Карен Темплтон-Берджер

В атмосфере любви

Об авторе

В юности Карен Темплтон-Берджер мечтала стать балериной. По ряду причин мечта осталась неосуществленной. Но театр не отпускал, и она занялась дизайном театральных костюмов и декораций.

С 1996 года Карен полностью посвятила себя писательскому труду. Сейчас она живет в Альбукерке, штат Нью-Мексико, с мужем и пятью детьми. «В атмосфере любви» — ее первый роман, написанный специально для серии «Скарлет».

ПРОЛОГ

— Какой чудесный запах! Я умер и попал в рай, или же Мэгги опять испекла то самое шоколадное печенье, которое никто не умеет готовить, кроме нее?

Гвин резко вскинула голову, едва не поперхнувшись. От неожиданности надкусанное печенье застряло у нее во рту, как письмо в щели почтового ящика.

Он здесь!

— Алек! — в унисон воскликнули бабушка и Мэгги.

Обе бросились навстречу молодому человеку, которого ее дед и бабка давно уже считали своим приемным внуком. Гвин торопливо жевала печенье, глядя, как ее щуплая бабушка и гораздо более рослая и крепкая экономка Мэгги восторженно обнимают вошедшего. Эти бурные проявления радости опровергали все стереотипные представления о сдержанности и замкнутости, якобы свойственной всем без исключения уроженцам Новой Англии.

— А почему ты дома, Алек? — спросила бабушка, приглаживая рукой серебристые прядки. — Я думала, ты все каникулы будешь преподавать в летней школе.

Хотя волосы Эйлин Робертс давно поседели, на ее лице, несмотря на семьдесят лет, почти не было морщин. Светло-карие глаза пожилой женщины смотрели на приемного внука с нескрываемым обожанием.

Услышав теплый смех Алека, Гвин непроизвольно поджала пальцы босых ног под кухонным столом. Давясь, она наконец проглотила печенье и залпом выпила полстакана молока. В конце концов, мне всего лишь шестнадцать и слишком рано думать об этом.

И к тому же она слишком умна, чтобы позволить Алеку или кому-то другому догадаться о том, что она чувствует. И о том, что он единственный человек, на которого она реагирует подобным образом.

Как будто ему не все равно. Он уже две минуты как дома и до сих пор не обратил на нее внимания. Вот если бы у нее была большая грудь. Или голубые глаза. Вот тогда бы он заметил. Может быть…

— Не волнуйтесь, меня не выгнали. Я по-прежнему собираюсь преподавать, — сказал Алек, отвечая на вопрос. Ласково обняв старушку за хрупкие плечи, он подвел ее к буфету. Туда, где стояло блюдо со знаменитым печеньем. Так и не взглянув на Гвин, Алек взял печенье и с удовольствием отправил в рот.

— Занятия в летней школе начнутся только через две недели, — жуя, пояснил он. — Я решил провести их дома. Экзамены были чертовски утомительными, и мне нужен отдых.

Чертовски утомительны. Типичное выражение Алека.

Облокотившись о стол, Гвин задумчиво подперла щеку ладонью. Если честно, то она ведет себя, как двенадцатилетняя девчонка, тайком вздыхающая о каком-нибудь киноактере.

Но кто сможет упрекнуть ее за это? Разве он не стоит того, чтобы о нем вздыхали? Она скосила взгляд в сторону Алека. Легкая спортивная куртка, рубашка с расстегнутым воротом, рыжеватые волосы, подстриженные короче, чем обычно (видимо, на лето, решила Гвин), классические черты лица. И очки в черепаховой оправе, единственная деталь, которую она была согласна изменить в облике того, кто так волновал ее сердце.

Алек по-прежнему не замечал ее. Гвин снова вздохнула. Ее слишком большой, чтобы быть красивым, рот скривился от досады. Господи, да что это с ней?

Заметив на себе хмурый взгляд Мэгги, Гвин выпрямилась и стряхнула с платья крошки. Видимо, Мэгги считает, что она опять ведет себя неподобающим образом. Как та говорит, «таращит глаза». Привычка, от которой Мэгги и Нана, как звала бабушку Гвин, отчаялись ее отучить. Гвин уже хотела было отвернуться, но в этот момент Алек наконец-то посмотрел на нее.

И все пропало.

Глаза манящего зеленого цвета, цвета лесной чащи, влекли ее к себе. Ее дом, подумала она с меланхолической грустью первой любви, вовсе не эта столетняя гостиница, где она жила с детства. Ее дом — в его глазах. Но Алек никогда не узнает об этом. Она ему не скажет…

— Привет, Сверчок, — негромко сказал он, и от его улыбки словно какая-то пружина начала закручиваться тугим завитком. — Разве ты не рада, что я приехал?

И он широко развел руки.

Не успев сообразить, что она делает, Гвин вскочила из-за стола и бросилась в его объятия. Она обвила руками его шею, потом привстала на цыпочки и поцеловала в губы, прижимаясь к нему всем телом.

Она буквально спиной почувствовала, что те, кто наблюдал за этой сценой, безмолвно открыли рты. Но и тот, кто стоял перед ней, был ошеломлен не меньше.

Алек мягко разнял ее руки и отступил на шаг. Он улыбался ей — как обычно, как в детстве. И все-таки на этот раз улыбка была чуть-чуть другой и зеленые глаза тоже смотрели иначе. В их темной глубине было нечто, чего Гвин не могла понять. Хорошее, плохое — этого она тоже не знала. Но все ее тело начало беззвучно гудеть. Это было опасно — еще опаснее, чем все остальное.

— Сверчок… — выдохнул Алек.

Его голос слегка дрожал. Гвин смотрела на него округлившимися от удивления глазами. Неужели он чувствует то же самое — этот неслышный гул, эту невидимую дрожь? Но Алек перевел взгляд на ее наряд. Его улыбка дрогнула.

— Что я вижу? Ты надела платье? С тобой все в порядке?

Гвин приложила все силы, какие у нее только были, чтобы не покраснеть. Она рассмеялась, хрипловато и слегка натянуто, потом отступила на шаг назад и повернулась кругом. Тонкий полупрозрачный шифон взвился вокруг ее ног, атласная нижняя юбка всколыхнулась, легко щекоча кожу.

— Мне сшили его по случаю свадьбы Элли Стоун. А сегодня Нана заставила меня примерить его. — Гвин одной рукой откинула назад волосы, отчетливо понимая, что этот жест получился неожиданно женственным (что было совсем не характерно для нее) и в то же время робким (что было весьма некстати). — Что скажешь?

— Пожалуй, дедушке следует получше присматривать за тобой, — странным голосом сказал Алек. — Ты становишься слишком хорошенькой. Держу пари, что у тебя нет ни одного свободного субботнего вечера.

— Да, ей все время звонят, — вставила Мэгги, подняв голову от раковины, где она мыла противни из-под печенья. — А она…

— А мне ничего не остается, как выбирать те предложения, которые мне больше нравятся, — перебила Гвин, бросив на Мэгги предостерегающий взгляд. Она вскинула голову и положила руку на угловатое бедро. Затем изобразила на лице пресыщенную улыбку, предназначенную Тому-Кто-Так-Невнимателен. — Меня даже приглашали на выпускной бал старшеклассников, — сказала она.

И с удовлетворением отметила, как поползли вверх его брови. Он назвал меня хорошенькой, стучало у нее в голове.

— И ты действительно ходила на бал?

Ему это в самом деле интересно, или он спросил из вежливости? Поверил ли он в то, что мальчишки все время приглашают ее на свидания?

— Ходила, — ответила за нее Нана, обнимая Гвин за талию. Даже босиком Гвин была на два дюйма выше бабушки. — Правда, нам пришлось долго успокаивать дедушку, — добавила старушка.

Алек снова с улыбкой посмотрел на Гвин.

— Поппи по-прежнему чрезмерно строг?

— Я была, наверное, единственной девушкой на балу, которой было велено вернуться домой до полуночи, — сердито сказала Гвин, скрестив на груди руки.

То, что сделал Алек в ответ на ее слова, было просто возмутительным: он протянул руку и пощекотал ее под подбородком!

— Перестань дуться, Золушка ты наша. У тебя все еще впереди. Не спеши стать взрослой.

И не обращая больше на нее никакого внимания, он засунул руки в карманы брюк и вразвалку — да-да, именно вразвалку — направился к Мэгги. Прислонившись к буфетной стойке, он завел с экономкой увлеченную беседу о делах соседей и о том, что произошло здесь за то время, пока он отсутствовал.

Гвин продолжала стоять со скрещенными на груди руками. Она была готова убедить себя — хотя бы на мгновение — в том, что ненавидит Алека. В первый раз за всю свою сознательную жизнь она была не в состоянии разобраться в своих чувствах, не знала, как действовать, что предпринять. Да, ей звонят приятели. Не так часто, как можно было подумать со слов Мэгги. На самом деле она редко ходила на свидания. Одноклассники и даже старшеклассники в школе — они все еще такие дети. Грубые, неотесанные мальчишки.

Но теперь ей стало ясно и другое: Алек по-прежнему не воспринимает ее всерьез. Для него она — девчонка, школьница. Что-то вроде младшей сестры. Глупо было надеяться, что он когда-нибудь посмотрит на нее другими глазами.

Тут ее собственные глаза защипало от слез. Гвин резко повернулась и направилась к выходу. Но прежде чем успела выйти за дверь, бабушка схватила ее за руку.

— Куда ты? — спросила она негромким ласковым голосом.

— Пойду сниму это платье, Нана, — с усилием проговорила Гвин и откашлялась.

— Что с тобой, детка? — Взгляд карих глаз был удивительно теплым, полным доброты. Гвин всегда поражал этот контраст между бабушкой и дедушкой. Голубые глаза дедушки всегда смотрели холодно, неумолимо. — Нечего расстраиваться, — сказала бабушка и ласково потрепала внучку по щеке. — От судьбы не уйдешь.

И без дальнейших объяснений она вернулась к своим кухонным делам. Несколько секунд Гвин смотрела на добрую старушку, озадаченно сдвинув брови, и пыталась понять, что же та хотела сказать. Потом вдруг заметила, что за ней наблюдает Алек. Она вскинула взгляд — всего лишь на мгновение, но этого мгновения было достаточно, чтобы увидеть в его глазах растерянность.

Гвин снова повернулась и на этот раз действительно вышла из кухни, прошлепала босыми ногами через холл и затем пустилась бегом наверх, через три пролета устланной ковровой дорожкой лестницы в свою спальню в мансарде. Только оказавшись внутри и захлопнув за собой дверь, она дала волю слезам.

— Не бойся, Алек Уэйнрайт, — пробормотала она, вытирая кулаком слезы. — Я не собираюсь бегать за тобой, как щенок, который хочет, чтобы его приласкали. Нет, сэр. Эта леди, — она стукнула себя кулаком в грудь и едва не закашлялась, — не позволит ни одному мужчине стать предметом своей неразделенной любви.

Поймав свое отражение в старинном зеркале, Гвин подошла ближе. Уперев руки в угловатые бока, она принялась рассматривать свою по-мальчишечьи худощавую фигуру. Нет, сэр, повторила она про себя, шмыгнув носом. Пусть у меня нет груди, но зато у меня есть гордость.

ГЛАВА 1

Она и представить не могла, что он так изменился.

Пытаясь успокоить бьющееся сердце, Гвин остановилась в полутемном коридоре у задней двери, тихо стянула с рук перчатки и засунула их в карманы теплого стеганого жилета. Она радовалась тому, что он ее не видит. Пока не видит.

Алек был всего лишь в нескольких шагах от нее. Он стоял, облокотившись о регистрационную стойку, и был настолько увлечен телефонным разговором, что все еще не замечал ее пристального взгляда. Бледный свет, льющийся из окна, поблескивал на его густых, поразительно длинных — для него — волосах. Когда-то рыжие, за прошедшие годы они приобрели насыщенный каштановый цвет. Мягкий шерстяной свитер цвета вереска обрисовывал широкие плечи. Вся его фигура выглядела гораздо внушительнее, чем в ее воспоминаниях.

Она два года не была дома. И четыре года не виделась с Алеком. Все, что связывало их в эти годы, — открытки на Рождество и на дни рождения да несколько случайных телефонных звонков. И вот в одно мгновение четыре года превратились в четыре дня.

Гвин судорожно перебирала в уме подходящие фразы для того, чтобы начать разговор. А ведь она знала, что так и будет. Говорила себе, что ничего не поможет. Ей не надо было возвращаться. Никогда. Если бы существовало другое место, куда она могла бы поехать, она бы не вернулась.

И Алек — это только часть проблемы.

Вестибюль был пуст, впрочем, в этом не было ничего удивительного, учитывая, что осталась неделя до дня Благодарения. Тишину нарушали только отрывочные фразы телефонного разговора да потрескивание поленьев в камине. Свинцовое небо грозило снегопадом. Было не то чтобы холодно, но промозгло и сыро, особенно на ветру, который непрестанно дул с озер. Гвин знала, что постояльцев сейчас в гостинице нет. Впрочем, это было не совсем так — Мэгги упоминала о двух пожилых сестрах-близнецах, которые жили здесь уже третий месяц, причем за уменьшенную плату. У Гвин не хватило смелости сказать Мэгги, что это все-таки гостиница, а не пансионат.

Еще одна проблема, которую ей предстояло решить. Одна из многих проблем, подумала Гвин и тяжело вздохнула, оглядывая вестибюль, который когда-то был таким уютным. Неудивительно, что дела в гостинице идут столь плохо. Стены, в прошлом чистого кремового цвета, теперь выцвели до грязно-серого оттенка, какой бывает у воды, в которой мыли посуду. Несколько диванов и кресел с изношенной обивкой в тускло-коричневых тонах уныло жались друг к другу. Полдесятка расстеленных перед диванами восточных ковриков местами вытерлись до основы. Одно дело — антикварная мебель, и совсем другое — просто старье. Пока Гвин жила в гостинице, она не замечала этих признаков медленного повседневного обветшания. Но изменения, произошедшие за четыре года, буквально бросались в глаза. Еще немного — и это место придет в полный упадок.

Ее раздумья были прерваны громким смехом Алека, который все еще разговаривал по телефону. Смехом, от которого она невольно встрепенулась. С кем это он разговаривает? С подружкой? С бывшей женой? Его брак с Сарой Прют длился около двух лет, но Гвин знала, что уже больше года после этого он был один. Она сделала осторожный шаг вперед, решив, что, если разговор происходит в вестибюле, никто не сможет упрекнуть ее в подслушивании. Хлипкая половица предательски скрипнула, Алек повернулся, и… улыбка осветила его лицо. Он повесил трубку, даже не попрощавшись.

— Сверчок!

Услышав это детское прозвище, Гвин непроизвольно съежилась. Но уже в следующую секунду Алек, с грохотом хлопнув откидной дверцей, вышел из-за стойки, в несколько больших шагов преодолел разделявшее их расстояние и заключил ее в широкие объятия. Гвин показалось, что она слышит, как у нее хрустнули косточки. Ноги повисли в нескольких дюймах от пола. Она сделала резкий короткий вдох, и от смешанных запахов дыма костра, свежей хвои и одеколона у нее закружилась голова.

Он опустил ее на пол и отстранился на расстояние вытянутых рук. От улыбки вокруг его теплых зеленых глаз побежали мелкие морщинки.

— Мы ждали тебя только на следующей неделе!

Гвин заметила, что он наконец-то избавился от тех ужасных роговых очков, и молчаливо одобрила новые, в тонкой металлической оправе.

Тридцать лет определенно были ему к лицу. Черты лица стали мягче, исчезла угловатость школьных лет. Но озорные искорки, хотя и неяркие, все еще мелькали в глазах, а улыбка была открытой, как всегда. И такой же неотразимой.

Да, время лечит не все, с грустью подумала Гвин. Она вдруг поняла, что тогда хотела сказать ей бабушка. Видимо, Алек Уэйнрайт — не ее судьба. Никогда не был и никогда не станет. И если ее сердце смирится с этим, все будет хорошо.

— Верно, я собиралась приехать позже, — подтвердила она, улыбаясь в ответ на его улыбку. — Но у меня появилось несколько свободных дней.

Она решила пока не говорить всей правды.

— А твой босс, он не возражал?

— Совсем нет.

— Ты приехала на машине?

— Что это, допрос с пристрастием? Нет, я приехала на автобусе.

Алек нахмурил лоб. Ну вот, начинается. Сейчас «старший брат» начнет читать ей нотации.

— Господи, ты рискнула в одиночку ехать на автобусе?

— Перестань, Алек. — Гвин с усилием рассмеялась. — Мне ведь не двенадцать лет. — Уже давно не двенадцать, сердито добавила она про себя. Открой пошире глаза, приятель, и посмотри как следует хотя бы один раз. — Половину пути, до Бостона, со мной ехала подруга, — поспешила пояснить она, предупреждая его возражения. — И потом, в автобусе кроме меня было еще десять человек. Мне ничто не угрожало. Кроме смертельной скуки.

На секунду задумавшись, словно взвешивал ее слова, Алек спросил:

— А где твоя сумка?

— Вещи уже у меня в комнате. — Гвин специально попросила таксиста подъехать со двора и потихоньку отнесла все свои пять сумок по задней лестнице в мансарду, радуясь тому, что ее никто не видит. — Мэгги здесь? — спросила она, уже зная, что экономки нет, иначе ей вряд ли удалось бы проскользнуть незамеченной.

— Она уехала в Тилтон, за покупками. Скоро вернется.

— А-а. — Гвин подошла к стойке и перелистала регистрационную книгу. Новых постояльцев не было, как и докладывала по телефону Мэгги. — Как идут дела?

Алек подошел ближе, забрал у Гвин книгу и захлопнул ее.

— Мы держимся. Думаю, на Рождество будут заняты все номера. — Самая наглая ложь, которую Гвин приходилось слышать. Однако она не стала обсуждать эту тему дальше. У нее не хватило смелости. — Кстати, раз уж ты приехала, то можешь пойти со мной в поход, — хитро подмигнув, предложил Алек.

— Размечтался! — ответила она, зная, что он и не ожидал другого ответа. — Делить жизненное пространство с Малером и лучшими произведениями мировой литературы? Ни за что!

Его ответный смех тут же потух, а взгляд остался серьезным. Гвин устало потерла глаза. Ничего удивительного — она села на автобус в Манхэттене в пять утра. Подойдя к огромному камину, она принялась рассматривать загадочный танец рыжих язычков пламени за чугунной решеткой.

— Как Поппи?

Алек помолчал, потом сказал:

— А я все ждал, когда же ты спросишь.

— Не смей упрекать меня, Алек Уэйнрайт, — тихо сказала Гвин.

Ей вдруг стало зябко. Наверное, от усталости. Она провела рукой по лицу — на нем не было ни следа косметики — и повернулась спиной к огню. Ее глаза встретили озабоченный взгляд Алека.

— Перестань, Гвин. Прошло два года.

— Я отлично это знаю. У меня были на то свои причины. Понятно?

Его кивок означает лишь уступку, подумала Гвин, глядя на твердую линию его рта. Ничего он не понимает! Разве Алек способен понять, почему она уехала? Во-первых, он мужчина. Во-вторых, он все-таки не кровный родственник, несмотря на то что ее дедушка с бабушкой всегда относились к нему как к родному. Но ему они никогда ничего не запрещали. Он может делать все, что захочет, ехать куда захочет, и Поп-пи никогда ничего ему не скажет. Дед даже заплатил за обучение Алека в колледже, не ставя никаких условий.

С ней обращались совсем по-другому. Будь у старика возможность, он бы приковал Гвин к себе и к этой гостинице железными цепями. И она знала, что, приехав сюда, она рискует вновь оказаться закованной в эти цепи. Гвин вздохнула.

— Ты думаешь, девять часов дорожного одиночества достаточно для того, чтобы найти путь к примирению? Это не так, и на самом деле я не готова к встрече с ним, немножко боюсь и чувствую себя по-настоящему глупо. Так что, не дави на меня, хорошо?

— Глупо? Но почему?

Алек, конечно, не мог знать, что причиной ее нервозности была не только предстоящая встреча с дедом. И Гвин определенно не собиралась рассказывать ему об этом. Она махнула рукой, отмахиваясь от только что сказанных слов.

— Не обращай внимания. Просто неудачно выразилась. Так вот… — Она вскинула подбородок. — Можешь как-то меня подготовить к этому?

Его взгляд смягчился, но в улыбке было мало утешительного.

— Как к гильотине?

— Не трави душу.

— Ну хорошо… Во-первых, сломанная лодыжка совершенно выбила старика из колеи. Во-вторых, он не любит, когда другие суют нос в его дела. — Он взял со стойки шариковую ручку и начал машинально вертеть ее в руке. — Мы не сказали ему о твоем приезде.

У Гвин упало сердце.

— Но почему?

— Потому что мы с Мэгги опасаемся, как бы он не начал швырять в тебя все, что попадется под руку.

— Перестань, Алек. Ему восемьдесят один год. И он в гипсе. Что он сможет сделать? — Алек в ответ только рассмеялся. Гвин принялась разглядывать каминную полку. Букет из засушенных цветов и веток стоял с тех самых пор, когда она еще жила здесь. Он был настолько старым, что веточки эвкалипта совершенно потеряли запах. — Я и в самом деле не думала, что уеду так надолго. Но… — Она зачем-то поправила свечу в подсвечнике. — Эти споры по телефону были просто невыносимы. Я боялась, что при личной встрече все будет еще хуже.

— А что изменилось сейчас?

Гвин обхватила себя руками за плечи, ежась от холода. Огонь камина не мог согреть эту большую комнату с высоким потолком.

— В общем, ничего… — Она резко повернулась к Алеку. Его пристальный взгляд говорил о том, что ей не удалось его обмануть. — Просто настало время восстанавливать отношения. Вот и все.

Алек подошел к ней. Она вдруг с дрожью поняла, как ей не хватало его улыбки. Он взял ее за плечи. Тепло его рук чувствовалось даже сквозь толстый свитер. Каким-то чудом она умудрилась не выдать своей реакции.

— Ты ведь знаешь, что старик очень переживал за тебя…

— О, небеса! — послышался из коридора громкий женский голос. — Это ты!

С проворством, которое Гвин наблюдала не раз, Алек отступил в сторону, уступая дорогу Мэгги, которая иначе просто смела бы его со своего пути. В следующее мгновение Гвин уже была прижата к широкой груди экономки, укрытой пуховой шалью, а затем отодвинута сильными руками назад так, чтобы серые глаза могли с пристрастием оглядеть ее с ног до головы.

— Господи, детка! — Мэгги ткнула ее пальцем выше локтя, словно мясник, проверяющий упитанность поросенка. — Да в тебе нет и сотни фунтов веса!

— На самом деле целых сто десять фунтов! — возразила Гвин.

— А это на пятнадцать фунтов меньше, чем должно быть при твоем росте, и ты это знаешь, — проворчала Мэгги, укоризненно глядя на Гвин сквозь свои бифокальные очки. — Ты что, сидишь на диете?

— Нет, Мэгги, уверяю тебя, я питаюсь нормально, — сказала Гвин и, пожав плечами, для убедительности добавила: — Просто я не набираю вес, вот и все.

Она заметила взгляды, которыми перекинулись Алек и Мэгги, но сочла за лучшее проигнорировать их. Однако то выражение ужаса, которое появилось следом на лице экономки, игнорировать было невозможно.

— Что ты сделала со своими волосами?!

Гвин не успела ответить.

— Мэгги! — прогремел откуда-то из соседнего помещения грозный голос. — Где вас черти носят?

Похоже, сломанная лодыжка мало что изменила. Во всяком случае, в голосе деда. И в его манере разговаривать.

— Может быть, ты зайдешь к нему прямо сейчас? — предложила экономка, с надеждой в голосе и хитрым блеском в глазах. — Удивишь его…

Гвин перевела взгляд с Мэгги на Алека и помотала головой.

— Нет-нет, я к этому не готова, — сказала она, пятясь к лестнице. — Может быть, потом.

— Он будет в гостиной, — сказала Мэгги, поворачиваясь к той двери, из-за которой вновь загремел голос Поппи. — Когда ты будешь готова.

А когда она будет готова? Уныло размышляя над этим вопросом, Гвин устало двинулась вверх по ступенькам лестницы.

После того как Гвин скрылась из виду, Алек еще добрых десять секунд смотрел ей вслед. Трудно было поверить, что за эти несколько лет она настолько изменилась. Если бы не эти большие глаза, он вряд ли узнал бы ее.

Мэгги права, она слишком худа. Даже девчонкой она не была такой худенькой. А эта короткая стрижка только подчеркивает огромные глаза, так же как и темные круги вокруг них.

Что же произошло? С момента их последней встречи прошло четыре года и один неудачный брак. В сущности, их давно ничего не связывает. И все же пять минут, проведенные в ее обществе, буквально потрясли его.

— Эй, что ты там стоишь как столб? Помоги мне разгрузить машину.

Резкий окрик вернувшейся в вестибюль Мэгги неприятно удивил Алека. Не говоря ни слова, он вышел следом за ней во двор. Тяжелые густые облака уже скрыли вершины гор. Почти невидимые мелкие снежинки, предвестники приближающейся бури, покалывали щеки и расплывались каплями на стеклах очков.

Алек подошел к фургону, на котором Мэгги совершала еженедельные поездки за продуктами и всем прочим. Несмотря на отсутствие постояльцев, экономка продолжала пополнять запасы, которых и так было достаточно для того, чтобы накормить половину штата. «Так, на всякий случай, — поясняла она. — Не хочу быть застигнутой врасплох».

Заглянув в машину, Алек понял, что уж что-что, а быть застигнутой врасплох Мэгги не грозит.

Вынув упаковку бумажных полотенец, он отнес ее в дом и снова вернулся к машине. Снежная крупка с шорохом падала на опавшие листья, которые еще не успели сгрести. Никто не ожидал, что похолодает так рано. Алек не мог припомнить, чтобы снег выпал раньше декабря. Первые заморозки были всего лишь неделю назад.

Алек и Мэгги молча курсировали с грузом между машиной и домом. Наконец Мэгги вскинула на бедро последнюю коробку яиц и захлопнула дверцу пикапа. Алек повернул было к дому, но экономка успела поймать его за рукав.

— Слушай, сегодня утром, когда я как раз собиралась уезжать, был очень странный телефонный звонок. Из Нью-Йорка. От соседки Гвин по комнате. — Она сделала паузу для пущего эффекта и добавила многозначительным шепотом: — Точнее, от ее бывшей соседки.

— Что вы хотите сказать? — спросил Алек.

Из-за тающего на стеклах снега он почти ничего не видел сквозь свои очки.

— Эта Бекки, или Бетси, или как там ее, просила передать Гвин, что тип по фамилии Синелли или что-то в этом роде в конце концов прислал ей последний чек. А поскольку она, то есть Гвин, не собирается возвращаться обратно, то не могла бы я продиктовать почтовый адрес, по которому следует этот чек переслать.

Алек уставился на Мэгги сквозь мутные стекла очков.

— Не собирается возвращаться?

Мэгги поудобнее перехватила коробку с яйцами и направилась к дому. Протопав по ступенькам крыльца, она бросила через плечо:

— Я же не девчонка, чтобы рассказывать небылицы.

Следуя за экономкой на безопасном расстоянии, Алек сказал с улыбкой:

— Я просто переспросил, что сказала эта девушка.

Но когда он поставил в кладовую двадцатифунтовый мешок с рисом, улыбка исчезла с его лица. Он снял очки и, протирая их бумажным полотенцем, рулон которых висел над раковиной, задумался над словами Мэгги и тем, как они связаны с неожиданным возвращением Гвин.

Вообще-то, глупо так беспокоиться о ней. Она уже не ребенок. Однако забота о Гвин стала частью его жизни с того самого дня, когда двадцать лет назад осиротевшая четырехлетняя малышка переступила порог этой гостиницы. И надо сказать, для этого были причины: за всю свою жизнь он не встречал более упрямого и безответственного существа. Все, что она делала, казалось настолько непродуманным, что любой разумный человек мог с первого взгляда предсказать крах ее планов. И хотя Алек никогда не говорил этого Гвин, он был согласен с ее дедом: желание стать актрисой — чистый авантюризм.

Но все же она сделала это. Убежала в Нью-Йорк, как Кэтрин Хепберн в старом кино, ожидая сказочного воплощения своей мечты. Но сейчас не те времена и Нью-Йорк не тот по-доброму сумасшедший город, каким он предстает в голливудском фильме 30-х годов.

Если Мэгги правильно поняла смысл утреннего телефонного звонка, все пошло совсем не так, как рассчитывала Гвин. Алек был удивлен тем, что его отношение к этому неоднозначно. Как прагматик он надеялся, что неудачный опыт заставит ее раз и навсегда понять, что такое реальность. Но, с другой стороны, ему было больно думать о том, какое разочарование она испытала.

— Ты тоже думаешь о нашей девочке?

От неожиданности он резко дернулся и едва не опрокинул батарею из жестяных банок оливкового масла, еще не убранных в кладовую. Мэгги явно обладала способностью читать его мысли.

— Точнее, я думал о том, что не хотел бы оказаться на ее месте во время встречи с дедом, — сказал он после секундной заминки.

Хмыкнув, Мэгги и понесла банки в кладовую.

— Клянусь, что она жутко расстроена, — донесся оттуда ее голос.

Выйдя в прихожую, Алек снял с вешалки свою куртку.

— Гм, — вот все, что сказал он себе под нос. Его мысли были слишком спутаны, что выдать что-нибудь более внятное.

Вернувшись в кухню, чтобы сказать Мэгги «до свидания», Алек заметил на углу стола пакет с круассанами.

— А это по какому случаю? — спросил он у экономки, как раз появившейся в дверях кладовой.

— Это на завтра, мистер, так что, руки прочь. Лучше скажи, что ты собираешься предпринять насчет этого?

— Насчет чего?

— Насчет Гвин.

Алек, который как раз надевал куртку, замер с наполовину просунутыми в рукава руками, напоминая своим видом странную большую птицу, раскинувшую крылья.

— Я? А что я должен делать?

— То, что всегда делал. Помочь ей пережить трудный период. Поставить ее на ноги.

Он натянул куртку до конца и покачал головой.

— У нас с ней уже давно совсем не те отношения, что были раньше. Мы почти не разговаривали с тех пор, как… — Он задумался. — С тех пор, как появилась Сара. Вряд ли Гвин захочет обсуждать со мной свои проблемы.

Мэгги несколько секунд смотрела на него, прищурив серые глаза, потом пожала плечами, видимо решив, что нет смысла продолжать эту тему. Открыв большой холодильник, она вынула оттуда пакет с морковью.

— Ты в город?

— Да, ненадолго. Я оставил в школе сочинения, а их надо проверить к понедельнику. К тому же у меня встреча в кафе с Марианной Хаммонд, она хотела со мной о чем-то поговорить.

— Поезжай осторожнее, — сказала Мэгги, бросив взгляд в окно кухни. — Уж больно дрянная погода, не по сезону.

Алек запечатлел поцелуй на ее седых кудряшках.

— Не надо так беспокоиться, Мэгги.

Та лишь слегка приподняла брови, затем взяла угрожающего вида нож и набросилась на несчастную морковь.

Исцеление или катастрофа. Возвращение Гвин принесет либо то, либо другое. И ничего между этими крайностями, размышляла Мэгги, нарезая морковь. У Гвин всегда так — только крайности и ничего между ними. Эта девчонка всегда все видела в черном и белом цвете, не признавая никаких полутонов. Если она считала что-то правильным, то готова была отстаивать это до конца. А если уж неправильным, то держись! Никаких обсуждений, никаких компромиссов.

Даже Мэгги не могла не признать, что Ангус Робертс чересчур опекал внучку. С того самого времени, когда она приехала сюда. Двадцать лет назад. И кто мог бы упрекнуть его за это? Ведь Гвин была единственным ребенком его единственного сына, погибшего так трагически и таким молодым. Если бы не вмешательство бабушки — и самой Мэгги, — старик совершенно удушил бы девочку своей чрезмерной заботой. Впрочем, Гвин было трудно удержать на привязи. Она всегда отличалась неутолимой жаждой независимости, из-за которой не раз попадала в трудные ситуации, но благодаря чему жила настоящей жизнью.

Зажав в одной руке морковь, а в другой нож, Мэгги со вздохом облокотилась на кухонный стол и устремила взгляд на тяжелые серые облака за окном. Она не могла не признать, что упорство Гвин в достижении того, чего хочет, заслуживает восхищения. К сожалению, это упорство с легкостью переходило в упрямство и могло свести с ума кого угодно.

Мэгги вдруг поняла, что устала от всего этого. От всеобщей неуступчивости. Она уже двадцать с лишним лет жила в этой семье, которая заменила ей свою собственную, и делала гораздо больше, чем входило в обязанности экономки. Все двадцать лет она была третейским судьей для этих четверых твердолобых упрямцев. Они не догадывались об этом. Но она и не хотела, чтобы они догадались. Только их неведение относительно ее роли позволяло ей вмешиваться.

А поскольку именно вмешательство в семейные дела придавало интерес ее жизни, было очень важно, чтобы они никогда об этом не догадались. Но, святители небесные, она устала. Мэгги не знала, справится ли она с тем, что назревало между Гвин, ее дедом и Алеком. Особенно теперь, когда Эйлин Робертс уже два с лишним года не было с ними.

Алек. Бедный, недогадливый Алек. Гвин и Ангус, по крайней мере, знают, чего ждать друг от друга. А Алек и не подозревает о той тонне кирпичей, которые вот-вот обрушатся ему на голову. И вряд ли заметит их вовремя, чтобы отступить в сторону.

С очередным вздохом она снова набросилась на морковь. Сколько еще времени понадобится этим упрямым людям, чтобы понять, как сильно они любят друг друга?

ГЛАВА 2

Гвин сняла жилет и, не глядя, бросила на кресло-качалку, с незапамятных времен украшавшее ее комнату в мансарде. Потом устало опустилась на край кровати.

Она попала в петлю времени. Ничего не изменилось с тех пор, как она уехала. Ничего. В вестибюле не переставлено ни одно кресло, не повешено на стену ни одной новой картины. А здесь, в ее мансарде?.. Можно подумать, будто она знаменитость, чья детская комната оставлена в неприкосновенности для грядущих поколений.

Вцепившись руками в покрывало, Гвин смотрела на довольно посредственную акварель на стене. Та была нарисована ею в седьмом классе и по настоянию бабушки, которая не упускала случая похвалить внучку за любые успехи, вставлена в рамку. Лавина раскаяния обрушилась на ее измученную душу.

— Прости, Нана, — прошептала она.

Глаза защипало от слез. Гвин стиснула веки, проглотила комок в горле и сделала глубокий выдох, словно стремясь изгнать из своих легких все до единой молекулы того воздуха, которым она дышала в последние два года. Эти годы не принесли ей успеха, и она это понимала. Потому что на самом деле она, Гвин Робертс, была реалисткой — до тех пор, пока не поддавалась жалости к себе. Странно, но в то, что она реалистка, никто, кроме нее, не верил. Сколько она себя помнит, люди называли ее упрямой, своевольной, неуступчивой, неразумной. В лучшем случае — мечтательницей. Но несмотря на это, Гвин хорошо понимала, что произошло. Она сделала попытку добиться того, чего хотела, но потерпела неудачу и теперь вернулась домой зализывать раны. Все очень просто.

И в то же время совсем не просто.

Со вздохом встав с кровати, Гвин бесцельно подошла к своему старому письменному столу. Плюхнувшись на тростниковое сиденье стула, она открыла нижний ящик и вынула пачку пожелтевших пыльных листов. Программки спектаклей школьного драмкружка — «Суровое испытание», «Чучела и куколки», «Наш город», «Карусель». При желании она могла бы вспомнить почти каждую строчку каждой пьесы, в которой играла. Поначалу она относилась к театру как к отдушине, к возможности выразить те стороны своей натуры, которые не могли быть поняты ее твердолобым дедом. Она могла быть жестокой, грубой, злой и умела придавать все эти черты своему персонажу. К шестнадцати годам Гвин больше всего на свете хотела выступать на сцене. Она действительно хорошо играла и была уверена в том, что у нее есть талант. Не говоря уж о том, что драматический талант был ее единственным пропуском в другую жизнь.

Когда Гвин получила стипендию для обучения драматическому искусству в колледже, бабушка была в восторге. Вероятно, Нане казалось, что «Оскар» или «Эмми» уже маячат где-то за углом. Поппи, как и ожидалось, считал, что у них обеих не хватает мозгов. Нана тогда сказала Гвин, что она уладит конфликт.

И действительно, в течение некоторого времени бабушке удавалось делать это — до тех пор, пока все не изменила болезнь, обнаруженная, когда Гвин была на предпоследнем курсе колледжа. Несмотря на ударные дозы лекарств и химиотерапию, вскоре стало ясно, что Нана больше не сможет помогать Поппи управляться с гостиницей. И поддерживать внучку тоже.

— Так вот, тебе придется забыть об этой дурацкой идее стать актрисой, — сказал Поппи однажды за ужином, когда Гвин приехала домой на рождественские каникулы. — Посмотри правде в глаза: скольким удается достичь успеха? Одной из сотни? Из тысячи? Ты просто зря тратишь время.

— Но это мое время, — тихо возразила тогда Гвин, катая по тарелке ломтик картошки. Бог знает, почему ей запомнилась эта картошка. — Это то, чего я хочу.

— Чушь! В двадцать один год никто не знает, чего он хочет от жизни. Так что послушай меня, юная леди. Если ты действительно хочешь приносить пользу, пройди в своем колледже курс бизнеса, чтобы ты могла помочь мне управлять гостиницей.

Они не знали, что как раз в этот момент к дверям кухни подошла Нана — это был последний раз, когда она смогла выйти из своей комнаты. Пересиливая боль, она велела Поппи замолчать и дать Гвин возможность самой определять свое будущее. Гвин с улыбкой вспомнила ее точные слова: «Не мешай ей, Ангус!» И слова не остались просто словами: бабушка оставила в наследство Гвин приличную сумму, которая предназначалась исключительно для поддержки ее сценической карьеры.

На следующий день после окончания колледжа Гвин уехала в Нью-Йорк — столь же наивная и столь же решительно настроенная, как тысячи юных девушек, ступивших на этот путь до нее.

В эти два года она испробовала все. Работала официанткой и хваталась за любую другую случайную работу, чтобы платить за уроки танцев, пения и актерского мастерства. Регулярно перечитывала газеты в поисках объявлений о наборе актеров, не состоящих в профсоюзе. Ходила на прослушивания, надеясь, как и каждая из пятисот других претенденток, занять одно из двенадцати вакантных мест в хоре. Соглашалась на эпизодические роли в самых неудачных бродвейских спектаклях, которые никто никогда не смотрел. И все же до последнего времени она высоко держала голову. В очередной раз слыша: «Спасибо, мы будем иметь вас в виду», Гвин не теряла надежды и выходила из темных зрительных залов и пропахших смесью пота и духов танцевальных студий с уверенностью, что следующее прослушивание будет Тем Самым — началом ее успеха.

Однако деньги исчезали гораздо быстрее, чем поступали, а все попытки Гвин устроиться в нетеатральном мире были не более успешны, чем ее прослушивания. Через неделю после того, как она получила работу регистратора в небольшой картинной галерее, ее уволили без всяких видимых оснований, если не считать каприза хозяина. Потерпев временное поражение, Гвин сняла со счета в банке последние семьдесят долларов и купила билет на автобус до Лейквуда. Но она не сдалась.

Она плохо представляла, что будет делать и как. Ясно, что некоторое время ей придется торчать в этой глуши. Бесполезно искать работу в большом городе до Рождества. Но в будущем Гвин все равно планировала вернуться в Нью-Йорк. Она даже оставила большую часть вещей у своей подруги Триш в Бруклине. А пока что ей надо найти работу, выстоять против гнева дедушки и… и разобраться в своих чувствах к Алеку Уэйнрайту. Потому что, будь у нее хоть какая-то надежда, она бы бросилась ему на шею, не спрашивая ничьего позволения.

Когда они виделись в последний раз, Гвин была еще ребенком. Теперь она женщина — по крайней мере в теории — с женскими и совсем не теоретическими желаниями. Достаточно взрослая, чтобы понять, что происходит. Он красив, она одинока и их связывает прошлое. Опаснейшая комбинация.

Но мысли об Алеке Уэйнрайте могут подождать. Есть более неотложные дела. Гвин начала запихивать старые программки обратно в ящик стола, затем передумала и бросила их в корзинку для бумаг. Встав со стула, она поправила на себе свитер, провела рукой по коротко стриженным волосам и на подкашивающихся ногах направилась в гостиную к деду.

Алек сидел за столиком напротив безупречной во всех отношениях блондинки, проявляя больше интереса к хлопьям снега, которые падали, кружась, за обрамленным клетчатыми занавесками окном, чем к словам своей собеседницы. Эта встреча в кафе-кондитерской, которую Марианна явно хотела представить как «свидание», была целиком ее идеей. Алек не сомневался, что десятиминутного разговора по телефону было бы вполне достаточно, чтобы обсудить все возникшие у нее проблемы, но, поскольку ему все равно надо было ехать в город, согласился. К тому же он чувствовал себя неловко из-за того, что практически бросил трубку во время разговора с ней, когда увидел Гвин. Так что ломтик кекса и чашка чая — это минимум того, чем он мог компенсировать свою оплошность.

— Алек? Ты меня не слушаешь…

Марианна помахала рукой перед его лицом, чтобы привлечь его внимание.

— Что? Ах, да, извини, — пробормотал он, отхлебнув остывшего кофе. — Что-то я сегодня рассеян. О чем ты говорила?

Кажется, она пересказывала сплетни о ком-то из учителей, а при подобных разговорах его мозг немедленно отключался.

— Я говорила, Алек, — она сделала аккуратный глоток чая, — что тебе придется сочно найти мне замену на период до конца года.

— Календарного или учебного? — сразу встрепенувшись, спросил он.

— Надеюсь, что календарного. — Она беззвучно поставила чашку на блюдечко и посмотрела на него ясными голубыми глазами. — Мама неважно себя чувствует, и папа хочет, чтобы я приехала домой и осталась до Нового года.

Несмотря на призывно-манящее выражение ее глаз, в голосе звучала искренняя озабоченность.

— Сочувствую.

Алек не в первый раз слышал от Марианны о плохом самочувствии ее матери — ей все время становилось то лучше, то хуже. Он сознательно удержался от того, чтобы сочувственно пожать ей руку, хотя видел, что Марианна намеренно пододвинула ладонь ближе к нему, чтобы он мог сделать это. Ее почти воздушный, пушистый розовый свитер вдруг вызвал у него ассоциацию с крашеным цыпленком, из тех, что обычно продают на Пасху. Он моргнул, чтобы прогнать забавный образ, и спросил:

— Когда ты уезжаешь?

— В среду, после уроков.

Алек мысленно просмотрел список возможных замен и кивнул.

— Думаю, проблем не будет. Попрошу миссис Боусэн взять твои классы.

Но уже в следующую секунду лицо Алека озабоченно нахмурилось. Конечно, миссис Боусэн отличный преподаватель английского, но ее таланты не распространяются на театр.

— А как же насчет уроков драматического искусства? И спектакля?

— Да-да, конечно, — сказала она с тончайшей озабоченностью на лице и аккуратно поднесла к мерцающим розовым губам тончайший ломтик творожного кекса. — Я думала об этом. Ужасно неудачное время. — Затем лицо ее осветилось, словно осененное внезапной идеей. — Почему бы тебе самому не заняться этим, Алек? Роли уже распределены и некоторые дети даже выучили их.

— Мне? — Алек громко рассмеялся. — Но у меня нет ни актерского, ни режиссерского таланта.

— Ну, заведующий отделением должен быть мастером на все руки, — сказала блондинка с тщательно подобранной к словам улыбкой. — К тому же Шекспир — это как раз по твоей линии. — Она положила мягкую, ухоженную руку с отличным маникюром поверх его запястья. — Просто представь себя на месте какого-нибудь голливудского режиссера.

Алек медленно убрал руку, сделав вид, что хочет допить кофе.

— Боюсь, ни один голливудский режиссер не согласился бы взяться за труппу из плохо управляемых подростков в канун Рождества.

Покачав головой, от чего ее белокурые локоны запутались в пушистом розовом ворсе свитера, Марианна не то рассмеялась, не то вздохнула.

— Ты такой забавный, Алек.

В том, что это определение ему подходит, Алек сомневался, но решил не возражать. Бросив взгляд в окно, он увидел, что снег усилился, быстро поднялся и взял счет.

— Послушай, мне лучше вернуться в гостиницу, пока дорогу не замело. А о делах не беспокойся, я что-нибудь придумаю.

Предполагалось, что в этом месте ему надлежит сказать: «Давай встретимся до твоего отъезда», но он не сказал. Намеренно. И Марианна не могла не заметить этого. Но ведь еще полгода назад, когда она начала нежно мурлыкать при каждой встрече с ним, он четко дал ей понять, что не намерен заводить романов с кем бы то ни было. Неудачный брак, да еще с учетом того обстоятельства, что он сам был практически брошенным ребенком разведенных родителей, оставил горький осадок в его душе. У него есть ученики, книги и гостиница. Другого общества ему не нужно. Возможно, его жизнь скучна — возможно, он сам скучен, — но зато это спокойное безболезненное существование. Лучше, чем у многих, и он не собирается ничего менять.

— Ооо… ну хорошо, — проговорила Марианна.

При этом на ее лице появилась улыбка, от которой мужчины обычно либо чуть смущенно отводят взгляд, либо с радостью воспринимают ее как приглашение прямо в постель. Но поскольку Алек не позволял гормонам управлять своими поступками, это не произвело никакого эффекта. К явной досаде Марианны.

— Что ж… увидимся, когда я вернусь, — сказала она.

Алек уже подошел к стойке, чтобы расплатиться.

— Можешь не сомневаться, — бросил он через плечо, забирая у кассирши сдачу. Потом заставил себя улыбнуться, чтобы не выглядеть совсем уж грубым, и добавил: — Непременно увидимся.

Пока Алек убирал в карман сдачу и надевал куртку, Марианна ушла. Он торопливо вышел на улицу, смел рукавом куртки снег, налипший на ветровое стекло «блейзера», и сел в машину. Часы на приборном щитке показывали почти пять. Наверное, Гвин уже встретилась с дедом.

Он ей не завидовал. Такой разговор с Ангусом Робертсом — не для слабонервных.

Войдя в семейную гостиную, Гвин не заметила в глазах деда даже намека на удивление. Похоже, Поппи воспринял ее неожиданное появление как давно предсказанное им событие. Что сразу же вынудило Гвин занять оборонительную позицию.

Первые слова, произнесенные дедом, не особенно смягчили ситуацию.

— Что ты, черт побери, сделала с собой?

Гвин догадалась, что речь идет о волосах. По правде говоря, она сама была расстроена той стрижкой, которую ей сделали в парикмахерской на прошлой неделе. Она просила постричь ее коротко. Но не наголо.

— Отрастут, Поппи.

Дед хмыкнул в ответ. Ангус Робертс сидел в кресле у эркерного окна. Вытянутая вперед нога с закованной в гипс лодыжкой покоилась на маленькой обтянутой коричневой кожей скамеечке. Он махнул рукой в сторону кресла-качалки напротив себя и коротко сказал:

— Сядь.

Гвин, конечно, сейчас переживала не лучший момент своей жизни, но, определенно, еще не опустилась до уровня одной из тех собак, что дремали у пузатой печи в центре комнаты. Она скрестила на груди руки и осталась стоять, молча глядя в бледно-голубые стариковские глаза. Он понял намек.

Вздохнув, дед заговорил снова. Его монотонно-размеренный старомодный выговор уроженца Новой Англии придавал словам странное звучание.

— Не угодно ли присесть, сударыня? Так лучше?

— Пойдет, — кивнула Гвин, опускаясь на краешек кресла.

С минуту или две ни один из них, казалось, не знал, что сказать. Даже прослушивания не заставляли ее так нервничать, как сейчас, сидя перед человеком, который не раз жаловался, что на него под старость лет навьючили ребенка, и который никогда не одобрял ее устремлений. Бывали времена, когда одно только приглашение на разговор в эту гостиную вызывало у нее безумный страх. Нет, конечно, Поппи ни разу ее и пальцем не тронул. Но то, что он не понимал ее, было гораздо хуже. Поскольку Гвин не могла переделать себя, ей было больно и обидно. Когда она была ребенком, эта обида заставляла ее бояться аудиенций у деда, когда она стала подростком, ее они уже просто злили.

А теперь, став взрослой, она испытывает грусть. И нервничает.

Щелкнувшее в печи полено заставило ее вздрогнуть; с другой стороны, потрескивание огня хоть немного смягчало неловкую тишину, царящую в комнате. Ангус сидел боком к окну, одним глазом косясь в старый цветной телевизор в противоположном углу, по которому шла какая-то игровая передача. Поначалу Гвин казалось, что он не обращает на нее никакого внимания. Она была уже готова обидеться, но потом до нее дошло, что, возможно, дед смущен не меньше, чем она.

Бобо, золотистый нечистокровный ретривер, подарок Алека на Рождество, когда ей было четырнадцать лет, бочком подобрался к ней и положил голову на колени. Две другие собаки, черный Лабрадор и гончая, которые появились здесь лет пять назад, не собирались покидать свои теплые места у огня. Гвин не винила их за это.

Поглаживая Бобо по голове, Гвин искоса принялась разглядывать деда, воспользовавшись тем, что тот увлеченно смотрит телевизор. Он совсем одряхлел, как и его гостиница, подумала она. Впалые щеки, покрытые сизой щетиной, седые, давно не стриженные усы. Голубые глаза выцвели и утратили ту соколиную резкость взгляда, которую она помнила. Волосы, все еще густые, торчали в разные стороны длинными спутанными прядями, как у привидения, восставшего из могилы на Хэллоуин. Из-под старого халата в синюю и зеленую клетку, который Нана грозилась выбросить еще лет десять назад, выглядывали серые кальсоны. На ту ногу, что без гипса, до середины икры был натянут носок с вытершейся пяткой и допотопная кожаная тапочка. А ведь когда-то он был красивым, импозантным мужчиной. Если бы Нана была жива, она бы сурово выговорила ему за такое пренебрежение к своей внешности.

По телевизору началась реклама.

— Так… — Большая жилистая рука потянулась к стоящему сбоку столику и нащупала трубку, лежащую в стеклянной пепельнице. Когда конец трубки занял свое место в уголке рта, просочились более значимые слова: — Почему ты приехала домой?

По-прежнему никакого удивления, лишь легкое любопытство. Не больше интереса, чем к вопросам, которые задавал ведущий телеигры.

— Приближается день Благодарения. В следующий четверг.

Она не была готова выпалить: «Потому что у меня ничего не вышло — как ты и говорил».

Он набил трубку табаком и покосился на внучку.

— Ну и как? — Спичка вспыхнула и скрылась из виду, утопленная в чашечке трубки. — Поймала свой счастливый шанс?

— Не надо сарказма, Поппи. Пожалуйста.

Всклокоченная бровь поползла вверх, затем половина рта, не занятая трубкой, расплылась в широкой ухмылке. Старик потряс спичкой и бросил ее в пепельницу.

— Так, значит, нет? Я правильно понял?

— Пока нет. — Она решила сменить тему. — Как твоя нога?

Он постучал трубкой по гипсу.

— Это безобразие снимут через две недели. Наверное, Мэгги уже рассказала тебе, что случилось. — Увидев ее смущенное лицо, он добавил: — Они хотели скрыть от меня то, что ты приезжаешь. Думают, что я не только неуклюжий, но и глухой.

— Скорее безмозглый, — сказала Гвин, намеренно возвращая разговор к его сломанной ноге. — Ну зачем ты полез чистить водосточную канаву? Алек мог сделать это.

— Потому что ее надо было прочистить, а Алек был занят в школе, и я не помню, чтобы кто-то говорил мне, что я не в состоянии больше заботиться о своем собственном доме. Почему ты дома?

Он наклонился вперед в своем кресле. Клубы дыма окутали его лицо.

— Я уже сказала…

— Насчет дня Благодарения? Ну уж нет, уволь. Я не поверил в это ни на минуту. Сколько было всяких праздников, а ты не приезжала. Отвечай.

— Хорошо, Поппи. Может быть, я просто решила, что пора навестить вас. Это тебя устроит?

Прищурив глаза, дед запыхтел трубкой.

— Допустим. Но почему так рано?

— А почему бы нет? — бросила она, ожидая резкого ответа.

Ответа не было. Слега удивленная его молчанием, Гвин обвела глазами комнату. Здесь тоже ничего не изменилось. Кое-что начало проясняться.

— Алек сказал, что дела идут неважно.

— Трудные времена, — проговорил старик, — люди стали меньше путешествовать.

— Брось, Поппи, это всего лишь отговорка. В Нью-Гемпшире больше гостиниц, чем жителей. И очень многие, насколько я знаю, работают вполне успешно.

— Мы еще держимся, юная леди. Пока что уволили только одну горничную, и то потому, что она так и так собиралась переехать в Вирджинию.

Гвин отлично знала, что в гостинице была только одна горничная. Значит, не осталось ни одной.

— А когда в последний раз делали ремонт? Вестибюль уже похож на декорации к «Семье Адамсов».

По выражению лица деда она догадалась, что он не понял, о чем она говорит, но из гордости не стал спрашивать.

— Алек сказал, что займется этим на каникулах, — возразил Ангус. Потом положил трубку и снова наклонился вперед. — Что ты себе позволяешь? Болтаешься черт знает где, приезжаешь раз в два года и набрасываешься на меня? Ты же сама сказала, что тебе нет дела до этой гостиницы!

В его словах прозвучала неожиданная, почти детская обида. К привычной резкости примешивалась меланхолия, которой не было раньше. Гвин встала и подошла к окну, обхватив себя руками за плечи. Мокрый снег уже покрыл жухлую траву и облепил голые ветви деревьев, лишь проезжая часть двора еще пестрела темными пятнами.

И в самом деле, чего ей переживать из-за этой гостиницы? Если Поппи завтра ее продаст, она нисколечко не расстроится. Напротив, испытает облегчение. Зачем она заговорила о делах с гостиницей? Просто хотела увести разговор подальше от собственных проблем и схватилась за первую тему, которая пришла ей в голову.

— Мне кажется, — проговорила Гвин, разглядывая снежинку, которая кружилась за оконным стеклом, — нет смысла держать гостиницу открытой, если нет возможности достойно содержать ее. — Она повернулась к деду. — Ты сам когда-то учил меня этому. — Услышав, как он фыркнул в ответ, она спросила: — Ты что, больше не даешь рекламу?

— Пустая трата денег. Рекомендации знакомых работают так же хорошо и ничего не стоят.

— Я видела регистрационную книгу, Поппи. Рекомендации знакомых не слишком-то действуют. — Не дождавшись ответа, она спросила со вздохом: — Ты действительно не хочешь заниматься этим делом?

Несколько секунд дед рассматривал трубку в своей руке, затем скосил глаза в сторону окна.

— Сейчас это не так интересно, как раньше.

После смерти Наны, догадалась Гвин. Ее сердце сжалось.

— Тогда почему бы не продать гостиницу? Уверена, что найдется простачок, который тут же ухватится за нее, — с коротким смехом добавила она.

Он не рассмеялся в ответ.

— Ты знаешь почему.

— О, ради Бога, перестань, Поппи! — Она дохнула на оконное стекло, которое тут же запотело. — Сколько раз можно обсуждать одно и то же? Ты знаешь, что мне не нужна гостиница. У меня не такой характер. Я не люблю рано вставать и не хочу жить в глуши, быть привязанной к месту, которое никогда не позволяет уехать в отпуск, потому что в это время надо обслуживать тех, кто приехал в отпуск сюда.

— Еще бы. — Дед вынул изо рта трубку и взмахнул ей перед собой. — Ты ведь хочешь быть актрисой.

Последнее слово, как и всегда, прозвучало с особой интонацией, как будто он хотел сказать не «актрисой», а «стриптизершей».

— Да, хочу — тихо подтвердила Гвин. — А ты держишься за гостиницу, которая больше не приносит денег и разваливается на глазах. И все это только для того, чтобы после твоей смерти я получила в наследство то, что от нее останется. Скажи мне, Поппи, в ком из нас меньше здравого смысла?

И опять ответа не последовало. С эгоистичной точки зрения Гвин была даже рада этому. Но, с другой стороны, она испытывала душевную боль из-за сострадания к старику. Пусть дед всегда был ее противником в спорах, но в то же время он научил ее ездить верхом, показывал ей, как запускать воздушного змея, брал ее на подледную рыбалку и всегда помещал почетные школьные грамоты внучки на видном месте, так чтобы все видели их.

Она снова повернулась к окну, как раз вовремя, чтобы увидеть, что Алек подъехал и остановил машину перед домиком смотрителя, стоящим в сотне ярдов от гостиницы.

— Когда Алек снова перебрался сюда?

Ангус, видимо, был рад смене предмета разговора.

— В прошлом году. Мы не берем с него арендной платы в обмен на то, что он чинит кровлю и рубит дрова. — Он помолчал. — Мэгги заставила меня предложить ему жилье после его развода. Правда, Алек почти целый год продолжал жить в городе, у миссис Кроуфорд. Не знаю, почему он потом все же переехал. Но я этому рад. Он часто навещал нас, даже когда был женат на Саре Прют. — Старик покачал головой, словно это вовсе не укладывалось у него в голове. — Но гораздо лучше, когда он все время рядом. Я скучал без него.

Еще бы. Нельзя сказать, что Гвин ревновала или завидовала привязанности деда к Алеку, но именно он добросовестно исполнял роль внука, чего не делала Гвин. Нана и Поппи относились к нему как к родному, а после смерти отца Алека — это случилось, когда мальчику было шестнадцать, — стали его официальными опекунами, поскольку его мать умерла еще раньше. Невозмутимый Алек мог ладить с дедом. А Гвин не могла. Они с Поппи были слишком похожи, как две стороны одной монеты, и ни один, ни другая не хотел отказаться от того, во что верили, неважно, правильно это или нет. Проблема в том, что каждая из сторон одной монеты не может увидеть другую.

— Значит, так… — отвлек ее от размышлений голос деда. — Как я понял, после праздников ты уезжаешь обратно?

По счастью, он не уточнил, после каких праздников.

— Планирую, — сказала она, направляясь к двери.

В прежние времена Гвин бы ушла молча. Нет, на самом деле в прежние времена она бы вылетела из комнаты, хлопнув дверью. Но что-то изменилось, и она чувствовала себя вынужденной что-то делать.

— В какое время вы теперь ужинаете?

Старик приподнял брови.

— Мэгги обычно приносит мне ужин сюда примерно в шесть часов.

— Понятно. — Это никуда не годится, подумала Гвин. — Мэгги говорила что-то насчет двух сестер, которые живут здесь?

— Да, сестры Ньюман, близнецы. А почему ты спрашиваешь?

— Они ужинают в столовой?

Их маленькая гостиница отличалась от других тем, что обеды и ужины подавали в комнате, которая была устроена наподобие большой семейной столовой, с одним общим столом.

— Когда есть другие гости, да. А когда нет, как сейчас, Мэгги накрывает им в комнате для завтраков. — Старик сердито насупился, так что глаза почти спрятались под бровями. — Почему ты спрашиваешь?

— Предлагаю тебе переодеться к ужину, Поппи. И побриться. Ты же не хочешь, чтобы сестры Ньюман увидели тебя в этом старом халате?

— Ну уж нет, мисс. Я не собираюсь есть на публике.

— В таком случае останешься без ужина, потому что Мэгги не принесет его сюда.

Она вышла и закрыла за собой дверь, успев услышать посылаемые ей вслед проклятия.

ГЛАВА 3

— Мэгги! Мэгги!

— О Боже…

Бормоча что-то себе под нос, Мэгги вытерла руки посудным полотенцем, бросила его на стол и торопливо направилась в гостиную к Ангусу.

— Ну что? — сердито спросила она, уперев руки в бока.

Будто она не знала что. Гвин сказала ей об ультиматуме, который выдвинула Поппи: либо он будет ужинать вместе со всеми, либо умрет с голоду. Мэгги и сама не имела ничего против того, чтобы уморить голодом сварливого старикана. После того как Ангус сломал лодыжку, он стал просто невыносим, и терпение Мэгги иссякло еще две недели назад. Впрочем, потребовался приезд Гвин, чтобы Мэгги поняла, как ей все это надоело. И в самом деле, если Ангус не нуждается в особом уходе, почему она должна за ним ухаживать?

— Что случилось такого серьезного, что вы не можете подождать пять минут?

Ангус поерзал в кресле, морщась для пущего эффекта. От внимания Мэгги не ускользнул тот взгляд, который он украдкой бросил в ее сторону, явно проверяя, удалось ли ему вызвать сочувствие. Поскольку никаких признаков сочувствия не было, он сказал:

— Просто я хотел сказать вам, чего я хочу на ужин, вот и все.

— Вы получите ирландское рагу с черным хлебом, как и все остальные.

Он снова поерзал и пригладил усы.

— Меня это устраивает…

Мэгги скрестила руки перед собой, готовая к бою.

— И ужинать вы будете в столовой, вместе с остальными.

Седые брови взметнулись на лоб, как пара испуганных кошек. Затем опустились.

— Послушайте, Мэгги…

— Гвин абсолютно права, — заявила та, не сдавая позиций ни на дюйм. — Вы позволяете себе распускаться только из-за того, что сломали лодыжку. Я не понимаю, почему так долго терпела все это. И почему была настолько слепа, что не замечала, как вы стали выглядеть. Так что приводите себя в порядок и приходите ужинать в столовую, как все порядочные люди. Хотя я понимаю, что вам это будет нелегко.

— Но, Мэгги, послушайте… — снова начал он.

— Никаких возражений, Ангус Робертс. Я уверена, что ваша внучка в день своего приезда не захочет ужинать тут с вами, в этой затхлой комнате с этим старым телевизором, в который вы все время коситесь. — Мэгги прищурила глаза и продолжила: — А поскольку вы не на смертном одре, как бы вы ни старались заставить остальных поверить в это, то будьте любезны выйти к общему столу.

Старик хмыкнул и вынул изо рта потухшую трубку.

— Я думаю, моей внучке все равно, будем ли мы с ней ужинать вместе.

Мэгги подошла вплотную и выхватила из его руки трубку.

— Тогда почему именно она настаивает, чтобы вы пришли в столовую?

— Отдайте трубку, Мэгги!

Он сердито потянулся вперед, но Мэгги подняла трубку повыше. Старик с ворчанием откинулся на спинку кресла и поднял глаза к потолку.

— Господи, если Тебя не затруднит, скажи: за какие грехи Ты наслал на меня эту женщину?

— Потому что других желающих не нашлось, — съязвила Мэгги и направилась в его спальню.

— Эй! — закричал ей вслед Ангус. — Что вы делаете? Кто вам позволил входить туда?

Мэгги оставила его вопль без внимания. Она действительно почти не заходила в эту комнату после смерти Эйлин, но до того она бывала там часто. Особенно во время тех последних трудных месяцев. При Эйлин это была прелестная комната, оклеенная зеленоватыми обоями с рисунком из нежных роз и лент. Окно обрамляли темно-розовые атласные портьеры и гардины из ирландского тюля. В центре просторной спальни стояла старинная кровать кленового дерева, которую Мэгги с Алеком пришлось перенести наверх вместе с туалетным столиком и пуфом к нему. Ангус заставил Алека содрать со стен старые обои и выкрасить все белой краской, а занавески заменил на деревянные решетчатые ставни. От первоначального мебельного гарнитура остался только комод и одна тумбочка. Там, где когда-то царствовала широкая кровать, теперь стояла односпальная — пружинный матрац на примитивной деревянной раме.

Монашеская келья, и та выглядит более привлекательно, подумала Мэгги.

В комнате стоял затхлый запах сырости и табака. Мэгги сморщила нос. Желание распахнуть настежь окно, невзирая на снег, было почти непреодолимым. Но она сумела сосредоточиться на своей цели, притворяясь, что не слышит беспомощного ворчания, доносящегося из соседней комнаты. Порывшись в комоде, она отыскала чистое белье и носки, затем извлекла из шкафа чистую джинсовую рубашку и хлопчатобумажные брюки защитного цвета со специально распоротой снизу штаниной, чтобы не мешал гипс. Бросив все это на кровать, она вернулась в гостиную.

— Я достала одежду, чтобы вы не сломали шею, балансируя на этих чертовых костылях, — сказала она, проходя через гостиную под убийственным взглядом Ангуса. — У раковины стоит табуретка, так что вы сможете побриться сидя. Там есть маленькое зеркало. — У двери она обернулась. — Ужин ровно в шесть. Не опаздывайте.

Мэгги закрыла за собой дверь, одернула кофту и расправила плечи. В коридоре, по пути в кухню, она почти физически почувствовала, как Эйлин Робертс одобрительно похлопала ее по спине.

— Нет, я не знал этого, миссис Боусэн. Вы все еще числитесь в списках на замену.

Большая серая кошка, развалившись на письменном столе, принялась играть скрученным телефонным шнуром, отвлекая его внимание от разговора.

— Должно быть, это замечательно. — Алек улыбнулся, слушая восторженный рассказ своей телефонной собеседницы о том, что она недавно удочерила новорожденную девочку. — Не сомневаюсь, что она очень мила. Это она там плачет? Да? Тогда я вас больше не задерживаю. Мои поздравления… Нет-нет, не беспокойтесь, я найду кого-нибудь еще. Занимайтесь воспитанием девочки. Да, я позвоню… Всего доброго.

Он буквально бросил трубку на телефон, заставив кошку вздрогнуть.

— И что мне теперь делать, Мелвин?

Кошка зевнула, выказывая полное пренебрежение к проблемам хозяина.

Алек тяжело вздохнул. Если бы речь шла об одном-двух днях, можно было бы подыскать няню для крошки. Но на более длительный период необходимо найти преподавателя, не связанного заботами о маленьком ребенке. Впрочем, он все равно ничего не сможет сделать до понедельника. Придется просмотреть списки замещающих из педагогического состава других школ в соседних городках.

Он вытащил живой пушистый ком из-под лампы — прочь со стопки сочинений, которые ему предстоит проверить. За оконным стеклом плавно кружились снежинки. Алек читал сочинения, обводил кружком орфографические ошибки, подчеркивал пунктуационные, отмечал особенно удачные (что встречалось не часто) мысли. Одно из сочинений содержало целые куски, списанные из учебника. Ставя красной ручкой неудовлетворительную оценку, Алек улыбнулся. Те ученики, что были настолько глупы, что пытались проделать подобный фокус, обычно получали возможность исправиться, и редко кто из них повторял промах. Были, правда, и те, кто тоже использовал учебник, вместо того чтобы прочитать книгу, но они, по крайней мере, пытались придать своим сочинениям хоть какое-то подобие оригинальности. Эти дети вызывали у Алека невольное восхищение их умением подстраиваться к требованиям системы, но никогда не получали за свои работы хороших оценок. Да, они научатся приспосабливаться к жизни. Но когда-нибудь поймут, что умение выжить — это еще не все, и, возможно, захотят прочесть что-нибудь более длинное, чем пятьдесят страниц учебника. Может быть, даже «Моби Дик» или «Сагу о Форсайтах».

Во всяком случае, Алек на это надеялся.

Когда он дошел до десятой работы, у него заболели глаза. Приподняв очки, он потер веки и зевнул. Потом подошел к окну, которое выходило на гостиницу и на окно в комнате Гвин под самой крышей. Слабый свет пробивался сквозь тюлевые шторы, освещая медленно падающие снежинки. Время от времени за окном мелькал силуэт Гвин. Чем она там занимается? Наверное, распаковывает вещи.

Что это с ним происходит? Когда он в последний раз молча стоял и смотрел в окно, пытаясь понять, что делает женщина? Нелепое занятие. Особенно если эта женщина — Гвин. Худая как щепка, сумасбродная, упрямая Гвин. Конечно, он любит ее, переживает за нее и, вероятно, не пощадит для нее жизни, однако все это потому, что они — одна семья.

Но сейчас происходит нечто совсем другое. С того мгновения, как он увидел сегодня ее глаза… О нет! Он не пойдет снова по этому скользкому пути. Ему знакомы такие признаки. Однажды поддался — и все кончилось разводом.

Он поступил нечестно по отношению к Саре, женясь на ней. Алек до сих пор не понимал, почему сделал это. Видимо, просто пришел к выводу, что женитьба — следующий логический шаг в его жизни, а Сара показалась ему вполне подходящей кандидатурой на роль жены. Она ему нравилась, он был заботливым мужем и, насколько мог судить по ее реакции, неплохим любовником. Но она не была ему нужна. Подсознательно он относился к ней как к какой-нибудь забавной электронной штучке — временами полезной, но не необходимой. Он был потрясен, когда заметил, что редко вспоминает о жене, когда той нет рядом.

