Эдуард Мухутдинов

Солнце село

Памяти Алеши Сидорова — замечательного музыканта и хорошего человека.

Солнце село. Быстро сгущался сумрак, заполняемый туманом, тянущимся с болот. Звуки раздавались глухо, точно в вате, и не разносились, как обычно, по селу. Впрочем, такая погода тоже была нередкой — каждая третья ночь приносила с собой болотную сырость. Гроза же, щедро прошедшая ночью, только усилила влажность.

— Лето кончается, а мяса еще не запаслись, — сказал Жекэч, как всегда при входе стукнувшись лбом о притолоку. — Времени мало, надо торопиться.

— Ничего, Дюмша с Япхорами на охоту пошел, сегодня-завтра уже вернуться должен. Если как обычно, то половина запасов наберется, — спокойно ответила Рае. Руки ее, как обычно, не знали устали, и сейчас из-под потемневших от старости вязальных спиц выползал свитерок очередному малышу из десятка родившихся прошедшей зимой. Жекэч же был награжден доброй беззубой улыбкой.

— Дюмша уже стар, а младший Япхор впервые в походе, — покачал головой он. — Боюсь, много не добудут, придется весной обходиться корнями. Не по душе мне это.

— Успокойся, сынок. У Дюмши огромный опыт, Кауакан силен, а Валерик молод и страстен, они не подведут. Сядь лучше, отведай свежего настоя из семян травы киеа, что продал торговец на прошлой неделе. Говорят, его пьют аж в самой Кагуянии, а это ужас как далеко. Ивел, налей нам с сыном, пожалуйста.

Рае улыбнулась еще раз и потянула Жекэча за рукав. Большой, раза в два больше старушки, мужчина поклонился собравшимся, осторожно сел рядом и принял из руки улыбчивой молодой женщины чашу с темным напитком.

— У нас тут более неотложные вопросы, — неторопливо произнес седой, очень представительный человек, сидящий на другом краю ковра. С первого же взгляда становилось ясно, что он — главный. — Припасы на зиму, конечно, нужны, но лето еще не кончилось, и осень впереди. Меня другое беспокоит. Шаман вчера предупредил, что болота начало лихорадить.

Жекэч рассмеялся.

— Аше, рассказы старого дурня всегда кого-то лихорадят! Я не помню, чтобы топь когда-нибудь выходила из берегов, хотя в легендах и говорится про что-то подобное. Но ведь то легенды! Их и выдумали затем, чтобы шаманам было чем жить.

— Не то говоришь, — покачал головой Аше, терпеливо дослушав. — Шаман свое дело знает. Сказок он, конечно, расскажет всегда много и с удовольствием, но землю чует грамотно. И болота тоже. Марвак, освежи мою память, не произошло ли лет тридцать назад шествия гор на западе, из-за которого сель до нас разве что два дня не добралась?

— Было такое, — низким басом подтвердил густой бородач, сидевший в темном углу правее от старейшины.

— Шаман тогда моложе был, опыта меньше, но безошибочно сказал, что нам стихии бояться нечего, грязь в двух днях остановится. Однако пострадальцы пойдут, и их необходимо пропустить и помочь. Что мы тогда сделали, Марвак?

— Дважды посмеялись, — пробасил тот. — А зря. Помогли бы — много людей спасли б.

— Да, — горько подтвердил вождь, — посмеялись. Шаман — он ведь не от людей разум имеет, высший ум ему духами пожалован. Тогда моя ошибка была, я не послушал, и потом не раз жалел. Теперь стану слушать.

— О чем ты, Аше? — недоуменно спросил Жекэч. — Тридцать лет назад шаман единственный раз угадал то, что сложно было не угадать, и до сих пор ты считаешь его всезнающим? Не теряй рассудка, ты еще не старик, подумай здраво! Шамана давно пора отправить охотиться или торговать, чтобы приносил пользу, а не дурил головы обрядами.

— Я в своем уме, — сурово сказал Аше. — И сужу я так. Есть работа, к которой человек готовится всю жизнь. И стоящая этой жизни. Я знаю твое мнение об обрядах, и не буду говорить, что в нем нет зерна правды. Шаман действительно говорил мне, что очень многое в них — всего лишь традиция. Но есть и серьезные моменты. Какие — теперь не время обсуждать. Важно сейчас другое. Сотни лет болота оставались для нас простой обыденностью, вещью, существующей за порогом дома. Свыкшись с ними, мы нашли здесь свое место. Это — наш край, и мало что могло бы поколебать нашу уверенность в сем.

Но времена идут по кругу, и из-под земли, принесенной поколениями наших предков, пробивается страшное прошлое. Не нашего рода, нет, — этих мест. Шаман поведал мне истинное название болот, и не скажу, чтобы я не слыхал его ранее. Не особо сомневаясь в его речах до того, теперь я и вовсе уверен в их истинности.

— Как название болота? — раздраженно спросил Жекэч. — Не тяни душу мать. Что в нем такого страшного?

— Страшного? О да. Увы, до сих пор широко известна слава об этом дурном месте, хотя считалось, что давно утрачена информация о том, где оно находится. Но вот, видимо, пришло время показать, что все не так. Это Ворлемианская топь, друзья мои. Мы триста лет живем на краю Ворлемианской топи.

…Юный Эменец внимательнее прочих слушал шамана. Тот, одной рукой поглаживая себя по ухоженной седой бороде, оперевшись на посох, — впрочем, скорее по привычке, нежели из необходимости, — а другой теребя за ухом жирного кота-патриарха, рассказывал легенду за легендой, по большинству перешедшие к нему от предыдущего шамана, а тому — еще раньше, и так вглубь веков. Следуя традиции, он должен был поведать их только своему преемнику, но, поразмышляв, решил, что люди должны знать, чего следует ожидать. Шутка ли — уж целых три сотни лет искушали местных духов, не ведая о том. Но кто же знал, что они живы, что Топь только затаилась на время.

— Тогда король велел пустить вперед рабов. Они тонули в трясине, — мрачно рассказывал шаман, а дети, раскрыв рты, внимали ему, — заполняли ее, и наступал момент, когда очередной раб мог продвинуться дальше. Но и он погибал, а за ним шли новые и новые сотни, и укладывали поверх дорогу. Тысячи рабов утопил король, и к нему пришли советники и сказали, что в стране больше нет рабов, и некому работать.

