Рут Сабертон

Кэти Картер ищет принца

Удивительной Нэнни Саутхолл, которая всегда поощряла меня писать и терпеливо выслушивала мои бесконечные истории. Я очень скучаю по тебе и никогда не забуду. Эта книга — для тебя.

Глава 1

Когда карета внезапно остановилась, сердце Миландры бешено забилось. Прижав изящную руку к груди, она затаила дыхание. Неужели их экипаж остановил печально знаменитый грабитель Джейк Делавэр? Джейк Делавэр, который, по слухам, всегда требует поцелуя…

Я подчеркиваю «Джейк» и ставлю на полях вопросительный знак. Не уверена, что в восемнадцатом веке было в ходу это имя, но оно так подходит мужчине, не правда ли? В нем есть что-то дерзкое, намек на опасность, даже на грубость — ровно та доза, которая требуется, чтобы заинтересовать женщину. Джейк должен быть высоким и сильным, с мускулистыми руками, густыми темными волосами и точеными чертами лица. Человек с таким именем ходит в облегающих белых бриджах, просторной алой рубашке и выглядит воплощением мужского начала — никакому Томасу или Найджелу с ним не сравниться.

Я покусываю кончик ручки.

Итак, Джейк.

— Кошелек или жизнь! — Голос звучал настолько мужественно, что крохотные золотистые волоски на прекрасных руках Миландры встали дыбом от восторга.

Миландра — подходящее имя для романтической героини, оно наводит на мысль о светлых локонах и девичьем румянце. Я сделаю мою героиню грациозной и стройной, с развевающимися золотыми прядями. Иными словами, она ничуть не похожа на меня, рыжеволосую коротышку.

Миландра не ходит в старых сапогах и поношенной куртке с капюшоном. Она не падает замертво после тяжелого рабочего дня — ведь ей вообще не приходится работать. Она целый день порхает в разноцветных платьях, красуется перед зеркалом и отшивает поклонников.

Держу пари — если бы у Миландры спустилась покрышка, Джейк не потребовал бы, чтобы красотка сама полезла в грязь. Он бы мгновенно соскочил с коня, поцеловал даме ручку и немедленно взялся за дело. Ни один мужчина на земле не прикажет леди Миландре притащить домкрат и управляться самой, потому что «любая современная женщина должна это уметь». Упаси Боже. Миландре не приходится сражаться с домкратом и откручивать намертво затянутые гайки, пока ее жених дает указания по мобильнику.

Счастливица.

Хотела бы я жить в восемнадцатом веке.

Жермен Грир за многое придется держать ответ на том свете.[1]

Кстати, у карет бывают покрышки?

Надо уточнить. Не то чтобы в Западном Лондоне было много карет, но ведь, наверное, они ездят точно так же, как и машины?

Дверца распахнулась.

— Добрый вечер, дамы и господа. Прошу прощения за причиненные неудобства, но я намерен взять с вас небольшую дорожную пошлину, после чего вы вольны продолжать путь.

Миландра почувствовала, что вся дрожит, точно деревце на ветру. Неужели он ее застрелит? Или вытащит из кареты и насильно овладеет ею?

По-моему, отличное слово — «овладеть». Мною в жизни не овладевали насильно, но, судя по всему, в этом что-то есть… Джеймс, мой жених, не из тех, кто способен на такое. Если его шеф узнает, что тот кем-то овладел насильно, крышка всем шансам на повышение — в общем, справедливое возмездие. Хотя бы один из нас обязан сохранять благоразумие. Но какая женщина не мечтает быть настолько соблазнительной, чтобы мужчина перестал владеть собой?

Ну ладно, забудь о том, что бывает в реальном мире. Во всяком случае, в мире Кэти Картер. Вернемся к Миландре…

— Миледи, — произнес разбойник, взяв девушку за маленькую руку, туго обтянутую перчаткой. Миландра ощутила жар его ладони через ткань, и сердце у нее забилось еще сильнее. — Позвольте, я помогу вам выйти.

Внезапно его руки обвились вокруг тонкой талии Миландры, и она невольно прижалась к сильной груди Джейка.

* * *

В последний раз Джеймс носил меня на руках, когда я напилась и не могла подняться по лестнице. В результате бедняга потянул спину. К счастью для моего героя, Миландра легче перышка. Если Джейк растянет связки, все погибло. У меня серьезные планы на этого мужчину в пределах следующих нескольких страниц.

Когда он крепко прижал Миландру к себе, девушка невольно взглянула в зеленые глаза, которые властно смотрели на нее. Хотя нижняя часть лица разбойника была скрыта темным платком, она заметила, что его чувственные губы изогнулись в усмешке. Сердце Миландры под тугой шнуровкой корсета затрепетало, словно пойманная пташка. Когда рука Джейка скользнула выше, она ощутила…

— Кэти, ты поддерживаешь предложение?

Какое еще предложение?

Я отрываюсь от текста и с ужасом осознаю, что нахожусь на учительском собрании. Джейк исчез, а на меня выжидающе смотрят девять пар глаз.

Я запихиваю тетрадь с романом под свой учительский ежедневник, а Сирил Франклин, главный руководитель в отделении английского языка, смотрит на меня с привычным выражением досады и нетерпения, постукивая карандашом по своим гнилым зубам.

— Ну, Кэти? Ты согласна?

С чем? Что «Мармайт» — сущее объедение? Что Брэд сексуальнее Джорджа? Я рискую показаться полной идиоткой — впрочем, такое случается нередко, — но я пообещала Джеймсу, что начну жизнь с чистого листа и сосредоточусь на работе. Хватит слоняться без дела, уткнувшись в очередную книжку. Хватит носить пестрые юбки и сапоги на платформе. А главное — и Джеймс с особенным упорством на этом настаивает — хватит марать бумагу. Честное слово, я стараюсь изо всех сил, но бросить писать гораздо сложнее, чем бросить курить (слава Богу, Джеймс не знает, что я тайком курю в котельной, — он страшно злится, когда застает меня с сигаретой). Я просто не могу не сочинять. И именно поэтому тайком пишу «Сердце разбойника» в ученической тетрадке.

Остальные учителя ожидают ответа — и я бы не заставляла их ждать, если бы слышала вопрос.

— Э… — осторожно говорю я. — Несомненно, это очень важная проблема.

Все кивают — значит, я на верном пути. Если согласиться с Сирилом, он наконец оставит меня в покое, и, возможно, собрание закончится пораньше. Я делаю глубокий вдох, устремляю на него преданный взгляд и выпаливаю:

— С моей точки зрения, идея просто превосходная!

— Да? — Сирил, кажется, удивлен. — Ты со мной согласна?

— Абсолютно, — поспешно отвечаю я. — Полностью согласна!

Воцаряется мертвая тишина, и я ощущаю некоторую неловкость. Да о чем же шла речь? Об изменении экзаменационной программы? О том, чтобы пригласить Джейми Оливера[2] на работу в качестве шеф-повара в нашу убогую столовую?

Пожалуй, идея не такая уж хорошая. Детишки из школы имени сэра Боба Гелдофа его самого живьем съедят.

Засунут поварской колпак ему в задницу быстрее, чем бедняга успеет сосчитать до трех. На такую должность больше подошел бы Гордон Рамзи.[3]

— Значит, утверждено. — Сирил что-то записывает. — Одобрено Кэти и единогласно поддержано остальными присутствующими… правильно?

Тишина просто пугающая. Олли, мой коллега и друг, яростно смотрит на меня и выразительно проводит пальцем по горлу, а пожилая мисс Льюис сует в рот мятную конфетку и с хрустом ее раскусывает.

— Согласны? — повторяет Сирил с несомненной угрозой в голосе. Остальные, видимо, представляют себе последствия (наше расписание во власти Сирила) и немедленно вскидывают руки. Я буквально слышу немой стон.

— Прекрасно. — Сирил улыбается. — Значит, мы официально открываем летнюю школу имени сэра Боба. Занятия начнутся в первый же день каникул.

— Летняя школа? — шепотом переспрашиваю я у Олли.

Он кивает и добавляет:

— Предательница.

Летняя школа?! Черта с два. Мне нужны эти полтора месяца, я заранее предвкушаю их — а сейчас всего лишь апрель. Джеймс будет в восторге, если меня загрузят, — он постоянно разглагольствует о том, как легко живется учителям, с этими бесконечными каникулами. И это говорит человек, который не знает, что такое последний урок в пятницу в одиннадцатом классе. Джеймсу никогда не доводилось проверять гору контрольных работ, по сравнению с которой Каракорум — жалкий холмик.

— Кэти не сможет работать в летней школе, — резко произносит мисс Льюис. Осколки мятного леденца яростно летят в стороны. — В конце концов, у нее свадьба в августе. — И она дружески поглаживает мою перепачканную чернилами руку. — Готовиться к свадьбе и одновременно вести занятия — это чересчур…

— О Боже. — Я изо всех сил пытаюсь казаться разочарованной — ну надо же, какую замечательную возможность карьерного роста приходится упускать! — Мне очень жаль… я так обрадовалась, что не сразу сообразила. Разумеется, я не смогу работать в летней школе, ведь мне надо готовиться к свадьбе.

Спасена!

Тем временем события продолжают развиваться своим чередом…

— Отпустите меня, сэр! — воскликнула Миландра. — Я требую, чтобы меня немедленно освободили!

Джейк расхохотался. Миландра невольно вздрогнула, услышав этот раскатистый смех.

— Вам придется заплатить пошлину, чтобы пройти через лес, — сказал он.

— Но у меня нет с собой денег.

— В таком случае, — настаивал Джейк, — придется изыскать иной способ расплатиться…

Он вознамерился коснуться ее груди. Миландра почувствовала, что…

— Ну же! Не останавливайся, — шипит Олли.

Я яростно смотрю на него. Олли знает: я терпеть не могу, когда кто-то читает через плечо. Если я собираюсь стать второй Джеки Коллинз, то, наверное, придется бороться с этим недостатком… впрочем, сначала я ею стану, а потом посмотрим.

Олли многозначительно играет бровями и подмигивает. Держу пари, Джейн Остен никогда не приходилось терпеть подобное неуважение.

Вот погоди, однажды я займу первое место в списке бестселлеров «Санди таймс». Если Олли не станет повежливей, выведу его в обличье уродливого жениха Миландры — тогда он пожалеет, что насмехался надо мной. А когда Спилберг купит права на экранизацию, Олли пожалеет еще раз. Я появлюсь на телевидении и во всеуслышание заявлю, что прототипом для этого прыщавого горбатого злодея послужил Оливер Берроуз, учитель английского языка из Илинга. Вряд ли после такого Олли сможет расхаживать с гордо поднятой головой.

Да-да, я его проучу!

Мы знакомы уже много лет. С тех пор, когда, образно выражаясь, по Илингу еще бродили динозавры. Встретились на педагогических курсах и привязались друг к другу, как это бывает среди заключенных — ну или среди тех, кому предстоит столкнуться с малолетними головорезами. Мало кто знает, что это за ужас — стоять у доски перед целой оравой подростков, которые жуют жвачку и всеми силами стараются продемонстрировать, до чего им скучно. Мы с Олли в течение восьми лет плакались друг у друга на плече и проводили вместе бесчисленные вечера за рюмочкой. В итоге он стал моим лучшим другом — возможно, потому что я, так сказать, ни разу не замутила чистые воды дружбы флиртом. Не то чтобы Олли был некрасив — если вам нравятся парни, которые в свободное время занимаются альпинизмом, плаванием и так далее, то он прямо-таки создан для вас, — но дело в том, что в голове у меня четкий образ идеального романтического героя — мужчина моей мечты не расхаживает в армейских штанах, не носит очки в проволочной оправе и уж точно не пьет молоко прямо из пакета. Еще он не проводит целые часы за компьютером, загоняя бедняжку Дару Крофт в самые немыслимые ситуации. Олли, конечно, хорош, но это не мой тип — в отличие от Джеймса, с длинной челкой, стильными рубашками и перспективной работой в банке «Милвард и Сэвилл». Джеймс читает «Файнэншл таймс», а не комиксы, и мечтает о повышении, о хорошей пенсии…

Сукин сын.

Завтра вечером состоится званый ужин, на который приглашен директор банка, чтобы продемонстрировать ему, насколько хорош будет Джеймс в роли компаньона. Квартиру нужно привести в идеальный порядок и приготовить угощение — именно приготовить, а не купить! Пусть директор убедится, какая я замечательная жена. У Милварда средневековые воззрения: хотя женщине позволительно делать карьеру, она в то же время обязана безупречно готовить и принимать гостей. Именно такая спутница поддержит Джеймса по пути к вершине. Она охотно поставит крест на своих честолюбивых устремлениях и пойдет готовить суфле.

И плевать, что у Эда Гренвилла, главного соперника Джеймса, есть супруга — настоящий кухонный гений; по сравнению с ней сам Джейми Оливер покажется жалким профаном. Софи, с ее безукоризненной стрижкой, чистеньким домом и воспитанными детьми, посрамит любую степфордскую жену. Мне придется вообще бросить работу, если я вздумаю с ней соперничать.

Тошно даже думать об этом.

Возможно, я в принципе не гожусь на роль жены бизнесмена. Вот Джейк бы не стал требовать, чтобы Миландра готовила еду для его коллег по большой дороге. Скорее всего он поскачет с ней в какую-нибудь уютную лесную лощинку, где в ручье охлаждается бутылка вина, а на траве накрыт ужин. Он будет кормить девушку клубникой, а потом опрокинет прямо на покрывало для пикника и начнет целовать в шею. Миландре не придется убить всю субботу в попытках выдать блюда из продуктового отдела «Маркса и Спенсера» за деликатесы домашнего приготовления. О старые добрые времена, когда женщины чаще симулировали оргазм, чем подделывали цыплячьи отбивные!

Впрочем, вряд ли Миландре понадобится симулировать оргазм.

Если, конечно, у меня будет время написать любовную сцену.

Олли, перехватив мой взгляд, шепчет:

— В паб?

Я киваю. Памятуя о предстоящем званом ужине, испытываю сильное желание напиться вдребезги.

Пожалуй, не стоит делать Олли главным злодеем. Лучше поставлю ему пинту и поделюсь замечательной идеей, которая только что меня осенила.

Мы идем в паб.

Глава 2

— Бокал белого и порцию свиных ребрышек.

Олли ставит свою добычу на стол.

— Я тебе рассказывал, что в молодости подрабатывал на бойне?

Я морщусь. Олли перепробовал множество самых отвратительных занятий, когда был студентом. Он ощипывал индюшек, промывал кишки на птицефабрике, ну и так далее. Сейчас я определенно не в настроении выслушивать отчет о кожных заболеваниях у свиней, за которыми приглядывал Олли. И свиных ребрышек отчего-то тоже больше не хочется…

Олли уставился на меня поверх бокала с пивом.

— Ну, расскажи о своем последнем шедевре. Достаточно ли там сцен насилия? Твой блокнот буквально дымится.

— Придется подождать, пока роман не опубликуют… — парирую я, вяло покусывая ребрышко. Мне мерещится — или я действительно вижу на нем гнойник?

— Но я просто взорвусь, если не выясню, что произошло с Миландрой, — поет Олли. — Если бы не это, я бы не дожил до конца собрания. И потом… — он лукаво смотрит на меня из-под очков, — ты ведь должна искупить свою вину за то, что втравила нас всех в эту бодягу с летней школой.

— Прости. Я не слушала, о чем речь.

— Да, ты описывала, как этот тип схватил Миландру за грудь. И в общем, я тебя не виню: мне тоже было трудно сосредоточиться на чем-то другом.

Я швыряю в него косточкой, и Олли ловит ее на лету.

— Эй, не порти еду.

— Ты ведь все равно не ешь свинину.

— Я — нет, — глаза Олли блестят сквозь стекла очков, — зато Саша ест.

Немедленно появляется рыжий сеттер, который буквально истекает слюной, словно его месяц не кормили.

— Здравствуй, девочка.

Пора перехватить инициативу.

— Ол, хочу тебя кое о чем попросить.

— Тебе снова нужно мое тело? — ухмыляется он.

Лицо у меня, наверное, такое, как будто я отведала уксуса. Чертов Олли прекрасно знает, как меня уязвить.

Хотя лично я не намерена флиртовать с ним, но четыре года назад, на вечеринке в честь окончания учебного года, нагрузилась взрывоопасным коктейлем из дешевого белого вина. Какое это немыслимое облегчение — сознавать, что впереди тебя ждут полтора месяца без подростков. По пути с вечеринки — повторяю, я была в изрядном подпитии — мне вдруг пришло в голову, что Олли чертовски похож на Брэда Питта, потому-то я и полезла к нему с поцелуями. В свою защиту могу сказать лишь, что ничего не соображала, и вдобавок Олли, в кои-то веки, был один. К счастью, на следующий день он отправился в Анды, а когда вернулся — я уже встречалась с Джейком, поэтому все вернулось на круги своя.

Всякий раз я вздрагиваю, когда Олли напоминает об этой пьяной эскападе.

— Ты меня хочешь, — дразнился он. — Отрицай как угодно, но я тебе нравлюсь.

— Пошел к черту, твое тело меня не интересует. Ты мне нужен не для жертвоприношения.

— Вот скукотища. — Олли зевает. — Тогда что тебе надо?

— Скорее кто. Ты давно видел стерву Нину?

Ол грозит пальцем:

— Мы ведь, кажется, договорились не называть ее так. Нина — отличная девушка, если познакомиться с ней поближе.

Простите мой скепсис. Нина, с ее острым язычком, — худшая из подружек Олли. Все они на редкость стервозны, но Нина просто бьет рекорды. Впрочем, если я сейчас затею ссору, делу это не поможет.

— Прости. Она очень славная. Короче говоря… ты сейчас с ней встречаешься?

Олли, кажется, призадумался, как бы соврать.

— Типа того.

Значит, собирается ее бросить.

Мужики…

Светловолосую Нину с роскошным декольте можно назвать привлекательной, если вы любите женщин подобного типа, — к сожалению, большинство мужчин тянет именно к таким. Ол несколько месяцев ходил как пришибленный. Поначалу они были неразделимы, как сиамские близнецы, но, как только Олли попытался вернуться к нормальной жизни, Нина усилила хватку. У меня сильнейшие подозрения, что она сопровождала его даже в туалет (эта стерва — собственница и параноик), так что Олли, на мой взгляд, изрядно промахнулся в выборе спутницы жизни. Впрочем, я держу свои мысли при себе. Не стоит хаять любовницу лучшего друга.

Ол подозрительно щурит глаза — медового цвета.

— С чего это ты вдруг заинтересовалась Ниной? Ты ведь ее терпеть не можешь.

Видимо, до сих пор я не слишком удачно делала вид, что Нина мне нравится. Но это не значит, что я не ценю ее таланты — например, умение готовить.

— Если не ошибаюсь, она держит компанию по ресторанному обслуживанию?

— Да. «Домашнее чудо».

— Они дорого берут за услуги?

Олли пожимает плечами:

— Четыреста фунтов за вечер или что-то типа того. А что? Тебе нужна помощь?

Дьявол. С тем же успехом они могли бы запросить четыре миллиарда — в данный момент я бедна как церковная мышь. Джеймс недавно реквизировал жалкие остатки, лежавшие на моем счете, чтобы решить очередную финансовую проблему, и мою карточку заблокировали, так что услуги Нины мне точно не по карману.

Я на мгновение замираю.

— Что стряслось? — спрашивает Олли.

С тяжелым вздохом рассказываю ему о предстоящем званом ужине — о том, что повышение Джеймса зависит от того, сумеем ли мы впечатлить его босса. И о том, как мне страшно.

— Сам знаешь, на кухне я полный бездарь, — жалуюсь я. — Обязательно все испорчу. Джеймс так мечтает о повышении. Он говорит, что нам очень нужны деньги и что я никак не могу его подвести. Особенно после того, что было в последний раз…

— Ах да. Ты напилась в «Хенли регатта» и заснула, уткнувшись носом в тарелку с клубникой.

— Да и хватит об этом!

Почему друзья всегда помнят самые постыдные моменты из моей жизни? Почему никто не вспоминает о том, как замечательно мне удалось… что мне удалось замечательно? Ну… что-то.

На самом деле таких вещей масса, я уверена. Наверное, их слишком много, чтобы запомнить, в том-то и проблема. Но уж точно в их число не входит тот злополучный вечер, когда я опозорилась перед боссом Джеймса.

— Разве Нина не научила тебя готовить? — интересуюсь я, будто свежая мысль только что пришла мне в голову. — Помнится, она натаскивала тебя, чтоб, в случае чего, ты мог помочь…

— Я мариновал, жарили шпиговал, пока не взмолился о пощаде, — признается Ол, отхлебывая пива. — Ничего похожего на «Девять с половиной недель». Успел страшно соскучиться по полуфабрикатам… — Он с подозрением смотрит на меня. — Нет-нет, мисс Картер! Я понимаю, куда ты клонишь.

Я устремляю на него самый отчаянный — надеюсь, это выглядит правдоподобно — взгляд.

— Олли, ты просто спасешь мне жизнь, если поможешь приготовить этот дурацкий ужин! Я ни за что не справлюсь сама. Ты же знаешь, у меня руки не тем концом приделаны.

— Ну… ты можешь вскипятить воду.

— Шеф Джеймса этим не удовлетворится. Ну же, Олли, я буду твоим лучшим другом на веки вечные. Сделаю все, что ты пожелаешь. Буду выгуливать Сашу. Заменю тебя на уроках, когда понадобится отгул. Что скажешь?

— Что я хочу еще выпить. — Олли тоскливо смотрит в сторону бара. — Учти, ты просишь меня потратить драгоценный субботний день на кучку банкиров.

— Ну пожалуйста! Олли, я не знаю, что делать!

Он допивает пиво.

— Зачем ты вообще так стремишься впечатлить этих идиотов? Если ты им не по нраву какая есть, пусть идут на хрен.

— Я не могу остаться какая есть, — горестно признаюсь я. — Джеймс страшно во мне разочаруется.

Олли вытаскивает бумажник.

— В таком случае, Кэти, отчего он хочет на тебе жениться?

Оставив меня размышлять над этим непростым вопросом, он проталкивается через толпу посетителей, а я печально созерцаю бокал. Разве можно любить Кэти Картер такой, какая она — в смысле я — есть? Я отнюдь не воплощение грации и изящества в отличие от Миландры. Маленького роста, рыжеволосая, частенько говорю глупости, не умею готовить, плохо одеваюсь и совершенно не нравлюсь матери Джеймса. Я изо всех сил стараюсь поддерживать будущего мужа и улучшать собственный имидж, но отчего-то у меня ничего не выходит.

С Джеймсом мы знакомы дольше, чем с Олли, — он жил по соседству с моей крестной, тетушкой Джуэл, в Хемпстеде. Буквально выросли вместе, потому что мы с моей сестрой Холли частенько проводили каникулы у тетушки, в то время как наши родители отправлялись в Марракеш, или Марокко, или еще куда-нибудь, где можно было целый день курить травку, позабыв о детях.

Не то чтобы я о чем-то жалела. Да, возможно, приятнее было бы иметь нормальных родителей, которые интересуются тем, как ты сделала уроки, и не забывают регулярно тебя кормить. Гадание на картах таро — это, конечно, весьма забавно, и, разумеется, я рада, что умею очищать свои чакры, но для семилетней девочки, на мой взгляд, куда полезнее тарелка хлопьев и пакет со школьным завтраком.

Однако я отвлеклась.

Тетушка Джуэл на самом деле мне не тетя, родство у нас отдаленное — что-то вроде восьмиюродных сестер. Но она была лучшей подругой моей бабушки и наши семьи всегда очень дружили. История гласит, что родители Джуэл, отчаявшись сбыть с рук упрямую дочь, привезли ее в Лондон и ввели в ничего не подозревающее светское общество. Я видела фотографии Джуэл в обличье юной дебютантки — она была потрясающе красива, хоть и неузнаваема без длинных седых волос и неизменного выводка домашних питомцев. Юная Джуэл отвергла всех своих ухажеров, как только получила предложение от самого Руперта Рейнарда, графа Винчестерского. Их свадьба стала событием года, на торжестве присутствовали коронованные особы. Проведя медовый месяц в Каннах, пара поселилась в фамильном особняке Руперта. Начиная с этого момента мнения расходятся. Наша версия гласит, что Джуэл устала от похождений мужа-бабника и сбежала от него с помощником садовника. Несомненно, сам Руперт Рейнард видел события в несколько ином свете. Джуэл никогда не объясняла, по какой причине покинула мужа, но отношения между семьями с тех пор оставались крайне напряженными — в том числе потому, что Руперт не оставил бывшей супруге ни пенса.

— Деньги на тот свет не заберешь, — обычно говорит Джуэл, когда кто-нибудь пытается указать на столь вопиющую несправедливость. — И потом, — бодро добавляет она, — я, в конце концов, ничего не потеряла.

И это правда. В начале семидесятых она стала моделью — и музой — знаменитого художника Густава Грира. Изображения обнаженной Джуэл в размытых розовых тонах украшают мировые художественные галереи — от Тейт до Саачи. Сама Джуэл отзывается о них так: «Жуткая мазня. Бедолага даже не мог заплатить мне за натуру, поэтому приходилось вместо денег брать наброски и картины».

Так она и делала. По какой-то необъяснимой причине мир искусства решил, что чудовищная мазня Грира — на самом деле произведения искусства, которые стоят целое состояние. Ажиотаж усилился, когда Густав отравился выхлопными газами. Джуэл оказалась обладательницей изрядной коллекции современной живописи, которую немедленно обменяла на домик в Хемпстеде, где и жила с тех самых пор, выращивая в саду пряные травы и становясь с годами все эксцентричнее.

Дни, проведенные с Джуэл, были, наверное, самыми счастливыми в моем детстве, и я всегда ощущала досаду, когда родители меня забирали. Было так приятно делать обыкновенные вещи — например, оклеивать кухню обоями, вместо того чтобы ожидать редкой похвалы от родителей (когда те наконец соизволят прийти в себя после травки). Мне нравилось пить чай с подругами Камиллой и Эмили и не беспокоиться о том, что придется приглашать их к себе. Разве я могла позвать кого-нибудь домой? Все мои друзья жили в уютных чистеньких квартирках с цветными телевизорами и мягкими коврами, а мы — в покосившейся хибаре, бывшем сарае, в компании кошек и собак. У нас не было телевизора, а ковры мало отличались от половых тряпок. В гостях я ела рыбу с жареной картошкой, а дома мать подавала на стол черт знает что, приготовленное на сломанной газовой плите. Разве я могла объяснить другим детям, что мои родители — хиппи, которые живут так, будто на дворе по-прежнему семидесятые? Было проще вовсе не иметь друзей. Но у Джуэл я как будто превращалась в другую девочку — и мне очень нравилось быть ею, а вовсе не Кэти Картер из Тиллерс-Барн.

Джеймс Сент-Эллис жил по соседству с Джуэл, и его жизнь представлялась нам с Холли настоящим чудом. Каждый день, возвращаясь из частной школы, он целый час делал уроки, после чего еще час занимался музыкой, затем выходил в сад. Летом мы строили шалаши и лазали по деревьям — по крайней мере ту часть лета, которую он проводил в Англии, а не на юге Франции и не в летнем лагере. Джеймс любил приходить на кухню к Джуэл — она кормила его сосисками и жареной картошкой за старым деревянным столом, а иногда даже угощала мороженым. Но сам он никогда не приглашал меня и Холли в гости, а если его мать заставала нашу компанию в своем саду, то презрительно кривила губы, морщила нос и выпроваживала вон. Впрочем, Джеймс все равно предпочитал проводить время у Джуэл. Он потратил несколько часов на то, чтобы проделать лаз в заборе, — таким образом ему удавалось пробираться к нам. И не важно, что все лето руки у него были в занозах.

Но однажды, на зимних каникулах, Джеймс перестал играть с нами. Он поступил в Винчестер-колледж, появились новые друзья, с которыми он предпочитал водиться. Наши шалаши развалились, садовник заделал дыру в заборе — как будто никакого Джеймса и не существовало. Иногда мы видели старого приятеля, когда тот выходил из отцовской машины или сидел на террасе, — он стал выше, держал дистанцию и никогда не снисходил до разговора с нами. Впрочем, мы не обижались, потому что тогда наши родители вознамерились переехать, и было не до Джеймса. Нас с Холли увезли в Тотнес и следующие несколько лет перекидывали из Девона в Лондон, точно два мешка с тряпьем. Тем временем родители Джеймса развелись, дом по соседству с Джуэл продали, и мы забыли нашего прежнего товарища по играм. Холли зарылась в учебники, а я открыла для себя приключенческие романы. Я жадно копила книги в потрепанных обложках и перечитывала их вновь и вновь, пока мой мир не наполнился загадочными шейхами, суровыми сегунами и непреклонными миллионерами. Я твердо уверилась, что непременно найду романтического героя, который восхитится моей красотой и станет совсем ручным. Он спасет меня от безумных родителей и увезет в мир роскоши и страсти, где мы будем жить долго-долго. Так обещали авторы книг — именно это происходило со всеми их героинями, от скромной крестьянки до строптивой рабыни. Нужно лишь сидеть и ждать своей очереди. Рано или поздно герой явится.

Правда, до сих пор этого так и не произошло.

Точнее сказать, все романтические принцы имели весьма неприятную особенность обращаться в лягушек сразу же после первого поцелуя. Это меня весьма обескураживало.

Я задумалась о том, чтобы подать в суд на «Миллз и Бун»[4] за мошенничество, но тут судьба смилостивилась надо мной. Четыре года назад я собиралась на день рождения к тетушке Джуэл, не подозревая о том, что моя жизнь изменится самым непредсказуемым образом.

Вечеринки Джуэл — нечто легендарное. Каждый год она размещает объявление в «Таймс» и рассылает приглашения друзьям и родственникам, которые бросают все дела, чтобы присутствовать на очередной фантастической пьянке. Четыре года назад темой праздника был «Сон в летнюю ночь», и я несколько недель голодала, чтобы влезть в зеленый блестящий костюм феи.

Признаюсь, в конце концов все равно пришлось потратить десять фунтов на утягивающее белье, но все-таки намерения у меня были благие.

Короче говоря, за несколько минут до выхода мой тогдашний бойфренд решил меня бросить — просто прислал эсэмэску, и я оказалась перед выбором: плакать или идти на вечеринку в одиночестве. Обычно, в качестве моральной поддержки, я брала с собой Олли — тетушка Джуэл его обожала, — но в тот раз он уехал на лето в Анды. Решив отложить страдания на потом, я поехала к Джуэл в разболтанном «фольксвагене» Олли. Прямо в костюме феи, с крылышками и волшебной палочкой. Что еще могло со мной стрястись?

У судьбы есть пренеприятная привычка надо мной подшучивать. Если вы одеты феей и у вас вдруг ломается машина, вы, как никто другой, понимаете, что такое по-настоящему неловкая ситуация. Под многочисленные гудки и похабный свист я отчаянно пыталась заглянуть под капот, прежде чем наконец вспомнила, что мотор находится в багажнике. Но, даже обнаружив его, я понятия не имела, что делать. Впрочем, бегая вокруг машины, я по крайней мере была чем-то занята, и это мешало мне броситься под колеса первого же проезжающего мимо грузовика. Даже Автомобильная ассоциация не смогла бы мне помочь — Олли не уплатил членский взнос.

Слава Богу, он укатил в Анды.

Я села на обочину и закрыла лицо руками, чувствуя себя жертвой кораблекрушения. Что делать?..

И случилось чудо. То, о чем я мечтала с двенадцати лет. Рядом остановился роскошный блестящий «мерседес», дверца открылась, и из салона медленно выбрался некто высокий и стройный.

— Я могу вам помочь?

Я подняла глаза и потеряла дар речи — что мне весьма несвойственно. Открыла рот, пытаясь что-нибудь сказать, но этот человек как будто нажал на какую-то специальную кнопку, и я онемела, не в силах издать ни звука. Рослый, темноволосый незнакомец был слишком красив для того, чтобы я поверила в его подлинность. Глаза ослепительно синего цвета, точеные скулы, точь-в-точь горные склоны, достойные чемпионов, длинные волнистые волосы, которые развевались на ветру… Заходящее солнце высвечивало ореол.

Ну или он на самом деле был ангелом…

— У вас сломалась машина?

Я успела забыть про машину, и голос упорно ко мне не возвращался. Красавец как будто сошел прямо со страниц романа от «Миллз и Бун».

А я, как назло, была одета феей Динь-Динь.

Мужчина приблизился и слегка улыбнулся, взглянув на меня — самым проникновенным образом. А потом воскликнул:

— Черт возьми! Кэти, это ты?

Я прищурилась, глядя против солнца и пытаясь вспомнить, кто бы это мог быть. Он по-прежнему казался мне воплощением всех моих романтических грез.

— Это же я, Джеймс. — Прекрасный незнакомец взял меня за руку и помог подняться. — Я жил по соседству с твоей тетей Джуэл. Забыла? Мы часто играли вместе…

Я уставилась на него с разинутым ртом. Божественный незнакомец — наш сопливый маленький Джеймс? Этот стопроцентный мужчина, от которого пахнет дорогим лосьоном, — тот противный надоеда, который обрывал крылышки мухам и дергал меня за волосы?

Не может быть.

— Это действительно я. — Джеймс рассмеялся и коснулся губами моей щеки. — Обещаю, что не буду бросать в тебя червей. Потрясающе выглядишь, Кэти. Кто бы мог подумать, что ты вырастешь такой красавицей.

К счастью для Джеймса, я не обратила внимания на избитые комплименты — мне было все равно. Я рыжая коротышка и прекрасно знаю, что меня красавицей не назовешь, но, черт возьми, хотя бы раз в жизни девушке можно слегка свихнуться от счастья?

Джеймс буквально вскружил мне голову. Он настоял на том, чтобы отвезти меня на вечеринку, где его радостно встретила Джуэл, и потом весь вечер не выпускал моей руки. После праздника мы поехали в дорогой отель, где… короче говоря, дальнейшее вы наверняка представите себе сами. Так или иначе, когда Олли вернулся, я уже успела перебраться в хорошенькую квартирку Джеймса и по уши влюбиться в моего безупречного романтического героя. Олли осталось только отпускать шпильки и ядовито шипеть — и поделом, раз в его привычки не входит ухаживать за автомобилем.

Вот каково положение вещей. Джеймс Сент-Эллис — идеальный мужчина. До сих пор поверить не могу, что он искренне полюбил унылую рыжеволосую коротышку. Конечно, временами он склонен покомандовать, но исключительно ради моего же блага, ведь Джеймс из любви желает мне лучшего — поэтому иногда он бывает немного жестоким. Если вдуматься, многие его пожелания не лишены смысла: мне действительно нужно лучше одеваться, похудеть на пятнадцать фунтов и задуматься о будущем, если я намерена чего-то достичь. Джеймс прав — образование у меня далеко не фонтан (особенно по сравнению с его оксфордской степенью), поэтому я должна прислушиваться к нему, когда речь заходит о финансах, политике и карьере. Если Джеймс мною и помыкает, то лишь потому, что ему, в отличие от родителей, небезразлична моя судьба. Жизнь с Джеймсом невероятно отличается от того существования, которое я вела с отцом и матерью. Меня спас прекрасный принц, и персональная сказка стала былью. Так что, если есть хотя бы один шанс немного измениться к лучшему, надо им воспользоваться. Джеймс достоин любых усилий, потому что он воплощение всего, о чем я мечтала с детства.

Джеймс — мой герой; пусть меня трудно назвать идеальной романтической героиней, но я тем не менее усердно работаю над собой, поскольку очень люблю своего жениха. Ну конечно, люблю. Когда он командует или ворчит, я напоминаю себе, как утомительно работать в Сити, особенно если твой род занятий связан с кредитами. Ведь на самом деле Джеймс вовсе не хочет меня обидеть. Он раздражен — а кто на его месте чувствовал бы себя иначе, наблюдая день за днем, как коллеги теряют работу? Я — единственная, кто ждет его дома и выслушивает… и на ком Джеймс вымещает досаду. Конечно, я не в восторге, но ведь семейные отношения — штука непростая, и кое с чем приходится мириться, верно?

Ну и что же, что в последнее время Джеймса все труднее ублаготворить…

Подлинная семейная жизнь предполагает и умение улаживать возникающие проблемы, и способность любить свою вторую половинку, даже когда она ведет себя не самым приятным образом. Настоящая любовь отнюдь не бегство от трудностей (именно так мои родители предпочитали решать любые жизненные вопросы). Если они ссорились, отец садился в машину и уезжал, а мама месяца два-три развлекалась с каким-нибудь Рэйном или Бэгги, пока отец не возвращался с полными карманами травки и прорвой небылиц. Я уж точно не желаю следовать их примеру. По мнению матери, я невероятно старомодна — предпочитаю быть рабыней системы и покоряться мужчине, вместо того чтобы пробудить в себе внутреннюю богиню или отправиться в Марракеш.

Надеюсь, я сделана из материала попрочнее, нежели родители, — просто у меня временная полоса неудач. Экономия себя оправдает, Джеймс получит желанное повышение, и все встанет на место. Просто нужно быть терпеливой и не злиться, когда он язвит… увы, проще сказать, чем сделать. В последнее время я так часто прикусывала язык, что он у меня вот-вот отвалится.

Иными словами, я не могу подвести Джеймса и испортить званый ужин. В последнее время у нас весьма стесненное финансовое положение, особенно учитывая предстоящую свадьбу. И вдобавок мать Джеймса то и дело берет у него в долг. Сомневаюсь, что Исландия — архи-популярное среди англичан место в отношении шопинга, но Джеймс вложил в этот проект последние деньги. Даже мне ясно, что идея обречена на провал. Поскольку я перебиваюсь на учительскую зарплату — то есть бедна как церковная мышь, — моя лепта в семейном бюджете крайне невелика. Джеймсу жизненно необходимо повышение. Он непреклонен во всем, что касается карьеры.

Мне нужно устроить безупречный званый ужин.

Расслабься, Кэти.

Именно поэтому я сейчас в пабе. Стоит лишь подумать о завтрашнем дне, как тут же хочется выпить.

Олли, вернувшийся с бутылкой вина, холодно смотрит на меня.

— Ладно, помогу тебе. Но, — быстро добавляет он, прежде чем я успеваю вскочить и выразить ему свою благодарность, — при одном условии.

— Что угодно!

— Я приду не один. Если уж мне придется провести весь день на кухне, то, черт возьми, я имею право побыть гостем.

Боже мой. Что скажет Джеймс? Он не относится к числу больших поклонников Олли, но, с другой стороны, мой друг умен и отлично умеет поддержать беседу. И не важно, что он не разбирается в литературе восемнадцатого века. Впрочем, нужно будет вовремя ткнуть его, чтобы он не заговорил про «Фанни Хилл», иначе всех этих чопорных коммерсантов и банкиров наизнанку вывернет.

— С кем ты собираешься прийти? — с подозрением спрашиваю я. — С Ниной?

— Успокойся, Нина занята. Я еще не придумал. Нужен кто-нибудь веселый, чтобы поддерживать настроение.

Кажется, я уже упоминала, что не считаю Олли привлекательным, но отчего-то все остальные женщины на него так и вешаются, поэтому он не испытывает недостатка в подружках. Девушки, как правило, хороши собой, но интеллектом уступают даже пучку салата, а потому вряд ли способны представлять собой угрозу для гостей Джеймса. Джулиус Милвард — старый потаскун, а потому присутствие в компании красотки способно повысить шансы на успех.

Мой званый ужин удастся.

Я улыбаюсь Олли.

— Приводи кого хочешь.

— Клево, — кивает тот. — Тогда допивай побыстрее вино и слушай. Нам нужно составить меню.

Глава 3

Шелковая повязка восхитительно шуршала на лице Миландры. Девушка ничего не видела, зато чувствовала пьянящий аромат жимолости, а под ногами пружинил мох. Ветерок ласкал ее щеки, развевал пряди волос. Рука Джейка вела Миландру среди деревьев, поддерживая за талию.

— Итак, миледи, — сказал он, когда они остановились, — вы мне доверяете?

Миландра знала, что есть тысяча причин, по которым не следует ему доверять. Джейк Делавэр был преступником, за голову которого назначена награда. Знаменитый разбойник наводил ужас на всех, кто путешествовал Королевским трактом. Он превосходно обращался со шпагой и мушкетоном. Благородной даме следовало бы дважды подумать, прежде чем в одиночку пускаться через лес, где обитает подобный тип. Но ласковые поцелуи и нежные прикосновения заставили Миландру позабыть обо всем.

— Я верю тебе, — прошептала она.

Быстрым движением Джейк снял с ее глаз повязку, которая упала на мшистую землю. Миландра восхищенно охнула.

Ее изумленному взору предстал обед, достойный принцессы. На роскошном бархатном плаще среди цветов были расставлены блюда. На них лежали вкуснейшие пирожные, клубника, фрукты, перепелиные яйца, стояла бутылка шампанского. Этот пикник под сенью ветвей, сквозь которые пробивались солнечные лучи, был самым романтическим зрелищем, какое ей только доводилось видеть.

— Я ведь пообещал, что угощу тебя обедом, достойным лорда Эллингтона, если не лучше, — сказал Джейк.

Миландра улыбнулась, рассматривая мощную загорелую шею, веселые изумрудные глаза и растрепанные каштановые волосы. Она подумала, что Джейк Делавэр в любом отношении способен заткнуть за пояс всех ее прочих поклонников…

Сомневаюсь, что Джейку хоть раз доводилось пробиваться сквозь толпу осатанелых домохозяек в супермаркете в пятницу вечером или везти на автобусе восемь битком набитых сумок с продуктами. В общем, вы меня поняли. Пусть даже он всего лишь вымышленный романтический герой, я от него в восторге. Повезло же Миландре. Держу пари, она из тех девиц, которые клюют как птички, после чего спешат заявить, что наелись, — в отличие от нас, грешных, которые объедаются, пока одежда не затрещит по швам. Миландры изящно потягивают шампанское, а мы хлебаем его, как будто в последний раз в жизни. Короче говоря, она — романтическая героиня, и этим все сказано.

Я откладываю тетрадь и возвращаюсь в реальный мир. Нелегко выбраться из проклятого автобуса с грузом покупок, не причинив серьезного ущерба чужим лодыжкам и не изрезав себе пальцы о перекрученные полиэтиленовые ручки пакетов. Не знаю, зачем Олли столько продуктов — я могла бы питаться этими припасами целый месяц. Из магазина я вышла, по самое некуда навьюченная стейками, взбитыми сливками, пряностями, гусиным паштетом и прочими вещами, с которыми понятия не имею, что делать. Олли так нагрузил магазинную тележку, что мне от одного взгляда стало дурно.

Я направляюсь в Уэмбли, чтобы заняться ужином. Олли приготовит отличную еду, старшие коллеги Джеймса будут в восторге.

Что тут может пойти не так? Повышение, можно сказать, у Джеймса в кармане. Наши беды позади.

Автобус то стоит в пробке, то ползет к Илинг-Коммон. Идет дождь, окна запотели. На тротуарах торопятся пешеходы — люди закрываются зонтиками и прыгают через лужи. Не нужно обладать даром ясновидения, чтобы понять: пока я доберусь до дома, вымокну до нитки. Несомненно, Миландра красива даже в дождь — у нее мокрые кудряшки и здоровый румянец. А у меня копна сена на голове и нос красный, словно в разгар простуды. Иногда жизнь так несправедлива.

Разумеется, прежде чем добраться до дома номер двенадцать по Эллингтон-Крессент, я успеваю промокнуть до трусов и страшно измучиться. Онемевшие пальцы обрели зеленоватый оттенок, в ботинках хлюпает. У меня ужасное подозрение, что я оставила в автобусе школьное расписание на будущий год, а значит — придется в очередной раз тащиться в отдел находок. Дама, которая там работает, прекрасно знает меня в лицо — иными словами, я чертовски забывчива. Пин-код от нашей с Джеймсом общей карточки я тоже забыла, мне отказали в доступе, и поэтому пришлось воспользоваться моей кредиткой.

Я и впрямь слегка рассеянная.

Или, как выражается Джеймс, неорганизованная.

Ничего не могу с этим поделать. Когда я, с блокнотом в руках, думаю о сексапильных разбойниках с большой дороги, двадцать первый век просто вылетает у меня из головы. Честно говоря, если выбирать между лесной лощинкой и походом в магазин под дождем, я-то не сомневаюсь, что предпочесть.

Ставлю сумки на ступеньку и пытаюсь отдышаться. Я изо всех сил стараюсь немного сбросить вес перед свадьбой, но, судя по всему, мне не суждено похудеть. Ненавижу того мерзавца, который установил в учительской автомат с шоколадками. После двух уроков я готова удавить за шоколадку родную мать — то есть физически не способна противостоять искушению.

Наша квартира находится на последнем этаже внушительного дома викторианской постройки. Из окон открывается прелестный вид на Илинг-Коммон, и это своего рода компенсация за то, что нужно преодолеть три Лестничных пролета, чтобы добраться до нужной двери. Джеймс не упускает случая намекнуть любому, кто готов слушать, что квартира — чрезвычайно выгодное капиталовложение. Он в тысячу раз лучше меня разбирается в финансах — впрочем, не так уж это трудно, поскольку все мои познания уместятся на обороте почтовой марки и останется еще достаточно места для «Войны и мира». Поэтому, несомненно, он прав по поводу квартиры, точно так же, как прав по части паркета и минималистской обстановки. Несомненно, она гораздо лучше хаоса, который я обыкновенно устраиваю, но отчего-то квартира не кажется уютной. Однажды я с размаху бросилась на диван-футон и ушибла спину, а главное — повредила две половицы (Джеймс буквально на стенку полез). Пока я, стеная, лежала на полу, он помчался к телефону, чтобы позвонить в магазин и выяснить условия страховки. Конечно, очень приятно жить с мужчиной, которому небезразличен домашний быт, но иногда, честно говоря, это страшно раздражает. Белый цвет меня нервирует — постоянно кажется, что в квартире притаился белый медведь. Я бы предпочла несколько мягких подушек и толстый индийский ковер — чтобы добавить цвета. Но, как утверждает Джеймс, я уже не студентка и пора бы выработать нормальный вкус.

Видимо, я слишком много общаюсь с подростками.

— Я дома! — взываю я, втаскиваю сумки в коридор и торопливо снимаю куртку. Если наследить на полу, паркет попортится, поэтому я поспешно сбрасываю ботинки и ставлю в шкаф.

Из гостиной не доносится ни звука — возможно, Джеймс работает, надев наушники. Я со вздохом волоку покупки на кухню, ставлю чайник и лезу за печеньем. Устала как черт, и плевать на предсвадебную голодовку. По крайней мере я хотя бы задумалась о диете. Честное слово. Благое намерение — это ведь тоже неплохо, верно?

Радостно жуя и рассыпая крошки по полу, я начинаю разбирать покупки и дивиться количеству продуктов, которые выбрал Олли. В их числе есть и такие, о которых я даже не слышала. Например, для чего нужны стручки ванили? Я трясу пакетик, как будто ответ выпорхнет оттуда сам собой, и содержимое рассыпается. Ну и ну. Я не провела дома и десяти минут, а разрушения уже начались. Должно быть, что-то не так с этой кухней — войдя сюда, я создаю хаос, достойный сцены из фильма-катастрофы. Липкие руки оставляют отпечатки на хромированной посуде, из помойного ведра сами собой вываливаются жалкие результаты моих кулинарных потуг, а ноги буквально приклеиваются к полу.

Горькая истина кроется в том, что кухня слишком хороша для меня, и в душу закрадывается ужасная мысль: возможно, такова и вся моя жизнь с Джеймсом. Я его не достойна. Миллз и Бун не предвидели подобного варианта, если не ошибаюсь.

Сейчас вечер пятницы, конец очередного дня, обремененного общением с подростками, но я не собираюсь предаваться тяжелым раздумьям, которые одолевают время от времени. Это всего лишь предсвадебный стресс. Я знаю прекрасное лекарство. Оно стоит в шкафчике и называется… спиртное.

Я открываю бутылку. Прохладная золотистая жидкость радостно льется в бокал и умиротворяюще скользит в гортань. Достойная награда за поход в магазин. Я и не подозревала, что люди способны приходить в такое неистовство из-за еды. Кто бы мог подумать, что сотни домохозяек, которые проносятся мимо со скоростью гоночного автомобиля, всего-навсего пришли купить продуктов к ужину.

Я воображаю мясную пиццу, щедро посыпанную сыром, и в животе начинается миниатюрное извержение Везувия. Надо бы заказать. Разумеется, не следует есть черт знает что, но ведь одна пицца никому не повредит? И немного чесночного хлеба. А чтобы сжечь лишние калории, сделаю несколько приседаний.

Несколько приседаний? Да кого я обманываю? Хорошо, если сделаю хотя бы одно.

По пути к телефону я прохожу мимо жестянки с печеньем, понимаю, что это знак свыше, и беру еще несколько штук. После того как закажу пиццу, разберу покупки и даже подмету пол. Это достаточная физическая нагрузка.

Может быть, закажу даже чесночный хлеб с сыром.

Есть хорошая старая поговорка: «Загад не бывает богат». Едва мои цепкие пальцы успевают взяться за телефонную трубку, кухонная дверь распахивается и передо мной предстает будущая свекровь. Представьте типичную злую колдунью — и получите точный портрет Корделии Сент-Эллис. Ухоженная, причесанная, накрашенная, где нужно — подтянутая, она напоминает идеальную мумию в дорогой одежде и благоухающую «Шанель». Несомненно, подобная консервация стоит уйму денег. Миссис Сент-Эллис повезло, что у ее сына высокооплачиваемая должность. Корделия не работает, потому что работа ради куска хлеба не соответствует ее представлениям о достойном образе жизни. Поддерживать стареющее Тело в должной форме — вот занятие, занимающее двадцать четыре часа в сутки.

Или же она продала душу дьяволу.

Пока я мучительно дожевываю и пытаюсь проглотить печенье, Корделия стоит в дверях и разглядывает меня, точь-в-точь как прилипшую к подошве жвачку. Серые глаза суровы, рот сжат в куриную гузку. Я в черном списке.

Очередной раз.

Мы с Корделией враждуем с тех пор, как мне было семь лет, и время ее отнюдь не смягчило.

— Что ты делаешь? — шипит она с таким ужасом, как будто застала будущую сноху за каким-нибудь кровавым ритуалом. Впрочем, Корделия предпочла бы застукать меня за жертвоприношением младенца, нежели за пожиранием калорийной пищи. Фи, жертвоприношение — какие мелочи.

— Просто хотела перекусить, — выговариваю я, а изо рта сыплются крошки. — Всего одно печенье…

— Ты намерена сорвать свадьбу? — интересуется Корделия, уперев руки в костлявые бедра — ей-богу, о них можно уколоться. — Хочешь стать толще, чем сейчас? Да?

Вопрос неприятный, потому что я бы не отказалась еще от пары печений. Забавно, но до встречи с Джеймсом я даже не задумывалась о том, что вешу больше нормы. Нуда, я пухленькая, с большой грудью… но не толстая же! Миссис Сент-Эллис, профессиональный умерщвлятель плоти, с особым удовольствием развеяла мои иллюзии.

— Но я умираю от голода!

— Не ври. — Корделия высыпает содержимое жестянки в мусорное ведро. — От голода умирают дети в Африке, а ты просто ненасытная. Если хочешь перекусить перед ужином, лучше съешь яблочко.

Она с ума сошла? Кто же предпочтет яблоко шоколадному печенью?

— Если и дальше будешь столько есть, то в жизни не влезешь в восьмой размер.

Честно говоря, у меня больше шансов полететь на Марс, чем втиснуться в восьмой размер. Я кое-как способна натянуть двенадцатый, и то если втяну живот.

— Э… Корделия, — робко говорю я, — честно говоря, я сомневаюсь насчет этого платья от Веры Вонг. Сегодня в «Дэбнемз» увидела платье, которое мне очень понравилось…

— «Дэбнемз»! — Корделия так возмущена, как будто я вознамерилась пойти к алтарю в костюме Евы. — Ты с ума сошла? Платье из обыкновенного магазина?!

Честно говоря, до знакомства с Корделией Сент-Эллис я пребывала в уверенности, что обыкновенные магазины — это те самые места, где нормальные люди покупают одежду. Впрочем, Корделия понятия не имеет, что такое учительская зарплата, а потому признает исключительно «Харви Никс» и «Хэрродс». Она с ума сойдет от злости, если обзаведется невесткой, у которой предел мечтаний — скидка в «Топ шоп». Не будь Корделия старым крокодилом, я бы ее даже пожалела.

— Да, — храбро отвечаю я. — Очень красивое платье, и стоит всего шестьсот фунтов.

И оно идеально сидит. Ничуть не похоже на тот кремовый чехольчик, который выбрала Корделия и в который влезет разве что одна моя нога. Нет, это настоящее романтическое платье, какое надела бы на бал Миландра, — а потом бы Джейк нежно снял его с плеч возлюбленной…

Кажется, у меня появляется навязчивая идея. Вот что происходит, когда я лишена возможности записывать. Так или иначе, в «Дэбнемз» я примерила платье, и оно подошло — недостатки стали менее заметны, а грудь превратилась в два нежных персика. Кремовый атлас — идеальный оттенок для бледной кожи, которая в нем кажется теплой и слегка загорелой. В общем, единственное на моей памяти платье, в котором я выгляжу красиво.

Стоя перед зеркалом, я была готова в себя влюбиться.

Я обязана купить это платье!

Но Корделия уставилась на меня так, словно я обзавелась второй головой.

— «Дэбнемз»! — Она драматически прижимает костлявую лапку к груди, в том месте, где билось бы сердце, будь оно у Корделии. — Я отвела тебя туда, где одевается Дженнифер Энистон, а ты хочешь купить платье в «Дэбнемз»?!

Честное слово, если бы она удержалась от намека, я с радостью пошла бы в бутик «Вера Вонг», но Корделия искренне уверена, что Джеймс — это Брэд Питт, Эйнштейн и младенец Иисус в одном лице.

— Что с тобой такое? — твердит она, опираясь на плиту. — Ты намерена расстроить свадьбу?

— Нет, конечно, — отвечаю я. Может быть, взять каталог «Веры Вонг» и сунуть ей в задницу? — Просто вчера я померила одно платье, и оно подошло гораздо больше. Мне сказали, что я в нем прекрасно выгляжу.

Пожалуй, лучше не упоминать о том, что со мной был Олли и что на самом деле он сказал «охренительно». Тем не менее это самое приятное, что мне когда-либо говорили.

Корделия явно пребывает в сомнении. Впрочем, она не видела, как я втискиваюсь в шелковый чехол для зонтика — по-другому не назовешь платье, на которое она положила глаз. В процессе я походила на змею, которая пытается натянуть на себя сброшенную кожу.

— И потом, — продолжаю я, — его можно будет хоть сразу надеть. Только слегка подшить.

— Магазин готового платья! — фыркает Корделия. — Ни за что. На свадьбе моего сына не будет никаких дешевок, ничего вульгарного. Если Джеймс таки намерен… — она делает паузу, и слова «жениться на тебе» буквально повисают в воздухе, — …устроить свадьбу, я уж постараюсь, чтобы все прошло идеально. И в том числе, чтобы на невесте было платье от кутюр.

К счастью для нее, я умею контролировать свой гнев, иначе бы на голове у этой ведьмы уже сидела кастрюля. Сомневаюсь, что она бы украсила Корделию. Но поскольку передо мной будущая свекровь, я делаю глубокий вдох и считаю до десяти, пока Корделия с наслаждением перебирает мои многочисленные недостатки, главный из которых — наличие родителей. Это нечестно, ведь я сама от них не в восторге. Когда Корделия наконец завершает рассказ о том, как в 1989 году мой отец заснул у нее на пороге — он шел к Джуэл и ошибся дверью, — я пользуюсь возможностью вставить словечко. В конце концов, бог весть когда еще выпадет такой шанс.

— Но мне действительно нравится это платье, — повторяю я. — Папа пообещал купить его для меня, так что не беспокойтесь о расходах. Я могла бы сходить в магазин и оставить залог…

— В этом нет нужды, — поспешно говорит Корделия, несомненно, представляя, как я шествую к алтарю в облаках дыма марихуаны. — Я охотно куплю свадебное платье для невесты моего сына. А теперь расскажи, как прошла сегодняшняя примерка.

Бывало ли у вас жуткое ощущение, что в жилах стынет кровь, ноги подгибаются, а пальцы немеют от страха? Именно так я себя и почувствовала.

Примерка.

Черт возьми.

Я позабыла о ней.

Язык мне не повинуется. Что тут скажешь. В то самое время, когда меня должны были упаковывать в свадебное платье в одном из эксклюзивных лондонских бутиков, я напивалась в пабе. Вместо того чтобы выбирать цвета и мерить шелковые туфельки, я бегала с Олли по магазину.

— Э… — хрипло говорю я, ощущая тошноту. — Я не была на примерке. Прошу прощения.

— Не была на примерке! — восклицает Корделия тоном оскорбленной добродетели. — Ты что хочешь сказать?

— Ну… что я там не была.

Кажется, я ее таки уязвила. Корделия бледнеет и неверными шагами направляется к двери.

— Ты хоть представляешь, что наделала? Думаешь, они за красивые глаза согласились устроить примерку? Я поручилась за тебя своим добрым именем и выложила кругленькую сумму! Это платье впору супермодели!

В таком случае неудивительно, что оно катастрофически мало. Единственное, что роднит меня с Кейт Мосс, — так это принадлежность к роду человеческому.

— Очень жаль, — говорю я.

— «Жаль»! Плевать мне на твои сожаления, дура, неблагодарная девчонка! — Корделия буквально визжит, точь-в-точь реактивный самолет на взлете. Я слышу, как открывается дверь и раздаются шаги. Потрясающе. Джеймс вряд ли будет в восторге от того, что ему помешали готовиться к собеседованию. Как только он появится, Корделия превратится в сущего ангела, а меня выставит злодейкой, которой недостает разве что черной маски и пистолета. Каким образом она это проделывает, понятия не имею — должно быть, какой-то извращенный талант.

— Поверить не могу, что ты так со мной поступила! Мне в жизни не было так обидно! — Корделия повышает голос и бросает взгляд в сторону двери. Она слышит, что Джеймс уже близко, и изо всех сил старается пустить слезу. Даже я впечатлена — а уж в моем-то классе подобных актеров хватает.

— Что тут происходит? — спрашивает Джеймс. Мой жених в очках, темные волосы взлохмачены — за работой он обычно ерошит их руками. Глаза покраснели, под ними залегли лиловые тени, и у меня от жалости сжимается сердце. Джеймсу так нелегко приходится, а я вдобавок все порчу.

— Если хочешь знать, отчего я расстроена, спроси у Кэти! — рыдает Корделия, и по ее лицу текут ручьи слез. — Спроси, зачем она меня оскорбляет на каждом шагу! Я так хочу с ней подружиться, но твоя невеста питает ко мне ненависть!

У меня сам собой открывается рот. Какая чудовищная несправедливость!

— Никакой ненависти я не питаю! Неправда!

Корделия прерывисто вздыхает, и глаза у нее вновь наполняются слезами. Ничего себе. Моя будущая свекровь просто-таки заслуживает звание национального достояния.

— Хотела бы я верить, Кэти, но каждый раз, когда я пытаюсь тебе помочь, ты немедленно занимаешь оборонительную позицию.

Я изо всех сил стараюсь припомнить, когда Корделия пыталась мне помочь — то есть по-настоящему, без издевок и шпилек, — но тщетно. Кажется, ничего подобного не было.

— Например, я заплатила за неделю твоего пребывания на курорте, — продолжает будущая свекровь, вытирая глаза платком, который протягивает ей сын, — а ты отказалась ехать.

Я поражена ее наглостью. Это был не курорт, а настоящий концлагерь. Там мне предстояло — цитирую Корделию — «согнать лишний жир, потому что кому приятно смотреть на толстую невесту». Разумеется, она не посмела этого сказать до моего возвращения — Корделия слишком хитра. Она расписывала предстоящие наслаждения в присутствии Джеймса, и в итоге я поехала в Гэмпшир, предвкушая грязевые ванны и джакузи… и узнала, что меня ожидают пробежки на рассвете, курсы самообороны и тренер-садист с манерами отставного сержанта. Я продержалась полчаса, после чего свернула с дорожки, перелезла через стену и попросила Олли приехать и спасти меня.

Впрочем, есть во всем этом и светлая сторона. Я впервые за много лет проделала хоть какие-то физические упражнения, так что, в общем, поездка на «курорт» не то чтобы совсем пропала даром.

— Ты действительно была не права, Пышка. — Джеймс вздыхает, снимает очки и пощипывает переносицу. — Это обошлось маме в целое состояние…

— Просто такой образ жизни мне не то чтобы подходит… — начинаю я, но Корделия завывает громче, заглушая мои слова, называет меня неблагодарной, утыкается в плечо сына и пятнает слезами его рубашку. Джеймс успокаивающе гладит мать по спине и мрачно смотрит в мою сторону поверх ее головы.

Прелесть какая. Здравствуй, собачья жизнь. Недостает только кости и ошейника.

— Я пытаюсь работать над отчетом, который, как ты знаешь, жизненно важен для повышения, — произносит Джеймс, и в его голосе слышатся хорошо знакомые нотки раздражения. — Что случилось на сей раз?

— Я пропустила примерку, — объясняю я. — Ничего страшного.

— Ничего страшного? — всхлипывает Корделия. — Я договорилась о примерке в Пилкингтон-Грин! Пришлось просить разрешения у самой Веры Вонг! Ты не представляешь, как я… — она делает паузу, и ее голос драматически дрожит, — унижалась!

— Ты пропустила примерку свадебного платья? — Джеймс явно не верит своим ушам.

— Не нарочно! И потом, я уже присмотрела себе платье.

— Вот видишь! — рыдает Корделия. — Она постоянно со мной спорит! Меня в жизни так не оскорбляли!

— Но, Джеймс, мне надо было пойти в магазин, — поспешно напоминаю я, — и купить продуктов к званому ужину. Я совершенно забыла, что должна ехать на примерку.

— Значит, это мой сын во всем виноват? — восклицает Корделия, делая вид, что у нее перехватило дыхание. — Ты обвиняешь бедного Джеймса?

— Вовсе не обвиняю, но ведь он сам хотел, чтобы я приготовила ужин. Это очень важно, не так ли, Джеймс?

— Не важнее, чем нервы моей матери, — огрызается тот.

— Я больше не желаю слушать, как Кэти тебя оговаривает. — Корделия пересекает кухню и хватает сумочку. — Созвонимся вечером, детка. Мне слишком больно даже смотреть на нее. Ты ведь знаешь, какая я чувствительная.

Чувствительная? Впрочем, спорить бесполезно — иначе я выставлю себя еще большей стервой. Я грустно качаю головой и удивляюсь, отчего Корделия неизменно и так ловко взваливает всю вину на меня. Джеймс, как обычно, примет сторону матери, а мне придется просить прощения.

В который раз.

— О Боже, мигрень. Боже! — Корделия хватается за лоб и чуть не падает. — Тебе придется отвезти меня домой, детка, я ничего не вижу перед собой.

— Не волнуйся, мама, — ласково отзывается детка. — Конечно, я тебя отвезу.

Джеймс поверх головы Корделии устремляет в мою сторону еще один злобный взгляд. Ему придется тащиться в Ричмонд, а завтра еще и вернуть Корделии машину — иными словами, на какое-то время оторваться от своего босса. Еще несколько очков в минус.

— Я могла бы вызвать для Корделии такси, — предлагаю я.

— Черта с два! — огрызается Джеймс. — Мама слишком расстроена, и все из-за твоей грубости. Я сам ее отвезу.

Они идут по коридору и спускаются по лестнице — Корделия стонет, Джеймс нежно ее успокаивает, а я тем временем изо всех сил пытаюсь думать о чем-нибудь приятном. Как уже говорилось, я умею контролировать гнев, и сейчас этот навык весьма полезен. Когда входная дверь захлопывается, я ору что есть сил, точь-в-точь как меня учили. Думать о приятном нелегко, потому что сейчас его в моей жизни критически недостает. В итоге я разбиваю три тарелки. Глупый поступок — Джеймс обожает свою посуду и наверняка разозлится еще сильнее.

Неужели любовь предполагает постоянный стресс?..

Так или иначе, есть благословенных полтора часа, которые можно посвятить себе, не опасаясь вмешательства. Корделия не отпустит сына, не накормив роскошным ужином. Она свято уверена, что сам он не в состоянии найти в квартире плиту и приготовить хотя бы яичницу, а я, злобная феминистка, заставляю бедного мальчика голодать.

Ох, если бы я была феминисткой.

Я наливаю еще один бокал вина и извлекаю из мусорного ведра бумажку с номером. Мне необходимо утешение, поэтому я заказываю огромнейшую, самую калорийную пиццу. И будь я проклята, если влезу в платье, которое приглянулось Корделии. А что касается примерок… да пошли они.

Сидя на кухонном табурете, украдкой покуривая и считая минуты до прибытия рассыльного из закусочной, я бросаю взгляд на промокшую под дождем записную книжку с загнутыми углами, которая торчит из моего рюкзака. Немедленно пульс у меня начинает успокаиваться, гнев утихает. Я достаю блокнот, открываю чистую страницу и роюсь в недрах рюкзака в поисках ручки, попутно обнаружив две прокладки, облепленную пылью конфету и несколько украшений, конфискованных у школьниц. Сначала задумчиво грызу кончик ручки — столь энергично, как будто это моя будущая свекровь, — отхлебываю вина и начинаю.

Злая мачеха Миландры, графиня Корделия, была одной из самых отвратительных женщин в Лондоне…

Помнится, кто-то сказал, что перо разит сильнее меча.

Глава 4

Обычно субботнее утро — мое любимое время. Джеймс убегает в гольф-клуб в безбожно ранний час, а значит, я вольна валяться в постели до ленча. Можно есть тосты, попивать чай и читать дурацкие романы.

Просто рай.

Встав, я обычно слоняюсь по квартире и размышляю, не взяться ли за какую-нибудь работу по дому, после чего отправляюсь в город и пускаюсь во все тяжкие. Мне нравится бродить по Камден-маркет, рыться на прилавках секонд-хендов, погружаться в сокровищницы антикварных лавочек, примерять сапоги на огромной платформе, которые возносят меня прямо-таки в заоблачные высоты… Я покупаю питу с хумусом на крытом рынке и спускаюсь к каналу, глазея на счастливые парочки в этнических свитерах и ярких шляпах. Иногда мне приходит мысль о том, не обзавестись ли собственным магазинчиком. Например, открыть секонд-хенд и продавать бордовые шелка и темно-лиловые бархаты, нежные кремовые кружева и разноцветные шали. Заодно отпустить длинные волосы и сделать пирсинг. Всегда мечтала проколоть еще несколько дырочек. Я очень хочу колечко в пупке, но Джеймс считает, что это вульгарно. Он заметил — на мой взгляд, чересчур откровенно, — что такое колечко не украсит человека, чей живот уж точно не назовешь плоским. Конечно, жених всего лишь пытается вдохновить меня на занятия спортом, но, честное слово, лучше бы временами придерживал язык.

Короче говоря, магазинчик в Камдене — моя мечта. Почти такая же приятная, как и мысль о том, что однажды я стану всемирно известным автором любовных романов и поселюсь в уединенном домике в горах. В своей «камденской истории» я похожа на Сару Вудраф[5] — длинные развевающиеся юбки, растрепанные локоны… Я грустно смотрю на море, а потом бреду в туман.

Проблема в том, что ни в одной из моих фантазий не фигурирует Джеймс. Не то чтобы я не желала видеть будущего мужа. Просто он сам терпеть не может подобный образ жизни. Он ненавидит Камден, потому что, по его мнению, там полно «придурочных хиппи», а что касается жизни на лоне природы, то Джеймс выезжает за город лишь за тем, чтобы пострелять с коллегами несчастных фазанов или побывать на вечеринке «в провинциальном стиле». Если у него под ногами нет асфальта, Джеймс заметно нервничает. Видимо, нам всегда суждено жить в городе, и это просто кошмар, ведь с детства я хотела перебраться в деревню.

Но ведь в основе брака лежит компромисс, если не ошибаюсь. А Джеймс — мой романтический герой, вторая половинка, поэтому, наверное, лучше смириться.

Так или иначе, сегодня не вполне обычное утро субботы. Джеймс вернулся от Корделии только ночью, а потом просидел час за компьютером, подчеркнуто игнорируя меня. Я развлекалась на кухне с Джейком и Миландрой, незаметно прикончив целую бутылку вина, а Джеймс все стучал и стучал по клавиатуре, и его плечи весьма красноречиво говорили о том, как он раздражен.

Видимо, жених на полном серьезе занес меня в черный список.

Достигнув дна бутылки и сочинив особенно прекрасную сцену, в которой Джейк окорачивает злобную старую мачеху Миландры, я почувствовала в себе необычайную смелость и сочла себя несправедливо обиженной. У меня есть полное право самой выбирать свадебное платье! И даже если я захочу съесть целую тонну печенья, это исключительно мое дело! Допивая восьмой бокал, я горела праведным негодованием.

Пора убрать Корделию со сцены. Так и скажу Джеймсу.

Полагаю, вы не удивитесь тому, что мой суженый не пришел в восторг. Точнее сказать, мы крупно поругались, и в итоге я спала на кушетке.

До сих пор понятия не имею, как до этого дошло. Я искренне полагаю, что была права. Впрочем, Джеймс плевать хотел на мою правоту — он обнаружил записную книжку и прочитал последнюю главу.

— Что за чушь? — прогремел он, тряся блокнотом у меня перед носом. — «Тонкие губы леди Корделии вздернулись, обнажив гнилые зубы. Джейк невольно вздрогнул, точно кролик, заметивший змею. Злобные черные глаза старухи горели яростным огнем, а костлявые руки железной хваткой держали его мужское достоинство». Ты, мать твою, с ума сошла?

— Отдай, это мое! — крикнула я, выхватывая блокнот. — Это мой роман!

— Клевета, вот что это такое!

— Любое сходство с реально существующими людьми — чистейшее совпадение, — заявила я. И зря. Никто не любит нахалов, и уж меньше всего — Джейк.

— Бред сумасшедшего! — Джеймс с размаху швыряет книжку в мусорное ведро. — Кэти, очнись! Ты не писатель, ты обыкновенная учительница в поганой средней школе. Ты на коленях должна благодарить мою мать за то, что она вообще с тобой возится. Между прочим, твои родители не очень-то спешат предложить помощь.

На мгновение я, крайне уязвленная, потеряла дар речи.

— Корделия ужасно ко мне относится, — наконец сказала я. — Запрещает есть сладкое и даже не позволяет самостоятельно выбрать свадебное платье.

— Ради твоего же блага, — терпеливо объяснил Джеймс, как будто разговаривая со слабоумной. Судя по взгляду, эта роль мне прекрасно удается. — Да брось, Пышка, признай сама, что у тебя дурной вкус.

Ненавижу, когда Джеймс зовет меня Пышкой. Конечно, это ласковое прозвище и все такое, но, слыша его, трудно почувствовать себя сексуальной и привлекательной. Я пыталась убедить Джеймса, но он просто рассмеялся и сказал, что оно мне подходит. В конце концов, я действительно пухленькая, поэтому не может же он называть меня Худышкой. Наверное, он и в самом деле прав: худышки не носят двенадцатый размер. А если мне не нравится прозвище, я всегда могу сесть на диету.

Олли утверждает, что знает легкий способ сбросить сразу восемьдесят килограммов. Ровно столько весит Джеймс.

— Признай, — настаивает тот, ощутив свое преимущество, — ты до сих пор одеваешься как школьница, и если бы не я, битком набила бы квартиру всякой этнической фигней. Честно говоря, я вздохнул с облегчением, когда мама предложила помочь с устройством свадьбы. Я страшно боялся, что ты устроишь конкурс караоке и пойдешь к алтарю, одетая как… доярка, с открытой грудью и в развевающихся ленточках. — Джеймс вздрагивает от отвращения, а я вижу, как платье моей мечты обращается в прах. — Поэтому, Пышка, завтра ты извинишься перед мамой, и, если нам очень повезет, она, возможно, поможет тебе спасти нашу свадьбу. Если ты по-прежнему любишь меня и хочешь, чтобы мы поженились, — добавляет он, ловко разыгрывая главную карту. Джеймс отлично знает, что я склонна винить себя во всем случившемся. — А может, ты нарочно не пошла на примерку?

— Нет, конечно!

— Может быть, ты таким образом пытаешься поставить точку? Может быть, ты разлюбила меня, хотя я продолжаю тебя любить, несмотря ни на что? — Глаза у него опасно вспыхивают, и он мужественно прикусывает губу. — Я ведь изо всех сил старался помочь, Кэти. Хотел, чтобы ты похудела, прощал все твои заскоки, и по-прежнему готов на тебе жениться, невзирая на твоих родителей… но, может быть, этого недостаточно?

Джеймс великодушно напомнил мне все те бесчисленные случаи, когда я разочаровала, унизила или огорчила его. Надо признать, список получился внушительный, и, оказывается, половину я уже забыла — например, как меня вырвало на благотворительном балу у Антеи Тернер (между прочим, Антея обошлась со мной очень любезно).

Или как я загнала любимую машину Джеймса в глубокую лужу (нуда, она больше напоминала маленькое озеро, но кто же мог догадаться в такой темноте?). Когда он добирается до конца этого убийственного (и очень длинного) перечня, я теряюсь в догадках, отчего Джеймс еще не расхотел на мне жениться, и не успеваю вытирать слезы.

— Прости, — с трудом выговариваю я. — Я попытаюсь еще раз…

— Да уж пожалуйста, — наставительно произносит Джеймс, пока я шмыгаю носом и булькаю. — Говорю это ради твоего же блага, Пышка, потому что тебе в самом деле пора собой заняться. Учти, не все такие терпеливые, как я.

— Знаю. Прости.

— Ты всегда просишь прощения, Пышка. И в то же время я не сомневаюсь, что ты снова все испортишь. — Он треплет меня по голове и зевает. — Можешь искупить свою вину завтра, приготовив потрясающий ужин и восхитившись моим боссом. Ты ведь знаешь, что за человек Джулиус Милвард: если он как следует наестся, то будет в хорошем расположении духа и, надеюсь, наконец даст мне повышение. Давай признаем — оно необходимо нам, чтобы оплатить свадебные расходы.

— Вовсе не обязательно устраивать пышное торжество, — быстро замечаю я. — Я буду счастлива, если мы поженимся скромно. И не обязательно в Англии.

— Не говори глупостей, мать нам никогда не простит. Короче, мне нужно еще разобраться с контрактом «Эймоса и Эймоса», пока не явился Джулиус Милвард, а потом как следует выспаться. Это исключено, если ты до утра будешь всхлипывать рядом со мной. Честно говоря, лучше тебе сегодня лечь здесь и хорошенько подумать о том, как искупить вину перед моей матерью.

И он ушел в спальню, а я провела бессонную ночь на кушетке, по сравнению с которой утыканная гвоздями доска показалась бы уютным ложем. Лежа на твердой обивке и наблюдая за оранжевыми пятнами фар, которые непрерывно перемещались по потолку, я думала, как мне недостает кошек и собак, которые наводняют дом тетушки Джуэл, — этакое дружелюбное меховое море. Сейчас было бы особенно приятно зарыться лицом в теплую шерсть и поплакать, уткнувшись в нечто живое и мягкое, а не в дурацкую кушетку. Я охотно завела бы кошку, но Джеймс не любит животных — он считает, что они воняют и от них слишком много грязи. В общем, я провела ночь в одиночестве, прислушиваясь к шуму машин, стуку дождя и отдаленному грохоту поездов. Сон так и не пришел, в конце концов я перестала даже надеяться. Выудила из мусорного ведра записную книжку, села за кухонный стол и писала до половины девятого, пока не заболела рука. После этого я выпила кофе — такой густой, что ложка торчком стояла, — взяла трубку и сделала глубокий вдох.

На завтрак предстояло получить порцию унижения. Зная Корделию, нетрудно было догадаться, что порция окажется чертовски огромной.

От такого немудрено заработать несварение желудка. После двадцати минут пресмыкательства Корделия милостиво согласилась договориться о новой примерке и великодушно простила меня.

Простила?! Сидя на кухне и стараясь не смотреть в сторону печенья, я понимаю, что живу в каком-то странном параллельном мире. Джеймс и его мать треплют мне нервы, хотя я уверена, что заслуживаю лучшего. По-моему, попытка самостоятельно выбрать свадебное платье не такой уж большой грех. Все мои друзья полагают, что пора наконец восстать против Корделии, но, как известно, одно дело — давать советы, и совсем другое — действовать.

Попивая кофе, я гадаю, отчего всякий раз превращаюсь в тряпку, когда нужно противостоять Джеймсу и Корделии. Честное слово, в других ситуациях я веду себя совсем иначе. По словам Олли, на работе я помесь робота-убийцы с армейским сержантом, и действительно в моем классе никогда не возникает проблем с дисциплиной. Двухметровые одиннадцатиклассники трепещут, когда я на них прикрикну, — а это что-то да значит. Что же происходит, когда я возвращаюсь домой? Видимо, рабочий день в школе настолько меня утомляет, что после половины четвертого я раскисаю. Как только звенит звонок и ученики отправляются пугать добропорядочных жителей Западного Лондона, больше всего на свете мне хочется уютно свернуться с бокалом вина, закрыть глаза и исцелить травмированную за день психику. Преподавание лишает меня всех жизненных сил, и после ежедневной войны с подростками я мечтаю только об одном — незамысловатом вечернем отдыхе.

Единственная проблема в том, что ничего подобного мне в жизни, кажется, не светит. Скорее наоборот.

Всегда ли наши отношения с Джеймсом были столь нелегкими? Когда я сказала, что позвонила Корделии и извинилась, он кивнул, налил себе кофе, а потом поинтересовался, что я собираюсь приготовить на ужин. Джеймс не обнял меня, не попросил прощения за то, что мне пришлось спать на кушетке, и я почувствовала себя провинившейся школьницей, которую сурово отчитал директор. Недоставало разве что записки родителям и оставления после уроков.

Я вздыхаю и стискиваю ладонями горячую кружку. Ночью я была уверена в собственной правоте, но теперь сомневаюсь. Как выразились бы мои ученики, у меня «крышу срывает».

— Поеду сыграю пару партий в гольф с Джулиусом, — заявляет Джеймс, появляясь на пороге с ключами от машины. — Почему ты еще не начала готовить?

Я заставляю себя вернуться к реальности. Несомненно, сейчас мне следовало бы мариновать, жарить и фаршировать — а я понятия не имею, как все это делается. Найджела Лоусон испортила жизнь целому поколению.[6]

— Все под контролем, — бодро отзываюсь я. По крайней мере надеюсь, что так и есть.

Джеймс устремляет на меня ледяной взгляд.

— Ты ведь понимаешь, Кэти, как важен сегодняшний вечер?

Как я могу не понимать? Ведь он неделями капал мне на мозги.

— Необходимо показать твоему шефу, что мы достойные кандидаты, — отрапортовала я заученно, как попугай.

Джеймс по-прежнему смотрит подозрительно.

— Значит, я могу надеяться, что ты ничего не испортишь?

— Абсолютно, — уверяю я. — Повышение у тебя в кармане.

— Надеюсь, — говорит Джеймс, доставая из шкафа клюшку для гольфа. — Свадьба нас буквально разорила, даиновая «БМВ» обошлась недешево. И еще, Пышка… — бросает он через плечо. — Надеюсь, что ты оденешься прилично. Постарайся походить на Софи. Вот уж кто всегда на высоте.

Я скриплю зубами от ярости. Софи неизменно держится так, словно чувство юмора в нашей стране облагают налогом. Ну ее к черту.

Чувствую, что проголодалась. Хорошо, если бы печали лишили меня аппетита и вынудили похудеть, но, к сожалению, они дают противоположный результат. Впрочем, мне хочется есть и от радости, и от досады, и в минуту сомнения — если честно, буквально любое чувство вынуждает тянуться за печеньем. Это судьба. Готова поклясться, что Миландра способна похудеть без особых проблем, в то время как я, сев на диету, превращусь в подобие спущенного дирижабля.

Когда я доедаю остатки печенья и мысленно посылаю Корделию ко всем чертям, кто-то звонит в дверь. Посмотрев в глазок, вижу Олли — он стоит на лестнице с огромной коробкой и энергично машет, поэтому я впускаю его и ожидаю чуда.

