Владимир Григорьевич Бенедиктов

Стихотворения 1838-1850 гг.

Туча

Темна и громадна, грозна и могуча

Пол небу несется тяжелая туча.

Порывистый ветер ей кудри клубит,

Врывается в грудь ей и, полный усилья,

Приняв ее тяжесть на смелые крылья,

Ее по пространству воздушному мчит.

Ничто не смущает разгульного хода;

Кругом беспредельный простор и свобода;

Вселенная вся с высоты ей видна;

Пред нею открыты лазурные бездны,

Сады херувимов и таинства звездны —

И что же? – Взгляните на тучу: черна,

Сурова, угрюма, – с нахмуренным ликом,

На мир она смотрит в молчании диком,

И грустно, и душно ей в небе родном,

И вид ее гневный исполнен угрозы;

В свинцовых глазах ее сомкнуты слезы;

Меж ребрами пламя, под мышцами гром.

Скитальца – поэта удел ей назначен:

Высок ее путь, и свободен, и мрачен;

До срочной минуты все стихло кругом,

Но вдруг – встрепенулись дозревшие силы:

Браздами просекли огнистые жилы,

И в крупных аккордах рассыпался гром.

И после уснувшей, утихнувшей бури

Живее сияние бездонной лазури,

Свежее дубравы зеленая сень,

Душистей дыханье и роз и ясминов; —

И радугу пышно с плеча перекинув,

Нагнулся на запад ликующий день.

А туча, изринув и громы и пламя,

Уходит в лоскутьях, как ветхое знамя,

Как эти святые хоругви войны,

Измятые в схватке последнего боя,

Как честное рубище мужа – героя —

Изгнанника светлой родной стороны.

И вот, остальные разрешаясь ударом,

Подъемлется туча редеющим паром,

Прозрачна, чуть зрима для слабых очей,

И к небу прильнув золотистым туманом,

Она исчезает в отливе багряном

При матовом свете закатных лучей.

Пир

Крыт лазурным пышным сводом,

Вековой чертог стоит,

И пирующим народом

Он семь тысяч лет кипит.

В шесть великих дней построен

Он так прочно, а в седьмой

Мощный зодчий успокоен

В лоне вечности самой.

Чудно яркое убранство,

И негаснущим огнем

Необъятное пространство

Озаряется кругом.

То, взносясь на свод хрустальный,

Блещет светоч колоссальный;

То сверкает вышина

Миллионом люстр алмазных,

Морем брызг огнеобразных,

И средь бездны их одна,

Будто пастырь в группе стада,

Величавая лампада

И елейна, и ясна,

Светом матовым полна.

В блеске праздничной одежды

Здесь ликует сибарит;

Тут и бедный чуть прикрыт

Ветхим лоскутом надежды,

Мудрецы, глупцы, невежды, —

Всем гостям места даны;

Все равно приглашены.

Но не всем удел веселья,

Угощенье не одно;

Тем – отрава злого зелья,

Тем – кипящее вино;

Тот блестящими глазами

Смотрит сверху; тот – внизу,

И под старыми слезами

Прячет новую слезу.

Брат! Мгновенна доля наша:

Пей и пой, пока стоит

Пред тобою жизни чаша!

«Пью, да горько» – говорит.

Те выносят для приличья

Груз улыбки на устах;

Терны грустного величья

Скрыты в царственных венцах.

Много всякой тут забавы:

Там – под диким воплем славы

Оклик избранных имен,

Удостоенных огласки;

Там – под музыкой времен

Окровавленные пляски

Поколений и племен, —

Крики, брань, приветы, ласки,

Хор поэтов, нищий клир,

Арлекинов пестрый мир

И бесчисленные маски:

Чудный пир! Великий пир!

Ежечасны перемены:

Те уходят с общей сцены,

Те на смену им идут;

После праздничной тревоги

Гостя мирного на дроги

С должной почестью кладут.

Упоили, угостили,

Проводили, отпустили.

И недвижный, и немой,

Он отправился домой;

Чашу горького веселья

Он до капли осушил

И до страшного похмелья

Сном глубоким опочил;

И во дни чередовые

Вслед за ним ушли другие:

Остаются от гостей

Груды тлеющих костей.

Взглянешь: многие постыдно

На пиру себя ведут,

А хозяина не видно,

А невидимый – он тут.

Час придет – он бурей грянет,

И смятенный мир предстанет

Перед ним на грозный суд.

Италия

Есть дивный край: художник внемлет

Его призыв и рвется в путь.

Там небо с жадностью объемлет

Земли изнеженную грудь.

Могущества и страсти полны,

Нося по безднам корабли,

Кругом, дробясь, лобзают волны

Брега роскошной сей земли,

К ней мчатся в бешенных порывах;

Она ж, в венце хлопот стыдливых,

Их ласки тихо приняла

И морю место в двух заливах

У жарких плеч своих дала.

С одной руки – громадной стройной

Подъемлясь, Генуя спокойно

Глядит на зеркальный раздол;

С другой – в водах своих играя,

Лежит Венеция златая

И машет веслами гондол.

Страна любви! Сребристой пены

Живой каймой обведена

Поет, и голосом сирены

Чарует внемлющих она.

Красавица! – Вот волны Бренты:

У ней на персях дан им бег;

По этим персям вьются ленты

Игриво сыплющихся рек.

Волшебный стан! – Змееобразным

Он Тибра поясом обвит,

И вечный Рим замком алмазным

На этом поясе горит;

А здесь – все юный и прекрасный,

Лежит в одежде древних стен

Неаполь, как любовник страстный,

У царственных ее колен;

С ним и соперник здесь опасный,

Везувий, пышит и бурлит,

Иль, кроя умысел ужасный,

Коварно тухнет и молчит.

А тут – к ногам богини чудной

Повержен остров изумрудной,

И, щедрых нив дарами полн,

Он жертвенным простерся храмом

С возженным Этны фимиамом

Над зыбью средиземных волн.

Заветный край! Тобою дышит

Сын вдохновенного труда,

И сердце зов приветный слышит —

Небесный зов: туда! туда!

Грехопадение

В красоте, от праха взятой,

Вдохновенным сном объятой,

У разбега райских рек

Почивал наш прародитель —

Стран эдемских юный житель —

Мира новый человек.

Спит; – а творческого дела

Совершается добро:

Вынимается из тела

К сердцу близкое ребро;

Пышет пламень в нем священной,

И звучит небесный клир,

И на свет из кости бренной

Рвется к жизни новый мир, —

И прекрасного созданья

Образ царственный возник:

Полный райского сиянья

Дышит негой женский лик,

И власы текут и блещут,

Ясны очи взоры мещут,

Речью движутся уста,

Перси жизнию трепещут,

В целом свет и красота.

Пробудись, супруг блаженный,

И прими сей дар небес,

Светлый, чистый, совершенный,

Сей венец земных чудес!

По предвечному уставу

Рай удвоен для тебя:

Встань! и черпай божью славу

Из двойного бытия!

Величай творца хвалою!

Встань! Она перед тобою,

Чудной прелестью полна,

Новосозданная дева,

От губительного древа

Невкусившая жена!

И он восстал – и зрит, и внемлет…

И полн святого торжества

Супругу юную приемлет

Из щедрой длани божества,

И средь небесных обаяний,

Вполне блаженна и чиста,

В цветах – в морях благоуханий

Ликует райская чета;

И все, что с нею населяет

Эдема чудную страну,

С улыбкой радостной взирает

На светозарную жену;

Звучит ей гимн семьи пернатой;

К ней, чужд кровавых, хищных игр,

Подходит с маской зверь косматой —

Покорный волк и кроткий тигр,

И, первенствуя в их собранье,

Спокойный, величавый лев,

Взглянув на новое созданье,

Приветственный подъемлет рев,

И, видя образ пред собою

С венцом бессмертья на челе,

Смиренно никнет головою

И стелет гриву по земле.

А там украдкою на Еву

Глядит коварная змея

И жмется к роковому древу,

В изгибах радость затая;

Любуясь женскими красами,

Тихонько вьется и скользит,

Сверкая узкими глазами

И острым жалом шевелит.

Речь змеи кольцеобразной

Ева внемлет. – Прельщена

Сладким яблоком соблазна,

Пала слабая жена.

И виновник мирозданья,

Грянув гневом с высоты,

Возложил венец страданья

На царицу красоты,

Чтоб она на грех паденья,

За вкушенный ею плод,

Все красы и все мученья

Предала в позднейший род;

И караются потомки:

Дверь небесного шара

Заперта для вас, обломки

От адамова ребра!

И за страшный плод познанья —

С горькой участью изгнанья

Долю скорби и трудов

Бог изрек в громовых звуках

Для рожденных в тяжких муках

Ваших горестных сынов.

Взмах руки своей заносит

Смерть над наших дней

И серпом нещадным косит

Злак невызревших полей.

Мерным ходом век за веком

С грузом горя и забот

Над страдальцем – человеком

В бездну вечности идет:

На земле ряды уступов

Прах усопших намостил;

Стал весь мир громадой трупов;

Людям тесно от могил.

Но с здесь – в краю изгнанья —

Не покинул смертных бог:

Сердцу светоч упованья

В мраке скорби он возжет,

И на поприще суровом,

Где кипит и рыщет зло,

Он святит венком терновым

Падшей женщины чело;

Казнью гнев свой обнаружа

И смягчая правый суд,

Светлый ум и мышцы мужа

Укрепляет он на труд,

И любовью бесконечной

Обновляя смертных род,

В дольней смерти к жизни вечной

Указал нам переход.

Он открыл нам в край небесный

Двери царственные вновь:

Чей пред нами образ крестный

В язвах казни за любовь?

Это бог в крови распятья

Прекращает смерти пир,

Расторгает цепь проклятья

И в кровавые объятья

Заключает грешный мир!

Слезы и звуки

О дева! Покровом завистливой мглы

Подернулся взор твой – Соперник денницы;

Ты плачешь – и слезы, как капли смолы,

Дрожат и сверкают на иглах ресниц.

И больно, и тяжко от слез мне твоих,

Но если под бурей на жизненном море

Скорбящей душе твоей легче от них —

Плачь, милая, чаще: выплакивай горе!

Всегда тебе вере целебный сей ключ,

Родник утешенья, источник отрады;

Под сердцем рожден и под сердцем кипуч —

Сквозь очи он ищет воздушной прохлады.

А я… злая мука в предизбранный час

Мне сердце зальет отравленной кровью,

И грузом нависнув над стянутой бровью,

Слезинки не выжмет из сумрачных глаз.

Порой лишь, в минуты таинственной муки,

Из сердца, где живы все язвы любви,

Исходят и льются согласные звуки,

И в них мне отрада: в них – слезы мои.

Но ключ сей услады не верен: докучный,

Порой н доходит до неба мой клик,

Спирается грудь, и безмолвный, беззвучный,

От зноя и жажды сгорает язык.

Казаку – поэту

(Е. П. Г.)

Дни умчались… много сгибло!

Тяжелее с каждым днем;

Горе буйную зашибло

И тоска на ретивом.

Извели певца невзгоды,

Извели и песен дар;

Эх, когда бы прежни годы,

Да разгул, да юный жар, —

Оживлен приязнью братской,

Может быть, умел бы я

Песнью с удалью казацкой

Поприветствовать тебя.

Много знал я звуков дивных,

Бойких, звонких, разливных,

Молодецки – заунывных,

Богатырски – удалых.

Я из них сковал бы слово

Пуще грому и огня —

Про наездника лихова,

Да про бурного коня,

Да про Днепр, что сыплет воды

Вал за валом вперевал,

Да про светлый сад природы,

Где недавно ты гулял,

Где кругом зернистым хлебом

Раззолочены поля,

Где пирует с ясным небом

Обрученная земля,

Где сильнее солнце греет,

Где Маруся иногда

В час условный пышно рдеет

Краской неги и стыда.

Этот край, твой край родимый,

На тебе венец двойной:

Ты – и сын его любимый

И певец его родной.

И теперь, когда судьбою

Суждено мне петь тайком,

Мне ль бурлить перед тобою,

Пред залетным казаком?

К женщине

К тебе мой стих. – Прошло безумье!

Теперь, покорствуя судьбе,

Спокойно, в тихое раздумье

Я погружаюсь о тебе,

Непостижимое созданье!

Цвет мира – женщина – слиянье

Лучей и мрака, благ и зол!

В тебе явила нам природа

Последних тайн своих символ,

Грань человеческого рода

Тобою перст ее провел.

Она, готовя быт мужчины,

Глубоко мыслила, творя,

Когда себе из горсти глины

Земного вызвала царя; —

Творя тебя, она мечтала,

Начальным звуком уст своих

Она созвучья лишь искала

И извлекла волшебный стих:

Живо, томительный и гибкой

Сей стих – граница красоты —

Сей стих с слезою и с улыбкой.

С душой и сердцем – это ты!

В душе ты носишь свет надзвездный,

А в сердце пламенную кровь —

Две дивно сомкнутые бездны,

Два моря, слитые в любовь.

Земля и небо сжали руки

И снова братски обнялись,

Когда, познав тоску разлуки,

Они в груди твоей сошлись,

Но демон их расторгнуть хочет,

И в этой храмине красот

Земля пирует и хохочет,

Тогда как небо слезы льет.

Когда ж напрасные усилья

Стремишь ты в высь – к родной звезде,

Я мыслю: бедный ангел! где

Твои оторванные крылья?

Я их найду, я их отдам

Твоим небесным раменам…

Лети!.. Но этот дар бесценной

Ты захотела ль бы принять,

И мир вещественности бренной

На мир воздушный променять?

Нет! – Иль с тобой в край жизни новой

Дары земли, какие есть,

Взяла б ты от земли суровой,

Чтобы туда их груз свинцовой

На нежных персях перенесть!

Без обожаемого праха

Тебе и рай – обитель страха,

И грустно в небе голубом:

Твой взор, столь ясный, видит в нем

Одни лазоревые степи;

Там пусто – и душе твоей

Земные тягостные цепи

Полета горного милей!

О небо, небо голубое —

Очаровательная степь!

Разгул, раздолье вековое

Блаженство душ, сорвавших цепь!

Там млечный пояс, там зарница;

Там свет полярный – исполин;

Там блещет утра багряница;

Там ездит солнца колесница;

Там бродит месяц – бедуин;

Там идут звезды караваном;

Порою вихрем – ураганом

Комета бурная летит.

Там, там когда – то в хоре звездном,

Неукротим, свободен, дик,

Мой юный взор, скользя по безднам,

Встречал волшебный женский лик;

Там образ дивного созданья

Сиял мне в сумрачную ночь;

Там… Но к чему воспоминанья?

Прочь, возмутительные, прочь!

Широко, ясно небо божье, —

Но ты, повитая красой,

Тебе земля, твое подножье,

Милей, чем свод над головой!

Упрека нет: такая доля

Тебе, быть может, суждена;

Твоя младенческая воля

Чертой судеб обведена.