К несчастью, Сара тоже заметила его отношение к себе. И решила, что заслуживает лучшего. Алек согласился. Развод был безболезненным, насколько это вообще возможно, и каждый из них пошел своим путем без затаенной обиды. В сентябре, на день его рождения, она прислала ему поздравительную открытку из Чикаго, в которой сообщила, что в феврале выходит замуж за врача, она счастлива и надеется, что он тоже.

Алек не испытывал ни сожалений, ни ревности, ни разочарования. Этот недолгий брак показал ему, что он слишком поглощен собой, чтобы быть хорошим мужем. Он мог заботиться о других, но ему самому никто не был нужен по-настоящему. Брак создает сложности, а Алек сложностей не любил. Он ценил во всем порядок, предсказуемость, однозначность. Брак не укладывался в эти рамки. Любовь тоже. И женщины. Он решил для себя, что ему не нужна подруга, и это позволяло Алеку чувствовать себя спокойно в последние два года. Он был уверен, что сохранит приверженность к холостяцкой жизни. Это было частью его менталитета, может быть, даже имело генетическую природу, как цвет глаз и волос.

Стоп! Если неспособность создать реальные взаимоотношения присуща ему от рождения, то почему он стоит здесь и пытается убедить себя в этом? И смотрит при этом на окно девушки, которая в любом случае совершенно не подходит ему. Девушки, которая, вероятно, громко рассмеется, узнав, что его влечет к ней.

— Ну это уж слишком, — пробормотал Алек себе под нос и взъерошил рукой волосы.

Влечение? Абсурд. Он просто думает о ней, вот и все. Это совершенно нормально, учитывая, что она близкий ему человек и они так давно не виделись. И потом, он так давно — как это говорят? — не был с женщиной. Возможно, он скучный человек, но он живой человек. Все еще живой. Да, несколько гормонов сорвались с якоря и дрейфуют у него в крови. Вопрос в том, куда они дрейфуют. Ведь если вам нужен пример для иллюстрации таких слов, как неорганизованность, непредсказуемость, сумасбродство, — познакомьтесь с Гвинет Робертс.

Он засунул руки в карманы и заставил себя отвернуться от окна. Перед ним были книги, ряд за рядом выстроившиеся на полках. В идеальном порядке. Слишком идеальном…

Ему тридцать лет. У него есть все, что он хочет. Он может поехать, куда ему вздумается, может даже защитить диссертацию по английской литературе девятнадцатого века, может преподавать в колледже, может писать статьи.

Все слишком однозначно. И все предсказуемо. Он умрет одиноким чахлым стариком, упадет лицом на письменный стол, и стопки пыльных книг будут единственными свидетелями его кончины. Стопки книг и толстая перекормленная кошка.

Заразительная улыбка Гвин всплыла в его сознании, и у него слегка перехватило дыхание.

— Ты смешон, Алек Уэйнрайт, — пробормотал он, снова усаживаясь за стол. — Ты думаешь о Гвин, и именно о ней. Тебе нужен отдых. Перемена обстановки и образа жизни.

Кошка, снова устроившаяся под лампой, тихонько замурлыкала. Алек принялся чесать ей за ушком, слыша в ответ громкое урчание.

Да, именно так. Ему нужна перемена. Нечто, что сможет подзарядить его интеллектуальные батареи. Быть может, недельная поездка. Почему бы не съездить в Нью-Йорк, не походить по театрам. Или в Бостон, послушать симфонический оркестр. Что-нибудь, что не имеет отношения к женщинам вообще и к Гвин Робертс в частности.

Довольный этой мыслью, Алек взял следующее сочинение и продолжил проверку, желая верить, что решение найдено.

Гвин не ожидала увидеть деда таким… опустившимся, падшим так низко. Вернее так глубоко, уточнила она, укладывая свои свитера в нижний ящик комода. В его словах еще присутствовал уксус, но какой-то разбавленный. В прежние времена все их «дискуссии» заканчивались криками, которые, наверное, были слышны в Канаде. Не то чтобы Гвин хотела повторения, но перемены смущали ее.

Над комодом висел плакат с портретом Сары Бернар. Гвин повесила его, когда училась в последнем классе школы. Ей в руку ткнулся Бобо.

— Ну что, мальчик? — спросила она старого ретривера, рассеянно поглаживая его по шелковистой голове. — Что случилось с дедушкой?

Пес встряхнул головой, уши его захлопали.

Какая ирония! Все эти годы она мечтала о том, чтобы Поппи отступил в сторону и перестал пытаться вмешиваться в ее жизнь. И вот теперь, когда это случилось, она чувствует скорее тревогу, чем облегчение. Да, конечно, он продолжает произносить привычные слова. Но в них уже нет силы. Как будто в душе старик сдался. А это так на него не похоже.

Она вспомнила, как дед любил сидеть за регистрационной стойкой в вестибюле, громогласно приветствуя гостей, как тщательно следил за внешним видом гостиницы. Мастер на все руки, он устранял большинство неполадок прежде, чем другие успевали их заметить. Он был ворчлив, но никто не обращал на это внимания, понимая, что такова его привычка. Став старше, Гвин не могла не признать, что его постоянное вмешательство в дела домочадцев было порождено любовью ко всему, что он считал своим. А она была его единственной внучкой.

В первый раз в жизни она позволила мысли «Он хотел мне добра» просочиться в свой упрямый мозг. Это потрясло ее.

Гвин вздохнула и принялась рассовывать остатки одежды по ящикам. Затем встала посреди комнаты, уперев руки в бока, и задумалась, что делать дальше. До ужина еще час, а Мэгги не любит, когда кто-то мешает ей на кухне. Снова идти к Поппи не хотелось, сестры Ньюман ее не интересовали, а почитать было нечего.

От окна, завешенного тюлевой шторой, тянуло холодком. Гвин подошла ближе, чтобы убедиться, что оно плотно закрыто. Свет в окнах домика смотрителя привлек ее внимание. Ну конечно! Если кто-нибудь поможет ей разобраться в метаморфозах, произошедших с дедом, так это Алек. И кроме того, она еще не пригласила его на ужин.

Она задумалась, вспоминая.

Когда Гвин двадцать лет назад в первый раз увидела Алека, тоже было время ужина. Незадолго до этого ее родители погибли в автомобильной катастрофе — тогда она еще плохо понимала, что произошло. Какая-то леди с кудрявыми волосами и извиняющимся взглядом, вероятно, работница социальной службы, привезла Гвин из Вашингтона в Нью-Гемпшир, к бабушке и дедушке со стороны отца, которых она видела лишь раз или два до этого и почти не помнила. Они приехали после обеда. Нана и Поппи предложили сопровождавшей девочку женщине остаться поужинать и переночевать.

Во время ужина в двери столовой появился высокий худой мужчина и спросил что-то у Поппи. Следом за ним — мальчишка, юная копия этого мужчины, с рыжими волосами и дымчато-зелеными глазами. Он тут же спросил Гвин, не хочет ли та посмотреть его кроликов и знает ли, что на территории живут павлины.

— Отличная мысль, Алек, — сказал тогда дедушка.

Он произнес это с такой широкой улыбкой, что Гвин невольно заинтересовалась тем, кому улыбка была адресована. Какими достоинствами надо обладать, чтобы заслужить такое явное расположение?

— Сын моего смотрителя, — пояснил дедушка, обращаясь к служащей. — Мы зовем Алека спасателем, потому что он все время выхаживает, каких-нибудь раненых зверюшек. Если бы я не следил за этим, он превратил бы гостиницу в зоопарк. Гвин с ним будет хорошо. Может, он и ее возьмет под свое крыло.

И Алек действительно принял ее под свою опеку. В свои четыре года Гвин не могла мечтать о большем.

Но сейчас-то ей двадцать четыре. Эй, Гвин! Вернись к реальности. Ты, кажется, мечтаешь об Алеке?

Реальность же заключается в том, напомнила себе Гвин, что она имеет дурацкую способность вносить неразбериху во все свои отношения. А еще в реальности она безнадежно — и бессмысленно — влюблена в Алека. Влюблена точно так же, как тогда, девочкой-подростком. Он бы рассмеялся, если бы узнал об этом. Но, что еще важнее и еще реальнее, — она вернулась сюда на время. Ее карьера, пусть пока не сложившаяся, значит для нее слишком много, чтобы позволить безответной влюбленности сбить ее с курса.

Гвин отошла от окна и села на кровать. Встала. Снова села.

Ну хорошо, пусть он хотя бы поможет ей разобраться в том, что происходит с дедом. И потом, его надо пригласить на ужин…

Правда, на улице снег, а насчет ужина можно позвонить по телефону. Но она не может говорить по телефону о дедушке.

Встав, она подошла к шкафу и вытащила пончо.

— Что за глупости, — бормотала она, перекидывая через плечо один конец мешковатого одеяния. — Это всего лишь Алек. Если ты хочешь поговорить с ним, иди и разговаривай.

Она сняла с вешалки в углу свою любимую шляпку и водрузила на голову, прикрывая ужасную стрижку. Потом осмотрела себя в зеркало.

— Пока что ничего страшного не произошло. Был долгий период засухи, теперь собираются тучи. Но смотри, как бы не упасть лицом в лужу, — напутственно сказала она своему отражению.

Алек открыл дверь и встретился взглядом с задумчивыми карими глазами, какие могли быть у героини Диккенса. Глаза смотрели из-под бесформенной фиолетовой шляпы с неузнаваемым мятым цветком, сбившимся набок. Неяркий фонарь над крыльцом освещал снежинки, которые, как белые сверкающие мотыльки, кружились вокруг головы и плеч девушки. Ее широкий рот растянулся в осторожной улыбке, которая затмила блеск снежинок.

Держась одной рукой за ручку двери, он изобразил самую небрежную улыбку, какую мог, чувствуя, как сердце разгоняется до шестидесяти ударов в одну, ну, может быть, две секунды.

— Так вот что носят нью-йоркские актрисы в этом сезоне.

— Привет, Гвин. Почему бы тебе не войти в дом?

— Спасибо, с удовольствием.

Произнеся за него и себя этот диалог, она потопала ботинками о коврик, стряхивая снег, и проскользнула мимо него в крошечную прихожую. Два быстрых движения рук в перчатках, и облачко снега слетело с ее плеч на пол. После этого она сняла свою чудовищную шляпу и повесила на вешалку у двери.

— Я замерзла, — сказала Гвин. — Чай у тебя есть?

— Травяной или… — К удивлению Алека, у него пропал голос. Он откашлялся и начал снова: — Травяной или обычный?

— Главное, чтобы горячий.

Чувствуя легкое головокружение, он поспешно нырнул в маленькую, но хорошо оборудованную кухню, отделенную от гостиной высоким узким столом-стойкой.

— Сейчас будет готов.

Сняв с себя пончеподобное облачение, которое по виду напоминало скорее тряпичный коврик для прихожей, Гвин стряхнула с него снег и повесила на спинку стула. Затем прошла на середину комнаты. На ней был тот же самый свитер в крупную резинку, в котором она приехала, но Алек только сейчас заметил, что по размеру он скорее подошел бы баскетболисту Майклу Джордану. Во всяком случае, Гвин он доходил почти до колен.

— Я только что закончила распаковывать вещи. Должно быть, за последний час температура упала градусов на пятнадцать.

Алек поставил чашку с водой в микроволновку.

— Между этими двумя предложениями есть связь?

Она показала ему язык, затем принялась оглядывать комнату, уперев руки в бока ладонями назад и скрестив ноги, одну перед другой. Искусственная поза, как у фотомодели. Алек вдруг понял, что она «играет роль» с того самого момента, как он открыл ей дверь. Пытается что-то изобразить. Но почему?

— Да, Алек, — заметила Гвин, не глядя на него, — у тебя больше книг, чем это можно представить.

— Профессиональная вредность преподавания английской литературы, Сверчок, — сказал он, протягивая ей через стойку чашку с чаем. — Эти британцы были очень плодовиты.

Чтобы не расплескать чай, она взяла чашку обеими руками, коснувшись при этом его руки. Вскинула на него глаза — так ему показалось — и отвела их прочь. Потом взобралась на высокий табурет с противоположной стороны стола, сделала глоток чая и состроила на лице гримасу.

— Слишком крепкий?

— Что? Нет, чай замечательный. Я о преподавании. — Она покачала головой и подперла ладонью подбородок. — Должно быть, ужасно каждый день учить этих балбесов.

— «Эти балбесы» всего лишь на десять лет моложе тебя, — напомнил он. — Большинство из них как раз начинают строить планы на будущее, как ты когда-то.

Он наклонился к ней через стол, достаточно близко, чтобы почувствовать запах мороза, все еще идущий от нее, и аромат кремового мыла. От нее всегда так пахло в зимний сезон, с самого детства — он убеждался в этом каждую зиму, за исключением последних четырех лет.

Алек отпрянул, слишком быстро, и то, что он собирался сказать, утонуло в волне чувства, которое он не был готов назвать по имени. Гвин подняла на него взгляд — вопросительный взгляд, затем соскользнула с табуретки, взяла чашку и подошла к книжному шкафу. Серая кошка спрыгнула со стола и принялась тереться о ее ноги. Гвин лениво провела пальцем по корешкам книг.

— Расскажи мне про Поппи, — сказала она.

Вот оно что. Она пришла к нему, чтобы поговорить о дедушке. Алек ожидал этого и даже хотел, чтобы именно это было причиной ее визита. Тогда почему его вдруг охватило странное разочарование?

— Что именно? — спросил он.

Гвин вздохнула, подпрыгнув, села на подоконник и скрестила длинные ноги.

— Он изменился, — сказала она, болтая ногой.

— Ты заметила?

Из-за кухонной стойки Алек намеренно решил не выходить.

— Такое невозможно не заметить. — Она сделала глоток чая. — Это как день и ночь. Я пошла к нему, ожидая обычной стычки, но ничего подобного не произошло.

— Ты хочешь сказать, что вы с ним были в одной комнате — и не ссорились?

— Ну… не совсем так. — Она улыбнулась, потом снова посерьезнела. — Но это все равно что ожидать взрыва бомбы, а вместо этого услышать хлопушку. Что произошло? Если ты знаешь, конечно.

Он знал. Но не был уверен в том, хочет ли она узнать всю правду.

— Отчасти это из-за сломанной ноги, — начал он с самого безопасного предмета. — Он не привык сидеть в четырех стенах, и это сводит его с ума. И с самой первой недели в гипсе он начал сводить с ума всех остальных. Но на самом деле те изменения, о которых ты говоришь, начались задолго до этого.

Гвин снова отхлебнула чай и уставилась в чашку.

— Ты хочешь сказать, после… смерти Наны?

— Да.

Она встала, снова подошла к книжному шкафу и склонила набок голову, чтобы прочитать заглавия на корешках.

— А еще что?

— Почему ты думаешь, что есть что-то еще?

Она посмотрела на него и рассмеялась.

— Потому что ты не способен ничего скрывать.

Алек подошел ближе. Он остановился в нескольких шагах от нее — чтобы не чувствовать запаха, — прислонился спиной к шкафу и скрестил на груди руки.

— Хорошо, Гвин. Ты хочешь правду? — Она кивнула. — Все очень просто. Твой дедушка стар, одинок и чувствует себя брошенным. — Он поднял руку, останавливая ее возражения. — Мы с Мэгги не родня ему, как бы близки мы с ним ни были. Ты единственная, кто у него остался, и Ангус с трудом пережил твой отъезд в Нью-Йорк. Он ничего никому не сказал, но упал духом. — Их глаза встретились на несколько секунд, но Алек не смог понять ее взгляда. Он вздохнул, борясь с желанием потрепать ее по щеке. — Ты сама спросила.

Она вдруг резко наклонилась к нижней полке шкафа.

— У тебя тут есть кое-что, что я бы хотела прочесть. — Она вытащила биографию Бетт Дэвис. — Могу я ее взять?

С Гвин всегда так, подумал Алек. Если ей не нравится разговор, она просто меняет тему. Ну и ладно. Он и так дал ей достаточно пищи для размышлений.

— Конечно.

Она плюхнулась в кресло, совсем как это делала девчонкой, и поворчала немного, когда к ней на колени запрыгнула кошка. Слишком худая для своего роста, она выглядела, пожалуй, старше своих лет — из-за этого разочарованного выражения, которое появилось в угловатых чертах ее лица.

Кошка и девушка поерзали, устраиваясь поудобнее, потом Гвин открыла книгу, положив ее кошке на спину, и начала читать. Алек наблюдал за ней, пытаясь понять, что он чувствует и что он должен чувствовать. И что от него хочет Гвин.

Он всегда был ее защитником. Поскольку ее бабушка и дедушка были все время заняты с гостиницей, он часто оказывался тем единственным, кто вытирал ее слезы, заклеивал пластырем поцарапанные коленки и выслушивал сбивчивые рассказы о школьных обидах и первых увлечениях.

Но Гвин очень быстро вышла из того возраста, когда нуждалась в его утешении. К восьми годам она уже не плакала, по крайней мере, перед ним. К десяти перестала огорчаться из-за пустяков. А первая влюбленность, в Джимми Фостера в шестом классе, была последней, о которой Алек услышал. Но ведь вскоре после этого он уехал учиться в колледж, и все проблемы с мальчиками, которые могли у нее быть, она должна была решать сама.

Так что ему давно не представлялась возможность играть роль старшего брата. Однако сейчас он не мог удержаться. Так же как не смог бы пройти мимо брошенного котенка, мокнущего под дождем. И кроме того, принимая на себя привычную роль, он рассчитывал заглушить то другое чувство, что стучало у него в голове. И в крови.

Он сел на диван напротив нее, наклонился, взял ее тонкую, на удивление холодную руку в свои и инстинктивно начал растирать, стараясь согреть. Потревоженная его движениями кошка недовольно заворчала.

— Постой, я просто сижу и читаю…

— Ты знаешь, что я не единственный, кто не способен ничего скрыть. Сама расскажешь мне, что с тобой происходит, или мне придется пытать тебя?

Ее глаза округлились. Средиземноморские глаза, страстные и горячие, наследство от матери-итальянки. Когда он последний раз смотрел в них, это были самые что ни на есть обычные карие глаза. Но сейчас в них была печаль.

С коротким усталым смешком Гвин выдернула руку и взъерошила то, что осталось от ее почти черных волос. Она отвела взгляд, но не настолько быстро, чтобы Алек не успел заметить проблеск слез, с которыми она, видимо, отчаянно боролась.

Через минуту Гвин сделала глубокий вдох и посмотрела на него, уже больше не играя роль. Вздернув маленький твердый подбородок, она объявила:

— Я потеряла свою последнюю работу, и у меня кончились деньги. Поэтому я здесь.

— Понятно. — Он зажал свои руки между коленями, испытывая желание снова дотронуться до нее и понимая, что не посмеет сделать этого. — И значит, ты?..

Еще один вздох, тяжелее прежнего.

— Ничего еще не знаю.

Гвин не подала виду, что плачет, но Алек все-таки увидел слезинку. Он просто сейчас возьмет и обнимет ее. Вот и все. Как делал тысячу раз до этого. Сдвинувшись в сторону, он похлопал по дивану рядом с собой.

— Садись сюда.

Он заметил ее нерешительность. Но после колебаний она все же сбросила кошку с колен и подчинилась. Села рядом с ним и уткнулась лицом ему в плечо. Он обнял ее рукой за плечи и прижался щекой к коротким волосам.

— Ну давай, рассказывай.

И она рассказала все, что произошло с ней с тех пор, как она уехала, включая и то, о чем он предпочел бы не знать. Ее доверие, как и всегда, было абсолютно полным. Таким, каким и должно было быть. Он всегда стремился к тому, чтобы она могла полагаться на него, доверять ему как младшая сестра. Но сейчас, вдыхая запах ее мыла и аромат шампуня, глядя на нежную ладонь, лежащую на синих джинсах в каком-то дюйме от его ноги, он чувствовал себя кем угодно, только не старшим братом.

Только однажды в прошлом он испытал подобное чувство. Было лето, и он неожиданно приехал домой из колледжа. Гвин сидела на кухне и ела шоколадное печенье. Это самое обычное зрелище почему-то показалось ему необыкновенно привлекательным — в гораздо большей степени, чем можно было ожидать. Что особенного мог увидеть студент колледжа в шестнадцатилетней школьнице, особенно в этой конкретной школьнице? Но он увидел.

Потрясенный своей реакцией, он попытался разрядить ситуацию, сосредоточив свое внимание на Мэгги и бабушке. Но не мог же он совсем не поздороваться с Гвин. И когда наконец обратился к ней, она вспыхнула и подбежала к нему. Полупрозрачное платье, которое было на ней в тот день, мягко облегало ее маленькую грудь и колыхалось вокруг длинных, как у жеребенка, ног, маленькие босые ступни шлепали по полу. Она обняла его, прижалась мягкими грудями к его груди и, не думая, поцеловала в губы, оставляя сладкий вкус растаявшего шоколада. Конечно же, Гвин сделала это не думая, учитывая ее юный возраст. А вот его возбуждение было явным. Тогда он не посмел ответить. Он даже впал в легкую панику — ведь она несовершеннолетняя! И к тому же это была не просто шестнадцатилетняя девочка, это была Гвин.

Но теперь ей двадцать четыре. Как ему сейчас удержаться от желания взять ее за подбородок и поднять эти пухлые губы к своим губам? На них не будет вкуса шоколадного печенья, но, он догадывался, они будут такими же сладкими. Или еще слаще.

Он почти не слышал последнего рассказа о ее горестях, потому что кровь молотом стучала у него в ушах.

Когда Гвин закончила, Алек с усилием встал и на негнущихся ногах прошел на кухню, намеренно отгородившись от Гвин столом-стойкой, сколь бы символической ни была эта преграда. Лучше что-то, чем ничего.

— Вот и все, — сказала Гвин. Не догадываясь о его агонии, она дотянулась до своей чашки и выпила остатки чая.

— И что теперь? — спросил Алек, наливая себе стакан воды. Он надеялся, что его голос звучит нормально.

— Видимо, останусь здесь на все праздники. — Последовала пауза. — И почему на все нужны деньги? Я, наверное, смогу найти работу в Нью-Йорке после Нового года, но мне нужна хотя бы тысяча баксов, чтобы снять другую квартиру и продержаться до первой зарплаты.

Алек едва не выронил стакан.

— Хочешь сказать, что ты собираешься вернуться туда?

— Ну да… Здесь ведь нет бродвейских продюсеров. — Она рассмеялась. — А в чем дело?

Хороший вопрос. В конце концов, в том, что она хочет вернуться в Нью-Йорк и сделать новую попытку, нет ничего удивительного. Эта девушка всегда была упорна, как терьер. С точки зрения здравого смысла Алеку было незачем желать, чтобы она осталась. Но он желал этого, сам не понимая, каким образом в нем зародилась эта внезапная, иррациональная надежда. — Тебе не следует возвращаться, — мягко сказал он. — Ты сделала все, что могла. Зачем терзать себя дальше?

Ее глаза вспыхнули, как жаркие угли. Она встала с дивана и приблизилась к стойке, отделявшей гостиную от кухни. Потом оперлась на нее руками, наклонилась вперед и проговорила низким, нетерпеливым и невероятно возбуждающим голосом:

— Потому что это то, чего я хочу. То, что мне нужно, чтобы жить.

— Перестань, Гвин. Ты просто обманываешь себя…

— Какое ты имеешь право говорить так? — сказала она, хлопнув по столешнице обеими ладонями. Она отошла на несколько шагов назад, потом резко обернулась. — Ты ведь никогда не видел, как я играю, так почему же решил, что я плохая актриса?

Алек почувствовал, что теряет почву под ногами.

— Не приписывай мне то, чего я не говорил. Я хотел сказать, что там настолько жестокая конкуренция, что…

— Что у деревенской девчонки из Лейквуда нет никаких шансов?

— Нет, я имел в виду другое, и ты это знаешь. Я просто считаю, что тебе нужно посмотреть на жизнь реально. — Он помолчал, удивляясь тому, что сам сейчас не способен следовать своему совету. — Для разнообразия.

— Ах, вот как? По-твоему, это действительно то, что мне сейчас нужно? Знаешь, мне кажется, я уже слышала эти слова. Они твои собственные или ты позаимствовал их у деда?

Гвин резко повернулась и направилась к выходу. Алек догнал ее и ухватил скорее за свитер, чем за руку.

— Что ты пытаешься доказать, Гвин? Ты можешь приносить пользу здесь…

Она рывком высвободила руку и расправила свитер.

— Черт возьми, Алек! Почему вы все никак не хотите понять? У меня несколько другие планы, чем быть просто полезной. Я не кухонное полотенце. — Прижав руку к груди, она продолжила с чувством: — Понимаешь, я не склонна к самопожертвованию. Я действительно ужасно переживаю насчет Поппи. И если мы с ним сможем находиться в одной комнате больше пяти минут кряду и при этом не перегрызть друг другу глотки, то я буду приезжать чаще. Но я не могу стать такой, какой он хочет меня видеть.

— Даже если ты при этом обрекаешь себя на новые неудачи?

Гвин со стоном воздела руки к небу.

— Я всегда знала, что это будет нелегко. Я так же реалистична, как и ты. Но я не готова бросить все после всего лишь двух лет…

— Гвин, посмотри на себя. Ты похудела, ты издергана, угнетена. Ты несчастна…

— Со мной все в порядке, Алек.

— Нет, не в порядке. Мне больно видеть, как ты страдаешь.

— Это жизнь, Алек, и я справлюсь, понимаешь? Мне нужно только раздобыть немного денег. И если ты поможешь мне в этом, буду признательна. Но не надо меня опекать, как ребенка!

— Когда ты перестанешь быть такой упрямой? — Он схватил ее за плечи, сильнее, чем намеревался. — В тебе говорит только твое раздутое самолюбие, вскормленное твоей бабушкой и этой сумасшедшей учительницей, которая преподавала в твоем классе драму.

Алек стремился заставить ее посмотреть наконец фактам в лицо, он не хотел ее обидеть. Но ее глаза сказали ему, что он сделал именно это. Он отпустил ее плечи и уронил руки.

— Черт, Гвин, прости…

Но она уже была у дверей.

— Прости? Ты думаешь, я настолько глупа, что поверю в искренность твоих извинений? — Она накинула на плечи пончо. — Или настолько юна? Так вот, я стала взрослой несколько лет назад, если ты не заметил этого. Я не ребенок, Алек. — Она хотела сказать что-то еще, но только покачала головой и, водрузив на голову шляпу, пробормотала: — Зачем я зря трачу слова?

Гвин открыла дверь, впустив в дом облачко снега, и обернулась на пороге.

— Что случилось с тобой, Алек Уэйнрайт? Когда-то ты тоже умел мечтать. Совершал безумные поступки. Ты был другим. — Ответа не последовало, и Гвин со вздохом сказала: — Вообще-то, я пришла, чтобы пригласить тебя на ужин. Решила, что раз нас так мало, то неплохо собрать всех вместе за столом. Глупая идея, правда?

Дверь с грохотом захлопнулась за ней, оставив шлейф холодного воздуха. Алек поежился, потом схватил со стола журнал и запустил его через всю комнату, вынудив кошку поспешно скрыться в спальне.

ГЛАВА 4

Когда Гвин вернулась в дом, ужин был уже готов. Это было не слишком веселое мероприятие. Поппи, хотя и в чистой одежде, ворчал и дулся, Мэгги шипела на него, сама Гвин мечтала оказаться где-нибудь на другой планете, а сестры Ньюман обменивались удивленными взглядами.

Сейчас, час спустя после ужина, Поппи удалился в свою комнату, Мэгги настояла на том, чтобы самой убрать со стола, и оставила Гвин в продуваемом сквозняками холле с двумя пожилыми дамами, которых она за глаза называла «девочками». Одна из них — то ли Мирта, то ли Виола — была поглощена каким-то романом, тогда как другая — то ли Виола, то ли Мирта — вязала крючком детское одеяльце с такой сосредоточенностью, будто в соседней комнате должен был вот-вот появиться на свет ребенок, которого не во что будет завернуть.

Неподвижно стоя у окна, Гвин смотрела на падающий снег. Глаза пощипывало, но она сказала себе, что это от пыли.

О да, она доказала, что она взрослая, разве не так? Гвин не могла припомнить, чтобы они с Алеком ссорились раньше. И он никогда раньше не выказывал недовольства ее выбором карьеры. Да, он действительно не видел ее на сцене, но в последние годы их пути редко пересекались. Алек всегда был ее союзником. А теперь она обнаружила, что не может рассчитывать на него, и это было неожиданным ударом.

Ну что ж, теперь она должна полагаться только на себя. Как и положено взрослому человеку…

— Мэгги говорила, что вы были в Нью-Йорке, пытались сделать сценическую карьеру, — начала разговор та из двойняшек, что вязала крючком, примостившись в углу маленького диванчика.

Гвин следовало знать, что ее никогда не оставят в покое. Конечно, она могла пойти в свою комнату, но не пошла. Алек всегда говорил, что она упряма.

Она заставила себя повернуться к дребезжащему старческому голосу — Виолы? — и, изобразив на лице улыбку, сказала:

— Да, это так.

— Мы всегда хотели жить в Нью-Йорке. — Женщина отложила в сторону моток желтой пряжи и взяла бледно-голубой, почти такого же оттенка, как ее волосы. Худая узловатая рука поправила на плече белый кардиган, и крючок снова замелькал со скоростью молнии.

— Вы когда-нибудь были там? — спросила Гвин, изучая трещину в спинке стоящего рядом кресла.

— Очень давно. Когда-то наш брат жил там, рядом с Колумбийским университетом. Его сын — наш племянник, зачем-то уточнила она — все еще живет там.

— Нет, не живет, — раздался такой же голос из кресла напротив дивана, и такая же узловатая рука, правда, со щегольским маникюром, перевернула страницу.

— Почему это, Мирта?

Гвин отметила для себя, что у Мирты волосы цвета ржавчины, а у Виолы голубые.

— Разве ты не помнишь, что Брайан теперь живет в Бостоне, а не на Манхэттене? Он только изредка ездит в Нью-Йорк по делам. Когда он не в Лос-Анджелесе. И не в Европе.

— Нет, Мирта, — сказала Виола, решительно покачав головой. — Я помню, что в своем последнем письме на Рождество он писал, что вернулся в Нью-Йорк, а в Бостон приехал только на праздники. Его жена из Бостона, из богатого ирландского клана, — сказала она с улыбкой, снова обращаясь к Гвин.

Сеть морщинок паутиной покрывала ее лицо. Так же, как и лицо ее сестры.

— А чем занимается ваш племянник? — из вежливости спросила Гвин.

— Точно не знаю. — Морщинки сгустились от легкой озабоченности. — В том рождественском письме он писал только о семье — мальчик изучает искусство в Европе, девочка заканчивает школу. Прекрасные дети, судя по фотографиям. Он ничего не писал о работе. — Озабоченность проступила сильнее. — Вообще-то, я вдруг подумала, что мы не видели Брайана с тех пор, как он был ребенком.

— Ты опять все перепутала, Ви, — с некоторым раздражением сказала Мирта, хлопая книгой по колену. — Мы видели его, когда приезжали к нему на свадьбу в семьдесят шестом году.

Голова с голубыми волосами качнулась, но пальцы не прекратили движений.

— Ты права, дорогая. Я забыла. — Она рассмеялась тонким дрожащим смехом. — Вечно я все забываю.

Гвин перестала прислушиваться к их разговору. Сестрам, видимо, вполне хватало компании друг друга.

Хотя она более или менее пришла в себя после ссоры с Алеком, сейчас ее охватило разочарование. И скука. К несчастью, даже она не могла не признать, что скука — это прелюдия к совершению глупостей. Однако, поскольку человек, с которым она хотела бы совершить эти глупости, вероятно, не желал иметь с ней ничего общего, она была — опять-таки, к несчастью — в полной безопасности.

Присев боком на подоконник, Гвин прижалась лбом к холодному стеклу. Разумеется, было больно сознавать, что она была бы в безопасности с Алеком. Когда она сидела, прижавшись щекой к его плечу, то едва могла дышать. Только последние остатки здравого смысла удержали ее от того, чтобы обвить руками его шею и прижать его губы к своим. Посмотреть, не обманывают ли ее воспоминания о том единственном поцелуе, украденном восемь лет назад.

Она буквально сходила с ума. А он просто встал и отошел в сторону.

Раздраженно фыркнув, Гвин обвела глазами вестибюль, затем встала и прошла за стойку. Порывшись несколько минут на полках, она отыскала старый пыльный блокнот, который, видимо, пролежал здесь не один десяток лет. Пожелтевшая бумага рвалась и загибалась по краям, но ничего другого не было. Взяв со стойки ручку, Гвин обошла вестибюль, делая пометки. Вскоре на листе получился список, который гласил:

Покрасить стены.

Перетянуть мебель — нанять кого-нибудь подешевле. Или сделать самой?

Новые окна — оценить, проверить, есть ли на это деньги.

Покрасить полы — сама.

Выбросить засохшие букеты и поставить живые цветы.

Заменить ковры — купить на распродаже?

Продать кое-что из старой мебели (если Поп-пи позволит).

ДАТЬ РЕКЛАМУ!!! (В Интернете?)

Она перечитала список и покачала головой. Не то чтобы у нее появилось желание заниматься всем этим. Но надо же что-то делать…

Громкий звук колокольчика на входной двери заставил всех троих встрепенуться. Гвин положила блокнот и ручку на стол и открыла дверь. На крыльце толпилось целое семейство — отец, мать с малышом на руках, девочка-подросток и мальчик лет восьми.

— У нас заглохла машина внизу на дороге, — сказал темнокожий мужчина, неуверенно улыбаясь. — Можно от вас позвонить?

— Конечно! — ответила Гвин, впуская внутрь дрожащее от холода семейство. — Телефон вон там, на стойке.

Остальные принялись стряхивать снег с головы и плеч и вытирать ноги о коврики, которые Мэгги предусмотрительно положила у двери. Гвин представилась и помогла гостям раздеться.

— Меня зовут Лави Филипс, — сказала миниатюрная женщина. На ее лице цвета густой патоки светились добротой светло-карие глаза. — А это Грег, Ванесса, Сэм и Коди, — указала она на остальных, начав с мужа. — Впрочем, не старайтесь запомнить их имена, — добавила она со смехом. — Я сама их все время путаю. — Держа малыша на руках, она сделала два шага вперед. — Какое чудесное старинное здание!

— Построено в 1888 году, — пояснила Гвин, удивляясь чувству гордости, которое вдруг проснулось в ее сердце. — А потому остерегайтесь привидений и скрипучих половиц.

— Слышу, слышу, — сказала женщина захныкавшему малышу, опустила его на пол и принялась расстегивать куртку с капюшоном.

Гвин повернулась к милой застенчивой девочке-подростку. Настороженный взгляд темных глаз, робкая полуулыбка. Заметив внимание Гвин, девочка поспешно сделала шаг к матери.

— Куда вы едете? — спросила Гвин.

Она обращалась к девочке, но ответила мать.

— Мы только что переехали сюда из Мэриленда. Купили дом на Спринг-Милл-роуд, но фургон с нашими вещами еще не прибыл.

— Я же говорил тебе, — вмешался в разговор ее муж, держа телефонную трубку прижатой к уху, — они сказали «завтра».

— Они сказали «сегодня», — полушепотом возразила Лави. Потом выпрямилась и встряхнула мокрую куртку. — Поэтому мы поехали в Лейквуд, чтобы найти место, где можно переночевать. Но наша машина сломалась по дороге.

— В таком случае, вам повезло, что она сломалась рядом с нашей гостиницей. Вы можете остановиться у нас, если хотите.

— Правда? У вас есть свободные номера?

— Есть, — с усмешкой подтвердила Гвин. Она заметила, что Мирта уже затеяла разговор с восьмилетним мальчиком, а Виола принялась развлекать малыша, дразня его, как котенка, мотком пряжи. — Посмотрите, ваши дети уже нашли себе компанию, — сказала она Лави.

— Сэм, Коди, не мешайте людям отдыхать!

— Не волнуйтесь, — улыбнулась Гвин. — Давайте, я лучше познакомлю вас с нашими гостями. — Представив сестер вновь прибывшим, она спросила: — Как насчет чашечки горячего какао?

— С удовольствием. Ты будешь какао, Ванесса? — обратилась Лави к старшей девочке.

Девочка только пожала плечами и кивнула. В вестибюль вошла одна из собак, чтобы посмотреть, что за шум, и Ванесса, наклонившись, принялась чесать покорного Лабрадора за ушами. На вид девочке было лет четырнадцать, и она была очень хороша собой. Мягкие черные волосы падали на плечи изящными локонами. До сих пор она не произнесла ни слова, но сейчас вполголоса начала разговаривать с собакой. Эта девочка могла бы сниматься в кино, подумала Гвин.

Ее размышления прервал голос Лави, которая спросила мужа о результатах телефонного разговора. Могучего сложения мужчина вздохнул и ободряюще похлопал жену по спине.

— Хорошая новость — это то, что, по-видимому, с машиной ничего серьезного. Но есть и плохая — из-за снега они вряд ли доберутся сюда раньше, чем через пару часов.

Лави хмыкнула. Мужчина с надеждой посмотрел на Гвин.

— Вы не возражаете, если мы разместимся здесь, пока не починят машину?

— Ты опоздал, дорогой, — со смехом сказала Лави. — Дай девушке свою кредитную карточку. Мы остаемся здесь на ночь.

— Замечательно, — проговорил мужчина, растирая затекшую шею. — Мы с шести утра в дороге. — Он помолчал, потом спросил: — Но нам всем, наверное, придется разместиться в одной комнате?

Гвин рассмеялась.

— Малышу мы поставим переносную колыбельку, и оба мальчика будут спать в смежной комнате с вашей. А Ванесса, если захочет, может получить отдельный номер.

— Храни нас Господь! — раздался из коридора голос Мэгги. — Откуда взялась эта толпа?

Через пару секунд она уже взяла семейство под свое вместительное крыло и препроводила на кухню.

— Вы, наверное, проголодались? Посмотрим, что у нас осталось. Есть рагу и пироги, которые я пекла утром…

Малыш, который с восторгом играл с мотком шерсти, никак не хотел идти вместе с матерью на кухню.

— Пусть побудет здесь, — сказала Виола с широкой улыбкой на припудренном морщинистом лице. — Мы с ним так хорошо играем.

Лави, смирившись, ушла на кухню.

— Правда, прелестный малыш? — спросила Виола, когда они остались одни. — Посмотрите, какие длинные ресницы.

Скрестив на груди руки, Гвин сделала шаг поближе. Малыш только что увидел собаку и с ликующими возгласами принялся хлопать ладошкой по спине Лабрадора, пытаясь ухватить черную шерсть пухлыми пальчиками. Гвин почти ничего не знала о маленьких детях, за исключением того, что они много плачут и много пачкают. Но этот малыш был, определенно, очень мил. Для ребенка.

Она понятия не имела, какого он возраста. Он ходил, но при этом хватался для поддержки за диван или за колени Мирты. И время от времени начинал бормотать что-то совершенно неразборчивое.

— Я не запомнила, как его зовут, — сказала Виола.

— Коди, — подсказала Гвин и улыбнулась, когда малыш обернулся на звук своего имени.

— Должна сказать, — заметила голубоволосая дама, — что я более или менее довольна тем, как прожила жизнь. Но о чем я действительно сожалею, так это о том, что у меня не было своих детей.

Мирта хмыкнула из-за своей книги, но Гвин не смогла понять, согласна она с сестрой или нет. Смех Виолы привлек ее внимание.

— Что случилось? — с улыбкой спросила она.

— У вас такой вид, будто вы до этого ни разу не видели маленьких детей.

Прежде чем Гвин успела ответить, с противоположного конца комнаты послышался хриплый голос:

— Кто это? Откуда он взялся?

Она повернула голову и увидела в дверях деда, стоящего, а точнее качающегося, на своих костылях. Гвин ни разу в жизни не видела его таким ошеломленным.

— Его аист принес, мистер Робертс, — хихикнула Виола.

Старик, ковыляя, приблизился.

— Мое почтение, леди, — сказал он.

В ответ на его неуклюжую попытку поклониться Виола снова хихикнула, а Мирта удивленно приподняла бровь. Дед широко улыбнулся малышу. А тот улыбнулся ему в ответ, показав полдюжины мелких детских зубов. Гвин переводила взгляд с одного на другого, не веря своим глазам.

— Не хочешь присесть, Поппи?

— Да. Вот сюда. — Он кивнул в сторону кресла, которое стояло у камина. Но когда Гвин попыталась ему помочь, рявкнул: — Сам справлюсь. Я не такой беспомощный, как ты думаешь.

— Ты просто старый упрямец, — мягко возразила Гвин, помогая ему опуститься в кресло. — Теперь я понимаю, о чем говорила Нана, — пробормотала она ему на ухо, так чтобы пожилые дамы не услышали.

Поппи бросил на нее быстрый взгляд.

— О чем это ты? Не припомню, чтобы твоя бабушка жаловалась.

— Разумеется, нет, Поппи, — сказала Гвин, подвигая ближе обтянутую красной кожей скамейку, чтобы он мог положить на нее сломанную ногу. — Какой ей был смысл жаловаться тебе на тебя самого? — Она приподняла его ногу и подложила под щиколотку подушечку. — Но, поверь мне, и Мэгги, и Алек, и я наслышались много чего.

— И что же она говорила? — спросил Поппи, наклоняя голову, чтобы заглянуть в лицо хлопотавшей над его ногой внучке.

Она рассмеялась и выпрямилась.

— Ну первое, что приходит в голову, это «старый дурак».

Поппи поерзал в кресле и скривил лицо. Гвин догадалась, что причина его недовольства — не только физические страдания. После недолгого колебания она положила руку ему на плечо и спросила:

— С тобой все в порядке?

— Переживу, — помолчав, сказал он, потом вдруг улыбнулся ей неожиданно широкой лучезарной улыбкой. — По крайней мере, у меня хватит сил, чтобы досаждать тебе еще пару лет. Подай-ка мне вон ту подушку, — попросил он, махнув рукой на стопку подушек на соседнем диване.

Гвин взяла подушку и бросила ему на колени.

— Говоришь, еще пару лет? Увы, меня не будет рядом, чтобы доставить тебе это удовольствие.

Улыбка исчезла с его лица. В голубых глазах старика промелькнула боль. Боль, не связанная со сломанной ногой. Но когда Гвин открыла рот, чтобы извиниться, он остановил ее взмахом руки.

— Забудь об этом, — тихо сказал он. — Как ты мне сказала? Это твоя жизнь. Просто иногда бывает тяжело… — Он оставил фразу висеть в воздухе и, не дожидаясь реакции Гвин, переключил внимание на малыша. — Так кто этот парнишка?

Неужели он действительно устал от борьбы? И эта мягкость в голосе… Гвин не могла вспомнить, когда она в последний раз слышала в речи деда такие интонации. Во всяком случае, по отношению к ней. И кто в этом виноват?

Она перевела взгляд на малыша, который теперь улыбался ее деду так, будто это был его старый приятель.

— Его зовут Коди Филипс, — сказала она, удивленная хриплостью своего голоса. — Остальные четверо членов этой семьи ужинают на кухне у Мэгги. Но это еще не все, — добавила она с хитрой улыбкой. — Они остаются на ночь.

Белые брови поползли вверх, и Гвин поняла, что перед ней человек, который гораздо больше похож на прежнего деда, которого она помнила. Он был чисто выбрит, причесан, а джинсовая рубашка возвращала часть голубизны выцветшим глазам. Неудивительно, что сестры-близнецы захихикали.

— Неужели? — переспросил дед.

— Абсолютно точно.

— Боже мой… — Вот все, что он смог проговорить. Затем, к изумлению Гвин, протянул руки к малышу. — Коди?

Малыш улыбнулся еще шире и сделал несколько шагов вперед, но споткнулся, сел на пол и заплакал.

— Ну что за шум, — ласково проговорил дед. — Давай, девочка, подай-ка его мне.

Гвин остановилась над плачущим ребенком, не зная, с какой стороны подступиться к нему.

— Господи, Гвин, — не выдержал дед, — просто возьми его на руки!

Она наконец неловко подхватила малыша под мышки и осторожно посадила на колени к Поппи. Плач тут же смолк.

На глазах у Гвин произошло чудесное превращение. Ворчливый старик, с которым она столько лет буквально грызлась, сейчас совершенно размяк и ласково ворковал с незнакомым ему ребенком. Гвин осторожно присела на подлокотник кресла и начала шевелить рукой перед Коди. Тот немедленно схватил ее палец и попытался подтащить его ко рту. Неожиданно для себя Гвин рассмеялась.

— Может, когда-нибудь и у тебя будет такой? — с надеждой в голосе проговорил дед.

— Я пока не думала об этом, Поппи, — ответила Гвин с нарочитой небрежностью. — У меня еще куча времени впереди.

Впрочем, не так уж и много. В недалеком будущем она уже не сможет ссылаться на свою молодость, чтобы уклоняться от подобных разговоров. Но пока что этот аргумент действует, и это главное.

— Слышишь, что говорит эта глупая девчонка? — сказал Поппи, обращаясь к малышу. — Она предпочитает выступать на какой-то там сцене, вместо того чтобы подарить мне правнука.

Гвин решила, что лучше сменить тему. Почему бы, к примеру, не сказать сейчас деду, что она уезжает не так скоро, как он думает?

— Поппи… — Он вопросительно приподнял бровь. — Я приехала не только на день Благодарения. Я останусь здесь еще на некоторое время.

— Да. Я уже знаю, — сказал старик, строя малышу рожицы.

На этот раз вверх поползли ее брови.

— Что? Откуда?

— От Мэгги. Не сердись на нее. Она думала, что ты мне уже все рассказала.

— Что рассказала?

— Что ты потеряла работу и у тебя кончились деньги.

Она ожидала еще что-нибудь вроде: «Я же говорил, что все это дурацкая затея». Но дед не сказал ничего такого. Вместо этого он задумчиво произнес, обращаясь как бы к малышу:

— Я рад, что ты дома, Гвин. Неважно, надолго ли ты почтила нас своим присутствием. Главное — что ты дома.

Мэгги взмахнула простыней над кроватью и, поджав губы, проследила, чтобы белоснежное полотнище послушно легло на место. Когда-то все семь номеров гостиницы были постоянно заняты постояльцами и они держали горничную. А в отсутствии горничной Мэгги сама делала все, что нужно и когда нужно. Она и сейчас не стала бы просить помощи, но Гвин догадалась, что в десять вечера, после долгого трудового дня, у женщины, которой уже стукнуло шестьдесят, силы уже на исходе.

— Приятный мужчина, правда? — сказала Мэгги, умело подтыкая края простыни под матрац.

— Кто? — спросила Гвин, доставая свежую наволочку.

— Этот мистер Филипс.

— Вы говорите о том мистере Филипсе, у которого жена и трое детей и который сейчас внизу слушает разглагольствования Поппи?

— О нем самом.

Придерживая подбородком подушку у груди и натягивая на нее наволочку, Гвин попыталась улыбнуться.

— Вы слишком долго торчите в этой глуши, Мэгги Магир, — пробормотала она.

— Сама знаю. — Экономка взяла у Гвин подушку с надетой наволочкой и со вздохом положила на место. — А ты видела, как он относится к своим детям? Настоящий отец.

Гвин внимательно посмотрела на Мэгги. Экономка никогда не была замужем, и Гвин всегда считала, что та вполне довольна своей жизнью. Но сейчас она заметила нотку грусти в голосе этой пожилой женщины.

— Они не просили подбросить дров в камин?

— Нет, не просили. Он сказал, что он историк, пишет учебник. А она врач. Только что получила должность заведующего в ортопедическом отделении больницы, поэтому они сюда и переезжают. Девочка учится в школе. Бедная овечка.

— Бедная овечка? — Гвин удивленно подняла глаза.

— Болезненно застенчива. Пока девочка была в ванной, ее мать рассказала мне, что она перепробовала все, чтобы вытащить ребенка из скорлупы, но пока что ничего не помогло. Учится хорошо, но не может отвечать перед классом. Ты можешь такое представить?

Нет, такого Гвин представить себе не могла. Хотя она нервничала перед каждым прослушиванием или выступлением, ей всегда нравилось быть на людях. Школьницей она нередко устраивала импровизированные представления для гостей прямо в вестибюле гостиницы и, не смущаясь, громко распевала песенки.

Она приготовила еще одну наволочку и взяла с кровати следующую подушку.

— И как девочка относится к переезду?

— Мать серьезно обеспокоена этим. Особенно тем, как дочь привыкнет к новой школе.

— Может, Алеку удастся помочь, — заметила Гвин. Запихнув подушку в наволочку, она швырнула ее на кровать. — Ванесса так и просится на роль его новой подопечной. Еще одно беззащитное создание, которому надо покровительствовать. Он ведь обожает обо всех заботиться. — Кроме меня, добавила она про себя.

— Кстати, раз уж ты заговорила об Алеке… — Мэгги расправила уголки подушек. — Поскольку я не знала, что ты пошла к нему, то позвонила, чтобы пригласить на ужин. А он сказал, что ты уже приходила, и, учитывая сложившиеся обстоятельства, он считает, что ему лучше остаться дома.

Гвин поняла, что ей не уйти от этого разговора. Может быть, просто промолчать? Она взяла стопку махровых белых полотенец и прошла в ванную. Кроссовки заскрипели на черно-белых плитках пола. Нет, Мэгги не успокоится, пока все не выяснит. Проверив чистоту ванны и раковины, она крикнула:

— Он был прав! — И, развешивая полотенца, услышала закономерный вопрос:

— А что это за обстоятельства?

Включив в ванной отопление, Гвин вернулась в спальню. Она опустилась в обитое красным бархатом кресло в углу комнаты и устало свесила руки. Она не хотела признаваться в этом Мэгги, но силы ее были на исходе.

— Мы повздорили.

Темные брови Мэгги поднялись выше дужек ее очков.

— Ведь ты только что приехала, не виделась с ним три года…

— Четыре.

— Хорошо, четыре, — согласилась экономка, нетерпеливо махнув рукой. — И сразу же умудрилась поссориться?

— Вообще-то, это была не ссора. И не первая за сегодняшний день — я ведь уже виделась с Поппи. — Заметив мрачное выражение на лице экономки, Гвин добавила: — Ну что я могу сказать? Так получилось.

Мэгги хмыкнула, затем спросила:

— Извини за любопытство, но из-за чего ты могла поссориться с Алеком?

— Может, мы сначала обсудим мой разговор с Поппи? — с кривой усмешкой проговорила она. — Так сказать, в хронологическом порядке.

— Пустая трата времени, — сказала экономка. — Вы с ним всегда спорите только о двух вещах — обо всем и ни о чем.

Гвин принужденно улыбнулась, затем вздохнула.

— С Алеком все не так просто. Он сорвался с привязи, когда я сказала, что собираюсь возвращаться обратно в Нью-Йорк.

Экономка застыла в оцепенении.

— Ты шутишь?

— Я приехала не насовсем, Мэгги. Я не знаю, почему все решили, что я здесь останусь.

— Но эта девушка сказала…

— Какая девушка?

— Ой, я совсем забыла сказать тебе. Твоя соседка по квартире позвонила и спросила твой здешний адрес, чтобы переслать тебе сюда последний чек, поскольку ты не вернешься обратно.

— Ах, вот что. — Гвин потерла ладонью лицо. — Меня уволили с последней работы, но это не имеет большого значения, потому что я сменила уже сотню мест. И отношения с соседками по квартире у меня тоже испортились. — Она пожала плечами. — Я вернулась на время. Вот и все.

— Поняла.

Без всякой в том необходимости Мэгги вдруг снова начала взбивать и поправлять подушки. Гвин встала и подошла к кровати.

— Вы тоже считаете, что я не права?

Мэгги посмотрела на нее поверх очков. Зачем она их вообще носит, подумала Гвин.

— Я не собираюсь устраивать шум, как твой дед, и даже не стану говорить, что я чувствую в душе, потому что это бесполезно. Ты все равно уедешь и будешь заниматься тем, что тебе нравится.

— Правильно. Однако вы не хотите, чтобы я уезжала.

— Да, не хочу. Но мои желания никого не волнуют. Все, хватит, я ничего больше не скажу.

— Значит, вы все трое заодно, — пробормотала Гвин, постукивая костяшками пальцев по спинке кровати. Решив, что эта тема исчерпана, она перешла к следующей. — Мэг?

— Что?

— У нас есть деньги?

Серые глаза быстро глянули на нее, затем снова — на аккуратно расправленное одеяло.

— Для твоей поездки в Нью-Йорк?

— Черт, Мэгги, ну нельзя же так! Разумеется, не для меня. Я поеду в Нью-Йорк на свои средства. Нет, я имела в виду — для гостиницы. Чтобы сделать ремонт.

Экономка помолчала, затем тихо спросила:

— Ты хочешь знать, близки ли мы к банкротству?

Об этом Гвин даже не подумала.

— А что, мы близки?

Выпрямившись, Мэгги и уперла руки в бока.

— Мы?

— Вы знаете, о чем я говорю, — краснея, сказала Гвин. — Гостинице грозит закрытие?

— Если дела не пойдут лучше, то — да. В прошлом месяце нам едва хватило денег, чтобы заплатить за отопление, а зима еще только начинается.

— Тогда почему Поппи не дает рекламу?

— Откуда мне знать. — Мэгги пожала плечами. — Он перестал делать это сразу после смерти твоей бабушки. Первый год дела шли неплохо, просто по инерции. Но в последнее время открылось много новых мест, и новые клиенты едут туда. А поскольку гостиница в плохом состоянии, мы начинаем терять и старых.

— Значит, не я одна заметила, как все обветшало.

— Конечно нет. — Мэгги помолчала. — Я думала, ты хочешь уговорить деда продать гостиницу.

Значит, Поппи уже все разболтал.

— Я не говорила именно таких слов.

— И так все ясно.

— Но при сложившихся обстоятельствах у нас ведь нет другого выхода, разве не так? — тихо спросила Гвин.

Экономка помолчала, скользя кончиками пальцев по белоснежной простыне.

— Так, — сказала она, и Гвин сжалась от гулкой пустоты ее голоса. — Если только не… — Экономка не договорила, буквально захлопнув рот. — Что сейчас говорить об этом. Там внизу целое семейство ждет, когда им приготовят постели.

Когда они вышли в коридор, Гвин тронула Мэгги за локоть. Экономка повернулась к ней и вопросительно подняла брови.

— Я должна это сделать, — сказала она. — Нана понимала меня.

— Если бы она знала…

— Что знала?

— Ничего, детка. — Мэгги вздохнула и коснулась щеки Гвин. — Посмотри на себя — ты сейчас заснешь на ногах. — Она ласково шлепнула девушку пониже спины. — Хватит на сегодня. Иди спать.

Хмурясь, Гвин начала подниматься в свою спальню на верхнем этаже.

Если бы бабушка знала — что?..

ГЛАВА 5

Мэгги постояла на лестничной площадке, пока Гвин не закрыла за собой дверь наверху. По крайней мере, один из ее цыплят отправлен спать. Она начала спускаться вниз, следя за тем, чтобы не наступить на особо скрипучую ступеньку — третью сверху в первом лестничном пролете. Боже, какой долгий день — даже в туфлях на мягкой каучуковой подошве ноги отказываются служить ей. Когда же она сама сможет наконец выпить чашку горячего шоколада и добраться до постели?

Клан Филипсов рассредоточился по всему вестибюлю. Мать с терпеливым видом сидела в кресле-качалке, малыш спал у нее на руках. Мальчик постарше прикорнул прямо на прикаминном коврике рядом с собакой. Девочка — прелестное создание — сидела на коврике с другой стороны от собаки и гладила рукой блестящую черную шерсть Лабрадора. Ее безучастный взгляд был прикован к угасающим язычкам пламени.

Ведь они с раннего утра в дороге, напомнила себе Мэгги. И наверняка устали куда больше, чем я. Мои ноги смогут потерпеть еще полчаса.

Мужчины вели оживленную беседу. Ангус, наклонившись вперед, ритмично взмахивал указательным пальцем, подчеркивая свои слова. Мэгги невольно улыбнулась: давно она не видела старика таким воодушевленным. Может быть, жизнь еще повернется к лучшему.

Уловив обрывки их разговора, она нахмурилась. Видимо, гость, как и хозяин, был сторонником республиканцев. О Боже, учитывая, что в Вашингтоне правят демократы, разговор может продолжиться всю ночь!

Ангус хлопнул ладонью о подлокотник кресла и взмахнул своей незажженной трубкой.

— Теперь вы понимаете? Неудивительно, что страна в таком состоянии. Если…

Поймав умоляющий взгляд Лави, Мэгги пришла на помощь.

— Ваши комнаты готовы, — объявила она, не обращая внимания на гневный взгляд Ангуса.

— Наконец-то, — пробормотала Лави, поднимаясь на ноги. Попросив Ванессу разбудить Сэма, она повернулась к Мэгги. — Я так устала, что едва стою на ногах.

Ребенок лежал у нее на плече, как куль с мукой.

— Хотите, я уложу малыша? — предложила Мэгги, тронув нежную детскую ручку.

— Нет, спасибо, — прошептала Лави. — Он уже отключился. Я переодевала его полчаса назад, так что сейчас просто сниму с него ботинки и брошу в кровать как есть. — Она повернулась к мужу. — Грег, дорогой, государственные проблемы подождут до завтра, хорошо? Идем спать.

После того как семейство было отправлено наверх, Мэгги прошлась по вестибюлю, совершая ежевечерний ритуальный обход. Она нашла вязальный крючок Виолы, который застрял в диванной подушке, курточку малыша, упавшую за кресло, ламинированную закладку для книг с красной кисточкой на конце на подлокотнике кресла, где сидела Мирта. И, наводя порядок, все время чувствовала на себе пристальный взгляд Ангуса, от которого ей стало немного не по себе. В какой-то момент она даже сердито сверкнула глазами в его сторону. Он вздрогнул, словно внезапно проснувшись, и перевел взгляд на тлеющие угли камина.

Размышляя над странным поведением старика, она подошла к входной двери и подняла со столика старый пожелтевший блокнот, на котором что-то было написано рукой Гвин. Список неотложных дел. Мэгги удивленно приподняла бровь: только человек, которому не все равно, мог составить подобный план.

— Что это вы там нашли? — спросил Ангус.

Видимо, камин не надолго смог удержать его внимание.

— Так, ничего. Гвин что-то записала для себя. Может быть, телефонное сообщение. Нас это не касается. — Положив блокнот туда, где он лежал, Мэгги прошла в центр комнаты, чтобы еще раз проверить, все ли в порядке. Заметив, что Ангус продолжает наблюдать за ней, она бросила ему через плечо: — Шли бы вы спать.

На столике рядом с настольной лампой лежала аккуратная стопка книг в мягких обложках, которые складывала здесь Мирта. Быстро просмотрев корешки, Мэгги решила, что для нее ничего интересного тут нет. Она любила детективы, особенно одну из серий.

— Я сам знаю, когда мне ложиться спать, — ответил Ангус. — Склонившись на бок, он постучал трубкой о край хрустальной пепельницы, вытряхивая пепел. — Нечего обращаться со мной, как с ребенком.

Мэгги устремилась к нему и схватила теперь уже грязную пепельницу, как ястреб подхватывает зазевавшегося цыпленка.

— Если вы перестанете вести себя подобно ребенку, я перестану так с вами обращаться.

Глаза такого цвета, какой бывает у толстой глыбы льда, пристально посмотрели на нее. Кончики усов дрогнули.

— Знаете, в чем ваша проблема, Мэри Маргарет?

Мэгги подошла к стойке и положила на нее детскую куртку, крючок и закладку, но не пепельницу. Куртка соскользнула на пол. Мэгги с пыхтеньем наклонилась поднять ее, держа при этом пепельницу так, чтобы не рассыпать содержимое. Прядь волос упала ей на лицо, щекоча нос. Она вдруг смутилась, сама поражаясь своему смущению. Потом неловко выпрямилась, дважды чихнула и откинула волосы назад.

— Кроме вас, хотите сказать?

Она повернулась к стойке, не желая, чтобы Ангус заметил ее покрасневшее лицо. От чего оно покраснело, от наклона или от смущения, она сама не знала. Он либо не услышал ее слов, либо сделал вид, что не слышит. Поскольку слух у него был необыкновенно острый, Мэгги склонялась в пользу второго предположения.

— Ваша проблема, Мэгги, в том, что вы слишком много беспокоитесь о других и совсем не думаете о себе.

Неожиданная нежность в его словах заставила женщину резко повернуться, так что содержимое пепельницы высыпалось на пол. То, что она прочла в глазах Ангуса, изумило и смутило ее. Ей даже показалось, что эта искренняя забота — не просто забота хозяина о наемном работнике. В ней было нечто… личное.

Нет, просто я слишком устала за сегодняшний день, решила она. Или у меня закружилась голова от резкого наклона.

— Что это вы там бормочете, Ангус Робертс?

— Вы слышали. — Он взял свои костыли и поднялся на ноги. — Двадцать лет я наблюдаю за вами и вижу, как вы хлопочете здесь, будто наседка, и никогда не находите минутки для себя. Я всегда хотел знать, довольны ли вы по-настоящему своей жизнью, Мэгги. И чем бы могли заниматься, если бы не заботились так много о других.

Проковыляв несколько шагов, он остановился в полутора метрах от нее. Их взгляды встретились. Но экономка спокойно отвела свой, переведя внимание на опустевшую пепельницу в руке.

— Во-первых, — сказала она, с недовольством ощущая странную хрипотцу в голосе, — я никогда не считала, что пренебрегаю собой, так что можете не волноваться на этот счет. — Все было не совсем так, но ей некого было винить, кроме себя самой, в том, что она не брала положенных ей выходных дней и отпусков. — И вы можете не думать больше о том, довольна я или нет. Если бы я не была довольна жизнью, то не провела бы здесь двадцать с лишним лет. А кроме того, — продолжила Мэгги, — хлопоты по хозяйству — часть моих обязанностей. Я всегда стремилась создать в этой гостинице домашнюю обстановку, которая так нравится усталым путешественникам.

— Может быть, отчасти это так. Но когда вы собираетесь начать свою собственную жизнь, Мэгги? Ответьте мне.

— Я… я… — Она запнулась. Попыталась сосредоточиться. Никогда в жизни она не испытывала затруднений с речью. И не допустит этого сейчас, даже под натиском вопросов Ангуса. — Как вы знаете, эта гостиница и есть моя жизнь. Если вы намекаете, будто я что-то упустила в жизни, то напрасно тратите слова.

Резиновые наконечники костылей глухо стукнули по полу. Ангус подвинулся ближе.

— И вы никогда не задумывались, — тихо проговорил он, — что жизнь может дать что-то еще?

Она не знала, что ответить. Не знала, какого ответа он ожидает. Он стоял на костылях, слегка наклонившись вперед, чтобы удержать равновесие, высокий, все еще широкоплечий и крепкий. Его седые волосы, сейчас вымытые и причесанные, блестели в свете ламп. Мэгги недовольно поймала себя на безрассудных мыслях, которые, как она считала, были давно похоронены и забыты. Когда много лет назад она пришла работать к Робертсам, Ангус был счастливым в браке человеком. Мэгги сразу отмела в сторону то влечение, которое вызвал у нее столь красивый и обаятельный мужчина. И убедила себя в том, что все это — лишь ненужные фантазии одинокой старой девы. А поскольку она искренне привязалась к Эйлин, жене Ангуса, и к их осиротевшей внучке, ей было совсем нетрудно обуздать свое сердце.

Ангус овдовел без малого три года назад. Но Мэгги сейчас было уже шестьдесят девять. Время для подобного рода глупостей прошло. А потому она не видела никаких причин давать своему сердцу свободу… Но тут ей в голову пришла другая мысль, и ее глаза удивленно округлились.

— Ангус, вы пытаетесь подготовить меня к чему-то очень важному?

— Возможно, — сказал он с нарочитой загадочностью на лице. — Жизнь меняется, Мэгги. — Он вздохнул. — То, что когда-то имело значение, теперь стало не важным. А то, о чем я никогда раньше не задумывался, приобрело неожиданный смысл.

Мэгги совсем не была настроена разгадывать загадки на ночь глядя. О чем это он говорит?

О гостинице. Конечно же. Больше нет смысла цепляться за нее. Теперь, когда приехала Гвин и начала подталкивать деда к тому, чтобы продать ее… Впрочем, рано или поздно это должно было случиться, разве не так?

Он заговорил о ее собственной жизни. Он имел в виду ее жизнь — без гостиницы.

Ну что же… Он прав. Жизнь меняется, хотим мы этого или нет. Собственно, они с Алеком не раз обсуждали это в последние несколько месяцев. Так продолжаться не может. После смерти Эйлин Робертс гостиница — и Ангус — на глазах у Мэгги постепенно катились вниз. Правда, у нее теплилась слабая надежда, что Ангус не сдастся, вновь обретет присущий ему энтузиазм. Или, может быть, Гвин изменит свое решение…

Как будто Гвин Робертс хоть когда-то меняла свое решение. Она не делала этого даже ребенком, так чего же ждать от нее сейчас? Особенно после ее заявления, что она снова возвращается в Нью-Йорк. Нет, Гвин бредит театром и совсем не склонна заниматься гостиницей.

Мэгги старалась быть справедливой. Она хотела всем добра, действительно хотела. Но неожиданно ощущение безнадежности окутало ее словно тончайшей сетью. Если Ангус продаст гостиницу, той жизни, которую она вела в последние двадцать лет, которую она любила, придет конец. Придется покинуть тех, кто стал ей так близок.

— Мне завтра рано вставать, — торопливо сказала она.

Ее голос непривычно дрогнул от подступивших к горлу слез. Она повернулась, чтобы уйти, но Ангус снова окликнул ее.

— Мэгги? Вы поняли, о чем я говорю? Насчет перемен?

— Да, Ангус. — Она откашлялась и пригладила волосы. — Думаю, что поняла. Но, если вы не возражаете, я бы не хотела обсуждать это сейчас. День был трудным, и я устала.

— Конечно, конечно. Вы правы. Сейчас не время. Кроме того, никакой спешки ведь нет, правда? Совсем ни к чему принимать такие решения очертя голову.

— Нет, конечно нет. Ну тогда… — Ее опущенный взгляд упал на рассыпанный на полу пепел. Надо не забыть с утра пораньше пропылесосить ковер. — Тогда увидимся утром.

Ангус широко ухмыльнулся, словно какой-то двусмысленной шутке, смысл которой она не уловила. Мэгги резко повернулась и вышла. Если бы она не была такой усталой и если бы он не был на костылях, она, наверное, хорошенько стукнула бы его.

Черт, если бы я понимал, что со мной происходит. Ангус задумчиво смотрел вслед поспешно удалившейся Мэгги. С ума сойти, я начал флиртовать. С Мэгги.

— Что бы это значило? — задумчиво проговорил он. Затем стукнул костылем по полу, поднимая собак. — Эй, приятели. Пора на боковую.

Собаки в молчаливом согласии поднялись и пошли следом за ним, виляя хвостами и позевывая. Бобо время от времени встряхивал головой, хлопая при этом ушами, словно пытаясь отогнать невидимую муху.

Странное чувство не давало покоя Ангусу, чувство отчасти знакомое, не то чтобы особенно приятное, но и не неприятное. Совершенно неожиданное. Как будто кто-то открыл в его душе дверцу, о существовании которой он давно забыл. Может быть, это произошло потому, что в гостинице появились постояльцы, или потому, что приближался срок, когда снимут этот чертов гипс, а может, потому, что наконец приехала внучка. Как бы то ни было, но он вдруг повеселел. Воспрянул духом. Успокоился. Может быть даже — неужели он готов пойти так далеко? — почувствовал себя счастливым. И как ни крути, все эти изменения были к лучшему, потому что, честно говоря, в последнее время он стал сам себя раздражать.

Но Мэгги, которая неожиданно предстала перед ним в новом свете… Об этом стоит как следует подумать. Тем более что годы идут и моложе он уже не станет. Ангус вздохнул и тяжело опустился на кровать. Жалобно скрипнули пружины. Он поставил костыли к стене рядом с тумбочкой, так чтобы их легко было достать ночью, если понадобятся. Почти наверняка понадобятся, с кривой ухмылкой подумал он. Его взгляд упал на фотографию Эйлин в серебряной рамке, стоящую на тумбочке у кровати. Это была довольно старая фотография, потому что после пятидесяти лет Эйлин убегала прочь, едва почуяв фотоаппарат. Гвин похожа на нее, решил он. Такие же большие глаза и широкий рот. И такой же гордо вздернутый подбородок.