— Хреново выглядишь, — говорит Олли, шагнув за порог.

— И тебя с добрым утром.

Олли ставит свою ношу на стол.

— Я серьезно. У тебя ужасный вид. Что случилось?

Я отмахиваюсь:

— Тяжелая ночка.

Сейчас я не готова обсуждать свои проблемы с другом. Олли искренне считает Джеймса редкой сволочью, и я, наверное, повешусь, если он откажется готовить ужин под тем предлогом, что ему неохота выручать моего жениха из беды. Я единственный раз в жизни поссорилась с Олли в тот день, когда Джеймс отказался пустить меня за руль новенькой «БМВ». По словам Джеймса, я вовсе не нуждаюсь в машине, ведь существует метро и автобус. «И потом, Пышка, согласись, ты не самый аккуратный в мире водитель», — добавил он и принялся перечислять все вмятины и царапины, которыми я украсила его старую «ауди». Я сделала ошибку, рассказав об этом Олли. Тот пришел в ярость:

— Вот скотина! Наберись наконец смелости, Кэти, и вели ему заткнуться! В конце концов, ты его невеста!

Разумеется, я вступилась за Джеймса, который, на мой взгляд, всего лишь пытался уберечь новую машину, а Олли в ответ наговорил резкостей. Я так обиделась, что мы неделю не общались. Наконец, за сигареткой в школьной котельной, помирились и решили, что в будущем не станем обсуждать наших возлюбленных. До сих пор это правило работало.

Олли задумчиво смотрит на меня, прищурив карамельного цвета глаза, но не настаивает.

— Ну ладно… Давай кипяти воду, и приступим.

Я хватаю огромную кастрюлю и чуть не вывихиваю позвоночник.

— Не пойдет, — говорит Олли, открывая тем временем коробку. — Нужно что-нибудь побольше… иначе этот малыш не поместится.

И с гордостью демонстрирует мне содержимое.

Господи. Я в ужасе гляжу на Олли. Из коробки высовывается огромная клешня, размером с кулак взрослого мужчины, и угрожающе помахивает в воздухе.

— Это что такое?!

— Закуска, — с гордостью говорит Олли. — Разве не красавчик? И я его очень дешево купил.

Каким-то чудом он умудряется извлечь чудовище из коробки, не получив тяжелого увечья. Я забиваюсь в угол и смотрю на огромного омара, который, в свою очередь, устремляет на меня бисерные глазки.

— Он живой!!!

— Разумеется, живой, дуреха. — Олли машет им в мою сторону: — Ррр…

Я поспешно отступаю. Какие жуткие клешни.

— То есть… нам придется его убить?

— Нуда, — отвечает злодей Олли. — Именно поэтому я попросил тебя вскипятить воду.

— Мы будем варить его живьём?

— Так всегда делают. Можно, конечно, проткнуть ему мозг ножом, но, впрочем, я бы не рискнул.

Я смотрю на омара, и он отвечает долгим взглядом. Мне кажется — или его темные глаза действительно глядят умоляюще?

— Кастрюля с кипятком — лучший вариант, — бодро продолжает Олли, держа омара под мышкой и наливая воду в огромный чан. — Не пугайся, это быстро.

Омар лихорадочно размахивает клешнями. Олли ставит кастрюлю на плиту и захлопывает крышку. Меня мутит. Конечно, кто бы говорил — я ведь не вегетарианец, — но до сих пор мне не приходилось задумываться о том, откуда берутся вкусные гамбургеры. Я покупаю мясо в виде аккуратно упакованных стейков, а не в виде коровы. Вновь смотрю на омара и начинаю дрожать. Кажется, он знает, какая ужасная судьба его ждет. Я буквально слышу, как он молит о пощаде.

Живое воображение порой сущее проклятие.

Из кастрюли поднимается пар, вода бурлит, точно в адовой бездне. Олли добавляет щепотку соли и поднимает несчастное ракообразное.

— Нет! — кричу я и бросаюсь к нему со скоростью гоночной машины. — Не надо!

Оказываюсь лицом к лицу с омаром. Его усики отчаянно шевелятся, и мне кажется, бедняга всхлипывает. В кастрюле весело побулькивает вода.

— Кэти, — терпеливо говорит Олли, — пожалуйста, отойди от плиты.

— Но это варварство! Мы не можем его убить!

— Это будущая закуска к ужину. Сомневаюсь, что гости захотят есть омара живым.

— Может быть, купим дыню? Ну или что-нибудь еще, что не придется убивать.

Омар явно кивает.

— Дыня никого не впечатлит, — возражает Олли, помахивая омаром над плитой. — Если я не ошибаюсь, мы должны удивить этих старых козлов. Свежий омар — наилучшее решение.

Он прав, но сейчас мне все равно. Я знаю, что не могу бросить беспомощное создание в кастрюлю с кипятком. Не могу!

— Олли, ты посмотри на него, — прошу я. — Ему же страшно.

— Не очеловечивай его, — строго говорит Олли. — Это тебе не «Скотный двор». Омар — еда, а не домашнее животное.

— Олли, ну пожалуйста! — Я на грани слез. — Я не могу сварить живое существо, которое смотрит на меня. Ради Бога, не надо.

— О Господи… — Олли устало опускает омара. — Все покойные шеф-повара сейчас переворачиваются в гробу, учти.

— К черту шеф-поваров. — Я начинаю успокаиваться, и омар, несомненно, тоже. — Иначе мне будут годами сниться кошмары, и я точно сделаюсь вегетарианкой.

— Значит, нарежем дыню. — Олли вздыхает. — Остается одна маленькая проблема…

— Да? — Я испытываю невероятное облегчение.

— Что, по-твоему, нам теперь делать с девятифунтовым омаром?

— Разве нельзя выпустить его в море?

Олли смеется.

— Он ведь не из моря, а с рынка. А поскольку сейчас уже половина второго, — мой друг смотрит на свои громадные спортивные часы, — я не успею отвезти его обратно.

— Не волнуйся, Кусака, ты не вернешься на рынок, — говорю я омару. — Я выпущу тебя в море.

— Кусака? — Олли фыркает. — Ты спятила?

Я сердито смотрю на него.

— Между прочим, это не я собиралась сварить его живьем.

Он жмет плечами.

— Понятно. Но все-таки что теперь делать? В Илинге нет моря.

Я торопливо думаю.

— Мы подержим Кусаку здесь, а потом отвезем к морю. Главное, чтобы Джеймс не заметил.

— Что значит «мы»?

— Ты притащил омара сюда. Значит, ты к этому причастен.

— Я вообще-то собирался его приготовить, а не изображать активиста «Гринпис», — ворчит Олли, кладя Кусаку в раковину. — Где ты собираешься прятать эту огромную тварь?

Я наполняю ванну и сыплю в воду побольше морской соли — Кусака может чувствовать себя как дома. Осталось задернуть поплотнее занавеску — и готово. Надежное убежище для омара, спасенного от ужасной смерти.

Джеймс ни за что не догадается.

Пока мой новый питомец устраивается, я бегу в магазин за дыней и ветчиной. Ношусь с рекордной скоростью, минуя безумных домохозяек. Когда я возвращаюсь домой, Олли уже окружен сковородками и кастрюлями. На кухне витает божественный аромат.

— Ты просто гений, — говорю я, окуная палец в сливочный соус. — Это же прекрасно…

— Руки прочь! — Олли стукает меня по костяшкам деревянной ложкой. — Мне нужен еще час. Потом я отвалю, а ты сделаешь вид, что весь день вкалывала на кухне не разгибаясь.

— Я у тебя в долгу, — горячо говорю я. Олли, благослови его Господь, даже накрыл на стол, и столовая выглядит точь-в-точь как на странице журнала.

— Не беспокойся, я не дам тебе об этом позабыть. — Олли бросает на сковородку тонко нарезанное филе. Мясо шипит и скворчит. — У меня целая пачка контрольных работ, которые нужно проверить…

— Все, что угодно! Ты буквально спас мне жизнь.

— Да уж, — соглашается Ол, посыпая мясо перцем. — Но сейчас речь не об этом. Убери руки! — Он снова отгоняет меня от плиты. — Ты только мешаешь. Лучше сходи в магазин и купи какую-нибудь обновку. Когда вернешься, я уже уйду, и ты сможешь притвориться, что сама управилась с работой и одновременно умудрилась прихорошиться.

Если сегодня я сумею добиться успеха, это стоит любого количества контрольных работ. Послав другу воздушный поцелуй, я охотно выскакиваю из кухни.

Пару счастливых часов я провела в торговом центре, где съела гамбургер и всласть побродила в отделе любовных романов, убеждая себя, что это оптимальный рынок сбыта для Джейка и Миландры. Затем принимаюсь за серьезное дело — ищу подходящий костюм для сегодняшнего вечера. Нужно приобрести что-нибудь в духе Лоры Эшли — цветочный узор и бархатная подкладка, — но у меня просто недостает сил. В конце концов я покупаю зеленые брюки клеш и мягкий серый свитер с глубоким вырезом — он выглядит и элегантно, и сексуально. А еще — прорву браслетов и ожерелий, после чего иду в парикмахерскую, где мне моют и сушат волосы. Конечно, я твердо намерена спасти Кусаку, но перспектива принимать ванну вместе с ним меня не прельщает. Что-то зловещее есть в том, как он смотрит на человеческие конечности. Слава Богу, Джеймс принимает душ в гольф-клубе. Подозреваю, что он предпочел бы Кусаку в своей тарелке, а не в джакузи.

Я возвращаюсь домой в шесть, чертовски довольная собой. Волосы уложены озорными кудряшками, сумки с обновками приятно оттягивают руки, и в кои-то веки визажистка в салоне поработала на славу. Я останавливаюсь перед зеркалом и пристально изучаю свое лицо, а потом слюнявлю палец и стираю зеленовато-золотистые тени с век. Я, разумеется, хочу предстать перед Джулиусом Милвардом и компанией во всем блеске, но не стоит перегибать палку. И потом, не желаю в очередной раз выслушивать от Джеймса, что Софи всегда выглядит так естественно и свежо. Будь у меня домработница, неограниченный кредит на одежду и необременительная работа в художественной галерее, я бы тоже была свежа и бодра. Но поскольку мой класс скорее похож на Бейрут, чем на Бейсуотер,[7] неудивительно, что я, так сказать, слегка потрепана по краям… Впрочем, когда я пытаюсь объяснить это Джеймсу, он неизменно отпускает саркастические комментарии по поводу бесконечных школьных каникул и рабочего дня, который заканчивается в половине четвертого.

Вешая куртку и заходя на кухню, я напоминаю себе, что, если бы дуре Софи приходилось ежедневно иметь дело с подростковой апатией и буйством гормонов, она бы живо увяла. Зато я быстрее всех в Западном Лондоне набираю эсэмэски и знакома с новейшим молодежным сленгом. Буквально держу руку на пульсе времени.

На кухне пахнет божественно — а главное, Олли прибрался и все буквально сверкает. На столе лежит лист бумаги с длинным перечнем инструкций. Я быстренько их просматриваю и заглядываю в сковородки, чтобы наверняка знать, с чем имею дело. Филе под соусом, молодая кукуруза, горошек пополам с морковью и ароматный рис, который осталось только разогреть. В холодильнике на тарелках разложены ломтики дыни и пармской ветчины; в серебристой посудине побулькивает потрясающий шоколадный мусс. Он настолько соблазнителен, что я с трудом удерживаюсь, чтобы не влезть в него немедленно.

Чтобы поздравить себя с окончанием трудов, я наливаю бокал белого вина и следую инструкциям. Вскоре кастрюли и сковородки уже стоят на плите, из динамиков раздается нежное воркование Норы Джонс, а на каминной полке романтически мерцают толстые белые свечи. Празднуя победу, я допиваю вино и иду в ванную переодеваться. Такое ощущение, что я возлежу на облаке. Все пройдет прекрасно.

— А ты веди себя тихонько, — говорю я Кусаке, сбрасывая старые джинсы и свитер.

Кусака смотрит на меня крошечными глазками. Он вообще не особенно разговорчив. С одной стороны, я лишена приятного собеседника, а с другой — абсолютно уверена, что он себя не обнаружит. В ответ омар шевелит усиками и весело хлопает клешней по воде.

— Вот! — Я разглаживаю новые брюки и слегка брызгаю духами в декольте. — Что скажешь? По-моему, очень сексуально.

Но Кусака плавает, даже не смотрит в мою сторону. Привычная история. Даже омары не обращают на меня внимания. Тем не менее, причесавшись и взглянув в зеркало, я решаю, что выгляжу вполне респектабельно. Вместо девчонки-хиппи спокойная и элегантная невеста банкира. Вполне довольная этим превращением, снова задергиваю занавески и предоставляю Кусаке заниматься аква-аэробикой в полное удовольствие.

Еще бокал вина — и я чувствую приятное тепло и уверенность, которую всегда внушает алкоголь. Суть в том, чтобы удержаться на грани. Хочу и далее пребывать в этом состоянии, ощущая себя самой роскошной женщиной на свете. Но еще один стаканчик — и я превращусь в кисель. Сегодня, ей-богу, не тот вечер, чтобы напиваться.

— Пахнет отлично. — Джеймс, оказывается, прокрался на кухню и теперь обнимает меня за талию. Он касается губами моего уха, отчего все тело покрывается пупырышками. Я прижимаюсь к нему и млею от облегчения. Холодная война, судя по всему, закончена — ароматные запахи обезоружили Джеймса.

— Ты умница, Пышка.

Да, я и впрямь умна. Могу читать «Беовульфа» в оригинале и знаю, что такое гекзаметр, но Джеймсу на это наплевать. Больше всего ему хочется иметь жену, которая умеет готовить и вести хозяйство.

Лучше бы он полюбил «Беовульфа», потому что во всем остальном я никуда не гожусь.

Я улыбаюсь, радуясь тому, что прощена за ссору с Корделией.

— Сущие пустяки. Я потратила не так уж много времени.

И я не то чтобы лгу, ведь так?

— Прости, что разозлился вчера, — говорит Джеймс, касаясь моей груди и целуя в шею. Я жду, что сейчас меня охватит сильнейшее вожделение, но отчего-то ничего не чувствую. Ни малейшего трепета. Даже если мое сознание не держит зла, тело все помнит.

— Просто сейчас я страшно нервничаю, — продолжает Джеймс, легко целуя мое обнаженное плечо. — Свадьба обойдется нам в целое состояние. Если я хочу получить хорошее место в банке и зарабатывать приличные деньги, очень нужно, чтобы вечер прошел как следует.

— А я думала, повышение дают за то, что человек хорошо делает свою работу, а не за то, что его невеста умеет готовить.

— Все дело в общем имидже, — объясняет Джеймс. Он оставляет попытки меня расшевелить и наливает себе вина. — Финансистам приходится вращаться в свете, их жены также играют важную роль. Если Джулиус меня повысит… — самодовольно улыбается Джеймс, — …а я думаю, так и будет… он захочет удостовериться, что у нас все как полагается. Придется купить дом побольше, ведь нам предстоит часто задавать званые ужины. А ты научишься подавать вина и различать вилки. Корпоративные праздники — жизненно необходимая вещь для жены банкира. Кстати, пахнет божественно. Не сомневаюсь, у тебя получится.

Помните ту сцену в «Титанике», когда героиня Кейт Уинслет пытается в отчаянии броситься за борт? Примерно так я себя и чувствую, и на лице у меня застывает неподвижная, как у трупа, улыбка. Смогу ли я провести остаток жизни, притворяясь человеком, которым на самом деле не являюсь? Сомневаюсь, что в течение следующих сорока лет Олли каждый раз будет оказываться под рукой.

Невзирая на все благие намерения, я наливаю еще один бокал вина и собираюсь открыть Джеймсу всю правду. Не хочу, чтобы наш брак был основан на лжи.

— Милый… — начинаю я, и тут раздается звонок в дверь.

— Сейчас угадаю! — восклицает Джеймс. — Это наверняка Джулиус — он вышел из клуба почти сразу вслед за мной.

Я замолкаю, и Джеймс бежит открывать. Будь мой жених собакой, он бы сейчас радостно лаял и вилял хвостом. Похоже, придется скрепя сердце лгать весь вечер… а признаться потом.

Ну и западня.

— Кэти! — кричит Джеймс, врываясь на кухню. — Это Джулиус и Хелен.

— Как чудесно, — воркую я в духе рождественской пьесы. — Очень приятно видеть вас обоих!

Я чмокаю воздух под ухом у скелетообразной Хелен и пытаюсь проделать то же самое с Джулиусом, но старый потаскун влепляется мне в лицо своими мокрыми губами и одновременно щиплет за задницу. Я с трудом удерживаю тошноту.

— Пахнет божественно, — заявляет он, пока Джеймс наливает ему вина.

Хелен заглядывает в кастрюли.

— Что это? — спрашивает она, подозрительно принюхиваясь. — Здесь присутствуют сливки? Я не ем молочные продукты.

— Э… — беспомощно говорю я. Понятия не имею, что Олли туда намешал.

Хелен разглядывает соус:

— По-моему, это сливки. И… бренди? Я не употребляю алкоголь. У меня курс детоксикации.

С трудом подавляю желание сунуть ее головой в кастрюлю. Зачем идти на званый ужин, если у тебя жесткая диета? Больше всего мне хотелось бы сказать гостье, чтобы та заткнулась, но вместо этого я что-то бормочу извиняющимся тоном и заверяю, что сливок там совсем немного, — не исключено, что так оно и есть. К счастью, Джулиус спасает ситуацию, громогласно заявив, что его супруге пора наконец «налопаться как следует», и поспешно тащит Хелен из кухни в гостиную. В дверь опять звонят, и я слышу хихиканье Эда и Софи Гренвилл.

Стиснув зубы, я несу на стол вино и изо всех сил стараюсь казаться дружелюбной.

— Кэти! — восклицает Софи, и мы делаем вид, что целуемся. — Какой прелестный костюм! Купила в «Агнесс Би»?

Софи разговаривает со мной тоном первой ученицы, которая вот-вот наябедничает преподавателю, и это отчего-то пробуждает худшее во мне.

— Брюки из «Топ шопа», свитер из «Оксфама», — бодрым тоном сообщаю я и с радостью вижу, как ее рука соскальзывает с моего плеча. — У них сегодня скидки. Надо показать тебе это местечко.

— Какая прелесть, — отвечает Софи таким тоном, словно ей предложили съесть червя.

Джеймс предостерегающе смотрит на меня, но я делаю вид, что ничего не замечаю. Три бокала вина придают смелости. К черту Джеймса.

— Сейчас угадаю! — радостно восклицаю я, когда в дверь звонят снова. — Это, должно быть, Олли и его подружка.

— Наверняка притащил какую-нибудь шлюху, — злобно говорит Джеймс вдогонку. Иногда я далеко не в восторге от своего жениха, и сегодня, судя по всему, именно такой день.

Я открываю дверь, и в квартиру врывается Саша — разинутая розовая пасть, длинные уши и море слюней.

Честно говоря, я иначе представляла сегодняшнюю спутницу Олли.

— Ты спятил? — Из моих губ вырывается какое-то шипение. — Джеймс ненавидит собак. У него аллергия.

Олли окидывает меня ледяным взглядом.

— Я не собираюсь оставлять ее дома одну на весь вечер. Особенно после того, как полдня проторчал здесь, спасая твою задницу. А меньше всего меня интересуют проблемы Джеймса. — Он как будто выплевывает это имя.

— Понятно. — Я нервно оглядываюсь на дверь гостиной. — Тогда давай запрем собаку в кабинете. Там она сможет вздремнуть.

Олли как будто слегка раздосадован, но тем не менее загоняет Сашу в крошечную комнатку, которая служит кабинетом. На столе стоит ноутбук Джеймса, окруженный аккуратными стопками документов, а возле двери лежит портфель. Не считая этого, в комнате пусто. Рыжий сеттер вряд ли причинит особый вред обстановке.

Олли снимает куртку и бросает ее под стол.

— Саша! Лежать!

Саша послушно сворачивается на полу и пыхтит, с надеждой глядя на нас. Я облегченно вздыхаю.

— Умница. — Олли гладит шелковистую шерсть и осторожно прикрывает дверь. С минуту мы стоим в коридоре, точь-в-точь молодые родители, которые ожидают услышать плач ребенка. Потом снова раздается звонок, и я буквально взмываю в воздух.

— Расслабься. — Олли быстрыми шагами спешит к двери. — Я знаю, кто это.

Я устало прислоняюсь к стене. Готовясь к сегодняшнему вечеру, я, наверное, постарела вдвое — а ведь званый ужин еще и не начался. Ни за что не сумею так жить еще тридцать—сорок лет. Лучше сразу сделать харакири.

— Заходи, — говорит Олли. — Слава Богу, ты наконец пришел.

Почти против воли, я вытягиваю шею, чтобы увидеть, кто имел неосторожность влюбиться в Олли на сей раз. Не то чтобы меня это действительно интересовало, но чертовски любопытно, какая женщина в состоянии терпеть грязные носки, ужасные музыкальные пристрастия и слюнявого пса. Обычно подружки Олли — стройные, спортивного типа девицы с большой грудью и бессмысленным взглядом. Готова заложить месячную зарплату, что и на сей раз сюрприза не будет.

Но существо, которое входит в мою скромную квартиру, уж точно не назовешь девицей спортивного типа. Это вообще не девица.

По крайней мере так мне кажется.

— Милая! — щебечет жуткий призрак, одетый в нечто фиолетовое, развевающееся. — Очаровательные брюки! Бархатный клеш! В стиле ретро! В духе семидесятых!

Я молча таращусь на него — ничего не могу с собой поделать. Раньше я никогда не видела, чтобы мужчина красил глаза фиолетовой тушью, а губы — розовой помадой. Во всяком случае, с 1985 года уж точно. Вдобавок этот чокнутый задрапирован в какой-то невероятный фиолетовый плащ, как будто явился не на званый ужин в компании чопорных финансистов, а на реалити-шоу.

Его зовут Фрэнки. Кузен Олли, солист из «Воплей королевы», вечный бродяга, который словно поставил целью жизни шокировать окружающих.

Блин.

— Привет, детка, — радостно говорит гость. — А я принес подарок.

Он лезет под плащ и извлекает огромный кактус в синем фарфоровом горшке. Я нервно его рассматриваю.

Двухфутовое чудовище похоже на орудие наемного убийцы. Шипы у него не уступают по остроте ножам нью-йоркских гангстеров.

Фрэнки протягивает кактус, чуть не проткнув меня насквозь.

— Мы купили его специально для тебя.

— Когда твой жених в очередной раз укатит играть в гольф, смотри на эту штуку и вспоминай о нем, — говорит Олли, осторожно поворачивает горшок и показывает имя Джеймса, написанное яркой зеленой краской. — По-моему, вполне достойная замена одноименному придурку…

— Очень смешно, — шепчу я. — В следующий раз лучше принеси бутылку вина.

— Мне не терпится повстречать настоящего Джеймса, — страстно произносит Фрэнки, у которого потек макияж.

— Вот твой шанс. — Олли ухмыляется, потому что в эту секунду из гостиной с пустыми бокалами в руках появляется Джеймс. Прежде чем он успеет заметить кактус и разъяриться, я ныряю в спальню и захлопываю дверь.

Черт возьми, я убью Олли. Надо было предвидеть, что он выкинет какую-нибудь штуку. Недаром он хотел «оживить вечер».

Я быстренько прячу кактус под брошенными на кровать куртками и кровожадно думаю о том, как расправлюсь с Олли, когда он окажется у меня в руках. По пути в гостиную захожу на кухню и наливаю еще один бокал вина. Внутренний голос подсказывает, что пережить этот вечер удастся, только напившись вдрызг.

— Так вот, — вещает Фрэнки, бешено жестикулируя. Среди уныло одетых гостей он похож на попугая, который решил поболтать с уличными воробьями. — Так вот, я бросил работу, чтобы собрать собственную рок-группу.

— Да? — переспрашивает Эд, который, судя по всему, всерьез заинтересовался.

— У меня с собой пробный диск. — Фрэнки роется в недрах своего одеяния. — Может, поставим?

Джеймс с убийственным взглядом забирает у него компакт-диск. Нору Джонс сменяет вой гиены и грохот сковородок. У нас едва не лопаются барабанные перепонки.

— Черт знает что, а? — восклицает Олли, и, что самое печальное, он вполне искренен. — «Вопли» — это штучка, доложу я вам.

— Давай, детка! — вопит Фрэнки, закрыв глаза и покачиваясь в такт. — Блин, я сейчас кончу!

Джеймс нажимает кнопку, и в комнате повисает неловкое молчание.

— Может, приступим к еде? — бодро спрашиваю я. — Джеймс, милый, не поможешь принести закуску?

— Какого хрена? — рычит тот, вталкивая меня на кухню. — Ты нарочно решила все испортить?

— Я не виновата, — протестую я, открывая холодильник и передавая Джеймсу тарелки с закусками. Если руки у него будут заняты, он не сможет врезать Олли. — Понятия не имела, что он собирается притащить Фрэнки.

— Ты пригласила придурочного Олли, — яростно говорит Джеймс, — значит, это все твоя вина. Уж пожалуйста, сделай так, чтобы он не выходил из рамок.

В воздухе повисает зловещее «а не то», и я нервно сглатываю. В ванне у меня омар, в кабинете слюнявый пес, а в гостиной — ведущий вокалист «Воплей королевы». Подобный коктейль не сулит ничего хорошего.

Я ставлю закуски на стол, и начинается вежливый разговор. Мы с Джеймсом пытаемся присоединиться, но наши «дорогой» и «милая» звучат донельзя натянуто. Подозреваю, что разбить лед не удастся даже кувалдой.

Фрэнки рассказывает чудовищную историю об одном из членов своей рок-группы, Софи и Хелен планируют поездку на выходные, а Джеймс пытается обсуждать дела с Джулиусом — по мере сил, поскольку Фрэнки возбужденно вопит и машет руками. Я протыкаю вилкой ломтик дыни и жалею, что это не кукла вуду. Иначе Олли бы уже катался в судорогах по полу. Такое ощущение, что в животе у меня целый ансамбль отплясывает ирландский народный танец.

Мы переходим к горячему; должна признать, что Олли потрудился на славу. Фрэнки слишком занят едой, чтобы болтать, Джулиус возносит хвалу моему кулинарному искусству. Хелен демонстративно жует овощи. Сама виновата. Может быть, Олли и ведет себя как последняя сволочь, зато готовит как бог. Стейк буквально тает на языке, соус приятно дразнит вкусовые рецепторы. Джулиус опустошает тарелку, и Джеймс, кажется, успокаивается. Возможно, сегодняшние оплошки все же сойдут мне с рук.

Должно быть, в прошлой жизни я была жуткой злодейкой, потому что скверная карма то и дело напоминает о себе. Зайдя в туалет, чтобы опорожнить переполненный вином мочевой пузырь, я заглядываю за занавеску. Интересно, как там дела у Кусаки?..

Его нет.

Блин.

Я опускаюсь на сиденье унитаза и покрываюсь холодным потом при мысли о том, что в квартире ползает девятифунтовый омар. Куда, черт возьми, подевалась неблагодарная тварь? Лучше бы я позволила Олли сварить ее живьем. Еще никогда мысль об омаре под соусом не казалась мне столь притягательной.

Ладно, говорю я себе, пытаясь перевести дух и успокоиться — иначе того и гляди хватит удар. Квартира маленькая, омар большой. Не так уж много мест, где эта тварь может спрятаться. Трудно потерять омара на столь ограниченном пространстве.

По крайней мере я на это надеюсь.

Если повезет, он заберется в какой-нибудь тайный уголок и там сдохнет. Или впадет в спячку. Ну или чем занимаются омары в свободное время.

Выбравшись из ванной, я прокрадываюсь на кухню и пью вино прямо из бутылки. Некогда искать чистый бокал, пока Кусака на свободе. Вся моя решимость не напиваться вылетела в трубу. Может быть, Кусака удрал через унитаз?

Я заглядываю в шкаф. Плевать на калории; с такими приключениями я едва ли доживу до среднего возраста, так что лишний вес не успеет причинить мне проблем. Выбрав аппетитный кусочек сыра бри, я кладу ломтик поверх печенья, отправляю его в рот и энергично жую.

— Вот где ты! — провозглашает Джулиус Милвард, который стоит в дверях и похотливо пялится. Он грозит пальцем: — Лопает сыр! Ах ты, проказница девчонка!

Господи, да тут не только я напилась! Джулиус приближается неверной походкой и прижимает меня к плите, ничуть не сомневаясь, что я готова поразвлечься. Чудовищное заблуждение. Но положение не из приятных — и не только потому, что я прожгла дырку в новых брюках. Если я прикажу Джулиусу отвалить, он, возможно, назло повысит Эда, а не Джеймса. Неужели придется закусить губу и думать о благе Англии?

Если не ошибаюсь, это называется проституцией.

Пока я размышляю, а Джулиус облизывает губы, из коридора вдруг слышится рев. Точнее, вопль. Так или иначе, я спасена — Джулиус отскакивает, словно мячик.

— Какого черта? — орет Джеймс, и я слышу зловещее: — Кэти!!!

— Прошу прощения. — Я ныряю под рукой Джулиуса. — Кажется, Джеймсу нужна моя помощь.

Мой жених стоит на пороге кабинета, и лицо у него багровое от ярости, потому что минималистский интерьер превратился в бедлам. Комнатка сплошь засыпана бумагой. Обрывки порхают в воздухе и опускаются на пол, точь-в-точь хлопья снега. Под разбросанными листами не видно паркета, ноутбук перевернут и слабо попискивает, итальянский кожаный портфель будто побывал в зубах у крокодила.

А посреди этого хаоса сидит Саша, невинно смотрит шоколадными глазами и ликующе колотит по полу пушистым хвостом. Она явно рада тому, что ее уединение прервано появлением столь многочисленных посетителей. Но, честно говоря, бесполезно объяснять Джеймсу, что бедняжке было одиноко и тоскливо.

Из слюнявой собачьей пасти свисают остатки синей папки. Папки с отчетом, над которым Джеймс горбатился неделями. Он собирался его вручить Джулиусу сегодня за ужином, чтобы доказать свою компетентность. Когда я вспоминаю, сколько часов жених провел за работой, мне делается дурно. Одному Богу известно, как себя чувствует Джеймс.

— Я все могу объяснить, — поспешно говорю я, положив руку ему на плечо, но Джеймс сбрасывает ее, как будто я заразная.

— Не стоит, — шипит он.

— Олли меня очень выручил, и…

— Я сказал, замолкни. — Джеймс разворачивается и идет по коридору, буквально источая праведное негодование. Хлопает дверь спальни.

— Боже мой! — восклицает Софи — так громко, что, наверное, даже у затерянных племен в дебрях Амазонки закладывает уши. — Это был тот самый отчет? Разве можно оставлять такую важную вещь там, где ее может достать собака? Мой Эдвард никогда бы так не поступил…

— Это точно, — соглашается Хелен. — И я уверена, что, будь у вас собака, вы бы ее хорошенько выдрессировали… только посмотрите на это чудовище.

— Саша не чудовище, — огрызается Олли. — Просто она заскучала.

— И я ее понимаю, — лениво тянет Фрэнки.

Я мечтаю провалиться сквозь землю, оказаться на луне, где угодно, только не здесь.

— Милый, — Хелен не в силах сдержать восторга, — ты в жизни не догадаешься, что натворил Джеймс…

— Джеймс тут ни при чем, — возражаю я. — Это моя вина.

Хелен устремляет на меня ледяной взгляд:

— Жена финансиста должна поддерживать своего мужа, Кэти. Ее обязанность — быть верной помощницей.

Я уже готова напомнить, что эпоха пятидесятых давно миновала, как вдруг из спальни слышится очередной вопль Джеймса. Но на сей раз это крик боли, а не гнева.

— Господи! — Джулиус круглыми глазами смотрит на Джеймса, который пулей вылетает из спальни. — Что стряслось?

Мой жених прыгает как ошпаренный, держась за задницу. Джулиус, Хелен и Софи смотрят на него, беззвучно открывая и закрывая рты, точь-в-точь золотые рыбки. При более детальном изучении выясняется, что в заднюю часть его брюк впились сотни крошечных колючек.

Я смотрю на Олли, который отводит глаза. Джеймс только что вошел в тесное соприкосновение с одноименным кактусом, и в этом, на мой взгляд, всецело виноват мой друг.

— Пышка! — вопит Джеймс. — Какого черта в постели делает кактус?

Я открываю рот, чтобы объяснить, но теряю дар речи. В отличие от Фрэнки, который буквально корчится от смеха.

Джулиус бледнеет.

— Кажется, нам пора, — решительно заявляет он. — Это какой-то сумасшедший дом.

— Не уходите, — прошу я. — Я все могу объяснить…

— Не утруждайся, — рычит босс моего жениха. — Я прекрасно понимаю, что происходит. Ты просто стихийное бедствие.

— Я?! Что я такого сделала?

— Пригласила этих… этих… — Он яростно указывает на Фрэнки и Олли. — Этих педиков! Напилась до бесчувствия и стала вешаться мне на шею!

— Я не педик! — возражает Олли.

Ошалев, я смотрю на Джулиуса Милварда.

— С какой стати мне вешаться вам на шею?

— Видимо, ради повышения, — намекает он.

— Чушь какая! Это вы зажали меня на кухне. Честное слово! — Я смотрю на Джеймса, но тот отворачивается.

— Твое поведение просто кошмар, — огрызается Джулиус. — Разве я могу доверить Джеймсу общение с клиентами банка после того, что было сегодня? И ты уж точно не та женщина, какую я хотел бы видеть замужем за одним из моих партнеров!

— Джеймс женится на мне по любви, а не потому, что ему нужна помощница, чтобы развлекать клиентов! — парирую я. — Правда, Джеймс?

Тот молчит и внимательно разглядывает пол.

Ох. Может быть, я ошиблась.

— Надевай пальто, Хелен, — требует Джулиус.

— Сейчас принесу, — вмешивается Софи.

— А ты, — Джулиус в упор глядит на Джеймса и сердито шевелит желтыми усами, — подумай хорошенько, с кем связываешься, если вообще хочешь работать в моем банке.

— Джулиус, пожалуйста, — умоляет Джеймс, наконец-то оторвав взгляд от паркета. — Здесь какое-то недоразумение.

Да? Внезапно комната начинает кружиться и вращаться. Я понимаю, что действительно очень пьяна.

— Никакого недоразумения, — говорю я, вдруг ощутив прилив смелости. Терпеть не могу этих людей — за исключением Олли и, наверное, Фрэнки. Что за сборище идиотов. Почему меня должно волновать, что они подумают? Почему они не могут посмеяться и обратить все в шутку? Саша не нарочно уничтожила отчет, а я не заставляла Джеймса садиться на кактус. Я украдкой взглядываю на своего героя, одновременно пытаясь выдернуть колючки из брюк, и подавляю смешок. Ведь и в самом деле очень забавно. Да что с ними такое?

Изо всех сил стараюсь не рассмеяться, но когда Софи протягивает Хелен сумку, из которой, жизнерадостно помахивая, высовывается розовая клешня, я больше не в состоянии сдерживаться. Смех выплескивается из меня, словно лава из вулкана.

— Мы уходим! — гремит Джулиус. — Я больше ни минуты не проведу в этом сумасшедшем доме. Молодой человек, — добавляет он, обращаясь к Джеймсу, — если хотите получить повышение и вращаться в правильных кругах, я настоятельно рекомендую вам найти себе подходящую невесту.

Комната крутится, словно карусель. Я чувствую себя свободной, непокорной и сильной.

Ну разве что капельку пьяной.

Ноги подгибаются, и я сползаю на пол. По щекам катятся слезы, когда я смотрю на торчащую из сумочки клешню.

— Сумка!.. — выговариваю я. — Сумка!

— Ты посмела назвать меня сукой? — взвизгивает Хелен.

— Неужели?.. — бормочет Олли.

— Ваша сумка! — повторяю я, хватаясь за бока от смеха. — Я сказала не «сука», а «сумка».

Но никто не слушает — Хелен визжит от ужаса, обнаружив в сумке безбилетного пассажира. Джулиус Милвард багровеет от ярости, Джеймс каменеет от ужаса, а Фрэнки хохочет так, что со щек осыпается пудра. Коридор начинает кружиться и расплываться, и я, спасаясь от головокружения, закрываю глаза. Темнота.

В общем, оно и к лучшему.

Глава 5

Я умираю.

Не сомневаюсь, что вот-вот отправлюсь к праотцам. Правда, учитывая мое невезение, рай мне вряд ли светит.

Так или иначе, надеюсь, что конец близок. У меня такое ощущение, как будто в голове работает бульдозер, который уже перепахал весь мозг. А где-то над левым глазом, чтобы жизнь медом не казалась, крутится пневматическое сверло — неумолимый пульсирующий ритм. Какая там смерть-освободительница, о которой разглагольствовал Ките. Больше похоже, что я попалась под ноги Терминатору.

— Господи… — с трудом выговариваю я, протирая глаза. — Забери меня отсюда.

— Сомневаюсь, что сейчас ты ему приглянешься, детка, — нараспев произносит чей-то удивленный голос. — Видела бы ты себя.

Я не одна?

Осторожно вытягиваю руку и, разумеется, касаюсь чего-то теплого и дышащего.

Мужчина.

Что я наделала?

— Эй-эй! — взвизгивает загадочный незнакомец, который лежит рядом. — Руки прочь, дерзкая девчонка!

Мысли о смерти разлетаются на миллион кусочков, и в голове проносятся картины вчерашнего ужина—что-то вроде фильма ужасов, который повествует о том, как я загубила будущий брак, шансы Джеймса на повышение и, честно говоря, все остальное.

О Господи. Лучше бы я умерла. Пожалуйста, пусть разверзнется земля, пусть кровать провалится в геенну огненную — что угодно, только, Боже, не заставляй меня просыпаться и сознавать, что я разрушила собственную жизнь.

Я протираю глаза и ожидаю удара молнии, но, к сожалению, не получаю никакого ответа на мои отчаянные молитвы. Подняв веки — тяжелые как чугун, — я готовлюсь встретить день, который, несомненно, займет первое место в списке самых отвратительных в жизни Кэти Картер.

— Доброе утро, — бодро говорит Фрэнки. — Ну и физиономия у тебя…

Неудивительно — я на редкость мерзко себя чувствую. Не отвечаю, потому что язык словно приклеился к нёбу. Зато Фрэнки умыт, бодр и свеж, глаза ясные, как у младенца. Просиди я целый год в ванне с лосьоном, мне и то не выглядеть настолько свежей, особенно после пьянки накануне.

Похоже, у геев свой бог.

Я закрываю глаза и молюсь, чтобы все это оказалось страшным сном. Через минуту я проснусь рядом с Джеймсом, который предложит мне поход в спортзал вместо очередного сандвича с беконом.

Открываю глаза, но удача явно не на моей стороне. Я действительно лежу в гостевой спальне у Олли, в одной постели с геем. То, что произошло вчера, — не сон.

Блин.

Кэти Картер достигла дна.

— Доброе утро! — Дверь распахивается, и на пороге появляется Олли, а за ним бежит Саша. В комнату вплывает запах бекона, и, несмотря на чудовищную головную боль, у меня просто слюнки текут. Олли прекрасно знает, как я люблю сандвичи с беконом, и не одна наша попойка заканчивалась тем, что мы на пару готовили и поглощали целую груду сандвичей. Он станет прекрасным мужем, пусть даже впору удавить его за то, что он остается бодрым после многочасового кутежа. Ни один нормальный человек, выпив столько спиртного, не в состоянии быть наутро таким жизнерадостным.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ха, — отвечает Фрэнки, садясь и натягивая одеяло на грудь (на которой нет ни волоска). — Ты только погляди на бедняжку. Видал я трупы и покраше.

— Все так плохо, детка? — сочувственно спрашивает Олли, ставя сандвичи на подоконник и безжалостно отдергивая занавеску. Даже английская погода решила сыграть со мной дурную шутку — комнату заливают ослепительные солнечные лучи. Дракула, застигнутый рассветом, и то бежал бы не столь поспешно, как я ныряю под одеяло. Такое ощущение, что мозг пытается покинуть черепную коробку. Вдобавок я страдаю от изжоги. Если бы одиннадцатиклассники видели меня сейчас, они бы на всю жизнь зареклись пить. На моем примере можно прочесть отличную лекцию.

Олли стаскивает одеяло с постели и машет сандвичем перед носом.

— Что толку прятаться? Надо встать и встретить новый день.

— Отвяжись, сукин сын.

— Съешь меня, съешь меня! — дурашливо пищит Олли, продолжая размахивать сандвичем. Я не в силах устоять против соблазна. Держу пари, что Миландра бы удержалась. Но я, к сожалению, не хрупкая романтическая героиня, а толстушка Кэти Картер, женщина из плоти и крови, которая страдает от адского похмелья и вдобавок сознает, что загубила свою жизнь. Несмотря на урчание в животе и муки, которые доставляет разбитое сердце, я начинаю хохотать.

— Мне что, нельзя хотя бы умереть спокойно? — жалобно спрашиваю я. — Ну ладно, давай сюда сандвич. А лучше два.

— А я не буду, — вступает Фрэнки, будто ему предлагают жареных червей, а не вкуснейшую датскую ветчину. — Никаких углеводов.

— Значит, нам больше достанется, — бодро заявляет Олли, бросает кусочек ветчины Саше, и мы удовлетворенно жуем. — Теперь тебе лучше? — спрашивает он наконец.

Я киваю, и мозг при этом движении чуть не вылетает из головы. Олли прекрасно знает, как бороться с моим похмельем. Никто не умеет заботиться обо мне лучше старины Ола, хотя я еще не простила его за вчерашнее.

Доев сандвичи и осушив несколько кружек чаю, я начинаю постепенно обретать человеческий облик. Конечно, весь день придется сидеть на таблетках, но ко мне по крайней мере вернулось зрение и речь. Скоро я потащусь обратно в Илинг, поунижаюсь перед Джеймсом, и все наладится. Конечно, он немного поворчит, но в конце концов успокоится. Люди склонны ошибаться.

— Э… отличная идея, — с сомнением говорит Олли, когда я делюсь с ним своим хитрым планом. — Но может быть, лучше немного подождать? Джеймс вчера был не в духе.

— Не в духе? — восклицает Фрэнки. — Да он просто кипел от ярости. Слава Богу, я успел спасти Кусаку.

— Вообще-то он предназначался для стола, — напоминает Олли, — и, возможно, мы сократили бы количество проблем, сварив его. Теперь эта тварь плавает у меня в ванне, как Клеопатра.

— Та баба чуть не рухнула, когда увидела омара у себя в сумочке. Я думал, что сейчас ее муж врежет Джеймсу, — продолжает Фрэнки. — Но Кусака ни в чем не виноват. Ему просто было любопытно.

— О да, виноват вовсе не Кусака, — мрачно говорю я.

— По-твоему, я виноват, что Джеймс придурок? — Олли сердито ерошит волосы. — Ну надо же. И как ты до этого додумалась?

— Ты ведь меня понял. — Я выползаю из постели и мельком смотрю в зеркало. Брюки помялись, макияж как у Элиса Купера, ноги будто резиновые, а выражением лица можно пугать маленьких детей, но тем не менее я полна решимости вернуться домой и, так сказать, вылить бочку масла на бурные воды. Ведь Джеймс любит меня. Однажды, когда состаримся и поседеем, мы посмеемся над случившимся. Если уж я терплю унижения от Корделии, то, несомненно, сумею пережить выволочку от мужчины, которого обожаю.

— Ты чокнулась. — Олли качает головой. — С ума сошла. Тебе повезло, что ты вчера вырубилась, честное слово. Джеймс был готов тебя убить.

Ну ладно. Значит, Джеймс жаждет крови, желательно — моей. Я знаю, насколько важен был для него вчерашний вечер, — ничего удивительного, что он слегка рассердился.

— Слегка? — переспрашивает Олли, когда я произношу это вслух. — Да он вышвырнул тебя из дома! Как думаешь, почему ты здесь? Поверь, будь у нас выбор, мы не стали бы запихивать в такси пьяную девицу, да еще наблюдать, как она блюет.

Честно говоря, мне даже не пришло в голову задуматься о том, почему я не дома. Как только у меня неприятности, я неизменно оказываюсь у Олли. Я напиваюсь, а он за мной ухаживает — так было всегда. Проснуться у Олли — естественное продолжение бурной ночки.

— Что, Джеймс очень разозлился? — спрашиваю я. Все равно что спросить, вправду ли Земля круглая. Кэти все портит — Джеймс злится. Практически закон физики.

— Разозлился? Да он был вне себя. Особенно когда тебя вырвало на коврик в ванной, — отвечает Фрэнки.

Я холодею. Джеймс обожает этот коврик. Он месяцами подбирал нужный оттенок и фактуру. Лично мне кажется, что этот коврик чертовски колючий, но, в конце концов, Джеймс для того и нужен, чтобы мною руководить, — что я знаю о стиле?

— Столько шуму из-за коврика… — Олли явно озадачен. С его точки зрения, ковры существуют, чтобы в них скапливались крошки и всякий пух. Иногда ковры пылесосят, если очередной девушке надоедает грязь, но вообще-то они созданы для того, чтобы по ним ходили, а не для того, чтобы над ними тряслись.

Фрэнки поднимает бровь.

— Детка, ты уверена, что он не гей?

Я молчу. Конечно, Джеймс не гей. Если мужчина редко хочет секса и обожает украшать свою квартиру, это еще не значит, что он голубой. Если бы я была стройнее, мы бы, наверное, не вылезали из постели. Если только геи любят домашний дизайн, то кто же все эти мужчины, которые по выходным наводняют «Икею»?

Впрочем, не знаю, кем надо быть, чтобы в выходные тащиться в «Икею».

— Поеду домой и попрошу прощения, — отвечаю я, стараясь сохранить максимум достоинства, насколько это возможно для человека, который выглядит как черт знает что. — Я подвела Джеймса, и у него проблемы. А ты, — я сердито смотрю на Олли, — мне не помог.

Мой друг открывает рот, видимо, намереваясь вновь обозвать Джеймса придурком, сволочью или сукиным сыном, но замечает выражение моего лица и затыкается. Недаром я способна справиться с любым второгодником и навожу ужас на парней вдвое выше себя.

— Возможно, Сашу и впрямь приводить не стоило, — признает Олли, спускаясь по лестнице следом за мной. — Ну и, похоже, я слегка перегнул палку, пригласив Фрэнки.

— Я не глухой! — орет тот издалека.

Моя куртка висит на перилах. Подчеркнуто не замечая Олли, я одеваюсь. Мысленно я уже не здесь. Мне предстоит великая миссия. Я буду унижаться, как никто еще никогда не унижался, и спасу свой брак.

Противный внутренний голос говорит: нуда — потому что в противном случае что у тебя останется?

— Ты нарочно все это сделал, так как знал, что Джулиус зануда. Как ты мог, Олли? Я же предупреждала, насколько важен этот ужин, а ты постарался его испортить. Я-то думала, ты мой друг.

— Кэти! — Олли хватает меня за руку и притягивает к себе. Хватка у него крепкая, и наши лица почти соприкасаются. Еще немного — и я уколюсь об его щетину.

Миландра поняла, что ее неудержимо влечет к Джейку. Когда он заключил девушку в свои могучие объятия, сердце Миландры забилось так быстро, что…

Я заставляю себя очнуться. Олли не Джейк. Олли ни капельки не похож на романтического героя. Он рыгает после еды, забывает опустить сиденье унитаза, смотрит дурацкие сериалы, надевает для чтения очки… Список можно продолжать до бесконечности.

Впрочем, я частенько забываю, какой он сильный. Занятия серфингом и катание на лыжах способствуют укреплению мускулатуры.

— Джеймс обращается с тобой как с полным дерьмом, — напрямик заявляет Олли. — Пойми наконец, он вытирает об тебя ноги. Он сноб, пустышка, эгоист, придурок — да, я миллион раз говорил, но все-таки повторю: он полнейшая сволочь!

— То есть мой жених тебе не нравится? — Я пытаюсь улыбнуться, но Олли явно не расположен шутить.

— Он долго твердил, что ты дерьмо, и ты сама в это поверила, — продолжает мой друг. — Я наблюдал за тем, как ты теряла последние остатки самоуважения, и больше этого не потерплю. Джеймс никакой не романтический герой, Кэти, он просто мразь, поэтому, ради Бога, брось ты его наконец.

Я молча смотрю на Олли.

— Ты нужна ему только ради денег, — добавляет он. — Джеймса интересуют исключительно наличные.

О да.

Но я-то тут при чем? Вы когда-нибудь видели богатую учительницу? По сравнению со мной даже церковная мышь покажется Рокфеллером. Олли намекает на то, что тетушка Джуэл довольно состоятельна — она и впрямь всегда любила отпускать шуточки по поводу завещания, но никто не принимает ее всерьез.

По крайней мере мне так кажется…

— Не говори глупостей, — требую я.

— Но, если не ошибаюсь, Джуэл одолжила Джеймсу десять штук незадолго до вашей помолвки.

— На то были причины. Акции упали. Нам даже не на что было купить кольцо.

— Он, черт возьми, банкир! — орет Олли. — Зарабатывает в неделю больше, чем мы за полгода! Зачем такому брать в долг?

Я не могу ответить — но, если подумать, не я одна прячу под раковину банковские счета.

— Ты для Джеймса — прекрасный шанс, — продолжает Олли с деликатностью атакующего носорога. — Это же, блин, очевидно. Он уверен, что ты унаследуешь тетушкино имущество. Ждет не дождется, чтобы прибрать к рукам домик в Хемпстеде.

— Не болтай ерунды! И потом, долгонько придется ждать…

— Да? — Олли жмет плечами. — По-моему, финансовые проблемы Джеймса, благодаря старой доброй тетушке Джуэл, уже начали разрешаться…

Я сердито смотрю на него, сожалея о том, что распустила язык. Зачем я вообще пожаловалась Олли на проблемы Джеймса? Ол — учитель английского, что он знает об акциях и ценных бумагах? Ну да, я тоже в них не разбираюсь, но речь не о том. По словам Джеймса, финансовый рынок — штука нестабильная, и иногда приходится рисковать. А Джуэл всегда рада помочь. Иногда она даже покупает у него акции.

— Прости, если я был резок, — говорит Олли, приняв мое молчание за знак согласия, — но пора наконец очнуться и понять, что к чему. По-моему, тебе нелегко живется.

Чертов Олли с его пристрастием к разговорам в духе ток-шоу. Когда на английских экранах появился Джерри Спрингер, я несколько недель жила как в страшном сне. И теперь я ни за что на свете не позволю Олли завязать со мной задушевную беседу на тему «Эй, красотка, твой жених — придурок».

— Джеймс полагает, что обрел неисчерпаемый источник денег. Да он, должно быть, до потолка прыгал от радости в тот день, когда вы встретились и ты взяла его на вечеринку к Джуэл. Неудивительно, что этот тип сделал тебе предложение.

— Ну спасибо.

— Кто-то должен был это сказать.

— Благодарю! — К моей досаде, глаза наполняются горячими слезами, а в горле как будто застревает мячик для гольфа. — Вовсе не обязательно было говорить, что мужчина хочет на мне жениться только из-за щедрой крестной, которая однажды, возможно, оставит наследство.

Я смаргиваю слезы и принимаюсь натягивать сапоги. Шнурки путаются, я сдаюсь и просто заправляю их внутрь. Надеюсь, на улице споткнусь и сломаю шею. Тогда Олли пожалеет.

— Я не это имел в виду!

— Ну нет. — Я бросаюсь к двери со скоростью, которая заставила бы позавидовать и олимпийского спринтера. — Именно это ты и имел в виду. Я бестолковая, уродливая, толстая, и ни один мужчина никогда даже не посмотрит в мою сторону. Мне приходится покупать своего жениха! Вот что ты сказал.

— Я ничего такого не говорил. — Олли, кажется, смущен. — Я не называл тебя толстой, уродливой и бестолковой. По-моему, ты путаешь меня со своим очаровательным женихом.

— Олли, заткнись!

Вот сукин сын. Слезы текут. Как неприятно. Хотела бы я быть хладнокровной стервой, которая способна говорить гадости и замышлять кровавую месть, не теряя самообладания. К сожалению, когда я злюсь, то становлюсь похожа на древесную лягушку.

— По крайней мере теперь я знаю, что ты обо мне думаешь.

Я распахиваю дверь, бегу по дорожке, толкаю прогнившую калитку и выскакиваю на улицу. Не так-то просто бежать в незашнурованных сапогах, но я стараюсь изо всех сил. Олли пытается меня догнать, но отстает на несколько минут — ему нужно найти ботинки, не изгрызенные Сашей, и поплотнее запахнуть халат. Соседка, миссис Сандха, наблюдает за этой сценой из-за занавески и, кажется, готовится выругать Ола. В любом случае я получаю несколько драгоценных минут форы. Весьма в них нуждаюсь, потому что, честно говоря, бегаю не быстрее престарелой улитки. Если придется бежать долго, то меня скорее всего хватит удар, и это будет счастливое избавление. Дышать становится все труднее, а в бок как будто вонзили нож.

В следующем году я, честное слово, похудею, буду ходить в спортзал вместе с Джеймсом, чтобы сравняться с теми загорелыми — и совершенно одинаковыми на вид — женщинами, которые, точно зомби, работают на тренажерах.

Олли будет локти себе кусать!

Джеймсу, несомненно, тоже понравится.

Заметив 207-й автобус, я мчусь вперед так резво, что у школьного учителя физкультуры глаза бы на лоб полезли. В обычное время я перемещаюсь с такой скоростью, лишь когда хочу попасть в столовую раньше школьников. Одиннадцатиклассники обычно изрядно удивляются, когда видят училку, которая несется как реактивная в сапогах на платформе.

— Кэти! — кричит Олли, показываясь из-за угла. — Подожди! Я не то хотел сказать! Я хотел сказать, что…

Его слова теряются в шуме мотора. Отчасти мне хочется остаться и выслушать, что же он все-таки хотел сказать. Ол вовсе не отличается жестокостью (хотя Кусака, возможно, с этим бы не согласился), и ссориться с ним — последнее дело. С другой стороны, он с потрясающей легкостью предположил, что Джеймс живет со мной лишь из-за сомнительной надежды однажды получить наследство.

И вообще я права. Пора наконец отстоять свои позиции.

Я запрыгиваю в автобус, и дверь с шипением закрывается. С трудом перевожу дух, плюхаюсь на сиденье, и автобус уносит меня в Илинг. Олли добегает до остановки в ту секунду, когда мы отъезжаем.

Он открывает и закрывает рот, словно в немом кино, и я читаю по губам свое имя. Каштановые волосы Олли развеваются на ветру, ноги босы, он даже забыл надеть очки. Интересно, каким чудом он умудрился пробежать несколько кварталов.

— Уходи, — говорю я, и мое дыхание паром оседает на стекле.

Но Олли продолжает бежать рядом с автобусом. В какой-то момент халат распахивается.

— О Господи! — восклицает пожилая дама рядом со мной и торопливо дышит в ингалятор, не сводя глаз с Олли. Я не смею даже взглянуть.

— Я вовсе не считаю, что ты бестолковая! — вопит Олли и отстает, когда автобус набирает скорость. — И никогда не считал! Я хотел сказать, что…

Но мы уже далеко; вытягивая шею, я лишь мельком успеваю заметить высокую загорелую фигуру в смехотворном полосатом халате, которая стремительно уменьшается. На бегу Олли продолжает что-то выкрикивать, и его слова белыми клубами повисают в морозном утреннем воздухе.

Я опускаюсь на сиденье, закрываю глаза. В левом виске начинает пульсировать боль, и я вновь на грани слез. Жених меня ненавидит, лучший друг считает неудачницей.

Принципиальность — это здорово, но все-таки там очень одиноко.

Глава 6

— И это тоже забери!..

Бум. Черный мешок для мусора плюхается наземь — рядом с другими двенадцатью, которые уже лежат на ступеньках дома. Судя по всему, Джеймс весь вечер с садистским удовольствием собирал и выбрасывал мои пожитки.

— Прости! — кричу я, задирая голову к кухонному окну, где мелькает голова Джеймса—жених ищет оставшиеся вещи. — Пожалуйста, впусти меня, давай поговорим.

— О чем? — Джеймс появляется в окне и с бешенством смотрит на меня. — Джулиус повысил Эда. Мне повезет, если я вообще останусь в банке после того, что ты вчера устроила. Так что — нет, Кэти, нам не о чем говорить! Я по уши в дерьме, спасибо тебе большое.

Плюх. Мимо моего уха пролетает еще один мешок и приземляется с ужасающим грохотом. Я поспешно отскакиваю. Судя по всему, Джеймс продолжает злиться.

— Но я не хотела! — жалобно взываю я. — Я бы ни за что не стала огорчать тебя нарочно! То, что было вчера, — чистая случайность!

— Случайность? — Джеймс заливается смехом — ужасным, горьким. — Хороша новость. Собака твоего идиота-приятеля сожрала отчет, ты выпустила омара ползать по квартире, пригласила какого-то педика, приставала к Джулиусу, наблевала на мой коврик…

Я так и знала, что он это скажет.

— …назвала Хелен сукой…

— Неправда! Я всего лишь хотела сказать, что Кусака забрался ей в сумку.

— Не цепляйся к словам! — взвизгивает Джеймс. — Ты учительница в поганой школе, а не адвокат. Я прекрасно слышал, что именно ты сказала. И вот еще…

Он исчезает на секунду, а затем вышвыривает в окно некий предмет. Я успеваю увернуться — и слава Богу, потому что гигантский кактус чуть не вышибает мне глаз. Оправившись от испуга, испытываю облегчение при мысли о том, что Олли и Фрэнки забрали Кусаку. Неприятно думать, что снарядом мог послужить еще и омар размером с Арнольда Шварценеггера.

— Ты чуть в меня не попал!

— Жаль, промахнулся! — орет Джеймс, выкидывая из окна мои сапоги. — Сейчас прицелюсь получше…

Черт возьми, думаю я, прячась за мусорным баком, он и впрямь зол. Как молить о прощении, если жених вздумал избрать меня мишенью? Запасным планом было предложить Джеймсу минет в знак примирения, но, поскольку это физически невозможно, перспектива кажется весьма мрачной. Сидя на обочине под градом вещей, я вдруг осознаю, что, похоже, попала в настоящую беду.

Возможно, Олли был прав. Возможно, это не такая уж удачная идея.

Я засомневалась еще в ту минуту, когда автобус миновал Аксбридж-роуд, разлучив меня с Олли. Достигнув Хануэлла, я начала грызть ногти, в Восточном Илинге принялась мечтать о сигарете. Когда автобус остановился на Эллингтон-Кресент, я дрожала с головы до ног. Вдобавок не нашлось мелочи на билет, так что пришлось выцарапывать несколько завалившихся монеток из-за подкладки. С болью вспоминая слова Олли, я усомнилась в том, что Джеймс примет меня с распростертыми объятиями. Я провела достаточно одиноких ночей в слезах, на кушетке, и морально приготовилась к попрекам, холодному пожатию плеч, унижению… но бомбардировка собственными пожитками?

«В книгах издательства Миллз и Бун» ничего подобного не бывает. Я прекрасно знаю, что должно произойти. Я стучу в дверь и молю о прощении, Джеймс тает и заключает возлюбленную в могучие объятия. Примерно так…

Видимо, я ошиблась.

— Прости меня, Джейк, — всхлипнула Миландра, и по ее нежным щекам покатились блестящие слезы, похожие на бриллианты. — Прости за то, что я открыла твое убежище злому сэру Оливеру. Клянусь, что я не шпионка.

Джейк скрестил мускулистые руки на груди.

— Как я могу тебе доверять? — сердито спросил он. — Сегодня в Тайберне одному хорошему человеку набросили на шею пеньковый воротник. Откуда мне знать, что ты не подослана?

— Я люблю тебя! — зарыдала Миландра, в отчаянии припадая к его сапогам.

Грудь девушки вздымалась от страсти в тугих тисках корсета. Невзирая на гнев, Джейк ощутил сильнейшее вожделение. Он склонился, взял ее за плечи и притянул к себе.

— О Господи, — простонал он, уткнувшись в мягкие волосы Миландры. — Ты меня с ума сводишь.

Вот что должно случиться, после того как романтические герои поссорятся. Уж я-то эксперт — прочитала уйму любовных романов, от сестер Бронте до Джилли Купер. Неудивительно, что теперь я чувствую себя обманутой. Не помню, чтобы мистер Дарси швырял кактусом в Элизабет Беннет, а Ромео выгонял Джульетту из дома Монтекки.

Так просто не бывает. Джеймс — мой романтический герой.

Джеймс немного успокаивается — возможно, заканчиваются метательные снаряды. На тротуаре валяется внушительная коллекция моих вещей, в том числе открытая сумочка — ее содержимое напоминает выпавшие внутренности. Слава Богу, телефон уцелел. Розовый корпус треснул, но экран светится. У меня шесть пропущенных звонков. Я буквально жить не могу без телефона — даже в разгар огромного скандала не удерживаюсь и проверяю входящие. Олли звонил пять раз и оставил столько же сообщений, которые я удаляю не читая. Один раз позвонила Мэдди, моя лучшая подруга. Мне стыдно, я не звонила ей несколько недель. Не то чтобы не хотела — просто была очень занята. Вообще-то я обожаю Мэдс. Она сумасбродная, импульсивная, знать не знает никаких законов. Я поняла, что нашла родственную душу, в тот самый день, когда мы, перепуганные первокурсницы, поселились в соседних комнатах в убогом общежитии.

Я не перезваниваю немедленно лишь потому, что Мэдди способна болтать часами, а разговоры лучше отложить на потом. Скорее всего придется пешком топать в Льюишем и просить приюта на ночь, поскольку Джеймс вряд ли сменит гнев на милость.

Есть лишь одна проблема. Подозреваю, что Ричард, муж Мэдди, не питает ко мне теплых чувств.

Ну ладно, посмотрим правде в глаза. Мы с Ричардом терпеть не можем друг друга и ладим как кошка с собакой. Ричард думает, что я плохо влияю на Мэдс, а я не знаю, с какого бока к нему подойти. В университете Мэдди просто удержу не знала. Она приставала к преподавателям, за одну ночь писала полугодовой объем эссе, а однажды, шутки ради, даже похитила декана. Мэдс пила как сапожник, пекла великолепные пироги и встречалась с совершенно неприемлемыми в приличном обществе, но чертовски привлекательными парнями. В течение трех лет наша жизнь представляла безумную череду вечеринок, флирта, задушевных разговоров и периодического посещения лекций — когда удавалось оторваться от очередного глянцевого журнала. В то время как я просто не отставала от подруги, Мэдс, готовая посмеяться и выкинуть очередную штучку, всегда была душой компании.

Поэтому-то я страшно удивилась, когда она вышла замуж за священника.

Поймите меня правильно, я нормально отношусь к религии и церкви. Мэдс по уши влюблена в Ричарда, так что я ничего не имею против. Но меньше всего ее можно представить в качестве жены викария. Ричард на десять лет старше нас и искренне предан своему делу—а значит, Мэдс тоже обязана быть истово верующей. Жена священника должна готовить ужины, работать в воскресной школе и мило улыбаться чокнутым прихожанам, которые являются в поисках утешения в любое время дня и ночи. Ричард не ходит на вечеринки, не пьет, не курит, не ругается и постоянно интересуется, в каком состоянии моя душа. Непростой вопрос для человека, который не знает даже, в каком состоянии его кредитка. Мэдс не особенно распространяется, но у меня такое ощущение, что преподобный Ричард Ломэкс не особенно меня одобряет. Если я появлюсь на пороге с десятком мешков, ручным омаром и историей о неудавшемся званом ужине, подозреваю, что его симпатии будут на стороне Джеймса. Мэдди, благослови Бог ее душу, совершенно не изменилась (разве что, надеюсь, перестала спать с кем попало) — она все так же очаровательна, весела и легкомысленна. Возможно, и Ричард слегка пообтерся рядом с женой. Так или иначе, у них на удивление прочный брак.

Таким образом, домик в Льюишеме — последний вариант. Не только потому, что он вечно кишит смятенными душами (по сравнению с ним даже автострада покажется безлюдным местом), но и потому, что мне неохота обсуждать свои неудачи в присутствии Ричарда. Он почему-то думает, что я лгу Джеймсу. «Кажется, ты не сторонница искренности в отношениях, Кэти», — однажды заметил преподобный, когда я пыталась срочно починить машину Джеймса (я взяла ее без спросу и поцарапала). Ричард удивленно поднял бровь, когда я намекнула, что вовсе не лгу — просто не открываю жениху всей правды.

Хм. Пожалуй, если я переступлю порог домика в Льюишеме сегодня, то подвергнусь опасности самовозгорания.

Ладно, дам Джеймсу еще один шанс. Ведь он не может взять и перечеркнуть четыре года совместной жизни из-за одного неудавшегося званого ужина. Я знаю, что жених по-настоящему любит меня. Иначе отчего он терпел мои выходки так долго?

Смело подхожу к двери и нажимаю кнопку звонка.

— Чего еще? — кричит Джеймс с третьего этажа.

— Впусти меня, — умоляю я. — Мне очень жаль. Я все объясню…

— Ничего не надо объяснять, — говорит он таким ледяным тоном, что губы у меня буквально примерзают к мембране. — Джулиус все прекрасно сформулировал. Либо ты — либо мое место в банке.

Что?

Что?!

Я не верю своим ушам.

— Ты предпочел какого-то старого потаскуна любимой женщине?

— Прости, Пышка, — говорит мой жених (точнее, бывший жених). — Но ведь другого выхода не было. Я не могу потерять работу.

— Ты предпочел потерять меня?

Повисшее молчание весьма красноречиво, и мои глаза наполняются слезами. Джеймс сделал выбор.

— Прекрасно, — говорю я сдавленным голосом. — Понимаю.

На самом деле я ничего не понимаю. Буквально только что Джеймс любил меня — а потом вышвырнул за дверь.

Даже ветер не меняется столь быстро. Джейк никогда не бросил бы Миландру так поспешно. Он приказал бы Джулиусу заткнуться или вызвал банкира на дуэль.

— Кстати, — добавляет Джеймс, — не могла бы ты сунуть кольцо в щель для писем? Раз уж ты загубила мои шансы на повышение, давай решим еще несколько проблем…

Я рассматриваю свое обручальное кольцо. Разумеется, роскошное — целый пучок сверкающих бриллиантов. Оно буквально вопит: «Укради меня!» — когда я гуляю по Илингу. Не могу сказать, что оно мне нравится, но Джеймс настоял, чтобы мы пошли в «Эспри». С моей стороны было бы неблагодарностью признаться, что мне приглянулось колечко с маленьким изумрудом, которое я видела в антикварном магазине. Джеймс обожал выставлять кольцо напоказ и хвастать, что он потратил на него двухмесячную зарплату. По крайней мере он был счастлив, но, честно говоря, больше всего на свете я боялась потерять проклятую штуковину.

Я стягиваю кольцо и зажимаю его в ладони. Потом меня осеняет.

— А где моя записная книжка?

Джеймс фыркает.

— Твой гениальный роман, в котором ты так деликатно отзывалась о моей матери?

Никогда, никогда не сочиняй, когда злишься.

— Э… да, — отвечаю я. — Прости.

Джеймс где-то роется.

— Сначала кольцо, — требует он.

Оскорбительно сознавать, что Джеймс считает меня способной удрать с кольцом. Очень хочется запустить им в щель для писем и на пару месяцев уехать в Грецию. Но потом я вновь вспоминаю о романе. Пусть он представляет собой всего лишь несколько набросков в ученической тетрадке, но я не могу потерять свое творение. Возможно, это, как и считает Джеймс, жалкая писанина, но, в конце концов, она моя, и мне не терпится вновь погрузиться в фантастический мир прекрасных героев, балов и маскарадов.

Я открываю почтовый ящик и бросаю кольцо. Оно падает на коврик.

— Теперь можно получить тетрадку?

В динамиках слышится щелчок. Я отхожу от двери и смотрю на кухонное окно. Моего жениха — точнее, бывшего жениха — сегодня трудно назвать предсказуемым, но не нужно быть ясновидящей, чтобы понять, что Джейк и Миландра вот-вот полетят вверх тормашками.

Но я даже представить не могла, что получу свой роман в виде конфетти.

На мгновение я слишком ошеломлена, чтобы осознать, что случилось. Вокруг возникает снежный вихрь, маленькие белые хлопья пляшут на ветру и летят по всей Эллингтон-Кресент. Одни приземляются на крышки мусорных баков, другие, словно осенние листья, опускаются на капоты припаркованных машин, третьи падают в канаву. Лиловые чернила расплываются в грязной воде… Я молча стою на месте. Отчего он поступил так жестоко? Не важно, насколько сердит Джеймс, — как он мог уничтожить труд, на который я потратила много недель? Как мог сознательно растоптать мои мечты и надежды, будто они — пустое место?

Я наклоняюсь и подбираю с тротуара пригоршню обрывков. На одном из них едва различимо имя Джейк. Чернила расплылись — виной тому не то дождь, не то слезы, которые катятся по щекам.

Погибли прекрасные романтические грезы — пусть они были наивны, но помогали мне бороться с жизненными трудностями, которых становилось все больше и больше. Джейк и Миландра были для меня живыми людьми — я их практически видела, знала, как они говорят, что любят есть, какие их любимые цвета! Они были моими друзьями.

Такое ощущение, что Джеймс их убил.

— Ну что? — кричит он через щель для писем. — Неприятно, когда кто-нибудь нарочно уничтожает то, над чем ты горбатилась несколько месяцев? Кстати, не хочешь ли присесть на кактус? Это так бодрит!

Я вытираю слезы. Не стоит унижаться. Даже не удостоив бывшего жениха ответом, сгребаю несколько клочков бумаги, скатываю их в мокрый шарик и бросаю в лужу. Нет смысла ползать по тротуару, как дура. «Сердце разбойника» утрачено навсегда. А заодно — дом и жених.

Надо вызвать такси и погрузить вещи. Но я понятия не имею, куда все это везти, поскольку, судя по всему, лишилась не только жениха, но и лучшего друга.

Листаю телефонную книжку и размышляю, кому бы позвонить. Нужен человек, который не прочь будет принять заплаканную, сопливую Кэти, у которой погублена вся жизнь, и дать ей приют на несколько дней. Человек, который охотно назовет Джеймса ублюдком, будет подносить мне чай и источать сочувствие.

Олли? Ни за что. Если он намерен и дальше проявлять сочувствие в том же стиле, то к вечеру я покончу с собой.

Сестра Холли? Я некоторое время раздумываю. Смогу ли я пережить несколько дней в темной квартирке в Кембридже? Сестра обожает математику и длинные психоаналитические разговоры со своими друзьями интеллектуалами. Поскольку философ из меня такой же, как и спортсмен, сомневаюсь, что выдержу.

Мэдди? Сумею ли я изложить случившееся в присутствии преподобного Ричарда? Честно говоря, предпочту повеситься.

Тетушка Джуэл. Вот кто примет меня без расспросов, но честно ли это — в ее-то возрасте? Впрочем, я ведь приеду всего на пару дней. Мы будем пить розовый джин, говорить о войне и весь день смотреть телевизор. Именно то, что нужно.

Я набираю номер, с бьющимся сердцем слушаю гудки и представляю себе прохладный коридор в Хемпстеде, выложенный черно-белой плиткой. Я жду и жду, но ответа нет. Тетушка может быть где угодно: у родителей, в Сен-Тропезе… или же она медитирует, обнаженная, в гостиной (даже не спрашивайте!..).

Блин. Значит, мой удел — ночлег под мостом Ватерлоо.

Солнце обретает зеленоватый оттенок, небо затягивают желтые облака, холодный ветер уносит остатки романа, а по крышкам мусорных баков тихонько стучит дождь. Опыт подсказывает, что вскоре начнется ливень, какой бывает только в Лондоне, когда с небес будто сыплется песок, автомобили расплескивают лужи, а пешеходы бегут, наклонив головы против ветра. Не идеальные условия для того, чтобы сидеть с вещами на тротуаре. Тяжело вздохнув, я решаю, что пора вытащить мешки из канавы и придумать какой-нибудь план, потому что Джеймс, кажется, не передумает — судя по тому, что он опустил шторы и включил музыку.

Кэти, взбодрись.

Спасибо за минувшие четыре года.

И за бесчисленные минеты.

Вот сволочь.

Очень грустно в двадцать девять лет лишиться дома и сидеть в канаве над своими бренными пожитками — итогом четырех лет жизни. Я выстраиваю мешки на тротуаре и чуть не плачу от досады, когда они рвутся и все барахло сыплется на асфальт. Плевать на Ричарда, мрачно думаю я. Надо позвонить Мэдди.

Я роюсь в сумочке в поисках мобильника, когда раздается ужасающий визг тормозов и громкий гудок. Мимо, едва не сбив меня, проносится ветхая желтая «капри» с допотопным клаксоном и резко останавливается. Ветер доносит едкий запах горящей резины, на дороге остаются впечатляющие следы покрышек. Я буквально взвиваюсь в воздух. Слава Богу, я успела убрать с проезжей части вещи и убралась сама, иначе бы на мостовой осталась лепешка, которую когда-то звали Кэти Картер. То-то бы Джеймс порадовался.

Я показываю болвану-водителю, который чуть разом не избавил меня от всех страданий, оттопыренный средний палец. Машина задним ходом подкатывает ко мне. Потрясающе. Я брошена женихом, выгнана из дома — и вдобавок ввязалась в дорожный скандал. Страшно подумать, что я натворила в прошлой жизни, если заработала такую кошмарную карму.

— И это твоя благодарность? — Дверца со скрипом распахивается, и Фрэнки высовывает длинные ноги из салона. Его кожаные штаны отлепляются от сиденья с пукающим звуком. — Может, поедем назад?

Вопрос обращен к Олли, который выскакивает с другой стороны и удивленно смотрит на свою подругу в роли лондонской бродяжки. Слава Богу, вместо полосатого халата на нем вылинявшие джинсы и старый свитер, так что почтенным обитателям Эллингтон-Кресент не придется краснеть. В отличие от меня, как только я вспоминаю нашу недавнюю ссору.

— Кажется, это не твоя машина, — говорю я Фрэнки.

— Я ее одолжил. У Рики из «Воплей». И лучше тебе не знать, что я ему посулил, детка. Достаточно сказать, что Олли мне теперь очень, очень обязан.

— Да? — Я слегка ошарашена. Фрэнки поигрывает боа, а Олли яростно смотрит на окно кухни. Возможно, виной тому шок, но мне кажется, что происходящее — какой-то очень странный сон.

— Что тут творится? — спрашивает Олли, рассматривая мешки, в которых лежит мое земное достояние.

— Переезжаю, — небрежно говорю я. — Джеймс потратил уйму времени, выбрасывая мои вещи.

Олли качает головой:

— Ну и мерзавец, Кэти. Понимаю, ты расстроена, но, честное слово, слава Богу, что ты с ним развязалась.

По правде говоря, я скорее ошеломлена, чем подавлена. Меня больше удручает гибель романа, чем разрыв с женихом. Видимо, муки от разбитого сердца придут потом. Я буду рыдать в подушку во мраке ночи и отчаянно желать примирения с Джеймсом, даже если придется сесть на жесткую диету, изменить прическу и полюбить Энию. Но сейчас я слишком потрясена, чтобы испытывать что-либо еще, помимо все возрастающего облегчения при мысли о том, что не нужно будет втискиваться в платье-футляр от Веры Вонг. Это все равно что засовывать обратно в тюбик зубную пасту.

— Я с ним разберусь. — Олли спешит к двери. — Он не смеет просто так тебя выкинуть. Вспомни о своих правах, Кэти. Это ведь и твоя квартира.

— Не надо. — Я хватаю его за рукав и оттаскиваю. Меньше всего мне хочется скандала. — Оставь.

— Оставить? Да ведь квартира куплена в том числе и на твои деньги. Он не имеет права выбрасывать тебя за дверь. Вот я с ним поговорю… — Олли барабанит в дверь. — Открой! Хочу сказать пару слов…

Иными словами, Олли намерен его вздуть. Держу пари, что Джеймс заперся на все замки, щеколды и цепочки. Он настолько помешан на безопасности, что Форт-Нокс по сравнению с нашей квартирой — просто детская площадка. У Олли больше шансов полететь на Луну, чем попасть в дом.

— Олли, перестань, — умоляю я. — Это квартира Джеймса, а не моя. Так было всегда…

И я не лгу — там все выбрано Джеймсом, несет отпечаток его вкуса и буквально дышит неброской роскошью. Неприятно лишиться дома, но в этой квартире нет ничего, с чем мне было бы грустно расстаться.

— Тогда давай грузить вещи. — Олли подхватывает тяжелые мешки так легко, будто они набиты бумагой. — Вот-вот дождь пойдет…

— Что ты делаешь?

Он смотрит на меня, как на школьника-тупицу.

— Собираю твое барахло. Вернемся в Саутхолл и подумаем, как быть дальше.

— Все в порядке, — возражаю я. — Я сейчас позвоню Мэдди и попрошу разрешения приехать…

— Хорошая идея, — соглашается Олли. — Но сначала тебе нужно куда-нибудь отвезти вещи и собраться с мыслями. И приготовиться к встрече с преподобным Ричардом, насколько я понимаю. Поэтому давай вернемся ко мне.

— Вряд ли это удачная идея. После того, что ты наговорил утром…

— Прекрати. — Олли вздыхает. — Ты меня неправильно поняла. Я страшно разозлился. Конечно, лучше бы мне было держать рот на замке. Впредь так и будет, поэтому давай, детка, клади барахло в машину поживее. Или предпочтешь сидеть под дождем?

— Я поеду к тебе ненадолго, — ворчливо предупреждаю я. — Пока не соберусь с мыслями.

— Договорились. — Ол хватает очередной мешок. — Выбор за тобой.

Я втискиваюсь в машину, мельком взглянув на себя в зеркальце заднего вида и придя в ужас. Потребуется тонна освежающего лосьона, чтобы я вновь обрела человеческий облик. Неудивительно, что, по мнению Олли, Джеймс связался со мной исключительно ради денег. Я почти готова с ним согласиться…

— Это еще что такое? — Фрэнки наклоняется и подбирает пригоршню исписанных клочков. — Твое?

Олли, разумеется, узнает мой почерк. И немедленно понимает, что именно натворил Джеймс.

— Сукин сын, — говорит он.

— Джеймс был прав, это никудышная писанина, — заявляю я.

— Ничего подобного. Отличный роман. Я с огромным интересом читал про грудь Миландры.

Я слабо улыбаюсь.

— Ее больше не существует, так что придется переключиться на что-нибудь другое.

— Ну ладно. — Олли жмет плечами и подмигивает. Хотя день явно не удался — точь-в-точь как много лет назад, когда умер мой любимый хомячок, — у меня слегка поднимается настроение. Если друзья со мной, как-нибудь выкарабкаюсь.

Машина отъезжает, и я вытягиваю шею, чтобы взглянуть на дом, который отступает в прошлое, как и вся прежняя жизнь. Мне мерещится — или занавеска в кухонном окне слегка отодвигается? Не знаю.

Машина сворачивает за угол.

Как странно думать, что от прежней жизни не осталось ничего, кроме пакетов с барахлом. Мне почти тридцать — и вот итог последних четырех лет. Моя жизнь с легкостью поместилась в десяток мешков.

Остались только обрывки бумаги, которые кружатся на ветру — никому не нужные, забытые… Я закрываю глаза.

Я-то знаю, что это такое.

Вечером снова лежу в гостевой спальне у Олли, на сей раз, слава Богу, без Фрэнки, и жую шоколад, которым предусмотрительно запасся мой друг. Свернувшись под одеялом, я потягиваю белое вино, обнаруженное в недрах холодильника. Фрэнки и Олли отправились на концерт «Воплей королевы», а значит, до ночи квартира в моем распоряжении — не считая Саши, которую, похоже, оставили за мной присматривать. Впрочем, Саша пренебрегает своими обязанностями — она свернулась на постели и крепко заснула. Во сне она подергивает лапами и хвостом — возможно, ей снятся разорванные отчеты и опрокинутые ноутбуки.

— Я тебя не простила, — строго говорю я. — Это все ты виновата. И ты! — обращаюсь я к Кусаке, который плавает в ванной и жрет какой-то фантастически дорогой корм для рыб. — Вы оба виноваты!