— Прости, бабай, почему некому работать? — изумился Эменец. — А как же крестьяне, ремесленники, о которых ты рассказывал? Как же дворяне, ты ведь говорил, что их было очень много?

— Крестьяне растили хлеб, — улыбнулся шаман, — ремесленники его пекли и делали инструменты, чтобы можно было хлеб растить и печь. Воины защищали их и плоды их труда. Но кроме того, существует еще великое множество дел, для которых не нужно быть крестьянином, или ремесленником, или придворным, или воином. Потому что это либо скучно, либо тяжело, либо унизительно. Такие дела и выполняли рабы. Рабов пригоняли из других королевств, когда король собирал войско и шел войной. Там это был ремесленник или крестьянин, а солдат взял его в плен, пригнал сюда — и вот он уже раб. В жизни все может измениться очень быстро.

Шаман потрепал Эменеца по затылку и продолжил.

— Король посмеялся над ними и прогнал. Но болото действительно съело всех рабов страны. И королю пришлось пойти войной на соседа. Сосед уже ждал со своим войском, ведь он знал, что король утопил своих рабов, и ему понадобятся новые. Сосед разбил наголову короля и взял его самого в плен. Он стал над ним издеваться, желая уничтожить волю и силу. Однако не преуспел.

Эменец снова перебил:

— Но почему он хотел его уничтожить? Ведь он уже победил, зачем же еще издеваться?

— Такова природа людей, мой мальчик. Если бы мы были эльфами или богами, нам наверняка не пришлось бы видеть и делать столько зла. Но мы — всего лишь люди, несовершенные. Знаете, ребята, как нас называли эльфы? В старинных книгах, дошедших от них, временами упоминаются «недоделанные». Впрочем, пусть и так, но они-то доделались окончательно… Так вот, король сумел бежать из плена и договорился с другим соседом о союзе. Они вместе снова напали на победителя, и на сей раз тому не повезло — его страна была полностью разграблена, а в рабство уведено все население, даже малые дети.

Король снова пустил рабов прокладывать путь сквозь топи. Но теперь ему навстречу двинулся его союзник, и опять впереди шли рабы.

А топь звалась Ворлемианской, — тихо, почти шепотом произнес шаман. — И не зря она так звалась, ибо властитель у нее был издревне, властитель страшный и беспощадный. Имя ему дали — Ворлем, а был он демоном, с начала времен скитавшимся под луной, но не под солнцем, и по правую руку от Безымянного стоявшим. Топи — его владения, его сейное поле, отдых и нега. И вот, великую кровавую жертву короли принесли по доброй воле, пусть даже из-за алчности, а не поклоняясь.

Так или иначе, население целой страны легло в основание построенной дороги. То были жестокие времена, друзья мои. Тогда жизнь ценилась куда меньше, чем теперь. Вот ты, Эменец, наверняка будешь драться, сражаться за свою жизнь, если на тебя нападут. А тогда были совсем другие нравы, многие могли бы безразлично отнестись даже к ядовитой змее, подползающей к ноге с целью укусить. Властители знали это и пользовались.

Но король уничтоженного народа умел сражаться, и потому, побежденный, страшно проклял победителей. И хотя он не мог увидеть результат своего проклятия, оно все же свершилось.

— Что свершилось, бабай? — спросил Эменец. Остальные дети тоже сверкали глазами, жадно слушая шамана.

— Построенной дорогой никто не стал пользоваться, — ответил тот. Детишки разочарованно вздохнули, они явно ожидали чего-то страшного и кровавого. Шаман усмехнулся в бороду. Придет время, и они поймут, что есть вещи куда страшнее моря крови. — Вернее, ей пользовались, но очень редко. На самой середине пути поселилось чудовище, которое не пропускало мимо себя караваны. Многие века никто не мог с ним совладать, тысячи людей стали жертвами. Окрестности Топи жили в вечном страхе перед обитателем болота. А жить, постоянно чего-то боясь, друзья мои, жалкая и незавидная участь. В этом и состояло проклятие.

Но вот однажды, спустя много веков после того, как построили дорогу, сильнейшие колдуны окрестных стран собрались и решили заколдовать Ворлемианскую топь, чтобы перестать, наконец, бояться. О, не сразу, далеко не сразу они начали воплощать в жизнь свой замысел. Трижды тридцать дней прошло, пока были собраны необходимые атрибуты для обряда. Еще много недель обряд готовился, и все это время не смолкали барабаны, установленные во множестве вокруг болот. А когда пришло время творить великое колдовство, вся нечисть, помимо чудовища во множестве расплодившаяся в проклятых землях, поползла, пошла и полетела на окруживших их огромной цепью людей.

Многие тогда погибли, не выдержав напора болотных тварей. Где-то те шли сплошным потоком, где-то гораздо меньшим. Но все сгинули в один миг, лишь только колдуны завершили обряд. То был величайший обряд из доступных людям, ведь победить демона такой силы, каким являлся Ворлем, — а сражаться в конечном итоге пришлось именно с ним, — очень тяжело. Далеко меньше половины всех колдунов осталось жить после этого, и то большинство не могли уже колдовать.

Но люди все-таки победили. Ворлем сгинул, болота очистились от нечисти, и их перестали бояться. С годами издалека пришли племена и поселились на местах, куда прежде боялись даже зайти.

Вот так, — заключил шаман. — Человек может добиться всего, чего хочет, и часто ему помехой в том лишь время. Даже демоны не в силах противостоять страстности и несгибаемой воле.

В комнату вошел Жекэч и с некоторой неприязнью посмотрел на шамана.

— Дюмша с братьями вернулся, — буркнул он. — Что-то они там на охоте увидели, им не понравилось. Ты бы сходил, послушал да расспросил.

Жекэч вышел. Дети гурьбой бросились следом. Шаман усмехнулся в бороду еще раз — что поделаешь, молодость, и переложил спящего кота на подоконник. Эменец задержался.

— Бабай, — сказал он неуверенно, — а мы ведь тоже на болоте живем.

— Верно.

— Не может ли быть такое?..

Эменец осекся, не решаясь продолжать. Шаман вздохнул.

— Может.

— Бабай, что может?

