Постолов Анатолий

Речитатив

Анатолий Постолов

Речитатив

Маме

Часть первая

Из сердцевины пиона

Медленно выползает пчела…

О, с какой неохотой!

Басё

Воскресенье, 12 сентября 2004 года, 2.45 пополудни

Одинокая белая птица возникла в выгоревшем от зноя небе, как меловая метка на полотне. Солнце жгло немилосердно. В птичьем зрачке медленно вращался пересохший ломоть невадской пустыни – ее скудно разбросанная растительность, с последней надеждой прикипевшая к эпителию сухой каменистой почвы. Седая щетина кактусов… Игольчатые кусты юкки… Обветренные, обожженные солнцем солдаты пустыни – они нестройными рядами взбирались на куцые высотки, волоча за собой смятые клочки тени.

Дорога, которая разворачивалась неряшливым шлейфом, перебегая с холма на холм, похоже, стала частью этого колючего пейзажа. Проложили ее в сороковые годы прошлого века от медного месторождения в южном аппендиксе Невады к Боулдер-Сити. Через несколько лет обнаружилась неточность геологических изысканий – запасов медной руды в этом месте явно было недостаточно для долговременных проектов, и тогда городок, возникший рядом с медными копями, обезлюдел, превратившись в очередной город-призрак на этой выжженной земле. В семидесятые годы на скалистом плато построили крупный ретранслятор, но улучшать дорогу никто не собирался. Асфальт на всем ее протяжении растрескался и во многих местах уже был захвачен колючками и пучками сухой травы.

Дуэт

Машина появилась из-за холма, как желвак на вялой анемичной мышце больного. Это был двухдверный ярко-красный «мустанг» со сферическими никелированными колпаками, слегка потускневшими от дорожной пыли. Шустрый бурундучок, перебегавший в этот момент дорогу, так и присел, парализованный видом катящегося на него монстра. Машина притормозила, и клаксон выдал короткую саксофонную руладу. Бурундучка как ветром сдуло с дороги.

Машина стала набирать скорость. В ней сидели двое. Мужчина и женщина. Мужчину звали Юлиан. Он был средних лет. Невысок, крепко сбит. Его обгоревший на солнце круто закатанный лоб с глубокими залысинами сиял непревзойденной гаммой оттенков от палевого к малиновому, чем-то напоминая лбы патриархов и святых на картинах старых мастеров; впрочем, чуть плутоватые светло-серые глаза и постоянная ироничная усмешка в углах губ возвращали этот образ в земное и хорошо обеспеченное лоно. Дипломированный психотерапевт, он уже около десяти лет вел собственную практику в Лос-Анджелесе и на свое сорокапятилетие сделал сам себе отменный подарок – снял новый офис, расположенный в деловом секторе Беверли-Хиллз.

К своей профессии Юлиан относился – как в общем-то ко всему в жизни – без особой привязанности. С течением времени он создал небольшую, но более-менее постоянную клиентуру. Потеря одного-двух клиентов воспринималась им как удачная возможность лишний часок полазить по интернету или заглянуть в книжный магазин по соседству. Он также обожал путешествовать по незнакомым местам. Свое отдаленное будущее он видел именно там: на нехоженой тропе или неезженой дороге где-нибудь в американской глубинке, в перуанских джунглях или еще бог знает где.

Машину тряхнуло. По днищу забарабанили осколки щебня. Женщина, сидевшая рядом с ним, сняла большие солнечные очки и потерла глаза. Она потянулась, похрустывая косточками, опустила боковое стекло и, откинув назад сиденье, выпростала в окно свои смуглые ноги, с удовольствием пошевеливая пальчиками. В машину ворвался горячий воздух пустыни.

– Ты сошла с ума, – произнес мужчина, не поворачивая головы и продолжая следить за дорогой, основательно разбитой на этом участке.

– Жюль, мне надоело сидеть битый час под кондиционером. И потом, я должна поменять позу.

Женщина сказала это без раздражения, но тон ее голоса не оставлял никаких шансов на уступки. Женщину звали Виолой. Свое полное имя «Виолетта» она недолюбливала и пользовалась им только при заполнении документов и еще в тех случаях, когда хотела подчеркнуть дистанцию при знакомстве. Выглядела она лет на десять моложе своего спутника. У нее были темные, очень живые глаза, аккуратно вздернутый носик с изящными ноздрями и чуть приоткрытые губы, очерченные с удивительной природной щедростью. Она почти никогда их не красила. Те мужчины, которыми судьба окружала Виолу в жизни, глядя на нее спящую, часто не могли оторвать глаз от сдвоенного, покрытого нежным пушком бугорка в месте соединения губного желобка с верхней губой. И, если где-то в подлунном мире существует полная волнующих поворотов, заводей и перекатов река по имени Эротика, то у Виолы с этого чувственного бугорка она и начиналась.

Родители дали ей имя в память о бабушке-долгожительнице, но с малых лет все в доме называли ее Викой. Как-то раз в пятом классе учительница спросила: «Так ты, Андреева, у нас кто – Вика или Виолетта?» – «Вилка она!» крикнул двоечник с последней парты… Класс громко заржал. Прозвище прилипло. В начальных классах она была некрасивой угловатой девочкой и свыклась с мыслью, что от «вилки» ей уже никуда не деться. Она стеснялась своей худобы, острых, слегка повернутых внутрь коленок и локотков, похожих на обглоданные куриные косточки. Одно время она пыталась превратиться в толстушку, поглощая невероятное количество булочек с изюмом; булочки округлили ее личико, но никак не хотели участвовать в округлении конечностей. Обидное имя исчезло само собой, когда после летних каникул она появилась в своем восьмом «А» – заметно повзрослевшая, длинноногая с небольшой, но уже четко прорисованной грудью, и мальчик, который за эти два-три месяца подрос разве что на вершок, увидев ее, произнес: «Ну, ты…» – и замолчал, «вилка» застряла в горле. «Что, не узнал меня, Люсик, – засмеялась она. – Это я – Виола».

Тем летом она отдыхала с матерью в Симеизе, и квартирная хозяйка стала называть ее Виолой. «Потому что Виолетта – очень легкомысленное имя для девочки», – объяснила она. К тому времени привычное и одомашненное «Вика» стало восприниматься вроде надоевшей детской игрушки. Зато «Виола» звучало свежо и без слащаво-опереточной нотки, которая ей всегда слышалась в Виолетте. Мальчики из старших классов, знакомясь с ней, стали произносить ее новое имя нараспев, округляя губы и растягивая «о», при этом они очень походили на рыбу вытащенную из воды, что Виолу чрезвычайно смешило. Слегка подретушированное имя определило ее статус, как оказалось, надолго.

Фантомы

Каменистые холмы неожиданно кончились, и впереди открылась пологая равнина с фиолетовыми вкраплениями вереска на серых подушках дюн.

– Мы сейчас испаримся вместе с одеждой, и от нас не останется даже мокрого места, – сказал Юлиан. При этом он бросил тоскливый взгляд на заднее сиденье, где рядом с небольшой пестрой сумкой и потрепанным баулом валялось несколько пустых пластиковых бутылок. Вступать в спор с Виолой он, однако, не решился. Идея проехаться по незнакомым местам целиком принадлежала ему.

На эту практически заброшенную дорогу они попали случайно. Отъехав от заправки, он по ошибке свернул на объездную, и какое-то время они ехали параллельно основной трассе, но через пять-шесть миль объездная стала резко уходить вправо. Юлиан остановился, раскрыл карту, долго водил по ней пальцем, потом тихо ругнулся и сказал:

– Всё, к следующей вылазке покупаю «Навигатор».

Было ясно, что им надо либо возвращаться, либо проехать миль семьдесят по этой узкой и местами полуразрушенной дороге, прежде чем она сольется с основной трассой. Запастись питьевой водой в магазинчике на заправке они не догадались, но приключенческий зуд уже завел Юлиана. В его чуть воспаленных от сухого воздуха и долгой езды глазах появился угрюмый блеск кладоискателя. Втайне он надеялся обнаружить какой-нибудь не отмеченный на карте поселок рударей и, сбив ржавый замок с двери ветхого амбара, войти в загадочный полумрак, где на стенах висит полуистлевшая сбруя, а в углу, высвеченное солнечным лучом, золотится ореховое ложе Винчестера.

Через час пути воображение, одурманенное пейзажами пустыни, начало рисовать и вовсе фантастические картинки, наплывающие одна на другую под звуки тектонической музыки «Звездных войн»; и тогда перед его взором появлялся то полузасыпанный вход в пещеры с золотом Монтесумы, то обгоревшее шасси летающей тарелки с голосующим на обочине космическим пришельцем. Постепенно тяжесть этих фантомов осела в затылке тупой пульсирующей болью, очень хотелось пить, и он уже пожалел о своем упрямстве…

Однако неожиданная выходка Виолы внесла поправку в ход событий. Буквально через несколько минут после ее эпатажного жеста справа от дороги появился покосившийся дорожный знак, сообщавший, что через три мили произойдет слияние с 95-м хайвеем.

– Жизнь скоро станет лучше и, возможно, веселее, – сказал Юлиан. Он улыбнулся и, слегка скосив глаза в сторону женщины, добавил: – Твои пальчики похожи на игральные карты. Покерный набор. Особенно сейчас, когда ты ими шевелишь. Прямо червовый флэш-роял.

– Ты мне когда-то, кажется, говорил, что мои ноги сыграли немаловажную роль в твоем выборе, – взглянув на него мельком, произнесла Виола.

– Солнце мое, ты еще не успела открыть рот на той незабываемой парти «а-ля русские барды в изгнании», как я подумал: «Эту длинноногую нельзя упустить…», после чего с большим напряжением ждал, когда ты скажешь первую фразу. А ты все молчала и молчала. Потом наконец сказала…

– Что же я сказала?

– Ты выступила в защиту летучих мышей…

– А-а, это по поводу той картины с летучей мышью… Я только помню, что она была без рамы и хозяйка все время говорила: «Осторожно, свежее масло… свежее масло…»

– Да, там была изображена маленькая девочка с кукольным личиком и роскошной копной золотых волос, а над ней летучая мышь с короной на голове… У художника явно проглядывали садистские наклонности, но все вокруг ахали и причитали: «Какая кисть! какая кисть!»

– Между прочим, Жюль, изображение летучих мышей, как уверяют китайцы, приносит удачу. А вообще, это удивительно изящные существа, если отбросить в сторону их свирепые мордочки. Они сплетаются в невообразимые гирлянды, их перепончатые крылья многие кутюрье повторяли в своих моделях одежды.

– Ты мне примерно этими же словами объясняла тогда свою странную любовь к перепончатым. А я тебя спросил, не знаешь ли ты романс Вертинского «Я черная моль, я летучая мышь».

– Не думаю, что это Вертинский…

– И вот тут-то, солнце мое, ты сказала такое…

– Что же я сказала?

– Ты сказала «знаю», и я понял, что рыбка клюнула, но как опытный рыбак не торопился подсекать, а попросил тебя спеть, на что ты неосторожно ответила: «Как-нибудь в другой раз…» А это уже был тот неуловимый момент истины, когда женщина чуть ли не подсознательно намекает на то, что продолжение следует…

– И что же последовало?

– Ты задаешь вопросы, как та настырная старушка из романов Агаты Кристи… Можно подумать, что я разговаривал тогда не с тобой…

– Мне просто любопытно услышать твою интерпретацию событий. Прошло-то всего полтора года, а наша встреча уже обрастает новыми интересными деталями. Что там дальше случилось после того, как я попалась на крючок?

– Потом ты разговорилась, удачно шутила, спорила по поводу какого-то фильма, но я уже не вслушивался, потому что подумал: какая шикарная ляля: ноги от ушей, в меру умна и вообще…

– В меру умна? А как же ты определял меру ума, если не слышал, что я говорила, и только размеры снимал, причем не с меня одной – ты ведь был тогда очень озабочен. Три месяца как расстался с женой… Там еще была Рената Гринберг, крашеная блондинка… Помнишь ее?

– Помню.

– Ты, глядя на нее, тоже облизывался, но она, как оказалось, уже была занята, и ты стал ко мне присматриваться, а ноги от ушей – это ты потом придумал.

– Ничего я не придумал, у тебя ноги действительно от ушей, только моих.

– Перестань, Жюльен. У тебя пунктик. Любишь себя бичевать. Поверь, твой рост меня ничуть не смущает, а твои мужские достоинства просто не оставляют мне другого выбора. Ты прекрасный самец, Жюль…

– Притом что на четверть головы короче своей пассии…

– Зато какой головы! – рассмеялась Виола.

Она закрыла глаза, улыбаясь своим мыслям. Юлиан начал насвистывать «Желтую субмарину» и даже причмокнул, когда вскоре по правую сторону от дороги возник брошенный неизвестно кем ржавый контейнер, на гофрированном борту которого с трудом можно было разобрать надпись: «Ресторан «У Карлоса» – 1,5 мили».

– А ты знаешь, я страшно голоден… – он вопросительно посмотрел на Виолу.

– Я просто умираю, хочу чего-нибудь пожевать, – сказала она, сглотнув слюнку.

– Неплохо бы побаловать желудок какой-нибудь неприхотливой жрачкой: гамбургер с жареной картошкой и бутылка коки были бы в самый раз.

– Ах, повторите эти хрустящие слова еще разик, – зажмурилась Виола. Она вернула кресло в прежнее положение и стала нашаривать свои сандалии под сиденьем.

Ключик

Ресторан расположился метрах в пятидесяти от пересечения с основной дорогой. Это было покосившееся бунгало с узкой верандой, на которой стояли два крохотных столика и несколько плетеных крашеных стульев.

Юлиан подъехал почти вплотную к двери, и лицо его вытянулось от досады:

– Черт… неужели закрыто?

– Только что закрылись, – сказала Виола. – Сейчас пять минут четвертого.

– Ключик, – деловито произнес Юлиан, – дверь не на замке, ну-ка сбегай, загляни туда. Если этот Карлос еще не начал свою сиесту, может быть, он позаботится о двух умирающих от голода миссионерах…

– А вдруг это не Карлос, а Карлита?

– Поверь моему чутью – там Карлос, и только ты можешь перевесить чашу весов в нашу пользу. Давай, детка…

Он смотрел, как Виола подошла к двери и, приоткрыв ее, слегка наклонилась вперед, видно, с кем-то разговаривая. При этом она привстала на цыпочки и стала поглаживать стопой правой ноги рельефно напрягшуюся мышцу левой.

Юлиан улыбнулся. Она часто принимала эту позу, когда болтала по телефону с подружкой или где-нибудь на вечеринке, прислонившись к дверному косяку и потягивая вино из высокого бокала. В моторике ее жеста сразу появлялось что-то птичье, какая-то зябкая незащищенность и в тоже время бездна игривого изящества.

Однажды он ей сказал: «Ты этой позой очень напоминаешь скрипичный ключ. Возможно, тот, кто его придумал, нашел эти линии в фигуре своей любовницы. Я тебя буду теперь называть «Ключик». – «Хорошо, что не «Замочек»», – рассмеялась она. Ассоциация со скрипичным ключом оказалась вполне уместной. Виола жила в музыке. Она сама неплохо пела, увлеченно собирала диски с оперными ариями, а в минуты, когда хотелось забыться и погрустить, садилась за пианино, зажигала пахучие индийские палочки и, путая аккорды, пыталась наигрывать любимые мелодии, которые, словно птенцы, неуклюже выпархивали из-под ее тонких пальцев.

Неожиданно Виола громко рассмеялась, кивнула головой и, повернувшись вполоборота, крикнула:

– Кухня уже закрыта, но он может предложить нам по чашке кофе и туна-сэндвич.

– Туна? – Юлиан скривился и пожал плечами. – Ладно, пусть несет свою туну. Передай ему, что он разрушил мою мечту.

Они сели на веранде. Даже в тени одолевала духота. Над столом с монотонным жужжанием кружились мухи.

К ним подошел мужчина в старом застиранном фартуке с подносом в руках. Он совершенно не походил на мексиканца. Скорее нордический тип: белесые прямые волосы, узкие губы, светло-голубые навыкате глаза с красноватыми белками.

– Нет, это не Карлос, – сказал Юлиан, провожая официанта недовольным взглядом и подозрительно принюхиваясь к сэндвичу. – Это какой-нибудь Гуннард или Олаф.

– Его зовут Чак.

– О, ты успела с ним познакомиться?

– У него на фартуке вышито имя.

– Ах так, он и вышивкой занимается!

– Не дури, Жюль. Человек торчит в этой дыре, где кроме редких искателей приключений, вроде нас с тобой, да мексиканских забулдыг, наверно, никого не бывает…

– Поверь, я бы подумал о нем намного лучше, если бы он принес мне кусок жареного мяса… Я бы, возможно, стал называть его братом… А ты знаешь, в Техасе есть такой городок, называется Туна. Представляешь? Жизнь – как в консервной банке. Заходишь в дом – пахнет туной, открываешь холодильник – видишь туну, заглядываешь в спальню – и там туна.

– …Или тунец, – ехидно поправила Виола. – Ты уж соблюдай хоть какое-то равноправие полов…

К ним бесшумно подошел официант.

– Желаете еще чего-нибудь? – спросил он.

– Хорошо бы стейк…

– Кухня уже закрыта.

– Тогда принесите счет. – Он проводил глазами официанта и подмигнул Виоле: – Заметила?

– Что я должна была заметить?

– В продолжение нашего короткого разговора он ни разу не повернул голову в мою сторону, хотя я с ним разговаривал. Смотрел только на тебя.

– Ревнуешь?

– Ничуть. Он ведь гей.

– С чего ты взял?

– Моя профессия – собирать картинку по мозаичным кубикам взгляда, жеста, случайно оброненного слова…

– Ну и почему же он гей?

– Потому что он подчеркнуто был мил с тобой. Он смотрел на тебя и думал: «Как жаль, что она не мужик. А ведь она – окажись это он – совсем в моем вкусе».

– А ты в его вкусе?

– Нет. Я ведь с тобой. То есть в его глазах я как бы узурпировал тебя, хотя в действительности – это ты узурпировала меня. Но для него я – холостой выстрел. А ты при другом раскладе могла оказаться одиноким гомиком и постучаться в его конуру в безоблачный сентябрьский денек сего года…

– Вы неизлечимый фантазер, маэстро…

Официант принес счет и протянул его Юлиану, при этом он улыбнулся женщине какой-то жалкой измученной улыбкой.

– Долейте-ка мне еще кофе, – небрежно бросил Юлиан, глядя на Виолу и кривя губы в усмешке.

Мираж

Несколько минут они сидели молча. Солнце начинало клониться на запад. Тени чуть удлинились, и даже повеял легкий ветерок.

– Посмотри, Жюль, что это за птица, неужели чайка? – тихо спросила Виола.

– Где?

– Там, на столбе…

Он последовал за ее взглядом.

– Вообще, если не присматриваться, так я бы подумал, что это фарфоровый изолятор. Но ты права. Это чайка.

– Откуда она здесь… в пустыне?

Юлиан пожал плечами. Птица сидела на перекладине столба неподвижная, как изваяние, глядя куда-то в сторону холмов, уже подернутых сиреневой дымкой.

– Может быть, она больная…

– Вполне возможно. Я однажды видел птичку, которая влилась в поток машин на фривее и не могла вырваться. Так и летала по синусоиде от одного края дороги к другому. Может, и эта сошла с ума, потеряла ориентиры и теперь думает, что она изолятор.

Виола нахмурилась, тряхнула головой, затем поднялась, подошла к столбу и стала рассматривать птицу более пристально.

– Слушай, Жюльен, подойди-ка поближе, – сказала она… – Посмотри туда, куда смотрит чайка. Там мираж… Как океан, понимаешь? Это марево над дорогой очень похоже на воду.

– А ведь ты права, – согласился Юлиан, подойдя к Виоле и всматриваясь в иллюзорную дрожащую дымку, – типичный влажный мираж пустыни, возникающий нередко в жаркие безветренные дни над дорожным полотном.

– Это значит, она так и перелетает с одного столба на другой, а мираж отодвигается все дальше и дальше… Слушай, – Виола сжала его запястье, – давай ее спасем.

– Как ты это себе представляешь?

– Ну, есть же здесь где-то служба такая, по спасению животных. Они кошек снимают с деревьев. Подбирают брошенных собак. Можно позвонить по срочной линии…

– Виолетта, – насмешливо сказал Юлиан, – ты понимаешь, что городишь? Мы с тобой в пустыне, больше сотни миль от города. Никто в эту глушь не будет тащиться, но, если случится чудо и они приедут, им несчастную птицу надо сначала поймать, а в результате она сдохнет в их душегубке, прежде чем попадет на родной океанский пляж.

И тут, словно услышав его слова, чайка неожиданно расправила крылья и, сделав несколько тяжелых взмахов, полетела в сторону иллюзорного океана.

– Ключик, очнись… Ты ничем ей уже не поможешь. Попить воду она всегда сумеет из какой-нибудь помойной ямы возле придорожного ресторана. И там же съесть остатки гнилой туны… И кроме того, у нее есть одна недостижимая мечта – океан, и значит – бессмысленные попытки его достичь. Всё как у людей. Поехали…

– А мне почему-то грустно… – сказала Виола, когда они сели в машину. – Знаешь, я сейчас вспомнила один рассказ Капоте про хромую ворону. Такая простая житейская история о том, как человек где-то подобрал ворону – хромую, с подбитым крылом и обреченную на смерть. Он принес ее к себе домой и выходил. А в его квартире уже жили собака и кошка. Эта ворона, несмотря на хромоту, стала постепенно вроде главной фигуры в доме. Кошка не хотела с ней связываться, а собака ее даже боялась. Каждый день ворона вспрыгивала на подоконник и рассматривала окружающий мир. Хозяин не беспокоился, что она улетит, так как она и летать-то толком не могла, только прыгала. Но однажды мимо дома проезжал какой-то грузовичок с открытым кузовом, в котором, кроме рогожки да пары лопат, ничего не было, и вдруг эта ворона соскользнула с подоконника и приземлилась прямо в кузов. Так ее и увезли в неизвестность. Понимаешь, она себя обрекла на верную гибель. Но почему? Наверное, этот грузовичок напомнил ей о той жизни, когда она еще не была калекой…

– А может быть, ей просто надоело сидеть на подоконнике, – усмехнулся Юлиан. – Уж коль ты придаешь птицам человеческие привычки, не отступай с полдороги. Тоска заела твою хромую ворону. Ко мне такие пациенты часто приходят. Тоже хотят сигануть с подоконника или удавиться от тоски и однообразия жизни. Ну что ты надулась? Разве я не прав?

– Ты, как всегда, прав, Жюль, а птицу все равно жалко…

Он наклонился к ней, кося глазами в сторону дороги и щекоча губами мочку уха, шепнул:

– Жалко у пчелки…

Виола ничего не сказала, достала из сумки небольшое полотенце и, скатав его валиком, положила под голову.

– Я посплю немного… – грустно улыбнулась она Юлиану.

Он сочувственно кивнул.

– Ты о\'кей вести машину? – спросила она.

– Все нормально, – ответил Юлиан, – отдыхай. Гарантирую доставку домой без новых приключений.

Сон

Он закрыл глаза, и на его веки тяжелыми горячими складками легли солнечные лучи. Небольшое чернильное пятно с желтыми разводами выплыло из глубинного закоулка мозга и улеглось на колючем островке сетчатки, слегка пошевеливая своими бесформенными крыльями. Форма пятна загадочно менялась, и внезапно оно обратилось в траурницу, которая быстро стала вырастать в размере, заполняя пространство вокруг, и он подумал, что сейчас поймает момент погружения в сон; сблизив ладони, он попытался накрыть ими бабочку тьмы, но тьма накрыла его быстрей, и он погрузился в сон, в котором тут же проснулся и начал осторожно осматриваться.

В его глазах медленно фокусировались контуры и силуэты богато убранной театральной ложи. Матовые бра на стенах струили вокруг тусклый холодный свет. Спинки обитых бархатом стульев, казалось, были покрыты инеем. Внезапно он узнал себя в этой ложе. Он был крохотной молью, затаившейся в складках бархата на изгибе бордюра, и из своего уютного укрытия с жадным интересом изучал толпу в партере – нарядных женщин в черных платьях и мужчин в смокингах. Они рассеянно крутили головами, то и дело посматривая в сторону ложи и переговариваясь почти шепотом, и лишь изредка из этого осторожного жужжания вырывался чей-то вежливый смешок или сухой кашель. Постепенно он стал распознавать отдельные звуки, потом слова и затем целые фразы, которые выплывали из людской массы, как на поверхность бокала, наполненного шампанским, выплывают пузырьки воздуха.

– …фюрер должен появиться с минуты на минуту…

– …именно в Парсифале он окончательно…

– …да-да, именно так – окончательное решение…

– …что мне до еврейского бога…

– …гений Вагнера и сегодняшняя Германия как никогда…

–  …а кто дирижирует?..

– …где же Фюрер?..

– …имя дирижера не помню, но, надеюсь, не Клемперер…

– …ха-ха-ха… с жидовским засильем в музыке покончено…

Люди, произносящие эти слова, каждые полминуты бросали томительные взгляды в центральную ложу, украшенную по бокам двумя длинными красными полотнищами с черной свастикой на фоне белого круга. В какой-то момент толпа напряженно притихла, когда в ложе бенуара появился обрюзгший генеральский чин.

– Это кажется Геринг… Нет, что вы, Геринг будет с фюрером… Но где же он?

И они опять приподнимались со своих мест и смотрели в затемненное убранство ложи, их речи и жесты становились все громче и резче. Какая-то женщина в длинном крепдешиновом платье с тюрбаном на голове вдруг резко поднялась с места, взвизгнула и буквально выскочив из своего ряда, бросилась к выходу. Мужчина с моноклем, сидевший рядом с ней, пытался схватить ее за руку, она его оттолкнула. Ей преградил дорогу лейтенант внутренней охраны.

– Мне надо в туалет, – сказала женщина.

– Запрещено, – тихо, но твердо произнес лейтенант. – Фюрер должен появиться с минуты на минуту.

– Но мне очень надо, – она сделала резкое движение к выходу.

Офицер, не говоря ни слова, взял ее под локоть и с чуть напряженной улыбкой подвел к мужчине с моноклем.

– Ваша дама… – сказал лейтенант.

– У меня крутит живот, – пробормотал низкорослый толстяк с мучнистым лицом. – Мне надо срочно… позвольте…

– Оставайтесь на месте, – брезгливо бросил охранник. – Всем оставаться на местах до появления фюрера! – крикнул он.

Ропот в зале все нарастал. Стало нестерпимо душно. Женщины с нервно трепещущими веерами и мужчины с мятыми программками напоминали какое-то безысходное, бессмысленное метание птичьей стаи над городом, лишенным деревьев.

– …фюрер… Где он?…

– …Ганс, я сейчас обоссусь…

– …потерпи…Они должны снять блокаду…

– …моей жене надо по нужде…

– …мы уже ждем третий час, черт их возьми…

– …хотелось бы знать, по чьему адресу вы посылаете черта?..

– …это недоразумение…

– …мы будто в душегубке…

– …молчать!..

– …мне нечем дышать…

– …я не могу больше… не могу…

Моль, похожая на остро заточенный карандашный грифель, выбралась из бархатной лощины и бесшумно заметалась в глубине ложи. Внезапно по бордюру быстро пробежала мышка и замерла у самого края красного полотнища. Кончик ее носа повлажнел. Нарастающий запах пота дразнил ее непередаваемо.

– Крыса! – завизжал высокий женский голос.

И еще несколько голосов подхватили:

– Где? где?…

– Там, в ложе фюрера!

В наступившей тишине кто-то процедил:

– Визгливые куклы, им бы домашние водевильчики разыгрывать.

– Ганс, я описалась, я больше не могла… – всхлипнула женщина.

И тут же несколько человек зарыдали, а толстый мужчина, пробормотав «какой ужас», стал нелепо оседать в своем кресле, будто опара сползающая по краю кастрюли. Его соседи, зажимая носы, вскочили со своих мест.

– Всем сидеть! – заорал охранник, передернув затвор карабина.

В этот момент в центральной ложе ярко вспыхнул внутренний свет, и невысокий человек с аккуратно подстриженными усиками подошел к барьеру. На нем была новая, с иголочки темно-серая униформа. Весь партер и бельэтаж как по команде развернулись и замерли. В руке фюрера шевелился живой комок – маленькая пугливая мышка. Поражало ее сходство с вождем. Он, поглаживая мышь, медленно оглядел притихший зал, поморщился и поднял согнутую в локте левую руку. «Зиг хайль!» – как по команде, гаркнул партер. Женщины в вечерних платьях, с потеками краски под глазами, всклокоченные мужчины в смокингах и даже дирижер, который по роду службы должен был повернуться спиной к человеку в центральной ложе, – все они с невыразимым обожанием смотрели на Гитлера. Дирижер первым очнулся от этой эйфории и резко взмахнул рукой, приглашая музыкантов к исполнению гимна. Но почему-то вместо музыки слышался только шелест вееров и программок, хотя оркестр напрягался вовсю, а губы дирижера, высчитывая такты, нашептывали: «Дойчланд, Дойчланд юбер аллее…» Этот шелест накатывал, как прибой, то затихая, то вырастая до какого-то истеричного птичьего клекота, безжалостно бьющего по перепонкам…

Юлиан открыл глаза. Резкий порыв ветра мощным арпеджио промчался по листьям магнолии, раскинувшей тяжелые ветки прямо за окном его офиса. Он посмотрел на часы, было около пяти. Его правая щека, открытая солнцу, сильно нагрелась, а на левой осталась полосатая вмятина от жесткого рубчика диванного валика. Зазвонил телефон.

– Слушаю, – сказал он с хрипотцой в голосе.

– Что с тобой, ты не простудился? – спросила Виола.

– Я спал. Захотелось вздремнуть, и я прилег на диван, куда обычно сажаю пациентов.

– Ты не забыл, что мы сегодня идем в гости? Подарок я уже купила.

– Умница.

Юлиан зевнул, подошел к своему столу, достал из диспенсера влажную салфетку, развернул ее и приложил к лицу.
– Сон… – сказал он, потирая щеки, – сон…

Пятно

– Сколько Волику исполняется лет?

– Кажется сорок восемь. Ты идешь без галстука?

– Галстук ни к чему. Он гостей любит встречать в джинсах и сандалиях на босу ногу. Я не хочу выглядеть белой вороной.

– Между прочим, Ирена мне сказала, что у него будет этот целитель, о котором все говорят…

– Целитель?

– Помнишь, я тебе показывала его рекламное объявление на полстраницы в «Вестнике эмигранта»?

– Ах, этот… с польской фамилией.

– Его фамилия Варшавский. Думаю, он еврей, а не поляк.

– Он, кажется, родственник Волика?

– Дядя.

– Мой дядя самых честных… Слушай, Ключик. Я хочу тебе рассказать что-то очень интересное. Мне снился странный сон.

– У тебя пятно от вина на рубашке.

– Это не простое пятно, а даже очень драгоценное – Шато Латур 1982 года. Две тысячи за бутылку.

– Нет, милый, боюсь, что это дешевое каберне. Пять долларов за бутылку.

– Тогда я выброшу рубашку в мусор.

– Не спеши. Рубашка стоит намного дороже вина. Я ее попробую отмыть. Или отскоблить. Снимай. И надень другую. Так о чем ты только что хотел рассказать?

– Я уже не помню…

– Какой-то сон…

– Ах да… сон. Очень странный сон. Из времен Третьего рейха. Немецкий бомонд в старинном театре. Премьера какой-то оперы Вагнера. Появляется Гитлер с Евой Браун. Дамы визжат, потому что из ложи Гитлера прямо в партер прыгает крыса. Что было дальше – не помню.

– Действительно, странный сон. Ты это все не выдумал только что?

– Нет. Я просто кое-что вспомнил, когда ты сказала, что целитель этот – дядя Волика. У меня неделю назад был клиент. Старик лет под восемьдесят, немецкий еврей. Почти вся его семья сумела выбраться из Германии до того, как нацисты начали решать еврейский вопрос. И только дядя, всеобщий любимец, отказался уезжать. Ко времени прихода Гитлера к власти дядя был дирижером в опере – очень лояльным, полностью ассимилированным и, как ему казалось, всеми уважаемым, но немцы все равно отправили его в Дахау. Старик, видимо, разволновался, когда рассказывал свою историю… Так и вижу перед глазами его руку на диванном ролике. Она выбивала какой-то странный ритм, эта скрюченная рука, будто старик передавал в свое прошлое сигналы азбукой Морзе… Представляешь? Где моя расческа?

– Ну вот же, у тебя перед глазами…

– А сегодня мне в последнюю минуту позвонил клиент и отменил визит. Я решил воспользоваться моментом и почитать кое-какие материалы из последних журналов, но минут через пятнадцать страшно захотел спать, лег на диван и почти сразу уснул. Сон был удивительно отчетливым, но постепенно все детали улетучились. Загадочный старик…

– Жюль, ты попал в сеть его воспоминаний, ты это понимаешь?

– Я из одних сетей попадаю в другие, я весь опутан сетями, как старый сом, который из чистого любопытства вылез из своего укрытия, а его заарканили вместе с мелкой рыбешкой… и теперь – прощай, свобода…

– Бедный ты мой…

Целитель

– Покурим? – предложил Волик, довольно тучный розовощекий мужчина в жилетке цвета хаки с «газырями» и многочисленными накладными карманами. Он протянул Юлиану сигару.

– Монте-Кристо! – аппетитно произнес Юлиан, по-собачьи обнюхивая сигару со всех сторон. – Куба?

– Доминиканская республика. Но очень удачная партия, – сказал Волик, орудуя гильотинкой. Они стояли на площадке просторного патио, с которого открывался вид на глубокий каньон, и вдали, на его крутом склоне, словно светляки, вздрагивали и перемигивались своими окнами многочисленные домики.

– Пока дядя Сэм не помирится с отбившимся от стада Фиделем, придется курить подделки, – вздохнул Юлиан.

– Ваш дядя Сэм, как свирепый алабай, хочет один удержать большую отару овец. Но одному с таким хозяйством никак не справиться – обязательно какая-нибудь овца выбьется из стада…

Слова эти произнес средних лет мужчина, который секунду назад появился на патио. Высокий, подтянутый, он был гладко выбрит, его тщательно зачесанные назад волосы слегка курчавились на затылке, а удлиненные косые виски, резко заостренные книзу, придавали облику немного мефистофелевский вид.

– Одна овца погоды не делает, – усмехнулся Юлиан. – А не будь дяди Сэма в роли сторожевого пса, вся отара разбрелась бы куда глаза глядят…

– Потому что на большую отару нужна сила. Не один, а три сторожевых пса. Вот вам рецепт: Россия, Америка, Китай – тогда, возможно, и наступит мир во всем мире.

– Триумвираты – самая неустойчивая политическая организация. Власть, в отличие от водки, на троих не делится, – возразил Юлиан, выпуская в воздух облачко ароматного дыма.

Мужчина приготовился произнести очередную тираду, но тут вмешался Волик:

– Дядя Лева, я собирался вас познакомить. Это мой хороший товарищ Юлик Давиденко – психотерапевт, большой дока в своем деле. Я вам о нем рассказывал. Они со своей девушкой немного опоздали, и я не успел…

– Варшавский… – отрывисто произнес мужчина, протягивая руку, и тут же переспросил: – С девушкой? Мне показалось, что это ваша жена. Впрочем, я забыл… в Америке очень модно заводить гелфрендов, так кажется?

– Это не вопрос моды. Женитьба, как и научный труд, требует серьезного подхода. Я уже однажды обжегся и теперь предпочитаю не связывать себя узами. Отношения на уровне любовников, поверьте, часто бывают намного устойчивее…

– Да, так, конечно, легче, – согласился Варшавский.

– Дядя Лева, как насчет сигары? – спросил розовощекий племянник, добывая из газыря очередную торпеду.

– Никогда в жизни не выкурил ни одной сигареты, а тем более сигары, – резко бросил Варшавский. – Мои легкие можно выставить в музее Министерства здравоохранения как образцовые… Что касается ваших… не буду вам их подробно описывать, а то еще закашляетесь.

– Мы с Юликом вообще-то не курим, иногда сигарами балуемся – и то редко, на посошок, вместо последней, – оправдываясь, промямлил Волик.

Варшавский только рукой махнул.

На патио появилась Виола со своей подружкой Иреной. Ирена, стриженная под мальчика, полноватая, но выглядевшая весьма сексуально в своих белых легинсах, подпрыгивающей походкой устремилась к мужскому обществу. В левой руке, франтовато оттопырив пухлый мизинчик, она несла перламутрово-серебристый мундштук с сигаретой.

– Мальчики, дайте огонька…

– Еще одна курилка, – поморщился Варшавский.

– Ленард, – кокетливо замурлыкала Ирена, – не будьте столь строги. Я слабая женщина. У меня есть недостатки. Это один из них.

– Один из многих, – поправил Варшавский.

– Правда?.. – Ирена чуть растерялась и пожала плечами. – Может быть, вы откроете мне секрет. Я…

– Это тема особого разговора, – перебил ее Варшавский, – но просто для примера могу вам сказать вот что… – Он замолчал и долгим гипнотическим взглядом уставился на Ирену. – Вы волосы под мышками бреете? – неожиданно спросил он.

Ирена густо покраснела.

– Ну конечно, – ответила она, робко поднимая руку и показывая нежную, как «птичье молоко», кожу.

Виолетта, стоявшая рядом, прыснула в ладошку.

– Вам… – сказал Варшавский и опять сделал долгую паузу, – вам в особенности, брить волосы нельзя ни в коем случае.

– Почему? – тихо спросила Ирена.

– Как вы думаете, для чего Бог сделал физические тела людей именно такими – с густым волосяным покровом подмышками и на лобке? Отвечаю: потому что рядом расположены органы внутренней секреции и проходят жизненно важные лимфатические узлы. Сбривая здесь волосы, вы оголяете защиту молочной железы. А это – рак!

Последние слова он произнес на повышенных тонах, словно выговаривал нерадивой ученице.

– Я думаю, вы ошибаетесь, – вступилась за подругу Виола. – Я кое-что об этом читала. Женщины во всем мире выбривают волосы, делают эпиляцию, и я не слышала, чтобы медики предупреждали об опасности.

– Милая моя, – снисходительно сказал Варшавский, – вы еще молоды и легко попадаете под влияние варваров-врачей, многие из которых – не все, конечно, связаны одним мафиозным узлом. Если бы вы знали, скольких безнадежно больных людей я лечил и успешно вылечил! Сотни и сотни… возможно, тысячи. Ко мне обращались шишки из правительства, жены министров. Я обладаю такой энергетикой, что могу творить чудеса, но если человек игнорирует, запускает… Как вас зовут?

– Виолетта, – она смотрела на него с вызовом и даже чуть враждебно.

– Ваше имя… – он замолчал, пристально ее рассматривая. – Цвет вашего имени почти полностью совпадает с доминирующим цветом вашей ауры. Вам нравится ваше имя?

– Нет. Я предпочитаю, чтобы близкие люди называли меня Виолой.

– Ясно, – отрывисто сказал Варшавский. – Так вот, Виолетта, ваша приятельница… – он сделал паузу, потом перевел взгляд на Ирену и добавил чуть мягче, обращаясь уже непосредственно к ней: – Вы не расстраивайтесь, я был резок, но я хочу вам помочь. Приходите ко мне на консультацию.

И он, величественно развернувшись, вошел в дом.

– Ну что, фиолетовая ты моя, минут через пятнадцать поедем? – спросил Юлиан, подсаживаясь на диван, где Виола вполголоса разговаривала с подругой.

– Поведешь машину? – с робкой надеждой спросила она.

– Поведу. В отличие от тебя, я выпил полторы стопки бурбона и вовремя остановился, так как увидел, что твои щечки подозрительно порозовели.

– Детки мои… – осоловевший Волик плюхнулся на диван рядом с ними. – Сделайте милость, подбросьте дядю. Он ведь где-то рядом с вами живет. Я его привез, но назад везти не могу. И потом, я его боюсь. Ясновидец!

– Неужели больше некому его отвезти? – спросила Виола шепотом, хотя грозного гостя поблизости не было.

– Некому. Вы у нас одни из киношного царства.

– Мы его можем отвезти прямо на Юниверсал студию, пусть покажет им свои шаманские кунштюки! – громко произнес Юлиан.

В эту минуту в комнату вошел Варшавский. Он вытирал руки бумажным полотенцем и направлялся к дивану, где сидела притихшая компания.

– Поедем, Волик, – решительно сказал он. – Я не люблю поздно ложиться.

– Дядя Лева, вас ребята отвезут. Я перебрал немного. Варшавский перевел взгляд на Юлиана с Виолой. Юлиан

сидел, как кролик.
– Конечно мы вас прихватим, – очаровательно улыбнувшись Варшавскому, сказала Виола и, повернув голову к Юлиану, добавила: – Правда, милый?

Эволюция

– Что это за машина? – спросил Варшавский. Он устроился на переднем сиденье рядом с Юлианом, рассматривая освещение на приборной доске с таким видом, как будто перед ним играла своими бликами аура живого существа.

– Это BMW, пятисотая модель.

– Давно она у вас?

– Шестой год. Это машина Виолетты. Я обычно езжу на другой…

– Когда включаете кондиционер, появляется странный свистящий звук. Верно?

– Да, а как вы…

– И аккумулятор у вас вот-вот умрет. Хотя внешне вроде никаких признаков нет, но машина заводится с некоторым усилием. Правильно?

– Как заводится, вы, конечно, слышали, когда садились в машину, тут секретов нет. А вот про свист как догадались?

– Я не догадался. Я знаю наверняка. Проверьте регулировку приводного ремня и поменяйте аккумулятор. Поймите, ваша машина – это не груда железа, пластмассы и проводов. Она тоже прошла эволюцию, как и вы. Первые

фордовские модели были в своем роде неандертальцами. А чем отличались от нас первобытные люди? Неуклюжестью походки, плохим знанием окружающего мира, примитивизмом и так далее. Зато современные автомобили так напичканы электроникой и новейшими технологиями, что они по своим функциям приближаются к управляемым роботам. К счастью, машины еще не научились мыслить, но какая-то примитивная индивидуальность на уровне осязательном у машин существует. Понимаете, что я хочу сказать? Если вы садитесь в машину в гневе на своего начальника или поссорившись с женой – эта негативная энергия не варится внутри вас, как бульон на медленном огне. Она липнет ко всему, что нас окружает. К людям – в первую очередь, но и бездушные предметы впитывают ее тоже. У меня дома хранятся кое-какие вещи, принадлежавшие моим покойным родителям. Среди них есть помазок, которым брился мой отец. Каждое утро в течение многих лет он намыливался этим помазком. Был он раздражен или спокоен, температурил или ощущал бодрость и радовался жизни – помазок клонировал, выражаясь модным сегодня термином, энергетические импульсы той или иной окраски и сохранял их в своих молекулярных порах. Каждый раз, когда я беру его в руки, он рассказывает мне об отце больше иного летописца и, поверьте, ярче. Многие ошибаются, полагая, что неорганические объекты мертвы. Мертвых предметов нет! Понимаете? Вещи, в определенном смысле, потакают нашим привычкам. Особенно вещи, связанные с людьми, вещи, которые служат людям. Ну, это особая статья, не хочу вас сильно отвлекать своими разговорами, вы за рулем.

– А я не за рулем, – сказала Виола.

Варшавский рассмеялся.

– Ладно, задавайте мне вопросы. Только учтите, кое о чем я принципиально не говорю. Есть табу, я не могу их преступать…

Виола немного подалась вперед со своего заднего сиденья, поднимая ладошку, как примерная ученица:

– У меня, может быть, несколько личного характера вопрос: фиолетовый цвет моей ауры – это хорошо или плохо?

– Нормально. Ваш фиолетовый частично переходил в красноватый оттенок, потому что цвет вашей ауры был осложнен несколькими факторами. Для вашего внутреннего состояния в тот момент это было нормально. Небольшой сумбур в мыслях… легкий адреналиновый толчок, связанный с попыткой защитить подругу от агрессора. Вообще фиолетовый оттенок в ауре говорит о сложности духовного мира, об исканиях, которые могут привести человека либо к духовному балансу, либо – наоборот – оставить его в состоянии внутреннего разлада. На самом деле, видеть ауру человека может научиться каждый второй. А вот прочитать ее, понять, как аура отражает наши судьбы – это дано далеко не всем.

– Вы один из этих «не всех»? – спросил Юлиан.

– Да. Я обладаю даром ясновидения и при случае смогу вам продемонстрировать свое мастерство.

– А знаете, к нам пару лет назад одна гадалка приезжала. И она тоже меня разглядывала, но увидела мою ауру совсем в другом цвете.

– Ну, я вам так скажу: от дефицита гадалок мир никогда не страдал. У меня на этот счет есть своя присказка: на десять шаманов – девять шарлатанов. Ауру можно чувствовать, а можно видеть, но и этого мало. Надо понимать, почему комок энергии может неожиданно поменять свою цветовую окраску или напротив – сохранять ее очень долгое время. Аура человека одухотворенного, получающего радость, оттого что он отдает людям часть своего богатства, а не берет у них положительную энергию, пополняя запасы своего нарциссизма, – больше тяготеет к белому цвету. Понимаете? Матерь Божья была вся окружена этим солнечным, не разделенным на составляющие светом. Но подобное дано очень немногим. Аура неординарного человека – это как страница черновика, на которой продвинутый экстрасенс может прочитать Божий замысел, еще нераскрытый, еще созревающий в недрах души…

– А почему в газетном объявлении вы называетесь Леонардом, хотя племянник зовет вас дядей Левой. Кто вы на самом деле? – спросила Виола.

– На самом деле я Лев Варшавский, но когда мне принесли верстку объявления на утверждение, я прочитал и понял, что читатель может подумать, будто в Америку привезли льва из варшавского зоопарка. Собственно, на этот факт мне указали газетчики, поэтому я поменял Льва на Леонарда. Но оказалось, в вашей Америке это имя часто произносят пропуская букву «о». Американцы любят упрощать…

– Не расстраивайтесь, – подал голос Юлиан, – мое благородное имя тоже претерпело странные изменения. По-английски я Джулиан, но моя заботливая подруга меня офранцузила. Я стал Жюльеном, а в редкие интимные минуты мое имя приобретает собачий оттенок: Жюлька или Жюленок.

– Что ты болтаешь, Юлиан? Не слушайте его, Ленард. Он эгоист и жуткий циник. А можно я буду вас называть Леоном?

– Она и ваше имя офранцузила, берегитесь, господин Варшавский.

– А почему появился этот французский вариант? – спросил Варшавский и в первый раз повернул голову назад, с любопытством рассматривая сидящую в полумраке Виолу.

– Не знаю… Я люблю французские фильмы, литературу, и вообще, хотела бы жить в Париже. Может быть, я в прошлой жизни была француженкой…

– Parlez-vous francais?» [1]

– «Parlez» – слишком громко сказано…

– Она болтает почти без акцента, – скороговоркой произнес Юлиан. – Так меня уверял один наш знакомый – портной из Бердичева. Сам-то он по-французски ни бум-бум, но его прабабушкой была Эвелина Ганская.

– Юлиан! Ну что ты несешь? – с деланной досадой сказала Виолетта, пряча улыбку.

– Comment allez-vous, madame? [2] – неожиданно спросил Варшавский.

– Мадемуазель. Так правильнее. А вы, оказывается, говорите по-французски?

– Это просто школьные воспоминания, – усмехнулся Варшавский. – А будете вы называть меня Леон, Леонард или Лев – мне все равно. Эти слова по сути синонимы одного имени.

Юлиан включил поворот и начал менять ряд, чтобы уйти с фривея. Неожиданно справа, чуть ли не впритирку к нему, промчалась на большой скорости машина. Юлиан невольно сделал резкий флип-флап рулем и тут же весь покрылся потом.

Варшавский заметил его состояние.

– Не волнуйтесь, – сказал он, – пока я нахожусь в этой машине, никакой аварии не случится, даже если машину развернет против движения.

– Вы заколдованы? – спросил Юлиан.

– Нет, я просто не выполнил до конца свою задачу здесь, на земле. Поэтому я как бы застрахован… – он многозначительно поднял вверх указательный палец и добавил: – там…

– Надежная страховка?

– Вполне. Главное, не нарушать условия страхового полиса…

Предчувствие

Они лежали в обнимку, наполовину задрапированные простыней, освещенные голубоватым светом ночника. Казалось, их обнаженные фигуры появлялись из этой драпировки, как из мраморной глыбы появляются роденовские любовники. Комната, нагретая за день, еще отдавала свое тепло, но ночная прохлада надувала парусом тюль занавески и шевелила колокольчики на балконе.

Женщина, закрыв глаза, высунула разгоряченный поцелуями язычок и, словно кистью, провела влажный мазок от ямки на подбородке мужчины к уголку его губ; мужчина отвечал ей более сдержанно – он лениво поглаживал спину женщины и время от времени слегка надавливал пальцами на ее позвонки, создавая беззвучную мелодию, чьи такты заполнялись отдаленной перекличкой автомобильных клаксонов. Неожиданно он тихо рассмеялся.

– Ты о чем? – спросила она чуть хриплым голосом.

– Вспомнил льва из варшавского зоопарка. Когда он это сказал, я чуть из машины не выпал. Так себе и представил: рычащий лева… вроде заставки к голливудскому кино. А титры я бы сделал такие: «Дипломированный целитель и ясновидец – без страховки не входить».

– А все-таки он говорил интересные вещи, согласись.

– Солнце мое, ты легко попала под его грубое обаяние. Эта автомобильная экспертиза… Чистая лотерея. Он просто угадал. Или догадался. Что одно и то же. Конечно, какими-то способностями он обладает. Несомненно. У него есть интуиция и, самое главное, он ею хорошо манипулирует. У тебя интуиция не хуже, но ты ей не доверяешь. Понимаешь, Ключик, я на этот счет кое-что читал. Такого рода люди умеют гипнотизировать собеседника так, что тот полностью теряет способность соображать, превращается в подопытного кролика. Телеевангелисты – ребята из той же породы.

– Ты хочешь сказать, что его пациенты – а их сотни – жертвы его манипуляций? Я знаю людей, которым он действительно помог. Ты не можешь всего отрицать. Мне кажется, у него есть сила и определенный магнетизм. Разве нет?

– Поверь мне, все эти дипломированные шаманы, разные кашпировские выплывают на гребне успеха, а потом также безнадежно тонут. Он ведь зачем-то приехал в Америку. Видимо, в России его разоблачили…

– Совсем не поэтому. У человека семья. Ему надо немного заработать. В России тоже конкуренция, даже в этой профессии. Ирена мне говорила, он здесь по рабочей визе и к Новому году уедет.

– Из какого он города?

– Родом он, кажется, из Риги, но сейчас живет в Москве.

– Рижанин-парижанин… – пробормотал Юлиан. Его уже клонило в сон.

– У меня осталось очень странное чувство после сегодняшнего знакомства. Как будто мы с тобой ехали по привычной трассе и вдруг свернули на незнакомую дорогу. Точно, как неделю назад там, в Неваде. И мне немножко страшно и в то же время очень интересно. Появилось ожидание чего-то необыкновенного. Ты слышишь меня?

– Слышу…

– Что-то случилось, понимаешь, Жюлька. Что-то очень важное случилось или должно случиться… Да?

Но он уже спал, уткнувшись в ее плечо и посапывая, как ребенок.

Американец

– Если бы все мужчины были по натуре донжуанами, то к психотерапевтам на прием приходили бы одни женщины. Представляешь сцену: в моей приемной выстроилась очередь, как в женский туалет во время антракта! – выдав эту тираду, Юлиан сам же и рассмеялся, оживляя перед глазами столь необычную картинку.

Они медленно выплывали из тесной круговерти театрального фойе на свежий воздух после премьеры моцартовского «Дон Жуана». Толпа появлялась на выходе, как будто краска, выдавленная из тюбика. И тут же, словно схваченная кистью, расползалась по холсту театральной площади широкими мазками, подмалевками, пуантами, создавая палитру, которая только с высоты птичьего полета приобретала осмысленный рисунок.

У Юлиана на плече висел большой черный футляр, а в нем лежал полевой цейсовский бинокль, когда-то принадлежавший его отцу, военному хирургу. Виола шла рядом и вполголоса мурлыкала мелодию из спектакля.

– Может, посидим в баре? Здесь за углом есть итальянский ресторан, – предложил Юлиан.

– Давай, – Виола встряхнула головой и улыбнулась. – Когда я слушаю хорошую музыку, да еще в таких количествах, мне просто необходимо время, чтобы переварить ее в себе. Тебе легче, ты научился не вовлекать себя в чужие страсти, смотришь на людей через бинокль и анализируешь их поступки… И вот, даже после такой волшебной музыки хладнокровно определил, сколько бы женщин выстроилось в очередь у тебя в приемной. Я так не умею…

– Да, Ключик, ты у меня существо эмоциональное. Боюсь, что в подобной жизненной драме, тебе досталась бы роль донны Анны.

– Под музыку Моцарта я бы, пожалуй, согласилась…

Они зашли в полутемный бар, сели на обтянутые красным

винилом высокие барные стулья. Виолетта поставила свою сумочку на стойку и достала пудреницу. К ним подошел бармен.

– Что ты будешь пить? – спросил Юлиан.

– Коньяк.

– Два коньяка, – приглаживая ладонью волосы на затылке, попросил Юлиан.

– Какой именно вы желаете…

– Хороший… Реми Мартин, пожалуй.

– Милый, – почти пропела Виола. – Ты чертовски щедр. Заказываешь один из самых дорогих. Мой Дон Жуан…

– Мне доктор Зиглер сегодня послал двух новых клиентов. Так что, считай, один из них оплатил свой первый визит парой бокалов коньяка.

– Но ты немножко все же понервничал.

– Разве? Я абсолютно спокоен.

– Я давно приметила у тебя такую интересную привычку. Когда ты приглаживаешь волосы на затылке, это значит ты немножко нервничаешь и таким образом как бы сам себя успокаиваешь. Я права?

Юлиан рассмеялся и поднял бокал:

– За тебя!

– Ты уходишь от ответа.

– Я любил, когда папа меня гладил по голове, – признался Юлиан. – Для меня это была высшая форма похвалы. Не доброе слово, а его рука, которую я чувствовал на затылке. Выражение «отеческое тепло» могло произойти именно от этого жеста… – он замолчал, поглаживая большим пальцем выпуклое стекло бокала.

Рядом с ними кто-то осторожно кашлянул. Юлиан повернулся и увидел на соседнем стуле долговязого американца в очках с толстыми бифокальными стеклами.

– Я прошу прощения, – сказал американец, – на каком языке вы разговариваете?

– На русском, – ответил Юлиан.

– Я так и думал. Мне очень нравятся русские…

Юлиан слегка наклонился в сторону Виолы и скороговоркой произнес:

– Разыгрывается защита Нимцовича. – Затем он посмотрел на американца: – А что вам нравится в русских?

– То, что отсутствует в американцах… Я бы назвал… – он помялся, подбирая слово.

– Загадочность, – подсказал Юлиан.

– Нет, все немножко сложнее… В русских загадочность часто совершенно неожиданно переходит в предсказуемость. Создается впечатление, что загадочность они носят как маску, под которой прячется их предсказуемость, и они даже не пытаются ее контролировать. Такая предсказуемость свойственна людям, которые из закрытого общества неожиданно попадают

в капиталистический бедлам, отпускают тормоза и совершают поступки, часто идущие вразрез с их внутренним компасом.

– Защита Нимцовича отменяется, – не сводя глаз с американца, произнес Юлиан по-русски.

– Извините, что вы сказали? – спросил тот, напряженно улыбаясь. Его глаза за толстыми стеклами казались немного кукольными.

– Был такой шахматист Нимцович. Из многих шахматных начал есть одно очень популярное, и оно носит его имя. Ваши слова о русских вначале строились по предсказуемой схеме, как защита Нимцовича, и вдруг вы отошли в сторону. Хотя должен вас разочаровать: ваши представления лет на десять устарели. Нынешние новые русские совсем другой породы… Как вас зовут?

– О, простите, я должен был представиться вначале: Алекс Хофт.

– Очень приятно. Я Джулиан Давиденко, а это моя подруга…

– Меня зовут Виолетта…

– Какое музыкальное имя! Довольно редкое в Америке. Я на вас обратил внимание еще в антракте. Вы чудесная пара.

– Ах, так вы за нами давно вели наблюдение, – усмехнулся Юлиан.

– Знаете, вас нельзя было не заметить, вы просто очаровательны, – это он уже добавил, обращаясь к Виоле.

– Конечно ее нельзя не заметить, – согласился Юлиан. – Рядом с ней нормальный мужчина кажется пигмеем.

– Не преувеличивай, милый, – сказала Виола, холодно улыбнувшись, и сильно ткнула его в бок острым кулачком.

– Вы очень похожи на Анну Нетребко. Я был совершенно потрясен ее голосом и драматическим исполнением в «Ромео и Джульетте». Вы видели эту оперу? – сияя стеклами очков, тараторил американец.

– Конечно. У Анны восхитительное сопрано. Она еще пела в паре с этим испанским тенором – Роландо Вильязоном. Он, кстати, ниже ее ростом, – последние слова она произнесла не совсем уверенно и еще раз ткнула Юлиана в бок, но на этот раз не так сильно.

– А любовная сцена, где она была почти полностью обнажена и в то же время целомудренна, как ангел. Сцена, которую просто невозможно забыть! – мистер Хофт закатил глаза и еще больше стал похож на куклу.

– Почему ты меня не повела на этот целомудренный стриптиз? – спросил Юлиан.

– Ты в тот вечер пошел к друзьям играть в покер. Сказал, что тебе надо расслабиться, а с Монтекки и Капулетти это вряд ли получится.

– Жаль. А скажите, мистер Хофт, как вам сегодняшний Дон Жуан?

– Если говорить о постановке, она очень современна, порой даже слишком. А вот характер самого Дон Жуана не меняется, как бы новомодные режиссеры ни старались. Это человек на все времена. Он и сегодняшний, и вчерашний, и завтрашний и вполне попадает под тип, определенный Шопенгауэром. Дон Жуан – воплощенное зло, им правит инстинкт, и, хотя это литературный образ и, с точки зрения обывателя – маргинал с гиперболизированными чертами, – он, пожалуй, интернациональный типаж. Потаскун и мужской шовинист, который даже отталкивает своим цинизмом… К сожалению, подобные типы существует везде. Человечество, несмотря на отдельные благородные порывы, в целом эгоистично, неразборчиво в связях, информационный голод оно утоляет низкопробной продукцией зрелищ и потому неизбежно деградирует. В Америке это началось давно, в нынешней России, вероятно, это пока проба пера… то есть, медленное, но неуклонное сползание в прозападную трясину: сначала анархия при выходе из просоветского мышления, потом ранний империализм, необузданный консьюмеризм – пока подражательный, но постепенно захватывающий все большие слои населения.

– Кто вы по профессии, мистер Хофт? – спросила Виола.

– Я бизнесмен. У меня небольшая бухгалтерская фирма. Вы можете называть меня просто Алекс.

– А я решила про себя, что вы профессор в колледже. Вы словно читаете лекцию студентам.

– Знаете, вы почти угадали. Я заканчивал философский факультет университета, но неожиданно умер мой отец, и мне пришлось перенять семейный бизнес; вначале мне казалось это временным занятием, но я втянулся и не жалею. А философией занимаюсь в ночные часы, когда мучает бессонница. А вы, мистер Дэвдженко…

– Просто Джулиан.

– Пока я говорил, вы два раза поморщились, как от зубной боли, или мне показалось…

Юлиан пожал плечами:

– Знаете, Алекс, говорили вы красиво, но все-таки в Дон Жуане есть магическое очарование. Он негодяй, но он привлекает. Его сексдрайв неистребим и заразителен. В глубине души солидная половина мужчин хотела бы слыть этакими донжуанами. И я скажу вам больше того… Вы воспринимаете Америку как необузданное зло, которое затягивает в свою трясину разнокалиберную эмигрантскую массу и использует ее целиком, выжимая все жизненные соки. Эту антиамериканскую арию я слышу довольно часто. Но у меня возникают совсем другие эмоции. Америка сегодня напоминает мне пентхаус в виртуальном небоскребе, как бы в современной Вавилонской башне. Здесь наверху много соблазнов, но и амплитуда колебаний такая, что становится страшно. И то, что любой из обитателей башни может в следующий миг вылететь в окно или быть раздавленным в толчее, мы осознаем куда острее, чем, скажем, голодающие где-нибудь в Африке или нищие в Бангладеш. Мы этими наркотическими затяжками подхлестываем себя по многу раз на день и потому нутром ощущаем критическую высоту небоскреба и размах колебаний. Но именно наш индивидуализм, пусть авантюрный, пусть вызывающий зависть – именно он, как стальные болты, скрепляет блоки пентхауза. Движется ли наш мир к коллапсу? Возможно… но процесс не летальный, его еще можно остановить. Только задача эта не для либеральных паникеров. Вегетарианцам она не по силам, кишка тонка. Здесь нужны мужчины с донжуановским аппетитом, но умеющие держать себя в этических рамках.

– Что совершенно немыслимо для обжор, – съязвила Виола. – Ты, Жюль, пытаешься впрячь в одну упряжку коня и трепетную лань. Алекс прав. Дон Жуан – разрушитель, а не созидатель. Посмотри, что он оставляет после себя: ревность, ненависть, разбитые судьбы и вообще… – она сделала паузу. – Я считаю, что единственным и естественным хранителем этики – не как нормы поведения, а просто – как нормальности в этом безумном мире, может быть только женщина, потому что только женщина способна на самопожертвование ради продолжения рода, и ребенок, которого она вынашивает и растит, мог бы стать тем самым этическим эталоном, которого нам не хватает. Я так думаю… Не знаю…

Голос ее неожиданно дрогнул, и глаза заблестели.

К мистеру Хофту подошел официант:

– Такси ждет вас, сэр.

– Как жаль, мне, к сожалению, надо ехать. Было очень приятно с вами познакомиться. Он протянул Юлиану визитку. – Если вам понадобится консультация или помощь в заполнении налоговой декларации, я к вашим услугам. Первая консультация бесплатно, – добавил он с такой гордостью, как будто дарил выигрышный лотерейный билет.

– К сожалению, не могу вам дать свою визитку, – извиняющимся тоном сказал Юлиан. – Я ведь «шринк», [3] и как-то неловко заманивать вас в свои сети, а потом еще и потрошить вашу душу, пока вы не проговоритесь, что страдаете каким-нибудь трудно произносимым комплексом.

Мистер Хофт несколько секунд переваривал эти слова, после чего хихикнул и сказал, взглянув на Виолетту влажными оленьими глазами:

– В следующий раз, когда соберетесь в оперу, дайте мне знать. У меня постоянный абонемент. Мы обязательно посидим где-нибудь вместе, поболтаем. Вы исключительно милые люди.

– Это тоже свойство русского характера, – с трудом подавляя зевоту, произнес Юлиан.

Приглашение

– …Только не гони. Полиция очень любит ставить ловушки в пятницу вечером.

– Не волнуйся, Ключик, достань мне жвачку из бардачка. Один дринк погоду не делает. И кроме того, уже наступила суббота, и уверяю тебя, план по пятничным штрафам давно перевыполнен.

– Ты это им объясни, когда нас остановят.

– Меня сценарий с полицией сейчас не интересует. Ты лучше скажи, что случилось?

– Ничего…

– Я видел слезки у тебя на глазах там, в баре.

– Это музыка… Моцарт. Ты же сам говорил – я существо эмоциональное…

– В тот момент ты о другом думала. Не хочешь поделиться?

– Жюль, чем здесь делиться… Ты же знаешь, мне скоро тридцать шесть. И чем женщина становится старше, тем труднее и опаснее принимать это решение… И мне страшно… Я словно плыву к далекому берегу, и вначале казалось, что легко доплыву, но берег еще далеко, а плыть становится все тяжелее. Понимаешь, о чем я говорю?

– Ключик, мы живем вместе всего полтора года. Я думаю… я надеюсь, ты – моя женщина, но я сам не очень-то надежный спутник. То есть я хочу сказать, что у меня в мозжечке то и дело включается такая «тормозилка» и кто-то произносит «а вдруг…». Понимаешь, я сам с собой никак не разберусь. Давай еще немного подождем.

– А почему у тебя не было детей со Светой? Вы же прожили вместе семь лет.

– Как-то не получилось. Она делала карьеру. Я тоже бултыхался в незнакомых водах, медленно приобретал клиентуру… Будущее казалось весьма туманным, и потом, не забудь, что у Светки был мальчик от первого брака. Он, правда, жил с отцом, но раз в неделю мы его забирали и он проводил день с нами. Трудный был мальчик. Каждый раз после того, как я сдавал его настоящему папочке, долго приходил в себя.

И думал, что повесить себе на шею еще одно такое сокровище… Я не был готов к отцовству, Ключик.

– Я все понимаю, но…

– Хочешь я тебе что-то скажу… У меня с тобой великолепная обратная связь. Это редкость. Мне кажется, мы хорошо дополняем друг друга. Мне с тобой интересно. Ты меня, можно сказать, озвучила. У меня в голове стали появляться красивые мелодии, чего раньше не бывало, и даже сейчас я слышу арию великого соблазнителя, и она меня так растормошила, что если ты положишь руку на мой возбудившийся инструмент, ты это почувствуешь…

– До чего же вы хитрый, мистер Давиденко, или как там тебя американец назвал… Дворженко…

– К черту американца. Скажи лучше, что мы будем делать завтра, послезавтра… Хочешь с кем-то встретиться, сходить в киношку, поехать к океану?.. Любой ваш каприз, мадам, будет исполнен…

– У меня есть одна идея… не знаю, как ты к ней отнесешься. Ирена была вчера на приеме у Варшавского. Она мне уши прожужжала о том, какой он потрясающий целитель.

– Целитель? А я думал он ее просто съест. Она ведь очень аппетитная.

– Нет. Он ее лечил, причем поразил тем, что рассказал про все ее болячки. Его руки чувствуют точки в теле, где застаивается кровь и возникают воспаления и боли. У него сильная энергетика, он умеет снимать порчу, применяет разные техники массажа… И знаешь, послушать такого человека было бы интересно…

– Короче, ты хочешь позвать его в гости…

– Я хочу пригласить его к нам на обед в это воскресенье. Мне Волик немножко о нем рассказал. Понимаешь, Варшавский работает почти без выходных, а по воскресеньям делает специальные упражнения для восстановления утраченной энергии, при этом в американские рестораны он не ходит, сам себе готовит еду… Я хочу его позвать часов на пять вечера, что ты думаешь?

– Если ты ради этого приготовишь баранью ногу, нашпигованную чесночком, как ты умеешь…

– Приготовить могу, но это поставит тебя в неловкое положение. Варшавский – вегетарианец.

– Лев вегетарианец – это даже не смешно…

– Зато не так опасно при личной встрече.

Гость

Она налила в бокал немного белого вина, вышла на балкон, где стоял старый шезлонг с провисшим брезентовым тентом, и легла, подставляя лицо солнечному свету, проникающему через мягкие иглы серебристой пихты, которая росла рядом с домом.

Это было ее любимое время дня: затихающий карнавал света, бьющего сквозь листву, появление в воздухе чуть горьковатого, полного неясных предчувствий запаха хвои и острого мятного запаха розмарина, куст которого рос из кадки, что стояла возле ее изголовья. Она часто использовала розмарин в качестве приправы, добавляя его в спагетти или в приготовленный на гриле кусок мяса; но в этот раз розмарину не нашлось применения. К воскресному обеду она приготовила чисто вегетарианский набор: салат из листьев аругулы, тонко нарезанные ломтики помидора, на которые положила белоснежные кружочки моцареллы, еще она приготовила рагу из овощей и специально для московского гостя сварила гречневую кашу – Волик по секрету сообщил, что дядюшка большой ее любитель. В русском деликатесном она подкупила винегрет, хумус, салат из морских водорослей.

Виола пригубила вино и, откинув шезлонг горизонтально, легла и стала смотреть на листья сквозь полуопущенные ресницы, прислушиваясь к легкому шелесту в игольчатых созвездиях пихты и незаметно сама превращаясь в невесомую мелодию ветра…

Она открыла глаза, почувствовав на себе чужой взгляд. Лев Варшавский, плотно сжав губы, внимательно рассматривал ее. Он был в белой накрахмаленной рубашке, светло-серой паре и в черных замшевых туфлях. В левой руке он держал коробку шоколадных конфет.

– Где Юлиан? – спросила она, быстро приподнявшись с шезлонга.

– Что-то забыл в машине, сейчас вернется. Здравствуйте, Виолетта.

– Здравствуйте, Ленард… то есть, Леон. Извините, вы появились неожиданно, а я, видимо, вздремнула.

– Устали?

– Немного. Готовила, сервировала стол и одновременно разговаривала по телефону. Звонили с работы. Я ведь программист. Занимаюсь тестированием новых программ. Иногда какая-то программа дает сбои, и мне звонят независимо от времени – днем или ночью… Одним словом, прилегла, чтобы сбросить напряжение, и уснула.

– Как вы себя сейчас чувствуете. Отдохнули?

– Не знаю… очень болит голова, как будто спазма, вот здесь…

– А ну-ка, подойдите ко мне. Он сделал шаг назад, положил коробку конфет на диван, затем неуловимым движением фокусника быстро сжал ладони и тут же выпрямил их перед лицом Виолы. Руки у него были красивые – с длинными пальцами, очень выразительные, как у хорошего иллюзиониста.

– Знаете, почему про усталость или боль иногда говорят – «будто рукой сняло?» Потому что целители на Руси умели снимать недуг руками в буквальном смысле слова. Руки являются своего рода оголенными проводами, но не каждому дано передавать энергию реципиенту. Мастера рейки хорошо владеют этой техникой. Но я использую несколько другую методу. Я являюсь не автоматическим проводником космической воли, а ее накопителем. Как конденсатор, накапливающий электрический заряд. Я выдаю энергию импульсами, пучками… понимаете? Расслабьтесь.

Он положил ладонь на ее затылок, нащупывая пальцами какие-то точки, и затем неожиданно большим пальцем правой руки сильно надавил на надгубный желобок. Виола вскрикнула.

– Знаю-знаю, это больно. Зато через несколько минут наступит облегчение. Один из главных постулатов целителя – боль снимать через боль. По-русски – клин вышибать клином. Я применил только что две техники: традиционную акупрессуру и Су Джок – это корейская мануальная медицина. А теперь можно улыбнуться, а то вы очень напряжены.

Виола засмеялась.

Входная дверь хлопнула, и в комнату вошел Юлиан. Он достал из бумажного кулька бутылку вина.

– Пришлось сбегать на угол, в ликерный, – объявил он, запыхавшись, – зато купил бутылку рецины. Вы никогда не пробовали греческие вина, Леонард?

– Я не особый знаток вин…

– Рецина, благодаря своему нестандартному привкусу, напоминающему попорченный грибком хлеб и подгоревшую резину, можно сказать, просто создана для вегетарианских блюд, исключительно хорошо идет под гречневую кашу…

– Не обращайте внимания, он шутит… – сказала Виола, сделав большие глаза и незаметно подавая знаки Юлиану.

– Вы приготовили гречневую кашу? – оживился Варшавский.

– Да, мне сказали, что вы ее любите.

– Спасибо, но признаюсь, я разочаровался в местных продуктах. Американская гречиха безвкусна, как и американский хлеб, а та, что экспортируется из России и Украины, тоже не высшего качества… чего-то в ней не хватает. Не тот вкус, слабый заряд.

– Заряд? – переспросил Юлиан.

– Понимаете… – Варшавский сделал многозначительную паузу, – гречка – это самая энергетическая каша. По крайней мере, я умею извлекать из нее максимальный потенциал… Конечно, не электрический, а протеиновый или лучше сказать – углеводный. Обратите внимание на форму гречневого зерна – оно не похоже ни на одну из хорошо вам знакомых по школе объемных геометрических фигур. С одной стороны, немножко напоминает примитивную огранку драгоценного камня, с другой – челнок космического спускаемого аппарата. Если вы начнете внимательно рассматривать зерно, то увидите, что оно имеет кроме базы три слегка выпукло-вогнутых треугольника, немного похожих на так называемые сферические треугольники Эйлера. Многие задачи по определению траектории движения небесных объектов невозможно решить, не зная математической модели построения эйлерова треугольника. Если перенести форму этого треугольника в нашу обычную, Евклидову геометрию, то на плоскости вы получите стандартный треугольник, но с радиально закругленными сторонами. Именно эта форма легла в основу так называемого двигателя Ванкеля и была успешно использована японцами при изготовлении автомобильного ротора новой конструкции… Но главной особенностью гречишного зерна является то, что эти эйлеровы треугольники разделены медианой на две равные части, слегка обращенные внутрь зерна. Такое геометрическое усложнение, видимо, имеет под собой определенную цель, и кое-какие догадки на этот счет у меня имеются, но… не хочу вас сильно путать. Я вижу растерянность на ваших лицах – поэтому, заканчивая, скажу одно: у гречневого зерна заметна более высокая эволюция формы и ведет оно свою родословную из космоса. Может быть, именно поэтому приготовление каши стало для меня настоящим ритуалом. Я готовлю ее в духовке на очень маленьком огне около двух часов. Я над ней, можно сказать, колдую…

– Ой, как мне стыдно, – засмеялась Виола, снимая фартук и комкая его в руках. – Моя каша варилась по традиционному рецепту, причем, чуть не подгорела, потому что мне позвонили с работы. И крупу я брала не в русском магазине, а в американском. Но, представьте себе, это китайская гречиха, выращенная на органических удобрениях, без использования минеральных.

– Что проверить практически невозможно, – ухмыльнулся Юлиан. – Китайские гречишные поля, боюсь, находятся вне досягаемости американской службы агронадзора.

– А мы сейчас это установим. Несите кашу, я ее протестирую, – внушительно произнес Варшавский.

– Тогда, давайте сядем за стол, – предложила Виола. – Так как нас всего трое, я накрыла на кухне, по-домашнему. Вы не возражаете?

Эссенция

Варшавский сосредоточился над блюдом и сделал ладонью несколько иллюзионных пассов, будто хотел извлечь из гречихи ее неуловимую эссенцию. Затем он столовой ложкой набрал немного каши и попробовал ее, медленно пережевывая и жмурясь, как кот.

Виола с некоторым напряжением ожидала его оценки. Юлиан откупорил бутылку вина и, посмеиваясь, сказал:

– Если каша не удалась, мы перебьем ее вкус рециной.

– Весьма недурно, – провозгласил наконец Варшавский. – Китайцы и здесь преуспели. А то, что немного подгорела, так это даже пошло ей на пользу – костерком запахло, молодостью…

– Давно вы стали вегетарианцем? – спросила Виола.

– Да… Еще в мою студенческую бытность. Я мало отличался от своих сверстников: ел все подряд, любил выпить с друзьями, гульнуть… Но уже тогда я знал о своих способностях экстрасенса, хотя и применял этот дар как придется, просто ради того, чтобы выиграть пари или блеснуть перед девушками. Но затем произошла одна история, которая заставила меня поменять всего себя… я бы сказал – история, которая вывернула меня наизнанку. В молодые годы мы часто сталкиваемся с трудными проблемами, а иногда попадаем в критическую ситуацию, когда наша небрежность или ошибка… – Он замолчал, собирая лоб в морщины, как будто забыл слова своей роли. На его лицо словно упала тень. Вдруг он посмотрел на потолок, коротко произнес «да» и слегка кивнул головой. Юлиан и Виола переглянулись.