Вот чем все закончилось. Я разговариваю с омаром и пью вино прямо из бутылки.

— Ни-ни, — говорю я Саше. — Пора привести в порядок свою жизнь. Теперь все пойдет на лад. Так?

Саша сонно приоткрывает глаз и снова погружается в дрему.

— То есть надеюсь, — продолжаю я. — Потому что в противном случае я повешусь.

Олли позволил пожить у него, пока я не «соберусь с мыслями». Но на это может уйти тысяча лет, потому что проблем у меня чертова прорва.

Вещи еще не разобраны и валяются по всей комнате, как будто я собираюсь устроить распродажу. Мешки разбросаны на полу, одежда грудой лежит на постели, и сейчас на мне старые спортивные штаны и теплые носки, потому что в квартире холодно. На дворе начало весны, холодно не по сезону, а отопление дома у Олли — скорее миф, чем реальность. Я натягиваю одеяло до подбородка и вздыхаю.

Джеймс, конечно, страшный зануда, но полы с подогревом — это класс.

На коленях у меня блокнот. Нужно составить список и решить все проблемы по порядку. Списки — отличная вещь, я мастерски умею их составлять. На работе я составляю подобные перечни сотнями, занося в них контрольные, которые нужно проверить, учеников, с которыми нужно побеседовать, и вещи, которые нужно купить в «Сейнсбери».

Я просто спец по составлению списков.

Но к сожалению, редко дохожу до этапа реализации.

Впрочем, сегодня я должна собраться с силами и взяться за дело всерьез. Мне почти тридцать, пора наконец стать самостоятельной. Никакого Джеймса, никакой Корделии. Больше никто не будет диктовать, что делать. Нужно быть активнее.

Что бы предпринять? Задумчиво грызу ручку. Все это очень приятно. Конечно, если не думать об отсутствии обручального кольца и о том, что мои мечты разлетелись вдребезги.

Сегодня начнется совсем иная жизнь. Я получила шанс стать новой Кэти Картер — независимой, свободной и стройной.

Но не раньше, чем доем шоколад.

Я отодвигаю на задний план мысли о Джейке и Миландре и начинаю писать:

1. Найти новую квартиру.

2. Найти нового бойфренда.

3. Похудеть на 15 килограммов.

4. Написать бестселлер.

Вот. У меня есть план. Пункт первый — сущие пустяки. Олли сказал, что пока я могу пожить здесь, а когда события нынешнего утра отойдут в прошлое, все устаканится.

Немного странно жить в доме у мужчины, где, конечно же, имеются колонки и огромный телевизор, но при этом нет ни подушек, ни настольных ламп, ни привычных домашних вещиц. Впрочем, не важно, ведь я тут ненадолго. Скоро позвоню Мэдс и переберусь в Лыоишем. Ричард не прогонит смятенную душу — иначе он нарушит свой пастырский долг.

Пункт два немного сложнее. Возможно, было бы логично сделать его номером третьим. Пятнадцать килограммов? Я подчеркиваю эту строчку. Олли питается почти исключительно готовыми блюдами из индийской закусочной, и было бы невежливым не разделить с ним пищу. Возможно, я ограничусь десятью килограммами — например, перестану есть чипсы на ленч.

Не говори глупостей, Кэти. Я вычеркиваю цифру 10 и пишу 5. Учителям нужны силы. Как можно бороться с одиннадцатиклассниками на пустой желудок? Не салатами же питаться. Лишь огромная тарелка чего-нибудь сытного помогает продержаться до половины четвертого. Чтобы избавиться от калорий, пробегусь лишний раз по лестнице.

Пункт четвертый. Я медлю. Он не так-то прост. Необходимо свободное время и немного вдохновения. Я представляю, как брожу по вересковой пустоши, точно Эмили Бронте, и сочиняю изящную прозу. А может быть, просто нужно изложить в книге всю правду о Корделии. С другой стороны, никто этому не поверит. По сравнению с Корделией леди Макбет — деревенская простушка. Надо попросить у Олли разрешения воспользоваться его ноутбуком и воскресить Джейка с Миландрой. Я знаю, что ноутбук играет роль интерактивной доски, но ни одна живая душа в школе имени сэра Боба не пронюхает о моем романе. Олли иногда показывает на нем видео, а в остальное время играет в «Лару Крофт». Можно сказать, я окажу ей большую честь.

И потом, нельзя же и дальше изводить ученические тетрадки.

Я раздумываю, не вылезти ли из постели и не поискать ли ноутбук, но тут звонит телефон. Не сомневаясь, что это Джеймс, разбрасываю барахло в поисках мобильника. Наверняка жених хочет попросить прощения и вернуть меня домой. Он извинится за то, что разорвал мой блокнот. Прощу ли я его? Ну конечно. Ведь мы любим друг друга — и однажды за завтраком посмеемся, вспоминая об этой истории. Он погрузит вещи в машину, поцелует меня, наденет на палец кольцо, и жизнь пойдет по-прежнему. Я попрошу прощения за то, что испортила званый ужин, извинюсь перед Джулиусом и отныне снова буду спать в своей постели.

Какое облегчение.

После нескольких отчаянных попыток разыскать телефон я наконец нахожу его в коробке из-под шоколада, смотрю на экран и с огорчением убеждаюсь, что это Мэдс. А я-то была совершенно уверена, что звонит Джеймс.

Блин.

— Привет, Мэдс, — уныло говорю я.

— И тебе привет, — бодро щебечет та. — Как приятно, что ты рада меня слышать. Почему так долго не звонила?

Я улыбаюсь, невзирая на досаду. Мэдс наверняка сидит в своей тесной кухоньке, устроившись на краю стола, с карандашом, воткнутым в растрепанные черные кудри, и с большим бокалом вина в руках. Ричард наверняка уединился в кабинете с очередной смятенной душой, а значит, супруга может спокойно поболтать.

— Прости. — Я вновь сворачиваюсь под одеялом. — У меня сейчас кое-какие проблемы…

— С Джеймсом? — Она вздыхает. Мы провели немало приятных часов, обсуждая Джеймса, и я уже успела сама себе наскучить, а потому даже боюсь представить чувства подруги. — Что он натворил на сей раз?

— Бросил меня.

Я все ей рассказываю — в деталях. Такое ощущение, что Мэдс, конечно, рассержена на Джеймса, но отчего-то не удивлена.

— И вот я здесь, — заканчиваю я и толкаю Сашу пяткой, потому что у меня онемела нога. Не так уж легко держать пятнадцатикилограммовую собаку. — Мне почти тридцать, я одинока и бездомна.

— Вот черт, — говорит Мэдс, которая понимает меня, как никто. — Представляю, до чего ты расстроена. Не хотела бы я быть на твоем месте.

Конечно, я обожаю Мэдс, но такт и сострадание не самые сильные ее стороны. Помнится, ее выгнали с университетской «горячей линии» за то, что она посоветовала суицидально настроенному студенту набраться смелости и наконец решиться. Мэдс умеет раз за разом подниматься на ноги, она не станет сидеть и размышлять — вот почему следует перебраться к ней как можно скорее. Близкая подруга — именно тот человек, который поможет изменить мою жизнь.

— Есть одна проблема. — Мэдс, кажется, слегка обеспокоена, когда я говорю, что вскоре прибуду в Льюишем. — Вряд ли это получится, если только ты не собираешься изменить свою жизнь чересчур круто.

Надеюсь, она не собирается завязать со мной душеспасительную беседу, потому что сейчас я не в настроении. Обычно Мэдди не склонна к разговорам о божественном, но четыре года брака со священником, возможно, ее изменили.

— Ричард?.. — намекаю я.

— Нет, конечно. — Мэдди смеется. — Он тебя обожает.

— Взаимно, — лгу я. Мои чувства к Ричарду сродни чувствам к… брюссельской капусте.

— Нет, — продолжает подруга. — Проблема в том, что мы больше не живем в Льюишеме. На прошлой неделе, если помнишь, мы переехали в Корнуолл.

— Черт! — Я хлопаю себя по лбу. Ну конечно. Я ведь знала, что они собираются переехать. Плохая из меня подруга — как можно было позабыть о столь важном событии?

— Прости. Ну и как там на новом месте?

— Кэти, тебе очень понравится. Церковь просто прелестная.

Я пытаюсь представить красивую церковь. Каковы критерии? Нечто противоположное пиццерии и обувному магазину?

— Здесь так красиво, — продолжает Мэдди. — Храм очень древний, двенадцатого века, если верить Ричарду, и потрясающий вид на море. Я целый день только и делаю, что глазею в окно. Ты не представляешь, какое тут море, Кэти. Оно каждую секунду разное. И знаешь что? В доме есть даже старая духовка. Я готовлю ягненка.

— Ягненка? — переспрашиваю я. — Ты спятила? До сих пор ты пользовалась плитой, только чтобы разогреть гамбургер.

— Я все могу, если захочу. — Мэдди буквально источает энтузиазм. — Здесь, в Трегоуэне, просто прекрасно!

— Но это так далеко, — жалобно говорю я. — Я не могу переехать к тебе, раз ты живешь в Корнуолле.

— Да уж, ездить на работу в школу имени сэра Боба будет проблематично, — соглашается Мэдс. — Но в любом случае приезжай погостить. Почему бы тебе вообще сюда не перебраться? Будешь гулять по утесам и писать свой замечательный роман. Ветер и прибой — это так вдохновляет.

— Джеймс уничтожил мой роман, — грустно отвечаю я.

— Вот мразь! Ну так плюнь на него, детка, приезжай и немного отдохни.

Я вздыхаю.

— Хотела бы… Но у меня работа.

— Уволься, — легко предлагает Мэдс. — Ты нуждаешься в переменах. Вот твой шанс удрать из школы.

Удрать из школы? Да проще сбежать из Алькатраса.

— Кстати, — лукаво добавляет Мэдс, — здесь много парней. Просто сногсшибательные. Настоящие мужчины. Люди действия.

На мгновение я рисую себе страшное зрелище — маленькую рыбацкую деревню, населенную манекенами. Сомневаюсь, что у манекенов есть член.

— Серферы! Фермеры! Красавцы рыбаки! — с воодушевлением продолжает Мэдди. — Мускулы, загар, могучие тела. Не то что городские хлюпики. Ох, Кэти. Какое счастье, что ты свободна. Приезжай — и найдешь своего романтического героя.

— Я думала, это Джеймс, — отвечаю я, и от скорби перехватывает горло.

Мэдс фыркает:

— Вряд ли. Детка, он так долго втаптывал тебя в грязь, что ты разучилась верить в себя. Но ты достойна лучшего, честное слово. Клянусь, что подыщу тебе десяток парней, которые в сто раз лучше Джеймса. Приезжай в Корнуолл, не пожалеешь.

— Хорошая идея… — Я смеюсь сквозь слезы. — Но вряд ли я смогу приехать в скором времени.

— Почему нет? Ты сошлась с Олли?

— Нет. — Лучше пресечь этот слух в зародыше. — Ничего подобного.

— Ну и дурочка, — говорит Мэдс. — Олли душка.

— Он просто хороший друг.

— Ну да, конечно. Попомни мои слова: мужчины ничего не делают просто так.

— Только не Олли, — парирую я.

В трубке слышится бульканье — Мэдс допивает вино.

— Если не хочешь затащить его в постель, значит, ты слепа, подружка. Впрочем, дело твое. Тем не менее подумай о том, чтобы выбраться к нам в гости. Жизнь не генеральная репетиция, не забывай.

Я отхлебываю вина и задумываюсь.

— Куда делась наша юность, Мэдс? Что произошло? Почему на МТВ больше нет знакомых лиц? Мне почти тридцать… почему я до сих пор терплю такие муки?

— Мы всю молодость промучились, — напоминает Мэдди. — Часами обсуждали и анализировали каждое слово, каждый жест. Помнишь? «Он позвонит? Я ему нравлюсь? Что он имел в виду? У меня действительно большая задница?» Блин. Пустая трата сил.

Я вздыхаю.

— Надеюсь, когда мне стукнет сорок, обойдется без дежа-вю.

— Ну, ты знаешь, как с этим бороться, — твердо говорит Мэдс. — Бросай школу, скорее приезжай и напиши гениальный роман. Будет весело.

— И я найду своего мистера Рочестера?

— Разумеется. Как нечего делать.

Если бы жизнь и впрямь была так легка… Я задумчиво кручу бокал. Что стоит собрать вещи и сесть в поезд? Нет, не могу. Нужно платить по счетам и выполнять обязанности. Нельзя просто исчезнуть и бросить учеников. Без меня мои одиннадцатиклассники скорее получат судимость, чем аттестат.

Я пытаюсь объяснить это Мэдс, но та, кажется, не понимает.

— Все зависит от твоего настроя, — уверяет она. — О! Привет, милый. Вечерня уже закончилась?

Судя по всему, она обращается к мужу. Я рисую себе похожую на склеп кухню с допотопной плитой и живым ягненком на сковородке. Из трубки доносится приглушенное бормотание.

— Да-да, я только что открыла новую бутылку, — говорит Мэдс. — Это Кэти, она передает тебе большой привет.

Да?..

То есть — да, конечно!

— Мне пора, — продолжает Мэдс. — Ричард привел целую компанию каких-то бродяг… — Она понижает голос: — И не забывай, что я сказала. О сногсшибательных парнях и все такое.

— Только об этом и буду думать, — обещаю я. — А потом приеду и лично проверю.

— Обязательно приезжай, — шепчет Мэдс. — Я много чего порасскажу. Сейчас, к сожалению, некогда. Перезвони, ладно?

— Ладно. Я тебя очень люблю.

— И я! — восклицает Мэдс и вешает трубку.

Я остаюсь одна в спальне. Тишина просто оскорбительна. На мгновение теряю ориентацию во времени и пространстве. Мне кажется, что я в корнуоллской кухне — слушаю болтовню Мэдс и бесконечный шум моря. Но на самом деле шумят машины на Аксбридж-роуд, а не волны, набегающие на скалы. У соседки, миссис Сандха, прямо за стеной, в разгаре ссора.

— Смогу ли я? — спрашиваю я, обращаясь к Саше. — Смогу ли я все бросить и начать сначала? Исполнить свою мечту и некоторое время заниматься только романом? Неужели меня действительно где-то ждет идеальный герой?

Саша не знает. В ответ она одобрительно стучит хвостом.

Я вздыхаю.

— Да, идея хорошая, но жизнь далеко не так проста…

И все-таки разговор с Мэдс меня немного подбодрил. Пусть даже моя жизнь по-прежнему мрачна и одинока, сейчас по крайней мере появился огонек надежды.

Оставив телефон включенным на тот случай, если Джеймс все-таки решит, что не может без меня жить, я выбираюсь из постели и шлепаю вниз.

Куда же Олли засунул ноутбук?

Если уж я не могу поехать в Корнуолл и переспать с одним из тамошних красавцев, остается самой придумать себе романтического героя…

Глава 7

Следующие две недели я провожу, не вылезая из постели и питаясь преимущественно шоколадом. Все это не лучшим образом сказывается на цвете лица — не говоря уже о прежней решимости похудеть вдвое и вернуть Джеймса. В школе я взяла отгул по болезни. Олли исправно приносит мне чай и выражает сочувствие. Пока он сражается с ордами старшеклассников, я плачу, смотрю «Шоу Джереми Кайла» и не отрываюсь от ноутбука. Трудно представить себя хрупкой Миландрой, когда на самом деле сознаешь собственное безобразие… Я стираю написанное целыми абзацами, и от этого становится еще хуже.

Что касается Корделии, та с неприличным рвением взялась за прекращение всех свадебных приготовлений. Мы перекинулись парой фраз по телефону, и несостоявшаяся свекровь даже не скрывала радости. Как ни забавно, это оказался самый наш цивилизованный разговор. Но Джеймс продолжал молчать, и это меня огорчало. Да же очень. Конечно, я всегда понимала, что у нас не идеальный роман, но мне-то казалось, что Джеймс меня любил, а ворчал только из-за того, что уставал на работе. Я и вообразить не могла, что была главной причиной недовольства. Конечно, я слегка импульсивная (Джеймс сказал бы «неорганизованная») и вечно витаю в облаках, но это ведь не смертные грехи. И потом, Джеймс все-таки выбрал меня, а значит, во мне есть черты, которые ему нравятся.

Подобные мысли вихрем кружатся в моей голове в четыре утра. Ночь за ночью я утыкаюсь в подушку и плачу; приходится прикладывать все силы, чтобы не отправить Джеймсу очередное отчаянное сообщение. Олли и Мэдс просто молодцы, и я, несомненно, испытываю их терпение, но вскоре придется сменить пластинку. Олли начинает зевать во время разговора, а Мэдс вчера поинтересовалась, не повредилась ли я умом.

С того самого дня, когда Джеймс подвел черту под нашими отношениями, Олли неустанно пытается излечить меня от былой любви. На кухне стоит коробка, куда я бросаю фунт всякий раз, когда упоминаю имя Джеймса. На доске для дротиков, в коридоре, висит фотография бывшего жениха, и, в качестве регулярного упражнения, я мечу стрелки в физиономию своего возлюбленного. Я слишком занята, чтобы пасть духом, потому что Олли таскает меня по всему Западному Лондону, на вечеринки и в пабы, а Мэдди висит на телефоне, рассказывая о сногсшибательных парнях, которые меня ждут не дождутся в Корнуолле. Все так усиленно стараются сделать мне приятное, что я совершенно измучилась. Больше всего хочется свернуться клубочком и пореветь в одиночестве. На мой взгляд, совершенно нормальная реакция на расторгнутую помолвку.

Видимо, я ошибаюсь. Есть что-то оскорбительное в словах друзей, которые заверяют, что я должна радоваться, а не плакать.

Я изо всех сил пытаюсь объяснить, что не могу отказаться от Джеймса без борьбы. Слыша это, Олли издает неприличные звуки. Чья бы корова мычала. Стерва Нина то и дело звонит и заходит в гости. Судя по всему, она не в восторге от того, что я перебралась к Олли.

Ол утверждает, что между ними все кончено, но Нина, видимо, не в курсе. Она продолжает на нем виснуть, а Олли, как всегда, слишком деликатен, чтобы сказать «убирайся». Может, ему взять пару уроков у Джеймса? Мой бывший жених ничтоже сумняшеся выставил меня за дверь. Вероятно, все же следовало побороться.

Дело в том, что я не боец. Как бы мне ни хотелось быть хладнокровной стервой, которая требует безусловного поклонения, на самом деле я склонна сидеть тихонько и надеяться, что меня не заметят. В школьные и студенческие годы я не поднимала головы в надежде, что учитель забудет о моем существовании, и до сих пор поступаю точно так же. Вместо того чтобы расплющить бульдозером машину Джеймса, я рыдаю в подушку и наношу непоправимый вред собственной печени.

Я безумно надоела самой себе.

Когда наступает третье воскресенье, я решаю бросить работу (слава Богу, всякий врач, увидев слово «учитель», охотно подтвердит, что у пациента сильнейший стресс). Довольно слез. Пора взять судьбу в свои руки и отстать от Олли и Мэдди. Миландра не отпустила бы Джейка просто так. Значит, надо побороться за Джеймса. Проблемы нужно улаживать.

Когда Олли уходит на работу, мрачно сетуя на то, что ему приходится замещать лентяйку, я иду в ванную, пересаживаю Кусаку в ведерко и привожу себя в порядок с таким рвением, как будто от этого зависит моя жизнь. Я оттираю, скребу и драю буквально каждый сантиметр тела и даже добавляю ярко-красного оттенка волосам. Ванная выглядит так, словно здесь побывал Дракула, и вдобавок я запачкала купальный халат Олли, но результат того стоит. Я кручусь перед зеркалом в коридоре, любуясь своим отражением. Юбка сделалась просторней на талии, даже лицо немного похудело. Вино и скорбь творят чудеса.

Я себе нравлюсь.

Мой план не может провалиться.

Стоит чудесное солнечное утро. Небо над лондонскими крышами в кои-то веки утратило привычный свинцовый оттенок — оно ярко-голубое, и по нему плывут легкие розоватые облачка. Я решаю, что это хороший знак (все учителя верят в дурацкие приметы), и, чтобы отпраздновать победу, выпиваю кофе в маленьком итальянском кафе на станции и съедаю черничный кекс. Войдя в вагон метро, сбрасываю на пол забытую кем-то газету и сажусь. Шерстяная ткань юбки покалывает бедра, и на мгновение я жалею, что не надела джинсы. Но в таком случае Джеймс будет лишен возможности полюбоваться моими постройневшими ногами (покрытыми искусственным загаром). Я смотрю на свое отражение в оконном стекле и поздравляю себя с удачей. Когда Джеймс увидит меня, то непременно пожелает воссоединения. Ведь наверняка он по мне скучает.

Я добираюсь без всяких приключений — и почему люди вечно жалуются на метро? Вскоре зелень сменяется рядами домов. Крошечные садики вплотную подходят к железнодорожным Путям, на газонах валяются детские игрушки, выстиранное белье развевается на ветру, земля так и ждет, чтобы в нее что-нибудь посадили. Когда поезд вновь ныряет в тоннель, я читаю в журнале статью об очередном звездном разводе, и настроение улучшается. Если даже Дженнифер и Кайли не смогли удержать своих мужчин, то как быть нам, простым смертным? Нужно очень постараться — именно это я и собираюсь сделать. Выйдя из метро на свет, чувствую прилив уверенности. Все наладится, не сомневаюсь.

Теперь надо найти офис Джеймса, и проблемам конец. Но проще сказать, чем сделать. Где же находится банк «Милвард и Сэвилл»?

Перетряхнув свою дырявую память, я пересекаю сквер и направляюсь к внушительному зданию из стекла и мрамора. Оно блещет на солнце, почти заслоняя купол собора Святого Павла. Ничего удивительного, ведь «Милвард» едва ли не самый внушительный храм Мамоны в Лондоне. Судя по тому, насколько здесь безлюдно, поклоняться этому богу непросто.

Я расправляю плечи и глубоко дышу. Выдох — волнение прочь. Вдох — да здравствует спокойствие! Всегда знала, что йога полезна. Может быть, Олли прав и мне никогда не светит заниматься спортом по-настоящему, но, во всяком случае, основы-то я постигла.

Поднимаюсь по мраморным ступеням, цокая каблуками, словно лошадь — подковами. Смелей, Кэти. Ничего не бойся. На мне изящный деловой костюм (я купила его для работы, но надела только раз, поскольку ученики схватились за бока от смеха), и в нем я ничуть не хуже любого обитателя Сити.

Разве что вешу чуть больше нормы.

— Кэти!

Я оборачиваюсь, но, к сожалению, это не Джеймс, который бежит навстречу с распростертыми объятиями. Эд Гренвилл ковыляет по лестнице, тряся жирными щеками и поправляя очки на носу. Кажется, он не слишком рад, что неудивительно, если вспомнить нашу последнюю встречу.

— Господи, Кэти, — отдуваясь, произносит он, качает головой и толстым пальцем поправляет очки. — Не ожидал увидеть тебя здесь, старушка. Ты прямо-таки застигла меня врасплох.

— Не пугайся, Эд, — жизнерадостно отвечаю я. — Я не прихватила с собой ни омара, ни кактус. Просто хотела поболтать с Джеймсом.

Судя по выражению малодушного страха на лице Эда, можно подумать, что я предложила станцевать стриптиз прямо на лестнице банка.

— Джеймс еще не приехал.

Я поражена. Джеймс опаздывает? Я вряд ли удивилась бы сильнее, даже если бы Эд заявил, что Земля плоская. Джеймс всегда приезжает на работу к семи. По нему часы можно сверять.

— Значит, он и впрямь тяжело переживает разрыв, — предполагаю я. Неудивительно, что Джеймс не отвечал на сообщения и не брал трубку. Он слишком расстроен, чтобы увидеться со мной, и его мучает совесть — бедняжка боится, что расплачется, если заговорит.

— Э… — начинает Эд.

— Никаких проблем, я не проболтаюсь, что в курсе. Знаю, Джеймс терпеть не может, когда его отвлекают от работы.

Эд еле заметно улыбается.

— Я передам, что ты заходила. Может, пойдешь домой? Я попрошу, чтоб он тебе перезвонил.

Я улавливаю намек.

— Когда он приедет? Может быть, я загляну во время ленча? Или Джеймс по-прежнему утверждает, что ленч — это для хлюпиков?

Я смеюсь, но Эд молчит. Он не сводит глаз с ярко-красного «мерседеса», который останавливается у входа. За рулем женщина в огромных темных очках, обладательница целой гривы светлых волос. Она целует пассажира, который отвечает так энергично, как будто готов заняться сексом прямо в салоне.

И этот пассажир, несомненно, Джеймс.

У меня кровь стынет в жилах.

— Прости, старушка, — говорит Эд.

В животе стягивается узел, и на мгновение кажется, что сейчас я расстанусь с завтраком. Быстро сглатываю.

— Кто это?..

— Элис Сэвилл. — Эд старательно отводит взгляд. — Она здесь проходит практику. Э… работает под началом Джеймса.

— Да уж…

Джеймс и Элис продолжают целоваться в машине словно подростки.

— Поскольку отец у нее директор банка, она вольна работать по собственному расписанию, — продолжает Эд. — Элис всегда опаздывает. Особенно после того, как начала встречаться с Джеймсом.

Неудивительно, что он не отвечал на мои сообщения.

— И давно они вместе? — Мой взгляд прикован к парочке в машине, как будто стрелка компаса к полюсу. — Ради Бога, не лги, Эд.

Эд бормочет:

— Кажется, месяц…

Математика никогда не была моей сильной стороной, но, если не ошибаюсь, злополучный званый ужин состоялся всего две недели назад. Я снова смотрю на Элис Сэвилл, загорелую и золотоволосую, и понимаю, по какой причине Джеймс со мной порвал. Омары, собаки и кактусы тут ни при чем. И дело даже не в том, что я не влезаю в десятый размер. Он просто нашел более привлекательный объект.

— Не сомневаюсь, долго это не продлится, — бубнит Эд. — Но ты ведь знаешь, старушка, Джеймс просто помешан на деньгах…

Да уж. Похоже, это все, о чем он думает. Сколько раз я слышала, как мой герой вопит по телефону о продлении сроков и поиске новых вариантов.

— Говорят, — Эд понижает голос до шепота, — он серьезно погорел на спекуляциях. Скорее всего Элис нужна ему лишь затем, чтобы выбраться из ямы…

— Эд, даже не пытайся поднять мне настроение. Ты очень любезен, но это не поможет. — Я вытираю слезы. — Она красива, и Джеймс ее любит. Точка.

Изо всех сил пытаясь сохранять достоинство, я отталкиваю руку Эда и выскакиваю на улицу. Плачу не стыдясь — слезы катятся по щекам и падают. Я слышу, как Эд окликает меня, но мне все равно. Надо поскорее убраться отсюда. Ну и дура… Я в жизни не испытывала такого унижения.

И это о многом говорит.

Глава 8

Плюх! Олли проносится мимо стремительным кролем, брызги летят мне прямо в лицо. Отплевываясь, я по-собачьи плыву к бортику и хватаю воздух ртом. Я не помышляю о самоубийстве, и утопление вовсе не стоит на повестке дня. Хотя, возможно, мне придется утопить Олли, если он и дальше будет с той же утомительной старательностью меня развлекать.

— Иди сюда! — Олли снова проплывает мимо, на сей раз на спине. — Приложи немного сил, Кэти. Сама знаешь, это полезно.

— Сомневаюсь, — обиженно бубню я. Скажите, какой смысл начинать день замерзшей и промокшей? Конечно, с Джеймсом временами бывало нелегко, но я по крайней мере оставалась в постели до половины восьмого и ела завтрак перед телевизором. Никто еще не будил меня в шесть и не заставлял плавать.

Я вновь отрываюсь от бортика и пытаюсь следовать за Олли, стиснув зубы. Чем скорее перееду к тетушке Джуэл, тем лучше. Олли, наверное, думает, что оказывает мне огромную услугу, отвлекая от мыслей о разбитом сердце, но, честно говоря, я бы предпочла быть несчастной, чем делать зарядку. Я бы не отказалась полежать в постели, поплакать в подушку, ну и так далее. Если это позволительно героиням Джейн Остен, наверняка сгодится и для меня.

Плавая, я, во-первых, пытаюсь не думать о том, что совсем измучилась и пыхчу как паровоз, а во-вторых, мысленно продолжаю сочинять «Сердце разбойника». Бассейн не лучшее место для сочинительства, но иного выхода нет. И потом, лучше уж думать о Джейке и Миландре, нежели о чьем-то отклеившемся пластыре, который только что проплыл перед моим носом. Не исключено, что я подцеплю холеру и умру, не успев закончить роман. Литературные критики найдут разрозненные обрывки и оценят погибший талант. Студенты будут спорить на семинарах о том, что я имела в виду, а какой-нибудь университет учредит писательский конкурс в мою честь.

Удавись от зависти, Джоан Роулинг.

Миландра уткнулась лицом в подушку и горько зарыдала. Три долгих недели минуло с тех пор, как Джейк ускакал и от него не было вестей. Каждое утро она выходила в сад, плотно закутавшись в бархатный плащ, и взбиралась на вершину холма. Там она ждала, что вот-вот из наползающего тумана галопом вылетит черный жеребец…

Ведь Джейк ее любит.

Тогда почему же он не приезжает?

Честно говоря, понятия не имею, отчего Джейк покинул Миландру, — и уж меньше всех на свете способна об этом догадаться. Пока возлюбленная плачет в кружевную подушку, Джейк, возможно, кутит, болтает с трактирными девками или гоняет на новеньком жеребце с турбодвигателем. Бог весть как работает голова у мужчин.

Я уж точно не в курсе.

— Вылезай. — Олли протягивает полотенце, и я, словно кит, всползаю на бортик. — Сегодня уже лучше. Как ты себя чувствуешь?

— Потрясающе, — бормочу я, закутываясь в полотенце. Я устала и продрогла, а через полчаса предстоит общаться с одиннадцатым классом. Чаша моего терпения полна до краев.

— Вот и славно. — Олли сияет. — Завтра повторим.

— Не могу дождаться, — мрачно буркаю я, забираю сумку и смотрю на экран мобильника — на тот случай, если Джеймс позвонил, пока я была в воде. Никаких звонков. Впрочем, неудивительно. Скорее всего он трахается с Элис.

— Прекрати вздыхать, — требует Олли из раздевалки. — И хватит постоянно проверять телефон.

— Я не проверяю. — Торопливо прячу мобильник в сумочку.

— Собирайся поживее. Хочешь кофе?

— Сначала в душ, — говорю я. — Предпочту вымыться, не беспокоя лишний раз Кусаку. У меня разыгралось воображение — или он нехорошо косится всякий раз, когда я достаю сумочку с банными принадлежностями?

— Да, душ без Кусаки — отличная идея. — Олли кивает. — Честно говоря, нам бы поскорее отвезти его к морю. Держать эту тварь в морской воде и кормить рыбьим кормом обходится чересчур дорого.

— Кстати, нужно купить пульверизатор, чтоб в воде были пузырьки. Я видела такую штуку в садке для омаров, в Пэдстоу.

— Пузырьки? — Олли вытаскивает ключи из рюкзака. — Это омар, а не Джоан Коллинз. Чем скорее мы его выпустим, тем лучше.

— Скоро я поеду к Мэдди, — обещаю я. — Возьму с собой Кусаку. Потом я все улажу и найду новое жилье. Джуэл говорит, я могу остановиться у нее.

Олли выглядывает из-за дверцы шкафчика.

— Не придумывай. Из Хемпстеда в Илинг слишком далеко добираться. Живи у меня сколько вздумается, никто тебя не торопит, Кэти.

Но он ошибается — я тороплюсь. Мэдди права. Жизнь вовсе не генеральная репетиция, и более того, я сомневаюсь, что обрадуюсь, выйдя на сцену. И потом, вряд ли мне удастся и дальше переносить плохо скрываемое раздражение Нины. Пара — приятная компания, трое — толпа.

Включив душ, я задумываюсь о странном положении вещей. Я живу словно на необитаемом острове. Ни дома, ни возлюбленного, ни планов на будущее. Чувствую себя крошечной лодчонкой, которая плывет по морю темной ночью. Даже Джейк и Миландра меня покинули. Судя по всему, ноутбук им не понравился.

Тому, кто решил, что ноутбуки — хорошая идея, ни разу в жизни не доводилось таскать эту штуку по школе. Тетрадка была куда практичнее. Она не весила целую тонну и не била по ногам, когда я бежала за автобусом. Но, черт возьми, на дворе двадцать первый век, и если я собираюсь написать бестселлер, то у меня, похоже, нет выбора. Как и прочие мои коллеги, я сную по школе имени сэра Боба с ноутбуком за плечами, точь-в-точь черепаха. И как и все они, через десять лет подам в суд на департамент образования, когда спина откажется мне служить.

— Что-то должно измениться, — говорю я себе. — Что-то должно произойти в моей жизни…

Так и происходит.

Хоть и не вполне так, как предполагалось…

Когда я думала, что вот-вот моя жизнь изменится, то воображала нечто приятное — например, я крупно выиграю в лотерею, или обнаружу на кухне обнаженного Брэда Питта, или какой-нибудь издатель предложит миллион за «Сердце разбойника». Вот что я имела в виду. Что-нибудь приятное.

Но меньше всего я ожидала обнаружить опухоль на груди.

Я вновь ощупываю свое скользкое тело, мыльная пена пузырится меж пальцев, и мне становится зябко даже в теплой воде. Это лишь воображение, строго напоминаю я себе. Кэти, ты паникерша. Грудь может быть слегка бугристой на ощупь. Какой-то маленький узелок… Если убрать руку, а потом попытаться найти его снова, то скорее всего не получится.

Я считаю до пяти. Потом до десяти. Нет, лучше до двадцати. Крепко зажмуриваюсь и медленно начинаю ощупывать нижнюю сторону правой груди. Разумеется, снова обнаруживаю загадочную шишку. Маленькая твердая опухоль, не больше ореха, но она выступает под кожей — там, где ее быть никак не должно.

— Господи! — вскрикиваю я, отдергивая руку. Опухоль кажется скользкой и как будто перекатывается туда-сюда. Все еще не в силах поверить, я тыкаю ее. Мне становится нехорошо от того, что она подвижна. Наконец я понимаю, что это не разыгравшееся воображение.

У меня действительно опухоль на груди!

Трясущимися руками выключаю душ и пять минут стою столбом. Не важно, что я покрываюсь гусиной кожей, что внизу звенит звонок. В обычное время, слыша его, я бросаюсь бежать с такой скоростью, что моим рефлексам позавидовала бы собака Павлова.

Но не сегодня.

О Боже, сделай так, чтобы опухоль померещилась, и я больше никогда ни на что не стану жаловаться, на то, что Олли оставляет свои носки на кушетке; на то, что Нина такая стерва; на то, что у меня толстый живот… Буду вовремя проверять контрольные работы, жертвовать деньги на благотворительность, стану терпимее к родителям, начну ходить в церковь, перестану злиться на Ричарда…

Все, что угодно.

По-моему, это честная сделка.

Я снова щупаю грудь.

Господь мне отказал.

Опухоль слегка перекатывается под пальцами. Она расплывчатая и неопределенная на ощупь — но она там есть. У меня, конечно, богатое воображение, однако не настолько. Мой стиль — разбойники и благородные дамы в корсетах, а не медицинские отчеты. Терпеть не могу медицину, Олли это подтвердил. Как только он включает «Скорую помощь», я выбегаю из комнаты.

Значит, я не преувеличиваю. Там какая-то жуткая инородная штука — странная маленькая опухоль, которая притаилась в моем теле и тихонько выжидает.

Знаете что? Я понятия не имею, что делать, поскольку поверить не могу, что это случилось со мной. Подобного рода вещи происходят с другими людьми. С женщинами, у которых лысые головы и розовые ленточки на груди. Со стариками. С кем угодно.

Я пытаюсь одеться и понимаю, что забыла вытереться. Брюки прилипли к ногам, в ботинках хлюпает, волосы облепили шею. Ничего вокруг не замечая, выхожу из бассейна, прижимая сумку к груди, и останавливаюсь, в то время как мимо проносятся толпы подростков, словно косяки рыб. Следовало бы прикрикнуть, приказать, чтоб поспешили на урок, переобулись, выплюнули жвачку, ну и так далее — то есть проделать все те вещи, которыми обычно занимаются учителя на перемене, — но внутри у меня что-то надломилось. Я похожа на куклу, которая говорит, если потянуть за веревочку. Похоже, моя веревочка оборвалась.

Мир изменился.

Выглядит он так же, но чувствую я себя совсем по-другому.

Нужно с кем-нибудь поговорить. Я просто обязана пообщаться с человеком, который любит меня и которому я небезразлична.

Если бы только Мэдди по-прежнему жила в Льюишеме!.. Она подавала бы мне чай и пичкала бисквитами. Мэдс не стала бы паниковать. Она вошла бы в роль жены священника и все уладила. Наверняка она знает какого-нибудь человека, который оказался в такой же ситуации и с кем теперь все в порядке. Мэдс — оптимистка. В то время как я представляю себе сеансы химиотерапии и розовую ленточку, подруга наверняка будет цитировать статистику и подбадривать меня. Конечно, можно обратиться к Олли, но мне неохота обсуждать с ним свою грудь.

Я должна поговорить с Джеймсом.

Именно с Джеймсом. Он, как никто, знает мое тело. Если опухоль имелась и раньше, он об этом вспомнит. Пусть даже мы разошлись, но ведь можно остаться друзьями, не так ли?

Я набираю его номер. Телефон звонит и звонит, и где-то в Сити играет Бах.

— Ну же, — бормочу я. — Возьми трубку.

— Оставьте ваше сообщение…

Черт возьми, я уже оставила столько сообщений, что автоответчик, наверное, узнает меня по голосу. Может быть, Джеймс дома? Иногда он действительно предпочитает брать работу домой. Вероятно, сейчас он на развалинах кабинета, среди учиненного Сашей разгрома. Я с легкостью воображаю, как он сидит за компьютером, стучит по клавишам и раздраженно цыкает, если кто-нибудь его отвлекает. Как правило, это делала я. Впрочем, насколько я знаю Джеймса, он обычно работает в наушниках.

И все-таки я попытаюсь. Набираю номер, который значится в телефонной книге как «дом». Наверное, надо изменить название, раз уж сейчас у меня официально нет дома.

— Слушаю.

Низкий женский голос меня пугает, а потом я испытываю внезапное облегчение. Видно, по ошибке я позвонила в офис.

Я узнаю эти нотки — на звонок ответила Тилли, личный секретарь Джеймса, блондинка с интеллектом табуретки и привычкой страстно дышать в трубку.

— Извини, Тилли, — говорю я бодро. — Я искала Джеймса. Это Кэти. Наверное, случайно позвонила в офис.

Женщина громко ойкает и замолкает. На заднем плане я безошибочно различаю голос Джеймса, который ворчливо интересуется, кто звонит ему домой.

Домой? Значит, это не Тилли, а чертова Элис Сэвилл.

— Послушай, Элис, — энергично говорю я, зажимая телефон между подбородком и плечом и роясь в сумочке в поисках сигареты — заначки на черный день, — позови, пожалуйста, Джеймса.

— Он занят.

— Скажи ему, что дело срочное. — Я роняю зажигалку, потому что дрожат руки. Открываю сигаретную пачку и обнаруживаю, что она пуста. Проклятый Олли, убить его мало. Я еще могу простить омара и кактус, но кражу сигарет?.. Карается смертной казнью.

В трубке слышатся шаги.

— Элис, кто это?

— Никто, — быстро отвечает та. — Ошиблись номером.

И вешает трубку. Господи.

По моим щекам текут слезы и падают на бетонный пол. Мысли несутся с угрожающей скоростью. Меня охватывает отчаяние. В гневе хочется отрезать Джеймсу яйца тупыми ножницами — голова идет кругом при мысли о том, что он так быстро подыскал мне замену. Вот награда за то, что я четыре года стирала ему носки. И за то, что была верной подругой.

И подстилкой для ног, подсказывает внутренний голос.

Так или иначе, хрен с ним.

Я прохожу через спортплощадку к школе, заглядываю в женский туалет. Уже десять минут девятого, всюду тихо. В туалете слабо пахнет табаком, и я выгоняю из дальней кабинки двух девятиклассниц. Как только они убираются, залезаю на сиденье, вытягиваюсь так, что позавидует любой йог, и толкаю одну из плиток потолка. Оттуда дождем сыплются сигареты и зажигалки.

Обожаю подростков, они такие предсказуемые.

Затолкав добычу в сумочку, я торопливо миную свой кабинет и ныряю в котельную — место, где тайком собираются все школьные курильщики. Выкурить сигарету, в последний раз всплакнуть о Джеймсе и немного поразмыслить о подозрительной опухоли — таков план.

Оказавшись в безопасном укрытии, я от души затягиваюсь, но сегодня меня не спасает даже никотин. Слишком много проблем за одно утро. Слишком много мыслей и вопросов, на которые нужно найти ответы. И один из них не терпит отлагательства.

Я стряхиваю пепел на пол и расправляю плечи. Может, не обращать на опухоль внимания? Или, наоборот, поступить разумно, то есть пойти к врачу? Именно это советуют все женские журналы. Девять из десяти подобных опухолей, как известно, доброкачественные.

Но если именно моя окажется десятой? Я даже не удивлюсь, учитывая положение вещей в последнее время.

Что хуже — положиться на судьбу или обнаружить нечто ужасное? Узнать, что Джеймс сошелся с другой, покрасивее и постройнее, или пребывать в неведении? Помнить, что у меня опухоль, или делать вид, что ее никогда не существовало? Как ни в чем не бывало зайти в учительскую, выпить кофе и полазить в свободное время по Интернету — или позвонить врачу и договориться о консультации?

Проблема в том, что до сих пор я поступала наименее разумным образом. Может быть, настало время измениться.

Клиника буквально битком набита, больные чихают и кашляют, телефон звонит не умолкая. Все сидят в тесном помещении с очень узкими стульями, а некоторым пациентам приходится стоять, привалившись к стене, или ждать в коридоре. Мы как будто пытаемся побить мировой рекорд по количеству людей, которых можно набить в ограниченное пространство. Кто-то оглушительно сморкается, у моего соседа жуткий кашель, и я буквально вижу, как микробы оседают на окружающих. Эта маленькая приемная в Западном Илинге — сама по себе мощное бактериологическое оружие. Я просидела здесь всего полчаса, а уже начало болеть горло.

— Кэти Картер, — говорит секретарь. — Доктор Аллен, пятый кабинет.

Я откладываю потрепанный журнал и пробираюсь к двери, перешагивая через чужие ноги. Меня провожают сердитыми взглядами десятки глаз. Я не обращаю на них внимания — в конце концов, я ждала больше часа и за это время успела поставить самой себе целый ряд жутких диагнозов, от чесотки до рака в последней стадии.

— Осторожней! — восклицает какой-то мальчишка, мимо которого я протискиваюсь. — Вот дура, мне на ногу наступила.

Обожаю детей. Настроение у меня настолько скверное, что я не прочь наступить еще раз — и уже готова ему об этом сказать, когда вдруг мой взгляд падает на его мать. Лучше промолчать. Она наверняка людоедка. Именно так выглядят родители учеников из школы сэра Боба.

Врач поднимает взгляд и улыбается, когда я отворяю дверь.

— Пожалуйста, входите. Чем могу помочь?

Я открываю рот, но не могу произнести ни слова. Не собираюсь демонстрировать грудь человеку, который похож на моего дедушку. Ни за что. Я хочу сказать, что ошиблась кабинетом, но уже слишком поздно. Врач закрывает дверь и указывает мне на стул.

— Пожалуйста, садитесь. — Врач просматривает записи. — Вы учительница? В чем проблема? Стресс?

Гораздо хуже.

— Моя грудь, — наконец говорю я, и во рту у меня пересыхает. — Я обнаружила опухоль.

— Не нужно сразу воображать худшее, — замечает доктор Аллен. — У женщин вашего возраста это очень маловероятно. Хотя, конечно, нужно вас обследовать, чтобы удостовериться. Ложитесь на кушетку и поднимите свитер.

Кушетка высотой почти с меня. Несколько раз приходится неловко подпрыгнуть, прежде чем наконец удается забраться. Когда же я стала «женщиной»? До сих пор я была «девушкой». Я люблю спортивную обувь и розовый цвет. «Женщины» носят строгие туфли и вовремя платят по счетам. «Женщины» старые, а я молода. Мне еще нет тридцати!

О Господи.

Мне почти тридцать. Даже не двадцать пять.

Старуха.

— Ложитесь, — говорит врач, засучивая рукава. — Закиньте правую руку за голову.

Я принимаю позу Кейт Уинслет из «Титаника» и пытаюсь не думать о том, что мою грудь щупает абсолютно посторонний человек. О чем бы поговорить? О погоде? И почему именно сегодня я решила надеть самый старый лифчик? Посеревшие кружева и обтрепанные бретельки представляют довольно жалкое зрелище.

— Возможно, у меня разыгралось воображение, — говорю я, в то время как врач молча продолжает обследование. — Простите, что отняла ваше время. Может, я лучше пойду домой?

Я уже готова спрыгнуть с кушетки и развить предельную скорость на своих коротких толстых ножках. Конечно, мистер Аллен — приятный человек, но он старше моего отца, а я лежу перед ним с обнаженной грудью. Некоторые так зарабатывают на жизнь… Может, быть учительницей совсем не плохо. Одиннадцатиклассники, конечно, не золото, но по крайней мере не нужно ради их развлечения выставлять грудь напоказ.

Хотя, возможно, это лишь вопрос времени.

— Думаю, мне померещилось…

От облегчения кружится голова. Стресс наконец берет свое. Возможно, я потянула какую-то грудную мышцу, таская проклятый ноутбук. Или же это побочный эффект от физических нагрузок, которым подвергает меня Олли. Я всегда знала, что зарядка вредит здоровью. Отныне и вовеки буду вести размеренную жизнь. По сравнению со мной даже бегемот покажется живчиком. Я…

— А, вот она, — говорит доктор Аллен.

Кровь отливает от моего лица, душа уходит в пятки. На мгновение кажется, что сейчас я потеряю сознание.

— Довольно маленькая и гладкая, — продолжает врач, при каждом слове тыкая меня в грудь. — Пожалуй, отправлю вас на обследование в клинику «Нарцисс».

— «Нарцисс»? — сдавленно переспрашиваю я. Не раз видела в торговом центре женщин, собиравших пожертвования на «Нарцисс», однажды даже бросила в жестянку пару фунтов и побежала дальше. Я даже представить не могла, что однажды окажусь в этой клинике сама. — Но…

Я не могу, не смею произнести это вслух.

— Это онкологическая клиника. — Врач возвращается к столу и делает несколько пометок. Я, словно оцепенев, продолжаю лежать в позе Кейт Уинслет. — Вам сделают биопсию. Тогда мы будем знать наверняка.

Разве он не должен был сказать: «Все в порядке, идите домой»? Я в ужасе смотрю на него.

— Вы думаете, у меня рак? — шепчу я.

— Возможно, не о чем беспокоиться, но лучше проверить все варианты. — Доктор Аллен доброжелательно улыбается. — Необходимо удостовериться. Может быть, это циста. У женщин вашего возраста такое случается сплошь и рядом. Или фиброаденома.

Что-что? Во мне завелась какая-то штука, название которой я даже не в состоянии выговорить?

Врач протягивает несколько листков, я стискиваю их вспотевшими пальцами. Надо же, у него розовый блокнот. Зачем? «Рак может быть стильным»?

— Ознакомьтесь с литературой, — советует доктор Аллен. — И постарайтесь не волноваться.

Не волноваться? Он что, с ума сошел? Как бы он себя чувствовал, если бы обнаружил опухоль на члене, а ему бы посоветовали не волноваться? Разумеется, я буду с ума сходить. Я просто чемпион мира по беспокойству. Волнуюсь, даже когда волноваться не о чем.

Я опускаю свитер.

— Из клиники вам позвонят максимум через две недели. Я выпишу направление сегодня вечером.

— Две недели! — восклицаю я.

Я говорю как Тони Хэнкок из «Донора». Для доктора Аллена, возможно, это всего две недели, но для меня — целая вечность! Я с ума сойду. Всего лишь утром я обнаружила опухоль и уже почти лишилась рассудка — как можно ждать две недели?! Я просто обезумею. Я — самый нетерпеливый человек на свете. Разрываю грядку в саду, чтобы проверить, проросли ли семена, разворачиваю рождественские подарки раньше срока… Я не вытерплю две недели до встречи с врачом — просто взорвусь.

Чокнусь, проще говоря.

И тогда храни Господь Олли, которому придется со мной сосуществовать.

— Если у вас есть частная медицинская страховка, могу дать направление в клинику Наффилд, — предлагает доктор Аллен, занося пальцы над клавиатурой компьютера. — Вас осмотрят в пределах трех дней.

Слава Богу! Или лучше поблагодарить Джеймса, который обзавелся страховкой от «Объединенной Британской ассоциации»? Бывший жених не признает государственную службу здравоохранения. Когда в прошлом году ему удаляли зуб мудрости, в клинике вокруг суетились медсестры, а в палате стоял огромный плазменный экран. Джеймсу приносили горячий кофе и свежие газеты. Я буквально мечтала попасть в эту клинику. Конечно, Наффилд, давайте его сюда. Я уже собиралась сказать: «Да, у моего жениха есть частная страховка, пожалуйста, запишите меня в Наффилд», — но тут же вспомнила, что теперь это исключено. Джеймс мне не поможет.

Похоже, утро не задалось.

Я с трудом выхожу из смотровой и, сжимая в руках брошюрки, бреду на улицу. Там стоит солнечный весенний день, небо ярко-синее, и по нему несутся чистые, белые, пушистые облачка, точь-в-точь на картинке. В парке через дорогу офисные служащие наслаждаются ленчем — они сидят на траве и на скамейках, радуясь нежданному теплу, и жуют сандвичи. В воздухе разносятся пронзительные крики ребятишек, которые играют на площадке, катаются с горок и кружатся на карусели. На берегу пруда мать с маленьким ребенком кормит уток, которые уже объелись так, что едва могут передвигаться. Ребенок смеется, и мать подхватывает его на руки. Он прижимается к ней, обнимает маленькими пухлыми ручонками. Мир прекрасен.

Мои глаза наполняются слезами, и я сердито их смахиваю.

Да что со мной такое?

Я не особенно хочу детей. Даже не то чтобы их люблю — в конце концов, я учитель, — но всегда думала, что однажды, может быть…

Конечно, я заведу ребенка от правильного мужчины.

И у меня не будет рака.

«Прекрати, — приказываю я себе. — Держись. У тебя скорее всего нет никаких проблем».

«Или наоборот», — шепчет противный внутренний голос.

Я засовываю брошюрки в карман. Нужно прочесть их за ленчем и рассказать Олли. Друг сумеет меня подбодрить. Возможно, для этого нам придется напиться до чертиков в каком-нибудь жутком пабе, но сейчас забвение кажется прекрасной альтернативой.

Со вздохом сворачиваю на центральную улицу. Плохой знак — я не испытываю никакого желания зайти в магазин. Витрины ломятся от летних нарядов, цветастых туфель и красивых саронгов, которые буквально кричат: «Купи меня!» В обычное время я бы немедленно устремилась за покупками, но сейчас как будто сижу внутри мыльного пузыря. Все кажется таким далеким, словно я, неожиданно решив прогулять школу, бреду по болоту, а не по торговому центру. Даже эмблема «Макдоналдса» меня не соблазняет — это очень, очень скверный признак.

Две недели мучений?

Да я умру от голода.

Я не хочу идти в магазин, нет аппетита. Секса у меня меньше, чем у монашки. Жених нашел мне замену, роман разорван в клочки, а в ванной живет омар.

Что за жизнь?

Но по крайней мере это моя жизнь.

Надеюсь, продолжение следует…

Глава 9

Сами знаете, если пристально смотреть на чайник, он никогда не закипит. Это справедливо и по отношению к телефону. Разумеется, он не должен кипеть — я жду звонка. Жду со времени ленча, делая вид, что смотрю телевизор и проверяю контрольные работы, но телефон молчит, так что по сравнению с ним любой отшельник покажется болтуном. Он всегда звонит, когда я в ванной или у телевизора, но только не тогда, когда нужно.

Закон подлости.

— Почему никто не звонит? — спрашиваю я у Саши, которая лежит рядом со мной на кушетке. На пару мы опустошили коробку шоколада и пакет печенья. Ожидание пробуждает аппетит. Доев печенье, я принимаюсь за ногти. Больше нет нужды делать маникюр к свадьбе, поэтому я всласть их грызу. В конце концов, не каждый день приходится ждать звонка с вероятным известием о том, что у тебя рак груди.

«Интересно, они сразу говорят о плохом? — размышляю я. — Или приберегают дурную новость напоследок?»

Саша знает не больше моего. Она сочувственно виляет хвостом, а я вновь принимаюсь за ногти. Если мне не позвонят в ближайшее время, скорее всего доберусь до локтей.

— Звони же, черт возьми, — говорю я телефону. Но он упрямо молчит и как будто показывает мне кукиш. И я снова грызу ногти.

Эти несколько дней, наверное, худшие в моей жизни. Как будто все, что меня раньше волновало, стало не так уж важно. Не то чтобы другие вещи вдруг сделались бессмысленными, но их масштабы значительно сократились по сравнению с мыслью о том, что внутри меня появилось нечто зловещее, растущее с каждой секундой. Разрыв с Джеймсом кажется далеким воспоминанием. Я все еще скучаю по нему, мне по-прежнему больно оттого, что он так легко нашел замену, но это уже не важно…

Мэдс была права. Жизнь не генеральная репетиция. Но я даже представить себе не могла, что мое представление окажется таким коротким. Мы принимаем жизнь как данность, откладываем дела на потом, составляем список мест, которые надеемся посетить, и дел, которые собираемся сделать. Я вечно тороплюсь — бегу на работу, ношусь по школе, словно гоночный автомобиль, звонки гонят меня с одного места на другое. Перекусываю на ходу, прежде чем помчаться на следующий урок, после работы тороплюсь на автобус, мечусь по магазину, лечу домой, проверяю контрольные и валюсь спать. Наутро встаю, и все начинается сначала.

Зачем я так усердно работаю и бегаю, словно белка в колесе? Остановите проклятую карусель. Дайте сойти.

— Для чего все это? — вслух спрашиваю я. Чего я добилась за тридцать лет, кроме пристрастия к глянцевым журналам и долга в банке? Что представляет собой моя жизнь?

Время растрачено на пустяки. Я вздыхаю и треплю мягкие уши Саши. Никогда не задумывалась о том, чего я действительно хочу. Я нашла работу, которая мне на самом деле не нравится, потратила четыре года на человека, который никогда меня не любил. Я слишком труслива, чтобы рискнуть и написать книгу. Я, как и все люди, мечтаю совершить однажды нечто замечательное — жизнь от этого кажется чуть более сносной, но что сделано для осуществления мечты? Ничего.

Мне двадцать девять лет, и позади сплошная пустота.

Очень грустная мысль.

Я отнюдь не собираюсь впадать в депрессию. Надо хорошенько поразмыслить. Опухоль заставила меня подвергнуть переоценке вещи, которые я до сих пор принимала как нечто само собой разумеющееся. Если бы не эта скользкая масса, притаившаяся под кожей, я бы, несомненно, вела прежний образ жизни, думая исключительно о лишних калориях и неудавшейся личной жизни. Впрочем, здесь и думать нечего — ответ очевиден.

— Вот что, — говорю я Саше. — Что бы там ни оказалось, я изменю свою жизнь. Для начала угощу твоего хозяина пивом, потому что он отличный парень.

Как хорошо, когда у тебя есть друзья.

— Быть того не может, — недоверчиво произнес Олли, когда я пересказала ему все события этого ужасного утра. В конце концов я вернулась в школу, потому что дома стали появляться мысли о самоубийстве. В школе обычно недостает времени даже сбегать в туалет, не говоря уже о том, чтобы размышлять о всяких мрачных вещах.

В половине четвертого одиннадцатиклассники вываливаются в коридор, а я начинаю наводить порядок в классе, который, как обычно, похож на поле боя. На стенах уныло хлопают плакаты, у двух стульев подкошенные ножки, на столах валяются книги. Олли, который заглянул, чтобы предложить быстрый перекур, выслушивает мою повесть и принимается исправно подавать носовые платки.

— И ты пережила все это сама? — Он отламывает кусочек шоколада и кладет мне в рот. — Никому не позвонила?

Я решаю не упоминать о Джеймсе и Элис. Олли тогда точно прибьет моего бывшего жениха.

— Мне некому звонить…

— А я? Я бы пошел в клинику с тобой. Кстати, что сказал врач?

— Что, возможно, все в порядке. Дал кучу брошюр, где говорится, что опухоли — дело распространенное. Девять из десяти обычно доброкачественные. Но если именно мне не повезло? Если…

— Даже не думай! — приказывает Олли, крепко обнимая меня прямо посреди класса. Двое проходящих мимо старшеклассников многозначительно посвистывают.

— Сейчас мой авторитет вылетит в трубу. — Я отстраняюсь и вытираю глаза ладонью. — А у мисс Уайт навеки будет разбито сердце.

Элли Уайт флиртует с Олли с начала семестра. Она всегда пытается сесть рядом с ним на собрании и даже отправляется с утра пораньше в бассейн в надежде, что он ее заметит. Бедняжка буквально потеряла голову.

Впрочем, Олли, что странно, не обращает внимания на страстные взгляды Элли и не отвечает на предложения составить ей компанию на школьной экскурсии. Так не похоже на него. Должно быть, мой друг действительно влюблен в Нину.

— Я как-нибудь переживу, — говорит Олли. — Так или иначе, Элли не в моем вкусе.

— Почему? — в притворном изумлении спрашиваю я. — Она по крайней мере живая!

Олли берет меня за руку и крепко стискивает.

— Оставь шутки хотя бы на минуту. Что произошло?

Я рассказываю про клинику и необходимость ждать две недели. Олли достаточно хорошо меня знает, чтобы понять: к тому моменту я начну бегать по потолку.

— Я не могу обратиться в частную клинику, — говорю я, когда Олли упоминает Наффилд. — Придется заплатить целое состояние. Я посмотрела в Интернете, и поверь, мне придется ограбить банк или сорвать куш в казино. Частное здравоохранение не для бедных. По крайней мере сто фунтов за консультацию… плюс дорогие анализы. Свыше двухсот фунтов за один лишь анализ крови.

— Оно того стоит — ради твоего спокойствия.

Я задумываюсь о счетах, которые сложены нераспечатанными под раковиной в квартире на Эллингтон-Кресент. Я уже давно в минусе — вот главная проблема с моими финансами.

— Прекрасная идея, — соглашаюсь я, — но, к сожалению, нет смысла даже думать об этом. Придется подождать две недели. Как все обычные люди.

— Понимаю! — гневно восклицает Олли. Он действительно переживает за меня. — Как ты будешь жить, если предстоит две недели думать черт знает о чем? Какое-то безумие…

Тетушка Джуэл сказала то же самое, когда я ей позвонила. Я пыталась связаться с матерью, рассчитывая, что она пошлет мне сияющий белый луч надежды или нечто в том же роде, но матушка, как выяснилось, уехала на какой-то духовный «семинар» в надежде войти в контакт со своим ангелом-хранителем. А я-то надеялась, что мы наконец увидимся.

Я позвонила Джуэл, когда возвращалась в школу после визита к врачу.

— Ох, милая, — сказала Джуэл, и я живо представила ее — длинные серые волосы по сторонам морщинистого лица, худая рука, прижатая к груди. — Вот так новость. Бедная моя девочка. Как же ты вытерпишь две недели в неведении? Я бы просто с ума сошла…

Обожаю Джуэл, но вот сочувствия ей явно недостает. И все-таки лучше Джуэл, чем Мэдс, которая так и не позвонила.

— Детка, я просто не переживу, это кошмар. Сейчас расплачусь…

Я мало кому рассказала про опухоль, но реакция говорит о людях многое. Олли, например, держался молодцом. Он выслушивал меня, кормил всякими лакомствами, вытирал слезы, когда я плакала, брал напрокат душещипательные фильмы, позволял смотреть платные каналы… ну и так далее. Мэдс заплакала и сказала, что Ричард непременно помолится за мое выздоровление. Джуэл страшно разволновалась, но все же попыталась меня утешить («Грудь — это такие пустяки, детка. Кому она нужна, только мешается»). А Фрэнки отказался даже произносить слово «рак» — он был просто в шоке.

Я ерзаю на кушетке и морщусь, ощутив острую боль в груди. Не могу надеть лифчик, что само по себе кошмар. Вдобавок под грудью у меня маленький шов, прикрытый толстым слоем марли. Я выгляжу просто нелепо, как будто мне приставили лишнюю грудь.

И все же я не жалуюсь. Никогда не думала, что настанет день, когда я обрадуюсь швам и бинтам, но жизнь полна сюрпризов. Вечером во вторник мне позвонил мистер Уортингтон, консультант из Наффилдской онкологической клиники, и сказал, что в среду у него освободилось утро. Когда я объяснила, что у меня нет частной страховки, он спокойно заметил, что все уже уплачено и меня ждут.

О добрая Джуэл. Сущая фея-крестная. Надо позвонить и сказать спасибо, хотя трудно выразить словами, насколько я благодарна. В последние два дня она не отвечала на звонки, и благодарность буквально перехлестывает через край. Тетушка сделала самый желанный подарок в моей жизни. То есть опухоль никуда не делась, и это очень неприятно, но по крайней мере не придется ждать две недели.

Быть может, у меня все-таки есть персональный ангел-хранитель.

Я рассказала Олли, что Джуэл, судя по всему, заплатила частному врачу и что я ей невероятно обязана. Олли ответил, что всякий, кто любит меня, не затруднился бы помочь, — конечно, это мило, но не вполне правда. Мои родители меня любят, но они безумные и вдобавок чертовски бедные, а что касается Джеймса… ну, чем реже о нем вспоминать, тем лучше.

Телефон по-прежнему молчит. Я бреду на кухню, ставлю чайник, рассеянно жую орехи, выбрасываю старые продукты в мусорное ведро… Олли так добр, что я по крайней мере должна навести порядок у него на кухне. Он даже поехал со мной в больницу, когда мне делали биопсию, а это выходит за рамки дружбы.

Было забавно. Разумеется, в следующий раз я предпочту нечто менее болезненное — например, удаление зуба без анестезии… впрочем, надеюсь, никакого следующего раза не будет. Я замираю, продолжая помешивать чай. Приходит ужасная мысль о том, что, возможно, меня еще не раз ждут неприятные медицинские ощущения. Надо признать, я изрядная трусиха и не переношу боль. Бог весть что будет, если придется рожать, — наверное, понадобится общий наркоз. Я упала в обморок, даже когда мне прокалывали уши!

Олли все это знает — вот почему он поехал со мной в Наффилд. И слава Богу: потому что я всю ночь лазила в Интернете и волновалась все сильнее, так что на рассвете превратилась в тварь дрожащую. Без Олли, который приготовил завтрак и отвез меня в клинику, я бы, возможно, до сих пор кругами ездила по кольцевой, тщетно пытаясь набраться смелости.

Выбрасываю чайный пакетик и смотрю на часы. Половина третьего. Надеюсь, исследование закончено и я вот-вот узнаю результаты. Сердце колотится; меня настолько переполняет адреналин, что руки трясутся. А может, я выпила слишком много кофе…

— Звони же, блин, — говорю я телефону.

В онкологической клинике Наффилд сплошь канареечно-желтые тона и пастельные занавески. Стоит миновать дверь и столик дежурной, и исчезает вся привычная больничная мебель, а ты видишь компанию женщин, которые сидят на мягких кушетках, попивают кофе и листают глянцевые журналы. Глаза у всех ледяные. В углу тихо булькает кофеварка, но, не считая этого, стоит почтительная тишина, точь-в-точь как в церкви. Приехав в Наффилд, я ожидала, что вот-вот появится Ричард Ломэкс, в церковном облачении, окутанный запахом ладана.

Мы с Олли устроились на уютной кушетке персикового цвета и начали ждать. Мимо проходили медсестры с объемистыми папками, а иногда — люди, в которых можно было опознать врачей только по висящим на шее стетоскопам. Мужчины держали своих спутниц за руки и бормотали нечто ободряющее в отчаянной попытке сбросить напряжение.

Олли листал журнал. Знаменитости с безукоризненными улыбками самодовольно смотрели со страниц, и на их лицах было написано: «Позавидуй мне!» Впрочем, я завидовала всем, кто не сидел сейчас в этой до жути безмолвной комнате.

— Кэти Картер? — Рядом со мной возникла пожилая женщина с умным ясным взглядом, как у миссис Тиггивинкл.[8] — Я доктор Моррис. Я осмотрю вас.

Интересно, что я должна была ответить? «О Боже»? Она произнесла это так, словно меня ожидал массаж.

— Пожалуйста, проходите, и приступим, — сказала она.

Каждая клеточка моего тела взывала о бегстве. Непривычное ощущение для человека, который считает здоровой пищей апельсин в шоколаде.

— Ваш муж может сопровождать вас, — добавила доктор Моррис, ободряюще улыбнувшись Олли. — Это вполне допустимо.

Она подумала, что мы вместе! Ну разве не смешно? Олли встали чуть ли не бегом бросился в смотровую. Кажется, груди стали его навязчивой идеей, мрачно подумала я.

— Он не муж, — поправила я. В тишине мои слова прозвучали пронзительно. — Просто приятель.

Я вовсе не собиралась раздеваться в его присутствии.

— Тогда я подожду здесь, — предложил Олли.

— Ступай и купи булочку. — Я пыталась говорить радостно и бодро, но голос при этом звучал словно на грани истерики. — Все будет в порядке.

— Я подожду здесь, — произнес Олли терпеливо, словно разговаривал со строптивым подростком.

Войдя в смотровую и устроившись на кушетке, я чуть не расплакалась. На самом деле больше всего мне хотелось, чтобы Олли пошел со мной, взял за руку и рассказал какой-нибудь дурацкий анекдот, чтобы я расслабилась, но разве это не обязанности бойфренда? Наблюдать за тем, как меня режут, — нелегкое испытание, и не следовало ожидать, что он немедленно согласится. Даже попросить о таком значило бы превратить нашу дружбу в нечто весьма сомнительное.

Все в моей жизни перевернулось и изменилось, твердая почва превратилась в зыбучие пески, и я была далеко не в восторге от происходящего.

— Ложитесь на кушетку. — Доктор Моррис включила нечто вроде огромного телевизора. — Снимите лифчик и футболку.

Я сделала, как она велела. Мою грудь намазали холодным гелем, и медсестра выключила свет. Не хватало только музыки.

— Это ультразвук, — объяснила врач, водя каким-то прибором по моему телу. — Он позволяет увидеть, что творится внутри груди, и в точности понять, с чем мы имеем дело. В вашем возрасте нет смысла делать маммограмму, потому что ткань слишком плотная, ничего толком не разглядишь…

Я посмотрела на экран и увидела нечто вроде снежной бури. Недоставало лишь Санта-Клауса и эльфов.

— Вот, — сказала доктор Моррис, когда среди волнистых серых линий показалось темное пятно. — Вот ваша опухоль.

Она слегка сдвинула прибор и нахмурилась.

— Что?.. — спросила я, чувствуя, как заколотилось сердце.

— Боюсь, это не циста. В нее поступает кровь.

Я в ужасе села. Во мне поселился Дракула?

— Значит, — продолжала доктор Моррис, — придется взять образец ткани и понять, какова природа опухоли.

— Вы думаете, это рак? — прошептала я.

— Я ничего не могу сказать, всего лишь глядя на экран.

Свет вновь зажегся, и медсестра принялась рыться в шкафу, складывая в раковину шуршащие зеленые пакеты, в которых лежало нечто до ужаса напоминающее иглы.

— Опухоль выглядит гладкой, так что, возможно, у вас фиброаденома…

Я столько раз прочитала проклятые брошюры, что стала настоящим экспертом. Фиброаденома — доброкачественная опухоль, которая возникает в груди. Я перестала молиться о выигрыше в лотерею и взамен взмолилась, чтобы у меня действительно оказалась фиброаденома, а не рак.

— Значит, пятьдесят на пятьдесят, — сказала я. — Возможно, все в порядке…

— Но лучше проверить, — сказала медсестра, чем-то смазывая мою грудь. — Постарайтесь расслабиться.

А, нуда.

— Мы обезболим вашу грудь. Сделаем местную анестезию. — Доктор Моррис сосредоточенно наполняла шприц. — Потом я произведу маленький разрез и возьму образец ткани. Вы услышите щелчок, как будто от степлера. Это будет значить, что я захватила несколько клеток.

— Вы боитесь уколов? — спросила медсестра, которая, судя по всему, увидела ужас на моем лице.

Что за глупый вопрос? А кто их любит? Я падаю в обморок от одной лишь мысли об уколах и уже несколько лет не была у дантиста, потому что мне страшно. Наверное, во рту образовался настоящий Стонхендж.

— А можно общий наркоз или что-то в этом роде?.. — спросила я, и по спине пополз холодный пот. Какой кошмар: я буду в сознании, когда меня разрежут. Лучше уж благополучно проспать все это время.

— Вы побаиваетесь?

Не то слово! Теряю сознание даже при виде сырого бифштекса.

— Да, немного.

— Процедура неприятная, но недолгая. — Доктор Моррис постучала указательным пальцем по шприцу. — Постараюсь действовать как можно быстрее и аккуратнее. Лягте на левый бок и закиньте правую руку за голову.

— Все в порядке? — спросила сестра. — Можете держать меня за руку.

Я ненадолго задумалась. По сравнению с другими операциями, которые, возможно, проходили в клинике в эту самую минуту, мои страдания были сущими пустяками, но мне стало до чертиков страшно. Иголка скорее напоминала гарпун, а длинный серебристый инструмент, которым доктор Моррис намеревалась взять пробу, будто доставили из средневековой камеры пыток.

Какой там страх!

Честно говоря, панический ужас.

— Я передумала, — пискнула я. — Если можно, давайте пригласим сюда моего друга.

Мне вдруг показалось, что это прекрасная идея — позвать Олли. Он лыжник и альпинист, ничего не боится, и я смогу запустить ногти ему в руку, если станет по-настоящему больно. Наверняка медсестре не понравится, если я ущипну ее. И потом, обнаженной грудью Олли уж точно не удивишь. Подружек у него было больше, чем у иной рок-звезды, и моя грудь вряд ли шокирует его. Мы, в конце концов, друзья, и наличие члена вовсе не должно нам мешать. Дружить с Олли или с Мэдс — какая разница?

Впрочем, я никогда не целовалась с Мэдс.

Но ведь я и Олли не собиралась целовать. Это было давно, к тому же я напилась.

— Вот он, — бодро возвестила медсестра, появляясь вместе с Олли.

Он неловко остановился в дверях, с шапкой в одной руке и журналом в другой. Мой друг явно не знал, куда смотреть.

— Садитесь рядом. — Доктор Моррис отодвинула монитор, чтобы Олли мог устроиться поближе. — Теперь все будет просто супер…

Супер? Я замечаю взгляд Олли и не могу удержаться от смеха. По-моему, у нас тут что угодно, но только не супер.

— Кэти немного нервничает, — объяснила доктор Моррис, нацелившись шприцем. — Держите ее за руку, сейчас она почувствует легкий укол…

Легкий укол? Могла бы сказать напрямик: «Сейчас я вас пырну».

— Ой! — вскрикивает Олли. — Господи, Кэти!..

— У меня низкий болевой порог!

— У тебя он вообще отсутствует. — Олли морщится, растирая пальцы. — А можно мне тоже вколоть обезболивающее?

Но доктор Моррис слишком занята — она роется в моей груди. Я опускаю глаза и чувствую тошноту.

— Не гляди туда, — строго приказывает Олли. — Лучше посмотри на экран. Ты всегда хотела попасть в телевизор.

Я отвожу взгляд и продолжаю стискивать его пальцы.

Доктор Моррис действительно очень опытная и очень старается не причинять неприятных ощущений. Олли скорее всего было гораздо больнее — следы от моих ногтей побледнели лишь через несколько часов. Пока врач работала, друг пытался поднять мне настроение, читая выдержки из журнальных статей и пересказывая последние школьные сплетни. Когда я выбралась из смотровой, чувствуя себя крайне несчастной и страдая от головокружения, он отвел меня в столовую и угостил самым огромным морковным пирогом, какой я когда-либо видела. Потом мы пошли в паб и нализались. Олли не позволил мне потратить ни пенса или хотя бы отблагодарить его.

— Я ведь твой друг, — сказал он.

Да, думаю я, возвращаясь с чаем в гостиную, Олли — мой хороший друг. Девушка, которую он полюбит, обретет настоящее счастье. Надеюсь, это будет не Нина. Олли достоин лучшего.

Свернувшись на кушетке, я листаю журнал и пытаюсь сосредоточиться на большом интервью с Гэбриелом Уинтерсом, красавчиком актером, который снимался в недавней экранизации романа Бронте. Довольно неприятно сознавать, что целое поколение телезрителей теперь думает, что Джейн Эйр действительно занималась любовью с мистером Рочестером во время грозы. Взгляд Би-би-си на классику сродни точке зрения глянцевого журнала. Шарлотта Бронте наверняка переворачивается в гробу. Во всяком случае, Гэбриел Уинтерс теперь повсюду, его красивое и порочное точеное лицо, ленивые, вечно опущенные, синие глаза и сексуальная кривая усмешка — на всех рекламных щитах, обложках журналов и страницах газет. Он меняет подружек — моделей, сериальных актрис, музыкантш — как перчатки. Сейчас Гэбриел рассказывает, как ему понравилась роль мистера Рочестера: он полагает, что нашумевшая сцена с мокрыми брюками значительно улучшила роман, и признается, что вновь ищет подружку.

Стройную и светловолосую. Неудивительно.

Почему мужчины так предсказуемы? Должно быть, все дело в генах.

Я с отвращением отбрасываю журнал. Оставлю его для Фрэнки — тот обожает Гэбриела Уинтерса. Лично я не прочь использовать иллюстрацию в качестве туалетной бумаги.

Я вновь принимаюсь грызть ногти.

И тогда звонит телефон.

Я вскакиваю, хватаю трубку. Ощущение такое, будто сердце вот-вот выскочит из груди, как у персонажа мультика.

— Здравствуйте, — говорит спокойный голос. — Можно Кэти Картер?

— Слушаю, — отзываюсь пискляво, словно я вдохнула гелий. Трубка дрожит в руке.

— Кэти, говорит доктор Моррис. Как поживаете?

Как я поживаю? Она в своем уме?

— Хорошо, — вру я, потому что она вряд ли ожидает услышать, что я схожу с ума.

— Мистер Уортингтон сегодня просмотрел ваши результаты, — говорит доктор Моррис, и я слышу, как она шуршит бумагами. Сердце начинает биться еще сильнее. В последний раз такое было, когда я в первый и единственный раз побывала на занятии по аэробике. По тону доктора Моррис невозможно разгадать, какие новости меня ожидают.

— И?..

— И я с удовольствием сообщаю вам, что опухоль доброкачественная.

Я ошеломлена. А потом понимаю, что… ничего не понимаю. Доброкачественная — это хорошо или плохо? Мозги как будто превратились в желе.

— Простите, не могли бы вы повторить?

Она смеется.

— Хорошие новости, Кэти. У вас фиброаденома, доброкачественная опухоль.

— То есть не рак? — уточняю я. К черту термины.

— Нет, не рак, — терпеливо поясняет доктор Моррис. — Фиброаденома—это доброкачественная опухоль. Мы с вами свяжемся, в зависимости от того, хотите вы или не хотите ее удалить. Приятных выходных.

Приятных выходных? Да уж. Доктор Моррис кладет трубку, а я продолжаю торчать посреди комнаты с телефоном возле уха. Это шок. Я не сомневалась, что будут плохие вести, и неожиданное облегчение буквально застает меня врасплох. Я не готова к такому счастью.

— Все хорошо, — говорю Саше, которая в восторге стучит хвостом. — Я здорова. Господи, все хорошо!

Как будто в течение нескольких дней я таскала страшную тяжесть — и вот сбросила. Я готова взлететь, точно воздушный шарик, подняться над крышами Западного Лондона и в небо неограниченных возможностей. Впереди целые дни, месяцы и годы, миллионы минут, которые можно тратить как угодно! Никаких больше слез о Джеймсе, никаких жалоб на работу, никаких откладываний на потом. Я не стану терять даром ни секунды.

— Все хорошо, хорошо, хорошо! — кричу я, бегая по всей квартире и с грохотом поднимаясь по лестнице. Саша, восторженно лая, следует за мной.

— Все хорошо! — сообщаю я Кусаке, который, ей-богу, подмигивает мне из ванной. — Хорошо!

Я бы могла так кричать целый час, но миссис Сандха начинает стучать в стенку и браниться по-индийски. У нее плачет ребенок.

Увы.

Я спускаюсь в гостиную. Меня переполняет энергия, которой хватило бы на целую электростанцию. Я сбросила апатию быстрее, чем Гэбриел Уинтерс — брюки в любовной сцене. И совершенно не хочется грызть ногти. Жизнь вернулась.

То есть мне так кажется.

Впереди большие перемены.

Глава 10

Когда Олли возвращается с работы, я уже успеваю выпить полбутылки шампанского и слегка охрипнуть от долгого и содержательного разговора с Мэдди.

— Олли просто ангел! — воскликнула подруга, когда я рассказала о том, как он меня поддерживал все эти дни. — Держи его!

— Ни за что, — ответила я. — Я не собираюсь с ним флиртовать.

— Ты рехнулась? — осведомилась Мэдди, и на заднем плане ей вторили чайки. — Олли красавчик, и у него классная задница.

— С эстетической точки зрения — да, но ты и понятия не имеешь, какой он на самом деле. Он забывает выносить мусор, оставляет крышку унитаза поднятой, разбрасывает грязные носки по всему дому. Олли не мой романтический герой.

— Добро пожаловать в реальный мир. Жизнь не любовный роман. Мужчины храпят, пукают и перетягивают одеяло на себя.

— Я знаю. Но… — Я медлю. — Это же просто Олли, мой друг и родственная душа.

— Фигня, — фыркает Мэдс. — Он чертовски сексуальный, я бы на твоем месте не зевала. Безупречное сильное тело, красивое лицо, мощные руки. Неужели он тебе ни капельки не нравится?

Мэдс просто помешана на мускулистых руках.

— Он привлекателен… в некотором смысле, — соглашаюсь я.

— Значит, он тебе нравится! — взвизгивает Мэдс, заглушая чаек.

Я прикусываю язык. Если я стану шпионкой, то, чтобы расколоть меня, не потребуется бассейна с акулами и лазерного луча. Налейте шампанского, и я все выложу как миленькая.

— Ну, я просто хочу сказать, что Олли не урод. И даже если бы он действительно мне нравился — а мы с ним, повторяю, просто друзья, — у нас бы ничего не вышло. Ол любит худышек вроде Нины.

— Однако живет он не с ней, — замечает Мэдс. — И не с ней провел последние две недели, если не ошибаюсь.

— Разве мужчина и женщина не могут быть друзьями? Помнишь «Когда Гарри встретил Салли»?

— Да. В конце концов они полюбили друг друга.

— Неужели? Я, впрочем, так и не досмотрела фильм. Надо будет это сделать. Исключительно ради любопытства, а не потому, что я неравнодушна к Олли.

Я не собираюсь с ним флиртовать; мое восхищение — чисто платоническое, что тут такого? Мэдс почти готова со мной согласиться, когда на кухню входит Ричард и что-то говорит о благотворительном ужине. Женам священников не полагается обсуждать задницу Оливера Берроуза, поэтому Мэдс быстро кладет трубку — но успевает посоветовать мне «трахнуть его так, чтоб мозги закипели».

Я звоню Джуэл, чтобы поделиться радостью и поблагодарить за помощь. Тетушки по-прежнему нет дома, поэтому я оставляю сообщение, хоть и довольно бессвязное, а потом отправляю эсэмэс сестре. Такое ощущение, что мои новости со свистом несутся в эфире. Я даже посылаю сообщение маме с папой — хотя, возможно, это пустая трата времени, они до сих пор не научились пользоваться мобильником. Но радость заставляет стать немного терпимее к родителям. Честно говоря, я намерена изменить всю свою жизнь. Буду пить больше воды, есть овощи пять раз в день, сокращу потребление алкоголя — не раньше, чем докончу бутылку шампанского, — перестану ворчать на Олли за беспорядок в доме, начну больше времени посвящать друзьям и даже скажу Нине комплимент-другой, когда она позвонит в следующий раз.