Ангус был рад, когда страдания Эйлин закончились, но тосковал о ней сильнее, чем мог предположить. Мысль о том, чтобы начать сначала… В его-то возрасте… Это довольно нелепо. Во всяком случае, люди его вряд ли поймут.

Однако если он продаст гостиницу, то Мэгги уже не будет рядом, а это совсем ему не нравилось. Но одно дело, когда женщина работает в его гостинице в качестве экономки, и совсем другое — предложить ей жить вместе с ним в квартире, которую ему придется снять. Люди не поймут.

Его и самого это смущало. Если только… Он провел рукой по лицу. Если только они не поженятся. Но это уже очень серьезная тема для размышления. А, как сказала Мэгги, день был трудным.

Ангус стянул с себя одежду и бросил ее на пол в ногах кровати. Теперь, когда он ни с кем не делил спальню, он мог позволить себе подобную небрежность. Если он женится на Мэгги — если она согласится выйти за него, что он, вообще-то, считал само собой разумеющимся, — ему придется снова стать аккуратным. Черт! Это будет основным минусом.

Но, с другой стороны, подумал он, укладываясь на постель, если Мэгги действительно согласиться выйти за него, это не будет означать, что она захочет делить с ним постель. Может быть, она посчитает, что в его возрасте подобные вещи мужчину не интересуют.

А может быть, они не интересуют ее. В ее возрасте. Он болезненно сморщился. И кто это придумал, что с возрастом люди обязательно должны стареть?

Пробираясь на рассвете по занесенной снегом дорожке к конюшне, Алек не мог не думать о вчерашнем разговоре с Гвин. Мучила мысль о том, что они поссорились. Как это его угораздило? Он не мог припомнить, чтобы они ссорились раньше, во всяком случае, так серьезно. Он провел бессонную ночь в размышлениях, пытаясь понять, что произошло.

Гвин права, ему не следовало вмешиваться не в свои дела. Она действительно не будет счастлива, если останется здесь. Он знал это. Всегда знал. Эта гостиница, этот городок, даже весь этот штат были слишком малы, чтобы поглотить энергию ее честолюбивых замыслов. Возможно, он не в состоянии понять всего до конца, но ему придется с ней согласиться.

И пока Гвин здесь, они должны быть друзьями. По крайней мере, ему необходимо, чтобы она осталась его другом. А ей необходимо знать, что он в любую минуту готов прийти на помощь. На кого еще она может рассчитывать?

Когда он вошел в холодную конюшню и включил свет, лошади фыркнули и приветственно встряхнули головами. Их теплое дыхание окутало морды клубами пара. Когда-то здесь для развлечения гостей держали полдюжины коней, и уроки верховой езды способствовали популярности гостиницы. Теперь лошадей было только две — его собственная и Гвин, и Мэгги усердно вычеркнула из рекламных брошюр строчку: « Уроки верховой езды, 25 долларов за полчаса».

Алек похлопал по шее своего коня, пегого мерина с белой гривой по кличке Теккерей. На лошадях давно никто не ездил. Самое большее, на что те могли рассчитывать, это короткий моцион в загоне, куда их выводил Алек или сам Поппи до того, как сломал ногу, а летом — свободный выгул на пастбище между гостиницей и Саттерским озером. Были годы, когда Алек почти не видел животных — пока учился в колледже и был женат, и не раз предлагал продать их. Но Поппи по каким-то причинам отказывался, и после долгих споров Алек сдался.

Сейчас, седлая своего коня, он был рад упорству старика. Этим ранним утром он с предвкушением ждал верховой прогулки. Если все пойдет хорошо, думал он, входя в стойло второй лошади, гнедой кобылы по кличке Верба, он будет не один.

Если все пойдет хорошо. Если Гвин не плюнет ему в лицо. Нет, плевать в лицо — не в ее стиле. По крайней мере, ему так кажется.

Он вывел двух оседланных лошадей во двор и обмотал поводья вокруг столба у конюшни. Несмотря на выпавший снег, было удивительно тепло, и первые лучи солнца, уже осветившие двор, заставили Алека пожалеть о толстом свитере, надетом под паркой.

— Стойте тут. — Он легонько шлепнул рукой по одной бархатистой морде, потом по другой. — Я скоро вернусь. Не наделайте шума.

Заметив чужой автомобиль, стоящий у гостиницы, Алек слегка удивился. Неужели, кто-то остановился в гостинице? У них уже пару месяцев не было постояльцев, кроме сестер-близнецов. Мэгги, наверное, вне себя — наконец-то ей есть о ком позаботиться, кроме Поппи.

Бедная Мэгги. Вчера поздно вечером она позвонила ему и рассказала о своем странном разговоре с Поппи. Алек в ответ сказал ей, что, если он правильно понял, Поппи не сказал прямо, что собирается продавать гостиницу. Но расстроенная женщина была убеждена, что жизнь, к которой она так привыкла, близится к концу.

Тяжелая ситуация. С одной стороны, нельзя позволить гостинице по-прежнему медленно умирать мучительной смертью. Они с Мэгги обсуждали эту проблему весь год. Поппи, наверное, хватил бы удар, если бы он узнал, что Мэгги и Алек оплачивают некоторые счета из своего кармана, что Алек вносит арендную плату за домик, хотя, по договоренности, мог жить в нем бесплатно, что Мэгги, которая после смерти Эйлин Робертс стала вести бухгалтерию, возвращает обратно в кассу половину своей зарплаты. В какой-то момент Мэгги сама заговаривала о том, что продажа гостиницы — это единственно разумное решение.

Но если Поппи и в самом деле собрался расстаться с этим местом… Одно дело — рассуждать о чем-то теоретически, и совсем другое — столкнуться с тем, что теория грозит стать реальностью. Алек слишком хорошо понимал, что чувствует Мэгги. И то, что Гвин подталкивает Поппи к такому повороту событий, только усложняет дело. Впрочем, с Гвин никогда не бывает просто, напомнил он себе, открывая заднюю дверь гостиницы. И однако он пришел сюда, чтобы попытаться умиротворить эту девушку.

Он вытер ноги на деревянной решетке и вошел в прихожую рядом с кухней. Немного постоял, прислушиваясь. Тишина. Отлично. Значит, Мэгги еще не встала. Осторожными движениями крадущегося кота он пересек кухню, подошел к шкафу, открыл дверцу, вынул банку с кофе…

Бой старинных часов в прихожей, как никогда громкий, заставил его вздрогнуть. Жестяная банка с кофе выпала у него из рук и со звоном упала на деревянный пол. Алек шикнул на банку, как будто та могла его услышать. Потом поднял ее с пола и засыпал порцию кофе в кофеварку. Круассаны, сгрудившись в кучу, как спящие котята, все еще лежали в целлофановом пакете на дальнем конце стола. Он сосчитал их: шестнадцать штук. Даже если допустить, что приехало шесть человек, дюжины им хватит. Кроме того, с улыбкой подумал он, открывая пакет, Мэгги вряд ли ограничится таким простым завтраком. Она покажет все, на что способна. Кто бы ни были вчерашние приезжие, она не выпустит их из-за стола, пока не накормит до отвала.

Улыбка на его лице погасла. Заботиться о других составляло для Мэгги весь смысл жизни. Иначе нельзя понять, почему она терпела властность Поппи все эти годы, особенно после смерти Наны. Если ей придется покинуть гостиницу, она может потерять себя. Пожалуй, ему следует поговорить об этом с глазу на глаз с мисс Гвинет. Но не сегодня.

Лучи утреннего солнца неожиданно залили просторную кухню теплым светом, который окрасил белые шкафы в золотистый персиковый цвет и засверкал на хромированной окантовке холодильника. С навеса над крыльцом закапала талая вода, отбивая четкий ритм в унисон бульканью кофеварки. В кухне стоял запах свежего кофе, утренней прохлады и чистоты, которой была одержима Мэгги. Запах дома.

В этом что-то есть, подумал Алек, переливая кофе в кофейник. Если бы он мог понять, что именно ему нужно, кроме этого, то был бы счастливым человеком.

Он поставил кофейник на поднос и понес наверх.

Гвин не могла припомнить, когда в последний раз по собственной воле просыпалась в такую рань. Закутавшись в одеяло, она сидела на подоконнике, глядя, как редкие оставшиеся облака заигрывают с полусонным солнцем. Вчерашняя буря оставила на земле ровный ковер снега и выбелила тонкие ветви кленов и берез. Пара кардиналов, ярко-красных на ослепительно белом фоне, чирикая, покачивалась на ветке рядом с окном, стряхивая на землю комочки мокрого снега. Какая мирная сцена, идиллический образ с рождественской открытки или из классического календаря.

От окна дуло. Гвин поежилась. Брр. Даже фланелевая рубашка и накинутое на плечи одеяло не спасали от холода. Сейчас бы чашечку горячего кофе. С булочкой.

Ее короткий ночной сон не был спокойным. Изменчивые образы Алека, деда, гостиницы, Нью-Йорка бесконечно перемешивались, как разноцветные стеклышки в калейдоскопе, создавая странные, ирреальные картины. Оставаться дальше в постели не имело смысла. Только поэтому она и поднялась так рано этим утром.

Она плотнее завернулась в одеяло. В конце концов, пора разобраться в том, что действительно беспокоит ее. Очевидно, что она уже больше не ребенок. Бессмысленно размахивать своим свидетельством о рождении. Не только ее имя явно было вычеркнуто из списка, когда природа раздавала другим девушкам роскошные бедра и пышные груди, но и попытка получить независимость окончилась ничем. Возможно, сама она видит в этом лишь передышку, но все остальные воспринимают Гвин как неудачницу.

Хорошо еще, что у нее достаточно уверенности в себе, чтобы не опустить голову.

— Разве не так? — проговорила она вслух.

Негромкий стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Запахнув на себе импровизированный халат из одеяла, она прошлепала босыми ногами по плетеному коврику и открыла дверь.

— О!

В дверях стоял Алек, держа в руках поднос с круассанами и кофе.

— Розы найти не удалось, — сказал он с робкой нерешительной улыбкой. — Поэтому вместо цветов я принес завтрак. — Он чуть поднял поднос. — Мир?

Все внутри нее разом ожило, заплясало и запрыгало, как стайка юных гимнасток. Сердце бешено застучало от вида Алека, а желудок сжался от запаха принесенной им еды. Однако она не собиралась сдаваться с такой легкостью. В конце концов, девушке следует блюсти приличествующее достоинство.

— Как ты узнал, что я уже встала?

— У тебя шторы раздвинуты.

— А если бы оказалось, что я еще сплю?

— Я бы очень расстроился.

Черт! Он выглядел таким же соблазнительным, как и эти круассаны. Со спутанными волосами и раскаивающимся выражением на лице. Она прислонилась щекой к дверному косяку и широко улыбнулась.

— А тебе не влетит за то, что ты стащил круассаны?

— Несомненно влетит.

Что ей следует делать в такой ситуации? И после минутного размышления Гвин решила не делать ничего.

— Розы все равно не съедобные, — сказала она и отступила в сторону, давая ему пройти.

Алек поставил поднос на письменный стол. Он не мог стоять во весь рост в этом конце комнаты, где потолок мансарды круто снижался. Пригнувшись, он налил две чашки кофе.

Кое-как удерживая одеяло локтями, Гвин смущенно взяла круассан и чашку кофе и села на кровать, поджав под себя ноги.

— Ммм, — промычала она с набитым ртом. Потом, прожевав, вздохнула. Блаженство.

— Я так понял, что ты принимаешь мою трубку мира? — Алек сел на стул и осторожно отхлебнул кофе. — Слишком голодная, чтобы спорить, Гвин только молча кивнула в ответ. — Не сердись, — сказал он, глядя в чашку. Солнечные лучи отсвечивали медью на его волнистых волосах. Он поднял взгляд. — Мы… Я… я просто беспокоюсь за тебя. Вот и все.

Вот и все. И ничего больше.

— Давай не будем об этом, Алек, — со вздохом сказала Гвин, потом вдруг сдвинула брови. — Ты какой-то не такой сегодня. Чего-то в тебе не хватает… Ой! Ты не надел очки!

Он смущенно улыбнулся.

— Вместо них — контактные линзы. Правда, я редко их вставляю.

Сбросив с плеч одеяло, Гвин встала с кровати и подошла к нему, скрестив руки на груди поверх ночной сорочки — фланелевой, с высоким воротом и длинными рукавами. Зимой в этом доме позволить себе надеть на ночь что-то более легкое было равносильно самоубийству. Взяв Алека рукой за подбородок, она повернула его голову сначала в одну сторону, потом в другую. Потом отступила на шаг и снова обхватила себя за плечи.

— Одобряешь? — спросил он.

Гвин ответила бы сразу, но язык не слушался ее. Он всегда был симпатичным, этот мальчишка, живущий рядом, но когда он успел стать таким красивым мужчиной?

Этого ей только не хватало! Все очень плохо.

Явно удивленный ее молчанием, Алек поднял глаза и посмотрел на нее поверх края чашки. Золотистые искорки плясали в его зеленых глазах. И как всегда, когда он невольно флиртовал с ней, сердце в ее груди начало неровно биться.

— Я не понимаю, почему ты все время их не носишь, — сказала она наконец, приписывая дрожь в своем голосе холоду. — Ученицы пачками бы валились к твоим ногам.

Его лицо вспыхнуло удивлением. Впрочем, он никогда не считал себя привлекательным. Слишком худ, слишком высок, слишком близорук. Если бы он только знал!..

Но ведь он удивился не из-за этого? Неужели из-за того, что заметил в ее словах сексуальный подтекст? Ну конечно же из-за этого. Должно быть, он сейчас раздумывает о том, что Гвин известно о подобных вещах. В его глазах она почти ребенок, чуть старше его учениц.

Ей вдруг захотелось крикнуть: «Послушай, Уэйнрайт, неужели ты не догадываешься? Я не девственница! У меня были любовники…»

Впрочем, любовники — это громко сказано. Пара-тройка коротких романов, который вспыхнули и погасли, не успев как следует разгореться. И даже не в этом году. Собственно говоря, каждый раз все заканчивалось как-то незаметно. Просто в одно прекрасное утро она просыпалась и вспоминала, что уже давно не виделась со своим приятелем. И что это ее совершенно не расстраивает. Нет, мужчины не занимали заметного места в ее жизни.

Впрочем, все это не имеет значения. Как не имеет значения и то, что Алек думает о ней. В конце концов, он собирается провести остаток жизни здесь. А она на это не согласна ни при каких условиях. Поэтому серьезные отношения между ними невозможны. Что же остается? Ни к чему не обязывающий роман?

Пару секунд она обдумывала эту не лишенную привлекательности возможность. Однако, несмотря на то что в двух шагах от нее была не застланная кровать, а в глубине сумки с туалетными принадлежностями можно было отыскать редко используемый противозачаточный колпачок, она не могла представить себя и Алека в подобной вульгарной ситуации.

Нет, чем дольше она об этом думала, тем более нелепой представлялась ей эта возможность…

— Ты замерзла, — сказал Алек.

В выражении его лица появилось что-то странное и незнакомое.

— Что?

Он поставил чашку на поднос, встал, взял одеяло и снова накинул ей на плечи. Затем, по причинам совершенно неясным — вероятно, для них обоих — притянул ее к себе на колени и прижал к груди, баюкая, как ребенка.

Гвин погрузилась в эти платонические объятия, впитывая его тепло, его запах, чувствуя, как нарастает в ней желание доказать ему на самом деле, что она не ребенок, а женщина. Если бы у нее был шанс. Если бы он дал ей шанс… Нет!..

Она плотнее завернулась в одеяло, избегая прямых прикосновений. Когда-то давно, еще не понимая, что такое гордость, она едва не сделала ошибку. И никогда не повторит ее. Нелепо, напомнила она себе. Роман с этим мужчиной — глупейший поступок, который она может совершить.

— Согрелась? — спросил он через минуту.

Совсем нет, хотелось сказать ей. Но вместо этого она кивнула.

Снова наступило молчание. Минуту спустя Гвин отстранилась от груди Алека, села прямо и посмотрела на него. Что это мелькнуло в его глазах? Она поправила на плечах одеяло и спросила:

— Почему ты на меня так странно смотришь?

— Что? — Он моргнул и откашлялся. — Извини. Я нечаянно. Просто задумался.

— Рада слышать, — пробормотала она, вставая с его колен. Разочарование наполнило ее грудь.

— Слушай, так ты поедешь на прогулку?

— Куда?

— Совсем забыл. Я пришел сюда, чтобы… — Алек запнулся. Вид у него был смущенный и растерянный. — Словом, я уже оседлал Теккерея и Вербу. Сегодня чудесное утро для прогулки верхом.

На лошадях! Она сто лет не ездила верхом.

— О, Алек! Конечно, поеду! Но у меня нет сапог…

— Я нашел твои старые сапоги в кладовке. Они немножко запылились, но в хорошем состоянии. Думаю, Верба не станет возражать.

Швырнув одеяло на кровать, Гвин ринулась в ванную.

— Спускайся во двор. Я буду через десять минут! — Она остановилась в дверях и обернулась. — Хорошо?

Алек встал, слегка сгорбившись, затем сделал шаг на свободное пространство и выпрямился. В его глазах опять появилось это странное выражение. И что-то еще. Может быть, облегчение?

— Даю тебе целых пятнадцать минут, — сказал он.

Затем постоял, словно собираясь добавить еще что-то, резко повернулся и вышел так быстро, что задел плечом стену.

ГЛАВА 6

Приглаживая на ходу густые кудри, Мэгги устремилась по коридору в кухню. Каучуковые подошвы ее туфель мягко шлепали по деревянному полу. Как она могла проспать? Не услышать будильник — такого с ней вообще не бывает! Она всегда вставала раньше всех. Не считая нескольких дней, когда болела гриппом три года назад. Если бы не шум в доме, она бы и сейчас еще спала. Что подумают эти бедные вчерашние гости, если спустятся к завтраку, а завтрака нет? Мэгги никогда не позволяла себе кормить постояльцев одними кукурузными хлопьями и бутербродами.

Она сделала круг по кухне, доставая по пути из холодильника молоко, яйца и три вида сиропа, из деревянной хлебницы — хлеб, из шкафчика — салфетки. Разложив все по своим местам, она подошла к кофеварке. Кто-то уже варил кофе и оставил банку — с открытой крышкой! — на столе. Нахмурившись, она вынула из кофеварки использованный фильтр с кофейной гущей.

Все ясно, почерк Алека. На своей собственной кухне он аккуратен до невозможности, но всякий раз, когда готовит кофе здесь, забывает закрыть банку и вынуть из кофеварки использованный фильтр.

Если бы она не знала Алека так хорошо, то могла бы подумать, что он делает это нарочно, чтобы позлить ее. Она выбросила грязный фильтр в мусорное ведро под раковиной. Конечно, можно простить ему этот его единственный недостаток, но все же лучше пусть впадает в забывчивость на своей территории, а не на ее.

— Доброе утро, Мэгги.

Вздрогнув от неожиданности, она прижала к груди руки и обернулась, встретившись глазами с добродушно-удивленным взглядом Ангуса. Насколько ей помнилось, тот давным-давно не появлялся на кухне в такую рань. Ни разу после смерти жены.

Мэгги тут же вспомнила о вчерашнем разговоре и о том, что их разговор означает для ее будущего. Одного этого воспоминания было достаточно, чтобы испортить настроение на все утро. А тут еще Ангус стоит и ухмыляется, как ни в чем не бывало. Он что же, думает, что она рада тому, что происходит?

— Что вы делаете здесь так рано, Ангус? — сухо спросила она.

Прислонившись к шкафу, он пожал плечами. Пришел посмотреть на нее, неужели не ясно? Но вслух сказал:

— В последние дни мне не спится. — Вытянув шею, он заглянул ей через плечо и одобрительно поинтересовался: — Французские гренки?

Мэгги заметила, что он снова побрился. Запах его одеколона смешивался с запахом кофе. Мэгги невольно начала таять, как разогретый воск, но тут же одернула себя. Ей необходимо быть начеку. Нельзя расслабляться.

— Будут, если вы не станете мне мешать.

Она достала из шкафчика со стеклянной дверцей керамическую миску, поставила ее на стол и разбила два яйца. Потом обернулась: Ангус все еще был здесь, в шаге от нее, с тем же странным выражением на лице.

— Ради Бога, Ангус, я не могу повернуться, когда вы стоите так близко. Идите и сядьте за стол, если уж хотите быть здесь. Дайте мне пространство для маневра, — сердито сказала она. Потом неожиданно для себя добавила: — Хотите кофе?

Ангус со смешком отошел к столу, как было велено.

— Если только вы пообещаете, что не выльете его мне на голову, — сказал он, осторожно опускаясь на стул. Хмыкнув, Мэгги хмыкнула и разбила в миску еще пару яиц. Снова послышался короткий смешок. Что она такого сделала, что могло стать причиной такого веселья? — Знаете, Мэгги… Все эти годы я не догадывался, как приятно смотреть на вас с утра. Сегодня день какой-то особенный или вы всегда такая?

— Не знаю. Так вы хотите кофе или нет?

— Да, хочу. Что это?

Оба обернулись на звук быстрых шагов, простучавших по ступенькам лестницы и затем по коридору.

— Боже мой! — воскликнула Гвин, влетая в кухню. Ее глаза сияли, как отполированное красное дерево. Она обняла деда, потом Мэгги и широко улыбнулась. — Какие вы ранние пташки!

— Про тебя можно сказать то же самое.

Мэгги озабоченно покачала головой, глядя на эту девушку с ее прямо-таки вызывающей худобой. Но, по крайней мере, та сегодня хоть в более веселом настроении. Как мало мне надо, чтобы примириться с грядущими неприятностями, подумала она. Чашка кофе, улыбки близких людей…

— Не знала, что ты любишь рано вставать, — заметила Мэгги.

— Хм, — хмыкнула Гвин. Она взяла из шкафчика чашку и налила себе кофе. — Должно быть, деревенский воздух.

— Гм, — хмыкнула в ответ Мэгги. — И куда ты собралась?

Лицо Гвин вспыхнуло. Мэгги столько раз видела это выражение раньше, что не могла не узнать. Наивное детское безрассудство. Экономка застонала про себя. Какие уж там неприятности, грядет настоящая катастрофа.

— Сегодня чудесное утро, и поскольку я рано встала, то почему бы не прогуляться? — Гвин пожала плечами. — А во сколько завтрак?

Детская уловка.

— На завтрак будут французские гренки. Так что я приготовлю твою порцию, как только ты вернешься.

— Правда, Мэгги? Я не хочу доставлять вам лишних хлопот.

— Не веришь — посмотри сама. — Мэгги попыталась сделать суровое лицо, но Гвин так лучезарно улыбалась, что притворяться было бесполезно. — За последние годы мне не часто доводилось баловать тебя. Так что не мешай делать это сейчас.

С искристым смехом Гвин снова обняла Мэгги, и пожилая экономка почувствовала себя так, словно сбросила с плеч лет десять, а то и больше.

— Ну раз так, то ладно, — весело проговорила Гвин. — Я постараюсь недолго. Пока! — И она направилась в прихожую.

— Гвинет!

Она обернулась, удивленно приподняв брови.

— Не забудь пригласить Алека на завтрак, — сказала Мэгги, не испытывая ни малейшего удовлетворения от того, что лицо Гвин покрылось розовой краской.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — пробормотала девушка и бросилась к двери.

— Я тоже не понимаю, о чем вы говорите, Мэгги Магир, — сказал Ангус со своего места. — Зачем ей приглашать Алека на завтрак?

При других обстоятельствах, если бы речь шла о двух других людях, такое приглашение действительно могло показаться странным. Но у Мэгги было тонкое чутье, как у гончей собаки. Она чувствовала, что эти двое неравнодушны друг к другу. Вчера Гвин вернулась от Алека в плохом настроении, а тот отказался прийти на ужин. Учитывая сложившиеся обстоятельства, сказал он. Если чутье ее не обманывает, обстоятельства могут осложниться еще больше. Алек стал солидным и степенным, как деревенский священник. Его с места не сдвинуть. А Гвин не хочет оставаться здесь.

Да, это катастрофа…

— Мэгги? Вы что, язык проглотили?

Может, не стоит ничего говорить? — задумалась она на секунду. Но только на секунду.

— Алек поднимался в ее комнату сегодня утром, — небрежно сказала она, наливая молоко в миску с яйцами.

— В чью комнату?

Стоя к нему спиной, Мэгги закатила глаза.

— В комнату Гвин, конечно. В чью же еще?

— В комнату Гвин? А зачем?

Она промолчала. Неужели он настолько непонятлив? Тут Ангус хмыкнул. Значит, все-таки понял.

— Это правда? Ну и ну… Так вы думаете?..

— Ничего я не думаю, Ангус. Но сейчас она пошла в конюшню. И Алек уже там. Обе лошади оседланы. Не так уж трудно предположить, что они собрались на прогулку верхом.

— Да, пожалуй. — После подозрительно долгого молчания он сказал: — Так вот в чем вопрос, Мэгги Магир… Как выдумаете, может, они наконец сойдутся?

— Думаю, нам не следует совать свой нос в это дело, Ангус.

— То есть просто сидеть и наблюдать, как они опять пройдут мимо друг друга, будто два корабля в ночи?

Она прекратила взбивать смесь и повернулась к нему.

— Они уже не те, что были детьми.

Ангус кивнул.

— Это верно. Но вы заметили, что сегодня она вся светится изнутри?

Мэгги снова повернулась к столу и принялась взбивать смесь с гораздо большей энергией, чем это было необходимо. Гвин значила для нее все. И она обожала Алека. Но эти двое, думала она, не имеют ни малейшего понятия, что для них хорошо. И что плохо. Ангус воспринял ее молчание как знак согласия.

— Это судьба, разве вы не видите? Она снова вернулась домой, а он опять холост…

— Это не судьба, это всего лишь совпадение. И не пытайтесь подтолкнуть судьбу вперед.

Может быть, все обойдется и никто не пострадает, подумала она.

— Вы ведь знаете, Мэгги, что Эйлин всегда хотела, чтобы они были вместе.

— Если бы чему-то суждено было случиться, оно бы уже случилось.

— Не говорите глупости. Я ни на минуту не поверю, что в глубине своих упрямых мозгов вы не хотите, чтобы они были вместе. Откуда в вас этот пессимизм?

Она бросила на него сердитый взгляд и спокойно сказала:

— Мои желания, или ваши желания, или желания Эйлин здесь ни при чем. Ваша внучка и Алек — разные люди. Почему вы не хотите видеть вещи такими, как они есть, Ангус?

— Потому, — тихо сказал он, — что считаю: нельзя сдаваться, если знаешь, что прав.

— Откуда вы знаете, что правы?

— Просто знаю, и все. Так же, как знаю свое имя.

— А вы знаете, что вы невозможный человек?

— Это я уже слышал.

В этом споре не могло быть победителей. Разумеется, Мэгги желала счастья Гвин и Алеку. В глубине души она верила, что при других обстоятельствах эти двое могли бы быть счастливы вместе. Она почти не сомневалась, что они могут полюбить друг друга. Но если они поймут это, то почти наверняка сердце одного из них — или обоих — будет разбито.

Но спорить с Ангусом бесполезно. Он не изменит своего мнения. Максимум, что она может сделать, это удержать его от вмешательства. Мэгги увидела блеск надежды в его глазах и поморщилась. Легче отобрать кость у собаки, чем заставить его отказаться от этой идеи.

— Ну хорошо, — сказала она со вздохом. — Возможно, случится чудо и они будут вместе…

— Вот видите? Вы тоже считаете, что это правильно.

— Я не считаю ни так, ни этак, — перебила она его. — И вообще, все это не наше с вами дело, Ангус Робертс. Они оба взрослые и вполне способны сами принимать решения. Да, именно так, — подчеркнула Мэгги, увидев, что он собирается возразить. Она предупреждающе подняла вверх палец, чтобы предупредить его попытку снова начать возражать. — Если мы попытаемся сделать что-то, чтобы подтолкнуть события или сгладить углы, мы только напортим. Так что давайте заключим пакт — вы и я, прямо сейчас — о том, что будем стоять в стороне и дадим возможность им самим принимать решения.

Произнеся это, Мэгги наклонила голову и посмотрела на Ангуса поверх очков. Его усы недовольно дрогнули. Потом он тяжело вздохнул.

— Ну ладно. Пусть действуют сами, — проворчал он наконец. — Не станем вмешиваться.

— Даже в том случае, если у них ничего не получится, — уточнила Мэгги.

Ангус поморщился. И Мэгги понимала почему. Если Гвин и Алек полюбят друг друга, то, скорее всего, поженятся. Если они поженятся, то, возможно, Гвин решит бросить карьеру и вернуться сюда, чтобы быть с Алеком. Именно этого и хочет Ангус. Но никто не может получить все, что хочет. Даже если хочет очень сильно. Уж кто-кто, а Мэгги хорошо понимала это.

— Постараюсь, — после долгой паузы проворчал Ангус. И, увидев недовольный взгляд Мэгги, добавил: — В моем возрасте трудно предложить больше. Так что ваше дело, принимать это или отказаться.

У Мэгги не было выбора.

В ожидании Гвин Алек нетерпеливо расхаживал по двору, заставляя лошадей нервничать. Мокрый снег под его сапогами постепенно превращался в грязную кашу.

Что с ним происходит? Он не узнавал сам себя. Вообще-то, после развода ему стало казаться, что он постепенно превращается в сгусток асексуальной протоплазмы. Ему представлялась масса возможностей, но ни одна женщина не пробуждала в нем интереса.

Зато сейчас интереса было хоть отбавляй. То, что произошло с ним вчерашним вечером, не было случайным всплеском эмоций. Как и то, что случилось несколько минут назад. Хорошо, что на Гвин было накинуто одеяло, когда она сидела у него на коленях, а то бы неизвестно чем все закончилось.

Понимала ли это Гвин?

Что за вопрос. Уэйнрайт, она же взрослая девушка!

Алек всегда считал, что у него логический склад ума. И до вчерашнего дня считал себя вполне разумным человеком. А теперь эта взбалмошная девчонка, с ее сумасшедшими идеями и нелепой стрижкой, сделала фарш из его еще недавно вполне трезвых мозгов.

— Ведь это же Гвин, — вслух напомнил он себе, словно эта фраза могла вразумить его.

Не подействовало. Он остановился и сделал глубокий вдох. Ты просто беспокоишься о ней, попытался убедить он себя. И принимаешь сочувствие за…

За что? Определенно, не за любовь. Значит, за примитивное физическое влечение к женщине, похоть? Тоже нет, несмотря на болезненный опыт вчерашнего вечера и сегодняшнего утра.

Он знал только одно. Мысль о том, что она уезжает, сводила его с ума. Как и мысль о том, что она остается.

Несмотря на теплые лучи солнца, было довольно прохладно. Алек глубоко вдохнул, потом медленно выдохнул. Легкие покалывало от морозного воздуха.

И тут он увидел Гвин. Она уже прошла примерно полпути от гостиницы до того места, где стоял он. Слишком высокая, чтобы быть совсем уж хрупкой, но слишком худая, чтобы быть сильной. На ней был тот же самый чересчур длинный свитер, теплый стеганый жилет и джинсы.

Даже в подростковом возрасте Гвин, в отличие от других девочек, не увлекалась косметикой. Ей не было свойственно преувеличенное внимание к своей внешности. Удобство и практичность всегда значили для нее больше, чем мода. Макияж она использовала только тогда, когда выступала на сцене. Я такая, какая есть, словно говорила она всем своим безыскусственным видом. Хотите принимайте, хотите нет.

Она помахала ему рукой, он помахал в ответ, почувствовав, как сердце запнулось у него в груди.

Алек видел широкую улыбку, которая почти надвое разрезала ее худощавое узкое лицо. Он только сейчас окончательно понял, что две трети его еще недолгой жизни были посвящены заботе о том, чтобы Гвин была счастлива. Никто не просил его об этом, и меньше всего она сама. Но заботиться об этой девочке было для него такой же естественной потребностью, как дышать.

И что ему придется сделать на этот раз, чтобы сохранить улыбку на ее лице?

Ответ потонул на дне его души, как камень в глубине пруда. И остался там. Теперь Алек знал: чтобы сохранить улыбку Гвин, он должен сделать все, чтобы эта улыбка предназначалась не ему.

Просто поразительно! И мужчины еще смеют жаловаться, что женщины капризны. Они едут уже двадцать минут, и за это время Алек не проронил и пары слов. Он не был сердит на нее, Гвин это чувствовала. Тогда в чем же дело?

— Послушай, — окликнула она его наконец, — ты едешь с таким страдальческим выражением на лице. Если тебя не устраивает мое общество, зачем ты пригласил меня?

Алек бросил на нее взгляд через плечо. Вид у него был растерянный. Похоже, он действительно забыл о ее существовании.

— Что?

— Я хочу сказать, что пейзаж, конечно, замечательный, но ты все время молчишь, и это так странно.

— Ох, прости, — сказал он. — Я просто задумался.

— Это я поняла. Что случилось?

Он фыркнул, будто она нечаянно сказала что-то смешное, потом повернулся к ней, щурясь от яркого утреннего солнца.

— Так ты действительно собираешься обратно в Нью-Йорк?

— Ради Бога, не надо начинать все сначала!

— Нет-нет… Я совсем не об этом. Просто… хочу получить информацию, вот и все. — Он отвернулся и спросил: — А что ты собираешься делать до этого?

Зачем он спрашивает?

— Ну… — Она бросила на него настороженный взгляд и помолчала, прислушиваясь к мерному стуку копыт. — Мне нужно заработать денег. Начну искать работу, просмотрю объявления в газете. Мы ведь еще получаем воскресную газету?

— Газету? Да, кажется, получаем. А что, если я скажу, что у меня есть для тебя предложение?

Гвин рывком остановила Вербу.

— О чем это ты?

Алек развернул гарцующего Теккерея и остановился против Гвин.

— Тебе нужна работа, верно? А у меня есть работа для тебя.

В первое мгновение Гвин показалось, что она ослышалась. Она вздернула подбородок, пристально глядя на Алека из-под темных ресниц.

— Ты хочешь помочь мне вернуться обратно?

— Я всегда поддерживал тебя во всех твоих стремлениях, — сказал он после короткой паузы. — Разве не так?

— До вчерашнего вечера это было так. Но вчера, насколько я помню, ты утверждал, что я упряма, что мне надо посмотреть на жизнь реально и что я могла бы приносить пользу здесь. Ты изменил свое мнение?

— Насчет твоего упрямства и всего прочего? Нет, не изменил.

Она закрыла глаза и покачала головой.

— Алек, ты начинаешь разговаривать, как я. Меня это пугает.

— Так ты хочешь услышать мое предложение или нет?

— Не знаю. А если это ловушка?

— Ты просто чокнутая. Какая еще ловушка?

— Не знаю. Это ты должен мне сказать.

— Я пытаюсь. Но ты все время перебиваешь меня.

Гвин тронула лошадь с места, направив ее к Саттерскому озеру на границе участка, принадлежавшего гостинице. Алек последовал за ней. Когда лошади пошли бок о бок, он спросил:

— Ты получила педагогическую подготовку в колледже?

— Только в рамках обязательной программы и не более того. А почему ты спрашиваешь?

Алек помедлил, потом сказал:

— Мне нужен учитель на декабрь. На замену.

— О нет. Ни в коем случае.

— Четыре урока в неделю, английский в десятом классе. Это совсем не сложно.

Гвин пустила лошадь в легкий галоп. Алек тоже пришпорил коня. Сквозь чавкающий топот копыт по мокрой земле доносились его слова:

— И еще урок драмы… Включая спектакль по Шекспиру… «Как вам это понравится»… К Рождеству…

— Нет! — крикнула она.

— Всего четыре недели… Вполне приличные деньги. Идеальный вариант… Дети полюбят тебя…

— Я не буду… работать… с детьми… — прокричала Гвин на скаку. — И вообще… в школе…

Она уже столько лет не сидела в седле. Пожалуй, не стоило ехать галопом после такого длительного перерыва.

— Подожди! — Алек схватил Вербу под уздцы, заставив обеих лошадей остановиться. — Выслушай меня. — Гвин заметила, что он тоже тяжело дышит. Видимо, прогулки верхом были редкими и для него. — Пусть ты своевольна, несдержанна и упряма, как слепой осел, — продолжил он. — Но я никогда не думал, что ты высокомерна. Черт, я просто вне себя! Еще недавно ты сама была школьницей и считала, что получить главную роль в школьном спектакле равносильно высшей награде. Эти дети ничем не отличаются от тебя в том возрасте. И некоторые из них, как считает их учительница, удивительно способны. Они учат свои роли…

— Это не высокомерие, Алек.

— Тогда в чем же дело?

Она твердо посмотрела ему в глаза.

— Я просто пытаюсь быть честной.

— Не понимаю.

— Я не умею работать с детьми. — Она тяжело вздохнула. — Ты напрасно думаешь, что дети меня полюбят. Им достаточно один раз посмотреть на меня, чтобы решить, что я только на пару лет старше, чем они, а значит, они могут делать что угодно. — Ее глаза неожиданно наполнились слезами. — Не думай, что я взяла это с потолка. В прошлом году я пыталась преподавать в школе…

— Значит, у тебя есть опыт…

— Дай мне договорить, Алек. Ты знаешь, как неохотно я признаю свои неудачи. Но со школой у меня действительно ничего не получилось. На меня не обращали внимания, надо мной подсмеивались, шептались за моей спиной. Через две недели я ушла. Нет, — горько усмехнулась она, — у тебя нет таких денег, чтобы заставить меня работать в школе.

— Сверчок, здесь совсем другие дети…

— Дети есть дети, Алек. Послушай, давай не будем терять время и портить наши отношения. Насколько я помню, тебе еще никогда не удавалось уговорить меня сделать то, чего я не хочу.

— А как насчет того случая, когда мы воровали голубику с поля Илайи Причарта?

Она застыла в изумлении, затем рассмеялась. Ей тогда было тринадцать, а Алек приехал на каникулы, закончив первый курс в колледже. Как давно это было…

— Это совсем другое. Я хотела голубики так же, как и ты. Даже больше. А сейчас не хочу.

Он несколько секунд неотрывно смотрел на нее, затем резким движением отвернул голову и пустил коня вперед. Лошадь Гвин сама двинулась следом.

— Для человека, которому действительно нужна работа, ты ведешь себя глупо, — заметил Алек. Его слова прозвучали удивительно спокойно, в них не было раздражения или недоумения.

Они достигли берега озера. Пленка льда, покрывавшая поверхность водоема, была такой тонкой, что сквозь нее можно было разглядеть воду.

— Помнишь, как в детстве мы катались здесь на коньках? — спросила Гвин.

— Да, но сейчас лед еще слишком слабый, чтобы кататься. Ты уходишь от темы разговора.

Может быть, он все-таки раздражен? Да, наверное. Чуть-чуть.

Наклонившись, Гвин похлопала лошадь по влажной шее, потом осмотрела раскинувшийся перед ней пейзаж. Озеро и окружающий его лес лежали в неглубокой долине, позади которой на фоне ярко-голубого неба возвышались Белые горы. Снег на их склонах сверкал, как алмазная пыль. На ветвях сосен лежали тяжелые мокрые комья снега. Время от времени снежный груз соскальзывал с ветки, и она упруго поднималась вверх. Эта картина вновь напомнила ей рождественскую открытку, так же как те два кардинала на дереве, которых она видела утром. Если бы она приехала сюда впервые, то, наверное, была бы очарована пейзажем.

Но Гвин не собиралась поддаваться очарованию живой открытки. Или очарованию денег. И даже очарованию этого молодого мужчины рядом с ней, который наконец-то перестал задыхаться.

— Послушай, — сказала она после некоторого молчания. — Я ценю твое предложение. Правда. Но поверь, я действительно считаю, что мне лучше поискать что-нибудь другое.

— А если не найдешь?

— Должна найти. У меня нет другого выхода.

На его лице заиграла улыбка.

— Спорим, что не найдешь.

Она не сможет устоять против пари, Алек знал это. Гвин прищурила глаза.

— Спорим, что найду.

— Пари?

— Пари.

— Хорошо, — сказал он с такой ухмылкой на лице, что у Гвин возникло желание его ударить. — Если ты не найдешь работу, то примешь мое предложение и начнешь преподавать в школе.

— Ничего другого ты придумать не мог?

— Зачем? — усмехнулся он. — Это должно отлично сработать. А если ты каким-то чудом все-таки найдешь работу… — он на секунду задумался, — и продержишься на ней больше трех дней, то?..

Поерзав в седле, Гвин с интересом посмотрела на обаятельного мужчину, которого привыкла считать своим лучшим другом. Но сейчас перед ней был мужчина, к которому ее безумно влекло. Она раздумывала, не смея признаться себе, о чем именно думает. Удивляясь тому, что смеет думать об этом. Что за черт!

— Если я найду работу и продержусь на ней больше трех дней, то ты пригласишь меня куда-нибудь.

Он покачнулся в седле. На мгновение Гвин показалось, что он сейчас упадет.

— То есть назначу тебе свидание?

— Правильно.

— С цветами и всем прочим?

— Цветы не обязательны, все прочее — на твое усмотрение.

— А почему ты предлагаешь именно это?

Гвин лукаво улыбнулась, не обращая внимания на щемящее чувство где-то в глубине ее тела.

— Что ты, собственно, волнуешься? Если ты так уверен, что я не смогу найти работу…

— Действительно. — Алек принужденно рассмеялся. — И что это я зря волнуюсь? Идет, — добавил он, протягивая руку.

Она протянула в ответ свою, не снимая перчатки. Даже через слой замши она чувствовала тепло его руки.

— Идет, — согласилась она и поспешно отдернула руку после короткого рукопожатия.

— Идет… — задумчиво повторил он.

— Кстати, — с небрежным видом заметила Гвин, направляя лошадь в сторону гостиницы, — под свиданием я не имела в виду «Макдоналдс» и кино не выходя из машины.

Его громкий смех спугнул зайца, который стрелой вылетел из низкой поросли кустарника.

— Знаешь, на это я не рассчитывал. — Он окинул ее таким взглядом, что она неожиданно покраснела. — Но тебе придется одеться соответствующим образом.

— Ладно. Но, по крайней мере, ты не станешь настаивать на губной помаде?

— Помада обязательна. И платье. И туфли на каблуке. И духи.

— Это уже слишком!

— Ты отказываешься от заключенного пари?

Она выпрямилась в седле, глядя прямо перед собой.

— Конечно нет. Черт с тобой, постараюсь сыграть эту роль. Один вечер как-нибудь выдержу.

Алек только хмыкнул в ответ.

Зачем я согласилась на это пари? — в панике думала Гвин. Ведь в любом случае проиграю.

ГЛАВА 7

Я не единственный, кто пытается играть роль, думал Алек, пока они расседлывали коней и шли к дому. Они оба сейчас притворяются. Оба делают вид, что между ними все нормально, смеются и поддразнивают друг друга, как всегда. Но в этом добродушном на вид подшучивании чувствуется незнакомая напряженность. А эта неестественность в смехе Гвин и в том, как она старательно избегает случайных соприкосновений и прямых взглядов?..

Никогда раньше Гвин не боялась смотреть ему в глаза. Еще маленькой девочкой она буквально прожигала его насквозь взглядом своих огромных темных глаз, заставляя рассказывать все, что он знал и чего не знал. У него никогда не было от нее секретов. До последнего времени.

Была почти половина девятого, когда они вошли в гостиницу. Аппетитный аромат свежего кофе и поджаренного хлеба смешивался с влажным кухонным теплом.

— А вот и вы! — воскликнула Мэгги, выходя в коридор. Экономка явно была в превосходном настроении. Некоторое время, пока они раздевались, она стояла и смотрела на них, лучезарно улыбаясь. — Все еще в столовой, так что идите прямо туда, — сказала она, хитро поглядывая на Гвин.

Та поспешно отвернулась, стряхивая снег с сапог. Но прежде чем Алек успел сообразить, что все это значит, Мэгги схватила его за руку.

— Послушайте, мистер, — начала она, стараясь придать своему голосу суровость, — я уже тысячу раз вам говорила, чтобы вы выбрасывали фильтр, когда варите кофе на моей кухне. Понятно?

Алек улыбнулся и отсалютовал, подчиняясь приказу, затем повернулся, чтобы пойти в столовую следом за Гвин. Но Мэгги снова ухватила его за рукав. Ее глаза лукаво поблескивали.

— Как я поняла, вы вместе ездили верхом?

— Мы не делали из этого секрета, Мэгги.

— Нет-нет, конечно нет. То есть ты не делал из этого секрет. Но твоя сообщница… Впрочем, это другая история.

— О чем вы говорите, Мэгги?

— Она определенно скрытничала, когда зашла утром на кухню и увидела нас, — сказала экономка. — Рассказывала нам сказки насчет того, что решила прогуляться перед завтраком. Но я же видела оседланных лошадей у конюшни, — с хитрым прищуром добавила она.

— Может, она просто не хотела лишних объяснений. — Алек пожал плечами и улыбнулся.

Мэгги хмыкнула, потом сказала:

— Интересно, когда и как она намеревается возвращаться в Нью-Йорк?

— Я не знаю, но она собирается заработать денег. Самостоятельно. Полностью самостоятельно, — подчеркнул он.

— И почему Гвин обязательно выбирает самый сложный путь? — с усталым вздохом спросила Мэгги.

— Простой или сложный — не важно. Это ее путь.

Покачав головой, Мэгги подтолкнула его к столовой.

— Иди. Я сейчас принесу ваш завтрак.

Алек нагнал Гвин буквально в дверях.

— Бог мой, — пробормотала она, — ты только посмотри на это.

Столовая была полна народу. И смеха. Два мальчика с хохотом бегали друг за дружкой вокруг стола, не обращая никакого внимания на строгие замечания стоящего в дальнем конце комнаты темнокожего мужчины, настолько высокого, что столовая сразу стала казаться меньше, чем была. Сестры-близнецы, сидя друг против друга, оживленно ворковали с Поппи, который с гордым видом восседал во главе стола над большущей тарелкой с гренками, политыми кленовым сиропом.

— Мне это кажется, или Поппи действительно повеселел? — шепотом спросил Алек у Гвин. Та бросила на него быстрый взгляд, словно собираясь сказать что-то, но, похоже, не нашла подходящих слов.

В этот момент Мэгги толчком распахнула дверь, едва не налетев на Алека. Тот поспешно отступил, увлекая Гвин с ее дороги. Экономка с решительным видом прошествовала мимо них, горя желанием наполнить чашки горячим кофе. Помахивая кофейником, она сурово посмотрела на два пустых стула рядом с тем местом, где она стояла.

— Вы что, ждете особого приглашения? Усаживайтесь.

Алек, не раздумывая, схватил Гвин за руку и, искусно обогнув резвящихся мальчишек, подвел ее к столу. Она бросила на него удивленный взгляд, но не сделала попытки вырваться и ничего не сказала. Однако, когда он выпустил ее руку, отдернула ее так поспешно, что ударилась о край стола.

— Ты не ушиблась? — шепотом спросил Алек, услышав ее приглушенный возглас.

— Нет, — прошипела Гвин.

Но он заметил, что она растирает ушибленное место, держа руку на коленях, и наклонился к ней. На таком близком расстоянии он мог чувствовать ее запах. Почти мог чувствовать ее вкус. И, конечно, мог дразнить ее.

— Давай поцелую больное место и все пройдет.

Смущение и удивление промелькнули на лице Гвин.

— Спасибо, в этом нет необходимости, — сухо проговорила она.

— Доброе утро! — раздался веселый голос.

Алек поднял голову и увидел улыбающееся смуглое женское личико в обрамлении шапки густых вьющихся волос.

Гвин натянуто рассмеялась и представила Алека чете Филипсов.

— Вы ведь учитель? — спросила Лави, раскладывая на коленях салфетку.

Похоже, от ее внимания не ускользнула та напряженность, которая пульсировала между Алеком и Гвин, и милая женщина решила разрядить атмосферу.

— Так точно, — подтвердил Алек, принимаясь за гренки, тарелку с которыми только что поставила перед ним Мэгги.

Лави наклонилась и подхватила пробегающего мимо ребенка. Посадив малыша на колени, она сказала:

— Тогда, быть может, вы нам поможете. Моя дочь Ванесса, видимо, будет учиться в вашей школе, и… Коди, прекрати! Я понимаю, что это, наверное, небольшая школа, но…

Коди, изогнувшись, дотянулся до чашки с кофе, но его действия были эффективно пресечены. Алек воспользовался паузой и оглядел столовую. Девочки, о которой шла речь, нигде не было видно.

— Ванесса ушла погулять, — пояснила Лави. — Она… не очень хорошо себя чувствует в обществе незнакомых людей. И в этом вся проблема.

Алек кивнул и отхлебнул кофе.

— Как я понял, ваша девочка чрезмерно застенчива.

Лави закивала головой, радуясь тому, что собеседник сам произнес нужные слова. Или, может быть, тому, что малыш наконец перестал вертеться и принялся увлеченно сосать палец.

— Боюсь, что это отрицательно сказывается на ее жизни. Или скажется в ближайшем будущем, — продолжила она. — Если она не найдет способ справиться с этим… Сэмюэль Мика Филипс! Немедленно сядь за стол, слышишь меня?

Когда мальчик, в лице которого не было ни капли раскаяния, подошел к своему стулу, мать, не особенно церемонясь, заставила его сесть. И сидеть смирно.

По-видимому, Лави хотела продолжить разговор о дочери, но подошедший к столу Грег остановил ее.

— Нам пора, дорогая. Фургон может приехать к дому в любую минуту.

Лави Филипс встала из-за стола. Сэм уже мчался к двери, а Коди вырывался из рук матери, явно намереваясь последовать за старшим братом.

— Может быть, вам нужна помощь? — предложил Алек, тоже вставая.

— Боже, Грег, соглашайся, пока этот человек не передумал! — воскликнула Лави, беря ребенка под мышку.

— У меня нет возражений, — с широкой улыбкой сказал Грег. — Буду вам очень признателен.

Обняв жену за тонкую талию, он повел ее к дверям. Алек пошел следом, удивляясь тому странному щемящему чувству, которое вызвал в нем этот простой, нежный и одновременно властный жест Грега. Зависть? Нет, это невозможно! В браке нет ничего такого, чему стоило бы завидовать. Он знает это на собственном опыте.

Инстинктивно оглянувшись, Алек увидел в трех шагах позади себя Гвин. Она стояла, опустив глаза и скрестив на груди руки. Что-то было не так. А он не понимал, что. И с кем.

— Я знаю, что грузчики обязаны расставить всю мебель по местам, — сказал Грег в вестибюле. — Но знаю и то, что начнется, когда они уедут. «Дорогой, давай попробуем переставить этот диван вон к той стене», — проговорил он, повысив голос до писклявого фальцета на два регистра выше, чем голос его жены. — Такое впечатление, что женщины просто не в состоянии принять решение сразу.

— Чушь! — вмешалась Лави. — Решение насчет тебя я приняла в тот самый момент, когда увидела тебя на танцплощадке.

— Угу, — подтвердил Грег, обнимая ее за плечи, — и с тех пор я не перестаю сожалеть об этом.

Их любовное подшучивание затронуло какие-то глубоко скрытые струны в душе Алека. Струны, которые он предпочел бы не трогать.

Повернув голову, он увидел, что Гвин показывает мальчикам коллекцию глиняных лошадок, которую когда-то собрал ее дед и которая уже лет тридцать служила одним из украшений вестибюля. Глаза Гвин блестели, на лице появилась та неотразимая улыбка, благодаря которой ей не раз удавалось избежать неприятностей. И которая грозила неприятностями ему. Почувствовав на себе его взгляд, Гвин подняла глаза, и ее улыбка погасла.

Несколько обескураженный, Алек засунул большие пальцы рук в карманы джинсов и заставил себя снова повернуться к чете Филипсов.

— Вы давно женаты? — поинтересовался он.

— В августе будет шестнадцать лет, — ответила Лави. — Она метнула быстрый взгляд в сторону Гвин, затем снова посмотрела на Алека. На ее лице расцвела улыбка, смысл которой был очевиден. Да, каждая счастливая в браке женщина считает своей святой обязанностью заниматься сватовством, подумал Алек. — И не слушайте этого дурака, — продолжила Лави, шлепнув мужа по плоскому животу. — Он ни о чем не жалеет. Так, давайте-ка собираться и уезжать, а не то мне придется распаковывать вещи до полуночи.

Она подозвала к себе мальчиков, поручила младшего Грегу и направилась в столовую, чтобы попрощаться. Грег проводил ее взглядом, потом повернулся к Алеку.

— Знаете, она абсолютно права, — негромко сказал он. — Может быть, это звучит глупо, но я не раздумывая женился бы на ней снова. — Малыш у него на руках захныкал, и Грег вздохнул. — Но иногда очень хочется заткнуть уши.

Алек проводил семейство до машины, пообещав, что в скором времени подъедет, чтобы помочь. Когда он вернулся в столовую, там не было никого, кроме Гвин, которая убирала со стола.

— А где все остальные? — спросил он.

— Мэгги повезла близнецов в церковь, — тихо проговорила она, продолжая методично счищать с тарелок остатки еды и складывать их в стопку. — Поппи в гостиной.

— Что-то не так? — помедлив, спросил Алек, не зная, что станет делать, если услышит в ответ «да».

— Не так? — Она бросила быстрый взгляд в его сторону и снова отвернулась. — С чего ты взял?

Ее голос звучал как натянутая до предела струна. Еще немного — и порвется. Алек нерешительно сделал шаг к столу.

— Тебе помочь? — Она резко помотала головой. — Я чем-то тебя обидел?

— Ради всего святого, Алек!.. — Она поставила на стол стопку тарелок с таким стуком, что зазвенели ножи и вилки. — Ничего не случилось, и ты ничем меня не обидел, и мне не нужна помощь. Будь так любезен, займись своими делами и оставь меня в покое, хорошо? Со мной все в порядке.

Алек понял, что еще одно слово — и в него полетит нож. А поскольку в детстве они частенько играли в дарт, он знал, что у Гвин меткая рука. Поэтому он предпочел уйти. Но готов был поклясться своей коллекцией первых изданий английских классиков XIX века, что в ее душе не больше порядка, чем в его собственной.

Принеся тарелки на кухню, Гвин принялась споласкивать их водой с такой решительностью, что, пожалуй, этой энергии хватило бы на то, чтобы перемыть вручную посуду после рождественского приема в каком-нибудь восточном посольстве. Но через пару минут она выключила воду и в отчаянии застыла над раковиной.

Почему все столь сложно? Почему нельзя просто настроить свой мозг так, чтобы он не думал о чем не следует. Отбрасывал бы нежелательные мысли, как заплесневевшую редиску. В том, что ее влечет к Алеку, нет никакого смысла. Ни малейшего. А значит, она не должна позволять себе это.

Снова включив воду, Гвин домыла тарелки и сделала глубокий вдох. Потом еще один.

Вот теперь она в порядке. Молодец, сумела взять себя в руки. Все это — лишь минутная слабость, результат утренней прогулки. Больше такого не повторится.

Гвин вытерла руки и в поисках воскресной газеты вышла в вестибюль. Он был пуст. Только собаки пошевелились, услышав ее шаги, и из всех трех один лишь Бобо поднялся на ноги, чтобы поприветствовать ее. Близнецы пробудут в церкви еще час, с облегчением прикинула она. У нее сейчас не то настроение, чтобы поддерживать беседу.

Она нашла за стойкой красную ручку и газету, небрежно сложенную и уже брошенную в кипу, предназначенную для растопки.

Плюхнувшись на плетеный коврик у камина, Гвин развернула страницу с объявлениями. Бобо положил голову ей на колено. Держа наготове ручку, Гвин пробежала глазами подзаголовки.

Прошло минут пять, а она так и не увидела ничего подходящего. Только сейчас она ясно осознала, что находится в глубокой провинции. И если так пойдет дальше, застрянет здесь навсегда.

— Что это вы делаете, юная леди?

Услышав голос деда, Гвин вздрогнула и обернулась. Опираясь на костыли, тот заковылял по вестибюлю. Гм, по идее, его бодрый вид должен был обрадовать ее.

— Ищу работу.

— Вот как? — Он неловко опустился в то же кресло, что и вчера. — И какую же работу ты хочешь найти?

— Любую легальную работу с оплатой выше минимума.

— Я слышал, Алек предложил тебе место, но ты отказалась.

— И когда это он успел тебе рассказать?

— Не мне. Мэгги. А она рассказала мне.

Опять! Эта женщина просто невыносима!

— Понятно. Я вижу, в этом доме нет секретов.

— Ну поскольку для рыбалки сейчас слишком холодно, что еще остается делать? Только пересказывать секреты. Так почему ты…

— Что?

— Почему отказалась от этой работы?

Не отрывая глаз от газеты, она перевернула страницу.

— Потому что преподавать — это не для меня.

— Неужели?

Гвин бросила на деда быстрый взгляд, пытаясь понять, к чему он клонит. Но его лицо было непроницаемым.

— А тебе не кажется, — медленно проговорил Ангус, почесывая подбородок, — что на самом деле ты отказалась потому, что не хочешь быть рядом с Алеком?

— Что? Поппи, о чем ты говоришь? При чем здесь Алек? И почему я должна не хотеть быть рядом с ним? Это просто смешно!..

Стоп. В расстроенном состоянии она всегда начинает болтать лишнее. И Поппи уже несколько раз был свидетелем этого. В бледно-голубых глазах старика блеснул огонек. Давно она этого не видела.

— Нет, я просто спросил. Думал, ты мне разъяснишь. Сам я ничего не знаю.

— Представь себе, я тоже. — Она зашуршала газетой, переворачивая страницу. — Не хочу быть рядом с Алеком… Надо же такое придумать. Кстати, сегодня утром мы ездили с ним верхом.

— Да. Я знаю. — Гвин предпочла промолчать. — Знаю и то, что он поднимался в твою комнату рано утром.

Она снова промолчала, но ее щеки против ее воли покрылись румянцем. Конечно, румянец можно приписать жару камина, но, судя по короткому смешку деда, он догадался, что жар от тлеющих поленьев здесь ни при чем. Гвин склонилась над газетой ниже.

— Ну и как, есть что-нибудь подходящее? — снова раздался голос деда.

— Несколько вариантов, — слукавила она. Обведя для виду красной ручкой пару объявлений, Гвин сложила газету и встала с ковра. — Предложений вполне достаточно, — сказала она, небрежно сунув газету под мышку. — Не думаю, что у меня будут проблемы с поиском работы.

— Я тоже так не думаю, — согласился дед. — У такой симпатичной и смышленой девушки, как ты, не должно быть с этим проблем.

Гвин снова покраснела от смешанного чувства смущения и удовольствия. После неловкой заминки, так и не найдя, что сказать в ответ, она направилась к выходу. Бобо семенил за ней по пятам. Уже у самой лестницы, движимая каким-то чувством, которое она не смогла бы даже назвать, она вернулась и поцеловала деда в лоб.

Явно удивленный, он схватил ее за руку.

— Что это ты вдруг?

— Не знаю, — сказала Гвин, сама немало удивленная своим поступком. — Так что лучше ничего не говори.

Он выпустил ее руку и потянулся к лежащей на столе стопке книг в бумажных обложках из коллекции Мирты.

— Как ты думаешь, стоит почитать этого Джона Грисэма?

— Наверное, стоит, Поппи, — ответила она через плечо, снова направляясь к лестнице. — Я слышала, что он интересно пишет.

— Гвин?

Она обернулась, стоя на нижней ступеньке.

— Что?

— Может быть… — Он рассеянно почесал за ухом, потом поднял глаза. — Может, сыграем как-нибудь в шахматы?

Они в последний раз играли в шахматы, когда ей было двенадцать или тринадцать лет. Просьба деда оказалась неожиданно приятной для нее. Как если бы ей предложили стакан воды еще до того, как она осознала жажду.

— Конечно, Поппи. С удовольствием.

Кончики его усов приподнялись на добрый дюйм над уголками рта, расплывшегося в широкой улыбке.

Громко хлопнула задняя дверь, очевидно, Мэгги и сестры-близнецы вернулись из церкви. Сидя в своем кресле у камина, Ангус слышал щебетание сестер, смешанное с низким грудным смехом Мэгги. Войдя в вестибюль, сестры помахали ему рукой в знак приветствия и поднялись в свою комнату. Мэгги, все еще в пальто и шарфе, задержалась в вестибюле.

— Чему это вы так весело улыбаетесь, Ангус? — хмуро спросила она.

Тот наклонился вперед и повертел головой, чтобы убедиться, что они одни.

— Вы ошибались, а я был прав, — сказал он, снова откинувшись на спинку кресла.

— Насчет чего?

— Насчет Гвин и Алека. Несмотря на ваши мрачные предсказания, мне кажется, что у них все идет хорошо.

— О, ради всего святого, Ангус! — Не снимая пальто, Мэгги устало опустилась в кресло напротив. — С чего вы это взяли?

— Видели бы вы ее только что, когда я при ней упомянул об Алеке. Начала бормотать что-то невнятное, притворяясь, будто я все это выдумал.

— Не думаю, что она притворялась, Ангус. — Мэгги сурово посмотрела на старика, но тот проигнорировал и ее взгляд, и ее слова.

— Я видел, как он взял ее за руку за завтраком, — сказал он с победной улыбкой. — И как шептал ей что-то на ухо.

— Они всегда были привязаны друг к другу как брат и сестра, — возразила Мэгги, но в ее голосе не было убежденности. — Вы придаете всему этому слишком большое значение.

— Я знаю, что говорю, Мэри Маргарет. Лодыжка у меня сломана, но с глазами пока все в порядке.

Экономка с шумным вздохом поднялась с кресла и наконец сняла шерстяное пальто. Перекинув его через руку, она наклонилась, чтобы поднять выпавший из кармана кошелек.

— Можете верить во что угодно, сэр, — устало проговорила Мэгги. — Но не приходите потом ко мне плакаться, если они так и не объявят о своей помолвке.

Вернувшись в свою комнату, Гвин так тяжело рухнула на кровать, что пружинный матрац жалобно скрипнул. Бобо тут же подошел ближе и, повизгивая, положил морду ей на бедро.

— Все в порядке, малыш. — Она села на кровати и почесала собаку за ухом. — Все замечательно. Жизнь — это один большой праздник смеха.

Пес сел на пол, положив лапу ей на колено, и по-собачьи широко улыбнулся. Почесали за ухом, дали вечером миску еды — и пес доволен. Как было бы замечательно, если бы и ей для счастья было достаточно того же самого.

Самым большим плюсом скудного набора предложений работы в Лейквуде было то, что все они, насколько она могла судить, были легальными. И нигде не требовалось раздеваться.

Она откинулась на подушку. Кровать снова скрипнула. Держа перед собой газету, Гвин принялась просматривать те объявления, которые обвела кружками. Половина из них были отмечены для виду, чтобы обмануть Поппи. Не станет же она претендовать на место охранника в парке. Или на место автомеханика. Конечно, она способна заправить машину бензином и даже сменить масло, если очень понадобится. Однажды, несколько лет назад, она даже меняла спустившее колесо. Что касается работы охранника… С ее-то хрупким телосложением. Кого она сможет защитить?

Было и несколько других вакансий, иногда довольно экстравагантных. Гвин не пугало то, что у нее нет опыта в той или другой области. В конце концов, она актриса. Если она не знает, что и как делать, она может просто сыграть роль.

Было еще и предложение Алека…

Гвин перевернулась на живот и, опершись подбородком о ладонь, уставилась в окно. Работа с детьми… Если она очень постарается, то, наверное, сможет справиться с ней. Работа в ее области, постановка пьесы, которую она обожает… Это могло бы быть идеальным вариантом. За исключением одной небольшой детали.

Алек. Она не сможет работать рядом с ним. В буквальном смысле слова — не сможет!

С усилием поднявшись на ноги, она распахнула дверцы платяного шкафа и принялась швырять на кровать предметы своего жалкого гардероба, попутно раздумывая, насколько обязательно надевать юбку на переговоры, чтобы получить работу в парикмахерском салоне для домашних животных.

К концу уик-энда снег растаял, и земля даже успела подсохнуть благодаря неожиданному потеплению. Но в среду опять похолодало. Алек пригнул голову к груди, безуспешно пытаясь спрятаться от порывов ледяного ветра, который гнал опавшие листья по школьному двору. Когда он наконец добрался до своего «блейзера» на стоянке, у него зуб на зуб не попадал.

Он обещал Поппи, что уберет листья во дворе гостиницы до этих праздников. Но он все время был занят, а сегодня слишком холодно. Вообще-то, Алек не понимал, кому мешают эти кучи листьев под деревьями. Все равно завтра все будут заняты индейкой и тыквенным пирогом, так стоит ли тратить время на уборку листьев, чтобы потом сидеть ночь напролет за проверкой ученических работ. Он и так недосыпал последние ночи.

Алек почти не виделся с Гвин после той воскресной прогулки верхом, хотя думал о ней больше, чем любому разумному мужчине следует думать о женщине, кто бы она ни была. И грезил о ней по ночам, что было главной причиной недосыпания.

Проклятье, она нашла работу с первого раза! Вычесывать собак, надо же… Стоп! Сегодня третий день, так? Если она продержится сегодня, то выиграет пари. А если нет — и какова вероятность этого? — у него будет учитель, чтобы в понедельник заменить Марианну.

Он обзвонил всех, кого только мог. С заменой уроков английского парочка вариантов была, но никто не соглашался вести уроки драмы и ставить пьесу. Значит, ему придется брать это на себя. Что совсем его не радовало.

Его мысли перешли к Ванессе Филипс. Ее мать не преувеличивала, рассказывая о застенчивости девочки. За полдня, что он провел в доме Филипсов, помогая им устроиться на новом месте, девочка не проронила и трех слов, даже когда он сам начинал беседу. В школе дела пошли еще хуже. Пара девочек из класса попытались познакомиться с Ванессой поближе, но та не сумела преодолеть застенчивость настолько, чтобы поддержать разговор. В результате девочки решили, что она просто задирает нос — городская девчонка, которая ставит себя выше деревенских простушек. Вот так.

Он чувствовал ответственность за девочку, и не только потому, что пообещал ее родителям присмотреть за ней. Сара никогда не понимала его привязанности к «своим» детям. Почему он не может просто давать уроки, проверять тетради и все? Алек и сам догадывался, что временами чересчур опекает своих учеников. Но ничего не мог с этим поделать. Так уж получалось. Увы, но в случае с Ванессой все его попытки помочь ни к чему не привели.

Освещенные окна гостиницы манили к себе. Выйдя из машины, Алек остановился в нерешительности. Перспектива выпить чашечку кофе и заодно побеседовать с рассудительной Мэгги показалась очень соблазнительной, а потому он вошел через заднюю дверь на кухню.

И обнаружил там заплаканную девчонку в мешковатой черной вельветовой рубашке, которая сидела за столом и всхлипывала, шмыгая носом, как ребенок.

Судя по количеству скомканных бумажных салфеток, которые валялись перед Гвин, ее рыдания продолжались уже довольно долго.

— Сверчок! — Алек опустился перед ней на корточки и взял ее руку в свою. — Что случилось? — Она повернулась на табуретке и бросилась ему на грудь, так что он едва не упал. — Ты потеряла работу? — осторожно спросил он, гладя ее по голове.

— Нет, — всхлипнула она у его плеча и пробормотала что-то неразборчивое.

Алек взял ее пальцем за подбородок и приподнял распухшее от слез лицо. Теперь он видел, что она скорее рассержена, чем несчастна.

— Повтори, пожалуйста, я не расслышал.

Гвин сделала дрожащий вздох и выпалила:

— Я уволилась!

Не выпуская ее руки, Алек поднялся и сел на стул напротив. И только теперь заметил, что они на кухне одни.

— А где Мэгги? — спросил он.

С таким же успехом он мог поинтересоваться, где высадились марсиане.

— Откуда я знаю? Наверное, в лесу с ружьем, выслеживает дичь для завтрашнего обеда.

Спрятав улыбку, Алек достал из коробки еще одну салфетку и начал промокать остатки слез на ее лице Гвин.

— Ну расскажи мне, что случилось.

— Собаки, вот что, — сказала она и громко высморкалась. — Ненавижу собак!

— Ты всегда любила собак…

— А теперь ненавижу. И кошки ничем не лучше. Я даже на попугаев смотреть не могу! — Она снова высморкалась. — Если у Бобо и его приятелей есть хоть немного здравого смысла, пусть пока держатся от меня подальше.

Алек молчал.