– Отвечая на ваш вопрос о вегетарианстве… – он опять задумался, пытаясь поймать утерянную нить, слегка отпрянул назад и продолжил: – Собственно, не буду я морочить вам голову скучной преамбулой, а сразу приведу пример. Знаете поговорку «Щи да каша – пища наша»? Это не солдатская жалоба на скудное питание, как нас учили в школе, а рецепт данный нам свыше, но, как многое другое, превращенный в поговорку. А теперь, вспомните русскую сказку про Кащея Бессмертного? Одолеть его можно было только одним путем – найти иглу жизни и сломать ее. Но до иглы еще надо было добраться. Тут-то и начинается необычная охота: в дупле могучего древа запрятан сундук, в сундуке – заяц, которого надо догнать и убить, из убитого зайца вылетает утка, убив утку, следовало извлечь из ее чрева яйцо, а в нем спрятана игла – жизненная сила Кащея. Таким образом, мясо является ахиллесовой пятой бессмертного колдуна. Вот если бы игла оказалась спрятанной в стоге сена, жизни Кащея ничего бы не угрожало. Он вегетарианец, и это подчеркнуто в его имени. Ведь оно возникло из сочетания слов «каша» и «щи». Но даже в сказке есть своя диалектика – игла жизни прячется в мясных носителях смерти.

Интересно, что в русских академических кругах существует своя теория происхождения этого слова. Наши академики любят крайности. То они иностранное слово превращают в исконно русское, а бывает наоборот – исконно русское делают иноязычным. И вот вам наглядный пример: они построили теорию, будто Кащей ведет свою родословную от слова «кощей», имеющего тюркское происхождение и означающего «пленник». Но согласитесь, в этом нет никакого смысла. Тюркский кощей, может быть, и пленник, а русский Кащей – самый настоящий волшебник! Пусть злой, но волшебник. А бессмертен он до тех пор, пока кашей да щами питается.

– Леон, откуда вам все это известно? – спросила Виола.

– Мой источник… источник, из которого я черпаю, прежде всего – космос. Но не только. Мудрость человеческая, если понимать ее потаенный смысл, тоже раскроет вам многое. А знаете, кто сильнее всего опровергает академиков, причем бьет наверняка? Поэт. У поэта предчувствие истины, как будто имеет врожденный характер, хотя и приукрашено эмоциональным всплеском. Я не так часто читаю поэзию, но вот однажды в чужом доме взял с полки томик Мандельштама. Открыл почти наугад, начал читать, и вдруг попадаются слова: я по памяти цитирую: что-то вроде «…там огненными щами угощается Кащей».

Он замолчал. Затем взял листик базиля, понюхал его, удовлетворенно кивнул и начал медленно жевать. Виолетта хотела что-то сказать и пошевелила пальчиками, привлекая его внимание, но Варшавский не заметил ее робкого жеста и, как бы подводя итог сказанному, произнес:

– Иногда вещи, которые мы, казалось, знаем наизусть, неожиданно поворачиваются своей невидимой стороной, ставят перед нами смысловую загадку. Но чтобы решить ее, надо не бояться освободить себя от оков академичности. Это – как печать в паспорте. Она вас делает либо пленником с ограниченным правом передвижения по месту жительства, либо дает вам относительную свободу, которую вы, тем не менее, можете легко потерять, если нарушите правила игры. И то, и другое – тюрьма, просто с разным уровнем комфорта. Но внутреннюю свободу никто не сможет у вас отнять, если вы человек целенаправленный и верите в себя…

Он задумчиво взял в руки бокал с вином и сделал глоток.

– Как вам рецина? – спросил Юлиан.

– Действительно, странный привкус, непривычный…

– Виноград, из которого делают рецину, произрастает на одном из греческих островов вулканического происхождения – отсюда и необычный запах, там в почве остатки лавы.

– Интересно… – рассеянно произнес Варшавский и осторожно поставил бокал на место.

– Может быть, хотите водки или коньяку?

– Не волнуйтесь. Я крепкие напитки не употребляю вообще.

– У меня есть херес, он немного похож на портвейн «Три семерки».

Варшавский поморщился.

– Этот портвейн я помню. Если ваш херес похож на него, так я вам посоветую: вылейте его на помойку и купите что-нибудь поприличнее.

Виола расхохоталась. Варшавский посмотрел на Юлиана с презрительно-снисходительным видом человека, бросившего оппонента в очередной нокдаун.

Стена

– Я так и сделаю, – ухмыльнувшись, ответил Юлиан. – А пока хочу у вас что-то спросить. Меня, честно говоря, происхождение имени Кащея Бессмертного как-то не взволновало, то есть эта вегетарианская этимология мне абсолютно не интересна. Интересно мне другое: помните, у Волика на дне рождения вы гневно поносили курильщиков, но при этом стояли с нами рядом и дышали сигарным дымом, причем, мне показалось – вам этот процесс даже нравится. Я видел, как у вас ноздри прямо трепетали от удовольствия.

– Вы неплохой психолог, если это заметили, – Варшавский сделал паузу и, глядя куда-то в сторону, продолжил: – Я, к сожалению, очень рано осиротел. Я потерял родителей, когда мне не исполнилось еще девяти лет, и меня воспитывал приемный отец, близкий друг моего родного отца. Я его очень любил. Он был человеком сложного строя души, резким в оценках, нетерпимым к человеческим слабостям и, вероятно, многое я взял от него… Многое, за исключением одной привычки. У него была такая, знаете ли, отдушина в жизни – он курил трубку, и этот процесс его полностью поглощал и успокаивал, то есть, говоря современным языком, он релаксировал, отходил от своих проблем, забывал о неприятностях. В моей памяти до сих пор хранятся его многочисленные рассказы, интересные истории из жизни, а он много лет служил на флоте, бывал в разных переделках, видел мир… Он рассказывал, а рядом струился сизый трубочный дым, как будто дым из корабельных труб… манящая дымка странствий… А умер он, мучаясь ужасно, от рака горла. Этот романтичный морской табачок его и убил. И я после его смерти поклялся, что никогда не начну курить, но почему-то иногда я люблю дышать именно трубочным или сигарным дымом и вспоминать…

– Очень знакомое ощущение, – кивнул головой Юлиан. – У вас типичное противоречие между сознательным и бессознательным. Любовь к отцу и ненависть к его привычке. Просто фрейдистский случай.

– А что же здесь бессознательного? Я вполне осознанно все помню и отношусь к прошлому без комплексов.

– Бессознательное, или лучше сказать, подсознание – это совсем необязательно какой-то вами неосознанный факт, это скорее проявление чего-то естественного, но как инстинктивное движение – движение, подсказанное вам не регулировщиком на перекрестке, а внутренней логикой, но иногда вне всякой логики, непонятно кем и почему. Знаете, у Фрейда на эту тему есть много примеров. Скажем, такой: представьте себе, что наше сознание – это концертный зал, где мы воспринимаем окружающий мир, но неожиданно какой-то зритель начинает буянить. Его выводят из зала. Находясь в фойе, он слышит отдаленные звуки оркестра, но в зал войти не может, хотя и пытается. Этот зритель-изгой и есть наше подсознание. И стена, отделяющая его от других зрителей, позволяет ему слышать, что происходит в зале, но сознание, которое увлечено происходящим на сцене, никак не реагирует на отдельные попытки подсознания вернуться обратно в родное лоно. Хотя, время от времени, подсознательное колотится в эту дверь, заставляя сознание обернуться, вспомнить о его существовании. Именно подсознание дало любопытный толчок развитию теории либидо…

– Мне не надо объяснять, что такое подсознание, – раздраженно перебил его Варшавский. – Ваш Фрейд из всего, даже – извините меня – из пальца высосал свое либидо. Конечно, шуму он наделал много: произвел сексуальную революцию, и, как любая революция, эта не обошлась без крайностей. Нельзя сводить все нити сознания и подсознания к одной физиологии. Получится клубок, который уже невозможно распутать. Поймите, я не ханжа, но мои знания, опыт, данный мне свыше, требуют от меня высоконравственной позиции. А ваш Фрейд просто обожал копаться в грязном белье, в фантазиях сексуальных психопатов… Любой конфликт ребенка с отцом он тут же превращал в эдипов комплекс.

– Ну, не скажите… Фрейд тоньше, сложнее, в чем-то загадочнее.

– Леон, вы затронули чувствительную струну Юлиана. Он у нас большой поклонник Фрейда и всячески применяет его методы психоанализа в своей практике, – сказала Виола, бросая горсть льдинок в бокал с вином.

– «Поклонник» совсем не обязательно означает «последователь», хотя его влияние на психоанализ невозможно не ощущать даже сегодня, – заметил Юлиан.

– Вот оно что… – врастяжку произнес Варшавский. – Интересно бы услышать, как вы экстраполируете фрейдистские теории на своих клиентов.

– А вы приходите ко мне на сессию. Мой офис находится в прекрасном современном здании на Уилшер бульваре, всего в двух кварталах от знаменитой Родео-драйв, где самая высокая рента в мире и самые дорогие игрушки для дядей и теть, не знающих, на что бы еще потратить свои миллионы. Бесшумный лифт доставит вас на третий этаж, где вы постучитесь в дверь под номером 312. Я вас встречу, усажу на удобный диванчик, которые здесь в Америке называют «love seat» [4] , и вы мне расскажете о всех своих проблемах, после чего очнетесь новым человеком, свободным от неуверенности в завтрашнем дне, от зависти к ближнему, и от других наследий проклятого прошлого…

Пока Юлиан говорил, Варшавский иронично улыбался, потом извлек из бокового кармана небольшую записную книжку и, как только Юлиан сделал паузу, переспросил:

– Вы сказали Уилшер бульвар? А номер дома 9149 вам ничего не говорит?

– Я знаю это здание. Оно в двух шагах от меня. На другой стороне улицы наискосок. Маленькие, слегка утопленные квадратные окна, мощные бетонные столбики перед входом – защита от террориста-смертника… а по сути – деловой центр, похожий на тюрьму для жуликов высокого полета.

– О! Вы почти попали в точку, – кивнул Варшавский. – Там один крутой человек из России закупил целый этаж, и он очень хочет, чтобы я пришел и как следует почистил его будущий кабинет. Ему это важно еще и по той причине, что предыдущий владелец бизнеса умер от инфаркта в своем рабочем кресле, когда узнал, что его партнер сбежал с огромной суммой денег куда-то в Мексику и заодно прихватил жену несчастного бизнесмена.

– Вы будете изгонять злых духов? – спросила Виола, убирая тарелки со стола.

– Скорее создавать защиту от их визитов в дальнейшем.

– Леонард, – оживился Юлиан. – Так, может, вы и мою скромную обитель посетите с той же целью. Я, правда, не знаю, кто снимал помещение до меня, но лишний раз пройтись щеточкой по подоконнику… Ну что вам стоит, мессир…

– Я это сделаю с большим удовольствием. Заодно и вас немного отчехвостить придется. Нечистая сила – она ведь дама без комплексов. Ей что психоаналитик, что просто псих… Забирается в душу и потом попробуй от нее избавиться. Я смогу зайти к вам примерно в 11.30, в четверг, со щеточкой…

Виола хохотнула и открыла кран над мойкой.

Бинокль

– Ключик, не мой сейчас посуду, посиди с нами, – сказал Юлиан.

– Ничего, я управлюсь за пять минут. Не люблю, когда в раковине лежат грязные тарелки. Такой уж у меня несносный характер…

– Опять я слышу это слово. Почему «ключик»? – спросил Варшавский и, взглянув на Виолетту, повторил по-французски: – Petit clef?

– Нет, он другой ключик имел ввиду, – рассмеялась Виола.

– Она исключительно грациозная женщина – не знаю, заметили вы это или нет… – сказал Юлиан.

– Я заметил, – произнес Варшавский, с очень серьезным видом рассматривая Виолу.

– Если ее из многомерной формы перевести в линейную, как бы в карандашный рисунок, то она будет похожа на скрипичный ключ. Чтобы это увидеть, надо, конечно, проявить некоторое воображение. Но Виола вполне соответствует и форме, и содержанию скрипичного ключа. Она музыкальна, очень тонко чувствует музыку, она и меня подключила к своему каналу. И теперь я, как собачонка, следую за ней на все симфонические и оперные премьеры. Вот и в эту пятницу мы ходили в оперу, слушали моцартовского «Дон Жуана».

– А вы любите оперу, Леон? – спросила Виола.

– Честно говоря, я не очень большой поклонник опер и балетов. Происходящее на сцене всегда кажется мне искусственной подгонкой под какой-то недостижимый идеал, хотя, знаете, послушать оперную арию как отдельный номер – совсем другое дело.

– О, тут я с вами солидарен, – подхватил Юлиан. – Но Виола заразила меня своей оперной страстью, и ради похода в театр я иногда готов пропустить партию в покер с друзьями. Для Виолы увидеть живьем какую-нибудь оперную диву или импозантного тенора – это превыше всего. В оперу мы идем, как на парад, разодетые в пух и прах, с полевым биноклем через плечо, чтобы в деталях рассмотреть неумеренный макияж героини или плохо приклеенный парик главного любовника.

Виола возмущенно всплеснула руками:

– Ну кто бы говорил! Представьте себе, Леон, бинокль почти все время висит у Юлиана на шее, я им пользуюсь очень редко, потому что разглядывание деталей отвлекает от главного – от музыки.

– И какое же впечатление оставил у вас Дон Жуан? – несколько скучающим тоном спросил Варшавский, повернувшись к Юлиану.

– Мне, как психологу, было интересно проанализировать этот тип мужчины. С одной стороны, Дон Жуан – типичный сексуальный супермен, с другой – бесконечный успех у женщин делает его страшно одиноким. Он, как метеор во Вселенной, летит, не зная преград, и только встреча с Командором приносит смерть и, в некотором смысле, освобождение. Он жаждет встречи с Командором, потому что каменный фантом – единственная стена на его пути, преодолев которую, он как бы обретает бессмертие, побеждает одиночество. Но стена оказывается сильнее. Окажись Дон Жуан в современном мире, проблему одиночества он мог бы решить очень просто, сходив на прием к психотерпевту и поменяв образ жизни.

– Ты мне после спектакля другую картинку нарисовал, – сказала Виолетта. – Знаете, Леон, он сказал сразу, как только мы вышли из театра, что Дон Жуан существо с автоматическим режимом, живущее от инстинкта к инстинкту, что на самом деле к психотерапевту побежали бы только его жертвы – то есть женщины, с которыми он заводил скороспелые романы и бросал их, как яблочные огрызки.

– Я, подумав, поменял свое мнение. Дон Жуан заражен обычным нарциссизмом. Он разрушает судьбы женщин до того момента, пока не соглашается на роковую встречу с донной Анной, и тогда разрушение превращается в саморазрушение. Дон Жуан – типичный психопат, он просто находка для Фрейда.

– Опять Фрейд, – с досадой произнес Варшавский. – Вы вроде бы неглупый человек, но вы в плену у ложного кумира. Наша цивилизация нуждается в духовном обновлении, мы движемся вперед, но при этом накапливаем грязь, как днище корабля, к которому прилипают ракушки и морские паразиты. Посмотрите, в каком смрадном котле мы варимся! Государственный бандитизм, коррупция, низкопробные инстинкты толпы, вал порнографии, эксплуатация детей, деградация ценностей… целый букет эпидемий, которые подобно гангрене захватывают общество со всех сторон. Гомосексуалисты и прочие извращенцы растут по экспоненте. Антагонизм в обществе то и дело создает взрывоопасные военные конфликты, и угроза глобальной войны нарастает с каждым днем. Мы идем к концу мира, вы понимаете это?!

Голоса

– Господа, умерьте ваши страсти, – примирительно произнесла Виола. – Жюль, ну почему бы тебе не спросить Леона о его методах лечения. Ирена, моя подружка, просто восхищена вами.

– Да, я надеюсь, помог ей разобраться в самой себе. Это ведь главное. Вы, Юлиан, знаете не хуже меня: человек, сумевший понять, услышать самого себя, может творить чудеса со своим здоровьем. Многие недуги отступают…

– Я думаю, что понять – мало, надо научиться любить себя, а это для большинства непростая задача. С другой стороны, стоит ли нам так сильно бороться за здоровье человеческой расы, если конец света близок.

– Неужели? – удивился Варшавский.

– Вы же сами об этом только что говорили.

– Я говорил про конец мира, а не про конец света.

– Разве это не одно и то же?

– Это совершенно разные вещи. Я попытаюсь вам сейчас объяснить… Конец света равнозначен тому, как если бы погас свет, то есть Бог выключил бы наш единственный светильник – солнце. Но такой сценарий – детская страшилка для взрослых. Мы-то с вами понимаем, что солнце погаснет нескоро, через миллиарды лет. Однако есть более вероятные сценарии мгновенной или мучительной смерти нашей планеты. Например, резкое изменение климата или падение огромного метеорита на землю. Подобные версии очень любят обсасывать ученые и фантасты во всем мире. И в то же время жизни на земле по-настоящему угрожают совсем иные катастрофы. О них знают немногие посвященные… Частично эта тайна приоткрыта и мне. Я мог бы привести вам примеры…

Варшавский внезапно замолчал и поднял глаза кверху. Несколько секунд он будто прислушивался к чему-то, затем внятно произнес: «Понял… Хорошо…»

Юлиан начал почесывать кончик носа, пряча улыбку.

– Мне не разрешают пока об этом говорить, – таинственно промолвил Варшавский, сцепив ладони в театральном жесте.

– Кто не разрешает? – тихо спросила Виола.

– Голоса… Я слышу голоса из тонких миров, они направляют меня, подсказывают. Это мои духовные учителя, мои менторы…

Юлиан закашлялся, но кашель получился какой-то неестественный, будто он сам себя принуждал.

– Вас это смешит?

– Не столько смешит, сколько удивляет – ответил Юлиан. – Я ведь с большой осторожностью отношусь к подобным вещам. В Америке на этих «голосах» делаются немалые деньги. Включите телевизор, и на религиозном канале вы их увидите – людей, которые бьются в истерике и поют аллилуйю Господу, одновременно наполняя дензнаками карманы шоуменов в сутанах. Они себя ведут, как стадо, у них психология стада.

– Вы заблуждаетесь. Невежество производят не только религиозные фанатики, но и ярые атеисты, превозносящие Дарвина, как Бога, а самого Бога превращающие в вульгарного манипулятора, фокусника. Но я сегодня не буду вступать с вами в спор. Как-нибудь в другой раз. Просто хочу закончить начатую тему о конце света и конце мира. Так вот: чтобы понять, что такое конец мира, надо вспомнить, что у этого слова есть два значения: мир – как антоним слову «война» и мир – как планета людей. Кстати, слово «мир» до революции имело по причине своей двойственной этимологии два написания: через русское «и» и через латинское «i». И неизбежным концом мира в первом значении станет третья мировая война – она приведет к разрушению многих общественных формаций, произойдут изменения в противостоянии народов, поменяется менталитет целых наций… Именно поэтому можно говорить, что концом мира были Первая и Вторая мировые войны. Холокост, неисчислимые гекатомбы, миллионы, десятки миллионов погибших – вот что такое конец мира… О многом мы только догадываемся, но многое было предсказано. Возьмите Мишеля Нострадамуса. Он фактически нарисовал нам картины войны и мира на протяжении веков.

– Но ведь он говорил загадками, которые можно обсасывать и так и этак. Я бы всерьез его домыслы не принимал.

Гадание на кофейной гуще, пожалуй, понадежнее, – сказал Юлиан.

Варшавский поморщился и заострил свой взгляд на Юлиане.

Нострадамус

– На самом деле третья мировая война уже началась. Это война между исламом и христианством. Нострадамус об этой войне пишет очень много. Но его ви́дение событий до недавнего времени выглядело крайне неубедительно, потому что, согласно Нострадамусу, война с мусульманскими силами начнется в Европе и, постепенно продвигаясь на восток, закончится в Турции. Сегодня, когда исламизация Европы идет полным ходом, такой сценарий уже не кажется большой фантазией, хотя о том, что стороны созрели к большому конфликту, говорить пока рано. Это, конечно, слабое звено в видениях Нострадамуса. Еще большие сомнения у многих вызывал тот факт, что командуют объединенными христианскими силами французские вожди. Сие объясняли, главным образом, патриотизмом самого Нострадамуса. Он-то был французским католиком, хотя происходил из крещеных евреев. Нынешняя реальность полностью опровергает подобный сценарий. Француз, командующий объединенными силами антиисламской коалиции, – примерно то же самое, что раввин, читающий проповедь в соборе Святого Петра.

Из многих загадок, которые задал нам Нострадамус, эта, связанная с главенствующим французским влиянием на полях сражений в третьей мировой войне, казалась наиболее сомнительной, хотя и политически корректной для той сложной обстановки, в которой жил великий ясновидец. Нострадамус рисует историю в цвете французского знамени, как истинный французский патриот. Правда, Америка и союзники тоже активно участвуют в третьей мировой войне, но французам достается ведущая роль. Это, в частности, заметно из одного катрена, в котором говорится о победе над врагами христианства в Турции. Две последние строчки этого катрена звучат так:

Из двух законов один языческий исчерпает себя,

Варвары и франки в бесконечной борьбе.

Смысл здесь ясен: два закона – это христианство и мусульманство. Последнее, по мнению Нострадамуса, если и не исчезнет, то основательно потеснится перед христианством. Несколько странно звучат слова о бесконечной борьбе, но он мог видеть войну, длящуюся многие десятки лет, как сериал с продолжением.

Казалось бы, не вызывает сомнения простая пара антиподов: варвары – франки. Однако здесь есть одна закавыка, на которую большинство переводчиков не обращают внимания. Старофранцузское слово франки (franche) имеет два значения: в первом – это имя германского племени, а во втором – прилагательное «свободный». Поэтому наряду с переводом «варвары – франки» стало модно переводить «варвары – свободные люди». Но здесь-то и проявляется оплошность интерпретаторов Нострадамуса. Они осовременивают эту антитезу. Для людей средневековой Франции вполне правдоподобно звучали бы такие пары антонимов: верный – неверный, христианин – язычник, католик – сарацин… Но никак не варвар – свободный человек. Это хорошо прозвучало бы в лекции профессора истории и социологии в современной Сорбонне, а не в пропитанном церковными догмами университете средневекового Авиньона, где учился Нострадамус.

Догадка

– Я часто перечитываю некоторые предсказания Нострадамуса, делаю свои допущения – а иногда даже разрушаю то, что мне казалось незыблемым. Однажды летом 2002 года я, перелистывая книгу, наткнулся на эти строчки. Что-то меня заставило перечитать их раз, другой. И вдруг догадка осенила меня. Была ли она добыта из моих собственных размышлений или подсказана сверху одним из моих менторов – я не знаю, но все сразу стало на свои места. Ведь афганская кампания, которая началась вскоре после 11 сентября 2001 года, к моменту, когда я перечитывал Нострадамуса, уже была в самом разгаре. Талибан вынужден был скрываться в труднодоступных пещерах Тора-Бора. Американцы и коалиция сделали то, что никогда не удавалось сделать британцам и русским на этой абсолютно дикой, неуправляемой территории. А теперь скажите мне, кто командовал войсками коалиции в этой компании?

Он сделал многозначительную паузу и сам же ответил: – генерал Франке! Не так ли?

– Кажется, так… – не совсем уверенно произнес Юлиан.

– Не кажется, а наверняка – Томми Франке. А теперь вспомните: франки, как и галлы, – это этнические предки французов. Но вот что интересно. Понятие «Франция» возникло еще в IX веке. Нострадамус, который жил в XVI веке, называл своих соотечественников в центуриях либо галлами, либо французами и очень редко франками. Только два-три раза он применил это слово в своей книге. Почему? Может быть, потому, что галлы древнее, именно их племена вначале заселили территорию современной Франции, а позднее были захвачены германским племенем франков. Я бы привел такую параллель: малороссы и украинцы. Для украинского историка малороссы это не нация, а как бы племенная группа, зависимая от великороссов, как младший брат от старшего, и этот историк, конечно же, предпочел бы сочетание «украинский народ» подчинительному и в чем-то даже унизительному определению – «малороссы». Галлы и франки ассоциируются между собой примерно в том же ключе. Понимаете, что я хочу сказать? В видениях Нострадамуса появление человека, которого называют генерал Франке – вполне могло быть озвучено как генерал французов – что подтверждало в глазах Нострадамуса руководящую роль французского полководца, ведущего галлов на бой с мусульманскими силами. Смотрите: «генерал» – это слово латинского происхождения и в словаре французов в его современном значении появилось в XVI веке, то есть именно тогда, когда жил Нострадамус. Он его не применяет в катренах по одной простой причине – оно еще не успело утвердиться в языке, это пока неологизм, требующий времени для своего укоренения, но в своих видениях он мог четко воспринимать его именно в такой формулировке: «Французский генерал ведет длительную войну против варваров», опять же – слово «Francs» и по-английски, и по-французски звучит почти идентично.

– Да, но сразу возникают попутные вопросы, – Юлиан поднял указательный палец, сдерживая речевой поток Варшавского. – И главный из них – исламское влияние в самой

Франции. Пять миллионов мусульман – немалая сила. Нострадамус эти пять миллионов просто не замечает. И второй пункт: Турция. Ведь это сегодня она член НАТО, наш союзник. Надо очень выкрутить мозги, чтобы представить себе французский флаг над минаретами Айя-Софии.

– А может быть, все еще поменяется, и война закончится действительно в Турции, – сказала Виола. – Ведь Нострадамус говорит о многолетней, чуть ли не бесконечной войне.

– Совершенно верное замечание, – кивнув головой, продолжил Варшавский. – Но возможно и другое объяснение. Со времен Средневековья, когда провидел Нострадамус, на Востоке произошли большие перемены, в том числе геополитические. Афганистана четыреста лет назад не существовало. Была просто территория, которая в разные эпохи переходила от одних династий или завоевателей к другим. Часть этой территории входила в состав Тюркского каганата, известного также под названием Туркестан. Смотрите: Турция – Туркестан – Афганистан… Они своими морфемами как бы передают эстафетную палочку друг другу. Для Нострадамуса название страны, видимо, оставалось белым пятном, но по каким-то признакам он решил, что это будет Турция. Не потому ли, что Турция, создавшая Оттоманскую империю, ему казалась самой нерушимой силой на Востоке. Но на самом деле, география третьей мировой войны не ограничивается одной Турцией. В предсказаниях Нострадамуса есть упоминания о победе союзников над иранским флотом. Сегодня мы начинаем задумываться над ролью Ирана в этой войне. Амбиции у персов всегда были немалые, и кто знает, может быть, завтра Иран станет сверхдержавой и обладателем ядерной флотилии. Это пока догадка, но, глядишь, и она прояснится, как прояснилась строчка о бесконечной войне между варварами и франками.

– А что если это простое совпадение, – сказал Юлиан. – Что если бы американскими войсками командовал другой генерал?

– Тогда возможны два варианта: в первом случае Нострадамус по-другому изложил бы подоплеку событий, то есть другими словами, а во втором случае – этот катрен толкователи Нострадамуса рассматривали бы в традиционном ключе: мусульманские и христианские силы ведут изнурительную борьбу на выживание. Поймите, Нострадамус записывал то, что видел, но зашифровывал свои видения в довольно туманные формулировки, а иногда, вероятно, даже искажал их в угоду рифме. Поэт он, однако, был неважнецкий, но его девизом могли бы стать слова Христа: «Ничего не придумываю, передаю вам лишь то, что видел у Отца своего…» В лице Нострадамуса миру явился великий пророк, отмеченный даром Божьим, но он не мог перейти границы своего времени и дать вам подробное описание бомбардировщика или авианосца в будущей войне. Он говорил загадками именно потому, что реальность событий и невероятная сложность технологий, возникавших перед его взором, входили в противоречие, и он, не зная, как его разрешить, применял много мифологических формулировок, метафор и слов с двоякими значениями. Так что говорить о третьей мировой войне только в будущем времени – значит обманывать самих себя. Многие люди предпочитают не замечать вещи, которые не укладываются в нарисованную их воображением картину мира. Это их личное дело. Я полагаю, что сигналом к третьей мировой послужила атака на нью-йоркские небоскребы, так же, как выстрел с крейсера «Аврора» возвестил начало революции в России.

– Но «Аврора» стреляла холостыми снарядами, а самолеты захваченные самоубийцами унесли тысячи жизней, – возразил Юлиан.

– Верно, но на деле здесь нет такого большого противоречия. Революции, которых в мире произошло и происходит немало, нередко начинаются как плохая постановка: с упавшей на сцене декорации или застрявшего занавеса. Чем вам не хрестоматийные примеры: беспомощные инвалиды защищают Бастилию, «Аврора» производит холостой выстрел в сторону Зимнего дворца, в котором засел женский батальон… или разбор на сувениры берлинской стены? Чистый водевиль! Война же – напротив – чаще всего начинается со злонамеренной коварной атаки, влекущей за собой многочисленные жертвы, и создает прецедент для ответного удара. Нынешняя война началась в Нью-Йорке, продолжилась в Афганистане и Ираке и, возможно, закончится в Париже. Собственно, почему бы нет. Европа оголена перед мусульманским террором. Творить безобразия в Лондоне или Мадриде намного легче, чем прятаться в ямах и пещерах Тора-Бора от бомбовых ударов американской авиации. Почему в Нострадамусовых видениях все произошло наоборот – не знаю, может быть, война действительно переместится в Европу и оттуда покатится в сторону Турции. Это уже гипотезы, и вы сами можете гадать, почему он предсказал развитие событий так, а не иначе…

– Камера-обскура… Перевернутое изображение на сетчатке глаза или что-то в этом роде, – произнес Юлиан, зажигаясь, как спичка, от внезапной мысли. – Нострадамус мог видеть ход событий в обратном порядке, но случалось это не всегда, а в силу, например, его физического состояния в этот момент. Возможно он, как многие неординарные люди, страдал галлюцинациями или неврозами, и тогда его видения приобретали характер киноленты, пущенной в обратном порядке.

– А мне кажется, есть и другое объяснение, – сказала Виола. – Это как картины, на которых один слой краски положен на другой. Я недавно читала интересную статью, как эти картины просвечивают рентгеном и часто находят первоначальный замысел автора. Или рукописи, на которых поверх одного текста идет другой или несколько других, и мы читаем вроде бы оригинал, а настоящий текст лежит несколькими слоями ниже. То есть Нострадамус как бы видит эти слои в постепенном удалении, но при этом ему кажется, что он движется от последнего слоя к первому.

Мессия

Варшавский посмотрел на часы.

– Не спешите, мы еще попьем чаю, – сказала Виола.

– У вас чай заварной или в пакетиках? – спросил Варшавский.

– Чай травяной, специально для вас подбирала в том же магазине экологически чистых продуктов, где покупала гречневую крупу. Он без кофеина, содержит антиоксиданты.

– А что это такое?

– Ну… это такие вещества, они чего-то там делают, полезное…

– Ключик, – с наигранным упреком произнес Юлиан. – Наш гость подумает, что мы с тобой типичные американские обыватели, которые едят все, что им подсунут в рекламном ролике… Леонард, я вам постараюсь популярно объяснить, что такое антиоксиданты. Я недавно читал статью в научном журнале и спорадически смеялся, так как терминология автора напоминала спич политика для предвыборной компании. Антиоксиданты – это антиокислители, которые, как уверяют врачи, сделают нас счастливее, чем мы есть. Без антиоксидантов в продуктах появляется много так называемых свободных радикалов, которые связаны одной реакционной цепочкой. Задача антиоксидантов – притупить бдительность свободных радикалов и внести разброд в их ряды, и тогда окисление продуктов замедляется. Улавливаете? Ведь это же принцип борьбы за власть, которым, как проверенной микстурой, пользовались и пользуются правители и политиканы во всем мире. То есть говоря совсем приземленным языком – это способ обеспечить себя кошерным продуктом, сведя процесс к искоренению некошерных продуктов. Слово «кошерный» можно заменить словом «лояльный», а продукт – он и есть продукт, его любая толпа выделяет из своих рядов в необходимых количествах, как желудочный сок. Мне кажется, Россия к этому и движется.

– Пути России неисповедимы, но то, что сегодня там происходит, рано или поздно приведет к духовному обновлению, – задумчиво произнес Варшавский, внимательно рассматривая пузатую гжельскую чашку, одну из двух, уцелевших у Виолы после большого лос-анджелеского землетрясения 1994 года.

– А вы можете предсказать будущее России? – спросила Виола.

– Я знаю это будущее. Я его вижу. К сожалению, дорога Российской истории никогда не была и не будет устлана розами. Как говорится: через тернии – к звездам… по живым судьбам, через личные потери, трагедии. Но это единственный путь, понимаете? Он не станет повторением американской, французской или китайской модели. Страшные катастрофы ожидают Россию впереди, но она обретет статус могучей державы. И приход мессии явится венценосным триумфом российской судьбы.

– Мессия появится в России?

– Я не могу дать вам точный ответ на этот вопрос. Одно могу сказать наверняка – он будет евреем из Давидова колена.

– Стало быть вы еврей-христианин? – спросил Юлиан.

– Да. Вас это удивляет?

– Меня не удивляет. Я констатирую факт. Одно время переход в христианство был довольно популярен среди русской интеллигенции. Может быть, вы полукровок, как я?

– Нет, по происхождению я чистых еврейских кровей. А мой дедушка по материнской линии даже был раввином в Польше. Известным цадиком. Но не забывайте, что христианское движение возникло в древних еврейских общинах как вызов ортодоксальной линии, как чистое диссидентство.

– И все же вы в этом смысле ренегат. Дедушка, вероятно, переворачивается в гробу, когда вы креститесь.

– Не переворачивается. Его сожгли немцы.

– Простите… мне не хотелось…

– Ничего… ничего. Я только констатирую факт. Я его совершенно не помню. Мои родители во время войны находились в эвакуации на Урале, работали там на шахте, добывали уголек для родины. Вскоре после войны они попали во Львов. В1957 году в квартире, где мы жили, из-за короткого замыкания случился пожар, мои родители угорели… Я в это время был в пионерском лагере. При пожаре, а еще больше при его тушении, почти все, что находилось в квартире, было уничтожено, если не огнем – так водой. У меня и фотографии дедушки не сохранилось.

– Могла ли ваша детская травма подтолкнуть вас к христианству? – спросила Виола.

– Да… конечно, но не сразу… Я ведь был ребенком и о многом стал задумываться позднее, когда подрос. Но уже в юношеском возрасте я стал интересоваться литературой, в том числе апокрифической – о загробной жизни, о беспомощности человека перед ударами судьбы и о силе духа тех, кто шел путями веры… Я читал Флоренского, слушал религиозные предачи по Би-би-си, которые вел отец Василий Родзянко… И уже тогда я постепенно открывал для себя религию и пытался найти себя в религии…

– Стало быть, ваша вера – результат личной трагедии и, как следствие, результат отсутствия рядом человека с сильной волей, вроде дедушки-раввина, который бы не дал вам уйти с ортодоксального пути? Выпади вам другая карта, вы бы пошли в ешиву и стали, скажем, кантором в синагоге, а не выкрестом.

– Кантором не стал бы. Слух у меня есть, но пою я подобно многим непризнанным тенорам, только когда принимаю душ. А слово «выкрест» мне не нравится. Хотя я слышал в свой адрес и похуже определения. Один ядовитый антисемит, вступив со мной в спор и пытаясь уязвить побольнее, сказал, что я «жид-навыворот». Но ко мне такого рода грязь не пристает. Меня трудно унизить, на мне это обламывается. Я христианин, и точка. Вера не имеет никакого отношения к национальности, она – наднациональный феномен, и в этом ее сила. Она может и должна объединять людей с точки зрения веротерпимости, уважения к чужому мнению, оставаясь при этом хозяином на своей собственной территории. Христиане наиболее терпимы к чужой вере, в отличие, скажем, от агрессивной нетерпимости мусульман. Поймите, когда я называю себя христианином, это не значит, что я отвергаю веру отцов. На самом деле Бог, как бы вы его не назвали – Яхве, Аллахом, Богом-отцом или Абсолютом – является Богом для всех, даже для тех, кто это отрицает. Или не любит упоминать. Это к нему обращено Христово моление о чаше – самое, на мой взгляд, проникновенное и сокровенное обращение сына к отцу – как бы примирение земной юдоли с божественным кредо. И то, что Христос трижды повторяет эти слова: «Авва Отче, мимо пронеси чашу сию…» – тоже неслучайно, он фактически принимает последнее крещение непосредственно от Небесного Царя, Духа Святого и собственной совести… Так что, по большому счету, мы все вышли из Ветхого Завета. Он – как корень старого дерева… дерева, на котором по весне распустились новые листья. – Варшавский помолчал, словно прислушивался к шелесту молодой листвы, удовлетворенно улыбнулся и поднялся, собираясь уходить. – Я был рад с вами познакомиться поближе. Надеюсь, мое общество вас не очень раздражало, а мои догадки, связанные с Нострадамусом, быть может, вызовут у вас интерес к этой необыкновенной личности. А мне пора возвращаться в свою келью. И отдыхайте, отвозить меня не надо. Я пройдусь пешком.

– Не заблудитесь? – спросил Юлиан.

Варшавский снисходительно улыбнулся.

– Я могу с закрытыми глазами дойти до дома. Во-первых, я очень хорошо ориентируюсь и, пока вы меня везли сюда, запомнил дорогу, а во-вторых, у меня есть такой амулет – кусок янтаря из Юрмалы, который мне подарил когда-то один латыш, очень продвинутый человек, высланный большевиками в Сибирь сразу после войны. В этом янтаре можно увидеть двух муравьев – не ясно, сражались они между собой за хлеб насущный или пытались вдвоем выбраться из липкой ловушки. То, что событие могло произойти несколько миллионов лет назад, всегда меня поражало. Два существа, две козявочки, преодолевшие вечность и одновременно остановившие мгновение… Надо было только оказаться в янтарной смоле, и время запечатлело немую сцену, как моментальный снимок, сделанный с выдержкой в миллион лет. Этот амулет – мой биологический маяк. Я всегда держу его дома. Он, по сути, мой оберег, помогает избегать тупики, всякого рода ловушки и посылает мне сигналы, которые я воспринимаю третьим глазом.

– Ой, как все было интересно, очень жаль, что вы должны уходить, – сказала Виола.

– Мой режим может показаться слишком консервативным, но мне нельзя поддаваться на разного рода соблазны. Я еще час медитирую перед сном, занимаюсь йогой, одним словом, укрепляю нервную систему. Предстоит нелегкая неделя. Ко мне очередь стоит на два месяца вперед. Но, надеюсь, мы еще увидимся. А с вами мы сразимся в следующий раз, – добавил Варшавский, поворачиваясь к Юлиану.

– Рыцарский турнир? Согласен. Только без крови…

– Рыцари устраивали турниры в первую очередь для того, чтобы увидеть восхищение в глазах прекрасной дамы, – произнес Варшавский и галантно приложился к ручке Виолы.

– Бедная дама, – ухмыльнулся Юлиан. – Нелегко ей будет проявить благосклонность в этой ситуации.

Соблазн

– Я, пожалуй, сбегаю, проверю почту, – сказал Юлиан, едва за Варшавским закрылась дверь.

– Не трудись, почты сегодня нет.

– Ах да… воскресенье. Ну, тогда проверю, куда наш рыцарь повернул – направо или налево. Я сделал большой круг, когда вез его к нам, две улицы были перекрыты из-за какой-то аварии, и я несколько раз менял направление…

Он выскользнул за дверь, а Виола подошла к зеркалу и стала внимательно себя рассматривать.

– Ничего еще бабенка, – сказала она, проведя пальцами по щеке, и слегка повернула голову набок, разглядывая свою шею.

Юлиан вернулся, запыхавшись, буквально через несколько секунд:

– Лев-отшельник бодрым шагом направился в свою келью – и, представь себе, сразу повернул направо, на юг, хотя я завез его с северной стороны.

– Может быть, у него действительно дома есть этот янтарный амулет, – задумчиво сказала Виола.

– Возможно. С встроенным трансмиттером. А на шее висит радарчик. Вот и весь фокус.

– И все-таки, Жюль, я должна тебе сказать, он очень непростой человек. Я совершенно не знаю всю предысторию его жизни, каким образом он стал тем, кто он есть, но некая тайна из прошлого не дает ему покоя…

– Вполне возможно, что он член какого-нибудь эзотерического братства, куда принимают только тех, кто совершил экстраординарный поступок, например, вышел из телесной оболочки, слетал на Венеру и вернулся обратно…

– Знаешь, когда он начал про гречишное зерно говорить, я просто обалдела. Было такое ощущение, что он молотил под диктовку.

– Я тоже это заметил. Он, похоже, был в трансе.

– Я, кстати, совершенно не поняла, как он связал это зерно с автомобильным двигателем.

– Полный бред… – покачал головой Юлиан, после чего подошел к Виоле сзади и начал легонько массировать и поглаживать ее плечи.

– А эти голоса… – она слегка откинула голову назад и закрыла глаза, разомлев от вкрадчивых движений его рук. – Мне было и смешно, и немножко страшно. Как ты думаешь, он действительно что-то слышит или притворяется?

– К сожалению, слышит и на полном серьезе с ними общается. Современная медицина почти единогласна в определении природы такого явления. Голоса оттуда – это несомненный признак шизофрении. Говорить о нюансах я не берусь, но…

– Но ведь он не сумасшедший.

– Нет, конечно. До определенного момента. Все зависит от того, насколько глубоко он затянут в свои диалоги с духами. Карл Юнг тоже обладал такой способностью. Он слышал голоса и воспринимал их как нечто данное свыше, как божественный дар, благодаря чему он контактировал с миром коллективного бессознательного, что не могло не привести к глубоким разногласиям и в конечном счете к разрыву Юнга с Фрейдом, который всей этой метафизики боялся как огня, полагая, что она делает науку зависимой от религии. Но простого объяснения здесь нет. Голоса «оттуда» могут слышать либо люди гениальные, либо шизофреники. К какой категории отнести Варшавского – я пока не знаю…

Он обхватил ее талию, и его руки скользящими движениями стали спускаться к лобку, и ниже – в теплое волнующее море промежности… Виола застонала и положила свои ладони сверху, усиливая это мощное проникновение.

– Ты такая упругая, и ты так вкусно пахнешь, беби… – зашептал он ей на ухо. – Хоть тебя и назвали прекрасной дамой, но пахнешь ты гоночным автомобилем, у которого на виражах дымятся колеса…

– Это рецина! – расхохоталась Виола. – Я выпила целый стакан или даже полтора. Кстати, ты был очень невежлив по отношению к Варшавскому. Мог бы заранее купить нормальное вино… Каберне, например, и не дразнить пожилого человека.

– Какой же он пожилой? Ему на вид лет сорок пять, он мой ровесник, если не моложе меня.

– Волик уверял, что ему пятьдесят три года.

– Ты шутишь! Вот так номер. Это меняет всю картину. Мужчины после пятидесяти, как показывает практика, полностью теряют чувство стыда. Они понимают, что надо брать от жизни всё, что еще не добрали. То-то он расшаркался. В нем взыграла польская кровь: «Целуем ручки… Пьенкна пани…»

– Жюленыш! Ты ревнуешь…

– Ни на йоту не ревную.

– Врешь!

– Меня пан Варшавский просто раздражает своей позой. Властелин человеческих судеб. Война началась чуть ли не по его команде, а Нострадамус здесь вроде джокера в карточной колоде… Выпал Варшавскому джокер – вот и расклад меняется в зависимости от того, кем ты этого джокера назначишь: королем или шестеркой…

– А что если у него эта способность слышать голоса той же природы, что у Юнга.

– Не знаю… не знаю. И с чувством юмора у него тоже не очень… Играет роль библейского пророка…

Виола чуть наклонила голову, Юлиан нежно зарычал и, оскалив зубы, стал покусывать ее шею… В его рычание незаметно проникла знойная гармония африканского сафари, и он, подражая Армстронгу, хрипло пропел: «Let\'s do it, baby, let\'s fall in love…» [5] . Затем, не меняя тембра голоса, он хищно зашептал ей на ухо:

– Не отдам тебя льву из варшавского зоопарка. Идем трахаться в прерии. На свободу! – он начал расстегивать пуговички на ее блузке.

– Ты меня щекочешь. Иди ложись, я сейчас приду – только в душе сполоснусь.

– К черту душ. Хочу тебя взять такой вот, пахнущей жженой резиной и потом…

Треугольник

Юлиан взял с прикроватной тумбочки бутылку с водой, сделал несколько жадных глотков и протянул бутылку Виоле. Он ощущал в теле приятную пустоту сосуда, готового наполниться вновь горячей дрожью гормона. Предчувствие коитуса зарождается, как вибрация в рельсах, созданная мощной тягой локомотива за несколько секунд до его появления из черной дыры тоннеля. И внезапно рвущийся к небу рев в басовом регистре резко меняет окружающий пейзаж, поднимая в воздух стаи птиц с нотных станов провисших проводов.

– Интересно, догадывается ли мессир Варшавский, чем мы с тобой только что занимались? Если он настоящий провидец и сейчас сидит на коврике погруженный в очередную асану, то он должен понимать, что мы не юные пионеры, думающие как бы приспособить путаные мысли Нострадамуса к делу победы над классовым врагом. Мне кажется, он должен зубами скрипеть, увидев, как мы тремся друг о дружку. Да?

Он повернул голову в сторону Виолы, но лица ее не видел в темноте.

– Что-то ты никак от него освободиться не можешь, – сказала Виола. – Он тебе не друг, не враг. Вы поговорили всего пару часов, а ты ему никак не можешь простить его существование.

– Понимаешь, Ключик, у меня возникло странное ощущение, что он очень незаметно, но основательно проникает в нашу жизнь. Я представил себе это как необычный оперный треугольник: Дон Жуан, Донна Анна и Командор.

– Командор – это Варшавский?

– Да.

– Жюль, ты подумай, что говоришь. Командор – отец Анны. У тебя опять идет фрейдистский выверт.

– А разве он не муж? Я, честно говоря, не очень внимательно читал титры, а за итальянской речью, особенно в вокальном воспроизведении, не уследишь, тем более без знания языка.

– Нет-нет. Донна Анна – дочь Командора.

– Допустим. Хотя мне казалось, что у них супружеские отношения. Но даже в этом случае треугольник остается, если говорить о психологическом портрете. Я весь вечер наблюдал за ним… за Варшавским. Он хотел навязать тебе свою опеку учителя над учеником, и одновременно ты у него вызывала совсем другие эмоции, которые он безуспешно пытался скрыть под маской рассудительного гуру… То есть он хотел и одновременно боялся искушения. А как он сегодня смотрел на тебя! Вроде бы так же надменно, как на всех окружающих, но в глазах у него то и дело мелькала какая-то растерянность. Он ведь любит говорить о высокой морали, о нравственном долге… И вдруг эта башня из десяти заповедей начинает давать трещину под давлением неуловимых сил, которые я бы назвал рассеянными лучами женского очарования: мимолетно брошенный взгляд… милая ужимка… закушенная губа… Такие вот пустячки, а он уже ими заарканен… Понимаешь?

– В этом нет ничего странного. Он смотрел на меня так, как смотрят почти все мужчины. Ты ведь не с луны свалился, Жюльен. Меня многие хотят – разве ты не знал? И это для многих вроде назойливого мотива. Они его готовы насвистывать днем и ночью, в надежде, что на их призывный свист женщина обязательно откликнется. Это все типичный мужской шовинизм. Ты себя в этом треугольнике сделал Дон Жуаном, а Варшавского одновременно карающей силой и неутоленным обольстителем, потому что внутренне тебе приятен такой расклад. Ты и здесь все строишь по законам психоанализа. И еще мне кажется, ты боишься Варшавского, а мне это обидно, потому что ты – мой мужчина, слышишь? И меня никакие другие варианты не устраивают.

Она зажгла ночник и села на кровати, подтянув колени к подбородку.

– Посмотри на меня. Что ты видишь?

– Вижу молодую цветущую женщину, которая отдалась мне по полной программе и, если я не просчитался, кончила пять раз.

Виола расхохоталась.

– Ты считал? Обычно это делают бабы и бывают счастливы, когда сбиваются со счета. Ты, Жюлька, очень на себе сконцентрирован и очень при этом ревнив. Прямо Отелло какой-то. Запомни, ревность для психолога – это плохой советчик. А насчет молодой цветущей женщины – спасибо, но и ты мужичок в самом соку, я тебе это много раз говорила. Только ревнив не по делу…

– Да, я ревнив, черт меня дери! Я ревнив, но это происходит, потому что ты того стоишь. Ты архисексуальна. Любой твой жест приобретает окраску соблазна. Ты тряхнешь гривой, и уровень тестостерона в округе тут же подпрыгивает.

– Ах, бедняжка, будто тебе нечем тряхнуть.

– Чем я могу тряхнуть… разве что стариной.

– Дурак ты у меня, – сказала Виола, обнимая его и ложась на него сверху. И вот тебе совет: никогда не занимайся подсчетом своих побед и не спрашивай женщину, сколько раз она кончила и кончила ли вообще. Правду вряд ли узнаешь. На самом деле я кончила сегодня два раза, а еще несколько раз была очень близко, но немножко переигрывала, чтобы тебе потрафить. Понял?

Типун

В понедельник утром машина Виолы не завелась.

«Сглазил, черт!» – сквозь зубы выдавил Юлиан. Он срочно вызвал буксир, и машину отволокли к механику. Юлиану пришлось везти Виолу на работу на своем красном «мустанге». Пока они тащились в трафике по Пятому фривею, Юлиану мерещился Варшавский в белом хитоне, сидящий в позе лотоса и монотонно бубнящий одну и ту же сутру: «Проверьте приводной ремень и поменяйте аккумулятор». С облегчением он вздохнул только через пару часов, когда ему позвонил механик и сказал, что нарушился контакт аккумуляторной клеммы….

– А сам аккумулятор в порядке, менять не надо? – осторожно спросил Юлиан.

– Аккумулятор в норме, – ответил механик.

– А ремень ты проверил, не свистит?

– Уже не свистит, – успокоил механик. – Туда, видно, песочек попал, я побрызгал аэрозолем, мотор крутится как новенький.

– Первый прокол неуязвимого Козлевича, – с удовольствием объявил Юлиан Виоле в тот же вечер. – Аккумулятор в полном ажуре.

– Я с самого начала не придавала этому серьезного значения, – сказала Виола. – Ему надо было пустить пыль в глаза.

Хотя в его рассуждениях, мне кажется, есть смысл. Предметы, которыми мы владеем, все же как-то к нам привязаны – или мы к ним. Согласись.

– Конечно, если я возьму и открою твою пудреницу, чтобы посмотреть в зеркало, на меня оттуда глянет малопривлекательная физия мизантропа-психоаналитика, у которого лысина постепенно становится частью лица. А ты, заглядывая в это же самое зеркальце, видишь пухлые губки, хорошенький носик и не менее хорошенькие глазки.

– И морщины под этими глазками, особенно по утрам, – добавила Виола.

– Но ты тут же попудрилась, и зеркальце тебе поет дифирамбы.

– Так ведь у тебя свое зеркальце на этот случай есть. Ты забыл? Оно именно с тобой разговаривает, а не со мной. Помнишь, Варшавский говорил о помазке, который остался после смерти его отца? Для меня в этом есть что-то… пусть просто толчок к воспоминаниям, но ведь они возникают не на пустом месте. Вещи – единственные свидетели чего-то, навсегда исчезнувшего из жизни… Ты не согласен?

– Да-да, простые незамысловатые вещи, которые Варшавский тут же превращает в вещественные доказательства.

– Не ворчи, Жюль, будь добрее. Не отнимай у человека хорошее ради того, чтобы поставить на его место плохое, потому что тогда человек легче укладывается в твою негативную схему. Он, кстати, час назад звонил. Поблагодарил за вечер. Спасибо, говорит, за вкусно приготовленную кашу и не менее аппетитные разговоры». На что я ему отвечаю: «Не утешайте, мне до сих пор стыдно за эту кашу». А он вдруг засмеялся совершенно таким, знаешь, искренним смехом и сказал: «Я понимаю, что вам эта каша поперек горла встала. А Юлиан весь вечер просто маялся от тоски по мясу. Я же по глазам видел. Знаете, – говорит, – есть такая старая русская поговорка про гречневую кашу: горе ты наше, гречнева каша. Есть не хочется, а выкинуть жаль…»

Юлиан засмеялся, похлопывая себя по животу:

– Представляю, как она ему самому надоела. Странно все-таки устроен человек. Еда ему не доставляет удовольствия. Но философия у него непробиваемая: мясо – от лукавого, а вот каша – то, что народ прописал. Видимо, свои голодные фантазии он удовлетворяет только в процессе готовки. Не удивлюсь, если он бормочет над кашей заклинания, а может быть даже, совершает ритуальные танцы…

– Он, кстати, собирается нанести тебе в четверг визит. Просил, чтобы ты позвонил ему накануне, в среду, и вы обговорите детали.

– Что же он, интересно, собирается делать? Окуривать мой офис ладаном? Глушить чертенят мухобойкой? А может быть, обрызгивать скипидаром стены?

На последних словах Юлиан широко зевнул и несколько раз комично перекрестил рот. Виола прыснула в ладошку.

– Ключик, а почему раньше рот крестили, когда зевали?

– Ну… я думаю, как бы закрывали на замочек, чтобы нечистая сила на язык не села.

– Правда? – спросил Юлиан.

– Правда, – без тени улыбки ответила Виола. – У этой нечистой силы даже есть имя.

– Какое имя?

– Типун! – тут она сама не выдержала и расхохоталась, обхватив Юлиана за шею и жадно целуя в губы. – Будешь болтать – заработаешь типун, – прошептала она, а будешь меня любить – получишь в подарок мой язычок, а он такой сладкий…

– Кстати говоря, о подарке. Что тебе подарить?

– Мне?

– Виола, очнись, у тебя в субботу день рождения. Мы идем в ресторан, ты забыла?

Виола ничего не ответила. В глазах ее мелькнула тревожная нотка и тут же погасла, унося в заресничную страну свою тайну.

– Да-да… День рождения.

– Не слышу радости в голосе.

– У нас на работе начались увольнения, стало мало заказов, все ходят взвинченные… Какое уж тут настроение…

– Ключик, ты же для них, как «Wonderwoman», решаешь самые запутанные головоломки, не боишься принимать решения. Только отсутствие корпоративной стукаческой логики мешает тебе продвинуться по служебной лестнице.

Она грустно улыбнулась и беспомощно пожала плечами.

Зеркальце

Ключ повернулся с легким щелчком, и Юлиан вошел в свой офис. Жалюзи были полузакрыты. Мигала лампочка автоответчика. Юлиан сел в свое кресло и закрыл глаза.

Грустная улыбка Виолы мелькнула перед ним, будто одиночный цветной снимок, выхваченный наугад из груды черно-белых фотографий. Он включил автоответчик.

«Жюль, – прозвучал ее голос. – Когда будешь резервировать ресторан на субботу, – не забудь, что кроме нас будут еще две пары – Гельманы и Устиновы. Всего шестеро. Ирена не придет, она улетает по делам в Сан-Франциско. И позвони… мне очень грустно. А лучше приезжай пораньше, ладно?»

Он медленно поднялся, подошел к окну и открыл жалюзи. Тяжелые темно-зеленые листья магнолии выглядели как драпировка на сером полотнище неба. Шум улицы почти не проникал в комнату через плотно затворенные окна.

Кабинет у него был небольшой, но достаточно уютный, с той необходимой долей прайвеси и неуловимой гармонии, которые по замыслу должны снижать давящий элемент чужого – то есть его – присутствия до минимума. Он постарался избежать нагромождения мебели, и, кроме рабочего кресла, журнального столика и удобного диванчика для пациентов, все остальное – высокая амфора у окна, односекционный стеклянный книжный шкаф у двери и настенная вешалка в углу, казалось, принадлежали к плеяде молчаливых слуг, не показывающих свое присутствие до того момента, пока их не окликнут. Две нейтральные фотографии на стене, словно потайные окна, струили в комнату неяркий свет приглушенной реальности.

Аскезу интерьера смягчало несколько предметов, примостившихся на журнальном столике: неглубокая круглая ваза, в которой мягкой грудой лежало саше, диспенсер с салфетками и простенькая багетная рамка, в каких обычно держат семейные фотографии. В рамку, однако, было вставлено зеркальце – элемент, необходимый Юлиану по той простой причине, что ему не всегда удавалось контролировать выражение лица во время приема пациентов. Когда он только начинал свою карьеру психолога, его старший брат, служивший менеджером в большой ювелирной компании, как-то сказал ему: «Для психотерапевта ты очень прозрачен. Поработай с мимикой. Я уже несколько раз замечал, как кривится твоя улыбка, когда ты вынужден слушать какого-нибудь зануду. Создается впечатление, что ты мужественно терпишь зубную боль, а если личность говорящего тебе неприятна, то кажется, что у тебя болят все зубы сразу».

Зеркальце на журнальном столике стало своего рода контрольной лампочкой. Юлиан заглядывал в него довольно часто, проверяя «статус лица», как он любил говорить. Статус нередко выглядел весьма кисло. «Я, оказывается, не умею скрывать самую опасную эмоцию в моей профессии – скуку, – сказал он однажды Виоле. – Если человек несет чушь или переливает из пустого в порожнее, я начинаю смотреть на него, как инквизитор на еретика…».

Юлиан взял рамку в руки. «Кушать не хочется, а выбросить жаль» – произнес он, подражая голосу Варшавского. Зеркальце без уловок показало кривую ухмылку на лице Юлиана. Он что-то вспомнил, взглянул на часы, затем достал из своего «дипломата» маленький диктофон и скороговоркой произнес: «Не забыть в понедельник позвонить доктору Ле Беллу в связи с транссексуалом и поделиться своими соображениями».

Прана

Он выключил диктофон, и в ту же секунду в дверь вежливо постучали. Юлиан быстро встал из-за стола, несколько секунд помедлил и негромко произнес: «Входите, Леонард». Дверь отворилась.

– Не помешаю? – спросил Варшавский, переступая порог.

– Нисколько. Мы же договаривались. Присаживайтесь, – Юлиан качнул головой в сторону диванчика.

Но Варшавский будто не слышал его. Он закрыл глаза и сложив ладони лодочкой приблизил их ко лбу.

Магнолия за окном вдруг вся затрепетала от резкого порыва ветра, и одна из веток даже ударила в стекло, словно просила впустить ее.

«А ведь такое уже было… в моем сне», – мелькнуло в голове Юлиана.

– Вы давно сняли это помещение? – спросил Варшавский.

– Не очень. В начале июня.

– А вы помните детали?

– Какие детали?

– Вы сами нашли это место? По объявлению?

– Нет, конечно. В Америке для этой цели существуют специальные агенты. А почему такой интерес к скромной обители психотерапевта?

– Объясню. Скромная обитель психотерапевта на самом деле таковой не является. Почему именно вы стали счастливым избранником? Случайность ли это или преднамеренный, далеко идущий расчет – не знаю. Но в случайности такого рода я не верю. Так вот: по невероятному разбросу вероятностей в масштабе единица на миллион именно ваш офис оказался открыт для максимального проникновения энергии космоса – чистой праны в ее наиболее мощном проявлении. Прибор зашкаливает, понимаете?

– Какой прибор, Леонард? Не говорите загадками.

– Прану, которая пронизывает космос, можно представить в виде энергетического столба, несущего в себе молекулы мировой души и даже отголоски высшего разума. Таких мест на планете немного. Это дыры в биосфере, через которые проникает космический поток невероятной потенции. Они встречаются на Тибете, в Сибири, на Амазонке… Но там, где пустила корни цивилизация, подобное явление – чрезвычайная редкость. Вы, сами того не подозревая, стали обладателем немереного богатства.

– А мой сосед со второго этажа, тот парень, что подо мной, тоже сейчас балдеет от присутствия мировой души, сам того не подозревая?

– Юлиан, отбросьте в сторону ненужный сарказм. Все очень сложно… и одновременно просто. Когда я говорю «столб космической энергии», не превращайте его в столб пыли, которую сейчас высветил луч солнца. Ваше трехмерное видение мира не вмещает в себя многомерность космоса. Эта энергетическая река может прерываться здесь, на уровне Агни, то есть вашего третьего глаза, чтобы возникнуть вновь где-нибудь в пустыне Гоби или в глухой литовской деревушке, куда я попал много лет назад, в начале семидесятых. Знаете, какая произошла со мной интересная история? Я со своим приятелем – он года на три старше меня – решил прокатиться по Прибалтике на новом «Запорожце», который папа моего приятеля приобрел, простояв в очереди почти двадцать лет. Этот красный карлик в те годы нам казался даром небес, хотя долго после нашей поездки мне вспоминался его капризный нрав и изнурительные попытки постоянно прикупать у каких-то жуликов жиклеры – простую резиновую прокладку, из-за которой все время со всех дыр что-то подтекало. И вот, недалеко от Пане-вежиса мы остановились в небольшой деревне, где крестьяне по сходной цене продавали домашнее пиво, которое сами же и варили. Мы зашли в покосившуюся хату, похожую на хлев, и я тут же понял, что над этой развалюхой находится истинный рог изобилия космической праны. Я даже ощущал покалывание на коже – благодатный дождь мудрости и любви… И мне хотелось тут же поделиться несказанным чудом с людьми, которые из поколения в поколение ютились в этой хате с земляным полом. Но меня бы приняли за сумасшедшего. В доме жил глухой старик с культяпкой вместо ноги, молодая женщина с морщинистым изможденным лицом, немытые болезненные дети… Жалкий мир нищеты и запустения, слепые кроты, не ведающие о красоте окружающего мира. И надо же, сегодня – в Лос-Анджелесе, в этом капиталистическом гнездовье, второй раз за всю мою жизнь я сталкиваюсь с подобным откровением сил небесных.

Варшавский неожиданно стал строг лицом и, подняв глаза, произнес: «Отче наш! Да святится имя Твое!.. Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…»

Потом он размашисто перекрестился и сделал небольшой поклон в сторону амфоры у окна.

Юлиан стоял, прислонившись к своему книжному шкафу. Вид у него был довольно растерянный.

Амфора

– Вы верите в карму? – неожиданно спросил его Варшавский.

– Я даже не знаю, есть ли у меня готовый ответ… – Юлиан потер ладонью лоб. – Карма, карму, кармой… Если слово часто повторять, смысл теряется. А именно это слово треплют языками все, кто только может. Кармические связи, кармический узел… Какая-то словесная эквилибристика.

– Вы правы, – согласился Варшавский. – Большинство употребляют понятие «карма» всуе, не вглядываясь в закономерность событий и в жизненные катаклизмы. Но в этой небольшой комнате, пронизанной божественным светом, карма переступает границу мифа и становится частью вашей, моей, любой жизни, которая окажется под этим сконцентрированным прожектором. – Варшавский подошел к дивану, погладил рукой высокую изогнутую спинку, усмехнулся и сел, поудобнее вытянув ноги. – Вот видите, я безо всяких колебаний оседлал ваш любовный диванчик и готов к перекрестному допросу.

– Перестаньте, – махнул рукой Юлиан, резко крутанул свое кресло против часовой стрелки, но также неожиданно остановил его. – Я здесь никого не допрашиваю. Люди делятся со мной своими переживаниями, страхами… Я приемник. Они – трансмиттеры. Влияю ли я на их судьбу – не знаю. Но определенно знаю из своей собственной жизни, что рок или карма, если угодно, преследует и настигает человека рано или поздно. Это случилось с моим отцом…

Юлиан сел в кресло. Лицо его было сосредоточенно. Он пригладил ладонью волосы и посмотрел в окно.

Варшавский слегка развел руками:

– Что же вы замолчали? Разве вам не хочется выговориться мне после того, что вы услышали?

Юлиан усмехнулся:

– Мы, вроде, поменялись ролями… впрочем, меня такие вещи не сильно волнуют. Во время учебы в колледже мы, студенты, часто менялись ролями с преподавателями, играли, как вы говорите, и психов, и психоаналитиков… Странно, что я вспомнил своего отца. Он всегда смеялся над подобными вещами. Был очень земной человек: ни в Бога, ни в черта не верил, любил выпить, блеснуть своим остроумием перед красивой женщиной. Все меня в нем восхищало: бравада, умение очаровать собеседника, военная выправка. Я ростом пошел в маму, к сожалению… Отец у меня был высоким, очень физически сильным человеком. Меня, разумеется, не крестили, но фамилию записали материнскую, чтобы в жизни было меньше неприятностей. Так я стал Давиденко, а мог бы стать Перельмутером – по папе. Был он из Минска, и половина его семьи погибла на третий день войны после жесточайшей бомбежки города. Отец уцелел и через три месяца семнадцатилетним парнем уже оказался на фронте, два года воевал, был тяжело ранен, списан и после окончания войны поступил в военно-медицинскую академию, решил стать хирургом. К тому времени он уже знал, что почти все его родственники погибли… Смерть настигала всех по-разному… кого на фронте, кого во рву расстреляли… Бабку мою повесили полицаи после того, как белорусы, которые ее прятали у себя, испугались последствий и выдали немцам. В 1977 году мне исполнилось восемнадцать лет, а моему отцу пятьдесят четыре. Мы с ним родились с разницей в один день. Папа был еще полон сил и энергии. Но тут случилась одна история, которая неожиданно укоротила его жизнь. К тому времени у него было звание подполковника, он заведовал хирургическим отделением в военном госпитале и ездил на работу на трофейной немецкой машине. Это был «Опель» черного цвета. Знаете, я до сих пор помню запах, исходивший от этой машины. Современные автомобили такого запаха лишены. Может быть, его создают смесь дизельного топлива, горячего металла, потертой кожи на сиденьях… не знаю… Отца возил шофер-сверхсрочник, очень осторожный и дисциплинированный малый, но проклятая карма нашла обходной путь. Однажды зимой по дороге на работу отец задремал, машину неожиданно повело юзом прямо на снегоуборочный комбайн. Удар был несильным, но так как папа спал, его бросило вперед, он расшиб лоб о ветровое стекло, а главная сила удара пришлась на его правое колено, которое оказалось раздробленным. Отца оперировали его же товарищи по хирургическому отделению. Сложили коленную чашечку по частям, а через год с небольшим он умер от обширного инсульта. Ему не исполнилось даже пятидесяти пяти. Врач, который делал вскрытие, сказал мне, что отца убил тромб, возникший скорее всего в ноге от удара в коленную чашечку. Этот блуждающий тромб долго путешествовал по его телу, пока не попал в одну из магистральных артерий мозга. Я однажды рассказал эту историю американскому врачу-хирургу, но тот рассмеялся и стал меня уверять, что такого не бывает, не мог тромб из ноги попасть в голову. Я бы и сам усомнился, но мне не дает покоя одна мысль. Трофейный немецкий «Опель», на пассажирском кресле которого ездил отец, в годы войны мог с той или иной степенью вероятности принадлежать гестаповцу или чиновнику как-то связанному с массовыми убийствами, с холокостом… понимаете? То, что авария и травма повлияли на папино здоровье, – несомненно. Подобные вещи даром не проходят. А двигался ли тромб, как пуля замедленного действия по фатальному маршруту, или ослабевший организм потерял свою былую сопротивляемость – это уже не так существенно. Папа оказался последним из большой еврейской семьи, полностью уничтоженной немцами, и убила его немецкая машина.

– Карма, карма! – сияя глазами, закричал Варшавский и даже вскочил со своего места. – И это всё настоящее, никакой беллетристики, подгонки фактов, мифических историй. Всё настоящее!

Он порывисто выбросил руку и посмотрел на часы.

– Меня должны подобрать через пять-десять минут. Знаете, скажу вам откровенно, если бы завтра я потерял все деньги здесь, в Америке заработанные, открытие этой комнаты – уже высшее вознаграждение. И я вам, по-честному, немножко завидую. А это редко случается. Я себе цену знаю. Многие завидуют мне, а не наоборот. Потому что я – number one! И я, вы слышите, только я смогу подключить вас к этому каналу.

– Что значит подключить?

– Энергия, которая пронизывает ваш кабинет, не имеет аналогов, но для сравнения ее можно приравнять к радиоволнам. У вас в комнате неслышно звучат симфонии, джаз-оркестры и литературные диспуты, но вы можете все это услышать только, если подключитесь к эфиру. А для того, чтобы стать приемником праны и подключиться к космосу, нужно пройти через посвящение, произнести особую молитву…

– Только не сегодня. У меня сильно разболелась голова.

– Я могу снять у вас головную боль за несколько минут.

– Вместе с головой?

– Что? – переспросил Варшавский.

В эту минуту зазвонил его мобильный телефон.

– Ну вот, шофер меня вызывает. Он внизу, а перед зданием нельзя парковаться. Но мы с вами к этому разговору еще вернемся, – добавил он, уже закрывая за собой дверь.

Юлиан в оцепенении сидел несколько минут, глядя на линейные срезы солнечного света на стене, потом он поднялся и подошел к стоящей у окна амфоре. Купил он ее случайно у галерейщика на распродаже. Это была хорошо выполненная стилизация с микротрещинами на глазури и с искусно сделанным проломом посередине тулова. Создавалось впечатление, что амфору достали поврежденную с морского дна. Он прикоснулся пальцами к кромке горловины и заглянул в ее черноту.

Свет, который проник через пролом, оставил на внутренней стенке амфоры неясно очерченное пятно. Оно напоминало трепетное пламя свечи, хотя было сотворено из короткого, как побег-пасынок, солнечного луча. Этот луч отразился от стеклянной дверцы книжного шкафа и скользнул внутрь амфоры, подчиняясь не столько физическому закону, сколько императиву зарождения жизни, согласно которому даже самая матерая тьма, оплодотворенная лучом света, становится его постоянным соглядатаем и пособником.

Шабское

Столик он заказал, как просила Виола, в уютном дворике ресторана, и мэтр, с которым он был шапочно знаком, посадил их в самом лучшем месте – рядом с пышным кустом камелии.

Они пришли немножко заранее. Виола, рассеянно оглядываясь и поправляя прическу, протянула руку к мерцающему в сплетении веток цветку и понюхала его.

– Как жаль, что камелии не пахнут, – сказала она.

– Есть только один способ заставить их благоухать… Знаешь какой? – Говоря это, Юлиан незаметно опустил руку в боковой карман пиджака и взглянул на Виолу с невинным видом многоопытного заговорщика.

– Сюрприз? – спросила она, чуть закусив губу. – Я люблю сюрпризы, особенно на день рождения.

Юлиан протянул ей небольшой сверток:

– Извини, это не такой большой сюрприз для тебя, но зато твои любимые.

– Картье! Пантера! – она улыбнулась. – Действительно, камелии теперь обретут аромат, которого им так не доставало… Спасибо, Жюленок. Ты настоящий джентльмен. Умение вручить женщине подарок вовремя – это редкое искусство. Кстати, я забыла тебе сказать, наш и без того маленький коллектив сократился на одного человека. Устинов придет без

Даши. У нее дежурство. Но она после девяти освобождается и подъедет к десерту.

– Как интересно работает женский мозг. Ты увидела изображение пантеры на коробке духов и вспомнила о Даше. Ассоциация по физиономическому сходству? Она действительно женщина пугающе крупная, я бы сказал хищная, только реснички, как инфузории.

– Не понимаю, при чем здесь инфузории?

– При том, что она очень смешно шевелит ресничками – просто как инфузория. Я понимаю, она твоя подружка, но согласись, у нее несколько замедленная реакция, хотя фигурой она вся в Сирену Вильяме. И одевается всегда соответственно: какие-то платья из жесткой ткани со стоячим воротником.

– Жюль, умерь свой критицизм, Дарья – добрейшая душа, немножко наивная и со своими причудами, но у кого их нет. А воротнички носит высокие, потому что у нее шрамик на шее, и она не хочет, чтобы его видели и задавали глупые вопросы.

– Так почему бы ей не прийти ко мне? Я могу ее недостатки и страхи переориентировать, и она станет железной леди, как Тэтчер. А кстати, отчего у нее шрамик на шее? Поцелуй Дракулы?

– Не скажу. И потом, гости на подходе…

К столику почти одновременно подошли супруги Гельманы и Саша Устинов – без жены, но с букетом пестрых лилий.

Миша Гельман – сухопарый смуглый мужчина с живыми веселыми глазами и некрасивым костистым носом добыл из пиджака конверт и протянул Юлиану. При этом, пародируя ленинскую интонацию, он картаво прокукарекал:

– Конверт возьми себе, а содержимое отдай имениннице. И не перепутай.

Верочка, его жена, хихикнула и потерлась о щечку Виолы, сморщив носик и томно прикрыв глаза. Она представляла из себя очень пикантную коротышку миниатюрного сложения, ухоженную, как гладкошерстная декоративная собачка китайской породы. На пальце у нее сияло платиновое кольцо с крупным брильянтом.

Саша Устинов – высокий худощавый шатен, обладатель растрепанной бородки и очков в тонкой позолоченной оправе, протянул Виоле букет, быстро чмокнул ее по-французски в обе щеки и, слегка покраснев, поцеловал руку.

К столику подбежал черноусый официант в белом длинном переднике с большим накладным карманом, из которого выглядывал потрепанный уголок книжки заказов. Он протянул Юлиану винную карту.

– Я думаю, возьмем по бутылке белого и красного, – обращаясь к гостям, объявил Юлиан. – Ключик и Сашка любят белое, а мы с Гельманами, для затравки, разделим на троих бутылочку Пино Нуар.

– Виола, ты выглядишь сегодня прямо как модель с обложки, – несколько жеманно произнесла Верочка, кладя подбородок на тыльную сторону ладони, – причем, ладонь она повернула так, чтобы камень был хорошо виден со всех точек зрения.

– Очень красивое кольцо, Веруша, – отметила Виола.

– Да, огранка «принцесса», здесь почти три карата, это Мишенькин подарок, он ведь у нас теперь из ассистентов выбился в профессора и возглавил департамент…

– Что-то тут не то, – встрепенулся Устинов. – Кто кому должен дарить подарки? Разве не ты ему?

– Ну, начнем с того, что Мишенька никогда не получил бы это место, если бы я на нем не висела. Он у меня умный, но лишен главного качества преуспевающих мужчин – инициативы. Правда, Мишута?

Гельман, который в этот момент закончил намазывать маслом ломоть хлеба, весело кивнул головой и с видимым удовольствием откусил большой шмат, вымазав маслом верхнюю губу. Все рассмеялись.

– Мишка, – с восторгом сказал Устинов, – я сегодня обязательно выпью за твое наплевательское отношение к жизни. Ну и конечно, за твою жену, которая лепит из тебя капиталиста.

– Я присоединюсь, – поддержал Юлиан, – но сначала выясню, откуда у научного сотрудника, пусть даже с профессорскими замашками, деньги на такую дорогую вещь.

– А вот приближается наш гарсон с вином, – продолжая улыбаться и густо намазывать хлеб маслом, объявил Гельман.