Это высокая планка, но ведь я помилована! У меня отличная карма, и все такое. Пора наконец отблагодарить мироздание.

Черт возьми, я, похоже, уже пьяна. Начинаю болтать, как моя мать.

— Ты получил мое сообщение? — спрашиваю я, выскакивая в коридор, когда Олли закрывает дверь и бросает рюкзак на пол. Я мчусь наперегонки с Сашей, чтобы первой поздороваться с ним, и крепко обнимаю. — У меня фибро… короче, эта штука.

Олли улыбается до ушей.

— Отличная новость, — говорит он, прижимая меня к себе одной рукой. — Я бы тебе позвонил, но закончились деньги на телефоне. Так или иначе, вот что я купил…

Он вытаскивает левую руку из-за спины и протягивает мне самый огромный букет цветов, какой я когда-либо видела. Десятки алых и кремовых роз, обрамленных нежными складками розовой бумаги, папоротник и какие-то крошечные белые цветочки… Букет перевязан шелковыми ленточками и украшен бантиками.

Не какая-нибудь дешевка.

Такой букет Джейк мог бы подарить Миландре.

— Олли… — У меня перехватывает дыхание, и я прижимаю букет к груди. — Потрясающе… Не нужно было… Ты и так много сделал.

Я зарываюсь лицом в нежнейшие лепестки и вдыхаю сладкий аромат.

— Я купил цветы, потому что сам захотел, — отвечает Олли.

— Ты такой добрый…

— К чертовой матери, — говорит он, касается моего раскрасневшегося лица и отводит волосы со щек. — Кэти, я…

— Эй! — пронзительно вопит снаружи Фрэнки и барабанит в дверь. — Впусти меня!

Мы с Олли отскакиваем друг от друга. Саша прыгает и лает всякий раз, когда раздается стук.

— Открывайте, вредины! — требует Фрэнки, прижимаясь губами к щели для писем. — Я вас вижу! Ну открывайте, я выпивку принес.

— В таком случае заходи. — Олли отпирает, и Фрэнки вваливается в коридор, держа в руках огромный пакет.

— Поздравляю, поздравляю! — вопит он, крутясь волчком. Сегодня на нем узкий зеленый комбинезон, огромные меховые сапоги и длинный вязаный шарф. — Я получил твое сообщение, детка.

Он набрасывает шарф мне на шею и целует в щеку.

— Потрясающие новости!

— Отпусти Фрэнки и надевай лучший прикид, — требует Олли, шагая наверх. — Это нужно отпраздновать. Я заказал столик в «Антонио». Ты разве не получила мое сообщение?

— О, какая прелесть, — говорит Фрэнки, радостно хлопая в ладоши. — Обожаю «Антонио»; официанты там такие, что умереть можно.

Олли останавливается на полпути.

— Не обижайся, Фрэнки, но тебя я не приглашаю.

— Да брось, не оставляй меня одного.

— Фрэнки, — предостерегающим тоном повторяет Олли, — я сказал.

— Прекрасно! Вот зараза. — Фрэнки ерошит волосы, которые сегодня выкрашены в ярко-лиловый цвет. — Не хочешь пометать дротики в Джеймса, Кэти?

Я отказываюсь, и мы идем в гостиную смотреть телевизор. Пока Олли моется, а я прихлебываю шампанское, Фрэнки переключает ящик с канала на канал, остановившись наконец на ток-шоу Ричарда и Джуди.

— Обожаю это шоу! — восклицает он. — Когда «Голубой рок» прославится, меня будут каждый день приглашать к ним.

Простите за отсутствие энтузиазма.

— А теперь, — Джуди на экране подается вперед и лучезарно улыбается в камеру, — гость, которого все вы будете очень рады видеть… как и я!

— Он уже не первую неделю удерживает зрителей у телевизора, — подхватывает Ричард. — Английская литература никогда еще не представала в таком сексуальном обличье. В студии… ну конечно, Гэбриел Уинтерс!

— Обожаю его! — взвизгивает Фрэнки и чуть не втыкается головой в экран, где в этот момент демонстрируют печально знаменитую сцену с мокрыми брюками. — Когда стану знаменитым, он будет умолять, чтобы я пустил его в постель!

— А я думала, у тебя планы на Робби Уильямса, — замечаю я.

Фрэнки буквально лижет экран.

— Не-ет, мы с Гэбриелом просто созданы друг для друга. Я однажды встретил его на вечеринке. Прелесть. И кажется, он мной заинтересовался. Предложил мне бутерброд.

Я закатываю глаза.

— Не придавай большого значения бутерброду. Не забывай, он перетрахал большинство британских старлеток, Фрэнки.

Но тот не обращает на меня внимания.

— Я уверен! — пыхтит он. — Я ощутил трепет!

Гэбриел садится на кушетку в студии, элегантно положив ногу на ногу. На нем просторная белая рубашка с распахнутым воротом; длинные, медового оттенка, вьющиеся волосы падают на лоб, скрывая хищные сапфировые глаза.

— Это был очень волнительный год, — говорит ведущий. — Есть ли у вас какие-нибудь планы на будущее?

— Ну… — Гэбриел улыбается, обнажая такие безупречные зубы, что все британские дантисты, должно быть, плачут от радости. — Летом я намерен начать съемки в новом фильме. Играю капитана пиратов…

— Съемки проходят в Корнуолле, если не ошибаюсь? — уточняет Ричард. — Мы провели там немало отличных дней.

Я думаю о Мэдс и о том, что, по ее заверению, Корнуолл просто кишит сексапильными красавцами. М-м-м. Гэбриел Уинтерс в костюме Джека Воробья. Интересно, сидит ли сейчас Мэдс у телевизора.

— Съемки пройдут в Чарлстоне, — ровным голосом отвечает Гэбриел. — А в Корнуолле я купил небольшой дом… место, где можно расслабиться и побыть самим собой.

— Детка! — Фрэнки оборачивается ко мне, его глаза горят. — Возможно, твоя подруга с ним даже знакома!

— Корнуолл велик, — вяло отзываюсь я. — Может, тебе просто вступить в фан-клуб?

Но Фрэнки не слушает, а бормочет:

— Однажды ты станешь моим, о да, станешь моим! — не отрывая глаз от экрана.

Я оставляю его наедине с телевизором и бреду наверх, чтобы переодеться к ужину.

Это не свидание, строго напоминаю я себе. Мы, двое друзей, всего лишь решили поужинать вместе. И все-таки жаль, что я до сих пор не разобрала вещи. Гостевая комната похожа на ночлежку — все мои пожитки хаотически разбросаны вокруг. Зрелище довольно-таки грустное.

Я роюсь в вещах, раскидывая одежду, словно по комнате движется ураган. Что лучше надеть на свидание, которое на самом деле не свидание? Уж точно никаких глубоких декольте. Одной проблемой меньше. Наконец я останавливаю свой выбор на зеленом топе, черных просторных брюках и любимых туфлях на танкетке. Смазываю гелем спутанные кудри и небрежно закалываю их на макушке, чтобы несколько локонов остались висеть по сторонам лица. Немного блеска для губ, чуть-чуть туши — и я готова. Лучше всего выглядеть так, как будто я не особенно старалась прихорошиться.

Сажусь на кровать и собираюсь с мыслями. Сегодня один из самых странных дней в моей жизни. Каким образом все могло измениться за столь короткий срок? Я осматриваю тесную комнатку, беспорядочно заваленную вещами, но это уже не важно… Я касаюсь повязки на груди и медленно выдыхаю.

У меня нет рака.

Может быть, мне наконец повезло.

Я старательно накладываю третий слой туши — просто кошмар, когда у человека рыжие ресницы, — и тут раздается звонок в дверь.

Фрэнки смотрит телевизор, Олли в душе, так что придется отпирать самой. Спускаться по лестнице на десятисантиметровых каблуках не так-то просто, но я справляюсь. Возможно, стоит попрактиковаться. Не хочу, чтобы Олли провел сегодняшний вечер в отделении экстренной медицинской помощи — достаточно того, что он вытерпел в больнице.

В дверь снова звонят.

— Подождите! — С этим замком не так-то просто справиться.

— Побыстрее, ради Бога, я потеряла ключ, — ворчит гостья, открывая дверь. — О. Это ты.

На пороге стоит Нина. Она нетерпеливо смотрит мне через плечо.

— А где Олли?

Я тут кто, привратник?..

— Привет, Нина, — любезно говорю я, хотя, честно говоря, больше обрадовалась бы живому индюку на пороге. Но я ведь решила стать лучше. Любой ценой. — Он в душе.

И упираюсь рукой в косяк, мешая ей войти.

— Прекрасно, — заявляет Нина. — Я подожду.

Я отступаю и впускаю гостью в коридор. Даже вешаю ее куртку. Понятия не имею, с какой стати все это делаю, — возможно, потому, что в присутствии Нины ощущаю себя никчемной. Дело в том, что Нина не только всегда ухожена и подтянута, но еще и пугающе успешна, то есть представляет собой полную противоположность мне. В то время как я в муках обучаю скучающих подростков английскому языку и литературе, Нина основала собственную фирму и достигла таких высот, что в известных кругах считается дурным тоном не воспользоваться ее услугами. В том, что касается карьеры, я предпочитаю политику невмешательства (вот почему мое продвижение наверх тормозит чаще, чем британские поезда). Из-за этого рядом с Ниной всегда чувствую себя слегка некомпетентной.

Нина оглядывает меня с головы до ног и слегка улыбается:

— А ты принарядилась, я гляжу.

— Идем с Олли на ужин, — отвечаю я. — В «Антонио».

— Точнее, мы идем на ужин, — поправляет Нина, изучая свои алые губы в большом зеркале. — Он прислал сообщение, пригласил меня в ресторан. Скажу честно, я бы предпочла, чтобы мы с ним пошли вдвоем, но на сей раз, пожалуй, я не против, чтобы ты составила нам компанию. Олли так переживает из-за этой твоей опухоли. Видимо, пытается тебя подбодрить.

— Ты знаешь про опухоль?

— Олли рассказал. — Нина заглядывает через мое плечо в зеркало и приглаживает волосы. — Он всерьез переживает, Кэти, и мне кажется, что нечестно с твоей стороны заставлять его и дальше тащить эту тяжесть. В конце концов, он не твой бойфренд, если не ошибаюсь. Ты требуешь, чтобы он уделял тебе время, которое мог бы провести с другими людьми и за другими занятиями. Довольно эгоистично… Но ты же знаешь Олли: он не станет жаловаться.

Я закипаю. Да как Олли посмел обсуждать мои проблемы с Ниной? Почему он напрямик не сказал, что я стала бременем? Голова идет кругом от унижения, когда я вспоминаю, что во время биопсии попросила его подержать меня за руку.

— В таком случае тебе приятно будет узнать, что я в полном порядке, — отвечаю я. — Все наконец прояснилось.

— Отлично. — Нина прикладывает одну ладонь к другой. Просто чудо, как ей удается не поранить себя огромными ногтями. — Значит, ты не возражаешь, если я наконец предъявлю свои права на Олли?

— Вы снова вместе? — спрашиваю я. За их романом просто не уследишь.

— Ну конечно. — У Нины расширяются глаза. — А как ты думаешь, почему я все время звоню?

Потому что ты, стерва, никакие оставишь его в покое. Но конечно, я не говорю этого вслух.

— Куда, по-твоему, Олли ходит после школы?

— В спортзал? В паб?

— Ко мне, конечно. — Нина слегка подается вперед. — И вот что я скажу, Кэти. Расставаться и мириться — так весело…

— Не могу согласиться, — отвечаю я, но Нина не слушает.

— Я знаю, Олли дружен с тобой, — продолжает она. — Вот почему я рада, что он решил пригласить тебя в «Антонио». Когда он наконец соберется, я вызову такси.

Она заходит в гостиную, а я сажусь прямо на ступеньку. Ни за что на свете не поеду в ресторан и не стану лопать мясо, в то время как Нина будет грызть листок салата — ну или чем там питаются такие худышки. Лучше пройтись босиком по ножам. У меня пропал аппетит. Я хочу дружить с Олли, а не вызывать у него жалость.

Я устало иду наверх, стягиваю парадный наряд и переодеваюсь в старый халат. Пусть Олли уделит максимум внимания Нине. Не испытываю никакого желания провести весь вечер в роли третьего лишнего.

И я чуть не выпрыгиваю из халата, когда раздается громкий стук. Олли заглядывает в комнату:

— Ты еще не оделась? Давай живее, я умираю от голода.

— Я никуда не пойду.

Олли заходит, разбрасывая ногами груды вещей.

— Ты нездорова?

— Я в порядке. Но, по-моему, идти в ресторан не очень хорошая идея.

— Почему? Мы все время едим в городе.

А вот и нет. Мы вместе готовим ужин и перекусываем в школьной столовой, а иногда, по пути из паба домой, заходим в «Макдоналдс», но еще ни разу не были в ресторане. Особенно с Ниной на буксире.

— Внизу ждет Нина. Она говорит, что ты прислал ей сообщение и пригласил на ужин. Полагаю, вы снова сошлись. — Я строго смотрю на него. — Да?

Олли проводит руками по волосам. Верный признак, что он взволнован.

— О черт. Я, должно быть, по ошибке отправил Нине эсэмэс вместо тебя.

— Так вы помирились или нет?

— Ну… типа того.

— То есть да. Олли, ну нельзя же быть таким глупым. Нельзя встречаться с одной девушкой и приглашать на ужин другую, даже если вы всего лишь друзья. Отправляйся в ресторан с Ниной и проведи приятный вечер. Я понимаю, что тебе было нелегко столько времени нянчиться со мной.

— С чего ты взяла?!

Мне, черт возьми, сказала Нина.

— И я бы сделал это опять, если бы понадобилось, — заверяет Олли. — Ты ведь мой друг.

— Конечно, мы друзья, — поспешно говорю я, — но в жизни у тебя начнется бардак, если ты, при наличии девушки, будешь ходить в рестораны со мной. Да-да! — повторяю я, когда он открывает рот, чтобы возразить. — Ты поступаешь нечестно по отношению к Нине.

Не знаю, как мне удается это выговорить, не заплакав. Отныне я — святая Кэти Илингская.

— С каких пор тебя волнует Нина? — Олли не может скрыть изумления. — Ты ведь терпеть ее не можешь!

— Дело не только в ней, — говорю я. — Представь, что было бы, если бы Джеймс узнал, что мы с тобой пошли в ресторан. Он бы непременно вообразил худшее.

— Погоди-ка. Тебя до сих пор интересует, что подумает этот сукин сын? После всего, что он сделал? И ты действительно хочешь, чтобы я пошел ужинать с Ниной?

— Она тебе подходит. И вы давно встречаетесь.

— Если не ошибаюсь, ты уверяла, что Нина выглядит так, как будто ей швабру в зад вставили. Ты ничего не путаешь?

Э… возможно, я действительно что-то такое говорила…

— Ну… она не совсем уж плоха. И очень тебя любит.

— Но, Кэти, я…

Я поднимаю руку:

— Пожалуйста, ничего больше не говори. Иди в ресторан и развлекись. На самом деле хорошо, что ты отправил сообщение Нине. Я лучше побуду одна… я ужасно устала.

— Ладно. — Олли, кажется, огорчен. — Если ты так хочешь…

— Да, хочу. Иди, Ол, и не говори глупостей. Твоя девушка ждет внизу, ступай и проведи с ней время. Мы ведь живем в одной квартире и можем встретиться в любой момент.

— Не уверен, Кэти… На самом деле… — Ол замолкает. — Тебе не кажется, что это уже немного неудобно? Возможно, пора задуматься о том, чтобы найти другое жилье.

— Ты просишь меня переехать, потому что хочешь жить с Ниной?

Олли избегает моего взгляда и делает вид, что его крайне интересует ужасный старый ковер.

— Ты сама это сказала, не я…

Я сглатываю.

— Понятно. Я позвоню Джуэл. Она наверняка разрешит пожить у нее, а у вас, ребята, появится свободное пространство.

Он с трудом отрывает глаза от безумных завитков на ковре.

— Ты точно не против?..

Вообще-то против. Я и подумать не могу о том, что Нина запустит свои наманикюренные когти в моего лучшего друга, но Олли ведь этого не скажешь. Нина делается на редкость ядовита, когда общается со мной, но в присутствии Олли она сущий ангел. В результате он понять не может, почему мы не ладим, а я не в силах открыть ему правду, потому что боюсь показаться ревнивой. А я вовсе не ревную. Только не это.

Поскольку я не могу все это озвучить, то просто киваю:

— Конечно, я не против. Все нормально. Когда ты вернешься из ресторана, я уже договорюсь с Джуэл. Поскольку мы с Джеймсом порвали, мне, в общем, уже не важно, где жить, — своего дома так и так нет. Я могу поселиться у тетушки, ну или где угодно. Ничто меня здесь не держит.

Олли жмет плечами:

— Ну ладно, звони Джуэл. Ты разъяснила свою позицию. Я, пожалуй, пойду. Не стану больше мешать.

Он выходит из комнаты и так хлопает дверью, что весь дом дрожит. Я смотрю вслед в замешательстве. В чем дело? Я, как настоящий друг, решила переехать, чтобы он мог спокойно развлекаться с Ниной; я из кожи вон лезла, чтобы Олли не думал, будто он выгоняет меня… и какова же благодарность? Ноль. Пшик.

Ох, мужчины. С ними так сложно.

Чувствуя себя крайне обиженной, я падаю на кровать и закрываю глаза. От шампанского кружится голова, все вокруг вращается. Когда я отрываюсь от подушки, в комнате уже темно и сквозь окно виден оранжевый свет уличного фонаря. За стеной пронзительно звонит телефон, слышатся отдаленные голоса — не считая этого, тихо.

Мне безумно хочется пить, виски гудят. Иду на кухню за водой, а потом пробираюсь в гостиную и включаю автоответчик. Конечно, это паранойя, но я предпочту удостовериться, что доктор Моррис не перезвонила и не сказала, что они ошиблись и на самом деле у меня рак груди.

Сегодня меня уже ничто не удивит.

Первое сообщение — для Олли. Ничего особенного, звонок из турагентства с предупреждением, что при отмене поездки залог не возвращается. Странно. Олли вроде бы и не собирался отменить свое путешествие. Он обожает кататься на лыжах и весь год копит деньги, чтобы на Рождество поехать в горы.

Видимо, сообщение прислали по ошибке. Я прослушиваю следующее.

— Алло! Алло! Кэти! — Голос тетушки Джуэл наполняет комнату, и я невольно улыбаюсь. Джуэл понятия не имеет, как работает автоответчик, и регулярно пытается вступить с ним в беседу. — Где ты, детка? Я была на духовном семинаре. Все очень серьезно, мы много пели. Твои родители пришли бы в восторг. Я очень рада, что у тебя хорошие новости. Я медитировала и желала тебе здоровья. Должно быть, это помогло.

Я качаю головой. Моя семья совсем помешалась на эзотерической фигне.

— Милая! — продолжает Джуэл. Кажется, она озадачена. — Отчего ты оставила три сообщения с благодарностями за частную медицинскую страховку? Жаль, что я сама не додумалась, — я бы, конечно, за все заплатила. Но я тут ни при чем, детка, так что, видимо, у тебя завелся тайный поклонник. Какая прелесть. Держи меня в курсе. Люблю и целую. До встречи.

Автоответчик выключается, и я в ужасе смотрю на него. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что произошло.

Но почему Олли не сказал?..

А самое главное — почему он заплатил?

Я уже собираюсь вернуться на кухню и осушить пару банок пива, чтобы разрешить загадку, как слышу громкий стук в дверь. Чувствуя себя привратником в «Макбете», протискиваюсь мимо велосипеда, груды газет и прочего барахла, которое лежит в коридоре.

— Сейчас, сейчас. Блин! — Я ударяюсь ногой о велосипед. Пожалуйста, отвяжитесь, чтобы я могла всласть пожалеть себя.

Я распахиваю дверь и взвизгиваю от неожиданности — оттуда валится огромный букет.

— Успокойся, Пышка. — Джеймс протискивается в дверь и буквально засыпает меня лилиями с головы до ног. Ярко-желтая пыльца сыплется дождем, восковые листья стукают по носу. — Это тебе.

— Кто умер?

Джеймс широко раскрывает глаза, точь-в-точь грустный щенок. У него растрепанные волосы и розовый рот, так что не хватает только большого мяча.

— Это тебе. Я прошу прощения и умру, если ты меня не простишь и не вернешься. Люблю тебя и не могу без тебя жить!

Может, я поскользнулась, ударилась головой и проснулась в параллельном мире?

— Джеймс, — медленно говорю я, — что происходит?

Он сует мне букет — да что сегодня с мужчинами? — хватает за руки и притягивает к себе. Несмотря на лилии и костюм от «Армани», я невольно замечаю, что Джеймс пухловат по сравнению с Олли. А его руки… интересно, они всегда были такими потными?

— Пышка, — бормочет он, уткнувшись в мою макушку. — Я дурак. Сможешь ли ты меня простить? Я был слеп, просто слеп, если позволил тебе уйти…

— Позволил? — переспрашиваю я и чуть не вывихиваю шею, пытаясь отстраниться от букета. — Ты меня выкинул. В воздухе мелькали мешки с моими вещами. И клочки романа. Забыл?

— Я идиот, — соглашается Джеймс, усиливая хватку, и листья чуть не выкалывают мне глаз. — Моя гордыня заслонила нашу любовь…

— Господи… — Нырнув у него под рукой, я вырываюсь на свободу и наконец перестаю дышать пыльцой. — Ты спал с другой. Не отрицай, — добавляю я, увидев, что Джеймс собирается возразить. — Элис Сэвилл, если не ошибаюсь. Я видела вас вместе возле банка. И она подошла к телефону у тебя дома.

На мгновение в его глазах мелькает раздражение, а потом их заволакивают слезы.

— Это было минутное безумие… Она ничего для меня не значила.

— Зато это кое-что значило для меня! — кричу я. — Я видела вас, Джеймс. Видела, как вы целовались возле банка. Трудно было сказать, что она ничего для тебя не значит. И она взяла трубку.

Джеймс вздыхает.

— Видимо, я кое-что должен объяснить…

— Вряд ли нужно что-то объяснять.

— Но, Пышка!.. — Букет падает на пол. — Я был зол, обижен, унижен, а Элис просто бросилась мне на шею. Это было минутное безумие, сказал же тебе.

— Не называй меня Пышкой! — шиплю я. — Ненавижу это прозвище. Почти так же, как ненавижу тебя за то, что ты привел другую в наш дом. Буквально через несколько дней после нашего разрыва!

— Я злился, — бубнит Джеймс. — Ведь ты помешала мне получить повышение, хотя знала, как оно важно. Пы… Кэти, ты меня спровоцировала, неужели сама не понимаешь?

Он шутит или действительно хочет сказать, что причина его отвратительного поведения я?

— Значит, это я виновата, что ты спал с Элис?

— Я не то хотел сказать. Выслушай, пожалуйста, — требует Джеймс, и в его голосе звучит знакомое раздражение. — Я пытаюсь объяснить, что Элис была ошибкой, что мы с тобой друг друга недопоняли…

— Джеймс, ты забрал мое обручальное кольцо и выбросил вещи из окна. Как, по-твоему, я должна была это понять?

— Я был в состоянии аффекта! — восклицает Джеймс, и лицо у него розовеет — верный признак, что сейчас мой бывший жених взорвется. — Я люблю тебя, Кэти, и хочу, чтобы ты вернулась. Хочу обнять тебя и никогда больше не отпускать. Хочу, чтобы твоя улыбка была первым, что я увижу поутру. Я… э… я хочу целовать твои рубиновые губы.

У меня сам собой открывается рот. Он либо сошел с ума, либо проштудировал пару томов классической литературы.

— Милая, разве наша любовь недостойна второго шанса? — Джеймс, приближаясь к кульминации, делает шаг вперед — скорее всего готовится заключить меня в объятия, как и положено романтическому герою. Приходится уступить — он провел со мной достаточно времени и, несомненно, знает, за какие ниточки потянуть. Он был свидетелем того, как я рыдала над «Титаником», видел мою внушительную коллекцию любовных романов, а иногда имел несчастье слышать, как я, сидя в ванной, напеваю чувствительную балладу. В прошлом букета цветов и Нескольких пышных фраз было бы достаточно, чтобы я простила что угодно, поэтому неудивительно, что Джеймс полагает: я с радостью упаду в его объятия, получив сноп лилий и услышав фразу из трогательной песенки. В конце концов, всем известно, что Кэти Картер обожает романтику.

Но многое изменилось — в том числе я сама.

Почти четыре года я мирилась с тем, что Джеймс своим ехидством лишал меня уверенности в себе. В итоге я начала смотреть на себя как на бестолковую, толстую и глупую особу — ведь именно это он и твердил. Если тебя постоянно называют безнадежной — пусть даже улыбаясь и гладя по голове, — вскоре ты в это поверишь.

Но если Джеймс ошибался? Если я не такая бестолковая, как ему кажется? Я не бросила работу и исправно плачу по счетам — почти всегда. Я даже справилась с мыслью о том, что у меня рак.

Может быть, я нечто большее, чем глупенькая Пышка?

— Джеймс, не надо, — вскидываю я руку, чтобы остановить его. Проведя несколько недель в мечтаниях о том, что Джеймс осознает свою ошибку и будет умолять меня вернуться, я вдруг понимаю, что это вовсе не то, чего я на самом деле хочу.

Вот гадость.

— В чем дело?

— Ничего не получится. — Я смотрю на него, будто вижу в первый раз. Раньше я и не замечала, что губы у Джеймса слишком тонкие; а глаза посажены чересчур близко, и это придает ему злобный вид. — Все кончено, Джеймс. Кончено.

Ловлю себя на том, что говорю вполне искренне. Я действительно не желаю примирения.

Минувшие четыре года были дурным сном.

— Перестань, — твердо произносит Джеймс, точь-в-точь как в те разы, когда я убеждала его, что не люблю устрицы и терпеть не могу оперу. — Не говори глупости. Возвращайся домой, Пышка. Ты доказала, что умеешь настоять на своем.

Качаю головой:

— Я не хочу возвращаться, Джеймс. Все кончено. Ты был прав, пусть даже я не поняла этого вовремя. Лучше нам жить порознь. Каждый из нас будет счастливее, если свяжет свою судьбу с кем-то другим.

Джеймс бледнеет — не считая двух ярких пятен на скулах, которые сияют точно фонари. Он тяжело дышит — верный признак того, что сейчас будет взрыв.

— Ты с кем-то встречаешься, — выдыхает он. — С кем?

В раннем детстве, помнится, я обожала суп из бычьих хвостов — ела его с жадностью и вымазывала мясную гущу кусочком хлеба. Потом, уже научившись читать, однажды за ленчем я взяла жестянку, прочитала список ингредиентов и вдруг осознала, что я ем. Боже, какая мерзость. То, что я когда-то так любила, вдруг стало внушать отвращение. Одна лишь мысль о супе из бычьих хвостов вызывала тошноту.

Полагаю, вы проследили аналогию.

Стоя в тесном коридоре, между лестницей и велосипедом, руль которого упирается мне в бедро, я благодарю Бога за то, что мы с Джеймсом расстались, прежде чем я по глупости успела выйти за него замуж.

— Ни с кем, — решительно отвечаю я и начинаю щелкать дверным замком. — Но даже если бы и встречалась — не твое дело. Все кончено, Джеймс. — Я открываю дверь: — Пожалуйста, уходи. Я бы сказала: «Давай останемся друзьями», — но сомневаюсь, что мы вообще ими когда-нибудь были. По крайней мере я хорошо знаю, кто мои друзья.

— Друзья? — шипит Джеймс. — Ясно. Думаешь, у тебя есть шанс с Олли? Не смеши мои носки, — отрезает он, когда я начинаю протестовать. — Ты всегда была в него влюблена как кошка. Это просто смешно. Признай очевидное, Кэти. Никакой мужчина на тебя даже не посмотрит, если ему есть с кем сравнить.

— Ты-то на меня посмотрел, — замечаю я.

— Только потому, что…

— Почему?

— Не важно. — Джеймс поджимает губы.

— Объясни, — требую я. — Что есть у меня и чего нет у других? Не считая рыжих волос и большой задницы, разумеется. Почему я тебе понравилась?

Он пристально смотрит своими синими глазами.

— Потому что я тебя люблю. Никто и никогда не будет любить тебя так, как я.

Это правильные слова, но отчего-то они звучат жалко, словно кто-то играет на расстроенном фортепиано. Tyro стянутые челюсти и подрагивающая жилка под левым глазом Джеймса говорят отнюдь не о любви. Раздражение, гнев от того, что ему осмелились перечить. Но любовь?.. Вряд ли.

Я вздыхаю:

— Может, когда-то ты действительно меня любил. Я-то знаю, что была влюблена. Но все кончено, Джеймс, потому что мне недостаточно твоей любви.

— Неправда. Я тебе нужен.

Я качаю головой.

— Давай поставим точку. Пожалуйста, уходи.

— Не волнуйся, я уйду, — говорит Джеймс и топчет лилии. В воздухе повисает тяжелый запах похорон. — Но ты совершаешь самую большую ошибку в своей жизни.

Я прижимаюсь к стене и втягиваю живот до позвоночника, чтобы не коснуться Джеймса. Я до отвращения близка к слезам. Следовало бы помнить о том, каким злым может быть Джеймс, когда не получает того, что хочет. Он медлит на пороге — видимо, чтобы сделать какое-нибудь драматическое заявление, — но не замечает, что поперек двери лежат упавшие лыжи Олли. Джеймс, споткнувшись, кувырком летит в палисадник и растягивается посреди сорняков. А я, к сожалению, начинаю смеяться. Это не тихий смешок, но хохот, который способен заглушить шум самолета.

— Подумаешь, как смешно! — орет Джеймс, поднимаясь на ноги и отряхивая брюки. Я заливаюсь еще громче. — Ты пожалеешь, что не согласилась. Я — это лучшее, что было в твоей жизни. И ты упустила шанс все исправить.

Он величественно выходит — что непросто, когда у тебя в волосах трава, — и напоследок устремляет на меня злобный взгляд.

— Ты пожалеешь!

— Сомневаюсь, — отвечаю я, наблюдая, как он шагает к своей машине. Спина прямая, кулаки стиснуты. Не знаю, что будет дальше, но интуиция подсказывает, что Джеймс меня просто так не оставит в покое. В животе стягивается узел. Закрываю дверь и принимаюсь подбирать с пола лилии, оттирать с пальцев пятна от пыльцы. Точь-в-точь леди Макбет.

Надеюсь, их погребальный аромат — это не зловещее предзнаменование.

Глава 11

— Прекрасно! — восклицает Джуэл, увидев мои битком набитые чемоданы. Я позаимствовала их у Олли, поскольку уже не переношу вида пакетов. — Ты надолго? Я, конечно, не против того, чтобы мы, женщины, окружали себя привычными вещами, но… — Сделав паузу, она замечает, что пол в коридоре сплошь завален барахлом. Ноутбук, два зимних пальто и, разумеется, проклятый Кусака в ведерке. — Но не слишком ли это много для выходных?

Она права. Вероятно, королева Елизавета брала с собой меньше вещей, когда объезжала страну. Но я женщина с великой миссией и не собираюсь полагаться на удачу. Мое присутствие на Милфорд-роуд мешало личной жизни Олли, поэтому я решила убраться, оставив их со стервой Ниной в покое. Я слишком хорошо знаю себя — а потому предпочла ничего не оставлять, чтобы не пришлось возвращаться. Это все равно что растравлять рану.

Я наклоняюсь и глажу одну из кошек тетушки Джуэл.

— Честно говоря, я надеялась пожить у тебя подольше, если ты не против.

— Нет, конечно! — Джуэл кивает, и зеленые перья на ее тюрбане энергично раскачиваются. — Обожаю, когда у меня гостит молодежь. Мы прекрасно проведем время. Как это у вас называется? Вечеринка с ночевкой? Можно покрасить ногти и сделать друг другу макияж.

(Джуэл мажет губы помадой цвета запекшейся крови и подводит брови карандашом.)

— Прекрасно, — устало соглашаюсь я.

— Тогда отнеси все это, — она широким жестом обводит мои бренные пожитки, — в свою старую комнату. А я пока приготовлю чай.

Моя спальня находится на чердаке; перетащив туда барахло, я взмокла до нитки и, по ощущениям, похудела на один размер. Хватая ртом воздух, падаю на свою старую кровать и с грустью признаю неприятную истину: мне почти тридцать, и вот я вновь вернулась к тому, что было в семилетнем возрасте. Как будто реальность играет со мной — я почти достигла вершины пирамиды (жених-банкир, уютная квартира в Западном Лондоне, респектабельное общество), но сделала ошибку и вновь оказалась на старте.

Я знаю, знаю, все это очень грустно, но разве вы бы не жалели себя хоть самую капельку, будучи на моем месте? Что делать, памятуя о том, что Олли потратил целое состояние на мое лечение? Почему я сразу этого не поняла? Он наверняка счел меня неблагодарной.

С того злополучного вечера наши отношения стали натянутыми. Я поблагодарила Олли и предложила вернуть деньги, но он отказался.

— Я сам так решил, — настаивал он, повернувшись спиной и сосредоточенно разыскивая в раковине вилку. — Никто меня не заставлял.

— Сумма слишком большая…

— Господи, — огрызнулся Олли, обращаясь к груде немытой посуды. — Дело сделано, точка. И прекрати, ради Бога, об этом говорить.

— Ты потратил целое состояние. — Я знаю, что говорю, потому что, роясь в корзинке для бумаг, обнаружила неприятное доказательство. В кои-то веки я рада тому, что решила стать учительницей, а не соблазнилась карьерой журналиста. Отлепив от счета присохшие макароны, я узнала, что должна Олли полторы тысячи фунтов, — с тем же успехом могла задолжать и пятнадцать миллионов, потому что у меня нет ни гроша. Я тем не менее намерена все вернуть, хоть и понятия не имею, каким образом. Может быть, поинтересуюсь у преподобного Ричарда, не занимается ли сатана до сих пор скупкой душ.

— Забудь наконец! — Олли вытаскивает вилку из-под груды тарелок. Сомнительное решение — тарелки и сковородки грохаются на пол, и по сторонам разлетаются осколки фарфора. — Твою мать! — восклицает Олли, а я подскакиваю от неожиданности.

Обычно мой друг сдержан и не теряет терпения — кстати, именно поэтому он такой хороший учитель. Подростки быстро понимают, что мистера Берроуза невозможно вывести из равновесия.

Видимо, я исключение.

— Просто перестань твердить одно и то же, — ворчит он, принимаясь подбирать разбитую посуду. — Ты ничего не должна, если тебя беспокоит именно это. Я, в конце концов, не требую уплаты натурой.

Я замолкаю, уязвленная гневом, который звучит в его голосе. И не просто замолкаю. Поспешно иду наверх, захлопываю дверь и реву, пока не распухает нос. Потом звоню Джуэл и прошу позволения пожить у нее. Олли опрометью выскакивает из дому — вероятно, к Нине, — ну а остальное вы знаете.

С другой стороны, неприятно сознавать, что Джеймс не сдастся просто так. Он посылает бесчисленные письма с извинениями, и я уже знаю в лицо всех курьеров из «Интерфлоры». Я владелец бесчисленных воздушных шариков и коробок шоколада, а сегодня утром принесли билеты на Восточный экспресс. Джеймс воистину не знает удержу. Я начинаю думать, что он расстроен всерьез. Неужели полагает, что я его прощу, — после такого поведения? Я полна решимости не возвращаться. Никакого второго шанса. Поэтому отсылаю подарки с вежливыми записками, в которых прошу Джеймса отвязаться. Нужно спрятаться у Джуэл, пока он не успокоится.

Какая жалость, что он никогда не ублажал меня так, когда мы были вместе.

Отогнав мрачные мысли, я выпускаю Кусаку в огромную ванну тетушки Джуэл и иду на кухню.

— Не наступи на Табиту, — предупреждает крестная, когда я чуть не спотыкаюсь о лежащую на пороге кошку.

Табита злобно таращит желтые глаза.

— Прости. — Я сажусь за большой дубовый стол. Как всегда, он покрыт разнообразными пятнами, завален счетами и пожелтевшими газетами, на нем стоит террариум с питоном и спит кошка. Сущий хаос, но Джуэл клянется, что способна без труда разыскать нужную вещь.

Она ставит помятый коричневый чайник на газету, прямо поверх ослепительной улыбки Гэбриела Уинтерса.

— Давай выпьем чаю, и ты расскажешь, что случилось.

— Что за чай?

Джуэл — известный экспериментатор, способный заварить что угодно, от крапивы до конопли. Однажды она чем-то напоила местного священника, и он съел приходский запас вафель. Но это совсем другая история.

— Всего лишь «Эрл Грей», — заверяет Джуэл, разливая в кружки бледно-янтарную жидкость. Она садится в кресло, берет кошку на колени и смотрит через полукруглые очки. — Ну или глаза меня обманывают, или ты намерена погостить чуточку дольше, чем пару дней…

Я грустно смотрю в чашку.

— В моей жизни полный бардак, тетушка. Я все разрушила.

— Чепуха, — бодро отвечает та. — Вы, молодые, не знаете, что такое настоящая беда. Почти все можно исправить, детка, но иногда нужно переступить через гордость и признать свою ошибку. Насколько я знаю, вопрос лишь в том, насколько человек к этому готов…

Я вылавливаю из чая кошачий волосок.

— Я вовсе не боюсь признать, что все испортила, но, наверное, слишком поздно что-то исправлять…

Прихлебывая обжигающий чай, рассказываю тетушке о разрыве с Джеймсом и о том, как лишилась лучшего друга. Когда печальная история подходит к концу, я снова начинаю плакать и вытираю глаза кухонным полотенцем.

— Вот и все, — всхлипываю я, завершив грустный рассказ. — Джеймс не дает мне покоя, у Олли есть стерва Нина, а я осталась одна…

Джуэл гладит кошку. В коридоре тикают старые часы, вдалеке воет сирена. В солнечном луче танцуют пылинки и кошачья шерсть.

— Детка, — наконец говорит тетушка, когда я уже начинаю сомневаться, что она вообще слушала, — чего ты хочешь?

— Прости?..

— Чего ты хочешь?

Я слегка обижена. По-моему, мои пожелания были ясно изложены.

— Я хочу, чтобы Джеймс…

— Нет, Кэти. — Сухая длань Джуэл стискивает мои пальцы. У нее бумажная кожа с ярко-голубыми жилками. Но при этом тетушка на диво сильна, и я морщусь, когда кольцо с бриллиантом впивается мне в руку. — Слушай внимательно. Я хочу знать, чего хочешь ты, именно ты. Не Джеймс, не Олли, не остальные молодые люди, которым ты посвятила свою жизнь. Каковы твои надежды и мечты? Чего ты желаешь больше всего на свете?

Она пристально смотрит на меня.

— Чего ты ждешь от будущего, детка? Что приносит тебе радость? До сих пор ты перечисляла вещи, которые можно сделать, чтобы обрадовать других. А чего ты хочешь для самой себя?

Дар речи отказывает. Честно говоря, я сама не знаю, чего хочу и что способно сделать меня счастливой. В течение четырех лет я притворялась, что люблю устрицы, хотя на самом деле они на вкус как сопли; читала «Таймс», втайне мечтая о «Хит», и превращала дом в храм минимализма в угоду вкусам жениха. Общение с Олли принесло мне нечто вроде подлинного счастья, но… Черт возьми. Джуэл права. Мое счастье определяется мужчинами.

— Твоя жизнь, личное счастье и самореализация полностью зависят от того, удается ли тебе сделать счастливым конкретного мужчину, — продолжает Джуэл с тактичностью слона в посудной лавке. — Ты полностью подчинила им свои желания, вкусы и потребности. Ты настоящая жертва патриархального строя.

В семидесятые Джуэл была воинствующей феминисткой. Она утверждает, что лично научила Жермен всему, что та знает. «Ну и шум она устроила в «Большом брате», детка! Честно говоря, после Гринэм-Коммон она научилась ценить роскошь!»

— Но разве не всегда так бывает, когда ты влюблена? Разве кому-то не приходится отступать на второй план?

— Не до такой степени, чтобы потерять лицо! Вспомни последние несколько лет, детка. Ты хоть раз получила то, чего тебе действительно хотелось? Даже твою собственную свадьбу собирались устроить по усмотрению Джеймса.

Я делаю большой глоток чаю. От слов Джуэл в моем сознании оживают полузабытые страхи, которые растут, приближаются, словно призраки в тумане.

Какой я становлюсь, когда у меня роман? Едва сойдясь с мужчиной, я инстинктивно ставлю его на первое место, а себя — на второе. Я начинаю жертвовать личной жизнью — а вдруг он позвонит и предложит какое-нибудь развлечение, — потому что, если окажусь недоступна на один вечер, он сочтет меня плохой подругой и переключится на других. Найдет подругу повыше и постройнее. Уж точно не рыжую. Я жертвую всем ради его благополучия, в то время как мои собственные друзья и интересы отступают на задний план. В итоге я едва могу вспомнить надежды и мечты, которые когда-то меня увлекали. В конце концов остается лишь отчаянное желание понравиться и сохранить благосклонность мужчины, который был достаточно добр, чтобы бросить мне несколько жалких крох своего внимания. Недостает разве что клетчатого платья, потому что по сути я — домохозяйка эпохи пятидесятых.

Хм. Возможно, у меня и впрямь проблемы с самоуважением.

Чем больше я думаю о своем слабоволии, тем быстрее уходят иллюзии. Что принесло мне это самопожертвование? Разве Джеймс оценил то, что я отказалась от самой себя? Нет, в итоге он спутал меня с ковриком в прихожей. Разве что не написал сверху «Добро пожаловать» и не вытер ноги.

— Какая же я дура…

— Вовсе нет, детка! — восклицает Джуэл. — Ты добрая девушка с щедрым сердцем, и этим пытаются воспользоваться всякие недостойные личности. И потом, — продолжает она, — мне кажется, мать с отцом тоже отчасти виноваты в том, что ты так нуждаешься в эмоциях. Квентин и Друзилла — отличные люди, но родители из них никудышные. Неудивительно, что ты мечтаешь завязать отношения с мужчиной, чтобы обрести наконец душевную стабильность.

Тетушка замолкает; мы обе вспоминаем то морозное декабрьское утро, когда родители решили срочно отправиться в Марокко. Они оставили нас с Холли на крыльце у Джуэл, приложив торопливую записку с просьбой немного присмотреть за детьми. В течение полугода я убеждала себя, что, если бы я была послушнее, красивее и терпимее по отношению к вонючей маминой шубе, а также ела бы фасоль без жалоб и делала все, что требуют родители, они бы никуда не уехали. Я не сомневалась, что их желание оставить двух дочерей и отправиться в путешествие, чтобы покурить травку и очистить чакры, возникло из-за того, что я не такая, как им хотелось бы.

Не нужно быть Фрейдом, чтобы понять, к чему все привело.

— Впрочем, речь не о них, — говорит Джуэл. — Вопрос не в том, чтобы определить, кто виноват. Мы пытаемся понять, как тебе жить. Возможно, стоит принять это как сигнал к действию и двигаться дальше. Ты отдала Джеймсу лучшие годы — но почему бы не пожить немного ради самой себя? С опухолью тебе тоже повезло, честное слово. Может быть, судьба пытается что-то сказать?

Я невольно касаюсь пластыря на груди, и меня переполняет облегчение при мысли о том, что могло бы случиться. Стоит ли сидеть сложа руки и оплакивать неудавшуюся личную жизнь? Я должна благодарить Провидение!

— Никто не знает, сколько времени ему отпущено. — Джуэл вздыхает и гладит мою руку. — Мы просто обязаны извлечь максимум из каждой минуты, из каждого дня.

Она кажется такой грустной, когда говорит это, что мне вдруг становится страшно. Будь это мыльная опера, тетушка непременно сказала бы, что ей осталось жить всего несколько недель, и заставила меня поклясться, что я отныне буду жить за двоих. Но к счастью, это реальный мир. Джуэл ничего подобного не говорит — она улыбается, и неловкий момент проходит.

— Я расчувствовалась до слез. — Выпустив мою руку, тетушка с трудом встает и неуклюже идет к одному из шкафов. Немедленно ее обступает меховое море. Когда Джуэл открывает четыре банки «Вискаса» и раскладывает корм по мискам, слышится громкое урчание. Я задумчиво жую булочку. Неужели я вправду чересчур полагаюсь на мужчин? Неужели разучилась существовать самостоятельно?

Искренне надеюсь, что нет.

Чего я хочу от жизни?

Внезапно все становится ясно. Настолько очевидно, что я громко смеюсь. Я прекрасно знаю, чего хочу. Всегда знала. И тетушка Джуэл меня лишь одобрит, потому что это никоим образом не связано с мужчинами.

Ну, может быть, косвенным образом и связано, но не с настоящими.

— Я хочу писать книги, — восклицаю я. — Хочу проверить, под силу ли это мне. Хочу уехать из Лондона, бродить по лугам и гулять под дождем. Надо проверить, могу ли я стать настоящим писателем!

Или же убедиться, что мои творения в самом деле — сентиментальная чушь, придуманная учительницей из поганой школы. Если не ошибаюсь, Джеймс выразился именно так — ну очень деликатно! Я бы не отказалась провести некоторое время на воле, посвятив свой досуг красавцам разбойникам и страстным пиратам.

Джуэл хлопает в ладоши:

— Прекрасно!

— Да, но это мечта. Как насчет практической стороны? Где жить? И на что? Как платить по счетам?

Последнее особенно меня беспокоит. По сравнению с грудой моих счетов — до сих пор с ними управлялся Джеймс — Эверест покажется жалким муравейником.

— Деньги? Ерунда. — Джуэл бросает пустые жестянки в мусорное ведро. — Не отказывайся из-за них от своей мечты. Уволься, поживи некоторое время здесь и подумай, что делать дальше. Или же навести душку Мэдди в Корнуолле. Что касается счетов… — Она роется в огромной сумке и вытаскивает чековую книжку. — Позволь мне побыть твоей доброй феей. Я расплачусь по счетам, чтобы ты могла полностью сосредоточиться на творчестве… Даже не думай возражать! — быстро добавляет тетушка, заметив, что я раскрываю рот. — Если угодно, вернешь все, до пенни, с первого же гонорара. На самом деле я могу даже потребовать процент с продаж. По-моему, это честно, детка. Так или иначе, подумай, сколько я сэкономила на свадебном подарке.

— Тетушка, я не могу взять у тебя деньги. И уж точно не могу жить за твой счет.

Джуэл лукаво смотрит на меня.

— Тогда найди работу на полдня. Я не настолько богата, но предпочту одалживать тебе, а не Джеймсу.

— Ты давала ему в долг больше одного раза? — У меня отвисает челюсть.

Тетушка кивает.

— То тысячу, то пятьсот фунтов — он говорил, что у него финансовые трудности, — но, детка, в конце концов я начала задумываться о происходящем. Не думай, что я не замечала, как он разглядывает мой дом и прикидывает его стоимость. У этого человека в мозгах только деньги. Очень похож на свою мать… Я питала к нему теплые чувства, детка, и была в восторге, когда вы начали встречаться, но тем не менее иногда задумывалась, каковы его мотивы…

Я мало что могу возразить. Мне очень стыдно за Джеймса — и еще более стыдно за себя. Ведь я не сумела его раскусить. В моем случае любовь не слепа, а глуха и глупа.

— Но Джеймс зарабатывает уйму денег, — говорю я. — Зачем ему брать в долг?

Джуэл пожимает плечами:

— Понятия не имею, детка, но у Корделии всегда были большие запросы. Возможно, это качество передалось и Джеймсу.

Я вспоминаю дорогие ботинки и сшитые на заказ рубашки, которые висели у него в гардеробе, в то время как я обходилась тем, что покупала в самых обычных магазинах.

Да, можно с уверенностью сказать, что Джеймс любит окружать себя дорогими вещами. Платить за них — это другой разговор.

— Впрочем, забудь, он уже в прошлом, — требует Джуэл. — Пора начать новую жизнь, детка. Достань-ка из холодильника шампанское, и давай отметим начало твоей писательской карьеры!

Опыт научил меня, что Джуэл невозможно остановить, если ей вожжа под хвост попала. Проще вычерпать море.

Джуэл открывает бутылку, наполняет бокалы и произносит тост:

— За Кэти Картер, ее новую карьеру и романтического героя!

Когда мы чокаемся, я стараюсь выглядеть независимой и сильной, но, честно говоря, чувствую совершенно обратное.

Мне очень одиноко.

И страшно.

Глава 12

— Следующая станция — Лискерд!

Не успеваю я опомниться, пассажиры набиваются в вагон, точь-в-точь как сардины в бочку. Моя ручка зависает над страницей новенького блокнота, и на мгновение я задумываюсь, куда делась Миландра и ее замок.

Никогда еще время не текло так медленно, как во время путешествия в Корнуолл. В школе мне казались нестерпимо скучными уроки математики, но они не идут ни в какое сравнение с поездкой в переполненном вагоне. От моего соседа несет потом, и я, начиная с Рединга, вынуждена дышать ртом и сопеть, как Дарт Вейдер. Ума не приложу, отчего я так устала, сидя на одном месте. Вроде бы уже пора привыкнуть. Будь сидение на месте олимпийским видом спорта, я бы наверняка получила золотую медаль.

Я отправляюсь в вагон-ресторан, качаясь от толчков поезда и налетая на пассажиров. Разжившись кофе и шоколадкой, возвращаюсь на место, причем вновь приходится протискиваться мимо соседа-вонючки и изгибаться, чтобы не разбросать чужой багаж. Я жую и надеюсь, что приняла правильное решение. Обычно когда я чувствую себя несчастной, то иду в магазин и трачу уйму денег, так что моя кредитка буквально просит пощады, но на сей раз отчего-то этот вариант не привлекает — возможно, потому, что отныне придется экономить. Еще я получила несколько оригинальных писем от Джеймса, в которых он просил меня оплатить некоторые счета и даже закладную.

Пусть засунет их себе в задницу. С какой стати я должна платить? Мы больше не живем вместе, и потом, Джеймс зарабатывает вчетверо больше, чем я. Пусть с его проблемами разбирается Элис Сэвилл.

Я смотрю в окно. Поля и равнины проносятся мимо, сливаясь в зеленую ленту. Вокруг и впрямь очень красиво. Как бы странно это ни звучало, но я никогда еще не путешествовала на запад дальше Девона, поэтому нынешняя поездка — настоящее приключение. Я смело еду туда, где никогда не бывала, и перед глазами разворачивается удивительная картина, совсем как в кино. Свежевспаханная земля — потрясающего красно-кирпичного оттенка — кажется удивительно яркой по сравнению с темными лесами и синим небом. Маленькие домики на опушках рощ напоминают островки в огромном океане злаков и трав. Для жительницы Илинга, где люди чувствуют себя неуютно, если живут дальше чем в пяти минутах езды от магазина, все это незнакомо и приятно. Может быть, я обрету утешение на лоне природы, точно какая-нибудь романтическая литературная героиня? Жаль, что Вордсворт монополизировал рынок романтической поэзии лет триста назад, иначе, несомненно, моя смятенная душа породила бы какую-нибудь трогательную балладу.

Самый приятный момент путешествия — когда поезд пробирается по извилистому участку так близко к морю, что можно буквально достать до воды рукой. Я словно попала в иной мир — сверкающее море ничуть не похоже на грязно-коричневые воды Темзы, а медленная и певучая речь пассажиров — на резкие интонации подростков в школе. Рыбачьи лодки и серфингисты под яркими парусами заставляют вспомнить об Олли. Будь он здесь, наверняка бы стоял, прижавшись носом к стеклу, и объяснял, каким образом они держатся на воде и какие маневры проделывают. Олли весь день может говорить о серфинге, если получит такую возможность.

Впрочем, мы почти не разговариваем. Олли едва нашел время проводить меня и ворчливо пожелать удачи. Судя по всему, отрицательное обаяние Нины передалось ему.

Как я и обещала Джуэл, взяла в школе творческий отпуск и намерена некоторое время пожить у Мэдди в надежде начать писательскую карьеру. Мэдди страстно желает познакомить меня с местными талантами, и, разумеется, я восстановлю свой роман — именно с этой целью Фрэнки купил мне на вокзале новый блокнот.

— Ну что, детка, — спросил он, когда мы дошли до платформы, — ты уверена?

Фрэнки с опаской отнесся к моему решению пожить у Мэдс. Хотя, с его точки зрения, мужчина в платье — это прекрасно, он не питает особых иллюзий насчет Ричарда, а я не смею признаться, что Мэдс не предупредила мужа о моем приезде. Мы решили, что лучше поставить его перед фактом. В конце концов, что он сможет сделать, когда увидит меня? Ричард ведь священник.

— Абсолютно уверена, — ответила я. — Я больше не могу тут торчать. Джеймс сводит меня с ума. И потом, лучше оставить Олли и Нину в покое.

Гладкий лоб Фрэнки морщится.

— В голове не укладывается… Нина совершенно ему не подходит. Может, лучше остаться здесь и убедить Олли бросить Нину? А тебя наверняка возьмут обратно в школу, если ты хорошенько попросишь…

— Я не хочу возвращаться в школу. Кошмар с опухолью заставил меня очнуться. Не важно, насколько это трудно, — но я буду жить дальше, даже если в конце концов надорвусь.

— По-моему, ты поступаешь правильно, — наконец сказал Фрэнки, подсаживая меня в вагон. — Джуэл права: ты почувствуешь себя намного лучше, если займешься делом и попытаешься забыть Джеймса, вместо того чтобы рыдать. Чего достиг бы Гамлет, если бы сидел сиднем?

— Гамлет сошел с ума и умер, — напомнила я.

— Правда? — удивился Фрэнки. — Никогда не мог досмотреть пьесу до конца — чересчур мучительно четыре часа смотреть на хорошеньких мальчиков в трико и сознавать, что тебя близко к ним не подпустят. Обычно приходилось бежать из театра и идти в бар, чтобы успокоиться.

Он с усилием выныривает из моря воспоминаний и без особой охоты вновь переключается на Кэти Картер.

— Помнишь, что я говорил о Гэбриеле Уинтерсе?

— Если увижу его, то немедленно позвоню, — отбарабанила я.

— Да! — Фрэнки захлопал в ладоши. — У меня есть твой номер, и скоро я тебя навещу.

Потом он пошел в багажный вагон посмотреть, как дела у Кусаки, а я осталась с глазами, полными слез. Несмотря на все его чудачества, я очень привязана к Фрэнки. Керри из «Секса в большом городе» права: гей — лучший друг для девушки.

Гетеросексуалы — совсем иное дело…

— Лискерд? — переспрашивает дама, которая сидит напротив. — Тогда лучше поторопитесь, деточка, у вас полно багажа.

Она права. Багажа у меня больше, чем у иной суперзвезды. Не говоря уже о Кусаке, который путешествует в багажном вагоне, упакованный в специальную ванночку. Я собираю пожитки и пускаюсь к дверям вагона.

Когда поезд подъезжает к станции, хватаю вещи, но в неуклюжей попытке открыть дверь падаю с подножки, и все барахло разлетается.

Потрясающе.

И вот я сижу на платформе, с грудой вещей, остальные пассажиры торопятся мимо. Все здесь по-другому. Солнце кажется ярче, воздух — свежее. Я жадно дышу полной грудью, очищая загрязненные городским смогом легкие.

— Это твое, птичка? — интересуется дородный начальник станции, подкатывая ко мне синий пластмассовый контейнер с Кусакой.

Я киваю. Кусака многозначительно смотрит на меня своими глазами-пуговками.

— Однажды здесь у нас побывал Рик Штейн,[9] — замечает начальник станции, — но и то омара с ним не было. Это ужин?..

Кусака, кажется, оскорблен.

— Долгая история… Скорее домашний питомец. Везу его к морю, чтобы выпустить.

Мужчина таращится на меня.

— Черт возьми! Ручной омар? Докатились… Я бы предпочел эту тварь под соусом «Мэри Роуз». Впрочем, дело твое. Помочь дотащить вещи?

— Пожалуйста. — Руки у меня так оттянуты сумками, что даже удивительно, отчего они еще не волочатся по полу словно у гориллы.

Я иду вслед за начальником станции по платформе, через толпу усталых пассажиров и бойких туристов, по крутым ступенькам, через мостик, потом вновь по лестнице — к шоссе. К этому моменту я успеваю совершенно запыхаться. Нужно наконец подумать о своей физической форме — еще один пунктик к стремительно увеличивающемуся списку дел.

— Вызвать такси, красавица? — спрашивает начальник станции. — Правда, телефон на станции не работает.

— Все в порядке, спасибо. Меня подвезут. — Я оглядываю дорогу в поисках Мэдди, но ее нигде не видно. Меня это, впрочем, не беспокоит — Мэдс всегда опаздывает. Она умудрилась на час опоздать на собственную свадьбу. — Я приехала к друзьям, в Трегоуэн.

— Отличное место, — отвечает начальник станции, ставя Кусаку наземь. — Впрочем, я бы там жить не согласился. Надо же где-то и машину поставить.

Он возвращается на станцию, а я теряюсь в догадках. Что за место Трегоуэн, если там нельзя припарковаться? Воображение рисует узкие булыжные мостовые и контрабандистов, которые катят в пещеры бочонки с бренди.

— Разве не прелесть? — спрашиваю я у Кусаки, но тот поворачивается спиной и принимается чистить усики. Неблагодарная тварь. В следующий раз позволю Олли его сварить.

Если только следующий раз наступит. Глаза щиплет, и я энергично моргаю. Это чистая страница, начало увлекательной новой жизни. Я не стану плакать. Надо жить дальше.

— Вперед и вверх, — строго напоминаю я себе.

Впрочем, вперед двигаться проблематично, потому что Мэдс еще не приехала. Поначалу меня это даже радует. Лучи заходящего солнца греют лицо, а теплый ветер доносит острый запах дикого чеснока. Не считая отдаленного шума трактора и дрожащего блеяния овец, царит тишина. Мимо проехали лишь две-три машины — видимо, таков час пик по-корнуоллски. Я сажусь на вещи и жду.

Через сорок минут я все еще жду, начиная паниковать. Солнце заходит за холм, и, хотя вокруг разливается прекраснейшее розовое сияние, становится прохладно. Сейчас всего лишь апрель, и я, в футболке и юбке, мерзну.

Выуживаю из сумочки мобильник и обнаруживаю, что связи нет. Потрясающе, блин. Запихиваю телефон обратно и снова жду. Когда солнце превращается в золотистое пятнышко на фоне пурпурного неба, я подумываю о том, чтобы покинуть пост и пешком пойти в Трегоуэн. Где бы он ни находился. Я рассматриваю ноги и понимаю, что скорее всего окончательно загублю красивые замшевые сапоги. В Корнуолле, конечно, весна, но грязь на дорогах непролазная.

Убью Мэдди Ломэкс, когда увижу ее!

Я уже готова отчаяться, когда мимо проезжает огромная черная «БМВ». Свет фар скользит по мне. Я слышу скрип тормозов, машина дает задний ход и останавливается рядом. Водитель выключает мотор, и одно из тонированных стекол опускается.

Мэдди? Откуда у нее «БМВ»? Разве что англиканская церковь повысила жалованье своим слугам.

Я вытягиваю шею в попытке разглядеть водителя, но заходящее солнце отражается от блестящей обивки салона и бьет в глаза, так что удается разглядеть лишь загорелую руку. Несомненно, мужскую.

Это уж точно не Мэдди.

Ничего не скажешь, везение. Не иначе как проезжий принял меня задорожную проститутку. Я готовлюсь увидеть какого-нибудь скользкого типа и лихорадочно пытаюсь придумать в ответ уничтожающую реплику.

Тогда водитель высовывает голову в окно, улыбается, и я от изумления едва не падаю в обморок.

О Господи! Должно быть, стресс последних нескольких недель сказывается сильнее, чем я думала.

— Ущипни меня, Кусака, — вырывается у меня. — Я брежу.

И не иначе — потому что вижу Гэбриела Уинтерса собственной персоной. Звезда улыбается так ослепительно, что впору надевать темные очки. Я отвожу взгляд, считаю до пяти и снова поворачиваюсь к машине.

Господи, это он. Действительно он.

— Эй, — говорит актер низким сексуальным голосом, которым совсем недавно завлекал в постель Джейн Эйр. — Вы заблудились?

— Жду, когда подвезут. — Я пытаюсь говорить со страстным придыханием, но получается какое-то кряканье. — За мной не приехали… Я еду в Трегоуэн.

Он снимает темные очки и устремляет на меня свои мерцающие сапфировые глаза.

— Счастливое совпадение. Мне туда же. Может, закинем ваши вещи в багажник и я вас подброшу? Нельзя же оставить красивую женщину на обочине дороги.

Я оглядываюсь — на тот случай, если где-нибудь поблизости притаилась Анджелина Джоли.

Нет, тут всего лишь рыжая коротышка Кэти Картер.

О Господи. Мистер Рочестер назвал меня красивой!

Впрочем, Кэти, не забывай, что в конце фильма он ослеп.

Следовало бы отказаться. В конце концов, я знаю, как опасно садиться в машину к незнакомцам, но это ведь сам Гэбриел Уинтерс, самый сексуальный актер в Британии, а не какой-нибудь старый извращенец в макинтоше. Вряд ли он сотворит со мной нечто неудобоназываемое.

Хотя, учитывая мое везение…

— Вы уверены? — спрашиваю я, как зачарованная уставившись на длинные, обтянутые джинсами ноги, которые появляются из салона. Мускулы буквально перекатываются под тканью. Я замечаю полоску мускулистого загорелого живота, когда на Гэбриеле слегка задирается футболка. О Господи. Идеальный мужчина из любовного романа!

— Разумеется. — Гэбриел забрасывает чемоданы в багажник с такой легкостью, будто они пустые. — И мне все равно по пути. Вы разве не читали в газетах, что я купил дом в Трегоуэне?

— Нет, — отвечаю я.

Он, кажется, слегка разочарован — такое ощущение, что солнце закатилось.

— Но я не сомневаюсь, что все газеты только об этом и пишут, — быстро добавляю я. — Просто я их уже давно не покупаю.

Гэбриел слегка светлеет.

— У меня съемки в Трегоуэне, вот и решил что-нибудь там купить, — продолжает он, помогая мне сесть вперед. Я держусь за его руку, чтобы забраться в салон. Надеюсь, что моя задница в этой юбке не кажется слишком огромной. — Собственность в Корнуолле — прекрасное вложение денег. Как думаете?

— Совершенно согласна, — с энтузиазмом киваю я, хотя вряд ли могу позволить себе хотя бы кукольный домик.

Гэбриел нажимает на газ, а я не свожу глаз с загорелой руки, которая переключает передачи. Эта рука довела Джейн Эйр до экстаза.

— Мой дом называется «Приют контрабандиста». Потрясающее место, такой вид! Правда, там еще уйма дел, так что, возможно, придется пригласить Сару Бини.[10] Пусть посмотрит…

— Правда? — Я изо всех сил стараюсь скрыть изумление. Сара Бини? Ничего себе.

Машина несется вверх по крутому склону. Вдоль дороги растет настоящий лес, на асфальте лиловые и фиолетовые тени. Небо обрело бирюзовый оттенок, ущербная луна улыбается с небес… Я чувствую себя как во сне.

— Трегоуэн — потрясающее место, — мягко говорит Гэбриел. — Как на картинке. Вам понравится… э… как вас зовут?

— Кэти, — отвечаю я. — Кэти Картер. Я еду к Мэдди Ломэкс, жене священника. Они недавно сюда переехали.

Но Гэбриел не хочет говорить о Мэдди.

— Вам понравилась «Джейн»? — спрашивает он, вписываясь в крутой поворот и преодолевая очередной холм.

Хочется сказать, что не стоило изображать Джейн феминисткой и что Рочестер в его исполнении получился откровенным женоненавистником, но Гэбриел столь явно ждет похвалы, что я не решаюсь его разочаровать.

— Прекрасный фильм, — лгу я. — Особенно хороша сцена с мокрыми брюками.

Он кивает так, что золотые кудри подпрыгивают.

— Колин Ферт просто на стенку полез, — ухмыляется Гэбриел. — А Хелен сказала, что включит это в свою следующую книгу.

— Хелен? — Единственная известная мне знаменитость по имени Хелен — это участница «Большого брата». Сомневаюсь, что она способна написать собственное имя, не говоря уж о целой книге.

— Филдинг. — Гэбриел переключает скорость, и мы медленно спускаемся с холма. — Автор «Бриджит Джонс». Мой агент предлагает мне сыграть Рочестера, нового любовника Бриджит. Рене обеими руками за. И Хью.

Голова идет кругом. Я как будто попала в глянцевый журнал. Вот-вот прямо из ниоткуда в машине возникнут Бэкхем и Виктория.

— Но довольно обо мне. — Гэбриел смеется — низко и хрипло. — Расскажите о себе.

Разве я могу с ним сравниться?

— Я пишу роман, — говорю я. А что еще можно сказать? Что я осталась без жениха и без работы? — Мэдс пригласила меня пожить у нее, чтобы я могла поработать над книгой. Она говорит, Корнуолл вдохновляет.

Лучше умолчать о красивых мужчинах и поисках романтического героя. Поскольку я сижу рядом с признанным красавцем, такие слова прозвучали бы крайне нелепо.

Гэбриел поворачивается и лучезарно улыбается. Один уголок губ у него поднимается выше другого, и это очень мило. Жаль, что я не могу достать записную книжку и набросать абзац-другой. У Миландры может появиться новый ухажер, чтобы Джейк Делавэр поволновался.

— Да, Корнуолл вдохновляет, — нараспев говорит Гэбриел. — В Трегоуэне восемь пабов. А иногда, оказывается, красивые девушки стоят прямо на обочине дороги!

«Девушки»? Мои ученики полагают, что я ископаемое. Уэйн Лобб, маленький мерзавец, однажды поинтересовался, как жилось во время войны.

Гэбриел невероятно звездит, но я до странности польщена тем, что он пытается поддерживать беседу. На протяжении двадцати минут мы болтаем — в основном о нем, разумеется, — и слегка флиртуем. К тому моменту, когда автомобиль спускается с очередного холма — почти вертикально, — я знаю все о его карьере, начиная с рекламы зубной пасты и заканчивая недавним фильмом о пиратах. Что касается меня, то Гэбриел знает разве что мое имя; впрочем, неудивительно — ведь он телезвезда, а я безработная учительница английского.

— Добро пожаловать в Трегоуэн, — говорит он.

Я задерживаю дыхание, потому что вид, который разворачивается перед нами, поистине великолепен. Наступают сумерки, небо темнеет, но я различаю поросшие мхом крыши маленьких домиков. Чайки сидят на печных трубах или носятся на бреющем полете над траулерами в море. Корабли с зелеными и алыми огнями возвращаются к причалу. Лодки, привязанные у волнолома, качаются на волнах, и в воде отражается теплый свет, который падает из окон паба.

С Льюишемом не сравнить.

— Невероятно… — шепчу я.

— Вон мой дом. — Гэбриел указывает на огромный белый особняк на склоне холма. — А Ломэксы живут в розовом домике рядом с рыбным рынком.

Я подаюсь вперед и пытаюсь разглядеть жилище священника. То ли глаза у меня сдали после долгих лет, проведенных за проверкой тетрадей, то ли… там действительно нет дороги?!

— Так и есть, — подтверждает Гэбриел. — За рыбным рынком начинается тропа. Святой отец поможет вам дотащить вещи.

Да уж, Ричард обрадуется.

— Придется высаживаться здесь. — Гэбриел подъезжает к удобному пятачку. — Ближе подъехать не удастся.

— Все в порядке, — отвечаю я, отстегивая ремень безопасности. — Спасибо. Не знаю, как вас отблагодарить…

— Можете угостить меня пивом, если хотите. — Гэбриел вытаскивает мой багаж.

Не верю своим ушам. Гэбриел Уинтерс предлагает выпить с ним! Мэдс была права: приехать в Корнуолл — отличная идея.

— Это самое малое, что я могу сделать, — невозмутимо отвечаю я, как будто каждый день хожу в паб со знаменитыми актерами.

Мы идем по узенькой улице мимо беспорядочно разбросанных домиков и магазинчиков, где торгуют как будто исключительно леденцами и помадкой. Минуем рыбный рынок, где толпа туристов наблюдает, как рыбаки в клеенчатых куртках выгружают улов. Пахнет отвратительно, но Кусака энергично шевелит усиками, словно догадавшись, что он почти дома.

— Пойдем в «Русалку», — предлагает Гэбриел. — Отличный паб, вам понравится.

Мы поднимаемся по крутым ступенькам, выбитым прямо в скале, и оказываемся в том самом симпатичном пабе, который я заметила еще из машины. Гэбриел огибает толпу курильщиков, которые сидят снаружи, и толкает массивную деревянную дверь, не забыв пригнуться. Я следую за ним, краем уха слыша шепот: «Это правда он?..» Шепот плывет за Гэбриелом по пятам, словно пенистый след за кораблем. Я жалею, что не успела причесаться. Первое и единственное свидание со знаменитостью — а выгляжу, как утенок Дональд.

Проклятие!

В пабе темно и очень жарко. Люди плечом к плечу толпятся у стойки, наперебой стараясь привлечь внимание барменши. У окна туристы в тяжелых ботинках листают путеводители и играют в домино. Местные жители, набившиеся в дальний угол, о чем-то оживленно болтают. У камина мужчина в широкополой шляпе играет на гитаре и воодушевленно поет, а его спутница пытается развеселить окружающих. Она нацепляет на меня бумажное сомбреро, и я пою вместе с Гэбриелом, который потрясающе красив в маскарадной треуголке. Он охотно раздает автографы. Несколько человек восхищаются Кусакой, который сидит в ведерке, но, кажется, никто не удивлен, что я притащила в паб омара.

— Держи. — Гэбриел сует пятидесятифунтовую банкноту. Раньше я никогда не видела такой крупной суммы одной бумажкой. — Возьми пива, а я найду место.

Чувствуя себя гномом в стране великанов, пробираюсь к бару, увертываясь от чужих локтей и кружек. Чья-то сигарета чуть не выжигает мне глаз, прежде чем удается достичь стойки. Поднимаюсь на приступочку и разом вырастаю на четыре дюйма. Очень приятно смотреть на мир с такой выгодной позиции. Но к сожалению, я лишь одна из многих в плотной толпе.

Барменша замечает мой взгляд и с извинением улыбается, подавая пиво громогласному рыбаку, который твердит всем и каждому, что «единая рыболовная политика — это зло». Наконец он расплачивается, и наступает моя очередь. Наливая две пинты весьма многообещающего сидра, барменша поочередно смотрит то на меня, то на Гэбриела. В носу у нее поблескивает сережка. Возможно, я последую ее примеру. Можно сделать что угодно, ведь Джеймс уже не будет мной командовать!

Какая приятная мысль. Может быть, заодно сделаю тату — он твердил, что это вульгарно. Попрошу сделать надпись «Пошел ты, Джеймс» на санскрите. Какая прелесть.

— Кэти, иди сюда, детка! — зовет Гэбриел. Впрочем, я и так его не потеряю—вокруг собралась толпа туристов, жаждущих автографа. Отхлебываю сидра из каждой кружки, чтобы не пролить, пробираясь через толпу. Проще сказать, чем сделать. Крошечный корнуоллский паб так набит, что вагон лондонского метро в час пик ему в подметки не годится.

— Спасибо, детка. — Гэбриел забирает кружку и ведет меня через толпу. Какой странный оборот может принять жизнь. В это время вчера вечером я была в Лондоне и боялась, что вот-вот на пороге может вновь появиться Джеймс, а сегодня сижу в корнуоллском пабе и пью сидр с Гэбриелом Уинтерсом. Никто не поверит.

Я и сама не верю своим глазам.

Мы сидим у окна и наслаждаемся видом. То есть он смотрит на море и на лодки у причала, а я украдкой любуюсь им. Как можно быть таким красивым? Даже золотистая щетина у него на подбородке прекрасна. Странно лишь то, что я восхищаюсь Гэбриелом исключительно с эстетической точки зрения — меня никоим образом к нему не влечет.

Наверное, я все еще в шоке после разрыва с Джеймсом.

— Простите. — К нашему столику приближается типичная туристка — женщина в теплой куртке и джинсах. — Вы ведь Гэбриел Уинтерс?

Актер лучезарно улыбается.

— Точно.

— Можно вас сфотографировать? — Она помахивает фотоаппаратом. — Я ваша большая поклонница. Записала все серии «Джейн».

— Ради Бога. Я не прочь порадовать своих зрителей.

Вспышка. Я невольно испытываю тошноту. Гэбриел, безусловно, красавец мужчина, но по части сентиментальности мог бы поспорить с любой дамой.

— Прости, — говорит он с невинным взглядом. — Такое частенько случается…

— Боюсь, она будет разочарована. — В моих глазах все еще искры от вспышки. — Кажется, я попала в кадр.

— Если что, она тебя вырежет, — отвечает он без всякой иронии.

Очаровательно. Впрочем, Гэбриел прав: в последнее время люди только и делают, что вычеркивают меня из жизни.

Мы пьем сидр, и Гэбриел рассказывает о новом фильме, о своем недавнем романе со звездой сериала и о ремонте в «Приюте контрабандиста». Мы с Кусакой внимательно слушаем целых полчаса — все это время звезда не умолкает. Я пытаюсь рассказать про «Сердце разбойника», но он неизменно отводит взгляд, и вскоре я понимаю, что красавец мужчина рассматривает собственную прическу в оконном стекле.

Бог ты мой, даже Джеймс не был настолько тщеславен.

Впрочем, будь я красавицей, скорее всего тоже не отходила бы от зеркала. Смотрю на свое отражение и морщусь. Растрепанные волосы, раскрасневшиеся от духоты щеки… Похожа на гадкого утенка. Ничего хорошего.

— Я приехала сюда, потому что… — начинаю я и тут же замолкаю, потому что Гэбриел не слушает. Он смотрит на часы. Кажется, «Ролекс». Скромные школьные учительницы ничего подобного не носят.

— О Господи! — восклицает Гэбриел, привлекая восхищенные взгляды всех посетительниц паба. — Мне нужно быть у Рика в восемь, чтобы встретиться с продюсером. Допивай, детка, а я побегу…

Я послушно приканчиваю сидр. Тем временем дверь распахивается, и на пороге возникает высокая фигура.

— Кто-нибудь видел мою жену? — Мужчина обозревает паб взглядом Терминатора.

— Сегодня — нет, — быстро отвечает барменша. Она стоит спиной ко мне, и я замечаю ее скрещенные пальцы.

— Если увидите, то, пожалуйста, напомните, что сегодня вечером она должна была председательствовать на собрании молодых матерей, — сердито говорит он. — И кстати, у вас слишком громко играет музыка — ее прекрасно слышно у меня дома. Пожалуйста, выключите, иначе я пожалуюсь в местный совет!

Грубиян поворачивается на каблуках и стремительно выходит.

— Может, у его хозяйки ухажер? — предполагает мужчина с гитарой и делает многозначительную гримасу. — Он уже в третий раз за месяц приходит сюда…

— Трудно ее винить, даже если и так, — отзывается рослый рыбак. — Сукин сын.

Я забиваюсь в угол и надвигаю на глаза шляпу, пока разгневанный муж топает по ступенькам. У меня сильнейшее желание немедленно, со всех ног, отправиться обратно в Лондон. Похоже, вряд ли мне светит что-то хорошее, потому что этот недовольный тип и есть преподобный Ричард Ломэкс.

Глава 13

Пока я набираюсь смелости, чтобы направиться к домику священника, уже спускаются сумерки. Огоньки Трегоуэна мерцают у подножия холма словно сотни звезд. К дому ведет крутая лестница, и я отдуваюсь так, словно вот-вот рожу.

— Какой там спортзал… — жалуюсь я Кусаке, присев передохнуть на пороге. Если проживу здесь несколько недель, то заткну Нину за пояс. Слава Богу, я подкрепила силы еще парой пинт сидра, а потом отправилась бродить по рыбному рынку, делая вид, что крайне интересуюсь вечерним уловом. На самом деле надо было выяснить, где Ричард. Он, конечно, священник, но, честно говоря, неохота раздражать его еще сильнее. Я понятия не имею, что происходит, зато знаю Мэдди и не исключаю, что у Ричарда и впрямь есть повод беситься. Хотя, конечно, я бы страшно удивилась, если бы Мэдди завела роман, — всегда была свято уверена, что они искренне любят друг друга. Пусть я не в силах понять причины подобной любви, но Ричард тем не менее по-своему красив. Если верить Мэдс, под длинным облачением скрывается бесподобное тело.

Я тяну шнурок на двери, и где-то в недрах дома зловеще звенит колокольчик. Заглядываю через окно в уютную кухоньку и, разумеется, вижу старую плиту и груды посуды. Мэдс, как никто, умеет устроить хаос — в этом она просто профи.

Дверь распахивается, и появляется моя лучшая подруга — темные волосы накручены на бигуди, на лице какой-то зеленый крем.

— Блин. Кэти! — выпаливает она. — Вот черт.

— Я тоже рада тебя видеть, — говорю я. — Спасибо, что бросила на станции.

— Ради Бога, прости! — Она впускает меня. — Ты не поверишь — я просто забыла, что ты приезжаешь сегодня. Вылетело из головы…

— Слава Богу, меня подвезли. — Я ставлю на пол ведро с Кусакой и потираю ноющую спину. — Вещи пришлось оставить в пабе.

— Заберем потом. — Мэдс машет рукой и заглядывает в ведро. — А это, должно быть, знаменитый Кусака.

— Печально знаменитый, — поправляю я. — Он собственноручно, точнее, собственнолапно, разрушил мою жизнь с Джеймсом.

— Вот умница. — Мэдс сияет. — Молодец, что спровадил этого придурка.

Я хочу намекнуть, что вряд ли Мэдс, будучи замужем за классическим идиотом, вправе меня поучать, но вспоминаю о том, что я гость и должна хорошо себя вести.

— Давай-ка найдем тебе место, — говорит Мэдс Кусаке, поднимаясь вместе с ведерком по узенькой лестнице. — А потом мы с твоей мамочкой выпьем чаю…

Я ему не мамочка, блин, — ворчу я. Честное слово, если бы мне платили фунт всякий раз, когда я жалею, что Олли не сварил проклятого омара, я бы уже была богаче Бэкхема. По-моему, все проблемы начались с того момента, когда мой друг появился на пороге моей квартиры с этой тварью.

Изнутри дом выглядит еще меньше. Он очень уютный, с деревянными полами, яркими ковриками и низкими балками, но приходится пригнуться, когда я поднимаюсь по лестнице. Ванная больше похожа на чуланчик; пока Мэдс набирает воду, я стою на площадке, потому что вдвоем мы там не поместимся. Я замечаю две комнаты и почти вертикальную лестницу, ведущую на чердак.

— Лезь наверх и взгляни на свою комнату, — приглашает Мэдс. — Я специально у вас прибралась.

Мэдс и уборка — это все равно что я и ядерная физика, поэтому я приятно удивлена, обнаружив уютную спаленку, которая как будто ждет меня. Там стоит большая кровать, покрытая красивым теплым одеялом, а на крошечном оконце висят клетчатые синие занавески. Мэдс даже поставила на подоконник цветы, а на столик положила несколько книг. Нелегко взобраться по этой лесенке после вечера, проведенного в «Русалке», но в остальном мое новое жилище просто идеально. Я пристраиваюсь у окна и смотрю сверху на Трегоуэн. Вид именно такой, как описывала Мэдди, — плещут волны, мерцают огни. С легкостью представляю, как буду нежиться, сочиняя очередную главу истории про Джейка и Миландру, и впервые за долгое время ощущаю трепет восхищения. Я знаю, что смогу писать здесь. Нам с Мэдди будет так весело, и вдобавок я уже встретила романтического героя, который вдохновил меня на следующую главу. Все получится. Я знаю.

Впервые противное ощущение неловкости уходит, и я…

…вновь становлюсь собой.

О Господи. Так и есть. Я не Пышка, не «училка», не приятельница Олли — это я, Кэти Картер. Разве не чудо?

