Сергей Рублев

Исполнитель

Видели,

как собака бьющую руку лижет?!

Вл. Маяковский

Честно сказать — достали меня. Этим и объясняю то, что сделал. Только не говори мне о предопределении или, чего уж хуже, детерминизме, терпеть этого не могу! Сделал и сделал, чего уж теперь… Сейчас вот сижу и не знаю, сколько мне еще осталось так сидеть. Но не жалуюсь — покайся, брат, коль сам виноват… В чем? Если б сказал, небось, решили бы, что сдурел, или лихой славы ищу — видано ль дело, брать на себя такое! Я бы и не брал — да больше, видать, некому. А почему так вышло… Что ж, могу и рассказать — не понаслышке, что ценно! Может, разберешься, раз уж мне не дано.

…А начну с того, что мне многое дано — как пить дать, божец горы своротил, чтобы в меня впихнуть побольше! Только не впрок — как селедка в арбуз. Ну и судьбина-мамочка не подкачала, выбрав родиться в самой что ни на есть пролетарской среде, да еще в этой пятимиллионной трущебине на болоте. Не надо было мне здесь появляться, ох не надо! И памятников этих не надо, и дворцов — прожил бы и без них где-нибудь в тундре или там в тайге, и чтоб до ближайшего жилья не меньше сотни верст. Да что говорить… Ладно, замнем. Дальше было детство. Не золотое, но и не сказать, чтобы совсем уж беспросветное — не хуже, чем у других. В школе перебивался с тройки на тройку, похерив домашние зады — лучше с приятелями пошататься или в футбол поиграть. Ни в каких-таких кружках не занимался, но и на учете в милиции не состоял… Существовал, в общем — серое на сером. Может, до времени это меня и спасало…

Сейчас вот думаю, а как бы все сложилось, родись я в семье, например, академика (ну, из тех, кто еще не совсем импотент)? Не знаю — может, еще хуже… Но почему-то я в это не верю. Ладно, хоть в школе тупицей не числили: иногда работал мозгами, а не той губкой, что у многих мозги заменяет. Знаешь, небось, процесс — рты-поры пораскрывают, как коралловые полипы, а педагоги эту ихнюю губку орошают знаниями, чтоб впитывала. Спросить бы, из какого места… Ну, орошают. Это место у них завсегда заместо мозгов — произросло, понимаешь, из той самой губки, разбухло — и ну давай! По себе знаю, как разберет охота поучать, тянет хуже, чем на баб, ей богу! Да нет, не хаю я учителей — им, бедолагам, не позавидуешь. С таким быдлом, как мы, любая поучалка виснет. Наверное, я еще и от той самой жалости из школы ушел — в путяге проще, там насильно не учат, ну и не достают любознательностью. А я еще в пацанах понял, что лучше не задевать других — тогда и они тебя не обидят. Короче — не высовывайся.

Но бог-то, он что, зря мне такой подарок сделал? Вот именно — божий дар. К чему вот только — если бы, к примеру, я считал, как машина, или сочинения строчил, или хотя бы прыгал дальше других… Вундеркиндам житье хорошее, позавидуешь. Я и завидовал, пока не скумекал — сам-то я не хуже, только тем, что я могу делать, лучше не хвастаться. Даже и названия этому нет — так, суеверия одни… Что могу? А вот как на духу — все! Не веришь? Конечно — вот и те мздыри не верили, пока не запузырились. Давняя история, и вспоминать неприятно — меня после этого в школе «колдуном» прозвали. Почтенное прозвище, не ко всякому пристанет… Что за мздыри? Ну, как их еще — трясуны, жималы… Трясут мелочь с младенцев, знаешь ведь, небось, не в гимназию эту ходил. Хотя, может, там свои гаврики есть, еще похуже наших. Но нам и наших хватало — дошло уже до того, что младенцев на правеж ставить начали — это их-то! В конце концов, когда за одним «скорая» приехала, терпение лопнуло — собрали мы шоблу человек десять и устроили самосуд посредством битья. Да только мздыри — не младенцы, и после той веселой ночки житья нам не стало. Обложили, как волков — со всей округи собрались, и не мелочь, а здоровые парни из тех, что по крупному трясут — решили, значит, защитить подрастающую смену. Не прошло и недели, как пятерым из нас рыло начистили, да так, что еще раз пришлось «скорую» вызывать. Тогда на меня в первый раз нашло…

Остался один в пустой школе — парня увезли, все разошлись, только где-то внизу уборщица ведрами гремит. А я сижу себе на ступеньках лестницы и думу думаю. Думаю? Куда там! В голове крошево из каких-то недомыслей, а главное — ненависть к этим подонкам. То есть ненавидеть-то я их всегда ненавидел, но тут… Не знал, что можно испытывать такое. Словно плотину прорвало, и затопило меня по самую макушку в этой самой ненависти — ни вздохнуть, ни охнуть. Если б я тогда догадался, откуда ее столько… Не догадался, не подумал, да и не мог. Поздно уже было.

