Эдуард Володарский

Террористка Иванова

Глава 1

Валерию Чистову было тридцать два — высокий, крепко сложенный, он двигался легко и пружинисто. Он вошел в гостиничный номер, мгновенно огляделся. Рыжая, потертая кожаная куртка была расстегнута, и опытный глаз смог бы заметить под левой подмышкой кобуру с пистолетом. На голове была темная бейсболка, которую Валера сдвинул козырьком назад, когда вошел. В руке Валера держал черный кожаный кейс.

— Ну, здорово, — сказал Валера. — С приездом.

— Заходи, Чистюля, — улыбнулся Юрок Табиев. Ему было не больше двадцати пяти, на обнаженном до пояса теле играли мощные мышцы. Татуировки на плечах и предплечьях. Красивый кавказец. Атлет.

В гостиной на большом круглом столе, накрытом зеленой шелковой скатертью, стояли бутылка виски «Блэк Лейбл», хрустальная ваза с виноградом, грушами, яблоками и гранатами. И три пузатых больших бокала.

— Хороший номер, — оглядываясь, сказал Валера. — А почему три бокала, а не два? Ты еще кого-то ждешь?

— Да нет. Думал, ты придешь не один… — Юрок Табиев откупорил бутылку.

— Я всегда прихожу один, — отвечал Валера, подходя к столу.

— Ну, мало ли… Может, с другом пришел бы… может, с телкой… — беззаботно ответил Юрок.

— С другом… может, с телкой… — раздумчиво повторил Валера. — Ты любишь ходить на деловые встречи с другом или с телкой?

— Да пошутил я, пошутил, Чистюля, — улыбался Юрок, — мы и вдвоем хорошо махнем.

— Товар привез?

— Я ж по телефону сказал — привез.

— Покажи.

Юрок отставил бутылку и пошел в прихожую. Валера неотступно следовал за ним. Юрок отодвинул дверь платяного шкафа и достал объемистую спортивную сумку, поставил ее перед Валерой, расстегнул молнию.

— Смотри, — улыбнулся Юрок. — Какой-то ты осторожный стал. Будто в первый раз…

— Для меня любой раз, как первый. Тем более что раньше приезжал другой человек. Кстати, ты не в курсе, сам-то он где? — проговорил Валера Чистов, присев на корточки перед сумкой.

— Не в курсе. Магомет сказал — повезешь ты. Я лишних вопросов не задаю.

— Правильно, лишних вопросов задавать не надо. Может выйти себе дороже. — Чистов раскрыл свертки, надорвал оберточную бумагу, пощупал пакеты, потом вытянул одну за другой две больших темных бутыли, наполненных по самую пробку мутноватой, отливающей серебром на свет густой жидкостью, спросил:

— Нитроглицерин?

— Он самый. За него больше всего боялся — сумку нянчил на руках, как младенца.

Валера осторожно отвинтил крышку, с еще большей осторожностью вытянул пробку.

— Осторожно, — испуганно сказал Табиев. — Разнесет все в хлам…

— Не учи ученого, — процедил Валера. Он извлек из кармана резиновые перчатки, надел одну на правую руку и, зажав отверстие бутылки пальцем, медленно перевернул ее, потом вернул в прежнее положение. На пальце осталось пятно жидкости. Валера растер пальцем жидкость, понюхал, потом машинально вытер руку в перчатке о дверцу шкафа, вставил пробку в отверстие, притиснул глубже, навинтил крышку и осторожно поставил бутыль внутрь сумки.

Они пошли обратно в гостиную. Валера положил на стол черный кожаный кейс, щелкнул замками и откинул крышку — ровными рядами лежали пачки долларов.

— Это за две партии. Считать будешь?

— Зачем? — улыбнулся Юрок. — Магомет… и все остальные тебе доверяют, почему я должен тебе не верить?

Валера захлопнул крышку, защелкнул замки. Юрок налил в пузатые бокалы виски:

— Товар сам повезешь?

— Сам.

— И тебя никто не сопровождает? — Юрок взглянул на Валеру.

— Я же сказал, сам повезу.

— Рисковый ты мужик. Все сам. Неужели помощников нету?

— Зачем тебе мои помощники?

— На все воля Аллаха, но вдруг что-то случится с тобой, с кем мне тогда связаться?

— А что со мной может случиться? — Валера внимательно смотрел на него и к своему бокалу не прикасался.

— Мало ли! Жизнь полна неожиданностей, — Юрок махом выпил виски, взял гроздь винограда и оторвал целую горсть. Отправив ягоды в рот, стал смачно жевать.

— Выпей, чего ты? — предложил он Чистову с набитым ртом.

— За рулем, — ответил Валера. — Сам же сказал — жизнь полна неожиданностей.

Юрок коротко рассмеялся:

— Русские говорят — береженого Бог бережет.

— Вот именно… Пойду. Будь здоров. До следующей встречи. — Валера направился в прихожую, взял сумку, перекинул ремень через плечо и открыл дверь.

Юрок стоял в прихожей и смотрел на него. На прощание приветственно помахал рукой…

Валера вышел из гостиницы, спустился по пологим ступенькам. У обочины стояла вереница машин. Валера подошел к запыленному «лендроверу», издали нажал на брелок сигнализации, и замки в дверях щелкнули. Он открыл заднюю дверь и осторожно погрузил в багажник спортивную сумку, накрыл ее старой курткой, обложил со всех сторон длинношерстной попоной, потом от одного борта протянул длинный широкий ремень и защелкнул замок на другом борту машины. Ремень плотно прижал сумку к спинке заднего сиденья — теперь при движении не шелохнется.

Захлопнув дверь, Чистов пошел обратно в гостиницу.

Юрок Табиев блаженствовал в ванной, утопая в пене по самую шею и время от времени прихлебывая из бутылки. Потом он дотянулся до полированной табуреточки, взял из пачки сигарету и щелкнул зажигалкой, с удовольствием затянулся, глядя в потолок. Плечистому черноволосому балкарцу было двадцать пять лет, и он был доволен жизнью.

В это время в двери номера «люкс» тихо повернулся замок. Дверь бесшумно отворилась, и в номер вошел Валера. Он медленно натянул на правую руку резиновую перчатку, затем вытянул из-за борта куртки пистолет с глушителем, тихо прошел через большую гостиную и встал на пороге ванной комнаты.

Юрок Табиев в это время отхлебнул очередной глоток виски и затянулся сигаретой. Вдруг он почувствовал чужой тяжелый взгляд, перевел глаза на дверь и окаменел.

— Ты слишком много болтал, Юрок. Мне жаль… — сказал Валера и медленно поднял пистолет. Прозвучали два глухих хлопка. Одна пуля попала точно посередине лба, и Юрок Табиев стал медленно сползать в пену.

Валера вернулся в гостиную, подобрал черный кейс, который Юрок поставил у тумбочки с большим телевизором, и вышел из номера.

Начальник убойного отдела райуправления МВД майор Пилюгин сидел на диване в гостиной и слушал объяснения дежурного администратора.

— Третий день он проживал у нас, третий день…

— Гостей у него много было?

— Да нет… в мои дежурства вообще никого. Правда, и он появлялся всегда к вечеру. Утром уходил — вечером появлялся. Только вчера весь день дома был.

— Девок водил?

— Один раз была. В первый день. Потом — нет, не помню…

Мертвый Юрок Табиев лежал на ковре посередине номера, закрытый до пояса простыней. В номере работали фотограф, оперативники и медэксперт.

— Михаил Геннадьевич, — позвал капитан Туле-генов, сидевший на корточках перед раскрытым платяным шкафом, — тут пыль какая-то… подозрительная. Надо эксперта вызвать.

— А сам в пакетики собрать не можешь? — ответил Пилюгин. — Отпечатки пальцев ищите… везде ищите…

— Все, что можно было, собрали, — отозвался старший лейтенант Голубев.

— Да, вчера заходил к нему один мужчина… — вспомнил администратор.

— Что за мужчина? Документы не спрашивали?

— А на каком основании? Сказал, что идет в сорок первый номер…

— Документы вы должны спрашивать у гостя или не должны? — настойчиво повторил Пилюгин.

— Ну, вообще-то должен. В вечернее и ночное время. А он приходил в первой половине дня.

— Так… А когда ваш постоялец вселился, какой-нибудь багаж при нем был? Кроме этого чемодана?

— Кажется, был еще один чемодан…

— Кажется или был? — нахмурился Пилюгин.

— Был, точно был, — закивал администратор.

— Где же он сейчас?

— Второго чемодана нету, — доложил старший лейтенант Голубев.

Утро было раннее, ясное и теплое. Полина приехала совсем рано — посетителей на кладбище почти не было. Две старушки прибирали старые могилки. Кладбищенские рабочие, здоровенные, мускулистые полуголые парни, грузили в самосвал сухие ветки, цепляли лопатами и вилами слежавшиеся полиэтиленовые пакеты, какое-то тряпье, обломки досок и кирпичей.

Полина долго шла по дорожкам, мимо больших и маленьких надгробий и крестов, и наконец завернула к могиле без ограды, еще не заросшей травой. По бокам ее еще лежали увядшие остатки цветов и засохшие еловые ветки. И памятника не было — только воткнут в могилу металлический шест с фотографией на деревянном щите. На фотографии улыбающийся майор средних лет, в парадном мундире с двумя орденами Мужества. Внизу надпись черной тушью: «Александр Иванович Иванов, 1972–2007». От дождей фотография покоробилась, цифры, написанные тушью, потекли и расползлись так, что их трудно было разобрать.

И стояла рядом с могилой сколоченная кособокая скамеечка, на которую Полина опустилась, проговорила тихо:

— Здравствуй, Сашенька… — и замерла, глядя на фотографию. И словно остановилось время, и память мгновенно начала отматывать его назад…

…Александр Иванов, бывший майор спецназа, списанный по болезни вчистую, лежал на нарах, закинув голову за руки, и смотрел в темное зарешеченное окошко тюремной камеры. В ней был еще с десяток заключенных, но все спали, кашляя и что-то бормоча во сне. Только у Александра глаза были широко открыты, и в темноте серебряно блестели белки.

И вдруг перед глазами предстало лицо жены Полины — такое ясное и прекрасное, с чистыми, обворожительными чертами. Она улыбалась и что-то говорила, ее резко очерченные губы медленно шевелились, но Александр никак не мог разобрать слов. И вдруг лицо ее стало таять, медленно удаляясь, и пропало совсем…

— Что, Поля? Что ты мне сказать хочешь? — Александр зажмурился, громко заскрипел зубами, ткнулся лбом в стену…

…Они сидели на пустых ящиках недалеко от входа в госпиталь, курили и наслаждались весенней теплой погодой. У друга Александра, капитана Репьева, были забинтованы рука и нога. Александр наблюдал, как мальчик-чеченец на другой стороне площади играл со щенком — крупным, лохматым и очень смешным. Он без устали напрыгивал на мальчишку, валил его на спину и принимался отчаянно лизать ему лицо розовым языком. Мальчишка громко смеялся, отбиваясь от ретивого щенка. По периметру площади стояли БТРы, возле которых возились солдаты. Некоторые тоже курили, развалясь под солнышком на броне. Через площадь то и дело сновали офицеры с папками и без папок, проезжали штабные «уазики».

Из госпиталя вышли еще несколько раненых солдат, тоже примостились кто на чем, задымили сигаретами, о чем-то переговаривались, смеялись.

И мальчишка продолжал с криками бороться со щенком. Мальчишка смеялся, а щенок заливисто лаял.

— Ну что, тебя вчистую списывают? — спросил Репьев.

— Пока на лечение… — Александр показал пальцем на сердце. — Какая-то стенокардия разыгралась… какие-то клапаны, хер его знает. Если операцию делать — шунтирование называется — тридцать тыщ баксов стоит.

— Не слабо, — усмехнулся Репьев.

— Раньше знать не знал, что это такое, а теперь вот…

— Тридцать тыщ баксов, — протянул Репьев. — А где ты их возьмешь, эскулапов наших не интересует?

— Понимаем, говорят, сумма большая, но мы тут ни при чем — за границей она столько же стоит.

— А лекарств подешевле нету?

— Да вроде нету… — развел руками Александр. — Говорят, только операция может помочь.

— Когда уезжаешь? — спросил Репьев.

— Обещали в пятницу из Ханкалы отправить. — Александр затянулся сигаретой.

— Курить бы бросил, Саша…

— Да-а… плевать, — махнул рукой Александр. — Не курю — еще хуже делается.

— Вот смотри, Сашок… прекрасная собака… лошади какие красавцы… деревья… овцы… небо… горы… орлы в горах… всякие другие звери… — раздумчиво говорил Репьев. — Это все Господь создал — смотри, сколько великого смысла во всем этом, а?

— Чего это тебя на философию потянуло? — спросил Александр.

— А вот это человек соорудил. — Репьев показал на заляпанные грязью БТРы со спаренными пулеметами. — БТРы… автоматы… мины… пули… вертолеты с ракетами… гранаты осколочные и противотанковые… Для чего все это? Чтобы уничтожать. Сколько веков этот поганый хищник человек уничтожает все живое на земле и саму землю… — Репьев зло посмотрел на Александра. — Реки отравлены, воздух — дышать нечем. Помнишь, первые месяцы в Чечне, сколько в лесах и в горах орлов было, птиц всяких. А косуль сколько было, помнишь? Вообще живности всякой — душа радовалась. А теперь? Взрываем, стреляем, убиваем. И чеченцам теперь тоже все равно — пусть все горит к чертовой матери! И они взрывают, жгут, убивают… Да ведь не только армия, Сашок! Я на побывку зимой домой поехал, отца-мать навестить — река была, воду для питья брали, рыбы навалом, ягод. И что увидел? Пару лет назад там химкомбинат в десятке километров в верховье построили. Так он реку загадил так, что даже купаться в ней опасно стало. Про рыбу даже не вспоминают. И такая вонь от реки стоит, что хоть нос зажимай. А ведь по ней не то что карбасы рыбацкие ходили, по ней пароходы людей возили… И таких уничтоженных рек, озер, полей, лесов по России знаешь сколько? А по планете? А лекарств, чтоб самого себя вылечить, — придумать не могут. Неинтересно это человеку. Тебе страшно не становится? Не за себя, мы люди давно конченые, за детей своих не страшно? За внуков не страшно?

— Что-то ты далеко заехал, Репьев… Что ты мне втолковать хочешь? — усмехнулся Александр.

— Да ничего особенного… Самая страшная тварь на земле — человек. Всех уничтожит. И себя в том числе. Мне вот интересно: Господь человека создал, а дальше что? Неужто Он не следит за ним, чего он творит на земле? На самотек пустил? Тогда совсем плохи наши дела… — Капитан сильно затянулся, выпустил дым, повторил: — Совсем плохи…

Александр не ответил. Он с едва заметной улыбкой следил, как щенок отнял у мальчишки толстую палку и помчался с ней по площади.

— Красивый щенок, — сказал Александр. — Хорошая собака будет.

— Аскер! Отдай! — Мальчишка с криками бросился за ним. — Аскер! Аскер!

Щенок пролетел размашистый полукруг, вернулся на старое место и стоял, размахивая толстым белым хвостом. Положив палку перед собой, он смотрел на мальчишку и улыбался, приглашая отнять у него палку, именно — улыбался, только это можно было подумать, глядя на его оскаленную веселую физиономию.

И офицеры улыбались, глядя на щенка и мальчишку…

И вдруг сидевший на броне БТРа солдат с силой швырнул в щенка консервную банку. Она ударила пса в бок, он проворно отпрыгнул и стал лаять на БТР, на солдат, лежавших на броне, и была в этом лае почти человеческая обида.

— Еще лает, тварь! — выругался солдат и, вскинув автомат, передернул затвор.

— Эй, эй! — крикнул Александр, вскочил, зашагал к БТРу. — А ну, солдат, быстро ко мне! Я кому сказал, твою мать, ко мне быстро!

Солдат, белобрысый парень лет двадцати, с недоумением смотрел на ковыляющего к БТРу раненого офицера, нехотя слез и стоял, держа автомат в опущенной руке.

— Ты, салабон паршивый… — с яростью выговорил майор Иванов, — ты в кого стрелять собрался? Это же… безобидный щенок! Что он тебе сделал? А ну, дай сюда!

Александр почти вырвал у солдата оружие и вдруг с маху ударил его левой рукой в скулу. Солдат, не ожидавший сильного удара, упал на спину, медленно поднялся, держась рукой за щеку, с затравленной злобой смотрел на Иванова.

— Доложишь своему ротному, что я отобрал у тебя оружие, понял?

Солдат молчал.

— Не слышу! — рявкнул Иванов.

— Так точно, — сплюнув кровяную слюну, ответил солдат. — Доложить ротному.

— Вот с ротным и придешь за автоматом, дошло?

— Так точно…

— Выполнять! Быстро! Я в госпитале буду.

Солдат, спотыкаясь, побрел от БТРа, пару раз оглянулся, пробормотал, сплевывая:

— Ладно, майор, сочтемся…

Майор Иванов с автоматом в руке вернулся к капитану Репьеву, сел на ящик, вытянув ноги, бросил оружие рядом на землю.

— Злые пацаны стали: чуть что — сразу за автомат, — сказал Александр. — Мы разве такие были?

— Я по собакам не стрелял, — ответил Репьев.

— Во-во, я про то и толкую… Мы пацанами разве в драке когда ногами лежачего били? Западло считалось. А теперь забьют до смерти, глазом не моргнут… Может, мы виноваты?

— Ну, не знаю, в чем я перед ними виноват, — усмехнулся Репьев.

— Не так воспитывали…

— Как нас воспитывали, так и мы воспитываем, — сказал Репьев.

— Не скажи… — вздохнул Александр. — Меня батя воспитывал… ну, как скажешь? Учил жизнь уважать… живое любить. А этим все по барабану…

…Александр Иванов сел на нары, согнувшись и прижав руку к сердцу. Лицо его сморщилось от боли. Он сидел, покачиваясь из стороны в сторону, закрыв глаза и прикусив губу. Наконец боль немного отпустила, и он нашарил под подушкой пачку сигарет, чиркнул спичкой, закурил. Уперев локти в колени, он глядел в небольшое тюремное окно. В лунном свете на решетке были видны клочья паутины. Александр курил и думал… А что еще делать в тюремной камере, как не думать и вспоминать?

…Сразу вспомнилась сытая холеная физиономия Муравьева. Когда Александр открыл дверь, тот полагал, что его пригласят в квартиру, и даже шагнул вперед. Но Александр стоял не шевелясь на пороге и в квартиру приглашать гостя не собирался. Он смотрел на Муравьева и молчал. Но этот враждебный, не обещающий ничего хорошего взгляд не смутил Муравьева:

— Я извиняюсь за непрошеный визит…

— Извините, — хрипло перебил его Александр.

— Что? — не понял Муравьев.

— Вежливые люди говорят — извините, — пояснил Александр.

— А я как сказал? — усмехнулся Муравьев. — Я и сказал — извиняюсь.

— Воспитанные люди просят прощения, а не берут его, — вновь хрипло проговорил Александр. — Ладно, вы этого не поймете. Чего надо?

— Видите ли, господин Иванов, произошел несчастный случай, и я хотел высказать самые искренние соболезнования… особенно мальчику…

— Вы собаку усыпили? — перебил Александр.

— Нет. А почему я должен ее усыплять? — уже холодным тоном спросил Муравьев.

— Вы знаете почему. Она искалечила моего сына. Она общественно опасна.

— В постановлении суда об усыплении ничего не было сказано. Меня обязали прогуливать собаку в наморднике и на поводке и выплатить штраф, что я и сделал. Более того, я готов выплатить вашей семье хорошую компенсацию… — Муравьев достал из внутреннего кармана дорогого синего костюма пухлый конверт, протянул Иванову. — Здесь десять тысяч долларов. Я прошу принять эти деньги… на лечение, на реабилитацию… в общем, на что сочтете нужным.

— Уберите ваши поганые деньги, — прохрипел Александр.

— Но послушайте…

— Ничего не хочу слушать. Убери деньги. И усыпи собаку. Ты воспитал из нее зверя, и она теперь опасна. И ее уже не перевоспитаешь.

— Ошибаетесь. — Муравьев все еще держал конверт с деньгами в руке. — Кинологи сделали официальное заключение, вы его слышали в суде — собака опасности для окружающих не представляет, и если бы ваш сын не дразнил ее…

— Ах ты тварь! Кто дразнил? Да ты натравил ее на пацана! Вместо собаки по справедливости тебя усыпить надо! — прорычал Александр. Он толкнул Муравьева в грудь, тот быстро отскочил и побежал вниз по лестнице. Александр с грохотом захлопнул дверь…

…Александр Иванов встал, прошел к окну и ткнулся лбом в холодную грязную решетку. Снаружи козырек над окном закрывал небо, и можно было смотреть только прямо перед собой. Хотя полоску черного звездного неба было все же видно. Александр закрыл глаза и громко заскрипел зубами. И опять вспомнилось…

…Он вышел из подъезда и поздоровался со старушками, сидевшими на лавочке. И вдруг одна сказала:

— Ты глянь, Сан Саныч, а супостат-то опять со своим зверем гуляет…

— Где гуляет? — Александр огляделся по сторонам.

— Да вона, на том же месте… вона, видишь? За площадкой детской…

— Вишь, какой наглый! У людей беда, а ему как с гуся вода, — сказала вторая старушка.

— А что ему? У него деньжищ куры не клюют — откупился, — сказала третья.

Александр поморщился от неожиданной боли и быстро пошел к детской площадке. Муравьев действительно гулял там. Черный с желтыми подпалинами мощный ротвейлер в кожаном наморднике трусил вдоль сетчатого забора, а Муравьев наблюдал за ним с довольным видом. На детской площадке с криками бегали ребятишки.

— Ты опять здесь гуляешь, да? — задыхаясь на ходу, громко спросил Александр. — Я тебе что говорил? Не гулять в неположенном месте! Говорил или нет? Ты чего хочешь, а? Чего добиваешься?

— Во-первых, не тыкай, я с тобой коров не пас! — отозвался Муравьев. — Собака в наморднике. И голос не повышай, не надо.

— Ну, хорошо, ты у меня получишь… я тебе устрою…

Собака, услышав громкие нервные голоса, остановилась, впившись взглядом в Александра, издала глухое рычание. Муравьев схватил ее за ошейник, защелкнул карабин поводка и подошел ближе к Александру, лицо его кривилось от злости:

— Ты мне устроишь? Послушай, лох в погонах, у меня на фирме служба безопасности есть, я ребятам прикажу, они знаешь, что с тобой сделают? Тогда уж точно инвалидом первой группы будешь…

— Да я из тебя, сука, сейчас отбивную сделаю! — Александр пошел на Муравьева, сжав кулаки, но тот не испугался, быстро сдернул с собаки намордник, и пес злобно залаял, оскаливаясь, стал рваться вперед.

— Ну, давай, давай, майор, вперед! В атаку! — улыбался Муравьев.

Александр остановился, тяжело дыша. Ротвейлер захлебывался лаем и рвался с поводка.

Из черного большого джипа вылез здоровенный парень в черном костюме и белой рубашке с галстуком, широкоплечий, стриженный «под ноль» — типичный охранник.

— Станислав Сергеич, у вас все в порядке? — громко спросил он.

— В полном! Сейчас зайдем ко мне, Заур, и поедем, — отозвался Муравьев и вновь с улыбкой посмотрел на Александра, взялся пальцами за карабин на конце поводка. — Спущу — и без яиц останешься!

Александр круто развернулся и быстро пошел обратно через площадку к своему подъезду. Ворвался в квартиру, долго открывал ящик письменного стола — никак не мог попасть ключом, так тряслись руки. Наконец открыл, резко выдвинул ящик, вынул красную плоскую коробку, вытащил оттуда револьвер и почти бегом бросился из комнаты. Он не стал ждать лифта, а с грохотом помчался вниз по лестнице.

Он выбежал из подъезда, пробежал мимо старушек, держа револьвер в руке. Старушки испуганно смотрели ему вслед. Александр пересек детскую площадку, огляделся — Муравьева и собаки нигде не было видно. Возле джипа стоял шофер и тряпкой протирал стекла.

И тогда Александр бегом бросился к подъезду — не к тому, из которого вышел, а к тому, который был в середине дома. На лифте он поднялся на пятый этаж, вышел на площадку и позвонил в дверь. Он тяжело дышал и сжимал в руке револьвер. Дверь была внушительная, металлическая, обтянутая кожей, с несколькими замками. Через несколько секунд за дверью послышались шаги, защелкали замки и створка двери отворилась. На пороге стоял Муравьев в брюках, расстегнутой белой рубашке (он, видно, переодевался) и тапочках на босу ногу. За его спиной, в глубине коридора послышалось глухое рычание.

— Я тебя предупреждал, — сказал Александр и вскинул револьвер.

Муравьев даже не успел испугаться — из-за его спины с грозным рыком кинулась в прыжке собака. Грохнул выстрел, и пуля вошла прямо в раскрытую пасть. Александр едва успел посторониться, летящая собака скользнула телом по его плечу и тяжело грохнулась на лестничной площадке, судорожно задергала ногами. Из пасти ее хлынула кровь.

— Ну, ты теперь покойник, майор, — проговорил Муравьев. — Точно тебе говорю.

— Я тебя предупреждал, тварь, — повторил Александр, опуская револьвер.

И в эту секунду Муравьев резко выбросил вперед ногу — удар пришелся Александру в живот, и он опрокинулся на спину, острая боль согнула его пополам. А Муравьев стал остервенело бить Александра ногами, не давая подняться. Один удар пришелся по руке с револьвером, и оружие отлетело к стене. Александр закрывал руками голову, повернулся на бок и тоже смог ударить ногой Муравьева в бедро. Муравьев отпрыгнул в сторону, крикнул, обернувшись:

— Скорей! Где ты там!

По коридору уже бежал к дверям охранник Заур. В эту секунду Александр дотянулся до револьвера и выстрелил второй раз, прямо в Муравьева. Пуля ударила его в бок, отбросила назад, и Муравьев с грохотом упал на спину, раскинув руки. Заур бросился к хозяину, стал приподнимать его за плечи. На белой рубашке растекалось кровавое пятно.

— Вот так вот… — пробормотал Александр, поднимаясь и рукой с револьвером утирая пот со лба. — У нас ногами бить западло считается…

В глубине квартиры замелькали фигуры, раздался женский крик. Александр повернулся и медленно пошел вниз по лестнице. Револьвер он по-прежнему держал в руке…

…Полина посмотрела на часы и еще раз затянулась сигаретой, продолжая смотреть на фотографию Александра. Вокруг скамейки уже валялись штук шесть свежих окурков. Полина поднялась, подошла к фотографии на щите, поцеловала изображение мужа, провела пальцами по его глазам, с трудом улыбнулась и сказала тихо:

— Ну, прощай, Сашенька. Может, увидимся скоро…

Уходя от могилы мужа, она еще раз на ходу оглянулась — могила издали казалась совсем маленькой, и фотографии почти не видно.

— Жаль, ты опять без Витьки приехала, — говорил Иван Витальевич, споласкивая под краном чайные чашки и ставя их на стол. — С весны мальчишку не видел!

— Витька и так любитель школу прогуливать… — рассеянно ответила Полина, глядя на экран телевизора. Шел знаменитый в прошлом французский фильм «Плата за страх». Водители, герои фильма, стояли в большом кабинете босса, который говорил, прохаживаясь перед шеренгой шоферов:

— Каждый из вас повезет ящики с нитроглицерином. Только мощный взрыв может справиться с бушующим пожаром нефти. Вы знаете, что такое нитроглицерин?

— Немного знаем, — ответил один из водителей, которого играл Ив Монтан.

— Хочу продемонстрировать. — Босс взял со стола бутылку с мутной жидкостью, отвинтил пробку и осторожно наклонил бутылку над полом. Из горлышка медленно выкатилась большая тягучая капля, полетела к полу. И в ту же секунду грянул громкий короткий взрыв. Несколько паркетин полетели в разные стороны, в полу образовалось небольшое углубление. Водители в страхе попятились в стороны.

— Это нитроглицерин. Взрывается при любом сотрясении, даже самом слабом. Почему мы посылаем несколько машин с нитроглицерином? Потому что доедут не все, я уверен. Может быть, только один и доедет — сплошное бездорожье и джунгли… Повторяю — даже малейшее сотрясение машины, и нитроглицерин взорвется. От вас останутся в лучшем случае клочки одежды. Подумайте — сейчас еще можно отказаться…

— Могла бы вечером с ним приехать, после школы. Как он, ничего? Привыкает без отцовской руки-то? — слышался откуда-то издалека голос свекра Ивана Витальевича.

— А где вы креветки покупали, Иван Витальевич? — спросила Полина, не ответив на вопрос, отвлеклась от телевизора, обмакнула горячую креветку в блюдце с соусом. — И майонез у вас какой-то особенный…

На столе стояло большое блюдо, на нем горой — крупные красные креветки. Еще самовар, стеклянные вазочки с вареньем, печеньем и сахаром. Полина со свекром сидели в большой комнате деревенского деревянного дома. За окном был виден садовый участок, заросший кустами смородины и крыжовника, среди которых росли яблони.

— Вкусный, правда? — улыбнулся Иван Витальевич, бородатый, крепкий, плечистый, в футболке и с трубкой в зубах. — Покупаю в маркете и кое-что добавляю — горчички немного, перца, уксуса немножко — соус получается — мечта пирата. А креветки королевские называются — большие какие, правда?

— Дорогие, наверное, — жуя креветку, сказала Полина и хитро прищурилась. — Откуда бабульки, Иван Витальевич?

— Откуда они могут быть? Пенсия, — вновь улыбнулся Иван Витальевич. — Комбинирую, экономлю… на консультациях подрабатываю.

— Вы всегда были молодцом, Иван Витальевич, — тоже улыбнулась Полина. — Как Сашу первый раз в Чечню послали, вы сразу под это дело дачный участок получили… молодец, не растерялись — повернули ситуацию себе на пользу.

— Обидеть, что ли, меня хочешь? Зря. Во-первых, не обижусь…

— А во-вторых?

— А во-вторых, мне этот участок давно обещали.

— Но дали-то, только когда Саша в Чечню поехал, — усмехнулась Полина.

— Ты похудела, Поля, — вдруг серьезно, с сочувствием сказал Иван Витальевич. — Сильно похудела.

— А вы думали, от моей жизни толстеют?

— Я понимаю, Поля… я понимаю… — вздохнул Иван Витальевич, и вдруг трубка задрожала у него в руке. Он встал и отошел к окну, стал смотреть в сад. — Я и сам как во сне живу… Вроде с ума сходить стал — все кажется, сейчас Сашка придет… и жить незачем, а жить надо, Поля.

— А зачем, Иван Витальевич? — спросила Полина. — Сами же говорите — жить незачем. Зачем же — надо? — Полина салфеткой утерла губы, достала из сумочки пачку сигарет, щелкнула зажигалкой, повторила с жесткой, недоброй улыбкой: — Ну зачем, Иван Витальевич?

— Не надо так, Поля. — Он повернулся к ней лицом. — Ты не имеешь права так говорить. Я никогда так не говорил, хотя… наверное, мог бы! И право на это имею. А ты не имеешь.

— Я свои права лучше вас знаю, — с холодком ответила Полина, затягиваясь сигаретой. — Так что лучше не капайте мне на мозги, Иван Витальевич. Давайте напрямки, а? Я вас спросила — зачем, а вы и не знаете, что ответить.

— А Витька? — после паузы спросил Иван Витальевич. — Ты Витьку вырастить должна или нет?

— Выращу, не переживайте. А не я — так сам вырастет. Вы поможете. Или не поможете? Ну, вот если со мной что случится — неужели вы Витьку одного бросите?

— А что такого с тобой может случиться?

— Ну, мало ли! — махнула рукой Полина. — Жизнь, как говорят, полна неожиданностей. Кто мог подумать, что с Сашей так все обернется? В Чечне уцелел, а в тюрьме умер…

— Мне не нравится этот разговор, Полина, — нахмурился Иван Витальевич.

— Можно подумать, мне этот разговор нравится. Но не всегда же только на приятные темы разговаривать приходится.

Он встал, снял с плиты чайник и стал наливать кипяток в самовар. Поставил на стол чайные чашки, блюдца, положил ложки. И вдруг спросил, посмотрев на Полину в упор:

— Что ты задумала?

— Ну, что я могу задумать? — опять улыбнулась Полина. — Что вы опять на мозги капаете?

— Я тебя, слава богу, знаю. От тебя ведь чего хочешь ждать можно. — Он налил в чашку темно-кирпичного чая, поставил на блюдце и подвинул к Полине. — Ешь печенье. Больше ничего вкусного нету.

— Все деньги на креветки истратили? — понимающе усмехнулась Полина.

— Хотел тебе приятный сюрприз сделать.

— Ох, Иван Витальевич… романтик вы наш! — Полина рассмеялась. — Рудимент советской формации. Вымершая порода динозавров.

— Полагаю, моя дорогая, это не так уж плохо, — усмехнулся Иван Витальевич. — Чем с утра до ночи прибыли считать… или убытки…

— Ладно, Иван Витальевич, оставим это. Я вот тоже… правда не знаю, живу я или смерти жду? Мама умерла, отец погиб, муж тоже… Кончала филологический — работаю приемщицей в химчистке. Вопрос — зачем филологический кончила? Или другой вопрос — зачем приемщицей работаю? Жизнь ответов на эти вопросы не дает. Когда Саша был жив… ну, хоть в тюрьме был, но живой, — я еще крепилась, надеялась на что-то… на какую-то справедливость. Идиотка! А Саша умер и — все. Без дураков говорю, не знаю, чего живу? Так меня вся эта подлая несправедливость сжигает, так она меня мучает, что… ай, да ладно, забыли про это! — Полина достала еще одну сигарету, прикурила, отвернувшись, стала смотреть в окно.

Иван Витальевич молчал, смотрел на Полину, потом сказал:

— Что случилось, то случилось. Плетью обуха не перешибешь, а мы люди маленькие…

— Маленькие?! — сверкнула глазами Полина. — Букашки, да? С нами что хочешь делать можно, мы все стерпим? Не-ет, шалите, граждане начальники… я человек другой! Я не маленькая! Я просто — человек! И со мной нельзя, как с букашкой.

— Что ты задумала? — уже строго спросил Иван Витальевич.

— Отомстить хочу, — вдруг сказала Полина, все так же глядя в окно.

— Кому?

— Всем этим гадам. — Она выпустила густую струю дыма. — Нет, всем не получится… Но хоть одному гаду я отомщу.

— Век воли не видать? — насмешливо спросил Иван Витальевич.

— Век воли не видать… — задумчиво повторила Полина.

— И что делать будешь?

— Думаете, расскажу вам? Не дождетесь.

— Ты только помни — кроме тебя, у Витьки никого нет.

— А вы? Или вы уже загодя от него отреклись? — резко спросила Полина.

— Что ты мелешь? — обиженно ответил Иван Витальевич и даже голос повысил. — Тебе не стыдно?

— Да не стыдно, Иван Витальевич, нисколько не стыдно! Вы и раньше-то, когда Саша жив был, не очень-то меня и Витьку жаловали, а уж теперь… — Она махнула рукой, снова закурила.

— Неправда это, Полина… Впрочем, что с тобой спорить? — он тоже выразительно махнул рукой. — Ты всегда так ко мне относилась.

— Как же это, интересно?

— Не любила ты меня…

— Да и вы меня не любили. Терпели ради Саши, я же все видела, я же не слепая.

— Неправда, — упрямо повторил Иван Витальевич.

— Правда, Иван Витальевич, в том-то и дело, что самая натуральная правда. И вы сами это прекрасно знаете. А вот у меня и вправду никого нет…

— А у меня есть?

— Вы сами для себя живете, а я так не умею. После смерти Саши в душе так пусто… — она со слезами в глазах смотрела в окно. — Для себя жить не хочется… понимаю, грех это, не по-христиански рассуждаю, но… не хочется, и все. — Согнутым пальцем она утерла слезу в уголке глаза, шмыгнула громко носом.

— Это пройдет. Надо потерпеть. Время лечит, — дежурно и даже равнодушно ответил Иван Витальевич.

— Ох, папа… Что это вы так вздрогнули? Ах да, верно, я никогда вас папой не называла, — сквозь слезы усмехнулась Полина. — Хотя по закону — вы мне тоже… папа. Ох, папа, если б вы знали, какие идиотские слова говорите! — Слезы текли по ее щекам, размывая тушь вокруг глаз. — Потерпеть… время лечит… Какой вы хладнокровный философ, папа! Знаете, кто такие истины произносить любит? Слабые, никчемные люди! Когда им в душу наплюют, по стенке размажут, они утираются и бормочут: надо терпеть, время лечит. Бог терпел и нам велел. Мы люди маленькие. А я не хочу утираться и терпеть, понятно? Я — человек не маленький!

— Прекрати истерику, Поля! Смотреть противно! — вдруг жестко проговорил Иван Витальевич. — Когда умерла Сашина мама, мне тоже не хотелось жить. Или думаешь, у тебя душа, а у всех балалайка? Но я вытерпел! Ради Саши! Я его вырастил, на ноги поставил!

— Хватит! Эту муру собачью я уже слышала! — Она ладонью утерла слезы, еще больше размазав тушь, погасила окурок в пепельнице и взяла сумочку, висевшую на спинке стула. — Пока! Я позвоню!

Иван Витальевич услышал, как тяжело бухнула деревянная дверь.

Рынок был необъятный — множество похожих на улицы рядов, где продавалось все: от детских игрушек до телевизоров последних поколений с огромными экранами. И везде сновал народ, под матерчатыми тентами молодежь пила кофе, коку-колу и пиво из жестяных банок.

Полина некоторое время бродила по торговым рядам, разглядывая рекламу и указатели, и наконец увидела то, что ей нужно. Это был большой киоск, где продавалась самая разная пиротехника — петарды, салюты, бенгальские огни, взрывающиеся хлопушки. За прилавком суетились двое парней.

Недалеко от прилавка стоял Валера Чистов, тот самый мужчина, который застрелил в номере гостиницы Юрка Табиева. Надвинув бейсболку на глаза, он внимательно наблюдал за тем, как идет торговля.

Подошла очередь Полины.

— Что желаете? — спросил продавец. — Петарды, салюты? Для каких целей? Свадьба? День рождения? Могу предложить вот этот салют. Многоцветный, сразу дает четыре букета, высота — до пятнадцати метров. Очень красивый, не пожалеете!

Чистов остановил взгляд на Полине. Молодая женщина невольно привлекла его внимание.

— Нет, это не то… мне нужно… как бы вам сказать? Мне просто взрывчатка нужна.

Услышав слово «взрывчатка», Валера встрепенулся и с еще большим интересом стал смотреть на Полину.

— Какая взрывчатка? — не понял сначала продавец, потом стрельнул глазами по сторонам и проговорил тише: — Вы чё, дамочка, дури обкурились? Мы этим делом не торгуем. Вы чё, ментам меня подставляете? Так я сейчас сам ментов позову! Проходите давайте, проходите, я вас не видел и не знаю… Вы что желаете, молодой человек? Петарды? Вот могу предложить последнюю конструкцию. Замечательная вещь. На десяти метрах взрывается вертящееся многоцветное колесо…

Полина отошла в сторону, вид у нее был обескураженный. Она медленно пошла вдоль киосков. Валера двинулся следом за ней, незаметно поглядывая по сторонам.

Полина вышла на улицу, вновь остановилась в раздумье. И вдруг услышала за спиной веселый голос:

— Взрывчаткой интересуетесь, гражданочка?

Она вздрогнула и обернулась. На нее смотрел улыбающийся молодой мужчина лет тридцати с небольшим, худощавый, но плечистый, и руки большие, сильные. И бейсболка надвинута на хитрые глаза.

— Какая взрывчатка? О чем вы? — пробормотала Полина и не спеша направилась к остановке автобуса, лавируя между встречными прохожими. Чистов двинулся за ней.

— А для каких таких надобностей взрывчатка понадобилась? На террористку вы не похожи. Рыбу, что ли, глушить собрались? — Он насмешливо смотрел на нее.

— Вот именно, рыбу, — ответила Полина. — Вы что, из милиции?

— Упаси господи, — суеверно перекрестился Валера. — Просто интересуюсь… Не верите?

— Не верю. — Полина подошла к автобусной остановке.

— А зря. Был бы я мент, я бы с вами не заговорил. Я бы последил за вами… — сказал Валера.

— Слушайте, отстаньте вы от меня.

— Но ведь взрывчатка-то нужна? — продолжал улыбаться Валера.

Полина не отвечала, смотрела на проезжающие мимо машины.

— Гадину-разлучницу подорвать собрались? — вновь спросил Чистов.

Полина взглянула на него, усмехнулась и вновь не ответила.

— Опять не угадал? Неужели с изменником мужем счеты свести хотите? Решительная вы женщина.

— Ваша жена не такая? — глянула на него Полина.

— Мне до жены еще жить да жить. Но такую, как вы… нет, не надо!

— Что так? — уже внимательно посмотрела на него Полина.

— А зачем такая? Еще застрелит сгоряча. Или мину в постель подложит, — он коротко рассмеялся.

— Если любит — не подложит.

— Но вам-то вот подложить понадобилось? — подмигнул ей Валера. — Вы меня здорово заинтриговали…

В это время подошел автобус. Несколько ожидавших пассажиров вошли в него. Последней к двери подошла Полина.

— Ладно, потрепались и хватит. Прощайте.

Она вошла в автобус, и двери закрылись. Валера помахал рукой отъезжающему автобусу и быстро пошел обратно к рынку, сел в свой «лендровер», быстро отъехал назад, выровнял автомобиль и помчался за уходящим по улице автобусом.

Посетителей в химчистке было мало. Полина приняла у полной пожилой дамы два светлых пиджака с винными пятнами на груди, выписала квитанцию.

— Я надеюсь, будет в срок готово? — скрипучим голосом спросила дама.

— Все надеются, — ответила Полина. — Надежды всех людей питают… не только юношей.

— Мы уезжаем отдыхать, и пиджаки очень нужны.

— На отдыхе нужны не пиджаки, а плавки, — улыбнулась Полина.

— Послушайте, если пиджаки в срок не будут готовы…

— Вы уволите меня с работы, и я поеду с вашим мужем отдыхать, а вы встанете на мое место и будете работать приемщицей!

Валера уже давно вошел в химчистку и стоял у дверей, с улыбкой наблюдая за Полиной.

— Неуместные шутки! — вспылила дама. — Я действительно накатаю на вас жалобу. Кто у вас здесь за старшего?

— Я за старшего. Хозяин будет только к вечеру.

— Черт знает что! — пряча квитанцию в сумочку, сказала дама. — Живем давно при капитализме, а работаем до сих пор по-советски!

— У нас зарплата советская, — парировала Полина. — Когда будет капиталистическая — тогда и работать будем по-капиталистически.

Валера Чистов снова улыбнулся, уже с интересом глядя на Полину. Дама вышла, со злостью хлопнув стеклянной дверью.

— Аккуратней, дамочка! — крикнула вслед Полина. — А то за разбитую дверь платить придется по рыночным ценам! — Она подняла глаза на Валеру. — Что у вас?

Чистов улыбнулся, сдвинул бейсболку козырьком назад и, подняв спортивную сумку, лежавшую на полу, поставил ее на стойку.

— Веселая вы женщина!

— Опять вы? — Полина вскинула на него удивленные глаза. — Откуда вы взялись?

— Спокойно, гражданочка. Я пришел по делу.

Валера вынул из сумки меховую куртку. Верх был тонкий, из шелковистой золотистой замши, а внутри — коричневый, отливающий серебром мех. Дорогая куртка.

— Хорошая… такая тысяч пять баксов стоит, — рассматривая пятна на замше, сказала Полина. — А то приносят ширпотреб за десятку, а требуют, чтобы им конфету из говна сделали. Ненавижу всех этих…

— Кого «этих»? — разглядывая Полину, спросил Чистов.

— Да этих — новых русских, будь они неладны. Денег куры не клюют, а за копейку удавятся.

— Милая моя… как вас, кстати, зовут?

— Ну, Полиной.

— А меня Валерой. Милая моя Полина, новые русские лично в химчистки не ходят.

— Как вы меня нашли? Наверное, на машине за автобусом ехали?

— Угадали.

— Зачем? — чуть улыбнулась Полина.

— Понравились вы мне…

— Хорошая куртка… — Полина будто не услышала его слов. — Пятна какие противные… ладно, попробуем… постараемся…

— Очень прошу — курточка мне дорога как память… — И Валера вдруг спросил тихо: — А все-таки… может, я вам помочь смогу?

— Что? — не поняла Полина. — В чем помочь?

— Ну… кому отомстить собрались?

— Есть один такой… сволочь… — Она посмотрела Валере в глаза. — Вот не поверите — рука не дрогнула бы.

— Может, помочь? — опять тихо спросил Валера и смотрел уже без улыбки, серьезно.

— А что, можете?

— Такой замечательной женщине чего ж не помочь?

— Вы что, киллер? — улыбнулась Полина.

— Не похож?

— Ой, да ну вас! — махнула рукой Полина и отложила куртку. — Ладно, попробуем почистить. Получится, надеюсь. Тут главное, чтобы замша не пожухла… ломкой не стала. Очень качественная замша — жалко испортить. Но стоить будет… Денег не жалко?

— Не жалко, — кивнул Валера. — Я ж говорю, дорога как память.

Звякнула дверь, и в приемную вошла старушка с большой хозяйственной сумкой. Валера бегло взглянул на нее и сказал тише:

— Может, обсудим?

— Что? — Она отодвинулась от прилавка.

— Ну, ваши проблемы… А вдруг и вправду смогу помочь?

— Ой, да ну вас в самом деле! Вы что, серьезно?

— Совершенно серьезно, — Валера приложил руку к сердцу.

— Вы за кого меня принимаете?

— Принимаю за прекрасную женщину, которую кто-то очень сильно обидел… или обманул… нет, скорее всего, обидел. Я не ошибся?

— Нет, не ошиблись, — медленно ответила Полина, внимательно глядя на него.

— И вы горите желанием отомстить?

— Слышь, милая, посмотри у меня вот платьице — нельзя ли чего сделать? — заверещала старушка, копаясь в своей сумке.

— Сейчас, бабуля, сейчас, — и Полина принялась торопливо выписывать квитанцию.

— Вы когда работать заканчиваете?

— Через час…

— Я подожду вас.

— Не надо.

— Я подожду вас, — твердо повторил Валера.

И он действительно ждал ее у дверей химчистки. У обочины тротуара стоял «лендровер», и дверца была распахнута.

— Давайте до дома подвезу? — предложил Валера. — Поговорим. Ничего личного, только о деле… Да не бойтесь вы, садитесь.

Полина секунду помедлила и села рядом с водителем.

— Итак, что мы имеем? — говорил Пилюгин, оглядывая своих сотрудников.

Каждый сидел за своим столом, слушал майора и одновременно занимался своим делом. Тулегенов смотрел в компьютер и редко постукивал по клавишам, Голубев чистил пистолет — детали лежали на газете, Тимонин просто глазел в окно.

— Паспорт у этого Табиева настоящий, прописан в Нальчике. Экспертиза пыли в шкафу гостиничного номера показала наличие гексогена. О чем это говорит?

— Взрывчатку привез на продажу — однозначно, — ответил Тулегенов, продолжая смотреть в экран компьютера. — Кстати, эксперты также обнаружили на двери платяного шкафа в номере следы нитроглицерина.

— Чего-чего? — встрепенулся Пилюгин. — Нитроглицерина?

— Ну да. Анализы час назад принесли.

— Нитроглицерин, значит, — задумчиво сказал Пилюгин. — Товар по нынешним временам неходовой… Что с отпечатками?

— Других отпечатков пальцев, кроме Табиева, в номере нет, — ответил Тулегенов.

— Есть, — поправил Голубев. — Уборщица, дежурный администратор, официант из ресторана, привозивший в номер обед…

— Да-да, знаю, — раздраженно отозвался Пилюгин. — Что будем делать? Какие предложения?

— Пробить связи этого Табиева в Нальчике. Очень подробно. Надо кому-то туда съездить. Откуда взрывчатка?

— Откуда? — переспросил Голубев. — С какого-нибудь военного склада армии, МВД или МЧС. Их на Северном Кавказе знаешь сколько?

— Значит, будем искать связи. И здесь тоже… Но в первую очередь надо связаться с МВД Кабардино-Балкарии, отработать все склады взрывчатых веществ. Работы по ноздри, но другого выхода нет. Усекаете?

— Усекаем, что на нас повис еще один «глухарь», — улыбнулся Тулегенов. — Нам не привыкать.

— Одиннадцать висит, этот двенадцатый будет. Дюжина! — весело подхватил Голубев.

— Ну, хватит зубы-то скалить, — поморщился Пилюгин.

— На рекорд Гиннесса идем, — сказал Тимонин, и все негромко рассмеялись.

— Товарищ майор, кого в Кабардино-Балкарию пошлете? — спросил Тулегенов. — Надо двоим ехать, не меньше.

— Сначала покопаем здесь, — ответил Пилюгин. — Отработаем всю нашу агентуру… Анализы экспертов у тебя?

— Про взрывчатку?

— Ну да.

Пилюгин подошел к столу, и Тулегенов протянул ему два листка с печатями и строчками, написанными от руки. Майор долго читал заключение, приговаривая вполголоса:

— Интересно… очень интересно…

«Лендровер» пылил по проселочной ухабистой дороге. Полина курила, стряхивая пепел в открытое окно.

— Мое дело, конечно, телячье, но все-таки любопытно… — сказал Валера, глядя на дорогу. — На кой хрен тебе эта бодяга?

— На тот самый… который в огороде растет, — ответила Полина, тоже глядя вперед.

— Ладно, молчу… заказчик всегда прав.

— Ты лучше в других местах молчи, — усмехнулась Полина. — Со мной можно.

— Когда покупатель продавца учит — это смешно. — Валера покосился на нее. — Хочешь совет?

— Давай.

— Тебе лучше с тем гадом рассчитаться… ну, из-за которого твой сын без руки остался. Вот уж кто заслужил, так это он… как ты говорила, его звать? Муравьев? Сосед по дому?

— Сосед по дому, — вздохнула Полина.