Джуэл была права. Вот в чем я нуждалась — приехать в Корнуолл. Жизнь в Лондоне настолько выбила меня из колеи, что я смирилась. Джеймс никогда не считал меня равной, и я привыкла полагать, что нуждаюсь в нем — эмоционально и финансово. Какие бы усилия я ни прикладывала к тому, чтобы у нас наладились отношения, ничего не получалось — мы были слишком разными. Возможно, я чересчур полагалась и на беднягу Олли.

Пора твердо встать на ноги, изменить свою жизнь.

Как и говорила Джуэл, надо понять, чего я сама хочу.

— Чай! — восклицает Мэдс, прерывая течение моих мыслей, и я слышу внизу позвякивание.

— Иду! — Я быстро иду к двери и замечаю по пути, что из-под кровати торчит какая-то коробка. Чтобы не споткнуться об нее ночью, я ногой заталкиваю ее обратно и собираюсь выйти, как вдруг коробка начинает гудеть.

Ж-ж-ж. Ж-ж-ж.

Сердце уходит в пятки.

Ж-ж-ж.

Я озираюсь. Что я опять наделала? Что сломала? Наверное, что-нибудь дорогое и принадлежащее Ричарду. Еще одно пятно на моей и без того небезупречной репутации. Как быть?

Прекрасно понимаю, как чувствовала себя Пандора, — сейчас мне до смерти хочется открыть загадочную коробку. Я ведь не могу просто так ее оставить? Ричард скажет спасибо, если я, например, отключу жужжалку и сэкономлю батарейки. Это отнюдь не праздное любопытство. Я пытаюсь помочь.

Поскорее, чтобы не передумать, я вытаскиваю коробку из-под кровати. Жужжание становится громче. Я почти не сомневаюсь, что там гигантский шмель, — с моей-то удачей.

Открываю крышку.

О Господи.

И впрямь гигантский… но не шмель.

Внутри надрывается самый огромный вибратор, какой мне только доводилось видеть в жизни. Не то чтобы я их много видела, впрочем… Коробка битком набита вибраторами всех цветов и разновидностей, известных людям. Точнее, женщинам. На некоторых весьма реалистично прорисованы вены (зачем?..), другие выкрашены в розовый цвет точно леденцы, а одна жуткая штуковина, сантиметров тридцать в длину, для чего-то снабжена выступами. Я в ужасе смотрю на нее.

Я женщина двадцать первого века, и мне случалось заходить в секс-шопы, хоть это и рискованно. Представляете, во что превратилась бы моя жизнь, если бы Уэйн Лобб и компания увидели, как их учительница пробует шоколадную краску для тела и примеряет «бусы любви»? Героини «Секса в большом городе» вольны воплощать свои фантазии где и когда угодно; им не приходится работать с толпой подростков, у которых буйствуют гормоны. Работа в школе — наилучшее средство положить конец половой жизни: слишком страшно думать о том, что однажды в твоем доме тоже появится подросток.

Иными словами, я хорошо знаю, что такое вибраторы, но никогда еще ими не пользовалась, тем более что вот эти штуки больше напоминают оружие массового поражения. У меня слезы навертываются на глаза от одного лишь вида.

Зачем Мэдс прячет целую коробку секс-игрушек под кроватью? Она же вечно твердит, какая у них с Ричардом замечательная сексуальная жизнь. Я бы скорее предпочла, чтобы мне выдернули все ногти клещами, нежели рискнула бы переспать с Ричардом, но Мэдс уверяет, что ее супруг в постели — просто бог. В общем, именно поэтому она за него и вышла.

Потому что других достоинств он как будто начисто лишен.

А потом меня посещает ужасная мысль: что, если эти штуки принадлежат Ричарду, а Мэдс о них вообще не знает? Наверное, так и есть. Мэдс однажды пыталась что-то рассказать по телефону, но вынуждена была замолчать, поскольку на кухню вошел Ричард. Подруга тревожилась, что у мужа интрижка. Возможно, он ищет ее по всей округе, чтобы отвести от себя подозрения.

Вот сукин сын.

Я просто детективный гений. Эркюль Пуаро обзавидовался бы.

Лезу в коробку и выключаю вибратор.

— Вот гадость. — Меня передергивает.

— Не нравится? Модель «Пульсирующий Тео».

Сердце у меня чуть не выскакивает из груди от неожиданности. Мэдс наклоняется и вытаскивает из коробки шипастое чудовище.

— А может, тебе больше нравится такой малыш? — Она машет перед моим носом розовым вибратором. — Между прочим, у него есть вращающиеся валики для стимуляции клитора.

Да? Видимо, я слишком долго прожила с Джеймсом. Оригинальный секс в его представлении — это торопливый перепихон в будний день.

— Не пугайся. — Мэдс смеется, плюхается на постель и размахивает огромным вибратором, словно световым мечом. — Не будь такой занудой.

— Ты знала?.. — Мне просто хочется удостовериться. Такое ощущение, что я попала в какую-то извращенную параллельную вселенную. Вместо пасторского домика — секс-шоп где-то в Сохо.

— Конечно. Это мое. Ну… не совсем мое. Так сказать, пробные модели.

— Чем бы вы с Ричардом ни занимались, меня это не касается, — сдержанно говорю я. — Прости, что я сюда полезла, но коробка гудела.

— Мы с Ричардом? — Мэдс фыркает и так хохочет, что зеленый крем стекает с ее лица на одеяло. — Шутишь! Представляешь себе Ричарда с такой штукой?

Э… лучше не делиться с ней моими подозрениями.

— Ричард с ума сойдет, если узнает, — говорит Мэдс. — Это не в его вкусе. Но… — Она делает паузу и умоляюще смотрит на меня. — Но многие нуждаются в подобных вещах. Согласно статистике, две женщины из трех пользуются вибраторами. И им нужно где-то их покупать, особенно здесь, в глуши, откуда не так-то просто выбраться в город. Честное слово, Кэти, это же гениально. Я тут вне конкуренции. Ты не представляешь, сколько здесь несчастных, сексуально неудовлетворенных женщин!

Что?..

Мэдди спрыгивает с постели и вытаскивает еще шесть коробок.

— Я дарю женщинам счастье. Съедобные трусики. Колпачки для сосков. Шоколадные члены. Долой скучный секс!

Боюсь, она свихнулась. Пожалуй, в колледже мы курили чересчур много травки.

Судя по всему, мои ошалелые глаза не совсем то, что ожидала увидеть Мэдс, завалившая всю постель коробками, точно у нас раньше срока наступило Рождество.

— Тебе что, не нравится? Да я собираюсь сколотить состояние!

— Давай еще раз, — прошу я. — Ты все это продаешь?

— Конечно, продаю! Не думаешь же ты, что сама пользуюсь! A-а, ты так и подумала! — взвизгивает Мэдс. — Ну и умора! Конечно, это не мое. Вот балда. Я работаю на компанию «Анна Спринг».

— Это твоя работа? — Я все еще пытаюсь понять. — Ты представитель «Анны Спринг»?

— И не нужно так удивляться, — говорит Мэдди, которая как будто слегка обижена. — Может, я и замужем, но отнюдь не парализована ниже пояса.

— Ты замужем за священником! — напоминаю я, не в силах оторвать глаз от вибраторов. — А что думает Ричард?

Мэдс не отвечает. Меня охватывает легкая паника, будто я опускаюсь на скоростном лифте.

— Он не знает?..

— А ты бы на моем месте призналась? Представляешь, что он скажет?

Мы на несколько мгновений замолкаем и в ужасе задумываемся.

— Сомневаюсь, что карьера Ричарда пойдет в гору, если кто-нибудь дознается. — Мэдс вздыхает. — Епископа скорее всего хватит удар. Жена да покорится мужу, ну и так далее. Ричард предпочел бы, чтобы я преподавала в воскресной школе и в Женском институте.[11]

— Активистки института позировали обнаженными, — напоминаю я.

— Да, но не продавали секс-игрушки.

Она права.

— Так или иначе, — продолжает Мэдди, вытирая рукавом халата крем с лица. — Ричард не должен об этом знать. Иначе нашему браку конец.

— Тогда зачем ты ими торгуешь, если муж наверняка будет против?

Глаза Мэдс набухают слезами.

— С чего бы начать? Пожалуй, с бокала белого.

Вернувшись на кухню, она наливает мне вина, и я сворачиваюсь в кресле у окна с видом на пенное море. Мэдс облокачивается о плиту и задумчиво крутит в руке бокал.

— По-моему, у Ричарда романчик…

— Что?

— Я сказала — кажется, Ричард завел любовницу. Он в последнее время так странно себя ведет. Куда-то уходит по вечерам, а когда возвращается — не хочет разговаривать. Залезает в душ и ворчит, что слишком устал для секса.

До чего напоминает Джеймса…

— Таков брак, — рассудительно говорю я.

— Чушь собачья, — фыркает Мэдс. — У нас с Ричардом всегда была потрясающая сексуальная жизнь, но в последнее время он и слышать об этом не хочет. Вечно занят. Я твержу ему, что постель существует не только для сна, а он смотрит на меня как на идиотку. И… — она делает драматическую паузу, — сам стирает свою одежду.

— Возможно, просто хочет быть чистым и приятно пахнуть.

Мэдс грустно смотрит на меня.

— Или я перестала ему нравиться.

Моя подруга — красавица. Рост почти метр восемьдесят, стройная как тростинка, пышные черные кудри. По сравнению с ней любая супермодель покажется жирной уродиной.

— Я уверена, ты ошибаешься. — И я рассказываю о том, что видела в пабе. — Похоже, Ричард решил, что это у тебя роман!

Мэдс бледнеет, когда слышит о допросе барменши.

— Она ничего не сказала?

Я качаю головой.

— Слава Богу!.. Она все знает. Но я действительно забыла про школу молодых матерей. Мне нужно было поехать в Плимут, чтобы купить еще штучек.

— Еще?..

Мэдс улыбается.

— Конечно. Впрочем, я не держу их в доме. Прячу в церковном автобусе, там полно пустых коробок. По-моему, гениально.

— Если только никто туда не заглянет, — намекаю я. — Подружка, ты спятила. Зачем так рисковать? Разве трудно найти нормальную работу?

Мэдди начинает рыться в шкафу. Появляются моток бечевки, старые пробки, полотенца, носок и, наконец, пачка рекламных буклетов.

Она протягивает их мне:

— Вот зачем.

— «Курорт «Сандале» — самое романтическое место на Карибах», — читаю я. — Подожди-ка. Ты торгуешь вибраторами, чтобы поехать на Карибы?

— Только посмотри! — восклицает Мэдди, чуть ли не тыча мне буклет в нос. Передо мной мелькают изображения загорелых парочек на фоне лазурного моря. — Если накопить достаточно денег, чтобы мы с Ричардом могли поехать в Санта-Лючию, то в наш брак вернется романтика. Нужно лишь провести немного времени наедине. Ты ведь ездила туда с Джеймсом?

— Ну да… — неохотно подтверждаю я.

— Разве это не самое романтическое место на свете?

Возможно… Только Джеймс все время жаловался на жару и большую часть времени проводил за компьютером, следя за ростом акций, в то время как я наблюдала за влюбленными парочками, которые попивали коктейли и жарилась на солнце.

— Кэти, ау! — Мэдс щелкает пальцами у меня перед носом. — Должно быть, вы и впрямь прекрасно провели время, потому что явно замечталась…

— Да, было очень романтично, — с готовностью соглашаюсь я.

— Когда я скоплю шесть штук, то, ей-богу, брошу торговать вибраторами. Это самое выгодное занятие, какое удалось найти. Заработная плата в провинции чертовски низкая. Можно месяц работать в сувенирном магазине за какую-то мелочь — и заработать вдвое больше всего за один вечер, продавая эти штучки…

Я молчу. Я знаю Мэдди достаточно долго для того, чтобы не пытаться ее переубедить.

— Хорошо, что ты приехала. Если Ричард что-нибудь обнаружит или не вовремя подойдет к телефону, мы можем сказать, что это твое.

Я что, профессиональный козел отпущения? Прости, подружка, но я не стану прыгать от радости. Как-то неприятно думать о том, что Ричард может счесть гостью поставщицей секс-игрушек. Он взбесится. И наверное, немедленно окропит меня святой водой.

— Не то чтобы я именно поэтому тебя пригласила, — поспешно уточняет Мэдди.

Ну да. Мэдс даст Макиавелли сто очков форы.

— Тебе вообще ничего не нужно делать. Просто притворись, что это твоя идея, если Ричард спросит.

У меня появилось скверное предчувствие.

— Рано или поздно он обнаружит…

— Ну и ладно, — легкомысленно отзывается Мэдс. Кажется, она уверена, что проблема решена. Не успев выпить бокал вина, я превратилась из скромной учительницы в продавщицу эротических игрушек. Подобная трансформация не под силу даже Гарри Поттеру.

Мэдс доливает мой бокал.

— Скоро ты своими глазами увидишь, чем я занимаюсь. Сегодня у меня вечеринка в Фоу.

— Но я совсем измучилась! А нельзя подождать?

Честно говоря, я бы предпочла сосредоточиться на Джейке и Миландре. В глубине сознания маячит еще один персонаж, который немного смахивает на Гэбриела, и я хочу поскорее запечатлеть его на бумаге. И уж меньше всего мне охота оказаться в комнате, битком набитой возбужденными женщинами, которые примеряют костюмчики горничных. Неужели нельзя оставить меня наедине с моими мыслями?

— Ну нет, — твердо заявляет Мэдс, когда я прошу пощады. — Это начало твоей новой жизни, Кэти. Ты намерена писать бестселлеры и найти себе романтического героя? Ты собираешься заниматься спортом и есть здоровую пищу? Или уже обо всем позабыла?

Такое ощущение, что новая жизнь скоро мне надоест.

— И потом, здесь огромное количество красавцев мужчин, которые жаждут встречи с одинокой девушкой вроде тебя.

— Я не собираюсь знакомиться с ними на секс-вечеринке.

— Конечно, — соглашается Мэдс. — Но там ты можешь заказать все, что нужно. Например, сексуальное нижнее белье. Черно-красное.

— Я ищу мистера Дарси, а не собираюсь на пробы в «Мулен Руж».

— Стильные трусики? Лифчик с разрезами? — Мэдс так легко не сдастся. Наверняка она с легкостью сбывает свой товар. — Пеньюар, в котором ты будешь выглядеть по-настоящему женственной? И волосы тоже нужно привести в порядок…

Она ерошит мои кудри и качает головой.

— А твой гардероб… Эти дурацкие сапоги недолго протянут в Трегоуэне. Тебе нужен новый имидж.

Я слишком устала, чтобы спорить. И потом, возможно, она права. Прежняя Кэти Картер не слишком преуспевала в том, что касалось мужчин.

— Ты в жизни не догадаешься, кто приехал в Трегоуэн! — Мэдс причесывается, не сводя глаз с часов. — Я сразу подумала о тебе, потому что он — идеальный романтический герой! Единственный и неповторимый Гэбриел Уинтерс — мистер Рочестер!

— Знаю. Он подвез меня со станции, когда ты так и не появилась.

— И ты молчала, негодница? Правда, он прелесть? О Господи. Фантастика.

— Всего лишь подвез, Мэдс, а отнюдь не сделал предложение, — смеюсь я.

— То есть он явился, когда ты нуждалась в помощи. Как романтично. Кэти Картер! Ты пробыла здесь всего несколько часов — и уже подцепила самого завидного холостяка в Трегоуэне. Разве я не говорила, что красивые мужчины в Корнуолле просто кишмя кишат? Разве ты не рада, что приехала? — Мэдс кружится по кухне, и угадать ход ее рассуждений нетрудно. Она уже мысленно нас женит.

— Успокойся, — говорю я. — Он всего лишь подбросил меня и угостил сидром в пабе.

— Он пригласил тебя выпить! — Мэдс вне себя от восторга. — Гэбриел Уинтерс пригласил мою подружку в паб! Да ты понимаешь, что это значит?

— Что он захотел сидра.

— Кэти! — Подруга в отчаянии смотрит на меня. — Как можно писать романтические истории, не имея никакого представления о романтике? Ты ему понравилась, глупышка!

Правда? Значит, я чего-то не поняла. Не могу сказать, что при общении с Гэбриелом почувствовала хоть что-то. Он, возможно, самый красивый мужчина из всех, кого я видела, но в моем представлении абсолютно бесполый. С другой стороны, не мне судить.

— Да?

— Еще бы! — Глаза Мэдс восторженно блестят. — Измени свою жизнь, подружка! Ты обязательно пойдешь на мою вечеринку и купишь сексуальные трусики. У меня хорошее предчувствие.

Мэдс спускается по лестнице, буквально лучась энергией, а я вяло тащусь следом. Энтузиазм как рукой сняло. Если я не в состоянии выжать из себя хоть немного восхищения Гэбриелом Уинтерсом — человеком, при виде которого текут слюнки у большинства британских женщин, — то, видимо, у Кэти Картер и впрямь проблемы.

На следующее утро я просыпаюсь не от крика чаек, как ожидала, а от низкого, гортанного «ку-ку». Лежу неподвижно, наслаждаясь солнцем, которое полосами пробивается сквозь щель между занавесками.

Рабочий день, а я нежусь в постели. Не надо вставать и идти туда, куда неохота. Так странно жить без привычного ощущения паники («Черт, я забыла проверить контрольные!») или тяжелого чувства неизбежности («Черт, последний урок у одиннадцатого класса…»). Я должна бы мучиться угрызениями совести из-за того, что бездельничаю в то самое время, когда мои бедные бывшие коллеги впихиваются в вагон метро. Им весь день предстоит общаться со школьниками, которые не желают надевать сменную обувь и выплевывать жвачку.

Но знаете что? Совесть меня совершенно не мучает.

Свобода!

Я сбрасываю одеяло, шлепаю по дощатому полу к окну и отдергиваю занавеску. Комнату заливает яркий свет, море за окном искрится и переливается, в гавани весело качаются на волнах лодки и чайки.

— Ку-ку, ку-ку, — раздается опять. Окончательно проснувшись, я понимаю, что это сигнал моего мобильника. Новое сообщение. За окном перекликаются чайки, а одна, особенно настойчивая, старательно ковыряет рыбью голову, которая валяется на причале. Я тру глаза, зеваю, вытаскиваю мобильник и сажусь с ним на постель.

Вечеринка в Фоу и впрямь удалась. Целая компания рыбацких жен, чьи кошельки пополнились деньгами после очередного удачного улова, просто сходила с ума от желания истратить как можно больше наличных. Вскоре кружевные лифчики и кожаные корсеты пошли по рукам. Многочисленные вибраторы гудели, точно стая ос. В импровизированной лотерее я выиграла мыло в форме фаллоса, а также осталось смутное воспоминание о том, что я приобрела у Мэдс какое-то нелепое нижнее белье. Подруга сообщила, что у нее рекордное количество заказов.

Надеюсь. Чем раньше она накопит денег для поездки на Карибы, тем скорее я вздохну свободно. Напрягает, что Ричард разъезжает по округе в церковном автобусе, набитом секс-игрушками, а мне, в случае необходимости, придется брать вину на себя. По крайней мере ночью я умудрилась написать очередную главу «Сердца разбойника», и она, признаюсь честно, весьма чувственная. Возможно, товары «Анны Спринг» произвели на меня странный эффект, и в итоге я принялась писать настоящую эротику. Родители гордились бы столь очевидным доказательством моей половой зрелости.

Я не обращаю внимания на мобильник и вытаскиваю из-под подушки тетрадь. Не хочу, чтоб она снова попала в руки врага. Кстати, если Ричард ее обнаружит, его мнение обо мне отнюдь не улучшится. А поскольку я, с точки зрения преподобного Ломэкса, и так уже ниже всякой критики, то тем более не стоит рисковать.

— О, Джейк! — произнесла Миландра. — Я больше не могу ждать. Умоляю, возьми меня…

Джейк застонал. Она была душераздирающе прекрасна, когда стояла перед ним в полупрозрачной шелковой сорочке. Сквозь ткань была видна нежная грудь, изгиб талии и темный треугольник внизу живота. Миландра была такой чистой и хрупкой, что Джейк боялся нанести ей непоправимый вред силой своей страсти.

Она легла на широкую кровать, и волосы золотым сиянием раскинулись вокруг головы. Джейк склонился над ней и начал целовать ее шею, ласково поглаживать грудь. Девственное тело Миландры содрогнулось от желания. Ей казалось, что она тает в лучах любви.

К сожалению, все это продукт нездорового воображения, но ведь девушке не возбраняется помечтать? Не сомневаюсь — однажды я тоже буду таять в лучах любви, хотя вряд ли какой-нибудь мужчина задумается о том, не повредит ли мне сила его страсти. Тем не менее я скоро докажу Мэдс, что в моей повести гораздо больше романтики, чем в вибраторах, которыми она снабжает половину Корнуолла!

Мобильник снова кукует. Видимо, что-то срочное. Я открываю входящие и обнаруживаю четыре непрочитанных сообщения — одно от Джеймса, два от Фрэнки и одно от Олли. По крайней мере они меня не забыли.

Сообщение Джеймса весьма лаконично: «Надо обсудить финансовый вопрос».

А как насчет того, что он скучает и хочет, чтобы я вернулась?

— Сукин сын, — говорю я, стирая эсэмэску.

Почему Джеймс настолько помешан на деньгах? Он ведет себя так, что его можно счесть нищим. А я-то думала, банкиры много зарабатывают. Впрочем, у него нет шансов выжать из меня ни пенса — ни сейчас, ни в будущем. Джуэл оплатила мои счета, но, возможно, мне тоже придется продавать вибраторы, если в пределах следующих двух недель я не найду работу. После завтрака нужно будет наведаться в местную службу занятости.

Я открываю сообщения от Фрэнки. Первое было отправлено вчера. Я смеюсь, потому что пишет Фрэнки точно так же, как и говорит. Сплошь восклицания и преувеличения.

«О Господи, ты не поверишь!!! Случилось самое большое чудо на свете!!! «Парамаунт рекорде» заключила с нами контракт!!! Мы прославимся!!! «Прада» и «Версаче», я иду к вам!!!»

Класс. Я очень рада за Фрэнки. Пусть даже, на мой взгляд, пение их группы напоминает кошачий визг, кому-то, должно быть, они и впрямь понравились. Открываю следующее сообщение, ожидая продолжения, и тут же роняю телефон, словно он раскаленный.

«Это правда? Я ревную!»

Я смотрю на экран. О чем речь?

«Фрэнки, что случилось?»

Всего через несколько секунд приходит ответ:

«Поскорее купи «Сан»!»

Что?

Я рассматриваю сообщение, пока буквы не начинают расплываться перед глазами. Что творится? Зачем мне «Сан»? Это чтиво как раз в духе Фрэнки, но я учительница английского языка и обязана как минимум делать вид, что читаю «Гардиан».

Но надо признать, любопытство берет верх.

Я выскакиваю из постели, натягиваю футболку и старые спортивные штаны, которые некогда принадлежали Олли, и спускаюсь на кухню.

— Я только что получила самое странное сообщение, — выпаливаю я, размахивая телефоном. — Ты в жизни не поверишь…

— У нас в ванне омар, — сообщает Ричард, который сидит за столом и жует тост, запивая чаем. — Ты надолго намерена здесь поселиться?

Вот черт. Разве ему не надлежит сейчас быть в церкви… ну или еще где-нибудь? Я немедленно вспоминаю, что моя футболка на размер меньше, чем следует, и прямо поперек груди, самым фривольным образом, написано «Шалунья». Ричард производит на меня странный эффект. В его присутствии я либо испытываю извращенное желание дерзить и бунтовать, либо, наоборот, покаяться во всех грехах и посмотреть, что он скажет. Впрочем, исповедь займет немало времени.

Несомненно, в прошлой жизни я была католичкой.

— Привет, Кэти. — Ричард встает и целует меня в щеку. Я смущаюсь — это все равно что целоваться с директором школы. — Мэдс говорит, ты у нас погостишь?

— Если ты не против, — быстро говорю я. — Я… приняла решение внезапно.

Почти месяц назад.

— Вот как? — Ричард поднимает бровь.

Да, блин.

— Хочешь чаю? Чайник только что вскипел.

— Спасибо. — Я нахожу чистую кружку. — А где Мэдс?

— Вот и вчера я задавался этим вопросом, — веско произносит Ричард, устремляя в мою сторону пронизывающий взгляд.

Черт. Он видел меня в пабе.

— Если ты намерена сохранять инкогнито, впредь прячь рыжие волосы под париком, — намекает он, откусывая тост. — Видимо, она пошла тебя встречать, а ты заглянула в «Русалку», чтобы выпить сидра?

— Э… примерно так, — говорю я и ожидаю грома небесного, который должен поразить обманщицу на месте. — А потом мы пошли на вечеринку.

Это ведь не ложь?

Ричард устало вздыхает:

— Кэти, пойми наконец, что Мадден не такая, как ты. Она замужняя женщина с соответствующими обязанностями.

Обязанностями? Он говорит так, будто Мэдс — королева Англии.

— Если ты намерена погостить у нас, — продолжает хозяин дома, — придется соблюдать правила, принятые в нашем доме. В том числе не поощрять Мэдди лгать мужу.

Я уязвлена. Это нечестно! Ведь именно я сказала Мэдс, что обманывать Ричарда — плохая идея.

— Мэдди — жена священника, — вещает Ричард, складывая руки и строго глядя на меня. — У нее есть некоторые обязанности перед нашими прихожанами. Например, заботиться о них. А также вести достойную жизнь. Она не вольна срываться с места когда вздумается, и Мэдди прекрасно это знает. Если ты намерена здесь жить, то должна понять…

Эй, меня что, без предупреждения зашвырнули в Средние века? С точки зрения Ричарда, женское равноправие бывает лишь за порогом его дома. Поэтому он продолжает, невзирая на изумление в моих глазах. А может быть, именно поэтому.

— Жены должны подчиняться мужьям, Кэти. Так сказано в Библии. Муж — глава семьи, и это закон. Основа стабильного и счастливого брака, — самодовольно завершает он.

Правда? А с моей точки зрения, просто кошмар.

Особенно если муж идиот.

— Спасибо, что разъяснил. — Конечно, мои слова звучат грубо, но я не могу удержаться. — Непременно об этом подумаю, когда в следующий раз пойду на свидание.

— Главное — помни об этом, пока ты здесь. — Ричард открывает стиральную машину и кладет в нее белье из корзины. Я чувствую запах отбеливателя. Захлопнув дверцу, он выпрямляется и пристально смотрит на меня.

— Выпусти омара в море, помой посуду, и я уверен, что мы прекрасно поладим.

Чертовски рада за тебя.

Я наливаю в чашку кипяток, и меня трясет от гнева.

— Мэдс пошла за молоком и газетами. — Ричард, прочитав проповедь и сочтя долг выполненным, наконец отвечает на вопрос: — Вот и она!

Он тычет пальцем в окно, и я вижу кудрявую голову Мэдди. Она поворачивает за угол и бежит по причалу, распугивая чаек и туристов.

— Она всегда так носится? — удивленно спрашиваю я. По сравнению с Мэдс даже улитка — спринтер.

Ричард хмурится.

— Нет. Должно быть, что-то случилось.

— Кэти! — кричит Мэдс, врываясь в дом. — Ты видела газеты?

— Я пью чай. — Я спокойно достаю из холодильника молоко, хотя сердце так и колотится. — Тебе налить?

— Какой чай?! — Мэдс швыряет на стол пачку газет, одним движением сдвинув тосты и чашки в сторону. — Понадобится что-нибудь покрепче, когда ты это прочтешь, детка!

Я ставлю кружку на стол, усаживаюсь и беру «Сан».

И тут же у меня перехватывает дыхание.

«Рочестер бросил Джейн ради загадочной рыжей незнакомки», — гласит заголовок, а под ним я вижу размытую фотографию Гэбриела Уинтерса, который божественно прекрасен в белой футболке и джинсах. Синие глаза смеются, волосы растрепаны… Ничего удивительного — за исключением того, что с ним рядом какая-то особа во вкусе Рубенса, лохматая и раскрасневшаяся, с декольте. Хм. И в задравшейся юбке. Разумеется, это я. Волосы, как заметил Ричард, выдают их обладательницу с головой. Конечно, я могла бы позвонить в редакцию «Сан» и сказать, что это на самом деле Крис Эванс в женском наряде, но вряд ли они поверят. Рыжие волосы — страшная проблема. Из-за них мне никогда и ничего не сходило с рук.

— Вот стерва! — Я вспоминаю туристку с фотоаппаратом. Вглядываюсь внимательнее. Ни намека на целлюлит. Спасибо, Господи, за то, что в пабах обычно темно. Но отчего я раньше не замечала, какой низкий вырез у моего топа? Что, Гэбриел действительно обнял меня за талию? Наверное, я так напилась, что не заметила.

Может быть, фотография сфабрикована?

О Господи. Я столько лет обучала школьников тайнам фотошопа — а сама никогда об этом даже не думала.

— Если не ошибаюсь, — говорю я дрожащим голосом, — в Ираке ужасная война. В Зимбабве убивают людей. Почему на первой странице… это дерьмо?

— Потому что все обожают Гэбриела, — отвечает Мэдс, завязывая волосы в узел и закалывая их шпилькой. — А еще больше люди любят сплетничать.

Прищурившись, она смотрит на меня.

— Ты уверена, что между вами ничего нет? Судя по фотографии, вам очень уютно вдвоем…

— Мы только вчера познакомились!

— Но он тебя обнимает, — возражает Мэдс. — Что произошло?

— Ты там была, — говорит Ричард. — Да?

Черт. Некогда сверять легенды.

Я отчаянно пытаюсь перехватить взгляд подруги.

— Да? То есть — да, конечно, — поспешно отвечает Мэдс. — Но я тут ни при чем. Я… э… вышла в туалет.

— Кошмар. — Ричард закрывает лицо руками. — Теперь сюда толпами повалят журналисты. Разве можно работать в таких условиях?

— Что скажет Гэбриел? — вслух размышляю я.

— О нем не беспокойся, — весело отвечает Мэдс. — Он будет в восторге. Плохой рекламы не бывает, учти. — И роется в груде газет. — Тебя упомянул Ричард Кэй в своей колонке в «Мейл», а в «Даггер» напечатали эксклюзивное интервью с бывшей подружкой Гэбриела, которая, судя по всему, готова убить соперницу. Читатели «Спорт» наперебой гадают, какой у тебя размер груди.

Ричард стонет.

— Третья страница в «Экспресс», а в серьезных газетах ни словечка, не считая крошечной заметки в колонке знаменитостей в «Таймс», — заканчивает Мэдс. — Пятнадцать минут славы.

— Я не хочу такой славы, — жалобно говорю я.

— Тогда не пей со знаменитостями, — огрызается Ричард. — Прости, Кэти, но тебе придется отправиться домой.

— Что?! — хором восклицаем мы с Мэдс.

— Меньше всего мне нужна шумиха, — объясняет Ричард жене. — Епископ будет крайне недоволен. Если наш дом станет приютом для грязной бульварной интрижки, боюсь, это повредит моей карьере.

— Нет никакой грязной интрижки! — возражаю я. — Мы всего лишь выпили с Гэбриелом в пабе.

— Проблема в том, — замечает Мэдс, — что ситуация выглядит не так уж невинно…

Я вновь рассматриваю снимок. Подруга права. Мое декольте отнюдь не свидетельствует о скромности и воздержании.

— Я просто пригнулась, чтобы не попасть в кадр!

— Ну конечно. — Мэдди хлопает меня по плечу. — Но с точки зрения журналистов, ты новая пассия Гэбриела!

Господи. Неудивительно, что Фрэнки мне написал. Наверняка решил, что я, не успев провести в Корнуолле и одного дня, уже переспала с Гэбриелом Уинтерсом!

— Тебе придется уехать, прежде чем здесь будет кишеть пресса, — требует Ричард.

— Не говори глупостей, — твердо говорит Мэдс. — Репортеры сделали из мухи слона. Конечно, ты никуда не поедешь, Кэти. Ты должна найти своего героя и дописать роман. Гэбриел — всего лишь первый, кого ты встретила. Обещаю, красивых мужчин будет еще немало.

— Здесь дом священника, а не бордель! — взрывается Ричард.

Если бы он только знал, что лежит у меня под кроватью…

— И потом, — продолжает он, — если не ошибаюсь, Кэти рано или поздно придется вернуться в школу.

— Не беспокойся, — бодро отвечает Мэдс. — Она уволилась.

— Что?.. — Ричард, кажется, в ужасе. — А… ее не могут принять обратно?

— Эй, я что, стала невидимой? — намекаю я.

— И что она собирается: делать? — Хозяин дома в гневе начинает крутить в руках газету, а потом яростно рвет ее на части. Я изумленно наблюдаю за ним. — Как твоя подруга намерена зарабатывать на жизнь? Ловить рыбу? Печь пироги? В Трегоуэне не то чтобы острая нехватка учителей.

— Я буду писать книгу, — охотно отвечаю я.

— Ты бросила работу в школе, чтобы писать книги? — Ричард снова закрывает лицо руками. — О Боже, дай мне сил…

— Это любовный роман, — объясняю я. — О разбойнике, который…

— Умоляю, не надо. Прибереги подробности для прессы, которая, несомненно, их оценит…

— Милый, — успокаивающе говорит Мэдс, — ты преувеличиваешь. Все это раздуто из ничего… Пресса скоро от нас отстанет, и мы с Кэти проведем чудесное лето. Она много чем может заняться. После завтрака мы собирались сходить в бюро найма.

— Но что скажет епископ? Внимание прессы его уж точно не порадует. Оно совращает с пути истинного.

— Епископ — вполне современный человек, — возражает Мэдди. — Он, конечно, удалился от мира, но все-таки продолжает жить на земле. А Кэти сейчас очень нуждается в поддержке. У нее был крайне нелегкий период, она рассталась с женихом, а потом еще у нее обнаружили опухоль… Прояви сострадание, Ричард! Как бы поступил Иисус?

Ура! Мэдди — молодчина. Я готова разрыдаться.

— Он бы возлюбил грешницу и позаботился о ней, не так ли?

Ричарду очень хочется меня выдворить, но в то же время он обязан вести себя как подобает христианину.

— Да, конечно. Разумеется, он бы позаботился о ней. Ладно, Кэти, можешь остаться.

— Спасибо, милый! — Мэдс обнимает мужа и целует в макушку, одновременно подмигивая мне. — Кэти будет для нас полезна. Она может мыть посуду, работать в воскресной школе и ухаживать за цветами.

А как насчет продажи секс-игрушек?

Я киваю как болванчик.

— И в первую очередь я выпущу Кусаку в море.

— Так зовут омара, — поспешно объясняет Мэдад. — И потом, Рич, признай, лишние деньги нам не помешают — а ведь Кэти будет платить за комнату.

Ричард явно заинтересован. Служить Мамоне — большой соблазн.

— Я буду платить много, — заверяю я. — А еще — убираться и готовить.

— Не перегибай палку, — сухо замечает тот. — Я уже сказал «да». Просто держись подальше от кинозвезд, пожалуйста.

— Конечно! Разумеется!

Остается надеяться, что Фрэнки не явится без предупреждения в погоне за своим кумиром. Тогда старого доброго Ричи хватит удар.

Ричард наконец выпутывается из объятий супруги и бормочет что-то о переезде в Труро. Входная дверь захлопывается, и мы с Мэдс облегченно вздыхаем.

— Черт, — говорит она. — Мы были на волосок от провала. В следующий раз, пожалуйста, предупреди, что именно ты наврала моему мужу.

— А ты в следующий раз предупреди, что собираешься показать ему «желтую» статью про меня, — огрызаюсь я.

Я ставлю чайник на плиту, хотя, честно говоря, предпочла бы что-нибудь покрепче. Мэдс снова шуршит газетами, но мне неохота даже смотреть на них. Олли, Джеймс и все население Британии полагают, что я — последняя пассия Гэбриела Уинтерса.

Какой-то бардак.

Да кого я обманываю? Все мои романы завершились полным нулем. Родные до сих пор не отреклись от меня лишь потому, что я редко с ними вижусь.

Я погружена в эти мрачные мысли, и туг звонит телефон. Мэдс берет трубку и зажимает ее между плечом и щекой, одновременно заливая кипяток в синий фарфоровый чайник.

— Трегоуэн, дом преподобного Ричарда Ломэкса. О! Привет! Да. Прекрасно.

Что стряслось? Мэдс заговорила тоном Мэрилин Монро.

— Кэти? Да, она здесь.

Мэдди накрывает мембрану рукой. Глаза у нее горят.

— Ты все рассказала мне, Кэти Картер? — спрашивает она, грозя пальцем. — Иначе у тебя проблемы…

— Все-все, — отвечаю я. — А в чем дело?

Мэдс протягивает трубку.

— Потому что, черт возьми, звонит Гэбриел Уинтерс, который ждет не дождется следующей встречи с тобой, Кэти. У тебя роман!

Глава 14

— В ресторан «Кухня феи» требуется официантка. Опыт работы не обязателен. Заработная плата низкая, — читаю я. — Что скажешь, Мэдс?

Мы стоим возле бюро найма, уткнувшись носами в окно. За стеклом — несколько стендов, обклеенных рукописными объявлениями с самыми разными предложениями. Требуются: пекарь, сиделка в дом престарелых, барменша. По-моему, я вполне могу справиться с любым из этих дел, но у Мэдс свои идеи.

— Нет, нет и нет, — твердо говорит она. — Наша главная задача — найти тебе романтического героя, раз уж ты считаешь, что нуждаешься в нем.

А я-то думала, что ищу работу.

— Ты не найдешь своего героя в доме престарелых, — замечает Мэдс, когда я прочитываю следующее объявление. — Богача — возможно, ведь повезло же Эни Николь Смит, но уж точно не молодого любвеобильного красавца.

— Погоди. Мне не нужны молодые любвеобильные красавцы. Я подумываю о том, чтобы завещать свои половые органы в донорский банк, потому что скорее всего больше никогда не буду ими пользоваться.

— Чушь! Разумеется, будешь. Ты примчалась сюда, как только я сказала тебе про здешних мужчин.

— Мне просто нужно было уехать из Лондона, — напоминаю я.

— И для успеха твоей книги мы должны найти тебе романтического героя, — продолжает Мэдс, деловито списывая телефоны. — Впрочем, с этим ты, похоже, справилась без моей помощи. Мистер Уинтерс просто с ума сходил, так ему хотелось с тобой поговорить.

Наши взгляды встречаются в оконном стекле, и я смеюсь, потому что Мэдс многозначительно поигрывает бровями.

— Ты все молчишь, с тех пор как Гэбриел позвонил. Что он сказал? Пригласил на свидание? Рассказывай же! Он сделал тебе предложение, чтобы спасти твою честь? Или дал эксклюзивное интервью для «ОК»?

— Ну и кто тут пишет любовный роман? — смеюсь я. — Слышала бы ты себя… Гэбриел всего лишь пригласил меня в «Приют контрабандиста», чтобы за ужином обсудить, как выбраться из этой ситуации.

Я разглядываю себя в стекле. Огромные темные очки и бейсболка, возможно, и делают неузнаваемой Викторию Бэкхем, но мне они не помогают. Отчаянно надеюсь, что Гэбриел умеет скрываться от прессы лучше, чем Мэдс. Так или иначе, мы все-таки ускользнули от одинокого репортера из «Корниш таймс», который караулил у двери.

— О Господи! — Мэдс взвизгивает так пронзительно, что несколько проходящих мимо туристов оборачиваются и смотрят на нас. — Поверить не могу, что ты молчала все утро! Что-то я не слышала, чтобы Гэбриел часто приглашал гостей. Он оберегает свою личную жизнь. Надень новые трусики. Ты ему нравишься, детка!

— Ничего подобного, — возражаю я. — Он всего лишь любезен.

— Черта с два! Мужчины помогают женщинам, лишь когда надеются что-нибудь получить.

— Говори что хочешь, но я не интересую Гэбриела. Это точно.

Взять хотя бы наш недавний разговор. Трудно сказать, что он был насыщен страстью.

— Привет. — Я отворачиваюсь от Мэдс, которая таращит глаза и чмокает губами. — Мне очень неловко из-за того, что это попало в газеты…

Низкий бархатный смех.

— Не стоит беспокоиться. В моем деле без этого никак. Я просто хотел позвонить и узнать, как у тебя дела. Надеюсь, твой парень не слишком разозлился.

— У меня нет парня, так что можешь не волноваться.

— О…

— На тот случай, если ты волновался, — поспешно добавляю я.

— Я не волновался. — Гэбриел делает паузу — видимо, для пущего эффекта. — Но видимо, в Лондоне мужчины просто слепы. Что ж, по крайней мере не придется беспокоиться о том, что твой разгневанный бойфренд вызовет меня на дуэль.

Я смеюсь.

— Да уж, точно не придется.

— Пресса скорее всего отстанет от нас через пару дней, — говорит он. — Но не удивляйся, если вдруг какой-нибудь папарацци появится поблизости. Нужно посоветоваться, чтобы придумать историю для газет.

— А нельзя просто все отрицать?

Назовите меня наивной, но я-то думала, что шумиха утихнет, если не высовываться. Прежде тактика страуса никогда не подводила.

— Я бы предпочел, чтобы ты этого не делала, — осторожно говорит Гэбриел. — Иначе они станут еще настойчивее. Нас будут караулить на каждом шагу, пока не обнаружат что-нибудь интересное, а если не найдут, то придумают — ну, или раскопают — пару пикантных подробностей. Надеюсь, у тебя нет страшных тайн?

Я вспоминаю о вибраторах под кроватью. Меньше всего мне здесь нужны проныры-репортеры. Жена священника, которая тайком продает эротические игрушки, может стать настоящей сенсацией.

Ричард с ума сойдет.

И самое страшное, я останусь без крыши над головой.

— Нет, конечно, — отвечаю я. — А у тебя?

Гэбриел молчит.

Черт возьми, думаю я, и у меня потеют ладони. Он ввязался во что-то ужасное.

— В общем, нет. — Гэбриелу явно неловко. — Но я должен кое-что обсудить с тобой…

Мне не столько страшно, сколько любопытно. Что он скрывает?

— Ну, ты явно эксперт по этой части. Что предлагаешь? — спрашиваю я.

— Я сегодня занят почти весь день. — Слышно, как он шуршит страницами. — Может быть, поужинаем в «Приюте контрабандиста»? Часов в семь?

Я молчу. Стоит ли ужинать с Гэбриелом?

— Надо решить, каким образом уладить эту ситуацию. Я посоветуюсь с продюсером, — продолжает он. — Кэти, мы решим проблему. И кстати, я хорошо готовлю. Мое фирменное блюдо — мясо в красном вине.

Что-то фантастическое. Один из самых красивых мужчин планеты приглашает меня на ужин к себе домой. Большинство британских женщин отдали бы что угодно, лишь бы оказаться на моем месте, так почему же я не рада? Разве я не мечтала о чуде? Разве не за этим приехала в Корнуолл?

— Прекрасная идея, — соглашаюсь я. — Значит, сегодня в семь.

Гэбриел объясняет, как найти его дом, — придется подняться на холм и позвонить оттуда. Потом я нервно меряю шагами кухню, пока Мэдди не гонит меня наверх, одеваться. Поиски работы — именно то, что нужно, чтобы ненадолго позабыть о случившемся. Если, конечно, Мэдс отстанет.

Пересказав подробности телефонного разговора, я сомневаюсь, что до вечера мы будем говорить о чем-нибудь еще. Я как будто выиграла миллион в лотерею, а не получила приглашение в гости. Конечно, Гэбриел — телезвезда, но при этом он наверняка рыгает и пукает, как и простые смертные.

— Ну же, подружка, — стонет Мэдс. — Свидание с Гэбриелом Уинтерсом! Наверняка ты рада, что купила те сексуальные трусики.

— Это не свидание, — твердо говорю я. — Нам надо обсудить, как уладить проблему.

— Интимный ужин вдвоем в уединенном доме. — Мэдди взвизгивает. — Да брось! Ты не настолько наивна.

Я качаю головой. Мэдс может думать что угодно, но я уверена, что секс в намерения Гэбриела не входит. Конечно, он потрясающе выглядит и у него достаточно таланта и харизмы, чтобы быть хорошим актером, но я не интересую его. Конечно, мы посмеемся, поболтаем и даже немного пофлиртуем, но ни малейшего сексуального подтекста не будет.

— Ага! — Мэдс на мгновение забывает о Гэбриеле и с интересом изучает очередное объявление. — Вот это уже на что-то похоже. Ты хорошо ездишь верхом?

Я с трудом отвлекаюсь от мыслей о Гэбриеле.

— Что?

— Ты хорошо ездишь верхом?

— На лошади?

— Естественно. А ты о чем подумала, испорченная натура?

Мэдс точно спятила. Игрушки от «Анны Спринг» свели ее с ума.

— В последний раз я ездила верхом в пятнадцать лет. — Я вспоминаю те времена, когда приходилось беспокоиться лишь о том, чтобы лошадь не сбилась с ноги в галопе. Я была по уши увлечена пони по имени Ирис. Да уж, тогда жизнь была, несомненно, проще, чем теперь.

— Это же как езда на велосипеде. Разучиться невозможно.

— Наверное, — с сомнением говорю я.

— Прекрасно. Возможно, мы нашли для тебя отличную работу. Тристан Митчелл из Трегоуэнского туристического центра ищет помощницу в конюшне. Требуется: объезжать лошадей и сопровождать туристов в поездках. Интересно, это трудно?

— Я утратила форму, — говорю я. — Вряд ли я…

— Тристан Митчелл — такой душка. — Мэдди просто брызжет энергией. — Ты непременно должна его увидеть. Просто сгусток тестостерона. Идеальный вариант, чтобы позабыть Джеймса.

— Боюсь, это Джеймс никак не позабудет обо мне, — замечаю я, но Мэдс не слушает — она тут же набирает номер и договаривается от моего имени о собеседовании. Я вздыхаю и покоряюсь — пусть тешится очередной безумной идеей. Я начинаю понимать, что у моей дорогой подруги мания.

— Потрясающе, — говорит она, пряча телефон. — Тристан говорит, что приедет завтра, и тогда ты с ним увидишься. Он тебе понравится, Кэти. Какие у него бедра!.. Лошади просто млеют, когда он садится в седло… — Глаза у Мэдс затуманиваются. — Везет же некоторым.

Я встревожена. Что бы ни происходило между Мэдди и Ричардом, у них явно проблемы, раз уж она начала мечтать о других мужчинах. На мой взгляд, работа на конюшне — приключение в духе Джилли Купер. Чем скорее Мэдди накопит шесть штук и улетит с Ричардом на Карибы, тем лучше.

— А вот еще кое-что, — продолжает Мэдс. — Идеально для тебя подойдет. «Требуется няня, на пять вечеров в неделю, чтобы забирать двух детей из школы и присматривать за ними с половины четвертого до половины седьмого. Звонить Джейсону Говарду».

— Наверняка он просто душка, — устало говорю я.

— Да! Да! Откуда ты знаешь? Ты ведь его еще не видела! — Мэдс отнюдь не желает, чтобы кто-то перехватил роль свахи.

— Не видела.

— Он держит художественную галерею. — Мэдс записывает телефон. — Год назад жена оставила его с детьми. Бедные крошки! Только подумай, Кэти, они растут без матери. Ты будешь для них как Мария из «Звуков музыки».

Рисую себе ужасающую картину — я бегу по полю, среди лютиков, в одежде монашки. Никогда еще работа учительницы не казалась мне такой притягательной, и я с тоской вспоминаю свой замусоренный класс.

— Если с Тристаном не сложится, мы позвоним Джейсону, — говорит Мэдс. — Он такой милый. Длинные волосы и одежда в стиле хиппи. Ты будешь в восторге.

— Я буду в восторге, если мы перекусим, — намекаю я, указывая в сторону кафе.

— Ты свободна как птица. — Мэдди прячет блокнот и берет меня под руку. — Я изо всех сил стараюсь найти тебе подходящего мужчину, а ты думаешь только о еде. Хотя, — продолжает она, шагая со мной к уютному кафе, — в море лучше выходить на полный желудок.

— В море? Ты о чем?

Мэдс, кажется, смущена.

— А я разве не сказала, что мы собираемся выпустить Кусаку?

— Нет, ты, как водится, забыла. — Внезапно аппетитные булочки, сложенные на витрине, перестают казаться привлекательными.

— Какая же я балда. — Мэдс стучит себя по лбу. В два часа выходим в море на «Плясунье». Пришлось хорошенько попросить, чтобы нас взяли, так что вы с Кусакой должны быть благодарны. Рыбаки не любят брать женщин на борт — это плохая примета.

— Согласна. — У меня ужасное предчувствие. Я и лодки — несовместимые вещи. — По-моему, примета хуже некуда. Погоди, Мэдс. Ты знаешь, как мне становится плохо на воде. Помнишь университетскую поездку в Шербур?

Мэдс явно пугается.

— Мы еще не успели выйти из порта, как меня вырвало, — напоминаю я. — Я всю дорогу лежала пластом, пока вы пили и веселились.

Когда учителя из школы имени сэра Боба однажды решили отправиться на лодочную прогулку по Темзе, Олли буквально отскребал меня от палубы. Но Мэдс я об этом не рассказываю. Не могу сейчас говорить об Олли. Когда вспоминаю, что лишилась лучшего друга, просто хочется сунуть голову в духовку.

— Не будь такой рохлей, — фыркает Мэдс. — Ты обязана крепиться — ради Кусаки. Он нуждается в твоей поддержке.

— Мы всего лишь выпускаем Кусаку в море, а не присутствуем на его свадьбе.

Мы бредем к аптеке.

— Купи что-нибудь от морской болезни, — приказывает Мэдс. — Я не хочу, чтобы тебя вырвало на глазах у шкипера. Это его совершенно не впечатлит.

— Я думала, что мы собираемся выпустить омара, а не охотиться на мужчин.

Ноги подгибаются. Я вижу несколько траулеров, которые подпрыгивают на волнах. Это слишком живое воображение — или меня уже укачивает?..

— Мы женщины, — напоминает Мэдс. — Делать несколько дел одновременно — наш конек. И потом, когда ты увидишь Гая Трегартена, то придешь в такой восторг, что забудешь о морской болезни. Под грубым клеенчатым комбинезоном скрывается прекрасное тело. Помнишь Джорджа Клуни в «Идеальном шторме»?

— «Идеальный шторм»? По-моему, в конце фильма все утонули.

— Я тебя умоляю! — Мэдди втаскивает меня в магазин. — Солнце светит, на море штиль. Все будет в порядке. Подумай о бедном маленьком Кусаке.

— Ему и в ванне неплохо.

— Когда Ричард вернется домой и обнаружит, что мы не выпустили эту тварь, Кусаке наступит конец раньше, чем ты успеешь досчитать до трех. — Мэдс протягивает мне какие-то таблетки и пару оранжевых браслетов, которые предположительно спасают от морской болезни. — Подумай о светлой стороне. Пресса не найдет тебя, если ты будешь за десять миль от берега. Разве я не гений? Можешь не благодарить. Я ведь твой друг.

— Возможно, лучше б ты была врагом, — бормочу я.

Я вовсе не об этом мечтала, намереваясь провести лето в Корнуолле. Никаких неторопливых прогулок по скалам и писания романа. Сейчас я бы предпочла сражаться с Уэйном Лоббом, чтоб сорванец наконец сдал домашнее задание. Даже общение с Корделией и ее бесконечные придирки — сущие пустяки по сравнению с Мэдди Ломэкс, которая задалась великой целью.

— Не путайся, — говорит подруга, расплачиваясь. — Все будет в порядке. Мы найдем тебе романтического героя — или умрем.

— Этого только не хватало, — отвечаю я сквозь зубы.

Вы когда-нибудь пытались перебраться через палубы двух рыбачьих лодок, чтобы попасть на третью? Нет? Могу сказать, что вам повезло, — здесь нужна ловкость супермена и реакция циркового гимнаста.

Палубы покрыты птичьим пометом — в этой скользкой гадости буквально весь Трегоуэн. Мои ноги, обутые в шлепанцы, скользят и разъезжаются, так что я несколько раз падаю самым непрезентабельным образом. В очередной раз отчищаясь от рыбьих кишок и птичьего дерьма, я начинаю терять чувство юмора. В отличие от чертова Гая Трегартена — того самого рослого рыбака, которого я видела в пабе. Он смеется буквально до колик, рассматривая сухопутную крысу, которая вновь и вновь летит вверх тормашками.

— Что у тебя, блин, за обувка такая? — орет он, когда я поднимаюсь и пытаюсь вскарабкаться на борт «Плясуньи». Это не так-то просто проделать в мини-юбке, когда целый свет готов полюбоваться твоими трусиками во всей красе.

Смотрю на ноги и чувствую себя уязвленной. Мои розовые шлепанцы в желтый цветочек просто шик. Фрэнки искренне мне завидовал.

— Кэти приехала из Лондона, — объясняет Мэдс.

Гай кивает, как будто это все объясняет, и смотрит на меня сверху вниз, стоя на палубе. Руки скрещены на груди, на губах усмешка. Он даже не пытается помочь — с него довольно наблюдать и смеяться.

Ненавижу.

— Мог бы и руку подать, — огрызаюсь я, животом наваливаясь на борт и наконец перебираясь на палубу «Плясуньи».

— Зачем? — спрашивает Гай, балансируя на самом краю, точь-в-точь канатоходец. — Ты и сама прекрасно можешь залезть. Руки-ноги целы? Думал, ты шею свернешь. Я не виноват, что ты нарядилась как черт-те кто.

Он одним прыжком перескакивает через две лодки на причал.

— Отличная задница, — шепчет Мэдс, разглядывая мускулистый круп Гая Трегартена:

— Я бы сказала, что задница — это наше нынешнее положение. — Я гневно смотрю ему вслед. — В следующий раз, когда тебя осенит, пожалуйста, предупреди заранее. Я предпочту что-нибудь менее мучительное. Например, операцию на сердце без анестезии.

— Не ворчи. — Мэдс смахивает с меня водоросли и птичий помет. — Признай, он очень красивый.

Я заслоняю глаза от солнца. Силуэт Гая виднеется на причале. Он поднимает ведерко с Кусакой, и я вижу, как у парня перекатываются мышцы. Темноволосый, с короткой стрижкой, загорелый, обветренный, белозубый… точная копия молодого Джорджа Клуни.

Как жаль, что манеры свинские.

— Ну ладно, — соглашаюсь я. — Я с тобой вполне согласна, но Гай уж точно не мой романтический герой.

— Я всего лишь пытаюсь помочь, — угрюмо заявляет Мэдс. — Ты сказала, что хочешь забыть о Джеймсе и закончить книгу.

— Да, конечно, но ты слегка перегибаешь палку.

— Это что за хрень? — перебивает Гай и тычет Кусаку мне под нос.

— Омар, — спокойно отвечаю я. — Они живут в море.

— Я, блин, понимаю, что это омар. Мне интересно знать, зачем тащить его в открытое море. Давай-ка я тебе объясню, чем занимаются рыбаки. Они ловят в море рыбу и все такое, а потом продают. По-моему, проще некуда.

— Мы хотим выпустить его на волю, — говорю я. Мой питомец, кажется, слегка нервничает. Неудивительно — Гай наверняка перебил десятки его родственников. За голову мистера Трегартена омары скорее всего назначили вознаграждение. — Мы спасли Кусаку.

— Вы хотите выбросить омара в море? — Гай никак не может поверить. — Послушайте, давайте сэкономим время. Я заплачу вам десять фунтов. Да его можно продать в десять раз дороже!

— Нет! — кричу я. — Я не могу отдать Кусаку. Ты не представляешь, сколько проблем было из-за этого омара. Тебе такое даже в страшном сне не приснится. Вези нас в море, придурок!

— Вот блин, — отзывается Гай, но глаза у него горят — несомненно, в предвкушении щедрой платы и мысли о том, как он будет пересказывать эту историю в пабе. — В любом случае вы уж раскошелитесь.

— Разумеется, — бормочу я. Слабо представляю себе, за что собираюсь платить, но наверняка предстоит нечто ужасное. Даже страшно подумать о том, что я натворила в прошлой жизни. Впрочем, и в нынешней проблем хватает.

Таблетки, должно быть, работают — как только мы выходим из гавани и огибаем мыс, я осознаю, что наслаждаюсь мягким ходом лодки, которая слегка подскакивает на волнах. Вода сверкает и искрится в солнечных лучах. Я запрокидываю голову. Прибой похож на белое кружево, Трегоуэн уменьшается позади и напоминает игрушечную деревушку. Наверху, на тропинке, виднеются крошечные фигурки — люди прогуливаются и восхищенно любуются видом. Кто-то машет нам, и я машу в ответ, а потом мы огибаем мыс и оставляем их далеко позади.

Внезапно я ощущаю прилив надежды.

Мэдс сидит на корме, одной рукой цепляясь за поручень, а другой отводя с лица спутанные кудряшки. Но Гай отнюдь не предается праздному созерцанию. Включив автопилот (я перепугалась до чертиков, прежде чем поняла это), он снует по палубе, сворачивая канаты, которые, словно змеи, вьются под ногами, ставит одну на другую какие-то желтые коробки и выбрасывает мусор в океан. Оказавшись в своей стихии, он помалкивает, и я понимаю, чем так восхищена Мэдс. В Гае есть нечто бесконечно земное и несомненно мужественное. То ли от сознания того, что он ежедневно рискует своей жизнью, то ли от того, что труд рыбака требует лишь физической силы, Гай настолько уверен в себе, что его поведение вполне можно назвать высокомерным. Прибавьте к этому мускулистое тело, большой красивый рот и высокие скулы, за которые женщины заплатили бы целое состояние. Великолепная комбинация.

Он привлекателен, согласна. Но меня не интересует. Ни Гэбриел, ни Гай… Да что со мной такое? Если бы Фрэнки увидел всех этих роскошных мужчин, он бы решил, что умер и попал в рай.

Я чувствую себя слегка обиженной. Все равно что попасть на шоколадную фабрику и вдруг испытать отвращение к шоколаду.

Наблюдая за тем, как Гай перемещается по лодке, я восхищаюсь его ловкостью. Мысленно наряжаю его в узкие белые бриджи и просторную полотняную рубашку, привешиваю к поясу саблю, а в ухо вдеваю сверкающую сережку. Ржавая рыбачья лодка сменяется красавцем галеоном с огромными парусами и снастями, которые звенят высоко над головой.

Может быть, Мэдс права насчет «людей действия». Жаль, что у меня нет с собой записной книжки.

Руки Миландры были крепко связаны, и жесткая веревка натирала нежную кожу запястий. Палуба вздымалась и опускалась под ногами, корабль рассекал волны с такой силой, которая наверняка возбудила бы девушку, не будь та привязана к мачте.

Мачта? Возможно, я слегка погорячилась. Поднимаю глаза и с удивлением обнаруживаю, что Гай одет в ярко-желтый брезентовый комбинезон, а вовсе не в костюм пирата. Он что-то делает, опасно балансируя на крыше рубки, и я замечаю — разумеется, с точки зрения писательницы, — что он сбросил футболку и работает с обнаженным торсом. Работа под лучами солнца сделала свое дело — тело у него загорелое, мускулистое и жилистое.

— Ты в порядке? — Гай замечает мой взгляд и подмигивает.

Блин. Решил, что я за ним наблюдаю. С пылающими щеками, я поспешно отворачиваюсь. Как неловко.

— Все прекрасно, спасибо, — чопорно говорю я.

— «Все прекрасно», — передразнивает Гай с ухмылкой. — Как будто у меня в лодке сама королева.

Он ловко спрыгивает на палубу и исчезает в рубке. Через пару минут мотор глохнет и становится совершенно тихо. Только плеск волн о борт лодки и крик чаек, которые появляются из ниоткуда и описывают над нами круги.

— Так, — говорит Гай. — Выпускай его, и пойдем обратно.

Я смотрю на море. Трегоуэн — просто точка на фоне зелени. Вокруг беспредельная синяя гладь. Я чувствую себя Старым Мореходом, только в дурацких шлепанцах.

— А что это за маленькие флажки? — спрашиваю я.

— Буйки над ловушками для омаров, вот что, — отвечает Мэдди. — Да ты хитрец, Гай.

Гай — бедняга рыбак, разоренный правительственными квотами, — отводит лодку еще метров на сто.

— Все, — говорит он, решительно глядя на нас. — Больше я не намерен тратить бензин на вашу хренову тварь. Бросайте ее в воду.

Мы с Кусакой смотрим друг на друга. Конечно, это смешно, но я расчувствовалась.

— Живей. — Гай скрещивает руки на груди. — Не обязательно целовать его на прощание.

— До свидания, Кусака, — шепчу я и ставлю ведро на борт. — Спасибо, что помог мне избавиться от Джеймса. Я тебе обязана.

Кусака, кажется, встревожен. Куда подевались джакузи и дорогой корм? Кажется, он не особенно рвется на свободу.

— Берегись ловушек, — советует Мэдс.

— Особенно если они не мои. — Гай ухмыляется.

Я закрываю глаза и переворачиваю ведро. Плюх! Кусака пропал из виду.

— И слава Богу, — говорит Гай, возвращаясь в рубку и заводя мотор. Через несколько секунд мы летим обратно к гавани, и лишь несколько пузырьков отмечают то место, где скрылся Кусака.

Мэдс обнимает меня:

— Не грусти. Ты всегда можешь купить себе хомячка.

Я вытираю глаза. Не хватало еще плакать из-за Кусаки. Но он был единственным напоминанием о моей прежней жизни — жизни, в которой я была несчастлива, но по крайней мере хорошо знала, что будет дальше. Я готовилась к свадьбе, дружила с Олли, выслушивала нотации от Джеймса. Теперь все изменилось, и я не знаю, что делать. Я утратила почву под ногами и понятия не имею, чего ждать. Как будто я не просто выпустила Кусаку в море, но заодно выбросила все, что знала и на что надеялась.

А как же любовь к переменам и благодарность за то, что судьба дала мне второй шанс?.. Похоже, я что ни час перехожу от восторга к ужасу.

Джуэл было бы стыдно за меня. Надо лучше стараться.

Лодка возвращается в гавань. Я смотрю на горизонт и пытаюсь вселить в себя оптимизм.

— Гляди! — восклицает Мэдс. — Что это там такое на причале?

«Плясунья» огибает мыс, и Гай замедляет ход, чтобы войти в узкую гавань. Над нами нависает высокая каменная стена; приличная толпа собралась на ней, чтобы понаблюдать за нашим приближением.

— Они нам машут! — Мэдс энергично машет в ответ. — Эй! Эй!

Она вновь оборачивается ко мне, раскрасневшись от восторга.

— Очень романтично. Рыбацкая лодка возвращается в старую деревушку. Туристы обожают такие сценки. Посмотри, как они нас приветствуют.

Я заслоняю глаза от яркого солнца. Ну да, на причале собралась целая толпа — люди ссорятся из-за удобных мест, мелькают вспышки фотоаппаратов, кто-то лезет вперед с видеокамерой, чтобы запечатлеть наше прибытие. Даже сквозь шум мотора я слышу гул возбужденных голосов.

Как бы безумно это ни звучало, я готова поклясться, что меня окликают по имени.

Невозможно.

— Кэти! Кэти! Вы встречаетесь с Гэбриелом Уинтерсом? Правда, что он бросил Стейси Дин ради вас?

У меня ужасное чувство, сравнимое лишь с тем, которое я испытала, когда весь год преподавала в выпускном классе не по тому учебнику и поняла, что у меня проблемы, лишь когда ученики отправились на экзамен. Компания на причале не похожа на туристов. У них в руках нет ни булочек, ни мороженого — опыт подсказывает, что именно это обычно выдает туристов. Толпа, которая буквально свешивается с перил, с фотоаппаратами и камерами в руках, чертовски смахивает на репортеров.

— Мэдди! — охаю я. — Кажется, пресса нас настигла.

Десятки вспышек. Я закрываю лицо руками.

— Я даже не накрашена!

— Нашла о чем думать! — Мэдс тащит меня по палубе и заталкивает в рубку. — Куда теперь от них деваться?

— Я сам разберусь. — Гай сигналит. — Эй! Валите отсюда!

— Они не послушают. — Я вижу, что к окну рубки опускают камеру, незамысловато привязанную к доске.

— Да? Думаешь? — Гай качает головой. — Господи, почему я просто не отправился за рыбой… — Он выскакивает на палубу и размахивает над головой канатом: — Я не могу причалить, пока вы, мать вашу, там толпитесь!

— Что делать? — Я начинаю паниковать. Судя по всему, придется не только лезть на причал по лесенке, но и пробиваться через толпу папарацци, настроенных так, будто намерены разорвать меня на части и подраться из-за кусочков.

Я смотрю на воду и размышляю, хватит ли сил доплыть до противоположного конца гавани. В конце концов, походы в бассейн с Олли должны были дать эффект. Но вода грязная, в пятнах масла, в ней плавают рыбьи головы и неодобрительно посматривают на нас. Мне совершенно не хочется нырять. Здесь наверняка можно подцепить тиф.

Гай нахлобучивает на меня зюйдвестку и сует брезентовую куртку:

— Надевай. В этом они тебя не узнают.

Я задерживаю дыхание и просовываю руки в холодные рукава. Куртка нестерпимо воняет рыбой. Хотя, конечно, это прекрасная маскировка.

— Откуда они узнали, что ты в море? — удивляется Мэдс. — Я-то думала, на лодке мы в безопасности. Гай поклялся, что никто ничего не пронюхает.

Рыбак выглядит виноватым.

— Ну, я поболтал с одной пожилой дамой в пабе…

— Идиот, — говорит Мэдс тоном, от которого всякий нормальный человек обязан умереть на месте. — Я велела никому не говорить о том, что ты повезешь нас в море. А что за пожилая дама?

— Какая-то приятная старушка, которую я встретил в «Русалке». Сказала, что ищет Кэти, — пояснил Гай. — И у нее были доказательства. По-моему, она чокнутая. Пьет джин как водичку, а в карты играет — ну просто настоящий шулер. Обчистила меня до пенса. А вон и она! — Он указывал на причал. Маленькая фигурка в зеленом платье и тюрбане с перьями толчками продвигается к нам, решительно прокладывая путь в толпе. А тех, кто загораживает ей дорогу, тычет лиловым зонтиком.

— Йо-хо-хо! — взывает она. — Кэти, детка! Снимай эту жуткую шляпу, иди сюда и поздоровайся. Добрым людям просто не терпится тебя увидеть. Здесь все такие милые. Не то что в Лондоне!

Я закрываю лицо руками. Теперь понятно, каким образом пресса умудрилась нас разыскать.

— Это моя крестная, — признаюсь я.

Джуэл уже балансирует на краю пристани.

— Зачем ты прячешься, милая? Немедленно ступай сюда. Все просто мечтают пообщаться с тобой. Не могу сказать, до чего я рада.

Джуэл не могла бы привлечь больше внимания, даже если бы выкрасилась в фиолетовый цвет и принялась танцевать на причале нагишом. Тетушка слегка глуховата и полагает, что окружающие тоже туги на ухо, поэтому обычно кричит что есть сил. Несколько журналистов, которые до сих пор попивали эль в пабе, выходят на улицу и немедленно хватаются за диктофоны и фотоаппараты.

— Иди сюда. — Перья на тюрбане Джуэл дергаются во все стороны. — Очаровательный молодой человек из «Сан» мечтает поговорить с тобой о красавчике Гэбриеле. Хотя, честно говоря, я удивлена, что ты в первую очередь не рассказала мне! — Она опасно подается вперед и слегка покачивается, так что один из репортеров едва успевает ее подхватить.

— Нечего здесь рассказывать, — бурчу я — ну или по крайней мере пытаюсь сказать… Но едва моя голова показывается из двери рубки, фотоаппараты начинают щелкать. Меня окликают как минимум двадцать человек. Я поспешно ныряю обратно.

— Блин, — говорит Мэдди.

— Вот именно. — Сердце уходит в пятки. Не понимаю, отчего люди так стремятся к славе. Это же кошмар. Я бы ни за что не пошла на кастинг в «Икс-фактор». Да, работа учительницы бывает адски неприятной, но я по крайней мере в состоянии заставить малолетних бандитов делать то, что требуется.

— Я тебя не слышу, детка! — надрывается Джуэл. — Поднимайся! Мы проделали весь этот путь, чтобы увидеться с тобой, поэтому не прячься!

Мы? Неужели она привезла с собой Олли? Если он в Трегоуэне, тогда все, несомненно, наладится. Олли — настоящий профессионал в том, что касается улаживания моих проблем. Какое облегчение.

— Иду, — говорю я. Перелезая через груды ящиков и свернутых канатов, спотыкаюсь в своих дурацких шлепанцах. Несомненно, кто-то уже успел запечатлеть на фото мой целлюлит, который украсит страницу «Хит», но мне плевать. Если Олли приехал, чтобы протянуть руку помощи, все будет в порядке.

— Осторожнее, милая, — просит Джуэл, наблюдая, как я карабкаюсь по лестнице, ослепленная вспышками. — Не обломай ногти.

Меньше всего я сейчас думаю о ногтях. Скользко так, что начинаю опасаться за свою жизнь. Палуба «Плясуньи» вдруг начинает казаться такой далекой — и уж точно не хочется на нее упасть. Ненавижу высоту. Даже когда я сижу на втором этаже автобуса, ноги как будто становятся ватными и начинает тошнить. Больше всего я мечтаю о том, чтобы уединиться и спокойно писать роман, но вместо этого вот-вот разобьюсь о грязную палубу лодки, принадлежащей человеку, у которого хороших манер не больше, чем у кучки птичьего помета.

Может быть, где-то в параллельном мире Кэти Картер спасает мультимиллионер на яхте, а не Гай с его вонючей лодкой?

Я хватаюсь за свежее птичье дерьмо на ступеньке, и толпа дружно ахает, когда у меня соскальзывает рука. Я взвизгиваю и пролетаю пару футов, прежде чем удается вновь схватиться за лестницу. Один из замечательных шлепанцев падает в воду, и я готова разрыдаться.

Так уж получилось, что я живу в отвратительной вселенной.

— Мать твою, — в отчаянии констатирует Гай. Он лезет следом и страхует меня. — Не смотри вниз и лезь живей, дура. Я не позволю тебе упасть.

Потрясающе. Уж точно не он станет прототипом моего романтического героя. Джейк никогда не назвал бы Миландру дурой! У Мэдди нет никакого вкуса, если Ричард Ломэкс и Гай Трегартен, с ее точки зрения, — мужчины, достойные внимания.

Тем не менее спорить я не собираюсь. Смотрю вверх и стараюсь не обращать внимания на огромный объектив, нацеленный прямо на мою грудь. Еще несколько ступенек — и я распластываюсь на причале. Ладони ободраны, ноги страшно болят.

Но я жива.

И готова целовать землю, как папа римский.

Никогда больше не ступлю на палубу рыбачьей лодки!

Джуэл тычет меня зонтиком:

— Вставай, Кэти. У тебя трусы видны.

Фотоаппараты щелкают. Я краснею, торопливо вскакиваю и поправляю юбку.

— Где Олли? — Я с надеждой озираюсь, но вокруг только незнакомые лица и объективы. Но ведь знакомые кудри и кривая улыбка наверняка где-то поблизости.

Джуэл хмурится и становится похожа на магистра Йоду, только в костюме от «Шанель».

— Тот милый молодой человек в оригинальных трусах, который пришел на мой день рождения?

Темой последней тетушкиной вечеринки был Древний Рим. Мы с Олли с энтузиазмом соорудили себе тоги из простыней в отличие от Джеймса, который взял напрокат вычурный костюм Цезаря и попытался побеседовать об акциях с Джуэл. Тетушка была пьяна вдребезги. Олли стал настоящей звездой вечера, особенно когда тога свалилась и под ней обнаружились трусы с изображением Бэтмена.

— Да-да, — нетерпеливо говорю я. — Где он?

Я вытягиваю шею — на тот случай, если Олли прячется за лодкой или в корзине для сетей.

— Ас чего ты взяла, что он здесь? — Джуэл обнимает меня и улыбается репортерам. — Хорошо там, где дом, детка.

Сегодня я пережила столько разочарований… Сердце бьется как сумасшедшее. Олли не приехал?

Облом.

— Мы приехали с душкой Фрэнки, — сообщает Джуэл, поправляя тюрбан и обнажая в улыбке искусственные зубы. — Он позвонил мне, когда увидел газеты, и клятвенно заверил, что ты нуждаешься в нашей поддержке. Какой замечательный молодой человек. Он так спешил…

Да уж не сомневаюсь. Убью, как только увижу.

— А Олли не захотел приехать?

— Олли? — Засыпанное пудрой лицо вновь покрывается морщинами. — Его вообще не застать дома, детка. Фрэнки сказал, он развлекается со своей подружкой. А что? — Тетушка пристально смотрит на меня. — Ты его ждала?

— Нет, конечно, — торопливо отвечаю я. — Просто так спросила…

Потом приходит очередная мысль.

— И где Фрэнки?

Джуэл смеется.

— Понятия не имею. Мы вместе выпили по кружечке — ну, или по две, — а потом он исчез. Видимо, пошел гулять. Милый мальчик.

С моих губ срывается стон. Только этого недоставало.

Джуэл стискивает мою руку.

— Мы хотим знать, что происходит. Не так ли? — Репортеры кивают и шумно изъявляют согласие. Когда они придвигаются ближе, я начинаю паниковать, потому что бежать некуда. С одной стороны мола — грязная вода гавани, с другой — бурные волны. И то и другое меня не радует. Отступая от папарацци, я упираюсь в стойку для просушки сетей. Сверху сыплются кусочки рыбьих кишок и птичьего дерьма.

— Детка, иди сюда. Расскажи нам все, — требует Джуэл.

— Дайте комментарий. — Тонколицая девушка в серебристом жакете сует под нос микрофон. — Анжела Эндрюс, «Дейли даггер». Вы отбили Гэбриела у Стейси Дин?

— Он очень хорош в постели? — спрашивает кто-то из-за ее плеча.

— Ответь, детка, — взволнованно говорит Джуэл.

— Не знаю, — огрызаюсь я. — Мы едва знакомы.

— Это правда, что он купил здесь дом?

— Вы актриса? Где снимаетесь?

Репортеры напирают, и мы с Джуэл делаем еще несколько шагов назад. Еще чуть-чуть — и запутаемся в сетях. Тетушка размахивает зонтиком, но папарацци так просто не напугаешь.

— Если вы меня ударите, я подам в суд за оскорбление действием, — грозит Анжела Эндрюс.

— Кто сказал, что я собираюсь вас ударить? — парирует Джуэл и тычет ее зонтиком в тощий зад. Анжела нервно отскакивает. Тетушка и впрямь настроена решительно.

— С дороги, бабуля! — К нам пробирается какой-то коренастый тип. — Кэти, пару фраз…

— Пошли вон! — Струя воды из шланга окатывает журналистов, и те с воплями разбегаются, прикрывая камеры. — Она, мать вашу, сказала: никаких комментариев!

Гай держит в руках брандспойт словно автомат. Не хватало только, чтобы он крикнул: «Руки вверх!» Ледяная вода вновь окатывает папарацци, когда мой защитник принимается водить шлангом туда-сюда.

— Какая прелесть, — взвизгивает Джуэл, наблюдая, как репортеры, словно муравьи, разбегаются в поисках укрытия. — Нас покажут в новостях?

— Идите сюда, вы обе! — командует Гай. — Спускайтесь!

Я уже собираюсь намекнуть, что восьмидесятилетняя особа вряд ли способна ползти по трапу, как Джуэл оттирает меня и начинает спуск, восклицая:

— Скорей, Кэти, не бойся! Спасибо, детка, — говорит она Гаю, который помогает ей достичь палубы. — Благослови тебя Господь за то, что помогаешь старой немощной женщине.

Старая немощная женщина? Да моя тетушка неуязвимее танка.

Джуэл буквально млеет в объятиях Гая и подмигивает мне.

— Этот славный юноша тебе поможет. Он такой сильный…

— Я скорей умру, чем он ко мне притронется, — заявляю я, нащупывая очередную ступеньку.

— Живей, тащи сюда свою задницу! — кричит Гай. — Или уйдем без тебя!

Ему не приходится просить дважды, потому что Анжела Эндрюс, мокрая до нитки, уже несется с истошным воплем, что мы загубили ее жакет от «Прада». Я преодолеваю лестницу быстрее, чем выбегаю из школы, когда слышится звонок.

Ну очень быстро.

Мотор ревет, из выхлопной трубы вырываются клубы синего дыма, и Гай проносится мимо нас, дергая за какие-то веревки.

— Отчаливаем! — орет он Мэдс и мне. — Когда развернусь, отталкивайтесь от стены.

Мы выполняем приказ, пусть даже стена шершавая и склизкая. Честно говоря, я сделаю что угодно, лишь бы только избавиться от Анжелы Эндрюс с ее жакетом. Она почти догнала нас — одна нога на ступеньке, другая над палубой «Плясуньи». Журналистка, судя по всему, всерьез обозлилась, и сомневаюсь, что у меня есть шансы выжить, если она до меня доберется. У любой нормальной учительницы больше шансов полететь на Луну, чем приобрести жакет от «Прада», но я представляю, сколько эта тряпка может стоить.

К счастью, пока Анжела балансирует в воздухе между лестницей и лодкой, Гаю удается завести мотор, и «Плясунья» срывается с места. Несколько испуганных чаек кричат, взмывают в воздух и гадят на головы журналистов.

Джуэл хлопает в ладоши:

— Чудесно!

А еще лучше то, что Анжела Эндрюс с громким плеском падает в воду.

— Ого! — кричит Гай из рубки. — Кто-то за бортом?

Анжела плавает в грязной воде, жакет пузырится вокруг, словно модный спасательный жилет, голову облепили грязные водоросли. Ее коллеги, толпясь на причале, радостно хохочут и щелкают фотоаппаратами.

— Надеюсь, Ричард об этом не узнает, — говорит Мэдс. — Он с ума сойдет.

Мне очень хочется спросить, чем безумный Ричард отличается от нормального, но я вовремя прикусываю язык. Учитывая гнев Анжелы, толпу раздосадованных журналистов и отсутствие Олли, — неохота лишиться еще и подруги. Видимо, придется добавить Ричарда в непрерывно уменьшающийся список друзей.

Гай выныривает из рубки.

— Планы изменились. Идем в Фоу, там есть хороший бар. Подождем, пока стемнеет, а потом вы вернетесь в Трегоуэн пешком.

— Отличная идея, — соглашается Мэдс. — Если пойдем по тропинке через скалы, то разминемся с прессой.

— Можно выкрасить лица в черный цвет! — восклицает Джуэл. — И прикрыться листьями!

Я сажусь на пустой ящик и закрываю лицо руками.

— Я хочу выпить.

И как следует.

Иными словами, напиться.

Я начинаю жалеть, что не осталась в Лондоне.

Темнеет, когда такси высаживает нас на верхушке Трегоуэнского холма. С небес струится слабый свет, у Джуэл потек макияж, внизу мерцают огоньки деревни.

Мы стоим в начале заросшей пешеходной тропинки, которой, судя по всему, не пользовались со времен контрабандистов. Приходится прокладывать себе путь через перепутанные плети ежевики.

Не то чтобы кого-то это особенно волновало. Мы слишком пьяны, чтобы соображать. Гай — он щеголяет в тюрбане Джуэл — курит самокрутку, Мэдс то и дело ложится, чтобы взглянуть на небо, а тетушка во всю глотку распевает: «Покажи мне путь домой». То и дело кто-то шепчет: «Ш-ш!», после чего начинает безумно хихикать.

Этот «кто-то» — я.

— Кэти! — Мэдди хватает меня за руку и пошатывается. — Смотри!

— Что?

— У нас дома не горит свет. Где Ричард?

Мы вместе покачиваемся, и огни деревни плывут перед глазами.

— Он ушел! — с надрывом заявляет подруга. — Ушел к другой!

Сомневаюсь. Вряд ли какая-то женщина захочет переспать с Ричардом.

— Я его найду, — грозит Мэдс и, шатаясь, движется в темноту. — И отрежу ему яйца.

Гай морщится.

— А я тебе помогу, — охотно подхватывает Джуэл и ковыляет следом.

