Саканский Сергей Юрьевич

Автостопом по восьмидесятым. Яшины рассказы 06

06. Из серии: Автостопом по восьмидесятым (Яшины рассказы) ©

Сергей Саканский

Перевод с устной на письменную речь.

Пшикалка

Было это в марте 1985 года, накануне великих перемен. На самом деле, Новые времена уже наступили, поскольку Черненко уже кинулся, но пиплу об этом еще не сообщили – мартовские праздники дали спокойно отгулять.

Славная это была эпоха – Золотой век генеральных секретарей. Пипл держали в тепле, в неведении, не то, что сейчас – каждый день мучить всякими катастрофами, подводными лодками Курск, ядерными ударами террористов. Даже о таком событии, как смерть генерального секретаря, тоже не сразу сообщали.

Итак, решили мы на мартовские праздники в Таллинн выступить, в неизведанные земли, в пиджаках и галстуках, и непременно – взять с собой Пшикалку.

Идея Пшикалки нас с Серегой давно мучила, еще с тех самых времен, когда мы с Дезодорантом из Гурзуфа в Краснодар выдвинулись.

Я сказал:

– Точно. А то ведь – проснешься в гостинице, а душ принимать – влом. Вот и возьмем Пшикалку, одеколоном побрызгаемся и – вперед.

Серега сказал:

– А когда у нас деньги кончатся, мы эту Пшикалку выпьем. Поэтому Пшикалку надо будет непременно питьевым одеколоном заправить, а не какими-нибудь там французскими духами.

И вот, нашли мы свои школьные галстуки глубоко в шкафах. Галстуки нас на НВП заставляли надевать. Пиджаки достали старые, к выпускному вечеру пошитые. Кейс один одолжили черный, а второго так и не нашлось. Ну, решили наш черный кейс по очереди носить. Заранее взяли билеты в купе.

Тройного одеколона нигде не могли найти. Взяли одеколон Саша, два флакона. Пшикалку закачали до краев, а остаток под пиво освоили. А Пшикалку саму в камеру хранения сдали, от греха. И взяли ее оттуда только перед самым отправлением.

Вот, выступили мы в Таллинн. Только входим в поезд, в галстуках и пиджаках, с кейсом черным, тугим, словно Енин крокодиловый портфель, как сразу к нам и проводница, и пассажиры – все стали по-эстонски обращаться, и весьма были удивлены, когда мы им по-русски отвечали.

Серега сказал:

– А вот, если бы мы в галстуках, в пиджаках и с кейсом не в Таллинн, а в Вильнюс поехали, то тогда бы все с нами не по-эстонски, а по-литовски говорили.

Я сказал:

– Это точно. И если бы мы в галстуках, в пиджаках и с кейсом не в Вильнюс, а в Ливерпуль поехали, то тогда бы все с нами не по-литовски, а по-английски говорили.

Вошли мы в купе, поезд тронулся, сидим, едем. Напротив – эстонка и эстонец, настоящий, тоже, конечно – в пиджаке, в галстуке и с черным кейсом. А мы, надо заметить, друг друга решили в Таллинне называть не Серега и Яша, а Сергей Юрьевич и Яков Викторович.

Вот я и говорю:

– Сергей Юрьевич, не желаете ли по чуть-чуть?

Серега говорит:

– Отнюдь, Яков Викторович.

Я говорю:

– Господа эстонцы. А вы не желаете по чуть-чуть?

Ну, конечно, я по-другому как-то к ним обратился, не по национальному признаку. И не господами их назвал, а товарищами. Но это не имеет значения, ибо они все равно отказались от предложенного по чуть-чуть. Тогда Серега достает с полки черный кейс и открывает его. А там – два батла водки и два бутилена по 0,8 – розового вермута за рубль-девяносто-семь. И еще – четвертинка водки, запасная, как у Венички. У этих эстонцев аж глаза на лоб вылезли.

Я говорю:

– Спокуха, эстонцы. Это мы не прямо сейчас выпьем, а в течение всего нашего пути.

Начали. Эстонцы уговорились пулю расписать. Мы квасим, а они свой чай прибухивают и кофе. Играли по копейке за вист. Серега очень скоро стал кричать Мизер. Да и я еле сдерживался, чтобы Мизер не закричать.

Когда побухиваешь, играя, то всегда почему-то так и тянет Мизер вскрикнуть. Ну, а по-трезвому мы никогда не играем. Поэтому мы всегда Мизер кричим. Если говорить обобщенно, то мы вообще ничего по-трезвому в своей жизни не делаем, потому что трезвыми никогда не бываем.

Но это я отвлекся – в лирическое отступление ушел. Ближе к полуночи все же настал момент, когда Серега вместо Мизера Нину прокричал. Только и видели, что вдруг, без всякого предупреждения, средь сданных карт и прикупа возник Серегин черный ботинок, оттолкнулся от стола, и рухнул Серега на верхнюю полку, и уже оттуда, с небес, донеслось затихающее – Нина…

Утром воскресли, Таллинн уже надвигается – трясун, колтун. На эстонцев даже не смотрим, залезли в наш черный кейс, быстренько открыли водочки, да из горла по глотку. Потом – и на эстонцев посмотрели. Серега вспомнил, как вчера Мизер кричал, хотел эстонцам за пулю деньги отдать, а я сказал:

– Да ну их в пелвис.