— Вот с ним от души советую разобраться, — сказал Валера.

— Долго еще мы ехать будем?

— Ты всегда такая нетерпеливая? — Валера с усмешкой посмотрел на нее. — Знаешь, что нас всех губит?

— Что же, интересно?

— Неумение ждать.

— И догонять, — засмеялась Полина.

Джип свернул с проселка, с шумом и треском стал ломиться через густой кустарник и скоро выехал на большую поляну.

— Вот он, мой полигон, — сказал Валера.

Они вышли из машины. Полина стояла и смотрела, как Валера вынул из багажника пневматическое ружье, бинокль и небольшой пузырек, завернутый в тряпку.

— Ну, сейчас покажем тебе фокус Копперфильда, — усмехнулся Валера и пошел через поляну.

В самом конце поляны стоял высокий пень. Вокруг него были разбросаны пустые консервные банки, виднелись здесь и там старые заросшие воронки от взрывов.

Валера водрузил пузырек на пень и неторопливо пошел обратно.

— Ты лучше ляг… — сказал он, беря ружье. — С этим товаром лучше не шутить. Ляг, кому сказал.

Полина нехотя легла в траву и стала смотреть в бинокль на высокий пень. Валера вскинул винтовку, прицелился и нажал спусковой крючок. Выстрел прозвучал — тугой и негромкий, и через мгновение грохнул короткий взрыв, взметнулось белое пламя, полетели куски земли и щепки. Пень был разворочен почти до основания — неведомая сила буквально расщепила его.

— Ну как, понравилось? — весело спросил Валера, посмотрев на Полину. — В четыре раза мощнее тротила и в два — гексогена. Устраивает?

— Вполне, — ответила Полина, поднимаясь.

— Сколько нужно? — укладывая ружье в машину, спросил Валера.

— Ну, литр, наверное…

— Ты что, Госдуму взорвать собралась? Да там и пол-литра за глаза хватит.

— Значит, пол-литра, — ответила Полина.

— Две штуки баксов будет стоить.

— Хорошо.

— Н-да-а, видно, здорово ты его ненавидишь…

— Ненавижу.

— Ты хоть понимаешь, какую цену заплатишь? — серьезно спросил Валерий. — Если жива останешься — тюрьма будет… на долгие годы. Стоит ли свою жизнь губить?

— Ты что, отговаривать меня собрался? Зачем? Тебе же товар продать надо.

— Товар я и так продам… А тебе еще раз говорю: ты хорошая женщина — подумай, потом поздно будет… и страшно…

— Ты прямо как соловей распелся. Лучше поехали.

— Ладно, садись.

Джип переваливался по лесной дороге, потом выехал на шоссе. Полина курила, смотрела перед собой и молчала. Валера покосился на нее, спросил:

— Может, я все-таки за это дело возьмусь?

— Нет. Справлюсь сама.

— Бесплатно, — сказал Валера. — Без следов… и без свидетелей.

— Не надо. Я хочу, чтобы он знал — кто его и за что.

— Н-да-а… — покрутил головой Валера. — Я был уверен, такие женщины давно не водятся. Пожалуй, я бы все-таки на тебе женился.

— А я бы за тебя не пошла.

Он повернул голову и долго смотрел на нее.

— Вперед смотри — в кювет улетим, — сказала Полина.

Джип мчался по шоссе, и впереди уже маячили громады высотных домов-новоделов.

Они остановились у метро. Валера протянул Полине клочок бумаги.

— Больше, думаю, не увидимся. Тут мой телефон. Звони только в случае крайней необходимости. Чем могу — помогу, — медленно говорил Валера, не глядя на нее. — Хотя тебе теперь вряд ли поможешь… Ладно, прощай. Удачи.

— И тебе. — Полина выбралась из джипа, взяла из-под сиденья кожаную спортивную сумку и захлопнула дверцу. Помахала Валере рукой, улыбнулась и неторопливо пошла к метро.

Валера хмурился и смотрел ей вслед.

Войдя в квартиру, Полина сразу же заглянула в детскую. В углу на просторной кровати спал мальчик. Она закрыла дверь и прошла на кухню. Заварила себе чаю и села за стол. Отрезала от батона два ломтя. Пила чай и ела пустой хлеб. Выпила чашку, налила еще. Потом встала, достала из сумки пол-литровую бутылку с мутной белесой жидкостью и осторожно поставила ее на стол. Потрогала пальцем бутылку, потом затянулась сигаретой, выпустила густую струю дыма, подошла к окну и стала смотреть на многоэтажки напротив, на двор с детской площадкой…

…А увидела стены тюремной камеры, выкрашенные в бурый цвет, и мужа, сидящего напротив нее за столом, и на запястьях у него были наручники.

— Лавров Артем с Иваном Саблиным заезжали. Толкачев Юрка — он подполковника получил… — рассказывала Полина.

— Подполковника? — улыбнулся муж. — Молодец мужик — ему же тридцать два всего. Глядишь, к сорока генералом станет.

— Они все говорили, что деньги на операцию соберут.

— Не надо, — перебил муж.

— Но, Саша…

— Никаких денег у них брать не смей, поняла? Мужики сами едва концы с концами сводят… И на хрен нужна эта операция? Кому она когда помогала? Я еще в Ханкале, в госпитале, у мужиков спрашивал — кому-то полегче стало, а кто-то все равно загнулся через несколько месяцев. Перебьемся и без операции, Поля. Ну протяну еще полгода… ну, год… То-то прокурор расстроится — полный срок не досидел, небесная амнистия вышла. А вдруг выживу? Да еще освободят по амнистии — из любой западни всегда есть выход. Живы будем — не помрем. — Он натянуто улыбнулся.

— Не шути так, Саша, не надо… — покачала головой Полина, куря сигарету. — Адвокат сказал, нужно обязательно апелляцию подавать.

— Да не нужно никакой апелляции, Поля. Адвокату лишние деньги сорвать хочется, а где они у нас? И так, небось, все из сберкассы забрала?

— Ну забрала, и что?

— А жить на что будешь?

— Мне без тебя жизни не будет, Саша…

— Выбрось эти мысли из головы, Поля. У нас Витька растет, тебе сейчас о нем думать надо, а ты… Без руки парень, ты что, не думаешь об этом? Не надо, Поля… Ну, не повезло, что поделаешь? Сильно не повезло. В Чечне сколько провоевал — всегда везло, пуля не брала, а тут… на ровном месте, можно сказать… видно, судьба мне такая вышла.

— Какая судьба? Это все майор этот, Пилюгин. Сволочь. Я убью его, гада… — сказала с ненавистью Полина.

— Да я же сам виноват, Поля.

— В чем ты виноват? — вскинула голову Полина. — Что этого гада хотел убить? Да я бы сама его придушила… голыми руками!

— Не надо было к нему ходить… и не пойти не мог — обида всю душу сжигала. Он же, сволочь, нас за людей не считает. Помнишь, он извиняться приходил? Извиняется, а сам улыбается, да еще так брезгливо. Наворовал денег, сука, и в упор нас не видит. Они все такие… богатеи наши… Я тут в камере все думаю, на хера я в этой Чечне уродовался? Кого защищал? Вот приказал бы наш комдив — я бы их лично стрелял, и рука не дрогнула бы…

— Не надо об этом, Сашенька… таких, как мы, больше.

— Бедных всегда больше, — усмехнулся муж.

— Ну и ладно… и пропади они пропадом, сволочи эти…

Квадратное окошко в двери открылось, показалась физиономия сержанта:

— Закругляйтесь, граждане… пора!

— Люблю я тебя, Поля… — вдруг после паузы проговорил муж, и кадык на его заросшей шее дернулся вверх-вниз. — Так соскучился по тебе… так соскучился… Засну, а мне все снится, как мы с тобой… ну, сама понимаешь… — Он оглянулся на окошко в двери.

— И мне снится, Саша, — чуть улыбнулась Полина и согнутым пальцем коснулась уголков глаз. — Я тебя так люблю… мне без тебя — смерть, Саша… даже Витька не нужен… Мне, кроме тебя, никто не нужен…

— Ну-ка, прекрати это! Чтоб больше не слышал, — зло прервал муж, и его взгляд чуть ли не прожег Полину насквозь — она даже откинулась всем телом назад, испуганно посмотрела на него. — Витька и так калекой стал — ему теперь твоей заботы вдвое больше надо.

— Саша… Саша… я люблю тебя… — шептала Полина, и по ее лицу текли слезы. — Я без тебя жить не смогу, Саша…

Глава 2

Полина докурила сигарету до фильтра, и огонек обжег ей пальцы. Поморщившись от боли, она погасила окурок в пепельнице, поднялась и еще раз оглядела кухню. Ее взгляд остановился на большой застекленной фотографии улыбающегося майора Александра Иванова в парадной форме, с орденской колодкой на кителе. Угол рамки был перетянут черной траурной лентой. Точно такая же фотография была на кладбище.

Полина взяла бутыль с мутной жидкостью, поставила на пол у плиты. Потом взяла карандаш, ученическую тетрадку, села за стол и быстро что-то написала. Вырвала листок из тетради, свернула его несколько раз, сунула в карман плаща. Потом прошла в детскую и стала будить мальчика.

— Витюша… Витенька, проснись. Нам пора.

— Куда пора, мама?

— Я же говорила тебе, мы сегодня к дедушке Ивану поедем. Ты же сам очень хотел к нему в гости. И он меня все время спрашивал — почему я тебя не привожу. Вот и поживешь у него. Он столько компотов для тебя наварил…

Сонный мальчик поднялся с постели, стал неловко одеваться одной рукой. Полина принялась ему помогать, говорила торопливо:

— Поживешь у деда, там хорошо… речка рядом… Там намного интересней, чем в городе, правда?

— А в школу? — спросил Витька.

— Что в школу? — не поняла Полина.

— В школу как я ходить буду?

— Ну-у… я в школе договорюсь, чтобы тебе… отпуск… нет, чтобы каникулы… в общем, придумаем что-нибудь. В конце концов, там рядом большой поселок и тоже школа, совсем не хуже, чем здесь. И мальчишки в поселке — там же у тебя и друзья есть, правда? Ты же рассказывал мне.

— Андрюшка Кутепов и Юрка Каледин… — пробормотал Витька. — У Андрюшки лодка резиновая есть.

— Ну, вот видишь, как хорошо, — улыбнулась Полина.

Одев мальчика, Полина достала с антресолей в прихожей большую спортивную сумку и стала складывать туда вещи Витьки — маечки, трусики, штанишки, курточки. Копаясь в шкафу, он вдруг достала револьвер, бегло осмотрела его и сунула в карман летнего пальто, которое было на ней.

— Это папин? — вдруг спросил Витька.

— Папин… — вздрогнула Полина — она думала, что Витька не заметил револьвер.

— А зачем ты его с собой берешь?

— С чего ты взял? Я его просто в карман сунула, потом обратно положу.

— Дай посмотреть…

— Это взрослое оружие — нельзя, — строго ответила Полина, застегивая молнию на сумке. Разогнулась, посмотрела на Витьку с улыбкой: — Ну что, поехали?

— Сейчас сделаю тебе молоко с медом, — говорил Иван Витальевич и хлопотал у стола, двигая к Витьке большую вазу с грушами и крыжовником. — Вот, рубай пока… крыжовник такой сладкий уродился. Помнишь, в прошлом году он совсем несладкий был? Потому что лето холодное было. А теперь как мед сладкий… ты попробуй, попробуй, Витя.

— Витька одной рукой брал ягоды и ел, причмокивая.

— Ну что, сладкий?

— Да, очень, — улыбнулся Витька.

— Иван Витальевич, ну я поехала, пора мне, — погасив окурок в пепельнице, сказала Полина.

— Куришь ты, Полина, как сапожник, — поморщился Иван Витальевич, разгоняя рукой дым. — После тебя сутки выветривать нужно.

— Вот и выветривайте, — засмеялась Полина. — А я поехала.

— И когда ты нас навестишь?

— Договорились же — через неделю. Если что… — Она замялась. — Не волнуйтесь, я обязательно позвоню…

— Что значит позвонишь? — с тревогой посмотрел на нее дед. — Через неделю приезжай, и все.

— Хорошо, хорошо… — Полина поцеловала Витьку и пошла из кухни.

— Что ты задумала, Полина? — Тревога Ивана Витальевича росла.

— Да ничего я не задумала, — улыбнулась Полина. — Не скучайте тут без меня.

Витька сосредоточенно ел крыжовник и только мельком глянул вслед уходящей матери. Иван Витальевич сел напротив и с тревогой смотрел на мальчика, потом встал и ушел на кухню.

Вдруг с крыльца послышались частые шаги, и в кухню влетела Полина. Лицо растерянное, глаза — огромные, полные страха. Она бросилась к Витьке, порывисто обняла его, несколько раз поцеловала в глаза и щеки, потом сунула ему в карман курточки записку и тихо, быстро проговорила:

— Прочитай потом, Витенька… Ты только не сердись на меня, сыночек. Ты все поймешь и простишь меня! Только не сердись!

И быстро вышла. Витька смотрел ей вслед, ничего не понимая.

— Мама не говорила, куда собралась? — войдя в комнату, спросил дед.

— Нет… — покачал головой мальчик, продолжая есть крыжовник.

— А чего это она так с тобой прощалась?

— Она последнее время все время так. Плачет все время, а потом говорит: «Ты не будешь на меня сердиться?»

— А почему ты должен на нее сердиться?

— Не знаю… Мы часто на могилку папы ездим… почти каждый день…

— И поэтому ты должен на нее сердиться? Чушь! А что она тебе в карман сунула? Записку какую-то?

— Не знаю, деда, еще не прочел.

— Ну так возьми и прочитай. Может, там что-нибудь важное.

Витька достал из кармана записку и прочел вслух:

— «Любимый сыночек, дружок. Привыкай жить один. Дедушка поможет. Целую, мама».

— Она с ума сошла! — всплеснул руками Иван Витальевич. — Что она надумала? Она тебе ничего не говорила?

— А что она должна была мне говорить? — не понял Витька.

— Почему ты должен привыкать жить один? Что значит — дедушка поможет?

— Она сказала, что я поживу у тебя… что ты очень хотел, чтобы я пожил у тебя. Что тебе одному плохо…

— Ну да, хотел, конечно, — растерялся Иван Витальевич. — Плохо мне одному? Ну конечно, плохо… но сколько ты будешь у меня жить, она не говорила?

— Она сказала, что обязательно позвонит…

— Черт бы ее побрал! — хлопнул себя по бокам Иван Витальевич. — Что же все-таки она задумала?

Питомник занимал довольно большое пространство, не меньше гектара. Длинные ряды загонов с решетчатыми дверцами. В каждом загоне — рослые, мощные псы, кобели и сучки, — кавказцы, стаффордширские терьеры, питбули и итальянские мастино. Каждый экземпляр по-своему страшен, могуч, и беспощадная ярость светится в их глазах.

А в большом загоне с невысокой оградой дрались два молодых стаффордшира, оба темно-рыжие, с белыми пятнами на груди и в белых «носках». Морды у псов были уже окровавлены и раны виднелись на шеях, и вот теперь они сцепились намертво, впившись клыками в глотки друг другу, хрипели, пуская кровавую пену.

За схваткой собак наблюдали несколько человек — Муравьев, двое служащих питомника и солидного вида господин в кашемировом пальто, в вырезе которого видна розовая рубашка с модным широким цветным галстуком.

— Может, достаточно? — осторожно спросил один из служащих Муравьева. — Покалечатся собаки…

— Ничего, ничего… они настоящие бойцы, — улыбаясь, ответил Муравьев. Ему кровавая схватка явно доставляла удовольствие. — Смотрите, Константин Викторович, это же бесстрашная машина для убийства. С таким псом сам черт не страшен.

— А я все же склоняюсь взять кавказца, — ответил Константин Викторович. — Они милые… на медведей похожи.

— Кавказцы у меня самые лучшие! — ответил Муравьев. — Что ж, желание заказчика для меня закон! Пойдемте, Константин Викторович, покажу лучший экземпляр. На пометы от него у меня очередь на два года вперед. — Муравьев пошел от загона, скомандовал служащим: — Разнимайте!

Служащие, надев на руки толстые перчатки, бросились в загон, стали растаскивать дерущихся собак.

— Я бы все-таки посоветовал стаффордшира, — говорил на ходу Муравьев. — У меня в пятницу депутат Госдумы Сундуков был, знаете такого?

— Слышал неоднократно.

— Так вот, он сразу двух щенков стаффордширов взял. Для охраны загородного дома. У него территория там большая — три гектара.

— У меня тоже территория большая, но мне кажется, кавказцы для охраны больше подходят. И они симпатичнее — лохматые такие…

— Ради бога! Кавказец так кавказец, — развел руками Муравьев.

Они подошли в загону, в котором находился громадный пес — с огромной круглой головой, заросший длинной шерстью. Из глубины загона, как из пещеры, светились два яростных умных глаза.

— У него родословная, как у английской королевы! На подпольных боях под Питером он мне за один бой двести тысяч баксов принес. Взял верх над непобедимым питбулем Хантером. Порвал его, как Тузик грелку.

— Как зовут? — Важный господин с улыбкой рассматривал кавказца.

— Кент.

— Кент! — громко позвал господин и шагнул ближе.

Кавказец издал глухой рык и в два огромных прыжка оказался перед решеткой, кинулся на нее, встав во весь рост на задние лапы и оскалив белоснежные и длинные, как ятаганы, клыки. Ростом он оказался с Константина Викторовича.

— Роскошный пес, — с улыбкой покачал головой заказчик.

— Мамаша такая же. Прелесть! Последний раз спаривал три месяца назад — потомство жду великолепное. Такая псина все равно что автомат Калашникова.

— Пойдемте посмотрим мамашу… Но я могу надеяться, что первым буду выбирать щенков? Я бы двух взял, если позволите. Я с сыном приеду и с управляющим по дому…

— Константин Викторович, вы не тот клиент, которому я мог бы отказать. Пойдемте, — и Муравьев пошел дальше вдоль загонов с собаками, жестом пригласив господина следовать за собой.

Майор Пилюгин въехал на автостоянку рынка в Коньково и остановился неподалеку от входа в павильон. С ним в машине была десятилетняя дочь Галка, шустрая черноволосая девчонка со смекалистыми глазами. Пилюгин посмотрел на часы и сказал:

— Ждешь десять минут, а потом пойдем покупать матери фрукты, лады?

— Лады, — согласилась Галка. — Но с тебя мороженое, не забыл?

Пилюгин выбрался из машины, купил в ларьке с мороженым вафельный стаканчик, отдал дочери и неторопливо пошел к пивному ларьку на краю автостоянки, время от времени посматривая по сторонам. Он был в штатском, но под расстегнутым пиджаком при ходьбе под мышкой мелькала пистолетная кобура.

Пилюгин подошел к ларьку. Трое парней в джинсах и кожаных куртках покупали пиво. Майор остановился в нескольких шагах от них, закурил и вновь посмотрел по сторонам.

Неожиданно откуда-то сбоку вынырнул худощавый малый лет двадцати пяти, в черной бейсболке и клетчатой суконной куртке.

— Привет, Геннадьич. Мне бы джина с тоником — с бодуна я большого.

Пилюгин шагнул к окошку, сунул туда две десятки, получил жестяную банку. Они с парнем отошли в сторону. Парень откупорил банку, сделал большой жадный глоток и сказал:

— Ну, я навел справочки. Никто этого хмыря Табиева не знает. Залетный какой-то.

— С кем говорил? С разной шушерой?

— Нет, пацаны толковые. Почти всех торговцев оружием знают.

— А я тебе что-нибудь про оружие говорил?

— Нет. Сам додумал.

— А тебе не надо думать, Клюшкин. Тебе узнать надо было.

— Да что узнавать-то? Вы мне что сказали: Юрий Табиев — и все дела. На чем его взяли? Наркота? Оружие? Проститутками торгует? Хорошую ориентировочку вы дали — пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что… Сам-то он кто? Чечен?

— Балкарец. Да какое это имеет значение? — раздраженно проговорил Пилюгин. — Я тебя просил с серьезными людьми поговорить.

— Взяли-то его на чем?

— Тротил и гексоген… видимо, с какого-то военного склада в Кабардино-Балкарии, — неохотно ответил Пилюгин. — Он уже труп.

— Труп? — испуганно переспросил Клюшкин.

— Да, труп. Привез партию взрывчатки, а его в гостинице завалили. Товар забрали. И концов пока никаких, — отрывисто говорил майор.

— Так бы сразу и трекали. Значит, я не с теми людьми говорил. Хотя других у меня нету…

— Есть подпольные мастерские, где китайцы мастерят всякие шутихи — ракеты, хлопушки… у них можешь покопать?

— У китайцев? — Клюшкин отхлебнул из банки, закурил.

— Ну конечно! — Пилюгин стал раздражаться. — Кончай тупить, Клюшкин, не выводи меня из себя.

— Мне бы еще на пару банок джина, Геннадьич, — попросил Клюшкин. — Пустой я, как барабан.

Пилюгин вынул из кармана куртки сторублевку, передал парню.

— Аккуратней с деньгами.

— Да ну, Геннадьич, разве это деньги? Сам даже не знаю, чего я на вас ишачу?

— Чтобы на зону не загреметь, — жестко ответил Пилюгин. — На тебе пятерик висит, забыл?

— Забыл бы, да вы разве дадите? — улыбнулся парень.

— Значит, продолжай искать. На рынках поспрашивай, у своих корешей. Для фейерверков и ракет китайцам тоже нужна какая-то взрывчатка. Ищи, Клюшкин, а то я рассержусь, дам твоему делу ход, и загремишь на зону. Пятерик весь твой — и это при хорошем адвокате. Будь здоров. — Пилюгин так же не спеша направился через стоянку к своей машине.

— Ну что, договорился со своим осведомителем? — спросила Галка.

— Да, Галчонок, все о’кей! — Улыбающийся Пилюгин влез в машину. — Теперь вперед и с песней к маме?

— А фрукты? — напомнила Галка.

— Ох, черт, и верно! Ну, пошли!

Она возвращалась в электричке одна, остановившимися глазами смотрела в окно на мелькавшие пейзажи, прикусив губу. Вдруг вспомнилось, как они приехали в больницу — забирать сына.

Витька, бледный и испуганный, ждал их в приемном покое в сопровождении врача, высокого, узкоплечего молодого человека в халате и рубашке с галстуком, в старомодных очках в роговой оправе. Вместо левой кисти руки у Витьки была забинтованная культя. Рука врача, большая, с длинными узловатыми пальцами, лежала на плече у мальчика. Когда Полина и Александр вошли в приемный покой, врач легонько подтолкнул Витьку:

— Ну, вот и родители пришли, Витя.

Полина бросилась к сыну, обняла его, прижала к себе и стала осыпать лицо поцелуями. Витьке не нравился такой бурный приступ нежности, он слегка морщился и старался уклониться от поцелуев.

— Ну, хватит, мам… не надо…

— Протезы сейчас, знаете, даже изящные делают — телесного цвета и довольно удобные, — негромко говорил врач Александру.

Александр молча смотрел на него, и взгляд был настолько тяжелым, что врач смутился, развел руками:

— Я сделал все, что мог, но спасти руку было невозможно… два пальца вообще отсутствовали.

— Куда ж они делись? — хрипло спросил Александр.

— Видимо, собака проглотила их… Я не один делал операцию. Главврач наблюдал, а он — замечательный хирург… поверьте, другого выхода просто не было…

— Ладно. Спасибо, доктор, — проглотив комок в горле, ответил Александр. — Сами понимаете, хоть для вас операция прошла успешно, для нас радости мало.

— Я понимаю… Вот телефон фирмы, которая делает протезы.

Александр взял бумажку, повертел ее в пальцах, вздохнул:

— Интересно, сколько он стоить будет? Еще раз спасибо, доктор… — Он глянул на жену и сына. — Пошли, что ли?

Врач достал из кармана халата тонкую папку, протянул ее Александру:

— Это, так сказать, история болезни. Для суда будет необходима.

— Для какого суда? — не понял Александр.

— Ну, вы же будете подавать в суд? На виновника?

— А-а, вы об этом… Будем, конечно, но боюсь, от этого суда толку не будет. Да и руку не вернешь… Ну, пошли, Полина, пошли!

Когда они вышли из больницы и неторопливо направились к автобусной остановке, Александр спросил сына:

— Ну как, болит рука-то?

— Нет. Я ее просто не чувствую, — ответил Витька.

— Как не чувствуешь? — удивился Александр.

— Чего ты к нему пристал? — сказала Полина. — Не чувствует — значит, не чувствует.

— У меня ее теперь навсегда не будет?

— Плохо без руки, да? — участливо спросил Александр.

— Неудобно. Вроде она есть, и ее нету… А она снова не вырастет?

— Нет, брат, не вырастет, — ответил Александр. — Зато тебя в армию не возьмут.

— А я хочу в армию, — сказал Витька. — Как ты…

— Ничего, Витек, до армии еще далеко. Там что-нибудь придумаем.

— Мороженого хочешь? Саш, купи ребенку мороженого, — сказала Полина.

Александр метнулся к ларьку возле остановки автобуса, быстро купил вафельный стаканчик, протянул сыну. Тот откусил большой кусок мороженого, стал жевать с удовольствием, сказал шепеляво:

— Шпасиба…

Полина посмотрела на него, и губы у нее задрожали, она отвернулась. Александр тоже смотрел на сына и хмурился, желваки катались под скулами. Потом проговорил, словно простонал:

— Ну, сука… подожди…

— Только не вздумай ничего, — поспешно сказала Полина. — Ты слышишь, Саша? Не вздумай ничего, я тебя знаю. Я тебя прошу, Саша, ты слышишь?

— Слышу… — угрюмо отозвался Александр.

В это время подошел автобус. Витька подошел к двери и замешкался — в правой руке у него был стаканчик с мороженым, а левой он собрался ухватиться за поручень, но… Александр мгновенно сообразил и поднял сына, поставил на ступеньки. Обернулся к жене, пробормотал:

— Он ему, тварь, всю жизнь изгадил, а ты говоришь — не вздумай…

Придя домой, Полина опять сидела на кухне, опять смотрела на фотографию улыбающегося мужа. Потом резко и громко сказала сама себе:

— Ну, хватит нюни распускать. Пора.

Она осторожно погрузила бутылку с густой жидкостью в черную кожаную сумку. Вынула из кармана пальто револьвер, проверила патроны в барабане, взяла сумку и вышла из кухни. Громко хлопнула входная дверь.

Обычный теплый день начала сентября клонился к вечеру. Прохожих на улице было немного. И среди них — худая, среднего роста женщина лет тридцати пяти, в легком летнем пальто, в бежевых туфлях на босу ногу. Она выделялась разве что тем, что шла медленно, выставив перед собой правую руку с небольшой черной сумкой. Женщина несла эту сумку с какой-то старательной осторожностью.

Вот она остановилась у стены дома, медленно поставила сумку на землю, достала мобильный телефон, неторопливо набрала номер.

— Мне нужно майора Пилюгина. По важному вопросу. А когда будет? Это точно? Хорошо, спасибо, — она отключила телефон, сунула его обратно в карман, затем с той же осторожностью подняла с асфальта сумку и медленно пошла по улице. Она смотрела прямо перед собой, но взгляд был отсутствующим, обращенным в глубину памяти…

…И опять вспомнилось, как она разговаривала с майором Пилюгиным у него в кабинете в райотделе милиции. За другим столом милиционер в светлой рубашке смотрел на экран компьютера, не обращая внимания на разговор Полины и Пилюгина. Майор был в расстегнутом мундире, галстук приспущен, ворот рубашки расстегнут — жарко. На столе тихо шумел маленький вентилятор.

— Битый час воду в ступе толчем, Полина Ивановна, — говорил Пилюгин. — Я вам объясняю еще раз — арестовали вашего мужа на абсолютно законных основаниях.

— Это вы настояли на аресте? — спросила Полина.

— Да ни на чем я не настаивал. Я же вам объяснял сколько раз — ваш муж не может находиться во время следствия под подпиской о невыезде, то есть на свободе. Потому что он опасен. Кто может гарантировать, что он по новой не пойдет сводить счеты с гражданином Муравьевым? С первого раза не убил, так он со второго попробует.

— Он моего сына искалечил.

— Не он, а собака.

— Его собака! Он натравил ее на мальчика!

— Следствие такую версию не подтверждает, Полина Ивановна.

— Как не подтверждает? Витя вам говорил, что этот Муравьев скомандовал собаке: «Фас!» Он сам это слышал! — повысила голос Полина.

— Он не мог этого слышать, он слишком далеко находился от мужчины и собаки. Все факты говорят о том, что произошел несчастный случай. Гражданин Муравьев оштрафован на крупную сумму, — монотонно и равнодушно отвечал Пилюгин. — И ведь он приходил к вам, предлагал денежную компенсацию. Десять тысяч долларов, вы же сами говорили…

— Да пусть он подавится своими деньгами! Мальчик на всю жизнь калекой остался, а ему штраф в полторы тысячи рублей назначили — это что? Не издевательство?

— Таково наше законодательство, Полина Ивановна. А зачем ваш муж зверски избил Муравьева?

— Да не бил он его! Толкнул легонько, а тот сбежал.

— Муравьев в больницу обратился, справку получил о побоях. Справка приобщена к делу.

— Я таких справок вам десять штук куплю, были бы деньги!

— Как у вас все легко… — Пилюгин поморщился и покачал головой. — Сразу на людей клеветать, грязь лить… Сразу — взятки, мошенничество, так, да? Между прочим, мне нужно было тогда арестовать вашего мужа и возбудить уголовное дело за хулиганство. Получил бы годика три условно, может, одумался бы. А я совершил ошибку, гуманность проявил…

— Гуманист, — усмехнулась Полина.

— Да, да, гуманность. А проще сказать — мягкотелость проявил! Пожалел боевого офицера! А он тут же новый фортель выкинул — избиения мало показалось, так он явился Муравьева убивать!

— Он пошел собаку убить. Ее надо было усыпить, а он с ней опять по двору гулять начал.

— Пошел убивать собаку, а стрелял в человека. И не убил ведь по чистой случайности… Вы, я вижу, до сих пор не поняли, что ваш муж общественно опасный субъект, преступник, а вы мне…

— Он два года в Чечне воевал, у него правительственные награды есть, — перебила Полина. — Два ордена мужества, а благодарностей — всю стенку оклеить можно!

— Ну и что? Это дает ему право в людей стрелять? — уставился на нее Пилюгин.

— Он болен. Он тяжело болен! — уже со слезами в голосе проговорила Полина. — У него сердце едва работает, вы что, не понимаете? Ему операцию надо срочно делать — шунтирование называется!

— Понимаю. В тюрьме есть квалифицированные врачи, окажут помощь, какую нужно. Надо будет, из кардиоцентра специалистов вызовут. В сотый раз говорю вам — до суда ваш муж будет находиться в тюрьме.

— Но ему операция срочно нужна!

— Специалисты скажут — сделают операцию.

— На нее тридцать тысяч долларов надо.

— Тут уж ничем помочь не могу, — развел руками Пилюгин. — И потом, даже если ему сделают операцию, он все равно в тюрьму вернется. И после суда срок отбывать будет. И… может, хватит, а? Я с вами уже два часа разговариваю. У меня ведь и другие дела есть, — Пилюгин чуть ли не умоляюще смотрел на нее.

Полина резко поднялась.

— Ну, ты еще пожалеешь, майор! Придет твое к тебе.

— Вы мне грозите, что ли?

— Вспомнишь мои слова, когда жареный петух в задницу клюнет! — Она вышла, громко хлопнув дверью…

Полина остановилась — правая рука, державшая сумку, затекла. Она осторожно поменяла руку и медленно двинулась дальше по улице, шла и словно не видела ничего перед собой. Несколько прохожих чуть не столкнулись с ней, другие обходили, удивленно оглядывались. Взгляд Полины был по-прежнему обращен внутрь себя. Она вздрогнула, когда кто-то сказал раздраженно:

— Смотрите перед собой, дамочка! А то упадете!

Полина попыталась улыбнуться, извиняясь, отошла ко входу в магазин, осторожно поставила черную сумку рядом с собой, прислонилась спиной к стене, достала сигареты, закурила…

…Вдруг вспомнилось, как она, Александр и Витька плыли на небольшом пароходике по тихому спокойному озеру. Они стояли на пустой палубе и смотрели, как медленно приближаются берега острова, на котором стояла белая и прекрасная, как самый радостный сон, церковь. Храм стоял на самом верху острова, а вокруг него видна была деревня — черные крыши, бревенчатые стены и изгороди, огороды, деревянные навесы рыбных коптилен, черные бревенчатые кубики бань у самой воды и рыбацкие карбасы, лежавшие на прибрежном галечнике, словно тюлени. Было раннее утро, и на ребристой под ветром озерной воде горела, ломалась и посверкивала алым огнем дорожка от встающего солнца.

Александр и Полина смотрели на остров, захваченные открывшейся им красотой, а Витька стоял сонный и злой. Ветер продувал его насквозь, от качки приходилось держаться за линь, протянутый вдоль низкого борта. Тогда у него было еще две руки… Иногда волна доставала до борта, заливалась на палубу. У всех троих были мокрые ноги. Витька переминался, но терпел.

На палубе появился матрос, выплеснул из ведра за борт грязную воду. Невыспавшийся и мрачный, он сказал, проходя мимо Александра, Полины и Витьки:

— Не спится? Смотрите — простынете.

— У нас лекарство от простуды есть, — весело отозвался Александр.

Потом вышел из камбуза повар. Он был в засаленной белой куртке и бескозырке. Следом за ним на палубу выкатилась дворняжка — остроухая, поджарая и широкогрудая, хвост кренделем. Повар поставил у борта большое ведро и стал выбрасывать за борт куски хлеба, вареной рыбы, пригоршней зачерпывал прокисшую кашу. Тут же налетели чайки, их становилось все больше и больше. Лохматая дворняжка вертелась у ног повара, вежливо повизгивала, задрав остроносую голову к хозяину. Повар бросил ей два больших куска вареной рыбы, и собака стала торопливо есть, прижав уши и пританцовывая лапами на мокрой палубе.

Александр обнимал Полину за талию, и она сама прижималась к нему всем телом, положив голову на плечо. Александр поцеловал ее в волосы, проговорил тихо:

— Наверное, сердишься на меня, да?

— За что? — улыбнулась Полина, глядя на озеро.

— Вместо Анталии или Канар привез тебя в эту северную глухомань.

— Тебе здесь нравится? — спросила Полина.

— Родина предков… столько лет не был… А вот этому храму знаешь сколько лет? Не поверишь — шестьсот! И поставлен без единого гвоздя… Какая к едрени матери Анталия, Поля? Какие Канары? — И Александр вновь принялся целовать ее, повернув к себе лицом. Сильный ветер налетал порывами, и острая волна била в скулу парохода, заливала палубу, обдавала их брызгами.

— Пап, я замерз, в каюту пойду, — наконец не выдержал Витька.

— Ну иди, иди…

И в это время очередная сильная волна хлестнула через борт как раз в том месте, где стояли повар с ведром и собака. Волна накрыла дворняжку с головой и потащила к борту, к длинному отверстию, куда уходила вода. Раздался только истошный визг, и в следующую секунду повар увидел свою собаку за бортом.

— Ах ты, мать твою, добегалась! — громко выругался повар.

— Вон она, папа, вон она! — закричал Витька, указывая рукой.

Александр, Полина и Витька теперь смотрели на воду у самого борта — там барахталась несчастная дворняжка, и с каждой секундой ее относило все дальше и дальше от парохода. И раздался истошный собачий вой — люди, помогите…

Этого крика Александр не выдержал, мгновенно перемахнул через борт и прыгнул в воду. Разом вскрикнули Полина и Витька. Повар подбежал к борту, закричал:

— Во дает мужик! На хрен ты ее спасаешь?! Сама выгребется!

Александр вынырнул, увидел вдалеке собаку и поплыл к ней.

— Круг спасательный давайте! Круг есть? — кинулась к повару Полина.

— Да есть где-то… — Повар тяжело побежал на корму.

Выскочил на палубу матрос, тоже посмотрел:

— Пальму смыло, во дела!

Александр подплыл к собаке. Она отчаянно молотила воду лапами, и умоляющие глаза ее были устремлены на человека. Александр посмотрел наверх, крикнул:

— Круг давайте!

К спасательному кругу повар и матрос привязали веревку, и повар долго примеривался, стоя у борта.

Прибежали еще двое матросов, дергали повара за куртку:

— Дай я брошу! Я умею, дай я!

— Не крякайте мне под руку — конец лучше держите! Вместе поднимать будем.

Наконец повар швырнул круг. Он шлепнулся в воду метрах в десяти от Александра, и он поплыл к нему, загребая одной рукой, а другой держа за шкирку собаку. Волна была сильная, била в лицо, накрывала с головой. Собака фыркала и таращила глаза. Александр отплевывался и загребал.

Сверху следили за ними. Капитан в рубке (ему, видно, доложили) сбавил ход.

Наконец Александр доплыл до круга, продел в него руку, голову, потом уже двумя руками подтащил к себе собаку, крикнул:

— Тащите!

К пароходу их подтащили быстро, вчетвером подняли на борт. Александр смеялся и прижимал к себе мокрую собаку, ставшую вдруг тощей и тщедушной.

Потом на палубе все веселились — дворняжка подпрыгивала на задних лапах и старалась лизнуть в лицо Александра. Тот сидел на корточках, смеялся, отмахиваясь от собаки, и вода стекала с них ручьями.

— Спасателю полагается магарыч! — объявил повар. — Прошу ко мне — будем от простуды лечиться! Пальма, за мной, паразитка! Сколько народу переполошила!

Но Пальма и ухом не повела, будто не слышала приказа хозяина.

Матросы пошли за поваром — ветер крепчал, и брызг становилось больше. И вот все ушли — остались только Александр, Полина, Витька и собака. Александр сидел на корточках, смеялся и отбивался от наскакивавшей на него Пальмы. Но она все-таки прорвалась к его груди, ухватилась передними лапами за плечи и стала с отчаянной торопливостью лизать его лицо. А Витька стоял на коленках рядом и гладил собаку, счастливо улыбаясь. Александр не удержался на корточках, упал на спину, а собака все не отпускала его и лизала ему лицо, благодарно повизгивая. Александр и Витька смеялись, собака вертелась между ними и тоже взвизгивала от счастья, и Полина улыбалась, глядя на них…

…Полина очнулась от воспоминаний, бросила окурок в мусорный бачок, подняла сумку и медленно пошла по улице.

Витька наелся крыжовника и вышел из кухни. Дед сидел в широкой качалке, укрытый пледом, и спал. На носу были очки, на коленях лежала раскрытая книга.

Витька осторожно прошел мимо деда. Стеклянная дверь веранды была открыта, и Витька вышел на участок. Он был ухоженный — дорожки посыпаны песком, кусты крыжовника, смородины и малины, несколько яблонь, груш и вишен, небольшой участочек, засаженный картошкой и огурцами. Везде чувствовалась заботливая рука хозяина. И вдруг из кустов вышла огромная лохматая овчарка и встала перед Витькой, разинув зубастую пасть и вывалив розовый большой язык. Витька вздрогнул и отступил назад…

…И мгновенно вспомнилась детская площадка перед его домом в Москве, песочница, качели, резной деревянный домик на курьих ножках, деревянная горка — все затянуто утренним зыбким туманом. И послышался далекий, но отчетливый голос:

— Ну-ка, попугай во-он того пацаненка…

Мужчина в спортивной куртке сидел на корточках перед собакой, поглаживал ее по голове, а собака нервно перебирала передними лапами и рвалась вперед.

— Попугай его… ну, фас! — Мужчина с улыбкой отстегнул карабин поводка, и ротвейлер, почувствовав свободу, понесся вперед большими прыжками.

Витька обернулся и увидел, как из белесого мутноватого тумана вынырнула громадная черная блестящая собака с желтыми точками над страшными яростными глазами и оскаленной пастью, в которой сверкали белые острые клыки.

Мужчина что-то кричал и бежал следом за собакой, размахивая зажатым в руке поводком. Перепрыгивая через низкую оградку площадки, он зацепился носком ботинка и растянулся на земле, сильно ударившись коленями и локтями. Он с трудом поднялся и теперь не бежал, а со страхом смотрел, как собака стремительными прыжками нагоняет мальчика.

Витька побежал изо всех сил, закричал истошно, и когда обернулся снова, собака была совсем близко, пасть ее раскрылась еще шире, и она прыгнула на Витьку, издав утробный протяжный рык, и этот рык смешался с отчаянным криком мальчишки…

Витька снова вздрогнул всем телом и очнулся, облизнул пересохшие губы, продолжая со страхом смотреть на собаку. Но лохматая овчарка смотрела на него без злобы и даже приветливо махала хвостом.

— Деда! — громко позвал Витька. — Деда, проснись!

— Что, Витя! Что ты орешь так? Дед вздремнул, а ты орешь. Ты такой же беспокойный, как твоя мамаша.

— Собака… она не кусается?

— Это же соседский Джек… ты что, не помнишь его? В заборе есть большая дыра, он часто приходит ко мне в гости.

— В прошлом году он был маленький, а теперь… такой большущий…

— Ты тоже в прошлом году был меньше, чем сейчас. Видишь, хвостом виляет — он с тобой здоровается… Только не вздумай его ничем кормить. Чужих собак кормить нельзя — сосед рассердится. Подойди и погладь его, не бойся.

— Нет… — мальчик отступил назад. — Не хочу.

— Джек! — позвал Иван Витальевич. — Иди ко мне, Джек!

Собака решительно пошла на веранду, чуть не оттолкнув Витьку с дороги, и встала перед Иваном Витальевичем, а тот стал гладить ее, трепать по холке, приговаривая:

— Хорошая собака… очень хорошая собака…

Витька оглянулся на них и не спеша побрел по дорожке к калитке. Выйдя с участка, он остановился, достал из кармана записку матери и вновь прочитал: «Любимый сыночек, дружок! Привыкай жить один… Целую, мама». Он сунул записку обратно в карман и быстро пошел по узкой улочке между дачными заборами.

Он пришел на станцию как раз, когда подкатила электричка. Прошел в вагон и сел на свободное место у окна. Яркое солнце било в глаза, вагон покачивало, и за окном мелькали полустанки, дачные поселки с красивыми домами. Витька смотрел в окно…

Керим Тулегенов и Андрей Голубев сидели за своими столами и явно скучали. Голубев лениво раскладывал в компьютере пасьянс и курил, Тулегенов листал глянцевый журнал с многочисленными фотографиями знаменитых артистов и шоу-звезд, время от времени причмокивая языком и качая головой, когда фото были особенно пикантны. Три других стола в комнате были пусты.

Через зарешеченное распахнутое окно доносился шум улицы. С первого этажа, из дежурки, доносились громкие голоса. Иногда звонил телефон, и офицеры по очереди брали трубку.

— Капитан Тулегенов слушает. О, привет, привет. А когда едете? Завтра? Нет, не смогу. Дежурю. Ладно, в другой раз. Пока.

И снова звонок.

— Возьми трубку, Андрей, твоя очередь, — сказал Тулегенов.

— Старший лейтенант Голубев, — нехотя произнес старлей. — Гражданка, по этому вопросу к своему участковому обращайтесь, здесь занимаются серьезными делами. Какими? Убийствами, вот какими! — Он положил трубку, чертыхнулся и вновь защелкал «мышкой», перекладывая карты.

— О, анекдот хочешь? — оживился Тулегенов. — Мужик говорит бабе: «Зина, выходи за меня замуж». А она ему: «Ты утром протрезвеешь и передумаешь». «Нет, Зина, клянусь, нет», — говорит мужик. «Не передумаешь?» — спрашивает Зина. «Не протрезвею», — отвечает мужик. — Керим Тулегенов громко захохотал.

Голубев лишь улыбнулся. Тут зазвонил мобильный, и старлей поднес его к уху:

— Да, слушаю. Ну сказал же, не могу раньше. В шесть освобожусь, в шесть. Если какого-нибудь ЧП не будет. Я перед выездом позвоню. Ну, пока, обнимаю.

— Ты отчет закончил? — спросил Тулегенов.

— Еще вчера. Смотри, Пилюгину не ляпни. А то он еще что-нибудь на меня повесит.

И снова в комнате наступила тишина.

— Странная какая-то пятница, — произнес Голубев. — Ни одного вызова, а уже скоро по домам сваливать…

— Смотри, не сглазь, — ответил Тулегенов.

Витька шел по улице, но шаги его становились все медленнее, и наконец он остановился, в мучительной растерянности оглядываясь по сторонам. Достал мобильный телефон, быстро набрал номер.

— Тетя Клава? Здравствуйте, это Витя Иванов говорит. А мамы на работе нету? Да, знаю, что выходная, я думал, может, просто так зашла… Да я чего-то беспокоюсь… да не знаю… ладно. Да, пока. — Витька сунул мобильник в карман джинсов, снова посмотрел по сторонам.

Женщина с черной сумкой в это время вошла в здание районного отдела милиции, проследовала по узкому коридору. За большим окном сидели дежурные — один что-то записывал в толстый журнал, другой пил чай. Оба не обратили на нее никакого внимания, и женщина быстро прошла мимо окна на лестничную площадку и стала подниматься по узкой лестнице на второй этаж.

В комнату, где сидели опера, вошел старлей Игорь Тимонин с тяжелым целлофановым пакетом в руке.

— Орлы, по бутылю пива и пирожки с капустой, годится?

— Он еще спрашивает! — Тулегенов отбросил журнал. Через несколько секунд все трое с аппетитом ели горячие пирожки и прихлебывали пиво.

— Класс! — промычал Голубев. — И все-таки странная сегодня пятница — ни одного вызова… А что, Пилюгина совсем не будет?

— Не знаю. В роддом поехал — жена рожать должна, — ответил Тулегенов. — Хотя сказал, обязательно к концу рабочего дня заглянет.

— Еще сорок минут — и конец рабочему дню, — усмехнулся Голубев.

Дверь без стука открылась — на пороге стояла женщина. Тонкими длинными пальцами она сжимала ручку большой черной сумки.

— Вам чего, гражданка? — спросил Тимонин.

— Майор Пилюгин здесь? — спросила Полина без всякого выражения.

Его сейчас нет. Может, я могу вам… — начал было Голубев, но она перебила:

— Когда будет Пилюгин?

— Трудно сказать, гражданка. Он поехал куда-то по службе, но, может, кто-то из нас…

— Я его подожду, — сказала Полина.

— Подождите в коридоре.

— Я здесь подожду. Это его стол? — Полина прошла через всю комнату и села за стол в углу у окна, поставив сумку на колени.

— Здесь ждать нельзя, гражданка.

— Госпожа Иванова, — представилась женщина. — Полина Ивановна. Можно просто Полина.

— Вот что, Полина Ивановна, я уже сказал вам, подождите Пилюгина в коридоре.

— Я подожду его здесь, — сухо ответила женщина. — И вы вместе со мной подождете.

— Слушайте, Полина Ивановна… — Голубев решительно направился к ней, но она вдруг сунула руку в карман пальто и вынула револьвер.

— Я хорошо стреляю. Сядьте на свое место. И вы тоже. Слышали?

Тулегенов, Голубев и Тимонин переглянулись и замерли.

— Оружие ваше ко мне на стол положите, — приказала женщина. — Или я буду стрелять.

— Ты что, больная, да? — начал Тулегенов. — Ты соображаешь, что делаешь?

— Положите пистолеты на стол, — повторила Полина. — Тебя застрелю первого, — она навела револьвер на Тулегенова. — Быстро!

Она взвела курок и держала револьвер обеими руками, твердо и умело. Тулегенов медленно подошел к столу и, достав пистолет из кобуры, положил его на стол.

— Отойди. Теперь ты. — Она навела револьвер на Голубева. — Быстро, я сказала!

Голубев посмотрел на Тулегенова, потом на Тимонина и тоже медленно подошел и положил свой пистолет рядом с пистолетом капитана.

— Ты! Быстро! — Дуло револьвера уставилось на Тимонина.

Тот растерянно посмотрел на товарищей, подошел и положил свой пистолет. Полина выдвинула ящик стола, сгребла со стола оружие — оно с глухим стуком упало на дно ящика.

— Телефон поставь мне на стол. И мобильники свои тоже сюда положите.

Тимонин взял аппарат, перенес его на стол, за которым сидела Полина, достал из кармана кителя мобильный телефон.

— И вы тоже! — Полина глянула на Голубева и Тулегенова.

Двое оперов молча исполнили приказание.

— Дальше что, Полина Ивановна? — спросил Тулегенов.

— Дальше? Когда придет Пилюгин, я убью его, — коротко и спокойно ответила женщина.

— За что? — спросил Голубев.

— Это не важно.

— Что ты затеяла? — вдруг свирепо зарычал Тулегенов. — Ты понимаешь, что уже заработала десять лет?

— Ничего, что мое — то мое, — ответила Полина. — Но и эта подлюга Пилюгин должен получить свое. Он посадил моего мужа.

— Вспомнил! — сказал Голубев. — Иванов Александр…

— Иванович, — добавила Полина.

— Верно, Александр Иванович.

— Да, он умер неделю назад в тюрьме, — вновь спокойно сказала женщина.

Опера переглянулись. Потом Тулегенов спросил:

— А майор-то здесь при чем? Суд ведь был… Майор, что ли, твоему мужу семь лет дал?

— Пилюгин состряпал ему дело. Он и ответит.

— Но у нас работа такая! — нервно проговорил Голубев. — Ты что, не понимаешь? Пилюгин собрал железные улики — покушение на убийство с заранее обдуманным намерением! Твой муж сам признал все. Сказала бы спасибо, что семь, а не червонец!

— Спасибо… Саша был болен. Майор знал это, когда арестовал его. Он уже тогда подписал ему смертный приговор. Вот за это он и ответит — я убью его, как он убил моего мужа.

— На выстрел сюда сбежится весь участок. Думаешь, ты выберешься отсюда?

— Меня это не колышет, старлей. Мне без Саши жить незачем.

— Я тебе не верю, — сказал Тулегенов.

— Чему не веришь? Что я хочу убить Пилюгина? Или что я застрелю первого, кто захочет мне помешать? — спросила Полина.

— Не верю, что у тебя настолько поехала крыша, чтобы стрелять. А я пошел, у меня дела. — Тулегенов направился к двери.