Сижу я, значит, у лестницы перила грызу, а перед глазами все еще мигает, как сигнал у «скорой»… И вдруг — бац! Вижу. Что вижу? Я бы объяснил, кабы смог. Вижу, как эта ихняя подлость устроена, и все. Знаешь, будто нитки у марионеток — за какую дергать… Нет, не так — проще еще… Ну, не объяснишь. Но что делать, знаю — ясно, как в фонаре. Главное, не остановишься уже, так и катит, того гляди, на хвост наедет. Ну, схватился я — и домой. И, понимаешь, всю дорогу иду — ухмыляюсь во весь рот, будто репу съел. Видать, нехорошая то было ухмылка — детвора во дворе сразу притихла… Да мне-то что — шмыг к себе, и за дело — инструмент, благо, под рукой, материал тоже кое-какой нашелся… В общем, соорудил я диво. Диво-выверт с названием «дергунец». Машина не машина — чучело из проволоки и пары костей. Но действовало безотказно.

Действовало как? Просто — подстережешь кого из шайки в тихом месте и покажешь шутки ради. Ну, сначала, как водится, рот до ушей: «Гы-гы-гы! Ты че, съехал, Кривой?» Я стою — жду. Он тоже. И вдруг сразу делается серьезный такой, смурной, словно вспомнил что-то — и мимо, мимо норовит, как бы и не замечает… Да только шалишь! Все, голубчик, попался, и отныне на роду тебе написано очутится вскорости в больнице с парой переломов, а то и с чем похуже. Почему? Потому что это вот чучело так врезается в память, что вроде бы и забыл ты его — ан нет, в самый неподходящий момент — улицу там перебегаешь или купаешься — вспомнится. Да не так, как умершая надысь пратетя — вздрогнул и плюнул. Нет, тут все остальное забудешь… Иногда одного неловкого движения достаточно, чтобы загреметь — а тут словно кто под локоть толкает. Глядишь, вот и поскользнулся перед самосвалом, или вынырнуть забыл; или рука дрогнула, что бревнышко держит центнера на два — и ты уже под ним грудой обломков. Один ли хрен, под самосвалом или под бревном…

Всех я их запомнил, голубков — как стояли на переменках кружком, зубы скалили; как издевались: «Что, Кривой, куклу завел? Может, и в штанишки прудишь, гы-гы-гы!..» И как все меньше их было. Первый погорел через три дня — поражение электротоком. Еще двое отравились какой-то химической бурдой — убей, не знаю, связано это с «дергунцом» или нет. А когда еще одного с переломом обеих ног увезли, оставшиеся попритихли. Только глазами зырк, зырк на меня, и в шепот. Почуяли. Вокруг тоже попритихли — что происходит, непонятно, но что-то происходит. И тоже — на меня. Хоть вообще на уроки не ходи…

Пришлось притвориться деревянным и терпеть. Недолго — через месяц ни одного в школе не осталось, и я зарыл «дергунца» на пустыре. Надеюсь, он уже сгнил… Может, конечно, кто и посейчас жив, только не верится — с этой пиявкой в мозгу… Нет, не верю. Жалко их не было. Вот жутко — это да! Иной раз спать не мог — все мучился… А черт его знает, как это называется — совесть или еще как. Сделанного не воротишь — это я точно знал.