Пшикалка Часть вторая

Приехали в Таллинн. Переложили оставшуюся четвертинку в пакет, а пакет в камеру сдали, от греха, сами взяли наш черный кейс и в город вошли.

Мы думали, что сейчас впишемся в самую лучшую гостиницу, обустроимся, потом за четвертинкой вернемся и так далее, по программе. Нашли какую-то гостиницу под названием Выру, высотненькое такое зданьице. Мест нет.

Пошли дальше, еще в какие-то гостиницы. Весь Таллинн обошли. Нет мест. Причем, трезво ходили, чтобы эстонцев не пугать. Всего-то и взбухнули, что батл водки с утра об двух. Все равно мест нет.

К обеду вернулись опять в эту Выру. Тут нам швейцар и говорит:

– А хотите, я вам адресок дам, но за пять рублей. Частная квартира.

Позвонил куда-то, побеседовал и говорит:

– Вас ждут.

Смотрим: улица Пунане какая-то, и на бумажке написано: Розалина.

Ну, думаем: всё. Розалина – это нечто. Сразу представили такую Розалину эстонскую, с интеллигентным европейским лицом. Розалина, в нашем с Серегой представлении, была еще не старая, длинноволосая ченчина, с легкой проседью, с длинной сигаретой меж пальцами. А ночью, когда на этом флэту бух встанет, Розалина будет в длинной ночной рубашке, прозрачной на фоне лампы, и будет она, как ночная бабочка или птица Феникс, по всему флэту за нами с европейским лицом летать, а мы ее из Пшикалки одеколоном Саша побрызгивать будем.

Взяли такси. Улица Пунане, говорим. Таксист нас минут сорок туда вез, хитрый, нарождающийся бизнесмен. Как потом выяснилось, дотуда было даже автобусом минут семь.

Заходим по адресу, звоним. Вот сейчас выйдет Розалина. Но выходит, собака, какой-то чувак в желтой рубашке. Спрашиваем:

– А где Розалина?

Он говорит:

– Розалина – это я.

Оказывается, Розалина – это был его конспиративный псевдоним. На самом деле, Розалиной его маму звали, это она и сдавала флэт, но в те мартовские дни мама в отъезде была, вот и отзывался чувак на имя Розалина.

Серега сказал:

– Ну что ж. Тогда и мы будем тебя не иначе, как Розалиной называть.

И вот, показывает нам этот Розалина комнату, всё там шикарно: на журнальном столике карта Таллинна, длинные сигареты Данхел, цветы и т.п. Мы немножко этим Данхелом поплевались, конечно, потом все же достали свой Беломор.

Надо сказать, что мы по-прежнему выглядим солидно, хоть и помяты уже немного, и по-прежнему называем друг друга Сергей Юрьевич и Яков Викторович, в пиджаках и галстуках. Говорим:

– А скажите нам, любезнейший. Где здесь у вас поблизости магазин: еды какой-нибудь взять.

Розалина нас к окну подводит, вот, говорит, магазин. Спрашиваем:

– А нет ли у вас, любезный, сумки какой хозяйственной или даже две, каждому – по сумочке.

Дает. Идем. Подходим.

Смотрим: всё по-эстонски написано. Не можем понять, что брать-то. Поймали какого-то чувака. Спрашиваем. Тут он начинает нам целую экскурсию. Говорит:

– Это пьют на свадьбах, а это – на ночь. Это сухое, это – мокрое. А вот это – оно самое крепкое, почти чистый спирт. Его пьют перед обедом, по чуть-чуть, очень маленькими рюмочками.

Тут Серега отодвигает чувака от прилавка и говорит продавщице:

– Давайте-ка нам вот этого, которое перед обедом, по чуть-чуть, по маленькой рюмочке, бутылок эдак три. И пива ящик. И еще того, которое сухое, и того, которое мокрое.

Взяли еще кружок вареной колбасы и батон хлеба. Еле дотащили до флэта.

Заходим, достаем, на стол выкладываем. Розалина смотрит, репу чешет и говорит:

– А позвольте спросить, товарищи, надолго ли вы к нам в город приехали?

Я говорю:

– Дня на три, вероятно.

Розалина говорит:

– И что же, вы всё это за три дня собираетесь выпить?

Серега говорит:

– Почему за три. Мы это сегодня выпьем.

У Розалины, конечно, глаза на лоб. У этих эстонцев всегда: чуть что, так сразу – глаза на лоб выпазят.

Стали мы квасить. Розалину тоже подключили. Он подсуетился, тарелочки принес и посуду. Серега смотрит: на столе какие-то маленькие рюмочки стоят. Он в них мизинцем тычет и спрашивает:

– Это еще что такое. Для чего.

Розалина говорит:

– Вот для этого крепкого, которое по чуть-чуть, перед обедом, он кальвадос называется.

Серега говорит:

– Убери рюмочки. Кальвадос мы из вот этих тонкостенных бокалов пить будем.

Розалина говорит:

– Но ведь эти бокалы – они для вина. Из чего же вы тогда будете вино пить?