— Ты никуда не пойдешь! — Она навела на него револьвер.

— Нас здесь трое. Ты можешь убить меня, но тебе придется стрелять очень быстро и очень метко, чтобы убить троих.

— Я убью всех троих, капитан, не переживай.

— Андрей, когда она выстрелит в меня, бросайся на нее — ты успеешь прикрыть Игоря. А Игорь успеет ее обезоружить. А ты, Полина, лучше сделай, как я говорю — когда я выйду, сматывайся отсюда сразу. Ребята тебя не станут задерживать, — проговорил Тулегенов и подошел к двери.

— А мне не надо стрелять ни в тебя, ни в них, — вдруг сказала Полина. — Я в сумку выстрелю — там у меня бутылка с нитроглицерином. Разнесет весь дом в куски, мало никому не покажется. Вот так, господа менты.

Рука Тулегенова уже легла на ручку двери, но тут же застыла. Он медленно повернулся к Полине.

— Да пургу она несет, товарищ капитан! — нервно крикнул Голубев. — Какой нитроглицерин? Откуда?

— От верблюда, — ответила женщина. — Лучше сядь на свое место, капитан. Будем вместе ждать майора. Если хотите живыми остаться. А чтобы вы не сомневались — смотрите…

Полина осторожно поставила сумку на стол, расстегнула молнию и показала операм поллитровку с тягучей жидкостью. Поставила бутылку обратно и достала небольшой пузырек, осторожно открыла его и на вытянутой руке наклонила над полом. Выкатилась капля, раздался громкий щелчок, похожий на пистолетный выстрел. Офицеры вздрогнули, посмотрели на пол — в полу зияла круглая плешина от сгоревшего линолеума, а под ней — небольшое углубление в бетоне.

— Вот так, — сказала Полина, убирая пузырек и ставя сумку обратно себе на колени. — Чтобы вы не сомневались… так что никому не советую ко мне соваться.

Людмила лежала в большой, светлой палате на двоих. Столик рядом с кроватью был завален фруктами — в большой вазе яблоки, груши, гроздья винограда. На подоконнике в банке стоял букетик полевых цветов.

Пилюгин и Галка сидели у кровати. Людмила была в домашнем халате, причесанная и жизнерадостная.

— Врач сказал, все хорошо, Миша, ты не переживай…

— Я переживать не буду, когда ты мне пацана родишь, — улыбнулся Пилюгин.

— А если девка?

— Радости, конечно, меньше, — чуть нахмурился Пилюгин. — Но все равно буду счастлив выше крыши. Главное, для твоей мамочки дело будет, а то она…

— Я тоже мальчика хочу, — с достоинством сказала Галка.

— А сестренку тебе плохо? — глянула на нее мать. — Вся в папу.

— И так же страстно любит твою мамочку, — улыбнулся Пилюгин, обнимая дочь.

— Все, про мою маму больше ни слова, — остановила его Людмила. — Ты ее тоже, между прочим, достаешь по-черному.

— Я? — искренне изумился Пилюгин. — Да я вообще, когда она нарисовывается, в мертвеца превращаюсь — молчу и не дышу. Галка, скажи, а?

— Папа очень любит бабушку, — с хитрой улыбкой сказала Галка. — Он мне сколько раз говорил. Он меня так не любит, как бабушку.

— Ой, да ну вас! — махнула рукой Людмила. — Ты смотри, пока меня нету, двоек не нахватай. Мне потом в школу ходить объясняться будет некогда. У меня твоя сестричка на руках будет.

— Братик, — поправила ее Галка. — Ты от двух девчонок с ума сойдешь, мамочка.

— А от двух мужиков? — резонно спросила мама.

— Ну, мама! Ты стала такая же спорщица, как бабушка! — всплеснула руками Галка.

Пилюгин отодвинул рукав пиджака, посмотрел на часы:

— Пора мне, Люда, не сердись… завтра приеду, — он встал, наклонился и поцеловал жену в губы, и она встрепенулась, обвила рукой его шею, и поцелуй получился долгим и страстным. Галка старательно смотрела в окно.

— Ты рожай поскорее, — прошептал Пилюгин, вновь целуя жену. — Ох, мы и погуляем… по полной программе, Люда-а-а…

— Рожай скорее, мамочка, — сказала Галка, поднимаясь со стула. — Мы с папой поспорили — если будет пацан, он мне компьютер подарит.

— Интересно, Полина Ивановна, где же ты нитроглицерин раздобыла? — спросил капитан Тулегенов, сидя за своим столом и дымя сигаретой.

— Да на Даниловском рынке, — за Полину ответил Голубев. — Там его как подсолнечное масло продают.

— Шутники… — презрительно хмыкнула Полина.

— А все же, если не секрет, где? — повторил вопрос Тулегенов.

— Где надо, там и раздобыла. Вам там не продадут.

На столе перед Полиной зазвонил один из мобильников, потом второй. Опера встрепенулись, только Полина безучастно смотрела на большой плакат с женщиной в рабочей спецовке и красной косынке. Она строго смотрела с плаката, внизу красовалась надпись черными буквами: «Не болтай!» Телефоны, прозвонив несколько раз, замолчали.

— Не иначе как на химкомбинате, куда из вашей химчистки одежду отправляют, верно говорю, Полина Ивановна? — сказал Тулегенов.

— Догадливый… — усмехнулась Полина Ивановна.

— А чего ты Пилюгина в виноватые записала, Полина Ивановна? Мы ведь законы не пишем. Пилюгин только арестовал твоего мужа, а судил его суд — вот с судьи и спрашивать надо.

— Я знаю, с кого спрашивать, — огрызнулась Полина, с ненавистью посмотрев на Тулегенова. — Вас бы всех пострелять, ментов поганых.

— Суровая ты женщина, Полина Ивановна, — вздохнул Тимонин. — Беспощадная.

— Чья бы корова мычала, да ваша молчала, — парировала Полина. — Мастера уголовные дела стряпать! Суки! — Рука, державшая револьвер, устала, и Полина переложила его в левую руку.

— Какие это мы дела стряпали? Что ты мелешь? — вскинулся Голубев. — Говори, да не заговаривайся.

— Ты меня на глотку не бери, не из пугливых. Ты лучше своего начальника Пилюгина спроси, как он умеет дела шить. Да ты и сам, небось, давно научился — по тебе сразу видно, из молодых да ранних.

— Ну конечно, твой муженек ангелом был, ему бы крылышки прилепить, а его менты повязали. Да ты вспомни лучше, за что твоего мужа посадили? Забыла? Напомнить? Он в человека в упор стрелял, не было этого, да?

— Ранение-то пустяковое было, так, чуть кожу на боку царапнуло, — перебила Полина. — В результате — он живой, здоровый, а мой муж в могиле.

— Да он случайно этого мужика не убил, понимаешь, случайно! — Тулегенов повысил голос.

— Ты не ори, мент, побереги нервы. Этот мужик моего сына калекой сделал!

— Собака, а не мужик, — сказал Тулегенов.

— Его собака! Его! Он собаку на моего сына натравил! — теперь Полина дошла до крика.

— Что натравил, в деле этого не было.

— В ваших делах много чего не бывает! Кто больше заплатит — вот ваше дело! А муж мой за сына покалеченного отомстил этому жирному гаду! — Она уже не говорила, а огрызалась, сама в этот момент похожая на разъяренную собаку.

— Муж за сына отомстил, а теперь, значит, ты за мужа отомстить собралась? — сказал Голубев.

Неожиданно дверь в комнату отворилась, и на пороге возник капитан Деревянко, парень лет тридцати, в расстегнутом мундире и рубашке без галстука.

— Привет, мужики! А Пилюгина нету? — Деревянко заметил револьвер в руке Полины, потом растерянно посмотрел на оперов, снова на женщину и револьвер в ее руке. — Во что это вы играете?

— А ты заходи, с нами поиграешь, — жестяным голосом проскрипела Полина, наведя на него револьвер. — Ну, быстро! Или стреляю!

— Зайди, Володя, — сказал Тимонин. — Не надо гражданку Иванову нервировать.

— Госпожу Иванову, — резко поправила его Полина.

— Ничего не понимая, Деревянко зашел в комнату и закрыл за собой дверь.

— Садись, дорогой, гостем будешь, — сказал Тулегенов. — Пирожков с капустой хочешь?

— Кончайте вы дуру гнать, — проговорил Деревянко. — Что случилось-то?

— Мы заложники… а теперь и ты тоже, — объяснил Голубев.

— Это кто ж нас захватил? — ехидно начал Деревянко, но перехватил ледяной взгляд Полины и все понял.

— А вот… террористка Иванова Полина Ивановна, — весело ответил майор Тулегенов.

— Ты, как тебя? Володя? Оружие и мобильный телефон на стол положи, — приказала Полина.

Деревянко посмотрел на Тулегенова, потом на Голубева и Тимонина.

— Клади, Володя, клади, — сказал Тимонин. — Мы свои положили.

— У нее в сумке пол-литра нитроглицерина, — добавил Голубев.

Деревянко достал пистолет, положил на стол перед Полиной, спросил:

— Чего она хочет-то?

— Она хочет Пилюгина застрелить, — ответил Тимонин.

— Заткнитесь! — зло крикнула Полина. — Надо будет, я и вас всех перестреляю!

А вы проверяли? — спросил Деревянко. — Может, у нее в сумке пол-литра подсолнечного масла?

— Госпожа Иванова нам продемонстрировала действие нитроглицерина, — ответил Голубев. — Вон, ямку в полу видишь? От одной капли!

— А я как раз на шум и пришел. Подумал, кто-то у вас в комнате выстрелил, — сказал Деревянко. — Думаю, разошлись чего-то мужики… Слушай, гражданка…

— Госпожа!

— Ну, хорошо — госпожа Иванова, может, поговорим по-хорошему? — Голос Деревянко сделался проникновенным и сердечным. — Я сейчас не о нас, я о тебе думаю. Ты хоть понимаешь, что это такое — пожизненное в «Черном лебеде» отбывать? Там самые крутые мужики через год сами смерти просят! Тебе это надо?

— Заткнись, я сказала! — оборвала его Полина и закурила новую сигарету.

— Ну хорошо, заткнулся, — сказал Деревянко. — Долго так сидеть будем? Сейчас все управление переполошим.

— А мне плевать. Я хоть все управление взорву, — ответила Полина.

— Вместе с собой?

— Вместе с собой.

— Во дает госпожа Иванова! — хлопнул себя по коленям Деревянко. — Прямо шахидка!

— Ну-ка, подойди к двери, — приказала Полина и наставила на Деревянко револьвер. — Защелкни замок на собачку.

Деревянко повиновался.

Глава 3

— Вот и хорошо, — сказала Полина. — Теперь сюда никто лишний не войдет. И не выйдет. А если кто постучит, ты, капитан, спрашивай кто, понял? И если это Пилюгин — я сама подойду к двери с бутылкой.

— А если он не придет? — спросил Тулегенов.

— Как это не придет? — От неожиданного вопроса женщина даже поперхнулась дымом. — Ты же сказал, он обязательно придет!

— Ну, сказал. А может и не прийти. Он — начальник, перед нами не отчитывается. У него другие дела могут появиться. Что тогда делать будешь, госпожа террористка? — Тулегенов смотрел на Полину с видом победителя.

Полина долго молчала, курила, но ее глаза по-прежнему внимательно следили за операми, перескакивая с одного на другого, и рука все так же сжимала револьвер.

— Может, все-таки договоримся по-хорошему, Полина Ивановна? — заговорил Голубев. — Оставляете сумочку и револьверчик и спокойно уходите. А мы даем честное слово, что не будем заводить уголовного дела… это в наших силах. Правильно говорю, товарищ капитан? — Голубев посмотрел на Тулегенова.

— Думаете, я вам поверю? Ошибаетесь, ментяры позорные! — Ярость клокотала в голосе Полины. — Вместе здесь взорвемся! На мелкие кусочки вас разнесу, поняли?

— Ты же Пилюгину отомстить хотела? — проговорил Тимонин. — Мы-то при чем?

— А при том! Вы за него мне ответите! Считайте, Пилюгину повезло, а вам нет! Что молчите, офицеры? Не нравится вам такая перспектива?

— Конечно, не нравится, — простодушно согласился Голубев. — Мы же не похожи на чокнутых, а, Полина Ивановна?

— А раз не похожи, то сидите и молите Бога, чтобы Пилюгин пришел, — прошипела Полина. — Я же звонила вам в два часа дня? Тебе звонила, капитан, как тебя? Тулегенов? Спросила: мне очень нужен майор Пилюгин, могу я поговорить с ним? И ты ответил: Пилюгина сейчас нет, будет через час. Я спросила — это точно? Точнее не бывает, майор Пилюгин никогда не опаздывает. Было так, капитан?

— Было, ну и что?

— Вот теперь за базар и отвечай!

— Я же правду сказал… — Тулегенов поднялся и шагнул к столу, за которым сидела Полина. — И вообще, почему мы должны отвечать за Пилюгина?

— Не подходи! — Полина направила на него револьвер.

Тулегенов остановился, сжав кулаки, молча посмотрел на женщину, прохрипел:

— Отдай револьвер!

— Как же, разбежалась… — усмехнулась Полина. — В отличие от вас я за базар отвечаю. Как сказала, так и сделаю. Мне это сделать легче, чем вам. У вас у всех — будущее, жены, невесты, у Пилюгина жена второго ребенка родить собралась, а у меня — сын калека… и мужа нету теперь… какое у нас будущее?

— Мать-отец есть? — спросил Голубев.

— Мать умерла в прошлом году от рака. Отец дальнобойщиком был… заснул за рулем и трейлер свалился в пропасть. Даже труп не нашли… десять лет назад… — Щека у женщины нервно дернулась. — Брат сидит третий год, еще три осталось… Сыну десять лет, однорукий… Вот и все, что у меня есть. Как видите, на разных планетах живем, и мне умереть совсем не страшно…

— А может, все-таки лучше жить? — сказал Деревянко. — О сыне позаботиться… тем более что калека… Теперь самое время о сыне думать.

— Заткнись! — взвизгнула женщина. — Я лучше майора застрелю! Сын меня поймет и простит! А если попытаетесь меня схватить, я брошу сумку на пол — тогда всем кирдык!

— Какая вы кровожадная, гражданка Иванова, — покачал головой Деревянко.

— Госпожа, сколько раз говорить можно? — яростно посмотрела на него Полина.

— Но вы же гражданка Российской Федерации?

— В гробу я видела твою федерацию. Мне от твоей федерации одни гадости в жизни достаются. И хватит об этом — слушать противно.

— Ну, а не придет он? — вдруг спросил Тулегенов.

— Кто? — не поняла Полина, но тут же спохватилась, поискала в пачке сигарету, не нашла и нервно смяла пачку. — Ты за него переживаешь или за себя?

— За всех нас переживаю.

— Я уже тебе сказала, капитан. Если он придет — убью его одного, не придет — все на тот свет отправимся. Других шансов у меня нет.

— Вы сумку лучше на стол положите, Полина Ивановна, — сказал Деревянко.

— Зачем это?

— Да вы так ручками размахиваете, чего доброго спихнете ее на пол — и всем кирдык, как вы говорите. Раньше времени кирдык получится… — Деревянко изобразил на лице улыбку.

Полина еще раз взглянула на него, потом осторожно левой рукой подняла сумку и осторожно поставила ее на стол. Потом схватила пустую пачку из-под сигарет, вновь помяла ее в пальцах и бросила на стол. Правая рука продолжала сжимать рукоятку револьвера. Теперь ствол его почти упирался в сумку.

Неожиданно зазвонил телефон.

— Капитан, возьми трубку, — сказала Полина. — Но если ты хоть полслова скажешь про меня, я сразу стреляю.

Тулегенов медленно подошел к столу, за которым сидела Полина, и взял трубку:

— Капитан Тулегенов слушает… Да, товарищ подполковник. Нет, срочных вызовов пока нет, работаем на месте. Пилюгина нет. Должен скоро быть, ждем. Так точно, Вадим Леонидович, сразу же. Слушаюсь. — Он положил трубку, взглянул на женщину.

— Между прочим, меня скоро искать начнут, — сказал Деревянко. — И сюда придут. Я же сказал своим в отделе, куда пошел.

— Ничего, места тут всем хватит, — ответила Полина и вновь схватила пустую пачку, потискала в пальцах и бросила на стол.

Тулегенов вынул сигареты.

— Курить хочется? Кури…

— Спасибо. — Женщина одной рукой достала из пачки сигарету, щелкнула зажигалкой, сильно затянулась. Револьвер она продолжала держать направленным на сумку с бутылью.

Вновь зазвонил телефон, на этот раз мобильный. Оперативники вскинули головы.

— Это мой, — сказал Тулегенов.

— Никто разговаривать по мобильным не будет, — сказала женщина, дымя сигаретой.

— А вдруг это Пилюгин звонит? — спросил Голубев.

— Ну и что? Позвонит и придет.

Мобильник смолк. Некоторое время все сидели в тягостном, напряженном молчании. Оперативники переглядывались, но сказать друг другу ничего не могли, косились на Полину, дымившую сигаретой…

Это действительно звонил Пилюгин. С дочерью Галкой они сидели на открытом воздухе в кафе под полосатым тентом. Галка с удовольствием ела мороженое, перед Пилюгиным стояла чашка кофе и пепельница. Он курил и слушал по мобильнику длинные гудки.

— Не отвечают твои сослуживцы? — спросила Галка, поедая мороженое.

— Странно, Галчонок, ни один не отвечает. И в отделе телефон молчит. Что за дела?

— Пятница — они все по домам давно разбежались, — улыбнулась девочка.

— Ты меня просто пугаешь своей проницательностью.

— Вырасту — пойду в милицию работать.

— А на «фабрику звезд» не пойдешь?

— Ну, я же не полная крейзи, — поморщилась Галка.

— И манекенщицей не хочешь? Даже если пригласят? — искренне удивился Пилюгин. — Ты меня пугаешь, Галчонок.

— Стану опером. Мне это больше нравится.

— То-то ты все время детективы читаешь, — усмехнулся Пилюгин.

— Потому что интересно. Так что придется тебе меня в свой отдел взять.

— Господь милостив — он не допустит этого… Ну, разбежались работнички — ладно, но почему мобильники молчат?

— Чтобы ты их не доставал в свободное от работы время. Надоел ты им, значит. Неужели это не понятно, папка? Ты меня удивляешь. — Галка укоризненно посмотрела на отца.

— Я бы с тобой согласился, Галчонок, но раньше-то отвечали… Нет, видно, что-то случилось. Наверное, на вызов полетели. Но почему все? Сразу несколько вызовов? Но почему все-таки мобильники не отвечают? — вслух размышлял Пилюгин, отпивая глоток кофе. — Ладно, Галчонок, отвезу тебя домой и придется в отдел заглянуть.

— Я лучше с тобой.

— Кому лучше? — спросил Пилюгин.

— Мне. Надоело торчать одной дома. И детективы читать надоело. Я не буду тебе мешать.

— А может, дома посидишь? Телевизор… в интернет сползай, початишься там с кем-нибудь, а? Или в игры поиграешь, — неуверенно предложил Пилюгин.

— Не хочу, надоело. Ты, между прочим, обещал меня в зоопарк свозить.

— Ну, ты даешь, Галина Михайловна, — покачал головой Пилюгин. — Зоопарк скоро закроется. Поедем в воскресенье с утра, лады?

— Опять обманешь… — вздохнула Галка. — Тогда сейчас с собой бери. Тебе что, скучно со мной?

— Что ты, Галчонок, очень весело, — поспешно заверил дочку Пилюгин и вновь набрал номер на мобильнике: — Алло, это майор Пилюгин беспокоит. Вера, это ты?

— Я это, я, Пилюгин, — с легким раздражением отвечала молодая женщина. — А где мой благоверный? Куда ты его услал, он даже по мобильному не отвечает.

— Да никуда я его не посылал. Звоню в отдел, звоню ему — не отвечает.

— Значит, по бабам пошел, — заключила Вера. — Или поддает где-нибудь с товарищами по службе.

— Когда это он у тебя по бабам ходил, Вера? Наверное, и впрямь поддают где-нибудь, гады — у Голубева и Тимонина мобилы тоже не отвечают. Ну, я им по первое число выдам!

— А ты матери Тимонина не звонил? — спросила Вера. — Он ей всегда отзванивает, если что… Через каждые полтора-два часа — мамуля, у меня все в порядке, не волнуйся. Позвони ей. Кажется, ее зовут Марина Сергеевна. Потом мне перезвони.

— Хорошо, — ответил Пилюгин и отключился. В ту же секунду мобильник зазвонил. Пилюгин тихо чертыхнулся:

— Алло! — послышался женский голос. — Товарищ Пилюгин, это вы? Вас беспокоит мама Игоря Тимонина…

— Это я, Марина Сергеевна, здравствуйте. Вы, наверное, сыном интересуетесь? На звонки не отвечает?

— Ну да! Звоню, звоню. У нас торжество сегодня, вся семья его ждет. И брат его приехал, и сестра с детьми…

— А что за торжество? — спросил Пилюгин.

— Ну, как же! У деда день рождения! Семьдесят исполнилось. Вы его никуда не услали, товарищ Пилюгин?

— Никуда не услал, никуда. Приедет он на день рождения. У него в телефоне, наверное, батарейка села. — И Пилюгин, отключив мобильник, пробормотал: — Детский сад какой-то… ну куда они все подевались?

— Ну подумайте, Полина Ивановна, чего вы добьетесь, если убьете Пилюгина? — горячась, спрашивал Тулегенов.

— Я отомщу за мужа, — ответила Полина.

— Простите, Полина Ивановна, его нет в живых! Я понимаю ваше горе, но ему, вашему мужу, теперь все равно, отомстите вы за него или нет.

— Зато мне не все равно.

— Лучше о сыне подумайте!

— Уже подумала. Не пропадет… ему по инвалидности пенсию платить будут.

— Да какая вы мать после этого? — возмутился молчавший до сих пор Деревянко.

— Заткнитесь, я вам сказала! На себя лучше посмотрите, уроды!

Опера сидели каждый за своим столом, и только Деревянко примостился у стола Голубева и смотрел, как старлей раскладывает на экране компьютера пасьянс.

Вернее, они делали вид, что заняты пасьянсом — на самом деле напряженно слушали разговор. Тимонин рисовал на листе бумаги чертиков и тоже слушал.

— Вот подумайте, Полина Ивановна, подумайте — если бы ваш муж был жив, да? Ну, предположим такое. И вы бы сказали ему, что хотите отомстить за него ценой своей жизни. Застрелить мента, который его посадил, и погибнуть самой… потому что сесть на пожизненное — все равно что погибнуть.

— Почему обязательно на пожизненное? — вдруг возразила Полина. — Могут и лет пятнадцать-двадцать дать… а может, и десять?

— Не дадут, не надейтесь! В лучшем случае — пятнадцать. Это что, разве не смерть? Только медленная.

— Пусть медленная смерть… — медленно проговорила женщина.

— А если Пилюгин не придет, вы взорвете всех нас и себя?

— Вас и себя… взорву…

— Но ведь Пилюгин тогда останется жив! — крикнул Тулегенов. — Тот, который посадил вашего мужа, которому вы хотели отомстить, останется жив, а вы погибнете… А сын в детском доме расти будет! Ну, и чего вы добьетесь? Кому хуже сделаете?

— Вам всем, — медленно отвечала женщина. — Наконец-то за свой беспредел ответите.

— Да кто ответит-то? Пилюгин как раз и не ответит!

— А ты весь такой белый и пушистый? Тебе отвечать не за что? Или ему, — она ткнула рукой в сторону Голубева, а потом — в Тимонина и Деревянко. — Им тоже не за что отвечать?

— Может, и есть за что, — обозленно ответил Голубев, — только не тебе спрашивать.

— А почему бы и не мне? Раз уж так получилось.

— Железная логика, — развел руками Голубев. — Против лома нет приема!

— У вас и против лома приемы находятся, — парировала Полина.

— Это какие же приемы? — спросил Тулегенов.

— А то ты не знаешь! — хмыкнула Полина. — Деньги!

— Какие еще деньги?

— Любые! Зеленые, синие, красные — лишь бы деньги. Вы за них мать родную в тюрьму засадите и любого вурдалака от тюрьмы отмажете.

— Ты… — Тулегенов задохнулся от злости, вскочил со стула, сжав кулаки. — Я тебе за такие слова…

— Ты сиди, сиди, капитан, не дергайся, — остановила его Полина, направив на капитана револьвер. — А то раньше времени на тот свет отправишься.

Тулегенов молча посмотрел на вороненый ствол револьвера, медленно сел. Голубев, Тимонин и Деревянко напряженно молчали, готовые ринуться на женщину. После паузы Голубев сказал хрипло:

— Не обращай внимания, Керим, она тебя провоцирует.

— Больно надо, — усмехнулась Полина. — Ишь, как обиделись! Будто взяток никогда не брали. Тоже мне, целки… обхохочешься…

Вновь зазвонил на столе служебный телефон, и все опять встрепенулись. Полина достала из пачки сигарету, щелкнула зажигалкой. Телефон прозвонил несколько раз и замолк.

— Так-то лучше… — сказала Полина и посмотрела на часы. — Что-то не идет ваш начальник. — Она выпустила густую струю дыма. — Ну, тем хуже для вас…

Вдруг в дверь постучали, кто-то громко проговорил:

— Эй, кто-нибудь там есть?

Все в комнате молчали. В дверь еще раз постучали, потом по коридору раздались удаляющиеся шаги. Стало тихо.

Витька Иванов сидел на лавочке во дворе своего дома и ждал. Чего ждал, он и сам не смог бы сказать. Ему уже было ясно, что мама не появится.

В песочнице копошились совсем маленькие детишки, и несколько бабушек сидели на лавочках вокруг. В отдалении высокий мужчина в джинсах прогуливал темно-желтого эрдельтерьера в наморднике. Витька посмотрел на собаку и вдруг увидел перед собой огромную оскаленную пасть черного ротвейлера, белые, как сабли, клыки и черные, словно стволы пистолетов, глазища, в которых плескалась ярость, услышал собачий рык и собственный истошный крик… И от этого крика Витька пришел в себя, вскочил со скамейки и быстро вышел со двора на улицу.

— Да что за черт, куда они могли все провалиться? — недоумевал Пилюгин, вертя в руке мобильник. — Но в отделе должен же кто-то быть? Кто сегодня дежурит? Голубев? Корнеев? Нет, Корнеев в отпуске… что за хрень получается, не пойму… Нет, надо лететь в отдел…

Галка в это время выбирала на открытой витрине разные сорта жвачки, оба кулачка уже были полны пакетиков. Пилюгин схватил дочку за руку, потащил к кассе.

— Ну, пап, я еще вишневую взять хотела, ты же обещал…

— Галка, потом, мне на работу срочно надо. — Пилюгин заставил дочку высыпать из кулаков все упаковки жвачки перед кассиром. Девушка быстро сосчитала, улыбнулась:

— Семьдесят восемь рублей.

Пилюгин торопливо отсчитал десятирублевки.

В машине Галка усердно жевала жвачку и глазела по сторонам. Потом сказала решительно:

— Значит, сегодня ты меня обманул — в зоопарк мы не пошли. Думаешь жвачкой и мороженым откупиться? Не выйдет.

— Я тебе еще что-нибудь куплю, Галчонок. Диски с «Ментами» восьмой и девятый вышли. Хочешь?

Они подъехали к зданию райотдела. На служебной стоянке были два милицейских «уазика», «форд», две «тойоты-камри» и небольшой автобус с зарешеченными окнами. В «тойоте» дверца была приоткрыта и за рулем дремал сержант, надвинув фуражку на глаза.

Пилюгин выдернул ключ зажигания:

— Галчонок, посиди в машине, а? Я скоро. И сразу домой поедем.

— А по дороге заедем и «Ментов» восемь и девять купим, — договорила Галка.

— Точно, — улыбнулся Пилюгин. — Из машины никуда. Я быстро.

Пилюгин решительно направился к подъезду райотдела. И тут ему наперерез бросился Витька:

— Товарищ майор! Товарищ майор!

Пилюгин остановился.

— А-а, это ты? Едва вспомнил тебя… Ну, как рука-то? Болит?

— Ноет… — смущенно ответил Витька.

Пилюгин грустно посмотрел на кожаный колпачок, прикрывавший искалеченную кисть руки.

— А протез сделать нельзя?

— Да можно, наверное… только очень дорого…

— Понимаю, — вздохнул сочувственно Пилюгин. — А здесь ты чего нарисовался?

— Вас ждал… — Витька смотрел в сторону.

— Зачем?

— Мама… я боюсь, она за вами пошла…

— Что это значит — за мной? — переспросил Пилюгин.

— Она хочет убить вас… револьвер с собой взяла… Она мне говорила: «Я его все равно застрелю».

— Когда говорила? — перебил Пилюгин.

— Много раз говорила.

— А откуда у нее револьвер?

— Это папин револьвер… именной…

— Из которого он в Муравьева стрелял? Н-да-а… а мы его так и не нашли тогда. И отец твой сказал, что в Яузу его выкинул. Значит, сохранил? Лопухнулись мы…

— Она записку мне оставила — вот. — Витька достал из кармана джинсов свернутый листок, протянул майору.

Пилюгин прочитал записку и взглянул на Витьку:

— Тебя как зовут, забыл…

— Витя.

— И куда, думаешь, пошла твоя мама? И как ее зовут-то?

— Полина Ивановна. Она сюда пошла, я думаю… Она же не знает, где вы живете. И я не знаю, а то бы я сразу к вам домой поехал.

— Молодец, правильно сделал, что сюда пришел. — Пилюгин оглядывался по сторонам, словно ожидал увидеть Полину. — Ты давно здесь?

— Ну… больше часа, наверное.

— И мама не появлялась?

— Нет, не видел… Может, она уже туда прошла?

— Куда?

— В милицию, — Витька мотнул головой в сторону здания. — К вам.

— Думаешь? — Пилюгин тоже оглянулся на подъезд. — Н-да, вполне возможно, что она давно уже в отделе сидит… вот почему телефоны молчат — она их могла в заложники взять… Да нет, бред собачий… опытные опера, с пушками… и чтобы баба, одна, ну, пусть и с револьвером — нет, не может такого быть — они же не лохи какие-нибудь… Ну, блин, дела пошли — хоть плачь, хоть смейся… — мучительно размышлял вслух майор и все оглядывался по сторонам, смотрел на окна на втором этаже.

Витька молчал, опустив голову.

— Ладно, пойдем, — Пилюгин взял Витьку за руку, но тот неожиданно уперся:

— Куда? — он смотрел на майора испуганными глазами.

— Вон моя машина стоит. Посидишь в ней, а я пока в отдел схожу. Пойдем-пойдем, не бойся.

И Витька повиновался. Пилюгин открыл дверцу машины, подтолкнул на свободное сиденье мальчика, сказал:

— Галчонок, я тебе другана привел, хороший мальчик. Вы посидите вместе, хорошо?

Галка внимательно посмотрела на Витьку, продолжая размеренно жевать жвачку. Витька тоже посмотрел на нее, сказал негромко:

— Здравствуй.

Галка не ответила, отвернулась с величественным видом.

— Я по-быстрому, — сказал Пилюгин, захлопнул дверцу и пошел к подъезду, на ходу набирая на мобильнике номер.

Галка посмотрела на кожаный колпачок на руке Витьки, спросила:

— Что у тебя с рукой?

— У меня ее нету, — хмуро ответил Витька. — Ее собака откусила.

— Что-о? — вытаращила глаза Галка. — Как это откусила?

— Очень просто… у нее знаешь, какие клыки были? Во! — Витька пальцами показал, какие большие клыки были у собаки.

— Вре-ешь… — выдохнула Галка. — Покажи.

Витька покорно снял колпачок, размотал повязку, и Галка увидела вместо кисти обрубок с длинным красным шрамом на конце.

— Ух ты-ы… — вновь изумленно выдохнула Галка. — Кошмар какой… Как же ты теперь без руки?

— Как видишь… — Витька стал заматывать повязку, у него плохо получалось, и Галка вмешалась:

— Дай помогу… — Она взяла бинт, ловко намотала его на обрубок, завязала, и Витька натянул кожаный колпачок.

— Порядок, — сказал Витька. — Спасибо.

— Не болит? — спросила Галка.

— Нет… только снится часто.

— Кто снится?

— Рука… я пальцами во сне шевелю, будто они снова выросли.

— Отпа-ад… — прошептала Галка. — Чума-а… А как же… Она бросилась на тебя, да? Ты ее дразнил?

— Да я ее и не видел. Она из тумана выскочила и — на меня.

— Страшно было?

— Страшно… Я закричал, когда она бросилась. — У Витьки и теперь глаза были большими и черными от страха.

— А собаку что, усыпили?

— Ее мой папа застрелил, — с некоторой гордостью сказал Витька. — Прямо в голову ей. Наповал.

— Жалко… я люблю собак…

— Она мне руку откусила! Меня тебе не жалко?

— Собака не виновата, — очень рассудительно сказала Галка. — Хозяин виноват. Все собаки очень добрые.

— Есть и злые, — возразил Витька.

— Если хозяин злой, то и собака будет злая.

— Откуда ты знаешь?

— В книжке про собак прочитала. Папу уговариваю щенка купить — пока не получается. Но я его все равно дожму… — Галка протянула Витьке жвачку: — На, пожуй.

Витька выковырял из упаковки две белые подушечки, положил в рот и стал жевать.

В комнате оперативников зазвонил служебный телефон, и все вновь уставились на него. Полина посмотрела на Голубева.

— Это он… майор звонит. Возьми трубку и скажи, чтобы топал сюда.

— Сама скажи, — ответил Голубев.

— А что? И скажу! — Полина взяла трубку и тут же услышала голос майора Пилюгина:

— Эй, кто там на проводе? Голубев, ты? Почему трубку не берете — звонил сто раз. Почему мобильники ни у кого не отвечают? Что у вас там происходит? Кто у телефона?

— Я у телефона, Полина Иванова, мужа которой ты упрятал в тюрьму, майор, и мой муж там помер. Вспомнил, Пилюгин? Мне тебя до смерти увидеть хочется. Так что приходи поскорее, мы тебя тут все с нетерпением ждем. А если не придешь, то… — Полина вдруг протянула трубку Голубеву. — На, объясни ему, что будет, если он не придет.

Голубев взял трубку. Полина потверже уперла ствол револьвера в сумку и положила палец на спусковой крючок.

— Голубев слушает, товарищ майор. Да, Полина Иванова здесь. Не знаю, как она прошла к нам, не знаю. Да, револьвер… и если бы только револьвер, товарищ майор. У нее с собой еще бутылка нитроглицерина!

— Какого нитроглицерина? — закричал Пилюгин, стоя в нескольких шагах от подъезда в райотдел, и пот выступил у него на лбу. — Откуда он у нее взялся? От сырости? А может, она этот нитроглицерин из-под крана на кухне набрала? Она вас на понт берет, а вы поверили! Опытные опера! Или кто вы? Чайники? Как взорвала? При вас взорвала? И что? Каплю? Ну, понял я, понял… Подожди, Голубев, я сейчас… — Пилюгин достал из кармана платок и промокнул взмокший лоб.

Из подъезда выходили милиционеры, некоторые с недоумением оглядывались на Пилюгина. Один капитан спросил:

— Случилось чего, Пилюгин?

— Что? Нет, нет, ничего… это я со своими базарю…

— А-а, а то вид у тебя… Ну, ладно…

Пилюгин отошел подальше от подъезда, снова заговорил в трубку:

— Так, я понял. Чего она хочет? Меня? Понял, понял… За что? У нее крыша поехала, Голубев. Никак эту бутыль у нее отобрать нельзя? А вы пробовали? Понимаю… Давно так сидите? Тяните время, тяните! Она устанет так сидеть, понимаешь, устанет! В туалет захочет, в сон потянет… А я сейчас спецназ вызову… Что значит не надо? У тебя чего, Голубев, тоже крыша поехала?

— Ну-ка, дай я ему скажу, — потребовала Полина, и Голубев послушно протянул ей трубку.

— Надеешься, что устану, да? В туалет захочу? Бдительность притупится? Не надейся, Пилюгин, я этого не допущу. Я не буду ждать, пока ты спецназ организовывать будешь. Я тебе даю еще час. Если ты сюда не придешь один и без оружия, я взорву всех твоих оперов. Да, и себя, конечно. Нет, Пилюгин, тебе этого не понять — как это можно так с собой покончить? И не напрягайся, все равно не поймешь. Твои подчиненные погибнут, а ты жить останешься — трусом! И твои сослуживцы, и начальство — все будут знать, что ты трус, понял? И жена твоя будет знать, кто ты на самом деле. И дети твои вырастут и узнают, что их папаша — трусливая шкура! Своих товарищей подставил, чтобы свою шкуру спасти! — Она вся вздрагивала от ярости, и палец на спусковом крючке нервно дергался. — Тут так рванет, Пилюгин, что не только твои подчиненные пострадают — тут весь этаж разнесет! Так что приходи, тогда твои ребята смогут спокойно уйти… У тебя час есть, товарищ майор! — и Полина швырнула трубку на аппарат, яростными глазами посмотрела на оперов. Опера молчали, смотрели на Полину.

— Поняли, что я сказала? Час у него есть. И у вас — тоже… — Она выудила одной рукой сигарету из пачки, щелкнула зажигалкой, продолжая сжимать в другой руке револьвер, приставленный дулом к черной сумке.

Пилюгин выключил мобильник и сунул его в карман. Он стоял, словно оглушенный, ничего не соображая. Медленно он добрел до своих «Жигулей», тяжело уселся на заднее сиденье, откинулся и закрыл глаза.

— Что с тобой, папа? — спросила Галка. — Заморочки на работе?

— Да… — едва слышно ответил Пилюгин, не открывая глаз.

— Большие?

— Да.

— Что будем делать? — строго спросила Галка.

— Подожди, Галчонок… дай сообразить, в какую задницу я попал…

Галка и Витька послушно молчали, жевали жвачку. А Пилюгину вдруг вспомнилось…

— …Я полагаю, майор, после всего, что произошло, он не будет ходить на свободе? — спросил Муравьев, вальяжного вида, холеный мужчина лет сорока пяти, в дорогом костюме и очках в золотой оправе.

— Так он и так арестован, — не понял Пилюгин.

— Я хочу сказать, чтобы его до суда не выпустили под подписку о невыезде.

— Ну, это как прокурор с судьей решат. Мое тут дело десятое.

— Не так, майор, не так. Если вы сделаете соответствующее представление, его оставят в тюрьме до суда. Поймите меня правильно, я только недавно выписался из больницы, так что второго покушения на мою жизнь мне не нужно… И вообще, мне хотелось бы, майор, чтобы следствие шло побыстрее и, как говорится, со всей пристрастностью. Чтобы этот сумасшедший чеченец, то бишь герой чеченской войны, получил на всю катушку, вы меня понимаете?

— Суд решать будет, уважаемый…

— Но решение суда будет зависеть от выводов следствия и заключения прокуратуры. Вот мне и хотелось бы, чтобы на суде прокурор потребовал максимального срока наказания. И я готов соответствовать… стимулировать, так сказать…

— Каким это образом?

— Обыкновенным, майор, самым банальным… — Муравьев сунул руку во внутренний карман пиджака, вынул конверт и положил перед Пилюгиным. — Здесь десять тысяч долларов. Столько же пообещайте… ну, вы, я уверен, знаете, кому надо пообещать. Я, конечно, тоже знаю, но мне хотелось бы, чтобы это сделали вы, майор. Я уверен, у вас надежней получится. Да и дело-то совсем не сложное… преступник должен получить по заслугам, только и всего.

Пилюгин смотрел на пухлый конверт и молчал. Муравьев терпеливо ждал.

— Деньги, конечно, хорошие, но вы лучше заберите их, — наконец сказал Пилюгин и закурил сигарету.

— Почему? — искренне удивился Муравьев.

— Потому что я взяток не беру, — улыбнулся Пилюгин. — Такой вот, знаете ли, оригинал.

— Но… — начал было Муравьев, но Пилюгин перебил с улыбкой:

— Возьмите, возьмите деньги, господин Муравьев…

А несколькими днями позже его вызвали к начальству.

— Здравствуйте, Герман Федорович. — Пилюгин вошел в кабинет, остановился перед столом, за которым сидел моложавый, с седыми висками генерал.

— Здравствуй, Пилюгин, здравствуй. Присаживайся. Как с убийством балкарца?

— Стараемся. Есть одна зацепка, проверяем. — Пилюгин сел в кресло. — Если все срастется — сразу выйдем на заказчика.

— А продавец?

— Пока неизвестен.

— Когда будет известен?

— Когда — точно сказать не могу. Надеюсь на ребят — Голубев и Тулегенов должны вернуться из Нальчика. Очень надеюсь, что они привезут наводки на тех, кто продавал взрывчатку со склада. Тогда найти заказчика — дело одного дня.

— А убийца?

— Думаю, заказчик и убийца — одно и то же лицо. Что-то у них не срослось, вот он и решил убрать курьера.

— Ладно, дело твое. Незамедлительно информируй. Из ФСБ был человек — хотят взять дело себе.

— Ну, ну — они любители на готовенькое, — усмехнулся Пилюгин.

— Да нет у тебя ничего готовенького! Ладно, информируй. Теперь с этим дурацким делом… Покушение на убийство… из-за собаки… ну, мальчишку покусала…

— Ах, это, — улыбнулся Пилюгин. — А что там вас встревожило? Дело почти закончено. Думаю, этого майора держать под стражей ни к чему — пусть до суда под подпиской ходит. Я в представлении напишу свои соображения.

— Зачем? — спросил генерал.

— Что зачем? — не понял Пилюгин.

— Зачем его выпускать под подписку? Чтобы он еще одно покушение совершил?

— Да нет, Герман Федорович, ничего он больше не совершит. Вообще-то, достойный мужик. Две войны в Чечне прошел, ранение, контузия, награды есть. Больной к тому же.

— Чем больной?

— Сердце. Ему операцию надо делать. Шунтирование. Его поэтому и комиссовали вчистую. Только операция эта кусается — тридцать тысяч баксов стоит.

— Врачи в тюрьме его осматривали?

— Зачем? Я медицинское заключение читал.

— Ну читал, ну и что? Не знаешь, как такие заключения делаются? Первый день в угрозыске работаешь? — генерал был чем-то недоволен и не скрывал этого. — Этот… как его? Ну, пострадавший?

— Муравьев.

— Вот-вот, Муравьев… Короче, мне сам замминистра, Степан Гаврилович, звонил. Уж не знаю почему, но он в курсе этого дела, усекаешь?

— Усекаю…

— Выходит, у этого Муравьева солидные связи. Так что ни о какой подписке о невыезде и речи быть не может.

— Но у него там… обследование медицинское назначено… — Пилюгин растерялся. — Человек действительно на волоске висит. Сердце — штука такая, раз — и нету…

— Слушай, Пилюгин, ты в адвокаты, что ли, записался? За этого преступника горой. Что-то раньше ничего подобного за тобой не замечал. Короче, до суда твой… как его?

— Иванов.

— Твой Иванов будет сидеть в СИЗО, и никаких разговоров. У меня все. Свободен, майор.

— Меру пресечения определяю не я, Герман Федорович, а судья, — не отступал Пилюгин.

— Ты только дурочку не валяй, а? — опешил генерал. — Судья определяет меру пресечения, исходя из твоего представления. От тебя именно такое представление и требуется. Если замминистра по этому поводу позвонит мне повторно, то пеняй на себя.

— Понял… — нахмурился Пилюгин и направился к двери.

— А ну стой, — сказал генерал. — Что ты так из-за этого бывшего майора распереживался?

— Бывших майоров не бывает, товарищ генерал. Да и не из-за майора я! Мне этот козел Муравьев… что мы, как бобики, а? Какой-то баксовый туз нажал, а мы сразу хвостами виляем? Мы-то сами кто после этого?

— Хм… н-да… — закашлялся Герман Федорович. — Считай, я твоих слов не слышал. Что поделаешь, Пилюгин, мы люди подневольные. Кто кого ужинает, тот того и танцует… Ладно, иди к чертям, надоел!

Майор усмехнулся и вышел, тихо и плотно закрыв за собой дверь…

…Пилюгин замычал, будто ему сделалось невмоготу, замотал головой, но воспоминания не оставляли его. Галка уже смотрела на отца с испугом. Витька молча сопел, смотрел в окно. А Пилюгин мотал головой и глаз не открывал…

— …Ну что же, Александр Иванович, следствие подходит к концу — дальше суд будет решать, виновен — не виновен, сколько дадут — я свое дело сделал.

— В лучшем виде, — усмехнулся Александр Иванов.

— Как здоровье-то? — непривычно сочувствующим тоном спросил Пилюгин.

— Тебя это волновать не должно.

— Эх, Иванов, смотрю на тебя — ну, ни грамма раскаяния, — вздохнул Пилюгин.

— Нету раскаяния, что поделаешь.

— Ни о чем не жалеешь?

— Почему? Жалею… — пожал плечами Александр. — Жалею, что не замочил эту скотину.

— Если бы замочил — другой разговор с тобой был бы. Лет на пятнадцать потянул, не меньше.

— Мне все равно, сколько сидеть. Скорее всего, недолго…

— На амнистию надеешься? Или на условно-досрочное?

— На небесную амнистию, — Александр показал пальцем в потолок. — Болезнь у меня, сам знаешь, майор… сердце едва фурычит…

— Знаю, — нахмурился Пилюгин. — На зоне всякие болезни лечат… А когда тебе исследование должны делать?

— Да тебе-то что? Теперь уж не будут…

— Почему?

— В СИЗО с аппаратурой они не поедут, — усмехнулся Александр. — Ладно, перебьюсь. Мне не привыкать.

— Я представление напишу — может, судья и под подписку тебя выпустит, — уводя глаза в сторону, проговорил Пилюгин. — Сам я эти дела не решаю…

— Не выпустит под подписку, и ты сам это знаешь, майор, и не надо тут передо мной сочувствующего изображать…

…Пилюгин открыл глаза, слабо улыбнулся:

— Что, заснул я, да, Галчонок? Долго спал?

— Ровно семь минут. Что делать будем?

Пилюгин ладонями сильно потер лицо, встряхнулся и открыл дверцу машины:

— Ладно, пойду. Вы подождите меня, добро?

— Времени много, пап, и я есть хочу. И Витя тоже есть хочет.

— Потом вместе и поедим. Я скоро. Ну, пойди отцу навстречу, Галчонок, тут заморочки случились и надо срочно разобраться, а то может быть плохо…

— Кому плохо? — спросила Галка.

— Ему… — Пилюгин кивнул на Витьку, — мне, маме, тебе… еще одной маме… всем! — и он вылез из машины, хотел было идти, но вдруг задержался, наклонился к открытому окну, и выражение лица у него стало другое — напряженное и даже несчастное. — Слушай, Галчонок, если я задержусь… ну, если что-нибудь случится…

— А что может случиться? — перебила Галка. Состояние отца мгновенно передалось ей, и она тоже с тревогой посмотрела на него. — Ну, говори, папка!

— Могут возникнуть непредвиденные ситуации. Короче, если что-нибудь со мной случится, ты тогда звони бабушке. Чтобы она прислала за тобой… и вот за этим пацаном дядю Лешу или тетю Таню. Поняла?

— Поняла. А что может случиться? — снова спросила Галка.

— У тебя телефон бабушки в мобильнике записан?

— Записан. А что может случиться?

Пилюгин не ответил, захлопнул дверцу и зашагал к подъезду райотдела.

Витька и Галка смотрели ему вслед.

— Там мама моя сидит, — вдруг сказал Витька.

— Где сидит?

— Ну, в доме этом. В милиции. Она его убить хочет…

— Убить хочет? — удивленно и недоверчиво переспросила Галка. — Что ты несешь, Витя?

— Она много раз говорила: «Я его убью».

— Кого?

— Твоего папу…

— За что?! — крикнула Галка.

— За то, что он моего папу в тюрьму посадил, — пробурчал Витька, опустив голову.

Галка еще больше вытаращила глаза, у нее просто голова пошла кругом:

— Мой папа не сажает в тюрьму. Мой папа ловит преступников. Он начальник убойного отдела, понял? Он убийц ловит! Значит, твой папа убийца, что ли?

— Нет, — замотал головой Витька. — Он не хотел убивать… он только ранил…

— Кого ранил?

— Хозяина собаки, которая мне руку откусила.

— Каждое слово из тебя вытягивать нужно! Что теперь делать-то? Папа же ничего не знает, надо его предупредить. — Галка хотела открыть дверцу, но Витька остановил ее:

— Он знает. Я ждал его у входа и сказал, что мама револьвер из дома взяла.

— Откуда у вас револьвер?

— Папу наградили именным оружием.

— За что наградили?

— За боевые действия в Чечне.

— А мой папа знаешь, как стреляет? Я в тир с ним ходила — из десяти девять раз в десятку! — с гордостью сказала Галка.

— Мой папа тоже хорошо стрелял, — хмуро ответил Витька. — Только его больше нету.

— Как нету? Куда же он подевался?

— Он умер…

— Как умер? Ты же сказал, мой папа его в тюрьму посадил? — оторопела Галка.

— Он в тюрьме и умер… У него сердце было очень плохое. Ему операцию надо было делать — шунтирование называется. А у нас денег таких не было. Тридцать тысяч баксов…

— Фу ты! Я уж подумала, ты скажешь, мой папа его убил, — сказала Галка.

— Я так не думаю, так моя мама думает.

— Она что, больная, твоя мама? Если твой папа от сердца умер, то почему его мой папа убил?

— Не знаю, почему она так думает, — ответил Витька, — а ей говорил, а она все равно… Она говорит, если бы твой папа его в тюрьму не посадил, мы бы денег на операцию насобирали. Мама хотела квартиру на меньшую обменять… с доплатой…

— Господи, что же теперь делать? — спросила Галка, посмотрев из окна автомобиля на подъезд в здании райотдела. До него от стоянки было метров пятьдесят.

Оперативники по-прежнему томились в заложниках. Полина посмотрела на часы, висевшие над дверью, усмехнулась:

— Не идет ваш начальник — кишка тонка. Конечно, куда легче других подставить.