– Уклоняешься, – прорычал Юлиан. – Но ничего, от ответа не уйдешь. А пока займемся дегустацией. Ключик, ты у нас сегодня будешь сомелье по белым винам. Испробуйте, мадам…

– Это Шардоне? – спросил Устинов.

– Нет, Совиньон бланк. Вино, обладающее чуть терпким ностальгическим оттенком.

– Почему ностальгическим?

– Если тебе когда-то приходилось пить в «винарке» – грязном подвальчике на пыльной одесской улице белое Шабское вино – так это примерно та же лоза, только на этот раз оно стоит в двадцать раз дороже. Зато пахнет Французским бульваром.

– Юлиан, ты разве из Одессы? – спросила Верочка.

– Я родом из Харькова, а в Одессе учился.

– Там проходили его университеты, – пояснила Виола. – А иначе где бы еще он научился такому словоблудию?

Официант, ловко орудуя штопором, открыл бутылку и налил немного в бокал.

– Вы случайно не француз? – поинтересовался Юлиан.

– Нет. Но я знаю названия всех блюд во французской транскрипции.

– Мы попали в правильное место! – щелкнув пальцами, произнес Устинов.

– Как твой Совиньон? – спросил Юлиан Виолу.

– Неплохо, я правда никогда не пробовала Шабское, и мне не с чем сравнить…

– Никогда не сравнивай прошлое с настоящим, – сказал Гельман.

– Потому что сравнение всегда в пользу прошлого, да?

– Нет не всегда… Иногда прошлое горчит, но есть люди, которые это любят…

– По-моему, такая любовь называется мазохизмом, – заметила Верочка, пудря свой носик.

– Пино Нуар в самый раз! – объявил Юлиан. – А как насчет холодных закусок? Есть идеи?

– Жюль, они хорошо делают моллюсков на пару, закажи двойную порцию на всех и какой-нибудь салат, – подсказала Виола.

Юлиан кивнул головой и начал диктовать официанту заказ. Под его диктовку Устинов какими-то непонятными ловкими движениями связал зайчика из салфетки и поставил его перед Виолой.

– Какая прелесть! – воскликнула Виола. – Где ты этому научился?

– В круизе. Когда мы с Дашуней плавали по Багамским островам, нас обслуживал официант из Турции, и он каждый день из салфеток вязал зверушек. Секрет фокуса в том, чтобы салфетка была хорошо накрахмалена, тогда она держит форму.

– Зайчики! – Юлиан постучал вилкой по бокалу. – Вы готовы заказывать второе блюдо? Человек мается…

Не дожидаясь ответа, он кивнул официанту. Тот встряхнул своим блокнотиком, будто освежал его перед главным заказом, и взглянул на Виолу:

– Что желает мадам?

– Truite, s\'il vous plait [6] , – сказала Виола.

– Прекрасный выбор! – огласил официант.

– Простите, что она заказала? – спросил Устинов.

– Форель. Наш шеф готовит ее по особому рецепту: форель обваливается в сухарях из мускатного ореха и обжаривается во фритюре, а в качестве гарнира подаются итальянские вареники с картошкой, грибы порчини [7] , и сверху все это присыпается молодой стручковой фасолью.

– У меня началось такое слюноотделение, что я, пожалуй, тоже закажу форель, – объявил Устинов.

– Но в этом рецепте есть какой-то уклон, отход от принципов французской кухни, – сказал Гельман, продолжая активно поглощать ноздреватый ломоть хлеба.

– Да-да, согласен, явно не нашенский уклон, – кивнул головой Юлиан. – Скажите, а шеф у вас француз?

– Француз, стопроцентный француз, но он много лет жил в Италии и отсюда влияние «кучина итальяна».

– Понятно, французская рыбка заплыла в итальянские озера и заговорила с итальянским акцентом, – подмигивая официанту, сказал Устинов.

– Нет, просто поменяла «се ля ви» на «дольче вита», – поправил Юлиан.

Официант расплылся в улыбке и, повернувшись в сторону Верочки, бросил почтительный взгляд на ее бриллиант.

– Что для вас, мадам?

– Мне, пожалуйста, обжаренную гусиную печенку в персиковом соусе.

– Исключительно удачный выбор! – объявил официант, ставя какие-то иероглифические значки в блокнотик и одновременно перенося взгляд на мужскую половину стола. Здесь выбор блюд не сопровождался одобрительными восклицаниями. Гельман заказал курицу по-провансальски, а Юлиан филе миньон.

– Я остаюсь при рыбе, – играя желваками, произнес Устинов, – но если она меня не насытит, откушу у тебя, Мишка, кусок курицы. Тебе ведь не жалко…

Юлиан поднял свой бокал.

Инфузория

– Дамы и господа, пока изыски французской кухни нарезаются, обжариваются, тушатся и выпендриваются, предлагаю выпить. Тем более что есть достойный повод – у нашей Виолы сегодня день рождения. Когда-то в советском прокате шел такой фильм: «Возраст любви» с аргентинской звездой Лолитой Торрес. Мой папа в то время – а это была середина пятидесятых – ухаживал за моей мамой, но все никак не делал ей предложения. И вот они посмотрели «Возраст любви», после чего мой папа решился поменять свою бурную холостяцкую жизнь на что-то менее подверженное эрозии…

– Ой, неужели?.. – сделала огромные глаза Верочка.

– Спокойно, сюрпризов сегодня не будет, – засмеялся Юлиан. – У нас другой повод. Я, собственно, о фильме вспомнил вот почему. Когда мне было лет двенадцать, папа повел меня в Кинотеатр повторного фильма на «Возраст любви». До этого я честно думал, что любить можно только родину, но с первых кадров я влюбился в Лолиту. И вот, много лет спустя, мне встретилась женщина моей мечты. И должен вам сказать, что любовь к такой женщине важней организму, чем любовь к родине. Потому что у настоящей женщины возраст любви не имеет никакого отношения к биологии, а относится к области даже не физических, а лирических качеств. И в этом смысле именинница для меня – муза без возраста!

Компания с дружными восклицаниями потянулась к имениннице. Юлиан обнял ее за плечи и, прикасаясь губами к щеке, тихо произнес:

– Рыбка моя, у тебя продолжает гулять маленькая грустинка в глазах.

– Вот сейчас выпью Совиньон бланк а-ля Шабское, и она исчезнет, – ответила Виола.

На несколько секунд за столом повисло молчание. Будто нить разговора, которая так легко бегала от одного языка к другому, порвалась и никто не решался связать ее и набросить на челнок. Каждый в этот короткий промежуток времени играл маленькую роль в необъявленной пантомиме, каждый был загадочно подгримирован неярким светом ночного фонаря и бледным пламенем свечи. Юлиан, смакуя вино, смотрел на свое отражение в темном стекле бокала, где он был похож на постаревшего клоуна, снимающего грим перед зеркалом. Верочка с необъяснимой печалью любовалась игрой брильянтовых граней. Ее муж, отрывая золотистую корочку от французской булки, с видимым сожалением выскребал последние запасы масла из блюдечка. Устинов улыбался, бросая затуманенные взоры на Виолу, а она с тревожным предчувствием смотрела, как пробивается свет фонаря сквозь куст камелии и в ярком ореоле отплясывают свой чумной танец ночные насекомые.

Молчание грозило затянуться, но Юлиан спохватился первым:

– Профессор Гельман! – громко сказал он. – Мишка, перестань тромбовать свои сосуды холестериновыми бляшками, а лучше расскажи нам о новых открытиях в науке генетике.

– Зачем вам этих неприятностей? – засмеялся Гельман. – Наслаждайтесь французской кухней, болтайте, травите анекдоты, говорите друг другу комплименты. Открытия в генетике, конечно, тема интересная, но не очень застольная, аппетита она вряд ли прибавит, а в некоторых случаях даже может вызвать реакцию отторжения…

– Ну испытай нас, – предложил Устинов.

– Хорошо, – согласился Гельман, с сожалением поглядывая на пустое блюдце из-под масла. – Вот недавно ученые обнаружили, что геном человека и геном инфузории примерно равноценны. То есть по числу генов они даже сравнялись.

– Инфузории? – с недоверием произнес Юлиан.

– Да самой обыкновенной инфузории, называемой по латыни Tetrahymena thermophila.

– То есть инфузории-туфельки с ресничками?

– Ну… примерно из этого ряда, – улыбнулся Гельман.

Виола прихлопнула в ладоши и, глядя на Юлиана смеющимися глазами, сказала:

– Представляешь, Миша, Юлиан, говоря об одной моей знакомой, уверял меня, что она глупа, потому что глазки у нее, как инфузории.

– О ком это ты так непочтительно? – спросила Верочка с плохо скрываемым любопытством, не забыв при этом сверкнуть брильянтом прямо Юлиану в левый глаз.

– Вы ее не знаете…

– Слушайте, друзья мои, – Устинов привстал и поднял бокал, – я не хочу думать про какую-то инфузорию, находясь во французском ресторане. Я хочу говорить о красоте, о любви, о гусиной печенке – короче, только о приятном. У меня тост.

Он бросил прочувствованный взгляд в сторону Виолы и, откашлявшись, сказал:

– Был один такой греческий божок по имени Мом, который возомнил себя олимпийцем и стал искать недостатки в богине красоты Афродите, но, не найдя ни одного изъяна, от злости лопнул. Так выпьем за красоту, которую ничем нельзя испортить, за красоту без изъянов, за вас, женщины! И за то, чтобы все ваши критики лопнули от злости.

Виола и Верочка театрально взвизгнули и всплеснули ладошками. Устинов вскочил со своего места и с криком «Хочу поцелуй от каждой Афродиты в отдельности!» бросился к ним, чокаясь и обмениваясь поцелуями. Юлиан и Миша перекинулись понимающим взглядом, и Юлиан, хитро сощурившись, спросил:

– Сашка, скажи честно, ты этот тост сам придумал или на «Куличках» нашел?

– Клянусь – сам, – заверил Устинов, не догадываясь о том, какие его ждут последствия.

Юлиан постучал вилкой по бокалу и громко объявил:

– Господа, как только что выяснилось, Саша Устинов, пользуясь отсутствием своей жены, решил примазаться к нашим женщинам и для этого ночью, тайком от супруги, сочинял тост о красоте. Он надеялся, что этот номер у него пройдет. Но, как подчеркнул маршал Устинов на военном параде в честь фельд-маршала Алцхеймера: «справедливость требует справедливости», и поэтому, как только появится Дарья, мы обяжем Устинова признаться в попытке умыкания наших женщин…

– Вот они, соратники по борьбе! – под хохот женщин трагично произнес Устинов.

– Ты, старик, забыл главное правило соблазна, – подмигивая ему, сказал Гельман. – Хочешь меду – делай так, чтобы пчелы тебя не заметили.

– Даже если в голове твоей опилки, да-да-да, – пропел Юлиан.

– Ну, мальчики, вы вошли в раж, сейчас заговорите стихами, – кокетливо произнесла Верочка и, повернувшись к мужу, легонько сдавила ему локоть: – Мишенька, давай поменяемся местами, пока не принесли горячее, я с Виолеттой хочу поболтать.

Шепоток

Она придвинулась поближе к Виоле и, наклонившись, тихо сказала:

– Пока наши петушки кукарекают о своем, давай и мы им косточки помоем. Как у тебя дела с Юлианом? Его тост был просто объявлением о помолвке – я ахнула. Но он, похоже, только подразнить тебя хотел. У вас что-то происходит? Я имею в виду движение в серьезном направлении.

– Пока ничего не происходит.

– Виола, тебе ведь тридцать шесть. Ты не девочка, надави на него, тем более что козыри-то у тебя на руках, а не у него. Он стареет, вот уже наполовину лысый…

– Девочки, о чем вы там шепчетесь? – спросил Устинов.

– Не отвлекайся, Сашенька и, кстати, вытри помаду на левой щечке, а то ведь Дашуня придет – она тебе устроит вырванные годы.

– Так помада ваша – не чужая.

– За чужую по шее дают, а если от своих – то могут и голову оторвать.

– Голову – это еще ничего, – задумчиво произнес Гельман.

– Ты слышишь меня, девочка? Нажми на него или попробуй блефовать, вон Устинов – хороший кандидат, смотрит на тебя и облизывается.

– Понимаешь, Веруша, я не могу его торопить. Мужчины в этих ситуациях ведут себя по-разному: с одним это пройдет, другой может просто увильнуть, испугаться. Юлиан, пожалуй, из второй категории. Я не знаю, что мне делать…

– Послушайся моего совета…

– Вспомнил хороший анекдот! – громко сказал Устинов.

– Подожди с анекдотом, – перебил его Юлиан. – Я должен узнать у Гельмана, каким образом он вдруг разбогател. Кольцо ведь недешевое, у меня брат в Нью-Йорке держит ювелирный магазин, я в этом деле немножко кумекаю. Сколько ты выложил, Мойша, тысяч десять-двенадцать?

– Он тебе не скажет, – откликнулась Верочка, прервав свое шушуканье с Виолой. – Но цену ты сильно занизил. А разбогател Мишенька потому, что получил патент на свое новое замечательное изобретение и солидное предложение от одной очень крупной фирмы на внедрение этого изобретения. Расскажи ребятам подробности, Мишутка, не скромничай.

– Вера, перестань, – опуская глаза, сказал Гельман. – Во-первых, никакого патента нет, и потом, здесь главный человек

Виола – у нее день рождения, а ты все меня на поклоны выталкиваешь.

– Ну что я вам говорила. Человек без амбиций. Если бы не я, он бы, наверное, сосиски продавал где-нибудь на Бродвее. А теперь слушайте: Мишенька нашел способ улучшить хлебные дрожжи, и, возможно, это приведет к революции в изготовлении хлеба. Изобретение так заинтересовало одну очень крупную продуктовую компанию, что они предложил Мишеньке сотрудничество, а чтобы подстраховаться от перехватчиков из конкурирующих фирм, они ему вручили личный грант на некую значительную сумму. Я правильно все передаю, Мишута? Что ты молчишь?

– Мишка, это правда? – вкрадчиво спросил Юлиан. – А вдруг тебя захотят использовать в качестве мозгового треста, и ты закончишь, как голова профессора Доуэля?

– Ребята, я очень не хотел говорить о вещах, которые пока находятся в стадии разработки, и уйдут годы на всякие эксперименты, прежде чем будут первые результаты. Короче, вот вам суть идеи: дрожжевые одноклеточные микроорганизмы имеют в себе определенный ген, вызывающий у человека рак, поэтому этим дрожжам ищут заменители уже много лет, но у заменителей есть свои недостатки, которые мешают в массовом производстве. Суть моих изысканий в том, что мне удалось этот ген как бы переориентировать, то есть заставить его не способствовать появлению раковых клеток, а наоборот – участвовать в их разрушении.

– Мы должны немедленно это дело обмыть, – оживился Юлиан. – Гарсон! Еще бутылку красного.

Верочка хохотнула и, сделав руками жест, словно говорящий «вуаля, видите, какого я вырастила гения и растяпу», опять зашептала Виоле на ухо:

– Ты мне так и не ответила. Пойми, Виола, из них можно лепить то, что мы хотим. Я не думаю, что Юлиан менее податлив, чем Миша. Ты зря миндальничаешь. Возьми власть в свои руки. Ты же можешь многое. Перестань ему давать в конце концов. Ну что ты молчишь?

– Я не могу с ним играть по этим бабьим правилам. Я и себя, и его унижу, если начну заниматься мелким шантажом. Пойми, Веруша, это не гордыня – это мое преимущество – не плести заговоры и придумывать интриги, а просто любить человека так, чтобы он почувствовал, что это ему необходимо не меньше, чем мне.

– Девочки! Ваши бокалы, – прозвучал лирический тенорок Устинова. – Пьем за Мишку, за его светлую голову и за то, что он не ждет милостей от природы, а берет их, причем в охапку…

– Кажется, плывут наши моллюски, – сказал Гельман.

– Вот так всегда. Ему поют дифирамбы, а он думает про пожрать.

– …Я бы из него веревочки вила, – нашептывала Верочка. – Он ведь при том, что не лишен красноречия и апломба, привязан к тебе, как жеребенок к своей мамке-кобылице. Я видела, как он на тебя смотрел, когда произносил свой первый тост. У него это серьезно… очень серьезно. Просто такого рода мужчины боятся проявить решительность, их надо подталкивать. Ты меня слышишь, Виола?

– Слышу…

Амплуа

– Ты спишь?

– Я медитирую… Почему ты так долго ко мне шла?

– Я делала маску.

– Маску? Перед сексом? Это извращение.

– Секса сегодня не будет, милый. У меня началось…

– Значит, мне предстоит недельное воздержание… Мягко говоря – удар ниже пояса, тебе не кажется?

– Ничего, мужчинам это на пользу. Особенно таким кровожадным, как ты.

– Я не кровожадный. Я нежный и ласковый зверь. Не помнишь, кстати, чьи это слова. Из какой-то пьесы?

– По-моему, был такой фильм. Еще в той жизни…

– «Та» жизнь к нам вернулась совсем неожиданно с появлением месье Варшавского. Он просто насильно затянул нас на свою коммунальную территорию. Но собеседник он, признаюсь, интересный… Жаль, не удалось мне его в прошлый раз позлить, как следует. Он ведь, когда злится, сразу начинает рассказывать любопытные вещи.

– Да, ты с ним был не очень почтителен, хотя я думаю, это просто вопрос менталитета. Мы ведь за эти годы в Америке очень изменились. Ты – просто превратился в американца. Не смотришь сериалы по русскому телевидению, не покупаешь вырезку в деликатесном, не играешь в домино в Пламмер-парке… Вот только иногда любишь повыпендриваться в компании. Ты в ресторане был просто в ударе – на несколько часов вдруг превратился в такого безалаберного одессита, словно решил ненадолго окунуться в ту жизнь, от которой уже давно сбежал.

– А что… день рождения, по-моему, удался. Ты даже повеселела к концу вечера. И еда была в основном превосходная, если не считать мой филе-миньон. Принесли куцый кусок мяса, фигурно обложенный тремя листиками, а сбоку, в качестве издевки, положили микроскопическую морковку и ломтик сельдерея.

– Ты не прав. Филе миньон именно таким должен быть. Ты знаешь, что означает миньон по-французски?

– Судя по звучанию, это что-то королевское.

– Миньон – значит крохотный.

– Мне в других ресторанах всегда приносили нормальный размер.

– Они не знали французского.

– Зато уважали клиента.

– Хочешь, я тебе завтра на обед приготовлю что-нибудь вкусненькое.

– Не знаю… Мне все надоело. Пресыщение, переходящее в мизофобию. И в холодильнике у нас пусто. Давай объявим голодовку.

– Нет, у меня есть другая идея. Хочешь, я тебе сделаю жареную картошку, такую, как когда-то, помнишь, на второй день после того, как я к тебе переехала и очень хотела показать себя с лучшей стороны? Мне даже пришлось для этой цели одолжить у тети Тани сковородку, потому что твой кухонный инвентарь находился в состоянии полного упадка.

– Я эту картошку до сих пор помню.

– Послушай, Жюлька, давай я нажарю картошечки с лучком, а чтобы веселее было лопать, позовем Варшавского, тем более что ты очень хотел с ним еще раз скрестить шпаги.

– Он этого хотел больше, чем я. Особенно после того, как пришел ко мне в офис нечистую силу выгонять и вместо нее нашел, как он выражается, «энергетический оазис»… Я, глядя на него, думал он растает от умиления, что такое счастье надыбал…

– Ты мне обещал подробнее рассказать.

– Расскажу в другой раз…

– У меня сковородка, правда, немного маловата… Может быть, в два захода пожарить?..

– Ключик, не делай культ из еды. Варшавскому много кушать вредно. Он же перед сном медитирует, а медитация должна проводиться на голодный, в крайнем случае полуголодный желудок.

– Сотворю салат с редиской и крутыми яйцами…

– Это уже баловство…

– Нарежу помидоры, огурчики и всякую зелень, а на десерт будет чай с вареньем. И, пожалуйста, купи приличное вино, не выставляй рецину.

– У меня в баре есть несколько хороших бутылок, но жалко их открывать и предлагать человеку, который в этом деле ничего не смыслит. Ладно, я подумаю. Заодно продумаю свою стратегию дуэли. Бить я его, конечно, буду Фрейдом, потому что он сильно раздражается и легко может сделать неверный выпад. Тут-то моя рапира его достанет.

– А при этом было бы неплохо вспомнить, что есть я, причем не только в амплуа кухарки или актрисы миманса, а в роли активного участника спектакля, понимаешь? Мне ведь тоже хочется, чтобы мой голос был услышан.

– Солнце мое, у тебя есть оружие, которого нет ни у одного из нас, – красота! Как заметил другой твой поклонник – Сашка Устинов – критики скорее лопнут от злости, чем найдут в тебе изъян.

– Я-то говорю совсем о другом. Меня роль прекрасной дамы не устраивает. Я, Ваше Величество, хочу быть равноправным участником дуэли.

– Все-все, уже сдаюсь, ты забросила на меня ногу так решительно, будто хочешь оседлать…

– Но это же моя нога, которую ты так любишь…

– Возражение снимается, только опусти ее чуть ниже, ты мне селезенку сдавила. Я хоть и боевой конь, но сейчас на отдыхе.

Дудочка

Хриплый вой пожарной сирены продырявил ночную тишину, всхлипнул и умолк, и только по стене, как огни встречного поезда, неслись всполохи мигалки. Лев Варшавский бесшумно встал с кровати и выглянул в окно. Машина, видимо, остановилась совсем недалеко от подъезда, где он квартировал. Подобные пробуждения были для него не внове. Он уже к ним привык, хотя вначале недоумевал, подсчитывая число ночных пожаров в Лос-Анджелесе. Потом ему объяснили, что на большинство ночных вызовов, даже не связанных с возгораниями, выезжает вся спасательная троица: медики, пожарная команда и, зачастую, полиция.

Но Варшавского эта хриплая побудка опять вернула в детство, в тот злополучный вечер, когда первый раз в жизни он был не под родительским надзором, а проводил каникулы с группой мальчишек в пионерском лагере в Брюховичах – дачном поселке километрах в двенадцати от Львова.

Ворчание отца, листающего дневник, голос матери, как-то нелепо резонирующий с какофонией кухонной утвари, резкие и хриплые крики мальчишек, играющих в орлянку во дворе, – все померкло перед новой оглушительной свободой.

На третий день, уже где-то под вечер, за полчаса до отбоя он сидел на своей койке и перочинным ножиком мастерил дудочку из ореховой ветки. Вдруг он почувствовал жуткое волнение – такое, что его прошиб горячий липкий пот. Он посмотрел на мальчиков, своих товарищей, не появилось ли на их лицах это странное щемящее чувство… но, похоже, неясная тревога их не коснулась. Он успокоился и начал постукивать рукоятью перочинного ножа по коре, чтобы отделить ее от древесины. Неожиданно дверь широко распахнулась, и в комнату вошла тетя Лиза, сестра его матери. Она теребила узел черной косынки, из-под которой выбивалась седая прядь. Глаза ее были красными от слез. И в эту минуту он все понял, хотя вряд ли сумел бы объяснить свои чувства. Но именно так представлялись ему события того дня по прошествии лет: все, что случилось, он уже знал наперед.

С тех пор он несколько раз возвращался к им самим придуманной схеме, каждый раз добавляя новые и новые мучительные детали и почти поверив в очередность событий, будто он был их немым очевидцем: дождь, льющий всю ночь, постепенно набухающий мутными тяжелыми каплями угол потолка, сухой треск короткого замыкания в проводке, искры, падающие на стопку старых газет, крадущийся язычок пламени, постепенно, сантиметр за сантиметром захватывающий газетные сводки и превращающий эту груду усохших новостей в слоистый густой дым, ползущий из кухни в комнату, где спали мать и отец.

Через два месяца после их смерти лучший друг его отца корабельный инженер Георгий Рогов усыновил Леву и вскоре увез в Ригу. На вокзале его провожала единственная близкая родственница – тетя Лиза. Она уже много лет болела диабетом, жила с дочерью в маленькой однокомнатной квартире и взять мальчика в свою семью не решилась. Но на вокзале на нее напало раскаяние. «Когда подрастешь, возвращайся, Левушка… Я ведь у тебя самая родная теперь… Но мне так тяжело… Ты только подрасти немного», – пряча глаза и вытирая слезы, бормотала она.

Он мысленно попрощался с городом, где прошло его детство, но спустя восемь лет уже шестнадцатилетним долговязым выпускником рижской школы вышел на знакомую привокзальную площадь Львова, заполненную разнородной толпой отпускников, командировочных, деревенских баб – «парашютисток» с огромными торбами на плечах, солдатиков, приехавших на побывку, туристов с гитарами и другим пестрым людом…

За день до этого ему позвонила дочь тети Лизы. «Мама при смерти – сказала она, – просит, чтобы ты приехал, она хочет тебе передать кое-что из вещей, которые удалось тогда спасти…»

Он долго тащился на лязгающем буферами трамвайчике по улицам старого города, пока не оказался в подъезде обрюзгшего дома, где все было узнаваемо: вспухшая штукатурка отсыревшей стены, обгоревшие спички, прилипшие к потолку, ступени, похожие на сношенные подошвы… Он поднялся на второй этаж и нажал звонок, третий снизу.

В большой неуютной комнате, пахнущей лекарствами и старостью, на широкой кровати, обложенная пожелтевшими мятыми подушками, лежала его умирающая тетя. Из подушек торчали лохматые оперения гусиного пуха, словно эти подушки безжалостно обстреливались неумолимыми стрелами старости. Накануне ей ампутировали вторую ногу до колена, но раны из-за диабета гноились и не заживали.

Он сидел на стуле рядом с кроватью и старался не смотреть на измученное тетино лицо. Чуть повернув голову, он разглядывал содержимое румынского серванта: тяжеловесные бокалы из цветного хрусталя и пыльный темно-кобальтовый сервиз, невольно замечая боковым зрением, как по подоконнику на фоне ослепительно синего неба сновал взъерошенный воробышек.

Тетина дочь передала ему тощий желтый портфель с полуистертой монограммой, на которой можно было разобрать только два слова «Моему дорогому…». В портфеле лежали вещи его родителей. Их было немного, и по странной иронии судьбы все они принадлежали отцу: его старый бумажник, карманные часы «Полет» с погнутой секундной стрелкой, помазок для бритья и несколько писем родителям от каких-то давно исчезнувших родственников. Домашние фотографии и документы сгорели дотла, а письма уцелели лишь потому, что они выпали из переполненного ящика комода, но не упали на пол, а застряли в простенке.

Лева искал что-либо принадлежавшее матери, но не находил. Он вспомнил, что у матери было несколько колец и брошь старой работы, подарок бабушки, но постеснялся спросить тетю про них. В самую последнюю минуту он увидел, что на дне портфеля лежал сложенный вчетверо кусок белой материи. Когда он его развернул, оттуда выпало несколько серых и черных лоскутков. Он их поднял, начал рассматривать, почувствовал какие-то толчки из далекого прошлого, но дальше расплывчатых образов воспоминание не шло, и лишь позже, забравшись на верхнюю полку плацкартного вагона и глядя в окно на бугры ржавого с червивыми разводами снега, он вдруг вспомнил…

Пейзаж

Вскоре после войны мать купила на львовской барахолке небольшую ремесленную поделку, картинку-аппликацию, выложенную из лоскутков шерстяного сукна и изображающую зимний деревенский пейзаж. Три человеческие фигурки двигались к домику с колоколенкой. Серые тулупы, черные крестьянские платки, серый домишко с черной кровлей и такое же чахлое черное дерево на белом квадрате – вот и все, что составляло этот примитивный гризайль. Но каким-то непонятным образом картинка притягивала к себе, создавая ощущение наполненного полутонами и смыслом рисунка. Над печной трубой не вился дымок, отсутствовала линия горизонта и не было видно очертаний дороги, по которой шли крестьяне, но, то ли по каким-то причудливым законам бокового освещения, то ли в силу усталости глаза все эти нюансы время от времени проявлялись, как детали на фотобумаге, опущенной в раствор; а запах подгоревшего молока или жареных котлет, вечно плавающий по квартире, казалось, впитывался в овчину крестьянских тулупов, придавая совершенно необъяснимую живость сюжету.

Картинка была под стеклом в простой рамке и висела в спальне. Когда тушили пожар, она упала на пол, стекло разлетелось на мелкие осколки. Белый прямоугольник, вырезанный из грубого сукна и выполнявший роль фона, в одном месте почернел то ли от дыма, то ли на нем пропечатался каблук пожарника. Почти все вещи разделили участь погорельцев, и тетя Лиза, подбирая всё, что могло напомнить о живших здесь людях, сложила вчетверо квадрат белого сукна и спрятала на дно портфеля, который она когда-то подарила своему мужу на сорокалетие.

Несколько лет спустя Лева попробовал по памяти сложить лоскутья в осмысленный рисунок. Сделать это оказалось легко, как несложный пазл. Он купил новую рамку, повесил картинку на стену, но выглядела она плоско и неинтересно, и главное, пропала таинственная линия горизонта, исчезли следы на снегу, полутени… реально выглядело только черное пятно в левом углу рисунка – оно напоминало кострище, у которого вроде бы еще недавно грелись люди, пекли картошку в золе, но чья-то злая воля заставила их уйти от этого очажка, и на снегу осталось только пятно – заштрихованный углем вчерашний день…

Может быть, поэтому образ матери стал самой мучительной нотой его воспоминаний. Ее голос медленно уходил в прошлое, менялся до неузнаваемости, как голоса певцов на старых заезженных пластинках. И только одна фраза отчетливей других звучала в голове. Накануне отъезда в пионерский лагерь он долго ворочался, никак не мог заснуть. Кровать его от родительской спальни отделяла ширма, сделанная в популярной в те годы манере: меж бамбуковыми створками был натянут шелк с китайской символикой – пучеглазыми драконами и высокими пагодами. Мать подошла к нему, села на край постели, долго глядела на него, потом погладила голову, поцеловала в лоб и сказала: «Повернись на правый бочок и сразу уснешь…»

Тембр ее голоса, наполненный нежностью и грустью прощания, поразил его в самое сердце, но понял он это много лет спустя, когда уже почти ничего кроме этих слов не осталось в памяти.

Божоле

Звонок сыграл ля верхней октавы.

– Дверь открыта! – пропела Виола в той же тональности. Звонок протрезвонил опять.

– Открыто! – уже громче пропела она, подбегая к двери и широко ее распахивая.

Варшавский стоял на пороге, держа в руке небольшой букет.

– Входите, Леон. Я пыталась вам кричать, что дверь открыта.

Варшавский удивился:

– Так это вы кричали? А я почему-то решил, что у вас громко работает телевизор…

Он протянул Виоле букетик ромашек.

– Я и в цветах остаюсь вегетарианцем, – сказал он.

– Как это понимать? – спросила Виола.

– Ну, все эти мясистые, как я их называю, цветы, – то есть насыщенные цветом и фактурой, я не люблю. Астры, гладиолусы… я уж не говорю про местные бутонистые монстры на толстых ножках.

– Вы даже не представляете, как мне угодили, я сама люблю полевые цветы.

– А где Юлиан?

– Я его попросила немного подстричь наш балкон, там ведь тоже цветник, и все сильно разрослось… А вот и он сам. И в хорошем настроении, судя по счастливому выражению лица.

– Это не столько счастье, сколько умиление от встречи с интересным человеком, – сказал Юлиан, появляясь в комнате и направляясь к Варшавскому, при этом он агрессивно пощелкивал секатором. – Руку дружбы, впрочем, не протягиваю, чтобы микробов не переносить… Здравствуйте, Леонард. Вы, как всегда, минута в минуту.

Варшавский мельком взглянул на часы и произнес:

– Точность – вежливость королей… Кстати, вы не знаете, почему так говорят? Разве короли бывают аккуратны в этом деле? – он повернул голову в сторону Виолы.

– По-моему, короли самые безалаберные люди в мире. Ведь над ними никого нет выше, кто мог бы ими командовать.

– Да, обыкновенная дипломатическая хитрость, – кладя секатор в карман джинсов, произнес Юлиан. – Придумал ее королевский шут, тем самым намекая на то, что очень просто соблюсти точность, переходя из спальни в тронный зал. Но вы-то не король, зачем же вам приходить так точно? Мне пунктуальные люди внушают страх. Я себя чувствую ущербным.

– Леон, на самом деле Жюль вам страшно завидует, он не понимает, как некоторым людям удается все делать в срок. Вот, например, он уже почти год обещает мне повесить на этой стене картинку, которую мы когда-то купили на арт-шоу, и до сих пор не найдет минутки, чтобы выполнить обещанное.

– Зато я умею своевременно делать кое-что другое, например, ввинтить штопор в пробку и вытащить ее, уложившись в шесть секунд. Когда-то я таким образом выиграл на пари у одного американца ящик превосходного вина… – говоря это, Юлиан достал из бара бутылку и продемонстрировал ее. – Видите легкий налет пыли? Бутылка простояла в баре почти год, что вообще-то негоже для этого сорта вина.

– А какой это сорт? – поинтересовался Варшавский.

– Прошлогодний. Что противоречит самой сути этого вина, потому что называется оно «деревенское божоле» и должно употребляться в дело как можно скорее. Некоторые винолюбы считают, что неповторимость божоле теряется через несколько недель после того, как его разлили по бутылкам. Но мы не будем уподобляться тем знатокам. Новое божоле появится в магазинах где-то в конце ноября, а я захотел сегодня под жареную картошечку откупорить бутылку, которая сохранилась с прошлого года. И знаете почему? – он жестом пригласил Варшавского сесть. – Вообще-то божоле отлично украшает стол на празднике урожая или деревенской свадьбе в сочетании с жареным на вертеле козленком, но мы сегодня выпьем по другому поводу. Ключик, принеси, пожалуйста, бокалы.

– А повод… – сказал Юлиан и сделал паузу, – повод такой: мы пьем это прошлогоднее, но все равно молодое вино за Виолетту, у которой вчера был день рождения.

– Вот как! Почему же вы мне ничего не сказали? – спросил Варшавский, поворачиваясь к Виоле.

– Ой, ну что вы, дата не такая уж значительная, к тому же это мой вчерашний день, – она засмеялась. – Слышите, как смешно получилось: вчерашний день… во всех смыслах… А ваши цветы – самый лучший подарок-экспромт. Вы как будто угадали. Правда-правда! Вы ведь каким-то шестым чувством знали, что у меня день рождения?

– Нет, не знал. Но я почувствовал, что вам грустно, и потому вас цветы должны порадовать. А Юлиан прав. Вкус у вина, может быть, слегка изменился, но оно все равно остается молодым. У вас сейчас самый золотой возраст, самый женственный, самый счастливый… За это и надо выпить.

Виола слегка пожала плечами:

– А что значит «самый счастливый»? Я не чувствую полноты счастья, я… – она умолкла и прикусила губу.

– Полнота – очень неподходящий эпитет к счастью, – назидательно сказал Юлиан. – Счастье – понятие мимолетное и ненадежное. Я меняю счастье на удачу. Тоже ветреная подруга и при случае сбежит к другому, но…

– Нет, – задумчиво произнес Варшавский и бросил внимательный взгляд на Виолу, – вы счастливы сегодня, потому что стоите на пороге важных событий, это преддверие счастья, просто вы всего еще не знаете… но я знаю…

Он на секунду поднял голову кверху и быстро кому-то кивнул.

– Что-то вы, Леонард, заговорили загадками, – усмехнулся Юлиан. – Счастье, по-моему, чистая метафизика, блеф. Надо пользоваться его заменителями в реальной жизни. Вот хорошее вино – давайте порадуемся ему, посмакуем его букет. Тихое домашнее счастье…

– Да, на этот раз вино очень удачное.

– И мы должны осушить бутылку до того, как сядем за стол.

– А к чему такая спешка?

– Отчасти оттого, что американцы любят подготовить свой желудок к приему пищи, выпив пару дринков. Но есть и другая причина, о ней-то я и хочу сказать. Смысл ее в том, что вино и еда должны находиться в трудно достижимом и порой довольно хрупком балансе; иными словами, если вы едите кусок зажаренного мяса, да еще нашпигованного и пропитанного специями, вино положительно должно быть легким, чтобы не смешивать свой резкий аромат с мясным. И наоборот – к еде постной, скажем, к паровым котлеткам, хорошо идет насыщенное, интенсивное вино.

– Логика у вас интересная, но спорная, – возразил Варшавский. – Только зачем об этом говорить, если мы будем есть жареную картошку, а не мясо?

– Вот в этом и весь фокус! Жареная картошка обладает таким неуловимым ароматом, что никакое вино с ней не сочетается и легко может своим терпким послевкусием перебить весь шик нашего блюда. Поэтому мы эту бутылку разопьем до того, как сядем за стол.

Варшавский рассмеялся и пригубил вино.

Виолетта вздохнула:

– Мне придется вас покинуть, мальчики, пойду резать картошку.

– Не спешите, посидите с нами, – сказал Варшавский. – Кстати, картошку я вам помогу порезать, я это делаю очень хорошо и быстро, а кроме того, дам несколько важных и полезных советов, как ее надо готовить.

– Не понимаю, какие особо важные советы можно дать по поводу готовки картофеля, – усмехнулся Юлиан. – Даже такой неприспособленный к хозяйству человек, как я, сделает это не хуже вас.

– Заблуждаетесь, – возразил Варшавский. – Есть один секрет, который я намереваюсь передать Виоле и о котором вы не прочтете ни в одной кулинарной книжке.

– Леон, – сказала Виола, – картошка действительно может подождать. Давайте поговорим о чем-то другом. Это вино сразу меня настроило на особый лад. Расскажите что-нибудь из вашей жизни, вы наверняка встречались с интересными людьми, знаете массу всяких историй…

Варшавский благодушно улыбнулся:

– А что бы вы хотели услышать?

– Как вы живете, есть ли у вас семья, знакомы ли вы с какой-нибудь знаменитостью?. А то порой начинает казаться, что вы живете на облаке, и время от времени спускаетесь к нам, чтобы объявить свой приговор или вывести нас грешных на путь истинный.

– Милая Виолетта, я понимаю, что у людей иногда создается впечатление обо мне, подобное вашему, потому что я бываю нетерпим в оценках и часто говорю вещи, которые не смягчают мой характер, а напротив – рисуют его в довольно-таки резких тонах. На самом деле, я так же, как и вы, ежедневно сражаюсь за хлеб насущный, обмениваюсь мнениями с разными людьми, читаю книги, совершаю прогулки и радуюсь хорошей погоде, но при этом – вы правы – со мной, а вернее сказать, вокруг меня, происходят порой поразительные вещи. Вот я вам сейчас что-то расскажу.

Гектор

Не помню, говорил я или нет, что у меня есть семья: жена и двое сыновей. Возраст у мальчишек, как здесь говорят, тинейджерский, и, конечно, хватает с ними хлопот, но у меня есть еще один член семьи – существо, которое я безумно люблю, это пес по кличке Гектор, возраста весьма почтенного, ему скоро одиннадцать лет. Я когда-то подобрал его щенком на пустыре. Проходил мимо и услышал, как он заскулил. Лежал он с налипшими к шерсти колючками, харкал кровью и, похоже, был не жилец на этом свете. И я сразу понял, что его кто-то жестоко избил. Я почувствовал чужую злую волю, которая, как электрический разряд, пробегала по всему его телу от кончика носа до кончика хвоста. Пес он непородистый, несчастная дворняга. Спустя несколько лет один мой приятель, сам большой любитель собак, объяснил мне, что Гектор, видимо, помесь двух собачьих пород: лабрадора-ретривера с небольшим вкраплением немецкой овчарки. А здесь, в Америке, я показал фотографию Гектора одному американцу, и он мне сказал, что точно такая дворняга была у Фрэнка Синатры. Он ее также подобрал кем-то брошенную, и она много лет жила у него в доме как член семьи…

Гектор так никогда и не избавился до конца от своего пережитого в младенчестве страха. Вот и живет у нас в доме преданный друг, добрейшая душа, но трусишка, каких свет не видал.

– Зато откликается на имя Гектор, – рассмеялся Юлиан.

– Имя-то я дал в надежде, что мифический герой как-то повлияет на собачий характер, но, как видите, ошибся. Да, Юлиан, не смотрите на меня с иронией. Даже Варшавский ошибается. И вот какой поразительный случай недавно произошел с этой собакой… Примерно недели три назад звоню домой. Разговариваю с женой, спрашиваю: как дела, какие новости, одним словом, задаю обычные житейские вопросы. Жена лежит в это время на диване и говорит: «Вот Гектор без тебя мается, по глазам видно». Я ей отвечаю: «Да и у меня, наверное, такие же глаза сейчас, как у него…» Тут она сделала паузу и почти шепотом произносит: «…Он будто почувствовал что-то, подошел ко мне, голову положил на колени… а ну-ка, скажи что-нибудь погромче, я ему дам послушать». Я начинаю кричать в телефонную трубку: «Гектор, псина моя родная, до чего же я по тебе скучаю!» И вдруг слышу жена моя прошептала: «О Господи…» – «Что случилось?» – спрашиваю. А она в ответ: «Он, как только твой голос услышал, начал эту трубку облизывать, как будто сказать тебе что-то хочет!»

Виолетта всплеснула руками:

– Ой, не могу, как трогательно, у меня даже в носу защекотало, сейчас заплачу. Слушайте, мальчики, давайте выпьем за Гектора!

– Да, действительно, чертовски трогательная история, – согласился Юлиан, разливая остатки вина из бутылки. – Но меня, как человека менее эмоционального, чем Ключик, заинтересовала чисто физиологическая подкладка в этом эпизоде. Скажите, Леонард, у вас телефонная трубка какого цвета?

– Белого. Точнее, слоновая кость.

– А не кажется вам, что Гектор бросился облизывать трубку потому, что она ему напомнила косточку… одну из тех любимых сахарных косточек, которые он получал из ваших рук? И ассоциация у собаки… нет, давайте скажем так: собачий инстинкт сработал, благодаря вашему голосу. Ведь Гектор и раньше видел, что люди держат этот, напоминающий косточку предмет у самого рта, то есть, как бы облизывают его. Отсюда вывод: какой бы собака ни была умницей, она все равно остается собакой Павлова, не более.

– Ничего подобного! – возмутился Варшавский. – В течение многих лет каждый раз, когда я входил в дом, Гектор уже с нетерпением ждал меня, встречал, выражая свою собачью радость и преданность, облизывал мои руки, лицо… А я с ним разговаривал, как с человеком, понимаете… И ни тогда, ни сейчас у меня не появилось даже капли сомнения в том, что он мои слова переводил на свой собачий язык и понимал меня. А вы тут же ищете одну физиологию, хорошо еще, что Фрейда не приплели.

– Вас просто не устраивает моя концепция или раздражает мой голос?

– При чем здесь ваш голос? Вы, может быть, и неплохо разбираетесь в психологии людей, но чувства, которые испытывает моя родная собака мне понятней во сто крат больше, чем вам!

– Господа… мальчики, ну что вы надулись, как два индюка. Можно я выскажу свое мнение по этому поводу? – Виола взглянула на каждого из них поочередно и поставила бокал на стол:

– На самом деле вы оба правы. Вначале Гектор бросился к трубке, потому что у него возникла двойная ассоциация с косточкой: внешняя – так как трубка напоминала косточку, а внутренняя – по голосу хозяина. Но как только собака начала лизать трубку, она сразу поняла, что это не косточка. И продолжала лизать, потому что это голос любимого хозяина вызвал к жизни собачий инстинкт… даже не инстинкт, а вот эту собачью преданность… Она буквально лизала ваш голос, Леон. Она не могла иначе выразить свою любовь.

– Виола… – Варшавский сделал паузу. – Я прошу прощения, что назвал вас Виолой, я не вхожу в число близких вам людей…

– Ну что вы, я очень рада, я же вам говорила, что не люблю свое полное имя…

– Виола, пока мы тут с Юлианом мудрствовали и пыхтели, вы сумели в нескольких словах выразить самое главное.

– Выпьем за умнейшую женщину нашего квартала, – усмехнувшись, произнес Юлиан.

– Просто за очаровательную и умную женщину, – поправил Варшавский.

– Слушайте, мальчики, мы болтаем, болтаем, а после вина такой аппетит появился. Я побегу резать картошку. Вы мне поможете, Леон?

– Обязательно… и ради бога, Юлиан, извините мою резкость.

– Никаких проблем. Я бы сказал, немножко перефразируя поговорку, ранее вами сказанную: резкость – вежливость королей. Подходит?

– Жюленок, ты тоже можешь посмотреть, как Леон будет колдовать над картошкой.

– Не-е, я не уверен, что меня этот процесс увлечет. Я пойду уберу ветки на балконе и газетку почитаю, а вы меня позовите, когда колдовские чары развеются и можно будет сесть за стол.

Картошечка

– Вы картошку уже почистили? – деловито спросил Варшавский, закатывая рукава рубашки.

– Да.

– Держите ее в кастрюле с холодной водой?

– Да.

– Слейте воду и тщательно промокните каждую картошину бумажным полотенцем.

Он бросал слова, как хирург, отдающий команды ассистентам перед сложной операцией; вид у него при этом был слишком серьезный и не соответствовал моменту.

– Острый нож у вас есть?

– Да. Японский. Юлиан говорит, что нож дорогой и сделан из дамасской стали.

– Ну, если Юлиан говорит, не приходится сомневаться, – улыбнулся Варшавский. – А что со сковородкой? А-а, уже вижу – традиционная, с тефлоновым покрытием. Это, конечно, не лучший вариант. Нужна чугунная… но, как я понимаю, ее в хозяйстве нет.

– Вы знаете, что самое смешное? Когда я переехала к Юлиану, у него была большая чугунная сковородка, но я не могла ее поднять и одолжила у соседки более легкую, а чугунную подарила ей.

– Вы избавились от того, что истинные повара лелеют, как драгоценное и любимое существо. У меня есть товарищ, который появился на свет божий в 1946 году в Ташкенте, в эвакуации. Вскоре после его рождения все семейство село на поезд и отправилось в длинное путешествие в Москву. Причем они взяли с собой большой чугунный казан, там же в Ташкенте купленный на местном базаре. В этом казане ребенку сделали спальное место, и на протяжении пяти суток он не только спал, но и производил туда все свои детские надобности, а так как менять пеленки в условиях плацкартного вагона не всегда удавалось вовремя, то казан, можно сказать, пропитался этими ароматами… Мой приятель большой хлебосол, любит приглашать друзей на узбекский плов – он его мастерски готовит и при этом объясняет присутствующим, что в плов он кладет кроме традиционных ингредиентов, кое-какие ароматные специи, которые были опробованы им еще в младенчестве. Те, кто не знают историю этого казана, смотрят на хозяина с недоумением, а близкие друзья каждый раз хохочут до колик. Впрочем, я заговорился. Как будем резать, кубиками или соломкой?

– Юлиан соломку любит.

Варшавский взял в руки одну крупную картофелину положил ее на бумажное полотенце и сделал ладонью несколько пассов.

– Картошка нормальная, – произнес он, слегка поморщившись. – Но, конечно, химикаты в ней укоренились прочно. К сожалению, от этого побочного явления никуда не денешься. Знаете, в старые времена на Руси всяких картофельных вредителей – жучка, гусеницу убивали, посыпая грядки жгучим перцем или поливая помидорным рассолом, а теперь просто опыляют огромные площади химикатами с воздуха. Так легче, но неудивительно, что рак вышел на второе место после сердечно-сосудистых заболеваний как причина смертности. Уж больно много азотных, фосфорных и прочих удобрений проникает в наш организм из фруктов и овощей. Я вспоминаю, как много лет назад провел целый месяц на Украине, в одной деревне, и хозяйка меня угощала молодой картошкой, собранной накануне. А потом она намешала целую бочку хлорофоса – такой дикой травилки от колорадского жука – чтобы полить этим раствором свое картофельное поле, при этом она по простоте душевной сказала так: «Ота картопля пиде до базару». А наши родители, покупая у частника базарную картошку, думали, что она по качеству лучше колхозной. Все это самообман…

Варшавский начал резать картошку. Движения у него были несуетливые, очень продуманные.

– Вы на оливковом масле готовите?

– Да.

– Правильно. Холодного отжима?

– Да.

– А почему вы смеетесь?

– Я никогда так часто никому не поддакивала, я ведь очень независимая женщина.

– Это я успел заметить и, кажется, даже говорил вам, что сложная гамма вашей ауры и, следовательно, ваш характер отражают ваше имя, причем его музыкальную версию «Виола» даже больше, чем полное имя Виолетта.

А теперь слушайте внимательно: я научу вас простым, но важным правилам приготовления картошки, которые часто игнорируются. Проще всего налить в сковородку много масла, и картошка будет обжариваться, как во фритюрнице, но вкус ее при этом, как бы сказать, упрощается, и она пересушивается. Понимаете? Даже крупно нарезанная картошка теряет упругость, становится немножко ватной. Картошке нужен кислород, она должна впитать в себя масло, но в меру. Горячее масло забирает у картошки неприятный земляной привкус, а кислород не дает маслу заглушить аромат самой картошки. Есть, конечно, замечательные сорта картофеля, не пахнущие землей, но вы их вряд ли найдете в нынешней Америке, хотя когда-то «американка» ценилась исключительно высоко.

Варшавский посмотрел в потолок и слегка покачал головой, потом посмотрел на Виолу, улыбнулся и сказал:

– Мои голоса со мной в этом полностью солидарны. А теперь я открою вам главный секрет и прошу вас, отнеситесь к моим словам с полной серьезностью. Хорошо?

– Да… Хорошо.

– Так вот. Вы наверное замечали, что жарить большое количество картошки на сковородке довольно непросто. Она быстро подгорает, ее нелегко переворачивать. Скажите, сколько раз такое бывало, вы лопаткой пытаетесь перевернуть картошку, с тем чтоб она подставила огню менее прожаренный бок, а она ни в какую?

– Ой, вы просто как в воду глядите, так всегда и происходит.

– Виола, – сказал он вкрадчивым голосом, – с картошкой надо разговаривать так, будто она живое существо. Если вы отнесетесь к этому вполне серьезно и будете говорить: картошечка, дорогая, пожалуйста, перевернись на сырой бочок, не подгорай и все в таком роде… произойдет самое настоящее чудо – картошка будет обжариваться равномерно, как во фритюрнице. Но не подтрунивайте над собой и не старайтесь увидеть себя со стороны во время этого процесса. Разговаривайте с ней, как с одушевленным предметом, и она станет послушней самой преданной служанки.

Виола стояла прикусила губу, стараясь не засмеяться и теребя пуговицу на кофточке.

– Передаю вам бразды правления и желаю удачи. Главное, отнеситесь к делу с чувством собранности и ответственности момента. А я пойду составлю компанию Юлиану. Как вы думаете, он не стал меня к вам ревновать?

– Наверное, немножко ревнует. Но я с его ревностью как-нибудь справлюсь. Скажите, Леон, а почему вы сегодня совсем другой, не такой, как в первый раз? Как будто вы актер, который поменял свое амплуа.

– Я с вами такой, каким бываю с людьми, которые мне нравятся. Их немного, но я не сетую, я ведь нелегкий человек. Не люблю без нужды заговаривать зубы, плести кружева мелкой лести и тому подобное. Вы с Юлианом замечательная пара. Вы, фактически, первые люди здесь в Америке, с которыми мне интересно общаться, и меня к вам тянет. А касаясь вас лично… – он сделал небольшую паузу, – я замечал несколько раз неожиданные перемены в вашем настроении и думаю, что они носят неслучайный характер. Я бы хотел сделать вам экстросенсорный осмотр. Приходите ко мне на прием. Такой диагност, как я, вам вряд ли встретится. Американцы хорошо владеют вот этим инструментом, – он кивком показал на японский нож. – Я же могу найти и предупредить болезнь, которая почти незаметно назревает в недрах организма.

– Вы полагаете, я больна? – спросила Виола.

– Нет, я думаю, в целом вы здоровая женщина, но некоторые вещи надо проверить. Например, рак груди исключительно коварная штука, а я могу его диагностировать лучше, чем это делают в кабинете маммографии. Сегодня вы просто выглядите немного рассеянной и усталой, что вполне объяснимо.

Он опять бросил на нее очень быстрый и острый взгляд:

– Вчера ведь было полнолуние. Оно влияет… И часто вместе с ним в женском организме происходит определенная перестройка.

– Я, пожалуй, начну жарить картошку, – торопливо произнесла Виола.

– Да, поспешите, она уже темнеет…

Инстинкты

– С вашего балкона открывается замечательный вид на город, – заметил Варшавский, открывая раздвижную застекленную дверь.

Юлиан сидел на складном стульчике и читал газету. Не поворачивая головы, он аккуратно сложил газету, поднялся и, потягиваясь, кивнул:

– Да, панорама как в кино…

– Отсюда океан не виден?

– Очень редко и только в хорошую погоду, когда дымка рассеивается. На машине до океана можно добраться за двадцать пять минут. Присаживайтесь, Леонард. В ногах правды нет. Кстати, за что к ногам такое недоверие? Это похоже на народную мудрость, а вы ведь говорили, что свои знания черпаете из неиссякаемого источника народной мудрости.

– Вы зря иронизируете. Неужели злитесь на меня?

– Нет. Я просто очень последовательный человек. Про щи да кашу вы нам тогда очень интересно поведали, хотя и не зажег меня сей предмет, а вот по поводу ног… Почему так говорят?

– Истоки, насколько я знаю, уходят в темные подвалы русской истории… Опричнина, борьба за власть, пыточные методы царских костоломов, одним словом, людей били увесистыми дубинками по ногам, то есть подвешивали за руки и били. Боль нестерпимая. Таким же методом пользовались, кстати, сталинские опричники, выбивая признание от Мейерхольда и многих других… Люди готовы были признаться в чем угодно: в служении дьяволу, в заговоре против народа или в шпионаже в пользу японских милитаристов – отсюда и выражение: «В ногах правды нет».

– А вы неплохо подготовлены, но у меня последний вопросик, слегка каверзный, да уж простите, я без этого никак не могу. Откуда взялось выражение «высосать из пальца», тоже вами употребленное?

Варшавский ухмыльнулся и, приблизив палец к носу Юлиана, сказал:

– Ответ на ваш каверзный вопрос я знаю с первого класса. Ничего загадочного в этой идиоме нет. Просто дитя часто за неимением соски, чтобы успокоиться, как-то приглушить голод, сосет собственный палец, но увы, ни грамма молока из пальца не высосешь…

– Вы просто неуязвимы. На все у вас есть ответ. Не человек, а ученый кот. Но я ведь не напрасно вам задал такой…

Варшавский его неожиданно перебил:

– Знаете, меня по разному называли как друзья, так и недруги, но «ученый кот» – это впервые. Между прочим, Пушкин поместил кота в свою поэму неслучайно, придав традиционному сказочному характеру символический смысл. Вы мне попозже напомните, я вам обязательно расскажу одну мою нестандартную интерпретацию образа ученого кота, только хочется, чтобы Виолетта тоже услышала, ей будет интересно… Извините, я вас прервал…

– Я на самом деле про высасывание из пальца вас нарочно спросил. В прошлый раз, когда мы с вами, как говорится, столкнулись лбами, вы, рассердившись то ли на меня, то ли на Фрейда, сказали, что он свою теорию либидо высосал из пальца. И ведь сами того не подозревая, вы попали в точку, потому что Фрейдом была создана целая теория влечений, из коих главными являлись два: одно – направленное на самосохранение, и второе – на продолжение рода. Собственно, либидо относится ко второму, но оно интересно пересекается с первым – то есть с борьбой за выживание, с чувством голода. И смотрите, как интересно получается: сосание пальца ребенком связано на первый взгляд с инстинктом самосохранения: ребенок голоден – и палец становится заменителем соска. Но по Фрейду такого рода инстинкт одновременно является возбудителем неосознанного либидо. Это тоже эротика, но направленная не на другой объект, а на самого себя. Пройдет время, и инстинкт перейдет во влечение к объекту противоположного пола или, как в случае гомосексуальных влечений, к однополой любви.

Варшавский решительно затряс головой:

– Меня ваше восхищение Фрейдом просто поражает. Уверяю вас, существуют миллионы здоровых нормальных семей, где развитие ребенка никак не связано со всякими фантазиями и мифами, в которые вплетаются соблазны переспать с собственной матерью или убить собственного отца. Вспомните слова Христа о прелюбодеянии. Почему он так истово предупреждал не смотреть на женщину с вожделением? Казалось бы, что опасного раздеть женщину в мыслях, совершить с ней половой акт в своем воображении? Но ведь это, фактически, насилие над женщиной, которое часто делается против ее воли. Однако она не может отвергнуть притязания мужчины, она непроизвольно становится его наложницей. Заповедь Христа есть эталон высочайшей нравственности. А большинство наших современников этот эталон ни в грош не ставят. Вот в чем проблема. Но у человека совестливого слова Христа могут вызвать тот внутренний тормоз, который часто необходим, если зарождается неконтролируемое чувство к женщине.

Юлиан с изумлением посмотрел на Варшавского:

– Вам бы в проповедники пойти, такой дар пропадает. И если бы я слушал ваши проповеди в церкви, то, возможно, был бы тронут до глубины души, но постулаты реальности всё же пишутся по Фрейду. Уверяю вас, говоря о прелюбодеянии, Иисус имел ввиду только чужих жен, а не путан или изголодавшихся вдовушек.

– Нет, нет и еще раз нет! – перебил его Варшавский. – Нагорная проповедь, да и все мысли Христа не делятся на категории по принципу ваших телесериалов: это для дураков – мылодрама, а вот это для избранных – шекспировские хроники. Иисус в качестве доказательств произносил притчи, но на деле провозглашал постулаты, одинаково важные для всех и всех касающиеся.

– Тут закавыка получается, Леонард, – сказал Юлиан, поигрывая желваками. – Ваш Христос до того, как стал сыном Божьим, был всего лишь человеком, с тем же набором органов и нервных окончаний как у всех, кто его окружал. И не мог он не понимать, что телесное в человеке, как и чувство голода, требует восполнения. Естественно, призывая не смотреть на женщину с вожделением, он обобщил, придав этой заповеди несколько принудительный смысл. На самом деле, большинство особей мужского пола всегда будут смотреть на привлекательную женщину с целенаправленным желанием. Это своего рода самоутверждение. Охотничий инстинкт реализованный как виртуальное соитие. И поэтому, говоря о соблазне, переделать, пересилить свою физиологию очень непросто. Нельзя навсегда закрыть краник с горячей водой и закалять себя холодной. Подобное удается только единицам; нормальному здоровому человеку перекрыть поток сексуальных желаний из гипоталамуса – то же самое, что себя самого истязать плетьми, как религиозные фанаты. Даже у неразумного дитяти либидо уже запрятано в голове, но на самом примитивном уровне – уровне инстинкта, понимаете? Сосательного или нюхательного – суть не так важно в младенческом возрасте. Фрейд эти вещи прекрасно понимал и как истинный ученый не искал отговорок и лазеек, а открыто о них говорил. Он-то был приземленный человек, и если витал в облаках, то только во сне…

Варшавский бросил на Юлиана уничижительный взгляд.

– Нет! – отрезал он. – Приземленность у вашего Фрейда находится на уровне подглядывания в замочную скважину. Если мы будем ползать по земле, как черви, то, разумеется, и психология у нас будет приземленная. Жизнь достойного человека направлена на преодоление безнравственного в себе с помощью Бога, традиции, влияния лучших образцов. Я следую в этом смысле Толстому, а не вашему Фрейду. Самокопание ни к чему хорошему не приводит. А говорите вы все это на самом деле с одной целью – подразнить меня. Но зря. Я человек, которого трудно свернуть с пути истины. А вот вы умело прикрываете Фрейдом свой цинизм.

– Цинизм?

– Помните, во время нашей первой встречи вы сказали, что являетесь поклонником Фрейда, но не его последователем.

– Да, ну и что?

– А то, что вы сами и поскользнулись на кожуре, которую хотели подбросить соседу. Разве вы не применяете методы Фрейда в своей работе?

– Применяю, но далеко не все. Поймите, психология как наука ушла далеко вперед, но ядро теории не поменялось. Это похоже на таблицу Менделеева. Она не устарела оттого, что появились десятки новых элементов, о коих он мог лишь догадываться. Точно так же и в психоанализе возникли интересные продолжения, новые школы. Я, к примеру, использую в своей работе методы психодинамики, мой коллега из соседнего офиса – специалист по когнитивной психологии, а рядом с ним открыл практику последователь трансперсональной психологической школы Станислава Грофа… Дерево современной психологии очень разветвленное, но корни его растут из психоанализа…

– Кто там поет? – неожиданно спросил Варшавский.

– Это Виолетта. Она поет «Застольную песню» из «Травиаты» и таким образом зовет нас к столу.

– Очень красивый голос.

– Видимо, картошечка удалась, – усмехнулся Юлиан и жестом пригласил Варшавского пройти в комнату.

Эксперимент

Часам к девяти вечера первый акт трапезы подошел к концу. Картошечка действительно удалась. Мужчины рассыпали комплименты в адрес Виолы. Она, смущенно пожимая плечами, сетовала на отсутствие большой чугунной сковороды, от которой когда-то так необдуманно отказалась… Постепенно инициатива застольной беседы перешла к Варшавскому. Красиво жестикулируя руками, он начал рассуждать о преимуществах и недостатках сыроедения. Юлиан скучал, с трудом подавлял зевоту и бросал насмешливые взгляды на Виолу, которая слушала Варшавского с широко открытыми глазами, время от времени восклицая: «Ой, как интересно!»

– «Мне скучно, бес!» – громко произнес Юлиан, закрывая ладонями глаза.

– Что вы сказали? – спросил Варшавский.

– Жюленок, я вижу ты заскучал, – промурлыкала Виола. – Ну ничего, сейчас будем пить чай с вареньем. Поставь чайник на плиту, милый.

Юлиан встал, по-солдатски кивнул головой и резко повернулся в сторону Варшавского.

– Скажите, Леонард, как вы относитесь к тому, что вся Америка пьет бутылочную воду и мы живем в состоянии панического страха перед проточной водой – употребляем ее только в кипяченом виде.

– Страхи ваши сильно преувеличены. Я, кстати, не боюсь пить проточную воду, но я ею наполняю бутылки и заряжаю своей энергией. И делаю это не хуже Чумака. Слышали про такого? Я могу и вашу воду подзарядить.

– А как мы об этом узнаем? – спросил Юлиан. – Будем ходить наэлектризованные, так, что ли?

– Жюльен, не становись занудой, ну пожалуйста… – Виола сложила ладони лодочкой.

– Я просто желаю чуда, – потребовал Юлиан. – Леонард, мне кажется, в прошлый раз вы нам обещали продемонстрировать ваши ясновидческие способности, почитать мысли. Устройте нам сеансик, мессир.

– Ну что ж, – ответил Варшавский и, сузив глаза, внимательно посмотрел на Юлиана, – если вы готовы быть реципиентом…

– Не-е-т, я лучше буду членом и одновременно председателем жюри, а вы уж свои способности испробуйте на прекрасной даме, тем более что она очень подходящий реципиент, реципиентней просто не бывает.

Виола прикусила губу и пожала плечами. Варшавский встал и прошелся по комнате, слегка потирая руки.

– Вы давно уехали из России? – спросил он Виолу.

– В 1987 году… через месяц будет почти юбилей – семнадцать лет…

– То есть главные события в российской истории прошли мимо вас. Все великое и смешное, так сказать… Конечно, есть газеты, телевидение, но по ним иногда трудно понять реальную подоплеку событий.

– Я в общем-то все представляю немножко лучше… Я три раза ездила в Питер. У меня там мама и папа живут. Они, правда, давно уже в разводе, отец ушел от мамы, когда мне было десять лет, но у меня все равно никого роднее их нет…

– А что ваши школьные товарищи, как сложились их судьбы, видели кого-нибудь?

– Видела нескольких подружек… А почему вы спрашиваете?

Варшавский перестал ходить по комнате, сел на стул, сцепил пальцы и, слегка потирая ладони, сказал:

– Я попрошу вас сделать такой простой эксперимент. Возьмите листок бумаги и напишите на нем имена своих школьных друзей, соучеников… кого вспомните.

– Просто имена, без фамилий?

– Да-да. First name, как здесь говорят.

– А что вы собираетесь делать? – спросил Юлиан. – Приоткройте завесу.

– Я собираюсь на самом деле делать то, что делаете вы как психотерапевт, то есть провести сеанс с несколькими людьми, но они никогда об этом не узнают, так как находятся далеко отсюда. Я загляну в их жизнь с одной только целью… – Варшавский задумался и зафиксировал свой взгляд на стене, там, где должна была висеть картина, так никогда и не повешенная Юлианом… – Я измерю их температуру – вот и все.

– Температуру тела?

– В каком-то смысле – да…

– А в каком смысле?

– Юлиан, вы хотите заглянуть в лабораторию алхимика глазами инквизитора, а не беспристрастного члена жюри. Так ничего не получится. Единственное, что я могу вам сказать… говоря о температуре, я имел в виду не физическое, а астральное тело.

Юлиан усмехнулся:

– Мы должны поверить вам на слово, не так ли?

– Мое слово для вас мало что значит – это я понимаю, но Виолетта может связаться со своими друзьями, и тогда вы будете решать, работает мой дар или я просто вас развлекал, чтобы убить время. Итак, – добавил он, взглянув на Виолу.

Она молча протянула ему сложенный вдвое листик бумаги.

– Я написала девять имен. Это люди, которых я помню достаточно хорошо.

Варшавский стал рассматривать список и делать на нем пометки. Юлиан и Виола молча смотрели на него, причем «статус лица» у Юлиана явно перешел границу зубной боли, зато Виола оставалась очень серьезной, но в эту настороженную серьезность время от времени вкрапливались полудетские оттенки нетерпеливого любопытства и с трудом сдерживаемого азарта.

Судьбы

– Энергетика человека – это не аморфная система, – неожиданно произнес Варшавский, отрываясь от своего занятия, – а нечто постоянно изменяющееся, текучее, и для этого потока не существует замкнутого пространства. Энергетика каждого индивидуума создает свое информационное поле, которое может частично улавливаться экстрасенсом. Вот, скажем, я смотрю на имя «Вадим» и сразу вижу неумеренно честолюбивого человека, одержимого стремлением доказать свое превосходство или подчеркнуть свой авторитет, где только можно; у него исключительно целенаправленный характер, но я также вижу толчковую силу его честолюбия – это страх. Волны страха колобродят в нем: боязнь ошибиться, поставить не на ту карту, потерять приоритет…

Варшавский вопросительно взглянул на Виолу.

– Да, Вадик был очень такой… вы, пожалуй, правы – в нем кипело честолюбие. Подруга мне рассказывала, что он…

– Вот видите! – перебивая ее, высокомерно улыбнулся Варшавский. – К сожалению, не все индивидуумы так легко раскрывают себя. Скажем, вы написали имя «Лена». Кто она, близкая подруга?

– Да, мы уже много лет дружим, и я с ней виделась дважды, когда приезжала в Питер.

– Мне она представляется исключительно замкнутой натурой. Ее оболочка почти не светится. В ней не кипят страсти, она не принимает кардинальных жизненных решений, живет очень обособленной жизнью, у нее мало друзей… Верно?

– Похоже, – не совсем уверенно произнесла Виола.

– Но у вас есть и другая подружка, которую вы обозначили именем «Елена», полагая, как видно, что я запутаюсь в двух одинаковых именах, – Варшавский покачал головой и почему-то взглянул на Юлиана, словно провоцировал его отреагировать на эти слова, но Юлиан сидел с непроницаемым видом. – На самом деле ваши опасения напрасны. Когда вы записывали имя человека, оно сознательно или неосознанно ассоциировалось у вас с конкретной личностью, вы его мысленно представили, даже если это был мимолетный набросок, вами не зафиксированный как образ. Но подсознательно, упоминая имя человека, мы делаем как бы зарубку на дереве, а лучше сказать, метку– вроде той, что оставляет собачка с целью рассказать о себе другой собачке. Сравнение мое, может быть, не совсем удачное, но лучше передает суть явления. Я и есть тот другой пес, который расшифровывает вами закодированный образ, и мне в общих чертах рисуется характер человека. Вот, посмотрите на свой список. Против каждого имени я сделал определенные пометки, кое-где поставил плюсы и минусы или просто буквы. На первый взгляд все выглядит, как полная бессмыслица, но для себя я разработал знаковую систему, такой энигматичный код. Где сейчас находится данный человек, чем он занимается – я не знаю. Но его имя, будто ковшик, опущенный в энергетический поток, зачерпнуло и сохранило какие-то молекулы его души, понимаете? А поскольку душа находится далеко за океаном, то я довольствуюсь малым – осколками, разбросанными в космосе, куда мне дозволено заглядывать, но получать лишь общее представление о характере того или иного человека. Кстати, на этом принципе построены гадания по фотографиям или на картах Таро. Карты вообще парадоксальным образом как-то связаны с библиотекой Акаши. Их мистическая сила даже для меня – полная загадка. И вот, посмотрите, Виола, я из ковшика каждого имени добыл какие-то элементы характера человека и попытался тут же зафиксировать увиденное. Но, признаюсь, несколько имен для меня остались в полном тумане, и тому, видимо, есть свои причины. Вы ведь уроженка Ленинграда?

Виола кивнула.

– У вашего поколения нелегкая судьба. Немудрено, что для многих перестройка и послеперестроечный беспредел оказались непреодолимой планкой. Вот эти люди – Никита, Борис и Валентина – они почти мною не просматриваются, живы ли они?

Виола посмотрела на Варшавского, и по лицу ее пробежала тень смятения:

– Борис повесился у себя на кухне в начале девяностых и даже записки посмертной не оставил. Про Никиту ничего не знаю, его след потерялся. Валентина, кажется, вышла замуж и уехала с мужем в Норильск… Как сложилась ее судьба – неизвестно.

– Да… – покачал головой Варшавский. – Борьбу за выживание в нашем российском обществе можно представить как стрельбу по мишеням в тире. Кто-то попал в десятку и получил первый приз, а кто-то палит в молоко в надежде, что ему когда-нибудь повезет. Таких большинство, но есть и много обычных неудачников, сломленных людей. Самые неприспособленные к новым условиям спиваются и помирают где-нибудь под забором. Это вечная русская беда… трагедия без начала и конца, которая каждый раз подпитывается социальными катаклизмами, как вурдалак свежей кровью…

Анекдот

– А что бы вы сказали как лицо незаинтересованное? – спросил Варшавский, поворачиваясь к Юлиану.

Юлиан пожал плечами:

– Мне, довольно трудно дать оценку вашим действиям, поскольку я никого из этого списка не знаю, но меня заинтересовало ваше, как вы сами выразились, не совсем удачное сравнение с собачьими метками, то есть мы говорим конкретно о том действии, когда собачка старается повыше задрать ногу и помочиться на стенку или дерево. Это, правда, не имеет отношения к передаче мысли на расстояние, но у собак передача запаха является куда более информативным процессом, чем мы себе даже представляем.

– Вероятно, – с некоторой долей сомнения произнес Варшавский. – Тем не менее, у собак чувство запаха несопоставимо с нашим восприятием духовных эманаций или чужих мыслей. Возникает ли при этом какой-то конкретный образ в собачьей голове? Это вопрос на засыпку. Хотя, если говорить о метке, которую сучка оставляет во время течки, возможно, сие амбре вызывает достаточно конкретный образ в голове кобеля…

В этот момент глаза Юлиана и Виолы на миг скрестились. Виола тут же посмотрела в сторону и неожиданно громко сказала:

– Жюль! Ты не зажег огонь под чайником.

– Я нахожусь под сильным стрессом, Ключик… Мусье Варшавский меня одурманил и околдовал… но я исправлюсь сию секунду. Гори огонь, гори… Так вы, Леонард, кажется, к собачьей физиологии вернулись… И заметьте, я ведь вас не подталкивал, но вы сами приходите к тем же выводам, которые я сделал в начале нашего разговора, когда высказал свое мнение о необычной реакции Гектора. А я говорил о том, что реакция Гектора основана на передаче запахов. Именно ваш конкретный голос вызвал у него воспоминание о знакомом запахе и обильное слюноотделение…

– Вы не так говорили.

– Пусть не совсем так, но логически все выстраивается в следующую схему: когда возникает конкретная связка «голос – запах», у собаки начинается слюноотделение, потому что на этот голос клетки мозга включают нужный импульс, за которым следует химическая реакция. Вы не слышали о такой науке «одорология»? Это наука о запахах. Представляете, как много могла бы рассказать собака ученым, о своем восприятии запахов, если бы могла говорить.

– Вы еще скажите, что у собак есть подсознание.

– Если таковое и существует, то в очень примитивной форме. И проявляется оно у животных во время сна. Я даже об этом где-то читал. Собаки, вероятно, видят сны, может быть, им снятся не очертания предметов, а запахи. Я вспомнил сейчас один интересный эпизод о подсознании, рассказанный… – Юлиан сделал паузу, ядовито ухмыльнулся и невинным тоном преподнес: – рассказанный всё тем же неувядающим Фрейдом. Это пример из его жизни, и хоть звучит он как анекдот, однако несет в себе пищу для размышлений.

– Может быть, действительно хватит Фрейда, Жюльен, – попросила Виола. – Ты на нем зациклился.

– Да-да, понимаю, тема ведь, как пел когда-то Галич: «не марксистская, ох не марксистская», но пример будет совсем коротенький, никого не утомит, а напротив – развеселит. Так вот: однажды Фрейд работал в своем кабинете над какой-то очень сложной проблемой. И в самый разгар этой мыслительной работы в комнату вошла его пятилетняя дочь. Она остановилась и после долгого молчания сказала: «Папа, у тебя на лысине сидит большая муха, а ты ее даже не замечаешь». На что Фрейд ответил: «Меня сейчас больше волнует муха, которая сидит у меня в голове». И тут пятилетняя девочка выдала такой пассаж: «Папа, но ведь это та же самая муха, я видела, как она вылезла из твоего уха».

Варшавский рассмеялся.

– У меня в первый раз появилась симпатия к вашему Фрейду, и то благодаря его дочке. Дети часто глаголют истину, которую взрослые упорно игнорируют. Вы восприняли слова девочки как забавный парадокс, а в них есть глубокий смысл. Ведь можно представить себе сознание и подсознание как энергетические поля, сосуществующие рядом, но разделенные определенной межой. А кто переносит информацию от цветка, растущего на одном поле, к соседнему? Пчелы. Для них эта межа – не преграда.

– Стоп! – сказал Юлиан и щелкнул пальцами. – Пчелки, Леонард, очень хороший пример, но не в вашу пользу. Потому что для подобного переноса информации есть другое слово – оплодотворение. Пчелки занимаются сексом… с цветочками. Причем сразу со многими одновременно – своего рода промискьюити под одобрительным взглядом Царя Небесного. Я понимаю – вас, как человека высоконравственного, подобное сравнение очень раздражает.

Варшавский посмотрел на него исподлобья, похрустывая костяшками пальцев.