Серега говорит:

– А вино, то есть, вайн, мы вот из этих красивых толстостенных бокалов пить будем.

Розалина говорит:

– Но ведь эти бокалы, пол-литровые – они для пива. Из чего же вы тогда будете пиво пить?

Серега говорит:

– А пиво мы просто так пить будем.

Вот, сели мы, и Розалину промеж себя усадили, маленького такого, дохленького, в желтой рубашечке. И – понеслось…

Пшикалка Часть третья

К полуночи пришел какой-то Петя-молдаванин, последний жилец этой маленькой домашней гостиницы. А мы сидим и пулю пишем: наскоро научили Розалину масти разделять и за болвана его держим, как Штирлица. Но только Розалина не знает, что он болван, думает, что он тоже в карты играет. И вот, все трое сидим, пулю пишем, и все уже Мизер кричим, даже Розалина.

Серега сказал:

– Петя-молдаванин, давай с нами в карты играть.

Петя-молдаванин сказал:

– А я в эту игру, в пулю вашу интеллигентную, не играю.

Серега сказал:

– А во что же ты, Петя-молдаванин, играешь?

Петя-молдаванин сказал:

– А я в сику играю.

Серега сказал:

– А мы тоже в сику играем.

Петя-молдаванин сказал:

– Только я бесплатно не играю.

Серега сказал:

– А ты и не будешь бесплатно играть.

И вот, сели мы играть – по пятаку за вист. Ну, не вист, конечно, а как там оно у них в сике называется.

У Пети-молдаванина была своя система игры, надежная. Если у Пети-молдаванина было меньше 17-ти очков, включительно, то он сразу врывал. Если 18-20, то он проходился один раз, а потом – все равно врывал. От 21-го до двух лбов Петя-молдаванин вдохновенно начинал играть. А уже если больше, то он весь краснел, потел, и дрожал. И начинал со страшным вдохновением играть. Только в таких случаях, мы, конечно, сами сразу врывали, а Петя-молдаванин один оставался играть или с Розалиной вдвоем, который Петиной системы не знал, ибо он только сегодня в сику играть научился.

Надо заметить, что Петя-молдаванин был никакой не молдаванин, а Петя из Куйбышева. Но молдаванин вот как получился.

Когда Петя-молдаванин вошел, Серега его спросил:

– Ты кто?

И Петя-молдаванин сказал, что он Петя и он из Куйбышева.

Но Серега не понял и переспросил:

– Из Кишинева?

Петя-молдаванин повторил, что он не из Кишинева, но из Куйбышева. А у Сереги в Кишиневе ченчина была, и он очень любил Кишинев. Я тоже любил Кишинев, где мы с мальчиками-мажорами бухали, и Еня Алини носки в сухом молдавском вайне стирал. Вот почему Петя из Куйбышева и стал Петей-молдаванином.

Надо сказать, что еще вечером Серега себе горячую ванну налил. Он хотел ванну принять, чтобы продолжить этот цивильный стиль с Пшикалкой. А после ванны Серега хотел, конечно, из Пшикалки одеколоном Саша побрызгаться.

Но, видать, не судьба. Сначала мы с Серегой пулю сели писать с Розалиной-болваном, потом Петя-молдаванин пришел. И вот, к утру, когда мы Петю-молдаванина и Розалину-болвана уже больше чем на стольник обули, ванная совсем холодная была. Серега потрогал мизинцем воду и сказал:

– Нет. Так не пойдет.

И спустил эту ванну. Так что, получилось, как мы и рассчитывали: никакой ванны не приняли, потому что утро уже, и в город пора бухать идти. Так и сделали: Пшикалкой побрызгались и пошли. И Розалину с Петей-молдаванином тоже Пшикалкой побрызгали. По всему флэту за ними бегали и Пшикалкой их брызгали.

Пшикалка Часть четвертая

И вот, вошли мы в город. Посчитали выигранные ночью деньги: их оказалось ровно 107 рублей. 7 рублей мы сразу, у первого же гамазина какому-то русскому мужику отдали, будто семерку от туза снесли. А туз, то есть стольник, решили пропить, назвав этот день – Днем Цапеля.

По Старому Таллинну до сих пор ходят легенды о том, как Яша с Серегой в Старом Таллинне День Цапеля устроили. Ведь кто такой Цапель? Даже и не важно, кто он такой, а важно то, что он делает. А делает он вот что: Цапель летит и ест всё на своем пути. Вот мы и решили: будем идти по Таллинну, в День Цапеля, и есть всё на своем пути. Будто это не мы с Серегой по Таллинну идем, а сам Цапель летит.

Это значило, что мы будем заходить во все кабаки на своем пути и заказывать там фирменный напиток и фирменное блюдо. А кабаков в тогдашнем Таллинне, по сравнению с тогдашней Москвой, да и любым тогдашним городом нашей великой страны, было значительно больше. Почти на каждом углу стоял какой-то кабак, именно с входом в него, как правило, прямо с угла.

В первом кабаке мы съели какое-то основательное баранье жаркое с фирменным салатом и выпили по чуть-чуть какого-то маленького кальвадоса. В следующем кабаке, который находился через стенку от первого, нам подали другой фирменный салат и другое жаркое, но из свинины. А в качестве фирменного напитка опять было по чуть-чуть кальвадоса.