Должна от света ты зависеть,

Склоняться, падать перед ним,

Чтоб, может быть, его возвысить

Паденьем горестным твоим;

Должна и мучиться и мучить,

Сливаться с бренностью вещей,

Чтоб тяжесть мира улетучить

Эфирной легкостью твоей;

Не постигая вдохновенья

Слезой сердечной заменять;

Порою на груди безверца

Быть всем, быть верой для него,

Порою там, где нету сердца,

Его создать из ничего,

Бездарному быть божьим даром

Уму надменному назло,

Отринув ум с безумным жаром

Лобзать безумное чело;

Порой быть жертвою обмана,

Мольбы и вопли отвергать,

Венчать любовью истукана

И камень к сердцу прижимать.

Ты любишь: нет тебе укора!

В нас сердце – полное чудес,

И нет земного приговора

Тебе – посланнице небес!

Не яркой прелестью улыбки

Ты искупать должна порой

Свои сердечные ошибки,

Но мук ужасных глубиной,

Томленьем, грустью безнадежной

Души, рожденной для забав,

И небом вложенной так нежно

В телесный, радужный состав.

Жемчужина в венце творений!

Ты вся – любовь; все дни твои —

Кругом извитые ступени

Высокой лествицы любви!

Дитя: ты пьёшь святое чувство

На персях матери; оно

Тобой в глубокое искусство

Нежнейших ласк облечено.

Ты – дева юная; любовью,

Быть может, новой ты полна;

Ты шепчешь имя изголовью,

Забыв другие имена,

Таишь восторг и втайне плачешь,

От света хладного в груди

Опасный пламень робко прячешь

И шепчешь сердцу: погоди!

Супруга ты; священным клиром

Ты в этот сан возведена:

Твоя любовь пред целом миром

Уже открыта, ты – жена!

Перед лицом друзей и братий

Уже ты любишь без стыда!

Тебя супруг кольцом объятий

Перепоясал навсегда;

Тебе дано его покоить,

Судьбу и жизнь его делить,

Его все радости удвоить,

Его печали раздвоить.

И вот – ты мать переселенца

Из мрачных стран небытия:

Весь мир твой в образе младенца

Теперь на персях у тебя;

Теперь, как в небе беспредельном,

Покоясь в лоне колыбельном,

Лежит вселенная твоя;

Её ты воплям чутко внемлешь,

Стремишься к ней – и посреди

Глубокой тьме её подъемлешь

К своей питательной груди,

И в этот час, как всё в покое,

В пучине слов и темноты,

Не спят, не дремлят только двое:

Звезда полночная да ты!

И я, возникший для волнений,

За жизнь собратий и свою

Тебе венец благословенный

От всех рождённых подаю!

Стих

Из слова железного он образован,

Серебряной рифмы насечкой скреплён,

В груди, как в горниле, проплавлен, прокован

И в кладезе дум, как булат, закалён,

И мерный, и звучный из сердца он вынут

И с громом в мир божий, как молния, кинут.

Трепещет и блещет, гремит и звенит,

И тешит ребёнка гремушкой созвучий,

И юноши душу надеждой кипучей

И жаром мятежных страстей пламенит,

И, лавой струясь по сердечным изгибам,

Грудь ставит горою и волосы дыбом.

То крепкою мыслью, как грудью, вперёд

Он к гордому мужу навстречу идёт

И смелою думой на думы ответит,

То грустно звуча о протекшем: «увы!» —

И к старцу влетев, на мгновенье осветит

Предсмертные грёзы седой головы.

О тайнах ли сердца волшебно звучит он?

Проникнут любовью и негой пропитан, —

К воспетой красе он отважно летит

Полётом незримого мощного духа

И крадется змеем к святилищу слуха,

Где локон её, извиваясь, дрожит;

Он тут, он ей в грудь залегает глубоко,

И нежные перси тайком шевелит,

А бедный поэт, отчуждённый, далёко,

В толпе незаметный, печальный стоит.

И вот – на уста светлоокой царицы

Стих пламенный принят с бездушной страницы;

Он ею пропитан, и вновь, и опять,

И сердце в ней ходит с утроенным стуком,

И снова живым, гармоническим звукам

Дозволено эти уста целовать.

Потом эти звуки, с участьем, с любовью,

Прелестная шепчет, склонясь к изголовью…

Уснула… уста не сомкнулись… на них

Под тайной завесой, в роскошном затишьи,

Перерванный сном на крутом полустишьи,

Уснул в упоеньи восторженный стих;

А труженник песен? – Он чужд усыпленья;

Не в силах глубокой тоски превозмочь,

Он демоном страсти терзаем всю ночь,

Измученный, бледный, в слезах вдохновенья.

Стих, вырванный с кровью из жизни певца!

Ты весело рыщешь на поприще света.

Блаженное чадо страдальца – поэта!

Творенье! За что ты счастливей творца?

Страшись! Пожираемой ревностью к деве,

Поэт взнегодует и в творческом гневе

Тебя разразит беспощадной рукой,

Тебя он осудит на казнь и на муки,

Он гром твой рассыплет на мелкие звуки,

И звуки развеет в пустыне глухой.

Нет, детище сердца! не бойся угрозы:

Руки на тебя не поднимет певец;

Пускай на тебя только сыплются розы —

Он бодро износит терновый венец,

Пред роком не склонит главы злополучной —

Ты только будь счастлив, о стих громозвучной!

Готов он погибнуть – ты только живи,

Души его вестник, глашатай любви!

Мороз

Чу! С двора стучится в ставни:

Узнаю богатыря.

Здравствуй, друг, знакомец давний!

Здравствуй, чадо декабря!

Дым из труб ползёт лениво;

Снег под полозом визжит;

Солнце бледное спесиво

Сквозь туман на мир глядит.

Я люблю сей благодатный

Острый холод зимних дней.

Сани мчатся. Кучер статный,

Окрылив младых коней,

Бодр и красен: кровь играет,

И окладисто – горда,

Серебрится и сверкает

В снежных искрах борода.

Кони полны рьяной прыти!

Дым в ноздрях, в ногах – метель!

А она – то? – Посмотрите:

Как мила теперь Адель!

Сколько блеску хлад ей придал!

Други! Это уж не тот

Бледный, мраморный ваш идол:

В этом лике жизнь цветёт;

Членов трепетом и дрожью

Обличён заветный жар,

И из уст, дышавших ложью,

Бьёт теперь – чистейший пар,

Грудь в движении волнистом;

Неги полное плечо,

Кроясь в соболе пушистом,

Шевелится горячо;

Летней, яркою денницей

Пышно искрятся глаза;

И по шёлковой реснице

Брызжет первая слеза.

Кто ж сей мрамор на досуге

Оживил? – Таков вопрос.

Это он – не льститесь, други, —

Это он – седой мороз!

Жадно лилии он щиплет,

И в лицо, взамен их, сыплет

Пламя свежих, алых роз.

Лишь его гигантской мочи

Эти гибельные очи

Удалось пронять до слёз.

Реки

Игриво поверхность земли рассекая,

Волнуясь и пенясь, кипя и сверкая,

Хрустальные реки текут в океан,

Бегут, ниспадают по склону земному

В бездонную пасть к великану седому,

И их поглощает седой великан.

О, как разновиден их бег своенравный!

Та мчится угрюмо под тенью дубравной,

А эта – широкой жемчужной стеной

Отважно упала с гранитной вершины

И стелется лёгкой, весёлой волной,

Как светлая лента по персям долины

Здесь дикий поток, весь – лишь пена и прах.

Дрожит и вздувает хребет серебристой,

Упорствует в схватке с оградой кремнистой

И мучится, сжатый в крутых берегах.

Там речка без битвы напрасной м трудной

Преграды обходит покорной дугой

И чистого поля ковёр изумрудной,

Резвясь, огибает алмазной каймой,

И дальше – спокойно, струёю безмолвной,

Втекла в многовидный, шумливый поток:

Взыграл многоводной, в строптивые волны

Взял милые капли и в море повлёк.

Там катятся реки, и в дольнем теченье

Не общий удел им природою дан;

Но там – их смыкает одно назначенье:

Но там их приемлет один океан!

Земная ты

О нет, нельзя назвать небесной

Сей ощутимой красоты

И этой прелести телесной:

Красавица! Земная ты.

Так что ж? Лишь в юности начальной

Мы ищем девы идеальной;

Как беззакатный, вечный день

Нам блещут девственные очи,

Но вечно день да день… нет мочи!

И в самый день давай нам тень!

Мы днем хотим хоть каплю ночи.

Земная ты… но кто поймет

Небес далеких глас призывной.

Когда хоть луч один блеснет

Твоей вещественности дивной?

Земная ты… Но небеса

Творит сама твоя краса:

Ее вседвижущая сила

Свои ворочает светила;

Твоя взволнованная грудь

В себе хранит свой млечный путь;

И, соразмерив все движенья

покорных спутников своих,

Вокруг себя ты водишь их

По всем законам тяготенья.

Земная ты… Но небосклон

Единым солнцем озарен

И то лишь днем; – а в лоне ночи

Ты, к изумленью естества,

Едва откроешь ясны очи —

Сейчас воспламеняешь два,

И их сияньем превосходишь

Сиянье неба во сто крат,

И их с восхода на закат

В одно мгновенье переводишь.

Блажен, кто видит сих денниц

Любовью вспыхнувших, явленье

И их закатное томленье

Под шелком спущенных ресниц.

Когда ланиты пламенеют,

Уста дрожащие немеют,

И в дерзкой прихоти своей,

Лобзая розы и лилеи,

Текут на грудь, виясь вкруг шеи,

Струи рассыпанных кудрей

И кос распущенные змеи.

Тост

Чаши рдеют словно розы,

И в развал их вновь и вновь

Винограда брызжут слезы,

Нервный сок его и кровь.

Эти чаши днесь воздымем,

И склонив к устам края,

Влагу светлую приимем

В честь и славу бытия.

Общей жизни в честь и славу;

За ее всесветный трон

И всемирную державу —

Поглотим струю кроваву

До осушки в чашах дон!

Жизнь… Она средь прозы чинной

Увядала бы, как злак,

Как суха она, пустынна

Без поэзии: итак —

Сей фиал за муз прекрасных,

За богинь сих сладкогласных,

За возвышенных певцов —

сих изящного жрецов,

За присяжников искусства —

Вечных мучеников чувства,

Показавших на земле

Свет небес в юдольной мгле,

Бронзу в неге, мрамор в муках,

Ум в аккордах, сердце в звуках,

Бога в красках, мир в огне,

Жизнь и смерть на полотне.

Жизнь! Сияй! – Твой светоч – разум.

Да не меркнет над тобой

Свет сей, вставленный алмазом

В перстень вечности самой.

Венчан лавром или миртом,

Наподобие сих чаш

Будто налит череп наш

Соком дум и мысли спиртом!

Да от запада на юг.

На восток и юг – вокруг,

Чрез века и поколенья,

Светит солнце просвященья

И созвездие наук!

Други! Что за свет без тени?

День без вечера? – Итак:

Да не будет изгнан мрак

Сердцу милых заблуждений!

………

………

Да не дремлет их царица,

Кем изглажена граница

Между смертных и богов, —

Пьем: да здравствует любовь!

Пьем за милых – вестниц рая,

За красы их начиная

с полны мрака и лучей

зажигательных очей,

томных, нежных и упорных,

Цветом всячески цветных

серых, карих, адски – черных:

И небесно – голубых!

За здоровье уст румяных,

бледных алых и багряных —

Этих движущихся струй,

Где дыхание пламенеет,

речь дрожит, улыбка млеет,

Пышет вечный поцелуй!

В честь кудрей благоуханных,

Легких, дымчатых, туманных,

Свелорусых, золотых,

темных, черных, рассыпных,

С их неистовым извивом,

С искрой, с отблеском, с отливом

И закрученных, как сталь,

В бесконечную спираль!

Так – восчествуем сей чашей

Юный дев и добрых жен

И виновниц жизни нашей,

Кем был внят наш первый стон,

Сих богинь огнесердечных,

кем мир целый проведен

Чрез святыню персей млечных,

Колыбели пелен,

В чувстве полных совершенства

Вне размеров и границ,

Эти горлиц, этих львиц,

Расточительниц блаженства

И страдания цариц!

и взлелеяны любовью,

Их питомцы и сыны

Да кипят душой и кровью

В честь родимой стороны —

Сей страны, что, с горизонта

Вскинув глыбою крутой

С моря льдяного до Понта

Мост Рифея златой,

Как слезу любви из ока,

Как холодный пот с чела,

Из Тверской земли широко,

Волгу в Каспий пролила!

Без усилий в полобхвата

У нее заключено

Все, что господом дано

С финских скал до Арарата.

Чудный край! Через Алтай

Бросив локоть на Китай,

темя впрыснув океаном,

В Балт ребром, плечом в Атлант.

В полюс лбом, пятой к Балканам —

Мощный тянется гигант.

Русь, – живи! – В тени лавровой

Да парит ее орел!

Да цветет ее престол!

Да стоит ее штыковый

Перекрестный частокол!

Да сыны ее родные

Идут, грудью против зла,

На отрадные дела

И на подвиги благие!

Но чтоб наш тост в меру стал

Девятнадцатого века —

Человеки! – сей фиал

Пьем за здравье человека!

За витающих в дали!

За здоровие земли —

Всей, – с Камчатки льдяно-реброй,

От отчаянных краев

До брегов Надежды доброй

И Счастливых островов,

От долин глубоко-темный

До высот, где гор огромных

В снежных шапках блещут лбы,

Где взнесли свои верхушки

Выше туч земли-старушки

Допотопные горбы,

Лавы стылые громады —

Огнеметные снаряды

Вулканической пальбы.

Да, стара земля: уж дети

Сей праматери людей

Слишком семьдесят столетий

Горе мыкают на ней.

А она? – ей горя мало:

Ныне так же, как бывало,

Мчится в пляске круговой

В паре с верною луной,

Мчит с собою судьбы, законы.

Царства, скипетры и троны

На оси своей крутит

И вкруг солнца их вертит;

В стройной пляске не споткнется,

И в круженьи не прольется

И не станет кверху дном

Ни один бокал с вином.

Вознесем же в полноте мы

Сей зачашный наш привет

В славу солнечной системы

В честь и солнца и планет,

И дружин огнекрылатых,

Длиннохвостых, бородатых,

Быстрых, бешенных комет,

Всех светил и масс небесных,

В здравье жителей безвестных

Светоносных сил шаров, —

Пьем в сей час благословенной

За здоровье всей вселенной,

В честь и славу всех миров —

До пределов, где созвездья

Щедро сыплют без возмездья

Света вечного дары;

Где горит сей огнь всемирной,

Будто люстры в зале пирной;

Где танцуют все миры,

Нам неслышным внемля арфам;

Где роскошным белым шарфом

Облекая неба грудь,

Перекинут млечный путь;

Где последней искрой свода

Замкнут дивный сей чертог;

Где ликует вся природа,

Где владычествует бог —

Жизнедавец, светодержец

Тученосец, громовержец,

Кто призвал нас в этот мир

На великий жизни пир,

И в делах себя прославил

И торжественно поставил

Над землей, как над столом,

Чашу неба к верху дном.