В школе меня побаиваться стали — уважение оказывать. Некоторые в прихлебатели набивались, и, что самое противное — в ушко зашептали, сволочи! «Того-то, — шепчут, — и того-то ты… Это… можешь? Да он, паскуда такой, знаешь, что о тебе говорил! А слабо доказать?» и т. д. Что отвечать на такое — матерщиной разве… Вот еще причина, что в школе не задержался. Уже учителя коситься начали — слухи-то ходят…

А вот что два самых моих закадычных приятеля на мотоцикле перевернулись, это факт. Хорошо, живы остались… Но ко мне после этого — ни ногой, что один, что другой. И в школе обходили — незаметненько так… Не стал я выяснять — они молчат, ну и я… И без того на душе муторно. Проще всего — уйти. Ушел… Да только недалеко — вот он я, сижу, дышу воздухом. Пожинаю плоды. Что посеешь, то и пожнешь — народная мудрость, и нишкни перед ней. А из-за чего? Все из-за того же — только если после мздырей обошлось парой бессонных ночей, то ныне расплата малость покруче…

Помнишь, небось, недавнюю заваруху? Вот-вот — из-за меня. Смешно подумать — целый город на рога поставил. Если б узнали те сволочи — и часу бы не прожил. Хотя — может, наоборот, посулили бы золотые горы… А один черт, пристукнули бы потом. Кто? Так, можно сказать, что те же мздыри, только рангом повыше, и трясут они не младенцев, а всех нас. Ух, как я их ненавидел после путейства! Круглопузые клопы, крестные папаши и крестные мамаши, разжиревшие на нас и на нас же срущие, эдак — с ленцой. Быдлу, мол, сойдет за патоку. Куда не сунешься, теперь один разговор — «гонибабки». Расползлась зараза… Подонки, фарца, мелкое жулье выперло на поверхность, расфуфырилось, завоняло — новые люди. В компании если скажешь, что рабочий, посмотрят, как на придурка, и отодвинутся — сгинь, сгинь, нечистый! И продолжат бесконечные свои разговоры о долларах, ценах, золоте, о том, что и где дешевле — суетятся, брызгают слюной, считают копейки, болтливо хвастаются жратвой, квартирами, машинами, сервизами… Откуда их столько? Вроде и воспитывали нас, помнится — не деньги любить учили; кто в космонавты хотел, кто в учителя, кто в доктора… Ну, в доктора и сейчас не прочь — там платят неслабо, а вот в космонавты — уволь, не заманишь.

…В общем, потихоньку, полегоньку, а становилось мне невмоготу, как видел, что творилось вокруг. Главное — люди как менялись. Сегодня — человек, а завтра, глядишь — вошь захребетная, с улыбкой — чмок, чмок… Жирец наедает, спешит. Кому надо задницу полижут и опять за свое. А сколько их! Целое клопиное государство — ларьки, магазины, банки, биржи, всякие конторы, все — чмок, чмок! И я со своей нищей зарплатой кормлю их самих, их задастых отпрысков, их породистых — опять же задастых! — болонок, их задастых шлюх и холуев… Тошнило меня уже от одного вида глянцевых упаковок — как они от моего взгляда не сворачивались в трубочку… Нет, не объяснить. Это как жить в унитазной дыре, что сверху, что снизу — дерьмо. И за всеми этими блестящими упаковками — оно же.

…Жил дальше — а что делать? Друзей вот растерял… Да были ли они? А ее… Ее видел издалека, в БМВ, с каким-то хлыщом. Кого ее? Дудки! Уж об этом-то я промолчу — не хочу душу травить. Одно скажу — верил я этой сучке с шестнадцати лет. Как оказалось — с шестнадцати лет она и начала. И все — без комментариев!

…Не знаю, как тогда до дому добрался. Перед глазами темно, как после стоваттной «свечки», в ушах звон… Как услышал я этот звон, так все понял. Это у меня как предупреждение — сейчас накатит. После того раза такое со мной случалось, но как-то минуло. И я старался — глаза зажмуришь и только молишься кому-то — Христу, Будде или своему холодильнику, в который уперся лбом для охлаждения. Холодильник, так тот помогал… На сей раз не помог. Я и не хотел. Решился. И сразу стало легче — не надо ничего давить в себе — плыви по течению… Вот оно, это течение, подхватило — прорвало плотину.