Серега сказал:

– Яша. Если мы везде будем брать эти огромные тарелки с жаркоем, бараньим или свиным, то мы до конца маршрута не дойдем. Отяжелеем мы и упадем на тротуар, и Джуманияза сделаем, и не от буха, а от жратвы, как римляне. Но в этом Таллинне такие чистые тротуары, будто это не город вовсе, а какого-то интеллигента апартаменты. Давай мы лучше будем брать только салаты.

В третьем кабаке мы взяли по фирменному салату и еще по чуть-чуть кальвадоса. Но в следующем и дальнейших кабаках мы стали брать просто по чуть-чуть кальвадоса, а местные халдеи стали на нас ворчать: дескать, нельзя так много пить без закуски.

Но вот, в одном кабаке произошло знаменательное событие. Мы давно заметили, что халдеи всем подают какой-то суп, а под этим супом изящным жестом спиртовку зажигают. Это чтобы суп всегда горячим был.

И вот, такая там была обстановка. Сумеречно так, почти темно. Столики уютными рядами стоят, через перегородки, как в фирменном в вагон-ресторане. И сидят за этими столиками эстонцы, а у каждого стоит суп на маленьком таганке, а под супом, под таганком – спиртовка горит. Очень красиво.

Серега сказал:

– Яша. Давай и мы закажем себе такой суп.

Сказано – сделано. Заказали мы суп, халдей изящным жестом нам спиртовки зажег. И мы принялись хлебать этот суп и внимательно присматриваться к спиртовкам, изучая их устройство.

Открывались они просто. В каждой спиртовке оказалось граммов по 70 чистого спирта. Мы вылили его в свои бокалы из-под минеральной воды и возбухали, а минеральную воду обратно в спиртовки залили.

И когда халдей подошел, суп съеденный забирать, вернее – все это устройство: тарелки, маленькие таганки и спиртовки, он даже одобрительно нам закивал, что-то такое сказав, что вот какие мы молодцы: доели суп и спиртовки потушили, из экономии.

Однако, несмотря даже на сей замечательный суп, вся эта экспедиция нас только раздразнила. Пока мы переходили по свежему воздуху из кабака в кабак, все внутри нас рассасывалось, и каждый новый кабак мы как бы начинали сначала.

Тогда мы зашли в гамазин, взяли там батл кальвадоса, выжрали его в каком-то староталлиннском подъезде и, наконец, получили от Дня Цапеля хоть какой-то эффект. Кроме того, Серега восхотел сделать Джуманияза всеми этими фирменными салатами. Восхотел и сделал, ибо всегда делал всё, что хотел и сразу, руководствуясь принципами неограниченной личной свободы, хотя, как считается, в бывшем СССР жизнь была, в целом, несвободная.

Я Джуманияза делать не хотел, но, увидев, как Серега его делает, тоже сделал весьма обильного Джуманияза, также освободив свою душу от всех этих фирменных блюд и салатов, и в самом деле – как римлянин.

Свободные и чистые, вышли мы на морозный воздух. Вечерело. Стольник, выигранный ночью в сику, был полностью освоен.

Серега сказал:

– Ну, а теперь, Яша, давай немножечко выпьем.

Пшикалка Часть пятая

Зашли мы в гамазин, а в гамазине очередь даже на улицу выдавилась, ибо на следующий день в нашей стране праздник Восьмого марта намечался. В этой очереди все были сплошь безропотные маленькие эстонцы, и Серега их от прилавка отодвинул властной рукой.

Взяли два батла водки, столичной, проверенной. Подумали и взяли еще четвертинку водки, для запаса. Вышли. Серега сказал:

– Маленький, беззащитный пипл.

Нечто подобное он за год до того в Юрмале сказал, когда мы на ведомственной даче бухали, но это особая история.

А тогда мы резко вернулись на флэт к Розалине, выбухали один батл, наскоро вещи собрали и двинулись в путь.

Дело в том, что в самой середине Дня Цапеля нам в этом чистом, похожем на апартаменты интеллигента городе тошно стало. Вот, выходим мы из очередного кабака, где совершили возлияние во славу Цапеля, и Серега, в своем длинном черном пальто, на ходу перчатки натягивает, во рту – Беломор. Кончается Беломор, хочет он его на землю бросить, но как-то не подымается рука. Идет, городскую урну ищет.

Поэтому мы и решили вырваться из Таллинна куда-нибудь духовно поближе, например, в Питер. Что сразу и сделали.

Пшикалка Часть шестая

Можно бы сказать, что в Питер мы выступили бухом, поскольку все признаки этого стиля были налицо, в первую очередь – главный признак. Этот признак заключается не в том, как может показаться, что едущий едет побухивая, а в том, что едущий не помнит, как он в транспортном средстве образовался.

Но, в данном случае, разобраться в нюансах стиля было довольно сложно, поскольку второй признак буха отсутствовал, ведь мы, хоть и, вроде бы, бухом ехали, но почему-то взяли на этот поезд билеты.