– Жюлька! Жюленыш… – Виола хохоча вскочила со своего стула и, наклонившись, обхватила Юлиана, выговаривая ему и одновременно поглядывая в сторону Варшавского: – Ты уже все доказал – секс руководит оркестром, а у дирижера фрейдовский профиль, но пойми, музыканты все равно играют вразнобой и каждый выводит ту мелодию, которая ему в данный момент важнее всего… А пчелки… они просто трудятся, дают нам медок, и, вообще, вспомни Бричмуллу: «Про тебя жужжит над ухом вечная пчела…»

– Вот она мне и нажужжала, – засмеялся Юлиан. – Видите, Леонард, как женщина может разрядить обстановку, вроде бы повторив мою тему, но как-то изысканно… ненавязчиво.

Шаман

– Если вы свой пчелиный монолог закончили, я бы хотел продолжить… – Варшавский улыбнулся, но глаз его при этом пару раз дернулся. – Я вам упомянул об энергетическом поле человека, о том, что это поле обладает информативностью, и люди иногда видят события, происходящие на другом конце планеты. То, что мысль переносится на расстояние, мало кого удивляет, но то, что хороший ясновидящий получает информацию непосредственно из космоса, звучит как смелая, но бездоказательная гипотеза. Однако непреложность этих фактов, по крайней мере, косвенно, доказывалась неоднократно. Возьмем, к примеру, шаманизм. Существуют многочисленные свидетельства того, что шаманское камлание открывает канал для выхода из физического мира в духовную субстанцию, которую можно назвать библиотекой Акаши, то есть в хранилище вселенской онтологической информации. Шаман заходит в такую библиотеку с четко определенной задачей: заглянуть в личное дело конкретного человека, животного или даже растения, с тем чтобы вернувшись из своего опасного путешествия, использовать приобретенное знание для исцеления либо предупреждения возможной болезни.

С другой стороны, такого рода космическое вещание – настоящая целина для шарлатанов. Я знаю одну даму в Москве, которая находится в переписке сразу с несколькими святыми. Вот как это происходит: она погружается в транс и под диктовку, скажем, апостола Петра царапает остро заточенным карандашом святейшие мысли. В какой-то момент грифель ломается, тогда дама восклицает: «Всё! В этом месте он велит мне поставить точку». Бред, который записан ее рукой, не поддается описанию, но на самом деле, ее духовное общение с апостолом Петром я бы назвал непреднамеренным шарлатанством. Кто-то, конечно, ей диктует весь этот мусор, но диктующий – не из сонма небожителей, а, похоже, из недоучек, какой-нибудь полуграмотный инженер человеческих душ, клозетный философ…

Виола рассмеялась, но Юлиан, не скрывая сарказма, спросил:

– А голоса, которые вам диктуют линию поведения… Вы как-то определили их социальный статус?

– Мне не диктуют, мне подсказывают, меня направляют, и я неоднократно убеждался в правоте моих помощников. Существуют вещи, о которых я в принципе не имею права распространяться, потому что реакция у слушателей может оказаться, как на премьере скандальной пьесы, непредсказуемой.

– Непредсказуемой – в каком смысле? – осторожно спросил Юлиан.

– Человек может испугаться или возмутиться, а люди неподготовленные легко сумеют обратить высшее знание в кухонную сплетню…

– Леон, милый, откройте нам какие-нибудь тайны, – заворковала Виола. – Мы будем немы как рыбы. Да, Жюль?

– Если тайна того стоит, – нехотя согласился Юлиан, – а то пускать пыль в глаза здесь многие умеют. Недавно один очередной футурист предсказал, что в ближайшие тридцать лет в Калифорнии произойдет землетрясение небывалой силы и цунами сметет Лос-Анджелес с лица земли. Я, честно говоря, подумываю, стоит ли платить по закладным за дом, за машину? Может, подождать…

Варшавский, улыбаясь, покачал головой.

– По счетам надо платить, потому что ни один футурист не предскажет, какие две карты лягут в прикуп в следующий раз, но если у вас за неуплату отберут дом, никакой прикуп уже вас не спасет. Это я вам говорю как старый преферансист. Конечно, от землетрясений, наводнений и пожаров вы никуда не денетесь, но со всей планетой могут произойти куда более опасные и неприятные вещи. Скажем, Луна – наш единственный планетарный спутник – пару миллиардов лет назад вращалась на значительно более близкой к земле орбите, и это создавало цунами такой силы, что вам даже трудно себе представить. С тех пор орбита более-менее стабилизировалась, и Луна даже медленно продолжает отдаляться от Земли… Тем не менее, – тут он сделал значительную паузу. – Этот процесс в скором времени замедлится, и начнется обратный ход Луны, она постепенно начнет свое сближение с Землей, причем, в куда более быстром темпе, чем…

В руке Виолы звякнула чашка, и в ту же минуту зазвонил телефон.

– Не бери трубку, пусть оставят сообщение, – остановил ее Юлиан.

– Мне могут звонить с работы… – она пожала плечами и подошла к телефону.

– Да, это я, – сказала она после непродолжительного молчания, и на лице ее появилось выражение мучительного недоумения, которое так и осталось до конца разговора. – Да, помню… – (Растерянность в ее голосе говорила об обратном.) – Конечно… вы извините, я сейчас не могу… да, я постараюсь зайти…

Виола положила трубку на рычаг и покачала головой:

– Это звонил человек, с которым я едва знакома… Извините, Леон, что перебила вас…

– А на чем я остановился? – спросил Варшавский, уставившись на чайник, который уже довольно громко сопел в предчувствии скорого закипания воды.

– Вы рассуждали о Луне, о ее возможном сближении с нашей прекрасной планетой. – Юлиан протараторил это, как примерный ученик с первой парты, подсказывающий рассеянному учителю тему лекции. Одновременно он слегка наклонился вперед, держа ладони с аккуратно сложенными пальцами на коленях. Варшавский, впрочем, не заметил некоторой издевки этого жеста.

– А знаете, почему траектория Луны изменится? – спросил он. – Луна начнет вращаться медленнее, но не потому, что поменяются законы космической динамики, нет… – Варшавский сделал многозначительную паузу… – Вы готовы услышать такое, что, возможно, вас приведет в состояние шока? И даже поменяет ваше представление о мире, в котором мы живем?

Виола и Юлиан молча переглянулись. Виола кивнула, Юлиан пожал плечами.

– Главная опасность, подстерегающая нашу планету, – не ураганы, землетрясения или климатические катаклизмы, а мы сами – обитатели этой планеты. За тысячелетия своего так называемого прогресса человечество накопило и продолжает накапливать невиданные запасы негативной энергии, которая не уходит в землю, как электрический разряд, а подобно широкой реке медленно тянется в космос, в сторону нашего единственного спутника – Луны. Так срабатывает принцип самозащиты планеты. Ведь Земля – живой организм, если она не избавится от флюидов ненависти, злобы, зависти, которые пронизывают ее атмосферу, то начнет задыхаться, и тогда…

Варшавский не успел закончить фразу. Чайник неожиданно издал громкий хлюпающий звук, кипящая вода полилась по его стенкам, и тут же, шипя, погасла конфорка.

– Вот! – крикнул Варшавский. – Я так и думал. Вы видите, меня предупреждают, я зашел слишком далеко.

Виола посмотрела на Юлиана с плохо скрываемым страхом:

– Что случилось… Я не понимаю, – пробормотала она.

– Что тут понимать? Ты налила слишком много воды, – ответил Юлиан, выключая газ.

– Вода… – сказал Варшавский. – Именно вода. Я ведь скорпион. У меня особые отношения с водой. Она – своего рода мой Вергилий. Предупреждает, если подхожу близко к пропасти. Но первым сигналом был все же телефонный звонок. Понимаете? Меня предупредили дважды. Третье предупреждение могло оказаться фатальным для любого из нас.

Он резко поднялся и, потирая нервно руки, сказал:

– Мне надо отлучиться на пару минут. Где у вас… а впрочем, я помню, вторая дверь по коридору. – И он, резко развернувшись, вышел из комнаты.

– Жюль, – полушепотом произнесла Виола. – Ты понимаешь, что произошло? Это же мистика… просто чистая магия.

– Ничего не произошло. Совпадение… Два совпадения. Варшавский нагнетает. Шаманит…

– Жюль, а этот телефонный звонок… Если бы сюда из Белого дома позвонили, я бы не так удивилась. Это – как звонок ниоткуда.

– Что значит ниоткуда?

– Больше года назад я была в Бурбанке по делам и зашла по дороге в один магазин. Назывался он «Терек». Хозяином там был армянин из Тбилиси, который плохо говорил по-русски, но тем не менее продавал русские, армянские и грузинские книги, а также всякий подарочный хлам… матрешки, кофейные наборы и даже специи. И меня это сочетание удивило: захожу в магазин, где стоят книги, а вокруг пахнет корицей и бергамотом… Русская публика туда, видимо, редко заходит, продавец очень обрадовался, меня увидев, стал какую-то чепуху нести, а потом говорит: «Я вот заказывать буду новые книги, хочу с вами посоветоваться». Протягивает мне список и спрашивает: «Скажите, а этот Бабель хороший писатель?» Представляешь?

– Ну и что?

– Вот и все. Я после этого собралась уходить, а он начал у меня просить номер телефона. Я, говорит, вам обязательно позвоню, когда появятся новинки. Я дала телефон – так, чтобы только отвязался. И вот сегодня – больше года прошло – он позвонил. Я сразу и не сообразила, кто это.

– Ну и что? Позвонил и позвонил.

– Жюль, посмотри на часы – начало десятого. Почему именно сегодня, и в такое время? Как будто ему подсказали: возьми да позвони.

Юлиан пожал плечами и ничего не ответил.

– Ас чайником – просто чудеса!

– Ключик, чайники – как люди в этом смысле. Если человека доводят до белого каления, из него пар идет.

– Но этот чайник не перекипал ни разу. У него свисток. Это хороший швейцарский чайник, я им пользовалась несколько лет до того, как к тебе переехала. Ты меня слышишь? Этот чайник никогда не перекипал. И воды в нем в этот раз было примерно две трети. А тут – как водопад, он будто взорвался. Просто ужас.

– Просто ужас… – повторил Юлиан, но по его сосредоточенному лицу было видно, что думал он о чем-то другом. Поглаживая ладонью затылок, он процедил сквозь зубы:

– Натуральное дежавю. Этот номер уже был в программе. Точно! Я об этом читал у Стругацких. «Миллион лет до нашей эры». Помнишь такой роман? Там какой-то физик должен вот-вот сделать открытие, масштаб которого может внести дисбаланс в заведенный общественный порядок, и начинаются всякие приключения: то ему беспрерывно звонят, то его отвлекают соседи и так далее. А все потому, что он рвется записать важную формулу, время для которой еще не пришло.

– Но Жюль, Леон именно об этом предупреждал! – почти выкрикнула Виола, и тут же, словно по команде, Варшавский появился в комнате.

Заноза

Выглядел он спокойно, улыбался и, с довольным видом потирая руки, спросил:

– А чаем нас сегодня угостят? И хорошо бы настоящим, с кофеинчиком, меня эти ваши как их… антипеданты…

– Антиоксиданты, – поправил Юлиан.

– Мой организм против них протестует, а я ему полностью доверяю. И, кажется, варенье вы нам обещали?

– Конечно, – Виола начала ставить на стол баночки с вареньем. – У нас есть к чаю несколько сортов, мы ведь с Жюльеном большие сладкоежки, так что вот вам на выбор: вишневое, алыча, кизил, черная смородина…

– Неужели вы все это сами варили?

– Ну что вы, кто в Америке сегодня будет возиться с вареньем… Хотя, если бы здесь оказалась моя бабушка… Первым делом она бы купила большой медный таз, стеклотару и мешок сахара, чтобы с утра до вечера заниматься заготовкой джемов, варенья…

– Да… это как раз то, чего я избегаю. Сахар я практически не употребляю. Но сегодня, так уж и быть, отступлю от своих правил. Алыча, говорите… Последний раз алычовое варенье я ел, когда мне было лет семь. Моя тетя каждый год снимала домик в Яремче – очень живописной закарпатской деревне, и меня родители отправляли туда на месяц. Однажды тетя сварила алычу. Помню, я старательно вылизал языком блюдечко, отполировал до блеска чайную ложку и стал умолять тетю дать мне еще немного, но поскольку я уже два раза до этого получал добавку, она отказала наотрез. И вдруг я увидел на столе большую каплю. Представьте себе картинку: солнечный луч, как нож, отсек угол стола и золотистая капля алычи лежит прямо на этой границе между светом и тенью, и буквально на глазах освещенная часть стола быстро тускнеет, потому что закатное солнце прячется быстрее, чем нам бы хотелось, особенно в горах, и тогда я, завороженный этой манящей красотой, беру и слизываю каплю языком… Но так как все происходило на веранде, а деревенский стол оказался не шибко струганным, то я всадил в язык занозу.

Виола сделала круглые глаза и прижала ладони к щекам.

– Ничего-ничего, – сразу успокоил ее Варшавский. – Я начал мычать, тетя быстро поняла в чем дело, заставила меня высунуть язык и ногтями вытащила занозу. Меня, разумеется, наказали за жадность, и на неделю я был лишен сладкого.

Юлиан зловеще ухмыльнулся, хотел что-то сказать, но передумал и, подцепив десертной ложкой вишенку, похожую на большой гранатовый карбункул, аккуратно положил ее в рот. Сжав губы, он вытолкнул языком розовую косточку, быстро подхватил ее двумя пальцами и, слегка сдавливая, незаметно направил в сторону Варшавского, который погрузившись в свои воспоминания и опустив глаза, неторопливо барабанил ногтями по гжельскому фарфору. В наступившей тишине казалось, это невидимый гномик рассыпал в воздухе хрупкие ксилофонные перкуссии, извлекая их из сказочных деталей детства.

Наконец Варшавский чуть поднял брови, вздохнул и сделал глубокий глоток.

– Надо отдать должное американцам, – произнес он, прикладывая салфетку к губам, – здесь все построено с целью угодить потребителю. У нас в Москве тоже сегодня все есть в продаже, но психология покупателя и продавца совершенно разная. Она основана на вечном классовом антагонизме, который, кажется, у нас впитывается с молоком матери. Кроме того, покупатель видит в продавце потенциального воришку, а продавец смотрит на покупателя, как конь на овода. Отсюда хамство, наше неизбывное русское хамство. Но зато у нас духовный уровень публики заметно выше. Заметно…

Юлиан на этот раз громко хмыкнул и, улыбаясь, спросил:

– Интересно, каким это прибором вы измеряли духовный уровень москвичей, не алкотестером ли?

– Юлиан, Юлиан, – покачал головой Варшавский. – Всё-то вы пытаетесь меня поймать на слове. А ведь каких-то пятнадцать минут назад на ваших глазах произошла демонстрация того, как некие, невидимые нам, но достаточно могущественные силы вмешались в наш разговор. Разве не так?

– Это было просто что-то невероятное, – сказала Виола. – И у меня сразу появилась масса вопросов, но я даже боюсь спрашивать, потому что мы опять можем оказаться в опасной зоне.

– Да, я намеренно ушел от продолжения разговора на тему космической футуристики. Но согласитесь, что на самом деле мы весь вечер только об этом и говорили – прямо или косвенно. И в прошлый раз с помощью Нострадамуса даже заглядывали в будущее. Здесь главное – не пытаться спорить с намеченным порядком действий. Все случится так, как должно случиться. А по поводу духовного уровня, Юлиан… Я попытаюсь вам объяснить. Вот недавно зашел я в местный супермаркет и, пользуясь своим даром видеть ауру человека, начал «ощупывать» разных людей наугад. У большинства просматривался крайне низкий интеллект. Люди – как роботы, причем запрограммированные на самый примитивный потребительский потенциал. Что вы можете на это сказать, Юлиан?

– Я с вами соглашусь, Леонард. Публика в Америке по составу довольно пестрая. Особенно в Калифорнии. Засилье эмигрантов из Латинской Америки заметно поменяло лицо этой страны. Попадают сюда как легально, так и нелегальными путями, главным образом, необразованные крестьяне, трудяги, готовые на любую работу, но все же довольно туповатые. Уверяю вас, если вы зайдете в супермаркет не здесь, а в Пало-Альто, где находится Стэнфордский университет, вы непременно встретите возле кассы парочку нобелевских лауреатов, не говоря уже о занюханной профессуре, а среднестатистическая аура покупателей вас просто ослепит. Вы как-нибудь попробуйте.

– Возможно… не буду спорить. Но я вижу, как уродует лицо Америки массовая культура. Посмотрите, какие они делают развлекательные передачи на телевидении: убогая смесь вульгарности и дешевой сенсационности! А театральная жизнь! В Москве она просто кипит. События последних лет высвободили колоссальный потенциал творческой энергии. Режиссеры ставят прекрасные спектакли, рождаются новые театры, о той или иной актерской удаче говорят с экранов, пишут в газетах… Москвичу просто тяжело сегодня сделать выбор – такое количество премьер выплескивается на сцены театров на протяжении сезона. А у вас? Вульгарные мюзиклы и модные бродвейские шоу – вот и весь театральный букет. Жидковато…

Сверхзадача

– Что за ерунда! – Юлиан даже вскочил со своего стула. – Виола могла бы привести массу примеров, опровергающих вашу точку зрения, но и у меня есть интересный опыт знакомства с американским театром. Вот послушайте: это случилось лет восемнадцать назад. Примерно, через два года после моего приезда сюда. У меня была одна знакомая… – Юлиан мельком посмотрел на Виолу, – одна женщина, с которой я встречался. Лет на десять старше меня…

– Так-так-так… – рассмеялась Виола. – Наконец-то я узнаю эволюцию вкусов моего возлюбленного.

– Ключик, моя эволюция очень скачкообразная – как учащенный пульс на мониторе. Я в смысле своих увлечений – гипертоник.

– Я и не сомневалась, мой Дон Жуан, хотя тебе ближе другой оперный герой – Фигаро. Фигаро здесь, Фигаро там.

– Но ты ведь не будешь меня ревновать к событиям двадцатилетней давности?.. Тем более что я тогда был юн и необуздан. А эта женщина, звали ее Полина, оказалась большой театралкой, и она стала меня водить по театрам, о существовании которых я не имел ни малейшего понятия. Вы, видимо, не в курсе, Леонард, но Лос-Анджелес просто кишит маленькими театральными залами, напоминающими студенческие театры нашей молодости. Количество зрителей в таких зальчиках колеблется от двадцати до ста, но, представьте себе, на этих мини сценах кипит настоящая театральная жизнь. Репертуарных театров здесь почти нет. Поэтому труппы собираются на два-три месяца и потом рассыпаются до следующих встреч. Большинство актеров – профессионалы высокого класса, которым иногда удается получить роль в кино, чаще всего мимолетную, но маленькие театры помогают им поддерживать хорошую сценическую форму. Я ходил на спектакли, честно вам скажу, без большого удовольствия. Я не особенный поклонник этого дела. Меня когда-то родители пытались приучить любить театральное искусство. Помню, приезжал к нам в Харьков то ли МХАТ, то ли другой столичный театр… В памяти всплывают какие-то исторические имена: Доронина, Матвеев… но суть не в именах. Меня всегда раздражала классическая манера игры, как и раздражает по сей день. Открою вам большую, но не страшную тайну. Я не поклонник системы Станиславского. Особенно я невзлюбил систему и ее творца, прочитав «Театральный роман» Булгакова. Потом я еще читал кое-какие мемуары и понял, что настоящий Станиславский – этот конформист и грубиян – в реальной жизни был даже хуже образа выведенного в романе.

– Жюль, – вмешалась Виола, – не путай систему с личностью человека ее создавшего, я имею ввиду его недостатки и слабости. Конечно, характер и система как-то пересекались, но по его книгам и постановкам учились и учатся по сей день во всем мире.

– Его критический реализм меня всегда немного раздражал, а почему – не знаю. Видимо, все-таки его надменный характер и диктаторские замашки никак не укладывались в русло моего понимания театральной этики. Но Полина меня уговорила ходить на спектакли для улучшения моего английского. Цель в данном случае оправдывала себя, и я согласился. Меня интересовала, повторяю, не актерская игра, а обороты речи, сленг, интонация…

– Иными словами, вы пренебрегли постижением сверхзадачи ради постижения грамматических форм, – кивнул головой Варшавский. – Где-то я слышал фразу, что вдохновение в искусстве – это быстро сделанный расчет. А для вас расчет заключался в самом восприятии искусства.

– Вполне возможно, – согласился Юлиан. – Между прочим, финансовая выгода от этих театральных походов была немалой. Полина пользовалась абонементом, о существовании которого долгое время никто в эмиграции не подозревал. Эта штука называется по-английски «On the house» – что переводится как «За наш счет». Вы идете в театр бесплатно или делаете небольшую дотацию в два-три доллара. Если спектакль идет без аншлагов и зал остается полупустым, вы помогаете им заполнить вакуум. На деле выгода взаимная – вы получаете духовный продукт практически бесплатно, а так как актерам все же необходима публика, то ваше присутствие создает театральную атмосферу и в какой-то мере вас самих приобщает к театру.

«Матушка»

…А рассказываю я это все вот почему. Однажды Полина позвонила мне и предложила пойти на пьесу польского драматурга Виткаси «Матушка». Она сказала, что читала в прессе очень хвалебные отклики. Особенно критики восхищались исполнительницей главной роли польской актрисой Барбарой Крафтувной, которую театр специально пригласил для участия в спектакле. Я вначале отнекивался, ссылаясь на суровый учебный график, но Полина оказалась на этот раз на удивление упрямой. Я согласился. Мы пришли в небольшой театрик, расположенный не в самом привлекательном месте старого Голливуда, на грязной, плохо освещенной улочке, и я, помню, подумал: стоило ли этой Крафтувне тащиться за тридевять земель, чтобы на ее спектакли зазывали людей по бесплатному абонементу. Мы заняли свои места, погас свет, и на сцену вышла невзрачная, маленькая женщина и пропела первые слова своей роли. Именно пропела, а не произнесла. Я бы назвал это даже не пением, а речитативом, причем, музыкальной гармонии или мелодичности в ее голосе не было совершенно. Какое-то подвывание, с чуть-чуть вопросительной интонацией, вроде бы намеренное искажение музыкальной фразы; но с первых минут ее голос произвел необъяснимый эффект хирургического проникновения авторского текста в мои внутренности. Ее партнеры по пьесе придерживались традиционной драматической декламации, и на их фоне Крафтувна творила поистине греческую трагедию. Хотя говорить о содержании пьесы я не берусь. По-моему, это был чистый сюр.

– Чистый что? – переспросил Варшавский.

– Сюр.

– Это французское слово, – подсказала Виола. – Отсюда – сюрреализм.

– А-а, понятно, я не расслышал.

– Действующие лица пьесы – как пауки в банке – к ним не испытываешь ни малейшей симпатии. Они будто иллюстрируют все смертные грехи… Словом, это сброд подонков, а главные герои – мать-алкоголичка и ее сыночек, бахвал и ничтожество, ничуть не лучше окружающих. Такой вот букет из цветов зла. В финале пьесы мамаша умирает, но перед этим она узнает, что ее сын не только мелкий жулик, но еще и предатель, подкупленный иностранной разведкой. И когда она пропела своим неровным, почти умирающем на дисканте голосом: «Мой сын – шпион?..», я, верите ли, оцепенел, у меня волосы поднялись дыбом. Никогда ничего подобного я не слышал и даже Виоле не рассказывал эту историю, хотя все, мною увиденное, сидит во мне очень глубоко. Меня с тех пор намного легче вытащить на оперу, которую я всерьез не воспринимаю, чем на драму. Иногда мы смотрим хорошие комедии. Но это другое. Это цепляет иные струны… Возможно, я пропустил прекрасных драматических актеров, проникновенную игру и замечательные находки. Но Крафтувна с ее «матушкой» для меня как бы единственное оправдание театральной условности. Я не хочу сравнивать. Я видел великую актрису, для которой маска трагедии стала не символическим жестом, а самой ее сутью. Все, что я видел до и после этого, может существовать для меня только с приставкой «псевдо». А разоткровенничался с вами я потому, что вы меня завели. Вы распекаете американский театр, совершенно не представляя, что это такое. Вы эту страну практически не видели, но по одному визиту в супермаркет стараетесь составить представление о духовности американцев.

– Нет-нет, Юлиан, вы не хотите взглянуть правде в глаза, – возразил Варшавский. – Ведь эта актриса приехала из Польши. Она привезла европейский стиль игры, темперамент, традицию, западную культуру, в конце концов…

– Неважно, – перебил его Юлиан. – Она играла свою роль на английском, ей ассистировали американские актеры, пьеса была поставлена американским режиссером. Все происходило на американской сцене для американской публики.

Юлиан замолчал, устало опустился на свой стул и стал помешивать ложкой уже остывший чай. Виола слегка сжала его локоть и понимающе улыбнулась ему.

– Вы очень эмоционально все нам рассказали, – медленно произнес Варшавский и посмотрел на Юлиана так, будто увидел его впервые. – Но знаете, я люблю заглядывать за кулисы эмоций. Как вы думаете, почему пьеса вызвала такой переворот в вашем сознании? Ведь вы психолог, и вам часто приходится расчленять подобные трагедийные узлы у своих пациентов. Может быть, в этой пьесе вы сами оказались в роли пациента, а актриса со сцены сумела что-то…

– Не исключено, – прервал его Юлиан. – Хотя тогда, восемнадцать лет назад, я еще не был психологом, я только учился. Но сегодня на собственном опыте могу вам сказать, что прикасаться к этим узлам человеческой психики не только самое трудное, но, пожалуй, самое опасное. И представьте, я иногда стараюсь не развязывать эти узлы, не заострять на них внимание. Я как бы игнорирую их или переношу акцент на что-то другое. Есть такое золотое правило в психотерапии: больше слушай, меньше говори. Но я с тех пор много раз возвращался к этой пьесе и к этой роли. И пришел к такому выводу: весь секрет в напевности, в речитативе. Скажите любое слово, не вкладывая в него никаких эмоций, и оно будет просто частью предложения, а потом произнесите это же слово нараспев, без эмоций, абсолютно нейтральным голосом, ничего не акцентируя, и вы услышите звенящую ноту трагедии… трагедии, которая была или будет…

– Ма-ма… – вдруг пропела Виола.

Ее голос дрогнул и сломался на последнем слоге, а губы выдули крохотный надувной шарик; он медленно поплыл вверх и прилепился к потолку рядом с лампочкой, и в ту же секунду где-то недалеко взвизгнула, словно брала пробный аккорд, пожарная сирена и сразу же включила свою воющую арию на полную мощь.

– Покоя от них нет ни днем, ни ночью, – сказал Юлиан.

Варшавский молчал. Глаза его блуждали по комнате, будто хотели на чем-то остановиться и не находили себе места. Вдруг он порывисто поднялся, подошел к Виоле, поцеловал ей руку и произнес:

– Жаль, но мне пора. Спасибо за вкусный обед, за ваше тепло и гостеприимство, а вам, Юлиан, за то, что держали меня весь вечер под высоким напряжением. Но я привычный.

– Да и вы нас время от времени шаровыми молниями обстреливали, – сбалагурил Юлиан. – Чувствуете, как пахнет озоном?

– Действительно, запах озона есть, – с изумлением произнес Варшавский.

– Ничего, не волнуйтесь, это я включил ионизатор.

Варшавский усмехнулся и подошел к двери. Потом, словно что-то вспомнив, он обернулся и произнес:

– Один раз за все это время вы были самим собой – в ту минуту, когда говорили о пьесе, которую смотрели двадцать лет назад, – он сделал паузу, ожидая услышать ответную реплику, но Юлиан неопределенно пожал плечами и, как маской, прикрылся своей ироничной улыбкой. – Эта Барбара… Напомните мне ее фамилию.

– Крафтувна.

– Сильная женщина. Она ведь в каком-то смысле ваш поводырь.

– Я не понимаю, о чем вы говорите…

– Мы все в этом мире в той или иной степени слепцы. Без поводырей мы легко теряем ориентацию и можем свалиться в пропасть. У меня есть свои поводыри, у вас – свои… Она, может быть, самый главный.

Он на секунду поднял голову, кому-то кивнул и затворил за собой дверь.

Кобра

– Жюль, прикрой балконную дверь, если не трудно, – попросила Виола. Голос ее звучал, как затухающий камертон, – глухо и устало.

Она расположилась на диване в гостиной, набросив халатик на голое тело и положив одну ногу под другую. Перед ней на большом посудном подносе стояло несколько бутылочек с лаком для ногтей.

Юлиан за секунду до этого вышел из душа, опоясанный мохнатым полотенцем. На его поросших густой шерстью плечах вздрагивали и ежились крупные капли воды. Он принюхался и сморщил нос:

– Совершенно неожиданный финал сюрной пьесы Виткаси: бес бежит от запаха озона, но главный герой, смывший с себя чертово наваждение, задыхается от ацетона, которым его возлюбленная смывает кровь из-под ногтей. Каков финал? Финалище!

– Глупо, – ответила Виола. – За ацетон, я извиняюсь, но мне надо смыть старый лак, а другого времени покрасить ногти не будет.

– По моему, у тебя идеальные ногти. Знаешь поговорку: «Лучшее – враг хорошего». Тебе, солнце, до побудки осталось пять часов пятьдесят три минуты. А коготки еще сушить надо. Одумайся, Ольга, однако… пока не поздно.

– Включи лучше телевизор, отец Онуфрий. Какой-нибудь смешной сериал. Кажется, по четвертому каналу сейчас показывают Раймонда. Я ужасно устала. Очень информативный вечер.

– Да, Варшавский на этот раз был в ударе, парил, как херувимчик, и обещал второе пришествие. Но я постарался заземлить его. И небезуспешно. Он свои крылья слегка опалил и, думаю, кое-что понял.

– Я на все это смотрю иначе, Жюль. Не ты его породил и не ты ему судья. Твоя последняя шутка с озоном мне лично показалась безвкусной. Он все равно сумел доказать, что есть вещи, которые не подчиняются нашей логике, которые контролируются из космоса. То, что произошло с чайником, и совершенно неожиданный телефонный звонок… Только упрямец будет все отрицать. Но ты же мыслящий человек. Ты же видел, что даже законы физики не действовали так, как следовало. Какие-то неземные силы постоянно вмешивались в логику событий.

– А может быть, все это иллюзия, фокусы. Ты просто не обратила внимания – он проговорился. Упомянул, что в свое время был азартным картежником. С его умением ясновидца, уверяю тебя, он может заглядывать в чужие карты, не отрывая глаз от своих.

– Опять фантазируешь. Он ведь тебе демонстрировал не картежные фокусы, а рассказал о людях, которых я хорошо знаю, и думаю, в семи случаях из десяти попадал в десятку.

– Насколько хорошо ты знаешь, чем эти люди дышат сегодня? С кем из них ты постоянно поддерживала связь в последние годы? с двумя… тремя?

– Одно то, что он спросил меня об этих трех, живы ли они, – уже говорит о многом. Меня как холодной водой окатили. Ведь он не мог знать, что Борька Разумовский покончил с собой. А какой был мальчик – умница, талантливый, компанейский и щедрый – не на деньги, их у него никогда не было – на дружбу. И я написала его имя, даже не думая в ту минуту о его судьбе, не представляя его мертвым. Просто выплыло имя, понимаешь?

– Солнце мое, то, что Варшавский неординарный человек, я с тобой согласился сразу после нашей первой с ним встречи. Но не спеши поднимать его на пьедестал. Пойми, незаурядные люди, атеисты они или верующие – неважно, какими-то присосками связаны с той неясной и таинственной силой, которую принято торжественно именовать словом «Бог». А я, позорный эпикуреец, позволю себе, пользуясь отсутствием Варшавского, боженьку нашего закавычить – ты же знаешь мое отношение к этому предмету. Но в кавычках или без – товарообмен между «там» и «здесь» ведется постоянно. Я ведь что хочу сказать: моя вера в разумный дизайн не идет дальше того, что он назвал библиотекой Акаши. Какой-то кладезь интеллектуальных знаний и вообще все сущее в зашифрованном виде несомненно где-то в космосе обитает. Об этом еще древние говорили. Греки, например, считали, что Вселенная состоит из слов. Правильно подобранные слова открывают любые тайны. И каббалисты тебе то же самое скажут. Все так называемые творческие люди получают оттуда рифмы, созвучия, метафоры, ноты… А что получает Варшавский? Проверить искренность ясновидящего, которому для этой связи служит не вдохновение, а переговорное устройство – невозможно.

– А я и не принимала безоговорочно всё, что он говорил. Какие-то вещи меня восхитили, а какие-то рассмешили. Он, например, рассказывал мне секреты приготовления жареной картошки. Умора! Жаль, ты не слышал, ты сидел на балконе. Он мне советовал говорить с картошкой, как с живым существом, и тогда она будет обжариваться равномерно.

Юлиан присвистнул:

– И как вела себя картошка?

– Представь себе, слушалась, но я до сих пор не понимаю, что произошло… кажется я была немного под гипнозом.

– То, что ты легко попадаешь под гипноз, для меня не новость, а вот как он сумел загипнотизировать картошку?

– Слушай, Жюлька, мистерии начались с первой минуты его появления. В прошлый раз он мне снял головную боль, применил какую-то корейскую технику. Ты же знаешь, у меня бывает затяжная мигрень, иногда голова болит часами и ничего не помогает. А он сделал несколько пассов, и все прошло… Все-таки руки у него волшебные. И потом, я не знаю, как ему это удалось, но он догадался что у меня начались месячные…

За долю секунды до того, как у Виолы вырвалась эти слова, она почувствовала какой-то невесомый щелчок из подсознания, как будто ее дернули за косичку или брызнули струйку холодной воды под лопатку, но захлопнуть окошко она уже не успела. И в ту же секунду, осознав неизбежность случившегося, Виола резким движением повернула голову в сторону экрана, где разыгрывалась псевдодрама между главным героем, его матерью и женой. И хотя звук был приглушен, до нее доносились закадровые четко выверенные порции смеха и хорошо дозированная трепотня героев модного ситкама.

Но боковым зрением она все видела. Она видела, как исказилось лицо Юлиана и дернулся его кадык, и чувство острой беспомощности окатило ее еще до того, как она услышала его голос, будто она уже знала, какие слова он скажет.

– Так он тебе успел гинекологический осмотр сделать, пока я сидел на балконе?

Юлиан произнес это с какой-то сладкой дрожью, удивляясь совершенной анонимности своих слов, будто они принадлежали не ему; слова отделились от языка, как парашютисты от фюзеляжа самолета, и понеслись с обреченным ускорением к бледному пятну ее лица. И он тут же пожалел о том, что сказал, и ему хотелось задержать это неизбежное падение. Но парашютики, сшитые из дырявых и куцых обрезков самолюбия, уже не могли замедлить катастрофического сближения.

Она повернула к нему свое лицо, в котором рождалось и гасло что-то детское, какая-то давняя обида, лицо маленькой девочки, беспомощное и оттого мучительно любимое. И он себя в ту же секунду почувствовал мальчишкой, который со своей парты смотрит на ее профиль, не в силах оторвать глаз от кудрявого колечка прилепившегося к ее шее.

«Извини, Вилочка, я не хотел…» – почему-то именно эти слова появились перед ним, как текст на экране телесуфлера. Но он не успел или не захотел их произнести.

– Дурак… Как ты мог? – ее губы дрожали, и глаза сразу стали горячими от слез. Она вскочила с дивана и почти бегом бросилась из комнаты, и, когда она пробегала мимо него, халатик распахнулся – и он увидел округлость и белизну ее живота. В ту же секунду полотенце, которое он небрежно подоткнул, выйдя из ванной, упало на пол. Он посмотрел ей вслед, и его бросило в жар от дикого желания догнать ее, схватить и овладеть ею с той беспощадной и грубой силой, с какой пропеченные солнцем римские солдаты хватали белокожих сабинянок. И у него в глотке заклокотал сухой горловой хрип, испепеляющий инстинкт зверя. Он застонал, чувствуя, как шевелилось и распрямлялось чешуйчатое чудовище, выбираясь из своей мохнатой норы. Оно вздымалось, раздувалось капюшонами кобры, наливаясь тяжелой венозной кровью, и мутная капелька яда появилась на кончике этой готовой к броску пасти.

Он смотрел ей вслед, кусая губы, но не мог сдвинуться с места.

Часть вторая

Когда нам хочется растрогать своей музыкой звезды, у нас получается собачий вальс.

Г. Флобер

Рецепт

Юлиан подошел к двери крашенного под терракоту двухэтажного домика и несколько секунд помедлил, прислушиваясь. Откуда-то из глубины дома доносилась активная флибустьерская возня, переходящая в аритмичные хлюпающие удары, – будто косолапый пират сбегал по сходням, волоча за собой мешок с погремушками; и весь этот гвалт мог быть создан только одним существом – свирепым на вид, но чрезвычайно общительным псом, немецким боксером по кличке Спринт. Почуя гостя, Спринт бросился к двери, его нарастающий чечеточный дриблинг взорвался хриплым лаем вперебивку с мажорным повизгиванием, и, как только хозяин дома Миша Гельман открыл дверь, Спринт прыгнул на Юлиана, ткнувшись в него передними лапами и всем своим видом показывая неуемную радость от встречи с хорошим другом.

– Стоп! – коротко, но внушительно приказал хозяин. Пес отбежал в сторону, остановился и, не мигая, посмотрел на Юлиана; впрочем, его молчание могло быть истолковано не иначе как приглашение к игре. И если не глаза, так обрубок хвоста выдавал этот призыв своим бешеным туда-сюда.

– Проходи, проходи… не мнись на пороге, как двоечник, потерявший дневник, – поторопил Гельман Юлиана. – Вера с детьми решили осчастливить бабушку с дедушкой, и я было подумал, что у меня появилась редкая возможность посидеть в тишине и расслабиться. Куда там… Спринт погнался за мухой и в азарте зацепил неосторожно оставленную на краю стола корзинку с Генкиными игрушками, после чего, испугавшись грохота и моих проклятий, он стал носиться как угорелый… Та еще картинка…

Они зашли в довольно просторную комнату с большим окном, выходящим в сад. По темно-каштановому паркету, как конфетти, были рассыпаны оранжевые брызги закатного солнца, настроганные вперемешку с детскими кубиками, пупырчатыми кирпичиками «лего», трансформерами, фотографиями бейсболистов и всякой детской всячиной, назначение и название которой давно потеряло смысл в силу отсутствия конечностей, нашлепок и запчастей.

– Я без звонка, извини, если не вовремя, – сказал Юлиан. По его скулам пробежала сухая нервная волна.

– Да ладно тебе расшаркиваться. Проходи…

Гельман снял с треноги раскрашенную цветными мелками доску для рисования и, пользуясь ею как бульдозерной лопатой, быстро начал сметать все детские игрушки в угол комнаты.

– Хочешь пожевать чего-нибудь? Ты только намекни… У нас с этим делом все в порядке. Пока есть в погребах запасы, а Верочка у меня – ох какая запасливая, мы хлебосолы – дальше некуда, а кончатся запасы или в случае войны, автоматически перейдем на собачий корм, потому что он никогда не кончится. Могу показать, какие у нас в гараже мешки собачьей радости хранятся. На год вперед. Выпьешь?

Юлиан ничего не ответил, он сел на пол, прислонившись спиной к дивану, и начал трепать холку Спринта, который, млея от удовольствия, приоткрыл свою пасть, роняя на пол слюни.

– Да, пожалуй, я бы выпил, – сказал Юлиан с несколько отрешенным видом.

Гельман кивнул и подошел к бару, встроенному в большую почти на полстены нишу, к которой примыкала полукруглая стойка, а рядом примостились три барные табуретки с короткими спинками.

– Чем бы тебя таким удивить… Слушай, старик, хочешь, я тебе сделаю двойной дайкири по рецепту самого Хемингуэя.

Юлиан пожал плечами.

– Я этот рецепт нашел специально для своего папы, у него две недели назад был день рождения, полуюбилей своего рода… шестесят пять лет в боевом дозоре, и теперь он у меня стал законным американским пенсионером. Так вот, папа мой – большой обожатель Хема, он в молодые годы мог наизусть читать куски из «Прощай, оружие» и даже был знаком с Кашкиным – известным хемингуеведом. Извиняюсь за невольное словоблудие.

Как сам понимаешь, знаменитый портрет старика в грубом свитере занимал полстены в нашей маленькой квартире. А тут мне недавно попался на глаза рецепт двойного дайкири, который Хем заказывал в одном из своих любимых баров на Кубе. Самое трудное в этом коктейле – ликер, настоянный на вишне сорта мараско, произрастающей где-то в Далмации. Добыть именно этот ликер мне не удалось, я разыскал похожий суррогат, импортируемый из северной Италии, но, по-моему, получилось неплохо.

Гельман протянул Юлиану конический бокал довольно большого диаметра. На поверхности бокала покачивалось мелкое ледяное крошево.

– Вот он, «папа-доблес» – двойной дайкири Хема. Красиво! Скажи!

– Папу твой сюрприз очень удивил?

– Еще бы! Папа был на седьмом небе. Но ему удалось сделать только два глоточка. После чего мама сказала: «Остановись!» А у нее это прозвучало как приговор без права апелляции. У папы диабет, ему подобные коктейли не рекомендуются. Надо было видеть его лицо. Такое же, как у Спринта, когда телячья кость, которую он получил от Верки, закатилась под кровать, и щель оказалась непроходимой для его морды.

Юлиан сделал глоток, покатал на языке ледяные осколки и криво усмехнулся…

– Неужели с этой хохмой он вошел в мировую литературу?

– Представь себе. Но для того, чтобы разобраться в сложных взаимосвязях ликера мараско с хемингуэевским сленгом, ты должен хотя бы трижды осушить этот бокал. Говорят, Хем мог за один вечер выпить порядка пятнадцать дринков.

Юлиан пожал плечами:

– Первое ощущение – как поцелуй в щечку от пионерки. Напоминает освежающий диетический напиток. Натуральный лимонад… Я почти не чувствую алкоголя.

– В этом весь фокус. Ощущение алкоголя приходит примерно после третьего удара и уже не оставляет тебя никогда. Хем сравнивал питие этого дринка с катанием на горных лыжах, когда на вираже снежная крошка летит в лицо.

Порыв ветра встряхнул апельсиновое дерево, которое росло прямо перед окном, выходящим в сад, и оранжевые блики беспорядочно заметались по комнате. Спринт резво вскочил и как прокаженный начал гоняться за солнечными зайчиками. Потом, перевозбудившись, он рухнул на небольшой коврик возле камина, перевернулся на спину и начал с невероятным рвением елозить по нему, как будто хотел почесать неудобное место где-нибудь на загривке.

– Теперь ты понял истоки популярного когда-то танца под названием «твист?» – усмехнулся Гельман и, присев на ковер, стал трепать и почесывать кирасирскую грудь своего питомца. Спринт постепенно начал замедлять ритм твистопляски, пока полностью не замер с торчащими кверху лапами, одна из которых осталась полусогнутой, и в эту минуту он весь – в пегих разводах и белых блямбах – был удивительно похож на прекрасно сработанную мраморную скульптуру.

Хаос

Юлиан помешивал коктейль, прислушиваясь к сговорчивому шуршанию ледышек…

– Виола от меня ушла, – сказал он и проглотил комок, подступивший к горлу. – Мы поругались. Глупо…

Гельман поднялся, и в ту же секунду Спринт перевернулся в свою обычную полулежачую позу и, положив голову на лапы, замер, будто хотел сказать: меня здесь нет, не обращайте на меня никакого внимания.

Гельман достал из кармана бумажную салфетку и вытер испарину со лба:

– Я сразу увидел, что ты не в себе, просто не хотел с вопросами лезть.

Он подошел к бару, добыл приземистую бутылку текилы и со скрипом проворачивая плотно забитую пробку, потянул ее с глуховатым, но резким выхлопом, от которого Спринт пружинисто вскочил на лапы и зарычал, сверкнув белым пятном на холке.

– Плесни мне тоже, – попросил Юлиан. – Что-то меня «папа-доблес» не расшевелил.

– Она по-серьезному ушла, забрала свои вещи? – спросил Гельман.

– Нет, вещи не забирала. Оставила короткую записку: «Я ухожу. Когда вернусь – не знаю. Не ищи меня».

– Значит, не все так трагично. Я не пойму, чего ты разнервничался? У тебя на лице царит динамический хаос, говоря математическим языком. Ну, поругались… Для некоторых пар сей процесс является ежедневной нормой, как дринк для папаши Хема. Мы с Верой тоже иногда обмениваемся укусами, но я мудрый и хитрый, поэтому делаю первым шаг к примирению – даже если моей вины нет ни капли.

– Понимаешь, Мишка, у нас все осложнилось из-за одного человека. Упал он как снег на голову и внес в нашу жизнь вот этот самый динамический хаос.

– Кто он такой? Я его знаю?

– Возможно, ты слышал о нем. Это Лев Варшавский. Целитель или, как он сам себя называет, ясновидец… Он в «Вестнике эмигранта» себя рекламирует чуть ли не как второе лицо после Иисуса Христа. На редкость самоуверенный тип, но знающий и очень, я бы сказал, ретивый.

– Я ничего о нем не слышал, русскую прессу я не читаю, просто нет времени этим заниматься, но я лет десять назад познакомился, будучи в гостях, с подобным экземпляром. Ты знаешь, они даже на людей выше их ростом смотрят сверху вниз. Тот, о ком я говорю, был травником, различал энергетические потоки исходящие от продуктов, помахивая каким-то штырем, похожим на телескопическую антенну; при этом требовал полного повиновения, и если больному травка не помогала, он обвинял его в нарушении инструкции заваривания или хранения…

Гельман уселся на табурет и пригубил рюмку текилы:

– Значит Варшавский хочет украсть у тебя Виолу?

– Похоже, даже очень хочет. Но допускаю, что такой расклад – плод моего воображения. У нас на этой почве произошла ссора. В общем-то, я погорячился… Сказал пару резких слов… Меа culpa.

– Ты думаешь, она могла к нему уйти?

– Нет, я думаю на такой кульбит она не способна. Понимаешь, Мишка, Виола очень притягательная женщина, она нравится мужчинам – это не секрет, но до сего дня я никогда не нервничал и сильно не ревновал. А тут – нашла коса на камень. Я вижу, как он на нее смотрит, а она… она не знает, что с этим делать. Он совершенно не в ее вкусе, но он очень властный, в нем есть харизма, гипнотизм. Вот я и сорвался в какой-то момент, выясняя с ней отношения.

– Когда это все случилось?

– Вчера вечером.

– Готов выслушать мои соображения?

– Готов.

– Я бы поступил… А как бы я поступил?

Гельман задумался, сложил губы трубочкой и втянул в себя немного алкоголя, затем, словно дегустируя сложный букет напитка, несколько раз отрицательно покачал головой, потом улыбнулся, удовлетворенно кивнул и произнес:

– До десяти считать умеешь?

– Мишка, не валяй дурака, – поморщился Юлиан.

– Чудак, я же с умыслом спросил. Твоя задача – сбросить напряжение. Твой гнев, твои амбиции до сих пор вспыхивают у тебя в башке, как солнечные протуберанцы. Погаси их. Если в твой компьютер попал вирус и твои взаимоотношеня с партнером, в данном случае с Виолой, никак не восстанавливаются, переведи свой компьютер в спящий режим. Для этого ты должен посчитать до десяти – или произвести какую-либо другую простую арифметику, чтобы взять себя в руки, собраться с мыслями, и тогда можно попробовать сделать то, что делает шахматист после прерванной шахматной партии.

– Что же должен делать начинающий шахматист Давиденко?

– Допустим, в ходе домашнего анализа ты понял, что сумеешь

получить решающее преимущество и даже пройти в дамки, но это потребует немалых умственных усилий и малейшая ошибка приведет к цейтноту. Так на фига идти во все тяжкие, тем более что соперник твой женщина. Предложи ей ничью. Протяни лавровую ветвь, в крайнем случае лавровый листик. Если это умная женщина, она согласится. Может быть, ей при этом тоже придется решить пару умственных задач, пересилить свою гордыню или упрямство, но, как говорят американцы, «It takes two to tango». [8] В этом танце ты ее должен вести, а не она тебя. Понимаешь? Ты ей не звонил?

– Она не отвечает на мои звонки. А на ее рабочем телефоне даже автоответчик не включен.

– А на мобильном?

– На мобильном включен, но я не хотел разговаривать с автоматом…

– Как вы с этим Варшавским познакомились?

– Долгая история. Хотя началась совсем недавно. Все получилось случайно: мы его подвезли домой из гостей, а потом Виола решила пригласить его к нам, потому что он еще в машине начал свои фокусы показывать. Великий знаток человеческих душ и автомобильных запчастей. Будь он неладен… Он к нам приходил два раза и нес такое… начиная от космического происхождения гречневой каши до разгадки непонятных катренов Нострадамуса. А еще умудрился показать практические опыты, связанные с концом света, и Виола на это дело сразу клюнула, принимая его басни за истину в последней инстанции…

– Слушай, Юлиан, а он не сумасшедший?

– Ну, это для меня почти очевидный факт. Он слышит голоса из тонких миров, разговаривает с ними… Я думаю, у него вялотекущая шизофрения, но перейти в активную стадию она может в любой момент. Во время его разговоров о конце света перекипел чайник, и он это воспринял как знак свыше… «Мне не разрешают говорить, меня предупреждают…»

– Вот тебе мой совет. Иди домой, отдыхай, обдумывай спящий режим для своего случая, и в качестве первого примирительного шага можешь ей оставить сообщение на мобильном. Таким, знаешь, усталым, чуть надломленным голосом скажи ей что-нибудь приятное, например: «Дорогая, к твоему приходу я вымыл всю посуду, поменял наволочки, а унитаз своей белизной затмевает зубы голливудских красавиц».

– Пошел ты к черту! – рассмеялся Юлиан. – Налей-ка еще. Мне уже хорошо. Может быть, лимонад папы Хема проник наконец-то в кровь.

Подруги

Дверь была приоткрыта, но Виола на всякий случай тихонько поскреблась ногтями. Она услышала шаги Ирены в глубине дома, а затем ее хрипловатый голос:

– Виола, ты? Проходи, только дверь за собой не закрывай…

Виола зашла в полутемную узкую прихожую и первым делом сбросила туфли на высоких каблуках, облегченно охнув и смахнув набежавшие на глаза слезинки.

– А почему дверь не закрывать? – спросила она.

– Сашка опять сбежал. Еще с утра. Но должен скоро вернуться. Проголодается и вернется. Они все возвращаются, когда вкусненького захотят, – усмехнулась Ирена, протягивая Виоле стоптанные бархатные шлепки с загнутыми носками, похожие на списанные в утиль турецкие фелюги.

Сашка, сибирский кот дымчатого окраса и вполне независимого характера, время от времени менял комфортную домашнюю жизнь на сериал улиц и заборов, полагая, и не без основания, что таким образом его будут больше любить и холить. Так и повелось. Он с первого дня играл свою роль непременного фаворита и небрежного расточителя тепла и лени, чего с лихвой хватало на обеих обитательниц дома. Ирена жила со своей двенадцатилетней дочерью в дуплексе на одной из тенистых улиц в Студио-Сити. Домик ей достался по наследству после развода со вторым мужем-американцем.

Виола зашла в гостиную, где на стенах висели помпезные картины в резных золоченых рамах и даже один полувытцветший гобелен, на котором были изображены пастушонок с дудочкой и пастушка в цветочном венке, умиленно созерцающая курчавое облако, похожее на судейский парик.

Крутая спиральная лестница вела из гостиной на второй этаж. Между этажами в стене была сделана глубокая продолговатая ниша, в которой стояла почти метровая черно-мраморная фигура женщины, выполненная в манере холодных красавиц Эрте – длинное до пят платье и многоярусный тюрбан на голове. Ирена обожала покупать на распродажах вещи, поражающие своими размерами и весом.

– Пошли на патио, я буду курить, а ты мне все расскажешь, – сказала она, открывая продолговатый золотистый портсигар.

– Дай-ка и мне сигарету, – попросила Виола, поеживаясь и обхватив плечи руками. – Вроде жарко, а меня знобит.

– Девочка моя! – сделала большие глаза Ирена. – Ты же не куришь. Видно, тебя эта история крепко достала. Ну идем скорей, я хочу услышать подробности. Ты с ним больше не разговаривала?..

Они сели рядышком за круглым столом, над которым нависал вытцветший брезентовый зонт, и закурили.

– Налей мне стакан вина, – попросила Виола. – У меня озноб.

– Ты не заболела? – обеспокоено спросила Ирена.

– Нет. Я…

Она замолчала, покусывая губы, две печальные слезы упали на столетию.

– Иренка… Я тебе не хотела говорить по телефону. У меня кроме размолвки с Юлианом еще одна неприятность. Я потеряла работу. У нас по всем отделам массовые увольнения.

– Какие сволочи, – тихо сказала Ирена.

– Да, несчастья со всех сторон… Принесешь вино?..

– Сейчас принесу…

Она убежала, а у Виолы в сумочке затрепетал колокольчик мобильного телефона. Она взглянула на экран и только удрученно покачала головой.

Ирена вернулась с круглым подносом, на котором стояли два бокала из толстого пузырчатого стекла синего цвета и бутылка белого вина.

– Девочка моя, все утрясется, – торопливо сказала она, наполняя вином бокалы. – С Юлианом у тебя обычное лобовое столкновение характеров… Дело житейское, поправимое. А работа… слушай, это не конец света… посидишь на пособии, отдохнешь от них. Какие все-таки суки!

Она притушила в пепельнице сигарету, обняла Виолу, по-бабьи прижав ее голову к своей груди и, щуря серые с зеленоватыми прострелами глаза, решила сыграть свою любимую роль ведуньи-прорицательницы:

– Юлиан тебя теперь еще больше любить будет. Ты в его глазах жертва корпоративной несправедливости. Я, правда, о вашей размолвке знаю в двух словах, но догадываюсь, что вмешалась третья сила. Скажи честно – кто-то из нашего круга?

– Это Леон… Варшавский.

Ирена в первую секунду замерла, после чего взяла в руки голову Виолы и посмотрела ей в глаза:

– Так я и знала. Он, как наш Сашка до кастрации, просто нахрапом берет.

– Ты что? При чем здесь Сашка?

– Девочка моя. Он же гипнотизер. Кот-бегемот и Воланд одновременно. Ты разве не знала? Когда я пришла к нему в первый раз на прием, я сразу это почувствовала. Его мужское обаяние просто неотразимо. Слушай, он может делать с женщиной все, что захочет, и скажу тебе без ужимок, в какой-то момент я была готова подчиниться его команде, я была как сомнамбула.

– Ты правду говоришь?

– Как на духу. Он проверял мне грудь. Лицо у него было совершенно непроницаемое, но внутри он кипел. Я это почувствовала и сама завелась. А вот как вести себя в этой ситуации – просто не знала и молча смотрела на него, буквально не сводила глаз. Но должна тебе сказать, он очень осторожен, то есть он этот огонь погасил, хотя ему такое отступление далось с огромным трудом. Я же все вижу. Он меня, возможно, посчитал дурочкой. А я его насквозь вижу. Натуральный кот. Прекрасный обольститель с внешностью Бандераса.

– Антонио Бандераса?

– Да.

– А по-моему, они совершенно непохожи.

– Похожи своей сутью обольстителей. Виолетта, ты в него влюбилась?

– Нет. Он интересен как собеседник, он очень умный, но он совершенно не в моем вкусе. И потом, у меня есть Юлиан. Мне с ним хорошо, и я не хочу искать что-то другое. Мне даже его дикая ревность льстит. Мы поругались. Виновата я сама. Ляпнула как дура то, чего нельзя было говорить. В натуре, язык мой – враг мой. А у нас, у баб, – это еще и враг-невидимка, появляется, когда меньше всего ожидаешь…

«Я научила женщин говорить. Но Боже, как их замолчать заставить?» Хорошо сказано, правда? – расхохоталась Ирена.

– Да. Только теперь уже молчанием не обойтись. И я не знаю, что мне делать. Понимаешь, у меня дурацкая мечта – хочется тихого домашнего счастья. А оно только в сказках существует. Я недавно читала мемуары Мэй Вест. Она там такую фразу бросила: «Из двух зол я выбираю то, которое еще ни разу не пробовала». И я подумала, что некоторые женщины находят в этом смысл жизни. Но я другая. Я могла зажечься, потерять голову лет десять назад, а сейчас не хочу бросаться ни в какие авантюры. Хочу тепла, ласки, хочу ребенка…

Глаза у нее опять наполнились слезами. Она открыла свой мобильник.

– Смотри, у меня на телефоне два звонка от Юлиана, автоответчик включался, но он ни слова не сказал. А Леон четыре раза названивал и оставлял длинные месседжи. По пять минут говорил. Вот, две минуты назад опять звонил.

– Он знает о вашем конфликте?

– Нет, судя по всему, он ничего не знает, а звонит мне потому, что по домашнему никто не отвечает, а ему надо срочно поговорить с Юлианом. Юлиан же, как ты понимаешь, имени его слышать не может.

– Кино и немцы, – сказала Ирена и тяжело вздохнула.

Князь

В начале девятого Варшавский, освободившись от последнего клиента, сидел в своем кресле, задумчиво барабаня пальцами по столешнице. Его попытки связаться с Виолой и Юлианом ни к чему не привели. Внутренне он чувствовал: что-то произошло между ними двумя, и не исключено – с его подачи. Накануне он разговаривал с Воликом, пытаясь выяснить у него местонахождение своих новых знакомых. Волик пообещал провести быстрое дознание, но через пару часов перезвонил и сообщил то, что Варшавский уже знал: никто не снимает трубку, на сообщения не отвечает, общие знакомые тоже не в курсе дела. «Может быть, они уехали куда-нибудь, Юлик большой любитель бросаться в авантюрные поездки, причем, без подготовки», – предположил племянник.

Варшавский встал и подошел к окну, вглядываясь в марево вечерних огней и задумчиво потирая указательным пальцем переносицу.

В дверь постучали, и почти сразу в проеме появилось оживленное лицо доктора Левитадзе – владельца клиники, где Варшавский арендовал место. Это был высокий вальяжный мужчина, абсолютно седой, со свекольными подушечками на щеках и чрезвычайно подвижными оливковыми глазами.

– Князь! – с укоризной сказал Левитадзе. – Ты мне что обещал? Забыл? После восьми вечера тебя здесь нет, а я тебя вижу. Дорогой, посмотри на себя: бледный, круги под глазами. Хочешь, медом угощу? Манук называется. Его аборигены собирают где-то в Австралии. А потенции в нем – на двоих хватит! Будешь как Карлсон крутиться. И чай я тебе налью байховый, настоящий – не это американское черт-те что. Булочка с медом и стакан грузинского чая из рук доктора Левитадзе… Знаешь, как это называется? Здоровье плюс долголетие!..

– Георгий, ты же знаешь, я не употребляю сахар…

– Мед – это потенция, князь… У тебя глаза оживут. Ты себя изнуряешь, а тебе не двадцать лет. Америка любит из таких, как ты, соки выжимать.

Левитадзе сел на стул, который под его весом издал каркающий звук, и неодобрительно покачал головой.

– Я, конечно, уважаю твою работоспособность, но ты себя лишаешь того, что делает нашу жизнь сочной, вкусной, красивой, как персик на твоем столе.

– Это яблоко, – поправил его Варшавский.

– Ты шутишь? – Левитадзе выкатил глаза. – Я старею! Представляешь, князь, еще несколько лет назад я мог самые мелкие буквы на таблице окулиста читать. А сегодня – полный швах, как говорит мой массажист Филя. А он бывший автомобильный гонщик – три раза вдребезги разбивался. Ай-ай-ай… Персик перепутать с яблоком. Или наоборот? Уже забыл, кого с кем перепутал. Я сейчас, знаешь, что вспомнил – один духан в Тбилиси. «Лобиани» назывался. Там такой лобио подавали в глиняных горшочках… со специями, с гурийской капустой, зеленью… Ай, какой лобио, пальчики оближешь. И вот, помню, однажды сидим с друзьями – выпиваем, закусываем, анекдоты рассказываем… молодые, веселые, и вдруг вижу старика за соседним столом. Один почему-то. Может быть, друзья разошлись, а может быть, просто зашел посидеть, погрустить. А перед ним на столе стакан кахетинского и рядом персик. И он смотрит на этот персик с такой печалью, знаешь, как будто перед ним его молодость, с которой он прощается. И я сейчас подумал, князь… надо не за копейку себя убивать, а плоды снимать с дерева наслаждений, пока силы есть. Деньги в пыль превращаются, в персике червяки заводятся. А зачем тебе червивый персик? Ты ведь живой человек и тебе надо немножко животных радостей. Хочешь, познакомлю тебя с одной докторшей? Ей сорок лет, она помешана на альтернативной медицине, правда, живет в Сан-Франциско, но я могу ее пригласить на этот уикенд. Прилетит, не задумываясь.

– Георгий, я через два месяца уезжаю. Суди сам: ко мне на прием записываются люди из других штатов. Конечно, я зарабатываю неплохие деньги, но при этом выкладываюсь, как десятиборец на Олимпийских играх. У меня даже не остается времени просто посмотреть на красивую женщину, не говоря о чем-то другом, да и где они, красавицы? Среди моей охающей и стонущей братии я красавиц не замечал. Конечно, по телевизору красотки разгуливают, но в этот ваш ящик я принципиально не заглядываю – ни времени нет, ни особого желания.

– Не говори, дорогой, не говори, – Левитадзе игриво помахал пальчиком. – Я видел у тебя в приемной таких див! По-моему, они к тебе летят, как пчелки на ароматный цветок. Даже позавидовал. Неделю назад из твоего кабинета смотрю – выплывает Ирена. Роскошная женщина. Пышка! Не знаю, что ты ей там делал, но у нее вид был просто цветущий, вся раскраснелась, как роза Гафиза, и тяжело дышала…

– Ты ее давно знаешь, Георгий?

– Я их всех знаю, – снисходительно ответил доктор Левитадзе, и его оливковые глазки пустились в очередной спин. – У меня же здесь принимают главные женские специалисты: гинеколог, диетолог, дерматолог…

– Послушай, Георгий, у тебя ее телефон есть? Мне надо срочно с ней поговорить.

– Что за вопрос, дорогой! В компьютере все есть: телефон-шмелефон, адрес-шмадрес. Но я тебе при одном условии дам ее номер – если ты попробуешь мед-манук. Князь! Свидание с такой женщиной…

– Ладно, неси свой мед…

Пальчики

Ирена внимательно посмотрела на свои руки, сняла кольца и положила их на высокий гранитный бордюр, отделявший мойку от уютного дайнета, [9] после чего достала из кухонного шкафчика пурпурные нитриловые перчатки. Пальцы у Ирены были несколько полноватые, но в идеальном состоянии. Она ими гордилась, следила за дайной ногтей и перламутровой непорочностью маникюра, перед сном втирала в кожу пахнущий цветком сакуры крем Шисейдо, а по утрам производила ту же процедуру, но уже пользуясь кокосовым маслом. Сидя на коврике в позе лотоса, она старалась медитировать, рисовала в своем воображении космические потоки, заполняющие все ее тело белоснежным бурлящим фонтаном молодости. Визуализации она добивалась такой, чтобы струи этого фонтана разливались по всем сосудам и суставам, вынося за собой через пальцы затхлую грязно-серую массу отрицательной энергии «ша», всякие стрессовые переживания и прочую, похожую на пульпу, чертовщину. Однако объемы накопившейся за день грязи почему-то не уменьшались, а напротив – пополнялись с прежней силой, хотя, как казалось Ирене, она вела почти безукоризненный образ жизни: питалась исключительно экологически чистой здоровой пищей, только изредка позволяя себе съесть ломтик-два копченой колбаски, по утрам делала аэробику, по вечерам совершала прогулки дайной в две мили, почти не пила спиртного и выкуривала не больше десяти сигарет в день.

Она приехала в Америку с дочкой после скандального, измотавшего ее донельзя, развода с первым мужем, приехала к тетке, которая через два месяца после ее приезда умерла. Письма от тётки она получала многообещающие, но действительность, как это часто бывает, показала свою непривлекательную сторону. Тетка блефовала, надеясь на старости лет иметь рядом близкого человека, который бы ей помогал. В результате теткины небольшие сбережения полностью ушли на приобретение места на кладбище и похороны. И у Ирены началась добровольная каторга, как она сама окрестила первые три года жизни в стране. Хотя и привезла она из России большие амбиции, напористость и привлекательную внешность, на первых порах эти качества не помогали ей, а напротив – оказались ни к чему, так как специальности у нее фактически не было и работу приходилось хватать любую, какую дадут.

Она вкалывала с утра до позднего вечера то уборщицей в медицинском комплексе, то продавщицей в бутике, то нянькой в доме для престарелых… В короткие минуты отдыха, спрятавшись где-нибудь в закутке и закуривая сигарету, она с отчаяньем рассматривала свои опухшие исцарапанные пальцы, а ночами грызла подушку, орошая ее горючими бабьими слезами, мечтая о чуде, о хорошем мужике, который снял бы с нее этот груз безнадеги и страха перед завтрашним днем.

Но редкие мужские особи из эмигрантского вивария, с которыми она встречалась, на поверку оказывались либо неудачниками и нытиками, либо хитрыми пронырами, озабоченными поиском обеспеченной жены, под крылышком которой можно было бы не спеша поклевывать пирог американской мечты.

Ирена почти отчаялась вырваться из этого замкнутого круга в уютный мир обеспеченной и независимой женщины, когда однажды вечером по дороге домой заглянула в русский деликатесный. Она уже приготовилась расплатиться за буханку бородинского хлеба и пачку сосисок, когда услышала рядом английскую речь. Жовиальный американец в шортах и майке навыпуск что-то объяснял девочке-продавщице, недавно приехавшей и не понимавшей ни бельмеса по-английски.

– Что вы хотите купить? – спросила его Ирена.

– Вот эту копченую рыбу, – он ткнул пальцем на лоснящуюся спинку балыка.

– Но ведь она вам ее сняла с подноса.

– Я хочу не одну, а весь поднос, – добродушно объяснил американец. – У меня парти.

Ирена сделала большие глаза и взглянула на него повнимательнее. Рыба на подносе тянула сотни на три. Американец, в свою очередь, оценивающе просканировал Ирену.

– Меня зовут Джош, – сказал он. – А как ваше имя?.. И-рэ-на? Это, кажется, польский вариант. Мне он нравится больше, чем английский – Айрин. Так вы не из Польши? О, Раша! У меня есть друг, он два года делал бизнес в Питерсбурге. А у вас хороший английский и красивые глаза… Это правда, что русские женщины работают на тяжелых строительных работах и пьют водку залпом, сразу полстакана? Мой друг мне говорил, что невесту надо искать только в Раше. Там все красавицы…

Глаза его в этот момент забуксовали на небольшом, но кокетливо приоткрытом отвороте ее блузки. Он глубоко втянул носом воздух, видимо, обдумывая очередной словесный выверт, но, ничего не придумав, извлек из бумажника свою визитку и пригласил Ирену на парти. А еще через неделю она к нему переехала. Ирена называла его Джошкой. Оглушающие пертурбации в ее жизни казались в первые дни чем-то эфемерным, и Ирена, просыпаясь среди ночи и ущипнув себя за ухо, мысленно спрашивала: а вдруг мне все это только снится?

Медовый месяц они решили провести на Гаваях. Именно там, на каскадных водопадах Мауи, целуя ее пальчики, он сказал, видимо, не в силах забыть образ русской женщины, таскающей кирпичи и от горькой жизни опрокидывающей залпом полстакана водки.

– Тебе больше не придется работать, honey, эти ручки будут только отдыхать, носить золотые кольца и пудрить свое личико….

– Но они еще кое-что умеют, – игриво возражала Ирена, тая от предчувствия, что именно так все и случится…

Через год она осуществила свою давнюю мечту и приобрела маленький бутик, а вместе с ним независимость. Собственно, приобретение было целиком организовано и профинансировано Джошкой. К ней вернулись прежние амбиции, расчетливость и деловая хватка. Бутик быстро превратился в прибыльное предприятие, и вскоре Ирена прикупила к нему комиссионку в дорогом Брентвуде, куда богатые американки нередко сдавали за гроши практически не ношенные наряды. После незначительного подновления к вещи пришивали фирменный ярлычок и ценник, и она уходила в бутик, обретая новую жизнь и новую стоимость.

С Джошкой они прожили вместе немногим больше трех лет, к тому времени окончательно разобравшись в полной несовместимости. Говорили они как будто на похожем языке, но на совершенно разных наречиях: лучше всего звучали в монологах и почти не слышали друг друга в диалогах, а если и слышали, то с трудно устранимыми помехами. Впрочем, отношения у них остались хорошие, и время от времени Джошка приходил к ней за советом, особенно после какой-нибудь бурной ссоры со своей очередной пассией. Ирена полагала себя сивиллой в сердечных делах.

Она вздохнула и начала мыть посуду.

Зазвонил телефон.

Чакры

Ирена, не обращая внимания на звонки, мурлыкала привязчивую мелодию из последнего хита Аллегровой. Включился автоответчик.

Ирена продолжала мурлыкать. Сашка стоял рядом и настойчиво терся об ее ногу, сопровождая трение сиплым урчанием, напоминающим саксофонное фрулято. Перед этим он плотно поужинал кошачьими консервами из куриной печенки да еще получил на десерт кусочек кекса с изюмом… Оно и понятно: хлопья попкорна и банановая кожура при всей их экзотике – не есть достойная пища для породистого сибирского кота, тем паче избалованного на манер дофина при королевском дворе.

Неожиданно столовый нож выпал из рук Ирены и с оглушительным звоном упал на дно раковины. Приметы иногда сбываются самым неожиданным образом. В доме появился мужчина, вернее – его голос.

«…У меня к вам срочное дело, – вещал автоответчик слегка искаженным, но все же узнаваемым баритоном Варшавского. – Я должен немедленно поговорить с Виолой, вы ведь подруги… Я полагаю…»

Ирена ахнула и подскочила к телефону.

– Ленард, как хорошо, что вы позвонили! – выпалила она и тут же подумала, что этого говорить не надо было.

– Ирена… произнес Варшавский с придыханием и сделал долгую паузу, видимо, обдумывая тактический ход в данной ситуации. Не совсем понятная взволнованность в голосе Ирены его насторожила.

– Что же вы пропали, милочка моя? Два визита – слишком мало. Два визита – это только разогрев перед серьезной дистанцией. Я ведь объяснял вам: как минимум семь сеансов – и я приведу вас в почти идеальную форму. Вы делаете упражнения по очистке второй чакры, как я вас учил?

– Да, я стараюсь не пропускать. Просто, иногда не получается… Знаете, работа отнимает столько времени, – она жеманно пожимала плечами и теребила краешек своего передника, слегка млея от его командного баритона.

– Не забывайте, очистка чакр, – отчетливо продолжал разъяснять Варшавский, – это процесс, основанный на медитативной технике, но его важно совмещать с правильно подобранным аудиосопровождением. Я вам давал свой диск по медитативному тренингу?

– Да, то есть нет, – путаясь, пролепетала Ирена.

– Поймите, милочка моя, – с нажимом внушал Варшавский, – внутренняя готовность и собранность – одно из главных условий аутотренинга. Чистить чакры – это не то же самое, что скоблить сковородку или кастрюлю…

«Все видит», – с обожанием и страхом подумала Ирена.

– Я себя чувствую намного лучше, вы просто волшебник, Ленард, – произнесла она с упоением и слабостью в коленках, почти растаяв от резонанса мужского голоса в трубке и от своего собственного грудного воркотания.

Сашка в этот момент с особенным рвением терся об ее ногу.

Варшавский, однако, решил поменять тему, уходя от сближающих полутонов к дистанционно менее опасным терциям:

– Звоню я вам по делу. Мне срочно нужна Виола, а ее мобильный не отвечает. Вы, кажется, близкие подруги…

– Она вообще-то легла отдохнуть, – лихорадочно подыскивая, что бы такое сказать, ляпнула Ирена и во второй раз подумала, что этого говорить не надо было.

– Так она у вас дома? Почему же же вы молчите? Позовите ее к телефону. Я не знаю наверняка, что там у нее с Юлианом произошло, но, кажется, догадываюсь о подоплеке, и поэтому нет смысла играться со мной в прятки. Мне срочно необходимо с ней поговорить, – голос Варшавского неожиданно обрел железные нотки, напоминая вступительные такты марша Радецкого.

Ирена поняла, что сама себя приперла к стенке и, промямлив несколько несуразных междометий, выдавила:

– У нее разболелась голова из-за неприятностей на работе.

– Какие еще неприятности? – тоном следователя спросил Варшавский.

Ирена молчала. Она пыталась снять перчатки, но ей это никак не удавалось, руки под перчатками неожиданно сильно вспотели.

– Послушайте, дорогая моя Ирена, – голос Варшавского виртуозно сменил грубое форте медных духовых на виолончельное адажио. – Я никак не желал бы оказаться незваным гостем или поневоле нарушить ваши планы на сегодняшний вечер, но мне необходимо срочно увидеть Виолу и поговорить с ней… Я могу к вам подъехать?

– Прямо сейчас? – пролепетала Ирена.

– Где вы живете? Продиктуйте-ка мне адресок. Я буду у вас через двадцать минут.

Бабочки

Виола лежала на тахте с книгой в руках, закутавшись в теплое верблюжье одеяло, глаза ее, однако, глядели поверх страниц, а мысли беспорядочно порхали в необъятном пространстве воображения, как бабочки-однодневки над пестрым цветочным ковром. Бабочки играли свои обыденные эпизодические роли, каждая из которых в отдельности могла бы показаться нелепой и несущественной, но необъяснимым образом эти, созданные бабочками лоскутки из смеси небесной синьки, полевых обветренных цветов и колючего чертополоха, складывались в суровое полотнище недавней драмы. И Виола делала то, что делает большинство людей, внезапно переместившихся из налаженной и надежной в своем развитии сердцевины любовного романа в его абсолютно несвоевременную кульминацию; они пытаются вернуться на страницы минувших событий, перекраивая их на новый манер, превращаясь в режиссера и актера одновременно, суфлируя себе и своему визави и меняя декорации, детали, а то и целую сцену – как бы прогоняя на пуантах все эпизоды новой хореографии.

Ирена заглянула в комнату.

– Ты не спишь, киска? Слушай, ты сейчас умрешь. Только что звонил… ты не поверишь… Ленард! Варшавский! И с первых слов… Я чуть не упала… Он заявляет: я знаю, что Виола у вас, и я должен ее немедленно увидеть.

– Ты ему, надеюсь, сказала что я не здесь?

– Ни слова не сказала – он просто видит насквозь. У меня голова кругом пошла. Я, говорит, еду к вам, мне нужна Виола.

– Ну, ты, надеюсь…

– Короче, он будет здесь через пятнадцать минут.

Виола быстро вскочила на ноги.

– Иренка, но ведь, кроме тебя, никто не знает, что я здесь.

– Девочка моя, он же ясновидец, я пыталась соврать, он меня тут же пристыдил.

– С ума сойти, – прошептала Виола. – Он действительно здесь будет через пятнадцать минут? У него же нет машины.

– Его подвезет какой-то субьект, он у Левитадзе подрабатывает массажистом, бывший автогонщик и немного сумасшедший. Я бы с ним рядом в машину не села, так он гоняет.