— Дура ты, Полина Ивановна! Прости, конечно, за грубое слово, но другого не придумаешь — дура, и голова у тебя опилками набита, — сказал Голубев. — Заварила ты кашу и, небось, теперь сама не знаешь, как из этого дерьма выбраться.

— Я уже сказала вам, как мы все вместе из этого дерьма выберемся, — ответила Полина, никак не прореагировав на «дуру». — Я заварила — я и отвечу. Всегда за себя отвечала, за чужие спины не пряталась и жизнь никому не ломала.

Она достала из пачки последнюю сигарету, а когда стала прикуривать, Деревянко вдруг вскочил, метнулся к двери и рванул за ручку. Но он позабыл, что дверной замок был блокирован. Капитан дернул собачку вниз, распахнул дверь и выскочил в коридор, но Полина успела вскинуть револьвер и выстрелила.

Пуля ударила Деревянко в спину. Он резко выпрямился, сделал еще два шага и рухнул на пол.

— Ты что творишь, стерва! — заорал Голубев, вскакивая.

— Сидеть! — заорала Полина и тоже вскочила. — Всех тут положу, только рыпнитесь!

Опера стояли в полном столбняке, не в силах шевельнуться. Полина, держа их на мушке, подошла к двери и захлопнула ее.

Пилюгин заглянул в окошко дежурного:

— Ребята в отделе?

— Да вроде никто не выходил…

Майор стал подниматься на второй этаж и тут услышал выстрел. Он рванулся наверх, перепрыгивая через две ступени.

До Галки и Витьки, сидевших в машине, тоже донесся глухой звук выстрела.

— Ой, что это? Ты слышал? — Галка посмотрела на Витьку.

— Стреляли вроде… — Витька напряженно смотрел на здание. — Может, показалось?

— Двоим сразу не может показаться.

Пилюгин вбежал в коридор и увидел лежащего на полу капитана Деревянко. Перед ним на корточках сидел следователь Борис Степанович Ляпунов.

Деревянко лежал на спине, запрокинув голову, глаза были закрыты. На левой стороне груди было выходное отверстие от пули — рваные окровавленные края рубашки топорщились в разные стороны.

— Что с ним? Кто стрелял? — Пилюгин грохнулся на колени, наклонился над Деревянко.

— Из твоей комнаты стреляли, — приглушенно ответил Ляпунов. — В спину. Пока дышит. Я уже вызвал «скорую». Что у тебя там происходит?

Из двух комнат выглянули сотрудники, оба молодые парни, спросили почти одновременно:

— Что случилось? Кто стрелял?

— Ну-ка, помогите… — Ляпунов приподнял Деревянко за плечи.

Пилюгин и еще двое сотрудников бросились помогать. Они отнесли его в соседнюю комнату, осторожно положили на кожаный диван.

— Сквозная… — выдохнул один из сотрудников. — И то хорошо. Аптечка где-нибудь есть? А-а, черт, платки носовые дайте — хоть кровь остановить.

Деревянко тихо застонал и открыл глаза.

— Ну что, живой? Терпи — сейчас врачи будут, — сказал Пилюгин.

— Стрельнула-таки, ну и стерва… — чуть шевелил губами Деревянко. — Я думал, не станет…

— Молчи, молчи… дыши потихонечку… — сказал следователь.

— Там баба моих ребят в заложники взяла! — Пилюгин вылетел в коридор, а навстречу ему уже торопились два врача в белых халатах и санитары с носилками. Майор молча указал им на открытую дверь.

У своего кабинета Пилюгин замер, опустив голову. Рука поднялась, чтобы постучать, но остановилась. Он прислушался, но за дверью было тихо.

Из комнаты вынесли Деревянко. Врач шел рядом с носилками, держа его за руку, и приговаривал на ходу:

— Нормально… держись, капитан, все будет нормально…

Следом за врачами из комнаты вышли следователь и еще один сотрудник. Ляпунов закурил, посмотрел на стоящего перед дверью Пилюгина:

— Выживет… А протокол когда составим?

— Да подожди ты с протоколом, — сказал сотрудник. — Тут как бы еще одного трупа не было…

Пилюгин оглянулся на него и резко постучал в дверь.

— Это ты, майор? — после короткой паузы ответил голос Полины.

С первого этажа поднялись дежурные — лейтенант и сержант. Они громко стучали ботинками по полу.

— Что случилось, товарищ майор?

Пилюгин поднял руку, делая знак, чтобы все молчали, и громко ответил в дверь:

— Да, это я, гражданка Иванова! Я пришел! Майор Пилюгин! Открывайте!

За дверью молчали.

— Какая Иванова? — удивился лейтенант. — Там же ваши ребята, товарищ майор… Сейчас Деревянко пронесли… кто его ранил-то? Ну, дела пошли! Как в цирке!

— Заткнись… — прошипел Пилюгин.

— Может, спецназ все-таки подождать? — тихо сказал следователь, — хотя можно и навредить… В таком деле бабы опаснее мужиков — у них стопор не работает.

— Какой стопор? — спросил дежурный лейтенант.

— Инстинкт самосохранения у баб в таких ситуациях начисто отсутствует… А протокол все равно нужен. — Ляпунов часто и сильно затягивался, и сигарета почти мгновенно превратилась в маленький окурок. Он достал из пачки новую, прикурил от окурка.

Пилюгин со злостью посмотрел на следователя и проговорил громко:

— Ну, что же ты, Полина Ивановна? Думала, я испугаюсь? Нет, я пришел. А ты открыть боишься.

— Не спеши, майор, на наше свидание, успеешь, — ответила Полина. — Ты… — Она стволом револьвера ткнула в сторону Голубева. — Подойди и открой дверь. И не торопись выходить. Я скажу, когда можно… — она повернула лицо к двери и почти закричала: — Сейчас дверь откроют! Ты бросишь в комнату свою пушку, майор! Ты хорошо меня слышишь?

— У тебя пистолет с собой? — шепотом спросил Пилюгин следователя.

— В кабинете…

— Принеси скорей.

Ляпунов метнулся в свою комнату, и тут же раздался голос Полины:

— Что ты молчишь, майор? Пушка твоя при тебе?

— При мне, при мне! — ответил Пилюгин.

Следователь подбежал, протянул Пилюгину пистолет. Тот сунул его сзади под рубашку за ремень брюк, на секунду закрыл глаза, утер пот с лица и глубоко вздохнул…

Галка и Витька видели, как из подъезда санитары бегом вынесли носилки с лежащим на них человеком. Рядом с ними бежали двое врачей. Они быстро погрузились в машину, захлопали дверцы, и «скорая» с места рванула, выруливая на улицу.

— Ой, — произнесла Галка. — Кого это увезли?

— Ты выстрел слышала? — спросил Витька.

— А это точно был выстрел?

— Не знаю… похоже, выстрел… Может, мама в твоего отца стреляла. А может, твой папа в мою маму стрелял…

— Дурак! — крикнула Галка. — Что ты говоришь, дурак?!

— Да не кричи ты… — засопел Витька. — Мне самому страшно.

— А вдруг и правда стреляла? — прошептала Галка и, сжав кулачки, взвизгнула: — Я ее тогда… я убью твою маму!

— А я твоего папу убью! — зло ответил Витька. — Если это он стрелял! — И он открыл дверь машины, стал вылезать, но Галка вцепилась ему в плечо:

— Убежать хочешь? Так я тебя и пустила! Папа велел, чтобы ты тут сидел! Вот и будешь сидеть! — она втащила его обратно и захлопнула дверцу.

— Сильная, да? Захочу, я с тобой одной рукой справлюсь!

— А ты попробуй! Меня папа приемам научил — я тебя в два счета скручу, понял?

— Ментяшка, — сказал с презрением Витька.

— Дурачок однорукий, — парировала Галка.

— Что-о? — Витька вытаращил глаза и вдруг бросился на Галку, размахивая руками. Галка нисколько не испугалась и стала отвечать. Они сцепились и пыхтели в машине, стукаясь головами и локтями о дверцы, руль и ветровое стекло…

Глава 4

— Войдешь после того, как я скажу, — Полина повернула лицо к двери. — И не вздумай стрелять в меня, майор. Даже если попадешь, я все равно успею выстрелить в бутылку с нитроглицерином! И ваш гадюшник взлетит на воздух! Я всем говорю, кто там еще в коридоре стоит!

— Открывай давай! — раздался из-за двери голос Пилюгина.

Щелкнул замок, и дверь медленно отворилась внутрь комнаты. Сбоку слева майор увидел Голубева, в глубине комнаты, у стола, — женщину с револьвером в руке. Ствол револьвера упирался в черную сумку стоявшую на столе. У окна стояли Тулегенов и Тимонин.

— Бросай пушку, Пилюгин! — приказала Полина.

Майор выдернул из кобуры под мышкой пистолет, присел на корточки и с силой пустил его по полу в направлении Полины. Пистолет проскользил и стукнулся о ножку стола. Полина мгновенно нагнулась, схватила пистолет и положила его на стол рядом с сумкой.

— Да, захвачены заложники: капитан Тулегенов, старшие лейтенанты Голубев и Тимонин. Капитан Деревянко ранен. Кто захватил? Женщина. У нее револьвер и бутылка с нитроглицерином! — торопливо говорил в телефонную трубку дежурный сержант. — Давайте скорее, ребята! Да не знал никто, что там происходит! А черт ее знает, как она прошла! Я час только назад заступил на дежурство! Кончайте базарить, ребята, выезжайте немедленно!

— Заходи, майор, — сказала Полина.

Пилюгин медленно вошел в комнату.

— Сними пиджак и подними руки.

Пилюгин медленно снял пиджак, бросил его на пол, поднял руки. Полина внимательно следила за его движениями, но в то же время успевала бросать молниеносные взгляды на открытый проем двери, где в коридоре виднелись фигуры дежурного лейтенанта, следователя и еще нескольких сотрудников.

— Ну, опера, можете выходить. А ты, майор, отойди подальше от двери, вон к тому столу.

Пилюгин молча повиновался. Тулегенов взглянул майору в глаза, хотел что-то сказать, но Пилюгин тихо перебил:

— Выходите, ребята. Не беспокойтесь — все будет хорошо.

— Конечно! — отозвалась Полина. — А как же иначе?

Тулегенов медленно пошел к двери, Голубев и Тимонин — за ним. Полина следила за каждым их шагом, но успевала смотреть и на Пилюгина. Опера один за другим выходили в коридор. Тулегенов задержался в дверях.

— Дверь захлопните, капитан, — сказала Полина.

Тулегенов посмотрел на Пилюгина, и тот едва кивнул головой:

— Закрой…

Громко щелкнул замок. Пилюгин и женщина остались одни.

— Дай закурить, майор, — сказала Полина.

— Перебьешься… — процедил Пилюгин. — Я сюда не перекуривать с тобой пришел. Стреляй давай.

— Не торопись, на тот свет всегда успеешь, — ответила Полина.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Ты в человека стреляла… ни в чем не повинного… и если он не выживет — тебя ребята до суда на куски порвут!

— Я их предупредила. Надо было сидеть тихо — ушел бы живой.

— Твой муж собаку застрелил, а ему надо было тебя застрелить! Ты страшнее бешеной собаки.

— Не трогай моего мужа! Это ты его убил! Ты его отправил в тюрьму, зная, что он болен! Ты ему все дело состряпал!

Пилюгин не ответил, молча сел за стол, закурил и бросил на стол пачку. Полина посмотрела на нее и проглотила слюну — ей очень хотелось курить. Майор перебросил ей пачку — она упала на стол рядом с черной сумкой. Полина одной рукой достала сигарету и тоже села, не спуская с Пилюгина глаз.

— Чего не стреляешь? — спросил Пилюгин. — Или передумала?

— Думаешь, я могу передумать?

— У баб всегда семь пятниц на неделе, — усмехнулся Пилюгин. — Сегодня — убью, завтра — люблю.

— Я — другая баба. Я на всех не похожа.

В коридоре столпились уже человек семь сотрудников райотдела. Курили и молчали. Здесь же стояли и освобожденные заложники.

— Тихо чего-то…

— Разговаривают, — прислонив ухо к двери, ответил Тимонин.

— Это хорошо. Может, теперь не выстрелит? — спросил Ляпунов.

— Она один раз уже выстрелила, — сказал Тулегенов.

— Ну, тогда — сразу, неожиданно, а раз начали говорить, то выстрелить уже труднее… особенно бабе.

— Она не баба — ведьма, — сказал Тимонин.

— Что, правда такая свирепая?

— Хуже зверя, — ответил Тулегенов.

— Чисто отмороженная, — добавил Голубев. — Интересно, где она нитроглицерин достала? В наше время вещь редкая.

— В наше время что хочешь достать можно, — ответил Ляпунов. — Между прочим, для малограмотных — разрушительная сила в четыре раза сильнее тротила и в два раза сильнее гексогена — наш этаж на куски разнесет.

— А чего мы тогда тут торчим? — спросил дежурный лейтенант.

— Уйти хочешь? — глянул на него Тулегенов. — Уходи.

— Не, мужики, она же сказала: если Пилюгин придет — взрывать не будет, — сказал Голубев. — Только Пилюгина кончит.

— Это намного лучше, да?

— Теоретически, конечно, гибель одного лучше, чем гибель многих, — с сарказмом произнес Ляпунов.

— Да еще разрушение целого здания — это же какие убытки для МВД, — покачал головой дежурный.

— За убытки МВД переживаешь? — следователь засмеялся.

— Между прочим, одного уже увезли, — сказал Тимонин. — Уже забыли?

— Выживет… рана сквозная, сердце не задето… — неуверенно сказал Голубев.

— Если Деревянко умрет, я ее, суку паршивую… — скрипнул зубами Тулегенов.

— А ей теперь до фонаря — умрет Деревянко или не умрет. Она себе уже срок заработала.

— Да я не к тому сказал, — смутился Голубев. — Я к тому, что взрыва, может, не будет.

Тулегенов опять прислонил ухо к двери:

— Не слышно… тихо разговаривают… А может, не разговаривают?

— Что они тогда делают, хотел бы я знать? — спросил Ляпунов.

— Сейчас спецназ прибудет, — посмотрев на часы, сказал дежурный.

— А на хрен они тут нужны? — спросил Тулегенов. — Пыль поднимать? Тут одно неосторожное движение — и эта припадочная точно взорвет нас всех.

— Я обязан был вызвать, — сказал дежурный.

— Ох, и позорить нас будут, — пробормотал Голубев. — На всю Москву. Оперов убойного отдела прямо на их рабочем месте баба в заложники взяла — страшная народная сказка…

— И на старуху бывает проруха, — сказал следователь.

Галка и Витька по-прежнему сидели в машине и смотрели на подъезд райотдела милиции. После отъезда «скорой» там все было спокойно, только в здание уже почти никто не заходил, а больше выходили — рабочий день кончился.

— Сколько времени прошло? Полчаса? — спросила Галка. — Нет, нельзя больше сидеть, надо туда идти.

— Нас не пустят, — ответил Витька. — Я пробовал пройти — меня дежурный мент не пустил.

— Ну и что, будем сидеть и ждать? Я так не умею.

— Но твой папа сказал же — ждите, — неуверенно возразил Витька.

— Меня папа всегда учил действовать, — она открыла дверцу. — Идешь со мной?

Витька колебался.

— Ну и сиди. Ты не мужчина — ты сплошное недоразумение!

— Пойду… — наконец решился Витька и тоже вылез из машины.

И в это время к зданию райотдела стремительно подкатил милицейский автобус, с визгом затормозил, и из него, как горох, посыпались люди в камуфляжной форме, в закрытых шлемах, с короткими автоматами наперевес. Слышались отрывистые команды.

Несколько бойцов нырнули в подъезд, двое остались у дверей. В автобусе остались двое старших по званию, сидели возле рации, напряженно слушали.

— Это спецназ приехал, — сказала Галка.

— Теперь нас точно не пропустят…

— Сейчас они твою маму брать будут.

— Значит, твой папа ее не взял? — спросил Витька.

— Раз спецназ вызвали, значит… — Страшная догадка мелькнула в ее голове. — Ой, мамочка-а… а вдруг… — и Галка бегом бросилась к подъезду.

Рослый спецназовец загородил дорогу и схватил Галку за руку:

— Ты куда, девочка? Туда нельзя!

— Пустите! Там мой папа! Пустите, я вам говорю! — кричала и вырывалась Галка.

— Кто твой папа?

— Майор Пилюгин! Начальник убойного отдела!

— Все равно нельзя! А ну, перестань орать, кому говорю! Папа у тебя майор, а ты ведешь себя, как бомжиха!

Галка притихла. Витька стоял недалеко от них, но подойти боялся. И убежать боялся.

Из подъезда вышел еще один боец, торопливо закурил и жадно затянулся.

— Ну, что там? — спросил первый.

— Да сам черт не разберет. Баба там с нитроглицерином. Сунуться никак — может взорвать всех. И окна с решетками — снайпер ее не видит.

— Но выстрела-то нету?

— Нету…

— И о чем они там трекают?

— О любви… — Второй опять жадно затянулся, выпустил дым. — Хрен их знает, о чем они базарят, я ж говорю, ничего не слышно.

— О штурме не говорят?

— Какой штурм, заболел, что ли? Только сунься — она весь второй этаж разнесет.

— А с крыши на тросах?

— Да сказал же — решетки на окнах…

— Нестандартная ситуация… Тут вот еще дочка майора нарисовалась, — спецназовец указал на Галку.

— Какого майора?

— Которого террористка захватила.

— Откуда ты тут взялась, девочка?

— А вон сын террористки стоит, — Галка показала на Витьку, топтавшегося в отдалении.

— Правда, что ли? — оба бойца уставились на Витьку. — Эй, пацан, подойди сюда.

Витька испугался, но все же медленно подошел.

Они смотрели друг на друга.

— И взяток я никаких сроду не брал, поняла? — тихо говорил Пилюгин.

— Ах, какой благородный мент — сроду взяток не брал, так я тебе и поверила, — усмехнулась Полина.

— Думаешь, таких не бывает?

— Может, и бывают… только долго не живут.

— Ну, я пока помирать не собираюсь.

— Тут не тебе решать, — ответила Полина. — Теперь я буду решать. И уже решила…

— Дура ты, Полина Ивановна, — вздохнул Пилюгин. — Ну, убьешь ты меня… Ты о сыне своем подумала? С ним-то что дальше будет? Без одной руки, без отца-матери, дядя в тюрьме сидит… что с ним будет, идиотка? Он один в двухкомнатной квартире останется — да его только за эту квартиру убьют к чертовой матери! А на что он жить будет? На пенсию по инвалидности? Сдохнет через месяц! Или в детский дом отправят! Ты бывала в наших детских домах? Ну, хоть по телевизору видела? А я бывал по долгу службы — зверинец для замученных голодных зверьков — волком выть хочется, когда увидишь… Нет, мадама ты моя чумовая, думаешь, ты таким способом ради любви своей, ради мужа собой пожертвовала? Поза это дешевая! Ты своим сыном пожертвовала, какая ты мать после этого? Тьфу, плюнуть и растереть!

Пока он говорил с приглушенной яростью, едва сдерживая себя, чтобы не закричать, она молча слушала его и вздрагивала, когда его слова уж очень больно били ее. И рука с револьвером вздрагивала. Потом достала из пачки сигарету и стала жадно курить, не спуская глаз с майора…

Спецназовцы окружили Витьку. Старший сидел на корточках и шептал:

— Скажи, скажи ей, не бойся… Ты ведь не хочешь, чтобы она убила дядю? Или хочешь? Неужели хочешь?

— Не хочу…

— Молодец, Витя. Вот и скажи ей… Попроси ее — она послушает тебя. Ты, главное, не бойся. Ты же не делаешь ничего плохого. Ты дядю спасаешь и маму свою спасаешь, пойми, Витя. Ведь если она бомбу свою взорвет, она тоже погибнет, понимаешь?

— Понимаю…

— Тогда помоги нам. Попроси ее открыть дверь и отдать нам бомбу. Ты пойми, она только тебя послушает. Нас она не хочет слушать — врагами считает. Она только тебя услышит, она сразу поймет — как тебе будет плохо, если ты останешься без мамы. Она сейчас в горячке про тебя не думает, забыла про тебя, а как услышит, сразу вспомнит и все поймет… Твоей маме сейчас помочь нужно, понимаешь, Витя? Ты, главное, не бойся, Витюша…

— Что молчишь с умным видом? Сказать нечего? — спросил Пилюгин. — Стреляй тогда! Ну, убьешь меня? Потом здесь все взорвешь к чертовой матери — и чего добьешься? Гора трупов будет? Эти люди вообще ни в чем перед тобой не провинились, они тебя знать не знают, у них у всех жены, дети, семьи — а ты их на тот свет отправишь? Молодец, умница! Террористка! — Последнее слово майор произнес неожиданно для самого себя и сам удивился.

— Замолчи… — прошипела Полина и навела ствол револьвера.

И в это время за дверью раздался голос Витьки:

— Мама!

Полина вздрогнула, едва не выронила револьвер. Или почудилось? Она со страхом посмотрела на дверь, потом вновь — на Пилюгина. Лицо майора было мокрое от пота. Он сказал с усмешкой:

— Пацан твой… легок на помине — долго жить будет.

Голос Витьки вновь прозвучал из-за двери:

— Мама! Это я — Витя!

— Витя… — голос Полины оборвался, она бросилась было к двери, но тут же вернулась обратно к столу. — Витя, ты… как ты здесь оказался?

— Мамочка, не надо! — закричал из-за двери мальчишка и замолотил кулачком в дверь. — Мамочка, миленькая, не надо! Прошу тебя, не надо!

Полина обессиленно положила револьвер на стол, закрыла лицо руками, и протяжный стон вырвался из ее груди. У Пилюгина сейчас были драгоценные секунды, чтобы броситься вперед и схватить сумку с бутылкой и револьвер. Но он не тронулся с места.

Полина встала и медленно пошла к двери. Револьвер и сумка с бутылкой остались на столе. Она шла на негнущихся ногах и, казалось, сейчас упадет. Пилюгин смотрел на нее, не двигаясь. Она остановилась перед дверью и вновь окаменела, опустив голову. Потом щелкнул замок, и дверь открылась.

И она увидела заплаканного Витьку, а за ним — целое скопище людей в камуфляже, в закрытых шлемах и с автоматами. Полина рванулась к сыну, подхватила его на руки и прижала к себе, прильнула к нему лицом, забормотала каким-то булькающим голосом:

— Витенька, солнышко мое, как же ты меня нашел? Прости меня, сыночек, прости, ради бога…

Бойцы мгновенно схватили ее за плечи и вытянули вместе с сыном в коридор. Двое рванулись в комнату. Один взял со стола револьвер, показал на сумку:

— Здесь нитроглицерин?

— Да, в бутылке. Осторожнее — при любом сотрясении может взорваться, — ответил Пилюгин и вдруг схватил с подоконника недопитую бутылку пива и стал жадно глотать. Пиво лилось по подбородку на грудь, на пол. Майор ладонью утер рот и вышел в коридор.

Полина была уже в наручниках. Витька стоял у стены и с ужасом смотрел на мать.

— Эй, капитан, отставить, — громко сказал Пилюгин, расталкивая бойцов и подходя к Полине.

— Спокойно, майор, я должен доставить ее в изолятор, — сказал капитан-спецназовец.

— Я сам ее доставлю. Снимите наручники.

— Вообще-то, у меня другие начальники, майор…

Голубев, Тулегенов и Тимонин тоже встали вокруг Полины.

— Это наша террористка, — сказал Тулегенов.

— Наша, наша, — подтвердил Голубев.

— Мы знаем, что с ней делать, — добавил Тимонин.

— Не дурите, ребята, я действую по инструкции, — несколько растерянно сказал капитан.

— Всем в сторону! Всем в сторону! — скомандовал вышедший из комнаты боец.

В руке он держал целлофановый пакет с пистолетами сотрудников убойного отдела. А следом за ним второй спецназовец нес черную сумку, держа ее перед собой обеими руками. И все подались в правую сторону коридора, толкаясь и наступая друг другу на ноги. Тулегенов и Голубев, взяв Полину за руки, отошли вместе со всеми. Боец протянул пакет с пистолетами Пилюгину:

— Это ваши?

Майор и его сотрудники разобрали свое оружие.

— Один лишний, что ли?

— Да это Деревянко пистолет, — сказал Голубев. — Давай сюда, я его сдам.

Все дождались, пока боец с нитроглицерином скрылся из коридора, и сразу оживились.

— Ладно, пошли, — сказал капитан. — Без браслетов обойдемся…

Полина вдруг рванулась к Витьке, стоявшему у стены, обняла его, стала быстро целовать, прижимая к груди:

— Витенька… Витька… прости меня, прости, дорогой мой… Ты позвони дедушке — он тебя заберет. Мы еще увидимся, Витенька… — Она неистово целовала его, пока капитан не тронул ее за плечо:

— Пошли, пошли… пора…

Полина разогнулась и шагнула вперед. Витька схватил мать за руку:

— Я с тобой, мама!

Капитан сморщился, как от зубной боли, обернулся на Пилюгина, на других бойцов и сказал:

— Ну, шагайте быстрее…

Так они и пошли: Полина и Витька в окружении спецназовцев, а сзади — Пилюгин, Тулегенов, Голубев и Тимонин. Тяжелые, на толстых подошвах ботинки грохотали по коридору.

На площадке перед зданием было полно любопытствующего народа, и, когда они вышли, толпа загудела, зашевелилась.

— Где она? Где?

— Да вон! Баба худенькая! Я думал, из ревности кого-то замочить хотела, а эта… вчерашние радости!

— Не взорвала, значит? И никого не убила? А спецназовцев налетело — на одну бабу, герои!

— Одна баба, но с пушкой и бутылкой нитроглицерина!

— Да брось трепаться — откуда у нее нитроглицерин?

— А ты у нее спроси.

— Нормальная баба, чего у нее крыша поехала?

— Достали ее, видно…

— А может, обкуренная? Или наколотая?

— Да не похоже. Бабе-то за тридцать… и по виду не такая…

— А теперь какую ни возьми — или наркоманка, или алкоголичка!

— Папа! — из толпы выскочила Галка и бросилась к отцу.

Пилюгин поймал ее, подкинул вверх, отпустил, а потом расцеловал в обе щеки.

— Ой, папка, задушишь!

А капитан спецназа мягко, но решительно разъединил руки Полины и Витьки и повел Полину к автобусу. За ним потянулись бойцы, закинув автоматы за спины. Витька рванулся было за матерью, но рука Пилюгина легла ему на плечо, удержала.

— Сейчас к маме нельзя, Витя… ты потом ее увидишь.

Полина обернулась, поискала глазами сына, улыбнулась и пропала в черном проеме двери автобуса. Взревел мотор, чихнул из выхлопной трубы облаком бензиновой гари и покатил с площадки перед зданием райотдела.

Толпа зевак стала расходиться. К Пилюгину подошли Голубев, Тулегенов и Тимонин.

— Ладно, бывай, товарищ начальник, — сказал Тулегенов. — Удачный денек выпал — адреналина накушался по самые ноздри…

— На грудь бы принять по такому поводу граммулек по триста — оттянуться надо, — сказал Голубев. — Не каждый день такие напряги.

— Тебе дежурить сегодня, — сказал Пилюгин. — И по поводу Деревянко сходи, объяснение напиши. Ляпунов протокол требовать будет — я его знаю, не отвяжется.

— Всем писать придется, — сказал Тулегенов.

— Напишем, куда мы денемся, — отозвался Тимонин.

— И это… домой к Деревянко кому-нибудь съездить надо, — сказал Пилюгин. — Мать у него, отец-инвалид, сестра еще в школе учится…

— Знаю, — сказал Тулегенов. — Я у него бывал. Съезжу сегодня, обязательно.

— Ладно, тогда до понедельника, — сказал Пилюгин и положил руку на плечо Витьке. — Если что, звоните, ребята. Я на связи все время. Пошли, что ли, Витя?

— С вами? — спросил Витька.

— Со мной… и с Галкой. Поживешь пока у нас.

— Пошли, пошли, — и Галка первая зашагала к автостоянке.

Опера молча смотрели им вслед.

— Может, все-таки по триста граммулек примем? — спросил Голубев.

— Легко, — ответил Тимонин. — Крутая выдалась пятница.

— Ладно, уговорили, — сказал Тулегенов и первым зашагал от здания райуправления к улице, где на углу светилась неоновая вывеска «Кафе-бар «До третьих петухов»».

Валера Чистов жарил на кухне яичницу, когда услышал из комнаты голос диктора:

— Москвичка Полина Иванова захватила заложников в районном управлении МВД. У террористки было оружие и взрывчатка — наградной револьвер мужа и пол-литровая бутылка с нитроглицерином. Благодаря счастливому стечению обстоятельств, обошлось без жертв, был только ранен капитан оперативного отдела…

Валера бросил нож на плиту и бросился в комнату. На экране телевизора он увидел, как спецназовцы выводят Полину. Вокруг толпились опера в штатском, какой-то мальчишка. Вдруг они остановились и начали о чем-то спорить… Голос диктора продолжал:

— По сведениям из неофициальных источников, Полина Иванова хотела отомстить оперативникам за смерть своего мужа, офицера, служившего в Чечне и несправедливо, по ее мнению, осужденного за покушение на жизнь человека…

Один из спецназовцев кинулся к оператору, что-то прокричал и рукой закрыл объектив — съемка оборвалась. Но диктор проговорил последнюю фразу:

— Теперь оперативников в первую очередь будет интересовать, где террористка сумела достать такое редкое по нынешним временам взрывчатое вещество, как нитроглицерин.

Валера медленно побрел на кухню. Яичница сгорела. Он выключил газ, закурил, присел за стол и задумался.

Домой они приехали, когда уже стемнело.

— А что мы есть будем, ты подумала? — спросил Пилюгин у дочери.

— Что в холодильнике окажется, то и съедим, — ответила Галка.

— А не в холодильнике?

— Ну, что в доме вообще окажется, то и съедим…

— Какая ты у меня умная, Галка! Вся в меня.

— В маму, — поправила его Галка.

— Нет, в меня, — возразил Пилюгин.

— В маму, — упрямо повторила Галка.

— Ну хорошо, в маму так в маму, — поспешно согласился Пилюгин.

Витька улыбался, слушая их «перепалку».

— Папка, я подумала… а если бы эта баба вас взорвала? — вдруг спросила Галка. — Ведь вы все погибли бы, да?

— Не надо об этом. Хватит, — Пилюгин посмотрел на Витьку. — Она бы не взорвала.

— Почему ты так решил?

— Знаешь, Галчонок, я же опытный сыщик и разбираюсь в людях. Так вот, я железно знал, что она взрывать не будет. И не убьет меня.

— Но почему? — вновь требовательно спросила Галка. — Я ее тоже видела… она такая жуткая… злобная…

Витька повернулся и пошел прочь от них и от дома, к которому они уже подошли.

— Ты куда, Витя… — Пилюгин догнал его, взял за руку.

— Я поеду домой, — ответил Витька. — Я не хочу с вами.

— Ты извини Галю, она тоже перенервничала сильно. Она же перепугалась за меня, разве не понятно? Пойдем, пойдем… Дома тебе плохо будет. Одному всегда плохо, а тем более сейчас. Пойдем, Витя…

В холодильнике оказалось четыре яйца и кусок докторской колбасы, и скоро на плите шкворчала яичница. Галка расставляла на столе тарелки, раскладывала ножи и вилки. Витька сидел за столом в свете лампы, висевшей над столом под стеклянным абажуром. Правую руку он положил на стол, левую, без кисти, держал на коленях.

— А ты чего сидишь, как в ресторане? — спросила Галка. — Хлеба нарежь. Возьми сок в холодильнике. Грейпфрутовый.

Витька выполнил приказание и вновь уставился на Галку ясными глазами.

— Что ты на меня так смотришь? — буркнула Галка.

— Как?

— Как будто я тебе сто долларов должна!

Витька прыснул от смеха, и даже Пилюгин устало улыбнулся. Они сели за стол. Витька ел медленно, управляясь одной рукой. Куски яичницы соскальзывали с вилки, мальчик хмурился — тем более что он заметил, с каким сочувствием наблюдали за ним Галка и Пилюгин.

— Ты не спеши, — сказала Галка. — Яичница от тебя не убежит.

— Я больше не хочу, — Витька отодвинул от себя тарелку.

— А ну ешь! — строго сказал Пилюгин. — Научишься. Давно без руки живешь?

— Больше месяца…

— А шнурки на кроссовках как завязываешь?

— Зубами шнурок затягиваю, а потом внутрь запихиваю.

— И молодец. Ничего, всему научишься, — улыбнулся Пилюгин. — Я тут одну книжку прочитал… В Одесском цирке работал акробат. Без рук. Он таким родился. И ногами умел делать все: есть, одеваться, перелистывать страницы в книжке — ну, в общем, все. И выступал в цирке — ногами жонглировал. Что вы так вылупились? Я правду говорю. Я вам эту книжку принесу — там фотографии этого парня есть.

— Совсем без рук? — испуганно спросила Галка.

— Совсем. А потом, когда началась война…

— Чеченская? — опять перебила Галка.

— Да нет. Великая Отечественная. Когда Германия на нас напала. И вот, когда стали бомбить Одессу, то весь цирк эвакуировался в Николаев. По дороге поезд разбомбили. И те, кто остался жив, ушли пешком. А безрукий парень услышал под откосом железной дороги детский плач и нашел там грудного младенца. И вот он понес его на ногах…

— Что ты говоришь, папа? — не поверила Галка. — А как же он сам шел?

— Он прыгал на одной ноге, а младенца нес на другой, а потом, когда нога прыгать уставала, он перебрасывал ребенка и прыгал на другой. И вот так он прошел пятьдесят восемь километров до Николаева. Ну, отдыхал, конечно, но дошел… — Пилюгин посмотрел на Витьку. — Геройский парень. Без обеих рук, а дошел и маленького человечка спас… А у тебя всего одной кисти нету. Вот купит мама протез, и ты всему научишься. Если мужиком будешь, а не размазней…

— Не купит, — после паузы сказал Витька. — У нас денег нету, а протезы очень дорогие. И ее ведь в тюрьму посадят, правда?

— Подожди, Витя… с этим делом мы еще разберемся. Обещать ничего не буду, но я постараюсь…

Полину завели в комнату для допросов, и женщина-охранник с погонами прапорщика сняла наручники. Потирая запястья, Полина уселась на табурет. За столом сидел Пилюгин. Молча предложил Полине сигарету, закурил сам.

— Ну, как? Отошла?

— В каком смысле?

— Успокоилась? Или как?

— Или как… — усмехнулась Полина. — Витьку моего, надеюсь, не арестовали? Где он, не знаете? Дома?

— Дома. У меня дома.

— У вас? — удивилась Полина. — С чего это? Он сам пошел к вам?

— Сам. Дома ему сейчас… как бы сказать… одиноко, наверное. Да и страшновато.

— Какая добрая душа у вас, господин майор, — насмешливо сказала Полина.

— Гражданин майор… — поправил Пилюгин. — Так что за Витьку не беспокойся. Давай лучше о тебе поговорим.

— Вы будете моим следователем?

— Нет. Я — опер, а не следователь.

— Тогда зачем вы сюда пришли? — Полина погасила окурок в пепельнице.

— Поговорить.

— О чем?

— Ну, например, где вы нитроглицерин купили, гражданка Иванова? У кого?

— Не помню, — усмехнулась Полина. — И не вспомню никогда.

— Следователь будет об этом спрашивать. Укрывательство продавца взрывчатых веществ только усугубит вашу вину… и увеличит срок наказания.

— И какой же мне будет срок наказания?

— Это судья определит. Насколько я знаю Уголовный кодекс — по этой статье максимум может быть до двадцати лет.

— А минимум?

— Могут лет пять дать… если будете сотрудничать со следствием. Тут вообще очень многое зависит от обстоятельств. Например…

— Вспомнить продавца нитроглицерина? — улыбнулась Полина.

— И это тоже.

— Не вспомню никогда, — твердо повторила Полина.

— Зря, — поморщился Пилюгин. — Ладно, и без вас найдем.

— Желаю успеха.

— Найдем, найдем, — повторил Пилюгин. — Только лишние хлопоты. Он за это время еще каким-нибудь отморозкам успеет взрывчатку свою продать.

— Я, выходит, по-вашему отморозок? — уязвленно спросила Полина.

— А кто же вы, Полина Ивановна? Ну подумайте — кто вы?

— Так, насчет взрывчатки я вам ответила. Какие еще вопросы вас мучают? Я вообще могу ничего вам не отвечать, раз у меня другой следователь… Только Витьку моего вы домой, пожалуйста, отправьте. Я не хочу, чтобы он у вас был.

— Хорошо, отправлю. Усыновлять его не собираюсь.

— А было бы неплохо, — усмехнулась Полина. — Пока я в тюрьме срок отбывать буду.

— Для этого детские дома есть… — сказал Пилюгин и заметил, как изменилось выражение ее лица.

— У него дедушка есть… отец Саши… — в голосе Полины слышалась растерянность — о детском доме она явно не думала. — Он заберет Витю. Он должен… обязан…

— Я вижу, отношения у вас со свекром не сложились? Немудрено! С вашим характером, Полина Ивановна, даже непонятно, с кем у вас могут быть хорошие отношения.

— С вами, гражданин майор, уж точно хороших отношений не будет, — отрезала Полина.

— Ладно, не получилось разговора, — вздохнул Пилюгин и крикнул: — Уведите подследственную!

В больнице они долго шли по длинному коридору. Справа и слева двери с табличками: «Рентгеновский кабинет», «Процедурная», «Ординаторская», «Старшая медсестра», «Дежурный врач»… Перед кабинетом главного врача они остановились. Медсестра посмотрела на Галку и Витьку, сказала:

— Дети пусть посидят здесь, — и глазами указала на стулья вдоль стены.

Пилюгин вошел в кабинет. Навстречу ему из-за стола поднялся главврач, средних лет человек с усами, в белом халате.

— Здравствуйте, Михаил Геннадьевич.

— Что с женой? — сразу спросил Пилюгин. — Нас к ней не пустили, сказали — она в реанимации…

— Ей стало хуже ночью, и мы перевели ее в реанимацию. Понимаете, начались родовые схватки… преждевременные роды всегда нежелательны, но в данном случае…

Врач замялся, и Пилюгин спросил:

— Что в данном случае?

— Ваша жена немолода… мы серьезно опасаемся за ее здоровье. Схватки к утру прекратились, но чувствует она себя сейчас неважно. Скажите, ведь первые роды тоже проходили трудно?

— Да я не очень-то в курсе… — растерялся Пилюгин. — Она говорила, все хорошо прошло.

— Мы предложили ей кесарево сечение.

— Она что, отказалась? — спросил Пилюгин и тут же добавил: — Значит, не надо никакого кесарева…

— Она согласилась… но тут мы опасаемся… Повторяю, ваша жена немолода, и здоровье ее оставляет желать лучшего, но она хочет рожать…

— Так чего вы от меня добиваетесь, доктор? — спросил Пилюгин. — Мы оба хотим ребенка, очень хотим, но решать должна она. Вы ей говорили о своих опасениях?

— Конечно.

— Тогда не знаю, как быть, — развел руками Пилюгин. — Если ваши опасения серьезны, то отговорите ее… Или вы хотите, чтобы я с ней поговорил?

— Боюсь, отговорить у вас не получится. У вашей жены достаточно твердый характер, и она очень хочет ребенка. Ладно, мы еще раз поговорим с ней… посмотрим, как она себя будет дальше чувствовать… Сейчас я не советовал бы вам видеться — нервничать ей категорически нельзя.

— Очень вас прошу, доктор… — Пилюгин был вконец растерян, и голос его сделался просительным, даже униженным. — Постарайтесь… я отблагодарю… все, что нужно… сколько нужно… я очень вас прошу, если дело так серьезно…

— Успокойтесь, мы сделаем все, что требуется. Приезжайте послезавтра.

— Да, да… обязательно…

— А о чем с ним еще говорить? — спрашивала Галка, когда они уже ехали в машине. — Надо с мамой говорить. Знаю я этих врачей…

— Ты знаешь? — быстро обернулся Пилюгин. — Наглая ты стала, Галка, разбаловал я тебя… Она знает! Что ты вообще знаешь?

— Знаю. Денег им надо! Мне Маринка-одноклассница рассказывала. Мама у нее весной рожала, так врачи Маринкиного отца так запугали — он им три тысячи баксов заплатил, да еще какие-то лекарства дорогущие доставал. А роды прошли нормально.

— Не-ет, я не в ГАИ работаю, у меня таких бабок нету… — Пилюгин нахмурился. — Доктор хочет, чтобы я отговорил маму рожать. Для нее это сейчас опасно.

— Ой, а что же делать? — испугалась Галка. — Мама ни за что не согласится… А почему тебя к ней не пустили? Ей так плохо?

— Плохо…

В это время заверещал мобильник.

— Слушаю… Да, понял. Через час буду…

— А почему ты мою мелодию заменил? — спросила Галка.

— Потому что дурацкая мелодия.

— Да что ты понимаешь, папка? — Галка повернулась к Витьке: — Представляешь, я ему такую классную мелодию на мобильник поставила — Диму Билана, а он заменил! Все-таки раздолбай ты у меня, папка…

Пилюгин резко нажал на тормоз — машина с визгом остановилась, Галку и Витьку бросило вперед.

Пилюгин обернулся с перекошенным от злости лицом:

— Если ты еще раз скажешь это слово или другие ругательства, я тебе так по шее надаю — ты всех Биланов забудешь, поняла? Не слышу ответа — поняла или нет?

— Поняла, поняла… — испуганно отозвалась Галка. — Хватит тебе из мухи слона делать, папка… я ругаюсь, когда ты меня сильно достанешь…

— Ты меня больше достала. Маленькая матерщинница! Где ты только этой дряни набираешься?

— Там же, где и ты набирался… — улыбнулась Галка.

Майор Пилюгин вошел в «предбанник», взглянул на секретаршу, сидевшую за столом у окна:

— У себя? Свободен?

— Пока свободен, — секретарша быстро постукивала по клавишам. — Идите побыстрее, Михаил Геннадьевич, а то у него через полчаса совещание.

Полковник Судаков сидел за большим письменным столом и читал какую-то бумагу. Он поднял вопросительный взгляд на Пилюгина:

— Я тебя не вызывал.

— Я сам пришел. Нужно.

— Садись. Говори.

Пилюгин присел, достал из кармана пачку сигарет, взглянул на полковника и быстро убрал обратно в карман:

— Я по делу Полины Ивановой.

— Террористка, что ли? Мне тут с утра телефон обрывают — подробности требуют. Спрашивают — а правда, что у майора Пилюгина роман был с этой Ивановой? А потом он ее бросил, и она из ревности решила весь убойный отдел подорвать… — полковник издевательски улыбался.

— Э-эх, товарищ полковник, на каждый роток не накинешь платок, — усмехнулся Пилюгин. — Если б у меня с ней роман был, она бы одного меня подкараулила и из револьвера порешила. Зачем весь отдел подрывать?

— А вот это, я надеюсь, следствие выяснит… Ладно, с чем пришел, выкладывай.

— Надо эту Иванову под подписку выпустить, — выпалил Пилюгин и даже испугался, увидев выражение лица полковника Судакова.

— Как выпустить? — просипел он. — Под какую подписку?

— Ну, под подписку о невыезде, Олег Андреевич.

— Под какую подписку ты собрался выпускать женщину, которая хотела взорвать здание управления, взяла в заложники сотрудников и ранила одного из огнестрельного оружия? Если эта дамочка не террористка, то кто она тогда, может, объяснишь? — полковник Судаков злился все больше и сверлил Пилюгина яростным взглядом.

— Несчастная женщина, у которой умер в тюрьме муж… — медленно заговорил майор. — А попал он туда из-за негодяя, чья собака сделала калекой его малолетнего сына — откусила ему кисть руки. Муж хотел отомстить… В общем, эта женщина осталась теперь одна с сыном-калекой. Я с ней разговаривал — она глубоко раскаивается в том, что натворила, и если ее выпустить под подписку, никакой беды не будет.

— Когда это ты с ней поговорить успел? — спросил полковник.

— Сегодня утром.

— Зачем ты с ней разговаривал? Разве тебе поручено вести следствие? — стараясь быть спокойным, продолжал спрашивать полковник.

— А что тут такого? Она меня застрелить хотела, я и хотел узнать: почему, за что? В конце концов, на роль основной жертвы она намечала меня, вот и хотелось выяснить…

— Выяснил? — едко улыбнулся полковник.

— Ну, не совсем… Но для меня ясно — она несчастный человек, у которого может рухнуть вся оставшаяся жизнь. И убить меня она хотела не со зла, а от отчаяния — любила мужа и считала меня виноватым во всех бедах. Это очень порядочный человек, Олег Андреевич, я ведь не салага и в людях разбираюсь…

— Не очень-то заметно, — вновь едко улыбнулся полковник.

— Порядочный, попавший в беду человек, — упрямо повторил Пилюгин.

— И ты предлагаешь по такому случаю освободить ее от наказания? Так я понял пафос твоей оправдательной речи?

— Не от наказания, товарищ полковник. Я прошу освободить ее до суда под подписку о невыезде. Она сможет быть с малолетним сыном. Он же без руки остался, ему сейчас тоже тяжело. Что ей делать в СИЗО? Набираться опыта у тюремных старожилов? Прошу вас, Олег Андреевич, проявите великодушие.

— А при чем тут я? — развел руками полковник. — Дело под контролем у судьи Блинковой. Она уже санкционировала арест до тридцати суток. И обвинение вынесла. Знаешь ее? Не зря у нее кличка — Каменная баба. А тут статья тяжелее некуда — терроризм, покушение на убийство. Не выпустит она ее. И никто ей не указ. Кого хочешь пошлет подальше.

— Я попробую поговорить с Блинковой. Постараюсь доказать… уговорить…

— Да? — полковник несколько секунд пристально смотрел на него, снова улыбнулся: — Слушай, Пилюгин, а может, у тебя и вправду с ней роман был, как злые языки мне сообщали?

— Я когда-нибудь вам врал, товарищ полковник?

— Все в жизни случается в первый раз, — усмехнулся полковник. — Ладно, Пилюгин, я поговорю, конечно, с судьей, изложу ей мотивы… Кстати, а почему этим ее адвокат не занимается?

— Да нет у нее еще адвоката… И денег на адвоката нет. Государственного назначат. Когда — не знаю…

— Ладно, поговорю. У тебя все?

— Все, товарищ полковник, — Пилюгин поднялся.

Раздался телефонный звонок. Полковник взял трубку:

— Полковник Судаков слушает. Здравствуйте, товарищ генерал! — Судаков подтянулся в кресле, взглянул на Пилюгина и приложил палец к губам, призывая к тишине. — Да, Герман Федорович, она пилюгинских ребят в заложники взяла. Отчаянная баба, Герман Федорович, полностью с вами согласен. В СИЗО она. Следователь пока не назначен, и адвоката у нее нет. Да это вообще не наш профиль. Из ФСБ человек приезжал, потребовал дело Ивановой им отдать. Террор — это их епархия… Нам оставить? Гм-гм… каким образом, Герман Федорович? — полковник сделал круглые глаза и посмотрел на Пилюгина. — Да я все понимаю — дело чести, конечно, но ведь своих дел хватает… Кого? Да, понял… правда, на его отделе еще несколько дел висит. Два убийства. Понимаю, понимаю. Слушаюсь, Герман Федорович. Абсолютно с вами согласен — раз его ребят в заложники взяли, ему и дело вести. Так точно! Всего доброго, Герман Федорович. — Судаков положил трубку, кашлянул. — Все слышал? Так вот — генерал поручил дело террористки вести тебе. Дело чести. Она вас, как пацанов, в заложники взяла! По телевизору сообщали! Во всех газетах над вами потешались — убойный отдел называется! С одной бабой не совладали! Хороша милиция! Давай, дорогой, давай за дело… Кстати, а что у тебя с убийством в гостинице? Совсем не двигается?

— Пока результатов ноль. Наработки, конечно, есть, только проку от них пока нету, — поморщился Пилюгин. — Работаем, товарищ полковник.

— Этим тоже надо заниматься. Мало тебе висяков? У тебя в отделе четверо мордоворотов! Поручи персонально Тулегенову. Или Голубеву. Пусть они с террористкой разбираются — там все ясно. За неделю дело к суду подготовить.

— За неделю не выйдет, Олег Андреевич.

— Почему это? Вы, я вижу, совсем мышей ловить перестали!

— Там взрывчатка, понимаете? Такая по нашим временам редко встречается. А где она ее взяла — молчит!

— Что значит — молчит? Нет, я вообще ничего не понимаю! — хлопнул по столу полковник. — Она молчит, где взрывчатку взяла, а он пришел просить выпустить ее под подписку? Ты что, совсем тронулся, Пилюгин?

— Буду допрашивать, буду связи устанавливать, но на это тоже время нужно.

— Времени у тебя нет, — отрезал полковник Судаков.

— Тем более содержание под стражей ничего не даст. Так хоть последить за ней сможем. Она женщина твердая…

— Это я уже слышал, — махнул рукой Судаков.

— А ты допроси, допроси! Или что, тонко разговаривать с людьми уже разучился? Привык с бандитами и отморозками…

— Я еще раз прошу вас, товарищ полковник, посодействовать в освобождении гражданки Ивановой под подписку о невыезде, — перебил Пилюгин.

— Не будет моего содействия. Как судья решит, так и будет сидеть твоя террористка Иванова. Хочешь ее облагодетельствовать — с судьей разговаривай, только не советовал бы… Ты лучше на убийство в гостинице навались. И докладывать мне каждый день. Ладно, иди откуда пришел… Постой, жена-то как? Родила?

— Если б она родила, я к вам с бутылкой пришел бы, товарищ полковник, — улыбнулся Пилюгин.

— Ко мне не надо. Я сам к вам приду, когда родится…

— Я помню, как ходил к генералу Ломакину… — проговорил Пилюгин.

— К Герману Федоровичу? Когда это ты к нему ходил? — насторожился Судаков. — По какому поводу?

— Просил, чтобы арестованного Иванова, который стрелял в гражданина Муравьева… собака его сыну руку откусила, помните?

— А-а, да, припоминаю… И что?