Вот как оно получилось. Увидев, что на улице уже темно и паршиво: накрапывает редкий европейский дождь, и даже чуть-чуть снег ложится на по-европейски зеленую траву, мы втянули головы в плечи, и Серега сказал:

– Яша. А давай лучше в Питер по билетам поедем. Тем более, что эти билеты по нашим студенческим, стоят рубля два.

Я сказал:

– Правильно. Ведь мы все равно уже едем не как обычно, а в пиджаках и галстуках. Поэтому давай и возьмем билеты. И хорошо, что они тут рубля два по нашим студенческим стоят.

Надо заметить, что мы уже давно не были студентами, то есть, закончили свои институты, причем, я один закончил, а Серега – два. Но я, как известно, в своем одном, во МГРИ, столько же лет учился, сколько Серега в двух – в МАДИ и Литературном. Так что, получается, что и я тоже два института закончил.

И вот, взяли мы билет по два рубля в общий вагон и возсели на зеленой европейской траве – разбухиваться. До нашего поезда оставалось часа два, поэтому розбух плавно перешел в бух и мы, как были, в пиджаках и галстуках, умерли и на своем черном кейсе крестом легли.

Причем, мы не так крестом легли, как один человек ложится: руки-ноги в стороны, от чего и получается в природе крест. Нет, мы легли крестом друг на друга, то есть: крест-накрест поверх нашего черного кейса, и сверху выглядели, как огромное католическое распятие.

И вдруг воскресли, будто кто-то неведомый нас растолкал. В это время как раз объявляли отправление нашего поезда. Мы схватили свой кейс и ринулись на перрон. Но всё дело было в том, что мы уже забыли, что взяли билеты по два рубля, и подумали, что бупом в этот поезд врываемся.

Ворвавшись, мы спрятались от проводницы и забрались, как обычно, на третьи полки, немедленно там заслипив. Я даже и не увидел, как Серегин черный ботинок на столе возник и от стола оттолкнулся. А сам Серега этого тем более не увидел. И только утром – пассажиры, которые в этом отсеке сидели, рассказали нам, как Серегин черный ботинок, а за ним и мой, коричневый, на столе, где они бледную курицу ели, мелькнул. Эту историю пассажиры, никаких других историй в своей жизни не знавшие, долго потом своим внукам рассказывали.

Так и проехали мы из Таллинна в Питер неизвестно чем – не стюпом, но и не бухом. Только утром, воскреснув с бодуна уже под Питером, мы вспомнили, что билеты взяли. И пропали наши билеты. Была у меня мысль как-нибудь эти билеты толкнуть или ченч им сделать. Но не до того нам было, ибо бух у нас в этом поезде встал сразу, как только воскресли мы.

Пшикалка Часть седьмая

Ворвались в Питер. Флэт забили в гостинице Октябрьской, которую сразу переименовали в Октябрьский готель. Вышли на Невский, вошли в ресторан Кавказский, а там – бух праздничный стоит: пипл Восьмое марта справляет.

Присоединились и мы. Глянь – вокруг нас практически все, как и мы, в пиджаках и галстуках: солидные свинякующие мужчины и свинякуемые ченчины.

Музыка гремит, солидные свинякующие мужчины отплясывают, свинякуемые ченчины в пелвис упитые на белые танцы зовут. Долго ли, коротко – оказалось, что нам расплатиться нечем. Отдали мои часы. Наутро в готеле Октябрьском воскресли, и ченчина какая-то, весьма пелвисастая, с Серегой слипила, пытаясь ему утреннее Запорожье востворить.

Выпроводили ее, и я сказал:

– Как домой выдвигаться будем – неужели стюпом?

Серега сказал:

– Стюпом не выйдет: буха совсем нет. А с бодуна – только по билетам можно.

Тут в моей больной голове решение созрело. Дело в том, что у меня в Питере дядька живет и всегда меня в Питер в гости зовет. Теперь я и понял: пора мне дядьку питерского навестить.

Сказано – сделано. Еле копейки какие-то наскребли на метро, да двушку на позвонить пришлось аскать. Непривычное это дело – двушку аскать: не по двушке на пиво суммировать, а на самом деле – на позвонить.

Дядька, Николай Егорыч, нас принял весело: взбухнули мы с ним по чуть-чуть, тетьку с Восьмым марта поздравили, и я сказал:

– Дядь, а дядь? Дай мне полтинник взаймы.

И дядька сказал:

– А чего бы не дать?

На этот полтинник мы бы могли и с готелем Октябрьский расплатиться, и билеты до Москвы взять, и даже в Москву побухивая поехать.

Так мы и решили, да только, проходя опять по Невскому, мимо ресторана Кавказский, мы с Серегой автоматически туда завернули, и бух там немедленно знатный встал. В те далекие годы надо было хорошо постараться, чтобы в ресторане полтинник пропить, но мы с Серегой это сделали. Кончилось тем, что на сей раз Сереге пришлось уже своими часами доплачивать.

Выход был один: ехать в Москву стюпом. Часов нам было не жалко: едва образовавшись в Москве, мы сразу взяли бы новые часы, ибо в Москве деньги лились рекой. В принципе, они и по всему Союзу лились, за счет аска, но в Москве аск был самый стремительный.

