного взгляда.

— У меня очень строгий отец, — слабым голосом бормотала я, — и честь моей семьи… И потом, сейчас я живу у дяди Жана и его супруги Жеанны, и уж они бы никогда не позволили…

— Разве ты не мечтаешь выйти замуж? — перебил он, будто не веря ни одному моему слову. — Разве ночью, лежа в постели, ты не думаешь о том, кто станет твоим мужем? Разве не грезишь о юном женихе, который, подобно трубадурам, будет воспевать твою красоту и морочить тебе голову клятвами в великой любви?

Теперь мне уже стало страшно, я вся дрожала; это был какой-то кошмар. Хватка герцога не ослабевала, его ястребиное лицо склонялось ко мне все ближе и ближе; вот он уже зашептал что-то мне в самое ухо. «Может, он сумасшедший?» — испугалась я. Он смотрел на меня так плотоядно, словно хотел съесть. В голове моей все помутилось — я начинала понимать, что вот сейчас, прямо в эти секунды передо мной открывается мир неких новых отношений, о которых я ничего не знаю и знать не желаю.

— Нет, нет… — упиралась я.

Но он все не отпускал меня, наоборот — еще крепче прижимал к себе. И меня вдруг охватил приступ настоящего гнева, я внезапно вспомнила, кто я такая и что собой представляю.

— Если вашей милости будет угодно, я — девственница, — ледяным тоном отчеканила я, хотя и слегка запинаясь. — Да, девственница, и я из Дома Люксембургов, и ко мне не прикасался ни один мужчина. Да ни один и не осмелился бы! Меня воспитывала сама демуазель де Люксембург. Такая же девственница, как и я. Я вполне могла бы приручить единорога,[19] и вам не следовало бы задавать мне подобные вопросы…

Из покоев герцогини донесся шум, и дверь у нас за спиной внезапно отворилась. Герцог тут же оттолкнул меня, словно мальчишка, застигнутый врасплох и бросивший на пол украденное печенье, и, протягивая руки навстречу своей простенькой Анне, вскричал:

— Дорогая, а я как раз собирался тебя искать!

Ясные глаза герцогини Анны разом охватили все: мое бледное, как мел, лицо, явно сдернутый с моей головы капюшон, чрезмерное благодушие Бедфорда.

— Ну, вот она я, — сухо произнесла Анна, — так что тебе не придется меня искать. А ты, я вижу, вместо меня отыскал маленькую Жакетту де Сен-Поль?

Я благодарно склонилась перед ней в реверансе, а герцог, взглянув на меня так, словно только что меня заметил, небрежно обронил:

— Добрый день. — И, повернувшись к жене, доверительно сообщил ей: — Дорогая, мне пора идти. Они там всё совершенно перепутали, и мне придется теперь разбираться.

Она кивнула, отпуская его, и ласково ему улыбнулась. Герцог тут же удалился; следом за ним, тяжело топая, вереницей потянулась его свита. Я с ужасом предвкушала, какой допрос мне учинит герцогиня Анна: что я обсуждала с ее мужем, что это мы с ним делали в темном углу, почему он говорил со мной о любви и трубадурах? Ни на один из этих вопросов я ответить не могла. Я действительно даже не представляла, почему он так вел себя, почему так крепко держал меня и не оставлял в покое. Меня слегка подташнивало, у меня даже ноги подкашивались, стоило мне вспомнить, как внимательно он изучал мое лицо своими яркими глазами, как непристойно шептал мне что-то на ухо. Зато я прекрасно понимала: никакого права поступать так он не имел. Понимала я и то, что сумела защитить себя, и сказанное мною — правда: я действительно была настолько чиста и непорочна, что могла бы приручить единорога!

Но все получилось гораздо хуже: Анна лишь пристально на меня взглянула, и весь мой гнев, все мое возмущение тут же куда-то улетучились. Она не стала допытываться, чем мы с ее мужем занимались в темном углу; она смотрела на меня так, словно и без того уже все знала, словно ей известно все на свете; она разглядывала меня неторопливо, внимательно, рассматривала с головы до ног и сочувственно мне улыбалась. И от этого я ощущала себя мелким воришкой, которого она схватила за руку, когда он шарил у нее в кошельке.

Лорд Джон, герцог Бедфорд, желал действовать по-своему; и могущественный граф Уорик желал действовать по-своему; различные представители английской знати также имели собственное мнение. А Жанна, не располагая ни советниками, ни защитниками, способными обеспечить ее безопасность, решила изменить свои показания. Она сняла женское платье, вновь облачилась в мужские штаны и колет и, став опять похожей на юношу, кричала в суде, что совершила ошибку, когда заявила, будто не слышит никаких голосов, и когда признала себя виновной в самых различных преступлениях. Она больше не желала соглашаться, что является еретичкой и идолопоклонницей, и твердила, что она — не ведьма, не гермафродит и не чудовище, а потому не станет каяться в грехах, которых никогда не совершала. Жанна упорно стояла на своем: она — непорочная девственница, ею руководили ангелы, и это ангелы потребовали от нее найти французского принца и возвести его на трон. Да, она слышала голоса ангелов! И они приказали ей позаботиться о коронации Карла. «Это святая правда, — гордо провозгласила она, — и я клянусь в этом перед Господом». Вот тут-то хищные челюсти Англии и захлопнулись с облегчением, поскольку птичка попалась.

Из своей комнаты в замке я хорошо видела место будущей казни; груда дров становилась все выше; одновременно возвели помост для знати, чтобы удобнее было наблюдать, словно здесь намечалась не казнь, а пышный турнир. Вокруг площади выстроили загородку, предназначенную для того, чтобы сдерживать напор тех тысяч любопытствующих, которые явятся поглазеть на сожжение. И вот этот страшный день настал. Тетя Жеанна велела мне надеть мое лучшее платье и высокий головной убор и сопровождать ее на площадь.

— Я не могу, я плохо себя чувствую, — заупрямилась я.

Но тетка в кои-то веки осталась непреклонна. Нет, никаких отказов от меня она не принимает, я должна пойти туда! Меня должны там видеть, рядом с ней и герцогиней Анной Бедфорд. Мы обязаны сыграть свою роль до конца, обязаны быть покорными свидетельницами того, как точно соблюдаются законы, установленные мужчинами. Кроме того, я должна служить для других примером истинно непорочной молодой особы, не слышащей никаких голосов и не воображающей, что она знает и понимает больше, чем мужчины; а потому мое присутствие на площади не обсуждается. В общем, получалось, что герцогиня Анна, моя тетка и я являем собой образец того идеала женщины, каким его представляют мужчины. А вот таких женщин, как Жанна д'Арк, мужчины терпеть не могут.

Мы грелись под теплым майским солнцем, словно ожидая, когда звуки труб возвестят начало рыцарского турнира. Вокруг нас оживленно шумела толпа. Лишь очень немногие хранили суровое молчание. Некоторые женщины держали распятие, некоторые нервно сжимали рукой нательный крест; но большинство присутствующих веселились, радуясь свободному дню, щелкая орехи и попивая винцо из фляжек — этакий беспечный, солнечный майский день,[20] под конец которого народу покажут увлекательное представление в виде казни на костре.

Затем двери башни распахнулись, оттуда вышли стражники и сразу принялись оттеснять толпу назад. Люди недовольно гудели и вытягивали шеи — каждому хотелось первым увидеть Ту Самую Девственницу. Наконец двери приоткрылись, и показалась Жанна.

Я сразу заметила, насколько она переменилась; теперь она совсем не походила на ту Жанну, что некоторое время была мне хорошей подружкой. Ее вывели через маленькие ворота для вылазок в боковой стене замка. На ней снова были ее мальчишеские сапожки, которые она очень любила, но двигалась она совсем не так стремительно, свободно и уверенно, как прежде. Я догадалась, что ее жестоко пытали, что, возможно, кости стоп и пальцы на ногах у нее переломаны тисками. Собственно, стражники почти волокли ее по земле, хотя она и сама пыталась как-то переставлять ноги, делая крошечные, осторожные шажки и словно в последний раз пробуя обрести опору на этой зыбкой земле.

На голове у нее не было ни коротко стриженных каштановых волос, ни той мужской шапчонки — ее обрили наголо, точно позорную шлюху, и она казалась совершенно лысой. А на обнаженный череп, на котором еще виднелись пятна засохшей крови там, где бритва поранила бледную кожу, ей напялили высокий бумажный колпак, напоминавший митру епископа, и на этом колпаке неуклюжими буквами написали главные ее грехи, чтобы каждый мог прочесть: еретичка, ведьма, предательница. На Жанне болталась бесформенная белая рубаха, подпоясанная куском дешевой веревки. Рубаха была слишком длинной; ноги Жанны, и без того заплетавшиеся, то и дело путались в подоле, так что выглядела она и впрямь потешно. А раз ее выставили на посмешище, то люди, конечно, тут же принялись хохотать, улюлюкать, мяукать по-кошачьи, кто-то швырнул в нее пригоршню грязи.

Жанна озиралась, словно отчаянно пыталась найти кого-то глазами, и мне вдруг стало страшно: а вдруг она увидит меня и поймет, что я так ничего и не сделала, да теперь уж и не сделаю для ее спасения? Меня просто ужас обуял при мысли, что она может окликнуть меня по имени — ведь тогда все узнают, что я когда-то дружила с этим сломанным клоуном, и я, разумеется, буду навеки опозорена. Но я ошиблась: Жанна вовсе не всматривалась в лица окружающих, распаленные, пылающие возбужденным румянцем — нет, она о чем-то просила. Приглядевшись, я поняла: она настойчиво молила о чем-то, и какой-то солдат, обыкновенный английский солдат, сунул ей в руки деревянный крест, и она благодарно прижала его к себе. Как раз в этот момент ее подняли и привязали к столбу.

Костер был такой высоты, что взгромоздить Жанну наверх оказалось делом нелегким. Ее изувеченные ноги неуклюже скребли по перекладинам лестницы, переломанными пальцами она ни за что не могла ухватиться. Солдаты грубо ее подталкивали и под зад, и под спину, и под бедра, а потом какой-то здоровенный парень, быстро взбежав по лесенке, взял ее за ворот грубой рубахи и втащил наверх, точно мешок, рывком поставил на ноги и прислонил к столбу. Снизу ему бросили кусок цепи, и он, несколько раз обмотав эту цепь вокруг ее тела и накрепко соединив звенья, даже подергал за нее, проверяя на прочность, точно мастеровой. Тот деревянный крест он сунул Жанне на грудь под рубаху. Вдруг к костру сквозь толпу протолкался какой-то монах и поднял вверх распятие. Жанна не сводила с распятия глаз, и я, к стыду своему, ощутила вдруг, что даже рада этому: ведь так она не заметит меня в моем нарядном платье и новом бархатном головном уборе, стоящую среди представителей высшей знати, которые громко переговариваются и смеются, ожидая кульминации действа.

Священник обошел вокруг костра, читая что-то на латыни — это было ритуальное проклятие еретику, но я почти не слышала его из-за пронзительных возгласов одобрения и непрерывного гула, висевшего над возбужденной толпой. Наконец из ворот замка вышли несколько человек с зажженными факелами и направились к костру. Окружив его, они бросили факелы в кучу дров, однако те лишь задымились и разгораться не желали — видимо, кто-то нарочно смочил их, чтобы костер горел медленней, а жертва страдала как можно дольше.

Клубы дыма уже почти скрывали Жанну, но мне все же было видно, как шевелятся ее уста; она по-прежнему не спускала глаз с высоко поднятого распятия и все повторяла: «Иисус, Иисус!», и вдруг меня озарила мысль: а что, если и впрямь свершится какое-нибудь чудо? Что, если начнется гроза и ливень потушит пламя? Или примчится стремительный как молния отряд арманьяков и освободит ее? Однако никаких чудес не случилось. Клубы дыма над костром сгущались, и теперь я с трудом различала в дыму ее белое лицо и шевелящиеся губы.

Огонь занимался слишком медленно, и толпа стала обвинять солдат в том, что они заготовили никуда не годные дрова. Ноги мои в новых жестких туфлях совершенно онемели. Раздался торжественный звон огромного соборного колокола. Жанна совсем исчезла в плотных клубах дыма, лишь временами мелькал знакомый поворот головы, увенчанной бумажной «митрой» — она всегда так поворачивала голову, когда к чему-то прислушивалась. И мне подумалось, что в звоне этого колокола ей, наверное, слышатся голоса ангелов. Вот только что они говорили ей сейчас?

Дрова понемногу разгорались; языки пламени, взлетая вверх, подобрались к ногам Жанны. Внутри кострища дрова оказались гораздо суше — ведь подготовка казни продолжалась несколько недель, — и огонь пылал все ярче. В его грозном свете домишки, окружавшие площадь, словно подскакивали, словно вставали на дыбы. Время от времени в густых клубах дыма стали проскальзывать мощные языки пламени, освещая Жанну, и я заметила, что она по-прежнему упорно смотрит в небеса; потом губы ее дернулись, явственно произнесли: «Иисус!», и головка ее, точно у ребенка, заснувшего сидя, упала на грудь. Она затихла и больше не шевелилась.

И я вдруг, тоже точно ребенок, в отчаянии понадеялась: а может, она и впрямь уснула? Может, это и есть чудо, посланное ей Господом? Тут пламя взметнулось как-то особенно ярко — это загорелась длинная белая рубаха Жанны, и огонь лизнул ее обнаженную спину; затем ее бумажная «митра» стала бурой и, вспыхнув, скорчилась. Однако сама Жанна так и осталась неподвижной и безмолвной, напоминавшей изваяние, маленького каменного ангела. А костер все бушевал, в нем вспыхивали и рассыпались угли, красные искры взмывали высоко к небесам.

Я даже зубами скрипнула от горя и ужаса, но тут же почувствовала, как руку мне сжали тетины пальцы. «Смотри, не упади в обморок, — шепнула она. — Ты должна все выдержать до конца». И мы с ней простояли там до последнего, крепко стиснув руки, с помертвевшими, ничего не выражающими лицами. Словно это вовсе и не было для нас самым настоящим кошмаром, словно теперь мне не было столь же ясно, как если бы это было написано в небе огненными скрижалями, какой конец ожидает любую девушку или женщину, вздумавшую противиться законам, установленным мужчинами, и решившую самостоятельно строить свою судьбу. Я понимала, что стала свидетельницей не того, как поступают с еретиками, а того, как мужчины уничтожают женщину, возомнившую, что она в чем-то разбирается лучше их.

Сквозь жаркое марево, дрожавшее над костром, я видела замок, и окно своей комнаты, и мою подругу, юную фрейлину Элизабет, которая смотрела вниз, на меня. И когда наши взгляды встретились, я догадалась, что мои широко раскрытые глаза — как и у Элизабет — кажутся пустыми и бессмысленными от пережитого шока. Вдруг Элизабет медленно подняла руку и изобразила в воздухе тот самый знак, который Жанна показала нам когда-то у крепостного рва в солнечный денек: указательным пальцем она нарисовала в воздухе круг — колесо Фортуны, способное и поднять женщину на недосягаемую высоту, позволив ей даже королями командовать, и сбросить ее в бездну, навстречу бесславной и мучительной гибели.

Замок Сен-Поль, Артуа, весна 1433 года

Вернувшись из Руана, я еще несколько месяцев прожила у своего дяди Жана, а затем на целый год уехала к нашим родственникам в Бриенн; лишь после этого моя мать сочла мое воспитание достаточно отшлифованным и позволила мне на какое-то время вернуться домой, где они с отцом стали искать мне подходящего жениха. Так что я жила дома, в нашем замке Сен-Поль, когда мы получили весть о том, что скончалась герцогиня Анна Бедфорд и герцог чувствует себя совершенно потерянным и несчастным. Затем пришло письмо от моего дяди Луи, канцлера герцога Бедфорда, и мать неожиданно пригласила меня к себе.

— Жакетта, это как раз тебя касается, — сообщила она, когда я вошла.

Она сидела в глубоком кресле, а отец стоял у нее за спиной, и оба они строго на меня смотрели. На всякий случай я быстро прикинула, в чем могла провиниться за минувший день. Конечно, имелось немало всяких дел, которые я не доделала; кроме того, утром я пропустила мессу, оставила свою комнату неприбранной, здорово отстала с шитьем. И все-таки мне казалось, что отец вряд ли явился бы в материны покои, чтобы отругать меня за такие пустяки.

— Да, матушка? Я внимательно слушаю.

Мать явно колебалась. Она вопросительно взглянула на отца, но все же решилась и сразу приступила к главному:

— Разумеется, мы с твоим отцом хотели выбрать для тебя достойного мужа, рассматривали различные варианты… мы надеялись… Впрочем, теперь все это не имеет значения, тебе очень повезло: мы получили в высшей степени выгодное предложение. Короче, твой дядя Луи предлагает тебе брак с герцогом Бедфордом.

Я была настолько ошеломлена, что попросту утратила дар речи.

— Это великая честь, — кратко заметил мой отец. — В том числе и для тебя. Ты займешь очень высокое положение в обществе, станешь английской герцогиней и первой дамой Англии после королевы-матери. А во Франции тебе и вовсе не будет равных. Тебе бы следовало на коленях благодарить Господа за подобную милость.

— Что? — пробормотала я, поскольку была совершенно оглушена и ничего не понимала.

Моя мать молчала, только кивала, подтверждая слова отца; оба они смотрели на меня, ожидая ответа.

— Но ведь его жена только что умерла, — слабым голосом пролепетала я.

— Да уж, твой дядя Луи и впрямь отлично постарался ради тебя. Успел раньше всех, назвав герцогу твое имя.

— А мне казалось, что после смерти жены он должен немного подождать и все-таки не сразу жениться снова, — промямлила я.

— По-моему, вы с герцогом уже знакомы? — спросила мать, словно не слыша меня. — Вы ведь еще в Руане познакомились, верно? И потом вы, кажется, встречались с ним в Париже?

— Да, встречались, но ведь он был женат, — довольно глупо попыталась протестовать я. — То есть он, конечно, меня видел…

Я припомнила его мрачный взгляд хищника, который он не сводил с меня, совсем еще ребенка, и то, как я испуганно пряталась за тетину спину, спасаясь от этого взгляда. Я припомнила тот мрачный холл и немолодого мужчину, который, крепко прижимая меня к себе, что-то шептал мне на ухо, а потом как ни в чем не бывало оттолкнул, делая вид, что он тут ни при чем. И ведь это он отдал приказ сжечь Девственницу…

— Но и герцогиня там всегда была, — закончила я. — И с нею я тоже была знакома. Кстати, с ней мы виделись гораздо чаще, чем с ним.

Отец пожал плечами.

— Ну, это уже неважно. Так или иначе, ты герцогу явно понравилась. А уж твой дядя постарался ему напомнить об этом, назвав твое имя. Теперь ты станешь его женой.

— Но он же старый, — тихо промолвила я, адресуя эту мольбу матери.

— Не такой уж и старый. Всего немного за сорок, — возразила она.

— И по-моему, вы говорили, что он серьезно болен! — повернулась я к отцу.

— Тем лучше для тебя, — тут же вмешалась мать.

Она явно намекала, что у пожилого и не слишком здорового мужа требований к жене куда меньше, чем у молодого. А уж если он умрет, то я в свои семнадцать лет вполне могу остаться богатой вдовствующей герцогиней, что намного приятнее, чем в семнадцать лет быть просто герцогиней.

— Но я ведь и не стремлюсь к такой высокой чести, — обратилась я уже к обоим родителям. — Нельзя ли мне под каким-нибудь предлогом отказаться от этого брака? Боюсь, я недостойна его.

— Мы принадлежим к одному из знатнейших семейств христианского мира, — высокомерно произнес мой отец. — Мы — родственники самого императора Священной Римской империи. Как ты можешь быть недостойна герцога?

— Нет, ни под каким предлогом отказаться ты не можешь, — отрезала мать. — С твоей стороны это было бы непростительной глупостью. Да ты радоваться должна такой партии! Любая девушка и во Франции, и в Англии правую руку бы за это отдала! — Мать помолчала, откашлялась и добавила: — Герцог Бедфорд — самый могущественный человек во Франции. Да и в Англии — после короля, разумеется. А если нынешний английский король умрет…[21]

— Чего Господь, конечно, не допустит, — поспешно вставил мой отец.

— Да, Господь, конечно, этого не допустит, но если все же Генриху суждено умереть, то именно герцог Бедфорд станет наследником трона, а ты — королевой Англии. Ну, что ты на это скажешь?

— Я никогда не думала, что выйду замуж за такого человека, как герцог.

— Ну, так теперь самое время подумать, — резко заявил отец. — В апреле он приезжает сюда, чтобы сыграть свадьбу.

Мой дядя Луи, епископ Теруанский и канцлер герцога, был на моей свадьбе одновременно и распорядителем, и священником. Он же эту свадьбу и устроил. Пышный прием состоялся у него в епископском дворце, и Джон Бедфорд въехал туда верхом на коне в сопровождении целого отряда охраны, одетой в красно-белые ливреи. Я ждала в дверях; на мне было платье бледно-желтого цвета и высокий головной убор с золотистой вуалью.

Один паж герцога торопливо взял его коня под уздцы, а второй опустился возле коня на четвереньки, предложив герцогу спину в качестве «ступеньки», чтобы его господину было удобнее спешиться. Герцогу это далось явно нелегко, он сперва вынул ногу из стремени, затем медленно поставил ее на спину пажа и только после этого с достоинством сошел на землю. Никто не проявил по этому поводу ни малейшего удивления. Могущество герцога было столь велико, что пажи считали за честь подставить собственную спину ему под ноги. Оруженосец принял у Бедфорда шлем и латные перчатки и скромно отступил в сторонку.

— Милорд! — воскликнул мой дядя-епископ.

Он тоже приветствовал своего господина с несколько преувеличенным, хотя и довольно искренним восторгом и низко склонил голову, целуя ему руку. Герцог одобрительно похлопал его по спине и повернулся к моим родителям. Наконец, когда взаимный обмен любезностями закончился, он обратил внимание на меня: решительно шагнул ко мне, взял за обе руки, притянул к себе и поцеловал в губы.

Давно не бритая борода его была колючей, изо рта дурно пахло; такое ощущение, будто меня лизнул охотничий пес. Когда он приблизил ко мне лицо, оно показалось мне каким-то слишком крупным; впрочем, и когда он отодвинулся от меня, оно осталось таким же большим. Возле меня он долго не задержался и даже ни разу толком на меня не посмотрел — ему было достаточно одного лишь этого плотоядного поцелуя. Затем он сразу обратился к моему дяде с вопросом: «А не найдется ли у вас случайно доброго вина?», и все дружно рассмеялись, потому что это была их с дядей личная шутка, связанная с каким-то периодом их многолетней дружбы. Дядя повел всех в дом, и герцога, и моих родителей, а я немного замешкалась, глядя вслед старшим, и вдруг заметила рядом с собой оруженосца герцога.

— Миледи, — произнес он и низко мне поклонился, сняв шляпу.

Доспехи герцога он тут же сунул кому-то из слуг. Он был темноволос, его волосы были острижены над самыми бровями ровной челкой, из-под которой на меня смотрели красивые серо-голубые глаза. Улыбка у него была какая-то очень забавная — казалось, он все время чему-то удивляется. На мой вкус, он был поразительно хорош собой, а потом я услышала, как об этом шепчутся и наши фрейлины. Поклонившись, молодой человек предложил мне опереться о его руку, дабы он мог проводить меня в дом. Я взяла его под локоть и под мягкой кожей перчатки ощутила тепло его тела. А он, сдернув перчатку с другой своей руки, нежно стиснул мои пальцы. И мне это было чрезвычайно приятно! Мне вдруг захотелось, чтобы он взял мою руку в свои теплые ладони, чтобы обнял меня за плечи, крепко прижал к себе…

Я даже головой тряхнула, стараясь прогнать столь неуместные мысли, и ответила ему — резко, точно неуклюжая девчонка:

— Благодарю вас, я и одна прекрасно могу войти в дом!

И, отняв у него свою руку, поспешила следом за взрослыми.

Трое мужчин сидели с бокалами в руках, а моя мать устроилась на широкой скамье у окна и следила за слугами, которые то подносили господам печенье и сласти, то подливали в бокалы вина. Я подошла к ней вместе с фрейлинами и двумя моими младшими сестрами, которых ради столь важного события нарядили в праздничные платья, позволив побыть в компании взрослых. «Жаль, что мне не восемь лет, как Изабель», — думала я, ведь я не могла, как она, с интересом разглядывать герцога Бедфорда, восхищаться его величием и быть уверенной, что уж мне-то он ничего такого не скажет и, скорее всего, меня и вовсе не заметит. Увы, теперь я считалась уже почти взрослой, и когда я посмотрела на него, он, хоть и не сразу, тоже посмотрел на меня, и в его глазах сверкнуло такое алчное любопытство, что мне снова захотелось спрятаться, только на этот раз прятаться было негде.

Накануне венчания мать зашла ко мне в спальню. Она принесла платье для завтрашней церемонии и бережно положила его в изножии постели. Высокий головной убор с вуалью уже красовался на специальной подставке — на всякий случай подальше от зажженных свечей.

Служанка расчесывала мне волосы перед серебряным зеркалом, и, когда появилась моя мать, я прервала ее:

— Достаточно, Маргарет.

Девушка тут же заплела мои длинные волосы в свободную косу, завязала на конце ленту и удалилась.

Мать неловко присела на краешек кровати.

— Я хочу поговорить с тобой о том, что такое брак, — начала она. — О том, каковы отныне будут твои обязанности замужней женщины. Полагаю, тебе следует это знать.

Повернувшись к ней, я молча ждала продолжения.

— Этот брак в высшей степени выгоден для тебя, — напомнила она. — Мы, конечно, и сами из Дома Люксембургов, но стать английской герцогиней — великая честь.

Я кивнула. И все думала, обмолвится ли она хоть словом о том, что происходит в первую брачную ночь. Я боялась герцога; меня страшили и его могущество, и его грубая сила, а уж мысль о том, что мне придется делить с ним ложе, меня просто в ужас приводила. Я не так давно сама стала свидетельницей того, как во время свадьбы жениха и невесту проводила в спальню целая толпа гостей, их уложили в кровать, а утром снова явились к ним с хохотом, с музыкой, с песнями, а потом мать кого-то из новобрачных вынесла из спальни простыни, красные от крови. Но никто не пожелал объяснить мне тогда, что же там все-таки стряслось, какая беда случилась. Гости вели себя так, словно все просто замечательно, и страшно радовались, видя эту кровь на простынях. Все они смеялись и почему-то поздравляли жениха. Может быть, хоть теперь, надеялась я, мать скажет мне, что все это значит.

— Впрочем, для него самого этот брак отнюдь не является таким уж выгодным, — рассуждала между тем она. — Это может очень дорого ему стоить.

— Дорого? — удивилась я, подумав, что ему, наверное, надо купить разрешение на мне жениться. — Ему придется за меня заплатить?

— Это может стоить ему отношений с союзниками, — строго произнесла мать. — У него давно установились теснейшие отношения с герцогами Бургундскими; он вместе с ними сражался с арманьяками. Без поддержки Бургундии Англии было бы не выдержать такой войны. Кстати, не забывай, что его женой была Анна Бургундская, сестра нынешнего герцога Бургундского. А она всегда очень заботилась о дружеских отношениях между ее братом и мужем. Теперь она, увы, умерла, и некому поддерживать эту дружбу, некому помочь им устранить возникающие противоречия…

— Но ведь и я не смогу им помочь, — возразила я, вспоминая герцога Бургундского, которого за всю свою жизнь видела, может, полдюжины раз, а он, скорее всего, меня и вовсе ни разу не заметил.

— Нужно попытаться! — резко заявила моя мать. — Это твой долг. Став английской герцогиней, ты должна будешь приложить все силы, чтобы союз Англии и Бургундии не распался. Твой будущий муж наверняка надеется, что ты сумеешь развлечь нужных ему людей, прежде всего его союзников, и постараешься очаровать их.

— Очаровать?

— Да, именно очаровать. Но тут может возникнуть одна трудность. Поскольку милорд Джон Бедфорд немного поторопился со свадьбой — ведь после смерти его жены прошло совсем мало времени, — герцог Бургундский счел это оскорблением памяти покойной сестры и не слишком хорошо отнесся к намерению Бедфорда.

— Так зачем спешить? — обрадовалась я. — Если эта свадьба столь сильно огорчает герцога Бургундского? Конечно же ее следует отложить по крайней мере на год, чтобы не вызывать его неудовольствия. Он ведь наш родственник, а не только союзник герцога Бедфорда. Наверное, и нам не следовало бы обижать его, не так ли?

Мать слабо улыбнулась и напомнила:

— Этот брак сделает тебя герцогиней. Это куда более высокий титул, чем даже у меня.

— Я спокойно могу стать герцогиней и через год. — Мысль о том, что можно избежать свадьбы или отсрочить ее хотя бы на год, наполнила мою душу надеждой. — Можно было бы просто заключить помолвку и подождать.

— Лорд Джон ждать не станет, — ответила мать. — Так что на это даже не рассчитывай. Я только хотела тебя предупредить: взяв тебя в жены, он может потерять сильнейшего своего союзника. А потому ты должна приложить максимум усилий, чтобы удержать герцога Бургундского в числе его друзей. Ты должна постоянно напоминать им обоим, что мы родственники бургундцев и вассалы их Дома. Поговори с герцогом Бургундским наедине. Пообещай ему, что всегда будешь помнить о нашем родстве. Постарайся сделать все, чтобы сохранить дружбу между этими двумя герцогами, Жакетта.

Я кивнула, хотя действительно не понимала, как именно я, семнадцатилетняя девочка, могу восстановить дружеские отношения между самыми могущественными людьми Англии и Франции, учитывая, что каждый из них достаточно стар и годится мне в отцы. Но мне, естественно, пришлось согласиться.

— А сам брак… — начала я и осеклась.

— Да?

Набрав в грудь воздуха, я решилась:

— Что в действительности происходит после самой свадьбы?

Мать пожала плечами, слегка поморщилась, явно считая, что обсуждать такие вещи недостойно, неприлично, а может даже, у нее и слов-то для этого подходящих не было.

— Ах, моя дорогая, ты просто исполняй свой долг. Твой муж сам объяснит тебе, чего от тебя ожидает. Сам скажет, что и как тебе делать. Разумеется, герцог вовсе не думает, что тебе и так уже все известно, и наверняка предпочтет сам стать твоим наставником.

— А это больно? — спросила я.

— Да, — с унылым видом подтвердила она. — Но не очень долго. Поскольку он гораздо старше тебя и гораздо опытней, то наверняка постарается, чтобы тебе было не слишком больно и страшно. — Мать немного помолчала, явно колеблясь, и прибавила: — Но если он все-таки причинит тебе боль…

— Да, мама?

— Не жалуйся на это.

Бракосочетание должно было состояться в полдень, и в восемь утра меня начали готовить. Служанка принесла мне целую гору хлеба и мяса, а также немного эля, чтобы поддержать мои силы в преддверии торжественного и утомительного дня. От такого количества еды на подносе я даже захихикала.

— Я же не на охоту собралась! Или, может, ты забыла?

— Нет, конечно, — зловещим тоном произнесла она, — это на вас, госпожа, охота будет!

Стоявшие поодаль служанки и фрейлины дружно закудахтали, точно куры-несушки. К сожалению, это была последняя шутка, которой я обменялась с ними за весь тот день.

Несколько помрачнев, я уселась за стол и принялась за еду. Фрейлины все не умолкали, продолжая всячески развивать столь выигрышную тему: предстоящую охоту на меня и то удовлетворение, которое испытает охотник, поймав свою добычу. К счастью, вскоре в комнату вошла моя мать, а следом двое слуг вкатили круглую деревянную бочку, чтобы я могла хорошенько выкупаться.

Бочку поместили перед камином, где жарко горел огонь, выстлали дно мягкой тканью и кувшин за кувшином налили туда горячую воду. Служанки так и носились взад-вперед; они принесли простыни для вытирания, выложили на постель мое новое белье и нижние юбки и без конца трещали, восхищались кружевами, ленточками и тем, какое все красивое и как мне повезло. Наконец мать, заметив мое напряженное лицо, выгнала их всех из комнаты; осталась только моя старая нянька, которая заботливо потерла мне спину и хорошенько промыла волосы, один за другим выливая мне на голову целые кувшины теплой воды. Я чувствовала себя ягненком, которого, готовя к закланию, тщательно моют и причесывают, а потом попросту перережут ему горло; и мысль эта, надо сказать, была далеко не самой приятной.

Но моя няня Мари как ни в чем не бывало весело щебетала, восхищаясь моими чудесными волосами и нежной кожей, и говорила, что если б она была хотя бы наполовину так же хороша, как я, то непременно при первой же возможности убежала в Париж. Выкупав меня, она старательно просушила мне волосы, заплела в косу и стала меня наряжать; тут уж и я не могла не оценить новую льняную рубашку с прелестными ленточками, которую надевают под платье, новые туфельки, новое изумительное платье из шитой золотом парчи и новый головной убор. Опять явились фрейлины и служанки; они завязали ленты и кружева на платье, поправили головной убор и раскидали мне по плечам длинную фату. Наконец меня объявили готовой к венчанию, заявив, что такой прекрасной невесты сроду никто не видал.

Я повернулась к большому зеркалу, которое мать заранее приказала внести в мою спальню; фрейлины держали его передо мной, чуть наклоняя то в одну сторону, то в другую, чтобы я могла как следует полюбоваться собственным отражением, подолом подвенечного платья, украшенным дивной вышивкой в виде маленьких красных львов, вставших на дыбы — такой лев есть и в гербе нашего Дома, — и чудесными мягкими туфельками из красной кожи с загнутыми кверху носками. Затем они повернули зеркало вертикально, и я рассмотрела само платье: оно было из золотой парчи, чуть присборено под грудью, на завышенной линии талии; тяжелый, расшитый золотом прекрасный пояс свисал вдоль моих хрупких бедер чуть ли не до полу. Я сделала нетерпеливый жест, и фрейлины приподняли зеркало, чтобы я могла лучше видеть обшитый драгоценными кремовыми кружевами глубокий вырез платья, золотые рукава, ниспадавшие с плеч, и соблазнительно выглядывавшую сквозь прорези на плечах белоснежную льняную рубашку. Затем я внимательно изучила лицо и волосы, гладко зачесанные назад, заплетенные в косу и убранные под высокий головной убор. Все это смотрелось так торжественно, что я, как завороженная, все не могла отвести глаз от материного серебряного зеркала. В утреннем свете мои серые глаза казались особенно большими и выразительными, кожа была чистой и гладкой, как жемчуг. Пожалуй, в этом зеркале я напоминала прекрасную мраморную статую и, глядя на собственное отражение, все пыталась понять, кто же я такая на самом деле; на мгновение мне даже показалось, что я вижу не себя, а Мелюзину, основательницу нашего рода, взирающую на меня из серебристых глубин зазеркалья, словно со дна озера, залитого лунным светом.

— Когда ты станешь герцогиней, у тебя, конечно же, будет собственное большое зеркало, — сказала мне мать. — И вообще — все самое лучшее. И все ее наряды достанутся тебе.

— Ты имеешь в виду герцогиню Анну?

— Естественно! — ответила она таким тоном, словно носить платья только что умершей женщины — это невероятное счастье. — У нее были самые лучшие соболя на свете. А теперь они станут твоими.

— Чудесно, — вежливо промолвила я. — А свою одежду мне можно будет взять с собой?

Мать рассмеялась.

— Ты станешь первой дамой Франции и почти первой дамой Англии! Ты получишь все, что твой муж пожелает тебе подарить. И очень скоро научишься внушать ему, что именно он должен пожелать.

Кто-то из женщин заметил, прикрывая рот рукой, что такая красавица, как я, способна убедить такого старого мужчину, как герцог, даже если у меня одна рука будет привязана за спиной. Кто-то прибавил: «Даже если у нее обе руки будут связаны за спиной. Так даже лучше получится!» Все засмеялись, а я и не поняла, почему.

— Он будет любить тебя, — заверила меня мать. — Он и теперь уже от тебя без ума.

Я промолчала. Я все смотрела на ту молодую женщину в зеркале. И почему-то мысль о том, что Джон Бедфорд от меня без ума, вовсе меня не радовала.

Венчание длилось примерно час. Служба велась на латыни, так что я не поняла и половины тех обетов, которые мне пришлось произнести, хотя это были не просто обещания верности, которые дают молодые люди во время помолвки, а нечто куда более торжественное и серьезное. Зал во дворце епископа был полон совершенно незнакомых мне людей, которые явились посмотреть на невесту и отпраздновать выпавшую ей великую удачу. Когда все клятвы были наконец принесены, мы двинулись сквозь эту толпу — я шла под руку со своим мужем, едва касаясь кончиками пальцев его рукава, — и со всех сторон слышался прямо-таки рев одобрения, и повсюду, куда бы я ни взглянула, я видела лишь чужие, алчно улыбающиеся лица.

Затем мы сели во главе праздничного стола, лицом к собравшимся в зале; на галерее взвыли трубы; подали первую дюжину блюд с угощением. Слуги, неся их на уровне плеч, сразу направились к нам и положили понемножку каждого из двенадцати кушаний на отдельную золотую тарелочку; герцог, попробовав кушанья, указал слугам, кому из его фаворитов следует в первую очередь поднести то или иное угощение. Для всех остальных тут же внесли в зал огромные блюда с мясом и гигантские подносы с белым хлебом. В общем, это был поистине великий пир; мой дядя Луи не пожалел средств, чтобы ублажить своего покровителя и отметить мое возвышение, ведь теперь я стала членом английской королевской семьи.

Вино вносили в огромных золоченых кувшинах, наполняя кубок за кубком. Почетные гости, сидевшие за тем столом, где в центре стоял высокий золоченый сосуд с солью, могли пить вина, сколько угодно, и они весьма охотно пользовались этой возможностью. Да и внизу менее знатные гости и слуги кружку за кружкой потягивали самый лучший эль, сваренный специально для сегодняшней свадьбы, особым образом подслащенный и сдобренный изрядным количеством специй.

Затем явился второй «претендент»; он въехал верхом на коне прямо в парадный зал, бросил оземь латную перчатку и выкрикнул мое имя. Его конь выгибал мускулистую шею и нервно косил глазом на столы и огромный круглый камин в центре зала. Мне пришлось встать, обойти то круглое возвышение, на котором находился стол жениха и невесты, и подать «претенденту» золоченую чашу с вином. Потом он объехал весь зал; его конь осторожно ступал по полу своими могучими копытами, неся в украшенном чеканкой парадном седле всадника в тяжелых доспех. Наконец «претендент» аккуратно покинул зал. Меня изрядно удивило соблюдение подобного обычая и тем более то, что в зал во время торжественного обеда впустили рыцаря в доспехах, да еще и на таком могучем коне. Я подняла голову и тут же встретилась взглядом с тем молодым оруженосцем; ему все это тоже явно показалось довольно нелепым, и он с трудом сдерживал смех. Как, впрочем, и я. Чтобы не засмеяться, мы оба быстро отвели глаза в сторону и больше старались друг на друга не смотреть, но я все же не выдержала и хихикнула.

Одних только мясных блюд было не менее двадцати перемен; за ними последовали десять рыбных, потом со столов все убрали и подали рейнское вино и к нему множество различных варений и засахаренных фруктов. Когда гости отведали этих кушаний, внесли последнюю перемену — марципаны, печенья, пряники, украшенные настоящими золотыми листочками, те же засахаренные фрукты и прочие сласти. Затем выступал шут. Он жонглировал всевозможными предметами, отпуская при этом непристойные шутки насчет юности и старости, мужчины и женщины, а также жаркого брачного ложа, где пылает огонь, на котором выковывается новая жизнь. Следом в зале появились актеры и музыканты, представившие живую картину, символизирующую могущество Англии и красоту Люксембурга в виде прекрасной женщины, почти обнаженной, если не считать длинного зеленого шлейфа-хвоста — явно символа Мелюзины. Самым лучшим был актер в костюме льва — лев есть в гербах обеих наших стран, — этот лев прыгал и плясал с невероятной силой и изяществом, а потом, слегка запыхавшись, подошел к столу жениха и невесты и склонил передо мной свою огромную голову. Его грива представляла собой массу золотистых кудрей, от которых, правда, попахивало мешковиной; лицо закрывала разрисованная бумажная маска, не прятавшая только честный улыбающийся взгляд. Я стала надевать актеру на шею свою золотую цепочку, и, когда протянула к нему руки, он вдруг поднял голову, и в прорезях маски блеснули уже знакомые мне синие глаза; только тут я догадалась, что мои ладони покоятся на плечах того красивого оруженосца, а я так близко от него, что могу даже незаметно поцеловать, пока вожусь с этой цепочкой.

Наконец мать кивком дала мне понять, что мы можем покинуть пиршественный зал. Все женщины и музыканты разом поднялись и в танце двинулись по кругу, построились в ряд и высоко вскинули сомкнутые руки. Я шла по этому живому коридору; все девушки желали мне счастья, а женщины благословляли меня. Мои младшие сестренки, семеня передо мною в танце, бросали мне под ноги розовые лепестки и маленькие золотые ключики. Затем я стала подниматься по широкой лестнице, и гости толпой потянулись за мною следом; у меня даже возникло подозрение, что все они собираются втиснуться вместе со мной в спальню, однако отец остановил их у дверей, и я перешагнула порог спальни только в сопровождении матери и ее фрейлин.

Сначала они вынули у меня из волос шпильки, сняли мой высокий головной убор и аккуратно поместили его на высокую подставку. Потом распустили мне волосы, и только тут я почувствовала, как болит кожа головы из-за того, что косы заплели слишком туго; я невольно даже виски потерла. Затем мне на плечах развязали кружева, сняли расшитые золотом рукава и распустили ленты на спине; платье упало на пол, и я осторожно его переступила. Платье тут же понесли прочь, чтобы вытряхнуть его, напудрить и повесить в шкаф — до следующего торжественного события, когда я смогу в него нарядиться, будучи уже настоящей герцогиней Бедфорд; тогда лишь красные львы на подоле будут напоминать мне о том Доме, к которому я некогда принадлежала. Развязав на плечах кружевные завязки льняной рубахи, фрейлины раздели меня догола, и я задрожала от холода и страха; но они поспешно накинули на меня через голову ночную рубашку, закутали в теплую шаль, усадили на табурет, принесли лохань с горячей душистой водой, и я с наслаждением опустила туда заледеневшие ступни. Потом одна из женщин расчесала мне волосы, а другие расправили вышитый подол моей рубашки и складки шали у меня на плечах. В комнате навели порядок. Когда мои ноги согрелись, их досуха вытерли, заплели мне волосы в свободную косу, водрузили на голову ночной чепец и настежь распахнули двери.

Мой дядя Луи в епископской ризе, с митрой на голове покружил по комнате, покачивая кадилом, благословляя каждый угол и желая мне счастья и здоровья, а более всего — много-много деток, рожденных в великом союзе Англии и Люксембурга. «Аминь, — ответила я, — аминь», но дядя, судя по всему, меня не слышал; мне казалось, что он так никогда и не перестанет махать своим кадилом. Тут снизу, из зала, донеслись громкие мужские голоса, смех, пронзительный вой труб и грохот барабанов, и в спальню ввели моего жениха, старого герцога Бедфорда.

Его, собственно, не ввели, а внесли на плечах под оглушительные вопли «Ура! Ура!» и поставили на ноги лишь на пороге спальни, явно намереваясь ввалиться туда следом за ним. Сотни людей в коридоре и в иных помещениях за дверями спальни с любопытством вытягивали шеи, чтобы увидеть, что там творится, крича другим, чтоб проходили скорее. Ворвался шут с зажатой в руке погремушкой из бычьего мочевого пузыря; тыча рукой в сторону кровати, он заявил, что постель должна быть достаточно мягкой — так герцогу будет легче на нее приземляться. Его слова вызвали дружный хохот, который волной выкатился из спальни и долго еще раздавался за ее пределами и даже внизу, в зале, поскольку острота, видимо, была сказана не один раз. Затем шут велел девушкам разжечь пожарче огонь в очаге, чтобы постель стала «еще горячей», и принести в спальню кувшин со свадебным элем, ведь герцога вскоре, вполне возможно, начнет мучить жажда, а если он встанет среди ночи… «Встанет он среди ночи!..» — громко повторил шут, и все снова рассмеялись.

Трубы опять оглушительно взвыли, и мой отец произнес: «Ну что ж, оставим их, и да благословит их Господь! Спокойной ночи, мои дорогие!» Мать поцеловала меня в лоб, затем — ее фрейлины, затем — добрая половина вломившихся в спальню гостей. Мать сама подвела меня к брачному ложу и помогла мне устроиться. Я сидела, опершись о подушки и застыв, как резной деревянный болванчик. По другую сторону кровати раздевался герцог; синеглазый оруженосец принимал его одежды, потом откинул простыни и поддержал хозяина, пока тот забирался в постель. На меня оруженосец не смотрел; и я продолжала хранить неподвижность, точно кукла, одной рукой крепко сжимая под самым подбородком ворот ночной рубашки.

Теперь мы с герцогом находились на кровати бок о бок, но и не думали ложиться, а сопровождающие всё никак не расходились, всё смеялись, всё шутили, всё желали нам добра, пока мои отец и дядя чуть ли не силой выпроводили их за дверь. Но и за закрытой дверью нам были отлично слышны их громкие голоса — они пели, спускаясь по лестнице, требовали еще вина, поскольку они хотят выпить за здоровье счастливых жениха и невесты, а также «смочить головку младенцу», который, если на то есть Божья воля, будет зачат в первую же брачную ночь.

— Ты как, Жакетта? — обратился ко мне герцог, когда в комнате наконец относительно стихло и свечи стали гореть ровнее, поскольку двери были затворены.

— Хорошо, милорд, — отозвалась я.

Однако сердце у меня в груди стучало так сильно, что я боялась, как бы он не заметил этот стук. Страшнее всего было то, что я понятия не имела, как мне себя вести и что я должна делать. Опасалась я и того, чего же потребует от меня мой супруг.

— Можешь ложиться и спокойно спать, — тяжело обронил он, — сам я пьян и до смерти устал. Надеюсь, ты будешь счастлива со мной, Жакетта. А я постараюсь быть тебе добрым мужем. Ладно, ложись и спи. И я тоже буду спать, поскольку напился как сапожник.

Он нырнул под одеяло, повернулся на бок, словно не видел нужды ни действовать, ни что-то еще обсуждать, и через несколько секунд уже храпел так громко, что я испугалась, как бы его не услышали внизу. Я же еще долго лежала без сна, боясь даже пошевелиться. Но потом, когда дыхание герцога стало более глубоким и замедленным, а храп сменился ровным негромким гудением и сонным ворчанием, я все же решилась: выскользнула из постели и сделала добрый глоток свадебного эля — ведь, в конце концов, это все-таки моя свадьба! Затем задула свечи, вернулась в теплую кровать и легла, с изумлением чувствуя рядом с собой огромную тушу столь мало знакомого мне спящего мужчины.

Мне казалось, что я глаз до утра не сомкну. Снизу по-прежнему доносились крики и громкое пение; наконец гости с шумом высыпались во двор, вразнобой приказывая слугам принести факелы и показать место для ночлега. Мой новоиспеченный муж мерно рокотал рядом, его храп напоминал рев медведя, угодившего в медвежью яму-ловушку — был таким же бессмысленно громким и угрожающим. Я думала о том, что вряд ли еще когда-либо в жизни мне доведется спать рядом с другим таким же могучим и могущественным человеком; и под жужжание подобных мыслей, под аккомпанемент собственных недовольных вздохов по поводу подобного соседства в постели и того, насколько все-таки со мной несправедливо поступили, я как-то незаметно погрузилась в сон.

Проснувшись, я обнаружила, что герцог уже не спит. Он одевался, натягивал штаны; под его белой льняной рубашкой, распахнутой на груди, виднелось обширное брюхо и мясистая волосатая грудь. Я села в постели, покрепче стиснув у горла ворот ночной рубашки.

— Милорд…

— Доброе утро, женушка! — с улыбкой приветствовал он меня. — Хорошо ли спала?

— Да, — отозвалась я. — И вы, по-моему, тоже.

— Я храпел? — весело спросил он.

— Немножко.

— Куда там — немножко! Наверняка грохотал, точно гром небесный, ведь так?

— Ну, в общем, да.

Он усмехнулся.

— Ничего, ты привыкнешь. Анна говаривала, что у нее такое ощущение, будто она живет у моря и вечно слышит прибой. А к постоянному шуму, как известно, привыкаешь. И тогда будит уже не шум, а внезапно наступившая тишина.

При упоминании об Анне, моей предшественнице, я невольно вздрогнула и моргнула.

Обойдя кровать и оказавшись на моей стороне, он тяжело плюхнулся прямо мне на ногу.

— Ох, извини!

Я подвинулась, и он снова уселся.

— Послушай, Жакетта, я значительно старше тебя. Должен признаться сразу: я не смогу подарить тебе сына. Я вообще никому не смогу подарить ребенка. Мне очень жаль, но это так.

Легко вздохнув, я ждала, какую еще ужасную новость он сообщит. Я-то решила, что он женился на мне ради рождения наследника. Зачем еще мужчине молодая жена? Но он ответил на этот вопрос мгновенно, еще до того, как я задала его.

— И невинности я тебя не лишу, не бойся, — тихо произнес он. — Во-первых, потому, что я больше уже не мужчина, так что при всем желании сделать этого не смогу, а во-вторых, я и не хочу заниматься этим с тобой.

Мои пальцы невольно еще сильнее сжали ворот рубашки. Моя мать будет возмущена и оскорблена, как только узнает об этом. Еще хуже воспримет это мой отец.

— Милорд, мне, право, очень жаль… Значит, я не нравлюсь вам?

Он хохотнул.

— Разве ты можешь не нравиться мужчине? Ты самая восхитительная девушка во Франции, Жакетта. Но я выбрал тебя не только из-за твоей исключительной красоты и юности. Есть и иная причина. Видишь ли, я хочу предложить тебе нечто куда более важное и интересное, чем делить со мной постель. Да стоит мне приказать, и любая французская девушка… Но ты, безусловно, заслуживаешь значительно большего. Разве тебе самой это не известно?

Я тупо помотала головой.

— Демуазель как-то обмолвилась, что у тебя имеется некий дар, — пояснил он тихо.

— Моя двоюродная бабушка?

— Да. Она сказала твоему дяде, что ты унаследовала тот дар, которым обладали многие женщины в вашем семействе — дар предвидения. Ну а твой дядя уже сказал мне.

Некоторое время я молчала.

— Я не понимаю…

— Во всяком случае, она полагала, что у тебя есть определенные способности. Она ведь беседовала с тобой об этом? По словам твоего дяди, ты с ней даже чем-то таким занималась, она оставила тебе все свои книги и магический браслет с амулетами. А также — ты порой слышишь какое-то пение.

— Он вам и об этом говорил?

— Да, и об этом. Мне кажется, твоя бабушка завещала тебе все эти вещи потому, что была уверена: ты сумеешь ими воспользоваться.

— Милорд…

— Это не ловушка, Жакетта, и я вовсе не пытаюсь выдавить из тебя признание…

«Но ты же обманул Жанну д'Арк, заставил ее подписать признание!» — с горечью подумала я.

— Я тружусь на благо моей страны и моего короля, и мы уже почти у цели, так что вскоре, если Господу будет угодно, сумеем найти эликсир, способный исцелять умирающих, и даже философский камень!

— Философский камень?

— Мы, Жакетта, как я надеюсь, очень близки к открытию способа, превращающего железо в золото. Очень близки! И тогда…

Я молча ждала продолжения.

— И тогда у меня будет достаточно денег, чтобы заплатить моей армии, и она завоюет для меня во Франции каждый город. И тогда господство Англии распространится по всему миру, и повсюду настанет жизнь, полная благоденствия и покоя. И мой племянник-король будет править своей страной и уверенно сидеть на троне, и бедняки в Англии легко прокормят себя, не платя разорительные налоги, которые доводят их до нищеты. Это будет совсем иной, новый мир, Жакетта. И мы с тобой взойдем на его престол. Мы за все станем платить золотом, которое будут добывать прямо в Лондоне, а не копать в шахтах Корнуолла и не мыть в золотоносных ручьях Уэльса. Наша страна будет самой богатой на свете! И я очень надеюсь, что уже через несколько месяцев мой план осуществится.

— А я вам зачем?

Он молча покивал; видимо, этот вопрос вернул его к реальности, и он осознал, что сегодня всего лишь первое утро нашей совместной жизни — наше первое утро после брачной ночи, которая таковой вовсе и не была.

— Ах да. Ты. Прости. Дело вот в чем: мои алхимики и астрологи утверждают, что нам необходим кто-то, обладающий таким же даром, как у тебя. Кто-то, умеющий гадать по магическому кристаллу и видеть в зеркале или на поверхности воды то, что готовит нам будущее. В общем, моим ученым необходим помощник с чистыми руками и чистым сердцем. И это должна быть женщина, молодая женщина, которая никогда и никого не лишила жизни, никогда и ничего не украла и никогда не ведала греховной страсти. Перед нашей с тобой первой встречей я как раз накануне узнал, что мы не можем двинуться дальше в научных изысканиях, если не найдем такую женщину, точнее, юную девственницу, которая способна заглянуть в будущее, которая способна приманить единорога.

— Но милорд…

— Это твои слова. Помнишь? В Руане, в вестибюле замка? Ты заявила мне, что настолько чиста, что могла бы приручить единорога.

Верно. И дернул же черт за язык. Лучше бы я молчала!

— Конечно, ты стесняешься, тебе очень хочется убедить меня, что ничего такого ты делать не умеешь. Я понимаю твою сдержанность и твои опасения. Но скажи мне хотя бы вот что: лишила ли ты хоть кого-нибудь жизни?

— Нет, разумеется, нет!

— Ты хоть раз в жизни что-нибудь украла? Хотя бы жалкий гостинец. Хотя бы грош из чужого кармана.

— Нет, конечно.

— Ты когда-либо желала мужчину?

— Нет! — воскликнула я.

— А ты когда-нибудь предсказывала будущее — любым способом?

Тут я заколебалась. Я вспомнила Жанну, и карту с «Повешенным», и колесо Фортуны, которое в итоге сбросило ее в самый низ, и то волшебное пение, которое разливалось в воздухе над башнями замка ночью, когда умерла демуазель де Люксембург…

— Мне кажется, я пробовала. Я, правда, не совсем уверена… Иногда что-то видится мне, хотя я не прилагаю никаких специальных усилий, не пытаюсь ничего узнать об этом.

— Ну, а единорога ты могла бы подманить?

Не удержавшись, я нервно хихикнула.

— Милорд, это же просто такое выражение! Это же просто картинка, вытканная на гобелене![22] Понятия не имею, что для этого нужно…

— Говорят, единственный способ поймать единорога — это отправить в лес девственницу и оставить ее там одну. И это должна быть девушка, которой еще не касалась рука ни одного мужчины. Тогда единорог сам выйдет из чащи, приблизится к девушке и положит голову ей на колени.

Я лишь плечами пожала.

— Мне известно, что так говорят, но сама я ничего о единорогах не знаю, милорд. Не знаю даже, существуют ли они на самом деле.

— Это неважно. Так или иначе, но как девственница ты представляешь для меня величайшую ценность. Как девственница, как дочь Мелюзины, как наследница ее дара. Как юная супруга ты была бы для меня радостью, удовольствием, но не более того. Я женился на тебе, имея в виду куда более далекие и важные цели. Мне мало, если ты всего лишь будешь покорно ложиться на спину, дабы я мог удовлетворить свои мужские потребности. Теперь тебе ясно?

— Не совсем.

— Не страшно. Итак: мне нужна молодая женщина, вернее, чистая девственница, которая бы выполняла все мои требования, телом и душой принадлежала бы мне настолько, насколько мог бы принадлежать раб, которого выкупили с турецких галер. Надеюсь, все это я обрету в тебе. Позже ты сама поймешь, чего конкретно я хочу от тебя, и, полагаю, сама станешь с интересом выполнять мои просьбы и поручения. И обещаю тебе: ты ни в коем случае никогда не испытаешь ни страданий, ни страха. — Герцог встал, вынул из ножен, висевших у него на поясе, кинжал и добавил: — А теперь нам нужно испачкать простыни кровью. И если кто-то поинтересуется, как прошла твоя первая ночь со мной — допустим, твои родители, — ты ответишь, что я был довольно тяжел, тебе было немножко больно и ты надеешься, что мы сумели зачать ребенка. Но главное: ни слова о той жизни, которая нам с тобой предстоит. Пусть все считают, что ты самая обычная женщина, и я только лишил тебя девственности.

Он взял кинжал и, не издав ни звука, полоснул им себе по левому запястью; из раны выступила кровь. Откинув покрывала и не обращая внимания на меня, старательно поджимавшую под себя голые ноги, герцог вытянул руку над постелью, и несколько крупных капель крови упали на простыню. Я наблюдала, как расплывается красное пятно, и мне было ужасно стыдно. «Боже мой, — думала я, — с какой лжи, замешенной на крови моего мужа, начинается наш брак!»

— Сойдет, — заключил герцог. — Когда твоя мать это увидит, она должна поверить, что я овладел тобой. Ты помнишь, что нужно говорить?

— Что мне было тяжело и немножко больно, но я надеюсь, что мы сумели зачать ребенка, — послушно повторила я.

— То, что я собираюсь и впредь сохранить твою девственность, будет нашей с тобой тайной. — Его тон вдруг стал очень серьезным, почти угрожающим. — Не забывай об этом. В качестве моей жены ты, конечно, будешь знать все мои тайны; это первая из них и одна из самых важных. Занятия алхимией, попытки предвидеть будущее, твоя чистота и непорочность — все эти секреты ты должна свято хранить, если не хочешь опорочить и собственное честное имя. Не доверяй их никому! Теперь ты тоже принадлежишь Дому английских королей, это принесет тебе и знатность, и богатство, но и цену за это придется уплатить немалую. Впрочем, за всякое удовольствие приходится платить свою цену.

Я кивнула, не сводя глаз с его смуглого лица.

А он, поднявшись с постели, ловко отсек кинжалом кусок нижней льняной простыни, даже не задумавшись о том, что портит такую дорогую вещь, и молча протянул мне лоскут. И я, тоже молча, перевязала ему рану на запястье.

— Ты очаровательная девушка, — сказал он. — Увидимся за завтраком.

И, надев сапоги, вышел из спальни.

Париж, Франция, май 1433 года

Мы путешествовали с огромным эскортом, как и подобает правителю Франции, особенно такому, который захватил и удерживает эти земли силой. Впереди шел большой вооруженный отряд под командованием того самого голубоглазого оруженосца. Следовавшие в авангарде должны были убедиться, что путь впереди безопасен. Затем, выждав, когда уляжется пыль на дороге, трогались уже мы — я и мой муж герцог; я тряслась на седельной подушке позади дородного воина в доспехах, вынужденная обеими руками держаться за его пояс. Супруг мой на своем боевом жеребце находился неподалеку, словно желая составить мне компанию, однако за все время почти не проронил ни слова.

— Мне бы очень хотелось ехать самостоятельно, на своей собственной лошади! — воскликнула я.

Он взглянул на меня так, словно давно позабыл о моем существовании, и заметил:

— Не сегодня. Сегодня у нас тяжелый день, слишком большое расстояние придется пройти, а если по дороге возникнут неприятности, так еще и мчать галопом. Не можем же мы двигаться с той скоростью, с какой обычно ездят дамы. Или девушки.

Я ничего не смогла ему возразить, поскольку это была чистая правда: я действительно не так уж хорошо держалась в седле. Помолчав, я попыталась снова завести разговор:

— А почему сегодня нам предстоит такой долгий путь, милорд?

Он ответил не сразу, словно размышляя, стоит ли вообще отвечать мне.

— Потому что мы направляемся не в Париж, а на север, в Кале.

— Простите, милорд, но я была уверена, что мы едем в Париж. А почему мы едем в Кале?

Герцог вздохнул, словно два вопроса подряд — это уже чересчур.

— В гарнизоне Кале подняли мятеж. И это солдаты, нанятые на службу мной, воевавшие под моим началом! Глупцы чертовы! Я заезжал туда по дороге к тебе. Повесил зачинщиков. А теперь надо снова туда вернуться и убедиться, что остальные хорошо усвоили преподанный им урок.

— Вы повесили людей по пути на нашу свадьбу?

Мой муж уперся в меня мрачным тяжелым взглядом.

— Отчего же нет?

Объяснить, отчего нет, я действительно не могла, но мне это казалось совершенно отвратительным. Я поморщилась и опустила голову. Он усмехнулся и добавил:

— Для тебя самой лучше, если в этом гарнизоне будет полный порядок. Кале — наша самая надежная опора. Все английские владения в Северной Франции были получены благодаря тому, что мы удерживали Кале.

Дальше мы ехали молча. Даже на привалах герцог почти не общался со мной, разве что в середине дня, когда мы остановились перекусить, поинтересовался, не слишком ли я устала; я сказала «нет», а он сам позаботился, чтобы меня хорошо и вкусно накормили, потом сам подсадил меня на седельную подушку, и мы тронулись дальше. Опять же в тишине. Через некоторое время к нам прискакал голубоглазый оруженосец герцога, командовавший авангардом; он склонился передо мной в низком поклоне, изящно взмахнул шляпой и стал что-то быстро и непонятно докладывать моему супругу, после чего снова умчался, а мы, прибавив скорости, двинулись вперед.

Уже спустились сумерки, когда впереди возникли могучие высоченные стены крепости Кале, возвышавшиеся над прибрежной равниной, затянутой туманом. Всю землю вокруг пронизывала сеть пересекающихся каналов и канав, отделенных друг от друга небольшими воротцами; над каналами клубился густой туман. Оруженосец герцога снова появился рядом с нами, когда флаг на самой высокой башне чуть приспустили в знак того, что нас приглашают в крепость. Огромные крепостные ворота распахнулись, и оруженосец, разворачивая коня, весело произнес:

— Ну вот, мы почти дома.

— Это не мой дом, — отрезала я.

— О, скоро будет вашим, — возразил он. — Это одна из величайших крепостей, и она принадлежит вам.

— И там в самом разгаре мятеж?

Он покачал головой.

— С мятежом покончено. Просто солдатам гарнизона несколько месяцев не давали жалованье, вот они и решили отнять у купцов Кале шерсть, то есть попросту украсть ее из амбаров, а потом заставили купцов платить за нее выкуп. Сейчас милорд Бедфорд вернет купцам деньги, и дело с концом. — Оруженосец усмехнулся, увидев мое озадаченное лицо. — Да что вы, миледи, это же сущие пустяки! Если бы солдатам вовремя заплатили, такого никогда бы не случилось.

— Но почему же в таком случае милорд Бедфорд кого-то казнил?

Улыбка на его лице сразу потухла.

— Чтобы они запомнили: если в следующий раз их жалованье запоздает, им придется ждать столько, сколько нужно милорду.

Мой муж ехал рядом и молча слушал наш разговор. Я посмотрела на него и спросила:

— А что там происходит сейчас?

Мы уже приближались к стенам крепости; солдаты сбегали по склонам крутого холма и строились в ряды почетного караула. На этом холме, в самом центре города, и высилась крепость, охраняя и порт, расположенный на севере, и болотистые луга на юге.

— А сейчас произойдет следующее: я уволю тех, кто выкрал товар у купцов, а также прежнего командира, и назначу нового. — Герцог быстро взглянул на своего оруженосца. — Тебя вот и назначу.

— Меня, милорд?

— Да, тебя.

— Это огромная честь, милорд, но я…

— Ты что, намерен со мной спорить?

— Нет, милорд, конечно же, нет.

Молодой человек смущенно примолк, а мой муж, улыбнувшись ему, заключил:

— Вот и хорошо. — И, повернувшись ко мне, пояснил: — Дорогая, моего молодого оруженосца и друга зовут Ричард Вудвилл; он участвовал почти во всех сражениях, которые мы вели во Франции. Мой брат, наш покойный король Генрих Пятый, посвятил его в рыцари прямо на поле брани. Его отец также верно служил нам. Ричарду еще и тридцати лет не исполнилось, но в моем окружении нет более верного и надежного воина. И ему, я уверен, вполне по силам управлять этим гарнизоном. А пока командующим здесь будет он, можно не сомневаться: в крепости не возникнет ни мятежей, ни жалоб, ни мелкого воровства. И приказы мои, разумеется, оспариваться тоже не будут. Я прав, Вудвилл?

— Вы совершенно правы, сэр.

Мы миновали городские ворота, проехали по темному, полному эха коридору между толстенными стенами и двинулись вверх по вымощенной булыжником улице мимо повешенных мятежников, тела которых тихо покачивались на виселицах, мимо кланявшихся нам горожан — прямо к замку Кале.

— Так мне прямо сейчас остаться здесь? — уточнил Вудвилл, словно речь шла всего лишь о том, где ему переночевать.

— Пока нет, — ответил мой муж. — Мне нужно, чтобы ты был рядом со мной.

В Кале мы провели всего трое суток, и этого оказалось вполне достаточно: герцог уволил полгарнизона, послал в Англию запрос на замену войска и предупредил командира крепости, что в ближайшее время его на этом посту сменит сэр Ричард Вудвилл. А через три дня наши кони уже снова грохотали по булыжной мостовой, направляясь к воротам крепости; теперь мы устремились на юг, в Париж, и оруженосец Вудвилл вновь скакал впереди, возглавляя авангард, а я тряслась на неуклюжем першероне позади одетого в латы и такого же неуклюжего воина. Мой супруг, как всегда, ехал рядом со мной и, как обычно, хранил мрачное молчание.

В дороге мы провели два дня и наконец достигли стен Гранж-Бательер, возвышавшихся над странно пустынной местностью, окружавшей город. За этими стенами оказались возделанные поля и маленькие молочные фермы, вскоре сменившиеся небольшими огородами и садами парижских предместий, поставлявших товар на городские рынки. В сам город мы вошли через северо-западные ворота неподалеку от Лувра, и я сразу же увидела мой парижский дом, Отель де Бурбон, одно из крупнейших зданий в городе, вполне достойное правителя Франции. Этот дом располагался рядом с королевским дворцом в Лувре и смотрел на юг, за реку; он напоминал детское лакомство — домик из марципана, — столько там было всевозможных башенок, горбатых крыш и балконов, а мощные округлые углы дома походили на крепостные башни. Я, конечно, предполагала, что это будет очень большое здание, ведь я уже посетила замок моего супруга в Руане, но, когда мы приблизились к высоченным воротам, я почувствовала себя принцессой из сказки, попавшей во дворец великана. Дом окружала настоящая крепостная стена с несколькими воротами, возле каждых ворот стояла будка охраны, так что я сразу вспомнила — словно можно было хоть на минуту об этом забыть! — что милорд герцог, возможно, и правит почти всей Францией, однако далеко не все французы воспринимают его как Богом данного короля. Тот, кого многие из них действительно называли своим королем, находился сейчас недалеко, в Шиноне: осматривал принадлежащие нам земли и всячески преумножал наши беды. А тот, кого королем Англии и Франции считали мы,[23] спокойно сидел в Лондоне, но был слишком беден, чтобы послать в помощь моему мужу деньги и войска, столь необходимые сейчас для того, чтобы держать в подчинении этих ненадежных французов, и слишком слаб, чтобы приказать своим лордам сражаться под нашими знаменами.

Муж подарил мне несколько дней полной свободы — я должна была немного освоиться в новом доме. Я отыскала и шкатулку с драгоценностями покойной герцогини, и ее гардеробную, полную мехов и роскошных нарядов. Сразу после заутрени герцог явился ко мне в спальню и заявил:

— Идем, Жакетта. Сегодня тебе придется кое-что для меня сделать.

Я шла, вернее, бежала за ним чуть не вприпрыжку, как щенок, а он решительно шагал по галерее, где со стен на нас смотрели вытканные на гобеленах лики богов. Мы направлялись к двустворчатым дверям, которые охраняли два стражника в доспехах и с оружием. Рядом на подоконнике сидел в самой непринужденной позе Вудвилл, оруженосец герцога. Завидев нас, он спрыгнул с подоконника и низко мне поклонился.

Стражники распахнули двери, и мы вошли внутрь. Не знаю, чего я ожидала, но, уж конечно, не такого. Во-первых, там оказалось поистине огромное помещение размером, наверное, с парадный зал, но похожее скорее на монастырскую библиотеку, с полками из темного дерева, где за бронзовыми решетками во множестве хранились книги и свитки. В центре стояли удобные для работы высокие столы и стулья; на таком столе можно спокойно развернуть свиток, а потом неторопливо читать. На столах имелись чернильницы, полные чернил, подставки для перьев, уже, кстати, отточенных, и стопки чистой бумаги для заметок. Я никогда не видела ничего подобного даже в самых знатных домах — только в монастырях — и с новым уважением посмотрела на своего супруга. На все это наверняка было потрачено целое состояние, ведь каждая из этих книг стоила не меньше любого из драгоценных украшений покойной герцогини.

— У меня самое лучшее в Европе собрание книг и манускриптов, за пределами церкви, конечно, — подтвердил мои мысли Бедфорд. — Есть и свои собственные копиисты.

Он указал на молодых людей, сидевших за одним из столов напротив друг друга; один из них читал вслух свиток, но слова были какие-то очень странные, а второй старательно что-то за ним записывал.

— Они заняты переводом с арабского, — пояснил мой муж. — С арабского на латынь, с латыни на французский или на английский. Ведь мавры — кладезь великих знаний! Ими создана и математика, и многие науки. Я покупаю свитки и приказываю переводить их на другие языки. Благодаря этому я значительно продвинул нашу науку и сам узнал массу нового и полезного. Я давно уже обнаружил этот неиссякаемый источник. — Герцог довольно улыбнулся и посмотрел на меня. — И точно такой же источник я нашел в тебе. Надеюсь, я подобрался к самому средоточию магических тайн.

В центре комнаты находился огромный стол, украшенный узором и резными изображениями. Не сдержавшись, я издала восхищенный возглас и подошла ближе, желая получше разглядеть рисунок. Он представлял собой настоящую маленькую страну, запечатленную с большой высоты, допустим, полета орла. Присмотревшись, я поняла, что передо мной Франция. Я отыскала и городскую стену Парижа, и Сену, ярко-голубой лентой пересекавшую столицу, и Иль-де-Пари,[24] похожий на маленький лабиринт из-за тесно построенных на нем зданий, а очертаниями своими напоминающий лодку, плывущую по реке. Затем я обратила внимание на то, как поделена территория страны: верхняя половина Франции раскрашена в белые и красные английские цвета, а нижняя оставлена бесцветной; флаг арманьяков на замке Шинон указывал нынешнее местонахождение короля-претендента Карла VII. По нескольким глубоким царапинам можно было легко определить те места, куда в ярости втыкали флажки, отмечая триумфальное продвижение войска Жанны д'Арк, когда она, отвоевав почти пол-Франции, всего два года назад подошла к самым стенам Парижа.

— Вся Франция по праву принадлежит нам, — заявил мой муж, ревниво озирая зеленые земли, простиравшиеся на юг, в сторону средиземноморского побережья. — И мы будем ею владеть! Клянусь Господом, я сам верну эти земли Англии именем нашего славного короля Генриха! — Он наклонился над столом и добавил, указывая на флажки с изображением святого Георгия, которыми он, судя по всему, отмечал положение английских войск на востоке Франции: — Видишь, как быстро мы продвигаемся? А если герцог Бургундский по-прежнему останется нашим надежным союзником, мы вскоре сумеем отвоевать и наши прежние владения вдоль реки Мен. Если же дофин настолько глуп, что вздумает первым напасть на герцога — а я полагаю, что именно так он и поступит, — и если мне удастся убедить герцога выступить одновременно с нами… — Он умолк, заметив, что я смотрю уже не на стол, а куда-то вверх, и воскликнул таким тоном, словно владел не только Францией, но и звездами в ночном небе: — О, это мои планеты!

К пересекающимся деревянным балкам под потолком были подвешены прекрасные серебряные шары; некоторые из них окружала загадочная светящаяся дымка, а возле других плавали в воздухе более мелкие серебристые шарики. Это зрелище настолько меня заворожило, что я напрочь забыла и о карте, и о флажках, означавших развитие военной кампании, и даже руками всплеснула, не в силах сдержать свой восторг:

— Ой, как красиво! Что это?

Оруженосец Вудвилл насмешливо хмыкнул, явно с трудом подавив желание громко расхохотаться.

— Это висит не для красоты и не для развлечения, — строго произнес мой муж и кивнул одному из писцов. — Ладно… покажите герцогине, где находились планеты в момент ее рождения.

Молодой писец подошел ко мне и вежливо осведомился:

— Прошу прощения, ваша милость, когда вы появились на свет?

Я вспыхнула. Как и почти все девушки, точной даты своего рождения я не знала, мои родители не потрудились записать день и час моего появления на свет. Мне были известны только год и время года, да и то о времени года я догадалась благодаря воспоминаниям матери о том, что ей постоянно хотелось спаржи, когда она носила меня, и она готова была есть ее даже незрелой, отчего у нее постоянно болел живот, и это в итоге вызвало несколько преждевременные роды.

— Весна тысяча четыреста шестнадцатого года, — ответила я. — Возможно, май.

Писец вытащил с полки какой-то свиток и расстелил его на одном из высоких столов. Он внимательно изучил свиток, затем потянул за один рычажок, за другой, за третий… И, к полному моему восхищению, шары вместе с окутывавшей их дымкой и вращавшимися вокруг них маленькими шариками стали опускаться вниз и медленно кружиться у нас над головой, а потом остановились, слегка покачиваясь, обозначив те места небесного свода, где они находились в момент моего рождения. Раздался легкий перезвон, и я заметила, что к тем струнам, на которых подвешены шары, прикреплены маленькие серебряные колокольчики; это они звенели, когда шары занимали ту или иную позицию.

— Я могу заранее предвидеть, в каком положении будут планеты в день, когда я планирую то или иное сражение, — пояснил Бедфорд. — Я начинаю военную кампанию только в случае благоприятного расположения звезд. Чтобы рассчитать это на бумаге, нужно потратить немало времени и сил, к тому же довольно легко ошибиться. А здесь мы имеем механизм, столь же прекрасный и точный, как тот, что создал сам Бог, поместив звезды на небо и приведя их в движение. Да, я создал машину, подобную творениям самого Господа!

— И с ее помощью можно предсказать будущее? Можно узнать, что с нами случится?

Бедфорд покачал головой:

— Нет. Но я надеюсь, что это для нас будешь делать ты. Я могу лишь определить, что время пришло, однако о спелости самого плода мне ничего не известно. Я могу определить, когда взойдет наша звезда, но выяснить, чем закончится та или иная битва, мне не дано. Мы, например, не получили никаких предостережений насчет появления этой ведьмы из Арка.

Слушавший его писец печально покачал головой и посетовал:

— Это сам сатана скрыл ее от нас. Ничто — ни тьма, ни комета, — не указывало на ее стремительный взлет, как, впрочем, и на ее гибель. И слава Богу.

Мой супруг согласно кивнул, взял меня под руку и повлек прочь от стола.

— Моему брату покровительствовал Марс, — сообщил он, — бог жары, огня и великой суши; мой брат был рожден, чтобы бороться и побеждать. А у его сына натура влажная и холодная; годами он уже молодой мужчина, но душою совсем еще ребенок, мало того — грудной младенец, сосунок, который до сих пор мочится в пеленки. Мне приходится ждать, когда звезды привнесут хоть какой-то огонь в его душу и поступки; мне приходится изучать различные виды оружия, размышляя, какой клинок вложить ему в руку. Он мой родной племянник, и я, его дядя, обязан поддерживать и наставлять его. Но он также и мой король, и я должен сделать его поистине победоносным правителем. Таков мой долг; такова моя судьба. И ты будешь помогать мне в этом.

Вудвилл некоторое время молчал, явно выжидая, поскольку его господин вновь погрузился в безмолвные раздумья, затем распахнул дверь, ведущую в следующую комнату, и отступил в сторону, давая нам пройти. Я перешагнула через порог на каменный пол, и в носу у меня защипало от странных острых запахов. Это были запахи, характерные скорее для кузницы: пахло горячим металлом и чем-то острым, кислотным. Горло першило от едкого дыма. В центре комнаты возле четырех маленьких жаровен с раскаленными углями стояли четверо мужчин в кожаных фартуках; жаровни были как бы вделаны в тяжелые и широкие каменные скамьи, и над ними в бронзовых сосудах что-то кипело и булькало, точно рагу в сотейнике. Далее, за открытыми настежь дверями виднелся внутренний дворик, где какой-то обнаженный по пояс парень изо всех сил раздувал мехи горна, отчего, видимо, в этой просторной комнате и царила жара, как в духовке, когда там печется хлеб. Я вопросительно посмотрела на Вудвилла, и он ободряюще кивнул мне, словно говоря: «Не бойся!» И все же явственно ощущаемый запах серы и этот пылающий во внутреннем дворике очаг создавали ощущение, что мы приблизились к вратам ада. Я невольно попятилась, внутренне сжавшись, и мой муж, заметив, что я побледнела, рассмеялся и произнес:

— Не надо бояться, дорогая. Я же предупреждал тебя, что в моих мастерских ничего страшного не происходит. Ученые работают здесь над составами различных сложных веществ, пробуют в действии тот или другой эликсир. А во внутреннем дворике мы куем некоторые металлы и проводим над ними опыты. Как раз здесь мы и намерены превратить железо в серебро и золото, а также — проникнуть в самую основу жизни, создав эликсир бессмертия.

— Но здесь так жарко, — пожаловалась я.

— На этом огне вода как раз и преобразуется в вино, — пояснил он. — А железо — в золото. Здесь оживает даже сама земля. Здесь любое вещество способно достигнуть идеальной чистоты. Мы лишь ускоряем этот процесс; и металлы, и воды, и соки земные меняют здесь свою природу; именно такие перемены в течение многих столетий творит и сам мир в своих глубинных сосудах с помощью высочайших температур, способных моментально превратить яйцо в курицу. А мы, еще более повышая температуры, пытаемся сделать это быстрее. Здесь мы подвергаем испытаниям то, что нам уже известно; здесь наблюдаем за результатами наших опытов; здесь учимся не повторять своих ошибок. Здесь самое сердце того великого дела, которому я посвятил всю жизнь.

Тут кузнец во внутреннем дворе вытащил щипцами из огня раскаленный докрасна металлический брус и принялся его ковать.

— Только представь, что было бы, если б я мог создавать золото, — с затаенной страстью продолжал Бедфорд. — Если бы я мог настолько очистить железо, чтобы удалить из него все неблагородные примеси, выжечь их, вымыть, и в итоге получить чистейшую золотую монету… Я бы нанял тогда сколько угодно солдат, я бесконечно бы усиливал оборону, я бы даже накормил весь Париж! Если бы у меня был свой Монетный двор и своя собственная золотоносная шахта, я бы уже захватил всю Францию и вечно удерживал ее во власти Англии именем моего племянника-короля!

— А это возможно?

— Да, определенно, это возможно. И не один раз уже делалось, но всегда в строжайшей тайне. Ведь все металлы имеют одну и ту же природу, все состоит из одного и того же вещества — из «первичной материи», как пишут в книгах, или из «темной материи», как называют ее маги. Это то самое вещество, из которого создан весь наш мир. И мы должны этот мир изменить, сотворить его заново. Так что мы снова и снова пытаемся очистить эту «темную материю», дабы получить ее наичистейшую, наилучшую форму. — Он помолчал, глядя на мое озадаченное лицо. — Ты знаешь, что вино делают из сока раздавленных виноградных ягод?

Я молча кивнула.

— Любой французский крестьянин отлично с этим справляется. Сперва он собирает виноград, затем давит ягоды, добывая сок. То есть он срывает с лозы ягоды — некий твердый предмет — и превращает эти ягоды в жидкость. Это уже алхимия — преобразование твердого предмета в жидкость. Затем крестьянин особым образом хранит эту жидкость, позволяя жизни внутри нее превращать сок в вино. Вино ведь тоже жидкость, но обладает совсем иными, чем сок, свойствами. Что ж, теперь можно пойти и дальше. Итак, мы уже совершили одно превращение, а вот и еще одно: я прямо здесь могу извлечь из вина некую эссенцию, которая в сто раз крепче вина и вспыхивает, стоит поднести к ней огонь. Она способна излечивать людей от меланхолии и дурной крови. Это вещество жидкое, но одновременно горячее и сухое! Мы называем его aqua vitae — «вода жизни». Все это я уже умею — я могу превратить виноградный сок в aqua vitae; а превращение железа в золото — просто следующая ступень.

— И что же предстоит сделать мне? — немного нервничая, спросила я.

— Сегодня ничего, — ответил он. — Но возможно, завтра или послезавтра ты понадобишься моим ученым, чтобы просто налить жидкость из фляги, или помешать что-то в плошке, или же просеять сквозь сито какой-нибудь порошок. Не сложнее, чем хлопоты в молочном сарае у твоей матушки. — И, прочитав в моем взгляде недоумение, он добавил: — Мне нужно всего лишь твое прикосновение. Твое чистое прикосновение.

Один из мужчин, что наблюдали за кипевшей в сосуде жидкостью, которая затем стекала по трубке на охлажденное блюдо, специально помещенное на лед, отставил блюдо в сторону, подошел к нам, вытирая руки о фартук, и поклонился моему мужу.

— А вот и настоящая девственница, как я обещал, — сообщил Бедфорд, указывая на меня, словно я была таким же неодушевленным предметом, как жидкость, кипевшая в сосуде, или тот раскаленный на огне железный брус.

Он назвал меня прозвищем Жанны д'Арк, и я вздрогнула.

— Теперь она в моих руках, настоящая дочь Мелюзины и девственница, до которой никогда не дотрагивался ни один мужчина.

Я протянула руку, собираясь поздороваться с этим человеком, но он вдруг от меня отшатнулся. И, словно смеясь над самим собой, воскликнул:

— Ну, так и я вряд ли осмелюсь до нее дотронуться! Ей-богу, никак не могу! — Демонстративно заложив руку за спину, он низко мне поклонился и, не сводя с меня глаз, произнес: — Добро пожаловать, леди Бедфорд! Ваше присутствие нам давно уже необходимо, так что мы ждали вас с нетерпением и очень надеялись на ваше появление. Ведь вы принесете с собой гармонию, а также — силу луны и воды; ваше прикосновение все на свете сделает чище.

Неловко переминаясь с ноги на ногу, я поглядывала на своего супруга. А он на этот раз смотрел на меня с нескрываемым горячим одобрением.

— Когда я нашел ее, то сразу понял, кем она может для нас стать, — заявил он. — И что может сделать. Я чувствовал, что у нее получится стать для нас Луной, богиней ночного света и магии. В жилах ее течет вода, а сердце девственно чисто. Кто знает, какие силы скрыты в ее душе, на что она способна?

— А способна ли она разбирать знаки внутри магического кристалла? — с воодушевлением поинтересовался ученый.

— Она уверяет, что никогда не пробовала, но предсказать будущее ей несколько раз удавалось, — ответил мой муж. — Ну что, испытаем ее?

— В библиотеке.

И алхимик первым направился в огромный библиотечный зал, мы последовали за ним. Бедфорд щелкнул пальцами, и двое переводчиков тут же удалились из библиотеки в боковую комнатку. Вудвилл с алхимиком сдернули покрывало, и передо мной возникло самое большое зеркало из всех, какие мне когда-либо доводилось видеть — в прочной раме, абсолютно круглое, оно было сделано из сверкающего серебра и напоминало полную луну.

— Затворите ставни, — распорядился мой муж, — и свечи зажгите.

Он говорил с каким-то странным придыханием, и по его голосу я поняла, что он до крайности возбужден; мне даже страшно стало. Вокруг меня кольцом расставили горящие свечи и велели смотреть в зеркало. Поверхность его была такой блестящей, что я едва различила в ней собственное отражение среди дрожащих, подпрыгивающих язычков пламени.

— Спрашивай ее ты, — обратился мой муж к алхимику. — Клянусь Господом, я чересчур взволнован. У меня даже язык заплетается. Только не слишком ее нагружай, давай просто проверим, есть ли у нее дар.

— Посмотрите в зеркало, — тихо скомандовал мне алхимик. — Просто смотрите и позвольте своим мыслям течь свободно. Мечтайте о чем-либо. — Он выдержал паузу и строго произнес: — Итак, Девственница, что ты там видишь?

«Ну, что еще я могу там видеть, кроме себя самой? Это же очевидно!» — думала я, изучая отражавшуюся в зеркале девушку в бархатном платье, сшитом по самой последней моде, и в двурогом головном уборе на золотистых волосах, заправленных в густую сетку и аккуратно уложенных вдоль моих щек. На ногах у меня были совершенно очаровательные туфельки из синей кожи. Я еще никогда не видела себя в зеркале в полный рост и даже чуточку приподняла подол платья, любуясь своими синенькими туфельками. Алхимик негромко суховато кашлянул, словно напоминая мне, что следует опасаться тщеславия.

— Загляните глубже, герцогиня. Что вы там видите?

Повсюду вокруг меня ярко горели свечи — так ярко, что затмевали и цвет моего платья, и цвет моих блестящих синих туфель; в этом ярком свете даже полки с книгами у меня за спиной были словно окутаны темным туманом.

— Посмотрите глубже, в самые глубины зеркала, герцогиня, и рассказывайте нам, что вы там видите, — снова тихим голосом, но весьма настойчиво потребовал алхимик. — Ну, рассказывайте же, леди Бедфорд, что вы там видите?

Свет поистине ошеломлял, он был слишком ярок, чтобы я могла хоть что-то разобрать; уже и мое собственное лицо расплывалось в свете сотен свечей. А затем вдруг появилась она; совершенно ясно я увидела тот самый день, когда мы лениво болтали на берегу крепостного рва с водой, и она была еще жива и весело смеялась, пока не вытащила карту с «Повешенным» в таком же синем, как мои туфельки, костюме…

— Жанна, — тихо и печально промолвила я; мое сердце разрывалось от горя, — о, Жанна! Девственница!

Я хотела поскорее вернуться в реальную действительность, но упала в обморок и очнулась от хлопков — это алхимик поспешно тушил свечи. Судя по всему, некоторые свечи свалились на пол, когда я потеряла сознание. Вудвилл, оруженосец моего мужа, обнимал меня за плечи и поддерживал мою голову, а сам Бедфорд брызгал мне в лицо холодной водой.

— Что ты видела? — тут же обратился он ко мне, как только я открыла глаза.

— Не знаю.

По какой-то причине я вдруг испытала острый приступ страха — точно предупреждение. Мне хотелось скрыть правду, не упоминать даже имя Жанны в присутствии того человека, который велел сжечь ее заживо.

— Что она сказала? До того, как упала в обморок? — вопрошал мой муж, гневно сверкая глазами на оруженосца и алхимика. — Она ведь что-то сказала! Я сам слышал. Что она сказала?

— Вроде слово «девственница»… — неуверенно пробормотал алхимик. — По-моему, так.

Теперь они оба уставились на Вудвилла.

— Она сказала: «Дело сделано», — легко солгал он.

— О чем же шла речь? — Герцог посмотрел на меня. — Что ты имела в виду? Объясни, что ты имела в виду, Жакетта?

— Может, университет, который вы, ваша милость, намерены открыть в Кане? — вмешался Вудвилл. — По-моему, она сначала произнесла «Кан», а потом — «дело сделано».

— Это верно, я же видела университет! — поспешила я ухватиться за эту идею. — Он был уже достроен и очень красив. Вот я и сказала: «Дело сделано».

Бедфорд улыбнулся, он был явно польщен.

— Ну что ж, это доброе видение! — похвалил он и с воодушевлением прибавил: — Замечательное предвидение нашего благополучного и счастливого будущего. Приятно это слышать. Но лучше всего то, что мы убедились: она способна на многое! — Он протянул руку, помог мне подняться на ноги и, победоносно улыбаясь, повернулся к алхимику: — Значит, завтра я снова приведу ее — после мессы, когда ее пост наконец закончится. И, пожалуйста, в следующий раз принесите для нее удобное кресло, чтобы она могла спокойно сесть, и заранее здесь все приберите. Посмотрим, что еще она сможет нам поведать. Но она ведь действительно способна заглянуть в будущее, не так ли?

— Несомненно, — подтвердил алхимик. — И я, конечно же, все подготовлю.

Он поклонился и ушел в дальнюю комнату, а Вудвилл затушил и собрал остальные свечи. Сам герцог тем временем снова накрыл зеркало покрывалом. Я же, чувствуя себя совершенно обессиленной, на мгновение прислонилась к арочному проходу между рядами книжных полок. Заметив это, мой муж скомандовал:

— Стой там.

Я послушно встала ровно в центре арки, а он внимательно наблюдал, как я исполняю его приказание. Я неподвижно застыла в арке, как в раме, и все пыталась понять, чего он от меня теперь хочет. А он все не сводил с меня глаз, словно я превратилась в картину, или в гобелен, или еще в какой-то неодушевленный предмет, который нужно то ли огранить, то ли перевести на другой язык, то ли просто закинуть на полку. Прищурившись, он изучал меня, точно смотрел в конец парковой аллеи или на статую, которую намеревался приобрести.

— Как я рад, что женился на тебе! — наконец воскликнул он, и в голосе его не было ни капли любви только удовлетворение человека, который добавил некий экспонат к своей блестящей коллекции, причем купил его по весьма сходной цене. — Чего бы мне это ни стоило в отношениях с Бургундией или с кем бы то ни было, я все равно очень рад, что женился на тебе. Ты — мое сокровище!

Я нервно взглянула на Ричарда Вудвилла: слышал ли он, как его хозяин оценивает свое «новое приобретение»? Но Вудвилл сделал вид, что поглощен уборкой комнаты и абсолютно глух и нем.

Теперь каждое утро мой супруг сопровождал меня в библиотеку. Там меня усаживали перед зеркалом, зажигали вокруг множество свечей, велели как можно внимательнее всматриваться в блестящую зеркальную поверхность и докладывать, что я вижу. И вскоре я, судя по всему, начинала впадать в некую прострацию — не то чтобы сон, но все-таки почти сон. Порой на колышущейся сверкающей поверхности зеркала возникали поистине невероятные вещи: младенец в колыбели; обручальное кольцо в виде золотой короны, привязанное к леске, с которой капает вода; а однажды утром я отвернулась от зеркала вся в слезах, потому что мне пригрезилось сначала одно сражение, потом второе, а затем целая череда бесконечных боев и множество людей, умирающих в тумане, в снегу, на церковном дворе…

— А флаги там были? — спросил герцог, подавая мне стакан с легким элем. — Выпей. И скажи: ты видела, чьи там были флаги? Ты так ничего толком и не сказала. Ты видела, где именно состоялись эти сражения? Ты сумела понять, какие в них участвовали армии?

Но я только головой качала, а он все допытывался:

— Какой это был город? Может, сама местность тебе известна? Пойдем к карте — ты посмотришь и, возможно, у тебя получится показать нам, где находился тот город. Как ты думаешь, твое видение относится к настоящему времени или связано с будущими событиями?

Он подтащил меня к столу, где, точно маленький волшебный мир, передо мной раскинулась вся Франция, и я почувствовала легкое головокружение, глядя на пестрые границы чьих-то владений, на волнистую гряду холмов.

— Я не знаю, — отозвалась я наконец, — там был сильный туман… и какая-то армия пробивалась вверх по склону горы. А еще там было много снега, и этот снег покраснел от крови. И какая-то королева скакала верхом на боевом коне, у которого подковы были прибиты задом наперед…

Бедфорд уставился на меня так, словно ему хотелось хорошенько меня встряхнуть или даже ударить, чтобы я изъяснялась более конкретно.

— Мне от этих твоих историй никакого проку, — прошипел он. — Я таких предсказаний могу сколько угодно получить во время субботней ярмарки! Мне нужно знать, что будет происходить в этом году. Мне нужно знать, что будет происходить во Франции. Мне нужны названия городов и количество мятежников. И все это нужно мне подробно, в деталях.

Онемев от ужаса, я смотрела на него. У него даже лицо потемнело от гнева; он явно был разочарован моими «талантами».

— Я здесь на страже целого королевства, — продолжал он, — и мне требуются совсем иные сведения, а не байки о каком-то тумане или снеге, запятнанном кровью. Я женился на тебе вовсе не для того, чтобы ты говорила мне о королевах, которые ездят на конях, подкованных задом наперед. Ну, и что ты поведаешь нам в следующий раз? О том, как ты принимала ванну вместе с русалкой?

Я снова покачала головой, поскольку действительно ничего не понимала и не могла ему этого объяснить.

— Клянусь, Жакетта, ты пожалеешь, если будешь проявлять непокорность, — с тихой угрозой промолвил он. — Все это слишком важные вопросы, чтобы, отвечая на них, притворяться дурочкой.

— Возможно, нам не следует слишком перегружать ее? — осмелился вмешаться Вудвилл, глядя куда-то на книжные полки. — Возможно, каждый день — это для нее слишком? Она ведь еще совсем юная, да и не привыкла выполнять такие сложные задания. Может, следовало бы сперва потренировать ее, как тренируют молодых соколов? Дать ей больше свободы. Например, позволить по утрам кататься верхом и побольше гулять. А предсказаниями пусть бы занималась, допустим, раз в неделю.

— Нет! — взорвался герцог. — А если она и впрямь видела некое предупреждение нам? А если ее видения касались настоящего момента? Как можно позволить ей отдыхать, если все мы в опасности? И если сражение в тумане или битва в снегу произойдут этой зимой во Франции, то нам совершенно необходимо уже сейчас знать об этом!

— Но вам же известно, милорд, что у дофина нет ни оружия, ни союзников, так что ничего подобного прямо сейчас случиться не может, — возразил герцогу Вудвилл. — Даже если это и было предостережением, то оно вряд ли касается настоящего момента — скорее это был просто ужасный вещий сон, имеющий отношение к неопределенному будущему. Мысли герцогини полны страхов, она боится войны, и, кстати, это мы так сильно ее напугали. Сами вложили ей в голову подобные идеи. И теперь нам нужно очистить ее ум, дать ей время, чтобы она немного успокоилась и вновь представляла для нас как бы девственно-чистый источник. Вы купили ее… — Он споткнулся и тут же поправился: — Вам она досталась совершенно неиспорченной. И нам следует вести себя очень осторожно, дабы не замутить чистую воду этого источника.

— Раз в месяц, — внезапно ожил алхимик. — Как я и советовал в самом начале, милорд. Она лучше всего сможет описать свои видения и ответить на наши вопросы, когда ее природная сила окажется на подъеме. То есть накануне новолуния. Она — существо, неразрывно связанное с луной и водой, так что ее способности наиболее раскроются, а мысли станут наиболее четкими, когда луна будет на подъеме. Ей следует работать именно в эти дни, в дни прибывающей луны.

— Она могла бы приходить в библиотеку по вечерам, когда светит луна, — произнес мой муж, словно размышляя вслух. — Возможно, так ей было бы легче.

И он окинул меня критическим взглядом. Я сидела, бессильно откинувшись на спинку кресла и прижимая руку ко лбу — в висках у меня пульсировала боль.

— Ты прав, — кивнул герцог Вудвиллу, — мы слишком много от нее требовали и слишком рано стали задавать ей вопросы. Покатайся с ней верхом, своди ее к реке. А на следующей неделе мы отправимся в Англию. Спешить не станем, будем делать частые остановки и проезжать за день совсем немного. Она бледна, ей необходим отдых. Сегодня же утром возьми ее на прогулку. — Он улыбнулся мне. — Я не такой жестокий учитель, Жакетта, как тебе могло показаться. Просто мне нужно очень многое успеть, и я тороплюсь. Но ты, разумеется, должна немного отдохнуть. А сейчас ступай на конюшню — увидишь, какой сюрприз я тебе приготовил.

Меня так обрадовала возможность выйти из этой комнаты, что я не помню даже, поблагодарила ли мужа. Лишь после того, как за мной и Вудвиллом закрылась дверь, я начала проявлять некоторое любопытство и спросила:

— А что за сюрприз милорд приготовил для меня на конюшне?

Мы спускались по узкой винтовой лестнице, ведущей с галереи вниз; Вудвилл следовал за мной, стараясь держаться на полшага позади. Затем мы пересекли вымощенный булыжником двор, прошли мимо оружейной и оказались на конюшенном дворе. Слуги так и сновали, таща на кухню корзины с овощами; мясники, держа на плечах огромные куски говядины, расступались передо мною и низко кланялись; женщины, вернувшись после дойки с полными ведрами молока на коромыслах, приседали так низко, что ведра скребли по булыжнику. В лицо я никого из них толком не знала, а в тот момент и вовсе едва замечала. Пробыв герцогиней всего несколько недель, я уже успела привыкнуть и к преувеличенно низким поклонам, которыми встречали меня повсюду, где бы я ни появилась, и к тому, что мое имя все произносят почтительным шепотом.

— А каково было ваше самое большое желание? — поинтересовался Вудвилл.

Уж в его-то поведении я никогда не чувствовала ни страха, ни подобострастия, и он никогда не лебезил передо мной. Он, безусловно, обладал должной уверенностью в себе; наверное, по причине того, что он с юных лет был правой рукой моего мужа. Его отец служил королю Генриху V, а затем — герцогу Бедфорду, и теперь Вудвилл, выросший и получивший воспитание на службе у герцога, стал самым доверенным и самым любимым из его оруженосцев; назначив его командиром крепости Кале, Бедфорд как бы доверил ему ключи от «ворот Франции».

— Не знаю, может, новый портшез? — пожала я плечами. — С золочеными занавесками и меховыми одеялами.

— Возможно. А вам действительно больше всего на свете хочется именно такой портшез?

Я помолчала. Но все же не выдержала:

— Неужели он купил для меня лошадь? Новую лошадь, которая будет принадлежать только мне одной?

Казалось, Вудвилл колебался: признаться или нет? Потом уточнил:

— А какой масти лошадку вам бы хотелось?

— Серую! — страстно воскликнула я. — Красивую серую в яблоках лошадку с гривой, как белый шелк, и с темными внимательными глазами.

— Внимательными? — Он расхохотался. — У вашей лошади должны быть внимательные глаза?

— Вам же ясно, что я имею в виду: у нее должны быть такие глаза, словно она понимает тебя, словно способна думать, как и люди.

— Да, конечно, вы правы, — отозвался Ричард. — И мне действительно ясно.

Он подал мне руку, помогая обойти стоявший возле оружейной возок, нагруженный пиками; старший оружейник герцога подсчитывал, сколько нужно уплатить за новые поставки, и делал зарубки на особой дощечке. Сотни, тысячи пик были уже разгружены: начиналась очередная военная кампания. Ничего удивительного, что мой муж каждый день заставлял меня сидеть перед зеркалом и пытал вопросами о войне и о том, где нам лучше начать атаку. Мы постоянно пребывали в состоянии войны, казалось, никому из нас еще не довелось хоть сколько-нибудь пожить в мирной стране.

Нырнув под арку, мы оказались на конюшне, и Вудвилл чуть отступил назад, явно желая взглянуть на мое выражение лица, когда я немного осмотрюсь. У каждой из лошадей было свое стойло, и окна во всех стойлах выходили на юг, так что рыхлый камень успевал за день нагреться. Сперва я увидела четырех могучих боевых коней моего мужа, качающих головами над дверцами денников. Дальше топтался сильный и красивый жеребец Вудвилла, на котором тот участвовал в турнирах, и несколько других его лошадей — для охоты и для передачи посланий. А в следующем стойле я обнаружила лошадку, которая была гораздо меньше всех этих боевых коней; у нее была идеальной формы головка со светлыми ушками, которыми она то и дело подергивала, а ее серая шерсть была такого светлого оттенка, что в солнечных лучах, пронизывавших конюшню, казалась почти серебряной.

— Это моя? — шепотом спросила я у Вудвилла. — Это для меня?

— Ваша, миледи, — подтвердил он с каким-то странным почтением. — И она столь же прекрасна и столь же благородна, как и ее хозяйка.

— Это кобыла?

— Разумеется.

Я подошла к лошадке, и ее серые ушки тут же насторожились, прислушиваясь к моим шагам и моему ласковому голосу. Вудвилл сунул мне в руку корочку хлеба; я встала от нее совсем близко и заглянула в темные глаза, в которых будто переливалась влага. Я рассмотрела ее изящную голову и восхитительную серебристую гриву; мне казалось, что передо мной чудо, порожденное моим неистовым желанием, воплощенная мечта. Я протянула ей руку с угощением, и она сперва обнюхала хлеб и мою ладонь, раздувая ноздри, а потом губами осторожно взяла хлеб, и я сразу почувствовала запах ее теплой шкуры, ее пахнувшее овсом дыхание и мирный запах амбара вокруг нас.

Вудвилл открыл передо мной дверцу денника, и я, не колеблясь, шагнула внутрь. Лошадка чуть подвинулась, вежливо освобождая мне место, и, повернув голову, обнюхала меня всю — сначала карманы платья, кушак и длинные свисающие рукава, затем мои плечи, шею и лицо. И пока она изучала меня, я послушно крутилась перед ней, словно мы обе были животными, которые впервые знакомятся друг с другом. Наконец я медленно, ласково приговаривая, протянула к ней руку, и она сама наклонила голову, чтобы я погладила ее.

Шея у нее была теплая, а шерстка — как шелк, особенно за ушами. Она даже позволила мне убрать у нее со лба челку и погладить ей морду; я нежно касалась широких ноздрей, мягких складок на щеках, теплых упругих губ и даже немного подержала в ладони ее толстенький «подбородок».

— Так это любовь? — тихо произнес стоявший у двери Вудвилл. — Во всяком случае, отсюда это выглядит именно так.

— Да, это любовь, — выдохнула я.

— Ваша первая любовь, — уточнил он.

— Моя единственная любовь, — поправила я и повторила ей на ухо: — Ты моя единственная любовь.

Он рассмеялся, посматривая на нас, точно мой снисходительный старший брат.

— В таком случае вы должны сочинить какую-нибудь поэму и спеть ей, как настоящий трубадур, вернее, трубадурша. Но как же ее зовут, эту вашу прекрасную даму?

Я задумчиво уставилась на лошадь; она отошла от меня и прихватила клок сена. От сена пахло душистым лугом.

— Меркьюри, — провозгласила я. — Пожалуй, я назову ее Меркьюри.[25]

Вудвилл изумленно поднял брови.

— Ртуть? По-моему, это не очень хорошее имя, — заметил он. — И алхимики вечно о ртути толкуют. Как только они не называют ее: и Переменчивая, и Посланница богов. Это ведь один из трех главных ингредиентов в их опытах. Иногда ртуть и впрямь бывает очень полезной, а иногда наоборот; она — спутница Мелюзины, богини вод, которая тоже вечно меняет свое обличье. Посланница, которую приходится использовать в отсутствие других; но далеко не всегда надежная.

— Хватит с меня алхимии, — пожимая плечами, твердо заявила я. — Мне она ни к чему — ни на конюшне, ни где бы то ни было еще. Я стану звать лошадь Мерри,[26] но мы-то с ней будем помнить, каково ее настоящее имя!

— И я тоже буду об этом помнить, — пообещал Вудвилл.

Но я уже не смотрела на него; я подбирала с пола пучки сена и протягивала их лошади.

— А вот будете ли об этом помнить вы, мне совершенно безразлично, — ответила я, едва удержавшись от того, чтобы не показать ему язык.

Теперь каждое утро мы с Вудвиллом катались верхом; нас сопровождал вооруженный эскорт — десять человек впереди, десять позади. Мы проезжали по улицам Парижа, стараясь не смотреть на нищих, умиравших от голода в сточных канавах или с мольбой протягивавших к нам руки. Нищета в городе царила поистине ужасающая, а все труды крестьян из окрестных деревень пропадали даром — из-за того, что творилось на дорогах, они не могли доставить выращенные ими продукты на рынок, к тому же посевы у них в полях постоянно вытаптывала то одна армия, то другая. Да и многие мужчины, покидая родную деревню, предпочитали прятаться в лесах, опасаясь, что их либо заберут в армию, либо повесят как предателей, и получалось, что в полях трудились в основном женщины. Цена хлеба в столице была немыслимо высока, обычным людям не по карману, да и работы там никакой не было, разве что податься в солдаты, однако в английской армии выплату жалованья всегда сильно задерживали. Вудвилл велел нашему маленькому отряду на улицах не зевать, скакать легким галопом, и не только из-за нищих попрошаек — гораздо больше он боялся, что я подхвачу там какую-нибудь заразу. Ведь моя предшественница, герцогиня Анна, умерла от неведомой лихорадки, посетив одну из парижских больниц, и теперь герцог требовал, чтобы я ни с кем на улицах даже не общалась. Вот Вудвилл и гнал коней, пока мы не оказывались за городскими воротами, после чего наш путь лежал уже среди бывших садов, огородов и некогда тщательно возделываемых плодородных полей между городскими стенами и рекой. Через некоторое время Вудвилл давал вооруженной охране команду остановиться, спешиться и ждать нас, и мы с ним вдвоем отправлялись на неторопливую прогулку по берегу Сены; мы ехали рядышком по буксирной тропе, слушая мирное журчание воды, и со стороны вполне могли показаться супругами, решившими покататься верхом.

Болтали мы о всяких пустяках. Кроме того, Вудвилл учил меня правильно сидеть в седле, демонстрировал, как нужно выпрямляться и подбирать поводья, чтобы лошадь подняла голову и выровняла шаг. Мерри оказалась самой замечательной лошадкой из всех, какие только мне попадались. Вудвилл показывал мне так же, как вести себя во время кавалерийской атаки — низко пригнувшись к шее коня, он уносился вперед по тропе и с громким топотом возвращался обратно, в самый последний момент резко натягивая поводья, и моя Мерри испуганно шарахалась и приплясывала на месте. Под его присмотром я тренировалась брать барьер, для чего он клал ветку поперек заброшенной тропы и постепенно делал препятствие все выше и выше, поскольку и я все более уверенно держалась в седле. Он учил меня тем же упражнениям, каким и его когда-то в Англии учил отец на узких дорожках между живыми изгородями; эти упражнения отлично помогали свыкнуться с седлом и ничего не бояться. Я ездила по-всякому: и сидя боком, как обычно ездят женщины на седельной подушке; и лежа на спине поперек лошади, когда седло оказывается под поясницей, а лошадь бежит неторопливой рысцой; и держась прямо и по очереди поднимая вверх руки; и низко склоняясь с седла и одной рукой доставая стремя — в общем, под руководством Ричарда я выполняла все то, что приучает лошадь всегда двигаться ровно и спокойно, как бы ни вел себя наездник и что бы ни происходило вокруг.

— Не раз мой конь уносил меня от смертельной опасности, когда я бывал тяжело ранен и не мог даже понять, куда именно мы направляемся, — рассказывал Ричард Вудвилл. — Кстати, мой отец, будучи знаменосцем короля Генриха Пятого, был вынужден всегда мчать галопом впереди войска, а поводья держать только одной рукой. Вам, миледи, никогда, разумеется, не придется участвовать в сражении, да еще и верхом, но в беду можно угодить где угодно — и здесь, и в Англии, так что неплохо бы вам так натренировать вашу маленькую Мерри, чтобы она уберегла вас от любой напасти. — Он спешился, снял мои стремена, скрестил их и повесил передо мной. — Давайте теперь проедем примерно милю рысцой и без стремян. Чтобы вы увереннее чувствовали себя в седле.

— Интересно, в какую беду мы могли бы здесь угодить? — спросила я, когда Вудвилл снова вскочил на коня.

Он пожал плечами:

— Всего несколько лет назад нам доложили, что на герцога готовится засада на пути в Париж, и они с герцогиней Анной в итоге пробирались лесными тропами, объезжая вражеский лагерь стороной. А теперь я то и дело узнаю, что и в Англии дороги столь же небезопасны, что там орудуют грабители и горцы, и столкнуться с этими бандитами можно практически где угодно, а близ побережья особую угрозу представляют пираты, которые, высадившись на берег, хватают людей, увозят их и потом продают пленников в рабство.

Сперва мы шли шагом, и я все старалась покрепче устроиться в седле, так что Мерри даже уши насторожила.

— Но почему же английский король не охраняет свое побережье? — удивилась я.

— Он ведь совсем еще ребенок, так что реально страной правит его второй дядя, герцог Хамфри Глостер. Они оба — и мой господин, и герцог Глостер — регенты, но один Франции, а второй Англии, и пока король не войдет в полную силу, обе страны будут возглавлять его дядья.

— А когда он войдет в полную силу?

— Вообще-то, по-моему, ему бы следовало уже сейчас начинать распоряжаться своим королевством, — сказал Вудвилл. — Ему двенадцать лет; он, конечно, еще мальчик, но с помощью хороших советников вполне мог бы править сам. Ведь он был дважды коронован — и в Англии, и в парижском соборе Нотр-Дам, — у него есть парламент и совет, и оба обещали ему подчиняться. Вот только всеми его поступками руководит его дядя, герцог Глостер, а также друзья Глостера; кроме того, на короля сильнейшее влияние оказывает другой его родственник, кардинал Бофор, очень могущественный и влиятельный человек, способный убедить кого угодно. Эти двое склоняют короля то в одну сторону, то в другую, а вот с моим господином, герцогом Бедфордом, он почти никогда не встречается лично; милорд герцог старается хотя бы в письмах его вразумить, дабы удержать на верном пути. Говорят, чаще всего король поступает в соответствии с советами того, кто последний с ним пообщался. Впрочем, даже если б наш король и был старше и тверже характером, денег-то у него все равно не хватает для того, чтобы оплатить защиту своего побережья, да и английские лорды по-прежнему не позволяют королевским законам действовать на их землях, хоть и должны были бы. Ну что, теперь попытаемся проехать немного рысцой?

Вудвилл подождал немного, наблюдая, как я поудобнее устраиваюсь в седле и стискиваю бока Мерри ногами. Наконец моя лошадка тронулась рысью, ну а я, разумеется, тут же тяжело осела в седле, точно рыцарь-кавалерист в доспехах.

— Неплохо, — похвалил меня Вудвилл. — А теперь легким галопом!

— Вы же говорили рысью!

— Рысью мы уже попробовали, и вы отлично справились, — с улыбкой промолвил он.

Польщенная, я тут же пустила Мерри легким галопом. Без стремян мне было немного страшновато, ведь я удерживалась на спине лошади только за счет собственного равновесия, однако Вудвилл оказался прав: все это у меня вполне получалось, и я довольно крепко сидела в седле, всего лишь сжимая бока лошади ногами. Мы проскакали легким галопом до конца буксирной тропы, и Ричард махнул мне рукой, призывая замедлить ход, натянуть поводья и остановиться.

— Но зачем мне всему этому учиться? — переводя дух, спросила я, когда он, спешившись, вернул мои стремена в прежнее положение.

— На тот случай, если вы потеряете стремена, или одно стремя сломается, или же вам придется от кого-то спасаться верхом, и у вас, допустим, не окажется седла. Хорошо быть готовым ко всему. Кстати, завтра мы попрактикуемся в езде без седла. Я сделаю из вас настоящую наездницу! Вы и теперь уже вполне способны на длительное путешествие верхом.

Он взлетел в седло, и мы, развернув лошадей, направились к дому.

— А почему английские лорды не согласны с королевскими законами? — осведомилась я, поднимая прежнюю тему. — Во Франции, например, два свода законов и два правителя. Но французская знать, по крайней мере, подчиняется законам того короля, который руководит в их части страны.

— А в Англии каждый знатный лорд по-прежнему распоряжается своими землями как собственным королевством, — ответил Ричард. — К тому же лорды используют сложные периоды в жизни страны для того, чтобы как можно больше выиграть самим — захватить побольше земель, устроить междоусобицу с соседом. Когда наш молодой король действительно решится взять власть в свои руки, то поймет, что отныне он вынужден бросать вызов людям, которые только что были его ближайшими друзьями и советчиками. Вот тогда-то ему и понадобится, чтобы рядом с ним непременно был милорд герцог.

— И тогда нам придется уехать в Англию? И жить там? — с тревогой отозвалась я.

— Англия — это моя родина, — просто сказал Вудвилл. — И на мой взгляд, даже самый плохой акр английской земли стоит десяти квадратных миль земли французской.

Я взглянула на него и сухо заметила:

— Все вы, англичане, одинаковы. Все вы считаете, что Господь чудесным образом благословил вас всего лишь по той причине, что во время битвы при Азенкуре у вас уже был большой лук!

— Да, мы такие, — рассмеялся Вудвилл. — Но ведь мы правы. И Господь действительно нас благословил. Но я хотел предложить вам вот что: когда мы будем в Англии, я был бы счастлив показать вам свой дом. Возможно, вы найдете для этого время? И когда вы увидите его, то, не исключено, согласитесь со мной насчет англичан.

И меня вдруг охватило предчувствие чего-то радостного, чудесного.

— А где находится ваш дом? — поинтересовалась я.

— В Графтоне, это в Нортгемптоншире, — сообщил он; в его голосе слышались истинная любовь и восхищение. — По-моему, это самое красивое место в самой лучшей стране на свете!

Через некоторое время мы предприняли еще одну попытку прочесть в зеркале, что готовит нам судьба. А потом это зеркало тщательно упаковали — оно должно было вместе с нами отправиться в Англию. По настоянию своего супруга я пробовала выяснить, безопасно ли покидать Францию. Зная, что у претендента-арманьяка нет ни денег, ни армии, да и советники у него хуже некуда, поскольку двор его состоит в основном из фаворитов, милорд Джон все же опасался, что после его отъезда в Англию во Франции не останется никого, способного удержать здесь власть и противостоять тому, кто называет себя французским королем. Однако и на этот раз мне не удалось исполнить свой долг перед мужем и дать ему добрый совет: в зеркале я ровным счетом ничего не увидела, хотя смотрела в его сверкающую, полную отражений горящих свечей поверхность до тех пор, пока у меня не закружилась голова. В обморок я, правда, не упала, но чуть не заснула. Два часа мой муж стоял у меня за спиной и тряс меня за плечо, как только замечал, что голова моя начинает опускаться на грудь, пока алхимик не произнес тихонько:

— Вряд ли сегодня у нее что-то получится, милорд.

Бедфорд тут же повернулся и широкими шагами удалился из комнаты, не проронив ни слова.

Алхимик помог мне подняться с кресла, а Вудвилл задул свечи и открыл ставни на окнах, чтобы проветрить комнату. За окном висел тоненький серпик нарождающейся луны, и я невольно присела в поклоне, а потом быстро перевернула монетки в кармане, загадав желание. Алхимик быстро взглянул на Вудвилла с таким выражением лица, словно всем им только что пришлось провести вечер в обществе невежественной крестьянской девицы, которая кланяется луне и загадывает желание о хорошем женишке, но сама ни на какие предвидения не способна, так что они лишь попусту тратят с ней время.

— Не обращайте внимания, — шепнул мне Вудвилл и весело улыбнулся, предлагая мне опереться о его руку. — Утром мы отбываем в Англию, и по крайней мере месяц вас не будут заставлять этим заниматься.

— Но ведь зеркало они возьмут с собой? — возразила я.

— Да, конечно, и зеркало, и кое-что из книг; зато все эти сосуды, печи, наковальня и горн, разумеется, останутся здесь; алхимики продолжат трудиться, пока мы будем в отъезде.

— А они уже что-нибудь открыли?

Вудвилл кивнул.

— О да! Милорд сумел добиться высочайшей очистки серебра и золота; металл такой чистоты еще никому не удавалось получить. Он работает и с новыми металлами и их соединениями, мечтая увеличить их прочность и гибкость. И если бы он смог создать сам этот камень…

— Камень?

— Это только так называется — «философский камень». Считается, что он превращает металл в золото, а воду — в эликсир жизни, позволяющий человеку жить вечно.

— Разве есть на свете такая вещь? — удивилась я.

Он пожал плечами:

— Тому имеется немало свидетельств в старинных манускриптах, которые милорд велел перевести с других языков. И в христианском мире, и на Востоке сотни, а может, и тысячи людей пытаются решить эту задачу. Но милорд герцог опередил всех! И если ему повезет найти этот камень, а вы ему в этом поможете, мы могли бы установить вечный мир и во Франции, и в Англии.

На рассвете меня разбудил шум — в замке была суета: укладывали вещи, готовясь к большому путешествию. Солнце уже поднималось, и я отправилась в часовню к ранней мессе. По окончании богослужения священник сразу принялся упаковывать иконы, распятие и дароносицу. Мы почти все брали с собой.

В моих покоях фрейлины аккуратно положили мои наряды в огромные дорожные сундуки, позвали пажей, те перетянули сундуки веревками, а конюхи их запечатали. Ларцы с драгоценностями фрейлины намеревались везти лично, а мои меха отправляли под охраной грумов. Никто не знал, долго ли мы пробудем в Англии. Вудвилл становился очень осторожным, когда я спрашивала об этом. Было очевидно, что мой муж не получил ни достаточной помощи от своего племянника-короля, ни должного финансового обеспечения от английского парламента, которому ради войны во Франции пришлось повысить налоги. Цель у нашей поездки была одна: убедить их всех, что английское золото способно купить поддержку французов, так что король и парламент должны платить. Но никому было неведомо, сколько времени пройдет, пока англичане все-таки поймут, что бесплатно их армия существовать никак не может.

Среди всей этой суматохи я совершенно растерялась. Книги, подаренные мне демуазель, были спрятаны вместе с библиотекой моего мужа; ученые обещали бережно хранить их, пока нас не будет. А вот доставшиеся мне от бабушки карты я взяла с собой, сунув в ларец со своими драгоценностями — для пущей сохранности. Подаренный ею золотой браслет с магическими амулетами я всегда носила на шее в специальном мешочке и берегла от чужих глаз и прикосновений. Я облачилась в дорожное платье, съела завтрак, второпях поданный мне взволнованными служанками, и стала ждать отъезда. Я не знала, что мне еще делать и как я могу помочь со сборами; я занимала слишком важное положение, чтобы кто-нибудь осмелился дать мне поручение. В моих покоях всем заправляла старшая фрейлина, и мне оставалось только ждать, когда хлопоты улягутся и можно будет тронуться в путь, так что я с тоской наблюдала, как запыхавшиеся служанки и фрейлины носятся туда-сюда и хватаются то за одно, то за другое.

К полудню наконец все было готово к отправке, хотя и в доме, и на конюшне, и в оружейной еще продолжали что-то паковать. Герцог взял меня за руку, и мы спустились в парадный зал, где выстроились в ряд наши слуги; они низко нам кланялись и дружно желали Ангела в дорогу. Затем мы вышли на конюшенный двор, и я даже зажмурилась, увидев готовую к отправлению кавалькаду. Казалось, небольшой город целиком снимется с места и отправится в путешествие. Нас сопровождал вооруженный отряд в несколько сотен человек; кое-кто был в доспехах, но большая часть — в ливреях; люди ждали нас возле своих коней, попивая эль и флиртуя со служанками. По дороге уже протянулась вереница не менее чем из пятидесяти возков; повозки с наиболее ценным имуществом находились в начале, и к ним спереди и сзади была приставлена конная охрана. Ящики с вещами были прикреплены к стенкам возков цепями и запечатаны большой печатью герцога Бедфорда. Наши грумы должны были следить за этими возками, и каждый нес ответственность за конкретную поклажу. Мы забирали с собой всю нашу одежду, драгоценности и личные вещи. А также — постельное белье, кухонные принадлежности, стекло и хрусталь, ножи, ложки, солонки, горшочки со специями и даже значительную часть мебели. Постельничий герцога приказал осторожно разобрать его огромную кровать и вместе с занавесями и балдахином погрузить на отдельный возок; а мои слуги точно так же разобрали и уложили в повозку мою кровать, мои столики и мои прекрасные турецкие ковры; две повозки были выделены под гобелены, украшавшие стены замка.

Все, относящееся к кухне и готовке, занимало около дюжины повозок; мы везли не только запасы провизии, но и кур-несушек, уток, гусей, овец и даже пару коров; последние вынуждены были брести следом за повозками и каждый день обеспечивать нас свежим молоком. Ловчих птиц поместили в особый возок, устроенный так, чтобы они могли удобно сидеть на жердочках в своих клобуках и за закрытыми кожаными занавесками, дабы чувствовать себя в надежном убежище и не пугаться дорожного шума. Гончие псы герцога должны были просто бежать рядом с кавалькадой, а вот свору легавых привязали к последнему возку. Старший конюший велел впрячь в возки всех рабочих лошадей, а всех свободных скаковых коней взнуздать и передать на попечение грумов, чтобы те всегда вели в поводу свежую запасную лошадь. И ведь это было далеко не все! Те повозки, в которых находились вещи, предназначенные для обеспечения нашей комфортабельной ночевки в Санлисе, выехали перед нами еще на рассвете. Ричард Вудвилл, вынырнув из самой гущи этого хаоса, с улыбкой поднялся по лестнице нам навстречу, учтиво поклонился и весело доложил, словно в замке и во дворе не творилось черт знает что:

— По-моему, все готово, милорд, а если что-то и забыли, так это всегда можно прислать позже.

— Где мой конь? — спросил герцог.

Вудвилл только пальцами щелкнул, и огромный боевой конь герцога тут же появился в сопровождении дежурного грума.

— А моя жена, разумеется, поедет в портшезе?

— Нет, ее милость выразили желание ехать верхом, — ответил Вудвилл.

Муж изумленно посмотрел на меня.

— Путь на север долгий, Жакетта. Мы остановимся только на ночлег в Санлисе. Тебе весь день придется провести в седле.

— Ничего, я справлюсь, — заверила я и взглянула на Вудвилла.

— У нее сильная лошадка — вы сделали отличный выбор, милорд, — заметил тот, обращаясь к герцогу. — А миледи — хорошая наездница, она легко преодолеет такое расстояние. И это ей, возможно, будет гораздо приятнее, чем трястись в портшезе, хотя я обязательно прикажу, чтобы портшез следовал за нами, и если она устанет, то сможет перебраться в него.

— Ну что ж, прекрасно, — согласился герцог и улыбнулся мне. — Приятно, что ты составишь мне компанию. Как ты назвала свою кобылу?

— Мерри, — сообщила я.

— Ну что ж, да поможет и нам Бог оставаться веселыми в дороге.[27]

С этими словами мой муж вскочил с сажального камня на коня.

Обхватив меня за талию, Вудвилл легко подсадил меня в седло и почтительно отступил, чтобы моя фрейлина, тут же рванувшаяся вперед, смогла придать приличный вид моим слегка задравшимся юбкам и заставить их спадать ровными складками по обе стороны от седла, скрывая мои кожаные сапожки для верховой езды.

— Все в порядке? — тихо спросил у меня Вудвилл, подойдя ко мне очень близко; он наклонился, проверяя, хорошо ли затянута подпруга.

— Да, все нормально.

— Я буду следовать сразу за вами, и если вам что-нибудь понадобится, если вы устанете или захотите остановиться, просто поднимите руку. Я буду начеку. Часа два мы будем скакать без перерыва, а затем сделаем привал и перекусим.

Мой муж привстал в стременах и проревел: «В Бедфорд!» — и весь конюшенный двор разом откликнулся: «В Бедфорд!» Огромные ворота распахнули настежь, и герцог первым ступил на улицы Парижа, где было полно народу; все пялились на нас и громко просили — кто милостыню, а кто милости могущественного лорда. Затем через северные ворота мы покинули город и устремились по дороге к узкому проливу, за которым лежал еще неведомый мне английский берег, берег той страны, которую отныне мне предстояло называть своим домом.

Мы с мужем находились во главе этой невероятной процессии, так что поднятая лошадьми и повозками пыль нам совершенно не мешала; а стоило нам чуть удалиться от Парижа, и герцог решил, что будет вполне безопасно, если мы опередим и вооруженную охрану, так что мы вчетвером — герцог, я, Вудвилл и моя фрейлина — ехали впереди всех по свободной, залитой солнцем дороге, словно наслаждаясь приятной прогулкой. Дорога была отлично укатана и утоптана английскими купцами и английскими войсками, направлявшимися по английским владениям из принадлежавшего англичанам Парижа в английскую крепость Кале и обратно. В Шантийи мы устроились на опушке пообедать, где для нас уже были натянуты хорошенькие навесы и приготовлена жареная оленья нога. Я была рада отдохнуть часок в тени деревьев, но тем не менее с удовольствием снова пустилась в путь, когда Вудвилл скомандовал охране: «По коням!» И когда муж предложил мне остаток пути провести в портшезе, который везли мулы, я сразу отказалась. Денек был замечательный, теплый и солнечный, и, оказавшись под зеленой сенью леса, мы пустили лошадей легким галопом. Моя кобылка, натягивая поводья, прямо-таки рвалась вперед, и Бедфорд со смехом заметил:

— Смотри, Жакетта, как бы она не унесла тебя от нас.

В ответ я тоже засмеялась, поскольку и его огромный жеребец стал делать огромные прыжки, явно желая бежать ноздря в ноздрю с моей милой Мерри; мы весело мчались вперед, как вдруг раздался страшный треск, и перед нами рухнуло дерево, с пронзительным стоном ломая ветви. Мерри в ужасе шарахнулась, а мой муж взревел, точно иерихонская труба: «Засада! Опасайтесь засады!» Я вцепилась в гриву лошади, неловко съехав набок, и чуть не вылетела из седла, когда моя Мерри вдруг ринулась в сторону от дороги, испуганная жутким свистом тяжелых арбалетных стрел. Я постаралась выправиться, покрепче уселась в седле и снова низко прильнула к шее лошади, а Мерри все куда-то неслась среди деревьев, ныряя то вправо, то влево — туда, куда подсказывал ей инстинкт самосохранения. Я поняла, что она больше мне не повинуется, и отпустила поводья. Нечего было и думать усмирить ее, так что я лишь судорожно цеплялась за ее шею, пока она не перешла сперва на рысь, потом на шаг, а потом прерывисто вздохнула и остановилась.

Я выпала из седла на землю. Меня бил озноб. Жакет на мне был разорван в клочья ветками деревьев, чепец на скаку сорвало с головы, и он болтался теперь где-то сзади, держась только за счет завязок, волосы рассыпались по спине, в них застряли мелкие ветки. Я едва дышала, тщетно пытаясь стряхнуть напряжение, и даже слегка всхлипнула, так мне было страшно. Мерри повернула голову, взглянула на меня и стала нервно общипывать ветки кустарника, настороженно прядая ушами.

Чтобы она снова не бросилась бежать, я подобрала поводья и осмотрелась. В лесу было холодно и почти темно; а еще там царила абсолютная тишь, и только где-то очень высоко, на самых верхних ветвях дерева пела птичка да в траве негромко жужжали насекомые. Не было слышно ни грохота сапог по земле, ни потрескивания возков — ничего. Я не могла определить даже, далеко ли отсюда дорога. Стремительный галоп Мерри продолжался, казалось, целую вечность, но даже если это было не так, я все равно не знала, какое направление нам теперь выбрать. Мерри, разумеется, двигалась не по прямой, она постоянно петляла, куда-то сворачивала, и теперь мне никак не удавалось отыскать в лесной чаще какую-нибудь тропу, по которой можно вернуться обратно.

— Черт побери! — тихо выругалась я, как настоящий англичанин. — Мерри, ты хоть понимаешь, что мы с тобой заблудились?

Я знала, что Вудвилл непременно отправится меня искать, и очень надеялась, что он сумеет нас найти по маленьким отпечаткам копыт моей лошадки. С другой стороны, если то упавшее дерево действительно означало засаду, то, возможно, и Вудвилл, и мой муж сейчас ведут смертельную схватку, и никто из них еще просто не успел обо мне подумать. Еще хуже, если напавшие на наш караван сумели одержать вверх; тогда герцога и Вудвилла, возможно, возьмут в плен или даже убьют, и некому будет меня искать; и я окажусь одна-одинешенька в незнакомом лесу, среди врагов, да еще и потеряв дорогу. В общем, решила я, надо как-то спасаться самостоятельно.

Поскольку мне было известно, что путь мы держим на север, в Кале, я постаралась как можно лучше представить себе ту огромную карту Франции, которая находилась в библиотеке. Я понимала, что если сумею выбраться снова на северную дорогу, то наверняка обрету и поддержку, и гостеприимство в близлежащих деревнях — например, в доме какого-нибудь местного священника. По северной дороге ездит немало людей, и я, возможно, встречу какую-нибудь группу англичан, и одного моего титула будет достаточно, чтобы они немедленно оказали мне помощь. Но прежде всего нужно отыскать тропу. Я изучила землю вокруг, пытаясь обнаружить отпечатки копыт Мерри и надеясь по ним двинуться в обратном направлении; через некоторое время я действительно увидела на земле ее след, затем второй, потом земля скрылась под слоем листвы, но меня это не смутило, и вскоре я снова заметила следы ее копыт. Я вернулась, правой рукой взяла лошадь под уздцы и сказала ей, очень стараясь сохранять уверенность в голосе: «Ну что, глупышка? Придется нам теперь самим искать дорогу домой». Старательно высматривая след, я повела Мерри в ту сторону, откуда мы прискакали, а она, покорно склонив голову, ступала за мной, словно ей было стыдно за то беспокойство, которое она мне доставляет.

Мы шли, как мне показалось, уже несколько часов, и в конце концов отпечатки копыт почти совсем поблекли в лесном полумраке, потому что на земле было слишком много травы и веток. Я примерно догадывалась, в каком направлении нам нужно двигаться, и мы продолжали неторопливо брести по лесу, хотя в душе моей уже зарождались сомнения, уж не заблудилась ли я снова, уж не брожу ли по кругу, как тот зачарованный рыцарь в сказочном лесу. Думая об этом, я почти не удивилась, когда услышала плеск воды; я повернула в ту сторону, и совсем скоро мы оказались у ручья, впадавшего в небольшое озерцо. Озерцо было такой правильной формы, почти круглое, и так красиво окаймлено зеленым мохом, что больше напоминало бассейн фонтана. На мгновение мне даже показалось, что вот сейчас со дна этого волшебного озера поднимется сама Мелюзина и поможет мне, своей дочери. Но Мелюзина, разумеется, так и не появилась. Я привязала Мерри к дереву, умылась, вдоволь напилась холодной воды, а затем и свою лошадку подвела к ручью, и она, опустив голову с белой гривой, стала беззвучно, долгими глотками пить живительную влагу.

Деревья на берегу ручья, расступившись, образовали небольшую полянку, на которую сквозь густую листву проникали лучи солнца. Не выпуская из рук поводьев, я присела на солнышке, чтобы немного отдохнуть. Вот отдохну, пообещала я себе, и поднимусь, а потом, ориентируясь на солнце слева от себя, мы неторопливо отправимся дальше и вскоре непременно выйдем на парижскую дорогу, где меня все давно уже ждут… Я так устала, а солнце так чудесно пригревало, что я, привалившись к стволу дерева, закрыла глаза. И через минуту уже крепко спала.

Оставив коня и своих боевых товарищей, рыцарь спешился и пошел по следам красавицы через лес, держа в руке горящий факел и громко окликая ее по имени. Ночной лес казался ему каким-то неземным, волшебным. Один раз в темноте рядом с ним блеснули чьи-то ясные карие глаза, от неожиданности он отшатнулся с проклятьем и почти сразу увидел исчезающий во мраке светлый «фартучек» под хвостом оленихи. Вскоре поднялась луна. Рыцарь решил, что теперь и без факела ему все видно, потушил его, воткнул в груду влажной, полусгнившей листвы, а сам зашагал дальше, напряженно вглядываясь в серебристый ночной полумрак. Со всех сторон его окружали густые заросли и высокие травы, в ночи казавшиеся особенно темными, и теперь, без желтого света факела, ему больше не хотелось громко звать красавицу, и он примолк, нервно озираясь по сторонам. Ему становилось все страшнее при мысли о том, что он так и не научил ее как следует скакать верхом, что и ее лошадь он толком не натренировал, а ей самой не успел объяснить, как вести себя в подобных обстоятельствах, и даже не предполагал, что с нею может такое случиться — в общем, он страдал, понимая, как сильно ее подвел.