— Ты верный вопрос задал, мой мальчик. Это и в самом деле легендарная Ворлемианская топь. Мы живем на самом краю болот, а простираются они далеко на восток и север. Но бояться нечего, то, что я рассказал, всего лишь легенда. Даже если в ней и есть крупицы истины, не забудь — топь заколдовали, и теперь она опасна не более любого другого болота. Беги, играй, — отпустил мальчонку шаман.

«Правильно ли я поступаю, говоря, что бояться нечего? — мучился он сомнениями, приводя одежду в порядок, прежде чем пойти слушать рассказ Дюмши. — Не лучше ли было бы сказать всю правду, чтобы люди были готовы? Или все-таки еще не время? Не знаю… Ох, великие колдуны прошлого, что ж вы не довели дело до конца? Где теперь искать защиту, ведь вы-то давным-давно ушли вслед за погибшими собратьями…»

Шаман вышел из избы.

…Валерику скрутило живот, и бедняга опять ускакал за деревья. Дюмша усмехнулся и забросал кострище землей. Живот — животом, а задерживаться не следовало, к ночи надо бы добраться до села.

Кауакан без лишних вопросов взвалил на плечи перекладину и потянул носилки вперед. Дюмша с Гахерисом шли сзади, вдвоем с трудом удерживая заднюю половину ноши — двух оленей и несколько десятков птиц. Охота выдалась неплохая, хотя бывало и получше. Но на зиму должно хватить. Еще одна-две таких вот вылазки, да несколько удачных сделок с проходящими торговыми караванами — и спокойная зима обеспечена. Если не будет чего-то непредвиденного. Впрочем, на такой случай есть неприкосновенный запас, но его можно трогать только в самой крайности.

Охотники уже ушли довольно далеко, когда запыхавшийся Валерик догнал их. Юноша нес сумки, переданные старшими, занятыми более тяжелым грузом, и разведывал путь. Несмотря на недомогание, он исправно выполнял обязанности, и сейчас, немного отдышавшись, побежал вперед. Попутно он ткнул кулаком в бок Кауакану, но тот только двигался невозмутимо. Дюмша сомневался, что старший брат хоть что-то вообще почувствовал, а вот Валерик, ударь он посильнее, вполне мог бы отбить себе руку. Лет пять назад Кауакан голыми руками удавил медведя, хотя и сам после того две недели провалялся в беспамятстве. Правда, с тех пор он стал сильнее, и теперь, пожалуй, медведь бы против него долго не выдержал.

Эта тройка братьев — Кауакан, Гахерис и Валерик — была гордостью селения. На много дней в округе нельзя было найти другого такого силача, как старший Япхор. Когда в Грызе собиралась ярмарка, Кауакан неизменно выходил победителем в кулачных схватках. Аше прочил Гахериса в наследники шаману, когда срок жизни последнего истечет. Средний брат был весьма образован, он несколько лет прожил в безумно далеком и безумно древнем городе Райа, столице мировой культуры. Близкое общение с цивилизацией наложило весомый отпечаток, и Гахерис был одним из самых необычных людей, которых Дюмша встречал за свою немалую жизнь. Утратив в цивилизованной среде часть традиционной сельской непосредственности, Гахерис приобрел познания в самых разных областях человеческих интересов, скептический взгляд на реальность и неожиданную грусть в потаенном уголке сердца. Вместе с тем, он с детства понимал природу лучше многих, и после городской жизни не утратил этого умения. Потому неудивительны намерения старейшины, Дюмша и сам бы так же рассудил.

Самый младший Япхор, Валерик, только-только начал выходить из подросткового возраста, но уже был тайной гордостью селения. Если у Кауакана и Гахериса физиономии получились кривоватые, невыразительные, то на Валерика самозабвенно заглядывались даже женщины в летах, что уж говорить о молодицах. Похоже, Фария, мать Япхоров, сэкономив на двух старших сыновьях, хотела родить дочь-красавицу, но ошиблась, и родила сына-красавца. Что, впрочем, ее вполне устраивало. Тем более, что умом Валерик не уступал среднему брату и, хотя не обладал его познаниями жизни, но разными способами стремительно исправлял упущение. Дюмша сильно подозревал, что через несколько лет, по возвращении с учебы, на которую он направлялся по стопам брата через несколько дней, Валерику придется срочно уехать куда-то еще, спасаясь от разгневанных отцов.

Вернулся Валерик. По его словам, через две сотни шагов начинался такой бурелом, что пройти очень трудно. Даже с таким буйволом, как Кауакан, к селению они выйдут не раньше, чем послезавтра.

Сделали вынужденный привал. Дюмша, посовещавшись с Гахерисом, пошел смотреть другой путь. Куда более ненадежная дорога пролегала вдоль болота, по зыбкой почве меж лесом и топью, а прошедшая гроза размочила почву и сделала ее еще опаснее. Однако та же гроза намешала деревья в лесу, и там, где они с трудом прошли, когда направлялись на охоту, теперь совершенно непреодолимая свалка. Пока не испортилась добыча, нужно было торопиться.

Терзаясь сомнениями, охотники выбрали тропу вдоль болота. Дюмша срезал тонкое дерево, очистил ствол от веток и вручил Валерику: будешь, мол, идти первым и проверять. Солнце уже коснулось края леса, когда Валерик побежал с шестом впереди, а следом, предварительно обвязавшись на всякий случай веревками, тяжело потопали остальные.

Какое-то время двигались довольно споро, но потом Валерик ошибся и махом провалился по пояс в скрытую яму. Пока Дюмша с Кауаканом вытаскивали его, Гахерис стоял и, приложив руку козырьком ко лбу, смотрел вдаль на болота.

— Что там? — спросил Дюмша, выравнивая дыхание.

— Странное что-то, — ответил Гахерис, не оборачиваясь. — Никогда такого не видел. Валерик, глянь, расскажи, а то я не пойму. Далеко слишком.

Младший, ругаясь и счищая с себя грязь, встал рядом с Гахерисом. Дюмша дал ему подзатыльник, чтоб не бранился.

— Люди, — отвесил челюсть Валерик. — Много людей. Что-то копают, или я счас провалюсь еще раз. Вот те раз. А говорили, на болотах никого не бывает.

— Может, сумрак врет? — предположил Дюмша. — Вечер близок, даль обманчива.