Ведь правда: не скажешь же ты, что приехал из Вильнюса, если ты сам в Вильнюсе? А в Запорожье, например, в городе, а не в минете, – скажешь, что ты приехал из Вильнюса, так тебе запорожцы не только денег, но еще и своей восточноукраинской пихвы дадут. Потому что нечего тут из Вильнюса быть, цивилизованный, а надо как мы, инженерами-химиками быть.

Вот, вышли мы из ресторана Кавказский без копейки денег, но с водки батлом и пошли, побухивая, по ночному праздничному Питеру, и вышли на какое-то странное место, которое было искаженное все, словно во сне. Тут и встретился нам пляшущий мент, но об этом я лучше в скобках скажу. Пусть это будет вроде вставной новеллы, как в средневековых романах.

Пляшущий мент Вставная новелла

Рассказывают, что образовавшись в Питере 8 Марта 1985-го года, глубокой весенней ночью, мы с Серегой вышли на некое странное место, будто бы бухом искаженное. Это был вроде как перекресток, но какой-то неправильный, кривой. Мы никак не могли понять его сути: здания были остроносые, вроде кораблей, а улиц от этого перекрестка отходило не четыре, но гораздо больше, и сколько их было – мы никак не могли сосчитать.

Серега ломал над этим голову, ломал, да бросил: пошел пфиу делать, встал у стены, упершись в стену струей. И тут вижу: из темноты фигура идет. И чем, ближе она подходит, тем яснее мне становится, что это не кто иной, как мент.

Маленький такой мент, очень маленький, как космонавт Гагарин, такой маленький, что его даже не мент хочется назвать, а ментик.

Идет, а на поясе огромная рация болтается, идет прямо к нам, и тут понял я, что именно так и выглядит настоящий стюп.

Маленький, идущий прямо к тебе мент с огромной рацией, когда ты стоишь у стены в Питере и пфиу делаешь.

Подходит, честь по форме отдает, что значит точно – стюп.

Говорит:

– Откуда вы будете, хлопцы?

Серега обернулся, прик отряхнул, спрятал.

Говорит:

– Из Москвы.

А я уточняю:

– Из Мосекавы.

Ибо мы уже давно с Серегой Москву в Мосекаву переименовали, на японский манер, так как собственно Москвой мы один пивняк у Белорусского вокзала называли.

Тут ментик и говорит, маленький:

– Ага… А знаете, что у нас в Питере за поссыку бывает?

Я говорю:

– Не знаю.

Он говорит:

– Так вот. За поссыку в Питере москвичам – пять рублей положено. Штраф.

Серега говорит:

– А если мы из Вильнюса?

Он говорит:

– Все равно – пять рублей.

Серега говорит:

– Так это же файф. А файфа у нас сегодня нет.

Тогда маленький мент, ментик этот вокруг нас обходит, голову задирает, глядя на нас, будто на большие деревья, и говорит:

– А вы случайно не гомики?

И тут мне словно в голову ударило, я понимаю, что этот мент потому такой маленький, что сам он гомик. И я говорю:

– Гомики мы! Как есть – гомики!

Мент маленький сразу как-то потеплел и подобрел, всем своим видом подтверждая мое предположение. Говорит:

– Ну, ладно. В честь праздника. Рубль давайте и валите, куда хотите.

Серега говорит:

– Понимаете, коллега, и рубля у нас нет.

Мент почесал репу под фуражкой, улыбнулся и сказал:

– Ну, ладно. Тогда просто валите.

И мы пошли. Отошли на несколько шагов, а он и кричит:

– Стойте!

Я подумал:

– Сейчас этот мент минет нам будет делать, Запорожье. Всё, думаю, стюп этому менту. Сейчас, как только он минет начнет делать, гусик несчастный, мы его схватим маленького, и прямо к нему в отделение отнесем, за то, что он гомик. Ведь в старые добрые времена эти дела были законом запрещены. И тогда другие менты этого маленького мента сами заберут.

Но не стал мент нам Запорожье делать, а спросил:

– А вы знаете, хлопцы, как это место в Ленинграде называется?

Мы говорим:

– Нет, не знаем.

Он говорит:

– Это место Пять Углов называется.

Мы Серегой переглянулись и плечами пожали, думаем:

– Ах, вот оно как называется. Вот почему тут так много углов.

И тут мент вдруг как запоет, как запляшет:

– В Ленинграде-городе,

у пяти углов,

получил по морде

Саша Соколов…

Тут мы Серегой еще выразительнее переглянулись, еще глубже плечами пожали, думаем:

– Чего это он тут пляшет и поет, этот маленький мент?

А все дело в том, что мы с Серегой не знали, что есть у Высоцкого такая песня, которую вся страна знает и поет, а Сашей Соколовым мы с Серегой одного писателя называли.

Тут наш маленький друг еще и пританцовывать начинает, и руками разводит, честь коротко отдает, песню эту поя. Вот, если бы мы знали, что такая песня есть, то поняли в чем тут дело. Но мы же не знали. И думали, что это он свою песню нам поет, которую на ходу сочиняет.