— Просил генерала, чтобы выпустил из-под ареста Иванова под подписку о невыезде. Не разрешил. А ведь если б разрешил, все могло по-другому обернуться… и Иванов этот был бы жив, и никакой террористки Ивановой не было бы… А ведь просил, разве что в ногах не валялся. Доказывал… А сейчас вот… а-а, черт с ним, все равно сытый голодного не разумеет, — Пилюгин махнул рукой и вышел из кабинета.

Иван Витальевич приехал к дому Полины на такси. Во дворе он заметил человека в дорогой кожаной куртке с собакой на поводке. За его спиной маячил другой парень, помоложе, поджарый и плечистый, тоже в кожаной куртке и джинсах. Человек (а это был Муравьев) и собака шли навстречу Ивану Витальевичу, и, когда до него оставалось метров десять, собака натянула поводок, раздалось глухое рычание, сверкнули белые клыки, и маленькие мутные глазки собаки уставились на Ивана Витальевича. Он инстинктивно остановился, попятился.

— Не волнуйтесь, папаша, она на поводке, — Муравьев остановился, потянул к себе поводок, негромко скомандовал: — Сидеть.

Иван Витальевич осторожно прошел мимо собаки, пробормотал:

— Вообще-то такое чудище в наморднике выводить надо…

— Папаша, идите своей дорогой… — уже недобро ответил Муравьев.

— Да, да, извините… — Иван Витальевич, опасливо косясь на собаку, поднялся по ступенькам к подъезду.

Он долго звонил в дверь, но никто не отзывался. Тогда Иван Витальевич достал связку ключей, нашел нужный и открыл дверь. В прихожей включил свет, позвал громко:

— Полина! Витька!

Он обошел обе комнаты, зашел на кухню. Грязные чашки с застывшей кофейной гущей, объедки на большой тарелке, бумажные пакеты из-под апельсинового сока… Он заглянул в холодильник — ничего, кроме пачки пельменей и банки сгущенного молока. Иван Витальевич поставил авоську, набитую свертками с продуктами, яблоками из своего сада и банками с вареньем, сел и растерянно огляделся:

— Ну, и куда они подевались, черт бы их побрал? Что за женщина — ни грамма ответственности… ну, ни грамма… — Он поднялся, снял куртку, засучил рукава свитера и принялся убираться. Сложил грязную посуду в мойку, включил горячую воду и начал мыть тарелки. Раздалась плавная мелодия, и Иван Витальевич не сразу сообразил, что это звонит в комнате телефон. Он вытер руки и взял трубку.

— Прошу прощения, с кем я разговариваю? — раздался голос Пилюгина.

— А я с кем разговариваю? — в свою очередь спросил Иван Витальевич.

— Майор Пилюгин Михаил Геннадьевич. А вы, наверное, родственник Полины и Виктора?

— Свекор я ей, с вашего позволения, — язвительно ответил Иван Витальевич. — А Виктор мой внук. Может, вы сообщите мне, куда они подевались, раз уж позвонили сюда?

Пилюгин стал быстро и довольно неразборчиво говорить. Иван Витальевич прижал трубку к уху, и глаза его постепенно округлялись. Он время от времени приговаривал:

— Боже мой… какой ужас… какой кошмар… Что же теперь будет?

Пилюгин продолжал что-то бубнить, и тогда Иван Витальевич заорал в трубку:

— Я спрашиваю вас, что теперь с Полиной будет?! Да, да… я понял… Подождите, я запишу адрес, — он положил на комод трубку, бросился на кухню, достал из кармана куртки авторучку. — Записываю, говорите… — и стал торопливо писать на старой газете адрес. — По каким дням принимают передачи? А что приносить можно? Сигареты можно? Сладости? Колбасу? Так, так… вторник и суббота? Понял. Хорошо. Обязательно поеду. А лекарства можно в передаче? Ну, там… успокоительное… сердечное? Понял… хорошо… обязательно… Простите, а где я вас смогу найти? Ага, понятно… записываю…

Глава 5

Совещание оперативников затянулось. В комнате было сильно накурено, в пепельницах на столах полно окурков.

— Я договорился, что передачу примут, — говорил Пилюгин в телефон. — Пока передачи не положены, но я договорился. Почему не положены? Мало сидит, всего несколько дней, потому и не положены. Но я договорился. Так что действуйте, Иван Витальевич. — Пилюгин положил трубку и посмотрел на своих сотрудников: — Надо закругляться ребята, а то мы будем балабонить до ночи. И курить давайте поменьше, что ли. В горле от дыма першит. Значит, мы установили, из какого склада воруется взрывчатка…

— Да, это точно. Все оперативные разработки ребят из Нальчика говорят о том, что это склад МВД Северо-Кавказского округа, — сказал капитан Тулегенов. — В разработке у них находятся двое — капитан Скворцов Андрей Сергеевич и майор Журбин Анатолий Степанович. Там дело идет к аресту. Уверен, что после ареста нам смогут сообщить, с кем эти офицеры имели контакты в Москве, кому здесь поставлялась взрывчатка. Ждать осталось совсем недолго.

— Сколько, они не сказали? — спросил Пилюгин.

— Максимум десять дней. Более того, они очень просили пока ничего здесь не предпринимать — мы можем спугнуть подозреваемых в Нальчике.

— А мы и не можем пока ничего предпринять, — сказал Голубев. — У нас нет подозреваемых. Ни один из моих осведомителей ничего определенного сообщить пока не может.

— Мои тоже, — сказал Тимонин.

— Оперативники в Нальчике считают, что у них произошла утечка информации — короче говоря, крыса у них завелась… кто-то их продал.

— Откуда такие выводы? — спросил Пилюгин.

— Убитый в гостинице Юрий Табиев работал на них. Он выехал с партией взрывчатки для передачи ее в Москве. Но, видимо, получателя кто-то предупредил, и он, забрав товар, ликвидировал курьера. В Нальчике говорят: о том, что Табиев согласился на них работать, знал очень узкий круг людей. Вот теперь гадают — кто их продал?

— А сам получатель не мог как-то расколоть Табиева? — спросил Пилюгин. — Или как-то догадаться… понять, что тот, как говорится, ссучился?

— Ну, для этого надо быть таким асом… — пожал плечами Тулегенов.

— А может, он такой и есть?

— Поймаем — выясним… — улыбнулся Голубев.

— Михаил Геннадьевич, а вы террористку нашу еще не допрашивали? Было бы очень важно выяснить, где она достала нитроглицерин? — спросил Тулегенов.

— Был один разговор, — ответил Пилюгин. Спросил. Молчит… Мне кажется, она что-то знает, но пока молчит.

— А за эту ниточку стоит потянуть, — сказал Голубев. — Я про нитроглицерин на подпольном рынке взрывчатых веществ даже не слышал. И, видимо, раздобыть его не так-то просто. Я наводил справки на складах Минобороны и МЧС. В Московской области девять складов обзвонил — ни на одном нитроглицерина нет. И даже не помнят, когда он у них был. Но Иванова его достала. Вопрос — где? У кого? Куда легче достать тротил… или там… гексоген. Пластид, в конце концов. С ними обращаться куда легче и безопасней.

— Не в этом дело, — сказал Тулегенов. — Для пластида, тротила и гексогена нужна взрывная машинка, а ее установить надо, подсоединить к таймеру… и прочая мура — во всем этом разбираться надо, а нитроглицерин сам взорвется. Помнишь, как она каплю из бутылки на пол уронила — взрыв! А попробуй швырни такую бутылку в стенку — представляешь, как рванет? Мощность похлеще, чем у тротила или пластида.

— А в качестве компонента при изготовлении других взрывчаток нитроглицерин употребляется? — спросил Голубев. — Честно говоря, я в этом деле ни бум-бум.

— С саперами из спецназа поговорить надо, — подал голос Тимонин.

— Вот ты и поговори, — сказал Пилюгин. — И поскорее.

— Слушаюсь, Михаил Геннадьевич.

— Меня, товарищ майор, в первую очередь интересует, где и у кого она его достала, — гнул свое Голубев. — Это у нас единственная ниточка. Тянуть за нее надо, тянуть!

— Буду тянуть. Завтра собирался к ней пойти… — Пилюгин раздумывал. — Упрямая она баба… страшно упрямая.

Зазвонил телефон, и Пилюгин снял трубку:

— Майор Пилюгин слушает… что, что? Как? — лицо Пилюгина изменилось, челюсть отвисла, в горле забулькало. Левой рукой он дотянулся до графина с водой, но никак не мог вытащить стеклянную пробку. Голубев кинулся к столу, вытащил пробку, налил в стакан воды и протянул Пилюгину. Тот выпил жадными глотками, сказал хрипло: — Да, слышу… я сейчас приеду…

Бессмысленными глазами он обвел товарищей, но тут же встряхнулся, с силой провел ладонями по лицу и уже резко, пружинисто встал, мгновенно превратившись в прежнего Пилюгина, решительного и быстрого. — Я в роддом, ребята. Вы работайте, работайте…

— Что случилось-то, Геннадьич? — спросил Тулегенов.

— Да вроде… жена померла…

Пилюгин стремительно вышел. В комнате воцарилась мертвая тишина.

Он гнал машину на предельной скорости. Проскочил на красный свет и услышал за спиной возмущенную трель милицейского свистка. Он резко вильнул к обочине, и шедшая сзади машина едва не врезалась в него. Пилюгин откинулся на сиденье и закрыл глаза.

— В чем дело, гражданин? Нарушаем?! Чуть ДТГ не совершили! Документы попрошу!

Пилюгин достал удостоверение, показал капитану-гаишнику.

— Понятно… И все-таки, зачем так гнать?

— Прости, капитан… — прохрипел Пилюгин и посмотрел на гаишника блестящими от слез глазами. — Жена у меня в больнице умерла… понимаешь?

Капитан долго обалдело смотрел на Пилюгина потом сказал с тревогой:

— Давай я за руль сяду, майор, а? Отвезу тебя, а то на тебе лица нет.

— Ничего… сам доеду…

— В аварию попала?

— Нет, в роддоме… во время родов.

— Да как же это? И спасти не смогли?

— Не смогли…

— Э-эх, вот беда так беда… — пробормотал капитан и наклонился к окну: — Держись, майор… что тут скажешь? Ничего не скажешь… беда…

Пилюгин выжал сцепление и рванул машину с места.

— Мы сделали все, что смогли. Кесарево сечение… она потеряла много крови. Мы очень сожалеем…

— А ребенок? Что с ребенком? — хрипло спросил Пилюгин.

— Ребенка, к счастью, удалось спасти, — чуть улыбнулся врач. — Он чувствует себя хорошо.

Пилюгин молчал, тупо глядя перед собой, потом проговорил с трудом:

— Кто родился? Мальчик, девочка?

— Ох, простите, мы вам не сказали — голова кругом идет, — растерялся врач.

— Мальчик! — вдруг сказала медсестра. — Такой хорошенький — четыре пятьсот. Мальчик супер!

И эта полная, широкоплечая, с круглым лицом, на котором выделялись румяные большущие щеки и курносый нос, медсестра показалась Пилюгину такой красавицей, что он смотрел на нее, широко раскрыв глаза, потом улыбнулся и переспросил шепотом:

— Мальчик? Четыре пятьсот?

— Да, да, мальчик!

И окружающий Пилюгина мир — лица медсестры, врача, стол и стеклянные шкафы — вдруг стал искриться, расплываться. Это слезы мешали ему видеть…

Пилюгин сидел на кухне. Небольшая фотография жены стояла перед ним. И еще стояла выпитая наполовину бутылка водки, рюмка, яблоки и груши в стеклянной вазе, пепельница, полная окурков…

Витька лежал в гостиной на диване, лежал с открытыми глазами, напряженно прислушиваясь к звукам в квартире. На секретер светил желтой лампой ночничок, льдисто отсвечивали стекла стенки-серванта…

А Галка лежала в своей комнатке на узкой кровати у стены. К обоям были пришпилены фотографии из глянцевых журналов — знаменитые артисты, звезды попсы и рока; на столе — гора учебников и тетрадей, плеер с наушниками. Галка тоже не спала…

Пилюгин смотрел на фотографию жены, говорил шепотом:

— Ты же так хотела ребенка… почему же так? За что такая несправедливость? Ладно, пусть на мне грехов всяких много — работа такая, но тебя-то за что?

Он налил и выпил, ладонью утер губы, потянулся за сигаретой. В кухню бесшумно вошла Галка, в одних трусиках и майке, волосы растрепаны. Она молча подошла к отцу, прижалась к нему, обняла за шею и голову положила ему на плечо. Пилюгин смутился.

— Вот думаю, Галчонок, как нам теперь без мамы жить?

— И я все время думаю, — отозвалась Галка. — Никак заснуть не могу.

— Надо будет тетю Нину из Питера позвать, — тихо сказал Пилюгин.

— Зачем? — тоже почти шепотом спросила Галка.

— А кто же будет за маленьким смотреть? Тебе в школу надо, мне — на работу…

— А когда нам его отдадут?

— На днях, наверное… не знаю точно.

— Я боюсь… — вдруг прошептала Галка.

— Чего?

— Боюсь, я не буду его так любить, как маму любила…

Пилюгин внимательно посмотрел ей в глаза. И Галка печально и серьезно смотрела на отца. Он встряхнул ее, держа за худенькие голые плечи, сказал громко:

— Ты чего это? Что говоришь-то? Что мама про тебя подумает?

— А мама разве про меня думает? — испуганно спросила Галка.

— Конечно! Она там про всех нас думает!

— Не кричи, пап… мне и так страшно…

— А чего тебе страшно? Нечего тебе бояться, Галка! — так же громко отвечал Пилюгин, словно ему самому было страшно и он себя таким образом успокаивал. — Мы жить должны, понятно? Мальчонку нам надо вырастить. За нами мама смотреть будет — как мы тут живем. Так что нам подкачать никак нельзя, Галка… — он вдруг снова перешел на шепот: — Если мы тут с тобой плохо жить будем — мамкина душа страдать будет… понимаешь? — Он смотрел на нее больными глазами, и губы его нервно подергивались.

— А как мы его назовем, пап?

— А как ты хочешь? — через силу улыбнулся Пилюгин, приходя в себя.

— А ты?

— Давай Мишкой назовем, а? — вдруг предложил Пилюгин.

— Как тебя?

— Как меня. Будет Михал Михалыч, звучит?

— Звучит… — улыбнулась Галка.

Они разговаривали и не видели, что уже давно из коридорчика на них смотрит Витька, смотрит потемневшими печальными глазами…

В камере СИЗО, куда поместили Полину, две совсем молоденькие девушки спали на своих нарах, задернув цветастые ситцевые занавески. Пожилая, полнотелая тетка в цветастом халате, с бигудями, накрученными на черные сальные волосы, сидела за столом у стены и курила, тупо глядя перед собой. Тусклая лампочка под закопченным с темными разводами потолком освещала камеру.

Полина лежала на нижних нарах, смотрела в потолок, иногда, скосив глаза, поглядывала на пожилую женщину — Анжелу Петровну. Вот она пошевелилась, достала из-под матраца плоскую металлическую фляжку, отпила из нее, громко фыркнула, передернув плечами, откусила от яблока, громко захрустела.

— Ну, ты, Поля, и учудила… — Анжела Петровна весело хмыкнула. — С всякими чалилась, а вот с террористкой — впервой, хе-хе-хе… Надо же, оперов в ментовке в заложники взять — это тебе самое малое десятерик корячиться… Знаешь?

— Знаю… — негромко отозвалась Полина.

— Адвокат-то есть?

— Денег нет на адвоката.

— Казенного назначат… — Женщина громко икнула, затянулась сигаретой. — Какого-нибудь раздолбая. Не помогать будет, а вредить… Ищи бабки — без них тебе хана.

— Денег у меня нет, — повторила Полина.

— Когда я села впервой, у меня не было ни хорошего адвоката, ни хорошего советчика. Малявы подруги в изолятор присылали — про то не говори, от этого отказывайся…

— И что же? — спросила Полина.

— Впаяли мне по самое не балуй — пятерик строгого вместо трояка условно. Так что слушай, что тебе говорит старая мамочка… А, видать, сильно тебе менты насолили, что ты на такое решилась… — она посмотрела на Полину длинным взглядом. — А что ж слабину дала?

— В каком смысле? — не поняла Полина.

— Замахнулась — так бей, курочка ты Ряба, — она усмехнулась. — Пришла взрывать — значит, взрывай. А ты размякла… небось, пожалела? Не-ет, если бы я так-то пришла к ним, я бы их всех к едрене фене отправила. Тут главное дело — решиться. Чтоб потом не жалеть — когда пожизненное дадут. Уж лучше вышку…

— Сын у меня… десять лет всего…

— Сын? А когда в ментовку шла, разве про сына не думала? Думала, конечно, но пошла. Значит, там рука дрогнула… Но все равно уважаю… Ну, ладно, наговорились, пора и клопа придавить мало-мало… — вздохнула Анжела Петровна, погасила окурок в консервной банке и стала укладываться, кряхтя и вздыхая. Доски скрипели под ее тяжелым телом.

А Полина не могла уснуть. Светила тусклая пыльная лампочка под потолком, и воспоминания теснились в памяти…

…Он ждал ее недалеко от входа в химчистку. Рядом, в том же здании, находился магазин «Все для уюта» и «Дом кофе». Когда Полина вышла, Валера направился к ней, жестом предложил сесть в джип, стоявший неподалеку, но Полина отрицательно покачала головой. Тогда Валера, повертев головой, увидел «Дом кофе» и предложил зайти туда.

В маленьком зальчике было не больше десятка кресел с круглыми, низкими столиками. Тут же подошла миленькая девушка в джинсах и белой маечке, указала на столик у окна. Полина и Валера сели, и через минуту девушка принесла две чашки кофе и вазочки с мороженым.

— Наверное, интересно знать, кто я и с чем меня едят? — улыбнулся Валера.

— Гораздо интереснее, чем вы мне можете помочь.

— Вы хотите своего ненавистного обидчика застрелить или взорвать? — Валера вновь улыбнулся. — Или и то и другое одновременно?

— И то и другое. Есть из чего стрелять, нечем взорвать.

— Разыгрываете меня, Полина?

— Так поздно это поняли? Неужели такой тупой?

— Да нет, милая Полина, на розыгрыш это не похоже, — покачал головой Валера. — Я не вчера родился и кое-что повидал…

— Где же повидали? — усмехнулась Полина.

— В Сербии был, в Чечне служил… в первую кампанию, во вторую… — он отпил глоток кофе. — Навоевался по ноздри…

— И жены не было? Извините, что второй раз спросила. Вы в химчистке сказали, а я не поверила.

— Да не случилось как-то… — он пожал плечами.

— И не влюблялись?

— Всякое бывало, но… ненадолго… судьба разводила.

— Значит, и теперь воюете?

— Тогда — за Родину, теперь — исключительно за себя, — улыбнулся Валера. — Да и не воюю вовсе — шутихи делаю… ракеты разные, фейерверки, прочую пиротехнику для праздников… вернее, делаю не я — я только порох и взрывчатку добываю… бизнес у меня такой.

— Наверное, и бандюганам разным продаете?

— Бывает… жизнь наша российская, знаете ли, всегда полна неожиданностей, — он смотрел на нее открыто и весело.

— А почему вы мне все это рассказываете? — вдруг резко спросила Полина. — Вы меня первый раз видите, совсем не знаете…

— А чего бояться? В ментовку докладывать побежите? Думаю, нет… непохожи вы на стукачку.

— Первое впечатление о человеке часто обманчиво.

— Да вы жена офицера. Рупь за сто ставлю, он тоже в Чечне побывал… или в местах похожих? И сейчас где-нибудь на Кавказе служит, — после паузы ответил Валера. — Угадал?

Полина оторопело смотрела на него. Она вдруг ясно увидела лицо мужа — белое лицо на фоне темной стены тюремной камеры. Александр смотрел на нее спокойными, горячими глазами и говорил твердо, без колебаний:

— Я ни о чем не жалею, Полина. Я нормально жил и служил нормально, не подличал и не шкурничал. И солдаты меня уважали… даже самые отморозки и те уважали. Об одном сейчас жалею, Полина, — недострелил я этого мерзавца… выживет, сволочь, и опять людям гадить будет… Может, поэтому и сердце болит, что так жалею… И еще, Полина, расставаться с тобой не хочу… Знаю, что придется, а сердце не хочет…

— …Умер муж… — ответила Полина. — Два месяца назад. В тюрьме умер…

— О как! — качнул головой Валера. — Не слабо… Девушка, будьте любезны, еще две чашки кофе! Сына вам оставил, дочь?

— Сын. Одиннадцатый год идет.

— За что же муж в тюрьме оказался, если не секрет?

— Хотел одного гада застрелить, да недострелил… — она отпила глоток кофе, посмотрела ему в глаза: — Поняли теперь, зачем мне взрывчатка нужна?

Валера Чистов молча кивнул, глядя ей в глаза, выпустил дым, пробормотал, посмотрев в окно:

— Есть еще женщины в русских селеньях…

Полина услышала, как заворочалась на своей лежанке Анжела — поднялась, свесив толстые голые ноги, громко завздыхала, засопела, достала из-под подушки фляжку.

— Не спишь? — сиплым голосом спросила Анжела.

— Не сплю… — отозвалась Полина.

— Ты спи, а то крыша поедет. Когда спишь — душа лечится… — Анжела повалилась на засаленную подушку и через секунду захрапела.

— Ты опять ко мне без приглашения? — нахмурился генерал, увидев вошедшего в кабинет Пилюгина.

— Форс-мажор у меня, товарищ генерал, — лицо у Пилюгина было помятое и мрачное.

— Какой еще форс-мажор? У меня такое ощущение создается, майор, что ты последнее время «на грубость нарываешься».

— Жена умерла во время родов… вот такой форс-мажор, товарищ генерал… — Пилюгин чуть развел руками.

— Гм… да… — поперхнулся генерал, — сразу так и сказал бы… Как это случилось?

— Подробностей не знаю. Кесарево сечение делали… жену спасали… но не спасли…

— И что с ребенком?

— Ребенок жив. Мальчишка…

— Ну, что ж, и поздравляю и соболезную, — вздохнул генерал. — Да ты садись.

Пилюгин сел, достал пачку сигарет и вопросительно посмотрел на генерала.

— Да кури, кури… — разрешил генерал. — У тебя, кажется, девочка?

— Дочка, — прикурив, ответил Пилюгин. — Одиннадцать лет.

— А теперь еще и мальчик… — генерал опять сочувственно вздохнул. — Туговато тебе придется, Михаил Геннадьевич…

— Вот я и хотел попросить вас, Герман Федорович…

— Отпуск вне очереди? Ладно, позвоню Судакову. Десять дней хватит? Больше не могу. Людей не хватает — хоть караул кричи, сам знаешь.

— За отпуск спасибо — очень кстати будет. Только, думаю, товарищ полковник сильно возражать будет.

— Пока еще я приказываю товарищу полковнику, а не он мне… — усмехнулся Герман Федорович.

— Да, конечно… Но я хотел просить освободить меня от дела Ивановой.

— Какой Ивановой? Ах, террористка? Почему освободить? Это дело тебя напрямую касается. Тебя застрелить хотела, твоих ребят в заложники взяла, сотрудника нашего управления ранила… Да ты что, Михаил Геннадьевич? Мне троих следователей предложили, я твердо всем ответил: дело будет вести майор Пилюгин. Ведь ты его, собственно, и начал уже! Да там и дело-то проще пареной репы — собери показания свидетелей, показания террористки, и отправим в прокуратуру…

— И галочку поставим?

— Галочка в нашем деле тоже очень нужна, Пилюгин. И тебе для следующей звезды на погоны тоже галочка нужна, — усмехаясь, говорил генерал. — А в нынешнем твоем положении особенно — знаешь, сколько на малыша денег надо? На всякие коляски, комбинезончики, шапочки, памперсы, питательные смеси, игрушки и прочее… У меня полгода как внук родился, а три месяца назад — внучка, так что мне эти проблемы не понаслышке знакомы. Только и успеваю деньги отсчитывать… Так что закругляйся с этим делом и занимайся сыном.

— Но у нас еще убийство в гостинице, Герман Федорович…

— Все, Пилюгин, все! Отпуск я тебе дал — не наглей и на шею не садись!

— Понятно. Спасибо. — Пилюгин поднялся. — Разрешите идти?

— Иди, Михаил Геннадьевич. А Судакову я прямо сейчас позвоню, — и генерал потянулся к телефону.

Народу на похоронах жены Пилюгина было немного: сослуживцы, самые близкие родственники и знакомые. Когда рабочие закопали гроб, выровняли холм земли над могилой и закрыли его еловым лапником и цветами, люди потянулись по узкой дорожке к выходу. Пилюгин остался стоять у могилы. Рядом с ним замерла Галка. Подошла сестра Нина, сказала:

— Миша, я на поминки не останусь. Поезд у меня в четыре пятнадцать. Ты, когда сыночка забирать из роддома будешь, сразу телеграмму мне отбей. Я приеду.

— Хорошо, — отозвался Пилюгин, но головы не повернул — смотрел на фотографию жены, укрепленную на фанерном щите над могилой.

— Михаил Геннадьевич, — тихо проговорил подошедший капитан Тулегенов, — прости, пожалуйста, на поминках не смогу быть — только что из управления позвонили — труп на Константиновской, срочно надо ехать.

— Что там?

— Да вроде обычная бытовуха — муж-пенсионер жену зарезал. Участковый звонил.

— Один поедешь?

— Один. Эксперта возьму. Пусть ребята с тобой на поминках побудут.

— Поезжай… — ответил Пилюгин, все так же глядя на фотографию жены.

В полуподвальном, довольно просторном помещении с узкими окошками под самым потолком, на длинных скамьях вдоль стен сидели мужчины и женщины с кошелками и сумками. Они томились в очереди к большому окну в стене. Там принимали передачи. Приемщик, грузный прапорщик, доставал из сумок палки колбасы, большие куски сыра, пластиковые пакеты с конфетами, яблоками, курагой, связки сосисок и сарделек, пачки сигарет. Каждый сверток и пакет приемщик тщательно осматривал, иногда вскрывал пакеты и разворачивал обертки конфет, вскрывал пачки печенья, отставлял в сторону консервы и стеклянные банки с соленьями, приговаривая:

— Это нельзя… это тоже нельзя… Вы, гражданка, уже полгода к нам ходите, правильно? Я вам с первого раза сказал, чего можно, а чего нельзя. Запишите, если с памятью плохо… Еще раз говорю, в стеклянной таре ничего приносить не надо. Лекарства только с разрешения тюремного врача. Без наркотических компонентов!

Подошла очередь Ивана Витальевича, и он подал в окошко свою сумку, протянул паспорт:

— Подследственная Иванова Полина Ивановна.

— Первая передача? — спросил приемщик, посмотрев в толстый журнал и поставив карандашом жирную галку.

— Да, первая, — ответил Иван Витальевич. — Скажите, с кем поговорить насчет свидания?

— К адвокату подследственной обратитесь. Или к следователю, — ответил приемщик и стал доставать из сумки продукты.

Иван Витальевич вышел из лифта, достал бумажку с адресом и, сверив номер квартиры, позвонил. Дверь через несколько секунд отворилась — на пороге стояла Галка, вопросительно смотрела на пожилого человека.

— Милая девочка, здесь живет Пилюгин Михаил Геннадьевич?

— Здесь. А вы кто?

— А я дедушка Вити Иванова, который живет сейчас у вас, как сказал мне Михаил Геннадьевич. Он дома?

— Витя еще в школе, но скоро должен прийти. Заходите, пожалуйста. Чаю хотите?

— С удовольствием. Все равно мне Витьку дожидаться, — отозвался Иван Витальевич, проходя на кухню.

Галка сноровисто расставляла на столе блюдца и чашки, и уже чайник кипел на плите, и скоро появились на столе вазочка с вареньем, сахарница и печенье.

— А вы… вы Витю навсегда заберете? — вдруг спросила Галка.

— Ну, конечно, — с кислой миной ответил Иван Витальевич. — Он вам, наверное, надоел до смерти? Паренек-то беспокойный.

— Нет, он нам не надоел, — Галка положила в чашки пакетики с чаем и налила кипятку. — Мы с ним подружились.

— Я очень вам благодарен, что вы его приютили, — Иван Витальевич положил сахар, размешал, взял печенье и стал с аппетитом жевать, запивая горячим чаем.

— Не стоит. Это папа так решил, — Галка села напротив, но чай не пила, смотрела на Ивана Витальевича. Она вела себя как взрослая женщина, и было заметно, что эта роль ей очень нравилась. — А мы с папой даже не знали, что у него дедушка есть. Витя ни разу вас не вспоминал… Он, наверное, вас не любит?

Иван Витальевич даже чаем поперхнулся, закашлялся, пробормотал:

— Ну, почему же? Я его люблю… даже очень люблю…

В дверь позвонили. Галка побежала открывать и скоро вернулась на кухню в сопровождении Витьки. За спиной у него был ранец с книжками.

— Ну, здравствуй, беглец! — весело проговорил Иван Витальевич. — Почему домой не являешься? Добрых людей стесняешь…

— Он нас совсем не стесняет, — поспешно сказала Галка.

— Живешь тут, как сирота казанская! — продолжал Иван Витальевич. — Пора и честь знать. Домой поехали, Витя. Тебе собираться не надо?

— Не надо…

— Тогда поехали? — Иван Витальевич поднялся из-за стола.

Витька молчал, растерянно глядя то на деда, то на Галку. Потом шмыгнул носом и сказал:

— Я не хочу…

— Чего не хочешь? — не понял Иван Витальевич.

— Домой не хочу… там мамы нету…

— А мы ко мне домой поедем. Будем вдвоем жить. Все хорошо будет, Витя. Тебе же нравилось у меня в деревне?

— Никогда не нравилось… — мрачно буркнул Витька.

При этих словах Галка едва заметно, тонко улыбнулась.

— Ну, не знаю, не знаю, — развел руками Иван Витальевич. — Всегда говорил, что нравится, а теперь — не нравится.

— Никогда не говорил… — вновь буркнул Витька, глядя в сторону.

— Ладно, это мы без посторонних выясним. Пойдем, — и дед решительно взял Витьку за руку, но мальчишка вырвался и отступил, спрятав руки за спину:

— Не поеду с тобой, не поеду!

— Да что с тобой, Витя? — изумился Иван Витальевич.

— Ничего. Я хочу здесь жить, — выпалил Витька.

— Да живи, пожалуйста, Витя, только я считаю, стыдно жить у чужих людей, когда у тебя есть свой дом… есть родной дед… — Иван Витальевич растерянно оглянулся на Галку, но та в ответ только ехидно улыбнулась:

— А мы Вите совсем не чужие…

— Да? Ладно, — Иван Витальевич пошел к двери. — До свидания, Витя. Ты подумай как следует, а я в другой раз зайду. Обещаешь мне? Подумаешь?

— Подумаю… — отвернувшись, ответил Витька.

Пилюгин вел машину осторожно, прижимаясь к обочине тротуара. Время от времени он оборачивался на Галку. Она сидела сзади, на коленях у нее лежал большой сверток, откуда выглядывала физиономия младенца с соской во рту. Галка, затаив дыхание, смотрела на него.

— Ну, как он? — спросил Пилюгин.

— Ничего… Сопит… соску сосет… — Галка улыбнулась. — У него глаза синие, пап.

— Синие? — переспросил Пилюгин и тоже улыбнулся. — Синие — это хорошо… У мамы были синие глаза, помнишь?

— Конечно, помню, — улыбнулась Галка. — У меня тоже синие — не замечал?

— Правда? — Пилюгин обернулся, взглянул на дочь. — Ну конечно, синие, как это я забыл?

У светофора стоял инспектор ДТП и, увидев машину Пилюгина, вдруг поднял полосатую палку, приказывая остановиться.

— Черт, я же вроде ничего не нарушил, — пробормотал Пилюгин, тормозя у тротуара.

Это был тот самый капитан, который остановил Пилюгина, когда он ехал в роддом, получив по телефону известие о смерти жены.

— Здорово, майор! Ну, как у тебя?

Пилюгин смотрел на него и не узнавал.

— Тормознул я тебя за скорость… неделю назад. Не помнишь? Ты к жене в роддом ехал.

— А-а, вспомнил… — кивнул Пилюгин. — Жену уже похоронил. Из роддома еду, сына везу.

— Сына? — капитан посмотрел на Галку, державшую на коленях сверток с младенцем. — Спасли, значит? Ну, здорово! Поздравляю! Сегодня же за его здоровье выпью!

— А ты подумал: медленно едет, у самой обочины — точно поддатый, да?

— Нет, я просто номер твой запомнил. У меня ведь жена тоже на сносях, седьмой месяц ходит. Все вспоминал тебя — вот свалилась беда на человека… Ну, а сын — это все ж таки дело! Наследник!

— Наследовать только нечего, — усмехнулся Пилюгин.

— Как нечего? Он тебя самого наследует! Мужик! Продолжатель рода! — капитан коротко рассмеялся, козырнул. — Ну, езжайте! Счастливо вам!

— И тебе счастливо! Чтоб жена родила нормально!

Рядом с ванной стояла табуретка и на ней раскрытая толстая книга — на картинках были изображены младенцы и показано, как надо их пеленать, как надевать памперсы… Сестра Пилюгина Нина вынула из ванной голого малыша, с которого ручьями стекала вода, громко приговаривала:

— С гуся вода, а с нашего Мишеньки хвороба и худоба!

Галка держала в руках развернутую простыню. Малыш дергал пухленькими ножками и улыбался. Галка хотела принять малыша, но Нина властно отобрала простыню и сама стала заворачивать. В дверях стоял Пилюгин и со страхом в глазах наблюдал за процедурой. Галка нагнулась над книгой на табурете, посмотрела картинку и сказала:

— Вы не так его заворачиваете, тетя Нина! Смотрите, вот как надо…

— Уйди, Галка, не действуй на нервы! Я таких троих вырастила, а ты мне какие-то книжки в нос суешь!

— Тут все по-научному. А вы… вы все по старинке!

— Уйди по-хорошему! — рявкнула Нина. — Миша, убери ее — она у тебя злющая, как шавка!

— Сами вы шавка! — выпалила Галка.

— Кто у тебя растет, Миша? Зверь, а не девка!

— Галка, прекрати! — строго сказал Пилюгин. — Тетя Нина лучше знает. Она троих вырастила.

В это время завернутый в простыню малыш захныкал и начал громко плакать.

— Вот видишь, папка? Я же говорю, она все не так делает, — категорически заявила Галка. — Мишенька плачет!

Малыш действительно заливался во все горло.

— Уйди отсюда, а то сейчас по шее получишь, маленькая злючка! — пригрозила Нина, качая на руках маленького Мишу.

— Пошли, Галка, пошли, — выпроваживая дочку из ванной, проговорил Пилюгин.

— Господи, я тут с ними скоро с ума сойду… — пробормотала Нина, укладывая ребенка на раскладной столик и разворачивая простыню. Ребенок, как по мановению волшебной палочки, замолчал. — Что, миленький? Надоели они тебе все, вот и заплакал! А теперь улыбаешься? Ай, какой веселый мальчик! Агу, агу, агушеньки… мы все тут любим Мишеньку…

Пилюгин курил на кухне. Галка напряженно прислушивалась к тому, что происходит в ванной.

— И долго она у нас жить будет?

— Столько, сколько нужно, — резко ответил Пилюгин.

— Кому нужно? — спокойно спросила Галка и отпила глоток чаю.

— Мишеньке. Пока пацан не окрепнет… Боюсь только, что тетя Нина скоро сама уедет.

— Почему это? Надоест с Мишенькой возиться?

— Нет. От тебя озвереет и уедет! У нее, между прочим, большая семья. И двое внуков — одному три года, другому пять — с ними тоже нянчиться надо. А человек все бросил и приехал помочь. Ей спасибо сказать надо, а ты ее ешь поедом! Житья ей не даешь!

Галка вскочила из-за стола, резко отодвинув чашку. Чай расплескался.

— Ну и пожалуйста! Я могу вообще из дому уйти, если так всем мешаю!

— Галка, ну, не смеши меня, — поморщился Пилюгин. — Это мне впору бежать куда глаза глядят… А ты? Ну куда ты денешься?

— А у Витьки Иванова квартира пустая. Я к нему и попрошусь жить. Что, съел? — и Галка показала отцу язык.

— У какого Иванова? — не понял Пилюгин. — Ах, у этого… Вы уже так подружились, что он тебя к себе жить пустит?

— Да, закон дружбы, знаешь ли… Он у нас жил. Теперь я у него поживу.

— Ладно, не чуди. Поругались чуть-чуть — и хватит. Иди спать, Галчонок. Тебе завтра утром до школы надо погулять с Мишенькой.

Галка молча пошла из кухни.

— Эй! — позвал Пилюгин. — А отца на ночь поцеловать?

Галка вернулась, чмокнула отца в щеку и так же молча вышла.

В химчистке работала другая приемщица, пожилая, худая, высокая женщина. У стойки стояли в очереди четыре человека с сумками. Женщина осматривала светлый шелковый плащ:

— Работа будет стоить семьсот рублей.

— Почему так дорого?

— Ткань тонкая, высококачественная… шелк… выводить пятна очень сложно. Если цена не устраивает, можете обратиться в другую химчистку, государственную. Там возьмут дешевле, но вещь испортят…

— Хорошо, когда будет готово?

— Через неделю, — выписывая квитанцию, сказала женщина.

Она приняла деньги, убрала с прилавка плащ, и тут к прилавку протиснулся Валерий Чистов.

— Скажите, пожалуйста, Полина Иванова когда работает?

— Она больше здесь не работает, — женщина посмотрела на Валерия почему-то испуганно.

— Что, уволилась? Давно?

— А вы кто?

— Друг.

— Если друг, то должны знать, что она… в тюрьме.

— Неужели? Вот это номер, — улыбнулся Валерий. — За что?

— А это вы у нее сами спросите, — уже со злостью ответила приемщица и обратилась к следующему клиенту: — Что у вас?

Валера вышел из химчистки, закурил и долго стоял, пуская дым и глядя в небо. Потом отбросил окурок и медленно пошел к своему джипу. Шел, опустив голову, и пинал носком ботинка камешек… Вдруг резко повернулся и пошел обратно.

Приемщица была одна.

— Мне бы адресочек Полины… может, чем помочь смогу… — и Валера положил на стол тысячную купюру.

Витька спрыгнул с автобуса и бодро зашагал по улице. Высокие дома стояли буквой «п», образуя закрытый двор, почти сплошь заставленный автомобилями. В центре двора — небольшое пространство, огороженное деревянным барьером, там кричали мальчишки, игравшие в баскетбол. Витька обогнул площадку и направился к крайнему дому. У подъезда на скамейке рядом с двумя пожилыми женщинами сидел Иван Витальевич.

Увидев деда, Витька невольно замедлил шаги. А дед поднялся, шагнул навстречу:

— Наконец-то, а то я заждался тут тебя. Ну, ты подумал?

— Про что?

— Не валяй дурака, Витя. В какое положение ты ставишь родного деда? Мне еще не хватало, чтобы про меня говорили — бросил внука, когда мать оказалась в тюрьме. Злые языки страшнее пистолета. А я вовсе не хочу, чтобы про меня так думали друзья покойного папы, понимаешь ты или нет, стервец! А эта девчонка, Галя! Кто она такая?! А ты это слушал и молчал. Тебе не стыдно? Короче говоря, хватит! Поехали!

— Куда? — вяло спросил Витька, хотя прекрасно знал куда.

— Домой, Витя. Я там ужин приготовил.

— Я не хочу… — насупился Витька.

Нина укутывала маленького Мишку. Галка молча наблюдала, вдруг проговорила:

— Ну сколько вы на него шмоток навертели, тетя Нина! Ему жарко будет. На улице плюс семнадцать, а вы его одеваете, как на Северный полюс.

— Ну учи ученого, Галка… — Нина стала укладывать малыша в коляску, застегивать многочисленные молнии. — Господи, как тебя отец с матерью терпят — осточертела со своими замечаниями… — Упомянув мать, Нина опомнилась, виновато посмотрела на племянницу: — Извини, Галочка, но я же…

— Ничего, ничего, я уже привыкла, что вы все говорите и делаете невпопад, — уколола тетку Галка.

— Пойми, нельзя жить у чужих людей как беспризорнику. У тебя есть свой дом, — горячо убеждал Иван Витальевич. — У тебя есть родной дед…

— Они сами меня позвали, — угрюмо перебил Витька.

— Тебя из жалости позвали, понимаешь, из жалости! Тебе самому не стыдно?! У тебя мужская гордость есть или нету? — громко выговаривал Иван Витальевич, и пожилые женщины, сидевшие на лавочке, с интересом слушали. — Из-за него твоя мать в тюрьме сидит, а ты у него жить собрался! Тряпка! Побирушка!

— А ты… Тебя мама самого не любит! — топнул ногой Витька и закричал: — И я тебя не люблю, понял!

— Я тебе не о любви говорю! Тебя самого в тюрьму надо отправить! К маме! Хватит тут цирк устраивать. Пошли! — Иван Витальевич крепко схватил Витьку за руку и грубо потащил за собой. Мальчик попытался сперва сопротивляться, но скоро сдался и уже покорно следовал за дедом.

И в эту секунду отворилась тяжелая дверь подъезда, Галка выкатила коляску с малышом и увидела Витьку, которого быстро уводил дед.

— Витька! — закричала Галка. — Куда ты?! Мы же гулять должны!

Витька оглянулся, попытался было остановиться, но дед сильно дернул его за руку и прибавил шагу.

— Ну и дурак! — крикнула Галка. — И не приходи больше! Предатель!

И вновь Пилюгин и Полина сидели в комнате для допросов. С ними был еще один человек, моложавый, в кожаной куртке и тонкошерстном свитере, — государственный адвокат.

— Я перечислил статьи, под которые подпадают действия, совершенные вами, — негромко и очень вежливо говорил адвокат. — А теперь давайте поговорим наедине, чтобы выработать линию вашего поведения на следствии. Я предлагаю…

— Я еще раз заявляю, что в адвокате не нуждаюсь, — равнодушно перебила его Полина. — Я хорошо знаю свои права и сама решу, как мне себя вести на следствии. Я прошу вас, господин следователь, пусть он уйдет.

— Как вам будет угодно, — адвокат собрал свои бумаги, сложил в папку и поднялся. — Напрасно вы так, Полина Ивановна, я искренне хотел вам помочь.

— Это я уже слышала. Всего хорошего, — уже резко ответила Полина.

— Вам придется написать заявление об отказе от государственного адвоката.

— Прямо сейчас написать?

— Когда угодно. Можете завтра.

— Завтра напишу.

— Всего доброго. Желаю удачи.

Адвокат вышел. Некоторое время Пилюгин и Полина сидели молча.

— Зря вы так, Полина Ивановна, — наконец сказал майор. — Адвокат всегда может пригодиться, а дело у вас не простое.

— И вы туда же… — поморщилась Полина. — Я хочу только одного — чтобы все это поскорее закончилось.

— Вот этого обещать не могу, Полина Ивановна.

— А чего тянуть? Вину свою признаю полностью. Признание написала, обстоятельства изложила: как прошла, как захватила ваших сотрудников в заложники… Чего еще надо?

— Есть еще вопросы, Полина Ивановна, — вздохнул Пилюгин, вертя в пальцах карандаш, и повторил: — Есть вопросы…

— На все вопросы я ответила, кажется…

— Где взрывчатку взяли, Полина Ивановна?

— Я же вам говорила… и написала: купила на Даниловском рынке у какого-то кавказца. Я его больше не видела и не знаю даже, как его зовут.

— Значит, ходил такой красивый кавказец по рынку и предложил: «Купи, женщина, поллитру нитроглицерина»?

— Ну… почти так.

— Вранье, Полина Ивановна, — улыбнулся Пилюгин. — Наивное женское вранье.

— Другого вранья я вам не напишу. И не скажу.

— Скажете, — чуть нахмурился Пилюгин.

— Что, пытать будете?

— Законом запрещено.

— А то бы вы уж постарались бы…

— Да уж постарался бы… — Майор закурил и подвинул пачку к Полине. — Как в камере? Не обижают?

— Все нормально. Лучше скажите, как там мой Витька?

— Витьку забрал дед. Иван Витальевич, кажется, его зовут? Кстати, передачу он вам принес?

— Так это ваша работа? Прошу вас, больше этого не делайте, не нужно мне от него никаких передач. И вообще, поменьше лезьте в мою личную жизнь.

— Раз я ваш следователь, придется, — усмехнулся Пилюгин, закуривая новую сигарету. — Хотя мне ваша личная жизнь и вообще все это дело сейчас — как собаке пятая нога. Другим голова занята, Полина Ивановна… — и майор глубоко задумался, глядя отсутствующими глазами перед собой.

— И чем же занята такая светлая голова? — после паузы насмешливо спросила Полина.

— Что? — очнулся Пилюгин и взглянул на Полину. — Так у кого, все-таки, нитроглицерин купили, Полина Ивановна?

— Я же сказала.

— Поймите, на суде запирательство обернется против вас. Нежелание сотрудничать со следствием… лишних лет пять навесят.

— Я же сказала. На Даниловском рынке… ходила, спрашивала и, наконец, один кавказец предложил. Вот и все, — она продолжала улыбаться, глядя ему в глаза.

— Слушай, ты… — вскипел Пилюгин, — что ты мне глазки тут строишь? Что ты себя ведешь, как… Ты на допросе находишься, забыла?

— Да пошел ты! — тоже взвилась Полина. — Я вообще больше ничего говорить не буду.

— В камеру пойдешь! И будешь сидеть там, пока с тоски не завоешь. У тебя же сын на воле. Сама сказала, с дедом у него нелады — он же один там! Или тебе все равно? Мужа потеряла — теперь сына потерять хочешь? Или что, до сих пор меня ненавидишь? До сих пор отомстить мне хочешь? Отомстила уже, хватит — теперь о себе подумай!

Полина молчала, поджав губы и глядя в сторону.

— Во что ты играешься, не пойму… — Пилюгин погасил окурок и тут же прикурил новую сигарету. — Ты реально лет на шесть загремишь. Послушала бы соседок по камере — каково это на зоне сидеть. Про лесбиянок не слыхала? Нет? Ну, еще услышишь — времени хватит, а потом на своей шкуре испытаешь… и другие разные прелести…

— А ты меня от этих прелестей освободить можешь? — вдруг спросила Полина.

— Освободить не могу, но меньший срок получить можно, понимаешь? И не строгого режима, а общего.

— Да пошел ты… — вздохнула Полина и вновь отвернулась.

— Ну, все, с меня хватит, вали отсюда! — Пилюгин нажал кнопку под столом и приказал конвоиру: — Уведите подследственную.

Полина встала и вышла из комнаты, а Пилюгин все еще сидел за столом, курил и смотрел на чистые листы бумаги…

Нина кормила малыша из бутылочки, а Галка стояла почти вплотную и, приоткрыв рот, смотрела, как ее маленький братик сосет соску, как его круглые щечки и нос-пуговка при этом забавно двигаются, а большущие глазенки сосредоточенно смотрят перед собой.

— Ну, что ты здесь торчишь? — тихо спросила Нина. — Ты уроки хоть сделала?

— Успею. Мне кажется, он плохо ест.

— Он нормально ест. Уйди, не мешай, Галя…

— Не уйду, — упрямилась Галка. — Вы скоро уедете, а мне с ним возиться.

— Да я бы давно уехала, если б не знала, что его сразу в гроб загонишь, — усмехнулась Нина. — Думаешь, у меня дома дел мало?

— Смотрите, у него молочко обратно течет! — с тревогой перебила ее Галка. — Его тошнит, что ли?

— Ничего не тошнит — просто наелся, — Нина отложила бутылочку, стала салфеткой утирать ротик Мишке. — Да уйди ты, ради бога, Галка! Ну, что стоишь над душой?

Галка выпрямилась и вышла из комнаты, со злостью хлопнув дверью. Малыш захныкал.

Глава 6

Иван Витальевич прихлебывал чай и наблюдал, как внук ест, управляясь одной рукой. Витька сосредоточенно уплетал жареную картошку с колбасой, глаз от тарелки не поднимал. Кожаный колпачок, закрывавший искалеченную руку, был уже совсем грязным.

— Колпачок на руку мать сшила или купили?

— Соседка сшила, тетя Вероника, — ответил Витька. — Она напротив живет.

— Н-да-а… — вздохнул Иван Витальевич и забарабанил пальцами по столу. — Ну, и как мы с тобой, брат, жить будем?

— Не знаю… — Витька доел картошку и подвинул к себе чашку с остывшим чаем.

— Ты ведь даже и посуду помыть не сможешь… — размышлял вслух Иван Витальевич. — Шнурки-то на ботинках завязывать тоже не умеешь?

— Умею, — прихлебывая чай, ответил Витька. — И пуговицы на рубашке одной рукой застегивать могу.

— Это хорошо… — Иван Витальевич думал о своем, и Витька догадывался, о чем именно.

— Ты не беспокойся, деда, — сказал Витька. — Живи себе в деревне, а я тут буду…

— Чтобы ты квартиру спалил или взрыв газа устроил? Да я потом до смерти не расплачусь! — едва сдерживая раздражение, ответил Иван Витальевич. — Кто тебе еду будет готовить? Кто смотреть за тобой будет? Одежду стирать? Ты же… однорукий! Ты — инвалид!

— Мама говорила, мне пенсию будут платить по инвалидности, — сказал Витька.

— Какая пенсия, Витя, курам на смех! Наломала дров твоя мама, а мне теперь расхлебывать! Мне теперь из-за тебя свою жизнь ломать придется. А ведь мне жить в городе нельзя — врачи запретили. Только в деревне! У меня сердце, давление… я в городе задыхаюсь, понимаешь?

— Ну и живи в деревне, что я тебе, запрещаю?

— Я вижу, с тобой бессмысленно разговаривать, — махнул рукой Иван Витальевич и вдруг спросил: — Слушай, Витя, а ты в детском доме пожить не хочешь? Там большой коллектив, тебе интересно будет…

— Не хочу, — решительно ответил Витька.

— Почему?

— Там плохо. Я по телевизору передачи смотрел про детские дома… там плохо…

— Глупые передачи ты смотрел! Тысячи мальчишек и девчонок живут в детских домах и — ничего, вырастают, прекрасными людьми становятся!