— Три дня на меня рычали и скалили зубы, меня кусали и царапали, на меня писали и делали еще черт знает что. Когда собака видит щетку или гребень, у нее в голове что-то отключается. Представь себе, хозяйка привозит собаку. Хорошую собаку. Симпатичную собаку. «Да что вы, она и мухи не обидит…» Ха! Только хозяйка уходит — цап! И привет. — Она положила руки на стол перед собой и опустила на них голову. Теперь ее голос звучал приглушенно. — За эти три дня я видела больше клыков, чем укротитель тигров… — Она резко вскинула голову. — И не смей смеяться!

— Прости, Сверчок, — сказал Алек, с трудом подавляя смех. — Но согласись, представить, что ты испуганно съежилась перед карликовым пуделем, — это довольно забавно.

Гвин размахнулась, целясь кулаком ему в плечо, но он увернулся.

— Карликовый пудель?! Последним чудовищем был сенбернар с чувствительным местом на спине, о чем хозяин «забыл» меня предупредить. Глупая собака едва не сломала мне ногу! А потом был огромный датский дог, который едва не выбил оконное стекло, когда слабоумная кошка решила проверить на себе теорию о девяти жизнях. Я держала пса на поводке, чтобы отвести его в ванную, когда на карнизе за окном появилась эта кошка. — Гвин закатила глаза. — Дог через весь салон рвется к окну, за кошкой, совершенно не думая о том, что на другом конце его поводка — человеческое существо. И вот, я не могу устоять на ногах, спотыкаюсь о коккер-спаниеля и с диким воплем падаю на задницу, а этот здоровенный идиот тащит меня за собой, как моторная лодка свалившегося в воду лыжника…

Весь этот рассказ сопровождался бурной жестикуляцией. Алек больше не мог сдерживаться. Он разразился хохотом и был вынужден взять салфетку уже для того, чтобы вытереть собственные слезы смеха. Гвин несколько секунд наблюдала за ним с плотно сжатыми губами. Потом вскочила на ноги, схватила с соседнего стула свой стеганый жилет и ринулась к двери.

— Куда ты, Гвин?

— Я ценю твою поддержку, Уэйнрайт, — бросила она через плечо.

Хлопнула задняя дверь. Алек не успел опомниться, как Гвин была уже на улице. Он бросился вслед, в считанные секунды нагнал ее и заключил в объятия. Жилет, который она еще не успела надеть, с шорохом упал на землю.

— Не сердись, — проговорил Алек, прилагая все усилия к тому, чтобы его слова звучали серьезно. — Я действительно сочувствую тебе. Но ты так забавно рассказывала об этом. — Он сжал ее плечи. — Очень забавно.

Она приподняла голову.

— Правда?

— Да. Я уже успел забыть… — Алек замолчал. Он действительно успел забыть, как ему нравилось слушать ее рассказы, как часто она смешила его. Как умела развеселить. — Ты не ушиблась из-за этой собаки?

— Парочка синяков на мягком месте обеспечена. Но мое самолюбие пострадало гораздо сильнее.

Алек бессознательно поднял руку и погладил Гвин по щеке. Ее глаза удивленно округлились.

— У тебя был тяжелый день…

— Три дня.

— Хорошо, три тяжелых дня. Извини меня за мой смех. — Он привлек ее ближе, укрывая полами своей расстегнутой куртки. — Это было бессердечно с моей стороны. Но когда я представил, как ты…

Вспомнив ее рассказ, Алек опять не удержался от смеха. Но этот смех мгновенно смолк, как только он встретил взгляд ее глаз, горячих и чувственных, как расплавленный шоколад. Ее губы раскрылись, руки, которыми она упиралась ему в грудь, обвились вокруг его шеи. Она приподнялась на цыпочки и нежно коснулась его губ. Алек замер. На ней не было лифчика. Под тонкой вельветовой рубашкой не было ничего. Отвердевшие на холоде соски скользнули по его груди.

Гвин на секунду отстранилась, затем снова подняла лицо и на полпути встретила его губы.

Если можно утонуть в поцелуе, то Алек был в серьезной опасности. Нежный жар ее губ заставил его полностью забыть о холодном сыром ветре, который трепал волосы и забирался под воротник. Тепло разливалось по его телу, разгораясь жадным огнем. Он обхватил ее руками, впитывая ее запах, ее вкус, ее сущность.

В самый высший момент, когда их языки встретились и вступили в борьбу, услышав глубокий вздох желания, он понял, что это гораздо больше, чем простое влечение, чем даже страсть. Это нечто, что грозит подавить в нем разум. Испугавшись своей реакции, Алек прервал поцелуй и, вглядевшись в лицо Гвин, увидел, что оно горит всепоглощающим жаром желания, отблеск которого светится в ее глазах.

И вдруг пришел в ярость — слепую и глупую ярость.

— Зачем, черт возьми, ты сделала это?

ГЛАВА 8

Ее губы все еще горели. Гвин недоуменно моргнула, глядя в рассерженное лицо того, кто только что с таким энтузиазмом отвечал на ее поцелуй. Будь она проклята, если согласится взять на себя полную ответственность за то, что только что произошло!

— Извини, но ты как будто не сопротивлялся. Скорее наоборот.

Резко отстранившись, Алек взъерошил рукой волосы. Его губы шевелились, но, видимо, он на какое-то время потерял дар речи. Гвин никогда еще не видела его таким смущенным. Десять очков в мою пользу, подумала она, прикрывая ладонью улыбку. А он не улыбался. Похоже, совсем потерял голову. Если она правильно поняла, с ним не было такого очень, очень давно. И он не знал, что ему делать. Бедный мальчик.

Возможно, в скором времени Гвин будет сожалеть о своей импульсивности. Но сейчас она наслаждалась ситуацией.

Он искоса посмотрел на нее. Жилка на его виске лихорадочно билась. Ветер развевал его волосы, превращая спокойного, уравновешенного Алека в романтического героя с обложки любовного романа.

— Прости, Гвин. Я не знаю… — Он замолчал и вздохнул. — Не понимаю, как это произошло, — пробормотал он. — Я не имел права пользоваться твоей слабостью.

Гвин громко рассмеялась.

— Брось, Алек. Что за чушь ты несешь? И потом, ты кое-что путаешь. Первый шаг действительно сделала я…

— Послушай, — сказал он, не давая ей договорить, — мы не должны делать этого. Мы… не можем!

— Делать — что? — спросила она. Дразня. Желая выудить признание.

— Вот этого.

Он жестом обозначил расстояние между ними. Несколько минут назад она сама бы согласилась с ним. Но то было в другой реальности, в той, где одно имело смысл, а другое не имело. А ей гораздо больше нравилось та реальность, в которую они соскользнули сейчас, где ничто не имело значения, кроме того, что происходит именно сейчас.

— Хватит, Гвин. Ты хочешь, чтобы тебя воспринимали серьезно? Тогда перестань разыгрывать невинность.

Игра закончилась. Его слова больно жалили. Но он прав, она притворялась наивной, а это нечестно. Не то чтобы честность была обязательна в такой момент, но притворяться все-таки не стоило.

— Прости, — сказала Гвин, — но я бы хотела знать, что такого ужасного ты находишь в этом. — Она откинулась назад, опираясь на край кованой чугунной решетки, и обхватила себя руками. Через минуту, когда жар их короткого поцелуя погаснет, ей станет холодно, но не теперь. — Мне кажется, нам обоим это было приятно.

Несколько секунд он пристально смотрел на нее. Его взгляд явно спрашивал: «Ты сошла с ума?»

— Чего ты хочешь, Гвин?

Она смотрела на него, не отрываясь, дожидаясь, когда их взгляды сомкнутся так, чтобы он уже не мог отвести глаза, даже если бы захотел.

Она старалась. Действительно старалась. Но ведь надо быть честной. И как бы она себя ни отговаривала, как бы ни убеждала в глупости, она абсолютно точно знала, чего хочет. Хорошо, пусть ее роман с Алеком не имеет будущего. Да она и не особенно стремилась к романтическим отношениям, понимая, что в этом случае они с Алеком будут медленно сводить друг друга с ума. Но здесь, в этот момент, любопытство и почти пугающее желание взяли верх над всем остальным. Она не знала, было ли правильным то, чего она хочет, и, честно говоря, не хотела знать.

Он не желает, чтобы она разыгрывала невинность? Отлично. Его желание будет удовлетворено.

— Вообще-то, мне казалось, что все и так ясно. Но если ты настаиваешь, чтобы я сказала это вслух… — Несмотря на холод, она распрямила плечи и уперла руки в бока. — Я хочу тебя. Хочу, чтобы мы занимались любовью.

Он отступил на шаг назад.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— И ты считаешь это возможным?

Его реакция не удивила Гвин. Скорее удивили те искорки сомнения, которые после его слов замелькали в ее сознании. Решительно, пока проблески разума не остудили ее пыл, она шагнула к нему и провела пальцем вдоль его нижней губы.

— Разве ты не понял этого несколько минут назад?

Алек сжал ее руку в своей и мягко отвел в сторону.

— Я не завожу случайных романов, Гвин. Никогда не заводил. Это не мой стиль.

Неужели ее предложение звучало столь пошло? Она не думала, что он воспримет это таким образом. Ей сразу стало холодно.

— Я это знаю, — сказала она.

— И еще… — Он поднял вверх палец, как взрослый дядя, выговаривающий непослушному ребенку. — Я тем более не завожу романов с друзьями. Это самый быстрый путь разрушить отношения. Я много раз такое наблюдал.

— Не будь смешным!..

— Откуда у тебя такие мысли, малыш? — перебил он ее тоном заботливого старшего брата.

Таким же тоном он, бывало, выговаривал ей в детстве: «Нет, малыш, не ешь все конфеты из подарка сразу. Заболеешь…»

— Я не знаю, Алек. — Она слышала в своем голосе раздражение и недоумение, но ничего не могла поделать с этим. — Неужели ты думаешь, что я взяла каталог, выбрала в нем пункт триста сорок пять, «Роман с Алеком», и отправила заказ? Это получилось…

— Само собой?

— Да. Такое бывает.

— Не бывает, если держишь себя в руках.

— Перестань, Алек. Неужели с тобой такого не было? Когда ты делал что-то просто так? Ради удовольствия? Вспомни как следует.

— Это было давно, Сверчок.

— И перестань называть меня Сверчком! Мне уже не десять лет!

— Я это понял, — мягко сказал он, и что-то оборвалось в ее сердце. Но Алек продолжил суровым тоном: — Никаких романов, Гвин. Никаких поцелуев, ничего такого. Может быть… — Он отвернулся, растирая замерзшую шею. — Может быть, мне лучше уехать на праздники?

Гвин не поверила своим ушам.

— Ты сошел с ума! Ты не можешь взять и уехать в последнюю минуту! Мэгги и Поппи расстроятся. И к тому же к нам придут Филипсы…

— Я думаю, они прекрасно переживут мое отсутствие. Я не могу оставаться здесь сейчас, — сказал он с железным спокойствием. — Просто не могу.

Самое время попытаться сохранить лицо, решила Гвин.

— Послушай, Алек, ты воспринимаешь все слишком серьезно. Ты спросил меня, чего я хочу, и я сказала тебе. Это было лишь предложение…

В его зеленых глазах вспыхнул гнев.

— Это что, привычка — делать предложения подобного рода?

Гвин на секунду отвела взгляд, потом снова встретила его взгляд.

— Нет. Нет, разумеется нет. Я хочу сказать… — Резкий порыв ветра заставил Гвин поежиться. Обхватив себя руками за плечи, она продолжила: — Я не девственница, Алек. Но я не сплю со всеми подряд, если тебя это волнует.

— Почему меня должно это волновать? — Его голос был холоднее, чем воздух. — В конце концов, ты взрослый человек и, я полагаю, можешь отвечать за свои поступки. Ты можешь распоряжаться своим телом как тебе вздумается.

— Алек! — Гвин почувствовала, что глаза защипало от подступивших слез. — Ну почему ты искажаешь все, что я говорю?

Он потер ладонью щеку, потом безвольно уронил руку.

— Извини. Просто я…

— Ты не можешь примириться с тем, что я уже не девушка.

Он скосил глаза в сторону пустого огорода.

— Скажем так… Это не легко.

Несколько секунд они молча стояли на холодном ветру, слушая редкое чириканье зимних птиц среди голых ветвей. Гвин замерзла, но она была слишком упряма, чтобы уйти первой. И она не хотела уходить в такой момент.

— Алек… Пожалуйста, не уезжай завтра.

— Вообще-то, я и так подумывал о том, чтобы уехать куда-нибудь на праздники. Целую вечность не выезжал из Нью-Гемпшира. Поэтому никто не должен особенно удивиться. — Ветер бросил волосы ему на лицо. Он откинул их рукой. — Нам обоим нужно расстаться на некоторое время. Нам нужно свободное пространство.

— Что, в предыдущие четыре года этого пространства было недостаточно?

Он помолчал, словно обдумывая ответ. Потом, так ничего и не сказав, повернулся и пошел к дому. —

Все идет не по плану, подумала Гвин. Нет, она, конечно, ничего не планировала заранее. Во всяком случае, осознанно.

Она двинулась следом за ним и остановилась, сделав лишь пару шагов.

— Эй, Алек, ты забыл кое-что.

Он повернулся.

— Что именно?

— Я все-таки выиграла пари.

Пряча руки в карманах куртки, он медленно подошел к ней.

— И почему ты так решила?

— Я проработала три полных дня.

— Но тебя уволили.

— Я сама ушла.

— Тем не менее у тебя нет работы, — резко возразил он. Грустная полуулыбка появилась на его лице. — Поэтому… я тоже выиграл.

Об этом Гвин как-то не подумала.

— Нет, Алек, послушай, нет. Я найду другую работу, сразу после праздников.

Он коснулся пальцем ее лица, и от этого прикосновения у нее задрожали колени.

— Предлагаю сделку, — сказал он мягким, вкрадчивым тоном.

— Какую?

— Давай считать, что ни один из нас не выиграл, хорошо? После всего случившегося, думаю, тебе не стоит работать в школе, рядом со мной. Что касается свидания…

Его взгляд упал на ее губы, Гвин ясно увидела это. Затем снова поднялся к глазам. Точнее, Алек силой оторвал взгляд от ее губ.

— Я не собираюсь делать вид, что этот поцелуй не был замечательным. Но все остальное не подлежит обсуждению. — Алек слегка улыбнулся. — Я не актер. Однако мне придется сыграть отрицательную роль и остановить процесс, прежде чем он выйдет из-под контроля. — Он запечатлел на ее макушке раздражающе осторожный поцелуй и снова пошел к дому. — Я сам скажу остальным о своем отъезде. Они поймут.

— И ты думаешь, они не увидят связи между твоим отъездом и нашими отношениями? — крикнула Гвин вслед.

— Несомненно увидят, — бросил Алек через плечо. — Ничем не могу помочь.

Она видела, как он вошел в дом, но не пошла следом. Просто не могла пойти. Чтобы идти, надо переставлять ноги, а они отказывались повиноваться ей.

Никто еще не целовал ее так, никто не приводил ее в такое состояние. Она предложила поцелуй, а он взял ее душу, оставив вместо этого бушующий океан смятения. Если бы ему было все равно, он принял бы ее предложение без малейших раздумий. Но Алеку Уэйнрайту было не все равно.

Он не равнодушен ко мне, с довольной улыбкой подумала Гвин, поднимая с земли свой жилет. Его влечет ко мне и, судя по всему, очень сильно. Еще не известно, кто кого соблазняет. Да, да, я слышала его слова. Но слова говорили одно, а взгляд зеленых глаз — совсем другое.

Сейчас она еще больше, чем прежде, хотела узнать, что значит быть его любовницей. Что значит быть в постели с мужчиной, который так великодушен, заботлив и терпелив. От одной мысли об этом у нее по коже побежали мурашки. И возникла странная уверенность, что он тоже испытывает подобное любопытство. Но на пути осуществления ее планов имелось препятствие. Алек Уэйнрайт был так же упрям, как она.

Почему он считает их связь невозможной? В конце концов, они оба взрослые люди. Оба понимают, что к чему. Ее вполне устраивает ни к чему не обязывающий роман. Почему бы не разделить тепло и наслаждение с человеком, которому ты доверяешь? Да, она знает, что он никогда не полюбит ее, а она никогда не останется здесь. Ну и что?

Правда, если подумать как следует, то получится, что Алек прав. Но лучше не думать.

Гвин задрожала снова, на этот раз от холода. Растирая руки, она наконец пошла к дому. Медленно поднимаясь по ступенькам крыльца, она вспомнила о том, что должна приготовить клюквенный соус к завтрашнему праздничному обеду.

Филипсы придут в гости. Может быть, их компания сгладит боль из-за отсутствия Алека.

Для Поппи и Мэгги.

А ей самой все равно.

День Благодарения Алек отметил в ресторане отеля в Бостоне, заполненном, главным образом, пожилыми людьми, у которых, наверное, нет семьи и которых некому пригласить на обед. Было также несколько иностранцев, скорее всего бизнесменов, для которых это был обыкновенный четверг, а вовсе не большой праздник. Вероятно, они удивлялись тому, почему все вокруг едят индейку. Если, конечно, заметили это. Приглушенный гул голосов и стук ножей и вилок о фарфор время от времени прерывался звонками мобильных телефонов. Позади Алека кто-то оживленно говорил по-японски.

— Что-нибудь еще, сэр? — спросил официант.

Алек покачал головой и слегка откинулся на спинку стула, пока немолодой лысый мужчина в темно-красном официантском пиджаке и черных брюках убирал со стола, почти не звякая приборами. Лениво глядя вслед официанту, Алек задумался, ждет ли его дома семья, чтобы всем вместе сесть за праздничный стол этим вечером. Может быть, в гости придут взрослые дети и внуки…

Кроме себя самого, Алеку некого было винить. Никто не заставлял его уезжать. Гвин была права: хоть Поппи и Мэгги ничего не сказали, но их глаза почти кричали о постигшем их разочаровании.

Он подписал чек, включая щедрые чаевые для официанта, так и не решившись спросить, есть ли у них что-нибудь от изжоги. Затем со вздохом покинул зал. При всем желании он не мог припомнить более унылого дня Благодарения.

Пять минут спустя Алек уже стоял у окна своего номера, положив одну руку на трубку телефона, а в другой теребя клочок бумаги с номером. Он медлил, глядя, как лучи заходящего солнца прыгают огненными бликами по легким волнам на Чарльз-ривер, и пытаясь понять, почему его желудку не понравилась ресторанная индейка — то ли потому, что была плохо приготовлена, то ли потому, что он обедал один.

Собственно, что и кому он доказал, приехав сюда? Неужели он надеялся сбежать от Гвин? Как бы не так. Ему не нужно было даже закрывать глаза, чтобы представить, что она здесь, в номере отеля. Обнаженная.

Нет, нет… Он правильно сделал, что уехал. Он дал себе шанс обдумать ситуацию без Гвин.

Алек посмотрел на номер телефона, который ему дали сестры-близнецы. Телефон их племянника, которого старушки не видели много лет. С какой стати этот Брайан Ньюман захочет разговаривать с человеком, лишь мельком знакомым с его тетками, с которыми сам племянник практически не поддерживал отношений в течение двадцати лет, было выше понимания Алека. Почему эти пожилые леди сами не могут позвонить в Бостон и пригласить племянника в гости, было еще большей загадкой, хотя он давно уже понял, что у стариков могут быть свои резоны. Логика часто бывает ни при чем, когда речь идет о реальной жизни. Вот он и дал обещание, а теперь стоит и смотрит на телефон, спрашивая себя, как отреагируют люди на неожиданный звонок незнакомого человека в праздничный день. Даже если это, условно говоря, «семейный» звонок.

Он положил листок с номером у телефона, расправил его, затем отошел к окну. Когда-нибудь, пообещал он себе, я научусь говорить «нет». По крайней мере, в ответ на те предложения, которые нельзя назвать приглашением в рай… Алек усмехнулся, представив себе реакцию Гвин. «Что за чушь? — сказала бы она. — Приглашение в рай?»

Ладно, по крайней мере, одно ясно. Она не насмехалась над ним. Однако нет сомнений в том, что они смотрят на ситуацию по-разному. Он испытывал безумное влечение к ней, но ему не пришло бы в голову предложить ей переспать с ним. Конечно нет, потому что он слишком заботится о ней, чтобы рисковать их отношениями и мутить воду всплеском гормонов. Ее предложение прозвучало так обыденно. Да, она сказала, что не спит со всеми подряд. И он знал, что она говорила искренне. Но откуда ему знать, насколько ее понимание этого вопроса совпадает с его пониманием? Для нее это, вероятно, означает «не более одного в определенный период времени». А для него — «только после развода». По всей видимости, она хочет просто сексуального удовлетворения. И он лишь один кандидат из многих.

Но почему это должно волновать его? Гвин провела последние два года сама по себе и скоро снова уедет. Она достаточно умна, чтобы не делать глупостей. И все же, в том, что она предлагает себя таким образом, было что-то… не то.

Отлично, он не только зануда, он, оказывается, еще и ханжа. Впрочем, в глубине души Алек себя таковым не считал. Он просто консервативен. Осмотрителен. Осторожен. И слава Богу. Учитывая, как он реагирует каждый раз, когда Гвин оказывается рядом…

Если бы он согласился принять ее предложение — чего он, конечно, не собирался делать, — наверное, это было бы что-то особенное. Неземное. Он испытывал огромное искушение. Как это замечательно — иметь такую искреннюю, страстную, веселую и эксцентричную возлюбленную, как Гвин Робертс.

Но он сдержит свое слово. Никаких несерьезных связей. Особенно с ней. Что она пытается доказать? Что она эмансипированная женщина, отстаивающая сексуальную свободу?

Смешно! Или нет?

— Нет, нет, приятель, — вслух пробормотал он, меряя комнату шагами. — Она не понимает, что делает, что бы она там ни думала. Ты не можешь воспользоваться этим. Не должен…

Он остановился, глядя на свое отражение в зеркале гардероба. Кого он пытается обмануть? Этот вчерашний поцелуй, эти мысли, которые зашевелились в его голове с того самого момента, как он увидел ее в вестибюле несколько дней назад, — все это означает одно. Он пытается защитить вовсе не Гвин. Он пытается защитить себя.

У нее, в конце концов, свои цели, свои устремления. В ее планы, конечно, никак не входит исполнять роль жены школьного учителя из Лейквуда, штат Нью-Гемпшир… Жены?

— Жены? — вслух повторил он.

Вот это да!

Дюжина свободных вешалок уныло покачивалась в почти пустом гардеробе. Алек схватил пальто и торопливо надел его. Сначала он пойдет на прогулку и будет гулять, пока не замерзнет. Потом вернется в номер отеля и напьется. И если даже тяжелое похмелье не поможет забыть об этой маленькой актрисе, — значит, ему вообще уже ничего не поможет.

Он был у двери, когда клочок бумаги у телефона снова попался ему на глаза. Алек вздохнул и выпустил дверную ручку. Сначала надо сделать этот дурацкий телефонный звонок.

И куда подевалась ее вчерашняя уверенность, что ей будет все равно? Гвин моргнула, в очередной раз пытаясь прогнать бесполезные, глупые, бессмысленные слезы. Почти ничего не видя перед собой, она оторвала от рулона кусок фольги, чтобы завернуть остатки индейки.

— Да этого хватит на дюжину индеек, детка, — заметила Мэгги, перекладывая остатки клюквенного соуса в банку.

— Я не хотела… я не подумала… — Гвин шмыгнула носом. Господи, речь идет всего лишь о куске фольги! Разве это причина для слез?

— Ну что ты, детка. — Мэгги обняла ее за плечи. — Я и не припомню, чтобы ты плакала. Жизнь бывает нелегка.

Бросив фольгу на стол, Гвин оторвала бумажное полотенце от рулона, висящего рядом с раковиной, и, отвернувшись, вытерла глаза и нос.

— Это все вспышка гормонов, — пробормотала она. — Обычно со мной такого не бывает.

— Ааа, гормоны. Когда я была в твоем возрасте, мы ничего не знали про гормоны. Удобная штука — все можно свалить на них.

Прикрывая нос и рот скомканным полотенцем, Гвин скосила глаза на Мэгги. Экономка взяла помявшуюся фольгу, аккуратно расправила ее на столе и завернула то, что осталось после обеда от тушки крупной индейки.

— Твой дед тоже расстроен, что Алека не было сегодня.

Гвин опять шмыгнула носом.

— Кто сказал, что я расстроена из-за Алека?

— Никто и не говорил, — спокойно произнесла Мэгги. — А вот твои глаза говорят об Алеке с тех самых пор, когда тебе исполнилось тринадцать.

— Ну знаете, Мэгги! — Гвин быстро отвернулась, ища глазами, что бы еще убрать. Булочки. Отлично. Она схватила пластиковый пакет и принялась складывать в него булочки. — Ваше ирландское воображение, Мэгги, заводит вас слишком далеко. Алек всегда относился ко мне как к младшей сестре.

— А тебе это не нравилось. — Гвин с нарочитой аккуратностью завязала пакет с булочками и положила его в хлебницу. — Гвин? — Она подняла вопросительный взгляд. — А ты знаешь, чего ты хочешь на самом деле?

— Что за странный вопрос…

— Это тот вопрос, который ты должна задать себе, детка, — последовал спокойный ответ. — Ты не можешь иметь все сразу. А мне кажется, что именно это ты пытаешься сделать. — Мэгги вытерла руки о фартук и подошла ближе. — Думаю, ты могла бы стать незаменимым человеком в жизни Алека, но только вся, целиком. На половину он не согласится. Он не такой, как ты, он не способен разделить себя на тысячу частей. Если ты действительно хочешь делать эту свою карьеру, если ты собираешься вернуться в Нью-Йорк, пожалуйста. Делай то, что считаешь нужным. Но не втягивай в это Алека.

— Я и не пытаюсь…

— Разве?

— Нет. Не пытаюсь. — Это было правдой, несмотря на то, что произошло — или могло произойти вчера. Ну, может быть, не полной правдой. — Я действительно расстроена тем, что Алек уехал, но это все, — продолжила Гвин, заставив себя улыбнуться. — Между мной и Алеком ничего серьезного быть не может. Мы не подходим друг другу…

Экономка громко хмыкнула.

— Всегда есть те, кто хочет просто урвать вкусный кусочек. — Гвин не нашлась, что ответить на это, но оказалось, что Мэгги сказала еще не все. — Видишь ли, детка, если Алек высокий и сильный, это не значит, что его сердце нельзя разбить. У него уже был один неудачный брак. И, насколько я знаю, после развода он ни с кем не встречался. Он не из тех, кто быстро находит утешение с другими.

— Да, — сказала Гвин, криво улыбнувшись, — это я уже поняла.

Мэгги мягко положила руку ей на плечо.

— Это не спектакль, Гвинет, где люди в течение двух часов изображают из себя кого-то другого, а потом возвращаются домой и продолжают жить своей жизнью. Тебе надо принять четкое решение. Если этот человек действительно дорог тебе, то ты должна поступать так, чтобы ему было хорошо и в будущем. — Пожилая женщина посмотрела на девушку таким взглядом, от которого та съежилась. — А не только сейчас. Делать то, что хочешь, не думая о том, что будет дальше, нечестно, разве не так?

Отвернувшись, Гвин занялась перекладыванием в пластиковый контейнер остатков картофельного пюре.

— Мэгги? — окликнула она через минуту.

— Что, детка?

— Почему вы всегда правы?

— Такой меня создал Господь. Надо же, остался кусок тыквенного пирога. Ума не приложу, что с ним делать.

Гвин буквально выхватила тарелку из рук экономки.

— Если я уеду отсюда толстой, как пышка, виноваты будете вы, Мэгги, — сказала она с набитым ртом. — А взбитых сливок не осталось? — Экономка плюхнула большую ложку сливок поверх уже наполовину съеденного куска. — Спасибо, — пробормотала Гвин.

— Пожалуйста, — ответила Мэгги.

К одиннадцати часам следующего дня, после целого утра, понапрасну проведенного у телефона, Гвин поняла, что найти другую работу будет не так легко. Все вакансии, которые она вычитала в газете насколько дней назад, были либо уже заняты, либо не подходили. Правда, было утешение: она наконец получила последний чек из галереи в Нью-Йорке. Но его сопровождало короткое письмо, в котором ее бывшая соседка по квартире сообщала, что Гвин задолжала почти двести долларов за воду, электричество и телефон.

Одолжив у Мэгги фургон, Гвин поехала в город. Зайдя в собачий салон, она получила там чек на ничтожную сумму за отработанные три дня, затем отправилась в банк и получила деньги по обоим чекам. Заполнив распоряжение на перевод части денег обратно в Нью-Йорк для уплаты долга, Гвин пересчитала то, что у нее осталось. Меньше ста долларов…

Прекрасно! И что же дальше? С этими мыслями Гвин вышла из банка. Холодный ветер хлестнул ее по лицу. Она подняла воротник стеганой безрукавки, прикрывая рот и нос, и собиралась уже бежать к фургону, когда объявление в витрине магазина на противоположной стороне улицы привлекло ее внимание.

РАСПРОДАЖА КРАСКИ. ПОКУПАЕТЕ 4 ГАЛЛОНА, ПОЛУЧАЕТЕ ОДИН БЕСПЛАТНО.

У Гвин возникла идея, однако она отпихнула ее прочь. Нет, сказала она себе, направляясь к фургону. Это гостиница Поппи, а не твоя. Не вмешивайся. Но не пройдя и двадцати шагов, развернулась, перешла улицу и вошла в хозяйственный магазин. Пусть это будет ее подарком на Рождество. В конце концов, что еще она может сделать?

В магазине Блэкшира Гвин не была лет десять. Сейчас большинство людей предпочитают ездить в большие торговые центры, где продаются товары для дома, однако сегодня у магазина было припарковано несколько машин. Пятница после дня Благодарения — один из тех дней, когда торговля процветает. Впрочем, магазин Блэкшира вряд ли то место, куда роями слетаются женщины в жадных поисках предпраздничных скидок. Ну разве что им понадобилась краска.

Гвин толкнула тяжелую застекленную дубовую дверь. Над головой звякнул, словно испуганная канарейка, старомодный колокольчик. Едва она вошла внутрь, как ей в нос ударил густой запах резины, свежего дерева и застоявшегося табака, приправленный дымком пузатой печки, стоящей посредине.

— Я займусь вами через минуту, юная леди! — крикнул ей хозяин через головы молодой пары, обсуждающей что-то у прилавка.

Боже, подумала Гвин. Опять попала в прошлое. Конечно, Билл Блэкшир совсем полысел и еще больше раздался в талии, но в остальном по-прежнему напоминал джентльмена со старинной фотографии. Он не изменил галстуку-бабочке, все так же сдвигал очки на лоб и, шаркая ногами, привычно курсировал между полками и прилавком с решительностью черепахи, вознамерившейся обогнать зайца.

Кроссовки Гвин по-мышиному чуть попискивали на деревянных половицах, пока она слонялась среди полок, где, кроме красок, разместились дюжина свернутых шлангов, коробки с гвоздями и два огнетушителя. Над головой, как карнавальные фонарики, были подвешены к потолку вентиляторы, пластмассовые стулья и целый букет сидений для туалета в пастельной гамме. Чуть дальше была представлена сантехника. Вдоль одной выстроились мусорные бачки различных размеров, а противоположную украшали электротехнические устройства, от лампочек до выключателей.

Но это не все, магазин Блэкшира был буквально напичкан товарами. Принадлежности для камина боролись за место с пестицидами и чистящими средствами, лопаты для уборки снега были свалены у стены с осветительными приборами, а стеллаж с чугунной кухонной посудой примостился рядом с автомобильными принадлежностями. Когда Гвин была маленькой, этот магазин, всегда под завязку полный мыслимыми и немыслимыми предметами, неизменно поражал ее воображение. Но сейчас у нее сложилось впечатление, что хаос стал более явным, чем прежде.

— Так чем я могу помочь вам, мисс? — послышался скрипучий голос из-за прилавка. Гвин повернулась к хозяину магазина, и тот опустил очки на нос, чтобы повнимательнее посмотреть на нее. — Да это никак Гвинет Робертс, внучка Ангуса?

Гвин подошла к прилавку, улыбаясь и чувствуя себя снова ребенком.

— Вы меня узнали?

— Как же не узнать такую милую девушку? У вас не такое лицо, которое легко забыть. — Дверной колокольчик на несколько секунд отвлек его внимание. — Пожалуйста, проходите, осматривайтесь, — сказал он вновь вошедшим. Потом снова повернулся к Гвин и широко улыбнулся. — Слышал, что вы пару лет были в Нью-Йорке. — Она кивнула. — Говорили, собираетесь стать актрисой.

— Да, это так. — Гвин решила не уточнять, кто именно ему это говорил.

— С такими большими глазами, как у вас, — запросто. — Он склонил голову набок. — Вы мне немного напоминаете ту молоденькую актрису… как же ее зовут… — Он потер подбородок, глядя в прилавок, потом щелкнул пальцами. — Дженнифер Макдэниел, вот кого!

Гвин удивленно подняла брови.

— Вы знаете, кто такая Дженнифер Макдэниел?

Старик добродушно усмехнулся.

— Конечно. У меня есть видеомагнитофон, а кассеты продают в соседнем магазине. Я смотрю почти все новые фильмы. Кроме тех, где много стреляют. — Он слегка нахмурился. — Слишком громко для меня, — пояснил мистер Блэкшир и снова оживился. — Но я здесь стою не для того, чтобы рассказывать, какое кино мне нравится, а какое нет. Я должен обслуживать покупателей. Итак, юная леди, которая похожа на Дженнифер Макдэниел, вашему дедушке что-то понадобилось?

— Нет… То есть я не знаю. — Она развернула захваченную с полки картонную «гармошку» с образцами красок и, пробежав глазами, указала на один из оттенков. Тоненький голосок в ее мозгу кричал: «Остановись! Что ты делаешь!» Но она проигнорировала его предостережение. — Скажите, реальные оттенки соответствуют этим образцам?

— Колониальный белый? Белый есть белый, мисс, что с ним может быть?

В его словах был смысл. Гвин улыбнулась.

— Хорошо! — Сколько стоит галлон?

Потребовалось еще несколько минут, чтобы решить, хочет она матовую, полуглянцевую или глянцевую краску. Потом мистер Блэкшир неторопливо принес пять галлонов краски. Гвин в это время выбирала кисти, валики, защитную пленку для пола и мебели и прочие необходимые вещи. Сложив все это на прилавок, она принялась подсчитывать в уме, в какую сумму это обойдется.

Допотопный кассовый аппарат с громыханием отстучал итоговую сумму, включая налог: девяносто шесть долларов и семьдесят семь центов.

— Записать на счет дедушки? — спросил Блэкшир.

— Что? Нет-нет, — сказала она, доставая из сумки кошелек, — я расплачусь наличными.

— В таком случае, вам полагается подарок.

Он достал из-под прилавка белую фирменную кепку маляра и положил поверх всей кучи. Гвин даже не стала убирать мелочь в кошелек, просто засунула в карман джинсов, как ребенок, купивший леденцы в кондитерской. Потом широко улыбнулась и водрузила шапочку на голову.

Блэкшир достал откуда-то тележку, погрузил на нее покупки, и Гвин покатила тележку на улицу, а потом вниз по ней, к фургону. Возвращая тележку, она увидела, что хозяин, наклонившись, устанавливает в витрине еще одно объявление. Оставив тележку у прилавка, Гвин направилась к двери и остановилась у окна, чтобы поблагодарить старика за помощь. Тот выпрямился, держась рукой за спину.

— Староват я стал для такой работы, — с улыбкой сказал он. — Вы не знаете никого, кому нужна работа, мисс Гвинет?

— Работа?

— Да. Мальчишка, что работал у меня, уволился на прошлой неделе, а перед праздниками будет большая суета.

— А какая оплата?

— Ну… — Мистер Блэкшир потер подбородок. — Много я платить не могу, но зато предлагаю гибкий график. И скидку на все товары.

Гвин подошла к окну, достала объявление и протянула его удивленному хозяину.

— Когда мне приступать?

Итак, она ухнула кучу денег на краску для ремонта дома, в котором пробудет чуть больше месяца. А точнее — гостиницы, которую следовало бы продать. Впрочем, перед тем как продавать, ее все равно надо ремонтировать. Кто на нее польстится в таком запущенном состоянии?

О своих планах покрасить стены вестибюля Гвин обмолвилась только Мэгги, когда рассказывала о договоренности насчет работы у Блэкшира. А когда она начала двигать мебель в вестибюле, скатывать ковры и расстилать защитную пленку, в доме никого не было. Экономка повезла деда на консультацию к врачу в Лаконию, соседний городок, сестры-близнецы укатили с соседкой в Манчестер за покупками. Гвин почти закончила красить одну стену, когда ее застали за этим занятием.

— Ты просто поразительная женщина, — раздался голос из коридора у задней двери.

Гвин едва не перевернула лоток с краской. И едва не свалилась вместе с этим лотком с лестницы, такой старой, что она вполне могла быть сколочена из досок Ноева ковчега. На мгновение она встретилась взглядом с Алеком. Но только на мгновение: еще чуть-чуть, и у нее закружилась бы голова.

Алек был без очков, волосы растрепаны ветром. Темно-зеленый пуловер придавал его глазам цвет лесной чащи, в которой Гвин была не прочь заблудиться. Но он отверг ее. Пусть у нее нет денег, зато у нее есть гордость.

— Почему ты вернулся? — спросила она, не глядя на него и надеясь, что ее голос звучит равнодушно.

Прикусив нижнюю губу, она опасно вытянулась в сторону, чтобы захватить валиком возможно большую площадь стены, не передвигая лестницу.

— Мне стало скучно, — ответил он и добавил: — Сначала надо прокрасить кистью углы.

— Хочешь заняться этим? — Гвин повернулась, угрожающе направив на него валик.

— Не хочу. Но из эстетических соображений придется.

— Какая самоуверенность, — сказала Гвин, продолжая работать валиком.

Она не привыкла к физической работе, поэтому спина и руки у нее уже заныли. А еще оставались три стены — три больших стены, которые надо покрасить. Еще одна пара рук была бы очень кстати. Но Гвин ни в коем случае не собиралась признаваться в этом. Она бросила на Алека взгляд через плечо.

— Не знаю, следует ли позволять тебе принимать участие в этой работе. Здесь и сейчас. Тебе хватит пространства?

— Пространства? — переспросил он.

Краем глаза Гвин заметила, что он сделал шаг к лестнице.

— Да, пространства. Ты ведь говорил в среду вечером, перед отъездом, о необходимом пространстве.

— Ах, ты об этом, — услышала она его голос где-то в районе своего правого колена. Обеспокоенные глаза встретили ее беглый взгляд. — Все еще сердишься на меня?

Этого Гвин не ожидала. Она поспешно снова перевела взгляд на стену и принялась работать валиком изо всех сил.

— Я и не сердилась, Алек, — сказала она срывающимся голосом. Дрожь в голосе можно отнести на счет физической работы, успокоила себя Гвин. Она чувствовала, что Алек продолжает смотреть на нее. Опуская валик в лоток, она осмелилась снова на него взглянуть. — Послушай, Алек, давай будем считать, что того разговора в среду просто не было, хорошо? Тогда все произошло импульсивно.

Что-то изменилось в туманных зеленых глазах.

— Так ты отказываешься от того, что тогда сказала насчет?..

— Насчет того, что хочу спать с тобой? — закончила фразу Гвин, не желая, чтобы он произнес эти слова. — Нет, не отказываюсь. Но ты был прав. Подумав, я поняла, что это было бы неразумно для нас обоих.

Алек поднял руку, сжал ее запястье и тут же выпустил, как будто это прикосновение ужалило его.

— Хорошая девочка, — сказал он, и теперь Гвин почувствовала себя ужаленной. — Я надеялся, что благоразумие возьмет верх.

Неожиданно хлипкая стремянка пошатнулась. Гвин с испуганным возгласом качнулась вперед и уперлась ладонями в свежевыкрашенную стену.

— Какого черта ты мне мешаешь? — возмутилась она, вытирая руки тряпкой.

— Я вернусь, как только переоденусь. — Алек был уже на пути к двери. — Постарайся ничего больше не испортить за эти десять минут, хорошо?

Несколько лет назад за подобное замечание Гвин осыпала бы его градом язвительных слов. Но сейчас она могла лишь стоять и смотреть ему вслед, как влюбленная дура. С липкими руками.

ГЛАВА 9

— Ради Бога, перестаньте ерзать, Ангус, — сказала Мэгги, скосив глаза на своего хозяина, но при этом крепко сжимая руль. — Вы извиваетесь так, будто вас блохи закусали. Что вам не нравится?

Они возвращались из Лаконии.

— У меня ноги не умещаются. Сиденье слишком продвинуто вперед, — пожаловался Ангус, сверкнув глазами в сторону Мэгги. — Я зажат, как селедка в бочке. Это напоминает мне, как мы с Эйлин ходили на всякие праздники в школу, когда Гвин была маленькой, и сидели там на детских стульчиках, так что колени были где-то около ушей. — Он снова поерзал, потом посмотрел на ноги Мэгги. — Вы ведь не маленького роста, Мэгги. Зачем вам двигать сиденье так далеко вперед?

Его взгляд и замечание странным образом смутили Мэгги.

— Потому что у меня ноги короткие, — сказала она, стараясь не покраснеть. — У меня фигура с длинной талией. Если бы мои ноги соответствовали туловищу, то я была бы ростом в шесть футов.

Ангус фыркнул, снова заворочался, потом сморщился, потому что фургон попал колесом в выбоину на дороге.

— Какого черта вы настояли на том, чтобы поехать на этом драндулете?

— За этот драндулет, видите ли, не надо платить, — отрезала она. — Может, это и не лучшая машина, но что-то никто не предлагает мне денег на покупку новой.

Мэгги резко повернула руль, чтобы объехать выбежавшего на дорогу кролика. Из-за ее маневра Ангус, который отказался пристегнуться, покачнулся в сторону и ткнулся плечом в плечо Мэгги.

— Черт, — снова заворчал он, выпрямляясь, — где вы учились водить? На стукающихся машинках в парке аттракционов?

— Я предпочитаю, чтобы кролик в моем рагу был без следов колес, — спокойно сказала она и посмотрела на своего нахмурившегося пассажира. — Осталось всего двадцать миль, Ангус. И если только сейчас на дороге не сядет корабль инопланетян и не утащит нас к себе, я гарантирую, что довезу вас до дому в целости и сохранности.

Старик хмыкнул, обхватил себя длинными руками за плечи и погрузился в угрюмое молчание. Поскольку оно все же было лучше, чем беспрестанные жалобы, Мэгги решила оставить его в этом состоянии и вернулась к собственным мыслям.

Она надеялась, что Ангусу понравится идея Гвин заново покрасить вестибюль. Мэгги была рада, что девочка нашла занятие, которое поможет ей отвлечься. Работа у Блэкшира тоже пойдет на пользу, хотя бы потому, что Гвин будет реже встречаться с Алеком.

Хотя Мэгги пыталась убедить себя, что это не ее дело, ей безумно хотелось узнать, что же произошло тогда, накануне дня Благодарения. Что заставило Алека так спешно уехать? И что так расстроило Гвин? Конечно, если бы она отважилась строить догадки, она бы с большой долей уверенности предположила, что все дело в том, что Гвин превратилась в очень симпатичную девушку и что Алек это наконец заметил. И либо он не знает, что с этим поделать, либо, что хуже, знает, но не смеет. А Гвин, как обычно, хочет получить больше, чем может уместиться в корзине.

Даже Мэгги была ясна разница между решением по здравому смыслу и влечением на «химическом» уровне. Она скосила глаза на мужчину, дремлющего рядом с ней. О да, она вполне понимает, что значит «химическое» влечение, снова устремляя взгляд на дорогу. Только идиот станет класть в один сосуд два химических вещества, соединение которых может дать взрывоопасную смесь.

Впрочем, смешивать вещества, которые не реагируют друг с другом, нет никакого смысла.

— Что сегодня на ужин? — спросил Ангус, отвлекая ее от размышлений.

— Я думала, вы спите.

— Но я не сплю, разве не ясно?

Мэгги с трудом удержалась от улыбки.

— Я еще не решила, что приготовить. А что бы вы хотели?

Не дождавшись ответа, она бросила на него короткий вопросительный взгляд.

— За все эти годы вы ни разу не спрашивали, чего я хочу, — помолчав, сказал он, странно глядя на нее.

Снова сосредоточив внимание на дороге, Мэгги подняла руку и поправила выбившуюся из-под вязаной шапочки прядь волос.

— Разве?

— Ни разу. Никогда.

Мэгги неожиданно для себя почувствовала неловкость.

— Ну, наверное… — начала она, но так и не нашлась, чем закончить фразу.

— А у нас есть спагетти? — с детской надеждой в голосе спросил он.

— Спагетти? Не знаю. Кажется, есть.

— Сможете их приготовить? С чесночным хлебом?

— Но тогда нам придется сделать крюк, чтобы заехать в булочную.

— Отлично. Ради спагетти с чесночным хлебом я готов еще помучиться на этом сиденье. — Мэгги вздрогнула от неожиданности, когда он легко коснулся ее руки на рулевом колесе. — Простите, что был таким занудой в последние недели. Вы просто ангел, что вытерпели все это. Вот подождите, скоро снимут гипс, тогда увидите…

Он снова скрестил на груди руки и закрыл глаза, оставив Мэгги в полном недоумении. В его словах насчет того, что она ангел, не было слышно и намека на привычный сарказм. И что означала его последняя фраза? Что она увидит?

Следует ей радоваться, или тревожиться?

Поппи, начиная с июля, безрезультатно упрашивал его покрасить вестибюль. Приехала Гвин — и вот вам результат: не прошло и недели, как он взял в руки кисть.

Не все в жизни идет по плану, это Алек уже начал понимать. Иногда импульсивные решения правильны, иногда — нет. Взять хотя бы его бегство в Бостон. Оно было вовсе не запланировано. Он уехал стремительно — прямо скажем, сбежал — только для того, чтобы развернуться и приехать обратно. Что было правильным шагом? Отъезд или возвращение?

У него разболелась голова. Не с похмелья, нет, — дурацкую идею напиться до беспамятства он отбросил, вернувшись вчера с прогулки в свой номер. Значит, от краски. Хоть на ней и написано, что она не токсична, но его организм, видимо, считает по-другому. А сейчас слишком холодно, чтобы открыть окна.

Итак, Гвин изменила свое мнение о том, чего она хочет от их отношений. Это облегчает его положение. По крайней мере, должно было облегчить, но Алека не оставляло смутное ощущение, что все не так просто и не стоит полностью верить в возвращение Гвин к общепринятым моральным нормам.

Если не считать краткого обсуждения планов малярных работ, они почти не разговаривали, что только укрепляло подозрения Алека насчет того, о чем на самом деле думает Гвин. Та намеренно держалась от него на расстоянии и никогда еще не была так молчалива. Было ясно, что она не знает, как вести себя с ним, что говорить и что делать. И он хорошо понимал ее состояние, потому что сам чувствовал то же самое.

Короче говоря, их отношения стали еще более запутанными. Алек искренне не мог понять странных желаний Гвин. Да, они наверняка испытают удовольствие, но всего лишь на час. А что потом? У подобных отношений нет будущего, и они оба это знают. У Гвин свои цели в жизни. Как бы он к ним ни относился, это ее цели и ее, как она сама заявила неделю назад, жизнь.

И он не собирается мешать ей жить так, как она хочет. А это означало — жить без него. Он готов сделать все, что в его силах, чтобы обеспечить ее счастье. Или почти все. Как старший и более мудрый (он надеялся на это) из них двоих, он должен был остановить ее еще до того, как она обвила руками его шею. И не должен был позволять ей касаться его губ. А теперь не должен…

Что? Позволять своему воображению рисовать то, чего не могло быть?

Старинные часы пробили пять, когда Алек заметил, что Гвин крутит головой и пытается размять шею испачканной в краске рукой. Она красила нижнюю часть стены, верхнюю Алек взял на себя. Он спустился со стремянки, держа в одной руке почти пустое ведро для краски, а в другой — валик. Да, Алек отлично понимал, сколь опасным может быть прикосновение, но видеть, как Гвин страдает, было выше его сил. Поставив ведро на пол и положив валик, он подошел к ней.

Как только его руки опустились ей на плечи, она вздрогнула.

— Что ты делаешь?

Ее выгоревшая рубашка была пропитана запахом ее мыла и ее тела. Опаснейшее сочетание.

— Боже, что с твоими мышцами? Ты что, накрахмалила их?

Он начал разминать ее затекшие плечи и тут же понял, что не чувствует бретелек лифчика. Реакция его тела была мгновенной. О черт!

Гвин повернула к нему лицо, забрызганное белой краской. По крайней мере, она догадалась надеть кепку, чтобы прикрыть волосы — точнее, то, что от них оставила парикмахерша. Алек, не прекращая массаж, повернул ее голову обратно и наклонил вниз.

— Стой смирно. Так лучше?

— Да, гораздо лучше. — Она вдруг хмыкнула и сказала лукавым тоном: — Ты, кажется, говорил, что мы не должны делать этого?

— Чего — этого? — спросил он, убирая руки.

Обернувшись, Гвин взяла его руку и снова положила на свое плечо.

— Прикасаться друг к другу.

Алек возобновил массаж, вдыхая запах ее тела, смешанный с запахом краски.

— Это совсем другое, — заверил он ее и себя. — Это массаж. Лечебная процедура.

— Что это здесь происходит?

Услышав голос Поппи, они отпрыгнули друг от друга, как два подростка, которых застали целующимися на крыльце. Но, насколько Алек мог судить, старик не обратил на них никакого внимания: его удивленный вопрос относился исключительно к свежевыкрашенным стенам.

Еще не раздевшись, он стоял, опираясь на костыли, в коридоре между вестибюлем и кухней и смотрел раскрыв рот на преобразившуюся комнату. Его щеки по-прежнему были впалыми, волосы — растрепанными (от ветра, разумеется), но в целом за последнюю неделю старый Ангус стал выглядеть гораздо лучше. Он даже время от времени улыбался.

Вращая плечами, Гвин подошла к деду.

— Что скажешь, Поппи?

Обведя глазами вестибюль, старик одобрительно кивнул. Две стены были полностью готовы, третья окрашена наполовину.

— Воняет довольно противно, но выглядит очень неплохо, — сказал он. Потом с усмешкой посмотрел на Алека. — А тебе что здесь понадобилось? Я думал, ты в Бостоне, отдыхаешь от всего этого.

— Люди обычно приезжают отдыхать сюда. Так что я быстро понял, что поехал не в том направлении.

Проницательные голубые глаза посмотрели сначала на одного, потом на другую. Старик осторожно повернулся на костылях и двинулся по коридору.

— Я тоже так думаю, — донесся до них его приглушенный голос.

За те две недели, которые прошли со времени приезда Гвин, снег шел уже в четвертый или в пятый раз. Но если в день ее возвращения падали крупные влажные хлопья, то сегодня сыпала сухая мелкая снежная крупка. Она скрипела под подошвами сапог Гвин, пока та шла к конюшне, чтобы оседлать Вербу. Почти ежедневные послеобеденные прогулки верхом были для нее одним из немногих способов поддержать свой дух.

С тех пор, как Гвин вернулась, она только и делала, что теряла работу. У Билла Блэкшира ей удалось проработать только четыре дня, а затем он свалился с тяжелейшим гриппом, и врач строго-настрого велел ему закрыть магазин до самых праздников. Последнее, что она слышала о Блэкшире, были новости от его соседки, которая как-то случайно встретилась в городе с Мэгги. По ее словам, здоровье Билла уже шло на поправку, и он был вне себя из-за того, что вынужден сидеть дома.

Гвин начала было работать в магазине женской одежды у Мод, но вскоре немолодая хозяйка извиняющимся тоном объяснила ей, что покупательницы находят прическу Гвин слишком экстравагантной, а потому она просит ее поискать другое место. Чтобы сгладить неловкость, мягкосердечная Мод заплатила ей за всю неделю, хотя Гвин проработала всего два дня. Следующее место работы — теплицы и питомник Макдугала — казалось очень перспективным, пока у Гвин не началась аллергия на пестициды, которыми обрабатывали саженцы. Эрни Макдугал был далеко не так щедр, как Мод, и заплатил только за те восемнадцать часов, что она отработала.

На этом все доступные Гвин вакансии в Лейквуде и его окрестностях были исчерпаны.

Кроме одной. Той, от которой она отказалась. Однако Алек больше не заговаривал о работе в школе. А Гвин знала, что скорее в июле выпадет снег — вот такой, как идет сейчас! — чем она сама заговорит об этом. Но с другой стороны, дело-то происходит в Нью-Гемпшире, а здесь в июле 1816 года действительно выпал снег — в точном согласии с прогнозом, опубликованным в «Фермерском альманахе».

По ошибке.

Ничего не поделаешь, думала Гвин, кладя на спину лошади попону из овчины, а поверх нее — седло. За две с половиной недели до Рождества она накопила сто двадцать шесть долларов и девяносто два цента. Она затянула подпругу и вздохнула. Да, впору впасть в отчаяние.

Но гостиница, по крайней мере, стала выглядеть лучше. Вестибюль был выкрашен, пол ошкурен, самые истертые коврики выброшены. Хотя Поппи ворчал насчет шума, пыли и зря потраченного времени, Гвин знала, что на самом деле доволен. Следующим пунктом ее плана было заставить его снова поместить рекламу, но она понимала, что тут спешить нельзя. Сначала надо вывести старика из мрачного настроения, в которое он впал после того, как ему сняли гипс. Дед очень ждал этого события, но, когда оказалось, что он не готов тут же пробежать стометровку с барьерами, очень расстроился…

Не все сразу, подумала Гвин. Не все сразу.

Она с извинениями протянула Теккерею пару морковок и вывела Вербу из конюшни. Гвин всегда любила морозную погоду. И снег. Она с улыбкой втянула в легкие холодный воздух. За последнюю неделю выпало уже восемнадцать дюймов снега, и завтра снова ожидалась метель. В большом городе снегопад вызывал только стоны и жалобы, здесь же, в провинции, он воспринимался как своего рода благодать: все садовые и огородные работы, которые не были сделаны до этого, теперь с полным правом можно было не делать.

Гвин направила лошадь в сторону дома Лави Филипс. Ничто не нарушало тишины, только разве что случайное «фюить» куропатки да шелест крыльев молодого вяхиря, взмывающего ввысь. Хотя большие озера еще не замерзли (обычно это случалось лишь после Нового года), на Саттерском озере лед был уже крепким, поэтому Гвин решила срезать путь.

В детстве Алек научил ее различать следы оленя, лисы и зайца, и Гвин с удовольствием отметила, что она до сих пор способна разобраться в сложной вязи палочек и точечек, оставленной на снегу обитателями леса. Дыхание клубилось облачками пара, но Гвин не было холодно — она предусмотрительно оделась как «капуста», так что под стеганой курткой-безкуравкой было несколько слоев одежды. Тонкие голые березы торчали, как огромные свечи на поверхности покрытого белой глазурью торта, а сосны, казалось, приветственно кивали, когда она проезжала мимо. Низкое послеполуденное солнце посылало косые лучи сквозь кроны деревьев, которые отбрасывали длинные голубые тени на сверкающее белоснежное полотно. Давно забытое чувство умиротворения охватило ее, почти осязаемое и такое желанное.

Как странно, подумала Гвин, я ведь по-настоящему наслаждаюсь своим вынужденным отлучением от большого города. Это нечаянное открытие смутило ее.

Начав заниматься приведением гостиницы в порядок, она неожиданно для себя обрела вполне реальную цель. А ежедневные верховые прогулки улучшили и цвет лица, и аппетит. Исчезла болезненная бледность, и она даже начала набирать вес. Сейчас — Гвин закрыла глаза, словно готовя себя к плохим новостям, — она даже не скучала по Нью-Йорку и этой нескончаемой череде прослушиваний и отказов. Нет, она не была готова признаться в этом перед кем-нибудь еще, но мысль о возвращении назад приводила ее в замешательство.

Впрочем, она приписывала это тому, что вымоталась, устала. И была уверена: очень скоро она не только полностью восстановит силы, но и пресытится прелестями провинциальной жизни. Во время учебы в колледже, каждый раз приезжая домой на каникулы, Гвин чуть не с первого дня начинала рваться обратно. Ей настолько не терпелось поскорее вернуться к друзьям и любимым занятиям, что она не могла думать ни о чем другом. Конечно, жизнь в Нью-Йорке была не такой радужной, как учеба в колледже, но ей все равно нравилось ходить на занятия и играть на сцене, даже если эта сцена была в пахнущем сыростью подвале какой-нибудь церкви на Ист-сайд, а публика состояла из трех человек.

Нет, она не останется в Лейквуде. Здесь нет ничего, что могло бы удержать ее надолго. Гостиница? Но у нее совсем не тот темперамент, чтобы работать в гостинице. Она поняла это еще в десятилетнем возрасте, глядя, как ее дедушка с бабушкой разрываются на части, заботясь о гостях. Она на такое не способна. Вот Алек — другое дело…

Алек, Алек, Алек — каким бы ни был ход ее мыслей, он все время приводит ее к этому имени.

Она подъехала к озеру. Лошадь послушно двинулась вперед. Ее голова невозмутимо покачивалась, а копыта безошибочно находили надежную точку опоры на занесенном снегом льду. На другом берегу показался дом Филипсов, двухэтажное здание в окружении высоких сосен и елей. Из трубы вился белый дымок, растворяясь в безупречно синем небе. Еще пять минут, и она будет там.

Еще пять минут мыслей об Алеке, хочет она того или не хочет. Гвин не знала, когда ей хуже — когда он рядом или когда его нет. Их отношения превратились в некую неполную копию того, что было раньше. Ни один из них не искал встречи — и в этом было отличие от прошлого, — но когда они встречались за работой в гостинице или за обедом, то шутили и смеялись, как всегда. Или так казалось. Больше не было ни объятий, ни прикосновений. После того, как Алек сделал ей массаж.

Гвин хотелось знать, понимают ли другие, что стоит за этим фарсом. Лави, наверное, понимает, решила она, проезжая через заснеженный луг позади дома Филипсов. Спешившись, она перекинула поводья через толстый сук яблони. Нет, конечно, Лави ничего такого прямо не говорила. Но Гвин знала, что та просто ждет удобного случая.

Сэм радостно выбежал ей навстречу.

— Привет, Гвин! — весело крикнул он. — Можно я покатаюсь на Вербе?

Следом за Сэмом топал Коди, неуклюжий в толстом комбинезоне, который явно был ему велик. Через каждые несколько шагов малыш падал и хныкал, пока брат не поднимал его.

— Может быть, немного погодя, — сказала Гвин. — После того, как я поговорю с твоей мамой.

За прошедшие две недели она уже успела привязаться к этим детям. Оставив их во дворе восхищенно смотреть на лошадь, Гвин поднялась по ступенькам заднего крыльца и вошла в прихожую. Она отряхнула снег с сапог, сняла несколько верхних слоев одежды и крикнула:

— Я здесь!

— Господи, я не глухая! — выглянула в коридор Лави. — Чайник как раз вскипел. Тебе какой чай — «Ред-Зингер» или «Грей-Эрл»?

— «Грей-Эрл», — сказала Гвин, входя в сверкающую чистотой синюю с белым кухню.

Лави начала разговор о Ванессе, которая еще не вернулась из школы. Она спросила, не может ли Гвин помочь девочке. И хотя озабоченность Лави была искренней, Гвин интуитивно почувствовала, что это лишь прикрытие. Но решила подыграть. Пока.

— Почему ты просишь об этом меня? Ведь я не психолог.

— Солнышко, мы были уже у десятка психологов. Это напрасная трата денег. И времени. И мне вдруг пришло в голову, что, может, стоит попробовать какие-то актерские упражнения. Это помогло бы снять напряжение, стать свободнее.

Гвин сделала глоток чая и покачала головой.

— Не знаю, Лав, — вздохнув, сказала она. — Боюсь, что это будет холостой выстрел. Я всегда считала, что для того, чтобы играть на сцене, надо уже быть достаточно раскованной. Упражнения помогают приобрести уверенность, но, в общем, актерское мастерство не для застенчивых и замкнутых.

— Я ведь не прошу превратить ее в Тину Тернер. Просто помоги ей приобрести немного уверенности в себе.

— Я бы хотела помочь, Лав, но… — Гвин с извиняющейся улыбкой пожала плечами.

— Хочешь помочь — так помоги. У тебя должно получиться, ты ей нравишься. — Она усмехнулась. — А я хорошо заплачу.

Похоже, отказаться не удастся.

— Да, ты знаешь, чем меня можно пронять.

— Еще бы. Ну что, начнем с понедельника, может быть, два раза в неделю, по вечерам?

— Хорошо, считай, что я согласна, — со смехом сказала Гвин. Потом спросила: — Кстати, как у нее идут дела с участием в пьесе? Она ведь отвечает за реквизит?

Лави хмыкнула и, скрестив на груди руки, отвернулась к окну, глядя на играющих детей.

— А ты видела Алека в роли постановщика спектакля?

Гвин хватило двух недель, чтобы разгадать тактику своей новой подруги. Каждый раз речь заходила о том, что Лави действительно волновало, она отводила взгляд в сторону, делая вид, что это ее не слишком интересует. Гвин знала и то, что бессмысленно пытаться вернуть разговор снова к Ванессе.

— Как я поняла, у него получается не слишком хорошо?

— Нет, не пойми меня неправильно. Он отличный преподаватель английского. И дети обожают его. — На ее лице появилась понимающая улыбка. — Мне кажется, девчонки в школе должны быть в него влюблены.

— Я в этом не сомневаюсь, — небрежно заметила Гвин, отхлебывая чай.

— Но при этом он совершенно не знает, что делать с детьми на сцене. Ему нужна помощь.

— Гм, — неопределенно хмыкнула Гвин.

Отсутствие реакции не остановило Лави.

— Послушай, солнышко, если бы ты только видела это душераздирающее зрелище! Он старается, но это не его стихия.

Она повернулась лицом к Гвин, и по ее большим темным глазам Гвин догадалась, что сейчас последует.

— Нет, Лави.

— Просто приди тихонько на репетицию. Один-два профессиональных совета. Это все, о чем я прошу. Поскольку у тебя куча свободного времени…

Гвин раскрутила в чашке остатки чая.

— Я не могу это сделать.

— А почему?

— Во-первых, меня об этом не просили. Не в моих привычках совать нос в чужие дела.

— Угу.

— А кроме того, — добавила Гвин, понимая, что дает втянуть себя в более глубокую дискуссию, но не зная, как остановить себя, — почему я должна его спасать?

— Стоп, детка, Алек тут ни при чем. Я беспокоюсь о детях.

— Тогда тем более не могу.

Лави озадаченно посмотрела на Гвин.

— Почему?

— Я не умею находить общего языка с детьми.

— Вот уж не надо! Думаешь, я не заметила, как хорошо ты ладишь с моими?

— Это не считается. Здесь они у тебя на глазах, а в присутствии матери они не смеют вести себя плохо.

— Ничего ты не знаешь, — пробормотала Лави, потом шутливо погрозила пальцем. — Подожди пока появятся свои, тогда поймешь.

— С этим проблем не возникнет. У меня не будет детей.

— Кто это сказал?

— Я сказала. — Гвин распрямила плечи. — Это нечестно по отношению к детям — пытаться совместить карьеру и материнство.

Лави наклонилась к ней через стол и недоверчиво прищурилась.

— Что-что?

— Я не имела в виду такую карьеру, как у тебя, — поспешно начала оправдываться Гвин. — Ты — врач и, по крайней мере, работаешь в том же городе, где живешь. А если бы моя карьера состоялась, мне пришлось бы ездить по всему миру. То есть либо оставлять детей с няньками, либо таскать их с собой. — Гвин покачала головой. — Я не могу пойти на это.

Она твердила себе это с шестнадцати лет. И верила в это. Но сейчас вдруг поняла, что ее слова звучат неубедительно.

— Многие актрисы имеют детей, Гвин.

Гвин встала из-за стола и подошла к окну. Во дворе Сэм лепил снеговика, а малыш сидел в своем непромокаемом комбинезоне на невысоком сугробе и шлепал лопаткой по снегу.

Да, наверное, такое возможно. Хотя и нелегко. Но с другой стороны, Лави здесь, рядом с детьми. А это большая разница.

— Верно, — сказала Гвин, — многие актрисы имеют детей. Но скольким из них удается наладить нормальную семейную жизнь?

— Думаю, что в процентном соотношении получится то же самое, что и для остального населения, — со смехом возразила Лави. — Солнышко, если очень хочешь чего-то, то обязательно этого добьешься. — Она помолчала и серьезно добавила: — Но сначала ты должна понять, чего ты хочешь.

Сознавая, что все равно обречена на этот разговор, Гвин открыто встретила пристальный взгляд шоколадных глаз.

— К чему ты клонишь?

— Ответь, чего ты хочешь?

Почему все пристают к ней с этим вопросом?

— Хочу быть собой, — без колебаний ответила она. — Не той, кем меня считают или хотят видеть, а той, кем себя считаю и хочу видеть я сама.

— А это значит — стать актрисой?

— Ну и что в этом плохого? — с вызовом спросила Гвин.

— Ничего, — пожала плечами Лави, — если это действительно то, чего ты хочешь. Если ничто и никто не сможет отвлечь тебя от воплощения мечты.

Неожиданно для себя Гвин на секунду задумалась. Потом сказала:

— Единственное, что я умею делать, — это играть на сцене. Причем, насколько я понимаю, довольно хорошо. Во всем остальном я совершенно не компетентна. Абсолютно во всем.

Лави потребовалось не более секунды, чтобы вынести приговор:

— Итак, если я правильно расслышала, ты считаешь, что либо ты будешь актрисой, либо, возможно, выйдешь замуж и родишь детей, но не то и другое вместе. А поскольку для тебя единственный способ быть собой — это стать актрисой, жизнь в том виде, в каком ее понимает остальной мир, для тебя исключена. Поэтому ты отметаешь в сторону все, что может помешать осуществлению твоих планов. — Гвин открыла было рот, но ничего не сказала. Лави встала из-за стола, подошла к раковине и сполоснула свою чашку. — Я сейчас скажу нечто такое, от чего ты, возможно, рассвирепеешь, поэтому просто выслушай меня, хорошо?

Она взяла жестяную банку, открыла крышку, выудила оттуда батончик из овсяной муки с изюмом и протянула банку Гвин. Та отрицательно помотала головой.

— У меня такое чувство, что лучше мне убежать, пока не поздно, — сказала Гвин.

— Бесполезно, — откусив кусочек батончика, ответила Лави. — Все равно я тебя догоню и заставлю выслушать. — Она прожевала и продолжила: — Солнышко, когда я тебя слушаю, у меня складывается впечатление, что ты еще очень юна. И я не видела в этом ничего плохого, пока ты не начала высказываться о своей позиции. И тут мне стало ясно, что хотя в твоей голове множество правильных понятий, они еще не разложены по полочкам. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Нет, не понимаю.

Гвин была настолько сбита с толку, что не могла сердиться.

— Хорошо, начнем сначала. Ты талантливая, милая, и в твоем сердце столько любви, что ты не знаешь, что с ней делать. Как любой другой человек — и поверь мне, я тоже через это прошла, — ты думаешь, что люди пытаются вмешиваться в твою жизнь, когда на самом деле они хотят лишь того, чтобы ты была здорова и счастлива, А ты стремишься к полной независимости и свободе от всяческих уз, потому что, если будешь связана, то что же станется с твоим талантом? Ты не видишь способа проявить свой талант и иметь при этом нормальную жизнь, так?

— Лави, ты меня смущаешь…

— Потерпи и слушай дальше. В школе есть несчастный человек, который не знает, как справиться с постановкой пьесы, и которому ты могла бы помочь. Но ты уверена, что, помогая ему, каким-то образом ущемишь свою независимость. Так вот, солнышко. Ты теряешь свободу только тогда, когда упускаешь возможности, которые встречаются на твоем пути. — Она приблизилась к самому уязвимому месту. — Так какова реальная причина твоего дурацкого упрямства? Только не говори, что ты не умеешь ладить с детьми. Это объяснение не пройдет.

Гвин резко отвернулась к окну и проглотила комок, сжавший горло.

— Мне кажется, малыш замерз, — сказала она. — Он не такой веселый, как несколько минут назад.

Лави подошла к ней.

— Наверное, у него подгузник мокрый. Ничего, сейчас я им займусь. Гвин, девочка, что с тобой происходит? — сказала она, поглаживая Гвин по плечу. Спрашиваю будто сама не догадываюсь, подумала она.

— На что ты намекаешь?

— На Алека Уэйнрайта.

— Не будь смешной!..

Воспоминание вдруг всплыло из глубин памяти. Ей тогда было восемь или девять лет. Дело было 4 июля, и она весь день сводила взрослых с ума, возбужденная предстоящей поездкой в Лаконию на праздничный салют. Мэгги в отчаянии упросила Алека, который собирался с друзьями на озеро купаться, взять Гвин с собой, чтобы она не путалась у остальных под ногами. Алек, а ему тогда было лет пятнадцать, вовсе не обрадовался «хвостику», который ему навязали. Всю дорогу он ворчал, а когда они пришли на место, вообще перестал обращать на нее внимание.

Рассердившись на такое пренебрежительное отношение, Гвин заплыла слишком далеко, да еще почти сразу после еды. Ногу неожиданно свело. В панике она начала барахтаться, беспорядочно бить по воде руками и звать Алека на помощь. Ей никогда не забыть, какое у него было перепуганное лицо, когда он подплыл к ней, и то, как внимателен он был весь остаток дня.

Сейчас она тоже барахтается на глубине вдали от берега. Но на этот раз Алек не может ее спасти.

— Лави, умоляю. Мы с ним как брат и сестра. У нас нет ничего общего, кроме привязанности к Поппи. — Она посмотрела в глаза подруге. — Я не увлечена Алеком, если ты на это намекаешь.

В этом была изрядная доля правды. Это школьницы «увлекаются». Для нее возраст таких «увлечений» давно миновал.

— Как ты могла догадаться, намеки и догадки — не мой стиль. — Лави снова откусила от батончика. — Я говорю о том, что вижу.

— Тогда проверь свое зрение. — Гвин решила не сдаваться. — Между мной и Алеком ничего нет.

— А я и не говорила, будто что-то есть, — с хитроватой улыбкой проговорила Лави. — Но не пытайся убедить меня, что ты не хочешь, чтобы кое-что было.

— Можешь верить во что угодно, Лави, но я повторяю: ты ошибаешься. Знаешь, я вообще не хочу говорить на эту тему. — Гвин встала со стула. — Лучше я пойду и…

— Подожди минутку, — сказала Лави, поймав Гвин на ходу за руку. — Для актрисы ты плоховато притворяешься. Один только факт, что ты расстроилась, говорит о многом. Возможно, о большем, чем ты готова признать. Но… — Лави вздохнула. — Это не мое дело, так?

Гвин скрестила на груди руки и плотно сжала губы.

— Так.

— О черт… Похоже, я зашла слишком далеко. Извини, — мягко сказала Лави. — Обещаю, что больше не буду вмешиваться. Хорошо?

Гвин кивнула. После секундного размышления Лави ободряюще сжала ее руку, потом выглянула в окно.

— Пожалуй, ты права насчет Коди. Он действительно поскучнел.

Она распахнула заднюю дверь и позвала детей домой. С них сняли комбинезоны, переодели, напоили горячим шоколадом и отправили в гостиную смотреть телевизор. Убирая со стола чашки, Гвин поймала на себе странный взгляд Лави. Видимо, обещания «не вмешиваться» хватило ей ровно на двадцать минут.

Гвин отвернулась, ставя на полку банку с «Несквиком», а когда повернулась, увидела, что подруга все еще смотрит на нее и на губах Лави блуждает опасная улыбка.

— В чем дело? — спросила Гвин.

— Не понимаю, как ты собираешься поймать мужика, если выглядишь как мешок на палке?

Гвин в замешательстве оглядела свой наряд: просторный комбинезон серо-коричневого цвета поверх бежевого свитера под горло. Ну да, немного мешковато и по цвету похоже на мешок…

Затем резко вскинула голову.

— Поймать мужика? Я не собираюсь никого ловить!

— В таком наряде и не поймаешь. — Лави скрестила руки под в меру пышным бюстом. — Грудь-то у тебя должна быть под всем этим.

— Это ты так думаешь, — пробормотала Гвин.

— Дело не в количестве, а в качестве, — сказала Лави, подходя ближе. — А почему ты не пользуешься косметикой?

— Я ее не люблю.

Лави взмахнула рукой.

— Ошибаешься! Все, что украшает тебя, — твой союзник, понимаешь? — Она взяла Гвин за подбородок и повернула ее лицо сначала в одну сторону, потом в другую. — Требуется совсем немного — чуть-чуть туши на ресницы, серые тени для век… — Гвин решила, что если она никак не будет реагировать, то Лави быстро от нее отстанет. Напрасно. — Гм. С волосами вряд ли что-то удастся сделать.

— Спасибо, дорогая подруга.

— Слушай, не понимаю, зачем ты подстриглась, как новобранец? О чем ты только думала, детка?

— Это была ошибка. И они отрастают. — Она дернула себя за прядь над ухом и вздохнула. — Я надеюсь.

— Ну что же, придется над этим поработать…

— Постой, Лави. Погоди минуту. Над чем поработать? — Гвин засунула руки в глубокие карманы комбинезона и сделала шаг назад. — Что ты собираешься делать?

Лави скрестила на груди руки и медленно покачала головой.

— Похоже, тебе срезали не только все волосы, но и часть мозгов, солнышко. Ты хочешь, чтобы тебя считали взрослой…

— Я такого не говорила!

— Это ясно и так. Так вот, если ты хочешь быть взрослой, то и одеваться должна как взрослая женщина. Взгляни на себя! Ты же красавица! Высокая, стройная, с прекрасной фигурой. И посмотри, что ты с собой сделала.

До этого момента не обращавшая внимания на то, как Лави одета, Гвин с некоторым любопытством окинула подругу взглядом. Стройную фигурку этой невысокой женщины подчеркивали серые облегающие легинсы и тонкий шерстяной свитер, стянутый в талии кожаным ремешком. Ее густые волосы были аккуратно уложены французской косой, губы подкрашены. И от нее пахло духами.

Гвин снова оглядела себя. Гм, да…

— Мужчины, как правило, слепы. Чтобы они тебя заметили, надо прилагать к этому усилия.

— Ты от меня еще не отстала? — скривившись, спросила Гвин.

— И не отстану.

Повисла тишина.

— Все не так просто, — сказала наконец Гвин со вздохом.

Глаза Лави вспыхнули торжеством.

— Значит, ты действительно хочешь, чтобы он обратил на тебя внимание!

— Это будет нелегко, потому что Алек считает, что нам не стоит часто встречаться.

Брови подруги подскочили вверх.

— А почему он так считает?

— Не знаю, — солгала Гвин, отворачиваясь к раковине, чтобы вымыть чашки, из которых дети пили шоколад. — Когда я только приехала сюда, он предложил мне работу, от которой я отказалась. А потом… — Краска против воли залила ее лицо. — Я совершила глупость, и тогда он решил… — Она тяжело вздохнула. — В общем, он забрал свое предложение обратно. Почему ты на меня так смотришь?

— Объясни, что значит «сделала глупость»?

— Начала открыто флиртовать с ним, — промямлила Гвин.

— И какова была реакция мистера Уэйнрайта? — спросила Лави, приподняв левую бровь.

— Он уехал в Бостон.

Правая бровь подползла к левой.

— Теперь понятно, — вполголоса сказала Лави. Потом пожала плечами. — Тебе придется приложить чуть больше усилий, вот и все.

— И ты думаешь, тени для век здесь помогут? Косметика делает меня смешной. Я становлюсь похожей или на вампира, или на девочку, которая стащила мамину помаду.

После довольно долгого молчания Лави сказала:

— Хорошо. Но прими совет профессионала. Если ты будешь ждать, что судьба поднесет тебе мужчину твоей мечты на блюдечке, ты ничего не получишь. Ни одна женщина в мире ничего никогда не достигла одним только ожиданием. Если тебе нужен этот парень, ты должна действовать.

У Гвин заболела голова.

— Лави, пожалуйста, давай оставим все это. Мы с Алеком — добрые друзья и останемся ими. Он не заинтересован в большем. А у меня нет времени на длительный роман. Конец дискуссии.

— А когда можно будет покататься на Вербе? — спросил Сэм, заглядывая в дверь.

Очень вовремя.

— Прямо сейчас, — сказала Гвин. — Одевайся.

Лави тяжело вздохнула.

— Ты всегда такая упрямая? — спросила она, помогая Сэму натянуть еще не высохший комбинезон.

— А ты? — парировала Гвин.

Лави застегнула на ребенке комбинезон и надела шапку на его коротко стриженную головку.

— Ответ принят, — сказала она, потом улыбнулась уголками рта. — Но я старше и у меня больше опыта.

Что совсем не обрадовало Гвин: значит, это не последний «наезд» подруги на нее.

ГЛАВА 10

— Да что с вами сегодня, старый вы брюзга? — Мэгги уперла кулаки в бока, едва удерживаясь от того, чтобы не опустить их на его упрямую голову. — Это всего лишь тренажер.

Ангус направил пульт на телевизор, прибавляя звук.

— Я его не люблю, — сказал он, перекрикивая какую-то автомобильную рекламу.

— Никто и не говорит, что его надо любить, Ангус. Им надо пользоваться.

Он несколько секунд не мигая смотрел на Мэгги.

— Нет.

Этот спор повторялся уже в десятый раз. Но сейчас Мэгги едва не расплакалась. Ангусу сняли гипс, а он без всяких причин отказался от «услуг» тренажера для ходьбы. Еще хуже было то, что он снова впал в дурное настроение. Что-то угнетало его, и тренажер, которым ему велели пользоваться в течение нескольких недель, был тут ни при чем. Но понять, в чем действительно дело, Мэгги не могла. Экономка чувствовала себя бессильной, а она не привыкла к такому положению. И ей это совсем не нравилось.

— Если вы не станете выполнять то, что велел врач, ничего хорошего не будет. Себе же делаете хуже…

Но Ангус не слушал ее, устремив взгляд в телевизор. Какой-то старый детектив ему важнее собственной ноги! Мэгги была готова выбежать во двор и разбить на части эту чертову спутниковую тарелку.

А если попробовать сменить тему?

— Дети собираются завтра привезти елку, поэтому, пожалуй, надо начать украшать вестибюль. Я сегодня случайно встретилась на рынке с Ноем Симпкинсом. У него осталось много сосновых веток после обрезки деревьев. Он сказал, что мы можем взять их для гирлянд. Правда, будет здорово?

— Не сомневаюсь, Мэгги, — все, что вы сделаете, будет хорошо, — последовал вялый ответ. — Но мне как-то все равно.

Его слова подействовали на Мэгги как пощечина. Рождество всегда было в гостинице особым событием, и, хотя подготовкой к празднику занимались, главным образом, женщины, Ангус всегда проявлял интерес. Мэгги была уверена, что на этот раз, учитывая, что здесь Гвин, он выкажет еще больше энтузиазма. Но, видимо, она ошиблась.

— Все понятно. Я напрасно теряю здесь время, — сказала она. — Вам ничем не угодишь.

В другое время Ангус бы не оставил ее слова без ответа. Но не сегодня. Он сидел в полном молчании, в полутьме, не желая даже повернуться и включить торшер рядом с креслом. Над его трубкой поднимался сизый дымок — единственное движение, отдаленно связанное с застывшей фигурой сидящего человека.

Ладно. Если он решил замкнуться в себе, она не сможет ничего с этим поделать. Черт с ним! Жаркие слезы обожгли глаза Мэгги. Она резко повернулась и вышла из комнаты. Пусть он не хочет разговаривать с ней, пусть ему нет до нее дела, но она не позволит Ангусу Робертсу испортить ей Рождество!

Уж лучше бы Мэгги накричала на него. Ангус сидел, уставившись в телевизор, не имея понятия о том, что происходит на экране. Краем глаза он заметил алюминиевый блеск тренажера. Ему сразу стало нехорошо.

Дожил. Ему восемьдесят один год, и он не может пройти по комнате на своих двоих. Одно дело, когда он был в гипсе, это понятно. Но теперь гипс сняли, и вот, пожалуйста: он не способен перемещаться без этого хитроумного приспособления.

Ангус стукнул кулаком по подлокотнику. Удар отозвался в груди. Как-то незаметно для себя он стал стариком. Дряхлым и немощным, беспомощным и бесполезным стариком, за которого на рынке не дадут и двух баксов. Какие чувства он способен внушить Мэгги, кроме, быть может, жалости?

Он вполголоса выругался и взъерошил рукой волосы. Черт, какие у него были планы! Если бы она, конечно, приняла его предложение. Можно было бы после продажи гостиницы отправиться в путешествие. Может быть, даже в Европу, посмотреть все эти музеи, о которых столько говорят. Мэгги как-то упоминала о таком своем желании. А еще он хотел погулять с ней вокруг озера летом, хотел поехать в город и походить по магазинам, как он, бывало, ходил с Эйлин.

Эйлин не любила путешествовать. Говорила, что все, что ей нужно, у нее есть здесь, во дворе. И пока она была жива, ему тоже не было нужно ничего другого.

Но Мэгги не Эйлин, совсем нет. Его чувства к Мэгги совсем не те, что он испытывал к покойной жене. Сейчас все по-другому. Он не мог выразить это словами, но понимал, что здесь не годятся такие понятия, как лучше или хуже, больше или меньше. Просто по-другому. И он отлично знал, что сейчас, на старости лет, не может предложить Мэгги того, что предложил Эйлин будучи молодым человеком.

Его лицо помрачнело. Тогда он, по крайней мере, был здоров и полон сил. Не нуждался в уходе. И не вызывал жалости. Так что он может предложить Мэгги?

Ангус вновь тупо уставился на телеэкран. Наверное, во всей Новой Англии нет человека более несчастного, чем он. Или более испуганного…

К тому времени, когда Гвин вернулась от Филипсов, уже стемнело. Она расседлала и вытерла Вербу, задала корм обеим лошадям и пошла в гостиницу. В окнах Алека света не было. Наверное, он еще в школе. На мгновение — только на мгновение — у нее появилось искушение проверить самой, насколько плохо идут у него дела со спектаклем.

Лави только подтолкнула Гвин еще ближе к краю той пропасти, у которой она стояла. Нет, не стояла, а висела, цепляясь за него пальцами. И не знала, что лучше — прыгнуть вниз или попытаться вскарабкаться наверх.

Гвин готова была признать, что идея помочь со спектаклем не лишена привлекательности. Она была бы рада ступить на сцену, пусть только для того, чтобы руководить толпой подростков с ломающимися голосами. К тому же получила бы возможность быть рядом с Алеком… Глупости, они и так достаточно много времени проводят вместе. Правда, не наедине, но все же они не избегают друг друга.

Вот именно.

Она засунула руки в карманы своей стеганой куртки-безрукавки, губы скривились в горькой улыбке. Он отгородился от нее, разве не так? Испугавшись, как бы чего не вышло, перекрыл все каналы общения, кроме самых безопасных. А Гвин презирала безопасность. Это было скучно. Вело в тупик.

Но ведь рядом с Алеком она всегда чувствовала себя именно в безопасности. И, странным образом, ей это нравилось. Так, может быть, ей поэтому и не стоит проводить с Алеком больше времени, чем это необходимо?

О Боже, думала она, вдыхая морозный воздух, чего же я действительно хочу? Она остановилась у заднего крыльца и посмотрела на луну, окруженную искристым сиянием. Ответ был удивительно простым. Всего. Она хочет всего сразу.

Тихонько ругнувшись, Гвин сделала глубокий вдох и вошла в дом. Ее сразу окружило сладкое пряное тепло — яблочный пирог и запеченная ветчина, догадалась она. Но улыбка тут же испарилась с лица Гвин, когда она увидела кислое выражение лица Мэгги.

— Что случилось?

— Твой дед, — едким тоном сказала Мэгги, — Не знаю, за какие грехи я должна находиться под одной крышей с этим человеком.

Это не было новостью. Нечто подобное Гвин не раз слышала от бабушки.

— Он занимался на тренажере после обеда? — Мэгги в ответ лишь выразительно закатила глаза. — У него что-нибудь болит?

— Болит только моя голова, — сердито ответила экономка.

Она положила в сотейник слой нарезанной ломтиками картошки, полила его растопленным маслом, затем бросила на Гвин многозначительный взгляд. Та поняла намек.

— Мне… пойти к нему?

— Я всегда знала, что ты умная девочка, — с довольным вздохом сказала экономка.

Теперь уже Гвин закатила глаза.

Она нашла Поппи в гостиной. Он сидел в своем кресле и смотрел новости. Тренажер, который они взяли напрокат, стоял без пользы поодаль от него.

Гвин осторожно присела на подлокотник соседнего кресла.

— Ну как, готов соревноваться с Майклом Джонсоном?

Дед скосил на нее глаза.

— Кто это такой?

— Олимпийский чемпион. Кажется, девяносто шестого года. Неважно. — Она дотянулась рукой до тренажера. — Шикарная машинка.

Дед хмыкнул.

— Ну, Поппи, — Гвин скрестила руки на груди, — не заставляй меня упрашивать, ты же знаешь, что я этого не умею. Когда ты собираешься встать и начать заниматься на тренажере?

— Мне не нравится эта дурацкая штука! — взорвался дед. — Она для стариков. Для калек. Ты что, считаешь меня калекой? Или стариком? Здесь, — он постучал себя по лбу, — мне только двадцать пять.

Сейчас ты ведешь себя как трехлетний ребенок, подумала Гвин. Испуганный трехлетний ребенок. А маленькие дети, тем более испуганные, нуждаются в твердой руке. Во всяком случае, так всегда говорил ей сам Поппи.

— Отлично. К сожалению, твои ноги об этом не знают. Они считают, что тебе восемьдесят один. Врач сказал, что тебе в течение нескольких недель надо пользоваться тренажером, пока мышцы снова не окрепнут. И ты должен делать упражнения — прекрати ворчать, Поппи! — каждый день. Хватит бездельничать.

Поппи насупился. Его густые белые брови напоминали те, что приклеивают к самодельной маске для школьного карнавала.

— Какой в этом смысл? — еле слышно пробормотал он себе под нос. — Всю жизнь я отлично обходился без упражнений. Почему я сейчас должен начинать? Что ты так не меня смотришь?

— Я пытаюсь отыскать на твоем лбу штамп: «Самый упрямый осел в мире», — сказала она. — Пойми, Поппи, этот тренажер нисколько не ущемляет твое достоинство. Он нужен только для того, чтобы помочь тебе начать нормально ходить. Либо ты будешь делать упражнения и пользоваться тренажером, либо останешься навсегда прикованным к этому креслу. Так что решай сам.

— Ну что ты все время указываешь мне, что делать?

— Если ты проявишь хоть каплю здравого смысла, я перестану.

— А если хоть каплю здравого смысла проявишь ты, то бросишь свою идею насчет возвращения в Нью-Йорк.

Гвин думала, что эта тема ушла в прошлое. Слова старика прозвучали как удар ниже пояса.

— Ладно, Поппи, тогда мы квиты.

Ее охватила усталость. Снова разболелась голова. Теперь Гвин не сомневалась, что за упрямством Поппи стоит нечто большее, чем просто каприз старого человека. В другое время она, быть может, попробовала бы выяснить, в чем дело, но не сейчас. Сейчас она хотела просто побыть одной. У нее хватает и своих проблем. Чувствуя, что еще немного — и она расплачется, Гвин встала и пошла к двери. Ей вслед прозвучал вопрос деда:

— Так сколько денег ты накопила?

Отвечать не было смысла.

Тут ее перехватила Виола.

— Гвин, дорогая, Мэгги вам еще не сказала? Наш племянник со своей семьей приезжает сюда на Рождество. Мы его не видели целых двадцать лет! А все потому, что Алек позвонил ему, когда был в Бостоне.

Пятясь к лестнице, Гвин с усилием улыбнулась.

— Да? Это замечательно, правда? — вежливо отозвалась она.

Потом, не давая пожилой леди возможности сказать еще что-нибудь, быстро повернулась и бросилась вверх по лестнице, в свою мансарду. Дверь со стуком захлопнулась.

Реальность обрушилась на ту хрупкую защитную оболочку, которой она старательно окружала себя в последние две недели. Уже шестое декабря. Ясно, что она не сможет заработать достаточно денег, чтобы вернуться в январе в Нью-Йорк. А перспектива провести еще неизвестно сколько времени в компании брюзжащего старика, слегка чокнутых сестер-близнецов, женщины, одержимой манией сватовства, и мужчины, который относится к ней, как к забавному щенку, угнетала ее. Да, Гвин, ты в ловушке.

Дрожа от разочарования, она посмотрела из окна на темный домик Алека. Интересно, когда же он вернется из школы? Впрочем, что ей до того, когда мистер Уэйнрайт явится домой. Это раньше она могла побежать к нему и излить все свои горести. Это раньше он мог выслушать и почти наверняка все уладить.

На глаза навернулись слезы. Крупные капли стекали по щекам. Никто не поможет мне уладить свои проблемы. Никто не в состоянии расхлебать ту кашу, которую я заварила сама. И меньше всего — Алек.

Сидя на подоконнике, Гвин рыдала, как ребенок. Ребенок, которым она не хотела больше быть.

Алеку незачем было смотреть на часы. Скрип шагов, который раздавался всякий раз, когда кто-то из родителей заходил в зал, чтобы забрать своего ребенка, свидетельствовал о том, что уже почти половина шестого.

Сегодня был не самый плохой день. Пьеса вчерне была готова, хотя некоторые сцены с участием толпы напоминали скорее похороны. Все дети выучили свои роли, мать девочки, которая играла Розалинду, уверила его, что сможет сделать костюмы за двести баксов, при условии, что на мальчиках будут спортивные штаны и кто-нибудь одолжит пару бархатных платьев, какие обычно шьют к свадьбе для подружек невесты.

— Хорошо, ребята, — обратился он к труппе. — На сегодня хватит. До понедельника.

Дети, толпившиеся на краю сцены, начали спрыгивать с нее, как пингвины в воду. Зал наполнился приглушенным шумом детских и взрослых голосов, обрывками разговоров о том, у кого какие планы на выходные, будет ли на ужин пицца и можно ли Салли остаться ночевать у подруги. Он перекинулся словами с несколькими родителями, серьезно кивнул двум девочкам, которые, кокетливо хихикая, сказали ему «до свидания», и обвел глазами зал.

Лави Филипс явно не спешила уходить. Она крепко держала за руку извивающегося и орущего Коди и ждала, когда разойдутся остальные. Хотя Ванесса обычно не присутствовала на репетициях, в этот раз она осталась, чтобы посмотреть, что из реквизита может понадобиться.

Девочка подняла младшего брата на сцену и бегала вдоль нее с широко расставленными руками, готовая поймать малыша, как только тот приблизится к краю. С младшими братьями Ванесса прекрасно ладила, но застенчивость по-прежнему мешала ей завести подруг в школе.

Однако сейчас мысли Алека занимала отнюдь не Ванесса и даже не другие дети. Судя по молчанию Лави, он понял, что та разговаривала с Гвин. Интересно, с каким результатом?

Единственное, что утешало его, — все это было затеей миссис Филипс. Он подозревал, что она начала бы действовать даже без его согласия.

— Я поговорила с ней, Алек, — сказала наконец Лави, глядя на сцену.

— И что же?

— Как я и ожидала, она без работы. И я сказала ей, что дела у вас совсем плохи. — Он поморщился. — А что вы еще от меня ожидали? Ведь так оно и есть.

— Ну спасибо.

— Согласитесь, ведь главное — достигнуть цель, разве не так?

— Так она согласилась?

— Я этого не говорила. Но я только подготовила почву, и теперь дело за вами.

Почему-то у Алека сложилось впечатление, что они — особенно Лави — говорят совсем не о том, как убедить Гвин помочь с постановкой спектакля. Точнее, не только об этом. Он снял очки и потер пальцами веки.

— Лави, сегодня был тяжелый день. Я уже плохо соображаю и не способен разгадывать ребусы. — Он снова надел очки и посмотрел на собеседницу. — Выпросили ее помочь с пьесой?

— Угу.

— И что она ответила?

— Она сказала «нет». — Она посмотрела на него с откровенным упреком. — И объяснила почему.

— Я думаю, вам не стоит рассказывать мне об этом.

— А почему бы нет?

Она помолчала. Алек неловко рассмеялся. В почти пустом зале его смех отозвался мрачным эхом.

— С Грегом вы тоже так обращаетесь?

— Я обращаюсь так со всеми. — Услышав его невольный стон, Лави смягчилась. — Ладно, поскольку дело близится к ужину, не стану вас долго мучить. Гвин утверждает, будто вы сказали ей, что вам не следует часто встречаться.

— Понятно…

— В самом деле?

— Да. Как я догадываюсь, это действительно было сказано.

Он подошел к маленькому столику перед первым рядом кресел и начал собирать свои бумаги. Лави, поскрипывая сапожками, подошла следом.

— Вы догадываетесь, — повторила она с оттенком раздражения в голосе. — И хотите, чтобы она вас спасала? Алек? Алек, посмотрите на меня. — Он посмотрел. — Какую игру вы оба ведете друг с другом?

— Игру? Не понимаю…

— Вот именно, что не понимаете. Вы сами выбрали себе эту роль, не так ли?

Алеку вдруг захотелось провалиться сквозь землю. Однако он не собирался идти на поводу у Лави. Во всяком случае, не собирался сдаваться без борьбы.

— Давайте прекратим этот разговор, — тихо сказал он. — Но я готов ответить на вопрос, который вас снедает. Да, я люблю Гвин. — Увидев ее изумленное лицо, он добавил: — Я всегда ее любил. Как сестру. — Он покачал головой. — Нас было только двое детей в мире взрослых, которые были намного старше нас. Думаю, наше сближение было неизбежным. Мы до сих пор близки. И всегда будем. Но она… Я не знаю. — Он посмотрел на Коди, который кружился по сцене, а потом со смехом падал. — Она живая как ртуть, — сказал он. — А я… как булыжник — меня не сдвинуть с места. Гвин никогда не захочет быть привязанной к одному месту и день за днем выполнять обычную, скучную работу, как все, кто живет в городках, подобных этому. — Алек присел на шаткий столик, который заскрипел под его весом. — Я счастлив здесь. А у нее мечты, планы, в которых я не смогу участвовать и от которых не смогу ее отговорить.

После долгого молчания Лави тихо и лаконично выругалась. Потом спросила:

— И как давно вы ее любите, Алек?

Уголки его губ тронула улыбка. Было что-то волнующее в том, чтобы вот так рассказать кому-то о своей тайной любви.

— Не знаю. Вообще-то, я думаю, это произошло в тот день, когда она вернулась. — Алек вздохнул. — А иногда мне кажется, что в тот момент, когда я впервые ее увидел. Мне тогда было десять лет. — Он поднял глаза. — Если вы посмеете рассказать об этом Гвин, ваша дочь вылетит из моего класса.

Лави приглушенно рассмеялась.

— Господь всемогущий!.. — Она покачала головой. — Алек Уэйнрайт, вы невозможный человек. — Лави достала из кармана ключи от машины и позвала Ванессу: — Девочка, усади Коди на его сиденье, хорошо? Мы едем домой. — Когда дети направились к выходу, она сказала: — Ну что же, я свою миссию выполнила. Теперь действуйте сами. Только не надо…

Она замолчала и отвела взгляд в сторону.

— Что — не надо?

Но Лави, видимо, решила, что заканчивать фразу не стоит. Вместо этого она заверила его:

— Не волнуйтесь, от меня Гвин ничего не узнает. Не я должна говорить ей об этом. Надеюсь, вы меня поняли.

Он понял.

— Мне нравится вот эта, — сказала Гвин, указывая на пушистую елочку.

— Точно эта? — спросил Алек, даже не поднимая топора.

— Ну… Подожди секунду. — Она покрутила головой из стороны в сторону. — Дай мне взглянуть на вон ту.

Алек присел на поваленный ствол. Можно не спешить. Он смотрел, как Гвин переходит от дерева к дереву, придирчиво осматривая каждый экземпляр. Вот она остановилась, бормоча что-то себе под нос и указывая пальцем то на одно дерево, то на другое. Выбирает, подумал Алек. Да нет! Он негромко рассмеялся. Она просто проговаривает детскую считалку, как ребенок!

Ладно. Гвин явно не собирается предлагать ему свою помощь в постановке, так что придется брать инициативу на себя. По правде говоря, он и без замечаний Лави Филипс понимал, что дела плохи. Унылый вид детей перед началом каждой репетиции раздирал ему душу. Учитывая, как он любит театр вообще и Шекспира в частности, он не мог понять, почему у него ничего не получается. Но у него не получалось. Ребята старались изо всех сил, но и они начали падать духом. Он слышал, что они говорили о репетициях, когда не знали, что он стоит за дверью или идет следом за ними. В общем, на горизонте маячил провал.

Будь проблема только в том, чтобы как-то упросить Гвин поработать над спектаклем, это было бы полбеды. Как учитель он привык уговаривать: школьный совет, чтобы выделили денег; родителей, чтобы помогли; учеников, чтобы старались изо всех сил. Его гордость, пусть слегка потравленная молью, все еще была цела.

Проблема в той, кого он собирается уговаривать. Особенно в свете вчерашнего разговора с Лави. Он хочет не только того, чтобы Гвин была рядом ради спасения спектакля. Он хочет, чтобы она просто была рядом. Точка.

Гвин опустила руку и покачала головой. Потом снова пошла по кругу и скрылась у него за спиной. Алек продолжал сидеть на бревне. Его руки в теплых перчатках на меху зудели от желания прикоснуться к ней. Не говоря уж о губах, которые снедало то же самое желание.

Если он действительно любит Гвин, это объясняет, почему он сходит с ума, когда ее нет рядом. Почему, спокойно перенеся четыре года разлуки, сейчас, когда она дома, скучает, если не увидит ее в течение дня. Почему ему больно от того, что их отношения стали хрупкими будто стеклянные елочные шары. И почему все становится день ото дня хуже и хуже, а не лучше.

Вот сейчас они посреди леса, одни, а он не знает, что делать. С ней. Для нее. После того, как Мэгги час назад вытолкала их из дома, они не обменялись и десятком слов.

Но она нужна ему. Ради спектакля. Алек сделал глубокий вдох…

— Ну что скажешь? — услышал он за спиной ее голос. — Эта выглядит хорошо.

Он обернулся и увидел, что Гвин стоит перед трехметровой елью и смотрит на дерево с алчным блеском в глазах. Ну что же, видимо, выбор близок. На него она не смотрела. И не улыбалась.

Что же случилось с девушкой, то есть с женщиной, которая так страстно предлагала ему себя всего лишь две недели назад? Сейчас, замкнутая и молчаливая среди заснеженного леса, она ничем не напоминала ту, чьи губы обожгли его морозным вечером накануне дня Благодарения.

Алек поднял топор, встал и побрел по снегу к ели.

— Точно эта? — снова спросил он.

По его подсчетам, Гвин должна была выбрать пять-шесть «идеальных» елок, прежде чем остановиться на одной. Он помнил, что когда она была маленькой, то скакала от дерева к дереву, как бурундучок, и ее щеки горели от возбуждения. Она болтала без умолку, рассказывая ему, какое угощение приготовила для них бабушка: пряный сидр, и сахарное печенье, и сливочная помадка. А еще надо будет развешивать гирлянды, заворачивать подарки и наряжать елку…

Как и предполагал Алек, его вопрос вызвал новые сомнения, и Гвин снова принялась осматривать участок.

— Хорошо, я еще погляжу. Просто чтобы не сомневаться.

Он кивнул и снова опустил топор. Гвин — и ее дедушка с бабушкой — дали ему, хотя и поздновато, настоящее детство. Может быть, именно это и смущало его. То время, когда Гвин была ребенком, особенно ему дорого. С каким наслаждением, например, он помогал устраивать для нее рождественские елки! А теперь все изменилось. И никогда уже не станет прежним. Возможно, именно его желание оставить прошлое нетронутым, чистым, мешает его нынешним отношениям с Гвин. Может быть, не держись он так за свои воспоминания, все могло обернуться иначе…

Нет, напрасно он позволил себе поверить в то, что это — любовь. Не только себе, но и Лави. Они с Гвин слишком разные. Их пути разошлись. Как бы ни тянуло их друг к другу, то было чисто физическое влечение. Как он и предполагал. А поскольку он растоптал те чувства, которые питала к нему Гвин, то ничего больше не осталось. Во всяком случае, с ее стороны.

Он был поражен тем, как обеспокоило его это открытие.

— Гвин?

— Да? — раздался ее голос из-за деревьев.

— Извини меня.

Она вышла из-за ели, руки в карманах жилета.

— За что?

— За то, что позволил Мэгги навязать тебе этот поход за елкой. Я вижу, что тебе ужасно скучно здесь со мной. Мне следовало сразу сказать, что я сам справлюсь.

Она удивленно раскрыла глаза.

— Скучно? — негромко прозвенел в тишине ее чистый голос. — С чего ты взял, что мне скучно?

— Ты за все время не сказала и десятка слов. И я решил: ты жалеешь, что пошла со мной.

— Ах, Алек, нет… Дело не в тебе, — сказала она и вздохнула. — Просто я занята своими мыслями. — Она сделала еще несколько шагов вперед, к другому дереву, и бросила через плечо: — Мы так давно не ходили за елкой.

— Да, давно. — Он помолчал. — Это было весело.

Гвин, не оборачиваясь, кивнула.

— Да, — подтвердила она. Потом подтянулась и стряхнула снег с ветки. — Было весело.

— Иногда мне жаль, что все это кончилось.

Она повернулась, ровно настолько, что он смог увидеть ее профиль, подсвеченный солнечным лучом, пробившимся сквозь деревья. Несмотря на темные глаза и волосы, у нее была удивительно светлая кожа. Неправдоподобно светлая на фоне снежной белизны.

— Мне тоже, — выдохнула она.

Алек вдруг понял, что их отношения всегда были улицей с односторонним движением. Он всегда защищал ее, спасал, залечивал раны, физические и психические. И никогда ни о чем не просил. У него не было в этом необходимости.

Может быть, он именно этого боится, спросил он себя. Не хочет быть тем, кто нуждается в помощи? Вдруг его обнаружившаяся беспомощность нарушит баланс в их отношениях?.. Усилием воли отбросив все сомнения, он выпалил:

— Ты нужна мне, Гвин.

Она как раз подняла руку, чтобы указать на елку, со словами: «Вот эта». Но вместо этого удивленно раскрыла рот и спросила:

— Что? Для чего?

— Чтобы поставить пьесу.

— Ааа…

Рука опустилась, рот закрылся. А что еще она хотела услышать? Шагая по высоким сугробам, Гвин прошла мимо Алека к тому дереву, которое выбрала первым. Сердце стучало с такой силой, что было больно в груди.

— Я думаю, вот эта елка пойдет.

— Ты слышала, что я сказал?

— Слышала. — Гвин постаралась, чтобы ее голос не дрогнул. — И какого ответа ты ожидаешь?

— Я надеюсь услышать «да».

Когда она встретилась взглядом с этими зелеными, умоляющими глазами, ее сердце помчалось вскачь. Ей хотелось сразу всего: броситься к нему, закричать на него, погладить по щеке, снова почувствовать обольстительный вкус его губ. Она хотела его.

— Оказалось, что у меня получается еще хуже, чем я думал, — говорил Алек. — И это просто ужасно. Дети, я знаю, считают, что это безнадежная затея, что я безнадежен. Послушай, Гвин, осталось десять дней…

Он умоляет ее. Хорошо. К сожалению, он заговорил об этом несколько поздновато — денег ей уже не заработать. Но хоть что-то она получит. Правда, если он думает, что она придет в восторг от его предложения, то ошибается.

— Так, значит, ты хочешь, чтобы я занялась этим. Несмотря на то, что до этого говорил, что нам не стоит работать рядом.

— Да.

Умоляет и явно нервничает. Еще лучше. Она обошла вокруг выбранной елки.

— Должно быть, ты действительно в трудном положении. А не боишься того, что я снова захочу броситься тебе на шею?

Луч солнца, пробившийся сквозь деревья, высветил яркую прядь в его рыжеватых волосах.

— Гвин… Давай забудем об этом? О том, что я тогда сказал. В тот день… ты просто застала меня врасплох. Я вовсе не боюсь, что это может повториться.

— Не боишься?

— Нет, — несколько озадаченно подтвердил он. — А почему я должен бояться? Подобные отношения между нами не имеют будущего, и мы оба знаем это. Думаю, ни один из нас не захочет рисковать тем, что мы уже имеем. — Мускул дрогнул на его щеке. — Правильно?

Все, что он сказал, справедливо. В этом действительно нет будущего, и она это знает и не хочет терять то, что связывает их сейчас. Ее желание завести с ним роман — эгоистично, ею движет всего лишь любопытство. Наверное, все это признаки незрелости ее характера. Так в чем же дело?

Она молча продолжала придирчиво осматривать ель, словно это дерево предназначалось не для холла маленькой гостиницы, а для лужайки перед Белым домом.

— Я помню, что ты говорила насчет работы с детьми, но это замечательные ребята. — Он усмехнулся. — Если уж они так долго терпят меня, то тебя воспримут как пророка.

Нет, Гвин еще не приняла окончательного решения. Да, ей все равно нечем заняться и у нее нет денег. Но она была слишком упряма, чтобы уступить так легко. И не получить ничего взамен.

— Вообще-то, — она вздохнула, — с финансовой точки зрения это не слишком выгодно.

— Как будто у тебя есть другая работа.

— Спасибо за напоминание.

— А будь зарплата выше, это сыграло бы какую-то роль?

Она рассмеялась, не узнавая своего смеха.

— И что ты собираешься сделать для этого? Начнешь собирать пожертвования? Или шантажировать школьный совет?

— Вот что — давай заключим сделку. Если ты согласишься помочь мне, я добуду деньги для твоего возвращения в Нью-Йорк.

Повисла тяжелая тишина, нарушаемая только чириканьем какой-то птицы. Гвин сделала несколько шагов вперед и остановилась в ярде от Алека.

— Что ты сделаешь?

— Я уже думал об этом всю неделю. Могу одолжить тебе денег, без всяких процентов, на такой срок, на какой будет нужно.

Он думал об этом всю неделю? Думал о чем? О том, чтобы она спасла его от провала, или о том, чтобы избавиться от нее?

— Неужели ты в таком отчаянном положении? — ровным тоном спросила Гвин.

— Я готов сделать едва ли не все, что угодно, чтобы уговорить тебя. Ради детей…

Гвин засунула руки в карманы и снова отошла к ели. Ее сердце словно оцепенело. В ее мозгу стучала безжалостная мысль. Алек хочет, чтобы она уехала. Хочет так сильно, что готов заплатить за это.

— В колледже я играла Розалинду, помнишь? — тихо спросила она, проводя рукой по ветви ели. Алек покачал головой. — Я знаю эту пьесу изнутри и снаружи.

— Ты говоришь это, чтобы помучить меня?

— Есть немного. — Гвин улыбнулась. — Ладно, я тебе помогу… При одном условии.

— При каком?

Зачем она делает это? Почему бы просто не оставить все как есть? Алек ясно дал понять, и не один раз, что между ними ничего не может быть. Фактически он дает ей возможность выполнить то, чего она так хочет, — вернуться в Нью-Йорк. Тогда почему же она хватается за соломинку, такую тонкую, что ее нельзя увидеть и едва ли можно почувствовать?

— При условии, что ты выполнишь свою часть нашего первоначального пари. Ты должен мне настоящее свидание, приятель.

Его неожиданно широкая улыбка озадачила Гвин.

— После того, как ты сменила столько мест работы?

В его замечании был смысл. Но у Гвин нашелся на это ответ.

— Да, но не забывай, что в двух местах я проработала условленное число дней. Вообще говоря, я могла бы настаивать на целых двух свиданиях. Но, так и быть, не стану.

— Премного благодарен.

— Не сомневаюсь.

Он вздохнул. На его лице осталась улыбка, хотя и не такая широкая. Как бы ей хотелось, чтобы когда-нибудь он улыбнулся ей по-другому. Не этой заботливой улыбкой старшего брата, а улыбкой, которая говорит: «Я хочу тебя».

— Хорошо, — сказал Алек и решительно кивнул. — Я принимаю условие. Но я все равно готов дать тебе денег.

Почему бы просто не вонзить нож мне в сердце, подумала Гвин.

— Не сомневаюсь.

— Ты возьмешь их? — Она помедлила. Потом кивнула. А что еще она могла сделать? Или сказать? Ей нужны деньги, а больше их взять было негде. Алек решил проявить щедрость и великодушие, чтобы помочь ей добиться цели. Осуществить мечту. Она должна быть рада. Признательна. Даже взволнована… — Можешь вообще их не возвращать.

— Я верну все до единого цента, Алек. Даю слово.

— Послушай… — Он снял перчатку и поймал ее за подбородок. Его глаза светились теплом и заботой. Теплые и слегка шершавые пальцы скользнули по коже… — Почему ты плачешь?

Нет, только не это. Черт! Она подняла руку и смахнула со щеки предательские капли. Потом нарочито громко шмыгнула носом.

— Я не плачу, — заявила она с большей горячностью, чем следовало. — Это от холода.

— Вот как? — Алек поднял топор и направился к тому дереву, которое она выбрала самым первым. — Теперь у тебя нет сомнений?

В чем у нее не должно быть сомнений? В том, надо ли соглашаться на эту работу? В своих чувствах к нему? В желании вернуться в Нью-Йорк? В выборе елки?

Облако проглотило солнце, предвещая приближение бурана, который, судя по метеосводкам, вчера навалил два фута снега на всем северо-западе Канады. Гвин с усилием улыбнулась.

— Нет, — сказала она. — Я не передумаю.

ГЛАВА 11

Эта невозможная Мэгги увешала гирляндами весь первый этаж. Гвин не удивилась бы, если бы на собак нацепили оленьи рога с мигающими лампочками.

Ладно, хорошо, что хоть у кого-то праздничное настроение.

Алек установил елку, приняв как должное восхищенные ахи и охи — будто он сам вырастил это дерево, подумать только! — и удалился к себе проверять тетради. Поппи пошел вздремнуть после обеда. Сестры-близнецы занимались чем-то у себя в комнате. А семейство Кэботов, приехавшее на выходные из Нью-Джерси, отправилось на прогулку, чтобы успеть подышать свежим воздухом до того, как начнется снегопад.

Гвин сидела на полу перед огромной елкой и пыталась распутать гирлянду из электрических лампочек, не ощущая никакой радости от подготовки к предстоящему празднику.

Это, конечно, глупо. Для отвратительного настроения нет никаких причин. Проблема с возвращением в Нью-Йорк решена. А все, что касается Алека, — лишь кратковременное отклонение от прямого пути.

— Так что хватит хмуриться, малышка Гвиннет, — сказала она себе.

Перебирая пальцами провода гирлянды, Гвин обвела взглядом просторную комнату. Она не предполагала, что ее скромных усилий будет достаточно, чтобы обновить вестибюль. Получилось не так уж плохо. Свежевыкрашенные стены и новые бархатные подушки на диванах сотворили чудо. В воздухе витали ароматы пряностей, хвои и сухих поленьев. Весело потрескивал огонь в камине, воздушная кукуруза и клюква лежали в мисках в ожидании, когда их нанижут на нить, а Мэгги, напевая рождественскую песенку, украшала хвойными ветками стойки лестничных перил.

Ну просто полная идиллия. Остается только начать подпевать Мэгги. Но почему-то вместо этого у Гвин появилось желание попросить экономку замолчать.

Одна из лампочек разбилась. Гвин выругалась.

— Что случилось, дорогая?

— Эта чертова лампочка разбилась.

— Как хорошо, что я купила несколько запасных, когда ездила в город, — бодро сказала Мэгги.

Слишком бодро. Таким тоном, будто она вознамерилась во что бы то ни стало устроить веселое Рождество. Даже если для этого ей придется связать всех и насильно влить им в глотки подогретое вино с пряностями.

— Нет, это невозможно привести в порядок! — Гвин с отвращением отбросила так и не распутанную гирлянду в сторону, подняла глаза и встретила озабоченный взгляд Мэгги. — Ни слова, — предупредила Гвин.

В этот момент зазвонил телефон, спасая ее от замечаний экономки. Мэгги поспешила снять трубку с аппарата, установленного на лестничной площадке.

Сидя по-турецки, Гвин наклонилась вперед и уронила голову на руки. По вестибюлю волнами плыл теплый голос Мэгги, отвечающий неизвестному собеседнику. Гвин просидела так несколько минут, пока не поняла, что, во-первых, не может дышать, а во-вторых, у нее затекла нога. Она с усилием встала на ноги и подошла к елке.

— Будут еще постояльцы, — радостно сказала Мэгги, повесив трубку. — На следующие выходные. У нас забронировано все на две недели вперед!

Стоя у елки, Гвин одобрительно промычала в ответ. Потом погладила рукой темно-зеленую ветку. Ель была великолепна — стройная, пушистая, с густой и мягкой хвоей. Такие елки бывают только в детстве. Гвин вспомнила свои ощущения, когда надо было запрокидывать голову, чтобы увидеть макушку дерева, а вешая игрушку в глубине ветвей, представлять, будто находишься в лесной чаще. В памяти с удивительной ясностью всплыла картина ее первого Рождества в этом доме. Тогда она никак не хотела уходить от лесного дерева, словно по волшебству оказавшегося посреди огромной комнаты, и все бродила вокруг в своей фланелевой пижаме. Потом подтащила бабушкино кресло-качалку прямо к елке и уселась так близко, что можно было потрогать игрушки. Но она не трогала их, а только вдыхала дивный запах хвои. Тем временем Алек рассказывал ей какие-то нелепые истории, которым она безоглядно верила. Потом Нана сказала, что пора спать, и Гвин уговорила Алека, чтобы он отвел ее наверх, послушал ее молитвы и подоткнул ей одеяло. Что он и сделал в то первое Рождество.

Правда, перед тем как уйти, он объяснил ей, что большим мальчикам не положено укладывать спать маленьких девочек. И Гвин безоговорочно восприняла это, так же как и его рассказы у елки. Вообще все, что говорил Алек, она воспринимала как непреложную истину. Он был старше, опытнее и никогда не обижал ее, во всяком случае, намеренно.

Гвин еще постояла у елки, повздыхала, причем так громко, что Бобо поднял голову, потом вернулась к брошенной гирлянде. Может быть, это правда. Может быть, она и в самом деле еще ребенок. Потому что только ребенок может хотеть получить все сразу.

Она снова вздохнула. Пес сочувственно тявкнул и снова плюхнулся на пол у камина.

— Сразу видно, чья ты внучка, — раздался сверху голос Мэгги. — Не припомню, чтобы у кого-то еще, кроме вас двоих, было такое унылое выражение лица.

— Выражение моего лица соответствует моему плохому настроению, — проворчала Гвин.

— Плохое настроение? Отсюда, сверху, оно скорее похоже на глубокое отчаяние.

— Что ж. Ты близка к истине.

— Это просто смешно, Гвин!

— Отстаньте от меня, Мэгги! — Она резко дернула конец гирлянды, и в результате разбилось еще две лампочки. Раздражение с новой силой закипело у нее в груди. — Вы можете петь песенки, развешивать гирлянды и делать вид, что все прекрасно, а я не могу. Мне не весело, я не хочу веселиться, у меня нет причин для веселья. И вы не заставите меня!

Мэгги с такой решительностью устремилась вниз по лестнице, что Гвин при приближении экономки невольно попятилась. Не требовалось большого воображения, чтобы представить, что Мэгги в любой момент может превратиться в огнедышащего дракона.

— Вот что, юная леди, — сказала Мэгги, уперев руки в бока. — Может быть, в твоей жизни сейчас не все идеально. Это вообще редкий случай — чтобы все было идеально, и тебе пора бы это знать. Но у тебя есть дом, в котором можно встретить праздник, и люди, которые любят тебя. Может быть, тебе не всегда нравится то, что мы говорим и делаем, но в какой семье бывает иначе? А ведь многие лишены этого. Так что пора тебе для разнообразия подумать о других, а не только о себе, и оценить то, что ты имеешь, вместо того чтобы вздыхать о том, чего у тебя нет! — При этих словах Гвин громко всхлипнула. Но непоколебимая Мэгги не выказала ни грана сочувствия. — Чего ты ревешь?

Бросившись к стойке, Гвин схватила салфетку и громко высморкалась. Мэгги, поджав губы, ждала ответа.

— Я согласилась работать в школе.

— Давно пора, — фыркнула Мэгги, сверля ее своим металлическим взглядом. — И что еще?

— Почему вы решили, что должно быть что-то еще?

— Потому что я не вчера родилась. Так что еще?

— Алек дает мне деньги для возвращения в Нью-Йорк, — сказала Гвин, чувствуя, как ее губы снова начинают предательски дрожать.

— Ооо, вот как? — На лице Мэгги появилось выражение должного удивления. — Ну и ну. — Она немного подумала. — Но ведь он дает тебе средства на то, чего ты хочешь.

— Знаю.

— Ты должна радоваться.

— Знаю.

— Но ты не рада. — Гвин вздохнула, снова высморкалась и покачала головой. Мэгги схватила ее за руку и повела — потащила! — в кухню. — Идем отсюда, пока никто не увидел тебя и не начал приставать с расспросами.

Гвин села за стол. Откуда-то перед ней появилась чашка с чаем. От рыданий у нее началась икота, так что чай был очень кстати. Честно говоря, Гвин была удивлена тем, что не разучилась плакать. За два года жизни в Нью-Йорке она плакала раза три, не больше, не считая тех случаев, когда этого требовала роль. А теперь постоянно либо плачет, либо готова пролить слезы, либо утирается после рыданий.

Мэгги уселась напротив. Ее лицо по-прежнему было суровым. Но не успела она открыть рот для очередного внушения, как в дверь просунулась голова Мирты.

— Виола говорит, что ей нужны зубочистки для того украшения, которое она делает… Гвин, дорогая! Что случилось?

Если бы у Гвин была пара секунд, она, наверное, успела бы что-нибудь придумать. Но ей не дали и секунды.

— Алек дает ей деньги для возвращения в Нью-Йорк, — объявила Мэгги.

Гвин, раскрыв рот, посмотрела на экономку. Кажется, пару минут назад Мэгги сама предложила ей укрыться на кухне от посторонних расспросов.

— Дорогая… — Рыжеволосая голова в облаке духов была уже у ее плеча. Длинные и худые, как лапки паука, пальцы с ярко-розовым перламутровым лаком на ногтях сомкнулись вокруг запястья Гвин. — Как он мог?

— Мирта? — В дверях появилась Виола. Поверх элегантного серого свитера и таких же элегантных брюк на ней был надет яркий фартук в красную и зеленую клетку. — Ты нашла зубочистки? Гвин! В чем дело, детка?

— Алек дает ей деньги для возвращения в Нью-Йорк, — в унисон выпалили Мэгги и Мирта.

— Боже мой! — Виола заняла место у другого плеча Гвин. — Уж эти мне мужчины! — фыркнула она, поглаживая Гвин по спине. — Какие они все-таки тупицы!

— Но ведь я сама этого хотела, — промямлила Гвин, и все три женщины разом посмотрели на нее.

И в этот момент в кухне появился Алек. Совсем не вовремя. Три головы резко повернулись к нему. Гвин даже стало его жаль. На мгновение. А он поднял руки вверх, сжимая в одной из них текст пьесы.

— Что я такого сделал?

Все трое заговорили разом:

— Неужели не ясно?.. — Это же очевидно… — Разве надо что-то объяснять?

Гвин молчала, терзая в руках бумажную салфетку, и страшилась поднять на него глаза. Боялась выдать настоящую причину своего несчастного состояния. Нет, это было не детское увлечение. Не просто желание завести короткий любовный роман. И не примитивное любопытство: а каков он в постели? Она влюбилась в него. И это было самой большой глупостью из всех, что она когда-либо совершала. Пожалуй, это было самой большой глупостью на свете.

Но она все же не настолько глупа, чтобы признаться ему в этом. Несмотря на свои благие намерения, Гвин все же подняла глаза. И встретила смущенный взгляд Алека.

— Уважаемые дамы, — тихо сказал он, — вы не могли бы оставить нас вдвоем?

После краткого обмена многозначительными взглядами все три пожилые женщины вышли из кухни. Но Мэгги все же успела сказать Гвин:

— Если мы тебе понадобимся, позови. Мы будем в вестибюле.

Алек подождал, пока за ними закроется дверь, потом пододвинул стул и сел на него верхом.

— Я принес тебе текст пьесы, — сказал он, протягивая ей листы. — У тебя ведь, наверное, нет его под рукой.

— Спасибо, — пробормотала Гвин.

— Гвин… — Алек встал и посмотрел в окно, затем снова перевел взгляд на Гвин. Та опустила глаза и сцепила руки на коленях, чувствуя себя наказанным ребенком. — Гвин, — повторил он. — Посмотри на меня. — Она бросила на него косой взгляд из-под ресниц. — Пока эти три ведьмы не содрали с меня шкуру живьем, объясни, пожалуйста, в чем дело.

У нее снова задрожали губы. Если она откроет рот, слезы опять потекут ручьем. Надо что-то придумать, какое-то оправдание. Что-нибудь, чтобы скрыть правду…

— Ладно, — сказал Алек, — попробую сам догадаться. Это имеет отношение к моему предложению дать тебе денег для поездки в Нью-Йорк? — Она кивнула. Алек вздохнул. — Тогда объясни мне, пожалуйста, почему ты так расстроена? Я думал, это то, что…

— То, что я хотела, — перебила она его резким дрожащим голосом. — Да, это так.

— Так ты передумала уезжать?

— Нет… Не передумала. Дело не в этом…

Она пожала плечами, делая вид, что что-то не договаривает. Гвин и в самом деле кое-что не договаривала. Но вряд ли Алек догадается что. Ему и не надо догадываться.

— Ага, я понял.

— Понял?

— Ты это из-за гордости? Переживаешь, что не смогла заработать эти деньги сама?

Вполне подходящее объяснение.

— Немного, — пробормотала она.

— Но это же глупо, — сказал он и снова сел, скрестив на груди руки. — Какая тебе разница, откуда взялись деньги? Ты сама сказала, что тебе нужна моя поддержка. Поэтому я и решил дать тебе самое ощутимое доказательство того, что готов тебя поддержать. Я не смогу вынести, если ты будешь страдать здесь, не имея возможности заниматься тем, чем хочешь. И потом, эти деньги все равно лежат у меня без пользы…

— Не надо, Алек. Достаточно.

Она встала и подошла к столу, на котором Мэгги приготовила продукты для теста. Сливочное масло, сахар, ваниль, яйца, мука. И натертый шоколад. Значит, экономка будет печь то самое печенье. Гвин мгновенно вспомнила о том таком коротком поцелуе много лет назад. И о совсем недавних объятиях. Она с усилием повернулась лицом к Алеку и скрестила руки на груди.

— Не надо выплескивать на меня все твое благородство сразу. Я такой ноши не вынесу.

— Отлично, — сказал Алек, хлопнув ладонью по столу, — будем считать, что вопрос улажен. — Повернув голову к двери, он крикнул: — Вы слышите, леди? Вопрос улажен!

По ту сторону двери раздался шорох, потом наступила тишина.

Алек широко улыбнулся, но спустя мгновение его улыбка растаяла. Он встал и приблизился к ней. Гвин задрожала и шагнула в его объятия, как потрепанный в бурях корабль в тихую гавань. Не то вздох, не стон сорвался с ее губ. Хочу, хочу, хочу, стучало в ее мозгу, в сердце, пульсировало сладкой ноющей болью между ног. Она вдыхала его запах, прижимаясь к нему щекой, ладонями, грудями.

Теплая и сильная рука коснулась ее подбородка и замерла перед тем, как с терзающей нежностью погладить ее по щеке. Желание нарастало, становясь все полнее, мучительнее, нестерпимее. Гвин почти не могла дышать.

— Послушай, Сверчок… — Она чувствовала его дыхание. Ей достаточно было бы привстать на цыпочки, чтобы коснуться кончиком языка его гладковыбритого подбородка, нежно сжать его зубами, дотянуться до его губ. Огонь полыхал, поднимаясь все выше… — Надеюсь, что мои инвестиции не пропадут зря, слышишь? — Эти глаза!.. Гвин не могла понять, что скрывается в них. Но она хотела оказаться там, внутри его души, так же как хотела принять его в свою душу и в свое тело. — Если уж ты решила стать актрисой, то должна стать лучшей актрисой на свете, слышишь?

А затем он выпустил ее. И она осталась стоять, сотрясаемая толпой потерявших ориентацию импульсов, словно оборванный высоковольтный провод.

— Пойду закончу наряжать елку, — сказал Алек, направляясь к двери.

Когда Гвин восстановила способность управлять своим телом, она была готова убить его.

Взрослый мужчина не должен дрожать после того, как по-дружески обнял женщину. Во всяком случае, так всегда казалось Алеку. Он молча поднял с пола электрическую гирлянду и распутал ее — дрожащими руками — потом заменил разбитые лампочки, забрался на стремянку и начал обвивать гирляндой елку.

— Как тебе это удалось? — услышал он раздраженный голос Гвин. — Я возилась с этой штукой целый час и только сильнее запутала ее.

Алек бросил на нее короткий и, как он надеялся, уверенный взгляд.

— Ничего сложного. — Он подмигнул ей со стремянки. — Просто надо иметь сноровку, вот и все.

Гвин покраснела. Она покраснела! Они знают друг друга двадцать лет, а она краснеет, от того что он подмигнул ей! Алек отвернулся к елке, продолжая развешивать гирлянду. Прикасаться к ней — невыносимо, не прикасаться — еще более невыносимо. Он все еще чувствовал на себе отпечаток ее хрупкого тела, ее теплое дыхание. Он мог поцеловать Гвин, это было бы так легко и так чудесно. Но это было бы ошибкой.

У него были другие женщины, еще до Сары. Не очень много, но достаточно для того, чтобы сравнивать. Основываясь на этом ограниченном, но тщательно проанализированном опыте, он мог сделать два вывода: ни одна женщина так не трепетала в его объятиях и ни одной женщине не удавалось заставить его настолько забыться.

— Подай мне вторую гирлянду, пожалуйста.

Алек протянул руку, упругая масса проводов легла на его ладонь. Он украдкой поглядывал на Гвин сверху вниз: она выкладывала на стойку — не слишком аккуратно — коробки со стеклянными елочными игрушками. Нахмуренные брови, поджатые губы. Ни разу не улыбнулась после того, как они ушли из кухни. Да, она краснела. Но не улыбалась. А он так любит, когда она улыбается.

Гнетущая тишина в комнате парализовала его. Несколько секунд, а может быть, целую минуту Алек стоял не шевелясь. Потом, словно проснувшись, нетерпеливо швырнул наверх конец гирлянды. Наспех закрепив остальное на ветвях, он медленно и осторожно спустился с лестницы. И так же медленно подошел к Гвин.

Она стояла к нему спиной. Если бы не скрипнула половица, она бы не заметила его приближения. Гвин обернулась и прижала руку к груди. В ее огромных карих глазах промелькнула смесь удивления, надежды, смущения. Алек не дал ей времени для возражений и не дал времени себе, чтобы передумать, чтобы в сотый раз убедить себя, что это неразумно. Неправильно, опасно!

Еще до того, как их губы встретились, Гвин приоткрыла рот — впрочем, Алек не знал зачем, для приветствия или же для протеста. Негромкий стон вырвался из ее груди, окончательно подрывая способность Алека управлять собой. Он сжал в ладонях ее голову. Ежик коротко стриженных волос покалывал пальцы, неожиданно вызывая эротические ощущения.

Только один поцелуй, сказал Алек себе, всего лишь один, чтобы утолить голод. Как он ошибался!

Он хотел ее всю, хотел впитать ее вкус и запах. Его ладони ныли от желания дотронуться до ее грудей, погладить обнаженные бедра, живот, стройные длинные ноги. Гвин обхватила его за спину и скользнула руками ему под свитер, а он в ответ бесстыдно прижался к ее бедрам, не скрывая того, как возбужден. Желание пульсировало, разгораясь все сильнее.

Коробка с елочными украшениями упала на пол, но Алек лишь смутно услышал звон разбившегося стекла и не оторвался от горячих влажных губ, которые жадно прижимались к его губам. В этом поцелуе, в этом слиянии губ, соприкосновении языков не было ничего невинного.

Ему следовало уйти, убежать. Но вместо этого он приподнял Гвин и посадил ее на регистрационную стойку, а она сразу же обвила его ногами и еще крепче прижалась к нему. Еще одна коробка с игрушками шлепнулась на пол. Только одежда — да еще последние остатки благопристойности — сдерживали его.

— Алек…

— Ммм? — промычал он где-то у ее уха.

— Ты знаешь, мы не одни в гостинице, — прошептала Гвин, обдавая его висок влажным дыханием.

— Знаю.

Он отогнул высокий ворот ее свитера и принялся целовать шею — длинную, белую, душистую.

— И, чтобы внести ясность, это ты начал.

— Я начал, я…

Гвин отстранилась, удерживая его руками за шею. В ее глазах плясал вопрос.

— Зачем?

Короткий вопрос хлестнул его, требуя ответа. Алек попытался отогнать его, понимая, что, если он начнет отвечать, вся прелесть момента уйдет.

— Хочешь логики?

— Нет. — Уголки ее рта лукаво взлетели вверх. — Я думаю, вполне очевидно, чего я хочу.

Его улыбка получилась какой-то дрожащей.

— Но как же… ведь ты сама сказала, что… передумала?

— Это была откровенная ложь, — заявила Гвин, пожимая плечами. Потом нежно провела по его щеке костяшками пальцев и добавила: — Но мне любопытно знать, что происходит в твоей ученой голове.

Алек дотронулся пальцем до ее набухших от поцелуев губ. Перед ним была женщина, не ребенок, не сестра и даже уже не друг. Он не мог отрицать этого. Она влекла его как женщина. Но что он мог сделать?

— А если ты поймешь, что происходит в моей голове, это что-то изменит?

— Не знаю. Может быть, что-то изменится.

Алек с огромным усилием отстранился от нее. Ощущение пустоты мгновенно отозвалось в сердце ноющей болью.

— Не уверен в этом, — со вздохом сказал он и отвернулся. — Хотеть тебя — этого мало.

— А ты хочешь меня? — спросила она.

Он не смотрел на нее, но почувствовал в ее интонации улыбку.

— О, Гвин… — Он покачал головой. — Я жажду тебя.

Алек не мог заставить себя посмотреть ей в лицо, не знал, что делать, что сказать. А она, подойдя ближе, остановилась перед ним, скрестив на груди руки.

— Но?..

Интонация была обвиняющей. Вполне заслуженно. Алек обхватил ладонью щеку, как высеченный из мрамора мыслитель.

— Вот именно. Но.

Он увидел, как напряглось ее лицо. Сейчас будет взрыв, понял он.

— Мы взрослые, Алек…

— И все равно не должны этого делать, — сказал он, споря скорее с собой, чем с ней. — Я слишком дорожу нашими отношениями, чтобы обращаться с тобой подобным образом.

— Каким таким образом? — с вызовом спросила Гвин, но, увидев его сдвинутые брови, чуть-чуть понизила голос: — Ведь мы оба понимаем, что это временно…

Последнее слово больно хлестнуло его.

— И тебя это устраивает?

Теперь Гвин сделала шаг назад. Вот сейчас, подумал он, ожидая атаки.

— Не понимаю тебя, Алек. В этот раз начал ты. Клянусь небесами, ты начал это. Если тебя не устраивают подобные отношения, зачем было начинать?

Он не ответил. Гвин резко повернулась и направилась к двери.

— Разбирайся сам с этой елкой, — бросила она через плечо. — Я пошла в конюшню. — Потом повернулась и добавила: — Может быть, к тому времени, когда я вернусь с прогулки, ты наконец поймешь, что происходит между нами. И чего хочешь. Хорошо?

Минуту спустя дверь за ней захлопнулась с таким грохотом, что звякнули оконные стекла.

Верба удивленно фыркнула, когда Гвин пустила ее в галоп, потом с веселым ржанием поскакала вперед. Сырой ветер, дующий с озера Уиннисквэм, обжигал лицо и затруднял дыхание. Гвин ехала вдоль берега, почти не замечая тяжелых облаков, которые уже наполовину закрыли горы на севере. Холодные злые слезы застилали ей глаза.

Окрестности этого озера были плохо знакомы Гвин, и она понимала, что безрассудно с ее стороны гнать лошадь по неровной каменистой местности. Но Верба скакала уверенно, мощно, а Гвин чувствовала, что ей просто необходимо сделать что-нибудь безрассудное. Чтобы хотя бы на время забыть обо всем, кроме ритмичного стука копыт по мерзлой земле.

Черт с ним, черт с ним, черт с ним! Этот парень сначала доводит ее до кипящего состояния, а потом делает два шага назад! Что за проблемы у него? Она еще ни разу не слышала, чтобы мужчина отказался от короткого, ни к чему не обязывающего его романа ради… Ради чего?

Она пустила лошадь шагом, а потом совсем остановила, давая ей и себе возможность перевести дыхание.

Так, значит, все дело в этом. Ради чего? Что еще она в состоянии предложить Алеку Уэйнрайту кроме нескольких улыбок и, может быть, приятного времени в постели? Ведь она, по ее собственному признанию, ветрена, легкомысленна и импульсивна. Тогда как Алек такой постоянный, спокойный, прозаичный. И это ей нравилось в нем. Она любила его за это. Доверяла ему. Что бы она ни делала, он всегда поддерживал ее. Даже не одобряя намерения вернуться в Нью-Йорк, он был готов помочь ей, потому что она этого хотела.

Она вспомнила тех сопляков, с которыми встречалась раньше, тех неудачников, которые говорили только о своих проблемах. В одном мизинце Алека было больше доброты и благородства, чем в них всех вместе взятых. Гвин хорошо представляла, сколько терпения и самопожертвования требовалось для того, чтобы быть учителем.

Или чтобы иметь дело с ней.

Но он не любит ее. Да, его влечет к ней, но это не любовь. И как бы ни тяжело было признавать это, он прав. Короткий роман не устроит их обоих. А все остальное не подлежит обсуждению.

Сквозь набегающие на глаза слезы Гвин осмотрела горизонт. Рябь волн на синевато-серой поверхности воды, таинственные горы, укутанные ватой облаков. Здесь, в заповеднике ее детства, нет ни воя сирен, ни грохота подземки, ни преступности, ни грязи. Но нет и шанса сделать карьеру, обрести себя. И, видимо, нет шанса на любовь.

Гвин вдохнула сырой воздух и встряхнула головой. Мэгги права — она не может иметь все. Надо либо уезжать, либо оставаться. И решение принимать ей.

Она подумала о нерешительности Алека, об упрямстве Поппи, о череде скучных однообразных дней. Ничего не изменилось.

Ей нечего здесь делать.

Все. Решение принято. Или подтверждено, если точнее. Она возьмет у Алека деньги и уедет. И на этот раз она добьется успеха.

Наряжать елку после того, что случилось, Алек не мог. Поэтому он занялся другим делом — пошел колоть дрова для камина. В надежде, что физическая работа принесет ему хотя бы временное облегчение. Не вышло: мысли о Гвин не покидали его. Ну почему он никак не может решить, что с ней делать? Любая проблема имеет решение. Именно на этом он строил свою жизнь. Серьезные или мелкие, проблемы всегда подчинялись ему, надо только приложить волю и разум.

Только не сейчас. Господи, скорее бы закончились праздники, скорее бы Гвин уехала! Если она будет далеко, аромат кожи, пластика ее движений, интонации ее голоса не будут так его возбуждать. Хотя, чтобы возбудиться, ему достаточно одной мысли о ней.

Почему все зашло так далеко? Как он допустил это, почему потерял осторожность? Как, черт возьми, — он расколол полено с такой силой, что половинка отлетела ярда на три, — его угораздило влюбиться? В Гвин?

На заднем крыльце появилась Мэгги. Из-под серой шерстяной кофты, накинутой на плечи, выглядывал кухонный фартук.

— А я думала, вы с Гвин елку наряжаете.

— Нет, — выдохнул он, с размаху опуская топор на полено.

— Вижу. Только не могу понять почему.

Алек был не в настроении обсуждать этот вопрос.

— Вот что я вам скажу, Мэгги. — От очередного удара топора половинки полена снова отскочили далеко в сторону. — Это не ваша забота.

Ее смех заставил Алека обернуться.

— Еще чего скажешь! Двадцать лет вы с Гвин были моей заботой. Думаешь, я перестану заботиться о вас только из-за того, что вы с ней никак не можете понять, что вам обоим нужно?

Мудрость подсказала Алеку, что не стоит заглатывать наживку, и он промолчал. Мэгги сразу поняла его намек.

— Послушай, Алек, я там занялась стряпней. Ты не мог бы отвезти девочек к Бакстерам на бридж? Они сказали, что Эд привезет их обратно после ужина.

Ничто не могло удержать сестер-близнецов от их еженедельной партии в бридж, разве что взрыв атомной бомбы. Но поскольку срок водительских прав истек у них обеих, кому-то приходилось отвозить их и привозить обратно.

— Хорошо. Когда они хотят ехать? — Алек вытер рукавом пот со лба.

— Обычно я отвожу их туда в три часа. Но лучше поезжай прямо сейчас, — сказала она, взглянув на темнеющее небо. — Погода портится. Кэботы уже собираются, надеются успеть добраться до Бостона.

Алек кивнул, всадил топор в чурбан и направился к дому.

— Кстати, а где Гвин? — спросила его экономка, когда он поднялся на крыльцо.

— Катается на лошади. — Экономка снова с тревогой посмотрела на отливающие свинцом облака. — Не волнуйтесь, Мэгги. Ничего с ней не случится. Она уже взрослая.

— Ты это наконец-то заметил?

Заметил, еще как заметил! Теперь осталось только прожить рядом с ней этот бесконечный отрезок времени от сегодняшнего дня до Нового года.

Гвин еще долго могла бы объезжать окрестности, но она хорошо знала, что при первых признаках начинающегося снегопада надо возвращаться домой. К тому времени, когда она подъехала к конюшне, первые ленивые пухлые снежинки уже начали, кружась, опускаться на землю.

Верба, возбужденная пробежкой, фыркала в стойле, пока хозяйка, ежась от холода, чистила ее.

— Гвин, слава Богу, ты вернулась!

В воротах конюшни стояла Мэгги — в домашних туфлях и накинутой на плечи кофте. Увидев выражение лица экономки, Гвин побледнела.

— Мэгги! Что? Что случилось?

— Твой дед проснулся после обеда, решил пройтись по комнате без тренажера и упал. Ударился обо что-то головой и теперь лежит без сознания.

Гвин бросила скребок и щетку и, схватив Мэгги за руку, потащила ее к гостинице. Едва они вошли в прихожую, она торопливо стянула с себя куртку и швырнула ее на вешалку.

— А где Алек? — спросила она, не давая себе труда поднять не удержавшуюся на крючке безрукавку.

— Повез девочек на бридж к Бакстерам, — сказала Мэгги, входя следом за Гвин в гостиную.

Поппи неподвижно лежал на ковре. Гвин в тревоге склонилась над ним. На голове налилась огромная шишка. Ноги и руки были холодными, но дышал он вполне нормально. Труднее всего было понять, не сломал ли дед себе чего-нибудь и не повредил ли только что зажившую лодыжку.

— Вы уже вызвали доктора Аллена, Мэгги?

— Телефон не работает. Наверное, где-то обрыв линии.

Такое случалось не раз, но сейчас было совсем не кстати. Мэгги целый год уговаривала Ангуса обзавестись мобильным телефоном, но старик и слышать не желал об этом. Она опустилась на колени и сжала его руку в своей.

— Если с ним что-нибудь случится…

В голосе экономки было столько отчаяния, что Гвин удивленно перевела взгляд на ее лицо.

О Боже, подумала Гвин. Не будь ситуация столь серьезной, она бы не сдержала улыбки. Мэгги Магир либо свихнулась, либо питает теплые чувства к деду! Вот это да! Она положила руку на плечо пожилой женщины.

— Он крепкий старик, Мэгги. Поппи поправится.

Мэгги молча кивнула. Гвин поднялась на ноги, взяла с кресла шерстяное одеяло и бросила экономке.

— Укройте его, Мэгги. Если он придет в себя, разговаривайте с ним. Говорите все, что угодно, называйте свое имя, считайте до десяти, любую ерунду. Но только, ради Бога, не давайте ему двигаться. Я позову Лави.

— И как же ты собираешься сделать это? — спросила Мэгги, подтыкая одеяло под бока Ангуса.

— Простым старым способом, — ответила Гвин, берясь за ручку двери. — Верхом на лошади.

Поскольку Верба уже проскакала сегодня больше чем достаточно, Гвин оседлала Теккерея. Конь был великоват для нее, но хорошо вымуштрован и к тому же отличался спокойным нравом. Гвин не сомневалась, что доедет на нем быстрее, чем на старом и капризном пикапе Мэгги, который запросто мог застрять в уже неминуемых сегодня снежных заносах.

Нечаянное открытие насчет чувств Мэгги к деду не давало ей покоя. Интересно, а что думает об этом сам Поппи? Догадывается ли он?

Как это было бы замечательно! После смерти Наны он стал совсем одиноким, а Мэгги так предана ему. Гвин рассмеялась. Мэгги единственный человек, который способен справиться со стариком и остаться в живых. Гвин была готова поклясться, что та и словом не обмолвилась о своих чувствах к Поппи. Может быть, сейчас что-то изменится?

Через двадцать минут Гвин была у дома Филипсов. Дверь открыла Лави с ребенком на руках.

— Поппи упал, ударился головой, — торопливо объяснила Гвин. — Я не знаю, вдруг он сломал что-нибудь.

Лави тут же передала малыша Грегу и вытащила из встроенного шкафа куртку.

— Почему ты не позвонила? — спросила она, натягивая сапоги. — Он в сознании?

— Когда я уезжала, был без сознания. И телефон не работает. По крайней мере, у нас. Но мне кажется, это все-таки не шок. — Увидев скептический взгляд Лави, она добавила: — Я окончила курсы первой помощи с отличием.

— Хорошо…

Лави схватила сумку и открыла дверь. Увидев коня, привязанного у крыльца, она остановилась.

— Ты приехала верхом?

— Поверь мне, я доверяю ему больше, чем той консервной банке, на которой ездит Мэгги.

— Не могу с тобой не согласиться. Ее фургону давно место на свалке. — Оглядевшись, Лави сказала: — Пока с дорогой все не так уж плохо. — Она сбежала по ступенькам и открыла дверцу своего автомобиля. — Знаешь, я уже почти нормально вожу машину по снегу…

— Подожди, Лави, — окликнула ее Гвин, спускаясь следом. — Мне надо кое о чем предупредить тебя. Похоже, назревает роман…

— У тебя с Алеком? — просияла подруга.

— Что? Нет, нет, я не об этом. Я имею в виду Мэгги и Поппи.

У Лави от удивления челюсть почти отвисла.

— Мэгги и Поппи? Ты это серьезно?

— Ты бы видела, какое лицо сейчас было у Мэгги. Говорю тебе, она без ума от деда.

— Гм, интересно. — Лави поплотнее заправила шарф на шее. — Нам с тобой определенно надо обсудить это. — Она села за руль и широко улыбнулась. — Я буду внимательно следить за ситуацией и посмотрю, чем тут можно помочь.

— Сватовство — твое второе призвание?

— С детства, дорогая.

— Я знала, что могу рассчитывать на тебя.

Лави хмыкнула и кивнула в сторону озера.

— Хорошо, увидимся в гостинице. Но будь осторожнее на льду, слышишь?

— Озеро замерзло еще две недели назад. Лед крепкий.

— Я никогда не доверяю замерзшей воде, — заметила Лави. — Так же, как самолетам. Это то, что не укладывается в моей голове.

Автомобиль Лави скрылся из виду прежде, чем Гвин успела взобраться в седло. Ежась от холода, она обругала себя за то, что не переоделась в более теплую одежду, перед тем как ехать сюда. Это заняло бы всего пару минут.

Небо и заснеженное поле впереди сливались в сплошную серую пелену. Картина была по-своему красива, но не могла обрадовать того, кому предстояло двинуться в путь верхом на лошади. Становилось все холоднее, резкий ветер дул в спину. Гвин обернулась в седле и увидела, что их настигает вал «снежного заряда». Лави в машине, конечно, пробьется, а вот им с Теккереем придется туго.

Она подняла повыше воротник куртки и похлопала жеребца по крепкой шее, словно желая позаимствовать у коня уверенности. Примерно в ста ярдах от берега озера стена снега настигла их. Видимость упала до нуля. Плотные, напоминающие мелкий жемчуг, снежинки, казалось, падали во всех направлениях сразу, били по лицу, сыпались за воротник. Гвин пустила коня шагом. Если они не собьются с пути, все будет хорошо. На том берегу озера дорога пойдет через густую сосновую рощу, которая защитит их от ветра и снега.

— Ты заслуживаешь чего-нибудь вкусного, приятель, — сказала она коню. — Только не останавливайся, Текки. Только не останавливайся!

Конь медленно, но верно продвигался вперед. Вскоре стук копыт стал иным, и Гвин догадалась, что они ступили на лед озера.

— Молодец, — пробормотала она, клацая зубами. — Еще немного и мы…

Сквозь рев ветра до нее донесся громкий треск. Запоздало она попыталась повернуть коня направо, туда, где должен был быть берег. Конь пошатнулся, пытаясь найти опору, испуганно заржал и начал проваливаться. Гвин едва успела высвободить ноги из стремян. Лед крошился, а под ним была безжалостная ледяная вода…

Алеку потребовалось втрое больше времени, чем обычно, чтобы вернуться от Бакстеров. Метель налетала порывами, потом эти порывы слились в одну сплошную завывающую вьюгу.

У дверей гостиницы стоял автомобиль; Алек узнал машину Лави и встревожился. Никто, даже тот, кто недавно переехал сюда, не станет выезжать из дома в такую погоду без серьезных оснований. Он хмыкнул, вспомнив о восьмидесятилетних старушках-близнецах, для которых игра в бридж была очень серьезной причиной.

Голоса доносились из гостиной. Войдя туда, Алек увидел сидящего на полу и бормочущего проклятия Поппи, озабоченную Лави и Мэгги, которая выглядела до смерти испуганной и разгневанной одновременно.

Лави рассказала ему, что произошло. Поппи упал, ничего не сломал, но на голове у него вскочила шишка, которую следует показать специалисту. Как только погода улучшится, сказала Лави, она отвезет его в Лаконию, в больницу, где сама работает.

— Погода улучшится только в апреле, — заметил Алек.

Нет, возразила Лави, учитывая возраст пациента, она не рискнет ждать так долго и поедет, как только утихнет метель.

— Ты видел Гвин? — спросила Мэгги, заботливо придерживая Поппи за плечи.

— Гвин? Нет, а где она?

— Она приехала за мной верхом на лошади, — сказала Лави, помогая Мэгги усадить старика в кресло. — И поехала обратно коротким путем, через озеро. Когда мы выезжали, снегопад не был таким сильным…

— Сколько времени прошло?

— Не знаю точно… — Лави посмотрела на часы. — Наверное, минут сорок или…..

Алек выбежал, не дослушав ответа. Он понимал, что страх, охвативший его, в общем-то безоснователен. Озеро мелкое, а Гвин с детства отлично плавает. Но вот в зимней одежде и в двадцатиградусный мороз ей плавать не приходилось. А потому он спешил.

Метель не прекращалась. Его «блейзер» вполне надежен на зимних дорогах, но заснеженное поле — более серьезное препятствие. Наконец, через несколько минут езды по сугробам и ямам, он увидел темнеющую на белом фоне бесформенную фигуру. Точнее, две бесформенные фигуры, одна повыше, другая пониже.

Алек заглушил мотор и выбрался из машины. Слава Богу, пока светло, еще час, и ничего не будет видно.

— Алек!

Голос Гвин дрожал. Подойдя ближе, он понял почему. Девушка и лошадь барахтались в полынье. Из них двоих лошадь выглядела более спокойной. И менее мокрой.

— Я думала, лед крепкий! Каждый день ездила здесь на Вербе!

— Гвин, выбирайся из воды!

— Надо вывести Теккерея!

— У него есть шерсть, а у тебя нет. Давай, выбирайся. \

Пробираясь по сугробам и молясь о том, чтобы не провалиться самому и не оказаться еще одним спасаемым, а не спасителем, Алек приблизился, насколько это было возможно, и помог Гвин выбраться из воды.

— Черт, Гвин, ты вся посинела! Быстро полезай в машину и включи обогреватель…

— А Теккерей?

— Я его выведу. Садись в машину, пока не превратилась в сосульку.

Но Гвин не ушла, пока конь не выбрался на твердую почву.

Гвин села в машину, продолжая дрожать. Алек взял с заднего сиденья плед и накинул ей на плечи.

— К-как Поппи? — спросила она, клацая зубами.

— Гораздо лучше, чем ты сейчас. С ним Мэгги и Лави.

— Он в с-сознании?

— В полном. А теперь посиди тихо — мне надо привязать коня к машине, и мы поедем.

Она кивнула, затем спросила:

— Я сделала глупость?

Алеку следовало побыстрее захлопнуть дверцу, чтобы снег не попадал внутрь машины, но вместо этого он коснулся мокрой перчаткой щеки Гвин и заглянул в ее бездонные глаза.

— А что еще ты могла сделать?

Она на мгновение задумалась, потом тряхнула головой.

— То есть это была не совсем глупость?

Улыбнувшись, Алек осторожно коснулся губами ее лба. Потом захлопнул дверцу. Настолько быстро, насколько это позволяли порывы ледяного ветра, он привязал повод коня к бамперу и сел за руль.

— Ну вот, сейчас поедем…

Он завел мотор, машина заурчала, но не сдвинулась с места. Колеса буксовали в снегу.

— Застряли, — сказала Гвин.

Не обвиняя и даже без особого волнения. Просто констатируя факт.

— Чушь, это машина-вездеход. Она должна ездить и по снегу.

Гвин, продолжая дрожать, бросила на него косой взгляд. Алек попробовал снова. Никакого результата.

— Послушай, — негромко сказала Гвин, — машина застряла. А я уже не чувствую пальцев на ногах. Нам придется ехать на лошади. Вдвоем.

— Не слишком хорошая идея, Гвин. Посмотри, какая метель.

— А иначе я здесь совсем замерзну, — возразила она. — У нас нет выбора, надо ехать верхом.

— Давай подождем, может, что-то получится. Куда же ты? Гвин!

Но та уже ковыляла по снегу к лошади, плед на ее плечах трепыхался на ветру.

— Можешь ждать, если хочешь! — крикнула она. — А я больше не могу.

Алек со вздохом вышел из машины.

Через пять минут Гвин уже пожалела о своем импульсивном решении. Сидя в машине, она дрожала от холода в мокрой одежде, но там хоть был обогреватель. Сейчас она дрожала куда сильнее, а мокрая одежда на ветру покрылась ледяной коркой. Спустились сумерки, и это сильно замедляло их продвижение к дому.

Но даже сейчас, в полубесчувственном состоянии, не замечая почти ничего, кроме бесконечного мелькания снежинок, она с тайным наслаждением прижималась к Алеку. Если ей суждено умереть сейчас, это будет не самый плохой конец. Впрочем, умирать она не собиралась. Это слишком простой выход…

К тому времени, когда они добрались до дома, Гвин впала в оцепенение. Она застыла у камина в вестибюле, дрожа и кутаясь в мокрый от снега плед. До нее доносились голоса — Алек сказал, что ему нужно отвести коня в стойло и обтереть его, Лави давала какие-то указания… Потом Мэгги, охая и ахая, повела ее в лучший номер для гостей, поскольку в комнате Гвин в мансарде не было камина, помогла снять мокрую одежду и усадила в ванну. Способность чувствовать стала возвращаться к ней — тепло и мягкость воды, покалывание в пальцах ног, невероятная усталость во всем теле.

Мэгги спросила, что ей принести.

— Ночную рубашку и сумку с туалетными принадлежностями, — пробормотала Гвин, закрывая глаза в приятной дремоте.

Выйдя из ванны, она позволила Мэгги натянуть на нее фланелевую ночную рубашку и уложить в постель. Экономка принесла ей бульон и чай, затем сказала, что метель стихает и они с Лави повезут Ангуса в больницу.

— Может, не надо? — спросила Гвин, косясь в окно, за которым по-прежнему падал снег и время от времени завывал ветер. — Если с Поппи все в порядке…

— Лави считает, что лучше сразу провести обследование. И потом, неизвестно, какая погода будет завтра. Дороги может совсем замести.

— А если вы застрянете?

Мэгги пожала плечами.

— Не в первый раз. Выберемся. А за тобой присмотрит Алек.

— Что значит — присмотрит?

— Мэгги, вы готовы? — раздался из коридора голос Лави. — Я уже усадила Ангуса в машину. Давайте поедем, пока снегопад немного стих. — Она вошла в комнату и быстро, но внимательно осмотрела Гвин. — Так, обморожения нет, переохлаждения тоже… Хорошо. Оставайся пока в постели. И не езди верхом в метель хотя бы пару дней, договорились?

Гвин кивнула, и Лави с Мэгги ушли.

Ей еще не приходилось оставаться в гостинице одной. Кроме потрескивания огня в камине да шума ветра за окном, она слышала только свои редкие вздохи. Одиночество почти душило ее.

Выпитые бульон и чай дали о себе знать, и Гвин, неохотно выбравшись из широкой постели, прошла в ванную. Когда она вышла оттуда, в дверях стоял Алек. Отблески пламени дрожали на его лице, высвечивая то одно выражение, то другое — ожидание, предчувствие, неуверенность.

И что теперь?

Короткий ворс ковра щекотал ее босые ноги.

— Ну как ты? — спросил Алек.

— Хорошо, — выдавила она.

Кризис прошел, и теперь между ними не было ничего, кроме их собственных сомнений, которые клином разъединяли их. Она знала Алека лучше, чем любого другого человека на планете, однако сейчас он был для нее незнакомцем. Они все начинали сначала. Но с какого места?

— Как Текки? — спросила Гвин, чувствуя, что слова застревают у нее в горле.

— Нормально, — ответил Алек. На его губах появилась полуулыбка. Он стоял, прислонясь к дверному косяку и скрестив на груди руки, сама ученость, облаченная в вельвет, шерсть и фланель. — Старина Теккерей был со мной весьма великодушен. Учитывая обстоятельства.

— Боюсь, он на меня обиделся, — пробормотала Гвин.

— Его можно понять.

Конечно, Алек просто дразнил ее, но все равно ее задели эти слова.

— Извини, что причинила тебе столько хлопот, — сказала она, отворачиваясь к камину.

— Не говори глупостей. И кроме того… Я так давно не спасал тебя, что успел забыть, какое удовольствие мне это доставляет. — Мягкие, добрые слова. Произнесенные с противоположного конца комнаты. — Ладно, Сверчок, ложись в постель.

Гвин кивнула, проглотив слезы, и обхватила себя руками за плечи. Говорить она не могла. Холодок пробежал по ее спине, она задрожала.

Заскрипели половицы; Алек подошел к ней, осторожно взял за плечи, подвел к кровати и заставил лечь. Она безропотно откинулась на подушки.

— Лави дала мне четкие инструкции, — пояснил он с улыбкой. — Она сказала: «Держи ее в тепле и в постели». Именно это я и намерен делать.

Интонации его голоса заставили Гвин поднять глаза и внимательно вглядеться в его лицо. Алек сел рядом с ней на кровать и, взяв ее руку в свои, принялся поглаживать ладонь. Дрожь усилилась.

— Я не могу сог-греться, — сказала она, стуча зубами.

— Даже под пуховым одеялом? — Гвин кивнула. — Ну тогда я попробую чем-нибудь помочь.

Он привлек ее к себе. Если бы это не был Алек, Гвин решила бы, что ее пытаются соблазнить. А он молча принялся растирать ей плечи и спину. Пытаясь расслабиться, Гвин сделала глубокий вдох, впитывая его запах. Это был запах поленьев, дыма, лошадей, одеколона и шерсти. Неожиданно у него заурчало в желудке, и Гвин со смехом приложила ладонь к его животу. Он тоже негромко рассмеялся, потом посмотрел на нее долгим взглядом и прижался теплыми губами к ее виску.

Желание вспыхнуло в ней, как молния, взбудоражив все ее чувства.

— Не надо, Алек.

— Что — не надо? — прошептал он, щекоча дыханием щеку.

— Целовать меня так.

Он взял ее за подбородок и слегка приподнял ее лицо. Поймав выражение его глаз, Гвин замерла. Она не могла точно сказать, что увидела в них. Может быть, нежность. И обещание. Обещание — чего? Потом Алек улыбнулся — робкой и одновременно хитроватой улыбкой.

— Хорошо, — сказал он и провел подушечкой пальца по ее губам. — Тогда… может быть, ты предпочитаешь, чтобы я целовал тебя вот так…

Его губы все еще были прохладны после долгого пребывания на морозе, но Гвин чувствовала, как сквозь холодок пробивается тепло, распространяясь спиралью по ее телу. Это был нежный поцелуй, и в голове у нее стучал один вопрос: «Что ты делаешь?» Она боялась услышать ответ и все же положила руку ему на грудь и задала этот самый вопрос.

— Догадайся. — Алек взял ее руку, поцеловал и снова прижал к своей груди.

— Я слишком устала, чтобы угадывать.

Улыбка снова пробежала по его губам. Тихо смеясь, он поцеловал ее снова. Кончики его пальцев пробежали по подбородку, шее, потом вдоль кружевного выреза ночной сорочки. Гвин замерла в предчувствии, соски отвердели еще до того, как он коснулся их костяшками пальцев. Вниз, вверх и снова вниз… Ласка была легкой, недвусмысленной и такой утонченной. Электрические искры пронзили ее до самой сердцевины, от наслаждения перехватило дыхание. Сквозь мягкую ткань Алек обхватил ладонями ее трепещущие груди, она застонала и со вздохом склонилась в его объятия. Странно, но она действительно согрелась.

Алек мягко толкнул ее обратно на подушки и властно закинул ногу поверх ее ног. Почти не отрывая рта от ее губ, он ласкал ее грудь, терзая тугой сосок, пока Гвин не вскрикнула. Это Алек, думала она. Алек ласкает мою грудь, Алек сводит меня с ума. Это Алек….

Кто сказал, что не заводит романов? Кто еще сегодня днем — неужели это было сегодня? — заявлял, что хотеть ее — слишком мало? Это было почти выше ее сил, но она села на постели и оттолкнула его.

— Что случилось, Гвин?

Было нелегко заставить себя подтянуть к подбородку колени, которые сами собой стремились разойтись в стороны. Еще десять минут, и произошел бы спонтанный взрыв, но все же она заставила себя вспомнить о практичности. О логике.

— Я думаю… нам надо поговорить, прежде чем… — Она взъерошила руками короткий ежик волос на голове и уставилась на огонь. — Что мы собираемся сделать, Алек? Пойми, я не хочу, чтобы ты опять довел меня до кипения, а потом сказал, что мы не можем этого делать, потому что это неправильно. Не смей начинать то, что ты не сможешь закончить. Или не собираешься заканчивать.

Алек вздохнул и, приподнявшись, сел рядом. Несколько секунд он тихонько барабанил пальцами по ее спине.

— Поверь мне, — наконец прошептал он ей на ухо, — я намерен закончить.

Маленькая победа. Но не полная.

— Понятно. Твоя прерогатива полагать, что мы закончим. Но моя прерогатива считать, что это неправильно.

Алек помолчал, потом сказал:

— Ты имеешь полное право упрекать меня. Возмущаться. Ты имеешь право сказать, что не хочешь этого…

— Кто сказал, что я этого не хочу? — выпалила она. Потом вздохнула. Нет, зря она пытается давить на него. — А куда подевались твои сомнения?

Он нежно поцеловал ее и начал одной рукой расстегивать пуговки на ее ночной сорочке. Гвин начала дрожать, как охотничья собака, почуявшая дичь. Еще шесть пуговиц, и она начнет задыхаться.

— Знаешь, ты прав, я действительно должна была возмутиться.

— Ты серьезно?

Алек погладил сквозь ткань сосок, который тут же среагировал, как дрессированный тюлень.

— Почти. Я еще не решила. И не пытайся склонить чашу весов в свою сторону. — Он рассмеялся. Гвин взяла его рукой за подбородок и посмотрела ему в глаза. — Так что это? Любопытство?

Похоже, он не слишком удивился ее вопросу.

— Отчасти, — признал он, хмурясь из-за того, что одна из пуговиц никак не хотела расстегиваться. — Но… разве с твоей стороны это не так?

Упрямая пуговица наконец-то поддалась, позволив ему просунуть руку внутрь. Теплая ладонь коснулась ее груди. Гвин подумала… Впрочем, ни о чем она уже не думала. Только чувствовала.

— Отчасти, — повторила она его ответ.

Он улыбнулся и поцеловал ее в кончик носа, лаская большим пальцем сосок.

— А остальная часть?

— Ммм, — промычала она, закрывая глаза. — Отвечай ты первый.

— Хорошо. — Он прижался губами к ее плечу. — Когда мы были сегодня у озера, отмораживая наши мозги…

— И твои сомнения.

— И мои сомнения, я вдруг понял: если я никогда не узнаю, что это такое… — Конец фразы повис в воздухе. Гвин открыла глаза и встретила его взгляд. — Ведь ничего уже не будет, как раньше. Все станет другим.

Ну и пусть, подумала она. Ее сорочка была расстегнута уже до пояса, обнажая груди, которые нетерпеливо трепетали под прикосновениями искусных длинных пальцев. Точка возврата была пройдена с десяток пуговиц назад. Она обхватила ладонями его лицо.

— Алек, все уже стало по-другому — с тех пор, как я вернулась сюда.

Его глаза подтвердили, что это правда.

— Значит, никаких сожалений? — спросил он, целуя ее в ладонь.

Гвин знала, что сожаления обязательно будут. Но если они сейчас не воспользуются этой возможностью, сожалений будет еще больше. Пусть завтра будет то, что будет.

Она с улыбкой ответила на его взгляд и произнесла тот ответ, которого он ждал.

— Никаких. Но… что, если кто-нибудь вернется?

— Вернется?

— В гостиницу. Боюсь, говоря, что ты присмотришь за мной, Мэгги имела в виду совсем другое.

Алек рассмеялся.

— Там такая метель. Никто не рискнет возвращаться сюда сегодня.

Его губы дразнили ее легкими прикосновениями, скорее обещаниями поцелуя, чем самими поцелуями. Взрослая версия той игры, в которую они играли в детстве, когда Алек протягивал ей печенье, а потом отдергивал руку.

Гвин соскользнула с кровати и встала перед ним на расстоянии шага. Потом одним движением, чтобы не передумать, стянула сорочку через голову и бросила ее на пол.

Она демонстрировала ему свою наготу с той же вызывающей уверенностью, с которой в ранней юности носила некоторые из своих эксцентричных нарядов. Словно провоцируя его на ехидный комментарий.

Неторопливо встав с кровати, Алек, приблизился к Гвин и положил руки ей на плечи. Ее кожа была гладкой и теплой.

— Тебе не холодно?

Она покачала головой, потом слегка нахмурила брови.

— Я…нормально выгляжу?

— Нормально? — Алек привлек ее к себе и провел ладонями вдоль ее рук, пока их пальцы не встретились. — Ты выглядишь восхитительно, — прошептал он.

— Правда? — Ее широкая улыбка проникла прямо в его сердце.

— Правда. Мне хочется смотреть и смотреть на тебя.

— И только? — спросила она, нарочито надув губы.

Он рассмеялся, отвел их сцепленные руки в стороны и поцеловал в губы.

— Пока — только этого. Но беглого взгляда мне недостаточно.

Она просияла, вырвалась из его рук и начала неторопливо разгуливать по комнате.

— Так ты хочешь, чтобы я прошлась перед тобой? Или позировала в постели? Нет, подожди! — Она поспешила к окну и театральным жестом накинула на себя тюлевую штору. — Танец с вуалью, — объявила она и чихнула. — Точнее, с пыльной тюлевой шторой.

Алек со смехом вытащил ее из-за шторы и поставил перед камином.

— Просто постой спокойно и дай мне насладиться.

Гвин хихикнула.

Отблески огня золотили изгибы тела, подсвечивая бледную, почти прозрачную кожу. Вся фигура девушки состояла из сглаженных углов, парадоксальное сочетание хрупкости и силы. Высокие крепкие груди покачивались над слегка выступающими ребрами, угловатые бедра обрамляли гладкий плоский живот. Алек прижал ладонь к его ровной поверхности и представил — лишь на мгновение, — как было бы чудесно, если бы там, внутри, выросло его дитя.

— Ты ведь, кажется, говорил, что будешь только смотреть? — напомнила ему Гвин.

— Тот момент прошел. Наступила вторая фаза.

Она подняла губы для долгого поцелуя, после которого, чуть задыхаясь, проговорила:

— Вторая фаза мне, определенно, понравилась. Но скажи, сколько их всего?

— Достаточно много, сама увидишь, — сказал Алек и снова приник к ее губам.

Пути назад не было. Пусть это безумие, но он хочет ее и завладеет ею. Или, может быть, она им, это все равно.

— Теперь моя очередь, — объявила Гвин и начала поднимать вверх его свитер. — И как я догадываюсь, мне тоже будет на что посмотреть.

Алек стащил свитер через голову и швырнул в кресло.

— Сомневаюсь, — сказал он, расстегивая пуговицы рубашки, которую Гвин уже успела вытащить из его брюк — Твое совершенство затмевает все.

Гвин прищурилась, глядя на него из-под густых ресниц, и широко улыбнулась.

— Льстец, — сказала она.

— А на тебя действует лесть?

— Увидишь, — ответила Гвин, принимаясь за ремень.

Нет, обратного пути нет. И ни к чему спрашивать Гвин, остались ли у нее сомнения. Хотя кое о чем придется все-таки спросить. Он обязан позаботиться о мерах предосторожности.

— Послушай, Гвин…

— Черт, сначала гирлянды, теперь этот ремень, — пробормотала та, тщетно пытаясь справиться с пряжкой.

— Гвин!

— Ну что? — Она резко вскинула голову и опустила руки. — Если ты станешь меня отвлекать, я не смогу тебя раздеть.

— Не волнуйся, я и сам разденусь. Лучше скажи… ты предохраняешься? Боюсь, что у моих старых припасов давно вышел срок годности.

Она удивленно посмотрела на него, потом рассмеялась.

— Ах, ты об этом. Подожди минуту.

Продолжая смеяться, она направилась в ванную, двигаясь с грацией женщины, которая привыкла к тому, что на нее смотрят. На ее правом бедре темнела родинка, а на ягодицах были ямочки.

Да, она уже не ребенок. Место девочки в его сердце прочно заняла женщина. Так прочно, что он никогда не сможет забыть ее. Эта мысль ошеломила и обожгла: где же выход? Проигнорировать желание, которое грозит свести его с ума? Или удовлетворить это желание по взаимному соглашению между двумя взрослыми людьми?

Через полминуты Гвин выглянула из двери ванной. И присвистнула.

— Я была права, есть на что посмотреть. И к тому же черное белье…

— А какое ты ожидала увидеть?

— Не знаю. Но не черное. — Потом одобрительно улыбнулась. — Я всегда знала, что у тебя потрясающая фигура, Уэйнрайт.

Алек подошел к двери ванной и привлек к себе Гвин, скользнув рукой вдоль ее спины. Сейчас ее кожа была холодной на ощупь, он даже чувствовал пупырышки под своей ладонью.

— Иди сюда, — тихо сказал он. Медленно подвел ее к кровати и усадил себе на колени. Его рука сама собой нашла путь к ее мягкой груди. — Я не знаю, с чего начать.

С глубоким грудным смехом она провела пальцами вдоль его шеи.

— Да, ты, видно, совсем потерял практику. Поверь мне, — она накрыла его ладонь своей, с силой прижимая к груди, — ты уже начал.

Она то дразнила его губы легкими поцелуями, то жадно впивалась в них, вплетая пальцы в его волосы. Их языки соприкасались в неистовом танце желания и предвкушения. Жар камина согревал их кожу, и без того горячую. Гвин откинула голову, словно приглашая его попробовать на вкус ее шею и нежную грудь. От прикосновения его губ она застонала, прося еще ласки. Изгибаясь дугой, она прижималась к нему и терлась о его возбужденное тело. Когда он Нежно сжал зубами сосок, у нее вырвался приглушенный крик.

— Я не могу больше вынести этого, — пробормотала Гвин, резко вставая и поднимая на ноги Алека. — Раздетый наполовину — это не считается.

Одним быстрым движением она зацепила пальцами пояс его трусов и потянула их вниз. Ее раскованность смущала Алека, но в то же время была ему приятна. Гвин опустилась на колени и с мучительной медлительностью помогла ему освободиться от этого последнего предмета одежды, покрывая при этом поцелуями его живот, продвигаясь ниже. Когда он наконец остался таким же голым, как и она, Гвин окинула его откровенным взглядом, в котором не было ни капли раскаяния. Алек поднял ее и прижался к ней. От интимного охватывающего прикосновения ее нежных пальцев у него на мгновение перехватило дыхание.

— Я вижу, тебе тоже совсем не холодно, — сказала Гвин, широко улыбаясь.

— Рядом с тобой замерзнуть невозможно.

Она засмеялась хрипловатым смехом. Потом, не выпуская из руки свою добычу, привстала на цыпочки и, дотянувшись губами до его подбородка, провела кончиком языка вдоль его нижней губы. Неожиданно умелые движения, которыми она начала ласкать его, на мгновение обеспокоили Алека. Но, заглянув в ее томные глаза, он догадался, что ее действия продиктованы скорее интуицией, чем опытом.

— Ты хочешь… чуть позже? Или прямо сейчас? — прошептал он между поцелуями, щекоча кончиками пальцев ее бока.

— Как только ты будешь готов.

Она слегка покачала бедрами, и влажный кончик пришел в соприкосновение со входом в ее сокровенное нутро. Алек просунул между ними руку и убедился, что она готова. Гвин пробормотала что-то, подтверждая свое согласие, и сдвинулась еще чуть-чуть. Простонав, он усадил ее на кровать.

Он хотел так много. От нее и для нее. Но сделать все сразу было невозможно. Упираясь ступнями в пол, Алек обвил вокруг себя ее ноги и погрузился в нее одним глубоким уверенным движением. Гвин вздохнула и рванулась ему навстречу, потом пригнула его голову к своей груди. Он припал к ней ртом, лаская языком сначала один отвердевший сосок, потом другой, и Гвин застонала от нарастающего желания, обнимая его, охватывая со всех сторон, поглощая.

Алек предполагал, что в первый раз все произойдет мягче. Медленнее. Нежнее. Но ему следовало знать, что импульсивная девочка неминуемо должна превратиться в пылкую женщину.

— Боюсь сделать тебе больно…

— Алек! Ради всего… — Ее слова потонули в резком вздохе, и она с силой уперлась пятками ему в спину. — Сейчас!

Это все, что ему надо было услышать. Обхватив ее руками, он погружался в нее снова и снова, глубже, сильнее, жарче, черпая силы в охватившем ее огне. Он хотел видеть ее лицо, хотел в первый раз в жизни насладиться своей мужской властью, позволяющей довести женщину до безумного блаженства. С искаженным от страсти лицом она вцепилась в его плечи ногтями и вскрикнула, предвосхищая заключительный яростный всплеск. Вместе с ней он прошел через ее вершину, наслаждаясь тем, как она смеется, как ловит ртом воздух. И только потом, когда он вкусил последнюю каплю ее блаженства, настала его очередь. И в этот момент он понял, что совершил величайшую ошибку в своей жизни.

Ошибку, которую, не раздумывая, повторил бы снова.

Странно, но в глубине души Гвин надеялась, что это не будет так хорошо. Что Алек не будет так хорош. Что он разочарует ее. Но все было чудесно, и он был хорош, и она не разочаровалась.

В этом-то и заключалась проблема.

Гвин хотела лишь удовлетворить свое любопытство и действительно думала, что все это может быть временным. Она ведь хозяйка своего сердца — значит, сумеет ограничиться постелью, коротким романом, не затрагивающим душу.

Наверное, она сошла с ума. Разве можно было рассчитывать, что интимные отношения с единственным мужчиной, которого она когда-либо любила, который был для нее воплощением идеала, не затронут ее сердце и душу?

Она получила щедрый дар, а теперь не знает, что с ним делать.

— С тобой все в порядке? — спросил Алек, касаясь губами ее волос.

— В каком смысле? — спросила она с негромким смехом. — Ты хочешь узнать, могу ли я пошевелиться или не беспокоит меня что-нибудь?

Он провел кончиками пальцев по ее щеке, подбородку, шее. Поразительно, но это прикосновение оказалось таким возбуждающим. Неужели она еще способна возбуждаться?

— И то, и другое.

— Тогда… нет и нет.

Безумная мысль пришла ей в голову, заставив ее хихикнуть.

— Чему ты смеешься? — спросил он, лениво поглаживая ее бедро.

Приподнявшись, Гвин прижалась губами к маленькому шраму у него на груди, прямо под ключицей. Алек обнял ее крепче, и она вдруг поняла, как это естественно — вот так прижиматься к нему, голой кожей к голой коже. До нее внезапно дошло, что она не испытывает ни малейшего неудобства или смущения. Рядом с ним ей было хорошо и уютно, как в любимом старом свитере…

Любопытство на лице Алека вернуло Гвин к действительности. Перебирая рыжеватые волоски на его груди, она сказала:

— Если то, что здесь только что произошло, имеет хоть какое-то отношение к серьезному чтению, то мне хотелось бы почитать про это что-нибудь у классиков.

Он провел пальцем между ее грудями.

— Я составлю тебе список.

— Составь.

С улыбкой он прижал ее ближе.

— Есть еще Малер.

— Малер? — переспросила Гвин, приподнимаясь на локте.

Алек провел пальцем линию вдоль ее плеча, руки, заставив ее затрепетать.

— Знаешь, при определенных обстоятельствах классическая музыка может быть очень чувственной.

— Да? Я этого не знала.

Он запечатлел долгий поцелуй на ее ладони.

— Продемонстрирую тебе это при первой же возможности.

Гвин молча опустила голову ему на грудь. Восемь лет она мечтала об этом и убеждала себя в том, что этого никогда не случится. Но это случилось. И что теперь?..

— Ужин, — сказал Алек.

— Что?

Он посмотрел на свои часы.

— Уже почти половина восьмого. А я ничего не ел с часу дня. Я проголодался.

— Ну вот, — с нарочито обиженным видом сказала она, — значит, меня тебе недостаточно.

Хмыкнув, он коснулся ее губ легким, как дыхание, поцелуем.

— Боюсь, что мне придется спуститься на кухню. Если только ты не припрятала где-нибудь здесь бифштекс. — Алек сел и начал одеваться. — Надо подкрепить свои силы перед следующим разом.

Гвин несколько секунд лежала неподвижно. И смотрела на него.

— Перед следующим разом? То есть ты собираешься заняться этим снова?

Алек резко повернулся к ней.

— А у тебя другие планы на вечер?

Ее ладонь скользнула по его все еще голому плечу. Я и забыла, сколько веснушек у него на коже, подумала она. Глаза Алека ждали ответа. Гвин покачала головой, — мол, какие могут быть другие планы, — и он порывисто обнял ее.

— Никаких сожалений, помнишь?

— Ты шутишь? Сожалеть о том, что случилось? Кстати, а как насчет тебя? Не раскаиваешься?

Но Алек уже отвернулся.

— Одевайся, — распорядился он, бросив ей ночную сорочку. — Не люблю есть в одиночестве.

Застегивая бесчисленные пуговицы ночной сорочки и наблюдая, как Алек заканчивает одеваться, Гвин спрашивала себя, действительно ли он не услышал ее вопроса или намеренно не стал отвечать.

Это не его дело, и все же он хотел бы знать… Нет, это действительно не его дело.

После импровизированного ужина из бутербродов с ветчиной и подогретого овощного супа Гвин нашла шоколадное печенье, припрятанное Мэгги. Теперь тарелка с печеньем стояла между ними посреди стола. Гвин налила Алеку стакан молока и спросила, что беспокоит его.

Он как раз поднес печенье ко рту, но, услышав ее вопрос, отложил его, не надкусив.

— Почему ты решила, будто меня что-то беспокоит?

— Алек, я знаю тебя двадцать лет. — Она тоже взяла себе печенье и откинулась на спинку стула. — Твой рот всегда тебя выдает. Уголки опускаются.

— Вовсе нет. — Он поднес руку ко рту и потер уголки.

— Меня не обманешь.

За окном продолжал тихо падать снег. Небо за озером розовело. Снегопад обеспечил им полное уединение, защищая их хрупкие отношения. Никто не давал им советов, никто не проявлял любопытства, никто не выражал своего неодобрения.

Им была дарована восхитительная свобода. Пугающая свобода.

Вообще-то, нет ничего удивительного в том, что они сидят здесь на кухне, разговаривают, и запах шоколада смешивается с запахом их все еще разгоряченных тел. Их дружба всегда была неординарной. И их новые отношения тоже не могут быть обычными.

Гвин наблюдала за ним с полуулыбкой, которая растягивала ее широкий рот. Когда она была маленькой, у нее был такой смешной рот. В детстве у нее вообще был смешной вид, как у паучка. Или у сверчка. Поэтому он и придумал ей это прозвище — Сверчок. Правда, настоящего сверчка Алек никогда не видел. Но зато она, как сверчок, всегда создавала много шума, и это было совершенно непредсказуемо.

Мудрые китайцы, кстати, считают, что сверчок приносит в дом удачу…

Алек съел еще одно печенье — четвертое по счету — и допил молоко. Потом заговорил, не глядя на Гвин:

— Послушай, ты можешь не рассказывать мне, если не хочешь…

Гвин откинулась на спинку стула и сложила руки на коленях.

— Ого… Начало звучит интригующе.

Когда она была маленькой, ее глаза всегда казались слишком большими для ее худенького лица. Теперь они были неотразимы. Все в ней теперь было правильным. За исключением того, что она ждет от жизни совсем не то, что ждет он… Алек почувствовал, что краснеет. Хорошо, что они не стали включать верхний свет.

— Мне просто любопытно… и, как я уже сказал, ты можешь не рассказывать… о том, как это случилось в первый раз.

— В первый раз? — переспросила Гвин, откусывая печенье. И тут же едва не поперхнулась. — Так ты об этом? Ты что, серьезно? Просто поверить не могу… — Она шлепнула рукой по столу. — Да ты ревнуешь!

— Вовсе нет!

— Еще как.

— Я не ревную, Гвин.

С минуту она изучала его лицо, словно не зная, что подумать. Но Алек был не единственным, чье лицо читалось с легкостью. Он видел, что Гвин изо всех сил старается изобразить возмущение и даже негодование, а в глазах пляшут искры смеха. Похоже, на самом деле его интерес льстит ей. Но она ни за что не признается в этом.

Гвин со вздохом засучила длинные рукава ночной сорочки.

— Это короткая и жалкая история. Как-то я поехала на весенние каникулы домой к своей соседке по комнате, Алисии Мэнсон. Это было на третьем курсе.

Она замолчала, не сводя глаз с его лица. Значит, это было сразу после того, как он объявил Гвин о своей помолвке, понял Алек.

— Алисия живет в Ки-Уэсте. Или жила. Бог знает, где она сейчас. — Гвин провела рукой по своим коротким волосам, словно пытаясь сосредоточиться. — Так вот… У нее был брат. Марк. Он начал ухаживать за мной. — Она скрестила руки на груди и вздохнула. — Мне было двадцать лет, и я все еще была девственницей. Что в наши дни совершенно ненормально. Во всяком случае, мне так казалось. Он пригласил меня на свидание, мы довольно приятно провели время, а потом пошли прогуляться по пляжу. Марк ясно дал понять, чего хочет, и сказал, что у него есть с собой все необходимое. Я согласилась. Тогда я считала, что просто должна покончить с этим раз и навсегда. — На ее лице появилась неестественная улыбка. — Ему потребовалось больше времени, чтобы надеть этот чертов презерватив, чем сделать все остальное. А я потом три дня не могла избавиться от песка в некоторых местах.

При всей бесстрастности ее рассказа, горечь пронизывала ее слова тонкой тугой нитью. Как давно она уже не ребенок, вдруг понял Алек.

— Другими словами, он тебя изнасиловал.

Она вскинула брови.

— Как это? С презервативом и с моего согласия?

— Изнасиловал, — упрямо повторил Алек.

Гвин снова вздохнула.

— Это было неприятно, но не было изнасилованием. Так бывает, понимаешь? — Гвин сжала зубами печенье и надкусила. Потом тихо добавила: — Да, у меня были и другие. Но и тогда было не намного лучше. И притом так давно, что не стоит даже вспоминать…

Она опустила взгляд и прижала ладонь к губам. Алек протянул руку и погладил ее пальцы.

— Прости…

— Простить? — Гвин часто заморгала. — За что? За то, что не был там, чтобы защитить меня? Или за то, что не стал моим первым? — Алек понял, что у него нет ответа. Но это не имело значения, потому что Гвин волновал уже совсем другой предмет: — А как насчет тебя?

— Что насчет меня?

— Не увиливай. Откровенность за откровенность, Уэйнрайт.

Поскольку именно он начал этот разговор, выбора у него не было. И он рассказал ей. О Марни, с которой познакомился на первом курсе. Они встречались около месяца, и вполне логично, что следующим шагом должен был стать секс. Через две недели после этого они расстались. О Френсис, с которой он встречался на последнем курсе и которая порвала с ним, когда он ясно дал понять, что подготовка к экзамену для него важнее, чем поездка с ней к ее родителям. Была еще парочка девушек, о которых стоило упомянуть, и несколько тех, кто упоминания вовсе не заслуживал.

Потом Алек вдруг понял, что говорит о Саре. Еще вчера у него не было никакого желания говорить о Саре. А сегодня он говорил о ней. Почему — вот загадка.

Гвин внимательно, но молча слушала его сбивчивый рассказ. Она сидела, откинувшись на спинку стула, и лишь время от времени хмыкала или закатывала глаза. Под конец она облокотилась на стол и собрала пальцем крошки печенья с почти пустой тарелки.

— Так почему твой брак оказался неудачным? — спросила она, глядя на него из-под густых темных ресниц.

Алек ожидал подобного вопроса.

— Это моя вина.

У Гвин округлились глаза.

— Почему ты так считаешь? Неужели эта женщина — верх совершенства?

— Почти что так. — Алек улыбнулся. — А я этого не оценил.

Он не стал говорить, что Сара просто не была ему нужна. Так же, как не были нужны остальные. Именно поэтому, несмотря на физическую близость, реальная связь не возникала, не было той нити, которая сплетала бы его душу с чьей-то еще.

До сегодняшнего дня… Алек поймал на себе внимательный взгляд Гвин.

— Тебя это беспокоит?

— Что?

— Моя женитьба?

— Почти нет, — сказала Гвин и резким движением поднялась на ноги. — Честно говоря, я снова начинаю замерзать.

ГЛАВА 12

Смеясь, они наперегонки побежали вверх по лестнице. Чтобы не упасть и не сломать себе шею, Гвин подобрала руками длинный подол ночной рубашки. Едва они оказались вкомнате, Алек закрыл дверь на замок. В прошлый раз он даже не подумал сделать это. Через пять секунд на них не осталось и клочка одежды.

Есть только этот день и этот вечер, думала Гвин. Поцелуй заглушил ее возглас от прикосновения голой спиной к холодной, окрашенной эмалевой краской двери. Прошлое и будущее нематериальны, нереальны. Прошлое не изменить, на будущее не повлиять.

Есть только он, сильный и нежный. На его губах все еще чувствовался вкус шоколада. Губы заскользили вдоль ее шеи, и Гвин одобрительно замурлыкала.

— На полу или на кровати? — спросил Алек.

Гвин сделала вид, что раздумывает. Но ее тело уже знало ответ.

— На полу.

Огонь в камине угасал, и ей пришлось подождать, нетерпеливо перебирая пальцами вдоль спины Алека, пока он подкидывал поленья и ворошил угли. Когда комната вновь озарилась янтарным светом, Алек усадил ее рядом с собой на ковер и улыбнулся, глядя в глаза.

— На этот раз мы не будем спешить, — сказал он и легко коснулся губами ее губ. — Пусть сейчас все будет так, как должно было быть у тебя в первый раз, мой маленький Сверчок.

Впервые она не возразила против этого детского прозвища.

Через несколько секунд все вокруг расплылось, превратившись в смесь вздохов, коротких возгласов и, временами, вспышек счастливого смеха. Гвин делала слабые попытки отвечать взаимностью, но Алек не позволял ей этого. «Для тебя, — шептал он, — все это для тебя». Она перестала даже пытаться, потому что Алек явно наслаждался тем, что делал, и она совсем не хотела испортить ему удовольствие.

Теплый шелковистый язык щедро ласкал ее сосок; Гвин вздохнула и изогнулась, слыша, как учащается ее дыхание. Мягкое тепло растекалось, проникая все глубже, заставляя забыть обо всем. Он заставил ее почувствовать себя прекрасной, обворожительной, неотразимой. Тепло превращалось в жар. Она стонала, задыхалась и закрывала глаза под натиском пульсирующего желания, которое толкало ее все выше и выше, пока наконец не выплеснулось через край мерцающими волнами ослепительно яркого света. Она изумленно вскрикнула от неожиданного наслаждения, сожалея лишь о том, что оно так быстро закончилось.

Но у Алека были свои представления о том, когда все должно закончиться. Не успела она перевести дыхание, как он заставил ее сесть лицом к огню, прижал спиной к своей груди и обхватил руками за плечи.

— Я не знала… — начала Гвин, но сразу поняла, что не в состоянии закончить фразу.

— А теперь знаешь, — сказал Алек, играя языком с краем ее уха.

Касаясь мягкими нежными поцелуями ее виска, он скользнул руками по ее грудям, по животу, потом раздвинул ей ноги. Желание снова поднялось в ней. Алек шепотом спросил ее, нравится ли ей то, что он делает. В ответ она накрыла его руки своими и приподняла колени, чтобы облегчить ему движения. Откинув голову назад, на его плечо, она вновь отдалась медленному восхождению на вторую вершину. В своих ласках Алек, казалось, угадывал все ее невысказанные желания.

— Пожалуйста, — выдохнула она, не в силах произнести ничего другого.

Она прижалась к его руке в нетерпеливом ожидании развязки. Он прошептал ей что-то на ухо и снова уложил ее на спину, на колючий ковер. Прикосновение нагретой шерсти к обнаженной коже было неожиданно приятным. Глядя в его зеленые глаза, такие серьезные, несмотря на улыбку, она сжала рукой почти каменную твердость его мужской стати.

— И это не сводит тебя с ума? — пробормотала она. — Такое ожидание?

Он широко улыбнулся, и Гвин неожиданно увидела озорное мальчишеское лицо, так хорошо знакомое ей с давних пор. Лицо мальчика-мужчины, в которого она влюбилась еще до того, как поняла, что это значит.

— У меня есть на то свои причины.

— И что это за причины? — спросила Гвин, поглаживая его кончиками пальцев.

— Когда даешь женщине наслаждение, это очень возбуждает. — Его ладонь, теплая, мягкая, несущая смешанный запах их тел, коснулась ее щеки. — Особенно если эта женщина так много значит для меня.

Когда он наконец соединился с ней, Гвин уткнулась лицом ему в плечо, чтобы Алек не увидел ее слез.

Зазвонил телефон. Гвин перевернулась на бок и прижалась к спине Алека. Короткий приступ меланхолии прошел. Во всяком случае, Гвин хотелось верить в это. Алек негромко посапывал, и этот звук был удивительно умиротворяющим. Умиротворяющим и реальным. Все это случилось на самом деле. Не в мечтах. Алек сделал чудо, изменив ее представление о сексе…

Телефон замолчал, потом зазвонил снова. Ну и ладно, автоответчик примет сообщение…

Звонки прекратились. Гвин, уже полностью проснувшись, вслушивалась в тишину.

Да, так и есть — снова звонок. Мэгги.

Гвин поспешно сползла с кровати — куда они каким-то образом перебрались под конец — и схватила с кресла рубашку Алека. Стукнувшись ногой о ножку кровати, она выругалась, выбежала за дверь и бросилась к аппарату, стоящему на лестничной площадке.

— Лейквудская гостиница! — выпалила она.

— Долго же мне пришлось тебя ждать, юная леди.

— А, Мэгги… — Она зевнула. — Я спала. А что я еще должна была делать? — До нее вдруг дошло, что она говорит по телефону. По телефону, который днем не работал. — А который сейчас час?

— Начало одиннадцатого. Видно, ты спала как убитая. Я пытаюсь дозвониться с девяти.

Яркий свет, который вырвался из двери комнаты, заставил ее на мгновение зажмуриться. Алек спускался по лестнице, приглаживая ладонью волосы. Он выглядел чрезвычайно аппетитно в незастегнутых джинсах.

— Я не слышала, — сказала Гвин. — Наверное, совсем отключилась.

— Ладно, я звоню предупредить, что из-за снегопада мы не сможем вернуться домой. Мы с доктором Филипс останемся ночевать у ее коллеги, доктора Вейсмана. От близнецов что-нибудь слышно?

Алек, обнимая ее сзади, делал все, чтобы отвлечь от разговора.

— Я проверю автоответчик, может быть, они оставили сообщение. А как там Поппи?

— Все в порядке. Доктор Филипс пока оставила его в больнице, просто на всякий случай. Я была у него в палате минуту назад, и он пререкался с медсестрой из-за того, что ему не разрешили смотреть телевизор после десяти.

Гвин едва не захихикала, потому что Алек начал щекотать поцелуями ее шею.

— Господи. Они выставят его вон завтра же.

— Наверное. С тобой все в порядке? У тебя какой-то странный голос.

Прижав трубку к груди, Гвин сверкнула глазами на Алека.

— Прекрати, — одними губами прошептала она. Он с притворно-невинным видом поднял руки вверх. — Со мной все в порядке, — сказала она Мэгги. — Это помехи на линии. — Она поскребла ногтями по трубке. — Слышите треск?

— Ты ужасно испорчена, — прошептал Алек.

Она снова прижала трубку к груди.

— Я училась у мастера.

— Гвин? Куда ты пропала? — послышалось в трубке.

— Я здесь, Мэгги. Наверное, снова помехи.

— Послушай, Алек с тобой?

Гвин покраснела. Она была уверена в том, что Мэгги догадывается о происходящем.

— Да, он ночует здесь.

— Вот и ладненько. Я рада, что ты там не одна. — Последовала долгая пауза. — С тобой все в порядке?

— Конечно, Мэгги. Что со мной может случиться?

Снова пауза.

— Береги себя, девочка. — И Мэгги повесила трубку, прежде чем Гвин успела придумать ответ.

— Она знает, — сказала Гвин, уронив трубку на рычаг.

— Кто и что знает? Кстати, ты хочешь есть? Я проголодался. Хочешь крекеров с сыром?

Сбегая вниз по ступенькам, он услышал, как Гвин прокричала ему вслед:

— Неужели секс всегда пробуждает у тебя аппетит?

Он остановился внизу, задумался, потом покачал головой.

— Только когда я с тобой, Сверчок, — сказал он, любуясь захватывающим зрелищем ее длинных голых ног, выглядывающих из-под просторной фланелевой рубашки.

Ее лицо смягчилось и расплылось в довольной улыбке.

— Правда?

Она спустилась вниз следом за ним и нежно провела ладонью по его груди.

— Правда, — ответил он, целуя ее в еще опухшие губы. — Может, все-таки поищем что-нибудь съестное? — Он шлепнул ее по мягкому месту и потащил следом за собой на кухню. — Так все-таки, кто и что знает?

— Что? — удивленно спросила она, словно очнувшись от сна. — Ах, да. Мэгги. Кажется, она догадалась, что мы…

Алек остановился, взявшись за ручку кухонной двери, и обернулся.

— Что мы любовники? — В глазах у Гвин вспыхнуло удивление. Она молча кивнула. Алек пожал плечами, пытаясь отбросить дурные предчувствия. — И что из этого? Это наше с тобой дело, и ничье больше. Правильно?

Выражение самодовольства на лице Гвин сменилось скептицизмом.

— Правильно.

Пока он резал сыр и доставал коробку с крекерами, Гвин не проронила ни слова. Она истощена, решил про себя Алек. Ничего удивительного.

Они только что открыли сексуальный ящик Пандоры. Но Алек уже давно понял, что если секс не приносит радости, о нем быстро забываешь. А вот если приносит!..

Сейчас произошло именно это. Господи, как сможет он жить без нее? Как сможет своими руками помочь ей уехать отсюда?

Гвин беспокойно ходила по кухне из угла в угол, от стола к холодильнику, от холодильника к шкафу, словно не находя себе занятия.

— Ты проверила автоответчик? — спросил Алек, чтобы отвлечь ее от этого бессмысленного хождения. — Может, близнецы звонили.

Она кивнула, исчезла и вернулась через минуту.

— Да, они остаются у Бакстеров. Говорят, что вернутся не раньше, чем завтра к обеду. — Гвин хихикнула. — У Мирты был такой голос, словно это самое большое приключение в ее жизни.

Алек подошел к окну и включил свет на заднем крыльце.

— Снег все еще идет. Выпало не меньше фута. Думаю, что остальных мы тоже увидим только завтра днем. Снегоуборочные машины не выйдут, пока снегопад не кончится.

— Да, наверное, не выйдут. — В ее голосе прозвучала странная нотка.

— Что с тобой, Гвин?

Она, как маятник, ходила взад и вперед перед кухонным столом.

— Ничего. Просто чувствую себя будто туго закрученная пружина.

— Ты всегда заводишься после секса? — поинтересовался Алек, жуя кусок сыра.

— Да, если это было здорово и если я потом проспала два часа. Но поскольку такое случилось со мной впервые, не могу сказать, всегда или не всегда.

— И что ты собираешься делать? — спросил он, прожевав сыр.

— Наряжать елку, — бросила Гвин, направляясь к двери.

— Все в порядке? — спросил Ангус, когда Мэгги вернулась в палату.

Она намеренно звонила в гостиницу с другого аппарата, хотя у кровати Ангуса тоже стоял телефон. Она сама не знала, что подтолкнуло ее к этому. Во всяком случае, не знала до разговора. А теперь знает.

Она попыталась улыбнуться Ангусу. Пожалуй, не стоит говорить ему о своих подозрениях насчет Алека и Гвин, это не улучшит его настроения. Вряд ли он имел в виду такое развитие событий, когда высказывал пожелание, чтобы Алек и Гвин были вместе.

— Да, все в порядке, — сказала она. — Связь восстановили. Телефон заработал.

— Как близнецы?

— Их нет там. Наверное, они остались у Бакстеров.

— Так, значит, Гвинни там одна? — Старик нахмурился. — Мне это совсем не нравится.

Как давно Ангус не называл свою внучку так ласково — Гвинни. Мэгги даже чуть улыбнулась.

— Там Алек, — сказала она, стараясь не выдать голосом своей тревоги.

Она, конечно, не ошиблась. За годы работы в гостинице Мэгги повидала достаточно новобрачных во время медового месяца и хорошо знала, как меняется голос женщины после того, как она… после того, как… Мэгги закрыла глаза и мысленно произнесла то, что мучило ее: «Гвин и Алек — любовники».

В конце концов, они взрослые. И я обещала, что не буду вмешиваться. Но ведь я не обещала, что не буду беспокоиться?

Она могла ожидать такого развития событий. Но чего она не могла ожидать, так это того, что почувствует… зависть.

— Мэгги? — окликнул ее Ангус. — Что с вами? Вам плохо?

Неожиданная забота Ангуса заставила ее улыбнуться.

— Просто немного устала, вот и все, — сказала она, вставая. — Мне пора. Лави ждет меня внизу.

Если бы глаза Ангуса были не голубыми, а карими, его взгляд точь-в-точь напоминал бы взгляд брошенного без присмотра щенка. С голубыми такого эффекта не получалось, но все же их выражение впечатляло.

— Вам действительно надо уходить?

— Послушайте, Ангус, мне и так разрешили задержаться в палате дольше положенного.

— Интересно, почему это? — ухмыльнулся старик.

— Потому что никто из медсестер не хочет иметь с вами дела.

Ангус тихо хихикнул.

— А я думал, из-за того, что я слишком стар для них. Мне требуется особое обращение.

Мэгги сняла со спинки стула свое пальто и подняла с пола сумочку.

— Да, вам действительно требуется особое обращение.

В ответ снова прозвучал смех.

— Простите, Мэгги, — услышала она, уже подойдя к двери.

Она удивленно обернулась.

— За что?

— За то, что так перепугал вас и Гвинни. Я сделал глупость, пытаясь пройти по комнате самостоятельно. Не знаю, что я хотел доказать.

Мэгги бессознательно сделала шаг обратно к кровати.

— Я тоже задавала себе этот вопрос. — Сжимая в руках сумочку, она подошла еще ближе и остановилась в ногах кровати. — Рассказывайте.

— Я испугался.

Никогда прежде Ангус не признавался в том, что он чем-то или кем-то испуган. Конечно, были случаи, когда обстоятельства пугали его — когда серьезно заболела Нана, когда Гвин уехала в Нью-Йорк. Но гордость не позволяла ему признаться в этом.

— Мне кажется, я стала свидетельницей исторического события, — тихо сказала она. — До сих пор вы никогда не говорили о своих страхах. И чего же вы так испугались?

— Неподвижности. Когда-то у меня была старая тетка. Когда ей было уже за семьдесят, она сломала шейку бедра, и она так и не срослась как следует. А потом еще Лукас Кроуфорд — помните его?

— Смутно. Он уехал вскоре после того, как я пришла работать в гостиницу.

— Да. Дочь забрала его к себе. Он сломал ногу и уже не смог подняться с инвалидного кресла. — Ангус помолчал. — Я предпочел бы умереть, чем стать таким, Мэгги. Старым и бесполезным.

Теперь она поняла. Не причину его страха — для этого потребовались более отточенные психоаналитические навыки, а сам предмет этого страха.

— Вы просто дурак, Ангус, — сказала она, качая головой. — Доктор с самого начала сказал вам, что после снятия гипса потребуется восстановительный период, особенно учитывая ваш возраст. Но он также сказал вам, что во всем остальном вы в отличной форме и нет никаких причин, которые помешали бы вам полностью выздороветь.

— Знаю, знаю, — замахал он рукой. — Но когда я увидел эту штуковину для ходьбы… Я просто перепугался. Представил, что мне придется пользоваться ею всю жизнь…

Мэгги опустилась на край кровати и посмотрела ему прямо в глаза.

— Во-первых, Ангус, многие люди ломают кости в пожилом возрасте. И большинство из них полностью выздоравливает. Те, кто хочет выздороветь. — Ей так хотелось подбодрить его пожатием руки, но она не решилась. — Те, у кого хватает здравого смысла делать то, что предписывают врачи. Виола только вчера рассказывала мне, как она сломала руку в прошлом году, и ничего, сейчас она вяжет и рисует. Так что выбросите эту мысль из головы. А кроме того, не пытайтесь уверить меня, что вам не нравится, когда я суечусь вокруг вашей ноги.

— Ну да… — Его усы дрогнули от улыбки. — Мне вообще приятно быть в вашем обществе.

— Несмотря на все мое ворчание?

— Пока вы ворчите на меня, Мэри Маргарет, я знаю, что со мной все в порядке.

Глаза Ангуса непривычно искрились. Мэгги не была уверена, что видела прежде такой блеск в его глазах. Во всяком случае, когда он смотрел на нее. Ее охватило неясное предчувствие.

— Ну тогда никаких проблем нет, — проговорила она, стараясь придать своему голосу беспечность.

— Мэгги, я…

В палату заглянула медсестра.

— Прошу прощения, мисс Магир, но я должна попросить вас уйти…

Мэгги вскочила с кровати.

— Да-да, конечно! Уже ухожу…

Медсестра с улыбкой исчезла, и Мэгги поспешила к двери.

— Спокойной ночи, Мэри Маргарет! — крикнул ей вслед Ангус. — Отдыхайте. Завтра я вернусь домой и снова начну вас мучить.

— Не могу дождаться этого, — с деланной ворчливостью отозвалась Мэгги.

Если бы Ангус знал, что она имеет в виду. Ее рука застыла на дверной ручке, словно прикованная. Мэгги была неопытна в таких вещах; она не могла понять, действительно в глазах Ангуса было нечто особенное, или же она все это вообразила. Она не могла даже понять, хочет ли она сейчас, чтобы в его глазах было что-то особенное. Она и так многим обязана ему.

Мэгги повернулась, прижимая к груди сумочку.

— Надо быть мужественным человеком, чтобы признаться в своих страхах. И я восхищаюсь таким мужеством. Пусть вы самый упрямый и ворчливый человек на всем Восточном побережье, но я знаю: вы всегда протягиваете руку помощи тому, кто в ней нуждается. А потому я говорю вам, Ангус Робертс, что, даже если вы никогда больше не сможете ходить, вы все равно останетесь самым сильным и мужественным человеком, которого я когда-либо знала.

На несколько секунд в воздухе повисла напряженная тишина. Затем лицо Ангуса расплылось в широкой, довольной улыбке.

— Это правда, Мэри Маргарет?

Она кивнула и вышла.

Наряжая елку, Алек и Гвин вернулись к прежнему стилю дружеских отношений. Конечно, атмосфера сексуального влечения никуда не исчезла, но они шутили и поддразнивали друг друга, как обычно.

Неужели то, что произошло между нами, сводится всего лишь к сексу, пусть даже замечательному, спрашивал себя Алек. Нет, в этом есть нечто большее. Должно быть. Гвин единственная женщина, которая мне нужна. Если она исчезнет из моей жизни, никто не сможет занять ее место.

Около полуночи Гвин начала петь рождественские песни, красивым голосом, удивительно сильным для ее хрупкого телосложения. Алек, стоя на стремянке, посмотрел на нее сверху вниз и восхищенно улыбнулся.

— А ты хорошо поешь.

Гвин сняла виток мишуры, который болтался у нее на шее как праздничное украшение фланелевой мужской рубашки, и подала Алеку. Блестящие нити засверкали в воздухе.

— Я знаю.

— Какая скромность!

Она вздохнула и повесила на тяжелую ветку стеклянного снеговика.

— Если хочешь играть на сцене, надо верить в то, что ты делаешь это хорошо, иначе никогда не удастся убедить в этом других.

— Ну что же, — заметил Алек, вешая на одну из верхних веток два колокольчика, — теперь нас двое. Тех, кто считает, что ты хорошо поешь.

— Гм. Может, ты напишешь мне рекомендацию для следующего прослушивания?

— Хоть сейчас. Где ручка и бумага? — Гвин коротко рассмеялась и покачала головой. Они продолжили наряжать елку, потом Алек спросил: — А как проходят эти прослушивания?

Гвин пожала плечами.

— По-разному. Идешь в студию, обычно это помещение, в котором окна не мыли со времен Первой мировой войны, отдаешь скучающему типу свое резюме и фото, кто-то сует тебе в руки текст, и ты читаешь то, что тебе велено, так, как будто два года учил эту роль. Тебе говорят «спасибо», и ты уходишь. Иногда назначают точное время прослушивания, но чаще приходится до бесконечности ждать в коридоре, пока не выкрикнут твою фамилию. Хуже всего пробы на сцене, когда все, кто оценивает тебя — продюсер, режиссер, кто угодно, — сидят в темном зале. Только голоса. Никаких лиц. — Она прикрепила к ветке голубя из папье-маше. — Если повезет, позовут обратно, чтобы ты прочитал текст снова.

— А тебя когда-нибудь звали обратно?

Гвин покачала головой.

— Еще ни разу. — Она усмехнулась. — Ближе всего к этому я была тогда, когда один из голосов из темноты попросил меня выйти на авансцену и медленно повернуться. Я бы не удивилась, если бы он попросил меня раздеться.

— И ты бы разделась?

— Спустись на землю, Алек. Ты видел мое тело. Неужели ты стал бы платить сотню баксов, чтобы посмотреть на такую грудь?

— Мне не нужно это делать, — небрежно сказал он, спускаясь с лестницы. — Я могу посмотреть бесплатно.

— Циник.

— И прямо сейчас.

Он повернул ее лицом к себе и начал расстегивать пуговицы ее рубашки.

— Неужели мою грудь можно считать нормальной?

Алек не мог точно сказать, умиляет его или раздражает такая озабоченность Гвин своей фигурой.

— Ты помнишь, когда мы были детьми, Мэгги делала такие вкусные шоколадные штучки… Как они назывались?

Гвин наморщила лоб, пытаясь вспомнить.

— Ты о трюфелях?

— Да, о них. И мы всегда сокрушались, что они такие маленькие. Как-то Мэгги позволила нам съесть столько, сколько захотим, и нам обоим стало плохо.

— И к чему ты это говоришь?

Он закончил расстегивать пуговицы и провел ладонями вдоль сосков.

— То, что в малом количестве — совершенство, в большом может просто убить.

— Ты всегда мне нравился, Уэйнрайт, — расплылась в улыбке Гвин.

— Готова доказать это?

— Прямо сейчас? Возле елки? На глазах у собак?

— Подожди.

Он сорвал короткий поцелуй, потом подошел к выключателю и погасил свет. На несколько секунд комнату окутала темнота, подсвеченная лишь мерцанием снега за окном. Потом Алек включил электрическую гирлянду. На елке вспыхнули сотни огоньков, таинственным светом замерцали игрушки. От легкого сквозняка затрепетала блестящая мишура, которую они с такой тщательностью развешали по веткам.

— Какая она красивая, — прошептала Гвин, когда Алек снова подошел к ней.

— Ты тоже, — прошептал он в ответ, поворачивая ее к себе и снимая рубашку с ее плеч.

Она задрожала, и чувствительные соски мгновенно напряглись.

— Ты, кажется, снова замерзаешь, — сказал Алек, обнимая ее.

— Еще бы, если ты все время раздеваешь меня посреди зимы. — Она стащила с него свитер и прижалась руками к твердой мужской груди. — Так ты собираешься согреть меня? Снова?

— А как же, согласно предписанию врача, — ответил он и осторожно уложил ее на пол.

Сказка, воплотившаяся в жизнь, продлилась меньше суток. Затем суровая реальность снова заняла свое законное место. К двум часам дня снегоуборочные машины расчистили дороги, вскоре после этого прикатили близнецы, еще через час — Мэгги и несколько притихший Ангус. Видимо, угроза провести еще одну ночь на больничной койке и еще один день питаться больничной едой возымела действие, и он пообещал, что не будет пытаться ходить без тренажера или палки, пока врач не скажет ему, что его нога достаточно окрепла.

Наблюдая за Мэгги и Поппи, Гвин отметила, что в их отношениях появилось нечто новое. Она несколько раз ловила взгляд, которым дед смотрел на экономку, будто увидел ее впервые. Реакция Мэгги на внимание Ангуса тоже была примечательной: она начинала болтать без умолку, тут же забывая о чем говорит, или краснела, или вдруг вспоминала, что у нее есть дела в другой комнате. Гвин находила это забавным; наблюдение за расцветающим на ее глазах романом помогало ей не думать о том, что происходит между ней и Алеком.

Отчасти.

Сутки. Двадцать четыре часа. Вот и все, что ей было отпущено. Теперь дом снова полон народу, возможности остаться с Алеком наедине уже не было. Раньше Гвин об этом как-то не думала. Не может же он открыто провести ночь в ее комнате? Поппи этого не поймет, да и Мэгги тоже — даже если допустить, что она «все знает».

Будь Алек сейчас рядом, ей было бы проще. Он бы что-нибудь придумал. Но его не было. Они с Грегом поехали вытаскивать «блейзер» Алека, застрявший вчера у озера.

Гвин вышла в вестибюль и увидела, что Поппи, тяжело опираясь на тренажер, осматривает елку. Из кухни доносился запах готовящегося ростбифа. И пение Мэгги. Дед рассмеялся.

— Эта женщина совсем не умеет петь. Но зато чертовски хорошо готовит.

В его словах слышалась теплота, которую Гвин не замечала раньше. Она сдержала улыбку. По крайней мере, хоть что-то налаживается в этой жизни.

— Хороша, — сказал дед, кивая в сторону елки. — Вы с Алеком вместе наряжали? — Гвин кивнула, стараясь не покраснеть. — А чем вам еще было заниматься во время такого снегопада.

Гвин замерла, потом искоса посмотрела на деда; выражение его лица было непроницаемым. Тем не менее она покраснела.

— Да, Поппи. Нечем.

Дед немного помолчал, потом приблизился к креслу и тяжело сел.

— Подойди сюда, Гвин. Мне надо поговорить с тобой. — В его голосе не было обычной властности. Гвин настороженно села на край соседнего диванчика. Ангус достал из кармана табак и трубку. После того как трубка задымила, он внимательно посмотрел на внучку и сказал: — Я получил предложение продать гостиницу. Если я соглашусь, то через шесть недель меня здесь не будет.

— Ангус!

Изумленный возглас Мэгги потонул в звоне выпавшего из ее рук серебряного подноса и разлетевшихся вдребезги чашек с горячим шоколадом.

ГЛАВА 13

— Это невероятно выгодное предложение, Мэгги, — сказала Гвин. — Со стороны деда было бы неразумно сразу взять и отказаться, даже не обдумав его.

Они сидели за столом на кухне. Мэгги кивнула, тряхнув кудряшками, но ничего не сказала. Она вообще не проронила ни слова с тех пор, как уронила поднос.

Пока Гвин и Мэгги убирали осколки, Поппи посвятил их в детали. Кэботы — семейство, которое приезжало на выходные, — на самом-то деле подыскивают себе загородный дом. Оценив ситуацию, они сделали вывод, что лейквудская гостиница, вероятно, в скором времени будет выставлена на продажу, и сделали предложение. С оплатой наличными. Другой информации пока не было, если не считать того, что ответ надо было дать сразу после праздников. Впрочем, Поппи не был глуп и не собирался принимать решение, не проведя оценку реальной стоимости своего владения. Но когда Гвин услышала сумму, которую предложили Кэботы, у нее округлились глаза. Предложение было очень щедрым, особенно учитывая то состояние, в котором находился дом.

— Мы ведь знали, что рано или поздно это должно произойти, — сказала Гвин, положив руку на запястье Мэгги.

Та молча сидела, прижав ко рту платок, потом проговорила, скорее для себя:

— Он ничего не понял.

— Что он не понял? О чем вы?

— Я пыталась убедить Ангуса, что у него еще достаточно сил, вот уж не думала, что он решит сдаться…

Хотя Гвин не совсем понимала, о чем, собственно, говорит Мэгги, она все же почувствовала себя обязанной сказать что-нибудь.

— Я так не думаю…

— А он вот что делает, — проговорила Мэгги, глядя куда-то в пустоту. Гвин поняла, что экономка ее не слушает. Может быть, даже не замечает, что кто-то сидит рядом с ней за столом. — Он просто сдался. — Мэгги вдруг подняла покрасневшие глаза на Гвин. — Ты ведь сама говорила об этом, когда вернулась. Он упал духом, это правда.

— Мэгги, тут совсем другое. Ему тяжело управляться с гостиницей…

— Чушь! — Пожилая женщина стукнула кулаком по столу, заставив сахарницу подпрыгнуть. — Ему нужна гостиница! И ты это знаешь!

Гвин увидела в глазах экономки такое отчаяние, что сердце сжалось. Гостиница нужна самой Мэгги, поняла она. Это ее жизнь. Но не жизнь Поппи. Уже нет.

— Я все понимаю, Мэгги. — Гвин накрыла ее руки своими ладонями. — Но Ангус должен делать то, что считает правильным.

Экономка стремительно вскочила на ноги.

— Это все из-за тебя. Да, да. Ты, как только вернулась, сразу начала мутить воду. Да, нам было трудно, но мы справлялись. А теперь посмотри. Все вверх дном и наизнанку. — Она взялась за спинку стула и наклонилась вперед. — Почему все должно быть так, как ты хочешь? Так, как ты считаешь правильным? Посмотри, что происходит. Полностью расстроив жизнь трех человек, которые любят тебя больше всего на свете, ты собираешься вернуться в Нью-Йорк!

— Мэгги! Я… — Под гневным взором экономки Гвин захлопнула рот. По крайней мере, на пару секунд. Потом она встала и уперлась костяшками пальцев в стол. — Перемены всегда тяжелы, Мэгги. А это очень серьезная перемена. Но не я же привезла покупателей, не я заставила Кэботов сделать предложение о покупке гостиницы. И не я буду принимать решение, продавать ее или нет. Это сделает Поппи. Гостиница в упадке, а он заслуживает отдыха… — Мэгги фыркнула. — Да, заслуживает, — повторила Гвин. — И я уверена, что Алек согласится со мной.

Ответный взгляд экономки был так холоден, что Гвин поежилась.

— Не рассчитывай на это, — сказала Мэгги и стремительно вышла из кухни.

Хоть Алек слушал то, что рассказывала Гвин вполуха, но вполне уловил суть. Кэботы, которые на днях останавливались в гостинице, предложили за нее очень большую сумму. И дали Поппи время на размышление до Нового года. А Поппи серьезно подумывает о том, чтобы купить небольшую квартирку в Лаконии, а остальные деньги вложить так, чтобы Гвин и Алек — которые оба фигурируют в его завещании — получили неплохое наследство.

От всего этого Алеку стало не по себе.

— Ты можешь в это поверить? — Гвин поерзала на пассажирском сиденье «блейзера» и прижала к груди свою большую кожаную сумку. — Он столько лет упорно цеплялся за Лейквуд… — Алек не отрывал глаз от дороги. Честно говоря, ситуация не вызывала у него энтузиазма. — Это ведь замечательная новость, правда?

— Не знаю.

— Что значит — не знаешь?

— Послушай, я только что услышал об этом. Лейквуд значит для меня очень много. И для Поппи. Мысль о том, что он больше не будет здесь жить, что гостиница перестанет быть частью моей жизни, жизни всех нас… Мне просто надо хорошенько обдумать все это. — Он вывел машину на шоссе, ведущее в город. — Но внутреннее чувство подсказывает мне, что это неправильно.

— Неправильно для кого? Я думала, что могу рассчитывать на тебя. Что ты на моей стороне.

— Я ни на чьей стороне, Сверчок. Я просто хочу, чтобы все было хорошо и правильно.

— Тогда подумай об этом логически. Поппи осталось жить еще лет десять или чуть больше. Он наконец понял, что не может управляться с гостиницей, и собрался отойти от дел. Хочет пожить простой спокойной жизнью.

Алек вдруг понял, что больше всего беспокоит его в этом деле.

— Ха! Поппи не протянет долго, если его жизнь станет простой и спокойной. Он с ума сойдет, если ему нечего будет делать. Он всегда жил, преодолевая трудности, и не может без этого.

— Он изменился. Ты не разговаривал с ним вчера, а я разговаривала. Говорю тебе, он устал и хочет уйти на покой.

Алек понял, что Гвин продолжает спорить, чтобы не потерять лицо. Ее голос дрожал, и ее убежденность наверняка тоже дрогнула. Но признавать поражение было не в ее характере.

После долгого молчания Алек тихо сказал:

— За последние два года я провел с ним гораздо больше времени, чем ты. Меня не проведешь.

— Спасибо за напоминание, что ты более заботливый внук. — Дрожь в ее голосе усилилась.

— Я не это имел в виду.

— Вот как? Тогда что же? Что лучше знаешь мысли и настроение Поппи, хотя не присутствовал вчера при разговоре? Только потому, что ты все время торчал здесь, а у меня хватило смелости уехать и начать свою жизнь?

— Мы отклонились от темы, Гвин, — спокойно сказал Алек.

Вспыльчивость была такой же неотъемлемой чертой Гвин, как и ее огромные карие глаза. В конце концов, она внучка своего деда.

— Иди к черту, Алек Уэйнрайт! Когда же ты наконец перестанешь быть таким рассудительным!

— Кто-то ведь должен сохранять благоразумие.

— Зачем? Кому это нужно? Почему бы хоть на время иногда не забывать о благоразумии?

Они въехали на школьную автостоянку. Отлично. Через десять минут у них беседа с директором, а учительница, которую он нашел на замену, пребывает в истерике.

— Гвин, дорогая, успокойся.

— Не хочу успокаиваться. Я хочу злиться. Кстати, если ты не знаешь, это полезно для здоровья.

— В таком случае, у тебя, наверное, отменное здоровье.

— Стараюсь.

Алек повернулся к ней и взял за руку.

— Гвин, посмотри на меня. — Она с нарочито громким вздохом слегка повернула голову в его сторону. — На случай, если ты не помнишь: мы только что провели двадцать четыре часа, совершенно забыв о благоразумии. Чтобы быть с тобой, я отбросил всю свою логику и всю рассудительность.

Глаза Гвин холодно блеснули.

— Ну что же, Алек Уэйнрайт, спасибо, что оказал мне любезность, занявшись со мной любовью. Я и не предполагала, что это потребовало таких огромных жертв с твоей стороны.

Она выдернула руку, вышла из машины и хлопнула дверцей с такой силой, что у Алека еще целых пять минут звенело в ушах.

Она бы с удовольствием кинула Алека в ближайший сугроб и забыла об этом. Он опять ведет себя с ней, как взрослый с неразумным ребенком, думала Гвин, устремляясь к дверям школы.

Впрочем, сама она тоже виновата. Как обычно, уклонилась от темы. Как обычно, позволила эмоциям взять верх. Эмоциям, которые еще не улеглись, после стычки с Мэгги. И как обычно, умудрилась сделать то, что поклялась не делать: позволила Алеку думать, что их интимные отношения для нее значат больше, чем для него.

В нормальной ситуации она бы просто ускользнула куда-нибудь, чтобы в одиночестве зализать свои раны. Но ситуация была ненормальной. Она не знала, что ей следует делать, куда идти и какие уроки стоят в ее расписании. Поэтому в вестибюле школы ей пришлось остановиться и подождать, пока Алек догонит ее. Когда он открыл входную дверь, она отвела глаза.

— Мы поговорим позже, — холодно сказал он ей, попутно кивая кому-то, кто вошел следом. — Идем. Надо оформить бумаги.

Тронув ее за локоть, он повел ее в дирекцию. Но, не дойдя до дверей кабинета, Гвин остановилась и схватила его за рукав.

— Подожди. — Он остановился, глядя куда-то в пространство.

— Ладно, я потеряла контроль над собой, — тихо сказала она. — И сожалею об этом. Но пойми, именно это, — она указала на кабинет директора, — заставляет меня нервничать.

Алек наконец-то посмотрел на нее, но его взгляд говорил о том, что он ей не верит. Или, во всяком случае, верит не до конца. Она нервничала не только из-за школы.

— Идем, нам пора, — коротко сказал он и ввел ее в кабинет.

Полчаса спустя Гвин уже стояла за учительским столом перед двадцатью учениками. На всех девочках было больше косметики и украшений, чем на ней, а многие мальчики были выше ее ростом. Она напомнила себе, что, по крайней мере, она старше их. Не помогло.

— Доброе утро, — с усилием проговорила она. — Меня зовут мисс Робертс.

— Мисс Робертс? Кто она такая? — пробежал по классу шепоток.

— Я буду вести у вас уроки драмы в течение следующих двух недель.

Девочка со смутно знакомым лицом подняла руку.

— Да? — откашлявшись, сказала Гвин.

— Вы, конечно, не помните меня, мисс Робертс, но я Сэнди Макинтош, сестра Глории Макинтош. Моя сестра играла…

— Я помню твою сестру, — сказала Гвин. — Она играла мою мать, то есть мать Эмили, когда мы ставили в школе «Наш город».

Сэнди кивнула, ее длинные светлые волосы блеснули в свете флуоресцентных ламп.

— Я видела тот спектакль, — сказала девочка. — Мне тогда было десять лет, и я помню, как вы замечательно играли.

Эта похвала доставила Гвин неожиданное удовольствие. Тепло прилило к ее щекам. Она снова откашлялась и перестала теребить руками край свитера.

— Спасибо. Как поживает Глория?

— В прошлом году она вышла замуж. Недавно у нее родился малыш, — с гордостью ответила Сэнди.

На долю секунды Гвин испытала укол зависти.

— Это чудесно. Передай ей привет от меня, хорошо?

Поднялись еще несколько рук. Оказалось, что кто-то тоже видел спектакли с участием Гвин либо слышал о ней от старших братьев и сестер. Через несколько минут Гвин почувствовала себя достаточно свободно, чтобы подойти к первой парте.

— А вы долго здесь будете? — спросил долговязый парень с заднего ряда.

Его лицо тоже казалось знакомым. Зовут Майкл, фамилию она не расслышала.

— До Рождества, — ответила она.

На угловатом лице мальчишки расплылась улыбка, и Гвин вспомнила, что в выпускном классе встречалась с его старшим братом. Как его звали? Брант? Брент? По счастью, там не о чем было рассказывать Алеку. Иногда запоздалое созревание имеет свои преимущества.

Парень отбросил назад прядь темных волос, падающую на выразительные синие глаза, и кивнул.

— Классно.

Может быть, все будет не так уж плохо, подумала Гвин.

— Ну что же, тогда… — Она взяла со стола план урока, составленный Марианной, просмотрела его, поморщилась и отложила в сторону. — Давайте-ка сдвинем парты назад и займемся импровизацией!

Ванесса Филипс соглашалась отвечать устно, только если Алек выслушивал ее наедине. Иначе она едва не падала в обморок. Поэтому после четвертого урока Алек не пошел обедать, а остался в классе, чтобы выслушать доклад Ванессы. Или попытаться выслушать. Сегодня ему с трудом удавалось сосредоточиться. Что не удивительно после этих безумных выходных. И дурацкой ссоры с Гвин…

Ванесса закончила говорить и теперь смотрела на него темными испуганными глазами. Листы с записями шелестели в ее дрожащих руках.

— Отлично, Ванесса, — с улыбкой сказал Алек.

— Спасибо, — пробормотала она, опуская глаза.

— Твой доклад очень интересен, и я бы хотел, чтобы его послушал весь класс.

Лицо девочки побелело.

— Я не смогу…

— Тебе достаточно лишь повторить то, что ты рассказала сейчас, — спокойно сказал Алек. Увидев слезы на глазах Ванессы, он добавил: — Просто подумай об этом. Я уверен, что всем ребятам будет интересно послушать.

Она молча кивнула и засунула листочки в тетрадь.

Алек никак не мог понять, почему у столь общительных родителей такая болезненно застенчивая дочь. При отличных успехах в учебе и миловидной наружности она должна была бы излучать уверенность.

— Можно я останусь в классе и почитаю? — спросила Ванесса, доставая из сумки свой завтрак.

По правилам учащимся не разрешалось есть в классе, за исключением тех случаев, когда устраивалась вечеринка. Но Алек понимал, что отправить девочку в столовую с опозданием значит повергнуть ее в еще большее смущение. К тому же он уже давно понял, что большинство правил содержат мало смысла.

— Конечно, оставайся.

Ванесса вспыхнула благодарной улыбкой и села на заднюю парту у окна.

Раздался короткий стук в дверь, и в класс ввалился Майкл Кин. Прежде чем вразвалку подойти и сесть за первую парту, он широко улыбнулся Ванессе.

— Я принес сочинение, мистер Уэйнрайт. Вы здорово сделали, что взяли эту мисс Робертс.

Майкл участвовал в постановке пьесы и репетировал роль Орландо.

— Спасибо за поддержку, Майкл. Как я понял, тебе понравился ее урок?

Он заметил, что Ванесса подняла голову, явно проявляя интерес к разговору.

— Еще бы. Она знает все эти актерские приемы. И делает все вместе с нами. Не боится показаться смешной.

Алек коротко рассмеялся.

— Да, это верно. Она никогда не боялась выступать перед другими.

— Так, значит, вы ее знаете?

Тридцатилетние мужчины не краснеют, сурово напомнил себе Алек.

— Мы дружим с детства, — сказал он.

— Вот это да! А пьесу тоже она будет ставить?

— Да. Очень вовремя, правда?

— Я не это имел в виду, мистер Уэйнрайт.

— Все в порядке, Майкл, правда. Мне самому все это надоело до смерти.

Долговязый подросток с нервным смешком встал из-за парты.

— Ладно, пойду обедать. — Потом вдруг повернулся к Ванессе: — Тебе тоже стоит прийти на уроки к мисс Робертс. Ты же занимаешься реквизитом. Может, тебе захочется и самой сыграть что-нибудь. Это здорово, знаешь?

Девочка слегка нахмурила лоб, словно всерьез обдумывая его предложение.

— Думаешь… думаешь, это поможет? — Она смущенно замолчала. — Я хочу сказать, поможет не бояться выступать перед другими?

Майкл рассмеялся.

— Послушай, мы все сначала смущались. Некоторые очень даже сильно нервничали. Но к концу урока все так хохотали, что старушенция, — он метнул быстрый извиняющийся взгляд на Алека, — то есть миссис Ларсон, зашла в класс и сказала, что мы слишком расшумелись.

Алек спрятал улыбку. Если бы мальчишка знал, как учителя называют между собой суровую миссис Ларсон, заместителя директора.

— Может быть, я приду, — сказала Ванесса. — Мне не очень нравятся уроки домоводства.

После того как Майкл ушел, а Ванесса снова взялась за книгу, Алек обнаружил, что вместо того, чтобы проверять тетради, он сидит и смотрит в пространство, постукивая о стол ластиком на конце карандаша. Гвин пробыла в школе всего полдня и уже сотворила чудо. А что в этом удивительного? Гвин постоянно пыталась изменить все, с чем сталкивалась в жизни. И как ни странно, в девяносто девяти процентах случаев эти изменения были к лучшему.

Гвин стояла посреди сцены в пустом гулком зале. За закрытыми дверями слышался приглушенный шум детских голосов, смех, затем раздалось пронзительное дребезжание звонка на урок. Наступила тишина, нарушаемая лишь гудением ламп под потолком.

Может быть, у нее действительно все получится. Она не только с большим успехом провела урок драмы, но и два урока английского оказались не такими уж сложными. Сейчас у нее два свободных часа, а потом еще два урока английского.

С утра она была настолько занята, что у нее не нашлось времени вспоминать об Алеке. До этого момента. Но она не может позволить себе сейчас думать об Алеке, или о том, что происходит между ними, или о Мэгги, Поппи и гостинице. А также о собственной глупости. Она должна думать о работе. О той, которую она намерена сделать настолько хорошо, насколько у нее хватит способностей.

У нее вырвался невольный вздох. Она так и не осмелилась сказать Алеку, что еще ни разу не руководила постановкой пьесы, за исключением нескольких сцен во время учебы в колледже. И вот теперь она — режиссер школьного спектакля, который предстоит сыграть на той самой сцене, где она сама сыграла столько ролей. Последнюю из них шесть лет назад. Шесть лет и целую вечность.

Гвин сделала круг, мысленно намечая компоновку сцен. Под каучуковыми подошвами ее замшевых сапог слегка поскрипывал деревянный настил. Ей нравилось играть Розалинду, эту юную дворянку, которая переоделась юношей, чтобы заставить того, кого она любит, влюбиться в нее. Слова шекспировской комедии ошибок до сих пор роились у нее в голове.

— Этот жалкий мир существует около шести тысяч лет, и за все это время ни один человек еще не умирал от любви, — процитировала она, чувствуя, как набирает силу ее голос. Потом сделала паузу и негромко проговорила последнюю фразу из Отрывка: — Люди время от времени умирали, и черви их поедали, но случалось все это не от любви.

Это правда, решила Гвин, усаживаясь на край сцены. Она не умрет от разбитого сердца. И Алек тоже. Да, он заботится о ней, но ни один из них ни разу не заговорил о любви, даже на вершине страсти. Грустная улыбка появилась на ее губах. Они оба были слишком осторожны.

Скрестив на груди руки, Гвин качнула ногами, стукнув пятками о край сцены. Ей не о чем сожалеть, она получила то, что хотела, разве не так? Она получила Алека — хотя бы на время.

Мэгги считает, что нельзя хотеть всего сразу. Гвин вспомнила вчерашний разговор, и в ее душе поднялась обида. Да, возможно, ее приезд внес некоторую сумятицу, но нельзя же все сваливать на нее!

Она встала, поднялась на сцену и прошлась по ней. Внизу, справа от сцены, хлопнула боковая дверь. От неожиданности Гвин вздрогнула, потом резко обернулась.

— Прости, дорогая. Я не хотел тебя испугать.

Из тени появился Алек. Спокойный. Руки в карманах темно-синих брюк…

Сможет ли она когда-нибудь смотреть на него без замирания сердца? Спокойная мужественность Алека влекла ее гораздо сильнее, чем грубая бравада некоторых мужчин, с которыми она встречалась раньше. От одной лишь мысли о его нежных ласках ее лицо — как и другие части ее тела — начинало гореть.

Упершись кулаком в бедро, Гвин качнула головой таким движением, каким отбрасывают назад волосы — правда, ей нечего было отбрасывать.

— Что ты здесь делаешь?

— У меня пустой урок. Я так и думал, что ты здесь. — Глядя в пол, Алек приблизился к сцене. Потом поднял глаза. — Послушай, я тоже хочу извиниться. То, что я сказал сегодня утром в машине… — Он потер рукой шею. — Я не совсем точно выразился.

Гвин вдруг пришло в голову, что еще ни один мужчина не извинялся перед ней. Никогда и ни за что. Значит, надо извлечь из этой ситуации все, что можно. Продолжая стоять посредине сцены, она скрестила руки на груди.

— Тогда что же ты хотел сказать?

Алек подошел ближе и положил руки на край сцены. Эти зеленые глаза буквально затягивали ее в свою пучину.

— Поверь мне, в моем поступке не было и тени жертвы. Если бы я знал… — Он усмехнулся. — Я бы давным-давно поддался этому искушению.

Это было кое-что. Но одно слово — то единственное, которое она хотела услышать, — все еще сказано не было.

Ну что же, если Мэгги считает, что будет разбито сердце Алека, она ошибается. Разбито будет сердце Гвин.

Тут она напомнила себе, что должна радоваться тому, что есть. Они с самого начала согласились, что все это временно. Они с самого начала избегали слова «любовь».

Подойдя к краю сцены, Гвин опустилась на колени, вдыхая аромат его одеколона и запах шерстяного свитера. Боясь, что в любую минуту им могут помешать, она лишь на мгновение коснулась пальцами его щеки. Но этого было достаточно, чтобы по руке побежали искорки.

— Спасибо, — сказала она и была вознаграждена улыбкой облегчения.

— Когда ты сердишься на меня, я впадаю в уныние.

— Ну что же, пусть это будет тебе уроком, — прищурившись, заметила Гвин.

Алек взял ее за руку и поцеловал в ладонь.

— Друзья?

Преодолевая боль в сердце, Гвин кивнула.

— Всегда друзья.

Остаток дня пролетел, не оставляя Гвин времени; думать о таких не имеющих отношения к делу предметах, как разбитые сердца. Она была слишком занята тем, что повторяла давно забытые грамматические правила, и вспоминала, что же десять лет назад говорила ее собственная учительница по поводу романа «Грозовой перевал». И вот сейчас у нее осталось пятнадцать минут до начала репетиции. Гвин забежала в учительскую комнату отдыха и купила в автомате шоколадный батончик, а вернувшись в класс, обнаружила, что ее ждет Ванесса Филипс.

— Несса! — Она ласково обняла девочку за плечи. — Привет, дорогая! Тебе что-то нужно? — Гвин достала из нижнего ящика стола свою сумку и спрятала туда батончик. — Ты идешь на репетицию?

— Вы вправду сможете помочь мне?

Гвин заглянула в ее обеспокоенные глаза.

— С чем, девочка?

— Я устала быть такой, — сказала Ванесса, и слезы хлынули из ее глаз.

Гвин подошла ближе и обняла ее. Всхлипывая, девочка рассказала, что Алек попросил ее сделать доклад перед всем классом.

— Мне от одной мысли об этом становится плохо, — сказала Ванесса, вытирая слезы бумажным носовым платком, который протянула ей Гвин.

— Могу себе представить…

Ванесса вдруг вырвалась, отошла к окну и скрестила на груди руки.

— Нет, вы не представляете, — тихо сказала она. Твердо, но с отчаянием.

Бросив быстрый взгляд на часы, Гвин увидела, что у нее осталось пять минут до того, как она должна спуститься в зал.

— Уверена, что смогу, Ванесса. Выслушай меня. Да, я не очень хорошо знаю, что такое быть застенчивой. Но зато прекрасно знаю, что такое волнение и страх. Каждый раз, когда я иду на пробы, каждый раз, когда мне надо выступать на сцене, у меня начинает сосать под ложечкой, ладони становятся влажными и я без конца бегаю в туалет. Сегодня утром, когда я пришла на первый урок, у меня дрожали колени.

— Вы шутите.

— Ну да, как же! Вовсе я не шучу.

— Но я думала… думала, вам нравится быть на людях.

— Нравится. Однако я все равно волнуюсь — а вдруг выступлю не так хорошо, как хотела. Но из-за этих волнений и страхов я не собираюсь отказываться от того, что мне нравится. От того, что я люблю делать. Послушай, Ванесса, я уже говорила твоей маме, что у меня нет волшебных средств. Алек, то есть мистер Уэйнрайт, сказал, что ты хочешь заниматься в классе драмы?

— Может быть. Я не знаю. Как вы считаете, это поможет?

— Может быть. Я не знаю, — эхом отозвалась Гвин и широко улыбнулась. — Правда, могу сказать тебе, что после того, как выставишь себя полной идиоткой на репетиции, сделать какой-то там доклад — это вообще раз плюнуть.

Ванесса хихикнула, потом посерьезнела. Гвин догадалась, о чем она думает.

— Никто не станет смеяться над тобой, Несса. А не то я их побью. — Она снова посмотрела на часы и взяла сумку. — Послушай, мне пора на репетицию. Идем, я должна закрыть класс на ключ. Кстати, тебе известно, что я пробуду в школе только до каникул?

Ванесса вздохнула.

— Да. Мама сказала. — Потом ее лицо осветилось. — А после того, как вы снова вернетесь в Нью-Йорк, можно мне будет иногда навещать вас?

Гвин подняла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть идущего к ним по коридору Алека. Их глаза встретились, и сердце Гвин сжалось.

— Конечно, дорогая, — сказала она, отворачиваясь, чтобы запереть дверь. — Это будет замечательно.

Учитывая, что во время подозрительно тихого ужина Мэгги не сводила с нее глаз, Гвин совсем не удивилась, услышав поздно вечером стук в дверь своей спальни и тихий голос:

— Гвинни?

Да, видимо, детские имя и прозвище будут преследовать ее всю жизнь.

— Войдите!

Устав за день, Гвин рано облачилась в пижаму и халат, и теперь сидела, скрестив ноги, на кровати и писала — подумать только! — поурочные планы. Экономка бесшумно, как кошка, вошла в комнату, держа в руках небольшой поднос, на котором стояла чашка. Бобо поднялся на ноги, заставив Мэгги сделать шаг в сторону.

— Ах ты, лохматая бестия, я же могу сейчас расплескать все это, — сказала она.

Пес, извиняясь, махнул хвостом и снова улегся на свой коврик.

— Мне подумалось, что ты не откажешься от чашки горячего шоколада, — сказала Мэгги с вопросительной улыбкой.

— Спасибо. С удовольствием.

Экономка поставила поднос на тумбочку и сделала жест в сторону кровати.

— Можно мне присесть?

— Конечно, — сказала Гвин, пожимая плечами, и взяла чашку.

Устроившись на краешке кровати, Мэгги сказала:

— Я чувствую, что должна извиниться.

— Ну что вы, Мэгги, забудьте об этом.

— Нет-нет, я не имела никакого права налетать на тебя только из-за того, что была не в духе. И кроме того, ты права.

— Насчет чего? — Гвин откинулась на подушки и осторожно сделала глоток.

— Насчет продажи гостиницы, конечно. Если твой дед хочет продать гостиницу, это его дело. Не мое. И я не могу обвинять в этом тебя. Как ты сказала, не ты привезла покупателей.

Гвин помолчала, потом спросила:

— Поппи говорил еще что-нибудь об этом?

Мэгги покачала головой.

— Нет, он только позвонил Кэрол Хенли, чтобы та подъехала сюда. Ты знаешь, она в прошлом году получила лицензию риелтора, несмотря на недовольство своего тупоголового мужа, который не хотел… Но это не важно. Лицензия у нее есть, так что завтра она приедет и сделает — как это Ангус сказал? — ах, да, анализ рынка. Поможет нам понять, сколько стоит это место.

Слово «нам» резануло ухо Гвин, но она не подала виду.

— Вы ведь знаете, все это пока лишь планы. Может случиться много чего, что заставит его передумать.

Мэгги с подозрением посмотрела на Гвин.

— Но я думала, что ты…

— Послушайте, Мэгги. Я хочу только того, чтобы все были довольны. — Гвин вздохнула. Она и в самом деле начинает говорить, как Алек. — И кроме того, Алек согласен с вами. Не со мной.

— Ааа, — протянула Мэгги, — понятно…

— Но… ведь дело не только в гостинице, так?

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Бросьте, Мэг. — Гвин поставила чашку на тумбочку, наклонилась вперед и обхватила руками колено. — Признайтесь. Как давно… — Она задумалась, подбирая слова, которые были одно не лучше другого. — Как давно вас влечет к моему деду?

Бедная женщина едва не подпрыгнула и прижала руку к груди.

— Гвиннет Робертс! Что вы себе позволяете?

Нисколько не смутившись, Гвин подперла коленом подбородок.

— Я не слепая, Мэгги, — спокойно ответила она. — И мне очень нравится эта идея.

Экономка покраснела, даже кончики ее ушей стали малиновыми.

— Какая идея?

— Не прикидывайтесь, — со смехом сказала Гвин. — Идея, чтобы вы двое были вместе.

Бобо пошевелился во сне, и Мэгги на мгновение бросила взгляд в его сторону.

— Дело в том, — наконец сказала она, — что сейчас это зависит не от меня.

— Так, значит… влечение все-таки есть?

Опустив глаза, Мэгги произнесла таким же голосом, каким могла бы сообщать о прогнозе погоды:

— Более правильно сказать, что я испытываю к нему определенные чувства.

Гвин рассмеялась.

— Именно на это я пыталась намекнуть, не используя слово «любовь».

— Я тоже избегаю этого слова, даже в мыслях, — призналась Мэгги. Потом бросила осторожный взгляд в сторону Гвин. — В моем возрасте такое, наверное, звучит совсем уж глупо?

— Не порите чушь! — Гвин проворно подвинулась ближе, поджав под себя ноги, и обняла пожилую женщину. — Если хотите знать правду, это звучит вдохновляюще. Я определенно надеюсь, что в пожилом возрасте все не заканчивается.

Мэгги фыркнула.

— Для некоторых все только начинается в этом возрасте. Или хотя бы возникает шанс.

— Понимаю… — Гвин спустила ноги на пол, и теперь обе женщины просто сидели рядом. — И что же вы собираетесь предпринять?

— Я не собираюсь ничего предпринимать! — ощетинилась Мэгги. — Это не мое дело.

— Тогда чье же?

— Вот что, дорогая, выслушай меня. Допустим, ты знаешь о моих чувствах. Но не вздумай подталкивать нас друг к другу. Я даю такие намеки, которые считаю нужным. И если Ангус воспользуется ими, хорошо. Если нет, то ничья гордость не пострадает. Но я не хочу, чтобы кто-то еще вмешивался в это дело, ты поняла меня?

Значит, самой Мэгги можно вмешиваться в дела других, а наоборот — нельзя, подумала Гвин. Однако она не стала говорить об этом.

— Да, я поняла. Он — мужчина и должен сделать первый шаг, так?

— Да. В этом отношении я старомодна. — Экономка понизила голос до шепота и сказала: — А поскольку мужчина, которого я люблю, тоже не молод, я думаю, что и он старомоден в этом вопросе. Так что пусть все будет как в наше старое доброе время. И никаких шуточек насчет того, что этого времени у нас осталось мало, — предостерегающе добавила она.

— Я об этом и не думала, Мэг.

— Вот и хорошо.

Некоторое время они сидели молча. Гвин взяла чашку и допила остывшее какао. Разглядывая осадок на дне, она спросила:

— Так, значит, вы теперь спокойно относитесь к тому, что Поппи может продать гостиницу?

— Нет! — последовал резкий ответ. — Но я готова согласиться с тем, что хочет Ангус. — Она скрестила руки на груди. — Видишь ли, любовь предполагает именно это. Готовность понять то, что хочет другой, даже если тебе это не нравится.

Гвин не смогла сдержать улыбки.

— Вы говорите со знанием дела.

Мэгги встала и расправила свитер. Потом взяла пустую чашку и поднос и пошла к двери. Открыв ее, она остановилась и обернулась.

— Я не ответила на твой вопрос о том, как давно меня влечет к твоему деду.

— И вы хотите ответить?

— Я люблю Ангуса столько же времени, сколько ты любишь Алека. Но разница в том, что я всегда понимала, что проявление моих чувств может навредить тем, кто мне дорог, и держала их при себе. Сейчас, когда Ангус свободен, моя любовь — если она нужна ему — не может причинить никому вреда. — Она слегка наклонила голову. — Можешь ли ты сказать то же самое о себе?

Она закрыла дверь, оставив Гвин с ощущением, что ее ударили.

ГЛАВА 14

За полторы недели Гвин выполнила то, что он, Алек, не сумел бы сделать и за два года.

Устроившись в заднем ряду зрительного зала, Алек наблюдал за репетицией. Он сидел, наклонившись вперед и обхватив руками спинку переднего кресла. С этого места было отлично видно все, что происходило на сцене. Гвин перебегала от одного участника спектакля к другому, подсказывая детям, как лучше произнести слова роли, и показывая, какие театральные приемы следует использовать, чтобы «текст зазвучал». Как и предсказывал Алек, дети буквально влюбились в Гвин. И было за что.

Взять хотя бы Ванессу. Всего несколько частных уроков и занятий в классе драмы повлияли на нее радикальным образом. В первый раз в жизни девочка смогла поднять руку на уроке и ответить на вопрос, не обливаясь холодным потом. И сделала тот доклад, о котором просил Алек. Ужасно боялась, но сделала.

Однако перемена, произошедшая с самой Гвин, была еще разительнее. Она ожила. Когда за обедом или в машине по дороге домой она рассказывает о том, что тот или другой ребенок сделал в классе или на репетиции, ее лицо буквально светится, а руки то и дело взлетают в выразительных жестах. А еще твердила, что не умеет ладить с детьми!

Несколько дней назад Марианна прислала заявление об увольнении. Она нашла себе место в другой школе, поближе к родителям, и написала, что не вернется. Вот если бы Гвин заняла ее место! Но та все чаще заговаривала о своем возвращении в Нью-Йорк. Видно, занимаясь с детьми постановкой пьесы, она еще явственнее осознала, как ей не хватает сцены. Да, театр у нее в крови. Что Алек может сделать, чтобы изменить ситуацию? Ничего.

После того, как Гвин начала работать, они лишь однажды сумели остаться наедине. В воскресенье после обеда она пришла к нему домой якобы для того, чтобы помочь с какими-то школьными делами. Но эта их тайная встреча получилась несколько скомканной, будто оба боялись, что в любую минуту может заявиться Мэгги.

Алек понимал, что в тех отношениях, которые связывали их сейчас, переплелось несовместимое — постоянство и незыблемость с эфемерностью. Это, конечно, неправильно. Но сделать что-то, чтобы изменить ситуацию, он не мог.

Да, он жаждал, чтобы Гвин осталась с ним, но в то же время он ни в коем случае не хотел лишать ее шансов на успех. А потому не позволял себе говорить о своих истинных чувствах к ней.

Не сказал он ей и о племяннике Мирты и Виолы, о том, чем тот занимается. Алек и сам не знал этого до сегодняшнего утра. Он стоял у машины и ждал Гвин, когда подошла Виола с просьбой встретить племянника и его семью на вокзале в шесть часов вечера. О его роде занятий она упомянула вскользь:

— Знаете, он ведь продюсер.

— Вот как? — пробормотал Алек, позевывая. — И чем же он конкретно занимается?

Виола хихикнула и ткнула пальцем его в руку выше локтя. На ее голове покачивались розовые бигуди с тщательно накрученными на них прядями голубых волос.

— Телевизионные шоу. Комедии. Он сказал, что как раз начинает сейчас новый проект. Главные роли уже распределены, а вот на второстепенные они набрали еще не всех актеров и после Рождества начнут пробы в Нью-Йорке. Это будет новое шоу Сьюзен Махони.

Алеку потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, кто это такая. Ну да, Сьюзен Махони, популярная голливудская киноактриса, лет сорока, с неординарным чувством юмора.

— Сьюзен Махони выступает в его телешоу?

— Брайан говорит, что она ищет себе постоянное занятие в Нью-Йорке, поскольку только что вышла замуж за этого журналиста из Си-эн-эн, — как же его зовут? — ах, да, за Питера Баррона. Поэтому они сейчас готовят пилотный выпуск нового шоу. Так сказал Брайан.

Получив согласие Алека встретить ее племянника, Виола удалилась. Он уселся в «блейзер» и, глядя сквозь ветровое стекло куда-то в пространство, задумался. В его еще не окончательно проснувшемся мозгу начала вырисовываться идея: а что, если этот Брайан Ньюман найдет роль для молодой актрисы, чья улыбка способна растопить декабрьский лед на озере Уиннисквэш?

Затем из дома выбежала Гвин. Она с трудом просыпалась по утрам. Если не считать того первого утра, когда ее возбуждение можно было объяснить избытком адреналина, накопившимся за выходные, по дороге в школу Гвин обычно дремала. Алек привык к ее полусонному молчанию и был рад тому, что у него есть время обдумать то, что сказала Виола. И составить некий план.

Ему вдруг пришло в голову, что все это напоминает сценарий старого фильма. Талантливая девушка из провинциального городка, телепродюсер, случайно остановившийся в маленькой гостинице… Все слишком уж похоже на «мыльную оперу». Но упускать такую возможность нельзя. Он в ответе за счастье Гвин. Эта мысль поразила Алека еще тогда, в первое утро после ее возвращения, когда они вместе ездили верхом. Он должен сделать все, что в его силах, чтобы она была счастлива. И в ее радости найдет свое удовлетворение…

Позади него скрипнула дверь, возвещая о приходе первого из родителей. Гвин хлопнула в ладоши и собрала труппу вокруг себя, чтобы сказать каждому из детей несколько напутственных слов. Тем временем подошли остальные мамы и папы. Дети рассеялись, собирая свои вещи, и через несколько минут зал опустел.

Гвин, с довольным выражением на лице, медленно направилась к Алеку по проходу между рядами кресел. При виде ее огромных глаз на бледном лице, которое казалось еще более бледным на фоне черного шерстяного свитера, его сердце учащенно забилось. Гвин опустилась в кресло соседнего ряда и с улыбкой вздохнула.

— Ты довольна? — спросил Алек, ероша рукой ее короткие волосы.

— Перестань. — Она шлепнула его по руке, потом схватила ее и зажала между щекой и плечом. — Да. Довольна.

Он еще не встречал женщины столь великодушной и искренней во всех своих проявлениях. Детская доверчивость и взрослая решительность одновременно. Ему всегда нравилась ее открытость. Она, прирожденная актриса, никогда не вела темных игр.

Алек осмелился коснуться губами ее шеи. При мысли о том, что им осталось быть вместе всего две недели, у него сжалось сердце. Даже если визит Брайана Ньюмана ничего не даст, Гвин все равно уедет. И он сам, как последний глупец, заплатит по счету.

— От тебя так чудесно пахнет, — прошептал он. — Что это за аромат?

Она слегка вздрогнула и тихо рассмеялась.

— Шерсть.

— Правда? — Алек осторожно отогнул высокий ворот свитера и поцеловал ее в шею пониже мочки уха. Он обожал целовать это место. Так же, как и все остальные места. — Один из самых сексуальных запахов, которые мне довелось обонять, — пробормотал он, перемещая губы к подбородку.

Звонкий смех зазвенел в пустоте зала. Она села рядом с ним, и он обнял ее за плечи. Так они молча сидели некоторое время. Гвин нежно гладила его пальцы. Она и в самом деле похожа на одно из тех диких лесных созданий, которых я частенько спасал и лечил в детстве, подумал Алек. А их обязательно надо выпускать на волю, когда они выздоровят и окрепнут. Держать таких взаперти — жестоко, нечестно и эгоистично.

— Знаешь, ты был прав насчет детей, — сказала Гвин. — Они замечательные. — Она помолчала, потом со смехом добавила: — И я даже наконец поняла, почему роман «Грозовой перевал» получил такие хвалебные отзывы в свое время.

Алек прижался губами к ее виску. Прядь волос, которые потихоньку начали отрастать, встала торчком над ухом, и он нежно расправил ее.

— Я соскучился по тебе.

Гвин повернулась к нему, в ее глазах плясали озорные огоньки.

— Мы видимся каждый день. И не забывай про воскресенье.

— Это было фиаско.

Слегка отстранившись, Гвин внимательно посмотрела ему в глаза, потом провела рукой по его волосам.

— Не говори глупостей, все было замечательно. — Услышав его недоверчивое хмыканье, она проговорила, тщательно взвешивая слова: — Знаешь, Алек… быть рядом с тобой — это уже замечательно. В любой ситуации. Всегда.

Алек с усилием отвел взгляд от лица Гвин, которое говорило больше, чем она хотела сказать, и поцеловал ее пальцы. Ему потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями и не дать себе сказать что-нибудь такое, о чем он потом пожалел бы. Они оба балансировали на той грани, когда двое с легкостью дают друг другу глупые, необдуманные обещания, основанные на душевных порывах и игре гормонов, а не на реальностях бытия. Он докажет, как заботится о ней. Но не скажет и не сделает ничего такого, что может погубить ее мечты.

— Думаю, тебе понравится мой рождественский подарок.

— Подарок? — Ее брови взлетели вверх на целый дюйм. — Алек, нет! Ты же знаешь, я ничего не смогу подарить тебе в ответ. Зачем ты ставишь меня в такое положение?

— Успокойся, пожалуйста, — со смехом сказал он. — Это подарок для нас обоих.

Гвин наморщила лоб.

— Не понимаю.

— Помнишь то свидание, которое было условием нашего пари? У нас ведь его так и не было.

— В свете того, как развивались события, оно потеряло значение.

— Я так не считаю. Дав обещание, человек обязан его сдержать. Я забронировал место в «Ритц-Карлтоне» на субботу после Рождества.

У Гвин округлились глаза.

— В Бостоне? — выдохнула она.

— Это все-таки поближе, чем Куала-Лумпур.

Не было ничего прекраснее, чем расцветшая на ее лице улыбка.

— Потрясающе.

Алек снова помолчал, подбирая слова.

— Я просто решил, что, поскольку неизвестно, когда мы увидимся снова, надо устроить что-то особенное.

Улыбка слегка потускнела, и блеск в глазах тоже. Гвин отвернулась, рассеянно перебирая его пальцы.

— Да, ты прав. — Она снова подняла глаза. — Мы проведем там ночь?

— Так было задумано.

— И как ты объяснишь это Мэгги и Поппи?

— Никак. Мы уедем в субботу и вернемся в воскресенье. Пусть сами делают выводы.

— Ты становишься дерзким, Алек Уэйнрайт.

— Учусь у тебя. — Он посмотрел на часы и встал. — Нам надо ехать. Кстати, я обещал близнецам, что вечером встречу их племянника с семьей на станции.

Гвин вскочила с кресла и одернула свитер.

— А я могу поехать с тобой?

Алек улыбнулся, глядя на нее снизу вверх. На секунду она напомнила ему ту девчонку, которая в детстве вечно стремилась увязаться за ним, куда бы он ни шел. Впрочем, она тогда с легкостью переносила его отказы.

— Извини, Сверчок. Боюсь, что в машине не хватит места. Но… — Гвин вопросительно подняла брови. — Это, конечно, не «Ритц»… Но почему бы тебе не прийти ко мне после ужина посмотреть видео?

— Ах ты хитрец! — Она широко улыбнулась. — Чудесное предложение. Я так устану к вечеру, что вряд ли буду способна заниматься чем-то еще.

Как мало надо, чтобы доставить ей удовольствие. Это просто удивительно, если учесть ее грандиозные мечты и планы. Да, Гвин умеет наслаждаться жизнью и не знает, что такое скука. Он обнял ее, скользя ладонями вдоль бедер и маленьких крепких ягодиц.

— Это плохо, — пробормотал он, касаясь губами ее виска. — Потому что я буду способен.

— Что? — переспросила она.

— Способен заниматься кое-чем еще.

— В общем-то, если подумать как следует… — Ее улыбка стала еще шире. — Пожалуй, я тоже смогу найти немного сил.

Алек от природы не был назойлив и не любил вмешиваться в чужие дела. Но он никогда не простит себе, если сейчас упустит такую возможность. Об этом он думал по дороге со станции в гостиницу. Однако сидящий рядом с ним Брайан Ньюман, высокий лысоватый мужчина, явно думал о другом.

Однако у Брайана Ньюмана были другие соображения.

— Мы лет десять не отдыхали по-настоящему, — сказал он Алеку.

— Двенадцать, — раздался голос его жены с заднего сиденья. — Эми едва исполнилось четыре, когда мы на целый месяц арендовали дом в Тоскане.

Ньюман обернулся к ней.

— Да, ты права. Двенадцать. — Он покачал головой и снова повернулся вперед, глядя на лучи фар, разрезающие темноту. — Мы много ездили по миру, но это всегда были деловые поездки. Не настоящий отпуск. Я обещал своим дамам — никакой работы. Никаких разговоров о работе. Никаких мыслей о работе. Целых пять дней.

Алек немного поразмышлял, потом сказал:

— Вполне могу это представить. Меня тоже работа так затягивает, что вытесняет все остальное.

— Вот именно. — Ньюман поерзал на сиденье. — Мои тетушки говорили, что вы преподаете английский.

Это уже было кое-что. Если действовать умно, можно воспользоваться предложенной темой, как отмычкой.

— Да, в местной школе. В последние годы мы пытаемся привить детям любовь к классике. И используем для этого театр.

Краем глаза Алек увидел, как поднялась кустистая черная бровь.

— И что же вы ставите с детьми?

Клюнул, довольно отметил про себя Алек.

— У нас есть разные постановки. Есть мюзиклы, есть просто пьесы. Сейчас мы заканчиваем постановку «Как вам это понравится». С этим мы бы вряд ли справились, если бы не Гвин.

— А кто такая Гвин?

— Ваши тетушки не говорили вам о ней? Это внучка владельца гостиницы, приехала ненадолго из Нью-Йорка. Она согласилась поставить эту пьесу в нашей школе. — Алек свернул к гостинице. — Ей удалось добиться от детей почти невозможного…

Но Ньюман уже не слушал его. Выгнув шею, он вглядывался вперед.

— Это она? Гостиница?

— Да.

— Ты только взгляни на этот дом, Пен! Он словно сошел со страниц готического романа.

Выйдя вместе со всеми из машины, Алек посмотрел на здание. Он провел здесь две третьих своей жизни, но никогда не считал это сооружение «готическим». Да, дом производил впечатление — белые двери и ставни на фоне старых каменных стен, красные кирпичные трубы на крыше. Но назвать его «готическим»? Впрочем, решил он, не спорить же с гостями.

Прибывшие вошли в дом. Среди радостного оживления и веселого гвалта приветствий Алек почувствовал, что кто-то тянет его за рукав. Он обернулся и увидел огромные карие глаза, которые смотрели на него почти с отчаянием. Безмолвно повинуясь, он прошел следом за Гвин в гостиную деда.

— Звонила мать Тиффани Хендрикс. Мне еще на репетиции показалось, что девочка плохо себя чувствует. Но когда она пришла домой, у нее поднялась температура.

— Дети нередко простужаются в это время года. Уверен, к спектаклю она поправится.

Гвин, нервно расхаживая взад и вперед, только покачала головой.

— Мать Тиффани — медсестра. Она сказала, что это скорее похоже на вирусную инфекцию, на грипп. Если завтра Тиффани не станет лучше, то, скорее всего, она выйдет из строя как минимум на неделю. И что я буду делать без Розалинды?!

Алек схватил ее за руку, заставив остановиться.

— Рано паниковать, подождем до завтра. И потом, ведь Хейди тоже готовила эту роль на случай, если потребуется замена?

— Ха! Отец Хейди решил взять ее на каникулы с собой в Колорадо, поэтому она еще два дня назад подошла ко мне и спросила, не буду ли я возражать, если она уедет. И что я должна была ей ответить? Нет, останься, пусть папочка едет один?

— А как насчет Ванессы?

Склонив голову набок, Гвин посмотрела на него удивленным взглядом, как собака, которая не понимает, о чем говорит хозяин — о еде или о прогулке.

— При чем здесь Ванесса?

— Лави говорила мне, что Ванесса выучила все роли. Она слышала, как девочка репетирует в своей комнате.

— Ты шутишь? — Гвин покачала Головой. — Нет… нет. Даже если она знает роль, она, конечно, не готова сыграть ее. Не все так сразу. Может быть, на следующий год… — Она резко оборвала фразу, потом продолжила: — Надеюсь, тот, кто будет вести занятия по драматическому искусству в следующем году, внимательно отнесется к Ванессе и уговорит ее попробовать сыграть что-то. Если девочка захочет. Но не сейчас.

— Тогда тебе самой придется сделать это.

— Что сделать?

— Сыграть Розалинду.

— Мне? — Она прижала руку к груди.

— Не мне же. Ты отлично знаешь роль. Вот и сыграешь. Подумаешь, большое дело.

В глазах Гвин вспыхнули огоньки.

— Ты ко всему относишься так легкомысленно?

— Нет, не ко всему, — сказал Алек, нежно беря ее за подбородок. — Так что перестань стонать и повторяй роль. — Он поцеловал ее в лоб и взял за руку. — Идем. Если мы не появимся сейчас в вестибюле, все начнут интересоваться, чем же мы занимаемся.

Через двадцать минут он поймал на кухне Мирту, которая собиралась отнести в столовую тяжелую супницу.

— Алек, дорогой, вы не могли бы отнести это? Что-то мой артрит сегодня разыгрался… Какой у вас странный вид. С вами все в порядке?

— Да, все нормально. — Он взял у нее супницу. — Но мне нужна ваша помощь. И я не хочу, чтобы Гвин знала о нашем разговоре…

Брови Мирты удивленно поднялись.

— Что, тайный сговор?

— Да, в некотором роде. — Он поставил супницу на кухонный стол. — Послушайте, я узнал, что ей, видимо, придется самой играть Розалинду в школьном спектакле, поскольку девочка, которая должна была исполнять эту роль, заболела гриппом. Вы не могли бы вместе с сестрой уговорить вашего племянника прийти на спектакль?

Рыжеволосая дама внимательно посмотрела на него, потом раскрыла рот.

— То есть чтобы он увидел, как она играет?

Алек кивнул.

— Я знаю, что это может ни к чему не привести, но он здесь, и она здесь… Ведь в этом не будет ничего плохого, правда?

Мирта несколько секунд изучала его лицо. Алеку всегда казалось, что обе пожилые дамы несколько чудаковаты. Но когда Мирта заговорила, ее голос звучал абсолютно серьезно.

— Вы правы. Это может не сработать. Но вы понимаете, насколько важный человек Брайан? Я хочу сказать, что если он что-то предложит Гвин, то она здесь не останется.

— Этого я и добиваюсь, Мирта.

Она снова задумалась, потом сказала:

— Когда я в первый раз услышала о том, что вы собираетесь оплатить ее возвращение в Нью-Йорк, я решила, что вам безразлично, уедет она или останется. Но я наблюдаю за вами двумя все последние дни. — Она помахала пальцем. — Я, конечно, старая дева, но когда-то, тысячу лет назад, я была влюблена и знаю эти признаки. Вы оба без ума друг от друга. И однако вы хотите устроить так, что она уедет от вас. Почему?

Черт, эти пожилые женщины всегда все усложняют!

— Потому что Гвин этого хочет, — сказал он. — И если я смогу помочь ей, то помогу.

Мирта хмыкнула.

— Ладно. Думаю, будет несложно уговорить Брайана пойти на спектакль. Он чувствует себя виноватым, что так давно не навещал нас. Пожалуй, мы могли бы даже заставить его пробежаться на лыжах в одном белье. — Она взяла оливку с блюда с закусками и отправила ее в рот. — Но хочу предупредить, — добавила она, жуя, — что мы ничего не обещаем.

— Нет, конечно нет. Просто приведите его туда. — Он запечатлел поцелуй поверх рыжих локонов. — Спасибо.

— Ого! — В дверях кухни появилась Виола с выражением притворного возмущения на лице. — Как это ей удалось получить поцелуй?

Красный свитер Виолы был украшен бантиками и колокольчиками, которые звенели при каждом движении.

— Потому что я оказалась в нужное время в нужном месте, — заявила Мирта и, гордо подняв подбородок, выплыла из кухни, махнув им рукой с ярко-красным маникюром.

Алек со смехом снова взял супницу, потом наклонился и поцеловал Виолу в мягкую морщинистую щеку.

— Ну вот, — сказал он, — так лучше?

Звякнув колокольчиками, Виола вздохнула.

Гвин не находила себе места. Генеральная репетиция в костюмах прошла без заминки. Никто не забыл роль, реплики были поданы вовремя, костюмы всем подошли, и ни один ребенок больше не заболел.

И сейчас, за полчаса до поднятия занавеса, все шло гладко. Чересчур гладко: Ванесса приготовила необходимый реквизит, вся труппа была в сборе и даже в гриме, осветительные приборы работали исправно. Сама Гвин уже надела тот наряд, в котором Розалинда появляется в первом акте, — синее бархатное платье, сшитое для подружки невесты году этак в 1972-м. Чтобы прикрыть короткую стрижку Гвин, Виола постаралась и соорудила для нее головной убор, отдаленно напоминающий те, что носили в эпоху Возрождения.

Однако дурные предчувствия все сильнее одолевали Гвин. Алек поймал ее в коридоре, у дверей гардеробной девочек.

— Послушай, у тебя такой вид… Что с тобой?

Она сказала. Он решил, что она не в себе.

— Ничего не понимаю. Генеральная репетиция прошла идеально, сегодня все идет хорошо, а ты так нервничаешь.

— Это старая театральная примета, — сказала она, что есть силы сжимая руки. — Плохая репетиция — отличный спектакль, хорошая репетиция…

— …Психованный режиссер. — Алек нежно взял ее за руку. — Успокойся. Все будет хорошо. — Он легко коснулся губами ее уже накрашенных губ. — Ты выглядишь бесподобно…

— Мисс Робертс!

При звуке испуганного голоса Лоры Мейсон Гвин криво улыбнулась.

— Сейчас увидишь, — сказала она Алеку и повернулась к девочке, которая выполняла функции помощника режиссера. — Что случилось?

— У Бекки рвота, — сказала Лора, морщась от отчаяния и отвращения. — Ей очень плохо.

— Я же говорила, — бросила Гвин Алеку. Потом снова обратилась к Лоре: — Мать Ванессы — врач. Найди ее. Она или в зале, или где-то за сценой вместе с Ванессой.

Лора исчезла. Гвин прислонилась к двери.

— Все, теперь у меня нет Селии. Если у этой девочки то же самое, что у Тиффани, она не сможет сегодня играть.

Так оно и оказалось. Лави приложила руку ко лбу девочки и покачала головой.

— Температура очень высокая. Девочку надо немедленно отвезти домой и уложить в постель.

Бекки, тихо лежащая на кушетке в кабинете медсестры, открыла лихорадочно блестевшие голубые глаза.

— Простите, мисс Робертс.

На мгновение у Гвин закружилась голова.

— Перестань, Бекки, — сказала она и ободряюще похлопала девочку по руке. — Можно подумать, что ты нарочно заболела. Знаешь, я поговорю с мистером Уэйнрайтом, может быть, после каникул он организует еще одно представление, чтобы и ты, и Тиффани смогли принять участие. Вы обе так старались…

Но Бекки чувствовала себя слишком плохо, чтобы думать о таких пустяках. Вскоре приехала мать и забрала девочку домой, успев при этом поблагодарить Гвин.

— Ребекка просто в восторге от вас, — сказала она, поддерживая пухлой рукой едва стоящую на ногах девочку. — Говорит, что ей никогда не было в школе так интересно и весело.

— Я рада. — Гвин ласково провела рукой по пылающему лицу девочки. Помимо тревоги за пьесу, другое, незнакомое беспокойство охватило ее. Она так привязалась к этим детям. И впервые в жизни мысль о том, что неплохо было бы иметь своего ребенка, не показалась ей безумной. — Поезжайте домой. И успокойте дочку: мы справимся. А я позвоню завтра и узнаю, как у вас там дела, — сказала она.

Когда мать и дочь вышли, Гвин опустилась в кресло у стола медсестры и застонала. Потом перевела взгляд с Алека на Лави.

— Ну и кто из вас двоих будет играть Селию?

Взгляд Лави сместился выше, на что-то или кого-то за спиной у Гвин. Гвин повернулась и увидела в дверях Ванессу.

— Я могу сделать это, — сказала девочка, теребя тонкую золотую цепочку на запястье.

— Она знает наизусть всю пьесу, — подтвердила Лави. — У нее почти фотографическая память. Ей не приходится готовиться к контрольным, потому что она запоминает все с первого раза.

Гвин встала и подошла к Ванессе и взяла ее за руки.

— Ты уверена, что готова к этому?

— Нет, — дрожащим голосом сказала девочка. — Но я действительно знаю роль. И если это необходимо…

Гвин порывисто обняла девочку.

— Иначе нам пришлось бы отменять спектакль.

Ванесса только кивнула в ответ.

— Боишься? — спросила ее Гвин.

— Да.

— Ничего, я тоже боюсь. Это первый признак хорошего выступления, знаешь? — Она повернулась к остальным. — Так. Алек, ты можешь сделать объявление для публики и попросить их немного подождать? И еще предупредить об изменениях в составе актеров. Лави, у тебя есть пятнадцать минут, чтобы одеть дочь и наложить грим.

Гвин обняла Ванессу за плечи и вывела ее из медицинского кабинета. Остальные двинулись следом. На мгновение узор на кафельной плитке пола покачнулся и расплылся. Гвин уже догадывалась, что дело не только в нервах. Алек взял ее за локоть и приложил ладонь ей ко лбу.

— Сверчок… Ты вся горишь!..

— О нет. Нет, нет, нет!

Она подняла руки вверх и поплыла по коридору, чувствуя, как плещется платье у лодыжек. Ей это кажется или коридор действительно качается?

— Спектакль состоится сегодня, даже если меня будет тошнить после каждой сцены!

Видимо, у этой женщины неисчерпаемый запас адреналина. Алек был уверен, что только это помогло ей продержаться весь спектакль. И притом блестяще. Но как только занавес упал, силы оставили Гвин.

Лави усадила ее на переднее сиденье машины Алека. Всю дорогу домой Гвин была в полузабытьи. В какой-то момент она очнулась.

— Скажи что-нибудь, — попросила она. — Что со мной?

— Ты заболела. Лави уверила меня, что это не смертельно. Сейчас привезу тебя домой и уложу в постель.

— О, Алек, — пробормотала она, закрывая глаза, — прости, но сегодня я на это не способна…

Тот бросил на нее быстрый взгляд, намереваясь сказать что-нибудь утешительное, но Гвин уже снова отключилась.

Она проснулась от яркого солнца. Что-то тяжелое давило на нее — скосив глаза, Гвин увидела, что у нее на животе разлеглась кошка. Некоторое время Гвин просто лежала, не понимая, в чем дело. Потом поняла: она выздоровела.

Но почему она в постели Алека? И какое сегодня число?

Она осторожно села на кровати, что далось ей не так уж легко, поскольку кошка не изъявила никакого желания сдвинуться с места. Сев, Гвин тут же поняла, что она еще не настолько здорова, как ей показалось вначале. Но, по крайней мере, ее больше не тошнило и кожа не пылала жаром.

— Ну-ну… Приятно видеть, что ты вернулась к жизни.

Все было мутным. Взгляд. Ощущения. Мысли. В дверях стоял ее любимый мужчина, а у нее не дрогнул ни один нерв. Может быть, она умерла и попала в ад?

— Подожди радоваться, — пробормотала она. — Почему я здесь и что тут происходило?

Усмехнувшись, Алек вошел в комнату и сел на край кровати.

— Мы решили, что поскольку в гостинице гости, не стоит подвергать их риску заразиться гриппом, и поместили тебя ко мне. Но поверь, у меня и в мыслях не было пользоваться слабостью больной женщины.

— Я, наверное, ужасно выгляжу. — Гвин провела рукой по волосам.

— Да, пожалуй.

Гвин поморщилась и спросила:

— А ты где спал?

— На диване.

Диван был ему явно не по росту.

— Который час?

Алек скосил глаза на часы, стоящие на тумбочке.

— Около трех часов дня.

— Тогда следующий вопрос — на шестьдесят четыре тысячи долларов: какой сегодня день?

— Понедельник. Ты провалялась два дня. Почти три.

Мысли начали проясняться.

— И ты ухаживал за мной все это время?

— Угу.

— И не заболел?

Он пожал плечами.

— Как видишь.

— Уже хорошо. — Гвин наморщила нос. — Значит, ты целых три дня заботился обо мне?

— По-моему, я всю жизнь забочусь о тебе. — Алек взял ее за руку и коснулся другой рукой ее щеки.

Она накрыла его руку своей и кивнула, боясь сказать лишнее. Сейчас, когда физическое влечение на время утихло, любовь-нежность вырвалась на свободу и заполнила ее сердце. Как сможет она уехать от него?

— Хочешь чего-нибудь? — Гвин застонала и помотала головой. — Что-нибудь поесть, — рассмеявшись, уточнил он. — Или, может быть, чаю?

Она вдруг почувствовала, что проголодалась. И еще испугалась, что, если он сейчас не уйдет, она скажет или сделает какую-нибудь глупость.

— Да, чаю. И… пожалуй, бутерброд.

— Бутерброд с чем?

— С чем угодно. А то у меня такое ощущение, что у меня рот полон кошачьей шерсти.

Когда Алек вышел, она снова откинулась на подушки и погладила старую кошку. Комната была проста, но уютна: обшитые деревянными панелями стены, кремовые шторы в темно-красную клетку. Гвин подоткнула вокруг себя темно-синее пуховое одеяло, наслаждаясь мягкостью голубых фланелевых простыней. Какая прекрасная широкая кровать! Они не воспользовались кроватью во время того короткого свидания на прошлой неделе. И тогда, когда она приходила смотреть видео, — тоже. А жаль. Гвин зевнула и закрыла глаза. Очень удобная кровать…

Войдя в спальню с подносом в руках, Алек увидел, что Гвин снова уснула. Но это был сон выздоравливающего человека, а не беспокойное забытье больного.

Его сердце болезненно сжалось. Он теперь не сможет смотреть на эту кровать без того, чтобы представить в ней Гвин. Он поспешно вернулся в кухню и убрал бутерброд в холодильник.

Гвин почувствовала себя плохо еще до начала спектакля, но не позволила себе обмануть ожидания детей — «своих детей», как она называла их. Они все время звонили, справляясь о ее здоровье. Некоторые привезли цветы и открытки. Они полюбили ее.

И он полюбил ее. И Брайан Ньюман тоже. Продюсер с нетерпением ожидал выздоровления Гвин, чтобы поговорить с ней.

Хорошо. Похоже, все становится на свои места. Если он не ошибается, Ньюман хочет говорить о деле. А это значит, карьера Гвин состоится. И она уедет из Лейквуда, из его жизни и из его постели.

И все это он устроил своими руками.

Канун Рождества, Сочельник, Гвин всегда очень любила. Предвкушение праздника радовало ее больше, чем сам праздник. Она все еще была слаба, но решила обязательно присутствовать за общим праздничным столом. Были приглашены Филипсы и, разумеется, племянник сестер-близнецов с семьей.

Гвин понимала, что после сегодняшнего вечера у нее больше не будет предлога оставаться в доме Алека. Вообще-то, она еще вчера вполне могла вернуться в гостиницу, в свою комнату. Но ни Гвин, ни Алек не заговорили об этом. Более того, он провел эту ночь вместе с ней, в своей постели.

Никогда еще Гвин не спалось так сладко.

Сейчас, когда они с Алеком вошли в вестибюль, раздался взрыв приветственных аплодисментов. Гвин усадили в кресло поближе к камину; все радостно суетились вокруг нее, а она, широко улыбаясь, принимала неожиданно бурные знаки всеобщего внимания.

Но что совершенно озадачило ее, так это необъяснимый интерес Брайана Ньюмана к ней, к спектаклю и ее игре. Хотя похвалы ей были приятны, но все же несколько смущали ее. К тому моменту, как они сели за стол, Гвин не знала, что и подумать. Он не флиртовал с ней, Гвин чувствовала это, его интерес поддерживало что-то другое. Каждый раз, когда Гвин вступала в разговор, задумчивый взгляд этого долговязого лысоватого мужчины устремлялся к ней, подобно лучу радара. В какой-то момент, окончательно смутившись, она отыскала под столом руку Алека, но он в ответ лишь улыбнулся и прошептал:

— Все в порядке.

Что в порядке? О чем он говорит?

После ужина Ньюман подошел к ней и спросил, могут ли они побеседовать где-то с глазу на глаз. Когда Гвин спросила, не возражает ли он против присутствия Алека при разговоре, мужчина громко рассмеялся.

— Ну поскольку именно он устроил все это, то почему бы нет?

Что значит — все это? Окончательно сбитая с толку, Гвин провела их в гостиную деда и жестом пригласила Ньюмана сесть. Как только она села сама, Ньюман спросил, есть ли у нее опыт работы на телевидении. Гвин едва не подпрыгнула.

— Я училась этому в Нью-Йорке, но профессионального опыта у меня нет. А почему вас это интересует?

Лысоватый мужчина потер подбородок.

— Вы не знаете, кто я?

— Н-нет. А я должна это знать?

— Тогда понятно, почему вы не падаете ниц к моим ногам, — со смехом сказал он. — Мои тетушки продолжают называть меня, как в детстве, моим первым именем. Но некоторое время назад я решил, что мое второе имя нравится мне больше, и в рабочей обстановке я использую только его.

Все еще чувствуя себя как на иголках, Гвин решила, что не стоит пытаться угадать.

— И что это за имя? — с вежливой улыбкой спросила она.

— Квентин. Квентин Ньюман.

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о ком идет речь. За это время Алек успел подойти к ней, присесть на подлокотник ее кресла и ненавязчиво обнять ее за плечи. И очень даже вовремя, иначе она бы просто упала.

— Квентин Ньюман, — повторила Гвин. — Телепродюсер.

— Именно так.

— О Боже… — негромко проговорила Гвин.

— Я полагаю, вы знаете Сьюзен Махони?

Чтобы не знать, кто такая Сьюзен Махони, надо было прожить последние десять лет на Марсе.

— Конечно.

— Я набираю актеров для новой телевизионной комедии. Там есть роль — дочери Сьюзен, — для которой вы идеально подходите.

На мгновение Гвин показалось, что она снова заболевает, настолько сильно у нее закружилась голова. Она смутно чувствовала твердую руку Алека на своем плече. Сквозь потрескивание огня в печи до нее доносился спокойный голос Квентина Ньюмана.

— Предлагаю вам приехать на индивидуальное прослушивание в понедельник, если это вам удобно.

О нет, нет, нет!.. Она сейчас потеряет сознание. Или убежит. Или закричит. Алек сжал рукой ее плечо. Это была подсказка: говори, отвечай, скажи что-нибудь.

— Я… это… о, мистер Ньюман… — Ничего не получалось. Она набрала в легкие воздуха, выдохнула и сказала: — Понедельник меня вполне устраивает, мистер Ньюман. Я приеду.

— Отлично! — Он встал. — К сожалению, у меня нет с собой сценария, я же ехал сюда отдыхать, а не работать…

— Никаких проблем, — сказала Гвин, тоже поднимаясь на ноги. — Я привыкла читать без подготовки.

Он улыбнулся.

— Уже приходилось участвовать в прослушиваниях?

Гвин вспыхнула, не уверенная, стоит ли упоминать о длинной цепочке неудачных проб.

— Несколько раз, — сказала она.

— Хорошо. Тогда вы справитесь. Я позвоню вам, как только вернусь домой, и сообщу, когда и где. — Ньюман повернулся к Алеку и с широкой улыбкой протянул ему руку. — Вы были правы. Она настоящий бриллиант.

Он вышел. Прошло несколько секунд, прежде чем Гвин смогла заговорить.

— И все это организовал ты?

Алек стоял у окна, по обыкновению засунув руки в карманы брюк. Услышав вопрос Гвин, он повернулся к ней и сказал:

— Не уверен, что слово «организовал» здесь подходит. Но он был тут, и я подумал, — он пожал плечами, — подумал, что стоит попробовать, вот и все.

Те немногие мысли, что еще шевелились в голове Гвин, путались, затягиваясь в тугие узлы. Но она знала, что должна приблизиться к Алеку. Прикоснуться. Поблагодарить. Заставив ослабевшие ноги сделать несколько шагов, она подошла к нему, обвила его руками за талию и порывисто вздохнула, когда он прижал ее к груди.

— С Рождеством, — негромко сказал Алек.

Гвин закрыла глаза. Она хотела всегда быть рядом с этим человеком. Но именно он устроил тот счастливый случай, о котором она мечтала всю жизнь. Устроил для нее то, ради чего она была готова расстаться с ним.

ГЛАВА 15

— Вот, примерь это.

Вздохнув, Гвин взяла из рук Лави темно-красное платье из мятого бархата. Хотя подруга согласилась помочь ей подготовиться к свиданию, но после того, как Гвин три дня назад сообщила ей радостную новость, делала это без особого энтузиазма. Гвин не знала, обижаться или расстраиваться.

— Я думала, ты будешь рада за меня.

— Ты насчет этого прослушивания?

— Ну да, а насчет чего еще?

— Прими мои поздравления, — вяло сказала Лави.

— Послушай… Не понимаю, что на вас с Мэгги нашло. Поппи и тот обрадовался больше, чем вы обе. — Лави хмыкнула. — Ты считаешь, что я зря это делаю?

Черные глаза вспыхнули.

— Ты же не хочешь прислушиваться к моему мнению.

— Лави, пойми, глупо упускать такой шанс.

— А мне кажется, еще глупее упускать кое-что другое.

— Ты же сказала, что я не хочу прислушиваться к твоему мнению.

— Но не говорила, будто вообще не собираюсь его высказывать.

Гвин присела на край широкой кровати, стоящей в спальне Лави, и немного покачалась на водяном Матраце.

— Кстати, Алек ни разу не сказал, что любит меня. Или что хочет, чтобы я осталась.

— А от этого что-то изменилось бы?

— Не знаю. Честно, не знаю.

Лави наклонилась над ней, уперев руки в бока.

— Тогда подумай: зачем ему просить тебя остаться, если ты постоянно твердишь о том, что хочешь уехать?

Об этом Гвин как-то не задумывалась. Все запутывалось еще больше. Рассеянно теребя вырез платья, Гвин сказала:

— Я мечтала об этом с детства. Как о сказке наяву.

— А об Алеке ты не мечтала?

— Да, и об Алеке тоже. Ты довольна? — Глаза защипало от слез. — Неужели ты не понимаешь, что я рвусь на части? Это все равно что пытаться собрать одну картинку из кусочков от двух разных головоломок: как ни старайся, ничего не получится! Не знаю, будет ли это прослушивание успешным. Но если я останусь, нет никаких гарантий, что я буду счастлива здесь.

— Гарантий?! — почти взвизгнула Лави. — А какие могут быть гарантии? И потом, счастье — это то, что ты под этим понимаешь. Человек сам должен создавать свое счастье. Никто не сделает это за тебя.

— Лави, ну пожалуйста, я уже ничего не соображаю. Я знаю только то, что люблю Алека, и то, что хочу участвовать в этом прослушивании. Эти две вещи не сочетаются, но я не хочу противопоставлять их, понимаешь?

Лави несколько секунд стояла молча, потом резко тряхнула головой. Подойдя к кровати, она положила руку на плечо Гвин.

— Хорошо. Я поняла… — Она помолчала, закрыв глаза. — Так… ты все еще хочешь, чтобы я помогла тебе собраться на свидание?

Гвин кивнула.

— Тогда подними с кровати свою тощую задницу и посмотри на это платье. Мне кажется, оно должно быть тебе в самый раз. Не сомневаюсь, что у Алека потекут слюнки, как только он увидит тебя в нем.

Гвин встала, подошла к зеркалу и приложила платье к себе. Насколько она могла судить, вырез на спине опускался куда ниже пояса.

— Боже! Я это не надену!

— Почему?

— Да я просто отморожу себе… задницу.

— Не отморозишь. С твоими ногами и твоей фигурой надо носить только такие платья. И еще возьми вот это.

Гвин повернулась как раз вовремя, чтобы поймать летящий к ней лифчик. Рассматривая изящную вещицу с упругими чашечками и кружевами бронзового цвета, она состроила гримасу.

— Откуда ты его взяла? Сняла шкуру с броненосца?

— Броненосцы серые. Насколько я понимаю, у тебя примерно мой размер. Вот увидишь, это чудо современной инженерии.

Гвин пожала плечами.

— Ненавижу лифчики.

— Все женщины их ненавидят. Впрочем, в этом платье ты можешь обойтись и без лифчика. Кстати, в отличие от женщин, мужчины лифчики обожают. Особенно снимать их.

— Лави!

— Можешь не краснеть. Думаешь, я не знаю, что происходит между вами?

— Лави! — снова воскликнула Гвин.

— Хватит трепать мое имя. Даже если бы Мэгги мне не сказала…

— Постой-ка, тебе сказала об этом Мэгги?

— Да, после тех выходных, когда была сильная метель.

— А как она… Что тут смешного?

— Она пыталась говорить с невозмутимым видом, но на самом деле была очень смущена. — Лави снова прыснула со смеху. — Сказала, что у вас двоих были лица, как у новобрачных во время медового месяца. А потом ты как-то пошла к Алеку, а когда вернулась, от тебя пахло его одеколоном. И пуговицы на блузке были застегнуты неправильно.

Гвин покраснела еще больше. В тот вечер она действительно обнаружила неправильно застегнутые пуговицы, но надеялась, что остальные этого не заметили. Она недооценила орлиную зоркость старых глаз.

— Мне она ничего не сказала.

— А почему она должна была тебе что-то говорить? Это ведь твое дело.

— О-хо-хо, ты плохо знаешь Мэгги.

Лави пожала плечами.

— Одним словом, кошка выбралась из корзины и обратно ее не спрячешь.

Гвин и сама об этом догадывалась. И все же… Она снова опустилась на кровать.

— Знаешь, Лави, я думала, что справлюсь с этим. Но это невозможно. И как людям такое удается?

— Что именно?

— Заводить короткие романы. Поддерживать легкие отношения. Секс без взаимных обязательств.

Лави плюхнулась рядом с ней на кровать и сказала, глядя на нее в зеркало:

— Видишь ли, детка, на мой непросвещенный взгляд, большинство людей просто отъявленно лгут. — Она шлепнула Гвин по бедру. — Давай-ка займемся твоим лицом. Это потребует времени.

— Что ты собираешься делать?

— У тебя в бровях столько лишних волосков, что хватит на целую шубу.

Она подняла Гвин с кровати, подтащила к туалетному столику и заставила сесть. Потом разложила на столике косметику, как медсестра раскладывает хирургические инструменты. Гвин поморщилась от этой аналогии и тяжело вздохнула.

— Я купила самый светлый тональный крем, какой смогла найти. — С ее отливающих медью губ сорвался смешок. — Продавщица посмотрела на меня так, словно я сошла с ума. Еще бы, ведь у меня кожа примерно на двадцать оттенков темнее, чем этот тон. Повернись-ка и подними подбородок.

Гвин послушно выполнила указание, стараясь не морщиться, пока Лави размазывала крем по ее лицу.

— Ты действительно думаешь, что он относится к этому серьезнее, чем кажется? — с трудом проговорила она через плотно сжатые губы. — Я говорю об Алеке.

— Понимаю, что не о Гаррисоне Форде. — Лави на секунду прекратила пытку и поймала взгляд Гвин. — А ты подумай о том, что он сделал для тебя. Тогда и ответишь на свой вопрос, хорошо? А теперь посиди спокойно, я займусь твоими бровями. И не забывай, что красота требует жертв.

— Что? Ой!

По крайней мере, решила Гвин, прикусив губу, слезы, которые появились у нее на глазах, вполне можно отнести на счет неприятной процедуры выщипывания бровей.

Час спустя она стояла перед зеркалом в своей спальне в мансарде и не верила своим глазам.

У нее появились груди. Целых две штуки. И бедра. И губы, и высокие скулы, и глаза, как у Маты Хари. От нее даже пахло, как от женщины. Невероятно!

Гвин взяла свою сумочку, черное бархатное пальто, которое тоже одолжила ей Лави, и небольшой чемоданчик с минимумом вещей, необходимых для того, чтобы провести несколько дней в Нью-Йорке.

Это Алек предложил, чтобы она поехала в Нью-Йорк прямо из Бостона. За остальными вещами можно будет вернуться после прослушивания, когда она найдет себе жилье. А пока, на несколько дней, она могла остановиться у своей подруги Триш в Бруклине.

Они обсудили все это и приняли решение — так цивилизованно, так логично и разумно. Так по-взрослому. Гвин убеждала себя, что благодарна Алеку за то, что он так продуманно все организовал.

До отъезда оставалось еще двадцать минут, когда Гвин спустилась в вестибюль, чувствуя себя почти как гостья, которая собирается заплатить по счету. Впрочем, гости здесь обычно не носили слишком нарядную одежду, поскольку приезжали отдохнуть в глуши и на природе от городской суеты.

Близнецы, которые как раз собрались ехать к Мадлен Бакстер на бридж, заохали, заахали и захихикали, вставляя замечание типа «будь я моложе». Мэгги раскрыла рот и поспешно скрылась в кухне.

Поппи с хмурым лицом сидел в своей гостиной. Встретив его суровый взгляд, Гвин поспешила надеть пальто, чтобы не смущать старика своим видом. Она догадывалась, что он, по выражению Алека, уже все подсчитал, сделал выводы и остался не слишком доволен результатом. Поппи не одобрял сексуальной свободы, особенно, как догадывалась Гвин, когда речь шла о его внучке. Но и ему было совершенно ясно, что та собирается провести в отеле ночь с мужчиной. Тот факт, что отель назывался «Ритц», а мужчина носит имя Алек, служил слабым утешением. Неодобрение деда холодком витало в воздухе гостиной.

— Значит, уезжаешь? — спросил он.

— Поппи… Я должна сделать это. — Почему это простое заявление прозвучало как мольба?

— Объясни, зачем ты тащишь за собой Алека?

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ладно, юная леди, придется объяснить тебе это. Ты моя внучка, Гвиннет, а Алек очень близкий мне человек. Что тебе делать, ты сама решаешь. Имеешь право, не спорю. Но не надо впутывать в это Алека…

— Она и не впутывала.

Услышав голос Алека, оба обернулись. В этом голосе, как всегда спокойном и ровном, сейчас прозвучали интонации, которых Гвин не слышала раньше. Алек был в темно-сером костюме в тонкую полоску, белой рубашке и консервативном полосатом галстуке. Солидный. Уверенный. Предсказуемый. И очень красивый. Неудивительно, что она так любит его.

Он подошел к Гвин и обнял ее за талию.

— Мы не ожидали вашего одобрения, Поппи, и поэтому не стали ничего говорить. Это наши отношения — мои и Гвин, — и мы сами будем разбираться в них. — Он заглянул в глаза Гвин и продолжил: — Я хочу видеть Гвин счастливой, а потому всегда буду поддерживать ее. — Он снова посмотрел на Поппи. — Разве вы не желаете ей того же?

Несколько секунд мужчины молча смотрели друг на друга. Потом дед отвел глаза.

— Тогда… позаботься о ней. Настолько, насколько она позволит.

— Гвин сама способна о себе позаботиться, Поппи, — мягко сказал Алек и сжал в своей теплой ладони ее холодные пальцы. — Идем, нам пора.

— Подожди, Алек…

Тот озадаченно посмотрел на нее, потом его лицо прояснилось, словно он все понял.

— Не торопись, — прошептал он, коснувшись губами ее виска.

Когда шаги Алека затихли в коридоре, Гвин подошла к деду. Опустившись на колени, она взяла его за руку.

— Поппи… — Он медленно повернул голову так, что ей предстал его суровый профиль. — Я не собираюсь уезжать насовсем. Даже… даже если я перееду в Нью-Йорк, то буду приезжать домой так часто, как смогу. Чтобы увидеться с тобой, с Мэгги и с… — Комок в горле не дал ей договорить.

Дед посмотрел на нее и положил ей на голову морщинистую руку. С минуту дед и внучка сидели тихо, он лишь молча гладил ее по голове.

— Самая дурацкая прическа, какую я встречал у женщины, — сказал он, заставив ее улыбнуться. — Ты знаешь, я ждал чего-нибудь такого с того самого времени, как ты приехала к нам. Если существовал хоть один способ сделать что-то шиворот-навыворот, ты всегда выбирала именно его. И чем больше возникало проблем, тем больше это тебя подогревало. Так почему я должен удивляться, что ты делаешь то же самое со своим сердцем? — Гвин не могла говорить и молча смотрела на деда. — Когда ты наконец признаешься себе, что любишь его?

— О Поппи, — выдохнула она. — Я давным-давно знаю это.

— Да, мы с бабушкой так и думали. И предполагали, что вы оба будете отчаянно сопротивляться, пока не поймете, что от судьбы не уйти. Ты скажешь ему?

Гвин с усилием улыбнулась.

— Еще не решила.

— Если хочешь знать мое мнение — хотя наверняка не хочешь, — ему было бы интересно это узнать.

Она помолчала, потом все же отважилась сказать:

— Видишь ли, Поппи, я не уверена, что он чувствует то же самое.

— Ну это просто бред какой-то…

— Вот как, Поппи? А разве ты ведешь себя не точно так же? — Она увидела, как напряглись его плечи и подбородок. — Вы с Мэгги уже неделю обходите друг друга стороной. Почему?

Дед отвернулся.

— Не понимаю, о чем ты говоришь…

— Я тоже могу сказать тебе: это бред, Поппи. Не хочу нарушать обещание, но поскольку я не знаю, когда приеду снова… — Ангус бросил на нее вопросительный, полный надежды взгляд. Гвин поднялась на ноги, не выпуская руки деда, и проговорила: — Перефразируя слова умудренного опытом человека, адресованные мне, могу сказать, что ей тоже было бы интересно узнать.

Наклонившись, она поцеловала его в лоб, пожала крепкую жилистую руку и вышла, оставив старика в раздумьях.

После того как Алек и Гвин уехали, Ангус еще несколько минут сидел в своем кресле, размышляя. Конечно, ему не нравилось, как теперь молодые люди строят свои отношения. Но, с другой стороны, секс вне брака изобрело не это поколение, в его времена люди тоже иногда спали вместе, не имея на это благословения. Но тогда большинство из них, по крайней мере, понимали, что это плохо. А сейчас…

Он тяжело вздохнул. Что тут можно сделать? Он видит, что эти двое любят друг друга. Пусть он не одобряет их интимных отношений, но понимает: это гораздо серьезнее, чем они хотят представить. Однако оба так упрямы, что никак не могут признаться друг другу в своих чувствах.

Кстати, о чувствах. Гвин права. И если ему стоит поучиться чему-нибудь у своей внучки, так это настойчивости в достижении цели. Само ничего не придет.

Ангус уперся палкой в пол и тяжело поднялся с кресла, потом, стуча и топая, направился в кухню. Мэгги стояла у раковины спиной к нему. Несмотря на то, что его приближение нельзя было назвать бесшумным, она, видимо, не услышала, как он вошел. Тяжело опираясь на палку, Ангус наклонил голову вправо, чтобы посмотреть, чем она так занята. Ага, чистит картошку. Он подождал немного, во-первых, боясь испугать ее, а во-вторых, не зная, что сказать. В конце концов, в последний раз он получал отказ от девушки лет шестьдесят назад.

— Как насчет чашки чаю?

Мэгги не вздрогнула, не ойкнула. Просто положила нож в раковину, вытерла руки о фартук и поставила чайник. Но ничего не сказала и не взглянула на него. Ангус нахмурился.

— Что-то случилось, Мэгги?

Та достала из кармана платок и высморкалась. Потом наконец посмотрела на него. Слабая улыбка промелькнула на ее лице и погасла. Поспешно отвернувшись, Мэгги расплакалась.

Ангус был потрясен. За двадцать лет он ни разу не видел, чтобы она плакала. Плакала — вот так. Да, она прослезилась на выпускном вечере у Гвин. И после смерти Эйлин несколько раз выходила от него, прижав платок к глазам. Но по-настоящему плачущей Ангус никогда ее не видел.

Он проковылял через кухню, настолько быстро, насколько позволяла нога и эта чертова палка. Похоже, Мэгги даже не заметила, что он стоит рядом. Ему хотелось прикоснуться к ней, обнять за плечи, утешить. Но он не сделал этого. Не смог. Испугался. А потому вернулся к своей обычной грубоватой манере разговора.

— Что это, черт возьми, значит?

Слова прозвучали как-то не так. Мэгги обратила на него изумленный взгляд покрасневших, мокрых глаз.

— Все!

Снова высморкавшись, она отступила на шаг в сторону и посмотрела на него так, будто он был во всем виноват.

Засвистел чайник.

— Вот что, Мэри Маргарет, давайте вместе выпьем чаю, и вы расскажете мне, что значит «все».

— Мне надо приготовить ужин.

— По-моему, пятнадцать минут ничего не решат. — Он пододвинул стул и сел. — Наливайте чай.

Мэгги бросила взгляд в сторону раковины, как будто недочищенная картошка нетерпеливо звала ее, потом все же достала из шкафа чашки и два пакетика с чаем. В полном молчании она залила пакетики кипятком, поставила чашки на блюдца, положила рядом ложки. И только после этого села сама.

— Сахар? — предложил Ангус, протягивая ей сахарницу.

Она покачала головой. Ему вдруг подумалось, что он никогда не обращал внимания, пьет ли она чай с сахаром. Или кофе. Сильно ли подсушивает себе гренки. И какой сок предпочитает — с мякотью или без. Но представить свою жизнь без нее он не может, даже напрягая фантазию. И каким-то образом должен был сказать ей об этом.

Он наблюдал, как она выловила ложкой пакетик из чашки и выжала его, трижды обмотав нитку вокруг пакетика и ложки. Потом сделала глоток, на секунду встретилась с ним взглядом и перевела глаза на бахрому клетчатой скатерти.

— Я хочу извиниться за то, что вела себя как ребенок, — сказала она.

— О чем это вы говорите, Мэгги Магир?

— О своих слезах. Я не плакала с тех пор, как… — Она подняла глаза. — В общем, очень давно. Женщине моего возраста это не пристало. Особенно перед… перед другими.

Ангус поставил чашку на стол.

— Вы считаете, что ваши слезы причинили мне беспокойство?

— А это не так?

— Меня больше беспокоит причина ваших слез. — Он поднял руку и пригладил усы. — Если вам плохо, то и мне плохо тоже.

В глазах Мэгги светился вопрос, оттененный надеждой и страхом в равной степени. Наверное, его глаза выглядят так же. Ангус наполнил грудь воздухом — до отказа, как когда-то, шестьдесят лет назад. Он надеялся, что его руки не дрожат, что они не холодны и не шершавы. И что он скажет то, что она хочет услышать.

Только какие-то двенадцать дюймов разделяли их лежащие на столе руки. Но это были самые длинные двенадцать дюймов в истории человеческих отношений. Он сделал еще один глубокий вдох, наклонился вперед и накрыл ее руку своей, в ту же секунду осознав, что никогда прежде не дотрагивался до нее. Это простое соприкосновение наполнило его душу давно забытым ощущением умиротворения.

— Так вот, Мэри Маргарет, — сказал он, пытаясь улыбнуться. — Похоже, у меня появились к вам… определенные чувства. — Он поднял на нее глаза, прося поддержки. И получил в ответ слабую улыбку. Подбодренный, он продолжил: — Романтического свойства.

В наступившей тишине было слышно, как одна из собак процокала когтями по кафельному полу, следуя к миске с водой. В вестибюле часы пробили пять. Из крана капало, и Ангус отметил про себя, что при случае надо будет сменить прокладку.

Мэгги молчала, но он знал, что ему нужно лишь терпеливо ждать. Как на рыбалке. Клюнет или нет. Ничего нельзя сделать, только сидеть и ждать.

— Ангус Робертс, — выдохнула она наконец, — я не готова сегодня отгадывать загадки. Если вы хотите что-то сказать, лучше говорите прямо, а не то я выплесну этот чай вам на колени.

— Я люблю вас, Мэгги, — проговорил он на одном дыхании.

Ее серые глаза тут же наполнились слезами. Еще ни разу в жизни женские слезы так не радовали его.

— О, Ангус… Вы это серьезно?

— Я говорил эти слова лишь еще одной женщине, Мэгги. И, по правде говоря, не думал, что когда-нибудь произнесу их снова. — Он сжал ее руку. — Я не знал, как вы отнесетесь к этому.

— Я отношусь к этому очень хорошо, — улыбаясь, сказала она.

Если бы Ангус не боялся снова сломать ногу или набить шишку, он запрыгал бы от радости. А у нее сердце стучало в груди, в ушах. В течение нескольких минут перейти от полного уныния к такой радости — это ведь нелегко! Он любит ее. В романтическом смысле, так он сказал. Мэгги вдруг удивленно раскрыла глаза и прыснула со смеху.

— Так вы это имели в виду тогда, перед днем Благодарения, когда говорили о том, что все меняется?

Ангус робко улыбнулся в усы.

— Да. — Он смущенно почесал подбородок. — Видимо, я не совсем ясно выразился.

— Да уж, только воду замутили.

— Я просто не знал, с чего начать. В последний раз я ухаживал за женщиной больше полувека назад.

— Я слышала, что цветы и конфеты — это всегда хорошее начало.

— О, Мэгги… — начал он, но она перебила его, качая головой.

— А я-то подумала, что вы хотите подготовить меня к потере работы и дома… — Пожатие его руки стало крепче, и ее сердце запело. — Что вы собираетесь продавать гостиницу, а я останусь на мели.

— На мели? После всего, что вы сделали для нас? Как вы могли подумать такое, Мэгги?!

— А что еще я должна была подумать, Ангус? Я знала, что Гвин уговаривает вас продать гостиницу. Учитывая, в каком состоянии она находится и то, что она не приносит дохода, это выглядело вполне разумным. Только после ваших слов я поняла, как на самом деле привязана к этому дому… и к вам. Поняла в тот вечер, когда вы стали говорить о грядущих переменах. Для меня это было как нож в сердце.

Он снова сжал ее руку с силой, удивительной для его возраста. Нечто, напоминающее гнев, вспыхнуло в его голубых глазах.

— Все совсем не так, Мэри Маргарет. Во-первых, если бы я продал гостиницу и если бы я… не влюбился в вас, вы не остались бы без дома. Я бы поставил обязательным условием сделки, чтобы вы остались здесь работать и жить.

— Влюбились в меня? — повторила она то, что услышала в его словах.

— Да, черт возьми! — Ангус снова поцарапал подбородок. — Поэтому я надеялся, что, если я продам гостиницу, вы поедете со мной. — Прежде, чем она успела открыть рот для ответа, он добавил: — Но все это не имеет значения, потому что я решил не продавать.

Мэгги закрыла рот. Открыла. Снова закрыла.

— Вы меня сегодня постоянно удивляете, — проговорила она наконец.

— За последние дни я многому научился у своей упрямой внучки. — Он усмехнулся. — И понял главное: нельзя сдаваться, даже если жизнь бросила тебя лицом в грязь, а уж тем более — если дела идут не так, как хотелось бы. Ведь все эти годы я содержал гостиницу не потому, что это нравилось Эйлин, и не потому, что не знал, чем еще заняться. Мне самому это нравилось. И до сих пор нравится. Так какого черта я должен бросать это дело, а?

— Знаете, Ангус, я никогда не осталась бы здесь с другими людьми.

Она от волнения встала и снова подошла к раковине. Ее пальцы нащупали в кармане фартука заколку для волос — она нашла ее в одной из комнат, забытую кем-то из недавних гостей. Четыре пластмассовых цветочка в ряд, с перламутровыми бусинками в центре. Надо будет отослать завтра утром.

Ангус наблюдал за ней, с непривычным терпением ожидая, что она скажет дальше. Мэгги повернулась и встретилась с ним взглядом. На его лице была озабоченность, да, но та угрюмость, которая появилась в его чертах после смерти жены, куда-то исчезла.

Нет, Ангус Робертс оттаял не потому, что его полюбили. А потому что сам полюбил. Мягкое тепло начало растекаться по ее телу, согревая, как добрый глоток бренди в холодную ночь.

— Понимаете, без вас, без Алека и даже без сестер Ньюман это место перестанет быть для меня родным. Для меня это уже давно не работа. Для меня это жизнь. Если бы я осталась здесь без тех, кого люблю… — Она порылась в раковине в куче картофельных очистков и извлекла нож. — Я бы умерла, Ангус.

Немного смущаясь, он встал из-за стола и, стуча палкой и вполголоса чертыхаясь, подошел к ней.

— Так, значит, это хорошо, что я не продаю гостиницу? — спросил он.

— Очень хорошо, — улыбнулась она.

— Ну и что же дальше, Мэри Маргарет? Вы готовы к тому, что за вами будет ухаживать старый ворчливый чудак?

— О ком вы говорите? — спросила она, смущенно краснея, и хихикнула.

Но поцелуй заставил ее замолчать.

— О Боже… — пробормотала она, когда он разжал объятия. — О Боже…

— Можно подумать, что вас никогда до этого не целовали, — заметил Ангус с лукавым блеском в глазах.

— Это было давно. Очень давно. О Боже…

— Тогда придется заново привыкать, — серьезно сказал он, и Мэгги лишь кивнула в ответ. — Может, пока не станем говорить об этом детям? — На этот раз она кивнула энергичнее. От его улыбки у нее задрожали колени. — Что, если мы поженимся весной? — подытожил с улыбкой Ангус.

Сначала у Мэгги перехватило дыхание. А потом она захихикала, держась за раковину, чтобы не упасть.

— Хорошо, — сказала она, и его улыбка стала еще шире, ну просто от уха до уха.

Алек ничего не мог поделать с собой. С той минуты, как Гвин сняла пальто в ресторане, он не отрывал взгляд от ее грудей. Гвин заметила это, вспыхнула и просияла.

— Правда, симпатичные? — Она посмотрела на них, как мать на новорожденных близнецов. — Лави нашла их в ящике своего комода. Пожалуй, я дам им имена.

— Я не буду спрашивать, как… — Алек весело хмыкнул.

— И не надо. Думаю, все секреты скоро будут раскрыты.

Он дотянулся через стол и взял руки Гвин в свои. Ее лицо, такое знакомое, было сегодня немного иным. Высокие скулы, бездонные глаза, атласная кожа. Она носила свою только что обретенную элегантность с такой же естественностью, как до этого носила огромного размера свитера и потертые джинсы.

— Даже женщины смотрят на тебя, — прошептал он и наклонился ближе. — Если бы Леонардо Ди Каприо увидел тебя в таком виде, бедный мальчик потерял бы сознание от всплеска гормонов.

— Гм. — Гвин была явно польщена. — А как у тебя с уровнем гормонов?

— Скоро узнаешь, — сказал он, целуя кончики ее пальцев.

Она хихикнула и убрала руки. Но как только она отвела взгляд в сторону, ее настроение изменилось так же незаметно и непредсказуемо, как погода в Нью-Гемпшире. Алек догадался об этом, наблюдая, как она нервно вертит в руках ножку бокала для воды и время от времени рассеянно теребит бахрому волос на шее.

— Гвин…

Их глаза встретились.

— Может быть, это звучит банально… Но я давно не был так счастлив, как в этот последний месяц.

— Я тоже.

Он снова взял ее за руку.

— Пусть сегодняшний вечер будет особенным. Пусть он будет полным совершенством.

Их пальцы сплелись, но Гвин ничего не говорила и не смотрела на него в течение нескольких секунд. Затем подняла глаза и сказала с грустной улыбкой, поднеся их сплетенные руки к своей щеке:

— Совершенство — это иллюзия.

Его сердце замерло в груди.

Появился официант, принял заказ, и настроение Гвин изменилось снова. Целый час они ели, пили вино, весело болтали, даже смеялись. Делали вид, что все хорошо.

Еще одна ночь. Еще одно погружение в рай, с грустной улыбкой думал Алек. Завтра он посадит Гвин на поезд, который унесет ее из его жизни. Но мы же с самого начала знали, что наш роман будет недолгим, напомнил он себе. Что его конец неизбежен.

Снова появился официант и спросил, хотят ли они чего-нибудь на десерт.

Еще одна ночь…

Алек поймал жаркий взгляд Гвин и прочел ее мысли.

— Нет, ничего, — сказал он официанту. — Счет, пожалуйста.

Гвин почти удалось заставить себя не думать о том, что эта ночь — последняя. Но она решительно вознамерилась получить все возможное наслаждение — и достигла в этом успеха. Спать по ночам она будет всю оставшуюся жизнь, но только сегодня она может спать с Алеком. Точнее, не спать, а заниматься совсем другим.

Он необычайно хорош в этом другом, с удовлетворенным вздохом подумала она. Не зря она надела эту штучку с бронзовыми кружевами. И французские трусики-бикини. Надо же! Оказывается, это действительно работает. До сих пор она считала, что все это выдумки — так, рекламная акция производителей нижнего белья.

Их руки и ноги были так переплетены, что она не знала, где чья. И не слишком беспокоилась об этом. Ленивым взглядом она обвела комнату, освещенную дюжиной белых свечей. И украшенную цветами. Дюжины роз, в основном белых, отчасти белых с розовым. Когда они вошли в номер, Алек напомнил ей, что цветы были частью уговора о свидании. И еще сказал, что белые с розовым розы напоминают ему ее — нежные, но с шипами. Она рассмеялась. И еще больше растаяла.

— Послушай, Алек, — проговорила она, скользя кончиками пальцев по его лопатке, — меня гложет любопытство: а зачем здесь столько свечей?

Алек приподнялся на локте над ней. Все еще внутри нее. Мысль о том, что она никогда больше не испытает такой близости… Она передвинула руки вниз и обхватила его ягодицы, словно желая удержать на месте.

— Зачем? — Он задумался, потом покачал головой. — Мне кажется, они говорят сами за себя, разве нет? — проговорил он, нежно касаясь губами ее подбородка.

— Может быть. — Она слегка пошевелилась под ним и улыбнулась, почувствовав его отклик. — Думаю, коридорные ухмылялись, а?

— Еще бы. — Он поцеловал ее, очень нежно, и погладил по щеке большим пальцем. Потом посмотрел на нее. Уголки его рта опустились вниз. — Наверное, нам надо поговорить.

Его слова застали ее врасплох. Поговорить — означает посмотреть в лицо реальности. Признать то, что она не хотела признавать. О чем она не хотела слышать. Сейчас все было замечательно, все было идеально вопреки ее собственным словам, что совершенство — лишь иллюзия. Она хотела запомнить эту ночь такой, какой она была сейчас.

— Может быть, потом, — сказала она, стараясь, чтобы ее слова прозвучали легко.

Гвин взглянула ему в глаза, и у нее перехватило дыхание. Она растворилась в его взгляде, боясь шелохнуться, боясь дышать, чтобы не разрушить очарование.

— Можно, я открою тебе один секрет? — проговорил он наконец.

Она кивнула.

— Помнишь то лето восемь лет назад, когда я приехал домой из колледжа? На тебе было тогда такое воздушное платье…

— Белое с большими розами?

— Да. Это. И ты была на кухне, ела шоколадное печенье…

— А ты не обращал на меня внимания.

Возникла пауза.

— Делал вид, — сказал он.

Еще одна пауза.

— И когда ты наконец признал мое присутствие, я подбежала и поцеловала тебя.

Алек провел пальцем вдоль ее ключицы.

— И ты поцеловала меня. — Он улыбнулся. — Ты помнишь? — Она кивнула. — Я только успел подумать: стоп! Нельзя! А мне так хотелось, чтобы было можно.

Гвин с минуту изучала его лицо, освещенное неярким колеблющимся светом.

— Так, значит… ты тоже что-то чувствовал?

— Это было подсознательно. Но тогда было не время.

Вот и теперь не время. И всегда так.

— А сейчас? — все же спросила она почти шепотом, чтобы он не услышал, как дрожит ее голос.

— Сейчас… Я до сих пор не знаю, правильно это или нет, дорогая. Это не имеет значения. Просто это… было.

От нее не ускользнуло прошедшее время. Он сказал — было. Он не сказал — есть.

Я люблю тебя! — хотелось закричать ей, когда он с силой прижался губами к ее губам и властно положил руку на грудь. Я не хочу, чтобы это кончалось!

Видимо, он тоже этого не хотел. Гвин купалась в его долгих нежных ласках, как в теплой ванне, заставляя себя не спешить, наслаждаясь каждым мгновением.

Он повернулся на бок, увлекая ее за собой. Гвин изогнулась, без слов предлагая ему свою грудь, постанывая от удовольствия, пока он ласкал ее возбужденные соски. Его губы творили чудо; трепет пробежал по ее телу, когда он медленно и нежно обвел сосок языком, а потом полностью захватил его ртом. Волны дрожи все сильнее охватывали ее, наполняя лихорадочным желанием.

Она толкнула его на спину и завладела им, вскрикнув от блаженного ощущения, что он так глубоко внутри нее, что он до такой степени часть ее. Она хотела сохранить это чувство полного слияния, чувство единого целого. Словно прочитав ее мысли, он сделал движение вверх, проникая еще глубже, заставляя ее трепетать от предвкушения блаженства. Она оседлала его, а он обхватил руками ее груди, унося в чудесный, захватывающий и ослепляющий эротический вихрь чистого восторга.

Его имя — не то как смех, не то как стон — вырвалось из ее груди, и все чувства разлетелись на миллион сверкающих вспышек, которые искрились, мерцали и не хотели возвращаться на место. Она со вздохом упала ему на грудь, чувствуя, как бьются их сердца.

Мой Алек… Он поцеловал ее волосы, потом нежно поднял и уложил рядом, обнимая. Никто из них не сказал ни слова.

Гвин прижалась к его груди, вдыхая его запах и отчаянно отгоняя мысль о том, что если он скажет, что любит ее, если он попросит выйти за него замуж, она уедет вместе с ним в Лейквуд и пошлет к черту это прослушивание. Пошлет к черту свою карьеру.

Это минутная слабость, сказала она себе. Завтра, проснувшись, я буду думать совсем иначе. Завтра…

Ей показалось, что он что-то сказал, кажется, спросил ее, спит ли она. Слишком сонная, чтобы отвечать, она не шелохнулась. О чем бы Алек ни хотел поговорить, все это подождет, решила она.

— Что я буду делать без тебя? — прошептал он.

Когда она осмелилась посмотреть на него, он уже спал.

ГЛАВА 16

Алек вернулся домой, и Мелвин громко высказала ему свое возмущение его долгим отсутствием.

— Помолчи, противное животное, — пробормотал он, перешагивая через кошку, трущуюся у его ног. — Насколько я знаю Мэгги, она давала тебе вдвое больше еды, чем положено.

Кошка невозмутимо признала взглядом его правоту и прошествовала на кухню. Наступила тишина, которая грозила удушить его.

Она уехала. Он сам посадил ее на поезд, стараясь выглядеть таким же оживленным, как Гвин. На самом деле она показалась ему более оживленной, чем обычно: в ожидании поезда беспрестанно болтала о чем-то, перескакивая с одного на другое.

Отчасти Алек был по-настоящему рад, что смог устроить для Гвин эту возможность показать себя. Ведь именно этого она хотела, ради этого так усердно работала…

Ладно, а теперь он несчастен. Ему не хватает ее. Не хватает той тысячи парадоксов, которые делали ее той женщиной, какой она была, — смешной и сексуальной, упрямой и великодушной, эксцентричной и проницательной. Любящей.

Отпечаток ее руки все еще жег ему ладонь, губы покалывало от прикосновения мягких губ. Он чувствовал ее запах, прикосновение ее тела в эту последнюю ночь — теплого, податливого, доверчивого.

А ее смех? А то, как она посмотрела на него тогда, с каким-то изумлением и даже благоговением?.. Сердце в его груди забилось так сильно, что он едва не вскрикнул от боли.

Действуя на автопилоте, он разложил по местам те немногие вещи, что брал с собой, проверил сообщения на автоответчике, покормил кошку. Обвел взглядом комнату — книги, компакты, скромная мебель… Месяц назад ему было достаточно всего этого. Или он просто убедил себя в этом?

Закрыв руками лицо, Алек опустился на диван. Господи, как я раньше этого не понял! Он рассмеялся, хотя это было совсем не смешно. Просто все вдруг стало ясно. Так сокрушительно ясно!

В школьную работу он бросил себя, потому что у него не было Гвин. Встречался и спал с другими девушками, даже женился на Саре Прют — потому что у него не было Гвин. И эту чертову кошку завел, вероятно, потому, что у него не было Гвин.

А потом она приехала и показала ему, чего у него нет. Но кроме того, она показала ему, кто он такой и чего на самом деле хочет.

Все эти годы он был убежден, что спасает ее. Все эти годы защищал Гвин от нее самой, следил за тем, чтобы ее импульсивность не обернулась серьезными неприятностями, и не понимал, что на самом деле это она спасала его, не давая утонуть в монотонности обыденной жизни.

Ему нужна Гвин. Нужна.

Кто-то постучал в его дверь. Озадаченно и слегка раздраженно — черт, ему помешали вздыхать о том, что он утратил! — Алек подошел и открыл.

— Я видел, как ты подъехал, — сказал Ангус, неуклюже согнувшись над палкой. — Решил, что тебе не помешает компания.

Алек натянуто улыбнулся.

— Мэгги свела вас с ума?

Старик фыркнул и вошел в дом, стуча палкой по деревянному полу.

— Не возражаешь, если я закурю?

— Э-э… конечно нет, — сказал Алек, пытаясь вспомнить, куда он убрал все отцовские пепельницы.

Пока он рылся в шкафах, Ангус уже устроился в кресле у нерастопленного камина и приступил к своему обычному ритуалу разжигания трубки. Прежде чем он зажег первую спичку, Алек нашел пепельницу — огромную, зеленого стекла, уродливую, но вполне пригодную для использования. Поставив зеленое безобразие у локтя Ангуса, Алек сел на диван. Разжигание трубки почти всегда предвещало Разговор. Каким-то образом он понял, о чем будет этот Разговор.

— Я много думал в последние двадцать четыре часа, — начал старик.

— О чем, Поппи?

Тот несколько раз затянулся, выпуская клубы дыма и всем своим видом показывая, что торопить его не стоит.

— О многом, — сказал он наконец. — О своей жизни. О гостинице. — Еще одно облачко дыма. — О вас с Гвин.

Какой сюрприз!

— Да? Не о мировых проблемах?

— Я слишком стар для этого. — Ангус покачал головой. — Без меня разберутся. — Он сделал еще несколько затяжек. — А мне и тут дел хватает. — Он устремил на собеседника взгляд холодных голубых глаз. — Надеюсь, что раз ты спишь с моей внучкой, то любишь ее.

— Да. — Откровенность старика не удивила Алека.

— Хоть что-то. А она об этом знает?

Алек и сам думал об этом ночью, когда она уснула на его груди. Его лицо покраснело, как у юноши. Быстро встав с дивана и споткнувшись при этом о стопку старых журналов, он прошел на кухню и достал из шкафа чашку, чтобы сделать чай.

— Вообще-то нет, Поппи.

— Тогда чего же ты ждешь, черт возьми? Знака Всевышнего?

Губы Алека скривились в сардоническую усмешку.

— Скорее, знака от Гвин.

— Тогда ты больший дурак, чем я думал! С ума сойти! Девчонка столько лет вздыхает по тебе! Когда ты женился на этой Саре Прют, она чуть не завалила экзамены. Или ты не знал этого?

Алек медленно опустил на стол тяжелый кулак и перевел взгляд на Ангуса.

— Вы думаете, мне от этого стало легче?

— А я на это и не рассчитывал.

— В любом случае, уже поздно. — Алек вздохнул. — Гвин уехала, если вы помните. А у меня здесь работа. У нас все равно ничего не получится, что бы мы ни чувствовали друг к другу. И кроме того… — Он увидел, что старик качает головой. — Что?

— У тебя больше оправданий, чем волосков в усах у кошки. Ты любишь ее или нет?

— Я уже сказал.

— Тогда какого черта ты делаешь здесь? — Молчание Алека, видимо, не смутило старика. — Если ты ее любишь, — процедил он, выдыхая дым, — то тебе следовало поискать какой-то способ быть вместе с ней. Это же ясно как день, разве нет? Если она не может остаться здесь, значит, тебе надо поехать туда. Я думаю, учителя английского везде нужны, в Нью-Йорке тоже.

Алек не знал, откуда взялся этот мягкий золотистый свет, затопивший комнату: то ли солнце начало свой путь к закату, то ли на него снизошло прозрение, посланное свыше. Боже всемогущий!

Последние крупицы логики вылились в вопрос:

— А как же вы?

— Я? — Густые брови поднялись вверх. — Я-то здесь при чем? А-а, понял: ты считаешь, что должен торчать здесь, чтобы заботиться обо мне. Можешь не беспокоиться на этот счет. Мне хватит заботы Мэгги. — Его глаза молодо блеснули. — И потом, я снова дал рекламу, и, думаю, в гостинице будет теперь достаточно гостей, чтобы не дать мне скучать.

— Так, значит, вы отказались от предложения Кэботов?

— Продать гостиницу? Я еще не совсем рехнулся. Чем я тогда буду заниматься? Целый день смотреть телевизор? Гостиница — это моя жизнь. — Он посмотрел на Алека как на неразумного ребенка и пробормотал: — Продать гостиницу! Какие странные идеи приходят в голову некоторым…

Ангус с усилием поднялся на ноги и гордо расправил крепкие плечи. Вздохнул и оперся на палку, бросив при этом на нее сердитый взгляд. С видом легкого пренебрежения он подошел к Алеку и положил свободную руку ему на плечо.

— Ты славный парень, Алек. Отличный парень. — Рот под усами растянулся в улыбке. — Гвин часто делала глупости и ошибки. Полюбив тебя, она не ошиблась.

Алек пожал руку старика, потом метнулся к письменному столу и начал открывать и закрывать ящики, лихорадочно просматривая их содержимое, будто вор, который торопится найти что-нибудь ценное, пока его не поймали.

— Что ты ищешь?

— Расписание поездов. Помню, положил его где-то тут…

Сложенный листок упал перед ним на стол. Алек поднял голову и встретился взглядом с поблескивающими глазами Ангуса.

— Там есть подходящий поезд, завтра утром. Подойдет?

— Да, Поппи. Отлично подойдет. — Алек ухмыльнулся, потом рассмеялся — смехом совершенно счастливого человека.

Прослушивание должно было состояться у Сьюзен Махони в «Дакоте» — так назывался этот многоквартирный дом девятнадцатого века на Вест-сайд. Гвин назвала свое имя охраннику в маленькой будке, тот позвонил наверх, и массивные кованые чугунные ворота открылись перед ней.

Квентин Ньюман предупредил ее, что актриса живет на верхнем этаже в квартире из десяти комнат с видом на Центральный парк. Гвин по крайней мере с минуту стояла в оцепенении перед дверью вишневого дерева, прежде чем нажать на кнопку звонка. Ей вдруг стало казаться, что и платье не к месту, и ее волосы слишком коротки, и голос низок, и грудь совсем плоская…

Трюфели, вдруг вспомнила она и улыбнулась, слегка недовольная внезапно возникшим желанием, чтобы Алек был сейчас рядом. В конце концов, она взрослая. Ее не надо держать за ручку. Все будет хорошо. Тут ей отчаянно захотелось в туалет…

Гвин вздрогнула, когда горничная в переднике распахнула перед ней дверь. После того как она сняла пальто и воспользовалась ванной комнатой, ее провели в библиотеку. Там уже был продюсер и еще двое незнакомых мужчин, которые встали при ее появлении. Сьюзен Махони, с характерной буйной копной завитых рыжих волос, перехваченных черной бархатной лентой, тоже встала, потом приблизилась к ней и с очаровательной улыбкой протянула руку. Потом, не выпуская руки Гвин, она обратилась к Квентину своим низким хрипловатым голосом:

— Боже, Квентин, она просто чудо. — Она повернулась к гостье. — Особенно эта восхитительная стрижка! Идемте со мной, дорогая, и не обращайте внимания на этих мастифов.

Актриса села на диван у пышущего теплом камина и предложила Гвин занять место рядом с ней. Стройную фигуру Сьюзен выразительно облегал черный шелковый комбинезон, который явно был приобретен не на распродаже. Почти полное отсутствие макияжа и украшений — за исключением обручального кольца — подчеркивало неформальный и непринужденный характер встречи. Гвин почувствовала себя более свободно.

— Квентин рассказал мне о вашей потрясающей Розалинде в «Как вам это понравится», хотя это был всего лишь школьный спектакль.

Гвин поразилась, как все внутри у нее вскипело от небрежного замечания, но улыбнулась в ответ.

— Я удостоилась чести работать с замечательными детьми…

Сьюзен начала рассказывать о своей работе над новым шоу, о своей интерпретации роли и о том, чего она ждет от остальных актеров. Пока она говорила, Гвин украдкой осмотрела комнату. Высокий потолок. Шкафы с книгами. Картины на стенах — в основном модернизм. Среди них — работа одного из художников, которая висела в той галерее в Сохо, где она недолго работала. Многообещающий, активно рекламируемый и не дешевый даже на этом этапе своей карьеры живописец. Два широких и высоких окна, обрамленные зеленым бархатом, предлагали открытый вид на Центральный парк и позволяли видеть гораздо больше неба, чем наблюдает большинство ньюйоркцев. Дорогая мебель была расставлена без системы, что создавало впечатление небрежности. Вероятно, какой-то дизайнер потратил много часов, чтобы добиться этого, и получил немало баксов.

Выглядит интересно, решила Гвин. Но не в ее вкусе.

Большой мраморный обеденный стол нелепо стоял в центре комнаты, вокруг располагались разностильные старинные стулья и кресла. Гарри Саймон, режиссер шоу, попросил Гвин сесть с ним к столу и протянул ей сценарий с извинениями, что ей приходится читать без подготовки…

Гвин едва не рассмеялась: она не могла припомнить, когда ей в последний раз давали сценарий заранее.

— Сцена, которую я попрошу вас прочитать, начинается на странице двадцать три; беседуют Лила, ваш персонаж, и Мария, ее мать. Вы скажете, когда будете готовы.

Сцена оказалась длинной, почти десять страниц. Гвин перелистала их, чувствуя, как ускоряется биение сердца. Да, сценарий очень неплох. Потрясающе смешно. Замечательная роль, судя по отрывку. Кровь застучала в висках, когда она поняла, насколько это хорошо и как ей повезло, что она сидит здесь. Такой шанс выпадает раз в жизни.

И этот шанс дал ей Алек.

С улыбкой, которая вдруг показалась ей чужой, она дала режиссеру сигнал, что готова.

Она прочла роль так, как никогда не читала раньше. Слова лились столь естественно, будто она сама их написала. Еще никогда Гвин не чувствовала, что роль так подходит ей.

Ее энергия и энтузиазм заполнили пустоту большой комнаты. Она заметила, что остальные присутствующие тоже увлеклись происходящим. Когда сцена закончилась, Гвин не сразу подняла глаза, дав время образу соскользнуть обратно на страницы сценария. Но едва она позволила себе встретить взгляды остальных, широкая улыбка расплылась по ее лицу.

— Кто ваш агент? — спросил режиссер.

Ей пришлось признаться, что агента у нее нет. Пока.

— Нет проблем, — вмешалась Сьюзен Махони, взмахнув рукой. — Я представлю ее Сэмми.

Не смея надеяться, Гвин перевела вопросительный взгляд с актрисы на режиссера.

Саймон обвел глазами остальных. Все кивнули. Он протянул ей руку.

— Если вы хотите эту роль, она ваша.

После двух лет неудач — бам!

Она не помнила, что говорила, но искренне надеялась, что слова вежливой благодарности были произнесены. Актриса предложила ей чаю, однако Гвин отказалась. Она была слишком возбуждена и потом все же не принадлежала к кругу этих людей. Сидеть в непривычной обстановке, жевать экзотическое печенье и пить чай… Нет, спасибо.

Гвин тепло поблагодарила всех и позволила той же самой горничной проводить ее к двери. Она не стала вызывать лифт и спустилась по полированной деревянной лестнице, устланной плюшевыми коврами, с резными перилами; пересекла внутренний дворик, прошла сквозь чугунные ворота и оказалась на Семьдесят второй улице.

Закинув на плечо сумку, Гвин согнулась навстречу порывам ветра и подстроила шаг под толпу других прохожих, куда-то спешащих этим зимним днем. Без особого удивления она поняла, что справилась со своей задачей лучше, чем могла мечтать.

И, сделав это, попала… в тупик.

Она остановилась так внезапно, что какой-то прохожий налетел на нее, обругал и продолжил свой путь. Через секунду Гвин тоже двинулась к исписанному граффити автомату на углу. Молясь о том, чтобы телефон работал, она отыскала в сумке четвертак и набрала номер своей подруги в Бруклине.

— …Понимаю, что это звучит глупо, Триш, — кричала она сквозь шум улицы, заткнув пальцем ухо. — Но не сделать это — еще глупее… Слушай, я не могу больше говорить, у меня осталось сорок пять минут, чтобы успеть на поезд, а иначе мне придется ждать до трех утра… Да, спасибо. Пока!

Должен быть какой-то выход, думала она, пока поезд подземки, скрипя и шатаясь, полз по своим рельсам. Имея в запасе только двадцать минут, Гвин вышла на Тридцать четвертой улице, пронеслась вверх по лестнице и влетела вмрачное здание вокзала. Прижимая к себе сумку, она бросилась через вестибюль к билетным кассам, пробираясь сквозь толпу с точностью опытного хоккеиста.

— Гвин!

Она не обернулась. Наверное, кто-то из знакомых. Сейчас на это нет времени. Внезапно ее схватили за локоть и повернули к себе, едва не вывернув плечевой сустав.

— Сверчок! Остановись же!

— Алек? — Она моргнула, словно ожидая, что мираж растает. — Как ты?.. Откуда? Почему?

— Я только что приехал из Лейквуда. И сразу позвонил Триш. Она сказала, что ты поехала сюда. — Он погладил ее плечи. — И объяснила — зачем. Еще немного, и я упустил бы тебя.

— О нет… — сказала она, чувствуя, что у нее дрожат колени. — О Боже, нет!

Затем непонятно откуда нашла в себе силы и шлепнула его сумкой по руке выше локтя.

— Ой! За что?

— Эй, леди, — прорычал низкий голос откуда-то сбоку, — этот парень, что, пристает к вам?

— Что? Нет-нет, все в порядке. — Она провела рукой по волосам и бросила слабую улыбку своему непрошеному защитнику. — Это мой старый возлюбленный.

Мужчина поднял руки и отступил назад.

— Ага, знаю, так бывает. Извините.

— Старый в смысле возраста или в смысле бывший? — услышала она над своим правым ухом, когда потенциальный защитник исчез в толпе.

— Просто это первое, что пришло мне в голову, — пробормотала она. Потом внимательно всмотрелась в его лицо. — Ты на самом деле здесь?

— На самом деле, — подтвердил он, потирая ушибленную ее сумкой руку.

Рой вопросов кружился в ее голове, но наружу вырвался только один:

— Почему?

— Потому что я люблю тебя, — сказал он, гладя ее по щеке.

Если бы в этот момент обвалился потолок, она бы не заметила.

— Правда?

— Похоже, так.

Она упала лбом ему на грудь, наслаждаясь прикосновением его губ к своим волосам, его рук, ласкающих под пальто ей спину. Приподняв голову, она сказала:

— Ну раз уж наступило время признаний… Я люблю тебя еще с тех пор, когда была девчонкой, которая ничего в этом не смыслит…

— Знаю, — негромко сказал он.

Гвин отстранилась назад.

— Знаешь? С каких это пор?

— С тех пор, как твой дед влепил мне между глаз за то, что я сам давным-давно об этом не догадался.

У нее перехватило дыхание. Ладно, с Поппи она разберется потом.

— В любом случае, я именно поэтому бежала на поезд. Чтобы уехать домой. Потому что… потому что я не хотела, чтобы это закончилось.

На губах Алека играла улыбка.

— Правда?

Она вытерла нос рукавом, как шестилетняя девчонка.

— Да. Правда.

Кто-то врезался в них, сильнее толкнув ее в объятия Алека.

— Так как прошло твое прослушивание?

— Прослушивание?

— Ну да. — Его брови приподнялись над очками. — Прослушивание.

— Ах, прослушивание. Оно прошло хорошо. Мне предложили роль. Но, — она повысила голос, чтобы перекричать объявление об отправлении поезда, — я не уверена, что соглашусь.

— Что ты сказала? — прокричал он.

Голос диктора умолк. В наступившей относительной тишине, среди тысяч людей, снующих в спешке вокруг них, она спокойно повторила:

— Я сказала: не уверена, что соглашусь.

— Ты рехнулась?

Гвин прижала два пальца к его губам и почувствовала, как предательские слезы заполняют ее глаза.

— Наверное. Но дело не в этом. Дело в том, что… Я не могу согласиться, если из-за этого потеряю тебя. Может быть, есть другой выход. Может быть, я смогу… Ну не знаю. Работать в школе, например.

Алек нежно вытер слезинку на ее щеке.

— Любовь моя, — сказал он, качая головой. — Ты хочешь отказаться от этой роли, чтобы быть со мной?

Она шмыгнула носом.

— А с кем же еще?

— Я не могу позволить тебе этого…

— Не смей демонстрировать мне свое благородство!

— Черт, Гвин, ты можешь помолчать тридцать секунд?

— Почему бы вам обоим не помолчать? — крикнул им кто-то, проходя мимо. — Поцелуй ее, вот и все!

— Да, — сказала Гвин, — поцелуй меня.

Он с такой силой прижался к ее губам, что их зубы стукнулись. Она смутно услышала всплеск аплодисментов. Когда Алек оторвался от ее рта, голова у нее приятно кружилась.

Она подождала, когда смолкнет эхо следующего объявления, и спросила:

— Что ты говорил?

— Я говорил, что хочу, чтобы ты играла эту роль. Нет, тебе говорить не позволено. — Он снова легко поцеловал ее в губы. — Сегодня мы поедем к твоей подруге — она уже знает об этом, а завтра я помогу тебе найти квартиру. — Он помолчал. — Желательно такую, где бы уместился миллион книг и толстая кошка.

— Что-что?

Алек облизнул губы.

— Может быть, это безумие… Но теперь я уверен: если мы захотим, то сможем решить нашу проблему. Найти компромисс. Даже если мы не сможем быть вместе все время… — Он сильнее сжал ее плечи. — Ты нужна мне. Никто и никогда не был нужен мне так, как ты. И я наконец понял, что пусть лучше мы будем вместе часть времени, чем не будем совсем. Я не могу все бросить и переехать сюда до конца учебного года, но буду приезжать сюда каждые выходные и на каникулы — или на каникулы ты приедешь в Нью-Гемпшир, это на твое усмотрение. Но как только в школе найдут учителя на мое место, я полностью переберусь сюда. Почему ты так на меня смотришь?

— Ты хочешь, чтобы мы жили вместе?

В его глазах заплясали озорные огоньки.

— Насколько я знаю, супружеские пары именно так и поступают.

Прошла секунда. Потом она изумленно раскрыла рот.

— Супружеские?

— В радости и горе, в болезни и здоровье — у меня уже есть в этом некоторый опыт, — с улыбкой сказал он.

— И ты хочешь жениться на мне?

— Если ты согласна.

— Но… но… А Поппи? А твоя работа? О Боже, ты просишь меня выйти за тебя замуж, да?

— Могу я внести предложение? — спросил он, смеясь.

Она подняла руку к виску и закрыла глаза.

— Пожалуйста. Говори.

— Давай, ты сначала скажешь «да», а потом мы обсудим детали, хорошо?

Гвин открыла глаза. Посмотрела в глаза ему. И широко-широко улыбнулась:

— Ты не сможешь потом сослаться на временное помешательство, запомни.

— Временное? — со смехом передразнил он.

— Ну, хорошо, тогда… — Гвин сделала глубокий вдох. — Да. — Она рассмеялась и обвила его руками за талию. — Да, Алек Уэйнрайт! Да, да, да, да, да!

Он крепко поцеловал ее, прижав к груди с такой силой, что она едва не задохнулась.

— Но ты должна мне кое-что пообещать.

— Если ты не потребуешь от меня готовить гостям завтрак к семи утра, то говори.

Алек негромко рассмеялся.

— Нет, никаких ранних завтраков. — Его лицо вдруг стало настолько серьезным, что Гвин слегка обеспокоилась. — Ты должна пообещать мне, что всегда будешь чуть-чуть выбивать меня из равновесия, никогда не перестанешь удивлять меня и не дашь мне скучать.

Лицо Гвин тоже приняло серьезное выражение. На пару секунд. Потом она улыбнулась.

— Постараюсь. А ты взамен…

— Что взамен?

— А ты пообещаешь ловить меня всякий раз, когда я буду падать, и не давать мне уходить слишком далеко от реальности. — Она коснулась его лица, того лица, которое полюбила еще девчонкой. — И защищать меня.

— Идет, — сказал он, пытаясь перекричать вокзальный громкоговоритель.

Гвин не была уверена, что он произнес именно это слово, но это было не важно. Его улыбки было вполне достаточно.

Как было всегда. Как всегда будет.

ЭПИЛОГ

День Благодарения, четыре года спустя

— Ты отлично выглядишь, девочка! Давай, заходи! — Лави со смехом втащила Гвин в дом и обняла ее. — Эй, да ты наконец начала набирать вес?

Алек, вошедший следом за ними, усмехнулся.

— Я научился готовить. Гвин буквально объедается моим феттучине-аль-фредо.

— Феттучине? — смеясь переспросила Лави. — Моя кухня в полном вашем распоряжении, мистер.

Алек поцеловал Лави в щеку, потом пожал протянутую руку Грега. Пока мужчины обменивались шутками по поводу сложностей семейной жизни, Гвин заметила улыбающегося долговязого подростка в мешковатых вельветовых штанах. Неужели он так вырос после лета?

— О Боже! Сэм? Чем они тут кормят тебя, приятель? Сколько в тебе сейчас росту? Пять футов девять дюймов?

Четырнадцатилетний мальчишка пожал плечами.

— Пять и десять.

— Но он все еще слушается мамочку, — заверила Лави. Обняв Гвин за талию, она повела ее в гостиную. — Должна предупредить, что остальные уже здесь и готовы наброситься на тебя.

— Отлично. Пусть набрасываются. А иначе для чего же я сюда приехала?

Лави стиснула ее талию. Взгляд темных глаз устремился на живот, затем снова на лицо Гвин.

— Ты ждешь ребенка?

— Угу, — призналась Гвин, похлопав себя по животу, — в марте.

— Долго же вы собирались, Уэйнрайт! — крикнула Лави через плечо.

Алек хлопнул Грега по плечу и подошел к женщинам.

— Я полагаю, — сказал он, поглаживая Гвин по спине, — что вы говорите о скором появлении нового жителя Лейквуда.

Лави не сразу поняла, о чем он говорит. Потом ее брови удивленно взмыли вверх.

— Так вы возвращаетесь? — Она перевела вопросительный взгляд на Гвин. — А как же твоя карьера?

Уютно прижавшись к груди Алека, Гвин сказала с улыбкой:

— Я решила сделать перерыв…

— К большому разочарованию ее агента, — добавил Алек.

— А чем вы собираетесь заняться? — спросила Лави у Алека.

— Поскольку у моей упрямой жены так и не пропал интерес к театру, она разработала сумасшедший план и хочет организовать детский театральный лагерь. Мы уже нашли отличное место, примерно в двадцати милях отсюда.

— Еще одна вилла, которую владельцы хотят продать, чтобы на старости лет переехать во Флориду?

— Точно. Почему-то все рвутся туда, где лето круглый год, — сказал Алек.

— Что ж, их потеря — это наше приобретение, — заметила Гвин.

Лави покачала головой.

— И это та самая женщина, которая не хотела содержать гостиницу. Ну хорошо, — громко сказала она, — вы готовы?

На них и в самом деле набросились. Объятия, поцелуи и тысячи вопросов заполнили гостиную Лави, словно рой пчел. Ванесса, уравновешенная, ошеломительно красивая восемнадцатилетняя девушка, студентка первого курса колледжа, приехала домой со своим новым приятелем, который уже успел очаровать сестер Ньюман. Пятилетний Коди затеял игру в прятки с «дядей Алеком», бегая по всему дому. В конце концов Мэгги увела малыша на кухню, и у Гвин появилась возможность отвести Поппи в уединенное место, чтобы сообщить ему приятные новости.

Гвин плотно закрыла двери библиотеки и села напротив деда, который устроился в кресле у окна, выходящего на горы. В свои восемьдесят пять он лучился здоровьем и силой, которым мог бы позавидовать мужчина лет на двадцать моложе. Продажа гостиницы действительно стала бы для него катастрофой, подумала Гвин. Алек был прав — этот человек мог жить только в работе, только преодолевая трудности. Его женитьба на Мэгги помогла заполнить болезненную пустоту, образовавшуюся в его жизни. Сейчас, когда он не скупился на рекламу, гостиница почти всегда была полна. В старом домике Алека теперь жила семейная пара средних лет, которую наняли для работы в гостинице, и это позволяло Мэгги и Поппи даже уезжать время от времени. Они уже побывали в Париже и Лондоне, а теперь планировали тур по Южной Италии. День Благодарения стал для них особенно любимым праздником, а семейные обеды с участием Филипсов превратились в почти священную традицию.

Новость, которую сообщила Гвин, отлично укладывалась в представления ее деда о хорошо сложившейся жизни.

— Ну и ну, правнук или правнучка… — задумчиво проговорил Ангус, приглаживая усы. — Надеюсь, я еще поживу немного, чтобы увидеть это маленькое существо.

Слезы затуманили глаза Гвин.

— А я надеюсь… да что там, уверена: ты проживешь достаточно долго, чтобы увидеть, как этот ребенок закончит школу.

Старик рассмеялся.

— Постараюсь. А ты и в самом деле возвращаешься домой?

— В самом деле.

Голубые глаза смотрели вопросительно.

— А почему?

— Потому что настало время заняться кое-чем другим, — с лукавой улыбкой сказала она. — И потом, я не первая актриса, которая делает перерыв в карьере ради семейных дел.

Дед оперся морщинистой щекой о ладонь и покачал головой.

— Мы столько с тобой спорили, а теперь ты все бросаешь.

— Только на время, Поппи, — с тихим смехом сказала она. — Сейчас я с удовольствием буду работать с детьми в лагере и, может быть, преподавать в школе. — Ее ладони инстинктивно сдвинулись к мягко округлившемуся животу. — Кроме того, раз я собралась стать матерью, к этому тоже надо подготовиться. И я хочу, чтобы это произошло здесь.

Там, где был зачат этот малыш, добавила она про себя. Это случилось в июне, когда они приехали в Лейквуд с визитом, в самом лучшем номере гостиницы, на полу перед камином.

Старик встал и подошел к книжным полкам, заполненным медицинскими журналами и книгами по истории.

— Похоже, мы с тобой оба чему-то научились.

— Что ты хочешь сказать?

Ангус обернулся, пряча улыбку в усах.

— Я так боялся выпустить тебя из гнезда, боялся, что ты можешь упасть и больно удариться… — Он покачал головой, и прядь все еще густых седых волос упала на лоб. — А потом до меня вдруг дошло. Если ты останешься здесь, из чувства долга, или из страха, или еще по какой причине, то будешь несчастна. И возненавидишь и меня, и гостиницу, и все, что тебя тут окружает. Разве не так бы было?

— Вполне вероятно, — сказала она. Притворяться не было смысла.

— Более чем вероятно. Но Алек сделал так, что у тебя появился шанс. А до этого о том же заботилась твоя бабушка. Они оба любили тебя настолько, что готовы были отпустить. — Он покачал головой. — Умные люди, твоя бабушка и твой муж. — И с усмешкой добавил: — За это мы их и любим, правда?

Раздался стук в дверь.

— Поппи? — Алек просунул голову внутрь. — Грег просит вас оказать нам честь и торжественно разрезать индейку, если вы не возражаете.

Дед заговорщицки подмигнул Гвин.

— У него просто нет выбора. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь так мучил бедную птицу, как этот человек.

После того как Поппи ушел, Алек заключил Гвин в объятия и с наслаждением поцеловал в губы. Хотя прошло четыре года, она всякий раз по-прежнему трепетала при его прикосновениях. Если верить Лави, то это никогда не прекратится.

— За что? — спросила она.

— А с каких это пор мне требуется повод? — удивился Алек, снова обнимая ее.

Гвин вдруг почувствовала глубоко внутри едва ощутимое шевеление.

— Нашему маленькому это тоже понравилось, — сказала она.

Алек положил ладонь на ее живот.

— Рад слышать, — проговорил он, снова целуя ее.

За дверью слышались смех и радостные голоса. Все собирались вокруг обеденного стола. Здесь, рядом с мужчиной, который имел храбрость и терпение позволить ей добиться всего, что она хочет, Гвин чувствовала себя в окружении любви — самой замечательной любви, какая только может быть.

И вообще — как чудесно быть дома!

Content

Карен Темплтон-Берджер
В атмосфере любви

Об авторе

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ЭПИЛОГ