И эта мысль была для него ужасней всего, ведь он поклялся себе, что всегда, до самой смерти, будет служить ей и защищать ее. И ему стало так стыдно, что он даже остановился и, опершись рукой о ствол дерева, низко склонил голову. Она была его прекрасной дамой, его госпожой, а он был ее верным рыцарем, однако уже во время самого первого своего испытания потерпел неудачу; и теперь она блуждала одна где-то в темноте, а он не мог ее отыскать.

Подняв голову, рыцарь был настолько поражен, что невольно захлопал глазами и даже протер их, чтоб не осталось ни тени сомнений: прямо перед ним мерцал все тот же белый свет, а в самом центре этого волшебного светового круга стояла небольшая белая лошадка. Что она делала там, среди леса, совершенно одна? А когда лошадка повернула голову, рыцарь ясно увидел у нее на лбу серебристый рог. Единорог! Да, это было оно, белоснежное прекрасное животное; некоторое время оно смотрело на рыцаря своими темными глазами, а затем медленно двинулось прочь, поглядывая через плечо и словно приглашая человека последовать за ним. Совершенно очарованный, рыцарь, тихо ступая, пошел за единорогом, словно окутанным мерцающим серебристым светом; на земле отчетливо отпечатывались маленькие копыта, которые тоже светились среди опавшей листвы, вспыхивая белым огнем, и тут же гасли, стоило рыцарю их миновать.

Рыцарь чувствовал, что не надо и пытаться поймать этого единорога; он припомнил, что во всех легендах говорилось, будто делать этого ни в коем случае нельзя, поскольку единорог, если к нему хотя бы попытаться слишком приблизиться, тут же бросится в атаку. Лишь одно-единственное существо в мире могло не только поймать, но и приручить единорога; изображение этой сцены рыцарь с детства наблюдал на различных гобеленах и гравюрах.

Белый единорог свернул с тропы, и теперь рыцарь ясно услышал плеск струящейся воды; вскоре они оказались на поляне, и ему даже пришлось язык прикусить, сдерживая возглас восхищения, ведь там он увидел ее — спящую, точно нимфа, у подножия дерева. Казалось, она и сама выросла в этом лесу, сама была порождением этого озера, берега которого были покрыты цветами — так сливался с сочной травой подол ее широко раскинувшегося зеленого бархатного платья. Свой коричневый дорожный чепец она подложила под щеку, как подушку; ее золотистые волосы рассыпались по траве, а лицо во сне казалось мирным, как нежный бутон. Рыцарь стоял и ждал, не зная, как ему поступить, и пока он так стоял и смотрел на нее, единорог подошел к ней, прилег с нею рядом и положил свою изящную продолговатую голову с серебристым рогом ей на колени — в точности так, как о том и рассказывается во всех легендах.

Меня разбудил звук шагов. Я сразу же вспомнила, что заблудилась в лесу, что мне грозит опасность, что я вела себя весьма опрометчиво, особенно когда легла и уснула на берегу озера. Вокруг было абсолютно темно. Охваченная паникой, я вскочила, и Мерри, которая мирно спала рядом со мною, опустив голову, тоже сразу встрепенулась и заплясала, нервно озираясь и насторожив уши. И тут мы обе резко повернулись на шум — во тьме проявились неясные очертания мужской фигуры.

— Кто здесь? — спросила я, сжимая в руке хлыст. — Осторожней! У меня шпага!

— Это я, Вудвилл, — раздался голос оруженосца. — С вами все в порядке, госпожа моя?

Он поспешил к нам, и я наконец сумела как следует его разглядеть. Он казался очень бледным, словно был испуган не меньше меня.

— Боже мой! Боже мой! Вудвилл! Как я рада вас видеть!

Я бегом бросилась ему навстречу, протягивая руки, и он, упав передо мной на колени и нежно сжав мои ладони, стал страстно целовать их.

— Госпожа моя, — шептал он. — Госпожа… Как же я счастлив, что нашел вас! Слава Богу, вы в целости и сохранности! Вы не ушиблись? Не ранены?

— Нет-нет, я лишь прилегла немного отдохнуть и случайно уснула. Я так долго шла пешком, пыталась вернуться на дорогу, а потом ужасно сглупила — просто взяла и села. И, конечно, тут же задремала…

Он поднялся на ноги, но его, кажется, слегка пошатывало.

— Здесь совсем недалеко. Я весь вечер искал вас. Отсюда до дороги совсем близко…

— А теперь уже очень поздно?

— Нет, часов одиннадцать. Мы все вас искали. Герцог просто вне себя от беспокойства. Я пытался найти вас по следам… и мне бы это никогда не удалось, если бы не…

— А герцог в безопасности? Это действительно была засада?

Вудвилл покачал головой.

— Да нет, просто какой-то дурак крестьянин рубил дерево и соседнее тоже задел, вот оно и свалилось, да еще и поперек дороги. К счастью, никто не пострадал. Мы просто неудачно оказались там как раз в тот момент, когда дерево рухнуло. Но из-за вас мы все очень переживали. Вы не упали?

— Нет. Мерри, правда, мчалась, как ветер, но меня не сбросила. Она очень хорошая лошадка. А убежала просто потому, что испугалась грохота. Но потом она сама остановилась.

Оруженосец колебался. Ему явно хотелось еще что-то рассказать мне.

— Знаете, ведь это она привела меня к вам, — наконец сообщил он. — Это просто чудо какое-то. Я встретил ее в лесу, и она привела меня к вам.

Я подняла руку, показав ему поводья, обвитые вокруг моего запястья.

— Но я не отпускала ее!

— Значит, она все время была возле вас?

Вудвилл как-то странно осматривал полянку, залитую серебристым лунным светом, яркие блики на поверхности озера, густые тени под деревьями — словно что-то искал.

— Да, конечно. Но седло с нее я сняла, как вы учили.

— Но я же ее видел, — каким-то бесцветным голосом произнес он, — и она одна бродила по лесу…

— Нет, она постоянно была со мной. Я как повод вокруг руки обмотала, так и не снимала.

Он потряс головой, будто пытаясь освободиться от охватившей его растерянности.

— Да, вы все сделали правильно. Сейчас я оседлаю ее и провожу вас до дороги.

Подобрав с земли мое чудесное седло, он надел его на Мерри. Затем затянул подпругу, повернулся ко мне, намереваясь подсадить меня в седло, помедлил несколько мгновений и вдруг обнял меня за талию, и наши тела, казалось, сами устремились навстречу друг другу. Голова моя прильнула к его плечу, и он прижал меня к себе — нас словно притянуло друг к другу, как те планеты, подвешенные на проволочках в библиотеке герцога. Я неподвижно замерла, медленно осознавая, что в душе моей растет некое до сих пор неведомое чувство — страсть, любовное томление. Я приподняла голову и чуть ее повернула, глядя на Вудвилла; его темные глаза неотрывно смотрели на меня, я ощущала тепло его рук; а лицо его показалось мне почти озадаченным — видимо, и он почувствовал то желание, что начинало медленно пульсировать в моей крови. Мы простояли так довольно долго. А затем, не говоря ни слова, он приподнял меня, усадил в седло, расправил подол моего платья, подал мне чепец и повел Мерри под уздцы через лес к дороге.

Крепость Кале, Франция, июнь 1433 года

Мы снова ночевали в огромной крепости пограничного города Кале. Вудвилла все приветствовали уже как командующего гарнизоном, но герцог заявил, что пока не может отпустить его от себя и позволить ему там остаться. Стоя на крепостной стене и с тревогой глядя на боевое знамя на башне, яростно хлопавшее на сильном ветру, я спросила у мужа:

— Море неспокойное. Плыть будет трудно?

Он посмотрел на меня.

— Ты что, боишься? Но ведь вода — твоя стихия.

Я хотела возразить, однако прикусила язык. Мне лично вовсе не казалось, что присутствие водной богини среди моих предков способно избавить меня и от морской болезни, и от кораблекрушения, если уж нам так не повезет. А потому я ответила уклончиво:

— Ну да, мне немножко страшно. Волны кажутся отсюда такими высокими! Здесь что, всегда такое бурное море? И оно всегда с такой силой бьется о стены крепости? По-моему, раньше здесь не было такого сильного прибоя.

Герцог окинул взглядом морской простор, словно впервые в жизни прикидывая на глазок высоту волн в Кале.

— Да, пожалуй, штормит немного. Но со следующим отливом мы, так или иначе, выйдем в море. Отсрочка может нам дорого обойтись. Мне надо быстро добраться до Англии и сразу же выдвинуть свои требования в парламенте. Должны же они наконец понять, что необходимо выделять средства для ведения военной кампании во Франции! Кроме того, мне еще нужно каким-то образом заставить поработать моего брата Хамфри. Пусть поговорит с нашим дядей, кардиналом Бофором. Иначе молодой король… — На середине фразы герцог махнул рукой. — А, ладно! Короче, мы в любом случае вскоре отплываем. Вряд ли в пути ты будешь испытывать какие-то особые неудобства. Во всяком случае, никакая опасность тебе не грозит. Кстати, ты не могла бы попробовать успокоить воды? Ведь сегодня канун Иванова дня, так что ты, по-моему, могла бы и к колдовству прибегнуть, а?

Шутка, на мой взгляд, была крайне неудачная, и все же я попыталась улыбнуться.

— Нет, не могла бы. Хотя, пожалуй, не отказалась бы обрести такое умение.

Затем муж ушел куда-то во внутренние помещения крепости, и мне было слышно, как он громко зовет своих клерков, как велит капитану поскорее завершать погрузку, чтобы со следующим отливом выйти в море вне зависимости от погоды. Через некоторое время появился Вудвилл с теплым плащом в руках, который он заботливо накинул мне на плечи.

— Милорд встревожен событиями в Англии. Его брат, герцог Глостер, дает молодому королю дурные советы, а тот слишком юн и неопытен. Да и дядя вашего супруга, кардинал Бофор, имеет на королевство собственные виды. Каждый из них пытается перетянуть короля на свою сторону, и тот, бедняга, буквально разрывается между Глостером и кардиналом.

— Скажите, это безопасно — сейчас выходить в море?

— О да, вполне. Возможно, будет немного качать, но я обо всем позабочусь: вам, миледи, будет удобно и уютно у вас в каюте, а Мерри — в стойле. Ночь мы проведем в море, а утром вы проснетесь уже в новой для вас стране и поедете вместе с милордом герцогом смотреть ваш новый дом.

— Спенхёрст? — уточнила я, словно пробуя на вкус это странное название.

— Пенсхёрст, — поправил меня Ричард. — Уверен, он понравится вам. По-моему, это самый красивый дом в графстве Кент, а Кент — один из чудеснейших уголков Англии и весьма знаменит своими яблоневыми садами. Там, впрочем, выращивают и другие фрукты. Это не очень далеко от Лондона, но все же достаточно, чтобы вас не слишком часто тревожили всевозможные посетители. Чудесный дом! Настоящее сокровище, вполне достойное самой прекрасной из герцогинь.

— И мы все время будем там жить?

Я позволила Вудвиллу проводить меня с верхней площадки башни в теплое нутро замка, где в большом круглом зале в камине жарко горел огонь. Он придвинул для меня кресло к самому огню и только тогда ответил:

— Вряд ли у милорда получится долго отдохнуть в сельской тиши. Ему ведь необходимо встретиться с королем и убедить его, что для продолжения военной кампании во Франции нужны деньги, оружие и свежие людские резервы. Кроме того, ему нужно заручиться поддержкой парламента. И самое главное — у него будут весьма сложные переговоры с братом, герцогом Хамфри, и с дядей, кардиналом Бофором. К сожалению, милорду предстоит очень много дел.

— А король Генрих? Его я увижу? Какой он?

Вудвилл улыбнулся.

— Он еще очень молод, почти ребенок, ему ведь всего двенадцать лет. Вы, разумеется, увидите его уже во время вашего торжественного въезда в Лондон, ведь наш герцог — человек в высшей степени могущественный не только во Франции, но и в Англии, так что молодой король будет вас встречать. — Вудвилл снова улыбнулся. — Пожалуй, он понравится вам. Очаровательный мальчик, к тому же он… — Оруженосец не договорил и смущенно рассмеялся. — В общем, я думаю, и вы очень понравитесь ему, миледи. Он никогда еще не видел таких прекрасных женщин, а вы, безусловно, самая красивая женщина в Англии. Как, впрочем, и одна из самых могущественных.

Вестминстерский дворец, Лондон, лето 1433 года

Молодой король меня разочаровал. Собственно, опыта общения с королями у меня и не было; ведь моя родная страна, Люксембург — не королевство, мой отец — граф, а наши верховные правители — герцоги Бургундские (хотя во Франции они богаче и могущественнее всех). А последний французский король, который, по слухам, самым трагичным образом лишился рассудка,[28] умер, когда я была еще маленькой девочкой; увидеть его я так и не успела. Так что мне очень хотелось посмотреть на юного английского короля, и я очень рассчитывала, что замечу в этом мальчике сходство с его героическим отцом.[29] К тому же мой муж, по сути, всю свою жизнь посвятил тому, чтобы обеспечить безопасность владений юного Генриха во Франции. Мы оба принесли английскому королю присягу верности, и я, естественно, ожидала познакомиться с неким поистине великим существом: этаким юным божеством.

Ничего подобного не было и в помине. Мы въехали в Лондон через городские ворота, сопровождаемые хоровым пением и радостными возгласами местных жителей. Герцог Бедфорд был старинным другом этого города, а меня, его новую жену, лондонцы и вовсе еще ни разу не видели и были рады как следует рассмотреть. Мужчины громогласным ревом одобряли мою юность и привлекательную внешность, женщины посылали мне воздушные поцелуи. Лондонские купцы были накрепко связаны торговыми отношениями с населением английских территорий во Франции, а мой муж, как известно, крепко держал в руках эти территории. Купцы, их жены и домочадцы высыпали на улицы и приветствовали нас, а в окнах своих домов вывесили наши флаги. Мэр Лондона подготовил целое представление — декламацию стихов и живые картины; главной героиней одной из этих картин была прекрасная русалка, обещавшая всем счастье, здоровье и плодовитость в вечно текущих водах жизни. Бедфорд сжимал мою ладонь и кланялся толпе, гордо на меня поглядывая, а люди выкрикивали мое имя и громко меня благословляли.

— Лондонцам ты явно очень понравилась, — сказал мне герцог. — И пока ты будешь оставаться такой красавицей, надеюсь, и я буду пользоваться их расположением.

Королевские слуги встречали нас у ворот Вестминстерского дворца. Нас тут же повели в королевские покои по лабиринту дворов, садов, бесчисленных помещений, галерей и внутренних двориков. Наконец перед нами настежь распахнули одни двустворчатые двери, затем вторые, и мы оказались в просторном зале, заполненном людьми в невероятно красивых нарядах. Вот тут-то, точно чертик из последней в бесконечном множестве вставленных одна в другую табакерок, перед нами возник и сам юный король. Он поднялся с трона навстречу герцогу Бедфорду, своему дяде.

Генрих VI оказался худеньким невысоким мальчиком и на первый взгляд каким-то чрезвычайно бледным, точно переусердствовавший в занятиях школяр. Мне было известно, что он каждый день занимается физическими упражнениями и совершает прогулки верхом, а также постоянно участвует в турнирах, хотя и с условием, чтобы его противник на острие копья непременно надевал предохраняющий наконечник. Я даже подумала, уж не болен ли он. Было в прозрачности его кожи и замедленности походки нечто такое, что вызывало у меня ощущение некой внутренней усталости и даже болезненности. А потом вдруг, когда он подошел к нам совсем близко, мне показалось — возможно, всему виной освещение в зале, — что этот мальчик сделан из стекла и настолько хрупок и прозрачен, что может разбиться, если упадет на каменный пол.

Ощутив ужас, я не сдержалась и даже негромко охнула; мой муж быстро на меня взглянул, но в ту же секунду вновь повернулся к своему племяннику, одним широким движением и кланяясь ему, и обнимая его.

— Ой! Осторожней! — невольно вырвалось у меня.

Я испугалась, что Бедфорд сейчас сокрушит юного короля в своих объятиях, и тут Вудвилл, поступив весьма разумно, быстро подошел ко мне и, положив мою правую руку себе на сгиб локтя, сделал шаг вперед, словно собираясь представить меня королю.

— В чем дело? — встревоженным шепотом спросил он. — Вам плохо, миледи?

А герцог продолжал здороваться со своим племянником, любовно всматриваясь в его бледное лицо, в его светло-серые глаза; обе руки моего мужа лежали на хрупких плечах мальчика, и я сама почти чувствовала невероятную тяжесть этих рук, чувствовала, что тяжесть эта чересчур велика для юного короля…

— Он слишком хрупок, — прошептала я, затем нашла более подходящую фразу: — Он хрупок, точно принц изо льда, из стекла…

— Не сейчас! — остановил меня Вудвилл и с силой стиснул мои пальцы.

Меня так поразили его тон и внезапная боль в голосе, что, слегка вздрогнув, я удивленно на него взглянула. Зато я тут же пришла в себя и обнаружила, что нас со всех сторон окружают придворные, которые глаз не спускают с меня, с Бедфорда и короля. Вудвилл тем временем вывел меня вперед и буквально заставил склониться в реверансе; все это он делал с такой решительностью, почти грубо, что я поняла: мне лучше пока не говорить ни слова и во всем его слушаться.

Я низко поклонилась королю, и он, легко дотронувшись до моих плеч, поднял меня. Двенадцатилетний Генрих держался со мной весьма уважительно, ведь я теперь стала ему теткой, хоть мне и самой-то было всего семнадцать. В сущности, мы оба с ним были юными невинными несмышленышами среди всех этих пышно разодетых взрослых людей с суровыми лицами.

— Добро пожаловать в Англию! — сказал мне Генрих.

И я поняла, что его тонкий детский голосок еще и ломаться не начал. Потом он поцеловал меня и в правую, и в левую щеку, и прикосновение его губ было таким холодным, точно меня и впрямь поцеловал тот ледяной мальчик, какой мне только что привиделся; его тонкие пальцы, которыми он крепко сжимал мои руки, были совершенно ледяными, будто сосульки.

Король пригласил всех к обеду и повел меня в зал во главе целой толпы придворных. Какая-то красиво одетая женщина с несколько тяжеловатой походкой чуть отступила назад, как бы неохотно давая мне пройти; в ее взгляде сквозила столь явная зависть, что я вопросительно посмотрела на молодого короля, и он тут же пояснил мне своим тонким, как голос флейты, мальчишеским дискантом:

— Это еще одна моя тетя, Элеонора, герцогиня Глостер. Жена моего горячо любимого дяди Хамфри.

Я склонилась перед герцогиней в реверансе, и она ответила мне тем же; у нее за спиной я заметила красивого мужчину — это был родной брат моего мужа, герцог Глостер. Они с Бедфордом сжали друг друга в объятиях, однако я заметила, что мой муж смотрит на свою сноху Элеонору весьма сурово.

— Я очень надеюсь, что теперь все мы будем жить одной семьей весело и счастливо, — звонким голоском, но как-то не слишком уверенно заявил король. — Мне кажется, семья всегда должна быть единым целым. Тем более королевская семья. Все мы должны любить друг друга и жить в дружбе и гармонии. А вы как считаете?

— Разумеется, — согласилась я с ним.

Хотя, если честно, мне никогда еще не доводилось видеть столько зависти и ревности, сколько я видела сейчас в красивом и капризном лице герцогини Глостер. На ней был высоченный, как башня, головной убор, превращавший ее в настоящую великаншу; по-моему, она была самой высокой женщиной при дворе. Ее платье глубокого синего цвета было оторочено горностаем, самым что ни на есть королевским мехом. На шее у Элеоноры поблескивали синие сапфиры, прекрасно оттеняя ее глаза и делая их цвет более глубоким. Она широко улыбнулась мне, обнажив великолепные белоснежные зубы, однако в этой улыбке не было ни капли тепла.

Король усадил меня за стол справа от себя, а моего супруга, герцога, — слева. Далее рядом со мной сидел мой деверь, герцог Глостер, а рядом с моим мужем — герцогиня Элеонора. Столы стояли так, что мы были повернуты лицом ко всему огромному обеденному залу и служили для остальных чем-то вроде развлечения, неким ярким гобеленом, рисунком которого можно сколько угодно любоваться; придворные беззастенчиво рассматривали наши красивые яркие платья, наши головные уборы, наши сверкающие драгоценности. Они таращились на нас будто на актеров в театре масок. А мы взирали на них сверху вниз, точно боги с небес на простых смертных, и по мере того, как столы обносили различными кушаньями, посылали наиболее вкусные угощения своим фаворитам, словно напоминая придворным, что они приглашены за стол только потому, что нам так захотелось.

После обеда были танцы, и герцог Глостер сразу же вывел меня на середину зала. Мы станцевали свою партию и остановились, выжидая, пока остальные пары завершат фигуры танца.

— Ты так обворожительна, милая моя невестка, — шептал мне герцог. — Мне говорили, будто Джон женился на какой-то юной сердцеедке, но я этому не поверил. Как же случилось, что я столько лет служил во Франции и ни разу тебя не видел?

Я улыбнулась и ничего ему не ответила. Если честно, мне надо было бы ответить ему так: пока мой муж вел во Франции бесконечные войны, обеспечивая сохранность английских владений, его никчемный братец Хамфри сбежал с графиней Жаклин Геннегау и начал собственную войну, пытаясь отвоевать и присвоить все ее прежние владения. Он растратил все свое состояние, но мог бы и собственную жизнь там потерять, если бы странствовавшая с ним возлюбленная не вздумала посетить свою фрейлину, вот эту самую Элеонору, познакомившись с которой Хамфри влюбился и снова сбежал — теперь уже с Элеонорой. Короче, это был человек, который подчинялся исключительно собственным прихотям, а отнюдь не долгу, и в этом отношении был настолько непохож на моего мужа, что я едва могла поверить, что они родные браться, сыновья короля Англии Генриха IV.

— Если бы я раньше тебя заметил, я бы никогда не вернулся в родную Англию, — снова принялся нашептывать мне Хамфри, когда мы сошлись с ним в очередной фигуре танца.

Мне было неуютно в его обществе и очень не понравилось, как он смотрит на меня.

— Если бы тогда мы успели познакомиться, я бы никогда с тобой не расстался, — продолжал он.

Я быстро взглянула на своего супруга, но тот беседовал с королем и на меня не смотрел.

— А ты не могла бы мне улыбнуться? — Мой деверь явно заигрывал со мной. — Вот прямо сейчас?

Однако я не улыбнулась; я окинула его мрачным взором, думая: а с какой стати он так ведет себя со мной, своей невесткой? Почему он так уверен, что я не устою перед ним? Было что-то одновременно и отвратительное, и восхитительное в той решительности, с которой он обнимал меня за талию во время танца, крепко прижимая к себе; спиной я чувствовала жар его руки, а бедром он как бы случайно то и дело касался моего бедра. Но я оставалась безучастна и на его «призывы» никак не реагировала.

— Ну что, ты довольна моим братцем? Хороший он муж? — тихо промолвил Хамфри, чуть ли не касаясь губами моей шеи, так что я постоянно ощущала его теплое дыхание.

Тогда я попыталась немного от него отодвинуться, однако он лишь крепче прижал меня к себе и не отпускал.

— Хорошо ли он ласкает тебя? Ведь юные девушки любят ласки. Любят, когда все происходит нежно, но достаточно быстро. — И он рассмеялся, очень собой довольный. — Я ведь прав, Жакетта? Ты ведь любишь именно такие ласки? Любишь, чтобы все было нежно, но быстро?

Я вырвалась, оттолкнула его, и вокруг меня тут же возник небольшой водоворот красок, звуков, танцующих людей. Вдруг я почувствовала, что Ричард Вудвилл берет меня за руку; мы с ним продолжили танцевать в центре круга, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую.

— Простите меня! — через плечо крикнул он герцогу. — Я просто перепутал фигуры танца! Видно, я слишком долго прожил во Франции. Мне показалось, что мы как раз должны меняться партнерами.

— Да, вы поторопились, но ничего страшного, — великодушно отозвался герцог.

Он взял за руку партнершу Вудвилла, внезапно им брошенную, и присоединился к танцующим в кругу. А мы с Вудвиллом потанцевали в центре круга, затем все подняли руки наподобие арки, и пары стали по очереди проходить через эти «воротца»; наконец все снова обменялись партнерами, и я, к счастью, оказалась довольно далеко от герцога Глостера.

— Как тебе наш король? — спросил мой муж, заглянув тем вечером ко мне в спальню.

С его стороны постели угол простыни уже был предусмотрительно откинут, подушки высоко взбиты и уложены горкой, как он любил. Он опустился на кровать с тяжким вздохом смертельно утомленного человека, и я заметила, что его покрытое глубокими морщинами лицо и впрямь стало серым от усталости.

— Уж больно молод.

Он хохотнул.

— Ну да, а ты у нас старая замужняя дама!

— Нет, я имею в виду, что он выглядит слишком юным даже для своих лет. И, пожалуй, каким-то чересчур хрупким.

О своем видении, когда этот мальчик показался мне хрупким, как стекло, и холодным, как лед, я упоминать не стала.

Муж нахмурился.

— Я надеюсь, он все же достаточно крепок, хотя согласен с тобой: он слишком мелкий и худенький для своего возраста. Его отец… — Он осекся. — Ну, теперь абсолютно неважно, каким был его отец в детстве или в юности. Хотя, Господь свидетель, мой брат Генрих всегда был сильным и властным. Но нынче не время для пустых сожалений, и именно этот мальчик был вынужден сменить на троне моего прославленного брата. Так что придется нашему малышу постараться и тоже стать великим. А как тебе понравился мой братец?

Язвительные слова уже готовы были сорваться с моего языка, однако я постаралась ответить уклончиво, хотя и довольно честно:

— Не думаю, что я когда-либо прежде встречала такого человека, как он.

Мой муж опять коротко хохотнул.

— Надеюсь, он не позволил себе говорить с тобой в таком тоне, который ты терпеть не можешь?

— Нет, он вел себя вполне учтиво.

— Он уверен, что ему ничего не стоит заполучить любую женщину. Он чуть не погубил нашу кампанию во Франции, когда принялся увиваться за Жаклин Геннегау. Да мне просто жизнь спасло то, что он быстренько соблазнил эту Элеонору, фрейлину Жаклин, и сбежал с ней в Англию.

— Это, кажется, и есть нынешняя герцогиня?

— Она. Господи Боже, какой был скандал! Ходили слухи, что она соблазнила его с помощью любовного зелья, что она колдунья, а бедняжка Жаклин, оставшись одна в своем Геннегау, делала вид, что все в порядке, и даже заявляла, что они с Хамфри женаты! Как это типично для моего брата! Еще, слава Богу, он бросил эту Жаклин и вернулся в Англию, где не может причинить королевству особого ущерба — по крайней мере, вред от него не столь велик.

— А что собой представляет Элеонора? — поинтересовалась я. — Его теперешняя жена.

— Ну, смотри сама: сперва эта шлюха была фрейлиной Жаклин, так называемой жены Хамфри, затем стала его любовницей; теперь она вроде бы вышла за него замуж, но кто ее знает, что она собой представляет на самом деле. — Герцог пожал плечами. — Во всяком случае, в число моих друзей она не входит. Я старший из братьев, так что именно я унаследую трон, если, не дай Бог, что-то случится с королем Генрихом. И мне достанется корона не только Англии, но и Франции. Вторым после меня наследником считается Хамфри. И она, Элеонора, так на меня порой смотрит, словно только и мечтает, чтобы я как можно скорее убрался с ее дороги. Она наверняка Бога будет молить, чтобы ты не родила сына — ведь это еще на одну ступень отдалит ее от трона. Кстати, не могла бы ты с помощью своего внутреннего чутья определить, правда ли она способна наводить чары? Действительно ли обучена искусству магии? Способна ли проклясть меня, чего ей так хочется?

Я сразу вспомнила ее, эту бездушную злую красавицу с ослепительными сапфирами на шее и ослепительной улыбкой, но с таким ледяным и твердым взглядом.

— Нет, ничего такого я пока в ней не ощущаю, только чрезмерную гордость, тщеславие и невероятные амбиции, — заметила я.

— Что ж, и это уже достаточно плохо! — Муж отчего-то развеселился. — Она ведь всегда может нанять и настоящую колдунью, чтобы меня сглазить. Как ты считаешь, может, мне шпиона к ней приставить?

И снова у меня перед глазами возникли эта сверкающая холодной красотой женщина и ее муж-красавец, любитель нашептывать дамам на ушко всякие непристойности.

— Да, — кивнула я, думая о том, что английский двор совсем не напоминает те дворы, которые я знала в детстве и юности, ведь все мое детство прошло в пронизанных солнечным светом замках Франции. — Да, пожалуй, я бы на твоем месте приставила к ней наблюдателя. Между прочим, я бы к ним обоим приставила наблюдателей!

Пенсхёрст, осень 1433 года

Все лето мой муж, герцог Бедфорд, вел переговоры то с одним представителем высшей знати, то с другим, а затем, когда уменьшилась опасность летней вспышки чумы и в Лондон вернулся парламент, он встретился с представителями центральных графств и городов с просьбой выделить средства на выплату жалованья войскам, находящимся во Франции. Он добился поддержки со стороны своего дяди-кардинала, он убедил брата дать королю соответствующие советы. Хоть и очень медленно, но до них все же дошло, какую огромную работу мой муж проделал ради своей страны. Теперь они стали уверять, что очень ему благодарны, благодарны настолько, что он прямо сейчас может бросить все дела, отказаться от своих обязанностей и титула регента Франции, вернуться в Англию и спокойно жить с молодой женой в своем новом прекрасном доме.

— Никуда он не вернется и даже не подумает ни от чего отказываться, — заявил Вудвилл, когда мы с ним скакали верхом по зеленой дорожке через поля Пенсхёрста. — Во всяком случае, пока. И в Англии он сейчас тоже не останется, хоть все они и твердят, что отдых он вполне заслужил.

Мы уже несколько дней ждали приезда герцога, который давно обещал покинуть Лондон и посетить свой новый дом в графстве Кент.

— Неужели он действительно так невероятно устал? — отозвалась я. — Впрочем, я не видела его уже несколько недель.

Вудвилл с отчаянием покачал головой.

— Я бы даже сказал, что своей работой он вгонит себя в гроб! Только ведь он не остановится.

— Но почему? Если все утверждают, что уж сейчас-то ему вполне можно остановиться и передохнуть?

— Просто он ни за что не согласится, чтобы такие люди, как ваш дядя Луи, находились в Париже без его присмотра. Нет, он ни за что не оставит Францию без ее регента. И ни за что не позволит, чтобы в его отсутствие арманьяки являлись на мирные переговоры и выдвигали свои требования, ведь тогда он не будет иметь возможности ответить им лично. Мир должен быть заключен; Бургундия к нему готова и, возможно, уже договаривается у нас за спиной с арманьяками. Да и сами арманьяки изрядно подустали, у них исчерпаны людские и денежные резервы. Вы ведь тоже видите, сколько усилий милорд тратит здесь, в Англии, собирая новую армию. В общем, все готовы к заключению мира, и милорд приложит все усилия, чтобы мирные переговоры были проведены. И прежде чем уйти со своего поста, он обязательно добьется мира во Франции.

— Значит, нам снова придется возвращаться в Париж?

Я вовсе не была уверена, что так уж этого хочу. Я использовала время нашего пребывания в Англии, точно старательный клирик, готовящийся к мессе. Я прилежно учила английский язык, читала книги из библиотеки милорда герцога, наняла одного ученого, который помогал мне разбирать тексты по алхимии и разъяснял их потаенный смысл. Я также подыскивала травника, который научил бы меня своему искусству. И теперь мне, разумеется, было жаль все это бросать и ехать в наш огромный дворец в центре умирающей от голода французской столицы.

— Придется. Но признайтесь честно: если бы вы могли выбирать, разве вы не предпочли бы остаться?

Некоторое время я молчала; в его голосе было нечто такое, что предупреждало меня: это очень важный вопрос. Я смотрела на зеленые изгороди, на дорожки, посыпанные красноватым щебнем, поблескивавшим под опавшей листвой, на далекие меловые холмы Южной Англии, на могучие буки, уже отливавшие бронзой.

— Это такая красивая страна! — воскликнула я наконец. — Да, пожалуй, я действительно предпочла бы Лондон Парижу.

Он прямо-таки вспыхнул от гордости и провозгласил, торжествуя:

— Не сомневался, что Англия вам понравится! Не сомневался! Вы английская герцогиня, вы родились, чтобы быть англичанкой. Вам следовало бы всегда жить в Англии.

— У меня и правда такое ощущение, будто здесь я дома, — согласилась я. — Причем здесь это чувство куда сильнее, чем во Франции или даже в Люксембурге. Тут за городом так красиво! Такие чудесные зеленые холмы! А в Париже царит ужасающая бедность, и парижане все голодные, злые; с этим трудно смириться. В общем, я ничего не могу с собой поделать: конечно же, в Англии мне нравится гораздо больше.

— Я и отцу своему сказал, что в душе вы настоящая англичанка.

— И что же ответил вам ваш отец? — улыбнулась я.

— Что такую хорошенькую герцогиню следует навсегда оставить в Англии, чтобы она могла здесь окончательно расцвести.

— Где он живет, ваш отец?

— У него небольшое поместье в Графтоне; наша семья владеет им уже много лет. Мой отец тоже служил герцогу Бедфорду, вашему мужу, а до него — английскому королю. И по-моему, он опять возьмет в руки оружие и отправится воевать во главе своего небольшого войска, желая нас поддержать, когда мы снова вернемся во Францию.

— А в Графтоне так же красиво, как здесь?

— Так же, — гордо сообщил Ричард. — Знаете, мне бы страшно хотелось показать вам наш Графтон. Я прямо-таки мечтаю о том, чтобы вы хоть недолго у нас погостили, увидели мой родной дом.

Искоса взглянув на него, я медленно промолвила:

— Мне бы тоже очень этого хотелось.

И мы оба надолго замолчали.

Но мой супруг и сам оставался в Лондоне и призвал к себе Ричарда Вудвилла. Примерно каждую неделю из Лондона прибывал возок с гобеленами, мебелью или книгами, которые Бедфорд покупал для нашего нового дома. Однажды, поджидая на конюшенном дворе, пока распакуют драгоценную поклажу, я очень удивилась, когда передо мной вдруг склонилась в реверансе неизвестная мне женщина весьма утонченной внешности, но в платье обычной горожанки и в очень скромном белом чепце. Оказалось, что она тоже приехала в том же возке.

— Я — миссис Журдемайн, — представилась она. — Его милость прислал меня вам в качестве подарка вместе со всем этим.

Она кивнула, и из возка тут же выпрыгнул какой-то парень; он подошел к ней и почтительно остановился чуть позади, держа в руках деревянный поднос с крошечными глиняными горшочками. Из каждого горшочка кивало мне головкой зеленое растеньице. Парень поставил поднос к моим ногам, снова полез в возок и извлек оттуда второй такой же поднос с горшочками, затем третий, и, в конце концов, я оказалась в окружении зеленых растений, точно посреди лужайки. Миссис Журдемайн рассмеялась при виде моего восхищенного лица и сказала:

— Ваш супруг так и думал, что вы обрадуетесь. Я — садовница и травница, и милорд герцог, заплатив мне за целую неделю вперед, велел привезти эти растения и помочь вам устроить аптечный огород, так что я останусь здесь, если вы не против, и мы вместе поработаем.

— Конечно, я буду очень рада! — воскликнула я. — Тут возле кухни уже есть, правда, аптечный огород, но, по-моему, он давно весь зарос сорняками; и потом, я могу только догадываться, что именно там посажено.

— Ладно, — кивнула она, — пусть этому парню покажут, куда отнести подносы с рассадой, и мы с вами можем начать хоть сейчас.

Я велела пажу отвести их куда нужно, а сама быстро прошла в дом за шляпой с широкими полями, способными защитить лицо от солнца, и перчатками для своего первого урока садоводства.

Странной она была садовницей. Она дала управляющему поместьем Пенсхёрст наставления, что на старом аптечном огороде необходимо приготовить двенадцать грядок, каждую из которых назовут в честь одного из знаков Зодиака. Пока садовник копал землю и возился с грядками, она по очереди поднимала с земли горшочки с крошечными ростками и объясняла мне, как называется то или иное растение, как отличить его по листьям и цветам, какими свойствами оно обладает.

— Но здесь же была грядка с камфарой, — упрямился наш садовник Ральф. — Где же нам теперь камфару выращивать?

— На грядке Водолея, — ласково поясняла она. — Камфара лучше всего растет под этим знаком. А эта грядка подойдет тем растениям, которые лучше всего себя чувствуют под знаком Тельца.

Садовник всю ночь гадал, что же миссис Журдемайн там посадит, и к утру решил немного пошутить с ней:

— И что же вы посадите на вашей «грядке Тельца»? Может, конский щавель?

И он прямо-таки пополам согнулся от смеха, радуясь собственной остроте. Примерно так же он подтрунивал над ней целый день, однако миссис Журдемайн это ничуть не смущало. Она продолжала одно за другим демонстрировать мне свои растения.

— Телец — знак Земли, — говорила она. — Когда луна в Тельце, этот знак особенно благоприятен для роста растений, живущих под землей. Например, для корнеплодов: белой и красной моркови, лука, турнепса. А также для соответствующих трав: мяты, первоцвета, пижмы, полыни и тысячелистника. Вот их мы и посадим на нашей грядке Тельца.

Я была совершенно очарована.

— Неужели все это у вас есть?

Она широко улыбнулась и ответила:

— Некоторые из этих растений мы можем посадить прямо сейчас, а некоторым все же придется подождать, когда луна сменит фазу. Но все они действительно у меня есть, я привезла их как в виде рассады, так и в виде семян. Милорд герцог сказал, что у вас в саду должны быть все травы Англии. А еще он сказал мне, что вы обладаете неким даром. Это правда?

Я нерешительно пожала плечами:

— Не знаю. Порой мне кажется, что я кое-что понимаю, а порой — что не понимаю ровным счетом ничего. Но я учусь, читаю книги мужа и буду рада перенять у вас опыт, как выращивать разные травы и правильно их использовать. Однако уверенности в собственных возможностях у меня нет; чем больше я узнаю, тем сильней убеждаюсь в том, что ничего не знаю.

Она снова улыбнулась.

— Это и есть самый правильный путь познания.

Весь день мы провели с ней в саду на коленях, точно какие-то крестьянки. Мы сажали растения на те грядки, которые она для них приготовила, и лишь к вечеру, когда стало холодать, я наконец поднялась на ноги и оглядела созданный нами огород. Двенадцать аккуратных грядок веером расходились от округлой клумбы в центре. Земля на всех грядках была тщательно разрыхлена; на одних мы посеяли семена, на других высадили готовую рассаду, и миссис Журдемайн каждый росток снабдила табличкой, на которой значилось название растения и были перечислены его свойства.

— Завтра я покажу вам, как делать отвары и настойки и как сушить травы, — сообщила она. — У меня есть и кое-какие собственные рецепты.

Я так устала, наработавшись за день, что заснула как убитая. Но среди ночи растущая луна разбудила меня, призвав к себе, точно и я была растением с восходящими в этот период соками. Открыв глаза, я увидела холодный лунный свет на полу комнаты и крепко спящую в кровати служанку. Откинув одеяло, я выбралась из постели и подошла к окну, поскольку мне показалось, что оттуда доносятся звуки, напоминавшие отдаленный звон колокола, а потом накинула на плечи капот и, настежь распахнув двери спальни, шагнула на галерею.

И вдруг в темном углу я заметила неясный женский силуэт. Это была миссис Журдемайн. На мгновение я даже испуганно отшатнулась: мало ли, что она делает там, в темноте! Но она просто стояла возле одного из окон, а потом вдруг резким движением отворила его, и те ясные мелодичные звуки стали громче, они словно вливались на галерею вместе с лунным светом. Я направилась к ней, и она оглянулась на стук шагов; лицо ее показалось мне довольно напряженным, словно она ждала, что перед ней вот-вот появится кто-то или что-то; но страха в ее лице не было ни капли.

— Ах, это вы, — небрежно обронила она, хотя ей следовало бы сделать реверанс. — Слышите?

— Слышу.

— Я никогда раньше не слышала ничего подобного. Мне даже показалось, что это музыка сфер.

— А мне эта музыка известна, — с печалью ответила я и прикрыла окно.

Музыка сразу стала тише, а я еще и тяжелый занавес задернула, стараясь совсем убрать и эту музыку, и этот лунный свет.

Травница попыталась меня остановить.

— Зачем вы это делаете? — удивилась она. — Почему хотите заглушить эти звуки? Что они означают?

— К вам это не имеет никакого отношения, — холодно произнесла я. — Они звучат для меня. Позвольте мне закрыть окно.

— Но почему? Что это?

— Я уже дважды слышала эту музыку, — тихо пояснила я, вспоминая свою младшую сестренку, которая умерла, едва успев сделать первый вздох, и тот печальный хор, который совсем тихо, почти шепотом прощался с моей двоюродной бабушкой Жеанной де Люксембург. — Боюсь, она снова несет мне весть о смерти кого-то из членов моей семьи. Это поет Мелюзина.

И, не прибавив больше ни слова, я пошла от нее прочь по темной галерее к дверям спальни.

Утром миссис Журдемайн показывала мне, как нужно сушить травы, готовить отвары и настойки, как извлекать из цветков эссенцию, пользуясь восковой подложкой. В кладовой, где мы с ней были только вдвоем, хорошо пахло растертыми сухими листьями и травами. Мраморный бассейн, вделанный в холодный каменный пол, был до краев наполнен студеной водой.

— А что, ее пение действительно предвещает чью-то смерть? — задала она прямой вопрос, возвращаясь к нашим ночным впечатлениям.

— Да, — подтвердила я. — И я молю Бога об одном: чтобы родители мои были здоровы. Судя по всему, это и есть тот единственный дар, которым я действительно обладаю: я предвижу скорую утрату.

— Это тяжело, сочувствую, — только и вымолвила она и молча протянула мне пестик, ступку и какие-то зерна, которые мне следовало растереть.

Некоторое время мы дружно работали в полном молчании, затем беседа возобновилась.

— Есть особые травы для молодых женщин, которые недавно вышли замуж, — заметила она как бы невзначай, обращаясь даже не ко мне, а к тем растениям, которые полоскала в бассейне. — Есть травы, способные предотвратить беременность, и травы, которые помогают зачатию. Все это, правда, есть и в моей книге рецептов.

— Значит, вы можете предотвратить зачатие ребенка? — уточнила я.

— Я могу сделать так, что он не родится, даже если женщина уже беременна, — отозвалась она с какой-то неприятной усмешкой. — Болотная мята, полынь и огородная петрушка — вот и все. Я посадила эти растения в вашем аптечном огороде, чтобы вы в случае необходимости могли ими воспользоваться. Если такая нужда когда-либо возникнет, конечно. — Она посмотрела на мой плоский живот. — А если вам захочется ребенка, то и для этого у вас под рукой будут соответствующие травы. Листья малины, которая растет у вас в саду, и самые обычные травы, которые легко найти: крапива и цветки полевого клевера.

Стряхнув с рук сухую землю, я взяла грифельную доску и мел и попросила:

— Объясните мне, как все это приготовить.

Марджери, так звали миссис Журдемайн, прожила у нас более недели, как и обещала. Ко времени ее отъезда в аптечном огороде были посажены почти все растения кроме тех, которым непременно нужно было дождаться убывающей луны, а в кладовой уже стояли бутылки с винными настойками трав и были подвешены на просушку пучки и ветки разных растений. Она собиралась отбыть в Лондон на одном из возков моего мужа; вместе с ней уезжал и ее молодой слуга. Я пришла на конюшенный двор попрощаться с ней, и когда она уже усаживалась в возок, во двор, грохоча копытами, влетел отряд из полудюжины конных в красно-белых ливреях герцога Бедфорда. Ричард Вудвилл, лихо притормозив коня, одним прыжком спешился и доложил:

— Миледи, я доставил вам письмо от моего господина. Он даже специально пометил, чтобы его передали лично вам в руки.

Я потянулась за письмом, чувствуя, как дрожат у меня губы, а глаза наполняются слезами. Я надломила печать, но слезы мешали мне прочесть то, о чем, я не сомневалась, пишет мне герцог.

— Прочтите вы. — Я вернула письмо Вудвиллу. — Или расскажите.

— Уверен, что для вашего расстройства нет ни малейших причин… — начал было он, но пробежал глазами несколько строк и в ужасе осекся. — Мне очень жаль, ваша милость… Мне, правда, очень жаль! Мой господин пишет, что умер ваш отец. В Люксембурге свирепствует чума, но матушка ваша здорова. Она-то и сообщила милорду герцогу эту ужасную новость. — Он вдруг умолк и уставился на меня. — Вы уже знали? Вы догадались?

— Да, — кивнула я. — По-моему, я уже знала. Хоть и закрыла шторы, чтобы не видеть этот лунный свет, не слышать эту музыку…

Миссис Журдемайн, сидевшая рядом с возницей, посмотрела на меня странным взглядом — в нем явная строптивость была смешана с искренним сочувствием.

— Порой невозможно чего-то не слышать или не видеть, — заметила она. — И пусть Господь, даровавший вам эту способность, даст вам довольно мужества, чтобы с ней жить.

Париж, Франция, декабрь 1434 года — январь 1435 года

Вудвиллу так и не удалось осуществить свою мечту и показать мне Графтон, хоть мы и прожили в Англии целый год; впрочем, и мой супруг, герцог, тоже не сумел воплотить в жизнь свою мечту — создать достойную армию, способную должным образом защищать английские владения во Франции. Не смог он также — хоть и обладал огромной властью и фактически правил Англией — призвать к порядку королевский совет и парламент. Однако дольше оставаться в Англии мы не могли: из французской столицы герцогу постоянно слали донесения о том, что тамошнее население жестоко страдает от грабителей, мятежных солдат и нищих, что люди попросту голодают из-за недопоставок в город продовольствия.

— Он не откажет им, — предупредил меня Вудвилл, — и нам вскоре придется возвращаться в Париж.

Так оно и случилось. Море на этот раз было очень бурным, и переправа на французский берег далась мне нелегко. Когда мы прибыли в Кале, то нашли тамошний гарнизон в таком удручающем состоянии, что герцог приказал Вудвиллу остаться в крепости и постараться максимально поднять боевой дух солдат, а затем, как только позволит погода, готовить их к атаке на французов. После чего сами мы собирались незамедлительно выехать в Париж, несмотря на раскисшие от дождей дороги.

Вудвилл, стоя в арке гигантских крепостных ворот, прощался с нами. Потом вдруг подошел ко мне и невольно начал поправлять подпругу моей лошади, как делал это всегда.

— Как же я буду обходиться без вас? — попыталась пошутить я.

Он поднял мрачное лицо, посмотрел на меня и произнес очень тихо, стараясь не встречаться со мной глазами:

— Я буду все время думать о вас. Господь свидетель, я стану каждый день думать о вас!

И он, сразу же отвернувшись от меня, быстро шагнул к герцогу, который протянул ему руку. Они обменялись крепким рукопожатием, затем мой муж наклонился в седле и крепко обнял своего оруженосца.

— Храни тебя Бог, парень! Постарайся хотя бы ради меня удержать эту крепость и приезжай, как только я пошлю за тобой.

— Как и всегда, — кратко ответил Вудвилл.

Герцог поднял руку, и наши кони, цокая копытами, двинулись по подвесному мосту. И только тут я поняла, что так толком и не попрощалась с Вудвиллом, не поблагодарила его за заботу, не сказала ему… не сказала… Я тряхнула головой. Ничего такого герцогиня Бедфорд и не должна говорить оруженосцу своего мужа! И нет ни малейшей причины проливать слезы! Однако слезы то и дело туманили мой взор, пока мы скакали по ровной дороге, пересекая расстилавшуюся перед нами бесконечную, плоскую равнину.

На сей раз нас со всех сторон окружала стража. В этой пустынной местности не действовали никакие законы, и невозможно было заранее угадать, не появится ли откуда-нибудь французский конный отряд, сметая все на своем пути. Мы ехали ровным неторопливым галопом, и муж мой выглядел мрачным и усталым — казалось, его утомило плавание через пролив, и теперь он готовится к грядущим неприятностям.

Столица являла собой жалкое зрелище. Мы попытались отпраздновать Рождество у себя, в Отель де Бурбон, но наши повара были в отчаянии: им не удалось добыть ни хорошего мяса, ни овощей.

Каждый день из английских владений на территории Франции прибывали гонцы с вестями о мятежах в отдаленных селениях; тамошние жители клялись, что не потерпят более владычества англичан. Даже французский король-арманьяк был встревожен бесконечными народными волнениями, что, впрочем, мало нас утешало. Было ясно, что населению Франции до смерти надоели бесконечные войны и солдаты, и оно призывало «чуму на оба наших дома».[30]

Едва начался новый год, как мой муж кратко сообщил мне, что мы покидаем Париж. Я уже достаточно хорошо его знала, чтобы не задавать ему вопросов о дальнейших планах, когда он кажется таким сердитым и усталым.

— Может, у тебя все-таки получилось бы выяснить, когда удача снова повернется к нам лицом? — безнадежным тоном спросил он. — Может, ты бы хоть попробовала?

Я только головой покачала. На самом деле я совершенно ясно чувствовала, что неудачи так и будут его преследовать, а горе и печаль прямо-таки поселились у него на плечах.

— Ты выглядишь как неутешная вдова, — резко заметил он. — Улыбнись, Жакетта.

И я улыбнулась ему, но не ответила, что порой действительно чувствую себя неутешной вдовой.

Жизор, Франция, февраль 1435 года

Мой супруг послал за Ричардом Вудвиллом, дабы тот сопровождал нас из Парижа в Руан. Герцог ничего мне не рассказывал, но, боюсь, думал о том, что Париж в случае штурма нам не удержать и безопасность может быть нам гарантирована только в Руане. Он надеялся побыстрее добраться туда и начать с французским двором мирные переговоры. Находясь в самом сердце английских владений, он ощущал бы себя гораздо увереннее. Вудвилл вскоре прибыл вместе с отрядом дополнительной охраны; вид у него был чрезвычайно мрачный. Он разместил охрану на конюшенном дворе и велел солдатам соблюдать боевой порядок ради нашей общей безопасности. На следующий день он помог герцогу сесть в седло, и мы отправились в путь.

Первый день выдался на редкость холодным и дождливым, дорога совершенно раскисла, и нам пришлось прервать поездку и остановиться в хорошо укрепленном замке Жизор. Среди ночи я проснулась от какого-то жуткого скрежещущего звука рядом с собой. Звук этот исходил из уст моего мужа. Он метался по постели, словно кто-то душил его, и хватал ртом воздух. Я вскочила, зажгла свечу, подхватив щипцами уголек в камине, а Бедфорд все рвал на груди сорочку и никак не мог как следует вздохнуть. Я рывком открыла двери спальни, громко позвала свою служанку и приказала ей сбегать за Вудвиллом и за личным лакеем герцога.

В один миг наша спальня наполнилась людьми; кто-то подложил герцогу под спину гору подушек, кто-то настежь распахнул окна, чтобы ему легче было дышать. Личный врач герцога принес какую-то особую тинктуру, специально приготовленную алхимиками. Мой муж сделал сразу несколько глотков и смог наконец вздохнуть полной грудью. Потом он отпил еще немного зелья и прохрипел, отмахиваясь от столпившихся в комнате людей:

— Все хорошо, я уже здоров. Ступайте, ступайте все, все уходите и ложитесь спать. Ничего страшного не случилось.

Я заметила, как доктор переглянулся с Вудвиллом; судя по всему, оба они отлично понимали, что герцог просто хочет всех успокоить и подбодрить. Однако Вудвилл действительно выгнал всех из комнаты, лишь одному слуге дав указание сторожить двери — на всякий случай. Наконец в комнате остались только мой муж, врач, Вудвилл и я.

— Я пошлю за парижским врачом, — предложил Вудвилл. — Не бойтесь, ваша милость, его к вам доставят незамедлительно.

— Да, хорошо бы, — тяжело обронил герцог. — У меня в груди такая тяжесть, словно туда налили свинца. Дышать не дает.

— А уснуть вы не сможете? Как вам кажется?

— Если ты еще немного меня приподнимешь, я попытаюсь. Но лечь нормально все равно не смогу. Ах, как я устал, Ричард! Устал как собака!

— Я лягу вон там, у ваших дверей, — сказал ему Вудвилл. — Герцогиня сможет сразу позвать меня, если вы снова проснетесь.

— Ей бы лучше перейти в другую комнату, — заметил мой муж. — Тут для нее не место.

И все они посмотрели на меня так, словно я была ребенком, которого нужно оберегать от любых тяжких переживаний.

— Я останусь с тобой, — твердо заявила я мужу. — А утром непременно раздобуду лимон и зелень петрушки и приготовлю тебе такое питье, которое сразу восстановит у тебя нормальное дыхание.

Муж с нежностью взглянул на меня и в который уж раз повторил:

— Ты мое главное сокровище. И все же эту ночь тебе лучше провести в спальне твоей фрейлины. Я не хочу снова будить тебя.

Тогда я накинула теплый капот, плотно в него закуталась, а ноги сунула в домашние туфли, и обратилась к Вудвиллу:

— Позовите меня, если милорду опять станет плохо.

Он поклонился.

— Непременно, миледи. Я лягу рядом с постелью герцога, подстелив на пол соломенный тюфяк, и буду охранять его сон.

Когда я уже собиралась двинуться к двери, супруг удержал меня, подняв руку, и скомандовал:

— Встань здесь.

Я встала там, где он указал — возле открытого окна, через которое в комнату вливался морозный воздух.

— Погасите свет, — попросил мой муж.

Вудвилл с врачом задули свечи. Комната сразу наполнилась ясным сиянием луны. Лунный луч упал на мою голову и плечи, высветил белоснежную ткань ночной сорочки, и я заметила, как Вудвилл украдкой посмотрел на меня — взглядом, исполненным затаенной страсти, — и мгновенно отвел глаза.

— Мелюзина и лунный свет, — тихо промолвил мой супруг.

— Жакетта, — напомнила я ему. — Я Жакетта.

Он закрыл глаза и почти сразу уснул.

Через два дня моему мужу стало немного лучше. Ему привезли письмо из гарнизона Кале, и он вскрыл и прочел его в полной тишине, когда все мы сидели за завтраком в большом зале. Затем он нашел глазами Вудвилла и сообщил:

— В Кале волнения. Тебе лучше вернуться туда. Наведи там порядок и возвращайся ко мне.

— Крепость пытались штурмовать? — холодно и спокойно осведомился Ричард Вудвилл, словно и не получал приказа незамедлительно скакать навстречу неведомой опасности.

— Нет, гарнизону опять не выплатили жалованье, — ответил герцог. — Я выдам тебе деньги из своей казны. Постарайся удовлетворить всех. А я непременно пошлю письмо в Англию и потребую, чтобы они наконец раскошелились.

Не глядя на меня, Вудвилл поинтересовался:

— А вы сможете, милорд, продолжить поездку в Руан?

— Смогу, наверное, — пожал плечами герцог.

— Я помогу ему, — вызвалась я.

Но меня словно никто не слышал. Мужчины не обращали на меня ни малейшего внимания.

— Ступай же! — кратко велел герцог.

Вудвилл стиснул его руку так, словно не хотел ее отпускать, затем на мгновение повернулся ко мне, сверкнув своими ярко-голубыми глазами, поклонился и быстро покинул комнату. По-моему, он даже толком ни с кем не попрощался.

Мы потихоньку продвигались к Руану. Мой муж недостаточно хорошо себя чувствовал, чтобы скакать верхом, и путешествовал в портшезе; следом за портшезом шел, понурив голову, его огромный боевой конь, всем своим видом демонстрируя, какой он несчастный. Казалось, даже коню было ясно, что он вот-вот может потерять хозяина. А портшез был тот самый, просторный, который герцог некогда заказал для меня, и несли его красивые белые мулы. Но он так качался на ходу, а поездка так затянулась, что покоя больной все равно не знал. Более всего герцог в эти дни напоминал рабочего коня, который под конец трудового дня устало встал на краю огромного, только что вспаханного им поля. Утомительная дорога отнимала у герцога последние силы, и я, глядя на него, почти физически ощущала его смертельную усталость.

Руан, Франция, сентябрь 1435 года

В течение всего долгого лета, которое мы провели в Руане, герцог совещался со своим юристом и теми старыми советниками, которые помогали ему править Францией в течение всех тринадцати лет его регентства. Каждый день в наш дом прибывали гонцы с мирных переговоров, которые проходили в Аррасе; и каждый день герцог требовал, чтобы ему докладывали, какие были достигнуты успехи. Ведь и сам он выдвинул немало важных идей: предложил юному королю Англии заключить брак с французской принцессой, дабы разрешить конфликт вокруг французской короны; предложил арманьякам весь юг Франции — он попросту не смог бы предложить им большего! — однако они потребовали, чтобы англичане отдали им всю Францию, отрицая их законные права, словно англичане и не сражались за эти права почти целое столетие! Каждый день мой супруг придумывал новый вариант соглашения, новый способ составления мирного договора, и каждый день его гонцы мчались по широкой дороге из Руана в Аррас, а он сидел у окна замка и следил за тем, как заходит солнце. А однажды вечером я увидела, как его гонец галопом выехал со двора, но направился не в Аррас, а в Кале. Оказалось, что мой муж послал за Ричардом Вудвиллом, а потом послал и за мной.

Юристы принесли его завещание, и он приказал сделать следующие изменения: все его земли без права отчуждения должны были перейти к его племяннику и наследнику по мужской линии, юному королю Англии. Печально улыбнувшись, Бедфорд сказал:

— Не сомневаюсь, что ему эти земли чрезвычайно нужны. В королевской казне не осталось ни гроша. Однако не сомневаюсь я и в том, что все это богатство он растратит впустую. Он всегда слишком легко отдавал, всегда был слишком щедрым мальчиком. Но эти земли должны принадлежать ему по праву, а уж королевский совет, возможно, все-таки присоветует ему что-нибудь разумное. Помоги ему, Господи, выбрать верный совет среди тех, что станут давать ему мой брат и мой дядя.

Мне супруг оставил треть своего состояния — мою вдовью долю.

— Милорд… — заикаясь, начала я.

— Это твое. Ты была мне женой, доброй женой, и никак не заслуживаешь меньшего. И пока ты носишь мое имя, это богатство принадлежит тебе.

— Милорд, я не ожидала…

— Нет. И я не ожидал. Если честно, я никак не ожидал, что мне так скоро придется составлять завещание. Но таково твое право, и такова моя воля — ты должна получить то, что тебе причитается. Кроме того, я оставлю тебе мои книги, Жакетта, мои прекрасные книги. Теперь они твои.

Книги! Для меня это было настоящее сокровище. Я упала на колени возле постели мужа и прижала его холодную руку к щеке.

— Спасибо. Ты знаешь, что я непременно стану читать их и буду бережно их хранить.

Он кивнул.

— Где-то в этих книгах, Жакетта, в одной из них, есть ответ, которого ищут все люди на свете. Рецепт вечной жизни, рецепт чистой, живой воды, рецепт превращения всякого мусора и любого «темного вещества» в золото. Возможно, изучая эти книги, ты найдешь этот рецепт, только меня на этом свете уже не будет.

Глаза мои были полны слез.

— Не говори так, господин мой!

— А теперь ступай прочь, детка, — мягко промолвил он. — Мне еще нужно все подписать, а потом немного отдохнуть.

Я склонилась перед ним в реверансе и тихонько покинула комнату, оставив его наедине с юристами.

Он не позволял мне навестить его до полудня следующего дня, и, хотя прошло совсем немного времени, он явно предчувствовал: его смерть уже близко. Его темные глаза совсем потускнели, крючковатый нос казался особенно большим на исхудавшем лице; судя по всему, силы почти оставили его.

Герцог сидел в своем кресле, огромном, как трон, и повернутом к окну, чтобы видеть дорогу в Аррас, где все еще продолжались непростые мирные переговоры. Солнце, клонящееся к западу, светило в окно, и все вокруг было залито его сиянием. И я вдруг подумала: «А что, если это его последний вечер? Что, если и он уйдет вместе с солнцем?»

— Именно здесь я впервые увидел тебя, в этом самом замке, помнишь? — спросил он, наблюдая, как солнце погружается в золотистые облака на горизонте и в небе появляется бледный призрак луны. — Да, в этом самом замке, в вестибюле. Мы все тогда прибыли на процесс этой Орлеанской Девственницы, помнишь?

— Помню.

Я даже слишком хорошо все это помнила, но никогда не упрекала его за смерть Жанны, хотя себя упрекала множество раз — ведь я так и не смогла выступить в ее защиту.

— Странно. Я должен был прибыть сюда, чтобы сжечь одну девственницу, а потом найти другую, — продолжал он. — Я сжег ее как ведьму, но ведь и ты была нужна мне из-за своих колдовских способностей. Странно все это. Я сразу захотел получить тебя, как только увидел. Но ты была мне нужна не как жена, ведь тогда я был женат на Анне. Ты была мне нужна как самое драгоценное сокровище. Я верил, что ты обладаешь даром предвидения, я знал, что твоей прародительницей была Мелюзина, и надеялся, что, возможно, ты сумеешь раздобыть для меня философский камень.

— Прости, — отозвалась я. — Прости, что я не обладаю достаточным мастерством…

— Ах… — отмахнулся он. — Этому не суждено было осуществиться. Возможно, если бы у нас было больше времени… Но ты действительно видела корону, верно? И некое сражение? И королеву на коне, подкованном задом наперед? Это ведь означало победу моего Дома? И то, что мой племянник и его потомки будут бесконечно долго продолжать нашу королевскую линию?

— Да, — подтвердила я, желая его подбодрить, хотя сомнения терзали меня. — Да, я видела твоего племянника на троне, и он точно удержит Францию в своей власти. Он не утратит власть над Кале.

— Ты уверена?

Это я, по крайней мере, могла ему обещать.

— Да, я уверена, что Кале он не потеряет.

Герцог кивнул, помолчал, потом очень тихо произнес:

— Жакетта, не могла бы ты снять с себя платье?

Я была настолько удивлена, что даже слегка вздрогнула и отступила назад.

— Снять платье?

— Да, и белье тоже. Все с себя снять.

От растерянности мое лицо запылало.

— Ты хочешь видеть меня обнаженной?

Он кивнул.

— Прямо сейчас?

— Да.

— То есть при свете дня?

— Да, в закатных лучах.

Что ж, выбора у меня не было.

— Как тебе угодно, господин мой.

Поднявшись, я развязала тесемки на верхнем платье и позволила ему упасть к моим ногам. Я перешагнула через него, страшно стесняясь, и небрежно отбросила его в сторону. Затем сняла свой причудливо украшенный головной убор и тряхнула головой. Мои светлые косы тут же рассыпались по плечам, упали мне на лицо, окутав все мое тело, точно вуалью, и только тогда я решилась выбраться из тончайшей шелковой сорочки и теперь стояла перед мужем совершенно голая.

— Подними руки, — скомандовал он.

Голос его звучал спокойно; он смотрел на меня без всякого вожделения, но с каким-то задумчивым наслаждением. Я поняла, что уже замечала у него такой взгляд: так он смотрел на свои обожаемые картины, гобелены, статуи. И в эти мгновения — как, собственно, и всегда, — я тоже была для него всего лишь красивой вещью, объектом удовольствия. Он никогда не любил меня как женщину.

Я покорно подняла руки над головой — точно пловец, собирающийся нырнуть в глубокую реку. Слезы теперь уже не просто застилали мне взор, а бежали по щекам; я думала о том, что достаточно долго была его женой, делила с ним постель, была его другом, его герцогиней, но даже теперь, на пороге смерти, он не испытывает любви ко мне. Он никогда меня не любил. И никогда не будет меня любить.

Затем герцог жестом велел, чтобы я повернулась немного в сторону, чтобы последние лучи золотистого солнца упали на мои обнаженные бока, живот, груди, делая их тоже золотистыми.

— Девушка-пламя, — тихо промолвил он. — Золотистая девственница. Хорошо, что я видел такое перед смертью.

Я послушно стояла и не двигалась, хотя рыдания сотрясали мое хрупкое тело. В эти мгновения, чувствуя приближение конца, он воспринимал меня всего лишь как некий предмет, превратившийся в золото; настоящую меня он так и не разглядел, так и не полюбил меня, он даже никогда не хотел просто обладать мною. Глаза его задумчиво, мечтательно скользили по каждому дюйму моего тела, но слез моих он так и не заметил, и я, одеваясь, молча смахнула их со щек.

— А теперь я отдохну, — сказал он. — Я рад, что мне посчастливилось узреть такую красоту. Прикажи, чтоб перенесли меня в кровать. Я, пожалуй, посплю.

Появились слуги. Они удобно устроили его в постели, а я ласково поцеловала его в лоб и попрощалась до утра. Но оказалось, что тем вечером я видела его в последний раз, поскольку той ночью он умер во сне. И меня он тем вечером видел в последний раз, но не как любящую жену, а как статую, позлащенную закатным солнцем.

Меня позвали около семи утра. Я нашла герцога почти таким же, каким и оставила. Он казался мирно спящим, и лишь медленный негромкий звон одинокого колокола на башне Руанского собора возвещал обитателям замка и всем горожанам, что великий лорд Джон скончался. Затем пришли женщины, чтобы должным образом его обмыть и уложить, и дворецкий стал обсуждать с нами, когда и как лучше поместить усопшего в соборе; столяр заказал доски и начал мастерить гроб. И только Ричард Вудвилл догадался увести меня, ошеломленную и подавленно молчавшую, в сторону от всей этой суеты; он проводил меня в мои покои, велел принести для меня завтрак и передал на попечение фрейлин, наказав им проследить за тем, чтобы я непременно поела, а затем заставить меня отдохнуть.

Сразу же, разумеется, явились швеи и закройщики, снявшие с нас мерки для траурных одежд; потом позвали сапожника сшить для меня черные туфли; а перчаточник изготовил несколько дюжин черных перчаток, и я должна была распределить их среди своих фрейлин. Заказали черную материю, чтобы выстлать ею путь к собору, и черные плащи для сотни бедняков, которых наймут, чтобы они шли за гробом. Отпевать моего супруга собирались в Руанском соборе; туда должна была проследовать торжественная процессия из лордов, а потом, после поминальной службы, все желающие могли бы попрощаться с покойным. Все это должно было происходить в точности так, как он сам бы того пожелал — с достоинством и в английском стиле.

Целый день я писала письма, сообщая всем о смерти мужа. Я написала матери, что теперь я тоже вдова, как и она. Я написала королю Англии, написала герцогу Бургундскому, написала императору Священной Римской империи и прочим правителям, в том числе и Иоланде Арагонской. Все оставшееся время я молилась. Я посещала каждую службу в нашей домашней часовне, зная, что и в Руанском соборе монахи непрестанно молятся над телом моего усопшего супруга, покой которого со всех четырех сторон света охраняют четверо рыцарей; и это бдение должно было закончиться только с его похоронами.

Я ждала, что Господь посоветует мне, как жить дальше; я ждала, стоя на коленях и надеясь, что Он даст мне понять: мой муж оказался среди избранных, получил вознаграждение за все свои великие труды и наконец-то достиг тех краев, которые ему никогда не нужно будет защищать. Но я так ничего не увидела и не услышала. Никто, даже Мелюзина, не шепнул мне ни слова сочувствия. И я решила, что, наверное, совсем утратила свой дар, и те мимолетные сцены, явившиеся мне когда-то в зеркале, были последними картинами иного мира, которого я больше уж никогда не увижу.

К вечеру, примерно в час заката, меня навестил Ричард Вудвилл с вопросом, буду ли я обедать в большом зале вместе со всеми или же отобедаю в одиночестве у себя в комнате.

Я колебалась.

— Если вы чувствуете, что можете спуститься в зал, то многим ваше появление поднимет настроение, — сказал он. — Очень многие глубоко горюют в связи со смертью милорда и хотели бы, чтобы вы были рядом. Конечно, всех здешних слуг придется отпустить, и напоследок им было бы приятно увидеть вас, прежде чем покинуть замок.

— Слуг придется отпустить? — спросила я невпопад.

Он кивнул.

— Разумеется, миледи. Нового регента Франции назначит английский двор, а вас отошлют в Англию и постараются подыскать вам нового мужа.

Я посмотрела на него с ужасом и отвращением.

— Мне даже мысль об этом противна!

Вряд ли я могла найти еще одного мужа, который удовлетворился бы всего лишь возможностью любоваться мной обнаженной. Следующий муж, скорее всего, окажется куда более требовательным и попросту возьмет меня силой, вот только и следующий мой муж почти наверняка будет старым, богатым и могущественным. И уж он-то не позволит мне чему-то учиться и читать странные книги; уж он-то не оставит меня в покое и наверняка пожелает иметь от меня сына и наследника. Еще бы, ведь он купит меня, точно телку, которую разрешено покрывать лишь племенному быку! И я могу сколько угодно реветь, как нетель на лугу, но этот бык все равно меня покроет!

— Нет, правда! Я и думать не могу о новом замужестве!

Ричард Вудвилл грустно улыбнулся и произнес:

— Теперь нам обоим — и вам, и мне — скорее всего, придется учиться служить новому хозяину. Увы. Горе нам.

Немного помолчав, я решила:

— Хорошо, я спущусь в зал к обеду, если вы считаете, что всем это будет приятно.

— Да, им будет приятно, — подтвердил он. — Вам помочь? Вы могли бы опереться о мою руку.

Я только головой покачала и в сопровождении вереницы фрейлин направилась к высоченным дверям парадного зала. Ричард шагал впереди. За дверями почти не слышно было привычного гула голосов: сегодня здесь оплакивали покойного. Передо мной распахнули двери, и я переступила порог зала. Всякие разговоры мгновенно стихли, и на некоторое время воцарилась полная тишина, затем вдруг раздался странный стук и грохот — это каждый мужчина в зале оттолкнул свой стул или скамью, сорвал с головы шляпу и стоял с непокрытой головой, выражая мне свое уважение и сочувствие. Я шла мимо них и видела, что их сотни, этих людей, склонивших голову передо мной, молодой вдовой герцога; так они выражали свою любовь к усопшему и печаль по поводу этой невосполнимой потери, трагичной не только для меня, но и для них. И пока я шла к возвышению в конце зала, мне было слышно, как они шепчут: «Да благословит вас Господь, миледи». Наконец я остановилась: впервые мне предстояло сесть за этот стол одной.

— Благодарю вас за добрые пожелания, — ответила я, и голос мой в этом огромном зале с тяжелыми балками под потолком прозвучал как-то особенно пронзительно, точно голос флейты. — Милорд герцог покинул нас, и все мы чувствуем, как велика эта утрата. Всем вам, конечно, выплатят жалованье и за этот месяц, и за следующий, и я непременно рекомендую вас новому регенту Франции как хороших и надежных слуг. Да благословит Господь милорда герцога, да сохранит Он нашего короля.

— Боже, благослови милорда герцога, храни нашего короля! — откликнулся весь зал.

— Вы очень правильно поступили, — заметил Вудвилл, провожая меня в мои покои. — Особенно насчет жалованья. Кстати, вы вполне сможете им заплатить. Мой господин был хорошим хозяином, и в его казне всегда хватает денег, чтобы вовремя платить своим людям зарплату и даже пенсию кое-кому из стариков. Да и вы теперь тоже станете очень богатой женщиной.

Я остановилась, опустилась в узкое сиденье, устроенное в оконном проеме, и посмотрела на темный город. Поднималась луна; яйцеобразная, на три четверти полная, она была теплого желтого цвета и красиво выделялась на фоне темно-синего неба. Мне бы следовало сейчас сажать в Пенсхёрсте те травы, которым требуется прибывающая луна… И тут я вдруг осознала, что никогда больше не побываю в Пенсхёрсте.

— А что же будет с вами? — обратилась я к Вудвиллу.

Он пожал плечами:

— Вернусь в Кале, а когда будет назначен новый командир крепости, уеду домой в Англию. Найду такого хозяина, которого буду уважать, и предложу ему свои услуги. А может, снова отправлюсь во Францию, если состоится очередная война, или же, если король заключит с арманьяками мир, буду служить при английском дворе. Или махну в Святую землю и стану крестоносцем.

— И я больше вас не увижу, — вырвалось у меня, поскольку я только сейчас поняла это. — Вас уже не будет у меня в доме. Хоть я даже не представляю, где теперь буду жить. А вы можете уехать как угодно далеко, и мы никогда не будем вместе. — Эта горькая правда не давала мне покоя, и я грустно на него посмотрела. — И никогда больше друг друга не увидим.

— Да, — эхом откликнулся он, — в этом доме мы и расстанемся. И, возможно, никогда больше друг друга не увидим.

У меня перехватило дыхание. Мысль о том, что мы разлучимся навсегда, явилась так внезапно, что я никак не могла толком ее осознать. Я нервно рассмеялась.

— Но это же невозможно! Ведь я привыкла каждый день видеть вас!.. Вы всегда были рядом, мы с вами гуляли, катались верхом, мы всегда были вместе, каждый день… в течение более чем двух лет, верно? Со дня моей свадьбы. Я так к вам привыкла… — Я помолчала, опасаясь, что голос выдаст мое волнение. — И потом, кто же будет заботиться о Мерри? Кто обеспечит ее безопасность?

— Ваш новый супруг, наверное, — предположил Вудвилл.

— Ох, вряд ли. Такого я пока даже вообразить не могу! Как не могу представить себе, что вас рядом со мной не будет. А Мерри…

— Что Мерри?

— Она не любит чужих людей, — глупо заявила я. — Она любит только вас.

— Миледи!

Я примолкла, так требовательно прозвучал его голос.

— Да, я слушаю вас.

Он взял мою руку и просунул себе под локоть, как бы намереваясь просто пройтись со мной по галерее. Во всяком случае, для любой из моих фрейлин, устроившихся в дальнем конце у камина, это выглядело именно так; мы с Вудвиллом часто прогуливались, планируя расписание на ближайшие несколько дней — герцогиня и ее верный рыцарь. Но сейчас он сразу накрыл мою ладонь своей свободной рукой и не выпускал; и пальцы его были так горячи, что просто обжигали; казалось, он весь пылает от сильнейшего жара. И голову на этот раз он склонил так близко ко мне, что, если бы я повернулась и посмотрела на него, наши губы неизбежно соприкоснулись бы, а потому я шла, чуть от него отвернувшись. Я не должна была на него смотреть, не должна была с ним целоваться!

— Мне не дано предугадать, что сулит нам будущее, — быстро вполголоса промолвил он. — Мне неизвестно, кто станет вашим следующим мужем и где в дальнейшем окажусь я сам. Но я не могу позволить вам уехать, пока не скажу… пока хотя бы один раз не признаюсь… что люблю вас!

Услышав это, я слегка вздохнула.

— Вудвилл…

— Я ничего не могу предложить вам, у меня ничего нет, да и сам я почти ничтожество по сравнению с вами, знатнейшей дамой Франции. Но я хочу, чтобы вы знали: я люблю вас, я хочу вас, я мечтаю о вас с того дня, когда впервые вас увидел.

— Мне следовало бы…

— Я должен был сказать это вам. Вы должны знать, что я всегда любил вас — любил самой благородной любовью, как и подобает рыцарю любить свою госпожу. Но в душе я любил вас страстно, как только может мужчина любить женщину. И теперь, прежде чем я покину вас, я хочу без конца говорить вам, что люблю вас, люблю, люблю… — Он запнулся и с отчаянием посмотрел на меня. — Я должен был сказать вам это, — снова повторил он, словно извиняясь.

У меня было такое ощущение, будто я и впрямь становлюсь золотистой и теплой, точно под воздействием алхимии. Я чувствовала, что улыбаюсь, что прямо-таки сияю, слушая его. Я сразу же поняла: он не врет, он действительно меня любит! Но и еще одна истина открылась мне: я и сама влюблена в него по уши. И ведь он произнес те самые, нужные и правильные слова: я взяла в плен его сердце, он любит меня, он меня обожает… Боже мой, он меня любит! И, Господь свидетель, я тоже его люблю, хоть он и не знает об этом.

Не проронив больше ни звука, мы свернули в небольшую комнатку в конце галереи, и Ричард тут же закрыл за нами дверь и обнял меня — одно мгновенное движение рук, и я без малейшего сопротивления оказалась в его объятиях. Я подняла к нему лицо, и он меня поцеловал. Мои руки скользили по его коротко стриженной красивой голове, по его широким плечам, и я сама прижимала его к себе, ощущая под колетом его мускулистое тело. Пальцы мои слегка покалывал ершик коротких волос у него на шее.

— Я хочу тебя, — шепнул он мне на ухо. — Не как герцогиню, не как гадалку или колдунью, которая умеет читать по магическому кристаллу. Я хочу тебя как женщину, мою женщину.

И он поцеловал меня в то местечко, где вырез платья обнажал шею и часть плеча. Он целовал мои ключицы, горло, подбородок… Я потерлась носом о его волосы, о ямку на шее под затылком, и он даже негромко застонал от сдерживаемой страсти. Потом запустил пальцы под мой головной убор, стянул с волос золотую сетку, и мои косы упали и рассыпались по спине, а он зарылся в них лицом.

— Я хочу тебя как женщину, как самую обыкновенную женщину, — задыхаясь, бормотал он, распутывая кружевные завязки на моем платье. — Мне не нужны никакие предвидения и пророчества, мне безразлично, кто твои знаменитые предки. Я ничего не понимаю в алхимии, во всех этих тайнах и водных богинях. Я человек земной, самый обыкновенный англичанин. Мне не нужны тайны, мне нужна только ты — как самая обыкновенная женщина. Ты должна быть моей.

— Ты можешь меня уронить, — тихонько предостерегла я, поднимая голову.

Он колебался, глядя на меня сверху вниз, затем ответил:

— Уронить, но не унизить. Никогда этого не хотел. Я всегда хотел, чтобы ты оставалась такой, какая ты есть. Однако важно и то, кто есть я сам. Я ничего не смыслю в ином мире, и он совершенно мне безразличен. Мне безразличны святые, духи, богини или этот философский камень. Единственное, чего я хочу, это разделить с тобою ложе, Жакетта… — Тут мы оба сразу заметили, что он впервые за все это время назвал меня по имени. — Я страстно желаю тебя, Жакетта, как только может самый обыкновенный мужчина желать самую обыкновенную женщину.

— Да, — отозвалась я, тоже охваченная внезапным порывом страсти, — да, мне тоже все прочее совершенно безразлично.

И опять уста его прильнули к моим устам, а его руки снова принялись развязывать кружева на вороте моего платья, расстегивать пояс…

— Запри дверь, — велела я, когда он, скинув колет, крепко прижал меня к себе.

А когда он вошел в меня, я испытала пронизывающую боль, которая тут же растаяла и превратилась в наслаждение, какого прежде я никогда не знала, так что о боли я сразу забыла, вместе с ним возносясь к вершинам блаженства и понимая, что это была чисто женская боль, что теперь я — женщина, настоящая женщина, рожденная из земли и огня, а не девственница, сотканная из воздуха и водяных струй.

— Надо бы позаботиться, чтобы у нас с тобой ребенка не получилось, — как-то сказал мне Вудвилл.

Мы с ним уже целую неделю встречались тайком, и головы у нас обоих совсем пошли кругом от страсти и удовольствия. Состоялись торжественные похороны герцога, и теперь я ждала вестей от матери, опасаясь того, как она распорядится мною дальше. Мы с Ричардом, ослепленные страстью, еще только медленно начинали что-то соображать по поводу нашего будущего и задумываться о том, что сулит нам судьба.

— Я принимаю травы, — ответила я. — Сразу после той, самой первой нашей ночи я начала принимать их. Никакого ребенка не будет. Я побеспокоилась об этом.

— Хорошо бы ты еще могла предвидеть заранее, что с нами будет, — вздохнул он. — Нет, я просто не могу отпустить тебя!

— Тише, — шепнула я.

Мои фрейлины находились поблизости; они шили и оживленно болтали друг с другом; в последнее время они успели привыкнуть к тому, что Ричард Вудвилл каждый день приходит в мои покои. Мне ведь действительно многое нужно было устроить и спланировать, и Ричард оказывал мне неоценимую помощь и всегда старался быть рядом.

— Но это действительно так, — продолжал он, понизив голос. — Это чистая правда, Жакетта. Я не могу тебя отпустить.

— Тогда тебе придется удерживать меня силой, — заметила я, улыбаясь и не поднимая глаз от шитья.

— Король наверняка прикажет тебе вернуться в Англию, — предположил он. — Не могу же я попросту взять и похитить тебя.

Я украдкой посмотрела на его хмурое лицо и, как бы намекая на самое простое решение, обронила:

— А почему бы тебе и вправду не похитить меня?

— Ничего, я что-нибудь непременно придумаю, — горячо пообещал он.

В ту ночь я достала подаренный бабушкой браслет с амулетами, тот самый магический браслет, способный предсказывать будущее, и выбрала три амулета: один в виде обручального колечка, второй в виде кораблика — он символизировал мой переезд в Англию, — а форма третьего очень напоминала наш замок Сен-Поль, и я выбрала его на тот случай, если родители все же велят мне вернуться домой. Я собиралась ко всем этим амулетам привязать по леске и опустить их в Сену на самом глубоком месте, а потом, когда сменится фаза луны, посмотреть, какой из них откроет мне правду. Я уже начала привязывать лески, как вдруг остановилась и рассмеялась — сама над собой. Не буду я этого делать! Зачем? В этом больше нет необходимости, ведь теперь я земная женщина, а не девственница, в жилах которой вместо крови течет вода. Я — возлюбленная человека, горячо любимого мною, и мне совершенно неинтересны все эти гадания; я сама буду строить свое будущее. Мне не нужны амулеты, чтобы узнать, воплотятся ли в жизнь мои надежды и мечты!

Амулет, имевший форму золотого обручального колечка, я подбросила в воздух и ловко поймала, не позволив упасть на пол. Вот он, мой выбор! Мне не нужна никакая магия для понимания очевидного. Чары уже возникли: я влюблена, влюблена страстно, я дала клятву земному мужчине и не собираюсь от него отказываться, предавать его. Единственное, что теперь необходимо сделать, это как следует продумать способ, который позволит нам навсегда остаться вместе.

Отложив браслет в сторону, я взяла чистый лист бумаги и написала письмо королю Англии:

«Его милости королю Англии и Франции от вдовствующей герцогини Бедфорд.

Ваша милость,[31] дорогой мой племянник, от всей души приветствую вас. Насколько вам известно, мой покойный супруг оставил мне в качестве вдовьей доли значительные земельные владения в Англии и немалые денежные средства. С Вашего разрешения я хотела бы вернуться домой и привести свои дела в порядок. Оруженосец моего покойного супруга, сэр Ричард Вудвилл, готов сопровождать меня и моих фрейлин. Жду Вашего королевского соизволения».

Я убрала магический браслет в мешочек и спрятала в ларец с драгоценностями. Мне не требовалось прибегать к магическим заклинаниям, чтобы предвидеть свое будущее; я была твердо намерена сама заставить это будущее свершиться.

Англия, лето 1436 года

Английский двор был занят летними развлечениями — охотой, путешествиями, флиртом. Юный король Англии, правда, начинал и кончал свой день молитвой, но все прочее время проводил в седле, точно беспечный мальчишка. Ричард и я сопровождали его в качестве друзей и компаньонов; мы охотились, танцевали, затевали разные игры на воздухе и, разумеется, участвовали во всех дворцовых забавах. Оставалось тайной, что каждую ночь Ричард приходит в мою комнату, и для нас наступает самая лучшая часть суток, то единственное время, когда мы можем побыть наедине.

Причитавшиеся мне земельные владения были записаны на мое имя, а большую часть своего огромного состояния мой супруг завещал племяннику, королю Англии. Наш дом в Париже я потеряла — он перешел к королю-арманьяку, чья звезда засияла после смерти моего мужа. А дом в Пенсхёрсте, который Бедфорд просто обожал, достался его брату, герцогу Глостеру; и теперь по дивным аллеям нашего сада гуляла Элеонора Кобэм, бывшая фрейлина, некогда подло предавшая доверившуюся ей госпожу. Элеонора услаждала взор посаженными мною розами, словно была всего этого достойна, и я не сомневалась, что теперь она срежет травы в моем аптечном огороде и повесит их сушиться в моей кладовой. Конечно, она займет и мое любимое место в гостиной, но более всего мне было жаль посаженного мною сада и аптекарского огорода.

Оба они, и смазливый герцог Глостер, и его красотка-жена, прямо-таки лопались от гордости; и это действительно было лето их славы, их возвышения. После смерти моего мужа именно они стали ближайшими наследниками трона, и каждый раз, стоило королю кашлянуть за обедом или забраться на коня, который выглядел слишком для него могучим, герцогиня Элеонора настороженно вздергивала голову, точно гончая, услышавшая призывные звуки рога. Из-за столь страстного стремления к трону они постоянно пребывали в конфликте с кардиналом Бофором, дядей герцога Глостера, и, наблюдая за этим, весь двор оплакивал смерть моего мужа, единственного человека, который был способен погасить вечное соперничество друг с другом членов одной семьи. Молодой король, утром получая советы от герцога, а в полдень — от кардинала, к вечеру окончательно запутывался и уже не мог сообразить, как лучше поступить и как следует относиться к тому или иному событию.

Я же вела себя как последняя дура; я была просто убаюкана своим счастьем. Даже видя отвратительное поведение Элеоноры Кобэм, я не желала ей зла. Я как бы включила ее в тот круг изумленной жалости, которую испытывала ко всем, кто не любим Ричардом Вудвиллом. Ведь эта герцогиня не спит рядом с любимым человеком, рассуждала я, и даже не подозревает, как сладостны его прикосновения ранним летним утром, когда в окнах еще только брезжит жемчужный рассвет, и как горячат кровь сказанные шепотом в холодном утреннем свете слова: «Останься! Не уходи, останься. Поцелуй меня еще раз…» Мне казалось, что никто в целом свете даже не догадывается, каково это — так сильно любить и до такой степени быть любимой. Летние дни пролетали в тумане страсти. Но ведь лето, так или иначе, всегда кончается. И с приходом сентября я на целый год должна была превратиться в неутешную вдову, ведь наступал год моего обязательного вдовства; за это время советники короля намерены были подыскать мне нового мужа и с моей помощью привязать какого-нибудь особенно строптивого английского лорда покрепче к королевскому трону. Ну и, разумеется, им хотелось, чтобы я свою вдовью долю положила в карман очередному фавориту. Они могли бы также подыскать какого-нибудь иностранного принца, который взял бы меня в жены и тем самым укрепил союз Англии с его государством. Собственно, королевские советники готовы были сунуть меня куда угодно, так что нам с Ричардом нужно было немедленно очнуться и стряхнуть с себя опутавшие нас чары любви; я прямо-таки чувствовала, что уже к Рождеству меня непременно просватают.

Ричард тоже прекрасно сознавал эту опасность, но не мог придумать, каким образом ее избежать. Он то и дело твердил, что пойдет к королю и сообщит ему и его советникам, что любит меня и хочет на мне жениться, но никак не мог заставить себя это сделать. Ему казалось, что тогда позор падет на мою голову, поскольку я перестану быть герцогиней и первой дамой королевства, а превращусь в жену обычного коммонера. И в самом лучшем случае богатство, завещанное мне мужем, конфискуют, и мы останемся ни с чем. А в худшем — Ричарда могут и арестовать за оскорбление королевской фамилии, а меня сослать в монастырь и чуть позже выдать замуж за человека, которому будет приказано контролировать каждый мой шаг, которому внушат, что жена его — шлюха, так что он обязан заставить ее подчиняться.

Таяли исполненные мечтательной дымки летние деньки, и мы все острей ощущали, что близок тот миг, когда нам придется расстаться или же во всем признаться, а это грозило бесконечными опасностями. Ричард буквально изводил себя всевозможными страхами, считая, что он погубит меня; я же боялась только одного: что он в порыве самопожертвования меня оставит. Он утверждал, что погубит мою жизнь, если объявит о своей любви ко мне, а если он этого не сделает, то погибнет сам.

Мудрая колдунья Марджери Журдемайн время от времени посещала королевский двор — продавала любовное зелье, предсказывала будущее, гадала по магическому кристаллу и отыскивала пропавшие вещи. Половина из всех этих «магических» действий была, на мой взгляд, полной ерундой, однако в ее мастерство травницы я верила свято. И однажды попросила ее зайти ко мне. Она явилась поздним вечером; храня анонимность, она низко опустила капюшон плаща, а нижнюю часть лица старательно прикрыла шарфом.

— Ну, и что же теперь угодно прекрасной герцогине? — осведомилась она.

Не сумев удержаться, я хихикнула, так насмешливо прозвучал ее вопрос.

— А ту, другую герцогиню вы как называете? — поинтересовалась я.

— Ее я называю великолепной, — усмехнулась травница. — Используя эти эпитеты, я угождаю вам обеим. Она ведь только и думает, что о королевском престоле, и я делаю для нее лишь то, что хоть как-то может приблизить ее к трону. Но что я могу сделать для вас?

Я тряхнула головой. Мне не хотелось развивать эту тему о наследовании трона; на мой взгляд, было сущим предательством рассчитывать на то, что молодой король окажется недостаточно здоров и крепок, чтобы править страной (даже если он и впрямь недостаточно здоров и крепок).

— Сейчас я объясню вам, что мне нужно, — неторопливо начала я. — Мне нужен такой травяной отвар, который поможет зачать ребенка.

Марджери Журдемайн удивленно на меня посмотрела.

— Вы хотите зачать ребенка, не имея мужа?

— Ну, речь не совсем обо мне, — быстро солгала я. — Этого хочет одна моя подруга.

— А эта подруга того же возраста, что и вы? И сложена так же? — невозмутимо произнесла Марджери. — Мне нужно это знать для правильного подбора трав.

— Я понимаю. Вы можете приготовить отвар как бы для меня. И рецепт мне запишите.

Она кивнула.

— Хорошо. Отвар будет готов завтра. Вам… вашей подруге… следует пить его каждый вечер.

— Спасибо. Это все.

Колдунья направилась к дверям, но остановилась, точно колеблясь, и вдруг заявила:

— Учтите: каждой женщине, осмелившейся самостоятельно вершить свою судьбу, неизменно грозит опасность. Кстати, вы одна из немногих, кто мог бы это предвидеть.

Я улыбнулась, выслушав ее предостережение, и, повинуясь внезапному порыву, указательным пальцем нарисовала в воздухе тот знак, который когда-то показала мне Жанна: колесо Фортуны. И Марджери все поняла. Она молча улыбнулась и удалилась.

Месяца два я выжидала, и однажды в полночь, уже на излете лета, когда Ричард в очередной раз тайком пришел ко мне, я нырнула в его объятия со словами:

— А у меня для тебя новость!

Затем я подала ему бокал самого лучшего вина, сделанного в Гаскони. Внутри у меня так и пузырился смех — я предвкушала, как поведаю ему столь радостную для меня весть. Я вся была во власти восторга и чувствовала себя удивительно смелой.

— Хорошая? — уточнил он.

— Хорошая. Любимый, я должна сообщить тебе… — Странно, но я вдруг утратила дар речи; я просто не могла произнести ту простую фразу, которую собиралась. Но я довольно быстро взяла себя в руки и решительно закончила: — Я беременна.

Бокал выпал у него из рук и разлетелся вдребезги на каменном полу. Но он даже головы не повернул; казалось, он и звона-то никакого не слышал, а на драгоценный бокал ему было попросту наплевать.

— Что ты сказала?

— Я беременна, — спокойно повторила я. — По крайней мере, уже месяц.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, что у нас, скорее всего, будет девочка, — продолжала я. — И родится она в самом начале следующего лета.

— Какая девочка? — все еще ничего не понимая, пролепетал он.

Я уже с трудом сдерживала рвущийся наружу смех, и его перепуганное лицо ничуть меня не обескураживало.

— Любимый мой, — терпеливо промолвила я, — успокойся и радуйся. Я ношу твоего ребенка. И ничто на свете не могло бы сделать меня более счастливой, чем это. Для меня это начало всего. Наконец-то я стала настоящей, земной женщиной! Я стала плодородной почвой, в которой прорастает твое семя.

Он уронил голову на руки и воскликнул:

— Значит, я все-таки стал причиной твоего падения! Господь, может, и простит меня за мою любовь к тебе, но сам я никогда себя не прощу. Ведь я люблю тебя больше всего на свете, однако из-за меня вся твоя жизнь пойдет под откос.

— Ничего подобного, — возразила я. — Не надо думать о каких-то бедах и несчастьях. Все чудесно. Этот ребенок станет решением всех наших проблем. Мы поженимся, и тогда…

— Теперь нам непременно придется пожениться! — перебил он. — Иначе ты будешь опозорена. Но если мы поженимся, ты впадешь в немилость, будешь обесчещена. Господи, в какую же ловушку я угодил! В какую ловушку я вовлек тебя!

— Вовсе нет, — заметила я. — Это как раз и есть выход из ловушки, ведь теперь никто не заставит нас отказаться от брака, особенно если выяснится, что мы уже обменялись клятвами и ждем ребенка. Королевский совет, моя мать, сам король — им всем придется с этими обстоятельствами смириться. И даже если это им будет не по нраву — что ж, тем хуже для них. Как-нибудь переживут. Ходят слухи, что и мать нашего короля вышла замуж за Оуэна Тюдора[32] без разрешения…

— И впала в немилость! Она, королева, спала со своим дворецким! С тех пор она больше уже никогда не вернулась ко двору. А ее собственный сын[33] изменил земельный закон, дабы предотвратить возможность подобного поступка для вдов из королевского семейства. И к тебе этот закон вполне применим.

— Екатерина Валуа все это отлично пережила, — спокойно произнесла я. — Она родила в новом браке двух красивых сыновей, единоутробных братьев короля, ставших его любимцами. Ричард, я не могу без тебя жить. И ни за кого другого я замуж не пойду. Страсть свела нас и сделала любовниками, а теперь любовь велит нам стать мужем и женой.

— Я не хочу быть причиной твоего краха, — упрямился Вудвилл. — Прости меня, Господи, ведь я по-прежнему страстно желаю тебя, Жакетта. Однако не желаю твоей погибели. Я всегда презирал Оуэна Тюдора за то, что он обрюхатил королеву, хотя должен был бы служить ей; я презирал его, поскольку он погубил женщину, во имя которой должен был бы пожертвовать собственной жизнью, — и вот теперь я сам оказался столь же эгоистичным! Нет, я должен немедленно уехать отсюда. Отправиться в крестовый поход. Или же пусть меня повесят за измену.

Выдержав довольно долгую паузу, я подняла к нему лицо и посмотрела на него глазами, чистыми и прозрачными, как лесное озеро.

— Ах, Ричард, неужели я ошиблась в тебе? Неужели я так долго заблуждалась? Неужели ты не любишь меня? Неужели не хочешь на мне жениться? Неужели собираешься от меня отказаться?

Он упал на колени.

— Богом клянусь, ты мне дороже всех на свете! И я, конечно же, мечтаю жениться на тебе, и всем сердцем люблю тебя.

— В таком случае я готова стать твоей женой, — весело заявила я. — И буду совершенно счастлива в этом качестве.

Вудвилл покачал головой.

— Для меня было бы великой честью взять тебя в жены, любовь моя, и это куда больше того, чего я заслуживаю. Но я так боюсь за тебя! — Его лицо исказилось, словно ему было больно. — За тебя и за нашего ребенка! — Он нежно коснулся ладонью моего живота. — Боже мой, ребенок! Отныне я должен хранить и беречь вас обоих. О вас обоих заботиться, вас обоих любить…

— Я стану Жакеттой Вудвилл, — мечтательно промолвила я, пробуя это имя на вкус. — Жакеттой Вудвилл. А ее будут звать Элизабет Вудвилл.

— Элизабет? Ты уверена, что это девочка?

— Уверена. И ее имя — Элизабет. Она будет первой из множества наших детей.

— Если только мне не отрубят голову за предательство.

— Тебе не отрубят голову. Я поговорю с королем; и поговорю с королевой Екатериной, его матерью, если будет нужно. Не беспокойся; мы будем счастливы.

Когда в ту ночь он покидал меня, я чувствовала, что душа его по-прежнему не знает покоя, а разум мечется между радостной возможностью жениться на мне и тяжкими угрызениями совести, поскольку он уверен, что навлекает на меня беду. После его ухода я села у окна, положила руку на живот и посмотрела на луну. Молодая луна была еще в первой четверти — самая удачная фаза для любых начинаний, для пробуждения надежд, для того, чтобы вступить в новую жизнь. Вдруг мне захотелось раскинуть карты, и я достала подаренную бабушкой колоду. Я разложила карты перед собой рубашкой вверх, и пальцы мои наугад вытащили одну — это оказалась самая любимая моя карта: «Королева кубков», королева воды и любви, карта самой Мелюзины, говорящая о нежной любви и способности предвидеть события. Девушка, которой соответствует эта карта, обычно сама становится королевой, причем королевой любимой.

— Я выйду замуж за твоего отца, — обратилась я к той маленькой искорке зарождающейся жизни, что уже таилась во мне. — И я знаю, что когда ты появишься на свет, то будешь поистине прекрасна, ведь твой отец — самый красивый мужчина в Англии. Но вот что мне действительно интересно: как ты распорядишься своей судьбой и как далеко сумеешь продвинуться по жизненному пути, прежде чем тебе станет окончательно ясна главная твоя цель, прежде чем ты встретишь того, кого полюбишь всем сердцем, и поймешь, какой именно жизни хочешь.

Графтон, Нортгемптоншир, осень 1436 года

Мы ждали до тех пор, пока королевский двор не начал постепенно возвращаться в Лондон. Сами мы в то время оставались в Нортгемптоне, и однажды рано утром, когда мои фрейлины крепко спали, я выскользнула из своих покоев и встретилась с Ричардом на конюшне. Он уже успел причесать и оседлать мою Мерри, да и его конь тоже был полностью готов, так что мы выехали со двора и отправились по проселочной дорожке в его родную деревню Графтон. Там в полном одиночестве жил, удалившись на пенсию, один священник, добрый друг его семьи, а неподалеку от господского дома находилась маленькая часовня. В часовне нас ждал отец Ричарда; лицо его было одновременно суровым и взволнованным; с собой он привел троих свидетелей. Пока Ричард ходил за священником, его отец, помогая мне спешиться, напрямик спросил:

— Я надеюсь, вы понимаете, что делаете, ваша милость?

— Выхожу замуж за самого лучшего из известных мне людей! — с гордостью ответила я.

— Это вам дорого обойдется, — с грустью предупредил он меня.

— Для меня было бы куда хуже потерять его.

Он молча кивнул, словно не был так уж в этом уверен, и подал мне руку, чтобы идти в часовню. Там, у восточной стены, я увидела небольшой каменный алтарь, над ним крест с распятием и горящую свечу. Перед алтарем уже стояли священник в коричневой сутане францисканского монаха и рядом с ним Ричард, который застенчиво мне улыбался. Вид у него был такой торжественный, будто мы венчались в присутствии многотысячной толпы и были облачены в золоченые одежды.

Я подошла к алтарю, и только священник начал задавать мне традиционные вопросы, ненавязчиво напоминающие о брачных клятвах, как взошло солнце, его лучи проникли в часовню сквозь округлое окошко-витраж над алтарем. Это было так чудесно, что на мгновение я даже забыла, что следует отвечать. На каменном полу у наших ног волшебной вуалью легли разноцветные блики, и мысли мои словно потонули в каком-то блаженном тумане; я думала о том, что вот здесь и сейчас я венчаюсь с человеком, которого очень люблю, и снова буду стоять здесь, когда моя дочь тоже решит выйти замуж за того, кого сама выберет, и у нее под ногами разольется такая же радуга, а впереди у нее будет королевская корона. Это внезапное видение заставило меня примолкнуть, и Ричард, взглянув на меня и решив, что я колеблюсь, быстро сказал:

— Если у тебя есть хоть какие-то сомнения, даже мимолетные, давай не будем заключать этот брак. Я что-нибудь придумаю. Но тебе ничто не будет грозить, любовь моя.

Я улыбнулась ему, и слезы выступили у меня на глазах, так что Ричард тоже словно был окутан радужной вуалью.

— Никаких сомнений у меня нет! — твердо заявила я и повернулась к священнику. — Продолжайте, святой отец.

Старенький священник помог нам правильно произнести брачные клятвы и объявил нас мужем и женой. Отец Ричарда расцеловал меня и крепко обнял сына. Затем Ричард расплатился с троими клириками, которых нанял в качестве свидетелей, и напомнил им, что в случае необходимости они непременно должны будут вспомнить день и час этого бракосочетания и то, что оно было заключено по всем правилам — служителем Божьим и перед алтарем, а он, жених, в присутствии всех надел невесте, то есть мне, на палец фамильное кольцо и подарил кошелек с золотом в доказательство того, что отныне я являюсь его супругой и он доверяет мне свою честь и свое богатство.

— Ну, и что теперь вы намерены делать? — поинтересовался мой свекор, когда мы вышли из часовни на солнечный свет. Вид у него был невеселый.

— Вернемся ко двору, — отозвался Ричард, — и воспользуемся первой же благоприятной возможностью, чтобы обо всем сообщить королю.

— Надеюсь, он простит вас, — вздохнул его отец. — Он молод и легко всем все прощает. А вот от его советников вполне можно ждать всяких пакостей. Смотри, сынок, они еще назовут тебя шутом и шарлатаном. Обвинят, что ты замахнулся на брак с такой высокорожденной дамой, до которой тебе не дотянуться.

Ричард пожал плечами:

— Они могут болтать все, что им будет угодно, пока это не затронет ни ее репутацию, ни ее состояние.

Его отец только головой покачал, словно не был уверен ни в том, ни в другом, затем помог мне сесть на лошадь и слегка охрипшим от волнения голосом произнес:

— Ладно, пошли за мной, если я буду вам нужен. — Он повернулся ко мне: — А вы, ваша милость, можете располагать мною, как пожелаете, ведь ваша честь находится также и под моей защитой.

— Вы можете называть меня Жакетта, — предложила я.

Он помолчал и заметил:

— Я служил камергером у вашего покойного супруга. По-моему, было бы неправильно, если бы я стал называть вас просто по имени.

— Вы были его камергером, а я была его герцогиней, но теперь, спаси, Господи, его душу, он покинул нас, этот мир стал иным, и я отныне ваша невестка, — заявила я. — И сперва они будут говорить, что зря Ричард пытается так высоко подпрыгнуть, а потом обнаружат, что мы вместе с ним поднялись на недосягаемую высоту…

— И насколько высоко вы намерены подняться? — сухо осведомился мой свекор, прервав меня. — Чем выше поднимешься, тем больнее падать.

— Пока не знаю, как высоко мы поднимемся, — упрямо сказала я, — но падения я совершенно не опасаюсь.

Он внимательно на меня посмотрел.

— А вам очень хочется высоко подняться?

— Все мы находимся на колесе Фортуны, — ответила я. — Не сомневаюсь, мы с Ричардом поднимемся достаточно высоко. Мы, конечно, можем и упасть. Но я этого совсем не боюсь.

Вестминстерский дворец, Лондон, осень 1436 года

Беременность моя под изящными разлетающимися платьями была еще совсем не видна, но я-то знала: ребенок у меня внутри растет, и груди мои стали тяжелее и как бы разбухли, но самое главное — я теперь всегда, даже во сне чувствовала, что я больше не одна. Я подумывала известить королевский совет о своей беременности и замужестве еще до того, как со дня смерти моего мужа исполнится год, пока кто-нибудь из них не предложил мне новый брак и тем самым не вынудил меня бросить вызов общественности. Мне хотелось выбрать наиболее подходящий момент, однако члены совета были страшно заняты, разрываясь между кардиналом Бофором и его союзником графом Саффолком с одной стороны и могущественным герцогом Глостером и его придворными — с другой. Казалось, нет ни минуты, когда бы в королевском совете не велись ожесточенные споры о безопасности страны и пустой королевской казне. И было очевидно, что в ближайшее время они вряд ли придут к соглашению относительно дальнейших действий. После нашего тайного бракосочетания я ждала целую неделю, а затем все же собралась посетить главного королевского фаворита Уильяма де ла Поля и в тихий послеобеденный час, когда он находился в своих покоях Вестминстерского дворца, зашла к нему.

— Какая честь! — воскликнул он, вскочив и придвигая к низенькому столу у камина еще одно кресло — для меня. — Чем это, интересно, я могу быть вам полезен, ваша милость?

— Я вынуждена просить вас помочь мне в одном деликатном деле, — промолвила я; это далось мне нелегко, но, переборов себя, я решительно уточнила: — Дело очень личное.

— У нашей прекрасной герцогини личное дело ко мне? — удивился он. — Полагаю, речь идет о делах сердечных, не так ли?

Судя по всему, он подозревал, что все это обычные девичьи глупости. Я сдержала улыбку и спокойно произнесла:

— Вы правы, это действительно дела сердечные. Не стану скрывать, сэр: я вышла замуж, причем без разрешения, и очень надеюсь, что вы сумеете должным образом сообщить об этом королю и заступиться за меня.

Неприятно пораженный новостью, он молчал. Затем переспросил:

— Вышли замуж?

— Да.

Он остро на меня взглянул.

— И за кого же вы вышли замуж?

— За одного дворянина…

— И это не представитель знати, не аристократ?

— Нет. Просто джентльмен.[34]

— И кто же он?

— Ричард Вудвилл. Он служил у нас в доме.

Глаза королевского фаворита весело блеснули, однако он постарался скрыть это, низко опустив голову и делая вид, что читает лежащие на столе бумаги. Но мне было очевидно: он пытается вычислить, какую выгоду мог бы извлечь из совершенного мною безумного поступка.

— И насколько я понимаю, это брак по любви?

— Да.

— Вас не уговорили, не заставили силой? Брак был заключен по закону и с вашего согласия? И нет ни малейшего повода его аннулировать или разорвать? Если этот Вудвилл соблазнил вас или хотя бы склонил к сожительству, то его вполне могут арестовать и повесить.

— Но для этого нет никаких оснований! Как и для разрыва брака. Да мне и не нужны никакие основания! Я сама выбрала этого человека себе в мужья, я страстно желала вступить с ним в брак. Именно о таком браке — по любви! — я и мечтала всю жизнь.

— Вы страстно желали вступить с ним в брак? — холодно отозвался он.

Казалось, он никогда в жизни не испытывал страстных желаний. И заставил меня, хоть я ни капли этого и не стыдилась, подтвердить:

— Да, я страстно этого желала.

— Что ж, молодого джентльмена можно поздравить; немало мужчин были бы счастливы вступить с вами в брак по обоюдному страстному желанию. Да любой мужчина на свете с радостью сделал бы вас своей женой. Если честно, королевский совет уже рассматривал возможные кандидатуры для вашего следующего брака. Было предложено несколько знаменитых имен.

При этих словах я с трудом сдержала улыбку. В таких вопросах мнение королевского совета не имело никакого значения; важно было, что решат кардинал Бофор, герцог Глостер и он, Уильям де ла Поль. Если какие-то персоны и назывались, значит, их предлагал именно этот человек.

— Теперь проблема решена, — твердо произнесла я. — Мы обвенчаны и уже не раз делили ложе, так что тут ничего не поделаешь. Кого бы они ни выбрали для меня, с этим предложением они опоздали. Я обвенчалась с очень хорошим человеком, который был в высшей степени добр ко мне после смерти моего мужа, лорда Джона Бедфорда.

— А вы, я вижу, были очень добры к нему, — усмехнулся де ла Поль. — Исключительно добры. Ну, хорошо, я сообщу его величеству королю, а чуть погодя вы сможете попросить у него прощения.

Я кивнула. Мне бы очень помогло, если бы Уильям де ла Поль сам преподнес королю эту новость. На Генриха всегда наиболее сильное воздействие оказывало мнение того человека, с которым он говорил в последнюю очередь, а потому трое его основных советников прямо-таки соревновались друг с другом в том, кто выйдет от него последним.

— Как вы думаете, король будет очень разгневан? — на всякий случай поинтересовалась я.

Король был пятнадцатилетним мальчишкой, так что смешно было бы опасаться его гнева.

— Нет. Зато совет, не сомневаюсь, поддержит идею непременно отправить вас в ссылку, причем подальше от двора. И потом они обязательно вас оштрафуют.

Помолчав немного, я уточнила:

— Но ведь вы могли бы убедить их проявить доброту по отношению ко мне?

— Все равно они наложат на вас огромный штраф, — предупредил он. — В королевской казне почти не осталось денег, а всем известно, какое наследство вы получили от Бедфорда. К тому же это серьезный проступок — выйти замуж без королевского разрешения. Они придут к выводу, что вы этого наследства не заслуживаете.

— Я получила только вдовью долю, — возразила я. — А основную часть своего состояния герцог завещал королю, который, разумеется, тут же роздал ее своим фаворитам. — Я не сказала «в том числе и вам», но мы оба поняли, что именно я имела в виду. — Остальное получил брат моего покойного супруга, герцог Хамфри. Меня даже нашего Пенсхёрста лишили.

— Но ведь вы получили вдовью долю как герцогиня и член королевского семейства! Однако же предпочли стать женой какого-то мелкопоместного сквайра. Мне кажется, члены совета дадут вам понять, что им очень не помешает ваша вдовья доля. А также, вполне возможно, вам и жить придется, как живут жены мелкопоместных сквайров. Что ж, мне хотелось бы надеяться, что и через несколько лет вы по-прежнему будете считать, что заключили удачную сделку.

— А мне очень хотелось бы надеяться, что вы все-таки мне поможете, — заявила я. — Я очень на вас рассчитываю!

Он только вздохнул в ответ.

Уильям де ла Поль оказался прав. С нас потребовали штраф в тысячу фунтов золотом, а Ричарду приказали вернуться к месту назначения, в Кале.

Ричард был в ужасе.

— Боже мой! Целое состояние! Нам такую сумму никогда не собрать! Ведь столько стоит приличное поместье — огромный дом вместе с прилегающими землями. Это больше, чем есть у моего отца. Я на такое наследство и рассчитывать не мог. Мне столько никогда ни у врага не отнять, ни выиграть. Они хотят нас погубить, заставить нас расстаться!

Я кивнула.

— Да, они наказывают нас.

— Нет, они пытаются нас уничтожить!

— Ничего, мы сумеем найти эти деньги, — заверила я. — Да, мы изгнаны со двора, но нам ведь это безразлично, не так ли? Так что мы можем спокойно отправляться в Кале.

Мой муж покачал головой:

— Нет, я ни за что не возьму тебя с собой. Я не позволю тебе ехать навстречу опасности. Граф Саффолк предложил мне в аренду некое поместье в Графтоне; там неплохой дом, в котором ты могла бы жить. Он уже забрал себе большую часть твоего состояния — в качестве штрафа, разумеется, — и вполне готов принять остальное в качестве ренты. С его стороны одолжение, конечно, не слишком щедрое, поскольку мы не сможем это поместье выкупить. А ему прекрасно известно, что я этого хочу. Оно недалеко от моего дома и с детства очень мне нравилось.

— Я продам свои драгоценности, — решила я. — И даже книги, если придется. Кроме того, у меня есть земли, которые можно сдать в аренду. Да и кое-какие вещи я могла бы продать. Мы выплатим ему ренту. Это цена нашей совместной жизни.

— Значит, в итоге я все-таки унизил тебя до положения жены обычного сквайра, обремененного долгами! — Ричард был просто вне себя. — Тебе бы следовало меня ненавидеть. Я же предал тебя!

— А ты очень меня любишь? — задумчиво, словно что-то прикидывая в уме, спросила я. — Как сильно?

Потом взяла его за руки и прижала их к своей груди, где билось сердце. Он судорожно вздохнул и, глядя мне в глаза, произнес:

— Больше жизни. И ты прекрасно это знаешь.

— Ну а если бы тебе пришлось назвать цену этой любви?

— О, это сложно… Королевский выкуп? Состояние?

— В таком случае, милый мой супруг, считай, что мы заключили выгодную сделку, ведь наш брак обошелся нам всего в тысячу фунтов.

Его лицо просветлело.

— Жакетта, радость моя, ты стоишь многих десятков тысяч!

— Тогда начинай укладывать вещи, и мы сегодня же оставим этот постылый двор, — заключила я.

— Сегодня же? Ты хочешь, чтобы мы бежали, точно от позора?

— Я хочу, чтобы мы сегодня к ночи были уже у тебя дома.

На мгновение он примолк, затем на его лице расцвела улыбка, поскольку он понял, что я имела в виду.

— И мы впервые сможем провести ночь вместе, как супружеская пара. — Он склонил голову, благодарно и нежно целуя мне руки. — Мы войдем в спальню как муж и жена. А завтра вместе спустимся к завтраку, причем ни от кого не скрываясь. Ах, Жакетта, это поистине начало новой жизни! Я так люблю тебя! И пусть Господь навсегда сохранит в тебе веру в то, что ты, вступив в брак со мной, действительно заключила удачную сделку всего за тысячу фунтов.

Графтон, Нортгемптоншир, осень 1436 года — осень 1439 года

И я действительно считала эту сделку удачной. Мы собрали деньги на погашение штрафа, сдав в аренду те земли, что причитались мне в качестве вдовьей доли, а потом и все остальные наши земли, решив сразу выкупить у графа Саффолка то поместье в Графтоне. И он, несмотря на все его кривые усмешки, не отказался продать опозоренной герцогине и ее «сквайру» свое поместье. Он определенно хотел, чтобы мы оставались на его стороне и были его союзниками, когда он добьется еще более могущественного положения при дворе. Ричард отправился в Кале, дабы подготовить гарнизон к осаде, поскольку мой родственник, неверный герцог Бургундский, собирался теперь выступить против нас, своих прежних союзников. Величайшие лорды Англии, граф Мортмейн и герцог Йоркский, поднялись на защиту своей страны, и Ричард удерживал Кале скорее ради них. В конце концов и герцог Хамфри Глостер отбыл со своим флотом в Кале и заслужил немало почестей за спасение этого города, хотя, как справедливо заметил мой муж, к тому времени, как дядя английского короля высадился в Кале под развевающимися боевыми знаменами, осада крепости была уже практически снята.

Но мне, в общем-то, было безразлично, что слава досталась Глостеру. Мой Ричард уже успел продемонстрировать всей Англии и свое мужество, и свою храбрость, и никто не сомневался в его благородстве и честности. Он выдержал осаду, отразил несколько вооруженных нападений и, отделавшись всего лишь царапиной, вернулся в Англию как герой. Мой первый ребенок — дочь, как я и предсказывала, которую я родила очень легко, — появился на свет в мае, когда зеленые изгороди покрылись мелкими белыми розами, а в сумерках вовсю распевали черные дрозды. Это была моя первая весна в сельском поместье. А на следующий год там же родился наш первый сын и наследник.

Мы назвали его Льюис, и я просто голову потеряла от восторга, узнав, что у меня родился мальчик. Мой собственный сын! Волосы у Льюиса были очень светлые, почти серебристые, а глаза — темные, как ночное небо. Повитуха, помогавшая мне — а во второй раз мне все-таки понадобилась помощь, — сообщила, что у всех новорожденных младенцев глаза темно-синие, а потом и глаза, и волосы могут у них сто раз поменяться. Но мне мой маленький сынок казался прекрасным, как эльф; и особенно мне нравилось это сочетание светлых волос и темных глаз. Его сестренка была еще настолько мала, что по-прежнему спала в старинной колыбельке Вудвиллов, сделанной из вишневого дерева, так что мальчика я уложила с ней рядом, и ночью они, крепко спеленутые, напоминали двух хорошеньких куколок.

Ричард не без удовольствия повторял, что я все на свете позабыла, кроме своей обязанности быть матерью и хозяйкой в доме, а уж только потом — любимой женщиной, и он, бедный, чувствует себя совершенно заброшенным. Он, конечно же, шутил, ведь каждый раз приходил в восторг, видя, какая у нас красивая маленькая дочурка и как быстро растет и набирается сил наш сынок. На следующий год я родила еще одну девочку, мою милую Анну. К сожалению, пока я несколько недель находилась в «родильных покоях» вместе с новорожденной, мой свекор заболел лихорадкой и умер. Однако перед смертью ему послужило великим утешением известие о том, что король простил нас и вновь призывает ко двору. Но я, имея уже троих детей — двухгодовалую дочку, годовалого мальчика и еще одну, совсем крошечную малышку, — как-то не горела желанием возвращаться в Лондон.

— Живя в деревне, мы никогда не сможем расплатиться с нашими долгами, — заметил мой муж. — Клянусь, у меня самые тучные коровы и самые лучшие овцы в Нортгемптоншире, однако на погашение долга наших средств все равно недостаточно. Ты, Жакетта, вышла замуж за бедняка и должна еще радоваться, что я не заставляю тебя попрошайничать, выгнав на дорогу в одной нижней сорочке.

В ответ я помахала у него перед носом очередным письмом с королевской печатью.

— И не заставишь! Смотри, нам приказано явиться ко двору на празднование Пасхи. А также я получила письмо от королевского камергера; он осведомляется, достаточно ли комнат в нашем сельском доме, чтобы король мог там остановиться во время летних поездок по стране.

Ричард даже зажмурился.

— Боже мой, но это же невозможно! Как мы разместим здесь весь королевский двор? И как мы их всех прокормим? Королевский камергер, случаем, не спятил? Как он себе представляет наш дом, интересно?

— Не волнуйся, я непременно ему напишу и объясню, что у нас всего лишь очень скромный домик. А когда мы с тобой отправимся на Пасху, то сделаем все от нас зависящее, но дадим королевским придворным понять, что поместье у нас очень маленькое.

— Скажи, разве ты не рада будешь съездить в Лондон? — спросил Ричард. — Там ты сможешь купить себе новые платья, и обувь, и всякие милые дамские штучки. Разве ты совсем не скучаешь по королевскому двору, по светскому обществу?

Поднявшись и обойдя стол, я остановилась у мужа за спиной, наклонилась и прижалась щекой к его щеке.

— Мне, конечно, будет приятно вновь побывать во дворце, ведь король — это источник нашего благополучия и единственная наша защита; да и потом, у меня растут две хорошенькие дочки, которых в один прекрасный день придется выдавать замуж. А ты, милый, слишком хороший рыцарь, тебе не пристало всю жизнь заниматься выращиванием скота. По-моему, королю просто необходим такой верный и надежный советник, как ты. Но я не сомневаюсь: они снова захотят отправить тебя в Кале. А я слишком счастлива здесь с тобой, чтобы этот дом покинуть. Нет, мы лишь недолго погостим в Лондоне и вскоре снова сюда вернемся. Мы больше не будем служить при дворе, ведь не желаем же мы провести там всю жизнь, верно?

— Верно. Мы с тобой — графтонские сквайр и его супруга, загубленные чужой завистью, по уши в долгах и вынужденные прозябать в деревне. Здесь наше место — среди скота, среди таких же бедняков, как мы сами. А значит, здесь мы и должны оставаться.

Лондон, лето 1441 года

Я сказала правду: я была совершенно счастлива в Графтоне, и все же сердце мое прыгало от восторга, когда король прислал за нами свой великолепный барк и мы спустились по реке прямо ко дворцу. С палубы барка я любовалась высокими башнями Гринвича и новым замком Белла-Кур, построенным герцогом Глостером, невероятно красивым, прямо-таки роскошным. Я ничего не могла с собой поделать и искренне радовалась, что снова возвращаюсь ко двору как фаворитка и одна из самых знатных дам страны. Барк легко скользил по воде, барабанщики поддерживали ритм гребцов, затем гребцы разом осушили весла, и матросы бросили чалки слугам, одетым в королевские ливреи. Барк подтянули к пирсу, я сошла по мосткам на причал и увидела, что король со своей свитой прогуливаются по берегу реки, явно поджидая нас.

Во всяком случае, они устремились к нам с приветствиями; впереди всех шествовал король. Это был уже не хрупкий мальчик, а молодой человек почти двадцати лет; он уверенно направился ко мне и расцеловал, как и подобает родственнику, в обе щеки, а с моим мужем обменялся крепким рукопожатием. Я заметила, что придворные поражены тем, как тепло он встречает нас. Впрочем, все они также по очереди поздоровались с нами, и первым был герцог Глостер, мой бывший деверь, о котором мой покойный муж говорил, что за ним нужен глаз да глаз; следом неторопливо подошла и герцогиня Элеонора. Она была по-прежнему хороша собой и явно гордилась своей красотой, так что сначала я разглядела в ней только ослепительный блеск тщеславия, но затем обнаружила, что за ней по пятам следует какой-то большой черный пес — огромная тварь, может, мастиф или какая-то собака бойцовой породы. И когда я увидела это, то чуть не зашипела, как шипит кошка при виде собаки, всю шерсть на спине подняв дыбом и настороженно прищурив потемневшие глаза. Этот пес настолько меня отвлек, что я позволила герцогу Глостеру взять меня за руку, нежно поцеловать в щечку и что-то, явно похотливое, прошептать мне на ухо; впрочем, я не поняла ни слова из того, что он там щебетал. Когда его супруга, герцогиня Элеонора, собиралась меня поцеловать, я, во-первых, просто глаз не могла отвести ни от нее, ни от этого черного пса, а во-вторых, меня поразил жуткий запах, исходивший от нее: от нее буквально разило, точно из вонючей слюнявой пасти старого бойцового пса! Однако я была вынуждена шагнуть к ней, ответить на ее холодные объятия и улыбаться, хотя в ее-то улыбке не чувствовалось ни радости, ни приязни. И лишь когда эти взаимные приветствия закончились, я, чуть отступив назад, осознала, что никакого черного пса у ее ног нет и не было. Очевидно, мне это просто привиделось — должно быть, на мгновение приоткрылась завеса, отделяющая нас от иного мира; теперь, внутренне содрогаясь, я была уверена: такой черный пес на ее пути непременно возникнет; он взбежит по каменным ступеням к дверям герцогского холодного замка и жутко завоет, призывая ее.

Через несколько месяцев я поняла, что была права, опасаясь герцогини Элеоноры. При дворе она, казалось, присутствовала одновременно повсюду; теперь она была первой дамой государства, королевой во всем, кроме титула. Когда двор находился в Вестминстерском дворце, она занимала покои королевы и носила ее драгоценности. А во время торжественных процессий только что не наступала на пятки королю. С ним она вела себя подобострастно, вечно с приторной интимностью клала руку ему на плечо и что-то нашептывала на ухо. И только его светлая, сияющая невинность спасала от впечатления, будто эти двое пребывают в заговоре или в иных, куда более постыдных отношениях. Я, будучи вдовствующей английской герцогиней, была вынуждена постоянно бывать в компании Элеоноры и прекрасно знала, что ей очень не нравится, когда люди нас сравнивают. Когда мы направлялись в обеденный зал, я всегда шла позади нее; в течение дня я обычно сидела вместе с ее фрейлинами, а она обращалась со мною с нескрываемой надменностью, презирая меня за то, что я напрасно растратила свое богатство, юность и красоту, швырнув все это под ноги «какой-то любви».

— Только вообразите, быть герцогиней королевской крови и пасть так низко, чтобы выйти замуж за какого-то сквайра, за собственного слугу, — услышала я как-то ее шипящий шепот, обращенный к одной из фрейлин. — Какая женщина способна на столь неразумный поступок?

Подняв голову над шитьем, я спокойно произнесла:

— Женщина, которой повезло встретить самого прекрасного из мужчин, ваша милость. И у меня нет по этому поводу ни малейших сожалений и никаких сомнений; я абсолютно уверена в своем муже, ведь он платит любовью и верностью за мои верность и любовь.

Это был удачный выпад. Герцогиня Элеонора, превратившись из любовницы Глостера в его жену, вынуждена была постоянно опасливо озираться в поисках очередной пассии герцога, которая вполне могла бы попытаться повторить тот же трюк, который сама Элеонора проделала с графиней Геннегау, своей бывшей госпожой и подругой.

— Ну, я бы такого выбора никогда не сделала, — куда более мягко промолвила она и совсем уж примирительным тоном прибавила: — Просто знатная дама, думающая о благополучии своей семьи и своего рода, не должна так поступать.

Я склонила голову в знак согласия, однако заметила:

— Мне все это известно. Но в тот момент я вовсе не думала ни о своей семье, ни о своей знатности. Я думала о себе.

Накануне Иванова дня герцогиня Глостер устроила парадный въезд в Лондон; ее сопровождали те лорды и аристократы, которые пользовались ее особым расположением. Это было настолько пышное шествие, словно Элеонора была заморской принцессой, приехавшей к нам в гости. Как фрейлина двора, я следовала в ее свите и, разумеется, слышала все замечания в ее адрес, в высшей степени нелестные, которые отпускали жители Лондона, пока длинная процессия вилась по улицам города. Я давно полюбила лондонцев — еще с того раза, когда впервые вошла в город во главе не менее торжественной процессии, — и хорошо знала, что этих людей легко очаровать простой улыбкой, но легко и обидеть любым, даже самым незначительным проявлением чванства. Слишком большая свита герцогини заставляла лондонцев почти в открытую смеяться над ней, хоть они и срывали с себя шапки, когда она проезжала мимо, вынужденные прятать за этими шапками ухмыляющиеся физиономии. А меня они приветствовали с искренней радостью; многим было по нраву, что я вышла замуж по любви за обыкновенного англичанина. Женщины, свешиваясь из окон, посылали моему мужу воздушные поцелуи — Ричард всегда был очень хорош собой; а мужчины на перекрестках громко выкрикивали в мой адрес весьма приятные, хотя и несколько непристойные комплименты, называли меня «очаровательной герцогиней» и говорили, что если уж мне так понравился один англичанин, то почему бы мне теперь не попробовать и кого-нибудь из лондонцев, если я вдруг вздумаю сменить мужа.

Однако не только жители Лондона недолюбливали герцогиню Элеонору. Кардинал Бофор также испытывал к ней не слишком дружественные чувства; а кардинал был человеком весьма опасным, какого не дай бог иметь в качестве врага. Элеонору, правда, его неприязненное отношение совсем не волновало, и она нередко почти оскорбляла его; еще бы, ведь она была замужем за наследником трона и кардинал никак не мог этого изменить. И все же мне казалось, что она, бросая Бофору вызов, еще наживет беды в своем неуемном стремлении раз и навсегда доказать ему, что именно она управляет королем. Население страны, как представлялось герцогине Элеоноре, было разделено на две части: на тех, кто расположен к герцогу Глостеру, и тех, кто предпочитает кардинала; и она не сомневалась, что этот вопрос следует окончательно прояснить. Своим триумфальным въездом в Лондон герцогиня и пыталась лишний раз заявить о своих правах и претензиях.

Кардинал отреагировал незамедлительно. Уже следующим вечером, когда мы с Ричардом обедали вместе с герцогиней, появился ее камергер и что-то шепнул ей на ухо. Я заметила, как она побледнела и посмотрела на меня, словно хотела мне что-то сказать; затем отставила в сторону тарелку, поднялась и, не проронив ни слова, удалилась. Все мы только переглянулись, но остались за столом, лишь ее фрейлина тоже вскочила, явно собираясь бежать за своей госпожой, но замерла в нерешительности. Ричард, находившийся среди мужчин, незаметно кивнул мне, призывая оставаться на своем месте, и тихонько вышел за дверь. Его не было всего несколько минут, однако даже за столь короткий промежуток времени потрясенное молчание успело смениться гудением голосов, выдвигавших самые различные предположения. Вернувшись, Ричард улыбнулся каждому из тех, кто сидел рядом со мной, как бы извиняясь за беспокойство, взял меня за руку, вывел из комнаты и, набросив мне на плечи плащ, сообщил:

— Мы возвращаемся в Вестминстер. Не нужно, чтобы нас и впредь видели в обществе герцогини.

— Что случилось? — спросила я, стягивая у горла тесемки плаща.

Муж торопливо увлек меня по улицам города, помог мне перепрыгнуть через вонючую канаву на одной из улочек и спуститься по скользким ступеням к причалу. Он свистнул перевозчику, и тот мгновенно подплыл к берегу на своей лодке. Устроив меня на носу, Ричард бросил через плечо:

— Отчаливай. И быстрей греби к Вестминстерскому дворцу!

— Что случилось? — шепотом повторила я.

Супруг наклонился ко мне так близко, чтобы даже лодочник, налегавший на весла, не смог его услышать.

— Арестованы клирик герцогини и ее духовник.

— За что?

— То ли за то, что пытались вызывать духов, то ли за занятия астрономией, а может, за гадание или еще за какие-то прегрешения. Все это пока лишь слухи, но мне и слухов этих вполне достаточно; я понял, что нужно немедленно увести тебя из дома герцогини.

— Меня-то почему?

— Она читает книги по алхимии, ее муж пользуется услугами весьма сомнительных лекарей, да и его самого, говорят, она соблазнила с помощью любовного зелья. Кроме того, среди ее знакомых много всевозможных ученых и магов; и, самое главное, она имеет прямое отношение к королевскому семейству. По-моему, звучит очень похоже на кое-кого другого, и ты этого человека прекрасно знаешь.

— Ты имеешь в виду меня?

Я вздрогнула, когда весла тихо плеснули в холодной воде, и лодочник аккуратно причалил к нижней ступеньке дворцовой лестницы.

— Вот именно, — негромко подтвердил Ричард. — Разве ты не была знакома с Роджером Болингброком, ученым из Оксфорда? Он часто бывал у герцогини.

Минутку я помолчала, пытаясь припомнить.

— Вроде с ним был хорошо знаком милорд герцог. И этот Болингброк даже как-то раз приезжал в Пенсхёрст. Разве это не он привозил тогда эскиз нового щита? Это не он объяснял моему покойному супругу, в чем суть искусства геомансии?[35]

Лодка давно уже тыкалась носом в причал, и Ричард помог мне выбраться из нее и подняться наверх. К нам тут же подскочил слуга с факелом и пошел через сад, освещая нам путь.

— Болингброк арестован, — шепнул мне Ричард.

— Господи, за что?

— Не знаю. Я оставлю тебя в наших покоях, а сам попробую хоть что-то выяснить.

Замедлив шаг под аркой ворот, я сжала его холодные руки.

— Чего именно ты боишься, Ричард?

— Пока ничего, — ответил он, но голос его прозвучал не слишком убедительно.

Он взял меня под локоть и повел во дворец.

Вернулся он только ночью и сообщил, что никому ничего толком не известно, но три человека из ближайшего окружения герцогини уже арестованы; все это люди, хорошо мне знакомые, с которыми я каждый день здоровалась. Ученый Роджер Болингброк действительно навещал нас в Пенсхёрсте, а духовник герцогини десятки раз в моем присутствии служил мессу. Арестован был также каноник из часовни Святого Стефания, находившейся прямо во дворце. Всех троих обвиняли в создании особой схемы для составления различных гороскопов; занимались они этим по просьбе герцогини Элеоноры. Схема была найдена, и, по слухам, составленный на ее основе гороскоп молодого короля предрекал ему скорую смерть, а также то, что английский трон унаследует герцогиня.