Ух, какая это была силища! Точно тебя стало в миллион раз больше, и ты продолжаешь расти — нет, не ты — уже не поймешь кто, но с одним желанием — мстить! Все вот это вдруг сглотнуло меня одним глотком… В общем, минуты две я сидел оглушенный. Как ни странно, это оказалось даже проще, чем со «мздырями» — всех под одну гребенку, и баста! Честно — я и сам не знал, что буду делать — но такая злоба обуяла, что уже чуть не давился ею. И еще — где-то глубоко эдакая палаческая ухмылка сидела… Но все равно — честно! — не знал. Знал только, что если не сделаю — сдохну от злости, ей-богу, не вру! Даже стихи какие-то вспомнились из школьной программы… как это там: «Горы злобы аж ноги гнут… Даже шея вспухает зобом… Лезет в рот, в глаза и внутрь, оседая, влезает злоба». Вот это я и чувствовал — буквально. А… что делал? Как сказать… Машина? Вроде… Только все равно неправильно. Машину делают, чтобы она работала. Эта… делалась не для работы. Исполнение желаний не работа. Я хотел невозможного — это сейчас понимаешь, а для невозможного требуются невозможные средства. Ни один педант не догадается, что можно сотворить при желании! При настоящем желании…

…Только не спрашивай — как, все равно не скажу — просто не знаю. Нашло… Вспоминаются какие-то обрывки, как после сильной попойки — но им и верить-то нельзя! Такая чушь — не приснится… Стены куда-то плывут, а вокруг — взлохмаченный дыбом линолеум дергается — шварк, шварк… Зачем-то опять холодильник-истукан, только вывернутый наизнанку — открываю дверцу и снова попадаю на кухню! Почему-то на кухне все творилось — видать, это самое место в доме, где вольготно всякой нечисти. И мне тогдашнему… Одержимый, одно слово. И вкалывал, как проклятый — что, зачем? — ни мысли, словно автомат какой, терминатор, прости господи и помилуй. Дальше помню смутно — врезалось только намертво, как стою в сортире и медленно выливаю в унитаз ананасовый компот из банки, с эдаким сладким содроганием чувствуя себя извращенцем. Ну, если точно — так оно и было.

…Эта штука не могла работать в принципе. Беспринципная машина. Аморальный механизм — смешно? Сейчас мне почему-то не до смеха. Очнулся я спустя черт знает сколько времени — по-моему, суток трое. Сначала не понял, где нахожусь… Голова болела адски — плюнув на кухонное безобразие, дотащился кое-как до дивана и залег часов на двадцать. Вот, пока я спал, и началось…

…Машина заработала? Как бы не так! Не могла она заработать — не для этого делалась… Для чего же тогда? А черт его знает… Может для того, чтобы отделаться от нее раз и навсегда. Так же, как в свое время от «дергунца» — но для чего я его делал, хоть догадывался, а эта штука… Она просто была/жила. Я ее даже не назвал никак — «штука», и все. Сейчас мне все кажется, что, может, если бы ее назвали по человечески, обошлось бы полегче… Глупо, конечно — но в этом деле глупость иной раз мудрее мудрости.

…Проснулся я от тишины — словно толкнул кто: «Не спи!» Гулкая такая тишина, подозрительная… Лежу, прислушиваюсь, спросонья ничего не понимая — какой нынче день на дворе? Не вспомнить… А вспомнил — совсем другое; и сразу вскочил. Стою — а тишина-то за окном! Только листья шуршат, да где-то далеко сирена завывает. «Что же, — думаю, — такое я натворил?» Однако, как ни старался, ничего не вспомнил, только голова заболела. Махнул рукой на все и побрел на кухню чай ставить.

…Нет, не добрел я до кухни — повернул в ужасе и ринулся назад, в уютную свою комнатенку, словно страус — зажмуренной головой в песок. Страшно… не то слово — жуть какая-то пробрала. Это тебе не «дергунец», это… В общем, штука, и все. Или, если буквы переставить, тоже подходяще — только кто эдакой «шутке» посмеется… Хорошо, что успел отвернуться — на глазные яблоки будто надавило, и расфеерился передо мной букет чернильных клякс. И мурашки дерут медвежьими когтями. Кто сказал, что от мурашек не мрут? Я не рискнул проверить… Отдышался кое-как, а потом, по здравому размышлению, накинул куртку и пробкой вылетел за дверь — ей-богу, не мог больше оставаться наедине с этой… этим… Выбежал, в общем, на улицу. Усекаешь? А в городе — второй день давильни.

