Эдуард Мухутдинов

Перекрестье

Уродливый череп луны мрачно скалился из-за туч, до дрожи в жилах напоминающих отвратительные клочья колдовского тумана. Где-то в насквозь прогнивших недрах болота вспух пузырь, оторвался от породившего его мерзкого источника, всплыл вверх и с громким, пробирающим до костей чавканьем лопнул, распространив вокруг невыносимое зловоние. Откликнувшись на этот звук, густая струя зеленоватой жижи выстрелила в небо, словно пытаясь дотянуться до звезд и еще более извратить их и без того мертвенный бледно-зеленый цвет. Как продолжение струи, над застывшей поверхностью возникло щупальце. Протянувшись вверх и зацепившись за крючковатые ветви мертвого дерева, низко склонившегося над болотом, щупальце сократилось и вытянуло за собой чудище. На первый взгляд оно могло показаться сплошным сгустком мрака и мерзости, но спустя немного времени внимательный взгляд сумел бы разглядеть отвратительную пасть, усеянную рядами мелких острых ядовитых зубов, и два маленьких, глубоко посаженных глаза, тускло светившихся красноватым светом. Повиснув на одном щупальце, чудовище медленно выпустило еще три и протянуло их в разные стороны, подстерегая неосторожную добычу.

Четыре дороги сходились здесь с незапамятных времен. Когда-то давным-давно властитель соседнего королевства приказал проложить сухой путь через болота, сплошь покрывающие эту часть бесплодной земли, к Западному Торговому тракту. Тонкая тропа пересекла зловещий край, оставив единственную надежду путнику не сгинуть в безжалостной Ворлемианской Топи. Кости рабов, бесчисленно положенных на строительстве пути из-за непосильных трудов и — не меньше — в жертву жестокому Призраку болота, служили надежной основою дороге почти круглый год — и лишь раз в году возвращались к неестественной жизни… Позже, спустя столетия, два других короля из смежных королевств насыпали еще два пути из своих королевств к дороге, а ориентиром им послужило мертвое древо, невесть с каких времен стоявшее посреди Топи, единственное осквернение бесконечного, протянувшегося от горизонта до горизонта, медленно пузырящегося зловонными недрами края…

Ворлемианская Топь никогда не щадила неосторожных путников. Караваны, в которых было меньше пятидесяти хорошо вооруженных людей, не добирались до противоположного края болота. Но то не сами они беспечно оступались и исчезали в его недрах, нет, это было бы слишком просто и банально. То пресловутый жестокий Призрак болота, о котором во всех окрестных мелких королевствах ходили страшные легенды и сказки, роскошно пировал в эти дни, чавканье и хруст костей разносились далеко по Ворлему. Никто не сумел описать Призрака, ибо ни один не видел его достаточно близко, уцелев после этого. Если же большой караван с превеликими предосторожностями проходил по Гибельному Пути, то Призрак не показывался, но некоторые люди все равно исчезали; зловещий обитатель Топи не забывал напомнить о себе.

Лишь два дня в году он уходил, прятался, в панике скрывался на самое дно, под толстый слой вонючей жижи. В эти дни, в самую середину лета, истинный властелин Топи, ее создатель и господин появлялся проведать свое детище. И если в обычные дни на Пути появляться было просто опасно, то в такие — равносильно смерти. В этом случае исчезал караван любой величины.

Призрак никогда не знал точно, когда появляется Повелитель, это происходило в разное время. Но он чувствовал, что оно приближается, и когда появлялись первые признаки, в панике бежал, ибо от этих первых признаков до самого появления проходили считанные мгновения.

Случайный путник… Да, случайный путник. Явление редкое и непостижимое. Человек на старом осле, одинокий как дерево посреди болота, и потому странным образом роднящийся с ним. Как и дереву, ему предстоит навеки остаться здесь. А скромная поклажа — странный сверток удлиненной формы, притороченный к седлу, и небольшая дорожная сумка рядом — канет вглубь болота, став новым источником его зловонного дыхания.

Ворлемианская Топь не щадит никого и ничего.

Путник ехал на осле. Ослик перепуганно осматривался по сторонам. Обычно невозмутимый и чудовищно упрямый, он сейчас кротко слушался хозяина, торопился, стремился пройти страшные места. Даже животные чувствуют проклятье, даже вороны сюда не залетают, вечные спутники несчастья, даже падальщики облетают Ворлем стороною. Им нечем здесь поживиться, они сами могут стать добычей.