— Мама все равно скоро вернется, — сказал Витька.

— Кто тебе сказал? Когда она вернется, ты будешь уже взрослым парнем! Пройдет много лет, понимаешь?

— Нет, — упрямо не согласился Витька. — Дядя Миша сказал, мама скоро вернется.

— Какой дядя Миша?

— Отец Галки Пилюгиной.

— Ах, этот майор… Да врет он тебе, Виктор! Не знаю зачем, но врет! Вот он как раз и засадил маму в тюрьму. И папа из-за него в тюрьме умер. Ему неловко перед тобой, вот он и врет! — Иван Витальевич заходил по кухне. — Все мы врем, когда нам неловко… Ах, черт, у меня же цветы третий день не политы! Крыжовник осыпается! Яблоки на сеновале перебрать надо! Картошку… Ладно, Витюша, собирайся и поедем ко мне. Квартиру закроем и поедем. А с утречка будем с тобой крыжовник собирать. Помнишь, ты ел у меня варенье из крыжовника, говорил, что очень вкусное? Соберем крыжовник, будем варить варенье…

— А в школу? — спросил Витя.

— Да черт с ней, со школой! Ну, пропустишь недельку — какая трагедия? А вечером по видику что-нибудь посмотрим, будем чай с малиной пить… По утрам — на речку купаться. И с удочками посидеть можно будет. Поехали? — лицо Ивана Витальевича стало радостным, глаза засветились надеждой.

— Поехали… — неохотно согласился Витька.

Уже смеркалось, когда Пилюгин возвращался домой. Он поставил машину на стоянку, достал с заднего сиденья два больших полиэтиленовых пакета, один с продуктами, другой с бутылочками со всякими смесями и соками, и пошел через двор к своему подъезду. На спортплощадке в сумерках виднелись фигуры парней и девушек, бренчала гитара, слышался смех. Хрипловатый голос пел, несколько голосов подхватывали припев:

— Еще не осень, но уже не лето,

Как много видел, как много спето,

И кто мне скажет, кто мне скажет, где мой дом?

Он на этом берегу или на том?

Проходя мимо, Пилюгин невольно замедлил шаги, слушая песню. На лавочке сидела Галка, перед ней стояла коляска, в которой спал маленький Мишка.

— Я думал, он давно спит, — сказал Пилюгин, присаживаясь рядом и ставя на скамейку пакеты.

— А он спит. Только еще и гуляет.

— Так, может, домой пора?

— Ты иди, мы еще с Мишенькой погуляем, — хмуро ответила Галка.

— Опять с тетей Ниной поругалась?

— Пап, я с этой тетей Ниной больше не могу. Она меня совсем задолбала!

— А может, ты ее? — устало ответил Пилюгин. — Вы что, сговорились, что ли? Хором из меня кровь пить будете? Может, ты ее ревнуешь? К родному брату? Ведь он без нее погибнет и — все, не понимаешь, что ли?

— Не погибнет! А я для чего? Я все умею! И пеленать, и купать, и кормить умею! — Галка вскочила и стояла перед Пилюгиным, сжимая кулачки. — У нее руки корявые, как грабли! Она Мишеньку дергает за ручки и ножки, как куклу какую-то!

— Она троих своих выкормила, — устало возражал Пилюгин.

— Вот именно — своих! А Мишенька для нее чужой!

— Какой чужой? Он ее родной племянник! И ты ей племянница. У меня с вами крыша уже едет, елы-моталы! — Пилюгин решительно встал, повесил пакеты на ручку коляски и покатил ее к дверям. — Пошли домой!

— Я еще погуляю, — Галка пошла от подъезда к спортивной площадке.

Ранним утром джип Валеры Чистова вкатил во двор дома, в котором жили Александр, Полина и Витька Ивановы. В трех подъездах часто хлопали двери — люди спешили на работу. Валера не спеша направился к крайнему и столкнулся с Муравьевым, державшим собаку на поводке.

Вертя ключи от машины на пальце, Валера остановился, словно вспомнил что-то, и встретился с веселым взглядом Муравьева:

— Нравится машина?

— Какая машина? — не понял Валера.

— Машина для убийства! — Муравьев потрепал пса по холке. — Машина — супер! Абсолютно бесстрашен, мертвая хватка. Если за горло, то конец наступает через тридцать секунд.

— А тебе-то он нравится? — спросил Валера.

— Спрашиваешь! Никакого охранника не надо! Как говорится, против лома нет приема… — и Муравьев рассмеялся, поглаживая собаку.

— Окромя другого лома, — улыбнулся Валера и пошел к подъезду. Но скоро вышел — в квартире Ивановых никого не оказалось.

Джип Валеры, переваливаясь на ухабах, медленно полз по лесной дороге с глубокими, полузаросшими колеями. Дорога эта вскоре вывела его на огромную поляну, где стояло длиннющее приземистое строение из металла и стекла. Оно казалось совершенно безлюдным, окна во многих местах были выбиты, вокруг строения валялись обломки, битое стекло. Все это напоминало заброшенный завод или лабораторию.

Подъехав к разбитому подъезду, Валера выбрался из машины и направился внутрь цеха. Под ботинками хрустело стекло. На огромном пространстве не видно было ни одного человека. Всюду мерзость запустения — какие-то полуразрушенные или вовсе разломанные агрегаты, станки, разбитые трубы, мотки проводов, рефлекторы, трансформаторы, битое стекло, и все поросло зеленоватым мхом. В центре цеха в полу был квадратный люк с металлическим кольцом. Валера раза два надавил ногой на кольцо, и где-то в глубине, под полом, раздались звуки, напоминающие звонок в квартиру. Крышка вздрогнула и стала медленно подниматься. Снизу, из открывшегося подземелья, хлынул яркий электрический свет. Вниз вела довольно крутая лестница.

Валера спустился в огромное светлое помещение. Длинные ряды столов убегали вдаль к стене, которую даже не было видно. За столами сидели десятки людей, мензурками отсыпали в цилиндрические, круглые и кубические картонные патроны серое сыпучее вещество, похожее на порох, потом капали из пузырьков какую-то тягучую жидкость, сыпали разноцветное конфетти, мелкие шарики. Другие добавляли блестки из фольги, еще какие-то мелкие непонятные предметы, третьи заворачивали патроны в промасленную бумагу, четвертые — в плотную материю, пятые перетягивали шпагатами. Готовые изделия паковали в коробки, складывали в штабеля. На коробках было множество наклеек, изображавших ракеты и шутихи в виде драконов, тигров, волков и медведей. Примечательно было то, что среди рабочих было много китайцев. Остальные — обычные гастарбайтеры — узбеки или таджики.

Навстречу Валере быстро шли двое, тоже китайцы, невысокие, крепко сложенные, в синих спортивных костюмах.

— Здравствуй, Валера, — издали поздоровался старший. Он хорошо говорил по-русски, хотя и с заметным акцентом.

— Здорово, Ван, — широко улыбаясь, Валера поздоровался с ним за руку, потом пожал руку второму, помоложе.

— Ты привез товар?

— В машине. Пусть ребята заберут, — Валера протянул ключи Вану, тот передал их своему молодому помощнику, который, молча кивнув, быстро пошел в глубину цеха.

— У тебя все нормально? — спросил Ван.

— Не все. Канал в Нальчике погорел. Последнюю партию привезла крыса — пришлось ее замочить.

— Это плохо. Компоненты сейчас очень нужны — объемы продаж возросли, будут большие убытки, — говорил китаец. — Ты должен что-нибудь придумать, но компоненты должны поступать регулярно. Я не могу остановить производство. Куда я дену столько рабочих? — Ван указал на длинные столы.

— Я что-нибудь придумаю.

— Придумай, пожалуйста, Валера. У тебя же точно есть друзья в других подобных местах, я уверен, что есть. Кроме Нальчика, такие склады во Владикавказе, в Махачкале… там ведь тоже работают те, с которыми ты служил.

— Я что-нибудь придумаю, — повторил Валера.

— Мы с тобой уже два года работаем, и все было очень хорошо. Я тебе верю, Валера. Через три недели компоненты у нас кончатся — мы не сможем выпускать продукцию. Так что у тебя есть три недели.

Появился молодой китаец, молча протянул Валере ключи от машины и, взглянув на Вана, чуть заметно кивнул.

— Я уже знаю, зачем ты пришел, Михаил Геннадьевич, — проговорила судья Блинкова, мужеподобная женщина с огромным бюстом и толстыми сильными руками. Сигарета в ее пальцах казалась спичкой.

— Так это же замечательно, Алевтина Петровна, легче разговор пойдет, без прелюдии, — улыбнулся Пилюгин, присаживаясь и кладя тонкую картонную папку на колени.

— Давай без прелюдий, — сказала Блинкова и выпустила густую струю дыма. — Я знаю, зачем ты пришел, а ты знаешь, что я тебе отвечу. Может, на этом и закончим, чтоб время даром не терять?

— Я по поводу подследственной Ивановой, Полины Ивановны… террористки.

— Про нее я тебе и ответила… Вообще-то, какая она террористка? — Алевтина Петровна усмехнулась, повернулась в кресле, и большие груди заколыхались, как футбольные мячи, грозя порвать кофточку, обтягивавшую мощное тело судьи. — Дура недоделанная… таких дур не сеют — сами родятся.

— Вот и я про то же, — обрадовался Пилюгин. — Закурить у вас можно, Алевтина Петровна?

— Нельзя, — отрезала судья и закурила новую сигарету. — Тут и так дышать нечем.

— Вот я и говорю… — упавшим голосом повторил Пилюгин. — Дура и есть дура. И пусть до суда под подпиской ходит. Ну, куда денется? Был бы опытный злобный преступник — тогда, конечно, надо в СИЗО держать. А эту Иванову — на кой черт она в СИЗО нужна? И так камеры переполнены, — майор достал из папки лист бумаги, положил на стол перед судьей.

— Что это? — не читая, спросила Блинкова.

— Это я представление написал. На освобождение под подписку о невыезде.

— Забери. Не выпущу я ее под подписку.

— Почему?

— Следствию мешать будет. Жаловаться куда-нибудь побежит. Я в принципе никого под подписку не выпускаю, неужели не знаешь?

— Знаю, — обреченно вздохнул Пилюгин.

— Знаешь, а бумажки приносишь. А я считаю — раз посадили, значит, сиди и не рыпайся! Преступник в камере вину свою острее чувствует, и следователю с ним работать куда как легче. Я же тебе помогаю, Михаил Геннадьевич!

— Вы всегда нам помогаете, это правда, Алевтина Петровна. Потому я и пришел к вам с этой просьбой. Я ведь в этом деле еще и потерпевший — она меня застрелить хотела.

— Потому и удивляюсь, что ты за нее просишь.

— Я уже допрашивал ее… подробно разговаривали… — Пилюгин почесал в затылке. — Ну поймите, Алевтина Петровна, она же несчастная женщина. Сын один остался, одиннадцать лет, да еще инвалид — собака ему левую кисть руки отхватила. Родственников никого… дед, правда, есть, но что он есть, что его нету — толк один…

— Это ее муж в тюрьме от сердца умер? — уже заинтересованно спросила Алевтина Петровна.

— Ее, ее… Ну, почему под подписку до суда не выпустить? Куда она сбежать может? На каких свидетелей давить? Я к вашему доброму сердцу обращаюсь, Алевтина Петровна…

— Ну, ты не перегибай палку-то, Михаил Геннадьевич, не перегибай, — нахмурилась судья, но было видно, что обращение к ее «доброму сердцу» ей понравилось.

— Мы же не первый год друг друга знаем, Алевтина Петровна, — Пилюгин проникновенно смотрел на нее. — К другому судье я и просить не пошел бы, а к вам… Ей-богу, правильное дело сделаете!

— Ох, Пилюгин, и как ты ментом стал, убей бог, не пойму, — шумно вздохнула Блинкова, погасила окурок в пепельнице, подвинула поближе к себе бумагу и взялась за авторучку.

— По недоразумению, Алевтина Петровна, исключительно по недоразумению.

— Смотри, как бы тебя не вышибли… без всякого недоразумения, — сказала судья, подписывая бумагу.

Ранним утром Иван Витальевич тащил за руку сонного Витьку на речку. В другой руке дед держал спиннинг. Потом он побежал трусцой, а Витька шел не спеша, поеживаясь от утреннего холодка. Иван Витальевич все время оборачивался, покрикивал:

— Не отставай, Витя, не отставай!

На речке дед делал зарядку, а Витька сидел, съежившись и обняв руками плечи. Смотрел на реку — не широкую и не глубокую, с тихими заводями, с пологими песчаными отмелями. Иван Витальевич пыхтел, приседая и размахивая руками, приговаривал:

— В здоровом теле здоровый дух, Витя! Ты попробуй, знаешь, как сразу настроение поднимется!

— Оно у меня и так поднятое, — пробурчал Витька, щурясь от раннего солнца.

Закончив зарядку, Иван Витальевич разделся, оставшись в одних трусах. Несмотря на преклонный возраст, он выглядел сухощавым и подтянутым.

— Ну, пошли купнемся, — бодро позвал дед.

— Не хочу, — зябко поежился Витька.

— Пошли, пошли! — Дед стянул с мальчика майку, взял за руку и потащил к воде.

— Не хочу-у… — слабо сопротивлялся Витька.

— Надо, Витя, надо! Потом спасибо говорить будешь!

— Не буду! Никогда не буду! — отчаянно верещал Витька.

Все же дед затащил его в воду и окунул с головой. Витька взвыл пуще прежнего и бросился к берегу, поднимая тучу брызг. Дед довольно смеялся, потом окунулся сам и поплыл широкими саженками к середине реки.

Витька выбрался из воды, дрожа от холода, стал натягивать майку. Потом с ненавистью посмотрел на деда, который фыркал и довольно покрикивал, и пробормотал, пристукивая зубами:

— Дур-рак жизнер-радостный…

А вечером они чинно сидели в небольшой комнате и смотрели телевизор. Перед диваном стоял низкий столик, на нем пузатый заварной чайник, открытые банки с разными вареньями. Иван Витальевич не спускал глаз с экрана — по каналу «Культура» шла «Земляничная поляна» Бергмана.

У Витьки глаза слипались от скуки.

— Переключи на НТВ — там боевик идет.

— Смотри настоящее кино, а не всякую бездумную жвачку и пошлятину, — ответил Иван Витальевич. — Это искусство, понимаешь? После такого кино люди становятся умнее, благороднее, они начинают понимать, что такое жизнь, — дед зачерпнул еще ложку варенья и отправил в рот. — Попробуй крыжовенного — очень вкусное.

— Я хочу боевик смотреть, — после паузы повторил Витька. — Там Джеки Чан играет.

— Нельзя быть дебилом, Витя! Мне стыдно за тебя. Ты смотри, постарайся понять, и тебе сразу станет интересно.

— Не хочу я ничего понимать, — ответил Витька. — Я хочу боевик смотреть.

— Скажи лучше, какую книжку последнюю ты читал? — Дед продолжал наслаждаться чаем, вареньем и «Земляничной поляной».

— Про Гарри Поттера.

— Про кого? Боже мой… — простонал Иван Витальевич. — Все гибнет… культура… образование…

Витька взял пульт и переключил на другую программу — там Джеки Чан руками и ногами молотил врагов, делал сальто, крутился, как юла, и враги разлетались в стороны, словно тряпичные куклы, прошибая окна, двери и стены. Витька оживился, заерзал на диване… Иван Витальевич встал и вышел из комнаты.

Спальня у деда была небольшая, но уютная — широкая кровать, стеллаж с любимыми книгами, тумбочка с ночником, двухэтажный столик на колесиках. Иван Витальевич облачился в пижаму, возлег на кровать и стал читать. Из соседней комнаты доносились громкие раздражающие звуки — стрельба, рев моторов, крики и взрывы. Читать было невозможно. Дед выбежал, вырвал у Витьки пульт и выключил телевизор.

— Хватит! Спать пора!

— Ну деда, ну еще немножко… — взмолился Витька.

— Я сказал — спать, значит, спать. Завтра рано вставать!

— Опять на речку?

— Да, опять на речку. Привыкай.

— А в школу когда я ходить буду?

— Здесь поселок рядом, три километра. Там есть школа. Я съезжу туда, договорюсь с директором, а потом сгоняем в город, заберем твои документы. Будешь учиться здесь. Ничем не хуже. Даже лучше. А сейчас спать без разговоров. В шкафу одеяло, подушка и простыня, — и дед ушел, прихватив с собой пульт.

…Иван Витальевич задремал с раскрытой книгой на груди. Очнулся, посмотрел на часы — половина первого. Он осторожно прошел в другую комнату. Витька спал, съежившись на диване, поджав под себя ноги, без подушки и одеяла. Обнаженная обезображенная рука без кисти покоилась рядом с лицом на подушке.

В замке со скрежетом провернулся ключ. На пороге камеры стояла дородная женщина в форме прапорщика, гаркнула зычным голосом:

— Подследственная Иванова с вещами на выход! Сокамерницы замолчали, глядя на Полину, и только толстая Анжела проговорила:

— Свобода, целую тебя.

— Какая свобода, о чем вы говорите, Анжела Петровна… — пробормотала Полина, сложив нехитрые пожитки.

— Свобода, целую тебя взасос! — повторила Анжела и засмеялась, и следом за ней все остальные обитатели камеры. А одна, высокая и черноволосая, сказала:

— Выйдешь и рви когти куда подальше. Все равно отоварят тебя по полной!

Полина окинула взглядом товарок, улыбнулась:

— До свидания. Дай вам Бог удачи… — и вышла из камеры.

Потом она долго шла по коридору, а следом за ней тяжело топала дородная женщина-прапорщик. В дежурке она расписалась в амбарной книге, и ей выдали какую-то бумагу.

— Что это? — спросила Полина.

— Постановление суда об освобождении под подписку о невыезде. Сейчас ваш следователь подойдет. Задерживается что-то… — Дежурный капитан озабоченно посмотрел на часы. — Но вы можете подождать его на улице. Или, если хотите, здесь.

— Нет, я лучше на улице, — сказала Полина.

В комнате оперов было накурено, на столах стояли стаканы с недопитым чаем.

— В Нальчике арестованы двое офицеров — Скворцов и Журбин. Согласно их показаниям, они в течение трех лет воровали взрывчатые вещества на складе Внутренних войск. Отправляли в основном в Москву, Владикавказ и Махачкалу. Нас интересует Москва, — говорил капитан Тулегенов. — Но вот как раз про Москву наши друзья из Нальчика мало что могут сообщить. Ни Скворцов, ни Журбин человека в Москве никогда не видели. Знают только фамилию и бывшее воинское звание.

— И как его фамилия?

— Майор Чистов Валерий Георгиевич, воинская специальность — минер. Товар ему доставлял все время один и тот же курьер. Он знал Чистова лично, и тот доверял ему. Этот курьер погиб в Нальчике в автомобильной катастрофе. Почти одновременно следователям удалось завербовать одного из подельников Скворцова и Журбина, а именно — Юрия Табиева, которого Скворцов и послал в Москву с новой партией товара. Но Валерий Чистов сразу же раскусил Табиева и убил его. — Тулегенов сделал паузу, добавил: — Вот и все, что нам сообщили.

— Ну, теперь мы хоть знаем имя и фамилию и что он бывший майор, — вздохнул Пилюгин. — Голубев, пробей его по базе данных, может, проходил где… хотя я уверен, что он до сих пор не светился и ни в какой уголовщине замешан не был.

— Почему уверены, Михаил Геннадьевич? — спросил Голубев.

— Да знаю я таких мужиков. Профессиональные вояки, очень осторожны и с криминалом на контакты не идут. Если что-то и делают — только со своими, с бывшими сослуживцами.

— Но искать-то его надо, — сказал Голубев.

— А я разве сказал, что не надо? — поморщился Пилюгин.

— Да, чуть не забыл, — вспомнил Тулегенов. — По телефону следователь из Нальчика сказал, что арестованные в качестве оправдания говорили о том, что украденная взрывчатка шла не террористам, а на производство пиротехнических игрушек — разных шутих, фейерверков, ракет, бенгальских огней, салютов и прочее…

— И это все шло в продажу? — спросил Пилюгин.

— Ну, конечно. Вот я и думаю — не пошарить ли нам по рынкам, где такую продукцию продают? Там же контрафакта — завались. Глядишь, что-то и выловим.

— Это мысль, — довольно проговорил Пилюгин. — Агентура на этих рынках у нас имеется?

— У меня на Горбушке есть один, — отозвался Голубев. — Хороший бомж, старательный.

— И у меня есть… на Крестовском и в Теплом стане, — сказал Тимонин.

— Там и Коньково рядом, — заметил Пилюгин и слегка хлопнул в ладоши. — Значит, порешим так: все наваливаемся на рынки и магазины, где продают пиротехнику. Пока только ищем и берем всех подозрительных на заметку.

— Этих магазинчиков чертова прорва, — сразу приуныл Тимонин.

— Знаю, сочувствую, но ничем помочь не могу. Будем искать — что-нибудь да найдем.

— Ищущий да обрящет, — с ироничной улыбкой произнес Голубев.

Пилюгин набрал номер по мобильнику, спросил:

— Ерофеев, ты? Пилюгин говорит. Как там моя подследственная, вышла? Иванова, какая еще-то? Давно? Да не смог я — дела были. Я и сейчас в управлении торчу. Ну, вышла и хорошо. Я ее найду. Добро. Будь… — Пилюгин дал отбой. — Ну, хорошо, давайте еще разок помозгуем… Если взрывчатку привозят сюда и, если верить ребятам из Нальчика, ее используют в изготовлении всяких фейерверков, значит, изготавливают их здесь же, в Москве. Так или нет?

— Думаю, что так, — отозвался Тулегенов. — Или в Московской области.

— Ладно, будем искать, — Пилюгин с силой потер ладонями лицо. — Как сказал Голубев: «Ищущий да обрящет».

— Это не я, это в Евангелии сказано, — ответил Голубев.

Иван Витальевич уже набрал полное ведро спелого, темно-рыжего крыжовника и пошел к дому. Он был в шортах, майке и широкополой соломенной шляпе. Лицо и плечи блестели от пота.

Войдя в дом, дед поставил в прихожей ведро с ягодами, громко позвал:

— Виктор! Отнеси ведро в погреб и высыпь в большую кадку. А я еще пособираю — два куста осталось.

Никто не отозвался. Иван Витальевич прислушался к тишине, потом прошел в большую комнату, где стоял телевизор. Витьки не было.

— Виктор! — еще раз позвал дед и увидел на столе лист, вырванный из школьной тетрадки.

«Я тут жить не хочу. Я поехал домой. Витя» — было написано большими корявыми буквами. Иван Витальевич долго вертел в пальцах записку, плюнул с досадой:

— Ну и черт с тобой, стервец маленький!

Уже темнело, когда Полина приехала домой. Она шла мимо спортивной площадки, держа в руке свой узелок с пожитками. Двор был почти пустой. На площадке ребятишки с криками гоняли мяч, во многих окнах в домах горел свет, и так же под козырьками подъездов на лавочках сидели старушки. И вдруг Полину окликнули:

— Полина Ивановна!

Она резко остановилась, обернулась. Из-за редкого кустарника, росшего вокруг площадки, вышел Валерий Чистов. Он улыбался:

— Я везучий — ждал и дождался.

— А откуда вы…

— Откуда узнал, что вы должны вернуться домой? Да я передачу вам в СИЗО привез, а мне сказали, что вас отпустили под подписку о невыезде.

— А зачем… — вновь начала Полина, но Валерий опять перебил ее:

— Зачем передачу повез? Ну, как же я мог не повезти, Полина Ивановна. В газетах прочел, что вы арестованы, находитесь под следствием… Ведь я, можно сказать, соучастник этого дела.

— Пошли, соучастник, чего на улице разговаривать, — усмехнувшись, Полина направилась к подъезду.

— Вот это с удовольствием! — Валерий поспешил за ней. — Позвольте ваши камерные пожитки понести. А то выбросили бы их, чего всякую дрянь в дом тащить? Камерный запах так въедается, ничем не вытравить.

— Да? — она остановилась. — А вы там были?

— Не был… разве что в армии на губе сидел. Но у меня богатое воображение… и обоняние…

Полина молча направилась к большим мусорным бакам, стоявшим неподалеку от подъезда, приподняла тяжелую крышку и бросила туда узел. Несколько кошек шарахнулись из-под ее ног в разные стороны. Полина отряхнула руки и пошла к подъезду.

Сидевшие на лавочке старушки с интересом проводили взглядами Полину и незнакомого мужчину…

И вот они уже сидели на кухне. Вернее, сидел Валерий, а Полина шарила по полкам в поисках еды.

— Ничего нету… хоть шаром покати. Что же он тут ел? Неужели все время голодный шатался? Или дед кормил? Где он сейчас? У деда, что ли? Или у Пилюгина? Этого еще недоставало… Медом его там, что ли, кормят? Ага, вот чай есть. Будем пить пустой чай. Даже сахара нету… О, печенье есть!

— Это замечательно — пустой чай с печеньем! — улыбался Валерий.

Полина взяла трубку телефона, набрала номер и долго слушала длинные гудки.

— Нету никого… ни деда, ни сына… гуляют где-то, наверное, — она снова взяла трубку, набрала еще один номер.

— Извините, это квартира Пилюгина? Полина Иванова вас беспокоит, скажите, сына моего у вас нет? Вити… да, это мой сын. А Михаила Геннадьевича нет дома? Извините, спасибо… — она положила трубку, задумчиво уставилась в окно.

— Как сиделось-то? — спросил Валерий.

— Нормально. Узнала много нового и поучительного.

— Как сказал мне один бывший зэк: «Эти университеты нужно всем пройти».

— Вам-то уж точно не помешало бы, — Полина сняла с плиты чайник.

— Думаете? — усмехнулся Валерий. — Ну, это дело от меня никуда не уйдет. Как говорят, от тюрьмы и от сумы не зарекайся…

— Да уж, эту пословицу народ выстрадал, — Полина разлила чай.

Они молчали и смотрели друг другу в глаза.

— Значит, не решилась? — наконец тихо спросил Валерий. — Я еще тогда подумал: вряд ли у нее хватит духу убить.

— Не решилась, — ответила Полина.

— Но тюрьму заработала?

— Тюрьму заработала… А ты переживаешь, что не убила?

— Наоборот — радуюсь. Не веришь? Честное слово — радуюсь.

— Зачем же тогда нитроглицерин продал? — с улыбкой спросила Полина. — Бизнес?

— Бизнес… — вздохнул Валерий. — Но сейчас не продал бы.

— Пожалел бы? Полюбил, что ли? — с иронией спрашивала Полина.

— Точно… полюбил… столько думал… Никогда не знал, что про бабу можно столько думать, — серьезно отвечал Валерий.

— Полина рассмеялась, спросила:

— Что же нам теперь делать?

— Да ничего… — он пожал плечами. — Ты ведь меня не любишь?

— Да нет… не успела как-то… — Она все так же весело смотрела на него.

— Я так и думал, — вздохнул он, и она вновь коротко рассмеялась:

— Много думаешь.

— Да? Наверное… Больше не буду, — он тоже улыбнулся. — Буду просто тебя любить. Не возражаешь?

— Да мне-то что? Люби на здоровье.

— Хороший у нас разговор…

— Сейчас еще лучше будет. Меня следователь спрашивал, где я нитроглицерин достала. Очень настырно спрашивал.

— И что ты ему ответила?

— Ты же любишь думать… Вот и подумай, что я ему ответила.

Он курил и молча смотрел на нее.

— Что же ты молчишь? — не выдержала Полина.

— Думаю, — серьезно ответил Валерий.

— Что-то долго…

— А следователь у тебя тот самый, которого ты хотела грохнуть?

— Откуда ты все знаешь? — удивилась Полина.

— Не все. Только то, что мне надо.

— Так что же я ему ответила?

— Ты сказала, что купила нитроглицерин на рынке… и больше этого человека не видела… — медленно проговорил он.

— Даже страшно делается, Валера, будто ты на допросе сидел.

— Да нет, просто я успел немного узнать тебя. Потому и влюбился.

— Жаль, я не могу ответить тебе взаимностью, Валерочка.

— Подождем… жизнь полна неожиданностей.

В это время из прихожей донесся щелчок замка, потом — осторожные шаги.

— Витька пришел! — Полина бросилась из кухни и скоро до Валерия донеслись возгласы:

— Ну вот где ты шатаешься? Мама давно дома, а тебя нету.

— Я у деда был.

— Я звонила — никто не отвечает! А тебя нет и нет.

— А я откуда знал, что тебя из тюрьмы отпустили… — бурчал Витька.

Они вошли на кухню, и Валерий поднялся навстречу, протянул Витьке руку:

— Ну, здорово, мужичок. Меня Валерой звать, а тебя?

— Витя…

— Есть хочешь, Витенька? — испуганно спросила Полина.

— Хочу, — сказал Витька.

Валера поднялся и решительно направился к двери, сказав на ходу:

— Потерпите, граждане, я мигом, одна нога здесь — другая там!

Нина собрала свои вещи, застегнула чемодан.

— Ну, ладно, вроде собрала все. Да не переживай ты, Миша, все у вас хорошо будет. Но сам видишь, в Питере мои волками воют. Сеньку и Андрюшку до сих пор в детский сад не устроили, а кому с ними сидеть? И Валька, и Петя работают. Вот они и взвыли: мама, приезжай немедленно!

— Да я понимаю… — вздохнул Пилюгин.

— Через пару месяцев опять смогу приехать — не раньше. Галка пока справится, — продолжала Нина, все же чувствуя себя виноватой. — Она Мишку так любит. Мне шагу ступить не давала, по сто раз на дню ругались! Тетрадку даже завела — во сколько кормить, во сколько купать, когда памперсы менять, когда соками поить… У нее просто талант няньки!

— Ладно, Нина, поехали. На вокзал тебя отвезу, — сказал Пилюгин.

Галка в это время сидела в большой комнате на диване перед телевизором, и рядом с ней в коляске спал маленький Мишка. В комнату вошла Нина с чемоданом в руке.

— Я уезжаю, Галка, до свидания.

— Скатертью дорога, — не отрывая глаз от телевизора, ответила Галка.

— Никогда не думала, что племянница у меня злючка, как той-терьер! — усмехнулась Нина.

— Сами вы той-терьер! — выпалила в ответ Галка.

— А повежливей нельзя, дочка? — сказал из-за спины сестры Пилюгин. — А то я применю традиционные методы воспитания.

— Только попробуй!

Нина покачала головой и вышла из комнаты.

— Свинья ты, — сказал Пилюгин и тоже вышел.

Ни один мускул не дрогнул на лице девчонки — она смотрела на экран телевизора.

На столе на тарелочках были разложены красная рыба, ветчина, нарезанная кусочками селедка с луком, паштет, пирожные в вазе, пачки с разными соками. И стояла початая бутылка водки.

Витька быстро и жадно ел и все время окидывал стол быстрыми глазками — чего бы еще съесть. Полина и Валерий смотрели друг на друга. Валерий курил.

— Ну, наелся? — спросила Полина.

— Нет еще… — ответил Витька, продолжая жевать.

— Ты чайку выпей, Витёк, чайку, — посоветовал Валерий. — А то жуешь всухую.

— Тебя что же, дед не кормил совсем? — спросила Полина.

— Да ну его. У него одно варенье… наготовил ужас сколько, а сам съесть не может. Вот он меня и кормил. И телевизор смотреть не давал.

Валерий рассмеялся, а Полина нахмурилась:

— А у Пилюгина хорошо было?

— Хорошо… только там маленький Мишка все время плакал, и они вокруг него все суетились. И я тоже… — с набитым ртом отвечал Витька.

— Какой Мишка? — спросила Полина.

— Ну, у него жена померла во время родов. А маленький Мишка живой остался… вот теперь они его воспитывают. И еще тетка из Питера помогать приехала.

— Как померла? — оторопела Полина. — Что ты мелешь, Витька?

— Очень просто. Как наш папа умер, так и она померла… только во время родов… — Витька продолжал сосредоточенно поглощать вкусную ветчину.

— Ох, боже мой… — Полина испуганно смотрела на сына. — Когда же это случилось?

— Когда ты в тюрьме сидела. Дядя Миша даже плакал.

— Плакал?

— Ну да! Я сам ночью видел, — подтвердил Витька.

— Как я понимаю, речь идет о том самом дяде, которого мама хотела расстрелять? — весело спросил Валерий.

— Он самый, — жуя, отвечал Витька. — Он хороший дядька.

— Согласен, — улыбнулся Валерий. — Раз мама его не расстреляла, значит, на сто процентов хороший. Так выпьем за хорошего дядю!

— У человека такое несчастье, а ты все шутишь, — с укором сказала Полина.

— Сочувствую, — кивнул Валерий. — А тебе этот человек столько счастья принес… и что очень существенно — сколько счастья он тебе еще принесет, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

— Тебя это не касается, понятно? — вспылила Полина.

— Хотел бы, но… касается… очень даже касается, — серьезно ответил Валерий и повторил шепотом. — Так касается, что заднице горячо!

— Ага, боишься? Наконец-то ты забоялся. А я все ждала, когда же ты об этом серьезно заговоришь?

— Думаешь, раньше я об этом говорил несерьезно? — Валерий выпил, закусывать не стал, закурил сигарету.

— Раньше я в твоем голосе не слышала угрозы, а теперь слышу. А как же любовь? Или больше не любишь?

— Любовь? — вскинул голову Витька. — Он тебя любит? Это что-то новенькое!

Полина и Валерий рассмеялись.

— А дядя Миша тоже в тебя влюблен, — Витька, ободренный смехом взрослых, совсем расхрабрился.

— Что-о?! — у Полины даже лицо вытянулось.

— Вот это действительно что-то новенькое, — улыбнулся Валерий.

— Ты, по-моему, ветчины переел, Витька, — сказала Полина. — А ну, марш спать!

— А что тут такого? Мне Галка сказала, что ей отец говорил: «Витькина мама создана для любви…» Не веришь, что ли? Думаешь, вру? Да больно надо! Можешь сама у нее спросить!

— Марш спать, я сказала! — смеясь, повторила Полина.

Витька встал из-за стола, побрел с кухни. Валерий снова закурил, с самым серьезным видом глядя на фотографию покойного мужа Полины, перетянутую траурной лентой. Полина выпила свою рюмку.

— Тебе, по-моему, тоже пора отчаливать, Валера.

— Уверена?

— Абсолютно. Я устала и хочу спать.

Валерий молча встал, медленно прошел в прихожую, сдернул с вешалки куртку.

— Мы еще увидимся?

— Наверное… — она пожала плечами. — Только стоит ли?

— Может, и не стоит. Но, думаю, судьба сведет.

— Будем надеяться на лучшее, — улыбнулась Полина. — Тем более что впереди мне ничего хорошего не светит.

Полина зашла в химчистку, где работала. Приемщица, пожилая худая женщина, явно скучала.

— Здравствуй, Клава, — сказала Полина, подходя к стойке.

— Здравствуй… — Клава чуть покосилась в ее сторону и тут же вскочила. — Ой, Поля, это ты? Господи, сказали же, что в тюрьме сидишь.

— Выпустили под подписку. До суда.

— Ой, как же это? За что? — вытаращила глаза Клава.

— А ты что, газет не читала? Почти везде писали, — усмехнулась Полина. — Хозяин у себя?

— Только что приехал…

Полина обогнула стойку, остановилась в начале коридора, постучала в дверь и тут же, не дожидаясь ответа, вошла. Хозяин, статный мужчина лет тридцати, в белой рубашке, увидев ее, отложил мобильный телефон и недобрыми глазами уставился на нее.

— Здравствуйте, Юрий Николаевич. Меня выпустили под подписку о невыезде, так что я могу приступить к работе, — сказала Полина.

— Нет, не можешь ты приступить к работе, Полина Ивановна.

— Почему?

— Потому что ты уволена, разве не ясно? У меня двенадцать человек с судимостями работают. Но — с нормальными судимостями. А вот террористок мне совсем не надо. Это для меня уже перебор… — Юрий Николаевич прикурил, со злостью бросил на стол зажигалку. — Все, Полина Ивановна, разговор закончен. Не надо меня уговаривать, на жалость давить — я решений своих не меняю.

— Да провались ты… козел! — Полина вышла и с силой грохнула дверью.

Тулегенов и Тимонин бродили по рынку, останавливались у разных павильонов. Вот они набрели на большой киоск, где продавались пиротехнические средства — петарды, фейерверки, ракеты. Здесь все пестрело разноцветными обертками из фольги, картона и пластика. Опера брали «игрушки», внимательно рассматривали — на всех стояло клеймо: «Мэйд ин Чайна».

— Что-нибудь посоветовать? — спросил продавец, парень лет двадцати пяти, в джинсах и красном свитере. — Поступили новые петарды — сила взрыва в два раза мощнее и в небе расцветают китайскими зонтиками, — он протянул Тулегенову толстую цветную трубу. — Хорошо смотрится на пленэре. На берегу реки или, например, если запустить в горах, над обрывом. Потрясающее зрелище…

Тулегенов взял трубу, повертел ее в руках, спросил:

— Тоже китайское производство?

— Так у нас весь товар оттуда, — развел руками продавец.

— И документы есть? — спросил Тимонин.

Ответить продавец не успел, потому что лейтенант сунул ему под нос раскрытое удостоверение.

— Ну-ка, покажи накладные на весь товар. Что глазенки вытаращил? Давай по-быстрому.

Парень с растерянным видом ушел в закуток в глубине ларька, скоро вышел оттуда с кипой накладных, испещренных синими печатями, положил на прилавок.

— Таможенные документы у хозяина спрашивайте.

— Спросим, дорогой, спросим, — ответил Тимонин, забирая бумаги.

Они не видели, что в отдалении, у ларька, торговавшего видеодисками, стоял Валерий Чистов в надвинутой на глаза бейсболке. Он делал вид, что рассматривает обложки, исподволь наблюдая за Тулегеновым и Тимониным.

Полина сидела на лавочке у могилы мужа и курила, задумчиво смотря на его лицо, улыбающееся с фотографий. И тихо говорила:

— Прости меня, Саша. Я не жалею о том, что сделала, хотя теперь понимаю, как была не права. Мне не страшно того, что будет со мной дальше — ну, тюрьма, и черт с ней, с тюрьмой. Мне страшно за Витьку. На Ивана Витальевича надежда плохая. Витька его не любит и жить с ним не хочет… Ты прав, конечно, раньше надо было об этом думать, но правду говорят — бабий ум короткий. Я вот думала, этот Пилюгин — мент поганый без чести и совести, а он оказался очень даже хорошим человеком… В общем, куда ни кинь — кругом я одна виновата, Сашенька. Если б ты знал, как мне трудно и одиноко без тебя… теперь вот и работы нету, и жить совсем не на что…

Полина докурила сигарету и поднялась. Поправила четыре гвоздики, лежавшие под фотографией, и медленно побрела по аллейке мимо бесчисленных могил.

День клонился к вечеру, когда она пришла домой, неся в руках два пластиковых пакета с продуктами. Она уже направлялась к подъезду, когда услышала за спиной тихий угрожающий рык. Полина обернулась и увидела Муравьева с собакой. И женщина застыла, словно загипнотизированная, не в силах двинуться с места.

— Добрый вечер, — улыбнувшись, поздоровался Муравьев, замедляя шаг. — Вас что, выпустили из тюрьмы? Наверное, под подписку?

Полина молча смотрела на него.

— Дошла демократия до ручки, — пробормотал Муравьев, проходя мимо. — Террористов под подписку выпускают… дела-а-а…

— Зря без охранника ходишь, урод, — громко вслед проговорила Полина. — Неровен час, подстрелит кто-нибудь.

Муравьев обернулся:

— Вы что, угрожаете мне? Я думал, судьба вашего мужа будет вам уроком, но, видно, таких только тюрьма исправит. Кстати, у вас там будет много охранников! Как у ВИП-персоны! — и Муравьев рассмеялся, а собака вновь угрожающе зарычала.

Полина не ответила, быстро пошла к подъезду. Витьки дома не было, и она стала готовить ужин, но вдруг бросила недочищенную картофелину в раковину и взяла трубку телефона.

— Здравствуйте, это Полина. Витька у вас? Нету? Ну, ладно. Почему вам звоню? А кому мне еще звонить? Так это вас надо спросить, почему он сбежал. Значит, такой у него дедушка, если внук у него больше двух дней пробыть не может, — она помолчала, слушая крики в трубке, потом сказала: — А вот эти оскорбления чести вам не делают. Интеллигентный человек, откуда слова-то такие знаете? Сколько я помню, у вас всегда болит сердце. Со дня свадьбы, когда мы с Сашей поженились… Ах, сердце, ах, давление! Да вас из пушки не убьешь, папа! Вы еще на моей могиле валидол принимать будете!

Полина в сердцах бросила трубку, подумала, медленно набрала другой номер:

— Алло, простите, это квартира Пилюгина? Можно Михаила Геннадьевича? Нет дома? Простите, а с кем я говорю? Ах, дочка Галя, — Полина улыбнулась. — Галя, скажи, пожалуйста, Витьки моего у вас нету? Да, опять разыскиваю — такой у меня сын непослушный. Дайте ему трубочку, пожалуйста. Не хочет брать? Он в своем уме? Скажите ему, мне придется за ним приехать. Не надо, говорит? Сам приедет? Ну, так пусть берет ноги в руки и быстро скачет, не то я ему уши оборву! — Полина вернулась к раковине, стала с ожесточением чистить картошку, порезалась и вдруг заплакала, закрыв лицо руками.

— Саша… Сашенька… — всхлипывала Полина. — Что мне делать? Что мне делать?

В небольшой комнате царил страшный беспорядок — повсюду разбросаны простынки, памперсы, бутылочки с питательными смесями, пластмассовые погремушки. А в центре комнаты стояла коляска, в которой спал малыш Миша — изо рта торчала соска. Возле коляски стояли Галка и Витька, и вид у обоих был измученный.

— Кажется, заснул, — прошептала Галка. — Ну, достал он меня сегодня… ну, достал!

— И меня достал… — тоже прошептал Витька.

Галка посмотрела на него, презрительно фыркнула. И в это время в кармане Витьки зазвонил мобильный телефон.

— Выключи немедленно, ты же разбудишь его! — зло зашипела Галка.

Витька выскочил в прихожую, но Полина говорила так громко, что отдельные возгласы были слышны на весь дом.

— Ну, тебя же не было… нельзя, что ли? Меня Галка позвала… Да ладно тебе ругаться-то, а то вообще ночевать не приду… не прогонят. Ладно, скоро буду… я говорю, скоро буду…

В прихожую вышла Галка, и Витька отключил мобильник.

— Ладно, пойду, — он подхватил рюкзачок с книжками.

— Иди, — ответила Галка.

— Еще приходить?

— Зачем?

— Ну, это… Помогать за Мишкой смотреть.

— Приходи, — пожала плечами Галка.

— Так я завтра сразу после школы, — улыбнулся Витька. — Тихо-то как… А орал так, что у меня в ушах звенело.

— Орал потому, что у него памперсы были мокрые.

— Ну да… я только потом смекнул, что мокрые… А он орет и орет. Ну, упертый пацан!

— Еще какой упертый, — заулыбалась Галка.

— Такой же, как ты.

— Конечно, он же мой брат.

— Ладно, пойду… — вздохнул Витька.

— Значит, завтра придешь?

— Отец ругаться не будет?

— А почему он должен ругаться? Ты же нам помогаешь.

На лестничной площадке хлопнула дверь лифта, потом щелкнул замок в двери, и в прихожую вошел Пилюгин.

— Ну, здорово! — он протянул Витьке руку. — Вы еще не подрались?

— А почему мы должны подраться? — обиженно спросила Галка.

— Потому что ты любишь на всех набрасываться, — усмехнулся Пилюгин. — Как малыш?

— Спит. Полдня орал, недавно наконец поел и заснул, — сказала Галка и тут же переспросила: — Это почему я люблю на всех набрасываться?

— Тебе виднее. — Пилюгин прошел в комнату, склонился над спящим малышом и вдруг спросил шепотом:

— А что у него физиономия такая красная? Температуры нет?

— Да нормальный он, пап, ты чего? — Галка тоже наклонилась над коляской. — Он всегда такой, — она потрогала лоб малыша. — И температура нормальная. Давай без паники, ладно?

— Ладно. Пойду пожрать что-нибудь себе сварганю… — Пилюгин на цыпочках вышел из комнаты и сказал Витьке: — Матери передай: завтра жду ее на официальную встречу. В два часа дня. Повестку оформлю на месте.

— Хорошо… — опустив голову, ответил Витька.

Глава 7

На столе в беспорядке лежали исписанные бумаги. Допрос начался давно, и Пилюгин уже говорил устало и без напора:

— Поймите, Полина Ивановна, ведь это прежде всего в ваших интересах — сказать, у кого купили взрывчатку. Это будет означать, что вы пошли на сотрудничество со следствием, искренне раскаялись в содеянном, что вы…

— Что я такая хорошая и меня нужно освободить прямо в зале суда? — перебила его Полина.

— Опять вы за свое? Действительно, идиотская ситуация — мне надо бы закончить дело и передать его в суд, а я вас уговариваю, как… Зою Космодемьянскую какую-нибудь!

— Зою Космодемьянскую не уговаривали, — усмехнулась Полина. — Ее пытали.

— Ну, у нас есть такие уроды, которые и пытать могут. Ваше дело такому уроду передать?

— Как хотите… но я не знаю человека, у которого купила нитроглицерин.

— Врете! — заорал Пилюгин и ударил кулаком по столу.

— Нет, не вру!

— А я говорю, врете! — Пилюгин вскочил. — Вы знаете его! Никто не продаст нитроглицерин незнакомому человеку! Выдавать не хотите? А то, что этот тип продаст взрывчатку каким-нибудь отморозкам и они настоящий теракт устроят, вы об этом думали? Вы преступника укрываете! Это еще одна статья в обвинительном заключении, это вам понятно? Говорите, кто он?! Где познакомились?! Как его зовут?!

— Не знаю…

— Врешь! — пуще прежнего заорал Пилюгин. Могилу себе роешь! Дура!

— Не знаю… — тихо повторила Полина, опустив голову.

— Я тебя снова в камеру посажу, ты меня уже довела! До суда будешь сидеть! — майор взял себя в руки, утер ладонями мокрое от пота лицо, проговорил нарочито спокойно: — Ладно, начнем сначала. Расскажите подробно, не торопясь — где вы с ним познакомились.

— На Даниловском рынке.

— Вы говорили, на Крестовском, — перебил Пилюгин.

— Разве? Не помню. Я встретила его на Даниловском рынке.

— Как встретили? Он что, сам к вам подошел?

— Нет. Мы оказались у одного прилавка.

— Что покупали? Ананасы? — усмехнулся Пилюгин.

— Нет, я выбирала оливковое масло. Там очень много сортов было, и я раздумывала, какое купить. И он посоветовал — берите вот это, отличное масло. Я посмотрела бутылку на свет. А он вдруг говорит — очень похоже на нитроглицерин. Я спросила, конечно, в шутку: а вы что, нитроглицерином торгуете? Он засмеялся и говорит: торгую, купить желаете? Я ему: желаю, не продадите? Он говорит: только мое маслице подороже этого будет. Я говорю: сколько? Он говорит: полторы тысячи баксов.

— И он не спросил, зачем вам это масло… то есть нитроглицерин?

— Спросил. Я сказала — одного гада подорвать хочу. Он опять засмеялся. Ладно, говорит, меня это не касается…

— И он ни разу не назвался?

— Нет. А зачем?

— Ладно, давайте дальше…

— А что дальше? Мы встретились на следующий день. Я привезла деньги.

— Где встретились?

— Там же. Недалеко от главного входа.

— Он пришел пешком?

— Нет, приехал на машине.

— На какой машине?

— Я не очень разбираюсь. Джип какой-то… — пожала плечами Полина.

— Какая на нем была эмблема?

— Не помню.

Пилюгин взял лист и нарисовал эмблемы «тойоты», «нисана», «мерседеса», «субару», «фольксвагена», подвинул лист к Полине, спросил:

— Может, какая-нибудь из этих?

— Нет… таких не было, — неуверенно ответила Полина. — Точно, не было.

— Может, он «рейндж-ровер» назывался? — допытывался Пилюгин.

— Да, кажется так… хотя, нет, не помню, — замотала головой Полина.

Майор внимательно смотрел на нее, молчал. Полине вдруг сделалось неловко.

— Почему вы не сказали, что у вас жена умерла?

— А почему я должен вам об этом сообщать?

— Ну, все-таки… не чужие… — несколько растерялась Полина.

— С чего это вы решили? Чужие… как раз получается — совсем чужие люди… хотя сначала я думал по-другому. Выходит, ошибся. — Пилюгин подвинул к себе лист, стал рассматривать эмблемы автомобилей. — Судьба нас столкнула случайно и скоро разведет в разные стороны. Вот так, гражданка подследственная Иванова.

— Это верно, от судьбы не уйдешь, — чуть улыбнулась Полина.

— Потом о судьбе, Полина Ивановна. Давайте о деле продолжим…

И вдруг в кармане пиджака Пилюгина заверещал мобильный телефон.

— Слушаю. Да понял я, понял, что это ты… Что? Опять кричит? Горячая? Ты с ним гуляла? Не знаю, что делать! Не надо было тетю Нину прогонять, черт бы тебя побрал! А теперь ревешь! «Скорую» вызывай… Хорошо, сейчас приеду! Все, кончай реветь! — Пилюгин отключил телефон. — Придется прерваться, Полина Ивановна, мне срочно уехать надо.

— Сын заболел? — спросила Полина. — Может, я с вами съезжу? Посмотрю…

— Да что вы там смотреть будете? — Пилюгин поднялся. — Впрочем, поехали, может, действительно чем поможете. Умотал меня ребенок, не выдерживаю…

В машине Полина молчала, изредка поглядывая на Пилюгина.

— Как же ваша дочь в школу ходит?

— Да не ходит она в школу… сначала ходила через день, а потом вообще перестала. Уже учительница приходила. Мы, говорит, ее отчислим. Ну, отчисляйте, говорю, что я могу сделать? А няньку нанять — денег нету. Не знаю, что делать… не знаю… жизнь дурацкая! Ты не знаешь, у нас какие-нибудь ясли существуют? Для грудных детей?