– Господи, я в таком виде… – Виола глянула в зеркало.

– Ерунда, сполосни лицо, подрумянься чуток – и с тебя довольно – ты же у нас круглый год цветешь.

– Ах, Ирена, ты ему проболталась, что я здесь, да?

– Клянусь, – начала говорить Ирена, кладя руку на грудь, но Виола уже выскочила из комнаты в ванную, прижимая ладони к щекам, слегка разглаживая морщинки под глазами и чувствуя при этом странное щекочущее волнение, будто перед выходом на сцену, где ей, как Нине Заречной, предстоит дебют, который принесет успех или неудачу. Дебют, от которого зависит все ее будущее.

Метаморфозы

Варшавский прошел по присыпанной гравием дорожке к дуплексу Ирены и нажал на кнопку звонка. Звонок сыграл заунывную фугу и, пока вздыхала и опадала звуковая волна, он равнодушно огляделся. Приземистая пальма, опоясанная шишковидным наростом, выглядывала из-за соседнего забора, фамильярно приветствуя гостя растопыренными листьями; справа от крыльца журчал миниатюрный фонтанчик, увенчанный ангелом с надломанным крылом. Взгляд, брошенный Варшавским в сторону тусклого лос-анджелесского неба, тоже не отметил ничего интересного – среди двух-трех неярких звездочек абсолютно не просматривался Меркурий, любимая планета ясновидцев и магов. И только луна, скрытая за вершинами гор, подсвечивала небосклон зыбким ореолом.

Между тем, за стеной дома в этот момент происходило нечто не вполне обычное. Хозяйка дома, услышав звонок, бросилась к двери, но по дороге остановилась и мельком посмотрела в зеркало. В глазах у нее прыгали бесенята, а юбка, краем которой она прикоснулась к овальному столику перед зеркалом, издала сухой, похожий на шипение треск статического разряда. Ирена вскрикнула и, поправляя прическу, понеслась к прихожей.

Полнейшая метаморфоза произошла с Сашкой. Взяв на себя руководящую должность мажордома, он непременно встречал гостей, достойно сидя на ковре посреди комнаты и разглядывал каждого входящего в упор, словно проверял на вшивость. Даже грузчики, люди грубые, занося вещи в дом по обыкновению задом, тем не менее, умудрялись учтиво обходить Сашку стороной; этих, а также пахнущих трубами водопроводчиков и прочий мастеровой люд Сашка провожал презрительным полуповоротом головы. Амплуа всеобщего любимца полностью лишило его иммунитета перед таким малоизученным явлением, как дьявольщина в облике господина приятной наружности, с безукоризненно сопряженными чакрами и просверливающим стены третьим глазом. Услышав звонок и мгновенно учуяв опасность, исходившую от пришельца, Сашка со всех ног бросился в самый дальний угол комнаты, где стояла кушетка с гнутыми ножками и свисающей бахромой шелкового покрывала; там он и затаился в самой глубине, превратившись в серый неодушевленный предмет.

Виола в этот момент сидела на краешке кровати и читала «Дары волхвов». Перед приходом Варшавского ей захотелось отвлечься от мыслей о предстоящем разговоре, и, открыв наугад томик О\'Генри, она с неожиданной легкостью растворилась в неоновых огнях Большого Яблока, ощутила его покалывающие хвойные запахи и сумеречную палитру мокрых мостовых, подкрашенных хрупкими мазками мандариновых корочек и пастозным бурлеском пунцовых листьев пуансетии. Забыв обо всем, она сама окунулась в это чуть слащавое от блеска витрин море Сочельника, в волнах которого кружились судьбы двух молодых людей, готовых пожертвовать очень многим, но любой ценой раздобыть друг для друга рождественские подарки. И читая о том, как героиня рассказа решила остричь свои прекрасные волосы, чтобы продать их и на несколько вырученных долларов купить наручные часы любимому мужу, она вдруг почувствовала, как в носу защекотало и на глазах выступили слезы. «Я превращаюсь в какую-то сентиментальную дуру», – подумала Виола…

В этот момент Варшавский постучал в дверь.

Табу

– Вы поступили совершенно неразумно, по-детски, – произнес он, выслушав несколько сбивчивый рассказ Виолы, состоящий из недомолвок, повторов и не по-женски расточительных пауз, в которых плавала сумятица переполнявших ее чувств.

– Я ваш друг. И если что-либо случается, я тот самый человек, которому можно довериться. О том, что вы потеряли работу, я почему-то узнаю от Ирены. А ваша размолвка с Юлианом… Я догадываюсь, что подноготная этого дела слишком щекотлива, чтобы делиться со мной подробностями. Я это понимаю. Ни на чем не настаиваю. Но, насколько помню, вел я себя самым подобающим образом, и если у Юлиана взыграла ревность, то ему, как психотерапевту, лучше самому разобраться в ее мотивах и немножко поработать над самим собой…

Он замолчал и вопросительно взглянул на Виолу:

– Ну что же вы прячете глаза?

Виола с удивлением посмотрела на Варшавского:

– Леон, разве не вы были тем человеком, который мановением руки снял мою мигрень и рассказывал удивительные вещи о мире, и даже пообещал перемены в моей судьбе. Вы, я помню, говорили о… как бы произнести это слово и не сглазить… Или я уже сглазила, чего-то захотела большего, чем положено. Зато вы это слово повторяли не раз и не два, вы просто сделали из него алые паруса, как принц для своей Ассоль. Это слово… можно я его скажу в скобках: открыла скобку – «счастье» – закрыла скобку. Как за школьной партой. Что-то вроде алгебраической формулы. Главное – не вывести опасное слово за скобки. А то его сразу унесет ветер в неизвестном направлении… Вы ведь просто посмеялись надо мной. Так ведь?

– Ничего подобного! – у Варшавского неожиданно построжело лицо. – Вас проверяют. Понимаете? Обещая счастливые перемены в вашей жизни, я был лишь проводником. Я получил этот месседж для вас – не для себя. Вас направляют высшие силы, но и они же вас испытывают.

– А зачем меня испытывать? Меня что – готовят в разведчицы? Или в космонавты? Может быть, я совершила непростительный проступок, очень нагрешила? Украла? Навредила ближнему? И как мне быть теперь? Вы же ясновидец, ответьте…

Она бросила на него порывистый взгляд, и глаза у нее опять стали чуть влажными, но оттого что она не хотела, чтобы Варшавский это заметил, Виола сделала усилие, сжав и тут же приоткрыв губы, и ее лицо в эту минуту обрело особую волнующую красоту, неожиданный румянец на щеках вспыхнул с какой-то новой силой, словно это резкий порыв зимнего ветра вручил ей, и только ей одной предназначенный дар волхвов…

Варшавский слегка откинулся в кресле, и в глазах его появилась знакомая Виоле растерянность. Впрочем, неожиданный ретрит продолжался буквально несколько секунд, после чего он порывисто вскочил, драматически сложил и потер руки. Затем быстро осмотрелся, и ноздри его затрепетали, видимо впитывая сложные флюиды Ирениной спальни, в которых густо переплелись ароматы изысканных духов, кремов, лосьонов и лаков для ногтей с полусонным томительным ароматом ухоженного женского организма.

На секунду бросив тревожный взгляд наверх, Варшавский кивнул, получив ответ на мучивший его вопрос, и продолжил:

– Знаете, Виола, некоторые люди наивно полагают, что ясновидец предугадывает будущее. Это не так. У ясновидца есть особое чутье… чутье зверя, который чувствует запах беды еще до ее зарождения. До того, как искра зажгла сухой пучок травы на обочине дороги, зверь ощущает приближение огня, в нем нарастает необъяснимая тревога, и он бежит, прячется, ищет защиту от… необъяснимого. С людьми, в принципе, происходит тоже самое. И мы иногда получаем эти неясные толчки из будущего, но редко кому удается окрасить неясные и даже непонятные ощущения в цвет и придать им форму. Нострадамусу такое удавалось, но и он как будто видел события, которые уже свершились, а не события, которые свершатся в данной точке пространства через сколько-то лет. Я понимаю – это звучит странно, ведь время необратимо и стрела его направлена только в будущее. Но существуют непостижимые пути попадания наших ощущений на кончик этой стрелы и передача увиденного назад в место, откуда стрела была запущена. Нострадамус мог увидеть будущее, но не мог влиять на него, как это делают герои фантастических романов. Не пытайтесь задавать вопросы будущему или, что еще хуже, пользоваться услугами гадалок… Будущее обведет вас вокруг пальца и, если даже вам удастся на миг оказаться на кончике стрелы, знайте – стрела эта, скорей всего, принадлежит чужой судьбе и вы можете, не ведая того, прилепиться к чужой планиде, взяв на себя чужую роль… Я хочу сказать… Мы ведь находимся в рамках человеческого понимания и ощущения времени, и лучше не пытаться эти рамки раздвинуть… Хотя иногда я думаю… Если бы я мог поменять что-то и вернуться назад… сместить свое время… Вы… Я смотрю на вас…

Что-то изменилось в его голосе, и Виола почувствовала, будто ее обдало жаром… «Господи, я вся горю…» – подумала она и опустила глаза.

– Боль, которая точит меня уже много лет, вдруг исчезла, отпустила меня… Вы заполнили провалы времени, словно перекинули мостик через пропасть, и мне надо сделать только шаг… один шаг…

Виола подняла голову и с виноватой улыбкой посмотрела на него, губы ее опять приоткрылись, словно искали слова для своей защиты, и она только сказала одно слово «Леон…», за которым складывалось мучительное и беспомощное «не надо», но он сам, будто спохватившись и чувствуя, что она собирается его остановить, громко перебил не столько ее, сколько самого себя:

– Всё! Простите меня… Я нарушил свое же табу. Я не хочу терять вас и Юлиана, вашу дружбу. У меня не совсем обычный эмоциональный срыв, немного загнал себя. Надо опять перевести стрелки на час назад… Не смотрите на меня с удивлением. Я эту фразу часто мысленно повторяю, когда хочу исправить какую-то ошибку, хочу обмануть время… но обманываю только себя… А про часы вспомнил в связи с тем, что на судне, которое находится в открытом океане, даже при пересечении часовых поясов время не меняется и только, если судно прибывает в порт, стрелки часов переводят. Понимаете?

Он сделал паузу и, усевшись в кресло, прикрыл на несколько секунд веки:

– И я думаю, что с точки зрения Бога, время вообще категория неподвижная. Это планеты и все живое на них кружатся вокруг времени, как мотыльки вокруг яркого фонаря. Эту неделимость времени хорошо ощущали провидцы и философы древности; они понимали, что время – это одновременно и настоящее, и прошлое, и будущее. Я когда-то о неподвижности времени прочитал у Чаадаева. Он представлял себе мир, в котором существуют как бы два времени: то, которое меняется, течет – физическое время, и неподвижное, принадлежащее Абсолюту… И сквозь него, как сквозь некий спиральный туннель, проходят наша жизнь и мы сами… Не торопите события, не пытайтесь угадать завтрашний день, потому что он уже произошел, он уже день вчерашний. И в нем я вижу ваше лицо. И читаю ответ на ваш вопрос.

– Что же мне делать?

– Во-первых, помириться с Юлианом, – сказал Варшавский, неожиданно улыбаясь.

– Он зол на меня, на вас… он очень упрямый, и я боюсь…

– Вы можете полностью проигнорировать мои слова, но знайте, не пройдет и дня, как он вам позвонит и протянет ветку мира. Что касается вашей работы… Это особая тема. К сожалению, мои голоса, там на верхах, пока ничего обнадеживающего мне не сообщили. Но у меня возникла одна интересная мысль. Я хочу предложить Юлиану необычный деловой союз. Не знаю, говорил ли он вам, что я обнаружил сильнейшее энергетическое поле, буквально пронизывающее его рабочий кабинет. Это редчайший феномен. Случай один на миллион. Неужели он вам ничего не рассказывал?

– Да-да, он говорил, – смутилась Виола. – Но не успел рассказать подробности, что-то помешало, а потом произошла эта глупая ссора.

– Вот что… – Варшавский встал с кресла. – Давайте не будем заглядывать в завтрашний день, тем более что мы об этом несколько секунд назад говорили как о неблагодарном занятии. Я хочу просить вас об одном. Помирившись с Юлианом, снимите тень подозрения с меня, будьте моим адвокатом, ведь я ничего не совершил плохого, я ложно оклеветан, и мое честное имя зависит от вас, Виола. Только от вас.

Он величественно развернулся и вышел из комнаты, оставив дверь открытой. Пока он спускался по лестнице, Виола слышала воркующий голосок Ирены: «…посидите с нами, мы попьем чаю, у меня есть очень вкусное печенье, домашнее».

– Рад бы, но не могу, милочка моя, – деловито произнес Варшавский. – Как нибудь в другой раз, но сегодня – никак.

Ирена сказала что-то еще, и до Виолы донеслась его, начатая в форте, но постепенно переходящая в пиано, фраза:

– И не забывайте мои инструкции. Работайте над второй чаркой.

«Какая еще чарка?» – подумала Виола, на миг представив себе подтянутого Варшавского в дирижерском фраке и пышнотелую Ирену, маленькими глотками ритмично опрокидывающую в рот наливку из серебряной рюмочки.

Только через час после ухода Варшавского Сашка вылез из-под своего укрытия и, тщательно принюхиваясь, взбежал по ступеням на второй этаж. Там он некоторое время раздумывал, как витязь на распутье, куда направить пушистые лапы свои и, недовольно фыркнув в сторону Ирениной спальни, быстро шмыгнул в комнату дочери Ирены Лики. Лика гостила у подруги, запах чужеземца никак не мог сюда проникнуть, и Сашка, жмурясь, улегся на ворсистое покрывало Ликиной кровати. Над кроватью весело тикали ходики, и в нехитром Сашкином воображении возник аппетитный ломтик кекса, из которого ему подмигивали изюмины-глазки. Это чудесное видение напрочь заслонило сверкнувший, как метеор, образ пришельца.

Сюрприз

– Дождь… слышишь…

– По листикам стучит…

– Я очень соскучилась по дождю, просто физическая тяга выскочить во двор, запрокинуть голову и высунуть язык, чтобы всю себя в дождь окунуть. Я когда была девочкой…

– …Кажется, это первый за полгода…

– …Может быть, как подарок для нас…

– …А на десерт подайте, пожалуйста, дождь в серебристой упаковке…

– …Погладь меня… вот здесь… я очень люблю, когда ты меня здесь гладишь. Просто оттаиваю, как бы за день ни устала…

– А что ты так тяжело вздыхаешь?

– Ужасно не люблю ссориться…

– Давай подпишем перманентное перемирие.

– Про перманентную революцию я помню, а перемирие… Ты, Жюлька, не сможешь очень долго продержаться.

– Я буду стараться.

– Я тебе не верю…

– Правильно делаешь.

– Давай мизинчиками помиримся, как в детстве: мирись, мирись, мирись… и больше не дерись!

– Мир на мизинчиках – неплохая идея. Напоминает сексуальные игры некоторых животных… пауков, например. Самец

там вокруг самки вьется, лапками ее обхаживает так старательно, будто играет первый концерт Чайковского…

– Прижмись ко мне… сильнее…

– …а паучиха его постепенно опутывает паутинкой…

– Ты у меня за эти несколько дней совсем отощал. Уж побалую тебя, сделаю завтра твою любимую баранью ножку.

– Люблю барашка я, но странною любовью… люблю его зажаренного с кровью!

– Это ты у Иртеньева вычитал?

– Сам сочинил.

– Нет, серьезно!

– Ей-богу! После того как подзаправился текилой и двойным дайкири у Гельмана, вышел на бульвар, думаю, надо проветриться, да и желудок пищи требует. Прохожу мимо какого-то ресторана – оттуда мясным духом пахнуло, я аж зашатался, а ресторан, знаешь, как называется? «Адажио»! Я даже глазам своим не поверил. Нет, думаю, какое может быть адажио без моего скрипичного Ключика. Забежал в пиццерию, чтоб только утолить инстинкт голодного зверя. Сижу, уплетаю свой пеперони-энд-чиз, а по телевизору показывают мультик. «Барашек Шон» называется. В пиццерии, кроме меня и пятилетнего мальчика – видимо, хозяйского сына, никого не было, и пока мальчишка этот мультик смотрел, я сочинял кровавую драму про барашка, зажаренного на вертеле. Вот такой я звэрь, кацо…

– Тебе надо почаще голодать, у тебя тогда поэтический талант прорезается.

– С «голодать» ничего в ближайшие пять дней не получится. Я решил поменять наш с тобой образ жизни и…

– Ну что же ты замолчал?

– Вообще-то я планировал это как сюрприз, но, кажется, проболтался. А болтун – находка для шпиона…

– и…

– Короче, в субботу мы летим в столицу мира – город Нью-Йорк. Я уже взял билеты.

– Жюлька! Как здорово!

– И тебе, и мне надо развеяться. Тебе это даже нужнее, чем мне. Но у меня при этом вполне законное желание увидеть маму и брательника. Нам уже готовят прием по первому разряду. Поверишь ли, моя украинская мама делает совершенно потрясающую фаршированную рыбу. За борщ я уже не говорю. А культурную программу обеспечит Яшка. У него есть какие-то связи, он обещал взять билеты в Линкольн-центр и на Бродвей, там сейчас с большим аншлагом идет «Мама миа».

– Жюленыш, ты что, меня на смотрины везешь?

– Очень ты любишь ставить прямолинейные вопросы, Ключик. А мне приходится искать уклончивые ответы.

– Я спросила просто так, без всякого намека…

– Я понимаю. Мне с тобой, солнышко мое, хорошо, и поверь, институт брака сие состояние не поменяет. Это формальность, которая просто придаст нашим отношениям некую условную базу… ну пойми, я пока в стадии ухажера, пусть она продлится какое-то время.

– Ладно, не буду тебя терзать своими притязаниями.

– Ты меня нисколько…

– А как быть с Варшавским? Я думаю, после того, как все недоразумения разъяснились, тебе надо с ним поговорить. Он считает нас своими друзьями, не питает к тебе никакой враждебности и раскрыт для дружеских объятий.

– Обниматься с Командором… бр-р-р…

– Ну перестань… А знаешь, ты ведь оказался прав. Помнишь, ты сказал мне, что Командор – муж донны Анны? А я с тобой поспорила. Представь себе, когда я была у Ирены, от нечего делать стала перебирать ее кинотеку и увидела «Маленькие трагедии Пушкина». Это фильм, сделанный, когда еще Высоцкий был жив. Он там играет Дон Жуана. И вот начала я смотреть, и понимаю по ходу действия, что вроде несуразно получается: Донна Анна приходит на могилу своего супруга, а не отца, как в опере. Тогда я беру у Ирены томик Пушкина, открываю и – представляешь! Пушкин ушел от оперного либретто, сделал Командора мужем донны Анны, и сразу вся сцена превратилась в любовный треугольник.

– Александр Сергеевич приправил легенду, добавил для остроты немного кайенского перцу. А я еще тогда, слушая оперу, подумал, что только ярость ревнивого мужа оправдывала бы действия Командора.

– Но ты же понимаешь, что Варшавский не играл эту роль…

– Я понимаю… Просто несколько суеверное чувство возникло. Знаешь, есть люди, которые с лучшими намерениями к тебе лезут, а результат резонирует совсем неожиданным образом. Это как очистительная буря. Она спасает от засухи, но прибивает градом урожай.

– Но Варшавский не такой, Жюль. И потом, у него какая-то возникла интересная идея, и ему просто не терпится с тобой поделиться. Он тебя очень уважает, твое мнение…

– Ладно. Я ему завтра позвоню с работы. Почему-то я уже заметил, как только возникает тема Варшавского, я тебя начинаю хотеть.

– Так это же хорошо.

– Что хорошо?

– Что начинаешь хотеть.

– А Варшавский вроде пивных дрожжей. Создает брожение.

– Ты опять на нем концентрируешься, Жюль… Ну посмотри, какая женщина рядом с тобой. Горячая… желанная… готовая отдаться по первому зову своему возлюбленному Ромео… Дон Жуану… кого я еще не назвала…

– Двоих, сгоревших от любви, тебе мало, ну ладно, буду третьим…

– Нет… первым, всегда первым…

Паноптикум

Юлиан дважды названивал Варшавскому, но безрезультатно. Автоответчик включался, и голос ясновидца обещал перезвонить в ближайшие пять минут, но, видимо, график приема больных был настолько плотным, что созвониться им удалось только в начале восьмого, после того, как Юлиан отпустил последнего пациента.

– Вы позвонили очень кстати, – голос Варшавского звучал с перебоями и даже с некоторой одышкой. – Как далеко вы от меня? – В пяти минутах езды, – ответил Юлиан.

– Приезжайте и подождите в приемной. У меня пациент. Я делаю массаж. Закончу через полчаса, и тогда мы сможем поговорить.

Вскоре Юлиан припарковался возле двухэтажного здания, на фронтоне которого висела вывеска: «Многопрофильная клиника доктора Левитадзе».

Варшавский снимал помещение на втором этаже. Дверь в приемную была открыта. Юлиан вошел и огляделся. В комнате находилось трое. Невысокий мужчина преклонных лет со слезящимися красными глазами сидел на двух вплотную составленных стульях, как-то по-детски скрестив короткие ножки и напряженно упираясь ладонями в дерматиновую обшивку сидений, от которых он, казалось, готов был отжаться, как спортсмен-разрядник. «Геморрой» – поставил диагноз Юлиан. Рядом с мужчиной, соблюдая дистанцию в один стул, сидела довольно полная, пожилая женщина в платье безнадежно-горчичного цвета. Она держала на коленях большую соломенную сумку с множеством бронзовых нашлепок, из которой выглядывал темно-вишневый стаканчик термоса и уголок русской газеты с крупно набранным заголовком: «Уроки Истории ничему…». Концовка фразы уходила в сумку, но легко угадывалась. «Остеохондроз и гипертония» – подумал Юлиан.

Еще один визитер – лысый мужчина в очках с затемненными стеклами, оккупировал потертый диванчик напротив, и, сцепив на коленях руки, методично вращал один большой палец вокруг другого, меняя направление вращения примерно каждые две секунды. Иногда что-то в этом моторчике заклинивало, тогда мужчина с печальным видом смотрел на свои руки, после чего средним пальцем поправлял сползающие на нос очки. «Вот это мой типаж, – отметил Юлиан. – Бессонница и неврастения».

Появление нового пациента сразу же изменило расположение сил в приемной. Все взоры обратились на Юлиана. Он без промедления был подвергнут перекрестно-примерочному осмотру, что само по себе обычное явление в местах принудительного соприсутствия – таких, как зал ожидания, вагонное купе или приемная врача. Драматические коллизии, в них происходящие, могут ужаснуть до слез или рассмешить до колик случайного свидетеля, а то и сделать его – иногда даже против своей воли – активным участником событий.

Мужчина, сидевший одной задницей на двух стульях, смотрел на вошедшего с полупрезрительным видом бывалого больного, как бы осуждая барскую ипостась подтянутого и загорелого Юлиана. А он, в брюках от Зеньи, в элегантно приталенной рубашке от Ватанабэ и мокасинах от Гуччи, и впрямь выглядел пришельцем с европейского континента, а посему волей-неволей становился весьма уязвим, ибо легко мог попасть под стрелы публичного осуждения. Привычка прибедняться настолько въелась в американский образ жизни, что увидеть прилично одетого мужчину-калифорнийца удается лишь в особых случаях: на деловом рауте, премьере в филармонии или на церемонии вручения какой-нибудь позолоченной статуэтки. Зато на следующий же день он неизменно превращается в нечто среднее между бомжом и нищим студентом.

Пожилая дама тоже участвовала в осмотре. Но под другим углом. Слегка приподняв выщипанные брови, она, похоже, проводила мимолетную ревизию Юлиановых физико-технических данных: сердце, печень, поджелудочная железа, почки, кровеносная система, легкие, гортань, желудок, толстая кишка… Однако в облике Юлиана она ничего желтушного, ушибленного, запущенного, гнойного, бледного, дряблого, пониженно-кислотного и гипертонического не нашла.

Мужчина на диванчике менее других был вовлечен в изучение пришельца. Он разве что на несколько секунд остановил неутомимое вращательное движение своего вхолостую работающего моторчика и, основательно взявшись двумя руками за дужки очков, с решительным видом подвинул свой наблюдательный агрегат поближе к переносице. Очки тут же вернулись на прежнюю позицию.

Юлиан подошел к стопке журналов, лежавших на низком столике, взял потрепанный «Огонек» и начал его рассеянно перелистывать.

– Они одно старье держат, – сокрушенно сказала дама. – Все журналы за прошлый год…

– Жмоты, – поморщился старик, сидевший на двух стульях. – А что это за мебель? – он неопределенно показал рукой в сторону диванчика и скорчил презрительную мину. Я такой диван пару дней назад выбросил на помойку. А они этот хлам подбирают как ни в чем не бывало.

Юлиан мысленно улыбнулся. «Они» составляло излюбленную форму политической некорректности критиков социума. Это личное местоимение как бы переходило в безличную форму и таким образом могло смело охватывать всех без исключения: от дворника до министра и от уборщицы до президента. «Они» то и дело путались под ногами и постоянно мешали бороться с негативными явлениями жизни. Правда, от нелицеприятной критики борцов за справедливость в «их» адрес никому из «них» не становилось ни холодно ни жарко. Зато сам критик оставался доволен своим нетерпимым к «ним» отношением, в глубине души смирившись с инвариантной несправедливостью окружающего мира.

– Молодой человек, – нараспев обратилась дама к Юлиану, – хотите почитать «Курьер», свежий номер, сегодня купила, – она вытащила из сумки газету и развернула ее, показывая товар лицом.

– Благодарю вас, – ответил Юлиан, перелистывая «Огонек». – Я люблю прошлогодние новости, их как-то спокойнее переносишь.

– Хе-хе… – сказал пожилой и, поморщившись, сделал очередную попытку отжаться на обеих руках. Видимо, геморрой давал себя знать.

Дама, тем временем, покрутив газету в руках, начала ею методично обмахиваться. Газета ожесточенно зашуршала, создавая звуковой эффект нашествия саранчи на беззащитную африканскую деревню.

– А памятник ветеранам войны в Пламмер-парке вы видели? – спросил пожилой, видимо, продолжая ранее начатую тему. – Чистое убожество. Я уже не говорю про эту наглую выходку их совета. Сами же себя золотыми буквами вписали в именной список и думают, что обвели общественность вокруг пальца. Меня они записать забыли, понимаете, а Кушнера взяли и записали. А он такой ветеран, как я мотоциклист. Ходит и всем говорит одно и то же: у меня ранение, у меня не сгибается правый указательный палец. Шмок! Он думает, что вокруг одни идиоты. Палец у него, знаете, почему не сгибается?

– Почему? – спросила дама.

– Потому что это тот самый палец, которым на курок нажимают. Он же самострел этот Кушнер, сам себе и прострелил палец, чтобы в тыл отправили. Зато теперь он герой.

На лице говорившего появилось брезгливое выражение. Он полез в боковой карман пиджака, достал потрепанный бумажник, извлек из него фотографию и протянул женщине.

– Вот, смотрите…

– Ой, неужели это вы! – сказала дама, отодвигая фотографию и близоруко щуря глаза. – А рядом с вами какой-то генерал! Вся грудь в орденах… Вы здесь просто красавец.

– Правильно, – смягчая тон, потвердил пожилой. – На этом снимке вы видите меня рядом с командующим Одесским военным округом генералом Бабаджаняном. Эх, трудно поверить… как будто все было вчера. А ведь снимок сделан тридцать пять лет назад.

– Так вы оказывается дослужились до полковника… – дама почтительно посмотрела на мужчину.

– Какого полковника! – оскорбился пожилой. – Вы шо, форму не различаете? Это же белый китель. Я был капитаном первого ранга. А теперь эти сволочи не внесли мое имя на памятник. Шпана! Понимаете, натуральная шпана!

Лысый сосед Юлиана встрепенулся и нервно поправил очки, которые у него сыграли туже короткую партию тромбона.

Дама вздохнула и, почему-то глядя на Юлиана, сказала:

– У каждого свое… Вот у меня, к примеру, два сына и оба дураки. Один был женат пять раз и все пять неудачно. Другой уже тридцать лет женат на одной женщине и тоже неудачно! А я посередине… да еще должна играть в дипломатию. И я вам вот что скажу: если бы я все принимала близко к сердцу, уже давно была бы на кладбище.

– А председателя их Совета ветеранов вы видели? – с отвращением произнес старик, яростно ерзая задом по кромке стула. – От него за версту водкой пахнет. Алкоголик, понимаете? Ему лечиться надо, а не Советом руководить.

– Правильно Джигарханян в том кино говорил, – неожиданно подал голос лысый сосед Юлиана. – Бабы и пьянство непременно доведут до цугундера.

В этот момент дверь отворилась, и женщина средних лет с обескровленным серым лицом вышла из кабинета, и сразу вслед за ней на пороге появился Варшавский. Он осмотрелся, коротко кивнул Юлиану и повернулся к даме:

– Как самочувствие? Полчаса уже прошло, вы можете ехать домой. У вас есть транспорт?

– За мной скоро заедет сын, – ответила дама.

– А вы, кажется, без записи? – спросил Варшавский у бывшего капитана первого ранга. Я вас смогу принять сразу после этого молодого человека.

– Я тоже без записи, – поправляя очки, робко произнес третий пациент. – Мне дочка сказала, что вы можете помочь. У меня одна проблемка…

– Вам смогу уделить минут десять, не больше, но только вы будете самым последним. Заходите, Юлиан, – добавил он, распахивая дверь.

Коллеги

– У вас в приемной собралась замечательная компания. Просто райкинские типы. Я знал, что подобные экземпляры существуют, но не представлял их в живом воплощенье, – сказал Юлиан, осматриваясь.

Кабинет Варшавского выглядел странновато. Инвентарная опись заняла бы полторы минуты. Там были два старомодных стула кофейного цвета с высокими, почти готическими спинками и тиковый стол, потертый, с ошкуренной столешней – будто его собрались реставрировать, но передумали и поспешили сдать в комиссионку. Рядом ежился под большим помятым полотенцем массажный раскладной столик. Люстры в комнате не было, освещение составлял торшер, увенчанный гофрированным абажуром, да небольшая настольная лампа, посылающая рассеянный, но яркий луч куда-то в сторону входной двери.

– Да, публика меня посещает самая что ни на есть разная, – усмехнулся Варшавский. – Можно романы писать… Редкие типажи! Хотя, признаюсь, я к концу дня так устаю, что весь этот живописный материал уходит, как вода через дуршлаг, остаются только мои высушенные мозги, очень похожие на слипшуюся вермишель.

Он замолчал и, потирая ребром ладони подбородок, задумчиво посмотрел на Юлиана.

– Я не хочу отнимать у вас много времени. Несколько последних дней оказались для вас и для Виолетты довольно суматошными. В какой-то степени я стал невольным катализатором этих драматических событий…

Юлиан поморщился и предостерегающе поднял руку:

– Леонард, не будем размазывать белую кашу по чистому столу. Я не держу на вас зла. Сохраним верность идеалам толерантного общества или, попросту говоря, сделаем вид… что ничего не случилось.

– Сделать вид – значит закрыть глаза, а я ведь человек скрупулезный, как вы успели заметить, и не люблю недоговоренностей, намеков и косых взглядов. Поймите меня правильно: я эти косые взгляды получаю время от времени от моих пациентов. Но сие дело привычное. Не каждое лыко в строку. Вы – другое дело. Вы и Виолетта – мои друзья. Вашу критику или даже насмешки я воспринимаю очень лично, как борьбу на равных. Вроде состязаний античных риторов или как спортивную дуэль на рапирах, до первого укола. Поверьте, я вам не враг, и я попробую вас убедить в том, что мое поведение… оно, понимаете, обусловлено моей ролью в событиях, которые от меня не зависят и управляются не мной.

– Как-то очень мудрено. О каких событиях вы говорите? Если о судьбе или карме, так мы, похоже, все обсудили, я вам выложил историю моего папы, вы мне рассказали про мировую энергию, которая выбрала мой скромный офис для своего триумфального шествия. Что же еще? Или у вас есть другая скрытая роль, с которой вы еще не выходили на сцену, роль Бодхисатвы, например, а мой офис вполне подходящая стартовая площадка для этой цели.

– Нет! – резко возразил Варшавский. – Нет у меня никаких скрытых ролей. Но уже несколько дней я думаю об истории, вами рассказанной, – о театре, о Крафтувне. И я невольно, а может быть, намеренно пытаюсь связать ее с тем моим посещением вашего офиса, когда я буквально был оглушен магнетизмом праны. Вы даже не представляете себе важность этого открытия – что вполне естественно – поскольку открытие предназначалось мне. Не вам – а мне! Понимаете?

– Нет, не понимаю, – равнодушно сказал Юлиан и пожал плечами.

– Хорошо, попытаюсь объяснить. Для меня это знак того, что я должен вам помочь, причем бескорыстно, от чистого сердца. И это скорее не путь Бодхисатвы, а путь доброго самаритянина, смиренный христианский путь, имеющий главной целью помочь ближнему, отбросив гордыню и мелкий расчет.

– Все-то вы говорите загадками, скрытыми намеками…

– Никаких здесь нет загадок. Я предлагаю вам…

Варшавский сделал паузу и отбарабанил пальцами на столешне несколько тактов.

– Я вам предлагаю совместный бизнес. Считайте, что я – ваш партнер, причем, безо всякой финансовой заинтересованности, как бы волонтер. Мы станем на полтора-два месяца коллегами по исцелению людей, которые ждут чуда, но потеряли надежду обрести его.

– Коллегами? – ошеломленно переспросил Юлиан.

– Послушайте внимательно и не перебивайте меня. Представьте себе, что в следующем номере «Вестника эмигранта» появляется объявление на той же странице, где находится моя реклама. Звучать оно будет примерно так: «Новая методика психотерапевтического лечения доктора Давиденко. Ваши тревоги, сомнения, страхи потеряют свою власть над вами в ту минуту, когда вы окажитесь в офисе доктора Давиденко. Все, что вас мучило, тяготило годами, рассеется, как тучи после грозы. Доктор

Давиденко работает в паре с экстрасенсом и целителем Львом Варшавским… Могучая энергия космоса – прана становится невидимым, но сильнейшим оружием, исцеляющим любую душевную травму». Ну, а далее – часы приема, телефон…

– Оружием… исцеляющим… – Юлиан посмотрел на Варшавского, как на инопланетянина. – Ну подумайте, что вы мне предлагаете? У меня устоявшаяся клиентура, непыльная, спокойная работа. Отрицательную энергию моих клиентов я успешно заземляю через барьер, который я по кирпичикам собирал в течение нескольких лет, и я в крайне редких случаях могу почувствовать деструктивное влияние чужого поля. Скажите мне, почему я вдруг должен принимать больных из России, которые по своей ментальной организации воспринимают врача-психотерапевта как потенциального соловья-разбойника, намеренного ограбить их на большой дороге. Эти люди, даже не успев открыть дверь в мой кабинет, будут фиксироваться на заранее спланированной мысли: вот еще один пройдоха-доктор, видали мы таких – наврет с три короба, а денежку ему отстегивай… Леонард, вам не кажется, что вы мне предлагаете журавля в небе.

– Я вам предлагаю синицу в руке, синюю птицу, о которой иные только могут мечтать.

– Боюсь, однако, что при ближайшем рассмотрении синица окажется гадким утенком.

– А вы помните, в кого превратился гадкий утенок?

– Пустой разговор. Мои американские клиенты платят мне 150 долларов в час. У меня есть люди, которые ходят ко мне годами, потому что полностью исцелить иные комплексы и страхи далеко не всегда удается. Средний эмигрант из России никогда такие деньги не выложит. Государственные страховки типа «Медикала» я не хочу принимать. Спуститесь на землю, Леонард!

– Зато у вас будет сильнейшее оружие, с помощью которого можно творить чудеса. И это оружие – музыка. А что если во время сессии зазвучит музыкальная вставка, которая по своему настроению будет резонировать с внутренним состоянием больного. Вспомните спектакль. Речитатив Крафтувны перевернул ваше сознание, ваши представления о театре, об актерском мастерстве, потому что музыка сыграла роль скальпеля, проникающего в психику зрителя, – разве не так?

– Леонард, вы рассуждаете как романтик, но реальность вам нанесет неожиданный, но очень чувствительный удар. Музыка давно применяется в психотерапии, так же, как психодрама – своеобразные импровизированные спектакли. Не изобретайте велосипед. Я, кстати, когда начинал свою профессиональную деятельность, иногда во время сессии включал проигрыватель. Лилась тихая усыпляющая мелодия… Тогда, помню, очень был моден греческий исполнитель Янни. Ну и что? Клиенты мои иногда говорили, что музыка им помогает разобраться в своих внутренних противоречиях, особенно дамочки среднего и пожилого возраста испытывали томление… Но я постепенно потерял интерес к этой стороне моей практики.

– Вы не хотите понять одного. Комната! Ваш офис! Сила энергии, которая проходит через вашу комнату, удесятерит эффект музыкальной фразы! Не удвоит и не утроит – удесятерит!

– По-моему, у музыкантов эта штука называется овердрайв.

– Послушайте, я не собираюсь менять ваши жизненные установки и привычки, но прошу вас – подумайте, поговорите с Виолой… Сегодня, когда она оказалась без работы, стоит ли вам так бездумно отказываться от возможности заработать лишнюю копейку. При этом вы можете произвести сенсацию, ваш метод лечения может привести к результатам, которых никому еще не удавалось достичь. Я бы не стал так терпеливо вас уговаривать.

Правда. Я ведь не очень терпеливый человек. Я люблю командовать и не терплю ревизионистов. Но комната, Юлиан… Сегодня она диктует. Не спешите с резкими заявлениями. Снизьте ваши тарифы. Пусть визит к вам стоит вполовину меньше вашей обычной платы, зато вы создадите себе имя и, возможно, новую концепцию лечения. Если же окажется, что новый метод себя не оправдал, что ж… Наш союз так или иначе продержится не больше полутора месяцев. Я в начале декабря улетаю в Москву. Но в случае удачи, вы – полновластный хозяин положения. Я вам уже не нужен. Комната станет вашим главным помощником. Подумайте и позвоните мне…

Когда Юлиан вышел на улицу, он увидел седого интеллигентного вида мужчину, который помогал своей маме садиться в машину.

«Интересно, который из них? – подумал Юлиан. – Многоженец или однолюб? Хорошо бы такого усадить на диванчик и пропустить через него бахиану высокого напряжения…»

И то, что эта неожиданная мысль возникла у него в голове, как уже выстроенная концепция, заставило его остановиться и с изумлением оглянуться, словно кто-то окликнул его. Но позади никого не было. Только на втором этаже клиники горело одно единственное окно, а за ним, преломляясь между стеной и потолком, металась угловатая, нечеткая по краям, словно потерявшая свое тело тень ясновидца.

Часть третья

Нет, усредненные сосуды вовсе не так просты, как кажутся; это кувшины, запечатанные магом, и никто – даже сам заклинатель – не знает, что в них содержится и в каких количествах.

В. Набоков

Синкопы

Самолет разметал мутную завесу косматых облаков и под фюзеляжем возникли пересекающие друг друга трассы улиц и хайвеев – безбрежный океан, перфорированный радужными лимбами фонарей и простроченный бегущими во всех направлениях автомобильными огнями.

Виола очнулась от дремоты, потерла глаза и посмотрела в иллюминатор.

– Ой, как красиво! – сказала она. – Жюль, ты только взгляни…

– Верю тебе на слово, – пробормотал Юлиан, позевывая и переставляя часы. – В Нью-Йорке сейчас полтретьего ночи и, честно говоря, я уже готовенький, чтоб нырнуть в родную берлогу…

Самолет шел на снижение. Вечерний Лос-Анджелес расстилался внизу пестрым, уходящим за горизонт ковром.

Четырехдневный нью-йоркский отпуск пролетел как одно мгновение, и если бы существовала прикладная теория законов физики применительно к современным мегаполисам, то город Нью-Йорк стал бы прекрасной иллюстрацией нового вавилонского столпотворения, когда энтропия языка и его носителей, помноженная на информационный бум, создают ударную волну наподобие преодоления звукового барьера суперсоником. Неопытного путешественника эта волна просто-напросто сбивает с ног, опытного – слегка оглушает, но после непродолжительной контузии он, вливаясь в городскую толпу, становится воспроизводящей молекулой этого современного бедлама.

Впрочем, Нью-Йорк приготовил для Юлиана и Виолы свою особую программу. Все четыре дня в городе лил дождь, словно продолжение сериала начатого ночной лос-анджелесской мелкотравчатой поливкой накануне их отлета. И они, отвыкшие от настоящей сезонной погоды после жаркой калифорнийской осени, с немалым удовольствием гуляли по мокрым мостовым Манхэттена, заглядывали в галереи Сохо и, проголодавшись, покупали на шумном перекрестке горячие сосиски и тут же, не отходя от тележки колоритного нью-йоркского вендера, их поедали. Вечера они проводили в Нью-Джерси в загородном доме Якова, брата Юлиана, куда на эти четыре дня из своей бруклинской квартиры подселилась Анна Григорьевна, их мама. Достать билеты на модные бродвейские шоу так и не не удалось. «Слишком короткий ты мне дал тайм-аут, – посетовал Яков. – Все распродано, даже старые связи не помогли». Но этот факт ничуть не испортил нью-йоркского отпуска.

Они отдались без оглядки необыкновенной музыке этого города, в котором невидимый диск-жокей легко импровизировал, меняя старые винилы на современные компактные диски, создавая бурлескную смесь звуков: от водевильных джаз-тэпов и стремительных бип-боповых диффузий до синкопирующих рапсодий Гершвина и чарующих трелей девочки из Страны Оз. А далеко за полночь, когда они без задних ног валились в кровать, Юлиан включал джазовую станцию, которая с полуночи до утра крутила свинги, и они засыпали под звуки лунной серенады, обволакивающие тело, как шаль из прозрачно фосфорецирующего газа.

Прогуливаясь по мокрым улицам, они, не сговариваясь, то ли по сигналу внутренних мыслепотоков, то ли по какой-то чисто внешней детали (вроде обрывка прошлогодней афиши с упоминанием концерта, посвященного юбилею восстания в варшавском гетто), вспоминали ясновидца и сделанное им накануне достаточно шокирующее и в то же время заманчивое предложение: провести интересный психологический эксперимент в самом сердце Беверли-Хиллз, в двух шагах от фешенебельной Родео-Драйв. Виола из дипломатических соображений старалась пореже упоминать имя московского гостя. Юлиан принял правила игры, и все разговоры велись вокруг чисто технических вопросов: методики работы с русскоязычной клиентурой и музыкальной подборки. Они делили обязанности и роли. Виола взяла на себя музыкальную часть. Она собиралась записать на компактный диск отрывки из музыкальных пьес – как классику, так и популярную музыку в инструментальной оранжировке.

– А что если все это большой мыльный пузырь? – спросил однажды Юлиан. – Суди сама. Что я имею на руках? Обыкновенный рабочий офис. Причем, небольшой, скромно обставленный; единственное, что дает ему внеземной статус, на мой взгляд, – это неумеренно высокая рента. Я понимаю, рядом самая дорогая улица в мире, но, господа, я же ее не вижу даже из своего окна, перед которым растет большая магнолия.

– А твой странный сон, – возразила Виола. – Этот старик-немец с его детскими воспоминаниями, и вдруг – всё отражается в твоем, как бы чужом сне, а комната словно приоткрыла сцену из вагнеровской оперы.

– Да, это пожалуй единственная зацепка, – согласился Юлиан. – И ты знаешь, у меня недавно было странное дежа-вю, связанное с этим сном, я тебе не успел рассказать: неделю назад поднимаюсь в лифте с какой-то женщиной, явно незнакомой и в то же время появляется ощущение, что когда-то давно знал ее. Лицо очень бледное, благородное, почти без косметики. Слегка подкрашенные глаза. Узкие губы. Немножко напоминает Марлен Дитрих. Рассматривал я ее секунд десять, не больше, и, выходя из лифта на своем этаже, кивнул ей, она ответила равнодушно-вежливой улыбкой. А когда уже подходил к своему офису, вдруг вспомнил кусок из сновидения: какая-то женщина в черном платье, похожая на мою случайную встречу в лифте, мечется в толпе, оцепленной автоматчиками, вдруг немецкий офицер бросается к ней и начинает вырывать из ее ушей сережки; она поднимает руки, чтобы защититься, а он срывает кольца с ее пальцев и бросает в большой картонный ящик… А там уже сотни колец, сережек, разных украшений…

– Жюль, комната с тобой коммуникирует, ты что, этого не понял? Вместо того чтобы капризничать и отворачиваться от нее, повернись к ней лицом.

– У меня никак не складывается в голове это трио: комната – музыка – космос. А если один из трех элементов фальшивый – значит, пьеску освистают в первом акте?

– Комната не открылась тебе полностью, потому что Варшавский прав – ее надо включить, настроить на твой канал. Если комната действительно своего рода конденсатор космической энергии – значит надо создать проводящие каналы, чтобы пропустить энергию через пациента, а музыка и есть тот самый проводник. Ты улавливаешь, что я хочу сказать? Это поющая энергия, но не каждое ухо услышит. А пока комната – как рояль, за который посадили ребенка, вот он и стучит по клавишам безо всякого смысла, но извлечь гармонию не может.

– Это в тебе, компьютерщице, случайно проснулся лирический герой, – возразил Юлиан. – С точки зрения прагматика вся мулька Варшавского – плацебо, только вместо таблеток тебя ловко одурманивают набором порционных фуг и прелюдий…

– Ну отчего ты такой упрямый? Сам себя обожаешь опровергать и превращаешь здравый смысл в своего воображаемого противника; хотя он тебе четко говорит – «да», ты тут же находишь одни только «нет-нет-нет!»

Юлиан рассмеялся и снял с кончика ее носа кремовую мушку. Они сидели в кафе на Бродвее. В мокрой мостовой отражались бегущие огни рекламы, и вся мостовая из-за этого казалась одним большим размытым полотном Поллока. Собственно говоря, весь этот город подмешивал в их разговоры свою импровизацию, и они с легким сентиментальным чувством впитывали аллюзии его отражений.

На следующее утро после возвращения Виола уже набирала номер телефона Варшавского.

Клиентура

– Я рад, что вы приняли это решение, – сказал Варшавский. – Впрочем, именно такой ответ я и ожидал: сразу после моего разговора с Юлианом, я знал заранее, что склонил его на свою сторону.

– А мне он ничего подобного не говорил, наоборот, выражал серьезные сомнения в успехе этой затеи – как он назвал ваше предложение.

– Понимаете, Юлиан относится к такому очень распространенному типу людей, для которых согласие с чужим мнением равносильно поражению. Ему надо показать собственный гонор. Да я и сам такой, чего греха таить. Но скрывая свои слабости от самих себя, мы не можем спрятать их от окружающих. Как бы там ни было, я вам предлагаю перейти от слов и сомнений к делу. Мое рабочее расписание немного изменилось. Я начал делать длительные обеденные перерывы с часу до трех, вызванные повышенной нагрузкой; вечерние мои упраженния не могут компенсировать или пополнить затраты энергии. Так что будет замечательно, если вы сумеете в этом промежутке ко мне сегодня заглянуть…

В 2.10 они сидели у него в офисе.

Варшавский восседал за своим ободранным столом, величественно положив ладони на края столешницы, словно готовился продемонстрировать спиритический сеанс или опыты по левитации.

– Объявление в русской газете может появиться на следующей неделе, во вторник. Сегодня у нас четверг. Мне нужна только команда от вас, и редактор тут же его подверстает, но ответ надо дать не позже девяти утра в понедельник. Что вы на это скажете, Юлиан?

– Думаю, мы будем готовы, если Ключик не подведет.

– Я запишу диск в ближайшие два дня, – пообещала Виола. – У меня есть своя коллекция, кое-что скачаю с компьютера… Подборку постараюсь сделать не очень большую, но достаточно разнообразную.

Варшавский кивнул и перенес взгляд на Юлиана.

– Я полностью полагаюсь на комнату. Она меня вывезет, – глядя куда-то вдаль, мечтательно произнес Юлиан и, ухмыльнувшись, добавил: – Мне по этому поводу один продвинутый человек недавно, как говорится, уши прожужжал. Кардинально менять свою методику я не хочу. Проведу испытание на трех-четырех клиентах. Если дело не пойдет, сниму объявление и подам в отставку с поста музыкального руководителя. А что? Я на все это смотрю, как на репетицию оркестра, разучивающего кантату с безголосыми вокалистами.

– Вы же сами сказали, что комната вывезет, – возразил Варшавский.

– Возможно, я себя успокаиваю. Вы же понимаете, Леонард, комната – своего рода придаток. Для вас это святое место, часовня… для меня – рабочий кабинет, за который каждый месяц надо платить приличную сумму. Пару раз сыграть втемную – риска ради – это еще можно себе позволить, но не более того.

– Да вы пессимист! Разве психотерапевт может быть пессимистом? Вы же заразите унынием своих пациентов еще до того, как они к вам постучатся в дверь! Я думаю, Виола, вам следует поработать над Юлианом, он просто обязан сменить пластинку. Вы только послушайте, какую программу он через себя прокручивает: комната – придаток! Далюди готовы платить деньги, и иногда немалые, чтобы попасть в места, где есть энергетический оазис, созданный не земными катаклизмами, а ниспосланный из глубин божественного Космоса. Люди проводят часы в этих местах, заряжаются энергией. Я лично знаю два таких эзотерических накопителя в российской глубинке. А здесь у вас, в штате Нью-Мексико, есть местечко Розвелл, где еще в 1947 году были обнаружены обломки космического корабля пришельцев. Оно просто кладезь паранормальных явлений. Одна из моих клиенток каждый год туда ездит, набирается удивительной энергии, запасов которой хватает надолго.

– Юлиан куда лучше подготовлен, чем хочет казаться, – улыбнулась Виола. – Поверьте мне, Леон, у него обычное мужское упрямство, причем без предрассудков, он ведь железный прагматик и даже предрассудки считает изобретением неуравновешенных и обиженных жизнью людей, многие из которых его пациенты. Так что за Юлиана я спокойна.

– Это уже лучше. – Варшавский повернулся к Юлиану и смерил его снисходительным взглядом. – Я тоже смогу вам помочь. Поначалу я обеспечу вас клиентурой, что чрезвычайно важно. Если эти люди пройдут через горнило комнаты, они непременно растрезвонят о чуде обновления окружающим. А чудо произойдет, поверьте мне, и не смотрите на меня с насмешкой. Но одно последнее мероприятие мы должны наметить и осуществить непосредственно в вашем офисе. Речь идет о специальной молитве. Она, как шифр от сейфа, откроет космический канал.

Юлиан слегка поморщился:

– Я атеист. Или около этого. Блуждающий в потемках и верящий в теорию разумного дизайна, но с множеством оговорок…. Может быть, вы за меня помолитесь, а я, так сказать, исполню коду – пропою «аминь».

– Жюль, не преувеличивай, – сказала Виола. – Ты любишь казаться циничнее, чем есть на самом деле. Это, Леон, он немножко вам назло говорит. Юлиан уважительно относится к людям верующим, что не свойственно многим атеистам здесь, в Америке. Они бывают довольно агрессивны к любому проявлению веры.

– Vice versa, – сказал Юлиан, пожав плечами.

– Да не волнуйтесь вы, – усмехнулся Варшавский. – Молитву я произнесу один. Вы будете рядом. Все, что от вас потребуется, – сосредоточиться, настроить себя на волну восприятия космической праны, а значит не засорять свой мозг бытовым мусором, понимаете? Можем это проделать хоть завтра. Заезжайте за мной примерно в такое же время, и на всю процедуру у нас уйдет не больше пятнадцати минут. А теперь слушайте внимательно: у меня для вас уже есть два экземпляра. Один – молодой мужчина, ему, судя по всему, лет двадцать пять – двадцать восемь. Зовут его Павел. Сразу предупреждаю – это нелегкий вариант. Человек в глубокой депрессии, с очень неустойчивой психикой… Вспышки ярости у него могут неожиданно смениться полной аппатией. И несомненно, что такое угнетенное психическое состояние отражается на его физическом здоровье. Я не часто, но все же помогал людям, страдающим депрессиями. И ему бы помог, но он, как только дело доходило до какого-то ключевого момента, сразу замыкался в себе и мне раскрываться ни за что не хотел. Все мои попытки расколоть его – извините за такой не свойственный мне оборот – ни к чему не привели. Там сложные отношения с родителями. Какой-то идущий с детских лет конфликт. Человек не может найти мир с самим собой или, как вы когда-то верно подметили, полюбить себя. Словом, крепкий орешек. Но если не вы – то кто же ему поможет? Кроме него есть одна старуха, почти слепая и вроде выжила из ума, а на самом деле, как я полагаю, больше притворяется, чтобы досадить своему сыну, который на все сеансы приходит вместе с ней. Ее хаотические визиты ничего для меня не прояснили – то ли она просто хочет душу излить, то ли у нее что-то болит – непонятно. Сначала она жалуется на физические недомогания, а потом как-то незаметно переводит все в область туманных ощущений и недомолвок, а сынок ее, которого я два раза выгонял из кабинета, только время от времени палец у виска крутит. С другой стороны, я его понимаю, старуха со странностями, но в ней все же присутствует такая, я бы сказал, духовная сила… Словом, бабка не из репертуара Клары Новиковой. Она – настоящая, мне просто не удалось к ней подобраться. Я ведь тоже не всесильный.

– Неужели? – удивился Юлиан.

– Представьте себе. Особенно, если приходится стучаться в наглухо задраенную подводную лодку.

– Но ведь эти люди вам что-то о себе все же рассказывали, чем-то сокровенным делились, – сказала Виола.

– Это «что-то» – легенда, придуманная шпионом, которого поймали. Она правдоподобна, но только уводит в сторону. В каком-то смысле Юлиан прав – американцы умеют открываться психологу, они как бы вверяют себя профессионалу, знают, что их выслушают, дадут совет или пожелание. Люди приехавшие из бывшего СССР, где секретность всегда была пугающим фактором, свой регулятор эмоций держат в режиме «ни вашим – ни нашим». Для них признаться в своих слабостях или вредных привычках немыслимо. Вот они и накручивают одну басню за другой… Так что выбирайте из этих двух. Я советую старуху. Она назойлива и заговаривается, но для первого визита вполне пригодный материал. Вроде булгаковской собачки. Вы на ней сможете испробовать разные подходы, понимаете?

– Нет, не хочу старуху, – сказал Юлиан, представляя себе почему-то расплывшуюся до медузообразного состояния больную женщину со слуховым аппаратом, вставленным в ухо. – Давайте лучше этого, как его, Павлика Морозова. Люблю таких недотрог раскалывать. Уж извините, что применил ваш уголовный термин.

Курсив

Во вторник вечером Юлиан и Виола собрались в кино и по дороге остановились рядом с русским магазином «Continental Cuisine», чтобы купить свежий номер «Вестника эмигранта». Магазин был расположен в небольшом аппендиксе бульвара Заходящего солнца. Такие застройки в Лос-Анджелесе называют плазами, хотя ничего общего с настоящими испанскими плазами, представляющими по сути огромные городские площади, эти американские полудворики не имеют. На них обычно умещаются еще два-три магазинчика, и парковка всегда превращается в головоломку. Именно на такую мини-плазу по дороге в кинотеатр и заглянули Юлиан с Виолой. На тесном пятачке (а-ля коммуналка в изгнании) кроме русского деликатесного магазина разместились: корейская химчистка, интернациональная лавка по продаже мобильных телефонов и армянская сапожная мастерская «Тигран и сыновья».

– Что-то кроме газеты будете брать? – спросила продавщица. – Нам осетринку сегодня завезли.

– Первой свежести? – осведомился Юлиан.

– А как же! Хозяин закупает прямо на базе, – сделав большие глаза, заверила продавщица.

– В другой раз обязательно возьму, я, видите ли, перешел на сухой паек, только прессой питаюсь.

– Еще глоссики есть, только что пожарили, – с угасающей надеждой крикнула ему вслед продавщица. Но даже глоссики не смягчили сухого сердца покупателя.

Он сел в машину, где его ждала Виола. Пока Юлиан маневрировал, чтобы выехать на бульвар, Виола развернула газету.

– Какой интересный мужчина, – сказала она. – Тот, что справа от главного гуру. Встретила – влюбилась бы с первого взгляда…

Юлиан, посмеиваясь, скосил глаза. Его портрет красовался рядом с портретом Варшавского, хотя и заметно уступал последнему в размерах.

– А знаешь, текст твоего объявления набран каким-то бледным курсивом, некоторые буквы даже плохо пропечатались.

– Ничего удивительного. Варшавский душит конкурента простым, но верным способом: выставляет напоказ, но в неприглядном виде. Он же из России. А среди его клиентуры, уверяю тебя, много новых русских. Он им пророчествует, как придворный астролог падишаху – всегда с благоприятным раскладом. Вот они ему денежку и отстегивают, вероятно, даже дают советы, как запускать мертвую валюту в обращение. Интересно, удалось ли ему приучить их поклоняться гречневой каше, после того как они посмаковали устриц в вине и объелись трюфелями с черной икрой…

– Жюлька, а у тебя вроде мандраж появился?

– Ничуть. Я бы сказал – азарт. Почти юношеский, под капитанским девизом: бороться и искать, найти и не сдаваться!

Юлиан не юлил. Он действительно чувствовал себя достаточно уверенно и спокойно. Накануне, в понедельник вечером, Варшавский позвонил к нему домой и после туманной преамбулы о музыкальной гармонии космических сфер и способностях человеческого уха ловить сигналы космоса, спросил Юлиана, когда тот будет готов к визиту первого пациента.

– Я свободен в среду с одиннадцати утра до полвторого, – ответил Юлиан.

– Прекрасно! Я уже говорил с Павлом, он сейчас не работает и готов подойти в удобное для вас время. Двенадать вас устроит?

– В самый раз. Моя утренняя булочка с лососинкой и сыром к этому моменту будет порабощена желудочным соком и начнет свое долгое блуждание по катакомбам желудочно-кишечного тракта. Так что после вашего Павлика я как раз созрею к новой чревоугодной мессе.

– Главное, чтобы клиент не подпортил аппетит, – с некоторым ехидством рассмеялся Варшавский.

– Меня очень трудно сбить с пути.

– Ну, дай-то Бог… – вздохнул Варшавский, но Юлиану послышалось в его покорном вздохе что-то фарисейское…

Юджин

Человек, отворивший дверь в офис Юлиана, выглядел довольно буднично. Невыразительное, слегка приплюснутое лицо. Чуть опущенные книзу уголки губ. Большие, поросшие мехом уши и маленькие, пронзительные, пугливо-злые, как у зверька, глаза. Ворот его рубашки был распахнут, оттуда выпирали наружу острые ключицы и торчал черный клок волос посередке.

Войдя, он на миг остановился, бросил на Юлиана какой-то презрительно-злобный взгляд, после чего быстро прошмыгнул к дивану, но сел не напротив, как большинство пациентов, а у самого края, вплотную к диванному валику.

– Мне кажется, я уже вас где-то видел, – сказал он, склонив голову набок и рассматривая Юлиана с плохо скрываемым отвращением.

«Пусть вам это только кажется», – в той же модуляции мысленно ответствовал Юлиан. Но вида не показал. Профессия не позволяла. Его лицо изобразило слегка сосредоточенный и в то же время небрежный фасад преферансиста, которому надо, не утруждая лицевые мышцы и лобные извилины, решить, какие две карты сбросить и с какой зайти, причем наверняка.

– Вы ведь по рекомендации господина Варшавского, – решительно произнес Юлиан, пытаясь без проволочек направить пациента на покорный путь покаяния и слезного обновления. – И зовут вас, если не ошибаюсь, Павел…

Пациент молчал и с той же наклонной позиции продолжал рассматривать Юлиана. Потом губы его неохотно расцепились, и он, почти как чревовещатель, процедил:

– Он от меня так хотел избавиться, что на радостях даже имя мое перепутал. Ну и гаврик. Меня Юджином зовут.

– То есть вы предпочитаете этот английский вариант русскому, – миролюбиво произнес Юлиан, не совсем, однако, понимая, как связуются между собой Павел и Юджин, и стараясь нейтрализовать почти физически ощущаемое покалывание от колючек, вылезающих из всех пор сидящего перед ним человека.

– Во-во, аглицкий! – ставя ударение на «а», воскликнул пациент. И сделав небольшую паузу, он в той же фиглярской манере, смакуя слова и одновременно отторгая их от себя, как использованную жвачку, произнес:

– Есть, конечно, и руцкий вариант, но зачем вам его знать. Мы в Америке. Имя мое руцкое мне мамашка приклеила, поскольку одного из своих любовников пожелала увековечить, пока папашка по командировкам мотался. Я-то для нее оказался – ну совсем некстати, после пяти или шести абортов вдруг – бац! – и прошляпила, поздновато спохватилась… Вот я и появился на свет ни с того ни с сего, вроде прыща на носу. Знаете, такой небольшой, но все же прыщ, и как нос ни пудри, а от прыща избавиться можно только, если его выдавить… Вот она и выдавила…

Он замолчал и уставился в одну точку, до побеления сжав губы.

Юлиан тоже молчал и со своего нейтрально-отрешенного далека ненавязчиво рассматривал Юджина. Молчание затягивалось. «С этим надо держать хорошую дистанцию», – подумал Юлиан и вслух произнес:

– Расскажите о ваших взаимоотношениях с родителями… Очень часто именно в истоках…

– Ро-ди-те-ли… – перебивая Юлиана, нараспев произнес клиент и возвел глаза к потолку, словно вслушивался в повисшую в воздухе абсолютную немузыкальность этого слова. —

А я их во множественном числе и не знал. Папашка мой все в отъездах да в отъездах ошивался, чего-то там инспектировал от своего главка. Да так и не рассмотрел меня толком. Его машина сбила на стройплощадке. Знаете, как было? Гололед в то утро дорогу выстеклил, и папашка мой на объект пешедралом отправился. Нет чтобы служебную машину подождать, в бой уж больно рвался и по дорожке этой пошкандыбал. А объект был такой повышенной секретности – ну дальше просто некуда. Цех по отправке готовых изделий назывался. Или по приемке. Что ведь в тех условиях одно и то же. У них там отправители с получателями могут местами поменяться – ничего не изменится. Товар – деньги. Деньги – товар. Не подмажешь – не поедешь. Ага! Вот батюшка мой бодрым шагом на этот долбаный объект и направился. Шел, шел… поскользнулся и под задние колеса бетоновоза угодил, там его и размолотило, и аж до бетонного завода размазывало, поскольку водитель ничего не заметил, решил, что камень или кусок льда под колесо попал. А мамашка моя во время его длительных командировок под кого только могла лезла. Квартира отдельная была, и не то чтобы маленькая, а несуразная – полторы комнаты, вернее, комната и четвертушка. Четвертушка – это прихожая. Когда ненароком гость появлялся, скажем, отцовская маменька – так ее, старуху, в прихожей клали на раскладушку. Ага! И тут же туалет под носом. Подголовник прямо в дверь сортира упирался. Все удобства, считай. Но главное место встреч и расставаний – это комната. Она же спальня, она же кабинет и детская. Во как! Большая была комната. Когда-то в сталинские времена в ней две семьи ютились, но какой-то умный человек в годы застоя дал кому надо, и уже на следующий день перегородка исчезла всем на удивление. Красота! От-дель-ная квартира. Никаких соседей. Вместо них мамашкины любовники. Одна только помеха – дитя в колыбельке, орущее почем зря. Это я, значит. Ну, рот мне заткнуть – это проще пареной репы, чего, к примеру, стоило на соску винца капнуть – и соси, лопушок. Вот такое у меня было плодово-ягодное детство. И все бы ничего, да только мелочишка одна весь компот подпортила. Говорить я не мог, но все видел. И память моя всю мерзость этой жизни, как губка впитала. Я ведь, пока папашка отстутствовал, наблюдал все перипетии, всю разблядовку и на столе, и под столом, и на тахте, и на ковре… словом, где перышко опустилось, – там и смрадное гнездышко любовное свивалось. Я-то вроде говорящих часов был. В коляске лежал. А она там куражилась, пищала, а когда я кричать начинал, она ко мне подходила, и я все помню… каждую мелочь, каждый пустячок, как будто не двадцать пять лет прошло, а вчера все случилось… Я и сейчас вижу какую-то висюльку у нее на дряблой шее, и эту затисканую грудь в красных пятнах, и этот сосок, на котором молочная капля висела. «Сю-сю, – она мне говорила, – сю-сю», – и затыкала рот грязной изжеванной соской! «Сю-сю» – вот мое руцкое имя. Ну как, нравится?!

Последние слова он прокричал удушливо-едким фальцетом, и кадык у него задергался, выбросив из гортани сиплую волну ненависти, как выбрасывает кальмар густую чернильную струю из своего мешка.

Юлиан не сводил с него глаз, чувствуя где-то внутри нарастающее неудобство, неловкость, как будто его самого вдруг накрыло вонючей чернильной кляксой.

– Сколько вам было лет, когда вы это видели? – спросил он.

– Мне и года еще не было. Я ж вам говорю, в коляске лежал.

– Ну поймите… не могли вы помнить событие, даже очень эмоционально сильное, в таком возрасте.

Юлиан попытался улыбнуться, но почувствовал, что улыбка получилась жалкая – ив зеркальце не надо было заглядывать. Он знал, что выпал из образа, и самое опасное во всем этом было то, что балансировка оказалась нарушена, как у циркача на канате. И его профессиональное хладнокровие, умение отрешиться от проблем пациента, фактически его внутренний балансир из горизонтальной позиции неожиданно стал клониться к той опасной точке, после которой падение уже становится неизбежным. Отвращение, которое этот человек у него вызывал, просто выворачивало его. И неожиданно одно яркое воспоминание всплыло перед глазами.

Фауна

Ему тогда шел двадцать первый год. Он заканчивал третий курс Одесского политехнического и жил у своей тетки на улице Подбельского, в двух шагах от городского цирка, причем дом задним фасадом выходил прямо на цирковой двор, где постоянно скапливался реквизит, будь то ободранные продавленные тумбы, аляповато раскрашенные ширмы, свернутая в рулон сетка батута, старые раздолбанные маты или всевозможные трапеции, шесты и полиспасты.

Во двор, однако, Юлиан почти не заглядывал. Пыльные задники с изношенным реквизитом его мало интересовали. Он больше увлекался номерами легкого циркового жанра, часто повторяя дежурную фразу своего приятеля Эдика Брацлавского: «На повестке дня сегодня один вопрос – с кем бы покувыркаться». Фраза эта приобрела в те годы особо глубокий подтекст, поскольку будущее ему представлялось довольно туманным, отъездные разговоры среди его приятелей и родственников шли вовсю, а дни строчили свои зигзаги с возмутительной скоростью вошедшей вразнос швейной машинки «Зингер». И стрекотание этой машинки, совмещенное с запахом жареного лука на шипящих сковородках, выбиванием ковриков на куцых балкончиках и прободением в ржавых водопроводных трубах и отстойниках, порождало в нем одну, но пламенную страсть. Однако это был не свободолюбивый порыв Мцыри, не желание обрести крылья свободного полета или воспарить на облаке мечты… Вектор его устремлений имел иную направленность и вполне земную тягу. Юлиана, по большому счету, влекло и возбуждало глубокое бурение, неуемное желание проникнуть в самые недра, разъять пласты, переработать породу, чтобы добраться до увесистых самородков и алмазных россыпей девичьих услад.

При этом приходилось преодолевать некоторые проблемы своего вынужденного пребывания на тетиной территории. Тетя Ганночка, родная сестра его матери, всю жизнь прожила в Одессе в большой, нелепо заставленной тяжелыми комодами комнате, разделенной на несколько секций высокими ширмами, подозрительно похожими на старые ширмы, что валялись во дворе цирка. За несколько лет до того брошенная подлецом мужем, но гордая в своих терзаниях, тетя очень боялась, что любимый племянничек пойдет по плохой дорожке, и старалась как можно активнее держать его под контролем. Юлиану приходилось каждый раз придумывать отговорки, потому что тетя звонила его матери чуть ли не ежедневно, докладывая о поведении и успеваемости «нашего Юлика».

Он сочинял опробованные, хорошо подретушированные или внезапно пришедшие на ум истории, усыпляя тетушкины подозрения, привлекая в свидетели вечерние занятия в математической секции, дежурство в добровольной дружине по охране институтского общежития, совместную подготовку к экзамену с лучшим студентом курса (тот же Эдик Брацлавский) или визит к преподавателю сопромата, который во время демонстрации закона Гука сломал ногу, не рассчитав тензор деформации двутавровой балки. Зловещий Гук стал незаметно лучшим союзником в обработке тетушки. Заслышав его имя, окруженное словами тензор… модуль… упругость, она, упирая руки в боки, громко охала и говорила: «Та шоб он вже гукнувся, той Гук».

…И тогда Юлиан, пряча в уголках губ свою ироничную усмешку, бесшумно выскальзывал в потное и влажное марево одесской улицы, подальше от гремучей смеси коммунальной кухни – в пятнистую тень платанов и кленов, жадно вдыхая медвяный запах лип или одуряющий, наполненный любовной истомой аромат акаций…

И ему вслед, напоминая инструментальный разнобой оркестровой ямы, неслись вздохи и упования старожилов, просиживающих всетерпеливую скамью перед домом: мечтательное «…знал я одну телефонисточку…», ностальгическое «…ушла, вся ушла к туркам, а за кефаль я уже не говорю…», плотоядно-печальное «Маша – да не наша…» и безнадежно-филармоническое «…А Буся Гольдштейн в его возрасте уже играл «Перпетуум мобиле» Паганини…».

Юлиан свои года тратил с беззаботной и рисковой бравадой мотогонщика по вертикальной стене. Он нравился женщинам, легко заводил новые связи и гулял, подолгу не задерживаясь на объектах своего интереса, поскольку хотел попробовать всяких и по-всякому.

Одну из его тогдашних пассий звали Ольгой. Она была бледнолицей малоразговорчивой девицей с привлекательным, по-павианьи торчащим задом, и это достоинство перевешивало все ее видимые и скрытые недостатки. Он укатывал ее, где только мог: в сыром вонючем закутке ночного подъезда, в плохо освещенном отсеке городского парка культуры, в полупустом зале кинотеатра на утреннем сеансе, где они садились в последнем ряду, и она, склонившись над ним, собирала нектар с его распустившегося цветка. Он знал, что у нее есть муж, но она крайне неохотно о нем говорила. Как-то раз в воскресенье она повела его на свою работу. Работала она в редакции многотиражной заводской газеты. Там было пусто и зябко. Окна были открыты настежь, потому что в редакции делали ремонт и какую-то перепланировку комнат. Пока они поднимались по лестнице он, идя чуть позади, сунул руку ей под платье и начал с голодным рвением тискать ее ягодицы, раззадоривая себя и партнершу. Наконец, они добрались до комнатушки, где пол был покрыт серым грязноватым паласом, а со стен свисали лохмотья обоев в цветочек, напоминающие детские распашонки на балконных веревках. Он стремительно стащил с себя джинсы и уже был готов взять ее на абордаж, как вдруг заметил на полу, прямо позади нее небольшую груду медных гвоздиков с крохотными шляпками. Гвоздики, видимо, предназначались для наличников. «А-а, ничего не будет», – успел подумать он и с каким-то садистским удовольствием уложил аппетитный Ольгин зад на этот, будто заляпанный сухими сосновыми иголками ковер. Он так хотел увидеть недоумение или гримаску на ее малокровном личике, что не прибегая ни к каким ласкательным приманчивым приемам, без чего он обычно не обходился, смачно плюнул на ладонь и, мазнув девичью промежность, торопливо начал проталкивать свое возбужденное альтер эго в амурные складки ее дефилеи. Затем произвел несколько резких, почти судорожных движений и чертыхаясь, поспешно развеял свой заряд по ее животу, злясь на себя и на гвоздики и в то же время получая внутренний кайф от еще и такого экзотического секса, которому он уже позднее, когда остыл и затягивал молнию на брюках, тут же придумал имя: «гвозди программы».

Она поднялась с пола, не скрывая своего недовольства, опустив глаза и плотно сжав губы, и пока искала свои трусики, оказавшиеся под его джинсами, он полуобернулся и с любопытством посмотрел на ее павианью попку. Гвоздики оставили явный след, не причинив, впрочем, никакого вреда, а один из них даже впечатался в мякоть ягодицы, и Юлиан, облизнувшись, с оттяжкой шлепнул ее по красному натёру. Гвоздик отлип и сосулькой полетел вниз.

Она пообещала ему позвонить на следующий день, но не позвонила. Через два дня он сам стал ей названивать на работу. Ее звали к телефону, она не брала трубку. Он злился и стал подумывать о срочной смене объекта. На четвертый день поутру Ольга наконец позвонила и каким-то чуть стеснительным голосом предложила прийти к ней домой. «Муж уехал в командировку, – сказала она и добавила: – Я дверь оставлю открытой, если на площадке никого не будет, ты сразу заходи…»

Она жила на третьем этаже запущенной многоэтажки. Он быстро взбежал по грязной лестнице, приоткрыл дверь и шмыгнул в полутемное чрево коридора. Она вышла к нему в помятом халатике, лямка которого одним концом волочилась, как обезьяний хвостик по полу; припухшие, слегка потрескавшиеся губы ее излучали ленивую сладкую истому, из полураскрытого халатика выглядывала тенистая ложбинка и чуть влажная раковина груди. Он, зверея от желания, начал ее целовать, она схватила его за руку и повела в комнату. Он подумал, что она его ведет прямо к большой незастеленной кровати, но Ольга неожиданно остановилась и, указав пальчиком на нелепое кресло с высокой спинкой, сказала: «Здесь хочу». – «Здесь же развернуться негде», – удивился он, но она, усиливая капризные нотки в голосе, опять повторила свое «хочу здесь».

Он, пытаясь приноровиться, стал забрасывать ее ноги на подлокотники кресла, как если бы она была куклой с разболтанными конечностями, при этом, нижняя половина ее торса проваливалась в довольно изношенное диванное седалище, и он тыкался в лобок, как прыщавый юнец, совершающий первый в жизни таран вслепую, с отчаянным желанием проникнуть поскорее в это непознанное и загадочное. Она и не думала ему помогать. Он весь взмок, одной рукой подхватывая ее зад, а другой, облапив спинку кресла; ноги его скользили по полу, и само кресло тоже двигалось как-то юзом, при этом поскрипывало и похрипывало с поистине человеческой тоской. В какой-то момент он увидел язвительную улыбку на ее губах и понял, что расплачивается за скороспелые гвоздики. Наконец он кое-как приноровился, но секс из-за невозможности проникнуть глубже, чем позволяло кресло, был сплошным мучением. Пытаясь найти точку опоры, он подтянулся повыше и внезапно увидел перед глазами детскую коляску. Собственно, коляску он отметил чисто автоматически, еще когда Ольга вела его в комнату, но только сейчас он увидел, что в коляске лежал ребенок. Судя по распашонке синего цвета это был мальчик, хотя головку дитяти венчал грязно-розовый чепчик. На вид крохотуле было месяцев восьмь-десять. Дитя лежало абсолютно спокойно и с необычно серьезным и одновременно равнодушным видом разглядывало Юлиана.