Порыв

Как в кованной клетке дубравная птица,

Все жажду я, грустный, свободного дня.

Напрасно мне блещут приветные лица,

И добрые люди ласкают меня:

Мне тяжко встречаться с улыбкою ясной;

Мне больно смотреть, как играет заря;

Нет, милые люди, напрасно, напрасно

Хотите вы сделать ручным дикаря!

Вы сами видали, как странно и тщетно,

Скрывая унынье, притворствовал я,

Как в обществе чинном и стройном заметна

Глухая, лесная природа моя.

Природа была мне в притворстве уликой:

Впиваясь в ее вековую красу,

Я помню, в минуты прощальной поры

Как слезы катились у вас смоляные

Живым янтарем из – под темной коры,

Как вы мне, сгибаясь, главами кивали.

Даря свой последний, унылый привет,

Как ваши мне листья по ветру шептали:

«Куда ты уходишь? – Там счастия нет».

О, я разорвал бы печали завесу,

Забытою жизнью дохнул бы вполне, —

Лишь дайте мне лесу, дремучего лесу!

Отдайте лишь волю широкую мне,

Где б мог я по – своему горе размыкать,

Объятья природе опять распахнуть,

И праздно бродящую радость закликать

На миг перепутья в отверстую грудь!

Путевые заметки и впечатления

(В Крыму)

На море

Ударил ветр. Валы Евксина

Шумят и блещут подо мной,

И гордо вздулся парус мой

На гордых персях исполина.

Мой мир, оторван от земли,

Летит, От берега вдали

Теряет власть земная сила;

Здесь только небо шлет грозу;

Кругом лишь небо, а внизу —

Одна широкая могила.

И лежа я, раздумья полн,

С размашистой качели волн —

От корня мачты – к небу очи

Приподнимал, и мнилось мне:

Над зыбью моря звезды ночи

Качались в темной вышине;

Всё небо мерно колыхалось,

И неподвижную досель

Перст божий зыблет, мне казалось,

Миров несметных колыбель, —

И тихо к горизонту падал

Мой взор: там вал разгульный прядал.

И из – за края корабля

Пучина грудь приподнимала

И глухо вздох свой разрешала

Седые кудри шевеля.

Близ берегов

В широком пурпуре Авроры

Восходит солнце. Предо мной

Тавриды радужные горы

Волшебной строятся стеной.

Плывём. Всё ближе берег чудной

И ряд заоблачных вершин —

Всё ближе. У кормы дельфин

Волной играет изумрудной

И прыщет искрами вокруг.

Вот пристань! – Зноем дышит юг.

Здесь жарко – сладок воздух чистый,

Огнём и негой разведён.

И как напиток золотистый

Из чаши неба пролит он.

Там – в раззолоченном уборе,

Границ не знающее море

С небесной твердью сведено,

А тут – к брегам прижаться радо,

И только именем черно,

Слилось лазурное оно

С зелёным морем винограда.

К громадам скал приник залив,

И воды трепетные млеют,

И рощи лавров отразив,

Густые волны зеленеют.

На южном берегу

Природа здешняя светла,

Пышна, кудрява, лучезарна,

Как прелесть женская – мила,

И как прелестница коварна;

Полна красот со всех сторон,

Блистает и язвит – злодейка;

В руинах дремлет скорпион;

В роскошных злаках вьётся змейка;

В зелёных локонах кустов

Шипы таятся, иглы скрыты,

И между стеблями цветов

Пропущен стебель ядовитый.

А знойный воздух сей, огнём

В уста втекающий, как лава!..

Невидимо разлита в нем

Соблазна тайного отрава:

Вдыхая в грудь его струи,

Я вспомнил сон моей любви —

Тяжёлый сон! – Зачем любовью

Здесь дышит всё? – Зайдёт ли день:

Край неба весь нальётся кровью,

И соблазнительная тень

На холмы ляжет; из – за Понта,

Округлена, раскалена,

Восстав, огромная луна

Раздвинет обруч горизонта,

И выплывет, и разомкнёт

Свои прельстительные очи…

Она, бывало, перечтёт

Мне все недоспанные ночи,

Напомнит старые мечты,

Страстей изломанных картину

И всё, за чтобы отдал ты,

Скиталец, жизни половину.

Какой томительный упрёк,

Бывало, мне на сердце ляжет,

Когда луна мне томно скажет:

Страдай! Томись! Ты одинок.

Между скал

Белело море млечной пеной.

Татарский конь по берегу мчал

Меня к обрывам страшных скал

Меж Симеисом и Лименой,

И вот – они передо мной

Ужасной высятся преградой;

На камне камень вековой;

Стена задвинута стеной;

Громада стиснута громадой;

Скала задавлена скалой.

Нагромоздившиеся глыбы

Висят, спираясь над челом,

И дико брошены кругом

Куски, обломки и отшибы;

А время, став на их углы,

Их медленно грызет и режет:

Здесь слышен визг его пилы,

Его зубов здесь слышен скрежет.

Здесь бог, когда живую власть

Свою твореньем он прославил,

Хаоса дремлющего часть

На память смертному оставил.

Зияют челюсти громад;

Их ребра высунулись дико,

А там – под ними – вечный ад,

Где мрак – единственный владыко;

И в этой тьме рад – рад ездок,

Коль чрез прорыв междуутесный

Кой – где мелькает светоносный

Хоть скудный неба лоскуток.

А между тем растут преграды,

Все жмутся к морю скал громады,

И поперек путь узкий мой

Вдруг перехвачен: нет дороги!

Свернись, мой конь, ползи змеей,

Стели раскидистые ноги,

Иль в камень их вонзай! – Идет;

Подковы даром не иступит;

Опасный встретив переход,

Он станет – оком поведет —

Подумает – и переступит, —

И по осколкам роковым,

В скалах, чрез их нависший купол,

Копытом чутким он своим

Дорогу верную нащупал.

Уже я скалы миновал;

С конем разумным мы летели;

Ревел Евксин, валы белели,

И гром над бездной рокотал.

Средь ярких прелестей созданья

Взгрустнулось сердцу моему:

Оно там жаждет сочетанья;

Там тяжко, больно одному.

Но, путник, ежели порою

В сей край обрывов и стремнин

Закинут будешь ты судьбою, —

Здесь – прочь от людей! Здесь будь один!

Беги сопутствующих круга,

Оставь избранницу любви,

Оставь наперсника и друга,

От сердца сердце оторви!

С священным трепетом ты внидешь

В сей новый мир, в сей дивный свет:

Громады, бездны ты увидишь,

Но нет земли и неба нет;

Благоговенье трисвятое

В тебя прольется с высоты,

И коль тогда здесь будут двое,

То будут только – бог и ты.

Могила в мансарде

Я вижу рощу. Божий храм

В древесной чаще скрыт глубоко.

Из моря зелени высоко

Крест яркий выдвинут; к стенам

Кусты прижались; рдеют розы;

Под алтарем кипят, журча,

Неиссякающие слезы

Животворящего ключа.

Вблизи – могильный холм; два сумрачные древа

Над ним сплели таинственный покров:

Под тем холмом почила дева —

Твоя, о юноша, любовь.

Твоей здесь милой прах. В цветах ее могила.

Быть может, стебли сих цветов

Идут из сердца, где любовь

Святые корни сохранила.

В живые чаши этих роз,

Как в ароматные слезницы,

И на закате дня, и с выходом денницы,

Заря хоронит тайну слез.

В возглавьи стройный тополь вырос

И в небо врезался стрелой,

Как мысль. А там, где звучный клирос

Великой храмины земной,

Залив в одежде светоносной

Гремит волною подутесной;

Кадят душистые цветы,

И пред часовнею с лампадой у иконы

Деревья гибкие творят свои поклоны,

И их сгущенные листы

Молитву шопотом читают. – Здесь, мечтатель,

Почившей вдовый обожатель,

Дай волю полную слезам!

Припав на холм сей скорбной грудью,

Доверься этому безлюдью

И этим кротким небесам:

Никто в глуши сей не увидит

Твоих заплаканных очей;

Никто насмешкой не обидит

Заветной горести твоей;

Никто холодным утешеньем

Или бездушным сожаленьем

Твоей тоски не оскорбит,

И ересь мнимого участья

На месте сем не осквернит

Святыню гордого несчастья.

Здесь слез не прячь: тут нет людей.

Один перед лицом природы

Дай чувству весь разгул свободы!

Упейся горестью своей!

Несчастлив ты, – но знай: судьбою

Иной безжалостней убит,

И на печаль твою порою

С невольной завистью глядит.

Твою невесту, в цвете века

Схватив, от мира увлекли

Объятья матери – земли,

Но не объятья человека.

Ее ты с миром уступил

Священной области могил,

Земле ты предал персть земную:

Стократ несчастлив, кто живую

Подругу сердца схоронил,

Когда, навек от взоров скрыта,

Она не в грудь земли зарыта,

А на земле к кому-нибудь

Случайно кинута на грудь.

Дом в цветах. – Алупка

В рощах ненаглядных

Здесь чертог пред вами.

Камень стен громадных

Весь увит цветами:

По столбам взбегают,

По карнизам вьются,

Мрамор обнимают,

К позолоте жмутся;

Расстилаясь тканью,

Съединя все краски,

Расточают зданью

Женственные ласки.

Ласки, пав на камень,

Пропадают даром:

Из него жар – пламень

Выбьешь лишь ударом.

Так – то и на свете

Меж людьми ведется:

Прелесть в пышном цвете

Часто к камню жмется;

Цвет, что всех милее,

Нежен к истукану;

Ластится лелея

К пню или чурбану.

Тут хоть камень глаже

Щеголя причесан:

Там – посмотришь – даже

Пень тот не отесан.

Орианда

Прелесть и прелесть! Вглядитесь:

Сколько ее на земле!

Шапку долой! Поклонитесь

Этой чудесной скале!

Зеленью заткан богатой

Что за роскошный утес,

Став здесь твердыней зубчатой,

Плечи под небо занес!

Но извините: с почтеньем

Сколько ни кланяйтесь вы, —

Он не воздаст вам склоненьем

Гордой своей головы —

Нет! – но услужит вам втрое

Пышным в подножье ковром,

Тенью прохладной при зное,

Водных ключей серебром.

Гордая стать – не обида:

Пусть же, при благости тверд,

Дивный утес твой, Таврида,

Кажется смертному горд!

Вспомним: средь скал благовонных,

В свете, над лоском полов,

Мало ль пустых, беспоклонных,

Вздернутых кверху голов?

Тщетно бы тени и крова

Близкий от них тут искал:

Блещут, но блещут сурово

Выси живых этих скал.

Потоки

Не широки, не глубоки

Крыма водные потоки,

Но зато их целый рой

Сброшен горною стеной,

И бегут они в долины,

И через камни и стремнины

Звонкой прыгают волной,

Там виясь в живом узоре,

Там теряясь между скал

Или всасываясь в море

Острее змеиных жал.

Смотришь: вот – земля вогнулась

В глубину глухим котлом,

И растительность кругом

Густо, пышно развернулась.

Чу! Ключи, ручьи кипят, —

И потоков быстрых змейки

Сквозь подземные лазейки

Пробираются, шипят;

Под кустарников кудрями

То скрываются в тени,

То блестящими шнурами

Меж зелеными коврами

Передернуты они,

И, открыты лишь частями,

Шелковистый режут дол

И жемчужными кистями

Низвергаются в котел.

И порой седых утесов

Расплываются глаза,

И из щелей их с откосов

Брызжет хладная слеза;

По уступам вперехватку,

Впересыпку, вперекатку,

Слезы те бегут, летят,

И снопами водопад,

То вприпрыжку, то вприсядку,

Бьет с раската на раскат;

То висит жемчужной нитью,

То ударив с новой прытью,

Вперегиб и вперелом,

Он клубами млечной пены

Мылит скал крутые стены,

Скачет в воздух серебром,

На мгновенье в безднах вязнет

И опять летит вперед,

Пляшет, отпрысками бьет,

Небо радугами дразнит,

Сам себя на части рвет.

Вам случалось ли от жажды

Умирать и шелест каждый

Шопотливого листка,

Трепетанье мотылька,

Шум шагов своих тоскливых

Принимать за шум в извивах

Родника иль ручейка?

Нет воды! Нет мер страданью;

Смерть в глазах, а ты иди

С пересохшею гортанью,

С адским пламенем в груди!

Пыльно, – душно, – зной, – усталость!

Мать-природа! Где же жалость?

Дай воды! Хоть каплю! – Нет!

Словно высох целый свет.

Нет, поверьте, нетерпеньем

Вы не мучились таким,

Ожидая, чтоб явленьем

Вас утешила своим

Ваша милая: как слабы

Те мученья! – И когда бы

В миг подобный вам она

Вдруг явилась, вся полна

Красоты и обаянья,

Неги, страсти и желанья,

Вся готовая любить, —

Вмиг сей мыслью, может быть,

Вы б исполнились единой:

О, когда б она Ундиной

Или нимфой водяной

Здесь явилась предо мной!

И ручьями б разбежалась

Шелковистая коса,

И на струйки бы распалась

Влажных локонов краса,

И струи те, пробегая

Через свод ее чела

Слоем водного стекла,

И чрез очи ниспадая,

Повлекли б и из очей

Охлажденных слез ручей,

И потом две водных течи

Справа, слева и кругом

На окатистые плечи

Ей низверглись, – И потом

С плеч, где скрыт огонь под снегом

Тая с каждого плеча,

Снег тот вдруг хрустальным бегом

Покатился бы, журча,

Влагой чистого ключа, —

И, к объятиям отверсты,

Две лилейные руки,

Растеклись в фонтанах персты,

И – не с жаркой глубиной,

Но с святым бесстрастным хладом —

Грудь рассыпалась каскадом

И расхлынулась волной!

Как бы я втянул отрадно

Эти прелести в себя!

Ангел – дева! Как бы жадно

Вмиг я выпил всю тебя!

Тяжести мои смущает мысли.

Может быть, сдается мне, сейчас —

В этот миг – сорвется этих масс

Надо мной висящая громада

С грохотом и скрежетаньем ада,

И моей венчая жизни блажь,

Здесь меня раздавит этот кряж,

И, почет соединив с обидой,

Надо мной он станет пирамидой,

Сложенной из каменных пластов.

Лишь мелькнет последние мгновенье, —

В тот же миг свершится погребенье,

В тот же миг и памятник готов.

Похорон торжественных расходы:

Памятник – громаднее, чем своды

Всех гробниц, и залп громов, и треск,

Певчий – ветер, а факел – солнца блеск,

Слезы – дождь, все, все на счет природы,

Все от ней, и где? В каком краю? —

За любовь к ней страстную мою!

Пещеры Кизиль-Коба

Где я? – Брожу во мгле сырой;

Тяжелый свод над головой:

Я посреди подземных сфер

В безвестной области пещер.

Но вот – лампады зажжены,

Пространства вдруг озарены:

Прекрасен, ты подземный дом!