— Не знаю… Платные, наверное, есть.

— За деньги лучше домой пригласить. Только денег — кот наплакал, — поморщился Пилюгин. — И так зарплаты едва-едва хватает.

— Жена работала?

— Работала, конечно. Тогда мы нормально жили, даже на машину накопил. Неожиданно все произошло… как снег на голову…

— Несчастья всегда приходят неожиданно.

— Это верно. Пришла беда — отворяй ворота.

— А меня с работы выгнали, — сказала Полина.

— Как выгнали?

— Очень просто. Хозяин про меня в газете прочитал и на дверь показал.

— Не имеет права, сволочь! — выругался Пилюгин.

— Может, прикажете мне с ним судиться?

— А как же ты? На что жить-то будешь?

— До суда проживу. А там государство кормить будет, — усмехнулась Полина. — Так что мое будущее обеспечено — тревожиться не о чем.

— Тьфу ты, черт! — выругался Пилюгин. — Вот видишь? А ты упрямишься, сама себе жизнь усложняешь.

— Хватит об этом, а? О своих делах думай…

Когда они пришли в квартиру, врач, молодая женщина в белом халате, уже закончила осматривать маленького Мишку и складывала в чемоданчик стетоскоп, какие-то трубочки и маленькие бутылочки. Рядом с ней стояла заплаканная Галка. А на кровати лежал уже завернутый в простынки и одеяло Мишка.

— Я так понимаю, вы отец мальчика? — спросила врач.

— Правильно понимаете, — ответил Пилюгин. — Что с мальчиком?

— Да ничего страшного. Простуда. Небольшая температура. Я там оставила лекарства, жаропонижающее и от простуды, и вашей дочери все объяснила — сколько принимать и когда. Мальчик хороший, крепкий, через пару дней будет здоровенький.

— Спасибо, доктор, — с облегчением произнес Пилюгин и посмотрел на Галку. Вид у девочки был измученный.

— Если что — звоните. Телефон я оставила.

— Спасибо, доктор, — повторил Пилюгин.

— Спасибо, доктор, — сказала Полина и сама смутилась своих слов.

— А если он опять плакать будет? — спросил Пилюгин.

— Не будет. Я ему жаропонижающее дала. У него от температуры головка болела, вот он и плакал. Вы давно грудью его не кормите? — обратилась врач к Полине.

— Я? — растерялась Полина. — Да я…

— С рождения не кормит, — поспешно сказал Пилюгин. — У нее молоко пропало.

— Смесями не перекармливайте. Он часто отрыгивает?

— Часто, — сказала Галка.

— Потому что перекармливаете.

— А если он плачет, просит? — спросила Галка.

— Ничего, потерпит. Соску дайте — он сразу успокоится. Пусть как следует проголодается.

— Гулять с ним можно? — спросила Галка.

— Почему же нельзя? Только оденьте потеплее, — улыбнулась доктор. — Ну, до свидания.

— Еще раз спасибо огромное, доктор, — сказал Пилюгин, закрыл за врачом дверь и посмотрел на Галку: — Ну что, Галчонок, натерпелась?

— Да уж… — буркнула Галка и пошла на кухню.

— Она с ним гуляла? — тихо спросила Полина.

— Галка, ты с ним погулять не успела?

— Когда? Он с утра орать стал, — отозвалась Галка из кухни.

— Тогда я, может, погуляю? — предложила Полина.

Она сидела на лавочке, курила и задумчиво смотрела на спортивную площадку, огороженную невысоким деревянным забором. Уже темнело, но подростки все еще играли в баскетбол, с криками носясь по площадке.

Полина достала мобильник.

— Витя, это мама. Ты где? Дома? Ты знаешь, я тут задержусь немного… Ты себе приготовь что-нибудь. Там яйца в холодильнике лежат, колбаса… Ну, я тут… у Пилюгиных… ну да, с маленьким Мишкой гуляю. Чего ты смеешься, дурной? Надо же помочь людям. Ты же помогал, а теперь мне вот пришлось. Когда я тебя ругала? Перестань, Витя, любишь ты над матерью издеваться… Куда? Сюда? К Пилюгиным? Ну, не знаю… Ну ладно, приезжай… вместе потом домой поедем… Да не буду я ругаться, почему я должна ругаться? Ладно, хватит, приезжай!

Полина заглянула в коляску. Малыш спокойно спал. Она долго смотрела на него, улыбаясь, потом села на лавку и глубоко задумалась. Из подъезда вышли две пожилых женщины, уселись рядом, молча оглядели Полину, но ничего не сказали.

После ужина они играли в карты. В углу светился экран телевизора, но звук был выключен.

— Ходи, Галка, чего ждешь? — нетерпеливо говорил Пилюгин.

Галка положила карту, Пилюгин тут же накрыл ее своей, следующей бросила карту Полина. Витька замешкался. Ему было неудобно держать все карты в одной руке, и он разложил их в ряд на столе и теперь открывал одну за другой, соображая, какой пойти. Култышкой он придерживал карты, пытаясь правой рукой подцепить нужную. Остальные терпеливо ждали. Витька наконец взял карту, перевернул ее и положил на остальные.

— Моя взяла! — обрадовалась Галка и сгребла взятку, подвинула к себе.

— Я не ту карту положил… — потупившись, сказал Витька.

— А глаза у тебя для чего? — вскинулась Галка. — Не видел, чем ходил?

Витька обиженно посмотрел на мать, потом на Пилюгина и вдруг выронил карты. Они рассыпались по полу, и Витька полез под стол собирать.

— Ой, Вить, какой ты косорукий! — воскликнула Галка.

— Ты думай, когда вякаешь… — тихо сказал Пилюгин.

— А чего я такого сказала? — обиделась Галка.

Витька, пыхтя, вылез из-за стола, бросил карты на стол, сказал:

— Извините, я не буду играть. У меня не получается, — и быстро ушел из комнаты.

— В кого ты такая грубая, Галка? — спросил Пилюгин. — Тебе обидеть человека ничего не стоит.

— Он что, на меня обиделся? — удивилась Галка.

— Нет, на меня. У него же руки нет, ему трудно с картами разбираться, тебе непонятно, да?

— Но я совсем не хотела его обидеть, папа! Я же нечаянно, Полина Ивановна, — чуть не плача, отвечала Галка.

— За «нечаянно» бьют отчаянно, — сухо проговорил Пилюгин. — Иди и приведи его обратно, слышишь? Не то я на тебя обижусь. Серьезно обижусь.

— Ой, да пожалуйста! — Галка встала и вышла из комнаты.

А Валерий Чистов прогуливался возле дома, где жили Полина и Витька. Стоял уже глубокий вечер, и многие окна светились тепло и уютно, но окна Полины были черны.

Валерий посмотрел на часы, закурил новую сигарету и снова медленно пошел вдоль дома, опустив голову и пиная ногой камушек. Неподалеку у обочины тротуара стоял его джип. Валерий забрался в машину, откинул сиденье, вытянул ноги и закрыл глаза…

Полина спала в одной комнате с маленьким Мишкой. Вернее, не спала, а лежала в кровати, глядя в потолок. Рядом стояла коляска, в которой сопел малыш. Время от времени Полина приподнималась в кровати и заглядывала в коляску.

В комнате Галки спал на раскладушке Витька… Но вот Галка открыла глаза, слезла с кровати и, как была, в пижаме, босиком вышла в коридор. На цыпочках она подошла к двери в комнату, где находились Полина и маленький Мишка, присела и посмотрела в замочную скважину. И так же на цыпочках вернулась к себе.

А в гостиной за столом сидел Пилюгин, курил и смотрел на экран телевизора. Шел какой-то боевик, но Пилюгин ничего не видел и тяжело думал совсем о другом…

Утром они быстро завтракали. Пилюгин посмотрел на часы:

— У меня полчаса есть — могу довезти до школы.

— Классная на меня орать будет, — сказала Галка. — Я ведь уже две недели не была.

— Я записку написал. Отдашь ей, — Пилюгин протянул дочери сложенную пополам бумажку.

Галка допила чай, сунула записку в карман джинсов, глянула на Витьку:

— Ты идешь? Папка подвезет нас.

— А нам в разные стороны, — Витька тоже поднялся и пошел в комнату Полины.

Мать сидела на кровати и из маленькой бутылочки кормила малыша. Она была растрепана, в халате и улыбнулась, увидев Витьку:

— Позавтракали?

— Да. Мам, у меня денег ни рубля. Еще за мобильник заплатить надо, а то отключат.

Полина смутилась.

— Подожди. Подержи его… И бутылочку придерживай… — Она осторожно передала сыну завернутого в простынку малыша.

Тот звучно чмокал губами и смотрел на Витьку большими серьезными глазами. Витька улыбнулся.

Полина ожесточенно рылась в сумке, нашла две смятые десятирублевки, поморщилась и, подняв голову, увидела стоящего в двери Пилюгина. Он подошел к Витьке, взял у него из рук малыша и бутылочку. Мишка сразу захныкал.

— Сейчас-сейчас… чуть что реветь начинает… какие мы капризные, — забормотал Пилюгин, вставляя бутылочку обратно в рот младенца. Тот сразу успокоился, зачмокал с еще большим усердием.

— Подержи-ка его, — Пилюгин протянул Полине малыша. — Пойдем, Витя, поговорить надо.

В прихожей Пилюгин достал из кармана сторублевку, протянул мальчику:

— Держи, за телефон заплатишь и порубай что-нибудь в школе. Хватит сотни?

— Не, я не возьму, — Витька спрятал руки за спину. — Мама ругаться будет.

— Возьми. Я сказал, — строго проговорил Пилюгин. — Я что, тебя, мужика, уговаривать должен? Бери, бери, сочтемся…

Витька взял деньги:

— Спасибо, дядя Миша…

— Витька, ну где ты там?! — закричала с лестничной площадки Галка.

— Иду, иду! — и Витька заторопился из прихожей.

Пилюгин вернулся в комнату. Полина продолжала кормить младенца. Когда она подняла голову, майор заметил, что по щекам ее ползли слезы.

— Что случилось, Полина? — опешил Пилюгин.

— Зачем вы ему деньги дали? — шмыгнув носом, спросила Полина. — Я сама ему дам… я достану… Я вам завтра же отдам.

— Ну конечно, отдашь, кто спорит? — улыбнулся Пилюгин. — Слушай, когда подследственная деньги следователю дает — это взяткой называется, да? А когда следователь подследственной деньги дает, как это называется?

— Дурдом называется, — ответила Полина.

— Точно! — Пилюгин оправил пиджак и сказал: — Ладно, мне тоже пора.

— Когда мне на допрос явиться? — спросила Полина.

— Пока не надо, я скажу когда. До вечера… — и он вышел из комнаты. Чуть позже Полина услышала, как хлопнула входная дверь.

— Ну что, Мишаня, поел? Теперь гулять нам пора… И жратвы в доме нету, и денег нет… А ты лыбишься? Доволен? Ну, пошли. Мы совсем выздоровели и должны гулять…

Полина положила младенца на кровать и стала пеленать его. И вдруг увидела рядом с сумкой две бумажки по пятьсот рублей.

— Ну и черт с тобой, ну и потрачу, — сказала Полина.

— Так кто же привозит товар, Сичкин? — спрашивал Тулегенов, сидя на столе почти вплотную к продавцу.

— Я их только по именам знаю — Николай и Семен. Они привозят всю пиротехнику и документы. Я только продаю.

— Еще есть на рынке ларьки, которые торгуют такой пиротехникой?

— На этом рынке вроде я один.

— А твой напарник знает этих ребят?

— Да нет. Откуда? Он даже не знает, где я деньги прячу. И вся документация у меня.

— Выручку каждый день сдаешь? — спросил Тулегенов.

— Раз в десять дней.

— А бабки где хранишь, если от напарника прячешь? Бабки ведь не малые, — спросил Тимонин, что-то записав на листе бумаги.

— Там же храню, в ларьке. У меня там тайник есть.

— Кто за деньгами приезжает?

— Те же ребята приезжают — Николай и Семен.

— Русские?

— Нет, китайцы.

— Ах китайцы! — улыбнулся Тулегенов. — А зовут Николай и Семен? И где же они проживают? В Китае?

— Зачем? Под Москвой где-то…

— А точнее? Ты напряги память, Сичкин, от души советую — меньше срок получишь.

— За что срок-то? Я только продавал. Откуда мне знать, что это контрабанда?

— Это даже не контрабанда, Сичкин, это контрафактная продукция. Ее здесь, в России, производят. И при этом используется ворованная взрывчатка и другие ворованные компоненты. Тут статья посерьезней светит, — говорил Тулегенов, заглядывая парню в глаза. — Я тебе не понты гоню, а реальную перспективу рисую.

— Да я, ей-богу, не знаю, где они все это делают… — на лбу у Сичкина выступил пот, глаза сделались несчастными и перепуганными.

— Когда эти китайские Николай и Семен за бабками последний раз приезжали?

— Позавчера… — Сичкин судорожно сглотнул, трясущимися пальцами достал пачку сигарет, долго не мог прикурить. — Да, точно позавчера, в одиннадцать вечера приезжали…

— Значит, сделаем так, — хлопнул себя по коленям Тулегенов. — Если хочешь облегчить свою участь, то поступишь по-умному, а если…

— Я по-умному поступлю, гражданин капитан, по-умному, — торопливо перебил его Сичкин. — Я же только продавал пиротехнику, это законом разрешено, а что касается ворованной взрывчатки или там чего другого — я совсем не при делах… и отвечать за это совсем не желаю… Я их спрашивал, они мне — все законно, продукция из Китая… суки косоглазые!

— А вот межнациональную рознь тут сеять не надо, Сичкин. Значит, первое: вот твой мобильник, звони напарнику и скажи ему, что скоро будешь на месте. Мол, задержали, документы проверяли, теперь все в порядке. Звони давай.

Сичкин набрал номер:

— Леха, ты? Ну, я это, я. Да вот замели менты — бумажки проверяли… ну да, таможенные… вроде порядок, скоро буду. Как там, все нормально? Ну жди… — Сичкин отключил мобильник, отдал его Тулегенову.

— Теперь второе: сейчас сядешь за стол и напишешь все, что нам рассказал. И третье: мы тебя отпустим, а ты явишься, как ни в чем небывало, на рынок и продолжишь торговлю. Будешь ждать своих инкассаторов-китайцев. Когда они должны объявиться?

— Через восемь дней, — улыбнулся Тимонин.

— И смотри, Сичкин, если финтить вздумаешь, предупредишь их или сам решишь когти рвануть, тогда поймаем и разговор уже другой будет. Категорически другой. До суда много здоровья потеряешь. А тебе здоровье беречь надо, на зоне оно очень понадобится для честного и самоотверженного труда… Ты мозги включай, Сичкин, включай!

— Я уже… включил… — Сичкин глотнул дым и закашлялся.

— Ну, тогда пиши роман, — и Тулегенов, спрыгнув со стола, подвинул Сичкину несколько чистых листов бумаги и авторучку.

Сичкин подвинул стул поближе к столу, взял ручку и задумался. Тулегенов подмигнул Тимонину, и они вышли из комнаты.

— Ювелирная работа, — восхищенно прошептал Тимонин. — Супер!

— Фирма веников не вяжет, — усмехнулся Тулегенов.

Витька явился из школы первым. Полина открыла дверь и очень обрадовалась, увидев сына.

— Хорошо, что ты пришел! Ну, как в школе? Все нормально?

— Нормально. А Галка еще не пришла?

— Нет еще. Ты посиди с маленьким, а мне по делу съездить надо.

— Куда съездить?

— Я же сказала, по делу. Скоро вернусь. Я его только что покормила, погуляла с ним, он спит сейчас. В холодильнике яйца есть — свари себе парочку. А все соберутся — мы ужинать будем. Договорились?

— Договорились…

— Ты за мобильник заплатил?

— Заплатил.

— Я позвоню.

Полина схватила с вешалки сумку, открыла дверь и выскочила на лестничную площадку. Витька вздохнул, сбросил на пол рюкзак с книжками и пошел в комнату, где спал малыш.

Полина приехала к себе, бросила в прихожей сумку, открыла платяной шкаф и вынула свою норковую шубу. Встряхнула ее, осмотрела, подойдя к окну. Потом завернула в простыню и запихнула сверток в матерчатую спортивную сумку.

Валерий Чистов притормозил у спортивной коробки. Отсюда был хорошо виден дом, в котором жила Полина. Двор был пуст, даже старичков на лавочках у подъездов не было видно.

И вдруг из подъезда вышла Полина с пузатой спортивной сумкой. Она явно куда-то торопилась.

Валерий надвинул на глаза бейсболку и включил двигатель. Он медленно ехал за Полиной на довольно приличном расстоянии.

У подъезда с вывеской «Ломбард. Скупка» Полина остановилась. Когда она открыла дверь, Валерий услышал мелодичный звук колокольчика.

Приемщик тщательно осмотрел шубу, взъерошивая мех, несколько раз встряхнул и снова принялся осматривать, потом спросил:

— Паспорт есть?

— Есть, — ответила Полина и полезла в сумочку.

— Ну, что же… шестьдесят тысяч могу дать…

— Как шестьдесят? Она двести тысяч стоит, — растерялась Полина.

— Стоила… — улыбнулся приемщик. — Вы когда ее покупали? Лет шесть назад?

— Три… — Полина подумала, вспоминая. — Да, три года назад.

— Хорошо, три. Вы ее носили, правильно?

— Да я за три года ее три раза надела!

— Да неважно сколько раз, гражданочка. Мех живой, он тоже стареет, понимаете? Значит, эта вещь уже не стоит столько, сколько вы за нее заплатили, понимаете? А еще через год она будет стоить еще меньше, понимаете?

— Ну, хоть тысяч девяносто дайте, — попросила Полина. — Я же ее выкуплю… я ее обязательно выкуплю…

— Да не выкупите вы ее, гражданочка, — усмехнулся приемщик. — Все так говорят, когда вещь сдают, а потом поминай как звали. А мне реализовывать. А за девяносто у меня ее никто не купит. Значит, я на бабки попаду, так или не так? Я и так все время рискую… Шестьдесят и ни рубля больше. Не согласны, обратитесь в другой ломбард, может, там больше дадут.

В очереди стояли еще двое — молодой парень, явно алкоголик, в потертой куртке и засаленных джинсах и пожилой пенсионер в сильно поношенном костюме. Пиджак застегнут на все пуговицы, в руке облезлый кожаный портфель. Они терпеливо слушали разговор и молчали. Слева от стойки, за которой стоял приемщик, сидели двое здоровых парней в темных куртках с нашивками на рукавах. Парни скучали.

И вдруг позади них с тем же мелодичным звуком колокольчика открылась дверь, и вошел Валерий. Он медленно подошел к стойке. Полина даже отшатнулась от неожиданности.

— Здравствуйте, Полина Ивановна, — сказал Валерий и протянул руку к приемщику. — Ну-ка, дай глянуть.

— Зачем? — спросил приемщик, прижав шубу к себе.

— Дай, — уже ледяным тоном потребовал Валерий. — Это моя шуба. Я ее купить хотел, а гражданка с моей ценой не согласилась, тебе принесла.

— Сколько же она хотела? — спросил приемщик. — Гражданка принесла вещь ко мне, и мы с ней уже договорились. Она в залог ее оставляет.

— Я сказал, дай сюда, — повторил Валерий. — Или я ментов позову.

— Зови, — улыбнулся приемщик.

Двое охранников молча поднялись и медленно направились к Валерию.

— Отдайте мою шубу! — неожиданно громко потребовала Полина. — Вы слышали?

— Гражданка, вы-то чего нервничаете? Вы хотели девяносто? Я заплачу девяносто.

— Ничего я не хочу. Отдайте мою шубу, — вновь потребовала Полина.

— А может, она ворованная? — улыбнулся приемщик. — Вы что, в паре работаете?

Охранники встали вплотную за спиной Валерия. Он молниеносно развернулся, и ствол пистолета уперся в живот одному из них, высокому и годами постарше.

— Не рыпаться, — процедил Валерий. — Или дырку сделаю. И тебе тоже, — он глянул на второго охранника, потом обернулся к приемщику: — Отдай шубу. Быстро, барыга хренов, или плохо будет.

Приемщик молча протянул Полине шубу. Она схватила ее, затолкала в сумку и пошла к двери. Валерий оттолкнул от себя охранника.

— Не рыпаться, я сказал. Расстанемся друзьями. Или я вас всех тут уделаю…

Когда охранники выскочили на улицу, они увидели отъезжающий на большой скорости джип. Через несколько секунд он влился в поток машин и пропал из виду.

— Какого черта ты лезешь в мои дела? — раздраженно говорила Полина. — Ты что, теперь меня преследовать будешь? Ты маньяк, что ли? Я же тебе все сказала! Не понял, да? Могу повторить! Оставь меня в покое!

Валерий смотрел вперед и молчал с каменным лицом.

— Ну, что молчишь? Знаешь, о чем я жалею?

— Что этого мента подорвать хотела? — нарушил молчание Валерий.

— Нет, что с тобой познакомилась! Зачем ты ко мне прицепился? Влез в мою жизнь… зачем? Что тебе от меня надо? Боишься, что тебя следователю выдам? Не бойся, не выдам! Только исчезни от меня, пожалуйста, очень тебя прошу! Исчезни!

— Ты совсем без денег? Не на что жить? — спросил Валерий.

— Это не твое дело! Это мои дела, и я как-нибудь сама с ними справлюсь! Без тебя, понимаешь?! Без тебя! Да, мне нужны деньги! Меня с работы уволили, когда суд будет — не знаю, и мне с сыном не на что жить. И я хотела продать шубу! Это моя шуба! Мне ее муж подарил! Боевые за Чечню получил и подарил! И это не твое дело, понятно?! — Полина уже кричала, на глазах у нее выступили слезы.

— Не продавай шубу… не надо, — глухо проговорил Валерий. — Прошу тебя, не продавай.

— А я прошу тебя — оставь меня в покое! — Полина ладонями утирала слезы и вдруг спросила жалобно. — Ты в меня влюбился, что ли?

— Действительно… — глядя вперед, ответил Валерий и повторил: — Действительно.

— Я серьезно говорю — оставь меня в покое, — вздохнула Полина.

Валерий неожиданно круто свернул к обочине, завизжали тормоза. Полину бросило вперед, она чуть не ударилась лбом о ветровое стекло.

— Знаешь, я бы давно тебя положил… если бы… — сказал Валерий и замолчал.

— Если бы что? — поежилась от страха Полина.

— Если бы не твой муж…

— Ах, вот оно что! Братская солидарность товарищей по оружию? — нашла в себе силы улыбнуться Полина. — Но вы ведь вместе не воевали. Вы не знали друг друга.

— Мы хлебали одно дерьмо с кровью… и в Афгане, и в Чечне… жаль, он в Сербии не был… И над этим не шути, не то… — он не договорил, но угрожающе нахмурился, и желваки напряглись под скулами.

— Я не собираюсь шутить, — замотала головой Полина. — Я только не пойму… ты, вообще, кто?

— Как кто? Человек, — серьезно ответил Валерий.

— Все мы человеки… Какой человек?

— Я — минер… и живу на минном поле. Все мы живем на минном поле…

Зазвонил мобильный телефон в кармане у Полины, но она не ответила. Телефон замолк, а Валерий заговорил снова:

— Почему я искал тебя? Верно, хотел найти и… Свидетель мне не нужен. Но теперь… я… Эх, если бы знал, кому нитроглицерин продаю, я бы себе руки отрезал!

— Теперь поздно… И не вини себя — я сама купила, за хвост никто не тянул.

— Если тебя посадят, я его завалю, — прошептал Валерий.

— Что? Что ты сказал? — испуганно переспросила Полина.

— Если тебя посадят, я его убью, — громко и отчетливо повторил Валерий.

— У тебя крыша поехала, Валера? — она отшатнулась к дверце машины, смотрела на него со страхом.

— Может быть, но я это сделаю. Даже если ты меня выдашь и меня возьмут, я его все равно завалю…

Галка медленно катила коляску, Витька шел рядом. Остановились возле скамейки за спортплощадкой.

— Может, твоя мама к себе домой пошла? — спросила Галка.

— Да нет, сказала, скоро будет. Звоню — чего-то не отвечает.

— Есть хочется ужасно…

— Картошку будешь? — спросил Витька. — Я сбегаю.

— У тебя же денег нету.

— На картошку хватит!

Витька дошел до ближайшего ларька, купил два пакета с жареной картошкой и бутылку пепси. Через минуту они бодро хрустели картофельными лепестками, запивая их по очереди.

— У тебя школа хорошая? — спрашивала Галка.

— Нормальная…

— У нас много старшеклассников на машинах в школу приезжают. Директриса перед ними на цыпочках ходит.

— Буржуи вонючие, — равнодушно обронил Витька, жуя картошку.

— Их предки приличные бабки на школу отваливают, так они вообще не учатся. В школу приезжают, чтобы прикиды друг другу показывать. У одного мобильник пятнадцать тысяч баксов стоит! Весь из золота, в бриллиантах и сапфирах, представляешь?

— Нет, — ответил Витька, выгребая из пакета остатки картошки.

— Чего нет? — не поняла Галка.

— Не представляю…

— А у Юльки Кухляевой сапоги из шкуры кенгуру. Пять тысяч баксов стоят, представляешь?

— Да на хрен я себе это представлять буду? — ответил Витька. — А кто у нее папашка?

— Он двумя свалками владеет. Туда мусор со всего Северного округа свозят.

— А деньги у него откуда? — вытаращил на нее глаза Витька.

— Как откуда? Я же тебе говорю, у него две свалки. Тупой ты какой-то, Витя!

— Разве мусор чего-то стоит?

— Точно, тупей самого тупого, — махнула рукой Галка.

— Я тебя не выдам, — говорила Полина. — Ты такой храбрый, а все равно боишься. Ты же профессионал — свидетеля надо убрать, я это знаю. Но ты этого не сделаешь…

— Почему? — Валерий смотрел на нее, губы его кривились, словно их сводила судорога.

— Не сделаешь… Ты же не хочешь мне зла, Валера? Я вижу…

— Не хочу, но…

— Все-таки боишься? — в упор спросила Полина. — Господи, тогда почему ты не сделал этого раньше?

— Не знаю… — криво усмехнулся он. — Рука не поднималась. Я ведь не киллер, я — солдат. Такой же солдат, как и твой муж…

— Тогда отпусти меня. И я буду тебе всей душой благодарна. И мой покойный муж скажет тебе спасибо… Я пойду?

Он молчал. Полина открыла дверцу, взяла сумку с шубой и пошла по улице, опустив голову. Валерий смотрел ей вслед, потом ткнулся лицом в руль. Раздался длинный сигнал.

Полина зашла в другой ломбард, встала в конец очереди. Старичок сдавал древний самовар со множеством отчеканенных медалей на боку.

— Ты смотри, весь серебряный… — удивленно говорил приемщик, молодой толстяк лет двадцати пяти. — Зачем такую хорошую вещь сдаешь, дедуля?

— Жить не на что, внучек. А вещь и вправду хорошая, еще мой дед из нее чай пивал. Этот самовар аж до революции сделали…

— До какой революции? — не понял толстяк.

— Как до какой? До Октябрьской…

— Это когда Ельцин, что ли, президентом стал?

— Какой Ельцин, милый? Тогда Ленин царем стал. А после Сталин был… — разволновался старичок. — А потом еще Хрущев был… вот уж проходимец, прости господи…

Стоявшие в очереди переглядывались, улыбались.

— Ты не волнуйся, дедуля, а то еще плохо станет. Ладно, тыщу баксов дам я тебе за это серебряное ведро! Согласен?

— Это сколько же в рублях будет?

— Двадцать пять тыщ, дедуля, богачом станешь!

— Согласен, внучек, согласен, — закивал старичок.

— Паспорт давай. Оформлять будем!

Полина катила тележку по супермаркету и брала почти все подряд — копченую, вареную и ливерную колбасу, скумбрию и селедку, ветчину и сыр… Гора продуктов в тележке быстро росла.

— Смотри, вон твоя мама идет! — Галка первая увидела Полину, идущую через двор к подъезду. В руке у нее тяжелая спортивная сумка.

— Ты чего так долго, мама?! — Витька побежал навстречу, отобрал у матери сумку и чуть не выронил: — Ого, тяжелая какая! Что у тебя там?

— Все, что нам надо! — радостно ответила Полина, и глаза ее блестели. — Мясо, колбаса, сыру купила, шашлык! Мишке смеси купила, памперсы! Картошки, луку, масла… еще чего-то, уже и не помню! — Полина подхватила сумку, и они пошли к подъезду. На ходу Полина спрашивала:

— Мишу кормили?

— Последнюю бутылочку доел, — ответила Галка.

— Не плакал?

— Наоборот — лыбится все время! Мы с ним играли, — сказал Витька.

— Ай, молодцы какие! — похвалила Полина. — Отец с работы голодный придет, а мы ему такой шикарный ужин соорудим!

И началась большая жарка-парка. Витька мыл картошку, Галка нарезала ломтиками ветчину и колбасу, аккуратно раскладывала на большой тарелке. В кастрюле булькала вода — там варился цыпленок. Полина чистила селедку, резала лук.

— Галка, у вас блюдо для селедки есть? Где оно?

— Мам, цыпленок, кажется, того… сварился…

— Ничего, пусть поварится — бульон будет наваристей.

— Ой, тетя Поля, а ветчина такая вкуснющая!

— Аппетит перебиваешь, Галка, потом есть не будешь.

— Еще как буду! А как вы паштет делаете, тетя Поля?

— У меня свой рецепт: ливерная колбаса, жареный лук, потом накрошим туда вареных яиц, тщательно перемешаем — будете есть, за уши не оттащишь! — говоря это, Полина разминала в миске ливерную колбасу с жареным луком. — Витька, яйца сними с плиты, уже сварились. И бульон снимай. И картошку попробуй…

Пилюгин позвонил в дверь. В квартире никто не отозвался. Он позвонил еще два раза, потом порылся в кармане пиджака, достал ключ и открыл дверь. В прихожей было темно.

— Галка! — позвал Пилюгин. — Ты где? Полина Ивановна! Витька! Есть кто-нибудь?

Он обошел комнаты, заглянул на кухню и остолбенел. За столом, уставленным яствами, сидели Полина, Галка и Витька. В центре стола стояла бутылка вина.

— Ура-а! — завопила Галка, и все захлопали в ладоши.

— Во что это вы тут играете? — растерянно спросил Пилюгин. — Откуда все это?

— В карты выиграли! — ответила Галка. — Папка, неужели ты не голодный?

— У меня от голодухи голова кружится. — Пилюгин жадными глазами оглядывал стол. — С ума сойти… скатерть-самобранка… а вы что, сами еще не ели?

— Тебя ждали, папка!

— Ну, тогда поехали, — Пилюгин торопливо стянул пиджак, сел за стол.

— А руки мыть кто будет? — сказала Галка.

— Ну, ты прямо как мать, честное слово… — развел руками Пилюгин и пошел в ванную.

Через несколько минут на кухне воцарилась тишина — все четверо молча и сосредоточенно ели, подкладывая себе на тарелки то селедку с картошкой, то колбасу и ветчину, то паштет, изготовленный Полиной. И бутылка сухого вина была наполовину выпита. Наконец Пилюгин насытился, взял бутылку, налил в два бокала — себе и Полине — и спросил:

— А теперь скажи честно, Полина Ивановна, откуда деньги?

— Да какое это имеет значение? — махнула рукой Полина.

— Имеет. Для меня имеет.

— Ну, достала… в долг взяла.

— Много взяла?

— Много, — улыбнулась Полина. — В тюрьму сяду — отработаю и отдам. Там ведь платят, если работаешь?

— Платят… но так, что особо не разгуляешься. Сколько же ты взяла в долг, Полина Ивановна?

— Восемьдесят тысяч.

— Ого! Кто же такой у тебя богатый, что такие суммы в долг дает? Сочиняешь, Полина Ивановна. Я так думаю, что-нибудь в ломбард снесла. Кольцо какое-нибудь фамильное или другую драгоценность? Хотя нет… погоди… Шуба у тебя есть? Каракулевая или норковая? Угадал?

— Ну, угадал, угадал! — уже со злостью ответила Полина. — Чего ты пристал? Всем нам праздник портишь. Ох, и правду говорят: как мента ни корми, он все равно в Уголовный кодекс смотрит…

— Что, съел? — торжествующе проговорила Галка и показала отцу язык. — Так тебе и надо!

— Значит, в ломбард шубу сдала? — не обращая внимания на реплику дочери, спросил Пилюгин.

— Ну, сдала… Нам ведь надо с Витькой на что-то жить?

— Квитанция есть? Отдашь мне.

— Послушай, Михаил Геннадьевич, давай не будем в благородство играть, ладно? Такие мы благородные, такие справедливые, такие честные, что даже подташнивать начинает…

— Полина Ивановна, ты… ты чего-то заговариваешься… — Пилюгин смущенно поглядывал на дочь и Витьку. — Я ни во что не играю. А насчет честности и справедливости — это да, стараюсь. Профессия, видишь ли, обязывает.

— Плохо получается, Михаил Геннадьевич, — усмехнулась Полина.

— Да пока не жаловался… и угрызений совести не испытывал.

— Зря. Впрочем, какой мент когда-нибудь испытывал угрызения совести?

— Я понял, почему ты все время меня оскорбить хочешь, — сказал Пилюгин и поставил бокал с вином на стол. — Застрелить духу не хватило, так теперь решила поиздеваться от души? Нехорошо, Полина Ивановна.

— И я считаю, нехорошо, тетя Поля, — вдруг сказала Галка. — Мой папка не мент, он — честный опер.

Полина и Пилюгин заулыбались.

— Слышала? — сказал майор. — Обсуждению не подлежит. Дай мне квитанцию.

— Нет, не дам, — покачала головой Полина.

Пилюгин хотел что-то сказать, но из соседней комнаты донесся плач младенца, и Полина в ту же секунду вскочила, выбежала из кухни.

— Он, наверное, проснулся в темноте, испугался и плакать стал, — Галка тоже поднялась и быстро вышла.

Витька тоже хотел было пойти за ней, но Пилюгин остановил его:

— Сиди, Витька, ешь. Это женские заботы — с дитем возиться, мужикам там делать нечего.

Витька сел, оглядел блюда на столе и спросил:

— Можно, я еще поем?

— Ешь, конечно, — поспешно сказал Пилюгин. — Это же мама твоя купила. Продукт, выходит, твой — рубай!

— Нет, она же всем купила… — покачал головой Витька. — Это для всех. — Но кусок ветчины он, тем не менее, взял и положил себе на тарелку.

— Нравится тебе у нас жить? — вдруг спросил Пилюгин.

— Нравится, — ответил Витька, старательно пережевывая ветчину. — Только я вам, наверное, мешаю?

— Кто сказал? — удивился Пилюгин. — Наоборот, ты нам помогаешь малыша растить. Да мы без тебя, как без рук, Витька!

— Это вы без моей мамы, как без рук, — ухмыльнулся Витька.

— Ну, ты, брат, как боксер! Сказал и — нокаут, — нахмурился Пилюгин.

— Почему? Я правду говорю…

— Да не всегда правду говорить надо, понял ты, шнурок? Иногда правда хуже всякой лжи.

— Значит, врать лучше? — Витька запихнул в рот еще кусок ветчины.

— Не знаю, Витька, — Пилюгин задумался. — Бывает, что и лучше…

Разговор прервался, потому что на кухню вошла Полина, держа на руках младенца Мишку. Следом шла улыбающаяся Галка.

— Папаша, не желаете пообщаться с сыном? А он желает! Ручки тянет, смеется…

— Смеется? — Пилюгин встал, осторожно взял малыша на руки. — Ты смотри, и вправду смеется.

Он смотрел на улыбающееся личико малыша, беззубый ротик, веселые, искрящиеся глазки. Мишка тянул к отцу пухленькие ручки, и выражение лица у Пилюгина было совершенно идиотским. Он боялся шевельнуться. Полина и Галка негромко рассмеялись. Пилюгин очумело повел на них глазами, сказал хрипло:

— Это же чудо какое-то, а, Полина?

— А я такая же была, пап? — спросила Галка.

— Да уже и не помню… подзабыл. Да, конечно, такая же… только орала громче…

— Если я на тебя обижусь, папка, мало не покажется, — пригрозила Галка.

— Ему гулять перед сном пора. Кто пойдет? — Полина забрала малыша из рук отца.

— Давай я погуляю, — сказал Пилюгин.

— Тебе отдохнуть после работы надо, — ответила Полина. — А то сейчас позвонят, и поскачешь какой-нибудь труп осматривать. Витька, Галка, собирайтесь… Витя, тебе домой к нам придется съездить, я тебе напишу списочек — привезешь. А Галчонок погуляет с братиком, а?

— Конечно, куда мне деваться? — передернула плечами Галка.

— А я сегодня, с разрешения Полины Ивановны, сачкую! — Пилюгин с улыбкой развел руками.

Валерий Чистов поднялся по лестнице на второй этаж, позвонил в дверь. Открыла пожилая женщина.

— Здравствуйте. Вас, если не ошибаюсь, Марьей Антоновной зовут?

— Ну да, я — Марья Антоновна.

— А я по объявлению. У вас комната сдается?

— Сдается. — Марья Антоновна, шаркая шлепанцами, пошла в глубь темной прихожей, толкнула дверь и отошла, пропуская вперед Валерия:

— Вот, гляди. Тебе надолго?

— На пару месяцев, может, и побольше. Сколько стоят такие хоромы?

— Пятьсот.

— Чего пятьсот? — не понял Валерий.

— Долларов, чего ж еще? За месяц вперед.

— Н-да, — усмехнулся Валерий. — Не слабо. Ладно, как говорится, за неимением лучшего…

— Паспорт покажи, — потребовала Марья Антоновна.

— Валерий достал паспорт и бумажник, отсчитал пятьсот долларов и протянул ей.

— Вы одна проживаете?

— Покудова одна. Муж хворает, у сына живет, — она сунула деньги в карман фартука и долго рассматривала паспорт. — Могу еду тебе готовить. За отдельную плату. Белье постирать, убраться… Только девок не водить и пьянки-гулянки не устраивать.

— Никаких девок и гулянок не будет, — улыбнулся Валерий. — Я человек серьезный, много работаю и дома отдыхать привык.

— Ну и отдыхай на здоровье. Чай пить будешь? Я как раз собралась. Сериал погляжу и чайку попью. Так что присоединяйся. — Она вернула Валерию паспорт.

— Попозже, Марья Антоновна. Мне еще по делам ненадолго съездить надо. У вас второго ключика нету? Чтоб вас не беспокоить, если поздно вернусь.

— А ты лучше беспокой, не бойся. Я чутко сплю, звонок всегда услышу.

Валерий рассмеялся и пошел к двери.

Он приехал во двор дома Полины и посмотрел на окна — в квартире было темно. Валерий включил приемник и стал ждать. Он курил, закрыв глаза, и вспоминал…

…Они сидели в кабине крытого грузовика. За рулем Валерий, рядом — его напарник Богдан, мощный парень одного примерно с ним возраста. Только у него были еще вислые «хохляцкие» усы. На них форма сербских добровольцев — пятнистые куртки с зелеными погонами и нашивками на рукавах.

— За эту ходку нам по две тыщи баксов обломится, так? — весело спрашивал Богдан.

— Не кажи «гоп», пока не перепрыгнул, — усмехнулся Валерий.

— Да тут осталось, Валера, с гулькин нос! Полсотни километров! Скидываем оружие — и гуляй, рванина, жуй опилки, я директор лесопилки! — засмеялся Богдан. — Может, на Мальдивы рванем? Или на Кипр лучше? А чего? Оторвемся по полной! У меня двадцать штук баксов в загашнике! Как говорил товарищ Шукшин в «Калине красной»: «Мне деньги жгут ляжку!»

— Смотри, кажись, боснийцы! — Валерий нахмурился. — Откуда они здесь взялись, суки?

— Это простой патруль. Валить их надо, Валера! — Богдан повертел головой по сторонам. — Дорога пустая, завалим и — в проселок, попетляем — на другую шоссейку выскочим. До Пардубиц тридцать километров осталось! — и Богдан потянул из кобуры пистолет.

Впереди показался военный открытый джип. Боснийский офицер стоял у кромки шоссе, жестом приказывая остановиться. Двое солдат в камуфляже сидели в джипе, надвинув кепи на глаза.

Грузовик стал медленно тормозить, и тут Богдан выскочил из машины. Сухо треснули два выстрела, и офицер, обхватив руками живот, ткнулся лицом в мокрый асфальт. В следующую секунду Богдан прыгнул вперед, целясь в солдат, сидящих в джипе. Раздались еще два выстрела, за ними еще два. По ветровому стеклу разбежались извилистые трещины, один солдат вывалился из джипа и замер, но другой, уже смертельно раненный, нашел в себе силы поднять автомат и дал очередь по Богдану. Тот упал на бегу, перевернулся несколько раз, но тут же вскочил и побежал обратно к грузовику. Перед машиной он снова упал и уже не шевелился. Валерий выскочил, подхватил Богдана и потащил к кабине…

Глава 8

Валерий вел грузовик по глухим проселкам, продираясь сквозь заросли кустарника, переваливаясь на буграх и колдобинах. Время от времени он посматривал на лежащего рядом Богдана. Напарник тяжело дышал, на губах пузырилась кровавая слюна, на груди расползлись три кровавых пятна. Полузакрытые глаза безучастно смотрели в пространство. Вдруг он что-то прохрипел, и Валерий резко затормозил, склонился над товарищем.

— Что, Богдан, что? Пить хочешь?

— Мою долю себе забери… — прохрипел Богдан. — Жалко… на Кипр хотели… а Сербия хорошая страна… прощай… — и он закрыл глаза.

На поляне Валерий вырыл неглубокую могилу, уложил туда Богдана, сложив ему руки на груди. Потом постоял, опершись на черенок лопаты и опустив голову. По лицу стекали капли дождя, и в лесу шумел дождь…

Валерий очнулся от воспоминаний, посмотрел по сторонам и увидел Витьку, идущего к своему подъезду. За спиной у него был пустой школьный рюкзачок. Валерий закурил новую сигарету и стал ждать.

Уже стемнело, зажглись редкие фонари, и в домах засветились окна. Наконец из подъезда вышел Витька. Его рюкзачок раздулся и, судя по всему, сильно потяжелел.

Валерий сделал крутой разворот и последовал за Витькой. Он увидел, как мальчик сел в автобус и, проехав несколько остановок, свернул во двор со спортивной площадкой. Валерий выбрался из джипа, медленно пересек двор и вдруг остановился. Под козырьком крайнего подъезда на лавочке сидела Полина и какая-то девочка, покачивавшая детскую коляску. Витька стоял перед ними и что-то говорил, размахивая рукой. Все трое засмеялись. И вдруг скрипнула дверь подъезда — вышел Пилюгин. Он заглянул в коляску, что-то сказал Полине. Чтобы расслышать, о чем они говорят, Валерий подошел поближе, хотя это было опасно — его могли заметить.

— Так вот, гражданин майор, в ваших интересах как можно дольше затягивать следствие — иначе вашего сыночка нянчить будет некому.

— Я ведь и так стараюсь, Полина Ивановна, — весело отвечал Пилюгин. — Мне уже два раза взбучку устраивали, почему не заканчиваю дело? Я отбрыкиваюсь, как могу!

— Отбрыкивайся, папочка, отбрыкивайся! А то дочка твоя вырастет полным неучем — меня грозились из школы исключить за непосещаемость, — так же весело проговорила девчонка.

Валерий медленно отошел подальше и быстро направился к машине.

Приехав «домой» — так Валерий окрестил снятую комнату, — он закрыл дверь на щеколду, улегся на диван и застыл, глядя в потолок и закинув руки за голову. Он пытался понять, что происходит… Громко тикали часы, висевшие на стене. Это так раздражало, что Валерий встал и остановил ходики. Потом вынул из сумки пакет из плотной бумаги и достал несколько паспортов. Они были разного цвета и с разными гербами, но с фотографий глядело одно лицо. Лицо Валерия Чистова.

Торговля в магазинчике шла бойко. Сичкин и его напарник Леха бегали от стеллажей к прилавку, поднося товар. Запаренный Сичкин торопливо объяснял очередному покупателю достоинства той или другой петарды или фейерверка, получал деньги, отсчитывал сдачу и вновь бежал к стеллажам. Но время от времени он бросал молниеносный взгляд на капитана Тулегенова, который стоял у соседнего ларька, торговавшего радиоаппаратурой, и рассматривал видеокамеру. Иногда они встречались взглядами. Старший лейтенант Голубев стоял у журнального стенда, пролистывал глянцевые журналы с фотографиями красавиц и тоже посматривал в сторону Сичкина и Лехи.

А напротив длинного ряда ларьков в небольшом, столиков на десять, кафе сидел Валерий, пил кофе и увлеченно листал толстый иллюстрированный журнал «Автомобили и цены».

Два китайца, Николай и Семен, появились неожиданно. Они были невысокие, но плечистые, крепкого сложения, одеты в темные костюмы, застегнутые на все пуговицы, и белые рубашки.

— Здравствуй, — с легким акцентом поздоровался Николай. — Все в порядке?

— В порядке. Пошли… — и Сичкин мотнул головой на дверцу в подсобное помещение. Одновременно он кинул взгляд в сторону Тулегенова, и тот все понял, отложил видеокамеру, поправил джинсовую куртку и сделал шаг в сторону магазина пиротехники.

Голубев увидел движение Тулегенова и пошел за ним. И еще двое парней, стоявших с безразличным видом в стороне, медленно двинулись к прилавку Сичкина. Все это не ускользнуло от взгляда Валерия, сидевшего за столиком.

Семен стоял у прилавка чуть в стороне, чтобы не мешать покупателям, а Николай с Сичкиным ушли в подсобку. С клиентами теперь работал один Леха.

Вдруг дверь в подсобку резко распахнулась, оттуда выскочил Николай, что-то крикнул по-китайски и ринулся к выходу. В ту же секунду Тулегенов рванулся к Семену, заломил ему руки за спину и попытался надеть наручники. Голубев выхватил пистолет и направил его на Николая:

— Стоять! Кому говорю, стоять!

Покупатели шарахнулись в сторону. Раздался женский визг. Николай вдруг резко подпрыгнул, сделал в воздухе сальто и перемахнул через прилавок, одновременно выдернув из кармана пистолет. Прогремел выстрел. Китаец нырнул в толпу покупателей и, прячась за их спинами, бросился бежать. Голубев и двое молодых парней-оперативников ринулись за ним, натыкаясь на людей. Слышались остервенелые крики Голубева:

— С дороги! Прочь с дороги!

А Тулегенов продолжал бороться с Семеном. Он уже успел защелкнуть один браслет наручников, но китаец вывернулся и ударил капитана ногой в пах. Тулегенов скорчился от боли, а Семен прыгнул вперед, увернувшись от оперативника, поспешившего на помощь Тулегенову, и стремительно ринулся по проходу, сбивая людей с ног.

Валерий спокойно наблюдал за схваткой. Потом погасил сигарету в пепельнице, медленно допил кофе и вышел из кафе.

Оперативники сидели в кабинете полковника Судакова возбужденные и мрачные.

— Ну, как стрелять-то? — говорил Голубев. — Там народу столько…

— Подготовленные ребята, — все еще морщась от боли, сказал Тулегенов. — Карате с детства знают — сразу видно.

— Значит, Сичкин сказал ему про вас? — спросил Судаков.

— Клянется, что ничего не говорил, что этот китаец Николай сам все понял. Он же Сичкина ножом ударил, — ответил Тулегенов.

— Выживет?

— Врач сказал, должен выжить. Он ему печень поранил, — сказал Пилюгин.

— Короче говоря, с заданием не справились — китайцы развели вас, как последних лохов. Карате они с детства знают — это что, оправдание? Ну, знают, черт бы вас побрал! На то они и китайцы! Голубев, у тебя ведь тоже черный пояс, кажется? Есть или я ошибаюсь? — кипятился полковник.

— Ну, есть… — неохотно ответил Голубев.

— Я думаю, ты этот черный пояс получил так же, как у нас многие водительские права получают, — съязвил Судаков.

— Ну, зачем вы так, Олег Андреевич? — обиделся Голубев. — Я его догнать не смог — прохожие мешали…

— А не надо было догонять, — перебил полковник. — Брать раньше надо было! Когда они только появились!

— Так мы же в лицо их не знали, — сказал Тулегенов.

— А вы много китайцев там видели?

— Кроме них, ни одного… — вздохнул Тулегенов.

— Так брать надо было, как только они к этому магазину подошли! А вы от Сичкина подтверждения ждали! И результат — налицо! Н-да, ребята, с вами не соскучишься! Полный облом! — полковник с досадой махнул рукой и подытожил: — А вообще-то, ты, Пилюгин, виноват — надо было самому на захват ехать.

— Да они и более сложные захваты делали, слава богу, не первый год работают, — оправдываясь, проговорил Пилюгин. — Накладка вышла, товарищ полковник…

Оперативники удрученно молчали.

— Ладно, хватит пеплом головы посыпать, — прихлопнул Судаков ладонью по столу. — Вы, наверное, уже подумали, как быть дальше? Слушаю предложения. Давай, Голубев, с тебя начнем.

— Я думаю, нужно продолжать наблюдение за магазином, — заговорил Голубев. — По-любому они должны туда вернуться. Неужели столько товара бросят? И выручку они не взяли.

— Бросят, — возразил Тулегенов. — Все концы обрубят. Новый магазин откроют, на другом рынке. Или у них уже есть такой, и даже не один. Ну, понесли убытки — со временем восполнят. Думаю, они попытаются убрать Сичкина и его напарника. Для страховки — мало ли чего они еще знают?

— Охрану в больнице поставили? — спросил полковник.

— Да, дежурят круглые сутки, — ответил Пилюгин.

— Говорить этот Сичкин может?

— Врач сказал, может. Ранение не тяжелое, нож по касательной прошел.

— Надо немедленно с ним поговорить. Не допрашивать, а именно поговорить. Наверняка он нам не все сказал. Не потому, что сознательно хотел что-то скрыть, а просто на какие-то вещи не обращал внимания. А теперь может вспомнить… если по-умному с ним побеседовать.