— Нет, я тоже вижу. Ладно, пошли, вечер и правда близок, а нам еще идти. — Гахерис кивнул Кауакану, который остался равнодушным к исследованиям товарищей.

Охотники двинулись дальше.

— Все-таки что-то не так, — сказал Валерик, нащупывая дорогу шестом. — Тумана-то нет, а люди — в тумане. И много их.

— Кажется, примерно там проходит тракт, — сообщил Дюмша, — может, караван идет?

— Нет, — покачал головой Гахерис, — караваны там давно не ходят, от тракта только название осталось. Уже здесь идти безопаснее, а через лес или по южной дороге — и того лучше. Это только мы как дураки по болоту топаем.

— Ладно тебе, — усмехнулся Дюмша. — Я много раз тут бывал, и пока что жив, как видишь.

Валерик резко остановился. Охотники отвлеклись от разговора и увидели в нескольких десятках шагов вглубь болота человека. Незнакомец сидел посреди трясины спиной к тропе. Серый плащ с капюшоном, скрывающий всю фигуру незнакомца, казался зыбким, словно ежесекундно меняющим цвет, неуловимо и неуверенно. Человек как будто был погружен в мысли, сгорбившись над тяжелой думой.

— Странно, — сказал Гахерис. — Это еще кто мог бы быть?

— Эгей! — позвал Дюмша. — Эгей, уважаемый!

Над топью прокатилось эхо. Таинственная фигура не шевельнулась, но к отголоскам эха внезапно присоединилась странная глуховатая трель. Словно кто-то, сидючи в большой пивной бочке, играл на дудочке. Дюмша поковырял в ухе пальцем, полагая, что туда что-то попало, но ничего не обнаружил.

— Эге-гей! Уважаемый, ты меня слышишь? Ответь что-нибудь, э?

На сей раз трель звучала дольше, и ее уже нельзя было отнести на счет грязных ушей. Стало явным ее угрожающее значение. Охотников пробрала дрожь, и даже Кауакан поежился.

— Ладно, двигаемся, — прервал Гахерис тревожную тишину. — Солнце садится, а нам идти да идти.

— Не нравится мне это, — пробасил Кауакан, впервые за вечер подав голос. — Ох, не нравится.

— А что поделать? — пожал плечами Гахерис. — К нему, что ли, туда прыгать? А зачем?

— Нет. — Кауакан немного помолчал. — Тут что-то другое. Но что — сказать не могу. Ладно, пошли.

Он взвалил на плечи ярмо, подождал, пока Дюмша с Гахерисом возьмутся за носилки. Валерик стал осторожнее, помня о недавней ошибке. Тем не менее, он постоянно оглядывался на странную фигуру. Гахерису это стало надоедать, и он уже хотел рыкнуть на брата, когда Валерик вдруг вскрикнул и указал рукой назад.

Человек посреди болота выпрямился и развернулся к охотникам. Капюшон упал с головы, под ним обнаружился оскаленный череп. Крючковатые пальцы скелета сжимали небольшую дудочку, которую он поднес ко рту. Над болотом разнеслась трель.

Гахерис охнул и выронил носилки тут же вырвавшиеся из рук Дюмши и больно ушибшие тому ногу. Но Дюмша не двигался, завороженно наблюдая жуткую картину. Скелет уставился пустыми глазницами на людей, отчего их пробрала дрожь.

Тварь шагнула навстречу и провалилась в трясину. Несколько мгновений охотники ошарашенно смотрели, как скелет тонет в болоте. Топь как будто силой утянула его в бездну. Даже пузырей не осталось на месте проившествия — да и с чего бы им вдруг появляться?

Сбросив наваждение, Дюмша крепко высказался в адрес Гахериса. Ушиб давал о себе знать. Звук голоса привел в сознание остальных. Охотники подхватились и едва ли не бегом, как только могли быстро покинули проклятое место. Не было времени осознавать случившееся, это можно сделать и потом. Удивительно, что Валерик больше ни разу не оступился, хотя спешка грозила многими бедами. Когда наступил сумрак, охотники добрались до конца тропы и углубились в лес, а там уже и рукой было подать до селения.

…Выскабливание шкур было в роду делом даже не сказать традиционным — а своеобразным ритуалом, из года в год собиравшим всех мужчин на скобильной поляне в изрядном отдалении от села. День каждое лето назначался иной, из предосторожности, однако даже шаман не помнил, чтобы ритуал был пропущен по какой-либо причине. Женщины до него не допускались, хотя особых трудностей дело не представляло и заключалось в относительно монотонном выскребании шерсти и подкожных тканей со шкур, предварительно вымоченных в золе. Не допускались и подростки, причин чему шаман тоже не знал, но известно было, что и святость ритуала, и запреты давным-давно принесены с далекой неизвестной родины семьями, поселившимися здесь и основавшими род. Впрочем, на детей запрет не распространялся, и Эменец, пока не считавшийся подростком и потому допущенный к работникам, жутко гордый осознанием собственной полезности обществу, вместе со всеми усердно соскребал шерсть. Вытягивать подкожную ткань — мездру, после удаления которой шкуры становились намного мягче и податливей, — у мальчика не получалось по причине недостатка сил, однако все безоговорочно приняли его умение тонко и изящно соскоблить шерсть, даже не поцарапав кожу.

— Валерика нет, — брюзгливо заметил Жекэч, переворачивая шкуру поудобнее и заменяя затупившийся нож. — Нехорошо.

— Придет, куда денется, — мирно возразил Аше. — Молодежь, нешто сам таким не был?

— Так не в ущерб делу!

— Валерик хорошо работает, можно небольшую поблажку сделать. Не все же строгости требовать. А, Дюмша, — Аше подмигнул.

Дюмша хмыкнул.

— Если моя дочь от него понесет, сначала пришибу, а потом поженю. Тогда будет в строгости.

— Щенок с твоей дочерью развлекается, а ты зубы скалишь, — кинул Жекэч. — Доволен?

— Молчи, дурень, — отозвался Дюмша. — Я помню себя в молодости. Кому какое дело, кто с кем гуляет. Потом, мне Валерик нравится. Если будет зятем — я только порадуюсь. Твоя-то Руня в двадцать пять девица.