«Там ребенок», – сказал он хриплым голосом. Ольга ничего не ответила. «Он смотрит сюда», – повторил он. «Ну, не плачет же…» – слегка раздражаясь, бросила она и, словно поддразнивая Юлиана, чуть приподняла лобок, обволакивая вульвой его почти опавший конец. Он постарался сосредоточиться на сексе и забыть о маленьком свидетеле его сумбурных упражнений, стал покусывать набухший Ольгин сосок, ощутил на губах странный молочный привкус и с какой-то ленивой злостью опять начал растягивать ее, как скорняк растягивает на скобах вялый волглый кусок кожи. Наконец он, вывернув ногу, с трудом зацепился ступней за ножку кресла, как птица за ветку, и дело пошло более споро. В то же самое время его неудержимо тянуло поднять глаза и посмотреть на крохотное существо в коляске. Он почти непроизвольно вскинул голову и снова увидел, что дитя абсолютно равнодушным взглядом смотрит на него; и в то же время за этим равнодушием ребенка он кожей осязал какой-то упрек и стыд за себя и за эту женщину, и почему-то мелькнуло перед глазами слово «прелюбодеяние», которое всегда его смешило своей библейской витиеватостью, и если появлялось на языке, то в соседстве с привычным одесским стебом… Но в этой неубранной комнате с мятыми шторами, старым дурацким креслом, безобразным комодом, на котором было свалено рыхлое грязное белье, и с беспомощным маленьким существом в коляске – неуютное, трудно выговариваемое слово овладело его сознанием и, уже появившись, начало ввинчиваться в висок со скрипом, как шуруп в не сверленную доску…

Музыка

– Послушайте, вы что, отключились?! – Юджин почти кричал. Юлиан вздрогнул и посмотрел на него мутным отрешенным взглядом.

– Вы как будто заснули или отключились, – сказал клиент сердитым голосом.

– Извините, вчера был трудный день, я не спал полночи… – Юлиан пытался собраться с мыслями и, чувствуя на себе насмешливый взгляд Юджина, только больше злился. – Возвращаясь к вашей истории… – он потер ладонью лоб. – Поймите, вы себя сделали жертвой события, которое не могли увидеть, а вернее, осознать. Я вам не свои мысли внушаю – это научный факт. Никто не помнит себя в годовалом возрасте, во всяком случае, подробности, вами описанные, явно носят более поздний отпечаток…

Юджин сидел, вжавшись в уголок дивана, и был в этот момент похож на зяблую птицу, которая прячется от ветра и дождя в скошенной нише фриза.

– Вы музыку любите? – спросил Юлиан.

– Какую музыку?

– Хотите, я поставлю Шопена. Ноктюрн.

Он нажал на клавишу, и затрепетало шопеновское арпеджио, как если бы внезапно родившийся под толщей таявших снегов, еще не нашедший себя, но уже пробивающий себе дорогу ручей, запрыгал по камням, заполняя свое же пересохшее русло. И Юлиан ощутил незнакомое ему состояние невесомости. Вокруг него бушевало дикое, стонущее, неистовое море его памяти, выброшенной из пенистой разноголосицы дней, как морские водоросли выбрасываются прибоем на берег, а внутри него пальцы музыканта лепили обволакивающие, почти прозрачные изваяния из шопеновских кантилен, исполненных светлой печали и забвения…

– Остановите… слышите! – Юджин вскочил со своего места и тут же, словно теряя равновесие, рухнул на диван. – Музыку остановите… не могу… не могу… Я ведь ее похоронил полгода назад.

Он замолчал, царапая пальцами свою заросшую черными клочьями грудь.

– Мамочку похоронил… и думал – вот теперь-то и все мое ненавистное детство сотрется из памяти, вроде бы вырастет высокая стена, и не надо думать, а что там за ней осталось?.. Только стена вся в дырах, и каждую ночь через эти дыры ее руки тянутся, будто обнять хотят, пожалеть, и голос ее слышу, и кричу… просыпаюсь в мокром поту… Помню, пришел я к ней в госпиталь, она уже при смерти была. От рака помирала. Ждала меня, а я все не приходил. А тут вдруг ночью, накануне, у меня воду прорвало, в ванной труба лопнула. Я звоню в ремонтную службу, говорю – потоп. А они отвечают: ждите, у нас не хватает людей, все на вызовах. И вот я вижу, как вода заливает меня, уже сосед снизу колотит шваброй в потолок, и вдруг я слышу ее голос: «Это ничего сынок, это слезы мои, они через день просохнут». Я подумал, галлюцинации у меня… Она ведь отдельно жила, на другой улице, в комнатушке по Восьмой программе. Она хоть и не старая была, пятьдесят восемь лет, но как рак у нее нашли, так на глазах сморщилась, седая стала. Наутро я в ее палату пришел. «А я тебя всю ночь звала, сынок», – говорит. Я молчу, не знаю, что и сказать, только кашляю в салфетку, у меня простуда тогда была. И тут она мне шепчет, еле-еле языком шевелит: «Ты, сынок, купи у корейцев черную редьку, проделай в ней лунку и налей туда меду. Мед пропитается редькой, и ты компресс сделай да на грудь положи, и делай это пока редька не скукожится…»

Ая смотрю на нее, вижу тесемка от больничного халата развязалась и видна ее сморщенная провалившаяся грудь, и вся она потемневшая лежит, высохшая, как мумия, и я подумал со злобой: «Да ты сама и есть черная редька скукоженная…» – вспомнил, как она ко мне маленькому подходила – пьяная, мужиками разворованная… Я встал и ушел, даже не попрощался с ней. А через день она умерла. А я все искал уловки, сам себе чего-то там объяснял, вроде как баллы добирал, чтобы себя оправдать в своих же глазах, всё гнильцу разную ворошил… в помоях лазил… И вот, вы музыку поставили. Я сначала слушал безо всякого… даже о чем-то другом хотел подумать, будто все равно мне – есть музыка или нет. Ну красиво, клавиши журчат… И вдруг, в каком-то месте, не знаю почему… мне будто кислоту в глаза брызнули, и я буквально ослеп. Глаза открыты, а ничего не вижу, только голос ее слышу. Ведь это я ее убил. Я убил! У нее же, кроме меня, никого не было, а вся пьяная кобелиная братия – вроде наваждения… Может, в этом угаре она забыться хотела, тосковала, любовь искала и от меня любви ждала. И не дождалась. Я ведь не ее, а себя же и превратил в эту черную скукоженную редьку. Потому что мед, который она мне всю жизнь давала, из меня только горечью выходил, и я себя горечью думал вылечить, а мед в землю ушел… Ничего не осталось.

Он замолчал, низко опустив голову. Молчал и Юлиан, глядя на него напряженным остановившимся взглядом.

– Я с мужчиной живу, – тихо сказал Юджин. – Американец он. На целых двадцать лет меня старше. Такое же, как я, несчастное создание, уж и не знаю, как мы друг друга нашли. Видать, поэтому и нашли. У меня с женщинами ничего толком-то не получалось. Всякий раз мамочка перед глазами появлялась. Только я ее совсем не виню, вы поймите правильно. Я, наверное, рожден таким вот уродом, и через это все получилось. Боже, как я стал говорить! Русский совсем забываю. С Робертом только по-английски. Почти никого из своих не вижу. Я для них изгой. А с американцем как-то вроде спокойно, только по ночам тоска исподтишка грызет и грызет, а я хочу ее прогнать и не могу, не знаю как… Роберт меня жалеет… утешает: все, мол, будет хорошо. «Моя любовь, – он мне говорит, – ты моя единственная любовь». А у меня все внутри переворачивается и выть хочу. Вы-ыть…

Он низко опустил голову, несколько раз ею покачал, будто прогонял наваждение, потом посмотрел на Юлиана. Глаза у него почти не поменялись, но они немного посветлели, и сумятица, бушевавшая в них, будто сама себя усмирила. Только повлажнели белки, и Юджин быстро-быстро моргал, стараясь не показать своих слез.

– То что с вами произошло, имеет объяснение и логику, – сказал Юлиан. – Статистически существует определенный тип мужчин, обладающих генетической предрасположенностью…

– Да знаю, знаю, – перебил он. – Все это уже выучил, в разных книжках читал. И про андрогенную недостаточность, и как окружающая среда влияет, и про то, и про се… И про Чайковского, и про Микельанджело, и про Элтона Джона… Я на этот счет спокоен. Если это даже грех, я его как нибудь замолю. А как мне мой грех перед мамочкой замолить… Я и молиться не умею… Да и что мне Богу сказать… Поставьте музыку, Шопена… С того самого места, где прервалось, где я ослеп… Я ведь испугался, потому что меня будто начало назад раскручивать. Всего – понимаете? Не знаю, как объяснить… Я будто у нее в утробе оказался. И не хотелось мне на свет появляться, а меня какая-то сила толкает, а потом щипцами тянут… И вдруг я ее голос услышал: «Ершик ты мой!». Это я таким родился, с волосиками торчащими. И всю жизнь она меня так называла. Ершик. А теперь ничего нет. Нет ее рядом. Нет Ершика, и я здесь… не знаю, что со мной… Будто родился заново с другим именем, в другой жизни и тянется за мной моя пуповина, детство мое, которое хочу забыть и не могу… Что же это? И почему?..

Юлиан снял адаптор с паузы. Он неожиданно вспомнил слова Виолы «музыка-проводник» и принял их как спасительную аксиому, как протянутую к нему из спиральной тьмы чистилища руку Вергилия. Он подумал, что его память неслучайно сыграла с ним эту игру на грани срыва, когда человек, сидящий напротив, неожиданно выдернул карту, поддерживающую весь карточный домик его сиюминутных Любовей и клятв, тусовок и похмелий и это qui pro quo, связавшее его и Юджина одной цепью, как в старом фильме Стэнли Крамера, – все это теперь обрело некий смысл, как бы связующую силу раствора или пчелиного воска, который скрепляет шаткую постройку человеческих отношений только тогда, когда в замес добавляются простые слова библейского пророка, чей надломленный голос твердит и повторяет их который век в надежде все же быть услышанным: «Возлюби ближнего своего, как самого себя».

Флора

Минут через пятнадцать после ухода Юджина Юлиан позвонил Виоле.

– Как все прошло? – нетерпеливо спросила она.

– Супер! – бодро провозгласил Юлиан. – Клиент был повержен и выбросил белый флаг. Я уже начинаю серьезно относиться к фантазиям Варшавского по поводу энергетики моего офиса. Человек раскрылся за один сеанс, представляешь!

– А подробности?

– Подробности письмом. Шучу, шучу… Давай встретимся через полчаса в кафе «Флора» на Робертсон.

Они сели у окна за единственный столик на двоих, неуловимо напоминающий интерьер купейного вагона, поскольку над ним нависала широкая гардина, которая расходилась на два бандо как раз над фрамугой. Требовалось только небольшое усилие воображения, чтобы улица качнулась и поплыла мимо, пошевеливая ветками платана на обочине.

Какой-то старик медленно шел мимо, прогуливал свою лохматую собачонку, и, бросив взгляд на окно ресторана, остановился как вкопанный, вороша полузабытое воспоминание из своего детства: мокрый от дождя перрон… проплывающие мимо вагоны, и в одном из них вот также, словно на сцене маленького раешного театрика, очерченные полуоткрытой занавеской, сидят мужчина и женщина и держат в руках прохладные хрустальные бокалы, в которых пугливыми бликами играет темно-бордовое вино. И когда вагон проплывал мимо, женщина на секунду повернула голову и улыбнулась ему, и он на всю жизнь запомнил этот полуповорот головы, ее улыбку… И сейчас, спустя столько лет, ему показалось, что ничего не изменилось и что люди, сидящие за окном ресторана, – та самая пара, преодолевшая короткий вздох времени и продолжающая путешествие, начатое в первой трети прошлого века.

Юлиан, рассеянно поглядывая в окно, увидел старичка с печальными слезящимися глазами, но тут же его взгляд немного сместился, и он вспомнил, что напротив, на углу улицы еще год назад находилось его любимое итальянское кафе «8V2». Теперь там сменили фасад и появилась вывеска суши-бара. И может быть, по старой памяти, желая окунуться в феллиниевскую реальность балагана, он заказал бутылку «Кьянти Руффино» и, задумчиво разглядывая на свет бокал, сделал пробный глоток, ощутил на языке сильную горечь и в первую секунду хотел сказать официанту: «Принесите другое вино», но только улыбнулся и кивнул головой: «Это как раз то, что мне сейчас надо…»

Пока Юлиан в деталях описывал внешность клиента и некоторые эпизоды из их разговора, Виола слушала его, чуть прищурив глаза и наблюдая за ним почти не обнаруживая эмоций, но когда, наконец, Юлиан выговорился, она сделала глоток вина и, слегка повернув голову в сторону, сказала:

– У тебя, Жюль, есть одно удивительное свойство: ты умеешь обманывать других, но себя не умеешь. В твоем голосе, в жестах появляется какой-то двойной стандарт…

– Ключик, быть почти женой психотерапевта – не значит залезать ему в душу с микроскопом.

– Ты не сердись, дурачок, – рассмеялась Виола. – «Почти жена». Чувствуешь, какая двусмысленная фраза. И это ведь именно то, о чем я говорю. Ты мне правду не сказал. Что произошло? Варшавский заманил тебя в ловушку? Клиент оказался твердым орешком? Скажи мне, я же твоя женщина, а не экзаменатор. Но я слышу в твоем голосе не свойственное тебе напряжение. В твой монолог проникла какая-то…

Она замолчала, подыскивая слово.

– Микроба, – подсказал Юлиан и двумя глотками допил свой бокал.

– Нет… я бы сказала, какая-то помеха. Вот, иногда слушаешь по радио симфонию… Все течет плавно, гармонично, и вдруг слышишь кашель, то есть сразу понимаешь, что это трансляция с живого концерта, и воображаешь себе зал, аудиторию, в которой обязательно найдется несколько человек…

– Я их кашлюнами называю.

– Жюль, скажи честно, сеанс прошел не так, как тебе хотелось? Какие-то кашлюны подпортили картину.

– Поверь мне, это не самый тяжелый случай в моей практике, но клиент меня вымотал в силу своей чудовищной мизантропии. Я ведь тоже не очень большой человеколюб, ты же знаешь, но этот тип просто вызывал омерзение. У него довольно сложный комплекс сексуальной неполноценности, идущий из якобы детских воспоминаний, но на самом деле – из подсознания. Эту ненависть к матери он буквально лелеял с детства, чтобы позднее упрекать ее и унижать, когда она уже стала зависима от него и заболела без надежды на выздоровление. Так, по крайней мере, я вижу картинку, он ведь не выложил мне все непотребные подробности своего закомплексованного эго. За один сеанс всего не выскажешь. Но неожиданное открытие другой стороны комплекса, то есть ощущение своего ничтожества рядом с материнской любовью – это произошло как неконтролируемый взрыв, и произошло благодаря музыке и, вероятно, комнате. А теперь слушай предысторию. Недели две назад заглядывает ко мне в офис какая-то девица, густо напомаженная, с большими кольцами в ушах и двумя крохотными колечками, продетыми через нижнюю губу. Фигуру ее я не вижу, она только голову в дверь просунула и говорит: «Я прошу прощения, у меня произошла накладка, я должна была встретиться с доктором Ла Беллом. А его сегодня нет, я перепутала числа, а мне срочно надо в туалет…» И пока она это говорит, я по тембру голоса начинаю понимать, что передо мной мужчина-трансвестит, и, видимо, из той категории, которую мы в быту называем «crossdresser» – то есть ему необходимо чувствовать себя женщиной, но в доминирующей роли, особенно если он занимается сексом с женщиной. И по чисто случайной схеме он в своем дамском прикиде постучался в мой офис, чтобы попросить ключ от туалета. Я молча протянул ему два ключа – от мужского и женского туалетов, и рискнул пошутить, мол, а почему не зайти в мужской. Сортиры у нас на этаже одноместные, но в мужском есть писсуар. Тут он разнервничался и говорит: «Можно мне сесть, я должна выговориться, я для этого шла к доктору Ла Беллу». И я, мол, ужасно расстроилась, у меня такой сумбур в голове… И он теребит сумочку, потом вытаскивает батистовый платочек, прикладывает к глазам и смотрит на меня умоляющим и одновременно каким-то покорным взглядом прибитой овцы.

Мне стало интересно, я вообще-то собирался пойти на ланч, но решил, что стоит задержаться. И вот эта мускулистая «девица» начала мне плести запутанную эпопею из своего детства о матери, которая породила в ней страх перед женщинами… То есть там преобладала мамаша, которая всех его девушек открыто унижала, так сказать, обесценивала; при этом, каждый раз показывала ему свою силу, пугала, что все состояние оставит благотворительным организациям, а там, видно по всему, фигурировали «старые деньги» и немалые… Ему снились кошмары, он хотел ее убить или убить себя ей в отместку… Минут тридцать он пел мне эту мешанину из древнегреческих трагедий, и у него на ногах были самые натуральные котурны, то есть такая танкетка, что нормальная баба вряд ли бы надела. Цирк, да и только. И вот что интересно: мой сегодняшний клиент вывел свою теорию из той же зависимости от материнского ига. Просто у транссексуала вполне осознанные воспоминания детства и тинейджерства пропущены через мясорубку мамочкиной диктатуры, а у моего сегодняшнего героя реальность подменилась подсознанием, и в процессе сессии в какой-то момент музыкального аккомпанимента произошел переворот в сознании, и тут скрывается самый интересный момент, который я пытаюсь понять, но пока захожу в тупик. Какой-то пассаж или несколько нот, найденных бледнолицым поляком полтораста лет назад, сдетонировали в мозгу моего пациента.

– А может быть, это мелодия, которую он слышал, пока был в утробе у матери. Я читала, что человеческое ухо – один из немногих органов, которые полностью формируется в материнской утробе.

– Верно. Но мы не знаем, как плод воспринимает звуки. Вряд ли пятимесячный зародыш вкладывает смысл в тот звукоряд, который он слышит, но на клеточном уровне возможно происходит запоминание, вроде компьютерной кодировки. Немалую роль во всех этих процессах у моего клиента могла сыграть и родовая травма. Он ведь упомянул о желании вернуться в материнскую утробу и никогда оттуда не выходить. Да что там говорить… Этот Юджин – не подарочек.

Юлиан замолчал и, усмехнувшись, посмотрел на Виолу:

– Ну что, ты удовлетворена моими ответами? Я разрешил твои сомнения или наоборот – еще больше затуманил…

– Господи, я же тебя не допрашивала, глупыш, и не намерена залезать тебе в душу, просто в какой-то момент показалось, что у тебя за такими словами, как «супер», «клиент повержен», звучат несвойственные тебе легкомысленно-помпезные нотки – вот и все. Значит, мне только показалось. Ты Варшавскому не звонил?

– Ты полагаешь, надо позвонить? Все же сеанс – дело сугубо конфиденциальное. Такие вещи не принято обсуждать.

– Жюль, он ведь тебе послал этого клиента. Не входи в детали, просто расскажи ему в нескольких словах, что произошло. Варшавскому интересен не клиент с его психозами, а комната и музыка. Кстати говоря, о музыке. Почему именно ноктюрн Шопена?

– Даже не знаю… Чисто импульсивно… Когда посмотрел в список, глаза остановились именно на этой строчке. Выбор на авось, подсознательно, но вот видишь – не промахнулся.

Юлиан умолчал о том, что музыку он в тот момент выбрал больше для себя, чем для клиента. Ему надо было спрятать в ней свою нелепо явившуюся наготу, и в тот момент он подумал, что Шопен с его умением раскрепощать чувства, наполняя их какой-то особой медитативной лирикой, отвлечет его от неприятных ассоциаций. Но Виола словно разгадала этот нехитрый маневр или почувствовала слегка припудренную полуправду в его «не промахнулся». Она неопределенно покачала головой и сказала, улыбнувшись:

– А ты знаешь, я одну вещь Мендельсона записала… Она самая последняя в списке. «Песня гондольера» называется. Очень простая мелодия без слов, будто тысячи раз слышаная-переслышаная, но она – как откровение… Что-то в ней есть земное и в то же время надмирное… Если тебе когда-нибудь станет грустно, ты ее послушай… А вообще, я хочу выпить за тебя, Жюлька. Ты проделал сегодня работу, за которую далеко не всякий бы взялся. Ты, как мне кажется, даже самого себя сумел победить, отбросил свой обычный цинизм и в почти безнадежной ситуации дал человеку надежду. Разве этого мало?

Он промолчал, наполнил свой и ее бокалы густым терпким вином и сразу сделал несколько жадных глотков, морщась от вяжущей рот кислинки… И в этот момент он стал похож, как тогда в ресторане, в день ее рождения, на феллиниевско-го клоуна, загримировавшего половину своего лица и на миг потерявшего ощущение реальности, ибо каждая половинка – клоунская красногубая и подлинная, подкрашенная акварелью мягкого уличного света, отталкивались друг от друга и снова стремились слиться, будто пытались смыть эту границу, лишенную нейтральной полосы и разделившую их на две державы.

Глина

Варшавскому он все же позвонил. Намеренно выбрал утренние часы, полагая, что включится автоответчик и тогда можно будет оставить короткое деловое сообщение, не вдаваясь в детали и не отвечая на возможные вопросы.

К его огорчению, буквально после второго гудка в трубке зарокотало баритональное:

– А я все жду, когда вы позвоните!

– Какая неожиданность, – сказал Юлиан. – Неужели в четвертый день творения, когда Господь, если не ошибаюсь, приступил к самой опасной и неблагодарной своей миссии – сотворению человекоподобных, вы, мессир, взяли себе выходной.

Варшавский рассмеялся.

– На моем телефоне высветился ваш номер, и я сразу включился. Вы позвонили буквально между двумя клиентами: один только что вышел из кабинета, а другой еще не зашел. Ждет моей команды. А вот с этапами творения у вас прокол получился. Ставлю вам двойку по Закону Божьему. До сотворения человекоподобных оставалось еще думаю несколько сот миллионов лет, а если верить Библии – так Господь за нашего брата принялся в пятницу, причем, поближе к вечеру.

– То есть нас он оставил напоследок и явно работал в спешке, думая о предстоящем отдыхе.

– Ну почему же. Вся подготовительная работа была уже сделана, и глина даже замешана и налеплена на костяк. Оставалось только вдохнуть жизнь. Впрочем, это другая тема. Расскажите лучше о первом визите. Я понимаю, что вы постарались меня не застать, а я – вон какой оборотень – айн-цвайн – и явился. Теперь у вас нет выхода, разве что бежать через вход, но я вас так просто туда не пущу. Алло? Вы где, Юлиан?

– Здесь я, здесь. Не скажу, что клиент оказался легким орешком, он меня основательно помучил, но комната, а может, и музыка, помноженная на комнату, сотворили свой эффект внезапного откровения. Так что примите мой решпект.

– Значит, комната не миф и не игра моего воображения. Впрочем, я не себя должен убеждать, я-то об этом знал с той минуты, когда перешагнул порог вашего офиса. Очень, кстати, противное слово – «офис». Чувствуете, какая в нем проглядывает английская чопорность?

– Не буду спорить. Мне лично больше импонирует «кабинет». Тоже иностранное словечко, но обрусевшее и греет сердце своим полуинтимным звучанием.

– Но согласитесь, что именно комната свою роль сыграла безукоризненно. Дебют, можно сказать, состоялся. Теперь народ не то чтобы повалит к вам, но интерес появится большой. Кстати, мне постоянно идут звонки от людей, которые хотели бы назначить к вам визит, но с вопросами почему-то лезут ко мне.

– Я вам сейчас объясню, в чем дело. Мне уже несколько человек названивали с требованием сделать им бесплатную консультацию. Причем у одного из них болит колено, но он полагает, что его семейные проблемы тому виной. С женой у него, видите ли, нелады, а поскольку все болезни от нервов, то он думает, я и есть тот доктор, который ему нужен. После того как я даю им откат, они звонят вам в надежде, что вы на меня повлияете. Из этих трех-четырех просителей лишь один согласился на сеанс в понедельник.

– Бог с ними, меня другое сейчас интересует. Вы мне скажите, как себя показала музыка. Я, честно говоря, волновался немного. У меня с этим Павлом было две, даже, пожалуй, три попытки раскрепостить его, вытянуть из него что-то путное, и он каждый раз, начиная рассказывать свою историю, вдруг замолкал, упорно смотрел в какую-нибудь точку и все мои попытки сходили на нет.

– Леонард, вы, вероятно, знаете – есть художники, которые кладут крупные мазки, чуть ли не барельеф создают на холсте, а есть такие, которые трут-трут какой-нибудь пятачок на картине, кажется, уж чего там тереть, а потом приходит зритель и не может от этого пятачка глаз оторвать. Примерно в той же технике работает психотерапевт. Ко мне отдельные клиенты ходят годами, и нередко самое сокровенное о человеке я узнаю после многочисленных сеансов. Наши внутренности и нутро нашей психики – то есть души в прямом переводе – это совершенно несопоставимые понятия.

– Ну вот, вы меня опять стремитесь поддеть. Мол, куда прешь, мастер по мозолям, сиди в своей каптерке и не суди выше сапога.

– Вовсе нет. Просто у нас с вами разный профиль и я, окажись в вашем кабинете, не смог бы ничего сделать с вашими пациентами, как и вы у меня в офисе не смогли бы лечить моих больных, даже пользуясь услугами космической праны и божественного Моцарта.

– Каждому свое – согласен. Хотя мне приходилось лечить людей с тяжелыми депрессиями, и порой небезуспешно, но…

В это время, видимо, кто-то позвал Варшавского, и он, немного отодвинув телефон, крикнул: «Да-да, я через три минуты начну прием, у меня серьезный разговор с Москвой». После чего он прочистил горло и негромко, словно прячась от кого-то, сказал:

– Последний вопрос… а то меня уже на части рвут. Вы мне так и не ответили, какую музыку вы поставили. Дайте только название, не вдаваясь в подробности.

– Это был Шопен. Ноктюрн, – ответил Юлиан, заканчивая разговор.

Григорий

В дверь решительно постучали, и клиент вошел в комнату.

– Григорий, – представился он. И отвечая на жест Юлиана, плюхнулся на диванчик, закинул ногу на ногу и, покачивая головой, осмотрелся, рот его при этом совершал методические жевательные движения. – Местечко не промах, – заметил он, после чего слегка выпятил нижнюю губу и еще раз качнул головой. – Рента, наверное, сумасшедшая. Это ж центровой угол, Рядом Родео…

– Да, уж… – неопределенно произнес Юлиан.

– А еще страховки разные приходится платить, – сочувственно сказал клиент.

– Не без этого, – согласился Юлиан и чуть приподнял брови.

Клиент откашлялся, пряча глаза, в которых мелькнуло всепоглощающее отчаянье.

– Я понимаю, время – деньги, как нас здесь учат. У меня, значит, к вам такая… вернее, такое дело.

Он перестал жевать и несколько секунд сосредоточенно изучал калейдоскоп сухих лепестков в Юлиановой вазе. Затем его челюсти заработали в привычном режиме.

– Может, я себе просто голову забиваю… – он бросил вопросительный взгляд на Юлиана.

– Может быть… – согласился Юлиан. – Большинство наших страхов – чаще всего ожидание чего-то страшного, а не реальное столкновение с этим страшным.

– А почему вы думаете, что я вам про свои страхи буду рассказывать? – спросил Григорий.

– А потому что они – неизменная составляющая почти каждого конфликта, который зарождается у вас в голове. Это может быть конфликт с другим человеком, или с женой, или с вашим собственным характером. И я здесь для того и сижу, чтобы помочь вам разобраться в собственнных чувствах. Тут уместно сравнение с физиологией: медленно пережевывать полезно только тяжелую пищу, облегчая работу желудочных ферментов, а всякие страхи, сомнения, переживания надо не накапливать, а освобождаться от них.

Юлиан замолчал и ободрительно посмотрел на клиента.

– А куда мне можно жвачку выплюнуть? – неожиданно спросил Григорий.

– Вон там в углу мусорное ведро, – сказал Юлиан, протягивая ему салфетку.

Освобождение от жвачки, видимо, дало толчок альтернативной мотивации, и процесс жевания медленно, с натугой, но все же перешел в стадию мышления.

– Мне через месяц пятьдесят лет исполняется, – сказал Григорий. При этом он смущенно улыбнулся и опять замолчал.

– Я вас поздравляю, – суховато произнес Юлиан. «Похоже, очередной зануда», – тут же решил он.

– Я последние полгода только об этом и думаю. Мне друзья говорят, что у мужчины полтинник – это как переход границы. Только без нейтральной полосы. Сразу по мозгам ударяет. В смысле: прощай, молодость. У меня друг есть – Валера Примак, ну, вы его должны знать, он тоже доктор, в смысле, дантист. Ему полгода назад пятьдесят исполнилось, и как подменили человека. Глаза потухли… Ничего, говорит, неохота делать. Здоровый был такой бык, а теперь каждый день жалуется… После дня рождения сердце, говорит, стал чувствовать. Раньше не знал, где оно прячется, а тут… Врач его успокаивает, мол, у вас просто невралгия, сердце здесь ни при чем, а он ему отвечает: «Что же тогда во мне болит, дырка от бублика, что ли? У меня же в этом месте сердце, и, к сожалению, не молодое…»

– Возрастной кризис, – кивнул головой Юлиан. – Вот уж поистине страх, созданный самовнушением и фиксацией на цифре.

– Фиксация на цифре… – горестно повторил Григорий. – Если бы только у одного Валеры. – Вы в русскую баню не ходите, в ту, что рядом с синагогой?

– Был один раз. Веники дерьмовые.

– Так вы скажите, я вам в другой раз такие венички обеспечу! Дубовые, например… очень хорошо прыщи выводят. Клянусь! Эвкалиптовые можно – пахучие, нервную систему успокаивают. А надо – так березовые добудем, только их береза вялая. Оттяжку дает на троечку с минусом, ерунда, одним словом.

– Вы что, там работаете?

– Нет, я электриком работаю. У меня свой цех. Но бывает, с ребятами паримся. Идут нормальные разговоры: бизнес, моргидж, девочки… и вдруг кто-то говорит: «Как перевалил за полтинник – все поменялось». И смотрю я на этого человека – был, как сперматозоид, шустренький, всюду лез, куда не просили, а превратился в козявку… У меня ведь, понимаете, доктор, все осложняется. Жена на семнадцать лет меня моложе. И я не то чтобы боюсь всяких последствий. У меня наследственность – во! Папе моему скоро семьдесят девять, а у него женщина есть. Такая оченно даже еще в соку. Ей пятьдесят три года недавно исполнилось… считай, без малого на тридцать лет его моложе, и папа как молодой, значит, с ней… Ну, вы понимаете… То есть я этой слабой эрекции как бы не боюсь. В смысле – у меня с генами всё в ажуре. Я весь в папу пошел. У меня только подбородок мамин, а все остальное папино, и я только одного боюсь… Вот перейду эту границу – и абзац. Интерес к жизни пропадет. Меня Мешок утешает: был, мол, пацаном – станешь паханом, а мне от этого не легче.

– Кто вы сказали – утешает?

– Мишка Смех. Товарищ мой. Он постарше меня, в совке отсидел срок. У него кличка Мешок.

– А зачем такому человеку придумывать кличку, если у него фамилия сама по себе и есть кличка. «Смех», – так кажется?

– Смех, – подтвердил Григорий. – Но фамилия ему – не пришей кобыле хвост. Вот уж мешок – он и есть мешок. Он жирный, как будда, смотрит на тебя, будто ты ему вечно должен непонятно за что… Но очень умный… У него любимая поговорка, знаете, какая? «Все свое ношу с собой: очко, очки и тапочки».

– Очко, очки и тапочки… – задумчиво повторил Юлиан, пощипывая кончик носа. – А какие тапочки, белые?

– Не-е, – засомневался Григорий, морща лоб, – он с дуриловкой давно завязал, я думаю домашние, войлочные… Но дело не в нем, понимаете, а в том, что… В общем, вот послушайте, что со мной случилось. Недели две назад еду в машине, музыку слушаю, а мысли почему-то только вокруг предстоящего юбилея. Такие совершенно тупые мысли: как посадить гостей, чтобы они глотки друг другу не перегрызли, и какую водку лучше ставить: «Абсолют» – он подешевле, или «Серого Гуся». А где-то сзади, вот тут, – он внятно постучало себя по затылку, – как долотом колбасят: это все, Гриша, кранты… Кончилось ваше время, товарищ маузер. И так вот еду я с этой задней мыслью, и вдруг по радио Битлы запели «Yesterday»… Вот тут меня, будто кипятком окатило. Заплакал, как пацан… Да что там, просто зарыдал. Себя жалко стало. Остановил машину, прижался к тротуару и рыдаю до истерики. Отрыдал, высморкался, и опять пошло… С этой минуты просто, как хомут на меня надели. Ничего не могу делать нормально, в удовольствие. Как про юбилей вспомню – плакать хочется. Если люди рядом, я срываюсь, бегу в туалет или куда-ни-будь в закуток сопли пускать. На меня уже смотрят как на ненормального. А на днях книжка одна мне в руки попала, называется «Магия цифр» или что-то в этом роде. Ну, я полистал и забыл, а ночью лежу… мысли разные в голову лезут, заснуть не дают… И вдруг до меня дошло. Все дело в цифре. Чем человек старше становится, тем страшнее ему судьба цифру выбирает. За каждой цифрой стоит идея, понимаете, только не та, которую эти каббалисты придумали.

– Что-то плохо я вас понимаю.

– Ну смотрите, вот вам, скажем, двадцать лет. Нолик это как бы общий знаменатель, он как бы нейтральный, а вот двойка… Вы посмотрите, на что двойка похожа? Да это же конь! Горячий, загартованный, поджарый… конь-огонь, и с ним по жизни не кандыбаешь, а летишь… И в то же время не он вами, а вы им управляете и не боитесь, что он вас сбросит или понесет, потому что вы его крепко за узду держите. Да и он чувствует, какие по крупу яйца елозят – налитые, как антоновка, или хлипкие, как моченая слива. – Григорий неожиданно замолчал. Глаза его увлажнились и покраснели, лицо сморщилось, будто он хотел чихнуть, но передумал… только губы мелко задрожали, он сглотнул слюну и тяжело, с надрывом втягивая воздух, продолжил: – Но вот… тридцатник стукнул. Тоже хорошая дата. Тройка – это же баба – сочная, жопастая. Кровь с молоком. Если на тройку долго смотреть, можно возбудиться. Клянусь! Вы попробуйте.

– Знаете, если на палец долго смотреть, тоже можно возбудиться…

– Вы погодите, доктор, я ведь не туда веду, куда вы подумали. А веду я к следующей цифре. Совершенно она с тройкой не сравнима. Строгая она. Будто напоминает: ну чё, мол, покувыркался в свое удовольствие, пора и честь знать. Но это вроде намека, а вообще четверка цифра хорошая. Вот что вам четверка напоминает?

– Ничего. Абсолютно ничего не напоминает.

– Да вы присмотритесь – это же флажок на древке. Значит, вы еще боец, надеетесь на победу, и конь под вами еще грудную жабу не заработал, и всякие у вас еще планы… Но чем ближе к полтиннику, тем этот флажок труднее и труднее высоко нести, и уже не вьется он по ветру, а висит, как… Одним словом, понимаешь, что доигрался. Это я вам не с чужих слов говорю. Это не в русской бане трепаловка. Вот где у меня мой полтинник сидит! – сказал он с горечью и ткнул себя пальцем в область печени.

– Ну и чем вам пятерка не угодила?

– Доктор, вы посмотрите на нее повнимательнее – это же серп.

– Тот самый?

– Тот самый.

– Глупости. Вы себя настроили на отрицательный результат и не можете сойти с этой колеи. Лично мне в пятерке видится крепкая упитанная бабенка, немного потяжелевшая книзу, но ведь и вам не двадцать лет. Так радуйтесь. Берите от жизни то, что можете осилить, согласно расписанию.

Григорий посмотрел на Юлиана, как умудренный опытом старший брат смотрит на своего младшего братика-недотепу.

– Доктор, вам сколько лет, если не секрет, конечно?

– Мне будет сорок шесть.

– А-а, ну так вы еще два-три годика поживете, как Чебурашка глазками хлопая, а потом я на вас посмотрю…

Григорий неожиданно посуровел и уставился на вешалку, стоявшую в углу комнаты.

Юлиан выжидательно помалкивал.

– Дальше – еще хуже, – продолжил пациент. – Шестьдесят, если доживу, конечно, это как тупик.

– Шестерка по-моему самая безобидная цифра, – усмехнулся Юлиан. – Ни к чему не обязывает…

– А что вам шестерка напоминает?

– В карточном смысле лучше, конечно, туза иметь на руках.

– Да это же удавка, доктор, петля! И вам голову в нее совать не надо, она сама вас найдет. Вот в шестьдесят все главные беды и начинаются: поясница никогда не болела? Будет. Давление не прыгало? Прыгнет. Ноги не крутило? Закрутит.

И остальные тридцать три несчастья тут как тут. И бессонница, и язва, и давление… И не оттого, что за курочкой погнался, а оттого, что лишнюю рюмку выпил. Я все это знаю не по себе, я же каждый день встречаю этих мужиков, которым шестьдесят стукнуло. Но, считайте, повезло вам – перескочили и этот перевал. А тут обухом по голове – семерик подкрался.

– Вас будто зациклило. Семерка, то есть семьдесят лет, совсем не такой плохой возраст, если смотреть на мир не с вашей колокольни пессимиста, а, например, с коня, как смотрел Рейган.

– С какого коня?

– Помните известную фотографию: Рональд Рейган на коне? Лет ему примерно семьдесят, и он в своей техасской шляпе и ковбойских сапожках выглядит очень даже недурно.

– Так то ж президент.

– Дело не в звании, а в отношении к жизни.

– И конь под ним муштрованный. Он крупом чует, что президента катает.

– Да не в коне дело. Смените пластинку, Григорий.

– Меняй не меняй, а семерка все равно подсечет.

– Что вы такого смертельного в несчастной семерке нашли?

– А вы приглядитесь, это же коса…

– Какая коса?

– Девичья! – с ехидством произнес Григорий и бросил на Юлиана полупрезрительный взгляд. – Неужели не догадываетесь. Что-то у вас с воображением туго.

– Опять вы за свое. А почему бы не представить себя косарем на лугу. Осень. В символическом смысле – осень жизни, но какое же это удовольствие собирать плоды трудов своих. Помните, как у Чехова – косари на степном раздолье. Упоение трудом, мысли о том, что вот эти колоски помогут пережить нелегкую зиму… И пусть жара, льется пот, оводы да комары кусают, но внутренняя убежденность в необходимости этой работы перетягивает на свою сторону… Вам такая картина разве не нравится?

– Мне? Нравится. Не картинка, а просто сказка. А вот вы мне скажите, как вам такой натюрморт: это не вы, а старуха с косой урожай собирает. И вы уже не косарь, а ужом в траве катаетесь и норовите ускользнуть от нее – да старая блядь проворнее.

– За что ж вы ее так? Просто старая женщина с одним маленьким недостатком.

– Каким еще недостатком?

– Всегда появляется не вовремя: то слишком рано приходит, то опаздывает.

– Опаздывает – это же хорошо.

– Не скажите… иной раз люди просят, чтобы она их мучения прекратила…

Юлиан замолчал, чувствуя что невольно залезает в лабиринт безнадеги, из которого пытался вызволить пациента, но как-то незаметно сам заразился его пессимизмом.

– А после семерки уже можно не рыпаться. Восемьдесят – это как последний шаг перед пропастью, – хорошо поставленным голосом профессионального чтеца закончил Григорий.

– Да будет вам. Люди, доживая до восьмидесяти лет, считают себя счастливчиками. Почтенный возраст, можно сказать, патриарший, и, потом, восьмерка, если ее в горизонтальной плоскости представить, – это знак бесконечности. Вот какая сильная символика. Вы вспомните, что о своем отце недавно говорили, а теперь себе же противоречите.

– Доктор, мой папа как редкоземельный элемент, таких раз-два и обчелся. Дай-то Бог, чтоб я по его стопам пошел, но душа моя чует – не обойти восьмерку, это ведь, вы только присмотритесь, двойная удавка, а будет она горизонтальной или вертикальной – на ее удушающую сущность этот факт никак не влияет. Но даже если вы восьмой десяток перешагнули, то в девяносто уже полный откидон.

– Ну, не скажите, вы только представьте себе, что вы все же перешагнули этот порожек, и вы уже долгожитель. Еще немного – и о вас газеты начнут писать…

– Не могу, – развел руками Григорий, – не могу представить, потому что на том этапе уже ничего кроме отходов фармацевтической промышленности, которые моя толстая кишка выбрасывает, представить не могу. Одно утешает – все равно себя узнавать не буду, разве что… прочитаю в газете какой-нибудь некролог и буду думать, что это про меня пишут…

Терапия

Он замолчал, поглядев на Юлиана с угрюмой решительностью камикадзе. Юлиан только головой покачал:

– Ну и ну! Вы даже меня заразили своим пессимизмом. Но расслабиться сейчас – значит превратиться в покорного кролика перед раскрытой пастью удава. Не для этого мы с вами на Тихом океане свой закончили поход. И поскольку вы пришли ко мне добровольно, а я в объявлении обещал чудесное исцеление, то мне придется прибегнуть к самой крайней мере, то есть, к шоковой терапии.

– Это как? – напрягся Григорий.

– Я вклиниваю в свои сеансы небольшие музыкальные отрывки, наполненные сжатой, но очень информативной нотацией, что, по моему замыслу, должно резко поменять оценку событий, на которых вы так зациклены. В психологии это называется суггестивно-речитативной терапией… – красиво врал Юлиан, внутренне посмеиваясь, так как идея и терминология у него появились минуту назад. – Я включу сейчас музыку, вам хорошо знакомую. Битлы. «Yesterday». И под эту мелодию вы…

– Доктор, я плакать начну… – всхлипнул пациент.

– Не начнете. Слушая Битлов, постарайтесь сосредоточится на другой идее. Знаете, был в свое время такой популярный мюзикл «Энни», по-русски «Анюта» или «Аннушка» – как угодно. Там есть одна песенка, думаю, что вы ее слышали, она одно время очень часто звучала в эфире. Начинается она так:

Tomorrow, tomorrow, I love you tomorrow, You\'re only a day away… [10]

– Повторяйте эти слова вначале мысленно, а потом по моей команде вслух. Пусть битловское «Вчера» будет поглощено Анютиным «Завтра». Поймите простую вещь: смысл вашего истерического состояния – в неумении перешагнуть условную канаву между возрастными декадами. Вы оказались под пятой цифры, потому что подгоняете ее под свою таблицу, а окажись вы представителем исчезнувшего народа майя, у которого в ходу была двадцатиричная система исчисления, вы бы полтинник проскочили, как комар через тюремную решетку. Расслабьтесь, вы придавили себя к земле, вы мне напоминаете галапагосских огромных черепах, еле несущих собственный панцирь. Постройте свою медитацию на вашем собственном примере: вы сидите на скаковой лошадке, и она очень хорошо чувствует, какие яйца по ее крупу елозят: налитые, как антоновка, или сморщенные, как моченая слива. И в зависимости от этого ощущения – либо вы будете управлять лошадкой, либо она вас понесет прямо к обрыву и сбросит в омут, где вы станете добычей грудной жабы и кровососущих пиявок.

Юлиан включил запись. Это была оранжировка знаменитой битловской песни, сделанная большим симфоническим оркестром. С первых тактов возникло нарастающее скрипичное крещендо, словно все струнные одновременно начали раскручивать лассо над головой обреченно бегущего по кругу Григория… Этот музыкальный взлет неожиданно оборвался, и после короткой паузы, поддержанная гитарой и ударными, зазвучала битловская мелодия.

Крупная слеза скатилась по щеке пациента. Он бросил умоляющий взгляд в сторону Юлиана. Юлиан отрицательно покачал головой.

– Мысленно твердите эти слова. Во спасение. Во имя светлого завтра. Вопреки страху и фиксации на цифре: «Tomorrow, tomorrow, I love you tomorrow…» А теперь повторяйте за мной…

– Tomorrow, tomorrow, I love you tomorrow, – еле шевеля губами, гундосил клиент.

– Вдумчиво, вдумчиво… Вы не здесь, вы уже там, в этом туморроу. Роковая цифирь из вчера преобразилась в нечто цветущее, темпераметное, насыщенное брызгами фонтана вечной молодости и ярким солнечным светом. Все главное и лучшее в жизни произойдет завтра, и ради этого стоит выбросить из головы мысли о старости. Ваши пятьдесят – это легкое препятствие для вашей лошадки, надо только не паниковать, а, как опытный наездник, представить себя одним с ней целым, прильнуть к ней всем телом, перед тем как она возьмет барьер. И последующие барьеры: в шестьдесят, и в семьдесят, и в восемьдесят… Нет расквашенного самосожаления с обильным пусканием слез и соплей… Вы не хороните себя, а возрождаетесь для новой жизни. А теперь давайте вместе…

И Юлиан, сам ощущая себя наездником, словно пришпорил своего белого арабского скакуна, и они запели на два голоса почти в унисон, разве что у цеховика Григория то и дело происходил ритмический перелет, и в его «тумору» появлялось лихое «бум-ца-ца» ресторанного репертуара:

Tomorrow, tomorrow, I love you tomorrow, You\'re only a day away…

Музыка смолкла. Но в воздухе еще царил легкий зуд фонтана молодости, кристаллики его искристой пыли играли всеми цветами радуги, напоминая водяной ореол над петергофским Самсоном, побеждающим льва.

Григорий, вытараща глаза, сидел неподвижно, затем он резким движением взъерошил волосы и посмотрел на Юлиана. В его облике что-то поменялось. Будто частицы этой водяной прохладной пыли и впрямь переселились в него.

Дрожащими пальцами он достал из кошелька сто долларов и положил на журнальный столик.

– Сдачи не надо, – торжественно произнес он. – Я хочу пригласить вас на свой юбилей. Гуляем в «Кристалле». Из Москвы приедет Шуфутинский. Клянусь. И Любочка Успенская обещала. Такой полтинник закачу– стены закачаются.

Голос Григория как-то незаметно набирал силу и сочность. Он выпрямил грудь. Глаза его смотрели спокойно, куда-то исчезла прыгающая в зрачках тревога и обреченность.

– Я бы пришел, – сказал Юлиан. – Но не могу. По этическим соображениям, понимаете? Да и вы на меня смотреть, как на приятеля, не сможете. Словом, лучше не стоит.

Григорий понимающе поднял руки. Слегка пятясь, он придвинулся к двери, неожиданно хлопнул в ладоши и, словно делясь с Юлианом только им обоим понятной тайной, пропел:

Тумору, тумору я лав ю тумору…

Ю онли э дэй эвей…

Хаши

Буквально на следующий день после выхода газеты с объявлением Юлиану стали названивать старые знакомые и даже люди, о существовании которых он догадывался, но не знал, в каком из параллельных миров они обитают. Все эти знакомцы и полузнакомцы проявляли осторожное любопытство, расспрашивая о магических возможностях комнаты. Никто из них, однако, не вызвался наведаться в качестве пациента. Юлиан, рассказывая о новом, но еще малоопробованном методе лечения, предупреждал, что комната вытягивает из человека все его тайные, глубоко запрятанные проблемы. «Это почти что операционное вмешательство, липосакция из области души», – говорил Юлиан, и любопытные как-то сразу незаметно таяли и разбегались по своим параллельным мирам.

Юлиан отпугивал их намеренно, придерживаясь им самим установленного правила – не работать с людьми, которые входили в круг его знакомых.

– Я в какой-то мере становлюсь их исповедником, – объяснил он Виоле, – что мне совершенно не в жилу, поскольку я ведь лицо светское, а теперь представь: мы сидим в ресторане в большой компании и среди этого народа парочка моих пациентов. Любая моя шутка случайно может им напомнить об их тайных прегрешениях, они это воспримут как намеренное разглашение их тайны. Я должен буду думать с оглядкой, говорить с оглядкой, даже слушать с оглядкой, дабы не встретиться взглядом с пациентом – вдруг мой взгляд окажется несвоевременным. Словом, на кой ляд мне окружать себя дополнительными препятствиями и даже потенциальными врагами?

– Но ты же можешь рассказать близким друзьям подробнее о Варшавском, о том, как возникла сама идея комнаты, людям будет интересно и познавательно, – возразила Виола. – Меня вот Даша Устинова умоляет устроить с тобой встречу. Сама она тебе позвонить стесняется, ты для нее недоступен, зато я вроде передаточного звена.

– А ты ее позови, – снисходительно согласился Юлиан. – Тем более что она в тот вечер, когда мы справляли твой день рождения, едва поспела к последней порции тирамису…

– Повод для встречи, кстати, есть очень хороший, – сказала Виола. – Они десять лет как женаты и не хотят ничего устраивать, но решили отметить юбилей необычным образом: улетают на две недели в Японию, представляешь, как интересно! Давай с ними встретимся, можем их к нам позвать или в ресторане посидеть…

– Меня Дарья замучает вопросами о комнате…

– Замучает, – подтвердила Виола. Она девушка наивная, но упрямая и со своего не слезет.

– Со своего пусть не слезает, – хохотнул Юлиан. – Главное, чтоб на меня не залезла. Знаешь… есть одна идея. Я сейчас читаю очень любопытную книжицу об истории японских традиций, с богатыми иллюстрациями… Она продавалась как подарочный набор вместе с японскими палочками для еды, и было бы неплохо эти палочки преподнести Устиновым в качестве подарка и заодно отбиваться ими от весьма назойливых Дашиных вопросов. Давай назначим место встречи в каком-нибудь соответствующем суши-баре с японским интерьером.

На следующий день они договорились встретиться с Сашей и Дашей в небольшом японском ресторанчике «Нике». Устиновы появились с опозданием на полчаса. Даша всю вину взяла на себя, взволнованно объясняя задержку исчезновением мобильного телефона, без которого она не выходит из дому, так как в любую минуту могут позвонить из госпиталя …

– Ты лучше скажи, где ты его нашла, – посоветовал Саша.

– А нашла в мусорнике, – тяжело вздохнула Дарья под общий хохот. – Спешила очень, когда со стола убирала, а тут еще по телефону с кем-то разговаривала… Ну и, наверное, нечаянно выбросила…

Говорила Дарья низким, чуть хриплым голосом и при этом часто хлопала ресничками. Юлиан глядел на нее с прищуром и хитроватой улыбкой. Виола выбрала момент и, ущипнув его, процедила: «никаких инфузорий».

– У нас есть особый подарок для юбиляров, – сказал Юлиан, когда Даша закончила рассказывать свою телефонную эпопею. Он достал красиво инкрустированную перламутром черную продолговатую коробочку, приоткрыл ее и таинственно добавил:

– Мы дарим вам нечто совсем простое, но это предмет, без которого японская история и традиция потеряли бы всякий смысл.

– Это же чопстики, – сказал Маша заглядывая в коробочку.

– Да, используя вульгарную лексику американцев, это чопстики, а у японцев для определения столь изысканного инструмента есть одно выразительное слово «хаши». Вот что вытворяет лингвистика, когда палочки для поедания кусочков пищи превращаются в на редкость изящный иероглиф. Этот иероглиф я не могу вам изобразить, но выглядит он, поверьте мне на слово, чрезвычайно вычурно. Напоминает низкий обеденный столик, над которым склонились два усердных японца с палочками для еды. А так как вы, ребята, скоро начнете тур по Стране восходящего солнца, то я непременно должен вас просветить. И начнем с азбучных истин, одна из которых – хаши. Даша повтори за мной: «Ха-а-ши». Очень важно произносить мягкое «ша» перед буквой «и» тогда сразу выявляется японская сдержанность в таком тонком вопросе, как культура еды. А сколько маленьких хитростей заключено в этом слове!

– А почему хитростей? – спросила Даша.

– А потому что хаши в Японии – это целая индустрия. Из чего их только не делают: из металла, из разных сортов дерева, из слоновой кости, полудрагоценных камней… Они бывают резные, расписные, как Стеньки Разина челны. Американцы приносят в семью, где родился ребенок, серебряные ложечки на счастье, а японцы приносят хаши.

– Ой, как здорово! – воскликнула Даша и посмотрела на мужа. – Правда, Сашик? Подарим Каблуковым хаши, они ждут мальчика через два месяца.

– Только подбери им серебряные, – сказал Устинов, подмигивая Юлиану. – Все-таки люди в Америке живут.

– Рассказывай дальше, – Дарья повернула голову к Юлиану.

– А дальше – больше, – произнес Юлиан, доставая из коробки две эбонитовые палочки с мелким золотистым орнаментом и скрещивая их на манер алебард в руках неподкупных стражей будуара ее величества.

– В древней Японии самураи носили хаши, как боевой меч на бедре, и если самурай был правша, он правой рукой доставал меч с левого бедра, а левой рукой – хаши с правого, если же он был левша, как я например, то все происходило наоборот. Главное в этом деле не перепутать очередность. Первым всегда идет меч. Демонстрирую…

Юлиан привстал и скрестил руки на бедрах, будто готов был достать из карманов джинсов воображаемые орудия нападения в древней японской армии. Дарья чуть откинулась на своем стуле и приоткрыла рот.

– Мечом самурай сносил голову врага, а с помощью хаши делал вроде контрольного выстрела – протыкал ему глаз.

Юлиан выбросил вперед правую руку и покрутил подарочное хаши перед Дашиным носом. Даша часто заморгала.

– Дарья, он шутит, – сказала Виола.

– Я понимаю, что шутит, – очень серьезно произнесла Даша, не сводя глаз с Юлиановой левой руки. – Только все равно страшно. Юлик, ты прямо на самурая сейчас похож. Ты раньше таким не был…

– Это он на нас испытывает новый способ лечения, – сказал Устинов. – Юлик, признайся, что ты у себя в офисе устроил театр Кабуки и всех пациентов лечишь по-японски, размахивая палочками для еды.

На самом деле ты близок к истине, – усмехнулся Юлиан. – Я размахиваю дирижерской палочкой. Ключик не даст соврать. Я, ребята, руковожу целыми оркестрами и хоровыми капеллами. И музыка ведет пациентов за своей дудочкой, как овечек… И если я вам сейчас расскажу…

Юлиан замолчал.

– Расскажи, расскажи… заерзала на своем стуле Даша.

– Не могу. Я дал самурайскую клятву. Даже Ключик не ведает, что происходит в музыкальной комнате. И потом, я еще не закончил эпопею про японские хаши, а это необходимо сделать как можно быстрее, потому что, я вижу, нам уже несут подносы с едой, так что ты, Даша, можешь первой опробовать мои подарочные хаши в деле. И такое преимущество перед своим мужем ты получишь, благодаря американской демократии.

– А при чем здесь демократия? – спросила Даша, чуть осоловело хлопая глазами и явно начиная уставать от Юлиановых загадок.

– А вот при чем. Рассказываю мало кому известный эпизод из американо-японских отношений, который поярче, чем театр Кабуки, освещает силу и слабость древней традиции. В Японии с феодальных времен по сей день существует суровый закон: женские хаши должны быть по размеру короче мужских, но в Америке это правило не прижилось, потому что феминистки в Конгрессе потребовали уравнять хаши в правах. Заняв лучшие места на галерке Конгресса, они постоянно мешали заседаниям, громко стучали своими палочками по чему придется, и в конце концов американский Конгресс принял историческое решение: всем японским ресторанам было велено подавать гостям чопстики одного размера. Несколько владельцев японских ресторанов покончили с собой, не вынеся такого позора…

Юлиан остановился и немигающими глазами уставился на Дарью. Она чуть приоткрыла рот и так часто заморгала, что, казалось, ресницы ее вот-вот сорвутся с насиженного места и трепетно воспарят над столиком, как ночные бабочки. Виола беззвучно хохотала, опустив голову. Устинов посмотрел на Юлиана с ироничной улыбкой и, полубняв Дашу, сказал ей:

– Это Юлик анекдот травит, Дашуня, сними напряжение.

– Правда анекдот? – спросила Даша.

– Как минимум двадцать процентов правды, а это намного больше, чем в выступлениях политических деятелей. Вот и судите: анекдот или рассказ очевидца.

– Ой, ну ребята, я знаю, что наивная, а что делать? Я всем верю. – Дарья беспомощно пожала плечами. – Я когда молоденькая была, надо мной издевались, кто только мог. Знаете, как я первый раз в жизни варила макароны? Мне только-толь-ко девятнадцать лет исполнилось. Я тогда заочно была влюблена в Золотухина, просто на все его спектакли на Таганку ходила. Однажды увидела его днем в ресторане и смотрю – ему принесли тарелку макарон «по-флотски». Пришла домой, лежу и думаю: а вдруг у меня с ним начнется роман, и вот, приглашу я его к себе в гости, и он у меня спросит: «А скажите, Даша, вы макароны сварить можете? А то очень кушать хочется…». И что я отвечу? В общем, купила пачку макарон. А как их варить не знаю, иду к соседке, спрашиваю… Она мне и говорит: надо поварить минут пятнадцать, а потом бросить их об стенку, – если прилипнут – значит готовы.

– И ты бросила? – спросил Юлиан.

– Бросила.

– Все сразу?

– Нет, ну я же не совсем… Взяла несколько штук и бросила. Они и прилипли. Значит, готовы.

– Будет вам смеяться над чужой наивностью, – встала на защиту подружки Виола. У меня тоже был случай, когда первый раз решила сварить суп для мужа и сильно пересолила. Он попробовал и говорит: «Меня с такой страстью еще никто не любил».

– И ты поверила? – спросил Устинов.

– Поверила. Наивная была.

– В твой бы суп да Дарьины макароны бросить, представляешь, какой любвеобильный напиток получился бы – можно царевен-несмеян лечить, – заметил Юлиан.

– Ну вот, – огорченно произнесла Даша, – я все ждала, думала, послушаю твои рассказы о новом методе лечения, а получается, что только о палочках для еды и говорили…

– После вашего японского путешествия, друзья мои, мы соберемся здесь же, в «Нике» или у нас дома, и я вам кое-какие подробности нового метода обязательно открою, – объявил Юлиан. – А пока у меня было всего два клиента, и я до сих пор от них отойти не могу. Если завтра после третьего слягу, вам, девочки, придется тандемом варить мне лечебный бульончик, хорошо пересоленный и с липкими макаронами, мать их об стенку.

Макс

Дверь распахнулась, и на пороге возник невысокий, но довольно импозантный мужчина в бархатном бежевом пиджаке, идеально отутюженных брюках и в ковбойских остроносых до блеска отполированных полусапожках с латунными бляшками на носках.

– Не помешаю? – спросил мужчина, широко улыбаясь и, слегка грассируя, добавил: – Позвольте представиться. Фамилия Дарский. Зовут Максом. А вы, если не ошибаюсь, мистер Давиденко?

Юлиан кивнул и жестом пригласил гостя сесть, с любопытством рассматривая его не совсем стандартный гардероб, в котором странным образом уживался куртуазный прикид с ковбойским притопом.

– Иду после вас в ресторан справлять именины одной знакомой, – сказал посетитель, поймав взгляд Юлиана. – Женщина необыкновенная, настоящая SMW.

– Что это значит? – спросил Юлиан.

– Self-made woman – лет двадцать с лишним назад приехала из Москвы, где занималась кройкой и шитьем на дому, а в Америке приобрела специальность художника по костюмам. Вот уже десять лет работает в Голливуде – придумывает наряды для их звездной братии и обладает исключительным вкусом. Ее два раза на Оскара выдвигали. Прийти к ней на день рождения в неряшливо заправленной рубашке или, не дай бог, в джинсах – значит не только быть осмеянным в пух и прах, а просто потерять ее уважение и – как результат – контрамарки в просмотровый зал гильдии киноактеров, где показывают новинки до выхода на широкий экран, а после премьеры выступают сами кинобоги. Вы на такого рода мероприятия когда-нибудь попадали? Мне повезло. Первый раз я туда попал года полтора назад на закрытую премьеру «Пианиста» – это фильм Романа Поланского. Прекрасная работа. Адриан Броуди выступал после просмотра и говорил минут двадцать, если не полчаса, видимо, хотел наконец-то выговориться на публике – он в фильме сыграл не очень-то разговорчивого персонажа. Вы, кстати, видели «Пианиста»?

– Совсем недавно брал в прокате…

Юлиан поудобнее устроился в своем кресле, улыбаясь направлению мыслей человека, зашедшего в кабинет психотерапевта.

– Теперь я, по крайней мере, раз в месяц хожу на премьеры, – продолжал с увлечением рассказывать Дарский. – Это и работе моей помогает. Я ведь человек творческий, сами понимаете… – он сделал небольшую паузу… – Я писатель, пятый год веду страничку сатиры и юмора в «Вестнике Эмигранта» под рубрикой «Максимы от Максима».

Он откашлялся и выжидательно посмотрел на Юлиана. Юлиан молчал.

– Когда мы только попали в Штаты, мне один умный человек посоветовал изменить фамилию. По паспорту я Володарский, но когда часто общаешься с американцами, они не любят произносить длинные иностранные фамилии, они их просто уродуют, зато Дарский они произносят почти безукоризненно, даже лучше иного соотечественника… ну, имя я тоже сократил – в Америке стал Максом, а русское мое имя – Максим, отсюда «Максимы от Максима».

– Ах, это вы! – решил подыграть клиенту Юлиан, которому начало сеанса очень понравилось, так как предвещало плавное завершение пятничного дня, без сюрпризов.

– Он самый, – оживился Дарский. – Обязательно вам принесу в следующий раз свою книгу. Там собраны афоризмы и лимерики, сочиненные мной за последние пять лет. Многое, конечно, печаталось в «Вестнике», но кое-какие вещи возникали буквально экспромтом и порой в суматохе забывались, поэтому я себя сейчас приучаю к самодисциплине – тут же записывать и сразу сохранять в компьютерном архиве или отдавать в печать. Вы же понимаете, что в свободном мире, как на одесской барахолке, могут облапошить так, что сразу и не поймешь – кто и почему… Взять к примеру интернет… Вот уж поистине неуловимый перехватчик. Нынешний плагиатор может через интернет сделать себе имя за чужой счет без особого напряжения. Вот вам случай из личной практики: сижу недавно в гостях, а рядом, вернее – напротив, какой-то незнакомый мужчина. Не очень разговорчивый и мало что из себя представляет, но из категории прилипал, то есть прицепится к одной фразе и клиширует ее почем зря. Вот и этот – выслушает чью-нибудь занимательную историю из жизни или даже пустяковую сплетню, важно кивнет головой и произносит: «Да… все под Богом ходим…». Причем ни одного тоста не пропускает и стопочку свою опрокидывает как заводной. Другие по полрюмки выпивают, чтобы не опьянеть сильно… Народ-то здесь, в эмиграции отвык от российских застолий: кто за рулем – не хочет рисковать, иному печень о себе напоминает… Одним словом, во время очередной кем-то рассказанной истории он, уже будучи хорошо подшофе, пробормотал свое «все под Богом ходим», потянулся за огурчиком и локтем задел бокал с вином у своей соседки, она еле успела отодвинуться, хотя несколько брызг на ее белую кофточку попало. Тут наступило такое неловкое молчание, а я и говорю: «Да… все под Бахусом ходим». Народ рассмеялся, и неловкая ситуация разрядилась сама собой. А на следующий день – вы не поверите – эта фраза уже появилась в интернете, кажется, в «анекдот. дот. ру» какой-то жулик напечатал под псевдонимом: «Хрустальный звон». Я уверен, он за нашим столом сидел. Вы представляете? Хрустальный звон!

– Да, – сочувственно произнес Юлиан, – интеллектуальную собственность, особенно такую афористичную, как ваша, защитить от пиратов эфира практически невозможно.

– Точно! – воскликнул Дарский и уважительно посмотрел на Юлиана. – Даже не знаю, как к вам обращаться: мистер Давиденко или доктор Давиденко.

– Как угодно. Главное, не называйте меня профессором. Здесь ведь, в Америке, стать профессором – раз плюнуть. Диплом можно по интернету выписать. Прямо в рамке пришлют.

– Согласен! – еще раз энергично подтвердил Дарский и, чуть понизив голос, спросил: – Извините, конечно, я не задавать вопросы пришел, просто так мало видишь интеллигентных людей в нашей эмиграции. Вы, если не секрет, из какого города сюда приехали?

– Из Харькова, – ответил Юлиан. – Харьковчайник я.

– Как вы сказали? Харьковчайник?

У Дарского на лице появилось такое оживление, будто все его лицевые мышцы одновременно пришли в броуновское движение.

– Но это же замечательно! Вы где-то прочитали или сами придумали?

– Сам придумал. Только что.

– Меня вот почему словечко ваше так рассмешило? У меня сосед в доме из Харькова. Петя. Петруша Ткаченко. Так он все ностальгией мучается. А у нас балконы смежные, и вот, бывало, вечерком я выхожу на балкончик с чашкой чая, а Петруша со своей дежурной сигареткой. Я чай попиваю, а он курит, смотрит на беззвездное лос-анджелесское небо и причитает: «Эх, Максик, знал бы ты какие были ночи под Харьковом! А какие звезды! А как пилось под Харьковом!» Я слушаю, слушаю и говорю ему: «Ну чего ты ноешь? Купи билет и слетай в свой Харьков, поглазей на звезды…» На что он отвечает: «Нет, я к этим бандитам ни за что не вернусь!» Представляете, как я его в следующий раз вроде бы невзначай харьковчайником огорошу… скажу: «А не пора ли тебе, Петруша, в харьковчайники переквалифицироваться? А то все кипишь да пар пускаешь в своем американском котле…»

Дарский замолчал и стеснительно добавил:

– Если вы, конечно, не против, поскольку авторство…

– Ну что вы, господин Дарский, я за вас абсолютно спокоен. Если на следующий день этот оборотик появится в интернете – ясно, что, кроме вас или меня, его никто не смог бы туда запустить, а так… пользуйтесь, я вам, можно сказать, дарю мой экспромт. Но при случае можете похвастаться, что одно научное светило – не называя, конечно, моей должности – подарило эту шутку в знак уважения. Вас такой расклад устраивает?

– Более чем… – Дарский приложил руку к сердцу. При этом лицо его приняло таинственное выражение, и он значительно произнес:

– Я сейчас выдам один афоризм. Только прошу вас, – это мой, так сказать, перл. Он появится во вторник в юбилейном шестисотом номере «Вестника», и вы уж, пожалуйста…

Юлиан многообещающе кивнул.

– Так вот, слушайте… – Дарский слегка наклонился вперед и, медленно расставляя слова, произнес: «Старость у мужчины наступает в тот момент, когда его предстательная железа превращается в представительную».

– Недурно! – улыбнулся Юлиан. – Многие оценят…

Взгляд его, как бы невзначай, упал на наручные часы. Вступительный монолог Дарского уже продолжался больше двадцати минут.

– Однако, как говорится, делу – время, потехе – час. Учитывая, что наша с вами беседа уже около получаса забрала, не пора ли вернуться в реальность. Что вас привело ко мне?

Язык

Дарский кивнул, и лицо его изобразило несомненное сожаление от того, что приходится возвращаться в чертову реальность, которую легко наряжать в эпиграммы, буриме и максимы, но под чьей лакированной маской нередко прячется неизбывная гримаса стыда и отчаянья.

– Это история из жизни моего отца, но она настолько необычна, что я полностью потерялся, попросту попал в тупик, не в силах размотать весь этот противоречивый клубок… Давайте я вам расскажу все с самого начала, чтобы вы поняли, на каком месте фундамент был построен.

Дарский замолчал, и с некоторой, как показалось Юлиану манерной растерянностью, потер пальцами лоб, словно приглаживал возникшую от внезапно налетевшего ветра легкую рябь морщин.

– Я немного загадками говорю. Вы извините, это мой недостаток, вернее, моя разговорная манера, люблю формулировать с изысками и недомолвками, поскольку жанр, в котором я пишу, требует метафоричности, а мое многословие с моим жанром постоянно вступают в конфликт… Я с этим борюсь, но не всегда успешно… Одним словом, история такая…

Моему папе семьдесят девять лет. Два с половиной месяца назад он с тяжелым инсультом попал в больницу, со всеми вытекающими отсюда последствиями: частичная потеря речи, паралич конечностей, депрессия. Первое время папа все время молчал, и я подозревал, что удар был настолько сильным, что речь уже не восстановится. Но вот, примерно месяц назад он вдруг заговорил. Однако я практически ни слова не понял. Он заговорил на идиш – языке, которого, как я думал, он вообще не знает. Дело в том, что мой папа в четырнадцать лет сбежал из дому – а жил он в маленьком белорусском местечке – и с полмесяца поскитавшись, оказался в Минске. Там нашел какую-то дальнюю родственницу, первое время ютился у нее, пока не поступил в институт, и стал вскоре образцовым советским студентом, комсомольским активистом и будущим инженером-механиком. Свой местечковый быт он постарался забыть навсегда, фактически отрекся от всего, что напоминало ему о его детстве. И он очень бы преуспел. Но тут началась война, а было ему семнадцать лет. Он эвакуировался, продолжал учебу в эвакуации и перед окончанием войны был мобилизован и даже участвовал в боевых действиях. После войны, будучи очень целенаправленным человеком, он уверенно продвигался по служебной лестнице с уклоном в партийную работу. В тридцать три стал председателем профкома своего завода, а еще через пять лет заместителем секретаря парторганизации и почти два десятилетия продержался в этой должности.

О своем детстве в местечке он не любил говорить. Хотя там еще жили его старый отец и двоюродная сестра. Мать, младшего брата и других родственников убили немцы. Иногда он получал письма от отца, но никогда не отвечал на них, а перепоручал эту задачу моей маме. Она, следуя папиным инструкциям, писала буквально следущее: «Семен, – так зовут папу, – занят на очень ответственной работе, писать у него нет времени, у нас все хорошо». Вот и вся переписка. Вместо обратного адреса на конверте указывала «До востребования».

Теперь я вернусь к недавним дням. Когда папа заговорил на идиш, я, поверите ли, сильно испугался, почему-то сначала решил, что это, как в полтергейсте: вселился в человека бес и управляет его голосом. Потом начал расспрашивать врачей и узнал, что подобные случаи редки, но все же известны науке.

Одни речевые центры в результате инсульта подавляются, другие, которые были намеренно или по каким-то причинам неактивированы, начинают себя проявлять. И вот, представьте себе ситуацию: я сижу у постели своего отца и он что-то просит у меня. Я понимаю, что слышу просьбу, но не понимаю как мне на нее реагировать. Задаю вопрос по-русски, а в ответ слышу раздражение и повторение фразы на идиш. Тогда я во время следующего визита привел с собой приятеля, понимающего язык. Он посидел рядом, послушал и потом объяснил мне, что фразы отец произносит, в принципе, осмысленные, явно из своего детства. Особенно часто он просит стакан воды или повторяет по нескольку раз: «Сынок, иди домой обедать», и все в таком роде. Но осознанно ли он это произносит? Вот в чем вопрос. Спрашиваю у врача – тот разводит руками, область мало исследованная… Попробуйте, говорит, принести ему стакан воды и посмотрите, как он будет реагировать. Пробую. Никакой реакции. Воду приходится давать ему, буквально по глоточкам вливая в рот. Он пьет, а в глазах пусто – поди разберись, что у него на душе творится.

Так продолжалось почти месяц, а недели полторы назад история приобрела неожиданный поворот. Прихожу в больницу. Сажусь рядом. Смотрю на отца и вижу – что-то в его взгляде поменялось. Такая тоска в глазах, какой прежде я не замечал, и на меня он смотрит как-то по-другому, я под его взглядом даже поежился… Жду, что он скажет, а он молчит. Тогда я улыбнулся ему и одобрительно похлопал по ладони, а он не сводит с меня глаз, молчит, только губами шевелит… И вдруг он запел. Я даже не могу это назвать пением, так, подвывание какое-то, мне даже жутко стало. И слова он произносит совсем другие, и повторяет их чуть ли не каждые две минуты, будто заведенный. А я из всей фразы только одно слово узнаю «зингеле» – «сынок».

Что делать? Вышел я в коридор и тут у меня мысль возникла. Набрал номер телефона Матвея, приятеля моего, и говорю: «Я сейчас включу «спикер», послушай новую фразу, которую отец произносит и объясни мне, что происходит». Так и сделал, не выключая телефон подошел к папе, он увидел меня и те же слова на ту же мелодию пропел. Я выскочил в коридор и спрашиваю Матвея: «Ты что-нибудь понял?» А он отвечает: «Что-то совсем чудное старик бормочет: «Сынок, почему ты не приехал на мои похороны? " И даже не говорит, а как молитву поет… И знаешь, что удивительно? Вот с той же примерно интонацией и даже на похожий мотив кантор в синагоге поет «Кол нидрей» – первую молитву во время вечерней службы в Судный день».

Я когда это услышал несколько минут стоял совершенно ошарашенный. Ведь мой отец всю жизнь был атеистом, никогда никакие синагоги не посещал, к набожным евреям здесь в Америке относился очень отрицательно, то есть он к старости, может быть, тайком усомнился в коммунистических идеях, но у него осталось такое же резкое неприятие религии, как в молодые годы. Религия для него была и есть «опиум для народа». И что же… Мой беспомощный отец, находясь в больничной палате, произносит совершенно несуразную фразу, да еще на мотив еврейской молитвы. Ну, думаю, дело ясное: нарушение психики – одно из типичных осложнений после инсульта и зачастую это уже необратимый процесс.

А теперь слушайте, что происходит дальше. У меня есть родная сестра, она старше меня на пять лет, живет со своей семьей в Кливленде. Я, конечно, постоянно держу ее в курсе дела, звоню, рассказываю подробно о папиной болезни. И в тот раз позвонил ей, говорю: так, мол, и так, заговаривается папа, зациклился на одной фразе – почему я не пришел на его похороны, и как его успокоить, ума не приложу. Сестра пооохала, поплакала и повесила трубку. А в час ночи вдруг от нее звонок. «Макс, – говорит, – я ведь все вспомнила и поняла…» И она мне рассказывает историю, которую в нашей семье не любили афишировать, и знали о ней только самые близкие. Я просто был тогда слишком мал, чтобы уразуметь суть событий.

Так вот: в один из осенних дней 1957 году пришла на имя моего отца телеграмма из Пуховичей – это то самое местечко, откуда он сбежал в четырнадцать лет. Телеграмма была послана двоюродной сестрой, в ней было несколько слов: «Отец при смерти, приезжай». Папа провел бессонную ночь, что-то обсуждая с мамой, а утром послал свой ответ: «Занят особо ответственным поручением, приехать не могу». А еще через два дня пришла последняя телеграмма: «Твой отец скончался. Похороны воскресенье». Он и на похороны не поехал. Заперся у себя в кабинете, долго оттуда не выходил. Потом вышел, от него сильно пахло водкой. Моей сестре в 1957 году было одиннадцать, и она слышала разговоры родителей. Она не все поняла, но общий смысл событий уловила.