— Ты когда-нибудь видела гороскоп короля? — явно нервничая, спросил у меня Ричард. — Он ведь сейчас уехал из Вестминстера в Шин, и при нем только самые близкие люди из королевского совета. А нам приказано оставаться здесь, все мы под подозрением. Как известно, король ненавидит подобные вещи, они пугают его. Когда королевский совет вернется, начнется следствие. Вполне могут вызвать и нас. Милорд Бедфорд никогда не показывал тебе гороскоп короля?

— Ты же знаешь, что он составлял гороскопы для всех, — тихо промолвила я. — Помнишь то устройство, что висело над картой Франции и показывало различное положение звезд? Герцог пользовался им, определял, как располагались звезды при рождении того или иного человека. Он и для меня составил гороскоп. И для себя тоже. Возможно, и для тебя. Наверняка он и для короля, своего любимого племянника, подготовил гороскоп.

— И где они теперь, эти гороскопы? — напряженным голосом осведомился мой муж. — Где?

— Я отдала их герцогу Глостеру… — И тут мне стало страшно. — Ох, Ричард! Я действительно все гороскопы и карты отдала Хамфри Глостеру! Он обмолвился, что интересуется такими вещами. У меня остались только книги, и все они у нас дома, в Графтоне; их завещал мне покойный муж. А все прочее, в том числе и все те устройства, я подарила его брату. — Почувствовав во рту привкус крови, я поняла, что от волнения прикусила губу. Я приложила к ней палец и увидела капельку крови. — Ты думаешь, что герцогиня могла всем этим воспользоваться? Что она воспользовалась гороскопом короля, составленным моим покойным супругом? Неужели меня могут обвинить в том, что я с некой конкретной целью передала герцогу Глостеру королевский гороскоп?

— Вполне возможно, — кивнул Ричард.

И мы стали ждать. Летнее солнце нещадно палило, и кое-где, в наиболее бедных районах города, на вонючих берегах реки уже имели место случаи заболевания чумой. Жара стояла невыносимая. Мне ужасно хотелось вернуться в Графтон, к детям, но король велел всем непременно оставаться при дворе. Никто не смел покинуть Лондон, и дворец напоминал постоянно висящий над огнем котелок с рагу, доведенным до точки кипения. Порой раскаленный воздух прямо-таки давил на город, точно свинцовая крышка на котелок. Король, дрожа от отчаяния, ждал, когда совет распутает дело о заговоре. Генрих был еще очень молод, и его самолюбие чрезвычайно уязвляло то, что не кто-нибудь, а члены его собственной семьи строят против него какие-то козни. Он был воспитан придворными и льстецами, и ему с детства была невыносима мысль о том, что кто-то может просто не любить его. А уж мысль о том, что кто-то в борьбе с ним способен прибегнуть к черной магии, вообще приводила его в ужас. Этого он допустить никак не мог, как не решался и признаться в своих страхах. Люди из его ближайшего окружения боялись и за него, и за себя. Никто даже не представлял, на что способен такой знаменитый ученый, как Роджер Болингброк, если он вздумает причинить кому-то зло. А что, если герцогиня Элеонора собрала целую группу таких ученых? Ведь сообща они могли втайне соткать настоящую магическую сеть и действительно доставить королю немалые неприятности, а может, и довести его до смерти. Что, если прямо сейчас некое магическое вещество уже проникло в него и прокладывает себе путь по его жилам? Что, если он разлетится на тысячу осколков, как стекло, или растает, как воск?

Герцогиня спустилась к обеду в большой зал Вестминстерского дворца, но за столом сидела одна. Держалась она великолепно — ясное, улыбающееся лицо, прежний, чрезвычайно самоуверенный взгляд голубых глаз. В душном обеденном зале, куда волнами, точно чье-то горячее дыхание, вплывали кухонные запахи, она казалась спокойной, даже безмятежной. Ее супруг, герцог Глостер, находился в Шине, уверяя молодого короля во всеобщей любви и пытаясь опровергнуть все то, в чем его дядя кардинал обвинял его и Элеонору. Глостер клялся собственной жизнью, что никогда даже не видел королевского гороскопа, а вот алхимией действительно давно интересуется, и его познания в этой области всегда к услугам племянника. Он заявил, что аптечный огород в Пенсхёрсте уже был посажен в соответствии с определенными знаками Зодиака, когда это поместье перешло к нему, и ему неведомо, кто именно посадил этот огород. Возможно, его брат, бывший владелец поместья. Я в это время вместе с фрейлинами в покоях герцогини шила рубашки для бедных и помалкивала. Я не реагировала ни на внезапные громкие реплики герцогини, ни на ее странный, несколько истерический хохот, ни на ее фразы, что зря король так надолго задержался в Шине, поскольку его приезда все очень ждут в Лондоне. Конечно, ему следовало бы поскорее приехать, рассуждала она, и тогда всем можно будет снова вернуться в деревню, подальше от нестерпимой лондонской жары.

— По-моему, сегодня вечером он все-таки приедет, — нерешительно предположила я.

Элеонора взглянула в окно и ответила:

— Тогда ему следовало бы поторопиться, иначе он непременно попадет под дождь, ведь вскоре разразится страшная гроза!

Ливень начался так неожиданно, что многие фрейлины даже вскрикнули; небо разом почернело, как перья лондонских воронов,[36] раздался грозный рокот грома. Ставни на окнах загремели под порывами внезапно поднявшегося ветра, потом вдруг распахнулись, и прямо в комнату посыпался град. Кто-то громко заохал, а я вскочила и, поймав мотавшиеся из стороны в сторону створки ставень, крепко их заперла. Тут молния в небе ударила с таким оглушительным треском, что я невольно вздрогнула и отшатнулась от окна. Гроза бушевала прямо над нами; в течение нескольких минут слышался непрерывный стук града по окнам, словно кто-то горстями бросал в них камешки. И вдруг одна из фрейлин, побледнев, повернулась к герцогине и воскликнула:

— Наш король попал в грозу! Вы сказали, что гроза непременно его настигнет!

По-моему, герцогиня даже толком ее не расслышала; она наблюдала, как я сражалась с порывами ветра, пытаясь закрыть ставни; но через какое-то время до нее дошло, какое обвинение ей только что предъявили, и она, уставившись на эту истеричку, которую, кстати, звали Элизабет Флайт, заявила:

— Ох, Элизабет, не говорите глупостей! Я просто посмотрела на небо и увидела надвигающуюся тучу. Любому стало бы ясно, что идет гроза.

Элизабет Флайт поднялась, поклонилась ей и промямлила:

— Простите, миледи… мне нужно выйти…

— Куда это вы собрались?

— Простите, миледи…

— Вы не можете уйти без моего разрешения! — резко напомнила герцогиня.

Однако Элизабет Флайт не повиновалась. Она даже на стул наткнулась в спешке, так ей хотелось поскорее оказаться за дверью. Еще две фрейлины испуганно вскочили, но все же топтались на месте, не зная, то ли убежать, то ли остаться.

— Сядьте! Немедленно все сядьте! — завизжала герцогиня. — Я приказываю всем сесть!

Элизабет, рванув створки двери, пулей вылетела из комнаты, а все остальные снова плюхнулись на свои стулья, и я заметила, как одна из фрейлин быстро перекрестилась, когда очередная вспышка молнии окрасила помещение в какие-то особенно мрачные, прямо-таки дьявольские тона. Герцогиня Элеонора повернулась ко мне; лицо ее так побледнело, что даже губы казались совершенно бесцветными.

— Ради бога, скажите им, Жакетта, что я всего лишь посмотрела на небо и увидела, что собирается гроза! К чему устраивать такой переполох? Всем ведь было ясно, что вот-вот пойдет дождь…

— Я знаю, — согласилась я. — Знаю, что все так и было.

Через полчаса во всем дворце уже были заперты на засовы двери и окна, а налетевшую бурю называли не иначе как «ведьминым ветром», который вместе с дождем якобы приносит и смерть. Не прошло и дня, как молодой король объявил: пусть его тетка, герцогиня Элеонора, больше даже на глаза ему не попадается. Бедный Роджер Болингброк! Этого знаменитого оксфордского ученого, дружившего еще с моим покойным мужем и не раз гостившего у нас в Пенсхёрсте, теперь допрашивал королевский совет. А после того как он признался в ереси и использовании магии, его выставили напоказ, точно медведя для собачьей притравы. Всю жизнь он посвятил науке, постоянно умножал свои знания и обожал разгадывать всякие тайны, связанные со строением космоса и расположением звезд, но теперь был поставлен у позорного столба на перекрестке Сент-Полз, как какой-то уголовник. На площади прочитали длинную проповедь, где обвинялся и Болингброк, и все прочие ведьмы, ведуны, некроманты и еретики, которые угрожают жизни и покою нашего короля, точно мухи слетаясь в столицу и наиболее крупные порты, а также скрываются и в сельской местности, повсюду верша свои злодеяния, и большие, и малые. По всему королевству было объявлено, что тысячи злодеев мужского и женского пола причастны к занятиям черной магией, и все они стремятся нанести урон нашему королю: это травники, колдуньи и прочие еретики, и все они лжецы и убийцы. И король, понимая, сколь многие злодеи плетут против него интриги, сбиваясь в тысячные союзы, сумел раскрыть предательский заговор в самом сердце своего дворца, в самом сердце своей семьи, которая оказалась пораженной таким опасным недугом, как чрезмерное честолюбие.

Все мы, точно на параде, прошествовали мимо несчастного Болингброка, а затем, выстроившись в круг, продолжали смотреть на его позор, словно он был невиданной доселе тварью, привезенной откуда-нибудь с африканского побережья. Ученый потупился, стараясь не видеть алчных, горящих жадным любопытством лиц, чтобы не узнать среди них своих бывших друзей. Этот человек, всю жизнь посвятивший науке и раздумьям о гармоничной природе мира, сидел на раскрашенном табурете с бумажной короной на голове в окружении своих приборов и книг, точно какой-то шут. На землю к его ногам положили специальную доску, предназначенную для занятий геомансией, и набор особым образом вырезанных свечей. Его палачам удалось также раздобыть где-то несколько составленных им таблиц, показывающих положение планет в том или ином доме Зодиака, и гороскоп, который, как они утверждали, он составил по просьбе герцогини Элеоноры. Кроме того, представлены были изготовленная Болингброком небольшая модель Земли и планет, движущихся вокруг нее,[37] бронзовые тигли, в которых якобы выплавляли магические фигурки, перегонный куб и восковые таблички, на которых Болингброк пытался запечатлеть запах цветов. Но страшнее всего выглядело жутковатое маленькое существо из воска, более всего напоминавшее зародыш крольчонка.

Увидев все это, я отшатнулась, и Ричард, поддержав меня за талию своей крепкой рукой, посоветовал:

— Не смотри.

— А что это? — спросила я, отвернувшись.

— Говорят, что эта восковая куколка означает нашего короля. Вроде бы там даже на голове была маленькая корона; золотая проволочка якобы символизирует скипетр, а крошечная булавочная головка — державу.

Лицо восковой куколки совершенно оплыло, как и ее ноги, но очертания плаща еще можно было угадать; капли краски на нем, видимо, изображали горностаевую опушку; а вот голова почти совсем расплавилась.

— Что же они сделали с этой фигуркой?

— Да попросту нагрели! Говорят, что если бы она растаяла совсем, то истаяли бы и силы короля. Говорят, что таким образом «колдуны» собирались его умертвить.

Задрожав всем телом, я сказала:

— А нельзя ли нам прямо сейчас уйти отсюда?

— Нет, — покачал головой Ричард. — Нам придется остаться до конца — надо продемонстрировать свое отвращение и гнев, вызванный столь преступными намерениями «колдунов».

— Но я действительно испытываю отвращение! Настолько сильное, что мне хочется бежать отсюда!

— Потерпи. Подними повыше голову и не останавливайся, продолжай идти по кругу. Именно тебе более всех других необходимо показать, как омерзительны тебе подобные занятия.

— Именно мне? — вспыхнула я. — Но это так противно! Меня просто тошнит!

— Утверждают, что герцогиня Элеонора применила любовное зелье, дабы заставить своего мужа жениться на ней, и он оказался не в силах противиться ее намерениям. Также ходят слухи, что и ты в юности использовала то же средство и очаровала милорда Бедфорда в тот момент, когда сердце его было разбито в связи с кончиной любимой жены Анны.

Я вздрогнула и с трудом отвела глаза от растаявшей восковой фигурки.

— Ричард, прекрати…

— Я не дам тебя в обиду, не бойся, — шепнул он. — Ты моя госпожа и моя любимая. Я никому не дам тебя в обиду, Жакетта! Тебе никогда не придется искать меня и не находить, потому что я оставил тебя и сбежал!

Вернувшись от позорного столба, к которому был привязан несчастный Болингброк, мы обнаружили, что покои герцогини пусты, дверь в ее спальню распахнута настежь, комоды и сундуки с одеждой перевернуты, буфеты с посудой разгромлены и разграблены, а шкатулки с драгоценностями исчезли. Впрочем, исчезла и она сама.

— Где же герцогиня? — обратился мой муж к одной из ее юных фрейлин.

Бедняжка только головой покачала; из глаз у нее непрерывным потоком лились слезы.

— Ее нет.

— Куда же она делась?

— Ее нет, нет, — твердила фрейлина.

— Спаси и помилуй нас, Господи, но, по-моему, эта девочка — полная идиотка! — рявкнул Ричард. — Лучше ты спроси у нее.

Я обняла девушку за плечи.

— Элли, скажи мне, что случилось? Ее милость арестована?

Фрейлина склонилась передо мной в реверансе.

— О, ваша милость, герцогиня бежала. Она укрылась в святом убежище. По ее словам, ее хотят убить, чтобы наказать ее мужа. Она боится, что они сперва уничтожат ее, а потом и его. А еще она считает, что все это — отвратительный заговор против герцога Глостера, но больше всех пострадает именно она. И кардинал Бофор низвергнет их обоих!

Я повернулась к мужу:

— Она попыталась найти убежище в церкви?

Он мрачно кивнул:

— Да, но совершила ошибку: уж церковники-то ее точно спасать не станут!

— Но ведь не смогут же они назвать ее ведьмой, если она укрылась в святой церкви и просит защиты?

— Ну и что? — пожал плечами Ричард. — Им и не нужно называть ее ведьмой. Они попросту обвинят ее в ереси. А еретичку церковь никогда выгораживать не будет. Так что, если она действительно попросила убежища в церкви, ее, разумеется, обвинят в ереси; это единственный, но вполне верный способ вытащить ее оттуда. Если до этого ее обвиняли в использовании магии и колдовства для своих пророчеств, то теперь обвинят в ереси. А ересь — преступление куда более тяжкое, чем гадание и предсказание судьбы. Она сама, желая спастись, выбрала для этого наихудшее место.

— Законы, придуманные мужчинами, всегда отводят женщинам наихудшее место! — вскричала я гневно.

Ричард промолчал.

— Может, нам лучше уехать? — тихо предложила я. — Не могли бы мы прямо сейчас взять и отправиться домой, в Графтон? — Я обвела глазами разоренную комнату. — Здесь я не чувствую себя в безопасности. Ричард, мы можем уехать?

Он поморщился.

— Сейчас пока не можем. Если мы уедем, это будет выглядеть так, словно мы в чем-то виноваты. В точности как было и с Элеонорой, которая, спрятавшись в церкви, косвенно уже как бы признала свою вину. Мне кажется, нам пока лучше остаться здесь. Отсюда мы, по крайней мере, всегда можем бежать во Фландрию, если понадобится, конечно.

— Я не могу бросить детей!

Муж не обратил на мои слова внимания.

— Ей-богу, вот сейчас мне особенно жаль, что твоего отца нет в живых! — воскликнул он. — Ведь тогда ты могла бы навестить его… — Он стиснул мою руку. — Ладно, ты сиди здесь, а я пойду повидаюсь с нашим дорогим Уильямом де ла Полем, графом Саффолком. Пусть он расскажет, что у них там, в королевском совете, творится.

— А что делать мне?

— Оставайся здесь и жди меня, — распорядился Ричард. — Открой все двери и веди себя в этих комнатах так, словно ты здесь хозяйка. Словно ничего страшного не случилось. В конце концов, теперь ты первая дама королевства. Последняя герцогиня королевской крови. Вели фрейлинам привести здесь все в порядок, а затем посади их и заставь шить, и сама шей с ними вместе; а одна пусть читает вам Библию. Вечером же спокойно ступай в часовню на службу, демонстрируя всем свою невинность.

— Но ведь я действительно невинна!

Лицо Ричарда потемнело.

— Не сомневаюсь, что и она будет утверждать то же самое.

Однако утверждать то же самое ей не дали. Привели Роджера Болингброка и положили перед ней тот самый гороскоп, который она якобы приказала ему составить. А для пущей доказательности представили также его «магические» инструменты, которыми он пользовался, исследуя иные миры, и окончательно утратившую свою первоначальную форму восковую фигурку, которая, как утверждали судьи, являла собой колдовской инструмент — магическую куколку короля. И в результате герцогиня призналась и в колдовстве, и в оскорблении святой церкви, и в том, что «давно уже пользовалась черной магией вместе со знаменитой колдуньей из Ая». И тогда ей сообщили, что и колдунья из Ая была арестована — в ту самую ночь, когда поднялся тот страшный ветер.

— А кто такая эта колдунья из Ая? — обратилась я к Ричарду шепотом, хотя мы уже лежали в постели, за спущенными плотными занавесями, а за окнами стояла темная ночь.

— Марджери Журдемайн, — пояснил он, и лоб его пересекли тревожные морщины. — Она ведь известная ведьма, ее и прежде не раз арестовывали. Она родом из деревушки Ай. Все церковники давно уже считают ее ведьмой; да и остальные склоняются к этому мнению.

У меня от ужаса перехватило дыхание, и Ричард испуганно уставился на меня.

— Ради Христа, Жакетта, надеюсь, ты не знакома с ней?

— Я хорошо с ней знакома. Но знаю ее не как ведьму.

Мой муж на мгновение даже зажмурился.

— И что же тебе о ней известно?

— Я училась у нее выращивать и использовать различные травы, а больше мы с ней ничем не занимались. Ее прислал ко мне сам милорд Бедфорд. Клянусь тебе в этом и перед судом тоже готова поклясться. Я никогда никакой магией с ней не занималась, только сажала и изучала растения; она в Пенсхёрсте всего лишь помогла мне распланировать аптечный огород и объяснила, когда какие травы срезать, а когда сеять. Я и не догадывалась, что она ведьма.

— Значит, это милорд герцог познакомил тебя с ней?

— Да, да!

— И у тебя есть письмо, в котором об этом говорится? С его печатью? Он прислал тебе письменный наказ?

Я покачала головой.

— Нет. Он просто ее прислал ко мне. Да ты и сам ее видел. Помнишь, тогда, на конюшенном дворе? Ты как раз доставил мне письмо из Люксембурга, а она уезжала, в возок садилась.

Ричард стиснул кулаки.

— Я могу поклясться, что это действительно мой покойный хозяин велел ей служить тебе… и все-таки это нехорошо, очень нехорошо! Впрочем, возможно, нам все же удастся выбраться из этой истории без особых последствий, особенно если никто всех этих подробностей не знает и на белый свет их не вытащит. К тому же вы действительно занимались всего лишь устройством аптечного огорода. По крайней мере, за советом ты к ней никогда не обращалась. Ты ведь никогда не просила ее что-то для тебя сделать, приготовить какое-то зелье?..

Когда я смущенно отвела глаза, Ричард простонал:

— Ох, нет! Только не это! Ладно, рассказывай.

— Я принимала снадобье, чтобы не забеременеть. И ты знал об этом.

— Те травы? Так это был ее рецепт?

Я кивнула.

— Ты никому не говорила?

— Никому, кроме тебя.

— Тогда никто и не узнает. Что еще она делала для тебя?

— Потом, позже… одно снадобье. Чтобы забеременеть.

Он задумался, прикинул и понял, что именно благодаря этому снадобью и была зачата наша дочь Элизабет. Тот самый ребенок, который заставил его жениться на мне.

— Великий Боже… Жакетта…

Ричард откинул одеяло, вскочил с постели, отдернул занавеси и широкими шагами подошел к камину. Впервые за все это время он явно на меня сердился. Он бил кулаком по столбику кровати, словно желая сразиться со всем миром. Я села, закуталась в одеяло и слушала, как бешено стучит мое сердце; мне было страшно.

— Я хотела ребенка, хотела тебя, — запинаясь, произнесла я. — Я любила тебя и мечтала о нашей свадьбе. Но я бы ни за что не стала пользоваться какими-то магическими заклинаниями! Я всего лишь принимала травы.

Мой муж обеими руками потер виски, потом взъерошил себе волосы так, что они встали дыбом; казалось, он никак не может уловить смысл моих доводов.

— Ты забеременела нашей дочерью с помощью колдовского зелья? Нашей дочерью Элизабет?

— Всего лишь с помощью трав, — спокойно возразила я. — Трав, которые посоветовала мне опытная травница. А почему бы и нет?

Он бросил на меня яростный взгляд.

— Потому что мне не нужен ребенок, который появился на свет с помощью горсти трав, полученной от какой-то старой ведьмы!

— Она не какая-то старая ведьма! Она хорошая женщина! И у нас чудесная дочка. А ты столь же отвратителен со своими страхами, как и вся эта охота на ведьм! Ведь я всего лишь пила травы, способные усилить плодовитость. И с их помощью ребенок у нас получился просто замечательный. И не смей теперь нас проклинать!

— Ради Бога… — повысил он голос. — Я ничего не боюсь, кроме одного: что тебя уличат в преступной связи с самой знаменитой ведьмой в Англии, которая пыталась убить нашего короля!

— Она не пыталась его убить! И никогда не стала бы пытаться! — закричала я в ответ. — Никогда не стала бы!

— Ей вынесено обвинение…

— Но не мной!

— Королевским судом! А если они вздумают искать ее приспешников, то непременно отыщут тебя, и окажется, что еще одна герцогиня королевской крови совала свой нос в неведомое. Еще одна женщина, способная и бурю вызвать, и единорога в плен взять.

— Я не способна, не способна! — Я разразилась слезами. — Тебе же известно, что не способна! Ты же знаешь, что я ничем таким не занимаюсь! Не говори так, Ричард! Не обвиняй меня хотя бы ты! Прежде всего — именно ты!

При виде моих рыданий весь его гнев тут же испарился; он быстро пересек комнату, сел рядом со мной и обнял, прижав мою голову к плечу.

— Я тебя не обвиняю, любовь моя. Я знаю, знаю, что ты никогда ничего не сделаешь во вред кому-либо. Тише, прости меня. И ты, конечно же, ни в чем не виновата.

— Если я иногда и вижу будущее, то у меня это получается непроизвольно.

— Я знаю.

— Да, знаешь, и уж ты-то лучше всех знаешь, что это милорд Бедфорд каждый день сажал меня перед зеркалом и заставлял в него смотреть. Но я только один раз что-то увидела там, да и то совершенно непонятное: какую-то битву, какую-то королеву верхом на коне… который был подкован… задом наперед. Герцог заявил тогда, что это ему неинтересно. Он упрекал меня в неумении предвидеть то, что действительно важно. Вот и оказалось, что я подвела его.

— Я все это помню. И знаю, что никакой магией ты не занимаешься. Успокойся, любимая.

— Но я действительно воспользовалась целебными травами для рождения нашей Элизабет. Хотя никогда не прибегла бы к магии ради зачатия ребенка! Ни за что!

— Конечно, любимая. Успокойся.

Я замолчала и вытерла глаза простыней, а он спросил:

— Жакетта, кто-нибудь еще знает рецепт того отвара, который она дала тебе? Или только ты одна? Кто-нибудь видел вас вместе в Пенсхёрсте? Кому-нибудь из придворных известно, что она туда ездила?

— Нет. Нас вместе видели только тамошние слуги и ее юный помощник.

— Ну что ж, тогда нам остается только молить Господа, чтобы она держала рот на замке. Даже если ее возведут на костер.

— На костер? — глупо повторила я, и мой муж кивнул.

Мы еще некоторое время молчали. Потом Ричард снова забрался в постель, и мы долго лежали, глядя, как за каминной решеткой догорают дрова.

— Ее сожгут как ведьму, — сказал вдруг Ричард совершенно бесцветным голосом. — И герцогиню тоже.

Вестминстерский дворец, Лондон, октябрь 1441 года

И герцогиню, и ведьму суд обвинил в одном и том же: в использовании черной магии и предательстве короля. Герцогиня, правда, твердила, что ходила к миссис Журдемайн исключительно за травами, повышающими плодовитость, поскольку хотела зачать ребенка и травница готовила для нее особое питье. И я, сидя в самом дальнем ряду позади прочих многочисленных любопытствующих, жадно слушавших все выступления в суде, отдавала себе отчет, что и сама совершила точно такое же «преступление».

Марджери уже не впервые обвиняли в колдовстве, а потому почти все вопросы к ней были связаны с тем, почему она все-таки продолжала заниматься своим ремеслом — травничеством, целительством, заклинаниями, предсказаниями. Выслушав все это, она посмотрела на Генри Чичеле, архиепископа Кентерберийского, так, словно только он мог понять ее, и ответила:

— Если у вас есть глаза, вам остается лишь смотреть и видеть. Эти травы растут для того, чтобы именно я использовала их. И занавес времени порой раздвигается только для меня. Я полагаю, что это особый дар, данный мне Господом.

Архиепископ ткнул пальцем в восковую куколку, лежавшую на столе перед ним, и с отвращением воскликнул:

— А это? Ведь это самое нечестивое и мерзкое преступление на свете — попытка умертвить короля, помазанника Божьего! Как может такое исходить от Господа?

— Эта куколка была сделана для помощи женщине в зачатии ребенка, — устало промолвила миссис Журдемайн. — Да, ей придан облик великого правителя — видите опушку из меха горностая и меч? Но только для того, чтобы зачать красивое и талантливое дитя, способное стать украшением своей страны и истинным сокровищем для родителей.

Я невольно приложила руку к животу, где уже зрел очередной плод нашей с Ричардом любви. Я ведь тоже надеялась, что мое дитя станет для нас и украшением страны, и истинным сокровищем.

Миссис Журдемайн некоторое время молча смотрела на архиепископа, а потом довольно грубо заявила ему:

— Вы сами себя запугиваете какой-то восковой куколкой! Неужели вам, великим людям, больше нечем заняться?

Архиепископ лишь сокрушенно покачал головой и прикрикнул на расшумевшийся зал:

— Тихо!

«Они давно уже все решили, — думала я. — Решили, что это восковое изображение короля, и если его растопить на огне, то король под воздействием магических чар погибнет. Они давно решили, что эта женщина — ведьма и ее следует сжечь». В который раз у меня на глазах самые могущественные люди королевства, мужчины, боролись со слабой женщиной, не совершившей ничего плохого, всего лишь пытавшейся жить, подчиняясь велению собственного сердца, и на все иметь свое мнение. Но сердца ее судей, видно, бились в ином ритме, и на все вокруг они тоже имели свое мнение, а потому всех инакомыслящих и инаковидящих считали личными врагами — тем более женщин.

И за то, что Марджери Журдемайн была не такой, как они, ее убили. Ее отвезли в Смитфилд на мясной рынок, куда из деревень, расположенных окрест Лондона, пригоняют забивать невинных телок и бычков, и она, точно покорный, доверчивый агнец, загнанный в окровавленное стойло, безмолвно взошла на костер. Под ее босыми ногами разожгли огонь, и она погибла в страшных мучениях. Но и Роджер Болингброк, во всем признавшийся и от всего отрекшийся, не получил ни малейшего снисхождения: его казнили с особой жестокостью. Когда он, повешенный, уже бился в последних судорогах, пытаясь глотнуть воздуха, палач вдруг перерезал веревку и вернул его, хрипло кашлявшего и задыхающегося, к жизни, а затем положил его на помост и распорол ему живот. Вытащил внутренности и показал их ему, и несчастный сам увидел свое еще бьющееся сердце и содрогающийся желудок, из которого толчками выплескивалась кровь. Затем Болингброка четвертовали, а его голову с жуткими, выпученными от ужаса глазами, надев на пику, поместили на Лондонском мосту, чтобы глаза ему выклевали вороны. Третий обвиняемый, Томас Саутвелл, мой бывший духовник, каноник церкви Святого Стефана, умер от горя в лондонском Тауэре. Ричард, правда, сообщил мне, что друзья Саутвелла тайком пронесли для него яд, желая избавить от тех мучений, которые выпали на долю несчастного Болингброка. Секретарь герцогини Элеоноры, Джон Хоум, тоже был брошен в тюрьму, однако надеялся на прощение. А гордую герцогиню приговорили к публичному покаянию.

И этой красавице, некогда въезжавшей в Лондон в золотых одеждах во главе пышной процессии, собрав в свою свиту всю знать королевства, пришлось в одной нижней сорочке и босиком, держа в руках зажженную свечу, обойти вокруг Вестминстера, а люди, во множестве толпившиеся на улицах, весело кричали и тыкали в нее пальцем, ведь та, что была первой дамой королевства, теперь пала ниже грязи. Я стояла на крыльце Вестминстерского дворца и наблюдала, как она идет. Сосредоточившись на холодных камнях под неуверенно ступающими босыми ногами, она так ни разу и не подняла глаз, так что не видела ни меня, ни тех фрейлин, которые некогда чуть не дрались друг с другом за право прислуживать ей, а теперь лишь злобно смеялись над нею. Нет, на них она не смотрела, и ее прекрасные темные волосы падали с опущенной головы, закрывая ее лицо, точно густая вуаль, призванная хоть как-то защитить ее от позора. Самые могущественные мужи королевства, некогда поклонявшиеся герцогине Элеоноре, стащили ее с пьедестала и заставили служить отвратительной забавой для невежественных простолюдинов. Они так сильно боялись этой женщины, что осмелились рискнуть даже собственной честью, желая ее унизить. Они так стремились спасти себя, что готовы были ногами втоптать ее в землю. А ее муж, герцог Глостер, которого теперь все называли не иначе как «наш добрый Хамфри», прилюдно заявил, что она соблазнила его с помощью магических чар и вынудила на ней жениться; и этот брак уже успели объявить недействительным. И она, герцогиня, принадлежавшая к королевскому семейству, жена одного из наследников престола, мгновенно стала просто ведьмой, обвиняемой в колдовстве, и теперь брела по улицам Лондона, облаченная лишь в нижнюю сорочку. Отныне ни один мужчина на свете не согласился бы дать ей свою фамилию, сделать своей женой. И всю оставшуюся жизнь ей предстояло провести в тюрьме.

Глядя на нее, я вспомнила, что когда мы с Ричардом в Гринвиче сходили с присланного за нами королевского барка, мне было видение: страшный черный пес, возможно, мастиф, который бежал следом за герцогиней, и жуткий запах, что прямо-таки окутывал ее, хотя она была безупречно одета и сильно надушена. Теперь этот черный пес, думала я, будет вечно ее преследовать, будет бегать за ней по пятам и не оставит ни на лестнице тюрьмы замка Пилкасл, что на острове Мен, ни впоследствии; и это будет продолжаться долгие-долгие годы, и освободит ее от этого преследования одна лишь смерть.

Графтон, Нортгемптоншир, зима 1441 года — зима 1444 года

Как только нам удалось отыскать пристойный извинительный предлог, мы с Ричардом сразу же отбыли в Графтон. Ужас, который и без того внушал мне нынешний двор, еще более усилился после казни миссис Журдемайн и того позорного наказания, которому судьи и придворные с радостью подвергли бывшую герцогиню Элеонору. Пугало и общее настроение людей, связанное с охотой на ведьм. Лондон был охвачен страхом перед неведомым, перед якобы возможным «наступлением вселенской тьмы»; многие ученые, всю жизнь посвятившие изучению древних манускриптов, наблюдению за звездами или опытам над различными металлами и прочими веществами, под разными предлогами старались поскорее уехать оттуда. Ричард считал, что и для нас — особенно мне с моими «опасными» предками — лучше находиться как можно дальше от королевского двора.

Кстати в Графтоне дел оказалось невпроворот. После смерти отца Ричард унаследовал его земли, и теперь на моем муже лежала ответственность за владение небольшой деревней, где он выступал в качестве хранителя и гаранта мира и справедливости. У меня тоже хлопот хватало. В ожидании новорожденного мы заново отполировали фамильную колыбель, перестирали пеленки и свивальники, хорошенько проветрили постель.

— Я думаю, у нас будет еще один мальчик, — заметила я.

— Так это же хорошо, — откликнулся мой муж. — Особенно если он родится сильным и здоровым, а ты после родов поднимешься с постели такой же веселой и радостной, как теперь.

— Все будет именно так, — уверенно заявила я, — и наш сын станет украшением страны и истинным сокровищем для всей семьи.

Ричард улыбнулся и щелкнул меня по носу.

— Ах ты, смешная маленькая задавака! Что ты хочешь этим сказать?

Но я, проигнорировав его вопрос, продолжила:

— И мы назовем его Энтони.

— В честь святого Антония? — спросил мой супруг. — Но почему ты выбрала именно этого святого?

— Потому что он ходил читать проповеди к реке. Мне приятно будет оказать честь святому, который проповедовал рыбам, и они высовывали из воды головки, чтобы его послушать, а русалки говорили ему: «Аминь».

А через год после появления на свет Энтони у нас с Ричардом родилась еще одна девочка, и мы назвали ее Мэри; а потом и еще одна.

— Ну, эта уж точно будет Жакетта! — провозгласил мой муж. — Ее просто необходимо так назвать, ведь это самое красивое имя, которое носит самая красивая женщина на свете!

Мы с ним стояли, склонившись, над деревянной колыбелькой, в которой, повернув головку набок, спала наша новорожденная дочка, ее чудесные ресницы мирно покоились на розовой щечке, а веки чуть трепетали: она явно видела сон. Мне вдруг стало интересно, что снится таким младенцам. Знают ли они, что им предстоит? Знают ли, в какой семье и у каких родителей они появятся на свет? Где будут расти? Готовы ли они войти в тот мир, который создали мы? Теплая рука Ричарда обняла меня за талию, и он произнес:

— И все-таки нам придется на какое-то время — правда, ненадолго — оставить ее, нашу дорогую крошку.

— Что?

Я не сразу его поняла, потому что была полностью поглощена созерцанием того, как пальчики малышки сжимаются в крошечный кулачок.

— Нам придется уехать и оставить ее. Хотя и совсем ненадолго.

Теперь уж я повернулась и озадаченно посмотрела мужу прямо в глаза.

— Но почему?

— Нам с тобой предстоит отправиться во Францию — за невестой для нашего короля.

— Так это решено?

Собственно, брак Генриха с французской принцессой должен был свершиться уже давно. Еще мой первый муж, лорд Джон, выбрал для своего племянника подходящую невесту.

— Находясь в родильных покоях, ты пропустила основные сплетни, дорогая. Но все действительно решено, и женой короля станет твоя родственница.

— Маргарита! — сразу же догадалась я. — Маргарита Анжуйская!

В качестве награды за догадливость Ричард поцеловал меня со словами:

— Ты очень проницательна. Но поскольку твоя сестра замужем за ее дядей, именно мы с тобой и должны привезти Маргариту сюда.

Я тут же снова посмотрела на спящую малютку, и Ричард, перехватив мой взгляд, добавил с нежностью:

— Я знаю, как тебе не хочется ее оставлять. Но нам придется выполнить свой долг. Мы привезем невесту Генриха во дворец и сразу же снова вернемся домой. Я все-таки нахожусь на королевской службе, и сам король возложил на меня эту миссию. Я вынужден поехать.

— Ты просишь, чтобы я покинула дом, где в детской шестеро малолетних детей? — Я умоляюще посмотрела на мужа. — Ну, как я могу бросить их?

— Я все понимаю, — так же нежно продолжал Ричард, — но и у тебя тоже есть определенные обязанности, которые ты должна исполнять. Ты английская герцогиня и моя жена, и глава нашего Дома поручил тебе доставить его невесту. Их свадьба, я надеюсь, даст Англии и Франции долгожданный мир — это единственное, чего так желал милорд герцог перед смертью. Нам необходимо ехать, любимая. И ты это прекрасно знаешь. Ведь оба мы служим нашему королю. Кроме того, этим мы послужим и милорду Бедфорду, твоему первому мужу и моему доброму господину.

Нанси, Франция, весна 1445 года

Я далеко не единственная не ощущала особого воодушевления во время пышной свадебной процессии. Ходили слухи, что ее устроитель, Уильям де ла Поль, граф Саффолк, всегда с недоверием относился к французам, а кроме того, был весьма недоволен тем, какое приданое дают за Маргаритой Анжуйской. Потому-то еще до начала переговоров с французами, состоявшимися в прошлом году, он буквально заставил короля поклясться, что тот никогда не упрекнет его за то, что в Англию привезли эту французскую принцессу. Кардинал Бофор, который теперь заправлял практически всем в королевстве, видел в этом браке возможность установить продолжительный мир с Францией. А вот герцог Глостер был уверен, что французский король с помощью этого брака просто покупает себе отсрочку и, собравшись с силами, попытается затем отобрать у нас все наши земельные владения во Франции. Я знала, что мой покойный муж, герцог Бедфорд, более всего опасался новых уловок, с помощью которых французы попытаются отобрать у нас Анжу и Мен и передать эти провинции Рене Анжуйскому, отцу будущей английской королевы. Почти все, кто остался в Англии, пока мы тратили огромные средства на эту поездку за французской принцессой, воспринимали нынешнюю сделку с Францией как нечто в высшей степени неустойчивое, и полагали, что за такой мир мы платим слишком высокую цену и заключаем его, скорее всего, во вред самим себе.

Невесту привезла из Анжу ее мать; говорили, что принцесса отнюдь не в восторге от предстоящего замужества, ведь ей придется делить ложе с королем, которого она с пеленок считала заклятым врагом Франции.

— Ты должна первой познакомиться с ней, до того, как это сделают все остальные, — посоветовал мне муж.

В тот момент я стояла у окна замка и смотрела вниз, на конюшенный двор, где топтались кони, принадлежавшие свите анжуйской принцессы — на мой взгляд, это были весьма жалкие клячи, хотя и тщательно вычищенные; конюхи напоили их и отвели в стойла.

— Я? Почему именно я? — с недовольным видом спросила я.

— Ваши матери хорошо знали друг друга; они наверняка думают, что и ты могла бы стать другом их семьи. Ведь тебе пришлось проделать примерно тот же путь, что теперь предстоит принцессе — из замка Люксембургов в высшие круги Англии. Они сразу выразили желание познакомить принцессу с тобой, прежде чем ее представят королевскому двору Англии.

— Сомневаюсь, что смогу быть полезна… — неуверенно начала я, но у Ричарда уже были готовы возражения:

— Во-первых, вы обе знаете французский, это ваш родной язык, одного этого уже вполне достаточно. Она, кстати, даже моложе, чем была ты, когда милорд герцог на тебе женился. Ей всего пятнадцать. И ей, конечно же, необходима подруга.

Он подвел меня к двойным дверям, за которыми находились лучшие апартаменты замка, и чуть отступил в сторону. Стражники тут же распахнули двери и проревели: «Вдовствующая герцогиня Бедфорд!», и я вошла.

С первого взгляда меня поразило то, какая она маленькая — прямо-таки прелестная куколка с золотистыми волосами цвета бронзы и серо-голубыми глазами. Платье на ней тоже было серо-голубое, в тон глазам, а высокий головной убор, сильно сдвинутый к затылку, открывал взору ее красивое тонкое лицо и идеально ровную, матово-бледную кожу. Платье у нее было все расшито маргаритками — этот скромный цветок красовался и у нее в гербе. Пухлые, чуть надутые губки Маргариты свидетельствовали о том, что она, по всей вероятности, ребенок избалованный, но она так просияла, едва услышав мое имя, и так радостно ко мне бросилась, что я была тронута до глубины души.

— Ах! Madame la duchesse![38] — воскликнула она по-французски и крепко расцеловала меня, словно мы были старинными подругами. — Я очень рада, что вы навестили меня!

Я склонилась в реверансе.

— Я тоже очень рада с вами познакомиться, ваша милость.

— А это моя мама. Я так обрадовалась, когда мне сообщили, что вы приедете вместе с графом Саффолком меня забирать! Я сразу подумала: уж вы-то сумеете мне объяснить, как мне нужно вести себя и все такое. Ведь вы вышли замуж за герцога Бедфорда почти такой же, как я, не намного старше, верно? Но вообще-то, по-моему, в пятнадцать лет выходить замуж слишком рано, вам не кажется?

Слушая ее нервную трескотню, я улыбнулась.

— Успокойся, Маргарет, — велела ей мать. — Герцогиня сочтет тебя настоящей болтушкой.

— Дело в том, что к нам теперь приходит столько англичан, и все желают со мной познакомиться, — продолжала принцесса. — Но я просто не в силах запомнить их имена. Мне и выговорить-то их толком не удается!

Рассмеявшись, я ответила:

— А я сначала даже название своего дома не могла произнести. Английский язык не так-то просто выучить, но я не сомневаюсь, что вы справитесь. И потом, почти все здесь владеют французским, и очень многие хотели бы не только познакомиться с вами, но и стать вашими друзьями. Мы все желаем вам счастья.

Нижняя губка Маргариты задрожала, но она быстро взяла себя в руки и храбро заявила:

— О да! И я уже начала со всеми знакомиться! Я могу даже выговорить «граф Саффолк» и «кардинал Буффе».

— Буффе? — переспросила я.

— А что, неправильно?

— Ах, Бофор! — догадалась я. — Англичане произносят это как «Боу-фо».

Маргарита засмеялась и развела руками.

— Вот видите! Вы ведь научите меня, как правильно все это произносить? Вы научите меня одеваться как английские дамы? Господи, неужели мне все время придется там носить сапоги?

— Сапоги, ваша милость?

— Ну да. Из-за грязи.

Я снова улыбнулась.

— Ах, это над вами просто кто-то подшутил! В Англии и правда бывает очень грязно, особенно зимой, но в целом погода не хуже, чем, допустим, в Париже. Я даже предпочитаю Лондон Парижу и сейчас очень счастлива в Англии.

Она тихонько просунула руку мне под локоть.

— Вы ведь не покинете меня? Вы всегда будете рядом со мной? Вы будете мне подсказывать, как кого зовут? И как нужно правильно говорить?

— Останусь и все вам обязательно объясню, — пообещала я и почувствовала, как она благодарно сжала мне руку.

Потом она повернулась к матери со словами:

— А теперь пусть они все вместе сюда войдут. Уж лучше мне сразу со всеми познакомиться.

Она была очаровательна, эта милая маленькая принцесса, и для любого была бы идеальной невестой, если не считать того, что ее отец, пусть его и называли королем, так и не смог отвоевать свои утраченные королевства, да и никогда не сможет. Приданого у нее почти не было, хоть она и утверждала, что принесет в качестве приданого острова Минорку и Майорку; всем было ясно, что никакого наследства она не получит. Все, что ей требовалось для приготовления к свадьбе и путешествию, было оплачено из английской казны, которая и без того пустовала. Правда, Маргарита Анжуйская была изысканно красива, но мало ли вокруг красивых юных девушек, тем более в пятнадцать-то лет. Было известно, что при французском дворе ее все просто обожали; она считалась любимицей своего дяди короля Карла VII, однако принцессой-то она была не из Дома Валуа, а всего лишь из Дома Анжу. Да французский король и не предлагал выдать замуж за английского короля Генриха одну из своих дочерей, а предложил ему только свою племянницу. В общем, большая часть англичан, приехавших забирать невесту, полагала, что нас обвели вокруг пальца, причем во всех отношениях: и при заключении мирного договора, и при решении вопроса о приданом, да и в том, что касалось самой маленькой принцессы. Вряд ли это можно было считать добрым началом для столь ответственного брака.

Маргарите Анжуйской предстояло выйти замуж в Туре, в часовне Св. Георгия. Граф Саффолк должен был, представляя английского короля, подвести ее к алтарю, а вручить ему принцессу должны были ее отец и ее дядя, король Франции. Одновременно с ней выходила замуж и ее сестра Иоланда. Я понимала, что Маргарита нервничает, но все же удивилась, когда меня позвали в ее покои за какие-то два часа до венчания. Я прошла к ней в спальню, и оказалось, что там нет никого, кроме нас. Маргарита была в подвенечном платье из белого атласа с вышитыми на нем серебряной и золотой нитью маргаритками, однако волосы ее были по-прежнему заплетены в косы, и она была босиком.

— Моя мать сказала, что у вас есть некий дар. — Она сразу, без всяких предисловий, заговорила быстро и по-французски. — Она уверяет, что у всех женщин в вашем роду есть дар предвидения.

Храня бдительность, я сделала реверанс и ответила:

— Так многие считают, ваша милость, но сама я все свои надежды и страхи поверяю лишь духовнику да Господу Богу. Вряд ли простым смертным вообще дано знать будущее. И тем более нам, женщинам.

Она воскликнула что-то непонятное и взлетела на кровать, совершенно не заботясь о своем роскошном наряде.

— Пожалуйста, раскиньте для меня карты. Мне интересно, что таит мое будущее.

И она похлопала ладошкой по постели, приглашая меня присесть с ней рядом. Разумеется, на этот жест я никак не прореагировала, только промолвила:

— Надеюсь, не ваша матушка дала вам подобный совет?

— О нет, мама ничего не знает! Это я сама придумала. Идите же сюда, сядьте со мной.

— Я не могу удовлетворить ваше желание, — возразила я, не двигаясь с места. — В Англии отнюдь не в чести пророчества и гороскопы. Наш суд вряд ли одобрил бы даже гадание на обыкновенных картах.

— Ваш суд никогда ничего не узнает! — отрезала она. — Это будет нашей с вами маленькой тайной.

— Нет, — покачала я головой, — я не смею нарушить закон.

На ее лице появилось строптивое выражение.

— Если я прикажу, вам придется это сделать! Вы — моя фрейлина, вы обязаны мне подчиняться!

Я колебалась. Если Уильям де ла Поль выяснит, что я огорчила французскую принцессу, у меня могут возникнуть серьезные неприятности.

— Конечно, я от всей души хотела бы вам подчиниться, ваша милость. Но вы просите меня об одолжении, которое, безусловно, не понравилось бы вашему будущему мужу и нашему королю. Вы должны понимать, что подобные просьбы ставят меня в весьма сложное положение. Как же мне в таких случаях поступать?

— О, в таких случаях вы должны поступать так, как велю я, — заявила она, запросто решив эту проблему. — Потому что ни король, ни кто-либо другой никогда ничего не узнает. К тому же я все равно сделаю так, как хочу. Я ведь могу и настоять. И я настаиваю!

В душе проклиная эту избалованную, испорченную девчонку, я опустилась на колени и склонила голову.

— Ваша милость, простите, но я никак не могу.

Некоторое время она молчала, потом произнесла:

— Ну что ж, хорошо. Раз так, то свадьба не состоится. Можете выйти и объявить всем, что вы отказываетесь готовить меня к венчанию, а потому никакого венчания не будет. Так что вопрос о свадьбе закрыт.

Я, улыбаясь, смотрела на нее, но она, судя по всему, была настроена вполне серьезно.

— Можете не сомневаться, я действительно не стану выходить замуж! — тряхнула она головой. — Так что либо вы погадаете мне, либо замуж за вашего короля я не пойду. Я настаиваю на своем: мне необходимо знать, что сейчас я поступаю правильно. И я не двинусь с места, не увидев, что именно готовит мне судьба.

— Но у меня и карт никаких нет, — заметила я, сдаваясь.

Она тут же с улыбкой приподняла подушку, вытащила оттуда колоду чудесно раскрашенных карт и сунула мне.

— Вот. Гадайте. Я приказываю вам!

Я слегка перемешала колоду. «Интересно, — думала я, — что будет, если она вытащит плохую карту? Неужели эта дурочка действительно настолько упряма, что решится отменить свадьбу?» Я мысленно перебрала всю колоду. А что, если спрятать от нее те карты, которые указывают на неприятные перспективы?

— А если выпадет неудачная карта? — осведомилась я. — Что будет тогда?

Маргарита накрыла мою ладонь своей маленькой ручкой.

— Не тревожьтесь. Свадьба состоится, и я никогда и никому не скажу, что вы гадали мне. Зато, если мне грозит опасность, мне заранее будет об этом известно. И я, зная, какова эта опасность, всегда буду начеку. Но мне непременно нужно выяснить, что ждет меня впереди. Я хочу знать, не умру ли я через год в родах, не пойдут ли друг на друга войной мой отец и мой муж, не разорвут ли друг друга на куски английские лорды, которые, кажется, ни о чем не могут договориться.

— Хорошо, — согласилась я; собственно, у меня и не было иного выхода. — Но это будет не полное гадание. — Я старалась максимально уменьшить риск пессимистичного прогноза. — Я вытащу только одну карту. А теперь возьмите колоду и перемешайте.

Она, с трудом удерживая толстую колоду, старательно перетасовала карты.

— Теперь снимите, — велела я.

Принцесса сняла часть карт и подложила их под остальную колоду. После чего я веером раскинула перед нею карты, и их красиво расписанные «рубашки» так и засверкали на шерстяном одеяле.

— Выберите одну карту, — продолжала я. — Она достаточно много сообщит нам.

Золотисто-рыжие волосы Маргариты упали ей на глаза, так низко она наклонилась над разложенными картами; ее хорошенькое личико посуровело. Она долго водила пальчиком в воздухе, пока не выбрала одну, которую тут же прижала к сердцу, опасаясь на нее взглянуть.

— А теперь что? — спросила она.

Собрав остальные карты в колоду, я ответила:

— Покажите, что вы там выбрали.

Она протянула мне карту.

Ну что ж, все могло быть куда страшнее.

Это была точно такая же карта, как и та, которую столько лет назад мы вытащили с Жанной д'Арк: «Колесо Фортуны».

— «La Roue de Fortune», — прочитала она надпись, сделанную по-французски. — Это хорошо? Это очень хорошо?

На карте было нарисовано колесо с двумя чудовищными тварями, которые с трудом удерживались на нем, причем одно страшилище ползло вместе с колесом вверх, а второе катилось вниз. Ось колеса уходила куда-то за пределы видимости, и нельзя было понять, кто его поворачивает; возможно, оно вращалось само по себе. В самом верху карты был изображен смешной маленький синий зверек в короне и при мече. Когда-то моя двоюродная бабушка объяснила мне, что этот зверек свидетельствует: можно наблюдать, как поворачивается колесо фортуны, но не испытывать при этом ни гордости, ни сожалений. Можно возвыситься над всем этим и спокойно смотреть, как твоя жизнь преодолевает подъемы и спуски, однако подобное спокойствие, даже равнодушие, достигается лишь благодаря истинному величию духа. Можно видеть, как рушатся твои честолюбивые планы, словно это всего лишь танец шутов, надевших маски тщеславия. Вряд ли для Маргариты имелась более неподходящая карта: уж ей-то равнодушие было никак не свойственно, и вряд ли она спокойно следила бы, как рушатся ее заветные планы и мечты.

— Это и хорошо, и плохо, — уклончиво произнесла я. — Это нечто вроде предостережения; карта говорит, что можно и подняться очень высоко, и упасть очень низко. Колесо Фортуны может вознести тебя в заоблачную высь, хотя вроде бы никаких особых заслуг с твоей стороны и нет. А затем — и порой очень скоро — может сбросить тебя вниз, и ты потеряешь все на свете, но опять же никакой твоей вины в том не будет.

— А как мне снова подняться, если я упаду так низко? — поинтересовалась Маргарита, словно я была старой ведьмой-гадалкой, за грошик предсказывающей судьбу.

— Все дело в том, что вы никак не можете противодействовать колесу Фортуны, — нетерпеливо пояснила я. — Здесь от вас ровным счетом ничего не зависит, ведь вы сами не можете строить свою судьбу. Вы находитесь на колесе Фортуны, в точности как и эти вот жалкие зверьки, напоминающие обезьян, одетых в ливреи. Вот один из них сейчас упадет, но он ничем не может себе помочь. Как и вы ничем себе не поможете.

Она надула губки.

— Какое же это предсказание! И потом, разве второй зверек не поднимается вверх? Вот этот, похожий на кошку? А может, я и есть та кошка, что поднимается вверх? И будет продолжать подниматься?

— Возможно, — кивнула я. — Но рано или поздно вы достигнете верхней точки и неизбежно начнете падать. Вам бы лучше с этим примириться, ведь что бы ни случилось, и взлет, и падение в итоге приводят к одному и тому же.

Принцесса заносчиво на меня посмотрела.

— Но взлет и падение — это вовсе не одно и то же! Победа и поражение — это разные вещи! А я хочу в своей жизни только побед!

И я вдруг вспомнила Жанну и тот знак, которому она тогда научила меня, начертав его в воздухе указательным пальцем: круг, означающий, что все на свете есть прах. Я изобразила в воздухе этот знак и сказала Маргарите:

— Вот, это тоже символ колеса Фортуны. Вы вытащили карту с этим символом. Вы настаивали на толковании, и я объяснила вам, что значит эта карта. Она говорит, что, хоть все мы и стремимся к победе и славе, нужно научиться терпеть и те невзгоды, что выпадают на нашу долю. Нужно научиться справляться с любыми бедами и несчастьями, с одинаковым равнодушием принимая и горести, и удачи. Такова мудрость жизни.

Взглянув на ее хорошенькое личико с потупленными глазами, я поняла, что до мудрости жизни ей сейчас нет никакого дела. А потому прибавила:

— Впрочем, ваша милость, очень возможно, что вам и повезет.

Тичфилдское аббатство, Гемпшир, лето 1445 года

Сперва ей действительно повезло. Она встретилась с королем, и они друг другу понравились — а почему бы им было друг другу и не понравиться, привлекательному двадцатитрехлетнему молодому человеку, больше, правда, похожему на мальчика своим хрупким, деликатным сложением, унаследованным от матери-француженки,[39] и юной волевой красавице на восемь лет его младше. Граф Саффолк, сопровождавший Маргариту Анжуйскую при переезде в Англию, был ею попросту очарован и предполагал, что они с Генрихом отлично подойдут друг другу: ее страстность и внутренний огонь будут смягчены его нежностью и добротой, а он позаимствует у нее решительность и мужество.

Их брак был заключен в аббатстве Тичфилд, и месса, которую там отслужили, в полной мере отражала спокойную и серьезную натуру молодого английского короля. Я подозревала, что Маргарита предпочла бы более пышную и торжественную свадьбу, но для этого в казне попросту не было денег; так или иначе, а король довольно твердо заявил, что брак заключается только между женихом и невестой, а свидетель тому — один лишь Господь Бог.

Поистине ужасным было то, что духовник Генриха, епископ Айскау, проявив невероятную глупость и бестактность, перед бракосочетанием предупредил нашего в высшей степени серьезного молодого короля, что ему ни в коем случае не следует поддаваться зову плоти и посещать спальню супруги исключительно с целью произведения на свет наследников трона, а не похоти ради. И король, с раннего детства воспитанный почти одними мужчинами, страшно заботившимися о том, чтобы подольше сохранить его невинность, взял этот дурацкий совет на вооружение! В результате он, точно новообращенный монах, целую неделю даже не приближался к постели жены. А Маргарита, хоть и была еще очень молода, отнюдь не относилась к числу тех женщин, которые смиренно сносят любые выходки мужа, тем более подобное поведение. На следующее же утро после свадьбы она призвала меня к себе и, устроившись вместе со мной на уютном сиденье в оконном проеме, возбужденно прошептала:

— Я не нравлюсь ему. Как только все вышли из нашей спальни, он тут же встал с брачного ложа и полночи провел в молитвах, а потом осторожно, как мышка, прокрался в постель, лег рядом со мной и проспал до утра, почти не прикасаясь ко мне. Так что я осталась невинной, как и прежде. К чему же тогда была эта свадьба?

Я взяла ее за руки и постаралась успокоить:

— Ничего, все наладится. Вы должны быть терпеливы друг с другом.

— Но как же связующие мужа и жену супружеские узы, если брак не доведен до конца? — спросила она.

— Он доведет его до конца и совершит супружеский акт, ваша милость. А вам надо радоваться, что он не был груб, не проявил ни капли насилия.

— Да мужчина ли он? — оскорбленно прошипела она, явно не собираясь радоваться отсутствию насилия со стороны супруга.

— Ну конечно, мужчина. Он ваш муж и король, — заметила я. — Все будет. Полагаю, в течение недели он все сделает, как надо.

А про себя добавила: может, и сделает, если не случится какого-нибудь церковного праздника, если ему не нужно будет поститься, если он сможет исповедаться сразу же после совершения подобного «греха»… И упаси Боже, только не утром перед мессой, только не при дневном свете — он ведь так набожен!

— Но вы, ваша милость, когда он придет к вам, должны принять его без лишних слов и без жалоб.

Она тряхнула головой.

— Но я хочу, чтобы меня любили! Меня всегда все любили. Я хочу, чтобы и муж мой тоже меня любил. Любил страстно, как в балладе трубадура, как истинный рыцарь.

— Но он действительно любит вас и будет вас любить. Вот только… страсти в нем маловато.

Гнев отхлынул от ее сердца столь же быстро, как и нахлынул; она повернулась ко мне с озадаченным выражением лица.

— Но почему же он не возжелал меня в нашу первую брачную ночь?

Я пожала плечами:

— Ваша милость, наш король — человек, склонный к рефлексиям и очень религиозный. Он навестит вас, когда сочтет, что для этого настало подходящее время. И вы тогда должны быть к нему добры.

— Но кто же будет добр ко мне? — жалобно промолвила она.

Улыбнувшись, я ласково потрепала ее по щечке, словно она была моей младшей сестрой, а не моей королевой.

— Мы все будем добры к вам, — пообещала я. — И вы будете счастливы.

Лондон, лето 1445 года — лето 1448 года

Маргарите повезло, она была молода и красива и лондонцам понравилась сразу, так что они радостно приветствовали ее во время коронации. Надо сказать, она вызывала всеобщую любовь — я была не единственной, кто полюбил ее и старался оберегать от опасностей. Вокруг себя она собрала целую толпу людей, которые ее обожали. Меня же, свою главную подругу и конфидентку, она и вовсе никуда не отпускала. Она также очень привязалась к Алисе, жене Уильяма де ла Поля, и в первые годы своего замужества практически не расставалась с нами обеими, если не считать тех месяцев, которые я провела в Графтоне, родив еще двоих сыновей — Джона и Ричарда. Маленький Ричард появился на свет немного раньше срока и особенно нуждался в материнской нежности и заботе.

Впрочем, юная королева совершила и несколько весьма серьезных ошибок. Так, например, она настолько симпатизировала Уильяму де ла Полю, что в итоге настояла, чтобы именно он руководил королевским советом, и он — и без того уже человек весьма могущественный — благодаря ее расположению поднялся еще выше. Они оба выступали против дяди короля, герцога Хамфри Глостера, и сумели навлечь на него столько подозрений, что суд обвинил его в попытке предательски свергнуть родного племянника и захватить трон. Это настолько потрясло несчастного герцога, что он скончался еще до того, как его успели подвергнуть допросу. Мгновенно возник целый водоворот различных слухов и сплетен; многие утверждали, что «добрый герцог» не умер, а был жестоко убит, и не кем-нибудь, а Уильямом де ла Полем. Люди в открытую винили графа, тыкая в него пальцем. Потеряв последнего близкого родственника, молодой король стал искать поддержки у других советников; он также во всем советовался со своей молодой женой, и это было уж вовсе ни к чему — ведь Маргарита была совсем девчонкой, ничего толком об Англии не знала, да и, если честно, ни в чем на свете еще не разбиралась.

Вторым королевским фаворитом стал Эдмунд Бофор, герцог Сомерсет. У юной Маргариты просто голова шла кругом, когда этот безденежный, но весьма энергичный и франтоватый герцог называл ее милой кузиной и, здороваясь, целовал прямо в уста. Бофор был, пожалуй, самым красивым мужчиной при дворе; он всегда был великолепно одет — в бархат, щедро усеянный драгоценными каменьями, — и всегда верхом на прекрасном вороном жеребце. Но все утверждали, что за душой у него ни гроша, и он с ног до головы — от изысканных кожаных сапожек до роскошной темноволосой шевелюры — в долгах, а кредиторами его являются ростовщики Лондона и Антверпена. Несмотря на долги, Бофор неизменно приносил королеве Маргарите маленькие подарочки — разнообразные дешевые вещи, которые покупал прямо на рынке. Эти сюрпризы доставляли ей несказанную радость; однажды он, например, приколол ей на подол платья маленькую брошку, а другой раз придумал класть ей прямо в рот, точно младенцу, засахаренные фрукты. Он всегда с удовольствием разговаривал с ней по-французски, и в стенах английского дворца этот язык звучал как-то особенно неразборчиво и интимно. Он вполне мог сорвать цветок и воткнуть ей в волосы за ушком. Он постоянно ласково поддразнивал ее, словно она была хорошенькой служанкой, а не королевой. Он приводил с собой толпы музыкантов и танцоров, и при дворе всегда было весело, если там находился Эдмунд Бофор. Так что король с королевой приказали ему постоянно оставаться при них.

Возможно, было бы лучше, если бы они этого не сделали. Впрочем, красивый молодой герцог решил продемонстрировать свое честолюбие и попросил назначить его командующим английской армией в Нормандии; разумеется, он это назначение получил, словно в армии были не живые люди, а игрушечные солдатики, предназначенные ему для забавы. Молодой король и королева ни в чем не могли ему отказать. Собственно, всех своих фаворитов они буквально заваливали милостями — выгодными должностями, денежными подарками, — и двор стал похож на курятник, где царят сплетни, наветы и махровая зависть.

Все мы немало на этом поживились. Король с королевой были щедры на титулы и должности, легко раздаривали собственные земли, раздавали места при дворе, даром предоставляли отдельным лицам возможность торговать и брать взятки, одним росчерком пера выдавали лицензии на ввоз и вывоз товаров. Королевские земли, которые вроде бы должны были обеспечивать существование короля в течение всего срока его правления, он отдал на откуп в чьи-то алчные руки во время очередного своего приступа болезненного великодушия. Уильям де ла Поль возвысился так, как ему и во сне привидеться не могло: его сделали герцогом. Он стал первым человеком, снискавшим подобный титул, в жилах которого не было ни капли королевской крови. Эдмунд Бофор также получил герцогство. Это была какая-то ярмарка титулов и назначений. Король с королевой вбили себе в головы, что Эдмунд Бофор должен непременно иметь то состояние, которое соответствовало бы его титулу, — то есть примерно равное тому, что имел член королевской семьи герцог Ричард Йоркский,[40] славящийся своим богатством, а может, и больше. И молодые король с королевой заявили, что сделают все, что для этого потребуется.

Даже нас с Ричардом подхватил этот поток всевозможных благодеяний. Король с королевой подарили нам огромный дом в Лондоне, а вскоре мой муж пришел ко мне и, улыбаясь, спросил:

— Скажи, дорогая, какое имя, по-твоему, мне следовало бы выбрать?

— Выбрать имя? — удивилась я, но потом догадалась: — О, Ричард! Неужели король и тебя наградил титулом?

— Думаю, это скорее дело рук королевы, ведь она испытывает к тебе особое расположение, — заметил Ричард. — Но так или иначе, мне предстоит стать бароном. Меня возведут в ранг высшей знати за великие заслуги перед моей страной — или, по крайней мере, из-за того, что наша королева очень дружна с моей женой. Как тебе это нравится?

У меня перехватило дыхание.

— Ой, я так рада! Я так рада за тебя! И за наших детей! Мы теперь станем ужасно знатными. — Я неуверенно примолкла. — А разве король может просто так жаловать подобные титулы?

— Они оба считают, что это вполне возможно, и — что куда более опасно — делают это. Никогда еще молодые супруги, обладающие столь малым влиянием в мире и столь незначительными средствами, не раздавали так поспешно и власть, и деньги. И они ведь доведут своих придворных до полного безумия! Любой, кто симпатичен Маргарите, любой, кому доверяет король, может рассчитывать, что его буквально осыплют милостями; вот только из числа королевских фаворитов зачастую исключаются те, кто этих милостей действительно достоин. Герцог Ричард Йоркский, например, не получил даже места в парламенте. Говорят, его теперь и в королевском совете видеть не желают, хотя лучшего советника королю трудно было бы найти. Но король с королевой полностью игнорируют герцога Йоркского, а всяких бездарей восхваляют до небес. Вот и я стану бароном по той лишь причине, что ты — ближайшая подруга королевы.

— Погоди, муж мой, как же все-таки мы теперь будем называться? Ты станешь сэром Ричардом Вудвиллом, бароном?..

Он минутку помолчал и предложил:

— Может быть, бароном Графтоном?

— Барон Графтон, — отозвалась я, пробуя эти слова на вкус. Хоть я и прожила в Англии уже довольно долго, акцент у меня по-прежнему был заметный. — Пожалуй, мне это толком и не произнести.

— Тогда, возможно, ты предпочла бы имя, как-то связанное с твоей семьей? Может, даже одну из фамилий твоего рода? — спросил Ричард.

Минутку подумав, я осторожно промолвила:

— В общем-то, мне бы не хотелось лишний раз напоминать всем, что я дочь Люксембурга и француженка. Люди здесь французов не любят. Кстати, я всего лишь пару дней назад убеждала нашу королеву на людях говорить по-английски. А я, вдовствующая английская герцогиня, отныне стала вполне добропорядочной англичанкой, так что дай мне английское имя, и пусть наши дети носят его вместе с твоим английским титулом.

— Может быть, что-то связанное с водой? — вдруг осенило Ричарда. — В честь твоей прародительницы.

Я рассмеялась.

— Ну, нельзя же быть бароном Водой! Но как тебе барон Риверс?[41]

— Риверс… — Он покатал это слово во рту. — Отлично! Риверс. Хорошая и вполне английская фамилия, а заодно и дань твоему роду. Итак, я стану бароном Риверсом. А если Богу угодно, то в один прекрасный день стану и графом.

— Нет, правда? Неужели они когда-нибудь решат сделать тебя графом? Неужели смогут так много отдать?

— Ах, моя дорогая! Боюсь, они все королевство запросто раздадут. Бережливость нашим правителям совсем не свойственна, а в советниках у них одни мошенники.

Об опасениях моего мужа я упомянула с максимальной тактичностью, однако королева, упрямо тряхнув головой, ответила:

— Мы должны заботиться о том, чтобы наши друзья были довольны. Мы не можем править страной без Уильяма де ла Поля, он поистине великий человек. А у нашего дорогого Эдмунда Бофора такие долги! Разве мы можем ему не помочь?

— А что же герцог Ричард Йоркский? — напомнила я имя того, кто, безусловно, был достоин всяческих наград.

— Без Эдмунда Бофора мы не сохранили бы наши владения во Франции, — продолжала она, словно не замечая моих слов. — Это единственный человек, которому мы можем доверить охрану своих имений и возвращение законному хозяину тех земель, которыми мы владели прежде.

— Как, ваша милость?..

Я прямо-таки дар речи потеряла, услышав, что нам, оказывается, следует вернуть завоеванные нами земли французам. И Маргарита, зарумянившись, точно провинившееся дитя, поправилась:

— Я имела в виду земельные владения Англии. И Эдмунд Бофор — единственный человек, на которого мы можем полностью положиться.

— Мне кажется, ваша милость, что после смерти моего первого мужа, герцога Бедфорда, только Ричард Йоркский действительно способен удерживать наши владения во Франции, — возразила я.

Она лишь небрежно махнула рукой.

— Возможно, возможно, но я никому не доверяю, кроме Эдмунда Бофора и Уильяма де ла Поля. Сам король не способен ни принимать решения, ни руководить армией. Эти люди для меня все. Они заменили мне и отца, и… — она вдруг снова покраснела, — друга, а я так нуждаюсь в истинных друзьях. Они оба достойны высочайших почестей, и мы дадим им то, чего они заслуживают.

Вестминстерский дворец, Лондон, лето 1449 года

Мне сразу стало ясно: случилось что-то ужасное. Ричард вошел в наши покои мрачнее тучи. Стиснув мои руки, он произнес:

— Мужайся, Жакетта.

— Дети?

В первую очередь я всегда думала о детях, и рука моя невольно опустилась на живот, где уже зрела новая жизнь.

— Нет, слава Богу! Наследство милорда герцога. Земли в Нормандии.

Можно было не уточнять, я и так сразу догадалась.

— Что, все потеряны?

Муж поморщился.

— Почти все. Эдмунд Бофор предложил французам почти всю Нормандию, в том числе и Руан, в обмен на собственную безопасность в Кане.

— Руан, — тихо промолвила я.

Там был похоронен мой первый муж, герцог Джон Бедфорд. Там у меня был дом и земли.

— Это страшный удар для всех нас, — посетовал Ричард, — для всех тех, кто столько лет сражался за сохранение английских владений во Франции. Ведь на этих войнах, длившихся почти столетие, погибло великое множество людей, мои добрые товарищи, братья по оружию… — Он помолчал и добавил: — Нашему народу весьма трудно будет простить такую потерю.

Вестминстерский дворец, Лондон, весна 1450 года

Ричард был прав. Англичане не смогли этого простить. Парламент с гневом обрушился на Уильяма де ла Поля, и никакие новые титулы не смогли спасти его от народного гнева, когда наши фермеры, возделывавшие в Нормандии поля, и наши солдаты, воевавшие там, были вынуждены вернуться в Англию бездомными пораженцами. Бывшие воины горько жаловались на рыночных площадях и перекрестках, что их предали командиры, которые должны были стоять в одном ряду с ними и с оружием в руках защищать эти земли, как это делали они сами и их отцы и деды более ста лет.

На улицах Лондона торговцы окликали меня, когда я проезжала мимо, с вопросом: «Эх, что бы сказал на это наш лорд Джон? Как заклеймил бы этих предателей ваш супруг!» Но чем я могла их утешить? Я молчала. И, качая головой, полностью разделяла их чувства. За что же боролись и умирали простые англичане, если земли, честно завоеванные ими в бою, просто так отдали обратно — по тайному сговору, по настоянию королевы-француженки, по прихоти короля, который никогда не сражался за эти земли, не проливал за них кровь?

Во всех этих подлых деяниях люди винили Уильяма де ла Поля, поскольку любые речи, направленные против короля, считались предательством. Вызванный на заседание парламента, де ла Поль был обвинен в предательстве, вымогательстве и убийстве. А также в тайном намерении захватить трон и посадить на него своего малолетнего сына Джона, чтобы тот правил под опекой Маргариты Бофор,[42] которой, как он утверждал, должна по праву принадлежать английская корона.

— Что же будет? — обратилась я к королеве.

Она металась по своим покоям, и длинный шлейф ее платья шуршал и извивался, точно хвост разъяренной кошки.

— Я не позволю обрушить на него подобные обвинения! Они не смеют так его унижать! Собственно, король уже спас его, пообещав, что сам по справедливости рассудит это дело и выяснит, виновен ли его друг Уильям.

Я колебалась. В конце концов, Англия — не моя родина. Но мне действительно казалось невозможным, чтобы король подобным образом лез в дела парламента.

— Ваша милость, полагаю, королю не следует так поступать. Представителя высшей знати должны допрашивать пэры, и дело должно быть передано в палату лордов. Король не может в это вмешиваться.

— А я настаиваю! Никто из моих друзей не будет подвергнут публичному допросу! Это оскорбительно и для Уильяма, и для меня. Я потребовала, чтобы король защитил наших друзей. Кстати, он полностью со мной согласен. Уильям де ла Поль не будет отвечать на вопросы парламента. Его сегодня же ночью тайно доставят в мои покои.

— Ваша милость, в Англии так не делается. Вам не следует встречаться наедине ни с кем из мужчин. Тем более тайно.

— Вы тоже там будете, — заявила она. — Тогда никто ничего плохого о нас не скажет. Хотя, Господь свидетель, вокруг и так уже болтают всякие гадости. Но встретиться мы все же должны именно тайно. Парламент совсем обезумел от ревности, а теперь они и вовсе призывают казнить Уильяма. Как я буду без него править королевством? Это же просто немыслимо! Я должна с ним увидеться и решить, как нам действовать дальше.

— Но король…

— Король тоже без него не в состоянии распоряжаться страной. Наш король не в состоянии даже выбрать нужное русло государственной политики и твердо его придерживаться. Да вы и сами знаете, каков наш король. Мне надо, чтобы Уильям де ла Поль постоянно находился с ним рядом. Мой муж теряет всякую уверенность, если рядом нет Уильяма, который способен правильно направить его активность. Нет, Уильям де ла Поль должен быть при дворе, чтобы мы имели возможность пользоваться его мудрыми советами.

В полночь королева велела мне впустить Уильяма де ла Поля, ставшего ныне герцогом Саффолком, в маленькую дверь, соединявшую покои короля и королевы. Он стремительно влетел в комнату, успев, впрочем, пригнуть голову и не удариться о низкую каменную притолоку, а сразу за ним, к моему великому изумлению, неслышно вошел король вместе со своим пажом.

— Ваша милость… — прошептала я, склоняясь перед ним в глубоком реверансе.

Но король меня, по-моему, даже не заметил; его прямо-таки трясло от гнева.

— Меня вынуждают! Надо мной совершено насилие! — возмутился он, глядя на Маргариту. — Они смеют оскорблять меня! Они желают мною управлять! Уильям… скажи ей!

Королева тут же вопросительно посмотрела на де ла Поля, словно только он мог объяснить ей, что происходит.

— Лорды не соглашаются с решением короля, который желал бы сам допросить меня один на один, как того хотели и вы, — пояснил герцог. — Они требуют, чтобы меня допросили пэры, поскольку мне выдвинуто обвинение в предательстве. Члены парламента отрицают право короля судить самостоятельно. Меня обвиняют в предательстве наших интересов во Франции, хотя я, разумеется, делал лишь то, что вы приказывали мне. Кстати, условия мирного договора требовали возврата Мена и Анжу. Это явный вызов вам, ваша милость, королю и вам, а также и мне. Это прямое посягательство на королевский авторитет.

— Они никогда не будут вас допрашивать, — заявила Маргарита, — я вам в этом клянусь! Пусть отзывают свое обвинение.

— Ваша милость… — вмешалась я и тихонько потянула ее за рукав, — вы не можете этого обещать.

— Я считаю, что Уильям абсолютно невиновен, невиновен по всем пунктам! — сердито вскричал король. — Но парламент по-прежнему требует подвергнуть его допросу и соответствующим образом наказать. Они обязаны мне подчиняться! Их надо заставить слушаться моих приказаний!

— Что ж, если вы, Уильям, так им нужны, пусть придут сюда и попробуют вас арестовать! — пылко подхватила королева. — Пусть только попробуют сюда ворваться! Я сама встану в дверях, если они посмеют явиться за вами в мои личные покои. Пусть тогда попробуют отшвырнуть меня в сторону!

Я незаметно сжала ее руку, надеясь, что она опомнится, однако король смотрел на нее с искренним восхищением. Он был воодушевлен ее пламенными речами.

— Мы им покажем! Я — король, и я буду править так, как считаю нужным, вместе со своей женой и своим ближайшим советником Уильямом де ла Полем. Посмотрим, кто осмелится отказать мне в этом! В конце концов, я король или нет?

Из них троих только новоиспеченный герцог не шумел и не безумствовал.

— И все же сопротивляться парламенту мы не можем, — спокойно произнес он. — А если они действительно придут за мной? Если лорды решат применить силу? Вы правильно рассуждаете, ваша милость, но что, если им это безразлично? Вы ведь позволили каждому лондонскому лорду иметь свою собственную маленькую армию, не так ли? И теперь под началом у каждого из моих врагов несколько сотен вооруженных до зубов воинов. Что, если они пошлют за мной целое войско?

— Так, может, вам пока уехать во Францию? — очень тихо предложила я. — Или во Фландрию? У вас ведь там немало друзей. Пусть здесь все утихнет.

Король внезапно поднял голову и, сильно покраснев, сказал:

— Да, уезжайте прямо сейчас. Пока они еще только планируют следующий шаг. Уезжайте, Уильям. Они явятся за вами и обнаружат, что птичка-то улетела! Я дам вам денег.

— Мои драгоценности! — Королева повернулась ко мне. — Принесите мои драгоценности!

Повинуясь ей, я отправилась за драгоценностями и выбрала несколько самых мелких предметов: жемчужные маргаритки и несколько изумрудов среднего качества. Все это я сложила в мягкий кошелек и вернулась в полутемные покои королевы. Маргарита рыдала в объятиях герцога, а Генрих заботливо накинул ему на плечи свой плащ. Я заметила, как герцог сунул в карман весьма увесистый кошель с золотом, и с хмурым видом подала ему жемчуга королевы. Он взял их без единого слова благодарности.

— Я буду вам писать, — пообещал он королю и королеве. — Ведь я буду не так далеко от вас, всего лишь во Фландрии. И вернусь домой, как только имя мое вновь будет очищено от подозрений. Мы расстаемся ненадолго.

Он поцеловал Маргарите руку и набросил на голову капюшон плаща. Затем поклонился королю, кивнул мне и исчез за той же маленькой дверцей. На лестнице раздались его тихие шаги, затем еле слышный шорох приоткрывшейся входной двери, и первый советник короля растворился, как тать в ночи.

Король с королевой ликовали, точно дети, которым удалось провести строгого воспитателя. В ту ночь спать они вообще не ложились; они так и просидели у камина в ее покоях, переговариваясь шепотом и хихикая, — так они праздновали победу над парламентом собственной страны и восхваляли самих себя за то, что защитили человека, которого все называли предателем. На рассвете король отправился к мессе и распорядился прочесть благодарственную молитву за то, что опасность миновала. Пока он, преклонив колена, восхвалял милость Божию и восхищался собственной находчивостью, город Лондон проснулся и узнал ошеломительную новость: тот, кого обвиняли в потере Франции, в разрушении непрочного мира, в том, что он привез в нашу страну французскую принцессу-бесприданницу, и в том, что он щедро вознаграждал себя, беззастенчиво пользуясь королевской казной, — так вот, этот человек с помощью короля благополучно отправился в недолгую ссылку и, не ведая горя, беспечно плыл теперь во Фландрию с карманами полными золота, спрятав под шляпу подаренные королевой украшения и рассчитывая непременно вернуться, как только его голове ничего не будет грозить.

Королева не могла скрыть ни радости, ни презрения по отношению к тем, кто настаивал, что она сильно заблуждается. Она так не прислушалась ни к одному предостережению, которые выразили и мой муж, и многие другие люди, верно служившие королю. Хотя ей постоянно напоминали: вокруг шепчутся о том, что король позабыл о необходимости хранить верность своим лордам и коммонерам; вокруг считают, что друг предателя — и сам предатель, и осмеливаются даже рассуждать, как на самом деле следовало бы поступить с королем-предателем. Но Маргарита упрямо пребывала в приподнятом настроении; ее явно тешило то, с каким пренебрежением она и Генрих отнеслись к требованиям парламента. И ни один из моих многочисленных намеков не наводил ее на мысль, что нужно вести себя осторожнее и не показывать подданным своего торжества; ведь они, в конце концов, всего лишь хотят, чтобы король правильно руководил страной, а не отшвыривал ее от себя, точно избалованный ребенок игрушку.

Мне даже казалось, что теперь ничто не сможет омрачить радость молодой королевской четы. Известие о том, что Уильям де ла Поль бежал из Лондона, опасаясь народного гнева, и сперва рассчитывал какое-то время скрываться в своем поместье, но затем все же покинул страну, вызвало настоящую волну негодования. По всей Англии начались мятежи; люди восставали против тех, кто, по их мнению, давал королю и королеве дурные советы и был как-то связан с герцогом Саффолком. А однажды ко мне примчалась одна из фрейлин Маргариты и, едва дыша, сообщила, что я немедленно — немедленно! — должна идти к королеве, которая тяжко больна. Я не стала даже Ричарда искать и бегом бросилась в королевские покои, ураганом пронеслась мимо стражников в дверях, отшвырнула с дороги пажей, однако… несмотря на страшнейший беспорядок, самой королевы так нигде и не обнаружила.

— Где же она? — спросила я, и кто-то, указав на дверь в ее спальню, ответил:

— Только она запретила ее беспокоить.

— Почему? — уточнила я.

Фрейлины дружно помотали головами: они не знали.

— Она одна? — допытывалась я.

— Там еще герцогиня Саффолк, жена Уильяма де ла Поля.

Сердце у меня упало, стоило мне услышать это имя. Что же он еще натворил? Я тихо подошла к двери, постучалась и нажала на ручку. Дверь отворилась, и я шагнула внутрь.

И сразу же вспомнила: Господи, ей же всего двадцать лет! Она совсем еще молоденькая!

Маргарита и впрямь выглядела очень юной и просто крошечной в огромной королевской кровати. Она лежала, свернувшись клубком, словно ее ранили в живот, повернувшись спиной к комнате и лицом к стене. Алиса де ла Поль сидела в кресле у огня, закрыв лицо руками.

— C'est moi,[43] — прошептала я. — Что случилось?

Маленькая королева только головой помотала. Ее головной убор валялся на полу, волосы разметались по постели и совершенно спутались, плечи содрогались от безмолвных рыданий.

— Он мертв, — с трудом вымолвила она, словно всему миру пришел конец. — Мертв. Что мне теперь делать?

Я пошатнулась и вытянула вперед руку, боясь упасть.

— Боже мой, король?

Маргарита с яростью стала биться головой о подушку, выкрикивая:

— Нет! Нет!

— Ваш отец?

— Уильям, Уильям… Боже мой, Уильям!

Тогда я взглянула на Алису, вдову герцога.

— Мне очень жаль, миледи. Я искренне скорблю о вашей утрате.

Она молча кивнула.

— Но как это случилось? — спросила я.

Королева приподнялась на локте и через плечо посмотрела на меня. Ее волосы выглядели как спутанная золотистая грива, глаза покраснели. Ответ ее был краток:

— Его убили.

И я невольно обернулась на дверь, словно оттуда мог снова появиться убийца.

— Кто, ваша милость? Кто его убил?

— Не знаю. Возможно, этот мерзавец, герцог Йоркский. А может, кто-то еще из лордов. Любой из этих трусливых и злобных людишек, которые только и мечтают низвергнуть нас и уничтожить! Любой из тех, кто отрицает наше право распоряжаться страной так, как мы того желаем, и самостоятельно выбирать себе помощников и советчиков! Любой, кто способен тайком отправиться за границу и напасть на ничего не подозревающего невинного человека!

— Его настигли в море?

— Его перетащили на борт чужого корабля и там, прямо на палубе, отрубили голову, — с трудом произнесла она, давясь рыданиями. — Будь они прокляты! Пусть они вечно горят в аду, подлые трусы! Его тело они так и бросили в Дувре на берегу. Ах, Жакетта! — И Маргарита, точно слепая, протянула ко мне руки и, заливаясь слезами, прижалась ко мне. — Они надели его голову на пику! Точно голову предателя! Как мне вынести это? Как это вынести Алисе?

Я не осмеливалась даже посмотреть через плечо на вдову Уильяма де ла Поля, которая, впрочем, хранила полное молчание, пока королева так убивалась по своему фавориту.

— Так все же известно, кто это сделал? — снова осведомилась я.

У меня имелись серьезные опасения, что если кто-то осмелился напасть на любимейшего советника короля, то следующей жертвой может стать любой из нас. Но кто? Королева? А может, я сама?

Маргарита так сильно плакала, что даже говорить не могла, ее хрупкое тело содрогалось в моих объятиях. Потом она все же взяла себя в руки, встала, вытерла глаза и сказала:

— Я должна немедленно пойти к королю. Это известие, разумеется, разобьет ему сердце. Господи, как же мы будем обходиться без Уильяма? Кто сможет стать для нас столь же надежным советником?

Я молча покачала головой. Я не знала, как они будут обходиться без Уильяма де ла Поля. Да и чего можно было ожидать от этого мира, если знатного лорда, плывущего на своем собственном корабле, могут запросто взять в плен и тут же обезглавить ржавым мечом на палубе жалкого пиратского суденышка, качающегося на волнах? А голову несчастного надеть на пику, оставив его тело на берегу?

Графтон, Нортгемптоншир, лето 1450 года

С приходом летнего тепла король с королевой согласились отправиться на север. Они пояснили, что в жару хотели бы оказаться подальше от Лондона, поскольку в это время столицу часто охватывают эпидемии чумы, а заодно выразили желание совершить небольшое путешествие и повидаться «с добрыми жителями Лестершира». Но всем нам — во всяком случае, тем, кто жил во дворце, — было известно, что стража у ворот удвоена, и королевская чета стала прибегать к услугам дегустаторов, прежде чем положить в рот хотя бы кусочек пищи. Генрих и Маргарита боялись лондонцев; они боялись и жителей Кента; они боялись, тех, кто убил Уильяма де ла Поля, боялись, что их обвинят в потере Франции, в непрекращающемся потоке солдат-пораженцев и переселенцев, каждый день толпами прибывавших в английские порты. Денег в казне не было даже на то, чтобы заплатить поставщикам продовольствия; жителям Лондона королева не доверяла. Делая вид, что они на лето переселяются со всем двором в Лестершир, король с королевой на самом деле решили просто сбежать из Лондона и спрятаться в этом северном графстве.

Нам с Ричардом также позволили повидаться с нашими детьми и прожить в Графтоне все то время, пока двор пребывает в Лестершире. Мы сразу же оседлали коней и выехали из Лондона; нам более всего хотелось поскорее покинуть этот угрюмый город, полный скрытных людей, которые вечно о чем-то шептались на перекрестках. Ходили слухи, что король с королевой намерены жестоко отомстить мятежному графству Кент, на побережье которого было брошено обесчещенное тело Уильяма де ла Поля. Лорд Сай и его зять, обладатель могучих ручищ и шериф Кента, заявили, что вместе выследят виновных и предадут их казни, а также казнят и всех членов их семей; они пообещали очистить Кент «от этих мерзавцев», даже если придется превратить его в пустыню.

Покинув столицу и оказавшись наконец вдали от ее мрачных стен, мы с Ричардом скакали бок о бок, держась за руки, точно юные влюбленные, а наш маленький отряд охраны, специально чуть отстав от нас, ехал позади. Дороги были сухими и чистыми, поросшие травой обочины пестрели цветами, в зеленых изгородях распевали птицы, по деревенским прудам плавали утки с выводками утят, и всюду пышно цвели розы.

— А что, если нам никогда больше не возвращаться ко двору? — предложила я мужу. — Что, если стать просто сквайром Графтоном с супругой?

— С целым выводком детишек, — улыбнулся он.

— Да, у нас будет много-много детишек, — с энтузиазмом подхватила я. — Восьмерых мне мало, хотя девятый уже на подходе. Я надеюсь на круглую дюжину!

Он снова улыбнулся и сказал:

— И все-таки меня, скорее всего, опять призовут в армию. Даже если бы я был самым ничтожным и тихим сквайром Графтона, даже если бы я кормил самую большую семью в Англии, все равно нашелся бы тот, кто имел бы право приказать мне воевать.

— Но ведь после войны ты бы снова вернулся домой, — продолжила я эту мысль. — И мы стали бы жить за счет доходов с наших полей и ферм.

Муж вздохнул.

— Это было бы не такое уж богатое житье, миледи. Не такое, какого хотелось бы тебе. А твоим детям пришлось бы брать себе в жены и в мужья детей наших арендаторов, а уж их дети и вовсе бегали бы без присмотра. Желаешь получить в качестве внучка маленького крестьянина с неумытым лицом?

Я показала ему язык. Он прекрасно знал, как я дорожу нашими книгами и музыкальными инструментами, как решительно требую, чтобы все наши дети непременно учились читать и писать на трех языках, а также постепенно овладевали всеми придворными искусствами.

— Нет уж, мои дети должны занять в этом мире подобающее место!

— А ты честолюбива, — заметил Ричард.

— Ничего подобного! Не забывай, что я была первой дамой Франции, я занимала такое высокое положение, о каком любая женщина может только мечтать. И от всего этого с легкостью отказалась ради любви к тебе.

— Нет, милая, ты честолюбива и слишком гордишься своей семьей и своими детьми. И тебе очень приятно, что я стал бароном.

— Ах да! — смеясь, воскликнула я. — Бароном! Еще бы, любая захочет, чтобы ее муж стал бароном. По-моему, это не такое уж сильное проявление честолюбия. Это же просто… очень понятно.

— Ну да, и я тоже это понимаю, — миролюбиво согласился Ричард. — Но неужели ты бы действительно хотела всегда жить в сельском поместье и никогда не возвращаться ко двору?

Минутку я подумала, вспомнив нашего нервного короля и его юную королеву.

— Мы ведь не можем их бросить, да? Не можем? — с тоской спросила я.

Он покачал головой.

— Это наш долг. Мы призваны служить Дому Ланкастеров. И потом, я просто не представляю, как они будут без нас обходиться. Мне кажется, мы не сможем просто их оставить и удалиться к себе в Графтон. Что они тогда будут делать?

Мы прожили в Графтоне неделю. Это было самое лучшее время года: сады в бело-розовом яблоневом цвету, новорожденные телята, пасущиеся на лугу. Ягнят вместе с матерями уже отправили на верхние пастбища, и они бегали по траве, размахивая своими хвостиками, похожими на толстые шерстяные колбаски. Трава в лугах поднялась уже достаточно и колыхалась на ветру, готовая к косьбе; в полях набирала колос пшеница высотой по колено. Мои старшие дети — Элизабет, Льюис, Анна и Энтони — к тому времени уже жили в домах различных наших родственников, учась там манерам и умению вести себя в обществе, но все они, конечно, приехали домой, чтобы побыть с нами. Четверо младших — Мэри, Жакетта, Джон и Ричард — были вне себя от возбуждения, поскольку наконец-то вся наша большая семья собралась вместе, в том числе их старшие братья и сестры. Мэри, семилетняя, была признанным вожаком этого маленького отряда, а остальные ей преданно служили.

Я была несколько утомлена очередной беременностью. Когда начинало пригревать солнышко, я брала маленького четырехлетнего Дикона[44] на руки и, укачав его, ложилась вместе с ним и дремала в полуденном тепле. А когда малыш засыпал, я порой вытаскивала подаренные бабушкой карты и, переворачивая их одну за другой, рассматривала изображения. Я не перемешивала колоду и даже не пыталась гадать. Я просто изучала знакомые картинки и думала о том, что в будущем подарит мне судьба и мои обожаемые дети.

Днем мой муж выслушивал бесконечные жалобы селян: кто-то передвинул изгородь, кто-то позволил своей скотине беспрепятственно забраться на чужое поле и потравить пшеницу. Ричард был хозяином поместья, так что ему приходилось всем этим заниматься, обеспечивая соблюдение законов и справедливость на наших землях; он выяснял также, берут ли взятки наши соседи, и вместе с судом присяжных решал, какой в каждом конкретном случае вынести приговор. Кроме того, он частенько посещал дома местных джентри, напоминая им, что они должны будут в случае необходимости организовать отряд под его командованием; одновременно он пытался заверить их, что король Генрих вполне способен править страной, его суду и совету можно доверять, а наша казна в целости и сохранности и мы непременно удержим те земли, что у нас еще остались во Франции.

Я подолгу возилась в своей кладовой вместе со старшей дочерью Элизабет, моей преданной ученицей. Мы с ней заливали травы маслом или высушивали их, постоянно проверяя, хорошо ли они высохли, а потом превращали их в порошок и засыпали на хранение в различные закрытые сосуды. Все это я делала в соответствии с расположением звезд, тщательно сверяясь по всем этим вопросам с книгами милорда герцога. Время от времени я находила в доме книги, которых вроде бы раньше не замечала; в них объяснялось, например, как приготовить aqua vitae, «воду жизни», или как устранить нечистоту предмета, слегка омыв его дистиллированной водой. Эти книги приносила из библиотеки Элизабет. Но я, хорошо помня Элеонору Кобэм, томившуюся за холодными стенами Пилкасла, подобные книги у Элизабет всегда отнимала и убирала на самую высокую полку. Я никогда не выращивала и не сушила никаких иных трав, кроме тех, которые известны всякому, умеющему хорошо готовить. Впрочем, наступили такие времена, когда любые знания следовало скрывать как можно тщательнее.

У меня были надежды, что мы еще месяц по крайней мере сможем провести в Графтоне; я не очень хорошо переносила эту беременность, и мне, конечно же, хотелось все лето прожить в деревне. Пусть себе король с королевой продолжают путешествовать по северу, а нас оставят в покое, думала я. Мы с Ричардом иногда выезжали верхом и навещали кое-кого из соседей. И вот однажды мы уже на закате вернулись домой после такой поездки и увидели, что возле колодца нас поджидает королевский гонец. Заметив нас, он вскочил и передал Ричарду письмо, запечатанное печатью короля.

Ричард рывком раскрыл письмо, быстро пробежал его глазами и тут же сообщил:

— Я должен срочно уехать. Мне придется буквально на ходу собирать отряд.

— Что случилось? — спросила я, осторожно спешиваясь.

— В Кенте мятеж. Собственно, любой дурак мог это предсказать. Король требует, чтобы я немедленно мчался к нему и вместе с ним возглавил войско. Он хочет, чтобы именно я нес королевский штандарт.

— Король намерен возглавить войско? И он сам поведет его в Кент?

Я просто ушам своим не верила. Отец нашего короля действительно был замечательным полководцем и еще в ранней молодости проявил это свое качество. А вот нынешний король ни разу и доспехов-то не надевал, разве что во время турниров.

— Он был очень разгневан тем, что случилось с герцогом Саффолком, — напомнил мне муж, — упокой, Господи, его душу, и поклялся отомстить. А королева поклялась, что увидит убийц герцога мертвыми. Теперь эта возможность у них появилась.

— Ты уж будь осторожен. Тебе ведь придется ему советовать…

Взяв мужа за руку, я заглянула ему в лицо. Мы оба, не говоря ни слова, думали об одном и то же: на этот раз командовать армией будет молодой человек, никогда даже близко не видевший войны, никогда даже в отдаленной осаде не участвовавший.

— Ничего, я буду очень осторожен, — грустно усмехнулся мой муж. — И постараюсь, если смогу, конечно, и его избавить от всякой опасности. Кстати, король с королевой велели шерифу Кента превратить это графство в олений парк, изгнав оттуда всех — и взрослых, и детей; вот за это, боюсь, нам действительно придется ответить. В общем, мне надо торопиться: может, удастся каким-то способом привести их в чувства, взывая к их разуму, и убедить короля, что править государством можно, лишь гармонично учитывая и сочетая интересы разных сторон. Они ведь наживают себе врагов каждый раз, как только обращаются к парламенту. Королева ездит по улицам Лондона с таким видом, словно ей ненавистны даже его булыжные мостовые! И все же нам придется служить им, Жакетта. Нам придется им помогать, направлять их, чтобы они следовали тем курсом, который наиболее выгоден для них же. Нам надо каким-то образом возродить в душах людей любовь к этой королевской чете. Это наш долг. И наша главная задача. Именно этого и хотел бы от нас милорд Бедфорд.

В ту ночь я не выпускала Ричарда из объятий, а ранний холодный рассвет и вовсе наполнил мою душу тревогой.

— Значит, ты просто будешь нести королевский штандарт? Ты все время будешь рядом с королем? И вы не станете въезжать в Кент?

— Надеюсь, что в Кент никто въезжать не станет, — мрачно буркнул он.

Быстро позавтракав, он сразу пошел на конюшенный двор, и я потащилась следом, гонимая своими страхами.

— Но скажи: если король соберет значительный отряд и все-таки вздумает наказать жителей Кента, ты будешь вмешиваться?

— И, ворвавшись туда, поджигать тростниковые крыши? Заживо сжигать коров, принадлежащих беднякам? — насмешливо произнес он. — Я на такое уже насмотрелся во Франции, но никогда не думал, что это удачный способ завоевать чью-то преданность. Как считал герцог Бедфорд, единственный способ завоевать сердца людей — это обращаться с ними справедливо, по-человечески, и беречь их от опасностей. Такой же совет и я могу дать каждому, кто у меня его попросит. Но если скомандуют идти в бой именем короля, я буду вынужден подчиниться.

— Я примчусь к тебе сразу же, только дай мне знать, — заверила я; мой голос дрожал от тревожных предчувствий, хотя я и пыталась говорить спокойно.

— Приезжай, я буду с нетерпением тебя ждать, — промолвил он с внезапной теплотой, явно заметив, что я боюсь за него. — Но прежде всего ты должна позаботиться о себе и о ребенке, которого носишь. И не тревожься понапрасну: я всегда буду ждать тебя. Помнишь, я ведь обещал, что тебе никогда не придется напрасно искать меня и не находить.

Я привела дом в порядок и отдала слугам распоряжение подготовиться к моему отъезду. До меня долетали слухи, что король и королева вернулись в Лондон, и король, встав во главе войска, направился усмирять жителей Кента. Затем мне принесли письмо от Ричарда, написанное его собственной рукой:

«Любимая!

Прости, что тревожу тебя. Королева убедила короля, чтобы сам он в Кент ни в коем случае не входил, однако мне он приказал преследовать всех нарушителей закона, возглавив отряд королевской стражи. Ослушаться я не могу. Поверь, со мной все будет хорошо, и вскоре, как только это закончится, я приеду домой, к тебе.

Твой Ричард».

Сунув листок за вырез платья, поближе к сердцу, я пошла на конюшню и обратилась к слуге:

— Седлайте коней. И велите хорошенько подготовить к путешествию мою кобылу. Мы возвращаемся в Лондон.

Лондон, лето 1450 года

В течение всего обратного пути в Лондон у меня на душе просто кошки скребли — таким сильным было ощущение, что Ричард в опасности. Мне представлялось, что он сражается с превосходящими силами противника, что в густых лесах Кента для него устроены засады и ловушки, что там прячутся отряды вооруженных мятежников, которые непременно возьмут его в плен, как Уильяма де ла Поля, и ржавым мечом отрубят ему голову, даже не дав исповедаться…

В молчании выехали мы на лондонскую дорогу, но когда добрались уже до раскинувшихся вокруг столицы фруктовых садов и маленьких молочных ферм, капитан моей стражи вдруг отдал воинам команду сомкнуться и стал как-то особенно внимательно озираться по сторонам, словно нам что-то угрожало.

— В чем дело? — спросила я.

Он покачал головой:

— Не знаю, миледи. Что-то тут не так… — Он помолчал и пробормотал себе под нос: — Что-то уж больно тихо. Даже кур заперли в курятниках, хотя солнце еще не село, да и в домах все ставни закрыты. Нет, что-то тут явно нечисто!

Мне не нужно было повторять дважды. Что-то и правда было нечисто. Мой первый муж, герцог Бедфорд, часто повторял: «Если тебе кажется, будто что-то не так, значит, что-то действительно не так».

— Сомкните ряды, — посоветовала я. — Мы успеем въехать в столицу еще до того, как закроют ворота, и сразу направимся в наш лондонский дом. Прикажите людям быть настороже. Пусть тоже по сторонам посматривают. И давайте прибавим ходу.

Капитан жестом велел людям сомкнуться и перейти на легкий галоп. Мы поскакали к лондонским воротам, но стоило нам миновать Мургейт,[45] как на узких улочках послышался нарастающий гул: веселые крики людей, смех, пение труб и грохот барабанов.

Все это напоминало торжественную Майскую процессию; казалось, радость множества людей наконец-то сорвалась с поводка и выплеснулась на улицы; судя по шуму, там были тысячи лондонцев. Я взглянула на своих сопровождающих — они, особым образом развернув лошадей, ехали теперь совсем близко ко мне оборонительным квадратом.

— Сюда, — указал капитан стражи.

Мы свернули и помчались быстрой рысью по каким-то извилистым улочкам, пока не уткнулись в высокую стену, окружавшую наш лондонский дом. Вот только в гнездах по обе стороны ворот, где обычно ярко горели факелы, было пусто. И сами ворота, которым бы следовало быть либо крепко запертыми на ночь, либо гостеприимно распахнутыми, оказались наполовину отворены. Подъездная дорожка, вымощенная булыжником, была пуста; повсюду валялся какой-то мусор; парадная дверь дома была распахнута. И я прочла в глазах капитана Джорджа Катлера ту же тревогу, какая царила и в моей душе.

— Миледи… — неуверенно произнес он, — может, лучше мне первому войти туда и выяснить, что там творится? Там явно что-то не так, возможно…

Он не успел закончить фразу; какой-то человек, пьяный в дым, отнюдь не из числа моих слуг, вывалился, пошатываясь, из дверей дома и, шаркая ногами, проплелся мимо нас и исчез в темноте. Мы с Катлером снова обменялись взглядами. Я высвободила ноги из стремян и соскочила на землю. Швырнув поводья одному из стражников, я обратилась к Катлеру:

— Мы войдем туда вместе, капитан. Держите ваш меч наготове, и пусть двое ваших людей прикрывают нас с тыла.

Они последовали за мной, когда я двинулась по булыжной дорожке к моему лондонскому дому, которым я когда-то так гордилась и с таким наслаждением его обставляла. Одна из входных дверей была сорвана с петель, повсюду витал запах дыма. Когда я рывком отворила следующую дверь и шагнула через порог, то увидела, что по комнатам будто смерч прошел: унесено было все, что могло показаться грабителям хоть сколько-нибудь ценным. На стенах виднелись бледные прямоугольники — там раньше висели мои роскошные гобелены, купленные еще герцогом Бедфордом. Огромный деревянный буфет, вынести который, естественно, не получилось, лишился всей хранившейся в нем оловянной посуды, и его резные дверцы так и остались распахнутыми настежь. Я пересекла парадный зал. Все подносы, кувшины для вина, разнообразные бокалы и кубки исчезли, но, как ни странно, огромный прекрасный гобелен, украшавший стену за парадным столом, по-прежнему был на месте.

— Мои книги! — в ужасе воскликнула я.

Взбежав на возвышение, где стоял парадный стол, я нырнула в маленькую потайную дверку, за которой узкая лесенка вела на верхний этаж. Выбравшись на галерею, заваленную осколками драгоценных витражей, я остановилась и огляделась.

Они забрали бронзовые решетки с книжных полок, забрали бронзовые цепи, которыми книги прикреплялись к столам. Они унесли даже перья и чернильницы с чернилами. Но книги остались нетронутыми, книги уцелели! Они украли все, что было сделано из металла, но не тронули ничего, сделанного из бумаги. Я вытащила небольшой томик и прижала к щеке.

— Сделайте все, чтобы это сохранить, — велела я Катлеру. — Скажите вашим людям, чтобы снесли книги в подвал и хорошенько спрятали. И непременно поставьте стражу. Эти книги для меня гораздо ценнее, чем все бронзовые решетки и дорогие гобелены. Если нам удастся их спасти, я смогу открыто посмотреть в глаза своему покойному мужу в день Страшного суда. Это были его главные сокровища, и он доверил их мне.

Капитан кивнул и ответил:

— Мне очень жаль, что со всем остальным так получилось…

Он обвел рукой разоренный дом, где даже деревянные ступени лестниц были покрыты шрамами, слово от ударов меча. Кто-то буквально изрубил резной стержень винтовой лестницы — будто в отместку за то, что не удалось обезглавить меня. Расписные потолочные балки и потолок покрывала черная копоть. Кто-то явно пытался поджечь дом. Я содрогнулась, почувствовав вонь горелой штукатурки.

— Ничего, раз целы мои книги и мой муж, то все можно начать заново, — бодро заявила я. — Прошу вас, Катлер, соберите эти книги и хорошенько их спрячьте. И тот большой гобелен тоже снимите и спрячьте, и вообще все ценности, какие сумеете найти. Слава Богу, самые любимые и лучшие вещи мы взяли с собой в Графтон!

— Что же вы теперь будете делать? — спросил капитан. — Ваш супруг наверняка захочет, чтобы вы незамедлительно уехали в безопасное пристанище. И я, разумеется, ни на минуту вас не оставлю.

— Отправлюсь во дворец, — решила я. — В Вестминстер. Там мы с вами и встретимся.

— Возьмите с собой двух стражников, — посоветовал он. — А я постараюсь восстановить здесь порядок и безопасность и вскоре последую за вами. — Он поколебался и прибавил: — Я видел зрелища и похуже. Такое ощущение, словно они по чьей-то неведомой прихоти явились в дом и прихватили все ценное. Но это явно не было спланировано заранее. Вряд ли вам стоит бояться этих людей: их действия не были направлены против вас. Их просто довела до отчаяния нищета, а также страх, который внушают им лорды. Они не такие уж плохие, эти люди, просто они не могли больше терпеть.

Я оглядела почерневший от дыма зал, стены, где когда-то висели прекрасные гобелены, винтовую лестницу с изрезанным и сломанным центральным столбом.

— Нет, это все было сделано вполне сознательно, — медленно возразила я. — Они поступали именно так, как и хотели. Верно, они не стремились оскорбить именно меня, и это было направлено не против нас с Ричардом, а против всех богатых людей вообще, против лордов, против двора. Эти люди больше не считают, что их участь — ждать господской милости у ворот; они уверены, что способны не только выпрашивать милостыню, однако совсем не уверены, что именно мы вправе распоряжаться их жизнью. Когда я еще совсем молодой вышла замуж за герцога Бедфорда и поселилась в Париже, то сразу почувствовала, до чего нас ненавидит все население города. Да и все жители Франции вообще. И мы, и они прекрасно это понимали, но никому из них даже в голову не приходило, что можно снести ворота и двери нашего дома, ворваться туда и уничтожить наше имущество. Видно, теперь в Лондоне простой народ решил, что именно так и следует поступать, и больше не желает подчиняться своим хозяевам. Кто знает, до чего в скором времени дойдет?

Покинув дом, я увидела, что один из наших стражников уже держит мою лошадь наготове, а поблизости собралась небольшая толпа, и над ней витает недовольный ропот.

— Вы двое поедете со мной, — распорядилась я, — остальные пусть идут в дом и попытаются навести там хоть какой-то порядок.

Я щелкнула пальцами и, пока один из стражников помогал мне садиться в седло, наклонилась и еле слышно ему шепнула:

— Быстро в седло. И вперед.

Мы с ним мгновенно оказались вдали от дома — никто из собравшихся на улице и понять ничего не успел. Я не оборачивалась, но хорошо помню, что все то время, пока мы скакали во дворец, в ноздрях у меня стоял запах дыма, и я видела перед собой черный закопченный потолок нашего прекрасного парадного зала. Меня не покидало ужасное ощущение полного бессилия: ведь эти незнакомые люди вломились в мой дом, украли мое имущество да еще и вполне сознательно напакостили там.

Теперь мне уже хотелось поскорее оказаться среди прочих придворных за крепкими стенами Вестминстерского дворца, под защитой королевской стражи. Лондон больше не казался мне безопасным. Я чувствовала, что начинаю походить на королеву Маргариту, которой в Англии всегда было не по себе, даже в собственном дворце.

Свернув за угол, мы вдруг очутились в водовороте густой толпы; люди танцевали, смеялись, что-то радостно кричали, точно празднуя Майский день. Кто-то схватил мою лошадь за уздечку, и я крепче стиснула в руке хлыст, но женское лицо, поднятое ко мне, прямо-таки лучилось от счастья.

— Спокойно! — быстро бросила я стражнику, ехавшему рядом со мной, поскольку он уже готов был пришпорить коня и с мечом в руке за меня биться.

— Слава Богу, теперь у нас есть настоящий защитник! Он идет, наш герой! — Женщина, державшая мою лошадь, явно делилась со мной доброй новостью. — Идет и вскоре за нас заступится, храни его Господь! И тогда снова начнутся хорошие времена!

— Ура! — тут же раздался рядом рев полудюжины мужских глоток, и я невольно улыбнулась, хотя совершенно не понимала, что тут происходит.

— Добрая женщина, — произнесла я, — отпусти меня, мне нужно проехать, чтобы увидеться с мужем. Отпусти меня, пожалуйста.

Кто-то засмеялся и громко ответил:

— Никуда ты не поедешь, пока он не придет! Да там и проехать-то невозможно — улицы забиты людьми, как бочки сардинами. Ни проехать, ни пройти.

— А ты разве не хочешь на него посмотреть, госпожа моя? — спросила женщина. — Он сейчас проедет через мост.

— Давайте скорей! — крикнул еще кто-то. — Вы такого больше никогда не увидите! Нельзя пропустить самое великое событие в нашей жизни!

Я осмотрелась, ища глазами своих провожатых, однако ни тому, ни другому удержаться со мною рядом явно не удалось. Толпа увлекла их за собой, и теперь между нами было по крайней мере человек десять весельчаков. Я махнула стражникам рукой и велела:

— Ступайте куда хотите! Мне здесь ничто не грозит. Встретимся там, где условились.

Мне было ясно: сопротивляться толпе не имеет никакого смысла, и безопаснее всего к ней присоединиться. Один из моих слуг все же спрыгнул с коня и, расталкивая народ, двинулся ко мне.

— Эй, ты, потише! — недовольно проворчал кто-то. — Не толкайся! А что это на тебе за ливрея? Говори, кто твой господин?

— Уходите, — быстро шепнула ему я, — оставьте меня. Не стоит их дразнить. Встретимся позже. Вы знаете, где.

Мне было понятно, что это наиболее безопасный вариант, но бравому парню явно стоило немалых усилий подчиниться моему приказу и оставить меня без охраны.

— Видно, хозяин у него — человек богатый и знатный. Как раз таких нам и надо скинуть! — послышалось в толпе.

— Ты не из королевских? — дернул моего слугу за рукав кто-то еще. — Думаешь небось, что сам хорошо устроился, а на бедняков наплевать?

Мой бедный провожатый наконец взял себя в руки и с притворным весельем воскликнул:

— Да из каких там королевских! Я из самого обычного дома — куда вы, туда и я!

Я одобрительно ему кивнула, и толпа тут же разнесла нас в разные стороны. По-прежнему сидя на лошади, я будто плыла в этой людской реке. Какая-то женщина, фамильярно положив руку на шею моей Мерри, оперлась о ее круп, и я миролюбиво обратилась к незнакомке:

— Ну, и куда мы теперь?

— К мосту, конечно. Все движутся туда, чтобы видеть, как он поедет через мост! — возбужденно отозвалась она. — Вы вроде настоящая дама, но и вам не зазорно показаться в компании его друзей. За ним ведь пошли и джентри, и сквайры, и рыцари, и даже знатные лорды! Вот это настоящий мужчина! Настоящий правитель для нашего народа, для всех его сословий!

— А что он намерен сделать, когда прибудет сюда?

— А вы не знаете? Где же вы были все это время?

Улыбаясь, я покачала головой.

— В деревне. И все это так неожиданно для меня.

— Ну, тогда в столицу-то вы как раз вовремя вернулись! Это самый радостный для всех нас день. Наконец-то он за нас заступится! Наконец-то доложит королю, что нам такие налоги платить не под силу, что жирные лорды скоро всех нас попросту изничтожат. Давно бы нашему королю надо было плюнуть на свою французскую потаскушку и последовать тем добрым советам, которые дает ему наш добрый герцог.

— Наш добрый герцог? — повторила я. — А кого вы теперь называете «добрым герцогом»?

— Ричарда, герцога Йоркского, конечно! Уж он-то потребует, чтобы король лег наконец в постель со своей никчемной женой да заделал нам сына и наследника. А потом отобрал бы наши земли у французов и отослал от себя прочь тех мерзавцев, что лишь казну разворовывают, а сами ничего не делают. Только свой кошелек набивают да друг с другом дерутся. Уж он-то сумеет сделать молодого короля таким же великим, как и его покойный отец, наш предыдущий король, и мы снова заживем счастливо.

— Да может ли один человек сделать все это? — спросила я.

— Может! Он уже успел и армию собрать, и королевское войско разбить, — радостно сообщила она. — Они попытались устроить на него охоту в Семи Дубах, так он не только все их атаки отбил, но и сам нанес им сокрушительное поражение! Вот он какой, наш герой, наш защитник! А теперь он и столицу захватит.

Острая боль стиснула мне виски.

— Он разбил королевскую армию?

— Ну да, наголову разбил, — подтвердила женщина. — Половина, правда, сбежала, а половина на его сторону перешла. Он наш герой!

— А что же те лорды, что возглавляли королевское войско?

— Погибли! Все погибли!

«Ричард!» — подумала я, но не проронила ни слова. Разумеется, ни он, ни я не играли столь важной роли, чтобы специально на Ричарда устраивал засаду какой-то предводитель деревенских оборванцев, вооруженных вилами, но что, если мой муж действительно убит возле какого-то неведомого мне селения под названием Семь Дубов? Хотя я не сомневалась: если бы Ричард действительно был ранен или убит, я бы узнала об этом. Я бы услышала пение Мелюзины, почувствовала бы, как небесные сферы кружатся в своем печальном танце, оплакивая его. И он, человек, которого я страстно любила всю свою взрослую жизнь, — я ведь даже не предполагала раньше, что можно так сильно любить мужчину, — никак не мог сейчас лежать мертвым в какой-то придорожной канаве графства Кент! Иначе мне уже было бы об этом известно.

— Вам плохо, госпожа моя? — раздался голос той женщины. — Вы прямо-таки белей простыни.

— Кто командовал королевским войском? — осведомилась я, хоть и была уверена, что это Ричард.

Кого еще могли послать, кроме него? Кто был столь же опытен? На кого еще можно было положиться в трудную минуту? Кто был вернее и благороднее моего мужа? Нет, они могли выбрать только его, моего любимого!

— Ах, да разве ж я помню! — весело ответила женщина. — Только теперь-то он уж точно мертв. Да вы никак больны?

— Нет, нет, я здорова, — произнесла я помертвевшими губами; вряд ли я смогла бы прибавить что-то еще.

Несшая меня толпа вливалась в узкие улочки, и мне было совершенно ясно, что уж теперь-то я точно никуда отсюда не выберусь; даже если б я и смогла вывести лошадь на свободное место, я все равно дальше не двинулась бы. Страшные мысли терзали меня, и я едва способна была держать в руках поводья. Затем мы оказались почти у самого моста; здесь толпа стала еще теснее, и меня со всех сторон так толкали, что моя лошадка занервничала, начала прядать ушами, переступать с ноги на ногу, но вскоре даже и это ей стало трудно делать в такой толчее. О том, чтобы мне спешиться, и речи быть не могло. Впереди я заметила столичного мэра; он влез на мильный камень и, с трудом удерживаясь на нем, обращался к толпе, для равновесия опираясь рукой о широкое плечо городского стражника:

— Насколько я понял, все вы изъявили желание впустить в столицу капитана Мортимера и его людей?

— Да-а! — проревела толпа. — Открывайте ворота!

Я наблюдала, как один из олдерменов заспорил с мэром, и мэр жестом велел оттащить того в сторону. Стражники распахнули ворота, и мы увидели, что по ту сторону моста, на южном берегу реки, стоит и ждет маленькая армия со свернутыми флагами. Воины услышали ободряющий рев толпы, заметили открытые ворота и красное одеяние мэра, они развернули боевые знамена, построились и решительно двинулись по мосту. С верхних этажей домов им бросали цветы, размахивали разноцветными флажками и радостно гомонили: это был настоящий парад героев. Разводной мост с грохотом упал перед ними, и грохот этот прозвучал точно звон приветственных цимбал. Затем возглавлявший войско капитан снова вернулся к мосту и, взмахнув тяжелым мечом, перерубил канаты в знак того, что этот мост никогда уж больше не поднимут при его приближении. Все вокруг меня что-то громко и радостно выкрикивали, женщины визжали и посылали воинам воздушные поцелуи. Капитан Мортимер торжественно вышагивал впереди, держа под мышкой шлем; на сапогах у него поблескивали золоченые шпоры, а с плеч струился красивый бархатный плащ глубокого синего цвета; доспехи под плащом так и сияли. Перед ним шел его оруженосец, неся огромный тяжелый меч — казалось, это сам король вступает в пределы своего королевства.

А я вовсе не была уверена, что этот меч не принадлежал раньше моему Ричарду; я вовсе не была уверена, не надел ли этот человек шпоры моего мужа, испытанные в бесконечных боях и странствиях. Я даже глаза закрыла, ощущая, что на лбу под чепцом выступил холодный пот. Неужели Ричард мог погибнуть, а я так и не узнала об этом? Что, если, когда я доберусь до дворца, королева начнет меня утешать? Очередную придворную вдову вроде Алисы де ла Поль!

Лорд-мэр шагнул вперед и, склонив голову перед победителем, подал ему на алой подушке ключи от столицы. Со всех сторон к воротам города стекались толпы людей, лондонцы смешались с рядами солдат, а те приветствовали горожан, дружески хлопая их по спинам; горожане в одном строю с победителями шли через мост, махали девицам, улыбались и весело кричали — казалось, в город наконец-то явилась освободительная армия.

Народ рекой следовал за войском Мортимера. Клянусь, если бы он двинулся на Вестминстер во главе такой армии, то запросто мог бы уже сидеть на королевском мраморном троне:[46] в данный момент вся столица была в руках у этого человека. Но он держал путь на Кэндлвик-стрит, где гордо высится Лондонский камень,[47] то есть метил в самое сердце столицы. Мортимер ударил по камню мечом, и камень зазвенел, а толпа завыла от возбуждения.

— Теперь Мортимер — хозяин этого города! — провозгласил предводитель войска, стоя у коронационного камня и держа в одной руке щит, а в другой — меч, высоко поднятый над головой.

Толпа ответила ему восторженным гулом.

— Обедать! — объявил он.

И все, разом развернувшись, устремились к ратуше, где лорд-мэр уже велел накрыть для Мортимера и его офицеров обеденные столы. Слегка отстав от толпы, текущей следом за военными в надежде получить обрезки говядины и добраться до корзин со сломанными ломтями хлеба, я спрыгнула с лошади, взяла ее под уздцы и стала осторожно выбираться оттуда, надеясь улизнуть незамеченной.

Я долго брела по каким-то переулкам и в итоге поняла, что заблудилась. Взобравшись на чье-то крыльцо, я все же села в седло и свернула на восток, решив, что эта идущая под уклон улочка выведет меня к реке. В голове у меня крутилась сцена из прошлого о том, как когда-то юной девушкой я потерялась в лесу — меня тогда как раз везли в Англию, — и Ричард нашел меня. Я просто поверить не могла, что он и сейчас не отыщет меня. Казалось невероятным, что наше расставание окажется последним, что мне в последний раз следовало тогда обнять и поцеловать его. А теперь я не могла даже вспомнить, каковы были мои последние слова, обращенные к нему. Но по крайней мере я была уверена: мы расстались с любовью. Да, я не могла припомнить слов, которые мы говорили, и того, как мы выглядели, но я твердо знала, что попрощались мы с нежностью, потому что так было всегда. Мы всегда целовали друг друга перед сном, мы всегда целовали друг друга утром, перед завтраком. Ричард относился ко мне с любовью, даже когда ему было лучше вообще обо мне думать как о женщине — только как о своей госпоже, хозяйке дома. Даже когда я поймала его в ловушку, забеременев нашей старшей дочерью, и настояла на нашем тайном браке. В течение четырнадцати лет он был мне любовником и мужем, и теперь я страшно боялась, что потеряла его навсегда.

Отпустив поводья, я позволила лошади выбирать путь в лабиринте грязных улочек. Ей и самой было достаточно хорошо известно, где находятся конюшни Вестминстерского дворца, а мне было все равно. Когда я размышляла о том, что где-то в графстве Кент Ричард, возможно, валяется мертвым в канаве, мне хотелось и самой умереть. Лечь в ближайшую сточную канаву и умереть. Я приложила руку к животу и подумала о своем будущем ребенке — о той дочери, которая никогда не увидит отца. Но разве это возможно, чтобы я не смогла показать Ричарду его дочь?

Уже темнело, когда мы наконец очутились у одних из задних ворот огромного Вестминстерского дворца. Меня очень удивило, что у ворот никого нет. Скорее уж можно было предположить, что ворота будут крепко заперты, а возле них поставлена двойная стража. Впрочем, чего и ожидать от нашего беспечного молодого короля? А без моего мужа вряд ли кто-то позаботился бы о дополнительной охране ворот.

— Эй! — крикнула я, подъезжая ближе. — Эй, вы там! Открывайте ворота!

Молчание было мне ответом. Молчание там, где всегда течет река людей? Молчание там, где на любого может посыпаться град наглых выкриков стражи? Я вспомнила фразу Бедфорда: «Если тебе кажется, будто что-то не так, значит, что-то действительно не так».

— Да откройте же, ради Бога! — повторила я, вполне готовая в случае внезапного нападения пришпорить лошадь и мчаться прочь. — Открывайте! Я герцогиня Бедфорд!

В гигантской створке ворот вдруг приотворилась маленькая дверца, и оттуда испуганно выглянул какой-то парень, явно с конюшни.

— Герцогиня Бедфорд?

Тогда я сбросила с головы капюшон плаща, чтобы он мог узнать меня.

— Да, это я собственной персоной, — подтвердила я. — А где же все?

— Все бежали, — сообщил он. — Все, кроме меня. Я не мог бежать вместе со всеми только потому, что мой пес заболел и мне не хотелось его оставлять. Может, мне лучше с вами пойти?

— Куда же все бежали?

Он пожал плечами:

— Они бежали от капитана Мортимера и его армии. Некоторые собрались к нему присоединяться, а некоторые просто решили убраться подальше отсюда.

Я тряхнула головой. Я не в силах была этого понять.

— А где же король? И королева?

— Они тоже убежали, — сказал конюх.

— Боже милосердный! Куда?

— В Кенилуорт, — шепотом поведал он, — только мне велено хранить это в секрете.

Мое сердце от волнения готово было выпрыгнуть из груди; я вцепилась ледяными пальцами в гриву Мерри.

— Как это — бежали? Они что же, оставили столицу?

— Они послали войско в Кент, чтобы изловить этого Мортимера, а тот взял да и пошел против них. И здорово их побил: погибли все королевские полководцы, и почти вся армия бежала обратно в Лондон, если не считать тех, кто переметнулся к Мортимеру. Если честно, так половина королевского войска к нему присоединилась. Нет, надо было мне все-таки еще тогда уходить!

— А кого из полководцев убили? — осторожно осведомилась я, очень стараясь, чтобы голос мой звучал ровно.

Он пожал плечами.

— Да я не знаю… По-моему, всех королевских лордов: лорда Нортумберленда, барона Риверса…

— И все они действительно погибли?

— Во всяком случае, назад никто не вернулся.

— А король?

— Куда нашему королю в войне участвовать! — с презрением обронил конюх. — Он, правда, выехал со своим боевым штандартом на поле боя, но в самом сражении участия не принимал. Да еще и половину войска при себе держал, а остальных во главе с лордами отправил сражаться. А когда те, что сумели в живых остаться, назад прибежали и доложили, что битва проиграна, король с королевой сразу убрались в Кенилуорт, и с ними Эдмунд Бофор, герцог Сомерсет. А лорд Скейлз тут же поскакал в Тауэр.

— Так Скейлз теперь в Тауэре? Он достаточно хорошо там закрепился?

Конюх пожал плечами и проныл:

— Да не знаю я. А со мной-то что теперь будет?

Я посмотрела на него; наверное, и мое лицо было не менее унылым.

— Вот уж понятия не имею, — ответила я. — Ты уж постарайся как-нибудь сам о себе позаботиться.

И, развернув лошадь, я устремилась прочь: оставаться в Вестминстере было явно небезопасно. «Хорошо бы до наступления темноты добраться до Тауэра», — подумала я. Моя лошадка держалась бодро, но мы с ней обе страшно устали. К тому же я была голодна, а почти на каждом углу горели костры, и люди жарили мясо, пили эль и громко клялись друг другу, что теперь-то уж хорошие времена не за горами. Нынче советы королю будет давать Мортимер, так что больше не будет повышения налогов, бедняков перестанут обманывать. А всех плохих советников Мортимер, разумеется, прогонит. Многие приглашали меня к ним присоединиться, однако стоило мне отрицательно покачать головой, как вслед мне сыпалась брань. А один раз, уже под конец пути, мне даже пришлось бросить этим людям монету и пожелать всего наилучшего. И дальше я уже ехала, низко надвинув на лицо капюшон плаща и пригнувшись к шее лошади — в общем, кралась по улицам собственного города, как тать в ночи.

Наконец я увидела ворота Тауэра и множество часовых на стенах. Едва я подъехала ближе, как они закричали:

— Стой! Кто идет? Эй ты, стой, где стоишь!

— Я — герцогиня Бедфорд! — крикнула я, открывая лицо. — Впустите меня.

— Господи, миледи, ваш муж, барон Риверс, весь вечер вас искал! — воскликнул молодой стражник, впуская меня внутрь. Взяв лошадь под уздцы, он помог мне спешиться и сказал: — Ваши люди сюда приехали и повинились, что потеряли вас в толпе. Вот барон и опасался, что чернь взяла вас в плен. Он пообещал всех повесить за измену, если у вас хоть один волосок с головы упадет. Он так их ругал! Я даже слов таких никогда не слышал.

— Мой муж? — переспросила я, и надежда вспыхнула в моей душе с такой силой, что у меня закружилась голова. — Значит, мой муж искал меня?

— Как сумасшедший…

Он умолк, обернулся и прислушался, и мы оба услыхали громкий стук копыт по мостовой. Стражник сразу провозгласил:

— Конная атака! Скорей заприте ворота!

И мы с ним едва успели вбежать внутрь, как тяжелые ворота со скрипом закрылись. И вдруг за воротами раздался знакомый голос:

— Это я, Риверс! Откройте!

Створки ворот тут же снова распахнулись, и в них, как ураган, влетел Ричард с маленьким отрядом сопровождения. Увидев меня, он птицей слетел с коня, схватил меня в объятия и стал целовать так, словно мы опять были обычным сквайром и его славной женушкой. Ричард ни за что не хотел меня отпускать и, задыхаясь, говорил:

— Боже мой! Ведь я весь Лондон объехал, надеясь тебя найти! Я так боялся, что они захватили тебя в плен! Катлер, стороживший наш дом, сообщил мне, что ты направилась в Вестминстер, но парнишка там и вовсе ничего не сумел толком объяснить.

Я покачала головой; я и смеялась, и плакала; слезы так и текли у меня по щекам, но я была счастлива.

— Со мной все в порядке, все хорошо! Я застряла в толпе, и мою охрану попросту унесло от меня потоком людей. Господи, Ричард, я ведь думала, что ты мертв! Я думала, что тебя убили в Кенте во время того ужасного столкновения с мятежниками!

— Как видишь, я цел и невредим. А вот бедный Стаффорд погиб, и его брат тоже. А ты-то как себя чувствуешь? Как ты сюда доехала?

— Выбралась из той толпы, что сперва чуть не поглотила меня. Я была свидетельницей, как он входил в Лондон.

— Джек Кейд?

— Разве его так зовут? Да нет, того капитана зовут Джон Мортимер!

— Его имя Джек Кейд, но он представляется Джоном Мортимером Избавителем и разными подобными именами. Имя Джона Мортимера обеспечило ему поддержку сторонников Ричарда Йорка, ведь Мортимеры — его близкие родственники. Кейд просто позаимствовал это имя. Или, что еще хуже, сам герцог мог ему одолжить его. Так или иначе, это сулит новые несчастья. Где ты видела его?

— Сначала он торжественно проехал по мосту, потом ему вручили ключи от города.

— Вручили ключи? — ошеломленно отозвался мой муж.

— Да, и народ приветствовал его как героя — и простые люди, и лорд-мэр, и олдермены. И одет он был как благородный господин, а держался так, словно уже готов править королевством.

Ричард присвистнул.

— Боже, храни нашего короля! Тебе придется все это рассказать лорду Скейлзу, он командует Тауэром.

Муж подхватил меня под локоть и повел к Белой башне.[48]

— Ты не устала, любимая? — спросил он на ходу.

— Немного.

— Ты действительно хорошо себя чувствуешь? А ребенок как?

— По-моему, все нормально. Да, все нормально.

— Ты испугалась?

— Немножко. Любимый мой, я ведь боялась, что ты умер.

— Я не мог умереть — только не я!

И все-таки я задала этот вопрос:

— Ты видел наш дом?

— Ничего страшного. Мы все там исправим, как только закончится эта заваруха.

Я быстро на него взглянула.

— Но они так легко вошли туда! Просто открыли двери и забрали все, что пожелали. Такое трудно исправить.

Он кивнул.

— Понимаю, что ты имеешь в виду, однако мы непременно все исправим. А теперь давай поскорее разыщем Скейлза, и потом я сразу принесу тебе вина и мяса. Скейлзу необходимо знать, где сегодня может оказаться Кейд.

— По-моему, он сегодня обедает у лорд-мэра.

Мой муж даже остановился, совершенно ошеломленный.

— Человек, который привел из Кента целое войско и разгромил королевскую армию, только что получил ключи от Лондона и теперь обедает со столичным мэром?

— Ну да, — подтвердила я, — и люди приветствовали его так, словно он освобождает их от тирана. Лорд-мэр, и все олдермены тоже. Все они так радовались, когда он, как герой, въезжал в столицу.

Ричард нахмурился.

— Ты только не забудь все это сообщить Скейлзу.

Лорд Скейлз пребывал в состоянии плохо скрываемого ужаса. Воспользовавшись домом констебля Тауэра, он выставил двойную стражу у передней и задней дверей, а также у всех окон и явно опасался, что король бросил и его, и свою столицу на растерзание мятежникам из Кента. Он не слишком доверял даже своим подчиненным: может, они и служат в королевской страже, может, и состоят на жалованье у короля, но кто знает, не из Кента ли они родом, нет ли у них где-нибудь в Дувре родственников, едва сводящих концы с концами? По крайней мере половина гвардейцев и вовсе были родом из Нормандии[49] и, безусловно, чувствовали себя преданными; с какой стати они должны защищать нас, тех, кто лишил их дома? Когда я поведала Скейлзу, что Кейда на мосту приветствовали как героя, лорд заявил, что я, должно быть, ошиблась, и вскричал:

— Он не герой, а законченный негодяй и мерзавец!

— Но в свите у него было немало благородных господ, — заметила я. — Это несомненно. Я смогла оценить, какие отличные у них кони и дорогие седла. Да и сам Кейд держался так, словно привык командовать людьми. И, кстати, из всех олдерменов нашей столицы его не приветствовал только один…

— Он проходимец! — рявкнул Скейлз.

Я удивленно подняла бровь и посмотрела на Ричарда. Тот пожал плечами, словно говоря, что я сделала все, что могла, давая командующему Тауэром, явно утратившему самообладание, возможность представить, каков в действительности его враг, но если уж лорд Скейлз настолько испуган, что даже слышать о нем не желает, то с этим я уж точно ничего не могу поделать.

— Я провожу супругу в жилые помещения и постараюсь раздобыть ей что-нибудь поесть, — обратился он к лорду Скейлзу. — А затем вернусь к вам, и мы попытаемся составить план возможной атаки. Пожалуй, прямо сегодня ночью. Когда они хорошенько выпьют и славно закусят у лорд-мэра за обедом. А может, лучше напасть на них прямо в разгар пиршества? Когда они вовсю будут праздновать победу? Или же когда они двинутся назад, к Саутуарку? Тогда можно перехватить их на узких улочках перед мостом.

— Только не сегодня! Нет, не сегодня! — быстро возразил Скейлз. — Кроме того, я ожидаю от короля подкрепление. Он должен прислать людей из Центральных графств.

— Оттуда им несколько дней сюда добираться. Если они вообще придут нам на помощь, — заметил мой муж. — И, по-моему, лучше всего было бы напасть на Кейда прямо сейчас, пока он этого никак не ожидает, пока его люди пьяны в стельку.