— А ты куда? — Гай хватает меня за рукав, когда я пытаюсь последовать за ними. — Тебе пора к Гэбриелу Уинтерсу. Ужин у мистера Великого Любовника. Забыла? Он живет вон там, — и тычет пальцем, указывая на чертовски далекие огоньки.

Я понимаю, что слегка пьяна, но «Приют контрабандиста» находится примерно в миле отсюда, за густыми зарослями. С трудом переставляя ноги, обутые теперь в резиновые сапоги Гая, шлепаю по тропинке. Такое ощущение, что на мне ласты.

— Я туда в жизни не доберусь, — признаюсь я. Тропинка кажется такой темной и заросшей. По-моему, я вижу тень вампира. — Ты не мог бы пойти со мной?

— Ага, еще чего. Это ж черт знает как далеко. — Гай подталкивает меня локтем. — Зачем я тебе нужен? Куда девалась твоя женская храбрость?

Сомневаюсь, честно говоря, что она вообще была, но я предпочитаю промолчать.

Это всего лишь заросшая кустами тропинка. Я докажу, что ничего не боюсь.

И в любом случае он ведь шутит.

— Прекрасно, — говорю я, расправляя плечи. — Пойду одна. Пока.

— Пока, — бодро отвечает Гай и скрывается в темноте.

Что?!

Я одна, во тьме, в зарослях. Никогда не видела такого мрака. Что это за оранжевый свет?

И зачем я смотрела «Охоту на ведьм»? И «Крик»?

И все остальные фильмы ужасов.

«Успокойся, Кэти. Ты справишься».

Я бреду вперед, вытянув руки. Это, в конце концов, всего лишь прогулка по лесу. Пусть даже в зарослях адски темно, а тропа становится все круче. Убила бы того сукина сына, который решил, что выстроить дом в лесу — хорошая идея. Клянусь. Чем выше я взбираюсь, тем разреженнее становится воздух — ну, или мне так кажется. Если Гэбриел хочет, чтобы к нему приходили гости, пусть снабжает их кислородными баллонами. А заодно построит канатную дорогу.

С моей точки зрения, он поступает крайне необдуманно.

На мгновение останавливаюсь, чтобы отдышаться. Тем временем хорошая погода сменяется мелким дождем, который принесло с моря. Волосы начинают мелко завиваться, из носу течет — в общем, вид далеко не сексуальный. Не то чтобы я хотела казаться сексуальной, представ перед Гэбриелом, но у меня есть гордость. Не каждый день получаешь приглашение на ужин от суперзвезды.

Я приваливаюсь к дереву и смотрю вниз, на Трегоуэн. Сгустившийся туман окутывает старые дома. Пляжа совсем не видно. Домики, которые прилепились к скалам над морем, на головокружительной высоте, скрыты от глаз под белой пеленой, свет в их окнах едва угадывается. Жуткое ощущение, как будто весь мир медленно, но верно гибнет.

Я ускоряю шаг. Слух невероятно обострился. Я слышу хруст любой веточки, шорох каждого куста на несколько миль окрест. В этом лесу я не одна. И мне не мерещится. Я слышу дыхание преследователей. И с каждой секундой все ближе.

«Кэти, не паникуй!»

За спиной хрустит ветка, и я в ужасе, спотыкаясь в огромных сапогах, запинаясь о скрюченные корни и продираясь сквозь кустарник, несусь по тропе.

Почему я не занималась спортом? Почему так долго откладывала? Теперь уже слишком поздно. Я видела, как это бывает в кино, и знаю, что сейчас произойдет. Миниатюрную рыжеволосую девушку поймает маньяк в маске. Он повесит меня на собственных кишках быстрее, чем я успею сосчитать до трех.

Я почти возле дома. Еще чуть-чуть. Почти спасена. Я выскакиваю из лесу, словно пробка из бутылки, и барабаню кулаками в дверь:

— Гэбриел! Впусти меня!

Никто не отвечает. Свет внутри горит, но никого нет. Я бы посмеялась, если бы за мной по пятам не гнался Фредди Крюгер. Я снова стучу, дверь наконец распахивается, и я вваливаюсь в прихожую в ту самую секунду, когда загадочный преследователь делает бросок.

И начинает облизывать мое лицо.

Погодите, здесь что-то не так. А где же острый нож, чтобы разделать меня, как рыбу? Может, я напутала?

Приоткрыв один глаз, я храбро смотрю в лицо врагу.

Это той-пудель.

Конечно, я выпила, но мне уж точно не мерещится. Я лежу на пороге загородной виллы Гэбриела Уинтерса, и меня энергично лижет пушистый белый пудель.

— Привет, Кэти. — Гэбриел спускается по лестнице в халате. Золотые кудри, еще мокрые после душа, подпрыгивают, словно пружинки. — О, ты познакомилась с Пушком.

— Пушок?..

— Моя собака, — объясняет Гэбриел. — Он вышел погулять и никак не хотел возвращаться. Что будешь пить?

Может, я ударилась головой и сейчас лежу без сознания в лесу?

— Кэти, хочешь чего-нибудь выпить? — повторяет Гэбриел.

— О… Я?

— Конечно, ты. По-твоему, собаки пьют шампанское?

Я вообще-то знаю одного пса, который любит пиво… Нет, я не думаю об Олли и Саше. Я наедине с Гэбриелом Уинтерсом, тот совершенно голый под своим халатом. Если не ошибаюсь, именно это называется «мечта». «Давай, Кэти. Посмотри, какие у него золотисто-загорелые ноги и мускулистые голени. Вспомни сцену с мокрыми брюками. Стащи с Гэбриела халат и потрогай мощный торс. Что стряслось с твоим либидо?»

Видимо, оно куда-то подевалось.

Как обычно.

Я иду вслед за Гэбриелом на кухню. Хотя он утверждает, что в разгаре ремонт, все блистает чистотой и новизной. Сосновый стол аккуратно накрыт, романтически поблескивают свечи.

— А ты рано. — Гэбриел ставит Пушка наземь и роется в шкафу. — Я еще не все приготовил.

— Совсем не рано, — удивляюсь я. — Ты сказал — в семь. И потом, у Меня был безумный день.

Я рассказываю о журналистах и о поспешном бегстве из Трегоуэна. Тем временем Гэбриел наливает вина и что-то помешивает на сковороде. Кажется, он не очень обеспокоен; видимо, общение с прессой — рутина для знаменитостей. Лишь когда я упоминаю злополучный жакет от «Прада», Гэбриел слегка тревожится.

— Анжела Эндрюс? — Он поднимает безупречно выщипанную бровь. Даже не помню, когда я в последний раз сама пользовалась услугами косметолога. Украдкой щупаю собственные брови. Вот черт. Они похожи на рыжих гусениц.

— Она правда работает в «Дейли даггер»?

— Я знаю, кто она такая. — Гэбриел явно обеспокоен. — На редкость вредное создание. У нее прозвище Ротвейлер с Флит-стрит. Если Анжеле удастся пронюхать о чем-нибудь интересном, она в жизни не отстанет.

— Но на сей раз ничего интересного нет.

Честное слово, не вижу проблемы. Я забралась в эти дебри лишь потому, что не хочу раздражать Ричарда свыше необходимого.

— Нужно просто объявить, что это недоразумение. Когда Анжела поймет, что скандалом здесь не пахнет, то быстро отстанет.

— По-моему, она уже напала на след. Прелестная мисс Эндрюс выслеживала меня несколько недель. Поэтому я подумал, что ты не откажешься оказать услугу. Это может быть выгодно для нас обоих.

— Э?..

— Я могу предложить тебе работу, — говорит Гэбриел. — И буду хорошо платить.

— Мне действительно нужна работа, — оживляюсь я, вспомнив о полутора тысячах, которые должна Олли, не говоря уже о долге перед тетушкой Джуэл. — Что нужно? Убирать дом? Гулять с собакой?

Честное слово, я не прочь выгуливать пуделя по кличке Пушок, если это сулит избавление от Мэдс, эротических игрушек и пугающе длинного списка местных холостяков.

— Не совсем. — Гэбриел закуривает, затягивается и выпускает дым через нос. — Я подумал… может быть, ты не откажешься стать моей официальной подружкой?

— Что?!

Несомненно, я лежу без сознания в лесу. Вот-вот мимо пробежит белый кролик и спросит, который час.

— Не по-настоящему, разумеется, — уточняет Гэбриел — чересчур поспешно. — Я готов нанять тебя, чтобы ты играла роль моей подружки. Пусть пресса отвяжется.

Ты понятия не имеешь, как неприятно, когда тебя все время расспрашивают о личной жизни и постоянно нужно таскать с собой какую-нибудь безмозглую красотку, просто чтобы доставить удовольствие моему менеджеру. Если мы скажем, что ты — моя постоянная девушка и живешь в Корнуолле, расспросам конец.

Я молча смотрю на него.

— Ты можешь жить у меня! — восклицает Гэбриел. — Бесплатно! Просто назови цену, Кэти. Будешь спокойно писать роман и не беспокоиться о работе. Все, что требуется — время от времени показываться на людях. Ну, может, придется дать несколько интервью. И все. Ты сказала, у тебя нет парня, значит, никто не возразит, если ты притворишься моей возлюбленной.

— Но зачем тебе поддельная подружка? — Я смущена и далеко не так польщена, как кажется Гэбриелу. — Ты можешь встречаться с кем угодно. Журнал «Хит» назвал тебя «красавцем недели».

Гэбриел тяжело вздыхает.

— Можно открыть секрет?

— Конечно, — отвечаю я.

Он щурит красивые синие глаза.

— Это тайна, которую ты не должна разглашать. Никогда.

Я замираю.

— Тайна?

Гэбриел гладит Пушка.

— А ты не догадываешься?

— У тебя тайная возлюбленная? Знаменитая… и замужняя?

— Холодно.

Я мучительно думаю. Понятия не имею, зачем такому красивому и успешному мужчине, как Гэбриел Уинтерс, фиктивная подружка. Судя по тому, что я видела в журналах — тайком, потому что учительница английского языка должна читать достойные издания, например, «Литературное приложение», — у меня сложилось впечатление, что красотки должны выстраиваться в очередь.

Зачем ему притворяться?

Я окидываю взглядом кухню, на тот случай, если где-то здесь кроется подсказка. Грязная тарелка и стакан в раковине, розовые ковбойские сапоги у двери — и больше ничего. Я улыбаюсь. Точно такие же есть у Фрэнки — он чуть нас с ума не свел, когда купил их. Наверное, не стоит говорить Гэбриелу, что он носит такую же обувь, как и один мой знакомый гей. Его имидж от этого вряд ли улучшится.

Погодите. По-моему, я напала на след.

Красавец мужчина, по сравнению с которым Брэд Питт покажется заурядным, заводит фиктивную подружку лишь в том случае, если он не нуждается в настоящей.

Если… если…

Если его не интересуют женщины.

Я указываю на сапоги:

— Я уже такие видела.

Гэбриел молчит.

— Здесь кто-то есть, да? — медленно спрашиваю я. — Не хочешь, чтобы другие узнали? Вот почему ты не успел приготовиться, вот почему собака выскочила из дома, а ты не заметил… — Я оглядываюсь, как будто из-под раковины вот-вот выскочит какой-нибудь музыкант из «Воплей королевы». — Поэтому я тебе и нужна, да? Чтобы отвлечь внимание?

— Не совсем. Хотя я действительно не один, — уклончиво отвечает Гэбриел. — Мы лишь недавно начали встречаться, и отношения довольно непростые. Мне продолжать?

Я перевожу взгляд с розовых сапог на покрасневшего актера.

Эти сапоги принадлежат Фрэнки. Тому самому Фрэнки, который сейчас виновато, бочком, входит в кухню. Он только что усложнил мою жизнь в миллион раз.

Убью гада.

Глава 15

Я крепко сжимаю кружку и смотрю на двух смущенных мужчин.

— Кто-нибудь объяснит, что происходит?

Гэбриел и Фрэнки обмениваются взглядами.

— Вы, ребята, ведь не только что познакомились?

— Нет. Два месяца назад, на вечеринке после концерта, — признает Фрэнки. — У Гейба был пропуск в VIP-зал, а я прошел, потому что Ники, мой басист, знаком с одним из членов группы. И Гейб…

— …предложил тебе канапе, — вспоминаю я. — Ты сто раз мне рассказывал.

Гэбриел краснеет.

— Правда?

Я киваю.

— Новость изрядно устарела.

— Мы немного поболтали, а потом я оставил Гэбриелу телефон, — продолжает Фрэнки. — Сунул бумажку в карман, и он обещал позвонить.

— Как ты понял, что понравился ему? — вырывается у меня. — Ведь Гэбриел держит свою ориентацию в секрете.

Фрэнки ухмыляется:

— У меня отличная интуиция, детка.

— Я потерял его телефон, — морщится Гэбриел. — И не мог с ним связаться, даже если бы очень захотел.

— Менеджер Гэбриела не пропустил бы ни одного из моих звонков и не дал бы никаких координат, поэтому я разочаровался. Думал, ничего мне не светит. А сегодня утром открыл газету — и ура! Ты разыскала его для меня. — Фрэнки сияет. — Я понятия не имел, где ты сейчас живешь. Олли уехал, поэтому я помчался в Хемпстед и спросил у Джуэл. Она не прочь была встряхнуться, и мы рванули в Корнуолл.

— Но почему ты не сказал? — спрашиваю я. — Зачем притворяться, что это было мимолетное увлечение? Я бы никому не разболтала.

— Не мог. — Фрэнки крутит чашку в руках и грустно улыбается. — Никому не мог сказать. Ничего личного.

— Не понимаю. — Я обращаюсь к Гэбриелу: — По-моему, никого в наши дни не волнует, если мужчина — гей. Я думала, шоу-бизнес в этом смысле тем более открыт.

Гэбриел смеется:

— Ну конечно. И многих голливудских актеров ты можешь назвать, про которых точно известно, что они геи?

Я задумываюсь.

— Руперт Эверетт?

— А еще? — настаивает Гэбриел, сажая Пушка на колени и задумчиво гладя собачку. — Знаешь кого-нибудь еще?

— Странно… но я больше никого не могу вспомнить.

— Вот именно, — говорит Гэбриел. — Никого. Как думаешь, стали бы Брюс Уиллис, Арни и Брэд Питт звездами и кумирами аудитории, если бы все знали, что они геи?

У меня отвисает челюсть.

— Брэд Питт — гей?..

— Нет! И вообще речь не о нем. Думаешь, они бы сделали такую блистательную карьеру, если бы были открытыми геями? Или, скорее, их оттеснили бы на второй план и постепенно забыли? Подумай хорошенько, Кэти. Многих ли успешных геев ты видишь на экране?

Я пытаюсь вспомнить:

— Пол О'Грейди? Грэм Нортон? Тот толстяк из «Маленькой Британии»?

— А актеры? — настаивает Гэбриел, и его синие глаза ярко горят. — Кто-нибудь, равный Шону Бину и Дэвиду Теннанту?

— Никого не могу вспомнить, — признаюсь я. Если бы кто-нибудь спросил раньше, я бы поклялась, что знаю сотни популярных актеров-геев, но Гэбриел прав. Не могу назвать больше полудесятка.

— В том-то и проблема. — Он вздыхает. — Я актер, и притом успешный, и хочу иметь возможность выбирать роли. Я мечтаю играть главных героев, стрелять из пистолета и драться на мечах. Может быть, однажды мне доведется сыграть Джеймса Бонда и Гамлета!

— Удачи, — желаю я. Моя мечта — писать романтическую прозу — выглядит такой скромной. Возможно, стоит метить выше. Стать новым Шекспиром, например.

— Ничего подобного не будет, если кто-нибудь узнает, что я гей. Меня будут оттирать, давать роли стервозных геев, ну и так далее. Ни один агент не захочет со мной работать, потому что я не буду и вполовину так прибылен, как сейчас. Не успеешь досчитать до десяти, как моя карьера закончится. Я останусь на обочине. — Он поднимает умоляющий взгляд. Золотой локон шаловливо свисает на глаза, и я в который раз думаю, насколько привлекателен Гэбриел.

Однако неудивительно, что я ничего не ощущала.

— Короче, — продолжает Гэбриел, уже смелее, — я встречался с десятками красавиц, чтобы сбить прессу со следа. Не хочу, чтобы мою сексуальную жизнь подвергали разбору на каждом шагу.

— Проблема в том, — вмешивается: Фрэнки, — что девушки, с которыми встречается Гейб, ожидают большего.

— И это само по себе проблема. — Гэбриел явно встревожен. — Рано или поздно одна из них пойдет к Максу Клиффорду с интересным рассказом о том, чего у нас не было. Клиффорд не дурак, он быстро сложит два и два. А если нет—то где-то рядом шныряет Анжела Эндрюс. Она явно что-то разнюхала.

Фрэнки смотрит в стол и делает вид, что его крайне интересуют пятна кетчупа.

— Если это та женщина, о которой я думаю, то у нас, кажется, проблемы…

— Жакет от «Прада»? — намекаю я.

— Да! Потрясающая шмотка. — У Фрэнки загораются глаза. — Анжела заглянула, когда Гейб был в душе, и я открыл дверь. Такая приветливая, милая… мы отлично поболтали. Прости, — добавляет он, глядя на Гэбриела, закрывшего лицо руками. — Я думал, это твоя знакомая. Она столько о тебе знает.

— Все ясно, — говорит Гэбриел. — Она уже в курсе.

— Нет, — яростно взвизгивает Фрэнки. — Я не сказал, что я гей.

Мы с Гэбриелом одновременно смотрим на него. Фрэнки, в ярко-зеленой шелковой рубашке и своих любимых кожаных брюках, с густым слоем туши на ресницах, — воплощенный гей. С тем же успехом он мог бы расхаживать в латексных шортиках.

— Полагаю, она догадалась, — мягко говорит Гэбриел. — Она совсем не глупа.

Фрэнки прикусывает губу.

— Нужно придумать, что я здесь делаю. Может, мне снова с ней поговорить? Например, прикинуться уборщиком.

— Нет! — одновременно отвечаем мы с Гэбриелом.

— Именно поэтому я хочу, чтобы ты подумала над моим предложением. — Гэбриел оборачивается ко мне. Трудно сказать, у кого взгляд трогательнее — у него или у Пушка. — По-моему, план превосходный, Кэти. Ты моя подружка, а поскольку Фрэнки твой приятель, он может бывать в доме когда вздумается. Пресса скоро соскучится и отвалит, и все будут счастливы.

— Лгать нехорошо, — протестую я.

Откуда это взялось? Я прожила в доме священника всего двадцать четыре часа, но поучения Ричарда уже укоренились в моей голове. Почему в последнее время буквально все просят меня врать?

— Ну… теоретически ты права. — Гэбриел небрежно помахивает рукой с идеальным маникюром. — Но, во-первых, ты девушка, во-вторых — моя подруга.

— Да?

— Конечно! — восклицает Фрэнки. — Он тебя обожает. Ведь так, Гейб?

Гэбриел кивает, как собака в рекламе.

— Разумеется, — подтверждает он.

Я прикусываю губу. Соблазнительное предложение. Деньги за красивые глаза. Все прелести любовной связи, без необходимости заниматься сексом. Я буду жить в роскошном доме и спокойно писать роман. Пусть окружающие думают, что красавец актер сходит по мне с ума. Мужчины, которые много лет вытирали об меня ноги, от досады полезут на стенку.

Впрочем, не то чтобы их было много.

Но хотя бы те, кто есть. Например, Джеймс. Кстати, я утешусь тем, что Корделия с ума сойдет от ярости. Может быть, Вера Вонг поймет намек и начнет шить платья двенадцатого размера.

Или даже четырнадцатого.

И объявит Корделию персоной нон грата.

— А как же Олли? — спрашиваю я у Фрэнки, который вскакивает из-за стола и достает из холодильника бутылку шампанского. — Что он подумает?

Фрэнки трясет бутылку.

— А при чем тут Олли?

Гэбриел прищуривается.

— Ты же сказала, что у тебя нет парня.

— Олли не ее парень. — Пробка выскакивает и летит через всю кухню, шампанское струится из бутылки, и кухня наполняется восхитительным ароматом. Фрэнки явно вошел во вкус. Обычно мы могли позволить себе разве что «Каву» в день зарплаты.

— Он мой кузен. Встречается с какой-то жуткой стервой, у которой чудовищная надутая грудь.

— Надутая? — переспрашиваю я. — Значит, Олли по-прежнему с Ниной?

— Насколько я знаю — да. — Фрэнки разливает шампанское по трем бокалам. — Когда я еще был в Лондоне, он то и дело куда-нибудь с ней ходил, и она постоянно ему звонила. Честно говоря, я почти не видел Ола, с тех пор как ты перебралась к Джуэл. Он стал таким несчастным… И — да, у Нины искусственная грудь. У тощих не бывает таких буферов. Даже у Виктории Бэкхем…

— Бог с ним, с Олли, — перебивает Гэбриел, глядя на меня поверх бокала. — Ты согласна на мое предложение?

— Что терять? — добавляет Фрэнки. — Ты ведь всегда хотела найти романтического героя. А теперь тебе предлагают отличную сделку.

— Назови цену, — настаивает Гэбриел.

Интуиция подсказывает, что я об этом пожалею.

— Я подумаю, ладно? Нужно привыкнуть к этой идее. И потом, я не больно-то похожа на подружку суперзвезды.

— Все поправимо, — быстро отвечает Гэбриел. — Надо сделать тебе хорошую прическу, купить новую одежду, научить общаться с прессой… Будет весело. Как в «Моей прекрасной леди».

Новый гардероб! Серьезное искушение.

— И приведем в порядок твои зубы.

— Зубы? А что с ними не так? Я ведь не Остин Пауэрс.

— Их можно отбелить или даже поставить коронки. А еще ты будешь ходить в спортзал, чтобы сбросить несколько фунтов и обрести форму. — Гэбриел задумчиво поглаживает поросший золотистой щетиной подбородок, явно наслаждаясь предстоящей ролью профессора Хиггинса. А я, значит, стану Элизой Дулитл.

— Скоро будешь выглядеть как надо.

— Что?! — оскорбленно переспрашиваю я. Все это до ужаса напоминает Корделию и ее тиранию. Я и без того несчастна; если же придется в течение неопределенного срока питаться травой и делать приседания, то лучше сразу вскрою себе вены, ей-богу.

— Нет-нет, ты и сейчас неплохо выглядишь, — поспешно поправляется Гэбриел. — Но это на тот случай, если кто-нибудь что-то заподозрит. Я ведь могу подцепить любую девушку, не забывай. Люди должны поверить, что ты действительно моя подружка.

Я удивленно смотрю на него. Потрясающе самодовольный и бестактный. Прямо-таки чемпион.

— Соглашайся, — говорит Фрэнки. — Ты ведь любишь романтику.

— Подумаю, — твердо повторяю я. — И баста. Поговорим завтра.

А тем временем я постараюсь найти другую работу — желательно ту, которая никак не связана с продажей вибраторов и кружевных лифчиков.

Однако Гэбриел и Фрэнки чокаются и улыбаются с таким видом, как будто я уже согласилась.

У меня очень скверное предчувствие.

В домик священника возвращаюсь совершенно трезвой в отличие от Фрэнки и Гэбриела, которые прикончили вторую бутылку шампанского. Вдобавок я страшно измучена. Ковыляя по темной заросшей тропе, под мелким дождем, который мочит волосы, и вдыхая запах мокрой овечьей шерсти (в Фоу Джуэл настояла на покупке нового свитера), я испытываю сильный соблазн упаковать вещи и немедленно вернуться в Лондон. Я приехала в Корнуолл в поисках мира и покоя, чтобы писать роман и оправляться от шока, — и что же? Загадок и ловушек вокруг больше, чем в шпионском фильме.

На кухне темно — не считая мягкого света настольной лампы и мерцания китайских фонариков в форме сердечек, которые Мэдс развесила над окном. Я ставлю чайник, смотрю на деревню и на море. Окно приоткрыто, и с ветром доносится музыка из «Русалки». Туман, похожий на одеяло, сгустился — он безмолвно и жутко ползет с побережья.

Я мысленно сочиняю сцену, в которой Миландра, спасаясь от злобной леди Корделии, теряется в тумане, когда вдруг слышу громкий всхлип из угла, потом еще один. Обернувшись, я вижу Мэдс — сжимая в руках мокрый платочек, она рыдает.

— Что случилось? — спрашиваю я, немедленно обнимая подругу и позволяя выплакаться у меня на плече. Наконец Мэдс шмыгает носом, поднимает голову, вытирает глаза и тяжело вздыхает. Глаза у нее распухли и превратились в щелочки. Судя по всему, она плачет не первый час.

— Прости, — говорит она, отводя с разгоряченного лица мокрые пряди.

Я присаживаюсь рядом.

— В чем дело?

Дрожащий вдох.

— С чего начать?

— С того момента, когда мы разделились. — Я вспоминаю, как Мэдс, погрозившись отрезать Ричарду яйца, скрылась в тумане. — Где остальные?

— Гай пошел в паб и забрал с собой Джуэл, а я вернулась домой, чтобы найти Ричарда. Но его не было! — Глаза Мэдди вновь увлажняются, и слезы катятся по мокрым щекам. — Он куда-то ушел, и я не знаю, где он.

— Какие-нибудь дела в церкви? — подсказываю я. — Молитвенное собрание? Э… репетиция хора?

— Сегодня у Ричарда не было никаких планов. — Мэдс вытирает глаза насквозь мокрым платочком, который буквально распадается в руках. — И в пабе его тоже нет, я проверяла.

Я озадачена.

— Может быть, он ушел в гости? Навещает прихожан? Наверняка занят чем-то в этом роде. Это же Ричард.

— Вчера я бы с тобой согласилась, но только не теперь. — Она лезет в карман и вытаскивает конверт: — Вот что я нашла, когда стирала пыль с комода.

— Ты стирала пыль с комода? — Я встревожена. Должно быть, дело и впрямь плохо.

Мэдс виновато смотрит на меня.

— На самом деле я искала деньги. Иногда Ричард тайком кладет их туда.

— А как насчет «не укради»?

— А как насчет «не прелюбодействуй»? — Она сует мне конверт. — Посмотри, а потом попробуй сказать, что все это невинно.

Я осторожно открываю конверт, как будто в руках у меня бомба. Внутри пять новеньких десятифунтовых купюр и сложенный листок бумаги. Я разворачиваю его дрожащими пальцами и читаю: «Ричард, ты просто бесподобен. Спасибо. Твоя Изабелла».

— Кто такая Изабелла?

— Откуда, блин, мне знать? — Мэдс снова заливается слезами. — Видимо, какая-то шлюха, с которой он трахается.

— Не надо спешить с выводами, — говорю я, хотя, в общем, не мне бы читать наставления. — Может, просто благодарная прихожанка.

— Зачем она дала ему денег?

— А если это его собственные деньги?

— У Ричарда не водится даже пятидесяти пенсов, не говоря уже о пятидесяти фунтах. Это любовница, я точно знаю. Вот почему его никогда нет дома, вот почему он бегает по всему городу, вот зачем поливается лосьоном всякий раз, когда выходит за дверь!

— Но мы ведь не знаем наверняка, — успокаивающе замечаю я. Опыт работы с истеричными подростками научил меня, что нужно говорить властно — и тогда в конце концов они с тобой согласятся. Главное — не бояться. Дети, как животные, способны учуять страх на расстоянии в сто шагов.

— Не говори со мной учительским тоном, — огрызается Мэдс.

А я и забыла, что ей тридцать, а не тринадцать.

— Нет, у него точно есть другая, и мы выясним, кто она. — Мэдс поднимается и достает из шкафа бутылку бренди.

Что значит «мы»?..

— Я так рада, что ты здесь, Кэти. — Наполнив две кружки, она слабо улыбается. — Не знаю, как бы справилась без тебя.

Может, намекнуть ей, что я собираюсь вернуться в Лондон?..

— Я кое-что должна тебе сказать… — начинаю я.

— О Господи. — Мэдс вновь принимается рыдать, слезы капают в бренди. — Ты уезжаешь домой? Бросаешь меня? Я не вынесу! Сначала Ричард, теперь ты… Я совсем одна. Если Ричард уйдет к другой, у меня не будет ребенка!

— Ребенка?

— Мы с Ричардом решили, что попробуем завести ребенка, когда он станет приходским священником. А теперь, когда муж дождался назначения, я ему надоела! У нас несколько месяцев не было секса! Как я заведу ребенка, если муж не хочет ко мне притронуться? Если он спит с какой-то шлюхой по имени Изабелла? Вот почему я обязана увезти его отсюда, вот почему мы должны поехать на Карибы.

Я в ужасе. Мы с Мэдс знакомы больше десяти лет, и я никогда еще не видела ее такой расстроенной. Когда подруга упоминает о ребенке, в глазах у нее появляется фанатичный блеск. Именно так смотрели мои бесчисленные приятельницы незадолго до того, как забеременеть, после чего навсегда исчезали из моей жизни, погрузившись в мир памперсов и молочницы.

— Роль детей переоценивают, — намекаю я, вспомнив Уэйна Лобба и компанию. — Поверь мне, я учитель.

— Ты не понимаешь. Когда женщина хочет ребенка, ничего здесь не поделаешь. Не могу объяснить, Кэти. Это мощный инстинкт.

— Вижу.

— И потом, — продолжает она, — если ты нашла свою вторую половинку, то весьма естественно хотеть ребенка. Ты тоже захочешь, когда найдешь своего мужчину. Единственного и неповторимого.

Полагаю, меня можно простить за недостаток энтузиазма. Я скорее стану топ-моделью, нежели найду «единственного и неповторимого».

— Ты любишь Ричарда? — спрашиваю я. Даже если думаешь, что он тебе изменяет?

— Конечно, люблю. — Мэдди смотрит на меня как на сумасшедшую. — Когда любишь человека, то стараешься его удержать. До сих пор я была далеко не идеальна…

Кажется, недавно она хотела отрезать Ричарду яйца тупыми ножницами. Чосер прав: любовь воистину слепа.

— Нужно найти Ричарда и узнать, чем он занимается, — решает Мэдс. — И ты мне поможешь.

— Конечно, помогу, — покорно отвечаю я.

Зачем я это сказала?

Мэдс обнимает меня так крепко, что ребра трещат.

— Я тебя люблю! Ты лучшая подруга на свете! Я не достойна такого счастья!

Я обнимаю ее в ответ. Лондон подождет. По крайней мере, пока я не узнаю, что затеял Ричард. И клянусь Богом, если он действительно изменяет Мэдад, то горько пожалеет.

Честное слово, он предпочтет, чтобы ему отрезали яйца.

Самое неприятное в провинции то, что все кругом одинаковое. Все проулки шириной в одну машину, живые изгороди такой высоты и густоты, будто за ними скрывается замок Спящей красавицы, а что касается указателей, то, по-моему, о них здесь и не слыхивали.

Короче говоря, я заблудилась и понятия не имею, где нахожусь.

Я смотрю на часы. Двадцать пять минут двенадцатого. Я должна встретиться с Тристаном Митчеллом через пять минут, но не могу найти дорогу. По ощущениям, я безнадежно потерялась в дебрях юго-восточного Корнуолла. Через пятьдесят лет кто-нибудь обнаружит за рулем церковного микроавтобуса мой скелет в старомодных бриджах и десятки эротических игрушек в грузовом отсеке.

— Блин, — бормочу я, переворачивая самодельную карту вверх ногами, на тот случай, если она вдруг станет понятнее. Ничего подобного. — Где я?

Сегодняшнее утро трудно назвать добрым — в частности, потому, что у меня раскалывается голова от бренди и полночных разговоров о Ричарде и его вероятной любовнице. Мы говорили и говорили, пока не убедили себя, что Изабелла скорее всего — обитательница дома престарелых, которая дала Ричарду денег просто так. Потом Мэдс решила, что это невозможно, и мы снова принялись ломать голову, изобретая столь замысловатые сценарии, что по сравнению с Ричардом Казанова мог бы показаться невинной овечкой. Я не решалась прервать разговор и уйти спать — ведь в недалеком прошлом Мэдс часами выслушивала мои жалобы на Джеймса. Обсудить с ней поведение Ричарда — самое малое, что я могла сделать.

Господи, какой перерасход чувств, думаю я, переключая скорости. Я-то уже позабыла о Джеймсе. Хотела бы я вернуться на несколько месяцев назад, в прошлое, и дать самой себе хорошего пинка под зад. Тогда многое пошло бы по-другому.

Снова смотрю на часы и понимаю, что опаздываю. Может, вернуться на развилку и двинуться в другом направлении? Проблема в том, что я не помню, по какой дороге приехала.

Я стискиваю пульсирующие виски. Скверный день.

Когда тетушка Джуэл, пошатываясь, вернулась из паба, Ричард уже был дома и яростно ругался с Мэдс в прихожей.

— Не обращайте на меня внимания, — икнув, попросила Джуэл и проковыляла мимо.

Ричард в изумлении замер на полуслове, а тетушка принялась карабкаться по лестнице, точь-в-точь как по трапу «Плясуньи».

— Кто это? — белыми от ярости губами выговорил он.

— Джуэл, тетушка Кэти! — крикнула Мэдс. — Ты лучше объясни, мать твою, кто такая Изабелла!

Ричард поморщился:

— Ты знаешь, я не терплю сквернословия.

— А я не потерплю, что ты трахаешься с другой! — заорала Мэдс, и ссора продолжалась до самого рассвета. Джуэл, слава Богу, отрубилась, едва успев коснуться подушки, но я ворочалась и крутилась до зари. Перепалка внизу и похрапывание Джуэл так и не дали мне заснуть.

Утром Джуэл снова вышла в море с Гаем — кажется, у них завязались какие-то странные отношения, — а я решила отправиться на поиски работы. Пусть Гэбриел обломится. Ричард выскочил за порог чуть свет, хлопнув дверью с такой яростью, что дом чуть не развалился, а Мэдди за завтраком налегла на виски.

Ситуация удручающая.

Я потерялась в дебрях Корнуолла, но по крайней мере вырвалась из Трегоуэна. Когда в следующий раз захочется спокойной жизни, выберу местечко потише — например, обочину скоростного шоссе.

Я выжимаю сцепление, и микроавтобус едет задним ходом. Пытаюсь нажать на тормоз, нога не достает и беспомощно болтается в воздухе, потому что подушка, которую я подсунула под спину, выпала. Несколько лет назад я потеряла управление, сидя за рулем школьного микроавтобуса, и сбила четыре мусорных контейнера. Говорят, некоторые навыки утратить невозможно.

Так или иначе, микроавтобус пятится, упирается в изгородь и застревает. Колеса продолжают крутиться, а я в отчаянии бьюсь лбом о руль. Должно быть, на мои крестины родители позабыли пригласить злую фею, потому что мне просто патологически не везет. Потом я вспоминаю, что мои родители — язычники и не удосужились меня окрестить. Так или иначе, моя аура повреждена. Микроавтобус тем более. Ричард будет в ярости.

Кто-то стучит в стекло. Я вскакиваю от испуга, когда в окно заглядывает темноволосая голова.

— С вами все в порядке?

— Кажется, да, — отвечаю я. — Но я заблудилась. Где трегоуэнские конюшни?

Молодой человек улыбается. У него кудрявые темные волосы, передний зуб сломан, на переносице веснушки, на щеках — черная щетина. Некрасивый, но улыбка славная.

— Вы не так уж сильно заблудились, — говорит он. — Позади вас — ограждение загона.

Он просовывает руку в окно:

— Я Тристан Митчелл. А вы, должно быть, Кэти Картер.

— Боюсь, что так, — мрачно отвечаю я. Вряд ли мне удалось впечатлить потенциального босса.

Тристан открывает дверцу.

— Конюшни всего в паре минут ходьбы, вон в ту сторону. А забор я починю. Бабушка терпеть не может, когда опаздывают.

— Спасибо. — Я выскакиваю из кабины. Выбравшись из автобуса, я замечаю, что Тристан одет в узкие светлые бриджи, которые обтягивают сильные стройные бедра. Мэдс права — Тристан весьма хорош. Впрочем, подруга забыла упомянуть о том, что парню не больше восемнадцати. Честное слово, он с успехом мог бы сидеть в одиннадцатом классе и зубрить ямбический пентаметр. По-моему, деревенский воздух неблагоприятно действует на Мэдс.

Чтобы избавить вас от долгого и мучительного описания, скажу коротко: через двадцать минут я снова сижу в автобусе. Если Тристан — настоящий герой приключенческого романа, то его бабушка как будто сошла со страниц книги Стивена Кинга. Она просто ужасна.

— Кэти Картер? — рявкает она, когда я вбегаю во двор. — Ты опоздала!

— Да, простите, — задыхаясь, говорю я. — Но…

— Никаких «но», девочка, время дорого. Я хозяйка конюшни, зови меня миссис Эм. Ты умеешь ездить?

— Ну… э…

— Да или нет? — кричит она. — Отвечай поживей, мне некогда.

— Да, — неуверенно подтверждаю я. Прежде чем успеваю понять, что случилось, на меня нахлобучивают шлем и что-то вроде панциря, отчего моя бедная грудь буквально вминается в позвоночник. Я кажусь себе похожей на пушечное ядро.

— Так, — говорит миссис М., выводя из стойла огромную серую лошадь, — это Тень. Ну, посмотрим, что ты умеешь.

Следовало бы сказать «нет, спасибо» и гордо уйти, но при взгляде на миссис М. я понимаю, что она не потерпит возражений. На ней старомодные, в духе пятидесятых годов, бриджи, которые пузырятся на бедрах, а больше всего эта дама смахивает на офицера СС. Недостает только свастики. И мне совсем не нравится, как она постукивает хлыстом по сапогам.

— Давай, давай! — И она подсаживает меня в седло с такой силой, что я чуть не падаю с другой стороны. — Залезай!

События развиваются с потрясающей скоростью. Не проходит и пяти секунд, как Тень становится на дыбы, я вылетаю из седла и приземляюсь на задницу. Миссис М. недовольно цокает языком и снова подсаживает меня. Повторяется то же самое.

— Сдаюсь! — кричу я, вылетев из седла в третий раз.

— Сдаешься? — с презрением переспрашивает миссис М. — Да что такое с нынешней молодежью? Меня учил ездить сержант лейб-гвардии, и в мои времена никто не помышлял о том, чтобы сдаться. Чтобы научиться, надо семь раз свалиться! А ну вставай!

Семь раз? Ну уж нет. И так весь зад отбила.

— Простите, — говорю я. — Боюсь, ничего не получится.

И я ухожу, оставив миссис М. ворчать по поводу современной молодежи. Нам, мол, недостает решительности. Миссис М. ошибается. Я настроена очень решительно — не желаю свернуть себе шею.

Вернувшись к микроавтобусу, я с облегчением вижу, что Тристан уже выкатил машину на дорогу и развернул. Но самого юноши нигде не видно.

Странно.

Открываю дверцу и сажусь. Кости ноют, все тело ломит. Даже такие места, которые до сих пор вообще не замечала. Как печально, что в тридцать лет утрачиваешь гибкость.

— Ой! — восклицаю я, взглянув в зеркальце заднего вида и заметив Тристана. — Не ожидала, что ты здесь.

Тристан в изумлении разглядывает чудовищный груз. Эротические игрушки вывалились из коробок, когда я врезалась в изгородь. Мальчик держит в одной руке огромный вибратор, а в другой — съедобные трусики.

— К какой же церкви вы принадлежите? — игриво спрашивает он. — Я не прочь к ней присоединиться…

— Положи на место. — Из моих уст вырывается какое-то шипение. — Это не мое.

— Да не пугайтесь. — Тристан запихивает все обратно в коробки. — А вы быстро управились. Получили работу?

— Нет.

— Жаль. — Тристан подмигивает. — А то бы мы повеселились.

Со мной заигрывает восемнадцатилетний парень?

Он выскакивает из автобуса и захлопывает дверцу.

— Если захотите покататься верхом — вы знаете, где меня найти. Пока.

Он неторопливо идет по дороге, слегка покручивая упругой попкой. Я краснею до ушей, но в то же время ощущаю нечто вроде гордости. У меня не идеальная грудь, не идеальные зубы, не идеальное тело — то есть я не гожусь на роль фиктивной подружки Гэбриела, — но только что со мной, почти старухой, заигрывал восемнадцатилетний мальчик. Я еще не утратила форму.

Завожу мотор. Каждая косточка болит, но я улыбаюсь, возвращаясь в деревню. Возможно, я не получила работу, зато чувствую себя на редкость хорошо. Ищу в сумке телефон Джейсона Говарда. Стоит нанести ему визит и поболтать. В конце концов, не так уж трудно присматривать за двумя маленькими детьми. В отличие от Тени вряд ли они меня убьют. В конце концов, я учительница. Твердый орешек.

Я ошиблась.

Всего четверть седьмого, но я уже валюсь с ног от усталости и мечтаю, чтобы Джейсон Говард поскорее вернулся с работы. Голова болит, горло охрипло от постоянного крика на двух дьяволят, по ошибке наделенных внешностью ангелочков. С той минуты, как я забрала их из школы, мне нет покоя.

«Никогда, никогда не заводи детей, Кэти».

Неудивительно, что Джейсон Говард готов платить такие деньги. Это чертовски опасная работа.

После неудачной поездки в конюшни я оставила микроавтобус возле дома, ловко развернув его боком в стене, чтобы Ричард не заметил свежие царапины, после чего отправилась через Трегоуэн пешком. День выдался прекрасный. В садах цвели примулы, чайки сновали над головой, деревня кишела туристами, которые толпились на узких улочках и бродили по причалу. Жуя пирожок, я бродила вместе с ними, заглядывая в сувенирные лавчонки и восхищаясь видами, пока наконец не добралась до пристани.

Миновать галерею не удалось бы при всем желании — она была выкрашена в ярчайшие цвета, а название выведено убийственно розовой краской. Воплощенная мигрень. Бросив остатки пирожка чайкам, я вошла и чуть не ослепла от обилия пестрых полотен, которые висели и стояли буквально повсюду. Лодки самых невероятных оттенков соперничали с размашисто нарисованными домиками — сплошь ослепительные пятна и мазки. Смело, броско — и до жути вульгарно. А больше всего похоже на то, как будто здесь позволили порезвиться компании первоклассников.

— Чем могу помочь? — Хозяин возник передо мной словно по волшебству. На нем были брюки, забрызганные неизбежными яркими красками, и вылинявшая рыбацкая блуза, волнистые волосы стянуты резинкой, на носу — пятно гуаши.

Я слегка разочарована, потому что ожидала чего-нибудь в героическом стиле капитана фон Траппа. Джейсон, конечно, привлекателен по-своему — стиль хиппи, длинные худые руки, яркий шарф… но точно не моего типа.

Во-первых, он оказался рыжим.

Да, да, мне это не нравится. Ничего не могу с собой поделать. Если мы начнем встречаться, представляете, как это будет выглядеть со стороны? И вообразите бедных детей, награжденных двойным комплектом соответствующих генов. Ни за что.

Придется серьезно поговорить с Мэдс. Она понятия не имеет, что такое настоящий романтический герой. Я заставлю ее прочитать все собрание романов Миллза и Буна.

— Джейсон? Я Кэти Картер. — Я протянула руку. — Пришла по объявлению.

— Слава Богу. — Джейсон крепко пожал ее. — Вы приняты.

Я удивилась:

— Вас не интересуют мои рекомендации?

— Не сомневаюсь, что они безупречны, — сказал Джейсон. — И потом, вы ведь гостите у священника. Поэтому я вам доверяю.

Я уже хотела сказать, что могу оказаться кем угодно, но решила не спорить. В конце концов, мне нужна работа. Всё лучше, чем притворяться подружкой Гэбриела. Насколько я могу судить по своему опыту, большинство родителей скорее удавятся, чем поручат своих детей постороннему человеку, но в данном случае у меня отчего-то не возникло подозрений. В конце концов, мои предки всегда были только рады спихнуть нас с Холли любому, кто мог дать нам приют. Длинноволосый Джейсон с мечтательным взглядом был чем-то похож на них.

— Я квалифицированный учитель, — сказала я. — Последние семь лет работала в лондонской школе.

— Дети сейчас трудные, а?

Люди всегда задают этот вопрос, как будто дети — плотоядные чудовища, готовые разорвать учителя на кусочки. На самом деле, чтобы их укротить, достаточно громкого окрика. Тем не менее кто я такая, чтобы разрушать иллюзии?

Я кивнула.

— Просто дикари.

— Прекрасно! — воскликнул Джейсон.

— Простите?

— Я сказал: прекрасно, что вы учитель, — быстро оговорился он. — Вы приняты.

Ну что ж, обошлось, подумала я, выходя на улицу. Джейсон пообещал позвонить в школу и предупредить, что я приду за Люком и Леей.

Люк и Лея. Я посмеивалась про себя, взбираясь на холм, на котором какой-то идиот додумался выстроить школу. Узнать их будет нетрудно. Люк — мальчик с игрушечным мечом, а Лея — девочка с косичками, свернутыми бубликами.

И вот уже почти три часа я истерически хихикаю. Люк и Лея? Лучше было бы назвать их Сатана и Люцифер.

— Кэти Картер? — Встревоженная учительница протолкалась через толпу матерей, держа за руки мальчика и девочку.

— Вот и я. — Входя в роль Мэри Поппинс, я добавила, улыбаясь рыжеволосому малышу: — А ты, наверное, Люк.

Тот посмотрел на меня.

— Нет, черт возьми, я Шерлок Холмс, — ответил он, и его сестра взвизгнула от смеха.

Может быть, я ослышалась? Я сделала глубокий вдох и улыбнулась ангелоподобной малютке, которая буквально тряслась от хохота.

— А ты Лея?

— Нет, дура, я Люк, — сообщила она, покатываясь.

Тем временем ее братец дал подножку другому мальчику и принялся ногами гонять его портфель по всей площадке с криком: «Догони меня, дебил!»

У меня сама собой отвисла челюсть. Никогда за семь лет, проведенных в школе имени сэра Боба, дети так не разговаривали со мной. Я взглянула на учительницу, но та с обреченным видом пожала плечами.

Исполненная мрачных предчувствий, я наблюдала, как Люк и Лея терроризируют одноклассников. Когда наконец стащила их с холма и погнала в деревню, уже была на грани нервного срыва. На полпути к дому я потеряла Люка, после чего обнаружила негодника в кондитерской, где тот набивал рюкзак конфетами. Я вытащила его за воротник на улицу, причем поганец орал: «Я на тебя в суд подам, сука!» — и увидела, что Лея деловито отвязывает стоящие у причала лодки и хихикает, глядя, как они уплывают в открытое море.

И вот я загоняю обоих в дом и надеюсь наконец передохнуть.

Зря. Едва я открываю дверь, Люк с Леей, едва не сбив меня с ног, несутся к холодильнику.

— Твою мать! — орет братец, распахнув дверцу и обнаружив лишь бутылку молока и кусок заплесневелого сыра. — Опять этот придурок забыл в магазин сходить.

— Придурок, придурок, придурок! — визжит его сестра и принимается скакать на кушетке. — Придурок!

Я смотрю на часы. Без четверти четыре. Понятия не имею, как протянуть до половины седьмого.

Люк захлопывает холодильник и роется в корзинке с овощами. На злобном маленьком личике отражается глубокая сосредоточенность. Расшвыряв морковь, он вытаскивает бутылку виски.

— Да-а! — вопит он. — Нашел!

— Круто! — Лея вбегает на кухню. — Наливай!

Люк начинает рыться в шкафу в поисках стаканов.

До сих пор я стояла как громом пораженная, но теперь явно требовалось взяться за дело. Я никоим образом не позволю шестилетней девочке и восьмилетнему мальчику пить виски, пока они на моем попечении. Несусь через кухню и выхватываю бутылку.

Люк яростно смотрит на меня.

— Отдай.

Я медленно делаю вдох, потом выдох. Я смотрела «Суперняню». Спокойствие и контроль.

— Это напиток для взрослых, — объясняю я. — Вам я дам молока.

Люк брезгливо поджимает губы, как будто ему предложили выпить мочи.

— Какого черта! Я не буду пить молоко.

— Оно полезно для здоровья. — Я крепко прижимаю бутылку к груди.

— На хрен!

— Смотри, что у нас есть, Кэти. — Лея хлопает меня по плечу. — Сэмми говорит «привет».

Я оборачиваюсь и вижу, что на шее у девочки висит огромная змея.

Дзынь. Бутылка выскальзывает из рук и разбивается. Весь пол залит виски.

— Сэмми добрый. — Лея наставляет змею на меня. — Он любит нянь. На ужин.

Ненавижу змей.

И детей тоже.

— Нашу последнюю няню он съел, — подхватывает Люк. — Как ее звали?

— Я ее звала «тупая корова», — отвечает Лея.

— Убери змею! — приказываю я. — Или я позвоню вашему отцу.

Люк ухмыляется:

— Ой как страшно!

— Папа не будет против. — Девчонка целует змеиную голову. — Он добрый, потому что у нас нет мамы.

— Он нам все разрешает, — добавляет Люк. — Папа говорит, мы должны иметь свободу выражения.

И они продолжают в том же духе. Лея пачкает красками ковер, Люк спускает домашнее задание в унитаз, затем оба принимаются плевать в окно на головы туристам. Я сижу в гостиной, одним глазом глядя на змею, а другим — на часы. По сравнению с двумя этими чудовищами мои одиннадцатиклассники, которые сеют ужас в школе имени сэра Боба, — просто невинные овечки.

Джейсон задерживается на полчаса. Трудно его винить — будь эта парочка моими детьми, я бы купила билет на Марс в один конец. Я понимаю, что больше не в силах терпеть. Перепробовала все способы: от угроз («Ой-ой как нам страшно!») до попыток поставить в угол, — ничего не помогло. По-моему, их только могила исправит.

Если Мэдс все еще дуется, то, кажется, у меня есть отличный способ ее подбодрить.

Джейсон наконец появляется — в семь, и я бы не сердилась, если бы не знала, что его мастерская — на первом этаже. От него несет спиртным. Не иначе как принял для храбрости, думаю я, хватаю сумку и готовлюсь удрать. Чтобы вернуться сюда еще раз, нужны стальные нервы.

— Итак… — Джейсон проводит рукой по волосам и нервно смотрит на детей, которые тихонько сидят на кушетке и делают вид, что внимательно смотрят телевизор. — Все в порядке?

Наверное, поверить не может, что я еще жива.

— Прекрасно. — Я отступаю к двери. — Мне пора.

— Завтра в то же время? — с надеждой спрашивает Джейсон.

Я готова поклясться, что Люк и Лея хищно облизываются.

Как бы намекнуть потактичнее?.. «Ваши дети — исчадия ада, и никакие деньги не заставят нормального человека приблизиться к ним на две мили»?

Пожалуй, нет.

— Мне только что предложили другую работу. — И в общем, я не то чтобы стопроцентно лгу. — Боюсь, у меня не будет времени для Люка и Леи.

Джейсон Говард вздрагивает.

— Как жаль. Почему-то все няни так торопятся уйти, как будто дом горит.

— Хм… — Я вспоминаю, как отнимала зажигалку у Люка, который пытался поджечь волосы сестры.

А потом я выскакиваю оттуда как можно скорее и бегу прямиком в «Русалку». По-моему, я заслужила кружку эля после такого дня. И не одну.

В пабе тихо — наступил тот час, когда дневные завсегдатаи уже разбрелись по домам, а рыбаки еще не вернулись с ловли. В том углу, где обычно сидят местные, что-то бормочет некая нетрезвая дама, а у камина пьют эль двое мужчин, которые подозрительно смахивают на журналистов. Я беру бокал вина, устраиваюсь у окна, смотрю на красные и зеленые огоньки траулеров, медленно ползущих к причалу, вытаскиваю из сумки записную книжку, несколько мгновений размышляю, а потом убираю обратно. Я слишком устала, чтобы писать. Зад болит после утренних приключений, а нервы истрепаны общением с маленькими дьяволятами.

Неприятно признавать, но предложение Гэбриела кажется сейчас очень даже подходящим. Не принять ли его?

Все лучше, чем нянчиться с двумя исчадиями ада.

Так что же мешает?

Я отпиваю вина. Олли — единственное, что меня удерживает. Конечно, это глупо, ведь у него есть Нина, но я не хочу, чтобы мой друг думал, будто я нашла другого, едва успев расстаться с Джеймсом. Он решит, что я несерьезная.

Какая чушь. Речь идет об Олли. Он мой друг, родственная душа, человек, который знает меня лучше всех, а вовсе не какая-то абстрактная фигура. Конечно, именно ему я должна рассказать о странном предложении Гэбриела.

Отхлебнув еще вина, принимаю смелое решение.

Я позвоню Олли и скажу, что скучаю по нему. Позабуду свою гордость, поставлю все на карту и так далее, если такой ценой мы сможем уладить нелепое недоразумение и снова быть друзьями. Больше никаких глупостей. Если я чему-то и научилась, пока бегала по больницам, так это тому, что жизнь не бесконечна.

Лови момент, и все такое.

Мои пальцы начинают набирать номер Олли как бы сами собой. Слышатся бесконечные гудки. Я нетерпеливо обрываю звонок и пробую дозвониться на мобильный. После нескольких гудков слышится щелчок. Олли берет трубку.

— Ол! — восклицаю я; душа буквально воспаряет к небесам. — Это Кэти. Как дела?

— Привет, Кэти.

Судя по отрывистому тону, Нина не очень рада меня слышать. В ужасе, я едва не роняю телефон.

— Э… привет. — Надеюсь, в моем голосе не звучит разочарование. — Олли далеко?

— Он сейчас занят. Я могу что-нибудь передать?

— Мне нужно с ним поговорить.

— Сейчас это не очень удобно, — церемонно говорит Нина, будто я назойливая поклонница, которая звонит в разгар званого ужина. — Потому что, — она понижает голос, — мы в магазине.

— В магазине? — Я удивлена так, как будто парочка гуляет нагишом по Илингу. Олли ненавидит ходить за покупками. Я неизменно оставляла его в пабе с пивом, если хотела предаться мотовству. — Олли не любит магазины.

— Он охотно ходит вместе со мной, — самодовольно говорит Нина. — Открою тебе один секрет. Я была в ювелирном салоне и увидела красивое золотое кольцо с бриллиантом. Олли пошел за ним. Ты понимаешь, что это значит, Кэти?

Конечно. Что Олли спятил.

— Вы обручились?

Она самодовольно хихикает.

— Угадала.

Меня сейчас стошнит. Всего полтора месяца назад Олли сказал, что они с Ниной, возможно, опять сойдутся, а теперь уже сделал ей предложение?

— Поздравляю. — Не знаю, как мне удается выговорить это, не задохнувшись. — Можешь передать Олли пару слов?

— Он здесь, — говорит Нина. — Хочешь с ним поговорить?

— Нет!

Ни за что. Что я скажу, если добрый, славный Олли женится на стерве Нине? От одной мысли об этом хочется выть.

— Просто… передай привет… и мои поздравления.

— Конечно, — говорит Нина — великодушная победительница. — Но по-моему, Кэти, тебе пора оставить его в покое. Живи своей жизнью.

— Уже оставила. — Я натянуто смеюсь. Ол бы сразу догадался, что я вру, но Нине меня не раскусить. — Ты видела газеты? Я встречаюсь с Гэбриелом Уинтерсом. С мистером Рочестером. Мы вместе. Я позвонила именно затем, чтобы сказать это. Я хотела сообщить Олли новости, на тот случай, если пресса начнет докучать. Передай ему, ладно? Я бы охотно с тобой поболтала, но мне пора. Гэбриел ждет меня на ужин.

Вешаю трубку, радуясь тому, что Нина в кои-то веки потеряла дар речи от изумления.

Сердце бешено колотится, и ужасно хочется выпить. Честно говоря, если Олли обручился с Ниной, то я обязана напиться.

Иду к стойке и замечаю, что в баре стоит мертвая тишина, не считая потрескивания огня и шума воды. Становится понятно, что я чересчур громко говорила по телефону. Все, кто есть в «Русалке», начиная с барменши и заканчивая старой чудачкой в углу, слышали каждое слово и теперь глазеют на меня. Двое журналистов, сидящие у камина, буквально истекают слюной, и один из них уже кому-то звонит.

Черт…

Видимо, все-таки придется принять предложение Гэбриела.

Глава 16

Помните старую поговорку «Бойтесь своих желаний, они могут исполниться»? В моем случае это истинная правда. Будучи бедной учительницей, я тратила немногочисленные сбережения на глянцевые журналы и зеленела от зависти, разглядывая самодовольные лица и роскошные особняки баловней судьбы. Дописывая отчет или стоя в вагоне метро, носом в чужую подмышку, я думала, как замечательно быть знаменитостью: и деньги, и слава, и поклонники…

На самом деле все по-другому.

Прошло лишь три дня после того, как я заключила торжественный договор с Гэбриелом, но мир уже перевернулся с ног на голову. Куда бы я ни шла, кто-нибудь обязательно направляет на меня фотоаппарат или просит рассказать о моем так называемом романе. Два дня назад, когда я отправляла Олли поздравительную открытку, ко мне прицепилась Анжела Эндрюс, которая предлагала за интервью такие головокружительные деньги, что я чуть не рухнула. Хотя постоянное внимание сводит с ума, Мэдди утверждает, что все гостиницы в Трегоуэне битком набиты журналистами, а я очень популярна среди местных жителей.

Жаль, что Ричард не разделяет их мнение.

— Так больше продолжаться не может! — восклицает хозяин дома, задергивая занавеску в гостиной, чтобы не видеть папарацци. — Я не могу ни думать, ни работать. Тебе придется уехать, Кэти.

— Не беспокойтесь, — уверяет Гэбриел, сидя на кушетке и просматривая утренние газеты — особенно колонку сплетен. — Они через две-три недели успокоятся…

— Две-три недели? — Ричард бледнеет. — Я не смогу жить так долго в поле зрения прессы!

— И я! — вскрикивает Мэдди, которая, несомненно, ярко воображает, как ее двойную жизнь освещает «Дейли даггер».

— Вам и не придется, — вставляет Себ, менеджер Габриеле, отрываясь от смартфона. — Кэти сегодня же переедет в «Приют контрабандиста». Девушке Гэбриела логичнее жить со своим бойфрендом.

— Я не одобряю внебрачное сожительство, — ханжески заявляет Ричард.

— Не беспокойся, мы не будем заниматься сексом до свадьбы, — отвечаю я.

Священник яростно фыркает.

— Хотя, конечно, мне будет очень трудно удержаться, — подключается Гэбриел, откладывая газеты и целуя меня в щеку. — Буду почаще принимать холодный душ.

Мы с Мэдс переглядываемся. Конечно, я рассказала ей о Гэбриеле и Фрэнки — разве можно держать в неведении лучшую подругу? Она поклялась хранить тайну, и не сомневаюсь, что Мэдди сдержит слово. В последнее время она отлично научилась хранить секреты.

— У тебя звонит мобильник, — огрызается Ричард. — Ты не могла бы его отключить?

Я смотрю на экран и вижу имя «Олли». Он, вероятно, хочет поблагодарить за двадцать фунтов, которые я приложила к поздравительной открытке. Я выключаю телефон и прячу в сумочку, подаренную Гэбриелом. Хватит с меня волнений и помимо общения с Олли и стервой Ниной.

— Я договорился, вещи Кэти перевезут сегодня же вечером, — говорит Себ. — Элис Темперли кое-что прислала с курьером. В половине шестого придет персональный тренер, а завтра в девять утра — парикмахер.

— Прекрасно, — слабо отзываюсь я, потому что нервничаю в присутствии Себа. Ум у него такой острый, что просто удивительно, как он до сих пор не порезался. Чтобы не выдать себя, пытаюсь расслабиться, прижавшись к Гэбриелу, и натянуто улыбаюсь. Честно говоря, приятнее гулять по раскаленным углям. Гейб идеально играет роль нежного влюбленного, но я — точь-в-точь деревянная кукла.

Гэбриел пожимает мое плечо.

— Скоро ты переплюнешь Викторию Бэкхем.

— Кэти и сейчас прекрасно выглядит, — говорит верная Мэдди.

— Ну конечно, — соглашается он. — Жду не дождусь, когда мы пойдем в ресторан и все увидят мою прекрасную подругу.

— Ленч в половине первого. — Себ сверяется с расписанием. — Вам пора выходить. Я известил прессу, что вы позволите сделать несколько снимков, пока будете гулять по деревне.

— Дай-ка я на тебя взгляну. — Лиза, стилист и визажист Гэбриела, бросается к нему, осторожно приглаживает светлые кудри и поправляет воротник вылинявшей джинсовой рубашки — в тон фиалковым глазам. Потом пудрит его идеальный нос и слегка касается тушью ресниц, после чего объявляет:

— Прекрасно.

Я смотрю на Гэбриела, который и в самом деле выглядит божественно. Золотые кудри, перехваченные простым кожаным шнурком, делают его похожим на ожившую рекламу «Армани». С трудом могу поверить, что меня, Кэти Картер, будут фотографировать рядом с одним из самых завидных холостяков в Британии.

Как жаль, что мы притворяемся.

— Гэбриел тут ни при чем, — замечает Мэдс. — Всех интересует Кэти.

Я нервно сглатываю. Это мой первый официальный выход в качестве спутницы Гэбриела, и Себ все тщательно спланировал. Мы перекусим в «Траулере», славном маленьком ресторанчике на набережной, потом прогуляемся по деревне, чтобы фотографы могли утолить жажду крови, а затем, если верить Себу, пресса утратит интерес и отправится на поиски следующей жертвы… то есть знаменитости.

— Я хорошо выгляжу? — Сомневаюсь, что туфли на высоченной шпильке и узкие джинсы — идеальный вариант. И по-моему, в огромных темных очках я смахиваю на стрекозу.

— Все отлично, — улыбается Лиза и брызгает на меня духами. — Иди и наслаждайся.

— И оставь нас в покое, — бормочет Ричард, погрузившись в церковную газету.

Я с трудом подавляю желание двинуть ему по зубам и направляюсь по коридору вслед за Гэбриелом. Внутренности как будто завязываются узлом. Неудивительно, что знаменитости такие тощие, если они постоянно нервничают.

Дверь распахивается, фотоаппараты щелкают, люди выкликают мое имя. Слава Богу, на мне солнечные очки. Моргая, словно летучая мышь на свету, и безумно улыбаясь, я изо всех сил цепляюсь за ухоженную руку Гэбриела и торопливо шагаю по садовой дорожке.

— Улыбайся, — шепчет он, притягивая меня ближе. От запаха «Пако Рабанн» мутит. — Засунь руку мне в задний карман брюк и положи голову на плечо.

Я выполняю инструкции, и в шее что-то щелкает. Ну что ж, по крайней мере я выгляжу счастливой, несмотря на адскую боль. Гэбриел всегда может раскошелиться на массажиста, не так ли?

— Как вы познакомились? — орет какой-то репортер.

— Не обращай внимания, просто улыбайся, — советует Гэбриел. — Пусть сделают хорошие снимки и оставят нас в покое. Они сходят с ума, если не могут сфотографировать.

— Ты прав, — киваю я, как будто за мной каждый день бегают папарацци. — Главное — улыбаться. Я поняла.

Мы ненадолго задерживаемся у входа в ресторан. День стоит теплый, ярко-синее небо испещрено белыми облачками. Рыбаки давно вышли в море, наступил отлив, пляж блестит на солнце. По мокрому песку носится собака и, высоко задрав пушистый хвост, лает на чаек.

Рыжий сеттер, воплощенная энергия и минимум мозгов. Точь-в-точь Саша…

— Смотри в объектив, — шипит Гэбриел. — Или на меня.

Я с трудом отрываю взгляд от собаки и смотрю на красивого мужчину рядом с собой. В Британии миллионы рыжих сеттеров, и, конечно, все они похожи на Сашу и ведут себя точно так же, но…

Пока Гэбриел болтает с прессой, я безучастно улыбаюсь и снова принимаюсь разглядывать пляж. Хозяин собаки бросает палку, и что-то в его движениях заставляет меня присмотреться повнимательнее. Какие глупости. В Британии сотни тридцатилетних мужчин, которые носят футболки и вылинявшие джинсы. Это не Олли. Не может быть Олли. Он в сотнях миль отсюда, и у него урок в девятом классе.

— Перестань глазеть на того типа на пляже, — приказывает Гэбриел, придерживая дверь ресторана. — Мы вместе и счастливы. Не забывай.

— Я смотрю на собаку, — оправдываюсь я, но Гэбриел не слушает: слишком занят разглядыванием собственного отражения в дверном стекле. Сущий попугай — недостает лишь кормушки с просом и колокольчика.

Когда хозяин ресторана провожает нас к столику, буквально млея от восторга при мысли о бесплатной рекламе, я задумываюсь, не ошиблась ли, согласившись на предложение Гэбриела. Если за три дня он уже успел мне осточертеть, то каким же образом выдержать целое лето? Лучше бы я попытала счастья с Люком и Леей.

— Как тебе ресторан? — спрашивает мой бойфренд, когда мы усаживаемся за столик у окна, так близко от моря, что можно до него дотронуться. — По-моему, чудесное место.

— Да, очень мило, — соглашаюсь я. Если бы я писала роман, то решила бы, что это идеальная обстановка для романтического ужина. Всякий, кто читает колонки сплетен в глянцевых журналах, умрет от зависти, когда увидит нашу фотографию. Воплощение любви и романтики.

Тот, кто сказал, что фотоаппарат не лжет, никогда не встречал Гэбриела Уинтерса.

Он изучает меню, пока официант наливает шампанского.

— Что будешь заказывать, Кэти?

Я открываю рот, чтобы попросить что-нибудь запеченное в тесте и гору жареной картошки, но передумываю.

— Тунца для нас обоих, — говорит Гэбриел официанту, прежде чем я успеваю перевести дух, — с укропом, и поменьше подливки. Без хлеба.

— Без хлеба? — Я в ужасе смотрю на него. Хрустящие булочки — единственное, что у меня хватит смелости съесть в этом ресторане.

— Никаких углеводов, Кэти. Ты следишь за фигурой.

Я уже намереваюсь высказать все, что думаю о диете, когда вдруг Гэбриел стискивает мою руку с такой силой, что я вскрикиваю.

— За столиком в углу Анжела Эндрюс. Не подавай виду, что ты ее заметила, — шепчет он.

Я медленно оборачиваюсь — и, разумеется, вижу упомянутую даму, которая с аккуратностью хирурга разрезает рыбу. Ого. У меня нет никаких шансов, если она решит отомстить за испорченный жакет от «Прада».

Хватка Гэбриела усиливается.

— Как она сюда просочилась? Я так и знал, что она что-то почуяла…

— А нельзя попросить хозяина, чтоб он ее выдворил?

— За что? Она всего лишь ест. — В синих глазах мелькает досада. — Анжела знает, что у меня есть тайна, и ни за что не оставит нас в покое…

Гэбриел вдруг вскакивает и, прежде чем я успеваю возразить, влепляет мне смачный поцелуй. Его руки — словно тиски, язык энергично работает в моем рту. Еще чуть-чуть — и вывихнутая челюсть гарантирована.

— Прости, — бормочет он, когда наконец отрывается, чтобы перевести дыхание. — Нужно было дать ей пищу для размышлений.

— Ты сделал все правильно. Я думала, ты собираешься…

— Это и называется «действовать». — Гэбриел отводит с лица золотые кудри. — Учти, я не трус.

— Отвагу прибереги для кино, — предлагаю я, справившись с желанием вытереть губы.

— Однако ж это сработало, — замечает он. — Она смотрит на нас. — Глаза у него вспыхивают. — Я знал, что идея хорошая. Пусть ей будет о чем написать!

Прежде чем я успеваю что-либо предпринять, Гэбриел снова прижимается к моему рту губами, пристально смотрит в глаза и проводит руками по волосам. Черт возьми, ну и колючая же у него щетина. Я не против поцелуев, как и всякая девушка, но это просто нелепо и далеко не так приятно, как Гэбриел, вероятно, считает.

Нам придется выработать твердые правила поведения.

То и дело целуясь, мы медленно едим, кормим друг друга с вилки, чокаемся шампанским. У Анжелы Эндрюс глаза лезут на лоб, и она печатает, не отрываясь от смартфона ни на секунду, — еще немного, и натрет мозоли. Когда мы заканчиваем, все посетители смотрят только на нас.

— Вам понравилось? — спрашивает хозяин, когда Гэбриел просит счет.

— Прекрасно. — Актер ослепительно улыбается. — Мы потрясающе провели время, правда, Кэти?

— Потрясающе, — повторяю я, хотя тунец мне совершенно не понравился. Впрочем, разве я разбираюсь в хорошей кухне?

Хозяин сияет:

— Как приятно это слышать. И еще приятнее наблюдать за влюбленной парой…

Кажется, меня сейчас стошнит.

— Вот почему я не рискнул подойти, когда один человек захотел вас видеть, — продолжает хозяин. — Трудно побыть наедине, если за ленчем вам не дают покоя…

— Мои поклонники очень настойчивы, но именно они вознесли меня на вершину славы. — Гэбриел жмет плечами. — Он хотел автограф?

Он хотел видеть мисс Картер, — смущенно отвечает хозяин.

— Кто-то меня искал? — Я удивлена. — Но кто?

— Мужчина лет тридцати… С большой собакой, потому-то мы и не пустили его в ресторан — мы обязаны думать о здоровье посетителей. Кто бы он ни был, но очень хотел поговорить… пока вы не начали целоваться. Неудивительно, что вы его не заметили, — вы ведь не сводили глаз друг с друга.

— Да уж, — замечает Гэбриел. — Мы просто обожаем друг друга.

— Знакомый Кэти это тоже заметил и сказал, что оставит вас в покое, поскольку ваши чувства вполне очевидны.

Тунец начинает выделывать коленца у меня в желудке. Поверить не могу, что я разминулась с Олли. Почему я не поверила интуиции и не пошла на пляж? Я ведь знала, что это он!

— Не волнуйся, Кэти, — говорит Гэбриел, когда мы идем к домику Ричарда. Пресса отстала, как он и предсказывал, и слава Богу, потому что мое лицо трудно назвать безумно счастливым. — Если это твой друг, то он вернется.

Но я далеко не так уверена. Наши поцелуи с Гэбриелом, несомненно, расстроили Олли, и он скорее всего в ярости бросился прочь. Вопрос, конечно, в том, отчего он расстроился — я ведь наконец позабыла о Джеймсе. И отнюдь не давала обета стать монашкой.

Хотя, по-моему, перспектива многообещающая.

Но главный вопрос, на который слишком страшно ответить, заключается в том, почему мне так грустно сознавать, что Олли теперь думает, будто я с другим.

Что со мной?

Глава 17

Я всегда любила читать «Хелло» и «ОК!». Сидя в автобусе, листала глянцевые страницы и смотрела на знаменитостей, которые наслаждались жизнью в шикарных домах или расхаживали в дизайнерских шмотках, с самодовольными улыбками на загорелых лицах. Я пыталась вообразить, на что похожа их жизнь, и твердила себе: я тоже бы так выглядела, если бы к моим услугам были личные тренеры и если бы мне приходилось беспокоиться разве что о визите в салон красоты. Я не комплексовала из-за своего неряшливого вида и растрепанных волос, потому что была страшно занята на работе. В отличие от этих глянцевых бездельниц. Я засовывала журнал в сумку и отправлялась в школу, понимая, что меня не ждут ни спортивный костюм от-кутюр, ни фотосессия.

О Господи. Прекрасные были дни.

Беру свои слова обратно. Хорошо выглядеть далеко непросто.

Точнее, это чертовски тяжелый труд.

— Прекрасно, милая, — говорит фотограф, убавляя свет при помощи какого-то прибора, который больше похож на оружие из «Звездных войн». — Немного откинься назад. Да! Вот так.

Я — в недавно отремонтированной гостиной в доме Гэбриела, возлежу, откинувшись, словно римская матрона, на мягкой белой кушетке. На мне ярко-зеленый спортивный костюм. Не то чтобы кто-либо спрашивал моего мнения по поводу одежды — подружка Гэбриела Уинтерса должна выглядеть достойно, — но я терпеть не могу спортивные костюмы. Это все равно что детские комбинезоны, в которых богатые и знаменитые «малыши» возятся в своих роскошных манежах.

В смысле в домах.

— Голову немного влево, Кэти, — тычет меня в подбородок фотограф, и я повинуюсь.

— Скажи, Кэти, — начинает блондинка с лошадиным лицом, которая крутит карандаш в пальцах с безупречным маникюром, хотя, должна признать, в последнее время в этом отношении я ей не уступаю, — читатели нашего журнала очень хотят знать, как вы с Гэбриелом проводите время в вашем уютном корнуоллском доме.

Журналисты изъясняются, как будто цитируют статьи из глянцевых журналов.

— Ну… — тяну я, устраиваясь среди мягких подушек. — Я продаю эротические игрушки и пишу роман, пока Гэбриел проводит целые дни, запершись с моим приятелем геем.

На самом деле я ничего подобного не говорю, хотя очень хочется. Снимаю шляпу перед профессиональными прелюбодеями. Постоянно врать — все равно что держать в голове текст сразу нескольких пьес, ничего не перепутав.

— Мы развлекаемся, — говорю я. Я выучила свою роль наизусть, проведя два месяца в качестве постоянной спутницы Гэбриела. Я дала интервью журналисту из «Мейл» о том, каково любить знаменитого актера, мой целлюлит самым жестоким образом выставили на всеобщее обозрение в «Хит», а теперь мы с Гэбриелом появимся на страницах осеннего выпуска «Хелло».

— Точно. — Гэбриел одаряет журналистку ослепительной улыбкой, и дама просто тает. Он потрясающе смотрится в вылинявших джинсах и мягчайшем кашемировом свитере, точь-в-точь под цвет гиацинтовых глаз. Длинные пшеничные кудри обрамляют гладкое загорелое лицо — вскоре этот человек будет смотреть на телезрителей в роли галантного капитана пиратов. Гэбриел берет меня за руку и целует.

— Кэти прекрасно готовит.

Дайте пакетик.

— Еще она — талантливый писатель, — продолжает Гэбриел. — Только что закончила свой первый роман.

— Пишет романы… — повторяет журналистка. — Чудесно.

Я смотрю на кофейный столик, где рядом с фруктовыми вазами лежат мои записные книжки, и ощущаю прилив гордости. Пусть даже Джеймс уничтожил первые наброски и мне пришлось провести огромное количество времени, болтая о пустяках и продавая эротические игрушки вместе с Мэдс, я все-таки умудрилась закончить «Сердце разбойника». В этих записных книжках — тысячи слов, которые дышат испепеляющей страстью. Просто удивительно, отчего мои рукописи не горят сами собой. Чего стоит одна только финальная сцена, когда Джеймс занимается любовью с Миландрой на вершине утеса. У меня самой от нее мурашки бегут.

К сожалению, я уже очень давно лишена секса.

— Отредактирую роман и найду издателя, — говорю я, но Гэбриел уже забыл о моей книге и переключился на куда более интересную тему — себя самого. Со вздохом я смотрю на часы — невероятно дорогие, только их, по настоянию Гэбриела, мне надлежит носить во время общения с прессой, — и обнаруживаю, что до обеда еще далеко.

Время ползет удивительно медленно, когда делать нечего. В школе имени сэра Боба оно неслось галопом. Нам с Олли часами было некогда присесть или хотя бы выпить кофе. Мы переводили дух лишь в половине четвертого, заходя в паб.

Я мельком оглядываю себя в огромном зеркале, которое висит над камином, и с удивлением понимаю, что красотка, которая глядит оттуда, — действительно я. Ходьба по проклятым холмам и впрямь помогла сбросить вес. Я качаю головой, и девушка с аккуратной прической отвечает мне грустным взглядом. Я такая несчастная. Если бы я только могла вернуться в прошлое, в тот день, когда мы с Гэбриелом пошли в ресторан…

Когда Олли ушел, я позвонила ему и буквально взвыла от разочарования — его мобильник оказался отключен. Когда он наконец ответил, то явно был не в настроении говорить, и всякий раз, когда я пыталась объясниться, он упорно менял тему.

— Послушай, Кэти, — наконец сказал Олли, — не нужно ничего объяснять. Я, в конце концов, все видел. Вы счастливы вместе. Я за тебя рад. Правда.

— Но это не то, что ты думаешь!

— Да? По-моему, Гэбриел Уинтерс — идеальный романтический герой. Именно тот, кого ты искала.

— Нет.

— Я не возражаю, — мягко сказал Олли. — Когда увидел вас с Гэбриелом, многое встало на свои места. Он идеально подходит тебе, и ты получишь все, о чем мечтала.

— Не получу! Не получу!

— Кэти, он может осуществить твои мечты, и я очень рад за тебя. Ты заслуживаешь счастья. Вы стопроцентно подходите друг другу, и я очень рад, что вы вместе.

— Если так, зачем ты приехал в Трегоуэн? Потому что…

Но Олли не позволил закончить:

— Мы с Ниной тоже очень счастливы. Просто здорово, как у нас обоих удачно все сложилось, не так ли?

— Но я действительно должна объяснить. Мы с Гэбриелом просто друзья.

Олли раздраженно выдохнул:

— Кэти, я не слепой, лучше не пытайся врать. Мне пора. Нина ждет. Поговорим потом.

— Пожалуйста, не отключайся! — взмолилась я. — Послушай, я не могу объяснить, что происходит, но, пожалуйста, поверь! Между мной и Гэбриелом действительно ничего нет! Честное слово!

— Кэти, — сказал Олли сдержанно — я едва узнала его голос, — пожалуйста, не делай из меня идиота. Сосредоточься на Габриеле, как я сосредоточен на Нине, и живи своей жизнью. То есть… не звони больше. Нужно дать друг другу немного покоя — тебе так не кажется?

— Нет, Олли, не кажется. Зачем?

— Потому что так будет лучше, Кэти. Надо жить дальше, раз уж мы сделали выбор, держаться избранного пути. Какое-то время нам не следует видеться, потому что так будет проще.

— Проще? — недоверчиво переспросила я. — Нет, мне проще не будет. Станет только хуже. С чего тебе в голову пришла такая дурацкая идея?

— Такова любовь, — ответил Олли, и я услышала, как он усмехнулся. Повисла тишина, и я затряслась от горя. Я потеряла лучшего друга. Да что с ним такое? Что, черт возьми, стряслось?

Я вернулась к Мэдди и провела остаток вечера, рыдая за бутылкой виски. Все как будто утратило смысл; чем больше я пила, тем сильнее запутывалась. Я не могла поверить, что Олли отрекся от старой дружбы лишь потому, что я встречаюсь с Гэбриелом Уинтерсом. Он никогда не поднимал шум из-за Джеймса.

Почему он все так преувеличил? И почему я расстроена? Если поплакать еще немного — весь дом промокнет. Я сморкаюсь в кухонную салфетку и принимаюсь за печенье. Господи. Я так сильно не переживала даже в тот день, когда Джеймс разорвал помолвку.

Олли всего лишь друг, тогда как Джеймса я любила. Мы обручились и жили вместе.

Не так ли?

И вдруг до меня доходит, будто с неба на макушку обрушивается удар молота.

Я люблю Олли.

Что?!

Как это произошло?

Олли мне не подходит.

Он не романтический герой.

Но, как ни странно, это не важно. Отложив промокшую салфетку, я вытираю глаза рукавом и задумываюсь над ужасной истиной. Я сделала нелепую ошибку, влюбившись в лучшего друга, а теперь он обручен со стервой Ниной, и вдобавок весь свет, включая Олли, убежден, что я подружка Гэбриела Уинтерса.

Я попыталась позвонить Олли, но он так и не включил мобильный, а на следующий день мое свидание с Гэбриелом расписали во всех газетах. Всякий раз, когда я звонила Олли, мобильник молчал, а к домашнему телефону неизменно подходила Нина. И она уж точно не передавала ему ни слова. Я даже написала Олли, объяснив свои чувства и пытаясь доказать, что у меня ничего нет с Гэбриелом.

«Если не веришь — спроси Фрэнки, — умоляла я в письме. — Он, конечно, разозлится, но все объяснит. Я скучаю по тебе, Ол, и хочу, чтоб ты знал, что мои чувства к тебе вышли за рамки дружеских. Если это взаимно — пожалуйста, позвони».

Но он так и не ответил, и все письма и сообщения остались без внимания. Олли, как и обещал, полностью посвятил себя невесте, оставив меня наедине с моим романтическим героем. Я уже подумывала о том, чтобы поехать в Лондон и поговорить с Олом, но что толку? Он сделал свой выбор — и предпочел Нину. Если я начну его преследовать, вряд ли это можно будет назвать достойным поведением. И кстати, я перебралась в Корнуолл, чтобы начать с чистого листа и позабыть о слабой, апатичной Кэти Картер, которая жертвовала собой ради мужчин. Ничего не скажешь, вопрос снят.