…На улице, на удивление, было пусто, и я все пытался вспомнить, какой сегодня день — похоже, воскресенье? Вокруг как вымерло. Дошел аккурат до остановки трамвая, прежде чем углядел первого прохожего. Ну, этот скорее пробежий — выскочил из «Форда» да как почесал! Я аж рот раскрыл — ну и дела! Упитанный такой, с дипломатом… Смотрю, дивлюсь — куда это он? Так и не узнал, куда… Да, точно — давилка. Тогда впервые у меня на глазах сработала… Будь оно все проклято — я же не так хотел! Хотя — бес его знает, может, и хотел… Но все равно не так — уж больно нелепо как-то, по детски, от обиды на весь свет! Страшненькая обида-то… Что-то пакостное в ней, дурнотное — средневековый бред вроде «Молота ведьм» или еще похлеще. Как увидел я, что с толстяком сделалось… Только что бежал, торопился изо всех сил, бедняга — аж пот на лице выступил, блестит. И вдруг его с каким-то особенно противным мокрым чмоканьем вмяло в асфальт! Будто огромная нога опустилась на гадкое насекомое… А потом, раздавив, еще эдак с хрустом растерло!

…В глазах потемнело — чуть не стравил, только нечем — желчью блеванул. Какая-то розово-осклизлая каша с кровяными прожилками… А уж крови-то! Чуть не пол-улицы залило. Стою, оцепенев, ничего не соображаю, а из «Форда» вылазит мрачный верзила в вылинявшей джинсовке и смотрит на эту кляксу как малый ребенок на пролитое мороженое — и жалко, да не поднимать же. Плюнул, зыркнул в мою сторону: «Что, мать твою, несладко? Уже второго придавило, е… б…!» Тут только я заметил чуть подальше еще одну кляксу, только повысохшую — громадное бурое пятно на асфальте… И понял, куда бежал толстяк — еще дальше, прямо по курсу, блестит золотом вывеска — «Интро-Банк». И верзила подтверждает спокойно: «Все, накрылось правление… Нынче должны были совещаться. Не успели… Этот — последний». Еще раз плюнул, сел в «Форд» и укатил. Оставив меня наедине с этой красной лужей… Да только не думай, что я там остался разводить мировую скорбь! Почесал не хуже покойника, хоть и тяжко — в брюхе крутит похуже, чем с перепою, в башке стучит… А кругом ти-ихо. Только мухи жужжат.

…Эту неделю, наверное, долго не забудут. Так же, как Варфоломеевскую ночь. Город вымер — даже за хлебом боялись выходить. Потом уж разобрались, что давит богатых — осмелели, про бога вспомнили… Смех, если подумать — божья кара в одном, отдельно взятом городе! Содом с Гоморрой… Я-то помалкивал — да и то, прослывешь сумасшедшим. Не по себе было, как вспоминал толстяка… Однако сделанного не воротишь — это я еще с «мздырей» крепко запомнил. Взялся за гуж — тяни, все равно ничего другого не остается. Все же веселья мало было, как брался за газету — в первый день несколько сот трупов, во второй… Потом поумнели, по домам отсиживаться начали — под крышей, вишь, не давит. Вообще быстро эту механику раскусили — вскоре начали печатать квоту риска — то есть, с какой суммы какой риск. С десятью миллионами, например, под небом походишь пять минут, с двадцатью — около трех… Поначалу хоть квота была приличной — давило тех, у кого действительно большие деньги. Много ли таких наберется? Мне эти деньги и за сто лет не скопить — ну, и злорадствовал… Дурень. Забыл, как с «мздырями» обошлось… Вот то-то — не обошлось ведь! Так отрыгнулось…

Значит, существовал я эдаким розовым щенком дня три — домой заходил редко, отсиживался на работе, иногда и ночевал там, а когда у кого из знакомых… Не лежала у меня душа к тому, что на кухне завел — и думать об этом боялся. На улицу, понятное дело, тоже не очень лез — давилка, если поблизости плюхнет, придавит вместе с виновником и не спросит, сколько трудовых грошей скопил. Народ стал пуганым. На улице друг от дружки шарахаются — поди, узнай, кого в следующий раз… Транспорт перестал ходить — водилы соглашались только рабочих по утрам развозить — уж среди них-то миллионер вряд ли затешется. В общем-то не так уж плохо шло поначалу, как последнего брокера — или кого там? — придавило. Стали даже потихоньку выползать на свежий воздух… А воздух действительно казался свежим — идешь, и никаких тебе наглых витрин, что в лицо плюют каждому прохожему — не про тебя, мол! Позакрывали не все, правда. И ларьки некоторые остались — но и те… Кто там сидит — не хозяева, продавцы, сами деньги до получки считают. Н-да… Думал, все кончилось. Оказалось, только первый круг. А сколько их… Девять? Это у Данте. А у нас сколько накрутишь… И тут не до счета.

…Очередной визг подняли с субботы — на улицах опять опустело. Квота сократилась вдвое — те, у кого больше пяти миллионов, трясутся по квартирам, остальные гадают, сколько еще осталась ждать — то ли само пройдет, то ли пока всех не передавит. Бродят смутные слухи о каких-то погромах в богатых домах, по стенам расклеены листовки с призывами избавиться от паразитов раз и навсегда — и с нами Бог! В уголовной хронике появились первые сбитчики — это те, кто всей компанией какому-нибудь бедолаге незаметно одолжат до пяти миллионов и ждут, чем кончится. Действовало безотказно — если не успеет в течении пары минут избавиться от деньжат. Иных какие-то подонки силой выволакивали и бросали посреди улицы — развлекались, гады, добежит — не добежит.

Самые умные вкладывали деньги в дома, машины — оказывается, давит только тех, у кого наличность, или там золото, камни — ну, все, что вместо денег. Эдакая вульгарная политэкономия — марксизм, не марксизм… Мраксизм, короче. Так что по настоящему богатые почти не пострадали — так, мелочь, перекупщики… Но сколько их передавило! Хорошо, детей вовремя догадались вывезти — благо, лето. Тут деньги нашлись! После того, как и в мэрии кое-кого придавило… В общем, словно катком по прошлись по городу — чисто и мертво.

Кавказцев, так тех и за сто верст не видать — на рынках тишина, благодать, кроме овощей ни хрена нет. То есть, хрен-то как раз и есть, а фруктов нет ну, кроме, разве, яблок — смелые люди, видать, торговали. Да о чем я! — черт, сразу и не сообразить — тут людей давит, а я о фруктах… Не в них печаль. Не кончается все это — вот что. Как костер, пока все топливо не выгорит. А топлива у нас… И можно представить, как это мне все обрыдло. Если после «мздырей» я спать не мог, то сейчас… Словно проклятый. Словно хожу по колено в кровавом дерьме. Да-да — буквально, как наяву, и все время хочется вымыться. Начал бояться за свои винтики — как бы с резьбы не сорвало.

Но окончательно доконало, представь — теннисиста одного… У нас в городе… Нет, не хочу и вспоминать — уж больно тошно. Корт потом отмывали… Это аккурат после выигрыша — не успел еще даже кубок этот свой получить… Тьфу! Ну и… Вроде последней капли мне и не хватало. Света не взвидел, до того тоскливо стало, и, как обычно, наехала на меня эта дурь. Да только как! Если раньше телегой, то сейчас чугунным катком. Вот я и почувствовал, как это — когда давят… Тут уж ничего не поможет — понял сразу. Сиди и жди, чего выйдет… Сидеть-то и не пришлось — потащило меня со страшной силой. Пробовал упереться — куда! Чуть руки не пообрывал — закон тяготения поменялся — и чую, чую, куда тащит-то! И внутри все обрывается, в глазах темно…

Все. Точка. Теперь уже — точка…

Пошел я… К себе. Уж все равно стало… Пошел. Трясусь весь — если кто видел, небось, за припадочного приняли. Да кто внимание обратит на еще одного психа — ноне урожайный год, много их по городу бродит… На мое счастье, до дому было рукой подать — два квартала (у знакомого телевизор смотрел). Дошатался до двери — уже плохо помню, как открыл, лица не чувствую, руки немеют, как отнимаются, а я все пру — и понимаю ведь так ясно, что против себя самого и пру, но что-то несет, и страшно — не остановиться… В общем, накатило окончательно, и больше ничего не помню, хоть убей… Тогда и наступила пауза.

Пятого? Нет, шестого, в понедельник — точнее, часов в пять вечера… Первое, что увидел и запомнил — циферблат будильника. Он у меня электрический, завода не требует, так и тикал все это время… Пять часов вечера — за окном темно, небо затянуло тучами — сроду таких не видел — низкие, хмурые… До этого-то все ясная погода была — сейчас на это ссылаются, тоже — причину нашли. А впрочем, кто его знает — все может быть… То есть, до такой степени все, что диву даешься!

…Лежу я себе, даже не знаю, на чем, отдыхаю. На душе спокойно так — давно так не было, уже и забыл, что вообще бывает… Словно уже завещание написал. Тучи все гуще — уже чуть не в окно лезут, но тихо — ни грома, ни дождя… Наползают. Лежу, цепенею — мыслей никаких, вот-вот корни пущу. И вдруг, без перехода — день. Те же тучи, та же хмарь, но все по-другому, как будто солнце выглянуло. Ожил — вот такое ощущение. Оцепенение как рукой сняло — вскочил, осмотрелся… Все по-прежнему. Но это в комнате — оказывается, я в комнате на диване прикорнул. Сделал пару шагов, заглянул в кухню — а сам дверь рукой придерживаю — боязно все-таки. Ничего… Никакой мути, ничего — просто разгром полный: пол в лохмотьях, из шкафов что-то длинное свисает, как мох — вермишель, наверное. Любимый холодильник тут же. Открыл — даже лампочка зажглась. Посмотрел, закрыл… Смех, ей богу — весь город в страхе, чуть не тысячу человек задавило, а тут какая-то ветхая кухонька. Во бред! Я чуть не расхохотался, так на душе легко стало. Как будто глотнул чего-то веселящего. И не бывает никакой боли на свете, и не случается в мире никаких несчастий… В общем что-то вроде местной анестезии, пока действует — блаженствуешь. Зато потом…

…Отходняк начался через час. Час безоблачного счастья — стрелка в нулевом положении, полное равновесие и невесомость. Тогда я еще не понял, что произошло, думал — все кончилось… И единственными последствиями останутся лишь бурые кляксы на асфальте… Вот как эта мысль пришла, тут наркоз и перестал. Аккурат в 18.00 — даже время заметил. Мудрено пропустить — с этого времени совесть начала пережевывать меня своими желтыми тупыми зубами. Тут особенно ощущаешь, как прекрасно мир может без тебя обойтись, и как это было бы здорово и прекрасно. Поневоле начнешь завидовать самоубийцам — у них всегда есть запасной выход… Но у меня этого выхода не было — приходилось терпеть. И вот, с какого-то времени этого терпежу меня начало дергать. Нет, не эпилепсия — злоба. Скорчило вдруг меня ненавистью страшной силы — и к кому? К таким же, как я, бедолагам! «Быдло, быдло!» — хриплю, в ушах знакомый колокольчик надрывается… За все трупы всмятку, за кровищу на улицах, за накопленный страх, за погромы — за все, за все! Подхватывает этот мутно-сладкий поток, тащит куда-то — знакомым маршрутом! И вдруг со всего маху — об каменную стену.

Треснуло меня по лбу, глаза раскрыл — сплошные радужные переливы… Зато в мозгах ясность полная. Потому — понял я, наконец, что за чертов божий дар мне достался, и откуда эта ненависть берется. Не моя это ненависть. Нет! Это же тех, пуганых клопов — но как она до меня доступ-то нашла? Все я припомнил разом — и школу, и «дергунца»… Нет, не колдун я. И вообще — никто. Приемник… Точно — радиоприемник, только принимаю не «Европу плюс» и не «Маяк», а людей — настраиваюсь на их волну, на их желания… И исполняю их! Тогда, в школе, все хотели избавления от шайки. Я хотел того же, я использовал силу всех — и сделал это.

А «давилка»… Бог мой, сколько же миллионов народу хотело этого? И я, могучий побирушка, тем и могуч, как Отец-река батюшка, вбирая в себя все ручейки-ручеечки. Ох, как обидно мне стало! Со всего маху да мордой об пол «дергунец» ты, голубчик, марионетка е…я, карманный палач… Уже звону в ушах поубавилось — теперь я себя ненавидел. Дерьмо, кретин! — каких только слов не испытал на своей особе, во сне таких не приснится. Вот уж к этому-то точно — божий дар!

…Когда прошел запал — начал слушать. Себя — кроме ведь нет никого… Зябко мне стало — не ушла злоба, нет. Затаилась и ждет. Теперь-то я знал, чего ждет — крови, изуродованных трупов… И зацепенел, замлел — потому, страшно представить, если вновь начнет давить, а теперь уж — и вовсе безвинных. Тех же работяг с заводов, нищих инженеров, бомжей, беспризорников, бабушек и дедушек… Дак и я же один из них! Тут уж стало страшно по-настоящему — до того все других касалось, а вот теперь… Меня, меня может задавить эта дрянь! Посмотрел я на свою руку, что, как чужая, ходуном ходит на колене… Решай, брат. С кем ты нынче — с теми, кто давит? Тогда надо стать одним из них. Это ведь несложно — заработать миллион. Стрясти с кого или грабануть походя… И жить после этого.

…Чуть не вывернуло меня наизнанку от тошнотных этих мыслей — будто патоки нахлебался. Не-ет, кем хочешь буду — палачом, убийцей, но не предателем! И рванула вновь злоба на толстых и сытеньких — даешь, поганцы, свою клопиную жизнь!

И — как я устал от звона в ушах… Ведь что получилось — не хочешь исполнять одно, исполняй противоположное. Но быть-то кем, если оба они во мне?! И гады эти, прибогатые — и их мне стало жалко, бедолаг с «дипломатами», хозяев жизни этой жалкой… «Хватит уже! — вопит что-то внутри — Хватит! Пусть живут, как смогут — может, дети у них подальше от яблони откатятся…» Качает меня туда, сюда — качает маятником, но не прибиться уже ни к одному из берегов. Ненависть стала появляться уже к самой этой ненависти — зачем она? Прилипла, как липучка, и без нее теперь — никуда?! Хватит! Баста! Идите вы… Люди, людишки, хари обсморкнутые — отвалите все! Я — сам… Сам себе… Я сам себе свет! Я сам себе — бог… М-ми… милосер-рд! (грохот, как от обвала) Даешь! Даешь, твою мать… Ур-р-ра! Ур-р… Ур-р….. ранг нах остен! Рот фронт, но пасаран… сран… срам… (какие-то паровозы затутукали); о… а… кт! бы… ы…

Он!

Он — у небес в воспаленном фоне,

прикрученный мною, стоит человек.

Вл. Маяковский

Я здесь.

Не бойся, сижу, где сидится — на облупленной садовой скамейке. Одна рука вправо, другая — влево… Ноги вместе. Тополя громадные, небо закрывают — не поймешь, то ли день, то ли вечер… Но здесь всегда так. И никого нет вокруг — я один. Торчу, как перст в… Одна рука — вправо, другая влево. Как и тыщу лет назад, и две. Понял, нет? А-а, фиг с тобой — все равно не докричишься… С креста вопили — не дошло, а тут с какой-то плюгавой скамейки. Не я первый… Жаль, поздно понял — ведь правильно твердил себе смолоду — не высовывайся! Существовал бы, может, и посейчас — серое на сером… Нет, жареный петух клюнул — полез благодетельствовать человечество…

Ты еще слушаешь? Ну, я не знаю, откуда — может, у кого-то в голове винтиков не хватает, так через него, а может, еще как… Может, напишет кто — у писателей тоже мозги набекрень. Вон, Библию-то написали… Смешно, конечно — Евангелие от Кривого. Но я надежды не теряю — потому, может, и жив еще. Только ты уж поспеши — тяжело здесь… Нет бы просто сидеть — боль донимает. Знаешь, резь в боку — под ребром, справа. Регулярно, сволочь такая, теребит — аж дух перехватывает. И все глубже с каждым разом. Боюсь я… Поторопись, слышь? Да какая мне разница, кто ты! Кем бы ни был — ведь это из-за тебя я тут… терплю… терплю еще… Ты ведь хотел — я только исполнял… За что же меня так! Тебя, тебя нужно сюда, на это место — гвоздиком поковырять, что за гад такой!. Вз… В печенках ты у меня, понятно?!!  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . …подожди. Прости… Не надо было — так. Ты… отпусти меня. Выпусти меня отсюда… Пожалуйста! Как? Ну, это же так просто — отпустить… Ведь хватит уже. В самом деле, хватит ну, пошутили, и будет, а? Ведь я не хотел — так. Вышло-то, конечно, коряво… Ну, плохо, конечно, вышло — но ведь если подумать, я мог бы и другое. И как мог! Двумя хлебами накормить, воду там в вино — тьфу! Ерунда! Я знаю теперь, я могу, это — исполнять… Только пожелай! Пожелай и ты, и ты — все! И я исполню — вот честное слово!

…Только не смерти желай-то, черт тебя подери!!!

Content

Сергей Рублев
Исполнитель