Когда сестра мне рассказала эту историю, я понял, что произошло совершенно невероятное. Мой папа сошел с ума и представляет себе, будто он – сам отец своего отца. Сестра моя высказала предположение, что это просто совесть в нем заговорила. Даже если так, я не думаю, что мозг его работает в нормальном режиме – какие-то необратимые сдвиги произошли. Но меня мучает только одно: как ему помочь, как вызволить его из этой клетки? Я и сегодня был у него, он посмотрел на меня с такой болью, что у меня все внутри оборвалось. «Сынок, – сказал он с той же настойчивостью, – почему ты не приехал на мои похороны…» Нет, не сказал – простонал… прорыдал…

И вот я здесь. Еще когда к вашей двери приближался, подумал: а зачем, собственно, я к психологу пришел, как он мне может помочь? Но больше мне не к кому идти…

Юлиан, сложив руки на груди, пристально смотрел на Макса:

– Вы знаете, это одна из самых невероятных историй, которые я в своей жизни слышал. Самое удивительное, что я в нее верю. Я читал о случаях, когда люди, испытавшие потрясения, травмы, начинали говорить на языках, им совершенно неизвестных, но случай такого перевоплощения необычен тем, что здесь вмешалась – ваша сестра права – совесть. Не удар молнии, не травма головы и даже не тромб в кровеносном сосуде, хотя это прямая причина инсульта. О подобной сублимации писали Юнг и Фрейд, но они брали как пример проявления угрызений совести – сновидения, в которых стыд за аморальный поступок мог вызвать конкретные образы и даже кошмары.

Здесь же совсем другое. Это целый пласт неисследованного. Такая наука, как психогенетика, могла бы найти немало любопытного в рассказанной вами истории. Это одно из поразительных проявлений бессознательного в сознательном.

А теперь слушайте, что я вам посоветую сделать. В следующий раз, придя к отцу, скажите ему, что вы были на его похоронах, просто стояли в стороне – поэтому он вас не увидел. Важно произнести эти слова с глубоким чувством, не механически. Вам придется перевоплотиться так же, как ваш отец перевоплотился в своего отца, но теперь вам надо сыграть его самого. Этот текст обязательно выучите на идиш. И вот почему. Скорее всего, те первые фразы, которые он произносил, вроде того что просил стакан воды, были автоматическим воспроизведением утопленных в памяти страниц детства. Это при инсультах часто бывает. Но его слова о похоронах – это феноменальный случай перевоплощения в образ другого человека, а возможно, и проявление, как в фотографическом растворе, духовной сущности его отца. Вы упомянули, что в эти минуты его лицо было совсем другим – трагичное лицо, а не маска человека с пораженным мозгом. Вы понимаете, совесть, угрызения совести осуществили невероятное – реанимацию памяти, языка, сознания, и получилось так, будто инсульт поразил другого человека, а не того, который спросил вас, почему вы не пришли на его похороны.

Юлиан замолчал, а Дарский с каким-то растерянным видом потер лоб, но в этот раз не наигранно, без всякой позы. Он, словно не веря услышанному, покачал головой и сказал:

– Есть еще одна деталь, о которой я не могу вам не рассказать. Несколько дней назад я сидел у компьютера и занимался своими делами и почему-то вдруг подумал: «Ачто это за молитва такая «Кол нидрей», почему именно на ее мотив мой отец поет свои странные речи»? Открыл еврейскую энциклопедию и вдруг прочел фразу, которая не отпускает меня до сих пор: «И будет прощено всей общине сынов Израиля и чужеземцу, живущему среди них, ибо весь народ – в неведении». Это слова из Книги Чисел, они входят в текст молитвы «Кол нидрей». И вот сейчас, после того, что вы сказали, я подумал: но ведь эти слова о нем – о моем отце, и о его отце, и обо всей России – все были в неведении и все стали жертвами этого неведения, независимо от национальности. Это о нас всех – забывших свою веру, предавших своих родителей и выхолостивших свою память… Это о нас всех…

После того как Дарский ушел, Юлиан долго сидел в своем кресле, пытаясь собрать воедино нахлынувший на него сумбур мыслей. Он вдруг почувствовал невероятную усталость и неуют от той тишины, которая всегда была его союзницей в минуты, когда хотелось расслабиться, и которая теперь давила на него так, будто сама искала выход из сжатого пространства комнаты. Он подумал, что музыкальная шкатулка Варшавского в этот раз не сработала и не сыграла свою мелодию спасения, поскольку некого было спасать… Но если бы этот выживший из ума старик оказался вдруг здесь, в комнате, разве музыка смогла бы преодолеть не просто сопротивление пораженного мозга, а фактически переплыть реку забвения… оживить соляной столб… выдавить смоляную слезу из сухой крестовины? Музыка… «А какая музыка могла бы его исцелить?» – подумал Юлиан, рассеянно проглядывая перечень мелодий, записанных Виолой. На глаза ему попалась строчка: «Мендельсон. Песня гондольера». Она была последней в списке. И тут он вспомнил, что Виола упомянула эту вещь Мендельсона, когда они сидели в кафе «Флора».

Юлиан включил проигрыватель, закрыл глаза, и его утлая лодочка выплыла из заросшей ряской заводи на чистую воду, в которой отражался и причудливо очерчивал себя крутой берег с его затейливо разбросанными кустами можжевельника и древними лохматыми елями, чьи корни кое-где продирались через каменные пролежни, повисая в воздухе, как скрюченные пальцы стариков. А в промоинах и трещинах могучих валунов гнездились эдельвейсы и кучковались колонии вереска, создавая груботканый рокарий дикой природы.

Но вот, каким-то чудесным образом Юлианова плоскодонка стала вытягиваться, обретая аскетично-черное тело гондолы, и в спокойные вдумчивые аккорды суровой родины вдруг проникло почти невесомое венецианское тремоло, сыгранное водяными каплями, слетевшими с весла гондольера. И реликтовые ели начали коченеть, обрастая каменной чешуей и преображаясь в кирпичные дома, подточенные тиной, в заплатах сырости, с окнами, глядящими внутрь, словно ищущими свое прошлое… А невесомые молоточки тремоло выхватывали что-то неуловимое из дымки завороженного дня: звоночки трамваев на улицах старого города… вокализ жаворонка на опушке утреннего леса… потрескивание отгоревшей свечи в шандале и блики сухого пламени на впалой щеке музыканта…

И Юлиан внезапно подумал, что первоначально возникшее в нем ощущение того, будто комната истощила его, выпила все жизненные соки – на самом деле было обманчивым. Комната просто расставила все по своим местам, неожиданно повернув обещанный быть легким, как молодое вино, пятничный вечер, в мучительное расщепление памяти на два языка, намертво прилепленные к нам с первой осознанной минуты жизни: родной – с телесным сладковатым привкусом материнского молока и праязык, живущий в подсознании и ждущий своего часа, чтобы проснуться на нашем последнем вздохе и перенести душу из отлепившейся старой скорлупы в одушевленную обитель вечности.

Лилит

– Ключик, тебе со мной весело жить? – Юлиан задал этот легкомысленный вопрос с достаточно серьезным видом, расположившись полулежа поперек расстеленной кровати в позе свободного гражданина Рима, только вместо чаши фалернского перед ним на прикроватной тумбочке стояла банка «пепси», а посередке кровати находился его непременный «Hewlett-Packard», вокруг которого, как вассалы вокруг сюзерена, почтительно склонились слегка затасканные на уголках рефераты и научные журналы по психологии.

– А почему ты вдруг спросил? – Виола с удивлением посмотрела на него. За секунду до этого она вышла из ванной комнаты. На ней была туника из темносинего шелка. Ее пальчики совершали легкую разминку, разглаживая увлажнящий лосьон под глазами.

– Вот читаю: – Юлиан поменял позу, сел на серединку кровати, по-восточному скрестив ноги: «Психологи сделали интересное наблюдение: во время первой встречи мужчины и женщины, со стороны женщины психологически невозможно не почувствовать влечение или симпатию к партнеру, если он заставит ее искренне рассмеяться хотя бы три раза». Отсюда и мой вопрос: тебе весело со мной жить? Я тебя в течение одного вечера смешил три и более раз, причем не старыми анекдотами, а своим остроумием.

– Ты еще спрашиваешь? Ты, Жюлька, самый веселый мужчина в моей жизни. Я не помню, чтобы когда-нибудь так ухахатывалась. А твои экспромты – просто как брызги шампанского, от них не пьянеешь, но они делают жизнь праздником.

– «Брызги шампанского!» – с чуть фальшивым апломбом провинциального декламатора воскликнул Юлиан. – О, я сейчас вспомнил, как мои родители танцевали это танго на одном из праздничных вечеров в харьковском клубе офицеров. Трам-там-там… та-ра-ра… трам-там-там…

Юлиан бодро вскочил, отбросил в сторону журнал «Psychology Today», нежно обхватил Виолу за талию и, полузакрыв глаза, заворковал:

– Я помню, как папа красиво вел маму, с достоинством рыцаря и пылом Арамиса. Что он ей говорил – не знаю, но могу догадаться: вероятно, что-нибудь способное взволновать жену офицера, например: я получил премиальные и решил купить тебе новый пылесос, дорогая. И мама, откинув голову, громко смеялась.

– Наверное, он ей говорил что-то более приятное, не сомневаюсь, чем комплимент, не в пример некоторым, обхватившим женщину за талию, но думающим про свой компьютер.

– Ах, так ты меня раскусила?

– Нетрудно было, я за тобой весь вечер наблюдаю. Ты, делая себе бутерброд, намазал хлеб маслом, потом достал из пачки сыр, а вощеную бумажку, прилипшую к сыру, не заметил и так свой бутерброд и слопал вместе с бумагой.

– Ну ты врешь!

– Ей-богу!

– Там не было бумаги.

– Правильно. Я ее сняла за секунду до того, как ты сделал первый надкус, а ты даже не сказал мне: спасибо, дорогая.

– Спасибо…

– Дорогая.

– Дорогая. Я прощен?

– Не совсем. Ты меня сегодня просто не замечаешь. Я как мебель. Ты даже танцуешь со мной как с вешалкой.

– Неправда. Ложь в неприкрытом виде!

– Помнишь, был такой эпизод у Фреда Астера в каком-то фильме? Он там очень остроумно танцует с вешалкой, превращая ее в послушную партнершу, но потом появляется настоящая женщина, и танец из циркового трюка превращается в любовный порыв, а у тебя интерес к настоящей женщине полностью заблокирован твоим лаптопом.

– Ты какая-то странная сегодня. Я бы сказал – агрессивная.

– Напротив. Я грустная.

– Здравствуй, грусть…

– Когда-то был такой популярный стишок… кто же его написал? кажется, Римма Казакова: «Не женой была, не женой, стороной прошла, стороной».

– Это о ком она так безнадежно, о себе, что ли?

– Это о Лилит. Была у Адама первая женщина, еще до Евы, и звали ее Лилит. Жил он с ней недолго, нашел свою Еву, а Лилит превратилась в ведьму.

– Намекаешь, что тебе это грозит?

– Нет, ни на что не намекаю… Но хочу, чтобы ты сегодня меня любил… Любил не так, как всегда, сильней, чем обычно…

– Как Адам Лилит в первую внебрачную ночь?

– Да, именно так.

– Солнце мое, я всегда готовченко, ты же знаешь, – произнес Юлиан без особого энтузиазма, потому что находился в творческой лихорадке и задумал посвятить вечер научной работе.

История, рассказанная Максом Дарским о своем отце, подтолкнула его к некоторым интересным идеям, он начал копаться в профессиональных источниках и залез в дебри интернета в поисках необходимых материалов для статьи, которую уже наметил отправить в журнал по психологии. Надеясь слегка отвлечься от полулежачей позы и размять мышцы, он тут же подхватил навянную Виолой мелодию старого танго, чтобы, взбодрившись, вернуться к своим изысканиям. Поэтому неожиданно прозвучавшее желание молодой женщины, стоявшей перед ним в столь соблазнительном неглиже, его более чем озадачило и менее чем воспламенило. К моменту, когда прозвучали коварные «Брызги шампанского», в голове Юлиана уже выстроилась концепция будущей статьи, и некоторые фразы отскакивали от мозговых извилин, как молоточки от струн рояля, исполняя что-то неудержимое в ритме allegro vivace.

Однако, однажды уже надев на себя маску кота в гусарских доспехах, Юлиан не считал себя вправе уклоняться от своих прямых обязанностей. Играть же одновременно две роли, столь похожие по темпераменту, но разные по характеру мысли, ему как-то не улыбалось.

Пытаясь не показать Виоле своих колебаний, он перешел на эзопов язык, которым владел в совершенстве. Для этого он усадил Виолу на край постели, а сам запрыгнул на кровать, слегка обхватил коленями ее бедра и хищно склонился над ней. Руки его совершали сложную осязательную работу мнимого слепого, не слишком притязательного в своих обольстительных поползновениях и в то же время заставляющего предмет своего удовольствия взволнованно поводить плечами и вздымать грудь, но не выше им, соблазнителем, установленного предела. При этом заговорил он ей в ушко языком героя плутовского романа, многократно рокируя место и время действия:

– Однако же мне, мадемуазель, интересно спросить, отчего у вас именно сегодня столь необычное требование – любить сильнее, чем вчера… Кажется, сильнее уже невозможно. Не лучше ли отдаться воспоминаниям о прелестях вчерашней любви, которую в той же декорации повторить не удастся, а менять декорации в наш компьютерный век и в такой душный вечер… О, мадемуазель нахмурилась. Не дозволям! И все же, что случилось, почему именно сегодня мы должны достичь пика любовных удовольствий? Каприз? Неосуществленные женские фантазии? Или… минуточку! Кажется, угадал! Сегодня международный день секса! Нет? Ах да, он у нас был в прошлую декаду. А-а, понял – юбилей Клары Цеткин, ей сегодня стукнуло бы сто тридцать лет и три года… Что, тоже отпадает? Тогда остается последний пробный шар, но в этот раз я бью наверняка: ты купила какое-то умопомрачительное дезабилье в «Victoria\'s Secret».

– Как ты догадался?

– Ну, я тебя, солнце, знаю не первый год…

– Да, ты меня знаешь второй, а скоро разменяешь третий…

– А много ли надо опытному, умудренному жизнью, проницательному герою твоего романа, чтобы нанести верный укол. Итак, я был прав… Осталось уточнить детали… Что могла добыть женщина из секретного сундука развратницы Виктории? Какие-нибудь кружевные трусики размером с серебряный доллар, а ценой в золотой дукат. Угадал?

– В этот раз не кружевные, а тончайший шелк с тиснением в виде экзотической орхидеи.

– Р-р-р… Я уже зверею.

– И с золотым дукатом ты тоже промахнулся. Я не любовница Ротшильда. Трусики я покупаю на распродаже, а золотые дукаты храню для верхней одежды, чтобы пофорсить при случае…

Виола лукавила. Она уже несколько дней не принимала противозачаточные таблетки и завела этот разговор с Юлианом с далеко идущей целью… Цель была построена на вечной как мир женской хитрости и невинном обмане, который потенциально мог остаться только ее тайной, но при благоприятном раскладе становился фактором, могущим поменять всю ее жизнь… И в этом состоял риск, но она не могла и не хотела больше ждать. Она не представляла, как дальше строить отношения с Юлианом, подавляя свой материнский инстинкт и эту сосущую под сердцем и набухающую в сосках иллюзию материнства, которую она вынашивала в своих мыслях каждую ночь, прижимаясь к Юлиану или отдаваясь ему и пытаясь не замечать, как быстро удлиняются тени в солнечных часах, как незаметно тают песчинки времени, как торопливо одна заря сменяет другую… Но в какой-то момент необходимость нарушить размеренный круговорот дней оказалась сильней всех предосторожностей и страхов, и тогда она отворила калитку в холодное лунное царство и пошла по узкой тропинке, раздвигая ветви созвездий и отдавая себя на милость полнеющим фазам лунного календаря, когда природа открывает наиболее благоприятный период для овуляции.

Виола откинула голову назад, потерлась щекой о его уже схваченный колючей щетиной подбородок и шепнула на ухо склонившемуся над ней мужчине: «Люби меня сегодня так, как только ты умеешь…»

Скорпион

Статус кво в полудружеском-полуделовом альянсе, сложившийся на начало ноября, вполне устраивал Юлиана, несколько стеснял Виолу и явно тяготил Варшавского. Юлиан позвонил Варшавскому за все время только два раза, да и то соблюдая минимальные приличия – все же комната явилась своего рода щедрым подарком, хотя неясно было, каким боком сия избушка повернется к нему в будущем. Кроме того, Юлиан в силу своего умеренного скептицизма полагал, что перемирие в подобных конфликтах тем устойчивее, чем меньше противные стороны будут стремиться к соглашениям и разного рода попыткам улучшить отношения.

Виола же чувствовала некоторую неловкость, и ей хотелось позвать Варшавского в гости, но каждый раз лицо Юлиана – красное, искаженное яростью, со словами упрека, сорвавшимися с его губ, вставало перед ней, и тут же пропадало всякое желание приглашать московского ясновидца даже на стакан чаю.

Варшавский несколько раз звонил сам, интересовался, как идут дела у Юлиана, говорил о том, что время для него летит быстро, благодаря постоянной занятости, что в середине декабря он собирается возвращаться домой, и, видимо, чувствуя некоторую стесненность в голосе Виолы, быстро обрывал разговор.

Его звонок 7 ноября, в воскресенье, в час дня застал Виолу на пороге, она собиралась пойти на класс водной аэробики.

– Я догадываюсь, что позвонил не вовремя…

– В общем-то, да… Я должна убегать, но у меня еще есть минут пять.

– Звоню без особого повода. Я собирался проконсультировать одного человека на предмет приобретения машины. Помните, я вам рассказывал о том, что умею как бы заглянуть в нутро автомобиля. Иными словами, могу дать совет, какую машину покупать, а какую нет. Но у клиента неожиданно выскочил флюс, а в воскресенье все дантисты отдыхают. Он позвонил, отменил нашу встречу, и я оказался как бы в подвешенном состоянии, сижу дома один, чего со мной именно в такой день еще никогда не случалось…

– Я не совсем поняла…

– Извините, я немножко тумана напустил. У меня сегодня День рождения.

– Ой, Леон, я… мы вас поздравляем.

– Спасибо. Всю мою жизнь это был, как понимаете, двойной праздник.

– В каком смысле?

– 7 ноября. День Октябрьской революции и мой день рождения».

– Господи, я про революцию совершенно забыла.

– Счастливая американская забывчивость. Я никогда не смогу забыть великий большевистский путч именно потому, что любой человек в России, поздравляя меня, не преминет то ли в шутку, то ли всерьез отметить мое, так сказать, родство с «Софьей Власьевной». А сегодня я вдруг почувствовал себя неуютно, никто не поздравляет. Мой единственный американский родственник Волик, надо полагать, сильно занят… Вчера поздно вечером позвонил домой. Я своим запретил сюда звонить. Дорого. Ну, мы поговорили, обменялись, так сказать, взаимными любезностями. И после этого осталось странное ощущение, будто я сам себя поздравил от имени жены, детей и любимой собаки.

– Леон, во-первых я вас поздравляю, пусть даже по вашей подсказке, но совершенно искренне, и я хочу, чтобы вы знали, что знакомство с вами уже многое поменяло в моей жизни. Правда-правда… И я вот о чем подумала… Не зайдете ли вы к нам сегодня, скажем, часам к пяти? Я сделаю такой, знаете, «файв-о-клок ти» в английской традиции с маленькими сэндвичами. На обед не приглашаю, потому что мы должны в восемь вечера уйти, нас друзья позвали.

– На обед я бы не согласился – я из голодания выхожу.

– Вы голодали?

– Да. Три дня. Я сижу на голоде дважды в год по три дня, и один раз в году делаю шестидневное голодание.

– И вы решились на голодание накануне дня своего рождения?

– А вот так и решился – легче в желудке и в голове. Вы не пробовали голодать? В определенный момент легкость наступает необыкновенная… и ясность мысли. А скажите, Виола, Юлиан не будет возражать, а то я уже боюсь его гнева?

– Нет, я уверена. Он, конечно же, будет рад. Я думаю, он даже захочет с вами поспорить, скрестить шпаги. Да-да! Так мы вас ждем к пяти. Я позвоню Юлиану. Он пошел по своим делам и как раз собирался быть дома в начале пятого.

Положив трубку Виола сразу перезвонила Юлиану. Выслушав ее, он неожиданно рассмеялся: – Все верно. Он же, помнишь, упомянул, что родился под знаком Скорпиона. А теперь оказалось, что большевистская революция тоже под этот знак попала. Хорошая тема, заводная: русский мужик в роли лягушки переправляет на другой берег закостенелого партаппаратчика в роли скорпиона, от которого и получает смертельный укус. Интересно услышать, как голодный лев будет защищать своего революционного собрата… Ладно, это я так… посмеяться захотелось. Я после четырех буду дома. Судя по тому, что он выходит из голода, ни вином, ни плотными закусками его угощать не придется. И то благо.

Подмена

Как и в первый свой приход, Варшавский явился в белой накрахмаленной рубашке, но в этот раз без пиджака. День выдался душноватый, безветренный, и только к пяти часам по небу потянулась мягкая пенка облаков.

– А в Москве заморозки, – объявил Варшавский. – Вчера разговаривал с женой. – Кое-где гололед, ее племянница палец сломала, при входе в подъезд подскользнулась.

Он на секунду прервался, поцеловал руку Виоле и протянул ей букет крохотных нераспустившихся роз.

– Представляете, я покупаю розы и вдруг вспоминаю, как они быстро на морозе чернели в Москве, и думаю: куплю нераспустившиеся, лучше сохраняться будут, и вдруг ловлю себя на мысли, что в Лос-Анджелесе в ноябре 28 градусов жары. Вот что с нами иногда память вытворяет. А Юлиан дома?

Виола с некоторым изумлением смотрела на Варшавского. Он и выглядел и говорил совсем иначе, будто подменили человека. Та постоянно присутствующая в его характере надмирность куда-то исчезла, перед ней стоял милый, очень дружелюбно настроенный человек и даже некоторая незащищенность появилась в его облике. Он внезапно стукнул себя ладонью по лбу и с огорчением произнес:

– Забыл! Как вам это нравится? Я приготовил для Юлиана два подарка: сигару – мне раздобыли настоящую кубинскую – и бутылку отменного грузинского вина. И тем и другим меня снабдил Георгий Левитадзе, хозяин клиники, где я практикую. Сигару захватил, а бутылку забыл. И главное, поставил на столик в прихожей, чтобы не забыть. Надо же! Вы видите перед собой человека, который все чаще начинает сталкиваться с незнакомцем, чье имя он никогда не пытался запомнить, а теперь настойчиво пытается вспомнить и не может. А зовут незнакомца «Господин Склероз».

– Это вам только кажется. Я до сих пор нахожусь под впечатлением от ваших рассказов о Нострадамусе. Вы так глубоко проникли в мир человека, жившего несколько столетий назад… Одно перечисление всяких деталей и цитат… Не пеняйте на свою память, Леон. Да и вообще, вы не перепутали очередность событий? День рождения у вас, стало быть подарки за нами.

– Ну, мне всегда как-то приятнее давать, а не получать. Это почти мой девиз. Причем абсолютно альтруистический. Хоть Библия и обещает, что дающему воздастся, я на это дело смотрю без оглядки. И не жду воздаяний. А Юлиан еще не пришел с работы?

– Юлиан дома. Он душ принимает. Скоро появится. Я тут легкий закусончик делаю. Вы, если хотите, можете посидеть на балконе, там сейчас очень хорошо, ветерок…

– Ну нет, на балкон вы меня не сплавите, я так редко вас вижу, что хотелось бы рядом постоять, но, если не возражаете, я зайду за стойку и буду с вами говорить, соблюдая дистанцию. Тогда ко мне придраться будет невозможно.

Он обошел невысокую стойку, отделявшую кухню от гостиной, и, положив на нее локти, добавил:

– Вот так, в роли нейтрального наблюдателя – лучше всего, заодно и подальше от запахов пищи. Мне приходится сегодня только соки пить, и один раз я кашку поел – вот и весь мой ассортимент.

Виола улыбнулась.

– Расскажите про Москву, – попросила она. – Я в последнее время совершенно перестала интересоваться событиями там происходящими. Возможно, это такая самозащита от неприятных новостей, которыми заполнена наша пресса.

– А новости надо уметь отбирать, взвешивать и не есть в сыром виде, – смеясь, сказал Варшавский. – То есть, надо делать, как я. Вот я сейчас вам расскажу мою методику приемки, отсеивания и хранения новостей…

Шапочка

Юлиан появился минут через пять. От него исходил нерезкий, изысканный запах дорогого дезодоранта.

– Как вас угораздило родиться в один день с октябрьским переворотом? – спросил он, когда они в гостиной сели за стол, покрытый белоснежной накрахмаленной скатертью.

– А вот угораздило. Могло бы оказаться хуже, например, попал бы на 21 декабря или 20 апреля.

– 20 апреля, кажется, день рождения Гитлера. А вот что случилось 21 декабря?..

– Сталин случился.

– Понятно…

– Так что, 7 ноября всего лишь безобидное число, а создают события конкретные люди, что не мешает нам искать в сочетании чисел потайной смысл и фатальную неизбежность. Многие в России по сей день считают эту дату почти священной. А я скажу так: если бы революция не вырвалась из-под контроля зарождавшейся думской демократии, мы бы получили в наследство другую страну и, вероятно, другую историю. Эти горе-демократы пороли просто цепную реакцию ошибок, что тоже нередко бывает в политике. Шла игра в этакую отчаянную рулетку: меньшевики ставили не на те номера, а большевикам неимоверно везло, им выпадали выигрыши один за другим… И наконец, последняя ставка думцев и временщиков – Керенский… Рулетка запущена, ставки сделаны, и… шарик падает в зеро. Конечно, рассматривая историю ретроспективно, мы жалеем, что перемены в обществе не произошли путем внедрения парламентаризма и постепенного ослабления монаршей власти, а не уничтожения института царей.

– Как в некоторых европейских странах.

– Совершенно верно. Есть еще такая интересная штука, как постепенное проникновение социалистических идей в общество, – так называемый фабианов социализм. То есть были пути более легального переосмысления государственного устройства. У меня лично к социалистическим идеям довольно-таки смешанное отношение. Я воочию убеждаюсь в том, что новый русский капитализм – не столько мощный таран, способный пробить брешь в наших устоявшихся привычках и растревожить сонное царство наших общественных институтов, а по сути – массивная пустышка, которую никто не думает поменять на нечто более стоящее. Образно говоря, мы соорудили своего рода опалубочный короб для фундамента, в который не залили бетон, а надстройке хотим придать вес и масштабы развитых держав.

– Мы с Виолой усмотрели здесь одну философию, вернее, притчу вспомнили: если представить русский народ лягушкой, а большевиков скорпионом, то на память приходит притча о том, как скорпион ужалил лягушку в благодарность за свое спасение.

– Русский народ – это, знаете, такой организм, который сам себя и жалеет, и жалит. Скорпион может проявиться в каждом из нас и парализовать, но иногда и принести пользу – болевую терапию, так сказать.

– Чай вскипел, господа, подвиньте поближе ваши чашки, – обратилась Виола к мужчинам.

– Мне, пожалуйста, налейте очень слабый, буквально каплю заварки, – попросил Варшавский. – Это и станет моей трапезой на ближайшие пару часов.

Виола прокашлялась и легонько постучала чайной ложечкой по тарелке.

– Я хочу попросить минуточку внимания. Хотя вечер возник как своего рода экспромт и можно было бы ограничиться словесными пожеланиями, но я хочу сделать вам, Леон, настоящий подарок. Он, правда, не завернут соответствующим образом, надеюсь, вы не будете строги…

С этими словами она протянула Варшавскому белый бумажный пакет, перевязанный шелковой тесемкой.

– Что это? – спросил Варшавский, с некоторым недоумением и плохо скрытым любопытством извлекая подарок.

– Это академическая шапочка, шапочка мастера, которая когда-то принадлежала моему дедушке, он много лет был профессором, читал физику в университете, и я подумала, что вы тот человек… Одним словом, наденьте ее.

Варшавский покрутил в руках обшитую красным бархатом, похожую на тюбетейку шапочку и послушно, с неким даже благоговением накрыл ею макушку.

– Слушайте, как вам эта шапочка идет! Правда, Юлиан?

– К ней бы сутану, и вы – вылитый кардинал. Я не сказал Папа Римский только потому, что по возрасту вы совершенно незрелый человек для святейшего трона.

– Будет вам, – рассмеялся Варшавский. Но тут же стал очень серьезен. – Знаете, друзья мои, буду с вами откровенен. Я и по возрасту, и по званию недостоин такого подарка. Погодите, не перебивайте меня. Я человек принципов, иногда даже страдаю, ставя себя в жесткие рамки. Одно из моих правил – не брать подарки, уже дареные кому-то. Пусть этого человека нет в живых. Пусть он на другом конце света. Но ведь у вас, кроме фотографий дедушки, вероятно, ничего больше нет. Только эта шапочка. Давайте сохраним ее место обитания в неприкосновенности. Поймите, это ведь вещь из иного века, на ней отпечаток той жизни, которую наши дети уже не будут вспоминать.

С этими словами он протянул шапочку Виоле.

– Леон…

– Нет-нет, не спорьте, я ведь со своих академических позиций не сойду.

Тут он улыбнулся и неожиданно сказал:

– А вот побыть в этом достойнейшем головном уборе, пока я здесь с вами распиваю чаи – совсем другое дело. И знаете, верите или нет, но у этой шапочки совершенно потрясающая энергетика – тут даже сомневаться не приходится. Это еще одно напоминание о способности вещей годами хранить в себе молекулы человеческой души.

Варшавский несколько раз прошелся ладонью по бархатной поверхности шапочки, потом перевернул ее, рассматривая черный шелк изнанки, важно кивнул и аккуратно надел.

– Просто живая, совершенно не потерявшая интенсивности энергетика! Вы сказали, дедушка был физиком? А в какой области, интересно бы узнать, не в квантовой ли механике?

– Нет, он читал лекции по физике… – начала было Виола, но внезапно запнулась, покраснела и бросила растерянный взгляд в сторону Юлиана.

Юлиан сморщил недоуменное лицо и едва заметно пожал плечами.

– Ой, забыла, провал какой-то, – пробормотала Виола.

– Ну, не это главное, а другое… Варшавский сделал паузу. – Знаете, мне в Москве будет вас очень не хватать. Меня там, в основном, окружает публика постарше… Скучные все и до того серьезные… Когда я говорю, они почтительно головами кивают, никто со мной не спорит, огонька в них нет. С ними только гречневую кашу уминать…

– Да щи хлебать, – подсказал Юлиан.

– Вот-вот, – рассмеялся Варшавский. – Вы, как всегда, просто не в бровь, а в глаз.

– Нам с вами тоже очень интересно было проводить время, а уж волшебная комната – такой подарок, о котором мы и не мечтали, – сказала Виола. – А когда вы уезжаете?

– Через месяц с небольшим, – ответил Варшавский, пронзительно глядя на Виолу. – Я поменял билеты. На две недели раньше намеченного срока отправляюсь.

– Но у вас так успешно шла практика. Я помню, вы говорили, что очередь к вам стоит на месяц вперед.

– Устал. Вот и весь сказ. Не рассчитал силы. Последние пару недель стал делать двухчасовые перерывы, но и это не помогло. А заниматься целебными процедурами, давать людям надежду и видеть в их глазах разочарование – не могу. Лучше уйти с запасом сил и со щитом, а не на носилках под улюлюканье публики…

Варшавский поднялся, быстро подошел к зеркалу, на ходу поправляя шапочку, мельком взглянул на себя и почему-то быстро перекрестился.

– А что, недурно… Я боялся выглядеть несколько пародийно, знаете, вроде Никулина на арене цирка. Вот только весь в испарине, жарковато что-то стало, особенно после чая.

– Давайте на балконе посидим, – предложила Виола. – Там сейчас ветерок, очень свежо, а комната за день нагрелась и теперь отдает тепло. Возьмите с собой только чашки, а я принесу сэндвичи, заварку и кипяток.

– Вот на балконе я вашу сигару и опробую! – громко сказал Юлиан, резко поднимаясь со стула. – Подымлю нелегальным кастровским дымком. Слышите, почти каламбур получился. Дымок костра и дым сигары Кастро.

– Да, на каламбуры вы мастер, – добродушно заметил Варшавский.

Колибри

Они вышли на балкон. Варшавский сел на раскладной стульчик, а Юлиан, находясь в стороне от него, стал рассматривать и обнюхивать дареную сигару, затем взял гильотинку и начал аккуратно подрезать кончик. В этот момент перед носом Варшавского появилась колибри. Крохотная птичка замерла примерно в полуметре от лица Варшавского, было только слышно шуршание ее крылышек, чем-то напоминающее звук, который создают лопасти маленького ручного вентилятора. Варшавский сидел не шелохнувшись. Колибри неожиданно приблизилась к его переносице, головка птички слегка поворачивалась, словно она выражала свое изумление, рассматривая немигающий человеческий зрачок, при этом тельце ее оставалось почти неподвижным, только крылышки, вибрируя на огромной скорости, создавали необыкновенно экзотическое зрелище, будто воздух вокруг маленького чуда природы загустел и по контуру птички возник ореол с почти неуловимым размельчением цветовой гаммы. Продолжалось это несколько секунд. Юлиан видел окаменевший профиль Варшавского и даже заметил, как над головой ясновидца повис крохотный, почти прозрачный паучок, видимо готовясь зацепить паутинку за столь замечательно неподвижный объект. Юлиан сделал едва заметное движение, прикоснувшись большим пальцем к сигаре, и колибри мгновенно исчезла.

Варшавский резко повернулся к нему:

– Вы видели? Какой потрясающий момент! Я с ней разговаривал!

– С кем разговаривали?

– С птицей! С колибри! Неужели вы не видели?

– Это был самец, – сухо заметил Юлиан. – Изумрудный ободок вокруг шеи – принадлежность самца.

На балконе появилась Виола с круглым подносом, на котором стоял заварочный чайник и небольшая тарелка с крохотными сэндвичами.

– Виола, вы пропустили редчайший момент, – Варшавский вскочил, помогая ей поставить содержимое подноса на столик. – Я сидел задумавшись, и неожиданно появилась эта мини-птичка, она буквально затормозила перед моим носом, на расстоянии вытянутой руки, рассматривала меня несколько секунд, а потом как бы переместилась по воздуху и оказалась у меня прямо перед глазами, буквально в сантиметрах от меня. Вы понимаете, в пяти-шести сантиметрах. Это был соверршенно невероятный обмен информацией. Я видел все мелкие детали ее тела, оперение, глаза…

– Колибри, как известно, птичка любопытная, – подтвердил Юлиан. – Но так близко, почти вплотную она ко мне ни разу не приближалась. Леонард действительно сумел ее чем-то привлечь. О чем вы думали в тот момент?

– Ни о чем, здесь все шло на подсознательном уровне.

– Смотрите, у Виолы появилась загадочная джокондовская улыбка. По-моему, она вам не верит.

– Нет, почему, я верю. Меня просто немножко рассмешили ваши восторги, Леон. Я вас, кажется, еще не видела таким возбужденным и счастливым одновременно.

– Но птица вела себя совершенно необычно!

– Напротив, даже очень обычно. Шапочка мастера сыграла свою главную роль. Жюль, ты-то должен знать, что колибри обожают красный цвет, а когда его так много, они просто теряют голову. Она вас приняла за экзотический красный цветок, и, если бы ее что-то не спугнуло, она, возможно, протянула бы свой длинный клювик, чтобы испить нектар прямо с вашей макушки.

– Ах, вот как! Вы меня, что называется, приземлили, а я уж обрадовался, будто в сказке побывал, поговорил на птичьем языке. Я помню, мальчишкой любил пересвистываться с дроздом, который часто распевал свои арии на дереве перед нашими окнами. А вот с колибри знакомство оказалось односторонним, хотя как знать… может быть мы обменялись информацией, да только дешифровщика нет, чтобы пояснил.

Интересно, что контакт происходил в полной тишине, это еще больше мистики прибавило к восприятию, поэтому я с таким энтузиазмом все воспринял. А вообще, птичка-то певчая?

– Колибри издают не очень громкий звук, чуть похожий на перекличку цикад, – сказала Виола.

– Как скучно! – удивился Варшавский. – Столь миниатюрное изящное творение природы, а голоса нет. К ней бы подселить китайского соловья в качестве учителя пения…

– Зато это единственная в мире птица, которая умеет пятиться, то есть, она двигается в обратном направлении, не разворачиваясь.

– Вот-вот. Именно так и происходило – она то приближалась, то чуть отодвигалась, будто хотела получше рассмотреть, определить, что за цветок перед ее глазами…

Кот

– А перед ее глазами сидел ученый кот, – усмехнулся Юлиан.

Варшавский задумчиво покачал головой. Снял шапочку и положил ее на колени. Чай уютно журчал, наполняя гжельский фарфор оранжевым сиянием.

– Вы меня второй раз назвали ученым котом. Неужели похож?

– О, да… особенно в шапочке.

– А я, кажется, собирался в прошлый раз рассказать об одной моей догадке, связанной с поэмой «Руслан и Людмила». Там ведь и появляется ученый кот. Взят он, разумеется, из русских сказок, но у Пушкина его роль особая. Вообще на этот счет существует целая литература. Многие исследователи согласны с тем, что поэма эта провидческая, словно надиктованная поэту, и все образы в ней несут двойной или символический смысл. Скажем, дуб, который раскинул свои корни у лукоморья – это символ земли русской. Что, похоже, никем не оспаривается. А вот ученый кот вызывает много толков. Я лично полагаю, он символизирует русского царя, самодержавие – как институт власти. Помните… идет налево – песнь заводит, направо – сказку говорит. Так вот, движется кот по не совсем обычной траектории. Но прежде чем пояснить, по какой именно, надо спросить: а что же в поэме символизирует златая цепь? Чего только не прочтете вы в комментариях этих стихов… Она и символ вечности, и знак бессмертия, и спираль кармических перевоплощений… А правда одна. Златая цепь – это вера. Да, православная вера, и как только вы принимаете этот тезис, тогда выстраивается триединство русской исторической миссии: родина, царь, православие. И цепь, опутывая ствол дерева по спирали, уходит в космос, ибо вера несет в себе божественный замысел.

– Я не планировал с вами дискутировать в день вашего рождения, дорогой Леонард, – сказал Юлиан, слегка подавшись вперед, – но не могу удержаться. Мне лично кажется, что цепь – это само государство, вначале – самодержавие, потом диктатура пролетариата, теперь – ни то ни се, а все равно символика абсолютно прозрачна: цепь – она цепь и есть, и со времен царя Гороха – это тюрьма, неволя, каторга, запрет свободолюбия. Меняется власть, меняются цари от помазанника до большевистского атамана, цепь иногда ослабевает, но остается символом рабства.

– Я согласна с Юлианом, – сказала Виола, жуя бутерброд со шпротинкой лежащей на овальном ломтике огурца. —

Я думаю, что кот как символ царя и сама цепь олицетворяют самодержавие. Они ведь друг без друга не могут существовать, поэтому связаны одной цепью.

– Вы повторяете примитивное толкование многих пушкинистов, – раздраженно перебил ее Варшавский. – Поймите, ученый кот поднимается вокруг дуба по спирали, а не ходит взад-вперед вроде маятника. Он ведь не сидит на цепи, как сторожевой пес, а «ходит по цепи кругом». Кот и цепь – это в более широком смысле пространство и время. Когда кот на видимой стороне цепи, он движется по ней направо, когда он оказывется на невидимой наблюдателю стороне, он движется налево. Такова диалектика. Диалектика любого общественного развития и нашего осознания себя в этом мире. Песни и сказки, которые кот наговаривает, – тоже две противоположности, они – реальность и миф, без взаимовлияния которых ни одно устремление, ни один общественный скачок невозможен!

– А Пушкин? – спросила Виола. – У него что, роль такого регистратора или наблюдателя, как вы его назвали? Разве он не пересказывал сказки, услышанные от няни? И если говорить об истории России, то как она могла продолжаться, опираясь на свое триединство, если два важнейших ее элемента – царь и вера – исчезли. Вы думаете, Пушкин мог предвидеть, что падение самодержавия, о чем он втайне мечтал, приведет к развалу России?

– Дорогие мои… – с горечью произнес Варшавский, видимо, обескураженный критикой столь, как ему казалось, очевидной теории. Но он только покачал головой и выдавил из себя улыбку, пытаясь как-то сбросить возникшую напряженность. – Лучше скажем так: какие бы мы куры ни строили вокруг поэмы Пушкина, это все равно вещь сама по себе прекрасная, живописная, гениальная. Согласны?

И не дожидаясь ответа, он взял в руки академическую шапочку, посмотрел на нее с некоторым сожалением и аккуратно положил на край столика. Затем бросил взгляд на наручные часы, быстро встал, молча пожал руку Юлиану и, слегка поклонившись Виоле, пошел к выходу.

Она догнала его почти у дверей.

– Леон, вы как-то уходите неожиданно. Даже не спросили Юлиана о его новых пациентах. Может быть, вы обиделись на нас?

– Бог с вами, милая моя Виола… Я выше обид. Но три дня голода не очень-то располагают к бурным дискуссиям. Я устал. Надо расслабиться, отдохнуть. Общее представление о том, что происходит во время сеансов у меня есть, а подробности не нужны. Да и по себе знаю, подобная откровенность расценивается как болтливость, особенно в кругу профессиональных психологов.

– Леон…

Она замолчала, потупясь, и только ее рука нервно ерзала в узком кармашке джинсов.

– Леон, я бы хотела к вам подойти. У меня есть один вопрос, несколько деликатный… Мне надо узнать ваше мнение…

– Конечно, – сказал Варшавский, – в любое удобное для вас время. Лучше всего во время перерыва, то есть между часом и тремя. Я не обедаю в это время, просто расслабляюсь, отдыхаю. Буду рад оказать вам помощь. Вы… – он замолчал, пристально глядя на нее, – вы можете рассчитывать на меня.

– Только я не хочу, чтобы кто-то из знакомых меня увидел, просто… знаете, пойдут разговоры…

– Я вам обещаю полную конфиденциальность. После часа дня, примерно в полвторого лучше всего. В приемной никого не бывает. Только позвоните заранее.

Он улыбнулся, взял ее руку и, бросив взгляд в сторону балкона, быстро прикоснулся к ней губами.

Физика

Юлиан погасил сигару, тщательно притоптав расплющенным концом дымные развалины. Круглая хрустальная пепельница сразу стала похожа на амфитеатр залитого лавой Геркуланума. Виола присела на краешек стула. Сложив лодочкой ладони и зажав их между коленями, она медленно покачивалась, словно вторила музыке, доносившейся откуда-то из соседнего дома.

– Что-то наш Лев сбежал, даже сигарного дымка не нанюхавшись толком, – усмехнулся Юлиан.

– Да, он какой-то странный был сегодня. Потерянный. Правда? Может быть, от голодовки просто чуть не в себе еще…

– Я думаю, его эпизод с колибри слегка покачнул. То есть он получил такой легкий нокдаун, а собирался оставить ринг победителем, увенчанным лавровым венком… И все к этому шло. Шапочка мастера, диалог с колибри… Ничто не предвещало беды. А ты молодец, сразу сообразила, что колибри на его шапочку клюнула. Если бы не это, он лопнул бы от собственного величия. «Я говорил с ней… она мне поведала секреты мировой души… Маленькая птичка открылась мне…»

– Ну ладно, ладно, чего ты напускаешь? У тебя разве не бывает таких же конфузов? Ты себя мнишь героем, а тебя вот такая же дурочка, как я, ставит на место.

– Какая же ты дурочка? Мне показалось, ты сегодня просто была в ударе. Когда он приходил в первый раз, ты выглядела на четверку с минусом, лепетала, как школьница на экзамене.

А сегодня – мало того что с колибри опозорила, так еще посмела пошатнуть его незыблемый авторитет великого пушкиниста.

– А разве я не права? Скажи, что за чушь – весь этот набор с царем в образе кота и с цепью златой, уходящей в космос… Пушкин народные сказки красиво пересказал – вот и всё. Он же не Ломоносов какой-нибудь – вокруг стихов физику плести.

– Я думаю, Варшавскому всю эту физику как раз те самые пресловутые голоса сверху и нашептывают.

– Возможно, и все же… Мне кажется, Жюль, он очень несчастный человек. Что-то в его жизни произошло кроме потери родителей – хотя и это удар, от которого остаются шрамы навсегда, но он тогда был мальчиком, ребенком… А потом случилась какая-то беда… Он от нее бежит, а она тянется за ним и не отпускает… Знаешь, какую сегодня я услышала от него фразу? Когда он утром позвонил, стал мне жаловаться, что никто, мол, его не поздравил: Волик забыл, жене он запретил звонить из Москвы – дорого. А потом говорит: «Ощущение у меня такое, как если бы я сам себя поздравил от имени жены, детей и любимой собаки».

Юлиан присвистнул и посмотрел с изумлением на Виолу.

– Ну, ты даешь, Ключик, ты вообще понимаешь, что ты только что сказала?

– А что я такого сказала? – растерялась Виола.

– Ты ему поставила диагноз.

– Какой диагноз?

– В одной этой фразе невольно проглянуло все его одиночество. Одиночество – как болезнь, как причина его внутреннего дисбаланса. Все отчаяние его сконцентрировано в этих словах. Кроме любимой собаки у него нет ни одного живого существа по-настоящему близкого. Конечно, смерть родителей наложила отпечаток на всю его жизнь, я согласен…

И все же прошло немало лет. Какие еще трагедии коснулись его – мы не знаем. Я сейчас, знаешь, о чем подумал… Из тебя получился бы классный психотерапевт. Не хочешь поменять профессию, уйти из компьютерной мафии в прозрачный мир тонких душевных переживаний?

– Может быть, он так неожиданно вскочил и убежал, потому что интуитивно почувствовал свою неуверенность, неубедительность своих аргументов…

– Слушай, а почему ты вдруг сконфузилась, когда он спросил про твоего дедушку? Ты даже покраснела. Ну сказала бы: «Да, был дедушка профессором физики, а в какой области не помню».

– Дело в том, что я помню…

– Помнишь? А почему не захотела сказать? Он что, разрабатывал оружие массового уничтожения колорадских жуков или подарочный вариант нейтронной бомбы? Что же ты молчишь, глаза опустив долу?

– Понимаешь, Жюль, дедушка у меня был профессором физики твердого тела.

– Ну и что?

– Когда Варшавский меня спросил, я вдруг подумала, что это прозвучит очень двусмысленно… Дедушка и твердое тело, а тут я ему дарю дедушкину шапочку… Чего ты смеешься?

Юлиан не ответил. Он схватился за живот, сгибаясь на стуле пополам и корчась от хохота.

– Ой, сейчас умру… твердое тело… передача твердого тела, как эстафетной палочки от дедушки… Ой, не могу, у меня хохотунчик…

Виола прыснула, и ее тоже начал сотрясать смех.

– Ну перестань, – взмолилась она, я сейчас уписаюсь, ничего же нет смешного…

– Ничего… – Юлиан неожиданно прекратил смеяться, взял с пепельницы погашенную сигару, посмотрел на нее и тут же зашелся в новых приступах смеха…

– Сигара как прикладной пример из физики твердого тела… Клинтона с Моникой надо было в качестве примера… Клинтон – почетный академик, ему бы дедушкину шапочку…

– Жюлька, прекрати, мне уже больно смеяться…

– Солнце мое, я и не предполагал что ты у меня такая…

– Какая?

– Стыдливая монашка, убоявшаяся твердого тела. Деточка, это совсем не больно, а иногда даже щекотно.

– Прекрати-и… Я больше не могу… У меня икота началась… Ой, помогите…

Брат

Мужчина, сидевший напротив Юлиана, выглядел обыденно. Пожалуй, слишком обыденно. Казалось, он готов был исчезнуть, раствориться, выпасть в осадок по первому требованию. В то же время было видно, что он волновался, хотя понять его волнение можно было только по тому, как он мял в руках белоснежный шелковый платок, прошитый по ободку золотистой канителью, и время от времени прикладывал его к лицу, промокая невидимый Юлиану пот – в офисе царила приятная прохлада. Температуру Юлиан выставлял даже ниже обычной комнатной градусов на пять. Это позволяло ему чувствовать себя комфортно, легче думалось, сохраняло бодрость.

– Вы можете взять бумажную салфетку, жалко пачкать такой чудесный платочек, – сказал Юлиан с улыбкой, надеясь привести пациента в более расслабленное состояние.

Реакция у мужчины оказалась очень неожиданной. Он вздрогнул. Кровь прихлынула к его щекам, и, почти давясь, он еле слышно сказал:

– Нет-нет, ради бога. Ничего мне не предлагайте.

– Как угодно, – пожал плечами Юлиан и откинулся в кресле, разглядывая странного пациента.

– Я вам, когда звонил, Леонидом назвался. Имя вообще-то не мое… Брата так зовут. Все его касается. Все, что случилось… Он просто не в силах об этом… и я, как бы… вот пришел и расскажу его историю, – сбивчиво закончил мужчина.

Он надолго замолчал, продолжая мять шелковый платочек. Но губы его еле заметно шевелились, похоже он репетировал, повторял про себя свою роль. Затем неожиданно он начал говорить, торопливо глотая звуки, будто боялся забыть опробованный текст.

– С братом моим в детстве произошла одна неприятная история. Ему было лет десять, он старше меня на два года, и мы часто бегали играть в соседний двор, там не было ребят нашего, вернее, там были ребята моего возраста и меньше, а брат там себя чувствовал старшим, то есть вроде главаря, атамана. Он любил командовать, его даже боялись другие мальчишки. Он очень громко говорил, дурными словами ругался, а в том дворе такие были мальчики из интеллигентных семей, и они всегда смотрели с испугом, когда… когда Леня… брат матерился. Он заставлял их играть во всякие дворовые игры, в которых ему было легко побеждать… и в то же время опекал, любил опекать совсем маленьких, учить уму-разуму, ну, понимаете, в таком ребячьем смысле. И вот однажды… А-а, забыл сказать… В этом дворе, где мы играли, в глубине двора была своего рода ниша, вернее, несколько ступенек вело вниз, и в самом низу находилась дверь от склада какой-то закусочной. Когда-то через эту дверь принимали продукты, а потом дверь заколотили, потому что стали делать доставку с центрального входа, что на улице. Ну и вот, этот закуток у двери и превратился в отхожее место. Туда и пьяница мог забрести нужду справить, и мальчишки иногда писали, когда заиграются, а домой бежать неохота. А в том дворе дворничиха была Валя, свирепая очень, пацанов ненавидела люто, потому что мы шумели, творили безобразия, играли в футбол, били окна, в общем, как везде… Двор этот с одной стороны тянулся, как кишка, а потом образовывал такой квадрат, и в этом квадрате мы, главным образом, играли. А окно дворницкой находилось в узкой части двора, и мы знали, что Вале нас практически не видно, потому что на первом этаже жильцы свои окна часто намертво запирали от воров разных, только форточки держали открытыми. Но небольшую часть нашего игрового квадрата Валя все же видела, хотя мы этому не придавали никакого значения.

В тот злополучный день брат командовал как-то очень разухабисто, одного мальчика толкнул, потому что тот не хотел ему семечек дать, и говорит ему: «Вот щас тебе кличку придумаю, будешь ты «жадина-говядина турецкий барабан»», – и давай его по кумполу колотить. Малыш, значит, в рев, побежал домой жаловаться, а брат уже к другому прицепился: «У тебя, Толян, прозвище есть»? Тот отвечает: «Нет…» Худенький такой, конопатый, даже на ушах веснушки. «Ну, – говорит брат, – даю тебе кличку «Толян-бубу залез на трубу». А теперь лезь на трубу», – и показывает на ржавую трубу возле забора… Непонятно, что за труба, видимо, с какой-то целью ее поставили и даже флянец угловой нацепили, да так оно все и осталось. А этот мальчик говорит: «Я не полезу, я боюсь…», брат ему: «Я тебе в ухо врежу»… Ну, тот, глотая сопли, начал по трубе карабкаться, все хохочут, а брат громче всех, как клоун кривляется… И я вот сегодня думаю: если бы он не смеялся так громко, с визгом, она бы не посмотрела в окно…

– Кто не посмотрел?

– Валя, дворничиха…

Мужчина тщательно вытер лицо платком, и Юлиана это опять поразило, потому что лицо выглядело совершенно сухим, ни капли пота на нем не было.

– А дальше вот что произошло… У брата, видимо, в животе закрутило. Он говорит: «Не разбегайся, пацанва, я сейчас нужду справлю, и будем каждому кличку придумывать». Ну понимаете, он вместо слова «нужда» другое произнес, я просто не могу повторять. И вот он к этой нише подбегает, а там прямо перед дверью большая куча наложена… и он кричит… брат то есть, он кричит: «Даже нужду справить негде, Валька разленилась, это самое не убирает…» – и тут же с победным видом снимает штаны и прямо посреди квадрата, двора то есть, садится и начинает справлять нужду, значит, на глазах у всех и еще улыбается. И в этот момент дворничиха выскакивает во двор, рычит прямо, слюна изо рта, как у волчицы… Озверела, видимо, все видела, а может, и слышала, что он говорил. А брат сидит на корточках, тужится. И она бросилась к нему, он в последний момент хотел сбежать, но не успел. И она схватила его, на землю опрокинула… на карачки, прямо перед этим самым…

Мужчина умолк, и только губы его вздрагивали, шевелились, создавая неслышный текст. Потом он сглотнул слюну и, глядя на свой зажатый в кулаке платок, продолжил:

– Она одной рукой его за шею держала, а другой начала с силой в это самое тыкать, и сразу нос ему разбила, и у него кровь потекла… А она его держит, не отпускает, потом поднимает за волосы, всему двору показывает и кричит: «Вот и еди свое…»

Снег

Мужчина опустил голову и еле слышно продолжил:

– Он больше никогда в этом дворе не появился. Его вообще никто из этих мальчишек никогда не видел. И вся его жизнь получилась опрокинутая. У него никогда не было друзей. Он женат, но не на той, которую любил и которая его любила. У него есть дети, но, Боже, трудно найти людей более чужих друг другу. Этот стыд преследует его всю жизнь.

Он замолчал, комкая дрожащими пальцами шелковый платок.

– Кто-то в семье кроме вас знает эту историю? Историю брата, – спросил Юлиан.

– Нет. Сейчас никто уже. Мать умерла два года назад.

– Хочу вот что вам, вернее, вашему брату посоветовать: подобного рода явления, в частности неприятные или страшные воспоминания из детства, иногда успешно лечатся гипнозом. Вы не пробовали… поговорить с братом?

– Он ходил к гипнотизеру… Еще там, в России, и приступы вот этого, то есть понимаете… у него там часто специфическая реакция происходила, возникал такой ступор, он в камень превращался. Не мог ничего говорить – кровь к лицу приливает и как будто видеть перестает. А гипноз действительно вроде бы помог. Приступы стали реже. Но иногда самая нелепая зацепка опять все возвращает. Даже здесь в Америке, спустя столько лет… Несколько дней назад он с женой сидел в русском ресторане, а рядом какая-то семья справляла день рождения ребенка, там несколько детей было… Ну и значит, они спели «Happy birthday», стали торт разрезать, а именинник схватил кусок начал жадно кушать и…

Мужчина замолчал. Лицо его стало покрываться красными пятнами.

– Вы можете не рассказывать, я понимаю ваше состояние.

– Нет. Я расскажу. Я пришел к вам, чтобы рассказать. Он увидел, как малыш лицо вымазал кремом, и с ним это случилось опять. Жена его спрашивает: «Что с тобой? Очнись…» А он в ступоре. Кровь приливает к лицу. Почему она приливает? Люди обычно бледнеют, когда что-то неприятное вспоминают.

Он поднял голову и посмотрел на Юлиана.

– Кровь приливает, чтобы отталкивать, смывать… Я думаю это идет из подсознания вашего… вашего брата. Послушайте, я не знаю, как мне к вам обращаться. Вы не хотите назвать свое имя. Я понимаю и принимаю это как условие сегодняшнего сеанса. Но вы пришли ко мне анонимно и анонимно же уйдете. Ваше имя и ваша история никогда не перейдут границы моего офиса. Понимаете? Я хочу вам помочь. Не бойтесь меня. Я только человек, который пытается помочь, и у меня нет ни истории болезни, ни досье, вообще никаких бумаг. Вы уйдете из этой комнаты в свою жизнь, но все, что смогу сделать, я сделаю. Если не для вас, так для вашего брата.

– Нет никакого брата, – тихо сказал он. – Нет и никогда не было. Я единственный сын у матери. Она, бедная, все эти годы со мной мое горе делила. А теперь, после нее, я один во всем мире с этим лицо-ом…

И он начал вытирать платком свои побагровевшие щеки.

– Не надо, – сказал Юлиан. – Отложите платок в сторону. Я сейчас включу музыку. А вы постарайтесь расслабиться, насколько возможно. Закройте глаза. Ни о чем не думайте, не сочиняйте мысленно предложений, которые хотели бы сказать. Как будто вы онемели, забыли все слова…

Юлиан включил звук.

– Вам, наверное, приходилось слышать эту вещь. «Зима» из цикла «Времена года» Вивальди. И в этой музыке ваше спасение. Не в платочке, которым вы стираете прошлое. Платочек слишком мал. А снег… Он велик и безграничен. Он отбеливает все следы, всю грязь и мерзость жизни. Он накрывает своими чистыми крыльями болота и пустыри. Снег идет совершенно бесшумно, но на самом деле он создает музыку… Слышите, как скрипки поют, с какой нежностью и страстью они поют… А снег тонким пушистым ковром ложится на ступени вашего дома, проникает во все щели, закоулки, во все ниши… И под его белизной исчезает вся скверна, гниль и труха не только в телесном мире, но и в человеческих душах… И женщина, которую вы любили, стоит перед вами в белом подвенечном платье, и весь мир закутан в это белое покрывало – снег… Он как бинт впитывает кровь и закрывает уродливые язвы на теле. Снег – дар небесный. И вместе с грязью исчезают выгребные ямы, слезы детей и людская злоба… Мир отныне для вас пахнет только снегом, его свежестью, ароматом подснежника, хрустящей, хрустальной музыкой новогодней елки. Снег все побеждает, он творит сказку, коронует убогих, выпрямляет согбенных… Надо только поверить в его целебную силу всеми фибрами души, поверить и принять без сомнений и страхов. Снег. Только снег.

Юлиан замолчал, но музыка еще какое-то время продолжала звучать. Мужчина сидел неподвижно, закрыв лицо руками. Когда он их опустил, лицо его блестело от слез, но багровые пятна стыда исчезли, как будто их смыл поток тающего снега.

– Что это было? – спросил мужчина. – Я буквально находился в каком-то царстве снега. Я буквально… понимаете, я… у меня руки ледяные, вот, смотрите, я ел снег, никогда так не было вкусно, я умывал им лицо, понимаете? Что это было, доктор?

– Ваше рождение, – сказал Юлиан.

Когда дверь за ним закрылась, Юлиан еще несколько минут сидел в своем кресле, задумавшись. Скомканый белый платок, прошитый золотистой ниткой, остался лежать на диване.

Кокошка

– Какой аромат! Неужели дары моря? – Юлиан едва переступил порог и застыл, полузакрыв глаза и вдыхая запахи доносившиеся из кухни.

– Жюль, это ты? – голос Виолы, заштрихованный шипеньем сковороды, урчанием вытяжного вентилятора и кваканьем телевизионной рекламы, звучал будто издалека.

– Конечно – я. И моя тень. Нас двое, и мы умираем от голода.

Последние слова он произнес, обнимая Виолу и целуя ее

в губы. – Я почувствовал что-то щекочущее мой язык, еще на подходе. Что у нас в меню?

– Спагетти. Вернее, спагеттини с морскими гребешками. Я как раз смотрела по телевизору соревнование лучших ресторанных шефов Нью-Йорка и высмотрела один рецепт для соуса. Правда, пришлось поизворачиваться, кое-какие ингредиенты заменила на то, что оказалось под рукой.

– А под рукой у Виолетты Викторовны в этот день оказались: орех мускатный с острова Святой Елены, имбирь с берегов Янцзы и полынь с чернобыльского задворья…

– Боже упаси… Но, к счастью, нашелся сухой майоран. Он-то и сделал соус настоящей приправой для итальянской пасты. Иди, мой руки – и к столу.

– Погоди, Ключик, дай отдышаться и заодно помоги разрешить одну загадку. Помнишь, мы с тобой ходили на выставку немецких экспрессионистов.

– Да, примерно год назад…

– Там был один художник, очень выразительные рисовал портреты. Лица у него выглядели, как мясной фарш.

– Я знаю, о ком ты говоришь, но не помню его фамилию. Он мне не понравился. То есть этот стиль, будто с человека кожу содрали… такая окрошка из фарша, размякшего хлеба и… Кокошка! Представляешь, вспомнила. Его фамилия Кокошка. А почему ты спрашиваешь?

– У меня сегодня был один клиент… но не обижайся, я ему пообещал даже в общих словах нигде и никому не распространяться о его болезни.

– Это имеет какое-то отношение к живописи, к немецким экспрессионистам?

– Абсолютно никакого.

– Видишь, Жюлька, ты меня заинтриговал, а теперь секретничаешь.

– Нет, солнышко, я совсем не секретничаю. Тема просто малоприятная для общения. И скажу тебе честно, меня не так заинтересовал клиент, как его реакция на музыку, и я даже с некоторым бахвальством могу сказать, что совершенно неожиданно открыл в себе талант. Жалко одно – талант, как фотографическая карточка, проявился и исчез, не успев закрепиться в памяти.

– Маэстро, а не много ли у вас талантов? Знаток человеческих душ, стихотворец, что там еще… О! Прекрасный любовник… По-моему, этого на одного мужчину более чем…

– Слушай, во мне умер актер. Властитель влиятельных лож и взыскательных галерок. Зная мое равнодушие к традиционному театру, ты, конечно, можешь издеваться надо мной как угодно, но ты не поверишь… Я произнес монолог, вдохновленный музыкой Вивальди, а может быть, космосом… не знаю. Из меня выходили слова, которые в нормальном состоянии я никогда не произношу. В нормальном состоянии – это патетика, пижонство и нарциссизм. «Быть – или не быть… Куда, куда вы удалились… Молилась ли ты на ночь… Доколе Каталина ты будешь злоупотреблять…»

– Последнее – это уже не театр, а политика. Только прошу тебя, Жюль, не суйся в политику.

– Ключик, ты думаешь я шучу. Совершенно честно тебе говорю: я произнес монолог, не заглядывая в текст, не слыша суфлера. Зрители, вернее, один зритель плакал и ушел просветленный. О, если бы ты знала…

– Ну не томи…

– Нет, солнце, не могу. Прости…

– Я тебе такой ужин приготовила!

– Я готов на коленях вымолить твое прощение: «О, дайте, дайте мне свободу, я свой позор…» Нет, всё… ничего не получается. В офисе монолог звучал, и совершилось чудо лицедейства, а дома я жалкий паяц, подражатель и бездарный актер одной фразы, да и ту позабыл. А-а, вот вспомнил: «Кушать подано!»

– Ладно, фразу эту сегодня произнесу я и, честно говоря, рассчитываю на аплодисменты. Иди, мой руки и садись к столу, несостоявшийся гражданин кулис.

Виола

Она поставила машину в трех блоках от клиники доктора Левитадзе и медленно пошла вдоль улицы, рассеянно заглядывая в витрины маленьких магазинчиков. На многих пестрели надписи на русском языке, время от времени на глаза попадались перлы макаронического стиля магазинных стилистов. На одной из витрин на ветру телепалась бумажка, на которой крупными буквами было написано: «Молодая женщина ищет работу по уборке дома. Спросить Анну…» и чуть ниже, как продолжение: «Копченое сало – все виды» На входной двери местного ресторанчика красовалась надпись:

...

Узбекская кухня в ресторане «Киевские каштаны»

Приходите – да!

Зиёт вас ждёт

Будет вкусно

Душистый лангман

Нежный плов

Сочные манты

Ароматная шурпа

Обильная еда и совсем недорого – да!

А на чистенькой витрине недавно открытого деликатесного магазина местный сочинитель повесил свой дифирамб:

Наш Миша открывает магазин

И выставляет свой товар наружу!

Я видел много крупных величин,

Но все они, конечно, были хуже.

Какой набор! Какой деликатес

Весь Лос спешит увидеть это чудо.

Здесь даже для изячных поэтесс

Есть рифмой нашпигованное блюдо!

И над этой одой, как романтические вспышки праздничного салюта, выстреливали надписи: «Мойва к пиву… Вобла астраханская… Севанские раки… Зайдите – не пожалеете…»

«Как нибудь в другой раз», – подумала Виола, улыбаясь, и перешла дорогу к двухэтажному зданию с надписью на фронтоне: «Клиника доктора Левитадзе».

Переступив порог клиники, Виола столнулась со знакомой докторшей, но та, видимо, спешила и только помахала ей рукой. Виола поднялась на второй этаж и подошла к двери. Постучать она не успела. Дверь внезапно открылась. Варшавский стоял на пороге. Увидев, как она вздрогнула от неожиданности, он положил руку на сердце и виновато произнес:

– Яне должен был так резко потянуть дверь на себя. Я ведь знал, что вы там стоите, но именно в этот момент мне в голову пришла какая-то мысль, и я, торопясь не упустить ее, сделал слишком нервное движение. Входите, Виола…

– Я по-настоящему не успела испугаться, – улыбнулась Виола. – Надеюсь, мое появление вас не очень отвлекло.

– О, ничуть, я ведь вас ждал.

– А мысль…

– Какая мысль? Ах эта! – Варшавский рассмеялся. – Представьте себе, начисто забыл и мысль, и даже тему, с которой она связана. Значит, оно того и стоило. Да вы проходите, садитесь… Как вы себя чувствуете?

Задав этот стандартный вопрос, Варшавский слегка откинулся в своем кресле и с легким прищуром начал внимательно, даже чуть жестко рассматривать Виолу.

Она пожала плечами:

– Я в порядке. В общем… все в порядке.

– Плохо спали? – неожиданно спросил Варшавский.

– А что, заметно? – Виола, постаралась придать своему голосу будничное равнодушие. Она действительно не могла заснуть до полтретьего ночи, а в шесть утра ее разбудил натужный рев мусороуборочной машины под окном.

– Внешне никаких следов не видно, но вы ведь знаете, я умею проникать немного глубже, чем другие. Вот вы, глядя на меня, не сможете сказать, как я спал. Правда ведь? Я с утра принял холодный душ, сделал хорошую зарядку и в данный момент нахожусь в прекрасной спортивной форме. А между тем я, как и вы, мучился бессонницей, эта нервная дама стала меня посещать довольно часто в последнее время… Думаю, мне намекают на то, что пора возвращаться домой. Америка – не мое… как бы сказать… словом, не в коня корм. Зато я совершенно неожиданно нашел интересный способ борьбы с бессонницей. Хотите расскажу?

– Хочу… – сказала Виола. И какая-то грудная нотка в ее голосе заставила Варшавского посмотреть на нее несколько дольше, чем следовало, и он даже немного наклонился вперед, будто хотел удержать этот тающий звук, это закулисное «у», продолжавшее еще поблескивать на окаемке ее верхней губы. – Знаете, иногда старое, сотни раз говоренное или пропетое, вдруг поворачивается новой гранью. Вот лежал я, роясь в своих тревожных мыслях и подумал: попробую посчитать слонов… Вспомнил доморощенный, опробованный нашими бабушками способ борьбы с бессонницей. Даже слоников на нашем домашнем серванте вспомнил… А это неторопливое толстокожее животное иногда очень неплохо выполняет роль снотворного. Главное здесь – не просто вести счет, а визуально представить в своем воображении медленно бредущих слонов, и тогда морфей постепенно возьмет вас в свой плен. Но я решил немножко модифицировать старый способ и считать не просто мысленно, а как бы шевелить губами, полагая, что визуализация произойдет быстрее и четче. И вот начал считать: слон-1, слон-2, слон-3, слон-4…

– Это похоже на шахматную партию слонов, – рассмеялась Виола.

– На самом деле это оказалось интересным приемом самогипноза. И тут в процесс засыпания вмешалась орфоэпия. Ведь в слове слон наиболее трудная для произношения – буква «л». Язык как бы выдавливает ее, берет на себя самую нелегкую работу, упираясь в границу между десной и верхними зубами. Поэтому в какой-то момент, может быть, на двадцатой или тридцатой попытке я случайно пропустил букву «л». Язык подустал. И я стал произносить слово «сон», хотя воображение мое продолжало рисовать идущих друг за дружкой слонов, причем цепочкой, как они делают на просторах саванны или в цирке… Помните? Сзади идущий цепляется хоботом за хвост впереди идущего слона. И вскоре я отключился. Не знаю, как долго продолжалось повторение слова «сон», но полагаю все произошло достаточно быстро.

– Ой, как здорово! – Виола всплеснула руками. – Вы, Леон, иногда мне напоминаете сказочника, причем сказки вы плетете из реальной жизни, из самых обыденных вещей. Если бы вы мне рассказали историю девочки размером с ноготок, какой-нибудь Дюймовочки, я бы, наверное, вам поверила, не знай я настоящей сказки Андерсена.

Буква

На губах Варшавского появилась самодовольная улыбка, но он ее не спеша погасил, встал со своего места и подошел к окну. Его профиль сразу выделился на фоне солнца, приобретя сухую чеканную резкость.

– Вообще, очень интересная тема – зарождение буквы, начиная с азов, с истории алфавита, с кириллицы. Например, вы не задумывались, какая самая легкая буква в нашем алфавите с точки зрения произношения?

– Сейчас… дайте попробовать… – Виола зашевелила губами…

– Буква «а», – ускорил ее размышления Варшавский. – Язык над ней не совершает практически никакой работы, вы только приоткрываете рот. К ней ближе всего примыкает буква «э», но и граница между ними весьма размыта, они вроде близняшек, рожденных с интервалом в один час.

– Постойте, а мычание? – Виола даже привстала в полемическом задоре. – Вот смотрите…

И она замычала, несколько смешно накрыв нижнюю губу верхней и сразу став похожей на маленькую девочку-кривляку.

– Очень хорошо! – ободряюще заметил Варшавский. – Но вы забыли одну важную вещь…

Он подошел к столу и сел на столешницу, слегка свесив ногу, и напомнив Виоле ее школьного учителя истории, который вот так же садился на краешек стола и со снисходительным, чуть усталым видом невостребованного эрудита читал свою лекцию, одновременно придирчиво рассматривая какую-нибудь приглянувшуюся ему старшеклассницу.

Варшавский поднял указательный палец:

– Мычание ведь по сути дела – инструментальный речитатив. Звук проходит через носовые каналы, словно через органные трубы. Вы протягиваете эту букву, как ювелир тянет проволоку сквозь филер. Но произнесите букву «м» одним коротким звуком, и вы поймете, насколько они разновелики по произношению. Коротко сказанное «а» – как выдох ангела, для ребенка это самая легкая буква, и в сочетании с немного капризным носовым «м» она создает слово «мама». Тут встречается слово и нота. Но даже написание этой буквы несет в себе сакральный смысл. Посмотрите на это так: прописная «А» – графический символ православной троицы: две ее стороны – это Отец и Сын, а перемычка – Дух Святой, что, кстати, было отмечено наблюдательными людьми уже давно. Но у меня возник параллельный взгляд на божественную природу маленькой буквы «а». Представьте себе, что вы поднимаетесь по склону крутой горы, при этом, думать о чем-то возвышенном, разговаривать с Богом, философствовать вы не будете, да вам и в голову такое не придет. Вся ваша энергия направлена на преодоление подъема: ваше сердце колотится на самых высоких оборотах, пот заливает глаза и ваш мозжечок как центр, руководящий движением, опорными рефлексами, балансировкой всего тела, работает в максимальном режиме. А ваш эпифиз – шишковидная железа – как бы дремлет, она в процессе восхождения не участвует. Но вот вы добрались до перевала, сели на заросший мхом камень, закрыли глаза, и ваша душа понеслась к вершинам. Этот перевал, когда не тело, а душа воспаряет, и является по сути перемычкой буквы «а» – связкой между Отцом и Сыном. И я вам больше того скажу… Когда Кирилл и Мефодий составляли свою азбуку, они взяли за основу, как известно, греческий алфавит, но будучи людьми глубоко верующими, они над каждой буквой сотворили молитву. Наивно думать, что эти подвижники произвели простую автоматическую работу, приспособив старую азбуку под новую задачу. Знаете, есть такой термин в современной физике: квантовый переход, или квантовый скачок, что точнее передает суть явления. Фактически, это переход частицы, которая вращается вокруг другой частицы, на новую орбиту – при этом происходит излучение энергии и сам атом меняет свои характеристики. Природа такого явления до сих пор полностью не разгадана и, может быть, никогда не будет разгадана, потому что квантовый скачок не имеет временных границ, он как бы происходит вне времени, и для его обоснования пригодны только сказки Гофмана или перезагрузка всей квантовой теории, на что физика никогда не решится. Так вот, в каком-то смысле Кирилл и Мефодий совершили невероятный квантовый скачок, перевели азбуку на более высокую орбиту, ближе к Единому и Неделимому, а буква…

Цепь

Он неожиданно замолчал, и вдохновенный огонек в его глазах как-то сразу уменьшился, будто невидимая диафрагма зрачка расщепила объект наблюдения, фокусируясь на одной частной детали.

– Вот вы ко мне с крестиком пришли. Я его раньше у вас не видел и, откровенно говоря, не предполагал, что вы в Бога верите.

– Это семейный крестик, даже не знаю, когда он у нас появился, – чуть запнувшись, сказала Виола. – Его тайком вывезла мамина старшая сестра из блокадного Ленинграда. Ей тогда девять лет было.

– А я уж было решил – сие от Варшавского защита. Юлиан ведь меня в черные магистры зачислил. Мессиром называет.

– Нет-нет, что вы! – вспыхнула Виола. – Я просто не всегда его ношу…

– Ну ничего, – усмехнулся Варшавский. – Только помните, крестик может стать защитой, если его носит человек верующий. Иначе это просто украшение. Эссенция веры – в искренности. Я когда вижу на небе яркую звезду, сразу думаю про Звезду Вифлеема, а для человека далекого от религии звезда, восссиявшая над миром две тысячи лет назад, – всего лишь взрыв сверхновой…

– А знаете, – Виола непроизвольно чуть подняла руку, как школьница за партой, – я недавно смотрела одну передачу на «Дискавери», и там приводились интересные факты о том, что на самом деле именно в канун рождения Христа произошло редкое противостояние планет, когда три из них – Юпитер, Марс и еще третья, не помню какая, оказались настолько близко друг от друга, что с земли казалось будто это одна очень яркая звездочка зажглась на небе.

Варшавский снисходительно рассмеялся:

– То, что вы высмотрели по телевизору, не опровергает меня, а напротив – только укрепляет в сказанном. Редкий феномен звездной конъюнкции в канун рождения Сына Божьего – уже есть чудо. Хотя для вас и Юлиана это, возможно, обычное совпадение. В рамках современного Альмагеста, так сказать. Ну что ж… насильно мил не будешь – верно? И я бы добавил: насильно верить не заставишь.