Придется принять совет Олли и жить собственной жизнью.

Утвердившись в этой мысли, я посвятила все силы игре с Гэбриелом, который хорошо платит. Таким образом, удалось окончить роман и послать Олли чек на ту сумму, которую он потратил на мое лечение. К концу лета на счету у меня лежало небольшое состояние, на столе — законченная рукопись, а в шкафу висели самые красивые наряды в юго-восточном Корнуолле. Но стала ли я счастливее?

Черта с два.

Я вздыхаю. По крайней мере обзавелась хорошей прической. Просто удивительно, каких чудес можно достичь при помощи дорогого шампуня. Несколько визитов к Ники Кларку — и прощайте, рыжие кудряшки, здравствуйте, красивые гладкие волосы, шелковистые, как мех Саши.

Глаза снова наполняются слезами. Саша… Почему буквально все напоминает мне Олли? Фрэнки говорит, что почти не видит кузена, и это неудивительно: как только «Голубой рок» подписал контракт, сам он преимущественно витает в облаках. Одно повышение следовало за другим — на этой неделе Фрэнки прыгает от радости до потолка, поскольку у него вышел первый сингл. Мне по-прежнему кажется, что пение их группы напоминает крики человека, которому выматывают кишки, но, наверное, я чего-то не понимаю. Остальные в восторге.

— Все в порядке, Кэти? — спрашивает Себ, менеджер Гэбриела, возникая рядом со мной.

— В полном, — отвечаю я. — Сколько еще времени это займет?

Себ поднимает бровь.

— Тебе не нравится?

Мягко сказано. Я страшно тоскую — но по крайней мере было время и возможность закончить книгу и пересмотреть свою жизнь. Я приняла несколько решений.

Но прежде чем с кем-нибудь ими поделиться, нужно помочь Мэдс, которая по-прежнему уверена, что Ричард изменяет ей с какой-то шлюхой по имени Изабелла. Она по-прежнему продает вибраторы по всему Корнуоллу, а я не в силах смотреть, как подруга губит себя.

— Мы встречаемся с Мэдди, — говорю я. — Мне пора.

— Празднуешь окончание книги? — Себ кивком указывает на стол.

— Что-то вроде того, — уклончиво отвечаю я. На самом деле Мэдс везет свои эротические прибамбасы на девичник в Бодмине, а я должна обеспечить моральную поддержку. Я — живая реклама. Гостьи неизбежно узнают меня и хотят купить такие же трусики, какие носит подружка Гэбриела Уинтерса. Доходы Мэдс заметно выросли с тех пор, когда я стала ее официальным партнером, и совсем скоро она отправится на Карибы.

А я окончательно сяду на таблетки, если еще какое-то время придется лгать Ричарду, прессе и всему миру.

— Кэти! — восклицает репортер. — Выйди, пожалуйста, к Гэбриелу на веранду. Мы хотим сделать снимок: вы двое, в лучах заката, смотрите друг другу в глаза. Потом ты расскажешь читателям, как нашла своего романтического героя.

Честно говоря, мне опротивели романтические герои. С ними всегда что-то не так. Взять хоть Гэбриела — он настолько поглощен собой, что, если вывернуть его наизнанку, он тут же обретет прежнюю форму, как резиновый. То же самое — Гай и даже Джейк, который питает явную склонность к барменшам с внушительным бюстом. По-моему, они сплошное разочарование.

Пожалуй, следующий роман стоит написать в жанре фарса. Вот что такое моя жизнь в последнее время.

— Ты опоздала! — укоризненно говорит Мэдс, когда я наконец вхожу в дом. — Я уже почти перестала ждать.

— Прости, — говорю я, взбегая по лестнице и заходя в крошечную ванную. — Нас фотографировали для журнала. Сейчас смою эту дрянь и помогу таскать коробки.

Наливаю в ладонь ополаскиватель и размазываю по лицу. Несколько минут яростного оттирания — и я вновь становлюсь собой, разве что немного румянее. Я взбиваю волосы, когда вдруг слышу громкие голоса внизу. Похоже, Мэдс и Ричард снова выясняют отношения.

— И не отрицай, что это твое! — кричит Мэдс.

— Ладно. — Ричард говорит спокойно, но опыт подсказывает, что наступило затишье перед бурей. — Мое. Какие проблемы?

— А ты как думаешь? — восклицает она. — Я знаю, в чем дело! Ты бегаешь к какой-то шлюхе!

Я замираю на полпути вниз по лестнице. Не следует вмешиваться в супружеский скандал.

— Ну вот опять, — устало говорит Ричард. — Я ведь сказал, у меня никого нет.

— Тогда зачем тебе это надо?

Я задерживаю дыхание. Что же она нашла?..

— А как по-твоему? — Я слышу какое-то движение. — Послушай, у меня нет ни времени, ни желания начинать все сначала, Мадден. Мне пора.

— Пора! Пора! Тебе всегда «пора»! Куда на сей раз?

— На собрание прихожан, — говорит Ричард. — А ты куда идешь?

— К подруге. Ты против?

— Нет, конечно, но, по-моему, ты проводишь слишком много времени у своих подруг… — Ричард делает паузу. — Уверена, что это не ты мне изменяешь?

Какой кошмар. Я чувствую себя ребенком, который слышит, как ссорятся родители. Не то чтобы я когда-либо слышала родительскую ссору — мать с отцом обычно были слишком обкурены, и потом, они пацифисты, — но видела достаточно мелодрам и могу представить всю картину.

— Да, конечно, обвини меня! Я уверена, что ты спишь с какой-то шлюхой, поэтому не притворяйся! У тебя всегда очередное собрание!

— Я священник. Разумеется, хожу на собрания прихожан.

Я спускаюсь еще на несколько ступенек, чтобы украдкой заглянуть на кухню. Мэдс застыла у раковины, уперевшись руками в бедра, с раскрасневшимися щеками и гневно подпрыгивающими кудряшками. Ричард, высокий и мускулистый, стоит спиной ко мне. Я чуть не задыхаюсь от удушающего запаха одеколона.

— Тогда зачем тебе нужно это? — Мэдс тычет пальцем в огромный ярко-желтый магнитофон, который муж держит в руках. Аппарат похож на миниатюрную подводную лодку. Давненько я ничего подобного не видела. Возможно, за него можно получить целое состояние в антикварном магазине, который специализируется на эпохе восьмидесятых.

— Мы собираемся послушать гимны. — Рич хватает куртку со стула. — Если ты не против.

Мэдс не отвечает, но губы у нее решительно сжимаются.

— Молчание — знак согласия. Не дожидайся меня, приду поздно. Иди, куда ты там хотела, и веселись. — Ричард разворачивается, и я прижимаюсь к стене, когда он проносится мимо, точно торнадо.

Не все благополучно в райском гнездышке.

— Ублюдок! — вопит Мэдс, когда Ричард хлопает дверью. — Сукин сын!

— Успокойся, — умоляю я, заметив, что костяшки у нее угрожающе побелели, а глаза горят. — Так не может дальше продолжаться.

— Это уж точно, — рычит Мэдс. — Он что, идиоткой меня считает? Богом клянусь, Кэти, я его брошу. Я скопила уже почти пять штук — неплохо для начала.

— Ты не можешь оставить мужа! Ты ведь любишь его! А как же Карибы?

— Забудь про Карибы. Я не поеду туда с этим негодяем.

— Ты ведь даже не знаешь, действительно ли он тебе изменяет.

Не знаю, отчего я вступаюсь за Ричарда. Он сводит меня с ума, но я твердо уверена, что он не изменяет жене.

— А вот и знаю. — Мэдс показывает какую-то коробку: — Вот доказательство.

— «Натуральный черный цвет, — читаю я. — Окраска за пять минут». Я-то думала, ты нашла презервативы. Каким образом это доказывает измену Ричарда?

— Он красит волосы, — цедит Мэдди по слогам, будто разговаривает с ребенком или слабоумным. — Хочет красиво выглядеть. Несомненно, для другой, потому что я-то знаю, что он седеет. Даже лобок у него седой.

Могла бы этого и не говорить.

— Я тоже крашу волосы, — говорю я. — И ты.

— Но мы женщины! Мы обязаны следить за внешностью. А речь сейчас о Ричарде, Кэти, а не о твоем Гэбриеле!

— Он не мой, — ворчу я. Мэдс, впрочем, прекрасно все знает. Она единственная, кому я рассказала правду, не считая Джуэл. Впрочем, та не в счет. Тетушка на месяц отправилась в клинику Чемпни на курс детоксикации перед кутежом в честь дня рождения. Типично для Джуэл. Большинство людей очищают организм после того, как хорошенько выпьют, но она предпочитает подготовиться заранее.

— Все равно. — Мэдди машет рукой. — Ричард! Ну надо же! Ты когда-нибудь встречала человека, которого земные блага интересовали бы меньше, чем Ричарда?

Наверное, нет. Такое ощущение, что ее супруг родился немолодым и в облачении.

— А еще он завел мобильник, — жалуется Мэдс, — и не желает сидеть дома. А если здесь — то не выходит из ванной. Отмывается после чужой постели! — Голос у нее поднимается и опасно дрожит. — А как насчет денег и записки, которую я нашла на гардеробе? Все это не так уж невинно.

— Иногда стоит копнуть поглубже, — намекаю я, вспомнив, во что превратилась в последнее время моя жизнь.

Мэдс гневно смотрит на меня.

— Ричард — мерзавец, и я это докажу!

— Как?

Она жмет плечами.

— Когда придумаю, ты узнаешь первой.

Судя по тому, как Мэдс бродит по дому, что-то бормочет под нос и таскает вниз коробки, я искренне надеюсь, что окажусь поблизости, если она и впрямь докажет измену Ричарда. Впрочем, ни минуты не сомневаюсь в том, что ее супруг невиновен. Конечно, поведение его до крайности двусмысленно, но я просто поверить не могу, что Ричард способен изменить. Во-первых, он священник; во-вторых, обожает Мэдди.

Когда я бреду за ней по тропке меж скал, с полными руками коробок и буклетов, мне не дает покоя этот вопрос.

Мэдди всю дорогу до Бодмина клянет Ричарда. На протяжении двадцати трех миль я только и слышу: «Ублюдок!», «Мерзавец!», «Сукин сын!» и «Скотина!»

Смотрю в окно и пытаюсь наслаждаться видом, но это не так-то просто, когда за рулем рядом бурлит вулкан. Стоит прекрасный летний вечер, и я опускаю окно микроавтобуса, чтобы вдохнуть аромат теплой земли и скошенной травы. Дорога пролегает через лес, и я рассматриваю изумрудную зелень и белые свечки каштанов, в то время как лучи света от фар пробиваются сквозь полог листвы и пляшут на асфальте. Изгороди поросли цветущим вьюнком, обочины покрыты лютиками.

— Красота какая, правда? — спрашиваю я, надеясь подбодрить Мэдс, но подруга слишком занята — она скрипит зубами и обещает выпотрошить мужа. Ей не до красот природы.

— Сукин сын, — бормочет она. — Ну погоди…

Что-то подсказывает мне: предстоит долгий вечер.

Бодмин — маленький городок, который возник как бы из ниоткуда. Только что мы ехали по сельской местности, где блеяли овцы и оглушительно пели птицы, — а уже через минуту оказались на внушительной транспортной развязке и покатили через промышленные районы.

— Мы правильно едем? — спрашиваю я, нервно рассматривая бетонные строения.

— Уж поверь. — Мэдс сворачивает направо, и мы проезжаем под железнодорожным мостом. Слева школа — серые стены и жалюзи на окнах напоминают о сэре Бобе. Видимо, все школы похожи на тюрьмы. Не то чтобы, впрочем, там было так уж плохо. Я испытываю нечто вроде ностальгии. Поверить не могу, что скучаю по школе! Обычно летом я лихорадочно скупала лотерейные билеты и рассылала отрывки из романа в редакции в отчаянной надежде, что к первому сентября кто-нибудь меня спасет. И вот я избавилась от меловой пыли и протекающих ручек. Мне платят за фиктивный роман с телезвездой, а я мечтаю вернуться в класс, к моим ворчливым подросткам.

Жизнь — странная штука.

И конечно, очень хотелось бы увидеть Олли. Не сомневаюсь: если мы вновь проберемся в котельную, чтобы украдкой покурить, то наверняка уладим все недоразумения. Если же мой план потерпит крах, я могу насильно накормить Нину школьными макаронами — загадочной липкой массой, которая больше похожа на клейстер для обоев, нежели на еду. Эта штука быстро ее прикончит.

— Вот! — Мэдс дергает за тормоз с такой силой, что чуть его не отрывает. — Приехали.

Мы стоим перед участком, застроенным одинаковыми кукольными домиками цвета засахаренного миндаля. Розоватые коттеджи с желтыми террасами группируются вокруг ярко-зеленой лужайки с маленьким прудом, в котором утки смогут разве что намочить лапки.

— Номер одиннадцать. — Мэдс распахивает дверцу и выскакивает. — Возьми что-нибудь, а я пока пойду и позвоню.

Я открываю заднюю дверь микроавтобуса и начинаю таскать коробки к дому. Приходится протискиваться между припаркованными машинами. Здесь вроде бы нет ничего странного, но мой взгляд падает на маленькую синюю «фиесту», которая стоит прямо напротив двери дома номер одиннадцать. Впрочем, и в ней нет ничего необычного — как и в наклейке на заднем стекле, с изображением рыбки. Но точно такая же машина у Ричарда. Вплоть до вмятины на крыле.

Только я тут ни при чем!

Странное совпадение — Ричарду нечего делать на девичнике в Бодмине. И потом, в машине лежат банки с краской, а не Библии или что там еще положено священнику. Хихикнув при мысли о Ричарде, приехавшем на девичник, я выбрасываю глупости из головы и принимаюсь помогать Мэдс. Та потягивает вино вместе с уже нетрезвыми девицами, а я вытаскиваю вешалку с бельем и раскладываю карточки для лотереи, мимоходом отметив, что Мэдс сделала две ошибки в слове «куниллингус».

Учитель всегда остается учителем.

Вечеринка что надо. Женщины охотно развлекаются — и еще охотнее тратят деньги: заказы так и сыплются. Мы относим товары в гостиную, так что гостьям никто не мешает любоваться гигантскими вибраторами. Мы с Мэдс едва успеваем записывать. Я изо всех сил желаю, чтобы сегодня подруга наконец скопила нужную сумму. Понимаю, мои жалобы однообразны, но тем не менее напряжение невыносимо. Я так мечтаю о тихой жизни.

И об Олли.

Мы с Мэдс сидим на кухне, занятые подсчетом денег. Я отчаянно пытаюсь не думать об Олли и сосредоточиться на записи заказов. Мэдс, надев очки и сосредоточенно высунув язык, считает на калькуляторе. Мы почти закончили, когда из комнаты доносятся радостные взвизги.

— Стриптизер! — пищит кто-то из девиц. — Давай раздевайся!

Мы с Мэдс не обращаем ни на кого внимания, поглощенные арифметикой. Стриптизеры на девичнике — обычное дело, это мы уж точно переживем. Кстати, вряд ли Гэбриелу понравится, если его девушку застукают за тем, как она глазеет на стриптизера. Когда начинается музыка — разумеется, это страстное воркование Тома Джонса, — я наконец заканчиваю и украдкой заглядываю в комнату.

И едва не падаю в обморок.

В углу стоит огромный ярко-желтый магнитофон. Разумеется, в Британии может быть два подобных чудовища, и даже в крошечном уголке юго-восточного Корнуолла…

О Господи. Таких совпадений не бывает.

Пока девицы стонут и вздыхают, стриптизер, в карнавальном костюме полисмена раздевается до плавок и крутит наручниками над головой. Я не вижу его лица сквозь толпу возбужденных девиц, но… желтый магнитофон, «фиеста» у входа, странные отсутствия, краска для волос… Все начинает обретать смысл.

Конечно, Ричард не…

Не может…

Ни за что…

Я вытягиваю шею, но, разумеется, мне не хватает роста, чтобы разглядеть. Впрочем, улики ведут к единственному выводу, и я, словно новый Эркюль Пуаро, понимаю, что разгадала тайну.

Я тяну Мэдди за рукав:

— Взгляни-ка на стриптизера.

Она хмурится, занятая подсчетами.

— Я все еще жена священника. И потом, — моя подруга на мгновение отрывается от записной книжки, — в жизни достаточно повидать одного стриптизера, чтобы ухватить суть…

— Поверь, такого ты никогда не видела…

— Я пытаюсь привести в порядок заказы.

— Я серьезно, Мэдс. Ты обязана увидеть этого парня.

— Ну ладно. — Мэдс бросает блокнот на стол. — Если в результате ты успокоишься…

Она откладывает калькулятор и проталкивается через толпу улюлюкающих девиц в первый ряд.

Я закрываю глаза и начинаю считать. Один, два, три…

— Очень мило, — говорит Мэдс. — Хотя я не понимаю, из-за чего столько шума. Неужели тебя так легко удивить? А вон тот тип, пожалуй, и впрямь неплох… — добавляет она, заглядывая на кухню, где работает маляр — сейчас он полощет в раковине кисти. — Отличная задница…

— Забудь про нее! Ты не видишь, что это за стриптизер? — взвизгиваю я, становясь на цыпочки и пытаясь разглядеть мужчину. — Мэдс, там Ричард! Преподобный танцует стриптиз!

Музыка как раз замолкает, и мои слова звучат в тишине. Женщины оборачиваются и глазеют на меня. Потом кто-то отходит в сторону, и я наконец вижу стриптизера, сплошь в губной помаде. Он стоит среди толпы, побрякивая наручниками.

И это не Ричард.

Ой.

Зато маляр, чью задницу только что оценила Мэдс, вдруг оборачивается. Хотя лицо и волосы испачканы краской, его ни с кем невозможно спутать — мне хорошо знаком этот сердитый, пронизывающий взгляд. Кажется, он в ужасе оттого, что жена и ее подруга застигли его в комбинезоне.

— Ричард? — выпаливает Мэдди в сильнейшем смущении. — Что происходит? Почему ты здесь? Ради Бога, скажи, что ты не стриптизер!

— Конечно, нет, — огрызается Ричард. — О чем ты только думаешь, Кэти? Как ты посмела сказать, что я стриптизер? Совсем с ума сошла?

— Но магнитофон! — пищу я. — Постоянное мытье! Краска для волос!

— Я подрабатываю маляром! А за работой люблю слушать музыку. Молодой человек одолжил мой магнитофон, потому что свой у него сломался, — объясняет Ричард с раздражением в голосе. — И дома мне приходится тщательно мыться, чтобы смыть краску. Единственное, что я снимаю на работе, так это старые обои со стен. Господи, Кэти, я ведь священник!

— Подрабатываешь маляром? — упавшим голосом вторит Мэдс.

— Но при чем тут краска для волос? — вмешиваюсь я, потому что это действительно не дает мне покоя.

Ричард закатывает глаза.

— Кэти, я седею! Впрочем, не стоит оповещать твоих друзей журналистов. — Он краснеет. — Достаточно уже, что жене известна степень моего тщеславия…

— Я давно это знала, — говорит Мэдди. — Но зачем тебе подрабатывать?

— Седые волосы… Все ясно, — снова вклиниваюсь я. Может, стоит сбежать — прежде чем Ричард оторвет мне голову?..

— А что вы-то делаете здесь? Вас пригласили на вечеринку?

— Не совсем… — Мэдс делает серьезное лицо. — В общем, не только ты решил подработать.

Ричард обводит взглядом комнату. Кружевное белье, вибраторы, съедобные трусики…

— О Господи. Быть не может.

— По-моему, нам обоим нужно объясниться, милый, поскольку до сих пор мы не отличались излишней откровенностью, — поспешно говорит Мэдс, потому что у Ричарда на виске начинает пульсировать жилка. — Может быть, поговорим в каком-нибудь более уединенном месте?

— Отличная идея, — подхватываю я.

Там, где меня не будет на линии огня. Например, на Луне.

Пока Мэдс и Ричард идут к автобусу, я в рекордное время собираю товар, предоставив гостьям развлекаться. Сказать, что я сконфужена, — значит, изрядно преуменьшить. Ричард Ломэкс тайком подрабатывает маляром? Трудно сказать, что я это предвидела.

Но слава Богу, он не стриптизер. После такого зрелища мне наверняка понадобился бы психиатр.

Женщины танцуют, в воздухе не умолкают восторженные взвизги, я тащу в микроавтобус последнюю коробку. Ждать больше смысла нет. Сейчас выбью окно и начну грузить барахло. У Ломэксов было двадцать минут на то, чтобы убить друг друга или договориться.

По крайней мере брызг крови на стеклах я не вижу.

— Кэти! — кричит Мэдс, раскрасневшаяся, с блестящими глазами. — Прости, что не помогла прибраться, но…

Голос у нее обрывается, и она бросает взгляд на мужа, в запачканной краской одежде.

— Нам нужно было кое-что прояснить.

— Вижу, — бодро отвечаю я, запрыгивая внутрь и притворяясь идиоткой. — Что тут у вас? Или лучше не спрашивать?

— Ох, Кэти! — выпаливает Мэдс, расплываясь в улыбке до ушей. — Все просто прекрасно. Ричард обнаружил мои карибские буклеты и тоже решил заработать денег, чтобы устроить романтический отпуск. Нам пришла одна и та же идея! Это ли не доказательство, как мы любим друг друга?

— Я понял, что Мэдди несчастлива, — вступает Ричард, — но не знал, что делать. Потом увидел объявление «Требуется маляр» и решил, что смогу подработать, отвезти Мэдди на Санта-Лючию и извиниться за собственное равнодушие. Я подрабатывал всего несколько месяцев, но скопил достаточно. Хотел сделать сюрприз…

— Ты вовсе не равнодушен! — восклицает Мэдс, хватая мужа за руку и прижимая ее к своей груди. — Дурачина этакий! Я-то думала, ты завел любовницу и хочешь меня бросить. Мечтала поехать на Карибы, чтобы вернуть тебе интерес к браку…

— Но я и не терял интереса! — возражает Ричард. — Я очень тебя люблю! Просто мне показалось, что я недостаточно для тебя хорош, и чем дольше я молчал, тем хуже становилось. Ты казалась такой несчастной, и вокруг было столько секретов, что теперь я даже не знаю, с чего начать.

— Например, деньги на гардеробе, — напоминаю я. — И загадочная записка от Изабеллы.

— Ты искала на гардеробе? — Рич стонет. — В моем доме нет безопасных мест! И в записке нет ничего загадочного, просто у тебя богатое воображение. Я получил ее после того, как впервые поработал маляром. Изабелле шестьдесят лет, и я красил ей спальню ко дню рождения. Она дала мне пятьдесят фунтов на чай и порекомендовала друзьям. Чудесная женщина.

Мэдс целует его в нос.

— Так здорово, что никакой любовницы нет. Не знаю, с чего ты взял, что недостаточно для меня хорош. У тебя потрясающее тело.

— Видимо, физический труд пошел мне на пользу, — объясняет Ричард, сажая жену на колени. — Должен признать, я действительно доволен собой. Но пора наконец остановиться. Когда я увидел вас сегодня, то испытал настоящий шок. Представляете, если бы на вашем месте оказался епископ? — Он живо представляет эту сцену и бледнеет. — Да меня бы, наверное, отлучили от Церкви, если бы узнали, что я подрабатываю маляром, а моя жена продает эротические игрушки. Конечно, деньги — вещь хорошая, но для жены священника это слишком рискованно.

— Согласна, — быстро отвечаю я. — И прошу заметить, я всего лишь помогала.

— Я, честно говоря, не в том положении, чтобы сердиться, — горестно говорит Ричард, — поскольку сам не отличался искренностью. Но пора поставить точку, пока у нас не начались неприятности или пока кто-нибудь из твоих приятелей-папарацци не напечатал «разоблачения».

— Они мне не приятели! — возражаю я. — Я не виновата, что все с ума сходят по Гэбриелу.

Ричард поднимает бровь, и я готовлюсь к очередной нотации, но он просто вздыхает.

— Право, Кэти, на сей раз я не могу тебя винить. Но, — добавляет он, обращаясь к жене, — нам нужно поговорить, Мэдди. Хватит гадать о чувствах друг друга.

Судя по тому, как Мэдди смотрит на мужа, я могу сделать вывод, что меньше всего ей сейчас охота разговаривать. У нее полный салон эротических игрушек, а в объятиях — загорелый Ричард, и, по-моему, пора мне ретироваться. Супруги бросают друг на друга такие взгляды, что автобус вот-вот воспламенится.

В последнее время в жизни было достаточно неловких моментов, чтобы я научилась понимать, когда мое присутствие нежелательно.

— Я заберу машину, — говорю я, хватая ключи и вываливаясь из салона. — А вы, ребята, э… догоняйте.

Но Мэдс и Ричард слишком заняты поцелуями и не отвечают. Вряд ли сейчас я чего-то от них добьюсь. Чувствуя себя старой девой, выхожу из автобуса и шагаю к машине.

По пути в Трегоуэн я размышляю над событиями вечера. Разве не стала бы жизнь намного проще, если бы Мэдс сразу открыла Ричарду свои чувства? Тогда он, в свою очередь, признался бы, что несчастен, — и вуаля!.. Ни ссор, ни слез, ни необходимости подрабатывать. Теперь они спокойно могут лететь на Карибы, и все будут довольны, особенно я, поскольку больше не придется бояться, что Ричард раскроет секреты жены.

Припарковавшись и направляясь по дорожке к дому, я невольно задумываюсь о том, что моя жизнь тоже стала бы намного проще, будь я честнее в своих отношениях. Если бы я хорошенько задумалась над тем, что представлял мой роман с Джеймсом, то, возможно, не пришлось бы несколько лет впустую тратить эмоции. Если бы у меня хватило смелости признаться Олли в своих чувствах, то… кто знает? Уж точно не надо было бы притворяться подружкой Гэбриела Уинтерса и лгать всему свету.

Мне очень неприятно.

Честно говоря, день ото дня становится все хуже.

Нужно что-то делать.

Войдя в дом, я наливаю большой стакан вина и выхожу с ним в сад — точнее, на травянистый пятачок, который называется садом. Мэдди трудно назвать любительницей природы. Земля поросла вьюнком и ежевикой, единственные цветы здесь — шиповник и пышные настурции, которые ползут по каменной стене. Сидя на крыльце, я вдыхаю соленый воздух, в котором чувствуется острый аромат дымка, и смотрю на отражения огней в воде. Из «Русалки» появляется парочка. Держась за руки, молодые люди ненадолго останавливаются, глядя на гавань. Видимо, слова не нужны.

Я вспоминаю о Мэдди и Ричарде, которые сейчас целуются, сидя в микроавтобусе, и о Гэбриеле и Фрэнки, которые развлекаются в «Приюте контрабандиста», и чувствую себя страшно одинокой.

Допиваю вино и лезу в карман за мобильником. К черту. Позвоню Олли. В конце концов, что терять?

Звоню на домашний телефон и готовлюсь к бесконечным гудкам или короткому отклику автоответчика. Чуть не падаю в обморок, когда Олли вдруг берет трубку.

— Олли? — быстро говорю я. — Это я. Пожалуйста, не вешай трубку, мне очень нужно с тобой поговорить.

— Кэти? — Олли, кажется, пугается, услышав мой голос. Уж точно не приходит в восторг. — Ты хоть представляешь, который час?

— Сейчас вечер пятницы, — говорю я. — Я думала, ты не спишь.

— Час ночи. — Олли зевает. — И я таки спал. Честно говоря, с твоей стороны это довольно легкомысленно. Я неделями не получал от тебя вестей, не считая статей в газетах, и вдруг звонок посреди ночи. — Я слышу скрип пружин. — Чего ты хочешь?

— Я тебе звонила. И писала.

Какая несправедливость. Если бы он знал, сколько раз я разговаривала со стервой Ниной и оставляла сообщения на автоответчике! Я краснею от стыда, стоит вспомнить мои излияния в письмах. — Но тебя вечно не было дома, а мобильник выключен…

— Я его потерял несколько месяцев назад, — говорит Ол. Не знаю где. А новый покупать не стал, потому что решил наконец насладиться покоем. — Он громко зевает, и я вдруг представляю, как он сидит на постели, растрепанный, с разинутым ртом.

Не странно ли, что неровные зубы Олли мне милее, чем жемчужная улыбка Гэбриела?

— Ну? — нетерпеливо ворчит он. — Что стряслось? Ты нас разбудила — значит, дело срочное? Или ты напилась?

«Нас»? Значит, Олли и Нину. Зрелище друга, в мятой футболке и спортивных трусах, тут же дополняет образ Нины, загорелой, в шелковом неглиже, которая обвивается вокруг него, словно удав.

— Прости, — шепчу я. — Но… но…

В горле у меня ком, глаза горят от слез. Я стискиваю телефон изо всех сил.

— Я по тебе скучаю.

Наконец-то я призналась.

— Правда? — Олли явно не прыгает от радости. — Удивительно, что у тебя нашлось на это время, учитывая твой новый образ жизни.

— Все не так, как ты думаешь. Я же сказала — спроси у Фрэнки.

— С тех пор как он стал знаменитостью, мы почти не видимся. Но ты столького достигла, Кэти. Сэр Боб, должно быть, кажется тебе другой планетой.

— Я скучаю по школе, — выдыхаю я.

— Черт возьми. Ты, должно быть, и впрямь напилась. А я жду не дождусь, когда наконец смогу уйти.

— Ты увольняешься?

— Весной. — Хотя я не вижу Олли, но знаю, что он улыбается. — Мы поедем путешествовать. Я купил фургон и выставил дом на продажу. Не только у тебя перемены в жизни.

Даже не знаю, что сказать. Услышав поздравления, он может подумать, что я мечтаю навсегда от него избавиться, а если признаться, что у меня сердце разрывается, я буду выглядеть глупо. Меня охватывает настоящая паника. Олли увольняется из школы, продает дом и намеревается жить по-новому. Я вдруг представляю, как они с Ниной потягивают коктейль на фоне роскошного пурпурного заката, а потом идут на пляж бродить по белоснежному песку.

Проклятый карибский буклет.

— Я должен сказать тебе спасибо, — продолжает Олли. — Иначе я бы никогда не решился.

— Мне?..

— Да. Я увидел, как ты собралась с силами и двинулась дальше, не оглядываясь назад. Тогда я подумал — почему бы не последовать твоему примеру? Хочу быть прагматичным и бесстрастным. Как ты.

Невероятно.

— Я прагматичная и бесстрастная?

Это нечестно. Если бы Олли только знал, сколько слез я пролила из-за него. То есть со стороны и впрямь можно подумать, что я влюблена в Гэбриела, но Олли-то обручился! И вовсе не я первая разорвала узы дружбы и перестала отвечать на письма!

— Сам виноват! — огрызаюсь я. — Ты не выходил на связь!

— Я?! Да брось, я оставил уйму сообщений твоему менеджеру. — Олли с презрением произносит это слово. — Тебе что, трудно было позвонить? Я думал, мы друзья, Кэти. Куда делась наша дружба?

Не могу поверить своим ушам.

— Ты пытался со мной связаться?

— И не говори, будто не знаешь. Я себя полным идиотом выставил. Не знаю, что обо мне подумал ваш Себ. Наверное, решил, что я помешанный фанат.

— Я не получила ни одного сообщения, Олли, Богом клянусь! Себ — менеджер Гэбриела. Наверное, он фильтрует почту…

— Блин.

— А как насчет моих сообщений? Я их сто штук оставила на твоем автоответчике. А письма? Ты их получал?

Олли на минуту замолкает, потом я слышу тяжелый вздох.

— Кажется, я знаю, что случилось. Господи, ну и бардак.

Я начинаю смеяться и тут же всхлипываю.

— Значит, ты не объявил бойкот?

— Нет, конечно. Но, Кэти, ты сейчас с Гэбриелом, и я прекрасно понимаю, что подумал обо мне его менеджер. Заодно я разобрался в себе. Может, все к лучшему.

— Ну уж нет! — жалобно взываю я. — Нам нужно поговорить! Я многое хочу с тобой обсудить!

Олли вздыхает:

— Не сомневаюсь, но завтра в шесть утра у меня лодочный поход, и я должен выспаться.

Я понимаю намек, однако не хочу класть трубку. Нужно попросить прощения, сказать, что я все испортила, и что, честно говоря, Олли, я тебя люблю. Впрочем, сомневаюсь, что он захочет это услышать, раз уж он разобрался в себе и отлично обходится без меня.

Я не готова сказать правду.

— Ладно, — говорю я, проглатывая комок в горле. — Поговорим в другой раз. Придешь на вечеринку к Джуэл на следующей неделе? Я знаю, она послала тебе приглашение.

На этой неделе самые разные люди по всей Британии обнаружили у себя в почтовых ящиках радужные конверты от Джуэл. Тема предстоящего праздника — «Приди в образе любимой знаменитости». Может быть, это шутка, а может, и нет. Во всяком случае, дом будет украшен китайскими фонариками и до утра в нем будут пить и веселиться. Джуэл полна решимости сделать эту вечеринку лучшей. Объявление о ней уже появилось в «Таймс».

— Я получил приглашение, — подтверждает Олли. — Но не знаю, пойду ли. Честно говоря, сомневаюсь.

— Ты должен пойти! — Я прихожу в ужас при мысли о том, что не увижу его. — Ты и Нина…

— Нина? — переспрашивает Ол так удивленно, будто я предложила ему привести Лиз Харли.

— Конечно!

Я обрету свою награду на небесах. Я смирюсь с Ниной, если удастся провести несколько минут с Олли. Конечно, мы с Ниной ненавидим друг друга, но какой вред она сможет причинить на вечеринке? Затыкать меня до смерти ногтями?

— Ол, ну пожалуйста. Джуэл страшно расстроится, если ты не придешь.

— Только Джуэл? — мягко уточняет Олли.

Такое ощущение, что в животе порхают бабочки. Я делаю глубокий вздох и призываю на помощь остатки смелости. Главное — честность.

— Не только Джуэл, — шепчу я. — Я тоже. Пожалуйста, приходи, Олли. Я так по тебе скучаю.

Между нами — мили, и в трубке слышится треск. Я задерживаю дыхание. Олли снова вздыхает, будто сбрасывает тяжелую ношу.

— И я скучаю, — говорит он так ласково, что я не верю собственным ушам. — Я приду, Кэти. Обязательно приду.

Слышится щелчок — он кладет трубку. Тишина. Телефон выскальзывает из руки на пол, и я понимаю, что мерные удары в ушах не шум моря, а стук сердца.

Сажусь на ступеньку и обхватываю колени руками. Конечно, это нелепо, но я чувствую себя невероятно счастливой.

Олли по мне скучает.

Я улыбаюсь в темноту точно безумная. Хочется петь и танцевать, на душе так легко, что я вот-вот сорвусь с холма и взлечу над деревней, как чайка, кувыркаясь от радости.

Да, Олли всего лишь сказал, что скучает.

Но это только начало.

* * *

На следующее утро встаю с петухами — точнее, с чайками — и за завтраком постоянно зеваю. Я почти не спала: во-первых, страшно злилась, что Себ не пропускал звонки Олли, а во-вторых, кровать Мэдс и Ричарда скрипела так, что трудно было не обращать внимания. Я почти жалею, что не вернулась ночевать к Гэбриелу, но, с другой стороны, вряд ли я сумела бы удержаться и не оторвать Себу голову.

И потом, у меня много дел. Даже не знаю, с чего начать. Я откусываю тост, но чувствую себя слишком взвинченной, чтобы есть, а потому кладу его на тарелку почти нетронутым. Надо же, аппетит пропал. Возможно, я хоть чем-то похожа на Миландру.

К слову о Миландре: нужно что-нибудь сделать с рукописью. Я не многого добьюсь, если она будет и дальше лежать в «Приюте контрабандиста». Хочется верить, что кто-нибудь купит мой роман, поскольку во время ночного бдения я приняла еще одно решение, памятуя о том, что честность — лучшая тактика.

Я положу конец фарсу с Гэбриелом.

Пару месяцев, моими трудами, он был избавлен от назойливой прессы. Еще немного — и репортеры заговорят о помолвке. Прежде чем я успею опомниться, мне нацепят на палец кольцо с бриллиантом размером со страусиное яйцо — такое шикарное, что даже Либераче упал бы в обморок. Честно говоря, я не хочу повредить Гэбриелу — он просто помешан на своей карьере. Но наверняка Себ может инсценировать драматический разрыв. Я даже могу выступить перед прессой и сказать, какой Гэбриел фантастический любовник, если это поднимет ему настроение. И рейтинг.

— А можно потише? — стонет Мэдс, которая с закрытыми глазами заходит на кухню. — Мы не выспались…

— А чего вы хотели, если трахались всю ночь?

Мэдс смеется и отбрасывает спутанные волосы с лица.

— Такое ощущение, что у нас второй медовый месяц. Я так люблю Ричарда…

— Прекрасно, подружка! — говорю я, обнимая ее. Олли скучает по мне и придет на вечеринку, чтобы повидаться, так что в моем мире тоже все хорошо и я чувствую себя невероятно щедрой. В черном списке один лишь чертов Себ. — Очень за вас рада.

— Мы с Ричардом долго говорили, — продолжает Мэдди, распахивая окно и вдыхая свежий морской воздух. — Съездим на Карибы, как и планировали, и попробуем завести ребенка. То есть в итоге проблема решена.

Я открываю рот, чтобы поделиться новостями, но Мэдди слишком возбуждена, чтобы слушать. Это ее звездный час. Надеюсь, вскоре настанет и мой. Может быть, нарядиться киллером и пойти на вечеринку в таком виде? Олли умрет со смеху. А может быть, я просто надену старые бархатные брюки.

— Доброе утро! — В кухонное окно заглядывает почтальон Боб и протягивает пачку писем. — Отличная погода!

— О да, — соглашается Мэдс. — Просто прекрасная.

— Где святой отец? — Боб с надеждой смотрит на чайник. — Что, у него вчера был выходной?

— Вроде того. — Мэдс закрывает глаза и подставляет лицо солнцу. — Боюсь, ему придется провести весь день в постели.

— Он нездоров? Бедняга, — сочувствует Боб. — Я епископу так и сказал, чтоб он не трудился приходить. Вчера я слышал, как тут кто-то завывал от боли.

— Я пела! — возмущенно отвечаю я.

— Епископ? — Мэдди немедленно возвращается из мира блаженных грез. — Чего он хотел?

— Ничего особо важного, — говорит Боб. — Он не хотел беспокоить вас в выходные, но ему пришлось позаимствовать ваш микроавтобус, потому что у него сломалась машина.

— Блин! — Мэдс бледнеет и несется в двери — в шлепанцах и халате.

— Что я такого сказал? — удивляется Боб, подцепляя с тарелки мой тост.

Я хохочу так, что не в силах ответить, поэтому он молча бредет прочь и что-то бормочет о чокнутых лондонцах.

Разбираю почту. В основном счета для Ричарда и одно письмо для Мэдс из компании «Анна Спринг». А еще — аккуратный конверт для меня. Я открываю его и чуть не падаю.

Письмо от Джеймса.

«Кэти, поскольку ты отказываешься отвечать на мои сообщения или как-либо со мной контактировать, не остается иного выхода, кроме как писать. Нужно уладить финансовый вопрос. Поскольку твои обстоятельства изменились, полагаю, теперь ты в состоянии предоставить мне некоторую сумму. Очень надеюсь увидеть тебя на празднике в честь семидесятого дня рождения твоей крестной.

Жду встречи.

Джеймс».

Комкаю письмо и бросаю в корзину. Что стряслось? С чего мой бывший взял, будто я… или, точнее, Гэбриел даст ему денег? Ума не приложу. Если не ошибаюсь, это у меня нет ни дома, ни средств. Джеймс сам должен мне платить. Неужели его бюджет такой скудный?

При мысли о предстоящей встрече становится не по себе. Не помню, кто такой Дамокл, но я страшно устала от того, что над моей головой висит пресловутый меч. Почему Джуэл не связалась со мной, прежде чем приглашать кого попало на свою вечеринку? Почему она, как все нормальные пожилые женщины, не наслаждается вязанием и чтением «Вертера» в оригинале?

Телефон треснул, но еще работает. Кажется, я знаю человека, который способен пролить свет на происходящее. Без колебаний я набираю номер банка и прошу соединить с Эдом.

— Алло? Эдвард Гренвилл слушает.

— Привет, Эд, — говорю я. На удивление приятно слышать его громкий голос. Никогда ничего не имела против Эда. София и Джеймс вечно старались вывести меня из равновесия, но только не Эд. — Это Кэти. Кэти Картер.

— Кэти! О Боже! — Эд страшно удивлен. — Как ты, черт возьми, поживаешь? Ты и твой актер? Софи носится с той статьей в «Хелло»… Она всем подругам твердит, что вы знакомы.

— На самом деле, Эд, я звоню не просто поболтать. Меня слегка тревожит Джеймс. От него приходят странные письма, он постоянно просит денег.

В трубке воцаряется мертвая тишина, не считая легкого потрескивания. Возможно, этот звук издают мозги Эда, занятые усиленной работой.

— А, — наконец говорит он. — Тут кое-что случилось, старушка. Э… Кэти, черт знает как неловко вышло, но Джеймс здесь больше не работает.

Я вдруг ощущаю укол совести.

— Из-за званого ужина?

В таком случае неудивительно, что Джеймс претендует на мои деньги.

— Ужина?

Ты что, забыл? — Поверить не могу. Сама я запомню это на всю жизнь. — Омар, кактус, рыжий сеттер в кабинете…

— Ах это! — Эд фыркает. — Вот потеха. Джулиус до сих пор смеется.

Хм.

— Но — нет, званый ужин тут ни при чем. — Эд слегка понижает голос. Он такой звучный, что, наверное, слышно в Австралии. — Проблема в том, что Джеймс кое во что впутался…

— Что? Наркотики?

— Нет! — поспешно отвечает Эд. — Ничего подобного. Финансовая проблема. Он здорово сглупил, ввязался в одно дело… Ему тут посоветовал кое-кто из наших играть на повышение, и он крупно влетел. Знаешь, как бывает.

— Нет, не знаю. Все, что я знаю о мире финансов, почерпнуто из сериала «Уолл-стрит» двадцать лет назад. Перевязанные красной тесьмой пачки, «быть жадным — хорошо» и «ленч — это для хлюпиков» — вот предел моих познаний.

— Все так плохо?

— Хуже того, — отвечает Эд. — Незаконно. И началось довольно давно. Джеймс здорово влип. Он должен сотни тысяч, и это, боюсь, по самым скромным подсчетам. В спекуляции он пустился несколько лет назад…

У меня пересыхает во рту.

— Сколько лет?

— Трудно сказать, но как минимум четыре года… Честно говоря, когда вы с ним сошлись, стало только хуже. Он говорил, у тебя есть богатая тетушка. Очень старая. Она что, правда собиралась дать вам денег в качестве свадебного подарка?

Конечно, я больше не люблю Джеймса — и, наверное, никогда не любила, — но все равно неприятно, когда подтверждаются худшие подозрения. Никому не нравится, когда его используют.

Вот идиотка. Я оказалась легкой добычей, даже хуже того, потому что от всей души была благодарна Джеймсу за то, что преуспевающий, столь не похожий на моих родителей человек искренне заинтересовался мной.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Олли не ошибся. Джеймс, вероятно, решил, что попал в рай. Неудивительно, что он со мной обручился.

— Спасибо, Эд, — говорю я. — Полагаю, с меня довольно.

— Прости, старушка. — Он неловко покашливает. — Неприятная история, понимаю. Джулиусу пришлось отпустить Джеймса с миром, чтоб не позорить фирму, и все такое. Малкольм Сэвилл, разумеется, был в ярости, а Элис тут же его бросила. Подозреваю, старина Джеймс в отчаянии. Говорят, что должен срочно отдать долги.

Мы прощаемся, и я некоторое время сижу с телефоном в руке, покусывая нижнюю губу. Такое ощущение, что внутренности грызет стая гиен. Невозможно прожить с человеком несколько лет, ничего не узнав о нем. Но я узнала о Джеймсе лишь то, что он может быть жестоким. Думаю, Джейк и Миландра со мной согласились бы.

Может быть, снова пора заволноваться? Или попросить Ричарда прочесть несколько дополнительных молитв? Впрочем, судя по Мэдс, которая опрометью несется по дорожке, молитвы понадобятся ему самому.

Кажется, пора мне направиться в «Приют контрабандиста». Надеюсь, к тому времени, когда я туда доберусь, то перестану злиться на Себа и Гэбриела.

Иначе им тоже не обойтись без молитв.

Прогулку до «Приюта контрабандиста» трудно назвать умиротворяющей. Я шагаю и чувствую, как кровь во мне кипит, голова гудит. Когда добираюсь до двери, то так пылаю гневом, что вот-вот готова взорваться, оставив лишь пару дымящихся резиновых сапог в качестве воспоминания о себе. Да как посмели Себ и Гэбриел решать, с кем я могу и с кем не могу общаться? Это не входило в условия соглашения!

Мысль о подлом Себе, который отсекал нежелательные звонки, сводит меня с ума. Несомненно, идея принадлежала ему; честно говоря, Гэбриел не настолько умен, чтобы придумать этот отвратительный план. Он, конечно, красив, но когда Господь Бог раздавал мозги, Гейб был слишком занят, разглядывая себя в зеркало, и остался обделенным. Впрочем, это не значит, что он безгрешен. Нет и нет! Отныне Гэбриелу предстоит обходиться своими силами, потому что моя летняя задача, по-моему, честно и полностью выполнена. Я предпочту следующие полгода возиться с Люком и Леей, нежели провести еще хотя бы одну минуту в роли подружки Гэбриела.

Возможно, Ричард был прав, мрачно соглашаюсь я, захлопывая дверь с такой силой, что с полки что-то падает. Честность в отношениях, несомненно, делает жизнь проще. Может быть, стоит натравить мужа моей подруги на Гэбриела и Себа.

Нотация от Ричарда — меньшее, чего они заслуживают.

К счастью для Гэбриела, на момент моего прихода он в душе, а Себ в кабинете, занят разговором по мобильнику. Я успеваю отдышаться и слегка остыть. Делу не поможет, если я оторву обоим яйца, пусть даже настроение у меня улучшится. Нужно оставаться спокойной, сохранять контроль над ситуацией. Я пылаю гневом, потому что, в конце концов, права!

Ну, насколько может быть права девушка, которая лгала всей Британии в течение трех месяцев.

Ожидая появления Гэбриела — наверняка это, судя по опыту, произойдет еще не скоро, потому что по части туалета он способен дать фору Марии Антуанетте, — я сердито брожу по кухне, не обращая внимания на золотой вечерний свет, отражающийся от полированных поверхностей. Вокруг страшный хаос: в раковине горой навалены тарелки, на сковороде — недельный слой жира, повсюду рассыпан кофе. Гэбриел, конечно, выглядит божественно, но живет как свинья, и я не позавидую Фрэнки, если они таки сойдутся. Пусть даже убирать за «бойфрендом» не входит в мои официальные обязанности, я вымещаю свой гнев, с грохотом складывая тарелки в посудомоечную машину и убирая сковородки в шкафы, пока бедный Пушок дрожит в корзинке и гадает, что это в меня вселилось.

— Я злюсь, вот что, — объясняю я, вышвыривая за дверь мешок с мусором и чуть не подшибая чайку. — С какой стати Себ и Гэбриел решили, что могут меня контролировать? Кем они, блин, себя возомнили?

Разве не странно, что всего несколько месяцев назад Джеймс полностью распоряжался моей жизнью, а я, слабая и равнодушная, вполне ему это позволяла. Может быть, я верила, что он знает лучше и командует мною лишь ради моего блага. Однако выяснилось, что в лучшем случае — это просто бред, а в худшем — эмоциональное насилие.

Слава Богу, я от него избавилась.

— Если Гэбриел попытается проделать то же самое, я нацеплю кастрюлю ему на голову, — сообщаю я встревоженному Пушку, выуживая из раковины упомянутый предмет домашнего обихода. — Больше никакой Кэти-тихони!

Я ловлю свое отражение в стальной дверце холодильника — и вижу не только гладкие волосы и гибкое тело, но и решительный блеск в глазах, сурово сжатые челюсти.

Пышке пришел конец. Если бы Джуэл сейчас могла меня видеть!

— Если слишком долго просидеть на заднем сиденье, то разучишься водить, — говорю я, обращаясь к удивленному песику. — А я — отличный водитель, и плевать, что говорил Джеймс. Я была легендой на дороге. Никто, кроме меня, не мог одновременно красить ногти и преодолевать развязку на Хэнгер-лейн!

— С кем ты там болтаешь? — Себ, закрывая мобильник, неспешно входит на кухню и ставит чайник на плиту. В последнее время он отрастил эспаньолку и стал еще больше похож на хорька.

— Удивительно, что ты спрашиваешь. — Я сердито смотрю на него. — Ас кем бы ты хотел, чтобы я говорила? Или лучше сказать — с кем бы ты не хотел, чтобы я говорила?..

Себ подозрительно смотрит на меня.

— Ты выпила? Сейчас всего девять… — Он тяжело вздыхает. — Пожалуйста, не надо сцен. Записать тебя в реабилитационный центр «Прайори» не удастся, потому что он уже заполнен, знаю наверняка.

Себу повезло, что нас разделяет стол, огромный как остров, иначе ему самому грозила бы нешуточная опасность попасть в больницу.

Я делаю глубокий вдох. Спокойствие и сдержанность.

— Не мог бы ты объяснить, с какой целью фильтруешь мои звонки?

— Ах вот оно что… — Его взгляд немедленно ускользает.

— Да, вот оно что. — Я обхожу стол, миновав по пути стойку с ножами. Возле нее замедляю шаг, и Себу явно становится не по себе — неудивительно, потому что хладнокровие и выдержку трудно назвать моими сильными сторонами.

Бог не просто так сделал меня рыжей.

— Кто дал тебе право решать, с кем я могу общаться? — рычу я.

Он пожимает плечами.

— Я менеджер. Это часть работы.

— Не пропускать звонки моих друзей? Мы с Гэбриелом об этом не договаривались. И кстати, ты не мой менеджер!

— Мне приходится думать об имидже Гэбриела. Лучше задумайся и ты — поскольку тебе неплохо платят за весь этот спектакль. Ты рискуешь многим, позволяя друзьям мужского пола звонить и являться без приглашения. Кто-то из нас должен рассуждать логически…

— Даже не пытайся меня обвинить! Я согласилась играть роль официальной подружки Гейба, а не жить в тюрьме!

— Если не ошибаюсь, речь о твоем давнем приятеле Олли? — Себ вздыхает. — Ну ладно, не буду отрицать: возможно, я действительно пару раз отсек его звонки.

— Пару раз? По-моему, ты делал это всякий раз, когда он звонил!

— А я виноват, что он не давал тебе покоя? Откуда мне было знать, что ты хочешь с ним говорить? Если ему уж так приспичило, мог бы позвонить тебе на мобильный или домой к Ричарду.

— Мобильник он потерял. И зачем Олли звонить домой к Ричарду, если из-за тебя он был уверен, что я не желаю его слышать? — Мой пронзительный голос эхом отскакивает от стен. Когда я перестану играть роль подружки Гэбриела, то, возможно, неплохо справлюсь с обязанностями торговки рыбой.

— Послушай, — Себ отступает еще на шаг и нервно косится на ножи, — моя работа — следить за имиджем Гэбриела, и мы оба прекрасно знаем, почему это непросто. Меньше всего нам нужно, чтобы твой тоскующий приятель явился и все испортил. Пришлось устранить его из поля зрения…

— Может быть, я не хотела устранять Олли!

Себ смотрит на меня блестящими маленькими глазками.

— Вот чего я и боялся. Гэбриел уж точно не жаждет, чтобы так называемая подружка бросила его ради другого. Только представь себе газетные заголовки, если это произойдет. Катастрофа! Обижайся, Кэти, если угодно, но здесь нет ничего личного, я просто выполняю свои обязанности и пытаюсь предотвратить беду…

— Предотвратить беду? — с выражением повторяю я. Он говорит серьезно, или кто-то при рождении лишил Себа способности чувствовать? — Ты хоть представляешь, насколько я была несчастна? Ты играешь человеческими жизнями, Себ, и мне придется поставить точку. Я люблю Олли, а ты внушил ему, что я его знать не желаю. Не исключено, что все кончено. Как ты мог?..

— Успокойся. — Себ поднимает руки и вновь пятится. Поздравьте, я не утратила учительской способности запугивать.

Потом я замечаю, что, оказывается, выдернула из стойки самый огромный нож и потрясаю им в такт словам. Черт побери. Я быстро опускаю нож. Хоть и велик соблазн разделать Себа, как рыбу, игра не стоит свеч. Возможно, следует вспомнить, чему меня учили на психологических тренингах.

— Мне очень жаль. — Себ пытается вжаться в угол у холодильника. — Успокойся, и давай поговорим, ладно?

— Успокоиться? Я, честно говоря, сейчас испытываю прямо противоположное чувство. К черту твою дурацкую работу, найди кого-нибудь другого и верти им! Я ухожу!

Лицо Себа становится точь-в-точь такого же белого цвета, как и халат Гэбриела, в котором тот входит на кухню.

— Ты не можешь все бросить сейчас, когда вот-вот состоится премьера «Пиратской страсти». Ты нас погубишь.

Яростно смотрю на менеджера:

— Плевать!

— Ну нет. Ты согласилась на эти условия.

Скрещиваю руки на груди.

— Я не соглашалась ставить всю свою жизнь под контроль. И я не из тех, кто меняет правила по ходу игры.

— Из-за чего ссора? Я пытаюсь сосредоточиться, а вы мешаете, — жалуется Гэбриел, наливая в бокал апельсиновый сок. Нормальный человек на его месте нахмурился бы, но ему недавно сделали подтяжку лица, поэтому Гэбриел сейчас похож на испуганное яйцо вкрутую.

— Я узнала, что Себ не пропускал звонки Олли, — поясняю я таким ледяным тоном, что на кухне вот-вот появятся пингвины. — Мне надоели люди, которые пытаются контролировать мою жизнь, Гэбриел. Найди другую подставную подружку. Я лучше буду продавать рыбу, чем еще хотя бы одну минуту участвовать в этом фарсе.

— О чем она? — спрашивает Гэбриел у менеджера. — Какие звонки? Какого черта?

Он так искренне встревожен, что я понимаю: вероятно, Гейб понятия не имеет о том, что творит его менеджер. Он не настолько гениальный актер, особенно с замороженной физиономией.

— Ну да, я действительно несколько раз отсек сообщения от ее приятеля Олли, — мрачно признает Себ.

— Он все их отсек, — возражаю я. — Олли решил, что я не желаю с ним разговаривать.

— А теперь она намерена уйти, — продолжает Себ. — Сейчас, когда она так тебе нужна — на церемониях награждения, на премьере, — Кэти собирается бросить тебя и признаться в любви к другому. Анжела Эндрюс рехнется от счастья — и конец нашей тайне.

— Ты не можешь уйти! — Гейб в ужасе закрывает рот рукой. — Эта неделя для меня самая важная! Начало моей голливудской карьеры! Если сейчас все раскроется, мне конец. Себ, скажи ей, что так нельзя. Кэти, пожалуйста, не надо так со мной поступать.

Я смотрю на обоих.

— А вот и уйду. Прямо сейчас.

— Я был не прав, когда солгал твоему другу, — поспешно говорит Себ. — Теперь я понимаю, Кэти. Не следовало так поступать. Я сам ему позвоню и объяснюсь, если это поможет, но, пожалуйста, не бросай нас сейчас. Ты необходима Гэбриелу.

Гейб склоняет златокудрую голову в знак согласия, в сапфировых глазах блещут слезы.

— Если все узнают правду, никто не примет новый фильм всерьез и студия потеряет миллионы. Возможно, я никогда больше не найду работу. — Он хватает меня за руки. — Пожалуйста, Кэти, умоляю. Не бросай меня. Я удвою тебе оплату. Заплачу, сколько скажешь.

— Дело не в деньгах, Гейб. Просто я не в силах больше лгать.

— И не нужно, — быстро ввертывает Себ. — Дай мне неделю, чтобы я подыскал какую-нибудь телезвезду, готовую пойти на премьеру с Гэбриелом. Потом иди на все четыре стороны. Я позвоню Олли и объяснюсь, обещаю, но, пожалуйста, дай нам неделю.

Качаю головой:

— Я должна увидеть Олли немедленно. Нельзя ждать целую неделю.

— Завтра мы едем в Лондон на вручение телевизионной награды. Можешь дать мне два дня? — Себ что-то лихорадочно пишет. — Сьенна не откажется помочь… может быть, она появится с Гэбриелом на премьере. Но завтра ты нам нужна позарез. Журналисты из «Даггер» вьются кругом, точно мухи, и если ты не покажешься, они не оставят Гейба в покое. И все раскопают.

— Это правда, — стонет Гэбриел. — Пожалуйста, Кэти, еще два-три дня. Можешь пригласить Олли сюда, если угодно, но, пожалуйста, не бросай нас с Фрэнки сегодня. Ты знаешь, что твое присутствие — единственная наша возможность быть вдвоем и ни о чем не беспокоиться. Пожалуйста, только до конца недели. Дай нам еще немного времени…

Беспроигрышный ход — упомянуть Фрэнки. Я знаю, как важно для него мое присутствие, чтобы он мог свободно побыть с Гейбом. Фрэнки — мой добрый приятель — так по крайней мере утверждают газеты, и это дает ему возможность приходить и уходить, где бы ни находились мы с Гэбриелом. Еще я знаю, что в течение трех недель Фрэнки гастролировал и теперь мечтает повидать возлюбленного. У бедняги разорвется сердце, если они не смогут увидеться.

Ох. Я, конечно, изменилась и стала сильнее, но по-прежнему способна сострадать.

— Пожалуйста! — Заметив слабину, Гэбриел поднимает огромные, наполненные слезами глаза. — Если не ради меня, то ради Фрэнки! Всего лишь до конца недели!

— А потом можешь делать что угодно, — добавляет Себ. — Езжай к Олли, если хочешь. Я соберу пресс-конференцию и официально заявлю о вашем разрыве. Тебе ничто не помешает. Ну же, что такое одни выходные в масштабах мироздания?

Я прикусываю губу. Я твердо вознамерилась увидеться с Олли на вечеринке у Джуэл — надеюсь, там мы восстановим нашу дружбу. Последние два дня в качестве подружки Гэбриела никому не повредят. Будет о чем рассказать внукам — если, конечно, они у меня будут, что в нынешний момент кажется весьма маловероятным.

— Только выходные, — твердо заявляю я, — а потом — баста.

— Ты ангел! — Гэбриел улыбается так, что я чуть не слепну от блеска, а Себ облегченно вздыхает. — Клянусь, ты не пожалеешь!

— Надеюсь, — отвечаю я, все еще думая о том, не следовало ли хлопнуть дверью и предоставить их своей судьбе. Но как же бедный Фрэнки? Он страшно расстроится, если больше не увидит Гэбриела.

Всего два дня.

Что страшного может случиться?

Глава 18

Будучи постоянным читателем «Хит» и «ОК!», я полагала, что прекрасно осведомлена о таких важных событиях, как вручение наград Национального телевидения и премии «актер года» в номинации «Сериалы». Я даже голосовала за своих любимцев на «ТВ Квик». Но по сравнению с Гэбриелом я просто профан. Если бы он принял участие в телевикторине по теме «Звезды кино и телевидения», то, несомненно, набрал бы высший балл. Единственная тема, которая находит отклик в тщеславном сердечке Гэбриела, — он сам. Он настоящий профессор себялюбия.

С тех пор как я решила бросить эту странную работу, желание уйти возрастает с каждой секундой. От постоянной лжи кружится голова. Ненавижу оглядываться через плечо — на тот случай, если в кустах прячутся Анжела Эндрюс и ее коллеги или какой-нибудь упрямый поклонник засел в засаде за помойкой. Я уже мечтаю о том, чтобы стать учительницей в трегоуэнской школе, а поскольку подростки обычно устраивают новеньким учителям такой же прием, что и львы в Колизее — первым христианам, вы можете понять, насколько я отчаялась. Жизнь подружки знаменитости — сущий кошмар.

— Сразу после вечеринки у Джуэл я ухожу, — говорю я Мэдди по телефону, уютно устроившись среди подушек на огромной кровати в номере Гэбриела, в отеле «Кларидж». Голова свешивается с краю, кровь приливает к мозгу. Боюсь, это максимальное возбуждение, которое мне светит. — Мы в последний раз официально появляемся в свете в качестве пары. Я пообещала Гэбриелу, что не брошу его до понедельника, чтобы он мог провести еще немного времени с Фрэнки. Тот изо всех сил убеждает Гейба открыться — говорит, что больше не может лгать.

— И что, у него есть шансы?

— Примерно такие же, как у меня — полететь на Луну. Не хочу разрушать иллюзии Фрэнки. Он так несчастен из-за того, что стал постыдным секретом Гейба. Ты бы его видела. Бедняга растерял весь свой блеск.

— Ты тоже, — замечает Мэдс.

— Не могу больше бессмысленно улыбаться в камеру и делать вид, что люблю Гэбриела! И потом, я с ума схожу от этих церемоний.

— Бедняжка. Что у тебя сегодня?

— Национальная телевизионная премия, — говорю я, ощущая знакомую скуку. — Гэбриелу все тело обработали воском. Ни волоска…

Мэдс сплевывает.

— Не надо подробностей. К черту развлечения; лучше скажи, как там Лондон? На что похож «Кларидж»? Ты видела Гордона Рэмси? Он правда такой сексапильный?

Я смеюсь.

— Ну и с чего начать? Поездка — скука смертная. Если Гэбриел сходит еще хотя бы на один сеанс эпиляции, на нем не останется ни дюйма кожи. «Кларидж»… — Я окидываю взглядом роскошный номер — сплошь белоснежные ткани и золотая отделка. — Красота.

— Ты что, вконец пресытилась? Мне в жизни не доведется побывать в «Кларидже». Подробности, Кэти! Как выглядит Гордон?

— Круто. Велел Гейбу валить на хрен, когда тот попросил блюдо с пониженным содержанием углеводов.

Мэдс смеется:

— Хотела бы я это видеть. А какой у тебя номер?

— Огромный. В одной спальне поместился бы весь ваш дом.

Она свистит:

— Рассказывай дальше.

Я послушно расхаживаю по номеру, описывая толстый ковер, мягкие белоснежные полотенца, содержимое вместительного бара. Отдергиваю тяжелые занавески и открываю окно, чтобы подруга могла услышать шум лондонского транспорта. Мэдс охает и ахает, а я ощущаю себя мошенницей. Я написала роман, забыла Джеймса, сижу в роскошном номере — но никогда еще не была такой несчастной. Какой смысл торчать в шикарной комнате в полном одиночестве? С момента приезда я лишь смотрела телевизор и скучала по Олли. Даже позвонила ему домой и оставила сообщение, предупредив, что я в городе — на тот случай, если Ол захочет повидаться. Я оставила название отеля и номер телефона, но до сих пор не получила ответа. Надеюсь, он сдержит обещание и придет на вечеринку к Джуэл.

Лучше не говорить Мэдс, что я звонила Олли. Ей вряд ли понравится узнать о том, что я шесть раз подряд выслушивала сообщение на автоответчике лишь потому, что мне становилось тепло и приятно от звуков знакомого голоса. Не хочу, чтобы лучшая подруга сочла меня психопаткой…

Ведь я не психопатка, а всего лишь пытаюсь взять судьбу в свои руки, не так ли?

— Кэти! — раздается негодующий голос из трубки. — Перестань молчать! Во что ты одета? Какие на тебе туфли? Расскажи!

Я послушно подхожу к огромному гардеробу, в котором запросто поместится вся Нарния, распахиваю дверцы и смотрю на прекрасное зеленое платье от Элис Темперли, сплошь в блестках и вышивках — самый красивый наряд в моей жизни. На полу стоит пара туфель от Джимми Чу, в которых предстоит пройти по красной дорожке. Некогда я бы жизнь отдала, лишь бы заполучить эти прекрасные вещи, а сейчас, когда они мне принадлежат, чувствую себя такой измученной…

Я рассматриваю в огромное зеркало загорелую гладковолосую Кэти Картер и внезапно ощущаю тоску по прежней — пухлой и кудрявой. До боли скучаю по себе самой…

Сворачиваюсь клубочком на кровати.

— Как надоело всем врать!

— Осталось всего два-три дня, — успокаивает Мэдс. — В любом случае подумай о своей книге. Общение с мистером Рочестером наверняка снабдило тебя отменным материалом.

— Не думаю, чтобы настоящий мистер Рочестер делал маникюр…

Назовите меня лицемеркой, но если мужчина торчит в ванной дольше, чем я, — в этом есть что-то неправильное.

— Но главное, — продолжает Мэдс с терпением человека, разъясняющего амебе принцип действия атомного реактора, — что женщины по всей Британии считают Гэбриела чертовски сексуальным. Именно такой материал тебе и нужен. Ты, если не ошибаюсь, искала своего героя.

Я что-то бормочу в знак согласия и пытаюсь заглушить внутренний голос, который утверждает, что Олли, в дырявом свитере, вылинявших джинсах и босиком, в сто раз сексуальнее, чем ангелоподобный Гэбриел.

— Кэти, ты все мне рассказала?

Как неприятно, когда друзья читают твои мысли.

— Ты уверена, что перестала думать о Джеймсе?

Пожалуй, стоит лишить Мэдди звания лучшей подруги. Она задает слишком много личных вопросов. Я объяснила, что решила уйти от Гэбриела из-за того, что сделал Себ, но умолчала, отчего настолько зла и расстроена. Мэдс чует, что дело нечисто, но, слава Богу, я спасена от необходимости лгать: в дверь стучат, и кто-то нервно покашливает. В номер заглядывает менеджер отеля.

— Прошу прощения, мэм, но пришел какой-то джентльмен и желает вас видеть. Говорит, что по неотложному делу. Прогнать его?

О Господи. Сердце начинает бешено колотиться. Это Олли! Получил мои сообщения и пришел, чтобы повидаться! Во рту у меня тут же пересыхает, я не могу говорить, лишь энергично киваю.

— Мне надо идти, перезвоню потом, — говорю я Мэдс, кладу трубку и мечусь по комнате словно безумная, покусывая губы и похлопывая себя по щекам, — точь-в-точь героиня Джейн Остен. Потом останавливаюсь перед зеркалом в надежде, что в новеньких джинсах моя талия действительно кажется тоньше, а зад — меньше. Понравлюсь ли я Олли в таком виде?

В дверь громко стучат. Я открываю — и сердце обрывается, когда я вижу гостя.

— Привет, Пышка, — воркует Джеймс, входя в номер. Он оглядывается, буквально пожирая глазами каждый предмет. — Боже… Кажется, ты и впрямь достигла вершин…

Я не намерена отвечать. Джеймс неряшлив, лицо у него серого оттенка, белки глаз испещрены крошечными красными жилками, костюм помят, воротничок рубашки засален.

Я закрываю дверь и скрещиваю руки на груди.

— Что тебе надо? И откуда ты узнал, где я?

Джеймс почесывает переносицу.

— У меня свои источники…

В его улыбке нет ничего приятного — так, должно быть, улыбается крокодил, прежде чем проглотить добычу. Меня охватывает раздражение.

— Убирайся, Джеймс, пока я не вызвала охрану.

— Я бы на твоем месте не торопился. Что скажет твой бойфренд, — Джеймс присаживается на краешек кровати и задумчиво пружинит, — если узнает, что ты пригласила в номер бывшего жениха?

— Я тебя не приглашала, — напоминаю я. — Ты сам вломился.

— Невелика разница… — Он пожимает плечами, и я замечаю, что костюм висит на нем как на вешалке. — Вызовешь охрану — и весь отель узнает, что подружка Гэбриела Уинтерса осталась наедине с другим мужчиной. Что подумают люди?

— Джеймс, здесь останавливается Мик Джаггер. По-твоему, кому-нибудь есть дело до того, что бывший банкир нанес визит никому не известной женщине?

— Ну, тебя не назовешь никому не известной. Ты подружка первого красавца Британии. Все пытаются понять, каким чудом ты сумела его обворожить.

Джеймс, как всегда тактичный, бродит по номеру — угощается виноградом, заглядывает в просторную ванную.

— Где Гэбриел? — интересуется он.

— Общается с прессой.

Джеймс возвращается в спальню с двумя флаконами геля для душа в руках.

— Боюсь, он расстроится, если откроет воскресные газеты и узнает, что подружка изменила ему, пока он был занят. Вряд ли Гэбриелу понравится читать о том, как мы провели вечер.

— Джеймс, — цежу я сквозь зубы, — не знаю, как выразиться яснее. Между нами все кончено. Точка. Мы не сможем ничего исправить. Я не собираюсь с тобой спать. Никогда.

Джеймс закатывает глаза.

— Ты всегда была тупицей, Пышка. Знаешь, как это утомляет? Я тоже не намерен с тобой спать. Господи! Даже когда не было выбора, мне приходилось нелегко.

Я молча смотрю на бывшего жениха.

— Слава Богу, с прежней хреновиной покончено. — Он подходит к окну и глядит на торопливых пешеходов. — Я пытался быть любезным. Посылал цветы. Рассуждал рационально. И к чему это привело? Ни к чему. Ты не оставила мне выбора. Я готов был ждать, пока старушка отбросит копыта, даже готов был жениться, но тебе ведь не угодишь, да?

Он поворачивается и ледяным взглядом смотрит на меня. В уголках рта блестит слюна.

— Значит, придется побыть злодеем. Когда я опишу этот номер во всех подробностях, — он вытаскивает из нагрудного кармана визитку и задумчиво смотрит на нее, — некоей мисс Анжеле Эндрюс, репортеру, и дам коридорному пятьдесят фунтов на чай, ты будешь выглядеть не очень-то красиво, а? Только представь — Британия проснется и прочтет о том, как подружка Гэбриела Уинтерса изменила ему. Боюсь, это повредит имиджу звезды.

— Ты не посмеешь!

— Увидишь, что посмею. — Джеймс ухмыляется. — Какой ужас, тебя снова выпрут. Наверняка твой красавчик расстроится.

Это точно, но по другой причине. Имидж — главное для Гэбриела. Я смотрю в холодное лицо Джеймса, в ледяные глаза, похожие на обкатанные морем стекляшки, и гадаю, отчего некогда в него влюбилась. Должно быть, самооценка у меня была ниже плинтуса.

Джуэл гордилась бы мной. Я действительно изменилась.

— Итак, — настаивает Джеймс, — если не хочешь, чтобы ваш роман закончился, давай договоримся. Я согласен на сто тысяч долларов. Наличными.

Челюсть у меня едва не падает на ковер. Потеряв работу, бедняга, должно быть, спятил.

— Мне негде взять такие деньги! И ты это знаешь!

Он пожимает плечами.

— У Гэбриела они есть. Попроси на новое платье или что-нибудь такое.

— Джеймс, он актер, а не Билл Гейтс, блин!

— Не сомневаюсь, ты выкрутишься, дорогая. А если нет… — делает паузу и улыбается он, — все будет кончено. Бедный Гэбриел. Думаю, он страшно огорчится.

Если раньше я ненавидела его за то, как он отозвался о Джуэл, то теперь я просто в бешенстве. Эта дрянь понятия не имеет, что я вовсе не влюблена в Гэбриела. Но Джеймсу наплевать. Он погубит меня, даже не задумавшись.

— Шантаж, — шепчу я.

— Какое нехорошее слово. Я бы сказал — деловое соглашение.

— Да, как и вся наша совместная жизнь, — с горечью говорю я. — Джеймс, я знаю, что у тебя проблемы в банке. Не понимаю лишь одного: почему ты связался со мной, если тебе так были нужны деньги?

Джеймс наливает себе виски, подносит бокал к свету и наслаждается богатым янтарным оттенком.

— А, значит, Эд проболтался. Никогда не умел держать язык за зубами. И рисковать, в отличие от меня, у него тоже кишка тонка.

Я молчу. Как киношный злодей, Джеймс охотно раскрывает свои черные планы:

— Нуда, некоторые спекуляции не удались, я потерял деньги, предпринял кое-что еще и снова проиграл… Я надеялся, что старуха, твоя крестная, долго не заживется, но эта старая клюшка не спешит на тот свет. И в долг она давала все неохотнее. Тем временем акции стали падать, начались проблемы… — Он отхлебывает виски и вытирает рот тыльной стороной ладони. — Когда я познакомился с Элис, то думал, что мне наконец повезло. Не нужно больше ждать, пока окочурится старуха. У Сэвилла — миллионы. Поэтому, детка, когда ты похерила мой званый ужин, это был идеальный предлог для того, чтобы разорвать помолвку. Ни один человек в здравом уме не стал бы меня упрекать.

— Точно, — подтверждаю я. — Даже я не стала.

— Как трогательно, — говорит Джеймс, приканчивая вторую порцию виски и принимаясь за третью. — Раз уж ты питаешь ко мне такую любовь, то, уж пожалуйста, раз добудь наличных. Иначе твой Гэбриел вылетит в трубу. Деньги можешь передать завтра, на вечеринке у крестной.

— Ты требуешь, чтобы я нашла такую сумму за один вечер?

Он допивает виски.

— Постарайся, или Анжела Эндрюс получит сенсацию года. Не сомневаюсь, она хорошо заплатит. Я ясно выразился?

— О да, — слабо отвечаю я.

— Отлично. Увидимся завтра.

Джеймс ставит бокал на стол и неторопливо выходит из номера, оставив меня в одиночестве и в ужасе.

Его слова — словно отравленные колючки, которые впиваются в уши. Я слышу их снова и снова, пока не начинает казаться, что я схожу с ума. Как я могла любить этого типа? Почему была такой дурой?

Но теперь глупостям конец. Джеймс дал мне импульс, которого недоставало, чтобы исправить ошибки. Ошибки, совершенные с Олли, с Гэбриелом, с собой.

Джеймс пришел бы в ярость, если бы узнал, что его козни принесли пользу. Сегодня я в последний раз накладываю макияж, приглаживаю волосы и играю роль подружки Гэбриела. Завтра, после вечеринки, поставлю точку. Расскажу Гэбриелу правду — и пусть Джеймс болтает что хочет. Кто знает, может быть, так даже окажется лучше для Гэбриела. По крайней мере до истины никто не докопается.

Я смахиваю слезы. Нельзя показаться на торжественной церемонии с красным носом и распухшими глазами, на фотографиях будет смотреться не очень красиво. И уж точно я не намерена появляться на вечеринке у Джуэл безобразной, как гоблин. Тетушка заслуживает приятного вечера.

И даже если Олли любит Нину, я хочу быть как можно красивее.

Мечтать никто не запрещает.

Глава 19

— Что скажешь? — Мэдди кружится, размахивая черным подолом. Она наклоняется, поправляет рыжий парик и хватает под мышку сопротивляющегося Пушка. — Можешь угадать, кто я?

— Ричард тебя выдает, — намекаю я. Преподобный Ломэкс в обличье Оззи Осборна — в лохматом черном парике и фиолетовых очках — бодро улыбается. Я впечатлена. Кто бы мог подумать, что любимые знаменитости Ричарда — Оззи и Шарон. Хотя, как сказала Мэдди, чего еще можно было ожидать? Что они нарядятся Клиффом Ричардом и Торой Хирд?

Наверное, пора уже усвоить, что нельзя судить по внешности. Конечно, очень приятно, что Ричард и Мэдс так добры ко мне — после того как епископ обнаружил в церковном микроавтобусе эротические игрушки. Разумеется, мне пришлось взять вину на себя и выслушать долгую нотацию от епископа по поводу моего морального облика, но плюс в том, что теперь я получаю бесплатную выпивку в «Русалке», а Ричард перестал осуждать меня за недостаток искренности.

— Может, еще подкрасить глаза? — Мэдс, прищурившись, изучает свое отражение в зеркале. — Ты уже закончила?

— Почти. — Я наношу последний мазок и осторожно хлопаю накладными ресницами. — По-моему, готово.

В гардеробной у Джуэл собралась целая толпа, и каждый лихорадочно прихорашивается. «Приди в костюме любимой знаменитости» — как выяснилось, это была не шутка. Домик в Хемпстеде битком набит «звездами» — есть даже Дарт Вейдер, хоть и сомневаюсь, что его можно назвать знаменитостью. По комнатам слоняются мои родители, как всегда, окутанные облаком марихуанового дыма и одетые, как Лили и Герман Мюнстер, хотя вряд ли им потребовалось прикладывать много усилий, особенно маме. Сестра Холли пришла в обличье мужеподобной Лорен Бэколл.

Джуэл я еще не видела, но не сомневаюсь: она намерена устроить поистине королевский праздник. Ее вечеринки всегда яркие, но в этом году нас ждет нечто особенное. Даже представить не могу, что тетушка придумала на сей раз. В саду стоит роскошный навес, украшенный белыми и розовыми фонариками, восковыми лилиями и огромными розами. На возвышении играет струнный квартет, официанты в черных костюмах предлагают гостям шампанское — они элегантно скользят, заложив одну руку за спину. Поговаривают, что вскоре появится и «Голубой рок» — нынешний хит сезона, — и многие гости, кажется, ждут группу с нетерпением. Несомненно, Фрэнки, который крутится в толпе в костюме Фредди Меркьюри, наслаждается жизнью как никогда. Всюду, куда ни глянь, знаменитости — Крис Эванс беседует с «перчинкой» Викторией, а Генрих VIII танцует с Шер.

А я еще даже не пригубила.

Отвожу с глаз светлую прядь и задумчиво прикусываю палец, опускаясь на корточки перед зеркалом.

— Что скажешь?

Я очень довольна своим костюмом, потому что он отнял не много сил. Сексуальные шортики, топ с низким вырезом, белые сапоги на высоком каблуке, искусственный загар и яркий макияж — и я превратилась в Джордан. По крайней мере надеюсь.

Кажется, Олли однажды обмолвился, что она ему нравится.

Надеюсь, он придет, пусть даже в обществе стервы Нины. Я то и дело выглядываю в окно, но моего друга нигде нет.

— Жуть, — припечатывает Мэдс, оглядывая меня с головы до ног. — Точь-в-точь Памела Андерсон. Надеюсь, никто не придет сюда как Томми Ли.

— Но я Джордан! — возражаю я. Мэдс не слушает — она слишком занята поцелуями со своим Оззи. Честное слово, в последнее время эти двое ведут себя хуже подростков — буквально не выпускают друг друга из объятий. С тем же успехом я бы сейчас могла сидеть в «Приюте контрабандиста».

Оставив наедине супругов Ломэкс, я широко улыбаюсь перед зеркалом — надо же оценить себя — и выхожу на площадку. Задержавшись на мгновение на верху лестницы, обозреваю толпу внизу. Джеймса тоже не видно, слава Богу, но это, несомненно, вопрос времени. Понятия не имею, в каком наряде он явится — сомневаюсь, что по «Би-би-си ньюс» часто показывают знаменитостей.

Заметив несколько знакомых лиц, я пробираюсь через толпу, прихватив по пути бокал шампанского, и присоединяюсь к Гэбриелу и Гаю. На фоне прочих гостей оба выглядят абсолютно нормально.

— Ты кто? — спрашиваю у Гая, который потягивает пиво из банки. На нем привычный желтый комбинезон. Удивительно, что он вообще пришел, — должно быть, Гай и впрямь подружился с Джуэл, если она притащила парня в Лондон — место, сравнимое с Содомом и Гоморрой. Кажется, рыбак единственный из моих знакомых, кто никогда не был в «Макдоналдсе». А вчера просто немыслимо было оттащить его от стойки с мороженым.

— Не догадываешься? — ухмыляется Гай. — Я Джордж Клуни из «Идеального шторма».

Я хлопаю в ладоши.

— Отличная идея, Гай. А ты кто? — интересуюсь я у Гэбриела, который пришел в обыкновенном смокинге. Золотые кудри стянуты в хвост.

— Я — это я, — отвечает он без малейшей иронии. — Больше ничего не смог придумать…

— Ну конечно, — говорю я, гладя его по плечу. Гэбриел — самый большой эгоист на свете, это уж точно. Когда нам позвонили из «Космо» и спросили, какая у него любимая позиция, я ответила: «Стоя перед зеркалом», — и не погрешила против истины. Фрэнки приходится буквально оттаскивать Гейба от зеркала, когда надо куда-нибудь пойти.