— А тебе что? — вскинулся Жекэч. — Не трогай мою дочь, урод…

— Прям тебе смазливое личико смастерили.

— Щас вдобавок науродую.

— Все, все, тихо, — закончил перебранку Аше. — Уймитесь. Дюмша, ты-то чего разошелся? Жекэч понятно — он известный буян, а ты?

— Да вот, повело, — пожал плечами охотник. — Урод урода стоит.

Шутке рассмеялись все, даже Жекэч, хотя последний — не слишком искренне. Однако тут появился Валерик, и по тому, как масляно блестели его глаза, причина опоздания была ясна даже Эменецу, по малости лет не слишком разбиравшемуся в сердечных тайнах. Веселье возобновилось, и под дружеские подначивания смущенный Валерик с преувеличенным усердием принялся за шкуру.

— Что, Валерик, — лукаво спросил Дюмша, — когда свадьбу играем?

— Не понимаю, о чем ты, дядюшка…

От дружного хохота птицы встревоженно запорхали над лесом. Даже шаман усмехнулся в бороду, продолжая старательно обрабатывать шкуру — в этом деле он не отставал от других и даже самому себе не признавался, что поспевать с каждым годом становилось все труднее.

— Ладно, — сдерживая улыбку, сказал Аше, — шутки шутками, а работы еще много. Времени мало. Кауакан, подсуши еще шкурок, пожалуйста.

Тот кивнул и направился к большому чану с густой смесью золы, в которой в течение нескольких предыдущих дней вымачивались выскабливаемые нынче шкуры. После снятия с добытых животных, чтобы кожа не сгнила, ее требовалось обработать — соскрести шерсть, мездру, продубить. Дублением занимались женщины, эта часть ритуала была доступна только им, так же как скобление — только мужчинам. Для облегчения же очищения от шерсти и подкожной ткани шкуры обрабатывали золой. Перед скоблением нужно было, чтобы вода стекла. Однако шкуры вымокали настолько обильно, что поднять в одиночку их становилось почти невозможно, и оставалось под силу только Кауакану.

— Занимайся делом, когда занимаешься делом, — глубокомысленно сообщил Гахерис.

— Кто это сказал? — заинтересовался Дюмша.

— Один поэт древности, Лем. Он жил очень далеко отсюда, где-то там, — Гахерис махнул рукой в сторону болот, подразумевая, видимо, необозримый мир за ними.

— Меньше умничай, больше руками работай, — проворчал Жекэч. — Это уже Жекэч сказал, если кто не знает. Не успеем обработать, шкуры стухнут, бабы зимой мерзнуть будут.

Эменец удивленно поднял брови, стараясь, чтобы получилось совсем по-взрослому.

— Так ведь у нас уже есть шкуры, эти только про запас!

— А вот как зима холодной будет, все шкуры заберем мы, греться, — сострил Жекэч.

Кауакан гулко засмеялся шутке, но его никто не поддержал.

Шаман внимательно следил, как за скребком тянутся длинные белые полосы мездры, и размышлял о сущем. Чем старше он становился, тем чаще эта тема приходила в голову. Странно, о вопросах вселенной думаешь на рассвете и закате жизни, зрелые же годы обычно продвигаются под знаком усердной работы во благо рода и семьи. Пусть даже именно он такой работой занялся, уже немало проплутав по тропинкам судьбы. И хотя старым себя не считал, полагая, что подобные мысли — первый признак приближающейся смерти, но сейчас почему-то очень явно ощутил тяжесть прожитых лет.

Пожалуй, никто уже не помнил его настоящего имени. Поначалу шаман старался особо его никому не называть, памятуя о наставлениях учителя, что имя человека — ключ к человеку. «Знаешь прозвище — это одно, оно открытая дверь в парадное. А вот имя — черный ход в чулан души, хранящий сокровенное», — говаривал тот. Со временем все так и привыкли — молодежь называла «бабай», что значит — старший, люди в летах — просто шаманом, что, впрочем, в разных устах звучало по-разному. Когда произносил Жекэч — то саркастически, Аше дружелюбно, все прочие — с уважением.

Сам же шаман имя свое уже давно не решался сказать даже наедине с собой. Не то, чтобы он действительно опасался злых духов, в которых особо уже и не верил, однако произнесение давно не звучавшего слова напрочь развеяло бы ту своеобразную священность, которую оно поневоле приобрело.

— Мне не дают покоя люди, которых мы видели на болоте, — прервал молчание Дюмша. — Ведь никаких известий от наместника не было. Слухи тоже не ходили. Тогда было бы по крайней мере понятно, чего ожидать. А тут…

— Банда?.. — радостно вскинулся Эменец.

— Тьфу на тебя, откуда в наших краях банда? — добродушно прогнусавил Марвак. — Торговые пути далеко, селян грабить не получится — сами селяне не позволят. Это раньше здесь был центр мира, а теперь обычное захолустье. Вон, у шамана поспрашивай, он историю знает, — добавил Марвак, видя удивление мальчика.

Шаман кивнул.

— На месте Саорвая раньше стоял большой морской базар. Раньше, — уточнил он, — потому что несколько веков назад море отступило, и пришли пески. Нынче Саорвай — небольшая деревня на краю пустыни. Но неподалеку остались развалины старого города.

— Все течет, все меняется, — вздохнул Гахерис. — Что-то будут говорить о нас? Впрочем, сегодня это неважно. Шевеление на болотах может означать что угодно. И неплохо бы знать, что именно.

Шаман промолчал. Он начинал подозревать, что именно это означает, но подозрения очень не нравились. И он, честно говоря, предпочел бы незнание.

Кауакан вытащил из чана еще несколько прозоленных шкур и бросил на деревянного козла, давая стечь воде.

— Пойдем, — встал Жекэч, — время обедать. Кому-то надо остаться. Красть, конечно, вряд ли кто что-нибудь будет, но раз уж поблизости ходят бродяги, надо быть начеку.

Остаться решили шаман и Валерик. Шаман — потому, что не хотел лишний раз преодолевать путь до села, все-таки уже не молод, а Валерик — потому, что опоздал.

—…Мать говорит, собираешься уехать, получать образование? — поинтересовался шаман, когда они вдвоем с трудом переложили шкуру с козла на бревно и принялись с противоположных сторон ее скоблить.

— Угу, — Валерик почесал за ухом, оставив на щеке забавный зольный след. Шаман весело хмыкнул, увидев его. Валерик понял и вытерся. — Не знаю, зачем мне это нужно, но мама велит идти в мир, как она говорит, и научиться его познавать. Получить образование, говорит она, это первая ступень. Какая ступень, к чему ступень? Зачем мне это?

— Образование — это, брат, такая штука, которую просто так не объяснишь, почему нужна. Вроде и не надо, да и без нее тяжко. А потом, когда чего-то узнаешь, хочется знать еще и еще. Тогда начинается наука, а она уже сродни магии. Но магия — удел избранных… Видел ли ты, друг мой, мага?

— Нет, — огорченно признался Валерик, — никогда.

— И я не видел, если честно, — сообщил шаман. — Фокусники, что на ярмарках выступают, не в счет. То, что они колдуют, тот же Жекэч может сделать с двух дней подготовки. Магия, братец, штука очень личная. Либо ты маг, либо нет. И все. Научиться волшбе нельзя, если нет способности. А наука — она тот цвет имеет, который любой может понять. Если осилит грамоту, конечно.

— Вот и мама так говорит, — уныло кивнул Валерик. — Но я бы лучше остался здесь. Мать хочет, чтобы я после образования к тебе в ученики пошел, бабай, да зачем я тебе нужен буду тогда?

Шаман хмыкнул и тоже почесал за ухоом.

— Мать твоя умная женщина, ты ее слушай внимательно. Помню, когда Апсдай, отец твой, привез ее, хрупкую робкую девчонку, всем строго запретил хоть что-то говорить даже соседям. Видать, сильно она кому-то насолила. Хотя кому по молодости-то? Эх, мрачный и жестокий мир держится на крови и силе. Много в нем есть хорошего и светлого, но и зла тоже хватает. Помни об этом, друг мой, и не дай ему себя испортить. Мир — он как затаившийся хищник, постоянно ждет, когда ты допустишь ошибку. И если ошибешься, не простит. Причем ответ может спросить не только с тебя. Мир способен сломать душу, но если удержишьсяся и не падешь, то станешь таким же, как твой отец.

— А скажи, бабай, — попросил Валерик, — каким он был?

— Так ты, наверное, всех уже спрашивал? — усмехнулся шаман.

— Угу, — смущенно подтвердил паренек. — Но тебя — нет. Не доводилось.

— Да, — согласился шаман, — меня — не спрашивал. Апсдай был замечательным человеком. Большим, сильным и добрым, как Кауакан. Умным, как Гахерис. Веселым, как ты. Мог быть язвительным, как Жекэч. Порой мне кажется, что люди нашего рода имеют какие-то его черты по отдельности, будто Апсдай не погиб, а растворился в нас. Думаю, он был бы рад, что ты едешь учиться, но не стал бы настаивать на образовании, а позволил бы тебе выбрать. Уехать или же остаться здесь и работать вместе со всеми на благо села.

— А мать неволит, — пожал плечами Валерик. — Так что, если я откажусь?

— Проблема свободы воли вечно преследует человека, — заметил шаман многозначительно. — Давным-давно, когда еще в мире были эльфы — а они были, тому есть немало свидетельств, хотя их уже пытаются оспорить — подобные задачи решались проще. Было много богов — кому хочешь, тому и веришь. Или в того веришь. Но пришел Табип, ушли эльфы, затем с остатками старых идей была похоронена и религия Табипистов… хотя и нынче еще существуют секты — наследники старых религий. Но действительная идеология той веры умерла вместе с падением Тратри. Ты ведь знаешь, что такое Тратри?

— Древнее королевство? — полуответил, полуспросил Валерик. Некоторые моменты истории общеизвестны, но шаман эрудицией паренька явно интересовался неспроста.

— Частично да. Но также и половина мира той эпохи. Не потому, что границы охватывали действительно половину земли, далеко не так. По величине Тратри был всего лишь четвертой или пятой страной. Однако идеи, родившиеся в той далекой земле, влияли на весь мир. Сильно действовало и то, что Тратри располагался на землях центральной области еще более древней империи Ионафат. По сути, лишь с крушением старых святынь империи пришел конец и Тратри. Ведь его идеи были во многом продолжением традиций Ионафат, а значит — эльфов. У эльфов же не существовало свободы выбора, и даже выбора как такового. Просто потому, что они не знали этого понятия. Они всегда были свободны, а возможность выбора познается только тогда, когда существует иная возможность либо полное отсутствие какого-то выбора вообще.

— Смутно говоришь, бабай, — отозвался Валерик. — То выбор есть, то нет, не понимаю.

— Так и должно быть, — кивнул шаман. — Иначе невозможно. Между эльфами и людьми в смысле земном разница была небольшая — главным образом продолжительностью лет. У них даже могли рождаться дети. Но в мировоззрении и понимании между нами была такая пропасть, которую не помогли преодолеть многие сотни лет совместной жизни. С чем это было связано? Пожалуй, именно с долголетием. Человечий век короток — мы спешим узнать и познать как много больше за отведенные годы. Эльфы же такой проблемы не имели, и потому вполне могли подождать события или действия век-другой, пока обстоятельства не сложатся благоприятно. Опять же — скажу откровенно — вероятно, причина различий совсем в другом. Нельзя понять эльфа, не будучи им, поэтому можно делать лишь предположения. Однако я так думаю, потому что полукровки, обладавшие подобно эльфам долголетием, в конце концов уходили к ним, и хотя их там часто принимали враждебно, к людям не возвращались. Почему? Да все потому же — их мировоззрение сильно менялось с прошествием веков. Правда, были исключения — например, тот же поэт, которого вспоминал Гахерис, — Лем.

— Ты знаешь о Леме? — удивился Валерик.

— Разумеется. Я ж все-таки старше Гахериса, — усмехнулся шаман. — И даже Кауакана. Лем — известнейшая фигура в истории Тратри. Достоверно известно, что он жил по крайней мере лет триста и натворил очень много. Где умер, никто не знает, последние упоминания относятся к годам перед великой смутой. В результате которой, собственно, и произошло падение Тратри и смена идей, господствующих в мире.

— Тогда же ушли эльфы.

— Да. Так говорят. Но, по-моему, уходить они начали гораздо раньше. Просто накопление ошибок и недостатков старого мира привело к противоречиям, решить которые прежними методами было невозможно. Впрочем, — шаман махнул рукой, — это измышления, которые никакого отношения к реальности не имеют, разве что случайно. Так вот, о свободе выбора. У нас она есть. У тебя она тоже есть — причем гораздо шире, чем у меня. Я долго уже на свете не задержусь, — шаман вновь усмехнулся, подумав, что, вот она, мысль о старости, и появилась, — а ты молод, пока наживешь седины, как у меня, еще столько всего произойдет! И будет множество распутий, на которых придется выбирать судьбу. Да, друг мой, не судьба выбирает, а судьбу выбирают. Пусть многие говорят иначе, но то идеи, о которых не стоит задумываться самостоятельным людям. Они свойственны слабым духом. Хотя сегодня много таких. И становится все больше, слишком привлекательна для человечка мысль, что не нужно ни за что отвечать — вроде как всему виной судьба. Или боги, судьбу определившие. Выбирай, Валерик, и не страшись выбора. Только сильным дается такое право. Эльфы не умели выбирать — и где они сейчас? Ушли, да. Но почему ушли? Кто знает. Быть может, потому, что мир стал для них слишком быстр и непредсказуем. Они не знали свободы воли — и мир отторг их, хотя всего пару тысяч лет назад о конце владычества эльфов вряд ли кто мог даже предположить. А человек — поверь мне — останется надолго. Некий древний мудрец говорил презрительно: «Человечек… Кучка плоти и крови и масса амбиций. Кто он? Что он? Грязь! А туда же, хочет править вселенной! Хи!» Мудрец был эльфом, и почему-то забывал, что сам состоял также из плоти и крови. Впрочем, он на большее не претендовал, править вселенной не стремился, так что его презрение понятно. Мы же, люди, видим цель, достигаем ее, но не останавливаемся — идем дальше! Мы выбираем далекий горизонт, тогда как эльфы оставались на месте. И даже пусть достигнутое ими совершенствовалось до границ возможного, недаром они слыли искусными музыкантами, мастерами и художниками… однако за те самые границы возможного они выйти не смогли!

Впрочем, есть разница между свободой выбора и воли. Свобода выбора, Валерик, это когда ты можешь делать то-то или то-то. Или не делать ничего. По большому счету, эльфам она доступна. А вот если из всего ты выбираешь то, что должен, а не то, что хочется или чего от тебя ждут другие, — это уже свобода воли.

Шаман весело глянул на скрывающего зевоту Валерика:

— Уже спишь? Правильно, я в твои годы тоже мало слушал, больше делал и узнавал сам. Все через это проходят. Когда уезжаешь?

— Дней через десять-пятнадцать. С караваном. — Валерик уже как будто и не высказывал недавних сомнений.

— Так хорошо, — одобрил шаман. — Будет начало науки. Общайся побольше с караванщиком, он тебе много правды жизни преподаст. Конечно, не делом, а на словах — но все великие дела потомкам передаются словами.

— Эменец бежит, — сказал Валерик, выскабливая со шкуры остатки шерсти.

— Наверное, забыл что-то. Или решил нам поесть принести.

— Эменец? — засмеялся Валерик. — Да ни за что и никогда!

Мальчик был бледен как снег. Но не от бега.

— Беда, — выпалил он, задыхаясь. — Беда в селе. Ты нужен, бабай. И ты, Валер, беда у тебя дома.

Валерик стрелой промчался по улице, не обращая внимания на камешки, коловшие босые ноги. Около избы толпился народ. Люди вели себя как-то странно: стояли, вытянув шеи, и заглядывали в открытую дверь. Валерик растолкал всех, отодвинул Кауакана, неожиданно покорно отошедшего в сторону.

Фария с белым, как снег, лицом, на негнущихся ногах двигалась от очага к столу, подавая обед. За столом сидел давешний скелет с болота. Теперь, при ближайшем рассмотрении, череп оказался не совсем голым — мертвая, высохшая потрескавшаяся кожа обтягивала его, в мелких трещинах было черно. Мертвец заторможенными движениями скрюченных пальцев, почти, но не полностью лишенных сухожилий, брал куски мяса и подносил ко рту. После нескольких жевательных движений глотал, но путь пищи был очевиден — сквозь мертвую требуху и ветхий рваный плащ она вываливалась на пол.

Все это Валерик заметил походя, набрасываясь на незнакомца, которого инстинктивно счел врагом и причиной беды. Почему-то не возникло никакого недоумения по поводу вялости братьев и родовичей. И в самом деле, что странного в том, что некий труп самостоятельно пришел к нему в дом и ест его еду, а все собрались вокруг и любуются дивом?

Пришелец неторопливо, но как-то очень быстро развернулся навстречу летящему Валерику и накрыл лицо паренька своей кистью. Негромко хрустнуло. Валерик мешком повалился на пол. Голубые глаза непонимающе уставились вниз.

Громко ахнула Фария, вышла из ступора и, схватив ухват, огрела пришельца по голове. Череп слетел с плеч и закатился в угол. Обезглавленное полуистлевшее тело, закутанное в ветхий черный плащ, с глухим стуком свалилось рядом с Валериком. Наваждение разом спало. Криком закричала Руня, но Марвак тут же взял ее под руку и увел. Могучий Кауакан подхватил начавшую оседать мать и принялся успокаивать, однако глаза его невидяще смотрели на лежащего ничком брата. Гахерис перенес Валерика на кровать и пытался привести в чувство. Аше с Жекэчем, как самые опытные, насыпали пепел и золу на останки скелета, чтобы остановить злую силу.

— Прочь, прочь, — бормотал шаман. Народ расступался, давая дорогу, но старик не замечал этого. Призрачная атмосфера зла, несчастья, не дававшая покоя вот уже несколько месяцев, смутные ощущения, невнятно отражавшиеся во снах, сгустились сейчас в почти ощутимую завесу черноты, исходящую от обезглавленного тела и того темного сгустка в углу. Окружающее стало восприниматься безумными красками, яркими или тусклыми, но шаман не удивился этому, а принял как должное. — Прочь, прочь, — бормотал он, но не родовичам, что и так пропустили без вопросов, а тому неосязаемому, неведомому Нечто, присутствие коего ощущал.

— Бабай, помоги, — выросла впереди необъятная фигура Кауакана, и шаман, не размышляя, подчинился отчаянному зову. Старший сын Фарии представлялся ярко-синим столбом огня, который могуч, но который не может обжечь, и потому беспомощен пред неизвестным.

Изумрудно-зеленое слабое пламя, обильно вытекающее из тела, распростертого на ложе, тут же без следа рассеивалось в пространстве. Шаман, чувствуя в себе силы его задержать, напрягся как мог. Но сколь часто бывает, что мы ощущаем в себе способности, которых нет… Быть может, раньше он и смог бы что-то сделать, но с годами силы оставили старика, и пламя молодой жизни неудержимо вытекало меж пальцами шамана, тая в тревожном вечернем сумраке.

— Фарид, — шептал он непослушными губами, нарушая многолетний неданный обет, — именем моим заклинаю: вернись! Фарид Лемон Деодери…

— Бабай, — тряс шамана за плечо Кауакан, — бабай! Хоть что-нибудь сделай!

Но когда старик поднял залитое слезами лицо, Кауакан все понял и отпустил шамана. Оглядевшись, богатырь узрел безголовое тело и, страшно зарычав, набросился на него. Гахерис, представляющийся темно-багровым колышущимся огнем, увлек шамана к бездвижной Фарии. Однако, лишь только тот склонился над женщиной, мрак сгустился в избе.

— Мертв он, мертв, — проскрежетала голова. Шаман с ужасом уставился на нее. Впервые за много времени он видел настоящее чудо, хотя, воистину, предпочел бы больше никогда, никогда с подобным не сталкиваться. Череп, едва прикрытый иссохшей кожей, с остатками хребта и сухожилий, едва шевелил челюстью, и слабый поток воздуха позволял издавать звуки. Которые с трудом, но можно было разобрать.

Но злая магия, несомненно, вмешалась в происходящее.

— Он мертв, — снова раздался скрежещущий звук. — И больше не подымется. Радуйтесь, люди, ибо его доля лехше моей.

Шаман с трудом нащупал столешницу и опустился на пол. Ноги не держали. Краем глаза он видел, как напряженно стоит Кауакан, сжав кулаки, Гахерис с мотыгой наперевес и остекленевшими глазами, морщинистое лицо старой Рае страшно побелело, но вдова держалась и как-то отстраненно ухаживала за Фарией.

— Давным-давно, — в мертвой тишине начался неторопливый рассказ, будто менестрель приехал веселить на праздник, — я, Хвин Эрсон Кайн, был столь неосторожен, что вступил в схватку с властительницей болот. Битву я проиграл, был порабощен властительницей и многие века пробыл в ее власти. Когда она отлучилась в одно из своих многочисленных шествий по миру боли, мне удалось освободиться. Но горе вам, живые, ибо поздно, поздно случилось сие! Ворлем ныне полна сил и решимости вернуть владения под свою длань. Первые ряды войска ейного уже недалече. Я не скажу, ибо не знаю, как…

Шаман, ощущая, как его затягивает в темную бездну, отчаянно рванулся… но удалось лишь дернуть рукой благодаря безмерному усилию. Однако он задел локтем Жекэча, чем вывел того из забытья. Жекэч, недолго думая, шагнул вперед и неторопливо наступил тяжелым сапогом на череп. Ветхая кость хрустнула и промялась.

— Дюмша, — промолвил он, — что-то тут воняет смертью. Давай, дружище, подметем. А то остальные, вишь, как столбы уставились.

Люди зашевелились, выходя из леденящего ступора. Шаман невидяще смотрел вдаль, в сторону болот, словно пытался узреть, откуда надвигается угроза. Уже не в первый раз в жизни он не знал, что делать, но никогда еще незнание не было таким беспросветным. Небо было обычным, помеченным кое-где облаками, каким бывает вечернее небо поздним летом, но казалось, будто опасный мрак клубится над горизонтом, простираясь от края до края и постепенно приближаясь.

Завыла-запричитала очнувшаяся Фария. Аше попытался утешить женщину, но Рае быстро спровадила его и остальных. Народ потоптался возле избы, пообсуждал чудо… и разошелся. Не только шаман находился в смятении. Произошедшее требовалось осмыслить всем. Лишь несколько дней спустя придет осознание грядущей страшной беды и необходимости что-то менять.

Солнце село. Сгущался сумрак, обильно заполненный туманом, идущим с болот. Шаман лежал в полузабытьи у себя дома. Грезы бесчисленных минувших дней вставали пред глазами, несбывшиеся надежды и мечты, утраченные возможности, свершенные ошибки, сотни и тысячи людей и эльфов, других существ, которых знал Лем в своей необычно долгой даже для полуэльфа жизни, — сотни друзей и врагов, давным-давно почивших. Среди всех лиц шаман увидел печального Валерика, с укором глядящего на него и словно бы вопрошавшего: «Что ж ты не удержал меня, старче?»

— Самое страшное, Валерик, это разочароваться в самом себе, — прошептал Лем. — Даже драгоценнейшим — именем своим — пожертвовав, не смог вернуть тебя. Слаб я. Стар. Не сумел. Моя вина.

Но печальный лик не смягчился.

Аше тоже грезил в полудреме. Что чудилось уважаемому старейшине, никто не может знать. Быть может, то же, что и шаману. Быть может, иные картины вставали перед глазами, однако не содержалось в них доброго. Хвин Эрсон Кайн принес с собой тьму в умы и души людей.

Туман упрямо проползал под дверью и, стелясь по полу, постепенно заполнял комнату, поднимаясь все выше и выше. Глубоко в своей норе сдохла мышь. Ворсинки шерсти на ложе Аше, которых коснулся туман, побелели. Когда Аше, неспокойно ворочаясь, провел ногой по белому пятну, белая шерсть рассыпалась в прах, словно ей был не один год, а по крайней мере сотня.

Непроницаемый белесый мрак заполнил село. Ни единого звука не раздавалось в нем, даже собаки молчали.

Солнце село. Наступила тьма.

22 апреля — 19 августа 2000, Казань.

© 2000, Richard White / Edward Muhutdinov

Content

Эдуард Мухутдинов
Солнце село