Человек же на осле был невозмутим, как луна, мрачно и холодно скалящаяся сверху на надвигающуюся трагедию.

Он просто не знал, наверное. Никогда не слышал об ужасах Топи, никогда не общался с караванщиками, прошедшими эти обложенные костями дороги и поклявшимися не ступать более на кровавый щебень. Никогда… Иначе бы он не осмелился вступить в пределы Болота.

Но тогда этот человек должен был свалиться с той самой луны.

Призрак учуял свежую кровь. Багровым отсветом замерцала слизь под деревом, когда в предвкушении вспыхнули призрачьи глаза. Замерцала — и погасла. Призрак приготовился к охоте.

Тонкими нитями протянулись почти бесплотные ложноножки существа, пересекли дорогу и опустились в зловонную жижу болота. Невидимая при свете полускрытого облаками ночного солнца сеть покрыла путь так, что нигде не осталось свободного места, чтобы смог пройти обреченный путник. Пеленой туловища обернуло корявый ствол дерева, отчего оно как будто вновь обрело кору. Несколько минут едва заметного шевеления — и все замерло, потекли последние мгновения ожидания жертвы. Только слегка подрагивающие кончики нитей, не достигших болота, выдавали нетерпение Призрака.

Путник беспечно приближался.

Чудище Болота все подобралось, готовясь схватить жертву, как только та окажется в досягаемости его щупалец. После этого последуют долгие и мучительные крики человека. Призрак будет выпивать его страх и боль так же, как некоторые пьют вино или кровь, будет упиваться жизнью, медленно уходящей из трепещущего тела, а уж потом, когда только странный, недоступный пониманию Призрака дух, называемый некоторыми душой, останется в изуродованном куске мяса и костей, окончательно пожрет плоть… безуспешно пытаясь поглотить душу, которая представляется Призраку неведомым лакомством, недоступным — и потому еще более желанным.

Все внимание Призрака сосредоточилось на приближающемся путнике… и потому тонкая рябь, пробежавшая по жиже, осталась незамеченной. Вдруг перестали подниматься пузыри, прекратилось их завораживающее своей мерзостью чавканье. И это тоже Призрак упустил. А когда… когда по всей Ворлемианской Топи прошел тонкий, почти неслышный звук, от которого задрожали зловонные воды Болота, сорвались с глубин и разом всплыли многочисленные пузыри, лопнули, создав таким образом впечатление ответа на вой… тогда Призрак опомнился и в панике начал сворачивать свою плоть… Но Хозяин уже появился.

Черная тень, чернее самой черной ночи, накрыла все болото разом. Даже Призрак ничего не видел в наступившей темноте. С почти ощутимым свистом, сопровождаемая сильными порывами ветра, тень сгустилась над деревом и зависла на несколько мгновений над ним, прорезаемая быстрыми черными молниями. Где-то невдалеке, вызванный мгновенными ветрами, родился смерч. Родился — и тут же сгинул, отдав всю свою энергию тени.

Луна, выйдя из-за освободившихся туч, мертвенно осветила дерево, Призрака, появившуюся зловещую фигуру и беспечного путника, приближающегося к роковому месту.

Призрак был в страхе, в благоговейном трепете и ужасе. Он сознавал своим куцым разумом, что, быть может, протекают последние его мгновения. Но не шевелился; даже эта полубесплотная субстанция потеряла способность к движению, когда взгляд Хозяина упал на нее.

Существо медленно оглядело тварь… Призрак не видел его глаз, он вообще не осмеливался смотреть на Хозяина, но чувствовал… Хозяин, неторопливо и неизбежно двинулся к Призраку… и проплыл мимо, равнодушно миновав дрожащую от ужаса тварь.

Повелитель почувствовал путника.

Человек беспечно приближался. Ослик в ужасе храпел, пытался завернуть, но путник упрямо разворачивал бедное животное навстречу судьбе. Ослик, теряя остатки мужества и воли, даже не сопротивлялся.