Пшикалка Часть восьмая

Вот, отведав по полной программе пляшущего мента, ворвались мы на вокзал, попросились к проводнице до Москвы. Милая, добрая женщина, не подозревая, что здесь происходит стюп, то есть, что мы в ее поезде стюпом едем, посмотрела на наши пиджаки и галстуки и впустила нас, и даже спрятала с риском для жизни в своем служебном купе. Ибо, как сказала она, на линии ожидались ревизоры. В таких случаях проводники либо отказывали в стюпе, либо по разным дырам стюпщиков рассовывали, даже в угольный шкаф порой запихивали. Я эту проводницу не случайно женщиной назвал, ибо была она уже в таких летах, что слово ченчина не подходило для нее.

И вот, сидим мы на каких-то мешках, а Серега и говорит:

– Яша. А мы ведь ни разу нашей Пшикалкой не попользовались.

Я говорю:

– Серега. А помнишь, как мы за Каролиной по всему старому Таллинну бегали, и Каролину из Пшикалки опрыскивали.

Серега говорит:

– Помню. Только Каролину эту Розалиной звали. И была она чуваком в розовой рубашке.

Я говорю:

– Серега, нет. Розалина этот был чуваком не в розовой, а желтой рубашке. Но это не важно. Пришла нам с тобой пора нашу Пшикалку освоить.

Достаем мы Пшикалку, берем со стола чайные стаканы, вытряхиваем в них одеколон Саша и выбухиваем нашу пшикалку.

Серега сказал:

– Наверное, этого мента так зовут – Саша Соколов. И он у Пяти углов по морде получил. Вот почему он так пляшет и поет. Маленький пляшущий мент.

Тут проводница входит, видит, что мы одеколон Саша воспиваем, настораживается и строгим голосом предлагает расплатиться.

Серега говорит:

– В каком смысле?

Бедная женщина за голову хватается, чуть не плачет:

– А я вас везла, за мешками прятала.

Жалко нам стало ее.

Серега говорит:

– А давайте мы вам, тетенька, нашу Пшикалку подарим. В этой Пшикалке настоящие французские духи. Их там еще на донышке много осталось. А стоит такое количество французских духов двести рублей.

Берет проводница Пшикалку, смотрит на нее, нюхает, болтает, к сердцу прижимает. Не верит она, что в Пшикалке французские духи, думает – там одеколон Саша.

Серега говорит:

– А давайте мы вам, тетенька, про камасутру расскажем.

Но не хочет она про камасутру слушать, машет рукой с Пшикалкой и выходит куда-то. Тут-то мы и поняли, что зря мы эту женщину жалели, ибо она за мужиками с пихвой в вагон ресторан бежит.

Сделали мы с Серегой ноги из этого купе, этого вагона, а потом и из этого поезда, вырвались на какой-то станции Угловка. И заслипили там, у титана, в маленьком сельском зале ожидания.

Пшикалка Часть девятая

Говорят, что когда мы с Серегой на станции Угловка слип у титана забили, духом одеколона Саша вся эта маленькая станция переполнена стала.

И сидят вокруг нас какие-то старушки в платках: они, как оказалось, на базар в Бологое собирались затемно. И поплыли у этих старушек мозги от Сашиного духа, и закрыли они глаза, и стали они головами из стороны в сторону раскачивать.

Вскоре мы выяснили, что поезд на этой станции Угловка только один останавливается, он раз в стуки ходит, поезд Архангельск-Москва. И вот, через полчаса этот поезд придет, потом эту станцию с титаном закроют, и нам придется на улице на мартовском снегу слипить. Поняли мы, что должны любым путем в этот единственный поезд вписаться.

И вот, стоим мы у вагона, а толпа старушек вагон штурмует. Все с мешками, с узлами, и билеты наголо держат, чуть ли не в зубах, чтобы разъяренный проводник пустил.

Серега говорит:

– Я пошел.

И с размаху вписывается в эту толпу старушек, только и видно, что большая голова с черной бородой над бабьими платками возвышается. И понесло Серегину голову это море. В галстуке и пиджаке, и руки по швам.

Я подумал-подумал и тоже – прыг – вписался в полете в эту толпу старушек и тоже теперь – большая голова с бородой над бабьими платками возвышается, только рыжая. Тоже в пиджаке и галстуке, и тоже руки по швам.

И вот, спрашивает разъяренный проводник у черной головы:

– А где твой билет?

И голова говорит:

– Там.

И назад кивком показывает.

Прошла Серегина черная голова, настал черед моей, рыжей. И спрашивает разъяренный проводник у рыжей головы:

– А где твой билет?

И голова говорит:

– Там.

И вперед кивком показывает.

Так и рыжая голова прошла.

Старушки тем временем весь вагон собой заполонили, закудахтали, запахли. По инструкции, должен был разъяренный проводник теперь у всех билеты отметить, но махнул он рукой, плюнул на пол и в своем купе заперся. Бухать, я полагаю или фачиться.

А мы с Серегой залезли на третьи полки и немедленно заслипили, ибо было нам после всего этого тяжело. Как были в пиджаках и галстуках – так и заслипили.

Пшикалка Часть десятая

О, бесконечная Пшикалка моя.