— Отлично выглядишь.

— Спасибо. — Гэбриел оглядывает меня с головы до ног: — А ты почему решила нарядиться Лили Сэвидж?

Я сдаюсь:

— Просто решила, что мне пойдет.

— Улыбочку! — Фотоаппарат щелкает, и в глазах у меня мелькают искры. Сморгнув, я наконец могу разглядеть Анжелу Эндрюс в костюме злодейки Круэллы и ее фотографа, наряженного далматином.

— Привет. — Анжела показывает зубы. Так могла бы улыбаться пиранья. — Прекрасная вечеринка. Поболтаем потом. Думаю, у тебя есть что рассказать…

— Кто ее пригласил? — спрашивает Фрэнки нервно, подходя к Гэбриелу.

Я хмурюсь.

— Возможно, она перелезла через забор. Ведите себя как следует, парни. Никаких поцелуйчиков.

— Ах если бы, — вздыхает Фрэнки. Он выглядит таким несчастным, что сердце разрывается. Жаль, что Гэбриел не согласен раскрыть свой секрет. Жизнь стала бы намного проще.

— Наверняка она что-то пронюхала, — беспокоится Гэбриел. — Проклятая ищейка. Кэти, будь рядом со мной. Держи за руку.

Но я отнюдь не намерена таскаться за ним. Честно говоря, я почти не слышу слов Гэбриела, потому что мое внимание приковано к другому персонажу. В просторной белой рубашке, узких кремовых бриджах, в ботфортах по коридору идет Олли. Его длинные волнистые волосы перехвачены бархатной ленточкой, а в руке — треуголка.

Я теряю дар речи.

Он пришел в облике Джонни Деппа из «Пиратов Карибского моря».

И выглядит потрясающе.

Ноги подгибаются, как вареные макароны, сердце начинает бешено биться, когда мы встречаемся взглядами. Он слегка улыбается, и на щеках у него появляются ямочки. Боже мой! Столько лет я мыслила романтическими штампами — и вот они во плоти! И это Олли, человек, которого я считала непригодным на роль романтического героя! Олли, который оставляет сиденье унитаза поднятым, любит чеснок, украдкой курит в школьной котельной и смотрит дурацкие сериалы!

Человек, о котором я думала каждый день со времени отъезда из Лондона…

— Олли! — взвизгивает Фрэнки. — О Господи!

И тут он делает то, для чего я слишком застенчива, хотя мечтаю об этом уже давно, — Фрэнки несется через всю комнату и обнимает Олли.

— Милый! Потрясающе выглядишь! Так бы и съел тебя!

Гэбриел хмурится. Иногда его любимчик ведет себя до крайности развязно.

— Кто это? — шипит он.

— Олли, — отвечаю я, и меня охватывает приятное теплое ощущение. — Кузен Фрэнки.

— Отвяжись, старый извращенец, — говорит Олли, и они с полминуты борются, а потом присоединяются к нам. У Олли распускаются волосы, и я замечаю, насколько они отросли — видимо, некому было обкромсать их кухонными ножницами. Лицо похудело, загорело и обветрилось, на переносице появились веснушки, и я борюсь с непреодолимым желанием расцеловать каждую из них.

В отчаянной попытке отвлечься я отхлебываю шампанского и чуть не давлюсь. Олли и Фрэнки несколько минут хлопают меня по спине, прежде чем мне удается вздохнуть.

Отвратительное начало.

— Ты в порядке? — спрашивает Олли.

Я отчаянно киваю. Парик слегка сбился, часть ресниц отклеилась, но я готова сражаться.

— Ты Джордан? — улыбается Ол. — А я думал, ты терпеть ее не можешь. Когда повесил в туалете плакат, помнишь, ты сказала, что она просто тупая блондинка.

Ах да. Я забыла. Тем не менее лучшая тактика — честность. Сделав глубокий вдох, я пристально смотрю на Ола и, несомненно, обретаю оттенок свеклы.

Он откидывает голову и смеется. Я невольно замечаю, какая мускулистая у него шея. Она как будто просит: поцелуй меня!

— Шутка, — говорит Олли. — Я тоже терпеть не могу Джордан. Просто хотел тебя позлить.

— Правда?

Я в ужасе смотрю на него. Погиб мой план соблазнения — какой-никакой, но это был план. Я стою перед Олли в дурацком костюме, который сексуален ничуть не более спортивных трусов. Надо было прийти в облике какой-нибудь красавицы актрисы — как вон та девица, которая нарядилась Мэрилин Монро, вся в оборках и кудряшках… Если бы я последовала ее примеру, наверняка все было бы в порядке.

Мэрилин шагает к нам, раздвигая ярко-алые губы в улыбке.

— Привет, — говорит она, беря Олли под руку. — Рада тебя видеть, Кэти. А тебя — особенно, — добавляет она и так энергично трепещет ресницами, глядя на Гэбриела, что с них осыпается тушь. — Я Нина.

Блин. Сердце у меня уходит в пятки. Ну конечно, Нина — в костюме Мэрилин. Судя по тому, как крепко костлявая ручонка вцепилась в локоть Олли, они по-прежнему вместе.

Я идиотка. С тем же успехом можно было броситься под паровой каток.

— Это Нина, невеста Олли. — Я стараюсь говорить как можно бодрее.

— Невеста! — взвизгивает Фрэнки, глядя сначала на меня, а потом на Олли. — Невеста?

— Кэти… — начинает тот.

Но закончить ему не удается, потому что в этот момент появляется Джуэл, и Рики, смазливый басист из «Воплей королевы», дает оглушительное соло на электрогитаре. Джуэл драматически замирает на верхней площадке лестницы и машет онемевшим гостям.

Да. Не каждый день увидишь семидесятилетнюю женщину в обличье Мадонны (кстати, Джуэл исполняется семьдесят каждый год в течение последних десяти лет). Притом это отнюдь не Мадонна эпохи хиппи.

Если бы.

Нет. Тетушка Джуэл предпочла эру «Вог» — с оборками во вкусе Жана Поля Готье плюс светлый парик.

— Милые! — восклицает Джуэл, широко разведя руки. Перья на шляпе колышутся. — Спасибо, что пришли на мой день рождения! Не каждый день мне исполняется семьдесят…

Нет, всего лишь каждый год.

— Я в восторге оттого, что все вы здесь. — Джуэл сияет. — Пейте и угощайтесь. Фрэнки, милый мальчик, привел сюда свою группу. Но, прежде чем вы приметесь развлекаться, позабавьте старушку — давайте сыграем в одну игру …

Старушка. Господи Боже мой. Джуэл словно выкована из металла. Страшно подумать, что она придумала. Обычно салонные игры Джуэл заканчиваются тем, что я выставляю себя идиоткой.

По-моему, это уже никого не удивляет.

— Тут, на бумажках, имена знаменитых любовников — из кино, книг и истории, — объявляет Джуэл, спускаясь. — Я прикреплю их вам на спины. Вы не будете знать, какое имя носите, поэтому придется задавать вопросы и угадывать!

Хозяйка хлопает в ладоши, и двое официантов торопятся к ней с корзинками, полными бейджиков.

— А когда вы наконец найдете свою пару, — продолжает тетушка, прикрепляя на спину Гаю надпись «Бэкхем», — то должны будете выпить вместе! Итак, развлекайтесь, болтайте и знакомьтесь!

— Будь осторожнее, — предупреждает сестра Холли, проходя мимо с подписью «Виктория» на спине. — Она что-то замышляет…

Несомненно. По крайней мере можно перевести дух. Я отхожу от Олли и Нины, беру второй бокал шампанского и начинаю задавать вопросы, описывая бесконечные круги по комнате. Вскоре узнаю, что мой персонаж — из книги, по которой снят фильм,[12] но никак не могу догадаться. Фрэнки уже объединился с Мэрилин Монро, дай Бог ему удачи, а Гай и Холли о чем-то перешептываются.

Повсюду я вижу парочки и начинаю паниковать. Все равно что стоять у стенки на школьной дискотеке, когда начинается медленный танец, и молиться, чтобы подошел кто-нибудь не слишком безобразный. Меня, рыжую коротышку, обычно приглашали в последнюю очередь.

Бр-р, ну и воспоминание.

Бочком приближается Олли.

— Кто я?

— Это нечестно, — строго говорю я, пытаясь не думать о том, что одно его присутствие внушает мне трепет. — Ты должен задавать вопросы.

— К черту вопросы. У тебя надпись «Элизабет». А что у меня?

— Дарси, — читаю я. Очень мило, Джуэл.

— Я сказал, — медленно повторяет Олли, будто говорит со слабоумной, — что не собираюсь жениться на Нине. Не знаю, с чего ты это вообще взяла. Видимо, разыгралось воображение.

Нет! Я исполнена негодования. Воображение частенько играет со мной злые шутки, но только не на сей раз. Она сама сказала. Когда вы ходили за покупками, а ты пошел в ювелирный магазин. Вы выбирали кольца.

Олли явно не верит собственным ушам.

Вот почему ты прислала поздравительную открытку?

Ну конечно! Нина практически прямым текстом сказала, что ты купил кольцо.

Это она пошла посмотреть кольца, а я — в спортивный магазин.

Но я решила, что ты купил ей кольцо. И именно поэтому послала поздравление.

Ол покачал головой.

Я подумал, что ты таким образом просишь оставить тебя в покое… А когда Нина тебе об этом сказала?

— Месяца три назад…

Примерно в то самое время, когда ты начала встречаться с Гэбриелом Уинтерсом?

Точнее — в тот самый день. В конце концов, что мне было терять? Я послала уйму сообщений и писем. Просила Нину передать их тебе, но ты так и не откликнулся, Олли. Каждый раз, когда я звонила, мне приходилось выслушивать от Нины, как вам хорошо вместе. Она говорила, что ты был добр ко мне, только потому что жалел. И… и… Голос обрывается, и я в ужасе понимаю, что по моему лицу катятся слезы, только с алмазами их не сравнить. Опухшие глаза и сопливый нос уж точно не назовешь сексуальными. — Что ты рассердился, когда я отняла у тебя столько времени, заставила таскаться по клиникам… Что ты хотел быть с ней, а я только мешала…

Олли в шоке.

— Ну и чушь. А я-то думал, ты хорошо меня знаешь. Господи, зачем ты ее слушала? А главное — почему поверила?

Я медленно выдыхаю. Вот уже три месяца, как я в это не верю, но лишь потому, что уже не прежняя испуганная дурочка, которая считала, что ее невозможно принять всерьез. Влияние Джеймса прошло, и я горжусь тем, чего достигла в Трегоуэне. У меня есть работа (хм, оригинальная) и любящие, заботливые друзья; я дописала книгу и расплатилась с большей частью долгов. Не знаю, как выразить все это осмысленными словами, и просто жму плечами:

— Наверное, на тот момент версия Нины показалась вполне убедительной…

Олли гладит мою ладонь.

— Что угодно отдал бы, лишь бы тебе не было больно… Я очень хотел быть здесь, с тобой. И я ни на что не обиделся. Пожалуйста, не плачь, Кэти.

Я изо всех сил стараюсь не шмыгать носом. Честно говоря, легкое поглаживание чудесным образом заставляет забыть о слезах.

— Почему ты не связался со мной? — спрашиваю я, не в силах сдержаться. — Я писала и звонила, ты не отвечал. Хотя бы коротенькое сообщение, чтобы я отстала… Разве можно быть таким жестоким?

— Я потерял мобильный три месяца назад, — медленно говорит Олли. — Кажется, мы уже поняли, кто его нашел. Как выяснилось, менеджер Гэбриела не пропускал звонки. Нина, должно быть, забирала письма — у нее до сих пор мои ключи, в том числе от почтового ящика…

— Но зачем она это делала? Нина и так с тобой живет. От нее бы не убыло, если бы она позволила нам поболтать.

— Она со мной не живет! — возражает Олли. — Черт возьми… И не сомневаюсь: ненавидит меня за то, что я с ней порвал.

— Вы расстались?

— Несколько месяцев назад. Кажется, в тот день, когда я прочитал в газете, что ты подружка Гэбриела Уинтерса. Я выбросил газету в помойное ведро, позвонил Нине, сказал, что все кончено, и как последний идиот помчался в Корнуолл. Остальное ты знаешь.

— В таком случае что за «мы», которых я разбудила?

— Я и Саша, разумеется! Уж точно не Нина.

— Значит, ты не помолвлен? — переспрашиваю я, как будто до меня до сих пор не дошло.

— Нет, черт возьми. Мы расстались в тот самый день, когда я увидел твою фотографию в газетах, под ручку с мистером Красавчиком. Нина прямо взвилась, когда я сказал, что нашему роману конец. Думал, она убьет Сашу.

Да уж, я бы тоже испугалась. Саше повезло, что она не превратилась в собачью отбивную.

— Но почему она здесь, если между вами все кончено?

— Ты сама попросила ее пригласить, — сердито поясняет Олли. — Мы давно не живем вместе. Ну ладно, допустим, был рецидив на один вечер, когда ты сказала, что лучше нам остаться друзьями, но, не считая этого, мы с Ниной почти не виделись. Надо сказать, отвязаться было нелегко. Она такая прилипчивая…

— Господи, я-то думала, ты сам хочешь быть с ней! — Хорошо, что я сижу, иначе бы, наверное, упала. — Я думала, ты согласишься прийти сегодня лишь в том случае, если позвать вас обоих!

Мы смотрим друг на друга и начинаем смеяться.

— А я решил, что ты пытаешься нас свести. — Олли качает головой. — Ничего не понял… А потом, когда ты начала встречаться с Гэбриелом… не хочу лгать, ноя здорово разозлился. Стало чуть легче, когда я дал тебе понять, что мы с Ниной по-прежнему вместе, ведь ты была с ним так счастлива…

Я стискиваю руку Олли.

— Мои отношения с Гэбриелом вовсе не то, чем кажутся…

— Мне все равно, — говорит Олли. — Давно ли мы знакомы?

— Целую жизнь.

— Так отчего ты поверила Нине? Разве не знала в душе, что я бы никогда так не сказал?

Я могу ответить лишь одно:

— Знала…

А потом добавляю:

— Нина — идеальная для тебя пара. Светловолосая, изящная, успешная… То есть полная моя противоположность. Все твои подружки были похожи на Нину, Ол. Нетрудно это заметить…

— Ну и дура ты, Кэти, — говорит Олли. — Почему, как ты думаешь, у меня с ними не складывалось?

Можно попросить «помощь зала»?..

— Глупышка этакая. — Он касается моей щеки. — Я тянул время и ждал другую… необыкновенную женщину. Женщину, которая любит сандвичи с беконом, так же как я. Которая спасает омаров и держит их в ванне. Которая украдкой курит на переменке… — Олли продолжает гладить мою щеку. — Ты такую не знаешь, Кэти Картер?

Я едва дышу.

— Кажется…

Вот именно, — бормочет Олли. — И я знаю. И на сей раз никаких отговорок насчет того, чтобы остаться друзьями. К черту дружбу, Кэти. Я больше не хочу быть всего лишь твоим другом.

Я делаю вид, что занята приклеиванием накладных ресниц.

— Чего же ты хочешь?

Олли молчит. Вместо этого он притягивает меня ближе, и наши губы соприкасаются. Восхитительно! Кровь бурлит от восторга, словно шампанское, и я ощущаю легкое головокружение. Потом Олли обнимает меня и нежно целует, касаясь языка и губ. Я обвиваю рукой его шею. Теперь-то я знаю, что такое зарыться пальцами в мягкие кудри Ола…

Это рай.

Я готова целоваться с ним вечно.

— О Боже. — Олли отстраняется первым, глаза потемнели от избытка чувств, руки дрожат. — Даже не представляешь, как долго я об этом мечтал.

Честно говоря, представляю — потому что сама мечтала. Почему я так долго притворялась, что Олли просто мой друг? Кого пыталась обмануть? Почему решила, что он не похож на романтического героя? Когда я вспоминаю ту пеструю компанию, которая окружала меня на протяжении последних нескольких месяцев, хочется надавать себе пинков за глупость. Все это время мой идеальный мужчина был здесь, прямо перед носом. Романтические герои могут носить лыжные шапочки и устраивать на кухне хаос. Они иногда забывают опускать сиденье унитаза и редко пылесосят ковер. Они даже способны часами играть в компьютерные игры. Сидя на холодной каменной скамейке в саду Джуэл, я переживаю настоящее откровение, точь-в-точь библейский слепой, который вдруг прозрел. Романтический герой вовсе не обязательно должен соответствовать некоей формуле — Гэбриел и Гай словно созданы по шаблону, но романтичны ничуть не более вяленой трески. Быть моим героем намного проще.

Для этого нужно быть Олли.

Проносится легкий ветерок, шелестят магнолии. Висящие между деревьев фонарики отбрасывают на нас серебристый свет. Олли приподнимает мой подбородок и целует в губы. Поцелуй легок, как ветерок, но в груди что-то сжимается, совсем как в тот день, когда мы с Джуэл катались на карусели в парке Олтон-Тауэрс.

Слава Богу, сейчас меня точно не стошнит.

Вдруг становится очень стыдно. Как глупо, я ведь с Олли. Нечего стесняться. Он видел мою грудь в клинике. Видел, как меня рвет после бесчисленных вечеринок. Видел, как текла слюна, после того как мне вырвали зуб.

— Так нельзя, — вдруг говорит он. — У тебя есть другой.

— С ним все кончено, — торопливо отвечаю я. — На самом деле никогда и не начиналось…

— Он кинозвезда. Мистер Рочестер. Именно этого ты всегда и хотела. Он может дать тебе все.

Нуда. Кроме одной очень важной вещи.

Нужно сказать Олли.

— Я должна кое-что объяснить насчет Гэбриела…

Олли прикладывает палец к моим губам:

— Не хочу больше говорить о Гэбриеле и Нине. Да, я не многое могу тебе предложить. У меня есть желтый фургон, рыжий сеттер и примерно триста фунтов. Если ты останешься с Гэбриелом Уинтерсом, я никоим образом не смогу с ним соперничать…

Я пытаюсь сказать, но мешает рука Олли. Он прекрасно знает, что единственный способ заставить Кэти Картер замолчать — понадежнее заткнуть рот.

— Но я тебя люблю. В миллион раз сильнее, чем он. Я знаю, что ты устраиваешь дома бардак, оставляешь в холодильнике пустые пакеты из-под молока и съедаешь мое печенье…

Неправда! Я не ем чужое печенье.

Ну разве что иногда…

— Ты не убираешь в ванной, прячешь счета под раковиной и слушаешь ужасную музыку, — продолжает Олли. Перечень начинает меня пугать. — Но я и не согласился бы ни на что другое. Гэбриел Уинтерс никогда не сможет любить тебя так, как я.

Олли даже не представляет, насколько прав.

— Пойдем со мной, — предлагает он, стискивая мою руку. — Сейчас. Фургон возле дома. Нужно лишь выйти за калитку. С Ниной я все улажу — если я ввел ее в заблуждение, то должен объясниться, — а ты поговоришь с Гэбриелом. Будем путешествовать вместе. Ты, я и Саша.

— Правда?.. — Меня охватывает такое счастье, что я враз забываю про долгие месяцы мучений. — Ты правда этого хочешь?

— Конечно, хочу. — Олли смеется, и мы целуемся так энергично, что сталкиваемся носами.

— Ой!.. — И я хихикаю, отрываясь, чтобы сделать вдох.

— Прости. — Олли ухмыляется. — Я веду себя как мальчишка. Но мне, честно говоря, плевать. Жизнь слишком коротка для того, чтобы медлить. Вот какой урок я усвоил в последние несколько месяцев.

Мы сидим в саду целую вечность, не желая расставаться с нашим счастьем, — болтаем, целуемся и смеемся, а вечеринка идет своим чередом. Фонарики мерцают, из дома доносится смех Джуэл. Я очень хочу рассказать ей о том, как мы поладили, хотя, по ощущениям, тетушка уже в курсе. Сегодня она творит чудеса.

— Итак, — наконец говорит Олли, — встретимся через полчаса, за калиткой. Тем временем ты успеешь предупредить Джуэл и договориться с Гэбриелом. А еще…

Он делает паузу и пристально смотрит на меня, одновременно с надеждой и сомнением, так что я вдруг ощущаю слабость в ногах. — Еще у тебя будет время подумать и, если угодно, изменить свое решение.

— Я не передумаю.

— Это очень важный шаг, — напоминает Олли. — Хочу, чтобы ты хорошенько все взвесила. Я несколько месяцев готовился, прежде чем наконец признаться. Ты должна подумать о Гэбриеле.

Гэбриел? Напоминание о другой жизни, об ином мире. Я завязла в бесконечном вранье, как будто запуталась в рыбацких сетях. Конечно, я поклялась никому не говорить, но…

Придется открыть Олли правду о Гэбриеле.

Честность — моя новая тактика.

Я делаю глубокий вдох, открываю рот и…

— Вот вы где! — Фрэнки распахивает дверь и неверной походкой выходит в сад. — А мы уже стали беспокоиться!

Почему Фрэнки всегда появляется в критический момент? Однако тенденция…

Через несколько секунд в сад вываливается Мэрилин Монро — высокие каблуки цокают по камням, впечатляющая грудь чуть не выпадает из декольте. Я невольно восхищаюсь — трудно винить Олли за то, что он увлекся Ниной. Конечно, он необыкновенный, но, в конце концов, всего-навсего мужчина.

Мы пара, объявляет Фрэнки, делая отчаянную гримасу, которую не видно Нине: закатывает глаза, проводит пальцем по горлу и указывает на свой бейдж, где написано «Гомер Симпсон». Нина, кажется, отнюдь не в восторге от того, что ей досталась «Мардж». — Вряд ли Нина надеялась, что с ней буду я, но мы все-таки решили вместе пойти поискать вас.

— Ну спасибо, — говорит Олли. Впрочем, чувство юмора никогда не было сильной стороной Фрэнки.

— Да ради Бога. — Он плюхается на скамейку между нами. — Что-то тесновато. Ну-ка подвиньтесь. Вижу, вы нашли уютный уголок. Эй, эй, да выдержитесь за руки! — Фрэнки медленно переводит взгляд с Олли на меня, а потом хлопает в ладоши. — Ох, блин! Прошу прощения.

— Оливер! — сердито говорит Нина. Грудь у нее колышется. — Я тебя везде искала.

— Я разговариваю с Кэти, — холодно отвечает тот.

Она оглядывает меня с головы до ног:

— Надо же, а в «Космо» писали, что ты похудела…

Интересно, кто учил ее манерам?

— Спасибо, что передала Олли мои сообщения, — парирую я.

Нина даже не смущается.

— Просто мне неприятно, когда Олли используют.

— Я никогда не использовала Олли! — восклицаю я. — Мы друзья!

— Неужели? — Нина демонстрирует удивление. — И видимо, никогда друг другу не врете?

Я скрещиваю пальцы. Обязательно расскажу Олли все-все, как только представится такая возможность.

— Ну конечно, — отвечает Олли.

— А Джеймс говорил иначе… — скептически замечает она.

— Джеймс?

— Банкир. Такой обаятельный. — Нина подмигивает. — Раньше жил с Кэти, которая теперь, насколько я знаю, живет с Гэбриелом Уинтерсом. — Она направляет на меня кроваво-красный ноготь. — Столько мужчин, Кэти… и как ты умудрилась? Я прямо-таки увидела тебя в новом свете.

Такое ощущение, что меня окатили кипятком.

— Олли, — быстро говорю я, опасаясь показаться законченной шлюхой, — я все могу объяснить. Особенно насчет Гэбриела.

— Нет, не можешь, — вмешивается Фрэнки.

— А насчет Джеймса? — подсказывает Нина.

Боже, какая она тощая! Будто целый год не ела.

— Можешь объяснить, почему вчера он провел вечер в твоем номере?

— Джеймс здесь? — Я нервно оглядываюсь, отчасти опасаясь обнаружить в потемках бывшего жениха. Точь-в-точь злобный дух.

— Конечно, здесь. — Нина хихикает. — Ты ведь сама его пригласила!

— Правда? — Олли озадачен.

— Нет, но я знала, что он придет. Типа того…

— Типа того?!

— Не ври, — огрызается Нина. — Вы снова сошлись, ведь так? Ты собираешься бросить бедного Гэбриела и вернуться к Джеймсу?

— Да я скорее повешусь!

— А Джеймс говорит по-другому. — Нина явно наслаждается моментом. Одному Богу известно, что мерзавец ей наплел. Видимо, посмотрел на домик Джуэл и задумался. — Он утверждает, вы часами болтаете по телефону…

Олли смотрит на меня с явным изумлением.

— Нет! — быстро отвечаю я. — Всего пара сообщений. А вчера он заглянул на минутку…

— Ты об этом не сказала, — говорит Ол.

— Да не о чем говорить! Остальное я объясню потом. Наедине.

Нина кладет тощую руку на плечо Олли.

— Нам нужно побеседовать. Но не здесь. Пойдем в дом, там теплее.

— Пять минут. — Олли прикусил губу. — Приду через пять минут.

Я нервничаю. Что там затеял Джеймс?

— Запомни, через полчаса, — напоминает Ол, глядя на меня. Фонарики освещают его волосы. — Полчаса — если не передумаешь.

— Не передумаю. Никогда.

В сад влетают звуки музыки, обрывки разговоров — и тут же воцаряется тишина, как только дверь закрывают.

Олли уходит не оборачиваясь. Всего несколько минут назад мы целовались, а теперь я как будто тону в зыбучем песке… Руки покрываются мурашками.

— Что ей наговорил Джеймс?..

— Ту же чушь, — бодро отзывается Фрэнки. — Я бы не стал беспокоиться. Олли тебя любит, старушка.

— Думаешь? — Теперь, когда Олли ушел, возникает такое чувство, что я спала.

Фрэнки кивает.

— Да. Я это давным-давно понял. Все знают, что он по уши влюблен.

— Правда? Почему же никто меня не просветил? Спасибо вам, добрые люди.

Фрэнки слабо улыбается:

— Тебе повезло, что ты нашла свою любовь…

— У тебя есть Гэбриел.

Тот опускает голову.

Он поднимает глаза, и я с ужасом вижу, что они полны слез.

— Гэбриел, который притворяется гетеросексуалом, чтобы не испортить карьеру… который платит за то, чтобы ты изображала его подружку…

— Хорошенько подумай, какое решение ты сейчас примешь, Кэти.

Это не голос Фрэнки. Наверное, я слегка перебрала шампанского и все-таки сплю где-нибудь пьяным сном. Если только Фрэнки не прибавил к списку своих талантов чревовещание, я готова поклясться, что слышу Джеймса.

В кусте сирени слышится шуршание, и возникает черный силуэт.

Я точно сплю. Сначала целовалась с Олли, а теперь передо мной возник Дарт Вейдер. Какое разочарование. Сейчас я проснусь, Олли женится на Нине, а я, с разбитым сердцем, останусь в Корнуолле.

— Боже мой! — восклицает Фрэнки. — Кто это?

Он вскакивает, сталкивает меня со скамейки и шлепается наземь.

Гравий впивается в коленки.

Это точно не сон.

— Знаешь, — говорит Дарт Вейдер, медленно стаскивая маску, — я давно понял, что можно услышать много интересного, если спрятаться в кустах. — Он качает головой, и на глаза падает прядь темных волос. — Привет, Пышка. Рад тебя видеть. И Фрэнки тоже.

Он оглядывает нас с головы до ног и поднимает бровь.

— Как любопытно…

— Даю пять секунд, чтобы отвалить, — предупреждает Фрэнки напряженным голосом. — Иначе я тебя так вздую, что будешь зубы с земли собирать.

— Чем ты меня вздуешь? — фыркает Джеймс. — Сумочкой?

— Он того не стоит, — говорю я. — Успокойся.

— Успокоиться? — Фрэнки, судя по всему, накалился так, что может дать фору Везувию. — Этот гад шпионит и подслушивает! И я должен его простить? После всего, что он тебе сделал?

Он шагает вперед, и Джеймс торопливо отскакивает в сторону, путаясь в своем черном одеянии.

— Кэти тут ни при чем, — быстро произносит он. — Но вот твое признание, Фрэнки, весьма любопытно. Кто бы подумал, что Гэбриел Уинтерс — гомик? Явно не тот имидж, который он стремится создать…

— О да, — рычит Фрэнки, — не тот…

Джеймс вдруг летит в траву, и из носа у него капает кровь.

— Фрэнки! Ты его ударил! — взвизгиваю я.

— Блин, больно. — Фрэнки удивленно трясет рукой. — Надеюсь, не сломал…

Джеймс вытирает нос рукавом.

— Ты пожалеешь, — предупреждает он. — Только что ты повысил цену за молчание…

Я вздыхаю.

— Я уже сказала, Джеймс. У меня нет денег. Зря ты в это впутался, я ничем не смогу тебе помочь.

— У тебя, может, и нет. А у Гэбриела Уинтерса наверняка есть. И он наверняка охотно заплатит, чтобы я молчал о нем и его любовнике, не так ли?

— Ты не посмеешь! — Я в ужасе. Зачем мы принялись обсуждать секрет Гэбриела в столь людном месте? Почему, о почему я не родилась на свет немой?..

— Увидишь. — Джеймс ухмыляется. — Если только мне не заплатят.

Я в шоке смотрю на него — отвратительного незнакомца. Почему я сделала такой ужасный выбор?

Честно говоря, лучше не пытаться ответить на этот вопрос.

— Шантажист, — уныло говорит Фрэнки.

Джеймс делает серьезное лицо.

— Ну, извините. Впрочем, Пышка, я дам время подумать, — он смотрит на часы — точнее, туда, где некогда были часы, и это несколько портит эффект. — Скажем, полчаса. Вполне достаточно, чтобы пойти и попросить деньжат у доброй тетушки. Я согласен на полмиллиона.

— Полмиллиона! — Фрэнки смеется. — Да ты спятил. У нее нет таких денег.

— Проверь — и убедишься, что есть, — отвечает Джеймс. — Я кое-что разведал. У тетушки Джуэл больное сердце. Просто удивительно, что люди оставляют валяться где попало такие важные документы. До чего неразумно…

У меня нет слов.

— Значит, полчаса. — Джеймс улыбается — во всяком случае, тонкие губы дергаются. — Дай знать, если захочешь, чтобы я вышел к прессе или побеседовал с Гэбриелом о его личной жизни… И не надейся, что я буду молчать. Эта дамочка, Анжела, жаждет сенсации. Она, несомненно, заплатит целое состояние за те сведения, которые вы только что выболтали.

Мне вновь становится дурно. Каким образом лучший вечер в моей жизни превратился в худший?

— Фрэнки! Кэти! — дверь распахивается, и в сад выглядывает Джуэл, щурясь впотьмах. — Ах, шалунишки, вы перемешали пары. Что Олли делает с той вульгарной блондинкой?

Надеюсь, ничего.

Тетушка смотрит на нас.

— Поживей, я хочу кое о чем объявить…

Фрэнки стискивает мою кисть так, что пальцы хрустят.

Джуэл хлопает в ладоши.

— Все в дом! Веселье только начинается!

— Это уж точно, — говорит Джеймс. Он хватает меня за руку и притягивает к себе.

— Я не шучу. Так или иначе, но я получу деньги.

Мерзавец идет впереди, в развевающемся черном одеянии. Удивительно, что не слышно мрачных звуков «Имперского марша» и не видно штурмовиков.

Он блефует? — спрашивает Фрэнки, бледный от волнения.

— Вряд ли. У него серьезные финансовые проблемы. Какие-то нелегальные торговые операции… Эд Гренвилл сказал, что Джеймс задолжал уйму денег и в любой момент от него могут потребовать уплаты.

— О Господи… — Фрэнки свистит. — Это серьезно. Он же может сесть в тюрьму.

Джеймс отчаялся. Если мы не найдем деньги, он все расскажет прессе.

— Ни за что! Иначе Гейбу придет конец. Он никогда не простит, если я погублю его карьеру. Он живет ради того, чтобы быть актером.

Когда мы входим в зал, Гэбриел улыбается и болтает на лестнице с восхищенными поклонниками, не зная, что секрет вот-вот раскроется.

— Никаких шансов сказать правду? — уточняю я.

— Ни за что! Он в жизни не согласится — скорее уж порвет со мной. Не раскрывай нашу тайну, Кэти.

Заметив меня, Гэбриел отходит от своих почитателей и торопливо шагает через толпу.

— Слушайте! — Он повышает голос совсем чуть-чуть, но все внимание мгновенно сосредоточивается на нем. — Вы все знаете мою подружку Кэти Картер, необыкновенную девушку…

Гости утвердительно кивают. Джеймс стоит чуть в стороне, скрестив руки на груди, с насмешливой улыбкой.

— Кэти дала мне настоящее счастье, — хвастает ни о чем не подозревающий Гэбриел. — И я хочу отплатить тем же. Я долго думал, как бы ее отблагодарить, и однажды вечером меня осенило… — Он делает паузу. Все взгляды устремлены на него. — Кэти пишет книги, и она очень талантлива.

Что Гэбриел знает о литературе? Он читает лишь статьи о собственных выходах в свет.

Она недавно закончила великолепный роман, продолжает он, убедившись, что окружающие внимательно слушают. — «Сердце разбойника». Мой агент прочел его, после чего показал группе сценаристов, которые охотно согласились снять по нему фильм. — Гэбриел заключает меня в объятия и целует в губы. — Я буду играть главную роль. Поздравляю, милая. Тебя ждет успех.

В зале гремят аплодисменты. Я не верю собственным ушам.

Как он посмел?

Как Гэбриел посмел присвоить Джейка и Миландру, не спросив разрешения? С чего он решил, что должен играть Джейка? Они совершенно непохожи. Джейк не стал бы проводить три часа у парикмахера или пользоваться услугами стилиста. Ни за что.

Я сама виновата, что оставила рукопись на столике. Неудивительно, что Себ сунул туда нос. Когда речь о пиаре, он — сущая ищейка.

— Да! — Гэбриел смеется, отвечая на чей-то вопрос. — Разумеется, ей заплатят. Кругленькую сумму.

Блин. Блин. Этот вопрос задал Джеймс.

Он оборачивается ко мне:

— Отличные новости. У тебя будет много денег, Кэти.

Я открываю рот, но слов нет. Я должна бы прыгать от радости, но вместо этого чувствую себя так, словно меня силком запихнули в машину и похитили. Кто-то сует в руку бокал шампанского, вокруг спрашивают, что я думаю, поздравляют.

— Отлично, — негромко говорит Джеймс, проплывая мимо в своем черном одеянии. — По крайней мере кому-то понравилась твоя дурацкая писанина. По-моему, все наши проблемы разрешены…

Интересно, удастся ли избавиться от Джеймса, если пожертвовать Джейком и Миландрой? Я, конечно, всегда хотела писать романтические повести и уж как-нибудь выдержу зрелище Гэбриела в трико.

Оглядываюсь в поисках Олли. Вот он, возле двери. Как жаль, что Гэбриел облапил меня и не собирается отпускать.

— Ты рада, Кэти? — спрашивает Анжела Эндрюс.

— Ну конечно, — отвечает Гэбриел. — Разве ты не мечтала об этом, детка?

— Да, — слабо отзываюсь я. В кошмарном сне.

— Впереди еще много радостей, — продолжает Гэбриел, буквально не давая мне вздохнуть. Я пытаюсь двинуться к двери, но он держит крепко. — На следующей неделе начинается показ моего нового сериала.

Анжелу Эндрюс не так-то просто сбить со следа.

— Не повлияют ли слухи о вашей ориентации на то, как зрители примут этот фильм?

Гэбриел откидывает голову и смеется. Честно говоря, он великолепен, я впечатлена. Наверняка испуган до чертиков, но, ей-богу, кажется лишь удивленным.

— Все та же старая чепуха! — Звезда качает златокудрой головой. — Думаю, Кэти может поручиться, что это просто сплетни.

Я мысленно скрещиваю пальцы. Лжецов ждет ад.

— Ну конечно!

Анжела прищуривается.

— И в них нет ни доли истины?

Я искоса смотрю на Джеймса, который поднимает бровь.

— Разумеется. — Гэбриел, в лучших традициях любовного романа, прижимает меня к груди. — И ты первой сможешь нас поздравить. Кэти только что оказала мне громадную честь, согласившись стать моей невестой. Мы обручились!

От изумления я разеваю рот, так что туда поместится целый автобус.

Гэбриел испортил весь сценарий. Я его убью!

— Поздравляю! — Гости бросаются к нам, целуют меня в щеки, жмут руку. Сначала я ошеломлена, а потом закипаю от ярости — вот-вот взорвусь.

— Гэбриел! — шиплю я, оттягивая его в сторону. — Ты с ума сошел? В понедельник, если помнишь, нам предстоит расстаться!

Гэбриел встряхивает золотой гривой и лучезарно улыбается фотографу.

— Прости, но, кажется, Анжела Эндрюс что-то пронюхала… Она целый вечер так и сыплет намеками. Я решил, что ты не станешь возражать… давай отложим разрыв.

— Но я возражаю! Не хочу продолжать этот фарс. — Я пытаюсь сбросить его руку со своего плеча. — Не желаю ждать до понедельника. Мы расторгнем договор немедленно.

— Ты не можешь! — рычит Гэбриел, оттаскивая меня в угол и прижимая к себе, так что со стороны кажется, что мы целуемся. Я не вижу Олли, но буквально чувствую огненный взгляд. — Я буду выглядеть полным идиотом!

— Знаешь что… — Я смотрю на Фрэнки. Тот в одиночестве стоит на лестнице, бледный и в отчаянии. — По-моему, ты и так им выглядишь.

Вытягиваю шею — разумеется, Олли в изумлении наблюдает за этой сценой. Одними губами он произносит: «Поздравляю!», после чего быстро разворачивается.

— Фрэнки знает о реальном положении дел, — отвечает Гэбриел. — Ты тоже. Ты согласилась. Сама сказала — еще несколько дней.

— Я никогда не соглашалась на помолвку! Убери руки! — Я пытаюсь отодвинуть Уинтера, но тот буквально навалился на мое плечо. — Договор расторгнут.

— Черта с два! — Гэбриел усиливает хватку. — Еще нет.

Я наблюдаю, как Олли движется к дверям. Я не могу позволить любимому уйти!

— Отпусти! — повышаю я голос — слава Богу, за шумом музыки ничего не слышно. — Отвяжись! Гэбриел, я не шучу. Нас больше ничто не связывает.

— Я заплатил тебе до конца вечера, — напоминает он, — так что выполняй свои обязанности. Улыбнись — там фотограф из «ОК.!».

— К черту «ОК!». Я верну все, до последнего пенни. Отпусти меня, Гэбриел, я серьезно. Я больше не позволю так обращаться с Фрэнки и со мной! — Я кручусь и извиваюсь, но вырваться не могу — Гэбриел хоть и смазлив, но на удивление силен. Время, проведенное в тренажерном зале, пошло ему на пользу. — Я хочу быть с Олли. Мы любим друг друга. И никакие деньги этого не изменят. Ухожу немедленно.

— Нет! Только не сейчас! Анжела за нами наблюдает! Я не позволю тебе загубить мою карьеру ради пустяка!

— Олли не пустяк! — Я повышаю голос до максимума. — Я люблю его! И всегда любила!

Семилетний учительский стаж придал моему голосу такую силу, что я способна перекричать реактивный двигатель. Гости поворачиваются в нашу сторону, и мы вновь в центре внимания. Гэбриел бледнеет, но не выпускает меня.

— Умоляю, Кэти. Еще час. Пожалуйста…

Фрэнки проталкивается через толпу.

— Гэбриел, ради Бога, ты с ума сошел? Что ты делаешь?

Глаза Гэбриела — холоднее ледника.

— Она собирается все бросить и сбежать с твоим проклятым кузеном! Она обещала, что подождет до конца недели, а теперь хочет расторгнуть сделку немедленно!

— Если не догнать Олли, он уйдет! Он подумает, что я предпочла Гэбриела! — всхлипываю я, обращаясь к Фрэнки. — Я не могу опять его потерять!

— Отпусти ее, Гейб, — требует Фрэнки, пытаясь оторвать цепкие пальцы от моего плеча. — Они просто созданы друг для друга.

— Но Кэти погубит все, ради чего я работал! Я не могу рисковать карьерой!

— Гейб, речь сейчас не о тебе, — мягко возражает Фрэнки. — Перестань быть таким эгоистом…

Гэбриел, кажется, не убежден.

— Милые мои! — Джуэл спешит к нам, прижав руку к сердцу. — Пожалуйста, не ссорьтесь! Ведь у вас такое счастливое событие!

— Черта с два! — Я пинаю Гэбриела в голень, тот морщится — у сапог очень острые мыски. — Я люблю Олли, Гэбриел. И не позволю ему уйти.

Мысль об этом невыносима. Олли где-то там, в темноте, уверен, что я… в общем, не стоит даже представлять, о чем он думает. Достаточно сказать, что мне надоело разыгрывать мать Терезу.

Сейчас я чувствую себя скорее гарпией.

— Мне нужно сесть. — Джуэл задыхается, с трудом делает шаг назад и падает в кресло. — Наверное, выпила слишком много коктейлей…

— Пусть Кэти идет с Олли, — с горечью выпаливает Фрэнки. — Тебе больше не нужно притворяться. Ты свободен — потому что я ухожу. Когда человек столько лжет, он превращается в чудовище. Ты не такой, каким я тебя считал. Все кончено.

Гэбриел выпускает меня так быстро, что я спотыкаюсь и едва не падаю на Джуэл. Та как будто заснула чудесным образом — прямо посреди суеты, — опустив голову на грудь. Перья на шляпе повисли. Морщинистая рука спокойно лежит на подлокотнике. Пятнистый терьер, один из многочисленных питомцев Джуэл, подбегает и кладет лапу ей на колени. Снова и снова, отчаянно требуя внимания, пока шляпа не сваливается на пол. Джуэл, в обычное время помешанная на своей внешности, даже не шелохнется, хотя холодный ветер шевелит редкие волосы у нее на голове.

— Тетушка… — зову я — сначала тихо, потом громче. — Джуэл!

Слегка встряхиваю ее, но не получаю ответа.

Пес оставляет хозяйку в покое и вдруг, запрокинув голову, начинает выть — громкий, душераздирающий вой заглушает нетрезвую болтовню гостей. Леденящий, первобытный звук, который наводит на мысль о безлюдных равнинах и полнейшем, невыносимом одиночестве.

О Господи. Что мы наделали.

Гай, который умеет оказывать первую помощь, спасать людей на пожаре и так далее, немедленно бросается к Джуэл. С необыкновенной нежностью, столь несвойственной ему в обычное время, он берет хрупкую старческую руку и бережно касается шеи. Даже не нужно видеть, как он качает головой, чтобы догадаться, что случилось.

Ужас проносится по комнате — будто в спокойный пруд бросили пригоршню гальки. Люди ахают и шепчутся, кто-то начинает рыдать.

У меня слабеют колени. При всем желании я не смогла бы догнать Олли. Стою как вкопанная, и время замедляет ход.

Джеймс задерживается рядом и смотрит на бедную Джуэл, а потом шепчет — тихо, чтобы слышала только я:

— По-моему, акции здорово поднялись…

Я стою, дрожа, в комнате, которая кажется совсем пустой, и смотрю на Джуэл на руках у Гая. На улице хлопает дверца машины, пыхтит старый мотор — потом он издает громкий рев и удаляется. Звук все слабее и слабее…

Конец. Олли уехал, покинув мою жизнь, потому что решил, что я предпочла Гэбриела.

Дом полон народу, но я никогда еще не чувствовала себя такой одинокой.

Глава 20

Обычно я люблю осень — люблю огонь в камине, свежее ежевичное варенье, новые школьные пеналы и облегчение при мысли о том, что пришла пора скрыть мои пухлые формы под мешковатым свитером. Мне нравятся запах хлопушек и серые туманные утра; я охотно разгребаю ногами груды сухих листьев. Но только не в этом году. Сейчас лишь начало сентября, но такое ощущение, что мир погрузился в печаль. Даже падающие листья и синий дым с полей кажутся такими грустными. Осень — пора туманов и бесплодных мечтаний.

В Трегоуэне позднее утро. Я сижу на крыльце домика священника с горячей кружкой в руках и смотрю на деревню. На фоне оловянного неба висит оранжевое солнце, щеки пощипывает морозец, чайки сидят кучками на крышах. День унылый, под стать моему настроению.

Похороны Джуэл состоятся в два часа. Сомневаюсь, что я бы выдержала, если бы день выдался солнечным и ясным, — веселье будто навсегда покинуло мою жизнь. Сегодня я хочу походить на короля Лира, который борется с бурей,[13] или на Кэтрин Эрншо, которая бредет под дождем, умирая ради любви.

Хочу, чтобы весь мир скорбел вместе со мной.

Я набираю полную грудь холодного воздуха и подставляю лицо тусклому солнцу, наблюдая, как пар от дыхания повисает в воздухе. Возможно, эти облачка рано или поздно проплывут мимо Джуэл.

Какая странная штука смерть. Как можно сначала быть здесь, а потом вдруг уйти? Что происходит с той частью личности, которая делает нас людьми? Я пытаюсь рассуждать логически, но это очень трудно. Кому верить? Ричард скажет, что душа Джуэл уже витает в раю, с арфой. Мама сказала бы, что тетушку ждет перевоплощение, а Фрэнки утверждает, что жизнь — просто химическая реакция. Кто прав? Есть ли универсальный путь? Может быть, жизнь напоминает гобелен, который я рассматриваю с изнанки, где вместо рисунка — перепутанные нити и узлы?..

Проблема в том, что я не умею ткать…

Я отпиваю кофе, но не ощущаю вкуса. Такой же безвкусной кажется и еда, которой меня пичкает Мэдс. Как будто краски и радости покинули жизнь. Я потеряла тех, кого любила больше всего на свете, и без них мой мир темен и уныл.

Прошло шесть дней после смерти Джуэл, а я по-прежнему в шоке. Все вокруг будто плывет, события обрели какой-то сюрреалистический оттенок и кажутся фантастическими — разговор с Олли в саду, глупое предложение Гэбриела…

Реальны лишь угрозы Джеймса. Мерзавец уверен, что Джуэл оставила целое состояние, и, если я ему немедленно не заплачу, грозит отправиться к Анжеле Эндрюс. Гэбриел, возможно, не самый дорогой мне человек, но я не хочу губить его карьеру. Должно быть, родителям таки удалось убедить меня в существовании кармы.

Я лезу в карман куртки и достаю платок. Он весь измят, выглядит так, будто вот-вот развалится. Точь-в-точь как я сама. Вытираю глаза и напоминаю себе, что Джуэл не одобрила бы слез. Она частенько утешала меня за эти годы, и я мечтаю, чтобы сейчас тетушка вновь оказалась здесь — мне очень нужно с ней поговорить. Олли исчез, и я не могу с ним связаться. Я отправляла ему сообщения, пока не онемели пальцы, и только потом вспомнила, что его мобильник у Нины. Олли где-то далеко, совсем один; он думает, что я променяла любовь на деньги и популярность. Эта мысль невыносима. Каждый раз, ложась спать и закрывая глаза, я вновь и вновь вижу вечеринку у Джуэл. Снится, как я выбегаю на улицу спустя несколько минут после ухода Олли и обнаруживаю лишь пятно масла на асфальте, там, где стояла машина. Я падаю на колени… и просыпаюсь в слезах.

Никто не знает, куда уехал Олли.

Для остальных я по-прежнему подружка Гэбриела, но как только придумаю, что делать с Джеймсом, я положу этому конец. Честно говоря, Гэбриел в последнее время пытается измениться. Полагаю, он винит себя. Перестал звездить, не дает интервью и даже отказался выступить на шоу Джонатана Росса. Большую часть времени он проводит, запершись в кабинете с Себом, наверняка у них какие-то планы…

Фрэнки, добрая душа, твердо держит свое слово. Больше никакой лжи, никакого притворства. Он не отвечает на звонки Гэбриела — по десять в час — и сочиняет грустные песни.

Когда я их слушаю, мне, во всяком случае, становится очень грустно.

Фрэнки крайне несчастен; последние шесть дней он провел у Мэдс, в гостевой спальне, выходя лишь затем, чтобы принять душ или выпить. Всю экстравагантность и язвительность точно ветром сдуло — теперь бедняга бродит по дому словно заплаканная тень самого себя и уже давно не ворует у нас косметику. Он и впрямь очень любит Гэбриела.

Я не могу вволю предаться чувствам, потому что нужно заниматься организацией похорон и заботиться о Фрэнки. И потом, запасы сострадания у бедняжки Мэдс вовсе не бесконечны, поэтому я плачу лишь по ночам, когда остальные уже спят. Тогда я думаю об Олли, и слезы катятся по щекам на подушку. Море лижет песок, тихонько плещется о скалы и наконец убаюкивает меня, но я сплю беспокойно. Я даже не могу вновь обрести утешение в работе, потому что проклятущий Себ спер мою рукопись, а начать нечто новое нет сил.

По-моему, романтика забыла ко мне дорогу.

…Как только гости разошлись, Гай отнес тело бедняжки Джуэл в спальню. Приехал врач, затем «скорая», все немедленно взялись за дело, а я, дрожа, сидела в глубоком кресле, держа в одной руке стакан бренди, а в другой — холодеющие пальцы Джуэл, такие тонкие, сплошь покрытые синими жилками.

В тишине тетушкиной комнаты люди сбросили маски. Гай курил, стоя у окна, Гэбриел и Фрэнки обнялись, позабыв о недавней ссоре. Пришли и мои родители. Прочие отправились по домам, и снизу доносилось лишь позвякивание посуды — там трудились официанты, убиравшие со стола. Собаки Джуэл улеглись в коридоре, грустно положив головы на лапы. Глаза у них казались огромными от скорби. Ричард Ломэкс договорился с похоронным бюро и прочел молитвы, и я невольно улыбнулась. Джуэл, несомненно, была бы в восторге оттого, что молитвы над ней читает Оззи Осборн.

— Это я виноват, — сказал Гэбриел, белый от ужаса. — Я ее расстроил. Думал только о себе…

Я промолчала, потому что, на мой взгляд, Гэбриел и впрямь был виноват.

— Ты тут ни при чем, — утешил его Фрэнки. — Не вини себя.

— Я увлекся… — Синие глаза Гэбриела наполнились слезами. — Столько лжи, столько притворства… Я преступник.

— Интересно, что Джуэл хотела нам сказать, — вслух задумалась Мэдс, которая свернулась у меня в ногах. — Она собиралась о чем-то объявить…

Я пожала плечами:

— Мы никогда не узнаем…

Гай стоял у окна: плечи напряжены, костяшки пальцев побелели — с такой силой мужчина вцепился в подоконник. Он непрерывно курил с той минуты, как Джуэл упала в кресло, зажигая одну вонючую сигарету от другой. Со вздохом он выбросил окурок за окно, в темноте мелькнули искры.

— Я знаю, что она собиралась сказать, — медленно произнес он. — Джуэл мне рассказала.

За последние несколько месяцев Джуэл и Гай стали настоящими друзьями. Тетушка охотно выходила в море на «Плясунье» и обожала пить с Гаем и его командой в «Русалке». Зная эксцентричность Джуэл, я ничуть не удивлялась тому, что она подружилась с грубияном рыбаком. Она всегда говорила, что возраст — это всего лишь внешнее. Главное — душа, а остальное не важно.

— У нее были проблемы с артерией, вот здесь, на шее. — Гай тычет в шею корявым пальцем. — Ее закупорило…

— Сонная артерия, — вставил Ричард, не в силах удержаться, чтобы не показать себя всезнайкой.

— Нуда. — Гай кивнул. — Ее вроде как засорило, так что кислород не поступал в мозг. Врачи сказали, что можно сделать операцию, но это слишком рискованно. Либо сработает, либо она впадет в кому. Джуэл была в клинике, на обследовании, но все-таки решила обойтись без операции. Она мечтала насладиться оставшимся временем, извлечь максимум из каждой минуты. Это ее слова.

Я захлопнула рот рукой.

— А я-то думала, она проходит курс детоксикации!

— Она могла умереть в любой момент, — продолжил Гай. — И никто не предсказал бы, когда именно. Джуэл могла прожить еще несколько месяцев или несколько лет. Но больше всего ей хотелось насладиться отпущенным временем. — Его глаза подернулись дымкой. — Мы о многом говорили, когда были в море. Там можно понять друг друга. Все становится на свои места.

— Именно это она и хотела нам сказать? — уточнила я.

— Разве что другими словами. Но Джуэл заранее написала прощальные письма и спланировала похороны. Она просила, чтобы службу провели вы, — Гай обернулся к Ричарду, — в церкви у моря. Джуэл не боялась смерти. По-моему, она вообще ко всему очень спокойно относилась.

Мы смотрим на маленькую фигурку на постели. Тетушка как будто мирно дремлет, слегка перебрав шерри.

— И еще она хотела, чтобы ее пепел развеяли в море. — У Гая перехватывает горло. — Джуэл заставила меня пообещать, что я это сделаю… и я пообещал. Пообещал, что будет так, как она хочет.

Сидя на террасе и согревая руки о кружку, я думаю о том, что Гай сдержал слово. Джуэл, должно быть, провела немало времени, планируя свои похороны, — она не упустила ни одной детали. Простые цветы, необычная музыка, гроб, покрытый замечательными изображениями домашних питомцев Джуэл. По бокам — прыгающие собаки, на крышке — спящие кошки, в самом центре, с гордо расправленными крыльями, — Жожо, тетушкин попугай, а между картинками вьется питон Кадди.

— Кэти! — Мэдс просовывает кудрявую голову в кухонное окно. — Иди сюда. Гэбриела показывают по телевизору.

Я крепче стискиваю кружку.

— Знаю, — с горечью отвечаю я. — Он не сможет прийти на похороны, потому что выступает в утреннем шоу. Очень мило — работа для него важнее всего.

— Я серьезно, — говорит Мэдс. — Иди и посмотри сама. Он… очень странно себя ведет.

Поскольку Гэбриел сейчас отнюдь не входит в число моих фаворитов, я неохотно следую за Мэдс в гостиную, где, разумеется, Гэбриел на телеэкране болтает с ведущими Холли и Филом.

— Блин, — бормочу я, наблюдая за тем, как он встряхивает золотыми кудрями, а Холли трепещет ресницами.

Мэдс тычет меня локтем под ребра:

— Слушай!

— Итак, Гэбриел, — Фил заговорщицки подается вперед, — ты уже давно намекаешь, что хочешь сообщить нечто очень важное, и нам не терпится узнать, что именно…

— О да! — Холли хихикает. — Хотя, кажется, я могу догадаться… речь о твоей личной жизни?

— Вот видишь! — восклицает Мэдс. — Он намекает, что в кого-то влюблен, с той минуты, как вошел. Просто душка!

Лично я так не считаю.

Я совершенно к нему равнодушна.

— Ничего удивительного. — Я стискиваю зубы так, что вот-вот раскрошатся. Если Гэбриел еще раз намекнет на то, что случилось на вечеринке, клянусь, я избавлю Джеймса от забот и сама признаюсь Анжеле Эндрюс.

— Ты помолвлен, не так ли? — спрашивает Фил, поднимая бровь. — Мы наслышаны о том, что ты сделал предложение своей девушке…

— …Кэти, — подсказывает Холли. — В эти выходные.

Гэбриел облизывает губы, щека нервно подергивается, а левая нога, элегантно закинутая на правое колено, начинает дрожать. Кажется, он волнуется.

Неудивительно — если снова собирается врать.

— Ну же. — Холли смеется, фамильярно похлопывая гостя по коленке изящной рукой. — Ты хочешь рассказать нам о чем-то романтическом?

Гэбриел делает глубокий вздох.

— Да, — медленно говорит он. — Но речь не о Кэти. У нас с ней никогда ничего не было. Она просто мой хороший друг.

— Вот видишь! — вскрикивает Мэдс. — Я же говорила!

Холли и Фил явно озадачены.

— Я люблю другого человека, — продолжает Гэбриел. — Причем давно. Неделю назад произошло событие, которое заставило меня задуматься о том, что важно в жизни. Не деньги, не слава, не успех. Это просто дым. Самое важное — люди, которых ты любишь. Я имею в виду одного конкретного человека, которого люблю больше всех на свете.

Холли и Фил буквально истекают слюной, предвкушая сенсацию. Ведущие гадают, о ком речь, — уж наверное, о какой-нибудь телезвезде. Сидя на краешке дивана, я слушаю, затаив дыхание.

— Совершенно с тобой согласен. — Фил дружески улыбается, но Гэбриел не отвечает — он мучительно кусает губы. — И кто же она, твоя избранница?

— Это… не она. — Гэбриел смотрит прямо в камеру, и синие глаза, исполненные искренности и страсти, заглядывают прямо в душу восхищенным британским домохозяйкам. — Его имя Фрэнки Берроуз, он поет в группе «Голубой рок». Я люблю тебя, Фрэнки. Прости за то, что я был таким идиотом. Пожалуйста, прости.

Холли и Фил застывают, совершенно потрясенные, — и, вероятно, зрители тоже. За исключением меня и Мэдс.

— Я гей, — сообщает Гэбриел всей Британии, на тот случай, если кто-то еще не понял. — И всегда им был. Если это значит, что моей карьере конец, — да будет так. Но я люблю Фрэнки и не хочу стыдиться моей любви. Я ею горжусь.

Мы с Мэдс обнимаемся.

— Он признался! — вопит она. — О Господи! Гейб выступил по телевизору и открыто сказал, что любит Фрэнки!

Я не могу поверить своим ушам. Значит, любовь Гэбриела достаточно сильна, чтобы поставить на кон карьеру.

Холли и Фил достаточно профессиональны для того, чтобы быстренько прийти в себя. Ведущие засыпают Гэбриела вопросами, Мэдс мчится наверх, чтобы позвать Фрэнки, а я облегченно вздыхаю. Сомневаюсь, что Джеймс отныне будет мне докучать. Слыша радостные вопли наверху, не могу удержаться от улыбки.

По крайней мере хоть кого-то эта история порадовала.

Похороны Джуэл — нечто уникальное. Никто не пришел в черном — яркие цвета столь же неизбежно сопровождают ее, как и при жизни. Вдобавок прихожане уже в третий раз пропели «Круг времени» и слегка запыхались. Попугай Жожо непрерывно сыплет ругательствами, такими неуместными в маленькой тихой церкви с прекрасным сводчатым потолком и сияющими витражами.

— Пожалуйста, садитесь, — отдышавшись, говорит Ричард и вытирает вспотевший лоб огромным платком.

Мы повинуемся, но воздушные шарики и гирлянды, на которых настояла тетушка, нас смущают. И по-моему, никто, кроме меня, не заметил, что Кадди, любимый тетушкин питон, куда-то пропал из террариума. Джуэл искренне полагала, что бедного крошку просто недооценивают, но я свято убеждена, что ему нравится пугать людей до чертиков, обвиваясь вокруг них, когда те ничего не подозревают. Честно говоря, Кадди никогда не казался мне «восхитительным крошкой». Я осторожно провожу рукой по скамье, просто на всякий случай, но, слава Богу, питона там нет.

Люди собрались на похороны, получив маленькие приглашения, написанные лиловыми чернилами на зеленой бумаге. Потрясающая эклектика. Старые донжуаны, телеведущие и тетушкины друзья сидят бок о бок с мойщиками окон, бакалейщиками и прочими простыми смертными. Даже животные здесь.

Я осматриваюсь в надежде, что в церкви окажется Олли. Но разумеется, это невозможно. Ол давно уехал, и мы больше никогда не увидимся. Думать об этом — все равно что делать бесконечное харакири.

Фрэнки гладит меня по плечу. Ричард говорит, что тетушка была настоящей опорой местного общества, а Жожо, на диво к месту, вопит: «Хрен тебе!» А я думаю лишь о том, что буду страшно скучать по ней.

Пока Ричард продолжает, рассматриваю красивый витраж. Странно, но когда мне кажется, что я вот-вот разрыдаюсь, сквозь мрак прорывается поток солнечных лучей и ласково касается моего лица. На каменных плитах пляшут радужные зайчики, в лучах света кружатся пылинки, гроб окрашивается нежно-розовым цветом.

Если бы не мысль о том, что я потеряла Олли, я бы подумала, что тетушка с того света призывает ни о чем не тревожиться.

Но трудно не переживать, если любимый мужчина уехал за много миль, будучи в полной уверенности, что ты предпочла ему тщеславного богача. Я бы отдала что угодно, лишь бы сидеть сейчас рядом с Олли в машине и чувствовать на щеке его теплое дыхание, а на руке — прикосновение длинных сильных пальцев. Мы бы варили суп на походной плитке, слушали шум волн и занимались любовью под звездами…

Заставляю себя очнуться — боюсь, я начала размышлять вслух, потому что несколько прихожан в испуге смотрят на меня. Должно быть, я и впрямь бездушная, если способна в такой час беспокоиться о собственной личной жизни. Но последнее, что сделала Джуэл, — так это позволила нам с Олли остаться наедине. Она все знала. Конечно же.

Она понимала, что я просто не могу жить без него.

— Ты идешь? — спрашивает Мэдс, когда служба заканчивается, и кивком указывает в сторону паба: — Нас ждет приятный вечер.

Поскольку Джуэл завещала содержимое своего внушительного винного погреба добрым жителям Трегоуэна, я ни минуты в этом не сомневаюсь.

— Подожди немного… Только соберусь с мыслями.

Мэдс обнимает меня.

— Не спеши, подружка. Мы тебя подождем.

Засунув руки поглубже в рукава теплого пальто, я медленно бреду к морю — вдоль гавани, мимо ящиков, сложенных словно детские кубики. Я морщусь, почуяв запах рыбы, и осторожно пробираюсь среди свернутых веревок и натянутых тросов на причале, который далеко выдается в море. Со стороны «Русалки» доносятся голоса — поминки по Джуэл набирают обороты. Гай, устроившись у окна, энергично машет и что-то кричит, указывая в сторону пляжа.

— Сейчас приду! — отвечаю я и отворачиваюсь. Нужно побыть одной хотя бы пару минут, собраться с духом. А потом вернусь в паб и буду слушать, как гости расхваливают Джуэл и гадают, что сказано в завещании.

Я не хочу знать, что предназначила для меня тетушка, потому что делить ее имущество — значит признать, что она действительно умерла, а не отправилась в Сен-Тропез или Нью-Йорк за покупками. Хотя, учитывая мое невезение, можно предположить, что Джуэл завещала мне питона. Я уже свыклась с кукишами от судьбы.

Начинает идти дождь — легкая корнуоллская морось, от которой промокаешь сильнее, чем от настоящего ливня. Волосы начинают завиваться, на пальто повисают капли, и от него пахнет мокрой шерстью.

Я перебираюсь через корзины с сетями, дохожу до конца причала и — точь-в-точь как Мэрил Стрип из «Женщины французского лейтенанта» — шагаю по гальке. На волнах покачиваются рыбачьи лодки, а над головой скользят и ныряют чайки, словно пернатая эскадрилья. На маленькой полоске пляжа резвится рыжий сеттер, который кажется огненным на фоне серых сумерек. Собака лает, а ее хозяин, в надвинутом на лицо капюшоне, бросает палку. Я почти верю в то, что вижу Олли и Сашу.

Если бы. Во второй раз чуда не произойдет.

Тем более в третий.

Добравшись до конца причала, я смотрю в воду, которая сегодня гневного зеленого оттенка. Она кипит и пенится, ударяясь о волнорез. На воде качается чайка, которая, судя по виду, страдает от морской болезни. Пена напоминает рекламу шампуня…

Я смотрю на море, и мысли куда-то уносятся. Так много событий за короткое время. Разрыв с Джеймсом, опухоль, отъезд из Лондона, «роман» с Гэбриелом, смерть Джуэл, уход Олли… Список кажется бесконечным, и я устала, страшно устала, пытаясь постичь смысл происходящего. Раньше я бы достала записную книжку и написала что-нибудь успокаивающее, но в последнее время дар меня покинул.

И не только он.

Я закрываю глаза и делаю медленный вдох. Не стану плакать. Иначе не смогу остановиться.

— Как красиво, — говорит кто-то за спиной.

Горе меняет людей, но я готова поклясться, что это голос Олли. Я чувствую пристальный взгляд — он буквально обжигает.

— Чудесное место, — соглашаюсь я.

— Я не о деревне.

Я оборачиваюсь и кричу от радости. Олли действительно здесь, на лице у него — очаровательная кривая улыбка, на щеках играют ямочки, вокруг глаз — лучики. Саша крутится под ногами и так оглушительно лает, что целая стая чаек, отчаявшись устроиться на крыше магазина, срывается с места и громко кричит в знак протеста.

Зато я и не думаю протестовать, когда Олли притягивает меня к себе.

Вот еще.

— Прости, — говорит мой любимый. — Кэти, пожалуйста, прости.

Он касается моего лица, целует в лоб, в нос, в мокрые щеки и, наконец, в губы.

— Все будет хорошо, Кэти, — шепчет Олли в промежутке между поцелуями. — Все будет хорошо…

Губы у него мягкие, как свежий хлеб, но гораздо аппетитнее. Я целую его в ответ и боюсь выпустить из объятий, как будто Олли вновь исчезнет. Саша носится вокруг как сумасшедшая.

— Прости, — снова и снова повторяет Олли. — Прости, что так сорвался. Я не знал, что Джуэл умерла. Вел себя как полный идиот, потому что страшно ревновал к Гэбриелу. Ты сможешь меня простить?

— А ты прости, что я не призналась сразу, — говорю я. — Я хотела сказать, что Гэбриел гей, но не успела…

— Ого! — У Олли глаза лезут на лоб. — Ну-ка повтори. Гэбриел Уинтерс — гей?

— Они с Фрэнки вместе уже давно. Гэбриел платил мне, чтобы я притворялась его подружкой. Что-то вроде подработки на лето. Честное слово. Мы никогда не были настоящей парой.

У Олли буквально отвисает челюсть.

— Ты видел сегодня утреннее шоу? — спрашиваю я. — Гэбриел признался Филу и Холли. И всей Британии. Неужели не видел?

Он явно недоумевает.

— Не видел?

Кэти, у меня обычный трейлер. Там нет телевизора.

Слава Богу, хотя бы плитка есть.

— Но если ты не видел эту передачу, — говорю я, глядя в его кофейные глаза, — если ничего не знаешь… то почему ты здесь?

Олли ласково гладит мою щеку.

— Я увидел в «Таймс» некролог. Мне сделалось так горько при мысли о том, что ты сейчас одна… Я знаю, как ты любила Джуэл. Вдруг стало плевать на Гэбриела, плевать на все — лишь бы снова увидеться с тобой.

Он целует меня и тут же отстраняется, качая головой.

— Скажи что-нибудь, — шепчу я. — О чем ты думаешь?

О том, что это потрясающе. Надо же, Фрэнки хранил секрет Гэбриела. Он ведь болтлив как сорока. Олли удивленно свистит. — Гэбриел Уинтерс действительно гей и встречается с Фрэнки?

Я киваю:

— Они настоящая пара. У них даже есть пудель по кличке Пушок. Конечно, я сделала глупость, когда согласилась на предложение Гэбриела, Ол, но я ведь действительно думала, что ты помолвлен… — От мучительного воспоминания перехватывает горло. — Думала, что опротивела тебе…

Черт возьми. Я снова плачу.

— Эй, не плачь, — говорит Олли, продолжая меня целовать. — Все будет хорошо…

— Знаю, — отвечаю я. — Поэтому и плачу…

— Я не хочу, чтобы люди видели тебя с красными глазами и мокрым носом. — Олли бережно вытирает мое лицо рукавом куртки. — Иначе они решат, что я огорчил свою будущую жену…

Я смотрю на него.

— Это предложение? Если да, не очень-то оно романтическое…

— Ну извини. — Олли застенчиво улыбается. — Получилось не вполне так, как я рассчитывал…

— Ты действительно этого хочешь?

— Конечно, хочу! — отвечает он. — Оба мы не умеем ходить на свидания, поэтому, может быть, ну их к черту? И потом, я уже знаю все твои дурные привычки, но тем не менее по уши влюблен.

— У меня нет дурных привычек, — сердито отвечаю я. А потом задумываюсь. — Ну… разве что одна или две. Зато у тебя их масса!

— Ни минуты не сомневаюсь, — соглашается он. — Но в том-то и дело — мы знаем друг друга как облупленные. И потом… он касается моей груди, и сердце чуть не выпрыгивает, — есть и еще кое-что более важное… помимо того что я уже не первый год люблю тебя, красотка.

Он меня любит?

Я красотка?

Я?..

Невозможно слушать, пока Олли трогает мою грудь. Должно быть, я единственная женщина, которая не способна делать несколько дел одновременно. Я беру его за руку и заставляю прекратить.

— Что же может быть важнее любви?

— Ты нравишься Саше, — отвечает Олли. — Поэтому — решено.

— Да уж, не хотела бы я враждовать с твоей собакой. Помню, что она устроила в кабинете Джеймса.

Мы оба плачем и смеемся.

— У меня, наверное, в самом деле красные глаза и мокрый нос, но знаете что?.. А ну их.

— А как же романтика? — спросите вы. Предложение руки и сердца, шампанское и розы… я ведь всегда об этом мечтала.

Странно, но, целуя Олли, милого, забавного Олли, у которого красивые каштановые волосы и пухлые губы, я понимаю, что романтика мне больше не нужна. Что может быть романтичнее, чем стоять рядом с любимым на причале дождливым осенним вечером?

Потом я внезапно понимаю — как будто складываю головоломку до конца. Романтика — это когда ты находишь свою половинку. Все остальное не важно.

Проклятые авторы любовных романов. Стоило бы подать на них в суд за то, что вводят женщин в заблуждение. А как же высокие темноволосые красавцы в бриджах — разбойники, актеры, рыбаки?

И почему я не понимала, что мой настоящий герой все время был рядом, прямо перед носом? Он всегда помогал мне, поддерживал и даже смирился, когда я поселила в его ванне омара.

Все, больше никаких романтических героев.

— Это значит «да»? — спрашивает Олли.

— Да, — подтверждаю я. — При одном условии.

Олли, кажется, слегка встревожен — несомненно, он воображает брачный контракт, в котором будет предусмотрено мое право проводить время в книжном магазине «Ватерстоун» или что-нибудь в том же духе.

— А именно?..

— Что на свадебном обеде не будет омаров, — твердо заявляю я. — Сомневаюсь, что смогу пережить это еще раз.

— И слава Богу, — говорит Олли. — Надоело бояться, что в ванне мне отхватят палец.

Мы целуемся, смеемся и снова целуемся, и происходит нечто странное. Я готова поклясться, что внизу, среди волн, появляется огромная клешня и радостно машет нам, прежде чем снова скрыться в пучине.

Хочу рассказать Олли, но потом передумываю. В конце концов, мы оба знаем, какое у Кэти Картер богатое воображение.

Когда мы с Олли, взявшись за руки, возвращаемся к «Русалке», где горят фонарики, а в окне, поздравляя нас, торчат Мэдс, Гай и Фрэнки, я понимаю, что даже в самых безумных снах, в самых страстных грезах о Джейке и Миландре не представляла, что такое быть по-настоящему счастливой.

Счастье не похоже на катание на карусели.

И ни на одно другое старое клише.

Быть любимой — в тысячу раз лучше.

Это все равно что вернуться домой.

Эпилог

Полгода спустя

— Быстрее! — взвизгивает Мэдс. — Хватит обниматься, идите сюда и сядьте! Сейчас начнется!

Мы с виноватым видом выпускаем друг друга из объятий. Нас попросили принести чипсы, но Олли, наклонившийся у холодильника, выглядел так соблазнительно, что я немедленно схватила его за задницу. Честно говоря, любовь творит со мной странные вещи. Были времена, когда я больше заинтересовалась бы чипсами.

— И пожалуйста, захватите маринованную свеклу! — кричит Мэдс. — И молоко!

Олли делает гримасу. Маринованная свекла с молоком не самая лучшая закуска, с моей точки зрения, но Мэдс поглощает ее в огромных количествах.

Причуды беременных.

— Спасибо, ребята, — говорит она, и глаза у нее загораются, когда Олли ставит на столик еду. — Малыш никак не может наесться…

Подруга гладит живот одной рукой, а другой выуживает из банки большой кусок свеклы.

— Подвинься, — требует Ричард, усаживаясь на кушетку рядом с женой. — Поскорее бы это увидеть. Ты рада, Кэти?

— Нуда… — говорю я. Мне боязно. А если получилось ужасно?

— Все будет отлично, — уверяет Олли, устраиваясь на подушке и сажая меня на колени. — Надо верить в лучшее.

Гай, в обнимку с моей сестрой Холли на кушетке, ободряюще поднимает банку пива.

— Наблюдать за съемками было клево. Такие сиськи…

Холли стукает его книгой, и у нее съезжают очки. Она поправляет их указательным пальцем.

— Гай, ты чудовище.

Но, говоря это, она смеется.

Жизнь — куда более странная штука, чем любой роман, и в тот вечер, на вечеринке у Джуэл, воздух явно был насыщен волшебством, потому что игра в пары дала весьма странные результаты. Я даже представить не могла, что моя чопорная сестрица способна бросить академическую жизнь, переехать в Трегоуэн и обрести счастье с Гаем, но тем не менее они буквально купаются в блаженстве. Гай выходит в море и торчит в «Русалке», в то время как Холли читает лекции в Плимуте и приводит в порядок его счета.

Еще диковиннее слух о том, что Джеймс и Нина обрели друг друга. Если верить Эду, Нина заработала состояние, выставив на фондовый рынок акции своей фирмы, и расплатилась со всеми долгами Джеймса. При этом ей хватило ума впредь не снабжать его деньгами, — таким образом, верховодит именно Нина. Прелестная парочка. Не знаю, кого мне больше жаль. Наверное, Корделию.

Язычок у Нины острее самурайского меча, и она уж точно не позволит собой командовать.

Когда эти двое столкнутся лбами — замри все живое.

— Началось! — Олли крепче прижимает меня к себе, когда по экрану бегут титры. Раздается завораживающее пение Энии, на экране возникает безлюдное болото, над которым клубится туман. Заглушая музыку, слышится стук колес, топот копыт, позвякивание упряжи — на вершине холма появляется карета. Затем перед нами — одинокий всадник, у которого пол-лица закрыто платком, а в руке — мушкет.

«Сердце разбойника» — так гласит надпись, и следует перечень звездных имен, первым из которых стоит имя Гэбриела Уинтерса.

— Да, подружка! — вопит Мэдс.

— Успокойся. — Ричард ласково кладет руку жене на живот. — Тебе вредно волноваться.

— К черту, — отвечает та. — Моя лучшая подруга написала сценарий! Это же потрясающе, Кэти, мать твою!

Ричард морщится.

— Прости, милый. — Мэдс, впрочем, вряд ли сожалеет о своих словах. Она подмигивает. — Должно быть, гормоны разыгрались.

— Гэбриел отлично смотрится в темном парике, — говорит Олли. — И он изрядно поработал над собой. Например, стал гораздо лучше плавать.

— Уроки езды с миссис Эм его чуть не прикончили, — сообщаю я. — Фрэнки говорит, он страдал несколько недель.

Мы замолкаем и смотрим фильм. Очень странное ощущение — наблюдать за людьми, которые так долго существовали лишь в воображении.

Когда Гэбриел останавливает карету — тесные бриджи облегают длинные мускулистые ноги, сапфировые глаза горят страстной любовью, — я чуть не плачу от облегчения. Сценаристы и продюсеры превратили мою историю в захватывающую драму. Джейк — красив и опасен, а молодая актриса, играющая Миландру, — хрупкая, как фарфоровая статуэтка.

— Очень хорошо… — говорю я, чувствуя головокружение.

— Конечно. — Олли улыбается. — По-моему, я тебе целых полгода это твердил.

Я вспоминаю недели, проведенные в путешествиях, и ночные разговоры, которые мы вели, лежа в объятиях друг друге и глядя на падающие звезды. Мы были как самые близкие друзья — только лучше.

Наверное, не нужно объяснять почему.

— Не странно ли, что Гэбриел стал еще популярнее, с тех пор как раскрыл свой секрет? — спрашивает Мэдс, откусывая свеклу. — Он столько времени боялся, что его карьере придет конец…

— Честность — лучшая тактика, — сдержанно напоминает Ричард. Забавно, что при этом он не смотрит мне в глаза.

И впрямь, Гэбриел сделался чертовски популярен со времен его признания в «Утреннем шоу». Пресса, несомненно, торжествовала, но Себ так ловко справился с ситуацией, что его подопечный не пострадал.

И «Голубой рок» обрел славу — поклонники зауважали Гэбриела в десять раз сильнее, как только прослышали, что он любит Фрэнки. Теперь у них собственное реалити-шоу, они общаются с Элтоном и Дэвидом, ходят за покупками с Викторией и Бэкхемом, а в следующем месяце, по слухам, состоится церемония их гражданского бракосочетания. Фрэнки дает интервью для «Хелло» и «ОК!» в идиллическом «Приюте контрабандиста» и, честно говоря, справляется с этим куда лучше меня.

Может быть, Ричард все-таки прав.

— Тише. — Гай подается вперед, к экрану, на котором Джейк спасает Миландру из-под колес экипажа. — Я смотрю.

Мы молча досматриваем серию, и я поверить не могу, что это правда. Когда-то я писала свою повесть в старой ученической тетрадке и сомневалась, что удастся ее опубликовать. В конце концов, создание сценария для сериала — не так уж плохо.

Впрочем, есть одна проблема.

Я уже несколько месяцев ничего не писала.

Боюсь, что больше вообще не смогу сочинять.

Мне страшно, что я не справлюсь.

На следующее утро я просыпаюсь, услышав сквозь сон голоса рыбаков, которые кричат, бросают ящики и заводят моторы лодок. Олли спокойно спит — ему ничто не мешает. Когда я выбралась из постели, он даже не шелохнулся. Я целую любимого в щеку и тихонько спускаюсь.

Тетушка Джуэл не оставила мне миллионов — и питона, слава Богу, тоже, — но, так или иначе, я получила достаточно, чтобы купить крошечный домик у самой воды. Когда мы с Олли устаем от странствий, то приезжаем сюда отдыхать. Здесь мы осядем, когда у нас появится ребенок…

В нашем доме нет ни пола с подогревом, ни современного кухонного оборудования. Мебель старая и потрепанная, повсюду валяются подушки и стоят бокалы цветного стекла, а Саша уже успела отгрызть угол кушетки.

Прохладный утренний воздух. Саша ворочается в своей корзинке, но ей, как и хозяину, лень встать. Я завариваю кофе в большой керамической кружке и сажусь за поцарапанный деревянный стол. Передо мной записная книжка и ручка.

Смогу ли я?

Настало ли время?

Я закрываю глаза и представляю Олли — загорелого, растрепанного, обнаженного, с мускулистыми руками. Темный силуэт на фоне белоснежных простыней…

Идеальный романтический герой.

Делаю глубокий вдох, беру ручку и начинаю…

Примечания

1

Жермен Грир — английская писательница и телеведущая, одна из крупнейших феминисток XX в. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Джеймс Оливер — английский шеф-повар, телеведущий, автор популярных книг о кулинарии.

3

Гордон Рамзи — британский шеф-повар шотландского происхождения, известный как первый шотландец, удостоившийся трех звезд Мишлен.

4

«Миллз и Бун лимитед» — издательство, преимущественно выпускающее любовно-романтические романы.

5

Сара Вудраф — героиня романа Джона Фаулза «Любовница французского лейтенанта» и одноименного фильма.

6

Найджела Лоусон — английская популярная журналистка, ведущая телепередачи и автор кулинарных книг.

7

Бейсуотер — престижный район Лондона.

8

Миссис Тиггивинкл — героиня популярной детской книги Беатрикс Поттер «Сказки матушки Тиггивинкл».

9

Рик Штейн — популярный британский кулинар.

10

Сара Бини — британская телеведущая цикла передач о дизайне.

11

Женский институт — организация, объединяющая женщин, живущих в сельской местности; в ее рамках действуют различные кружки и ассоциации.

12

Персонажи романа «Гордость и предубеждение» Дж. Остен и одноименного фильма.

13

Героиня романа Э. Бронте «Грозовой перевал».

Content

Рут Сабертон
Кэти Картер ищет принца

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Примечания