Обреченный не чувствовал атмосферу зла, плотно сгустившуюся вокруг него. Он был либо слишком примитивен, чтобы ощутить ее, либо — давным давно возвысившимся над подобными чувствами. Но и в том, и в другом случае смерть была неизбежной. И страшной.

Путник увидел дерево, темнеющее сучковатыми голыми ветками на фоне ночного неба, увидел черный силуэт, стоящий посередине дороги. Но не испугался. Обрадовался. И направился прямо к нему.

— Здравствуйте, милейший, — жизнерадостно обратился он. — Не подскажете, как далеко еще лежат эти чертовы болота? Мне уже надоело шляться одному. И… О, да здесь, я гляжу, перекресток! Не будете ли вы, милейший, так добры, указать мне дорогу, ведущую в Касву?

Наступила тишина. Призрак потрясенно осознал, что путник осмелился задать вопросы, — да что там — заговорить первым, — самому Повелителю. Тварь замерла еще тише, с трепетом ожидая, как отреагирует Хозяин.

Путник подъехал к фигуре, заглядывая ей в лицо. И отшатнулся.

В гробовой тишине, не прерываемой даже лопающимися болотными пузырями, зазвучал глухой, утробный, со странным тембром, голос Хозяина. Призрак впал в состояние, близкое к панике, и уже не смог выдерживать присутствие ужаса. Едва слышно попискивая, на запредельных частотах, неслышимых обычному уху, он пополз в свое убежище, лишь немного надеясь добраться до него целым.

— Касва находится в стороне, куда ведет прямой путь, — ответил Хозяин.

— О! Простите, сударыня, — вежливо сказал путник, слезая с осла и приподнимая шляпу. — В этих новомодных плащах, знаете ли, никогда не ведаешь, мужчина ли перед тобой или женщина. Позвольте принести извинения за грубые слова, столь опрометчиво сорвавшиеся с моих уст. Примите во внимание мою усталость и не судите строго.

Даже в своем жалком состоянии Призрак услышал слова путника и понял их смысл. Хозяин оказался Хозяйкой! И это куда страшнее… Тварь, забыв о всякой осторожности, с воплем ужаса бросилась к убежищу.

— Что это? — заметил путник мелькание теней. — Странное место, вы не находите? Перекресток, одинокое дерево, тени мелькают… Уши вдруг заложило — с чего бы? Но вы не скажете мне, что может делать молодая миловидная леди одна посреди грязного болота?

Белое, белее снега, лицо Хозяйки осветилось луной. Бесформенные контуры фигуры приобрели отчетливые очертания. Лицо было бесстрастным, прекрасным и страшным. Легкая улыбка исказила безупречные черты, но, увидев эту улыбку, Призрак развоплотился бы на месте.

— Здесь мой край.

— Ваш край? — не понял путник. — О! Вы, кажется, хотите сказать, что ваши владения распространяются и на эти чер… о, извините, болота?

— Да.

— В таком случае вы, несомненно, носите какой-либо дворянский титул? Как мне помнится, в этих краях обладать столь обширными землями имеют право только аристократы.

— Да.

— Сударыня, не назовете ли вы мне свое имя, дабы я мог как-нибудь отблагодарить вас за оказанную услугу? Ах да, меня зовут Кайн. Хвин Эрсон Кайн, я из далеких отсюда земель, что лежат на западе. Я менестрель, но судьба заставляет быть еще много кем. Между прочим, я не совсем безроден… хм… в моей крови есть и королевская, но род Кайнов слишком быстро обеднел. Я младший сын, — путник развел руками, — и поэтому остался почти нищим.

Холодное, словно высеченное из белого мрамора, лицо женщины оставалось бесстрастным. Глаза впивались в душу Кайна, проникали туда, куда не осмеливался заглядывать даже сам ее владелец… и не находили ничего, кроме боли, тщательно скрываемой за внешней беспечностью.

Тонкие губы наконец дрогнули.

— Мое имя — Ворлем. Ты смел, если так разговариваешь со мной.

В своем убежище Призрак, с трудом верящий в то, что добрался досюда, сжался, сознавая всю ненадежность укрытия.

— Э-э… Ворлем? Хотя я не слышал о таком роде, но само имя мне о чем-то напоминает.

Путник задумчиво закатил глаза.

— О! Ну да, конечно же! Эти болота называются Ворлемской Топью или что-то в этом роде. Мне шериф говорил… — Путник осекся. — Подождите, так вы потомок того самого Ворлема, создавшего эти болота?

Хозяйка не ответила. Лицо оставалось недвижным, словно выточенное из камня, но что-то, возможно — взгляд, выдавало, что в Повелительнице Топи возник интерес. Или это было раздражение?

— Очень интересно, знаете ли, — беспечно продолжил Кайн. — Ведь Ворлемской Топи несколько тысяч лет, если верить легендам. Стало быть, ваш дворянский род куда древнее и славнее, чем многие самые древние и славные фамилии. И ведь уже в те времена Аэну Ворлем был наследником самого известного аристократа. Я не удивлюсь, если при более глубоком изучении окажется если, что основатель рода Ворлемов присутствовал при Сотворении мира.

Фигура вздрогнула. Призрак услышал, как были глухо произнесены новые слова, и познал страх куда более жуткий, нежели тот, что он испытал только что. Ибо отныне и во сне его будут преследовать воспоминания об этой фразе, простой, в общем-то, ничем особо не выделяющейся, но почему-то невыносимо ужасной.

— Да… Так оно и было.

— Что вы сказали? — встрепенулся Кайн, увлекшийся собственными рассуждениями. — Что было?

— Я присутствовала при Сотворении, — ответила Ворлем. — Я стояла по правую руку того, кого именуют тысячей разных способов.

— Да? — скептически произнес Кайн, взгляд его сразу сменился на жалостливый, из тех, которыми смотрят на умалишенных. — Это очень интересно. И где же он сейчас?

— Он ушел. Ныне его нет ни здесь, ни в ином мире. Только ему самому известно, где он.

— Ну да, конечно. Но разве так было не всегда?

— Нет, — качнула головой Ворлем. — Не всегда. Когда-то я стояла по правую руку от него, занимала половину его мыслей. Мне не нужна была половина, мне нужно было все. Но он не хотел отдавать мне всего себя.

— Да, так бывает, — кивнул Кайн. Он решил, что Ворлем помутилась в рассудке из-за неразделенной любви, и потому совершает странные поступки — разве находиться ночью на Болотах не странно? — говорит странные вещи. Умалишенные способны на многое.

— Тогда я ушла от него. Он рассердился и велел мне вернуться. Я не слушала его. Он вернул меня силой. Но я прокляла его и ушла вновь. Больше он не пытался. Потом я узнала, что он ушел.

Ворлем вздрогнула; стон пронесся по болоту. Кайн огляделся, пытаясь определить, откуда пришел звук, ведь явно не от женщины. Нет, это звучали недра…

Женщина обратила взор на Кайна, и вдруг он увидел, что глаза ее разгораются бордово-красным огнем.

— Что за… — начал Кайн. — Ты кто?

— Я — Ворлем. Я — Зло этого мира. Я — Добро этого мира. Я — неразделенная любовь и всепоглощающая ненависть. Здесь — мои владения, моя вторая любовь, и горе тому, кто без моего разрешения появится в них.

— Я не могу понять…

— Ты был счастлив, ибо был в неведении… — произнесла Ворлем. — Я отберу у тебя это счастье.

Хозяйка Топи отступила на шаг. Кайн замолчал и недоуменно глядел на нее. Вдруг женщина распростерла руки, и внезапный порыв ветра сорвал черный плащ с плеч. Более на ней ничего не было. Кайн на мгновение увидел совершенное тело, но тут же плоть Ворлем стала зыбкой и прозрачной, путник с ужасом понял, что сквозь крепкие молодые груди видит далекую звезду. Туман потемнел, распространился вокруг и начал сжиматься вокруг Кайна. По Болоту вновь пронесся тонкий, едва слышный, но жуткий вой.

— Великий Мехна, — прошептал Кайн побелевшими губами и бросился к ослику. Он выхватил странный продолговатый сверток и быстро его развернул. Меч блеснул в его руке, отразил далекую звезду — и внезапно засиял собственным светом. Кайн сделал несколько выпадов в туман, и увидел, как отступают черные клочья.

— Не знаю, из какой преисподней ты вылезла, женщина, — прорычал Кайн, — может, и правда из самой глубокой, но меня тебе не взять!

Бесплотный смех раздался в глубине тумана. Уже нельзя было сказать, женщина это смеется или мужчина. И живое ли существо вообще…

— Тебе не уйти-и-и, — прошипел воздух прямо в ухо Кайну, и тот едва успел взмахнуть мечом, отгоняя мрак.

— Я — Хвин Эрсон Кайн! — вскричал путник. — Граф Западных Пределов Арритаа! Я преодолел длинный путь, я убил много врагов и любил много женщин. Я голыми руками победил демона Эвгульской пропасти и отнял у него этот меч, называемый Копьем богов, выкованный когда-то богами из небесного металла для самого Мехны! Из берцовой кости поверженного врага я сделал новую рукоятку для меча. Я прошел сквозь горы, я выжил во льдах Сасмухи, я пел для султана Афраха в Таубантарийской пустыне…

— Я, я, я… — снова раздался смех. — Все-то ты сделал. Но ты не встречался с Ворлем. Это не горы, которые можно перейти. Не ледник, на котором можно охотиться на медведей и спать в их теплой шкуре. Не пески Таубана, от которых все равно через пятьсот лет не останется и памяти. Сделать это трудно для смертного, но возможно. А от Ворлем уйти нельзя.

— А я уйду, — упрямо повторил Кайн и снова взмахнул мечом, отгоняя назойливый туман.

— Не-е-ет, — был ответ. И жуткий вой повторился.

Кайн отбивался от тумана, не подпуская к себе клочья мрака. Он словно чувствовал, что единственного прикосновения будет достаточно, чтобы Ворлем овладела его душой. Кайн молился всем известным ему богам, чтобы поскорее наступил рассвет. Это могло и не помочь, но оставалась единственная надежда на солнце.

Видимо, Ворлем тоже так думала, потому что, когда небо на востоке начало светлеть, туман стал нападать все яростнее, вынуждая Кайна двигаться. Отбиваясь, он увидел краем глаза, как от его врага отделилась часть и поплыла к ослику. Животное не могло двигаться, и когда мрак окутал его, издало жалкий писк, — Кайн никогда бы не поверил, что его осел способен на такой звук. Спустя несколько долгих мгновений мрак вокруг ослика рассеялся, и на его месте оказался начисто обглоданный скелет, который тут же рассыпался в прах, словно ему было не три года, а многие тысячи лет.

Поглотив верного спутника Кайна, Ворлем еще яростнее начала нападать на путника, стремясь, очевидно, поступить с ним так же. Не желая подобной участи, Кайн сражался изо всех сил, призвал на помощь все свое мастерство, прыгал и рубил, делал выпады и отклонялся, избегая прикосновений тумана. Никогда еще за всю свою жизнь, за все свои кровавые, славные и искусные поединки и битвы он не сражался так мастерски. И ему уже казалось, что осталось совсем немного до спасения, когда очередной прыжок привел Кайна прямо в болотную жижу. Позабыв о страшной местности вокруг, он совершил страшную ошибку.

Ноги тут же утянуло в трясину до колен. Кайн непроизвольно дернулся, пытаясь вырваться из болота, но безуспешно, ноги не вышли из болота даже на палец, словно кто-то держал их железными тисками. Впрочем, и не погрузились тоже. Похоже, в этом месте топь была довольно упруга. Решив дождаться дня и какого-нибудь путника, который смог бы помочь, Кайн приготовился вновь отбиваться от Хозяйки.

К его удивлению, туман не возобновил атаку. Вместо этого он сгустился. Спустя несколько мгновений на дороге стояла женщина. Кайн со злостью смотрел на ее бесстрастное, словно высеченное из камня лицо.

— Я же сказала — тебе не уйти, — своим мелодичным голосом сказала Ворлем. — Никто, видевший меня, не может остаться жить.

— Ну, иди сюда, ведьма, — крикнул Кайн. — Давай, попробуй!

Ворлем рассмеялась. Страшен был этот смех, хоть и весел. Призрак, задремавший было в своем убежище, проснулся и опять задрожал от ужаса.

— Ты боишься, смертный. Ты боишься меня. И правильно делаешь. Ибо это последнее чувство, что тебе предстоит испытать.

— Тебе не взять меня, — глухо проговорил Кайн, следя за движениями врага.

— Топь заберет тебя.

Женщина шагнула навстречу. Кайн поднял меч. Она сделала еще шаг, и Кайн, поколебавшись мгновение, ударил ее мечом.

Небесный металл прошел сквозь плоть Ворлем, не оставив и следа. Хозяйка усмехнулась.

— В этом облике ни одно оружие не может причинить мне вреда, — сказала она. — Даже Копье богов. Ибо он сделан мною.

Кайн побледнел, ударил еще раз и отбросил меч как бесполезную железку. Да он и был таким, впрочем… Путник попытался схватить женщину руками, но руки прошли сквозь плоть и ударились друг о друга. Кайн увидел глаза Ворлем прямо перед собой.

— Ты — мой, — сообщила она. Кайн почувствовал, что не может больше двигаться, все члены словно оказались связаны. Он отрешенно смотрел, как приближается древний лик, потом губы Ворлем припали к его, и Кайн едва не задохнулся.

Одарив пленника жарким, страстным, но мертвящим поцелуем, Ворлем окинула его взором, повернулась и двинулась прочь.

— Я не твой, ведьма! — закричал он ей в спину. — Я освобожусь, и тогда посмотрим, кто победит!

— Ты не освободишься.

— Если даже и так, то Топь проглотит меня, и тебе я не достанусь.

— Я и есть Топь, — прозвучало в ответ.

— Тогда я освобожусь, — пробормотал Кайн, разглядывая свои ноги, которые уже немного глубже погрузились в трясину.

Ворлем перекинулась туманом, и темное облако поплыло над Болотами. Взошло солнце. Облако постепенно рассеялось.

Кайн попытался выбраться из трясины, но понял, что так только быстрее погружается. Он обвел взором вокруг. Прямо на его глазах исчезла в глубине рукоятка ранее отброшенного меча, и тут же вздулся и лопнул огромный пузырь. Кайн подосадовал — он много сил отдал, когда бился за это оружие; теперь же оно досталось болоту, которое никогда не сможет воспользоваться им положенным образом…

Миновал полдень. Кайн уже по пояс находился в трясине и медленно продолжал погружаться. Он ждал, когда же на дороге появится хоть кто-нибудь.

Движение привлекло его внимание. Кайн повернул голову и увидел, как из-под корней сухого дерева выползает серая слизь. Его передернуло от отвращения, когда слизь начала собираться и формировать единую фигуру. Фигура напомнила осьминога — таких зверей Кайн видел на морском базаре в Саорвае, — но лишь на первый взгляд. Присмотревшись, он углядел маленькие злобные красные глазки, пылавшие ненавистью. Кайн сразу понял, что от этого существа добра ждать не приходится. Призрак приблизился к краю дороги, остановился и уставился на Кайна. Пленник осознал, насколько велика тварь, и понял, что терять ему уже нечего.

— Ну, давай! — крикнул он. — Жри меня! Жри, чтоб мне ведьме не достаться! Или это ты и есть, ведьма? Очень похоже на твой настоящий облик, верно?

Тварь не двигалась. Потом тонкие отростки поползли в сторону человека, достигли его, коснулись, обвились вокруг пояса. Кайн взмок от напряжения и ожидания того страшного, что должно было сейчас произойти. Но внезапно тварь утянула щупальца и, перекатываясь на ложноножках, убралась к дереву.

— Это… — осипшим голосом пробормотал Кайн, — это что же такое? Ведьма сама придет меня харчевать?

Ближе к вечеру Кайн уже по грудь находился в вонючей жиже. Временами он начинал звать на помощь, но никто не явился. Не было и путников, что поначалу удивляло Кайна, но потом он понял, что здесь гиблые места, и ходят тут редко. Кайн начал вспоминать важные события своей жизни, пытаясь отвлечься от мыслей о приближающейся смерти.

И вдруг, когда он совсем уже отчаялся, неясный звук привлек внимание. Кайн прислушался — и ясно различил топот конских копыт. Кто-то явно торопился.

— Да продлит Мехна твои дни, — сказал пленник и принялся внимательно вглядываться в окрестности.

Вскоре рядом с Кайном остановился всадник. Мощный юноша, явно благородных кровей, искатель приключений и подвигов. Кайн подумал, что ему повезло, не всякий остановился бы в позднее время, чтобы помочь утопающему в болоте.

Юноша спешился и подошел к краю дороги.

— Скажите, уважаемый, — произнес он с недоумением, — вы так отдыхаете или находитесь в безвыходном положении?

— Отдыхаю, находясь в безвыходном положении, — огрызнулся Кайн. Он едва сумел сдержать себя: непонятно, сумеет ли этот юнец вообще вытащить его из болота, так он еще и глупые шутки отпускает. — Не могли бы вы посодействовать мне в скорейшем окончании вынужденного отдыха.

— О да, разумеется, я сейчас же займусь этим вопросом.

Юноша протянул руку Кайну. Кайн, как ни старался, не смог дотянуться. А спаситель не собирался ходить по топи, как это делала Ворлем.

— Вон там дерево, — сказал наконец Кайн. — Сможете ли вы отломить ветвь? С инструментами было бы сподручнее.

Юноша скоро вернулся с длинной толстой ветвью старого дерева. Кайн уцепился за протянутый конец и почувствовал, как крошится под его руками дряхлая плоть древа. Он вознес молитву Мехне, и начал тянуть ветвь на себя. Юноша тянул ее в свою сторону. Таким образом прошло несколько мучительных мгновений… и Кайн вдруг ощутил, что топь начинает отпускать его!

Возликовав, он поднял голову сообщить об этом своему спасителю… и увидел, что за его спиной широким одеялом навис Призрак. Кайн не успел ни предупредить, ни даже слова крикнуть, как тварь обрушилась на юношу.

Послышалось смачное чмоканье. Юноша отбивался от жадной плоти, охватившей его тело, но липкие щупальца не отнимались, проникали под кожу и начинали всасывать жизненные соки, причиняя жертве немыслимую боль. Юноша закричал, громко и страшно, осознав собственную смерть. Кайн в отчаянии застонал, ибо в этом крике звучал и его приговор.

Тварь еще с полчаса пировала над телом, смакуя свежую пищу. Кайн, несмотря на все усилия, не мог оторваться от этого зрелища. Когда же Призрак, насытившись кровью и духом, принялся поглощать плоть, Кайн не выдержал и изверг из себя всю желчь — больше в желудке не было ничего.

Пленник медленно погружался в болото. Те немногие дюймы свободы, которые помог ему завоевать юноша, пропали в тщетных попытках прийти на помощь спасителю; и после этого погружение ускорилось. Когда солнце зашло, Кайн уже по плечи находился в жиже и с тоской взирал на светило, посылая молитвы Мехне и проклятья Ворлем. Неподалеку шнырял Призрак, но не обращал никакого внимания на Кайна.

Вскоре мертвенный свет отразился на запрокинутом вверх лице. Кайн дышал судорожно, топь плотно обхватила его тело и сдавливала со всех сторон, затрудняя дыхание. Уродливый череп луны оскалился прямо ему в лицо, не скрытый на этот раз тучами, и несчастный ясно увидел признаки глаз, носа и рта на ночном солнце. Луна скривила рот в гримасе улыбки и приказала голосом Ворлем:

— Иди ко мне.

— Нет! — Кайн дернулся, но топь не пускала. Неодолимая сила втягивала тело вниз. Он почувствовал, как вонючая жижа заливает уши. Вскоре она достигла рта. Кайн запрокинул голову как можно дальше, хватая воздух ртом и отплевываясь… Но жить ему оставалось лишь несколько минут…

Тьма пала на Ворлемианскую Топь. Страшные и мрачные дела творились на болотах этой ночью, жители селений, расположенных близко к Ворлему, не раз услышали торжествующий вой, едва слышимый, на самой границе восприятия, но пробирающий до костей. Когда же наступил рассвет, тьма сгустилась вокруг дерева на Перекрестье — и медленно рассеялась.

Призрак вновь выбрался на старое дерево из болота, когда Ворлем покинула Топь, унеся с собой череп Кайна. Теперь можно целый год не опасаться возвращения Хозяйки, но Призрак, хотя и до развоплощения боялся ее, почему-то понял, что Ворлем его не тронет…

24 января 1997 — 13 февраля 1998

(пятница, полнолуние), Казань

© 1998, Richard White / Edward Muhutdinov

Content

Эдуард Мухутдинов
Перекрестье