Лежат сокровища кругом;

Весь в перлах влаги сталактит

Холодной накипью блестит;

Там в тяжких массах вывел он

Ряд фантастических колон;

Здесь облачный накинул свод;

Тут пышным пологом идет

И, забран в складках, надо мной

Висит кистями с бахромой

И манит путника прилечь,

Заботы жизни сбросить с плеч,

Волненья грустные забыть,

На камень голову склонить,

На камень сердце опереть,

И с ним слиясь – окаменеть.

Идем вперед – ползем – скользим

Подземный ход неизмерим.

Свод каждый, каждая стена

Хранит прохожих имена,

И силой хищной их руки

От стен отшиблены куски;

Рубцы и язвы сих громад

След их грабительства хранят,

И сами собственной рукой

Они здесь чертят вензель свой,

И в сих чертах заповедных —

Печать подземной славы их.

И кто здесь имя не вписал?

И кто от этих чудных скал

Куска на память не отсек?

Таков тщеславный человек!

Созданьем, делом ли благим,

Иль разрушеньем роковым,

Бедой ли свой означив путь,

Чертой ли слабой – чем-нибудь —

Он любит след оставить свой

И на земле, и под землей.

Бахчисарай

Настала ночь. Утих базар.

Теснины улиц глухи, немы.

Луна, лелея сон татар,

Роняет луч сквозь тонкий пар

На сладострастные гаремы.

Врата раскрыл передо мной

Дворец. Под ризою ночной

Объяты говором фонтанов

Мечеть, гарем, гробницы ханов —

Молитва, нега и покой.

Здесь жизнь земных владык витала,

Кипела воля, сила, страсть,

Здесь власть когда-то пировала

И гром окрест и страх метала —

И все прошло; исчезла власть.

Теперь все полно тишиною,

Как сей увенчанный луною,

Глубокий яхонтовый свод.

Все пусто – башни и киоски,

Лишь чьей – то тени виден ход,

Да слышны в звонком плеске вод

Стихов волшебных отголоски.

Вот тот фонтан!.. Когда о нем,

Гремя, вещал орган России,

Сей мрамор плакал в честь Марии,

Он бил слезами в водоем —

И их уж нет! – Судьба свершилась.

Ее последняя гроза

Над вдохновленным разразилась. —

И смолк фонтан, – остановилась,

Заглохла в мраморе слеза.

Горы

Мой взор скользит над бездной роковой

Средь диких стен громадного оплота.

Здесь – в массах гор печатью вековой

Лежит воды и пламени работа.

Здесь – их следы. Постройка их крепка;

Но все грызут завистливые воды:

Кто скажет мне, что времени рука

Не посягнет на зодчество природы?

Тут был обвал – исчезли высоты;

Там ветхие погнулись их опоры;

Стираются и низятся хребты,

И рушатся дряхлеющие горы.

Быть может: здесь раскинутся поля,

Развеется и самый прах обломков,

И черепом ободранным земля

Останется донашивать потомков.

Мир будет – степь; народы обоймут

Грудь плоскою тоскующей природы,

И в полости подземны уйдут

Текущие по склонам горным воды,

И, отощав, иссякнет влага рек,

И область туч дождями оскудеет,

И жаждою томимый человек

В томлении, как зверь, освирепеет;

Пронзительно свой извергая стон

И смертный рев из пышущей гортани,

Он взмечется и, воздымая длани,

Открыв уста, на голый небосклон

Кровавые зеницы обратит,

И будет рад тогда заплакать он,

И с жадностью слезу он проглотит!..

И вот падут иссохшие леса;

Нигде кругом нет тени возжеланной,

А над землей, как остов обнаженный,

Раскалены, блистают небеса;

И ветви нет, где б плод висел отрадной

Для жаждущих, и каплею прохладной

не светится жемчужная роса,

И бури нет, и ветер не повеет…

А светоч дня сверкающим ядром,

Проклятьями осыпанный кругом,

Среди небес, как язва, пламенеет…

Чатырдаг

Он здесь! – В средину цепи горной

Вступил, и, дав ему простор,

Вокруг почтительно, покорно

Раздвинулись громады гор.

Своим величьем им неравный,

Он стал – один и, в небосклон

Вперя свой взор полудержавный,

Сановник гор – из Крыма он,

Как из роскошного чертога,

Оставив мир дремать в пыли,

Приподнялся – и в царство бога

Пошел посланником земли.

Зеленый плащ вкруг плеч расправил

И, выся темя наголо,

Под гром и молнию подставил

Свое открытое чело.

И там, воинственный, могучий,

За Крым он растет с грозой,

Под мышцы схватывает тучи

И блещет светлой головой.

И вот я стою на холодной вершине.

Все тихо, все глухо и темно в долине.

Лежит подо мною во мраке земля,

А с солнцем давно переведался я, —

Мне первому луч его утренний выпал,

И выказал пурпур, и злато рассыпал.

Таврида-красавица вся предо мной.

Стыдливо крадется к ней луч золотой

И гонит слегка ее сон чародейный,

Завесу тумана, как полог кисейный,

Отдернул и перлы восточные ей

Роняет на пряди зеленых кудрей.

Вздохнула, проснулась прелестница мира,

Свой стан опоясала лентой Салгира,

Цветами украсилась, грудь подняла

И в зеркало моря глядится: мила!

Роскошна! Полна красотою и благом!

И смотрит невестой!.. А мы с Чатырдагом

Глядим на красу из отчизны громов

И держим над нею венец облаков.

Чатырдагские ледники

Разом здесь из жаркой сферы

В резкий холод я вошел.

Здесь на дне полупещеры —

Снега вечного престол;

А над ним немые стены,

Плотно затканные мхом,

Вечной стражею без смены

Возвышаются кругом.

Чрез отвёрстый зев утёсов

Сверху в сей заклеп земной

Робко входит свет дневной,

Будто он лишь для расспросов:

Что творится над землёй? —

Послан твердью световой.

Будто ринувшись с разбега

По стенам на бездну снега,

Мох развесился над ней

Целой рощей нисходящей,

Опрокинутою чащей

Нитей, прядей и кистей.

Что ж? До сердца ль здесь расколот

Чатырдаг? – Сказать ли: вот

Это сердце – снег и лёд?

Нет бесстрастный этот холод

Сдержан крымскою горой

Под наружной лишь корой.

Но и здесь не без участья

К вам природа, и бесстрастья

В ней законченного нет:

Здесь на тяжкий стон не счастья

Эхо стонет нам в ответ;

Словно другом быть вам хочет,

С вашим смехом захохочет,

С вашим криком закричит,

Вместе с вами замолчит,

Сердцу в муках злополучья

Шлёт созвучья и отзвучья:

Вздох ваш скажет – ох, беда! —

И оно вам скажет – да!

Так глубоко, так сердечно!

Этот воздух ледяной

Прохладит так человечно

Жгучий жар в груди больной;

Он дыханье ваше схватит

И над этим ледником

Тихо, бережно покатит

Пара дымчатым клубком.

Этот мох цвести не станет,

До цветов ему – куда?

До зато он и не вянет

И не блекнет никогда.

А к тому ж в иные годы

Здесь, под солнечным огнём,

Бал таврической природы

Слишком жарок: чтоб на нём

Сладко грудь свежилась ваша,

Здесь мороженного чаша

Для гостей припасена

И природой подана.

И запас другого блага

Скрыт здесь – в рёбрах Чатырдага:

Тех ключей, потоков, рек

Не отсюда ль прыщет влага?

Пей во здравье, человек!

В этой груде снежных складов

Лишь во времени тверда

Тех клокочущих каскадов

Серебристая руда;

Но тепло её затронет,

Перетрёт между теснин,

Умягчит, и со стремнин

Подтолкнёт её, уронит

И струистую погонит

В область дремлющих долин.

Степи

Долго шёл между горами

И с раската на раскат…

Горы! тесно между вами;

Между вами смертный сжат;

Тесно, сердце воли просит,

И от гор, от их цепей,

Лёгкий конь меня уносит

В необъятный мир степей.

Зеленеет бархат дерна —

Чисто; гладко; ровен путь;

Вдоволь воздуха; просторно:

Есть, где мчаться, чем дохнуть.

Грудь свободна – сердце шире!

Есть, где горе разнести!

Здесь не то, что в душном мире:

Есть, чем вздох перевести!

Бездна пажитей пространных

Мелким стелется ковром;

Море трав благоуханных

Блещет радужно кругом.

Удалой бурно – крылатый

Вер летит: куда лететь?

Вольный носит ароматы:

Не найдёт, куда их деть.

Вот он. Вот он – полн веселья —

Прах взвивает и бурлит

И, кочуя, от безделья

Свадьбу чёртову крутит.

Не жалеет конской мочи

Добрый конь мой: исполать!

О, как весело скакать

Вдаль, куда смотрят очи,

И пространство поглощать!

Ветер вольный! брат! – поспорим!

Кто достойнее венка?

Полетим безводным морем!

Нам арена широка.

Виден холм из – за тумана,

На безхолмьи великан;

Видишь ветер – вон курган —

И орёл летит с кургана:

Там ристалищу конец;

Там узнаем, чей венец:

Конь иль ветр – кто обгонит?

Мчимся: степь дрожит и стонет;

Тот и этот, как огонь,

И лишь ветр у кургана

Зашумел в листах бурьяна —

У кургана фыркнул конь.

Коса

Я видел: бережно, за рамой, под стеклом,

Хранились древности остатки дорогие —

Венцы блестящие, запястья золотые

И вазы чудные уставлены кругом,

И всё, что отдали курганы и гробницы —

Амфоры пирные и скорбные слезницы,

И всё была свежа их редкая краса;

Но средь венцов и чаш, в роскошном их собранье,

Влекла к себе моё несытое вниманье

От женской головы отъятая коса,

Достойная любви, восторгов и стенаний,

Густая, чёрная, сплетённая в три грани,

Из страшной тьмы могил исшедшая на свет

И неизмятая под тысячами лет,

Меж тем как столько кос и с царственной красою

Иссеклось времени нещадною косою.

Нетленный блеск венцов меня не изумлял;

Не диво было мне, что эти диадимы

Прошли ряды веков, все в целости хранимы.

В них рдело золото – прельстительный металл!

Он время соблазнит, и вечность он подкупит,

И та ему удел нетления уступит.

Но эта прядь волос… Ужели и она

Всевластной прелестью над временем сильна?

И вечность жадная на этот дар прекрасной

Глядела издали с улыбкой сладострастной?

Где ж светлые глаза той дивной головы,

С которой волосы остались нам?.. Увы!

Глаза… они весь мир, быть может, обольщали,

Диктаторов, царей и консулов смущали,

Огни кровавых войн вздувая и туша,

Глаза, где было всё: свет, жизнь, любовь, душа,

Где лик небес сверкал, бессмертье пировало, —

О, дайте мне узреть хоть их волшебный след!

И тихо высказал осклабленный скелет

На жёлтом черепе два страшные провала.

Прости

Прости, волшебный край, прости!

На кратком жизненном пути

Едва ль тебя я снова встречу,

Да и зачем?.. я не замечу

И не найду в тебе тогда

Того, что видел ныне – да!

Ты будешь цвесть, ты вечно молод,

А мне вторично – не цвести:

Тогда в тебя вознёс бы холод…

Прости, волшебный край, прости!

Южная ночь (писано в Одессе)

Лёгкий сумрак. Сень акаций.

Берег моря, плеск волны;

И с лазурной вышины

Свет лампады муз и граций —

Упоительной луны.

Там, чернея над заливом,

Мачт подъемлются леса;

На земли ж – земли ж краса —

Тополь ростом горделивым

Измеряет небеса.

Горячей дыханья девы,

Меж землёй и небом сжат,

Сладкий воздух; в нём дрожат

Итальянские напевы;

В нём трепещет аромат.

А луна? – Луна здесь греет,

Хочет солнцем быть луна;

Соблазнительно – пышна

Грудь томит и чары деет

Блеском сладостным она.

Злая ночь златого юга!

Блещешь лютой ты красой:

Ты сменила холод мой

Жаром страшного недуга —

Одиночества тоской.

Сердце, вспомнив сон заветной,

Жаждешь вновь – кого-нибудь…

Тщетно! Не о ком вздохнуть!

И любовью беспредметной

Высоко взметалась грудь.

Прочь, томительная нега!

Там – целебный север мой

Возвратит душе больной

В лоне вьюг, на глыбах снега

Силу мыслей и покой.

К А-е П-е Г-г

(по возвращении из Крыма)

В стране, где ясными лучами

Живее плещут небеса,

Есть между морем и горами

Земли роскошной полоса.

Я там бродил, и дум порывы

Невольно к вам я устремлял,

Когда под лавры и оливы

Главу тревожную склонял.

Там, часто я в разгуле диком,

Широко плавая в мечтах,

Вас призывал безумным криком, —

И эхо вторило в горах.

О вас я думах там, где влага

Фонтанов сладостных шумит,

Там, где гиганта – Чатырдага

Глава над тучами парит,

Там, где по яхонту эфира

Гуляют вольные орлы,

Где путь себе хрусталь Салгира

Прошиб из мраморной скалы; —

Там, средь природы колоссальной,

На высях гор, на рёбрах скал,

Оставил я свой след печальной

И ваше имя начертал;

И после – из долин метались

Мои глаза на высоты,

Где мною врезаны остались

Те драгоценные черты:

Они в лазури утопали,

А я смотрел издалека,

Как солнца там лучи играли

Или свивались облака.

Блеснёт весна иного года,

И может быть в счастливый час

Тавриды смелая природа

В свои объятья примет вас.

Привычный к высям и оврагам,

Над дольней бездной, в свой черёд,

Татарский конь надёжным шагом

Вас в область молний вознесёт —

И вы найдёте те скрижали,

Где, проясняя свой удел

И сердца тайные печали,

Я ваше имя впечатлел.

Быть может, это начертанье —

Скалам мной вверенный залог —

Пробудит в вас воспоминанье

О том, кто вас забыть не мог…

Но я боюсь: тех высей темя

Обвалом в бездну упадёт,

Или завистливое время

Черты заветные сотрёт,

Иль, кроя мраком свет лазури

И раздирая облака,

Изгладит их ревнивой бури

Неотразимая рука, —

И не избегну я забвенья,

И, скрыта в прахе разрушенья,

Заветной надписи лишась,

Порой под вашими стопами

Мелькнёт не узнанная вами

Могила дум моих об вас.

Е. Н. Ш…ой

(при доставлении засохших крымских растений)

Пируя праздник возвращенья,

Обет мой выполнить спешу,

И юга светлого растенья

Я вам сердечно приношу.

Там флора пышная предстала

Мне в блеске новой красоты;

Я рвал цветы – рука дрожала

И их застенчиво срывала:

Я не привык срывать цветы.

Они пред вами, где ж приветный,

Чудесный запах южных роз?

Увы! Безжизненный, безцветный

Я только прах их вам привез:

Отрыв от почвы им смертелен,

И вот из скудных сих даров

Лишь мох остался свеж и зелен

От чатырдагских ледников —

Затем, что с ним не зналась нега;

Где солнца луч не забегал,

Он там над бездной льдов и снега

Утёсов рёбра пеленал;

Да моря чудные растенья,

Как вживе, странный образ свой

Хранят – затем, что с дня рожденья

Они средь влаги и волненья

Знакомы с мрачной глубиной.

Ещё чёрные

О, как быстра твоих очей

Огнём напитанная влага!

В них всё – и тысячи смертей

И море жизненного блага.

Они, одетые черно,

Горят во мраке сей одежды;

Сей траур им носить дано

По тем, которым суждено

От их погибнуть без надежды.

Быть может, в сумраке земном

Их пламя для того явилось,

Чтоб небо звёзд твоих огнём

Перед землёю не гордилось,

Или оттоль, где звёзд ряды

Крестят эфир лучей браздами,

Упали белых две звезды

И стали чёрными звездами.

Порой, в таинственной тени,

Слегка склонённые, они,

Роняя трепетные взгляды,

Сияньем теплятся святым,

Как две глубокие лампады,

Елеем полные густым, —

И укротив желаний битву

И бурю помыслов земных,

Поклонник в трепете при них

Становит сердце на молитву.

Порой в них страсть: ограждены

Двойными иглами ресницы,

Они на мир наведены

И смотрят ужасом темницы,

Где через эти два окна

Чернеет страшно глубина, —

И поглотить мир целый хочет

Та всеобъемлющая мгла,

И там кипящая клокочет

Густая, чёрная смола;

Там ад; – но муки роковые

Рад каждый взять себе на часть,

Чтоб только этот ад попасть,

Проникнуть в бездны огневые,

Отдаться демонам во власть,

Истратить разом жизни силы,

Перекипеть, перегореть,

Кончаясь, трепетать и млеть,

И, как в бездонных две могилы,

Всё в те глаза смотреть – смотреть.

Вот как это было

(посвящено Майковым)

Летом протёкшим, при всходе румяного солнца,

Я удалился к холмам благодатным. Селенье

Мирно, гляжу, почиваю над озером ясным.

Дай, посещу рыбарей простодушных обитель!

Вижу, пуста одинокая хижина. – «Где же,

Жильцы этой хаты пустынной?» —

Там, – отвечали мне, – там! – И рукой указали

Путь к светловодному озеру. Тихо спустился

К берегу злачному я и узрел там Николая —

Рыбаря мирного: в мокрой одежде у брега

Плот он сколачивал, тяжкие брёвна ворочал;

Ветром власы его были размётаны; лёсы,

Крючья и гибкие трости – орудия ловли —

Возле покоились. Тут его юные чада

Одаль недвижно стояли и удили рыбу,

Оком прилежным судя, в созерцаньи глубоком,

Лёгкий, живой поплавок и движение зыби.

Знал я их: все они в старое время, бывало,

С высшим художеством знались, талантливы были,

Ведали книжное дело и всякую мудрость, —

Бросили всё – и забавы, и жизнь городскую,

Утро и полдень и вечер проводят на ловле.

Странное дело! – помыслил я – что за причина?

Только помыслил – челнок, погляжу, уж, отчалил,

Влажным лобзанием целуются с озеров вёсла:

Сам я не ведаю, как в челноке очутился.

Стали на якоре; дали мне уду; закинул:

Бич власяной расхлестнул рябоватые струйки,

Груз побежал в глубину, поплавок закачался,

Словно малютка в люльке хрустальной; невольно

Я загляделся на влагу струистую: сверху

Искры, а глубже – так тёмно, таинственно, чудно,

Точно, как в очи красавицы смотришь, и взору

Взором любви глубина отвечает, скрывая

Уды зубристое жало в загадочных персях.

Вдруг – задрожала рука – поплавок окунулся,

Стукнуло сердце и замерло… Выдернул: окунь!

Бьётся, трепещет на верном крючке и, сверкая,

Брызжет мне в лицо студёными перлами влаги.

Снова закинул… Уж солнце давно закатилось,

Лес потемнел, и затеплились божьи лампады —

Звёзды небесные, – ловля ещё продолжалась.

«Ваш я отныне, – сказал рыбакам я любезным, —

Брошу неверную лиру и деву забуду —

Петую мной чернокудрую светлую деву,

Или – быть может… опять проглянула надежда!..

Удой поймаю её вероломное сердце —

Знаю: она их огня его бросила в воду.

Ваш я отныне – смиренный сотрудник – ваш рыбарь».

Могила любви

В груди у юноши есть гибельный вулкан.

Он пышет. Мир любви под пламенем построен.

Чредой прошли года; Везувий успокоен,

И в пепле погребён любовный Геркулан;

Под грудой лавы спят мечты, тоска и ревность;

Кипевший жизнью мир теперь – немая древность.

И память, наконец, как хладный рудокоп,

Врываясь в глубину, средь тех развалин бродит,

Могилу шевелит, откапывает гроб

И мумию любви нетленную находит:

У мёртвой на челе оттенки грёз лежат;

Есть прелести ещё в чертах оцепенелых;

В очах угаснувших блестят

Остатки слёз окаменелых.

Из двух венков, ей брошенных в удел,

Один давно исчез, другой всё свеж, как новый:

Венок из роз давно истлел,

и лишь один венок терновый

На вечных язвах уцелел.

Вотще и ласки дев и пламенные песни

Почившей говорят: восстань! изыдь! воскресни!

Её не оживят ни силы женских чар,

Ни взор прельстительный, ни уст румяных лепет,

И электрический удар

В ней возбудит не огнь и жар,

А только судорожный трепет.

Кругом есть надписи; но тщетно жадный ум

Покрывшую их пыль сметает и тревожит,

Напрасно их грызёт и гложет

Железный зуб голодных дум,

Когда и сердце их прочесть уже не может;

И факел уронив, и весь проникнут мглой,

Кривляясь в бешенстве пред спящею богиней,

В бессильи жалком разум злой

Кощунствует над древнею святыней.

О, если б

О, если б знал я наперёд,

Когда мой смертный час придёт,

И знал, что тихо, без терзанья,

Я кончу путь существованья, —

Я жил бы легче и смелей,

Страдал и плакал веселей,

Не только б жизнь мою злословил,

И постепенно бы готовил

Я душу слабую к концу,

Как деву к брачному венцу;

И каждый год, в тот день известной.

Собрав друзей семьёю тесной

И пеня дружеский фиал,

Себе я сам бы отправлял

Среди отрадной вечеринки,

В зачёт грядущего поминки,

Чтобы потом не заставлять

Себя по смерти поминать.

В последний год, в конце дороги,

Я свёл бы все свои итоги,

Поверил все: мои грехи,

Мою любовь, мои стихи,

Что я слагал в тоске по милой

(Прости мне, боже, и помилуй!),

И может быть ещ5е бы раз,

Припомнив пару чёрных глаз,

Да злые кудри девы дальной,

Ей брякнул рифмою прощальной.

Потом – всему и всем поклон!

И, осмотрясь со всех сторон,

В последний раз бы в божьем мире

Раскланялся на все четыре,

Окинул взором неба синь,

Родным, друзьям, в раздумьи тихом

Сказал: не поминайте лихом!

Закрыл бы очи – и аминь!

Напрасные жертвы

Степенных мудрецов уроки затвердив,

Как вредны пламенные страсти,

С усилием я каждый их порыв

Старался покорить рассудка грозной власти;

С мечтой сердечною вступая в тяжкий спор,

Я чувству шёл наперекор,

И может быть порой чистейшее участье

Созданий, милых мне, враждебно отвергал,

И где меня искало счастье —

Я сам от счастья убегал.

Рассудок хладный! – долго, строго

Я не без горя, не без слёз

Тебе служил, и много, много

Кровавых жертв тебе принёс;

Как в тайну высшего искусства,

Я вник в учение твоё —

И обокрал святыню чувства,

Ограбил сердце я своё;

И там, где жизнь порывом сильным

Из тесной рамы бытия

Стремилась выдвинуться, – я

Грозил ей заступом могильным,

И злой грозой поражена

Стихала грустная она.

За жертвы трудные, за горькие лишенья

Ты чем мне заплатил, холодный, жалкий ум?

Зажёг ли мне во тьме светильник утешенья

И много ли мне дал отрадных светлых дум?

Я с роком бился: что ж? – Что вынес я из боя?

Я жизнь вверял тебе – и не жил я вполне:

За жизнь мою ты дал ли мне

Хотя безжизненность покоя?

Нет, дни туманные мои

Полны, при проблесках минутных,

Печальных гроз, видений смутных

И тёмных призраков любви.

Ответ

(на доставшийся автору в игре вопрос: какой цветок желал бы он воспеть?)

Есть цветок: его на лире

Вечно б славить я готов.

Есть цветок: он в этом мире

Краше всех других цветов.

То цветок не однолетний:

Всё милее, всё приветней

Он растёт из года в год

И, пленяя всю природу,

По восьмнадцатому году

Дивной прелестью цветёт.

Поднимается он статно.

Шейка гибкая бела,

А головка ароматна,

И кудрява, и светла,

Он витает в свете горнем,

И мечтательно – живой

Он не связан грязным корнем

С нашей бедною землёй.

Не на стебле при дорожках

Неподвижно – одинок —

нет, на двух летучих ножках

Вьётся резвый тот цветок.

от невзгод зимы упрямой

Жизнь его сохранена

За двойною плотной рамой

Осторожного окна,

И, беспечный, он не слышит

Бурь, свистящих в хладной мгле:

Он в светлице негой дышит,

Рдеет в комнатном тепле.

Что за чудное растенье!

Тонок, хрупок каждый сгиб:

Лишь одно прикосновенье —

И прекрасный цвет погиб;

Увлекая наши взоры,

Слабый, ищет он опоры…

Но – смотрите: он порой,

Нежный, розово – лилейный

Дышит силой чародейной,

Колдовством и ворожбой;

Полный прелестей, он разом

Сердце ядом напоит,

Отуманит бедный разум

И прельстит, и улетит.

Старой знакомке

Я вас знавал, когда мечтами

Вам окрылялся каждый час,

И жизнь волшебными цветами,

Шутя, закидывала вас.

О, в те лета вам было ясно,

Что можно в счастье заглянуть,

Что не вотще холмится грудь

И сердце бьётся не напрасно.

Я был при вас. Меня ничто

Не веселило; я терзался;

Одними вами любовался —

И только был терпим за то.

Очами ясными встречали

Моё вы грустное чело,

И ваших радостей число

На нём – на сей живой скрижали —

Летучим взором отмечали.

Теперь, когда вы жизнь свою

Сдружили с горем и бедами,

Я, вам не чуждый, перед вами,

Как хладный памятник, стою.

Я вам стою, как свиток пыльной,

Напоминать былые дни:

На мне, как на плите могильной,

Глубоко врезаны они.

Мне вас жаль видеть в этой доле:

Вас мучит явная тоска;

Но я полезен вам не боле,

Как лист бездушный дневника.

Мой жребий с вашим всё несходен

Доныне дороги вы мне, —

Я вам для памяти лишь годен;

Мы оба верные старине.

Я, на плечах таская бремя

Моей все грустной головы,

Напоминаю вам то время,

Когда блаженствовали вы;

А вы, в оплату мне, собою,

Движеньем взора твоего,

Напоминаете порою

Все муки сердца твоего.

Лебедь

Ветер влагу чуть колышет

В шопотливых камышах.

Статный лебедь тихо дышит

На лазуревых струях:

Грудь, как парус, пышно вздута,

Величава и чиста;

Шея, загнутая круто,

Гордо к небу поднята;

И проникнут упоеньем

Он в державной красоте

Над своим изображеньем,

Опрокинутый в воде.

Что так гордо, лебедь белый,

Ты гуляешь по струям?

Иль свершил ты подвиг смелый?

Иль принёс ты пользу нам?

– Нет, я праздно, – говорит он, —

Нежусь в водном хрустале.

Но недаром я упитан

Духом гордым на земле.

Жизнь мою переплывая,

Я в водах отмыт от зла,

И не давит грязь земная

Мне свободного крыла.

Отряхнусь – и сух я стану;

Встрепенусь – и серебрист;

Запылюсь – я в волны пряну,

Окунусь – и снова чист.

На брегу пустынно – диком

Человека я встречал

Иль нестройным, гневным криком,

Иль таился и молчал,

И как голос мой чудесен,

Не узнает он вовек:

Лебединых сладких песен

Недостоин человек.

Но с наитьем смертной муки,

Я, прильнув к моим водам,

Сокровенной песни звуки

Прямо небу передам!

Он, чей трон звездами вышит,

Он, кого вся твердь поёт,

Он – один её услышит,

Он – один её поймёт!

Завещаю в память свету

Я не злато, не сребро,

Но из крылий дам поэту

Чудотворное перо;

И певучий мой наследник

Да почтит меня хвалой,

И да будет он посредник

Между небом и землёй!

Воспылает он – могучий

Бич порока, друг добра —

И над миром, как из тучи,

Брызнут молнии созвучий

С вдохновенного пера!

С груди мёртвенно – остылой,

Где витал летучий дух,

В изголовье деве милой

Я оставлю мягкий пух,

И ему лишь, в ночь немую,

Из – под внутренней грозы,

Дева вверит роковую

Тайну пламенной слезы,

Кос распущенных змеями

Изголовье перевьёт

И прильнёт к нему устами,

Грудью жаркою прильнёт,

И согрет её дыханьем,

Этот пух начнёт дышать

И упругим колыханьем

Бурным персям отвечать.

Я исчезну, – и средь влаги,

Где скользил я, полн отваги,

Не увидит мир следа;

А на месте, где плескаться

Так любил я иногда,

Будет тихо отражаться

Неба мирная звезда.

Разоблаченье

Когда, в пылу воображенья,

Мечтой взволнованный поэт,

Дрожа в припадке вдохновенья,

Творит красавицы портрет,

Ему до облачного свода

Открыт орлиный произвол;

Его палитра – вся природа

Кисть – гармонический глагол;

Душа кипит, созданье зреет,

И, силой дивной зажжено,

Под краской чувства пламенеет

Широкой думы полотно.

При громе рифмы искромётной

Приимец выспренних даров

Порою с прелести заветной

Срывает трепетный покров,

Дианы перси обнажая

Иль стан богини красоты,

И эти смелые черты

Блистают, небо отражая;

И чернь во храме естества

На этот свет, на эти тени

Глядит и тело божества

Марает грязью помышлений…

Пускай!.. Так солнца светлый шар

В часы торжественного взлёта

Нечистый извлекает пар

Из зыби смрадного болота,

Но тоже солнце, облаков

Раздвинув полог, в миг восстанья

Подъемлет пар благоуханья

Из чаши девственных цветов.

Исход

И се: он вывел свой народ.

За ним египетские кони,

Гром колесниц и шум погони;

Пред ним лежит равнина вод;

И, осуждая на разлуку

Волну с волною, над челом

Великий вождь подъемлет руку

С её властительным жезлом.

И море, вспенясь и отхлынув,

Сребром чешуйчатым звуча,

Как зверь, взметалось, пасть раздвинув,

Щетиня гриву и рыча,

И грудь волнистую натужа,

Ища кругом – отколь гроза?

Вдруг на неведомого мужа

Вперило мутные глаза —

И видит: цепь с народа сбросив,

Притёк он, светел, к берегам,

Могущ, блистающ, как Иосиф,

И бога полн, как Авраам;

Лик осин венцом надежды,

И огнь великий дан очам;

Не зыблет ветр его одежды;

Струёю тихой по плечам

Текут власы его льняные,

И чудотворною рукой

Подъят над бездною морской

Жезл, обращавшийся во змия…

То он! – и воплем грозный вал,

Как раб, к ногам его припал.

Тогда, небесной мощи полный,

Владычным оком он блеснул,

И моря трепетные волны

Жезлом разящим расхлестнул,

И вся пучина содрогнулась,

И в смертном ужасе она,

И застонав, перевернулась…

И ветер юга, в две стены,

И с той, и с этой стороны

Валы ревущие спирая,

Взметал их страшною грядой,

И с бурным воем, в край из края

Громаду моря раздирая,

Глубокой взрыл её браздой,

И волны, в трепете испуга,

Стеня и подавляя стон,

Взирают дико с двух сторон,

Отодвигаясь друг от друга,

И средь разрытой бездны вод

Вослед вождю грядёт народ;

Грядёт – и тихнет волн тревога.

И воды укрощают бой,

Впервые видя пред собой

Того, который видел бога.

Погоня вслед, но туча мглы

Легла на вражеские силы:

Отверзлись влажные могилы;

Пучина сдвинулась; валы,

Не видя царственной угрозы,

Могущей вспять их обратить,

Опять спешат совокупить

Свои бушующие слёзы,

И, с новым рёвом торжества,

Вступя в стихийные права,

Опять, как узнанные братья,

Друг к другу ринулись о объятья

И, жадно сдвинув с грудью грудь,

Прияли свой обычный путь.

И прешед чрез рябь морскую,

И погибель зря врагов,

Песнь возносит таковую

Сонм израильских сынов:

«Воспоём ко господу:

Славно бо прославился!

Вверг он в море бурное

И коня и всадника.

Бысть мне во спасение

Бог мой – и избавися.

Воспоём к предвечному:

Славно бо прославился!

Кто тебе равным, о боже, поставлен?

Хощешь – и бурей дохнут небеса,

Море иссохнет – буди прославлен!

Дивен во славе творяй чудеса!

Он изрёк – и смерть готова.

Кто на спор с ним стать возмог?

Он могущ; он – брани бог;

Имя вечному – Егова.

Он карающ, свят и благ;

Жнёт врагов его десница;

В бездне моря гибнет враг,

Тонут конь и колесница;

Он восхощет – и средь вод

Невредим его народ.

Гром в его длани; лик его ясен;

Солнце и звёзды – его словеса;

Кроток и грозен, благ и ужасен;

Дивен во славе творяй чудеса!»

И в веселии великом

Пред женами Мариам,

Оглашая воздух кликом,

Ударяет по струнам,

В славу божьего закона,

Вещим разумом хитра —

Мужа правды – Аарона

Вдохновенная сестра.

Хор гремит; звенят напевы;

«Бог Израиля велик!»

Вторят жёны, вторят девы,

Вторят сердце и язык:

«Он велик!»

А исполненный святыни,

Внемля звукам песни сей,

В предлежащие пустыни

Тихо смотрит Моисей.

Быть может

Когда ты так мило лепечешь «люблю»,

Волшебное слово я жадно ловлю;

Он мне так ново, так странно, так чудно!

Не верить – мне страшно, а верить – мне трудно.

Быть может, ты сердца следя моего

Одни беспредметно слепые стремленья

И сжалясь над долей его запустенья,

Подумала: «Дай, я наполню его!

Он мил быть не может, но тихо, бесстрастно

Я буду питать его чувства порыв;

Не боле, чем прежде, я буду несчастна,

А он… он, может быть, и будет счастлив!»

И с ангельской лаской, с небесным приветом

Ко мне обратила ты дружеский взор

И в сердце моём, благодатно согретом,

Все радости жизни воскресли с тех пор.

О, ежели так – пред судьбой без упорства

Смиряя заносчивых дум мятежи,

Готов я признать добродетель притворства,

Заслугу не правды, достоинство лжи.

Чрез добрую цель оправдания средства,

Безгрешность коварства и благость кокетства

Не зная, как сладить с судьбой и с людьми,

Я жил безотрадно, я ты без участья

Несчастному кинув даяние счастья,

С радушной улыбкой сказала: возьми!

О, ежели так – для меня ненавистен

Яд правды несносной и тягостных истин,

С которыми свет был мне мрачен и пуст,

Когда, я блаженства проникнутый дрожью,

До глупости счастлив прелестною ложью

Твоих обаяньем помазанных уст.

Москва

Близко… Сердце встрепенулось;

Ближе… ближе… Вот видна!

Вот раскрылась, развернулась, —

Храмы блещут: вот она!

Хоть старушка, хоть седая,

И вся пламенная,

Светозарная, святая,

Златоглавая, родная

Белокаменная!

Вот – она! – давно ль из пепла?

А взгляните: какова!

Встала, выросла, окрепла,

И по – прежнему жива!

И пожаром тем жестоким

Сладко память шевеля,

Вьётся поясом широким

Вкруг высокого Кремля.

И спокойный, величавый,

Бодрый сторож русской славы —

Кремль – и красен и велик,

Где, лишь божий час возник,

Ярким куполом венчанна

Колокольня Иоанна

Движет медный свой язык;

Где кресты церквей далече

По воздушным ступеням

Идут, в золоте, навстречу

К светлым, божьим небесам;

Где за гранями твердыни,

За щитом крутой стены.

Живы таинства святыни

И святыня старины.

Град старинный, град упорный,

Град, повитый красотой,

Град церковный, град соборный

И державный, и святой!

Он с весёлым русским нравом,

Тяжкой стройности уставам

Непокорный, вольно лёг

И раскинулся, как мог.

Старым навыкам послушной

Он с улыбкою радушной

Сквозь раствор своих ворот

Всех в объятия зовёт.

Много прожил он на свете.

Помнит предков времена,

И в живом его привете

Нараспашку Русь видна.

Русь… Блестящий в чинном строе

Ей Петрополь – голова,

Ты ей – сердце ретивое,

Православная Москва!

Чинный, строгий, многодумной

Он, суровый град Петра,

Полн заботою разумной

И стяжанием добра.

Чадо хладной полуночи —

Гордо к морю он проник:

У него России очи,

И неё судьбы язык.

А она – Москва родная —

В грудь России залегла,

Углубилась, вековая.

В недрах клады заперла.

И вскипая русской кровью

И могучею любовью

К славе царской горяча,

Исполинов коронует

И звонит и торжествует;

Но когда ей угрожает

Силы вражеской напор,

Для себя сама слагает

Славный жертвенный костёр

И, врагов завидя знамя,

К древней близкое стене,

Повергается во пламя

И красуется в огне!

Долго ждал я… грудь тоскою —

Думой ныне голова;

Наконец ты предо мною,

Ненаглядная Москва!

Дух тобою разволнован,

Взор к красам твоим прикован.

Чу! Зовут в обратный путь!

Торопливого привета

Вот мой голос: многи лета

И жива и здрава будь!

Да хранят твои раскаты

Русской доблести следы!

Да блестят твои палаты!

Да цветут твои сады!

И одета благодатью

И любви и тишины

И означена печатью

Незабвенной старины,

Без пятна, без укоризны,

Под наитием чудес,

Буди славою отчизны,

Буди радостью небес!

Киев

В ризе святости и славы,

Опоясан стариной,

Старец – Киев предо мной

Возблистал золотоглавый.

Здравствуй, старец величавый!

Здравствуй, труженик святой!

Здравствуй, Днепр – поитель дивной

Незабвенной старины!

Чу! На звон твоей струны

Сердце слышит плеск отзывной,

Удалой, многоразливной

Святославоской волны.

Здесь Владимир кругом тесным

Сыновей своих сомкнул

И хоругви развернул,

И наитьем полн небесным,

Здесь, под знамением крестным,

В Днепр народ свой окунул.

Днепр – Перуна гроб кровавый,

Путь наш к грекам! Не в тебе ль

Русской славы колыбель?

Семя царственной державы,

Пелена народной славы,

Наша крёстная купель?

Ты спешишь в порыве смелом

Краю северному в честь,

О делах его дать весть

Полдня сладостным пределам,

И молву о царстве белом

К морю чёрному принесть.

И красуясь шириною

Ладии носящих вод,

Ты свершаешь влажный ход

Говорливою волною,

Под стремглавной крутизною

Гордых киевских высот.

Цвесть, холмы счастливые, небо вам дозволило,

Славу вам навеяло;

Добрая природа вас возвела и всходила,

Взнежила, взлелеяла;

Насадила тополи, дышит милой негою,

Шепчет сладкой тайною,

Веет ароматами над златобрегою

Светлою Украиною.

Брег заветный! Взыскан ты милостью небесною,

Дланию всесильною:

Каждый шаг означен здесь силою чудесною,

Жизнью безмогильною.

Руси дети мощные! Ополчимся ж, верные,

На соблазны битвою

И сойдём в безмолвии в глубины пещерные

С тёплою молитвою!

Ревность

Это чувство адское: оно кипит вскипит в крови

И, вызвав демонов, вселит их в рай любви.

Лобзанья отравит, оледенит объятья,

Вздох неги превратит в кипящий рой проклятья

Отнимет всё – и свет, и слёзы у очей,

В прельстительных власах укажет свитых змей

В улыбке алых уст – гиены осклабленье

И в лёгком шопоте – ехиднино шипенье.

Смотрите – вот она! – Усмешка по устам

Ползёт, как светлый червь по розовым листам.

Она – с другим – нежна! Увлажены ресницы;

И взоры чуждые сверкают, как зарницы,

По шее мраморной! Как молния, скользят

По персям трепетным, впиваются, язвят,

По складкам бархата язвительно струятся

И в искры адские у ног её дробятся,

То брызжут ей в лицо, то лижут милый след.

Вот – руку подала!.. Изменницы браслет

Не стиснул ей руки… Уж вот её мизинца

Коснулся этот лев из модного зверинца

С косматой гривою! – Зачем на ней надет

Сей ненавистный мне лазурный неба цвет?

Условья нет ли здесь? В вас тайных знаков нет ли.

Извинченных кудрей предательные петли?

Вы, пряди чёрных кос, задёрнутые мглой!

Вы, верви адские, облитые смолой,

Щипцами демонов закрученные свитки!

Снаряды колдовства, орудья вечной пытки?

Напрасно

Напрасно, дева, бурю спрятать

В мятежном сердце хочешь ты

и тайну пламенной мечты

Молчаньем вечным запечатать:

Заветных дум твоих тайник

Давно взор опытный проник.

Признайся: мучима любовью

И в ночь, бессонницей томясь,

Младую голову не раз

Метала ты по изголовью?

Не зная, где её склонить,

Ты в страстном трепете хотела

Её от огненного тела

Совсем отбросить, отделить,

Себя от разума избавить

И только сердце лишь оставить

Пылать безумно и любить.

Слеза с ресниц твоих срывалась

И ночь – наперстница любви —

В глаза лазурные твои

Своими чёрными впивалась,

Гордяся тем, что возросло

Под тёмными её крылами

Двумя чудесными звездами

Несметных звёзд её число.

Едва уснув, ты пробуждалась,

Румянцем зарева горя, —

И ночь бледнела и пугалась,

И прочь хотела: ей казалось,

Что в небе вспыхнула заря.

В альбомы

1

(Написано на первой странице непочатого ещё альбома)

Давно альбом уподобляют храму,

Куда текут поклонники толпой,

Где место и мольбам и фимиаму,

Возжённому усердною рукой,

Куда порой и хладное неверье

Вторгается в обманчивой тиши.

Нет! Он не храм – но, может быть, преддверье

К заветной храмине души.

И первый я на чистые ступени

Таинственной обители вхожу;

Я стану здесь. Довольно, что молений

Допущен я к святому рубежу!

Вослед за мной, по светлому призванью,

Сюда придут с обильной чувства данью

И первого пришельца обойдут;

Избранники торжественно и прямо

Пройдут в алтарь доступного им храма,

Где, может быть, последних обретут

Ближайшими к святыне сокровенной;

Возвысится служенья стройный чин,

И гимны раздадутся: я один

На паперти останусь, оглашенный!

2. В альбом Н. А. И.

В разлуке с резвыми мечтами

Давно часы я провожу,

И здесь – над светлыми листами —

Я с темной думою сижу.

Что жизнь? Я мыслю: лист альбомный,

Который небо нам дает;

Весь мир – один альбом огромный,

Где каждый впишет и уйдет.

Блажен, кто нес свою веригу,

Свой крест, – и, полный правоты.

Внес в эту памятную книгу

Одни безгрешные черты.

Блажен, кто, нисходя в гробницу,

На память о своей судьбе

Без пятен легкую страницу

Умел оставить при себе.

В день оный книга разогнется,

И станут надписи судить…

При этой мысли сердце рвется;

И я дрожу… мне страшно жить!..

И в страхе б, с трепетной душою

Входил я ныне в ваш альбом,

Когда б я знал, что надо мною

Ваш грянет суд и судный гром.

Заране впал бы я в унылость…

Но – нет, – предчувствие не лжет:

За грешный стих меня ждет милость,

Меня прощенье ваше ждет.

3. (Л. Е. Ф.)

Есть два альбома. Пред толпою

Всегда один из них открыт,

И всяк обычною тропою

Туда ползет, идет, летит.

Толпа несет туда девице —

Альбома светлого царице —

Желаний нежные цветы

И лести розовой водицей

Кропит альбомные листы.

Там есть мечты, стихи, напевы

И всякий вздор… Но есть другой

Альбом у девы молодой:

Альбом тот – сердце юной девы.

Сперва он весь, как небо чист;

Вы в нем ни строчки не найдете;

Не тронут ни единый лист

В его багряном переплете.

Он – тайна вечная для нас;

Толпа сей книжки не коснется:

Для одного лишь в некий час

Она украдкой развернется, —

И счастлив тот, кто вензель свой,

Угодный ангелу – девице,

Нарежет огненной чертой

На первой розовой странице!

4. Е. Н. Ш-ой

Тонет в сумраке тумана

Утра божьего краса.

Тени облачный! Рано

Вы мрачите небеса.

Рано, в утренние годы,

Оградясь щитом мольбы,

Ты уж ведаешь невзгоды

Испытующей судьбы, —

И девические руки,

Пробегая по струнам,

Рвут с них огненные звуки,

И, вещательница, нам

В этих звуках, в их раскатах,

Не успев еще расцвесть,

Ты приносишь об утратах

Сокрушительную весть.

Пой, певица! – Путь твой тесен,

Но просторна жизни даль.

Лейся в звуках стройных песен,

Вдохновенная печаль!

Дар не тщетный, не случайный,

Дан душе твоей: она

В гармонические тайны

От небес посвящена,

И, вкушая песен сладость,

Полных грустию твоей,

Позавидует им радость:

Не певать так сладко ей!

Пой! терпенью срок наступит.

Пой, лелей небесный дар!

Верь: судьба сама искупит

Свой ошибочный удар!

Небо утреннее рано

Для того оделось в тень,

Чтоб из тени, из тумана

Вывесть ярче красный день!

Вальс

Все блестит: цветы, кенкеты,

И алмаз, и бирюза,

Люстры, звезды, эполеты,

Серьги, перстни и браслеты,

Кудри фразы и глаза.

Все в движеньи: воздух, люди.

Блонды, локоны и груди

И достойные венца

Ножки с тайным их обетом,

И страстями и корсетом

Изнуренные сердца.

Бурей вальса утомленный

Круг, редея постепенно,

Много блеска своего

Уж утратил. Прихотливо

Пары, с искрами разрыва,

Отпадают от него.

Будто прах неоценимый —

Пыль с алмазного кольца,

Осьпь с пышной диадимы,

Брызги с царского венца;

Будто звезды золотые,

Что, покинув небеса,

Вдруг летят в края земные,

Будто блестки рассыпные,

Переливчато – цветные,

С огневого колеса.

Вот осталась только пара,

Лишь она и он. На ней

Тонкий газ – белее пара;

Он – весь облака черней.

Гений тьмы и дух эдема,

Мниться, реют в облаках,

И Коперника система

Торжествует в их глазах.

Вот летят! – Смычки живее

Сыплют гром; чета быстрее

В новом блеске торжества

Чертит молнии кругами,

И плотней сплелись крылами

Неземные существа.

Тщетно хочет чернокрылой

Удержать полет свой: силой

Непонятною влеком

Как над бездной океана,

Он летит в слоях тумана,

Весь обхваченный огнем.

В сфере радужного света

Сквозь хаос и огнь и дым

Мчится мрачная планета

С ясным спутником своим.

Тщетно белый херувим

Ищет силы иль заклятий

Разломить кольцо объятий;

Грудь томится, рвется речь,

Мрут бесплодные усилья,

Над огнем открытых плеч

Веють блондовые крылья,

Брызжет локонов река,

В персях места нет дыханью,

Воспаленная рука

Крепко сжата адской дланью,

А другою – горячо

Ангел, в ужасе паденья,

Держит демона круженья

За железное плечо.

Позволь

Планетой чудной мне Анета,

Очам являешься моим.

Позволь мне, милая планета,

Позволь – быть спутником твоим —

Твоей луной! – Я не забуду

Моих обязанностей: я

Как ни кружись, усердно буду

Идти, кружась вокруг тебя.

Днем не помеха я: тут очи

Ты можешь к солнцу обратить;

Я буду рад хоть в мраке ночи

Тебе немножко посветить;

С зарёй уйду; потом обратно

Приду в лучах другой зари,

Лишь на мои ущербы, пятна

Ты снисходительно смотри!

С тобою с узах тяготенья

Я буду вместе; чрез тебя

Воспринимать свои затменья

И проясняться буду я;

Свершая вкруг себя обходы,

Я буду – страж твоей погоды —

Блюсти, чтобы она была

Не слишком ветрена, светла

Покорный твоему капризу,

То поднимусь, то съеду книзу,

Пойду и сбоку иногда

И, свято чтя твои приказы,

Свои менять я буду фазы,

Подобно месяцу, всегда

По прихоти твоей единой,

С почтеньем стоя пред тобой

То целиком, то половиной,

А то хоть четвертью одной.

Довольно близкие сравненья

Я проводить без затрудненья

Гораздо дальше был бы рад

В чаду любви, в моём безумье,

Но вдруг меня берёт раздумье:

Ведь месяц иногда рогат!

Лестный отказ

Пока я разумом страстей не ограничил,

Несчастную любовь изведал я не раз;

Но кто ж, красавицы, из вас.

Меня, отвергнув, возвеличил?

Она – единая! – Я душу ей открыл:

Любовь мечтателя для ней была не новость;

Но как её отказ поэту сладок был!

какую, лестную суровость

Мне милый лик изобразил!

«Сносней один удар, чем долгое томленье, —

Она сказала мне, – оставь меня, уйди!

Я не хочу напрасно длить волненье

В твоей пылающей груди.

Я не хочу, чтоб в чаяньи тревожном

Под тяжестию мной наложенных оков

В толпе ненужных мне рабов

Стоял ты пленником ничтожным.

Другие – пусть! – довольно, коль порой.

Когда мне не на чем остановить вниманье,

Я им, как нищими подаянье,

Улыбку, взгляд кидаю мой —

Из милости, из состраданья.

Тебе ль равняться с их судьбой?

Рождённому для дум им жизни не безплодной,

Тебе ли принимать богатою душой

Убогие дары от женщины холодной?

Я не хочу обманом искушать

Поэта жар и стих покорной

И полунежностью притворной

Тебе коварно вдохновлять,

Внушать страдальцу песнопенья

И звукам, вырванным из сердца глубины,

Рассеянно внимать с улыбкой одобренья

И спрашивать: кому они посвящены?

Заветных для мня ты струн не потревожишь —

Нет! Для меня – к чему таить? —

Необходим ты быть не можешь,

А лишний – ты не должен быть!»

И я внимал словам ласкательно суровым;

Ловила их душа пленённая моя;

Я им внимал – и с каждым словом

Я крепнул думою и мужественнел я;

И после видел я прозревшими очами,

Как головы других покорности в залог,

У ног красавицы простёртыми кудрями

Сметали пыль с прелестных ног.

Пустой надеждою питался каждый данник,

А я стоял вдали – отвергнутый избранник.

Чёрный цвет

В златые дни весенних лет,

В ладу с судьбою, полной ласки

Любил я радужные краски;

Теперь люблю я чёрный цвет.

Люблю я чёрный шёлк кудрей

И чёрны очи светлой девы,

Воззвавшей грустные напевы

И поздний жар души моей.

Мне музы сладостный привет

Волнует грудь во мраке ночи,

И чудный свет мне блещет в очи,

И мил мне ночи чёрной цвет.

Темна мне скудной жизни даль;

Печаль в удел мне боги дали —

Не радость. Чёрен цвет печали,

А я люблю мою печаль.

Иду туда, где скорби нет,

И скорбь несу душою сильной,

И милы мне – приют могильной

И цвет могильный, чёрный цвет.

Перед бокалами

Кубки наполнены. Пена, как младость,

Резвится шумно на гранях стекла.

Други! Какая ж внезапная радость

Нас на вакхический пир собрала?

Радость? – О нет! Если б с горнего неба

Луч её в сердце случайно запал —

Прочь все напитки, хотя бы нам Геба

Вышла поднесть олимпийский фиал!

Прочь! Не хотим! Оттолкнём её дружно!

Радостью дух наш да полнится весь!

Двух упоений сердцу не нужно;

Вкусу обидна преступная смесь.

Если ж кто может струёй виноградной,

Бурно – кипящей и искристо – хладной,

Радость усилить и, грудь пламеня,

Сердцу подбавить вящую сладость, —

Други! То бедная, жалкая радость;

Радость такая – горю родня.

Кубки высокие, полны шипенья,

Блещут, – и круг умножается наш.

Други! Ужели в бедах утешенья

Ищем мы ныне на празднике чаш?

Нет! – лютой горести зуб всегрызущий

Душу терзал бы средь оргии пуще.

Духа в печали вино не свежит:

Злая настигнет и злобно укусит,

Если кто в битве с судьбиною трусит

И малодушно за чашу бежит.

Сердцу покоя вином не воротишь:

Горе увидишь и в самом вине;

С каждою каплею горе проглотишь,

Выпьешь до капли, а горе на дне.

Над ж кто в страхе над жизненным морем

Дух врачевал свой кипучим клико, —

Други, поверьте, тот хвастал лишь горем,

Скорби не знал, не страдал глубоко.

нет! Мы не в радости, мы и не в горе

Действуем видно в сём дружном соборе:

Жизнь мы сухую сошлись окропить

и потому равнодушно, спокойно,

Так, как мужам средь беседы пристойно,

Будем степенно, обдуманно пить!

Устарелой красавице

Пережила, Аглая, ты

Младые, розовые лета,

Но и теперь цела примета

Твоей минувшей красоты,

Достойно звучного напева;

Сгубило время наконец

Твой прежний скипетр и венец.

Но и без них ты – королева!

И, обходя цветущих дев,

Красе их лёгкой не во гнев,

Знаток изящного, глубоко

О дольной бренности скорбя,

Своё задумчивое око

Возводит часто на тебя.

Так храма славного руины

Наш останавливают взор

Скорей, чем мелкие картины

И зданья лёгкого в узор.

Блеск отнят; краски отлетели:

Всё ж этот мрамор – Парфенон,

Где ж слава спит былых времён,

Гнездясь в кудрявой капители

Между дорических колонн.

И тщетно всё

Казалось мне: довольно я томился.

Довольно мне, сказал я, милых петь!

Мой день любви навеки закатился —

И – бог с ним! Пусть! его о нём жалеть?

Пришла пора степенного раздумья;

Довольно мне струной любви бренчать

И титулом торжественным безумья

Ребяческую глупость величать!

Заветных ласк вовек не удостоен,

Я начал жить без тайных сердца смут,

Бесстрастно – твёрд, безрадостно – спокоен…

Что счастье? – Вздор! – Без счастия живут.

Я забывал минувшие страданья,

И молодость отправя в тёмну даль,

Я ей сказал: «прости» – не «до свиданья!»

Нет, – мне тебя, напрасная, не жаль.

Я оценил и тишь уединенья,

Отрадный сон и благодатный труд,

И в тайный час слезами вдохновенья

Я доливал мой жизненный сосуд.

Без бурого, мучительного пылу

Я созерцал все мира красоты

И тихую высматривал могилу, —

Венок и крест… и вдруг явилась ты!

И долго я упорствовал безмолвно,

Пред чувствами рассудка ставил грань,

И к сердцу я взвывал: ну, полно, полно!

Не стыдно ли? – Уймися, перестань!

И холодом притворного бесстрастья

Я отвечал вниманью твоему;

Замкнув глаза перед улыбкой счастья,

Я всё хотел не верить ничему.

И тщетно всё: я трепетного сердца

Угомонить, усовестить не мог.

И тщетно всё: под маскою безверца

Луч веры тлел и сказывался бог.

Кокетка

С какой сноровкою искусной

Она, вздыхая тяжело,

Как бы в задумчивости грустной,

Склонила томное чело

И, прислонясь к руке уныло

Головкой хитрою своей,

Прозрачны персты пропустила

Сквозь волны дремлющий кудрей,

Храня средь бального сиянья

Вид соблазнительный страданья!

Но вихрем вдруг увлечена,

Стреляя молниями взгляда,

С немым отчаяньем она

Летит в Харибду галопада,

Змеёю гнётся в полкольца,

Блестит, скользит, мелькает, вьётся

И звонко, бешено смеётся,

Глотая взорами сердца;

И вьются в ловком беспорядке

И шепчут шорохом надежд

Глубокомысленные складки

Её взволнованных одежд.

За что ж прелестницу злословью

Ты предаешь, о злобный свет?

Добыт трудом и куплен кровью

Венок нелёгких ей побед.

В сей жизни горестной и скудной

Она свершает подвиг трудный:

Здесь бледность ей нужна была

И вот – она себя терзала,

Лишала пищи, сна не знала

И оцет с жадностью пила.

Там – в силу нового условья

Цвет яркой жизни и здоровья

Ей был потребен – между тем

Она поблекла уж совсем:

Тогда, с заботой бескорыстной

За труд хватаясь живописной,

Она все розы прошлых лет

На бледный образ свой бросала

И на самом себе писала

Возобновлённый свой портрет, —

И херувима новой вербы

Потом являлась вдруг свежей,

С уменьем дивным скрыв ущербы

Убогой пластики своей.

Ей нет наград в святыне чувства.

Ей предназначено в удел —

Жить не для счастья – для искусства

И для художественных дел;

Влюблённых душ восторг и муку

Прилежно разлагать в науку,

Как книгу – зеркало читать,

В нём терпеливо изучать

Природы каждую ошибку,

К устам примеривать улыбку,

И ясно видеть над собой

Грабёж годов, времён разбой.

Что ж? – Погружённый в созерцанье

Своих безжизненных сует,

Ты понял ли, холодный свет,

Кокетки тяжкое признанье,

И оценил ли ты его,

когда – страдалица – порою

Играла мёрзлою корою

Пустого сердца твоего

И этот лёд насквозь пронзала,

Его добила, как гроза,

И эти дребезги бросала

Тебе ж в нечистые глаза?

И ты ль дашь место укоризне,

Что колдовством коварных сил

Она хоть тень, хоть призрак жизни

Старалась вырвать из могил.

Хоть чем-нибудь, соблазном, ложью,

Поддельной в этих персях дрожью,

Притворным пламенем в крови,

Притравой жгучей сладострастья,

Личиной муки, маской счастья,

Карикатурою любви?

Обвинение

И твой мне милый лик запечатлен виной.

Неотразимое готов обвиненье.

Да – ты виновна предо мной

В невольном, страшном похищеньи.

Одним сокровищем я в мире обладал,

Гордился им, над ним рыдал.

Его таил от взоров света

В непроницаемой глуши,

Таил – под рубищем поэта

На дне измученной души.

Ты унесла его лукаво:

На лоно счастья мне голову склоня,

Ты отняла навеки у меня

Моё великое, единственное право:

То право – никогда, кончая жизни путь,

С усмешкою горькою на прошлое взглянуть,

На всё, что рок мне в мире заповедал,

На всё, что знал и проклял я,

И с торжеством сказать друзьям моим: друзья!

Вот жизнь моя. Я счастия не ведал

Теперь – застенчиво я буду умирать.

Начав минувшего черты перебирать,

Блаженства образ я увижу

Среди моих предсмертных грёз

И мой последний час увижу

Среди моих предсмертных грёз

И мой последний час унижу

До сожаленья и до слёз, —

И в совести упрём родится беспокойный:

Зачем я, счастья недостойный,

Сосуд его к устам горящим приближал?

Зачем не умер я в тоске перегорая?

Зачем у неба похищал

Частицы божеского рая?

И боязливо я взгляну на небеса

И остывающей рукою

С последним трепетом прикрою

Слезами полные глаза.

Юной мечтательнице

Милое созданье! Мечтая,

Веруешь ты в счастье. Каждый шаг

Для тебя – надежда золотая.

Думаешь: вот это будет так,

Это – эдак; думаешь: природа

Заодно с твоим желаньем; ждёшь.

Что часы, где нужно, сбавят хода,

День помедлит, если он хорош;

Ну, куда ему спешить? Догонит

Срок свой после! А уж он и прочь,

И глухая сумрачная ночь,

Как могила, всё в себе хоронит,

И смотря, как набегает тень

На твои слезящиеся очи,

Становлюсь я сам темнее ночи,

И досадно мне, что я – не день:

Я бы медлил, как тебе угодно,

Или шёл скорей уж заодно,

Для меня же это всё равно:

И спешки и медлю я безплодно.

не свожу я глаз с очей твоих,

Слушая твои мечтанья сказки;

Кажется, с устами вместе, глазки

Мне твои рассказывают их;

Кажется, я слушаю глазами,

Понимая этот милый бред

Не умом, но сердцем прошлых лет,

И подчас расхлынулся б слезами.

Но – довольно! Их давно уж нет.

Понимаю этот лепет странный:

Он проникнут негой и огнём;

Понимаю – речь идёт о нём…

Имени не нужно… безымянный!

Он – да, он… кого твой ищет взор

Там и здесь. Все свойства неземные

Ты ему приписываешь… Вздор!

Всё пустое! – За мечты златые,

Может быть, заплатишь ты потом

Горько, существенностию… «Что же?

Не открыть ли истину ей?» – Боже!

Нет! Мне жаль. Пускай хоть райским сном

Насладится! – Нет! – И между прочим

Думаю: храни её, творец!

Что же я такое? – Не отец

Для неё, – однакож и не вотчим,

И не бич. – В развитии этих лет

Над кипучим жизненным истоком

Ощипать очарованья цвет

Ледяным, убийственным уроком!

И урок подействует ли? Нет!

Он её напрасно лишь помучит.

Осени поверит ли весна?

Мне ль учить? – Есть мачеха: она

Жизнию зовётся – та научит;

И кривая голова тогда,

Я рассказ мечтательницы милой

Слушаю, и шопотом: да, да —

Говорю, – а та с растущей силой

Продолжает – дальше, дальше все.

Слышится, как сердце у нее

Разбивает юных персей крепость,

И из уст рассказчицы блажной

Чудная, прекрасная нелепость

Неудержимой катится волной.

К бывшим соученикам

(По случаю приезда старого наставника)

В краю, где природа свой лик величавый

Венчает суровым сосновым венцом

И, снегом напудрив столетние дубравы,

Льдом землю грунтует, а небо свинцом;

В краю, где, касаясь творений начала,

Рассевшийся камень, прохваченный мхом,

Торчит над разинутой пастью провала

Оскаленным зубом иль голым ребром,

Где в скучной оправе, во впадине темной,

Средь камней простых и нахмуренных гор,

Сверкает наш яхонт прозрачный, огромной —

Одно из великих, родимых озер;

Где лирой Державин бряцал златострунной,

Где воет Кивача «алмазаная гора»,

Где вызваны громы работы чугунной,

Как молотом божьим, десницей Петра,

Где след свой он врезал меж дубом и сосной,

Когда он Россию плотил и ковал —

Державный наш плотник, кузнец венценосный,

Что в деле творенья творцу помогал.

Там, други, помилости к нам провиденья,

Нам было блаженное детство дано,

И пало нам в душу зерно просвещенья

И правды сердечной живое зерно.

С тех пор не однажды весна распахнулась,

И снова зима полегла по Руси;

Не раз вокруг солнца земля повернулась, —

И сколько вращалась кругом на оси!

И много мы с ней и на ней перемчались

В сугубом движеньи – по жизни – вперед:

Иные уж с пылкими днями расстались,

И к осени дело, и жатва идет.

Представим же колос от нивы янтарной,

Который дороже весенних цветов!

Признательность, други, души благодарной —

Один из прекрасных, чистейших плодов:

Пред нами единый из сеявших семя;

На миг пред своими питомцами он:

Созрелые дети! Захватим же время

Воздать ему вкупе усердный поклон,

И вместе с глубоким приветом рассудка

Ему наш сердечный привет принести

В златую минуту сего промежутка

Меж радостным «здравствуй» и тихим «прости»!

И родине нашей поклон и почтенье,

Где ныне, по стройному ходу годов,

За ними другое встает поколенье

И свежая спеет семья земляков

Да здравствует севера угол суровый,

Пока в нем онежские волны шумят,

Потомкам вторится имя Петрово,

И дивно воспетый ревет водопад.

Нетайное признание

Давно сроднив с судьбой моей печальной

Поэзии заносчивую блажь,

Всегда был рад свой стих многострадальной

Вам посвящать усердный чтитель ваш.

И признаюсь: я был не бескорыстен; —

Тут был расчет: я этим украшал

Непышный склад мной выраженных истин,

И, славя вас, себя я возвышал.

Что та, кого я славил, не уронит

Моей мечты, – я в том был убежден,

И как поэт всегда был вами понят

И тем всегда с избытком награждён.

Да! И на ту, кому самолюбиво

Часть лучших дум моих посвящена,

Всегда могу я указать нелживо

и с гордостью воскликнуть: вот она!

Достоинство умел я без ошибки

В вас ценить, – к кому ж – сказать ли? – да!

Умел ценить и прелесть той улыбки,

Что с ваших уст слетала иногда.

И голосу сознания послушен,

Я чту в себе сан вашего певца.

Скажу при всех: я к вам неравнодушен

И был, и есмь, и буду до конца.

Не льщу себе: могу ли тут не видеть,

Что я стою со всеми наравне?

Вас любят все. Холодностью обидеть

Вас можно ли?.. Но нет… хотелось мне

Не то сказать… С вниманьем постоянным

Вам преданный и ныне так, как встарь,

Проникнут я вам чувством безымянным,

И потому не вставленный в словарь.

О нём молчать я мог бы… но к чему же

То чувство мне, как плод запретный, крыть,

Когда при всех, и при ревнивом муже,

О нём могу я смело говорить?

Оно не так бессмысленно, как служба

Поклонников, ласкателей, рабов;

Оно не так бестрепетно, как дружба;

Оно не так опасно, как любовь.

Оно милей и братского сближенья

И уз родства, заложенных в крови;

Оно теплей, нежнее уваженья

И – может быть – возвышенней любви.

Тоска

Порою внезапно темнеет душа, —

Тоска! – А бог знает – откуда?

Осмотришь кругом свою жизнь: хороша,

А к сердцу воротишься: худо!

Всё хочется плакать. Слезами средь бед

Мы сердце недужное лечим.

Горючие, где вы? – Горючих уж нет!

И рад бы поплакать, да нечем.

Ужели пророческий сердца язык

Сулит мне удар иль потерю?

Нет, я от мечты суеверной отвык,

Предчувствиям тёмным не верю.

Нет! – Это – не будущих бедствий залог,

Не скорби грядущей задаток,

Не тайный на новое горе намёк,

А старой печали остаток.

Причина её позабыта давно:

Она лишь там сохранилась,

В груди опустелой на дно,

И там залегла, притаилась,

Уснула, – и тихо в потёмках лежит;

Никто её, скрытой, не видит;

А отдыхом силы она освежит,

Проснётся – и выглянет, выйдет

И душу обнимет. Той мрачной поры

Пошёл бы рассеять ненастье,

С людьми поделился б… Они так добры;

У них наготове участье.

Их много – и слишком – к утехе моей.

Творец мой! Кому не известно,

Что мир твой так полон прекрасных людей,

Что прочим становится тесно?

Да думаю: нет! Пусть же сердце моё

Хоть эта подруга голубит!

Она не мила мне; но гнать ли её,

Тогда, как она меня любит?

Её ласка жестка, её чаша горька,

Но есть в ней и тайная сладость;

Её схватка крепка, и рука не легка:

Что ж делать! Она ведь – не радость!

Останусь один. Пусть никто из друзей

Её не осудит, не видит,

И пусть не единый из добрых людей

Насмешкой её не обидит!

Безумная (после пения Виардо – Гарсии)

Ты сердца моего и слёз и крови просишь,

Певица дивная! – О, пощади, молю.

Грудь разрывается, когда ты произносишь:

«Я всё ещё его, безумная, люблю».

«Я всё ещё» – едва ты три лишь эти слова

Взяла и вылила их на душу мою, —

Я всё предугадал: душа моя готова

Уже заранее к последнему: «люблю».

Ещё не сказано: «люблю», – а уж стократно

Перегорел вопрос в груди моей: кого?

И ты ответствуешь: «его». Тут всё понятно;

Не нужно имени – о да, его, его!

«Я всё ещё его»… Кружится ум раздумьем…

Мутятся мысли… Я жду слова – и ловлю:

«Безумная» – да, да! – И я твоим безумьем

Подавлен, потрясён… И наконец – «люблю».

«Люблю». – С тобой весь мир, природа, область бога

Слились в глубокое, безумное «люблю»

Подавлен, потрясён… И наконец – «люблю».

О, повтори «люблю»!.. Нет, дай отдохнуть немного!

Нет не хочу дышать – лишь повтори, молю.

И вот «я всё ещё» – вновь начал райский голос.

И вот опять – «его» – я вздох в грудь давлю…

«Безумная» – дрожу… Мне страшно… дыбом

волос…

«Люблю» – хоть умереть от этого «люблю».

К поэту

Поэт! Не вверяйся сердечным тревогам!

Не думай, что подвиг твой – вздохи любви!

Ты призван на землю всежиждущим богом,

Чтоб петь и молиться, и песни свои

Сливать с бесконечной гармонией мира,

И ржавые в прахе сердца потрясать,

И, маску срывая с земного кумира,

Венчать добродетель, порок ужасать.

За истину бейся, страдай, подвизайся!

На торжище мира будь мрачен и дик,

И ежели хочешь быть честн и велик, —

До грязного счастья земли не касайся,

И если оно тебе просится в грудь, —

Найди в себе силу его оттолкнуть!

Пой жён светлооких и дев лепокудрых,

Но помни, что призрак – земли красота!

Люби их, но слушай учителей мудрых:

Верховное благо – любовь, да не та.

Когда же ты женщину выше поставил

Великой, безмерной небес высоты

И славой, творцу подобающей, славил

Земное творенье – накажешься ты,

Накажешься тяжко земным правосудьем

Чрез женщину ж… Стой! Не ропщи на неё:

Её назначенье – быть только орудьем

Сей казни, воздать за безумье твоё.

Смирись же! Творец тебе милость дарует

И в казни: блестя милосердным лучом,

Десница Господня тебя наказует

Тобою же избранным, светлым бичом.

Богач

Всё никнет и трепещет

Перед ним. Всесилен он.

Посмотрите, как он блещет —

Сей ходячий миллион!

Лицезренья удостоясь

Господина своего,

Люди кланяются в пояс,

Лижут прах, пяты его;

Но не думайте, что люди

Золотой бездушной груде

В тайном чаяньи наград

Эти почести творят:

Люди знают, что богатый

На даянья не горазд,

И не чают щедрой платы, —

Им известно: он не даст.

Нет, усердно и охотно,

Бескорыстно, безрасчётно

Злату рабствующий мир

Чтит великий свой кумир.

Хладный идол смотрит грозно,

не кивая никому,

А рабы религиозно

Поклоняются ему.

Люди знают: это – сила!

Свойство ж силы – мять и рвать;

Чтоб она их не крушила,

Не ломала, не душила,

Надо честь ей воздавать;

И признательность развита

В бедном смертном до того,

Что коль Крез летит сердито,

но не топчет в прах его

Колесницей лучезарной, —

Уж несчастный умилён

И приносит благодарной

Нетоптателю поклон.

Горемычная

Жаль мне тебя, моя пташечка бедная:

Целую ночь ты не спишь,

Глазки в слезах, – изнурённая, бледная,

Всё ты в раздумьи сидишь;

Жаль мне; ведь даром средь горя бесплодного

Сердце твоё изойдёт.

Ждёшь ты, голубушка, мужа негодного,

Третий уж за полночь бьёт.

Думаешь ты, пригорюнясь, несчастная

Лютой убита тоской:

Ночь так темна и погода ненастная —

Нет ли беды с ним какой?

Ждёшь ты напрасно: на ноченьку пирную

Принял он дружеский зов;

Там он, с друзьями схватясь в безкозырную,

Гнёт королей и тузов, —

Бьют их. – «Поставлю же карточку новую», —

Думает, – ну-ка, жена,

Ты помоги вскрыл даму бубновую,

Смотрит: убита она.

«Ох!» – И рука его, трепетно сжатая,

Карту заветную мнёт.

«Помощи нет; – изменила, проклятая!

Полно!» – И, бледный, встаёт,

Хочет идти он… Как можно? Да кстати ли?

Вспомни-ка рысь старины!

«Тут лишь почин, – восклицают приятели, —

Разве боишься жены?

Пусть он идёт! Ведь не вовремя явится —

Та ему страху задаст!

Тут ведь не свой брат! – С женою управиться,

Братцы, не всякий горазд.

Мы – люди вольные. Пусть его тащится!

Нам ли такой по плечу?»

Вот он: «Да что мне жена за указчица?

Вздор! – говорит: – не хочу!

Эх, раззадорили кровь молодецкую!

Что мне жена?» – И пошёл:

«Вот ещё! Пусть убирается в детскую!

Я ведь детей ей завёл, —

Долг свой исполнил я, даром что смолоду

С вами немало кутил;

Ну, и забочусь: не мрут они с голоду,

По миру их не пустил;

Сыты, одеты; покои приличные;

Что мне там женская блажь?» —

«Вот он – вскричали друзья закадычные, —

Наш ещё друг – то, всё наш!»

Стали разгуливать по столу чарочки.

«Мало ли жён есть? – кричат, —

Мало ли? Гей, вы красотки – сударочки!»

Вот он где – твой супостат,

Муж твой, губитель твой! Вот как заботится

Он о жене своей там!

Может быть, пьяный, он с бранью воротится;

Может, даст волю рукам.

Ты ж, ожидая такого сожителя,

Мне отвечаешь, стеня:

«Так суждено: полюбила губителя —

Пусть же он губит меня!»

Content

Владимир Григорьевич Бенедиктов
Стихотворения 1838-1850 гг.

Туча

Пир

Италия

Грехопадение

Слезы и звуки

Казаку – поэту (Е. П. Г.)

К женщине

Стих

Мороз

Реки

Земная ты

Тост

Порыв

Путевые заметки и впечатления (В Крыму)

На море

Близ берегов

На южном берегу

Между скал

Могила в мансарде

Дом в цветах. – Алупка

Орианда

Потоки

Пещеры Кизиль-Коба

Бахчисарай

Горы

Чатырдаг

Чатырдагские ледники

Степи

Коса

Прости

Южная ночь (писано в Одессе)

К А-е П-е Г-г (по возвращении из Крыма)

Е. Н. Ш…ой (при доставлении засохших крымских растений)

Ещё чёрные

Вот как это было (посвящено Майковым)

Могила любви

О, если б

Напрасные жертвы

Ответ (на доставшийся автору в игре вопрос: какой цветок желал бы он воспеть?)

Старой знакомке

Лебедь

Разоблаченье

Исход

Быть может

Москва

Киев

Ревность

Напрасно

В альбомы

1 (Написано на первой странице непочатого ещё альбома)

2. В альбом Н. А. И.

3. (Л. Е. Ф.)

4. Е. Н. Ш-ой

Вальс

Позволь

Лестный отказ

Чёрный цвет

Перед бокалами

Устарелой красавице

И тщетно всё

Кокетка

Обвинение

Юной мечтательнице

К бывшим соученикам (По случаю приезда старого наставника)

Нетайное признание

Тоска

Безумная (после пения Виардо – Гарсии)

К поэту

Богач

Горемычная