— Хорошо, сейчас же поеду, — сказал Голубев.

— Пусть лучше Тулегенов поедет. И с его напарником… с Лехой… тоже поговорить надо… подробненько. Это единственные концы, за которые вы еще можете потянуть, — добавил Судаков. — И, конечно, поискать их точки на других рынках.

И вновь они сидели в комнате для допросов напротив друг друга — Полина и Пилюгин.

— Ну, вроде бы, все, Полина, отмучились мы с тобой, — сказал Пилюгин, перелистывая страницы дела.

— Это ты отмучился, а мои мучения только начинаются, — усмехнулась Полина.

— Думаешь? — Пилюгин закурил, встал и заходил по комнате. — Нет, не могу понять, почему все так по-дурацки складывается? Почему мы не познакомились, как все нормальные люди?

— Перестань. Как познакомились, так и познакомились… как Господь управил, так тому и быть, и не будем распускать слюни. Да все у тебя будет нормально. Через годик Мишку в ясли отдавать сможешь. А через три-четыре года Галка твоя совсем взрослая будет — заменит маму братику. Она у тебя девчонка умная… хорошая… Так что все будет путем, Михаил Геннадьевич.

— Да я не про себя говорю, ты что, не поняла?

— Не поняла…

— Я о нас с тобой говорю, — громким шепотом сказал Пилюгин, подойдя к ней вплотную. — Про тебя и про меня, и больше ни про кого, понимаешь?

— Не надо про меня, Михаил Геннадьевич, — сухо ответила Полина.

— Я же… полюбил тебя, Полина! Я взрослый мужик и отвечаю за то, что говорю…

— У меня впереди другая жизнь и другая дорога… без тебя, Михаил Геннадьевич, — глядя ему в глаза, проговорила Полина.

— А у твоего Витьки какая будет дорога? — так же шепотом спросил Пилюгин. — Я понимаю, ты думаешь об этом, но… реально представь, что с ним может быть…

— Ну, присмотри за ним, если сможешь. Очень буду благодарна. У него дедушка есть. Надеюсь, и он его не бросит… очень надеюсь…

— Ты не баба… ты железная леди какая-то… — пробормотал Пилюгин.

— Неужели такая старая? — рассмеялась Полина.

— Нет, не старая… — усмехнулся Пилюгин и сразу спросил: — Значит, человека, продавшего тебе взрывчатку, ты по-прежнему отказываешься назвать?

— Я не отказываюсь. Я его не знаю.

— Ну и ладно. На том и закончим… — прихлопнул ладонью по папке Пилюгин.

Пилюгин постучал в дверь кабинета и вошел. Главный прокурор района, сухощавый человек лет тридцати с небольшим, в очках в тонкой золотой оправе, в белой рубашке с галстуком, сидел за столом и что-то писал. Голубой прокурорский мундир с погонами висел на спинке кресла.

— Здравствуй, Пилюгин, — поздоровался он, не отрывая глаз от бумаги. — Присаживайся, я сейчас… Что у тебя?

— Дело террористки Ивановой. Закончил, можно передавать в суд.

— Посмотрим… — ответил прокурор, открывая папку и проглядывая страницу за страницей. — У кого купила взрывчатку, она так и не сказала?

— Не сказала, Евгений Сергеевич.

— Не смог, значит, добиться? — прокурор продолжал листать страницы дела.

— Не смог…

— По одной этой причине я буду больший срок для нее требовать. Сказал ей об этом?

— Сказал. Ее это не впечатлило.

— Не впечатлило, говоришь? — усмехнулся прокурор. — Ладно, посмотрим, как она на суде запоет, когда услышит, какой срок я потребую.

— Много потребуете? — спросил Пилюгин.

— А ты услышишь…

— Кто судьей будет, Евгений Сергеевич?

— Кажется, Блинкова Алевтина Петровна. Каменная баба — поблажек от нее ни один преступник не дождался, — усмехнулся прокурор. — Скорее наоборот… У тебя еще есть вопросы, Пилюгин?

— Вопросов больше нет, Евгений Сергеевич. — Пилюгин встал и пошел к двери.

Витька ждал Галку недалеко от ее школы, в скверике. У школьных дверей прогуливался пожилой, но крепкого сложения охранник в черной форме с желтой нашивкой на рукаве.

Скоро двери распахнулись, и на улицу повалили ученики. Малыши орали и колотили друг друга портфелями, старшеклассники, чуть отойдя, закурили и стали громко обсуждать свои дела. И вот вышла Галка, попрощалась с подругами и быстро пошла навстречу Витьке.

— Привет.

— Привет. У тебя раньше уроки кончились? — спросила Галка.

— Я убежал с последнего.

— А с Мишкой твоя мама сидит?

— А кто же еще-то? Дядя Миша на работе.

— Отлично! Тогда давай в кино? «Властелин колец» посмотрим. У меня деньги есть — из копилки взяла.

— Не получится, — нахмурился Витька. — Мама велела пораньше прийти — ей по какому-то делу надо.

— Мой братик уже начинает меня доставать, — шумно вздохнула Галка.

— Рановато что-то, — сказал Витька. — Нам с ним знаешь сколько сидеть, чтобы в дневные ясли взяли? Я узнавал — еще четыре месяца. А в детский сад его возьмут только через два года.

— Не слабо, — покачала головой Галка и вдруг спросила испуганно: — А кто же с Мишкой будет сидеть, если твою маму… в тюрьму посадят?

— Не знаю… А ты думаешь, ее посадят?

— Папка говорил — да… — опустив голову, отвечала Галка. — Он сказал, что ничего сделать не может.

— Значит, я тоже один останусь, — вздохнул Витька.

— У тебя же дедушка есть.

— Да он что есть, что его нету — один хрен, — мрачно ответил Витька. — У меня от него крыша едет и зубы болят. Телевизор смотреть не дает, только общеобразовательные передачи.

— Нам что, школы мало? Прикольный у тебя дедушка…

— Он не прикольный. Просто старый дурак.

Разговаривая, они подошли к автобусной остановке.

Оперативники распрощались у здания райотдела.

— Значит, ты сейчас к этому Лехе и мотай из него душу, пока он все не выложит, — распорядился Пилюгин.

— Понял. Уже еду, — ответил Голубев.

— Тулегенов, ты в больницу — поговори с Сичкиным. По душам поговори — может, он еще что-то про этих китайцев знает.

— Понял, Михаил Геннадьевич.

— Вас завтра на работе-то ждать, товарищ майор? — спросил Голубев.

— А почему я не должен завтра быть на работе? — насторожился Пилюгин.

— Ну-у… ведь сын маленький, — смутился Голубев. — Мы тут с ребятами посоветовались… можем дежурство установить, за сыном вашим смотреть.

— Посидеть с ним, погулять, в магазин сходить… ну, там всякое… — подал голос лейтенант Тимонин.

Пилюгин ядовито усмехнулся:

— Ты только посмотри на них, какие гуманные, сердобольные ребята — чего только не придумают, чтобы только от работы отлынивать.

— Да мы от всей души, Михаил Геннадьевич… — протянул Голубев.

— Марш на задания, комсомольцы-добровольцы! — рявкнул Пилюгин. — И чтобы я больше о моем сыне звука не слышал! Ишь, сачки…

Когда оперативники разошлись, Пилюгин достал мобильник и набрал номер:

— Полина, ты? Ну да, я это… несчастный папаша… Как там дома? С Мишкой все нормально? Ну и ладушки… Ребятки из школы не пришли? Ах пришли? — Пилюгин заулыбался. — Пожрать там чего-нибудь для них найдется?.. Тебе это надо? А хочешь, вместе поедем? Я зачем? Ну, за компанию. Да не буду я тебя третировать, поговорим спокойно… Ну ладно тебе брыкаться! Давай вместе сгоняем, лады? Хочу наедине с тобой побыть, без ребят, без маленького Мишки… просто поговорить… Спасибо, Полина Ивановна. Я подъеду. А ребятам скажи, что я приказал сидеть с малышом и — ни шагу в сторону!

— Когда сказала, что уходишь по делам, базара не было? — спрашивал Пилюгин, крутя баранку.

— Да нет… хотя, мне кажется, Галка напряглась.

— То есть? — глянул на Полину Пилюгин.

— Она устала быть нянькой, — сказала Полина. — Реально устала. И ее можно понять — ведь так много хочется. В кино хочется, на дискотеку… с подружками погулять… но есть маленький братик, с ним нужно быть каждую минуту и поэтому от всего другого нужно отказываться.

— Нет, Галчонок у меня девчонка правильная, она все понимает. Ее бабка покойная воспитывала.

— Как же она ее так особенно воспитывала?

— Да ничего особенного. Просто с пеленок ей внушала, что самое главное в жизни человека — это семья: мать, отец, братья и сестры. Семья, понимаешь? Мы же совсем другие, а раньше… Бабка всех своих родственников, даже самых дальних, по именам и отчествам знала. Перед каждым праздником кучу открыток покупала и садилась писать поздравления.

— За ребенком ходить — не открытки писать, Михаил Геннадьевич. А когда меня не будет, все ведь на Галкины плечи ляжет — тогда она точно долго не выдержит…

— Что значит «тебя не будет»? — резко спросил Пилюгин.

— Это значит, что после суда я должна буду отбывать срок наказания… далеко отсюда. Так что, звони в Питер, умоляй сестру, чтобы приехала. Иначе пропадешь, майор.

— Ты меня хоть бы раз по имени назвала, что ли? Без отчества и звания, — буркнул Пилюгин.

— Думаешь, легче станет?

— Мне теперь легче никогда не станет…

Они свернули в проулок между высотными домами и неторопливо направились к дому Полины, не заметив, что с другой стороны спортплощадки стоял джип, в котором сидел Валерий Чистов. Он курил и наблюдал за Пилюгиным и Полиной.

Они уже подходили к дому, когда во дворе появился Муравьев со своей новой собакой. За его спиной маячил охранник Заур. За несколько шагов Муравьев, узнав Пилюгина, заулыбался, громко сказал:

— Рад встрече, майор.

— Новая собака? — спросил Пилюгин.

— Новая, — с гордостью ответил Муравьев. — Уже натаскиваю с кинологом. Мощная псина. Нравится? Боец будет не хуже прежнего!

— Почему без намордника? — спросил Пилюгин.

— Молодой совсем, а смотри, какие клыки, — Муравьев двумя пальцами приподнял брылья собаки, обнажив два длинных и острых, как ножи, бело-сахарных клыка.

— Почему без намордника, я тебя спрашиваю? — повысил голос Пилюгин.

— Чего-о? Не борзей, майор, не надо. Собака на поводке, — Муравьев разогнулся, с улыбкой оглядел Полину. — Роскошная пара. Следователь и подследственная… А вы, я вижу, уже полюбили друг друга?

Полина молчала, с ненавистью смотрела на Муравьева.

— Я спрашиваю, почему собака без намордника? — едва сдерживая ярость, вновь спросил Пилюгин.

Из-за спины Муравьева вышел Заур:

— Какие проблемы, начальник?

Не обращая на него внимания, Пилюгин вырвал поводок у Муравьева. Тот оторопело смотрел, как Пилюгин подвел собаку к детской площадке и привязал к столбику у детского теремка. Увидев идущего по двору участкового, подозвал его. Лейтенант подошел с недовольным видом, но когда Пилюгин сунул ему под нос удостоверение, козырнул:

— Слушаю вас, товарищ майор.

— Бланки протоколов у тебя с собой?

— Да нет… в опорном пункте лежат.

— Быстро принеси бланк. Протокол составлять будем. Со свидетелями, — приказал Пилюгин.

Лейтенант вновь растерянно козырнул и ушел, раза два оглянувшись. Муравьев рассмеялся и развязно подмигнул Полине:

— Что все это значит, господин… э-э, простите, товарищ майор?

— Мы сейчас протокольчик составим и для начала оштрафуем тебя. А при повторении уголовное дело заведем, — отряхивая ладони, сказал Пилюгин.

— Ты чего мне тюльку гонишь, майор? — продолжал улыбаться Муравьев. — Сколько ты в майорах ходишь? Уже лет пять, наверное? Смотри, еще лет пять ходить придется.

— Да я хоть десять еще прохожу, но такую тварь приведу к общему знаменателю! — Пилюгин пошел на Муравьева, сжав кулаки. — Почему собака без намордника, еще раз тебя спрашиваю?

— Да пошел ты, придурок, — процедил сквозь зубы Муравьев и хотел было шагнуть к привязанной собаке, но Пилюгин успел схватить его за руку, рванул к себе и нанес сокрушительный удар в челюсть. Муравьев рухнул навзничь.

— Это тебе за оскорбление при исполнении… — пробормотал Пилюгин, но в следующую секунду на него бросился Заур, и завязалась нешуточная драка.

Подойти к ним близко и разнять Полина боялась — уж очень остервенело дрались мужики. Собака рвалась с поводка и лаяла. На пиджаке Заура оторвался рукав, и, пока он пытался сбросить пиджак, Пилюгин успел атаковать его — два мощных удара в лицо и живот свалили охранника на асфальт. Пилюгин навалился на него сверху, выдернул из подмышечной кобуры пистолет, потом подошел к сидящему на земле Муравьеву. Он плевался кровью и, держась рукой за щеку, мычал:

— Ты ответишь, майор, за все ответишь…

Пилюгин, нагнувшись, похлопал его по бокам и обнаружил под пиджаком кобуру. Вынул пистолет, сунул его под нос Муравьеву:

— У твоего холуя разрешение на пушку, наверное, есть, а у тебя, я точно знаю, нету. Так вот, я тебя за эту пушку урою, сука! Уголовную статью напомнить?

— Ответишь… еще пожалеешь… — хрипел Муравьев.

— Лежи, тварь! — и Пилюгин в ярости пнул его ногой. А подбежавшему с пачкой протоколов лейтенанту сказал: — Давай, составляй протокол на собаку. А я сейчас своих людей вызову — у них оружие было, — Пилюгин протянул пистолеты лейтенанту и набрал номер по мобильному: — Тимонин, ты? Давай ко мне по-быстрому! Записывай адрес. Тут двоих субчиков в СИЗО проводить надо будет…

— Никто тебя здесь не тронет, — говорил Тулегенов, сидя в больничной палате. — Тебя круглосуточно охраняют.

— Вы их не знаете, — отвечал лежавший на кровати Сичкин. — Они меня точно убьют… у них свои законы…

— Брось, Сичкин, не паникуй зря, — успокаивал Тулегенов. — Ты говоришь, бывал там?

— Бывал. Но дороги не видел, в крытой «газели» сидел.

— Они разговаривали между собой? Может, что слышал? Места, где проезжали, не называли? — допытывался Тулегенов.

— Они больше по-китайски говорили… по-русски мало… А места… Калужское шоссе называли… мы вроде по нему ехали… про поворот говорили… Красная Пахра, кажется… Точно, он так и сказал водителю — за Красной Пахрой… вот не помню, сколько… три или четыре километра… кажется, три… или нет, четыре…

— Ты не путаешь, Сичкин? Точно Красная Пахра?

— Вроде так…

— Сколько раз ты туда ездил?

— Один раз… там в лесу какой-то заброшенный цех… все разбито, заросло… а вокруг лес… глухой лес… — напрягая память, отрывисто выговаривал Сичкин. — Я помогал коробки с фейерверками грузить. Китайцы их выносили откуда-то, а я в «газель» грузил… Темно уже было, фонари светили. Потом вышел еще один китаец, показал на меня и что-то спросил по-китайски. Ему ответили, но он остался недоволен, что-то еще сказал и ушел…

— Что ж ты раньше-то про все это молчал, урод? — зло спросил Тулегенов.

— Я же говорю, боялся… я и сейчас боюсь…

— Вижу. Даже трясешься весь, как с похмелья! — Тулегенов встал и пошел из палаты.

Пилюгин и Полина стояли в стороне и молча смотрели, как лейтенант Тимонин и двое милиционеров погрузили в «уазик» Муравьева и Заура. Участковый спросил:

— А с этим зверем что мне делать?

— Подержи у себя до вечера. К вечеру кто-нибудь придет. Уж охранник этот… Заур — точно появится. А пса не бойся — он еще щенок добрый. Из него этот урод пока не успел людоеда сделать, — сказал Пилюгин и посмотрел на Полину. — Ну, пойдем, что ли?

Едва они прошли с десяток метров, как в кармане у Пилюгина замурлыкал мобильник.

— Пилюгин слушает. Да. На сегодня, на двадцать один ноль ноль? Кто ОМОН вызывал? Тулегенов? Предупреждать надо, черт бы вас драл! Деятели! Да, сейчас еду! — Пилюгин виновато посмотрел на Полину: — Извини. Начальство дело назначило, а меня не предупредили. Надо ехать. Хотел поговорить — и не поговорили…

— Поезжай. Я соберу кое-что и к тебе поеду.

— Я поздно вернусь. Извини… — развел руками Пилюгин и заспешил к машине.

Валера Чистов из кабины своего джипа наблюдал за тем, как уехал «уазик», как Пилюгин попрощался с Полиной и тоже уехал на своей машине, как Полина пошла к подъезду своего дома. Он закурил новую сигарету, задумался, потом вдруг резко отбросил окурок и побежал к подъезду, в котором скрылась Полина.

Дверь в квартиру Полины была приоткрыта. Валерий неслышно вошел и тихо щелкнул замком.

Машина с оперативниками и два небольших автобуса с омоновцами катили по шоссе. Уже начинало темнеть. Сверкали фарами встречные автомобили, по обочинам горели разноцветные рекламы строительных рынков, супермаркетов, ресторанов и кафе. Потом пошли загородные дачные поселки с домами-дворцами — настоящие имения.

— Ну и хоромы… — со вздохом произнес Тулегенов. — И сколько же такой домина стоит?

— В среднем лимона полтора-два, — бодро ответил Голубев.

— Рублей? — недоверчиво переспросил Тулегенов.

— Зеленых, товарищ. Два лимона доллариков!

— Не слабо… Много-то как, смотри — целые поселки. И кто ж в них живет-то? — искренне недоумевал Тулегенов.

— Да мы по количеству миллионеров на второе место в мире вышли! Ты что, журнал «Форбс» не читаешь? — вскинулся Голубев. — Мы и в области балета, и в космосе первые, и скоро по количеству миллионеров будем первые! Везде будем!

Все рассмеялись, и только Пилюгин, сидевший впереди, сказал раздраженно:

— Вы кончите трепаться? Слушать противно…

И все послушно умолкли.

— И когда же суд? — тихо спрашивал Валерий, глядя, как Полина складывает вещи в матерчатую спортивную сумку.

— Не знаю… скоро… Дело закончено. Тебя, наверное, интересует, выдала я тебя или нет? Не выдала, не переживай, — отрывисто, не глядя на Валерия, отвечала Полина.

— Тебе же из-за этого больший срок навесят… — он помолчал и вдруг спросил: — А ты что, в этого майора серьезно втюхалась?

— Как ты сказал? Втюхалась? — она усмехнулась. — Я теперь, Валера, уже никогда ни в кого не втюхаюсь… впрочем, не знаю…

— Втюхалась… — усмехнулся Валерий. — Сейчас к нему поедешь?

— Надо же помочь — грудной ребенок ухода требует, — Полина достала из буфета банку кофе, пачку чая тоже бросила в сумку.

— Он тебе много помог, когда твой муж в тюрьме сидел? Он с этим гадом, чья собака твоего сына искалечила, что-нибудь сделал?

— Он его сегодня арестовал, — ответила Полина.

— Да он через час дома будет, живой и здоровый. И псина его тоже. А твоему менту еще извиняться перед ним придется.

— Он такой же мой, как и твой! — отрезала Полина.

— Ой ли, Полина! Ты же к нему домой собралась. Будешь есть с ним за одним столом, ночевать под одной крышей, а там, глядишь, и…

— Пошел вон отсюда! — резко перебила его Полина и заговорила с яростью: — Слышишь?! Чего ты пришел, а? Что я тебе должна? Кто ты мне? Ты продал — я купила, и разбежались! Что ты ко мне все время лезешь? Убить хочешь? Не веришь, что я тебя не выдала? Ну, убивай — вот она я. Зачищай концы — так это у вас называется?

Валерий молчал, курил и смотрел на нее. Глаза его медленно сузились.

Полковник Судаков, поднявшись из-за стола, протянул разъяренному Муравьеву его паспорт:

— Мне звонило начальство. Я в курсе. Пожалуйста, ваши документы.

— Я требую, чтобы майор Пилюгин был серьезно наказан! — вырывая из руки Олега Андреевича паспорт, проговорил Муравьев.

— Будет наказан, — спокойно ответил полковник.

— А я подам на него в суд. И буду требовать возбуждения уголовного дела! Он избил меня! Видите? — тыкая пальцем в ссадину на скуле, сипел Муравьев.

— Вижу. Майор Пилюгин понесет дисциплинарное наказание.

— Нет, я буду требовать уголовного наказания! Превышение должностных полномочий налицо. По моей просьбе уже говорили с начальником отдела собственной безопасности!

— Интересно, кто же говорил с начальником отдела собственной безопасности? — по-прежнему спокойно спросил полковник Судаков.

— Неважно кто. Когда надо будет — узнаете, — усмехнулся Муравьев. — И запомните, полковник, я этого дела так не оставлю — я вашего Пилюгина теперь по стенке размажу! — и Муравьев вышел из кабинета, с силой грохнув дверью.

«Уазик» и автобусы остановились в зарослях. Почти бесшумно выпрыгивали на траву омоновцы. Моросил мелкий мглистый дождь. Пилюгин, Тулегенов, Голубев, Тимонин и командир ОМОНа стояли возле «уазика» и обсуждали план действий.

— Окружаете цех, но без моей команды не начинать. Мы первыми войдем, — сказал Пилюгин.

— Там же вооруженная охрана, — возразил омоновец. — Они вас сразу дырявить начнут.

— Михаил Геннадьевич, он дело говорит, — робко подал голос Голубев. — Нам первыми соваться смысла нету. Пусть ребята сперва их на землю уложат — они это умеют.

— Да? Ну, ладно. Тогда действуй. Мы за тобой, — сказал Пилюгин.

Омоновец потянул с плеча автомат и пошел к своим, отдавая команды на ходу:

— Свистунов! Приходько! Со своими группами справа и слева! Губарев со мной! Быстро ребята, быстро! Работаем!

В мокрых зарослях замелькали фигуры омоновцев.

— Ну и мы пошли, что ли? — вздохнул Пилюгин, доставая из кобуры пистолет. — Помогай нам Бог… — И он тоже двинулся через заросли к видневшемуся впереди освещенному цеху. Оперативники потянулись за ним.

— Много всего со мной было… три ранения… Один раз в Чечне — в брюхо, едва выжил, два раза в Сербии подстреливали. Друга там потерял, единственного друга… И все прахом… деньги, что заработал, — прогулял, едва хватило, чтоб в Россию вернуться. Ни угла, ни друзей… как волк в тайге… И ведь бабы всякие были… — медленно рассказывал Валерий. — Вот только не влюбился ни разу… по-настоящему…

Полина все так же стояла у двери, опершись плечом о косяк.

— А теперь влюбился?

— Ты не смейся над этим, Полина, а то… — он посмотрел на нее так, что Полине стало не по себе.

Она передернула плечами, улыбнулась:

— А я и не смеюсь… Я смотрю на себя… на тебя… и плакать хочется. Ну почему мы такие несчастливые? И мой муж… и вообще все… ну почему? — В глазах у нее стояли слезы. — Почему жизнь против нас? — Она сползла по стенке на пол, подобрала под себя ноги и, закрыв лицо руками, тихо всхлипнула.

— А давай уедем, Полина? — он подошел к ней, присел на корточки. — Вместе! Куда хочешь? В Италию? В Сербию? У меня деньги есть! Хорошие деньги, Полина! И Витьку твоего с собой возьмем! Поживем, как люди… Поехали, а?

Полина молча замотала головой, отняла руки от лица и долго смотрела ему в глаза:

— Ты хороший мужик, Валера… но дороги у нас разные. Прости…

— В тюрьму пойдешь?

— Да… — Она медленно поднялась, застегнула сумку, перекинула через плечо.

— Полина, подожди…

— Не надо, Валера, прошу тебя… Мне пора. Если хочешь, поживи тут пока. Тебе ведь негде, наверное…

Тихо щелкнул замок в двери. Валерий стоял посреди кухни, опустив голову и сжав кулаки.

У входа в цех стояли два джипа и несколько легковых машин. В кабинах джипов сидели водители, по виду китайцы. Остальные машины были пусты. Бесшумными тенями из зарослей скользнули омоновцы, и через пару секунд водители уже лежали на земле с кляпами во ртах и вывернутыми за спину руками.

Бойцы ворвались в освещенный цех, где за длинными столами работали десятки людей. Охрана открыла огонь, но ее быстро перебили. Рабочие послушно ложились на пол, бежать почти никто не пытался.

Валерий вышел из подъезда и направился через двор к своему джипу, но вдруг увидел человека с собакой и задержал шаг, приглядываясь. Было уже темно, но во дворе горел лишь один тусклый фонарь.

Да, это был тот самый мужик, которого днем арестовал майор Пилюгин. Валерий вдруг что-то решил и медленно направился ему навстречу, сунув руку во внутренний карман куртки.

Муравьев шел, придерживая пса на поводке — он рвался вперед, ему не терпелось побегать.

— Привет, — сказал Валерий, подходя. — Растет машина для убийства?

— Растет! — усмехнулся Муравьев. — Мы еще кое-кому покажем, Чук, правда? — и он, чуть наклонившись, потрепал собаку по холке.

— Не вырастет. Некому выращивать будет. — Валерий мгновенно вынул пистолет и выстрелил в упор.

Муравьев завалился прямо на пса, а тот от выстрела присел на задние лапы, потом рванулся в сторону и громко залаял. Валерий метнулся к стоянке, оглянувшись по сторонам, прыгнул в джип и выкатил на улицу.

Никто не видел, что произошло, — двор был пуст, светились лишь окна в домах…

Пилюгин, Тулегенов, Голубев и Тимонин катили в «уазике» по ночному шоссе. Ревел мотор, машину часто встряхивало на выбоинах.

— Скольких мы упустили? — спросил Тимонин. — Человек десять, да?

— Главное, что этот Ван ушел, — сказал Тулегенов.

— Ну кто мог подумать, что там такая орава? Я прикидывал, двадцать-тридцать, не больше, а там Шанхай какой-то!

— Найдем мы этого Вана, никуда не денется, — пробурчал Пилюгин. — Будем трясти по одному всю эту шайку — найдем концы. Хорошо, не подстрелили никого…

— А видели, где они спят, едят? Полный отстой! Рабы в Древнем Риме, небось, получше жили, — сказал Тимонин.

— Разве рабы были только в Древнем Риме? — спросил Пилюгин. — Я видел ночлежки и похуже. На десяти квадратах двадцать человек жили. Вьетнамцы. Спали по очереди… бред!

— Но ведь все равно едут — отбоя нет, — сказал Голубев.

— Что поделаешь… значит, дома еще хуже, — ответил Пилюгин, с силой потер ладонями лицо, вздохнул. — Что-то я уставать стал, ребята… старею, что ли?

Опера в ответ негромко рассмеялись.

Майор приехал домой поздно ночью. В коридоре и на кухне темно, только из комнаты Мишки выливалась тонкая полоска света. Пилюгин подошел к приоткрытой двери и увидел Полину. Перед ней стояла коляска с ребенком. Полина дремала, на коленях у нее лежала раскрытая книжка.

Пилюгин стоял и смотрел, и желваки напряглись у него под скулами, и глаза остро блестели.

Вид у судьи Блинковой был мрачный. Она курила и угрюмо смотрела на Пилюгина, сидевшего напротив нее.

— Н-да, Пилюгин, я вижу, эта бабенка тебя насмерть охмурила.

— Да ничего не охмурила, Алевтина Петровна, — устало отвечал Пилюгин. — Жалко женщину… Несправедливо, если ей полный срок отвесят.

— Я судить буду, — Блинкова затянулась, выпустила густую струю дыма. — Значит, все будет справедливо.

— Я в этом не сомневаюсь, Алевтина Петровна. Только прошу о снисхождении — у нее сын малолетний, инвалид… недавно мужа потеряла… и ведь честная женщина. Вы ведь ее из СИЗО выпустили — она на каждый допрос как часы являлась, никаких проблем… И говорит: «Сколько присудят, столько и буду сидеть».

— Осознала, значит? — усмехнулась судья. — Молодец…

— Не выдержит она зоны… сломается, погибнет.

— Другие выдерживают.

— Да все ломаются! — махнул рукой Пилюгин. — Они что, из тюрьмы людьми выходят?

— А кем же?

— Ну, людьми, конечно… Только какими? С изуродованной психикой, со сгоревшими душами, разве не так?

— Ну, хватит, — раздраженно перебила судья. — Что заслужили, то и получили… Чего ты от меня хочешь?

— Прошу об условном сроке, Алевтина Петровна. Знаю, вы судья строгий, но… справедливый. Потому и прошу об условном.

Потянулось долгое молчание. Блинкова докурила сигарету, отпила глоток чая из стакана в серебряном подстаканнике.

Пилюгин заговорил первым:

— Мне сказали, что просить вас об этом — дело гиблое.

— Интересно, кто же сказал?

— Да все… А я вот все-таки решил попросить. — Пилюгин посмотрел ей в глаза.

— И правильно решил, — вдруг улыбнулась Алевтина Петровна. — Я еще раз изучила дело… женщина, конечно, положительная. Я хоть, как ты говоришь, человек строгий, но мне ее тоже жалко стало. Однако надо мной тоже начальство есть, Пилюгин. Меня за условные сроки знаешь как дрючат? Но я никого не боюсь и поступаю так, как мне моя судейская совесть велит, что бы там про меня ни трепали всякие…

Пилюгин смотрел на нее и не понимал, верить ей или не верить.

— Ладно, Пилюгин, ступай. Сделаю все возможное.

Народу в зале суда было немного, в основном сотрудники убойного отдела и несколько пожилых женщин — любительниц ходить по судам. Пилюгин сидел на передней скамейке, совсем близко от столика, за которым расположился прокурор, тот самый, в золотых очках.

Двое милиционеров ввели Полину. Открылась дверь клетки, и Полина села на скамейку. Посмотрела по сторонам, заметила Тулегенова, Тимонина, Голубева и Деревянко. Потом увидела Пилюгина. Он улыбнулся ей, но Полина отвернулась.

В зал вошли судья Блинкова и двое заседателей.

— Встать! Суд идет! — объявила секретарша.

Все поднялись. Алевтина Петровна взгромоздилась за судейский стол, нависнув над ним всей своей мощной фигурой и положив большущие толстые руки на папку с делом. Раздался ее хрипловатый прокуренный голос:

— Слушается дело…

Валерий собрал в небольшой кожаный чемодан только необходимые вещи. Достал из сумки паспорт с гербом Сербии, перелистал, вложил в него авиабилет и сунул во внутренний карман пиджака. Остальные паспорта изрезал ножницами на мелкие куски, отнес в туалет и спустил в унитаз.

Вернувшись в комнату, он присел за стол, закурил, вынул мобильный телефон и нажал на кнопку.

Через секунду на экранчике появилась фотография Полины. Женщина улыбалась, глядя прямо на Валерия. Он вздохнул, выключил мобильник, решительно встал, взял чемодан и вышел из квартиры.

От подъезда Валерий направился к стоянке автомобилей, где крайним стоял его джип, и еще издали нажал на кнопку брелка. Джип в ответ коротко свистнул и мигнул подфарниками. Он не обратил внимания на стоявшую чуть поодаль серую «тойоту», где сидел Ван с двумя помощниками, молодыми, спортивного вида китайцами.

Валерий бросил чемодан на заднее сиденье и сунул ключ в замок. И в это мгновение за боковым стеклом выросла темная фигура в куртке с поднятым воротником, блеснул ствол пистолета с глушителем и сухо щелкнули два выстрела. Валерий ткнулся лицом в руль и замер, выронив ключи. Кровь из виска тонкой струйкой потекла по щеке к подбородку.

Человек в кожаной куртке наклонился над Валерием, быстро обшарил карманы пиджака, вынул паспорт, мобильник, пачку долларов, перетянутых резинкой, пистолет, заткнутый за ремень на спине, забрал чемодан. Потом, не торопясь, захлопнул дверцу джипа…

— Что касается поведения подсудимой на следствии, то у меня сложилось твердое убеждение, что она осознала свою вину и искренне раскаялась в содеянном, — говорил Пилюгин, стоя на месте свидетеля и глядя на судью Алевтину Петровну. — Уверен, что в момент совершения преступления разум ее помутился под влиянием смерти мужа и она плохо осознавала, что делает…

— Есть еще вопросы к свидетелю Пилюгину? — громко спросила судья.

— У меня вопрос к свидетелю, ваша честь, — поднялся прокурор.

— Спрашивайте, — сказала судья и зачем-то посмотрела на часы.

— Скажите, свидетель, ведь нитроглицерин — довольно редкое взрывчатое вещество. Из дела я вижу, что вы, как следователь, неоднократно пытались выяснить, где подсудимая его достала, но она отказалась отвечать на этот вопрос. И после этого вы утверждаете, что она раскаялась? — в голосе прокурора звучала ирония.

— Подсудимая не знала этого человека, — пожал плечами Пилюгин. — Она утверждала, что купила его у незнакомца, которого встретила на рынке.

— И вы, опытный следователь, верите, что нитроглицерин можно купить на рынке у первого встречного? — улыбнулся прокурор.

— Я верю, — твердо ответил Пилюгин. — Я знаю, что на наших рынках можно купить и взрывчатку, и оружие, и наркотики…

— У первого встречного?

— Ну, если походить, поспрашивать, то вас наведут на продавца.

— Но взрывчатку он продаст только после того, как убедится, что покупатель не из милиции, не так ли? А это означает, что с продавцом все-таки надо познакомиться, чтобы не вызвать у него подозрений. Таким образом, покупатель во всяком случае должен запомнить того, кто продал ему взрывчатку. И тем не менее, подсудимая категорически отказалась даже описать его, помочь составить фоторобот… Мне кажется, тут раскаянием и не пахнет.

— Нет, нет, она раскаялась, — поспешно перебил Пилюгин и повторил: — Она искренне раскаялась.

— Но ваши утверждения ни на чем не основываются, кроме… Впрочем, ладно, не буду, — прокурор с хитрой улыбкой развел руками. — У меня больше нет вопросов, ваша честь.

— Свидетель, вы свободны, — сказала Алевтина Петровна. — Можете занять свое место в зале. Кто там следующий?

Малыш в шерстяном комбинезончике сидел на коленях у Галки и энергично сосал из бутылочки с питательной смесью. Пухлые щечки ходили ходуном, а выпученные глазки были полны блаженства.

— Смотри, все сожрал, — сказала Галка с улыбкой. — Вот это аппетит!

Витька присел рядом на кровать.

— Может, позвонишь отцу?

— Зачем? — спросила Галка.

— Ну, как там суд идет? Или уже кончился?

— Когда кончится, папка сам позвонит. И тетя Полина позвонит. Не психуй ты, Витька, все будет нормально. Они скоро приедут! Папка сказал, тете Полине срок условный дадут.

— Он-то откуда знает? — недоверчиво посмотрел на нее Витька.

— А он с судьей разговаривал. Она ему обещала. Так что сиди и не дергайся — все будет хорошо.

— Сейчас с Мишенькой гулять пойдем, а там и папка приедет.

Голос судьи Блинковой гремел на весь зал:

— …Приговорить к четырем годам заключения в колонии строгого режима. Приговор вступает в силу с момента оглашения. Подсудимую заключить под стражу с момента оглашения приговора. Приговор может быть обжалован в вышестоящей судебной инстанции в течение десяти дней.

Пилюгин стоял, словно оглушенный. Когда Блинкова произнесла «приговорить к четырем годам заключения в колонии строгого режима», он вздрогнул, ему показалось, что он ослышался. Майор вскинул голову, вопросительно посмотрел на судью, но Алевтина Петровна ледяным голосом дочитала приговор, захлопнула папку, зыркнула в сторону Пилюгина и покинула зал.

Полина вышла из клетки, и милиционер надел ей наручники. Пилюгин встретился с ней взглядом, ему показалось, что она что-то тихо произнесла, но он не услышал — застыл, как пришибленный, и не мог шевельнуться. За спиной раздались голоса сослуживцев:

— Ну, и как это понимать? Она что, белены объелась?

— А что ты от нее хотел? Каменная баба! И так скажи спасибо — прокурор шесть лет требовал, а она только четыре дала.

— Да ведь все про условный срок говорили!

— Мало ли чего говорили…

— Да она сама Пилюгину условный обещала!

— Мало ли чего обещала… Михаил Геннадьевич, может, случилось что?

А Полину милиционеры уводили из зала. В дверях она обернулась, улыбнулась Пилюгину, и дверь за ней закрылась. Пилюгин издал горлом рыкающий звук и рванул к двери в судейскую комнату.

Алевтина Петровна, увидев выражение его лица, попятилась к стене, пробормотала:

— Ты чего, Пилюгин? Ты смотри… чего вызверился?

— Ты… ты… — Пилюгин вдруг начал заикаться, сжал кулаки. — Кинула меня, да? Довольна? Ты же ведьма! Ты не за справедливость! Ты от зависти! Мужики на тебя не смотрят, вот ты и злобствуешь!

— Как бы не пожалеть тебе, Пилюгин, о своих словах, — придя в себя, холодно и спокойно ответила Алевтина Петровна. — Вон отсюда!

— С-стерва… — прохрипел Пилюгин и хлопнул дверью.

Он вышел из здания суда и почти столкнулся со своими сослуживцами. Хотел обойти их, но Тулегенов остановил:

— Михаил Геннадьевич…

— Идите, ребята, работайте… мне одному побыть надо, устал я… — Пилюгин пошел по улице, но через несколько шагов обернулся: — Работайте, я вам сказал! Чего стоите?

В пивной был жарко, сильно накурено. Шумела орава молодых парней в кожанках за тремя сдвинутыми столами. Пиво там лилось рекой. Рядом сидели компании поменьше, гул голосов стоял в воздухе. Трое официантов в красных рубахах и черных брюках бесшумно передвигались по залу с подносами, уставленными кружками с пивом и тарелками с закуской.

Пилюгин сидел в углу у большого окна, перед ним стояли несколько пустых кружек, одна полная и большая тарелка с кусками воблы и редиской. Напротив Пилюгина сидел похожий на бомжа пожилой человек, в потертой куртке, небритый и опухший. Майор курил и угрюмо смотрел в окно на вечернюю улицу. Потом поднял руку, щелкнул пальцами. Тут же подлетел официант.

— Давай, сынок, еще водочки принеси, — сказал Пилюгин и посмотрел на бомжа. — Выпьешь?

— Премного буду благодарен, — закивал бомж, приложив руку к сердцу.

— Две соточки принеси и пивка пару кружек.

Официант молча исчез. Пилюгин, прищурившись от табачного дыма, спросил:

— Ну, и дальше что?

— А что дальше? Квартиру она продала, она же владелица, а меня — на улицу.

— В суд подавал?

— Подавал… Судье Блинковой два часа про свою жизнь рассказывал, документы всякие принес. Я ж коренной москвич в третьем поколении… Судья вроде вошла в мое положение, говорит: «Безобразие, конечно. Ладно, говорит, разберусь, я вам помогу обязательно…» — бомж шумно вздохнул и принялся пить пиво, потом попросил: — Сигареткой не угостите?

Пилюгин дал ему сигарету.

— Дальше-то что?

— А что дальше? Кинула меня судья Блинкова, как последнего лоха. Вышло, что супружница моя поступила правильно, квартира — ее собственность и мое выселение правомочно. Вот и вся справедливость.

— Вот и вся справедливость… — задумчиво повторил Пилюгин.

Официант принес водку и пиво. Пилюгин взял свою рюмку.

— Тебя как зовут-то?

— Константин Степанович…

— Ну, давай, Степаныч, за справедливых судей, — Пилюгин опрокинул рюмку в рот, взял с тарелки редиску, громко захрустел.

— За справедливых судей, — повторил бомж. — Хотя таких не бывает… — и выпил мелкими глотками, морщась и содрогаясь.

— А ты философ, — усмехнулся Пилюгин и достал мобильник. — Игорек, ты? Слушай, меня до дому доставить надо, а то я лыка не вяжу, за руль садиться не могу. И настроение у меня чернильное — сидеть не могу, лежать не могу, стоять не могу — надо будет посмотреть, не смогу ли я висеть…

Уже давно стемнело, в домах зажглись окна, а Галка и Витька все сидели на лавочке у подъезда. Они ждали, но Полина и Пилюгин не приходили. Галка в который раз набрала номер отца.

— Ничего не понимаю, почему не отвечает?

Витька тоже набрал номер.

— И мама не отвечает…

— Ну, куда они могли провалиться? — Галка с досадой стукнула себя кулачком по колену. — Он же сказал: «Сразу после суда позвоню»… — Вдруг какая-то мысль пришла ей в голову и она вновь взялась за мобильник: — Товарищ Тулегенов, это Галя Пилюгина. Скажите, а где папа? До сих пор на работе? А где? А как суд закончился? Да? Ой… а как же? Да вот мы сидим у дома и ждем, ждем… А сколько же ей дали? Ой… Извините… — Галка отключила телефон и посмотрела на Витьку.

— Чего молчишь-то? — раздраженно спросил Витька. — Маму в тюрьму посадили?

— Да, — тихо и испуганно ответила Галка. — Четыре года дали.

Витька долго молчал, опустив голову, потом проговорил глухо:

— Обманщик… Я так и думал, что он обманщик…

— Кто обманщик? — спросила Галка, хотя сама уже догадывалась, кого Витька имел в виду.

— Папаша твой замечательный! Ментяра! Распинался — условный срок дадут! Не бойтесь, я отвечаю! Я с судьей разговаривал! Вот и договорился! Четыре года! Да пошли вы все! — Витька ожесточенно махнул рукой и зашагал в темноту.

— Ну, куда ты пошел, Витька! Подожди! — Галка пошла было за ним, но спохватилась и вернулась к коляске. — Куда ты пошел, дурак? Вернись!

— Домой! У меня, между прочим, дом есть! — обернувшись, крикнул Витька и ушел в темноту.

Он сидел на лавочке у автобусной остановки и молча плакал, неловко утирая кулаком слезы со щек. Автобус все не приходил. Проскакивали ночные машины, сверкая фарами. Вдруг одна машина резко затормозила у самой остановки. Опустилось стекло, и показалась пьяная физиономия Пилюгина.

— Витька, ты, что ли?

Витька не ответил, отвернулся. Пилюгин с трудом выбрался из машины, сказал водителю:

— Игорек, машину поставь на стоянку, а ключи в выхлопную трубу запихни. Я пешком дойду… — и Пилюгин пошел на нетвердых ногах к Витьке, а машина покатила вперед и свернула во двор.

Пилюгин уселся рядом с Витькой, шумно вздохнул, попытался было обнять мальчика, но тот дернулся, стряхнул его руку с плеча.

— П-понимаю… — нетвердо выговорил Пилюгин. — Понимаю, Витек… в-виноват… — он закурил и некоторое время молчал, пуская струи дыма. Витька ерзал, высматривая автобус, и тоже молчал.

— Эх, Витек, Витек… Кинули меня, как последнего лоха… как пацана! Зачем? Не пойму… неужто по злобности натуры? Уйду, Витек, к чертям собачьим… напишу рапорт и — будьте здоровы… не могу больше… — пьяно бормотал Пилюгин и вдруг заорал: — Ну какая она судья? Нет, ты рожу ее видел, Витек? Это ж бандерша с притона, а не судья! А представь, спать с такой, а? Да это ж под страхом расстрела и то откажешься…

И вот подъехал автобус. Витька встал с лавочки.

— Т-ты куда, Витек?

Витька не отвечал. Открылись двери, и он поставил ногу на ступеньку. Но Пилюгин успел схватить его за руку, потянул к себе. Витька стал вырываться:

— Пустите меня! Пустите!

— Ну, что ты, Витек… подожди… куда же ты пойдешь? А я как же без тебя? А мама? Что ты, Витюша… ну, прости меня… поправится все, уладится, вот увидишь… Прости, Витька… — Пилюгин упал перед мальчишкой на колени, обнял его, прижал к себе и глухо зарыдал.

Двери закрылись, автобус медленно отъехал от остановки. А Пилюгин все плакал, и спина его вздрагивала, и сквозь рыдания слышалось:

— Прости меня, Витька… прости…

Витька испуганно смотрел на него, стоял тихо, и вдруг его рука в кожаном колпачке медленно легла на плечо плачущему мужчине, неловко погладила…

Эпилог

Поезд прибыл в Сыктывкар ранним морозным утром. Пилюгин, Галка и Витька вышли на перрон, огляделись и пошли к зданию вокзала. Потом они долго тряслись в старом обшарпанном автобусе с подмороженными окнами. Пассажиров было человек двенадцать, в основном пожилые, все с узлами, корзинами и чемоданами. Автобус тяжело переваливался на ухабах фунтовой дороги, петлявшей в таежном лесу. Витька и Галка надышали дырочки в стекле и смотрели на проплывающую мимо плотную стену леса.

Наконец они остановились на небольшой заснеженной площадке. Возле пары продуктовых ларьков и деревянного теремка с надписью «Кафе» застыли еще несколько автобусов. А за площадкой высились бетонные стены с колючкой наверху, и видны были сторожевые вышки с охранниками в полушубках и с автоматами.

Длинные коридоры, и везде решетки вместо дверей. Женщины в форменной одежде, сопровождавшие их, непрерывно звякали ключами.

В кабинете за столом сидела пожилая женщина в подполковничьих погонах.

— Ну, как она тут? — спросил Пилюгин.

— Нормально. Конфликтов нет. Замечаний нет. Работает. Живет. С детьми приехали?

— С детьми… Скажите, а прошения по условно-досрочному освобождению вы когда рассматриваете?

— Не я рассматриваю. Комиссия приезжает и рассматривает. Мы представляем. Правда, рановато вы про условно-досрочное заговорили. Еще полгодика посидеть придется, и если замечаний не будет, можем представлять. А там уж как комиссия решит… Статьи у нее больно серьезные — и терроризм, и покушение на убийство… Ну, ладно, идите к заключенной, а то время пошло… — и начальница колонии сухо улыбнулась.

И вот они все снова сидели за одним столом. Галка и Витька прижались к Полине, держа ее за руки, а Пилюгин смотрел на нее и все не мог наглядеться…

— Чего ты молчишь-то? — улыбнулась Полина. Она похудела, или, может быть, так казалось из-за короткой стрижки. Круглая голова. Совсем мальчишеское лицо с острыми скулами и большим подбородком. Только губы прежние — большие, резко очерченные, чувственные. И глаза прежние. Пилюгин смотрел в эти глаза и молчал.

— Язык проглотил, Пилюгин?

— Да вот… пока ехал, столько сказать хотел… — с трудом ответил майор. — А сейчас все слова позабыл…

— Как вы живете-то? Как Мишка маленький? Я его тут чаще всех вспоминаю. Даже снится. С кем его оставили?

— Сестра из Питера приехала, побудет с ним. Капризный стал — всем нервы треплет. Чуть что не по нраву — орет, как правительственная машина на трассе.

— С мигалкой, — добавила Галка.

— А при чем тут мигалка?

— А у него глаза, как мигалки — синющие, и все время мигают, — ответила Галка, и все негромко рассмеялись.

— А ты как, Витенька? Дедуля не объявляется? — спросила сына Полина.

— Звонит регулярно. В гости зовет.

— А ты не хочешь?

— Почему? Ездил раза три… — нехотя ответил Витька. — Я долго с ним не могу, у меня на него аллергия начинается.

И все опять рассмеялись…

Домик для свиданий был небольшой, срубленный из круглых бревен, и находился он недалеко от главных ворот, где прогуливались два охранника с овчаркой. Вечер уже опустился на зону, на вышках зажглись прожектора, осветились изнутри длинные двухэтажные бараки.

Галка и Витька лежали в больших металлических кроватях. Они до подбородка закрылись одеялами, но не спали, лежали тихо и широко раскрытыми глазами смотрели в потолок, напряженно прислушиваясь.

А в другой комнате сидели за столом Полина и Пилюгин. Он курил, молча смотрел на нее. Совсем рядом, у окна, стояла разобранная кровать. Одеяло, простыня, две подушки. Светила тусклая лампочка, свисавшая с потолка на голом шнуре.

— Спать пора, — сказала Полина. — Ложись…

— А ты?

— А я посижу, посмотрю на тебя… Ложись, Миша, уже обо всем переговорили.

— Не хочешь? — шепотом спросил Пилюгин.

— Не могу… — так же тихо ответила Полина. — Не могу я тут… прости…

Пилюгин погасил окурок в консервной банке, подошел к Полине, обнял ее за плечи. И Полина прильнула к нему всем телом, и их губы слились в долгом поцелуе. Он поднял Полину на руки, понес к кровати. И в памяти мгновенно пронеслась вся его нескладная жизнь: армия, погони и перестрелки, бесконечные допросы преступников в прокуренной комнате… Вдруг высветилось, словно прожектором, улыбающееся лицо жены, но потом все заслонило лицо Полины, ее страдающие, полные нежности глаза, обращенные на него, и простая ясная мысль пронзила его мозг: он полюбил ее навсегда и вся его прошлая жизнь утонула в этой любви, такой короткой, горькой и бесконечной…

Прощались они морозным солнечным утром. Полина расцеловала Витьку и Галку. Потом поцеловала Пилюгина, улыбнулась:

— Не переживайте, я тут все время про вас думаю… я дождусь…

— И мы тебя дождемся. Я тебя скоро вытащу отсюда, Полина. Сдохну, а вытащу!

— Ну, пока… до встречи…

— До встречи, — сказал Пилюгин.

— До встречи, мама, — сказал Витька.

— До встречи, — сказала Галка. — Я вас люблю, тетя Поля…

Полина еще раз улыбнулась им и быстро пошла по утоптанной дорожке к бараку. Пилюгин, Галка и Витька смотрели ей вслед, потом побрели к проходной. Пока шли, то и дело оборачивались. И Полина на ходу оборачивалась, махала им рукой…

Content

Эдуард Володарский
Террористка Иванова

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог