Дмитрий Верхотуров

Путин, учись у Сталина! Как спасти Россию

От автора

Прошло уже несколько лет с того момента, когда говорить и писать о сталинском периоде истории СССР стало возможно без обязательного «разоблачительного» пафоса. За это время вышло немало работ, посвященных тем или иным сторонам сталинского опыта, в том числе и мои книги по истории сталинской индустриализации. Серьезно меняется отношение общества к этой теме. Если раньше почти безраздельно господствовало огульное осуждение Сталина, то теперь все большее место занимает интерес к этой сложной и непростой эпохе, желание разобраться в деталях, исследовать ее поглубже. По результатам многочисленных споров в блогах вокруг истории сталинского периода можно судить, что позиция тех, кто глубоко изучает этот период, гораздо сильнее, чем «разоблачителей», и им удается одерживать победы практически во всех спорах.

Конечно, сыграла свою роль и общая обстановка в стране. Политика модернизации, объявленная Президентом России Дмитрием Медведевым, возбудила интерес к прошлым примерам модернизации, в том числе и к сталинской политике, которая глубоко и основательно изменила облик страны, вывела ее на позиции второй индустриальной и военной державы в мире до войны, а после войны – на первые позиции по очень многим показателям. При этом бросалась в глаза малопродуктивность современных попыток модернизации и большая эффективность сталинской модернизационной политики. Разница была столь значительной, что даже обычные «разоблачительские» рассуждения о «цене» не могли тут ничего сделать. Неудивительно, что интерес к сталинской эпохе от этого только вырос.

Тем не менее наше знание о сталинской эпохе еще очень далеко от хорошего уровня. Мы по-прежнему имеем весьма слабое представление о таких ключевых сферах, как экономическое развитие, хозяйственное планирование, развитие армии и военной промышленности, национальная политика, очень много белых пятен и неясных мест в истории сталинской чистки кадров. В этом все было вовсе не так просто, как может показаться на первый взгляд. Кроме того, мы еще не научились видеть связи между разными сферами сталинской политики. Это обстоятельство заставляет продолжать работу по изучению сталинской эпохи, выпускать все новые и новые работы.

Это вовсе не праздное любопытство, а очень важный для нашего общества вопрос. Сталин сформировал основы Советского Союза – одного из наиболее сильных и влиятельных государств в ХХ веке. России, конечно, сейчас далеко до советского уровня. Если мы не разберемся в том, как это Сталину удалось сделать, если мы не изучим сталинские уроки решения важнейших и сложных вопросов, то нам нельзя рассчитывать на возвращение своего прежнего влияния и прежней силы.

Сталин нам преподал много уроков, и в этой книге будет акцентировано внимание на трех: уроке чистки кадров, уроке использования благоприятных обстоятельств и уроке сталинской национальной политики. Эти события занимали центральное место в развитии СССР в 1930-х годах и в огромной степени повлияли на ход и исход Великой Отечественной войны. Потому им нужно посвятить отдельное внимание и попытаться научиться на примере этих сталинских уроков.

Часть первая

Уроки прополки кадров

Вступление

Сталинские репрессии – одна из наиболее горячих исторических тем, до сих пор вот уже более двадцати лет вызывающая острые общественные дискуссии. Литература по репрессиям стала огромной и необозримой, в ней защищаются противоположные точки зрения. Крайние противники утверждают, что якобы истреблялись совершенно ни в чем не виновные люди, «ленинская гвардия». Крайние сторонники утверждают, что репрессии были абсолютно необходимы, и некоторые даже высказывают сожаление, что Сталин допускал чрезмерную мягкость по отношению к государственным преступникам.

В этой дискуссии редко высказывалась сдержанная позиция, основанная на анализе исторических материалов и документов, на детальном разборе конкретных случаев, учитывающая общий контекст непростой сталинской эпохи. Частично это имеет объективные причины – исследовать репрессии трудно в силу закрытости архивов и трудного доступа к следственным делам. Сплошь и рядом трудно установить, в чем конкретно обвинялся тот или иной репрессированный и почему он попал под «карающий меч революции». Но частично это имеет и субъективные причины – нежелание докапываться до подоплеки событий, принимать во внимание логику мышления руководства того времени, которая существенно отличалась от привычной нам логики. У целого ряда исследователей есть и свои личные причины: кто-то старается выгораживать своих репрессированных родственников, а кто-то старается оправдать или огульно осудить все без исключения репрессии в силу своих политических симпатий и антипатий. Все это ведет к тому, что мы до сих пор слабовато знаем эту тему и плохо понимаем внутреннюю логику сталинского метода чистки кадров.

Сначала стоит высказать несколько общих соображений насчет условий, в которых все это происходило. Их забывать и игнорировать нельзя.

Во-первых, 1930-е годы были очень непростым временем, которое справедливо называют межвоенным. В том, что будет Вторая мировая война, мало кто сомневался. Многие прозорливые и осведомленные политики были уверены в неизбежности новой большой войны еще в начале 1920-х годов, сразу после Версальского мира, поставившего Германию в униженное положение и вовсе не разрешившего все те причины, которые привели к Первой мировой войне. Советское руководство также было уверено в неизбежности войны, и, в частности, на XV съезде ВКП(б) в 1927 году К. Е. Ворошилов говорил, что считает нападение на СССР неизбежным. В 1930-х годах эти противоречия только усиливались, в Германии и Польше открыто поговаривали о необходимости передела колоний, территориальных захватов и соответственно вели политику подготовки к этому миропеределу, вели политику вооружения. Гитлер вскоре после прихода к власти поставил цель ремилитаризации Германии и подготовки войны в Европе, в том числе и против СССР. Все это было хорошо известно советскому руководству и влияло на политику чистки кадров от ненадежных людей, являвшихся или могущих стать агентами иностранных агрессоров. Наконец, в 1931 году война началась на Востоке, в Китае, и СССР оказался под угрозой нападения со стороны Японии, рассматривавшей возможность захвата Дальнего Востока, и было даже несколько столкновений с японскими войсками на КВЖД и на озере Хасан.

Кроме того, появление СССР – большевистской страны, ставящей цель мировой революции, породило в европейских странах сильнейшие антибольшевистские настроения, и многие влиятельные политики всерьез собирались покончить с большевиками силовыми методами, то есть нападением и войной. Соответственно рядом стран: Великобританией, Францией, Польшей – велась активная подготовка к этой войне против СССР, включая, конечно, шпионаж с неизбежной вербовкой агентов на советской территории.

Это было время, наполненное ожиданием и подготовкой к неизбежной войне, что включало в себя чистки и репрессии, которые проводились, конечно, не только в СССР.

Во-вторых, в те годы в числе советского руководства разного уровня хватало случайных людей, попавших на руководящие посты в годы Гражданской войны или сразу после нее, когда большевики пользовались услугами самых разных людей, в том числе и тех, чья политическая лояльность была под серьезным вопросом. Надо было воевать, надо было восстанавливать хозяйство, и потому ценен был каждый, кто обладал соответствующими знаниями и навыками. Хрестоматийный пример – длительное время одним из ведущих экспертов по хозяйственным вопросам был П. И. Пальчинский, который по всем меркам был стопроцентным «контрой» – один из наиболее активных членов Временного правительства, генерал-губернатор Петрограда, потом в октябре 1917 года был помощником уполномоченного по наведению порядка в столице и руководил обороной Зимнего дворца во время его знаменитого, исторического штурма. Трудно поверить, что такой человек был привлечен к советской хозяйственной работе. Но факт неоспорим, сохранилась даже записка председателя Госплана РСФСР Г. М. Кржижановского от 16 января 1922 года в Московский ревтрибунал, в которой он просил на несколько часов освободить постоянного консультанта Госплана (!) для доклада о восстановлении черной металлургии.

И таких людей было очень много, поскольку без их услуг было практически невозможно восстановить и укрепить сильно ослабленную Гражданской войной страну. Чистка этих попутчиков была лишь вопросом времени и обстоятельств, и она реально началась в 1930-е годы, когда их стали заменять новые руководители, выдвинутые партией, обученные и накопившие опыт.

В-третьих, почему-то мало кто теперь вспоминает, что на советскую службу пошло множество «бывших», в том числе и из числа бывших врагов, получивших в ноябре 1921 года амнистию. На советской военной службе были такие знаменитости, как генерал А. А. Брусилов, который с 1920 года занимал высокие посты в РККА. С мая 1920 года он возглавлял Особое совещание при главнокомандующем РККА, с 1923 года состоял при Реввоенсовете для особо важных поручений, а потом был инспектором кавалерии – в то время основной ударной силы РККА. Брусилов умер 17 марта 1926 года от воспаления легких в возрасте 72 лет и был похоронен с воинскими почестями. С 1922 года на советской военной службе был и генерал Я. А. Слащев – командующий белыми войсками в Крыму, главный противник М. В. Фрунзе. После амнистии он вернулся в СССР и преподавал тактику на курсах «Выстрел», написал и издал ряд работ. Слащев был убит 11 января 1929 года Л. Л. Кольбергом, который заявил, что отомстил за казнь брата по приказу Слащева.

Был и еще более интересный пример – генерал А. А. Игнатьев, который в годы Первой мировой войны был военным агентом во Франции и представителем при Генеральном штабе Франции. В 1925 году он передал советскому правительству 225 млн рублей, которые были выделены в годы войны на приобретение оружия. Игнатьев долгое время работал в советском торгпредстве во Франции и вернулся в СССР в 1937 году. Казалось бы, он должен был быть немедленно репрессирован. «Бывший» долго жил за границей, имел многочисленные связи с французскими военными кругами. Однако 25 октября 1937 года он получил звание комбрига и был назначен инспектором, а потом и старшим инспектором по иностранным языкам Управления военно-учебных заведений РККА, что неудивительно, учитывая его блестящее владение французским языком. Генерал Игнатьев вышел в отставку в 1947 году в звании генерал-лейтенанта и умер в 1954 году.

Подобных примеров можно приводить во множестве, которые показывают, что вовсе не все «бывшие» подвергались репрессиям и преследованиям. Это доказывает, что репрессии все же имели под собой веские основания и угодившие под «карающий меч революции» были наказаны за совершенно конкретные преступления.

В-четвертых, на практику чистки кадров оказывал влияние и тот факт, что практически все советское руководство лично участвовало в Гражданской войне. Эта братоубийственная война отличалась большой ожесточенностью. В ней уже широко применялись все современные на то время средства уничтожения, но война еще не стала дистанционной. В боях красные и белые войска часто ходили в штыковые и сабельные атаки, бойцы рубили и кололи врагов, стреляли в упор. Не говоря уже о зверствах красной чрезвычайки и белой контрразведки, зверской борьбе с партизанами по обеим сторонам линии фронта, политических репрессиях и бандитизме. Все это, конечно, влияло на психику людей самым негативным образом. В 1930-х годах для огромной массы людей военный, фронтовой опыт был живым опытом, живыми воспоминаниями, «героическим прошлым», которое, конечно, переносилось и на мирную жизнь, смешиваясь с ожиданием и подготовкой к неизбежной войне. Кроме того, вплоть до конца 1930-х годов советское общество было вполне официально поделено на победителей и побежденных, и победители не считали нужным ограничивать свои права.

Человек, в недавнем для него прошлом разваливавший врагов пополам шашкой, наматывавший вражеские кишки на свой штык, слышавший предсмертный мат, крики и стоны гибнущих людей, безусловно, был склонен к насилию и не был готов к увещеваниям и терпеливому убеждению. В глазах таких людей любой сомневающийся и колеблющийся был, конечно, врагом, которого нужно просто уничтожить. Эта психологическая атмосфера 1930-х годов, этот феноменальный уровень готовности к насилию внесли свой немалый вклад в жестокость репрессий. Игнорировать этот факт мы не имеем права.

Так что нужно сказать: в чистке кадров и репрессиях все было вовсе не так просто, как любят теперь рисовать ярые противники и сторонники. Все было намного сложнее, и, чтобы понять и усвоить уроки сталинской прополки кадров, мы должны все это принимать во внимание. В противном случае можно очень сильно ошибиться.

Глава 1

Заговор инженеров

Осенью 1930 года была разоблачена большая группа вредителей в Госплане СССР из числа буржуазных экономистов, занимавшихся составлением важнейших народно-хозяйственных планов, в том числе и плана первой пятилетки. Оказалось, что очень многие недостатки планирования и хозяйственные трудности, которые СССР испытывал в конце 1920-х годов, например катастрофическая нехватка металла, измерявшаяся миллионами пудов, были вызваны вовсе не объективными трудностями и слабостями кадров, а вполне сознательным и организованным вредительством, направленным на срыв социалистического строительства.

В конце 1980-х и в начале 1990-х годов громогласно утверждалось, что эти процессы по Шахтинскому делу и по делу «Промпартии» якобы были сфальсифицированы и якобы никаких оснований под обвинениями не было. Однако изучение публикаций того времени показывает, что это явно не так. Плановики-коммунисты в Госплане узнали о результатах расследования дела «Промпартии» еще до процесса, начавшегося 25 ноября 1930 года. Уже в октябрьско-ноябрьском номере журнала «Плановое хозяйство» за 1930 год вышли статьи Кржижановского, Вайсберга, Рагольского, Ханковского, в которых они признавали и комментировали факты вредительства в планировании. Свидетельства Г. М. Кржижановского и Р. Е. Вайсберга в этом отношении очень ценны, поскольку они много лет работали в планировании, работали бок о бок с обвиняемыми по делу «Промпартии» и хорошо их знали в течение многих лет, и их обмануть было невозможно, поскольку они детально знали всю подоплеку принятия плановых решений, за исключением только самого факта заговора и организованного вредительства. Тот факт, что они признали эти обвинения в адрес своих бывших коллег, говорит о том, что доказательства были действительно вескими и убедительными.

Немного о Шахтинском деле

Вначале стоит немного затронуть предшествующее процессу «Промпартии» Шахтинское дело. В подавляющем большинстве публикаций оба процесса связываются между собой в таком ключе, что Шахтинский процесс был предшественником и в известной степени причиной для дела «Промпартии». Делается это, разумеется, не просто так. По Шахтинскому делу осталось немало вопросов и неясных мест, причем сомнения в доброкачественности следствия возникали, как можно судить из опубликованных документов, даже у высшего партийного руководства в момент проведения этого процесса. Последующие попытки пересмотра материалов дела и постановление Генеральной прокуратуры РФ в декабре 2000 года о реабилитации осужденных по этому процессу только усилили эти сомнения.

Связь процесса «Промпартии» с Шахтинским делом бросает тень сомнения и на второй процесс, хотя процесс «Промпартии» никем не оспаривался и не пересматривался, а подсудимые по нему так и не были реабилитированы. Нередко проводится такая мысль, что если Шахтинское дело «было сфальсифицировано», то и процесс «Промпартии» тоже «был сфальсифицирован» и якобы по-другому быть не могло. Однако стоит только обратиться даже к имеющимся открытым публикациям, как становится ясно, что все было намного сложнее и интереснее.

Шахтинское дело, или дело «Об экономической контрреволюции в Донбассе», слушалось в Москве с 18 мая по 5 июля 1928 года. Перед судом предстали 53 подсудимых: инженеров и техников с ряда шахт и нескольких рудоуправлений в Донбассе, которых обвиняли в экономической контрреволюции, шпионаже и подготовке свержения Советской власти.

В силу того, что подсудимых было много, заслушивание их показаний заняло 41 день. Материалы дела были очень обширны, одно только обвинительное заключение имело объем в 15 печатных листов. Это обстоятельство привело к тому, что материалы процесса в полном виде никогда не издавались. В известной книге «Экономическая контрреволюция в Донбассе (Итоги Шахтинского дела). Статьи и документы» обвинительное заключение было приведено в сокращении, и были даны лишь некоторые выступления на процессе (в частности, речь общественного обвинителя Г. Ф. Гринько – представителя Госплана СССР). Так что исследователи судят по процессу по очень выборочным и неполным данным.

Публикация в двух томах материалов Шахтинского дела, вышедшая в издательстве «Росспэн» в 2010 году, также оказалась неполной и выборочной, к тому же очевидно, что выборка документов была тенденциозной, призванной «доказать», что процесс якобы был полностью сфальсифицирован. В отличие от Шахтинского дела стенограмма процесса «Промпартии» была опубликована в полном виде уже в 1931 году и доступна исследователям. Видимо, по этой причине «разоблачать» процесс «Промпартии» было намного труднее.

Рассматривая литературу по Шахтинскому делу как вышедшую сразу после процесса, так и позднесоветскую и российскую, нетрудно увидеть коренное различие между разными публикациями. В поздней литературе почти не упоминаются многие существенные факты, которые подробно описывались в ранней литературе. Это явный признак недобросовестности и тенденциозности исследователей, стремившихся подогнать факты под теорию о полной фальсификации процесса. Эти моменты мы рассмотрим более подробно, чтобы проследить эту тенденциозность.

В большинстве поздних обзоров не упоминается состав статей Уголовного кодекса РСФСР, по которым были осуждены подсудимые. «Разоблачители» старались скрыть даже намеки на формулировку обвинений, чтобы проще было «разоблачать» и «ниспровергать». Между тем в большой статье А. Я. Вышинского дается полный перечень статей.

Во-первых, это статья 58—7 УК РСФСР – экономическая контрреволюция. Обвинение было выдвинуто сразу по двум частям этой статьи. Вторая часть ст. 58—7 УК РСФСР «такое использование государственных учреждений и предприятий или противодействие их деятельности, которое совершается в интересах бывших собственников или заинтересованных капиталистических организаций»[1]. По этой части статьи было выдвинуто основное обвинение в контрреволюционной деятельности с 1920–1921 по 1926–1927 годы, когда осужденные работали в интересах бывших владельцев шахт в Донбассе и имели с ними прямые сношения. Но в 1926–1927 годах деятельность вредителей трансформировалась во вредительство с целью свержения Советской власти, то есть подпадала под первую часть статьи 58—7 УК РСФСР. Вышинский специально отметил эту трансформацию.

Во-вторых, статья 58–11 УК РСФСР – создание контрреволюционной организации.

В-третьих, статья 58—6 УК РСФСР – шпионаж.

В-четвертых, статья 58—3 УК РСФСР – сношения с контрреволюционными целями с иностранными государствами[2]. Вышинский уточняет, что с 1925 года деятельность ряда осужденных подпадала и под эти статьи.

Иными словами, обвинение во вредительстве на этом процессе было далеко не единственным обвинением. Здесь целый букет преступлений.

Однако наиболее интересные факты состоят в другом. В поздних обзорах тщательно затушевывались многие немаловажные обстоятельства этого процесса, что создавало превратное впечатление о сути обвинений и о ходе процесса.

В Шахтинском деле большое внимание было обращено на то, чем занимались осужденные инженеры в годы Гражданской войны. Только С. А. Кислицын пишет об этом очень кратко: «Дело в том, что Бабенко, а также частично Березовский и Самойлов в период гражданской войны были замешаны в выдаче белогвардейской контрразведке рабочих, участвовавших в красных партизанских отрядах»[3].

Можно понять, что эта связь инженеров с белогвардейской контрразведкой была слабой и эпизодической. Только вот в обвинительном заключении говорится совсем другое: инженеры активно сотрудничали с белогвардейской контрразведкой. В суд были приглашены свидетели: бывший начальник Шахтинской контрразведки Павел Прудентов, сотрудник контрразведки Константин Клатько и другие бывшие сотрудники. Любопытный момент, отмечающий еще и то, что бывших белых контрразведчиков не трогали и врагами их уже не считали.

Клатько на суде показал: «Припоминаю, что контрразведку посещали и были связаны с ней специалисты с рудника Петропавловского – механик-инженер Абрам Борисович Башкин, техник Калганов Николай Ефимович и инженер Николай Николаевич Березовский. Все эти лица были связаны лично с головкой контрразведки ротмистром Прудентовым и его помощниками Филатовым и Монастырским»[4].

Подобных свидетельств было несколько, и все они говорили, что осужденные инженеры часто посещали контрразведку и посещали Прудентова. В результате этих посещений на шахтах развернулся масштабный террор против шахтеров. Тот же Клатько показал: «Всего примерно шахтинской контрразведкой было расстреляно 3–4 тысячи рабочих. Эти рабочие были выданы контрразведке, главным образом, инженерами и техниками, обвиняемыми сейчас во вредительстве»[5].

Бывшие сотрудники контрразведки рассказали, что шахтеров арестовывали и расстреливали за большевистские листовки, за разговоры против белогвардейцев, за хранение винтовок, просто по подозрениям, в основном по доносам инженеров. Свидетели также перечислили места расстрелов и примерное число расстрелянных в каждом месте. Иными словами, осужденные инженеры самым активным образом участвовали в белом терроре против шахтеров.

Свидетели от рабочих говорили то же самое. Например, рабочий Григорий Доровский показал: «Каждый раз, приходя на работу, я видел, как пленные красноармейцы, голые и босые, зимой на морозе гоняют вагонетки, а Березовский избивает то одного, то другого красноармейца. Эту картину я видел ежедневно»[6]. Это очень интересные показания, поскольку больше нигде не упоминается труд пленных красноармейцев на донецких шахтах во время белогвардейской оккупации. Кроме того, рабочие рассказывали, что инженеры и техники, которые плохо относились к рабочим и до революции, часто били их, при белых стали избивать рабочих чаще и сильнее, чем раньше.

Активное участие в белом терроре, издевательства над пленными красноармейцами и рабочими уже само по себе было составом преступления, но на Шахтинском процессе оно было одним из обоснований обвинения в контрреволюционной деятельности. Было очевидно, что контрреволюционная и вредительская деятельность была прямым продолжением их активной борьбы против Советской власти во время Гражданской войны. Тем более что в 1928 году события Гражданской войны были еще в живой памяти. Если этот факт принять во внимание, то становится понятно, что поздние исследователи просто фальсифицировали и искажали факты об этом процессе.

Далее, во время съезда горнопромышленников Юга России в Ростове в 1919 году, на котором присутствовали многие из осужденных инженеров и техников, и это подтверждалось многочисленными показаниями, было принято решение, что им нужно было вернуться на свои шахты и вести подрывную работу, не давая развивать добычу угля, с тем чтобы сохранить шахты в максимально более нетронутом виде к возвращению прежних хозяев. Инженер Сущевский, например, говорил в суде, что ему за это был обещан пост директора акционерного общества. И действительно, в Донецко-Грушевском рудоуправлении – одном из наиболее важных по добыче угля в Донбассе, уже при Советской власти работал полный состав старых инженеров, связанных между собой родством, а также 3 из 7 бывших акционеров[7]. То есть техническое управление оказалось полностью в руках старых владельцев и инженеров. В том же Донецко-Грушевском управлении заведующие всеми пятью шахтами были контрреволюционерами, а также два главных механика и заместитель начальника горного надзора[8]. У них была полная возможность проводить такую политику, которая им была нужна. Донецкий уголь был главным источником топлива для промышленности и транспорта, и потому бывшие владельцы и инженеры получили возможность для осуществления экономических диверсий.

Трест «Донуголь» также был захвачен контрреволюционерами. Директорат треста был сплошь из них, осужденные инженеры руководили управлением нового строительства, иностранным отделом и отделом механизации. В их числе был и главный технический директор треста Н. П. Бояршинов, который на суде признал себя частично виновным, но утверждал, что он не мог порвать с вредительством.

Нехватка инженерных и технических кадров в сочетании с крайней необходимостью быстрейшего восстановления Донбасса вынуждала пойти на такие крайние шаги, как привлечение к работе бывших инженеров и владельцев шахт, невзирая на их контрреволюционную и антисоветскую позицию.

Надо отметить, что подобная вредительская деятельность в Донбассе была в огромной степени облегчена колоссальными разрушениями хозяйства, отсутствием самого необходимого оборудования, низкой квалификацией шахтеров из крестьян и мобилизованных трудармейцев, восстанавливающих Донбасс. Положение было очень тяжелым, нехватка угля крайне негативно отражалась на всем хозяйстве и процессе его восстановления. Так что достаточно было совсем небольших действий, чтобы усугубить последствия этого разрушения. В суде упоминался факт умышленного затопления шахты бывшей Ново-Азовской компании в Донецко-Грушевском рудоуправлении, хотя горный техник С. А. Бабенко, затопивший шахту, заявил, что она на тот момент была на ходу и добыча угля была выгодной[9]. Тем более что в 1921 году даже высшее хозяйственное руководство поддерживало идею затопления ряда шахт в Донбассе, чтобы быстрее восстановить наиболее продуктивные шахты, и вообще больше рассчитывало на нефть в борьбе с острейшим топливным кризисом. Так что ничего удивительного, что тогда это вредительство попросту не было замечено. Поразительно, но С. А. Кислицын в 1993 году утверждал, что единственное обвинение к Бабенко якобы было только плохое отношение к рабочим.

Сильнейшие разрушения в Донбассе, острая нехватка угля в республике и возврат бывшими инженерами и владельцами шахт своих прежних позиций объективно создавали им все условия для вредительства. Им не нужно было в тот момент что-то активно делать – достаточно было только сорвать добычу. Например, Н. Е. Калганов говорил, что ему удалось задержать выемку угля по трем участкам на 12–13 млн. пудов угля в год[10]. В условиях острейшего топливного дефицита, который был в начале 1920-х годов, эта задержка вносила существенный вклад в расстройство хозяйства.

Другим способом расстройства угольного хозяйства была умышленно плохая сортировка угля. Инженер шахты «Октябрьская революция» В. Н. Самойлов (бывший владелец этой же шахты до революции) показал: «В результате уголь или обесценивался, или своевременно не пересортировывался, убытки от этого получались весьма значительные. Это имело место в течение всех семи лет моей службы, делал я это сознательно, моими соучастниками в этом деле были Чернокнижников и Андреев; они в этом содействовали мне сознательно»[11]. Достаточно было установить оборудование по сортировке угля заведомо меньшей мощности, чем добыча шахты, а также время от времени выводить ее из строя. Это можно было списать на неполадки и технические трудности, к тому же, как неоднократно отмечалось в суде, осужденные всеми силами старались увольнять и отстранять от работы всех, кто замечал умысел и критиковал их действия.

Наконец, они широко использовали строительство мелких шахт, начавшееся в 1925 году, для подрыва развития угледобычи. Мелкие шахты, как менее капиталоемкие, тогда рассматривались как временное средство для поднятия добычи угля, пока не будут построены и оборудованы крупные и производительные шахты. Но управление нового строительства и инженеры умышленно закладывали шахты в неудобных местах, без тщательной предварительной разведки. Отмечались случаи, когда шахты приходилось закрывать через полтора-два года после постройки из-за трудности и нерентабельности добычи угля.

Но наиболее характерный пример – это строительство шахты № 10 Щербиновского рудника. Свидетель – десятник шахты № 9 Андрей Чернышенко показал, что инженер Д. М. Сущевский заложил шахту в том месте, где были старые выработки, затопленные в 1918 году. Причем имелись чертежи этих выработок. Прокладка в таких условиях неизбежно должна была привести к затоплению новой шахты: «Проходить шахту № 10 в этом месте ни в коем случае нельзя было, так как ее затопит водой из старых выработок, на которые неминуемо должны были натолкнуться при проходке этой шахты, что впоследствии и подтвердилось», – подчеркнул десятник в своих показаниях суду[12]. На это обстоятельство не раз указывали старые рабочие на собраниях, но все возражения были отвергнуты. Новая шахта дошла до 55 метров, наткнулась на старую выработку и была затоплена.

И в этом случае С. А. Кислицын пишет об этом как о малозначимом факте: «В Щербиновском рудоуправлении также были обнаружены вредители, ведшие практически аналогичную работу. В 1925 году закладывается ряд мелких шахт, соседство которых со старыми разработками могло привести к авариям. Что и произошло на практике – вода затопила пять шахт»[13]. Мол, подумаешь, затопило пять шахт. Однако это было именно сознательное вредительство, поскольку Сущевский знал об этих старых выработках и его предупреждали об опасности закладки новой шахты. Причем это делалось им неоднократно.

На суде было оглашено немало сведений, подтверждающих факты вредительства и контрреволюционной деятельности, и в особенности подробно рассматривались отношения осужденных с бывшими владельцами шахт, в особенности с Дворжанчиком, который после революции жил в Польше и был главой Польского объединения бывших директоров и владельцев горнопромышленных предприятий в Варшаве. Сама по себе связь с Польшей была в то время очень серьезным компрометирующим обстоятельством, поскольку в ходе Гражданской войны Польша оккупировала часть Украины и Белоруссии. Более того, в Польше велась активная антисоветская политика, и между Францией и Польшей был договор о развертывании армии против СССР. Польша вплоть до начала Второй мировой войны рассматривалась в качестве наиболее вероятного противника. Между тем осужденные инженеры получали от Дворжанчика деньги, инструкции и пересылали ему разнообразную информацию о состоянии добычи угля в Донбассе. С 1925 года сведения о работе шахт пересылались также во Францию для официальных органов, то есть для разведки. Все это послужило основанием для выдвижения обвинения в шпионаже.

Даже в итогах Шахтинского процесса в поздней литературе пытались представить дело так, что будто бы процесс провалился: «Во всяком случае, ни один из последовавших шести политических процессов не сопровождался многочисленными отказами обвиняемых от своих показаний, от признания своей вины. Из 53 подсудимых 23 заявило о своей невиновности»[14].

Во-первых, С. А. Кислицын прибег к приему, хорошо иллюстрированному известным примером: стакан, наполовину наполненный водой, можно описать как полупустой или как наполовину полный.

Во-вторых, для усиления впечатления он ничего не сказал о других подсудимых. Между тем 20 человек полностью признали свою вину и 10 человек признали свою вину частично. Таким образом, признавших вину полностью или частично оказывается больше, чем непризнавших: 30 человек против 23.

В-третьих, признание или непризнание вины подсудимым имеет меньшее значение, чем наличие доказательств его виновности. По результату процесса отсутствие доказательств, выразившееся в оправдательном приговоре, было только для четырех подсудимых. Очень слабые доказательства были для четырех подсудимых, приговоренных к условным срокам наказания. Остальные получили либо сроки лишения свободы с поражением в правах, либо расстрел. Считать дело развалившимся в суде нет никаких оснований.

Вопрос о виновности и невиновности подсудимых по Шахтинскому делу будоражит исследователей уже более 80 лет и даже неоднократно становился предметом прокурорской проверки. Как уже говорилось, постановлением Генеральной прокуратуры РФ, вынесенным в декабре 2000 года, все подсудимые были реабилитированы за отсутствием состава преступления. Старший прокурор отдела Генпрокуратуры РФ по реабилитации жертв политических репрессий Юрий Седов сообщил, что по результатам пересмотра дела был сделан вывод, что, несмотря на сомнения в эффективности советского хозяйства, говорить об устойчивых группах нельзя.

В общем и целом Генеральная прокуратура РФ при пересмотре дела, очевидно, полностью приняла сторону защиты, которая строила свою линию на анализе противоречий и несовпадений в показаниях, а также на утверждении, что с 1926 года организация фактически перестала существовать[15]. Видимо, это и дало основание сделать вывод, что устойчивых группировок не было и состава преступления тоже не было.

Однако с этой точкой зрения нельзя согласиться полностью. Во-первых, создание организации, как следует из разъяснений Вышинского, не рассматривалось как главное обвинение. Им было выдвинуто обвинение в экономической контрреволюции без цели свержения Советской власти, то есть в работе в интересах бывших собственников и заинтересованных капиталистических организаций. Подобного рода деятельностью подсудимые могли заниматься и занимались в одиночку, небольшими группами, без тесной связи и создания организации.

Во-вторых, общественное обвинение, а потом и суд отвергли довод защиты о том, что организация де-факто распалась к 1926 году. «Нужно развеять легенду о том, что в 1926—27 годах их деятельность начала близиться к концу, что они, увлеченные советским строительством, отходили от преступной организации. Ни одного факта, буквально ни одного конкретного доказательства, которые указывали бы на действительный перелом в настроениях сколько-нибудь значительной группы обвиняемых, приведено не было», – говорил Г. Ф. Гринько в своей речи общественного обвинителя[16].

В-третьих, еще на стадии следствия распалась еще одна версия, выдвинутая подсудимыми, о которой говорил в своей речи Гринько: «Вот почему перед гласным судом Советского Союза они не посмели поддержать пущенную ими на предварительном следствии версию и изображать из себя защитников народного хозяйства, рыцарей народного хозяйства, которые пошли на борьбу, чтобы вырвать хозяйство из рук большевиков и передать его в более умелые руки»[17].

Подсудимые заявляли, что они не верили в эффективность советского хозяйства и потому стремились обеспечить возврат Донбасса в руки старых владельцев путем предоставления им концессий, чтобы обеспечить более быстрое восстановление угольной промышленности. Однако на деле в 1928 году добыча угля в Донбассе на 25 % превысила довоенный уровень, и этот довод не мог приниматься всерьез.

Наконец, в-четвертых, разница между халатностью и экономической контрреволюцией (в формулировке части второй ст. 58—7 УК РСФСР) была не столь велика, и действия можно было трактовать и так, и эдак, в зависимости от многочисленных обстоятельств, показаний подсудимого и свидетелей. Скажем, в случае с Бабенко суд мог решить, что затопление работающей шахты было халатностью только в том случае, если бы не было совершенно никаких показаний, указывающих на его связь с белогвардейцами и бывшими собственниками, а также не было бы никаких свидетельств, доказывающих вредительский умысел этого решения.

Потому решение Генеральной прокуратуры РФ о реабилитации всех подсудимых по Шахтинскому делу нельзя признать достаточно обоснованным. Во всяком случае, далеко не все подсудимые были совершенно невиновны.

От Шахтинского дела к процессу «Промпартии»

Несмотря на то что Шахтинское дело напрямую не связано с процессом «Промпартии», тем не менее есть несколько ниточек, которые тянутся от первого процесса ко второму.

Одним из подсудимых в Шахтинском деле был Л. Г. Рабинович. До революции он был крупным инженером в угольной промышленности, предпринимателем и владельцем шахт, в частности строил знаменитую шахту «Центральное-Ирмино», на которой потом работал А. А. Стаханов. В 1917 году возглавлял правление Донецко-Грушевского общества каменноугольных и антрацитовых рудников, то есть был хорошо знаком со всеми основными инженерами и владельцами этого общества. В 1920 году работал в Главугле, в 1921 году работал в комиссии В. Д. Данчича по восстановлению Донбасса, с 1923 по 1925 год работал в Госплане СССР, а с 1925 года в тресте «Донуголь», который затем часто упоминался на процессе «Промпартии» как один из организаторов вредительства в планировании. На момент процесса он был в тюрьме. Умер в 1934 году.

Другой немаловажной ниточкой стал другой инженер, П. И. Пальчинский, арестованный 21 апреля 1928 года в связи с другими вредительскими делами. Обстоятельства его ареста в литературе и публикациях даются как весьма смутные и непонятные. Его обвиняли в создании «Союза инженерных организаций» (неизменно трактуемого, как никогда не существовавшего) и 22 мая 1929 года его приговорили к расстрелу по обвинению во вредительстве в золото-платиновой промышленности и на железнодорожном транспорте. На момент процесса «Промпартии» он был уже расстрелян. Многие подсудимые на процессе «Промпартии» указывали на Пальчинского как на врага Советской власти, как на сторонника экономического саботажа, иностранной интервенции и главного организатора вредительства. Впрочем, биография Пальчинского не оставляет сомнений в его антисоветских настроениях. Как ни странно, оба процесса связаны между собой и столь известной фигурой, как Е. В. Грум-Гржимайло – известный инженер-металлург. Во время Шахтинского дела, в июне 1928 года, он направил начальнику Главметалла ВСНХ СССР В. И. Межлауку заявление об отставке с поста председателя Научно-технического совета ВСНХ. В нем он выступает против марксизма и считает все обвинения во вредительстве надуманными: «Нашлись продажные души, которые, вводя в заблуждение бывших владельцев промышленных предприятий, нашли способ выманивать у них деньги за якобы вредительство, которое они якобы будут производить, находясь на службе большевиков. Для всякого ясно, что это был неблаговидный прием выманивания чужих денег и только. Настоящее, подлинное вредительство есть легенда, а имел место только шулерский прием. Как отнеслись к этому большевики? Спокойно? Как к простой проделке шулеров? Нет. Они раздули шахтинское дело, сделали из него мнимую угрозу срыва всей промышленности, взяли под подозрение всю интеллигенцию, арестовали множество инженеров, возбуждают серию дел»[18].

Долгое время считалось, что это заявление Грум-Гржимайло является одним из доказательств невиновности осужденных по Шахтинскому делу или указывает на это. Однако есть два интересных момента. Это заявление в том же году было опубликовано в парижском эмигрантском издании «Борьба за Россию» в № 106 за 1928 год. Сам стиль этого заявления позволяет думать, что оно писалось в расчете на публикацию. Когда профессор Н. Ф. Чарновский показывал об обстоятельствах своего вступления во вредительскую организацию, он заявил, что участвовал в собраниях и заседаниях: «Прежде всего в кабинете Хренникова в ВСНХ собирались металлисты, члены президиумов всех наших 3 советов; следовательно, тут были Гартман, и К…, и Милюков; бывали Жданов, Грум-Гржимайло, покойный ныне»[19].

То есть этот известный горный инженер также посещал собрания, на которых принимались решения об организации вредительства в металлургии. Чарновский описывал свое участие в собраниях с мая 1927 года, за год до Шахтинского процесса. Это показание заставляет предположить, что в заявлении Грум-Гржимайло были некие дополнительные мотивы и попытка выгородить подсудимых.

В выступлении на II пленуме Северо-Кавказского комитета ВКП(б), посвященном Шахтинскому делу, ответственный за расследование Е. Г. Евдокимов довольно откровенно поведал, что ОГПУ давно установило контроль агентуры за старыми инженерами и бывшими собственниками, работавшими в советских органах[20]. Было установлено, что ряд инженеров поддерживали связи с бывшими владельцами. До лета 1927 года не было тревожащих признаков, и только изменение политической ситуации, разрыв дипломатических отношений с Великобританией и угроза войны заставили ОГПУ действовать. Хотя, конечно, Евдокимов был не вполне прав, признаки антисоветской деятельности отмечались и ранее.

Обычно в литературе все это дается в крайне искаженном виде, мол, в ОГПУ прицепились к мелким недостаткам и раздули из них дело. Однако это заявление Евдокимова позволяет сказать, даже не имея доступа к документам по делу, что главным каналом сбора информации была агентурная сеть ВЧК и ОГПУ, развернутая в Донбассе. Она стала формироваться еще в первые месяцы после освобождения от белогвардейцев и со временем охватила все предприятия и организации угольного бассейна. Это неудивительно, учитывая, что Донбасс имел исключительное положение в хозяйстве.

Евдокимов был хорошо знаком с Донбассом еще с Гражданской войны. С января 1920 года он был заместителем начальника Особого отдела Южного и Юго-Западного фронтов. Здесь же он познакомился со Сталиным, который входил в Советы Южного и Юго-Западного фронтов, а также Украинской трудовой армии, выделенной из Южного фронта на восстановление Донбасса. То есть Евдокимов был вовсе не случайный человек, который что-то там наговаривал на инженеров. Он активно боролся с белогвардейской контрразведкой, на которую работали будущие подсудимые по Шахтинскому делу и которой руководили будущие свидетели на процессе.

Агентура, тонкости работы которой так и остались под завесой секретности, служила главным источником сведений о настроениях и действиях старых инженеров и бывших владельцах шахт, а также была главным консультантом, поскольку среди агентов, безусловно, были горные инженеры, техники, квалифицированные горняки. Очевидно, именно агентура донесла достаточно сведений, чтобы вскрыть вредительство и оформление вредительской организации, а у следствия была лишь задача допросами обвиняемых и показаниями свидетелей это подтвердить. Поскольку ОГПУ было не заинтересовано в каком-либо раскрытии тонкостей агентурной работы, создалось впечатление, что доказательства обвинения получены непонятно каким образом. Из этого уже «разоблачителями» было состряпано убеждение о фальсифицированности процесса.

Между тем Шахтинскому делу предшествовали и другие процессы по шпионажу и вредительству в угольной промышленности. Так, в конце 1923 года ГПУ УССР была раскрыта шпионская деятельность главного инженера Кадиевского управления Гулякова, который действовал под руководством коммерческого советника Консульства Польши в Харькове Ружицкого (бывший совладелец Кадиевских шахт), который поддерживал связи с бывшими владельцами шахт, проживавшими в Польше. Гуляков и еще группа завербованных им инженеров старались не вырабатывать ценные участки угольных пластов, не вывозить запасы и тормозить подготовительные работы. Верховный суд УССР приговорил Гулякова к 10 годам лишения свободы, остальные инженеры получили от 2 до 7 лет лишения свободы[21].

Начало процесса «Промпартии» также скрыто секретностью, и даже не очень понятно, с чего оно началось, что послужило толчком для разработки этого дела. Это может быть, с равной вероятностью, как сообщение агентуры или показания Рабиновича, через которого чекисты, очевидно, по линии погрузки угля на железнодорожный транспорт – неотъемлемую часть угольного хозяйства, а также через активную деятельность их обоих в инженерных организациях вышли на Пальчинского. Однако Пальчинский мог быть арестован в порядке тех массовых арестов специалистов, которые проводил Евдокимов, в целях охватить всю вредительскую организацию. Случайный арест – весьма типичная причина провала законспирированных организаций.

От ареста Пальчинского до арестов других членов «Промпартии», которые прошли в два этапа: весной и летом 1930 года, проходит около двух лет. Вероятнее всего, удалось собрать только косвенные сведения об инженерном центре, нуждающиеся в проверке. 12 июня 1929 года арестовали другого активного участника, С. А. Хренникова. Но он умер от приступа стенокардии в тюрьме 25 декабря 1929 года, не дав показаний о существовании «Промпартии», хотя признавал себя организатором вредительства в металлопромышленности. На процессе его не раз упоминали в качестве активного организатора всей деятельности. Только весной – летом 1930 года была арестована целая группа участников «Промпартии». Иными словами, ниточка, которая вела к «Промпартии», была очень тонкой и несколько раз рвалась, и каждый раз с большим трудом находили новый след. Все тонкости этой предварительной следственной работы вряд ли когда-нибудь станут известны.

Все они были под наблюдением агентов ОГПУ, в этом нет никаких сомнений. Их прошлое уже само по себе превращало их в объект неусыпного внимания. Пальчинский был товарищем министра торговли и промышленности Временного правительства, был в августе 1917 года генерал-губернатором Петрограда, был помощником уполномоченного правительства по наведению порядка в столице и руководил обороной Зимнего дворца в октябре 1917 года. Рабинович был председателем правления Донецко-Грушевского общества и шахтовладельцем. Хренников был директором Сормовских заводов с 1914 по 1918 год. Однако они организацию не выдали.

Скорее всего, лишь арест сотрудника Госплана СССР В. А. Ларичева весной 1930 года, показания которого цитировал на XVI съезде ВКП(б) Г. К. Орджоникидзе, позволил полностью раскрыть всю организацию «Промпартии», что привело ее к полному и окончательному крушению.

Инженерство

Стенограмма процесса «Промпартии», полностью опубликованная в 1931 году, позволяет увидеть те скрытые пружины борьбы вокруг планирования и хозяйственной политики, которые действовали в 1925–1930 годах, и понять, на чем строилась и как развивалась позиция вредителей. Подсудимые, помимо моментов, связанных с вредительством и контактами с заграничными эмигрантскими организациями, подробно характеризовали настроения в кругах старого инженерства, их политическую позицию и отношение к хозяйственным и плановым вопросам.

Старое инженерство в поздней литературе часто рисуется сильно идеализированно, с упором на то, что это были высококлассные специалисты, политикой почти не интересующиеся. В этом была серьезная доля истины, поскольку почти все подсудимые по делу «Промпартии» действительно признавали, что были малосведущими в политических вопросах.

Но при этом тщательно обходится вниманием три немаловажных обстоятельства. Первое обстоятельство состояло в том, что старое инженерство было замкнутой корпорацией, не впускавшей в свои ряды чужаков. Второе обстоятельство состояло в том, что до революции крупное инженерство или прямо смыкалось с крупной буржуазией (многие инженеры были одновременно владельцами или акционерами производств), или было с ними тесно связано. Упомянутый уже С. А. Хренников был директором Сормовских заводов и был тесно связан с одним из самых крупных капиталистов в дореволюционной России – А. И. Мещерским. Связи не прервались и после революции. Третье обстоятельство состояло в том, что Пальчинский, Хренников, Рабинович и Федорович, как показывал Рамзин 28 ноября 1930 года, были руководителями инженерного мнения, были создателями крупных инженерных общественных организаций[22].

Если учесть эти три обстоятельства, то «физиономия», как выражался Крыленко, старого инженерства предстает совершенно в другом свете.

К этому можно добавить еще два обстоятельства. Верхушка старого инженерства занимала до революции привилегированное положение, имела крупные состояния: счета в банках, имения, собственные предприятия, акции. К примеру, А. А. Федотов показал, что у него до революции было месячное жалованье в размере 5000 рублей у Морозова и еще 5000 у Бардыгина – крупных фабрикантов, а также он имел имение в Московской губернии стоимостью в 40 тысяч рублей и еще в банке 30–40 тысяч рублей деньгами[23]. Такое огромное жалованье (средняя заработная плата рабочих в Киеве в 1914 году составляла 37 рублей в месяц) вызвало удивление у присутствовавших на процессе. Федотов в месяц зарабатывал в 270 раз больше средней рабочей зарплаты.

После революции они всего этого лишились. В силу этого обстоятельства они не могли хорошо относиться к Советской власти. Наконец, среди инженеров Пальчинский обладал политическим опытом: участвовал в революции 1905 года, долго жил в эмиграции в Италии, а после возвращения в Россию в 1913 году был организатором синдиката «Продуголь» и акционером сразу нескольких обществ. Во время войны он был активным участником центрального Военно-Промышленного комитета. Пик его политической и государственной деятельности приходится на 1917 год. Он был наиболее подкованным в политических вопросах среди всего старого инженерства, что и позволило ему обрести на них огромное влияние.

Если не впадать в идеализацию старого инженерства, то нужно признать, что Пальчинский, Хренников, Рабинович и другие из их числа неизбежно должны были заниматься антисоветской деятельностью, поскольку имели сильные стимулы к этому. Остальных инженеров они использовали в качестве исполнителей своих замыслов, лишь постепенно посвящая их в свои замыслы.

Скажем, Л. К. Рамзин показывал, что его склонили к вредительству не сразу и только в начале 1927 года. Сначала, когда он стоял на советской платформе, старое инженерство организовало враждебное к нему отношение и даже травлю. Но впоследствии его убедили в неизбежности краха советской политики: «В этом разговоре Пальчинский и Рабинович весьма усиленно убеждали меня в том, что экономический крах советской политики совершенно неизбежен, ссылаясь на имена целого ряда руководящих инженеров…» – рассказывал Рамзин о своем разговоре в начале 1927 года[24].

Один из прокуроров, В. Фридберг, задал Рамзину уточняющий вопрос: «Фридберг. И на какой почве вы сошлись окончательно?

Рамзин. В основной оценке политики советской власти в начале 1927 года, то есть оценке этой политики, как гибельной для страны и неизбежно ведущей к катастрофе или кризису народного хозяйства. И второй практический вывод, который делался, что необходимо с этой политикой так или иначе бороться»[25].

Пальчинский, Рабинович и Хренников также использовали для вербовки сторонников общие настроения в кругах старого инженерства, их корпоративную замкнутость и вырастающую из этого убежденность в их исключительной роли.

Рамзин показывал, что Пальчинский усиленно продвигал эту идею инженерной исключительности: «Руководящую роль в управлении страной, в управлении народным хозяйством должна принадлежать инженерству»[26]. Кроме того, и сами инженеры, и сам Рамзин были готовы к восприятию этой идеи. По словам Рамзина, огромную роль в этом сыграла книга Карла Баллода. Помимо того, что она стала одним из источников развития советского планирования, она еще вдохновляла инженерство на притязания на особую роль. «Суть сводилась к рациональному использованию всех сил народного хозяйства путем рационального подхода к построению жизни, что возможно осуществлять только при наличии соответствующих инженерно-технических знаний и подготовки. Основной вывод, который можно было сделать из этой книжки, сводился к тому, что управлять могут только техники и инженеры», – показывал Рамзин, отводя Баллоду роль ведущего теоретика[27].

Слабость политического мировоззрения старого инженерства существенно облегчила работу Пальчинскому. Пожалуй, с Рамзиным они возились дольше всего в силу принятия им советской платформы и идеи теплофикации. Другие старые инженеры, в силу их примыкания к идеям меньшевиков, эсеров и даже кадетов, вербовались еще легче, в силу их активного неприятия советского строя, о чем они откровенно заявляли в суде.

Группа из Пальчинского, Хренникова и Рабиновича сложилась очень быстро за счет того, что они явно друг друга хорошо знали и у них были общие интересы. Как уже говорилось, все они очень много потеряли во время революции. Постепенно они обросли сторонниками и помощниками.

Подготовка интервенции

Конечно, на процессе «Промпартии» ведущее место занимали вопросы подготовки интервенции и связанные с этим переговоры с заграничными эмигрантскими организациями, в первую очередь с «Торгпромом». Однако в объяснениях и показаниях подсудимые раскрыли и свои методы вредительства в планировании, с помощью которых они намеревались ввергнуть народное хозяйство в кризис как раз к моменту планируемой интервенции.

Первоначально «Инженерный центр» в 1926 году занимался главным образом сохранением имущества старых владельцев, торможением развития конкретных предприятий, передачей информации, а также работой по предоставлению капиталистам концессий на особо выгодных условиях. Однако в связи с тем, что весной 1927 года заграничные круги сделали ставку на интервенцию в СССР, перед «Инженерным центром» была поставлена другая задача – затормозить развитие всего народного хозяйства в целом и по возможности ввергнуть его в кризис, особенно в угольной, металлургической промышленности и на транспорте, что должно было облегчить поражение Красной Армии и успех интервенции.

Руководство «Инженерного центра» принялось вербовать работников Госплана. И. А. Калинников показывал на процессе: «В 1927 году, как Хренников мне сказал, вопрос о переходе с конкретного вредительства на плановое уже усиленно занимал круги «Инженерно-технического центра». Ему было необходимо привлечь центральную фигуру из Госплана Союза, через которую проходили бы ответственные планы по промышленности. Вот почему Хренников обратился ко мне с предложением принять более близкое участие в «Инженерном центре»[28].

То же самое говорил и Рамзин: «Шли разговоры о создании своего инженерского госплана, который должен корректировать в соответствии со взглядами и убеждениями инженерства ту экономическую политику, которую проводит Советская власть. Говорили о том, что, помимо официального Госплана, нужно иметь свой инженерский госплан, через который и следует влиять на экономическую политику, проводимую Советской властью, путем, во-первых, вербовки ряда членов из официального Госплана и проведения через них своей политики»[29].

Собственно, такими агентами «Инженерного центра» в Госплане стали Калинников, Чарновский и Ларичев. В некотором роде они собирались использовать Госплан в качестве инструмента для проведения своей политики, как показал Чарновский 29 ноября:

«Чарновский. Я участвовал в обсуждении этой директивы. Сначала она должна была быть представлена на одобрение Госплана, его промышленной секции, а потом на утверждение.

Председатель. То есть под видом решения госплановской секции провести свою директиву?

Чарновский. Да»[30].

Основная работа была сосредоточена в угольной, металлургической промышленности и на транспорте. К началу первой пятилетки Донбасс был главным источником топлива для южного, центрального и ленинградского промышленных центров, от которых зависело все машиностроительное производство, в частности производство вооружений. «Инженерный центр» поставил задачу сокращения поставок топлива и металла, создания топливного и металлического дефицита.

Надо сказать, что вредители действовали весьма изобретательно. Например, в сокращении использования местного топлива: торфа и бурого угля они не удовлетворились сокращением добычи торфа до 15 млн тонн на конец первой пятилетки, как показывал Рамзин. Была также развернута дискуссия о соотношении местного и дальнепривозного топлива, которая раздувалась намеренно, причем члены «Инженерного центра» защищали взаимоисключающие позиции. Размин показал: «Были две постановки вопроса. Одна заостряла вопрос о местном топливе, давая возможность отодвигать проблему связи Юга и Северо-Запада и Юга и ЦПО. Вторая постановка шла, наоборот, в пользу преувеличения донецкого топлива, она производила своего рода демпинг по отношению к местному топливу»[31].

Из этой дискуссии, которая получила свое отражение в хозяйственной прессе, нельзя было понять, к чему склоняются хозяйственники. К тому же она, выдвигая на первый план то одну, то другую точку зрения, позволяла вредителям извлечь выгоду в любом случае. Упор на местное топливо серьезно затруднял топливоснабжение Ленинграда и Центрально-промышленной области вокруг Москвы, поскольку эти районы не обладали достаточными ресурсами местного топлива. Упор на донецкий уголь также позволял расстроить снабжение топливом во время войны по примеру расстройства хозяйства во время Первой мировой войны путем подрыва работы транспорта или диверсий на шахтах.

Другой удар по топливному хозяйству проводился через транспорт. Еще в плане ГОЭЛРО была запланирована сверхмагистраль Донбасс – Москва – Ленинград, по которой можно было бы легко снабжать крупные промышленные центры донецким углем. В первой пятилетке прогнозировался рост перевозок угля с 10 млн до 20–22 млн тонн, однако, как указывал Рамзин: «При этом транспортные связи Севера с Донбассом к этому совершенно не подготовлены».

В отношении этой сверхмагистрали также была умышленно развернута дискуссия, в которой представители Госплана выступали за сверхмагистраль, а представители ВСНХ – против, мотивируя свою позицию дороговизной строительства. Прокурор уточнил во время допроса Рамзина 1 декабря:

«Крыленко. Установка, которая была дана по вопросу о сверхмагистрализации, состояла в том, чтобы затянуть спор и ничего не делать?

Рамзин. В этом и была суть»[32].

Наконец, третий удар по топливному хозяйству проводился через электрификацию Донбасса. Рамзин признавал электрификацию ключевым вопросом, поскольку от него зависела механизация и рост добычи угля. Потому всеми силами тормозилось строительство Штеровской электростанции на угольных отходах, запланированной еще в плане ГОЭЛРО, а на вопросы о том, где Донбасс возьмет электроэнергию, вредители указывали, что энергоснабжение будет возможно с ДнепроГЭСом, когда он будет достроен. Строительство станции уже началось, но до пуска было еще далеко и еще дальше до строительства ЛЭП в Донбасс, что было сделано только во второй пятилетке. Принцип комбинирования, положенный в основу всех планов развития промышленности, был в этом случае весьма изобретательно извращен и поставлен на службу вредительским целям. Не говоря уже о том, что во время войны ЛЭП от ДнепроГЭСа в Донбасс могла быть легко повреждена, что вызвало бы резкое сокращение добычи угля.

Не менее изобретательно тормозилась электрификация Центрально-промышленного района на основе подмосковного угля. По показаниям Рамзина, торможение строительства крупной Бобриковской станции было директивой «Промпартии» (созданной летом 1928 года на основе «Инженерного центра» после провала в Донбассе и ареста Пальчинского). Для этого также была умышленно раздута дискуссия о строительстве Бобриковской или Тверской электростанции. Проект Тверской электростанции разрабатывался в противовес Бобриковской электростанции.

В отношении последней крайне медленно велась разработка проекта. Пока он разрабатывался, он успел так устареть, что его пришлось переделывать. Тогда Энергоцентру было заказано пять вариантов нового проекта, один из которых рассчитывался на оборудование на 100 атмосфер, которое в то время имелось только в США и заказать которое было нельзя.

Рамзин показывал, что все эти вредительские меры по топливу должны были помочь интервенции: «По плану 1929/30 года, то есть того года, в который намечалась интервенция, при малейшем нарушении снабжения должна была произойти топливная катастрофа…»[33]. По опыту Первой мировой войны уже было известно, что топливная катастрофа неминуемо приведет к параличу промышленности и транспорта и поставит СССР на грань военного поражения. Опыт 1917 года, тогда еще живой в памяти, самым наглядным образом доказывал, что это вполне возможно.

В отношении металла проводилось минимальное планирование и создание диспропорций. Чарновский показывал о разработке плана по черной металлургии: «…сначала Гартман, член нашего металлического центра, предлагал для пятилетки цифру в 5 млн тонн. Калинников не согласился с этой цифрой, считая, что даже проводить ее невозможно, и предложил поставить 6 млн. тонн. Конечно, эта цифра для пятилетки была слишком мала, потому что мы уже сейчас имеем свыше 5 млн тонн за прошлый год. Затем поставили в качестве оптимального варианта 8 млн тонн, и получилось так – 6 млн – 8 млн»[34].

Калинников уточнял в своих показаниях, что вместе с установлением низких плановых заданий проводилось расширение диспропорций: «На мне лежала обязанность увязывать промышленный план. Когда я получил задание из «Инженерного центра», а потом из ЦК вредительски увязывать этот план, то я старался пропускать все те дефекты, которые получались в виде несогласования развития отдельных отраслей, а также в виде диспропорций, которые были во вредительских работах Госплана, а также и в планах, представляемых из ВСНХ»[35].

Все это делалось специально с целью понижения обороноспособности страны:

«Чарновский. Сначала основная задача заключалась в замедлении темпа металлургии.

Председатель. В каких целях?

Чарновский. В целях создания условий для охвата положения по различным отраслям, задержки развития различных отраслей. Такова была установка.

Председатель. А в каких конечных целях?

Чарновский. В целях помешать развитию тех отраслей, которые нужны стране, содействуют ее быстрому экономическому подъему и укрепляют обороноспособность страны.

Председатель. То есть понизить или разрушить обороноспособность страны?

Чарновский. Понизить»[36].

По расчетам вредителей, общий кризис должен был наступить к 1930 году, и в этот момент должна была состояться иностранная интервенция. Подготовка к этому началась с лета 1928 года, когда «Инженерный центр» был преобразован в «Промпартию», в ЦК которой вошли: Хренников, Рамзин, Ларичев, Калинников, Федотов и Чарновский. В этот момент вся тяжесть работы в связи с провалом в Донбассе, Шахтинским делом и арестом Пальчинского была перенесена в плановые органы.

В октябре 1928 года в Париже состоялись переговоры с представителями «Торгпрома» и французского Генерального штаба, причем Рамзин показывал, что эти встречи проводились специально для того, чтобы выяснить серьезность намерений и подготовки зарубежной стороны. Рамзин также пояснял: «Мы указали на те последствия, которые создали два провала, а именно, что в Донецком районе работа на довольно длительное время, по нашей оценке, была разложена. Поэтому необходимо было перенести работу из производства в плановые органы. Это и было той основной директивой, которую мы предполагали утвердить и которая была принята»[37]. По его словам, провал в планировании был незначительный, был арестован только Янушевский, и нераскрытость ЦК «Промпартии», которую Пальчинский не выдал, делала подрывную работу реализуемой.

Однако их планы провалились. Интервенция не получилась в силу внешних обстоятельств. Главным плацдармом для наступления на СССР была Польша, которая по соглашению с Францией, заключенному в начале 1920-х годов, должна была содержать армию в 600 тысяч человек. По оценкам «Торгпрома», для вторжения в СССР надо было собрать армию в 800 тысяч человек, и в дополнение к польской армии требовалось еще собрать около 200 тысяч человек из эмигрантов и из белогвардейцев, которые к тому времени сохраняли свою военную структуру и организации. Но все планы сорвала Великая депрессия, из-за которой организовать интервенцию оказалось невозможно. Разоблачение вредительства помогло начать подготовку к возможной войне, включая бурное развитие оборонной промышленности и освоение производства новых видов вооружений, подготовку партизанских отрядов, а также строительство линии укреплений на Украине, ставшую известной под названием «Линии Сталина». Эти укрепления возводились как раз на случай вторжения польской армии, считавшейся на тот момент главным вероятным противником РККА.

Страстная любовь к золотым монетам

Стоит также указать, что многие из инженеров были замешаны не только во вредительстве, шпионаже и подготовке к интервенции, но и в самых обычных уголовных преступлениях. Например, К. В. Ситнин на суде был уличен во взятках во время работы в текстильной промышленности. Взятки от частников за выполнение заказов вне очереди он брал золотом, в монетах дореволюционной чеканки. Допрос Крыленко Ситнина был, пожалуй, одним из наиболее красочных моментов всего процесса «Промпартии»:

«Крыленко. Вы не любитель старых монет?

Ситнин. Нет.

Крыленко. Не собирали?

Ситнин. Нет.

Крыленко. И золотые монеты тоже не любите?

Ситнин (молчит).

Крыленко. Собирать золотые монеты не любите?

Ситнин. Может быть, вы все-таки яснее поставите вопрос. Я не понимаю.

Крыленко. Вы не любите собирать старые монеты?

Председатель. Вопрос стоит так: собирали ли вы старые золотые монеты?

Ситнин. Нет, не собирал.

Крыленко. Скажите, пожалуйста, в квартире у вас ничего не нашли?

Ситнин. Ничего.

Крыленко. И золотых монет не нашли?

Ситнин. В квартире не нашли.

Крыленко. А где нашли?

Ситнин. Я просто сдал их сам.

Крыленко. Когда сдали, кому и почему?

Ситнин. Сдал в ГПУ.

Крыленко. Сколько?

Ситнин. Около семи с половиной тысяч рублей. (В зале шум.)

Председатель. Прошу успокоиться.

Крыленко. Скажите, откуда у вас столько золотых монет?

Ситнин (молчит).

Председатель. А какой чеканки? Дореволюционной?

Ситнин. Да, дореволюционной.

Председатель. Русской чеканки?

Ситнин. Да, старой чеканки.

Крыленко. Сколько штук там было?

Ситнин. Приблизительно на 7 тысяч рублей.

Крыленко. На 7532 рубля. Скажите, пожалуйста, откуда они у вас?»[38].

Ситнин рассказал дальше, что в текстильном синдикате была создана целая разветвленная система взяточничества, с многочисленными посредниками, так, что ответственные работники не встречались лично с теми, кто давал взятку. Можно было выбрать, в чем получить мзду, в червонцах или в золоте, и это выполнялось посредниками. Ситнин, как следует из материалов процесса, предпочитал золото и накопил крупную сумму, которая и до революции была целым состоянием. Если считать по червонцам дореволюционной чеканки, то у него было 6 кг 475 г золота. Ситнин явно в Советскую власть не верил и деятельно готовился к ее падению, полагая, что советские деньги потеряют свою ценность, а золото царской чеканки будет в цене.

Крыленко специально спросил Ситнина, не считает ли подсудимый эти выплаты взяткой, на что он ответил, что затрудняется ответить на этот вопрос. Впрочем, обвинения во взяточничестве Ситнину предъявлено не было, и больше этот вопрос в материалах дела не фигурировал. Однако надо признать, что большая любовь Ситнина к собиранию золотых монет царской чеканки отлично характеризовала его «физиономию», как выражался Крыленко.

По мнению Ю. Ларина – крупного советского хозяйственника начала 1920-х годов, который своими глазами видел расцвет «нэпманов» и частного капитала в СССР, взяточничество, хищения и злоупотребления были самым обычным делом как среди частников, так и в советских организациях, которые вели дела с частными контрагентами. Ларин даже написал работу «Частный капитал в СССР» на основе материалов комиссии по частному капиталу, работавшей в 1926–1927 годах, а также на основе материалов процессов по делам о хозяйственных преступлениях. В этой книге Ларин описал основные способы частного обогащения, среди которых были хищения государственного имущества, создание лжегосударственных предприятий, нарушение договоров, махинации с кредитами и валютой, хищническая аренда и контрабанда. Так что взяточничество Ситнина вовсе не удивительно – это вполне вписывалось в нравы и методы «нэпманов» и их агентуры в государственных организациях.

Вал коррупции и многочисленных злоупотреблений в России начался, что весьма характерно и показательно, с того, что стали «реабилитировать» вот таких деятелей, вроде подсудимых по Шахтинскому делу или процессу «Промпартии», замешанных во вредительстве, в шпионаже, в подготовке иностранной интервенции, в злоупотреблениях и взяточничестве.

Но теперь нельзя не сказать, что подсудимые по Шахтинскому делу и процессу «Промпартии» были привлечены к суду правильно и обоснованно. Более того, их наказание было весьма мягким и не все обвинения к ним были выдвинуты. Скажем, любитель золотых монет Ситнин по приговору суда получил 10 лет лишения свободы. Большинство подсудимых по делу «Промпартии» были приговорены к расстрелу, но вскоре были помилованы с заменой наказания на 10 лет лишения свободы. Л. К. Рамзин был амнистирован в 1936 году после разработки своего знаменитого прямоточного котла в ОКБ прямоточного котлостроения при 9-м управлении ОГПУ, а в 1943 году получил за него Сталинскую премию первой степени. С 1944-го до своей смерти в 1948 году Рамзин заведовал кафедрой котлостроения в Московском энергетическом институте и за свои работы получил еще орден Ленина и орден Трудового Красного Знамени. Очень мягкое наказание для вражеского агента, готовившего крупномасштабный экономический саботаж во время интервенции, а его инженерные заслуги были впоследствии признаны и отмечены высокими наградами.

Глава 2

Борьба с разложением хозяйственного руководства

В 1930-х годах Сталин столкнулся с серьезнейшей проблемой – постепенным бытовым и профессиональным разложением высшего партийного, хозяйственного и военного руководства. Руководящие кадры, даже некоторые члены Политбюро ЦК ВКП(б), занимавшие высокие посты в государственных органах, на глазах стали утрачивать свои управленческие навыки и партийную бдительность.

Первый звоночек прозвучал во время процесса «Промпартии», когда в центральном плановом органе была раскрыта законспирированная антисоветская организация, которая работала с секретными сведениями по экономике и составляла планы его развития, стараясь подготовить экономический коллапс ко времени предполагаемой интервенции. Оставался еще один, крайне интересный вопрос – как все эти люди попали в Госплан?

Для председателя Госплана СССР Г. М. Кржижановского раскрытие вредительства в планировании было очень серьезным ударом. Получалось, что вождь советских плановиков в течение многих лет не видел вредителей у себя под носом, шел у них на поводу и позволил им протащить минималистский план по черной металлургии в первый пятилетний план. Более того, Ларичев на процессе показал, что его пригласил в Госплан в 1922 году именно Кржижановский тогда еще никому не известного сотрудника[39]. Рамзин оказался в Госплане благодаря Кржижановскому после участия в составлении плана ГОЭЛРО. Калинников тоже пришел в Госплан, не имея ни хозяйственной, ни инженерной известности, и получил свое положение только благодаря содействию Кржижановского. Известно, что Пальчинский, по сути дела, организовавший вредительство, был консультантом Госплана, и был момент, когда Кржижановский просил в 1922 году Московский ревтрибунал освободить его на время доклада в Госплане.

Получается, что именно вождь советских плановиков, руководитель составления ленинского плана ГОЭЛРО, соратник Ленина и прочая, и прочая привел в центральный государственный плановый орган целое ядро будущих вредителей, которым удалось развернуться и существенно затормозить развитие народного хозяйства. Это был очень тяжелый проступок, и от более серьезных оргвыводов Кржижановского спасли только его партийная репутация ближайшего сподвижника Ленина, его научные и плановые заслуги.

Конечно, ему пришлось каяться. В октябрьско-ноябрьском номере журнала «Плановое хозяйство» за 1930 год Кржижановский написал саморазоблачительную статью, в которой признал, что вредительство в электроэнергетике имело большие масштабы: «Вредителям удалось значительно затормозить проведение ленинского плана электрификации»[40]. Он, конечно, в своей статье поносил двурушничество Рамзина, Осадчего и других вредителей, но свои ошибки ему оправдать было нечем. 10 ноября 1930 года руководящий состав Госплана СССР был изменен. Вместо Кржижановского главой планового органа стал В. В. Куйбышев, ранее возглавлявший ВСНХ СССР. Это была расплата за тяжелые кадровые ошибки. Впрочем, Кржижановскому были зачтены его заслуги в области электроэнергетики, и он возглавил Энергетический институт Академии наук СССР с задачей решения основных научных проблем развития энергетики. После своего ухода с поста председателя Госплана СССР Кржижановский надолго исчезает с авансцены советского планирования и хозяйственного развития. Он перестает публиковаться в журнале «Плановое хозяйство» на несколько лет, и даже составление Генерального плана электрификации в 1931 году прошло без его активного участия.

Подобный случай не мог не наводить Сталина на определенные размышления. Если уж такой опытный партийный деятель, как Кржижановский, с самым большим стажем в партии, в сравнении с любым членом Политбюро (партстаж Кржижановского отсчитывался с 1890 года, то есть с момента образования первых кружков и союзов, и получается, что он вступил в партию за восемь лет до ее создания в 1898 году), близкий соратник Ленина, руководитель составления плана ГОЭЛРО – второй программы партии, и так далее, не смог разобраться в окружавших его людях и собрал вокруг себя такое «созвездие» вредителей и иностранных агентов, то что же говорить о других партийных и хозяйственных руководителях?

Немного о злоупотребителях служебным положением

Между тем разложение руководства разного уровня, от районов до центральных наркоматов и даже до Политбюро ЦК ВКП(б), прогрессировало и нарастало. И тому была веская причина. Специфические условия индустриализации породили другое любопытное явление, которое теперь почти не встречается в чистом виде, но тогда было чрезвычайно широко распространено. Это явление – концентрация административной власти в руках очень ограниченного круга лиц, иногда даже в руках одного человека.

Когда в чистом поле начиналась стройка индустриального гиганта, десятки тысяч людей полностью отдавались во власть начальнику стройки. Строители полностью зависели от начальника строительства и его решений буквально во всем: начиная от рукавиц и хлеба на обед до жилья. Власть над рабочими начальник делил с секретарем партийной организации, если парторганизация была сильной и ею руководил хороший секретарь. Что же до остальных административных организаций, то их власть была слабой и эфемерной. Например, традиционно слабым был профсоюз строителей. Например, практически не присутствовала на стройплощадке милиция. Почти не распространялась на стройки власть местных Советов и исполкомов. Бывали примеры и куда показательнее. Исключительно высокая концентрация административной власти устанавливалась в отдаленных районах: на Архангельском Севере и на Северо-Востоке, на территории «Дальстроя». Там, особенно на территории «Дальстроя СССР» или «комбината особого типа» на Колыме, начальник прямо, открыто, с согласия Политбюро ЦК ВКП(б) сосредотачивал в своих руках всю власть. Глава «Дальстроя СССР» Э. П. Берзин официально сосредоточил в своих руках всю административную и партийную власть на подвластной территории, получил независимость от советских органов Якутской АССР и Дальневосточного края и по всем вопросам сносился только с высшими государственными органами – СНК и СТО СССР. На территории «Дальстроя» не создавалось Советов, он имел собственный суд и собственную милицию, получил право на сбор налогов с населения, причем товары для нужд самого треста освобождались от налогов. Трест обладал также монопольным и неограниченным правом использования всех природных ресурсов. В 1938 году «Дальстрой СССР» перешел в ведение НКВД, и директор треста стал главой специального главного управления в составе этого наркомата. Берзин, пожалуй, имел самую большую самостоятельность в принятии решений среди всего советского руководства.

Если учесть, что большинство строек было, по сути, отрезано от остального мира распутицей и бездорожьем, а то и располагалось в труднодоступной местности, то получается, что в стране появлялись территории, для которых воля начальника была весомее, чем все законы Советской власти. Такие территории возникали даже в Европейской части Советского Союза.

К концу первой пятилетки эта практика укреплялась и укоренялась. Строились целые города, возникали целые районы в таких диковинных территориях, и в них власть доставалась, волей обстоятельств, в руки начальника стройки, а потом и директора предприятия. Вот, например, в Магнитогорске, в котором в середине 1930-х годов проживало 200 тысяч человек, единственным и верховным начальником и над работниками комбината, и над жителями города был директор комбината А. П. Завенягин. От него зависело все снабжение населения, и потому он совершенно спокойно диктовал свою волю администрации города.

Появление таких своего рода «удельных княжеств» было делом неизбежным, если принять во внимание те специфические условия, в которых шла индустриализация в СССР. В конце концов, это явление постепенно стушевалось и перестало быть заметным, хотя влияние начальников огромных, градообразующих производств по-прежнему оставалось очень высоким.

Но тогда, в 1930-х годах, эта концентрация власти вложила свой вклад в проблему разложения руководящих кадров. Распоряжающиеся колоссальными деньгами и материальным имуществом начальники оказывались подверженными самому элементарному бытовому разложению. Они могли создавать себе и своим приближенным особые условия, вплоть до роскошных. У них заводились приближенные с весьма сомнительными репутациями. Их втягивали в круговорот интриг и страстей. Ими пытались пользоваться прямые враги Советской власти. И далеко не каждый начальник мог устоять против такого влияния, многие становились на путь злоупотреблений и преступлений.

Вот один из примеров, дошедший до Политбюро ЦК ВКП(б). В августе 1933 года произошел крупный инцидент, связанный с работой НКТП СССР, который возглавлял Г. К. Орджоникидзе. Завод «Коммунар», изготовлявший комбайны, стал отпускать свою продукцию потребителям в некомплектном виде. То есть комбайны не имели важных узлов и деталей и часто из-за этого не могли работать. От совхозов и МТС, в которые поступили эти комбайны, в советские органы стали поступать одна за другой жалобы. 28 июля 1933 года СНК СССР рассмотрел вопрос о поставке некомплектных комбайнов и принял постановление, предписывающее срочно это положение исправить. Но ни завод, ни наркомат на это постановление не обратили внимания. В начале августа 1933 года дело было направлено в Верховный Суд СССР. Обвинитель – заместитель Прокурора СССР А. Я. Вышинский, в своей речи на заседании суда указал на руководство НКТП СССР как на непосредственных виновников[41].

Дальше случилось нечто невообразимое. У бракоделов нашелся очень влиятельный защитник, использовавший самые высокие инстанции. 24 августа 1933 года на заседании Политбюро нарком тяжелой промышленности СССР Г. К. Орджоникидзе провел решение об осуждении выступления Вышинского в суде. Причем он сумел склонить на свою сторону Л. М. Кагановича и В. М. Молотова. Первый написал проект решения, а второй его отредактировал. Сталина в это время не было в Москве, но когда он узнал об этом решении, тут же послал телеграмму Кагановичу с резким осуждением принятого решения. Вскоре Сталин приехал в Москву, провел заседание Политбюро и отменил ранее принятое решение. Сталин тогда так охарактеризовал поведение Орджоникидзе: «Поведение Серго в истории о «некомплектной продукции» нельзя назвать иначе, как антипартийное, так как оно имеет своей объективной целью защиту реакционных элементов партии против ЦК»[42].

Это оказался вовсе не единственный пример антипартийного поведения Орджоникидзе. В конце 1935 года, после ряда крупных аварий на производстве и арестов ряда хозяйственных руководителей, Сталин указал Орджоникидзе на ослабление наблюдения в хозяйственных наркоматах за антисоветскими элементами и на то, что почти полностью прекращена борьба с вредительством. Орджоникидзе резко оспорил сталинские упреки, заявив о том, что нужно совсем прекращать преследование технических специалистов, прекратить обвинять их во вредительстве, потому что, говорил Орджоникидзе, это ведет к самоустранению специалистов от работы и расшатыванию производства.

Разговор этот продолжился, но уже в одностороннем порядке, на Совещании при НКТП СССР в июне 1936 года. Приглашенные на него специалисты и хозяйственные руководители стали говорить о том, что слежка и обвинения их во вредительстве мешают работать, мол, доводят до того, что специалисты отказываются работать. Орджоникидзе горячо поддержал такие речи, даже слишком горячо поддержал: «Какие там саботажники! За 19 лет Советской власти мы… выпустили 100 с лишним тысяч инженеров и такое же количество техников. Если все они, а также старые инженеры, которых мы перевоспитали, оказались в 1936 году саботажниками, то поздравляю с таким успехом»[43].

Материалы этого совещания были выпущены отдельной брошюрой. Орджоникидзе, кроме словесной поддержки, добивался через Политбюро снятия судимости и освобождения многих технических специалистов. Например, 21 августа 1936 года, в дни процесса «террористического троцкистско-зиновьевского центра», Орджоникидзе добился снятия судимости с главного энергетика Магнитогорского комбината И. Г. Тихомирова, осужденного за вредительство. Он не только добивался освобождения или снятия судимости уже арестованных специалистов, но и всеми силами стремился не допустить НКВД к промышленности.

К слову сказать, на Магнитогорском комбинате положение с кадрами было далеко не благополучным, и с 1936 года там прокатилась целая волна арестов и открытых судебных процессов. О том, как это делалось, оставил свои свидетельства американский рабочий Джон Скотт, работавший на строительстве Магнитки.

Скотт пишет, что до 1935 года деятельность ГПУ в Магнитогорске ограничивалась наблюдением. Арестов было очень мало. Но зато материал, собранный за все это время, которое прошло от начала строительства до 1935 года, явно был использован для арестов, которые прошлись по Магнитогорску в 1936–1937 годах. В качестве иллюстрации Скотт приводит судьбы трех руководителей на комбинате: начальника коксохимического цеха Шевченко, начальника административно-хозяйственного управления комбината Яффе и начальника строительной конторы, фамилию которого он не называет.

Шевченко, ставший в 1934 году начальником коксохимического цеха, уже арестовывался за то, что в 1932 году во время пожара в недостроенном здании мартеновского цеха на стройке одного из металлургических заводов по его вине был уничтожен ценный шамотный кирпич. Огонь раскалил кладку печи, и когда Шевченко стал тушить пожар, вода попала на раскаленные кирпичи. Нужно было бросить тушение и дождаться, когда пожар догорит, но Шевченко продолжал заливать огонь и раскаленную кладку водой. В результате ценный шамотный кирпич пришел в негодность.

Шевченко был арестован, но освобожден заступничеством директора строительства Марясина.

После этого Шевченко уехал на Магнитку, где быстро выдвинулся в руководство. В 1935 году его бывшего начальника Марясина арестовали как троцкиста и японского шпиона. В июле 1935 года произошел сильный взрыв в коксохимическом цехе Магнитогорского комбината, начальником которого был в тот момент Шевченко. От взрыва погибли рабочие. Органы НКВД взяли Шевченко под наблюдение[44]. Тогда стала вводиться практика, по которой любой случай на производстве, приведший к гибели людей, расследовался и рассматривался в суде.

Видимо, Шевченко, кроме всего прочего, занимался хищениями в довольно крупных масштабах. Скотт пишет, что в начале 1936 года он устроил большой прием, равного которому в Магнитогорске никогда не проводилось. На него был приглашен даже сам Завенягин. Директор приехал, пробыл на банкете полчаса и уехал, явно недовольный происходящим. Через несколько месяцев, в июле 1936 года, Шевченко был снят с должности и арестован.

Второй человек, арест которого описал Скотт, был Михаил Яковлевич Яффе – начальник административно-хозяйственного управления комбината. Джон Скотт так описывает этого человека: «Яффе всегда разговаривал одновременно с тремя людьми, ни одного из них толком ни понимая. Он находился в постоянном водовороте мелких интриг, например: «Надо дать секретарше отдела снабжения ту комнату, которую она давно просит, иначе у этого отдела не получить стройматериалов для нового здания»[45]. Яффе погорел на хищениях, которые он осуществлял в очень больших масштабах. В 1936 году он был арестован.

Начальник строительной конторы, которая возводила индивидуальные жилые дома, построил себе двухэтажный, пятикомнатный особняк, шикарно его обставил и обзавелся легковым автомобилем, хотя всем было известно, что его организация не имеет ни одного персонального автомобиля. Он был арестован, и в Магнитогорске состоялся открытый процесс над ним. Стенограммы печатались в газете «Магнитогорский рабочий», а отдельные, наиболее важные выступления в зале суда транслировались по радио. Этот начальник был осужден за вредительство и расстрелян. Следствие выяснило, что он разворовывал государственные строительные фонды.

Джон Скотт так подводит свои наблюдения за открытыми процессами и репрессиями в Магнитогорске: «Многие из тех людей в Магнитогорске, которые были арестованы и осуждены за политические преступления, были просто ворами, мошенниками и бандитами, и в любой другой стране с ними поступили бы точно таким же образом. Политические ярлыки на их преступления были навешены только из соображений пропаганды и назидательности»[46].

И вот таких «хозяйственников» активно защищал Орджоникидзе, невзирая на уголовную подоплеку многих дел, невзирая на то, что они своими действиями наносили объективный вред развитию промышленности, невзирая на то, что из-за таких вот руководителей, как Шевченко или Тихомиров, Магнитогорский комбинат, стоивший огромных средств и усилий, далеко не сразу стал ритмично работать и выдавать остро нужный растущей промышленности металл.

Как товарищ Орджоникидзе сгорел на работе

Как и в случае с Кржижановским, вокруг Орджоникидзе завелись вредители и иностранные агенты. В начале января 1937 года состоялся процесс «Параллельного антисоветского троцкистского центра», действовавшего в промышленности. Главными обвиняемыми из 17 человек, проходивших по процессу 23–30 января 1937 года, были Г. Л. Пятаков и Г. Я. Сокольников – известные еще с начала 1920-х годов хозяйственные руководители. Пятаков долгое время работал в ВСНХ СССР, потом в НКТП СССР и до ареста был заместителем Орджоникидзе. Сокольников был наркомом финансов, занимался денежной реформой и вводом в оборот червонца. Потом работал в Госплане СССР, в Нефтесиндикате, в Наркомате иностранных дел, а потом в Наркомате лесной промышленности.

Эти 17 человек из хозяйственного руководства были обвинены по нескольким пунктам статьи 58-й Уголовного кодекса РСФСР: измена родине, шпионаж, диверсии, вредительство и подготовка террористических актов. Назывались конкретные факты: диверсия на шахте «Центральной» Кемеровского рудника, где погибло 10 рабочих; три диверсии на Горловском азотно-туковом комбинате, повлекшие гибель 14 человек; диверсии на Воскресенском химическом комбинате и на Невском металлическом заводе. Центром были организованы крушения воинских эшелонов: в октябре и декабре 1935-го и в феврале 1936 года. Пятаков отдал указание троцкистской группе в Кемерово организовать поджог Кемеровского коксохимического комбината в случае начала войны. И. А. Князев передавал сведения о техническом состоянии, военных перевозках и мобилизационной готовности железных дорог японской разведке, С. А. Ратайчик передавал секретные сведения о работе химической промышленности немецкой разведке[47].

В ходе процесса Пятаков, который имел больше всех остальных возможностей для вредительской работы, организации диверсий и шпионажа, назвал еще некоторые факты своего вредительства. По его указаниям тормозилось развитие медеплавильной промышленности, в частности строительство Красноуральского, Карапаксайского и Среднеуральского медеплавильных комбинатов. На строительстве Уралвагонзавода ему удалось омертвить около 50 млн. рублей. Пятаков проводил неправильное развитие химической промышленности, особенно важных для обороны ее отраслей: азотного и сернокислотного производств[48].

Они признались в подрывной работе в промышленности и в том, что согласовывали свои действия с Троцким, получали от него директивы. Пятаков очень подробно описывал встречи с сыном Троцкого – Львом Седовым в Берлине и его директиву выдавать побольше заказов двум немецким фирмам «Борзиг» и «Демаг» с наценкой, которая будет использоваться для финансирования вредительства и подпольной деятельности[49]. По такой же схеме финансировалась деятельность «Промпартии», доверенным французским фирмам выдавались заказы с наценкой. И в те времена использовалась одна из классических коррупционных схем – контракт с завышенными ценами, с последующим «распилом» разницы между контрактной и реальной ценой. Только в 1920-е и в 1930-е годы эта схема использовалась для финансирования подпольной деятельности. К слову сказать, заключение контрактов с заведомо завышенными ценами – это злоупотребление служебным положением.

В частности, Пятаков описал те директивы и тот политический курс, который формировался Троцким: «В этой же самой директиве он поставил вопрос – это была середина 1934 года – о том, что сейчас, с приходом Гитлера к власти, совершенно ясно, что его, Троцкого, установка о невозможности построения социализма в одной стране совершенно оправдалась, что неминуемо военное столкновение и что, ежели мы, троцкисты, желаем сохранить себя, как какую-то политическую силу, мы уже заранее должны, заняв пораженческую позицию, не только пассивно наблюдать и созерцать, но и активно подготовлять это поражение. Но для этого надо готовить кадры, а кадры одними словами не готовятся. Поэтому надо сейчас проводить соответствующую вредительскую работу.

Помню, в этой директиве Троцкий говорил, что без необходимой поддержки со стороны иностранных государств правительство блока не может ни прийти к власти, ни удержаться у власти. Поэтому речь идет о необходимости соответствующего предварительного соглашения с наиболее агрессивными иностранными государствами, такими, какими являются Германия и Япония, и что им, Троцким, со своей стороны, соответствующие шаги уже предприняты в направлении связи как с японским, так и с германским правительствами»[50].

Иными словами, этот антисоветский блок, так же как и члены «Промпартии», готовил поражение страны в случае начала войны и заранее налаживал связи с наиболее агрессивными странами, в особенности с Германией. Троцкий вскоре после прихода Гитлера к власти понял, что война между СССР и Германией неизбежна, и уже в конце 1935 года инструктировал своих единомышленников в СССР, что они могут с наибольшей вероятностью прийти к власти в результате поражения страны в войне с Германией. Заговорщики должны были вывести из строя ключевые предприятия наиболее важных оборонных отраслей: угольной (лишение промышленности, транспорта и электроэнергетики топлива), химической промышленности (подрыв производства взрывчатых веществ и боеприпасов), цветной металлургии (подрыв производства боеприпасов и военной техники), ослабить военное производство, ослабить армию и облегчить германской армии разгром РККА.

Обычно утверждается с нажимом в голосе, что обвинения против Пятакова, Сокольникова и других подсудимых по этому делу ни на чем не были основаны. Однако с позиций знаний нашего дня разве нельзя сказать, что события в целом развивались по прогнозу Троцкого? Действительно, Гитлер подготовил и осуществил нападение на СССР. Более того, по трофейным документам известно, что этот план он высказывал вскоре после своего прихода к власти. Впервые Гитлер совершенно определенно заговорил о подготовке к войне 3 февраля 1933 года во время своего выступления перед командованием сухопутными и военно-морскими силами на квартире генерала пехоты барона Гаммерштейн-Эквода. «Строительство вермахта – важнейшая предпосылка для достижения цели – завоевания политического могущества… Возможно, отвоевание новых рынков сбыта, возможно – а, пожалуй, что лучше – захват нового жизненного пространства на Востоке и его беспощадная колонизация»[51]. Несмотря на то что в тот момент это были только замыслы, их реализация активно началась уже в 1934 году. Вероятнее всего, прогноз Троцкого по поводу нападения Германии на СССР строился не только на гениальном предвидении, но и на том, что сам Троцкий имел некоторые сведения о намерениях высшего руководства Германии. Судя по показаниям Пятакова, Троцкий был готов поддерживать немецких нацистов до войны, во время войны и после войны, вплоть до территориальных уступок (речь шла об Украине), отдаче в концессию крупных месторождений полезных ископаемых.

Впрочем, в показаниях Пятакова есть примечательный момент. В декабре 1935 года он встретился с Троцким в пригороде Осло. Пятаков попал в Норвегию прямо из Берлина, с центрального берлинского аэродрома Темпельхоф с доверенным лицом, который организовал поездку. Пятаков показывал в суде: «На следующий день рано утром я явился прямо к входу на аэродром, он стоял перед входом и повел меня. Предварительно он показал паспорт, который был для меня приготовлен. Паспорт был немецкий. Все таможенные формальности он сам выполнял, так что мне приходилось только расписываться»[52].

Паспорт был немецкий, то есть подложный, и он сгодился для выезда не на глухом пограничном посту в альпийских горах, а прямо в центральном берлинском аэродроме. Можно быть уверенным, что в этом случае без содействия германской разведки (которая, скорее всего, подготовила и паспорт, и все формальности выезда на встречу с Троцким) точно не обошлось. Доверенное лицо, скорее всего, было одновременно агентом германской разведки. Этот момент показывает, что уже в конце 1935 года между немцами и Троцким имело место активное секретное сотрудничество.

В конечном итоге суд приговорил 13 человек, в том числе и Пятакова, к расстрелу, а Сокольников получил приговор на 10 лет лишения свободы и впоследствии был убит в тюрьме в 1939 году.

Реакция непосредственного начальника расстрелянного за сотрудничество с Троцким и, как выяснилось на суде, с германской разведкой Пятакова была резкой, острой и неожиданной. Вероятно, она очень озадачила Сталина.

1 февраля 1937 года, через день после окончания процесса, Орджоникидзе на Политбюро еще раз высказал свое резкое несогласие с тезисом о расширении вредительства в промышленности. Момент для этого был, прямо скажем, крайне неподходящим. Осужденный на процессе к расстрелу Пятаков был с 1932 года первым заместителем Орджоникидзе. Нарком тяжелой промышленности выгораживал своего заместителя до самого последнего момента, несмотря на то что подозрение падает в первую очередь на самого Орджоникидзе.

Но Орджоникидзе не успокоился, инициировав свою собственную проверку двух крупных строек, которые упоминались в показаниях Пятакова: строительства Кемеровского коксохимического завода и Уральского вагоностроительного завода. Он собрался показать, что нет ни на заводах, ни на стройках никакого вредительства, что все эти обвинения возводятся понапрасну. Для проверки строек он послал своего заместителя по строительным вопросам С. З. Гинзбурга. Гинзбург проехал по этим стройкам и составил записку, в которой сообщал, что никаких примеров вредительства он не заметил и что стройки идут совершенно нормальным порядком. Он доложил результаты проверки Орджоникидзе по телефону и с площадки Уралвагонстроя выехал в Москву. 15 и 16 февраля Орджоникидзе работал над проектом резолюции Пленума ЦК «О вредительстве в промышленности». Эти дни он набрасывал на листочках отдельные положения, чтобы потом, получив доклад Гинзбурга, составить уже готовый проект резолюции. Рано утром 17 февраля 1937 года Гинзбург приехал в Москву и представил свою докладную записку.

Через несколько часов Сталин вызвал Орджоникидзе в Кремль, попросив его взять с собой докладную записку о результатах проверок строек. Сталин и Орджоникидзе говорили с глазу на глаз примерно с 10 до 12 часов дня. Содержание их разговора осталось неизвестным, хотя можно предположить, что главной темой были как раз вредительства и поездка Гинзбурга. После разговора со Сталиным Орджоникидзе поехал в Наркомат, где с 12.10 до 14.30 часов дня принимал доклады.

К 14.30 часам Орджоникидзе поехал в Кремль к Молотову, к которому у него были дела по вопросам Наркомата тяжелой промышленности. В тот же день было намечено Политбюро, на который Орджоникидзе пошел вместе с Молотовым. В 15 часов началось заседание Политбюро, продлившееся полтора часа. В 16.30 Орджоникидзе, теперь уже вместе с Кагановичем, пошел к Поскребышеву, от которого вышел только в 19 часов, и сразу поехал домой отдохнуть. Содержание разговора Орджоникидзе, Кагановича и Поскребышева также неизвестно. Нет возможности даже предположить его тему.

В 21.30 Орджоникидзе снова поехал в Наркомат, где снова стал принимать доклады[53]. Заместитель Орджоникидзе, О. Осипов-Шмидт вспоминает, что тогда, в тот день, нарком готовил большой и ответственный доклад, постоянно вызывал то одного, то другого работника, подолгу беседовал с ними, уточняя интересовавшие его вопросы. Сам заместитель провел с Орджоникидзе несколько часов, но совершенно не заметил у того никаких признаков усталости, нервозности, что могло бы стать признаком желания покончить с собой. Это был, по его воспоминаниям, обычный рабочий день, затянувшийся за полночь[54]. В 0.20 минут 18 февраля Орджоникидзе закончил дела в Наркомате и поехал домой. В 0.40 минут он был найден дома в своем кабинете мертвым.

Вокруг этой загадочной смерти видного хозяйственного руководителя, по поводу точной причины которой не было согласия даже среди тех, кто лично и хорошо знал Серго Орджоникидзе, наплелось немало интересных фактов. Это и явное покровительство бракоделам, это и тесная связь с разными оппозиционерами, это и раскрытие троцкистской организации у него под боком, в его собственном наркомате, во главе с первым заместителем, связанным лично с Троцким и германской разведкой.

Наконец, Орджоникидзе была в определенной степени свойственна семейственность. Его племянник Георгий Гвахария начал свою карьеру в 20 лет с работы в Закавказском крайкоме партии под руководством дяди. Потом учеба в Институте внешней торговли, после него, в 1925 году, назначение в торговое представительство в Лондоне. По возвращении уже в 1932 году он получает в Наркомтяжпроме должность начальника отдела строительства электростанций, а потом и начальника отдела капитального строительства, не будучи при этом строителем. Потом галопом по стройкам: Луганский паровозостроительный, Донецкий металлургический, Зуевская ГРЭС, Штеровская ГРЭС и Макеевский металлургический завод, директором которого он стал в 1933 году. НКТП был образован в январе 1932 года, и после своего назначения на должность главстроителя «внешнеторговец» в возрасте 31 года Гвахария успел покомандовать несколькими крупными стройками, а потом заделался руководителем одного из самых крупных, современных и известных металлургических заводов на Украине. Все эти скачки с должности на должность – вовсе не следствие большого опыта Гвахария, а следствие помощи его дяди, который явно искал «хлебное место» для племянника и нашел его в конце концов, невзирая на отсутствие у него инженерного образования и какого-либо опыта в металлургии. Вскоре после смерти дяди Гвахария был арестован и расстрелян.

Известно также, что Орджоникидзе был не только хорошо знаком с М. Н. Тухачевским, но и оказывал ему протекцию. В частности, он передавал Сталину ту знаменитую записку Тухачевского по поводу перевооружения, которую Сталин расценил как «красный милитаризм». К моменту смерти Орджоникидзе у Сталина уже были сведения о военном заговоре, о чем К. Е. Ворошилов заявил на Пленуме ЦК ВКП(б) 23 февраля 1937 года, через неделю после смерти Орджоникидзе. Тухачевский был арестован 22 мая 1937 года.

В общем, Серго Орджоникидзе к 1937 году настолько разложился как партийный и государственный руководитель, настолько потерял партийную бдительность, что ему была только одна дорога – «сгореть на работе». Ну или оказаться репрессированным, как его первый заместитель Пятаков. Даже обзора только ставших известными фактов достаточно, чтобы понять, что на него был уже накоплен очень серьезный компромат. Видимо, для Орджоникидзе хватило последнего предупреждения по телефону, чтобы его сердце остановилось.

Почему пламенные и, казалось бы, испытанные революционеры, такие как Орджоникидзе, утрачивают свои качества? Сталин сказал о своей версии причин такого перерождения партийной элиты на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года: «Но есть другого рода опасности, опасности, связанные с успехами, опасности, связанные с достижениями. Да, да, товарищи, опасности, связанные с успехами, с достижениями. Опасности эти состоят в том, что у людей, мало искушенных в политике и не очень много видавших, обстановка успехов – успех за успехом, достижение за достижением, перевыполнение планов за перевыполнением, – порождает настроения беспечности и самодовольства, создает атмосферу парадных торжеств и взаимных приветствий, убивающих чувство меры и притупляющих политическое чутье, размагничивает людей и толкает их на то, чтобы почить на лаврах»[55].

Если Сталин говорил о руководителях вообще, то конкретно Орджоникидзе, очевидно, принялся почивать на лаврах сразу после конца первой пятилетки, в 1933 году. До этого ему пришлось основательно поработать. Его назначили председателем ВСНХ СССР 10 ноября 1930 года, в очень сложное время, когда выполнение первой пятилетки и дополнительных заданий к ней было под угрозой. Для наверстывания плана ввели даже «особый квартал» 1930 года (до 1930 года хозяйственный год отсчитывался с 1 октября по 30 сентября, а в 1930 году приняли решение отсчитывать с 1 января по 31 декабря; разницу между старым и новым хозяйственным годом – октябрь-декабрь учли как «особый квартал»). Орджоникидзе сумел переломить ситуацию, обеспечить строительство главнейших предприятий, достройку и пуск ДнепроГЭСа, металлургических и машиностроительных гигантов, в том числе Сталинградского тракторного завода. Тогда он колесил с завода на завод, требовал, нажимал, кричал, прорабатывал. А в начале второй пятилетки, видимо, решил, что с него хватит, дальше «само пойдет», и его дело – «общее руководство» из московского кабинета.

Сталин, безусловно, сделал свои выводы из печального опыта с Орджоникидзе, и в 1937–1939 годах в управлении народным хозяйством прошла решительная чистка руководящих кадров, а также разукрупнение и реорганизация наркоматов.

Результаты этой чистки можно проверить пофамильно. В 2000 году вышел биографический энциклопедический словарь «Империя Сталина» К. А. Залесского, в которой перечислены все крупные руководители 1930–1950 годов, более 900 фамилий. Из этого словаря можно подчерпнуть сведения о том, кто был тогда в числе крупных советских хозяйственных руководителей и чем закончилась карьера этого человека. Список включает в себя 93 фамилии[56]. Словами: «арестован, расстрелян» помечены те люди, которые были арестованы в 1936–1938 годах, впоследствии были осуждены и расстреляны.

1. Айхенвальд Александр Юльевич арестован, расстрелян

2. Акопов Степан Акопович,

3. Александров Иван Гаврилович умер в 1936 году

4. Антропов Петр Яковлевич,

5. Байбаков Николай Константинович,

6. Бакулин Алексей Венедиктович арестован, расстрелян

7. Берзин Эрнест Павлович арестован, расстрелян

8. Берман Матвей Давыдович арестован, расстрелян

9. Богатырев Василий Васильевич,

10. Богуславский Михаил Соломонович арестован, расстрелян

11. Брускин Александр Давыдович арестован, расстрелян

12. Бутаев Казбек Саввич арестован, расстрелян

13. Ванников Борис Львович,

14. Вознесенский Николай Алексеевич арестован в 1950 году

15. Вяткин Андрей Ерофеевич,

16. Гинзбург Семен Захарович,

17. Горегляд Алексей Адамович,

18. Грабин Василий Гаврилович,

19. Гринько Григорий Федорович арестован, расстрелян

20. Дегтярев Василий Алексеевич,

21. Дементьев Петр Васильевич,

22. Денисов Михаил Федорович,

23. Дерибас Терентий Дмитриевич арестован, расстрелян

24. Дыгай Николай Александрович,

25. Евсеенко Михаил Андрианович,

26. Егоров Сергей Егорович,

27. Жимерин Дмитрий Георгиевич,

28. Завенягин Авраамий Павлович,

29. Задемидко Александр Николаевич,

30. Залуцкий Петр Антонович арестован, расстрелян

31. Зальцман Исаак Моисеевич,

32. Засядько Александр Федорович,

33. Захаров Петр Андреевич,

34. Изотов Никита Алексеевич,

35. Ильюшин Сергей Владимирович,

36. Каганович Лазарь Моисеевич,

37. Каганович Михаил Моисеевич покончил с собой в 1941 году

38. Казаков Николай Степанович,

39. Каменев Лев Борисович арестован, расстрелян

40. Капустин Яков Федорович арестован, расстрелян

41. Квиринг Эммануил Ионович арестован, расстрелян

42. Келдыш Всеволод Михайлович

43. Комаровский Александр Николаевич,

44. Косиор Иосиф Викентьевич умер в 1937 году

45. Котин Жозеф Яковлевич,

46. Кошкин Михаил Ильич умер в 1940 году

47. Кржижановский Глеб Максимилианович,

48. Кузьмин Анатолий Николаевич,

49. Куйбышев Валериан Владимирович умер в 1935 году

50. Лавочкин Семен Алексеевич,

51. Летков Андрей Иванович,

52. Лихачев Иван Алексеевич,

53. Ломако Петр Фаддеевич,

54. Ломов (Оппоков) Георгий Ипполитович арестован, расстрелян

55. Максарев Юрий Евгеньевич,

56. Малышев Вячеслав Александрович,

57. Манцев Василий Николаевич арестован, расстрелян

58. Медведь Филипп Демьянович арестован, расстрелян

59. Межлаук Валерий Иванович арестован, расстрелян

60. Межлаук Иван Иванович арестован, расстрелян

61. Микоян Артем Иванович,

62. Милютин Владимир Павлович арестован, расстрелян

63. Носенко Иван Исидорович,

64. Орджоникидзе Григорий Константинович умер в 1937 году

65. Осинский (Оболенский) Валериан Валерианович арестован, расстрелян

66. Паршин Петр Иванович,

67. Первухин Михаил Георгиевич,

68. Пятаков Георгий Леонидович арестован, расстрелян

69. Райзер Давид Яковлевич,

70. Рапопорт Яков Давыдович,

71. Рудзутак Ян Эрнестович арестован, расстрелян

72. Рухимович Моисей Львович арестован, расстрелян

73. Рыков Алексей Иванович арестован, расстрелян

74. Сабуров Максим Захарович,

75. Сафразьян Леон Богданович,

76. Серебряков Леонид Петрович арестован, расстрелян

77. Смилга Ивар Тенисович арестован, расстрелян

78. Смирнов Геннадий Иванович арестован, расстрелян

79. Смирной Иван Никитич арестован, расстрелян

80. Сокольников Григорий Яковлевич арестован, расстрелян

81. Тевосян Иван Тевадросович,

82. Туполев Андрей Николаевич,

83. Устинов Дмитрий Федорович,

84. Фирин Семен Григорьевич арестован, расстрелян

85. Фомин Семен Яковлевич,

86. Френкель Нафталий Аронович,

87. Хламов Григорий Сергеевич,

88. Хруничев Михаил Васильевич,

89. Чубарь Влас Яковлевич арестован, расстрелян

90. Шавырин Борис Иванович,

91. Шатов Владимир Сергеевич арестован, расстрелян

92. Юдин Павел Александрович,

93. Яковлев Александр Сергеевич.

Из людей, перечисленных в этом списке, были арестованы, осуждены на политических процессах 1936–1938 годов и расстреляны 31 человек. Всего 35 % от числа крупных советских хозяйственников.

Отталкиваясь от этого списка, можно сказать, что в результате репрессий кадры крупных советских хозяйственников совсем не оказались выбитыми поголовно, как иногда утверждают разнообразные обличители Сталина. Была расстреляна треть хозяйственных руководителей, часть из которых занимала руководящие хозяйственные посты в конце 1920-х и в начале 1930-х годов. Легко заметить, что репрессии коснулись, главным образом, административного руководства промышленности, аппаратов наркоматов, главков и главных управлений. Но не был расстрелян, например, ни один крупный конструктор. Не был расстрелян ни один крупный специалист. В качестве примера можно привести работавших вместе на строительстве Кузнецкого комбината С. М. Франкфурта и И. П. Бардина. Франкфурт был арестован в 1936 году, осужден по делу «Параллельного центра» и расстрелян. Но вот инженера И. П. Бардина при этом не тронули и даже не поставили в вину совместную работу с врагом народа. Его последующая биография впечатляющая: директор Института металлургии АН СССР, вице-президент АН СССР, директор Центрального НИИ черной металлургии (позднее им. Бардина), депутат пяти созывов Верховного Совета СССР и прочая, и прочая. Семь орденов Ленина и Звезда Героя Социалистического Труда. Умер Бардин 7 января 1960 года на боевом посту – после доклада в Госплане СССР прямо на заседании.

Почему? Потому что Бардин был великим металлургом, а Франкфурт – нет. Франкфурт до назначения начальником Кузнецкстроя успел поработать комиссаром по выполнению Брестского мирного договора, потом работал в Главугле ВСНХ, и дальше его карьера развивалась зигзагообразно: Наркомат иностранных дел, Центральный стеклотрест, Шелкотрест. Понять причины столь странных скачков с дипломатии в Стеклотрест и Шелкотрест очень трудно. Потом Франкфурт руководит строительством Кузнецкого металлургического комбината вместе с Бардиным. Видимо, успех ему сопутствовал потому, что все вопросы решал Бардин. В 1934 году ему поручили строить Орско-Халиловский металлургический комбинат, уже без Бардина. Строительство он провалил, в декабре 1936 года арестован, в сентябре 1937 года приговорен к расстрелу и расстрелян в Оренбурге. Орско-Халиловский комбинат (ныне ОАО «Уральская сталь» – Новотроицк Оренбургской области) был начат строительством в 1931 году. Реально первый цех комбината – огнеупорный заработал в 1943 году, а первый чугун комбинат дал только 5 марта 1955 года. Из этого следует вывод, что Франкфурт комбинат фактически и не начинал строить, бесполезно истратил время и средства, за что и был пущен в расход. Кто скажет, что он пострадал безвинно?

Расстрелянная часть советского хозяйственного руководства серьезно уступала пришедшему на замену новому поколению хозяйственников в своем профессионализме, особенно по части инженерно-технической подготовки. Те люди, которые в 1937–1938 годах были выдвинуты в руководство промышленностью, обладали инженерной подготовкой и опытом работы на производстве. Новые хозяйственные руководящие кадры, что самое главное, не были связаны ни с какими партийными группировками.

Из 32 человек, арестованных и расстрелянных в 1937–1939 годах хозяйственных руководителей, есть всего один человек с техническим образованием. Это Влас Яковлевич Чубарь, закончивший в 1911 году Александровское механико-техническое училище. Среди же остальных расстрелянных в это время хозяйственников больше никто не имел высшего технического образования. Многие имели столь извилистую карьеру, что начинаешь задаваться вопросом, как такие люди угодили руководить хозяйством. Это издержки революционного периода, когда мог выдвинуться человек совершенно без образования, опыта, только за счет партийной деятельности и «общего руководства». А вот среди остальных советских хозяйственников, которые благополучно пережили полосу репрессий 1937–1939 годов, только два человека не имели высшего технического образования: Сергей Егорович Егоров, который занимал пост заместителя заведующего промышленного отдела ЦК ВКП(б), и Лазарь Моисеевич Каганович, ставший наркомом путей сообщения и наркомом тяжелой промышленности.

Процесс выдвижения нового руководства сопровождался процессом децентрализации управления промышленным комплексом страны. Хозяйственные наркоматы разукрупнялись, создавались новые наркоматы, новые главные управления, новые главки, на которые выдвигали способных инженеров и директоров с заводов и низовых руководящих организаций. В результате репрессий кадровый состав советского хозяйственного руководства оздоровился, обновился и стал более профессиональным в инженерно-техническом, производственном смысле. Это сразу же сказалось на состоянии народного хозяйства, на промышленности, на подготовке к войне и внесло немалый вклад в победу над Германией.

Наконец, результаты кадровой чистки можно оценить хотя бы по тому, что и перед войной и во время войны на Сталина не было совершено ни одной серьезной попытки покушения. Тогда как на его берлинского конкурента, по некоторым оценкам, было совершено около 20 попыток покушений. Некоторые из них вполне могли привести к гибели Гитлера. Например, 8 ноября 1939 года Иоганн Георг Эльзер заложил бомбу в пивной «Бюргербройкеллер», где Гитлер обычно выступал в годовщину «Пивного путча». Гитлер на этот раз оказался немногословен и покинул зал за семь минут до взрыва, от которого погибло 8 человек и было ранено 63 человека. Другая попытка была сделана группой военных, составивших заговор против Гитлера 13 марта 1943 года, когда полковник Хеннинг фон Тресков и его адъютант фон Шлабрендорф заложили бомбу в самолет Гитлера, однако она не взорвалась. 21 марта 1943 года полковник фон Герсдорф пытался убить Гитлера во время осмотра выставки трофейного вооружения в Берлине. Самая известная попытка покушения на Гитлера была связана с заговором 20 июля 1944 года, когда подполковник Клаус фон Штауффенберг заложил бомбу в зале заседания. В результате взрыва 4 человека погибли, а Гитлер получил ранения и ожоги. Иными словами, было по меньшей мере четыре момента, когда Гитлер был на волосок от гибели.

Ничего подобного в СССР не было, и нам известна только одна попытка покушения, которая была заведомо неудачной. 6 ноября 1942 года Савелий Дмитриев, до этого дезертировавший из армии, на Красной площади обстрелял из пистолета машину А. И. Микояна, приняв ее за машину Сталина.

Эта разница в безопасности верховных руководителей, отсутствие военных заговорщиков во время войны как раз и является следствием сталинской чистки кадров, когда были вычищены и арестованы все, кто реально планировал переворот и захват власти.

Личные наблюдения к первой части

В многочисленных обсуждениях темы сталинских репрессий почти всегда звучали заявления о том, что тот или иной репрессированный или все они, вместе взятые, арестованы «ни за что». Зная подвох этой темы, я обычно задавал вопрос: «В чем конкретно их обвиняли?», уточняя, что любой суд и приговор, в том числе и в сталинские времена, выдвигал какое-то обвинение и выносил приговор в соответствии с Уголовным кодексом РСФСР. Вот в чем, по мнению следствия и суда, состояла виновность того или иного лица, угодившего под «карающий меч революции» и по какой именно статье его обвиняли?

После всплеска эмоций выяснялось, что разоблачитель и ниспровергатель Сталина, как правило, совершенно не в курсе, в чем состояло это самое обвинение. Он лишь усвоил, что «расстреляли ни за что». Но и в тех случаях, когда кое-какие сведения имелись, выяснялось, что за конкретным репрессированным числился весьма солидный букет всяких проступков и преступлений, начиная с халатности и злоупотреблений служебным положением, заканчивая передачей секретных сведений иностранцам, диверсиями и терактами. В особенности много терактов совершалось в деревне до и во время коллективизации. В те годы профессия селькора – сельского корреспондента была очень рисковой. Многие селькоры погибли от рук тех, о чьих злоупотреблениях они писали в местные и центральные газеты.

Размах этого терроризма против прессы был таков, что с 1 октября 1924 года Верховный суд СССР квалифицировал убийства селькоров как террористический акт, коим эти убийства по сути и были. Их цель – запугать корреспондентов и население, чтобы ни слова о местных злоупотреблениях и преступлениях, о которых часто писали селькоры, не выходило за пределы узкого круга. Нападениям и покушениям подвергались не только селькоры, но и колхозные активисты, работники советских органов и милиционеры, коммунисты и комсомольцы. Этот вал терроризма начался на самых первых порах коллективизации, когда колхозы еще были редкими. К примеру, за 1924 год было зафиксировано более 400 терактов, из них 30 % убийств. Или вот, избирательная кампания 1926 года по выборам в сельсоветы: убито 8 человек, ранены 25 членов избиркомов, 23 советских работников, 5 коммунистов, комсомольцев и активистов. Доходило до массовых драк и вооруженных перестрелок.

Эпоха коллективизации была еще более кровавой. В 1928 году в РСФСР совершено 400 убийств, в 1929 году – 384 убийства, 1300 мятежей с участием более 300 тысяч человек, 30 тысяч поджогов колхозов. В 1930 году пошли валом уже крупные организованные восстания, организация крупных банд, убийства, поджоги, грабежи колхозного имущества. После всей этой мрачной статистики очень интересно слушать и читать о том, что раскулачиваемые якобы были ни в чем не виновны.

Значительная часть этих сельских террористов и бандитов или сумела скрыться от преследования, или же сумела неплохо устроиться в местах высылки или ссылки. Множество раскулаченных работало на стройках, многие даже оказывались со временем в числе местного руководства, где и продолжали привычные для себя дела. В городах также хватало всякого преступного элемента, а в 1930-х годах появлялись многочисленные факты бытового разложения советского руководства самых разных уровней, злоупотреблений и хищений. Не говоря уже о бывших белогвардейцах, иностранной агентуре, особенно в приграничных районах, засылаемых из-за границы диверсантах (чем особенно активно занимались белогвардейские организации за рубежом), членах разгромленной и загнанной в подполье партийной оппозиции.

Если заняться раскапыванием деталей тех или иных дел, ну или просто поинтересоваться, в чем именно обвиняли репрессированных, то картина всего процесса чистки кадров резко меняется. Подавляющее большинство обвинений имело под собой веские основания, иной раз такие, что потомки, изучающие следственные дела, очень удивляются, узнавая о своих предках разные малоприятные подробности. Даже в рассмотренных выше примерах Шахтинского дела и процесса «Промпартии» (которые считаются «сфальсифицированными») вполне видны многочисленные признаки уголовных преступлений: взяточничества, злоупотребления служебным положением, растраты, халатности. Даже если считать обвинения во вредительстве, подготовке интервенции и шпионаже необоснованными, то все равно фигуранты этих дел должны были быть наказаны.

На мой взгляд, в том, чтобы архивы ОГПУ и НКВД оставались как можно дольше, желательно навсегда закрытыми для исследователей, больше всего заинтересованы именно разоблачители Сталина и родственники, уверенные в абсолютной невиновности репрессированных. Потому что если эти дела будут систематически исследованы, то от всей этой обличительной трескотни мало что останется. Тогда придется признать, что Советская власть действовала в основном правильно, защищаясь от настоящего вала преступности.

Когда в конце 1980-х годов началась шумная кампания по реабилитации «невиновных», участники ее, возможно, действовали из самых лучших побуждений. Однако спустя 20 лет мы можем наглядно видеть результат этой повальной реабилитации – страну захлестнул новый вал бытовой и организованной преступности, коррупции, многочисленных злоупотреблений. После введения в силу в 2008 году нового законодательства о борьбе с коррупцией и принятия Национальных планов противодействия коррупции масштаб преследований коррупционеров стал весьма большим. В 2011 году Следственный комитет передал в суд дела на 9219 осужденных по коррупционным преступлениям. Среди них было 692 чиновника, в том числе 13 министров из субъектов Федерации, 4 заместителя губернаторов, 60 депутатов органов местного самоуправления. Также было среди осужденных 1139 сотрудников правоохранительных органов, в том числе 250 следователей, 13 прокуроров и один судья. За первые полгода 2012 года опротестовано 270 тысяч незаконных нормативно-правовых актов, отменено 17 тысяч постановлений о возбуждении уголовных дел. Масштабы чистки от коррупции правоохранительных органов уже сопоставимы с чистками НКВД в 1936–1938 годах.

Интересно то, что сейчас одни и те же люди требуют усиления борьбы с коррупцией и одновременно голосят о «невинно репрессированных», кладут цветы к памятникам жертвам репрессий. Им и в голову не приходит, что своими реабилитационными кампаниями они, по сути дела, отворили ворота для нового вала преступности и злоупотреблений. Интересно, дальше они так же будут ставить памятники «невинно репрессированным» за коррупцию и носить цветы к ним?

Часть вторая

Как Сталин использовал везение?

Вступление

Вообще, зачем нужна была такая масштабная чистка кадров, затронувшая даже высшее партийное, военное и хозяйственное руководство? Ответ на этот вопрос был дан в начале первой части – мир определенно катился к войне, в которую СССР был бы обязательно втянут. Для Сталина не было секретом, что очень многие политики в капиталистических странах спят и видят, как бы сокрушить Советский Союз. Не были секретом и захватнические устремления Гитлера, как и активная помощь в восстановлении военно-промышленного потенциала Германии со стороны Великобритании и США.

Потому к войне надо было готовиться всеми силами, использовать для этого все возможности, поскольку в 1930-х годах СССР еще значительно отставал от капиталистических стран по экономике и по военно-промышленному потенциалу. Любое упущение в этой сфере грозило поражением. Но для того, чтобы воспользоваться этими возможностями, нужны были толковые, грамотные, опытные и надежные кадры руководителей, которые сделают все, как надо. Вот именно с кадрами у Сталина были самые серьезные проблемы, поскольку вырастить их требовало времени, которого было очень мало.

Собственных, советской выучки кадров было очень мало. Первый советский выпуск из высших учебных заведений состоялся только в 1925–1926 годах, поскольку направлять на учебу стали только в самом конце Гражданской войны и сразу после ее завершения. Эти новые кадры были буквально нарасхват. Это прекрасно иллюстрируется началом длинной карьеры А. П. Завенягина. Он вспоминал, как состоялось его назначение директором ГИПРОМЕЗа – главного института по проектированию металлургических заводов. В июле 1925 года он только получил диплом об окончании Горной академии в Москве. Но вскоре был вызван в ВСНХ, где Пятаков поручил ему возглавить новый, только что организованный институт. Все возражения о том, что нет опыта, что только диплом получил, были отметены: это важное задание партии. Завенягин поехал в Ленинград, где принял институт. Тут же на него было возложено важнейшее задание – Магнитогорский металлургический завод, который по проектам того времени должен был давать 15 % всей советской выплавки чугуна.

Нехватка своих кадров была такой, что вчерашнему студенту доверили руководить крупнейшим проектным институтом, который должен был решить одну из самых сложных и важных экономических задач – строительство новых металлургических заводов и ликвидацию дефицита металла.

По оценкам первого пятилетнего плана, имелся колоссальный недобор в квалифицированных инженерах и техниках. Потребность в инженерах была исчислена в 41,5 тысячи человек в 1932–1933 годах, а в техниках – в 60 тысяч человек. Недобор в кадрах инженеров составлял 15 тысяч человек, а в кадрах техников – 40 тысяч человек[57].

Для Сталина необходимость в новых, хорошо обученных кадрах рабочих, техников и инженеров была самоочевидной. В своем политическом докладе на XVI съезде ВКП(б) в 1930 году он говорил: «Это значит, что перед нами стоит задача перестройки всей технической базы народного хозяйства. А это требует новых, более солидных вложений в народное хозяйство, новых, более опытных кадров, способных овладеть новой техникой и двинуть ее вперед»[58].

В начале 1930-х годов за обучение квалифицированных кадров взялись всерьез и с большим масштабом. 30 июня 1932 года Совет Труда и Обороны предложил ввести обязательный техминимум для тех рабочих, которые работали на сложном оборудовании и выполняли ответственные операции. Техминимум – это курсы без отрыва от производства, в ходе которых рабочий изучает основы политехнических наук, необходимых ему в работе. После окончания курсов техминимума рабочие должны были сдавать гостехэкзамен. Всего было отобрано 255 профессий, по которым техминимум признавался обязательным. Осенью 1932 года эта программа обучения техминимуму началась в наиболее важных отраслях промышленности. С 1 января по 1 мая 1935 года проходила общая сдача гостехэкзамена. Его сдавали 764 тысячи рабочих. Еще 88 тысяч рабочих были освобождены от сдачи экзамена. Половина сдававших сдала гостехэкзамен на «хорошо», а 28 % сдававших – на отметку «отлично». Не сдали экзамен только 12 тысяч рабочих, или 1 % от всего числа охваченных курсами техминимума[59].

Кроме самых основных курсов, в середине первой пятилетки ВСНХ СССР развернул большую образовательную сеть, включавшую в себя Промакадемии, высшие технические учебные заведения, техникумы, рабочие факультеты и школы ФЗУ. Кроме этого, на заводах действовали учебные программы для подготовки рабочих без отрыва от производства: производственно-политехнические курсы и рабочие технические школы, готовившие квалифицированных рабочих и мастеров.

Первоначально хозяйственное руководство стремилось как можно больше развернуть свою образовательную сеть, чтобы охватить как можно больше рабочих и технических работников профессиональным образованием. В 1932 году только одними курсами без отрыва от производства было охвачено 350 тысяч человек. Однако, как выяснилось немного позже, созданная образовательная система себя не оправдывала. Она отрывала слишком много людей от производства и не выполняла своей главной задачи из-за того, что в программе учебных курсов преобладали общеобразовательные предметы. В начале 1933 года было принято решение резко сократить общеобразовательные предметы в системе профессионального обучения, чтобы не тратить на них драгоценное время и государственные средства.

В мае 1933 года Орджоникидзе выпустил приказ по НКТП о реорганизации системы курсов без отрыва от производства. Программа курсов сокращалась, и в ней больший упор делался на политехнические предметы. Производственно-политехнические курсы сокращались с одного года до 6 месяцев, а программа рабочих технических школ сокращалась с двух лет до 10 месяцев. То есть выпуск должен был пройти не в мае 1934 года, а в декабре 1933 года в профполитехкурсах, а в рабочих техшколах выпуск должен был пройти не в ноябре – декабре 1934 года, а в марте 1934 года. Это было необходимо для того, чтобы ускорить подготовку уже обучающихся рабочих, а также для того, чтобы, не увеличивая число преподавателей, пропустить через систему обучения без отрыва от производства как можно больше людей. Из числа специалистов, имевшихся в промышленности, 55 % составляли практики, то есть рабочие, окончившие технические курсы и школы, но не имевшие ни высшего, ни среднего образования.

С другими учебными заведениями проблема заключалась в другом. Академии, втузы и техникумы имели очень слабую техническую базу, не имели достаточного количества мест в общежитиях и испытывали острый недостаток в преподавательских кадрах. План по набору из года в год недовыполнялся на 5–6 % по причине отсутствия мест в общежитиях. Нехватка преподавателей и отсутствие хорошо оборудованных лабораторий делали невозможным качественное обучение студентов и учащихся. Для того чтобы улучшить качество технического образования, Орджоникидзе приказал сократить число учебных заведений, а кадрами и материальной базой ликвидированных институтов и техникумов укрепить оставшиеся. В 1933 году из 11 промакадемий было ликвидировано две. Из 150 втузов ликвидировано 35. Из 427 техникумов было закрыто 95, закрыто 122 рабфака и 128 школ ФЗУ. Образовательная сеть НКТП была сокращена на 12–18 %[60].

Зато на оставшиеся учебные заведения были наложены высокие планы по приему и выпуску специалистов. Всего за 1933–1935 годы было подготовлено во втузах 144,2 тысячи человек, а в техникумах – 78,5 тысячи человек. В 1935 году в промышленности работало 67,5 тысячи специалистов с высшим образованием, и их число по сравнению с 1933 годом увеличилось на 75 %[61]. Это были новые, уже советские кадры инженеров и техников, из которых потом выдвинулись руководители промышленности, очень хорошо показавшие себя в годы войны. Хрестоматийный пример – М. И. Кошкин, разработчик знаменитого танка Т-34, который окончил в 1934 году Ленинградский политехнический институт (в который был зачислен по личному распоряжению С. М. Кирова), а с декабря 1936 года возглавил КБ Танкового отдела «Т2» завода № 183 в Харькове, где и родился Т-34. Другой участник разработки знаменитого танка – А. А. Морозов, во время войны ставший главным конструктором завода № 183 в Нижнем Тагиле, также учился в Московском механико-электротехническом институте в 1929–1931 годах. Еще один пример – Д. Ф. Устинов, который в 1934 году закончил Ленинградский военно-механический институт, и с июня 1941 года по март 1953 года возглавлял сначала наркомат, а потом министерство вооружений, а потом до декабря 1957 года Министерство оборонной промышленности СССР. Впоследствии – министр обороны СССР. Огромный вклад этого человека в победу над Германией очевиден, поскольку он всю войну был ответственным за выпуск оружия и умел решать самые сложные, казавшиеся невыполнимыми задачи. Устинов – это бриллиант сталинской кадровой политики.

Сейчас мало кто вспоминает, что создатели «оружия Победы» – это сталинские инженерно-конструкторские кадры, получившие образование в начале 1930-х годов и выдвинувшиеся в конце 1930-х годов, когда якобы все таланты были «безвинно репрессированы».

Вся проблема для Сталина состояла в том, что в начале 1930-х годов таких кадров у него еще не было. Будущие руководители только покидали студенческую скамью и набирались опыта на производстве и в КБ. Руководящие же посты занимали различные выдвиженцы революционных лет и 1920-х годов, вроде С. М. Франкфурта, которые руководили всем, от Наркомата иностранных дел до концессий и Шелкотреста. Это были в основном профессиональные партийные местоблюстители, очень мало разбиравшиеся в том, чем они руководили, обладавшие недюжинным опытом в проведении заседаний и произнесении торжественных речей. Без инженеров, тянущих основную работу, они были практически беспомощны.

Между тем именно в начале 1930-х годов сложились очень благоприятные условия для Советского Союза, связанные с Великой депрессией и сильнейшим экономическим кризисом в капиталистических странах. Эти условия позволяли быстро пробежать и преодолеть отставание в промышленном развитии от наиболее развитых стран и встретить новую мировую войну во всеоружии. Однако в силу очень низкого качества значительной части руководящих кадров в 1930-х годах до великой чистки эти возможности были упущены, и за это в годы войны пришлось заплатить кровью.

Впрочем, дело тут состоит не только в кадрах. История индустриализации конца 1930-х годов известна гораздо хуже, чем хозяйственная история 1920-х годов или история первой пятилетки. Главная причина такого положения состоит в том, что именно на вторую и третью пятилетки пришлась основная конкретная подготовка к войне, строительство множества военных предприятий, освоение новых типов и видов вооружений, в силу чего данные по экономике стали секретными. Завеса секретности не опустилась до сих пор, и мы можем судить об этой эпохе по весьма отрывочным данным.

Сталин, поняв, что из-за Великой депрессии он получил серьезное преимущество перед капиталистами, очень серьезно и конкретно занялся оружием. Судя по отрывочным данным: работам Остехбюро, проектам внедрения телемеханики для управления танками и боевыми кораблями, некоторым проектам по автоматизации производства, можно сказать, что Сталин намеревался вступить в неизбежную войну не просто с хорошо вооруженной армией. Тут все обстояло куда сложнее и интереснее, чем до сих пор принято считать. Сталинский замысел, очевидно, состоял в том, чтобы вывести на поле боя армию с техническим уровнем оснащения, поражающим воображение, которая бы в войне опиралась на промышленность с высокой степенью механизации и с элементами автоматизации, что существенно снижало потребность в квалифицированных рабочих руках. Это был бы серьезный стратегический выигрыш. По тогдашнему соотношению три работника промышленности на одного солдата в армии штаб вероятного противника мог на основе даже открытых данных рассчитать мобилизационный потенциал СССР. Эти меры резко и неожиданно ломали это установившееся соотношение и позволяли призвать в армию больше, чем ожидал бы противник.

Сталинские планы насчет нового технического уровня армии промышленности в значительной степени не были выполнены. Причины тому были самые разные, в том числе и кадровая. Большинство выдвиженцев начала 1920-х годов просто не понимало значения механизации и автоматизации, а новых руководящих кадров еще не было в достаточном количестве. Но и то, что было сделано, оказалось очень неприятным сюрпризом для немецкой армии.

Глава 1

Как Сталин планировал развитие народного хозяйства

Сталину в начале 1930-х годов несказанно повезло. Все 1920-е годы СССР провел в ожидании скорой войны и иностранной интервенции, особенно в 1927–1930 годах, когда интервенция считалась особенно вероятной и заставила пересматривать даже уже составленный было первый пятилетний план. Но в 1929 году обстановка в мире резко изменилась. Капиталистический мир охватила Великая депрессия, которая подорвала их наступательные возможности.

Великая депрессия нанесла колоссальный урон капиталистическому хозяйству и в сочетании с успехом первой пятилетки серьезно изменила расстановку сил в мире. Капиталисты в целом стали слабее, а СССР – сильнее. Сталин на историческом пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в январе 1933 года привел общую оценку: «В то время как объем промышленной продукции СССР к концу 1932 года вырос в сравнении с довоенным уровнем до 334 %, объем промышленной продукции САСШ снизился за тот же период до 84 % довоенного уровня, Англии – до 75 %, Германии – до 62 %. В то время как объем промышленной продукции СССР вырос к концу 1932 года в сравнении с уровнем 1928 года до 219 %, объем промышленной продукции САСШ снизился за тот же период до 56 %, Англии – до 80 %, Германии – до 55 %, Польши – до 54 %»[62].

Но она вовсе не выражает катастрофичности положения в капиталистическом мире в момент наибольшей остроты кризиса и не выражает, насколько вперед вырвался СССР. На деле же кризис выбил разом всех основных противников: США, Германию, Великобританию, Польшу, Румынию. Если в США до кризиса среднегодовая выплавка стали составляла 43 млн. тонн, то в 1931 году она опустилась до 26 млн. тонн, а в 1932 году – до 13,3 млн. тонн[63]. Американская металлургия работала на 20 % своих мощностей.

В 1929 году разрыв был огромен. В США в 1929 году выплавлялось 57 млн. тонн стали. В главных капиталистических странах (США, Германия, Франция, Великобритания) – 92,5 млн. тонн[64]. В СССР – 4,3 млн. тонн стали. Только главные страны капиталистического мира превосходили СССР по этому важнейшему виду промышленной продукции в 21,5 раза. Ничего удивительного, что во Франции в это время вынашивалась идея интервенции в СССР в 1930 году, поскольку капиталисты не без основания полагали, что им получится сломить социалистическую страну своей превосходящей индустриальной мощью.

Через несколько лет положение поменялось кардинальнейшим образом. В 1932 году в СССР выплавлялось 5,9 млн. тонн стали, а в США – 13,3 млн. тонн. Разрыв между капстранами и СССР по стали сократился до 4 раз. Кризис не только резко сократил производство, но и привел к изнашиванию и проеданию основного капитала в капиталистических странах.

По пшенице тоже сложилось положение в пользу СССР. В 1932 году весь капиталистический мир производил 103 млн. тонн пшеницы[65], тогда как СССР – 21,5 млн. тонн, при том, что урожай этого года был плохой и год был голодный. В СССР был сильнейший кризис в главных зерновых районах: на Украине, в Поволжье, в Казахстане, в Сибири. Но и в этих условиях СССР производил пятую часть от мирового производства пшеницы. В США стоимость произведенных зерновых культур упала с 1,2 млрд. долларов в 1929 году до 391 млн. долларов в 1932 году[66]. При этом часть зерна уже пошла в топки паровозов и котельных. Падение производства зерновых культур ударило по капиталистическим странам еще сильнее, чем падение промышленного производства. В капстранах царил сильнейший голод, который особенно сильно ударил по Польше – основному плацдарму для интервенции в СССР.

Сталин и советские хозяйственники, ученые горьким опытом голода 1921 года прекрасно понимали значение такого падения производства зерновых. Нехватка продовольствия и голод резко снижали производительность труда и объем производства и делали невозможным быстрый выход капиталистических стран из охватившего их кризиса. Без зерна и его запасов нельзя было воевать. Например, запасов зерна в Польше и до кризиса не хватало даже на год войны. В 1927 году запасы зерна для войны колебались от 290 до 261 дня[67]. Во время кризиса, недопроизводства (урожайность в Польше упала с 12 до 7,8 центнера с гектара) Польша вряд ли смогла бы собрать запасы зерна больше чем на 1,5–2 месяца войны, и другие капиталистические страны вряд ли смогли бы ей помочь. Нехватка зерна изначально ставила любые планы войны с СССР под вопрос.

Разоренные кризисом капиталистические страны были заняты своими проблемами, и возможная интервенция откладывалась на неопределенный срок. Советский Союз получал важную передышку на несколько лет для развития хозяйства и укрепления обороны. Реально передышка растянулась до начала 1940-х годов в силу того, что хозяйство капиталистических стран не сумело полностью восстановиться после Великой депрессии и в 1937 году сорвалось в еще более глубокий и острый кризис.

Из этого положения Сталин сделал три важнейших вывода. Во-первых, коль скоро капиталистические страны подрубил кризис, а советское хозяйство растет, то не имеет особого смысла дальше гнать высокие темпы, характерные для первой пятилетки. Темпы можно без особого ущерба для себя снизить, и даже в этом случае они все равно будут стоять на высоте, недосягаемой для капиталистических стран. Во-вторых, надо заняться материально-бытовым положением трудящихся в СССР, в чем выражалась потребность ликвидации всех продовольственных и бытовых затруднений, что также имело и важное оборонное значение. Сталин не сомневался в возможностях советского хозяйства, в том числе и сельского хозяйства, легкой и особенно местной промышленности, развитие которой форсировалось во второй пятилетке. В-третьих, и об этом выводе Сталин публично не говорил, настало время для перевооружения и переоснащения армии. Красная Армия образца начала 1930-х годов испытывала все трудности первой пятилетки и была малобоеспособной. К примеру, в мае 1932 года выяснилось, что Белорусский военный округ не может обеспечить резервами топлива и продовольствия свое мобилизационное развертывание более чем на 3–5 дней[68].

Однако Великая депрессия отодвинула иностранную интервенцию в СССР в неопределенное будущее, советское хозяйство росло не по дням, а по часам, и для Сталина положение было благоприятное.

Потому Сталин торжествовал в своем выступлении на этом историческом пленуме 1933 года:

«Каковы итоги пятилетки в четыре года в области промышленности?

Добились ли мы победы в этой области?

Да, добились. И не только добились, а сделали больше, чем мы сами ожидали, чем могли ожидать самые горячие головы в нашей партии. Этого не отрицают теперь даже враги. Тем более не могут этого отрицать наши друзья.

У нас не было черной металлургии, основы индустриализации страны. У нас она есть теперь.

У нас не было тракторной промышленности. У нас она есть теперь.

У нас не было автомобильной промышленности. У нас она есть теперь.

У нас не было станкостроения. У нас оно есть теперь.

У нас не было серьезной и современной химической промышленности. У нас она есть теперь.

У нас не было действительной и серьезной промышленности по производству современных сельскохозяйственных машин. У нас она есть теперь.

У нас не было авиационной промышленности. У нас она есть теперь.

В смысле производства электрической энергии мы стояли на самом последнем месте. Теперь мы выдвинулись на одно из первых мест.

В смысле производства нефтяных продуктов и угля мы стояли на последнем месте. Теперь мы выдвинулись на одно из первых мест.

У нас была лишь одна-единственная угольно-металлургическая база – на Украине, с которой мы с трудом справлялись. Мы добились того, что не только подняли эту базу, но создали еще новую угольно-металлургическую базу – на Востоке, составляющую гордость нашей страны.

Мы имели лишь одну-единственную базу текстильной промышленности – на Севере нашей страны. Мы добились того, что будем иметь в ближайшее время две новые базы текстильной промышленности – в Средней Азии и Западной Сибири.

И мы не только создали эти новые громадные отрасли промышленности, но мы их создали в таком масштабе и в таких размерах, перед которыми бледнеют масштабы и размеры европейской индустрии.

А все это привело к тому, что капиталистические элементы вытеснены из промышленности окончательно и бесповоротно, а социалистическая промышленность стала единственной формой индустрии в СССР.

А все это привело к тому, что страна наша из аграрной стала индустриальной, ибо удельный вес промышленной продукции в отношении сельскохозяйственной поднялся с 48 % в начале пятилетки (1928 г.) до 70 % к концу четвертого года пятилетки (1932 г.)»[69].

У Сталина были все причины торжествовать на пленуме ЦК и ЦКК в январе 1933 года. Великая депрессия полностью ликвидировала все предпосылки для нападения на СССР, а сам Советский Союз значительно укрепился и усилился по сравнению с 1920-ми годами.

Потому в этом же докладе Сталин обосновал политику сокращения темпов роста народного хозяйства во второй пятилетке: «Можно ли сказать, что во второй пятилетке придется проводить такую же точно политику наиболее ускоренных темпов?

Нет, нельзя этого сказать.

Во-первых, в результате успешного проведения пятилетки мы уже выполнили в основном ее главную задачу – подведение базы новой современной техники под промышленность, транспорт, сельское хозяйство. Стоит ли после этого подхлестывать и подгонять страну? Ясно, что нет в этом теперь необходимости.

Во-вторых, в результате успешного выполнения пятилетки нам удалось уже поднять обороноспособность страны на должную высоту. Стоит ли после этого подхлестывать и подгонять страну? Ясно, что теперь нет в этом необходимости»[70].

Действительно, если основы тяжелой индустрии были уже созданы, а разрыв с капстранами резко сократился в силу мирового кризиса, то спешить дальше с индустриальным развитием у Сталина больше оснований не было: «Вот почему я думаю, что для второй пятилетки нам придется взять менее ускоренные темпы роста промышленной продукции. В период первой пятилетки ежегодный прирост промышленной продукции составлял в среднем 22 %. Я думаю, что для второй пятилетки придется взять 13–14 % ежегодного прироста промышленной продукции в среднем, как минимум. Для капиталистических стран такой темп прироста промышленной продукции составляет недосягаемый идеал. И не только такой темп прироста промышленной продукции, – даже 5 % ежегодного среднего прироста составляет для них теперь недосягаемый идеал. Но на то они и капиталистические страны. Другое дело – Советская страна с советской системой хозяйства. При нашей системе хозяйства мы имеем полную возможность и мы должны осуществить 13–14 % ежегодного прироста продукции, как минимум»[71]. Это был крайне радикальный поворот, поскольку еще на XVI съезде ВКП(б) в 1930 году в своем политическом докладе Сталин объявлял всех, кто говорит об уменьшении темпов роста классовыми врагами.

Сталин обратил внимание на то, что процент прироста в 1925 году давал 45 млн. рублей, а в 1933 году тот же процент прироста будет давать 320–340 млн. рублей. 13 % прироста давали до 4,4 млрд. рублей. Это было обоснование снижения темпов роста во второй пятилетке. Сталин показал, что торопиться теперь нет неотложной необходимости, а даже пониженные темпы роста дают крупную прибавку народного дохода. Пленум утвердил это снижение годовых темпов во вторую пятилетку с 21–22 % до 13–14 %.

Это было радикальное решение. К моменту пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) проект второго пятилетнего плана был уже практически готов, практически сверстан. Но столь резкое изменение базовых плановых заданий, проведенное по решению пленума, заставило на год перенести утверждение второго пятилетнего плана и в 1933 году начать работать по отдельному годовому плану, утвержденному решением пленума. На 1933 год был установлен темп роста по группе А – 21,2 %, по группе Б – 10,5 %. Были установлены задания по основным видам промышленной продукции:

электроэнергия – 16,3 млрд. кВт • ч,

чугун – 9 млн. тонн,

уголь – 84 млн. тонн,

нефть – 24,4 млн. тонн[72].

Объем капитальных вложений определялся в размере 18 млрд. рублей, а также устанавливались задания по снижению себестоимости, по росту производительности труда, выполнению которых придавалось важнейшее значение.

Второй пятилетний план также был значительно уменьшен. В своем первоначальном варианте он рассчитывался по наметкам Генерального плана электрификации, составленного в 1931–1932 годах комиссией Г. И. Ломова в Госплане СССР. XVII партийная конференция ВКП(б) в январе – феврале 1932 года, которая оказалась целиком посвященной хозяйственным вопросам, а именно итогам работы промышленности в 1931 году и задачам на 1932 год (доклад делал Г. К. Орджоникидзе) и директивам ко второму пятилетнему плану (доклады делали В. М. Молотов и В. В. Куйбышев), дала директивы в рамках выработанного в основных чертах генерального плана:[73][74]

Практически по всем позициям налицо полное совпадение предположений в докладах Молотова и Куйбышева с материалами Генерального плана электрификации. Только предположения по добыче нефти были значительно повышены. Главное совпадение по количеству производства электроэнергии, которое предопределяло объем развития производства в ключевых отраслях промышленности.

Куйбышев специально указывал, что до кризиса в США было произведено 117 млрд. кВт•ч электроэнергии, и СССР вполне может практически догнать США. Это делало возможным ставить цели обеспечения независимости советского хозяйства от мирового капиталистического хозяйства. «Перед второй пятилеткой мы ставим следующую очень большую задачу – создать полную экономическую независимость социалистического хозяйства от капиталистического мира», – говорил Куйбышев[75].

В решениях XVII съезда ВКП(б) были уже другие показатели, значительно сокращенные:

Сокращение оказалось весьма значительным и существенным. Оно объяснялось как тем, что в новых международных условиях уже не было необходимости гнать темпы, так и тем, что народное хозяйство нуждалось в укреплении после бурного и сложного начала 1930-х годов.

Конечно, в СССР положение также было далеко от идеального, хозяйство было значительно расстроено массовым строительством новых крупных предприятий, а в сельском хозяйстве разразился серьезный кризис и голод в ряде районов. Для борьбы со всеми этими явлениями требовались ресурсы, и потому Сталин в 1932 году выступал против увеличения капиталовложений, несмотря на то что Орджоникидзе, Куйбышев, Молотов выступали за увеличение объема капиталовложений и вносили на рассмотрение Политбюро соответствующие предложения. Первый вариант второго пятилетнего плана был готов накануне пленума ЦК и ЦКК, и он предусматривал вложение 133 млрд. рублей из всех источников накопления и рост промышленного производства около 20 % в год. При рассмотрении на заседании Политбюро 28 декабря 1932 года было принято решение о сокращении темпов роста и объемов капиталовложений.

Через два дня Куйбышев представил Сталину пересчитанный вариант пятилетнего плана, и 31 декабря 1932 года Сталин предложил снизить темпы роста до 13–14 % в год и добиться выполнения качественных заданий пятилетнего плана.

С этих позиций Сталин выступил на пленуме ЦК и ЦКК в январе 1933 года и в своем докладе обосновал сокращение темпов роста изменившейся обстановкой. Однако Куйбышев и Молотов не прислушались к его аргументации и продолжали выступать за сохранение прежних показателей. 3 февраля 1933 года они представили уточненный вариант плана, в котором предусматривалось достижение 19 % прироста в год при вложении 133,4 млрд. рублей за пятилетку.

Была образована комиссия Госплана СССР под руководством Межлаука, которая выработала к маю 1933 года пересчитанный вариант пятилетки и заложила в него достижение 13 % роста производства, выплавки 15 млн. тонн чугуна в 1937 году и вложений в размере 135 млрд. рублей. В июне 1933 года комиссия предложила вариант сокращения капиталовложений с 133 до 97 млрд. рублей. Правда, после согласований с ведомствами сумма капиталовложений поднялась до 120 млрд. рублей. 19 июля 1933 года в Президиуме Госплана СССР рассматривался и этот вариант, но к соглашению так и не пришли. 26 июля 1933 года состоялось еще одно заседание Президиума Госплана СССР, на котором была принята компромиссная формулировка – 112,75 млрд. рублей капиталовложений и темп прироста 19 %[76].

Однако в декабре 1933 года, уже при подготовке докладов Молотова и Куйбышева к XVII съезду партии, объем капиталовложений был снова увеличен до 133 млрд. рублей. Темпы роста были определены в 18,5 % для группы «Б» и в 14,5 % для группы «А». К 31 декабрю 1933 года в Госплане был произведен пересчет пятилетнего плана, в котором были учтены требования об увеличении производства товаров широкого потребления в легкой и пищевой промышленности, а также увеличения поставок подвижного состава для НКПС. А. И. Гайстер в своей записке указал, что это делалось по указанию Сталина[77].

Итак, налицо существенное изменение мнений. Сначала, в начале – середине 1933 года пытались сокращать объем капиталовложений, а потом, в конце 1933 года, вдруг все споры прекратились, и сумма капиталовложений по пятилетнему плану единым росчерком вернулась к своей прежней цифре. Очевидно, это было связано с борьбой с тем сильнейшим хозяйственным кризисом, который охватил степную полосу в 1932–1933 годах, с голодом. Именно на первую половину 1933 года пришелся основной объем семенной ссуды и продовольственной помощи Украине, Казахстану и другим степным областям. Поскольку в 1932 году положение с продовольствием было очень тяжелое, то весь ход хозяйственной политики и в определенном смысле виды на вторую пятилетку зависели от урожая 1933 года.

Результаты сева и урожая 1933 года оказались удовлетворительными. В 1933–1934 годах было собрано всего по СССР 89,8 млн. тонн зерна, против 69,9 млн. тонн в 1932–1933 годах[78]. Серьезно поднялась урожайность. По РСФСР в 1933–1934 годах она составила 6,03 ц/га против 5,2 ц/га в предыдущем году, по Украине – 8,07 ц/га против 4,98 ц/га[79]. В Казахстане было засеяно 4,1 млн. гектаров и получен урожай в 4–5 ц/га, что было значительно лучше сева и урожая в 1932 году.

Таким образом, осенью 1933 года стало ясно, что угроза голода в общем и целом отступила, сельское хозяйство стало восстанавливаться, и это привело к изменению взглядов на объем планируемых на вторую пятилетку капиталовложений. Очевидно, попытки их сокращения в первой половине 1933 года были связаны со стремлением создать резервы на случай повторения неурожая в 1933 году и голода. В конце года необходимость в этом отпала, и по этой причине в составлении второго пятилетнего плана вернулись к прежним оценкам капиталовложений. Сталин же потребовал оставить темпы роста группы «А» на установленном в январе 1933 года уровне – 14 %, а темпы роста группы «Б» потребовал увеличить до 18,5 %. Правда, с этой программой не согласился Куйбышев, который всегда был сторонником самого быстрого роста промышленности и всерьез рассматривал годовые темпы в 40–50 %. Сталин же выдвинул другую идею – сначала построить крупную систему производств, в первую очередь оборонного значения, чтобы она заработала на полную мощь через несколько лет. Пока была возможность и были благоприятные международные условия, Сталин намеревался заложить основы промышленности для того, чтобы догнать передовые капиталистические страны и быть готовым ко всем возможным неожиданностям, например к войне. Тем более что в Германии к власти пришел Адольф Гитлер, который открыто провозгласил курс на слом Версальского мира и ремилитаризацию Германии.

Потому 11 февраля 1934 года Куйбышев был назначен председателем Комиссии советского контроля при СНК СССР, а 25 апреля 1934 года окончательно сдал председательство в Госплане Межлауку. Это была почетная отставка, поскольку пост учредили специально для Куйбышева. Чуть менее чем через год, 25 января 1935 года, Куйбышев внезапно умер от закупорки коронарной артерии сердца.

В этот момент происходит практический переход в планировании к новой политике, которая предусматривала собой грандиозную строительную программу, в целом рассчитанную на второе и на третье пятилетие. Второй пятилетний план с большим объемом капиталовложений и сравнительно невысокими темпами роста неизбежно вел к этой крупной программе капиталовложений и строительства целого комплекса предприятий.

Сталин взялся за реализацию своего плана с присущим ему масштабом. Роль Сталина в составлении второго пятилетнего плана была огромной. Он вместе с другими членами Политбюро выработал и утвердил основные показатели пятилетки. Куйбышев говорил на XVII съезде ВКП(б): «Помимо решающих установок и директив товарищ Сталин наметил целый ряд конкретных планов развития важнейших отраслей народного хозяйства. Программа строительства металлургических заводов – эта программа намечена товарищем Сталиным. Подробно, внимательно рассмотрел товарищ Сталин завод за заводом и указал те объекты строительства, которые должны в первую очередь строиться во втором пятилетии. Программа строительства заводов транспортного машиностроения также установлена товарищем Сталиным. Создание ремонтной базы НКПС, постройка ряда ремонтных паровозных и вагонных заводов – эта программа намечена товарищем Сталиным. Строительство автомобильных заводов – буквально рукою товарища Сталина записано, какие заводы, где и какой мощности должны строиться. Программа строительства заводов морского судостроения намечена товарищем Сталиным. Программа строительства заводов синтетического каучука продиктована волей и настойчивостью товарища Сталина. Строительство заводов алюминия определено товарищем Сталиным. Авиационные заводы строятся в местах и мощностью, как указано было товарищем Сталиным. Программа строительства основных железнодорожных магистралей, программа дорожного строительства (строительство таких больших дорожных магистралей, как Москва – Хабаровск, Москва – Тифлис и т. д.) – все это предложено товарищем Сталиным. Строительство каналов – Беломорского канала, Волго-Дон, Мариинской системы – все это инициатива товарища Сталина. Я не имею возможности перечислить все участки социалистической стройки, по которым товарищ Сталин дал конкретную программу дальнейшего развития»[80].

Это можно воспринять как преувеличение, если не знать, что второй пятилетний план составлялся уже по ведомственному принципу. Основные материалы проходили через Политбюро, рассматривались и утверждались Сталиным. Поскольку другие члены Политбюро тоже были сведущи в хозяйственных вопросах, особенно Молотов, Куйбышев, Орджоникидзе, Каганович, то была возможность оперативно рассмотреть все представленные материалы и внести в них необходимые поправки. Члены Политбюро могли затребовать любую справку, любой документ или план, рассмотреть его и внести в него свои поправки, если они были необходимы. В этих условиях у Сталина были все возможности давать конкретные указания по каждому из разделов плана.

Таким образом, в 1933 году сложилось два этажа планирования. Нижний этаж был представлен Госпланом и хозяйственными ведомствами, которые разрабатывали материалы и готовили предварительный проект пятилетнего плана. Верхний этаж – это Политбюро, которое рассматривало и исправляло представленные Госпланом и наркоматами материалы. В них могли вноситься измененные цифры, например пересмотренный объем капитальных вложений, в титульный список строительства пятилетнего плана могли вноситься одни объекты, исключаться другие, некоторые объекты могли быть перенесены в другой район, могли быть изменены сроки ввода. Второй пятилетний план имел титульный список строительства наподобие титульного списка, ранее составленного в ВСНХ СССР к проекту первого пятилетнего плана. Это было, скорее всего, инициативой Куйбышева и весьма полезной, поскольку такой список позволял прямо контролировать ход капитального строительства и не полагаться на общие и весьма ненадежные сводки по капитальным вложениям.

Все исправления тут же доводились до Госплана и ведомств, и они должны были в самые кратчайшие сроки, обычно несколько дней, переделать плановые документы. Например, когда в декабре 1933 года были пересмотрены задания по капитальным вложениям, то А. И. Гайстер по указанию Куйбышева довел выработанные в Политбюро указания до ключевых сотрудников Госплана, и они получили приказ проверить и переделать таблицы пятилетнего плана в течение буквально нескольких дней.

При такой системе работы над плановыми документами контроль над всеми этапами составления пятилетки оказывался в конечном счете в руках Сталина. Он мог вносить в него любые необходимые поправки, в том числе и очень серьезно изменяющие характер и масштаб пятилетнего плана. Во второй пятилетний план он внес три крупнейшие поправки: сокращение темпов роста группы «А» с 21 % до 14,5 %, сокращение объемов выпуска основной промышленной продукции, а также акцент на развитии группы «Б» – выпуска потребительских товаров.

По сравнению с первой пятилеткой, когда Сталин утвердил только тезисы, при разработке второго пятилетнего плана Сталин выступил одним из авторов плана, разработчиком его основных директив. Для него второй пятилетний план был не столько хозяйственным, сколько политическим планом – планом построения социализма. Во всех его докладах и выступлениях, посвященных пятилетним планам, Сталин неизменно делал акцент на развитии социалистического сектора и превращении его в единственный сектор народного хозяйства. Во втором пятилетнем плане это была главная задача: «Частный сектор, доля которого в народном доходе к началу первой пятилетки была равна 56 %, к началу второго пятилетия – 7 %, к концу второго пятилетия полностью исчезает. Многоукладность советской экономики окончательно ликвидируется, и социалистический способ производства становится единственным способом производства во всей стране»[81].

Второй пятилетний план был утвержден решением XVII съезда ВКП(б) в феврале 1934 года по докладу Молотова и Куйбышева. Однако постановление СНК СССР «О втором пятилетнем плане развития народного хозяйства Союза ССР (1933–1937 гг.)» вышло только 16 декабря 1934 года[82], после того, как были закончены все доработки и дополнительные расчеты, вызванные внесением поправок в план. Два года, до момента окончательного официального утверждения второго пятилетнего плана, народное хозяйство развивалось по годовым планам на 1933 и 1934 годы.

Это выражение того огромного сдвига в системе управления хозяйством, который произошел в годы первой пятилетки. В 1930–1933 годах Политбюро ЦК ВКП(б) стало рассматривать и решать многочисленные хозяйственные вопросы, выпускать по ним постановления и превратилось в оперативный хозяйственный орган. В известной степени СНК СССР стало органом, подчиненным Политбюро, за счет того, что многие партийные решения Молотов оформлял постановлениями Совнаркома.

Основные показатели второго пятилетнего плана уже существенно отличались от первого пятилетнего плана по своей структуре. Если первый пятилетний план давал данные за 1913 год, за пятилетку 1923/24—1927/28 годов и за планируемую пятилетку, то основные показатели второго пятилетнего плана имели только две опорные даты: 1932 год и 1937 год. Кроме того, уже в сводной таблице давалось несколько разрезов показателей: по группам отраслей, по наркоматам и по наиболее важной промышленной продукции[83]:

В общем и целом по всем основным отраслям и наркоматам было заложено удвоение продукции к 1937 году, причем производство предметов потребления должно было немного превысить производство средств производства. Основной вклад в прирост производства предметов потребления должна была сделать легкая и местная промышленность, развитию которой во второй пятилетке уделялось большое внимание. Хотя провести четкую грань между производством группы «А» и «Б» весьма нелегко, поскольку ряд наркоматов выпускал продукцию как одной, так и другой категории.

Однако общие показатели явно были не главным моментом второго пятилетнего плана. Например, в пояснительной части плана указывалось: «Должно быть развернуто также строительство 4 крупнейших комбинатов (второй Кузнецкий, Бакальский, Халиловский, ДВК). В итоге этого мощность черной металлургии будет доведена примерно до 21,8 млн. тонн чугуна, 22,5 млн. тонн стали и 19 млн. тонн проката»[84]. При этом выпуск чугуна, стали и проката в основных показателях планировался меньше, чем создаваемая производительная мощность. Резерв мощностей был значительным: по чугуну – 5,8 млн. тонн, по стали – 5,5 млн. тонн, по прокату – 6 млн. тонн. Этот «запас» был сопоставим со всей мощностью советской черной металлургии в конце второй пятилетки.

Это выражение базовой идеи, заложенной во второй пятилетний план, которая нигде четко не формулировалась, однако, опираясь на материалы второго пятилетнего плана и публикации, можно обрисовать основные ее черты. Если первый пятилетний план исходил из задачи индустриализации и решения неотложных хозяйственных проблем, таких как нехватка металла, топлива, электроэнергии, то второй пятилетний план явно ставил перед собой другие задачи. Речь идет о грандиозной строительной программе, включающей в себя сотни объектов, которая ставила перед собой создание целой многоотраслевой индустриальной системы на мощной энергетической базе, которая должна быть готова к определенному сроку, примерно к началу 1940-х годов.

Во втором пятилетнем плане программа строительства была выделена особо и явно была стержнем всего плана. Ее основные черты заключались в следующем.

Во-первых, создание очень мощных энергосистем, которые должны были превысить самые мощные энергосистемы в мире: «Важнейшим моментом электростроительства является межрайонное кольцевание станций. Во втором пятилетии будет закончено в основном кольцевание районных станций в пределах районов и начато будет создание сверхмощных межрайонных электрических систем. Преобладающая часть всей выработки электроэнергии будет сконцентрирована в восьми гигантских узлах электроснабжения, которые дадут две трети всей выработки электроэнергии в стране. Соединение Днепровского и Донбассовского колец создает крупнейшую в мире электроэнергетическую систему с возможной выработкой в 9 млрд. кВт•ч, опережающую крупнейшие системы США (Ниагарскую)»[85]. К 1937 году должно было быть создано 8 энергоузлов с выработкой в 25 млрд. кВт•ч.

В 1934 году уже существовали и работали шесть подобных энергоузлов[86]:

При этом они опережали самую крупную в Европе энергосистему – Rheinisch-Westfälische в Германии, которая имела суммарную мощность в 1,26 МВт и вырабатывала 2,78 млрд. кВт•ч. Московская энергосистема вплотную приблизилась к крупной американской энергосистеме – Commonwealth Edison Co., которая вырабатывала 3,8 млрд. кВт•ч электроэнергии. Второй пятилетний план ставил задачу дотянуться до самой мощной американской энергосистемы – Niagara Hudson Power Corp. System, которая была одновременно и самой мощной в мире. В 1937 году объединенная энергосистема Центрального района должна была иметь 2 млн. кВт мощности и вырабатывать 8 млрд. кВт•ч электроэнергии. По мощности она должна была превысить Ниагарскую систему с мощностью 1,68 млн. кВт и приблизиться к Нью-Йоркской с мощностью в 2,36 млн. кВт[87].

Во-вторых, планировалось мощное транспортное строительство, включающее развитие железных и автомобильных дорог, водного и воздушного транспорта, которые должны были обеспечить надежную связь между всеми основными промышленными районами.

В-третьих, планировалось строительство колоссального по масштабам производственного комплекса, который состоял из 1000 объектов тяжелой промышленности, 250 объектов легкой промышленности, 268 объектов пищевой промышленности и 150 объектов лесной промышленности[88]. К примеру, среди объектов тяжелой промышленности было 79 электростанций, 151 машиностроительный завод, 25 нефтеперегонных заводов, 130 мартеновских и 45 доменных печей, 108 прокатных станов, 258 угольных шахт, 37 рудников, 24 комбинатов цветной металлургии. Причем этот комплекс закладывался с «запасом» производственной мощности, но должен был быть достроен в течение пятилетки, включая тот недострой, который перешел с первой пятилетки. Об этом в тексте плана говорилось прямо: «При вводе в эксплуатацию новых основных фондов стоимостью 7 млрд. рублей план намечает создание в машиностроении, особенно в решающих производствах, значительных резервных мощностей»[89]. Эти резервные мощности должны были быть задействованы позже, главным образом для производства вооружений.

Это производство, как пускаемое в ход, так и резервное, должно было быть обеспечено сырьем и топливом. Потому был даже составлен план прироста запасов основных видов полезных ископаемых за счет геологических разведок, главным образом за счет детальной разведки уже открытых и даже разрабатываемых месторождений. К 1932 году уже накопилась устойчивая практика, что детальные работы приводят к значительному увеличению запасов.

Геологи должны были разведать:

железной руды – 3 млрд. тонн, в т. ч. 1,2 млрд. тонн новыми работами

марганцевой руды – 15–20 млн. тонн,

меди – 1,2 млн. тонн

цинка – 8,8 млн. тонн

свинца – 8,8 млн. тонн

никеля – 224 тысячи тонн,

угля – 10,8 млрд. тонн

нефти – 300 млн. тонн[90].

Как видим, большое внимание уделялось укреплению рудно-сырьевой базы для черной и цветной металлургии, а также угольной промышленности. Плановики присматривались к возможностям создания новых угольно-металлургических баз в дополнение к первой (Донецкий район) и второй (Урало-Кузнецкий комбинат).

Это было одной из главных целей: «Таким образом, в интересах равномерной индустриализации лежит создание в более отдаленной перспективе собственной металлургической базы во всех основных районах Союза ССР»[91]. Для этого первоначально нужно было разведать запасы угля и железной руды в этих районах, в первую очередь на Севере европейской части СССР, в Сибири, в Казахстане и на Дальнем Востоке.

В области машиностроения на главное место были поставлены оборонительные соображения: «При планировании размещения машиностроения должна быть проведена сугубая дифференциация видов машиностроения под углом требования обороны СССР…»[92]. Иными словами, требовалась специализация машиностроительных предприятий (вплоть до выделения заготовительных операций, таких как литье, поковки, на отдельные специализированные предприятия) и такое распределение предприятий по территории страны таким образом, чтобы в случае войны не лишиться ключевых отраслей машиностроения. Во второй пятилетке готовится сдвиг машиностроения на Урал и в Сибирь, что сыграло огромную роль во время Второй мировой войны.

Эти предложения касались не только промышленности, но и лесного и сельского хозяйства. Резолюция конференции предписывала передвинуть заготовку деловой древесины в Западную и Восточную Сибирь. В отношении сельского хозяйства планировалось расширение зернового хозяйства в целях достижения уровня производства зерна в 1300 млн. центнеров[93].

С первых же шагов составления второго пятилетнего плана Госплан призывал к строительству крупных производственных единиц – комбинатов, которые считались преобладающим типом социалистических предприятий[94].

И. Т. Смилга в мае 1932 года уже после этой конференции специально разъяснил, как нужно относиться к развитию индустрии: «Для размера это имеет следующее значение: а) строительство сразу должно планироваться в крупном масштабе, хотя бы оно и развивалось в новом и необжитом районе; б) вопрос эффективности вложений должен решаться по отношению не к одному предприятию, входящему в комбинат, а по отношению к комбинату в целом»[95].

Таким образом, даже совершенно неосвоенные районы плановики намеревались брать и осваивать сразу в масштабах целых комбинатов. Это, конечно, было весьма привлекательно – через 10–15 лет получить крупный индустриальный район, по своему хозяйственному значению соответствующий небольшой европейской стране. Однако реально запроектировать такие комбинаты во второй пятилетке было чрезвычайно трудно в силу крайнего недостатка сведений о рудно-сырьевой базе. Нелегко было разобраться, какие реальные перспективы есть у того или иного района, к тому же геологоразведка в считанные годы меняла лицо районов. Например, если Татарская АССР и Башкирская АССР планировались как преимущественно аграрные районы, то открытие запасов нефти во второй пятилетке поставило в повестку дня организацию добычи нефти и ее переработки.

Другой пример – все 1930-е годы обсуждалась тема переработки угля в Сибири на моторное топливо. Сибирь тогда получала нефтепродукты из Бакинского района с перевозкой по Волге и перевалкой на железную дорогу в объеме 23–26 железнодорожных эшелонов в сутки или примерно 34–37 тысяч тонн нефтепродуктов. В силу этого некоторые сапропелитовые бурые угли считалось целесообразным перерабатывать на жидкое топливо, и даже готовились проекты, предусматривающие начало строительства в 1933 году в Кемерово углеперегонного завода на переработку 100 тысяч тонн угля с получением 5000 тонн бензина и 3500 тонн керосина[96]. Общая переработка угля должна была достигнуть 4,5 млн. тонн. Этот вопрос интересовал лично Сталина. Однако до войны за этот проект так и не взялись, а открытие после войны колоссальных запасов нефти в Западной Сибири привело к его полной отмене.

В 1930-е годы удалось более или менее разработать только один проект такого комбината – Северной угольно-металлургической базы, состоящей из Оленегорской и Ковдорской железной руды, Печорского угольного бассейна и Череповецкого металлургического завода. Его разработка столкнулась с огромными трудностями, связанными с разведками запасов угля, железной руды, огнеупорных материалов и известняка. В 1931 году началось освоение Печорского угольного бассейна, но дальнейшее развитие натолкнулось на транспортные затруднения. В феврале 1935 года в СОПС АН СССР в рамках плана развития Печорского бассейна на 1935–1950 годы было рассмотрено десять вариантов транспортных коммуникаций, но решения принято не было. В 1936–1937 году была проведена разведка трассы железной дороги Котлас – Воркута[97]. Лишь в мае – июне 1940 года были приняты решения о развитии новой угольной базы в Воркуте и новой металлургической базы на Кольском полуострове. Потребовалось несколько лет интенсивных изыскательских работ, чтобы оказалось возможно составить новый проект комбината в необжитом районе. В других неосвоенных районах СССР ситуация была еще хуже и разработки не выходили за пределы самых предварительных предположений.

В-четвертых, промышленность ориентировалась на обеспечение этой грандиозной строительной программы: «Из всей продукции машиностроения и металлообработки почти половина направляется для обеспечения плана капитальных работ, потребность которых в оборудовании возрастает до 9,4 млрд. рублей в 1937 году против 3,6 млрд. рублей оборудования, полученного в 1932 году»[98]. На эти цели направлялось 48,2 % всей продукции машиностроения и металлообработки.

Иными словами, стержневая идея второго пятилетнего плана состояла в том, чтобы создать огромный по масштабам энергетический и промышленный комплекс, в основном построить его в течение второго пятилетия, тогда как его освоение и выпуск продукции переносились на третью пятилетку. По существу, это был промфинплан грандиозной стройки, масштаб которой затмевает все планы первой пятилетки.

Сталин не просто понял, что ему крупно повезло с Великой депрессией и что огромный урон капиталистического хозяйства от нее дает ему как минимум лет десять для мирного хозяйственного строительства. Он полностью оценил все вытекающие из этого выводы и принял решение, пока есть возможность, строить грандиозный промышленный комплекс, чтобы приготовиться к неизбежной войне, чтобы во время этой войны иметь мощную промышленность, способную обеспечить армию техникой, оружием, боеприпасами, снаряжением.

Особенности подведения итогов пятилеток

Именно с этой точки зрения стали оцениваться результаты пятилеток. Раньше в Госплане очень тщательно относились к итогам выполнения планов, считая, что точность выполнения является выражением точности планирования, точности учета возможностей народного хозяйства. Итогами проверялась сама концепция планирования.

Однако начиная с 1933 года отношение к итогам планов резко изменилось. На них практически перестали обращать внимание и стали подводить очень своеобразным образом. С одной стороны, как в отношении первой, так и в отношении второй пятилеток было заявлено, что они были выполнены за четыре года и три месяца. Но с другой стороны, есть данные о том, что многие показатели обоих планов не дотянули до планируемых показателей, а некоторые их резко превзошли.

Все эти факты признавались, но при этом никак не комментировались в литературе. Между тем с точки зрения методологии конца 1920-х годов как недовыполнение, так и сильное перевыполнение плана свидетельствовали о его недоброкачественности. В этом случае план следовало пересматривать и переделывать, пока точность при выполнении его не дойдет до примерно 2–3 %, причем по всем основным показателям. Однако этот принцип уже в конце первой пятилетки был фактически отброшен.

Бросим взгляд на выполнение первой и второй пятилеток. В отношении первой пятилетки подробного подведения итогов не проводилось и дело ограничилось только докладами Молотова и Куйбышева на XVII партконференции и XVII съезде ВКП(б). Молотов на съезде признавал, что первый пятилетний план по промышленной продукции выполнен на 96,4 %, правда, указывая, что эти данные не полные[99].

Впрочем, есть неплохой источник подведения итогов выполнения планов. Обычно в последующих планах в табличных материалах давались данные по основным показателям предыдущих планов. Скажем, во втором пятилетнем плане давались данные за 1932 год, что можно считать данными по итогам первой пятилетки.

Основные итоги первого пятилетнего плана можно представить в виде таблицы[100]:[101]

Эта таблица уже публиковалась в моей предыдущей работе[102], однако при этом она содержала в себе досадную ошибку. По чугуну не был выполнен даже отправной план, который устанавливал задание в 8 млн. тонн[103]. По данным второго пятилетнего плана, в 1932 году была достигнута выплавка 6,16 млн. тонн чугуна и 5,92 млн. тонн стали[104].

Со стороны черной металлургии план по чугуну был недовыполнен на 23 % по сравнению с отправным вариантом плана. Но в других отраслях – сильнейшее перевыполнение. По продукции машиностроения план был перевыполнен в 3,7 раза, по капиталовложениям – в 1,2 раза, по валовой продукции отраслей группы «А» – в 1,4 раза. Цифры по коллективизации и механизации сельского хозяйства были просто зашкаливающими. Лишь по валовой продукции промышленности цифры выполнения были близки к показателям оптимального варианта первого пятилетнего плана, и очевидно, поэтому Молотов их взял для подведения итогов первой пятилетки в своем докладе.

Если же подводить итоги первого пятилетнего плана в сравнении с заложенными в него изначально идеями и показателями, то признать его удовлетворительно выполненным нельзя. Одна из основных задач первой пятилетки – ликвидация металлического голода так и не была реализована. Зато резко, с сильнейшим перевыполнением плана, развивалось машиностроение и вообще промышленность группы «А», то есть производство средств производства. Это диспропорции, это возросший за первую пятилетку дефицит металла и топлива, что разрешалось с большим трудом. Более того, возник в совершенно непредусмотренных масштабах колхозный и совхозный сектор в деревне, который также требовалось обеспечить разнообразными видами промышленной продукции, также требовавшими металла и топлива. Острых хозяйственных проблем, пожалуй, стало больше, чем было до начала выполнения плана. Только подобное положение дел практически не привлекало внимание Сталина.

Итоги второго пятилетнего плана были официально подведены в 1939 году, когда были выпущены «Итоги выполнения второго пятилетнего плана развития народного хозяйства Союза ССР», и есть данные по итогам второй пятилетки в третьем пятилетнем плане. Однако, если основные показатели плана с выполнением свести в таблицу, то получится следующий результат:[105][106]

В основном цифры в двух источниках совпадают. Однако в отношении капитальных затрат в «Итогах выполнения» дается общая цифра капиталовложений – 137,4 млрд. рублей и цифра вложений без капитального ремонта – 114,6 млрд. рублей[107]. В третьем пятилетнем плане указана только вторая цифра.

Но и здесь налицо та же самая картина, что и в первом пятилетнем плане, – значительный разнобой по основным показателям, перевыполнение по одним отраслям и недовыполнение по другим отраслям. Причем состав отстающих отраслей оказывается тот же самый: черная металлургия, угольная промышленность, и добавляется нефтяная промышленность. Состав перевыполняющих отраслей такой же – машиностроение, причем группы «А».

Более того, как видно из данных третьего пятилетнего плана, задание по росту валовой продукции отраслей группы «Б» не было выполнено на 14,5 %. Зато валовой продукции группы «А» было произведено в 1,2 раза больше, чем запланировано.

Несколько подтянулось производство стали и проката, которые выполнили задания второго пятилетнего плана, а по производству стали оно было даже перевыполнено. Причина состоит в том, что за годы первой и второй пятилеток за счет демонтажа старого оборудования, за счет поломок и износа различной техники накопилось достаточно скрапа, чтобы производство стали вышло на плановый уровень, тогда как производство чугуна, которое зависело от добычи железной руды и угля, по-прежнему отставало.

Сопоставление итогов двух пятилетних планов показывает, что характер отклонений от плана практически одинаковый, и его можно обобщить:

– всемерное подстегивание развития отраслей группы «А» и конкретно машиностроения,

– перевыполнение планов капиталовложений в промышленность, и в особенности в отрасли группы «А»,

– значительное перевыполнение планов по продукции машиностроения,

– значительное недовыполнение планов по продукции черной металлургии и топливной промышленности,

– значительное недовыполнение планов по продукции отраслей группы «Б».

За этими отклонениями в выполнении пятилетних планов скрывается достаточно ясная плановая методика, которая предусматривает составление отправного варианта развития народного хозяйства, который гарантирует достижение определенного уровня народного дохода и промышленного производства. Этот отправной вариант в целом обеспечен ресурсами рабочей силы, топлива, энергии, сырья, именно он тщательно просчитывается балансами и выверяется, как это делалось с проектами первого и второго пятилетних планов. Этому уделялось большое внимание: «Система балансов дает возможность установить правильные масштабы развития каждой отрасли, каждого элемента народного хозяйства в положенном соответствии к темпам развития народного хозяйства в целом»[108]. В обоих случаях этот отправной план составлялся специалистами Госплана.

Однако уже на стадии его выполнения в него постоянно вносились изменения, которые перенаправляли ресурсы в развитие машиностроения и других отраслей группы «А», но приоритетнее всего в машиностроение. Это делалось за счет других отраслей народного хозяйства: сельского хозяйства, отраслей группы «Б», а также частично за счет металлургии, топливной промышленности и транспорта. Это делалось за счет квартальных, полугодовых и годовых планов, а также за счет особых решений Политбюро ЦК ВКП(б) и СНК СССР, решений хозяйственных наркоматов. Решения принимались в Политбюро и утверждались лично Сталиным. Это было «ручное управление» народным хозяйством, и Сталин этим делом занимался в течение всех 1930-х годов.

План от этого к итогам получал характерный и легко опознаваемый перекос, который есть в итогах первого и второго пятилетних планов: машиностроение дает значительное перевыполнение плановых заданий за счет других отраслей. Однако в докладах, посвященных итогам планов, это никогда не ставилось в вину плановикам и вообще особенно не комментировалось. Третий пятилетний план, который был секретным, издан тиражом всего в 160 экземпляров, и его табличная часть носила гриф «Не подлежит оглашению», только усиливал этот перекос на следующую пятилетку. Соотношение отраслей должно было еще больше сместиться в сторону группы «А»[109]:

В течение третьей пятилетки валовая продукция отраслей группы «А» должна была практически удвоиться с приростом ее удельного веса. Причем продукция машиностроения возрастала с 27,5 до 63 млрд. рублей к 1942 году, то есть в 2,2 раза. Машиностроение и на третью пятилетку предполагалось лидером в темпах роста. Для этого выдвигался весьма веский аргумент: «Особо необходимо отметить, что важным фактором зависимости колониальных и полуколониальных стран является отсутствие в этих странах машиностроительной промышленности»[110].

Речь шла явно об ускоренном строительстве целого индустриального комплекса, в силу чего сохранялись высокие капиталовложения в течение второго пятилетнего плана. Причем Сталина не останавливало то, что это будет известное распыление средств между сотнями объектов и потребности этого создаваемого комплекса будут превышать текущие возможности хозяйства.

Иными словами, характерной особенностью планирования в течение 1930-х годов, которым руководил лично Сталин, стало обеспечение максимально высоких темпов роста группы отраслей во главе с машиностроением, в известной степени за счет всех остальных отраслей народного хозяйства и сознательного отказа от поддержания текущей сбалансированности хозяйства. Выполнение планов определялось по приросту отраслей группы «А» и по машиностроению. Как только эти отрасли достигали запланированных показателей, то пятилетка считалась выполненной, невзирая на то, что другие отрасли могли не дотянуть до показателей плана. Поскольку машиностроение и вообще группа «А» в первой и второй пятилетках развивались очень быстро, то и получалось выполнение пятилетнего плана за четыре года и три месяца. Страна с каждым годом становилась все сильнее и сильнее и все более вооруженной.

Планы вооружений

Планы производства вооружений были под стать масштабным планам второй и третьей пятилеток. Сопоставление планов индустриализации с мобилизационными планами позволяет увидеть, что это запланированное и проводимое Сталиным развитие машиностроения, даже ценой некоторого отставания других отраслей промышленности, имело своей целью именно обеспечение крупномасштабного военного производства.

В основу плана второй пятилетки был положен в том числе и мобилизационный план. 8 июня 1932 года Ворошилов представил Молотову, Куйбышеву и Орджоникидзе доклад «Об основных моментах строительства Красной Армии во вторую пятилетку («ориентировочная заявка»)», который содержал своего рода пятилетний план развития вооруженных сил.

Этот план предусматривал резкое, кардинальное увеличение производства всех видов вооружений и боеприпасов. Расчет делался в виде подачи армии в год войны на 1938 год – ориентировочный план того, что потребуется армии на год ведения боевых действий, если к концу этой пятилетки произойдет война. Аналогичные расчеты делались и ранее. Итак, военное производство в условиях войны должно было составить[111]:

Кроме этого, мобилизационные запасы боеприпасов НКВМ предполагалось довести до 70 млн. артиллерийских выстрелов и 4,5 млрд. винтовочных патронов. В предыдущих планах это был расход за год войны. В 1932 году промышленность могла выпускать до 1 млн. артиллерийских выстрелов и 250 млн. винтовочных патронов в год.

Общая линия строительства вооруженных сил была выражена с предельной четкостью: «а) закрепление за СССР первого места в мире по всем решающим видам средств борьбы – авиации, танкам, артиллерии на базе завершения технической реконструкции и перевооружения всех ее родов войск современной боевой техникой; б) по своему масштабу военного времени Красная Армия должна быть в состоянии вести борьбу с любой коалицией мировых капиталистических держав и нанести армиям этих держав решительный и сокрушительный удар и поражение»[112].

Несмотря на то что многие считают планы развития РККА на вторую пятилетку завышенными и нереальными, нужно сказать, что основная задача была поставлена правильно. СССР вступил в войну именно что с коалицией почти всех европейских держав и сумел нанести им поражение. Фундамент этой победы был подготовлен этими планами: второй и третьей пятилеткой и планами развития военного производства. Без них и связанных с ними мероприятий одержать победу над Германией, в особенности после тяжелых поражений в 1941–1942 годах, было бы совершенно невозможно. Сталин не только понял, что ему крупно повезло с Великой депрессией и не только сумел использовать отпущенные ему мирные годы для реализации грандиозной программы по развитию промышленности, которая и сегодня очень слабо исследована в деталях и о которой, по сути, мало что известно. Сталин в своих военно-хозяйственных приготовлениях пошел значительно дальше. Он полностью усвоил урок Первой мировой войны, что проигрывает тот, у кого хозяйство слабее, а потомкам преподал важный урок того, как нужно готовиться к большим событиям, готовиться тщательно и думать наперед. Это очень важный урок, поскольку без сталинской подготовки к войне мы бы неминуемо потерпели поражение и оказались бы в гитлеровской неволе, наподобие Польши, которую Германия смяла за три недели, а поляков обратила в рабов, обреченных на каторжный труд и постепенное уничтожение.

Глава 2

Неприятные сюрпризы для капиталистов

Когда Сталин торжествовал на пленуме ЦК ВКП(б) в январе 1933 года по поводу хозяйственных успехов СССР и по поводу небывалого кризисного разгрома капиталистических стран, тогда появилась идея, которая потом находилась в арсенале советского руководства вплоть до распада СССР, – догоним и перегоним капиталистические страны.

Конечно, потом мало кто помнил происхождение идеи, ее правильное толкование и развитие. Она получила множество ошибочных трактовок, и потому распространенное понимание этого лозунга совершенно непригодно для изучения особенностей планирования в 1930-х годах.

Лозунг «Догнать и перегнать» появился в середине 1920-х годов и выражался, в трактовке Кржижановского, в том, чтобы использовать самую передовую технику и технологии (догнать) и использовать преимущество социалистического строя и планового хозяйства (перегнать). Здесь еще не шла речь о том, чтобы догнать капиталистические страны по валовым показателям, слишком велик был разрыв, потому плановики старались получить качественное превосходство.

В 1933 году, когда Сталин подвел итоги развития советского народного хозяйства и капиталистического мира, стало ясно, что СССР резко усилился, а капиталистический мир ослабел. Разрыв между ними перестал быть пугающе большим, и стало возможно планировать сравняться и превзойти капиталистический мир уже по валовым показателям производства. Эта политика, которая только зарождалась в начале второй пятилетки, была ясно сформулирована в середине третьей пятилетки: «Основная экономическая задача Советского Союза состоит в том, чтобы в ближайший период времени догнать и перегнать важнейшие и в экономическом отношении передовые капиталистические страны Европы и Соединенные Штаты Америки»[113].

По сопоставимым оценкам промышленного производства, приведенным в рублях, ситуация складывалась следующим образом (млрд. рублей)[114]:

Если в 1928 году разрыв между СССР и капиталистическим миром в промышленном производстве составлял 31,3 раза, то в 1937 году он сократился до 6,3 раза. В этих условиях было вполне возможно планировать превзойти все основные капиталистические страны, тем более что в Европе СССР уже был лидером, а разрыв с США составлял 2,7 раза. По имевшимся темпам двух пятилеток этот разрыв мог быть закрыт в основном в течение третьей пятилетки, а полностью примерно к 1945–1948 годам. Тем более что капиталистическое хозяйство в 1937 году снова стало погружаться в новый экономический кризис, который в ряде моментов был еще более острым, чем Великая депрессия. По мере развития этого кризиса шансы обогнать США в течение третьей пятилетки только возрастали.

При подведении итогов второй пятилетки была сделана аналогичная оценка по производству основных видов промышленной продукции[115]:

К концу второй пятилетки разрыв между СССР и капиталистическими странами в производстве основной промышленной продукции становился все меньше и меньше. В 1937 году СССР производил в среднем 10 % от производства всего капиталистического мира, а по ряду отраслей уже вырывался в лидеры.

Были все возможности для того, чтобы подтянуть производство до уровня всех капиталистических стран, вместе взятых, – у СССР были огромные ресурсы[116]:

Иными словами, по некоторым видам полезных ископаемых СССР имел ресурсов больше, чем весь остальной капиталистический мир. В этом отношении у него практически не было ограничений, тем более что геологоразведка к тому времени не охватила и половины территории страны, а запасы были очень плохо разведаны. Ресурсная база вполне позволяла значительно нарастить производство.

Потому задача догнать и перегнать основные капиталистические страны по объему промышленного производства для СССР в конце 1930-х годов была совершенно реальной и потому была провозглашена основной экономической задачей СССР. В этой идее был и политический аспект. Если СССР догонит по уровню промышленного развития ведущую капиталистическую страну мира, то он, во-первых, может не опасаться нападения даже в случае сложения коалиции капиталистических держав, а, во-вторых, в случае начала войны сможет их побить на поле боя с вытекающими отсюда последствиями – установлением социализма в европейских странах и в большей части их колониальных владений.

Подобное усиление Советского Союза было бы крайне неприятным сюрпризом для капиталистических стран, которые столкнулись бы с индустриальным монстром, очень хорошо вооруженным и оснащенным новейшей техникой. Сталин прекрасно понимал значение этой экономической подготовки, и потому с середины 1930-х годов началось практически тотальное засекречивание данных о развитии советской промышленности. Третий пятилетний план был уже секретным, подавляющую часть сведений о промышленности, транспорте, сырье, о планах развития, которые в 1920-х годах свободно публиковались, в том числе и на иностранных языках (первый пятилетний план был издан на английском и немецком языках), также засекретили. Завеса тайны оказалась настолько плотной, что даже десятилетия спустя мы мало что знаем о сущности этой сталинской экономической подготовки к войне, не более чем самые общие контуры.

Эти сталинские усилия определенно достигли своей цели. Во-первых, для немецкой армии столкновение с РККА и новыми образцами боевой техники, особенно новыми танками и самолетами, стало неприятной неожиданностью. Известно, что Гитлер долгое время не мог поверить в существование 50-тонного танка (КВ-2), пока сам его не увидел и не пощупал. Во-вторых, совершенно ошибочными оказались оценки советского военно-промышленного потенциала. Судя по германской стратегии, весь план войны был составлен в расчете на экономическую географию СССР образца 1920-х годов, с некоторыми поправками на стройки первой пятилетки, широко освещавшимися в печати, в том числе и в зарубежной. Действительно, при сопоставлении с экономической географией план «Барбаросса» получает четкое и ясное обоснование, несмотря на его внешнюю стратегическую нелепость – удар по трем расходящимся направлениям. Группа армий «Север» должна была захватить и отрезать Ленинград – важнейший машиностроительный центр, самую большую оборонную лабораторию. Группа армий «Юг» должна была захватить и отрезать украинскую черную металлургию и донецкий уголь, а также захватить и отрезать грозненскую и бакинскую нефть – основные источники металла и топлива, а также основные зерновые районы. Группа армий «Центр» должна была захватить Москву – один из крупнейших промышленных центров и важнейший транспортный узел. После этого, как предполагалось, у СССР не останется возможностей к сопротивлению, поскольку вся или большая часть оборонной промышленности будет захвачена.

Гитлеровцы, похоже, не подозревали, что за годы второй и третьей пятилеток Урал превратился в крупнейший промышленный район, обеспеченный топливом, металлом, электроэнергией и сырьем (военное значение развития Урала признавалось на самом высоком уровне еще в 1927 году, и К. Е. Ворошилов особенно выступал за развитие уральской промышленности), что в Сибири стал складываться крупный промышленный центр, ориентированный на военное машиностроение, что есть новые источники угля, нефти, черного и цветных металлов, химического сырья и так далее. Сталинский план на вторую и третью пятилетки привел к тому, что, даже выполнив в основном задачи плана «Барбаросса», Гитлер не сумел одержать победу, и его тщательно продуманная стратегия борьбы за мировое господство рухнула вместе с его «Тысячелетним рейхом».

Шаги механизации и автоматизации

Но и это еще не все. Неприятный сюрприз Сталин готовил и в другой области – механизация и автоматизация промышленности, существенно снижавшие зависимость промышленности от ресурсов рабочей силы. В середине 1930-х годов в планировании появилась еще одна идея, которая быстро получила одно из основных мест, – техническое планирование. Машиностроение в годы первой и второй пятилеток превращалось в крупную, ведущую отрасль народного хозяйства, на которую возлагались большие надежды и от которой зависело решение всех основных хозяйственных задач.

Механизация и автоматизация промышленности всегда были предметом пристального внимания советских плановиков, и они справедливо связывали с этими процессами будущее развитие социалистического народного хозяйства. Механизированный труд был намного более эффективен, чем ручной, и позволял при меньших затратах труда добиваться гораздо более высоких результатов.

Это положение, которое в годы первой пятилетки было больше теорией, чем практикой, уже в начале второй пятилетки получило отличное практическое доказательство. Уже в 1932 году удельный вес рабочих ручного труда на металлургических заводах Украины сократился с 82 % до 35–41 %, а доля рабочих механизированного труда выросла с 5–7 % до 35–50 %[117]. Появились многочисленные отмершие профессии, бывшие массовыми еще в конце 1920-х годов: катали, грузчики, толкачи, колосниковые рабочие, формовщики, чугунщики в доменных цехах, грузчики шихты, завальщики, крышечники в мартеновских цехах, газовщики, кантовщики, клещевые, шлаковщики, крючечники в прокатных цехах. Одна только механизация доменных печей позволила сократить каталей, вручную катавших вагонетки с рудой, коксом, известняком по наклонной эстакаде к домне, которых раньше требовалось до 500 человек на одну доменную печь.

В 1934 году из 10,4 млн. тонн чугуна 4,9 млн. тонн было выплавлено на новых механизированных предприятиях. Всего 12 разливочных машин заменили 1000 рабочих, резко ускорив процесс разливки чугуна[118]. Все тяжелые и трудоемкие работы старались механизировать, в особенности в черной металлургии, угольной промышленности и строительстве, где раньше тысячи людей выполняли тяжелые и малоквалифицированные ручные работы. Результат механизации сказался в черной металлургии уже в 1934 году. В 1939 году в СССР было только 11 немеханизированных доменных печей, которые давали 6,4 % всего чугуна[119].

Для широкой механизации труда требовалось всемерное развитие машиностроения, которое поддерживалось лично Сталиным и проводилось, несмотря на определенный перекос в выполнении пятилетних планов. Перед советским машиностроением стояли на вторую пятилетку две основные задачи. Во-первых, ликвидировать массовый импорт машиностроительной техники. Во-вторых, насытить промышленность оборудованием и обеспечить им все начинаемые стройки.

В начале второй пятилетки появилось такое понятие, как технический план: «Технический план в машиностроении является делом сравнительно новым. Ко времени составления первой пятилетки не было еще и речи об использовании тех выгод, которые может дать технический план…»[120].

В это время технический план предусматривал решение трех основных задач:

– разработка директив по выбору лучших типов и видов машин,

– разработка технологии машиностроительного производства,

– разработка технически целесообразной формы организации машиностроения[121].

Советское машиностроение пока еще только училось и осваивало достижения зарубежной техники, потому на первом плане был отбор тех типов и видов машин, которые целесообразно было бы скопировать, освоить в производстве и широко внедрить в советской промышленности. Однако уже на следующий год встал вопрос о составлении баланса оборудования, то есть определения потребностей в нем, номенклатуры машин, возможностей производства и расчета необходимого импорта. Первый баланс оборудования был составлен в НКТП в 1934 году, а с 1936 года балансы оборудования составлялись в Госплане СССР[122].

Баланс оборудования был тесно связан с планом снабжения оборудованием заводов, в особенности новостроечных. В Госплане заявки на оборудование, поступавшие от наркоматов, проверялись с точки зрения соответствия программам капитального строительства, современным техническим достижениям и нормам, а также с точки зрения возможности покрытия потребностей из резервов неиспользуемого оборудования. Оборудование потом распределялось по наркоматам, где оно уже в свою очередь распределялось по конкретным предприятиям.

Например, в 1936 году был составлен план по выпуску компрессоров и насосов на сумму 7589 млн. рублей. Из них продукции на 1894 млн. рублей получал НКТП, на 1669 млн. рублей – НКЗем, на 1229 млн. рублей – НКПС и на 160 млн. рублей – НКЛес[123].

Потребности в оборудовании для промышленности были столь велики, что в 1936 году было введено поквартальное планирование производства и распределения паровых котлов до 21 атмосферы, стационарных дизелей, локомобилей, электромоторов мощностью до 100 кВт, трансформаторов, металлорежущих станков. Продукция, выпущенная в порядке перевыполнения плана, поступала в резерв, который распределялся по решению правительства. Советская промышленность стремительно модернизировалась и насыщалась новейшим оборудованием.

Уже в 1938 году СССР заметно опережал США по производству средств производства в структуре народного хозяйства[124]:

СССР в конце 1930-х годов имел больший удельный вес производства промышленного оборудования, в особенности энергетического, чем США. Народное хозяйство быстро насыщалось станками и оборудованием, в результате чего в среднем по промышленности на одного рабочего стало приходиться 2,4 станка в 1939 году[125]. Более того, накопился даже избыток оборудования. Г. М. Маленков в своем докладе на XVIII Всесоюзной конференции ВКП(б) в 1941 году указывал, что в промышленности установлено 33 тысячи металлорежущих станков, 6 тысяч единиц кузнечно-прессового оборудования, 170 тысяч электромоторов суммарной мощностью в 2 млн. кВт, а также 4522 генератора мощностью в 340 тысяч кВт[126].

В силу того, что станков стало больше, чем рабочих, в 1939 году на Уральском машиностроительном и Харьковском станкостроительном заводах появилось широкое движение многостаночников, в качестве разновидности стахановского движения, когда один рабочий обслуживал сразу несколько участков. Оно быстро приняло значительные масштабы в машиностроительной отрасли и охватило десятки заводов, в том числе столь крупные, как «Калибр», «Фрезер», Автозавод им. Сталина, 1-й ГПЗ и другие. На одном «Фрезере» 179 рабочих обслуживали 990 станков[127]. По общим данным на 1 июля 1939 года, на 62 заводах НКТП было 4430 станков на многостаночной работе и 3245 рабочих вырабатывают 7700 станко-смен[128].

Многостаночная работа приводила к резкому сокращению потребности крупных машиностроительных заводов в рабочей силе, в особенности в квалифицированных рабочих. К тому же на целом ряде производств росла производительность и сокращался процент брака.

Многостаночное движение базировалось на том, что в начале третьей пятилетки массово на заводы стало поступать автоматическое и полуавтоматическое оборудование, которое не требовало постоянного присутствия рабочего за станком. Потому рабочий мог, установив детали и отладив режим обработки на одном станке, переходить к другому. После пуска всех станков своего участка ему оставалось лишь контролировать правильность их работы.

Одновременно с развитием многостаночной работы стала развиваться автоматизация и телемеханизация (то есть дистанционное управление агрегатами). Стали проектироваться автоматические станки специально для некоторых отраслей промышленности. Так, по техническому плану в 1937 году по заказу НКТП для заводов автотракторной промышленности должно было быть освоено 83 новых типоразмера автоматических станков.

В это же время проектировались и создавались первые образцы полностью автоматизированных агрегатов. В 1938 году в прокатном цехе Макеевского металлургического завода им. Кирова был установлен автоматический блюминг, разработанный Харьковским электромеханическим заводом им. Сталина. Автомат-блюминг прокатывал 5-тонный слиток стали всего за 100 секунд. С этим автоматом-блюмингом была связана интересная история, как с автоматической машиной соревновались стахановцы, которым удалось обеспечить прокатку слитка за 86 секунд[129].

В автотракторной промышленности создавались целые автоматические линии. Наиболее известная разработка – линия слесаря Сталинградского тракторного завода Ивана Иночкина, разработка которой началась в 1938 году. Идея автоматической линии пришла Иночкину во время службы в Красной Армии в качестве оружейного мастера, когда он наблюдал за работой затвора пулемета «Максим». Он вознамерился сделать линию, которая обрабатывала бы детали таким же образом.

В 1938 году Иночкин сконструировал гидравлическое управление для токарного станка типа «Дженс-Денсон», что показало принципиальную осуществимость создания автоматической линии. В 1939 году при поддержке главного инженера СТЗ А. Демьяновича и парткома завода Иночкин создал линию по обточке ступиц направляющего ролика гусеничного трактора СТЗ-НАТИ. Линия осуществляла черновую и чистовую обточку ступицы, обжимку бандажа, сверление отверстий и нарезку резьбы. Подача заготовок и деталей, а также управление станками осуществлялись гидравлической системой.

Линия дала феноменальные результаты. До автоматизации в цехе работало 19 человек, в том числе 10 станочников. На обработку уходило 15 минут, и около 10 % деталей уходило в брак. После автоматизации время на обработку сократилось до 45 секунд, был достигнут нулевой процент брака, а для обслуживания оказалось достаточно одного инженера и двух наладчиков. Весной 1939 года было проведено испытание обточного станка. За 25 часов было обработано 1600 ступиц, все оказались годными. 17 июня 1940 года на 10-летие СТЗ линия была официально запущена в эксплуатацию[130].

Аналогичные линии были запущены на 1-м Государственном шарикоподшипниковом заводе по обработке конических роликов, на Горьковском автозаводе по обработке поршневых пальцев и на Автозаводе им. Сталина по обработке блока цилиндров[131]. Это были самые первые линии, но уже они показали принципиальную осуществимость автоматизации производства самых массовых изделий в машиностроении, а также дали хороший хозяйственный эффект. Дальнейшему развитию автоматических линий помешала война.

Сталинская плановая идея, положенная в основу второй и третьей пятилеток, определенно стремилась к этому результату – максимальной механизации и автоматизации промышленности, для чего машиностроение развивалось опережающими темпами. Первые же опыты показали, что с помощью этих методов можно добиться огромного роста производительности труда. По данным третьего пятилетнего плана, в наркоматах машиностроительной и оборонной промышленности в 1937 году выработка на рабочего достигла 13 454 рублей при заработной плате в 3483 рубля. Иными словами, в наиболее развитых отраслях промышленности прибавочный продукт составлял 75 %. К 1942 году выработку планировалось увеличить до 28 113 рублей при заработной плате в 5625 рублей, а прибавочный продукт достигал бы 80 %[132]. По сравнению с серединой 1920-х годов это был значительный прогресс.

К другим результатам можно отнести значительное улучшение качества продукции, а также рационализацию расхода сырья и энергии. Механизированное и автоматизированное производство было глубоко электрифицировано и могло обеспечиваться местным топливом, как это и предполагалось планами ГОЭЛРО и Генеральным планом электрификации СССР. Дополнительно эти методы позволяли решить проблему дефицита рабочих рук, который стал ощущаться уже с начала второй пятилетки. Для массового промышленного производства на основе ручного труда у СССР просто не было достаточных резервов рабочей силы, а прирост населения был довольно медленный, и в конце 1930-х годов темпы этого прироста падали.

Механизированная и автоматизированная промышленность давала СССР возможность догнать передовые капиталистические страны, а также значительно увеличить военно-хозяйственную готовность СССР к возможной войне. Несколько сотен заводов-автоматов, производящих непрерывным и поточным образом самые массовые детали: части двигателей для автомобилей и танков, детали шасси и трансмиссии, части стрелкового оружия и артиллерийских систем, и самое главное – снаряды и патроны позволили бы насытить армию вооружениями и боеприпасами без массового применения труда женщин и подростков на военных производствах. Сейчас уже нелегко определить, как бы пошла история, если бы СССР вступил в войну, обладая хотя бы десятком заводов-автоматов. Понятно лишь одно, что оружия было бы больше, оно доставалось бы стране намного легче, чем это было в реальности, и все это приблизило бы победу и сохранило множество жизней.

Поражает предусмотрительность Сталина, его тщательно продуманные и масштабные планы. Однако мы до сих пор мало знаем о некоторых скрытых плотной завесой секретности сторонах его подготовки к войне. Сталин тут нам преподал неплохой урок, как нужно скрывать свои замыслы от вероятного противника, как нужно готовить ему такие сюрпризы, которые сорвут вражеские замыслы и ввергнут его в поражение.

К сожалению, у Сталина далеко не все получилось, главным образом из-за негодных руководящих кадров, которые слишком поздно стали чистить. Идеи широкой механизации и автоматизации высказывались и разрабатывались еще в начале 1930-х годов. Уже в это время было очевидно для наиболее передовых инженеров и ученых, что в этом будущее. Автоматизация прекрасно сочеталась с социалистическими идеями и концепцией электрификации страны, более того, даже вытекала из них самым прямым образом. Ленин еще в 1923 году мечтал о заводах, которые управлялись бы двумя кнопками, то есть о полной автоматизации. Были заделы, перспективные идеи, которые можно было бы довести до готовности и внедрения уже к середине 1930-х годов. Чего не было? Не было на руководящих постах толковых инженеров, видящих перспективу развития техники. Руководящие посты занимали «специалисты» по заседаниям и торжественным речам, для которых автоматизация была «китайской грамотой» и ходу ей не давали. Даже в случае с линией Иночкина на Сталинградском тракторном заводе было сильнейшее сопротивление со стороны вышестоящих органов, которое с большим трудом удалось преодолеть.

Великая чистка смела этих «специалистов» по заседаниям и речам, сталинские инженеры получили возможности для развития своих разработок. Но им уже банально не хватало времени, чтобы все сделать, собрать и пустить в ход. Линия Иночкина, которая была самой первой, вступила в строй перед самой войной, а книга о ней была издана в Сталинграде уже в первые месяцы войны, когда главное внимание было направлено на совсем другие вопросы.

«Специалисты» по речам и заседаниям, которых убрали наконец в годы великой чистки, сорвали не только зарождавшуюся автоматизацию, сулившую огромные преимущества в экономике и в военном производстве. Они также сорвали значительную часть сталинского плана развития промышленности на вторую и третью пятилетки. Они пустили на ветер, на праздные заседания и пустые речи мирные годы, которые нежданно-негаданно были подарены Советскому Союзу мировой экономической депрессией.

Руководство в ряде случаев было настолько плохим, что многие запланированные заводы и предприятия не были построены и встретили войну в недостроенном и законсервированном виде. Не были созданы новые металлургические комбинаты, вроде Орско-Халиловского, не были созданы новые угольно-металлургические базы, не сделано было много чего, что нужно было сделать до начала войны. За все это потом расплачивались большой кровью и по́том.

Если бы чистка кадров прошла в начале 1930-х годов или, по крайней мере, в 1933–1934 годах, когда о многих руководителях уже можно было составить представление, кто чего стоит, то СССР вступил бы в войну намного сильнее, оснащеннее и подготовленней, чем это реально произошло. Однако и того, что получилось и что было сделано, вполне хватило, чтобы сломать хребет самому опасному и вооруженному врагу. После войны созданные заделы были использованы для реализации сразу нескольких совершенно секретных оборонных программ: создания ядерного оружия, создания баллистических ракет и создания системы противовоздушной и противоракетной обороны.

Личные наблюдения ко второй части

На мой взгляд, хозяйственный урок Сталина – урок того, как надо планировать и развивать экономику, всегда сильнейшим образом недооценивался. Если взять всю литературу, посвященную Сталину, то мы найдем целую гору книг по его биографии, по внутрипартийной и политической борьбе, по спецслужбам и репрессиям. Гораздо меньше внимания посвящалось его экономической политике, и то в основном касательно отдельных вопросов, вроде коллективизации, да еще с сильным «разоблачительным» акцентом. Литература по индустриализации еще более редкая и немногочисленная, книг по истории планирования и вовсе не было.

Просто поразительно, насколько мы плохо знаем сталинскую эпоху, насколько много внимания уделяется малозначимым и второстепенным вещам. Бесконечное пережевывание темы репрессий или дискуссии на тему, был Сталин параноиком или нет, оказываются почему-то важнее, чем предметный разбор его хозяйственной политики. Странно, что в стране, говорящей о необходимости модернизации и «слезания с нефтяной иглы», совершенно игнорируется сталинский опыт хозяйственного развития, сделавший уже СССР из отсталой и разоренной страны одним из мировых индустриальных лидеров. Сталинский опыт нуждается в пристальном изучении, в детальном разборе и усвоении. Конечно, далеко не все из него применимо сейчас, от многих моментов придется отказаться, в чем-то дополнить. Но при этом в нем есть рациональное зерно, которое выбрасывать неразумно, которое можно выбросить только на радость врагам.

У нас ведь был такой благоприятный период, период везения. В начале 2000-х годов во все программы закладывалась цена на нефть на уровне 30 долларов за баррель. Последующий рост цен превзошел все ожидания. В феврале 2008 года цена превысила 100 долларов за баррель и 11 июля 2008 года добралась до своего пикового значения – 147 долларов за баррель марки Light Sweet. Даже после резкого падения осенью того же года цена на нефть в октябре 2008 года составляла 67 долларов за баррель, более чем вдвое выше, чем по прогнозам энергетической стратегии.

Это, бесспорно, было большое экономическое везение. Приток нефтедолларов подстегивал рост экономики и значительно увеличил ВВП. Экономические возможности России значительно расширились. Однако эти возможности нами были бездарно растрачены, поскольку экономической политикой занимались люди, предельно далекие от сталинского типа и характера деятельности.

Разработкой концепции социально-экономического развития занимались либеральные экономисты. Стратегия социально-экономического развития России до 2010 года была разработана в декабре 1999 года фондом «Центр стратегических разработок», который учредили ГУ-ВШЭ, ИНХП РАН, правительственный Институт законодательства и сравнительного правоведения, Рабочий центр экономических реформ при правительстве РФ и Институт экономического анализа. Главными разработчиками были Г. О. Греф, А. Н. Илларионов, Э. С. Набиуллина и А. Л. Кудрин.

Программа предусматривала удвоение ВВП России к 2010 году, проведение экономических, социальных реформ, повышение уровня жизни, поддержание платежеспособности населения и другие подобные меры. В июне 2010 года создатели стратегии провели отчетную конференцию, на которой констатировали весьма невысокий уровень реализации этой стратегии. Выполнение программы составило, по разным оценкам, от 36 до 40 %, а рост ВВП составил 1,6 раза к уровню 2010 года.

В условиях высоких цен на нефть, а следовательно, добавочного притока средств, эти результаты нельзя признать сколько-нибудь удовлетворительными. Тем более что одобривший стратегию В. В. Путин вынужден был разделить ответственность за невыполнение ключевого показателя стратегии – удвоения ВВП к 2010 году, за что его немало критиковали. Разработчики оказались в двусмысленной позиции и вынуждены были ссылаться на экономический кризис 2008–2009 годов, а также на то, что эта стратегия не имела официального статуса, хотя и признали, что она была «идеологической базой» для проводимых реформ.

В общем, реформаторы и тут оказались не на высоте положения и не смогли полностью реализовать своей стратегии даже в условиях исключительно благоприятной конъюнктуры мирового рынка энергоносителей, что в 2000 году совершенно не предусматривалось. Если бы не было таких высоких цен на нефть, то вряд ли бы выполнение этой стратегии превысило 5–6 %.

Именно это либерально-реформаторское планирование и засилье либералов в министерствах экономического профиля стали основной причиной того, что Россия крайне мало использовала выгодные условия высоких цен на нефть. Этот приток средств можно было бы обратить на увеличение основных фондов, на развитие электроэнергетики и на обновление промышленности. Но вместо этого средства были сложены в Стабилизационный фонд России, который уже в 2008 году достиг 3,8 трлн. рублей, которые были инвестированы не в российские основные фонды, а в иностранные ценные бумаги и пошли, в общем, на укрепление иностранных экономик. Хотя части этого фонда нам хватило бы для серьезного развития железных дорог, которые требовали неотложных инвестиций в размере 500–700 млрд. рублей. Мы могли бы реконструировать оборонную промышленность, вложить в развитие высоких технологий, вложить в электроэнергетику – да мало ли еще куда.

Можно сравнить, как Сталин использовал благоприятные для себя годы и как такие же благоприятные годы использовали те, кто выросли на идеях «разоблачителей» и «ниспровергателей». Сталин использовал их на укрепление индустриальной мощи и вооружение армии, чем обеспечил победу в самой тяжелой и кровопролитной войне. Последователи «разоблачителей» просто все профукали и не смогли сделать даже того минимума, который сами же и предложили. Если нам предстоит в будущем сколько-нибудь серьезная война, мы еще не раз помянем проклятиями либеральных экономистов со всей их антисталинской риторикой.

Часть третья

Во благо народов

Вступление

До сих пор мы говорили о чистке кадров, об использовании благоприятных моментов. Но стоит среди уроков Сталина выделить также советскую национальную политику, которая в огромной степени была его детищем.

Национальные отношения в СССР – это одна из наиболее политизированных тем в советской истории, в которой существует множество точек зрения и противоположных толкований, в которой часто эмоции преобладают над анализом национальной политики, ее причин и следствий. Очень часто ее рассматривают в почти полном отрыве от развития экономики, от кадровой политики, от социальной политики, так что иногда может сложиться превратное впечатление, что якобы индустриализация СССР была сама по себе, а межнациональные отношения складывались сами по себе. Это, конечно, не так. Национальная политика была теснейшим образом связана с другими сферами государственной политики. Во-первых, она ставила перед собой цели резкого подъема образовательного и культурного уровня всех народов в СССР, ликвидации неграмотности и самого широкого просвещения. Этот аспект национальной политики в СССР оказался наиболее удачным, и именно в этой сфере были достигнуты самые крупные и значительные успехи.

Во-вторых, она ставила перед собой задачи экономического развития национальных окраин. Это была важнейшая задача, поскольку в силу экономической географии страны основная часть ресурсов: полезных ископаемых, топлива, леса, плодородной земли, вод и гидроэнергетических ресурсов находилась как раз на территории этих самых национальных окраин. В Азиатской части СССР находилось 4/5 всего сырья для промышленности. Для того чтобы взять эти ресурсы, вовлечь их в хозяйственный оборот, требовалось сначала создать в национальных окраинах индустриальную базу: построить железные дороги, рудники, предприятия, электростанции, города. Образовательная и культурная политика этому сильнейшим образом способствовала, поскольку так появлялась возможность сформировать местные кадры промышленных рабочих, техников и инженеров – возможности переселения и отправки квалифицированных кадров из европейской части СССР были весьма ограничены.

Этот момент нужно заострить – без национальных окраин, без единого хозяйства с Украиной, Белоруссией, Закавказьем, Средней Азией советская экономика просто не выжила бы, поскольку в русских областях европейской части СССР просто нет необходимых ресурсов. Без развитой промышленности, обеспеченной всеми видами ресурсов, было бы невозможно одержать победу в войне, которая тогда была совершенно неизбежной. Потому без экономического развития национальных окраин СССР ждали бы поражение и бесславная гибель, с порабощением всех его народов.

В-третьих, национальная политика преследовала цель ликвидации национального угнетения, межнациональной вражды и трений, создания единения всех народов СССР вокруг общего дела – строительства социализма. В этом заключался залог прочности социалистического государства.

Наконец, в-четвертых, сталинская национальная политика была одной из опор его кадровой политики, поскольку новые руководящие работники набирались из тех, кто получил образование в 1930-х годах, кто накопил опыт, поработав в разных районах СССР, в многонациональных коллективах. Из числа национальных кадров, выдвинутых Сталиным, были выдающиеся люди: например, секретарь ЦК КП Казахстана, а позднее председатель Совета национальностей Верховного Совета СССР Ж. Ш. Шаяхметов, известный казахский геолог К. И. Сатпаев, нарком судостроительной промышленности, нарком и министр черной металлургии, министр черной металлургии СССР И. Ф. Тевосян и многие другие. Всем им сталинская национальная политика позволила получить образование, выдвинуться и раскрыть свои таланты.

Надо отметить, что в литературе национальная политика рассматривается как-то однобоко, только применительно к делам национальных меньшинств, к истории национальных автономий. С этим вряд ли можно согласиться. В рамках национальной политики нужно рассматривать также и русский народ, который вовсе не стоял в стороне от проводимых национальных преобразований. У русских была самая крупная в СССР национальная автономия – РСФСР, а в национальных республиках были русские районы и сельсоветы, которые были на положении национальных автономий. Конечно, русские автономии не создавались специально, в силу того, что русские были наиболее многочисленным и наиболее культурно развитым народом, и они в целом ряде случаев вели за собой развитие других народов. Но дело даже не в автономиях и не в роли. Дело в том, что русские в 1930-е годы также прошли через бурный рост образования, культуры, через ликвидацию неграмотности и малограмотности, через широкое просвещение. Этот народ вовсе не стоял в стороне от общего процесса. Более того, русские зачастую были посредниками в культурном развитии других народов, хотя бы в силу того, что национальные школы и институты укреплялись русскими учительскими и преподавательскими кадрами, а языком среднеспециального и высшего образования был русский.

Мы не можем оторвать и противопоставить русских сталинской национальной политике. Роль русского народа была очень важна. Без его участия и помощи очень многие вопросы развития других национальностей не могли быть разрешены. Это нужно обязательно помнить и не впадать по этому поводу в ошибочные взгляды и предвзятые трактовки, которые теперь свойственны некоторым исследователям.

Национальная политика – очень важный урок Сталина, к сожалению, сегодня, как и многие другие стороны сталинского политического опыта, в России недооцененный, а часто даже и шельмуемый. Но без правильной постановки и разрешения национального вопроса вряд ли бы СССР достиг своих успехов.

Глава 1

Государственный союз советских республик

Национальная политика в СССР началась с провозглашения в 1917 году права на национальное самоопределение и практической реализации этого лозунга в конце Гражданской войны и сразу после ее завершения. Еще во время войны стартовал процесс формирования национальных республик и автономий, который резко усилился после принятия на X съезде РКП(б) новых задач партии в национальном вопросе, после образования СССР в 1922 году и утверждения Конституции СССР в 1924 году.

Это формирование национальных автономий заняло почти целое десятилетие и было завершено только в начале 1930-х годов. На нем стоит остановиться подробнее, поскольку именно в это время закладывались под личным руководством Сталина основы всей последующей советской национальной политики. Это тем более важно, что сейчас редко встретишь хорошее понимание всей глубины и целесообразности этой сферы деятельности Сталина и всю благотворность предложенных им мер.

Структура национальных автономий

В течение 1920-х и 1930-х годов в СССР была создана сложная и многоэтажная система национально-территориальных автономий самого различного уровня, от крупных государственных образований – союзных республик, обладавших правительством и развернутыми государственными структурами, до самых мелких и низовых автономий – национальных сельсоветов, обладающих полномочиями только в пределах одного населенного пункта. В это время вопрос о национальном самоопределении понимался буквально, то есть каждая национальная группа, сколько бы малочисленной она ни была, даже если она не составляет какого-то компактного национального анклава, должна была получить все возможности для своего развития, в первую очередь самоуправление, образование и просвещение на своем родном языке. Созданная административно-территориальная структура получилась впечатляющей и, пожалуй, больше ни на что в мире не похожей. Она прошла длительную и непростую эволюцию, далеко не сразу были найдены оптимальные формы национальных автономий, и в целом структура СССР сложилась только к середине 1930-х годов.

По договору об образовании СССР от 20 декабря 1922 года в состав нового государства вошли: РСФСР, Украинская ССР, Белорусская ССР и Закавказская СФСР. Внутри они еще имели прежнее, дореволюционное деление на губернии, уезды и волости.

В середине 1920-х годов начался процесс национально-территориального размежевания в Средней Азии и выделения крупных автономных национальных республик в отдельные союзные республики. В 1925 году в состав СССР вошли Узбекская и Туркменская ССР, выделенные из образованной в 1918 году Туркестанской АССР (находилась в составе РСФСР) и включавшие в себя территории независимых Бухарской и Хивинской народных советских республик.

В 1929 году в состав СССР вошла Таджикская ССР, выделенная из Узбекской ССР. При этом была проведена сложная процедура национально-территориального размежевания узбеков и таджиков, которые в ряде районов жили смешанно.

Следующая крупная реорганизация национальных республик состоялась накануне принятия новой редакции Конституции СССР в 1936 году. В это время появились Казахская и Киргизская ССР, образованные из соответствующих автономных республик, бывших в составе РСФСР, а также произошло разделение ЗСФСР на три республики: Азербайджанскую, Армянскую и Грузинскую ССР. Итого, на 1939 год в СССР было 11 союзных республик, 20 АССР, 8 автономных областей, 7 национальных округов.

Сама РСФСР, как самая крупная союзная республика, имела внутри сложную систему национальных автономий различного уровня. В мае 1930 года имелось 11 автономных республик – АССР (Башкирская, Бурят-Монгольская, Дагестанская, Казахская, Автономная Карельская, Киргизская, Крымская, немцев Поволжья, Татарская, Чувашская, Якутская), 11 автономных областей (Адыгейская, Вотская, Ингушская, Кабардино-Балкарская, Калмыцкая, Кара-Калпакская, Карачаевская, Коми (Зырян), Марийская, Мордовская, Ойротская, Северо-Осетинская, Черкесская, Чеченская) и 3 национальных округа (Ненецкий, Коми-Пермяцкий, Аргаяшский).

Выделяться в автономии признавалось правом по Конституции РСФСР. Статья 13 гласила: «РСФСР объявляет совершенно несовместимым с основными законами Республики какое бы то ни было угнетение национальных меньшинств или ограничение их равноправия и тем более установление или допущение каких бы то ни было (прямых или косвенных) преимуществ для отдельных национальностей и признает право за отдельными национальностями на выделение, по решению их съездов Советов, с утверждения верховных органов Российской Социалистической Федеративной Советской Республики, в автономные советские социалистические республики и области»[133]. Судя по размаху образований АССР и АО, этим правом воспользовались все национальности, которые имели к этому хотя бы минимальные возможности. Дополнительно еще создали автономии и тем нациям, которые не имели возможности для организации полноценной национально-территориальной автономии как в силу своего довольно низкого уровня развития, так и в силу особенностей своего хозяйства.

Кроме этого, существовали еще и национальные автономии местного уровня. В конце 1920-х годов существовало 110 национальных волостей, которые были упразднены в 1929 году при изменении системы административно-территориального деления и были заменены округами и районами. Вместо них было создано 33 национальных района (укрупненных волостей) и 2 национальных округа. Национальная автономия существовала и на наиболее низком уровне – сельсовет. В 1928 году в РСФСР было 2930 национальных сельсоветов[134].

Все эти национальные автономии имели особые права, в частности право вести делопроизводство и суд на своем языке, а также организовывать национальные школы и культурные учреждения. Основная идея состояла в том, чтобы дать всем национальным группам, даже немногочисленным, возможность для развития. Подобные низовые автономии создавались по всей стране, и даже в Московской области было 4 национальных района и 57 национальных сельсоветов для карел, татар, немцев и эстонцев[135]. Всего по СССР насчитывалось порядка 8 тысяч национальных сельсоветов.

Строительство такой системы автономий ставило перед собой цели подъема уровня развития всех без исключения народов и наций на территории СССР, главным образом для развития экономики (национальные автономии, такие как округа, области и республики, формировались в том числе с точки зрения хозяйственной состоятельности) и для укрепления Советской власти. Поскольку экономическое развитие, поддержание образовательной системы требуют расходов и определенных административных решений, то именно создание системы национальных автономий стало первым, отправным пунктом всей национальной политики в СССР. Без этого этапа было бы очень трудно или же совершенно невозможно решить все сложные и многообразные задачи развития народов СССР.

Некоторая рыхлость, разнообразность и местами непродуманность системы национальных автономий, их прав и полномочий отчасти связана с тем, что все это создавалось впервые, без опоры на какой-то предшествующий опыт и часто в порядке экспериментирования. Далеко не все меры оказались эффективными, далеко не все, что было создано в 1920-х годах, оказалось жизнеспособным.

Была ли угроза сепаратизма?

Сегодня мало кто ясно понимает всю насущность и целесообразность подобной национальной политики в СССР. Очень часто встречаются попытки ее перетолковать в духе рассуждений об «экспериментах», которые якобы оказались неудачными, или в духе какого-то «антирусского заговора» путем разделения России на «национальные государства».

Такие трактовки, конечно, страшно далеки от реальности и от сформулированной лично Сталиным национальной политики. Будучи наркомом по делам национальностей, Сталин для X съезда РКП(б), который определял политику партии после Гражданской войны, подготовил доклад и тезисы к партийной резолюции, которые были предварительно одобрены ЦК РКП(б).

В своих тезисах Сталин особо подчеркивал, что лозунг о праве наций на самоопределение сыграл огромную положительную роль в Гражданской войне и сделал возможной победу над Колчаком и Деникиным. Советская власть и право на национальное самоопределение – это две стороны одного процесса освобождения от империалистической кабалы.

Почему большевиками был выдвинут лозунг национального самоопределения, вплоть до отделения, и потом создавались союзные республики, по сути дела, новые национальные государства? Ответ, в общем, лежит на поверхности. При общем населении в 139 млн. человек 65 млн. человек, или около 46 %, составляли нерусские народы. С этим надо было считаться и надо было привлечь массу этих нерусских народов на свою сторону. Потому Сталин не мог ни провозгласить сам, ни поддержать никакого другого лозунга.

Поддержка нерусских народов была очень важна и часто играла ключевую роль в борьбе за Советскую власть. Скажем, сравнительно немногочисленные казахские национальные формирования (около 4000 человек, сформированных правительством Алаш-Орды и в конце 1919 года подчиненных командованию Туркестанского фронта, и около 4000 человек, сформированных Казвоенкоматом) внесли существенный вклад в разгром уральских белых казаков, а также в партизанской борьбе и разгроме колчаковских войск. В конце 1919 года партизаны и красные части оттянули и распылили на огромной территории около 70 тысяч колчаковцев, чем существенно облегчили наступление 5-й армии и окончательный разгром Колчака, что предопределило поражение всех белогвардейцев.

Участие казахов в вооруженной борьбе за Советскую власть было обусловлено практически целиком лозунгом о национальном самоопределении. Всего лишь за три года до этих событий, в 1916 году, в ответ на призыв царского правительства казахов на окопные работы на фронте в Казахстане вспыхнуло хорошо организованное и весьма успешное восстание. За чужое и непонятное им дело казахи на фронт не пошли. Но потом, буквально через год, руководители этого восстания А. Джангильдин и А. Иманов устанавливали Советскую власть в Казахстане и создавали первые красноармейские части. Лозунг национального самоопределения часто творил чудеса, и Сталин был совершенно прав, когда говорил, что большевистская национальная политика сыграла большую роль в разгроме Деникина и Колчака.

Большевики в годы Гражданской войны практически везде находили помощь и поддержку среди национальных меньшинств, и в составе Красной Армии воевали представители самых разных народов. Некоторые национальные части, как латышские стрелки, были наиболее надежными и боеспособными частями.

Но как же дело обстояло с правом на отделение? Советские республики, конечно, имели право отделиться и существовать самостоятельно. Сталин нигде это право не оспаривал, потому что без него право национального самоопределения было бы существенно ограниченным, куцым, обрезанным. Сейчас мало кто понимает, почему СССР появился и очень долгое время существовал с этим узаконенным правом союзных республик на государственное отделение. Этот принцип многие готовы трактовать как «ошибку», как «формальную уступку» или искать какой-то особо хитрый замысел и заговор.

В действительности право союзных республик на отделение нимало не мешало Сталину, потому что у него был очень веский аргумент, почему советским республикам не стоит отделяться. Этот аргумент Сталин ясно изложил в своих тезисах к X съезду РКП(б): «История борьбы «великих» держав с Советской Россией, поднимающих против нее одно окраинное буржуазное правительство за другим, одну группу контрреволюционных генералов за другой, тщательно блокирующих ее и вообще старающихся изолировать ее экономически, – красноречиво говорит о том, что при данных международных отношениях, в обстановке капиталистического окружения, ни одна советская республика, взятая в отдельности, не может считать себя обеспеченной от экономического истощения и военного разгрома со стороны мирового империализма… Поэтому изолированное существование отдельных советских республик неустойчиво, непрочно ввиду угрозы их существованию со стороны капиталистических государств. Общие интересы обороны советских республик, с одной стороны, задача восстановления разрушенных войной производительных сил, с другой стороны, и необходимая продовольственная помощь нехлебным советским республикам со стороны хлебных, с третьей стороны, – повелительно диктуют государственный союз отдельных советских республик, как единственный путь спасения от империалистической кабалы и национального гнета»[136].

Этот аргумент тогда, в начале 1920-х годов, совершенно не нуждался в подробных разъяснениях, поскольку у всех на памяти были многочисленные примеры того, как те или иные советские республики рушились под ударами иностранных оккупантов или войск буржуазных правительств.

Например, Украинская Народная Республика Советов была образована 25 декабря 1917 года в Харькове, а в январе 1918 года перенесла столицу в Киев. На II Всеукраинском съезде Советов 17–19 марта 1918 года к УНРС формально присоединились еще несколько советских республик: Донецко-Криворожская Советская республика и Одесская Советская республика, образованные в начале 1918 года. После этого объединения появилась Украинская Советская республика в составе РСФСР.

К тому моменту на Украине было еще две республики, только несоветские и полностью независимые: Украинская народная республика и Западно-Украинская народная республика (формально объединились в январе 1919 года). Эти государства смело в апреле – мае 1918 года наступление немецких войск, которым удалось почти полностью оккупировать всю Украину. Немцы создали свое украинское государство – Украинскую Державу под руководством гетмана П. Скоропадского. Их власть продержалась до декабря 1918 года, когда после поражения Германии в Первой мировой войне немецкие войска ушли из Украины. Украинские националисты во главе с С. Петлюрой тут же свергли гетмана и возродили Украинскую народную республику.

Пример с круговоротом украинских государств в 1918–1919 годах прекрасно показывает, насколько силен был тогда тезис о национальном самоопределении, вплоть до отделения. В 1918 году в борьбе за Украину победили националисты, не желавшие подчиняться ни Германии, ни Советской России. Опыт был учтен, и в марте 1919 года, после взятия Харькова, там был проведен III Всеукраинский съезд Советов, который провозгласил Украинскую ССР как независимое государство. Предварительно, 26 февраля 1919 года, была окончательно упразднена существовавшая только на бумаге Донецко-Криворожская Советская республика, что создало возможность объединения всей Украины в рамках УССР. Таким образом, из рук украинских националистов был выбит их главный аргумент, что они, мол, выступают за независимую Украину. Вскоре симпатии населения стали постепенно склоняться в пользу независимой советской Украины.

В Крыму в марте 1918 года была создана Советская социалистическая республика Тавриды в составе РСФСР. За 52 дня своего существования она успела образовать СНК Тавридской ССР, провести кое-какие преобразования, национализировать промышленность, отправить 5 млн. пудов продовольствия в Россию, но в конце апреля 1918 года была оккупирована и ликвидирована немецкими войсками. Второй раз советская республика в Крыму была создана в апреле 1919 года, которая также отличилась бурными преобразованиями, созданием Реввоенсовета и своей Красной армии, проведением повторной национализации промышленности и даже попытками восстановления курортов. 18 июня 1919 года белогвардейский генерал Я. А. Слащев высадил десант в районе Коктебеля, и уже 26 июня все руководство Крымской ССР эвакуировалось в Херсон.

Список можно продолжить. Литовская советская республика, образованная 16 декабря 1918 года, и Советская социалистическая республика Белоруссия, образованная 1 января 1919 года, 27 февраля 1919 года объединились в Литовско-Белорусскую ССР (Литбел), однако наступление польских войск привело к оккупации почти всей Белоруссии и части Литвы к августу 1919 года. Литбел прекратил свое существование, и эта республика была официально упразднена по Московскому договору РСФСР с несоветской Литвой 12 июля 1920 года.

17 декабря 1918 года была провозглашена Латвийская социалистическая советская республика, войскам которой при поддержке Красной Армии удалось захватить почти всю республику и столицу – Ригу. Однако прибалтийский ландвер, немецкие войска и белогвардейские части в мае 1919 года взяли Ригу. В январе 1920 года вся Латвия была захвачена войсками несоветской Латвийской республики, и советская республика прекратила свое существование.

С 27 января по 16 мая 1918 года существовала Финляндская социалистическая рабочая республика. Она распространила свою власть только на южные районы Финляндии, и исторический момент для нее оказался неудачным. После заключения Брестского мира, в марте 1918 года, РСФСР вынуждена была демобилизовать армию, в том числе и на территории Финляндии, и отвести флот из Гельсингфорса, оставив финских товарищей без поддержки. Белогвардейцам удалось выиграть сражение за город Тампере, взятый с двух попыток и после длительных уличных боев. В начале апреля 1918 года на помощь белым в Финляндии высадился 12-тысячный немецкий десант, и вскоре после этого правительство республики переехало из Гельсингфорса в Выборг. 25 апреля правительство рабочей республики покинуло Выборг, а красные части сопротивлялись до 16 мая 1918 года. В развернувшемся «белом терроре» было казнено 8500 человек и еще 13 500 человек погибло в концлагерях.

Лишь в Эстонии не дошло дело до образования советской республики. Исполком Советов Эстляндии опубликовал проект Конституции Эстляндской трудовой коммуны в составе РСФСР. Формирование советской республики было прервано немецким наступлением в феврале 1918 года, и уже 24 февраля 1918 года Исполком Советов Эстляндии покинул Эстонию. Эстляндская трудовая коммуна была провозглашена в ноябре 1918 года, после того часть Эстонии была захвачена Красной Армией. Однако эстонские части и белогвардейцы ликвидировали трудовую коммуну, а 2 февраля 1920 года РСФСР признала несоветскую Эстонскую республику.

В Европе советские республики существовали тоже очень недолго. Самая успешная из них – Венгерская советская республика просуществовала 133 дня, с 21 марта по 6 августа 1919 года, и была ликвидирована румынскими войсками. 21 день, с 16 июня по 7 июля 1919 года, просуществовала Словацкая советская республика, созданная венгерской Красной гвардией в рамках Венгерской СФСР, и была ликвидирована чехословацкими войсками. 19 дней, с 13 апреля по 3 мая 1919 года, просуществовала Баварская советская республика, ликвидированная частями немецкой армии и Фрайкора.

Получается целый мартиролог советских республик, павших в борьбе с буржуазными правительствами и империалистическими державами.

Все это происходило на памяти тех людей, которые создавали СССР, все эти события широко освещались в советской прессе. Но РСФСР, окруженная фронтами, почти ничем не могла помочь этим советским республикам, и они гибли одна за другой. В одних случаях новые советские республики рушились из-за того, что провозглашались в составе РСФСР, тогда как население не хотело жить в России и выступало за государственную независимость. В других случаях советские республики гибли из-за того, что не имели сил сражаться с превосходящим врагом, а РСФСР не могла оказать им никакой помощи.

Опыт Гражданской войны, в том числе и печальный опыт павших советских республик, позволил отточить формулировку: государственная независимость крупных наций на основе Советской власти и государственный союз советских республик, обеспечивающий единую оборону. Потому Сталин на X съезде РКП(б) заговорил о государственном союзе, направленном на создание общего военного и хозяйственного дела, то есть для общего укрепления в условиях давления окружающего капиталистического мира. Советские республики должны иметь возможность отразить любую интервенцию и подавить любую внутреннюю контрреволюцию.

С этой точки зрения тезис о праве на отделение никакой угрозы сепаратизма не представлял. Все ведь помнили, что произошло с целым рядом советских республик буквально пару лет назад. Так что теперь уж лучше держаться вместе, развивать совместное хозяйство и оборону. Сталину оставалось лишь сослаться на эти всем известные обстоятельства.

К слову сказать, что предупреждение Сталина на предмет провозглашения независимости в условиях капиталистического окружения полностью сбылось в 1990-х годах. Как только советские республики распустили СССР и стали независимыми и самостоятельными, как в них очень быстро рухнула Советская власть, была распущена и даже кое-где запрещена Компартия, а государства стали добычей капиталистов.

Провал коренизации административного аппарата

Гражданская война и ее кровавый опыт привели к формулировке сталинской национальной политики. Однако при этом хозяйственные и военные вопросы вовсе не отдавались на уровень национальных автономий или даже союзных республик. Сразу же стала создаваться централизованная система военного строительства и управления хозяйством.

Чем же должны были заниматься национальные автономии? В своей резолюции «Об очередных задачах партии в национальном вопросе» X съезд РКП(б) так определял будущее направление советской национальной политики и основные задачи, которые предстояло разрешить: «а) развить и укрепить у себя советскую государственность в формах, соответствующих национально-бытовым условиям этих народов; б) развить и укрепить у себя действующие на родном языке суд, администрацию, органы хозяйства, органы власти, составленные из людей местных, знающих быт и психологию местного населения; в) развить у себя прессу, школу, театр, клубное дело и вообще культурно-просветительные учреждения на родном языке; г) поставить и развить широкую сеть курсов и школ как общеобразовательного, так и профессионально-технического характера на родном языке»[137].

В этих тезисах очевидно, что национальная политика ставила перед собой главным образом культурно-просветительские цели. Это было насущной задачей, поскольку уровень грамотности нерусского населения, как правило, был ниже среднего уровня (27 % грамотных в 1913 году и 32 % в 1920 году) в силу того, что система образования для них ограничивалась церковно-приходскими школами и начальными медресе. Целый ряд народов и вовсе имел долю грамотных в 1–2 % общей численности. Среднее, специальное и высшее образование было развито очень слабо. Кроме того, был низкий уровень владения русским языком представителями других национальностей, что требовало создания особых образовательных и культурно-просветительских учреждений.

Национальное образование и культура должны были стать базой для экономического развития национальных окраин, для формирования кадров промышленных рабочих, техников и инженеров, для укрепления органов Советской власти и партийных комитетов на местах. Все это требовало грамотности и элементарной просвещенности, в силу чего эти вопросы занимали в национальной политике ведущее место.

Поэтому главным делом для национальных автономий разного уровня, от союзных республик до сельсоветов, стало образование и просвещение. Наделение автономий административными функциями этому сильно способствовало, поскольку содержание школ и культурных учреждений требовало определенных расходов, набора штатов и текущего управления. Однако в силу того, что местные автономии, особенно уровня национальных сельсоветов, были, как правило, очень слабы экономически и сплошь и рядом не имели бюджетов, то им оказывалась всесторонняя помощь со стороны областей и краев, в которые входили национальные районы и сельсоветы. Например, в Уральской области, в которой проживало 8,8 % национальных меньшинств, при президиумах Уралоблисполкома, Кунгурского, Сарапульского. Тобольского, Троицкого, Тюменского, Челябинского окрисполкомов была учреждена должность уполномоченного по работе среди национальных меньшинств, также при Уралоблисполкоме функционировал Комитет содействия народностям Северных окраин, а при отделе народного образования существовал комитет по просвещению нацмен[138]. Совершенно аналогичным положение было и в других местах, где значительная часть работы среди национальных меньшинств ложилась в конечном итоге на плечи и бюджет окружных, областных и краевых исполкомов. В 1929 году во всех автономных республиках РСФСР, а также при областных и краевых исполкомах было разрешено создавать постоянные комиссии по делам национальных меньшинств[139].

Одной из первоначальных идей была идея «коренизации» административного аппарата в национальных автономиях. В нее входило: перевод делопроизводства и суда на национальный язык, подготовка административных кадров из числа представителей национальностей и обучение представителей «европейских» кадров (под этим обычно подразумевались русские и украинцы) языку и местным обычаям. Наиболее активные попытки коренизации начались с 1926 года, и предполагалось, что к 1930 году эта задача будет решена. Однако вопрос языка и делопроизводства оказался не столь прост, как считалось вначале.

К примеру, как проходила коренизация административного аппарата в Казахской АССР – достаточно большой республике в составе РСФСР, с преобладанием коренного населения. С первых же дней образования КазАССР казахский язык был признан государственным языком наравне с русским. В 1923 году вышел декрет о переводе делопроизводства на казахский язык или на использование двух языков. Однако, несмотря на декреты, в первые годы Советской власти в Казахстане документы и постановления на казахский язык не переводились и издавались на русском языке. В руководящих органах было засилье русских и украинцев. В 1922 году в центральных органах Казахстана насчитывалось 60 % русских, 16 % других европейских национальностей и 24 % казахов[140]. Скажем, в 1922 году в партийной организации Казахстана было всего 6,3 % казахов, а на 1-ю областную партийную конференцию 11–18 июня 1921 года в Оренбурге в составе 163 делегатов приехали всего 19 делегатов-казахов. Засилье «европейских кадров» и употребление русского языка создавали сильную отчужденность между массами коренного населения (не только казахского) и Советской властью и порождало пассивность низовых органов.

В 1926 году проблемой привлечения казахов к советскому и партийному строительству озаботились всерьез. В Казахстане стартовала политика «коренизации», согласно которой определенный процент должностей должны были занять казахи или, по крайней мере, работники, владеющие казахским языком. 29 декабря 1926 года вышло постановление Совнаркома КАССР об обязательном переводе постановления на казахский язык. Одновременно открылись языковые курсы, на которых в 1926–1927 годах обучались 1505 человек[141]. В 1928 году работало 150 школ казахского языка[142].

Однако языковая проблема наскоком не решалась, и количество работников, в одинаковой степени хорошо владеющих русским и казахским языками, была крайне незначительна. Казахи в то время весьма плохо владели русским языком, а «европейские кадры», как правило, плохо или совсем не владели казахским языком. При годовом наборе на языковые курсы в 1500–2000 человек, подготовленных кадров не хватало даже на замещение должностей республиканского и губернского уровня. В 1929 году процент коренизации довели в среднем до 34,4 %. Но проблем это не решило: «Процент коренизации номенклатурных должностей, в частности в окружном звене, был все еще низок, переход на казахское делопроизводство в этом звене осуществлен не был»[143].

И это порождало целый комплекс проблем. Между окружным и уездным уровнями[144] управления в Казахстане практически во всех советских, партийных и общественных организациях возник языковой барьер. Для того чтобы спустить директиву или циркулярное письмо уже на уровень уездных комитетов, требовался перевод. Однако документы отправляли в укомы на русском языке, а укомы, которые дальше должны были передавать документы волкомам и аулкомам, в которых работники не владели русским языком, переводили их сами.

Перевод в идеале должен был быть параллельным, то есть полностью сохранять смысл исходного документа. На практике же в укомах переводили как умели. По свидетельству Г. Тогжанова, переводы документов, которые он просматривал в некоторых укомах ВКП(б), были исключительно плохого качества: «Мы здесь могли бы привести несколько «переводов», которыми мы располагаем, но при всем желании их приводить здесь нельзя, ибо, несмотря на то, что эти «переводы» делались с русского текста, мы не можем перевести их обратно на русский язык»[145].

Подобные документы, в которых зачастую были чудовищные и дикие искажения текста, а иногда и даже совершенно бессмысленный текст, рассылались в волкомы и аулкомы. Даже Г. Тогжанов открыто подверг такое «руководство» резкой критике: «Но здесь констатируем тот факт, что зачастую наши укомы и уисполкомы не только не руководят волкомами и аульными организациями, но вводят их в заблуждение своими безграмотно переведенными циркулярами и инструкциями»[146].

Волостной комитет, получив такое послание, по свидетельству Г. Тогжанова, не пытался разобраться и уточнить, а просто переписывал его и посылал дальше, в нижестоящие органы. При этом переписанный документ претерпевал еще одну стадию изменений: «В большинстве случаев он переписывается с невероятными искажениями и с большими пропусками, пропускаются такие места, которых волком сам не разбирает»[147]. Трудно себе представить, что получалось из такого «перевода» и такой «редактуры» из циркуляров и распоряжений Казкрайкома. После такой «обработки» конечный документ совершенно не был похож ни по смыслу, ни по содержанию на исходный.

В аульных комитетах, где в основном были малограмотные работники, и не думали разбираться в содержании присылаемых им документов: «Последние тоже не разбирают. Читают и так, и эдак, но не понимают»[148]. Хорошо еще, если читали. В то время уровень грамотности был очень низким, и даже в партийной организации в Казахстане насчитывалось 22 % неграмотных[149]. Потому аулкомы сразу документы подшивали в папку или, еще проще, скидывали в мешок без подшивки и регистрации. Тем более что сплошь и рядом циркуляры и распоряжения приходили с большим опозданием, часто через 2–3 месяца после крайнего срока их исполнения.

Совершенно аналогичные проблемы преследовали и другие национальные автономии. Так, Е. Д. Поливанов пишет, что многие переводы с русского языка на финно-угорские языки: мордовский или марийский были бессмысленными и нелепыми: «Сюда относятся и случаи механической пересадки русского синтаксиса (в мордовский, марийский и т. д. переводный текст): можно встретить, напр., выражения «Съезд Четырнадцатой партии» вместо «Четырнадцатый Съезд партии», – все, конечно, потому, что переводчик сохраняет русский порядок слов, не считаясь с обязательной для финских языков синтаксической нормой (где определение ставится перед своим определяемым, а согласование отсутствует). К сожалению, многие переводные с русского издания (да и не у одних только восточно-финнов) пестрят подобными искажениями (не говоря уже о случайных «шедеврах» нелепости вроде выражения «Буржуазная советская конституция» – в одной из мордовских брошюр), делая книгу часто почти непригодной для понимания рядового читателя»[150].

Это была серьезнейшая политическая проблема, которая приводила к слабости низовых советских органов. Если в русских районах система управления от вышестоящих к низовым организациям еще худо-бедно работала, то в национальных автономиях Советская власть в низовых уровнях могла существовать только на бумаге, а на деле она была совершенно неуправляема из-за языкового барьера, и такие соворганы сплошь и рядом подпадали под влияние антисоветских элементов.

В Казахстане было именно так. Мало того, что против структуры управления работали огромные расстояния и дефицит транспорта, так еще и имеющаяся система фактически не работала, а производила никому не нужные бумаги, рассылаемые с огромным опозданием. Смысл распоряжений, которые отдавал Казкрайком, по дороге искажался до неузнаваемости. Обратной связи практически не было. На местах советские, партийные и общественные работники целиком и полностью зависели от аульных баев и вынуждены были прислушиваться к их словам.

С такой системой управления нельзя было начинать каких-либо преобразований, поскольку ничего из запланированного не было бы выполнено точно так, как задумано, и в установленные сроки. В материалах V Всеказахстанской конференции РКП(б), на которой и был провозглашен лозунг «советизации аула», имелся анализ сложившегося положения: «Современное реальное соотношение классовых сил в Казахстане таково: пролетариат малочисленный, распыленный и слабый, советская система осуществляет пролетарское руководство только в центре, начиная примерно с уездов, в низах – Советская власть иногда даже не существует вовсе или еще очень слаба…»[151]. Баи выиграли выборы в Советы зимой 1925–1926 годов, так что первый секретарь Казкрайкома ВКП(б) вынужден был признать поражение коммунистов. Доклад Ф. И. Голощекина на 2-м пленуме Казкрайкома в конце апреля 1926 года в полной мере отражает это поражение. Аульные коммунисты оказались не на высоте положения, хотя формально коммунистов в аулах было больше, чем баев, – 6374 человека[152]. Однако Голощекин вынужден был признать: «Я собрал огромное количество документов, и все единодушно говорят, что аульные коммунисты на всех выборах участвовали в родовой борьбе, то на стороне одного бая, то на стороне другого бая. Попытки со стороны уполномоченных – заставить подчиниться партийной дисциплине – не имели нигде почти успеха»[153]. Помимо этого в заключительном слове на пленуме Казкрайкома Голощекин выражался еще более определенно: «Вы хорошо знаете, что бедняки у нас подставные, не настоящие, так же как и коммунисты»[154]. Также он признал, что у Казкрайкома нет ни средств для работы с массами, ни агентов, то есть ячеек, в аулах. Да и сами аульные советы он признал фиктивными, поскольку они ничего не решали. Огромный вклад в такое положение вносил языковой барьер между уровнями управления и непонимание низовыми органами и их представителями присылаемых директив и указаний.

Эти факты показывают, насколько насущной была проблема образования, повышения уровня грамотности в национальных автономиях, хотя бы для улучшения управляемости низовых органов власти. Такое положение с переводами и языковым барьером вплоть до 1930-х годов совершенно отсекало широкое использование русского языка в местных советских органах и в образовании – население его почти не знало и не понимало. Требовалось сначала поднять грамотность на национальных языках, а потом уже учить русскому. Перескок через этот подготовительный этап приводил к серьезнейшим политическим проблемам.

Фактически при всех усилиях проблему «коренизации» так решить и не удалось. В РСФСР из 2930 национальных советов делопроизводство на родном языке в конце 1920-х годов вели 97 советов, из 110 волостей – лишь 8[155]. Пожалуй, только Татарской АССР удалось добиться высокой доли национального делопроизводства, уже в 1923 году оно велось на татарском языке в половине сельсоветов. Подготовка административных кадров из числа представителей национальностей, равно как и обучение «европейских кадров» языку, также не дал ощутимых результатов, несмотря на рост процентной доли представителей национальностей в органах различного уровня; часто это достигалось путем снижения требований к профессиональному уровню.

Первоначально предполагалось, что в СССР будут процветать все языки, будет многоязычие на разных уровнях Советской власти, а русский язык станет только наиболее распространенным языком межнационального общения, языком Коммунистической партии. Исходя из этой идеи и была выстроена политика коренизации административного аппарата, с насаждением двуязычия в административных органах.

Практика быстро отвергла такой подход. Не удалось достаточно хорошо подготовить национальные кадры и обеспечить национальное делопроизводство – остро недоставало грамотных людей, у тех, кто знал грамоту, не было общеобразовательного уровня, да и сами национальные языки, за немногими исключениями, еще предстояло доводить до нужного письменного совершенства. Не удалось также обучить «европейские кадры» национальным языкам. Многоязычия не вышло, и потребовалось искать другой подход.

Небывалый подъем национального образования

Собственно, решение напрашивалось само собой – надо поднять уровень образования, окончательно решить проблему неграмотности, малограмотности, решить проблему политического и культурного просвещения. На первый план выходила задача развития национального образования. Новый подход провозгласил Сталин с трибуны XVI съезда ВКП(б) во время своего политического доклада 27 июня 1930 года: «Надо дать национальным культурам развиться и развернуться, выявив все свои потенции, чтобы создать условия для слияния их в одну общую культуру с одним общим языком в период победы социализма во всем мире. Расцвет национальных по форме и социалистических по содержанию культур в условиях диктатуры пролетариата в одной стране для слияния их в одну общую социалистическую (и по форме и по содержанию) культуру с одним общим языком, когда пролетариат победит во всем мире и социализм войдет в быт, – в этом именно и состоит диалектичность ленинской постановки вопроса о национальной культуре»[156].

Иными словами, Сталин предложил развивать интернационалистическую по духу социалистическую культуру в два этапа. Первый этап был связан с воспитанием народов в духе социалистических идей в рамках их национальных культур и на их родном языке: «Что такое национальная культура при диктатуре пролетариата? Социалистическая по своему содержанию и национальная по форме культура, имеющая своей целью воспитать массы в духе интернационализма и укрепить диктатуру пролетариата»[157]. Второй этап был связан с объединением всех трудящихся в мире в рамках единой культуры и на основе общего языка. Но этот этап откладывался в весьма далекое будущее, на период после победы диктатуры пролетариата во всем мире, и потому о нем Сталин говорил в самых кратких выражениях. Ближайшие задачи были как раз в развитии национальных культур, в целях социалистического воспитания масс, социалистического хозяйственного строительства, для которого были нужны грамотные и обученные кадры.

Сталин в своем политическом докладе на XVI съезде ВКП(б) много говорил о двух опаснейших уклонах в национальной политике: великорусском шовинизме и местном уклонизме. Первый уклон подразумевал ускоренное уничтожение национальных культур, разрушение системы образования и самоуправления и введение русского языка и культуры для всех остальных народов СССР. Сталин отметил, что это, по существу, введение особых привилегий для русских, тогда как все национальные привилегии были уничтожены революцией. От этого уклона была большая опасность срыва хозяйственного строительства в национальных окраинах: «Понимают ли наши уклонисты, что уничтожить теперь нацреспублики и области – это значит лишить миллионные массы народов СССР возможности получить образование, иметь школы, суд, администрацию, общественные и иные организации и учреждения на родном языке, лишить их возможности приобщиться к социалистическому строительству?»[158]. Второй уклон подразумевал, по существу, отход от социалистического строительства: «Существо уклона к местному национализму состоит в стремлении обособиться и замкнуться в рамках своей национальной скорлупы, в стремлении затушевать классовые противоречия внутри своей нации, в стремлении защититься от великорусского шовинизма путем отхода от общего потока социалистического строительства, в стремлении не видеть того, что сближает и соединяет трудящиеся массы национальностей СССР, и видеть лишь то, что может их отдалить друг от друга», – подчеркивал Сталин в своем докладе[159]. Оба уклона, в сущности, сходились в одном – в борьбе против сталинской национальной политики, и в особенности против государственного союза советских республик, против общего хозяйства и обороны. Если бы эти уклоны в великорусский шовинизм и местный национализм укрепились бы, то СССР стал бы рыхлой страной, доступной для подрыва и разрушения извне. В случае войны и интервенции национальные окраины, пораженные местным национализмом и выталкиваемые из союза великорусским шовинизмом, стали бы плацдармами для иностранной интервенции, а СССР мог бы легко потерять главные сырьевые источники: украинский уголь и металл, азербайджанскую нефть, казахскую железную руду, уголь, цветные металлы, узбекский хлопок, то есть все основные стратегические материалы, и в войне потерпел бы неминуемое поражение. Потому Сталин выступил против обеих уклонов и боролся с ними. К слову сказать, во время Великой Отечественной войны гитлеровцы как раз сделали ставку на национальное разобщение, и эта ставка потерпела сокрушительное поражение.

В 1930 году на повестке дня было интенсивное хозяйственное строительство, требующее грамотных и образованных кадров, и потому после сталинского доклада на XVI съезде основной упор в национальной политике был сделан на массовое развитие образования.

Здесь нужно отметить, что национальное образование подразумевало подъем его для всех народов, начиная от самого многочисленного – русского и заканчивая самыми небольшими народами, для которых часто впервые создавалась письменность и национальные школы. Русские в такой же огромной степени выиграли от сталинской национальной политики, хотя бы потому, что в течение 1930-х годов русские впервые за всю свою историю стали народом, большинство которого было грамотным.

Национальные меньшинства в конце 1920-х – начале 1930-х годов получили образовательную систему, о которой до революции не могли и мечтать. К примеру, только в РСФСР и только в национальных районах ликбезом было охвачено 700 тысяч человек, а число учащихся школ 1-й ступени уже в 1929/30 учебном году составило 458 тысяч человек[160]. Всеобуч среди национальных меньшинств в РСФСР должен был закончиться к 1935 году. В одной Уральской области в 1931/32 году в школах обучалось 80,9 тысячи представителей национальностей. Учительские кадры готовились в специальных средних учебных заведениях: Свердловский татаро-башкирский педтехникум, Троицкий татаро-башкирский педтехникум (с дошкольным отделением), Урало-марийский педтехникум, Кудымкарский и Косинский педтехникумы, а также национальные отделения при Красноуфимском сельскохозяйственном техникуме, Тобольском педтехникуме (для северных народностей), Тюменском медтехникуме и педтехникуме, Пермском педтехникуме[161].

Развитие образования в 1930-х годах шло семимильными шагами, дополняя и развивая достижения 1920-х годов. В 1929/30 году численность учащихся в школах всех типов достигла 13,5 млн. человек (тогда как в 1922/23 году их было 7,3 млн. человек). В особенности резко выросло число учащихся в неполных средних школах, с 736 тысяч человек до 2 млн. 424 тысяч человек.

По второму пятилетнему плану была поставлена задача о переходе к обязательному семилетнему образованию, в первую очередь в деревне, и обязательного семилетнего образования в городах и рабочих поселках. К 1938/39 учебному году численность учащихся в неполных средних школах выросла до 11 млн. 712 тысяч человек, то есть в 5,3 раза, а численность учащихся полных средних школ – до 9 млн. человек, то есть в 8 раз. Численность учителей выросла втрое, с 384 тысяч человек до 1 млн. человек.

Обучение затрагивало не только детей, но и взрослых. В январе 1936 года было принято постановление СНК СССР «О работе по обучению неграмотных и малограмотных». В 1939 году в средних учебных заведениях обучалось 750 тысяч взрослых.

Была создана мощная образовательная система, включающая в себя 152 тысячи школ, 3,7 тысячи техникумов и 817 высших учебных заведений.

Результат этой образовательной политики был ошеломляющим. К 1940 году грамоте было обучено около 60 млн. человек, и по переписи 1939 года, 87,4 % населения умели читать и писать, причем доля грамотных среди мужчин составляла 93,5 %. Высшее образование имели 1,2 млн. человек, причем только за 1930-е годы было подготовлено более 900 тысяч специалистов, то есть 75 % специалистов были сталинской выучки, среднее и незаконченное высшее образование имели 14,7 млн. человек.

СССР в короткое время стал страной с очень высоким уровнем грамотности, и по высшему образованию вышел на первое место в мире. Но и этого было мало, поскольку промышленность и народное хозяйство испытывали сильнейший дефицит квалифицированных кадров, и даже в 1941 году 81 % руководящих работников в промышленности не имели высшего технического образования, что сказывалось на развитии и техническом перевооружении. Однако вклад массового образования в индустриальное развитие страны и в победу над Германией совершенно неоспорим.

В конце 1930-х годов политика в отношении национального образования стала меняться в сторону увеличения роли русского языка в образовании. Это было вызвано объективными причинами – слабостью издательского дела и отсутствием учебной и специальной литературы на национальных языках для полной средней, среднеспециальной школы и высших учебных заведений. Программа подготовки учебной литературы для национальных школ предусматривала в основном издание наиболее востребованных учебников для начальной школы и всеобуча. Лишь к середине 1930-х годов в национальных республиках перешли к средней школе на национальном языке, тогда как более высокие ступени образования остались русскоязычными. Например, нарком просвещения КазАССР У. К. Джандосов на XVI Всероссийском съезде советов в январе 1935 года говорил, что в КазАССР сформирована практически с нуля система образования школа – техникум – институт. Причем еще в начале 1930-х годов в распоряжении наркомата просвещения КазАССР был всего лишь казахский букварь. Первый секретарь Казкрайкома ВКП(б) Л. И. Мирзоян указывал: «Казахская молодежь в большинстве своем учится только по русским книгам, на казахском языке еще не создано той литературы, тех учебников, без которых невозможно разрешить вопрос о выращивании и создании новых казахских кадров»[162].

Аналогичное положение было и в других союзных и автономных республиках. Население получало неполное среднее и среднее образование на своем родном языке, но для продолжения образования был нужен русский язык. Потому 13 марта 1938 года вышло постановление СНК СССР «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей», которое устанавливало обязательное обучение русскому языку в начальных национальных школах со второго класса, а в средних школах с третьего класса. По этой же причине с 1936 года стал вводиться кириллический алфавит для большинства народов СССР, кроме латышского, литовского, эстонского, армянского и грузинского языков, которые уже имели свои алфавиты, хорошо приспособленные к особенностям этих языков. Реформа упрощала письмо и книгоиздание (латинские алфавиты до реформы имели 200 дополнительных значков, что сильно осложняло набор и требовало дополнительных типографских касс). Кириллическая письменность была куда экономнее, к стандартному набору требовалось до 10 дополнительных знаков.

Это было оправданное решение. Во-первых, к концу 1930-х годов проблема элементарной грамотности в СССР была решена, что открыло широкие возможности для овладения русским языком представителями нерусских народов. Грамотный человек быстрее и легче осваивает другой язык. Во-вторых, издательство учебников на национальных языках явно не успевало за развитием образовательной системы, в особенности среднеспециальной и высшей, тогда как имелись возможности обеспечить эти учебные заведения русскоязычной литературой. В-третьих, в силу экономического и социального развития русский язык с каждым годом все больше укреплялся в позиции языка межнационального общения, языка народного хозяйства, языка партии. В-четвертых, бурное развитие РККА и призыв призывников из национальных республик поставили вопрос об обучении их русскому языку, в результате чего даже вышло постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 6 июля 1940 года «Об обучении русскому языку призывников, подлежащих призыву в Красную Армию и не знающих русского языка». Разгром Франции и резкое усиление Германии поставили вопрос об увеличении РККА, которая пополнялась призывниками из национальных республик. Впрочем, эта языковая проблема была решена только в ходе войны, а с августа 1941 года в РККА создавались национальные соединения, которых за годы войны было создано 66, в том числе 26 стрелковых дивизий, 22 кавалерийские дивизии и 18 стрелковых бригад. Это было вызвано тем, что призыв 1941–1942 годов дал большое количество призывников, совершенно не владеющих русским языком.

На фоне общего положения в других странах, в которых национальные меньшинства подвергались самой жестокой дискриминации и подавлению, в СССР процветала настоящая свобода для национальностей, и у них были все возможности для развития. Представители самых разных национальностей могли выдвинуться на руководящие посты в советских органах, в народном хозяйстве, в армии, в партии. Многие народы в Европе об этом могли только мечтать.

Сегодня много говорят о репрессиях против национальных кадров и о депортациях народов, но при этом не говорят, что в Европе в это же время многие народы подвергались самому изощренному национальному угнетению. Например, в Германии в конце 1930-х годов такому угнетению и насильному онемечиванию подверглись сорбы – славянский народ, проживавший в Бранденбурге и Саксонии, численностью всего лишь 160 тысяч человек. Нацисты поставили цель уничтожить сорбов как народ: «Были уничтожены сорбские школы, типография, библиотека с ценными древними рукописями в Бауцене, запрещены все газеты и другие периодические издания, сожжены сорбские книги, включая частные коллекции. Сорбам запрещено было совершать богослужение на родном языке и даже разговаривать на нем между собой… Все сорбские названия населенных пунктов были заменены немецкими. Сорбам запретили носить собственные фамилии, заменив их немецкими»[163]. Ничего подобного в СССР не было даже во время борьбы с уклоном в местный национализм.

В довоенной Польше белорусы, украинцы и литовцы также подвергались национальному угнетению, включая запрет на употребление национального языка, закрытие учебных заведений, запрет на печатные издания. Подобная политика привела к росту неграмотности среди белорусского населения Западной Белоруссии. В Полесском воеводстве в 1937 году было 70 % неграмотных, в Новогрудском воеводстве – 60 % неграмотных. В деревнях ситуация была значительно хуже. «Было множество деревень, где взрослое население являлось сплошь неграмотным»[164]. В это же время в Познани было всего лишь 2,5 % неграмотного населения[165]. В СССР в это же время, как видно из сказанного выше, все национальности очень серьезно подтянули уровень грамотности и доля неграмотных и малограмотных стремительно сокращалась. Не было ни одного народа, который оказался бы в стороне от этой политики, а многие народы, для которых впервые была создана письменность, буквари и литература, периодическая печать, получили настоящее культурное сокровище.

После немецкой оккупации в конце 1939 года в Польше развернулась программа систематического и тщательно продуманного национального угнетения поляков. Было закрыто 72 % всех средних специальных школ в Варшаве. «Закрыты все театры, концертные залы, библиотеки, читальни, музеи, галереи. Перестали выходить польские газеты. 5 ноября 1940 года была запрещена публикация на польском языке книг, брошюр, журналов, календарей. Было закрыто 2 тысячи периодических изданий», – пишет А. Ф. Носкова[166]. Официальным языком в генерал-губернаторстве стал немецкий язык. Были разграблены и вывезены в Германию крупнейшие польские библиотеки, и дело дошло до изъятия книг на польском языке. В довершение всего гитлеровцы расстреляли 2 тысячи человек из числа польской интеллигенции.

В Корее в конце 1930-х годов Япония проводила политику национального угнетения корейцев. В 1938 году было запрещено преподавание корейского языка в средней школе. В 1939 году вышел указ генерал-губернатора Минами Дзиро, который разрешал корейцам брать японские имена и фамилии. Несмотря на формальное «разрешение», отказавшиеся подвергались ежедневному преследованию и осмеянию, и в течение полугода после указа большинство корейских семей сменили имена. Одно из ведущих культурных объединений «Общество по изучению корейского языка», созданное в декабре 1921 года, постоянно подвергалось преследованиям со стороны японской администрации, пока не было закрыто в октябре 1942 года.

Никакие ссылки на репрессии национальной интеллигенции в СССР не идут ни в какое сравнение с этими примерами национального угнетения, которые имели место в других странах. В этом отношении СССР в 1930-х годах был самой свободной для национальных меньшинств страной, с самыми мирными и добрососедскими межнациональными отношениями и с бурным развитием всех народов, от самых крупных до самых небольших. Государственный союз советских республик и сталинская национальная политика доказали на практике, что уничтожение национального гнета и межнациональной вражды есть вполне возможное дело.

Глава 2

Экономический подъем национальных окраин

Одной из важнейших целей советской национальной политики был экономический подъем национальных окраин. От успешного решения этой задачи зависело очень многое, в том числе судьба СССР во время войны, которая надвигалась и назревала.

Дело в том, что дореволюционная экономика России была очень уязвимой для иностранного вторжения. Опыт Первой мировой и Гражданской войн это показал в самом наглядном виде. До первой пятилетки, в которой была поставлена задача изменения экономической географии страны, все эти недостатки были и у советского народного хозяйства. У него было несколько основных недостатков. Во-первых, Ленинград, в котором была сосредоточена значительная часть оборонной промышленности: производство орудий крупного калибра, производство тракторов и танков, судостроительная промышленность, производство различных приборов и части стрелкового вооружения, располагался очень близко к границе. От Ленинграда до границ с Финляндией было всего около 30 км. Кроме того, Ленинград располагался на берегу Финского залива Балтийского моря, что создавало определенную угрозу обстрела с моря и морской поддержки вражеских войск. Потому в укрепление обороны Ленинграда вкладывались колоссальные средства и силы. Строились укрепрайоны, форты, укреплялся Балтийский флот.

Во-вторых, основной источник металла и угля был на Украине: Донецкий угольный бассейн и украинская металлургия. Во время Гражданской войны Украина была полностью оккупирована немцами, что показывало, что в случае войны этот источник стали и угля – основных видов сырья для оборонной промышленности может быть потерян. Украина могла быть оккупирована как наступлением с запада, что проделывали немцы и поляки, и десантом с моря, что проделывали французы и белогвардейцы. Кроме этого, Украина была важнейшим источником зерна.

В-третьих, перевозки угля и металла занимали железные дороги, и в условиях войны, когда требовалось снабжать фронт, ограниченная пропускная способность железных дорог, их вывод из строя и захват могли обрушить всю экономику и сделать страну неспособной к сопротивлению. Транспортные проблемы были одной из причин поражения России в Первой мировой войне.

А. Л. Сидоров в своей прекрасной работе подробно охарактеризовал процесс нарастания этих хозяйственных трудностей, связанных с расстройством железных дорог, забитых военными и эвакуационными грузами. Провозоспособности дорог стало не хватать для снабжения тыла хлебом и углем, промышленный спад от нехватки топлива, в свою очередь, негативно отражался на железных дорогах. К 1917 году положение стало практически катастрофическим, поскольку с осени 1916 года из-за скопления на фронтовых дорогах 158 тысяч грузовых вагонов произошло резкое сокращение подвоза угля, и все потребители, даже самые важные: военные заводы, металлургические заводы, военный флот, железные дороги, недополучили угля от 50 % до 80 % от минимальной потребности[167]. Зима, заносы дорог снегом и массовая порча паровозов зимой 1916/17 года только ухудшили положение. Положение с подвозом угля было настолько плохим, что весной 1917 года Петроградско-Ревельский район имел ежемесячный дефицит 25 % по нефтяному и около 30 % по угольному топливу от самой минимальной потребности. Производство самой необходимой продукции сокращалось, в города трудно было подвезти хлеб и в крупных промышленных центрах начался голод.

Все это было прекрасно известно Сталину, а в дополнение к этому был опыт военных действий в условиях Гражданской войны, когда фронты отрезали источники металла, угля, нефти. Приходилось напрягать все силы, каждый пуд металла, угля и нефти был на счету, и война привела к огромному истощению экономики. Сталин в 1920 году лично руководил восстановлением основательности разграбленного и разрушенного белогвардейцами Донецкого угольного бассейна и все эти трудности знал на своем опыте. Потому в годы индустриализации он требовал изменения экономической географии страны, создания новых угольно-металлургических баз, чтобы в случае новой войны не повторилась такая же ситуация. Особое значение придавалось развитию Урала, труднодосягаемого для европейских армий, но имевшего огромные сырьевые ресурсы.

На XV съезде ВКП(б) вопрос о развитии Урала обсуждался особо. К. Е. Ворошилов в своем выступлении в прениях по докладу В. В. Куйбышева сделал вывод: «Индустриализация страны предопределяет обороноспособность СССР. Но именно поэтому военные соображения должны внести коррективы в конкретные планы промышленного строительства. В частности: а) районирование промышленности должно соответствовать требованиям стратегической безопасности, б) металлургия, черная и особенно цветная, уже в ближайшие годы должна обеспечить минимальные потребности обороны, в) общий план развития промышленности должен предусмотреть вложение достаточных средств в те отрасли, которые являются наиболее узкими в нашем хозяйстве и обороне (авто-и тракторостроение, химия и т. п.)»[168].

Несмотря на то что многие считают Ворошилова недалеким «кавалеристом-рубакой», тем не менее именно Ворошилов больше всего выступал за развитие оборонной базы на Урале, поскольку был полностью согласен с мнением французского генерала Ф. Ж. Эрра: «Будущая война будет по преимуществу войной заводов…». Ворошилов был уверен в неизбежности вооруженного нападения на СССР[169].

«Кавалерист-рубака» оказался полностью прав. В годы Великой Отечественной войны именно Урал стал основным производителем вооружения, там появился знаменитый Танкоград. Более того, после войны именно на Урале была заложена атомная промышленность, которая сумела освоить производство компонентов ядерного оружия.

Восходящие звезды национальных окраин

Советским плановикам еще в начале 1920-х годов стало понятно, что практически все виды стратегического сырья в СССР находятся за пределами европейской части и в огромной степени на территории союзных республик и национальных автономий.

Как уже говорилось, уголь и железная руда находились на территории Украины, Сибири и Казахстана. Нефть – в Азербайджане. Запасы цветных металлов: меди, цинка, свинца – в Казахстане. Олово и никель – в Сибири и в Якутии. Марганец – на Украине, в Грузии и в Сибири. Золото – также в Якутии и в населенном эвенами Магадане. Хлопок произрастал в Узбекистане и Таджикистане, основным районом производства шерсти был Северный Кавказ, Казахстан, Кыргызстан и Нижнее Поволжье, главные зерновые районы – Украина, Северный Кавказ, Казахстан и Сибирь.

Чтобы взять и использовать все эти богатства, требовалось максимальными темпами развивать хозяйство национальных окраин, создавать там почти с голого места крупную промышленность, строить электростанции, прокладывать железные дороги. Национальные окраины, по сталинскому плану индустриализации, должны были быть буквально вырваны из отсталости. Без этого СССР не смог бы выстоять в войну.

Первый пятилетний план составлялся при активном участии низовых плановых органов, в том числе и плановых органов разнообразных национальных автономий. В обоснование вариантов пятилетних планов были положены 28 пятилетних планов республик и районов, представленных в Госплан СССР, а они, в свою очередь, основывались на материалах 1128 местных пятилетних планов, составленных самыми разными плановыми органами, местными и ведомственными[170]. Все народы делали свой вклад в пятилетку, и это было одним из наиболее ярких следствий сталинской национальной политики. Все народы СССР впервые делали общее дело – развивали народное хозяйство.

В третьем томе первого пятилетнего плана были даны подробные плановые задания по всем экономическим районам, по всем союзным республикам, краям и областям, национальным автономиям. В этой части, на основе работ местных плановых органов, обработанных в Госплане СССР, для каждого района СССР давались конкретные плановые указания и задания. Районный разрез плана давал указания, каким именно образом должно развиваться в отдельно взятом районе хозяйство, чтобы все цели пятилетнего плана оказались достигнутыми. Структура этого тома включала в себя следующие разделы:

• Экономическое районирование,

• Плановые задачи и специализация районов,

• Межрайонные отношения,

• Темпы роста и удельный вес районов,

• Центрально-промышленный район,

• Северо-Западный район,

• Украинская ССР,

• Крымская АССР,

• Уральская область,

• Башкирская АССР,

• Сибирский край,

• Бурято-Монгольская АССР,

• Якутская АССР,

• Дальневосточный край,

• Казахская АССР,

• Средняя Азия,

• Закавказская СФСР,

• Дагестанская АССР,

• Северо-Кавказский край,

• Нижневолжский край,

• Средневолжская область,

• Татарская АССР,

• Чувашская АССР,

• Центрально-Черноземная область,

• Западная область,

• Белорусская ССР,

• Северный край,

• Вятский район.

В этом списке районы давались в порядке их хозяйственного значения, от важнейших и наиболее мощных районов к окраинным, только затрагиваемым в первой пятилетке хозяйственным развитием. Слаборазвитых и окраинных районов было заметно больше, но для каждого из них Госплан СССР постарался выработать специализацию и направления развития.

Как видно из этого списка, в планах развития национальные автономии занимали видное место. Вместе с этим было также запланировано развитие русских областей, которые раньше были в основном аграрной окраиной крупных промышленных районов. В них также должна была развиваться крупная промышленность и транспорт. В рамках пятилетнего плана, к примеру, осваивался близкий к Москве, но весьма слаборазвитый район крупных торфяников, в котором создавался мощный энергохимический комбинат, нацеленный на переработку торфа. Вокруг Бобриковской ГРЭС под Москвой, работавшей на местном угле, создавался комбинат, включавший в себя производство синтетического аммиака, азота, метилового спирта, газолина, сульфата аммония и серной кислоты, силикатно-керамических изделий и перегонки угля. Подобных примеров можно привести много, развитием районов занимались основательно. В окончательной разработке Госплана СССР показатели капитальных вложений по национальным республикам были повышены по сравнению с расчетами местных плановых органов (в млн. рублей)[171]:

Госплан СССР, как видно из этой таблицы, существенно подправил скромность местных плановых органов, увеличив капитальные вложения в тех районах, которые имели исключительное значение. В этот список попали как русские области, так и национальные автономии, что только лишний раз демонстрирует, что в своих решениях Госплан СССР руководствовался хозяйственными соображениями, а вовсе не рассуждениями, кто кого объедает. Государственный союз советских республик нуждался в экономическом развитии слаборазвитых районов, и это выполнялось всеми силами.

Результатом этих капиталовложений должен был стать рост основных фондов в промышленности. Если рост основных фондов по СССР в целом должен был составить за пятилетку 289 %, то по Центрально-промышленному району – 199 % и Ленинграду – 211 %, по национальным республикам эти показатели были запланированы на более высоком уровне: по ЗСФСР (без Азнефти) – 302 %, УССР – 308 %, БССР – 442 %, республикам Средней Азии – 494 % и КазАССР – 549 %[172]. Если развитые промышленные районы опирались как на старые фонды, так и на результаты реконструкции в конце 1920-х годов, то национальным окраинам требовалось пробежать путь индустриализации самыми ускоренными темпами. Для нужд индустриализации национальных окраин направлялись централизованные капвложения, бюджетные субсидии, поставки техники и оборудования, поставки материалов, направление опытных и квалифицированных кадров. К примеру, для развития Карагандинского угольного бассейна в 1931 году Донбасс отправил 400 квалифицированных шахтеров и инженеров.

Насколько мощное развитие промышленности было запланировано в первом пятилетнем плане, можно судить по этим данным:

СССР – 270%

Центральный район – 252%

Ленобласть – 244%

УССР – 260%

БССР – 453%

Северный край – 434%

Казахстан – 444%

Сибкрай – 509%

Дальневосточный край – 521 %[173].

Хорошо видно, что восточные районы СССР, которые были наименее развиты, но обладали наибольшими запасами ресурсов, должны были в течение пятилетки увеличить свое промышленное производство в 4,5–5 раз.

Если план первой пятилетки больше предусматривал первоначальное индустриальное освоение слаборазвитых территорий, то второй пятилетний план уже ставил задачу расширения созданной индустриальной базы и всесторонней электрификации. В 1932 году комиссией Г. И. Ломова был составлен Генеральный план электрификации СССР, который предусматривал создание новых крупных энергетических баз народного хозяйства, чем прокладывал дорогу к созданию после войны Единой энергосистемы СССР.

Планы были более чем впечатляющими. Итак, районный разрез Генерального плана электрификации представал в следующем виде (в тысячах кВт)[174]:

Нетрудно заметить, насколько скромные цифры указывались для 1932 года – времени составления Генплана и какие огромные цифры мощности предполагались в конце этого Генплана. Даже наиболее мощный в РСФСР Московский район должен был в конце Генерального плана увеличить свою мощность в 4,9 раза. УССР увеличивала свою мощность в 6 раз. Среднеазиатские республики – в 68 раз, Белоруссия – в 15 раз.

Если в 1932 году в СССР имелось 5610 тысяч кВт установленной мощности, то в 1937 году ее должно было быть 22 700 тысяч кВт, а для конца Генерального плана предполагалась гигантская по тем временам цифра в 60 млн. кВт[175]. Прирост мощности был запланирован почти точно на порядок, или в 10,7 раза. Ничего подобного в капиталистических странах не планировалось.

Это только, конечно, самый краткий обзор того, как планировалось строительство, по сути дела, новой экономики национальных окраин, в список которых входили как русские области, так и национальные автономии. На эту тему можно написать очень объемное сочинение. Главное же для нас в том, что сталинская национальная политика заложила основы для стремительного рывка в экономическом развитии, которые вырывались из господства раздробленного сельского хозяйства и мельчайших фабрик и становились районами крупной промышленности, что вызвало резкое повышение уровня жизни населения и обеспечило победу в войне.

Результаты были поразительными. Республики, которые не имели серьезного экономического значения, превращались в крупные индустриальные районы.

До индустриализации Белоруссия была аграрным краем с очень слабой промышленностью, в основном перерабатывающей продукцию сельского хозяйства. Типичный набор: винокуренные, салотопенные, кожевенные, кирпичные фабрики – мелкие и мельчайшие. За годы индустриализации в Белорусской ССР были созданы такие отрасли, как станкостроение и сельскохозяйственное машиностроение, организовано производство двигателей, станков, в частности деревообрабатывающего оборудования, турбин, радиоаппаратуры, фосфатных удобрений, высокомеханизированное производство оконного стекла, были освоены десятки новых видов продукции легкой промышленности. По стройматериалам республика вышла на самообеспечение своими ресурсами и вывозила их в другие районы СССР. Были расширены объем и номенклатура производства пищевой и деревообрабатывающей промышленности, республика выдвинулась в число районов, вывозящих разнообразную промышленную продукцию. Белорусы массово влились в производство, и доля белорусов в численности рабочих выросла с 46 % в 1930 году до 70 % в 1936 году. В конце 1930-х годов Западная Белоруссия в Польше и БССР в СССР выглядели словно разные страны, насколько резко различался уровень их развития.

Казахстан до индустриализации также был страной кочевых скотоводческих хозяйств, разбросанных по степи, переселенческих земледельческих сел и очень слабого развития промышленности. Предприятия перерабатывали, далеко не в полном объеме, сельскохозяйственное сырье. В течение XIX и начала ХХ века было создано несколько мелких медеплавильных заводов и угольных шахт. Большинство этих предприятий закрылось еще до революции. Промышленность пришлось создавать с нуля.

Казахская ССР в результате двух первых пятилеток стала одним из развитых промышленных районов в СССР. Было начато освоение Карагандинского угольного бассейна, были построены крупные предприятия цветной металлургии: Чимкентский свинцовый завод, Балхашский медеплавильный и Ачисайский полиметаллический комбинат, Текелийский, Риддеровский полиметаллические и Джезказганский медеплавильный комбинаты. Особенно быстро развивалась цветная металлургия, добыча угля, металлообработка, а также отрасли легкой и пищевой промышленности, перерабатывающие сельскохозяйственное сырье. При увеличении валовой продукции всей крупной промышленности за 1933–1937 годы в 2,7 раза выработка электроэнергии возросла в 4,3 раза, производство каменного угля – в 5,8, продукция цветной металлургии – в 2,9, металлообработки – в 7,5, химической (без горной) – в 2,9, мясной промышленности – в 2,4 раза[176]. Доля казахов среди рабочих и служащих выросла с 17,7 % до 43 % в 1936 году[177]. В войну Казахстан стал главным поставщиком цветных металлов для нужд военной промышленности.

В других республиках достижения были еще более впечатляющими. К примеру, в Армении до революции работало два медных рудника, коньячный завод и несколько кустарных кожевенно-обувных предприятий. За годы первой и второй пятилеток в Армянской ССР было построено около 200 промышленных предприятий, возникли металлообрабатывающие предприятия, химическая промышленность, отрасли легкой (хлопчатобумажная, шелковая, швейная, трикотажная, кожевенно-обувная) и пищевой (мясная, рыбная, маслобойная, винодельческая, кондитерская) промышленности. Армения стала крупным производителем минеральных удобрений, карбида кальция, уксусной и серной кислот, и химическая промышленность в 1937 году давала 14,4 % валовой промышленной продукции Армянской ССР.

В Киргизской ССР, которая еще в конце 1920-х годов была практически целиком сельскохозяйственной республикой, в годы индустриализации возникла нефтедобывающая промышленность, были построены рудники по добыче редких и цветных металлов, по добыче сурьмитно-ртутных руд. Киргизская ССР стала одним из важнейших районов в стране. Были реконструированы старые и вступили в строй новые угольные шахты, которые снабжали топливом все среднеазиатские республики, сделав завоз донецкого угля по железной дороге ненужным. Широко развивались различные отрасли обрабатывающей промышленности на базе использования местного сельскохозяйственного сырья: мясоконсервная, сахарная, кожевенная, текстильная (шелкомотальная, хлопкоочистительная, суконная), швейная, табачная, хлебопечение. В особенности быстро в 1930-е годы развивалась пищевая промышленность: производство консервов, колбас, сахара-песка.

Вырванная из отсталости

Возьмем в качестве одного из показательных примеров национальной политики в индустриализации один из самых отсталых районов в СССР – Якутскую АССР.

Якутия была настоящим медвежьим углом даже по сибирским меркам, лишенным надежных транспортных связей с другими частями СССР. В 1923 году в республике было 19 предприятий, на которых работало 113 рабочих. Была единственная электростанция в Якутске, имевшая два локомобиля по 150 л. с. Выпускались в ничтожных количествах кожи, мыло, добывалось золото и свинец. Основное занятие населения – сельское хозяйство, разведение скота, таежный промысел, рыболовство и домашнее ремесло.

Местные власти просто поражало несоответствие между ничтожной слабостью экономики и огромными природными ресурсами Якутии. Уже в те годы, когда фактически геологоразведки не проводилось, были известны многочисленные месторождения железной руды, угля, нефти, свинца, серебра, олова, ртути. Алданские месторождения золота поражали своим богатством. Артель из пяти человек могла намыть по 7–8 фунтов золота в день, в несколько раз больше, чем старатель мог добыть на Бодайбинских приисках за год. Дневная прибыль могла достигать 30 рублей. Потому в конце 1920-х годов Алдан стал весьма густонаселенным местом, в 1933 году там проживала 51 тысяча человек. Золото мыли русские, китайцы, корейцы, якуты. Оно же стало одним из наиболее важных видов промышленной продукции республики в годы первых пятилеток.

Но пока что эти богатства почти ничего не давали, без самой минимальной промышленной инфраструктуры их нельзя было взять. Проблем в якутской экономике было хоть отбавляй: республика зависела от завоза зерна, был дефицит топлива, стройматериалов, потребительских товаров, транспорт находился в зачаточном состоянии. Но все же развитие своего хозяйства решили начать со строительства крупной электростанции в Якутске, начатого в 1928 году. Это было совершенно новое дело – строительство такого крупного объекта на вечной мерзлоте. Источником топлива служили Сангарские угольные копи, на берегу Лены, в 60 км к северу от Якутска. Со строительством этой электростанции выработка электроэнергии выросла с 700 тысяч кВт•ч до 13,7 млн. кВт•ч в год.

В годы первой пятилетки в Якутске были построены: кирпичный, известковый, лесопильный заводы для обеспечения республики в стройматериалах, кожевенный, пивоваренный, рыбный, консервный заводы (для развития пищевой промышленности в 1938 году был организован даже наркомат пищевой промышленности ЯАССР), 36 маслодельных, 7 сыроваренных заводов, меховая фабрика, новая типография.

Были построены новые угольные шахты, и добыча угля поднялась с 7,5 тысячи тонн в 1930 году до 100 тысяч тонн в 1937 году. Якутск, Алдан и Ленское пароходство были обеспечены своим топливом. Производство пиломатериалов выросло в 12 раз, производство кирпича – в 9,3 раза[178].

Очень плохо было с дорогами. По данным за 1929 год, 98 % всех дорог представляли собой тропы, по которым можно было пройти пешком или на вьючной лошади. Таких дорог насчитывалось 8,7 тысячи километров. Из них только 991 километр был как-то приспособлен к движению колесного транспорта[179]. Потому основное внимание уделялось строительству улучшенных троп и созданию автозимников, а также развитию речного и воздушного транспорта. Председатель СНК ЯАССР М. К. Аммосов добивался строительства Амуро-Якутской железнодорожной магистрали, и эта задача была внесена в первый пятилетний план[180]. Хотя дорогу построить не удалось, тем не менее в Якутии были проложены авиационные маршруты, связавшие Якутск со всеми районными центрами, а в конце 1930-х годов появился аэроклуб, в котором стали готовить местные кадры летчиков, освоен завоз грузов по Севморпути, и получило развитие Ленское речное пароходство. Была также проведена радиофикация всей республики, и в конце 1930-х годов в Якутске появилась своя телефонная сеть, с 1931 года республика готовила свои местные кадры связистов.

Индустриальное развитие Якутии велось, в силу изолированности региона, в основном за счет своих ресурсов и рабочих кадров, в том числе национальных. Первый отряд рабочих-якутов сформировался на Алданских приисках – 750 человек, в том числе 217 горных рабочих. В среднем доля якутов среди рабочих составляла 18 %, однако на новых предприятиях она поднималась до 49 %. В 1932 году в вузах и техникумах обучалось 798 студентов из Якутии[181].

Из центра помогали оборудованием: турбины для ЯГРЭС, драги для Алданских золотых приисков (в 1939 году работало 10 драг, и механизация золотодобычи достигла 31 %), самолеты, радиостанции и другое оборудование, квалифицированными специалистами, помогали в организации геологоразведочных работ, что ускоряло развитие отдаленной республики, не имевшей даже круглогодичной транспортной связи с остальной территорией РСФСР.

Эта подготовка пришлась очень кстати во время войны. Якутия стала одним из поставщиков продовольствия (зерна, мяса, сала, масла), а также рыбы. В 1942 году была создана рыбная промышленность союзного значения, которая за годы войны добыла более 100 тысяч центнеров рыбы ценных пород. Государству было передано более 50 тысяч лошадей, как на укомплектование кавалерийских частей, так и для помощи пострадавшим от оккупации районам. На Якутию приходилось 20 % союзной заготовки пушнины.

В Якутии на Алдане во время войны началась добыча слюды, из которой изготовлялись высококачественные изоляционные материалы для радиоаппаратуры, поскольку другие районы добычи слюды были оккупированы, а месторождение на Байкале уже истощилось. В 1944 году Якутия давала 50 % всей советской слюды. Началась также добыча горного хрусталя, исландского шпата, олова. Угольные шахты обеспечивали топливом суда, идущие по Севморпути, которым доставлялись ленд-лизовские грузы. Наконец, через Якутию по трассе Аляска – Сибирь перегонялись боевые самолеты из США. Всего по этой воздушной трассе прошло 7908 самолетов разных типов.

То есть вклад Якутии в победу над Германией оказался достаточно велик. Но без предварительной подготовки и самого первоначального индустриального развития республики, без предварительного развития образования и культуры сделать это было бы практически невозможно. Якутия – это, пожалуй, наиболее яркий пример в СССР, что может сделать с отсталым регионом правильная национальная политика.

Глава 3

Испытание

В годы Великой Отечественной войны советская национальная политика прошла суровое испытание вражеской агрессией. Нападение Германии, неудачи на фронте, разгром армий и массовое пленение, блокада Ленинграда и немецкое наступление на Москву поставили Советский Союз в очень тяжелое положение. В этих условиях государственный союз советских республик испытывался на прочность. Германское руководство с первых дней войны делало ставку на национальное разобщение и вражду народов СССР и, в частности, рассчитывало получить поддержку украинцев, белорусов, латышей, литовцев, эстонцев, народов Кавказа, в особенности путем разжигания ненависти против евреев и русских. Гитлеровцы полагали, что Советский Союз изнутри непрочен, что его раздирают на части межнациональные противоречия, и собирались этим воспользоваться.

Сплотиться вокруг русского народа

Как известно, в годы войны советское руководство вело активную пропаганду в духе национального патриотизма, в особенности среди русских, которые были выдвинуты на первое место среди всех остальных народов СССР. Однако Ф. Л. Синицын отмечает, что подобная политика носила сугубо утилитарный характер, в силу того, что уже осенью 1941 года фронт проходил в основном по районам, заселенным русскими, и русские составляли на тот момент основной призывной контингент и основную массу рабочих в промышленности[182]. В конце 1941 года русские составили 73 % населения СССР и 61 % численности армии[183]. Потому в военной пропаганде тема русского национального патриотизма поднималась волнами. Первая волна – июль 1941 – февраль 1942 года, когда положение на фронтах было наиболее тяжелым. С февраля по май 1942 года последовало снижение интенсивности этой пропаганды. Но последующее немецкое наступление на Кавказ снова поставило русский национальный патриотизм в центр внимания. С июня 1942 года началась вторая волна, в которой пропагандой русского патриотизма занялись более основательно. Пост начальника Главного политуправления РККА 12 июня 1942 года занял А. С. Щербаков, сменивший Л. З. Мехлиса (одной из причин отставки Мехлиса был разгром Крымского фронта в мае 1942 года, в котором он был представителем Ставки ВГК). 29 июля 1942 года были учреждены ордена Суворова, Кутузова и Александра Невского. 23 октября 1942 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о введении новых знаков различия – погон. В это время русские составляли костяк численности Красной Армии. Пик был в апреле 1943 года – 65,2 %.

Апофеозом этой политики, вызванной военными условиями, стал роспуск 15 мая 1943 года Коминтерна и введение с 15 марта 1944 года нового государственного гимна СССР вместо «Интернационала».

С января 1944 года в связи с тем, что фронт продвинулся далеко на запад, пропаганда русского национального патриотизма была отодвинута на второй план. Другой причиной изменения политики пропаганды был рост численности украинцев в Красной Армии, с 1,6 % в июле 1943 года до 33,9 % в июле 1944 года. Выросла численность белорусов, эстонцев, латышей, литовцев, поляков. В 1944 году Красная Армия уже завершала освобождение территории СССР, и требовалось разъяснить войскам, в чем состоит цель продолжения войны против Германии вплоть до окончательного сокрушения гитлеровского режима.

Надо отметить, что все это время советское руководство не отступало от идей интернационализма и стремилось, наряду с поднятием роли и боевого духа русского народа, обеспечить сплочение вокруг русского ядра других народов СССР. В это же время проводилась пропаганда патриотизма и среди других народов СССР, проводилась идея о братстве с русским народом и совместной защите своего Отечества. Однако в 1942 году отмечались недостатки в политработе среди бойцов нерусской национальности. 17 сентября 1942 года Главное политуправление Красной Армии издало специальную директиву о работе среди бойцов и командиров нерусской национальности. В 1942–1943 годах в армии издавалось 50 национальных газет, а в военной пропаганде основное место занял призыв крепить боевую дружбу. К этому активно призывались русские. Любой намек на вражду народов тщательно искоренялся из военной пропаганды, из литературных произведений, песен, постановок. В 1944 году появилась концепция советского народа – новой в истории человечества общности людей: «Она объединена единством территории, принципиально новой общей хозяйственной системой, советским строем, какой-то единой новой культурой, несмотря на многочисленность языков. Однако это не нация, а нечто новое и более высокое», – определила советский народ профессор М. В. Нечкина на совещании историков в ЦК ВКП(б) в 1944 году.

Эта политика возымела большой успех, признанный даже гитлеровцами. В «Директиве Рейнхарда» абвера от 26 ноября 1943 года отмечалось, что Сталину удалось добиться небывалого за 20 лет единения народов СССР. «Сейчас весь русский народ борется за сохранение своего свободного Отечества»[184]. Весьма показательное признание, особенно в свете того, что у немцев именно в середине 1943 года нарастал процесс распада их «добровольческих» частей, включая массовое дезертирство, с переходом на сторону Красной Армии и партизан, а также переход на советскую сторону целых подразделений, в частности переход на сторону партизан 1-й русской национальной бригады СС под командованием В. В. Гиля 16 августа 1943 года. Они перебили немецких офицеров, и уже через несколько дней после перехода совершили первые нападения на немецкие части. После такого феноменального предательства гитлеровцам только и оставалось что признавать успехи советской патриотической пропаганды.

По мнению современного немецкого исследователя Герхарда Зимона, советская пропаганда идеи межнационального единства основывалась также на весьма устойчивом представлении части менталитета русских, что в народе, обществе и государстве должен быть консенсус, единство мнений и воли, которое имеет историческое происхождение[185]. Этот своеобразный менталитет, не имеющий аналогов в западном мышлении, полностью соответствовал сталинской идее государственного союза советских республик и единения всех народов в войну вокруг русского народа, ставшего ядром сопротивления гитлеровцам. Потому неудивительно, что идея единения хорошо ложилась на народный менталитет.

Сегодня часто высказывается мнение, что во время Великой Отечественной войны Сталин намеревался превратить СССР в нечто вроде «русской империи». С этим мнением нельзя согласиться. Во-первых, интернационализм, прямо вытекающий из довоенной сталинской национальной политики, никогда не отменялся, хотя в 1941–1944 годах был отодвинут на второй план в пропаганде. Во-вторых, исследование Ф. Л. Синицына ясно показывает, что важнейшей целью было обеспечение высокого боевого духа Красной Армии, в которой русские составляли большинство. Требовалось призвать к напряжению всех сил для борьбы с врагом не только убежденных сторонников Советской власти, но и ту часть русских, которая к ней относилась скептически и даже враждебно. Если бы это русское большинство армии и тыла стало бы испытывать колебания и разногласия, то это могло бы привести к поражению. В целом эта задача была решена. В-третьих, требовалось сохранить и укрепить межнациональное единство народов СССР, чтобы не допустить развала фронта и тыла из-за национальных трений, на что очень рассчитывали гитлеровцы. Советскому руководству было хорошо известно, что в своей пропаганде гитлеровцы пытаются натравить нерусские народы на русских и привлечь национальные меньшинства всевозможными посулами и обещаниями на свою сторону.

В конце войны пропаганда интернационализма была еще очень важна тем, чтобы не толкнуть на сторону Германии народы тех стран, в которых разворачивались боевые действия, в первую очередь Польши, Румынии, Венгрии, а наоборот, привлечь их на сторону Красной Армии. Гитлеровцы сделали отчаянную попытку в 1943–1944 годах призвать на свою сторону поляков, убедить их, невзирая на жесточайший оккупационный режим и национальное угнетение, поддержать Германию. Эта попытка, конечно, провалилась, хотя такое стремление было весьма показательно. Кроме того, советское руководство не рассматривало народы воевавших против СССР стран, в том числе и Германии, как своих врагов, и по завершении боевых действий армия и временные органы оказывали всестороннюю помощь местному населению и помогали восстанавливать разрушенное хозяйство и города.

Народы СССР не хотели воевать за Гитлера

Как бы это ни показалось странным, но основная проверка прочности советской национальной политики состоялась именно на оккупированной территории. Несмотря на многочисленные попытки заручиться поддержкой населения оккупированной территории, в целом гитлеровцам этого добиться не удалось даже в тех странах, в которых, казалось бы, симпатии должны были быть на стороне Германии.

В первые месяцы оккупации действительно были многочисленные примеры сотрудничества местного населения с оккупантами. Но это было вызвано несколькими обстоятельствами. Во-первых, шоком от поражения Красной Армии и ее быстрым отступлением на восток. Во-вторых, основная масса коллаборационистов сформировалась на территории Западной Украины и Западной Белоруссии, то есть на территориях, недавно вошедших в состав СССР и где Советская власть еще не успела достаточно укрепиться. В-третьих, гитлеровцы активно использовали для вербовки страх населения перед расправами, а также невыносимые условия в лагерях для военнопленных.

По общим оценкам, за время войны в частях вермахта служило около 500 тысяч «добровольцев» (по немецким данным), около 70 тысяч полицейских, около 300 тысяч человек в полицейских отрядах и еще около 60 тысяч мелких низовых чиновников. Общее количество коллаборационистов оценивается по-разному. Часть историков называет цифру 1,2 млн. человек[186]. Другие называют цифру в 1,5 млн. человек[187]. Национальный состав коллаборационистов был примерно таким (в тысячах человек):

русские – 300

украинцы – 250

белорусы – 70

латыши – 150

эстонцы – 90

литовцы – 50

народы Кавказа – 115

народы Средней Азии – 70

другие народы – 30.

Точное количество и национальный состав коллаборационистов вряд ли можно точно установить, поскольку численность постоянно менялась, подразделения то создавались, то распускались, многие подразделения были уничтожены в боях, а многие разбежались или перешли на сторону партизан и Красной Армии.

При этом на оккупированной территории проживало 68 млн. человек, или 34,6 % населения СССР. Коллаборационисты составили около 1,3 % населения оккупированной территории, что позволяет сказать, что на сотрудничество с оккупантами пошло ничтожное меньшинство советских граждан. При этом далеко не все из тех, кто служил в полиции или даже в «добровольческих» частях, пошли служить добровольно. Значительная часть записалась под страхом расправы, а также была мобилизована насильно. Пик мобилизации пришелся на 1943–1944 годы, когда немцы пытались мобилизовать все мужское население оккупированных районов в возрасте от 14 до 60 лет на службу или на работы.

Если сложить все русские формирования, которые немцы смогли создать (РОНА – 10 тысяч человек, РННА – 4 тысячи человек, КОНР под командованием Власова – 63 тысячи человек, 1-я бригада СС под командованием В. В. Гиля – 3 тысячи человек), то набирается около 80 тысяч человек. Среди них были и кадровые офицеры Красной Армии, перешедшие на сторону немцев. Судя по некоторым скупым сведениям, здесь прослеживаются отголоски военного заговора в РККА, ликвидированного в 1937 году. На это указывают некоторые факты, например, загадочная сдача в плен командующего 4-го стрелкового корпуса генерал-майора Е. А. Егорова 30 июня 1941 года, на восьмой день войны. Егоров в 1938 году был арестован, находился под следствием, но был оправдан. Или заместитель начальника Северо-Западного фронта генерал-майор Ф. И. Трухин, который сдался в плен со штабными документами 27 июня 1941 года, на пятый день войны. У него отец и один брат были расстреляны в 1919 году за организацию антисоветского восстания в Костромском уезде, а другой брат был репрессирован в 1938 году. Трухин в плену вел пронемецкую агитацию и был начальником штаба войск КОНР. Возможно, что эти офицеры были связаны с военным заговором.

Но был и более интересный пример – начальник артиллерии 21-й армии комбриг А. Н. Севастьянов, который в 1927 году получил приговор на 7 лет за растрату, а в 1938 году оказался под следствием по еще одному делу о растрате, бежал, был на нелегальном положении, а с началом войны записался ополченцем в 226-ю стрелковую дивизию. В должности начальника артиллерии 21-й армии он провоевал месяц, и 18 сентября 1941 года оказался в плену, где окончил курсы пропагандистов, работал в разведке, в организации Тодта, а потом служил в РОА. При изучении биографий известных предателей просто удивляешься, какие «кадры» попадали на службу к немцам.

Все эти русские формирования с их «блистательным» командным составом даже и сравнивать нельзя с РККА, в которой воевали миллионы русских. Русские в Великой Отечественной войне практически единодушно выступили на защиту своей родины, и доля коллаборационистов среди русских была ничтожной. Качественные различия также налицо. Солдаты и офицеры РККА часто проявляли упорство в боях, сражались в окружении, в безвыходных ситуациях жертвовали своей жизнью для нанесения урона врагу, что отмечали очень многие немецкие генералы, офицеры и солдаты. Например, в мае 1942 года сводные отряды и роты из частей разгромленного Крымского фронта настолько яростно обороняли поступы к Керчи, наносили наступающим немецким войскам такие тяжелые потери, что 18 мая о них в своих застольных разговорах упомянул Гитлер, мол, сражается какая-то «мировоззренческая» дивизия, то есть коммунисты-фанатики. А участник этих боев старший политрук Т. Кажаров, родом из Кабардино-Балкарской АССР вспоминает, что никакой особой дивизии там не было, а просто среди бойцов была очень высокая доля коммунистов и комсомольцев. В этих боях часто доходило до рукопашных схваток, в которых советские бойцы разбивали о немецкие каски бутылки с зажигательной смесью, обращая немецких солдат в живые факелы. Немцы были так озлоблены ожесточенным сопротивлением, что расстреляли почти все мужское население Керчи и окружавших поселков. Ужасы боев за Керчь завершились ужасами эвакуации под огнем противника. Массы людей, которых не смогли вывезти кораблями и лодками, бросились вплавь к своему берегу: «Это были сотни и тысячи пловцов. Это были толпы плывущих, а над их головами низко, на бреющем полете, все время носились самолеты с черными крестами на крыльях и расстреливали людей из пулеметов. Вопли и стоны день и ночь стояли над проливом и над берегом, и, как рассказывают очевидцы, синие волны Керченского пролива в эти дни стали красными от людской крови», – описывал это побоище со слов очевидцев С. С. Смирнов.

После полудня 16 мая 1942 года немцы прорвались к переправам через пролив, у которых скопились войска. «Одновременно, по примеру командиров и политработников, находившиеся на берегу люди под звуки «Интернационала», который заиграл сводный оркестр, с лозунгами «За Родину! Вперед!» бросились в контратаку. Этот порыв был настолько сильным, что, как говорят архивные документы, многие воины бросились в атаку стихийно, общим неудержимым потоком. Удар для фашистов был ошеломляющим. Уничтожая, их гнали несколько километров до рубежа Аджимушкай, мыс Хрони»[188].

Даже в безвыходной ситуации советские бойцы предпочитали попытаться добраться до своих, предпочитали контратаковать и не помышляли о сдаче в плен, не говоря уже о какой-то там «борьбе против Сталина». Кстати, в частях Крымского фронта было много представителей народов Северного Кавказа и Закавказья. Таких примеров патриотизма и героизма в самых тяжелых ситуациях было во множестве на всех фронтах, все их трудно описать.

Русские же коллаборационисты прославились в основном карательными операциями и расправами над мирными жителями. Речи о геройстве там и не было. Немцам удалось привлечь на свою сторону маргиналов. Помимо этого, созданные немцами «добровольческие» формирования были неустойчивыми, «добровольцы» дезертировали, переходили на сторону партизан или Красной Армии.

Чуть больше миллиона коллаборационистов – это очень немного. Для сравнения численность советских партизан и подпольщиков оценивается в 1 млн. человек, в том числе только партизан около 240 тысяч человек на Украине, 380 тысяч человек в Белоруссии, 60 тысяч человек в оккупированных районах РСФСР, 9 тысяч в Литве, 2700 человек в Латвии и 1500 человек в Эстонии. В партизаны и подпольщики шли в основной массе добровольцы, понимавшие всю опасность и тяжесть вооруженной борьбы в тылу врага и серьезно рисковавшие своей жизнью.

Несмотря на целый ряд ошибок и недочетов в организации партизанского движения, красочно описанных в книге И. Г. Старинова, партизаны нанесли врагу колоссальный ущерб. Они организовали свыше 20 тысяч крушений поездов, подорвали 58 бронепоездов, вывели из строя свыше 10 тысяч паровозов и 110 тысяч вагонов, взорвали и сожгли свыше 12 тысяч железнодорожных и шоссейных мостов, уничтожили более 65 тысяч автомашин и бронемашин, сбили и уничтожили на аэродромах свыше 1100 самолетов, подорвали и вывели из строя более 2300 танков. Партизанское движение заслуженно называли «вторым фронтом». Немецкие «остлегионы» из коллаборационистов не идут ни в какое сравнение по боевой эффективности даже с советскими партизанами.

Остальное население оккупированных территорий, не вступившее в вооруженную борьбу, тем не менее активно помогало партизанам продовольствием и сбором разведывательной информации, а также широко применяло пассивное сопротивление: саботаж, уклонение от мобилизаций на работу и в армию, сокрытие ценностей, укрывание раненых красноармейцев. Насколько саботаж был чувствительным для немцев, говорят такие факты. Немецкая армия на Восточном фронте воевала во многом за счет местных заготовок продовольствия. С июля 1941 года по март 1944 года для вермахта было заготовлено 5,5 млн. тонн зерна, 584 тыс. тонн мяса, 2,8 млн. тонн картофеля. При этом сельскохозяйственное производство в оккупированных районах упало до очень низкого уровня, как в силу разорения и военных разрушений, так и в силу нежелания населения работать на оккупантов. В 1942 году урожай на Украине составил 25 % от довоенного. Аналогичная картина была и в оккупированной Польше. В первый оккупационный год урожай в генерал-губернаторстве составил 50 % от довоенного сбора.

По немецким документам видно, что саботаж и диверсии доставляли немало проблем вермахту и оккупационным властям. К примеру, в Минске 19 октября 1941 года были сожжены мебельная фабрика и авторемонтная мастерская. В конце декабря 1941 года на Минском железнодорожном узле подпольщик Федор Жевалев вывел из строя водокачку и водопроводы, оставив паровозы без воды. Гитлеровцы 12 дней восстанавливали движение, а Жевалев был схвачен и замучен в гестапо. В депо в конце 1941 года было выведено из строя 50 паровозов, которые немцы отправили на ремонт в Германию. В это же время готовилось восстание и вооруженное нападение на важные объекты Минска, но оно было раскрыто немцами.

Бывали и интересные методы саботажа. Так, отмечались случаи, когда полицаи и старосты укрывали раненых красноармейцев, снабжали их одеждой, документами и помогали переходить линию фронта. Один из полицаев собрал почти полную подшивку местных оккупационных газет и после прихода Красной Армии передал их в органы госбезопасности, что помогло в выявлении активных пособников оккупантов.

Весьма широкие масштабы пассивное сопротивление приобрело в прибалтийских республиках. Население Литвы, Латвии и Эстонии вовсе не поддерживало гитлеровцев, как многие теперь считают. Формирование национальных частей СС в Прибалтике столкнулось с массовым уклонением от призыва. Латышский и Эстонский легионы СС были сформированы только путем принудительной мобилизации, а Литовский легион СС так и не был сформирован из-за уклонения от мобилизации.

В Латышском легионе СС летом 1944 года служило 19,9 тысячи человек. При этом в РККА 3 августа 1941 года была сформирована 201-я латышская стрелковая дивизия, в которой служило 4540 латышей. В мае 1944 года была сформирована еще одна латышская дивизия – 308-я стрелковая.

В Эстонский легион СС к марту 1943 года гитлеровцам удалось набрать только 969 добровольцев. Только после мобилизации бывших военнослужащих эстонской армии к началу 1944 года немцам удалось довести численность легиона до 15 тысяч человек. Причем немцы буквально вылавливали эстонцев, некоторые из которых укрывались от мобилизации в Финляндии. Между тем в РККА в 1942 году был образован 8-й эстонский стрелковый корпус, в котором насчитывалось 32,4 тысячи человек, в том числе 28,6 тысячи эстонцев.

Если с легионом СС в Литве у немцев не задалось, из-за чего Гиммлер даже объявил литовцев «недостойными носить эсэсовскую форму», то в РККА в декабре 1941 года была сформирована 16-я литовская стрелковая дивизия, в которой воевали 3230 литовцев.

Эти сопоставления показывают, что народы Прибалтики куда более охотно воевали на стороне Красной Армии, чем на стороне немецких войск. Нежелание поддерживать немцев среди литовцев, латышей и эстонцев, саботаж (который велся не только советским, но и несоветским сопротивлением) – все это было настолько велико, что против мирного населения были развернуты масштабные репрессии, в которых было уничтожено людей больше, чем немцам удалось привлечь в свои формирования. Так, в Латвии было убито 313,7 тысячи человек мирного населения, в Литве – 40 тысяч, а в Эстонии – 58 тысяч человек. Погибшие точно не были сторонниками гитлеровских оккупантов.

Серьезное различие было и в качестве. На немецкой стороне прибалтийские батальоны и отряды в основном занимались уничтожением мирного населения, евреев, военнопленных, а также борьбой с партизанами и охраной концлагерей, советские национальные части и соединения воевали на фронте и воевали хорошо. К примеру, 201-я латышская дивизия в октябре 1942 года стала гвардейской. То есть немцам в Прибалтике удалось привлечь на свою сторону в основном маргиналов, способных «воевать» только с безоружными людьми.

И так можно сказать обо всех без исключения немецких национальных формированиях. Все они по численности были ничтожными, все они участвовали главным образом в карательных операциях, уничтожали безоружных людей и военнопленных. Все они набирались более чем наполовину принудительными мобилизациями, были крайне неустойчивыми.

Сейчас некоторые авторы (например, Марк Солонин и ряд других) пытаются раздуть коллаборационизм, представить его как массовое явление и обосновать таким образом тезис о том, что народ не хотел воевать за Сталина. Мол, сталинская политика была не такой, мол, народы притесняли и угнетали, вот и пошли люди записываться в полицаи и «остлегионы».

Однако, если обратиться к реальным фактам и еще сопоставить между собой масштаб коллаборационизма с участием народов СССР в войне против Германии в рядах Красной Армии, в партизанских отрядах и подпольных организациях, то становится совершенно очевидно обратное – народы СССР в огромной, подавляющей своей массе не хотели воевать за Гитлера. В условиях немецкой оккупации, когда уж были все условия для выражения недовольства Советской властью, что поощрялось и пропагандировалось оккупантами, на активное и добровольное сотрудничество пошло ничтожное меньшинство населения оккупированных районов. Немцы, при всех усилиях, так и не смогли склонить основную массу населения к активному сотрудничеству, а уже в середине войны, в 1943 году, стали терять даже тех, кто изначально поддерживал приход немцев, в частности украинских националистов. Набранные «добровольцы» отличались настолько низкими боевыми качествами, что практически не годились для фронта и использовались в карательных операциях. Ущерб Красной Армии от этих «остлегионов» был незначительным и совершенно несопоставим с тем уроном, который нанесли врагу советские партизаны и подпольщики. Это и неудивительно, моральный облик «добровольцев» был таков, что им и в голову не приходило ни рисковать своей жизнью, ни тем более ею пожертвовать. Вот зверствовать, грабить, насиловать – это они делали очень охотно, чем озлобляли население оккупированных районов и вызывали неприязнь к ним даже у немецкого командования.

Таким образом, советская национальная политика выдержала очень суровое испытание войной и оккупацией. Государственный союз советских республик, сплочение народов СССР, вопреки ожиданиям гитлеровцев, не треснули и не рухнули даже в условиях очень тяжелых потерь на фронте, огромных трудностей и напряжения в тылу, а также массовых и очень жестоких расправ на оккупированной территории. Более того, во время войны симпатии к Советской власти значительно выросли, а межнациональные отношения значительно укрепились за счет боевого товарищества.

Эту главу стоит закончить небольшим рассказом об одном мальчике, в котором, как в капле воды, отразились все выдающиеся результаты советской национальной политики и пропаганды патриотизма. Одна из защитниц керченских каменоломен, Т. С. Кузьменко, вспоминает, что во время заключения в керченской тюрьме она видела там мальчика лет 12–13. Он держался замкнуто, ни с кем не говорил, но ей удалось завоевать его доверие: «Постепенно ребенок оттаял, и как-то удалось с ним поговорить. В катакомбах он остался один. Когда туда спустились фашисты, то он сумел спрятаться, сжавшись в комочек. А когда они ушли, он остался один на один с холодом, голодом, мраком, мертвецами. У него был короб спичек и свечка. Днем он жался ближе к выходу, отыскивая корешки, сухой мох. А ночью тоже далеко заходить боялся, зажигал свечку. Вот по бликам свечи его и обнаружили враги. Он угрюмо смотрел на всех и молчал. Фашисты поверили, что мальчик тронулся умом. Такие переживания и не всякому взрослому под силу. А тут ребенок. В действительности он молчал потому, что боялся выдать своих родителей. Бедный ребенок не знал, что их уже нет в живых. Когда отступала наша армия, мальчик решил воевать. Увязался за солдатами, сказал, что родителей нет. Никто, конечно, не мог бросить осиротевшего ребенка. Вошли в катакомбы и его взяли с собой. Он счел себя военнообязанным. До конца был с военными, не дал себе права уйти. И как солдат советской армии, боясь погубить родителей, скрыл свое имя. Солдатом считал он себя серьезно. Верил, что и все так считают, что фашисты держат его в тюрьме как солдата несдавшегося подземного гарнизона»[189].

Этот мальчик был расстрелян немцами в апреле 1943 года вместе с другими узниками тюрьмы. Лишь после войны удалось узнать его фамилию – Авалиев. Он был из крымчаков, татар, принявших иудаизм, очень немногочисленного национального меньшинства в Крыму. Мальчик знал, что немецкие нацисты убивают евреев и потому решил воевать, оставался в каменоломнях до самого конца, а в плену молчал о своих родителях, не называл своего имени. Он, несмотря на свой юный возраст, был героем из героев.

Личные наблюдения к третьей части

Сказанное выше по сталинской национальной политике – это, конечно, только самый краткий обзор, весьма поверхностный и существенно неполный. Для детальной характеристики результатов сталинской национальной политики следовало бы рассмотреть все наиболее крупные национальные автономии, их хозяйственное, культурное и образовательное развитие, рассмотреть развитие наиболее крупных народов в СССР: русского, украинского, белорусского, татарского. Было бы очень желательно сопоставить с тем, как с национальным вопросом в это же время обстояло за пределами СССР. Но это потребовало бы отдельного, достаточно объемного сочинения.

Даже такой краткий обзор показывает, что сталинская национальная политика, основы которой он выработал лично, как нарком национальностей, а потом реализовал на практике, добилась выдающихся успехов. Для большинства народов, от самых крупных, до самых малочисленных, она принесла небывалое развитие, небывалое повышение культурного и образовательного уровня. Многие народы были буквально вырваны из отсталости и небытия.

Конечно, в ней хватало ошибок и упущений, далеко не все запланированное удалось реализовать, многие меры в отношении некоторых народов, такие как депортации, были вызваны чрезвычайными мерами предвоенного и военного времени. Но все это не может заслонить общий результат сталинской национальной политики. Надо ведь признать, что Сталину удалось решить национальный вопрос в том смысле, что было создано государство, в котором каждый народ получил автономию и возможности для развития, в котором межнациональные трения сократились до очень низкого, даже небывало низкого в истории уровня. СССР был страной, в общем, межнационального мира и сотрудничества.

Что самое главное в сталинском уроке национальной политики? Это, бесспорно, идея государственного союза народов. Именно эта идея обеспечила небывалый уровень единства народов, который в особенности сильно проявился во время войны. Надо отметить, что во время войны не было ни одного примера сепаратистского движения, ни одной попытки отделения от СССР, за исключением, пожалуй, только попытки создания Казакии, инспирированной бывшими белогвардейцами при активной поддержке немцев. Даже сейчас, много десятилетий спустя, идея сепаратизма в России устойчиво занимает крайне маргинальную позицию.

Сталин еще в 1921 году доходчиво разъяснил всем, почему не стоит настаивать на праве отделения. Потому что государственный союз советских республик обеспечит общее хозяйство, дающее подъем экономического развития и уровня жизни народов, создающее условия для культурного развития, и обеспечит общую оборону от империалистических держав. Теперь мы можем сказать, что Сталин оказался полностью прав. Государственный союз советских республик выдержал тяжелое испытание войной и сокрушил очень опасного и хорошо вооруженного противника, опиравшегося на ресурсы всей покоренной Европы. Если бы советские республики были бы врозь, то вряд ли им бы удалось отразить немецкий натиск.

На мой взгляд, нынешние проблемы в России в межнациональных отношениях во многом обусловлены забвением сталинской национальной политики, сознательным отказом и шельмованием ее. Вместо этого предложен целый спектр идей, от концепции очень размытой и неконкретной идентификации «россиянин» до крайних предложений создания «русской империи». Если на одном фланге безуспешно пытаются скопировать сталинскую же идею советского народа (которая стояла на развитой системе национальных автономий, бурного экономического и культурного развития, а также на патриотическом подъеме во время войны) без ее реального основания, голословно и декларативно, то на другом фланге ударяются в средневековье и чуть ли не межплеменную вражду. Не нужно быть выдающимся провидцем, чтбы понимать – такие идеи доведут Россию до краха и распада.

Сталин предлагал нечто другое – добровольный союз народов до войны, а во время войны сплочение вокруг русского народа, ставшего ядром Красной Армии. Это были простые, понятные и приемлемые для всех народов идеи, которые до сих пор сохранили свою привлекательность, потому что они дельные и справедливые. Все попытки ошельмовать сталинскую национальную политику, перетолковать ее в сугубо националистическом или разоблачительном духе нужно воспринимать как работу по развалу страны, поскольку сталинские идеи до сих пор являются, хотя об этом и не говорят, главной скрепой России. Потому, если действительно есть желание сохранить Россию как единое государство, если есть желание развивать интеграцию со странами СНГ, то нам нужно тщательно изучить и усвоить сталинский урок национальной политики.

Примечания

1

Экономическая контрреволюция в Донбассе (Итоги Шахтинского дела). Статьи и документы. М.: Юридическое издательство НКЮ РСФСР, 1928. С. 21.

2

Экономическая контрреволюция в Донбассе (Итоги Шахтинского дела). Статьи и документы. С. 36.

3

Кислицын С. А. Шахтинское дело. Начало сталинских репрессий против научно-технической интеллигенции в СССР. Ростов-на-Дону: НМЦ «Логос», 1993. С. 68.

4

Экономическая контрреволюция в Донбассе (Итоги Шахтинского дела). Статьи и документы. С. 106.

5

Сергеев Б., Плесков В. Шахтинцы. История вредительства, суд, приговор. М.: Крестьянская газета, 1928, с. 14.

6

Экономическая контрреволюция в Донбассе (Итоги Шахтинского дела). С. 107.

7

Экономическая контрреволюция в Донбассе (Итоги Шахтинского дела). С. 105.

8

Экономическая контрреволюция в Донбассе (Итоги Шахтинского дела). С. 32.

9

Сергеев Б., Плесков В. Шахтинцы. История вредительства, суд, приговор. С. 17.

10

Экономическая контрреволюция в Донбассе (Итоги Шахтинского дела). Статьи и документы. С. 117.

11

Экономическая контрреволюция в Донбассе (Итоги Шахтинского дела). Статьи и документы. С. 118.

12

Экономическая контрреволюция в Донбассе (Итоги Шахтинского дела). Статьи и документы. С. 122.

13

Кислицын С. А. Шахтинское дело. Начало сталинских репрессий против научно-технической интеллигенции в СССР. С. 74.

14

Кислицын С. А. Шахтинское дело. Начало сталинских репрессий против научно-технической интеллигенции в СССР. С. 64.

15

Кислицын С. А. Шахтинское дело. Начало сталинских репрессий против научно-технической интеллигенции в СССР. С. 65.

16

Экономическая контрреволюция в Донбассе (Итоги Шахтинского дела). Статьи и документы. С. 161.

17

Экономическая контрреволюция в Донбассе (Итоги Шахтинского дела). Статьи и документы. С. 168.

18

http://russcience.euro.ru/document/letters/grum.htm

19

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. М.: Советское законодательство, 1931, с. 186.

20

Кислицын С. А. Шахтинское дело. Начало сталинских репрессий против научно-технической интеллигенции в СССР. С. 32.

21

Голинков Д. Л. Правда о врагах народа. М.: Алгоритм, 2006, с. 304.

22

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. С. 154.

23

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. С. 223.

24

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. С. 154.

25

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. С. 158.

26

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. С. 54.

27

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. С. 159.

28

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. С. 185.

29

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. С. 160.

30

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. С. 203.

31

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. С. 305.

32

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. С. 305.

33

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. С. 78.

34

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. С. 329.

35

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. С. 188.

36

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. С. 202.

37

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. С. 265.

38

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. С. 250.

39

Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 года). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. С. 168.

40

Кржижановский Г. М. Вредительство в энергетике. // Плановое хозяйство, 1930, № 10–11, с. 23.

41

Хлевнюк О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. М.: «РОССПЭН», 1996, с. 89.

42

Хлевнюк О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. С. 90.

43

Цит. по: Хлевнюк О. В. 1937: противостояние. М.: Знание, 1989, с. 16.

44

Скотт Дж. За Уралом. Американский рабочий в русском городе стали. М.: Свердловск, Издательство МГУ – Издательство УралГУ, 1991, с. 184–186.

45

Скотт Дж. За Уралом. Американский рабочий в русском городе стали. С. 191.

46

Скотт Дж. За Уралом. Американский рабочий в русском городе стали. С. 192.

47

Процесс антисоветского троцкистского центра (23–30 января 1937 года). М.: Издательство НКЮ СССР, 1937, с. 16–18.

48

Процесс антисоветского троцкистского центра (23–30 января 1937 года). М.: Издательство НКЮ СССР, 1937. С. 36–38.

49

Процесс антисоветского троцкистского центра (23–30 января 1937 года). М.: Издательство НКЮ СССР, 1937. С. 25.

50

Процесс антисоветского троцкистского центра (23–30 января 1937 года). С. 39.

51

Совершенно секретно! Только для командования! Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. М.: Наука, 1967, с. 42–43.

52

Процесс антисоветского троцкистского центра (23–30 января 1937 года). С. 44.

53

Хлевнюк О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. М.: РОССПЭН, 1996, с. 182.

54

О Серго Орджоникидзе. Воспоминания, очерки, статьи современников. М.: Издательство политической литературы, 1986, с. 292–293.

55

Слово товарищу Сталину. М.: Эксмо, 2002, с. 134.

56

Залесский К. А. Империя Сталина. М.: Вече, 2000.

57

Пятилетний план народно-хозяйственного строительства СССР. Т. 1. Сводный обзор. М.: Плановое хозяйство, 1929, с. 76.

58

XVI съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М. – Л.: Госиздат, 1930, с. 35.

59

Индустриализация СССР 1933–1937 гг. Сборник документов. М.: Наука, 1971, с. 434.

60

Индустриализация СССР 1933–1937 гг. Сборник документов. С. 398.

61

Индустриализация СССР 1933–1937 гг. Сборник документов. С. 445, 469.

62

Материалы объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б). Январь 1933 года. Л.: Ленпартиздат, 1933, с. 16.

63

Варга Е. С. Избранные произведения. Т. 2. Экономические кризисы. М.: Наука, 1974, с. 121.

64

Варга Е. С. Избранные произведения. Т. 2. Экономические кризисы. М.: Наука, 1974. С. 178.

65

Варга Е. С. Избранные произведения. Т. 2. Экономические кризисы. М.: Наука, 1974. С. 208.

66

Материалы объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б). Январь 1933 года. С. 22.

67

Наши западные соседи. Военный политико-экономический справочник / Под ред. В. Колесинского. М. – Л.: Госиздат, 1930, с. 88.

68

Кен О. Н. Мобилизационное планирование и политические решения (конец 1920 – середина 1930-х гг.). М.: О.Г.И., 2008, с. 280.

69

Материалы объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б). Январь 1933 года. С. 14–15.

70

Материалы объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б). Январь 1933 года. С. 18.

71

Материалы объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б). Январь 1933 года. С. 18.

72

Материалы объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б). Январь 1933 года. С. 179.

73

Генеральный план электрификации СССР / Под ред. Г. И. Ломова. Т. 2. Электрификация промышленности. М. – Л., 1932, с. 41–48.

74

XVII конференция ВКП(б). Стенографический отчет. М.: Партиздат, 1932, с. 162–163.

75

XVII конференция ВКП(б). Стенографический отчет. С. 163.

76

Хлевнюк О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. С. 135–138.

77

Хлевнюк О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. С. 138.

78

Социалистическое строительство СССР (Статистический ежегодник), ЦУНХУ Госплана СССР. М., 1936, с. 280.

79

Таугер М. Б. Урожай 1932 года и голод 1933 года // Судьбы российского крестьянства. М.: РГГУ, 1995, с. 298–332.

80

XVII съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М.: Партиздат, 1934.

81

Второй пятилетний план развития народного хозяйства СССР (1933–1937 гг). Т. 1. М.: Госплан СССР, 1934, с. 10.

82

Свод законов СССР 1934, № 59, ст. 437.

83

Второй пятилетний план развития народного хозяйства СССР (1933–1937 гг). Т. 1. С. 429.

84

Второй пятилетний план развития народного хозяйства СССР (1933–1937 гг). Т. 1. С. 18.

85

Второй пятилетний план развития народного хозяйства СССР (1933–1937 гг). Т. 1. С. 16.

86

Чернышев А. Основные линии развития электроэнергетики СССР. // Плановое хозяйство, 1936, № 1, с. 25.

87

Чернышев А. Основные линии развития электроэнергетики СССР. // Плановое хозяйство, 1936, № 1, с. 27.

88

Гальперин Ц. Из опыта составления второго пятилетнего плана. // Плановое хозяйство, 1936, № 3, с. 77.

89

Второй пятилетний план развития народного хозяйства СССР (1933–1937 гг). Т. 1. С. 93.

90

Резолюция первой Всесоюзной конференции по размещению производительных сил СССР во второй пятилетке 15–25 апреля 1932 года. М. – Л., 1932, с. 12–13.

91

Резолюция первой Всесоюзной конференции по размещению производительных сил СССР во второй пятилетке 15–25 апреля 1932 года. С. 23.

92

Резолюция первой Всесоюзной конференции по размещению производительных сил СССР во второй пятилетке 15–25 апреля 1932 года. С. 25.

93

Резолюция первой Всесоюзной конференции по размещению производительных сил СССР во второй пятилетке 15–25 апреля 1932 года. С. 27, 30.

94

Основные указания к составлению второго пятилетнего плана народного хозяйства СССР (1933–1937). С. 10.

95

Смилга И. Основные линии размещения производительных сил во второй пятилетке. // Плановое хозяйство, 1932, № 1 (май), с. 24.

96

Некрасов Н. К вопросу организации промышленности жидкого топлива в Сибири. // Плановое хозяйство, 1933, № 4, с. 153.

97

Дьяков Ю. П. Северная угольно-металлургическая база СССР. Возникновение и развитие. М.: Мысль, 1973, с. 44, 47.

98

Второй пятилетний план развития народного хозяйства СССР (1933–1937 гг). Т. 1. С. 73.

99

XVII съезд ВКП(б). Стенографический отчет.

100

Составлена по данным: История социалистической экономики. Т. III. Создание фундамента социалистической экономики в СССР. 1926–1932 гг. М.: Наука, 1977.

101

Выполнение оптимального варианта плана.

102

Верхотуров Д. Н. Сталин против Великой депрессии. Антикризисная политика СССР. М.: Яуза, ЭКСМО, 2009, с. 439–224.

103

Пятилетний план народно-хозяйственного строительства СССР. Т. 1. Сводный обзор. М.: Плановое хозяйство, 1929, с. 40.

104

Второй пятилетний план развития народного хозяйства СССР (1933–1937 гг). Т. 1. М., «Госплан СССР», 1934, с. 429.

105

Второй пятилетний план развития народного хозяйства СССР (1933–1937 гг). Т. 1. М., «Госплан СССР», 1934, с. 429.

106

Третий пятилетний план развития народного хозяйства СССР (1939–1942 гг). М.: Госпланиздат, 1939; Итоги выполнения второго пятилетнего плана развития народного хозяйства Союза ССР. М., 1939.

107

Итоги выполнения второго пятилетнего плана развития народного хозяйства Союза ССР. М., 1939, с. 71.

108

Межлаук В. Большевистский план. // Плановое хозяйство, 1936, № 3, с. 34.

109

Третий пятилетний план развития народного хозяйства СССР (1939–1942 гг). С. 40.

110

Иоффе Я. К итогам борьбы за технико-экономическую независимость СССР. // Плановое хозяйство, 1938, № 11, с. 52.

111

Кен О. Н. Мобилизационное планирование и политические решения (конец 1920-х – середина 1930-х гг.). М.: О.Г.И., 2008, с. 337.

112

Цит. по: Кен О. Н. Мобилизационное планирование и политические решения (конец 1920-х – середина 1930-х гг.). С. 345.

113

Иоффе Я. Основная экономическая задача СССР. // Плановое хозяйство, 1939, № 3, с. 29.

114

Иоффе Я. Основная экономическая задача СССР. // Плановое хозяйство, 1939, № 3, с. 23.

115

Итоги выполнения второго пятилетнего плана развития народного хозяйства Союза ССР. М., 1939, с. 134, 156.

116

Итоги выполнения второго пятилетнего плана развития народного хозяйства Союза ССР. С. 75.

117

Берри Л. Я., Клименко К. И. Механизация производства в тяжелой промышленности СССР. М.: Госполитиздат, 1954, с. 89.

118

Гуревич А. И. Победа партии. Черная металлургия к VII съезду Советов СССР. М. – Л., Объединенное научно-техническое издательство НКТП СССР, 1935, с. 54.

119

Берри Л. Я., Клименко К. И. Механизация производства в тяжелой промышленности СССР. С. 94.

120

Перельман Е. Технический план машиностроения. // План, 1933, № 1, с. 26.

121

Перельман Е. Технический план машиностроения. // План, 1933, № 1, с. 27.

122

Фишзон А. Баланс оборудования и план снабжения в 1936 году. // Плановое хозяйство, 1936, № 5, с. 17.

123

Фишзон А. Баланс оборудования и план снабжения в 1936 году. // Плановое хозяйство, 1936, № 5, с. 24.

124

Иоффе Я. К итогам борьбы за технико-экономическую независимость СССР. // Плановое хозяйство, 1938, № 11, с. 60–61.

125

Юнович И. Многостаночное обслуживание в машиностроении. // Плановое хозяйство, 1939, № 11, с. 81.

126

Большевик, 1941, № 3–4, с. 19.

127

Григорьев А. Новая форма социалистического труда. // Плановое хозяйство, 1939, № 9, с. 28.

128

Юнович И. Многостаночное обслуживание в машиностроении. // Плановое хозяйство, 1939, № 11, с. 81.

129

Кулебякин В., Храмой А. Автоматизация и телемеханизация в СССР. // Плановое хозяйство, 1939, № 5, с. 42.

130

Елин А. Линия Иночкина. Сталинград, 1941, сс. 11–14, 42–50.

131

Автоматизация в машиностроении. Сборник трудов конференции. Киев: Украинское отделение МАШГИЗа, 1955, с. 24–25.

132

Третий пятилетний план развития народного хозяйства СССР (1939–1942 гг). С. 161.

133

Титов Ю. П. Хрестоматия по истории государства и права России. М., 1997, с. 320.

134

Аманжолова Д. А. «…Обслуживание национальных меньшинств оказалось… невероятно сложным». Советская этнополитика в поисках баланса между идеологией и реальностью. Конец 1920-х – 1930-е годы. // Сервис в России и за рубежом. Т. 32, № 5. М., 2012, с. 7.

135

Болтенкова Л. Ф. Интернационализм в действии. М., 1988, с. 66.

136

Сталин И. В. Сочинения. Т. 5. М.: Госполитиздат, 1947, с. 20–21.

137

Протоколы X съезда РКП(б). М.: Партийное издательство, 1933, с. 757.

138

Латыпов Р. Т. Национальная политика на Урале в 1920-е – первой половине 1930-х годов. Екатеринбург, 2001.

139

Болтенкова Л. Ф. Интернационализм в действии. М., 1988, с. 42.

140

Родиевич Б. От колониального вырождения к социалистическому расцвету. М.: Власть Советов, 1931, с. 58.

141

История государства и права Советского Казахстана. Т. II (1926–1937 годы). Алма-Ата: Издательство АН КазССР, 1963, с. 57–58.

142

Родневич Б. От колониального вырождения к социалистическому расцвету. М.: Власть Советов, 1931, с. 76.

143

История государства и права Советского Казахстана. Т. II (1926–1937 годы). С. 61.

144

Районы в КазАССР были созданы в 1930–1931 годах.

145

Тогжанов Г. О казахском ауле. Кзыл-Орда, 1928, с. 35.

146

Тогжанов Г. О казахском ауле. Кзыл-Орда, 1928, с. 35.

147

Тогжанов Г. О казахском ауле. Кзыл-Орда, 1928, с. 35.

148

Тогжанов Г. О казахском ауле. С. 37.

149

Кучкин А. П. Советизация казахского аула. 1926–1929 годы. М.: Издательство АН СССР, 1962, с. 109.

150

Поливанов Е. Д. За марксистское языкознание. М.: Федерация, 1931, с. 73–94.

151

Материалы к отчету Казахского крайкома РКП(б) к V краевой партконференции. Кзыл-Орда, 1925, с. 128.

152

Очередные задачи ВКП(б) в Казахстане. Доклад т. Голощекина второму пленуму Казахского краевого комитета 30 апреля 1926 года. Кзыл-Орда, 1926, с. 21.

153

Очередные задачи ВКП(б) в Казахстане. Доклад т. Голощекина второму пленуму Казахского краевого комитета 30 апреля 1926 года. Кзыл-Орда, 1926, с. 23.

154

Очередные задачи ВКП(б) в Казахстане. Доклад т. Голощекина второму пленуму Казахского краевого комитета 30 апреля 1926 года. Кзыл-Орда, 1926, с. 53.

155

Аманжолова Д. А. «…Обслуживание национальных меньшинств оказалось… невероятно сложным». Советская этнополитика в поисках баланса между идеологией и реальностью. Конец 1920—1930-е годы. // Сервис в России и за рубежом. т. 32, № 5. М., 2012, с. 9.

156

XVI съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М. – Л.: Госиздат, 1930, с. 56.

157

XVI съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М. – Л.: Госиздат, 1930, с. 55.

158

XVI съезд ВКП(б). Стенографический отчет. С. 55.

159

XVI съезд ВКП(б). Стенографический отчет. С. 56.

160

Аманжолова Д. А. «…Обслуживание национальных меньшинств оказалось… невероятно сложным». Советская этнополитика в поисках баланса между идеологией и реальностью. Конец 1920-х – 1930-е годы. // Сервис в России и за рубежом. Т. 32, № 5. М., 2012, с. 9.

161

Латыпов Р. Т. Национальная политика на Урале в 1920-е – первой половине 1930-х годов. Екатеринбург, 2001.

162

Ахметова Л. С., Григорьев В. К. Первые лица Казахстана в сталинскую эпоху. Алматы, 2010, с. 68, 72.

163

Жирмунский М. М., Засухин А. А., Игрицкая Л. Б., Штуцер Н. П. Германия. Экономическая география Германской Демократической Республики и Федеративной Республики Германии. М.: АН СССР, 1959, с. 142.

164

Горбунов Т. Воссоединение белорусского народа в едином советском социалистическом государстве. М.: Государственное издательство политической литературы, 1948, с. 109.

165

Наши западные соседи. Военный политико-экономический справочник. Под ред. В. Колесинского. М. – Л.: Госиздат, 1930, с. 23.

166

Носкова А. Ф. Разорение экономики Польши гитлеровской Германией 1939–1944 (территория генерал-губернаторства). М.: Наука, 1971, с. 33.

167

Сидоров А. Л. Экономическое положение России в годы Первой мировой войны. М.: Наука, 1973, с. 560–561.

168

XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. С. 886–887.

169

XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. С. 886.

170

Ковалевский Н. А. Районный разрез в пятилетнем плане. // Плановое хозяйство, 1929, № 3, с. 54.

171

Пятилетний план народно-хозяйственного строительства СССР. Т. 3. Районный разрез плана. М.: Плановое хозяйство, 1929, с. 39.

172

Пятилетний план народно-хозяйственного строительства СССР. Т. 3. Районный разрез плана. М.: Плановое хозяйство, 1929, с. 37.

173

Пятилетний план народно-хозяйственного строительства СССР. Т. 3. Районный разрез плана. С. 37.

174

Генеральный план электрификации СССР. Т. 8, Ч. 1. Сводный план электрификации. М. – Л., 1932, с. 57–78.

175

Генеральный план электрификации СССР. Т. 8, Ч. 1. Сводный план электрификации. М. – Л., 1932, с. 79.

176

20 лет Казахской ССР, Алма-Ата: Казполитиздат, 1940, с. 130.

177

Чуланов Г. Промышленность Казахстана за годы Советской власти. Алма-Ата: Казахское госуд. изд-во, 1951, с. 56.

178

Антонов Е. П. Промышленное освоение Якутии в 1920—1930-е годы. // «Сибирская заимка», № 3, 2002.

179

Контрольные цифры народного хозяйства Якутской АССР на 1929–1930 годы. Якутск: Госплан ЯАССР, 1929, с. 103–105.

180

Пятилетний план народно-хозяйственного строительства СССР. Т. 3. Районный разрез плана. М.: Плановое хозяйство, 1929, с. 279.

181

Антонов Е. П. Промышленное освоение Якутии в 1920—1930-е годы. // «Сибирская заимка», № 3, 2002.

182

Синицын Ф. Л. За русский народ! Национальный вопрос в Великой Отечественной войне. М.: Яуза, Эксмо, 2010, с. 12.

183

Синицын Ф. Л. За русский народ! Национальный вопрос в Великой Отечественной войне. М.: Яуза, Эксмо, 2010, с. 18.

184

Цит. по: Синицын Ф. Л. За русский народ! Национальный вопрос в Великой Отечественной войне. С. 46.

185

Зимон Г. Умом Россию не понять. // Вестник Европы, 2001, № 3.

186

Гареев М. А. О цифрах старых и новых // Военно-исторический журнал. 1991, № 4, с. 49.

187

Раманичев Н. М. Сотрудничество с врагом. М.: Наука, 1999, с. 154.

188

Абрамов В. В. Керченская катастрофа 1942. М.: Яуза, Эксмо, 2006.

189

Абрамов В. В. Керченская катастрофа 1942.

Content

Дмитрий Верхотуров
Путин, учись у Сталина! Как спасти Россию

От автора

Часть первая Уроки прополки кадров

Вступление

Глава 1 Заговор инженеров

Немного о Шахтинском деле

От Шахтинского дела к процессу «Промпартии»

Инженерство

Подготовка интервенции

Страстная любовь к золотым монетам

Глава 2 Борьба с разложением хозяйственного руководства

Немного о злоупотребителях служебным положением

Как товарищ Орджоникидзе сгорел на работе

Личные наблюдения к первой части

Часть вторая Как Сталин использовал везение?

Вступление

Глава 1 Как Сталин планировал развитие народного хозяйства

Особенности подведения итогов пятилеток

Планы вооружений

Глава 2 Неприятные сюрпризы для капиталистов

Шаги механизации и автоматизации

Личные наблюдения ко второй части

Часть третья Во благо народов

Вступление

Глава 1 Государственный союз советских республик

Структура национальных автономий

Была ли угроза сепаратизма?

Провал коренизации административного аппарата

Небывалый подъем национального образования

Глава 2 Экономический подъем национальных окраин

Восходящие звезды национальных окраин

Вырванная из отсталости

Глава 3 Испытание

Сплотиться вокруг русского народа

Народы СССР не хотели воевать за Гитлера

Личные наблюдения к третьей части

Примечания