— Не сегодня! — нервно повторил Скейлз. — Это вам не французы, Риверс. И наш с вами французский опыт тут не поможет. Эти предатели-крестьяне воюют без всяких правил, на темных улицах, исподтишка. Нет, нам нужно затаиться, собрать достаточно сил и уж тогда нанести им сокрушительный удар. Я отправлю еще одно письмо королю и попрошу его указаний.

Мой муж явно снова хотел поспорить, но потом, судя по всему, передумал. Накинув мне на плечи свой теплый плащ, он повел меня в свои апартаменты, как обычно расположенные рядом с королевскими покоями. Но сейчас, даже в этих хорошо знакомых комнатах, я чувствовала себя как-то странно: король с королевой находились не здесь, в Тауэре, а где-то далеко; мост был поднят; решетки у ворот опущены; а нас самих осаждало войско, состоявшее из наших же соотечественников.

— Черт бы все это побрал! — коротко выругался мой муж и, щелкнув пальцами, отпустил слугу, поставившего на стол поднос с едой. — Черт бы все это побрал! И ведь каждый из тех людей, чья прямая обязанность гасить беспорядки в городе, либо лицемер, либо трус! Поешь, дорогая, и ложись отдыхать; а я приду, как только выставлю постовых. В голове не укладывается: неужели теперь мы должны сидеть в осажденном мятежниками Тауэре? Воевать с англичанами на территории Англии, в ее столице? Кто бы мог подумать!

Но нам действительно пришлось сидеть в осажденном Тауэре и воевать со своими соотечественниками на улицах английской столицы. Каждый день мой муж посылал слуг, зачастую даже просто кухарок, на рынок и к городским воротам — собирать сплетни и слухи. Вернувшись, они докладывали, что армия Кейда расположилась на южном берегу реки и в нее с каждым днем вливается все больше людей. Это было как раз то, чего Ричард опасался больше всего: восстание могло приобрести слишком большой размах, если к жителям Кента присоединятся еще и жители Гемпшира и Сассекса.

— А как же наш дом? — с тревогой спрашивала я, волнуясь за своих малолетних детей. — Может, мне лучше вернуться туда, к нашим малышам?

— На дорогах небезопасно, — качал головой Ричард, хмурясь от беспокойства. — Как только я хоть немного пойму, что там происходит в действительности, я сразу же отправлю тебя домой с отрядом охраны. Но мне неизвестно даже, не угрожает ли что-нибудь королю, находящемуся в Кенилуорте. Мы посылали туда гонцов, однако ответа так и не получили. Если Кенилуорт осажден…

Муж не договорил.

Порой начинало казаться, что наступил конец света. Если уж простой народ поднялся против своего короля, если уж простолюдины отнимают у нас оружие и вооружаются, если ими командует человек, воспитанный и обученный в Англии, который, как и все мы, тяжело переживал наши потери во Франции, тогда нет никакой надежды, что наш мир когда-нибудь станет прежним. Только король-герой, король, пользующийся любовью всего народа, сумел бы спасти нас — но, увы, наш король Генрих способен был лишь прятаться в Кенилуорте, отложив в сторону свои прекрасные доспехи, которые и надевал-то один-единственный раз для парадного выезда.

Из армии повстанцев нам доставили письмо с требованием выслать им для допроса лорда Сея, пэра Кента.

— Мы не можем его выдать, — заметил мой муж, обращаясь к командующему крепостью лорду Скейлзу. — Они же убьют его.

— Он находится в Тауэре по обвинению в предательстве, — довольно разумно возразил ему лорд Скейлз. — После допроса, вполне вероятно, его сочли бы виновным и, так или иначе, все равно казнили бы.

— Король отправил его в Тауэр, чтобы спасти от опасности, а вовсе не желая обвинять в предательстве, и вам, милорд, это известно не хуже меня, — заявил Ричард. — Король наверняка освободил бы его. Вы же знаете, что король простил бы ему любые прегрешения.

— И все же я передам его повстанцам. А если он действительно не виновен в том, о чем они говорят, пусть сам так им и скажет, — решил лорд Скейлз.

Мой муж чертыхнулся себе под нос, а затем произнес ясно и четко:

— Милорд, лорд Сей будет убит, если мы выдадим его мятежникам, виновен он или нет. И с вашей стороны это не освобождение из-под стражи, а выталкивание человека из безопасного убежища навстречу верной смерти. Если данный случай для вас ничего не значит, то я хотел бы спросить: как вы поступите, если мятежники потребуют, чтобы вы выслали им меня? И как, с вашей точки зрения, должны будем поступить мы, если они потребуют выслать вас?

Лорд Скейлз в бешенстве вскочил.

— Но ведь это не я пообещал превратить графство Кент в олений парк! И это не мои слова, что виселица для этих людей слишком хороша и их следует просто столкнуть в море!

— Вы — советник короля, как и все мы. Они могут назвать любого из нас и потребовать выдачи. Неужели мы будем подчиняться приказам собственных слуг? Неужели теперь они стали нашими хозяевами?

Выйдя из-за огромного стола, сделанного из темного дерева, лорд Скейлз осторожно приблизился к окну-бойнице, откуда хорошо просматривался город.

— Вудвилл, мой старый дружище! Я понимаю: ты прав. Но если они атакуют нас всей силой своего войска, то нам не справиться с ними; тогда они, скорее всего, возьмут Тауэр, и все мы окажемся в их власти. В том числе, кстати, и твоя жена.

— Крепость еще вполне можно удержать, — ответил Ричард.

— У них в Саутуарке уже огромная армия, и каждый день в ее ряды вливаются новобранцы из Эссекса. Они уже образовали отдельный лагерь, их там тысячи. Неизвестно, сколь сильны они могут стать. Ведь к новобранцам из Эссекса вполне могут прибавиться и новобранцы из Хартфорда и Ноттингема. Что, если им удастся поднять против нас всю страну?

— В таком случае лучше прямо сейчас нанести удар, прежде чем они станут еще сильнее.

— А что, если король уже в их руках, а мы до сих пор не знаем об этом?

— Если это так, то нам тем более придется сразиться с ними.

— Но с другой стороны, если мы вступим с ними в переговоры, пообещаем им прощение, допустим, что все их жалобы будут рассмотрены и удовлетворены, то они, конечно же, вернутся на свои жалкие поля и спешно начнут заготавливать сено.

— Если мы простим их, они навсегда усвоят: в любой момент можно снова взять в руки оружие и выступить даже против самого английского короля, — возразил мой муж. — И мы, преподав им такой урок, однажды очень сильно пожалеем об этом.

— Я не могу рисковать безопасностью Тауэра, — твердо заявил лорд Скейлз, подводя черту под этим спором. — Атаковать сейчас мы не может и должны готовиться к обороне. И в самом худшем случае выдача лорда Сея поможет нам выиграть время.

Воцарилось молчание. Мой муж переваривал намерение Скейлза послать одного из пэров Англии на растерзание черни, жаждущей его смерти.

— Вы командующий, — наконец сухо произнес Ричард. — Я ваш подчиненный. Но я бы все же советовал оказать им решительное сопротивление.

В тот же полдень лорд Сей был отослан в ратушу, где собрались на суд те олдермены, у которых хватило на это духу, а также мятежники, страстно желавшие заполучить долгожданную жертву. Они убедили лорда подписать признание, отыскали для него священника, дабы он мог исповедаться, и отвели на площадь для свершения казни. Его зять, шериф Кента Уильям Краумер, полагая, что ему здорово повезло, вышел на каменное крыльцо тюрьмы «Флит»[50] с веселым лицом, думая, что за ним явились его освободители, но вскоре обнаружил, что за воротами его ожидает всего лишь виселица. Краумера даже допрашивать не стали — попросту повесили, и все.

— Прости их, Господи, — вымолвил мой муж.

Мы вместе с ним стояли на стене Тауэра за высоким парапетом и смотрели вниз, где по узким улочкам, извиваясь, текла рекой танцующая, поющая, орущая толпа. Ричард все пытался заслонить меня своим широким плечом, но я просунула голову у него под рукой и все же сумела разглядеть то, что несли во главе этой процессии — это была голова лорда Сея, насаженная на пику и мерно раскачивавшаяся в такт движению толпы. Чуть дальше на второй пике несли голову Уильяма Краумера, шерифа, пообещавшего превратить графство Кент в пустыню. Толпа подошла совсем близко к воротам Тауэра и остановилась; люди выкрикивали что-то крайне презрительное, а потом начали танцевать; и две мертвых головы на пиках тоже как бы танцевали с ними вместе; а люди, что несли пики, нарочно дергали их и раскачивали, заставляя покойников непристойно соприкасаться ртами, будто в поцелуе. «Смотрите, они целуются! Целуются! — завывала толпа; народ улюлюкал и ревел от смеха, наслаждаясь этим жутким представлением. — Позовите лорда Скейлза! — требовали внизу. — Пусть и он тоже с ними поцелуется!»

Ричард оттащил меня от стены подальше, в тень, и я, еле держась на ногах, тихо сказала:

— Боже мой, это ведь конец, да? Это конец той Англии, которую мы знали? Конец всему?

Следующим вечером за обедом я заметила, что Ричард, низко склонившись над тарелкой, непрерывно, почти без передышки ест, однако вина совсем не пьет. В течение трапезы его слуги то и дело подходили к нему и что-то кратко докладывали на ухо. После обеда здесь и так никогда не бывало ни танцев, ни пения, даже в карты никто не играл, но в тот вечер все как-то особенно притихли, словно в тревоге чего-то ждали. Остатки королевского двора, прячась в осажденной крепости, собирались отдельными группками и шепотом, испуганно обменивались сплетнями и слухами. Вскоре после обеда Ричард поднялся на возвышение у королевского трона и громко объявил:

— Милорды и джентльмены, мне сообщили, что довольно многие лондонские дворяне и купцы выражают недовольство Кейдом и его людьми, которые то и дело устраивают в городе вооруженные стычки и погромы. Горожане устали от этого; кроме того, дела в столице идут все хуже и хуже, и никто уже не может гарантировать безопасность жилищам и имуществу. Да и сам Кейд ныне не способен справиться со своими людьми, и те занимаются грабежами по всему городу. Лондонцы передали мне, что решительно хотят избавиться от присутствия в столице этой бандитской армии. Они хотят прямо сегодня же вечером заставить их вернуться в Саутуарк, и я пообещал, что мы поддержим их; мы вместе с ними прогоним распоясавшихся мятежников, а затем поднимем мост и закроем ворота. И больше они не войдут в Лондон!

Собравшиеся ответили ему одобрительным гулом, но он поднял руку, призывая их к молчанию, и продолжил:

— Командовать будет лорд Скейлз. Соберемся во дворе, когда часы пробьют девять, оружие будет роздано прямо сейчас. Я рассчитываю, что все дееспособные мужчины с оружием в руках последуют за мной.

Он спустился с возвышения, и мужчины тут же окружили его. Я, стоя неподалеку, слышала, как он разъясняет им подробности своего плана, как посылает людей за оружием. Я ждала, когда же наконец он повернется и посмотрит на меня.

— Небольшую группу закрепим на главной башне Тауэра, — говорил Ричард. — Но вполне достаточную, чтобы в случае чего удержать башню. Король послал нам из Центральных графств подкрепление, это войско прибудет завтра или послезавтра. Тем, кто останется в Тауэре, до моего возвращения не должно ничто угрожать.

И тут он наконец-то взглянул в мою сторону. Заметив в моих глазах множество невысказанных вопросов, он подошел ко мне со словами:

— Если же я не вернусь, ты, дорогая, незамедлительно надевай самую простую одежду и пешком выбирайся из крепости, а затем и из города. Катлер или кто-то еще из наших людей непременно будет тебя сопровождать. Как только вы окажетесь за пределами столицы, вы сможете купить или взять в аренду лошадей и поскорей добраться до дому. А уж дальше я, разумеется, ничего предугадать не могу. Но если ты благополучно доедешь до дома, то какое-то время вы с детьми сможете прожить просто за счет ренты; зато будете в безопасности, пока здесь все не успокоится. Ничего, наши арендаторы тебя не оставят, Жакетта. Прости, но я никогда не думал, что дойдет до этого. Не думал, когда увозил тебя из Франции, что в Англии ты будешь под угрозой.

— По-твоему, если мятежники захватят Лондон, опасно будет повсюду? — спросила я. — Если вы не сможете изгнать их из столицы, так они со временем и всю Англию захватят, да?

— Не знаю, чем это кончится, — честно ответил Ричард. — Что это за король, который бросил Лондон на разграбление банды крестьян под предводительством какого-то капитана-самозванца на половинном жалованье? И теперь эти бедняки заявляют, что столица принадлежит именно им! Нет, я даже не представляю, чего еще тут можно ожидать.

— Ты, главное, вернись ко мне, — с трудом вымолвила я.

— Именно это я и собираюсь сделать, — решительно и сурово произнес он. — Ты любовь всей моей жизни, и я обязательно вернусь к тебе, если, конечно, смогу. Я уже клялся тебе в этом. И потом, я непременно хочу присутствовать при крещении нашего новорожденного. А после, моя любимая, мы с тобой с благословения Господа зачнем еще одного малыша.

Перед моими глазами вдруг возникла жуткая картина: пляшущая на пике голова лорда Сея; отчаянно заморгав, я попыталась отогнать это видение.

— Ричард, я молю Господа об одном: пусть Он вернет мне тебя невредимым, — прошептала я.

А потом я наблюдала, как они собираются в просторном центральном дворе Тауэра и бесшумной вереницей выходят через потайную дверь прямо на тихие улицы Лондона. Взобравшись на самую высокую стену Тауэра, я стояла там рядом с часовым и внимательно следила, как они потихоньку продвигаются к центру столицы. Ричард разбил людей на квадраты, четыре на четыре, и каждого вооружил пикой; у многих были также мечи; почти все они обулись так, чтобы ступать совершенно неслышно. Я вглядывалась во тьму, опасаясь заметить над ними черную тень, вестницу приближающейся смерти. И особенно пристально я смотрела вслед высокой фигуре мужа, который с обнаженным мечом в руке возглавлял отряд. Ричард накрыл голову капюшоном плаща и внимательно озирался по сторонам, и мне даже издали было ясно, что все его чувства обострены до предела, что он прямо-таки дрожит от напряжения и гнева, поскольку его вынудили довести дело до такого исхода.

В последний раз я мельком увидела его перед тем, как они скрылись в узком проходе между тесно стоявшими высокими домами, но никаких дурных предчувствий у меня не возникло. Да и Ричард, кажется, был таким же, как и всегда, — страстным, воодушевленным, полным жизненных сил. Нет, рассуждала я, над ним просто не может сейчас возникнуть никакой черной тени! И на мгновение у меня даже мелькнула мысль, что, возможно, утром он уже вернется домой с победой, но потом я подумала вот о чем: он и на верную смерть шел бы с высоко поднятой головой, расправив плечи, шагая широко и легко.

И мы стали ждать. До нас доносились с улиц какие-то крики, и наши пушки были по-прежнему нацелены в сторону той разношерстной армии, что расположилась лагерем на болотистой пустоши чуть ниже Тауэра, но пока что на улицах в пределах выстрела из этих пушек никто из мятежников не появлялся. Рукопашные схватки возникали дальше, то на одной улице, то на другой; мятежники пытались прорваться, а ремесленники и купцы, неплохо, кстати, вооруженные, решительно отбивали их атаки, защищая дома и семьи. Мой муж командовал на одном фланге, лорд Скейлз — на втором, и оба довольно успешно пробивались с боями по предательски узким улочкам, постепенно приближаясь к реке. У самого моста, где переулки были особенно тесными и узкими, мятежники устроили баррикады, однако защитники Тауэра храбро их преодолели и двинулись дальше, упорно тесня врага и ярд за ярдом приближаясь к мосту. На этот раз все двери в домах на мосту были крепко заперты, а окна закрыты ставнями; тамошние торговцы забаррикадировались в своих жилищах, чрезвычайно устав от беспорядков и опасаясь худшего. А уличные битвы все продолжались, неторопливо перевалив через реку, и жутко ухмылявшиеся головы лорда Сея и Уильяма Краумера смотрели с пик, воткнутых на мосту, на своих убийц, которых все сильнее, хотя и очень медленно, теснила, заставляя отступать, королевская армия.

Ричард, как всегда, находился в авангарде. Он по моему совету захватил с собой достаточный запас толстой веревки и вместе с несколькими умелыми людьми сумел пробиться к причалам, где приказал окружить этих умельцев защитным кольцом, и те с невероятной скоростью принялись за работу, заменяя канаты подъемного механизма, которые, как я сама видела, Джек Кейд разрубил тогда украденным мечом. Они работали с какой-то отчаянной самоотверженностью, хотя явно опасались и вражеских стрел, и пушечных ядер. А мой муж с отрядом ограждал их от мятежников и рубил врага направо и налево, держа в одной руке меч, в другой — боевой топор. Наконец армию Кейда совсем оттеснили к дальнему концу моста, Ричард громогласно отдал приказ, взревели трубы, перекрывая весь прочий шум, и королевская армия прекратила сражение. Люди поспешно отбежали назад, и мост со скрежетом и грохотом был поднят. Мой муж, опустив окровавленный меч, улыбнулся лорду Скейлзу и обернулся: огромный двадцатипролетный мост был поднят, и при этом сотни погибших самым непристойным образом скатывались с него в реку, а бесчисленные раненые, цепляясь за опоры моста, стонали и молили о помощи.

В ту ночь Ричард долго сидел в глубокой бочке, полной горячей воды, а я снова и снова намыливала его шею и сильную мускулистую спину, и больше всего мы с ним напоминали простого крестьянина и его жену, которые моются раз в год — на Масленичный вторник.

— Хорошо! — приговаривал он. — Слава Богу, самое худшее позади.

— Они станут просить о прощении? — осведомилась я.

— Король уже послал им прощение, — ответил Ричард, не открывая глаз, поскольку я как раз вылила ему на голову очередной горшок горячей воды. — Сотни прощений, целая кипа прощений! И он даже не задумался, кого именно прощает! Лишь наказал епископу вписать нужные имена в готовые бланки. Теперь их всех простят и распустят по домам.

— Только и всего? — удивилась я.

— Только и всего, — подтвердил он.

— А как ты считаешь, все они, получив прощение, действительно отправятся по домам и обо всем позабудут?

— Нет, — сказал он. — Но наш король на это надеется. Он полагает, что их ввели в заблуждение, заставили совершить ошибку, однако теперь они получили хороший урок и готовы принять его правила игры. Ему хочется думать, что в этом виноват лишь один плохой человек, их предводитель, а все остальные просто не ведали, что творили.

— Вряд ли королева Маргарита согласна с ним, — заметила я, отлично зная ее железный характер и то, что она вполне умеет управлять крестьянами и способна, хоть бы и силой, заставить их уважать себя.

— Нет, она не согласна. Но ведь король уже решил дать всем прощение, невзирая на ее мнение.

Армия Джека Кейда, которая так храбро сражалась и так надеялась создать лучший мир, теперь выстроилась в очередь за королевским прощением и, кажется, была этому даже рада. Каждый называл свое имя, и клирик епископа Уильяма Уэйнфлита, сидя прямо в лагере мятежников с маленькой грифельной доской на коленях, вписывал это имя в готовый бланк, заносил его в список и велел теперь этому человеку возвращаться домой, поскольку король простил ему его прегрешения. Епископ осенял крестом каждую склонившуюся перед ним голову и отпускал прощенных с миром. Даже сам Джек Кейд занял очередь, получил соответствующий документ и был публично прощен, хоть и совершил самые тяжкие преступления: собрал армию, повел ее против короля, убил благородного лорда и вторгся в Лондон. Кое-кто, конечно, понимал, что король проявил слабость, но большинство считали, что им здорово повезло и они еще очень легко отделались. И вот мятежники вновь вернулись в свои убогие дома и вновь не могли ни уплатить грабительских налогов, ни добиться справедливости; и вновь вынуждены были молча смотреть, как лошади знатных лордов, подкованные на шипы, вытаптывают их поля. Однако они по-прежнему надеялись, что когда-нибудь настанут лучшие времена. Сами-то они остались точно такими же, как прежде, только горечи в душе прибавилось. Однако лучшие времена так и не наставали.

А вот с Кейдом получилось иначе. Когда я отыскала Ричарда на конюшне, лицо его потемнело от гнева, и он сердито орал на слуг, требуя немедленно подать нам лошадей. Я поняла лишь, что мы незамедлительно возвращаемся в Графтон; судя по всему, теперь дороги уже казались моему мужу достаточно безопасными, если, конечно, взять с собой хорошую охрану.

— В чем дело? — спросила я. — Почему мы отправляемся прямо сейчас? Ведь, по-моему, король едет в Лондон, разве нам не следует его дождаться?

— Не могу я видеть ни его, ни ее! — заявил Ричард. — Мне нужно хоть какое-то время просто побыть дома. Мы вернемся, конечно, вернемся; вернемся, как только они за нами пошлют. Но клянусь Богом, Жакетта, я больше не в силах выносить короля и его придворных, я и минуты здесь не выдержу!

— Но почему? Что случилось?

Стоя ко мне спиной, Ричард уже привязывал к седлу свой походный плащ. Я подошла к нему, положила руку ему на плечо, и он медленно повернулся ко мне.

— Я вижу, ты очень сердит, — заметила я, — но все-таки поговори со мной, объясни, что еще случилось.

— Эти прощения… — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Эти чертовы прощения! Сотни прощений, тысячи!

— Да, и что?

— Джек Кейд получил свое прощение под именем Джона Мортимера. Под этим именем он и сражался с нами.

— И что?

— А то, что его тут же поймали, несмотря на полученное прощение, и посадили в тюрьму, сколько он ни показывал им документ, подписанный самим королем и благословленный епископом. И там честь по чести стояло имя Джона Мортимера. Однако же они все-таки собираются его повесить — как Джека Кейда.

Тщетно пытаясь понять, я помолчала, потом ответила:

— Но его же нельзя повесить, раз король даровал ему прощение. Пусть он еще раз предъявит им этот документ. Нет, они никак не могут его повесить!

— Королевское прощение выписано на одно имя — под которым он действовал как вожак мятежников, — а повесить его хотят под другим именем!

Я колебалась.

— Ричард, во-первых, его вообще не следовало прощать…

— Да, не следовало. Но теперь мы всем продемонстрируем: этот Кейд не ошибался, утверждая, что у нас правит не закон, а лорды; что король и его лорды могут делать все, что им заблагорассудится. Его казнь лишь послужит доказательством того, что так оно и есть. Мы заключили с ним мир на поле боя, когда он был в воинских доспехах и при оружии, когда он был силен, а мы — слабы; когда он был в одном шаге от победы, а мы угодили в ловушку, запершись в Тауэре. И вот мы даровали ему прощение, дали слово чести и тут же это слово нарушили, стоило ему сложить оружие. На дарованном ему прощении написано имя короля; то есть сам король дал ему слово, которое, оказывается, ничего не значит. Да и само это прощение стоит не больше, чем бумага, на которой оно написано, а королевская подпись — это всего лишь чернильная закорючка! И никакого мирного договора в действительности никто не заключал. Его попросту не существует! Как не существует и никакой справедливости, и никакой законности! Да мы же сами себя предаем! Мы настоящие клятвопреступники!

— Ричард, но Генрих — все еще наш король. Ошибается он или нет, он пока наш король.

— Я знаю. Потому и сказал тебе, что мы непременно вернемся и снова будем ему служить. Ты права: он наш король, а мы его подданные. Мало того, ему мы обязаны своим именем и состоянием. Осенью мы поедем ко двору. Но я клянусь тебе, Жакетта, это лето я должен провести как можно дальше от королевского дворца. Дальнейшее пребывание там для меня попросту невыносимо!

Графтон, Нортгемптоншир, лето 1450 года

Мы прибыли домой в разгаре лета, когда уже поспевал урожай и телята были отлучены от коров. В амбаре стройными рядами, точно солдаты, были сложены яблоки, и одной из обязанностей Льюиса, которому теперь уже исполнилось двенадцать, было каждый день с утра приносить в корзинке восемь яблок для детей — в качестве послеобеденного десерта. Я неважно чувствовала себя во время этой беременности, и, когда вечера стали прохладными и тихими, с удовольствием сидела у камина в нашей маленькой гостиной и слушала, как Луиза, кузина Ричарда, которая была гувернанткой у наших старших детей и нянчила малышей, заставляет читать их вслух семейную Библию. Восьмилетний Энтони питал особую страсть к чтению; он часто приходил ко мне, рассматривал картинки в книгах на латыни и на старофранцузском, которые достались мне от первого мужа, и с азартом, точно головоломку, пытался прочесть и понять слова с особенно сложной транскрипцией. Я считала, что этой осенью Энтони и его братьям и сестрам уже недостаточно будет занятий с нашим приходским священником, и мне следует подыскать им настоящего наставника, ученого. Особенно важно это было для Льюиса, который непременно должен был хорошо читать и писать на латыни и на греческом, поскольку собирался поступать в Королевский колледж.[51]

Рожать мне предстояло в середине августа; опять пришлось вытаскивать фамильную колыбель, полировать ее, тщательно готовить запас пеленок и простынок. А потом я отправилась в родильные покои, в свое привычное «заключение». Моя дочка появилась на свет легко, ранним утром, и я назвала ее Марта. Ей было всего несколько недель от роду, когда Ричард отнес ее в ту же маленькую часовню, где нас с ним венчали, и там ее крестили. А вскоре и я смогла посетить церковь и снова взялась за привычные хлопоты.

Именно о ней, о своей новорожденной дочке, думала я, когда однажды ночью вскочила с постели так стремительно, словно кто-то вдруг окликнул меня по имени.

— Что случилось? — спросила я, уставившись в темноту.

Услышав мой голос, Ричард сел в постели, ничего не соображая спросонок.

— Дорогая, ты что?

— Кто-то меня окликнул, позвал по имени! Что-то стряслось. Схожу посмотрю…

— Тебе просто приснился дурной сон.

Наш милый старый дом был темен и молчалив, лишь порой похрустывали балки под грузом старых бревенчатых стен. Ричард вылез из постели и зажег свечку от почти совсем погасшего огня в камине; затем он зажег еще и большую свечу и внимательно посмотрел на меня.

— Жакетта, ты же бледна, как смерть!

— Мне показалось, что кто-то разбудил меня.

— Ладно, я сам пройдусь по дому, проверю.

Он быстро натянул башмаки и вытащил из-под кровати меч.

— А я, пожалуй, все-таки загляну в детскую, — решила я.

Он зажег для меня еще одну свечу, и мы оба вышли в темную галерею, тянувшуюся над залом. И тут я снова услышала это. Пела Мелюзина; ее сильный и нежный голос, такой высокий и чистый, казался голосом самих звезд, движущихся во Вселенной по своим орбитам. Я положила руку Ричарду на плечо с вопросом:

— Ты слышишь?

— Нет, а что я должен слышать?

— Музыку. Ее пение. — Мне не хотелось произносить имя Мелюзины. — Я явственно его слышу.

Теперь музыка зазвучала еще громче, и я просто поверить не могла, что Ричард так глух. Казалось, звенят серебряные церковные колокола, и им вторит самый прекрасный хор на свете.

— …да и кто бы стал играть или петь среди ночи? — донеслись до меня слова Ричарда, но я уже не обращала на него внимания.

Я бегом бросилась по коридору к детской, однако в дверях вдруг остановилась: мне отчего-то стало страшно войти туда. Но я заставила себя — тихонько отворила дверь и переступила порог. Марта, моя новорожденная дочка, спокойно спала в своей колыбельке, и нянька ее тоже спала на раскладной кровати, придвинутой поближе к камину. Я приложила руку к розовой щечке малышки. Она разогрелась во сне, точно маленькая птичка в своем уютном и безопасном гнездышке, но жара у нее не было, и дышала она медленно и ровно. Рядом с Мартой в кроватке с высокими стенками спал наш Дикон, лежа на животе и уткнувшись носом в подушку. Я осторожно и нежно перевернула его на спинку. Длинные ресницы полукружьями лежали на его пухлых щеках; рот был розовый, точно бутон цветка. Он слегка повозился после моего вмешательства, но так и не проснулся.

А музыка становилась все громче.

Затем я повернулась к следующей кроватке. Пятилетний Джон раскинулся во сне, словно ему было слишком жарко; простыни и одеяла он сбил в сторону, и я сразу же испугалась: уж не болен ли? Но и у него лоб был прохладный. Рядом спокойно спала Жакетта — даже во сне она оставалась все той же на редкость спокойной и аккуратной шестилетней девочкой. А вот Мэри заворочалась — видимо, ее потревожил свет моей свечи, — но не проснулась. Рядом с Мэри и Жакеттой крепко спала на раскладной кроватке их одиннадцатилетняя сестра Анна.

Проснулся лишь восьмилетний Энтони; он сел в своей кровати и спросил:

— Что случилось, мама?

— Ничего, ничего, — успокоила я его. — Спи спокойно.

— Но я слышал какое-то пение, — сообщил он.

— Ну что ты, кто может петь у нас в доме ночью? Никакого пения нет, — твердо сказала я. — Ложись. Закрой глазки и спи.

— Ага, только Льюис ужасно горячий, — сонным голосом пробормотал он, улегся и действительно тут же закрыл глаза.

Тогда я зашла с другой стороны кровати — мальчики спали вместе, — и оказалось, что Энтони прав: мой милый Льюис прямо-таки горел в жару. На щеках у него пылал лихорадочный румянец. Казалось, даже постель раскалилась от температуры. Я смотрела на Льюиса, слушала настойчивую музыку в ушах и понимала: он умирает, умирает мой старший, двенадцатилетний сын!

Дверь у меня за спиной тихо приоткрылась, и Ричард прошептал:

— В доме все спокойно. Ну что, дети здоровы?

— Льюис… — только и смогла вымолвить я и, наклонившись, немного приподняла своего мальчика.

Он бессильно обвис у меня на руках, и на мгновение мне показалось, что я держу уже мертвое тело. Ричард подхватил сына на руки и пошел с ним из детской в нашу спальню. Там он осторожно положил мальчика на постель и повернулся ко мне:

— Что же это такое? Что с ним вдруг случилось? Он весь день чувствовал себя хорошо.

— Какая-то лихорадка, — беспомощно ответила я, — но я не знаю, что это за болезнь. Ты побудь с ним пока, а мне нужно найти кое-какие травы.

— Давай я оботру его губкой? — предложил Ричард. — Может, мне удастся хоть немного сбить жар.

Кивнув, я бросилась в кладовую. Там я всыпала в горшок сушеного тысячелистника и горсть сушеной заболони, пучок которой был подвешен к потолочной балке. Затем быстро вскипятила воду и заварила травы кипятком. Я постоянно спотыкалась, все время что-то роняла, и движения у меня были какие-то нелепые, суетливые, а в ушах постоянно звучала та музыка, словно напоминая, что времени у меня в обрез, что Мелюзина уже плачет по усопшему, что этот горячий отвар, пахнущий летними травами, не поможет. Единственное, что теперь могло пригодиться, это розмарин.

Но я все же налила в чашку травяной чай и бегом вернулась в спальню. По пути я постучала в дверь моей фрейлины и окликнула ее:

— Анна, вставай, Льюис заболел.

И я услышала, как она там завозилась.

Ричард тем временем уже успел немного оживить огонь в камине и зажег еще несколько свечей, но прикроватные занавеси опустил, чтобы свет не тревожил Льюиса, лежавшего на нашей постели. Голова мальчика была повернута набок, и я видела, как быстро поднимается и опускается его худенькая грудь в такт лихорадочному дыханию. Я поставила кружку с чаем и кувшин с отваром тысячелистника на столик и подошла к сыну.

— Льюис, ты слышишь меня? — прошептала я.

Его веки затрепетали, он открыл глаза, посмотрел на меня и совершенно внятно произнес:

— Я хочу нырнуть в воду.

— Нет, не надо, останься лучше со мной!

Я и сама не понимала, что говорю. Я села рядом и немного приподняла его. Он положил голову мне на плечо, и Ричард тут же сунул мне в руку чашку с травяным чаем.

— Сделай хотя бы глоточек, детка, — нежно попросила я. — Ну давай. Хотя бы крошечный глоточек.

Льюис отвернулся и повторил:

— Я хочу нырнуть в воду.

Муж с отчаянием посмотрел на меня.

— О чем это он?

— Это у него от жара, ему, видать, прохладная вода мерещится, — попыталась я успокоить мужа. — Ничего удивительного.

Но я-то знала, что это значит, и мне стало страшно.

Льюис улыбнулся, веки его опять затрепетали, и он, открыв глаза, с улыбкой посмотрел на отца и сказал:

— Ты не бойся, папа, я хорошо плаваю. И уплыву далеко-далеко…

Он отвернулся, коротко и глубоко вздохнул, словно и впрямь готовясь нырнуть в глубокую холодную реку, а потом задрожал всем телом, будто от удовольствия, и затих. И мне стало ясно: мой сын ушел от меня навсегда.

— Открой окно, — велела я Ричарду.

Не проронив ни слова, он подошел к окну и отворил его, выпуская эту маленькую душу на волю. Затем приблизился к сыну и перекрестил ему лоб. Льюис был еще теплый; он медленно остывал, и мне казалось, что он и впрямь с удовольствием купается в тех чудесных водах, что привиделись ему перед смертью.

В дверь тихонько постучалась Анна. Она осторожно заглянула внутрь и увидела, что я бережно укладываю Льюиса на постель.

— Он ушел, — сообщила я ей. — Льюис покинул нас.

И, почти теряя сознание, не понимая, что делаю, я шагнула к Ричарду и упала ему на грудь; а он обнял меня, прижал к себе и тихо промолвил:

— Благослови его, Господь, нашего мальчика.

— Аминь, — отозвалась я. — Ах, Ричард, но я действительно ничего не могла сделать. Ничем не могла ему помочь!

— Знаю, — ответил он.

Некоторое время в спальне царила мертвая тишина. Нарушила ее Анна.

— Я, пожалуй, схожу и посмотрю, как там остальные дети, — предложила она. — А потом приглашу миссис Уэстбери — пусть придет и обмоет его.

— Нет, я сама его обмою, — тут же возразила я. — И сама его одену. Не хочу, чтобы кто-то другой прикасался к моему сыну. И я сама положу его в…

Но произнести слово «гроб» я так и не смогла.

— А я помогу тебе, — поддержал меня Ричард. — Мы похороним его на церковном дворе и всегда будем знать, что он просто уплыл по реке; когда-нибудь мы тоже нырнем в эту реку и встретим его — на том берегу.

И мы погребли нашего сына на церковном дворе рядом с могилой его деда. Ричард заказал большое каменное надгробие, на котором вполне хватило бы места и для наших имен. Больше никто из детей не заболел, страшная лихорадка пощадила всех, и даже новорожденная Марта по-прежнему была крепкой и здоровой. Целую неделю после похорон Льюиса я глаз не спускала с детей, и душа моя была полна страха, но никто из них даже не чихнул.

Я думала, что Льюис будет мне сниться каждую ночь, однако, как ни странно, спала я крепко, и мне совсем ничего не снилось. Но однажды, где-то через месяц после его смерти, мне приснилась река, глубокая холодная река, вся в желтых кувшинках, и дно у нее словно было выложено золотыми и бронзовыми плитами, а на заросших зеленым тростником берегах цвели золотистые калужницы. И за рекой, на том берегу, я увидела моего мальчика, моего Льюиса; только что искупавшись, он натягивал свою льняную рубашечку и штаны; он улыбался мне и махал рукой, и жестами показывал, что сейчас еще немного пробежит вперед, просто немного пробежит вперед и все. Я хорошо помню, что и во сне мне очень хотелось удержать его, но я тоже махнула рукой и крикнула: «Беги, беги, мы с тобой увидимся позже, уже скоро, уже этим утром…»

И почти сразу после этого нам пришлось прервать свое временное отступление в Графтон. В сентябре к воротам поместья подлетел королевский гонец и промчался по зеленой подъездной аллее прямо к крыльцу. Гонца сопровождал отряд из шестерых конных с королевским штандартом. Я как раз возвращалась из церкви после утренней службы и, увидев, как они въехали в наши ворота, буквально застыла на месте, прислонившись спиной к дверям нашего дома и чувствуя, что нас вновь настигает опасность. Я даже пальцы за спиной скрестила, словно этот детский жест и впрямь мог отогнать нависшую над нами беду.

— Послание барону Риверсу, — доложил гонец, спешившись и низко мне поклонившись.

— Я леди Риверс, вдовствующая герцогиня Бедфорд, — представилась я, протягивая руку. — Вы можете передать это послание мне.

Он колебался.

— Мой муж сейчас на охоте, — продолжала я. — Он вернется только завтра. В его отсутствие здесь всем заправляю я. Так что вам бы лучше все-таки отдать мне письмо.

— Прошу прощения, ваша милость.

Он снова поклонился и протянул мне послание. На нем так и сияла твердая королевская печать. Я сломала ее, быстро пробежала глазами по строкам и кивнула.

— В обеденный зал вам и вашим людям подадут хлеб, мясо и эль, — сообщила я гонцу. — Слуги также покажут вам, где можно умыться с дороги. А я сейчас еще раз прочту письмо и сразу же напишу ответ, чтобы отослать его с вами, как только вы перекусите и немного передохнете.

Гонец еще раз поклонился, и нежданные гости, вверив коней нашим конюхам, скрылись в доме. А я, дождавшись, когда они уйдут, уселась на каменную скамью, вделанную в садовую ограду, и внимательно перечитала письмо.

Речь шла о том, что нас ждет новое назначение и высокие почести в знак признания заслуг Ричарда во время последних беспорядков. Там говорилось также, что лорды, члены королевского совета, всегда очень внимательны к тем, кто проявил наибольшую сообразительность и храбрость во время военных действий и выразил наибольшую готовность служить королю и его совету, так что такой человек никогда не останется без награды — даже если король и королева не могли лично наблюдать за его подвигами, будучи в Кенилуорте. Короче, Ричарда извещали, что он назначен сенешалем Гаскони — богатейшей местности вблизи города Бордо, находившейся в собственности англичан в течение трех последних столетий. Эти земли Англия надеялась удерживать вечно, а значит, мы с Ричардом должны были вновь отправиться во Францию, возглавив очередное оккупационное войско. Читая между строк, я также поняла, как сильно наш король потрясен потерей английских владений в Нормандии, чему виной был, разумеется, Эдмунд Бофор, герцог Сомерсет. Видно, теперь Генрих решил укрепить власть англичан в Гаскони, послав туда более опытного полководца. Это назначение было почетным, но несло с собой немало опасностей и трудностей: нужно было укрепить армию, расквартированную в Бордо и его окрестностях; нужно было охранять эти земли от постоянных набегов французов, желавших, естественно, их отвоевать; и, одновременно, нужно было как-то поддерживать у местного населения лояльное отношение к английскому королю, внушая им, что собственная страна бросила их на произвол судьбы, а так называемый французский король не только не в состоянии ею править, но и, тем более, не в состоянии организовать порядок на «заморских территориях».

Окончив читать, я глубоко вздохнула. Моя душа была настолько иссушена горем, что для меня ничто не имело значения, хотя разумом я понимала: это очень высокий пост, и великая честь — править Гасконью. Риверсы явно поднимались в гору, хотя одного из членов нашей семьи уже и нет с нами. И мой разум твердил: нельзя позволять сердцу так ныть от тоски, нельзя вечно печалиться по тому, кто ушел в мир иной.

Я снова взялась за письмо. На полях, точно монах, иллюстрирующий манускрипт, король собственноручно нацарапал своим почерком клирика:

«Дорогой Риверс!

Буду весьма признателен, если вы незамедлительно поедете в Плимут, дабы организовать и возглавить армию, которую мы направляем в Гасконь, и подготовите суда для переброски этого войска. Вам следует отплыть во Францию не позднее 21 сентября».

Под этим королева приписала для меня: «Жакетта, как тебе повезло! Ты возвращаешься во Францию!»

Повезло? Но я отнюдь не считала, что мне так уж повезло. Я оглядела наш двор, теплые стены из красного кирпича, колонны с капителями из белого камня, старую часовню рядом с домом, яблоню, низко склонившуюся под тяжестью последних крупных плодов, которые давно пора было снять, полный сена амбар, примыкавший к зернохранилищу, — всю нашу усадьбу, такую надежную, центр нашего маленького мира, насквозь прогретого ласковым солнцем, светившим в окна дома. Дети мои были заняты уроками… Нет, мне не хотелось возвращаться во Францию, ставшую чужой. И я отчего-то подозревала, что король поручает моему мужу дело, которое вполне может оказаться невыполнимым. А еще я думала о том, что нам в очередной раз придется заново устраиваться в незнакомом городе и приспосабливаться к тому, что население его отнюдь не радо нашему присутствию.

Я пыталась приободриться, вспоминая, что Гасконь осенью особенно красива, что, возможно, мне удастся повидать братьев и сестер, что зима в Бордо всегда хрусткая, ясная, полная солнечного света, а весна и вовсе великолепна. Но отлично помнила я и то, что люди в тамошних краях не слишком любезны по отношению к англичанам и никогда не скрывали своего к ним презрения, так что французы будут представлять для нас постоянную скрытую угрозу. А потом нам, разумеется, опять придется тщетно ждать, когда пришлют деньги из королевской казны, и снова платить солдатам из собственного кармана, а здесь, в Англии, на нашу голову будут сыпаться бесконечные упреки, обвинения в неудачах или даже в предательстве. Ну и, конечно же, нам придется оставить здесь своих детей; я не могла рисковать ими. Нет, мне совсем не хотелось во Францию! И не хотелось, чтобы туда ехал Ричард.

Довольно долго я просидела в саду. Наконец королевский посланник вышел на крыльцо, вытирая рот рукавом, заметил меня, изобразил некое подобие вежливого поклона и вопросительно на меня посмотрел.

— Доложите его величеству, что мы с мужем незамедлительно отправляемся в Плимут, — сказала я. — Передайте, что для нас великая честь — служить ему.

Гонец лишь печально улыбнулся — видимо, и он понимал, что служение этому королю хоть и великая честь, однако является синекурой лишь для нескольких избранных фаворитов, которые легко могут и вовсе ему не служить; а если они и совершают серьезные ошибки и просчеты, то всегда выходят сухими из воды — подобно Эдмунду Бофору, которого ныне в качестве вознаграждения назначили констеблем всей Англии, ведь он сломя голову бросился вдогонку за королевской четой в Кенилуорт, а не в Кале, где и должен был бы находиться, поскольку главная и опасная работа предстояла именно там.

— Боже, храни короля, — промолвил гонец и пошел на конюшню за лошадьми.

— Аминь, — откликнулась я, думая о том, что, может, нам всем стоит молиться, чтобы король хранил себя… от себя же самого!

Плимут, осень 1450 года — осень 1451 года

Целый год мы прожили между Графтоном, Лондоном и Плимутом. Весь этот долгий год мы сражались с бюргерами Плимута, пытаясь убедить их в необходимости расселить и экипировать войско для отправки во Францию. Весь этот долгий год мой муж собирал флот из судов, принадлежавших частным владельцам — купцам, торговцам и немногочисленным аристократам. И только к середине зимы, когда давно уже миновал срок нашего предполагаемого отплытия во Францию, он сумел собрать около восьмидесяти судов, пришвартованных в порту Плимута, Дартмута и Кингсбриджа, а также трехтысячное войско, которое разместил в гостиницах, в частных коттеджах и на фермах Девона и Корнуолла. И мы продолжали ждать.

Собственно, мы только это и делали с начала осени и всю зиму до весны — ждали. Сначала мы ждали вооруженные отряды, которые, как и было обещано их лордами, пешим порядком прибывали в Плимут, совершенно готовые к отправке. Ричард выезжал верхом им навстречу и доставлял их в город; он обеспечивал их жильем и питанием, сулил жалованье. Затем мы ждали корабли, которые были реквизированы у владельцев и должны были прибыть в порт; Ричард мотался по всей Западной Англии, приобретая в местных портах маленькие парусные суденышки, и требовал, чтобы самые богатые из купцов непременно что-то жертвовали на покупку флота. Потом мы стали ждать, когда в Плимут прибудут запасы провианта; добывая зерно, Ричард ездил в Сомерсет и даже в Дорсет. Затем мы ждали тех лордов, что собирались отправляться вместе с оккупационной армией, поскольку для них все никак не могли закончиться веселые рождественские праздники. Лорды прибыли в Плимут, и нам пришлось ждать, когда король отдаст команду поднять паруса и выйти в море, а потом вмешалась погода, и мы были вынуждены ждать, пока утихнут северные ветры, дующие в начале весны. И, наконец, все это время мы ждали то судно, которое должно было доставить из Лондона достаточно денег, чтобы расплатиться с купцами в гавани, с владельцами судов, с моряками, обслуживавшими эти суда и с нанятыми солдатами. Вот только эти деньги никогда не прибывали вовремя.

Иногда они прибывали с таким опозданием, что нам с Ричардом приходилось посылать гонца в Графтон или к кому-то из наших друзей, которые могли бы одолжить нам денег; получив нужную сумму, мы старались, по крайней мере, обеспечить армию, чтобы она не начала грабить ближайшие к порту фермы. Иногда деньги доставляли почти в срок, но в таком малом количестве, что можно было уплатить только самые срочные долги и выдать солдатам лишь четверть обещанного жалованья. Порой они прибывали в виде налоговых бирок, которые мы относили в королевскую таможню, а там заявляли: «Да, это прекрасно, милорд, я согласен, вы имеете полное право на выплату. Но у меня, к сожалению, совершенно нет денег, так что загляните через месяц». А порой обещанные деньги и вовсе не присылали. Я смотрела, как Ричард мечется по маленьким городкам Девона, пытаясь успокоить разъяренных местных землевладельцев, на головы которым свалилась вся эта голодная орда, и как он преследует банды налетчиков, которые вроде бы должны состоять у него на службе, но, окончательно изголодавшись, превратились в бандитов и грабителей. Чуть ли не каждый день Ричард был вынужден буквально умолять шкиперов держать суда наготове на тот случай, если король прикажет выходить в море завтра, или послезавтра, или через три дня. И я, разумеется, догадывалась, как отреагировал мой муж на известие из Франции о том, что французский король захватил Бержерак, находящийся в окрестностях Бордо. А весной мы узнали, что французские войска успешно продвигаются и дальше по английским владениям вдоль реки Жиронды, что ими осажден город Фронзак-на-Дордони, что жители этого города тщетно ждут за высокими крепостными стенами нашу армию, поклявшись, что никогда не сдадут город. Но наша армия продолжала торчать у причалов Плимута, глядя на покачивавшиеся на волнах суда, и вскоре мы услышали, что Фронзак пал. Жившие там англичане просили о помощи, клялись, что и сами будут сражаться с французами, поскольку считают себя англичанами и по рождению, и по воспитанию, и не пощадят даже собственной жизни; они верили, что мы, их соотечественники, поспешим им на помощь. Ричард буквально падал с ног, пытаясь сохранить в армии и на кораблях порядок и единство; он отправлял в Лондон одну депешу за другой, умоляя двор поскорее прислать приказ об отплытии во Францию. Однако ответа из Лондона не было.

Тогда мой муж заявил, что, даже если получит приказ об отплытии, то все равно оставит меня в Англии, поскольку Бордо вот-вот может быть осажден. А я бесцельно бродила вдоль волнолома по берегу залива и, глядя на юг, где раскинулись те французские земли, которыми прежде командовал мой первый супруг, герцог Бедфорд, мечтала о том, как было бы хорошо, если б мы с Ричардом прямо сейчас оказались дома, в Графтоне, в безопасности. Я написала королеве, что мы бы и не прочь отправиться спасать Гасконь, что мы полностью готовы к отплытию, однако сидим в Плимуте без денег, не имея возможности выдать солдатам зарплату, а они грабят фермы и деревни и жалуются всем, как мы, их хозяева, плохо с ними обращаемся; мало того, рабочий люд Девона, видя, как тяжко живется этим солдатам и морякам, тоже начинает роптать, утверждая, что в нашем королевстве человека за исполнение своего долга отнюдь не вознаграждают; многие здесь считают, что правильно рассуждали те мятежники из Кента: наш король совсем плох, раз даже в собственных владениях не может поддерживать порядок — ни здесь, ни за границей, а уж советники у него и вовсе никуда не годятся. Здесь повсюду, писала я королеве, говорят, хоть и вполголоса, что Джек Кейд верно требовал, чтобы Ричарда, герцога Йоркского, допускали на заседания королевского совета, что этот Джек Кейд вообще во всем был прав, потому и умер за свои убеждения. Однако я не стала упоминать о том, как ругают здесь ее, француженку, считая, что она только и умеет транжирить деньги, которые следовало бы отдать на нужды армии, и тем самым помогает Франции захватить Гасконь и оставить Англию с носом. В основном я просила ее убедить короля поскорее прислать приказ флоту об отплытии.

Но ответа на свое письмо я не получила.

В июле мы узнали, что Бордо пал под натиском французов. В сентябре на разбитых суденышках стали прибывать первые беженцы из Байонны, которые рассказывали, что все герцогство Гасконь захвачено французами, однако наша экспедиция под командованием моего несчастного мужа, призванная спасти наших соотечественников и наши земли, все еще прозябала в доках Плимута, доедая припасы и ожидая приказа короля.

Весь тот долгий год мы прожили в маленьком домике, окна которого смотрели на гавань, а комнату на первом этаже Ричард использовал как штаб. Каждый раз, поднимаясь по узенькой лестнице, я видела, как он, стоя у окошка с тесным переплетом, с тоской глядит в голубую морскую даль, где резкий ветер гонит волны в сторону Франции, — это была наилучшая погода для выхода в море, однако наш флот по-прежнему стоял у пристани, словно привязанный.

Как-то я тихо подошла к нему и встала рядом, а он резко повернулся ко мне и воскликнул:

— Все кончено!

Но я молчала, положив руку ему на плечо: мне нечем было его утешить даже в столь ужасный для него момент позора и провала.

— Все кончено, а я так ничем им и не помог! Теперь я — сенешаль отобранных у нас земель! А ты, бывшая жена французского регента, могущественного герцога Бедфорда, стала женой сенешаля несуществующего округа!

— Ты лишь исполнял волю короля, — мягко возразила я. — И, кстати, тебе все же удалось удержать и флот, и армию, не позволить им окончательно разложиться. Ты же был готов отплыть в любую минуту и, если б они прислали приказ и деньги, давно бы уже вышел в море. Ты вышел бы в море, даже если б они прислали только приказ, даже если б у тебя не было денег на жалованье солдатам и морякам. Это знаю и я, и все остальные. Ты бы сражался и без жалованья, и люди последовали бы за тобой. И я не сомневаюсь: ты спас бы Гасконь! Но ты был вынужден ждать королевского приказа. Так что это не твоя вина.

— Зато теперь я наконец получил королевский приказ! — горько усмехнулся Ричард, и сердце у меня сразу ушло в пятки. — Мне приказано отправиться на защиту Кале.

— Кале? — в ужасе переспросила я. — Но ведь французский король со своим войском сейчас в Бордо!

— Король и его советники полагают, что на Кале намерен предпринять массированную атаку герцог Бургундский.

— Боже мой, он же мой родственник…

— Да, я знаю Жакетта. Мне очень жаль.

— Кто же поедет туда с тобой?

— Командующим Кале король назначил Эдмунда Бофора. А я должен всеми силами поддержать его, но сначала убрать отсюда и этот флот, и это войско.

— Эдмунда Бофора? — не веря собственным ушам, повторила я.

Но ведь герцог Сомерсет уже потерял Нормандию! Как же можно доверить ему Кале? Было ясно, что виной всему неколебимая вера короля в своих родственников и фаворитов, а также — совершенно неуместная, слепая любовь королевы к Эдмунду Бофору.

— Слава Богу, после своих поражений герцог Сомерсет, кажется, понял, как нужно воевать, — мрачно буркнул мой муж.

Я прижалась щекой к его плечу и ответила:

— Ну, ты-то, по крайней мере, сумеешь спасти Кале и сохранить его для Англии. При дворе тебя станут величать героем, если ты удержишь и крепость, и сам город.

— К сожалению, мной будет командовать человек, который уже сдал врагу Нормандию. — Ричард еще больше помрачнел. — И мне придется подчиняться тому, кого герцог Ричард Йоркский давно и вполне справедливо называет предателем. Если из Англии нам опять не пришлют ни денег, ни подкрепления, то вряд ли нам удастся удержать Кале.

Графтон, Нортгемптоншир, осень 1451 года

Настроение у Ричарда так и не улучшилось даже перед самым отъездом. Я послала за Элизабет, нашей старшей дочкой, чтобы она могла повидаться с отцом, прежде чем тот снова надолго покинет Англию. По моей инициативе Элизабет поселилась в Гроуби-Холле близ Лейчестера, милях в пятидесяти от Графтона, в довольно богатой семье Грей; родственники Греев были раскиданы по всей стране, а в собственности у них имелись тысячи акров земельных владений. Я надеялась, что моя дочь заодно кое-чему научится у хозяйки этого дома, леди Элизабет, наследницы еще более богатой семьи Феррерз. В тот момент мне вряд ли удалось бы выбрать место лучше. «Пусть моя девочка научится тому, как знатной даме следует держать дом», — думала я; к тому же у Греев имелся сын Джон, уже успевший поучаствовать в сражениях с армией Джека Кейда, весьма привлекательный молодой человек, наследник не только поместья внушительных размеров, но и достаточно благородного титула.

Чтобы добраться до нас, Элизабет потребовался почти целый день; она прибыла в сопровождении вооруженного эскорта, поскольку ездить по дорогам стало очень опасно, слишком много развелось бандитов и грабителей, в которых превратились те, кому пришлось бежать из Франции, ведь теперь они не имели ни дома, куда могли бы вернуться, ни жалованья, на которое могли бы прожить. Элизабет уже исполнилось четырнадцать, ростом она была почти с меня, и я, увидев ее, с трудом заставила себя скрыть улыбку восхищения, поскольку моя девочка стала настоящей красавицей, одаренной к тому же редким природным изяществом. Возможно, и я в ее возрасте внешне была не хуже, однако Элизабет была полна удивительного покоя и очарования, которых никогда не было во мне. Она унаследовала от меня чистую бледную кожу и светлые волосы; и глаза у нее тоже были серые, но ее лицо обладало столь идеально правильными чертами, что казалось лицом прекрасной статуи, вырезанной из мрамора. Когда она смеялась, то выглядела совсем ребенком; но порой она так смотрела на меня, что я понимала: великий Боже, да ведь моя девочка тоже обладает даром предвидения, унаследованным от Мелюзины! Элизабет, безусловно, была женщиной из моего рода, и я чувствовала, что впереди у нее столь великое будущее, какого я не могу ни вообразить себе, ни предсказать.

Младшая сестра Элизабет, Анна, — ей было двенадцать лет — попросту превратилась в ее тень; она следовала за ней по пятам, точно преданный щенок, и копировала каждый ее жест. Ричард постоянно подшучивал надо мной, что я слишком сильно люблю своих детей, и это было правдой, однако самым большим моим любимцем был Энтони, младший брат Элизабет. Ему было всего девять, но он блестяще учился и долгие часы с наслаждением проводил в библиотеке. Впрочем, несмотря на увлеченность чтением, он был обыкновенным мальчишкой: играл с деревенскими приятелями, бегал так же быстро, как они, и дрался тоже не хуже их — и на кулачках, и в борьбе один на один. Отец учил его как будущего участника турниров верховой езде и владению оружием, и Энтони сидел на лошади так, словно родился в седле. Невозможно было и представить, чтобы он хоть раз сполз со спины коня: они казались единым целым. Энтони часто играл с сестрами в теннис, но по доброте душевной позволял им побеждать; а со мной он сражался в шахматы, заставляя меня подолгу обдумывать каждый ход; однако для меня самым очаровательным в нем было то, как он вечером и утром преклонял передо мной колено, желая получить материнское благословение, но, стоило мне ласково коснуться его головы, тут же резво вскакивал, обнимал меня и слегка ко мне прислонялся, точно новорожденный козленок. Нашей Мэри исполнилось восемь, и она каждое лето вырастала из своих платьев. Особенно нежно она была привязана к отцу и ходила за ним повсюду; она готова была целыми днями не слезать со своего толстого маленького пони, лишь бы не расставаться с Ричардом, и запоминала названия полей и проселочных дорог, чтобы иметь возможность самостоятельно отправиться ему навстречу, если он уезжал в какую-то деревню. Ричард называл ее своей принцессой и клялся, что выдаст ее замуж за короля, у которого, правда, не будет никакого королевства, так что он поселится вместе с нами и уже не увезет из нашего дома «его принцессу». Нашу следующую дочку Ричард назвал Жакеттой в мою честь, однако наше сходство с ней было минимальным. Она была с ног до головы дочерью Ричарда и обладала точно таким же, как у него, спокойным нравом, молчаливостью и чувством юмора. Жакетта обычно держалась в стороне от шумных забав своих братьев и сестер, вечно споривших и ссорившихся друг с другом, и только смеялась, когда они просили ее рассудить их, считая, видимо, ее, семилетнюю девочку, достаточно мудрой. В детской, шумные, как два щенка, возились два моих младших сынишки, Джон и Ричард, одному было шесть, другому — пять; а в заново отполированной колыбельке лежала наша новорожденная дочка Марта, самый милый на свете ребенок с чудесным характером, самым лучшим среди всех наших детей.

Когда Ричард собрал отряд, который намеревался взять с собой в Кале, и начал обучать его, как правильно пользоваться копьем и другим оружием, сопротивляясь натиску врага во время решительной атаки, мне пришлось уговаривать себя, что так и нужно, что мы с детьми должны благословить его и проводить в Кале; но я отчего-то боялась созывать всех детей вместе, чтобы они попрощались с отцом; одна мысль об этом уже наполняла мою душу безотчетным ужасом.

— Жакетта, ты что, боишься за меня? — не выдержав, спросил у меня Ричард как-то вечером.

Я молча кивнула; мне было почти стыдно признаться, что это действительно так.

— Ты что-нибудь… видела? — уточнил он.

— Ох, слава Богу, нет! И дело совсем не в этом. У меня не было абсолютно никаких предчувствий, но мне все равно отчего-то страшно, — ответила я. — Я не пыталась ни смотреть в магический кристалл, ни гадать по картам, раз ты велел мне все это прекратить после процесса Элеоноры Кобэм. Но я действительно боюсь за тебя.

Он взял мои руки и поцеловал их — сначала одну, потом другую.

— Любовь моя, ты не должна за меня бояться. Разве ты забыла? Разве я не говорил тебе всегда, что непременно вернусь? И ведь я действительно всегда к тебе возвращался.

— Да, это правда.

— Разве я когда-нибудь тебя обманывал?

— Никогда.

— Один раз я потерял тебя и поклялся, что никогда больше тебя не потеряю.

— Ты нашел меня по лунному лучу, — улыбнулась я.

— Нет, просто благодаря удачному стечению обстоятельств, — возразил Ричард; он всегда был земным человеком. — Но я действительно тогда поклялся, что никогда больше тебя не потеряю. Так что тебе нечего опасаться.

— Может, и нечего, — эхом откликнулась я. — Но я должна сообщить… видишь ли, у меня… у нас… снова будет ребенок. К следующему лету.

— Великий Боже! — воскликнул он. — Ну, уж теперь-то я точно не смогу тебя оставить. Это же все меняет. Как ты будешь жить тут одна, с детьми, да еще и в преддверии новых родов?

Конечно, я надеялась, что он обрадуется, и он действительно обрадовался, и я решила во что бы то ни стало скрыть свои страхи.

— Любимый, я рожала уже девять раз! И по-моему, довольно хорошо умею это делать.

Но лицо Ричарда было омрачено тревогой.

— Опасность всегда остается, — заметил он. — Опасность при родах одинакова, что в первый раз, что в последний. Кроме того, мы уже потеряли одного сына; ведь после смерти Льюиса я боялся, что у тебя просто сердце разорвется от горя. И потом, из Лондона приходят плохие вести. Королева явно пожелает, чтобы ты неотлучно находилась при ней, а я ведь могу застрять в Кале с Эдмундом Бофором надолго.

— Если вообще туда доберешься, — обмолвилась я.

Он затих. Я знала, что его гнетет: что корабли болтаются без дела у причалов, а собранная им армия лишь бессмысленно тратила время и деньги и целый год провела в бесплодных ожиданиях, пока те, кого это армия должна была поддержать, умирали на подступах к Бордо.

— Смотри веселей! Не слушай меня. Я совершенно уверена, что ты не только благополучно доберешься до Кале, но и удержишь его, — быстро поправилась я.

— Возможно, да только уж больно не хочется мне оставлять тебя, пока король так и льнет к Сомерсету, а Йорк собирает под свое крыло все больше и больше сторонников, которые, как и он, считают, что у нашего короля очень плохие советники.

Я пожала плечами:

— Но ведь выхода-то у нас нет, не правда ли? Я уже беременна, и вряд ли мне теперь стоит тебя сопровождать. Пусть уж лучше она появится на свет здесь, а не в гарнизоне Кале.

— Ты думаешь, это будет еще одна девочка? — осведомился Ричард.

— Дочери — вот главное богатство нашей семьи! — Я усмехнулась. — Подожди и сам увидишь.

— Это будут воинствующие королевы?

— Нет. Просто одна из наших дочерей вступит в брак, который станет основой богатства и процветания всей семьи Риверс, — предсказала я. — Зачем же иначе Господь создает их столь прекрасными?

В общем, у меня хватило храбрости почти беспечно поговорить с Ричардом, но когда он во главе своего отряда покинул двор и направился в Лондон, где им предстояло сесть на корабль и отплыть в Кале, настроение у меня здорово упало. Моя дочь Элизабет отыскала меня, когда я, накинув на плечи теплый плащ и засунув руки в меховую муфту, прогуливалась по замерзшему берегу реки и казалась себе такой же заледеневшей изнутри от мрачных мыслей, как и прибрежные тростники. Элизабет взяла меня за руку и просто пошла рядом. Я была теперь лишь немного выше нее, так что она легко шагала в такт со мною.

— Что, уже скучаешь по отцу? — ласково спросила она.

— Да, — подтвердила я. — Понимаю, конечно, что я, жена солдата, должна быть готова в любой момент отпустить его, но с каждым разом, по-моему, это становится сделать все тяжелее.

— Неужели ты не можешь предвидеть его будущее? — тихо поинтересовалась Элизабет. — Разве не можешь выяснить, благополучно ли он вернется домой? Я, например, не сомневаюсь, что на этот раз опасность его минует. Я это просто знаю.

Я повернулась и посмотрела на нее.

— Элизабет, а ты способна — по своему желанию — что-то предвидеть?

Она слегка пожала плечами:

— Ну, я не уверена… Нет, не знаю…

И на мгновение я как бы вдруг снова оказалась в покоях моей двоюродной бабушки Жеанны в тот самый жаркий летний день, когда она протянула мне гадальные карты и преподнесла браслет с магическими амулетами, а потом рассказала о нашей знаменитой прародительнице по женской линии.

— Ты можешь не отвечать, я не стану настаивать. Ни в коем случае не стану! — пообещала я. — Но учти: такая способность — это и великий дар, и тяжкое бремя. К тому же сейчас не самые хорошие времена для тех, кто этим даром обладает.

— Да нет, я и не думала, что ты будешь настаивать и что-то у меня выпытывать, — разумно произнесла Элизабет. — И вряд ли ты могла бы просто подарить мне эту способность, ведь так? Но иногда я что-то такое чувствую… В Гроуби есть один укромный уголок возле часовни, и вот когда я туда прихожу, я иногда вижу там женщину, точнее, призрак женщины; она стоит, склонив голову набок, словно прислушиваясь, и ждет меня, ищет меня взглядом. Но только я приближаюсь, как там никого не оказывается.

— Ты, наверное, знаешь, какие легенды существуют о нашем семействе? — спросила я.

Элизабет прыснула со смеху.

— Так я и сама их рассказываю — каждый вечер! Я уже сто раз, наверно, рассказывала историю Мелюзины нашим малышам. Они просто обожают ее, да и я тоже.

— Значит, тебе известно, что некоторые из женщин в нашей семье унаследовали дар Мелюзины? Например, способность к предвидению?

Она молча кивнула, а я продолжала:

— Моя двоюродная бабушка Жеанна немного учила меня использовать этот дар. А затем мой первый муж, герцог Бедфорд, заставил меня работать вместе с его учеными-алхимиками. И прислал ко мне одну женщину, которая научила меня выращивать разные целебные травы.

— А чем ты занималась с алхимиками?

Как и все дети, Элизабет приходила в восторг от историй о тайнах магии, находившейся у нас в королевстве под запретом. А вот умение использовать различные травы казалось ей чем-то обыденным, и я уже многому успела научить ее у себя в кладовой. Зато о черной магии, о запретных искусствах она, разумеется, мечтала узнать как можно больше.

— Мы вместе с ними читали разные книги, а иногда они просили меня что-то для них растереть, или что-то куда-то налить, или выставить на холод, — поведала я.

Мне тут же вспомнились наковальня во внутреннем дворе, пылающий горн и огромная лаборатория в крыле дома, похожая на гигантскую кухню, где алхимики нагревали и охлаждали спирт и экспериментировали с различными камнями.

— А еще у моего тогдашнего супруга было большое зеркало, и он заставлял меня смотреть в него и предсказывать будущее. Особенно ему было интересно будущее английских владений во Франции. Но, увы. — Я даже рукой махнула. — У меня почти ничего не получилось. Но я даже рада, что ничего не сумела разглядеть достаточно ясно. По-моему, более точные сведения разбили бы ему сердце. Но тогда я искренне сожалела, что не в силах оправдать его надежд. Зато теперь понимаю: самую лучшую службу я сослужила ему как раз тем, что ничего толком не увидела.

— Значит, что-то ты все-таки видела?

— Иногда видела, — кивнула я. — Но, скорее всего, лишь то, что могло бы случиться. Так бывает и при гадании на картах или с помощью амулетов: заметишь что-то мельком и думаешь, что так могло бы произойти и в действительности. А иногда видишь лишь собственные желания и мечты. Но все же — хотя и крайне редко — можно вложить в эти мечтания всю свою душу и заставить их воплотиться в жизнь. То есть претворить мечту в реальность.

— С помощью магии? — выдохнула Элизабет; при одной лишь мысли о возможности применить магию у нее явно голова шла кругом.

— Насчет магии не знаю, — честно ответила я. — Но однажды я почувствовала, что мы с твоим отцом любим друг друга, и захотела, чтобы он женился на мне и привез меня в Англию в качестве своей жены. Я догадывалась, что он никогда не осмелится сам предложить мне это, ведь я была гораздо выше него по положению, я была знатной дамой, и он опасался стать причиной моего, как он выражался, «падения и краха»…

— И ты сотворила заклинание? — перебила меня дочь.

Я улыбнулась, вспомнив ту ночь, когда я вытащила свои амулеты и поняла, что никакой магии мне не нужно, нужна лишь собственная решимость.

— Заклинание, молитва, четкое осознание своих желаний — все это вещи родственные, — заметила я. — Когда теряешь что-то для тебя бесценное, то идешь в церковь, опускаешься на колени перед маленьким витражом с ликом святого Антония и молишься в надежде отыскать утраченное. То есть убеждаешь себя, что непременно хочешь получить обратно потерянную вещь, настаиваешь, что эта вещь тебе необходима. И просишь вернуть ее тебе. Или призываешь эту вещь к тебе вернуться. Я, например, помолившись святому Антонию, очень часто вспоминала, где оставила потерянную вещь, шла туда и находила ее. Так что это: ответ Бога на твою молитву или действие магии? А может, мы просто разрешаем себе понять свои желания и у нас это получается? Молитва — это, в общем, тоже заклинание, ведь ты, четко формулируя, что именно тебе нужно, как бы мысленно призываешь эту вещь к себе, думаешь о ней, и она действительно к тебе возвращается. Ты согласна со мной?

— Но ведь именно заклинание возвращает тебе эту вещь, сама бы ты просто так не нашла ее.

— И все-таки я считаю, что страстное желание, молитва и заклинание — это почти одно и то же, — заявила я. — Когда ты молишься, то всегда знаешь, чего хочешь, это-то и есть самый первый шаг. И порой именно его сделать труднее всего. Потому что у тебя должно хватить мужества понять, чего именно ты так сильно желаешь. Должно хватить мужества признать, что без этого ты несчастлива. А порой должно хватить мужества и на неприятную правду: ты потеряла эту вещь из-за собственной глупости или ошибочных действий, так что прежде, чем произносить молитву или заклинание, которые могли бы вернуть ее, нужно изменить себя. Это одна из самых глубоких душевных трансформаций.

— Как это — трансформаций?

— Ну, например: ты выйдешь замуж и захочешь ребенка…

Дочь понимающе кивнула.

— Но сначала тебе придется постигнуть нехитрую истину: твое чрево, твои руки и твое сердце пусты. Это может быть очень болезненным. Затем придется набраться мужества, посмотреть на себя и понять, откуда у тебя это ощущение пустоты, ужасной потери. Ну а затем тебе придется изменить свою жизнь, чтобы в ней нашлось место для твоего ребенка, который просто так не появится. Тебе придется открыть свое сердце, позаботиться о безопасном убежище для малыша, а потом… молчать и держать в себе свою страстную мечту о ребенке, свое неисполненное желание, и вот это больнее всего. Ведь ты, возможно, так и не получишь того, к чему стремишься. Всегда надо учитывать вероятность того, что твое страстное желание не осуществится.

— Но ведь с тобой такого никогда не случалось? — уточнила Элизабет.

— Случалось, во время моего первого замужества, — тихо промолвила я. — Мне было известно, что мой муж никогда не будет иметь детей. И мне было тяжело признаться себе, что я-то совсем другая, не такая, как он, что я мечтаю о ребенке и страстно хочу быть любимой.

— И ты загадала желание? — предположила дочь. — Ты сотворила заклятие, чтобы заставить его перемениться?

— Нет, я не пыталась его менять, но была вынуждена испытать великую печаль и ощутить, чего не хватает мне в жизни. Мне пришлось проявить мужество и заставить себя признать: я совершила огромную ошибку, выйдя замуж за человека, который никогда не любил и не полюбит меня ради меня самой, который никогда не подарит мне ребенка. И когда я это поняла — поняла, что так и осталась нелюбимой девственницей, хоть и считалась женщиной замужней, — вот тогда я смогла наконец пожелать, чтобы меня кто-то любил.

— И ты пожелала, чтобы это был отец?

Я улыбнулась ей.

— Не только. Еще и ты.

Она вспыхнула от удовольствия.

— Так это магия?

— Отчасти. Магия — это действие, призванное к осуществлению мечты. Как и молитва. Как и заговор. Как и приготовление из трав любовного зелья. Как и навязывание всему миру своей воли. Так или иначе, это способ вызвать некое действие, заставить что-то случиться.

— А меня ты этому научишь? — спросила Элизабет.

Я оценивающе посмотрела на нее. Она была истинной дочерью нашего Дома и, возможно, самой красивой из его дочерей. Ей, безусловно, передался от нашей прародительницы Мелюзины дар предвидения. Ведь кто-то же из моих детей должен был впоследствии унаследовать карты и браслет с магическими амулетами, подаренные мне бабушкой, и, по-моему, я всегда догадывалась, что их унаследует Элизабет, моя старшая дочь, рожденная от страстной любви с помощью волшебных трав и моего горячего желания. И потом, моя бабушка Жеанна всегда говорила, что это должна быть старшая из девочек в семье.

— Да, научу, — пообещала я. — Хотя сейчас времена для этого совсем неподходящие. Ведь все это запретные умения, Элизабет. Но я научу тебя.

В течение ближайших недель я показала ей и браслет с амулетами, и карты, а также объяснила свойства кое-каких особых трав, которых она наверняка не найдет в кладовой у леди Элизабет Грей. А однажды морозным утром я взяла всех своих старших детей на прогулку и научила их искать воду в подземных источниках; продемонстрировала, как можно почувствовать, что родничок словно бьется у тебя в ладонях. Дети смеялись от восторга, когда нам действительно удалось найти крошечные роднички — один на заливном лугу, а один прямо у нас на конюшенном дворе в старой канаве.

Я поведала Элизабет, что, открыв любую страницу Библии и прочитав тот или иной отрывок, надо задуматься над этими словами и помолиться, связывая с ними свои мысли. Я также подарила ей речную жемчужину, подвешенную на тонкой нитке, и показала, как следить за ее колебаниями, чтобы ответить на тот или иной вопрос. Но, что важнее всего, я начала учить свою дочь тому, как очистить мысли с целью познать свои сокровенные желания, и как судить себя беспристрастно, отбросив всякую снисходительность.

— Алхимики моего первого мужа всегда повторяли, что нужно быть чистым, ведь ты сам и есть основа и главный ингредиент любого опыта, — наставляла я ее. — Ты должна быть чиста сердцем, Элизабет.

Когда моей дочери пришло время возвращаться в Гроуби-Холл, она призналась мне, что ей очень нравится Джон Грей, молодой человек, живущий в одном с нею доме. Он обладал прекрасными манерами и образованием и казался ей самым красивым и добрым на свете. И больше всего ей хотелось, чтобы он увидел в ней не просто одну из трех или четырех девиц, находящихся у его матери на воспитании, а заметил именно ее, Элизабет Вудвилл.

— Да он наверняка уже тебя заметил и давно понял, какая ты необыкновенная, — заверила я дочку. — Тебе просто нужно проявить терпение.

— Ой, мама, он так нравится мне! — вырвалось у нее, и она, потупившись, залилась румянцем. — Но стоит ему обратиться ко мне, как я начинаю нести какую-то чушь. Веду себя как последняя дура! Да он, наверное, и считает меня маленькой дурочкой.

— Не считает.

— Может, мне приготовить любовное зелье и дать ему? Можно?

— Погоди до весны, — посоветовала я. — А весной сорви несколько цветков с яблони в его саду. Выбери самое красивое дерево…

Дочь послушно кивала.

— С этого дерева сорви цветы и лепестки положи в карман. А потом, когда на дереве появятся плоды, возьми одно яблоко, разрежь пополам и одну половинку намажь медом и дай ему, пусть он съест. А вторую непременно сохрани.

— И что, от этого он полюбит меня?

Я улыбнулась.

— Он тебя и так полюбит. А лепестки и яблоко с медом позволят тебе чем-то заняться, пока ты этого ждешь.

Элизабет захихикала.

— Не такая уж ты умелая чаровница, матушка!

— Когда красивая молодая женщина хочет очаровать мужчину, ей никакая магия не нужна, — пояснила я дочери. — А такой девушке, как ты, и вовсе ничего не надо делать — стой под дубом да жди, когда твой возлюбленный поедет мимо на коне. Но ты помнишь, что самое главное для воплощения заветной мечты?

— Чистое сердце, — отозвалась она.

Мы вместе вышли на конюшенный двор. Охранники, которые должны были доставить Элизабет обратно в Гроуби, уже сидели в седлах, готовые к отъезду.

— И еще последнее, — проговорила я и взяла дочь за руку, прежде чем она взобралась на сажальный камень.

Она тут же повернулась ко мне — вся внимание.

— Никогда никого не проклинай, — напутствовала я. — И никогда никому не желай зла.

Элизабет покачала головой.

— Не буду. Даже Мэри Сиэрс зла не пожелаю, хотя она вечно ему улыбается и кокетливо накручивает локон на палец, а потом быстренько так садится с ним рядом и…

Я жестом остановила ее и продолжила:

— Желать кому-то зла — вот истинное проклятие как для женщины, которая это пожелание высказала, так и для того, на кого оно направлено. Выпустишь такие слова в мир, и они могут рикошетом ударить в тебя — точно стрела, отлетевшая от каменной стены. Так считала моя двоюродная бабушка Жеанна. А еще твое проклятие может и вовсе пролететь мимо цели и причинить вред кому-то невинному. Мудрая женщина никогда никого проклинать не станет. Даже ведьмы делают это крайне редко. И мне бы очень хотелось надеяться, что ты этого не сделаешь никогда. — И все же, произнося эту разумную тираду, я чувствовала, как над моей дочерью нависает тень ее неясного, великого будущего. — Я буду молить Бога, чтобы у тебя никогда не возникло причины проклинать кого бы то ни было!

Дочь опустилась передо мной на колени, а я, коснувшись ладонью ее хорошенького бархатного чепчика, ее теплых светлых волос, добавила:

— Благословляю тебя, дочь моя. Всегда оставайся чиста сердцем, и все твои желания исполнятся.

Она подняла голову и посмотрела на меня снизу вверх; ее серые глаза так и сияли.

— Надеюсь, что исполнятся, мама!

— А я так в этом и не сомневаюсь!

Лондон, весна 1452 года

Итак, мой муж стал командиром крепости в Кале, а я вернулась ко двору. Я прибыла туда холодным январским днем и обнаружила, что все только и обсуждают предательство герцога Ричарда Йоркского и то, что он якобы готовит всенародное восстание против своего кузена-короля, поскольку ненавидит его фаворита герцога Сомерсета.

Королева была настроена решительно: противника следовало встретить лицом к лицу и нанести ему сокрушительное поражение.

— Враг герцога Сомерсета, моего самого лучшего и надежного друга — это и мой враг, — отрезала Маргарита. — Этот Йорк требует судить Сомерсета за измену, но мне-то известно, кто здесь настоящий предатель! Что ж, теперь он показал свое истинное лицо и открыто признал, что выступает против короля.

— Он всего лишь просит, чтобы знатные лорды заступились за него перед королем, — спокойно возразила я. — Он хочет, чтобы они стали его посредниками и изложили королю его основные идеи. И, между прочим, он по-прежнему клянется в своей вам преданности.

Маргарита швырнула на стол манифест, разосланный Йорком по главным городам Англии.

— А это, по-вашему, что такое? Этот Йорк прямо заявляет, что наш король окружен врагами и злоумышленниками. Он обвиняет королевских советников во всех смертных грехах. В том числе и вас, и вашего мужа, а не только Сомерсета и меня.

— Меня-то он в чем обвиняет?

— Жакетта, если он осмелился обвинить меня в том, что я — любовница Уильяма де ла Поля, то почему бы ему не назвать вас ведьмой? Да он и глазом не моргнет!

Мне показалось, что в комнате сразу стало как-то очень тихо и холодно. Я приложила руку к животу, словно защищая зародившуюся там новую жизнь. Фрейлины, находившиеся неподалеку и явно все слышавшие, смотрели на меня расширенными от ужаса глазами, но молчали.

— У него нет никаких оснований для такого обвинения, — тихо заметила я, слыша в ушах бешеный стук собственного сердца. — Вы и сами знаете: я никогда подобными вещами не развлекалась. Это не игрушки. Я даже травами пользуюсь исключительно в лечебных целях и применяю их только для членов семьи. Я никогда в жизни не советовалась ни с одной колдуньей. Я много читаю, но только разрешенные книги; я ни с кем из подозрительных людей бесед не веду…

— У него нет никаких оснований вообще что-либо говорить против нас и нашего двора! — гневно прервала меня Маргарита. — Какие есть у него основания обвинять в предательстве Эдмунда Бофора? Что он имеет против меня? Но помните, Жакетта: отныне он мой враг, а значит, и ваш тоже. А также помните следующее: если у него будет возможность вас уничтожить, он это непременно сделает — просто чтобы досадить мне.

Она замолчала и уселась поближе к камину, а я решила более внимательно ознакомиться с манифестом Йорка. Он требовал выдвинуть против Эдмунда Бофора обвинение в предательстве и арестовать его. Он утверждал, что королева собрала вокруг себя самых дурных советчиков-иностранцев, и все они отнюдь не добра ей желают. Как оказалось, конкретно против меня в манифесте не было ни слова. И все же я уже не могла избавиться от хорошо знакомого мне страха, бившегося где-то в глубине души.

Опасность, грозившая Эдмунду Бофору, вдохновила короля на военные подвиги. Пожалуй, больше ничто не смогло бы побудить его к активным действиям — только угроза его обожаемому кузену. Генрих внезапно стал очень смелым и твердым и объявил, что абсолютно доверяет Сомерсету и прочим своим советникам, а Ричарда Йорка назвал преступным мятежником и потребовал, чтобы во всех городах и графствах собирали войска для борьбы с ним. Королевская армия быстро пополнялась за счет поступлений из всех концов королевства. Никто не хотел поддерживать Йорка, на его стороне осталось лишь ближайшее окружение да те, кто по каким-то личным причинам столь же сильно ненавидел Эдмунда Бофора. Но и герцог Йоркский тоже собирал армию.

Генрих распорядился принести его роскошные доспехи и оседлать боевого коня. Слуги на конюшне, всячески поддразнивая юного королевского знаменосца, уверяли его, что ему предстоит всего лишь очередная приятная прогулка верхом, и обещали непременно сохранить для него обед тепленьким, поскольку он еще до заката успеет вернуться домой. А вот лордам в королевском совете и полководцам Генриха было не до смеха.

Королева и ее дамы вышли на подмерзшую лужайку, где обычно организовывали Вестминстерские турниры, и смотрели, как знатные лорды в торжественном строю собираются выезжать на битву с герцогом Йоркским.

— Жаль, вашего супруга здесь нет, чтобы поддержать нашего короля, — обратилась ко мне Маргарита, наблюдая, как ее муж садится на своего серого боевого коня.

Поверх шлема на Генрихе красовалась королевская корона; впереди развевался боевой штандарт. Глаза короля возбужденно горели, и от этого он казался значительно моложе своих тридцати лет; он радостно улыбался и махал рукой Маргарите.

— Боже, храни короля, — тихо промолвила я, представляя себе закаленного в боях, опытного сорокалетнего Ричарда Йоркского, возглавлявшего свое войско.

Завыли трубы, барабаны задали ритм, и первой на марш выдвинулась кавалерия; ее знамена полыхали особенно ярко на фоне ясного морозного неба, а доспехи рыцарей так и сверкали; копыта тяжелых коней оглушительно грохотали по булыжной мостовой. Затем шли лучники, а следом — пикинеры. Это была лишь малая часть королевской армии; десятки тысяч стояли в Блэкхите и ждали королевских приказов. Советникам действительно удалось собрать для Генриха могучую армию. А сам он имел твердое намерение идти на север и там дать бой мятежному герцогу.

Но поход на север так и не состоялся. Ричард Йорк прибыл сам. Он явился в королевский шатер и преклонил перед Генрихом колено. Он, по-моему совершенно искренне, умолял короля снять со столь высокого поста герцога Сомерсета и перечислял его многочисленные старые грехи: потерю земель во Франции, позорное поражение под Руаном и, наконец, весьма возможное уничтожение гарнизона в Кале; он предостерег, что если герцог по-прежнему из эгоистических соображений будет самостоятельно командовать крепостью и городом, то обречет их на неизбежную гибель.

Большего герцог Йоркский, на мой взгляд, и сделать не мог; да и запас аргументов он исчерпал.

— Нам его мнение совершенно безразлично, — отрезала Маргарита, когда в тот вечер я расчесывала ей волосы перед сном. — И нам совершенно безразлично, что он думает об Эдмунде Бофоре, о Кале, обо мне или о вас. Он побоялся, что неизбежно потерпит поражение, когда выяснил, что у нас армия в три раза больше, чем у него. Он понял, что ему придется отказаться от всех своих прежних заявлений и просить у нас прощения. Мы сломили его. И его бунту конец. Да, мы все-таки его сломили!

Я промолчала. Герцог действительно публично преклонил колена перед королем и поклялся никогда больше не поднимать против него своих сторонников. Вся страна видела, что король по-прежнему любим своими подданными, а герцог — нет. Вся страна поняла, что Эдмунд Бофор неприступен, как крепость, а герцог Йоркский проиграл, даже не вступив в битву.

«Не сомневаюсь, что это сделано напоказ. Да, герцог Йоркский покаялся, но вряд ли его недовольство исчерпано», — писал мне Ричард из Кале.

Зато королевская чета переживала период бурного единения под воздействием охватившей их общей радости. Маргарита обращалась с мужем так, словно он вернулся победителем после тяжелых боев с врагом.

— Но он же все-таки отправился на войну, — оправдывалась она передо мной. — И я думаю, если бы битва состоялась, он бы повел свое войско сражаться. На этот раз он сам возглавил армию, а не сбежал в Кенилуорт!

Теперь король стал каждый день выезжать верхом, надев свои чудные, украшенные гравировкой доспехи и демонстрируя всем свою готовность к любому повороту событий. Эдмунд Бофор, вернувшийся из Кале, гулял с ним вместе, и его красивое смуглое лицо всегда было повернуто к королю; он внимал каждому слову Генриха и соглашался с ним со всем. Двор переехал в Виндзор, и в приливе счастья король простил всех и вся.

— Почему он не арестует их и не обезглавит? — вопрошала Маргарита. — Почему он простил их?

Но таков уж был наш король. После того как он объявил прощение всем мятежникам, его восторг по поводу столь успешных военных действий вылился в предложение снарядить военную экспедицию в Кале и использовать тамошний гарнизон как базу для отвоевания прежних владений Англии. То есть Генрих решил пойти по стопам своего отца, который, впрочем, был куда более героическим и волевым правителем. Для Эдмунда Бофора это было прямой возможностью спасти собственную репутацию. Я полагала, что королева просто в восторг придет в связи с намерением Генриха и Бофора отправиться во Францию, однако, когда я отыскала ее в спальне, где она выбирала какую-то вышивку, она показалась мне очень печальной. Увидев меня, она подвинулась и кивком пригласила меня сесть рядом.

— Мне невыносимо даже думать, что он примет участие в таком рискованном деле, — тихо произнесла она. — Я и представить себе не могу, чтобы он участвовал в сражениях.

Меня приятно удивили ее чувства.

— Вы с такой нежностью относитесь к его милости королю? — с надеждой отозвалась я. — Хорошо понимаю вас: мне тоже всегда невыносимо тяжело, когда Ричард отправляется на войну.

Маргарита так резко тряхнула своей хорошенькой головкой, словно я ляпнула какую-то непростительную глупость.

— Вовсе нет! Я беспокоюсь не из-за Генриха, а из-за Эдмунда! Из-за герцога Сомерсета. Что с нами будет, если его ранят?

Я только вздохнула и ответила:

— На войне тоже бывает удача. И я бы на месте вашей милости попыталась обеспечить некое посредничество: попросила бы Господа о помощи, велела бы отслужить мессу во спасение короля и… его сподвижников.

Лицо Маргариты радостно вспыхнуло.

— Да, вы правы. Это легко сделать. Ужасно, если с ним что-то случится! Ведь у короля не осталось ни одного прямого наследника, кроме Ричарда Йоркского, но я скорее умру, чем увижу, как Йорк наследует трон после всего, что он сказал и сделал. И если уж мне суждено стать вдовой, то замуж я никогда больше не выйду — ведь все считают меня бесплодной. — Маргарита покосилась на мой выступающий живот. — Вы даже не представляете себе, каково это — все время ждать, надеяться, молиться, но так ни разу и не почувствовать даже признаков беременности!

— А их по-прежнему нет? — уточнила я.

Я надеялась, что уж теперь-то королева наконец забеременеет, ведь король, настроенный столь воинственно, наверняка должен был бы проявить и большее супружеское рвение.

Она покачала головой.

— Нет. Никаких. А если Генрих действительно отправится во Францию, то ему на поле брани придется лицом к лицу встретиться с моим дядей, королем Франции, и уж если Генрих тогда снова вздумает сбежать или отступить, то над нами все будут просто смеяться!

— Не волнуйтесь, в бою у него будут хорошие командиры и советчики, — успокоила я. — Как только он доберется до Кале, Ричард приставит к нему крепкого знаменосца, чтобы тот хорошенько его охранял.

— Ричард был с ним рядом и прежде, когда единственное, с чем Генриху выпало столкнуться, это Джек Кейд со своим сбродом, — возразила королева. — Какой-то нищий капитан и банда крестьян, вооруженных вилами! Но вы бы посмотрели тогда на нашего короля, Жакетта! Боже мой, он был в ужасе, он был испуган, как девчонка! Я ни разу не видела, чтобы он так быстро гнал коня, как в тот раз, когда мы покидали Лондон… — Маргарита даже рот прикрыла ладошкой, пытаясь остановить этот поток предательских признаний. — Но если он удерет от французского короля, я буду навек опозорена, — очень тихо прибавила она. — И тогда о моем позоре узнают все. Вся моя семья.

— Рядом с королем будут его друзья, — попыталась я подбодрить ее. — Люди, привыкшие воевать. Например, мой муж и Эдмунд Бофор.

— Да, Эдмунд поклялся спасти Кале, — снова воодушевилась Маргарита, — а он, безусловно, человек слова. Он поклялся мне на коленях! А еще он поклялся, что никто и никогда не будет обвинять меня в утрате Кале, что он непременно сохранит этот город для меня и для Англии. Он сказал, что принесет эту победу мне в подарок — как приносил когда-то те маленькие безделушки, которые так любил дарить. А еще он обещал, что закажет из золота ключ от Кале и я смогу носить его в волосах. Они отплывают уже в апреле.

— Так скоро?

— Король приказал выслать из Кале все имеющиеся суда, чтобы перевезти его армию через пролив. Он ведь взял с собой огромную армию и еще тысячу матросов для своих кораблей. Да, он говорил, что они непременно отплывут в апреле. Без задержек.

Я колебалась.

— По-моему, как только соберется весь его флот, он должен сразу же выйти в море, — осторожно заметила я. — Это невероятно тяжело — держать столь огромную армию в ожидании.

Королева, разумеется, не поняла, что я намекаю на тот ужасный год, который мы с Ричардом напрасно потратили на причалах Плимута, ожидая, пока король сделает то, что обещал. Нет, она, конечно, и не догадывалась о том, чего нам стоило это ожидание.

— Конечно, — ответила она, — как только Эдмунд Бофор приведет корабли, король со своей армией выйдет в море. Я уверена, Эдмунд сумеет обеспечить его безопасность.

Мне было совершенно ясно, что отныне Эдмунд Бофор целиком и полностью занимает то место в привязанностях королевской четы, которое прежде занимал Уильям де ла Поль. Король всегда нуждался в опоре, в человеке, который мог бы им командовать; он прямо-таки испытывал страх, если такого человека рядом не было. Ну а королева… королева просто чувствовала себя одинокой. Да, все было так объяснимо.

— Милорд Бофор, конечно, благополучно доставит короля в Кале; и мы, слава Богу, вполне можем на него положиться, — только и произнесла я.

Западная Англия, лето 1452 года

Но милорд Бофор остался в Англии. Он велел моему мужу собрать в Кале все имеющиеся в распоряжении гарнизона суда и переплыть с ним через пролив, чтобы затем сопровождать короля, который во Франции начнет новую военную кампанию. Ричард, собрав корабли, стал ждать распоряжения, дабы сразу же отправить их за английской армией; но наступила и миновала весна, а приказ к отправке так и не был получен.

На время родов я перебралась в Графтон. Я очень обрадовалась, что Ричард ни в какой военной кампании в этом году участвовать не будет. А насчет ребенка я, как обычно, оказалось совершенно права; я никогда в этом отношении не ошибалась, проверяя свои внутренние ощущения с помощью обручального кольца, подвешенного на нитке над округлившимся животом. Если кольцо начинало вращаться по часовой стрелке, это означало, что родится мальчик, а против часовой стрелки — девочка. Можно, конечно, называть это «деревенской магией», предрассудками и полной чепухой, в которую верят только повивальные бабки, я и сама с улыбкой соглашалась: да-да, конечно, это чепуха, однако способ этот никогда меня не подводил. Новорожденную малышку я назвала Элеонорой; теперь она спала в той же деревянной колыбели, где до нее няньки качали по очереди наших с Ричардом девятерых детей. А Ричарду я написала, что у него родилась дочка и у нее такие же, как у него, темные вьющиеся волосы и голубые глаза. Я очень просила его взять отпуск и приехать домой посмотреть на нашу малышку.

Но Ричард не приехал. Их гарнизону приходилось туго: его теснили войска герцога Бургундского, разбившие лагерь неподалеку. В Кале очень опасались, что герцог может устроить осаду. Мой муж был не так уж далеко от меня, всего лишь по ту сторону пролива, в одном дне пути, но меня не покидало ощущение, будто нас разлучили давным-давно и находится он где-то очень далеко.

Однажды вечером, пока нянька обедала внизу в столовой, я в детской смотрела, как спит моя новорожденная девочка в своей колыбельке, а потом достала из мешочка, висевшего у меня на поясе, бабушкины гадальные карты, перетасовала их, сняла часть колоды и вытащила одну карту. Я положила ее в колыбельку, прямо на крошечное вышитое одеяльце. Мне хотелось выяснить, когда я снова увижу Ричарда и что еще готовит мне будущее.

Это оказался «Шут», или «Простак» — крестьянин с палкой на плече, на конце которой болтался открытый дорожный мешок, пустой, без денег, зато с надеждами. В другой руке крестьянин держал посох, чтобы легче было преодолеть лежащий впереди путь. За штаны его тянул какой-то пес — символ низменной человеческой натуры, которая всегда увлекает людей назад; однако крестьянин продолжал идти вперед. Эта карта словно говорила: воспрянь духом, возроди свои надежды, ты еще можешь достигнуть великой цели, только продолжай двигаться вперед, исполненный мужества, даже если понимаешь, что глупо на что-то надеяться. Но вот что привлекло мое внимание: на шапке у крестьянина была белая роза! Я долго сидела, держа эту карту в руке и размышляя, что это значит: авантюрист или просто искатель приключений с белой розой на шапке?

Когда я вернулась ко двору, то первым делом спросила королеву, нельзя ли Ричарду вернуться домой, однако она толком мне ничего не ответила, поскольку и она, и король были расстроены новостями о беспорядках — мелких мятежах и прочих выражениях недовольства во всех графствах вокруг Лондона. Народ снова вспомнил все свои старые обиды. Джек Кейд был пойман и казнен, но те вопросы, которые он выдвигал от имени народа, так и не были услышаны, и его требования — справедливый суд, соблюдение законов, честное распределение налогов и отмена придворного фаворитизма — по-прежнему значились на повестке дня. Жители Кента, возглавляемые очередным неизвестным капитаном, заявляли, что в первую очередь король должен устранить от власти всех своих фаворитов, которые разворовывают королевскую казну и дают дурные советы. А жители Уорикшира и вовсе взялись за оружие, утверждая, что Джек Кейд жив и поведет их за собой. Король, точно не замечая всех этих волнений и возмущенных воплей, начал, как и всегда летом, поездку по стране, намереваясь в каждом из городов устроить судебное разбирательство по делу тех, кого подозревают в предательстве и измене. И повсюду его сопровождал Эдмунд Бофор, герцог Сомерсет, его вечный спутник и конфидент. Эдмунд Бофор был рядом с королем и когда они направились в юго-западную часть Англии, в Эксетер, и вместе вынесли смертный приговор нескольким обвиняемым, которые не сделали ничего дурного, разве что сетовали на чрезмерную влиятельность герцога.

Здесь, на побережье, в порту, у людей были особые причины жаловаться, ведь им пришлось целый год терпеть грабительские налеты расквартированного там войска — того самого, которое должны были отправить в Гасконь, чтобы отвоевать ее. Жители Плимута гневно возмущались бессмысленным простоем собранного войска, торчавшего на причалах, поскольку видели то, чего так никогда и не увидели королевские придворные: с каким расточительным безумием король сперва потребовал собрать армию, а затем оставил ее прозябать без дела. И вот теперь осужденные королевским судом должны были умереть за то, что всего лишь сказали правду и, собственно, ничего сверх того, о чем твердили и мы с Ричардом — особенно когда терпение моряков было исчерпано, а солдаты прикончили все запасы провизии. Но этим несчастным не повезло: их разговор подслушали шпионы и объявили их предателями. За предательство всегда полагалась смертная казнь; к тому же всепрощающая натура нашего короля вдруг дала сбой и, как бы повернувшись вокруг своей оси, вдруг показала свою темную сторону: его угрюмый, даже злобный нрав.

Как-то в Эксетере я неторопливо возвращалась из часовни в покои королевы и случайно встретилась с Эдмундом Бофором.

— Это чрезвычайно неприятная работа, — заметил он. — Но вам ни в коем случае не стоит печалиться из-за грехов этих селян, миледи.

Я искоса взглянула на него: он, судя по всему, был искренне обеспокоен тем, что я стану печалиться.

— Ну, я-то видела, чего «этим селянам» стоило пребывание здесь войска и флота, которых так и не отправили во Францию! — отрезала я. — Это ведь мой муж был вынужден расквартировать здесь целую армию, невольно навязав здешним жителям ее содержание. Хотя нам и тогда уже было ясно, как это тяжело для них. А теперь им придется уплатить еще одну и очень высокую цену!

Бофор просунул мою руку себе под локоть, предлагая мне на него опереться, и с сочувствием произнес:

— Но ведь и вам пришлось уплатить за это высокую цену. И вам, и вашему супругу, лорду Риверсу, это далось нелегко. Я не знаю в Англии лучшего командира и более надежного человека, который способен был бы сейчас удержать Кале. И тогда у меня тоже не было ни капли сомнений: Риверс сделает все, что в его силах, чтобы сохранять армию в боевой готовности.

— Да, он и сохранял! — Я уже не скрывала своего возмущения. — Он и в Кале, разумеется, сделает все, что в его силах, но если король по-прежнему не будет высылать солдатам жалованье, гарнизон попросту взбунтуется. Точно так же, как взбунтовался Кент. Как сейчас бунтует Девон.

— Я попытаюсь воздействовать на короля, миледи, — пообещал герцог, словно оправдываясь передо мной, — и вы можете передать своему мужу, что я никогда о нем не забываю. Все-таки я — констебль Кале и никогда не манкирую своими обязанностями; я в долгу и перед вашим мужем, и перед гарнизоном. Но, увы, казна пуста, а двор буквально пожирает золото; каждый раз, переезжая на новое место, мы тратим целое состояние. И потом, наш благословенный святой король немалые средства вкладывает в строительство университетов и колледжей, дабы этим прославить Господа. Он также осыпает милостями своих ближайших друзей, жаждущих только денег и славы. Но я попытаюсь решить эту проблему, чтобы и король был доволен, и ваш муж, как и лорд Уэллс, его боевой товарищ, не остался в Кале совсем без средств.

— Рада это слышать, — сухо промолвила я. — Могу лишь поблагодарить вас от имени моего мужа.

— А теперь мы намерены, как и собирались, послать экспедицию в Бордо! — радостно сообщил Бофор.

— В Бордо? — равнодушно переспросила я. — Опять в Бордо?

Он кивнул и сказал:

— Мы должны поддержать англичан, живущих во Франции. Они находятся под сильнейшим давлением со стороны французов, но горячо обещали оказать им сопротивление и открыть для нас ворота Бордо, если мы сумеем привести туда английскую армию. Тогда мы могли бы вновь отвоевать те земли, которые потеряли. Я собираюсь послать туда Джона Талбота, графа Шрусбери. Вы, конечно, отлично его помните.

Джон Талбот был одним из самых верных и надежных командиров, служивших под началом моего первого мужа; он славился своими молниеносными атаками и абсолютной, даже несколько кровавой волей к победе. Но теперь Талбот был уже стар, а после того, как французы взяли его в плен и выпустили под честное слово, он поклялся никогда больше не брать в руки оружие и не выступать против французского короля.

— Нет, Талбот слишком стар для участия в сражениях, — возразила я. — Ему, должно быть, не меньше шестидесяти.

— Шестьдесят пять, — улыбнулся герцог. — Но он готов биться! И, как всегда, исполнен храбрости.

— Но ведь французы освободили его под честное слово! И он пообещал никогда больше не воевать с ними. Как же можно отправлять его туда? Насколько я знаю, это человек чести. Нет, он, конечно же, откажется.

— Да одно лишь присутствие Талбота поднимет боевой дух нашей армии, — заявил герцог. — Он просто возглавит войско, но меча при нем не будет. Это великая, славная миссия, и я непременно позабочусь, чтобы его войско было надежным и хорошо подготовленным. Я сделаю все возможное, леди Риверс. Все, что в моих силах. — Он приподнял руку так, чтобы иметь возможность поцеловать мои пальцы, лежавшие на сгибе его локтя, — весьма необычный, но изящный жест. — Мне чрезвычайно приятно было бы служить вам, леди Риверс. И мне бы очень хотелось, чтобы вы считали меня своим другом.

Я колебалась. Эдмунд Бофор и впрямь был очарователен; он всегда был самым привлекательным мужчиной при дворе, а уж его интимный шепот заставлял сердце любой женщины биться быстрее. Я ничего не смогла с собой поделать; я улыбнулась ему и ответила:

— Хорошо.

Мы ехали на запад; здесь, в сельской местности, люди казались особенно мрачными: они не в состоянии были заработать достаточно и выплатить тяжелейшие налоги, так что явившийся в их края королевский двор воспринимали — и вполне справедливо — как дополнительное бремя, рухнувшее на их костлявые от голода плечи. Вскоре мы узнали, что Элеонора Кобэм, которая некогда звалась герцогиней Глостер, скончалась в тюрьме Пилкасл на острове Мэн. Она умерла тихо от разбитого сердца и одиночества; ей не позволили быстро и чисто лишить себя жизни, бросившись с крепостной стены или перерезав вены кинжалом. Собственно, ей не позволяли в этой тюрьме ни жить, ни умереть. И люди утверждали, что теперь ее дух бродит по Пилкаслу в виде большого черного пса, который время от времени мечется по лестницам замка, словно ища выход.

Сообщив королеве о смерти Элеоноры Кобэм, я, разумеется, не стала добавлять, что Элеонора была очень на нее похожа — как, впрочем, и на меня: это была женщина незаурядная, хорошо понимавшая, что достойна самого высокого положения в нашем мире, и желавшая подчинить этот мир своей воле; такая женщина не могла пройти по жизненному пути в полноги, как заурядная скромница, не могла вечно склонять голову перед мужским авторитетом. Я также не стала распространяться о том, что при первой встрече с герцогиней у меня было видение черного пса, что я даже почувствовала его зловонное дыхание, которое не скрыл и аромат духов Элеоноры Кобэм. Мне было жаль и герцогиню, и ту черную собаку, что вечно следовала за ней по пятам. И мне даже стало немного страшно, когда я вспомнила, что Элеонора попала в тюрьму за то, что изучала те же вещи, что и я, пыталась обрести те знания, которыми я уже обладала; ну и за то, конечно, что она, как и я, была женщиной, ощущающей свою силу.

В то лето королевская поездка по стране оказалась отнюдь не увеселительной. Обычно с ней были связаны различные развлечения и радостные встречи с жителями и духовенством тех или иных городов. Однако сейчас, в самое лучшее время года, наши посещения городов Западной Англии были окрашены в чрезвычайно мрачные тона. Нас, разумеется, шумно приветствовали, но знали при этом, что король явился вершить суд и вскоре многих призовет в ратушу на допрос. Достаточно было одного слова для обвинения человека в предательстве; даже обычная потасовка в пивной воспринималась как мятеж. Под грузом столь тяжких обвинений, оказавшись на скамье подсудимых и под давлением суда, человек начинал называть своих «сообщников», и завивалась жестокая спираль злобы, сплетен и нареканий. Наконец мы заехали в самое сердце владений герцога Ричарда Йоркского — дикий и прекрасный край, раскинувшийся на пути в Уэльс, — и подвергли допросу его вассалов и арендаторов. Королева торжествовала; ей доставляло удовольствие, что герцогу брошен столь дерзкий вызов. Эдмунд Бофор ликовал: ведь Йорк обвинил его в предательстве, но теперь суд вершили над вассалами и арендаторами самого Йорка, обвиняя их в том же самом.

— Он будет вне себя! — говорил он королеве, и они дружно смеялись, точно дети, которые стучат палками по клетке циркового медведя, заставляя зверя рычать на них. — Я тут нашел одного старого крестьянина, и тот утверждает, будто сам слышал, как герцог соглашался: да, Кейд действительно выразил тайные мысли большинства людей. А это настоящее предательство. Кроме того, я знаю одного владельца пивной, который был свидетелем, как Эдуард Марч, сын и наследник Йорка, твердил, что наш король попросту глуп. Я заставлю этого мальчишку явиться в суд, и пусть король послушает, как родной сын герцога Йоркского порочит его, нашего правителя Англии.

— Я потребую, чтобы король ни в коем случае не останавливался в замке Ладлоу, родовом гнезде Йорков, — подхватила королева. — Я первая откажусь туда ехать. Это будет отменная пощечина герцогине Сесилии. Вы ведь меня поддержите?

Эдмунд Бофор кивнул.

— Мы можем поселиться у братьев кармелитов, — предложил он. — Король всегда любил останавливаться в монастырях.

Маргарита засмеялась, откинув назад голову. Кружевная накидка, украшавшая высокий головной убор, коснулась ее разрумянившейся щеки. Глаза ее сияли.

— Да, Генрих действительно очень любит монастыри, — согласилась она.

— Надеюсь, у этих кармелитов хороший хор, — сказал герцог. — Я так люблю церковное пение. Могу хоть целый день его слушать.

Шутка возымела свое действие: Маргарита даже слегка взвизгнула от хохота и шлепнула его по руке.

— Довольно, довольно!

Я выждала, когда Бофор уйдет — хотя можно было не сомневаться: он готов пробыть у королевы сколь угодно долго, но король послал за ним кого-то из слуг, и он удалился, поцеловав Маргарите руку и низко ей поклонившись.

— Я еще увижу вас за обедом, — шепнул он ей, хотя все мы, собственно, должны были увидеться за обедом.

Мне же он на прощание подмигнул и улыбнулся так, словно мы были с ним близкими друзьями.

Когда он все-таки ушел, я села рядом с королевой и огляделась, желая убедиться, что рядом нет никого из ее фрейлин, которые вечно нас подслушивали. В данный момент мы находились в Киддерминстере и остановились в замке Колдуэлл, а там даже самые лучшие комнаты были невелики, так что половину своих фрейлин королева отправила шить на галерею.

— Ваша милость, — осторожно начала я, — я понимаю, что герцог — мужчина весьма привлекательный, да и собеседник приятный, и все же вам бы следовало быть осмотрительней; не нужно, чтобы остальные заметили, как вы наслаждаетесь его обществом.

Она искоса взглянула на меня, и глаза ее торжествующе блеснули.

— Так, по-вашему, он обращает на меня слишком много внимания?

— Да, мне так кажется.

— Я все-таки королева, — заметила она, — я молода, и это естественно, что мужчины жаждут моего внимания и надеются, что я улыбнусь каждому из них.

— Ему даже надеяться на это не нужно, — решила я действовать напрямик. — Он и так получает сколько угодно ваших улыбок.

— А вы разве не улыбались сэру Ричарду? — резким тоном произнесла она. — Еще в доме вашего первого супруга, когда сэр Ричард был всего лишь его оруженосцем?

— Вы же знаете, что улыбалась, — ответила я. — Но я начала ему улыбаться, когда уже овдовела. И хотя я была вдовой герцога королевской крови, но все же не замужней женщиной. И не королевой.

Она так резко вскочила, что я подумала: она смертельно обижена. Но она схватила меня за руку и потянула за собой в спальню, потом закрыла за нами дверь и даже подперла ее спиной, чтобы уж точно никто не смог туда войти.

— Жакетта, вы сами прекрасно видите, какова моя жизнь, — со страстью заговорила она. — Вы сами видите, что представляет собой мой муж. Вам известно, какие сплетни о нем распускают. Известно, как он направо и налево раздает прощения, точно папа римский, но прощения достаются только герцогам, а простых людей он подвергает допросам по обвинению в предательстве. Вам одной известно, что мой муж даже не заглядывал в мою спальню всю первую неделю нашего супружества, потому что его духовник сказал, что наш брак должен быть святым. Вы же знаете, что он по природе своей меланхолик: холодный и влажный.

Это действительно было так, и я кивнула.

— А Сомерсет — человек огня! — страстно выдохнула королева. — Он способен выехать на поле брани во главе войска, он не раз командовал людьми, бывал в сражениях. Да, он — человек страстей, он ненавидит своих врагов и обожает друзей. И женщин тоже обожает… — Маргарита слегка повела плечами. — А женщины считают его просто неотразимым.

Я приложила пальцы к губам. Хотя предпочла бы заткнуть ими уши, но она продолжала:

— Я отнюдь не первая женщина на свете, у которой есть красивый ухажер. И потом, я королева, и в меня влюблена половина моих придворных, так уж устроено наше общество. Почему бы мне и не иметь красивого поклонника, настоящего рыцаря?

— Вы можете иметь сколько угодно поклонников, — подтвердила я, — но вы не можете так ему улыбаться. Вы не можете без конца осыпать его милостями. Вы не можете позволить ему даже издали вас обожать, пока не произведете на свет сына и наследника!

— Но когда же это случится? — спросила она. — И как это может случиться? Жакетта, я уже семь лет замужем. Когда же мой муж наконец сделает мне ребенка? Я прекрасно понимаю, в чем мой долг! Я понимаю это не хуже любой другой женщины. И каждую ночь я лежу на холодных простынях и тщетно жду, что он навестит меня. Чаще всего он вообще ко мне не заходит, а иногда явится и всю ночь усердно молится, стоя на коленях в изножье кровати. Всю ночь, Жакетта! И что же вы от меня хотите?

— Боже мой, я и не знала, что все так плохо! — Я испытывала к ней самое искреннее сочувствие. — Простите меня. Я ведь и понятия не имела…

— Вы должны были это знать! — с горечью возразила она. — И сейчас вы мне лжете. Всё вы знаете, и мои дамы тоже всё знают. Вы же не раз будили нас по утрам и видели, что мы с ним лежим рядом, как два мертвеца, как два каменных надгробия на собственных могилах! Вы хоть раз застали меня врасплох в объятиях супруга? Вы когда-нибудь слышали, чтобы я крикнула вам из-за двери: «Не сейчас! Приходите позже!»? Вам достаточно было посмотреть на него — вы бы сразу все поняли. Ведь невозможно представить, что в нем есть мужская сила и страсть, что он способен стать отцом крепкого и здорового ребенка, нашего сына и наследника! Вы ведь не можете себе этого вообразить, правда? Да у нас даже простыни на постели смятыми не бывают!

— Ох, Маргарет, простите меня! — воскликнула я. — Нет, я, конечно, никогда не считала Генриха сильным мужчиной, но я действительно была уверена, что он, как полагается, приходит к вам и исполняет супружеский долг.

— Иногда действительно исполняет, — с горечью обронила она, пожимая плечами. — Иногда он встает с колен, прервав бесконечные молитвы, осеняет себя крестом и предпринимает некую слабую попытку овладеть мною. Вы не можете себе представить, что это такое! Его душа в этом совсем не участвует; это, пожалуй, даже хуже, чем совсем ничего. Я прямо-таки вся холодею от его прикосновений и начинаю дрожать, как в ознобе. И при этом я каждый год вижу, Жакетта, как вы носите очередного ребенка; я замечаю, как смотрит на вас Ричард, замечаю, как порой вы оба украдкой удираете после обеда, чтобы побыть вместе, хотя вы и так давно уже вместе. Но у меня-то все совсем не так. И у меня никогда в жизни ничего подобного не будет.

— Мне, право, очень жаль вас, Маргарет, — сказала я.

Она отвернулась, вытерла глаза и повторила:

— Да, у меня никогда ничего подобного не будет. Меня никогда не будут любить так, как любят вас, Жакетта. И порой мне кажется, что внутри, в душе, я умираю или уже умерла.

Графтон, Нортгемптоншир, осень 1452 года

Осенью я покинула королевский двор, чтобы некоторое время провести со своими детьми и убедиться, что наши земли в полном порядке, а мои арендаторы вовремя платят ренту и не шепчутся у меня за спиной, прикрыв рот рукой, недовольные мною, своей хозяйкой, нашим королем и его придворными. Я была рада уехать в Графтон. В отсутствие Ричарда меня особенно раздражали фрейлины королевы, занятые бесконечными флиртами и прочей дурацкой суетой; кроме того, мне очень не нравилось, что в последнее время у короля развивается какая-то странная мстительность. Герцог Сомерсет успокаивал меня, что так король просто демонстрирует свое могущество, что это свидетельство несколько затянувшегося процесса его превращения в настоящего правителя, но у меня это ни малейшего восторга не вызывало. Советники короля окрестили его путешествие по стране «сбором урожая голов» и предрекали, что теперь он каждое лето будет объезжать те графства, где возникали мятежи или хотя бы велись разговоры против него, и станет вершить там справедливый суд, пытаясь уподобиться в этом Соломону. Он, судя по всему, получал одинаковое удовольствие и от милостивого прощения, и от жестокого вердикта; и никто никогда не мог угадать, не призовут ли и его на этот «справедливый суд» и кто ему встретится в лице нашего короля — святой или тиран. Некоторых людей проводили перед королем обнаженными, с петлей висельника на шее, и он, видя их позор и их слабость, прощал их со слезами на глазах, а когда они целовали ему руки, молился с ними вместе. Впрочем, однажды какая-то старуха с проклятием отвергла его прощение, напрочь отказалась признавать свою вину и, разумеется, была повешена. Король и тогда тоже плакал, горюя о грешнице.

Кроме того, мне хотелось как можно дольше оставаться в Графтоне, поскольку невыносимо было наблюдать, как отношения королевы и Эдмунда Бофора становятся все более близкими. Обстоятельства постоянно сводили их вместе, в частности то, что король нуждался в подсказках герцога, а это означало, что и Маргарита, молодая двадцатидвухлетняя женщина, каждый день находится в обществе человека, который, по сути дела, управляет всей Англией, давая советы не только ее мужу, но и ей самой. Она восхищалась им, а ее муж и вовсе считал Бофора идеальным аристократом. Кроме того, что герцог был самым красивым мужчиной при дворе, все воспринимали его как истинного защитника Англии. И даже невооруженным глазом было видно, что он влюблен в королеву. Стоило ей пройти мимо, как он оборачивался и подолгу смотрел ей вслед. Он вечно что-то нежно нашептывал ей на ушко; он то и дело брал ее за руку и старался встать к ней поближе; он был ее постоянным партнером во время игр; он всегда сопровождал ее, когда она гуляла по парку, а во время конных прогулок ехал с нею рядом. Конечно, Маргарита понимала, что не имеет права испытывать к Бофору какие-то иные чувства, кроме уважения и родственной приязни. Но она была молодой страстной женщиной, а он был истинным обольстителем, к тому же весьма опытным. По-моему, ничто в мире теперь не могло бы удержать ее от желания искать общества герцога. Она не просто улыбалась — она прямо-таки сияла от радости, когда его видела, а он тут же направлялся к ней, садился рядом и снова начинал нашептывать ей что-то на ушко.

Что же касается короля, то он полагался на Эдмунда Бофора так, словно тот был для него единственным утешением, единственной надеждой. Уже со времен восстания Джека Кейда, когда королевской чете пришлось бежать из Лондона, король не чувствовал себя в безопасности ни в своей собственной столице, ни в одном из южных графств. И теперь он каждое лето объезжал эти графства, осуществляя там свое мстительное правосудие с помощью виселиц и прекрасно помня, что там его не любят. Он ощущал себя в безопасности лишь в центральных графствах — в Лестере, Кенилуорте, Ковентри. А Эдмунд Бофор постоянно докладывал ему, что в королевстве все хорошо, что люди его любят, что народ ему предан, что его придворные и слуги честны, что Кале в безопасности, а Бордо, конечно же, вскоре вновь будет принадлежать Англии; и это несмотря на полнейшую очевидность обратного. И король охотно верил этому успокоительному списку, а уж убеждать-то Бофор умел как никто другой. Его ласковый медовый голос способен был соблазнить их обоих — и короля, и королеву. Король возносил Эдмунда Бофора до небес. Он называл герцога своим самым мудрым и надежным советником, восхвалял его военное мастерство и храбрость, он был уверен, что Сомерсет спасет государство от любой смуты и любых мятежников. Он полагал также, что Бофор способен решить любые разногласия с парламентом, поскольку может отлично договориться даже с палатой общин. А королева, мило улыбаясь, твердила, что Эдмунд — их самый большой друг, и спрашивала у короля, можно ли ей поехать с ним завтра кататься верхом, пока сам король будет молиться в своей часовне.

Надо отметить, что постепенно Маргарита все же научилась вести себя осторожно — она хорошо понимала, что за нею постоянно следит множество глаз, а судят ее люди довольно жестко. Но мне было совершенно очевидно: она получает несказанное удовольствие, находясь в обществе герцога, а он даже и не особенно уже скрывает своего желания обладать ею. И этого было вполне достаточно, чтобы мне хотелось как можно дальше бежать от этого двора, в самом сердце которого таилась столь опасная тайна.

К тому же наконец-то должен был вернуться домой Ричард. Он уже прислал мне весточку, что находится в пути, ведь в скором времени мы собирались отпраздновать свадьбу Элизабет. Ей уже исполнилось пятнадцать, и она была вполне готова к браку, а тот, кого я мысленно выбрала для нее в мужья, чье имя я шепотом назвала нарождающейся луне, нашел в себе достаточно мужества, обсудил все со своей матерью и выразил желание жениться именно на Элизабет.

Леди Грей сама написала мне с предложением устроить брак ее сына Джона с моей дочерью. Собственно, я и не сомневалась в том, что рано или поздно, поскольку Элизабет живет в доме Греев, Джон непременно в нее влюбится, а потом и его родители поймут преимущества подобного союза. Да, дочь по моему совету сорвала цветок яблони, дала Джону съесть яблоко, но и без этой невинной «магии» можно было бы прекрасно обойтись. Элизабет была не просто хорошенькой молодой девушкой, она была настоящей красавицей и умницей, и у леди Грей не было повода отказать любимому сыну. Кроме того, как я и предвидела, леди Грей во всем считала себя верхом совершенства, настоящей королевой в своих владениях, и, завершив обучение моей дочери, она, разумеется, сочла, что на свете просто нет девушки, обладающей лучшими манерами и воспитанием. Она действительно многому научила Элизабет — как поддерживать порядок в кладовой, как должна выглядеть бельевая комната, как важно иметь хорошо вышколенных служанок. Она сама водила мою дочь в молочный сарай и показывала ей, как сбивают масло и снимают сливки — тем и другим поместье Гроуби особенно славилось. Она научила Элизабет вести амбарные книги и писать равнодушно-учтивые письма многочисленным родственникам семейства Грей, разбросанным по всей стране. Вместе поднявшись на небольшой холм, который в Гроуби именовали Тауэр-хилл, они осматривали бескрайние акры земли, принадлежавшей семейству Феррерз, и леди Грей каждый раз сообщала, что именно она унаследовала все это после смерти своего отца, а затем в качестве приданого отдала эти земли сэру Эдварду, и теперь их унаследует ее любимый сын Джон.

Конечно, Элизабет и прежде неплохо умела вести хозяйство, а также выращивать разные полезные травы; она знала, когда их следует собирать и хранить, каковы их свойства и что из них можно приготовить, в том числе и как извлечь из некоторых растений яд, ведь, в конце концов, она же была моей дочерью! Однако у нее хватило здравомыслия и воспитанности никогда не поправлять леди Грей. Та действительно была отличной хозяйкой, а Элизабет к тому же сообразила, что ей и самой нужно разобраться в том, как и что делается в Гроуби. Слушая леди Грей внимательно, она уже и сама прекрасно научилась правильно складывать постельное белье или снимать сливки, и знала, как знатной даме, хозяйке дома, следует отдавать распоряжения горничным; если честно, знала-то она гораздо больше, чем леди Грей могла себе даже вообразить, поскольку я немало рассказывала ей, как и что делается при дворе английского короля, а также при дворах правителей Франции и Люксембурга. Но мудрая Элизабет принимала указания той женщины, которой предстояло стать ее свекровью, именно так, как и полагается вежливой молодой особе, и всем своим видом показывала, что ей важно научиться все делать правильно — то есть так, как это делается в Гроуби. Короче, она старательно собирала и засушивала травы для кладовой в усадьбе Гроуби, готовила душистые масла, полировала серебро, следила за срезкой тростника для настила и в итоге совершенно очаровала даже жестокосердную хозяйку Гроуби, а тем более ее сына.

Это была хорошая партия для моей дочери. Джона Грея я, собственно, давно уже имела в виду. Ведь у нашей Элизабет было только мое знатное имя и добрая слава ее отца, заслужившего при дворе довольно прочное положение, а вот приданого у нее почти не было. Честное служение королю не принесло нам богатства. Судя по всему, служение нашему королю вообще было выгодно только тем, кто ничего не делал, зато постоянно демонстрировал ему свою приверженность или даже сочувствие или шептался, точно заговорщик, с его женой. Такие люди могли извлечь из своих «неимоверных усилий» огромную выгоду; всем нам было известно, какие богатые земли были дарованы Уильяму де ла Полю и каким невероятным богатством пользуется нынче Эдмунд Бофор, новоиспеченный герцог Сомерсет. А мой муж отправился в Кале, взяв с собой шестьдесят копейщиков и около шестисот лучников, им же самим и обученных, одетых в наши ливреи и получавших жалованье из нашего кармана. Нам, правда, было обещано, что эти расходы королевская казна нам возместит, однако с тем же успехом королевский казначей мог бы поставить на долговой расписке дату Страшного суда, ведь раньше мертвые восстали бы из могил, чем мы смогли бы сполна получить в казначействе то, что нам причитается. Да, нам подарили новый титул и новое имя, мы купили красивый дом, мы пользовались определенным влиянием и обладали отменной репутацией, нам доверяли и король, и королева; но особых средств мы никогда от короля не получали.

После замужества моя Элизабет должна была стать леди Грей, хозяйкой Гроуби-Холла, немалых земельных владений в Лестере и прочих весомых собственностей семейства Грей. Ну и, конечно, она становилось родственницей всем прочим многочисленным Греям. Это была хорошая старая семья, обладавшая неплохими перспективами; все Греи решительно выступали за короля и были яростными противниками герцога Йоркского, так что мы с Ричардом не увидели бы в их числе наших противников — если бы, конечно, соперничество между Йорком и Сомерсетом все-таки довело страну до войны.

К венцу Элизабет должны были сопровождать Ричард и я. Все ее братья и сестры, за исключением двух младенцев, также собирались присутствовать на свадебной церемонии. Ждали только Ричарда, а он все не появлялся.

— Где же отец? — волновалась Элизабет. — Ведь завтра свадьба! По твоим словам, он еще вчера должен был приехать.

— Не переживай, — спокойно ответила я.

— А вдруг его задержало нечто непредвиденное? Вдруг он не сел на корабль? Или на море было слишком неспокойно? Я не могу выйти замуж без отца! Ведь это же он должен вручить меня моему будущему супругу. Что, если он не успеет сюда добраться?

Я коснулась своего обручального кольца и словно почувствовала прикосновение пальцев Ричарда, некогда надевших это кольцо мне на руку.

— Он успеет добраться и непременно будет здесь вовремя, — заверила я. — Знаешь, Элизабет, за все эти годы мой любимый муж ни разу меня не подвел. Он непременно будет.

Однако Элизабет все равно нервничала, и я отправила ее в постель пораньше, да еще и напоила настойкой валерианы. Вскоре я украдкой заглянула в ее комнату; она уже крепко спала. В своей девичьей кроватке с заплетенной и спрятанной под ночной чепчик косой она казалась почти такой же юной, как и ее младшая сестра Анна, делившая с ней спальню. А ближе к ночи раздался топот копыт на конюшенном дворе; выглянув в окно, я увидела штандарт Риверсов и моего мужа, устало слезавшего с коня; а еще через мгновение я уже летела вниз по лестнице и через весь конюшенный двор — прямо в его объятия.

Он так крепко прижал меня к груди, что я на минуту перестала дышать; потом он поднял мое лицо, крепко меня поцеловал и сокрушенно произнес:

— Осмелюсь доложить: от меня, увы, жутко воняет! — Это была первая его фраза после того, как он пришел в себя от скачки и бурной встречи со мной. — Но ты должна меня простить — нам ведь довелось причаливать во время отлива, а это непросто, и потом я как бешеный гнал коня, чтобы успеть сюда к вечеру. Ты ведь знала, что я не подведу тебя, верно?

Я улыбнулась, глядя на его красивое, измученное и такое любимое лицо, и сказала:

— Конечно, знала.

В поместье у Греев была своя маленькая часовня — как раз напротив господского дома; там-то жених с невестой и обменялись брачными клятвами в присутствии многих свидетелей — тех и других родителей, а также братьев и сестер молодоженов. Особенно много оказалось Риверсов, наше семейство прямо-таки заполнило часовню. И я заметила, как леди Грей смотрит на моих детей — видно, думает, что ее сыну досталась жена из весьма плодовитого рода. После венчания мы прошли в дом, где был устроен свадебный пир с песнями и танцами, а потом мы с леди Грей приготовили для своих детей брачное ложе.

После это мы с Элизабет остались вдвоем в той комнате, которая впоследствии должна была стать ее спальней. Комната была красивая, с окнами на север — на лужайку перед домом, за которой виднелись луг и река. Сердце мое было полно нежности: моя девочка, мое первое дитя становится мужней женой и покидает дом!

— Ты что-нибудь знаешь о моем будущем, матушка? — спросила Элизабет.

Этого вопроса я больше всего и боялась.

— Тебе же известно, что я больше не занимаюсь предсказаниями, — ответила я. — Все мои не слишком удачные попытки были связаны с юностью и первым замужеством. Но я давно уже все это оставила, да в Англии и не любят таких вещей. А если у меня или у тебя порой и бывают какие-то прозрения, то это происходит без каких бы то ни было усилий с нашей стороны. Кстати, и отцу твоему это не нравится.

Она хихикнула и с упреком произнесла:

— Ой, матушка, неужели ты так унизишь себя, да еще и в день моей свадьбы!

Я не смогла сдержать улыбку, но все же уточнила:

— Что значит «так унизишь себя»? Ты это о чем?

— Так унизишь себя, чтобы лгать мне, — прошептала она. — Мне! Да еще и в день моей свадьбы! Я даже не сомневаюсь: ты заранее знала, что Джон полюбит меня, а я — его. И я по твоему совету сорвала цветок яблони и дала ему яблоко с медом. Но задолго до этого, в ту самую минуту, когда мы впервые с ним встретились, я совершенно точно поняла, что ты не зря отправила меня в дом Греев. Я в тот день стояла перед его матерью, а она сидела за столом в той комнате, где обычно принимает ренту у своих арендаторов; Джон появился в дверях у нее за спиной, и я увидела его — до этого я даже не знала, дома ли он. И в ту же секунду, стоило мне его увидеть, я догадалась, зачем ты отправила меня в Гроуби и что здесь со мною должно случиться.

— Но ты ведь обрадовалась? Так была ли я права, посылая тебя в Гроуби?

Ясные серые глаза Элизабет так и светились.

— Да, я очень обрадовалась! И сразу подумала: если он полюбит меня, я буду самой счастливой девушкой в Англии.

— Однако это было не пророчеством; я всего лишь отлично понимала, как ты прекрасна, как достойна любви. Я могла бы послать тебя в любой дом, где есть симпатичный молодой человек, и этот молодой человек непременно бы в тебя влюбился. В этом не было никакой магии, уверяю тебя. Просто девушка и юноша встретились в пору своей весны.

Ее лицо просияло.

— Ну и очень хорошо! А то я не была уверена. Это замечательно, что он действительно влюблен в меня, а не околдован с помощью магии. Но ты, конечно же, заглядывала в мое будущее? Скажи честно. Ты опускала в реку амулеты? Что ты вытащила из воды? А карты раскидывала? Ты выяснила, какова будет наша судьба? Каково будет мое будущее?

— Карты я не раскидывала.

Тут я обманула ее, свою дочурку. Обманула с самым безмятежным выражением лица, точно опытная старая ведьма, не желая открывать правду в ее первую брачную ночь. Вместо этого я намерена была преподнести ей некую в высшей степени убедительную ложь. Мне совсем не хотелось, чтобы мои предвидения омрачили ее нынешнее счастье. Я отказывалась сознаваться в том, что все-таки сумела увидеть.

— Ты ошибаешься, моя дорогая. И карт я не раскидывала, и в зеркало не смотрела, и в реку никаких амулетов не опускала. Все это совершенно не нужно. Я и без всяких магических уловок могу заверить, что ты будешь счастлива. Ведь я же сердцем чуяла, что Джон тебя полюбит. И я твердо знаю: вы будете счастливы, у вас будет несколько детей, и первый родится довольно скоро.

— Девочка или мальчик?

— Ты сама сможешь определить, — улыбнулась я. — Теперь у тебя есть свое обручальное кольцо.

— Да, и теперь я леди Грей из Гроуби, — промолвила она с тихим удовлетворением.

По спине у меня вдруг пробежал озноб, словно сзади шеи моей коснулась чья-то холодная рука. И мне стало совершенно ясно, что в этом доме моя дочь никогда не обретет никакого богатства, ничего не унаследует и вряд ли вообще будет здесь счастлива.

— Да, — отозвалась я, гоня подобные мысли, — теперь ты леди Грей из Гроуби и скоро станешь матерью чудесных детишек. — Именно это ей полагалось слышать в свою первую брачную ночь перед тем, как возлечь на супружеское ложе. — Благослови тебя Господь, родная моя, и будь счастлива.

За дверями раздалось какое-то царапанье, и в комнату с шумом вошли девушки и девочки, неся розовые лепестки для брачной постели, кувшин свадебного эля, чашу с душистой водой, чтобы невесте с женихом было чем умыться, а также красивую льняную сорочку для новобрачной. Я помогла Элизабет приготовиться, и, когда в спальне появились мужчины, уже изрядно подвыпившие, она находилась в постели, прекрасная, как непорочный ангелок. Мой муж и лорд Грей помогли Джону улечься рядом с молодой женой, и он ужасно покраснел, точно мальчишка, хотя ему уже исполнился двадцать один год. И я улыбнулась радостной улыбкой, но сердце мое почему-то замирало от страха за эту пару.

Через два дня мы вернулись к себе в Графтон, и я так никогда и не призналась ни Элизабет, ни кому бы то ни было, что действительно гадала по картам, гадала в тот самый день, когда получила письмо от леди Грей, спрашивавшей, какое приданое Элизабет может принести в семью. Я тогда села за стол, посмотрела вдаль, на заливной луг, на наш молочный сарай и, совершенно уверенная в счастливом браке дочери, взяла в руки карты. Я наугад выбрала три карты, и все три оказались пустыми.

Изготовитель карт вложил в колоду три запасные карты; эти три карты были точно такими же, как и все остальные, с такими же яркими рубашками, но на них не было ни картинок, ни символов, ни цифр — ими можно было воспользоваться в том случае, если какая-то из настоящих карт потеряется. Именно эти три пустые карты я и вытащила, и они ничего не могли мне сообщить именно в тот момент, когда я решила заглянуть в будущее Элизабет и Джона Грея. А я-то надеялась увидеть ее процветание, ее детей и моих внуков; увидеть, как она возвысится в свете, но, увы, карты были пусты, на них не было ничего. Никакого будущего у Элизабет и Джона Грея не было, совсем никакого.

Дворец Плацентия, Гринвич, Лондон, Рождество 1452 года

На Рождество мы с Ричардом прибыли в Гринвич и обнаружили, что всем — и празднествами, и охотой, и музыкой, и танцами, — командует Эдмунд Бофор, являющий собой как бы эпицентр придворного веселья и чувствующий себя почти королем. Теперь именно он, герцог Сомерсет, всячески превозносил моего мужа в присутствии короля, утверждая, что только Ричард способен удержать для нас крепость Кале. Герцог часто отводил моего мужа в сторону, пытаясь обсудить с ним план того, какую экспедицию лучше послать, чтобы пробиться с территории Кале дальше, в Нормандию. Ричард следовал своему обычному правилу: хранить верность своему командиру и не перечить ему. Я пока помалкивала, замечая, что глаза королевы постоянно следуют за Бофором и моим мужем, когда они беседуют тет-а-тет, но мне было ясно: с ней придется снова серьезно поговорить.

В первую очередь меня побуждало сделать это чувство долга. Я едва сдерживала улыбку, понимая, что это влияние моего первого мужа, герцога Джона Бедфорда. Он никогда в жизни не манкировал своими обязанностями, даже самыми сложными, и чувство долга было для него превыше всего. У меня было такое ощущение, будто это он обязал меня служить английской королеве, даже если мне придется высказывать ей свое порицание, недовольство ее поведением и требовать от нее большей ответственности.

Наконец я выбрала подходящий момент. Мы как раз готовились к маскараду, задуманному Эдмундом Бофором. Он приказал сшить для королевы белоснежное платье, высоко зашнурованное на талии плетеным золотым шнуром. Распустив волосы, она должна была изображать в этом платье некую богиню, но на самом деле выглядела как невеста. Герцог даже новый фасон рукавов придумал для этого белого наряда: рукава были обрезаны так коротко и были такими широкими, что руки Маргариты открывались почти до локтей.

— Вам придется надеть другие рукава,[52] — напрямик заявила я. — Эти совершенно неприличные.

Она погладила себя по внутренней стороне руки и ответила:

— Но ощущение такое приятное. И кожа у меня гладкая, как шелк. И это так чудесно, быть настолько…

— Обнаженной, — закончила я за нее.

Не проронив больше ни слова, я подыскала другую пару рукавов в ее комоде и пришнуровала их к платью. Маргарита без жалоб и возражений позволила мне сменить рукава, затем уселась перед зеркалом, а я, махнув рукой, отпустила служанку и взяла щетку для волос, чтобы разгладить и распутать массу медно-золотистых кудрей, которые ниспадали ей на спину почти до пояса.

— Благородный герцог Сомерсет обращает на вас слишком много внимания, — сказала я. — Это всем заметно, ваша милость.

Она засияла от удовольствия.

— Ах, вы повторяетесь, Жакетта. Это все старые песни. Ведь Эдмунд смотрит на меня как истинный придворный, как рыцарь на свою королеву.

— Скорее, как на даму сердца, — возразила я. — Он смотрит на вас как влюбленный мужчина.

Я ожидала, что она смутится, и с ужасом наблюдала, как королева, напротив, пришла в полный восторг, ее щеки вспыхнули еще более ярким румянцем.

— Ах, неужели? — воскликнула она. — И он действительно именно так на меня смотрит?

— Ваша милость… что происходит? Вы же знаете, вам и думать нельзя о настоящей любви. Немного поэзии, немного флирта — это одно. Но вам, королеве, замужней женщине, даже страстных мыслей о нем нельзя допускать.

— Когда мы беседуем с ним, я вся оживаю.

Маргарита обращалась к моему отражению в зеркале, и в блестящей серебряной поверхности мне было отлично видно, как сияет ее лицо. Возникало странное ощущение, будто мы с нею вдруг оказались в ином мире, в некоем волшебном зазеркалье, где можно обсудить друг с другом любые вещи.

— С королем я вынуждена вести себя точно с любимым ребенком. Я должна соглашаться, что он прав, убеждать его выехать во главе войска, как и подобает королю и мужчине, просить, чтобы он стал настоящим правителем своей страны; я должна каждый раз хвалить его за проявленную мудрость и утешать, когда он чем-то огорчен. Я для него скорее мать, чем возлюбленная. А Эдмунд…

Она судорожно вздохнула, потупилась, потом снова посмотрела на меня в зеркало и беспомощно пожала плечами: мол, я ничего не могу с этим поделать.

— Вы должны прекратить ваши свидания с этим человеком, — поспешно произнесла я. — Вы должны видеться с ним только в присутствии других придворных. Вам вообще следует держаться от него подальше.

Королева взяла у меня щетку для волос и, расчесывая волнистую прядь, поинтересовалась:

— А разве вам он не нравится? Он постоянно говорит, как вы нравитесь ему, как он вами восхищается. Он говорит, что он — ваш друг, а Ричарду он доверяет больше всех на свете. Он всегда так хвалит вашего мужа в присутствии короля!

— Разве он может кому-то не нравиться? — спросила я. — Герцог необычайно хорош собой, на редкость обаятелен, он — один из величайших людей Англии. Но это вовсе не означает, что вы, королева, должны испытывать к нему какие-то особые чувства, кроме родственной приязни.

— Вы опоздали с вашими советами, Жакетта. — Голос Маргариты шелестел, точно теплый шелк. — Увы, слишком опоздали. Я испытываю к нему отнюдь не только родственную приязнь, а нечто гораздо большее. Ах, Жакетта, да я впервые в жизни чувствую себя живой! Впервые в жизни чувствую, что я женщина! Красивая. Желанная. И этому я противиться не в силах.

— Я же предупреждала вас. Не раз обращала на это ваше внимание, — напомнила я ей.

А она, опять беспомощно пожав своими прекрасными плечами, промолвила:

— Но ведь вы, Жакетта, не хуже меня знаете, что значит влюбиться без памяти. Вот вы бы перестали любить, если бы кто-то попытался остановить вас, предостеречь?

Помолчав, я ровным тоном ответила:

— Вам придется отослать его отсюда. Вам придется избегать его — возможно, даже несколько месяцев. Это же настоящая беда!

— Но я не могу! — вскричала она. — Да и король никогда не позволит Эдмунду уехать. Он просто не допустит, чтобы Эдмунд исчез из его поля зрения. Ну а я просто умру, если не буду его видеть. Жакетта, вы что, не понимаете, что он здесь — мой единственный защитник? Он мой рыцарь, мой герой!

— У нас здесь не Камелот,[53] — мрачно изрекла я. — И времена трубадуров давно миновали. Люди станут дурно думать о вас, видя, как вы непрерывно ему улыбаетесь; они тут же обвинят его в том, что он ваш фаворит, а то и станут утверждать что похуже. Всех этих ваших признаний уже достаточно, чтобы лишить вас трона и сослать в монастырь. А если кто-нибудь услышит, как вы говорите нечто подобное? Для герцога ведь это конец. Ему и так все завидуют. Его давно уже ненавидят за то, что он фаворит короля, и если хоть одно ваше слово станет известно народу, если народ поймет, что и вы оказываете ему особое расположение, то это закончится просто ужасно. Вы королева, и ваша репутация подобна венецианскому стеклу: она столь же драгоценна, но и столь же хрупка. Вы должны быть осторожней. Вы не частное лицо, вы не можете иметь частных чувств.

— Да-да, я поняла, я непременно постараюсь быть осторожней, — почти прошептала она. — Клянусь, я буду осторожна.

Мне показалось, что она пытается заключить со мной некую сделку, и за право быть с Бофором она готова предложить все, что угодно.

— Но если я буду вести себя осторожно, — продолжала она, — если я перестану ему улыбаться, не буду ездить с ним рядом, не стану слишком часто танцевать с ним, я ведь смогу с ним видеться? Ведь смогу, правда? Все будут думать, что он постоянно пребывает в нашем обществе по настоянию короля; никому ведь не нужно сообщать, что одно это делает меня такой счастливой, наполняет мою жизнь смыслом; что мне хочется жить хотя бы для того, чтобы просто быть с ним рядом.

Было очевидно, что следует строго запретить ей оставаться с Бофором наедине, но она смотрела на меня так умоляюще, она была так одинока и так молода! О, как я хорошо понимала, до чего это ужасно — совсем юной женщине оказаться в чужой стране, среди королевских придворных, которые ее не понимают и не испытывают к ней ни капли симпатии или сочувствия. Я-то знала, каково это, когда твой муж едва замечает тебя, но при этом рядом с тобой постоянно находится молодой мужчина, который глаз с тебя не сводит. Я-то знала, что такое — гореть от жажды любви в холодной супружеской постели.

— Просто будьте осторожней, — предупредила я, хоть нужно было потребовать, чтобы она отослала герцога прочь. — Вам придется все время соблюдать осторожность, в любое время дня и ночи. И не стоит встречаться с ним наедине. Наедине с ним вы вообще никогда не должны оставаться. Это выходит за рамки отношений благородного рыцаря и его прекрасной дамы, тем более королевы. Ваша тайная радость должна оставаться тайной. Приличия всегда должны быть строго соблюдены.

Она покачала головой.

— Но мне необходимо общаться с ним. Мне необходимо быть с ним.

— Вы не имеете на это права. Для вас обоих нет иного будущего, кроме позора и бесчестия.

Маргарита встала и направилась к своей огромной кровати с богатыми золотыми занавесями. Усевшись на постель, она приглашающим жестом похлопала по покрывалу, приглашая меня к ней присоединиться. Я подошла к кровати, и она вдруг попросила:

— Вы не могли бы погадать — на него? Тогда мы, наверное, смогли бы получить ответы на многие вопросы. И узнали бы, что готовит нам будущее.

Я покачала головой.

— Вам же известно, что король не любит карты. Да и гадание запрещено законом.

— Вытащите всего одну карту. Всего одну! И мы все выясним. Чтобы я могла остерегаться возможных бед и неприятностей, а?

Однако я колебалась, и она, воспользовавшись этим, мгновенно нырнула за дверь и тут же вернулась с колодой игральных карт в руке. Она взяла ее у одной из своих фрейлин. Вручив мне карты, она нетерпеливо меня поторопила:

— Ну же, давайте!

Я стала медленно тасовать карты. Разумеется, при дворе постоянно играли в карты; но теперь-то я знала, что мне нужна только одна карта, которая приоткроет мне будущее королевы. Это было совершенно иное ощущение, чем при обычной карточной игре. Я протянула ей колоду и очень тихо произнесла:

— Еще раз перемешайте и снимите. Так. Теперь снова снимите.

Она наблюдала за мной, как зачарованная.

— И мы узнаем его будущее?

— Его будущее мы узнать не можем, — пояснила я, — для этого ему пришлось бы самому вытаскивать карту, самому ее выбирать. Без него это невозможно. Но мы можем узнать, как его жизнь соприкоснется с вашей. Карты покажут, как он относится к вам и как вы относитесь к нему.

Маргарита кивнула и страстно воскликнула:

— Да, мне это очень интересно! Как вы считаете, Жакетта, он любит меня? Вы столько раз видели его со мною. Как вы считаете, он меня любит?

— Раскиньте карты, — велела я, игнорируя ее вопрос.

Она разложила карты веером, рубашкой кверху.

— Теперь выбирайте.

Медленно водя пальцем по ярким рубашкам, она задумчиво выбрала и указала:

— Вот эту.

Я перевернула карту. Это была «Падающая башня». Башня замка, в которую, возможно, ударила молния: светящаяся изломанная линия словно вонзилась в крышу башни, и стены ее падали в одну сторону, а крыша — в другую. И две крошечные человеческие фигурки летели со стены на заросшую травой землю.

— Что это значит? — прошептала она. — Он захватит Тауэр? Неужели он захватит власть в королевстве?

Несколько мгновений я даже понять не могла, что она имеет в виду.[54]

— Захватит власть в королевстве? — в ужасе повторила я. — Захватит власть в королевстве!

Она качала головой, отрицая, казалось, даже возможность подобных мыслей. Потом прижала пальцы к губам и прошептала:

— Нет-нет, ничего… Но что это все-таки значит? Что означает эта карта?

— Она означает, что все будет перевернуто с ног на голову, — сообщила я. — Разрыв времен. Разрыв эпох. Может, падение некоей крепости… — И я, разумеется, тут же подумала о Ричарде, который поклялся Бофору во что бы то ни стало удержать крепость Кале. — Или падение с высоты. Вот, смотрите: двое людей падают с высокой башни. Возможно, те, что стоят низко, теперь поднимутся высоко. То есть — полные перемены. Новый наследник займет трон, старый порядок будет изменен — все станет иначе.

Ее глаза сияли.

— Все станет иначе, — отозвалась она. — И кто же, по-вашему, является истинным наследником трона?

Я смотрела на нее с ощущением, более всего близким к ужасу, однако голос мой звучал спокойно, когда я напомнила:

— Ричард, герцог Йоркский. Нравится вам это или нет, Ричард Йорк — прямой наследник нашего короля.

Она покачала головой.

— Но Эдмунд Бофор — кузен Генриха! И он вполне мог бы стать его наследником. Может, карта означает именно это?

— Мне никогда не удается в точности предсказать грядущие события, — заметила я. — Порой все получается совершенно иначе. И вообще, это не предсказание, а скорее предупреждение. Помните ту карту — «Колесо Фортуны»? Ту, что вы вытащили в день своей свадьбы? Она предостерегает человека: тот, кто возвысился сейчас, может через минуту рухнуть, ведь нет на свете ничего постоянного.

Но никакими доводами нельзя было омрачить ее радость; ее лицо светилось. Ей казалось, что эта карта предвещает перемены во всем, а она страстно мечтала все это изменить. Возможно, Маргарита считала, что башня, изображенная на карте, — это ее тюрьма, стены которой пали, выпустив ее на свободу. А ей так этого хотелось! Видимо, ей казалось, что эти люди, явно летевшие со стены вниз, навстречу своей гибели, вырываются на свободу; что стрела молнии, пронзившая крышу крепости и разрушившая ее, уничтожает старое и создает новое. И никакие мои объяснения были ей ни к чему: она все равно ни слова не пожелала бы воспринять как предупреждение о грозящей опасности.

Зато, вспомнив тот жест, которому я научила ее в день ее свадьбы, она указательным пальцем нарисовала в воздухе круг — символ вечного вращения колеса Фортуны — и, точно завороженная, произнесла:

— Все станет иначе!

В ту ночь, лежа в постели, я поделилась своими опасениями с Ричардом, старательно обходя тему безумной страсти королевы к Бофору. Я рассказала мужу, какой одинокой чувствует себя Маргарита и как ее поддерживает герцог, которого она считает своим ближайшим другом. Ричард сидел у камина, набросив на обнаженные плечи халат.

— Ничего плохого в этой дружбе нет, — решительно заявил он. — А она хороша собой и, безусловно, заслуживает поклонения и доброго отношения.

— Но люди станут говорить…

— Люди вечно болтают.

— Но я боюсь, что она может слишком увлечься герцогом.

Ричард, прищурившись, посмотрел на меня, словно пытаясь прочесть мои мысли.

— По-твоему, она может в него влюбиться?

— Я бы не удивилась, если б это произошло. Она молода, а герцог весьма хорош собой, и никто здесь не проявляет к ней ни любви, ни сочувствия. Король, правда, достаточно добр и внимателен с ней, но в нем нет ни капли истинной страсти.

— А может ли король подарить ей ребенка? — напрямик спросил Ричард, улавливая самую суть вопроса.

— Я думаю, да, — ответила я. — Только он слишком редко заходит к ней в спальню.

— Ну и глупец! — воскликнул мой муж. — Такую женщину, как Маргарита, нельзя оставлять без внимания. А как ты думаешь, герцог на нее никаких видов не имеет?

Я молча кивнула.

Ричард нахмурился.

— В таком случае тебе, по-моему, не следует ему особенно доверять; вдруг он сделает что-то такое, что будет грозить ее положению как королевы. Господи, да нужно быть последним негодяем и эгоистом, чтобы соблазнить эту несчастную женщину! У нее есть что терять. В том числе и английский трон. И все-таки Бофор не дурак. Они с королевой просто вынуждены постоянно находиться в обществе друг друга, поскольку король практически не отпускает их от себя. С другой стороны, Сомерсету это чрезвычайно выгодно: ведь благодаря такой близости к королю он практически правит государством. Сойдясь с нею, он попросту разрушит и собственное будущее, и, безусловно, будущее Маргариты. Нет, ей все-таки сейчас важнее всего родить наследника!

— Она вряд ли способна сделать это одна, — сердито заметила я.

Он рассмеялся, глядя на меня.

— Нечего передо мной защищать ее! Но пока у нее нет ребенка, Ричард Йоркский по праву остается единственным прямым наследником престола, хотя наш король и продолжает осыпать милостями других членов своего семейства — в том числе и герцога Бекингемского, и Эдмунда Бофора. А теперь я все чаще слышу, что он намерен призвать ко двору и своих сводных братьев, сыновей Оуэна Тюдора.[55] Это вызывает всеобщую тревогу. Кого же Генрих действительно считает своим наследником? Осмелится ли он отодвинуть в сторону герцога Ричарда Йорка в пользу одного из своих фаворитов?

— Но Генрих пока молод, — сказала я. — И Маргарита молода. У них еще вполне может родиться сын.

— Да уж, и этому Генриху в отличие от другого Генриха, его отца, погибнуть на войне явно не суждено! — жестко и презрительно бросил мой муж-солдат. — Уж он-то себя бережет, предпочитает отсиживаться в безопасности.

После двенадцатидневных рождественских праздников Ричарду пришлось снова вернуться в Кале. Я спустилась к реке его проводить. На нем был толстый дорожный плащ, хорошо защищавший от холодных зимних туманов, и, пока мы стояли на причале, он укрыл этим плащом нас обоих. Внутри этого теплого кокона, прижавшись головой к его плечу и сомкнув руки у него за спиной, я так льнула к нему, словно была не в силах его отпустить.

— Я приеду в Кале, — решительно сообщила я.

— Дорогая, там тебе совершенно нечего делать. Лучше я приеду домой — на Пасху или даже раньше.

— Я не могу ждать до Пасхи!

— Тогда постараюсь приехать пораньше. Как только ты позовешь меня. Ты же знаешь, что я всегда приезжаю по первому твоему зову. Ну, когда ты хочешь, чтобы я приехал?

— А ты не мог бы просто съездить туда, проверить, как дела в гарнизоне, и сразу вернуться?

— Это возможно, но только если этой весной не организуют военную экспедицию в Нормандию. А герцог Сомерсет очень надеется, что ему удастся ее организовать. Тебе королева ничего не говорила?

— Она говорит только то, что ей говорит герцог.

— Если никакой экспедиции к весне подготовлено не будет, значит, в этом году она уже не состоится, и тогда довольно скоро я смогу приехать домой, — пообещал Ричард.

— Лучше бы ты точно приехал домой к лету, — вздохнула я. — В любом случае. К лету у меня появится кое-что очень важное, что тебе непременно следует увидеть.

Под теплыми складками плаща рука Ричарда осторожно легла мне на живот.

— Ты просто сокровище, моя Жакетта. Жена с таким благородным характером куда дороже любых сокровищ! Значит, у нас снова будет ребенок?

— Да, — подтвердила я.

— Летнее дитя, — с удовольствием произнес Ричард. — Еще одно продолжение Дома Риверсов. Так мы с тобой создадим целую династию, моя дорогая. Риверсы превратятся в эстуарий, заполнив своими водами огромное озеро, а может, и внутреннее море.

Я невольно хихикнула, а он спросил:

— Ты пока останешься с королевой во дворце?

— Да, пока останусь. Съезжу в Графтон на несколько дней, повидаюсь с детьми, а потом снова вернусь во дворец. По крайней мере, постараюсь как-то уберечь Маргариту от сплетен.

Муж крепко прижал меня к себе.

— До чего все-таки приятно иметь жену, которая во всем образец респектабельности! Ты просто восхитительна, любовь моя.

— Да, и я — в высшей степени респектабельная мать девятерых детей, — отозвалась я. — А вскоре с помощью Господа и десятерых.

— Боже мой, значит, я питаю самые страстные чувства к матери десятерых детей!

И он приложил мою руку к низу своего живота.

— Прости меня, Господи, но ведь и я испытываю страсть к женатому мужчине, отцу десятерых детей! — в тон ему воскликнула я, еще сильнее его обнимая.

Тут Ричарда громко позвали с палубы корабля; он с недовольным видом меня выпустил и сказал:

— Все, мне пора. Надо выйти в море вместе с отливом. Ты помни, что я люблю тебя, Жакетта, и вскоре снова к тебе приеду.

Он еще раз быстро и нежно поцеловал меня в губы и взбежал по сходням на палубу. Лишившись его плаща, его тепла, его улыбки, я почувствовала себя совершенно замерзшей и какой-то особенно одинокой. Ну что ж, ведь я сама его отпустила.

Лондонский Тауэр, весна 1453 года

Пробыв неделю в Графтоне, я вернулась ко двору — как раз к началу пышного празднества в Лондонском Тауэре, где сводные братья короля Эдмунд и Джаспер получили титулы графов. Я стояла рядом с Маргаритой, когда оба молодых человека опустились перед королем на колени для осуществления акта инвеституры.[56] Это были сыновья королевы Екатерины Валуа, матери нынешнего правителя, которая во второй раз вышла замуж, причем столь же недостойным образом, что и я. После того как умер ее муж Генрих V, оставив ее вдовой с маленьким ребенком, она и не подумала, как надеялись многие, удалиться в монастырь и провести остаток своих дней в благополучном унынии. Она пала, пожалуй, даже ниже, чем я: влюбилась в хранителя собственного гардероба Оуэна Тюдора и тайно вышла за него замуж. Когда Екатерина умерла, ситуация стала еще более неловкой: Тюдор продолжал жить — считаясь ее вдовцом или соблазнителем, это уж как кому больше нравится, — вместе со своими двумя сыновьями, сводными братьями короля Англии — или двумя бастардами, опять же как кому больше нравится, — рожденными королевой-матерью, обезумевшей от страсти.

Но король Генрих решил признать своих единоутробных братьев и отверг позорные обвинения в адрес Екатерины Валуа, их общей матери. Эдмунд и Джаспер стали членами королевского семейства, и это, естественно, не могло не сказаться на ожиданиях тех немногих, что уже выстроились в очередь, рассчитывая унаследовать трон. Невозможно описать, как сильно все это их встревожило. Братья Тюдоры только добавили путаницы в ту неразбериху, что и так царила среди королевских наследников. Наш правитель всячески превозносил герцога Бекингема, который, кстати, считал себя знатнейшим герцогом Англии, и при этом прямо-таки осыпал милостями Эдмунда Бофора, герцога Сомерсета, безусловно, выделяя его из всех. А между тем, истинным наследником трона по-прежнему оставался никогда особо не жалуемый при дворе Ричард Плантагенет, герцог Йоркский.

Сидя рядом с королевой, я украдкой на нее взглянула; по-моему, она должна была стыдиться того, что до сих пор не сумела разрешить все эти проблемы, родив сына и законного наследника трона. Маргарита, опустив длинные ресницы, смотрела на свои сложенные руки и явно о чем-то задумалась; но вот о чем она думала, понять было невозможно. Впрочем, я успела заметить, как Эдмунд Бофор, прямо-таки пожиравший ее взглядом, быстро отвел от нее глаза.

— Его милость очень щедр к сыновьям Тюдора, — промолвила я, наклонившись к уху Маргариты.

Она даже слегка вздрогнула от неожиданности — настолько была погружена в собственные мысли.

— О да! Вы же знаете, какой он. Готов любому что угодно простить. А теперь Генрих стал бояться новых народных волнений и очень опасается Йорка и его ближайшего окружения, вот и хочет собрать своих родичей воедино. Он намерен подарить этим мальчикам огромные земельные владения и полностью признать их как своих единоутробных братьев.

— Но ведь это хорошо, когда большая семья так сплочена, — почти весело сказала я.

— Ну да, братьев себе создавать он вполне способен… — мрачно ответила Маргарита.

Однако слов «а вот сына сделать так и не сумел» вслух не произнесла.

Когда зимние ночи стали короче, а рассветы из серых превратились в золотые, из Бордо пришло великое известие: Джон Талбот, граф Шрусбери, весьма уже пожилой человек, раза в четыре старше собственного пажа, вихрем пронесся со своим войском по главным городам Гаскони, отвоевал Бордо и, судя по всему, имеет твердое намерение отвоевать также все прочие английские владения. В связи с этим лондонский двор пребывал в состоянии экстаза. Придворные, обретя уверенность в будущем, твердили, что вот теперь-то мы непременно отвоюем у французов всю Гасконь, а затем и всю Нормандию, а уж Кале, разумеется, и вовсе останется неприступным. Естественно, в моей душе сразу поселилась надежда, что теперь, возможно, и Ричард вскоре вернется домой. В тот день мы с Маргаритой гуляли в садах Вестминстера; бродя над рекой, мы, укутанные в зимние меха, уже ощущали, как здорово пригревает весеннее солнышко, и любовались первыми весенними нарциссами.

— Жакетта, вы выглядите как влюбленная без памяти девчонка! — вдруг воскликнула королева.

Я даже вздрогнула от неожиданности. Я смотрела на реку и вспоминала Ричарда, который где-то там, за морем, в Кале, наверняка пребывает в ярости — в этом я ни капли не сомневалась — из-за того, что не он возглавил поход на Бордо.

— Простите, я задумалась, — со смехом отозвалась я. — Но вы правы: я действительно очень скучаю по мужу. И по детям.

— Он скоро будет дома, — заверила она меня. — Как только Талбот отвоюет наши земли в Гаскони, мы сможем снова заключить с французами мир. — И она, взяв меня под руку, пошла со мною рядом. — Это так тяжело — жить в разлуке со своей страной, со своим народом. Приехав в Англию, я ужасно скучала по матери, мне казалось, что я больше никогда ее не увижу. И вот теперь она пишет мне, что больна, и мне бы так хотелось ее навестить. И я все гадаю: отослала бы она меня тогда прочь от себя, если б знала, какова будет моя замужняя доля? Если б знала, что никогда больше меня не увидит? Что мы с ней даже в гости друг к другу не сможем приехать?

— Но она, по крайней мере, знает, что король Генрих добр к вам, что он нежный супруг, — заметила я. — Когда Джон Грей попросил у меня руки Элизабет, моей первой мыслью было: а будет ли он добр к ней? Наверное, каждая мать желает для своей дочери в первую очередь именно этого.

— Мне бы так хотелось сообщить матери, что я беременна! — вскричала Маргарита. — Это известие сделало бы ее по-настоящему счастливой, это единственное, чего она больше всего хочет… чего все хотят… Возможно, впрочем, что в этом году я все-таки сумею ее обрадовать. Возможно, в этом году у меня родится ребенок.

Она опустила ресницы и потупилась, улыбаясь как бы самой себе.

— Ах, дорогая Маргарита, я верю, что так и будет!

— Теперь я испытываю куда большее удовлетворение, — тихо промолвила она. — И вновь полна надежд. Вы не должны бояться за меня, Жакетта. Тем летом я действительно чувствовала себя совершенно несчастной; даже еще в Рождество на душе у меня царили тоска и тревога; но теперь мне стало гораздо лучше. Вы были мне надежным другом, когда посоветовали вести себя осторожней. И я прислушалась к вашим словам. Я много размышляла о них и поняла, что не должна вести себя неподобающим образом. Теперь я отдалила от себя герцога и надеюсь, что все наладится.

Что-то с ней явно происходило — не нужен был дар провиденья, чтобы это понять. В ней таилась какая-то тайная, тщательно скрываемая радость. Впрочем, пожаловаться на ее поведение я теперь не могла. Она, возможно, и улыбалась герцогу, но всегда оставалась подле короля. Она больше не прогуливалась с Бофором по галерее, больше не позволяла ему шептать себе на ушко. Он, правда, по-прежнему довольно часто приходил в ее покои, но обсуждали они только государственные дела, и при нем всегда были сопровождающие, а с нею — фрейлины. И только когда Маргарита оставалась одна или вдруг как-то странно притихала среди толпы, я с удивлением пыталась понять: о чем она думает, когда вот так скромно складывает ручки на коленях и, уставившись в пол и прикрыв ресницами затуманенный взор, улыбается как бы самой себе?

— Как ваша малышка? — спросила она с легкой затаенной завистью. — Такая же здоровая, пухленькая и хорошенькая, как и все остальные ваши детки?

— Слава богу, здоровенькая и растет хорошо, — сказала я. — Я назвала ее Элеонорой. На Рождество я послала всем им ярмарочные подарки. А когда я гостила в Графтоне, пара дней выдалась прямо-таки чудесных, и мы со старшими детьми отправились на охоту, а с младшими я потом с удовольствием покаталась на санках. На Пасху я снова непременно навещу их.

В тот вечер королева надела новое платье — темно-красное, очень темного, густого цвета, называемого «бордо», какого у нас до сих пор еще не видывали; я знала, что эту материю специально для нее заказывали лондонским купцам. Мы вошли с ней в приемный зал, и она в сопровождении фрейлин направилась к королю и заняла свое место рядом с ним. Как раз в это время в зал вошла маленькая наследница Джона Бофора Маргарет, одетая, на мой взгляд, как-то чересчур пестро, в соответствии со вкусом ее бесстыдной матери. На белом платьице девочки была яркая кайма в виде вышитых красным шелком роз, словно напоминавших всем, что это дочь Джона Бофора, первого герцога Сомерсета, носителя знатнейшей фамилии, но, увы, человека далеко не великого. Джон был старшим братом Эдмунда Бофора, однако повел себя во Франции как последний дурак, а затем вернулся домой и внезапно умер — кстати, прямо перед вынесением ему обвинения в предательстве. Ричард уверял меня, что Джон Бофор не умер, а покончил жизнь самоубийством, и, по-моему, это было единственное доброе дело, которое он совершил для своей семьи. Эта девочка, Маргарет Бофор, обладательница знаменитого имени и величайшего состояния, и была дочерью Джона Бофора и племянницей Эдмунда.

Заметив, что она не сводит с меня глаз, я улыбнулась ей. Она мгновенно вспыхнула, просияла и что-то возбужденно зашептала матери на ухо, явно пытаясь выяснить, кто я такая. Мать одернула ее, что было совершенно справедливо, и, по-моему, даже ущипнула, заставляя девчонку стоять прямо и молчать, как это и подобает девице, явившейся ко двору. А король между тем обратился именно к матери девочки, вдовствующей герцогине:

— С удовольствием передаю вашу дочь на попечение моих нежно любимых единоутробных братьев Эдмунда и Джаспера Тюдоров, — произнес он. — Однако до замужества она может продолжать жить с вами.

Забавно, но девочка вскинула голову с таким видом, словно у нее имелось на сей счет собственное мнение. Однако, поскольку никто не обращал на нее внимания, она снова принялась что-то сердито шептать матери на ухо; кажется, ей очень хотелось, чтобы и с ней посоветовались по столь важному вопросу. Она была очень милой маленькой девочкой, и мне показалось ужасным, что такую малышку выдают замуж за Эдмунда Тюдора и собираются отослать куда-то в Уэльс.

Королева повернулась ко мне, я привычно к ней наклонилась, и она тихо поинтересовалась:

— Ну, и что вы об этом думаете?

Маргарет Бофор принадлежала к Дому Ланкастеров; Эдмунд Тюдор, которого и прочили ей в мужья, был сыном английской королевы Екатерины Валуа. Если у них родится ребенок, он станет обладателем весьма впечатляющей родословной — с одной стороны кровь английских королей, с другой — французских; причем обе ветви находятся в прямом родстве с королем Англии.

— Неужели король желает наделить своего сводного брата чрезмерным могуществом? — еле слышно спросила Маргарита.

— Да вы только посмотрите на нее, ваша милость, — мягко возразила я. — Она же совсем крошка, ей до замужества еще лет десять по крайней мере! И мать наверняка будет держать ее при себе. Так что вам вполне хватит времени народить с полдюжины детишек, прежде чем Эдмунд Тюдор действительно сделает ее своей женой и сумеет обрюхатить.

И мы обе взглянули в дальний конец зала, где стояла эта девочка, все еще недовольно встряхивая головкой, потому что ей не дали слова и все решили за нее. Королева рассмеялась.

— Ну что ж, надеюсь, вы правы. Да эта крошечная креветка попросту и не сумела бы родить королевского наследника!

Следующим вечером в тот спокойный час, когда королева была уже одета к обеду, а король и герцог Сомерсет еще не зашли за ней, чтобы вместе спуститься в зал, мы расположились у камина и слушали игру музыкантов, и я все ждала, когда Маргарита кивнет мне, предлагая подсесть к ней поближе. И только это произошло, как она сразу обронила весьма язвительным тоном:

— Если вы ищете возможность сообщить мне, что снова беременны, то можете не стараться: я и так это вижу.

Покраснев, я смущенно произнесла:

— Я уверена, что будет мальчик. Господь свидетель, я столько ем сейчас, что этого может требовать лишь будущий мужчина. Мне даже пояс пришлось расставить.

— Вы уже сказали Ричарду?

— Он сам догадался — еще до отъезда.

— Я попрошу герцога отпустить вашего супруга домой. Вы наверняка хотите в это время видеть его рядом, не так ли?

Я посмотрела на нее. Порой мне казалось, что эти почти ежегодные свидетельства моей невероятной плодовитости возбуждают в ней зависть; но на этот раз она улыбалась; она была явно рада за меня, и в ее лице я не заметила даже тени зависти.

— Конечно же, я этого хочу! Это было бы прекрасно! Но вот сможет ли герцог его отпустить?

— Я прикажу отпустить, — улыбнулась Маргарита. — Герцог утверждает, что ради меня готов на все. А это совсем маленькая просьба для того, кто обещал мне даже луну с неба.

— Я останусь при дворе до мая, — поделилась я своими планами. — А когда снова выйду из родильных покоев, присоединюсь к вам — наверное, уже во время вашей летней поездки по стране.

— Возможно, мы в этом году особенно далеко не поедем, — заметила она.

— Вот как? — удивилась я, не сразу поняв, на что она намекает.

— Возможно, мне тоже захочется провести лето в более спокойной обстановке.

И тут я наконец догадалась:

— О, Маргарет, неужели?

— А я-то считала, что вы обладаете даром провидения! — как-то хрипло рассмеялась она. — Однако же вот я, сижу перед вами и, по-моему… да нет, я почти не сомневаюсь…

Я стиснула ее руки.

— Мне тоже так кажется. Пожалуй, теперь я это вижу, нет, правда, вижу! — И впрямь было нечто особенное, новое в ее светящейся коже, в изгибах тела. — И давно?

— У меня уже два раза не было месячных, — ответила она. — Но я пока что никому не говорила. Как вы думаете, я беременна?

— А король перед Рождеством делил с вами ложе? Он сумел доставить вам удовольствие?

Она сидела, опустив глаза, но щеки у нее порозовели.

— Ах, Жакетта… я и не знала, что это может быть так!

— Иногда может, — весело подтвердила я.

По ее улыбке можно было прочесть, что она — после восьми лет брака — наконец-то познала то удовольствие, которое муж может доставить жене, если, конечно, хочет это сделать, если любит ее достаточно сильно и если она сама льнет к нему и страстно жаждет его ласк.

— Когда же я могу быть совершенно уверена? — уточнила она.

— Через месяц, — сказала я. — А сейчас мы обратимся к моей знакомой акушерке. Я полностью ей доверяю. Она побеседует с вами, посмотрит, какие есть признаки. Ну а через месяц, полагаю, вы сможете объявить об этом королю.

Она не хотела писать своей матери, пока не будет полностью уверена, и в итоге это превратилось в настоящую трагедию: пока она ждала появления очевидных признаков беременности, из Анжу прибыло известие о смерти ее матери, Изабеллы Лотарингской. Минуло уже восемь лет с тех пор, как Маргарита, простившись с матерью, уехала в Англию и вышла здесь замуж; к тому же они никогда не были особенно близки, но тем не менее это стало для королевы настоящим ударом. Я как-то наткнулась на нее в галерее — она горько плакала, и Эдмунд Бофор ласково сжимал ее руки, а она так повернулась к нему, словно больше всего ей хотелось уткнуться лицом в его широкое плечо и выплакать свое горе. Услышав мои шаги, они обернулись, но рук так и не разняли.

— Ее милость очень огорчена известиями из Анжу, — пояснил Бофор и подвел Маргариту ко мне. — Ступайте с Жакеттой, — нежно велел он ей. — Ступайте с ней, и пусть она приготовит вам какой-нибудь отвар, способный хоть немного утишить ваши душевные страдания. Смерть матери — всегда большое горе, особенно для молодой женщины, и как жаль, что вы так и не написали ей… — Он не договорил и, вложив руку королевы в мою руку, обратился ко мне: — У вас ведь найдется какое-нибудь успокоительное средство? Нельзя же, чтобы она все плакала и плакала без конца.

— У меня есть кое-какие хорошо известные целебные травы, — осторожно промолвила я. — Не угодно ли вам прилечь ненадолго, ваша милость?

— Да, я, пожалуй, прилягу, — согласилась Маргарита и позволила мне увести ее от герцога.

Я приготовила ей отвар, но она не сразу решилась его выпить.

— А это не повредит ребенку?

— Нет, — заверила я. — Это очень мягкое средство. Вам следует пить его каждое утро в течение недели. То, что вы так печалитесь, для ребенка гораздо вреднее; вам нужно постараться быть спокойной и веселой.

Она кивнула.

— Значит, теперь вы уверены? — тихо осведомилась я. — Повитуха так почти не сомневается.

— Да, я уверена, — подтвердила Маргарита. — И на следующей неделе непременно скажу королю — в те дни, когда у меня обычно бывают месячные.

Однако сама она королю так и не сказала. Странно, но она позвала его камергера и распорядилась:

— Вы должны передать королю одну важную новость.

В своем темно-синем утреннем платье она казалась мне на редкость мрачной; жаль, но смерть матери лишила ее той сияющей радости, которой светилось ее лицо в самом начале беременности. И все же, надеялась я, когда король узнает о беременности, они оба будут просто вне себя от счастья. Я решила, что сейчас она велит камергеру пригласить Генриха в ее покои, однако она продолжала:

— Пожалуйста, передайте королю мои наилучшие пожелания, а также то, что я жду ребенка.

Королевский камергер Ричард Танстол попросту остолбенел; он с таким изумлением уставился на нее, что мне было ясно: никто и никогда еще не обращался к нему с подобными поручениями. Он вопросительно посмотрел на меня, словно ожидая уточнений, однако я ничем не могла ему помочь и лишь слегка пожала плечами, как бы говоря, что лучше ему повиноваться и выполнить странную просьбу королевы.

Наконец он поклонился, вышел из комнаты и тихо закрыл за собой дверь. А Маргарита произнесла:

— Я, пожалуй, переоденусь — ведь король наверняка захочет меня навестить.

Мы поспешно сменили ее мрачное темно-синее платье на бледно-зеленое, особенно хорошо подходившее для весны. Служанка уже держала платье наготове, и Маргарите нужно было только шагнуть в него, но я успела заметить, что живот ее, прежде совершенно плоский, заметно округлился, и груди пополнели, налились под тонким льняным бельем. Я не смогла скрыть улыбки, наблюдая за ней.

Но зря мы надеялись, что в ее покои вот-вот ворвется восхищенный король, довольно улыбаясь и протягивая к ней руки. Мы прождали целый час — было слышно, как часовой выкликает время. Наконец за дверью раздались торопливые шаги, стража распахнула двери, мы вскочили, ожидая появления короля с сияющим от восторга мальчишеским лицом, однако в покоях королевы снова появился Ричард Танстол, дабы сообщить королеве слова ее супруга.

— Его милость приказал передать вам следующее: «Эта новость послужит наивысшим утешением и для нас, и для всех истинно преданных нам людей», — буквально процитировал он короля и нервно сглотнул, глядя на меня.

— И это все? — не удержалась я.

Он кивнул.

Королева непонимающе на него смотрела.

— Так король придет ко мне?

— Не думаю, ваша милость. — Камергер откашлялся. — Но он был так счастлив! Он даже наградил меня за то, что я принес ему столь радостное известие, — осмелился добавить он.

— А он навестит ее милость перед обедом? — допытывалась я.

— Он велел пригласить его личного ювелира и собирается заказать у него для королевы какое-то особое украшение, — уклонился от прямого ответа камергер.

— Но что он делает сейчас? — осведомилась Маргарита. — Прямо сейчас? Что он делал, когда вы уходили от него?

Ричард Танстол снова поклонился.

— Он отправился воздавать хвалу Господу в свою личную часовню. Наш король, как всегда, встал на молитву.

— Хорошо. — Лицо Маргариты было печальным. — Хорошо, вы свободны.

До вечера мы так и не увидели короля. Лишь перед самым обедом он заглянул навестить королеву, как и делал каждый день. Он в присутствии всех фрейлин поцеловал ей руку и обмолвился, что в высшей степени доволен полученным известием. Я невольно посмотрела по сторонам: судя по всему, фрейлины, находившиеся в это время в комнате, были потрясены не меньше меня. После восьми лет бесплодного брака и мучительного ожидания эти двое наконец-то ухитрились зачать дитя, сделавшее их брак полноценным, а их трон — незыблемым, так почему же они ведут себя так, словно едва друг с другом знакомы?

Маргарита, впрочем, держалась по-королевски, не проявляя ни малейших признаков того, что ожидала от мужа большего восторга или хотя бы тепла. Она учтиво поклонилась Генриху, улыбнулась ему и произнесла:

— Я очень рада, что доставила вам удовольствие, и молю Бога, чтобы у нас родился сын. Ну а если нет, то прекрасная дочка, а сын будет следующим.

— Так или иначе, Господь, конечно же, благословит любое наше дитя, — ласково заметил король.

Он подал Маргарите руку и повел ее в обеденный зал, где заботливо усадил ее рядом с собой и принялся выбирать для нее самые лучшие куски мяса и самые мягкие ломти хлеба. А сидевший напротив них Эдмунд Бофор смотрел на них обоих и улыбался.

После обеда королева выразила желание пораньше уйти к себе, и весь двор поднялся, когда мы покидали обеденный зал. Но только Маргарита добралась до своих покоев, как тут же, оставив своих фрейлин и поманив меня за собой, прошла в спальню и закрыла за собой дверь.

— Снимите с меня головной убор, Жакетта, — велела она. — Я так устала от него, у меня даже голова болит.

Я развязала ленты, сняла с ее головки высокий конус и аккуратно отложила в сторону. Под него на голову привязывали еще и подушечку, помогавшую удерживать тяжелый убор в вертикальном положении. Я отвязала подушечку, распустила Маргарите косы, взяла щетку и стала с нежностью расчесывать густые пряди. Она даже глаза закрыла от наслаждения.

— Слава Богу, так гораздо легче, — вздохнула она. — Заплетите их совсем слабо, Жакетта, и пусть мне принесут стакан теплого эля.

Расчесав ее золотисто-рыжие волосы, я заплела их в свободную косу, потом помогла Маргарите снять оба платья, верхнее и нижнее, и она, накинув свой льняной пеньюар, забралась на высокую кровать; среди этих тяжелых богатых занавесей и толстых одеял она выглядела совсем ребенком, и я с тревогой сказала:

— Теперь вам надо быть особенно осторожной. Вам нужно чаще отдыхать. Все станут о вас заботиться, а вы постарайтесь просто отдыхать и ни о чем не думать.

— Интересно, кто у меня родится, — лениво промолвила она. — Вы как считаете, это будет мальчик?

— Хотите, чтобы я взяла карты? — спросила я, готовая на все, лишь бы ее ублажить.

Она отвернулась и, к моему удивлению, ответила:

— Нет. И даже думать не смейте о том, кто у меня родится, Жакетта!

Я рассмеялась.

— Но я просто обязана думать об этом! Это же ваш первый ребенок. Если это мальчик, то он станет следующим королем Англии. Для меня большая честь — думать и заботиться о нашем будущем короле. Да я бы и так непременно думала о нем — хотя бы из любви к вам.

Она нежно коснулась пальцем моих губ, словно требуя замолчать, и заявила:

— В таком случае не думайте о нем слишком много.

— Слишком много?

— Во всяком случае, думая о нем, ни в коем случае не прибегайте к вашему дару пророчества, — пояснила она. — Пусть малыш расцветает незаметно, как цветок.

На мгновение мне показалось, что она просто опасается какой-нибудь ерунды — старинных суеверий, деревенского колдовства, сглаза или недоброго слова.

— Надеюсь, вы не считаете, что я способна причинить ему какой-либо вред? Ведь если я буду просто думать о нем, это не нанесет ему…

— Ох, нет! — Она тряхнула своей золотистой головкой. — Нет, дорогая Жакетта, что вы! Я ни в коем случае так не считаю. Просто дело в том… Просто я бы не хотела, чтобы вы знали все… не надо вам все знать! Некоторые вещи являются очень личными, интимными… — Она вдруг покраснела и отвернулась от меня. — Нет, вам не стоит все знать.

По-моему, я догадалась. Неизвестно, к каким уловкам ей пришлось прибегнуть, вызывая интерес к себе у такого холодного супруга. Неизвестно, какой соблазнительницей ей пришлось стать, заставляя его бросить молитву, подняться с колен и лечь с нею в постель. Может, она даже решилась подражать грязным уличным шлюхам и теперь стыдится самой себя?

— Что бы вы ни сделали, зачиная ребенка, оно того стоило, — решительно произнесла я. — Вы должны были зачать дитя, а если это будет сын, так тем лучше. Не думайте о себе плохо, Маргарет, а я так вообще ни о чем таком и помышлять не стану.

Она подняла глаза.

— По-вашему, действительно любые мои действия не будут считаться греховными, если благодаря им у Англии появится наследник престола?

— Если вы и совершили грех, то это был грех во имя любви, — ответила я. — И он никому никакого вреда не причинил. А в таком случае каждый грех простителен.

— И мне не нужно в нем исповедаться?

И я вспомнила епископа Айскау, который внушил молодому королю, что ему ни в коем случае нельзя делить ложе с молодой женой в течение первой недели, ведь тогда молодые супруги познают грех плотской страсти.

— Вам ни в чем не нужно исповедаться, если это было сделано ради зачатия долгожданного ребенка. Сделать это было необходимо; и вы сделали это во имя любви. Мужчины таких вещей не понимают. А уж священники тем более.

Она слегка вздохнула.

— Хорошо. Но вы все-таки не думайте больше об этом.

Я взмахнула рукой, словно опуская на лицо вуаль.

— Да не стану я думать! Клянусь, у меня в голове уже не осталось ни одной мысли!

Маргарита засмеялась.

— Я понимаю, что говорю глупости: как это вы можете вообще перестать думать? Но я знаю: порой вы действительно способны предвидеть будущее. Обещайте мне, что не будете пытаться узнать судьбу этого ребенка, хорошо? Пусть он будет как дикий цветок, который просто растет, и мы любуемся им, не ведая, ни кто его посадил, ни откуда он тут появился.

— Сын Маргариты-маргаритки, — обронила я. — Пусть он окажется тем самым цветком, который мы всегда с радостью встречаем каждую весну, ведь он-то и означает ее настоящий приход.

— Да! — подхватила она. — Просто дикий цветок, невесть откуда взявшийся!

Графтон, Нортгемптоншир, лето 1453 года

Я сдержала слово, данное королеве, и не стала разгадывать загадку этого столь надолго отложенного зачатия; она тоже сдержала данное мне слово и поговорила с герцогом Сомерсетом, который и позволил моему мужу вернуться домой как раз ко времени моих родов. У нас родился мальчик, и мы назвали его Лионель. Моя дочь Элизабет, теперь замужняя дама, приехала помочь мне во время моего «тюремного заключения»; действовала она весьма серьезно и умело и очень мне помогла; я обратила внимание, что она то и дело наклоняется над колыбелькой и воркует, не в силах оторваться от новорожденного.

— У тебя тоже скоро такой будет, — пообещала я ей.

— Очень на это надеюсь. Он такой замечательный, такой красивый.

— И это чистая правда, — согласилась я с тихой гордостью. — Еще один прекрасный сын Дома Риверсов.

Как только я достаточно окрепла и вернулась ко двору, королева прислала мне письмо, в котором просила меня незамедлительно присоединиться к ним, поскольку они в очередной раз путешествуют по стране. Ричарду же пришлось вновь ехать в Кале. Мне было мучительно больно опять расставаться с ним, и я молила:

— Позволь мне навестить тебя в Кале. Я не могу без тебя!

— Хорошо, приезжай, — кивнул он. — Но только через месяц. И младших детей с собой возьми — мне ведь тоже невмоготу без тебя и без них.

Он поцеловал меня в губы, поцеловал мои руки, вскочил на коня и умчался.

Дворец Кларендон, Уилтшир, лето 1453 года

Двор веселился, колеся по западным графствам и выискивая предателей и возмутителей черни. Маршрут выбрал сам герцог Сомерсет. По его мнению, люди уже понемногу начинали понимать, что нельзя дурно отзываться о своем короле, что их требования никогда не будут выполнены, а также — и это самое главное — что герцогу Ричарду Йоркскому никогда не видать королевской короны. Так что вступать с ним в сговор или взывать к его помощи — это пустая трата времени.

Эдмунд Бофор в то лето был особенно близок к королю и давил на него, чтобы тот проявлял все больше суровости, даже жестокости во время суда и при оглашении приговора. Он укреплял душу короля, аплодируя его решениям, и вдохновлял на открытые выступления перед народом. Герцог также сопровождал короля в часовню и в покои королевы перед обедом; там они обычно какое-то время сидели втроем и беседовали, и Бофор всячески забавлял их своими рассказами о том, как прошел день, порой передразнивая или даже высмеивая тех невежественных людей, с которыми ему довелось встречаться.

В своем нынешнем положении королева, естественно, не могла скакать верхом, и герцог Сомерсет распорядился обучить пару отличных мулов, которые теперь и несли ее портшез. Сам он обычно ехал рядом с нею, натягивая поводья и заставляя своего огромного жеребца замедлять ход и идти вровень с мулами. Он внимательно следил, не проявит ли королева хотя бы малейшего признака усталости, и почти каждый день советовался со мной, желая удостовериться, что я вполне довольна состоянием ее здоровья, ее диетой и физической нагрузкой в виде прогулок. И каждый день мне приходилось убеждать его в том, что Маргарита совершенно здорова, что ребенок благополучно растет у нее в животе и, скорее всего, родится крупным и сильным.

Почти каждый день Бофор приносил ей какой-нибудь маленький подарочек: букетик цветов, стихотворение, котенка — или приводил забавного мальчонку, чтобы тот станцевал и развлек ее. Король, королева и герцог путешествовали по зеленым дорогам Дорсета в полном согласии, и когда бы королева ни собралась покинуть свой портшез, рука герцога неизменно тянулась к ней, поддерживая ее, на его крепкое плечо она всегда в случае чего могла опереться.

Прежде я видела в Бофоре чаровника, обольстителя, негодника, однако теперь в нем проявились и куда лучшие черты, например, огромная нежность. Он обращался с Маргаритой так, словно хотел бы избавить ее от любой, даже малейшей неприятности или просто усталости, словно готов был даже свою жизнь отдать, лишь бы она была счастлива. Королю он служил как самый преданный друг, а ей — как истинный рыцарь. А больше я ничего замечать не желала; не позволяла себе больше ничего замечать.

В августе мы добрались до Уилтшира и остановились в старом королевском дворце Кларендоне, расположенном среди богатых заливных лугов близ Солсбери. Мне очень нравились эти меловые срединные равнины и широкие заливные луга. В погоне за оленем можно было часами скакать по лесам и долам, взлетать по склону высоких холмов, мчаться по ровному полю со скошенной травой. Порой, когда мы делали привал на вершине одного из холмов, чтобы перекусить, перед нами расстилался чудесный вид в пол-Англии. Дворец располагался среди цветущих заливных лугов, которые во время паводка почти на полгода превращались в озера, но в середине лета просыхали — положение спасала сеть чистейших ручьев, прудов и речек. Герцог Сомерсет водил королеву удить рыбу и клялся, что они непременно поймают на обед лосося; однако большую часть дня Маргарита отдыхала в тени, а он забрасывал леску и давал ей удилище — подержать. Стрекозы плясали над цветками калужниц; ласточки летали низко над водой, касаясь клювиками собственных отражений.

Мы возвращались домой уже к вечеру, когда облака на горизонте напоминали извивающиеся волшебные ленты персикового и лимонного цветов.

— Завтра снова будет чудесный денек, — предположил герцог.

— А послезавтра? — проворковала Маргарита.

— Почему бы и нет? Почему бы каждому дню вашей жизни не быть чудесным?

— Вы меня совсем избалуете, — засмеялась она.

— Я с удовольствием вас избаловал бы, — ласково вымолвил он. — И я бы действительно хотел сделать чудесным каждый день вашей жизни.

Опершись о его руку, она поднялась по каменным ступеням на высокое крыльцо охотничьего домика, и герцог обратился к дворецкому:

— А где его милость король?

— В часовне, ваша милость, — сообщил тот. — Со своим духовником.

— В таком случае я сам зайду за вами, — предложил Эдмунд Бофор королеве. — Угодно ли вам, чтобы я перед обедом составил вам компанию?

— Да, конечно, — согласилась она.

Фрейлины, как всегда, болтали, устроившись на стульях и оконных сиденьях, а королева и герцог, усевшись рядышком на одном из широких подоконников, о чем-то тихо беседовали, низко склонившись друг к другу. Вдруг в дверь охотничьего домика постучали, она резко распахнулась, и на пороге появился гонец из Франции, весь покрытый дорожной пылью. Лицо его было столь мрачно, что все сразу поняли: он принес дурные вести.

Герцог тут же вскочил, не позволяя гонцу говорить.

— Не сейчас, — остановил он его и резко спросил: — А король где?

— Король приказал не тревожить его, — ответил гонец. — Но мне-то было велено поспешить и как можно скорее передать весьма печальные известия. Речь идет о милорде Талботе, благослови, Господь, его душу. И о Бордо.

Герцог схватил гонца за плечо и вывел за дверь, даже не взглянув на королеву и не сказав ей ни слова. Взволнованная, она вскочила на ноги, но я подошла к ней и быстро произнесла:

— Успокойтесь, ваша милость. Вы должны хранить спокойствие — ради ребенка.

— Но какие новости он привез? — воскликнула она. — Какие новости он привез из Франции? Эдмунд!

— Одну секунду, — бросил через плечо Бофор и снова повернулся к ней спиной, будто она была не королевой, а самой обыкновенной женщиной. — Подождите одну секунду, ваша милость.

Фрейлины тихо ахнули: так грубо он еще никогда не обращался с королевой, а я обняла ее за талию со словами:

— Идемте, ваша милость. Вы пока приляжете, а герцог потом придет и сразу же все вам сообщит. Идемте же.

— Нет, — отрезала она, вырываясь из моих объятий. — Я должна знать. Эдмунд! Скажи мне!

Герцог еще несколько секунд что-то быстро выяснял у гонца, а потом наконец повернулся к нам. Вид у него был такой, словно он только что получил удар кинжалом в самое сердце.

— Это Джон Талбот, — тихо промолвил он.

Королева пошатнулась, колени у нее подогнулись, и она упала на пол в глубоком обмороке.

— Помогите мне, — быстро скомандовала я одной из фрейлин.

Но первым ко мне на помощь метнулся Бофор. Он подхватил Маргариту на руки, отнес в спальню и опустил на кровать.

— Немедленно позовите врачей! — крикнула я фрейлинам и следом за Бофором вбежала в спальню.

Он уже успел уложить ее и, встав коленями на постель, низко над нею склонился, обнимая ее, точно пылкий любовник, и что-то шепча ей на ухо.

— Маргарет, — настойчиво повторял он, — Маргарет.

— Нет! — вмешалась я. — Нет, ваша милость! Отпустите ее, лорд Эдмунд! Я сама о ней позабочусь. А вы оставьте ее, отойдите!

Но Маргарита, очнувшись, удержала Бофора за колет, крепко вцепившись в него обеими руками.

— Скажи мне все, — отчаянно пробормотала она. — Говори даже самое плохое, немедленно!

Я с грохотом захлопнула двери спальни и прислонилась к ним спиной, прежде чем кто-либо еще успел увидеть, как он обнимает ее, как держит в ладонях ее лицо, как она сжимает его запястья, как жадно они смотрят в глаза друг другу.

— Любовь моя, мне невыносимо тяжко говорить об этом, но лорд Талбот мертв. И сын его тоже. Мы потеряли Кастийон, который он пытался защитить, мы потеряли Бордо, мы потеряли все на свете!

Она содрогнулась.

— Боже мой, англичане никогда мне этого не простят! Так мы потеряли всю Гасконь?

— Да, всю, — подтвердил Бофор. — И самого Джона Талбота тоже, храни, Господь, его душу.

Из глаз Маргариты полились слезы; они ручьем текли по щекам, и Эдмунд Бофор осушал их поцелуями; он целовал ее, как любовник, пытающийся утешить свою возлюбленную.

— Нет! — снова в ужасе вскричала я.

Положив руку ему на плечо, я попыталась оторвать его от королевы, однако ни он, ни она будто не видели и не слышали меня. Они продолжали льнуть друг к другу, руки Маргариты обнимали Бофора за шею, а он полулежал на ней, покрывая ее лицо поцелуями и давая какие-то обещания, которые, разумеется, сдержать не мог. И в эту самую минуту, в эти ужасные мгновения дверь у нас за спиной распахнулась, и Генрих, король Англии, вошел в спальню и сразу застал их обоих — свою беременную жену и своего дорогого друга.

Он довольно долго молча смотрел на них, словно пытаясь понять, что происходит. Затем герцог Сомерсет медленно поднял голову и, скрипнув зубами, нежно высвободился из объятий королевы. Он встал, осторожно опустил ее на подушки и слегка нажал ей на плечи, заставляя лежать спокойно; затем поудобней устроил ее ноги и поправил подол платья, прикрывая лодыжки. И лишь после этого он медленно повернулся лицом к королю и слабо шевельнул рукой, словно желая что-то сказать, однако не проронил ни слова. Да и нечего ему было сказать. Маргарита чуть приподнялась, опираясь на локоть. Генрих переводил взгляд с жены, белой, как привидение, на герцога, стоявшего с нею рядом. Затем он посмотрел на меня. Он казался озадаченным и обиженным, точно малый ребенок.

И я, невольно протянув к нему руки, словно он и впрямь был одним из моих детей, которого постиг жестокий удар, произнесла первое, что пришло мне в голову:

— Не смотрите, не надо на это смотреть.

Генрих склонил голову набок, точно собака, пытающаяся понять хозяина; да и вид у него был, как у побитой собаки.

— Не смотрите, — лепетала я. — Не надо смотреть.

Странно, но он сам шагнул ко мне и приблизил ко мне свое бледное лицо, и я, не сознавая толком, что делаю, подняла руки, а он взял сперва одну мою руку, затем вторую и закрыл себе глаза моими ладошками, словно надевая на глаза повязку и не желая больше ничего видеть. На мгновение все мы словно застыли: мои руки закрывали королю глаза, герцог молча ждал возможности как-то оправдаться, а Маргарита откинулась на подушки и положила руку на округлившийся живот. Король, продолжая с силой прижимать мои ладони к своим закрытым глазам, громко и внятно повторил за мной:

— Не смотрите. Не надо смотреть.

А потом повернулся и пошел прочь, не прибавив более ни слова. Просто повернулся к нам спиной, покинул комнату и тихо прикрыл за собой дверь.

К обеду в тот вечер король не спустился. А королеве обед подали в ее покои. Дюжина ее фрейлин и я сели за стол, но половину блюд отправили обратно нетронутыми. Герцог Сомерсет обедал в большом зале во главе королевского стола. Он же сообщил притихшим придворным печальную весть об утрате всех наших земельных владений во Франции, за исключением крепости Кале и самого этого города. Он рассказал также о гибели Джона Талбота, графа Шрусбери, которому рыцарская доблесть и мужество не позволили находиться в стороне во время совершенно безнадежного сражения с врагом. Жители города Кастийона умоляли Талбота прийти и снять измучившую их французскую осаду, и он не смог остаться глухим к их просьбам. Однако этот благородный рыцарь свято соблюдал обет, данный французскому королю, освободившему его из плена: он обещал, что никогда более не поднимет оружия против французов, и на этот бой тоже выехал во главе своего войска, не надев доспехов, не имея ни меча, ни щита. Это было проявлением истинного рыцарства и истинного безрассудства. Акт, вполне достойный такого великого человека, как Талбот. Сначала какой-то лучник ранил стрелой его коня, и конь упал, придавив Талбота своим тяжелым телом и сделав его совершенно беспомощным, а потом вооруженный боевым топором воин изрубил несчастного рыцаря на куски. Настал конец нашим надеждам. Мы потеряли Гасконь во второй и почти наверняка в последний раз. Мы потеряли все, что было завоевано отцом нынешнего короля, и оказались жестоко унижены Францией, которая некогда была нашим вассалом.

И герцог Сомерсет, склонив голову перед огромным молчавшим залом, промолвил:

— Станем же молиться за спасение души Джона Талбота и его благородного сына, лорда Лисла. Они были поистине идеальными образцами истинных рыцарей. Они были лучшими из нас. И мы станем молиться за них, но помолимся и за нашего короля, за Англию и за святого Георгия.

Никто не крикнул. Никто не повторил даже слов молитвы. Люди лишь тихо откликались: «Аминь, аминь», придвигали свои скамьи к столу, садились и ели в полном молчании.

Король очень рано лег спать — так сообщили мне его прислужники, когда я пришла справиться о нем. Они отметили, что выглядел он чрезвычайно усталым и ни с кем из них не общался. Он вообще все время молчал. Я передала это королеве. Она, сильно побледнев и испуганно прикусив губу, точно маленькая девочка, посмотрела на меня и спросила:

— Как вы думаете, что мне теперь делать?

Но я лишь головой покачала. Я не знала, что ей теперь делать.

Утром королева встала с опухшими после бессонной ночи глазами. И снова послала меня в покои короля выяснить, как он себя чувствует. И снова его личный слуга доложил мне, что вчера король настолько устал, что до сих пор еще спит. Его пытались разбудить, говорили, что он пропустит утреннюю службу в церкви, однако он открыл глаза, кивнул и тут же снова уснул. Все были очень этим удивлены: король никогда не пропускал службу, и его снова попытались разбудить, но он даже не пошевелился. Я вернулась в покои королевы с новостью, что ее муж проспал все утро и до сих пор не проснулся.

Она кивнула и заявила, что будет завтракать в своих покоях. Герцог Сомерсет завтракал в большом зале вместе с придворными. Но разговоров особых никто не вел — все ждали известий из Франции. Ждали с ужасом.

А король проспал весь день.

— Он не болен? — обратилась я к его лакею. — Он ведь никогда так долго не спит!

— Он был чем-то потрясен, — заметил слуга. — Я это точно знаю. Потрясен до глубины души. Он пришел к себе белый, как саван, и без единого звука сразу лег в постель.

— Он ничего не сказал?

Мне стало стыдно, что я задаю такой вопрос.

— Ничего. Ни единого слова.

— Пошлите за мной, как только он проснется, — велела я. — Королеву очень тревожит его состояние.

Слуга кивнул, а я вернулась к Маргарите и сообщила ей, что король лег спать, никому ничего не сказав.

— Он ничего не сказал? — повторила она мой собственный вопрос.

— Ничего.

— Но он наверняка видел! — воскликнула она.

— Да, он все видел, — сокрушенно подтвердила я.

— Жакетта, как вы думаете, что он сделает?

Я покачала головой. Каждый час я подходила к дверям спальни Генриха и интересовалась, не проснулся ли он. И каждый раз его личный слуга с тревогой качал головой: «Нет, ваша милость, он все еще спит». На закате, когда в залах дворца уже начали зажигать свечи, готовясь к обеду, королева все-таки не выдержала и послала за Эдмундом Бофором.

— Я встречусь с ним у себя в гостиной, — решила она. — Пусть все видят, что мы не наедине. Но вы все же встаньте так, чтобы немного закрыть нас; нам нужно серьезно поговорить.

Бофор был чрезвычайно мрачен, однако по-прежнему очень хорош собой. Он опустился перед королевой на колени и стоял так до тех пор, пока она не позволила ему сесть. Я с несколько рассеянным выражением лица как бы застряла между этой парочкой и фрейлинами, стараясь хоть как-то отгородить их от любопытствующих взоров. Впрочем, подслушать, что они обсуждают, было бы довольно сложно, поскольку за звуками арфы их тихие голоса были почти не слышны.

Беседовали они недолго — обменялись всего несколькими, видимо, очень важными для них фразами, и королева поднялась. Все ее фрейлины тоже вскочили, и она, буквально скрипнув зубами от досады, впереди всех направилась в обеденный зал, где ее вставанием молча приветствовали остальные придворные. Но и в этот вечер кресло короля осталось пустым.

После обеда Маргарита призвала меня к себе.

— Его по-прежнему не могут разбудить, — напряженным голосом произнесла она. — Слуги пытались поднять его к обеду, а он даже глаз не открыл. Эдмунд послал за врачами: пусть определят, не болен ли он. Мы пока подождем в моих покоях.

Я кивнула. Маргарита встала и решительно повела меня из большого зала к себе. И вслед за нами по залу тут же, словно ветер, пролетел шепоток: люди повторяли друг другу, что король, видно, смертельно устал.

Мы ждали в гостиной королевы, какой вердикт вынесут врачи. Постепенно вокруг нас собралось полдвора; всем хотелось выяснить, что случилось. Наконец врачи появились, и королева сразу позвала их в свои личные покои; следом за ними туда вошли герцог Сомерсет и я, а также полдюжины других придворных.

— Король, судя по всему, в добром здравии, но он спит, — заявил один из докторов, Джон Арундель.

— А нельзя ли его разбудить? — осведомилась королева.

— Мы посоветовались и решили, что лучше позволить ему выспаться, — ответил ей с поклоном другой врач, доктор Фейсби. — Возможно, это наилучший выход. Пусть спит, сколько его душе угодно. Он проснется, когда будет к этому готов. Горе и потрясение порой излечиваются только сном, длительным сном.

— Потрясение? — резко повернулся к нему герцог Сомерсет. — Но какое потрясение испытал король? Он что-то сказал вам?

— Полагаю, его огорчили вести из Франции, — заикаясь, с трудом вымолвил врач. — По-моему, гонец все выпалил сразу, и достаточно громко.

— Да, так оно и было, — вмешалась я. — И королева тут же упала в обморок, а я велела перенести ее в спальню.

Маргарита, покусывая губу от волнения, тоже поинтересовалась:

— Так мой муж разговаривал с вами?

— Нет, ваша милость, он не проронил ни единого слова — с позапрошлого вечера.

Она кивнула с таким видом, словно ей было безразлично, успел он что-нибудь сказать или нет, словно ее беспокоило только его здоровье.

— Ну, хорошо, а как вы считаете: к утру он проснется? — уточнила она.

— О, почти наверняка! — воскликнул доктор Фейсби и пояснил: — Видите ли, так бывает довольно часто; многие способны крепко спать в течение долгого времени, получив какое-нибудь удручающее известие. Таким способом человеческий организм сам себя исцеляет.

— То есть он проснется и, возможно, ничего не будет помнить? — допытывалась Маргарита.

Герцог Сомерсет с деланым равнодушием уставился в пол.

— Да, вполне возможно. И вам, возможно, придется снова сообщить ему о потере Гаскони, — подтвердили доктора.

Маргарита повернулась к герцогу:

— Милорд, отдайте, пожалуйста, соответствующие распоряжения слугам. Пусть они разбудят его утром, как обычно, подготовят его одежду и все остальное.

Эдмунд Бофор поклонился.

— Разумеется, ваша милость.

Врачи удалились. Один из них остался дежурить у постели короля всю ночь, наблюдая за его сном. Свита герцога, а также фрейлины королевы потянулись вслед за докторами. И Бофор, улучив момент, мигом оказался подле Маргариты. Все как раз уходили из комнаты, и никто не обратил на это внимания.

— Все будет хорошо, — прошептал он. — Мы ничего не скажем. Ничего. Поверь мне. Все будет хорошо.

Она еле заметно кивнула, и он, поклонившись, тоже покинул ее гостиную.

На следующий день короля снова пытались будить, но тщетно. Один из его лакеев подошел к дверям и пожаловался мне, что пришлось сажать короля на горшок, а потом обмывать его и менять ему загаженную ночную сорочку. Но если кто-то держал его на горшке, как маленького ребенка, то удавалось все-таки заставить его туда помочиться. Слуги умыли короля и даже усадили его в кресло, однако он продолжал спать, и голова у него все время падала, так что одному приходилось поддерживать ему голову, пока второй потихоньку вливал ему в глотку подогретый эль. Стоять он, разумеется, тоже не мог, никаких вопросов не слышал и ни на какие прикосновения не реагировал. Чувство голода у него полностью отсутствовало; судя по всему, ему было бы безразлично, даже если б он лежал в собственном дерьме.

— Только никакой это не сон, — напрямик заявил мне лакей. — Эти доктора сами себя обманывают. Так никто из людей не спит!

— Вы думаете, что он умирает? — спросила я.

Лакей покачал головой.

— Не знаю, я никогда ничего подобного не видел. Его словно кто-то заколдовал. Или проклял.

— Даже не произносите подобных слов! — оборвала его я. — Никогда так не говорите. Он просто спит.

— Ой, конечно! — спохватился слуга. — Просто спит. Так и врачи считают.

Я медленно побрела обратно в покои Маргариты, мечтая, чтобы поскорее приехал Ричард и мы бы снова оказались дома, в Графтоне. Меня мучило ужасное ощущение, будто я совершила какую-то страшную ошибку. Я думала о том, уж не мой ли опрометчивый приказ ничего не видеть и ничего не замечать ослепил короля. А что, если он стал невольной жертвой случайно проявленной мною магической силы? Моя двоюродная бабушка Жеанна, помнится, предупреждала меня, что нужно быть очень осторожной, выражая свои пожелания, и тщательно обдумывать каждое слово как благословения, так и проклятия. А я ведь не просто сказала — я потребовала: «Не смотрите! Не надо смотреть!», и король Англии послушно закрыл глаза, а теперь и вовсе ничего не видит и не слышит.

Пытаясь развеять собственные страхи, я тряхнула головой. Господи, да ведь я десятки раз говорила те же фразы собственным детям, и никогда ничего подобного не случалось! Да и вряд ли в моих силах навеки усыпить короля. Возможно, он действительно просто устал или же, как считают врачи, испытал слишком сильное потрясение, услышав вести из Франции. Возможно, с ним сейчас творится примерно то же, что произошло с одной из тетушек моей матери, которая вдруг словно застыла, а потом несколько лет лежала без движения, в точности как и наш король, и молчала, пока не умерла. Может, я зря пугаю себя мыслями о том, что мои слова, призванные его защитить, заставили его ослепнуть.

Королева возлежала на постели, и я, встревоженная собственными теориями, остановилась на пороге ее затемненной спальни и шепотом окликнула:

— Маргарет!

Она тут же поманила меня к себе — значит, она могла двигаться, она не попала под власть магических чар. Возле нее находилась лишь одна из самых молодых ее фрейлин; все остальные собрались в соседней комнате и, естественно, сплетничали — тихо обсуждали, какая опасность грозит теперь будущему ребенку, как сумеет перенести королева такой удар, как это неудачно сложилось, что сразу все катится в тартарары. В общем, обычные пересуды, свойственные женской компании, особенно если одной из них скоро рожать.

— Довольно! — раздраженно бросила я им и тщательно закрыла дверь в спальню, чтобы до Маргариты не донеслось пугающих «пророчеств». — Если никак не можете развеселить или ободрить, то лучше и вовсе держите язык за зубами. А что касается вас, Бесси, то я не желаю больше слышать о том, как тяжко страдала ваша мать во время родов. Я рожала одиннадцать раз, я благополучно вырастила десятерых детей, но я ни разу не испытала даже четверти тех болей, о которых вы тут толкуете. Да ни одна женщина не выдержала бы того, что вы тут так красочно описывали! А нашей королеве, вполне может статься, во время родов повезет, как повезло и мне.

И я исчезла за дверями. Войдя в спальню, я одним движением руки отослала прочь сидевшую у постели фрейлину, и та тихо удалилась. На мгновение я решила, что королева успела уснуть, но она, повернув голову, посмотрела на меня, и я заметила, что глаза ее окружены темными тенями, а лицо кажется измученным от страха и усталости.

— Просыпался ли король хотя бы этим утром?

Губы у нее запеклись — она их явно непрерывно покусывала.

— Нет, — ответила я. — Он пока ни разу не просыпался. Но его обмыли и даже заставили слегка позавтракать.

— Он садится?

— Нет, — нехотя призналась я. — Слугам пришлось его поддерживать и… обслуживать.

— Обслуживать?

— Кормить.

Она помолчала. Потом промолвила:

— В какой-то степени это благословение Господне. И, значит, он теперь не отругает меня сгоряча, в гневе. Так что у нас есть время подумать. Вот почему мне кажется, что это и впрямь благословение Господне. Оно дает нам время… приготовиться.

— До некоторой степени, — согласилась я.

— А что думают врачи?

— Что рано или поздно он проснется сам. Возможно, даже завтра.

— И снова станет самим собой? И все вспомнит?

— Возможно. Но вряд ли они абсолютно уверены, что он проснется.

— И что же делать?

— Не знаю.

Она села на край кровати, поддерживая ладонями живот, затем спустила вниз ноги, встала и направилась к окну. За окнами ее спальни раскинулись прекрасные сады, спускавшиеся к реке; у причала на волнах покачивались прогулочные лодки, а неподалеку от берега в воде неподвижно застыла цапля. Маргарита вздохнула.

— Вы никаких болей не чувствуете? — с тревогой осведомилась я.

— Нет, нет! Но я чувствую, как шевелится ребенок.

— Сейчас для вас важнее всего сохранять полное спокойствие.

Она нервно хохотнула.

— Мы потеряли Гасконь, французы теперь наверняка попытаются штурмовать Кале, наш король погружен в сон, и его никак не могут разбудить, а вы…

Голос у нее сорвался. Ни она, ни я ни разу и словом не упомянули о том, как герцог Сомерсет, ее любовник, обнимал ее, как он целовал ее, как осушал губами ее слезы, обещая беречь ее и спасти от любых невзгод и опасностей.

— А вы говорите, что я должна сохранять спокойствие!

— Да, говорю, — решительно подтвердила я. — Ведь все это ничто по сравнению с возможностью потерять ребенка. Вы должны хорошо кушать и спать, Маргарет. Это ваша обязанность по отношению к будущему сыну. Ваш долг. Вы, возможно, носите под сердцем будущего английского принца, и когда все это закончится, когда все позабудут о нынешних бедах, страна будет вам благодарна за то, что вы сохранили для нее наследника престола.

Она немного помолчала, потом кивнула.

— Да. Вы правы, Жакетта. Хорошо, я сейчас сяду. И буду спокойна. Можете принести мне немного хлеба и мяса, а также капельку эля. Я буду спокойна. И разыщите герцога.

— Вы не можете встречаться с ним наедине, — тут же возразила я.

— Не могу. Мне это прекрасно известно. Но я должна его увидеть. Пока король не проснулся, мы с ним вместе должны все обсудить. Он мой единственный советник и помощник.

Я отыскала герцога в его покоях. Он тупо смотрел в окно и резко обернулся, когда его люди, постучавшись, распахнули дверь и впустили меня. Я сразу отметила, как бледно его лицо, сколько страха таится в его глазах.

— Жакетта! — радостно воскликнул он и тут же поправился: — Ваша милость…

Выждав, когда за мною закроют дверь, я коротко доложила:

— Королева просила вас немедленно к ней явиться.

Он тут же взял плащ и шляпу.

— Как она?

— В тревоге.

Он предложил мне опереться о его руку, но я совершенно по-детски сделала вид, что не заметила этого, и направилась впереди него к дверям. Он последовал за мной. Мы прошли по залитой солнцем галерее; за окнами над заливными лугами низко проносились ласточки; на ветвях деревьев в саду пели птицы.

Бофор, широко шагая, нагнал меня и коротко бросил:

— Вы считаете, что во всем виноват я?

— Я ничего не считаю.

— Нет, вы так считаете. Но уверяю вас, Жакетта, моим первым движением было…

— Я ничего не знаю. А раз я ничего не знаю, меня нельзя даже подвергнуть допросу. И исповедаться мне также не в чем. — Этой тирадой я сразу заткнула ему рот. — Единственное, чего я хочу, это видеть, что наша королева спокойна и исполнена сил, дабы выносить ребенка и родить его в срок. Единственное, о чем я молю Бога, чтобы его милость, наш король, проснулся с исцеленной душой, и мы могли бы сообщить ему печальные новости об утрате Гаскони. И я надеюсь, разумеется, и неустанно молю об этом Господа, чтобы там, в Кале, мой муж был в безопасности. Иных мыслей, ваша милость, я просто не допускаю!

Герцог кивнул, и дальше мы шли молча.

В спальне королевы находились три фрейлины, они сидели у окна и делали вид, что шьют, хотя ушки у них явно были на макушке. Дамы, шурша юбками, склонились в реверансе, когда появились мы с герцогом; я приказала им снова сесть, а затем кивнула музыкантам, чтоб начинали играть. Музыка не давала фрейлинам подслушивать, о чем шепчутся королева и герцог. Маргарита велела ему сесть возле ее постели и поманила меня, явно приглашая присутствовать при их разговоре.

— Его милость герцог полагает, что, если король так и не проснется в течение нескольких дней, нам нельзя будет больше здесь оставаться, — обратилась ко мне Маргарита.

Я недоуменно посмотрела на Бофора, и тот пояснил:

— Люди непременно начнут задавать вопросы, а потом возникнут и сплетни. Надо просто сказать, что король сильно устал и должен хорошенько отдохнуть. А в Лондон он может отправиться и в портшезе.

— Да, и с задернутыми занавесками, — согласилась я. — Но что дальше?

— В Вестминстере королева удалится в родильные покои — так планировалось еще несколько месяцев назад. И все это время король может спокойно оставаться у себя в спальне.

— Но люди все равно начнут болтать.

— Мы можем сказать, что король молится о здравии своей жены. Или что он соблюдает монашеский обет.

Я кивнула. Это были вполне возможные объяснения. Так было бы нетрудно утаить болезнь короля от всех, кроме самого узкого круга придворных.

— Но что насчет встречи с лордами? Как быть с королевским советом? — спросила я.

— Это я уладить сумею, — заверил герцог. — Я буду принимать решения от имени короля.

Остро на него взглянув, я сразу же опустила глаза, чтобы он не успел заметить, как я потрясена его наглостью. Значит, он намерен стать почти королем Англии, пока королева будет рожать, а ее муж спать! Таким образом Эдмунд Бофор совершит давно задуманный шаг от констебля Англии до абсолютного властителя страны.

— Ричард, герцог Йоркский, пожалуй, станет возражать, — отозвалась я, старательно изучая пол у себя под ногами.

— Ну, с ним-то я справиться сумею, — безапелляционно заявил Бофор.

— А когда король проснется?

— Когда король проснется, все мы вернемся к нормальной жизни, — вмешалась королева; голос ее звучал напряженно, и она не отнимала руку от живота. — И тогда мы объясним ему, что нам, когда он так внезапно заболел, пришлось самим принимать решения, ведь посоветоваться с ним возможности не было.

— Он, скорее всего, будет в некотором замешательстве, когда проснется, — продолжал герцог. — Я спрашивал у врачей. Они думают, что ему, возможно, снятся тревожные сны, всякие фантазии. Проснувшись, он будет испытывать крайнее удивление и не сразу сможет отличить реальную действительность от своих видений. Врачи полагают, что лучше всего, если он проснется у себя в спальне, в Вестминстерском дворце, и поймет, что в стране за это время наведен полный порядок.

— Он, скорее всего, ничего помнить не будет, — вставила королева. — И нам придется обо всем снова ему докладывать — и об утрате Гаскони, и об остальном.

— Нужно непременно постараться, чтобы эти печальные вещи он в первый раз услышал именно от нас. Нужно преподнести их ему с особой тактичностью, — прибавил герцог.

Они походили на заговорщиков: головы низко склонены друг к другу, говорят почти шепотом. Я оглянулась, но никто, судя по всему, ничего особенного в их поведении не уловил. Значит, поняла я, только мне столь явственно бросается в глаза тошнотворная интимность их отношений.

Королева, спустив ноги с постели, встала и сразу же негромко застонала. Я заметила, как дернулась рука герцога, но он сдержал себя: он не должен был касаться ее, не должен был поддерживать ее, точно заботливый муж. Она улыбнулась ему.

— Ничего страшного. Со мной все в порядке.

Он вопросительно посмотрел на меня — и впрямь точно заботливый молодой муж на опытную сиделку.

— Возможно, вам бы лучше отдохнуть, ваша милость, — посоветовала я Маргарите. — Особенно если в ближайшее время мы собираемся переезжать в Лондон.

— Да, мы выезжаем послезавтра, — тут же подхватил герцог Сомерсет. — Я прикажу всем немедленно собираться.

Вестминстерский дворец, Лондон, осень 1453 года

Комнаты для королевских родов были подготовлены в полном соответствии с дворцовыми традициями. Гобелены сняты со стен, окна плотно закрыты ставнями и завешены плотными занавесями, чтобы преградить путь раздражающе яркому свету и сквознякам. В каминах жарко горел огонь: в родильных покоях постоянно должно было быть тепло, и каждый день пильщики приносили к запертым дверям охапки дров. Но войти в покои не мог ни один мужчина, даже эти юные парнишки.

Пол в комнатах был устлан свежим тростником и различными травами, помогающими при родах: пастушьей сумкой, мать-и-мачехой. Низкую родильную кровать застелили особыми простынями. Принесли также королевскую колыбель — фамильную, присланную из Анжу. Колыбель была чудесная, резная, с золотой инкрустацией. Ее тоже застелили особыми тончайшими простынками из льна, отороченными кружевом. Для младенца приготовили также пеленальный столик, свивальники, пеленки, чепчики — все было тщательнейшим образом вымыто, выстирано и выглажено. Там, где обычно была уборная королевы, поставили алтарь, и часть помещения отгородили ширмой, затянутой плотной тканью, за которой священник мог бы отслужить мессу, и королева, присутствуя при этом, сама бы оставалась невидимой даже для священника. Исповедаться Маргарите также предстояло из-за этой ширмы. Никто из мужчин, даже этот имеющий духовный сан человек, не имел права посещать ее в течение шести недель до родов и шести недель после родов.

На самом-то деле в большей части семей любящий супруг частенько нарушал эти правила и приходил к жене даже во время ее «заключения» в родильных покоях — но только после того, как младенец появлялся на свет, был обмыт, опутан свивальником и уложен в колыбель. Многие мужья не прикасались к женам, пока те не пройдут в церкви обряд очищения, считая, что они «нечисты» после родов и могут заразить мужа «женским грехом», хотя мужья вроде моего Ричарда считали подобные страхи предрассудками. Ричард, кстати, всегда в такие периоды бывал особенно нежен со мной и, стараясь как-то проявить свою любовь и признательность, баловал меня, тайком принося мне разные фрукты и сладости, которые, по словам старших женщин, роженице есть не полагалось; повитухи, бывало, даже выгоняли его из моей комнаты — им не нравилось, что он тревожит меня и будит ребенка, создавая для них лишние заботы.

Но нашу бедную маленькую королеву, конечно, не должен был навещать ни один мужчина. Ни одному мужчине не было позволено заходить в ее родильные покои, а ее супруг, единственный, кто мог бы нарушить этот запрет, по-прежнему спал в своей полутемной спальне, и его каждый день обмывали, точно младенца-переростка, и насильно кормили; и он по-прежнему оставался совершенно бесчувственным, как мертвый.

Мы, разумеется, старались не выпускать за пределы дворца эти правдивые, но поистине ужасные сведения о здоровье короля. Его личные лакеи были так напуганы его состоянием и необходимостью полностью обслуживать ту «развалину», в которую внезапно превратился этот совсем еще молодой мужчина, что Эдмунду Бофору было совсем нетрудно заставить их молчать; он отвел в сторонку каждого из них и велел поклясться, что все происходящее в королевских покоях будет сохранено в строжайшей тайне. Заодно Бофор пригрозил лакеям самым жутким наказанием, если кто-нибудь из них хоть пикнет за пределами дворцовых стен. То есть свита короля — его придворные, грумы, пажи, конюший, — знала только, что король сражен неким недугом, от которого он страшно ослаб, а потому пока не выходит из спальни и больше не ездит на прогулки верхом; они удивлялись, конечно, что это с ним такое приключилось, но не особенно тревожились. Ведь Генрих никогда не отличался азартом, и ему было совсем несвойственно, допустим, с утра собрать охотников и отправиться в лес на охоту. Тихая жизнь, царившая в королевских конюшнях, продолжала оставаться тихой; и лишь те, кто видел в спальне совершенно безжизненное тело короля, понимали, до чего тяжко на самом деле он болен.

На руку нам в нашем желании сохранить все в тайне было и то, что большая часть знати и дворян на лето покинули Лондон и только теперь постепенно возвращались в столицу. Герцог Сомерсет и не думал созывать парламент, так что представителям поместного джентри не было причины ехать в Лондон; все насущные вопросы по управлению королевством решала горстка людей из королевского совета — именем короля, но за подписью герцога. На совете Бофор уверял, что король по-прежнему нездоров, слишком быстро устает и никак не может явиться на заседание, а потому именно он, герцог Сомерсет, будучи родственником и доверенным лицом короля, а также временным держателем королевской печати, будет с помощью этой печати скреплять любое постановление совета. Почти никто не подозревал, в каком действительно состоянии находится король. Большинство его советников полагали, что Генрих проводит время в часовне, молясь за здоровье королевы и изучая в тиши труды по богословию, а свою печать и свое право руководить советом просто временно передал Эдмунду Бофору, который и так всегда всем этим распоряжался.

Однако вскоре по дворцу поползли слухи. Это, собственно, было неизбежно. Повара давно заметили, что в покои короля больше не посылают жаркого, одни лишь супы, и в ответ на их недоумение какой-то дурак-лакей брякнул, что король больше не может разжевывать пищу, а потом еще, прижав пальцы к губам, прибавил: «Спаси его, Господи!» Кроме того, королевские покои постоянно посещали самые разнообразные лекари, и многие обратили внимание на то, что это не обычные врачи, а все чаще травники и знахари всех сортов. Они являлись во дворец по личной просьбе герцога Сомерсета и сами тоже помалкивали, но ведь их сопровождали слуги и всевозможные помощники, по их просьбе приносившие им различные травы и лекарства. Нашествие знахарей продолжалось примерно неделю, затем герцог пригласил меня в свои покои и попросил сообщить королеве, что по его совету короля перевозят в Виндзор, где за ним будет значительно проще ухаживать. Кроме того, так будет легче сдержать неприятные сплетни, не позволяя им просачиваться за пределы королевской опочивальни.

— Маргарите это не понравится, — честно заявила я. — Да и кому может понравиться, когда твоего мужа держат в одном месте, а тебя, точно в заключении, в другом. Ей ведь еще довольно долго придется пробыть в родильных покоях.

— Но если король останется здесь, то слухи неизбежно расползутся по всему Лондону, — возразил Сомерсет. — Мы не сможем сохранить его болезнь в тайне. Я думаю, Маргарите более всего на свете хотелось бы избежать именно огласки.

Пожав плечами, я поклонилась и направилась к выходу.

— А что вы думаете по поводу его болезни? — спросил он, когда моя рука уже лежала на ручке двери. — Вы ведь весьма одаренная женщина. Что будет с нашим королем? И что будет с королевой, если он так и не поправится?

Я промолчала. Я тертый калач и слишком давно при дворе, чтобы меня можно было подвести к рассуждениям о будущем короля, да еще и поделиться своим мнением с человеком, который сам норовит занять трон.

— Должны же у вас быть какие-то соображения на сей счет? — с легким раздражением допытывался Эдмунд Бофор.

— Соображения-то у меня, может, и есть, но нет слов, — ответила я и вышла из комнаты.

В ту ночь мне снился сказочный Король-рыболов, слишком хрупкий и слишком слабый, чтобы заниматься чем-то еще, кроме рыбной ловли, тогда как его молодой королеве приходилось в одиночку править страной, страстно мечтая об истинно мужской поддержке.

Королева находила пребывание в родильных покоях чрезвычайно утомительным, и все это усугубляли ежедневные сообщения из Виндзорского замка, куда все-таки перевезли короля. Доктора мучили его, пробуя то одно средство, то другое. В отчетах, которые они присылали нам, говорилось, что Генриха то «осушают от холодных жидкостей», то нагревают ему жизненно важные части тела, и я догадывалась, что под этим подразумеваются кровопускания и прижигания, которые ему делают, пока он лежит, безмолвный, точно распятый Христос, и ждет возможности снова воскреснуть. Теперь я спала в покоях королевы на узенькой раскладной кроватке; порой ночью я вставала, подходила к окну, занавешенному плотным гобеленом, отворачивала уголок и смотрела на луну, большую теплую луну урожая, которая висела так низко над землей, что мне была видна на ее лице каждая морщинка и оспинка. И я взывала к луне: «Неужели это все-таки я заколдовала короля? Неужели это я невольно пожелала ему зла, когда с испугу запретила ему смотреть и видеть? Неужели это я стала причиной того, что он словно оглох и ослеп? Может ли быть такое? Могу ли я обладать подобным могуществом? И если могу, то нельзя ли мне взять свои слова назад и восстановить его здоровье?»

Я чувствовала себя очень одинокой, но обуревавшими меня тревогами и переживаниями я, разумеется, никак не могла поделиться с королевой — у нее хватало и своей вины, и своих страхов. И Ричарду я не осмеливалась написать о происходящем; подобных мыслей не должно было быть даже у меня в голове, и уж тем более я не имела права выплескивать их на бумагу. Я страшно устала и измучилась от постоянного пребывания в полутемных родильных покоях; мне казалось, что я угодила в ловушку. Роды у королевы все никак не начинались, и это уже всех беспокоило. Осень 1453 года должна была стать самой счастливой в ее жизни: наконец-то у нее должен был родиться желанный ребенок; но вместо радости мы испытывали только страх — и за ее мужа, короля, и за ее будущего ребенка. А кое-кто из придворных дам уже пустил слушок, что и ребенок у королевской четы тоже родится спящим.

Наслушавшись подобных сплетен, я спускалась к реке и долго сидела на пирсе, глядя на закатное солнце и медленно текущие воды, державшие путь к морю, и про себя обращаясь к своей прародительнице Мелюзине: «Если я когда-либо сказала хоть слово, связанное с моим желанием, чтобы король не видел того, что творится у него под носом, то теперь я беру это слово назад; я отказываюсь от всех своих прежних мыслей и всем сердцем желаю одного — чтобы королева родила здорового ребенка и чтобы этот ребенок жил долго и счастливо». Затем я медленно брела во дворец, не зная, услышала ли река — или сама Мелюзина? — мои мольбы и может ли помочь мне. Я не была уверена также, что и далекая луна способна понять, какой одинокой может ощущать себя обыкновенная смертная женщина, когда ее муж так далеко от нее и подвергается столь страшной опасности.

И вот однажды вечером я вернулась во дворец и услышала приглушенное гудение голосов, увидела, что повсюду царит необычная суета, а одна из служанок шепнула мне на бегу: «У нее воды отошли!» — и полетела дальше с ворохом чистых простыней.

Я поспешила в спальню королевы. Повитухи были уже там. Няньки готовили колыбель, застилая ее чистыми простынками и мягчайшими одеяльцами, а старшая горничная грела особый, «родильный» эль. Сама королева стояла в изножии своей роскошной постели, согнувшись и держась руками за столбик балдахина; ее бледное лицо было покрыто потом, нижняя губа крепко закушена. Я направилась прямиком к ней и произнесла:

— Боль пройдет. Время от времени она, правда, будет возвращаться, а потом снова утихать. Вам нужно набраться мужества, Маргарет.

— Я не боюсь! — гневно вскричала она. — Никто никогда не посмел бы заявить, что я чего-то боюсь!

Она явно была раздражена, как и многие роженицы. Влажной салфеткой, смоченной в лавандовой воде, я ласково и нежно обтерла ей лицо, и она с облегчением вздохнула. Боль на какое-то время отступила, но вскоре схватки начались снова, и Маргарита опять вцепилась в столбик кровати. Потом схватки надолго прошли, и я с тревогой посмотрела на повитуху.

— Еще не время, — разумно заметила она. — Пусть она немного передохнет, а мы пока присядем да выпьем кувшинчик эля.

Но положенное время все не наступало, перерывы между схватками затягивались, и в итоге мучения продолжались всю ночь. Зато на следующий день — это как раз был день святого Эдуарда — королева родила мальчика. Наконец-то у Ланкастеров появился драгоценный наследник! Теперь безопасность и законное наследование английского трона были обеспечены.

Я отправилась в приемную, где ждали новостей английские лорды и среди них, конечно, Эдмунд Бофор. Однако на этот раз он не красовался впереди всех, как обычно, а держался подальше от двери в родильные покои и старательно делал вид, что ничем не отличается от всех прочих, собравшихся в этой комнате мужчин. В кои-то веки он не выставлял себя горделиво напоказ, и это вынудило меня колебаться: я не знала, надо ли мне подойти прямо к нему и именно ему в первую очередь сообщить о столь радостном событии. Бофор был констеблем Англии, его более всех прочих лордов король осыпал своими милостями, он командовал королевским советом, ему, по сути дела, подчинялись даже члены парламента. Он был безусловным фаворитом королевской четы, и все привыкли во всем уступать ему дорогу. В обычной ситуации я бы, разумеется, в первую очередь обратилась именно к нему.

Впрочем, самым первым, кому следовало бы доложить эту великую новость, должен был быть отец ребенка, наш король. Но он, увы, был сейчас далеко, очень далеко от реального мира. И подобные обстоятельства никаким протоколом не учитывались. Не зная, как мне поступить, я еще мгновение помедлила, а затем, когда мужчины в выжидательном молчании уставились на меня, решила просто объявить во всеуслышание:

— Милорды, я несу вам большую радость! Королева родила красивого мальчика и назвала его Эдуардом. Боже, храни короля!

Несколько дней спустя, когда ребенок уже благополучно посапывал в своей колыбельке, а королева отдыхала после родов, я возвращалась в ее покои после прогулки по садам, и меня вдруг охватили неуверенность и тревога. У дверей родильных покоев я увидела какого-то незнакомого юношу, которого сопровождали стражники с белыми розами Йорков на плащах, и я сразу почуяла, что пахнет бедой.

Отворив дверь, я вошла и обнаружила, что королева расположилась в кресле у окна, а перед нею стоит жена Ричарда Йоркского. Маргарита не предложила герцогине даже сесть, и яркий румянец на щеках Сесилии Невилл тут же дал мне понять, как она возмущена подобным унижением. При моем появлении она обернулась и произнесла:

— Не сомневаюсь, что и ее милость вдовствующая герцогиня подтвердит то, о чем я вам только что говорила.

Я одарила ее мимолетным реверансом, вежливо поздоровалась и встала рядом с королевой, положив руку на спинку ее кресла, чтобы у герцогини Сесилии не осталось ни малейших сомнений в том, на чьей я стороне, зачем бы она сюда ни явилась и какое бы подтверждение ни рассчитывала от меня получить.

— Ее милость просит меня, чтобы я потребовала от королевского совета непременно приглашать ее мужа на все заседания, — устало пояснила Маргарита.

Сесилия кивнула и не преминула добавить:

— Как это и должно делать в соответствии с законом. Члены его семьи всегда входили в королевский совет. И король обещал ему это.

Я молча ждала продолжения.

— Только что я объяснила ее милости, что в связи с пребыванием в родильных покоях я не могу принимать никакого участия в делах управления государством, — промолвила королева.

— Вам, ваша милость, и у себя никого бы не следовало принимать; вы еще не оправились после родов, — заметила я.

— Прошу простить меня за то, что я осмелилась сюда явиться, но как иначе могло быть учтено положение моего мужа? — заявила герцогиня Йоркская, явно не испытывая ни малейших угрызений совести. — Король никого не желает видеть, к нему даже членов совета не допускают, а герцог Сомерсет моему мужу отнюдь не друг. — Она снова повернулась к королеве: — Вы сослужите Англии дурную службу, ваша милость, если не позволите моему мужу должным образом трудиться на благо страны. Герцог Йоркский — знатнейший аристократ, и его верность королю не подлежит сомнениям. К тому же он ближайший родственник короля и его наследник. Почему же его не приглашают на заседания королевского совета? Как можно вести государственные дела, не учитывая его мнение? Когда королю нужны деньги или оружие, он моментально призывает моего мужа к себе. Разве моему супругу не следовало бы присутствовать во дворце и во время принятия важных решений?

Королева пожала плечами.

— Хорошо, я пошлю герцогу Сомерсету записку, — предложила она. — Но насколько я понимаю, никаких важных решений совет в последнее время не принимал. Король пребывает в затворничестве и целыми днями молится, а я все еще нахожусь «в заключении». По-моему, герцог Сомерсет улаживает лишь самые насущные проблемы — по мере своих сил и возможностей, разумеется, — и ему помогают всего несколько человек.

— Мой муж непременно должен быть в их числе! — настаивала герцогиня.

Я шагнула вперед и едва заметным жестом намекнула, что ей пора.

— Ваша милость, — обратилась я к Сесилии Невилл, упорно тесня ее к дверям, — королева весьма благодарна вам за то, что вы прояснили ей ситуацию. Она непременно выполнит свое обещание и напишет герцогу Сомерсету, а стало быть, ваш супруг вскоре получит приглашение на королевский совет.

— Но он обязательно должен быть там, когда королю представят ребенка.

Эта фраза заставила меня вздрогнуть; мы с Маргаритой обменялись полными ужаса взглядами, но я тут же взяла себя в руки и сказала, поскольку королева продолжала молчать:

— Простите, ваша милость, но вам ведь наверняка известно, что меня воспитывали не при английском дворе, так что я впервые присутствую при рождении английского принца.

Я улыбнулась, однако герцогиня Сесилия — считавшая себя, разумеется, истинной англичанкой, — проигнорировала мою улыбку.

— Прошу вас, — продолжала между тем я, — объясните мне, как происходит подобное торжество? Как мальчика будут представлять королю?

— Прежде всего его следует представить королевскому совету, — ответила герцогиня, явно удовлетворенная и даже польщенная моим смиренным тоном. По-моему, она поняла, что никакого подвоха мы с Маргаритой заранее не планировали. — А затем уже, чтобы признать младенца наследником трона и принцем королевской крови, королевский совет должен представить его самому королю, и король должен официально объявить его своим сыном и наследником. Без этого, то есть если он не будет признан своим отцом, он наследником английского трона являться не может. И не сможет принять свои титулы. Но ведь в этом отношении никаких сложностей не возникнет, не так ли?

Маргарита по-прежнему молчала; она откинулась на спинку кресла с таким видом, словно у нее совершенно не осталось сил.

— Не так ли? — повторила герцогиня.

— Ну, разумеется! — моментально нашлась я. — Я уверена, что герцог Сомерсет уже совершил все необходимые приготовления.

— И вы, конечно же, позаботитесь о том, чтобы мой муж, герцог Йоркский, был в числе приглашенных? — с несколько заносчивым видом потребовала Сесилия Невилл. — В полном соответствии с его законными правами, кстати.

— О да, я непременно собственноручно передам герцогу Сомерсету записку королевы, — заверила я ее.

— И, разумеется, все мы также были бы чрезвычайно рады присутствовать на крещении, — прибавила герцогиня.

— О, конечно!

Я уж думала, что у нее хватит наглости поинтересоваться, нельзя ли ей быть крестной матерью, но она удовольствовалась прощальным реверансом, величественно развернулась и позволила мне ее проводить. За дверь мы вышли вместе. Там в приемной по-прежнему находился тот красивый мальчик, которого я заметила раньше; при виде нас он резво вскочил на ноги и низко мне поклонился. Оказалось, что это старший сын герцогини, Эдуард. Это был на редкость милый ребенок, с золотисто-каштановыми волосами, темно-серыми глазами и веселой улыбкой; он был высокий, самое малое мне по плечо, хотя, как потом выяснилось, ему было всего одиннадцать.

— Ах, вы и сына с собой прихватили! — воскликнула я. — Я видела его, когда входила к королеве, но не узнала.

— Да, это мой Эдуард, — сообщила Сесилия, и голос ее потеплел от гордости. — Эдуард, ты ведь, кажется, знаком с леди Риверс, вдовствующей герцогиней Бедфорд?

Когда я протянула мальчику руку, он с изящным поклоном ее поцеловал.

— Ох, немало он разобьет женских сердец, — с улыбкой обронила я. — Он ведь одних лет с моим сыном Энтони, верно?

— На один месяц старше, — уточнила герцогиня. — А ваш Энтони сейчас в Графтоне?

— Нет, в Гроуби, вместе с сестрой, — ответила я. — Учится должным образом вести себя. По-моему, ваш мальчик выше ростом, чем мой.

— Растут вверх, как сорная трава, — посетовала она, отбросив всю свою спесь. — А до чего быстро они вырастают из башмаков! А сколько сапог снашивают! У меня ведь еще два мальчика и маленький Ричард в колыбели.

— И у меня теперь только четыре сына, — грустно произнесла я. — Первенца своего, Льюиса, я потеряла.

Она тут же перекрестилась со словами:

— Храни их всех Господь. Я помолюсь Пресвятой Богородице, чтобы Она утешила вас.

Эта беседа о детях как-то объединила нас, и герцогиня, шагнув ближе ко мне, кивком указала на двери королевских покоев.

— Все прошло хорошо? Она хорошо себя чувствует?

— Очень хорошо, — кивнула я. — Роды, правда, продолжались всю ночь, но держалась она мужественно, и ребенок родился замечательный.

— Здоровый и сильный?

— Сосет отлично и кричит во все горло, — сказала я. — Чудесный мальчик.

— А король? Он здоров? Почему же он не здесь? Я была уверена, что он непременно придет посмотреть на первенца.

Я беззлобно улыбнулась.

— Он по мере сил служит Господу и своему народу. Он сутками простаивал на коленях ради благополучного появления на свет его сына и наследника английского трона и переутомился.

— О да, — отозвалась она. — Но я слышала, что он заболел еще во дворце Кларендон, и его привезли домой в портшезе, это так?

— Он просто очень устал, — возразила я. — Он почти все лето ездил по стране, преследуя и наказывая мятежников. Как в этом году, так и в прошлом. Он прилагал все силы, чтобы в нашей стране восторжествовали справедливость и правосудие. Мы ведь даже в ваших владениях побывали.

Сесилия резко вздернула голову, услышав в моих словах упрек.

— Если король предпочитает кого-то из фаворитов своим ближайшим родственникам и наилучшим советчикам, всегда следует ждать беды! — горячо заявила она.

Я подняла руку, прерывая ее.

— Простите, но я вовсе не имела в виду, что ваши вассалы как-то исключительно мятежны или же Невиллы, родичи вашего отца, представляют собой на севере Англии сколько-нибудь беспокойное соседство для нашего короля. Я говорю о том, что король очень много трудился, желая убедиться, что его законы правят в Англии повсеместно. Когда герцог Йоркский, ваш супруг, прибудет на очередное заседание совета, то он, не сомневаюсь, сумеет заверить пэров, что в его владениях нет даже намека на какой бы то ни было мятеж и его родственники, ваша семья, герцогиня, способны жить в мире с северным семейством Перси.[57]

Сесилия поджала губы, явно готовясь дать мне сердитый отпор, однако заметила сдержанно:

— Разумеется, все мы хотим лишь служить королю и стараемся всемерно его поддерживать. Нельзя допустить дележа нашего Севера.

Тогда я улыбнулась ее сыну и спросила у него:

— Ну а ты, Эдуард, чем займешься, когда вырастешь? Хочешь стать великим полководцем, как твой отец? Или тебя больше привлекает служение церкви?

Он поклонился и, застенчиво потупившись, произнес:

— Когда-нибудь я стану главой Дома Йорков. И мой долг — всегда быть готовым служить моему Дому и стране в том качестве, в каком меня призовут, когда придет мое время.

Крещение новорожденного принца отмечали пышно. Королева заказала ему во Франции золоченую крестильную рубашечку, которая стоила дороже, чем платье крестной матери младенца, герцогини Анны Бекингемской. Крестными отцами стали архиепископ Кентерберийский и Эдмунд Бофор, герцог Сомерсет.

— Разумно ли это? — тихо обратилась я к ней, когда она называла своему духовнику имена выбранных ею крестных.

Мы с ней стояли на коленях перед маленьким алтарем в ее родильных покоях, а священник находился за ширмой. Никто не смог бы услышать моего тихого, но настойчивого голоса.

Она даже головы в мою сторону не повернула и, по-прежнему оставаясь в молитвенной позе, прошептала:

— Никто другой мне не нужен. А герцог будет о нем заботиться и заступаться за него, как если бы это был его собственный сын.

Я только головой покачала; я видела, что она уже успела натворить, окружив своего мальчика избранными придворными: теми людьми, которым она доверяет, — то есть либо назначенными Сомерсетом, либо его родственниками. И если король никогда уже не очнется, она, наверное, приставит к своему сыну целую маленькую армию, чтобы его защитить.

Герцогиня Анна Бекингемская понесла драгоценное дитя к купели Вестминстерского аббатства, и я заметила, как гневно поглядывает на меня Сесилия Невилл из толпы знатных дам, словно именно я ответственна за очередной щелчок по носу ее мужу, герцогу Ричарду Йорку, которому, собственно, и следовало бы быть крестным отцом младенца. Никто не комментировал отсутствие короля, ведь крещение — дело крестных, да и королева все еще пребывала в родильных покоях. Но, как известно, шило в мешке не утаишь. Не мог же король болеть вечно? Должно же было ему когда-нибудь полегчать?

На пиру после крещения Эдмунд Бофор отвел меня в сторонку и попросил:

— Передайте королеве, что я непременно вскоре соберу большой совет, приглашу туда и герцога Йоркского, а потом отвезу маленького принца в Виндзор показать королю.

— Но, ваша милость, что, если Генрих не проснется, когда ему предъявят дитя? — засомневалась я.

— В таком случае я буду настаивать, чтобы совет признал ребенка вне зависимости от того, узнал его король или нет.

— А нельзя ли заставить их сделать это, не показывая им короля? — предложила я. — Всем известно, что он болен, однако, если члены совета увидят его только что не бездыханным…

Бофор поморщился.

— Нет, это, к сожалению, невозможно. Я пытался, так и скажите королеве, но совет настаивает на том, чтобы ребенка представили королю в присутствии всех. Ни одна отговорка тут не пройдет; члены совета любое наше объяснение найдут слишком странным и заподозрят, что король умер, а мы это скрываем. Нам и так Господь даровал куда больше времени, чем можно было надеяться. Однако логическая развязка близка. Совету необходимо видеть короля, а ребенка показать королю. И мы никак не можем этого избежать. — Он помолчал, явно колеблясь. — Есть и еще одна вещь, о которой мне лучше сразу предупредить вас, а уж вы в свою очередь предупредите королеву: поползли слухи, что ребенок вовсе не сын короля.

Я замерла, почуяв опасность.

— Вот как?

Он кивнул.

— Разумеется, я изо всех сил стараюсь приглушить эти сплетни. Ведь подобная болтовня — это чистой воды предательство! И я, конечно, позабочусь о том, чтобы каждый, кто смеет распускать эти гнусные слухи, закончил свою жизнь на виселице. Но поскольку король скрыт даже от глаз придворных, разговоры все равно будут продолжаться; на чужой роток, как известно, не накинешь платок.

— А кого называют отцом ребенка?

Герцог посмотрел на меня, взгляд его темных глаз был абсолютно честен.

— Понятия не имею, — ответил он, хотя уж кому это было знать, как не ему. — Вряд ли это вообще имеет какое-то значение.

Хотя значение это имело огромное!

— Так или иначе, никаких свидетельств тому не имеется, — добавил он.

Это, по крайней мере, было правдой. Слава Богу, никаких свидетельств нарушения королевой супружеской верности действительно не было.

— К сожалению, — продолжал Бофор, — герцог Йоркский все время требует показать младенца королю и королевскому совету. Так что королю придется хотя бы подержать сына на руках.

И вот двенадцать лордов, членов совета, явились во дворец, чтобы отвезти ребенка вверх по реке и представить его отцу. Возглавлял их Сомерсет, а мне предстояло сопровождать принца — вместе со всеми его няньками и мамками. Герцогиня Анна Бекингемская, крестная мальчика, также собиралась поехать. День был холодный, осенний; барк был тщательно укрыт плотными занавесями, а младенец крепко спеленут и завернут в меха. Нянька держала его на руках, сидя на корме, прочие прислужницы устроились возле нее, там же находилась и кормилица. Следом за нами плыли еще два барка: на одном герцог Сомерсет со своей свитой, на втором герцог Йорк и его сторонники. Прямо-таки флотилия необъявленных врагов! Я стояла на корме и смотрела на воду, прислушиваясь к ее успокоительному шелесту и наблюдая за мощными рывками весел.

Мы заранее сообщили, что лорды намерены посетить короля, и я была потрясена видом Виндзора, когда мы высадились у его ступеней и прошли через притихший замок до верхних дверей, у которых стояла стража. Обычно, если король со своим двором отправлялись из одного замка в другой, слуги использовали эту возможность, чтобы после их отъезда все хорошенько омыть и отчистить, а затем закрыть королевские покои до следующего визита. Но поскольку короля отослали в Виндзор, а весь двор остался в Вестминстере, слуги даже не открывали большую часть помещений и спальных комнат; пустовали и те огромные кухни, где обычно готовили еду для сотен человек; в приемных и пустых конюшнях царило гулкое эхо. А те немногие, кто на этот раз сопровождал короля, разместились прямо в его личных покоях; остальной замок был пуст и казался совершенно заброшенным. Прекрасный парадный зал, обычно являвшийся сердцем дворцовой жизни, имел весьма небрежный, какой-то обшарпанный вид; даже камин не был вычищен, и неровно мерцавший в нем огонь свидетельствовал о том, что разожгли его совсем недавно. В замке было холодно и полутемно. Голые стены не украшали гобелены, да и многие окна по-прежнему были закрыты ставнями. На полу шуршал пересохший старый тростник; в подсвечниках торчали жалкие огрызки свечей. Я пальцем поманила к себе тамошнего дворецкого.

— Почему огонь в каминах не разожгли заранее? Где королевские гобелены? Эти помещения выглядят просто позорно!

Он склонил голову.

— Простите меня, ваша милость, но здесь у меня в распоряжении всего несколько слуг. Остальные находятся в Вестминстере, обслуживают королеву и герцога Сомерсета. И потом, все равно ведь король никогда в эти комнаты не заходит. Если вам угодно, я велю затопить камины в комнатах врачей и их слуг. Ведь кроме врачей здесь никто не бывает; нам приказано не допускать сюда никого, если только он не прислан самим герцогом.

— Мне угодно, чтобы вы затопили все камины и повсюду зажгли свечи! Пусть залы королевского замка выглядят, как и подобает: светлыми, чистыми и приветливыми, — заявила я. — А если у вас недостаточно слуг для содержания этих помещений в чистоте, вам следовало доложить об этом. Его милость короля, безусловно, надо обслуживать гораздо лучше, чем это делается сейчас. Он все-таки король Англии! И вы обязаны относиться к этому с должным уважением.

Дворецкий поклонился, выслушав мои упреки, но вряд ли он был со мною согласен. Если король ничего не видит, какой смысл развешивать на стенах ковры? Если во дворце никого не бывает, зачем подметать парадный зал и приемные? Если в замке никто не гостит, зачем разжигать огонь в каминах? Я заметила, что герцог Сомерсет, стоя у двойных дверей, ведущих в личные покои короля, поманил меня к себе. Стражи там не было, только один дежурный.

— Объявлять о нашем прибытии нет необходимости, — быстро сказал мне герцог.

Одинокий стражник распахнул перед нами двери, и мы тихо вошли.

Покои короля тоже претерпели существенные изменения. Раньше это была красивая комната с окнами в эркерах; два окна выходили на заливные луга и на реку, а два окна напротив смотрели на город, откуда всегда доносился людской гомон, звуки шагов, топот копыт по булыжной мостовой, а порой и музыка. В приемной короля всегда было полно придворных и королевских советников. На стенах висели красивые гобелены, на столах стояли золотые и серебряные вещицы, расписные шкатулки и разнообразные диковинки. Теперь же приемная была совершенно пуста и пугала своей непристойной наготой; там остался только огромный стол, заваленный и заставленный всевозможными медицинскими снадобьями, сосудами и приспособлениями; я разглядела плошки для растирания и размешивания лекарств, ланцеты, огромный кувшин с извивающимися в нем пиявками, множество бинтов, склянки с бальзамами и мазями, коробку с сушеными травами, медицинский дневник, куда записывались ежедневные курсы весьма болезненных процедур, и еще несколько коробок со специями и металлическими стружками. Возле стола находилось тяжелое кресло с широкими ременными петлями на подлокотниках и на ножках, с помощью которых, видимо, короля заставляли сидеть неподвижно, вливая ему в глотку те или иные снадобья или кромсая ланцетом его исхудалые руки. Сиденья как такового у кресла не было; там была просто доска с дыркой, под которой стоял большой таз для сбора мочи и кала. В комнате было довольно чисто и тепло, в камине за решеткой горел огонь, и все же это помещение больше напоминало палату в Вифлеемской лечебнице,[58] а не королевские покои. Здесь все было оборудовано скорее для содержания сумасшедшего, за которым, впрочем, неплохо ухаживают, а не для жизни короля. Мы с герцогом переглянулись; он тоже явно был в шоке. Никто из вошедших сюда людей не поверил бы, что здесь английский король, удалившись от мира, всего лишь молится в полной тишине.

Три главных королевских врача, выглядевшие очень торжественно в своих темных одеяниях, стояли возле стола; они поклонились нам, но ничего не сказали.

— Где же наш король? — спросил герцог.

— Его одевают, — сообщил доктор Арундель, — и сейчас доставят сюда.

Герцог шагнул было в сторону спальни, затем спохватился и остановился; мне показалось, что он просто боится увидеть, что там внутри.

— Немедленно выведите его оттуда, — кратко приказал он.

Доктор подошел к двери в спальню, широко ее распахнул и велел:

— Внесите короля.

Внутри послышались такие звуки, точно там двигали мебель, и я невольно впилась ногтями в ладони, спрятав руки в рукава. Мне было страшно. Я с ужасом ждала, что же сейчас оттуда появится. Затем в дверях возник мускулистый мужчина, одетый в королевскую ливрею; он нес тяжеленое кресло, напоминавшее королевский трон и установленное на помост с поручнями, более всего похожий на носилки; вместе с ним этот помост нес еще один слуга. А в кресле, бессильно покачивая головой из стороны в сторону и закрыв глаза, сидел король — вернее то, что осталось от нашего короля.

Одет он был хорошо — красивая синяя туника, а поверх нее красный колет, — и его редкие темные волосы были тщательно расчесаны и подстрижены до плеч. Его даже побрили, хотя при этом слегка порезали: на горле у него краснело пятнышко крови. Поскольку голова Генриха безвольно качалась из стороны в сторону, возникало ощущение, что из спальни вывезли только что зарезанного человека, из ран которого все еще течет кровь, однако же убийцы его продолжают стоять рядом. Для того чтобы он сидел ровно, его закрепили ремнями — на талии и на груди. Но голова короля все равно клонилась набок, а когда кресло опустили на пол, голова его и вовсе упала на грудь, и он стал кивать ею, точно китайский болванчик. Доктор аккуратно поправил ему голову, пристроив ее относительно вертикально, но спящий даже не пошевелился. Глаза его были закрыты, дышал он тяжело, точно человек, погруженный в пьяный сон.

— Король-рыболов, — неслышно прошептала я.

Да, более всего он походил на того, кто опутан колдовскими чарами. Это была какая-то нездешняя, не свойственная нашему миру болезнь; скорее всего, насланное на Генриха проклятие. Казалось, он не живой человек, а восковое изображение покойного правителя, которое кладут на крышку гроба во время королевских похорон. И только поднимавшаяся и опускавшаяся в такт дыханию грудь да легкое похрапывание свидетельствовали о том, что наш король еще жив. Но был ли он жив на самом деле? Я вопросительно взглянула на герцога: тот смотрел на своего короля с выражением нескрываемого ужаса.

— Все гораздо хуже, чем я думал, — тихо произнес он. — Гораздо хуже.

Доктор, сделав шаг вперед, возразил:

— Но с другой стороны, его милость находится в добром здравии.

Я тупо на него уставилась. Подобное состояние никак нельзя было назвать «добрым здравием». Более всего король напоминал мертвеца.

— Неужели невозможно заставить его хотя бы пошевелиться?

Врач покачал головой, указал на стол и ответил:

— Мы перепробовали все и продолжаем свои попытки. В полдень, каждый раз после того, как его удается слегка покормить, мы примерно час пытаемся его разбудить, а затем то же самое делаем в течение часа каждый вечер. Но он, кажется, по-прежнему ничего не видит и не слышит. К тому же он не чувствует никакой боли. Каждый день мы умоляем его проснуться, мы посылаем за священником, и тот взывает к его чувству долга, требует, чтобы он вернулся к исполнению своих обязанностей, укоряет его, ведь он не оправдывает чаяний своих подданных; но все это, увы, тщетно.

— А ему не стало хуже?

— Нет. Не хуже, но и не лучше. — Врач помолчал, явно колеблясь, и все же добавил: — По-моему, его сон стал теперь даже крепче, чем прежде.

Он повернулся к другим врачам, как бы прося их подтвердить или опровергнуть его слова, и один из них, качая головой, возразил:

— Наши мнения на сей счет расходятся…

— Как вы считаете, он смог бы хоть что-то сказать, когда мы внесем сюда его сына? — поинтересовался герцог. — Он вообще хоть что-то говорит? Хотя бы во сне?

— Нет, он ничего не говорит, — отозвался доктор Фейсби, — но, по-моему, он видит сны. Порой можно заметить, как движутся под веками его глаза, как он вздрагивает и шевелится во сне. — Фейсби посмотрел на меня. — Однажды он даже плакал.

Я невольно прижала пальцы к губам: мне было больно думать, что король мог плакать во сне. Что же он оплакивал, что видел там, в ином мире, в мире грез? Он проспал уже почти четыре месяца — чересчур долго. Что может увидеть человек во сне, длящемся четыре месяца?

— А можете ли вы заставить его совершить хоть какие-то движения? Удержит ли он младенца, если мы положим мальчика ему на руки?

Герцога явно тревожило, какой шок испытают члены совета, когда король предстанет пред ними в таком ужасном состоянии.

— Нет. Он совершенно не управляет своими конечностями, — посетовал доктор Арундель. — Боюсь, он тут же уронит ребенка. Ему нельзя класть в руки вообще ничего сколько-нибудь ценного. Он совершенно недееспособен.

После его слов в комнате повисло прямо-таки гробовое молчание.

— И все-таки это сделать придется, — решительно заявил герцог, нарушая затянувшуюся паузу.

— А еще уберите куда-нибудь это ужасное кресло, — вмешалась я.

Двое носильщиков тут же вынесли из комнаты кресло с крепежными ремнями и сосудом для испражнений.

Бофор посмотрел на меня: оба мы прекрасно понимали, что лучше от этого не стало, но ни он, ни я больше ничего не могли придумать.

— Ладно, впустите их, Жакетта, — кивнул он.

И я вышла к ожидавшим приглашения лордам.

— Его милость король находится сейчас у себя в спальне, — сообщила я и отступила в сторону, пропуская их туда.

За ними последовали герцогиня Бекингемская и няньки с младенцем. Я, чувствуя себя полной дурочкой, вдруг страшно обрадовалась от того, что темно-голубые глаза малыша открыты, он моргает и бессмысленно смотрит в потолок. Было бы совсем ужасно, если бы и младенец сейчас спал мертвым сном, как его отец.

В королевской спальне лорды растерянно окружили короля, никто не проронил ни звука, и я заметила, как один из них перекрестился. Ричард, герцог Йоркский, выглядел очень мрачным. А один из лордов перед лицом столь ужасного зрелища даже прикрыл глаза рукой. Некоторые же просто плакали. Все были потрясены до глубины души. Герцогиня Анна Бекингемская, которую заранее предупредил о состоянии короля ее родственник Эдмунд Бофор, страшно побледнела, однако была вынуждена играть в этом гротескном представлении отведенную ей роль и делать вид, будто чуть ли не каждый день показывает младенца его полумертвому отцу. Она взяла ребенка у нянек и подошла к недвижимому королю, который лишь благодаря ременным петлям удерживался в своем кресле.

— Ваша милость, — тихо промолвила она, — это ваш сын.

Она сделала еще шаг вперед, но король так и не поднял рук, чтобы принять у нее ребенка. Герцогиня неловко приткнула младенца к его груди, однако король и тут не пошевелился. Анна вопросительно посмотрела на Сомерсета, и тот, приняв у нее ребенка, положил его королю на колени. Генрих по-прежнему не проявлял признаков жизни.

— Ваша милость, — громко произнес герцог, — это ваш сын. Поднимите руку в знак того, что признаете его.

Но рука осталась недвижима.

— Ваша милость! — еще громче сказал герцог. — Хотя бы кивните, если признаете вашего сына.

Король не реагировал.

— Хотя бы моргните! Всего лишь моргните в знак того, что понимаете: это ваш новорожденный сын!

Теперь уже казалось, будто все мы находимся под воздействием неких чар. Врачи замерли, уставившись на своего пациента и надеясь на чудо; герцогиня ждала, пребывая в каком-то оцепенении; ждал и герцог, одной рукой придерживая ребенка, лежавшего на королевских коленях, а второй сжимая королю плечо; я видела, что он жмет все сильнее и сильнее, буквально вдавливая пальцы в костлявое плечо Генриха и, вероятно, причиняя ему жестокую боль. Я молчала, застыв в полной неподвижности. И на мгновение мне показалось, что этот паралич, поразивший короля, перекинется и на всех нас, и все мы тоже уснем — заколдованный спящий двор вокруг своего спящего короля. Но тут ребенок негромко заплакал, и я, очнувшись, шагнула вперед, подхватила его и поспешно отошла, словно опасаясь, что и он заразится от отца той же болезнью.

— Это безнадежно! — воскликнул герцог Йоркский. — Он же ничего не видит и не слышит. Боже мой, Сомерсет! Как давно он пребывает в таком состоянии? Ведь он совершенно ни на что не способен. Вам следовало сообщить нам.

— Но он по-прежнему король! — резко ответил Эдмунд Бофор.

— Этого никто не отрицает. — Ричард Йорк явно начинал злиться. — Однако он не узнает даже собственного сына! В таком состоянии он, безусловно, не может управлять государством. Он, король Англии, сам подобен сейчас новорожденному младенцу. Нам давно уже следовало об этом знать.

Бофор оглянулся в поисках поддержки, но даже те лорды, что клялись в верности его Дому, те, что ненавидели и боялись герцога Йоркского, не могли отрицать очевидного. Король действительно не признал собственного сына; он явно был недееспособен; он ничего не видел и не слышал; он вообще находился где-то далеко-далеко — неведомо где.

— Хорошо, мы сейчас вернемся в Вестминстер, — объявил Бофор, — и будем ждать, когда его милость, король Англии, поправится. — Он бросил в сторону врачей яростный взгляд. — Надеюсь, наши добрые врачи все-таки сумеют его разбудить. Я очень на это надеюсь!

В ту ночь, уже у себя, в Вестминстерском дворце, я все думала, погружаясь в дремоту: что же это за сон, если его невозможно прервать? Скорее уж он подобен смерти, хотя, с другой стороны, как человеку в таком состоянии могут сниться сны, отчего он вдруг, не просыпаясь, обретает способность двигаться, шевелиться? И каково это — внезапно проснуться после столь долгого и глубокого сна и увидеть всех этих врачей, и эту жуткую, пустую комнату с креслом, к которому тебя привязывали ремнями, и эти хирургические приспособления, эти ножи и ланцеты, этих пиявок в кувшине? Увидеть, ужаснуться и снова соскользнуть в сон, не имея ни сил, ни возможности даже протестовать против подобных издевательств? Каково это — увидеть жуткий сон, но, пытаясь закричать, лишь открывать рот в безмолвном вопле и, чувствуя себя немым, снова уснуть? Когда сон все же сморил меня, мне опять снился сказочный Король-рыболов, который ничего не может поделать, даже когда его королевство охватывают хаос и тьма, который бросает молодую женщину на произвол судьбы, и она остается одна, без мужа. И этот Король-рыболов ранен в пах, а потому не может ни произвести на свет ребенка, ни удержать свои земли. Вот почему пуста колыбель в его доме и бесплодны поля в его стране. Я проснулась среди ночи — спасибо Господу, ведь те чары, что темным одеялом накрыли нашего спящего короля, меня ни в малой степени не коснулись. А потом я еще долго металась по подушкам, размышляя: а что, если это все же моя вина? Что, если это я приказала королю не видеть? Что, если это мои неосторожные слова сделали его слепым и глухим?

Но на рассвете я встала вполне бодрой и отдохнувшей, мысли мои были ясны, и я была готова действовать. Казалось, кто-то разбудил меня, тихонько окликнув по имени. Я достала шкатулку с драгоценностями, подаренную мне двоюродной бабушкой Жеанной, и вынула оттуда кошелечек с магическими амулетами. На этот раз я выбрала корону, которая символизировала для меня возвращение короля. К короне я привязала четыре тоненьких ленточки разных цветов: белую — как символ зимы, если король придет в себя зимой; зеленую — как символ весны, если нам предстоит ждать до весны; желтую — как символ лета, если он не очнется до сенокоса; и красную — на тот случай, если король вернется к нам только через год, когда на зеленых изгородях созреют ягоды. К этим четырем ленточкам я привязала четыре черные лески и спустилась на берег Темзы, в то место, где она была особенно полноводной и быстрой, поскольку вода там значительно поднималась в связи с морскими приливами.

Вокруг не было ни души. Я прошла к небольшому деревянному причалу, где лодочники-перевозчики обычно высаживают своих пассажиров, и примотала лески к одному из столбиков причала, а маленький амулет в виде короны с четырьмя разноцветными ленточками постаралась забросить как можно дальше от берега. Затем я снова вернулась во дворец, где королева Маргарита с нетерпением ожидала возможности покинуть наконец родильные покой, пройти обряд очищения и обрести свободу.

Амулет в виде короны я оставила в реке на целую неделю. Маргарита за это время успела «очиститься» в церкви, где отслужили чудесную мессу в присутствии всех герцогинь королевства, составлявших свиту королевы и тем самым оказывавших ей особые почести. Казалось, мужья этих герцогинь вовсе и не сошлись в жестокой схватке, пытаясь решить, каким образом маленький принц может быть признан королем и каким образом следует управлять страной, если сам король ничего не видит, не слышит и со своими обязанностями справляться не способен. Теперь, когда королева влилась в светскую жизнь, герцог Сомерсет снова стал навещать ее и как-то поведал следующее: граф Солсбери, зять герцога Ричарда Йоркского, прилюдно заявляет, что король вовсе не является отцом маленького принца, и очень многие, даже слишком многие, ему верят, а это уже весьма опасно. Королева, разумеется, тут же дала всем понять: любой, кто станет слушать подобные мерзкие сплетни, может более ко двору не являться, а уж ее ближайшие друзья даже общаться не должны ни с графом Солсбери, ни с его злобным сынком, графом Уориком. Она постоянно твердила мне, что герцог Ричард Йоркский, все его сородичи и даже его супруга герцогиня Сесилия — отныне ее смертельные враги, и мне запрещается и близко подходить к кому-либо из них. Однако же она так и не попыталась ни объяснить, ни опровергнуть того, что именно эти ее «враги» говорят, а вместе с ними и столько других людей, утверждающих, что король наш не имеет достаточной мужской силы для зачатия сына, а значит, этот мальчик — никакой и не принц вовсе.

Королева и Эдмунд Бофор надумали удвоить усилия, направленные на то, чтобы пробудить короля Генриха от сна. Они наняли новых врачей и экспертов, они изменили закон, запрещавший практиковать алхимию, они позволили ученым людям снова заниматься и теорией, и научными опытами, попросив их особо поразмыслить над причинами различных душевных недугов и возможностями их излечения. Алхимики вновь разожгли огонь в горнах и печах, вновь принялись посылать друг другу иноземные травы и специи, ведь теперь не только травничество, но даже занятия магией снова были законными, поскольку все надеялись, что в конце концов будет найдено средство, способное исцелить короля. Маргарита и Сомерсет разрешили врачам применять любые сильнодействующие средства и любые способы лечения, однако по-прежнему никто так и не мог понять, что же случилось с королем и как исцелить поразивший его неведомый недуг. Поскольку король с детства был известен как меланхолик, врачи попытались изменить тип его темперамента.[59] В глотку Генриха вливали обжигающе-острые и горячие напитки, супы, сдобренные всевозможными специями, желая таким образом «разогреть» его; несчастного короля укладывали спать под грудой толстых меховых одеял, прикладывали ему к ногам разогретые кирпичи, а по обе стороны от постели еще и ставили жаровни. Он, бедняга, не только обливался потом во сне, но и жалобно плакал, однако так ни разу и не проснулся. Врачи ланцетами рассекали ему руки и с помощью кровопускания пытались изгнать из его тела «водянистые соки», которые якобы и порождают меланхолию; они смазывали ему спину жгучей пастой из семян горчицы, и кожа у него на спине становилась красной и воспаленной; они проталкивали ему в горло различные пилюли; они так часто мучили его клизмами, что он испражнялся даже во сне и его, беднягу, часто рвало желчью.

Кроме того, врачи пытались заставить Генриха рассердиться, для чего больно били по ступням, кричали на него, всячески ему угрожали. Они, считая, что это врачебный долг, изводили его упреками в трусости, в том, что он никудышный мужчина, что он собственному отцу в подметки не годится. Они — да простит их Господь! — жестоко оскорбляли короля, выкрикивали ему в лицо такие вещи, что, если бы он услышал их, это разбило бы ему сердце. Только он ничего не слышал. Они хлестали его по щекам — от этих ударов на лице у него еще долго оставались красные пятна. Но он даже головы ни разу не приподнял, не попытался уйти от этих ударов; он лежал, совершенно безучастный ко всему, и врачи безнаказанно делали с ним все, что взбредало им в голову. Боюсь, это было уже не лечение, а настоящая пытка.

Я все еще оставалась в Вестминстере и с нетерпением ждала, когда закончится положенный срок и я все узнаю. Я была уверена, что в это долгожданное утро я снова проснусь на рассвете, бодрая, с ясной головой, ощущая, как прозрачны мои мысли и чиста каждая частичка тела, и отправляюсь к реке, к тому месту, где холодные воды омывают столбики причала с привязанными к ним четырьмя лесками. Я всем сердцем надеялась, что вытащу леску с прикрепленной к ней белой ленточкой и маленький амулет в виде золотой короны окажется на месте, и это будет означать, что король вернется к нам ближайшей зимой.

Вставало солнце, когда я подошла к причалу и взялась за лески. Я невольно залюбовалась солнцем, поднимавшимся над самым сердцем Англии и отбрасывавшим на воду слепящие блики. Это было предзимнее солнце, бело-золотистое, с каким-то серебристым отливом; оно ярко светило в холодном голубом небе, но над рекою еще клубился утренний туман, и вдруг в этом тумане я увидела нечто совершенно невероятное: не одно солнце, а три! Да, я отчетливо разглядела три солнца — одно в небе, а еще два почти над самой водой. Возможно, это были просто два отражения в пелене тумана и в воде, но мне показалось, что это все же были три самых настоящих солнца. Я же явственно видела их! Я поморгала, протерла глаза, однако три солнца продолжали ослепительно сиять передо мною, и тогда я все же потянула за леску. И сразу почувствовала, что идет она слишком легко. Нет, мне не удалось вытащить леску с белой ленточкой, которая означала бы, что король вернется к нам этой зимой, как не удалось вытащить и леску с зеленой ленточкой, означавшей его весеннее выздоровление. Я достала лески одну за другой, но все напрасно: концы всех ленточек оказались свободны, золотая корона исчезла. Это говорило только об одном: наш король никогда не вернется к нам, и после долгой ночи будет новый рассвет, и над землею во всей красе взойдут сразу три солнца.

Я медленно брела обратно во дворец, держа в руках смятые мокрые ленты, и все размышляла, что могут значить эти три солнца над Англией. Приблизившись к покоям королевы, я услышала странный шум — какие-то крики, бряцанье оружия — и, подхватив подол своего длинного платья, поспешила туда. У дверей приемной Маргариты толпились люди в плащах, украшенных белой розой: люди герцога Йоркского. Двери были распахнуты, и возле них в нерешительности топталась личная охрана королевы, а сама королева сердито кричала на стражников по-французски. Фрейлины с визгом пытались укрыться в спальне Маргариты, а двое или трое членов королевского совета пробовали навести порядок и восстановить спокойствие. Оказалось, что гвардейцы Йорка захватили Эдмунда Бофора; когда я подошла, они как раз выводили его из покоев королевы. Когда его проводили мимо, он бросил на меня разъяренный взгляд, но я не успела ничего у него спросить и ничего сказать, поскольку его тут же потащили дальше. Королева бегом кинулась за ним следом, но я перехватила ее и крепко держала, пока она, обливаясь слезами, повторяла:

— Предатели! Это предательство!

— Что случилось? Что здесь происходит?

— Герцог Сомерсет обвинен в предательстве, — на ходу сообщил мне один из лордов, покидая спальню королевы. — Сейчас его отведут в Тауэр, а впоследствии подвергнут справедливому суду. Королеве, право же, не стоит так огорчаться.

— Предатели! — снова пронзительно выкрикнула Маргарита. — И ты предатель! Ты стоял рядом и смотрел, как этот дьявол Йорк со своими людьми его забирают!

По-прежнему крепко ее обнимая, я помогла ей вернуться в спальню. Она тут же упала ничком на постель, заливаясь слезами.

— Это все Ричард Йорк! — голосила она. — Это он настроил королевский совет против Эдмунда! Он хочет его уничтожить, он всегда был его врагом. А затем он постарается разделаться и со мной. И сам станет править королевством. Я все поняла, все!

Она чуть приподнялась и посмотрела на меня. Косы ее расплелись, волосы некрасивыми прядями падали на лицо, глаза покраснели от гнева и слез.

— Ты слышишь, Жакетта? Йорк — мой заклятый враг! Да, он мой враг, и я уничтожу его! Я освобожу Эдмунда из Тауэра, и мой сын будет сидеть на английском троне! И ни Ричард Йоркский, ни кто-либо еще меня не остановит!

Вестминстерский дворец, Лондон, весна 1454 года

Миновало Рождество. Ричард прибыл из Кале, но провел со мной в притихшем дворце лишь двенадцать дней праздников, а потом ему нужно было возвращаться обратно, так как в гарнизоне царили мятежные настроения и солдаты могли вот-вот взбунтоваться, поскольку перестали понимать, кто именно ими командует, да к тому же сильно опасались французов. Подчиняясь приказам Эдмунда Бофора, Ричард должен был удержать гарнизон во имя Англии, и при этом ему приходилось сопротивляться не только внешним, но и внутренним врагам. И вот мы снова прощались с ним на пристани, и снова я напоследок обнимала его, в отчаянии повторяя:

— Я поеду с тобой! Мы же не раз это обсуждали. Вот я возьму и прямо сейчас с тобой поеду.

— Любимая, ты же должна понимать: я ни за что не допущу, чтобы ты оказалась в осажденной крепости. В Кале теперь всякое может случиться, и лишь одному Богу известно, чем все это кончится.

— Когда же ты снова вернешься домой?

Он с каким-то покорным видом пожал плечами.

— Я вынужден осуществлять командование крепостью, пока меня от этого не освободят, а, судя по всему, ни король, ни Сомерсет не собираются этого делать. Если же власть захватит герцог Йоркский, то мне, наверное, придется удерживать Кале, сражаясь не только с французами, но и с ним, ведь я давал присягу Эдмунду Бофору и передать командование гарнизоном могу только лично ему. Так что я должен туда ехать. Но ты же знаешь, любимая: я непременно к тебе вернусь.

— Жаль, что мы не остались навсегда в Графтоне. Были бы сейчас простыми сквайрами и горя не знали, — жалобно промолвила я.

— Мне тоже хотелось бы навсегда там остаться, — согласился он. — Поцелуй детей и скажи, чтоб вели себя хорошо и не огорчали тебя. Скажи, что это их долг, и они должны исполнять его столь же исправно, как я исполняю свой.

— Лучше бы ты не был столь предан исполнению своего долга! — вырвалось у меня.

Он поцелуем закрыл мне рот и шепнул:

— А больше всего мне хотелось бы еще хоть одну ночь провести с тобой.

Затем, решительно меня отстранив, он взбежал по сходням на палубу.

Я продолжала стоять на причале, а когда он вновь появился у поручней, послала ему воздушный поцелуй и крикнула:

— Скорей возвращайся! Береги себя и скорей возвращайся!

— Я всегда к тебе возвращаюсь! — крикнул он в ответ. — И ты это знаешь. Я непременно скоро вернусь.

Уже и ночи стали совсем короткими, однако король не поправлялся. Алхимики, правда, обещали, что солнечный свет вернет его к жизни — словно он был зерном, лежащим в темной земле, — и каждое утро, подкатив кресло к восточному окну, поворачивали короля лицом к неяркому еще, сероватому и холодному солнцу ранней весны. Но и солнечный свет не мог разбудить Генриха.

А Эдмунд Бофор тем временем все сидел в Тауэре. Его поместили в те же покои, которые он обычно занимал, и пока что ни в чем не обвиняли. У герцога Йоркского хватило влияния убедить членов королевского совета арестовать Бофора, но убедить их в том, что его нужно судить как предателя, он не смог.

— Я хочу его навестить, — заявила королева.

— Ваша милость, не стоит возбуждать новые сплетни, — предупредила я. — Люди и так уже болтают о вас всякое. Иной раз эти слова и повторить невозможно.

Она приподняла бровь.

— Вот и не надо повторять. Мне и без того известно, что они говорят. Они говорят, что он мой любовник, что принц — его сын, что именно поэтому мой супруг король его и не признал.

— Что ж, причина достаточно веская, ваша милость, чтобы не навещать герцога.

— Но я должна его увидеть!

— Ваша милость…

— Жакетта, я должна!

Я сопровождала ее, прихватив с собой еще двух фрейлин, но их мы оставили ждать снаружи. У герцога в Тауэре была небольшая гостиная и рядом — спальня. Эти комнаты с каменными стенами и окнами-бойницами выглядели довольно приятно и были почти такими же просторными и уютными, как и королевские апартаменты в Белой башне. Во всяком случае, Бофор уж точно не в донжоне сидел. У него были и рабочий стол, и удобное кресло, и книги, однако он заметно побледнел из-за постоянного пребывания взаперти и казался похудевшим. Увидев королеву, он просиял и опустился перед ней на колени. Она наклонилась к нему, и он стал страстно целовать ее руки. У дверей находился констебль Тауэра, который, впрочем, тактично повернулся к королеве и герцогу спиной, и я сделала то же самое. Стоя у окна и глядя на холодные волны серой вздувшейся реки, я услышала, как герцог поднялся с колен и заставил себя немного отойти от Маргариты.

— Не желаете ли присесть, ваша милость? — с этими словами он придвинул для нее кресло поближе к огню.

— Вы тоже можете сесть вот здесь, рядом со мною, — предложила она.

Обернувшись, я обнаружила, что он приставил к ее креслу низенький пуф, и они сидят у камина совсем близко, рука в руке, и о чем-то шепчутся.

Они провели так с полчаса, и все это время лицо королевы было обернуто к Бофору, а он, что-то рассказывая ей, порой почти прижимался губами к ее уху. А когда часы пробили три, я решительно подошла к ним и, склонившись в реверансе, произнесла:

— Ваша милость, нам пора.

На секунду я испугалась, что Маргарита сейчас прильнет к нему, но она спрятала руки в широкие ниспадающие рукава, погладила опушку из горностая, словно успокаивая себя, и послушно встала.

— Я непременно приду еще навестить вас, — промолвила она. — И обещаю, что сделаю именно так, как вы посоветовали. Да у нас и нет иного выбора.

Герцог кивнул.

— Вы знаете имена тех, кто будет верно служить вам. Но сделать это необходимо.

Она тоже кивнула и посмотрела на него — с такой затаенной страстью, что сразу становилось ясно: больше всего на свете она жаждет его ласк, его прикосновений, ей невыносимо тяжело с ним расставаться. Однако же она, склонив голову, быстро покинула комнату.

— Что именно сделать необходимо? — почти сразу спросила я.

Мы с королевой спустились по каменной лестнице к затвору шлюза и поднялись на борт барка, лишенного штандартов и каких бы то ни было опознавательных знаков; мне хотелось, чтобы как можно меньше людей узнали, что Маргарита тайком навещает того, кто не только обвинен в измене, но и почти всеми воспринимается как ее любовник.

Светясь от возбуждения, она ответила:

— Ах, Жакетта, я намерена объявить парламенту, что меня следует назначить регентшей. Эдмунд считает, что лорды меня поддержат.

— Регентшей? Разве в Англии женщина может быть регентом? Ваша милость, это ведь не Анжу! Я сильно сомневаюсь, что здесь такое возможно. Что Англией может править женщина.

— А Эдмунд заверил меня, что закон этого не запрещает, — возразила она. — Это всего лишь традиция. Если лорды меня поддержат, мы созовем парламент и сообщим, что я стану служить своей стране в качестве регентши, пока не выздоровеет наш король — если ему вообще суждено выздороветь и проснуться! — или пока мой сын не подрастет и не сможет сам занять трон.

— Как вы можете говорить, что королю, возможно, не суждено проснуться! — в ужасе воскликнула я. — Или, может, герцог намерен сделать так, чтобы наш король спал вечно?

— Откуда же нам знать, когда Генрих вздумает проснуться? — раздраженно заметила Маргарита. — Мы же ничего не можем сделать! Во всяком случае, Ричард Йоркский для пробуждения короля и палец о палец не ударит.

— И все же говорить, что ему, возможно, не суждено проснуться…

Она уселась на корме барка, нетерпеливо перебирая рукой занавеску.

— Успокойтесь, Жакетта. Вернувшись, я изложу лордам свои условия в письменном виде.

Я поспешила сесть с нею рядом, и гребцы взмахнули веслами, выводя барк на середину реки. Весь обратный путь во дворец я, прищурившись, смотрела на небо, то и дело ловя себя на том, что пытаюсь снова разглядеть там сразу три солнца и понять наконец, что же могло означать то мое видение.

Однако регентство Маргариты на время болезни ее супруга и ее правление Англией с использованием всевозможных прав и средств отнюдь не решало главной проблемы, как полагали они с Бофором. И эта идея была встречена ревом возмущения. Теперь народу стало известно, что король тяжко болен, что недуг его имеет, судя по всему, мистическое происхождение и сам Генрих совершенно недееспособен. Слухи варьировались — от применения черной магии до простой отравы, которую, по мнению многих, вполне могли подсунуть Генриху его жена и ее любовник. Все знатные лорды постарались вооружить своих людей и теперь, прибывая в Лондон, в целях безопасности размещали в своем доме целый отряд, так что столицу буквально наводнили эти маленькие частные армии, и лорд-мэр даже назначил комендантский час, а также потребовал, чтобы оружие эти воины оставляли у городских ворот, хотя никто его требованию не подчинялся. Каждая гильдия и почти каждый богатый особняк старались обеспечить себе какую-то защиту на тот случай, если разразится настоящая война. В городе царила атмосфера постоянного напряжения и с трудом сдерживаемого гнева, однако к оружию пока никто вслух не призывал. До сих пор никто не мог толком разобраться, кто из высшей знати на чьей стороне, и никто толком не знал истинных причин этого противостояния. Зато все знали, что королева Маргарита желает сама править Англией, что только герцог Йоркский может спасти страну от этой вздорной особы, что герцога Сомерсета заперли в лондонском Тауэре, спасая столицу от разрушительных раздоров, что английский король по-прежнему спит, как Артур на острове Авалон,[60] и, возможно, проснется лишь тогда, когда на его земле будет царствовать разруха.

Люди часто спрашивали меня, где мой муж и что он думает по поводу творящегося в стране. Я мрачно отвечала, что он далеко, за морем, служит своему королю в Кале, но ни мнения Ричарда о текущих событиях, ни своего собственного я, разумеется, им не сообщала. Мнения мужа я попросту и не знала, а мое состояло в том, что наш мир сошел с ума, и, когда все будет кончено, в небесах над Англией загорятся сразу три солнца. Я часто писала Ричарду и передавала письма с торговыми судами, направлявшимися в Кале, однако он, по-моему, их почти не получал. В начале марта я кратко известила его, что у меня опять будет ребенок, но он не ответил, и мне окончательно стало ясно: либо ему вообще не передают мои послания, либо он не имеет ни малейшей возможности написать мне.

Герцог Сомерсет назначил его командиром крепости Кале, а теперь и сам герцог сидел в крепости — его заперли в Тауэре, обвиняя в измене. Как должен был поступить в данном случае командир, присягнувший ему? И как должен был действовать весь гарнизон Кале?

Члены королевского совета и члены парламента вновь направились в Виндзор, желая повидаться с королем. Вернувшиеся из Виндзора суда причалили к дворцовой лестнице, и знатные лорды в подбитых мехом одеждах высадились на берег с помощью слуг, одетых в ливреи. По лестнице они поднимались медленно, как люди, утратившие почти всякую надежду. Наблюдая за этим, королева спросила меня:

— Зачем они ездят туда? Они же должны понимать, что он не проснется. Сколько раз я ходила к нему, даже кричала на него, но он и глаз не открыл. С чего же вдруг он станет просыпаться ради этих лордов? Неужели им не ясно, что просто необходимо назначить меня регентшей? Только я смогу удержать в узде герцога Йоркского и его союзников и восстановить в Англии мир.

— Они все еще надеются, — ответила я, глядя, как эта печальная процессия движется по направлению к главному залу дворца. — Но я думаю, теперь они все же вынуждены будут назначить регента. Страна не может и дальше жить без правителя.

— Им придется назначить меня! — настаивала Маргарита.

Она была исполнена решимости — стиснула зубы, выпятила подбородок и даже как будто стала выше ростом. Выглядела она в эту минуту настоящей королевой и явно была уверена, что Богом призвана сыграть в жизни Англии значительную роль.

— Я хочу служить своей стране, — продолжала она. — Я обеспечу ее безопасность, а потом вручу бразды правления своему сыну, когда он станет мужчиной. Я готова исполнить свой священный долг как королева Англии. И если они сделают меня регентшей, я обещаю принести в Англию мир.

Но регентом был назначен герцог Йоркский. И его стали называть «лордом-протектором».

Маргарита была вне себя. Она металась взад-вперед по гостиной и с такой яростью пнула скамеечку для ног, что та отлетела к противоположной стене. Одна из фрейлин не выдержала и разрыдалась, сгорбившись в оконном проеме, остальные дамы тоже застыли от ужаса.

— Что? Как они теперь его называют? — кричала она.

Злополучный рыцарь, принесший эту весть с заседания совета, стоял перед ней весь бледный.

— Лордом-протектором, ваша милость.

— А мне-то теперь как быть? — обратилась она к дрожащему вестнику; она, разумеется, задавала риторический вопрос, однако рыцарь явно стал обдумывать ответ. — Что, по их мнению, должна делать я, королева, когда этот герцог, какой-то жалкий родственник, какой-то деревенский кузен короля, намерен править моим государством? Неужели они полагают, что я, французская принцесса и королева Англии, буду сидеть сложа руки, когда какой-то безвестный выскочка устанавливает в моей стране свои законы?

— По-моему, вам следует отправиться в Виндзор и позаботиться о муже, ваша милость, — посоветовал ей рыцарь.

Бедный глупец! Он-то полагал, что отвечает на вопрос, заданный именно ему. К счастью, он довольно быстро догадался, что лучше держать рот на замке.

Пламя, бушевавшее в душе Маргариты, моментально превратилось в лед. Она даже застыла на мгновение, а когда снова посмотрела на несчастного рыцаря, глаза ее так и сверкали от гнева.

— Кажется, я плохо вас расслышала. Что вы сказали? Что вы осмелились мне сказать?

Он судорожно сглотнул.

— Ваша милость, я лишь пытался сказать, что лорд-протектор…

— Кто-кто?

— …что лорд-протектор приказал…

— Что?!!

— …приказал…

В два прыжка она очутилась прямо перед ним; ее высоченный головной убор чуть не стукнул его по носу, а глаза так и впились в его лицо.

— Приказал мне? — с тихой угрозой уточнила она.

Рыцарь покачал головой, упал на колени и, уставившись в пол, произнес:

— Он приказал, чтобы весь ваш двор перебрался в Виндзорский замок. И чтобы вы оставались там вместе с вашим мужем и сыном и не пытались играть какую-то роль в управлении страной; этим будет заниматься он сам в качестве лорд-протектора всей Англии, а также королевские советники и парламент.

Замок Виндзор, лето 1454 года

И Маргарита перебралась в Виндзор. Перед отъездом она, правда, устроила настоящую бурю, сверху донизу сотрясшую королевские покои, но все же уехала. И действительно, что еще ей оставалось? Зато герцог Йоркский, чья жена Сесилия как-то навестила королеву, чтобы съесть свой скромный пирожок и попросить для мужа место в королевском совете, взлетел на колесе Фортуны очень высоко. Совет был уверен: только Йорк способен восстановить в королевстве порядок и предотвратить десятки междоусобиц, раздиравших страну на части; только Йорк может спасти Кале; только Йорк способен держать государство в руках и должным образом управлять им, пока наш спящий король не проснется и не вернется на трон. Йорку все доверяли. Возникало ощущение, будто всем наша страна кажется проклятой и один лишь герцог Йоркский способен, обнажив свой меч и встав на пороге, защитить родной дом от невидимого врага, и будет удерживать оборону до тех пор, пока не пробудится король.

Королева — кажется, рассчитывавшая сама превратиться в короля, — была низведена до роли обыкновенной жены и матери; ее попросту оттолкнули в сторону, и она вынуждена была подчиниться и покинуть столицу. Расходы на содержание двора ей по-прежнему оплачивали, но количество лошадей у нее на конюшне существенно уменьшилось, и ей запретили без приглашения возвращаться в Лондон. С ней обращались так, словно она была самой заурядной особой, не играющей никакой роли в государственной жизни; ее низвели до предела, оставив ей единственное занятие — заботу о муже и сыне, хранительницей которого она по-прежнему являлась.

А Эдмунд Бофор, заключенный в Тауэр, ничем не мог помочь своей Маргарите. Да и она ничем не могла его защитить, ведь ее слово теперь ничего не значило, и мало кто сомневался, что рано или поздно герцога будут судить, допросят, а затем и обезглавят. Те самые лорды, которым Маргарита так нравилась в роли королевы, даже представить себе не могли ее в роли регента. А ведь жены этих лордов в их отсутствие прекрасно управляли и землями, и всем хозяйством, не требуя себе ни высоких титулов, ни большого жалованья. И все же лордам неприятно было даже думать, что женщина может быть облечена реальной властью, что она начнет ими руководить. Они не признавали за женщинами подобных способностей и возможностей. Мало того, и сами женщины старались эти возможности скрыть. Наиболее мудрые из них притворялись, что заняты исключительно домашним хозяйством, хотя на самом деле вполне успешно распоряжались огромными земельными владениями; но они, разумеется, писали мужьям, спрашивая у них совета, пока те находились вдали от дома, а когда они возвращались, тут же вручали им ключи от поместья. Ошибка королевы заключалась в том, что она сама потребовала себе и власти, и титула. Лордам была невыносима даже мысль об этом. Да и в то, что женщина на такое способна, они верить не желали. Иногда мне казалось, что им хочется снова заключить Маргариту в родильные покои. Словно ее супруг, король, погрузившись в сон, невольно выпустил ее на свободу, позволив управлять своим королевством, и теперь святой долг наших пэров — вернуть своенравную королеву на прежнее место. Если б они могли заставить ее тоже уснуть надолго, как уснул король Генрих, то, по-моему, с удовольствием сделали бы это.

Итак, королева отныне была обязана жить в Виндзоре. Мой муж Ричард угодил в ловушку в Кале. А я, по-прежнему являясь фрейлиной королевы, чувствовала себя женой в отставке. Но все мы чего-то ждали. Каждый день Маргарита непременно посещала короля, и каждый день повторялось одно и то же: он не видел ее и не слышал. Она требовала, чтобы врачи непременно обращались с ним ласково и нежно, хотя порой ее подводил собственный темперамент: она набрасывалась на Генриха с проклятиями, которых он не слышал.

Я жила в Виндзоре, мучительно тосковала по Ричарду и постоянно ощущала, как растет напряжение в столице. На дорогах в сельской местности стало чрезвычайно опасно; до нас уже доносились слухи о том, что Север восстал против герцога Йоркского, хотя, вполне возможно, тамошние аристократы действовали исключительно во имя собственных амбиций — кто знает, что творилось там, в этом диком краю, возле самой границы? Королева явно готовила заговор; в этом я совершенно не сомневалась. Однажды она поинтересовалась у меня, состоим ли мы с Ричардом в переписке, и я сообщила, что пишу ему очень часто и отсылаю свои письма с торговцами шерстью, отправляющимися в Кале. А она стала уточнять, пустыми ли возвращаются обратно суда этих купцов, можно ли перевозить на них людей, сколько человек они способны принять на борт и смогут ли подняться вверх по Темзе до Тауэра.

— Вы полагаете, что, прибыв из Кале, эти суда могли бы сразу отправиться вызволять из Тауэра герцога Сомерсета? — задала я прямой вопрос. — То есть вы намерены просить моего мужа возглавить армию, имеющую намерение воевать против лорда-протектора Англии?

— Но в защиту короля! — с вызовом бросила Маргарита. — Разве это можно назвать предательством?

— Не знаю, — с сомнением пожала я плечами. — Я больше не берусь судить, что в нашем мире считается предательством.

Однако этому плану так и не суждено было осуществиться, поскольку стало известно о мятеже в Кале. Солдатам так давно не платили жалованья, что они взбунтовались, заперли офицеров в казарме и ринулись грабить горожан и заезжих купцов; украденный товар они тут же сбывали, а деньги брали себе в счет причитавшегося им жалованья. Сообщали и о крупных грабежах и даже о вооруженных стычках. Королева отыскала меня на конюшенном дворе, когда я, велев оседлать мою лошадь, собиралась отправиться в Лондон, взяв с собой в качестве охраны лишь одного стражника.

— Нужно выяснить, что там происходит, — объяснила я Маргарите. — Моему мужу, возможно, грозит страшная опасность. Мне необходимо знать.

— Думаю, ему опасность не грозит, — возразила королева. — Люди его любят. Его, возможно, и заперли в казарме вместе с остальными офицерами, чтобы иметь возможность грабить склады с шерстью, но вреда ему солдаты не причинят. Вам же известно, каким авторитетом он пользуется. И он, и лорд Уэллс. Их выпустят на свободу, как только украдут достаточно, вернут себе свои деньги и выпьют все имеющиеся в городе запасы спиртного.

Ко мне подвели оседланную лошадь, и я с помощью сажального камня взобралась в седло, хоть мне и мешал мой уже довольно большой живот.

— Мне очень жаль, ваша милость, но я поеду. Мне необходимо все самой выяснить. Я вернусь, как только пойму, что Ричард в безопасности.

Она кивнула и помахала мне рукой.

— Возвращайтесь поскорей! И пусть вам сопутствует удача! Без вас мне будет здесь особенно одиноко. Жаль, что я не могу спать целыми днями, как мой муж. Мне бы тоже хотелось закрыть глаза и спать, спать, спать целую вечность.

В общем-то я даже не представляла, к кому мне обратиться за новостями. Мой лондонский дом стоял запертым, там не было никого, кроме нескольких охранников; парламент не заседал; герцог Йоркский в числе моих друзей никогда не значился. В конце концов я отправилась к жене лорда Уэллса — того самого, который вместе с Ричардом командовал крепостью Кале. Сопровождавший меня слуга объявил о моем прибытии и пропустил в просторную светлую гостиную.

— Я догадываюсь, зачем вы здесь, — заметила она, согласно этикету целуя меня в щеку. — Как поживает ее милость королева?

— Она вполне здорова, слава Богу.

— А король?

— Храни его, Господь, но ему не лучше.

Кивнув, она села и жестом предложила мне занять соседнее кресло. Две ее дочери принесли вино и печенье, а затем отступили назад, как и полагается хорошо воспитанным девушкам, чтобы взрослые могли спокойно побеседовать.

— Очаровательные девочки, — похвалила я.

Она снова кивнула. Ей было прекрасно известно, что у меня есть сыновья, которым придется подыскивать хороших невест, а потому она деликатно намекнула:

— Старшая уже помолвлена.

Я улыбнулась.

— Надеюсь, она будет счастлива. Я пришла к вам выяснить, нет ли вестей о моем муже. Сама я ничего о нем не слышала. Вы получали какие-то вести из Кале?

Она покачала головой:

— Мне очень жаль, но никаких новостей оттуда у нас нет. Последний корабль, прибывший из Кале, известил о восстании и о том, что солдаты с оружием в руках настаивают на выплате жалованья. Они захватывают склады с шерстью, распродают ее, а выручку забирают себе. Они также задерживают в гавани торговые суда. Английские купцы теперь прекратили всякое сообщение с Кале, опасаясь, что их склады захвачены и разграблены солдатами. Так что, увы, и я ничего не знаю о наших мужьях.

— А что говорили те, кто приплыл на этом корабле? Что им известно о действиях моего мужа и лорда Уэллса? — спросила я, в ужасе от собственных предчувствий: конечно же, Ричард не стал бы сидеть сложа руки и смотреть, как его солдаты «восстанавливают закон и справедливость»!

— Я знаю только, что они оба живы, — ответила хозяйка дома. — Во всяком случае, были живы три недели назад. Я знаю также, что ваш муж пытался остановить солдат, предупреждал их, что они занимаются самыми обыкновенными грабежами, и они посадили его за решетку. — Взглянув на мое испуганное лицо, она ласково накрыла мою ладонь своей рукой. — Не тревожьтесь так, ему не причинили никакого вреда, его просто заперли. Вам придется быть мужественной, моя дорогая.

Проглотив слезы, я пожаловалась:

— Мы так давно с ним не виделись. Так давно не были дома. А его заставляют выполнять одно тяжкое поручение за другим.

— Нам всем сейчас тяжело, ведь нами правит спящий король, — мягко произнесла она. — Мои арендаторы предупреждают, что на наших землях ничего не вырастет, да и во всей стране тоже, раз сам король лежит без движения, точно поле под паром. Вы собираетесь вернуться в Виндзор?

— Придется, — слегка вздохнула я и добавила со всей честностью: — Этого требует королева. А король по-прежнему молчит.

В августе я отправилась в Графтон повидать детей и попыталась объяснить старшим — Анне, Энтони и Мэри, — что король наш здоров, но спит; что королеву, хоть она и не сделала ничего дурного, по сути дела, вместе с королем держат взаперти; что герцог Сомерсет, под началом которого служит их отец, находится в Тауэре, и, хотя ему вынесено обвинение, суду он пока не подвергался; что мой муж и их отец — тут мне пришлось стиснуть зубы и сделать вид, что я совершенно спокойна, — по-прежнему командует крепостью Кале, однако в данный момент посажен под арест своими же солдатами. Я добавила также, что отныне Кале находится в распоряжении герцога Йоркского, нашего нынешнего лорда-протектора, и рано или поздно их отцу придется перед ним отчитываться.

— Разумеется, герцог Йоркский удержит Кале, как сделал бы и герцог Сомерсет, — смело заявил Энтони. — Отцу, конечно, неприятно, что теперь им командует другой человек, но вряд ли стоит сомневаться, что Йорк все-таки пошлет в Кале денег, чтобы расплатиться с солдатами, а также оружие, столь необходимое, чтобы оборонять крепость от французов, не правда ли, мама?

Я не знала, что ему ответить. Я вспоминала тот ужасный год, когда Ричард буквально выбивался из сил, пытаясь сохранить в солдатах верность королю и своему долгу, однако так и не получил ни оружия, ни жалованья, ни подкрепления.

— Я думаю, что герцог Йоркский в первую очередь должен сделать именно это, — осторожно сказала я, — хотя никто из нас не может рассуждать, ни что именно он сделает, ни что следует делать в первую очередь. Он должен править так, словно является королем, вот только он не король. Он всего лишь один из многих знатных лордов, и кое-кто из них весьма его недолюбливает. Я надеюсь лишь, что ему не придет в голову обвинять вашего отца в том, что он не только спас Кале, но и удержал его для Англии. И я очень надеюсь, что он позволит вашему отцу наконец вернуться домой.

Там же, в Графтоне, удалившись в родильные покои, я благополучно родила девочку. Я написала Ричарду, что у нас появилась еще одна дочка, что она очень красивая и что я назвала ее Маргаритой в честь королевы, которая сейчас бьется о стены своей «темницы» в Виндзоре, точно птичка в окно. Но как только я вышла из родильных покоев и увидела, как смирно моя малютка ведет себя на руках у кормилицы, я созвала старших детей, расцеловала их и сообщила:

— Я возвращаюсь ко двору. Я нужна нашей королеве.

Осень в Виндзоре прошла тихо и тянулась как-то очень долго. Деревья медленно меняли свой цвет — сначала пожелтели, потом стали золотыми. Королю лучше не становилось; состояние его было прежним. Маленький принц уже начинал вставать на ножки и даже делать первые шаги. Это было, пожалуй, самое интересное событие за весь год. Наш мирок невероятно сузился, ограничился пределами замка, и вся наша жизнь сосредоточилась на заботе о ребенке и уходе за больным королем. Королева оказалась любящей матерью, она ходила к сыну в детскую и утром, и вечером; и каждый день она обязательно навещала своего супруга. У меня порой возникало ощущение, что мы окутаны некими чарами, и весь наш замок вот-вот погрузится в сон. Мы обе так внимательно следили за маленьким принцем, словно боялись, что и он уснет, как его отец. И я вместе с полудюжиной других фрейлин каждое утро устремлялась в детскую, желая убедиться, что малыш благополучно проснулся. Кроме этого мы, придворные дамы, обязаны были прислуживать королю, хотя единственное, что мы могли сделать, это посидеть с ним, пока он крепко спит. И мы каждый день дежурили подле него, глядя, как медленно поднимается и опускается в такт дыханию его грудь.

Ричард прислал мне письмо; ему наконец-то удалось передать свои письма и отчеты о службе одному из капитанов, направлявшихся в Лондон. Он также отдельно обратился к королевскому совету — намеренно не обращаясь к лорду-протектору — с заявлением о том, что гарнизоном, столько времени не получающим жалованья, командовать невозможно. Поскольку из казны в Кале по-прежнему денег не присылали, тамошним купцам приходилось самим покупать себе защитников; а гарнизон и вовсе считал себя практически не зависящим от Англии. Ричард спрашивал у членов совета, каковы будут их дальнейшие указания, однако подчеркивал при этом, что лишь он сам да лорд Уэллс еще готовы ждать из Лондона каких-то распоряжений. Все остальные — и огромный гарнизон, и матросы в порту, и купцы, и обычные горожане, — давно решили, что английский закон им не писан. Мне Ричард поведал, что в Кале никто не воспринимает герцога Йоркского как лорда-протектора Англии и никто не знает, каким слухам насчет короля Генриха стоит верить. Он интересовался также, возможно ли, по моему мнению, чтобы Эдмунд Бофор вышел из Тауэра и, оказавшись на свободе, вновь попытался обрести былую власть? В самом конце Ричард добавил, что любит меня, очень скучает и считает дни до нашей встречи. Он писал:

«У меня прямо-таки сердце изболелось без тебя, моя любимая, и как только я смогу передать кому-то командование гарнизоном, то немедленно вернусь домой. С другой стороны, я совершенно уверен: если бы меня здесь не было, этот город давно бы уже взяли французы, которым прекрасно известно наше шаткое положение. Я свято блюду свой долг перед нашим бедным королем и нашей несчастной страной и делаю все, что в моих силах. Полагаю, и ты делаешь то же самое. Но клянусь, когда я вернусь на родину, нас с тобой больше ничто и никто не разлучит».

Замок Виндзор, зима 1454 года

Герцог Йоркский был настроен весьма решительно. Желая показать, кто истинный хозяин Кале, и предотвратить атаку французов, он приказал снарядить небольшой флот и сам отправился за море, сообщив, что едет туда, дабы расплатиться с солдатами гарнизона, замириться с ограбленными купцами, повесить предателей и в итоге быть признанным как констебль Кале.

Кале был замечательно укреплен. Он с давних пор служил нашим форпостом в Нормандии. Однако же теперь крепость была захвачена собственным гарнизоном; солдаты, увидев приближающиеся корабли Йорка, натянули поперек входа в гавань цепи и развернули пушки лицом к морю. И Йорк, обнаружив, что на него смотрят дула английских пушек, понял, что во вступлении в Кале ему отказано.

Эту новость мы узнали, сидя холодным ноябрьским днем возле спящего короля, и Маргарита воскликнула в крайнем возбуждении:

— Я непременно позабочусь о том, чтобы ваш муж был за это награжден, Жакетта! Ах, как ему удалось унизить этого Йорка! Каким опозоренным себя чувствует теперь этот выскочка! Отправился в море с немалым флотом и не получил разрешения войти в собственный порт! Теперь, конечно же, лорды сместят его с должности, не правда ли? И выпустят Эдмунда из Тауэра!

Однако я не проронила ни звука. Единственное, что меня волновало, это не придется ли моему мужу покорно смотреть, как его взбунтовавшиеся солдаты отказываются подчиняться его приказам и не впускают в город нового командующего. Или еще хуже — и куда опаснее для нас с Ричардом, — если он сам поведет свое войско против герцога Йоркского, не желая ему повиноваться, и велит развернуть пушки в сторону кораблей лорда-протектора, законно назначенного королевским советом и парламентом. И в том, и в другом случае Ричарду грозит страшная опасность, и в том, и в другом случае с этого часа герцог Йорк станет его врагом.

Король, привязанный к креслу, что-то слабо пробормотал во сне, но королева на него даже не взглянула.

— Подумайте только, Йорк болтается в море перед входом в гавань, и на него нацелены пушки Кале! — восхищалась она. — Ей-богу, хорошо бы они пристрелили его. Вообразите, какая это была бы для нас удача, если бы его корабль потопили, а сам герцог утонул. Ах, как было бы отлично, если бы ваш Ричард его утопил.

Я невольно вздрогнула: меня уже тошнило от этих речей. Конечно же, Ричард никогда не допустит, чтобы его гарнизон открыл огонь по герцогу королевской крови. По назначенному королевским советом лорду-протектору. В этом я была уверена. Я должна была быть в этом уверена.

— Но это же предательство, — просто произнесла я. — Нравится нам Йорк или нет, однако он назначен королевским советом и парламентом и должен временно править вместо короля, пользуясь его властью. Это было бы предательством напасть на него. А заставить Кале открыть огонь по английским судам — это настоящее преступление. И особенно ужасно это выглядело бы в глазах французов.

Маргарита пожала плечами и заявила:

— Ах, да кому какое дело! Быть назначенным теми, кого он сам назначил, — это никакое не назначение. Грош цена такому назначению. Я не назначала его, король его тоже не назначал. Насколько я знаю, он попросту захватил власть. Он узурпатор, и вашему мужу следовало его застрелить, как только он окажется в пределах досягаемости. Пока что ему это не удалось. А следовало бы, причем при первой же возможности.

И снова король издал какой-то звук. Я подошла к нему и спросила:

— Вы что-то сказали, ваша милость? Неужели вы слышали наш разговор? Вы меня слышите, ваша милость?

Королева тут же оказалась рядом и ласково коснулась руки мужа.

— Проснись, — промолвила она; это было практически единственное слово, с которым она когда-либо к нему обращалась. — Проснись же.

И он, к нашему великому удивлению, действительно пошевелился. Ей-богу, пошевелился! Впервые более чем за год он повернул голову и открыл глаза; мало того, он явно что-то видел перед собой — наверное, наши изумленные лица; а потом с легким вздохом снова закрыл глаза и уснул.

— Врачей! — пронзительно крикнула королева.

Она бросилась к дверям, рывком их распахнула и стала громко звать врачей, но их, естественно, рядом не оказалось: они обедали, пили вино и отдыхали в одной из дальних приемных.

— Король очнулся! Король очнулся!

Врачи, разумеется, тут же прибежали, оставив недоигранными партии в шахматы и недопитыми бокалы вина. Налетая друг на друга, они ринулись в спальню, на ходу вытирая рты рукавами, окружили короля и принялись прикладывать уши к его груди, приподнимать ему веки, смотреть в глаза, тереть ему виски и колоть руки иголками. Но король уже снова спал мертвым сном.

Один из врачей повернулся ко мне.

— Он что-то произнес?

— Нет, только открыл глаза, посмотрел на нас, слегка вздохнул и снова погрузился в забытье.

И врач, покосившись в сторону королевы, почти прошептал:

— А как он выглядел, когда очнулся? Не был ли его взгляд безумен? Вы заметили в его глазах хоть какое-то понимание того, где он находится? Или же глаза его ничего не выражали, как у идиота?

На мгновение я задумалась.

— Нет. Он выглядел в точности как обычно, как и прежде. Так выглядит любой человек, только что пробудившийся после долгого глубокого сна. Как вы считаете, теперь он очнется?

Возбуждение, царившее в комнате, быстро угасало; все уже понимали, что король по-прежнему ни на что не реагирует, хотя его продолжали толкать, трепать по щекам, громко кричать ему в самые уши.

— Нет, — ответил мне врач. — Он снова ушел от нас.

Королева обернулась, лицо ее потемнело от гнева.

— Неужели вы не можете привести его в чувство? Ну, ударьте его по лицу!

— Нет.

Жизнь нашего маленького двора в Виндзоре так давно была сосредоточена вокруг королевы и ее сына, который уже пытался говорить и мог, хотя и несколько неуверенно, переходить от одних рук к другим, что не все заметили перемены. И все же что-то явно менялось. Я, например, дежуря подле короля, отчетливо ощущала, что он пытается шевелиться, что он скоро очнется. За ним по-прежнему тщательно наблюдали врачи, слуги кормили и мыли его, но почти все попытки его исцелить были оставлены, поскольку ни одна из них не принесла никаких результатов. Но теперь мы снова начали надеяться; нам уже казалось, что вскоре он сам, без помощи врачей, выйдет из своего затянувшегося забытья. Теперь я каждое утро подолгу просиживала возле него, а еще кто-нибудь из числа самых верных фрейлин королевы оставался с ним до позднего вечера. Королева тоже заглядывала ненадолго, но каждый день, где-то в полдень. Я следила за Генрихом очень внимательно, и, по-моему, сон его постепенно становился менее глубоким, а порой я была совершенно уверена, что он отлично слышит, о чем мы говорим.

Конечно, меня терзали мысли о том, что именно он будет помнить, когда совсем очнется. Более года назад перед ним предстало поистине шокирующее зрелище, и в результате он закрыл глаза и погрузился в спасительный сон, чтобы никогда больше этого не видеть. Последняя фраза, которую он слышал, принадлежала мне: «Не смотрите. Не надо смотреть». Если он снова откроет глаза, готовый смотреть, готовый видеть, можно только гадать, что именно сумеет он вспомнить и что подумает обо мне. Уж не решит ли он, что во всем виновата я? Что это из-за моих слов он так долго блуждал во тьме и молчании?

Я очень сильно тревожилась и осмелилась даже спросить королеву, не кажется ли ей, что король станет обвинять нас в том, что ему пришлось пережить такое тяжкое потрясение, собственно, и вызвавшее его болезнь.

Однако она смотрела на меня ясным, невинным взором.

— Вы имеете в виду те ужасные вести из Франции? — уточнила она.

— Нет, те обстоятельства, при которых он эти вести узнал, — пояснила я. — Вы были тогда так расстроены, и герцог оказался в вашей спальне, да и я тоже… Может, королю показалось, что нам следовало… с большей осторожностью сообщить ему о столь печальных событиях?

— Да, возможно, — согласилась она. — И если он все-таки когда-нибудь поправится и будет в состоянии нас услышать, мы непременно извинимся перед ним за то, что не подготовили его к столь сильному потрясению. Это было так ужасно для всех нас. Я и сама ничего толком не могу припомнить о том вечере. По-моему, я потеряла сознание, и герцог пытался привести меня в чувство. Но я не помню.

— Да, вы ничего не помните, — кивнула я, отлично понимая, что это наиболее безопасный путь для всех нас. — И я тоже ничего толком не помню.

Рождество мы праздновали в большом зале Виндзорского замка. Народу было немного, ведь число придворных в последнее время печально уменьшилось, но праздник мы все же устроить постарались: приготовили всем подарки и множество игрушек для маленького принца. А вскоре, буквально через несколько дней, подарок нам преподнес король: он не только очнулся, но и какое-то время продолжал бодрствовать.

Случилось настоящее чудо. Король просто открыл глаза, зевнул, как ни в чем не бывало огляделся и с удивлением обнаружил, что спал в кресле, а вокруг него полно людей, хотя находится он в своих, хорошо ему знакомых покоях Виндзорского замка. Врачи кинулись звать нас, но навестили его только мы с королевой, решив, что не стоит пока пугать его слишком большой толпой придворных.

Мы вошли очень тихо, словно приближаясь к раненому животному, которое может испугаться и навредить себе. В этот момент король как раз пытался встать на ноги, и врачи, поддерживая его с двух сторон, помогали ему удерживать равновесие. Его пошатывало, но он все же мгновенно поднял голову, увидел королеву и неуверенно выдохнул: «Ах…», мучительно пытаясь отыскать ее имя в своей замутненной памяти.

— Маргарита, — произнес он наконец. — Маргарита Анжуйская.

Тут на глазах у меня выступили слезы; мало того, я с трудом сдерживала рыдания. И этот жалкий человек — король Англии! А ведь когда я впервые его увидела — еще маленьким мальчиком, — он был ничуть не хуже этого красавчика Эдуарда Марча, сына Ричарда Йорка. Теперь король казался совершенно опустошенным и измученным. Он сделал один неуверенный крошечный шажок, и королева склонилась перед ним в глубоком реверансе. Нет, она не протянула к нему руки, чтобы его поддержать или хотя бы дотронуться; она не бросилась в его объятия. Все было в точности как в легенде о Короле-рыболове и той молодой женщине, которую считали его супругой: она жила с ним, но они никогда друг друга не касались.

— Ваша милость, я так рада снова видеть вас в добром здравии, — тихо промолвила она.

— Я что же, был болен?

Мы с ней быстро переглянулись.

— Нет, вы просто спали. Но это был такой глубокий сон, что никто не мог вас разбудить.

— Правда? — Он провел рукой по своей голове, потом вдруг заметил на этой руке шрам от обжигающей припарки и воскликнул: — Боже, что это? Я ударился? Как долго я спал?

Маргарита не решалась ответить, и я сообщила:

— Довольно долго, ваша милость. Но нашей стране сейчас ничто не угрожает.

— Это хорошо, — отозвался он. — Вот ведь незадача! — И он обратился к тем, кто его поддерживал: — Помогите-ка мне подойти к окну.

Шаркая ногами, как старик, он медленно добрался до окна и выглянул наружу; перед ним расстилались заливные луга, река по-прежнему текла меж замерзшими, укутанными белым снегом берегами. Все было так же, как и всегда. Король прищурился: свежий снег и солнечное сияние слепили ему глаза.

— Слишком ярко, — пожаловался он и, повернувшись, двинулся обратно, к своему креслу. — Я что-то очень устал.

— Не надо! — пронзительно вскрикнула королева.

Однако врачам пришлось снова усадить Генриха в кресло, и я заметила, с каким удивлением он рассматривает ременные петли на подлокотниках и на сиденье, явно пытаясь понять их назначение и моргая, как сова. Затем он огляделся, изучая безжалостно обнаженную комнату и стол, заваленный медицинскими приборами и снадобьями.

— Как долго это продолжалось, Жакетта? — опять спросил он, глядя на меня.

Мне пришлось закусить губу, чтобы ответ не вырвался у меня сразу.

— Довольно долго, — уклончиво произнесла я. — Но мы так рады, что вам лучше. Если вы теперь уснете, вы ведь проснетесь снова, не так ли, ваша милость? Вы попытаетесь снова проснуться?

Я действительно боялась, что сейчас он опять надолго уснет. Голова его уже клонилась на грудь, он явственно клевал носом, и глаза у него закрывались сами собой.

— Я так устал, — пролепетал он, точно ребенок, и через секунду снова крепко спал.

Всю ночь мы дежурили возле него, надеясь, что он проснется; однако он не проснулся. Утром королева от беспокойства была бледна и напряжена, как струна. Но в семь часов в спальню короля явились врачи; они мягко коснулись его плеча, тихонько сказали ему, что уже утро и пора вставать, и, ко всеобщему удивлению, он открыл глаза, сел в постели и велел отворить ставни на окнах.

Он продержался почти до обеда, то есть почти до самого вечера, затем не выдержал и уснул, однако к ужину проснулся и приказал позвать королеву. Когда Маргарита, взяв с собой и меня, вошла в его комнату, он распорядился подвинуть ей кресло и осведомился, как она поживает.

Стоя за ее креслом, я слушала, как она отвечает, что у нее все хорошо. Выждав немного, я ласковым тоном поинтересовалась, помнит ли он, что его жена была беременна, когда он уснул.

Его удивление было неподдельным.

— Нет! — воскликнул он. — Я ничего такого не помню. Вы сказали — беременна? Боже мой, нет, не помню!

Маргарита кивнула и подтвердила:

— Это действительно так, ваша милость. Мы с вами были так счастливы, что у нас наконец-то будет ребенок. — И она показала ему украшение, которое он по этому случаю заказал ей в подарок. Она предусмотрительно захватила с собой эту вещицу, желая напомнить о его щедрости. — И вы на радостях подарили мне вот это.

— Правда? — Он, казалось, был весьма доволен. Взяв у нее украшение, он внимательно его рассмотрел. — Очень хорошая работа! Я, должно быть, и впрямь обрадовался.

И Маргарита, судорожно сглотнув, добавила:

— Да, мы оба очень обрадовались. И вся страна вместе с нами.

Мы ждали, когда король спросит про ребенка, но было совершенно очевидно, что это ему почти безразлично. Голова его опять начала клониться на грудь, он, судя по всему, временами задремывал и даже слегка всхрапнул разок. Маргарита взглянула на меня.

— Разве вы, ваша милость, не хотели бы узнать о вашем сыне? — осмелилась я вмешаться. — Вы же сами видели, какую чудесную вещь вы подарили королеве, когда она сообщила вам о своей беременности. Это было почти два года назад. За это время ребенок успел и родиться, и немного подрасти.

Изумленно моргая, Генрих повернулся ко мне. Он явно ничего не понимал.

— Какой ребенок?

Подойдя к дверям, я взяла у няньки из рук маленького Эдуарда. К счастью, он был сонный и притихший. Вряд ли я осмелилась бы притащить громко орущего младенца в эту странную спальню.

— Ребенок, который родился у королевы, — промолвила я. — Ваш сын. Принц Уэльский, храни его Господь.

Эдуард сонно заворочался и брыкнул своей крепенькой ножкой. Он только недавно начал ходить. Это был очень хорошенький, сильный мальчик пятнадцати месяцев от роду, и он совсем не походил на новорожденного. Собственно, еще когда я взяла его у няньки и понесла к Генриху, я засомневалась, стоит ли сейчас представлять его отцу. А король смотрел на сына, и в его взгляде было не больше отцовской любви, чем при виде толстенького здоровенького ягненка — если бы, конечно, мне пришло в голову притащить его в королевскую спальню.

— Я понятия об этом ребенке не имел! — заявил он. — А кто это, девочка или мальчик?

Королева встала, забрала у меня Эдуарда и протянула сонного ребенка мужу. Тот отпрянул.

— Нет, нет, я не хочу это держать! Просто скажите мне, это девочка или мальчик?

— Мальчик, — отозвалась королева, и голос ее дрогнул от разочарования. — Слава Богу, мальчик. Наследник вашего трона. Тот сын, о котором мы столько лет молили Господа!

Генрих изучал розовое личико малыша.

— Дитя Святого Духа, — с изумлением прошептал он.

— Нет, ваш собственный сын, простой смертный! — довольно резко возразила Маргарита.

Я обернулась: и врачи, и слуги, и две или три фрейлины, присутствовавшие в спальне, наверняка слышали проклятое замечание короля.

— Это наш маленький принц, ваша милость. Это наш сын. И ваш наследник. Это принц Уэльский. Мы уже окрестили его и дали ему имя Эдмунд…

— Эдвард! — громко поправила я Маргариту. — Будущий король Эдуард!

Она кивнула.

— Да, принц Эдуард Ланкастер.

Король довольно улыбнулся.

— О, так это мальчик! Что ж, повезло.

— У вас теперь есть сын, ваша милость, — поддержала я королеву. — Сын и наследник. Ваш сын и наследник, да благословит его Господь.

— Аминь, — откликнулся Генрих.

Тут я забрала мальчика у королевы, видя, что она едва держится на ногах, и она буквально рухнула в кресло. Мальчик завозился, и я стала его тихонько укачивать, прижимая к плечу. От него пахло мылом и чистой теплой кожей.

— И он крещен? — живо осведомился король.

Я заметила, как Маргарита скрипнула зубами: ее безумно раздражали эти бесконечные повторяющиеся вопросы, напоминавшие ей о тех ужасных днях. Но ответила она вполне любезно:

— Да, конечно, крещен.

— А кто его крестные? Это я выбрал их?

— Нет, вы спали. Мы… я… выбрала архиепископа Кемпа, Эдмунда Бофора и герцогиню Анну Бекингемскую.

— Как удачно! И я бы их выбрал! — обрадовался король. — Это лучшие мои друзья. И Анна… а которая это Анна?

— Бекингемская, — осторожно уточнила королева. — Герцогиня Бекингемская. Вот только архиепископ, увы, уже скончался.

Король в изумлении всплеснул руками.

— Не может быть! Сколько же времени я спал?

— Восемнадцать месяцев, ваша милость, — тихо сообщила я. — Полтора года. Очень долго. И все мы опасались за ваше здоровье. Как хорошо, что вы снова выздоровели!

Он посмотрел на меня с детской доверчивостью.

— Да, это действительно очень долго… Но я ничего не помню. Не помню, как я уснул. Я даже снов никаких не помню.

— А что вам запомнилось — перед тем, как вы заснули? — спросила я, сама себя за это ненавидя.

— Совершенно ничего! Я совсем ничего не помню! — засмеялся он. — Помню только прошлую ночь. И то, как я вчера вечером захотел спать и сразу уснул. Но я очень надеюсь, что сегодня, когда я ночью засну, то завтра утром непременно снова проснусь.

— Аминь, — произнесла я.

Королева сидела, закрыв руками лицо.

— Мне что-то не хочется снова проспать целый год! — пошутил король.

Маргарита сильно вздрогнула, затем выпрямилась и, овладев собой, сложила руки на коленях. Лицо у нее прямо-таки окаменело.

— Как это, наверное, было неудобно для всех вас, — добродушно заметил Генрих, оглядывая свою убогую комнату. — Я постараюсь больше так не делать.

Судя по всему, он не обратил внимания, что покинут своими придворными, что рядом с ним остались только врачи да няньки, ну и еще мы, несколько человек, таких же узников, как и он сам.

— Ну хорошо, а теперь мы оставим вас, — негромко сказала я. — Вам нужно немного отдохнуть. Для всех нас это был поистине великий день.

— Да, вы правы, я очень устал, — доверчиво признался он, глядя на меня. — Но я очень хочу завтра утром проснуться!

— Аминь, — повторила я.

Он просиял, как ребенок.

— Да-да, пусть будет так, как хочет Бог. Все мы в Его руках.

Дворец Плацентия, Гринвич, Лондон, весна 1455 года

Итак, король проснулся, но дела пошли не как хочет Бог, а как хочет королева. Маргарита тут же отправила королевскому совету послание, столь взрывное по тону и столь опасное по характеру, что лорды моментально выпустили герцога Сомерсета из Тауэра, запретив ему, правда, удаляться более чем на двадцать миль от столицы и заниматься какой бы то ни было политической деятельностью. Герцог быстро привел в порядок свой лондонский дом, вооружил ближайшее окружение и послал гонцов к своим друзьям и союзникам, заявляя им, что никто не сможет разлучить его с королем, и герцог Йорк первым поймет, что он, Сомерсет, вновь взял власть в свои руки.

Будто желая отпраздновать свое возвращение в центр Англии, король и королева открыли дворец в Гринвиче и созвали там королевский совет. Герцог Йоркский, явившись на этот совет, сложил с себя обязанности лорда-протектора, обнаружив при этом, что утратил и второй свой титул — констебля Кале. Этот титул был снова пожалован Эдмунду Бофору, только что покинувшему тюрьму и победоносно получившему прежнее могущество.

Бофор пришел в покои королевы, красивый, в богатых одеждах и с таким видом, словно ездил ко двору Бургундии за новыми нарядами, а не сидел в Тауэре, ожидая суда по обвинению в предательстве. Он вновь высоко вознесся на колесе Фортуны, и, пожалуй, не было сейчас при дворе человека более могущественного, чем он. Дамы прямо-таки затрепетали, когда он возник в зале, они просто глаз не могли от него отвести. А королева Маргарита, стоило ей увидеть герцога, полетела ему навстречу, простирая руки, и он упал перед нею на колени, склонив свою темноволосую голову, поднеся ее руки к губам и вдыхая аромат надушенных пальцев. Фрейлины рядом со мной только вздыхали от затаенной зависти. Маргарита стояла совершенно неподвижно, слегка вздрагивая от его пылких прикосновений, затем очень тихо промолвила:

— Пожалуйста, встаньте, милорд, мы рады снова видеть вас на свободе.

Эдмунд Бофор легко вскочил, изящным движением предложил ей опереться о его руку и спросил:

— Не прогуляться ли нам?

И они рука об руку двинулись на большую галерею. За ними последовали только я и еще одна из фрейлин; остальным я кивком велела оставаться на месте, да и сама осторожно притормаживала, стараясь держаться от этой парочки подальше, чтобы моя спутница не смогла подслушать, о чем они там шепчутся.

В конце галереи герцог поклонился и удалился, а Маргарита повернулась ко мне; лицо ее сияло.

— Эдмунд хочет посоветовать королю более не допускать на заседания совета герцога Йорка! — радостно сообщила она. — Он там ни к чему. Пусть наше ближайшее окружение составляют исключительно представители Дома Ланкастеров. Все, что Йорк сумел выиграть, занимая должность лорда-протектора, будет у него отнято. На заседания совета также не будут приглашать ни его зятя, графа Солсбери, ни этого щенка-переростка Ричарда Невилла, графа Уорика. Эдмунд решил непременно настроить короля против наших врагов и лишить их всех сколько-нибудь значительных должностей. — Она рассмеялась. — Эдмунд пообещал, что они еще горько пожалеют о том дне, когда заперли его в Тауэре, а меня — в Виндзоре, что они еще приползут ко мне на коленях! А еще он считает, что, поскольку король сейчас весьма плохо представляет себе, что творится вокруг и что ему надлежит делать, то страной лучше управлять нам с ним вдвоем. И первым делом мы сбросим наших врагов с их пьедестала. Пусть отправляются или в тюрьму, или на виселицу.

Я протянула к ней руку, пытаясь ее остановить, но она была слишком взбудоражена мыслью о столь восхитительной мести и никаких предостережений слышать попросту не желала.

— Эдмунд говорит, что теперь нам есть за что бороться. Король к нам вернулся и вновь пребывает в добром здравии, и он наверняка будет поступать так, как посоветуем ему мы; у нас есть сын и законный наследник трона, и уж этого никто отрицать не может. И теперь мы в состоянии преподать Йорку такой урок, которого он никогда не забудет. По мнению Эдмунда, если мы сумеем доказать, что Йорк собирался захватить трон, то он — покойник.

На этом месте я все-таки вмешалась:

— Ваша милость, разве вы не понимаете, что подобные действия заставят Ричарда Йоркского пойти на открытый мятеж? Ему же придется защищать себя от столь серьезных нападок. Он наверняка потребует, чтобы совет возобновил свои обвинения против герцога Сомерсета, и произойдет раскол — на одной стороне вы и ваши сторонники, на другой он и его окружение.

— Нет! — возразила она. — Король сам объявил собранию лордов, что Сомерсет — его истинный преданный друг и близкий родственник, так что теперь никто не осмелится против него и слова сказать. Мы намерены провести ближайшее заседание совета в Вестминстере, но Йорка туда не пригласим. Затем мы хотим провести в Лестершире судебные слушания, на которых Йорк будет обвинен в том, что не явился на это заседание. Центральные графства верны нам, а вот в Лондоне настроения весьма неустойчивые. Но так или иначе, этому спесивцу Йорку придет конец; и я уже начала мстить ему.

Я только головой покачала; я никак не могла сейчас втолковать ей, что герцог Йоркский слишком могуществен и не стоит прилагать таких усилий, превращая его в своего врага.

— Но вы-то более всех должны быть довольны! — воскликнула Маргарита. — Эдмунд обещал непременно привезти домой вашего мужа Ричарда.

Ну что ж, у всего своя цена. Моя цена — это Ричард. И я, моментально забыв о том, что королеву нужно призывать к осторожности, схватила ее за руки.

— Правда?

— Да, он обещал мне. Король намерен торжественно, в присутствии всех передать Эдмунду ключи от Кале, а вашего Ричарда удостоить высочайшей похвалы как верного командира крепости. Ваш муж вернется к вам, Йорк будет арестован, а королевством будем благополучно править Эдмунд Бофор и я. И все мы снова будем счастливы.

Да, я снова была счастлива, я снова обнимала его, прижимаясь лицом к его стеганому колету, а он так сильно, по-медвежьи, обхватил меня руками, что я даже дышать не могла. Когда я подняла глаза и посмотрела в его любимое измученное лицо, он поцеловал меня столь крепко, что я зажмурилась, чувствуя себя одуревшей от счастья девчонкой. Мы на мгновение оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, и снова принялись целоваться, а портовые рабочие и моряки подбадривали нас криками и непристойными замечаниями, но Ричард, по-моему, ничего не слышал. Сунув руки мне под плащ, он ласкал мое тело, бедра…

— Вот тут и остановись, — шепнула я.

— Куда мы можем пойти? — спросил он, словно мы опять стали юными женихом и невестой.

— Пойдем прямо во дворец, — предложила я. — Ну, идем же. У тебя все вещи упакованы?

— К черту вещи! — весело заявил он.

И мы, крепко держась за руки, двинулись от причалов Гринвича к дворцу. Мы украдкой пробрались внутрь с черного хода, точно парень с конюшни и уличная шлюха, и заперлись в моей спальне. Да так, взаперти, и провели там целый день и всю следующую ночь.

Правда, в полночь я велела служанке принести нам какой-нибудь еды, и мы подкрепились прямо там, у камина, завернувшись в простыни.

— Когда же мы поедем в Графтон? — спросила я.

— Завтра же! Я мечтаю поскорее увидеть детей и новорожденную дочку. Но, к сожалению, мне потом придется сразу же вернуться сюда и снова плыть за море.

— Опять?

Он поморщился.

— Я должен сам передать приказ Бофора. В крепости и так царят беспорядки. Я не могу оставить гарнизон без командира. Мне придется пробыть там, пока герцог не пришлет мне замену, а уж затем я вернусь домой насовсем.

— Я думала, ты уже вернулся насовсем!

Я была в отчаянии.

— Прости меня, любимая, — ответил он. — Но мне действительно страшно оставлять свой гарнизон без командира. Я обязан туда плыть. Хотя признаюсь честно: в последнее время мне действительно тяжко пришлось.

— Но потом ты правда вернешься навсегда?

— Королева мне это обещала. Да и герцог тоже. Так что и я, наверное, могу дать тебе такое обещание. — Он наклонился ко мне, ласково теребя прядь моих волос. — Это нелегко — служить такой стране, как наша. Но король теперь здоров и, надеюсь, вновь возьмет власть в свои руки, да и Дом наш опять на подъеме.

Я накрыла его руку своей рукой.

— Любовь моя, я бы очень хотела, чтобы твои слова соответствовали действительности, однако все далеко не так просто. Ты и сам это поймешь, когда завтра увидишь, что тут, при дворе, творится.

— Но это будет завтра!

И он, отставив в сторону кувшин с элем, снова потащил меня в постель.

Нам удалось урвать несколько дней, чтобы побыть вместе, однако и за это время мой муж успел понять, что королева и герцог, прибрав к рукам власть, собираются все перевернуть с ног на голову и обвинить Ричарда Йорка в предательстве, а затем и вовсе сбросить его и всех его сторонников с пьедестала. Большую часть пути в Графтон мы провели в задумчивом молчании. Ричард поздоровался со всеми, восхитился новорожденной дочкой и затем сообщил детям, что должен снова вернуться в Кале и поддержать порядок в гарнизоне, но непременно вскоре опять приедет домой.

— Как ты думаешь, будут ли они настаивать, чтобы герцог Йоркский извинился? — спросила я у мужа, когда он седлал коня на конюшенном дворе. — И сможешь ли ты сразу вернуться домой, если Йорк признает свою вину и подчинится воле короля?

— Он это не раз уже делал, — задумчиво промолвил Ричард. — Он же понимает, что король — болен он или здоров — по-прежнему король. Королева и герцог намерены добить Йорка и тем самым защитить самих себя, и если им это удастся, они всем докажут, что были правы. Ну а я просто должен сохранить Кале — во имя Англии, во имя собственной чести. Но я непременно вскоре приеду домой. Я очень люблю тебя, Жакетта. И, как всегда, вернусь к тебе.

Сначала все действительно шло по плану. Ричард отбыл в Кале, расплатился с солдатами и доложил гарнизону, что король вновь обрел прежнюю силу и могущество и вполне успешно правит страной с помощью герцога Сомерсета. Дом Ланкастеров переживал новый подъем. Королевский совет единодушно выступил против герцога Йорка, которого совсем недавно все называли своим спасителем, и согласился собраться без него. Совет было решено провести в такой «тихой гавани», как Лестершир, где влияние королевы чувствовалось наиболее сильно; это было ее любимое графство и традиционное гнездо Дома Ланкастеров. Пребывание в Лестере давало лордам ощущение безопасности; однако мне, да и любому, кто способен был хоть немного пораскинуть мозгами, сразу стало ясно, что они попросту боятся лондонцев, злых языков сельского населения Сассекса и непредсказуемого поведения жителей Кента, родного графства Джека Кейда.

Трудно было заставить каждого действовать так, как того хочется совету; лордов и джентри необходимо было созвать и тщательно разъяснить им план действий. Нужно было сделать все, чтобы каждый понял: герцог Йорк получил по заслугам — и это несмотря на его верную службу Англии! — и любое его достижение носит негативную окраску. Теперь, когда он и его союзники были исключены из королевского совета, надо было настроить против него все население страны.

Король так медлил с отъездом в Лестер, что пришел проститься с королевой — Эдмунд Бофор по правую руку, а Генри Стаффорд, герцог Бекингемский, по левую, — только в тот день, когда уже должен был бы прибыть в Лестер. Его свита — в основном, представители знати — была одета, словно направлялась на прогулку, хотя некоторые все же облачились в легкие доспехи. Я смотрела то на одного, то на другого и не находила никого, кто не состоял бы в родстве с Ланкастерами или не был бы у них на жалованье. Это уже нельзя было назвать английским королевским двором, ведь прежде здесь служили представители многих знатных семейств, а теперь это был двор Дома Ланкастеров, и любого, кто к этому Дому не принадлежал, считали аутсайдером. А значит — врагом.

Генрих низко поклонился королеве, и Маргарита сухо пожелала ему удачи и благополучного возвращения.

— Я уверен, что все пройдет очень легко и мирно, — отмахнулся он. — Нельзя же позволять моему кузену Йорку без конца подрывать мой авторитет! Я уже приказал всем лордам-йоркистам незамедлительно распустить свои армии. Отныне им разрешено иметь при себе войско не более чем из двухсот человек. Двухсот ведь вполне достаточно, не так ли? — Он вопросительно посмотрел на герцога Сомерсета. — По-моему, двести человек — это более чем справедливо.

— Да, это более чем справедливо, — поддакнул ему Эдмунд Бофор, в личном войске которого было не менее пятисот человек, да еще имелась тысяча вассалов, которых он мог в любой момент призвать на службу.

— Итак, я прощаюсь с вами, дорогая, мы увидимся в Виндзоре, когда со всем этим будет покончено, — бодро произнес король и улыбнулся герцогам Сомерсету и Бекингему. — Надеюсь, мои добрые друзья и сородичи обо мне позаботятся и всегда будут рядом.

Мы проводили королевский отряд до главных ворот и помахали им на прощание. Впереди везли королевский штандарт, потом следовала королевская стража, затем — сам король в дорожном костюме. Он казался каким-то особенно худым и бледным на фоне двух своих фаворитов, находившихся по обе стороны от него. Когда они проезжали мимо нас, герцог Сомерсет, выразительно глядя на Маргариту, сорвал с головы шляпу и картинным жестом прижал ее к сердцу. И она под вуалью приложила пальцы к губам, посылая ему воздушный поцелуй. За королем и двумя герцогами ехали другие представители знати, за ними — представители джентри, а уж потом — отряд вооруженных воинов. Всего в свите короля было не менее двух тысяч человек. Все они тесным строем проехали мимо нас на мощных боевых конях, подкованных тяжелыми подковами; более мелкие, рабочие лошади везли различное имущество, а в самом хвосте стройными рядами топали солдаты пехоты; их догоняли отдельные опоздавшие воины.

Королева в Гринвиче не знала покоя, а вот ее двор чувствовал себя вполне уверенно и деловито шумел, ожидая новостей об успехах короля и его ручного совета. Сады, сбегавшие к реке, были прекрасны; как раз цвели вишни, и деревца были окутаны бело-розовым ореолом; а когда мы гуляли по берегу реки, вокруг нас танцевали целые облака бело-розовых лепестков, подобно теплому снегопаду. Маленький принц, весело смеясь, все гонялся за этими лепестками, но то и дело спотыкался и падал, и его няньке приходилось наклоняться и поднимать его, однако он не плакал, а тут же снова куда-то убегал, смешно перебирая толстенькими ножками. В полях близ реки еще покачивали светло-желтыми головками поздние нарциссы; зеленые изгороди вдоль дорог и в полях так и сияли белыми цветами, колючий терн тоже цвел вовсю, и на боярышнике бутоны готовы были вот-вот распуститься. У самой реки шелестели ветвями ивы, склоняясь над чистой водой, и в зеленой глади реки отражалась их молодая листва.

Мы по-прежнему часто посещали часовню, молились за здоровье короля и благодарили Бога за его выздоровление. Но королева была по-прежнему мрачна. Она не могла забыть того, как лорды из королевского совета посадили ее под замок и силой заставили ждать, пока спящий король очнется; заставили бояться, что ей никогда уже не видать свободы. Такого унижения она простить Ричарду Йорку не могла. И не могла быть счастлива в отсутствие того единственного человека, который всегда оставался с ней рядом, а в тяжкие месяцы ее плена вынужден был, как и она, томиться в плену. И вот теперь он покинул ее и собирался встретиться с их общим врагом. Она ни капли не сомневалась, что он вернется с победой, но без него попросту не способна была чувствовать себя спокойной и счастливой.

Маргарита каждый раз передергивалась, точно в ознобе, входя в свои покои, хотя в камине всегда жарко горел огонь, стены были укрыты яркими гобеленами, и последние лучи солнца светили в окна, согревая эти красивые комнаты.

— Лучше бы они туда не ездили, — повторяла она. — Лучше бы просто призвали герцога Йоркского в Лондон; пусть бы он здесь, перед всеми, держал ответ.

Я не стала напоминать ей, что Йорк пользуется у жителей Лондона большой любовью и уважением; гильдии мастеровых и купцы доверяют его спокойному здравомыслию — ведь они поистине процветали, когда Йорку удалось установить в столице и в стране мир и порядок. Пока Ричард Йоркский был лордом-протектором, торговцы могли без опаски отправлять свои товары по дорогам, да и налоги во время его правления были снижены.

— Ничего, они скоро вернутся, — успокоила я. — И, возможно, Йорк обратится к королю с просьбой о прощении, он ведь уже поступал так раньше. Тогда они вернутся еще быстрее.

Но тревога, владевшая душой королевы, стала охватывать и всех тех, кто ее окружал. Теперь мы обедали в покоях королевы, а не в большом зале, и придворные постоянно ворчали, что во дворце мало веселья, хотя король и поправился. Двор и впрямь стал иным — каким-то уж слишком тихим и молчаливым, словно замок заколдованного короля, на который наложены чары безмолвия. Королева на недовольство придворных внимания не обращала. Она призывала в свои покои музыкантов, которые тихо наигрывали на инструментах только для нее, и молодые фрейлины даже порой танцевали, однако в сложных фигурах танца были вынуждены обходиться без партнеров и зрителей и тоже скучали по привлекательным молодым людям из свиты короля. Однако вскоре Маргарита даже такие развлечения прекращала и приказывала одной из фрейлин читать вслух какой-нибудь роман, а мы шили и слушали. Например, нам читали историю о королеве, которая всю холодную зиму мечтала о ребенке и в итоге родила дитя, сделанное целиком из снега. Когда снежный мальчик стал взрослым, муж женщины взял его с собой в крестовый поход, и там на горячем песке бедный юноша растаял без следа, и они лишились своего единственного сына.

Эта убогая история почему-то пробудила во мне чрезвычайную эмоциональность; у меня возникло желание сидеть в тиши, лить слезы и вспоминать моих младших сыновей, оставшихся в Графтоне, моего дорогого Льюиса, которого я никогда больше не увижу, и нашего старшего, Энтони. В этом году Энтони исполнилось тринадцать, и теперь ему предстояло получить собственные доспехи, став оруженосцем у отца или у кого-то еще из достойных людей. Энтони как-то слишком быстро вырос, и мне так хотелось, чтобы он снова стал маленьким мальчиком, чтобы я могла повсюду носить его с собой, посадив на бедро. Эти мысли разбередили мне душу и заставили сильнее тосковать по Ричарду, мечтать о встрече с ним. Мы никогда еще так долго не жили порознь. И я очень надеялась, что как только с герцогом Йоркским будет покончено, Эдмунд Бофор позволит наконец Ричарду вернуться домой из Кале, и тогда наша жизнь потечет в прежнем русле.

Вечером Маргарита пригласила меня к себе, и я, войдя к ней в спальню, сразу подсела поближе, ожидая, когда с нее снимут тесный головной убор, облегавший голову и низко спускавшийся на уши, расплетут ей косы и расчешут волосы. Когда служанки удалились, она спросила:

— Как вы думаете, когда они вернутся домой?

— Через неделю? — предположила я. — Если, конечно, все пойдет хорошо.

— А почему что-то может пойти нехорошо?

Я покачала головой. Я не понимала, что ее так терзает, почему она не чувствует себя счастливой, почему все время так возбуждена и встревожена — с того самого дня, как весь этот план ей впервые разъяснил герцог Сомерсет. Я не понимала, почему этот дворец, в котором всегда всем было так уютно и комфортно, кажется ей таким холодным и пустынным. Я не понимала, почему она выбрала для чтения вслух именно эту историю о сыне и наследнике, который тает без следа, так и не успев обрести наследство.

— Не знаю, — ответила я и тоже отчего-то ощутила легкий озноб. — Но я очень надеюсь, что все будет хорошо.

— Ладно, я спать хочу! — сердито заявила Маргарита. — А утром мы отправимся на охоту и постараемся немного развеселиться. Вы сегодня плохая компаньонка, Жакетта! Ступайте к себе и тоже ложитесь спать.

Но спать я не легла, несмотря на ее приказ, хоть и согласилась, что сегодня и впрямь была для нее никуда не годной собеседницей. Я подошла к окну и широко распахнула деревянные ставни; передо мной расстилались луга, залитые лунным светом, и длинная серебристая лента реки, и я подумала: ну почему в такой теплый майский вечер мне так печально, так тяжело на душе? Ведь май в Англии — самый лучший месяц в году, да и муж мой вскоре ко мне вернется, и ему больше не будет грозить страшная опасность в осажденной крепости, как прежде, и король наш обрел теперь свою прежнюю силу и красу, а его враг вот-вот будет окончательно побежден…

А на следующий день, ближе к вечеру, мы получили поистине ужасные известия, хотя толком никто ничего не мог разобрать. Мы приказали привести гонцов к королеве и принялись их допрашивать; мы старались выяснить что-то у тех, кто после какой-то кровопролитной схватки был взят в плен; этих людей тоже привели в королевские покои, и мы, выслушав их невнятные рассказы о случившемся, срочно выслали несколько человек на разведку. Они устремились по северной дороге в сторону Сент-Олбанса, где герцог Йоркский, явно не собиравшийся покорно являться в суд и слушать, как его объявят предателем, собрал армию. Он требовал у короля отстранить от должности его, Йорка, врагов и взять управление государством в свои руки, дабы соблюсти интересы всего населения нашей старой доброй Англии, а не только Дома Ланкастеров.

Один из пленных поведал, что на узких улочках Сент-Олбанса творилось нечто невообразимое. Вроде бы кто-то поднял мятеж, но сам он не сумел понять, кто именно и на чьей стороне перевес, поскольку был ранен, и его попросту бросили, и никто даже не подумал ему помочь.

— Вот что сразу лишает простого солдата мужества, — проворчал он, одним глазом косясь на королеву. — Начинает казаться, что и лорду твоему нет до тебя никакого дела. Нехорошо это, когда лорд бросает своих раненых на поле боя!

Вскоре прискакал верхом очередной гонец с новостью, что началась самая настоящая война: король велел поднять свой боевой штандарт, и герцог Йорк двинулся в атаку, но атака эта была сорвана. Королева даже вскочила, в страшном волнении прижимая руку к сердцу. Но к вечеру вернулся тот гонец, которого мы посылали в Лондон, и сообщил, что, судя по тому, что он успел увидеть на улицах, главный бой разразился между сторонниками герцога Сомерсета и сторонниками графа Уорика. Армия Уорика с боем прошла через пригороды, преодолевая невысокие садовые ограды, курятники и свинарники, и добралась до центра города, обойдя баррикады и появившись с той стороны, откуда их никто не ждал. Они обрушились на войско Сомерсета как снег на голову и повергли его в беспорядочное бегство.

Королева металась по своим покоям вне себя от бешенства. Сил ждать новых сведений у нее не было; она прямо-таки сгорала от нетерпения. Фрейлины жались по углам и помалкивали. Я остановила в дверях няньку, которая привела маленького принца, и сказала Эдуарду, что сегодня поиграть с мамой он не сможет. Нам совершенно необходимо было понять, что там происходит, мы никак не могли уяснить для себя истинное положение дел. Королева послала еще гонцов в Лондон, а троих отправила в Сент-Олбанс с личным письмом герцогу Сомерсету. После этого оставалось только ждать. Ждать и молиться за нашего короля.

Наконец, когда уже совсем стемнело и слуги начали зажигать свечи, тихо переходя от одного канделябра к другому, стража, распахнув двери, провозгласила:

— Королевский гонец!

Маргарита вскочила на ноги, и я тут же подошла к ней. Ее била легкая дрожь, но на лице читались только спокойствие и решимость.

— Идите сюда и докладывайте! — велела она гонцу.

Тот, широко шагая, направился к ней, снял шляпу, преклонил перед нею колено и произнес:

— Его милость, наш король Генрих, распорядился передать вам это.

И он разжал ладонь и протянул кольцо. Маргарита кивнула мне, я выступила вперед и взяла кольцо.

— Что же еще король велел передать мне?

— Его милость, наш король, желает вам здравия и посылает свои благословения принцу.

Маргарита молча кивнула.

— А еще он велел передать, что пребывает в отличной компании — весь вечер с ним рядом его ближайший родственник герцог Йорк; и вместе с ним его милость, наш король, намерен завтра вернуться в Лондон.

Королева так долго не решалась выдохнуть, что теперь воздух выходил у нее из легких со странным негромким шипением. А гонец продолжал:

— Наш король заклинает вас, ваша милость, хранить доброе расположение духа; он уверен, что Господь все устроит, и все будет хорошо.

— А что же сражение?

Гонец быстро на нее посмотрел.

— Его милость ничего не приказывал передавать относительно исхода сражения.

Прикусив нижнюю губу, Маргарита уточнила:

— Что-нибудь еще?

— Да, король просил, чтобы вы, ваша милость, и все придворные возблагодарили Господа за его сегодняшнее спасение от страшной опасности.

— Мы непременно так и поступим, — спокойно промолвила Маргарита.

И я была так горда тем, как сдержанно и достойно она ведет себя, что даже ласково погладила ее по спине. Она тут же повернулась ко мне и прошептала:

— Задержите его, когда он выйдет отсюда. Ради всего святого выясните, что там происходит. — Затем она повернулась к своим дамам и по-прежнему ровным тоном произнесла: — Я прямо сейчас направлюсь в часовню и помолюсь Господу за спасение моего мужа и нашего короля; вы все можете пойти вместе со мной.

И она впереди всех двинулась к часовне, так что придворным осталось только последовать за нею. Гонец тоже пристроился было к процессии, однако я ухватила его за рукав и оттащила назад, словно норовистую лошадь, желавшую бежать за стадом. Тем самым я предупредила любую возможность для кого бы то ни было перехватить столь важный источник сведений.

— Что там происходит? — резким тоном осведомилась я, сразу взяв быка за рога. — Королева хочет знать.

— Я передал донесение именно так, как мне было приказано, — упрямился он.

— Я не о послании, глупец. Что там на самом деле происходит? Что случилось сегодня? Что именно видели вы сами?

Он покачал головой.

— Я видел лишь не особенно ожесточенную стычку; все происходило прямо в городе — на улицах, во дворах, в пивных. Это больше напоминало драку, чем сражение.

— А короля вы видели?

Он осмотрелся, словно боясь, что его могут подслушать, и тихо сообщил:

— Король ранен стрелой в шею.

Я охнула.

Гонец подтвердил свои слова кивком; глаза у него тут же стали круглыми от ужаса.

— Где же была его свита? — в гневе воскликнула я. — Как король мог оказаться без охраны, без защиты?

— Это все потому, что граф Уорик расставил своих лучников на боковых улочках, и в садах, и в каждом переулке, но вот по главной улице он свои войска как раз и не повел, хотя именно этого все ожидали. Никто не был готов к тому, что он использует такой хитрый маневр. По-моему, никто никогда к такому способу не прибегал, собираясь атаковать.

Сердце у меня билось так, что мне даже пришлось прижать к груди руку. Но в душе моей теплилась и радость: я точно знала, что мой Ричард нынче в Кале, а не в охране короля, которую истребляют сейчас люди Уорика, точно убийцы выныривая из каждого закоулка.

— И все-таки, где же была королевская охрана? — допытывалась я. — Почему они не заслонили короля собой?

— Так они же все и полегли возле него, а остальные и вовсе разбежались, — пояснил гонец. — Я сам видел, как это происходило. Когда погиб герцог…

— Герцог погиб?

— Был сражен на пороге таверны.

— Который из герцогов? — потребовала я уточнений, уже чувствуя, как слабеют мои колени. — Кто из герцогов был сражен на пороге таверны?

— Сомерсет.

Борясь с нахлынувшей дурнотой, я даже зубами скрипнула.

— Герцог Сомерсет мертв?

— О да! А герцог Бекингем сдался.

Пытаясь привести мысли в порядок, я тряхнула головой.

— Неужели герцог Сомерсет погиб? Вы уверены? Вы точно это знаете?

— Собственными глазами видел, как он упал возле таверны. Он там прятался. Но сдаваться отказывался. Он бы наверняка прорвался со своими людьми — думаю, он надеялся продолжить сражение. Да только его прямо на пороге срезали…

— Кто? Кто его срезал?

— Граф Уорик.

Я молча кивнула; я хорошо помнила, какая смертельная вражда между ними существовала.

— А где сейчас король? — спросила я.

— Его удерживает у себя герцог Йоркский. Сегодня они, наверно, отдохнут, соберут раненых, ну и, конечно, пограбят всласть. Они и сейчас там вовсю орудуют, так что весь Сент-Олбанс будет разрушен и разграблен, можно не сомневаться. А завтра они, скорее всего, прибудут в Лондон.

— И король в состоянии перенести дорогу?

Я так боялась за Генриха: ведь это была его первая битва, и он был ранен, и там, если верить свидетелям, творилась самая настоящая резня!

— Он войдет в Лондон во главе торжественной процессии, — невесело усмехнулся гонец. — Со своим добрым другом герцогом Йорком по одну руку и с Ричардом Невиллом, графом Солсбери, по другую. А сын графа Солсбери, молодой граф Уорик, герой сражения, будет ехать впереди, держа в руках меч короля.

— Какая еще торжественная процессия?..

— Процессия победителей. Ведь некоторые действительно считают себя победителями.

— Йорк захватил короля, йоркисты будут всем демонстрировать его меч и так собираются явиться в Лондон?

— Да. И его милость король хотел надеть корону, чтобы все видели, что он жив, здоров и пребывает в здравом уме и твердой памяти. Они намерены проследовать в собор Святого Павла, и там герцог Йорк собирается снова короновать короля.

— Короновать? — чуть не закричала я; я уже дрожала всем телом.

Коронация — священнейший момент правления. После нее правитель показывается своим подданным в короне, как бы говоря, что отныне вся власть в государстве принадлежит ему. Но на этот раз все будет иначе, и всему миру станет ясно, что Генрих свою власть утратил. Согласившись на повторную коронацию, он даст понять всем, что на самом деле корона в руках у герцога Йорка и тот просто позволил ему ее надеть.

— Он действительно разрешил герцогу себя короновать?

— Да, в доказательство того, что разногласиям между ними положен конец.

Я невольно посмотрела в сторону двери. Я прекрасно помнила: Маргарита ждет меня и сейчас мне придется сообщить ей, что герцог Сомерсет погиб, а король находится в руках ее смертельного врага.

— Вряд ли это перемирие долго продлится, — тихо промолвила я. — Вряд ли все разногласия между ними разрешены. Скорее это только начало кровопролитных войн, а не конец их.

— Пусть лучше люди думают, что теперь наступит мир. Ведь предательством будет считаться даже упоминание о войне, — мрачно заметил гонец. — Говорят, что нам нужно забыть о войне. Перед моим отъездом они как раз собирались распространить закон, согласно которому нам всем нужно молчать. Словно ничего и не было. Как вам это понравится? Они просто приказывают нам молчать, и все!

— Неужели они рассчитывают, что люди и впрямь станут вести себя так, словно ничего не случилось? — изумилась я.

Он мрачно усмехнулся.

— А что, может, и станут. И потом, миледи, сражение-то было не такое уж и великое. И никакой славы оно никому не принесло. Только вообразите: знатнейший герцог прятался в таверне, а стоило ему нос оттуда высунуть, как его и прикончили. Да и вообще весь бой в каких-то полчаса завершился; король наш ни разу даже меч свой не обнажил. Его нашли, когда он прятался в лавке у дубильщика среди только что содранных кож. А за его войском, бросившимся врассыпную, гонялись по свиным загонам да огородам. Нет, такую битву никому не захочется вспоминать с гордостью. Никому не захочется лет через десять, сидя у камина, рассказывать о ней внукам. Все мы, кто там был, будем рады поскорее это забыть. И дело тут не в том, что кому-то повезло, а кому-то нет; все мы — братья по оружию, все, кто там дрался.

Долго я ждала в покоях Маргариты, пока она вместе с придворными вернется из часовни после благодарственной молитвы во спасение короля. Стоило ей войти и увидеть мое мрачное лицо, как она объявила всем, что устала и желает посидеть со мной в тишине. Когда за последней из ее фрейлин закрылась дверь, я молча начала вытаскивать шпильки из ее прически, но она остановила меня, схватив за руку.

— Не надо, Жакетта. Не надо сейчас меня трогать — мне невыносимы чужие прикосновения. Просто расскажите мне. Что, все очень плохо, да?

И я, понимая, что и я, будь на ее месте, предпочла бы сразу услышать самое плохое, ответила:

— Маргарет, у меня просто сердце разрывается, но я должна сообщить вам… что его милость, герцог Сомерсет, погиб.

Сначала мне показалось, что она не расслышала меня.

— Его милость?

— Герцог Сомерсет.

— Вы сказали, погиб?

— Да, он погиб.

— Вы имеете в виду, что Эдмунд погиб?

— Да, Эдмунд Бофор.

Ее серо-голубые глаза медленно наполнились слезами, губы задрожали, и она стиснула пальцами виски, словно голова у нее раскалывалась от боли.

— Но он не мог погибнуть!

— Мог. Он погиб.

— Вы не ошибаетесь? Тот человек совершенно уверен? Ведь сражения так непредсказуемы, он мог получить недостоверные сведения…

— Мог. Но он совершенно уверен.

— Каким же образом?

Я пожала плечами. Мне очень не хотелось сейчас посвящать ее в подробности гибели Бофора.

— Рукопашная схватка там шла прямо на улицах…

— И король передал мне, чтобы я приказала отслужить благодарственную мессу? Он что, совсем утратил разум? Отслужить благодарственную мессу, когда Эдмунд погиб? Неужели ему все на свете безразлично? Неужели он совсем никого не любит?

Повисла пауза. Маргарита судорожно вздыхала, словно постепенно осознавая, сколь велика ее утрата.

— Сам король, возможно, вовсе и не передавал с этим гонцом просьбы о благодарственной мессе, — заметила я. — Скорее всего гонцу это велел сделать герцог Йорк.

— Да какая мне разница, Жакетта? О, Жакетта, как я теперь буду без него?

Чтобы она не вцепилась себе в волосы и не начала их вырывать, я взяла ее за руки.

— Маргарет, вам придется это пережить. Вам придется собрать все свое мужество.

Она только головой замотала; откуда-то изнутри у нее вырвался тяжкий утробный стон.

— Жакетта, как я буду без него? Как мне без него жить?

Тут я обняла ее и стала укачивать, но тихие стоны и этот крик боли, рвавшийся у нее из души, все не умолкали.

— Как мне жить без него? Как мне здесь без него выжить?

Я подвинула ее к кровати, ласково ее подтолкнула и уложила на постель. Стоило Маргарите коснуться подушки, как из глаз у нее буквально хлынули слезы; они ручьями бежали по щекам, насквозь промачивая тонкое вышитое полотно. Она не издавала пронзительных воплей или громких рыданий, она просто тихо стонала, стиснув зубы, словно пытаясь заглушить боль истерзанной души, и этот стон был столь же непрерывным, как и мучившая ее сердечная рана.

Сжав ее ладонь, я присела рядом с нею на кровать, не говоря ни слова.

— А мой сын? — вдруг воскликнула она. — Боже мой! Кто научит моего мальчика тому, каким должен быть настоящий мужчина? Кто позаботится о его безопасности?

— Тише, тише, — безнадежно повторяла я. — Тише, тише.

Она закрыла глаза, но слезы по-прежнему струились у нее по щекам, и она по-прежнему глухо стонала сквозь стиснутые зубы, словно животное, не имеющее возможности выразить свои страдания в словах.

Вдруг она посмотрела на меня, немного приподнявшись, потом села и сказала, будто о чем-то вспомнив:

— А король? Я полагаю, что уж он-то здоров и невредим? Это, кажется, и гонец подтвердил? Уж он-то наверняка в безопасности? И как это ему всегда удается? Впрочем, и слава Богу.

— Король легко ранен, — сообщила я. — Но он действительно в безопасности, и о нем заботится герцог Йоркский. Герцог намерен привезти его в Лондон со всеми подобающими его королевскому величеству почестями.

— Как же мне жить без моего Эдмунда? — шептала она, будто не слыша меня. — Кто теперь будет меня защищать? Кто будет охранять моего сына? Кто обеспечит безопасность короля? И что будет, если Генрих вздумает снова уснуть?

Я молча покачала головой, поскольку ничем не могла ее утешить. Я знала, что ей придется пережить великую боль утраты, заглушить ее в своей душе и утром, проснувшись, осознать, что именно ей отныне править этой страной. А потом она должна будет противостоять герцогу Йоркскому. Противостоять ему в одиночку, не имея поддержки того, кого она так любила. Ей придется стать для своего сына и матерью, и отцом. Ей придется стать для Англии и королем, и королевой. И никто, возможно, так никогда и не догадается, что сердце ее разбито вдребезги.

В течение нескольких дней она совершенно утратила схожесть с прежней Маргаритой Анжуйской. Более всего она напоминала призрак бывшей королевы. У нее пропал голос, она выглядела совершенно пришибленной, и я была вынуждена соврать фрейлинам, что в придачу к пережитому потрясению у нее сильно разболелось горло, есть подозрение на простуду, и поэтому королеве лучше лежать и отдыхать. Но когда Маргарита молча сидела в своей затемненной спальне, прижимая руку к сердцу, я видела, что она буквально задыхается от горя; она старалась сдерживать рвущиеся из груди рыдания, она вообще не решалась издавать какие бы то ни было звуки, потому что иначе сорвалась бы на пронзительный, нечеловеческий крик.

А в Лондоне тем временем разыгрывался чудовищный спектакль. Король, забыв, кто он такой, забыв о своем высочайшем положении и об оказанном ему Богом доверии, действительно отправился в собор Святого Павла, но короновал его там не архиепископ, а Ричард Йоркский. Именно он во время этой издевательской церемонии возложил корону на голову Генриха. И для тех сотен людей, что набились в собор, и для тех тысяч, что толпились на улицах или просто слышали об этой церемонии, это означало только одно: два члена королевской семьи договорились между собой, и один просто надел корону на голову другому, как если бы оба они были совершенно равны и могли выбирать, кто кому подчинится.

Когда я сообщила об этом Маргарите, по-прежнему сидевшей в полутемной спальне, она неуверенно поднялась на ноги, словно совсем разучилась ходить, и хриплым, слабым голосом промолвила:

— Я должна пойти к королю. Иначе он отдаст все, что мы имеем. Он, наверное, снова утратил разум, а теперь готов утратить и корону, и наследство собственного сына.

— Не торопитесь, — возразила я. — Поздно отменять эту коронацию, она уже свершилась. Давайте подождем и посмотрим, что можно сделать. А за это время вам нужно выйти отсюда, хорошенько поесть и посоветоваться с верными вам людьми.

Маргарита кивнула. Она понимала, что должна возглавить партию короля — только теперь это придется сделать в одиночку.

— Как же я смогу что-то предпринять… без него? — беспомощно прошептала она, глядя мне в глаза.

Я стиснула ее пальцы: они были как лед.

— Сможете, Маргарет. Вы все сможете.

С одним торговцем шерстью, которому я доверяла и прежде, я послала срочное письмо Ричарду, оповестив мужа, что Йорки снова заняли главенствующую позицию в стране, а значит, надо быть готовым к тому, что они попытаются прибрать к рукам и Кале. Я написала также, что король, по сути дела, в плену у Ричарда Йоркского. Но, признавшись мужу в конце, что я по-прежнему люблю его и очень по нему скучаю, я не стала молить его немедленно приехать домой, поскольку не была уверена, что в столь неспокойные времена ему здесь не будет грозить опасность. Мне уже было почти ясно, что и королевский двор, и вся страна, и даже наши семьи могут быть расколоты и, сами того не ведая, перейдут от ссоры между двумя кузенами к войне между ними — «войне кузенов», как ее назвали впоследствии.[61]

Герцог Ричард Йорк действовал быстро, как, собственно, я и предполагала. Он предложил дворцовым чиновникам, чтобы королева встретилась со своим супругом в замке Хартфорд, примерно в дне пути на север от Лондона. Когда камергер доложил ей об этом, она резко обернулась и набросилась на него:

— Да он же хочет меня арестовать!

Он даже отшатнулся, опасаясь ее гнева.

— Нет, ваша милость. Он просто желает предоставить вам и нашему королю возможность отдохнуть, пока в Лондоне вновь не заработает парламент.

— А почему мы не можем остаться здесь?

Камергер бросил на меня отчаянный взгляд, но я лишь удивленно подняла брови: я вовсе не собиралась ему помогать, ведь прекрасно понимала, зачем они хотят сослать Маргариту и Генриха в тот замок, где король провел свое детство. Я знала, что Хартфорд окружен мощными стенами, рвом с водой и непробиваемыми воротами — словом, настоящая тюрьма. Если герцог Йорк намерен попросту где-то запереть короля, королеву и юного принца, чтобы они пока не мешали ему, то вряд ли существует место лучше этого.

— Король нездоров, ваша милость, — наконец признался камергер. — Они полагают, что его не следует показывать жителям Лондона.

Вот это как раз и была та самая новость, которой мы больше всего опасались. Но Маргарита восприняла ее спокойно.

— Нездоров? — переспросила она. — Что вы имеете в виду под словом «нездоров»? Он что, спит?

— Нет, но он выглядит чрезмерно утомленным. Он получил рану в шею и был очень этим напуган. Герцог боится, что на него плохо повлияют лондонский шум и суматоха. Герцог думает также, что его милость король в Хартфорде успокоится, ведь в этом замке когда-то была его детская, ему там будет уютно.

Маргарита посмотрела на меня, будто ища совета. Мне было ясно, о чем она размышляет: что бы посоветовал в данном случае Эдмунд Бофор.

— Передайте его милости герцогу, что мы завтра же выезжаем в Хартфорд, — ответила я и, как только камергер отвернулся, шепнула королеве: — А что еще можно тут сделать? Если король болен, его и впрямь лучше из Лондона увезти. Герцог велит нам отправиться в Хартфорд, и отказаться мы не можем. Когда король будет в наших руках и окружен нашей заботой, можно будет составить план действий. А пока что необходимо увезти его подальше от герцога и его людей. Удерживая короля под присмотром, мы, по крайней мере, будем твердо знать, что он в безопасности. Мы должны обрести над ним полный контроль.

Замок Хартфорд, лето 1455 года

Генрих совершенно не походил на короля, выехавшего в компании двух своих друзей прогуляться, а заодно и сделать внушение провинившемуся знатному лорду. Он выглядел так, словно внутри у него все рухнуло; он напоминал подушку, из которой вынули все перья, пузырь, который сперва надули, а потом проткнули, выпустив из него воздух. Голова Генриха была опущена, горло перевязано кое-как — судя по всему, лучники Уорика и впрямь чуть не прервали королевскую линию Ланкастеров. Одежда буквально висела у него на плечах, да и пояс он, видимо, затянул не слишком хорошо, а потому все время спотыкался, наступал на край собственного плаща и выглядел в высшей степени нелепо, когда появился в довольно убогом зале замка Хартфорд.

Королева уже ждала его в окружении нескольких придворных, но самые знатные лорды со своими людьми остались в Лондоне, готовясь к заседанию парламента, который должен был исполнить волю герцога Йоркского. Увидев короля, Маргарита поднялась ему навстречу, величественная и достойная, но я заметила, как дрожат у нее руки, как старательно она прячет их в свои длинные рукава. Она, как и я, отлично понимала: мы снова потеряли его. В самый сложный, критический момент, когда король, способный командовать войском, способный распоряжаться собственным государством, был так нам необходим, Генрих, кажется, снова ускользнул от нас в некий потусторонний мир.

Он улыбнулся жене.

— Ах… — Он тщетно пытался вспомнить ее имя. Последовала предательская пауза, однако он вспомнил: — Ах, Маргарет!

Она склонилась перед ним в реверансе, затем выпрямилась и поцеловала его. Он надул губы, точно ребенок, и тут же приготовился жаловаться.

— Ваша милость, — промолвила она, — слава Богу, вы живы и в безопасности.

Расширив испуганно глаза, король тонким и слабым голосом воскликнул:

— Но это было так ужасно! Так ужасно, Маргарет! Вам никогда не доводилось видеть ничего подобного. Это настоящий ад! Мне еще повезло, что там оказался герцог Йорк, который спас меня и благополучно вывез оттуда. Ах, как ужасно вели себя эти люди! Просто кошмар! Знаете, Маргарет, я был очень рад, что герцог рядом. Он единственный, кто был по-настоящему добр ко мне, единственный, кто понимает, каково мне сейчас…

Мы с Маргаритой бросились к нему, и она, взяв мужа за руку, как ребенка, повела его в отведенные им покои. А я минутку помедлила, преграждая путь придворным, чтобы те не последовали за королевской четой. Как только за Маргаритой и Генрихом закрылась дверь, старшая фрейлина королевы посмотрела на меня и с кислой миной произнесла:

— И что же теперь будет? Мы все снова погрузимся в сон?

— Мы будем по-прежнему служить нашей королеве, — жестко ответила я, хотя уверенности в моей душе было маловато. — И вы, мадам, прежде всего. Так что советую вам придержать язык.

От Ричарда я не получила никакого письма, но один из лондонских каменщиков, который производил в Кале кое-какие строительные работы, любезно пообещал моему мужу съездить верхом в Хартфорд и на словах передать мне весточку от него.

— Ваш супруг жив, — вот первое, что сообщил мне каменщик. — Слава Богу, жив, здоров и вовсю муштрует своих солдат! Крепость он сохранил как надо и делает все, что в его силах, чтобы и сам Кале сохранить для Англии… — Он понизил голос и прибавил: — Для Англии и для Ланкастеров.

— Вы видели его?

— Перед дорогой. Только поговорить мы с ним толком не смогли — я должен был успеть на корабль. Но я знал, что вам будет интересно, как он там. А если вы, ваша милость, захотите ему письмецо написать, так я доставлю. Я ведь через месяц снова туда отправлюсь, если, конечно, не появится каких-то иных указаний.

— Я непременно сразу напишу и отдам вам письмо перед отъездом, — пообещала я. — Расскажите же, как там гарнизон?

— Верен Эдмунду Бофору, — пожал плечами каменщик. — Они ведь заперли вашего мужа, пока сами грабили склады и продавали шерсть, но как только сумели вернуть себе невыплаченное жалованье, так быстро его выпустили. И корабли из порта тоже выпустили. Я потому и смог уехать в тот же день, как вашего мужа освободили. Но, конечно, никто тогда не знал, что герцог погиб. Теперь-то уж, конечно, узнали.

— Как вы думаете, что они будут делать?

Он снова пожал плечами:

— Ваш муж наверняка будет ждать приказов короля. Он ведь душой и телом ему предан. А разве не может король приказать ему удерживать Кале против этого нового командующего, графа Уорика?

Я только головой покачала.

— Он что же, снова уснул? — с жестокой точностью спросил каменщик.

— Боюсь, что да.

В течение дня король часто спал, ел мало и без аппетита, зато много молился и ходил к каждой мессе, а иногда даже вставал среди ночи и слонялся по замку в ночной сорочке, и тогда страже приходилось звать его лакея, чтобы тот отвел короля в спальню и уложил в постель. Меланхолией он, судя по всему, не страдал; во всяком случае, когда играла музыка, он хлопал рукой по колену в такт мелодии, а порой еще и головой себе помогал; а однажды даже дрожащим тонким голосом затянул песню — хорошенькую песенку о нимфах и пастушках, и я увидела, как один из его пажей закусил костяшки пальцев, чтобы не расхохотаться. Но большую часть времени Генрих казался совершенно потерянным — он превращался в того самого Короля-рыболова с водянистой кровью, в лунного короля. Он потерял свой след на земле, огонь погас в его душе, а слова его расплывались и исчезали, точно круги на воде от брошенного камешка. И я все чаще вспоминала тот маленький амулет в виде короны, который унесла река, явственно дав понять: не будет такого времени года, когда наш король вернется к нам; блеск его золотой короны навсегда померк в темных глубинах.

Гроуби-Холл, Лестершир, осень 1455 года

Получив разрешение от королевы, я покинула двор и отправилась к своей дочери Элизабет в Гроуби-Холл. Королева, смеясь, заметила, что ей, наверное, легче было бы остановить кавалерийскую атаку, чем отказать мне в этой просьбе. Элизабет была беременна своим первенцем, и в ноябре он должен был появиться на свет. Я тоже была беременна; этот ребенок был зачат во время краткого визита Ричарда домой, когда мы с ним непрерывно предавались любовным утехам. Я надеялась, что вполне успею помочь Элизабет благополучно родить, а потом и сама отправлюсь в Графтон отбывать очередное «заключение» в родильных покоях.

Ричарда мы с Элизабет не ждали. Он не должен был приехать ни к моменту появления на свет его первого внука, ни к моим очередным родам, ни к тому времени, когда мне снова нужно будет возвращаться в Хартфорд или в Лондон. Герцог Сомерсет был мертв, а его приказ о том, что Ричард может оставить свой пост и вернуться домой, не был исполнен. Ричард не смог сдержать свое обещание и примчаться ко мне: слишком уж неопределенным было будущее Кале. Констеблем Кале был назначен граф Уорик, и моему мужу пришлось решать, принять ли нового командующего или же выразить ему неповиновение. И решать, к какой стороне ему примкнуть, он был вынужден без меня, без моих советов; на одной чаше весов была его верность присяге, на другой — куда более безопасная жизнь для нас обоих; мы даже писать друг другу не могли, поскольку Кале в очередной раз оказался полностью изолирован от мира.

Свекровь Элизабет, леди Грей, встретила меня в дверях. Выглядела она в бархатном платье глубокого синего цвета великолепно; правда, волосы ее, заплетенные в две косы и уложенные по обе стороны лица, делали ее физиономию похожей на витрину булочника с тремя огромными круглыми булками. Она с преувеличенной церемонностью склонилась передо мной в реверансе и сказала:

— Я так рада, что вы приехали поддержать дочь в столь трудное для нее время. Для меня нет события важнее, чем рождение моего внука!

— И моего тоже! — ответила я с особым удовольствием.

Я твердо знала — да у меня и капли сомнения в этом не было! — что у моей дочери родится сын, мой внук, потомок Мелюзины. Единственное, что он получит от семейства Греев, это фамилию, а за это я уже расплатилась приданым Элизабет.

— Я провожу вас в ее покои, — вызвалась леди Грей. — Я выделила ей для родов лучшую спальню в доме. Я не пожалела ни трудов, ни расходов — ведь это все-таки мой первый внук.

И действительно, дом был большим и красивым. Три комнаты, отведенные Элизабет, смотрели окнами на восток, на Тауэр-хилл, и на юг, где высилась старая часовня. Все ставни, разумеется, были закрыты, но в щели пробивались лучи осеннего солнца. В комнате было тепло, в камине горела приличная охапка крупных поленьев, да и обставлены комнаты были хорошо: большая кровать для ночного отдыха Элизабет и маленькая кушетка — для дневного, кресла и скамьи вдоль стен для ее компаньонок. Когда я вошла, моя дочь как раз лежала на своей «дневной» кроватке; она приподнялась и потянулась ко мне, и я сразу узнала в ней ту маленькую девочку, своего первенца, свою любимицу. И все же нельзя было не заметить, что теперь она стала взрослой, прекрасной женщиной, хоть и казалась на последних неделях беременности широкой, как потолочная балка. Когда я попыталась обнять ее, она со смехом закричала: «Да знаю я, знаю, что стала ужасно толстой!» — и сама бросилась мне на шею. Я нежно поцеловала ее, стараясь не повредить ребенку, зажатому между нашими телами.

— Только не говори мне, мама, что у меня будет двойня! — воскликнула Элизабет.

— А я считаю, что непременно родится девочка, — вмешалась леди Грей, входя в комнату следом за мной. — Взгляните, какой у нее низкий и широкий живот.

Я не стала ее поправлять; у нас, конечно же, будет время, чтобы выяснить, кто там — мальчик или девочка. Я долго держала пополневшее тело дочери в объятиях, потом взяла в ладони ее прелестное лицо со словами:

— Ты стала еще милей.

И это была чистая правда. Лицо Элизабет округлилось, а золотистые волосы немного потемнели после проведенного на свежем воздухе лета, но тонкая красота ее черт, точеный нос и брови, изящная линия губ — все это было столь же прекрасно, как и в девичестве.

Она слегка надула губки.

— Это только тебе так кажется, мама. Я уже в дверь не пролажу! И Джон еще три месяца назад покинул мою постель, потому что, стоит мне лечь, ребенок начинает так толкаться, что я всю ночь ворочаюсь и не даю спать ни себе, ни мужу.

— Ничего, это скоро кончится, — успокоила я. — И это хорошо, что у него крепкие ножки. — Я снова подвела Элизабет к кушетке и помогла ей лечь. — Отдыхай. Через несколько дней, когда он родится, дел у тебя будет более чем достаточно.

— Вы думаете — дней? — спросила леди Грей.

— Ну, это пока еще не точно, — ответила я, посмотрев на дочь. — К тому же первый ребенок часто не спешит появляться на свет.

Наконец леди Грей оставила нас, пообещав к вечеру прислать хороший обед. Элизабет выждала, когда за нею закроется дверь, и обратилась ко мне:

— Ты сказала «у него крепкие ножки», и «он появится на свет». Это мальчик?

— Правда? — улыбнулась я. — Я так сказала? А сама ты что думаешь?

— Я погадала с помощью обручального кольца, — оживилась она. — Тебе интересно, что оно показало?

— Дай-ка, я сама попробую угадать, — прервала я ее, волнуясь, как девчонка. — Но с помощью моего обручального кольца.

Я сняла с пальца кольцо, а с шеи — тонкую золотую цепочку. Кольцо я надела на цепочку, сама себе удивляясь: неужели Господь благословит меня на то, чтобы я выясняла, кто родится у моей дочери? Я подержала кольцо, подвешенное на цепочке, над животом Элизабет, выжидая, когда оно повиснет неподвижно, а потом начнет вращаться.

— По часовой стрелке — мальчик, против — девочка, — пояснила я.

Кольцо само начало двигаться — сначала медленно, словно под воздействием ветерка, а затем все более заметно и все время по кругу, по часовой стрелке.

— Мальчик! — Я поймала кольцо и надела его на палец. — А у тебя что получилось?

— У меня тоже мальчик, — кивнула Элизабет. — Мама, а у тебя кто должен родиться?

— И у меня мальчик, кажется, — с гордостью сообщила я. — Ах, какая у нас получается семья! Клянусь, наши дети просто герцогами должны стать! Как ты назовешь его?

— Хотела Томасом.

— Фома, оставшийся в живых! — вырвалось у меня.[62]

— Почему ты так назвала его? — тут же с любопытством осведомилась она. — Ему предстоит многое испытать и остаться в живых?

Я смотрела в ее прекрасное лицо, и на мгновение мне показалось, что я вижу ее сквозь окно-витраж полутемного зала какого-то замка и через много-много лет.

— Не знаю, — пожала я плечами. — Мне просто кажется, что у него будет долгий-долгий жизненный путь; на его долю выпадет немало опасностей, но он уцелеет.

— И когда же он появится на свет? — нетерпеливо спросила моя дочь.

— В четверг, разумеется, — улыбнулась я. — Ведь недаром говорят: «Тому, кто родится в четверг, суждена долгая дорога».

Она тут же сменила тему:

— А я когда родилась?

— В понедельник. «Дитя, родившееся в понедельник, лицом красиво».

Элизабет рассмеялась.

— Ох, матушка, да я же на тыкву похожа!

— Похожа, — подтвердила я. — Но это только до четверга.

Оказалось, я была права в обоих случаях. Впрочем, я и не думала торжествовать над леди Грей — такого врага я никому бы не пожелала! Родился мальчик, и родился он в четверг, и моя Элизабет настояла на том, чтобы его назвали Томас. Я побыла с ней еще немного, пока она не начала вставать с постели и ходить по комнате; я сама проводила ее в церковь, где осуществили обряд очищения. Элизабет чувствовала себя хорошо, ребенок тоже, он благополучно брал грудь, и мой зять перестал по десять раз на дню приставать ко мне с вопросом, уверена ли я, что все идет как надо. Я со спокойной душой отбыла в Графтон. Детей я заверила, что их отец храбро несет свою службу, как делал всегда, и обязательно приедет домой, как только сможет. Я сказала им также, что он поклялся быть нам верным и неизменно возвращаться домой, ко мне.

В декабре я удалилась в родильные покои. В ночь перед родами мне приснился рыцарь, такой же храбрый и отважный, как мой муж Ричард. А еще мне приснилась некая страна, сухая, раскаленная, коричневая от зноя, и неизвестное боевое знамя, вьющееся на фоне ослепительно-яркого солнца. Когда мой сын появился на свет, я держала его, крошечного, плачущего, на руках и думала: кем же он будет? Я назвала его Эдвард в честь нашего маленького принца, не сомневаясь, что моего мальчика непременно ждет удача.

Замок Хартфорд, весна 1456 года

Ричард так и не приехал, хотя я написала ему из притихшего, исполненного страха замка Хартфорд, что он снова стал отцом, а также и дедом. Я напомнила ему, что Энтони пора послать на службу к какому-нибудь знатному лорду, а сама я выбрать подходящего человека не могу, поскольку в нашем мире опять правят Йорки. Я не знала, получил ли он это мое письмо, поскольку ответа от него не последовало.

Гарнизон и сам город Кале пребывали в состоянии войны, воюя как бы сами с собой; там не проявили особого гостеприимства как по отношению к только что назначенному командующему Кале победоносному графу Уорику, так и по отношению к бывшему констеблю герцогу Йоркскому. Я легко могла себе все это представить и очень опасалась, что Ричард не желает пропускать союзников Йорка в крепость и удерживает ее, а также сам город, во имя Ланкастеров. Безнадежная затея и полное отсутствие поддержки и сторонников. Я понимала, что Ричард верен своему безмолвному королю Ланкастеру и надеется сохранить для него Кале, считая это самым лучшим способом послужить ему. Миновали рождественские праздники, кончилась зима, однако я по-прежнему не имела никаких сведений о муже; мне было известно лишь, что он жив, а гарнизон открыто заявил, что не желает впустить графа Уорика в крепость и хочет остаться верным покойному герцогу Сомерсету, убитому Уориком.

И лишь в середине весны положение стало несколько улучшаться.

— Король явно выздоравливает! — объявила мне Маргарита.

С сомнением посмотрев на нее, я осторожно заметила:

— Он действительно стал лучше говорить, чем раньше, но, по-моему, он еще не совсем пришел в себя.

Она скрипнула зубами.

— Жакетта… возможно, он никогда больше и не будет прежним. Но его рана зажила, он способен вполне ясно изъясняться, он может ходить не спотыкаясь — в общем, сойдет за короля. Издали даже может показаться, что именно он всем командует. Что ж, мне и этого, наверное, довольно.

— Довольно? Для каких целей? Что вы намерены сделать?

— Довольно для того, чтобы снова привезти короля в Лондон, показать его совету и лишить власти герцога Йорка!

— Но сейчас он всего лишь оболочка, а не человек, — осторожно предупредила я Маргариту. — Пустая раковина. Король-марионетка.

— В таком случае его кукловодом буду я! Я буду дергать за веревочки, — ответила она. — И уж точно не герцог Йоркский! Пока мы находимся здесь, позволяя править страной этому лорду-протектору, он прибирает Англию к рукам. Йорк уже захватил все важные посты в государстве, все денежные должности, все налоги и осыпает милостями своих сторонников. В итоге он догола разденет страну, а мы останемся ни с чем. Я должна вернуть короля на трон и поставить этого Йорка на место! Я должна спасти наследство моего сына! Я хочу, чтобы он, достигнув зрелости, имел возможность достойно защитить себя.

Я колебалась, вспоминая, как жалко выглядит наш король — с вечно трясущейся головой, вздрагивает от любого громкого звука. Мне казалось, что он будет несчастлив в Лондоне. Ему будет страшно в Вестминстере. Лорды станут надоедать ему, настаивая, чтобы он рассудил их, чтобы он правил страной, но он на это совершенно неспособен.

— В совете начнутся постоянные ссоры и раздоры. Он сломается, Маргарет.

— А я прикажу вернуть домой вашего мужа, — искушала она меня. — Я попрошу короля помиловать весь мятежный гарнизон Кале и позволить его защитникам вернуться домой. И Ричард сможет наконец увидеть своего внука и своего новорожденного сына. Он ведь их ни разу еще не видел.

— Это шантаж? — спросила я.

— Нет, просто блестящий ход с моей стороны! — откликнулась она. — Вы ведь не сможете противиться такому предложению, верно? Итак, вы согласны? Вы поможете мне настроить короля на то, чтобы он потребовал обратно свой трон?

— А если я не согласна, разве вы остановитесь и не пойдете дальше?

Она, точно девчонка, помотала головой.

— Не остановлюсь. Я настроена решительно, Жакетта. Будете вы на моей стороне или нет, но я непременно стану править Англией, используя своего мужа. Я сберегу эту страну для сына!

— Ну что ж, возвращайте Ричарда домой, и мы с ним будем вашими верными союзниками. Знаете, Маргарет, мне давно уже хочется, чтобы мой муж снова появился и в моей жизни, и в жизни моих детей, и в моей постели.

Вестминстерский дворец, Лондон, весна 1456 года

Итак, едва оказавшись снова на троне, король первым делом отозвал Ричарда из Кале. Мы должным образом перебрались в Вестминстер, объявив королевскому совету о полном выздоровлении Генриха. Все прошло гораздо успешней, чем я осмеливалась надеяться. Король был милостив, и совет откровенно вздохнул с облегчением; теперь главным советником Генриха стал герцог Йоркский. Король простил гарнизон Кале за отказ подчиниться Йорку и Уорику, а моему мужу подписал особую грамоту о помиловании, освобождавшую его от ответственности за участие в мятеже против лорда-протектора.

— Ваш муж всегда верно служил мне и моему Дому, — обмолвился как-то Генрих в беседе со мной, как всегда перед обедом заглянув в покои королевы. — Такое не забывается, и я очень ему благодарен, леди Риверс.

— А нельзя ли ему вернуться домой, ваша милость? — спросила я. — Наша с ним разлука уж слишком сильно затянулась.

— Вскоре он непременно к вам вернется, — пообещал король. — Я уже написал и ему, и лорду Уэллсу, что командующим Кале назначен граф Уорик; им следует воспринимать это как приказ — теперь они будут просто обязаны подчиниться Уорику. И как только граф займет свой пост, ваш муж сможет вернуться домой. — Король вздохнул. — Если б только эти люди могли жить мирно, исповедуя любовь и доброту, подобно милым маленьким птичкам, что спокойно воркуют в своем гнезде на ветвях дерева.

Склонившись перед ним в реверансе, я поспешила удалиться. Король явно «отплывал» в один из своих снов или видений, благодаря которым имел некое весьма четкое представление об ином мире, лучшем, чем наш, и никто не смел при нем отрицать, что этот лучший мир действительно существует. Вот только нам, тем, кто был вынужден жить в мире реальном, его грезы ничуть не помогали.

Боль, испытанная королем, когда его ранили стрелой, и то потрясение, которое ему довелось пережить, увидев воочию на улицах Сент-Олбанса жестокость и грубость сражения и ужас смерти, пустили, судя по всему, глубокие корни в его душе. Он говорил, что чувствует себя вполне здоровым, и мы возблагодарили за это Бога, отслужив специальную мессу; все заметили, что теперь он ходит не спотыкаясь, разумно общается с подателями петиций и способен довольно долго просидеть на троне, однако ни Маргарита, ни я никогда не могли быть совершенно уверены, что уже в следующую минуту он снова не погрузится в свои странные мечтания или сны. Особенно Генрих не любил всяческий шум и споры, а ведь двор, парламент и королевский совет прямо-таки раздирали противоречия; различные фракции без конца ссорились друг с другом, и почти каждый день случались стычки между последователями Йорков и Ланкастеров. Любое волнение, любое несогласие, любая неприятность заканчивались тем, что взгляд короля рассеивался, он отворачивался и смотрел в окно, становился молчаливым, не реагировал на вопросы — казалось, это действительно некий сон наяву. Королева научилась никогда не вступать с ним в пререкания, а маленького принца Эдуарда тут же удаляли из комнаты, стоило мальчику крикнуть погромче или побежать. Весь двор ходил на цыпочках, занимаясь своими делами, и старался ничем не потревожить короля; только так нам удавалось сохранять хотя бы видимость того, что он может править страной.

Королева сумела обуздать свой нрав, и я была очень этому рада; приятно было видеть, что она научилась держать себя в руках и старается не раздражать короля столь свойственными ей резкими фразами и вообще ничем его не задевать. Маргарита всегда отличалась вспыльчивостью и желанием настоять на своем, и я тихо торжествовала, глядя, как она прикусывает язычок, как приглушает свой пронзительный голос почти до шепота — король не должен был допускать и мысли о том, что она хочет отнять у него бразды правления государством. В общем, молодая королева постепенно набиралась истинно женской мудрости. Она была по-своему добра к мужу, хотя раньше мне казалось, что на это она никогда не будет способна. Она обращалась с ним точно с раненым животным, и когда его взгляд становился туманным или же он начинал озираться вокруг, пытаясь припомнить какое-то слово или имя, она ласково накрывала своей рукой его руку и подсказывала ему, так нежно, как может подсказывать дочь своему немощному отцу. Увы, весьма печальный конец брака, на который возлагались такие большие надежды; и эта тщательно скрываемая слабость короля служила для Маргариты источником неизбывного, но не менее тщательно скрываемого горя. Тяжкая утрата заставила ее протрезветь — ведь она потеряла не только любимого мужчину, она почти потеряла и мужа; но она никому, кроме меня, на свою судьбу не жаловалась.

При мне она, разумеется, и не думала сдерживаться и довольно часто взрывалась, особенно при упоминании о герцоге Йоркском.

— Он все делает так, как говорит ему этот Йорк! — с нескрываемым презрением рассуждала она о муже. — Он стал его марионеткой, его верным псом!

— Но он обязан править королевством, заручившись согласием герцога, а также графов Солсбери и Уорика, — возражала я. — Он должен быть готов ответить на те обвинения, которые выдвинул против него королевский совет; он не может быть исключительно на стороне Ланкастеров. Теперь у нас весьма активную роль играет парламент, а на парламент оказывают существенное влияние как Йорки, так и Ланкастеры. В Англии ведь всегда так, ваша милость: ее жителям нравится, когда власть разделена. Им нравится, когда у короля много различных советников.

— А как насчет того, что нравится мне? — вопрошала Маргарита. — Как насчет герцога Сомерсета, который из-за них лежит в могиле? Мой дорогой, мой единственный настоящий… — Голос у нее при этом неизменно срывался, и она отворачивалась, чтобы я не видела, как от горя искажаются черты ее красивого лица. — И потом, кто будет учитывать интересы принца, моего сына? Кто будет служить нам — мне и принцу Эдуарду? Кто удовлетворит наши чаяния, а не только пожелания королевского совета?

Я молчала. Спорить с Маргаритой, раз уж речь зашла о ненавистном герцоге Йоркском, было невозможно.

— Я не стану это терпеть! — негодовала она. — Заберу принца и уеду на все лето в замок Татбери, а может, и еще дальше, в Кенилуорт. Я отказываюсь оставаться в Лондоне, не желаю, чтобы меня снова заперли в Виндзоре, как в тюрьме!

— Никто не собирается сажать вас в тюрьму…

— А вы, кстати, можете пока повидаться со своими детьми, — повелительным тоном предложила она. — А затем присоединитесь ко мне. Нет, в Лондоне я ни за что не останусь! Я не намерена слушать распоряжения этого Йорка и оскорбления здешних жителей! Я знаю, что они болтают обо мне. Они считают меня вздорной особой, вышедшей замуж за дурака. Я не позволю, чтобы меня так оскорбляли. Я уеду и заберу с собой двор. Уеду подальше от Лондона, подальше от этого Йорка; пусть издает какие угодно указы, я не обязана их видеть. Зато жители Лондона смогут убедиться, хороша ли их столица, когда в ней отсутствует королевский двор, королевский совет и парламент. Уж я постараюсь, чтобы всех здешних торговцев настигло банкротство; они еще пожалеют, что я забрала отсюда весь двор, осчастливив своим присутствием и богатством Центральные графства.

— А как же король? — осторожно промолвила я. — Не можете же вы оставить его в Лондоне одного. Это будет означать, что вы попросту бросите его на съедение Ричарду Йорку.

— Он, естественно, сразу последует за мной, стоит мне приказать! — заносчиво заявила Маргарита. — И никто даже не пикнет о том, что мой муж и король этой страны не может быть со мной, своей королевой, если я того пожелаю. Даже герцог Йоркский не посмеет нас разлучить. И будь я проклята, если этот Йорк вздумает снова запереть меня в Виндзоре!

Графтон, Нортгемптоншир, лето 1456 года

Я ждала в Графтоне, когда наконец приедет Ричард, и наслаждалась тем, что все лето провожу с детьми. Элизабет, правда, была в Гроуби с новорожденным сыном, и к ней отправилась погостить ее сестра Анна, а Энтони по моей просьбе принял к себе в качестве оруженосца лорд Скейлз — мальчику пора было научиться должным образом вести себя в знатном доме; к тому же у лорда Скейлза была дочь, тоже Элизабет, единственная наследница его немалого состояния. Нашей Мэри уже исполнилось тринадцать, и мне пора было присматриваться и выбирать для нее жениха; Мэри и Жакетта жили сейчас в доме герцогини Бекингемской, обучаясь у нее манерам и умению вести по-настоящему большой дом. Зато все остальные дети пока оставались в Графтоне; Джон и Ричард теперь занимались с новым наставником, а в этом году к ним должна была присоединиться и Марта. Элеонора и Лионель по-прежнему большую часть дня проводили в детской вместе с двухлетней Маргарет и совсем еще маленьким Эдвардом.

На этот раз мне не пришлось слишком долго ждать; сперва я получила сообщение о том, что Ричард освобожден от службы в Кале, а вскоре — едва успел уехать гонец, доставивший эту весть, — на дороге, ведущей к нашей усадьбе, заклубилась пыль, и я тут же выбежала на крыльцо, выхватив Эдварда из колыбельки и одной рукой прижимая его к себе, а другой заслоняя глаза от пыли. Мне хотелось, чтобы Ричард еще издали увидел меня на пороге родного дома с нашим новорожденным малышом на руках и сразу понял бы, что я была верна ему, как и он мне, что я растила его детей, заботилась о его доме и его землях.

Я уже почти различала цвета его боевого штандарта и вскоре окончательно убедилась, что это его флаг и наверняка во главе отряда на могучем боевом коне скачет он сам. И, поняв это, я как-то сразу позабыла, какой примерной супругой хотела ему показаться; я сунула маленького Эдварда кормилице, подхватила юбки и, мигом слетев по ступеням крыльца, бросилась ему навстречу. Я услышала, как Ричард кричит: «Привет тебе, моя герцогиня! Моя маленькая герцогиня!» Он натянул поводья, остановил коня, спрыгнул на землю и уже через мгновение обнимал меня и целовал с такой силой и страстью, что мне пришлось его оттолкнуть. Потом, правда, я сама прильнула к нему и крепко обняла, прижимаясь щекой к его теплой шее и чувствуя, как он целует мои волосы. Мы с ним были словно жених и невеста, надолго разлученные злой судьбой.

— Любимая моя, — сказал он, оторвавшись от моих губ и слегка задыхаясь, — по-моему, мы не виделись целую вечность. Я даже стал бояться, что ты совсем забудешь меня.

— Мне тебя так не хватало, — прошептала я.

Щеки мои были мокры от слез, и он поцелуями осушал их со словами:

— Мне тебя тоже! Боже мой, временами мне казалось, что я никогда больше не увижу родного дома!

— Но теперь ты наконец свободен? Тебе больше не нужно туда возвращаться?

— Да, теперь я свободен. Уорик на все посты поставил своих людей. Надеюсь — Господь тому свидетель! — что я никогда в жизни больше не увижу Кале. В последнее время там было просто ужасно. Знаешь, Жакетта, у меня такое ощущение, будто нас всех долго держали в клетке. Да уж, обстановка была крайне неопределенная. Герцог Бургундский то и дело пытался штурмовать крепость, то и дело совершал налеты на Кале; да и король Франции частенько нам угрожал. Мы были постоянно напряжены, опасаясь вторжения йоркистов, прибывших из Англии. Сам же Кале находился на грани полного разорения. Да и в гарнизоне были сильны мятежные настроения. Но разве можно винить за это несчастных солдат? А хуже всего то, что я никогда не был уверен, как мне следует поступить в каждом конкретном случае, как было бы лучше для всех! Я ведь почти ничего не знал о том, что творится в Англии. И совсем ничего не знал о тебе и о детях. Я не знал даже, благополучно ли ты разрешилась от бремени…

— Я все время тебе писала, — заметила я. — Все время. Я догадывалась, конечно, что тебе мои письма не доставляют. И, кстати, далеко не все соглашались передать тебе мое письмо. Но я все равно посылала и письма, и фрукты, и даже бочонок соленой свинины! Ты получил его?

Он покачал головой.

— Ничего я не получил! А мне так отчаянно хотелось услышать от тебя хоть одно доброе слово! И тебе, бедняжке, пришлось со всем справляться в одиночку. А тут еще и наш малыш родился…

— Его зовут Эдвард, — гордо сообщила я.

Жестом я велела кормилице подойти к нам. Я взяла у нее мальчика и передала его Ричарду. Эдвард открыл свои синие глазенки и мрачно посмотрел на отца.

— Здоров ли он, хорошо ли растет?

— О да! И все остальные тоже здоровы.

Наши дети, толкаясь, уже высыпали на крыльцо; мальчики кланялись отцу, стащив с голов шапки, а девочки просто бросились к нему на грудь. Ричард упал перед ними на колени и, широко раскинув руки, обнял всех разом, с нежностью их целуя.

— Слава Богу, наконец-то я дома! — выдохнул он со слезами на глазах. — Слава Богу, я благополучно сюда добрался и могу обнять жену и детей!

В ту ночь в постели я вдруг застеснялась: мне было страшно, что муж заметит, как сильно я переменилась за этот год. Очередные роды не прошли даром — мои бедра раздались, талия стала еще шире. Но Ричард холил и лелеял меня и любил по-прежнему, словно был тем самым молодым оруженосцем герцога Бедфорда, а я — его юной госпожой.

— Точно игра на лютне, — прошептал он и тихонько рассмеялся. — Всегда мне вспоминается одно и то же, когда твои руки меня касаются. Память может порой подшутить над нами, но тело-то помнит!

— И что, много хороших мелодий сыграно на этой старой лютне? — спросила я с притворной обидой.

— Когда найдешь такого отличного музыканта, как ты, то станешь беречь его как зеницу ока, — ласково пошутил он. — Я ведь с самого первого раза, как только тебя увидел, понял: вот та женщина, которая будет мне желанна всю жизнь.

И он, уложив мою голову на свое теплое плечо, крепко уснул, по-прежнему меня обнимая.

Вскоре я тоже уснула — нырнула в сон, точно русалка в темную воду, — но среди ночи что-то разбудило меня. Сначала я подумала, что проснулся кто-то из детей, и, сбросив с себя остатки сна, выбралась из-под одеяла. Потом села на краешек кровати и прислушалась. Но в доме было тихо, лишь потрескивали половицы, да шумел ветер за открытым окном. Наш дом мирно спал, словно чувствуя наконец присутствие хозяина. Я вышла в соседнюю комнату, открыла окно и настежь распахнула деревянные ставни. Летнее небо было темно-синим, точно шелковая лента, и луна была почти полная, похожая на толстого серебристого тюленя; она уже почти закатилась за горизонт. А на востоке в небесах разливался яркий свет — низко над землей пылала полоса, формой напоминавшая изогнутую саблю, и эта «сабля» острием своим указывала в самое сердце Англии, в ее Центральные графства, где, как я знала, Маргарита собирает и вооружает армию, готовясь к атаке на Йорков. Я не могла оторвать глаз от летящей по небу кометы; она была не белой и бледной, как луна, а желтой, даже золотистой — настоящая позолоченная сабля, нацеленная в самое сердце страны! И у меня не осталось никаких сомнений: грядет война, а значит, Ричард, как всегда, окажется в первых рядах, как и другие мужчины моей семьи — Джон Грей, муж Элизабет, и мой родной сын Энтони. Мне будет за кого тревожиться. А сколько еще сыновей будут призваны в действующую армию или вырастут в воюющей стране! На мгновение я вспомнила о юном сыне герцога Йоркского, которого видела тогда в Вестминстере, о юном Эдуарде. Это был такой красивый мальчик! Но отец, несомненно, возьмет его с собой, и его жизнь тоже подвергнется риску. Эта страшная комета висела в небесах над всеми нами, точно дамоклов меч. Я долго смотрела на нее, на эту летящую звезду, и думала о том, что ее стоило бы назвать «Рождающей вдов». Наконец я закрыла ставни, вернулась в постель и уснула.

Замок Кенилуорт, Уорикшир, лето 1457 года

Мы с Ричардом присоединились ко двору, когда тот пребывал в самом любимом замке Маргариты: в Кенилуорте. Подъехав ближе, я с ужасом обнаружила, что замок подготовлен к осаде, как мне и предсказывала комета, промелькнувшая в ночном небе. Из-за зубчатых краев тщательно отремонтированных стен выглядывали пушки. Подвесной мост в данный момент опустили, но было видно, что цепи его прочны и отлично смазаны, и мост в любую минуту могут поднять. Решетка на воротах — сейчас поднятая — была прочной и сверкала у верхнего края арки, готовая упасть, как только отдадут соответствующую команду. А в доме было так много ловких и сообразительных слуг, что становилось ясно: Маргарита здесь в своей вооруженной крепости, а не в пышном загородном имении.

— Она готовится к войне, — мрачно изрек мой муж. — Неужели она полагает, что Ричард Йорк осмелится напасть на короля?

Мы явились в королевскую приемную, едва успев смыть с себя дорожную пыль, и застали там не только Маргариту, но и самого короля. Я сразу заметила, что Генриху опять стало хуже; руки у него тряслись, как и голова, точнее, он потряхивал головой, будто отгоняя собственные мысли, как назойливых мух. Кажется, его немного знобило; он походил на испуганную левретку, которой хочется либо забиться в темный угол, либо завалиться в траву где-нибудь на лугу, лишь бы никто ее не тревожил, не обращал на нее внимания. На короля просто невозможно было смотреть спокойно: мне все время хотелось обнять его за плечи, чтобы он наконец перестал дрожать.

Маргарита подняла голову и когда увидела меня, лицо ее вспыхнуло от радости. Она тут же громко обратилась к королю:

— Ах, милорд, сколько у нас друзей! Вот и Жакетта приехала — вы ведь помните леди Риверс, вдовствующую герцогиню Бедфорд, нашего дорогого друга? Вы помните ее первого мужа, вашего дядю Джона Бедфорда? А сейчас с нею рядом ее второй муж, наш добрый лорд Риверс, который так долго удерживал для нас Кале, когда этот отвратительный герцог Йоркский пытался его отнять у нас.

Генрих посмотрел на меня, однако в его лице не было ни намека на узнавание; взгляд его оставался рассеянным и несчастным, как у ребенка, заблудившегося в лесу. Он казался, пожалуй, еще моложе, чем прежде; и будто все, что он успел узнать об этом мире, было им позабыто; в его глазах так и светилась детская невинность. Ричард у меня за спиной тихонько охнул, не сдержав своего изумления. Он был явно потрясен видом короля, хотя я заранее, и не один раз, предупреждала, что тот очень изменился. Видно, мой муж никак не ожидал, что наш король снова превратится в принца, в мальчика, в младенца.

— Ваша милость, — с этими словами я склонилась перед королем в реверансе.

— Вот и Жакетта подтвердит, что герцог Йоркский — наш враг, и мы должны готовиться к войне с ним, — заявила королева. — Жакетта подтвердит, что с нашей стороны все готово, и мы непременно победим. Жакетта по первому моему повелению принесет вам весть о том, что Йорк уничтожен и все наши беды остались позади. А он должен быть уничтожен, он наш враг!

— А, так он француз? — спросил король голосом маленького мальчика.

— Боже мой, — тихо пробормотал Ричард.

Я заметила, как королева прикусила губу, с трудом сдерживая раздражение.

— Нет, — спокойно произнесла она. — Он предатель.

Этот ответ на какое-то время вполне удовлетворил короля, и он уточнил:

— А как его зовут?

— Герцог Ричард Йоркский.

— По-моему, кто-то говорил мне, что предателем является герцог Сомерсет, и теперь его заперли в Тауэре.

Столь неожиданное упоминание об Эдмунде Бофоре, да еще из уст самого короля, оказалось для Маргариты чрезвычайно болезненным. Я заметила, как сильно она побледнела. Она быстро отвернулась, однако ей потребовалось всего несколько секунд, чтобы вновь овладеть собой. Судя по всему, за это лето в ней весьма окрепли решимость и мужество; собственно, она сама воспитала в себе эти качества, сама выковала из себя могущественную, властную женщину. Она всегда обладала железной волей, а теперь, когда король был так болен и страна охвачена мятежами, ей пришлось найти в себе силы, чтобы стать истинной защитницей своего мужа и самостоятельно править королевством.

— Нет, вы ошиблись. Эдмунд Бофор… герцог Сомерсет никогда не был предателем. И потом, он давно мертв. — Она сказала это очень тихо и довольно спокойно. — Он был убит в сражении при Сент-Олбансе. И убил его подлый приспешник герцога Йоркского граф Уорик. Он умер как герой, сражаясь за нас. И мы никогда не простим этого нашим врагам. Вы же помните, как мы поклялись, что никогда им этого не простим?

— Ох, нет… э… Маргарет. — Генрих покачал головой. — Мы должны прощать врагам нашим. Мы должны прощать врагам нашим, если хотим, чтобы и нам было даровано прощение. Так он француз?

Она пристально посмотрела на меня, и я поняла, что на моем лице явственно читается охвативший меня ужас. Затем, ласково потрепав мужа по руке, Маргарита встала, спустилась ко мне и вдруг, плача, рухнула в мои объятия — мне пришлось утешать ее, точно мою младшую сестренку, которая упала и немножко ушиблась. Успокаивая ее, я отошла с ней вместе к окну, предоставив Ричарду возможность подойти к трону и спокойно побеседовать с королем. Маргарита бессильно прислонилась ко мне и невидящим взором уставилась за окно — на чудесные, залитые солнцем сады, разбитые внутри толстых крепостных стен и похожие на обрамленную мощной рамой искусную вышивку.

— Мне приходится теперь одной всем командовать, — тихо пожаловалась она. — Эдмунд мертв, а король и сам себя не помнит. Я так одинока, Жакетта! Я чувствую себя вдовой, не имеющей рядом ни одного надежного друга.

— А совет? — спросила я.

Хотя я догадывалась, что совет тут же снова назначил бы Йорка лордом-протектором, если бы увидел, как болен и хрупок наш король.

— Я сама выбрала членов совета, — ответила она. — Они сделают так, как я прикажу.

— Но люди станут говорить…

— Что они там, в Лондоне, станут говорить, нас здесь, в Кенилуорте, совершенно не касается.

— Когда нужно созвать парламент?

— Я созову его в Ковентри. Там меня любят, а короля почитают. Мы не вернемся в Лондон, Жакетта. И на заседание парламента я приглашу только тех людей, которые меня чтят. Никого из последователей Йорка там не будет.

Я смотрела на нее, потрясенная до глубины души.

— Но рано или поздно вам все-таки придется поехать в Лондон, ваша милость. Провести здесь лето — это замечательно, но нельзя же навсегда перенести сюда из столицы и королевский двор, и парламент. И кроме того, вы не сможете исключить из правительства сторонников Йорка.

Она тряхнула головой.

— Я ненавижу жителей Лондона! А они — меня. Лондон полон болезней и мятежных настроений. Лондонцы примут сторону парламента и Йорка. Они против меня. Они всегда называли меня иностранкой. Однако я — королева и буду править ими на расстоянии. Я королева, но в Лондоне они никогда меня не увидят. И не получат от меня ни гроша, ни капли моего покровительства, ни одного моего благословения. Кент, Эссекс, Сассекс, Гемпшир, Лондон — все это мои враги. Все они предатели, и я никогда их не прощу.

— Но король…

— Ему станет лучше, — решительно перебила меня Маргарита. — Просто сегодня у него плохой день. Так бывает не всегда, в некоторые дни он вполне сносно себя чувствует. И я непременно найду возможность окончательно его исцелить; у меня есть врачи, которые постоянно работают над новыми способами лечения. Я дала разрешение алхимикам, и они готовят для него дистиллированную воду.

— Но король не любит ни алхимию, ни подобные ей науки.

— Мы должны найти лекарство! И я буду выдавать лицензии алхимикам, чтобы они продолжали свои исследования. Мне приходится с ними советоваться. Теперь это законно.

— И что говорят ваши алхимики? — осведомилась я.

— Они говорят, что король ослабел потому, что ослабело его королевство; но обещают, что он возродится к новой жизни и обретет прежнюю силу, и тогда наше государство ждет полное обновление. По их мнению, король, пройдя сквозь очищающий огонь, станет чистым, как белая роза.

— Белая роза? — потрясенно отозвалась я.

Она покачала головой.

— Они вовсе не Йорков имели в виду! Ну, хорошо: чистым, как ясная луна; чистым, как прозрачная вода или как свежевыпавший снег. В общем, сравнения не так уж и важны.

Я склонила голову в знак согласия, а сама подумала, что смысл сравнений все-таки очень важен. Оглянувшись на Ричарда, я обнаружила, что он стоит возле короля на коленях, и тот, склонившись к нему, о чем-то доверительно ему рассказывает, а Ричард ласково кивает, словно беседуя с кем-то из наших маленьких сыновей. Я заметила, как сильно трясется у короля голова, как он запинается на каждом предложении. А мой муж, взяв Генриха за руку, произносит слова так медленно и осторожно, как обычно добрый человек общается с безнадежным идиотом.

— Ах, Маргарет, моя Маргарет! Как же я сочувствую вам! — вырвалось у меня.

Ее серо-голубые глаза наполнились слезами.

— Я осталась совершенно одна, — промолвила она. — Никогда в жизни я еще не была так одинока. Но я не позволю колесу Фортуны сбросить меня вниз! Я не упаду. Я буду править этой страной и сделаю так, что король выздоровеет, и придут времена, когда мой сын унаследует трон.

Ричард считал, что править страной из Центральных графств Маргарита не сможет; но наступило и миновало лето, ласточек, по вечерам сновавших над крышами Кенилуорта, становилось все меньше, они собирались в стаи и улетали на юг, однако королева и не думала возвращаться в Лондон. Она правила из Кенилуорта исключительно с помощью приказов; не было даже намека на какие-либо дискуссии. Королева просто распоряжалась советом, членов которого сама же и назначила, совет делал то, что она велит, и никогда с нею не спорил. Она не созывала парламент — точнее, не созывала палату общин, которая непременно выразила бы желание увидеть короля в столице. Лондонцы, разумеется, тут же начали жаловаться, что «эти иностранцы», и без того отнявшие у них торговлю, назначают для них, англичан, завышенные цены, и все это результат правления королевы-иностранки, которая ненавидит Лондон и никогда не станет защищать честных английских купцов. Затем французские корабли стали все чаще заходить в наши воды и совершать налеты на прибрежные города и селения, а порой французы проникали даже в глубь страны, куда раньше забираться не осмеливались. Войдя, например, в порт Сэндвич, они разорили город и обчистили его буквально до нитки, унеся с собой все сколько-нибудь ценное, а потом еще и рыночную площадь подожгли. Конечно, в этих набегах все винили только королеву.

— Неужели они и в самом деле подозревают, что это я приказала французам совершить налет? — не скрывала она своего возмущения в беседе с моим мужем. — Они что, с ума сошли? С какой стати мне отдавать французам подобные приказы?

— Нападением на Сэндвич руководил один из ваших друзей, Пьер де Брезе, — сухо заметил Ричард. — У него имелись карты всех отмелей и речного русла — английские карты, ваша милость. И людям, понятное дело, интересно, откуда они у него, если не от вас? Люди говорят, что вы помогаете ему, потому что вам, возможно, понадобится его помощь. А еще вы когда-то клялись, что непременно накажете Кент за поддержку, которую он оказал Уорику. А знаете, какую веселую шутку учинил де Брезе? Он притащил с собой мячи и ракетки и сыграл в теннис на городской площади Сэндвича. Жители города были оскорблены до глубины души и сочли, что это вы попросили его и он намеренно их оскорбил. Они говорят, что, мол, таков ваш французский юмор, но англичанам это вовсе смешным не кажется.

Маргарита, прищурившись, взглянула на моего мужа и тихо произнесла:

— Надеюсь, вы еще не стали йоркистом? Не хотелось бы думать, что вы переметнулись на сторону врага. Это разбило бы сердце Жакетте. Да и мне неприятно было бы наблюдать за вашей казнью. Вы ведь сто раз смотрели в глаза смерти, Ричард Вудвилл, но все же остались живы; мне, право, было бы жаль вынести вам смертный приговор.

И Ричард, не сводя с нее глаз, сказал:

— Вы сами задали вопрос, почему люди вас обвиняют. Я просто пояснил, ваша милость, почему это происходит. Но это вовсе не значит, что я и сам так считаю. Хотя, признаюсь, меня несколько озадачило то, откуда у де Брезе эти карты. Я всего лишь честно доложил вам, как обстоят дела. Более того, предупреждаю: если вы не наведете порядок в прибрежных районах и не заставите уйти оттуда эти пиратские корабли, то граф Уорик выведет из Кале свой флот и сделает это вместо вас, но тогда уже все станут прославлять его как героя. Вы ведь не его репутации вредите, позволяя пиратам де Брезе хозяйничать в проливе и совершать грабительские налеты на Сэндвич, а своей собственной. Южные города должны быть защищены. И короля нужно показать людям — пусть это послужит ответом на вызов врага. Ваша милость, необходимо сделать Пролив безопасным для английских судов. Даже если вы не любите Кент, он все равно остается главной прибрежной территорией вашей страны, и вы должны его защитить.

Она кивнула; весь ее гнев моментально испарился.

— Да, я понимаю. Я действительно все поняла, Ричард. Я просто не подумала о южном побережье. Не набросаете ли вы для меня план того, как нам следует его защитить?

Ричард спокойно и с достоинством поклонился.

— Подобное поручение — большая честь для меня, ваша милость.

Замок Рочестер, Кент, ноябрь 1457 года

— Ну, я, например, не в восторге от твоего плана, — заявила я мужу.

Мы находились в старом сыроватом замке Рочестер, построенном в широком и влажном эстуарии Медуэй; стоял ноябрь, один из самых серых и холодных месяцев в Англии. Замок этот был возведен норманнами для обороны, а не для удобства, там было слишком промозгло и отвратительно, поэтому я не могла допустить, чтобы и мои дети жили в таких условиях, и оставила их дома, в Графтоне. Сделанная Ричардом подробная карта южного побережья была разложена перед нами на его рабочем столе; те города, которые, по его сведениям, были особенно уязвимы, он обвел красным кружком и теперь размышлял, как бы укрепить и защитить их, не имея ни оружия, ни людей.

— Я-то надеялась, что твой план поможет тебе получить по крайней мере пост командующего гарнизоном в Тауэре; тогда мы могли бы провести Рождество в Лондоне; это устроило бы меня гораздо больше.

Он рассеянно улыбнулся; он был слишком поглощен собственными мыслями.

— Да, я знаю, любимая, что ты хочешь в Лондон. Прости.

Я внимательней пригляделась к тому, над чем он трудился. Полной карты побережья никто прежде не составлял, так что Ричарду все пришлось складывать по кусочкам, извлекая сведения как из собственной памяти, так и из судовых журналов и отчетов морских капитанов. Даже рыбаки присылали ему зарисовки небольших участков береговой линии: каждый из них хорошо знал и свой залив, и свой причал, и все ближайшие рифы и отмели.

— Королева пришлет тебе достаточно оружия? — осведомилась я.

Муж покачал головой.

— Она получила довольно большие средства от парламента, чтобы собрать лучников и купить пушки для обороны от французов, но мне пока ничего не досталось. А как я могу укреплять южные города, не имея ни солдат, ни пушек?

— Действительно, как? — поинтересовалась я.

— Придется подключить тамошних жителей. Кроме того, в прибрежных городках живут матросы и шкиперы. Если, конечно, удастся убедить их записаться в армию. Но всех их надо научить хоть как-то вести оборонительный бой на суше.

— Но что же королева сделала с этими деньгами? — спросила я.

Ричард внимательно и как-то очень сурово посмотрел на меня и ответил:

— Она и не думает защищать нас от Франции. Она вооружает в Лондоне своих сторонников. По-моему, она намерена обвинить в измене графа Уорика, графа Солсбери и герцога Йорка, доставить их в Лондон и предать суду.

У меня перехватило дыхание.

— Так ведь сами они никогда туда не явятся!

— А она считает, что явятся. И если они все-таки действительно явятся в Лондон, то наверняка приведут с собой и свои войска, и войска своих вассалов. Вот тут-то королеве и понадобятся эти тринадцать сотен лучников. — Ричард совсем помрачнел. — Скорее всего, Маргарита готовится к войне.

Вестминстерский дворец, Лондон, зима — весна 1458 года

Нас, как и прочих представителей аристократии, призвали в Лондон холодным зимним днем сразу после Рождества. Город выглядел на редкость темным и подозрительным. Мы вскоре узнали, что король и не думает кого-то обвинять и наказывать, а, напротив, готов, вопреки воле королевы, всех простить и праздновать всеобщее примирение. Судя по всему, под воздействием некого видения он вдруг воспрянул духом, почувствовал себя вполне хорошо и прямо-таки сгорал от нетерпения воплотить в жизнь свой план, который, по его мнению, мог разрешить конфликт между двумя величайшими Домами страны. Он хотел, чтобы йоркисты заплатили штраф за чрезмерную жестокость, проявленную в сражении при Сент-Олбансе, и построили часовню в честь павших, а затем дали клятву прекратить кровавую междоусобицу и не преследовать наследников своих прежних врагов. Королева же упорно требовала покарать графа Уорика за предательство. Однако король не внимал ее желаниям и намеревался его простить как раскаявшегося грешника. Лондон напоминал бочонок с порохом, вокруг которого бегает дюжина ребятишек с горящими ветками, от которых так и сыплются искры, а король по-прежнему бормотал себе под нос «Отче наш» и чувствовал себя совершенно счастливым благодаря посетившей его идее о всеобщем примирении. Мстительные наследники Сомерсета и Нортумберленда разъезжали по всей стране и, размахивая мечами, клялись продолжать междоусобную войну еще в течение по крайней мере десяти поколений; да и йоркисты отнюдь не раскаивались — слуги графа Уорика щеголяли в роскошных ливреях, а сам Уорик, которого лондонцы считали воплощением щедрости, похвалялся, что Кале и Пролив уже у него в руках, и вряд ли кто-то осмелится противоречить ему и другим сторонникам Йорка. А лорд-мэр, вооружив каждого дееспособного лондонца, приказал во что бы то ни стало хранить в городе мир и порядок — то есть, собственно, создал еще одну, и весьма немалую армию.

Королева пригласила меня к себе, когда зимний день уже сменялся сумерками.

— Сейчас вы пойдете со мной, — заявила она. — Хочу познакомить вас с одним человеком.

Мы надели плащи и опустили капюшоны как можно ниже, скрывая лица.

— Кто он? — уточнила я.

— Мы навестим одного алхимика.

Я остановилась и замерла, точно косуля, почуявшая опасность.

— Ваша милость, Элеонора Кобэм тоже всего лишь советовалась с алхимиками, и ее на одиннадцать лет заперли в темнице! Она там, в Пилкасле, и умерла.

Маргарита тоже остановилась и посмотрела мне прямо в глаза.

— И что с того?

— Я вовсе не желаю закончить свою жизнь так же, как Элеонора Кобэм.

Некоторое время мы обе молчали. Затем на лице ее вспыхнула улыбка, она с явным облегчением рассмеялась и воскликнула:

— Ах, Жакетта, уж не хотите ли вы сказать, что тоже являетесь ведьмой — безумной, безобразной и злой?

— Ваша милость, у каждой женщины в душе живет безумная, безобразная, злая ведьма. И я, например, всю жизнь стараюсь это скрыть. По-моему, каждая женщина должна это отрицать. Вот главная задача каждой из нас.

— Что вы имеете в виду?

— Наш мир не позволяет процветать женщинам вроде Элеоноры Кобэм или меня. Он вообще нетерпимо относится к женщинам, которые способны думать и чувствовать. К таким, как я, например. Когда мы даем слабину или просто стареем, этот мир обрушивается на нас с силой водопада. Мы не можем принести в дар этому миру свои способности, ведь он не потерпит того, чего ни понять, ни объяснить не может. В этом мире не только ведьма, но и любая умная женщина вынуждена скрывать свои таланты. Элеонора Кобэм обладала пытливым умом. Она тянулась к знаниям и встречалась с учеными, которые также познавали природу всего. Она постоянно чему-то училась, постоянно искала наставников, которые помогли бы ей расширять кругозор. И ей пришлось заплатить за это ужасную цену. Да, она была честолюбива. И за это ей тоже пришлось заплатить. — Я выдержала паузу, желая убедиться, что Маргарита понимает, о чем речь; но ее хорошенькое округлое личико выглядело озадаченным. И я просто добавила: — Ваша милость, вы подвергнете меня страшной опасности, если попросите применить мои способности.

Она повернулась ко мне лицом. О, она хорошо знала, что делает!

— Жакетта, я вынуждена просить вас об этом, даже если вам и будет грозить опасность!

— Вы требуете слишком многого, ваша милость.

— Ваш муж, герцог Бедфорд, требовал ничуть не меньше! Он ведь и женился на вас для того, чтобы вы с вашими талантами могли послужить Англии.

— Герцогу Бедфорду я обязана была подчиняться, он был моим мужем. И он, безусловно, всегда мог меня защитить.

— Но он был совершенно прав, вынуждая вас именно таким образом помогать ему спасти Англию. И теперь я прошу вас о том же. Я тоже сумею вас защитить!

Я покачала головой. Я прекрасно понимала: через какое-то время Маргариты вполне может и не оказаться рядом со мной, а мне придется предстать перед судом, и этот суд будет состоять из одних мужчин — как и тот, который вынес приговор Жанне д'Арк и Элеоноре Кобэм; и судьи сумеют отыскать и письменные документы, и иные улики против меня, а также найти свидетелей, которые, поклявшись на Библии, выступят против меня. И никто меня тогда не защитит.

— Но почему вам понадобилось это именно сейчас? — вздохнула я.

— Просто мне кажется, что король околдован и уже в течение нескольких лет находится под воздействием магических чар. Герцог Йорк, или герцогиня Сесилия, или король Франции, или кто-то еще — откуда мне знать, кто именно? — явно постарался, чтобы наложенное на Генриха заклятие превратило его либо в вечно спящего короля, либо в доверчивого младенца. Я должна быть уверена, что мой муж никогда больше не впадет в этот неестественный сон и не будет беспомощно лепетать, точно младенец. Только алхимия или магия могут оградить его.

— Но ведь сейчас-то король не спит!

— Да, сейчас не спит, но ведет себя как только что проснувшийся ребенок, которому снился некий чудесный добрый сон, исполненный покоя и гармонии, а потому он готов в любую минуту снова задремать с нежной улыбкой на устах.

Между нами повисло молчание. Я понимала, что Маргарита права. Король действительно то и дело ускользал в некий потусторонний мир, а нам он был нужен здесь, в мире реальных живых людей.

— Хорошо, я пойду с вами. Но если мне покажется, что ваш алхимик — шарлатан, я с ним никаких дел иметь не буду.

— Именно по этой причине я и позвала вас с собой, — заявила она. — Чтобы выяснить, кто он на самом деле. Однако же идемте, нам пора.

Мы, держась за руки, прошли по темным улицам Вестминстера, не взяв собой ни одной фрейлины и ни одного охранника. На мгновение я даже зажмурилась от ужаса, представив себе, как ругался бы мой муж, если б узнал, какому риску мы с королевой себя подвергаем. Путь Маргарите, впрочем, был хорошо известен. Она уверенно следовала по грязным улочкам за нашим провожатым — парнишкой, который освещал нам путь горящим факелом. Наконец мы свернули в какой-то переулок, упиравшийся в стену; в стене виднелась дверь.

Я потянула за висевшее рядом с дверью железное кольцо, и в ответ раздались громкий звон колокола и лай собак где-то на заднем дворе. Привратник, подняв решетку, задал вопрос:

— Кто здесь?

Маргарита шагнула вперед и произнесла надменно:

— Доложи своему хозяину, что явилась госпожа из Анжу.

Дверь тут же распахнулась. Королева поманила меня за собой, мы переступили порог и оказались в настоящем лесу. Здесь, за высокими стенами в самом центре Лондона, росли могучие ели, когда-то, видимо, посаженные в обычном саду, но теперь — наверное, под воздействием неких чар — необычайно разросшиеся и выглядевшие весьма впечатляюще. Я быстро посмотрела на Маргариту, и она понимающе улыбнулась, явно предвкушая заранее, какое сильное впечатление произведет на меня это место: это был маленький тайный мир, заключенный внутрь мира реального; и, возможно, из этого внутреннего мирка можно было попасть и в мир иной.

Под сенью высоченных деревьев вилась тропка, она привела нас к маленькому домику, который, казалось, вот-вот раздавят темные стволы могучих елей и сосен; их сладко пахнувшие ветви цеплялись за скаты крыши; каминные трубы с трудом пробивались к небу, посыпая колючие иглы пеплом и сажей. Я принюхалась: в воздухе отчетливо ощущался запах кузнечного горна — тонкого дымка, поднимавшегося над раскаленными углями, — и знакомый запах серы, который я никогда не смогла бы забыть.

— Значит, вот где он живет, — промолвила я.

Королева кивнула.

— Вы сейчас его увидите. И сможете судить сами.

Мы подождали, присев на каменную скамью перед домиком; вскоре низенькая дверь распахнулась, и на крыльце появился алхимик в накинутом на плечи темном плаще. Вытирая руки о рукава, он поклонился королеве, а на меня уставился пронзительным взглядом и осведомился:

— Вы из Дома Мелюзины?

— Мое имя леди Риверс, — холодно представилась я.

— Давно уже хотел с вами познакомиться. Я знал мастера Форте, который когда-то работал у вашего первого мужа, герцога Бедфорда. Форте утверждал, что у вас есть дар предвидения, это правда?

— Во всяком случае, мне пока не довелось предвидеть ничего такого, что имело бы хоть какой-то конкретный смысл.

Я по-прежнему держалась с ним холодно.

Он кивнул.

— Я бы хотел, чтобы вы заглянули в будущее.

— А что, если я увижу в зеркале нечто противозаконное? — заколебалась я.

Алхимик вопросительно посмотрел на королеву.

— Я же сказала: теперь все разрешено. Все, что угодно, — заверила она.

Он ласково ей улыбнулся и снова обратился ко мне:

— То, что отразится в зеркале, увидим только вы и я, и я обещаю сохранить это в тайне. Как на исповеди. Кстати, я ведь имею сан священника. Святой отец Джеффрис к вашим услугам. Никто и никогда не узнает подробностей того, что именно вы увидели. Это будет известно только нам с вами. Ее милости я сообщу лишь некую, если можно так выразиться, расшифровку увиденного вами.

— Но вы решились на это, действительно желая исцелить короля? Действительно желая найти для этого нужное средство? Вы действительно хотите ему помочь? Действительно хотите сделать доброе дело?

— Именно так. Я уже приготовил для него кое-какие водные растворы, и, надеюсь, ваше присутствие в момент дистилляции также окажет на эти снадобья благотворное воздействие. Сейчас король неплохо себя чувствует и может довольно долго пребывать в состоянии бодрствования, но, по-моему, душе его была нанесена некая глубокая рана. Он так и не сумел по-настоящему оторваться от матери и стать взрослым мужчиной. Ему необходимо перемениться. Необходимо пройти тот путь, что отделяет ребенка от взрослого. Это алхимия личности. — Он выдержал паузу. — Вы долго жили при дворе, вы знали короля в течение многих лет. Вы разделяете мое мнение?

И я вдруг неожиданно для себя самой произнесла:

— Он связан с луной. Такой же холодный и влажный. Милорд Бедфорд часто повторял, что нашему королю необходим огонь. — Я кивнула в сторону Маргариты. — Мой покойный муж полагал, что молодая королева сумеет привнести в его жизнь этот огонь, сумеет пробудить в нем мужскую силу.

Лицо королевы исказилось; казалось, она вот-вот расплачется.

— Нет, — обронила она печально, — у меня это не получилось. Напротив, скорее это он потушил мой внутренний огонь. Он превратился для меня в непосильное бремя. С ним я словно насквозь промерзла, застыла, я почти утратила собственную душу. И рядом со мной больше нет никого, кто мог бы хоть немного мою душу отогреть.

— Если король холоден и влажен, страна неизбежно утонет в пучине слез, — с серьезным видом заметил алхимик.

— Умоляю, Жакетта, сделайте то, о чем вас просят, — шепнула мне Маргарита. — И мы все трое дадим клятву, что никогда и никому не проговоримся о нашем визите сюда.

— Хорошо, — согласилась я.

Отец Джеффрис поклонился королеве.

— Не угодно ли вам подождать здесь, ваша милость?

Она посмотрела на полуоткрытую дверь его домика; ей явно до смерти хотелось туда заглянуть. Но пришлось подчиниться его правилам.

— Ладно, я подожду.

Закутавшись в плащ, она присела на каменную скамью.

Алхимик жестом пригласил меня войти, я переступила порог и сразу же увидела справа огромный камин, в котором пылали угли, и над ним большой пузатый котелок с водой, в который был помещен еще один, тоже довольно крупный сосуд с тонкой серебряной трубкой, и из этой трубки, проходя через водяную баню, мерно капал некий эликсир. Жара в комнате стояла удушающая, но алхимик повел меня куда-то налево, в соседнюю комнату, где находился большой рабочий стол, на нем лежала огромная книга, а за книгой было помещено магическое зеркало. Все это было таким знакомым — и сладковатый запах «воды жизни», и запах горна, и блеск зеркальной поверхности, — что я на мгновение замерла, почувствовав себя вновь девственницей и, одновременно, мужней женой в нашем с герцогом Бедфордом парижском доме Отель де Бурбон.

— Вы что-нибудь видите? — с живостью поинтересовался алхимик.

— Только прошлое.

Он поставил передо мной стул и сдернул с зеркала покрывало. Теперь там отражалось совсем другое лицо — гораздо старше, чем лицо той девочки, которая некогда пыталась предсказывать будущее в одном очень богатом парижском доме.

— У меня тут есть кое-какие нюхательные соли, — сообщил отец Джеффрис. — Мне кажется, они могут вам помочь.

Он достал из ящичка в столе маленький мешочек, распустил стягивавшую горловину тесемку и протянул мешочек мне.

Внутри оказался какой-то белый порошок. Я осторожно поднесла раскрытый мешочек к лицу и слегка вдохнула. Меня мгновенно охватило головокружение, но потом оно почти прошло, я подняла глаза, однако собственного отражения в зеркале не увидела. Оно исчезло, а на его месте крутился снежный вихрь, крупные снежинки падали с небес, точно лепестки белых роз. На снегу шло сражение — то самое, которое я однажды уже видела в таком же зеркале: войско с боем преодолевало подъем по заснеженному склону холма. Затем в зеркале появился мост; под тяжестью множества людей этот мост закачался и рухнул, сбрасывая людей в воду, а снег на земле, обильно политый кровью, стал совершенно красным; и надо всем этим кружились, кружились, падая на землю, белоснежные лепестки… Затем возникло серо-стальное небо, какое-то необычайно широкое; это явно был самый север Англии, и там царили свирепые холода; вдруг из снежной круговерти выскочил, точно охотящийся лев, высокий молодой человек…

— Посмотрите еще внимательней, — донесся до меня голос алхимика, но его самого я почему-то разглядеть не смогла. — Что станется с нашим королем? Что способно исцелить его душевную рану?

Тут я увидела какую-то маленькую потайную комнатку — возможно, это была темница. Чувствовалось, что там очень жарко и душно, но самое страшное — в этой безмолвной темноте таилось ощущение смертельной угрозы. В толстых каменных стенах было только одно узкое окно-бойница, и темница освещалась единственным лучом света, падавшим из этого окна. Казалось, светлая полоска на полу — последний признак жизни в этой смертоносной черноте. Я стала всматриваться внимательней, и вдруг что-то заслонило от меня этот единственный источник света — как будто какой-то высокий мужчина встал и закрыл его своим телом, и зеркало погрузилось в темноту.

Мне было слышно, как отец Джеффрис вздохнул у меня за спиной, словно я шепотом описывала ему все свои видения. Словно он сам все это видел.

— Благослови его Господь, — тихо промолвил он. — Благослови, спаси и сохрани. — Помолчав, он обычным тоном спросил у меня: — А больше вы ничего не видите?

И у меня перед глазами предстал тот самый амулет в виде короны, который я когда-то бросила в глубокие воды Темзы. Тот самый амулет с привязанными к нему разноцветными ленточками, соответствующими каждому из времен года. Я считала, что амулет унесло водой, а значит, наш король никогда больше к нам не вернется, но оказалось, что амулет не утонул, его не унесло течением, и он по-прежнему болтается на леске примерно в том же месте, где я опустила его в реку. Затем я увидела, как кто-то достал его из воды, и амулет весело подпрыгивал на водной поверхности, точно маленькая рыбка, играющая в летнем ручье. И вытащила его моя дочь Элизабет! А потом она, радостно смеясь, надела крошечную корону на палец, словно обручальное кольцо.

— Элизабет? — изумилась я. — Моя девочка?

Алхимик подал мне стакан эля и произнес:

— Кто такая Элизабет?

— Моя дочь. Вот только странно, почему я вдруг подумала о ней.

— И у нее есть кольцо в виде короны?

— В моем видении это было не просто кольцо в виде короны; это кольцо символизировало нашего короля. И моя дочь надела это кольцо на палец!

Отец Джеффрис ласково улыбнулся.

— Вот это действительно загадка.

— Но я ничего загадочного в самом видении не нахожу, — возразила я. — Я совершенно отчетливо видела, как моя дочь с улыбкой надела на палец кольцо, служившее символом английской короны.

Накрывая зеркало покрывалом, алхимик поинтересовался:

— Значит, вы понимаете, что это означает?

— Я думаю, что моя дочь окажется очень близко от королевского трона, — неуверенно ответила я, невольно ломая голову над загадкой, предложенной мне волшебным зеркалом. — Но как это возможно? Она ведь замужем за сэром Джоном Греем, у них уже есть один сын и скоро родится еще один. Как может моя Элизабет надеть на палец корону Англии?

— Мне это тоже совершенно непонятно, — кивнул алхимик. — Но я непременно над этим поразмыслю и, возможно, снова вас сюда приглашу.

— И все же, как могло это кольцо в виде короны оказаться на пальце у моей Элизабет?

— Порой наши видения бывают весьма неясными; мы и сами не в силах расшифровать их. Судя по всему, это одно из таких видений. Тут, безусловно, кроется какая-то тайна. Я стану молиться Господу; надеюсь, Он поможет мне разгадать смысл увиденного вами.

Я кивнула. Когда мужчина хочет сам раскрыть некую тайну, лучше спокойно предоставить ему эту возможность — пусть сам ищет ключик. Я не стану помогать ему, ведь умных женщин никто не любит.

— Вы не могли бы теперь последовать за мной и вылить в литейную форму некую жидкость? — попросил меня алхимик.

Мы с ним вышли в соседнюю комнату, и он, сняв со стены какую-то фляжку, слегка встряхнул ее и вручил мне. Я взяла ее обеими руками и почти сразу почувствовала, как быстро она нагревается в моих горячих ладонях.

— А теперь лейте, — велел он и указал на маленькие формочки, стоявшие на столе.

Я осторожно наполнила каждую из них серебристой жидкостью из фляжки, вернула ее алхимику, и он тихо пояснил:

— Некоторые процессы требуют обязательного участия женщины. Известно, что многие важные алхимические открытия были сделаны мужем и женой, работавшими вместе. — Он кивнул на висевший над огнем котелок, из которого тянулся змеевик. — Например, этот метод дистилляции был изобретен женщиной и назван в ее честь.

— Но у меня-то никаких особых знаний и умений нет! — воскликнула я, отрицая даже дарованные мне, хотя и не слишком значительные способности. — А если у меня и бывают видения, то их посылает Господь, и мне самой они обычно неясны.

Алхимик предложил мне опереться о его руку и повел к дверям.

— Я понимаю вас, — отозвался он. — Я побеспокою вас только в том случае, если не сумею сам выяснить то, о чем так просила меня королева. И вы совершенно правы, скрывая тот свет, что прячется в вашей душе. Этот мир не способен понять умную, образованную женщину; таких женщин он просто боится, как боится и умелых мастеров, и талантливых ученых. Мы все вынуждены заниматься своим делом втайне. Даже теперь, когда страна особенно нуждается в советах и мнениях умных и образованных людей.

— Королю лучше не станет! — вдруг выпалила я, словно кто-то против моей воли дернул меня за язык.

— Нет, не станет, — печально согласился алхимик. — Но мы должны сделать все, что в наших силах.

— И то видение… та темница в Тауэре… я ведь видела…

— Да, и что же вы видели?

— Я видела его! И кто-то еще стоял с ним рядом, загораживая окно, и от этого там было совершенно темно…

— Вы думаете, он встретит свою смерть в Тауэре?

— Но я видела не только короля. — Мне вдруг захотелось все ему выложить. — У меня было такое ощущение, не знаю уж почему, словно там был и кто-то из моих собственных детей! Один из моих мальчиков. Возможно, даже два. Да, я это видела, и меня с ними не было, так что я не могла это предотвратить! Я не могла спасти короля, и детей своих я тоже спасти не могла! Они все войдут в Тауэр, но уже не выйдут оттуда!

Он ласково коснулся моей руки и промолвил:

— Мы сами творим собственную судьбу. Вы, возможно, вполне сумеете защитить своих детей; мы, возможно, еще сумеем помочь королю. Но не забывайте своих видений; возьмите их с собой в церковь и помолитесь там; и я, конечно, тоже стану молиться Господу нашему, надеясь, что разгадаю смысл ваших видений. Вы расскажете королеве все, что видели?

— Нет, — отрезала я. — Ей и без того хватает печалей, а ведь она еще так молода. И потом, разве я могу что-то сказать наверняка?

— Ну, что вы видели? — не выдержала Маргарита.

Мы с ней пешком возвращались домой, по-прежнему никем не узнанные, по темным, но все еще людным улицам Лондона. Мы крепко сцепили руки на тот случай, если нас толкнут или разъединят в толпе, а свои сияющие волосы Маргарита прикрыла капюшоном.

— Этот противный алхимик не пожелал со мной делиться! — пожаловалась она.

— У меня было три видения, и ни одно из них ничего хорошего не сулило, — сообщила я.

— И какие же это видения?

— Незнакомое мне войско вело сражение, поднимаясь по склону холма. Еще я видела мост, который рухнул под тяжестью тел, и люди попадали в реку, и это было ужасно.

— Вы думаете, дело все-таки дойдет до сражений? — осведомилась королева.

— А вы думаете, что нет? — сухо ответила я.

Она кивнула, признавая мое здравомыслие.

— Я, пожалуй, даже хочу войны, — заявила она. — Я не боюсь сражений. Я ничего не боюсь! А что еще вы видели?

— Маленькую комнату в глубинах Тауэра, и как там погас свет.

Помолчав, она заметила:

— Но в Тауэре полно маленьких комнат, и для многих там навсегда гаснет свет.

И тут мне показалось, будто кто-то коснулся ледяным пальцем ямки у меня на шее под затылком. И я вдруг подумала: «А что, если кто-то из моих детей окажется в Тауэре и однажды на рассвете обнаружит, что в его темнице померк свет, ведь единственное узкое окошко-бойницу заслонил своей спиной некто огромного роста?» Однако вслух я произнесла:

— И больше я ничего не видела.

— Но вы же говорили, что у вас было три видения.

— Ах да. Еще я видела кольцо в виде короны, скорее всего, английской короны. Это кольцо находилось глубоко под водой, а потом его вытащили.

— Кто вытащил? — заинтересовалась она. — Это была я?

Я крайне редко обманывала Маргариту Анжуйскую. Я действительно любила ее и поклялась быть верной ей и ее Дому. Но я бы ни за что не назвала ей имя своей прекрасной дочери — ведь в моем видении именно она, моя Элизабет, держала в руках кольцо, означавшее корону Англии.

— Лебедь, — брякнула я первое, что взбрело в голову. — Какой-то лебедь достал клювом корону Англии.

— Лебедь? — прошептала она. — Вы уверены?

Она даже остановилась прямо посреди улицы, и какой-то возчик грубо закричал на нас, чтобы мы убирались с дороги. Мы поспешно отскочили в сторону, и я подтвердила:

— Да, это был просто лебедь.

— Но что же это значит? Вам ясно, что это значит?

Я покачала головой. Я назвала лебедя только потому, что не хотела даже упоминать о своей дочери. И теперь, как это часто бывает, одна ложь потянула за собой следующую.

— Но ведь лебедь — символ наследника Дома Ланкастеров, — напомнила мне Маргарита. — Ваше видение означает, что мой сын Эдуард займет королевский трон!

— Видения никогда не дают полной уверенности…

Но она уже не слушала. На лице ее сияла улыбка.

— Ну как вы не понимаете? Лучшего развития событий и представить нельзя! Ради сына король может и отойти от дел. А я уже догадываюсь, какой путь мне предстоит! И я буду двигаться только вперед! Этот лебедь — мой мальчик, мой принц. И я сделаю все, чтобы посадить Эдуарда на английский трон!

Даже позволив начаться одному из самых противоречивых и опасных заседаний, какие когда-либо имели место в парламенте, даже призвав туда троих магнатов, которые, кстати, привели с собой собственные армии, король тем не менее пребывал в радостном расположении духа и в гармонии с самим собой и со всеми окружающими. Он был абсолютно уверен, что любые, даже самые сложные проблемы лучше всего решать в обстановке любви и доброжелательства. Сам он, впрочем, участия в решении этих проблем принимать не желал и собирался прибыть на заседание, когда все уже завершится, затем лишь, чтобы благословить противоборствующие стороны. Он как бы отстранился от всего того, что творилось в Лондоне, и хотел спокойно помолиться за установление мира в стране, предоставив другим спорить и высчитывать, во что может обойтись подобное соглашение, угрожать друг другу и даже чуть ли не кидаться в драку. И все же стороны сумели в итоге прийти к некоему согласию.

Маргариту вывел из себя отказ ее супруга заниматься своими прямыми обязанностями и командовать собственными лордами; ее бесило то, что Генрих готов вступать в переговоры лишь с Господом Богом, в реальности предоставляя другим улаживать вопросы безопасности и спокойствия в стране.

— Как он мог призвать их в Лондон, а сам удалиться в часовню и попросту бросить нас? — вопрошала она, глядя на меня. — Как можно быть таким глупцом и заключать подобный половинчатый мир?

Это действительно был половинчатый мир. Все в парламенте поддержали предложение о том, что йоркисты обязаны уплатить штраф, поскольку осмелились пойти в атаку, видя перед собой боевой штандарт самого короля, и они действительно согласились уплатить большие штрафы наследникам тех ланкастерцев, которые погибли на поле боя. Однако штрафы эти они выплатили все теми же «палками» — то есть ничего не стоящими векселями, выданными королевским управляющим делами, но совершенно бесполезными; и ланкастерцы не смогли не принять эти «палки» в расчет, ведь это было бы равносильно признанию, что в королевской казне нет ни гроша. Это была блестящая шутка и одновременно тяжкое оскорбление, нанесенное королю. Впрочем, йоркисты пообещали построить в честь павших часовню в Сент-Олбансе и поклялись хранить мир. Хотя никто, кроме разве нашего короля, и не надеялся на то, что кровавая междоусобица, тянувшаяся из поколения в поколение, прекратится с помощью подобных сладких речей да букета никуда не годных векселей. Все остальные видели, как память о погибших заваливают грудами лжи, а убийство прикрывают бесчестьем.

Покинув свое священное убежище, король объявил праздник вселенской любви — в этот день все мы должны были идти рука об руку, чтобы Господь простил нам все былые грехи.

— И лев тогда возляжет рядом с ягненком, как и говорится в Библии, — пояснил мне Генрих, — разве вы этого не понимаете?

О да, я отлично все понимала! Я понимала, что нашу столицу раздирают различные фракции, что вот-вот разразится война, что сыну Эдмунда Бофора, потерявшему отца при Сент-Олбансе, приказано шествовать рука об руку с графом Солсбери, но они постараются даже пальцами не соприкасаться, поскольку руки у них в крови. А сразу за ними будет вышагивать граф Уорик, убийца Бофора, истинного отца принца Эдуарда. И Уорик соединит руки с герцогом Эксетерским, который тайно поклялся, что никакому прощению не бывать. А сам король при этом будет прямо-таки светиться от счастья, ведь эта кощунственная процессия, согласно его мнению, продемонстрирует людям единство пэров и их готовность служить английской короне. Ну а за королем последует королева Маргарита.

Так оно и было, и лучше бы Маргарита шла совсем одна, как это и подобает королеве. Стоило мне увидеть ее, как я это поняла. Однако Генрих велел ей идти рука об руку с герцогом Йоркским. Вероятно, он хотел показать всему свету их примирение и дружбу. Но ничего не получилось. Всем было ясно, что они остались непримиримыми врагами. Ни о какой доброй воле их поведение не свидетельствовало; было очевидно, что Маргарита — отважный игрок, принявший участие в смертельно опасной игре, что она отнюдь не королева мира, стоящая выше всех и всяческих фракций, но королева воюющая, и ее главный враг — герцог Йоркский. Из всех безумств, совершенных в тот день «всеобщего прощения и примирения», когда все — и мы с Ричардом в том числе — шествовали рука об руку друг с другом, это безумное распоряжение короля грозило наихудшими последствиями.

Вестминстерский дворец, Лондон, зима 1458 года

Мир, отмеченный «днем вселенской любви», длился всего восемь месяцев. Летом я оставила двор и произвела на свет очередного ребенка — дочку, которую мы назвали Кэтрин. Как только девочка достаточно окрепла и привыкла к кормилице, мы вновь покинули Графтон. Некоторое время мы гостили в Гроуби-Холле у нашей старшей дочери Элизабет, которая как раз родила второго сына.

— Как же семейство Греев должно благословлять тебя! — воскликнула я, склоняясь над колыбелью. — Еще один ребенок, да к тому же мальчик.

— Можно подумать, они действительно будут мне за это благодарны, — поморщилась она. — Своего Джона я очень люблю, но его мать… Она только и делает, что жалуется!

Я пожала плечами и предложила:

— Возможно, вам с Джоном пора перебраться в свой собственный дом? Хотя бы один из тех небольших особняков, которыми владеют Греи? Может, в Гроуби-Холле просто не хватает места для двух хозяек?

— А может, и мне следовало бы вместе с вами отправиться ко двору? — ответила Элизабет. — Я могла бы стать фрейлиной у королевы Маргариты и жить с тобой.

— В настоящее время двор не самое приятное и спокойное место, — заметила я, покачав головой. — Даже для фрейлин королевы. Мы с твоим отцом просто вынуждены туда вернуться, но я с ужасом думаю о том, с чем мне там придется столкнуться.

Когда мы прибыли в Лондон, двор прямо-таки жужжал от всевозможных слухов. Королева требовала от графа Уорика выполнить практически нереальную задачу — обеспечить полную безопасность движения английских судов в проливе; однако же командование крепостью Кале она поручила сыну Эдмунда Бофора, юному герцогу Сомерсету, а это семейство все йоркисты воспринимали как своих заклятых врагов.

В общем, Уорику предстояло решить весьма сложную проблему, а вознаграждение за проделанную работу отдать своему сопернику. Уорик, разумеется, отказался. И теперь, как и предупреждал мой муж Ричард, королева надеялась поймать его в ловушку, назвав изменником. В ноябре она публично уличила Уорика в пиратстве — в использовании своих кораблей вне порта Кале, — и парламент, объединившись с ее сторонниками, приказал графу явиться в Лондон и предстать перед судом. Уорик прибыл и гордо выразил желание самому себя защищать; этот храбрый молодой человек действительно умело противостоял им всем, боровшись в одиночку со многими своими врагами. Ричард, выйдя из зала заседаний, отыскал меня — поскольку я, естественно, поджидала его поблизости, — и рассказал, что Уорик громко выкрикивал в лицо судьям ответные обвинения, а потом заявил, что сама королева нарушила и предала соглашение, достигнутое в «день вселенской любви».

— Он был в ярости, — говорил Ричард, — обстановка в зале так накалена, что дело вполне может дойти до драки.

И как раз в этот миг раздался громкий удар по двери зала, где заседал совет. Ричард сразу прыгнул вперед и выхватил из ножен короткий меч, а свободной рукой прикрыл меня.

— Жакетта, ступай к королеве! — велел он.

Но выбежать из приемной я не успела: путь мне преградили люди с гербами герцога Бекингемского на воротниках; они вломились в двери с мечами наголо и мгновенно заполнили все пространство.

— Берегись! Сзади! — быстро шепнула я мужу.

Я отпрянула к стене, а эти люди двинулись на нас; Ричард поднял меч, намереваясь обороняться. Однако же на нас они даже не взглянули, а устремились в зал; охрана герцога Сомерсета в дверях оказывала им сопротивление, не пуская внутрь. Это вооруженное нападение было явно спланировано заранее. Двери зала совета были распахнуты настежь; оттуда с боем вырвался граф Уорик, окруженный своими людьми. Рубка началась уже и в зале совета, и теперь нападающие искали возможности прикончить Уорика. Ричард вдруг резко отступил назад, спиной притиснув меня к стене, и прошипел:

— Стой и молчи!

Уорик, размахивая мечом, точно боевым топором, храбро ринулся на врага; он колол и рубил, точно на поле брани, и его люди не отставали от него ни на шаг. Я видела, как один из них, нечаянно выронив меч, в ярости даже ногами затопал. А через упавших просто переступали, не пытаясь им помочь и стремясь во что бы то ни стало сохранить оборонительное кольцо вокруг своего предводителя: было совершенно очевидно, что эти люди готовы и умереть за него. Зал был слишком тесен для вооруженной схватки, противники налетали друг на друга и толкались. И вдруг Уорик, пригнув обнаженную голову, провозгласил: «За Уорика!» — это был его боевой клич — и бросился вперед. И его небольшой отряд, слившись в единое целое, пошел в атаку. Им вскоре действительно удалось прорваться; люди Сомерсета и Бекингема преследовали их, как гончие псы оленя. Где-то за дверями слышался топот ног и рев негодования — это королевская стража хватала и удерживала людей Бекингема.

Ричард отступил от стены, взял меня за руку, поставил перед собой и убрал меч в ножны.

— Я не сделал тебе больно, дорогая? — спросил он. — Прости, но я был вынужден так грубо поступить.

— Нет, все хорошо… — Я задыхалась от пережитого потрясения. — Но что это было? Что происходит?

— Полагаю, это была задумка нашей королевы; это она послала двух герцогов закончить то, что начали их отцы. В общем, перемирие закончено. И конец ему, видимо, положил именно Уорик, обнажив меч в пределах королевского дворца. Теперь он, наверное, сбежит обратно в Кале. Короче, здесь пахнет предательством и изменой, и нам, пожалуй, надо отправиться к королеве и выяснить, что ей самой об этом известно.

Когда мы добрались до покоев Маргариты, дверь в ее личные апартаменты была закрыта, а фрейлины собрались в приемной и, разумеется, вовсю сплетничали. Они кинулись было к нам с вопросами, однако я отмела их в сторону и постучалась, громко назвав себя. Маргарита из-за двери разрешила нам с Ричардом войти, и я обнаружила, что молодой герцог Сомерсет уже там и что-то нашептывает ей на ушко.

Увидев мое потрясенное лицо, она бросилась ко мне.

— Жакетта, неужели вы тоже там были? Вы не ранены?

— Ваша милость, на графа Уорика было совершено нападение прямо в зале совета, — решительно сообщила я. — И совершили его люди с гербами Бекингема и Сомерсета.

— Но не я, — дерзко, как мальчишка, вставил двадцатидвухлетний герцог.

— Зато ваши люди и по вашей команде, — вмешался мой муж, стараясь говорить ровным тоном. — Это противозаконно — обнажать меч в пределах королевского дворца. — Он повернулся к королеве: — Ваша милость, все думают, что это было сделано по вашему приказу. Что в зале совета было совершено в высшей степени вероломное нападение. Что это чистой воды предательство. Ведь считается, что примирение было достигнуто. И вы дали свое королевское слово. Это бесчестно. Уорик станет жаловаться и будет совершенно прав.

Маргарита вспыхнула и быстро взглянула на герцога, но тот лишь плечами пожал.

— Уорик и не заслуживает достойной смерти, — легкомысленно обронил он. — Ведь это он самым недостойным образом убил моего отца!

— Ваш отец погиб в сражении, — твердо произнес Ричард. — В честном бою. Уорик попросил у вас прощения, и это прощение было ему даровано, а потом он оплатил строительство часовни в честь вашего отца. Мне кажется, все поводы для недовольства были устранены, и Уорик, как мог, постарался расплатиться за гибель герцога Сомерсета. А вы организовали вооруженное нападение в стенах королевского дворца, где всем по закону гарантируется полная безопасность! Как королевский совет будет отправлять свои функции, если, присутствуя на заседаниях, наши пэры рискуют собственной жизнью? Разве осмелятся теперь прийти на совет лорды-йоркисты? Да и любой другой человек, если там с оружием в руках нападают даже на пэров? Разве станут честные люди терпеть подобное беззаконие?

— Так он сбежал? — обратилась королева прямо ко мне, игнорируя дерзкие слова Ричарда; судя по всему, только это и имело для нее значение.

— Да, — ответила я.

— Полагаю, он доберется прямиком до Кале, и тогда у вас будет еще один могущественный враг в хорошо укрепленной крепости и на чужом побережье, — с горечью сказал Ричард. — И я осмелюсь утверждать, что ни один из сотен ваших южных городов не может считаться достаточно защищенным от возможного нападения с моря. Мало того, взяв флот Кале, Уорик вполне способен подняться вверх по Темзе и обстрелять из артиллерийских орудий Тауэр; во всяком случае, теперь он, вероятно, считает себя вправе это сделать. Так что зря вы нарушили договор с ним, ваша милость, зря подвергаете всех нас серьезной опасности.

— Но он всегда был нашим врагом, — заметил герцог Сомерсет. — Задолго до этого заседания.

— И все же он был связан условиями перемирия, — стоял на своем Ричард. — И клятвой верности королю. Он свято почитал данную им клятву. А это нападение на него в зале совета освободило его от всех клятв и обязанностей.

— Хорошо, тогда мы покидаем Лондон, — распорядилась королева.

— Это не решение вопроса! — взорвался Ричард. — Создав себе такого врага, вы не можете надеяться, что единственное спасение — это убежать отсюда как можно дальше. Где вам будет безопасно? В Татбери? В Кенилуорте? В Ковентри? А может, вы уже готовы расстаться с вашими южными графствами? Неужели Уорику достаточно всего лишь ввести туда свои войска? Или, согласно вашим планам, можно отдать ему и Сэндвич, как ему только что, по сути дела, отдали Кале? А может, вы и Лондон ему отдадите?

— Все равно, я забираю с собой сына и уезжаю! — Маргарите нечего было возразить моему мужу, и она резко от него отвернулась. — А потом я соберу верных мне людей, вооружу их, и пусть Уорик только посмеет высадиться на побережье Англии! Моя армия будет уже поджидать его, и уж на этот раз пощады ему не видать! Он заплатит за свои преступления!

Военная кампания, лето — осень 1459 года

Казалось, королева одержима некой непонятной идеей. Она увезла с собой в Ковентри весь двор, а заодно и самого короля. И Генрих не сумел ей противиться, настолько он был озадачен провалом устроенного им перемирия и внезапным, прямо-таки стремительным переходом к войне. А Маргарита, презрительно воспринимая советы быть осторожней, прямо-таки чуяла собственную победу и страстно к ней стремилась. Она въехала в Ковентри во главе пышной процессии, и жители кланялись ей, словно она и впрямь была единственным и всеми признанным правителем страны.

Никогда еще англичане не видели такой королевы. Она велела преклонять пред нею колено, как перед королем. Она в одиночестве восседала на королевском троне. Она руководила мужчинами и отдавала приказания лордам, она требовала неукоснительной уплаты налога от всех жителей всех графств страны, она игнорировала традиционный способ комплектации королевского войска, когда каждый лорд приводил свой отряд, состоявший из «его людей». В Чешире она сама собрала армию и назвала ее «армией принца», а своих солдат одела в форму с изображением лебедя. Командиров же она называла «рыцарями лебедя», обещая, что они займут в армии и государстве особое место, когда победят в тех сражениях, которые наверняка не за горами.

— Между прочим, дети лебедя носили золотые воротники, а их мать вовсю старалась, чтобы они ни в коем случае не походили на лебедей, и прятала их, пока они окончательно не превратились в лебедей; и все они, кроме одного, потом к ней вернулись, — напомнила я Маргарите. Мне было не по себе из-за ее внезапной любви к этой эмблеме и из-за того, что она вдруг вызвала к жизни старинное предание. — Эта сказка не имеет никакого отношения к принцу Эдуарду.

Принц поднял на меня глаза и просиял одной из своих внезапных светлых улыбок.

— Лебедь, — повторил он.

Маргарита научила его этому слову. И вышила серебряными нитками двух лебедей у него на воротнике.

— Но вы же говорили, что видели, как английскую корону унес лебедь, — сказала она.

И я невольно покраснела, вспомнив свою спонтанную ложь, с помощью которой хотела скрыть то, что привиделось мне на самом деле — как моя дочь Элизабет со смехом надевает себе на палец кольцо в виде маленькой короны.

— Но ведь я предупреждала, ваша милость, что это вполне может ничего и не значить. Это было подобно сну наяву.

— И все равно я буду править Англией! Даже если для этого мне самой придется стать лебедем!

В сентябре мы перебрались в замок Эклс-Холл, находившийся в пятидесяти милях к северу от Ковентри. Теперь мы еще меньше напоминали королевский двор — скорее уж настоящее войско. Многие фрейлины вернулись в Лондон или разъехались по домам, а их мужей наша воинственная королева призвала в свою армию. Некоторым, правда, удалось удержаться в стороне от всего этого, но очень немногим. У всех немногочисленных фрейлин, что по-прежнему путешествовали по различным замкам вместе со мной и королевой, мужья были в армии, и армия Маргариты быстро росла. Во время переездов мы теперь более всего походили на армейский обоз, пребывающий на марше вместе с войском. Король тоже постоянно был с нами, как и принц; оба они каждый день выходили на плац и участвовали в смотре, поскольку Маргарита набирала все больше новых рекрутов. Она расселяла их в различных строениях внутри замковых стен и в палатках, разбитых в окрестных полях. Она также призвала на помощь верных ей лордов и познакомила их с маленьким принцем. Ему было всего шесть лет, но он с большим достоинством объезжал на маленьком белом пони ряды воинов, в седле держался очень прямо и послушно выполнял любой материнский приказ. А король, выйдя к воротам замка, поднятой вверх рукой благословлял тысячное войско, вставшее под его знамена.

— Это что же, французы? — удивленно спрашивал он у меня. — Неужели мы собираемся взять Бордо?

— С Францией мы пока что не воюем, — успокаивала я его. — И, возможно, этой войны нам удастся все-таки избежать.

Командование королевской армией было поручено старому Джеймсу Туше, лорду Одли, а его помощником назначили лорда Томаса Стэнли. Лорд Одли доложил королеве, что йоркисты собирают войска по всей Англии и приняли в эту огромную армию всех своих вассалов; их общая встреча назначена в Ладлоу, фамильном замке Йорков, расположенном почти на границе с Уэльсом. А граф Солсбери со своим войском должен был выйти из замка Миддлхэм на севере Англии и двигаться на юг, в Ладлоу. Лорд Одли клялся, что мы сумеем перехватить Солсбери, когда тот будет следовать мимо нас, спеша присоединиться к другим предателям-йоркистам. В нашей армии уже насчитывалось около десяти тысяч человек; еще несколько тысяч должен был привести с собой лорд Стэнли. А у Солсбери войско было вполовину меньше, так что, особенно если застать его врасплох, ему грозило неминуемое поражение. И теперь он шел навстречу собственной гибели, однако даже не подозревал об этом.

Мне казалось весьма мрачным занятием — наблюдать, как мужчины проверяют оружие и доспехи, а потом строятся перед боем. Мой зять сэр Джон Грей на красивом боевом коне возглавил довольно большой вооруженный отряд своих вассалов, преодолев вместе с ними двухдневный путь от родного дома. Прибыв в Эклс, Джон жаловался мне, как сильно плакала Элизабет, когда он уезжал, и я поняла: мою дочь наверняка обуревали дурные предчувствия. Она умоляла мужа не ходить на войну, и леди Грей даже велела ей удалиться — попросту прогнала, точно противную надоедливую девчонку.

— Может, мне надо было остаться с ней? — сомневался Джон. — Хотя, по-моему, это мой долг — воевать на стороне короля и королевы.

— Согласна с тобой. Надо исполнять свой долг, — повторила я затрепанную фразу, которой жены провожают на войну мужей, а матери — сыновей. — Нет, я действительно уверена, что ты поступил совершенно правильно, Джон.

Королева назначила его командиром своей кавалерии. А Энтони, мой любимый сын и наследник, вдруг тоже явился прямиком из Графтона и выразил недвусмысленное намерение непременно сражаться рука об руку с отцом. Ричард и Энтони должны были начинать битву в конном строю, а затем спешиться и продолжать, скорее всего, врукопашную. Мысль об участии моего сына в подобном мероприятии вызывала у меня такую дурноту и страх, что я даже есть не могла.

— Ничего, я везучий, — храбро заявил Ричард. — Ты же знаешь, милая, какой я везучий! Ты сама провожала меня на добрую дюжину боев и прекрасно знаешь, что я всегда возвращался к тебе целым и невредимым. А мальчика я буду держать при себе; надеюсь, он унаследовал от меня ту же везучесть.

— Ох, не говори так! Не произноси этого вслух! — Я приложила ладонь к губам мужа. — Не надо искушать судьбу! Боже мой, неужели вам так уж обязательно туда ехать?

— Как и всегда — пока в нашей стране окончательно не воцарится мир, — ответил мой муж.

— Но ведь король вам этого не приказывал!

— Жакетта, ты что, просишь меня стать предателем? Или хочешь, чтобы я тоже носил на плаще белую розу Йорка?

— Нет, конечно же, нет! Я просто…

Он нежно обнял меня.

— Просто что? Просто ты не в силах видеть, как Энтони идет навстречу опасности?

Я пристыженно кивнула и прошептала с тоской:

— Мой сын…

— Твой сын теперь стал мужчиной, а жизнь настоящего мужчины всегда связана с опасностью, как зима и снег, как весна и подснежники. Наш Энтони — храбрый молодой человек, и, по-моему, он научился у меня быть мужественным. Так что не учи его быть трусом, ладно?

При этих словах я невольно вздернула подбородок, желая ему возразить, и Ричард рассмеялся:

— Значит, ты против его участия в войне, но и трусом его тоже видеть не хочешь? И где же тут смысл? Ну-ну, милая, постарайся быть храброй и приходи проводить нас, когда мы с Энтони отправимся в путь. Да не забудь рукой помахать и улыбнуться. И, уж конечно, благослови нас на прощание.

Мы вместе подошли к дверям замка; теплая рука Ричарда обнимала меня за талию. Королева приказала войску собраться перед подъемным мостом; с нею был маленький принц на своем белом пони. Энтони, покинув строй, быстро подбежал ко мне и опустился передо мной на колени. Я благословляющим жестом положила ладонь на его мягкие теплые волосы, и горло у меня вдруг так сжало, что я едва сумела промолвить:

— Благослови тебя Господь, сын мой.

Горячие слезы жгли мне глаза; Энтони, поднявшись с колен, стоял передо мною, взволнованный, но уже готовый уйти. Мне хотелось прибавить: «И делай только то, что велит тебе отец, и всегда держи коня при себе, чтобы иметь возможность ускакать от врага, и держись подальше от опасности, и не лезь в самую гущу схватки, и…» Но Ричард не дал мне прибавить больше ни слова: он притянул меня к себе и быстро поцеловал в губы.

— Благослови тебя Господь, муж мой, — сказала я. — И поскорее оба возвращайтесь ко мне невредимыми.

— Я всегда к тебе возвращаюсь, — откликнулся Ричард. — Не тревожься, Энтони я тоже привезу к тебе в целости и сохранности.

Королева, я, фрейлины, принц, слуги — все стояли и махали проходившим мимо нас воинам; хлопали на ветру боевые знамена, люди выглядели бодрыми и уверенными. Экипированы они были хорошо — Маргарита одела, обула и вооружила собственную армию, используя деньги, выделенные ей парламентом на укрепление обороны на южном побережье страны. Когда улеглась пыль на дороге, она отправила принца с его няньками домой, повернулась ко мне и произнесла:

— Ну что ж, подождем. Как только они отыщут войско Солсбери и вступят с ним в бой, я должна буду это видеть. Я отправлюсь туда и буду сама наблюдать за битвой.

Я почти уже решила, что она шутит, но уже на следующий день мы получили весть от Джеймса Туше, который докладывал, что его разведчики отыскали армию графа Солсбери. Войско Туше залегло, поджидая врага, близ маленькой деревушки под названием Блор-Хит. Едва услышав об этом, королева велела подать ей коня, словно собиралась отправиться на прогулку.

— Вы поедете со мной? — спросила она.

— Королю не понравится, если вы станете легкомысленно подвергать себя опасности, — предостерегла ее я, прекрасно понимая, что мнение короля для Маргариты ровным счетом ничего не значит.

— Он даже и не заметит, что я куда-то делась, — пожала она плечами. — А дамам я сообщила, что мы едем на соколиную охоту.

— Только вы да я? — усмехнулась я.

— Почему бы и нет?

— И без соколов?

— Ох, довольно! — Она нетерпеливо, точно девчонка, топнула ногой. — Неужели вам не хочется посмотреть, как там Ричард? И ваш сын Энтони?

— Да мы никого и разглядеть-то не сможем.

— А мы залезем на дерево, — нашлась Маргарита. Она моментально взобралась на сажальный камень, легко занесла ногу, вскочила в седло и кивнула груму, чтобы тот оправил ей платье и прикрыл сапожки. — Ну что, вы со мной? Я ведь и без вас поеду!

— Да, я с вами, — согласилась я.

И мы с ней направились в Блор-Хит.

Нас встретил человек, посланный Джеймсом Туше, который посоветовал нам укрыться в церкви близлежащего селения Маклстоун и наблюдать за битвой с колокольни. Тамошний лорд устроил на колокольне специальную площадку и следил оттуда, как проходят турниры. Мы с топотом въехали на улицу крохотной деревушки, распугивая кур, и спешились возле кузницы.

— Коней мы оставим здесь. Моего, кстати, неплохо бы пока подковать, — с этими словами Маргарита бросила кузнецу монетку и первой устремилась к церкви.

Там внутри было тихо, царил таинственный полумрак; мы долго поднимались по каменной винтовой лесенке на колокольню. Колокольня и впрямь напоминала сторожевую башню замка, только на ее верхней площадке у нас за спиной находился большой колокол. За каменным парапетом во все стороны простирались поля, а за полями с севера тянулась дорога, и клубы пыли на ней явно свидетельствовали о приближении армии графа Солсбери.

Королева коснулась моего плеча, и я обернулась. Ее лицо светилось от возбуждения — она указывала мне куда-то за высокую зеленую изгородь, и я, приглядевшись, заметила там наши боевые знамена. Прикрыв глаза рукой и прищурившись, я попыталась отыскать среди них флаг Риверсов, а может, увидеть и Энтони с Ричардом, но до них было слишком далеко. Наше войско расположилось в идеальном укрытии: Солсбери никогда не догадался бы, что оно там и какова его численность. И только выехав из небольшого леска, через который вела дорога, он смог бы их обнаружить, но тогда ему пришлось бы столкнуться с ними уже лицом к лицу. Было даже немного страшно смотреть на поле предстоящей битвы с такой высоты; мне казалось, что мы с Маргаритой похожи сейчас на каменных горгулий, которые, сидя на вершине башни, развлекаются, наблюдая, как простые смертные готовятся к неизбежной гибели. Я покосилась на королеву, но та явно ничего такого не испытывала, хоть и была чрезвычайно взволнована. Крепко стиснув пальцы, она следила, как несколько верховых Йорка, обогнавших остальные отряды, вылетели из леса и тут же повернули назад, встретив могучее войско короля, выстроившееся в боевом порядке на небольшом холме, у подножия которого протекала какая-то речонка.

— Что это они делают? — раздраженно спросила королева.

Мы увидели, как от каждого войска отделился герольд, и оба они съехались на одинаковом расстоянии от обеих армий.

— Переговоры ведут, наверно? — предположила я.

— Тут нечего обсуждать! — отрезала она. — Он предатель. И лорд Одли получил приказ взять его в плен или убить, а не вести с ним переговоры.

Герольды, будто желая сообщить полученные сведения своим командирам, разъехались в разные стороны, и почти сразу же со стороны Ланкастеров градом посыпались стрелы; лучники стреляли с холма и легко попадали в цель. Горестный вздох, точнее стон, пролетел над войском Йорка — люди, чувствуя неизбежное поражение, падали на колени и молились, а затем снова поднимались на ноги и опускали забрала шлемов.

— Господи, а теперь-то что они делают? — воскликнула королева.

— Молятся и целуют землю, — ответила я. Было ужасно смотреть, как солдаты, чувствуя себя обреченными, касаются губами земли, которая вскоре станет для них смертным ложем. — Они целуют землю, где будут похоронены. Они уже поняли, что проиграют, однако не пытаются бежать с поля боя.

— Поздно им бежать! — заявила королева. — Их все равно стали бы преследовать и перебили по одному.

С колокольни нам было отлично видно, что у Йорка войско значительно меньше, чем у Туше, может быть, даже раза в два. Судя по всему, готовилось не сражение, а самая настоящая резня.

— А где лорд Стэнли? — поинтересовалась Маргарита. — Он хотел лично возглавить атаку, но я велела ему командовать отрядом поддержки. Где же он?

Я огляделась.

— Возможно, специально где-то укрылся и устроил противнику засаду?

— О Боже! — вдруг крикнула королева. — Они отступают!

Центральные ряды йоркистов, то есть самая сильная часть войска, буквально прогибались, уходя под ливнем стрел.

— Мы побеждаем! Неужели так быстро? — радовалась Маргарита.

Да, йоркисты ретировались. Люди в центре их войска разворачивались, бросали оружие и бежали с поля боя. И почти сразу же я увидела нашу кавалерию; она, вырвавшись вперед, преследовала противника вниз по склону холма, к реке. Я в глубоком волнении стиснула руки — мой зять, муж Элизабет, мчался впереди всех; его конь с топотом влетел в неглубокую реку, пересек ее и с некоторым трудом взобрался на крутой и скользкий противоположный берег. И в этот момент воины Йорка самым необъяснимым образом вдруг резко повернули назад, подхватили с земли брошенное оружие и снова устремились в атаку.

— Что происходит? — Маргарита была ошеломлена не меньше меня. — Что это они делают?

— Они пошли назад, — пояснила я. — Сделали вид, что отступают, а потом повернули назад. Это был обманный трюк, и теперь наша кавалерия увязла в реке, и йоркистам гораздо легче сражаться с нею, стоя на твердой земле. Они обманом вынудили нас утратить столь выигрышную позицию и заманили в реку! Теперь нашим воинам оттуда не выбраться.

Зрелище было ужасное. Ланкастерцы в боевых доспехах вместе с конями, грудь которых тоже была закрыта металлической пластиной, сразу уходили под воду, а потом тщетно пытались выкарабкаться, но на том берегу их теснили солдаты Йорка, размахивая боевыми мечами, топорами и пиками. Упав с коня, рыцари не могли подняться, не могли защитить себя, а их кони метались в воде и давили их тяжелыми копытами, когда они с трудом пытались встать на ноги и выползти на берег; тяжелые, наполненные водой металлические доспехи многих сразу утягивали на дно. Люди беспомощно барахтались в кипящих водах реки, и кое-кому все же удавалось ухватить коня за подпругу и встать, однако вражеские воины так и плясали на берегу, стараясь вонзить кинжал в незащищенную доспехами подмышку или же попросту перерезать горло тем, кто просто не мог оказать никакого сопротивления. Один могучий воин даже спустился с берега и вошел в воду, размахивая огромным боевым топором, и с каждым взмахом ланкастерские рыцари исчезали под водой, и на ней тут же расплывались красные круги. Битва более всего напоминала какую-то жуткую мешанину из людей и лошадей, в ней не было ровным счетом ничего красивого, ничего благородного — ничего такого, что воспевается в романсах и балладах. Озверевшие мужчины в доспехах убивали друг друга просто из жажды крови, как самые настоящие дикари. Несколько ланкастерских рыцарей все же сумели выйти на берег на своих могучих боевых конях, но, прорвавшись сквозь ряды йоркистов, они попросту исчезли вдали, сбежав с поля боя. Однако гораздо хуже было то, что многие воины — сотни! — опускали свои мечи острием вниз в знак того, что прекращают бой, и, натянув поводья коней, медленно, стыдливо семенили в сторону вражеской армии.

— Что они делают? — в ужасе произнесла Маргарита. — Что делает моя кавалерия? Это что же, маневр такой?

— Нет, это все перебежчики, они переходят на сторону врага, — ответила я, прижимая руку к груди и пытаясь унять бешеное биение сердца.

Мне было страшно даже помыслить, что и Джон Грей может стать предателем прямо на наших глазах. Я, не отрываясь, смотрела на берега речки; сотни наших кавалеристов уже заняли сторону Йорка, значит, скорее всего, Джон тоже среди них.

— Моя кавалерия? — словно сама себе не веря, промолвила королева.

Она в отчаянии просунула мне в ладонь свои пальцы, я сжала их, и мы с ней молча наблюдали, как медленно, опустив боевые штандарты в знак поражения, движутся наши всадники в сторону йоркистов. Те кони, которым удалось освободиться от седока, выныривали из воды, лягаясь, выбирались на берег и трусили прочь. А люди, очень много людей, продолжали барахтаться в реке до тех пор, пока совсем не лишались сил.

— Джон… — прошептала я, думая о своем молодом зяте, возглавившем эту кавалерийскую атаку.

Я почти не сомневалась, что он, скорее всего, утонул в своих тяжелых доспехах, но не стал предателем. Я так и не смогла найти ни его штандарта, ни его коня. Я боялась, что моя дочь останется вдовой, а двое маленьких сыновей вырастут без отца, если сегодня бедный Джон захлебнется этой красной от крови речной водой.

Обе армии вдруг прекратили сражение, заняли прежние позиции и вновь построились. Но на берегах реки и в воде еще оставалось множество раненых; они шевелились, пытались ползти и молили о помощи.

— Почему они не атакуют? — спрашивала Маргарита, в мучительном волнении стискивая зубы и сплетая пальцы. — Почему снова не идут в атаку?

— Они перестраиваются, — пояснила я. — Господь пощадил их, и теперь они перестраиваются, чтобы вновь начать бой.

Мы продолжали следить за событиями. Остатки ланкастерской кавалерии снова бравым аллюром спускались по склону холма, но путь им по-прежнему преграждала река. Теперь они, правда, уже знали, какая опасность их подстерегает, и заставляли коней осторожно входить в воду, а затем с силой пришпоривали их и довольно лихо выскакивали на крутой берег. Но там их уже поджидали йоркисты. Яростная битва возобновилась. Следом за конниками двинулась в бой пехота; мне было известно, что мой сын и мой муж как раз среди тех, кто находится в пешем строю, хотя, разумеется, я не могла их разглядеть. Ланкастерцы ряд за рядом, точно лавина, неслись вперед и, с трудом преодолев реку, тут же налетали на йоркистов, которые держались весьма стойко и мужественно. Это чудовищное людское месиво казалось мне океаном, где волны тяжело сталкиваются друг с другом, откатываются назад и снова сталкиваются. Потом мы увидели, как наши воины начинают понемногу отступать, а те, кто сражался на флангах, и вовсе потихоньку утекают прочь.

— Господи, что происходит? — сама себе не веря, в ужасе повторяла королева. — Что они делают?

— Мы проигрываем битву, — с горечью сказала я.

Но, даже произнеся эти слова, я никак не могла поверить, что это действительно так. Я не могла поверить, что я здесь, чуть ли не паря под небесами, подобно орлу или чайке, смотрю на то, как, возможно, погибают мой муж и мой сын.

— Это поражение, — продолжала я. — Наши люди беспорядочно покидают поле боя. Это полный разгром. Мы считали себя непобедимыми, но, увы, битву мы проиграли вчистую.

Темнело, видно было все хуже, и я вдруг поняла, что нам с королевой грозит страшная опасность, ведь мы по собственной дурости, по сути, сами себя загнали в ловушку. Как только сражение завершится, как только солдаты Йорка начнут преследовать ланкастерцев по сельским дорогам и деревенским улочкам, они неизбежно заглянут и в эту деревушку, поднимутся на эту башню и получат главный приз битвы: английскую королеву. И вот тогда наши чаяния будут разрушены раз и навсегда. Ведь, захватив королеву, они получат возможность управлять и королем, и маленьким принцем. Да, тогда наше дело окончится неудачей, и в этом буду виновата я, поскольку это я позволила Маргарите убедить меня явиться сюда, взобраться на колокольню и наблюдать за этой кровавой битвой, словно любуясь участниками очередного праздничного турнира.

— Нам надо поскорее уходить отсюда! — потребовала я.

Но Маргарита не двигалась с места, продолжая всматриваться в серые сумерки.

— По-моему, наши воины предприняли новую атаку, — заявила она, — и им удалось пробиться сквозь ряды йоркистов. Теперь, мне кажется, побеждаем мы!

— Нет, мы не побеждаем, а бежим; и никому из наших не удалось пробиться сквозь их ряды. Мы просто бежим, а они преследуют нас, — жестко возразила я. — Нам пора, Маргарет.

Она повернулась ко мне, несколько удивленная моей фамильярностью, а я без лишних слов схватила ее за руку и потащила к каменной лестнице.

— Как вы думаете, что они сделают с вами, если поймают? — на ходу увещевала я ее. — Вас в лучшем случае навечно запрут в Тауэре. А в худшем — попросту сломают вам шею и скажут, что вы упали с лошади. Да идемте же скорей!

И королева, осознав наконец, какая ей грозит опасность, ринулась вниз по лестнице, стуча башмаками по каменным ступеням.

— Отпустите меня, я пойду сама! — сердито бросила она. — Поступим так: я вернусь в Эклс-Холл, а вы останетесь здесь; вы должны остановить их и не дать им погнаться за мной.

Я едва поспевала за ней, когда она мчалась к кузнице. Кузнец как раз обработал копыта ее лошади и собирался ее подковывать.

— Прибейте подковы задом наперед! — велела ему Маргарита.

— Как? — изумился он.

Она вытащила из кармана серебряную монету, сунула ему и повторила свой приказ:

— Задом наперед! Да поживее! Прикрепите подковы не слишком прочно — по два гвоздя на каждую. — Она повернулась ко мне: — Если они погонятся за мной, это собьет их со следа. Они не сразу поймут, в какую сторону я поехала.

Я уставилась на нее во все глаза — мне вдруг стало ясно, что она и есть та самая королева из моего видения, скачущая верхом на лошади, подкованной задом наперед.

— Куда мы направимся?

— Я направлюсь! — уточнила она. — Я вернусь в Эклс-Холл, заберу принца и короля и подниму остальную армию — пусть преследуют графа Солсбери хоть до самого Ладлоу, если потребуется.

— А что же делать мне?

На меня она даже не смотрела, она смотрела на кузнеца и торопила:

— Скорей, скорей!

— Что делать мне? — снова спросила я.

— Может быть, вы останетесь здесь, Жакетта? И если они появятся в этой деревне, сообщите им, что я отправилась навстречу своей армии в Ноттингем?

— Вы хотите оставить меня здесь?!

— Вас они не тронут, Жакетта. Вас все любят. Все!

— Но ведь это воины, разгоряченные сражением! И, возможно, они только что убили моего зятя. А может, и моего мужа, и моего сына!

— Да, возможно. Но вас они наверняка не тронут. Не станут же они воевать с женщиной. А вот мне надо поскорее отсюда убираться. Я должна еще непременно успеть переправить принца и короля в безопасное место. Вы спасете меня, Жакетта, если скажете им, что я поехала в Ноттингем.

Мгновение я колебалась.

— Нет, я боюсь!

И тут Маргарита, вытянув перед собой руку, неожиданно изобразила в воздухе тот самый символ, которому я сама ее когда-то научила, — круг, означающий колесо Фортуны.

— Я тоже боюсь, — призналась она и ткнула пальцем в центр этого круга.

— В таком случае езжайте, — согласилась я.

Кузнец забил последний гвоздь, и бедная лошадь сделала пару неуклюжих шагов. Впрочем, на ногах она вполне держалась. Кузнец встал на четвереньки, предложив спину Маргарите, и она с этой «ступеньки» легко вскочила в седло и махнула рукой в прощальном жесте.

— A tout a l'heure,[63] — обронила она, словно собиралась немного погулять, потом ударила пятками в бока лошади и исчезла.

А я, вдруг совершенно обессилев, сползла на землю; отпечатки копыт на влажной земле отчетливо указывали, что какая-то лошадь действительно подъезжала к конюшне, но было невозможно определить, куда она отправилась дальше.

Поднявшись, я медленно побрела туда, где конские следы пересекали центральную улочку деревушки Маклстоун, и стала ждать появления первых йоркистов.

Вскоре совсем стемнело. В отдалении, в Блор-Хит, раздавались артиллерийские залпы, их эхо гулко раскатывалось в ночи. Я еще удивилась: что же они там видят, в такой темноте? Мимо меня по дороге группами проходили воины; некоторые поддерживали раненых товарищей; многие шли, опустив голову, многие и вовсе почти бежали, словно убегая от неведомого ужаса. Я в страхе попятилась и забилась в кузницу, но они не замечали меня. Они не останавливались даже для того, чтобы попросить напиться или поесть; впрочем, все окна и двери в деревенских домах были накрепко заперты; вряд ли хозяева впустили бы в дом кого-то из этих воинов — чью бы эмблему он ни носил. Однако, увидев на плащах этих людей герб Ланкастеров, я выскочила из кузницы и стала спрашивать:

— Вы не знаете, что с лордом Риверсом? А с сэром Энтони Вудвиллом? А с сэром Джоном Греем?

Усталый воин, к которому я обратилась, только головой покачал.

— Может, они верхом были? Так они, хозяйка, небось мертвые.

Ноги у меня подкосились, но я заставила себя держаться прямо и лишь оперлась о дверь кузницы. «Боже мой, — думала я, — что же мне теперь делать здесь одной, если Ричард погиб, и Энтони тоже, и мой зять Джон…» Я уж хотела поспешить туда, на берег реки, и поискать тело Ричарда, но никак не могла поверить, что он погиб, ведь я не узнала, не почувствовала этого. Я должна была это почувствовать, поскольку находилась совсем близко от поля брани, видела, как бурлит вода в той реке, где они все, возможно, и утонули.

— Вот, возьмите, — ласково произнес кузнец, выходя из своего маленького домика, и сунул мне в руку грязноватую кружку. — Что же вы, госпожа, теперь делать-то будете?

Я только плечами пожала. Королеву никто из йоркистов не преследовал, и мне некого было направлять по ложному пути; войско Йорка вовсе не собиралось идти в ту сторону, мимо меня брели лишь разрозненные части нашей разбитой, уничтоженной армии. Я боялась, что муж мой тоже погиб, но понятия не имела, где его искать. Я ослабела от страха; храбрости и героизма в моей душе не осталось ни капли. Я ощущала себя совершенно потерянной. В последний раз мне было так страшно еще во Франции, когда я совсем юной девушкой заблудилась в лесу, а Ричард явился и спас меня. И теперь я просто поверить не могла, что он не придет ко мне.

— Пожалуйте к нам, — пригласил кузнец. — Нельзя вам оставаться тут на ночь. И на поле боя вы тоже пойти не можете, там, госпожа моя, сейчас вовсю орудуют мародеры; им и прирезать вас ничего не стоит. Так что лучше пойдемте-ка в дом.

А я и сама не знала, что для меня лучше. Хотя, конечно, в том, чтобы просто стоять посреди улицы, тоже смысла никакого не было — судя по всему, никто мимо меня так и не проедет и не станет выяснять, в какую сторону направилась королева. Я выполнила свой долг, убедила Маргариту поскорее отсюда убраться, так что совершенно не обязана сама торчать на улице до рассвета. Пригнув голову, я решительно шагнула следом за кузнецом в низенькую дверь его дома, и меня прямо-таки оглушила царившая там вонь: пятеро людей жили в одной-единственной маленькой комнатке с земляным полом, спали там, ели, готовили еду и даже мочились.

Впрочем, они были ко мне добры и поделились со мной всем, что у них имелось на ужин. На столе была краюха ржаного хлеба — белого хлеба они, разумеется, никогда даже не пробовали, — жидкий овощной суп с какой-то крупой и круг сыра. Ну и, конечно, эль, который хозяйка дома варила сама. И мне, как гостье, предложили первой глотнуть его из глиняной чашки. У эля был землистый привкус, и я вдруг подумала, что как раз ради этих людей нам бы и следовало воевать. Эти несчастные бедняки живут в богатой стране, где земля плодородна, а вода чиста, где куда больше пахотной земли, чем фермеров, собирающих с нее урожай, где жалованье должно быть высоким, а рынки — шумными и изобильными, только народ ее, к сожалению, так и остается нищим. И никто в этой стране не может спать спокойно даже в собственном доме, в собственной постели, опасаясь налетов вооруженных солдат или просто бандитов; и королевское правосудие продается и покупается; и благоденствуют лишь королевские фавориты, а любого честного трудягу могут ни за что подвергнуть пыткам, обвинить в предательстве и повесить — особенно если он вздумает возражать и требовать соблюдения законов. И никто в этой богатой и могущественной стране, кажется, не в состоянии помешать французам высаживаться на побережье и грабить портовые города, оставляя после себя одни руины.

«Мы говорим, что являемся правителями этой страны, — размышляла я, — но не соблюдаем установленных в ней законов. Мы говорим, что руководим ее населением, но даже не пытаемся обеспечить народу мир и процветание. Мы, аристократы, без конца ссоримся друг с другом, и наши ссоры приносят в дома этих людей смерть и разорение, но нам по-прежнему кажется, что наши мнения, наши планы и наши мечты куда дороже их безопасности, их жизни, здоровья их детей».

А еще я думала о королеве, скачущей сквозь ночь на лошади, подкованной задом наперед, чтобы никто не понял, куда именно она направляется. Я думала об ее армии, которая полегла, уткнувшись носом в грязь речушки Хемпмилл, и о том, что, возможно, среди погибших — мой муж и мой сын.

Жена кузнеца, которую звали Гуди Скелхорн, заметив, что я вдруг смертельно побледнела, с тревогой спросила, не расстроил ли мне желудок их суп.

— Нет, конечно, — ответила я. — Просто я очень боюсь за мужа — он сегодня был там, на поле боя.

У меня не хватило сил поделиться с ней своими страхами, да она и не стала проявлять любопытство.

Она только покачала головой и заметила, что времена нынче ужасные. Слова она произносила с незнакомым акцентом, сильно растягивая гласные, и я с трудом ее понимала. Затем она постелила на кишащий блохами соломенный матрас какой-то грязный коврик — это было их лучшее ложе, возле самого очага! — и сказала, что я могу ложиться спать. Я поблагодарила ее и легла; и она улеглась со мною рядом, а с другого бока — еще и ее дочь. Мужчины устроились по другую сторону очага. Спать я, естественно, не могла: лежала на спине и ждала, когда кончится эта долгая мучительная ночь.

В темноте на деревенской улице время от времени раздавался топот копыт и чьи-то крики. Мы с хозяйкой дома и ее дочкой дрожали от ужаса, прижимаясь друг к другу, точно испуганные дети. Вот что это такое — жить в стране, постоянно пребывающей в состоянии войны. В этих бесконечных сражениях нет ничего от изящества турниров или от поэтического вдохновения, порожденного высокими идеалами. Они лишь приносят горе и страдания бедным женщинам, которые настороженно прислушиваются в ночи к топоту конских копыт у порога дома и молятся Богу, чтобы эти всадники не остановились и не начали барабанить в хлипкую дверь.

Когда наступил рассвет, хозяйка встала и осторожно выглянула наружу. Потом, решив, что можно выходить без опаски, она спустилась во двор, созвала кур и выпустила из свинарника поросенка, который, бродя по улице, будет подъедать всякие отбросы. Поднявшись с постели, я тут же принялась чесаться: мои руки, шея и лицо были покрыты укусами насекомых. Волосы совершенно растрепались и прядями спадали на лицо, от аккуратно заплетенной и уложенной на макушке косы ничего не осталось; а еще я чувствовала себя ужасающе грязной, мне казалось, что от меня просто воняет. Но я была жива! Нет, я не стояла на дороге, направляя победоносных йоркистов по ложному пути, как просила меня королева; я спряталась в бедном крестьянском домишке и была очень благодарна его хозяевам за то, что они оказались так добры ко мне. Всю ночь я не сомкнула глаз, вздрагивая от каждого шума; я спала на грязной соломе, но я готова была на все, лишь бы остаться в живых, лишь бы утром узнать, что мой муж и мои сыновья живы. Я и сейчас была исполнена страха и ощущала себя жалкой и ничтожной, а вовсе не гордой герцогиней.

Дочка хозяйки встала, оправила ночную сорочку, которая одновременно служила ей и дневной рубашкой, натянула через голову платье из грубой ткани в рубчик, протерла лицо уголком грязного фартука — и вот она уже полностью готова вновь заняться повседневными делами. А я смотрела на нее и думала о ванне с благовониями, которая ожидает меня в замке Эклс-Холл, и о чистом белье, которое я надену после ванны. Однако я тут же вспомнила, что никакой уверенности в этом у меня и быть не может: ведь я не знала даже, где теперь наш двор, по-прежнему ли он в Эклс-Холле. Но самое главное, я понятия не имела, что с моим мужем и сыном, вернутся ли они ко мне.

— Я должна идти, — сразу заявила я.

Кузнец без лишних слов подвел к крыльцу мою лошадь, а его жена протянула мне кружку эля и кусок черствого хлеба. Я выпила эль, макая в него хлеб и пытаясь сделать его хоть немного мягче. Кошелек я, разумеется, отдала своим добрым хозяевам. Там были и серебряные монеты, и несколько медяков — для них целое состояние, а для меня сущий пустяк.

— Спасибо вам! — искренне поблагодарила я их.

Хотя мне хотелось сказать им гораздо больше. Мне хотелось сказать, что я очень им сочувствую, что мне ужасно жаль видеть, в какую нищету они повергнуты из-за неумения нашей королевской четы управлять государством. Ведь они, с детства трудясь в поте лица, никак не могут вырваться из той нищеты, что царит в их жалком домишке. И в душе я испытывала горячий стыд за то, что всю свою жизнь спала на тонких простынях, редко вспоминая о тех, кому всю жизнь приходится спать на грязной соломе.

А они по-доброму улыбались мне. У девушки вместо одного переднего зуба торчал лишь гнилой обломок, и от этого ее улыбка напоминала улыбку ребенка, у которого меняются зубки.

— Вы дорогу-то знаете? — беспокоилась хозяйка.

От их деревни до замка было всего девять миль, но она никогда не бывала так далеко от дома.

— Скачите в Логгерхедз, а тамошние жители вам покажут, куда ехать, — посоветовал кузнец. — Но будьте осторожны: солдаты ведь тоже домой возвращаться будут. Может, мне парнишку с вами послать?

— Не надо, — возразила я. — По-моему, у вас сегодня работы будет полно.

Он встряхнул подаренный мною кошелек и ухмыльнулся.

— Сегодня у меня и так денек удачный. Наверное, лучший за всю жизнь! Храни вас Господь, госпожа моя!

— Пусть Он и вас хранит, — ответила я и, развернув коня, устремилась на юг.

Примерно через полчаса я услыхала резкие звуки труб и увидела на дороге клубы пыли: там явно шло войско. Я огляделась, ища, куда бы спрятаться, но вокруг раскинулись лишь открытые пустоши да бескрайние поля, а зеленые изгороди между ними явно были слишком низкими. Я направила свою лошадь в открытые ворота какого-то домика на краю поля, решив, что если это армия Йорка или присланное ей подкрепление, то я просто придержу коня и останусь в седле, держась с достоинством, как и подобает настоящей герцогине, — пусть себе едут мимо. К тому же, возможно, я смогу что-то выяснить у них о муже и сыне.

Когда отряд был уже в полумиле от меня, я различила впереди него королевский штандарт и поняла, что опасность мне пока не грозит. А чуть позже появились и король с королевой в окружении стражи.

— Жакетта! — воскликнула с неподдельной радостью Маргарита. — Слава Богу! Как хорошо, что мы встретились!

Она натянула поводья и свернула на обочину, пропуская войско вперед. В нем, по-моему, было несколько тысяч воинов.

— Слава Богу, ты здорова и невредима! — все повторяла королева. — Как хорошо! А вот король был так разгневан гибелью лорда Одли, что даже сам надумал выступить в поход и призвать йоркистов к ответу. — Она понизила голос. — К нему вдруг полностью вернулись рассудок и здравомыслие, и он заявил, что сам возглавит армию и отомстит за смерть лорда Одли, нашего истинного друга. По его словам, он никого больше прощать не намерен. Я так счастлива!

— Лорд Одли погиб? — спросила я, чувствуя, что начинаю дрожать при мысли о том, какой может оказаться ее следующая фраза. — А нет ли вестей о моем…

Тут человек, ехавший среди рыцарей, вдруг начал пробиваться сквозь их плотные ряды, а потом, подняв забрало, громко закричал:

— Это я, Жакетта! Дорогая моя, это же я!

У меня перехватило дыхание; впрочем, Ричарда трудно было узнать: все эти рыцари казались одинаково придавленными весом своих доспехов, а лица их были скрыты опущенными забралами. Подъехав ко мне, Ричард с грохотом спрыгнул с коня, отшвырнул в сторону шлем и заключил меня в объятия, прижимая к жесткой нагрудной пластине доспехов. Его колючие наручи впивались мне в спину, но я все равно льнула к нему, целовала и клялась, что люблю его по-прежнему.

— И Энтони тоже в безопасности, — сразу же сообщил он. — И муж нашей Элизабет тоже. Все мы целы и невредимы. Я же говорил тебе, что я везучий!

— Не смотри на меня! От меня, должно быть, жутко воняет, — промолвила я, вдруг вспомнив, где провела ночь, что платье мое и волосы в беспорядке, а все тело покрыто волдырями от укусов блох. — Мне за себя стыдно.

— Тебе вообще не следовало оставаться на ночь в этой деревне, — заметил он, с укором взглянув на королеву. — И приезжать туда вам обеим не следовало. И уж тем более не следовало бросать тебя там одну!

Маргарита весело улыбнулась и прощебетала:

— Ваш муж, Жакетта, был чрезвычайно зол на меня. Так зол, что даже отказывался со мной общаться. Но ведь теперь все хорошо, правда? Вы живы-здоровы и в безопасности.

— Да, теперь в безопасности, — согласилась я.

— Ладно, поехали! Поехали! — потребовала она и пояснила: — Мы преследуем этого предателя Солсбери. И не так уж сильно от него отстаем.

Дня два мы скакали без передышки, точно безумные. Столь активные действия совершенно пробудили короля и не только привели его в чувство, но и помогли ему вновь стать тем молодым мужчиной, который, как нам когда-то казалось, вполне способен управлять государством. Он мчался во главе своего войска, и Маргарита находилась с ним рядом; они действительно выглядели как муж и жена, как добрые друзья, как верные союзники. Погода стояла теплая — чудесная пора в конце лета, когда урожай с полей уже убран, и осталось лишь золотистое жнивье, по которому, петляя, носятся сотни зайцев. Вечером восходила луна урожая, такая огромная и яркая, что путь можно было продолжать до поздней ночи. Однажды мы остановились на ночлег прямо в поле, разбив палаточный лагерь, словно припозднившаяся компания охотников. К тому времени нам уже было известно, что йоркисты встречались в Вустере и в тамошнем соборе поклялись в верности королю, о чем и послали ему депешу с гонцом. Королева рвала и метала.

— Везите их депешу обратно! Мы уже видели, чего стоит их верность! — кричала она. — Они убили лорда Одли и лорда Дадли, они убили Эдмунда Бофора! Мы ни в какие переговоры с ними вступать не намерены!

— А мне кажется, можно было бы послать им общее прощение, — мягко возразил ей король; он жестом подозвал к себе епископа Солсберийского. — Публичное прощение; пусть знают: и они могут быть прощены!

Королева поджала губы и, качая головой, обратилась к епископу:

— Никаких посланий и никаких прощений!

Точно крыса в своей норе, Ричард Йоркский занял оборонительную позицию, разместив войска близ Ладлоу, его родного города. Йорк, Уорик и Солсбери стояли по ту сторону реки, за Ладфордским мостом, а на этой стороне был вывешен королевский штандарт. Король все же в последний раз передал им, что простит любого воина, который откажется от присяги, данной герцогу Йоркскому, и займет нашу сторону.

В тот вечер мой муж вошел в королевские покои, где сидели Генрих, Маргарита, я и еще парочка фрейлин.

— Один мой товарищ, с которым мы вместе служили в Кале, хотел бы оставить графа Солсбери и перейти на нашу сторону, — доложил Ричард. — Я уже пообещал ему полное прощение и сказал, что буду рад видеть его в наших рядах. Но мне нужно знать наверняка: может ли он доверять нам?

Мы все посмотрели на короля, а тот с ласковой улыбкой заверил моего мужа:

— Конечно, каждый может получить прощение, если искренне раскается в своих грехах.

— Так вы даете мне слово, ваша милость? — уточнил Ричард.

— О да! Каждый может получить прощение, — подтвердил король.

Тогда Ричард повернулся к Маргарите:

— А вы, ваша милость, даете мне слово?

И она, привстав, поинтересовалась:

— Кто же это такой?

— Я не могу предлагать моему другу стать перебежчиком, пока вы — именно вы, ваша милость! — не дадите мне гарантий его безопасности, — сурово заявил Ричард. — Вы даруете ему прощение за то, что ему пришлось воевать против вас? Могу ли я доверять вашему слову?

— Да! Да! — воскликнула королева. — Но сообщите все же, кто хочет к нам присоединиться?

— Эндрю Троллоп и его отряд в шестьсот надежных и хорошо обученных воинов! — провозгласил Ричард.

Чуть отступив в сторону, он представил королевской чете худощавого мужчину с суровым лицом. А потом, уже стоя со мной рядом, прошептал мне:

— И это только что решило исход грядущего сражения.

Ричард был прав. Как только йоркисты узнали, что Троллоп переметнулся на нашу сторону вместе со своим войском, три лорда из числа сторонников герцога исчезли, как утренний туман, растворившись в ночной темноте, бросив своих людей, свой город и даже герцогиню Сесилию Йоркскую. Когда наша армия вошла в город Ладлоу и начала его грабить, Сесилия Невилл стояла в воротах своего замка с ключами в руках и ждала королеву. Она, эта гордячка, жена лорда королевской крови, была напугана почти до безумия, о чем свидетельствовало ее белое, как мел, лицо. И я, которая не так давно тоже была вынуждена ждать в Маклстоуне, когда мимо меня промчится победоносная армия врага, не испытывала сейчас ни малейшего удовлетворения, видя, как низко пала эта высокомерная женщина.

— О, вы сами принесли мне ключи от вашего замка? — пропела королева, сидя в седле и взирая на герцогиню сверху вниз.

— Да, ваша милость. — Сесилия явно старалась говорить совершенно спокойно. — И молю вас обеспечить безопасность мне и моим детям.

— Разумеется, — тут же ответил король. — Сэр Ричард… возьмите ключи и сопроводите герцогиню и ее детей в какое-нибудь безопасное место. Считайте, что она находится под моим покровительством.

— Погодите минутку, — вмешалась Маргарита. — Это все ваши дети?

— Да. Это моя дочь Маргарет, — представила герцогиня.

Высокая девушка лет тринадцати, мучительно покраснев, склонилась перед королевой в низком реверансе, потом поправилась и склонилась в реверансе уже перед королем.

— А это мои сыновья: Джордж и самый младший, Ричард, — добавила герцогиня.

По-моему, Джорджу было лет одиннадцать, а Ричарду — около семи. Оба выглядели немного испуганными и были явно потрясены до глубины души; ясное дело — еще вчера они были уверены, что их отец, законный наследник английского престола, с оружием в руках проложит себе дорогу к трону, а сегодня их город и замок взяла королевская армия, а их отцу пришлось бежать. Грохот, раздавшийся в доме у нас за спиной, и пронзительный крик женщины, умолявшей о помощи — ее, судя по всему, волокли обратно в дом, собираясь изнасиловать, — напомнили нам, что вокруг продолжается война, и беседу эту мы ведем буквально на поле брани.

— Уведите отсюда детей, — кратко приказал король.

Однако королева продолжала терзать побежденную герцогиню:

— Как это ваш муж мог оставить вас здесь? А помните, как вы стремились в мои родильные покои? Я тогда только что родила сына и еще не оправилась после всех этих мучений, а вы все твердили, что вашему супругу непременно нужно повидаться с моим мужем. Он ведь тогда буквально силой пробился в королевский совет. Впрочем, теперь мне очевидно, что он совершенно зарвался и вечно сует свой нос туда, где его вовсе не хотят видеть; зато, когда он нужен, его нет. Ведь он, собственно, бросил вас на произвол судьбы, не так ли? Нам объявил войну, а потом взял да и исчез с поля боя!

Герцогиня слегка пошатнулась; лицо ее покрыла синеватая бледность, точно снятое молоко. Через рыночную площадь поплыли клубы дыма — кто-то явно поджег тростниковую крышу. Та женщина, что так пронзительно звала на помощь, теперь в голос рыдала, прерывисто и ритмично: видимо, ее уже насиловали. Я заметила, как маленький сын герцогини, Ричард, оглянулся, услышав, как кто-то сбил топором замок на двери и вломился в дом, а оттуда слабым пузырьком воздуха вылетела невнятная старческая мольба о пощаде и милосердии, вот только тот, к кому были обращены эти слова, их вовсе не слушал.

— Ваша милость, — обратилась я к королеве. — Здесь не место женщинам и детям. Пусть ваши лорды восстанавливают порядок в городе и призывают к дисциплине своих солдат, а нам лучше поскорее отсюда убраться.

К моему удивлению, она восприняла мое предложение с улыбкой, хотя в этой улыбке и блеснула искра коварства, прежде чем она успела опустить глаза и стала перебирать гриву лошади.

— Это очень тупое и грубое оружие — армия неуправляемых людей, — заметила она. — Когда Йорк, собрав такую армию, пошел на меня войной, он и вообразить не мог, что и я сделаю то же самое, что все в итоге получится именно так. Что ж, он преподал мне хороший урок, и я неплохо его усвоила. Армия, состоящая из бедняков, способна творить поистине ужасные вещи. Йорку почти удалось испугать меня. Но теперь он, должно быть, жалеет об этом, поскольку огромная армия, тоже состоящая из бедняков, терзает и разрывает на куски его родной город.

Темноволосый маленький Ричард, явно взбешенный речами Маргариты, вспыхнул, гордо вскинул голову и уже открыл было рот, собираясь выразить свое несогласие и неповиновение, но я помешала ему, быстро отдав команду:

— Поехали!

Мой муж, подозвав к себе слугу с двумя лошадьми, довольно бесцеремонно приподнял герцогиню Сесилию и посадил в седло, а затем и ее детей усадил перед тремя бравыми кавалеристами. Мы покинули город, и, когда наши кони, цокая копытами, уже шли по мосту, раздались пронзительные крики еще одной насилуемой женщины, а потом топот множества бегущих людей. Ладлоу платил жестокую цену за бегство своего лорда, герцога Йоркского.

— Да, но Йорк по-прежнему жив, — заметил мой сын Энтони, когда мы втроем ехали домой в Графтон.

Мы ускакали немного вперед, не желая смотреть, как отряд наших людей, растянувшись по дороге, тащится за нами следом и люди буквально сгибаются под грузом награбленного добра. У каждого в вещевом мешке был спрятан либо туго скатанный отрез материи, либо драгоценная фарфоровая посуда, либо оловянные кубки. Все это были наши вассалы, наши арендаторы, и это мы заставили их присоединиться к армии королевы, и они присоединились, но действовали уже по ее правилам. Им разрешили разграбить Ладлоу, чтобы наказать предателей Йорков, и нам оставалось только наблюдать за этим; если б мы вздумали испортить им такое удовольствие или, что еще хуже, потребовали бы вернуть украденное, то они никогда больше не отправились бы воевать за нас.

— Пока жив Йорк, пока жив Уорик, пока жив Солсбери, война не закончится; и теперь она лишь ненадолго отложена, — рассуждал Энтони.

Ричард был полностью с ним согласен.

— Уорик вернулся в Кале, а герцог Йоркский — в Ирландию, — сказал он. — Это значит, что самые сильные враги короля укрылись в безопасных убежищах за пределами Англии. Нам придется снова готовиться к вражескому вторжению.

— Королева держится очень уверенно, — произнесла я.

Да, Маргарита была прямо-таки невероятно в себе уверена. Наступил ноябрь, но она и не думала возвращаться в столицу. Лондон она прямо-таки ненавидела и обвиняла лондонских сочинителей песенок и баллад, а также торговцев дешевыми книжными изданиями, в том, что это из-за них ее так не любят в стране. Ведь в их песнях, байках и анекдотах ее изображали как волчицу, командующую Королем-рыболовом, человеком, от которого, по сути, осталась лишь пустая оболочка. В наиболее смелых песенках лондонцев говорилось даже, что Маргарита наставила королю рога с одним весьма прытким и спесивым герцогом, а потом уложила рожденного ею бастарда в королевскую колыбель. Ходили в народе и довольно непристойные рисунки, на которых был изображен лебедь с лицом Эдмунда Бофора, вперевалку направлявшийся к трону. Маргарите было также посвящено немало всевозможных фривольных куплетов и кабацких шуточек. У нее были причины ненавидеть Лондон и этих ремесленников, которые в открытую над ней смеялись.

И королева велела парламенту явиться в Ковентри — словно она, женщина, имела полное право командовать парламентом, как собственной охраной! И парламент послушно туда явился, подобно толпе слуг, обязанных исполнять то, что им прикажет хозяйка. И она приказала им вновь принести клятву верности королю — а на самом деле ей и малолетнему принцу. Никто никогда еще не клялся в верности королеве, однако теперь такая клятва была принесена. Маргарита объявила троих Йорков предателями, забрала у них земли и состояние и все это раздала — казалось, как-то необычайно рано наступил праздник Двенадцатой ночи. Мало того, Маргарита велела герцогине Сесилии присутствовать на королевском суде и слушать, как ее мужа назовут предателем и вынесут ему смертный приговор. Все, чем владели Йорки, вплоть до последнего клочка земли, даже их боевые знамена, награды и титулы, а также все их золото, было у них отнято. Бедная герцогиня Йоркская, став нищей, отныне должна была существовать на пенсию, которую ей выплачивает король, и была помещена практически под домашний арест — в имение своей сестры герцогини Анны Бекингемской, которая осталась верна королеве. Это была настоящая пытка для той, кого в народе прозвали «гордячкой Сис»; теперь она стала всего лишь женой опального беглеца, живущего в ссылке, и матерью, лишившейся старшего сына, поскольку ее сын Эдуард также бесследно исчез. Она, дочь знатнейшего Дома, потеряла и все свои земельные владения, и все свое наследство.

Сэндвич, Кент и Кале, зима 1460 года

Мой муж Ричард расплатился за свое предупреждение о том, что Уорик, захватив власть в Кале, превратится в опасную угрозу для нашего южного побережья. Сразу же после битвы при Блор-Хите и установления временного перемирия королева попросила его отправиться в Сэндвич и укрепить этот город на случай нападения со стороны Кале.

— Я тоже поеду с тобой! — сразу же заявила я. — Не могу больше выносить эту бесконечную разлуку, и мне даже страшно подумать, какой опасности ты там можешь подвергнуться.

— Но я вовсе не собираюсь подвергать себя опасности! — возразил он, пытаясь меня подбодрить, и, заметив мое скептическое выражение лица, захихикал, точно мальчишка, пойманный на вопиющем вранье. — Ну, хорошо, Жакетта, не смотри на меня так. Мы поедем вместе. Но как только со стороны Кале возникнет угроза вторжения, я немедленно отправлю тебя домой, в Графтон. Кстати, Энтони я тоже возьму с собой.

Я кивнула. Было бесполезно напоминать, что уж моего-то драгоценного Энтони я в первую очередь не хотела бы подвергать опасности. Энтони был уже не мальчик, да и родился он в такой стране, которая вечно пребывала в войне с самой собой. Его ровесник, Эдуард Марч,[64] сын герцога Йорка, там, за проливом, тоже проходил школу жизни, служа в войсках графов Уорика и Солсбери. А мать Эдуарда, герцогиня Йоркская, содержалась под домашним арестом и вряд ли могла прислать ему из Англии хотя бы короткое письмо. Ей оставалось только ждать и тревожиться, как не раз ждала и тревожилась я, как ждали и тревожились тысячи английских матерей. В такое время ни одна мать, наверное, не могла и надеяться, что ее повзрослевший сын останется дома, в безопасности.

Мы с Ричардом сняли дом в порту Сэндвича, а Энтони принял на себя командование вооруженным отрядом в форте Ричборо, находившемся неподалеку от нас. Город еще не оправился от налета французов, имевшего место несколько лет назад, и обгорелые остовы домов были живым свидетельством той угрозы, которая еще висела над нами, ведь от врага нас отделял лишь узкий пролив. Во время того налета оборонительные сооружения в городе были почти полностью разрушены — расстреляны французами из пушек; особенно пострадали стены, обращенные к морю; французы также прихватили и все принадлежавшее городу оружие. В порядке издевательства над горожанами они играли на рыночной площади в теннис, намекая, что считают англичан не способными к сопротивлению, а потому их мнение ровным счетом ничего не значит. Ричард тут же заставил строителей приступить к восстановлению стен, а главного оружейника Тауэра попросил отлить для защиты города новую пушку; кроме того, он начал обучать жителей военному делу, готовя из них защитников Сэндвича. Энтони тем временем натаскивал людей из того отряда, который мы привели с собой, и тоже старательно восстанавливал стены старой римской крепости, возведенной в устье реки.

Мы прожили в Сэндвиче чуть больше недели, когда меня среди ночи разбудил громкий гул набатного колокола. На мгновение мне почудилось, что это просто гуси зовут птичниц, возвещая предрассветный час — на часах еще и пяти утра не было, — однако затем я поняла: этот неумолчный звон набата означает вражеский налет.

Ричард уже вскочил с постели, надел кожаный колет, шлем и опоясался мечом.

— Что это? Что происходит? — в ужасе выдохнула я.

— Бог его знает, — пожал он плечами, — но тебе в любом случае лучше остаться здесь. Ступай на кухню и жди вестей. Если выяснится, что Уорик все-таки явился из Кале и высадился со своим войском на берег, немедленно спускайся в погреб и покрепче запри за собой дверь.

И Ричард, не прибавив больше ни слова, выбежал из дома. И почти сразу я услышала, как барабанят в нашу дверь и что-то громко кричат, а потом раздался звон скрестившихся мечей.

— Ричард! — воскликнула я и настежь распахнула маленькое окошко, чтобы посмотреть, что происходит внизу, на мостовой.

Мой муж был без сознания, и какой-то человек как раз собирался швырнуть его на мостовую. Но тут, подняв глаза, он увидел меня и произнес:

— Спускайтесь, леди Риверс! Теперь вы не сможете ни спрятаться, ни убежать.

Я тут же захлопнула окошко. В дверях появилась моя служанка, трясущаяся от страха.

— Они схватили нашего хозяина, — причитала она, — и вид у него такой, будто он уже умер! По-моему, его убили…

— Я знаю, — ответила я. — Я видела. Подай мне платье.

Она помогла мне одеться и завязать многочисленные тесемки и кружева, и я, сунув ноги в домашние туфельки, поспешила вниз; волосы мои так и остались заплетенными в косу, как обычно на ночь, и я накинула на голову капюшон плаща. На улице царил ледяной январский холод. Я озиралась по сторонам, но перед глазами у меня стояла одна и та же картина: тот человек, бросающий Ричарда на землю, и безжизненно повисшая рука моего мужа. В конце улицы я увидела с полдюжины стражников, бившихся с одним-единственным мужчиной; наконец мне удалось разглядеть лицо этого смельчака — это был мой сын Энтони. Он в отчаянии посмотрел на меня, когда они все-таки схватили его и потащили к причалу, где стояло какое-то судно.

— Что вы делаете? Это мой сын! Немедленно отпустите его! — завопила я и бросилась за ними.

Никто даже не обратил на меня внимания. Они исчезли на борту судна, и я побежала назад, оскальзываясь на булыжной мостовой. Ричард лежал на том же месте, где они и оставили его, сочтя, судя по всему, покойником. Но когда я приблизилась к нему, он шевельнулся и открыл глаза. Кажется, он не совсем понимал, где находится, но меня узнал.

— Жакетта, — прошептал он.

— Да, любимый, это я. Ты ранен?

Я с ужасом ждала, что он сообщит, что его проткнули кинжалом.

— Просто головой сильно ударился. Ничего, выживу.

К нам подошел какой-то человек и грубо подхватил моего мужа под мышки.

— Отнесите его в наш дом, — попросила я.

— Я отведу его на борт, — ответил он. — И вас тоже.

— С какой стати вы арестуете нас? По чьему приказу? На войне так не поступают! Это же преступление! — возмутилась я.

Но он полностью меня игнорировал. Двое людей взяли Ричарда — один за ноги, второй за плечи — и потащили его, точно тушу убитого животного, в сторону того же судна.

— Вы не можете просто так его забрать! — упорствовала я. — Он знатный лорд, он выполняет распоряжение нашего короля. Это что же, бунт?

Я впилась одному из этих людей в плечо, однако они продолжали волочить Ричарда по пристани, не реагируя на мои возмущенные речи. Отовсюду с улиц города доносились крики мужчин и пронзительные голоса женщин — это солдаты шли по городу, грабя его, настежь распахивая двери и ударом ноги вдребезги разбивая в окнах драгоценное стекло.

— Куда вы намерены увезти моего мужа? — допытывалась я.

— В Кале, — отозвался тот, что велел мне следовать на судно.

Путешествие было коротким, но Ричард успел прийти в себя, и нам принесли чистой воды и какую-то еду. Энтони, к счастью, совершенно не пострадал. Сперва нас заперли в тесной каюте, а затем, когда корабль вышел в море, нам разрешили выйти на палубу. Над головой на ветру трепетал огромный парус, поскрипывали мачты, во тьме уже не было видно земли — Англия исчезла за кормой. Но вскоре впереди, на самом горизонте, возникла темная полоска суши, а потом и приземистая, словно присевшая на четвереньки на вершине холма, крепость с мощными стенами и округлыми сторожевыми башнями. Только тут я окончательно осознала, что возвращаюсь в Кале под стражей, точно заложница, — хотя некогда въезжала в этот город как герцогиня, как его хозяйка.

Взглянув на мужа, я поняла: он вспоминает то же самое. Это был наш аванпост; Ричард сам долгое время был командиром этой крепости, а теперь плыл туда в качестве пленника. Вот уж поистине постаралась Фортуна, вращая свое колесо!

— Осторожней, — тихо предупредил он Энтони и меня. — Тебе, Жакетта, они, скорее всего, не причинят вреда: тебя здесь хорошо знают и любят. И потом, не станут же они воевать с женщиной. Однако их явно разозлило то, как королева обошлась с герцогиней Йоркской. Все мы сейчас в полной их власти, и, судя по всему, никто не собирается нас спасать, так что придется самим пораскинуть мозгами и выбираться из этой ситуации. Больше нам помочь некому.

— Герцог Сомерсет мог бы прийти нам на помощь, — заметил Энтони.

— Ближе чем на полмили он к крепости и подойти не сможет, — возразил Ричард. — Я сам укреплял этот город, сынок. Уж мне-то известно, сколь прочны его стены. В этом столетии никто не сможет взять Кале штурмом. Так что теперь мы с вами здесь всего лишь заложники во вражеских руках. Впрочем, у них есть все основания пощадить тебя, Жакетта. Но, увы, немало оснований прикончить меня.

— Они не могут тебя прикончить! — воскликнула я. — Ты же ничего плохого им не сделал! Ты просто выполнял распоряжение короля, которому был верен с первого дня своей жизни.

— Именно поэтому им и следует меня прикончить, — вздохнул Ричард. — Это и остальных заставит бояться. В общем, я намерен вести себя с ними максимально вежливо, почти ласково, и если мне придется поклясться, что я никогда больше не возьму в руки меч, я это сделаю — чтобы спасти свою жизнь. И ты, — он повернулся к Энтони, который уже готов был начать спорить, — сделаешь то же самое. Если они потребуют от нас клятвы в том, что мы никогда больше не будем участвовать в военных действиях против них и никогда не поднимем против них оружия, мы оба эту клятву дадим. У нас просто нет выбора, ведь мы потерпели поражение. А я вовсе не хочу лишиться головы на плахе, которую сам же здесь и построил. И не хочу, чтобы меня похоронили на здешнем кладбище, которое по моему же приказу расчистили и привели в порядок. Ты понял меня, Энтони?

— Да, я все понял, — кивнул тот, — но я все-таки не понимаю, как мы допустили, чтобы нас взяли в плен!

— Что сделано, то сделано, — отрезал Ричард. — Такова военная удача. Теперь нужно думать только о том, как выбраться из этой передряги живыми. И мы постараемся это осуществить и будем разговаривать с ними предельно уважительно, не торопя события и изо всех сил сдерживая гнев. Да, главное, вести себя спокойно и вежливо. Более всего на свете, Энтони, я хочу, чтобы ты научился сдерживать себя в любых обстоятельствах и вышел бы из этой истории живым.

Они продержали нас на корабле до наступления ночи: явно не желали вести Ричарда через весь город — ведь это могли бы увидеть жители Кале. Тамошние влиятельные купцы любили моего мужа, поскольку он защитил их, когда на командование крепостью претендовал Йорк. Да и все жители города помнили его как верного и храброго командира гарнизона, чьи распоряжения были для солдат законом, а честное слово — чистым золотом. Любили Ричарда и в самом гарнизоне, так как он был суров, но справедлив. Кстати, именно благодаря долгому служению под началом моего мужа шесть сотен человек в Ладлоу перешли на нашу сторону и поддержали короля. Все, кем он когда-либо руководил, готовы были последовать за ним в огонь и в воду, а если понадобится, то и к дьяволу в пасть. Естественно, Уорику вовсе не хотелось, чтобы столь популярный командир, проходя через город, обратился бы к народу.

Так что, дождавшись глубокой ночи, нас под покровом темноты провели, точно тайных пленников, в главный зал крепости, и яркий свет горевших там факелов даже немного ослепил нас, когда мы, нырнув под каменную арку, оказались в просторном помещении, где по обе стороны от входа в каминах жарко горел огонь. Воины гарнизона, сидевшие за столами, при нашем появлении явно почувствовали себя неловко.

Мы трое стояли, точно бежавшие от войны бедняки, и озирались, изучая знакомый зал со сводчатыми потолками, закопченными балками и ярко пылавшими факелами на стенах. В зале было довольно много народу; некоторые, выстроившись кружком, пили эль, а другие ужинали, расположившись за просторными столами; кое-кто при виде моего мужа даже вскочил и обнажил голову, приветствуя его. В дальнем конце зала на возвышении сидели за столом граф Солсбери, его сын граф Уорик и молодой граф Эдуард Марч, сын герцога Ричарда Йоркского; за спиной у них висело знамя с белой розой Йорка.

— Мы захватили вас как военнопленных, а значит, готовы учесть ваше обещание никогда более не участвовать в военных действиях, — заявил для начала граф Уорик с видом истинного судьи, не вставая из-за стола.

— Но мы не совершали никаких военных действий против вас, — возразил Ричард, — и, поскольку я подчиняюсь непосредственно королю Англии, любые действия, направленные против меня, это действия мятежные и предательские по отношению к моему верховному правителю. — Он говорил совершенно спокойно, его сильный глубокий голос отчетливо раздавался в притихшем зале. А его судьи так и застыли, услышав в этом голосе и твердую решимость, и откровенное неповиновение. — Должен предупредить вас: любой, кто поднимет руку на меня, на моего сына или на мою жену, будет виновен в предательстве и незаконном нападении на командира королевской армии и сочтен мятежником. Каждый мужчина, даже помысливший причинить моей жене какой-либо вред, разумеется, недостоин ни своих шпор, ни своей фамилии. Если мужчины воюют с беззащитной женщиной, значит, они не лучше дикарей и заслуживают самого жестокого порицания. И мне будет искренне жаль того, кто посмеет оскорбить мою жену, герцогиню королевской крови и наследницу Дома Люксембургов. Такой человек будет навеки опозорен. Имя и репутация моей жены безукоризненны и должны защищать ее повсюду, где бы она ни оказалась. А наш сын находится и под моим, и под ее покровительством; он всегда преданно служил законному королю. Все мы верные подданные короля Генриха и должны быть незамедлительно освобождены, дабы иметь возможность отправиться, куда нам будет угодно. Я требую предоставить нам возможность безопасно вернуться в Англию. Я требую этого именем английского короля.

— Ничего себе ласковая речь, — шепнул мне Энтони. — И этими словами он надеется отвратить их гнев? Что-то я не уловил в них намерения сдаться! И, по-моему, отец вовсе не собирается обещать, что никогда более не будет участвовать в войне протии Йорка. Нет, ты только посмотри, какое у Солсбери стало лицо!

Действительно, старый граф выглядел так, словно вот-вот взорвется.

— Ты! — взревел он, гневно взирая на Ричарда. — Ты еще осмеливаешься так со мной разговаривать?

Лорды Йорка сидели довольно высоко, и моему мужу приходилось задирать голову, обращаясь к ним. А теперь еще и все они привстали из-за стола и смотрели на него сверху вниз. Но Ричард по-прежнему казался абсолютно спокойным. Мало того, он подошел чуть ближе к возвышению и, подбоченившись, ответил графу Солсбери:

— Да, осмеливаюсь. А почему бы и нет?

— Да ты даже не заслуживаешь чести находиться в нашем обществе! — завизжал граф. — Ты не имеешь права даже рот открывать, пока тебя не спросят! В наших жилах течет королевская кровь, тогда как ты — полное ничтожество!

— Я пэр Англии, — четко и громко заявил Ричард. — Я служил под началом моего короля и во Франции, и в Кале, и в Англии, но ни разу не нарушил данной ему присяги, ни разу его не предал!

— В отличие от них, — усмехнувшись, сказал мне на ухо Энтони.

— Ты выскочка, ничтожество, сын оруженосца и сам служил оруженосцем при богатом хозяине! — не выдержал и Уорик. — Жалкое ничтожество! Да тебя и пускать-то сюда не следовало, если бы не твоя жена!

— Впрочем, и герцогиня Бедфорд достаточно себя опозорила. — Это произнес юный граф Эдуард Марч, и я почувствовала, как напрягся Энтони, услышав подобное оскорбление из уст своего ровесника. — Она по собственной воле пала так низко, что вступила с тобой в брак, тогда как сам ты сумел подняться исключительно за счет жены. Правда, ходят слухи, что она ведьма и с помощью магии заставила тебя впасть в грех блуда.

— Клянусь Богом, это невыносимо, — прошипел Энтони и хотел уже ринуться вперед, но я успела крепко схватить его за руку.

— Ни шагу, иначе я сама ударю тебя кинжалом, — с негодованием пообещала ему я. — Ни звука не смей издать! И ничего пока не предпринимай. Стой спокойно, мой мальчик.

— Но как же так, мама?..

— Ты, Вудвилл, недостоин нашего общества, — напирал Солсбери. — Нет, недостоин!

— Ты что, не понимаешь, к чему они клонят? Они же только и ждут, когда ты кинешься на них, — объяснила я Энтони. — Тогда у них будет полное право тебя прикончить. Помни, что велел тебе отец. И стой спокойно.

Энтони весь взмок от бешенства.

— Но они оскорбляют тебя!

— Ну и что? Посмотри-ка на меня, — потребовала я.

Он одарил меня яростным взглядом и, по-моему, слегка оторопел: вопреки своим гневным фразам, обращенным к нему, с виду я была совершенно спокойна и даже слегка улыбалась.

— Это не меня бросили совершенно беззащитной на площади в Ладлоу, и не мой муж подло сбежал, оставив меня на растерзание врагу, — быстро прошептала я. — Я была дочерью графа Люксембурга, когда Сесилия Невилл, обыкновенная хорошенькая девчонка, жила в одном из забытых богом северных замков. Среди моих предков сама богиня Мелюзина! А ты мой сын, и ты должен навсегда усвоить, что мы принадлежим к знатнейшему роду, основательницей которого является богиня вод. Они могут болтать у меня за спиной что угодно, они даже в лицо могут мне это сказать, но мне-то известно, кто я такая. И известно, что ты рожден для высокого предназначения. А это гораздо больше того высокого положения в обществе, которое по рождению занимают Йорки.

Энтони был смущен. Теперь он явно колебался, и я скомандовала:

— Улыбнись!

— Что?

— Немедленно улыбнись им!

Он поднял голову и с огромным трудом заставил себя изогнуть губы в неком подобии улыбки.

— У тебя даже гордости никакой нет! — презрительно изрек Эдуард Марч, заметив эту улыбку. — Не вижу никаких причин улыбаться!

В ответ Энтони лишь слегка поклонился, словно принимая величайший комплимент.

— И ты позволяешь мне говорить так о твоей матери? Прямо при ней? Кидать оскорбления ей в лицо? — Эдуард явно начинал злиться, лицо его побагровело. — Неужели у тебя совсем не осталось гордости?

— Моей матери совершенно безразлично, какого ты мнения о ней, — ледяным тоном парировал Энтони. — Она не нуждается в твоей оценке. И всем нам ваше мнение совершенно безразлично.

— Но ведь у твоей матери все хорошо, не правда ли? — мягко произнесла я, глядя на Эдуарда Марча. — Должна заметить, что в Ладлоу, когда ее бросили там одну в опасности, она казалась страшно огорченной и совершенно растерялась, не зная, как ей быть. Однако же мой муж, лорд Риверс, сумел переправить ее и твою сестру Маргарет, а также твоих малолетних братьев Джорджа и Ричарда, в безопасное место. Он сам сопроводил их туда и защитил, хотя город был наводнен нашими войсками. Он никому не позволил ни единым словом их оскорбить. И наш король платит твоей матери неплохую пенсию, так что никаких особых трудностей она в настоящее время не испытывает. Я сама не так давно виделась с ней, и она обмолвилась, что молится за тебя и твоего отца.

Мои слова настолько потрясли этого мальчишку, что он стушевался и затих.

— Кстати, именно моего мужа ты должен благодарить за спасение твоей матери, — прибавила я.

— Все равно он низкорожденный! — упрямо крикнул Эдуард, будто повторяя выученный урок.

Я только плечами пожала, давая понять, что для меня это ничего не значит. И это действительно никогда ничего для меня не значило.

— Мы оказались у вас в руках, — игнорируя его очередное оскорбление, сказала я, — и совершенно неважно, какого мы происхождения — низкого или знатного. В любом случае у вас нет ни малейших оснований держать нас под арестом. Так вы позволите нам беспрепятственно вернуться в Англию?

— Уведите их! — рявкнул граф Солсбери.

— Я хотел бы попросить, чтобы нас разместили в тех комнатах, которые я привык занимать, будучи командиром этой крепости, — заявил Ричард. — Я более четырех лет удерживал ее ради Англии. А жил я обычно в помещении с окнами на гавань.

Граф Уорик только хмыкнул и выругался грязно, точно кабатчик, а Солсбери повторил:

— Уведите их!

Разумеется, прежних апартаментов мы не получили, но нам все же выделили вполне хорошие комнаты, выходившие на внутренний двор. Там нас продержали всего двое суток, а затем какой-то стражник сообщил нам из-за двери, что меня в самое ближайшее время отправляют в Лондон.

— А что насчет нас? — осведомился мой муж.

— Вы остаетесь в заложниках, — ответил стражник, входя в комнату. — Так что вам придется подождать.

— Но будут ли после моего отъезда относиться к моему мужу и сыну честь по чести? — волновалась я. — Будут ли они в безопасности?

Стражник кивнул, посмотрел на Ричарда и произнес:

— Я служил под вашим началом, сэр, меня зовут Абель Страйд.

— Я помню вас, Страйд, — кивнул мой муж. — Вам известно, как они намерены поступить с нами?

— Мне приказано держать вас под арестом до тех пор, пока мы не покинем крепость, а затем освободить вас, не причинив вреда, — доложил он. — И я вынужден подчиниться их приказу. — Он помолчал, явно колеблясь, и продолжил: — Во всем гарнизоне, сэр, не найдется человека, который захотел бы причинить вред вам или вашему сыну! Слово даю!

— Спасибо, — поблагодарил мой муж. А мне шепнул: — Ты поезжай в Англию и передай королеве, что Йорки готовятся к новому нападению. Когда увидишь в гавани корабли, попытайся подсчитать их. Да не забудь передать ей, что, по моим прикидкам, людей у них не так уж много — всего тысячи две, не больше.

— Но как же ты?

— Ты слышала слова Страйда? Со мной ничего не случится, я вернусь домой, как только смогу. Храни тебя Господь, любимая.

Я поцеловала его. Потом повернулась к сыну, и он преклонил предо мною колено, чтобы я благословила его, а затем обнял меня. И я обняла его и никак не могла отпустить: я прекрасно понимала, как он, мой мальчик, силен и широк в плечах, какой он отличный боец, но оставить его здесь, когда ему грозит такая опасность, было для меня невыносимо.

— Ваша милость, вам пора, — поторопил меня стражник.

И я была вынуждена уйти. Я была в таких расстроенных чувствах, что не заметила, как поднялась по сходням купеческого судна и укрылась в отведенной мне маленькой каюте. Я думала только о том, что мне пришлось покинуть и сына, и мужа.

Ковентри, весна 1460 года

Когда я прибыла в Англию, двор в Ковентри уже готовился к войне. Я сообщила королеве, что наши враги удерживают в Кале моего мужа и сына и наверняка в ближайшее время вторгнутся на территорию Англии.

— Ах, Жакетта, мне так жаль, что я ничего об этом не знала! — воскликнула Маргарита. — Я бы никогда не стала подвергать вас такой опасности. Когда мне доложили, что вы в плену, я была просто вне себя. — Она быстро огляделась и добавила: — Знаете, я даже написала Пьеру де Брезе, сенешалю Нормандии, и попросила его взять Кале и освободить вас. Вы представляете, что было бы со мной, если бы кто-нибудь выяснил, что я состою с ним в переписке? Но ваша жизнь слишком важна для меня.

— Мне особая опасность, в общем-то, и не грозила, — заметила я, — но эти мятежники постоянно издевались над Ричардом и Энтони, пытаясь вывести их из себя; по-моему, они нарочно затевали ссору, чтобы получить возможность убить их.

— Ох, до чего же я ненавижу их всех! — негодовала Маргарита. — И этого Уорика, и его отца, и Йорка, и молодого Марча. Все они мои враги до самой смерти. Вам известно, какие слухи они распространяют?

Я кивнула. Собственно, гнусные слухи о королеве они распространяли с тех пор, как она появилась в Англии.

— Они прилюдно заявляют, что мой сын — бастард, что король понятия не имел ни о том, что он вообще появился на свет, ни о его крещении, ни даже… о его зачатии! Они надеются лишить моего мальчика наследства с помощью этих грязных сплетен, раз уж не смогли этого сделать, развязав с нами войну.

— А каковы новости о прочих йоркистах?

— Они встречались, — кратко обронила она. — У меня имеются свои шпионы при жалком дворе Йорков в Ирландии. Они поведали, что Уорик виделся с герцогом Йоркским в его ирландском замке. Судя по этому, можно легко догадаться, что они планируют вторжение. Но когда точно, нам узнать не удалось.

— А вы готовы к вторжению?

Маргарита помрачнела и кивнула.

— Король снова был болен… — поморщившись, произнесла она. — О нет, не очень сильно. Но он окончательно утратил интерес ко всему, кроме молитв. Всю последнюю неделю, например, он только и делал, что молился и спал; порой часов по шестнадцать в день спал… — Голос у нее сорвался. — Я никогда не могу быть уверена, здесь он или его уже нет с нами. Но так или иначе, я готова. Готова ко всему. У меня есть войско, у меня есть могущественные сторонники, у меня есть страна, и ее население меня поддержит — если не считать вероломных жителей Кента и лондонских беспризорников.

— Когда, как вы думаете, это начнется?

Впрочем, не было нужды спрашивать: все военные кампании начинались летом. Вряд ли нам понадобилось бы долго ждать известия о том, что Йорк со своими войсками вышел из Ирландии, а Уорик вывел флот из Кале. И я добавила:

— Пожалуй, я пока съезжу в Графтон и повидаюсь с детьми. Они наверняка беспокоятся об отце и брате.

— Хорошо, — согласилась Маргарита, — но потом непременно возвращайтесь. Мне необходимо, чтобы вы были рядом, Жакетта.

Нортгемптон, лето 1460 года

В июне, самом богатом, самом зеленом, самом приятном месяце года, лорды Йорка все-таки сделали первый шаг и вышли из Кале, однако герцог Ричард Йоркский не спешил к ним на подмогу, спокойно живя в Ирландии и позволяя своим сторонникам сделать за него всю самую грязную работу. Прибывшие из Кале войска Уорика и Сомерсета насчитывали, как и говорил мой муж, около двух тысяч человек, но на марше их ряды постоянно пополнялись теми, кто, бросив свою работу в полях и на конюшнях, жаждал к ним присоединиться. Кент не забыл ни Джека Кейда, ни кровавого «урожая отрубленных голов», и теперь там было немало желавших выступить на стороне Уорика и отлично помнивших, как королева Маргарита пригрозила превратить их родной край в олений парк. Лондонцы распахнули перед Уориком ворота, и бедный лорд Скейлз вновь остался в Тауэре один, имея приказ любой ценой удержать крепость во имя короля. Лорды Йорка даже и не попытались хорошенько поморить его голодом, а потом выкурить из Тауэра; они поставили во главе столицы лорда Кобэма и двинулись на север, в Кенилуорт, надеясь отыскать там своего главного врага, то есть нас.

Каждый день в их армию вливались бесчисленные добровольцы, и она росла буквально на глазах. Жалованье своим солдатам они платили наличными, обещая то же самое жителям всех городов, через которые проходили. Настроение в стране резко изменилось; у людей больше не было доверия к королеве и ее мужу, королю-марионетке; людям нужен был вождь, на которого они могли бы полностью положиться, который способен поддерживать в стране мир и справедливость. Многие теперь рассчитывали, что герцог Йоркский вновь станет лордом-протектором и сумеет защитить их от королевы-иностранки и тех опасностей, которые шлейфом тянутся за ней.

Королева назначила герцога Бекингема командующим королевской армией, а Генриха извлекла из его монашеской кельи и заставила скакать под боевыми знаменами впереди войска. Правда, знамена жалко обвисли на ветру, насквозь промокнув под дождем, однако на этот раз никто не дезертировал — по крайней мере, до нанесения главного удара, — потому что люди опасались противопоставлять себя остальной армии, идущей в бой под предводительством самого короля. Впрочем, и Йорка его сторонники не покинули. Раскол становился все глубже, и противники, судя по всему, окончательно укрепились в своих воззрениях. Король почти не покидал шатер под хлопавшим на ветру флагом, а «борцы за мир» — и главный среди них епископ Солсберийский — все утро ходили туда-сюда, надеясь достигнуть с врагом какого-то соглашения. Однако у них ничего не получалось. Йоркисты слали королю личные депеши, а герцог Бекингемский их перехватывал. Впрочем, вряд ли они сумели бы о чем-то договориться: йоркисты требовали ни много ни мало, чтобы королева и ее советники полностью прекратили оказывать на короля влияние или даже давление, и отвергали меньшие уступки. А королева на подобный компромисс, разумеется, не шла. Она больше всего желала йоркистам смерти, так что, в общем-то, и не видела оснований вести с ними какие-то переговоры.

Королевская армия расположилась перед аббатством Делапре в Нортгемптоншире, вырыв траншеи на берегу реки Нин и укрепив их острым частоколом. Там их ни одна кавалерия не достала бы; вряд ли даже лобовая атака могла оказаться успешной. Королева с принцем и я снова вынуждены были ждать в замке Эклс-Холл.

— Мне уже опять хочется вскочить на коня и самой поехать посмотреть, — в нетерпении повторяла Маргарита.

А я все пыталась обратить это в шутку:

— Опять? Ну уж нет!

С неба постоянно капало, а в последние двое суток дождь лил, вообще не прекращаясь. Мы с королевой стояли у окна, глядя на низкое серое небо, на сгущавшиеся черные тучи на горизонте, и тут во дворе замка возникла суета вокруг прибывших с поля боя гонцов.

— Давайте спустимся, — предложила Маргарита, и я заметила, что она вдруг сильно разнервничалась.

Мы встретили гонцов в большом зале, куда они вошли, промокшие насквозь, и сразу объявили:

— Все кончено!

Королева непонимающе уставилась на них, и один из гонцов шагнул вперед и доложил:

— Вы велели мне приехать, как только станет ясно, куда клонится сражение, и я, понаблюдав сколько нужно, помчался к вашей милости.

— Так мы победили? — поторопила его Маргарита.

Лицо гонца исказилось, и он напрямик сообщил:

— Мы уничтожены! Преданы!

Она зашипела, как кошка.

— Кто же предатель? Кто это? Стэнли?

— Грей из Ратина.

Королева резко повернулась ко мне:

— Это родственник вашей дочери! Семья вашей дочери неверна мне?

— Это очень дальний ее родственник по мужу, — тут же отозвалась я. — А что он сделал?

— Выждал, пока сын Йорка, молодой Эдуард Марч, пойдет в атаку — а надо сказать, наше войско было хорошо защищено, позади у нас была река, а впереди ров, укрепленный частоколом; и как только этот мальчишка двинулся на нас во главе своего отряда, лорд Грей опустил меч, помог ему перебраться в глубь наших укрепленных позиций и напасть на нас с тыла. Ну а потом началась рубка, и нашим людям просто некуда было деться, потому что йоркисты практически смешались с нашими воинами. И те самые отличные укрепления, о которых я уже упомянул, превратились для нас в настоящую ловушку.

Маргарита побелела, пошатнулась, и я обняла ее за талию. Она прислонилась ко мне и тихо спросила:

— А что король?

— Когда я садился на коня, йоркисты с боем прокладывали себе путь к его палатке. Королевские лорды закрывали вход в нее и кричали королю, чтобы он быстрее уходил…

— И он ушел?

Гонец так помрачнел, что нам обеим стало ясно: никуда он не ушел, и, возможно, его лорды зря пожертвовали ради него жизнью.

— Я не видел. Я хотел скорее предупредить вас, ваша милость. Но сражение проиграно, и вам лучше срочно отсюда уехать. По-моему, они захватили короля в плен. Во всяком случае, это вполне возможно.

Маргарита повернулась ко мне и распорядилась:

— Приведите принца.

Без лишних слов я поспешила в детскую и отыскала там Эдуарда, который, кстати, уже успел сам надеть свою дорожную шапку и узкие штаны для верховой езды, а игрушки и книжки аккуратно сложить в сумку. Я обратилась к его воспитателю, стоявшему рядом:

— Ее милость королева желает немедленно видеть сына.

Воспитатель строго посмотрел на шестилетнего принца и уточнила:

— Вы готовы, ваша милость?

— Готов, совершенно готов, — храбро ответил мальчик.

Я сжала его ладошку, но он вырвался и пошел впереди, однако перед дверью остановился и выждал, когда я открою и пропущу его. В другое время это могло бы показаться мне даже забавным, но не сегодня.

— Ох, да идите уже! — нетерпеливо произнесла я и, распахнув дверь, подтолкнула его вперед.

В большом зале метались слуги: носили на конюшенный двор королевские ларцы с драгоценностями и сундуки с платьями. Сама королева была уже во дворе, окруженная верховой стражей. Набросив на голову капюшон плаща, она кивнула сыну, впереди меня выбежавшему во двор, и скомандовала:

— Садись скорей на свою лошадку, нам нужно торопиться. Эти гадкие Йорки одержали над нами победу и, возможно, взяли в плен твоего отца. Мы должны отвезти тебя в безопасное место. Ты наша единственная надежда.

— Я знаю, — сурово изрек мальчик и забрался на сажальный камень, к которому тут же подвели его пони.

Мне королева сказала:

— Жакетта, я пошлю за вами, как только окажусь в безопасности.

У меня голова закружилась от этих сверхбыстрых сборов.

— Куда вы направитесь, ваша милость?

— Для начала к Джасперу Тюдору, в Уэльс. Если мы сможем начать наступление оттуда, то я непременно его начну. А если нет — то из Франции или из Шотландии. Но я обязательно отвоюю наследие моего сына! Это просто временное отступление, Жакетта.

Она наклонилась ко мне, и я поцеловала ее, пригладила ей волосы, убирая их под капюшон, и промолвила, смаргивая слезы с ресниц:

— Храни вас Господь в пути!

Мне невыносимо было видеть, как наша королева вместе с маленьким сыном и со всем своим имуществом вынуждена бежать, спасая свою жизнь, из той страны, куда я когда-то привезла ее, имея вместе со всем английским народом такие большие надежды на этот брак.

— Храни вас Господь! — повторила я.

Стоя во дворе, я наблюдала, как маленький кортеж выезжает на дорогу и направляется на запад — сперва шагом, а потом перейдя на легкую рысь. Да, Маргарита, конечно, будет в безопасности, если успеет добраться до владений Джаспера Тюдора; он верный человек и всегда сражался за неприкосновенность своей территории в Уэльсе — с тех самых пор, как королева подарила ему эти земли. Но что, если ее настигнут в пути? Я вздрогнула. Если ее схватят, тогда конец и ей, и Дому Ланкастеров.

Я вернулась на конюшенный двор. Конюхи уже тащили все, что могли унести: разграбление королевского имущества началось. Я кликнула одного из своих слуг, велела ему упаковать все, что принадлежит мне, и хорошенько это сторожить. И прибавила, что в самое ближайшее время мы перебираемся в Графтон. Я решила, что так будет лучше всего; и мне оставалось лишь надеяться, что Ричард с Энтони сумеют освободиться и тоже туда приедут.

Графтон, Нортгемптоншир, лето 1460 года

Дорога была утомительная. До Графтона почти сто миль пришлось ехать по сельской местности, где люди оказывали явное предпочтение завоевателю Уорику. Останавливаясь, мы каждый раз лихорадочно обменивались сведениями о том, кто что видел и слышал. Но никому не было до конца ясно, приведет ли сюда королева свою армию. Я приказала слугам говорить, что я вдова и частным порядком путешествую по святым местам. Один раз нам удалось переночевать в аббатстве, вторую ночь мы провели в доме священника, а третью — просто в амбаре, но в гостиницах мы селиться избегали. И все же я каждый вечер получала новую порцию слухов, которые так и клубились по всей стране. Судачили, будто короля увезли в Лондон, а герцог Ричард Йоркский приплыл из Ирландии, высадился на нашем побережье и теперь движется к столице, ощущая себя королем. Кое-кто считал, что герцог опять станет лордом-протектором и регентом, а некоторые утверждали даже, что он в качестве теневого правителя будет управлять королем, точно марионеткой. Я же своего мнения никогда не озвучивала. Меня гораздо больше беспокоило, благополучно ли королева добралась до Уэльса. И, конечно, я постоянно думала о том, увижу ли снова своего мужа и любимого сына.

Нам потребовалось четыре дня, чтобы доехать до Графтона, и когда мы наконец свернули на знакомую дорогу, ведущую к нашему дому, на душе у меня сразу посветлело. По крайней мере, вскоре я должна была встретиться с детьми. Я решила, что останусь с ними здесь, в тишине и безопасности, и пусть эти великие перемены в нашей стране происходят без меня. Здесь я чувствовала себя в надежном убежище.

Однако стоило нам приблизиться, как на конюшенном дворе кто-то зазвонил в набат — видимо, предупреждая всех о прибытии неизвестного вооруженного отряда, — а потом парадная дверь дома распахнулась, и оттуда стали высыпать вооруженные люди. И впереди всех — нет, я никак не могла ошибиться, я бы узнала его где угодно! — бежал мой муж Ричард.

Он мгновенно узнал меня и помчался ко мне с такой скоростью, что моя лошадь испуганно шарахнулась, и мне пришлось ее успокаивать. Муж буквально выхватил меня из седла и стиснул в объятиях. Он целовал мое лицо, а я, обнимая его, все повторяла:

— Боже мой, ты жив! Жив!

— Они распорядились отпустить нас, как только сами высадились на английский берег, — пояснил Ричард. — Даже выкуп не взяли. Мы тут же нашли в порту Кале судно, капитан которого согласился взять нас на борт и доставить в Гринвич.

— Энтони с тобой?

— Конечно. Цел и невредим.

Я вывернулась из его объятий, огляделась и заметила Энтони, который улыбался мне, стоя в дверях. Ричард сразу отпустил меня, и я бросилась к сыну, а тот упал на колени, чтобы я благословила его. И я вновь ощутила блаженную радость, касаясь ладонью его теплых мягких волос. Потом я опять крепко обхватила Ричарда руками и спросила:

— Ну, каковы последние новости?

— Йорки празднуют победу за победой, — сообщил он. — В Лондоне их приветствовали как героев. Лорд Скейлз попытался сбежать из Тауэра, но был убит. Теперь и сам герцог Йоркский держит путь в Лондон; по-моему, он снова станет лордом-протектором. А короля благополучно переправили в Вестминстерский дворец, где единолично командует Уорик. Говорят, Генрих опять не в себе. А что королева?

Я быстро осмотрелась; даже на крыльце собственного дома я боялась, что кто-то подслушает меня и предаст Маргариту.

— Она собиралась к Джасперу Тюдору, — осторожно прошептала я, — а оттуда — во Францию или в Шотландию.

Ричард кивнул и с нежностью предложил:

— Пойдем-ка в дом, ты ведь, наверно, устала. Надеюсь, в бою тебе не пришлось участвовать? И никаких особых опасностей вам по дороге не встретилось?

Я прильнула к нему, испытывая знакомое ощущение полного покоя, и промолвила:

— Что бы там ни было, теперь я в безопасности.

Графтон, Нортгемптоншир, зима 1460/61 года

И мы стали жить так же, как в первые месяцы после своей свадьбы, чувствуя себя всего лишь сквайром и его женой, не имеющими иных забот, кроме собственных небольших земельных владений. Здесь, в Графтоне, мы старались не привлекать к себе внимание лордов-йоркистов, которые постепенно прибирали к рукам страну, налагая безмерные штрафы на тех, кого они называли предателями, и отнимая у них деньги и высокие должности. Все вокруг было пропитано алчностью и жаждой мести, и больше всего мне хотелось, чтобы это прошло мимо нас. Мы жили тихо и надеялись остаться незамеченными. Порой до нас долетали кое-какие слухи — их приносили торговцы, стучавшие к нам на ночлег, а также крайне редкие теперь заезжие гости, — и мы узнавали, что короля поселили в Вестминстерском дворце в комнатах королевы, что этот узурпатор, его кузен Ричард Йоркский, занял его, короля, собственные апартаменты. И я, вспоминая столь хорошо знакомые мне покои короля, молила Господа, чтобы Генрих вновь не погрузился в затяжной сон, желая уйти от опасностей этого мира, который был так жесток с ним.

Герцогу удалось заключить с королевским советом и парламентом прямо-таки небывалое соглашение: было решено, что он станет лордом-протектором и будет занимать этот пост вплоть до смерти короля, а затем сам сядет на английский трон. Поведал нам об этом один бродячий торговец, заглянувший в Графтон и предлагавший купить у него белые ленты и сделанные из шелка белые розы, символ Йорков. Когда он сообщил, что король, одобрив эту инициативу совета и парламента, теперь вознамерился принять обеты и стать монахом, я в ужасе воскликнула:

— Неужели его заперли в Тауэре?

— Нет, король живет совершенно свободно, но при дворе к нему относятся как к шуту, — ответил торговец. — Следующим нашим королем точно станет Йорк.

— Королева никогда с этим не смирится! — неосторожно обронила я.

— Она как будто сейчас в Шотландии, — отозвался торговец, неторопливо раскладывая передо мною товар. — Вот и слава Богу. Пусть там и остается, я так считаю. Не желаете ли купить перца? У меня и перец есть, и мускатный орех, да такой свежий, что его прямо так есть можно.

— Значит, она в Шотландии?

— Да, — подтвердил торговец. — Говорят, королева Маргарита вместе с шотландской королевой собираются бросить против нас целую армию тамошних гарпий! Целая армия женщин — только представьте себе, какой ужас! А вот хорошенькое полированное зеркальце, не хотите? Или вот, посмотрите, сетки для волос из золоченых нитей. Ей-богу, это настоящее золото!

Рождество мы справляли в Графтоне. В гости к нам приехала Элизабет вместе со своим мужем сэром Джоном и двумя сыновьями. Томасу уже исполнилось пять, а Ричарду — только два. И когда все мои дети собрались под нашей крышей на целых двенадцать дней праздников, дом прямо-таки ожил от их болтовни, пения, танцев и бесконечной игры в догонялки, которую они устраивали на старой деревянной лестнице. У шестерых младших детей — двухлетней Кэтрин, которая едва поспевала вразвалку за своими старшими братьями и сестрами и постоянно требовала, чтобы ее не бросали, Эдуарда, Маргарет, Лионеля, Элеоноры и десятилетней Марты, самой старшей из них, — появление старших братьев и сестер вызвало бурю восторга. Ричард и Джон, которым было, соответственно, четырнадцать и пятнадцать, не расставались ни на минуту; Жакетта и Мэри, которых мы в эти трудные времена отослали на воспитание в дома наших соседей, превратились в очаровательных задумчивых юных девиц. Энтони и Анна после Элизабет были самыми старшими, и Анне, пожалуй, следовало бы уже выйти замуж, но что я могла сделать, если вся страна перевернулась с ног на голову, и в ней не существовало даже нормального королевского двора, куда ее можно было бы отправить в качестве фрейлины? И как могла я найти Энтони невесту, которой он был бы достоин? Ведь невозможно было поручиться, что кто-кто из нас уже через месяц не лишится своего состояния. И по-прежнему будет пользоваться расположением короля. А уж о том, что может случиться с нами через десять лет, вообще лучше было не думать. Правда, Энтони был раньше помолвлен с дочерью лорда Скейлза, однако лорд Скейлз погиб, а его семья, как и наша, была лишена всех милостей и опозорена. И наконец — это, кстати, было для меня самой большой загадкой, — кого попросить подыскать для моих детей подходящую партию? В какой знатный дом следовало поместить того или другого из них, дабы они обрели необходимые знания и умения? Как я могла теперь понять, кто из аристократов сохранит верность Ланкастерам, если Дом Ланкастеров представлял король Генрих, насильственно помещенный в покои своей жены, беглой королевы? Да и королевы в стране не было — она скрылась вместе с семилетним принцем. Но для себя я пока что не видела ни малейшей возможности вступить в союз с теми, кто согласился служить предателям Йоркам.

Я решила оставить всех своих детей дома, в Графтоне, до весны, а может, и дольше. При дворе для нас с Ричардом теперь не было места, отныне это был двор Йорка; все должности занимали сторонники Йорка, в совете и парламенте заседали назначенные им люди. И, по всей видимости, вскоре у него должны были появиться настоящие придворные, а у его жены, Сесилии Невилл, — фрейлины. Герцогиня Йоркская, высоко взлетевшая на колесе Фортуны, теперь спала в покоях короля под расшитыми золотом одеялами и, наверное, считала себя королевой; а может, полагала, что отныне у нас каждый день — праздник Рождества. В общем, мне было совершенно ясно: служить при дворе Йорка мы никогда не будем. И потом, рассуждала я, вряд ли кто-то из нас троих сумеет забыть или простить то унижение, которое мы испытали в большом зале крепости Кале. Возможно, мы свыкнемся с ролью изгнанников в собственной стране. Возможно, мне теперь — в сорок пять лет, когда мой младший ребенок еще только учится говорить, — придется жить в стране, которая стала удивительно похожа на ту, где прошло мое детство: где один король распоряжался на севере, а другой — на юге; где каждому приходилось выбирать, кого из королей считать истинным правителем; где каждый знал, кто его враг, и искал возможности этому врагу отомстить.

Однако меня действительно приводила в отчаяние невозможность устроить будущее детей в этом неустойчивом мире, и единственное утешение я находила в усовершенствовании наших владений. Я, например, разработала план относительно расширения фруктового сада, и даже сама ходила на ферму близ Нортгемптона, где можно было купить хорошие саженцы. Ричард говорил, что моря стали безопасными для плавания, а значит, ему в этом году удастся выручить гораздо больше за шерсть наших овец, которую он отправит на рынок в Кале. Да и дороги, ведущие в Лондон, тоже стали почти безопасными; герцог Йоркский по всей стране восстанавливал власть шерифов, приказывая им неукоснительно следить за соблюдением законов и справедливости. И графства, хоть и медленно, освобождались от засилья бандитов и воров. Мы, правда, даже друг другу в этом не признавались, но, если честно, перемены к лучшему и впрямь были весьма значительными. Мы уже начинали надеяться, хоть и не высказывали этого вслух, что, может, нам все же удастся пожить в мирной стране в качестве обыкновенных сельских помещиков. Может, мы сможем без опаски выращивать фрукты и овощи, пасти овец, воспитывать детей и смотреть, как они взрослеют, не испытывая постоянного страха перед предательствами и войнами. Может, герцог Йоркский, хоть он и лишил нас высокого положения при дворе, даст Англии мир и покой и позволит нам тихо жить в нашем сельском поместье?

Как-то уже в конце января я заметила, как по дороге мчатся, проламывая тонкий ледок и разбрызгивая лужи, трое всадников. Я увидела их из окна детской, куда зашла проследить, заснула ли маленькая Кэтрин, и сразу поняла: эти люди принесли нам дурные вести. Итак, холодные зимние месяцы покоя и оцепенелого ожидания закончились, но, увы, отнюдь не заключением мира, а началом очередной военной кампании, и было ясно, что эта война так и будет продолжаться бесконечно, пока не погибнут все. На какой-то краткий миг у меня в голове даже мелькнула мысль: а если закрыть ставни, остаться в детской и притвориться, что меня нет дома? Ведь я вовсе не обязана отвечать на стук в дверь. Но я, конечно, быстро подавила это желание спрятаться, понимая, что, если меня пригласят ко двору, я должна поехать. Я служила Ланкастерам всю жизнь и теперь не могу подвести их.

Склонившись над кроваткой, я поцеловала Кэтрин в теплый мягкий лобик и покинула детскую, тихо затворив за собой дверь. Медленно спускаясь по лестнице, я посмотрела поверх деревянных перил; там Ричард, накинув на плечи плащ и захватив с собой меч, шел навстречу нежданным гостям. Я осталась в нашей просторной гостиной, внимательно прислушиваясь к голосам на крыльце.

— Сэр Ричард Вудвилл, лорд Риверс? — осведомился гонец.

— Кому он понадобился?

Гонец понизил голос:

— Королеве Англии. Вы ответите на ее призыв? Вы все еще верны ей?

— Да, — кратко произнес Ричард.

— У меня для вас письмо, — сообщил гонец.

Я выглянула в приоткрытую дверь и увидела, как гонец протянул послание, и Ричард взял его.

— Ступайте за дом, на конюшню, — предложил мой муж гонцу, — и оставьте там своих коней. Мои люди о них позаботятся и велят слугам накормить вас и принести вам эля. День сегодня холодный, так что войдите в дом и отдохните в тепле. Не бойтесь — это надежный дом; но, пожалуй, не стоит даже здесь каждому докладывать, от кого вы сюда прибыли.

Гонец отсалютовал ему в знак благодарности, и Ричард быстро вернулся в дом, на ходу ломая печать.

— «Приветствую вас… дорогие-любимые…» — начал он быстро читать, а потом вдруг умолк. — Стандартное письмо. Она, наверно, сотнями такие рассылала. Меня призывают.

— На войну?

Я прямо-таки чувствовала во рту привкус страха.

— Да, меня и Энтони. Нам предстоит ехать в Йорк, королева там собирает войско.

— И ты поедешь? — спросила я; больше всего мне хотелось молить его остаться.

— Я должен. А для нее это, возможно, последний шанс. — Он прочитал письмо до конца и протяжно присвистнул. — Господи! Ее люди захватили Ричарда Йоркского и убили его! — Он посмотрел на меня, сжимая письмо в кулаке. — Кто бы мог такое вообразить? Лорд-протектор мертв! Маргарита выиграла!

— Как? — Я просто поверить не могла, столь неожиданным был этот ее рывок к победе. — Что ты такое говоришь?

— Она пишет только, что герцог выехал из своего замка — наверное, замка Сэндал, и я не понимаю, зачем ему понадобилось его покидать, ведь этот замок можно удерживать месяцами! — и они тут же отрезали ему путь к отступлению, а потом и прикончили. Боже мой, я просто поверить не могу! Жакетта, ведь это конец всей кампании Йорка. Это конец самих Йорков! Ричард Йорк мертв! И его сын тоже.

У меня перехватило дыхание, словно смерть этого юноши была для меня страшной потерей.

— Неужели юный Эдуард погиб? Эдуард Марч?

— Нет, другой его сын, Эдмунд. Эдуард Марч сейчас где-то в Уэльсе. Только теперь, после гибели отца, и он ничего сделать не сможет. С ними покончено. Йорки повержены. — Ричард перевернул страницу письма. — О, я и не заметил, она в самом конце еще кое-что добавила. Она пишет: «Дорогой сэр Ричард, приезжайте немедленно, мы сейчас на подъеме. А голову Ричарда Йорка, украшенную бумажной короной, мы надели на пику и воткнули близ Миклгейта. Скоро нам удастся воткнуть рядом и пику с головой Уорика, и тогда все наконец снова встанет на свое место». — Муж сунул мне письмо. — Но ведь это же действительно все меняет! Да в это почти невозможно поверить! Удивительно: наша королева одержала верх, наш король вновь на троне!

— Значит, Ричард Йорк мертв? — с некоторым удивлением сказала я, перечитывая письмо.

— Да, и я думаю, теперь ей удастся победить и Уорика, — ответил Ричард. — Без поддержки Йорка он — пропащий человек, ведь он потерял регента и лорда-протектора Англии. Нет, на них, разумеется, можно ставить крест. У них просто некому претендовать на английский трон. Вряд ли кто-то допустит, чтобы лордом-протектором стал Уорик, а уж на трон у него и вовсе притязаний быть не может. Король Генрих — вот единственный человек, который снова может стать правителем страны. С Домом Йорков покончено, остался единственный правящий Дом — Ланкастеров. Йорки совершили непростительную ошибку и потеряли все. — Ричард снова присвистнул и забрал у меня письмо. — Вот тебе и колесо Фортуны! Оно же их в мгновение превратило в ничто!

А я, заглянув мужу через плечо, вдруг заметила на полях рядом с четким почерком писца знакомые каракули королевы: «Жакетта, немедленно возвращайся ко мне!» — умоляла она.

— Когда мы тронемся в путь? — спросила я.

Теперь, услышав этот призыв, мне стало стыдно, что я колебалась и не хотела покидать Графтон.

— Немедленно, — решил Ричард.

В Йорк мы ехали по большой северной дороге, почти не сомневаясь в том, что армия королевы двинется на юг, к Лондону, и мы встретимся с нею по пути. Поскольку ночи были по-зимнему холодными, мы останавливались на ночлег в гостиницах, аббатствах или же в домах знатных лордов; повсюду только и обсуждали собранную королевой армию, словно это была армия захватчика, готового вторгнуться на нашу землю. Эта армия для всех служила постоянным источником ужаса, поскольку почти полностью состояла из шотландцев, которые, судя по слухам, спокойно маршируют босиком по камням, в любую непогоду ходят с обнаженной грудью, ни перед чем не знают страха и даже мясо едят сырым — сами ловят в полях скот и прямо голыми руками обдирают у него с боков мясо. Якобы у королевы нет денег заплатить этим шотландцам, и она пообещала, что они смогут присвоить себе все, что унесут, если вместе с ней дойдут до Лондона и вырвут сердце из груди ненавистного ей графа Уорика.

Ходили также упорные слухи, что Маргарита уже пообещала отдать нашу страну французскому королю в уплату за его поддержку. Что он со своим флотом поднимется вверх по Темзе и сначала опустошит Лондон, а затем приберет к рукам и все порты на южном побережье. Что она уже подписала с ним договор насчет Кале, а Бервик и Карлисл продала шотландской королеве. Так что новая граница пройдет теперь близ Ньюкасла, Север навсегда для нас потерян, и Сесилия Невилл, вдова Ричарда Йорка, станет отныне шотландской крестьянкой.

Не было смысла спорить с этими слухами, с этой жуткой мешаниной из ужасных выдумок и полуправды. Королева, надев доспехи, возглавила собственную армию вместе с сыном, которого неведомым образом зачала от спящего мужа; впрочем, всем известно, что она прибегала к помощи алхимиков и, возможно, даже к черной магии; но самое главное — она французская принцесса, заключившая ныне союз с вечными врагами Англии. Уже одно это внушало ужас простым англичанам. А обретя поддержку со стороны шотландцев, она в глазах народа превратилась в этакую Снежную королеву, которая, точно голодная волчица, явилась откуда-то с севера, где царит вечный мрак.

Две ночи мы провели в Гроуби-Холле. Нам очень хотелось повидаться с Элизабет и ее мужем. Наш зять, сэр Джон Грей, уже собрал своих людей и был намерен отправиться на север вместе с нами, а вот Элизабет показалась мне слишком напряженной и несчастной.

— Я не вынесу ожидания! — воскликнула она. — Пошли ко мне гонца, как только сможешь. Мне необходимо постоянно знать, что с вами. Ах, я просто мечтаю, чтобы никому из вас не нужно было снова отправляться на войну!

— И я мечтаю об этом, — ласково промолвила я. — Никогда еще не покидала Графтон с таким тяжелым сердцем. Я устала от бесконечных войн.

— А разве ты не могла попросту отказаться и остаться дома?

— Нет, — покачала я головой. — Маргарита не только моя королева, но и мой друг. Если бы меня не заставило поехать чувство долга, то я поехала бы только из любви к ней. Но как же ты, Элизабет? Может, ты предпочла бы отправиться в Графтон вместе с детьми и пожить там, пока нас не будет?

Она поморщилась и твердо заявила:

— Мое место здесь. Да и леди Грей будет недовольна, если я уеду. Но я почему-то ужасно боюсь за Джона.

Я накрыла рукой ее дрожащие пальцы.

— Ты должна успокоиться. Понимаю, это трудно, но ты должна быть спокойна и надеяться на лучшее. Твой отец десятки раз бывал в сражениях, каждый раз я опасалась самого плохого — и каждый раз он все-таки возвращался домой, ко мне.

Она поймала мою руку, сжала ее и тихо спросила:

— Что ты видишь впереди, мама? Тебе что-нибудь известно о будущем Джона? Именно за него я тревожусь больше всего, куда сильнее, чем за отца или за Энтони.

Я пожала плечами:

— Я не умею предсказывать будущее. Однако у меня такое ощущение, что мне будет явлен некий особый знак, и все мы только и ждем этого знака. Кто бы мог подумать, когда я сама привезла в Англию юную Маргариту Анжуйскую, что она натворит здесь такое?

На марше, весна 1461 года

Мы тронулись в путь небольшим отрядом — мой зять Джон, Ричард, Энтони и я, а также несколько наших арендаторов и слуг. Мы не могли ехать быстрее тех наших спутников, что добирались пешком, да и дороги в некоторых местах были затоплены весенним паводком. Но чем дальше на север мы продвигались, тем чаще шел снег; и я постоянно вспоминала то, что, по сути дела, заставил меня увидеть в магическом зеркале мой покойный супруг, герцог Бедфорд: страшную битву на заснеженной равнине, закончившуюся кровопролитием. И я все гадала, уж не к этому ли сражению ведет нас дорога.

Наконец на третий день наш разведчик, которого Ричард выслал вперед, рысью вернулся назад и сообщил, что жители ближайшей деревни, прикинув, что армия королевы от них всего в дне пути, накрепко закрыли двери и ставни. Ричард приказал всем остановиться на ночлег, и мы решили постучать в господский дом и попросить разрешения переночевать хотя бы в просторном амбаре. Но дом был пуст; хозяева заперли двери и исчезли. Видимо, они считали, что лучше как-то пока перебиться в горах, чем приветствовать английскую королеву с ее армией. В дом мы все-таки вломились и обыскали его, рассчитывая найти там еду; затем мы разожгли огонь в очаге и велели своим людям располагаться в амбаре и на дворе, но ничего не красть. Впрочем, все ценное было уже то ли украдено, то ли тщательно припрятано. Те люди, что жили тут, явно боялись нашей королевы не меньше, чем ночных воров. Они постарались, чтобы ей и ее армии ничего из их имущества не досталось, и наверняка отказались бы за нее сражаться. Судя по всему, Маргарита действительно стала врагом для своего народа.

И уже на рассвете мы сами поняли, почему это так. В дверь кто-то громко забарабанил; вскочив с постели, я увидела за окном чье-то дикое ухмыляющееся лицо, а через секунду крошечное оконце разлетелось вдребезги, и этот жуткий тип оказался в комнате. За ним в окно влез второй бандит, зажав в зубах нож. Я пронзительно позвала: «Ричард!» — и схватила нож, собираясь обороняться.

— Я герцогиня Бедфорд, я друг королевы! — крикнула я.

Первый бандит что-то ответил мне, но я не разобрала ни слова, и снова крикнула:

— Я из Дома Ланкастеров! — Потом решила попробовать объясниться по-французски: — Je suis la duchesse de Bedford.[65]

— Приготовься и по моему сигналу быстро отходи в сторону, — раздался за спиной тихий голос Ричарда. — Просто прыгни вправо, как только я скомандую: «Давай!»

Я сделала, как он велел, и, когда метнулась вправо, Ричард у меня из-за спины стремительно сделал выпад; бандит с каким-то жутким бульканьем согнулся пополам, пронзенный мечом. Изо рта у него ручьем хлынула кровь, он зашатался, протягивая ко мне руки, и с ужасным стоном рухнул на пол. Ричард, поставив ногу ему на живот, выдернул свой меч, и из раны тоже обильно потекла кровь, а раненый пронзительно завыл от боли. Его напарник тем временем исчез тем же способом, что и появился, — через окно. А Ричард, выхватив из-за пояса кинжал, одним движением перерезал раненому горло, словно забивая свинью.

Воцарилась тишина.

— С тобой все в порядке? — спросил Ричард, вытирая меч и кинжал прикроватными занавесями.

Чувствуя, что меня душит тошнота, я поперхнулась, зажала рот ладонью и бросилась к двери.

— Лучше сюда, — указал Ричард на камин. — Не уверен, что в доме безопасно.

Меня вырвало, и запах рвоты смешался с жутким запахом свежей крови. Ричард похлопал меня по спине, пытаясь успокоить, и произнес:

— Пожалуй, посмотрю, что делается снаружи. А ты запри дверь и закрой ставни на засов. Я пришлю кого-нибудь посторожить дверь.

Он ушел, прежде чем я успела начать протестовать. Подойдя к окну, чтобы закрыть и запереть ставни, я заметила в зимнем полумраке три факела возле амбара, где ночевали наши люди, но не смогла понять, кто это. Когда я крепко задвинула все засовы — и на дверях, и на ставнях, — в комнате стало темно, как в колодце. Я по-прежнему отчетливо ощущала запах крови, медленно сочившейся из ран на теле того бандита; перешагнув через него, я ощупью добралась до кровати, хотя и страшно боялась, что он очнется и схватит меня за лодыжку. В общем, хоть я и поступила, как советовал Ричард, я была просто в ужасе, оказавшись в одной комнате с трупом.

Потом снаружи послышались какие-то крики, оглушительный вой трубы, и за дверью раздался голос Ричарда:

— Все, теперь можешь выйти. Королева с армией уже близко. По всей видимости, те двое были ее разведчиками, посланными вперед. Во всяком случае, они на нашей стороне.

Руки мои тряслись, когда я отпирала дверь. В комнату тут же вошел Ричард с факелом в руках, и в мигающем свете факела лицо мужа показалось мне очень мрачным.

— Возьми плащ и перчатки, — сказал он. — Мы присоединяемся к войску Маргариты.

Мне пришлось снова пройти мимо того мертвеца, чтобы взять свой плащ, которым я ночью укрывалась для тепла. На мертвого я старалась не смотреть. Мы так и оставили его там, неупокоенного и даже не завернутого в саван, в луже собственной крови, с распоротым горлом.

— Жакетта! — воскликнула королева.

— Маргарет!

Мы крепко обнялись; прижимаясь щекой к ее теплой щеке, я ощущала в ней кипение радостной энергии и оптимизма; жизнь и воля к победе буквально бурлили в ее хрупком теле. Я уловила запах духов, исходивший от ее волос; ее меховой воротник щекотал мне подбородок.

— Мне довелось пережить такие приключения! — радостно говорила она. — Вы просто не поверите, какие путешествия я совершила! Но вы-то как, вы здоровы?

Тут я почувствовала, что все еще дрожу после пережитого потрясения, и ответила:

— Я цела, но Ричарду пришлось убить одного из ваших людей. Он влез в окно моей спальни.

Она неодобрительно покачала головой и отмахнулась, словно это какой-то пустяк.

— Ах, эти шотландцы совершенно безнадежны! Ни к чему не пригодны, только и умеют людей убивать. Но вы непременно должны поскорее повидать нашего принца! Он у нас стал настоящим мужчиной. Мне совершенно ясно, что он просто рожден для управления страной. И он так храбро себя вел! Нам ведь пришлось верхом скакать в Уэльс, а потом на корабле добираться до Шотландии. Нас ограбили, мы потерпели кораблекрушение. Нет, в это действительно трудно поверить!..

— Маргарет, — прервала ее я, — люди до смерти боятся вашей армии.

— Да, я знаю. Эти шотландцы просто неотразимы. Вот вы увидите. Ах, у нас такие грандиозные планы! — Она сияла, она упивалась властью и была счастлива, что наконец может этой властью распоряжаться так, как хочется ей самой. — У меня в союзниках лорды Сомерсет, Эксетер и Нортумберленд, — продолжала она. — Север Англии наш. Мы двинемся на юг, и когда Уорик выйдет на защиту Лондона, мы сокрушим его.

— Но ведь он в состоянии поднять против вас весь Лондон, — предупредила я. — К тому же ваша армия внушает всей стране ужас; люди вовсе ей не рады.

Королева громко рассмеялась и заявила:

— Я подняла против Уорика шотландцев и северян, так что вряд ли его люди осмелятся хотя бы использовать оружие против меня. Я вхожу в Англию, как волчица! Да, Жакетта, волчица во главе целой стаи волков! Сейчас я на самом верху колеса Фортуны, и моя армия поистине непобедима, никто не решается вступить с ней в бой. Стоит нам приблизиться к селению, и люди попросту убегают куда глаза глядят. Да, меня считают плохой королевой, настоящим бедствием для народа, но, клянусь, эти люди пожалеют, что когда-либо осмелились направить на меня меч или вилы!

И мы вместе с армией королевы устремились на юг. Впереди ехал небольшой отряд королевских гвардейцев, дальше топала пехота, а следом за нашей армией широкой страшной полосой тянулись страх, грабежи и насилие. И мы, прекрасно зная об этом, делали вид, что ничего не замечаем. Порой большие группы солдат, превратившись в настоящие банды, сворачивали куда-то в сторону от основного войска и грабили селения, взламывая амбары и обчищая торговые лавки; они дотла разоряли маленькие фермы, с более крупных деревень требовали выкуп. Еще страшнее были нанятые королевой северяне; эти и вовсе, точно древние викинги, теряли разум, становясь настоящими берсерками и убивая ради жажды крови. Они грабили и поджигали церкви и насиловали женщин; было очевидно, что мы сами принесли в Англию волну террора, стали чумой для собственного народа. Ричард и некоторые другие лорды, стыдясь поведения своего войска, тщетно пытались создать хоть какой-то порядок, остановить грабежи, заставить шотландцев не разбредаться по окрестностям, а следовать в общем строю. Однако же многие другие, в том числе и сама королева, и даже ее маленький сын, с какой-то хищной радостью наказывали собственную страну, которая осмелилась их отвергнуть. Маргарита, судя по всему, чувствовала себя совершенно свободной от уз чести и понимала, что впервые в жизни может поступать так, как ей нравится, не завися от мнения мужа-короля и его придворных, с которыми у нее всегда были довольно натянутые отношения; она больше не обязана была вести себя как благовоспитанная французская принцесса; наконец-то она получила право проявить собственный характер и даже быть порой злой и отвратительной.

На второй день нашего нахождения на марше мы четверо, скакавшие во главе армии, увидели на обочине дороги одинокого всадника, явно поджидавшего нас. Ричард кивком указал на него Энтони и Джону и сказал:

— Ступайте, посмотрите, в чем там дело, но будьте осторожны. Не хотелось бы, что он оказался разведчиком Уорика, если сам Уорик вместе с армией расположился за ближайшим холмом.

Оба мои мальчика неторопливой рысцой направились к этому человеку, взяв поводья в левую руку, а правую опустив и показывая незнакомцу пустую ладонь в знак того, что они безоружны. Он тоже поехал им навстречу, повторив тот же жест; встретившись, они перекинулись парой фраз и вместе поскакали к нам.

И сам незнакомец, и его конь были покрыты дорожной грязью; шкура коня блестела от пота. Меч свой этот воин потерял, на боку у него висел только щит.

— Это гонец, — с поклоном сообщил Энтони королеве, которая напряженно ждала, натянув поводья. — Боюсь, ваша милость, у него плохие новости.

Маргарита продолжала молча ждать с непроницаемым лицом, как и подобает настоящей королеве.

— Эдуард Марч со своей армией вышел из Уэльса, — доложил гонец и воскликнул: — Он был подобен зимнему солнцу! Я сам это видел. А послал меня Джаспер Тюдор, который так и приказал передать вам: «Бойтесь солнца во всем его сияющем великолепии».

— Да не мог он ничего подобного приказать, — вмешался мой муж. — Джаспер Тюдор никогда в жизни ни одного письма не написал и уж точно с высокой поэзией не знаком. Говори, что тебе было велено нам передать, дурачина, да ничего не приукрашивай.

Гонец, одернутый Ричардом, выпрямился в седле.

— Если коротко, то Тюдор велел мне передать следующее: его армия потерпела поражение, а сам он скрывается. Мы проиграли бой войску Йорка под предводительством сэра Уильяма Герберта и Эдуарда Марча. Они пробили оборону уэльсцев и в конном строю проникли прямо в расположение наших войск, и Джаспер Тюдор тут же послал меня предупредить вас; сам он тоже движется вам навстречу, но Эдуард Марч перегородил ему путь и…

Королева кивнула и прервала его:

— Значит, Джаспер Тюдор все-таки намерен к нам присоединиться?

— У него половина войска погибла, ваша милость. Эти Йорки теперь повсюду! Вряд ли ему удастся выбраться. А может, он уже и сам погиб.

Услышав это, Маргарита лишь тихо охнула, но промолчала.

— Там, в небесах, было знамение… — нерешительно прибавил гонец, одним глазом покосившись на Ричарда.

— Только ты это знамение видел? — раздраженно спросил мой муж. — Или еще кто-нибудь? А может, тебе просто почудилось?

— Все его видели! — обиженно вскричал гонец. — Потому-то мы и проиграли это сражение. Когда люди увидели знамение…

— Ну, это неважно, — остановил его Ричард.

— Нет, мне интересно, что это за знамение такое, — возразила королева.

Ричард только вздохнул, закатив глаза, и жестом приказал гонцу продолжать.

— В небе над графом Эдуардом Марчем, только он поднял боевое знамя, вспыхнули сразу три солнца, — сообщил гонец. — Три солнца! И одно, среднее, загорелось прямо над ним. Это напоминало чудо, мы не знали, что бы это могло значить, но все-таки догадались: Господь благословляет его. Вот только неясно было, почему.

— Три солнца, — повторила королева и повернулась ко мне: — Что это значит?

Я отвела глаза, словно опасаясь, что она разглядит в них отражение этих трех солнц — ведь я когда-то уже видела их, ослепительно сияющих над водами Темзы. Да, конечно, это были те самые три солнца, которые я тогда видела! Но я и тогда не поняла, что они означают, и теперь не знала. А гонец произнес:

— Кое-кто считает, что это Святая Троица зажгла их в честь Эдуарда Марча. Но с какой стати Отцу, Сыну и Святому Духу благословлять мятежника? А некоторые восприняли это как знак того, что сам Эдуард и два его брата рождены, чтобы подняться очень высоко.

Королева опять посмотрела на меня, но я только головой покачала и по-прежнему хранила молчание. Ведь тогда, выйдя в холодный рассветный час на берег реки, я собиралась выяснить то время года, когда наш король поправится и вернется к нам, а вместо этого обнаружила три солнца, светившие сквозь речной туман и слепившие мне глаза.

— И все-таки, что бы это могло значить? — пожал плечами гонец и тоже взглянул на меня, словно подозревая, что мне известен ответ.

— Ничего это не значит, — твердо заявил мой муж. — Это значит, что заря была очень яркой, а вы все были попросту смертельно напуганы. Не желаю ничего больше слышать ни о каких видениях. Мне важно, что происходит на расстоянии дня пути отсюда. Как, по-твоему, если Эдуард Марч продолжит и дальше двигаться на запад с максимальной для него скоростью, как быстро его войско доберется до Лондона?

Гонец задумался; он был так измучен долгой дорогой, что даже дни подсчитать не мог.

— Неделю? А может, всего дня три-четыре? — Казалось, он сам себе задает эти вопросы. — Вообще-то он очень стремительный. Самый быстрый из всех боевых командиров, которые мне известны. Кто его знает — может, он уже к завтрашнему дню будет здесь.

Тем вечером мой муж куда-то исчез из лагеря и вернулся лишь глубокой ночью, когда королева, не дождавшись его, хотела уже ложиться спать. Войдя к ней, Ричард сообщил:

— Ваша милость, один мой друг желает присоединиться к нам. Вы разрешите его вам представить?

Маргарита встала.

— Ах, Ричард, вы один из лучших людей, когда-либо мне служивших! Ведь это вы привели ко мне такого замечательного полководца как сэр Эндрю Троллоп, который выиграл для нас битву на Ладфордском мосту, даже не подняв меча. Кого же вы привели ко мне теперь?

— Сначала я должен получить от вас клятвенное обещание, что вы простите его за былую ошибку, — сказал Ричард.

— Я прощаю его, — с легкостью согласилась она.

— Значит, он получает королевское прощение? — уточнил Ричард.

— Да, он получает королевское прощение. А вам я даю свое честное слово.

— Хорошо, — кивнул Ричард. — В таком случае я с удовольствием представляю вам сэра Генри Лавлейса. Уверяю вас, он в высшей степени горд тем, что ему представилась возможность служить вам.

Маргарита протянула Генри Лавлейсу руку, которую тот, выйдя вперед и поклонившись, почтительно поцеловал.

— Однако вы не всегда были моим другом, сэр Генри, — холодно промолвила она.

— Но тогда я не предполагал, что Йорк попытается перехватить корону, — заметил Лавлейс в свое оправдание. — Я присоединился к нему только для того, чтобы обеспечить должную работу королевского совета. Но теперь Йорк мертв. Я понимаю, что поздно решил к вам присоединиться: вам предстоит последнее сражение, в котором вы, конечно, одержите верх. И все же я горд, что хотя бы теперь снова могу служить вам.

Королева улыбнулась ему; все-таки ей по-прежнему было свойственно необыкновенное обаяние, которому почти невозможно было сопротивляться.

— Рада видеть вас среди тех, кто мне служит, — произнесла она. — И вы будете хорошо вознаграждены за верную службу.

— По словам сэра Генри, Уорик занял укрепленные позиции близ Сент-Олбанса, — доложил Ричард. — Мы должны разбить его до того, как Эдуард Марч успеет прийти ему на помощь.

— С какой стати нам бояться девятнадцатилетнего мальчишки? Тем более во главе моей армии Эндрю Троллоп и вы, лорд Риверс. Хорошо, мы сразу же атакуем Уорика, как вы и предлагаете.

— Мы набросаем план наших совместных действий, — продолжал Ричард, — и сэр Генри вернется в армию Уорика. Он останется там до тех пор, пока мы не сойдемся на поле боя. Наше войско будет перемещаться исключительно ночью, в полной темноте. Если нам повезет, мы обрушимся на них, когда им будет казаться, что нам до них еще минимум день пути.

Маргарита улыбнулась ему и ответила просто:

— Отлично. Сейчас я буду готова.

Мы ждали. Королевская армия и шотландцы двигались по темной дороге почти бесшумно. Шотландцы были босиком, и лошадей у них не было, так что они могли в любую минуту буквально раствориться в ночи. Им явно доставляло удовольствие прикончить свою жертву неожиданно, возникнув из ночного мрака, точно сонм призраков. Ричард был во главе войска; Энтони командовал одним из отрядов; Джон возглавлял кавалерию.

В ту ночь мы с Маргаритой дремали, сидя в креслах по обе стороны горящего очага в зале доминиканского братства в Данстейбле; мы обе были в костюмах для верховой езды, готовые вскочить в седло и нестись вперед или назад — в зависимости от удачи в сражении. Принца Маргарита держала при себе, хотя мальчик капризничал и вел себя довольно беспокойно, забавляясь со своей эмблемой лебедя. Он постоянно твердил, что хочет скакать верхом, как все настоящие мужчины, и участвовать в боях, потому что, хотя ему и всего семь лет, но убивать врагов он уже достаточно хорошо научился. Королева только смеялась над его «грозными» фразами, но никогда не одергивала.

Сент-Олбанс, весна 1461 года

Ждать пришлось не только всю ночь, но и весь день. И когда уже спустились сумерки, один из личных слуг королевы примчался верхом из Сент-Олбанса и сообщил нам, что город взят, и эта победа начисто стерла ужасный позор нашего предыдущего поражения. Принц, отшвырнув свою драгоценную эмблему, тут же поспешил за игрушечным мечом, а королева отдала всем приказ сниматься с места и идти на юг. Только мы свернули на дорогу в окружении вооруженной стражи, преисполненные восторгов по поводу одержанной победы, как услышали шум все еще продолжавшейся схватки и беспорядочные залпы артиллерийских орудий, явно стрелявших отсыревшим порохом. Начался мокрый снег; крупные хлопья таяли на плечах, забивали глаза. Время от времени на дороге в снежной круговерти возникали силуэты людей, явно бежавших с поля брани. Сначала они кидались в нашу сторону, но потом, увидев всадников с мечами наголо, прыгали через заборы и растворялись в темных дворах, а иногда, проломившись сквозь густую зеленую изгородь, попросту терялись в полях. Невозможно было понять, чьи это воины — Уорика или наши.

Мы остановились неподалеку от города, и королева отправила вперед двоих разведчиков, которые вскоре вернулись и, ликуя, стали говорить:

— Уорик выстроил своих людей на общинном лугу и оттуда успешно обстреливал наших, но потом сэр Генри Лавлейс увел свой отряд в сторону, и в обороне Уорика образовалась существенная брешь. Вот наша кавалерия и устремилась в эту брешь…

Королева прижала к горлу стиснутый кулак и спросила:

— А затем?

— Затем мы и вовсе сломили их оборону! — крикнул разведчик.

— Ура! — подхватил принц. — Ура!

— Мы сломили оборону Уорика?

— Ну да! Он сам дал сигнал к отступлению. Удирал, как ошпаренный кот! И его люди тоже покидали поле брани или сдавались в плен. Мы победили, ваша милость. Мы победили!

Маргарита смеялась и плакала одновременно, принц был вне себя от счастья. Он выхватил свой маленький меч и вращал его над головой.

— А король? — допытывалась она. — Как мой муж, король?

— Лорд Уорик привез его с собой на эту битву; но бросил и его, и все свое имущество, а сам бежал. Король здесь, ваша милость.

И я заметила, что Маргарита несколько озадачена этой новостью. Они с Генрихом были разлучены уже семь месяцев, и ей почти все это время пришлось провести в пути, или скрываясь, или вместе с армией пребывая на марше. И все это время она жила, точно бродяга, бандит или вор, тогда как Генрих спокойно жил в ее покоях в Вестминстерском дворце или же молился в монастыре, слабый, как девчонка. Конечно же, она боялась, что король вновь утратил разум. Конечно же, она боялась, что стала для него совсем чужой.

— Отведите меня к нему. — Она обернулась ко мне: — Пойдемте со мной, Жакетта.

Когда мы с ней ехали по дороге, многочисленные раненые, а также солдаты побежденного войска, быстро расступались, давая нам путь, и показывали безоружные руки, низко опуская голову и явно опасаясь удара. Возле города поля были буквально завалены мертвыми телами. А на верхних улицах те самые знаменитые лучники Уорика лежали рядом со своими луками, их головы были расколоты ударами боевых топоров, а животы вспороты мечами. Но королева словно не замечала царившего вокруг ужаса, и маленький принц с нею рядом озирался по сторонам и сиял от восторга, гордясь нашей победой и держа перед собой маленький меч.

Лагерь для королевы разбили подальше от города и всех этих страшных картин. Над ее шатром развевался королевский штандарт, внутри жарко горели угли в жаровне, пол был застелен коврами, предохранявшими от сырости и грязи. Первая, более просторная палатка должна была служить ей приемной, а следующая, поменьше, — спальней. Маргарита опустилась в кресло, я заняла место возле нее, а принц встал между нами. Впервые за столько дней мне показалось, что она выглядит неуверенной. Быстро посмотрев на меня, она тихо произнесла:

— Не знаю, какой он сейчас. — И, положив руку принцу на плечо, прибавила: — Уведите мальчика, если его отец окажется нездоров. Не хочу, чтобы он видел…

Приподняв полог палатки, слуги ввели короля, одетого в теплый длинный колет, дорожные сапоги и толстый плащ; капюшон плаща был низко опущен ему на лицо. У него за спиной маячили двое верных придворных, хорошо мне знакомых, — лорд Бонвиль и сэр Томас Кириелл служили еще с моим первым мужем во Франции. Это действительно были честные, порядочные люди, которые, правда, переметнулись к Йорку, но затем постоянно находились при короле, всячески его оберегая.

— О, — невнятно промолвил король, увидев жену и сына, — э-ээ… Маргарита!

Королева явственно вздрогнула: как и все мы, она сразу поняла, что король опять во власти того же недуга. Он с трудом сумел вспомнить ее имя и весьма отстраненно улыбнулся принцу, когда тот преклонил перед отцом колена для благословения. Генрих на миг растерялся, потом рассеянно опустил руку на голову мальчика и сказал:

— Ах, это, кажется… — Но на этот раз ему не удалось отыскать нужное имя в путанице собственных мыслей. — Ах… да-да!

Принц встал с колен и, подняв голову, с удивлением смотрел на отца.

— Это сэр Томас и лорд Бонвиль, — обратился король к жене. — Они были очень добры ко мне… очень.

— И как же они были к вам добры? — презрительно спросила Маргарита.

— Они постоянно меня развлекали, — улыбаясь, пояснил король. — Пока все это продолжалось, знаете ли, пока продолжался весь этот шум. Мы с ними играли в шарики. И я победил! Мне нравилось играть, и я совершенно не замечал весь этот шум.

Не слушая его, королева смотрела прямо на лорда Бонвиля. Он преклонил перед нею колено и тихо сообщил:

— Ваша милость, он очень слаб. Порой он даже забывает, кто он такой. Мы постоянно находились при нем, чтобы он не бродил повсюду и не мог бы нечаянно навредить себе. Знаете, он ведь может легко заблудиться, если за ним не следить, а потом ужасно расстраивается…

Маргарита в бешенстве вскочила на ноги и воскликнула:

— Да как вы смеете? Это король Англии! И он совершенно здоров.

Глаза Бонвиля расширились, и он тут же умолк, однако сэр Томас Кириелл, почти не обращая внимания на королеву и не слушая, о чем они говорят с Бонвилем, продолжал наблюдать за королем и вовремя успел поддержать его, когда тот вдруг зашатался и чуть было не упал. Сэр Томас заботливо усадил короля в кресло, с которого только что встала королева, и мягко возразил:

— Боюсь, ваша милость, наш король все-таки не совсем здоров. — Он помог Генриху устроиться поудобнее и продолжил: — Да ему ворона от сапожной щетки не отличить, ваша милость. Он сейчас очень далеко от нас, храни его Господь!

Королева резко повернулась к сыну, лицо ее побелело от сдерживаемого гнева.

— Эти лорды держали твоего отца, нашего короля, в плену, — ровным тоном сказала она. — Какой смерти ты хочешь для них?

— Смерти? — отозвался потрясенный Бонвиль.

А сэр Томас, по-прежнему державший руку короля, произнес, явно надеясь успокоить своего друга:

— Как же так, ваша милость! Ведь это мы уберегли короля от опасности. Нам было обещано прощение и полная безопасность. Сам король Генрих нам это обещал!

— Какой смерти ты хочешь для этих бунтовщиков? — словно не слыша его, повторила королева. Она не сводила глаз с сына. — Эти люди держали твоего отца в плену и теперь осмеливаются утверждать, что он болен!

Принц с такой яростью схватился за рукоять своего маленького меча, будто ему не терпелось собственными руками прикончить «этих бунтовщиков».

— Если бы это были простолюдины, я бы их повесил, — тоненьким детским голоском ответил он, очень отчетливо и старательно выговаривая каждое слово, как учил его наставник. — Но поскольку они лорды и пэры королевства, их следует обезглавить.

Тогда королева кивнул своим стражникам.

— Делайте, как велел принц.

— Ваша милость! — взмолился сэр Томас, но голос так и не повысил, чтобы не испугать короля, который цеплялся за его руку со словами:

— Не уходите, сэр Томас! Не оставляйте меня здесь одного с…

Генрих внимательно посмотрел на королеву, но так и не смог отыскать ее имя в лабиринтах своего затуманенного разума.

— Мы с вами могли бы снова поиграть, — добавил он, словно искушая своего друга столь увлекательной перспективой. — Вы же любите играть, правда?

— Ваша милость. — Сэр Томас ласково накрыл его ладонь своею, словно в дружеском теплом рукопожатии. — Просто расскажите ее милости королеве, что я заботился о вас. Ведь вы говорили, что нам следует оставаться с вами, и тогда мы будем в полной безопасности. Вы дали нам ваше королевское слово! Вы это помните? Не позволяйте королеве убивать нас.

Король выглядел смущенным.

— Я так говорил? — удивился он. — Ах, да, действительно говорил. Я обещал им, что они будут в безопасности. Э-ээ… Маргарита, вы ведь не причините этим людям вреда, правда?

Лицо Маргариты не дрогнуло, глаза ее были как лед.

— Ну что вы, — успокоила она мужа, — вам совершенно не о чем беспокоиться. — И тут же бросила страже: — Уведите их.

Не выдержав, я наклонилась к ее уху.

— Маргарет… он ведь дал им слово!

— Сразу трое дураков на мою голову, — прошипела она. И снова кивнула стражникам: — Увести.

На ночлег мы остановились в дортуаре аббатства Сент-Олбанс; за окнами виднелся замерзший сад, а вокруг аббатства, на улицах, все еще шло сражение. Раненых старались разместить в монашеских кельях или просто в амбарах; монахини заботились о них, перевязывали им раны, кормили, а монахи выносили тела умерших и хоронили их. Мне удалось устроить для Ричарда некое подобие «ванны», и он с удовольствием отмывался, выливая на себя целые кувшины воды. Он был ранен в правую руку; я промыла рану настойкой тимьяна, захваченной из дома, и хорошенько перевязала. Энтони, слава Богу, был невредим.

— А где же Джон? — поинтересовалась я. — Остался со своими кавалеристами?

Ричард спиной ко мне, чтобы я не видела его лица, вылез из бочки, расплескивая по полу теплую воду, и буркнул:

— Нет, не остался.

— Где же он?

Однако муж молчал, и это встревожило меня.

— Ричард, он что, ранен? Ричард? Он здесь, в аббатстве?

— Нет.

Мне стало страшно.

— Где же он? Он не ранен? Я должна пойти к нему. Я должна послать весточку Элизабет, я обещала ей.

Морщась от боли, Ричард обмотал вокруг талии простыню, сел у нежаркого огня и, еще немного помолчав, признался:

— Мне очень жаль, Жакетта. Джон погиб.

— Погиб? — глупо переспросила я.

— Да.

— Наш Джон? — снова переспросила я.

Ричард кивнул.

— Но ведь это его кавалерия прорвала оборону Уорика! Это их усилиями в первую очередь и была завоевана наша победа!

— Да, и Джон был впереди всех. Он получил удар копьем в живот и скончался.

Я рухнула на стул и промолвила:

— Это разобьет Элизабет сердце. Боже мой, он ведь совсем еще мальчик! Вот тебе столько раз грозила опасность, но ты всегда возвращался с поля боя почти невредимым.

— Это просто везение, — заметил он. — Джону не повезло, вот и все. Невезучий он был, храни, Господь, его душу. А ты что, заранее это знала?

— Нет, я никогда не заглядывала в их будущее, — с горечью ответила я. — И даже если мне что-то казалось, то я ничего им об этом не говорила. Я же позволила нашей дочери обвенчаться с Джоном, хотя, как ни старалась, ничего не смогла увидеть в их будущей совместной жизни. Ничего, только пустоту. Но это была хорошая партия, и я хотела, чтобы Элизабет удачно вышла замуж и была богата. Мне следовало бы предупредить ее, мне следовало и его предупредить. У меня порой бывают прозрения, а порой будто наступает полная слепота!

Муж взял меня за руку.

— Тут все дело в самом обычном везении или невезении, — сказал он. — Фортуна — богиня жестокая. Ты напишешь Элизабет? Я могу послать к ней надежного человека.

— Нет, я сама к ней поеду, — решила я. — Мне невыносима мысль, что она узнает о таком горе от чужого человека, а не от меня. Я поеду и сама ей все сообщу.

Сент-Олбанс я покинула на рассвете и поскакала напрямик, через поля. Один раз я переночевала в каком-то аббатстве, потом — в гостинице. Это было утомительное путешествие, а серые небеса и грязные дороги вполне соответствовали моему мрачному настроению. Я принадлежала к победоносной армии, мы выигрывали в этой кампании, но никогда прежде я не ощущала себя такой разбитой. Перед глазами у меня все время возникали те двое лордов, которые на коленях молили Маргариту о пощаде, и враждебное, злобное выражение ее лица. Я вспоминала, как ее сын, наш маленький принц, своим пронзительным мальчишеским дискантом велел обезглавить добрых, хороших людей. Я двигалась, точно слепая, едва различая, куда направляюсь, и чувствуя, что начинаю утрачивать веру.

Через двое суток я наконец добралась до Гроуби, но, когда уже въезжала в высокие ворота усадьбы Греев, больше всего мне захотелось оказаться как можно дальше отсюда. Элизабет сама открыла мне дверь и, как только увидела меня, сразу догадалась, зачем я здесь.

— Он ранен? — воскликнула она, хотя явно уже все поняла. — Ты приехала, чтобы отвезти меня к нему?

— Нет, мне очень жаль, Элизабет…

— Значит, он не ранен?

— Он погиб.

Я боялась, что она упадет в обморок, но она выдержала удар. Она стояла очень прямо и казалась мне очень высокой.

— Значит, мы опять проиграли сражение? — осведомилась она таким тоном, словно ей все равно, проиграли мы или выиграли.

Я бросила поводья подошедшему груму и распорядилась:

— Накормите и напоите мою лошадку, а потом хорошенько почистите ее скребницей. Мне уже послезавтра отправляться обратно. — Затем я снова повернулась к Элизабет: — Нет, дорогая, мы победили. Твой муж возглавил кавалерийскую атаку, которая и сломила ряды воинов Уорика. Джон вел себя очень храбро.

Она смотрела на меня, но от охватившего ее душу горя и отчаяния серые глаза ее казались слепыми.

— Храбро? И ты думаешь, ему стоило проявлять такую храбрость? Ты думаешь, что какая-то очередная победа в очередном незначительном сражении стоила его жизни?

— Нет, — честно ответила я. — Но впереди еще немало боев, и твоему отцу и Энтони придется снова в них участвовать. Судя по всему, этому не будет конца.

Элизабет кивнула и попросила:

— Ты не могла бы сама поговорить с его матерью?

Согласившись, я шагнула через порог в теплый полумрак Гроуби-Холла, понимая, что мне досталось самое худшее поручение на свете и сейчас мне придется произнести самые страшные слова, какие одна женщина может сказать другой: сообщить матери, что ее сын мертв.

Когда я вернулась в Сент-Олбанс, то обнаружила, что город почти опустел, лавки выпотрошены пожаром или бандитами, а двери жилых домов наглухо заперты. Жители городка пребывали в ужасе от армии королевы, которая с ее разрешения грабила всех подряд; ее воины унесли с собой все сколько-нибудь ценное и уничтожили запасы продовольствия не только в самом городе, но и на десять миль вокруг него.

— Слава Богу, ты благополучно вернулась! — Ричард помогал мне спешиться в переднем дворе аббатства. — Командовать такой армией — все равно что командовать собственным противником. Монахи покинули аббатство, жители бегут из города. Кстати, лорд-мэр Лондона послал за тобой.

— За мной?

— Он желает встретиться с тобой и герцогиней Бекингемской и обсудить одну проблему: можно ли Генриху и Маргарите без опаски въезжать в Лондон.

Я удивленно смотрела на него.

— Но как же так, Ричард? Лондон просто обязан принять короля и королеву Англии!

— Вовсе нет. И, пожалуй, лондонцы их обратно не пустят, — спокойно возразил мой муж. — Они наслышаны о том, что творится в Сент-Олбансе. Лондонские купцы не позволят такой армии и близко подойти к их складам, магазинам и тем более к их дочерям; уж они изо всех сил будут протестовать. Вот так-то. Тебе нужно всего лишь попытаться решить вопрос о том, пропустят ли они короля, королеву и их ближайшее окружение в Вестминстерский дворец на условии, что те разместят свою армию где-нибудь за пределами города и полностью ее обеспечат.

— Но почему это должна решать я? Почему не управляющий делами королевы? Или, допустим, духовник короля?

Ричард с горечью усмехнулся.

— Считай, что тебе выпала великая честь. Лондонцы никому не доверяют. Никому из военачальников Маргариты, никому из советников короля. А вот тебе они доверяют! Они еще помнят, как когда-то давно ты прибыла в Лондон молоденькой хорошенькой герцогиней Бедфорд. Они помнят, как ты вела себя в Тауэре во время мятежа Джека Кейда. И как ты вела себя в Сэндвиче, когда Уорик взял нас в плен. Видимо, они думают, что тебе можно доверять. И можно организовать твою встречу с герцогиней Бекингемской. — Он обнял меня за талию и прошептал, прижавшись губами к моему уху: — Ты в силах это сделать, Жакетта? Если нет, так и скажи, и мы тут же вернемся в Графтон.

На секунду я прислонилась к нему и тихо промолвила:

— Господи, как же меня тошнит от всего этого. От этих бесконечных сражений, от этих бесконечных, бессмысленных смертей. И если честно, я сильно сомневаюсь, что ей можно доверить английский трон. Я просто не знаю, что делать. Я размышляла об этом всю дорогу до Гроуби и обратно, но так ничего и не придумала. Я не знаю, в чем теперь заключается мой долг, я не вижу нашего будущего, я не знаю даже, как нам следует поступить завтра.

Лицо Ричарда помрачнело, но он ответил:

— Мой отец служил Дому Ланкастеров, я тоже должен ему служить, по моим стопам идет и мой сын. Но тебе, я вижу, это слишком тяжело дается, любовь моя. Если ты хочешь вернуться домой, то так и надо поступить. И королеве придется с тобой расстаться! Если Лондон откажется открыть перед ней городские ворота, то в этом будет виновата только она сама.

— Неужели они действительно могут не впустить королеву в ее собственную столицу?

Ричард кивнул.

— Народ Маргариту не любит. А ее армия попросту наводит на людей ужас.

— Неужели они не назвали больше никого, кто мог бы за нее заступиться?

Он усмехнулся.

— Нет, для этого годится только одна хорошенькая герцогиня.

— Значит, мне придется это сделать, — вздохнула я, преодолевая внутреннее сопротивление. — Лондон должен принять короля и королеву Англии. Что станется со страной, если ее столица закроет ворота перед законным правителем? Мы выиграли это сражение, Маргарита — королева Англии, и она должна иметь возможность войти в Лондон.

— В таком случае не могла бы ты отправиться прямо сейчас? — сказал Ричард. — Я полагаю, Уорик уже встретился со своим дружком Эдуардом Марчем, и теперь они направляются в нашу сторону. Пока не поздно, нужно спрятать короля и королеву в лондонском Тауэре и вновь завладеть столицей. Тогда им придется либо вступать с нами в переговоры, либо опять драться. Но удержать власть в стране нам необходимо.

Я мельком заглянула в конюшни. Кавалерийские кони в стойлах мотали головами; один из них принадлежал когда-то Джону Грею, но теперь — и навсегда — остался без своего хозяина.

— Хорошо, я готова выехать прямо сейчас, — решила я, и Ричард удовлетворенно кивнул.

Мне подвели свежего коня, и, пока муж помогал мне сесть в седло, дверь у нас за спиной приоткрылась, и на пороге появилась королева.

— Я знала, что вы согласитесь поехать, что вы поможете мне! — воскликнула она, одарив меня самой сладкой своей улыбкой. — Знала, что ради меня вы согласитесь на все. Мы должны войти в Лондон до того, как туда прибудет Эдуард с войском.

— Я постараюсь сделать все, что в моих силах, — произнесла я. — Как сегодня его милость король?

Она указал в сторону аббатства.

— Молится. Если бы войны выигрывали с помощью молитв, мы одержали бы уже сотню побед! И попытайтесь также убедить лондонских купцов прислать нам хотя бы немного провизии. Иначе я не смогу удержать армию от грабительских налетов. — И она, глядя на Ричарда, прибавила: — Я отдала соответствующее распоряжение, но офицеры не в силах с ними справиться.

— С ними и сам дьявол не в силах был бы справиться, — мрачно изрек Ричард и, положив руку мне на колено, посмотрел на меня. — Я буду ждать тебя, а Энтони я отправляю с тобой; он возглавит отряд твоей охраны, так что ничего не бойся.

И я увидела, что Энтони уже садится на коня, улыбается и приветственно машет мне рукой.

— Ну, тогда поехали, — велела я.

Энтони громко отдал команду, и наш отряд, покинув двор аббатства, двинулся на юг, к Лондону.

Мы встретились с герцогиней Бекингемской и ее маленькой свитой в нескольких милях от столицы. Я с улыбкой смотрела на нее, когда она недоуменно тряхнула головой, словно в знак того, что просто поверить не может в реальность нашей миссии; это действительно было в высшей степени странно — именно нам с ней убеждать лондонцев пропустить королевскую чету в их собственную столицу. На этой войне герцогиня потеряла сына и сразу как-то постарела, на лице пролегли морщины, и выглядела она утомленной. Она первой подъехала к Епископским воротам, где нас встречали лорд-мэр и олдермены. Они явно не желали впускать нас в город, не хотели позволить нам хотя бы через порог переступить. Герцогиня осталась в седле и сидела очень прямо; лицо у нее было как грозовая туча; а я спешилась и направилась к встречавшим. Лорд-мэр поцеловал мне руку, а олдермены, обнажив головы, мне поклонились, и я постаралась каждому улыбнуться. За спинами олдерменов маячили лондонские купцы и кое-кто из знатных горожан — как раз их-то мне в первую очередь и предстояло убедить.

Я начала с того, что король и королева Англии, а также маленький принц просят разрешения вернуться в свой дворец и в свою столицу. Неужели кто-то из них, спросила я, посмеет отрицать право короля, помазанника Божьего, занимать свой трон и спать в своей постели?

Они что-то обсуждали вполголоса. Понятие законной собственности служило для этих людей весомым аргументом — ведь им пришлось немало потрудиться, зарабатывая свое состояние и строя прекрасные дома для своих семей. Так могут ли они ущемить принца в праве гулять и играть в саду, принадлежащем его отцу?

— От этого принца собственный отец отказался! — выкрикнул вдруг кто-то из задних рядов. — Король Генрих не спал в своей постели и не сидел на своем троне с тех пор, как подарил все это герцогу Йоркскому! А королева и вовсе отсюда сбежала! Они сами свой дворец отдали, это не мы отняли его. Они сами виноваты, что скитаются за пределами столицы!

Тогда я обратилась к лорду-мэру, стараясь говорить достаточно громко и отчетливо, чтобы меня могли слышать и все те, кто стоял в каменной арке ворот и на прилегающих улицах. Я сказала, что уж лондонские-то женщины лучше других понимают: королеве следует воспитывать сына в родном доме, ведь каждая женщина, в том числе и королева, имеет право на свой собственный дом. А королю пора снова занять подобающее ему место и стать у себя в доме хозяином.

Когда я упомянула короля, кто-то в толпе засмеялся, а кто-то грубо пошутил насчет того, что король никогда не был хозяином не только в собственном доме, но и в собственной постели. Было очевидно: эти несколько месяцев правления Йорка породили в лондонцах мысль, что король Генрих никакой властью в стране не обладает и неспособен ею править, как, собственно, и уверяли всех йоркисты.

— Я бы послал королеве столь необходимое для ее армии продовольствие, — вполголоса промолвил лорд-мэр. — Пожалуйста, передайте ее милости, что это действительно так. У меня и повозки были готовы, да только выехать им не дали жители города. Они ужасно опасаются тех шотландцев, которых наняла королева. До нас тут доходили страшные слухи… Короче, в город их точно не впустят. Да и мне вряд ли разрешат отправить ее войскам продовольственный обоз.

— Люди уже бегут из столицы, — сообщил, шагнув вперед, какой-то олдермен. — Запирают дома и уезжают во Францию, хотя королева со своим войском еще только в Сент-Олбансе. Никого в Лондоне не останется, если она еще ближе к нему подберется. Герцогиня Йоркская отослала своих сыновей, Джорджа и Ричарда, во Фландрию, от греха подальше. Герцогиня Сесилия уже однажды сдалась на милость королевы, но сейчас клянется, что никогда больше этого не сделает. Нет, нашей королеве никто теперь не верит! И все до смерти боятся ее наемников.

— Нечего их бояться, — возразила я. — Кстати, как вы отнесетесь к тому, если королева разместит свою армию за пределами столицы? Могли бы вы при таком условии впустить королевскую семью со слугами и приближенными в Лондон? Вы ведь понимаете, что король и королева должны находиться в безопасности, в лондонском Тауэре. Вы не можете им отказать в этом.

Олдермен повернулся к своим спутникам, и они принялись оживленно спорить.

— Я обращаюсь к вам от имени короля Англии, — продолжала я. — Все вы давали ему клятву верности. И теперь ваш король требует всего лишь, чтобы вы позволили ему войти в его собственную столицу.

— Если сам король гарантирует нашу безопасность, — повернулся ко мне лорд-мэр, — мы пропустим в город королевскую семью и членов их ближнего круга. Но только не этих шотландцев. Король и королева должны пообещать: шотландцы останутся за городской стеной, наша столица не будет разграблена. В таком случае четверо из нас готовы прямо сейчас пойти вместе с вами к королеве и передать ей наше решение.

Энтони, все это время молча стоявший у меня за спиной, как и подобает командиру отряда охраны, услышав, что свое задание я выполнила, подставил мне сложенные руки, помогая подняться в седло, а потом придержал моего коня, заметив, что лорд-мэр снова направился ко мне, явно желая что-то обсудить со мною конфиденциально. Я наклонилась к нему.

— Перестал ли наш бедный король плакать? — осведомился он. — Когда нами правил герцог Йоркский, король Генрих все время плакал и даже сам отмерил себе в Вестминстерском аббатстве клочок земли для гробницы. Мне говорили, что он ни разу за все время не улыбнулся и постоянно плакал, как опечаленное дитя.

— Теперь наш король счастлив, ведь он находится вместе с королевой и своим маленьким сыном, — спокойно произнесла я, хотя слова лорда-мэра сильно меня расстроили. — И он вполне здоров. Он даже приказы сам отдает.

Я уж не стала уточнять, что приказ короля прекратить разграбление аббатства и города Сент-Олбанс его безумное войско проигнорировало.

— Благодарю вас, ваша милость, что сегодня вы лично приехали с нами встретиться, — сказал лорд-мэр, чуть отступая от моего коня.

— Да благословит Господь нашу хорошенькую герцогиню! — выкрикнул кто-то в толпе.

На это я рассмеялась и подняла руку в прощальном жесте.

— Я хорошо помню, когда вас считали самой красивой женщиной в Англии, и это действительно так и было! — крикнула какая-то женщина, стоявшая в тени высоких ворот.

Пожав плечами, я ответила:

— Если честно, сейчас, по-моему, самая красивая женщина в Англии — моя дочь Элизабет.

— Благослови, Господь, ее чудное личико! А вы привозите ее в Лондон, чтобы и все мы могли ею полюбоваться! — пошутил кто-то.

Энтони взлетел в седло и отдал команду трогаться; и четверо олдерменов последовали за мной и герцогиней Бекингемской по северной дороге, неся весть королеве Маргарите, что готовы впустить ее и Генриха в столицу, но никогда не впустят туда ее армию.

Оказалось, что королева вместе со всем своим окружением уже успела добраться до Барнета, находившегося всего в одиннадцати милях к северу от Лондона — опасно близко от столицы, как заметили ехавшие с нами олдермены. Она взяла с собой лишь небольшой отряд, а основную часть своего войска — главным образом «этих северных бандитов», — оставила в Данстейбле, и шотландцы вовсю развлекались там грабежами, буквально раздирая город на части.

— К тому же многие шотландцы попросту дезертировали, — с мрачным видом изрек Ричард, пока мы с ним шли в приемную королевы, — и винить их в этом нельзя: мы ведь даже накормить их толком не смогли. А Маргарита напрямик заявила, что никогда ничего им не заплатит. В общем, им смертельно надоело ждать, когда же они наконец очутятся в Лондоне, и они отправились по домам. Помоги Бог тем селениям, что попадутся им на пути!

Королева велела олдерменам, а также герцогине Бекингемской и мне, вернуться в Лондон и потребовать пустить в столицу также четырехсот ее придворных.

— Это все! — раздраженно бросила она мне. — Вы, разумеется, сможете объяснить им, что они просто обязаны впустить меня с таким сопровождением, которое герцог Йоркский счел бы ничтожным!

На этот раз мы ехали в Лондон с отрядом королевской охраны; возле Старых ворот нас снова встретил лорд-мэр.

— Ваша милость, я не могу вас впустить, — нервно произнес он, оглядывая войско, выстроившееся у меня за спиной и возглавляемое моим мужем Ричардом. — Будь моя воля, я бы вас, конечно, впустил, но жители Лондона никак не желают видеть на улицах города войска королевы.

— Но ведь это не северяне, — разумно возразила я. — Обратите внимание: на них ливреи Дома Ланкастеров. Это люди, всегда имевшие абсолютно свободный доступ в город, на них вполне можно положиться. Да и командует ими мой муж, лорд Риверс, которого вы хорошо знаете. И слову королевы, которое она дала вам, можно верить. Здесь же всего четыреста человек!

Лорд-мэр долго изучал булыжники у себя под ногами, потом — небо над головой, потом — людей у меня за спиной; в общем, смотрел куда угодно, только не мне в глаза.

— По правде, — ответил он наконец, — столичные жители никого из них не желают здесь видеть: ни королеву, ни короля, ни принца. По их словам, им никто из них не нужен, и им все равно, клянутся они соблюдать перемирие или нет.

Несколько секунд я молчала; я просто не знала, какие привести аргументы. Мне ведь тоже приходили в голову мысли о том, что я не хочу больше видеть ни королеву, ни короля, ни принца. Но кто же будет на троне Англии, если не они?

— Она — наша королева, — сухо напомнила я.

— Она — наша беда! — с горечью парировал он. — А он — просто святой дурак, блаженный. И этот принц к нему никакого отношения не имеет. Простите, леди Риверс, мне действительно очень жаль, но я не могу открыть ворота ни перед королевой, ни перед кем-либо из ее придворных.

И тут вдруг раздались крики, топот мчащихся к воротам людей. Королевский отряд схватился за оружие, Ричард скомандовал: «Смирно!», а Энтони в мгновение ока оказался у меня за спиной, держа руку на рукояти меча.

К лорду-мэру подбежал какой-то человек и что-то настойчиво зашептал ему на ухо. Тот выслушал и резко повернулся ко мне; лицо его побагровело от гнева.

— Вы знали об этом?

Я покачала головой:

— Нет, о чем бы ни шла речь. Я вообще не имею ни малейшего представления о том, что происходит в Лондоне. А что случилось?

— Пока мы тут с вами стояли и разговаривали, королева послала войска захватить Вестминстер!

Собравшаяся у ворот толпа откликнулась гневным ревом.

— Держать строй! — крикнул Ричард своему отряду. — Смирно! Сомкнуть ряды!

— Я ничего не знала о том, что у нее такие планы, — быстро произнесла я. — Клянусь честью, я ничего об этом не знала! Я бы никогда не позволила себе так предать ваше доверие.

Лорд-мэр сердито тряхнул головой.

— Ни в чем ей верить нельзя! Она несет с собой одни лишь беды, и мы больше не желаем ее здесь видеть! Она же просто использовала вас, чтобы обмануть нас и попытаться взять Лондон силой. Нет, ей ни в чем верить нельзя! Передайте ей: пусть лучше поскорей убирается отсюда вместе с войском. Мы никогда не впустим ее в город! Заставьте ее уйти, герцогиня, помогите нам. И сами поскорей от нее избавьтесь. Спасите Лондон, уведите королеву от его порога! — Он поклонился мне, резко повернулся и направился прочь, но, уже проходя под аркой огромных старых ворот, оглянулся и добавил: — Герцогиня, мы рассчитываем на вас! Рассчитываем, что вы освободите свой город от этой волчицы!

Мы же с герцогиней Анной и все наше сопровождение застыли неподвижно, как каменные истуканы, и смотрели, как высоченные ворота Олдгейта закрывают у нас перед носом, как задвигают тяжелые засовы и завинчивают болты.

Теперь мы снова шли на север, и меня не покидало предчувствие, что мы хоть и выиграли последнее сражение, однако Англию теряем. Оставшийся у нас за спиной Лондон с готовностью распахнул ворота перед молодым Эдуардом, старшим сыном и наследником герцога Йоркского; именно его, Эдуарда, лондонцы и возвели на трон, провозгласив королем Англии.

— Это еще ничего не значит! — упрямо заявила королева, ехавшая рядом со мной. — Меня это ничуть не беспокоит!

— Они короновали его, — тихо сказал мне Ричард ночью в постели. — Лондон закрыл перед нами ворота, а Эдуарда лондонцы не только охотно впустили, но и назвали своим королем. Это кое-что да значит.

— У меня такое ощущение, будто я подвела Маргариту, — вздохнула я. — Все-таки я должна была постараться и убедить их впустить ее в столицу.

— Вот как? Несмотря на то что она втайне от тебя послала своих солдат взять Вестминстер? Тебе еще повезло, что мы без помех сумели оттуда выбраться! Что все обошлось без вооруженного столкновения! Возможно, ты и не оправдала ее надежд, но ты спасла Лондон, Жакетта. Ни одна другая женщина не сумела бы этого сделать.

Йорк, весна 1461 года

Король, королева, принц и их ближайшее окружение разместились в Йорке — королевское семейство в аббатстве, а все остальные в городе, кто где сумел. Ричард и Энтони почти сразу же отбыли вместе с армией герцога Сомерсета — они намеревались заблокировать дорогу, ведущую на север, и подготовить позиции перед наступлением армии Уорика и его ближайшего дружка, этого красивого мальчишки Эдуарда, сына Сесилии Невилл, который теперь называл себя королем Англии.

Генрих воспрянул духом, почуяв опасность; в пути его разум прояснился, и он даже послал письмо Эдуарду, упрекая его в мятеже и предлагая перейти на нашу сторону. Королева каждый день выезжала верхом вместе с принцем, призывая мужчин покидать родные селения и привычные занятия и присоединяться к ее армии, дабы защитить страну от мятежников, которых возглавляет король-самозванец.

Эндрю Троллоп, лучший полководец королевской армии, посоветовал расположить войска на вершинах холмов милях в четырнадцати от Йорка. Лорда Клиффорда с авангардом он отправил на берег реки Эйр, и для начала Клиффорд уничтожил там единственный мост, чтобы у молодого Эдуарда, двигавшегося по дороге из Лондона, не было никакой возможности перебраться через реку. Однако Эдуард повел себя весьма самоуверенно. Он отдал команду войти в воду, и его люди, стоя по пояс в ледяной темной воде под падавшим мокрым снегом, начали восстанавливать мост, невзирая на довольно сильное течение. Разумеется, лорду Клиффорду ничего не стоило всех их перебить — сначала он положил лорда Фицуолтера, а затем и почти весь отряд. Ричард прислал мне записку:

«Неопытность Эдуарда дорого ему обошлась. А нам первую ловушку удалось перепрыгнуть. Пусть теперь он доберется до Тоутона и посмотрит, что мы там ему приготовили».

Я с нетерпением ждала от мужа новых вестей. Королева приехала в Йорк-Касл, и мы обе, надев плащи, поднялись на башню Клиффорда. Войска находились слишком далеко, невозможно было хоть что-то разглядеть, да и свет уже начинал меркнуть, но мы обе упорно не сводили глаз с юга.

— Не могли бы вы пожелать ему смерти? — спросила вдруг Маргарита. — Не могли бы вы сделать так, чтобы он взял да и упал как подкошенный?

— Уорик? — уточнила я.

Она решительно помотала головой.

— Эта лиса Уорик еще сто раз может переметнуться на нашу сторону! И я это отлично понимаю. Нет, прокляните этого мальчишку Эдуарда, который осмелился провозгласить себя королем!

— Я не знаю, как это делается, и никогда не хотела знать. Я не ведьма, Маргарет. Я даже и знахаркой себя назвать не могу. Но если бы я и впрямь могла что-то такое сделать, то в первую очередь я бы сделала неуязвимыми моего мужа и сына.

— А я бы прокляла Эдуарда! — воскликнула она. — Я бы в порошок его стерла!

И я вспомнила этого юношу, ровесника моего сына, красивого, золотоволосого, гордость и любимца герцогини Сесилии. Я вспомнила, как он вышел из себя в Кале во время нашего допроса, однако мгновенно залился краской стыда, только я упомянула о том, что именно мы с Ричардом спасли его мать и охраняли ее. А еще я вдруг вспомнила, как когда-то он, еще совсем мальчик, учтиво поцеловал мне руку, ожидая мать за дверями королевских покоев в Вестминстере.

— А мне он, пожалуй, даже нравится, — заявила я. — Я бы не стала желать ему зла. Все равно ведь его кто-нибудь убьет еще до конца этого дня, выполняя ваше поручение. Хотя, Господь свидетель, на нашей земле и без того уже довольно трупов.

Маргарита поежилась и опустила капюшон пониже.

— Снег пойдет, — заметила она. — Что-то в этом году снегопады никак не прекращаются.

Мы отправились обедать в аббатство, и король сам ввел королеву в большой обеденный зал, полный его придворных.

— Я написал Эдуарду, графу Марчу, — сообщил он своим высоким мелодичным голосом, — и попросил его о временном перемирии. Ведь завтра Вербное воскресенье! Неужели он и в Вербное воскресенье собирается драться? Ведь в этот день Господь наш въехал в Иерусалим. Я думал, Эдуард желает помолиться, как и все мы. В такой святой день каждый должен молиться, такова воля Божья.

Мы с королевой быстро переглянулись.

— И Эдуард ответил вам, ваша милость? — спросила я.

Король опустил глаза.

— Мне очень жаль, но он отказал мне в моей смиренной просьбе. Он написал, что готов рискнуть военной удачей. Хочет биться в тот самый день, когда Господь наш въезжал в Иерусалим! В то самое утро, когда Господь наш въезжал в Святой город, он не прочь начать сражение, этот ожесточившийся молодой человек!

— Да он просто отвратителен! — Маргарита с трудом сдерживала раздражение. — Впрочем, его намерение, возможно, нам даже на руку.

— Я прикажу герцогу Сомерсету не вступать в бой, — продолжал король. — Нашим людям не следует воевать в воскресенье, тем более в Вербное воскресенье. Они должны просто построиться и стоять спокойно, демонстрируя нашу веру в Господа. Если Эдуард пойдет в атаку и первым нанесет удар, они должны подставить вторую щеку…

— Нет, они должны защищаться! — прервала его Маргарита. — И Господь благословит нас, если мы всего лишь будем защищаться во время столь кощунственной атаки.

Ее слова заставили короля глубоко задуматься. Потом он спросил:

— Так может, пусть Сомерсет до понедельника отойдет на прежние позиции?

— Ваша милость, Сомерсет со своим войском расположился сейчас как нельзя более удачно, — мягко промолвила я. — Возможно, нам следует подождать и посмотреть, что из всего этого выйдет. Вы свой шаг уже сделали — предложили святое перемирие; пока этого достаточно.

— Я поинтересуюсь, каково мнение епископа на сей счет, — заключил король. — А сегодня вечером я стану молиться и ждать от Господа совета. Я буду молиться всю ночь.

Король действительно бодрствовал всю ночь, молясь в монастырской церкви; монахи из аббатства входили туда и, отслужив мессу, выходили, оставив его одного, а он, словно ничего не замечая, все молился. Я легла спать, но сна не было; как я могла спать, если Ричард и Энтони всю ночь провели на холме, под снегом, на ледяном северном ветру, предвкушая завтрашнюю битву — битву в святой праздник.

Утром небо было мрачным и каким-то белесым; казалось, облака опустились совсем низко и грузно легли прямо на городские стены. Около девяти часов начался снег; тяжелые хлопья падали так густо, что вызывали головокружение. Промерзшая земля была уже усыпана снегом, и город, казалось, присел и съежился под этим непрерывным снегопадом, становившимся все сильнее.

Войдя к Маргарите, я обнаружила, что она мечется по комнате, засунув руки в рукава и пытаясь хоть немного согреться: ее явно знобило от волнения. Король по-прежнему молился в аббатстве, а она была вынуждена снова командовать сборами.

— Если мы победим, то сразу же пойдем на Лондон, и уж на этот раз они не посмеют не открыть передо мной ворота! Ну а если не победим…

Она не договорила, и мы обе перекрестились.

Я подошла к окну. Городские стены были еле различимы, снег слепил глаза, все скрывалось в белой круговерти метели. Я прикрыла глаза рукой: мне вспомнилось то видение — битва на склоне холма, снег, кровь на снегу; я ведь тогда так и не смогла разглядеть, чьи там были боевые знамена, чья кровь пятнала свежевыпавший снег.

Весь день мы ждали новостей. Наконец в Йорк явились, сильно хромая, двое раненых и доложили, что у нас прекрасная позиция на вершине холма, но снегопад очень мешает лучникам, а стрельбу из пушек делает и вовсе невозможной.

— Он всегда приносит с собой плохую погоду, этот мальчишка! — воскликнула королева. — Он явно предпочитает сражаться под дождем или под снегом. А за спиной у него вечно бушует буря. Можно подумать, это его врожденное свойство.

Обед подали в зале, но там почти никого не осталось, кроме тех придворных и слуг, которые были слишком стары или слабы, чтобы их заставили идти в армию, а также нескольких старых воинов, которые были изувечены в предыдущих боях, когда дрались за короля и королеву. Я посмотрела на слугу, весьма ловко подававшего кушанья с помощью единственной руки, и вздрогнула, подумав о своем сыне, у которого руки-ноги были пока что целы, однако сейчас он где-то там, в снегу, ждал атаки вражеской кавалерии.

Королева гордо восседала в центре большого стола; принц находился рядом. Маргарита громко распоряжалась подачей блюд, а я, устроившись во главе стола вместе с фрейлинами, уныло размазывала по тарелке какое-то рагу: есть мне совершенно не хотелось. Зато те, у кого муж, сын или брат не стояли сейчас под снегом на том холме, ели с должным аппетитом. Ну а мы, тревожившиеся за своих близких, не могли проглотить ни кусочка.

К полудню в город непрерывным потоком стали стекаться люди — в основном, раненые, еще способные передвигаться самостоятельно. Они рассказывали, что вдоль дороги, ведущей в Йорк, лежат сотни умирающих, а поле брани завалено тысячами трупов. Больница в аббатстве, городская больница для бедных, особая больница для прокаженных, все церковные убежища и приюты были забиты ранеными; там поспешно накладывали на раны грубые повязки, затыкали колотые раны корпией, ампутировали конечности, но чаще всего выносили мертвых и собирали их для захоронения. Йорк походил на кладбище; в его южные ворота вливался бесконечный поток людей, которые шатались, как пьяные, и обливались кровью, точно недорезанные телки. Мне и хотелось спуститься вниз, и страшно было столкнуться с этими лицами — я боялась, что увижу среди мертвых Ричарда или Энтони, смотрящих на меня пустыми глазами, с головой, разнесенной выстрелом из этих новых ружей или же раздробленной ударом боевого топора. Так что я заставила себя сесть в королевских апартаментах у окна. Держа в руках какое-то шитье, я все время прислушивалась к реву и грохоту приближавшейся армии.

Темнело; день подходил к завершению. Значит, должна кончиться и битва? Никто ведь не может драться в темноте? Однако колокола уже прозвонили повечерие, а гонец так и не явился к нам с вестью об одержанной нами победе. Король по-прежнему стоял на коленях в аббатстве; он простоял так с девяти утра, а теперь было уже девять вечера, и королева послала его личных лакеев, чтобы те оторвали его от бесконечных молитв, накормили и уложили в постель. Но мы с нею продолжали бодрствовать возле неярко горевшего огня; она сидела, поставив ноги на дорожный сундучок с драгоценностями и положив рядом теплый плащ.

Мы провели так всю ночь, а на рассвете, при первых холодных лучах весеннего солнца, в двери аббатства кто-то с силой забарабанил. Маргарита вскочила. Было слышно, как привратник медленно спускается и открывает двери. Кто-то громко требовал королеву, и Маргарита, схватив плащ, бросилась вниз.

— Разбудите короля, — велела она мне напоследок.

Прибежав в комнату Генриха, я тряхнула за плечо его лакея и сообщила:

— Новости с полей сражений. Приготовьте его милость в дорогу. Быстро!

Затем я поспешила вниз и в просторном вестибюле увидела какого-то человека с гербом лорда Клиффорда на плаще; он стоял перед королевой на коленях, низко опустив голову.

Маргарита повернула ко мне белое как мел лицо, и на мгновение вновь мелькнула та испуганная девочка, которая не желала выходить замуж, пока прямо в день свадьбы не выяснит, что ждет ее в будущем. Тогда я, конечно, ничего подобного предсказать не могла. Жаль, что у меня не было возможности предупредить ее.

— Мы проиграли сражение, — бесцветным голосом промолвила она.

Я выступила вперед с вопросом:

— А мой муж? И мой сын?

Незнакомец покачал головой.

— Неизвестно, ваша милость. Там было слишком много… Я смотрел, но всех не упомнишь. Поле завалено трупами, такое ощущение, будто в Англии все разом взяли и умерли. Я никогда не видел столько… — Он закрыл руками лицо. — Некоторые пытались бежать, хотели перебраться по маленькому мостику, но йоркисты погнались за ними, завязалось сражение, мостик подломился, и все они попадали в воду — и ланкастерцы, и йоркисты. Почти все они были в тяжелых доспехах и, конечно, утонули. И луг там тоже весь усеян трупами, и берега реки… Вода в реке красная от крови. А снег все падал, падал, и таял на лицах, как слезы…

— А твой хозяин, — прошептала Маргарита, — лорд Клиффорд?

— Мертв.

— А мой главнокомандующий, сэр Эндрю Троллоп?

— Мертв. И лорд Уэллс, и лорд Скроуп. Сотни лордов, тысячи солдат. Это напоминало день Страшного суда, когда мертвые встают из могил. Вот только они-то не встали. Нет, не встали. Все они так и лежат на земле. Теперь эти войны должны закончиться, потому что, мне кажется, и воевать-то некому — все мужчины в Англии мертвы.

Шагнув к королеве, я крепко стиснула ее ледяные руки. Король, в тот момент спускавшийся по лестнице, в изумлении воззрился на нас обеих, перепуганных, крепко державшихся за руки.

— Мы должны немедленно уезжать отсюда, — обратилась к нему Маргарита. — Мы проиграли бой.

Генрих кивнул и с некоторым раздражением воскликнул:

— Я же предупреждал вас! Я отказывался воевать в святой праздник, но Эдуард не пожелал слушать моих предостережений.

За королем по лестнице следовали его лакеи; они несли его Библию, распятие, скамеечку для молитв и домашний алтарь. Вскоре появились слуги, которые тащили сундуки с одеждой и мехами Маргариты.

Мы вышли во двор.

— Поедете со мной? — спросила она, вновь становясь похожей на ту девочку, которую я когда-то привезла из Франции. — Я не хочу уезжать одна.

Но я не колебалась ни мгновения; у меня даже мысли не возникло ее сопровождать. Я уже решила для себя, что сейчас расстанусь с ней, даже если мы никогда в жизни больше не увидимся.

— Мне нужно найти Ричарда и Энтони, — произнесла я, с трудом выталкивая слова изо рта. — Мне придется отправиться прямо туда и отыскать их тела. Возможно, мне удастся хотя бы должным образом их похоронить. А затем я вернусь к детям.

Маргарита кивнула. Лошади были уже оседланы и готовы в путь, вещи сложили в повозку, сундучок с драгоценностями королевы приторочили к ее седлу. Принц уже вскочил на своего пони; он был в теплом плаще для верховой езды и в шапочке колпачком; спереди на шапке красовалась его эмблема: лебедь.

— Мы непременно за все отомстим! — с веселой яростью заявил он, глядя на меня. — Я сам позабочусь о том, чтобы всех предателей казнили. Клянусь!

Но я лишь головой покачала. Меня уже тошнило от их жутковатой мстительности.

Королеву подсадили в седло; я подошла к ней и поинтересовалась:

— Куда вы поедете?

— Мы перегруппируемся, — поделилась она своими планами. — Не могут же все мои воины быть мертвыми! Мы соберем еще людей. Я добуду денег — в Шотландии, во Франции. В конце концов, король и принц при мне, и мы еще вернемся. Мы вернемся, и тогда я непременно надену голову Эдуарда Марча на пику близ Миклгейт-Бар рядом с полусгнившей головой его отца! Я ни за что не остановлюсь на этом. Не остановлюсь, пока у меня есть сын. Он был зачат, чтобы стать королем, и я воспитывала его для того, чтобы он стал королем!

— Я знаю, — ответила я и отступила назад.

А Маргарита подняла руку, давая сигнал к отправлению. Потом помахала мне, крепче сжала поводья, и в ее ласковом взгляде, устремленном на меня, светилась искренняя любовь. Напоследок она быстро, одним пальцем нарисовала в воздухе тот самый знак — колесо Фортуны, — потом пришпорила коня и умчалась.

Весь день в город шли толпы раненых, хромых, едва державшихся на ногах; они просили перевязать им раны и дать хоть немного поесть. Надев теплый плащ, я вывела из конюшни коня и поскакала на юг, по дороге, ведущей в Тоутон, — тогда как все королевские придворные устремились как раз в противоположном направлении. Я заглядывала в лицо чуть ли не каждому из многих сотен людей, мимо которых проезжала, надеясь отыскать Ричарда или Энтони. Я неизменно пугалась, когда мне навстречу с помощью самодельного костыля ковылял изувеченный человек; я застывала на месте, заметив в придорожной канаве чью-то курчавую каштановую голову с засохшей кровью в волосах. Я взяла с собой лишь одного охранника, он ехал впереди меня, и каждый раз я заставляла его останавливаться, стоило появиться человеку верхом на коне, который едва держался в седле, склонив голову на грудь. Я приставала к этому человеку с вопросами, не видел ли он лорда Риверса, не знает ли, что случилось с его полком. Но никто ничего о Ричарде не знал.

До меня постепенно доходило, какой невероятно долгой и изнурительной была эта битва, как тяжело было сражаться в глубоком снегу и при таком обильном снегопаде, когда человек ничего не видел дальше кончика своего меча. Люди возникали в белой слепящей мгле и слепо наносили удары, но вскоре падали замертво, столь же слепо сраженные противником. Ланкастерским лучникам, стрелявшим против ветра, было особенно трудно попадать в цель. Зато лучники йоркисты, которым ветер дул в спину, стреляли вверх по склону холма и буквально выкашивали ланкастерских солдат, ожидавших приказа атаковать. Когда же ряды воинов сблизились, началась настоящая мясорубка: люди, сталкиваясь, как слепые, кололи друг друга клинками, рубили топорами, хотя сами толком не понимали, кого именно убивают, кто в данный момент одерживает победу. Один человек потом рассказывал мне, что, как только спустилась ночь, половина тех, кто уцелел, буквально попадали на землю от усталости да так и уснули среди мертвых тел, а потом всех их засыпало снегом — точно укрыв саваном и мертвых, и живых.

Дорога была забита людьми; их было так много, и все они были такие грязные и оборванные, что я не могла отличить одного от другого; в итоге этот непрерывный поток горя и страданий заставил меня свернуть с пути, и я, встав в воротах какого-то дома, просто наблюдала, как они проходят мимо. Мне казалось, эта страшная процессия никогда не кончится. Все эти люди избежали смерти на поле боя, но все они были изранены, окровавлены, голодны и насквозь промокли и продрогли под снегом…

— Мама, матушка! — раздался голос Энтони.

Однако я не поверила собственным ушам, решив, что голос сына мне просто чудится.

— Энтони? — недоверчиво произнесла я вслух.

Спрыгнув с седла и спотыкаясь, я бросилась вперед. Меня тут же поглотил этот непрекращающийся поток изувеченных, истерзанных людей; они налетали на меня, толкались, а я хватала их за руки, заглядывала в их изумленные серые лица и все повторяла:

— Энтони? Энтони?

А потом я увидела сына. Он бежал ко мне, отделившись от какого-то небольшого отряда, и мой взор в одно мгновение жадно охватил его всего, с головы до ног; я сразу заметила и его измученные глаза, и его мрачную усмешку, и то, что он цел и невредим. Энтони протягивал ко мне руки, и его милые, его драгоценные руки тоже были целы и невредимы; он не потерял ни мизинца; его плечи не были рассечены до кости; и он держался на собственных ногах! Правда, шлема у него на голове не было, но и на его лице, сером от усталости, я не обнаружила ни единой царапины.

— Ты цел? Ты здоров? — не веря собственным глазам, воскликнула я. — Мальчик мой, ты действительно цел и невредим? Как же тебе удалось выжить в таком ужасном сражении?

Улыбка Энтони, обычно веселая, сейчас была исполнена горечи.

— Не волнуйся, я абсолютно цел, — заверил он, — и благодарю за это Бога, Он хранил меня весь тот жуткий день и всю ту долгую ночь. Но что ты-то здесь делаешь, мама? Это же сущий ад!

— Тебя ищу, — пояснила я. — И скажи мне… Скажи мне честно, Энтони, что с твоим отцом?

— Ох, нет! — крикнул он, догадавшись, о чем я беспокоюсь. — Нет, мама, с ним все в порядке! Он не ранен. Он просто… — Энтони осмотрелся. — Да вот и он!

Я обернулась, и передо мной оказался Ричард. Чуть раньше я бы вряд ли его узнала. Нагрудная пластина его доспехов была пробита как раз в том месте, где сердце; лицо почернело от копоти и крови; и все-таки он снова пришел ко мне, как и всегда, словно ничто и никогда не могло разлучить нас.

— Ричард, — прошептала я.

— Любимая, — хрипло откликнулся он.

— Ты спасся?

— Я же всегда к тебе возвращаюсь.

И мы втроем поскакали на запад. Нам хотелось умчаться подальше от этой страшной дороги, ведущей в Йорк; там было уже не продохнуть от людей, на коленях моливших дать им хотя бы напиться, а обочины были устланы телами мертвых или тех, кто упал и не имел больше сил подняться. Мы гнали коней напрямик по широкой равнине, пока не наткнулись на домик какого-то фермера, и нам позволили переночевать в амбаре, вымыться в ручье и даже продали нам немного еды: густой овощной фермерский суп с крупой и ломтиком разваренной баранины и немного домашнего эля.

Поев, Ричард уже не казался до такой степени обессиленным, и я решилась очень осторожно спросить, хоть и боялась его ответа:

— Ричард, королева отправилась на север, а затем поедет в Шотландию; она намерена перегруппировать войско, собрать еще рекрутов и снова сюда вернуться. Как в данном случае поступим мы с тобой?

Последовало долгое молчание. Энтони и Ричард переглядывались, словно опасаясь сообщать мне нечто пугающее.

— В чем дело? — Я переводила глаза с одного на другого. — Что случилось?

— С нами покончено, — заявил наконец Энтони. — Мне очень жаль, матушка, но я отдал свой меч. Я принес присягу Йорку.

Я была потрясена. И повернулась к мужу, но и он сразу признался:

— Я сделал то же самое. Я все равно больше не стал бы служить королеве. Нет, только не в такой армии, только не под таким командованием! Кроме того, битву мы безнадежно проиграли, и нам ничего другого не оставалось — только вручить победителю меч и сдаться. Я думал, Эдуард велит нас казнить, однако… — На лице Ричарда появился некий призрак улыбки. — Однако он был милостив и принял наши мечи. Прости меня, отныне я обесчещен, я больше не рыцарь. Мы поклялись в верности Йорку, и теперь для нас все кончено: я уже никогда не смогу поднять против него оружие. Да, я потерпел поражение, я сдался, я вручил свой меч противнику. Я принес присягу Дому Йорков. Больше я не могу служить ни Генриху, ни Маргарите: со вчерашнего дня они для меня вне закона.

Именно то, что он назвал короля и королеву по имени, потрясло меня больше всего. После этого я окончательно поняла: все действительно кончено, все в нашей жизни полностью переменилось.

— Генрих… — повторила я, словно впервые произнося это имя. — Ты назвал короля Генрихом?

— Нашего короля зовут Эдуард, — ответил мой муж так, словно хотел, чтобы я это запомнила. — Король Англии Эдуард Четвертый.

Я лишь головой покачала. Весь день я ехала в потоке раненых и искалеченных людей, но и вообразить не могла, что наше дело проиграно окончательно. Я так долго прожила рядом с Маргаритой, что теперь, казалось, способна была мыслить только в рамках сражений. Я полагала, что мы просто потерпели еще одно поражение, однако непременно будет и следующая битва. И, глядя на измученное лицо мужа и запавшие глаза сына, я уточнила у мужа:

— По-твоему, Генрих и Маргарита никогда больше не сумеют отвоевать трон?

Ричард показал мне пустые ножны, где всегда лежал его меч, украшенный чудесной чеканкой, и сказал:

— Я им в этом, так или иначе, больше не помощник. Я сдался победителю. Я вручил свой меч новому королю. И принес ему клятву верности.

— Значит, мы больше не служим Дому Ланкастеров? — допытывалась я, все еще не в силах в это поверить.

Энтони кивнул.

— С этим покончено, мама. Нам еще повезло: у нас хоть головы на плечах остались.

— Да. В конце концов, единственное, что имеет значение — то, что вы оба живы, — согласилась я с сыном, наконец-то осознав истинное положение дел. — Только это. Вы оба живы, и в любом случае для меня это самое главное.

В ту ночь мы спали, точно семейство бедняков, рядышком на соломе, накрывшись всеми своими плащами сразу и тщетно пытаясь согреться; наш маленький отряд разместился на конюшне вместе с лошадьми. Ричард всю ночь держал меня в объятиях, и я, то и дело просыпаясь, шептала:

— Теперь мы поедем в Графтон, снова станем сквайрами и будем считать все это… просто приключением, увлекательной историей, которую кто-нибудь когда-нибудь опишет в романе.

Графтон, Нортгемптоншир, весна 1464 года

В Графтоне я собрала всех своих детей, даже Элизабет с сыновьями приехала к нам из Гроуби-Холла. Она, бедняжка, была практически без гроша: свекровь отказалась выплатить ей вдовью долю, а у нас с Ричардом в эти беспокойные времена не имелось ни власти, ни влияния, чтобы заставить леди Грей соблюсти эту часть брачного контракта. А ведь всего несколько лет назад этот контракт вызывал у меня гордость и удовлетворение, но теперь, как выяснилось, не стоил ничего.

Ричард и Энтони получили официальное прощение, и король назначил их в свой совет. Эдуард начал как весьма проницательный правитель и неплохо командовал подданными, причем не только на поле брани, но и во дворце. Правил он с помощью своего главного советника графа Уорика, который и посадил его на трон,[66] однако пригласил в правительство всех лордов, которые пожелали туда войти, не оказывая при этом предпочтения лордам-йоркистам. Судя по всему, он действительно хотел быть королем для всех жителей страны. Некоторые лорды-ланкастерцы отправились в ссылку, некоторые остались с королевой Маргаритой и теперь вместе с нею перемещались то в Шотландию, то во Францию, постоянно собирая силы, угрожая Англии и планируя свое возвращение. Я же полагала, что никогда больше ее не увижу, эту хорошенькую француженку, которая не желала выходить замуж, пока я не погадаю на ее будущее. А ведь ее судьба действительно зависела от поворотов колеса Фортуны. Королева, знатнейшая дама Англии, она теперь с трудом находила себе пристанище в самых отдаленных уголках своей страны, где на нее велась охота, точно на последнего волка из стаи.

Впрочем, о ее теперешней жизни я почти ничего не знала; отныне мои новости ограничивались рамками нашего церковного прихода да сплетнями, касавшимися близлежащих городков. После того как мой старший сын Энтони женился на леди Элизабет Скейлз, я стала подыскивать подходящих женихов и невест для прочих моих детей; но теперь мы, естественно, уже не имели ни того благосостояния, ни той власти, которыми пользовались при Маргарите Анжуйской, для которой я была не только фрейлиной, но и ближайшей подругой, а мой муж считался одним из самых значительных людей при дворе Генриха VI. Теперь мы превратились в самых обыкновенных графтонских сквайров. И хотя я все сильней увлекалась своим разрастающимся садом и огородом и с удовольствием наблюдала, как растут мои дети и внуки, мне тяжело было, глядя на других таких же, как мы, сквайров, смириться с тем, что мои дети будут вынуждены искать себе пару именно в этой среде. Ведь я всегда думала, что им уготована куда более высокая участь. Да, я хотела для своих детей большего!

Особенно для моей Элизабет.

Однажды весной я открыла большой сундук у себя в спальне и вытащила оттуда мешочек с магическим браслетом, который много-много лет назад подарила мне моя двоюродная бабушка Жеанна. Я долго смотрела на волшебные амулеты, сулившие такое разнообразие судеб. Элизабет, молодая красивая женщина, умная и образованная, уже не юная стыдливая девственница, вовсе не настолько веровала в Бога, чтобы становиться монахиней. Так что для нее я выбрала два амулета: один в виде кораблика, означавший, что ей, возможно, предстоит далекое путешествие, и второй в виде маленького домика — я надеялась, что ей удастся отсудить свою вдовью долю и построить на этой земле дом для себя. А когда я хотела выбрать третий амулет, один из них вдруг сам отцепился от браслета и упал мне на колени. Это было крошечное колечко — на мизинчик! — забавно выполненное в виде королевской короны. Я поднесла колечко к свету, внимательно его изучила и уже собиралась примерить, но тут почувствовала, что совсем не хочу его надевать на свою руку, ведь я не знаю даже, что оно означает. В итоге я привязала ко всем трем амулетам по длинной черной леске и вышла из дома, когда в бледном закатном небе уже появилась ранняя серебристая луна.

Мои маленькие внуки, сыновья Элизабет, возникли словно из-под земли и, как всегда, с перепачканными грязью мордашками.

— Можно и нам с тобой, бабушка? — запросились они. — Куда это ты собралась с такой корзинкой?

— Вам со мной нельзя, потому что уже поздно, — возразила я. — А иду я искать яйца зуйков. И если мне удастся обнаружить их гнездо, то завтра я обязательно возьму вас с собой.

— А сейчас? Сейчас мы не можем с тобой пойти? — настаивал Томас, старший.

Я положила руку ему на голову; у него были такие же теплые шелковистые кудри, как у Энтони, когда тот был столь же очаровательным малышом.

— Нет, не можете. Вам сейчас нужно найти маму, поужинать и быстро лечь в постельку. А завтра я возьму вас с собой.

Отослав внуков домой, я направилась по гравийной дорожке за дом, к задней калитке, и оттуда к реке. Над рекой был маленький мостик, всего несколько деревянных дощечек, с которого дети любили удить рыбу. Я прошла по этому мостику, низко пригибая голову под нависшими ветвями, и на другом берегу, чуть оскальзываясь, спустилась к самой воде, плескавшейся у корней старого ясеня.

Обняв ясень, прижимаясь щекой к его морщинистой серой коре, я привязала к нему все три лески. Потом еще на несколько мгновений замерла, прислушиваясь. Мне казалось, что я различаю биение сердца этого дерева. «Что же будет с моей дочерью? — шептала я. — Кем она станет?» И по-моему, листья ясеня что-то шептали мне в ответ.

Я никогда не могла предвидеть будущее Элизабет, хотя из всех моих детей именно она всегда была самой многообещающей. Мне казалось, что именно ее как-то особенно благословил Господь. Я ждала, листья что-то шуршали, но я не понимала их языка. «Ну, не понимаю я вас, — призналась я листьям. — Может, хоть речка мне что-нибудь скажет?»

И я бросила в воду по очереди все три амулета, привязанных к дереву, стараясь закинуть леску как можно дальше от берега; я услышала три всплеска — точно лосось, выпрыгивая из воды, ловил муху, — и амулеты исчезли, а лески растворились в темноте.

Я постояла еще немного, глядя на бегущую воду.

— Элизабет, — тихо напомнила я реке, — скажи мне, что станется с Элизабет, моей любимой дочерью.

Тем вечером за ужином мой муж сообщил, что король Эдуард IV собирает войско для нового сражения и намерен двинуться на север.

— Тебе ведь не нужно будет идти на войну? — внезапно встревожилась я. — Ни тебе, ни Энтони?

— Нам нужно будет послать туда вооруженный отряд. И если честно, дорогая, вряд ли король захочет видеть нас в рядах своего войска.

— Как и Лавлейса, — печально хмыкнул Энтони.

— Как и Троллопа! — подхватил со смехом Ричард.

— Надо бы мне попросить короля Эдуарда решить проблему моей вдовьей доли, — заявила вдруг Элизабет. — Ведь мои мальчики наверняка так и не получат ни гроша, если мне никто не поможет и не сумеет заставить леди Грей сдержать данное мне обещание.

— А ты похить Эдуарда, когда он будет проезжать мимо, — предложил ей Энтони. — Упади перед ним на колени, все-таки он твой король.

— Никогда моя дочь ничего подобного делать не станет! — рассердился Ричард. — Мы вполне можем вас содержать, пока не будет достигнута какая-то договоренность с леди Грей.

Элизабет разумно прикусила язык и ничем ему не возразила, однако на следующий день я увидела, что она вымыла сыновьям головы и нарядила их, точно в воскресенье. Заметив это, я не обмолвилась ни словом, только чуточку побрызгала духами, которые сама же и сделала, на вуаль ее головного убора, хотя не дала ей ни цветов яблони, ни яблока. Я считала, что нет на свете такого мужчины, который мог бы проехать мимо моей дочери и не остановиться, чтобы выяснить хотя бы, как ее зовут, такую красавицу. Элизабет надела простое серое платье и, крепко держа сыновей за руки, отправилась на обочину лондонской дороги, по которой вскоре должен был проехать молодой король со своим войском.

Я смотрела ей вслед. Хорошенькая молодая женщина в теплый весенний день, легкой походкой идущая по тропинке меж зеленых изгородей, на которых уже расцветали белые розы, напоминала чудесное видение. Но я знала: удаляясь от родного дома, Элизабет приближается к своему будущему и намерена потребовать то, что принадлежит ей по праву. Однако мне по-прежнему было неясно, как оно сложится, ее будущее.

Затем в кладовой я сняла с полки маленький кувшин, плотно запечатанный воском. Там было любовное зелье, которое я приготовила для первой брачной ночи Энтони. Это зелье я отнесла в нашу пивоварню, капнула три капли в кувшин с самым лучшим элем и поставила кувшин вместе с нашими парадными бокалами на стол в гостиной. А потом стала ждать, просто ждать, наблюдая, как весеннее солнце просвечивает сквозь муслиновые занавески на окнах, слушая, как на дереве за окном поет черный дрозд…

Долго ждать не пришлось. Посмотрев в сторону дороги, я увидела Элизабет, улыбающуюся, даже смеющуюся, идущую рядом с красивым юношей, которого я когда-то еще ребенком впервые встретила в покоях королевы; тогда он учтиво, как взрослый, склонился к моей руке. Теперь же он стал высоким молодым мужчиной, королем Англии. Он вел под уздцы своего огромного боевого коня, а в седле, крепко уцепившись за луку и сияя от счастья, сидели оба моих внука.

Отойдя от окна, я распахнула перед ними широкую дверь гостиной. Я заметила, как вспыхнула Элизабет, как светло улыбнулся король, и подумала: неужели колесо Фортуны снова закрутилось? Возможно ли в действительности то, что мне сейчас показалось? Возможно ли?

Послесловие автора

Я открыла для себя Жакетту, работая над историей жизни ее дочери, Елизаветы Вудвилл, которая самым невероятным образом — и, кстати, при содействии своей матери, — ухитрилась заключить тайный брак с королем Эдуардом IV. Жакетта публично назвала себя одной из свидетельниц их венчания; помимо нее в часовне были также священник, мальчик, певший псалмы, и еще двое свидетелей. Она же устроила для молодой пары тайный медовый месяц.

Честно говоря, она могла бы сделать и больше. Позднее ее, правда, обвиняли в том, что она заставила короля жениться на своей дочери с помощью магии; на судебном процессе даже были представлены свинцовые фигурки Эдуарда и Елизаветы, накрепко перевитые золотой проволочкой.

Уже одного этого вполне хватило, чтобы заинтриговать меня! Всю свою жизнь я занимаюсь женскими судьбами, местом женщин в обществе, их борьбой за власть. И чем больше я читала о Жакетте, тем сильней она заинтересовывала меня; это был тот самый исторический персонаж, которые мне особенно нравятся: существование таких людей традиционная история как бы пропускает, а порой и вполне сознательно отрицает, однако же их возможно открыть заново, соединив множество разрозненных сведений и прочих элементов этой головоломки.

Жакетта прожила поистине невероятную жизнь, но об этой жизни крайне мало известно — нет ни достойных свидетельств, не сохранилось ни писем, ни дневников. Отсутствует и ее биография, а потому я решилась взяться за некое эссе на эту тему и опубликовала его вместе с работами двух других историков — Дэвида Болдуина, который пишет о Елизавете Вудвилл, и Майка Джонса, любимым персонажем которого является Маргарита Бофор, — в сборнике «Женщины в войне Роз: герцогиня, королева и королева-мать».

Выйдя замуж за английского герцога Бедфорда, Жакетта стала, по сути дела, первой дамой Франции, ведь ее муж управлял этой страной в качестве регента. Но после смерти Бедфорда она снова вышла замуж — и на этот раз по любви. Став женой сэра Ричарда Вудвилла, бывшего оруженосца Бедфорда, она подверглась осуждению в обществе и была вынуждена уплатить немалый штраф за нарушение тех правил, согласно которым должны вступать в брак женщины, принадлежащие к королевским семьям. Затем Жакетта верой и правдой служила Маргарите Анжуйской, была одной из ее любимых фрейлин и близкой ее подругой; оставалась она рядом с королевой и в самые трудные и тревожные годы Войны Алой и Белой розы. После страшной битвы при Тоутоне и поражения ланкастерцев сын Жакетты и ее муж сдались на милость победителя — короля Эдуарда IV. Их семья, возможно, так и жила бы тихо и мирно при правлении нового короля из династии Йорков, если бы не красота их овдовевшей дочери, если бы не страстная натура молодого короля и — кто знает? — если бы не магия Жакетты.

Будучи тещей Эдуарда IV, Жакетта в полной мере воспользовалась своим взлетом, став одной из самых влиятельных придворных дам. Она прожила достаточно долго: пережила гибель горячо любимого мужа и не менее горячо любимого сына; всячески поддерживала свою дочь, когда Эдуард терпел поражения в войнах, а его жене с детьми приходилось скрываться в святом убежище, и, наконец, стала свидетельницей триумфального возвращения Эдуарда IV на трон. Большую часть жизни Жакетта находилась в самом центре великих событий. И очень часто сама была их активной участницей.

Почему никто из ученых ею толком не занимался, остается для меня загадкой. Но она принадлежит к той значительной части представительниц женского населения, жизнь и судьба которых предана историками забвению в пользу представителей населения мужского. Кроме того, данный период истории относительно слабо изучен по сравнению, допустим, с более недавними временами или хотя бы эпохой Тюдоров. Я рассчитываю, что гораздо большее число историков займутся все же пятнадцатым веком, и очень надеюсь на появление большего числа исследований, посвященных женщинам того периода. В том числе и Жакетте Риверс.

Могу предположить, что ее всегда вдохновляла фамильная легенда о Мелюзине, водной богине, история которой прекрасно описана в Музее Люксембурга как часть истории этого герцогства. Даже сегодня экскурсоводы, водя по городу экскурсии, непременно показывают те скалы, под которые провалился бассейн Мелюзины, когда ее супруг нарушил обещание и стал за нею шпионить. Разумеется, легенда о Мелюзине использовалась и в искусстве, и в науке того времени, и Жакетта, я полагаю, читала весьма популярную тогда книгу, в которой рассказывалась история ее божественной прародительницы. Думаю, очень важно, чтобы мы, современные читатели, понимали: религия, спиритуализм и магия имели огромное значение в духовной жизни Средневековья.

Сквозь все исторические записи тянется некая нить, связывающая Жакетту и даже ее дочь, королеву Елизавету, с колдовством; на этом я и основывала кое-какие вымышленные мною сцены романа. Использование игральных карт для предсказания будущего — обычная средневековая практика; впрочем, у нас такие карты называются картами Таро. Алхимия в те времена воспринималась как духовная и научная деятельность, и Маргарита Анжуйская предоставила алхимикам законную лицензию, пытаясь найти средство для исцеления своего мужа от его непонятной болезни, которую многие и впрямь объясняли воздействием на него черной магии. Практика лечения травами и высаживания растений в соответствии с фазами луны была широко распространена и во многих хозяйствах вполне успешно применялась. Усиление беспокойства в обществе, связанное с применением магии и колдовства, пришлось в Европе как раз на середину пятнадцатого века и далее нарастало. Процесс Элеоноры Кобэм описан в исторических источниках; она была одной из жертв начавшейся охоты на ведьм.

Читатели, возможно, захотят также посетить мой сайт www.PhilippaGregory.com, где публикуются новые эссе, исторические споры, всевозможные вопросы и ответы на них, касающиеся этого романа, а также других романов данной серии. Следующая моя книга будет посвящена дочерям Ричарда Невилла, графа Уорика, и я уже наслаждаюсь исследованием соответствующих материалов и полна вдохновения, сочиняя эту историю.

Примечания

1

Титул старшей и главной женщины в семье великих герцогов Люксембургов — династии императоров Священной Римской империи в 1308–1437 гг., вплоть до 1437 г. занимавшей также чешский и венгерский престолы.

2

Французский дофин из династии Валуа стал благодаря Жанне д'Арк королем Карлом VII (1403–1461) и был коронован в Реймсе в 1429 г.

3

«Повешенный» (фр.).

4

Дерьмо (фр.).

5

Джон Ланкастер, герцог Бедфорд, был родным дядей английского короля Генриха VI и организатором его коронации в качестве также и французского монарха, в результате чего в декабре 1431 г. на несколько месяцев Англия и Франция объединились под началом единого правителя.

6

Имеется в виду король Франции Карл VII.

7

Война 1337–1453 гг., так называемая Столетняя война, велась между Францией и Англией за Гиень, Нормандию, Анжу и Фландрию.

8

Генрих VI в возрасте семи лет, в 1429 г., был коронован в Вестминстерском аббатстве, а затем в возрасте десяти лет, в 1431 г., коронован еще и в Париже, в соборе Нотр-Дам, в качестве короля Франции Генриха II.

9

В частности, мощным союзником англичан был герцог Бургундский.

10

Арманьяки и бургиньоны — феодальные группировки, боровшиеся за власть во времена правления Карла VI; арманьяков возглавлял граф Арманьяк, бургиньонов — бургундские герцоги.

11

Мелюзина, или Мелизанда — в европейской средневековой мифологии и литературе богиня воды или фея, образ которой восходит к кельтским преданиям. По всей видимости, Жакетта читает знаменитый роман «Мелюзина», написанный Жаном из Арраса, клириком герцога Беррийского, в 1387–1393 гг. на основе народных легенд.

12

Арагона, Кастилии, Леона и Каталонии.

13

Нормандия, и Руан в том числе, была завоевана англичанами еще в 1066 г.

14

Красный цвет — «Алая роза» — символизировал Дом Ланкастеров, а белый — «Белая роза» — Дом Йорков.

15

Знаменитая битва при Азенкуре состоялась 25 октября 1415 г. Французское войско было представлено 50 000 человек, тогда как в войске Генриха V было всего 6000, однако он сумел одержать блестящую победу; в список погибших французов входили три герцога, девять графов, девяносто шевалье и свыше пяти тысяч простых рыцарей.

16

Генрих V умер в 1422 г.

17

Имеется в виду отец Ричарда Невилла, графа Уорика, знаменитого «делателя королей».

18

Граф Пьер де Сен-Поль был коннетаблем герцогства Бургундия.

19

Единорог в средневековых христианских сочинениях рассматривался как символ чистоты и девственности; приручить его могла только чистая дева, отсюда возникла и более поздняя христианская традиция, связывающая единорога с Девой Марией и Христом.

20

Жанну д'Арк действительно сожгли в мае, но здесь намек на народный праздник — Майский день, — отмечаемый танцами вокруг майского дерева и коронованием королевы мая.

21

Генрих VI (1422–1471) действительно отличался слабым здоровьем и явной нехваткой здравого смысла; сознание его не раз помрачалось; возможно, он унаследовал безумие от своего деда, Карла VI Валуа; во всяком случае, к 1453 г. он почти окончательно утратил рассудок.

22

Имеется в виду знаменитый гобелен «Дева и единорог» XV века, ныне хранящийся в парижском музее Клюни.

23

Генрих VI.

24

Старое название острова Сите, на котором находится собор Парижской Богоматери.

25

Mercury (англ.) — ртуть.

26

Merry (англ.) — веселая.

27

В шутке герцога заключена игра слов, поскольку кличка лошади Мерри (Merry) по-английски значит «веселая».

28

Имеется ввиду Карл VI Безумный (1368–1422), который действительно был психически болен и в 1420 г. подписал в Труа договор, по которому признал наследником французского престола английского короля Генриха V.

29

Генрих V (1387–1422) действительно правил весьма успешно и в течение восьми лет успел создать империю и отвоевать французскую корону, одержав знаменитую победу при Азенкуре в 1415 г.

30

Цитата из трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта». Героям романа это произведение, написанное в 1595 г., никак не могло быть известно.

31

В описываемый период подобное обращение к королю было вполне приемлемым и распространенным, особенно среди высшей знати; обращение „ваше величество“ стало обязательным несколько позже.

32

Когда Генрих V в 1422 г. скончался, его вдова Екатерина Валуа снова вышла замуж за богатого валлийского аристократа Оуэна Тюдора; впоследствии их внук, являясь законным потомком Ланкастерской ветви, предъявил свои права на английский трон и в 1485 г. стал королем Генрихом VII Тюдором.

33

Эдмунд Тюдор, граф Ричмонд, сводный брат короля Генриха VI.

34

Историческое значение слова «джентльмен» — «дворянин».

35

Геомансия — гадание по фигурам или знакам, сделанным из земли или выложенным на земле.

36

Имеются в виду вороны Тауэра, пять или шесть птиц, на прокорм которых государство всегда выделяло особые средства, ибо существовало поверье, что если из Тауэра исчезнут вороны, то Тауэр падет, а Британская империя погибнет.

37

Геоцентрическая система мира, созданная еще Птолемеем, лишь в середине XVI в. сменилась гелиоцентрической системой Н. Коперника.

38

Мадам герцогиня (фр.).

39

Екатерины Валуа, дочери французского короля Карла VI.

40

Герцог Ричард Йоркский (1411–1460) был внуком герцога Эдмунда Йоркского и Изабеллы Кастильской и правнуком короля Эдуарда III; а его сын Эдуард, граф Марч (1442–1483), стал королем Англии Эдуардом IV.

41

River's (Риверс) (англ.) — значит «речной, принадлежащий реке».

42

Маргарита Бофор была внучкой Джона Гонта, герцога Ланкастера, сына короля Эдуарда III. Подробнее о Маргарите Бофор рассказывается в романе Ф. Грегори «Алая королева».

43

Это я (фр.)

44

Уменьшительное от имени Ричард.

45

Мургейт — от moor (болото) и gate (ворота) — место, где до 1762 г. были городские ворота, а теперь — одна из центральных улиц Лондона, где находятся правления многих банков.

46

Капитан Джон Мортимер, сын Эдуарда Мортимера, был прямым потомком, праправнуком, короля Эдуарда III и кузеном герцога Ричарда Йоркского, матерью которого была Анна Мортимер, родная сестра Эдуарда Мортимера.

47

Лондонский камень, он же Скунский камень, — древний шотландский коронационный камень, первоначально хранившийся в Скунском аббатстве; в 1297 г. английский король Эдуард I увез его в Лондон в знак покорения Шотландии, и с тех пор он находится в Вестминстерском аббатстве и используется во время коронации.

48

Самая старая часть Тауэра и один из самых больших норманнских крепостных донжонов Западной Европы; построена в 1078–1097 гг., имеет выбеленные стены.

49

Нормандия с 1066 г. считалась собственностью английских королей.

50

«Флит» — название долговой тюрьмы в Лондоне, построенной на реке Флит, которая позже была заключена в трубу. Тюрьма использовалась до 1844 г., в 1846 г. была разрушена.

51

Королевский колледж, или Кингз-колледж, основан в 1441 г. Генрихом VI и является одним из крупнейших колледжей Кембриджского университета.

52

XV и XVI века были эпохой сменных рукавов, зачастую дорого и пышно декорированных. Одежда была дорога, и к одному платью делалось несколько пар рукавов, а под рукава с прорезями надевался еще один рукав из тонкой материи.

53

Место, где находился двор легендарного короля Артура, предположительно близ Эксетера.

54

Слово «tower» (башня) можно воспринять и как название главной лондонской крепости — Тауэра.

55

Сыновей Оуэна Тюдора и Екатерины Валуа, Эдмунда и Джаспера, Генрих VI не только признал, но и сделал графом Ричмондом и графом Пембруком; Эдмунд Тюдор впоследствии женился на Маргарите Бофор, прапраправнучке короля Эдуарда III и внучке Джона Гонта, которая родила сына, ставшего королем Генрихом VII Тюдором, основателем новой королевской династии.

56

В средневековой Западной Европе инвеститура — это юридический акт введения вассала во владение феодом.

57

То есть с графом Нортумберлендом и графом Вустером.

58

Вифлеемская королевская психиатрическая больница основана в 1247 г. в Лондоне.

59

В то время господствовала так называемая гуморальная теория, связывавшая темперамент человека со свойствами тех или иных жидких сред организма, восходящая к Гиппократу и различавшая четыре основных типа: меланхоликов, флегматиков, сангвиников и холериков.

60

Согласно кельтским легендам на острове Авалон, в «земном раю», похоронен король Артур, однако же на самом деле он не умер, а продолжает там жить вместе со своей сестрой феей Морганой, и настанет время, когда он возвратит себе престол.

61

Битва при Сент-Олбансе 1455 г. считается началом Войны Алой и Белой розы, которую в Англии принято называть «войной кузенов».

62

Фома (англ. Thomas) считается единственным из апостолов, кто удостоился откровения о тайном смысле учения Христа и кто, проповедуя христианство после смерти своего учителя, не раз бывал спасен ангелами от мучительной смерти.

63

До скорого свидания (фр.).

64

Граф Эдуард Марч, будущий король Эдуард IV.

65

Я герцогиня Бедфорд (фр.).

66

Ричард Невилл, граф Уорик (1428–1471), недаром получил прозвище «делателя королей», сыграв определяющую роль в вопросе о том, кому править Англией, а также в Войне Алой и Белой розы.

Content

Филиппа Грегори
Хозяйка Дома Риверсов

Послесловие автора

Примечания