Проснулись мы с Серегой с бодуна, пошли по поезду бух искать. Остановились в тамбуре, Беломор покурить, Серега говорит:

– Яша. Я думаю, что это и не мент был вовсе, а какой-то настоящий сумасшедший, который из психушки сбежал, и ходил там в ментовской форме. Ведь кто в дурдоме Наполеон, кто капитан дальнего плавания, космонавт Гагарин, а кто – мент. Вот и ходит он по Питеру, у Пяти углов, пляшет, руками размахивает, честь приплясывая отдает и песню про писателя Соколова напевает.

Тут мы мужиков каких-то увидели, которые тоже в тамбур вышли, приму свою покурить. Я сказал:

– Серега. Давай мы этим мужикам про пляшущего мента расскажем, может быть, у них бух есть.

Серега сказал:

– Давай.

И сразу стал рассказывать мужикам про пляшущего, руками размахивающего и поющего мента.

Понравился мужикам Серегин Яшин рассказ, и они нас с собой в вагон бухать позвали. А мужики те были деревенские, они дальше армии по стране не ездили, и везли с собой море самогона в двух трехлитровых банках. И тут мы с Серегой стали им наперебой другие рассказы рассказывать, а время от времени – про камасутру рассказывать, замолкая в нужных местах, как Шахерезады.

Изрядно усугубив самогону, вышли мы в тамбур, Беломор покурить, а Серега сказал:

– Черненко кинулся.

Я сказал:

– Почему ты думаешь, что Черненко кинулся?

Серега сказал:

– Есть такие соображения.

Вошли мы в наш отсек, сели дальше бухать самогон с мужиками.

Серега сказал:

– Черненко кинулся.

Мужики сказали:

– Почему ты так думаешь?

Серега сказал:

– Не думаю, а знаю.

Мужики сказали:

– Да не мог ты этого никак узнать. Радио тут нет. Ты только вышел и вошел, а уже говоришь, что Черненко кинулся.

Серега сказал:

– Спорим, что Черненко кинулся.

Мужики сказали:

– На что спорим?

Серега сказал:

– Если Черненко кинулся, то я сейчас налью себе полный стакан самогону и выпью его без вас.

Мужики спросили:

– А если не кинулся?

Серега сказал:

– Тогда вы все по стакану самогону выпьете, а я пропущу.

Тут какая-то большая станция наехала, и все мы увидели, что станция флагами с черными лентами увешена.

Выбежали, стали пипл спрашивать. А пипл говорит:

– Черненко кинулся. Гикнулся он.

Мужики репы почесали и налили Сереге полный стакан самогону, который он немедленно выпил.

Потом мы с ним опять вышли в тамбур, Беломор покурить, и я спросил:

– Серега. А откуда ты узнал, что Черненко кинулся?

Серега сказал:

– А вот откуда. Когда мы с тобой в прошлый раз в тамбуре Беломор курили, я краем глаза заметил, как на каком-то полустанке чья-то рука флаг с черной лентой вешала. Вот я и решил, что это – Черненко кинулся.

Тут темная история. То ли он действительно девятого марта кинулся, потому что на восьмое разбухался, то ли он раньше кинулся, а пиплу только девятого марта сообщили, чтобы восьмое спокойно отбухать.

Золотые были времена. Начальники не хотели пипл волновать, а пресса по струнке ходила. В наши времена бы прямой репортаж вели, прямо бы на его постели сидели и ноги дрыгающиеся крупным планом брали.

Вернулись мы, наконец, в Москву и образовались почему-то в Гульбарии. Наверное, мы с Комсомольской до Белорусской бухом в метро проехали.

Серега сказал:

– Яша. А я знаю, почему Гульбарий – Гульбарием называется.

Я сказал:

– Почему.

Серега сказал:

– Гульбарий называется Гульбарием от слова гульба. Потому что касеписты и касиповки тут постоянно гуляют.

И вот, смотрим мы с Серегой, как дело к обеду пошло, что все больше касепистов и касиповок в Гульбарии появляется. Это они со своего КСП, который Восьмого марта где-то в подмосковных лесах проходил, через Гульбарий возвращались.

Стали мы с ними дружить, долгий наш рассказ про Пшикалку рассказывать, постоянно вставляя вставную новеллу про Пляшущего Мента. Тогда-то мы и узнали, что у Высоцкого такая песня есть, и поняли, что не был пляшущий мент сумасшедшим, и даже гомиком или гусиком не был. Просто, он эту песню знал.

Заслипили мы в тот вечер на какой-то касепшной тусовке, Серега касиповку снял, а я Джуманияза сделал.

С тех пор мы с Серегой поняли, как стремно ездить в какие-то незнакомые города, и решили по-прежнему в Вильнюс да Ригу ездить.

Дальше:

Маленький беззащитный пипл
В одном и том же трузере

Content

Саканский Сергей Юрьевич Автостопом по восьмидесятым. Яшины рассказы 06

06. Из серии: Автостопом по восьмидесятым (Яшины рассказы) © Сергей Саканский Перевод с устной на письменную речь.

Пшикалка

Пшикалка Часть вторая

Пшикалка Часть третья

Пшикалка Часть четвертая

Пшикалка Часть пятая

Пшикалка Часть шестая

Пшикалка Часть седьмая

Пляшущий мент Вставная новелла

Пшикалка Часть восьмая

Пшикалка Часть девятая

Пшикалка Часть десятая