– Но разве вера должна укладываться в какую-то схему? – спросила Виола. – Вот вы в прошлый раз говорили о Пушкине, о «Руслане и Людмиле». Я после этого много раз пыталась опровергнуть собственные сомнения, а они возвращались. Не могу

я представить символом веры золотую цепь. Меня каждый раз, когда я об этом думаю, такое охватывает чувство, будто эта цепь на меня наброшена и у меня никогда не вырастут крылья. Вы вот улыбаетесь, словно проявляете снисхождение к моим словам. А у меня есть очень сильное чувство Бога, только родилось оно не там, а здесь, в Америке, в совершенно неожиданном месте. Это случилось на третий год моей жизни в Лос-Анджелесе. Мы с мужем поехали в Парк Секвойя. И вот я гуляла по этому дивному древнему лесу, смотрела на гигантские деревья, многие из которых пережили лесные пожары и даже часто обгорали чуть ли не дотла… Знаете, в этом парке есть такие деревья, возродившиеся, как птица Феникс, пустые внутри, оттого что все выгорело, а новая кора их закутала, и продолжается их жизнь, они зеленые, вечнозеленые… И я вошла в одно такое дерево, там дупло было с человеческий рост. Зашла, оказалась в полной темноте, как в черной трубе. Подняла кверху глаза и вижу только клочок неба, то есть, дерево полностью полое, выгоревшее, и все равно оно снаружи живое. И знаете, я просто потеряла ощущение времени, словно оказалась в храме, созданном для меня одной, для того чтобы во мне появилась это чувство Бога и любви… И я смотрела на махонький синий клочок неба в совершенном восторге. И кажется, даже плакала от этой благодати. Такие же чувства, наверное, испытывают люди у Стены Плача… И когда вы говорите «златая цепь…»

– Это Пушкин говорит… – сухо перебил ее Варшавский и слегка поморщился. – Символы, мой уважаемый оппонент, совсем не обязательно должны вписываться в русло наших представлений о красивом или удобном. Они подчеркивают иногда резко и прямолинейно суть дела, ядро – а не оболочку вокруг него. Вот смотрите: у меня на столе мечется беспомощный муравей, во всех его движениях видна полнейшая паника, отсутствует логика, он потерялся – это очевидно. Вернется ли он к своему муравьиному братству, я не знаю, но существование этого братства имеет под собой какую-то цель. Эта цель – полнота бытия, жизнь во всех ее проявлениях. Такие вот беспомощные, потерянные муравьи – малая частица всего муравьиного содружества. И так же, как этот муравей, ваша мама или ее сестра были беспомощными винтиками в той страшной машине военных лет, но они выжили, а тысячи, сотни тысяч менее удачливых погибли… Может быть, крестик, который ваша родственница спрятала, помог ей выбраться невредимой из блокадного города… Мы не знаем… Кстати говоря, крестик-то носится на цепочке, иногда даже золотой. Я понимаю, это чисто символический аргумент в пользу веры, как золотой цепи, опутавшей дуб в поэме Пушкина, но и ваш опыт веры, когда вы оказались в дупле сгоревшего дерева – тоже символ. К вам это пришло потому, что вы в ту минуту открылись чуду. Впрочем, заболтался я. Вы уж извините. Вы-то ко мне пришли по делу, а я своими разговорами, похоже, вас опять ввергаю в печальные мысли.

– Я, напротив, рада, что этот разговор состоялся, – она чуть пожала плечами и сделала глубокий вдох, словно ныряльщик перед погружением.

Колодец

– Леон… Я пришла с вами посоветоваться. Мне тридцать шесть лет, а детей у меня нет. Я проверялась не один раз. Врачи не находят у меня каких-то отклонений, я в целом здорова, но что-то не получается, и я… я подумала, что такой человек как вы, экстрасенс, может мне помочь… Я слышала, вылечите от бесплодия…

Варшавский медленно поднялся и опять подошел к окну. Но в этот раз он встал спиной к свету, опершись руками о подоконник, и лицо его, оказавшись в контражуре, выглядело как густо заштрихованное сангиновым карандашом.

– Конечно, я могу помочь. Тем более что возраст у вас приближается к отметке, когда вынашивать ребенка становится уже опасно. Помните, в разговоре с вами я пообещал, что вы будете счастливы. И я не отрекаюсь от своих слов, я уверен, что впереди у вас много счастливых минут, но не все случается по мановению волшебной палочки. Вот я гляжу в ваши глаза… Они ведь не лгут, не умеют лгать. Это не всем дано… Неверно говорят, будто глаза – зеркало души. У вас, Виола, они – вместилище души. А уж коль я заговорил о зеркалах… отвлекусь немного, прежде чем отвечу на ваш вопрос… У меня однажды появилась мысль, что отражение в зеркале подобно негативу фотографии. Амальгама выворачивает лицо наизнанку. Я, признаюсь, стал избегать зеркал вскоре после смерти родителей, когда я с теткой попал в свою квартиру. Она захотела со мной зайти туда недели через две после похорон. Из каких побуждений – не знаю… Что-то вроде поминок, прощания с местом, куда уже никогда не вернешься. И знаете, память полностью заблокировала подробности этого посещения, за одним небольшим исключением. Когда мы уже собрались уходить, я мельком взглянул в зеркало, которое находилось в нашем коридоре, и в нем я увидел их: папа стоял в дверном проеме, а мама сидела на грубо крашенной кухонной табуретке… Они смотрели на меня очень строго, отрешенно, как нарисованные на картине. И знаете, я не испугался, не бросился с воплем из комнаты. Я просто сразу повзрослел, стал старше на несколько лет, будто понял, что мне в жизни суждено не только чувствовать иной недоступный нам мир, но и иногда заглядывать в него. Но я с тех пор всегда избегаю зеркал. Даже бриться из-за этого стал электробритвой. В примерочные не захожу, если покупаю вещь – то вприкидку. Угадал – хорошо, а нет – родственникам отдаю. Однажды в театре поневоле оказался в фойе, окруженный зеркалами, и вдруг в мельтешне отражений увидел Георгия Матвеевича Рогова, человека меня усыновившего… В черной капитанской форме с золотыми нашивками, трубка во рту… Смотрит на меня из своего далека…

Помню, в первый раз, оказавшись у вас в квартире, сразу заметил зеркало в вашем коридоре и, проходя мимо, отвернул голову, чтобы ненароком не увидеть…

– Кого? – тихо спросила Виола.

Но он ничего не сказал, медленно отделился от окна и вдруг, оказавшись совсем близко от нее, положил руку ей на плечо… Ладонь его была обжигающе горячей. Виола резко вскочила.

– Твои глаза, – сказал он. – Я ни о чем не могу думать, кроме них. Они как колодец, в который я однажды заглянул… давно, в детстве… Там в закарпатской деревушке был очень глубокий колодец, и я любил бросать в него камешки, считая секунды и прислушиваясь к всплеску. И однажды я настолько вошел в это состояние тайны – безумной, прекрасной тайны полета в никуда, что взял и прыгнул вслед за камешком туда, в глубину… Я и моя душа…

Он привлек ее к себе, пальцами стискивая ее плечи, и его губы, мучительно перебирая слова, вспыхнули сухой веткой возле ее виска:

– Моя душа понеслась мимо осклизлых стен к светлому пятнышку на дне колодца, где отражалось облако, и я упал на дно, как будто превратился в шершавый осколок кирпичика или базальта, и сейчас, столько лет спустя, я смотрю в твои глаза и хочу оказаться в них, как в том колодце…

– Пустите, мне больно, – прошептала она, отворачивая в сторону голову. – Пожалуйста, пустите…

Он слегка отпустил тиски своих рук и словно сменил личину, заговорил холодным отстраненным голосом:

– Нехорошо, право… вы пришли за помощью, а я опять увлекся потусторонними разговорами. Ни к чему это. Да вы садитесь.

И он, подталкивая ее плечи ладонями, почти насильно усадил ее на стул.

Виола чувствовала, что вся горит. В голове ее был полный сумбур.

– Можно воды? – попросила она Варшавского.

Он молча подошел к шкафчику в углу комнаты, достал оттуда бутылку воды и протянул Виоле. Лицо его было непроницаемо. Когда он заговорил, голос его все еще вибрировал, но горячечная частота этих вибраций резко снизилась.

– Я действительно лечу от бесплодия и уже очень многим помог. Но у вас не бесплодие, – он сделал паузу, и в воздухе словно возникли покалывающие кожу электрические разряды. – Мужчины вам в жизни не те достаются. Семя у них с потравой.

– О чем вы говорите? – она почувствовала, как удушливая волна опять окатила ее.

– Вы… как глоток свежего воздуха в этом бедламе. В этой толпе жадных и безразличных вы – как святая. Помните, я вам говорил, что мы, может быть, и не застанем приход мессии в мир, но рождение его близко. Реченное сбудется. Родится мальчик из Давидова колена, он будет расти, а с ним рядом появятся его друзья, будущие ученики и последователи. И среди них – ваш сын. Виола, вы готовы для материнства, и дитя, которое вы понесете, станет частью великой миссии, но Юлиан никогда не будет отцом вашего ребенка.

– Вы лжете, лжете!

Она вскочила, чувствуя, что задыхается, с отчаяньем рванула ворот своей блузки и, поймав рукой крестик, сильно сжала его.

– Я не лгу. Я не умею лгать, – сухо произнес Варшавский. – Но если бы даже у меня был подобный умысел, знайте: этот крестик, спасает от лжи, но не спасает от правды. А правда бывает безжалостна и неумолима, но не открыть ее – значит поступиться ею. Вы хотите услышать правду? Вы готовы к ней? Ведь она может ударить и ударить больно… Когда-то вы уже были близки к тому, чтобы стать матерью, но ничего не получилось. У вас случился выкидыш. А возможно, даже два!

– Откуда вы знаете? – ее как подкосило. Она беспомощно опустилась на стул. Голова у нее кружилась.

– Откуда я знаю? – он сделал наигранно-недоуменное лицо. – А вы так и не поняли, что мне дано высшее знание, провидческая сила увидеть прошлое и заглянуть в будущее? Так и не поняли… Хорошо же Юлиан заморочил вам голову, настроив против меня. Ну, так знайте: все, кто входит в нас, все они – мужчины и женщины – оставляют незримый, но судьбоносный след в наших тонких телах, независимо от того, любили мы их или просто временно пользовались ими… Как оставляют свои рубцы и пустоты дети, вытащенные из тела женщины щипцами или потерянные в результате тяжелой беременности. Они все стоят за нами, будто тени в живой очереди, они протягивают к нам руки, зовут нас из вчерашнего дня или гонят нас от себя прочь, но ни мы, ни они не можем разорвать эту цепочку, ибо они так же обреченно привязаны к нам, как мы к ним.

Варшавский неожиданно сделал шаг к Виоле, и она вскочила, поворачиваясь, чтобы выбежать из комнаты. Он схватил Виолу за руку:

– Не уходи, – глухо сказал он. И его глаза метнулись, как попавший в капкан зверь. – Не уходи… ты заслуживаешь лучшего. Я могу быть отцом твоего ребенка. Потому что во мне истинная сила, в моей животворной сперме. И сын, которого ты родишь, станет другом и соратником мессии, и это оправдывает всё, и может быть, нам откроется великое таинство Второго пришествия. Вот тогда ты поймешь, что полнота счастья…

– Оставьте меня! – она всхлипнув, вырвала свою руку и выбежала из комнаты. В приемной уже сидело несколько человек. Ни на кого не посмотрев, она толкнула дверь, чувствуя за спиной их взгляды, и понеслась вниз по лестнице, споткнулась и чудом не упала, сумев ухватиться за решетку перил, но подвернула ногу; туфелька слетела с ее ноги и, покатившись вниз, беспомощно осталась лежать на предпоследней ступеньке.

Вещи

Она никак не могла вставить ключ в замок зажигания, наконец машина завелась, но она продолжала проворачивать ключ… Ее словно парализовало, и только услышав, как заверещал стартер, она разжала пальцы и, не взглянув в боковое зеркало, отъехала от бордюра. Какая-то машина взахлеб сигналила ей… Она будто оглохла и чуть не проехала на красный сигнал светофора. В машине была дикая духота: сиденье, дверца и руль раскалились на солнце, пока машина стояла запаркованной, и теперь обжигающие мазки лепилась к ее икрам, локтям и ладоням, она этого даже не чувствовала, как не понимала, куда едет и зачем. Только оказавшись на каком-то перекрестке, где долго горел красный свет, она словно очнулась, услышав из джипа с откинутым брезентовым верхом, притормозившего рядом, надрывные, искаженные вопли рока: «I\'m on the highway to hell!» [11] И тут ее взгляд упал на вывеску перед элегантным фронтоном трехэтажки напротив: «Nordstrom». Это был один из популярных торговых центров Лос-Анджелеса. И она въехала в подземный гараж, долго кружила по пандусам и коридорам, пока наконец не нашла место чуть ли не в самой тупиковой точке этого улиточного лабиринта. Виола запарковала машину и, поднявшись на лифте, оказалась в ярком многолюдном зале универмага.

Она блуждала, как сомнамбула, среди опоясанных броскими тканями, задрапированных в тяжелый бархат и строго расчерченных плиссировкой манекенов, радуясь их немому соучастию в отрешенном мирке вещей, и они обращали к ней безжизненные глаза, проплывая мимо в своем красивом безразличии, в облаках воланов, буфов, сборок и бантов, разбрасывая, как конфетти, муаровые блестки, созвездия бисера и перламутровые фасады пуговиц и застежек.

Это кричащее, мурлыкающее и лепечущее на своем языке многообразие полностью захватило ее, и она с тупым и радостным упоением погрузилась в напоминающее павлиний хвост женское царство, забыв обо всем на свете и с покорностью рабыни отдаваясь шелковистому, свежепахнущему, чарующему соблазну вещей…

В какой-то момент она остановилась, стала перебирать все, что было ею выхвачено из богатого магазинного ассортимента: комбинации, юбки, шали, ремешки и сумочки, уложенные в глянцевые бумажные мешки с витыми тесемками, лаская руками и в то же время придирчиво рассматривая их узоры и фасоны… Неожиданно что-то вне этой клетки, затоваренной вещами, привлекло ее внимание. Она подняла глаза и в нескольких шагах от себя увидела ребенка, мальчика лет пяти, он растерянно крутил головой, будто искал кого-то, взгляд его остановился на ней, и он, улыбнувшись, громко закричал:

– Мама!

Виолу в этот момент ударила оглушающая, сбивающая с ног сумятица чувств, в голове мелькнула дикая мысль, что этот мальчик – ее ребенок, потерянный на четвертом месяце беременности за несколько лет до встречи с Юлианом, но чудом выживший и спрятанный от нее. И она пошла к нему, протягивая руки и шепча пересохшими губами: «Сыночек, кроха моя…» И в ту же секунду из-за ее спины выскочила высокая женщина в черной лайковой куртке и с птичьим щебетанием бросилась к малышу, прижимая его к себе и что-то строго выговаривая…

Виола сделала шаг в сторону и медленно опустилась на край небольшого постамента, уставленного разновеликими столбиками с бижутерией. Голова ее кружилась. Кто-то над ней произнес: «Вам дурно? Вызвать врача»? Она только качала головой, не в силах разговаривать. Потом мужская рука с золотым перстнем легла на рукоять тележки, в которую она вцепилась, как птица, потерявшая способность взлететь, – обреченно и отчаянно, сдавливая побелевшими пальцами никелированную сетку, и она услышала спокойный мужской голос:

– Как вы себя чувствуете? На вас лица нет.

– Все хорошо, – сказала Виола, повинуясь традиционной американской манере скрывать свои переживания, и беспомощно подняла глаза. Перед ней стоял мужчина в голубовато-сером костюме, со скупой дежурной улыбкой на круглом лице. На его мизинце мерцал золотой перстень с шестиугольным агатом.

– Меня зовут Энди. Я менеджер магазина, – сказал мужчина. – Я за вами уже полчаса как наблюдаю. Вам, считайте, повезло. Вы вовремя остановились. Мне с подобными сценами, к сожалению, приходилось сталкиваться не один раз. Мы это явление называем «нордстромания». Почему-то случается почти всегда с женщинами… Просто какая-то болезнь, а может быть, попытка сбежать от реальности. Я все же немного психолог по роду работы… Хочу дать вам совет: сходите в кино, развейтесь… Какой-нибудь легкий триллер или глупая комедия – самое милое дело. Иллюзия кино вам обойдется намного дешевле, чем иллюзия вещей, за которые, судя по вашему выбору, надо было бы уплатить несколько тысяч…

И с этими словами он снял с ее плеча сумочку – темно-красную Палому Пикассо, к застежке которой была приторочена яркая магазинная бирка, и помог Виоле подняться. В ее глазах дрожали слезы. Только сейчас до нее дошло, что, выскочив из машины со связкой ключей в руке, она забыла на сиденье свою сумочку с деньгами и документами и двигалась с тележкой не к кассе, а к выходу, плохо понимая логику своих действий. Там, у выхода, ее скорее всего бы арестовали за воровство. Она находилась буквально в нескольких шагах от «дороги в ад», и только ребенок, с которым она встретилась глазами, спас ее от последнего шага, будто был послан к ней из ее прошлого во спасение, как ангел, которого это прошлое материализовало, чтобы через миг забрать в светлые палаты отверженных и отторгнутых от мира сего.

Чакона

Домой она доехала вконец обессиленная, остановившись по дороге, чтобы выпить чашку кофе. Она зашла в полутемную прихожую, на ходу снимая с себя кольца, сбрасывая туфли и одежду и, когда дошла до ванной комнаты, была уже совсем голая, только крестик оставался на ней. «В душ… скорее в душ», – пробормотала она, пытаясь расстегнуть замок цепочки, пальцы соскальзывали… Она стояла перед зеркалом, разглядывая свое изможденное лицо, размытые следы туши под глазами, спутанные волосы на лбу… Наконец замочек расстегнулся, и она, прежде чем положить крестик на мраморную плиту умывальника, отметила мельком, что надо бы подбрить подмышки, и уже напоследок рассеянно оглядела себя в зеркале. Она заметила какую-то несуразность, ассиметрию в своем отражении и, еще не очень понимая, в чем дело, с недоумением, присмотрелась к плечам и тихо ахнула, а губы прошептали почти беззвучно: «Только не это…»

На ее плечах явно были два синяка, оставшиеся от рук Варшавского. Причем на левом плече, возле ключицы, иссиня-бурое крабовидное пятно уже расплылось до размера квотера, на правом – пятнышко было поменьше и побледнее, напоминая выцветшую кляксу из детской тетради.

Она с каким-то беспомощным отчаянием начала тереть это маленькое пятно, словно избавление от него давало путь к спасению, высвечивало щелку в запутанном лабиринте, прошмыгнув в которую можно себя спасти. «Как пригвоздил… – промелькнуло у нее в голове, и в ту же секунду она вздрогнула как ошпаренная – Юлиан!»

– Только не это, – произнесла она вслух. – Что мне делать, Господи, помоги…

Она вдруг совершенно ясно осознала безысходность ситуации: спрятать эти следы от Юлиана не было никакой возможности… Она мысленно перебирала варианты спасения: скрыть синяки под тесемками нижнего белья, сказаться больной, простуженной, спать в пижаме в эти душные ночи, запирать дверь в ванную, чтобы он ненароком не зашел, ложиться в постель, когда он уже заснет… Она хваталась за воображаемые хрупкие соломинки, пустышки и чувствовала, как вместе с ними идет ко дну, потому что ее мужчина непременно бы оголил это плечо и это место у ключицы, которое он любил целовать; и она закрыла глаза и подумала, что есть прекрасный выход из положения: подняться на крышу и оттуда прыгнуть на плиты тротуара лицом вниз, плашмя…

«Господи, придумай что-нибудь, спаси меня, – прошептала она, скрестив руки и закрыв синяки ладонями. – Ты же подарил мне этого ребенка, пусть не моего, но он меня спас, Господи». Она запрокинула голову и попыталась сосредоточиться. «Не впадай в панику, девочка, – сказала она себе. – Выход есть, и только ты должна его найти… Думай, думай…» Она отчаянно пыталась зацепиться за мысль, блуждающую где-то рядом, но ускользающую, будто рыбешка из рук… «Что-то, связанное с машиной, – сосредоточенно сказала она, наморщив лоб. – Машина… Авария?.. Нет, что-то другое… Вот!»

Она вдруг вспомнила, как недели три назад, выходя из машины в подземной парковке, не смогла полностью открыть дверь, потому что чужая машина оказалась запаркованной слишком близко; дверь спружинила, когда она уже поставила обе ноги на пол гаража и острым верхним углом царапнула ее по плечу, слегка повредив блузку. Потом вечером она увидела едва заметный красноватый след в этом месте. Как раз там, где теперь виднелся жуткий расплывшийся синяк.

«Значит, вот что произошло… Я поставила машину и открыла дверь… и вдруг пчела залетела внутрь, я страшно испугалась, рванулась… и, выскакивая из машины, углом двери оцарапала себе плечо. Сильно оцарапала? Да… очень сильно. Понимаешь, Жюля, я ведь трусиха, это я притворяюсь сильной… Я трусиха, я с детства боюсь пчел… А это была …. нет, это был шмель, огромный, со злющими глазами… и я просто в панике так рванулась в сторону, что плечом напоролась на угол двери и кровь…»

Она стояла перед зеркалом с глуповато-счастливой блуждающей улыбкой, непохожая на себя, увидевшая себя такой, какой мы бываем в минуты особо сильных эмоций, искажающих нас, делающих простоволосыми, босыми холопами нашего страха, готовыми бросить кровавый комок своего сердца на жертвенный алтарь ради того, чтобы освободиться от этого страха, спасая своих любимых и тем самым спасая себя.

И она с той же обессиленной, будто прилипшей к лицу улыбкой приблизила свою правую руку к плечу и со всей силы, впившись ногтями в синюю отметину, рванула руку книзу, к соску. Сразу кровь проступила горячими пунцовыми кляксочками… и она, подвывая от боли и жжения, наклонила голову, рассматривая это месиво, напоминающее звездное скопление с огромной разлетающейся туманностью в центре.

Потом она открыла холодную воду, встала под душ и уже с затихающей радостью смотрела, как бегут по телу розовые потеки… Шум льющейся воды заставил ее уйти в забвение, и перед ней замелькали картинки, выхваченные внезапной шоковой памятью бог весть откуда, из неразрезанных страниц книги встреч и расставаний. Она вспомнила эпизод своей ленинградской юности. Ей было лет пятнадцать, и однажды она с подружкой попала в клубный драмкружок, где шла репетиция. Подружка убежала с кем-то шептаться, а она тихонько пробралась к последнему ряду и присела на самый краешек потертого плюшевого стула, стоявшего в проходе. Там был хороший обзор, и она смотрела, как двое заспанных парней вели невнятный диалог на маленькой сцене, задник которой был заставлен перекошенными пюпитрами, щитами от старых декораций и прочей пыльной атрибутикой. Сутулый мужчина в очках, руководитель студии, нервно кричал с первого ряда: «Не останавливайся, Митя, забыл – импровизируй, главное не останавливайся. Публика – дура! Я тебе это сто раз уже говорил!» А потом на сцену поднялся красивый парень в модной кожаной куртке, и какая-то девушка, помахав ему рукой, уселась в первом ряду рядом с руководителем и вся выгнулась, подавшись вперед… Ее облегал тугой свитерок из вискозы, и ее фигура эффектно светилась в дымных лучах направленных на подиум прожекторов. Парень, улыбнувшись ей, начал читать стихи. И Виола тоже подалась вперед, положив свои руки на колени, но не плашмя, а как пианист на клавиатуру, изогнув кисти и упираясь пальчиками в подол своей юбки, натянутый будто холст на подрамнике. Она во все глаза смотрела на парня, на его губы – ей страшно хотелось не пропустить ни одного слова. Эти стихи ее словно заворожили. И в какой-то момент она вдруг поняла, что парень со сцены читает стихи не своей пассии в первом ряду, а ей, сидящей в самом конце, в проходе… И другие это тоже поняли, стали оглядываться на нее… Она поймала сначала недоуменный, потом злой взгляд девушки с первого ряда, а парень на сцене, словно завороженный, не сводил с нее глаз, пару раз сбился и, краснея, исправился, всё так же глядя поверх всех на нее одну.

И сейчас, стоя под бегущими по телу струйками воды, она вспомнила эти стихи и забормотала их, подставляя воде лицо, и оттого строки звучали с каким-то прекрасным журчащим сопровождением:

А я соблазнил королевскую дочь,

И жить мне осталась всего только ночь…

А в старом замке,

Наглухо замкнутом,

Преклонит колено

Моя королева…

Безумные глаза Варшавского внезапно выплыли из свеже-рассеченного пласта памяти, и она услышала его срывающийся, наполненный мольбой голос, но ничто не шевельнулось в ней. И она совершенно спокойно подумала, что он ей лгал в каждом слове, выворачивал наизнанку каждую фразу ради одного – обладать ею, прикасаться к ней, любить ее глазами и телом, и ради этого обладания он готов был причинить ей любую боль, как будто все им говоренное раньше, все прекраснодушное и многомудрое осталось за бортом этого неуправляемого, отданного сокрушающим волнам суденышка – этой неизбывной и всепоглощающей страсти…

Она вышла из ванной, почти не чувствуя своего тела, оно будто одеревенело, покрылось гусиной кожей. Сжав зубы, она смазала ранку иодом и заклеила пластырем. И в эти минуты все произошедшее с ней внезапно вспыхнуло в ее памяти полузабытой сценой из давно виденного черно-белого фильма, когда женщина бежит по узкой пустынной улице, слыша за спиной учащенное дыхание преследователя, отчаянно толкаясь в первые попавшиеся двери, которые как назло все заперты. Казалось, от погони уже не уйти и вот-вот наступит развязка, но внезапно чья-то добрая рука отворяет дверь к спасению…

И она подумала о том, что эти, похожие на страшный эпизод преследования несколько безумных часов, вырванных из нормального существования, из ежедневной рутины, этот бег почти на пределе, на сужающем аорту хрипе, не обескровил ее и не сломал, а стал апофеозом хрупкой человеческой души.

И в этом заключалась самая неопровержимая, самая главная победа в ее жизни.

Поэт

Некто позвонил в понедельник рано утром и оставил невнятное сообщение, из которого было понятно, что человеку позарез необходимо увидеть психотерапевта, но ни имени, ни координат звонивший не назвал. Второй раз он позвонил ближе к вечеру и в той же манере с кашей во рту выдавил свое имя – Александр – и просьбу назначить время. Юлиан ему перезвонил через полчаса. Разговор получился почти односторонний. Мужчина мялся и, как показалось Юлиану, был пьян, язык его заплетался, и он бубнил что-то о денежных затруднениях, но когда Юлиан предложил сделать бесплатную консультацию, неожиданно пробормотал: «Нет-нет, я заплачу. За бесплатно здесь ничего хорошего не бывает».

Клиент, однако, в положенное время не явился. Юлиан прождал его четверть часа, потом закрыл свой лэптоп, чертыхнулся и, не запирая офиса, пошел в туалет. Когда он вернулся, увидел в приемной скрюченного, сидящего с обреченным видом человека.

– Вы хотя бы позвонили, что опаздываете, – сказал Юлиан. – Мое время очень дорого стоит. Я же вас предупредил, когда мы говорили по телефону, что надо приходить на прием заранее, минут за десять, чтобы отдышаться, собраться с мыслями, – это в ваших – не в моих интересах.

Мужчина виновато пожал плечами и, не поднимая головы, произнес что-то неразборчивое, при этом он покрутил костлявой кистью, на которой болтались наручные часы, опоясанные дешевым затасканным ремешком. Во всем его облике чувствовалась небрежность опустившегося, безразличного к одежде человека. На нем мешковато сидела серая куртка, забрызганная бурыми пятнами от вина, брюки лоснились на коленях, выдернутые нитки торчали во все стороны, а по черным нечищеным башмакам можно было бы воссоздать облик тупорылого угольного утюга прадедушкиных времен. На одном башмаке шнурки развязались и свисали двумя иссякающими струйками.

– Я ведь не могу подлаживаться под вас, под ваше расписание, мы уже потеряли двадцать минут времени, – продолжал с некоторой садистской настойчивостью распекать клиента Юлиан, но в эту минуту мужчина поднял голову. Что-то в его лице было подкупающе искреннее, и в глазах у него мелькнула печальная обреченность, за которой чувствовалась не суетная попытка оправдаться, а внутреннее достоинство, шаткое, но все же еще не задавленное окончательно обстоятельствами жизни.

– Ладно… Вам повезло, что после вас у меня никого нет, так что можем начать сеанс через пять минут…

Александр неуклюже стащил с головы жалкую кепку, оголив нежно опушенную плешь и ровно ниспадающие с затылка пряди русых волос. Без кепки он сразу приобрел облик более благородный, чем-то напомнив Алешу Карамазова из пырьевского фильма.

– Знаете, с этими часами происходят непонятные вещи, – сказал он. – Останавливаются без всякой причины. Когда им захочется. Я уж батарейку два раза менял.

– А вам не приходило в голову, что батарейка здесь ни при чем. Часы старые, их жизненный цикл подошел к концу, – все еще немного раздраженным тоном ответствовал Юлиан.

– Может быть, вы правы, у меня с недавних пор возникло ощущение, что часы просто копируют меня. Кругооборот механизма повторяет кругооборот организма.

– Ну, вы еще не в той возрастной категории, чтобы говорить о своей изношенности, а если есть причина и она в моей компетенции – расскажите. Я здесь, чтобы вам помочь.

Пациент какое-то время молчал и вдруг заговорил, словно преодолел свою скованность, выплюнул изо рта камешки косноязычия, и голос его зазвучал по-другому:

– Жизнь потеряла смысл. Я вот вслушиваюсь в эту фразу. И понимаю, что она – как абсолютно замкнутая система. Ее можно произнести и так: смысл потерял жизнь – такое зеркальное отражение модели бытия, лишенной будущего. Неизбежная дуэль между словами «смысл» и «жизнь», и они поражают друг друга, на каком бы расстоянии они не отстояли друг от друга. Бессмыслица жизни и безжизненность смысла – две тупиковые улицы. Никуда не ведут, а назад повернуться – значит стать перед другой неразрешимой задачей: куда же двигаться?

Он запнулся и виновато посмотрел на Юлиана.

– Извините за всю эту софистику, мне просто самому надо понять… У меня ум за разум заходит, я чувствую, что во мне идет такой процесс саморазрушения, и я не знаю, как его остановить, и наверное, даже не хочу его останавливать. Меня когда-то зацепила одна фраза из братьев Карамазовых: «Все отвечают за всех». Она мне всегда казалась неким оправданием русской идеи, поиском смысла жизни через такой христианский социализм, что ли… Вы, вообще, как относитесь к Достоевскому?

– Как я отношусь к Достоевскому? – задумчиво переспросил Юлиан, и снова почувствовал нарастающее внутри раздражение, но тут же подавил его и, слегка пожав плечами, ответил:

– Я не являюсь его большим поклонником, он мне, знаете ли, напоминает человека, который мечется в поисках им же самим запрятанных ценностей, роет сложные ходы, а за ним в эти катакомбы лезут его герои, не очень-то понимая, почему их уводят к истине такими непростыми путями. То есть психику человеческую он постоянно испытывает на разрыв, и это мне, как психологу, интересно… до определенного момента. Но возникает вопрос, что же движет автором? И я прихожу к выводу, что движут им одновременно и возвышенные, и низменные страсти: деньги, страсть к игре, любовь к русской идее или ненависть к чужакам, осквернившим эту идею… А почему вы спрашиваете: не все ли вам равно, как я отношусь к Достоевскому?

– Простите меня, вы правы, я просто подумал, что в моей теперешней жизни вот эта формула: «Все отвечают за всех» была бы моим спасением.

– Скажите, какая у вас специальность? – спросил Юлиан.

– Я поэт.

– Поэт – это не специальность.

– Возможно, но для меня на сегодняшний день поэзия – та соломинка, за которую я хватаюсь и даже удерживаюсь на плаву. Я сейчас пособие получаю, нигде не работаю, иногда пописываю в газеты, журналы… Они мои стихи печатают, но редко. Стиль мой не очень подходит, не та тематика. Но это моя жизнь. Мое последнее алиби и оправдание моего существования перед Богом.

Марсель

Он сотворил улыбку, больше похожую на гримасу, и достал из бокового кармана сложенный вчетверо лист бумаги.

– Я прошлую ночь не спал, все думал, как я буду психотерапевту о себе рассказывать, какими словами… Ничего так и не придумал, зато написал стихи. Можно я вам почитаю?

Юлиан кивнул.

– Я не вычитывал еще и знаки препинания не везде проставил. Это я так, для себя отмечаю… Вот, послушайте:

Мне досталось место в первом ряду партера…

Кино уже началось. Я ненавижу сидеть

в грубом приближении к экрану,

где лица актеров напоминают

марсианский пейзаж с ручейками капилляров,

впадающих в глубокие ущелья морщин,

рассекающих лицо от крыльев носа

до подбородка…

И нетрудно увидеть пещерные наросты

в ноздре главного героя

и следы оспин на его щеке

и воронью лапу у виска…

а пот, проступающий на лбу,

напоминает мыльные пузыри

на бугристом комке отжатого белья.

Но я терпел все эти неудобства

близкого соприкосновения с крупным планом,

мысленно поругивая режиссера

за любовь к наплывам… я терпел…

я ждал вознаграждения за свое терпение,

и оно пришло в сцене, которую только и надо

смотреть с первого ряда, если ты оказался

в старом кинотеатре, где экран от зала

отделяет узкая рампа.

И все во мне сжалось от предчувствия,

хотя на экране воцарилась тьма

и только журчал проектор,

как далекий лесной ключ…

Но в этой темноте двигалась тень,

тень обнаженной женщины…

и я был единственным, кто увидел

петельку слюны у нее на подгубье

и мистерию соска, отделившегося от тела…

Камера медленно обошла ее сзади,

и черный водопад ее волос

заструился по моей щеке…

А затем включился звук.

Я услышал щелканье босых ступней

по прохладным паркетинам,

и внезапно солнечный взрыв

ослепил меня.

Женщина распахнула ставни,

и я от этого немыслимого света

зажмурил глаза, а когда их открыл,

она уже торопливо спускалась по лестнице,

прижав локтем сумочку к бедру…

и долго еще ее каблучки стучали по брусчатке…

Это было в Марселе,

и корабельный гудок как послесловие

солнечного взрыва

угасал над городским смогом,

оставляя на сердце горький осадок

чего-то…

Он замолчал.

– Это всё? – спросил Юлиан.

– Да. Это конец стихотворения, – сказал он, не поднимая глаз, потом сложил вчетверо листок и продолжал держать его, слегка проглаживая пальцами на сгибах.

– А вы бывали в Марселе?

– Нет, никогда не бывал.

– Вы женаты?

– Жена от меня ушла три месяца назад.

– Вас Александром зовут, верно?

– Александр. Можно просто Саша.

– Саша, я не специалист в поэзии, не могу вам даже сказать – понравились ли мне ваши стихи, но мне понравилось, что вы в них ищете самого себя. И я понимаю, что уход жены для вас тяжелое испытание, а стихи словно держат вас на плаву. Но вам сейчас не это надо, вам не закрываться надо в своей скорлупе, в своих страданиях, пусть при этом из вас льются стихи, как Млечный Путь, вам необходимо другое… И вы, наверное, пришли ко мне, чтобы вылезти из этой скорлупы или, говоря вашим же языком, найти выход из тупиковой улицы. А знаете, как на самом деле надо искать выход из тупика? Надо не пятиться назад – это то, что вы делаете, а развернуться на 180 градусов, и тогда станет понятно, куда следует направить себя. Понимаете, о чем я говорю?

– Развернуться на 180 градусов – значит повернуться лицом к реальности. Я пробовал… Распахнул ставни… и чуть не ослеп. Лучше пятиться в темноте… если и провалюсь в яму, хоть не замечу… Все произойдет, даст Бог, быстро. Знаете, недели через две после того, как она ушла, я был в страшном отчаянье. Выпил водки, не помогло, свечу зажег, решил помолиться… с Богом, что ли, поговорить, чтобы не было так страшно, но легче не стало… Только ее голос так тихо-тихо журчал в комнате, и я выскочил, побежал по улице. В горле ком и какое-то странное щекотание – будто гортанью на расческе играю… знаете, как в детстве, мы на расческе играли через бумажку, и часто губы начинала сводить щекотка… В общем, чувствую, меня этот ком в горле душить начинает. Три часа ночи, на улице сильный ветер и никого. Только пальмовые листья шуршат, создают такое шумовое ощущение прибоя. И еще мимо меня время от времени проезжают на потертых «бьюиках» и «линкольнах» черные автомобильные воры. Их тактика простая: выбирают машину поинтереснее и бросают кирпич в стекло левой двери. Если повезло и машина не на аларме, тут же открывают дверь и вытаскивают изнутри что могут: радио, вещи, кассетник… И я ищу в небе хоть звездочку одну – ничего не вижу… ничего, кроме черного неба. И я вдруг понимаю, что превращаюсь в аннигилирующую саму себя звезду, в такую черную дыру… А эти дыры уже не испускают свет – только поглощают. Я чуть с ума не сошел той ночью…

Собеседник

Юлиан откинулся в кресле и развел руками:

– Да, вы действительно герой из Достоевского. Они тоже отчаянно рефлексируют или смиренно сносят страдания. Гениально! Может быть, Фрейд и прав, он считал Достоевского лучшим из мировых писателей. Достоевский, пожалуй, в этом смысле действительно гений, потому что он, как Крысолов из Гамельна, ведет их всех – и читателей, и героев за своей дудочкой. И они покорно идут за ним. И вот вы туда же… Послушайте, Саша… – Юлиан сделал паузу. – Все отвечают за всех… так кажется? А почему бы вам не произвести одну простую математическую операцию, которая все сразу поставит на свои места. Помните, как в школе сокращали дроби или правую и левую части уравнения. И если вы это множество сократите до единицы, получится не Достоевский с его униженными и оскорбленными, а какой-нибудь Милтон Фридман с простой логикой свободного человека, и формула будет звучать так: каждый отвечает за себя. Как вам такой поворот?

– Мне не нравится. Я таких людей здесь нередко встречаю. Они окружили себя комфортом, и все трагедии, что происходят вокруг с их близкими, их не волнуют. Это другой мир, в который они не заглядывают… Не дай Бог увидеть чужое горе, еще, гляди, денег попросят и настроение подпортят – это их философия, и я никогда в их шкуру не влезу. У меня будет отторжение.

– Я бы хотел вам помочь, но вы мне должны рассказать, что у вас произошло, не прибегая к Достоевскому, а как в стихотворении, максимально приблизясь к экрану, с деталями, которые, как занозы сидят в вашей душе… Насколько я могу судить, уход жены стал главной причиной угасания вашего жизненного тонуса и появления всех этих депрессивных мыслей?

Александр снова попытался закрыться улыбкой, но вышла гримаса, и он кулаком быстро стер слезу со щеки.

– Я, в общем-то, не виню ее, не имею права. Я сам причина своих несчастий. Это все мне понятно.

– Она полюбила другого?

– Да, у нее появился мужчина.

– Достойный?

– Что?

– Достойный мужчина? Лучше вас? Интереснее как собеседник? При деньгах, квартире?… О других плюсах мы сейчас не говорим.

– Нет, я не думаю, что он как собеседник интереснее, хотя… можно ведь и с поленом вести беседу. Полено умеет слушать и даже возгораться. А деньги у него, конечно, есть… не такие уж большие, но он работает в компании. Наверно, получает премиальные, имеет страховки…

– Саша, а если бы я вашей жене задал тот же вопрос о ваших достоинствах, как собеседника и как человека, на которого можно опереться, подумайте и скажите: сколько бы она вам поставила баллов по десятибальной системе?

Александр мучительно потер ладонью подбородок:

– По крайней мере, когда-то я был для нее не просто собеседником, она любила слушать мои стихи, она понимала нюансы в них, и мне казалось, что это восхищение будет для нее вечной приманкой, но я, видимо, переоценил себя или наоборот – недооценил ее… И думаю, ей просто стало со мной скучно, ее перестали трогать вещи, которые раньше вызывали восторг, – я говорю о стихах. Может быть, я что-то потерял в ее глазах…

– Мне кажется, вы потеряли жизненный тонус, свой темперамент. Вы стали одиноким зрителем в первом ряду партера. Крупный план вас раздражает, вы видите гнойнички и оспины на коже героя, а на деле – это ваше лицо, с которым вы живете в разладе. Вы превратились в скучное домашнее существо в стоптанных тапочках, вас разлюбили, потому что вы, в первую очередь, разлюбили себя. Вы не охотник и даже не хранитель очага – вы изгой в собственном доме, потому что огонь, который в вас горел, – погас, и вы не хотите даже рукой пошевелить, чтобы его разжечь.

Связки

Юлиан говорил резко, внутренне приняв решение ударить пациента по самым болевым точкам без жалости, втыкая вокруг него ножи, как цирковой каскадер, и делая это с немалым и для себя, и для пациента риском. Он сам не сумел бы объяснить, почему принял это опасное решение, но теперь уже не мог остановиться. Глядя на потерянное лицо Александра, он решил чуть снизить накал атаки и сменить направление удара.

– Поймите, я не призываю вас одним махом разрубить этот узел. Начните с малого. Перво-наперво я вам посоветовал бы поменять внешний вид, что в вашей ситуации означало бы поменять образ жизни. Вы живете в Калифорнии, а выглядите, как питерский пролетарий эпохи Зощенко. Выкиньте в мусорник эти жуткие туфли, сработанные индийскими рабами. Оденьте сандалии на босу ногу или очень популярные здесь мокасины… Брюки немедленно смените на шорты, футболочку купите с каким-нибудь вызывающе-нежным дизайном, вроде вчера мною увиденного: силуэт потягивающейся киски, высоко выгнувшей зад, и текст: «Touch me…». Но главное – смените прическу. Сходите к Вилли, у которого салон на Дохини. Он – гей. У него золотые руки. Пусть он поколдует над вашей запущенной головой. Я бы посоветовал конский хвостик или даже косичку… Но ему виднее. Сразу хочу вас предупредить, Вилли обязательно начнет к вам клеиться. Не смущайтесь, он ко всем клеится. Я ему позвоню. Денег он с вас не возьмет. Пусть только уберет этот нелепый зализ из трех волосков у вас на макушке.

– А знаете, мне давно хотелось поменять прическу, затянуть сзади хвостик жгутом, у меня ведь длинные прямые волосы, но какой-то стопор возникал, не люблю выделяться.

– Да вы просто обязаны выделиться из толпы. Вы – поэт. Вам для этого не нужно краситься в зеленый цвет, превращаться в панка, но уйти от затхлого образа, в котором вы себя донашиваете, надо немедленно.

– Я не знаю, что со мной происходит, но почему-то я на все согласен. Мне подсознательно, наверное, давно уже хотелось себя поменять, вытащить из этой одежды… Я просто все время откладывал или отговорками занимался, вроде того что, вот, соберу стихи, издам новый сборник и стану другим человеком. Такой самообман игрока, прямо по Достоевскому: еще чуть-чуть – и стоп. Вот это «чуть-чуть» превратилось в заезженную пластинку, которую не знал, как остановить… А с уходом Нины и желание останавливать пропало…

– Вы полностью прервали свое общение с женой?

– Я разговаривал с ней пару раз по телефону.

– Кто кому звонил?

– Я – ей. Один раз она мне приснилась. Будто звала, помощи просила. Я позвонил, спросил не заболела ли, а во второй раз на ее имя посылка пришла…

– Что-то из этих разговоров вам стало понятно? Как она звучала? Вы почувствовали беззаботность, раскрепощение в ее голосе или напряженность, озабоченность… Счастлива ли она?

– Не знаю. Голос у нее был будничный, немного настороженный, видимо, она боялась, что я начну о чем-то просить. Но затем, когда услышала, что я никаких претензий не предъявляю, она вроде расслабилась и даже спросила, чем я питаюсь и убираю ли квартиру.

– Три месяца… – задумчиво произнес Юлиан. – Знаете, не случайно здесь, в Америке, когда человека берут на работу, ему дают испытательный срок три месяца, после чего хозяин принимает решение: подписать с работником трудовой договор или отправить восвояси. В нашей обыденной жизни, думаю, происходит то же самое. Женщина либо упоенно живет с новым любовником, находясь в такой эйфории, что о попытках вернуть ее не может быть и речи, либо к концу испытательного срока какие-то вещи ее уже начинают раздражать, какие-то его привычки, рассуждения. Она ведь сравнивает – иногда невольно – но сравнивает с тем, с кем жила все эти годы до разрыва. Сколько вы вместе были?

– Почти семь лет.

– Вы видели ее после ухода?

– Один раз, издали.

– Она вас видела?

– Нет, я, похоже, был в тени, метрах в двадцати от нее, она в мою сторону не смотрела.

– Как она выглядела?

– Ну, я бы сказал – озабоченно. Может быть, просто задумалась…

– А ведь это ниточка, за которую можно ухватиться… Какая-никакая зацепка. Что-то ее грызет. Не все складывается так, как хотелось бы. Вот здесь бы и выйти на сцену герою нашего времени. Поразить ее, ошеломить даже…

– Какому герою?

– Нашему американскому супермену. Вы сейчас поймете, о чем я говорю. Этих героев массовка создала и продолжает создавать неисчислимое множество, и у всех у них есть одна очень необычная черта, так сказать, общий знаменатель. Они умеют преображаться: кто в жука или летучую мышь, кто в рыцаря ночи или в Зорро… А то и просто в какого-нибудь универсального человечка. Поймите, у вас нет иного пути. Преобразите себя, заставьте ее любить себя опять и сильнее, чем раньше.

– Я совершенно не представляю, как это сделать.

– Скажите, стихотворение, которое вы читали, написано по свежим следам или это дань воспоминанию?

– В общем-то, я бы сказал – плод фантазии.

– Как? Неужели вам не приходилось сидеть в первом ряду партера перед широким экраном?

– Приходилось. Но сюжет стихотворения вымышлен.

– Сюжет? А по-моему, там есть только три вопля: хочу, хочу и еще раз хочу. Александр, сюжеты в стихах создают хорошо обеспеченные, окруженные любящими женщинами поэты-лауреаты. Их мало в природе, вы – не из их числа. Ваше стихотворение – вой одинокого степного волка… Вы помните этот роман?

– Помню, конечно.

– Хорошо помните? Я спрашиваю так настойчиво, потому что когда-то эта вещь Гессе стала для меня вроде учебника по психологии. Мятущихся героев в мировой литературе есть великое множество, но герой «Степного волка» более подходящ для сравнительного анализа, чем многие другие, потому что он одновременно отрицатель пошлости бытия и ее адепт. Он без этой пошлости сам бы опошлился, чтобы ненавидеть и презирать себя, нелюбимого. Такие типажи и Чехов любил изображать. Может быть, даже Гессе и перенял характер своего героя из чеховских интеллигентов, всех этих тузенбахов…

Понимаете, о чем я говорю? Вы тоже раб своего постепенного угасания. Но вас от степного волка отличает то, что он ненавидел мир вокруг себя, а вы ненавидете себя в этом мире. Он ненавидел пошлость, но жил в комфорте, окружив себя книгами, музыкой… Вы же завязли в однополярном мире собственной беспомощности, и вы сами должны себя оттуда вытащить. Просто взять себя за шиворот и вытащить. Его вытаскивала женщина. Вам, кроме вас, никто не поможет. Вы меня слышите? Подойдите к окну и распахните ставни, как та женщина, скорее всего, реальная в нереальном Марселе.

– Фу, черт, вы меня просто как плетьми исхлестали. Даже жарко стало.

– Жалко? Кого?

– Не-ет, я сказал жаром меня всего обдало. Конечно, это она – Нина… ее тело, ее слюнка на нижней губе, ее волосы – она вся, какой я ее вижу каждую ночь. Я просто превращаюсь в нее, понимаете, я живу в ней, ложусь в постель один и погружаюсь в нее… А несколько раз я буквально проигрывал сон, который мне приснился и который, по сути, был повторением стихотворения Набокова. У него есть такое стихотворение – «Лилит»…

– Опять Лилит?.. Не обращайте внимания, это моя герл-френд недавно мне про какую-то Лилит рассказывала. Она ведь, согласно легенде, стала ведьмой, ревнивой патлатой ведьмой…

– Нет-нет… у Набокова все сложнее. Там рай и ад, там… нет, нельзя стихи объяснять. Если у вас будет возможность, прочтите это стихотворение, и вы поймете, о чем я хотел бы рассказать, и не могу, не знаю как… Я когда-то у Мандельштама нашел поразительную фразу о том, что поэт по своей сути двуполое существо, и в стихах он расщепляет себя во имя внутреннего монолога. Для меня это звучит как постулат. Но то, что возможно в раскрепощенном мире стихов, совершенно немыслимо в жизни. Это мой приговор самому себе. Вы правы, я себя ненавижу и буквально с мазохизмом отдаюсь фантомам моей памяти, как астронавты в «Солярисе» Лема. Но что же мне делать? Как только я пытаюсь депортировать свое замороченное «я» в другие миры, оно опять возвращается…

Юлиан улыбнулся и, откинувшись в кресле, достал из кармана небольшую записную книжку с вложенной в сгиб шариковой ручкой.

– «Замороченное «я»» надо записать и на досуге подумать о его происхождении. Иногда такой анализ приносит любопытные продолжения… Знаете, Саша, у меня сейчас возникла одна мысль, но необходимо ваше соучастие. Я хочу, чтобы вы опять прочитали стихотворение, а я включу музыку, то есть получится что-то вроде мелодекламации, но не на публику – мне надо услышать, как трудятся голосовые связки души, а сие откровение только с музыкой и возможно. Хотите попробовать?

– Да, я читал в объявлении, что вы помогаете пациентам, разбавляя разговор такими музыкальными дивертисментами. Сразу стало очень интересно. Я люблю музыку. Иногда только ею и спасаюсь. У меня недавно проигрыватель сломался, так я чуть с ума не сошел.

– А телевизор у вас есть?

– Телевизор еще раньше сломался. Компьютер, правда, пока живой, но звуковая карта не работает. У меня почти все не работает. И скоро мозги поплывут…

– А если мозги поплывут, кто тогда будет слушать музыку, и превращаться в любимую женщину, и ее превращать в себя, и отделяться от земли, как сосок от груди, чтобы растворяться в звездах. Кто, я вас спрашиваю? Пьяный, никому не нужный, отупевший бродяга в тараканьей дыре?

– Не надо… прошу вас… – он низко опустил голову и покачал ею, как будто отталкивал накатывающиеся со всех сторон фантомы будущего.

– Разверните вашу бумажку, а хотите – читайте по памяти, даже если какое-то слово забудете, придет другое – и все получится… Я поставлю Чакону Баха. Вы любите Баха, Саша? Можете не отвечать… Отдайте ему ваши стихи… Он с ними поработает и сделает то, что вы сами не сумели… Бах выведет вас из темного душного зала на солнечную улицу Марселя. А это уже немало…

И Юлиан закрыл глаза, потому что ему не хотелось в этот момент смотреть на поэта, хотелось только слушать музыку и слово. Их соприкосновение, их мучительное проникновение друг в друга, их телесную близость и духовное откровение, вызывающее вспышку в сознании ярче магниевой и разливающее по всем порам, кавернам и капиллярам свой исцеляющий речитатив. И он знал, что в эту минуту комната с теми, кто в ней находился, оторвалась от земли, удаляясь от радужных огней и красиво убранных витрин, от суеты и тщеты, приобретая свое единственное место в пространстве и свой единственный, неповторимый и неделимый статус последней надежды.

Крошка

– Ну, продолжай, мне же интересно! – Виола, ополоснув голову от остатков краски для волос, уселась на диван, подвернув под себя ноги и чем-то напомнив андерсеновскую русалку на копенгагенском пирсе.

Юлиан протянул ей бокал вина.

– Ты даже не представляешь, Ключик, какому риску я себя подверг, нарушив все возможные этические постулаты психотерапевта. Я фактически устроил пациенту допрос с пристрастием. Даже не допрос, а психическую атаку. В какой-то момент мне его стало чертовски жалко. Я понимал, что добиваю его, но это был единственный способ, последняя попытка заставить клиента вылететь в окно.

– Куда вылететь? – спросила Виола, округлив глаза.

– В окно, к солнцу. Знаешь, как птичка, которая впорхнула случайно в форточку– мечется, а выход найти не может, потому что паника и страх полностью лишили ее ориентации. А тут еще какой-то бескрылый бегает, пытается ей указать путь к свободе.

– Жюль, а вдруг он на тебя пожалуется?

– Не пожалуется. Во-первых, ему такое и в голову не придет. Он не просто уходил от меня, он улетал, у него начинали отрастать крылья. А во-вторых, я у него денег не взял, сказал, что первая консультация бесплатно. А значит, я имел право рассказать ему о моем методе или привести примеры, не связанные напрямую с его конкретной проблемой.

– А если он придет во второй раз?

– Я очень надеюсь, что придет. Мне ему действительно хочется помочь. Но я втайне надеюсь, что он придет в совершенно другом виде. Он мне даже пообещал.

– А ты? – спросила Виола. – Что с тобой произошло?

– А я закрыл глаза и испытал самые пронзительные по четкости восприятия секунды. Причем никаких конкретных мыслей у меня не возникало, а ощущение было такое, как будто произошло расслоение: душа и тело могли созерцать друг друга. Вот так, наверное, парашютист летит в свободном падении, и тело отрывается от души, то есть она не поспевает за ним, но вот парашют раскрылся, и они воссоединились… Я такой бахианы никогда в жизни, пожалуй, не испытывал.

– Это Джошуа Белл играл Чакону. Знаешь, у него совершенно волшебная скрипка, думаю Страдивари. Как она поет, его скрипочка! Как она плачет!

– Вспомнил еще один эпизод. Уже собираясь уходить, он извлек из тощего бумажника фотографию своей Нины. Я поглядел – такая довольно миниатюрного сложения женщина с миловидной мордашкой. Хотя совершенно не мой тип. Я, однако, прикинулся этаким «варшавским» и говорю, что вижу в ней средоточие нескольких женских характеров. Здесь и преданность, и кокетство, и любовь к риску, и тяга к домашнему уюту… словом, всего по чуть-чуть. Он вдруг рассмеялся и говорит: вы правы, хотите послушать, какую один поэт-обэриут дал классификацию жен? И он мне прочел совсем коротенькое стихотвореньице, очень забавное. Я уж точно не помню, но там смысл примерно такой: есть жены-стервы, жены-кобылы, жены-домашние клуни, а моя жена просто крошка – в ней всего понемножку.

Юлиан подошел к Виоле, обнял, приглаживая рукой ее мокрые волосы, и шепнул на ухо:

– Ты у меня тоже, в общем-то, крошка, особенно сейчас с мокрыми волосами… Похожа на воробышка под дождем.

– И всего во мне понемножку?

– Ну да… Хотя, я бы сказал – в меру.

И он поцеловал ее в заклеенный широким пластырем овал плеча.

«Диалог»

Мысль позвонить Варшавскому возникла у Юлиана совершенно случайно. Отдав свою машину на техосмотр, он размышлял о том, где бы убить час свободного времени, и тут увидел, что находится в двух кварталах от клиники доктора Левитадзе. Время было подходящее: полвторого. Если расписание Варшавского оставалось прежним, он, скорее всего, должен был медитировать в своем офисе.

Варшавский отозвался после первого же гудка, но в голосе его звучала настороженность, и создалось впечатление, что он говорит с оглядкой, словно его подслушивают.

– Не хотите посидеть со мной в кафе за чашкой кофе? – предложил Юлиан. – Я оказался рядом с вами, отдал машину в ремонт и появился часок свободного времени.

– Я кофе не пью, – ответил Варшавский.

– А чай?

– Чай стараюсь тоже избегать из-за кофеина…

– Вы и меня, похоже, стараетесь избегать, – рассмеялся Юлиан. – После последнего к нам визита вы будто в подполье ушли. Я спрашиваю у Виолы – в чем дело, пыталась ли она с вами созвониться, а она мне говорит, вы трубку не берете.

– У меня предотъездная лихорадка, – ответил Варшавский, и голос его зазвучал более раскрепощенно. – Надо успеть сделать массу дел, у меня длинный список, да и клиентура не иссякает. Как только я объявил в газете, что через две недели закрываю прием, так сразу хлынул поток страждущих.

– Вот и самое время набраться энергии. Тут рядом есть кафе, называется «Диалог». Они, между прочим, давят свежие соки. Вам апельсиновый сок дал бы хороший энергетический заряд.

– А что, это неплохая идея! – Варшавский повеселел. – Где, вы говорите, сие кафе находится?

Они сели за небольшой круглый столик на улице. Варшавский заказал высокий стакан свежевыжатого апельсинового сока и задумчиво помешивал его соломинкой. Юлиан бросал на него короткие, но внимательные взгляды. Что-то изменилось в облике звездочета. Появились усталость и безразличие. Он осунулся и как-то опростился, словно потерял интерес к жизни, и Юлиан, заметив бледно-желтое пятно у него на рубашке, сразу вспомнил поэта с его винными пятнами на куртке.

Разговор у них не клеился.

– У вас есть какая-то постоянная работа в России? – спросил Юлиан после долгой паузы. – Там сейчас, судя по газетам, суровые времена. Борьба с конкурентами усиливается, много заказных убийств, люди злые…

– То же, что и здесь, – поморщился Варшавский. – Только в Америке умеют скрывать социальные язвы хорошо подретушированным фасадом, а у нас всё на виду, но поверьте мне, будущее – там, а не здесь. Вот смотрите, Виола потеряла работу, ее выкинули на улицу, что бы она делала без вас? Я все вижу, через меня в этом офисе, – он небрежно махнул рукой в сторону клиники, – прошли сотни людей. Многие рассказывали о своих жизненных трагедиях. Очень грустно.

– А в России старики на помойках не роются в поисках пищи?

– В России другая беда: хорошие специалисты, ученые бегут из страны в поисках лучшей жизни. А лучшую жизнь надо создавать на своей земле, своими руками…

– Стать патриотом, борцом за светлое будущее с голой задницей и с шорами на глазах? Это уже ремейк, Леонард.

– Чепуха! Смотрите, израильтяне в пустыне, в своих кибуцах сумели и врагов одолеть, и создать крепкую державу, они сами ехали, их насильно никто на эти территории не затаскивал. И если вы, вместо того чтобы грудью защищать американский капитализм с его безжалостным конвейером, приехали в Россию, то вы бы поняли, как важно обрести смысл существования, а не прятаться от реальности в своих комфортабельных норках…

– Леонард, комфортабельная норка была добыта тяжким трудом, я пахал, как кибуцник, когда учился, и одновременно подрабатывал, чтобы выжить. Я, образно говоря, был брошен как рыба, привыкшая к пресной воде, – в морскую. Приходилось хватать ртом воздух и пуд соли съесть, пока привык к жизни в новой среде. И сегодня могу вам сказать так: зачем мне ваш пресный водоем, когда у меня есть океан.

– А если этот водоем – озеро Байкал, самое глубокое в мире! Я ведь вам не на Химкинском водохранилище предлагаю поселиться.

Юлиан покачал головой.

– Байкал давно не тот, что был, и весь процесс не имеет обратного хода. Лучше уж в океане. Опасно? Согласен. Много акул и всяких кусачих тварей, но зато приволье-то какое! И потом, мы с вами играемся в какую-то детскую игру… Помните, на разлинованной в клетку тетради рисовали условные корабли и потом пытались их уничтожить, тыкаясь по принципу системы координат в разные точки?

– Эта игра называется «Морской бой».

– Неважно, как она называется. На мировой сцене гибнут не бумажные корабли, а реальные подводные лодки, взрываются машины и целые города, и человек сегодня опять становится беззащитной игрушкой властей. Но капитализм все же отталкивается от утопии в правильном направлении, дает человеку выбор и права куда более реальные, чем ваши нынешние криминальные структуры. Здесь даже на животных боятся сейчас делать эксперименты, а там живые люди – подопытный материал. Знаете, как, например, проверяют на группе мышей их реакцию на боль? Подвергают всех электрошоку, сопровождая это дело световым или звуковым эффектом. И надо же, находятся одна-две особи, которые в следующий раз ведут себя, как прежде, значит, не дошло до них… Что ж, вдарим еще разок. А если это люди? Живые люди! Им каково?

Юлиан даже привстал и чуть наклонился к Варшавскому в полемическом задоре.

Варшавский раздраженно тряхнул головой:

– Что ж, история, как известно, повторяется дважды: один раз – как трагедия, другой – как комедия, что страшнее – не знаю. Наверное, все же в реальных обстоятельствах – это нечто среднее, вроде трагикомедии… И драматическая сцена России ничем не хуже американской, французской или китайской.

– А вам не кажется, что в России эта формула повторяемости зацикливается, и одна трагедия переходит в другую, только подретушированную, а та принимает облик веселой вдовы, но под маской скрывается все та же искалеченная жизнью старуха?

Варшавский опять поморщился, как от зубной боли:

– Историю не выбирают, как и страну. Какая есть… И все равно – это История с большой буквы.

– Плохо, когда История с большой буквы превращается в историю болезни.

Варшавский посмотрел на Юлиана долгим задумчивым взглядом.

– Мне пора, – сказал он. – Через полчаса надо начинать прием.

– Какого числа вы улетаете?

– У меня билеты на 12 декабря. Это воскресенье.

– Перед отъездом к нам не заглянете?

– Постараюсь позвонить. А зайти… Не знаю… куча дел впереди и всяческая суматоха… Больные, как я уже говорил, просто толпятся в приемной… Многим приходится отказывать.

– А-а, теперь понятно, почему на меня вдруг сынок набросился.

– Какой сынок? – спросил Варшавский.

– Тот, у которого мамаша слепая. Помните? Вы мне ее пытались подсунуть вместо Павлика-Юджина. А сынок мне чуть дырку в голове не сделал. Вчера пять раз звонил, уточнял время приема и спрашивал, действительно ли первая консультация бесплатная. Последний звонок от него поступил в десять вечера.

– Ну, я думаю это холостой выстрел.

– В каком смысле?

– Старуха неподдающаяся.

– А как же комната?

Варшавский рассмеялся:

– Теперь вы меня призываете к порядку? Мы, похоже, поменялись ролями. Я в лагерь пессимистов переметнулся. Шучу, конечно. Просто от старухи мало толку, а сынок ее нервный только усугубляет ситуацию, но я вам все же пожелаю успехов. И потом: комната вывезет… Так ведь?

Они поднялись. Юлиан, смял свой бумажный стаканчик от кофе и бросил его в мусорник, потом вскинул руку, посмотрел на часы и метнул хитроватую улыбку в сторону Варшавского:

– У меня к вам последний маленький вопрос: вы вот уедете, а комната опять превратится в обыкновенный рабочий офис, да?

– Не знаю, – ответил Варшавский после короткой паузы. – Господь нас одаривает иногда удивительными дарами, но с ним, как на базаре, не сторгуешься. Все может кончиться хоть завтра, а может и служить вам еще не один год. Это уже мне не подвластная область.

Валентин

В дверь робко постучались.

– Входите, – буркнул Юлиан.

Стук повторился, приняв форму какой-то дерганой морзянки неопохмелившегося телеграфиста…

– Да входите же, – крикнул Юлиан.

В комнату заглянул мужчина с недовольным лошадиным лицом, на котором нависающие колючие белесые брови напоминали пучки стерни на меже.

– Меня Валентином зовут, нам с матушкой назначено…

Он умолк глядя на Юлиана так, будто хотел спросить: «Неужто меня не узнаете? Это же я, тот самый…»

– Ну и где ваша матушка? – спросил Юлиан.

Мужчина молча показал пальцем в сторону коридора, помогая

себе при этом глазами и многозначительно покашливая. После чего он аккуратно затворил дверь и, чуть приседая, приблизился к журнальному столику. Вид у него был не ахти: жеваные, давно не стиранные джинсы с подвернутыми обшлагами провисали на бедрах и несуразно коробились внизу. От его рубашки исходил не резкий, но стойкий запашок пота и какой-то затхлости.

– Мне надо вам кое-что объяснить. Она у меня слепая и того… – он опять многозначительно кашлянул. – Ей почти

восемьдесят пять, и уже, знаете, голова… – он вполоборота крутанул указательным пальцем. – Она нить разговора теряет, все на болячки жалуется, а у нее не ангина – так понос, не понос – так золотуха… Да вы услышите сами, я просто предупреждаю.

– Но вы же знаете, что я не лечу от этих болезней.

– Что? – переспросил мужчина.

– Я не доктор по внутренним болезням! – громко, почти по слогам произнес Юлиан.

– Да знаю, знаю… – зашептал мужчина, распаляясь, взмахнул руками и испуганно оглянулся. – Во-первых, я объяснить хотел, а то она начнет…

– Что начнет? – спросил Юлиан, чуть отворачивая голову в сторону.

Мужчина почесал затылок, сел на краешек дивана и, бросив быстрый взгляд в сторону двери, торопливо продолжил:

– Если надо опросник заполнить, так лучше я это сделаю, заодно и поясню кое-что, потому что она, во-первых, слепая и не может писать, а во-вторых…

– Какой еще вопросник? – Юлиан посмотрел на мужчину уничтожающим взглядом. – У кого проблема – у вас или у вашей мамы?

– У мамы, но без меня…

– Вот что, Валентин, так вас, кажется… Во-первых, во вторых и в-третьих, не оставляйте старую женщину одну в коридоре. Приведите ее сюда, вон, у стены, есть стульчик, пусть она посидит, а вы мне расскажете, что считаете нужным. Иначе я сеанс проводить не буду.

Мужчина обреченно вздохнул, покачал головой и выглянул в коридор. Было слышно, как он что-то тихо говорил, потом посторонился, и старуха вошла в комнату. Это была женщина очень маленького роста, сухонькая, немного сутулая, одетая в ситцевое платье с короткими рукавами. Шла она без палочки, цепляясь за Валентина, и, как только он остановился, она остановилась тоже и слегка повернула голову в сторону Юлиана. Он поднялся со своего места и подошел к женщине.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Фелиция. Фелиция Николаевна, – ответила женщина, глядя чуть вбок и улыбаясь словно кому-то несуществующему, стоявшему с Юлианом рядом.

«Какое необычное имя – подумал Юлиан. – Пелагея или Антонина были бы в самый раз».

– Вы садитесь на диван, – сказал он мужчине. – А я помогу Фелиции Николаевне.

Он аккуратно взял женщину под локоть и повел к стульчику, стоявшему у стены. Она ступала медленно с немного напряженным лицом, и Юлиан успел обратить внимание на ее пергаментную кожу, обтягивающую высохшие руки и почти сахарную локтевую кость на сгибе. Потом он вернулся на свое место и с плохо скрытым отвращением взглянул на «сынка».

– Что вы хотели мне сообщить? Только быстро.

– Ну, теперь я даже не знаю, как объяснить, – еле шевеля губами произнес Валентин.

– Почему вы так тихо говорите?

– Да она хоть слепая, а слышит лучше нас с вами, – прикрыв рот кулаком, неразборчиво пробормотал мужчина. Потом он резко повернул голову к матери и крикнул: – Мама, ты посиди чуток, я тут должен опросник заполнить! – И, вновь наклонившись к Юлиану, тихо спросил: – У вас листика бумаги не найдется?

«Вот мудак», – подумал Юлиан и добавил вслух:

– Я вам даю тридцать секунд, после чего вы сядите на мамино место…

Валентин слегка побагровел, руки его дернулись в непроизвольном объяснительном жесте, и он, почесывая пятерней шею, скороговоркой произнес:

– Мамаша моя увлекается этим делом… Я имею ввиду – це два аш пять о аш.

Юлиан с недоумением посмотрел на него, потом догадался, но решил свалять дурака.

– Поваренная соль, что ли?

– Доктор, – с укоризной сказал сынок. – Это же школьная химия.

– Понятно. А сейчас поменяйтесь с мамой местами.

Валентин еще больше побагровел, засопел, встал с диванчика и с обиженным видом подошел к матери, подал руку и не спеша подвел ее к Юлиану.

Старуха

Теперь Юлиан мог рассмотреть ее получше. В ней осталось, несмотря на слепоту, щемящее, едва уловимое очарование молодости. Черты лица у нее были правильные, а нос – который обычно к старости удлиняется и меняет очертания, сохранил свою деликатную, почти прямую линию с небольшим подъемом, открывающим маленькие ноздри. Неизвестно, какого цвета были у нее глаза. Они выцвели, помутнел зрачок, пораженный катарактой, и блеск ушел; глаза стали похожи на полевой шпат, на что-то принадлежащее уже земле, а точнее – небу. Хотя между нею и Юлианом расстояние было примерно полтора-два метра, он уловил легкий запах алкоголя, исходивший от старухи. И, слегка улыбнувшись, спросил:

– Так что же тревожит вас, Фелиция… извините, отчество забыл?

– Фелиция Николаевна, – подсказала она. – А вы можете просто говорить Фелица. Меня так в дому звали. И муж меня всегда так звал. Фелица – значит счастливая. А мужа моего звали Ваня. Вот и любил он говорить: счастье у меня всегда под боком. – она засмеялась. – Он меня и нашел по имени. Я во время войны при госпитале медсестрой была, он услышал – кличут: Фелица да Фелица, а ему сперва послышалось милицию зовут – и решил, дай-ка посмотрю, что это за милиция такая.

Она опять засмеялась очень тихо и непринужденно.

Валентин чуть приподнялся со своего стула, прислушиваясь к ее смеху, и тут же сел обратно.

– Он у меня хирургом был на фронте и потом после войны… Убили его в пятьдесят втором году бендеровцы.

Сказав это, она еще продолжала улыбаться, словно память прокручивала перед ее глазами самые светлые минуты жизни, отвергнув черный креп скорби.

– Мама, – подал голос сынок со своего места, – его литовские лесные братья зарезали. Он же под Шауляем служил, на точке в лесу.

– Вот и я говорю: бендеровцы. А лесные они братья или из городских – никакой роли не играет, – не поворачивая головы, упрямо возразила старуха.

– А знаете, мой отец тоже был военным хирургом, сперва на войне, потом в Харькове служил, – сказал Юлиан. – Правда интересное совпадение?

– А как фамилия-то ваша, – заволновалась старуха. – Может, они с Ванечкой знакомы. Отец-то где воевал, на каком фронте?

– Вот этого не знаю. А спросить не у кого. Давно все было, Фелица Николаевна. Очень давно.

– Очень… – повторила она, продолжая улыбаться. – А душа болит.

– Да, эликсира от душевной боли не существует… Разве что забвение, но полное забвение не свойственно человеческому организму, поэтому боль души говорит о хорошем свойстве, которое, к сожалению, не у всех в крови… – произнеся эти слова, Юлиан бросил взгляд на Валентина, который сидел с напряженным видом, прислушиваясь к разговору, чуть повернув голову набок, и к лицу его прикипела злая настороженная маска.

– Я вот хотела показать вам … – она пробормотала что-то вроде молитвы и открыла висевший у нее на груди маленький медальон в форме сердца.

– Тут Ваня – муж мой, и Андрюшенька, сынок… Вот, посмотрите, они на одной фотографии вместе. Это так я попросила, и мне Федоренко, Сергей Петрович, сделал, он их в одну фотографию перевел, потому что сынок мой родился в 1953 году, а Ванечку через год убили…

– Мама, – вдруг подал тоскливый голос Валентин. – Чего ты доктору это все рассказываешь? Ему не это надо рассказывать…

– Я вас попрошу не нарушать течение сеанса, – прервал его Юлиан. – В кабинете должен находиться только пациент и никаких посторонних лиц. Видите инструкцию городского совета? – при этом Юлиан четко указал пальцем на висящий в рамке его собственный диплом психотерапевта, полагая, что на расстоянии Валентину все равно не разглядеть, что там написано. – Я сделал для вас исключение, но я же могу и призвать вас к порядку!

Последние слова Юлиан похоже произнес первый раз в жизни. Суконное «призвать к порядку» до этого просто не существовало в его лекисконе, но, выплыв непонятным образом откуда-то из детства, из коммунальной свары или магазинной очереди, вполне успешно сыграло свою упредительную роль.

Валентина перекосило. Он развел в стороны руки, словно хотел просить у Бога осудить Юлиана-отступника, но Бог безмолвствовал перед лицом документа в рамке.

– Андрей – это ваш старший сын?

– Младшенький. Валентин-то у меня получился сразу после войны, жить было негде, ютились в крестьянской хате. А тут я почувствовала, что беременна. Ванечка, после того как поженились, говорил, давай женушка подождем, обустроимся… вот тогда… Ну, а когда понесла – деваться некуда. Аборт Ваня ни за что не хотел, чтоб делала.

– Что же это такое… – дрожа от огорчения, произнес Валентин. – Ты еще расскажи, как меня пеленала, да сколько я тебе неприятностей в дальнейшем принес. Пусть посторонний человек все знает…

Он осекся, поймав тяжелый взгляд Юлиана.

– Какой же он посторонний? – спросила старуха. – Он доктор. Психотерапевт. Тоже вроде хирурга. Хочет мою рану зашить, чтоб не так болело.

Неожиданно лицо ее стало каменным и, четко разделяя слова и повысив голос, она сказала:

– А ты на мою пенсию живешь да еще по уходу получаешь, а все недоволен, все я тебе, твоя мать родная, не в родню, вроде приживалки я у тебя.

Валентин опять беспомощно развел руки, на этот раз не надеясь на Бога, а глядя с жалкой укоризной на Юлиана.

– Фелица Николаевна, – сказал Юлиан как можно мягче. – Жизнь, к сожалению, у нас складыватся не по расписанию, так уж повелось. Расписание только на бумажке выглядит красиво, а на деле поезда всегда опаздывают, сменщики не приходят вовремя, вы же знаете. А мир в семье – это лучшее лекарство от многих неприятностей такого рода.

– Да уж, мир… – проворчала старуха. – Невестка моя тоже красиво пела, когда в дом вошла: «Мамочка, да мамочка, чего принести, куда подать…», а теперь знают, что я от них завишу, что слепая и все болит у меня… Так они и терпят меня из-за пенсии. А то ведь такой доход пропадет, когда умру… Но я горбом своим чую все, о чем они думают. На глаза слепая, а что надо – вижу…

– Мама, да Бога ради…

– Сынок мой за мной шпионит. Это за родной-то матерью! Глядит, как бы не съела лишнего у них в доме, прячет всё, а мне тяжело ходить, у меня натоптыш на ноге, ступить не могу.

– Шпора у тебя, мама, – металлическим голосом поправил Валентин.

– Шпора и еще натоптыш, – упрямо сказала старуха. – А невестка – сказать стыдно – патлатая, по утру еле шкандыбает, лаптями пол метет, только и слышно, как зевает да охает, жизнь свою проклинает, да всё с намеками. В раковине посуды немытой гора. Солоха – вот и весь сказ…

– Мама, имей совесть! Маша за тобой ухаживает как никто. Мы тебя не отдали в дом престарелых, где люди просто заживо гниют. Маша твои – извини меня – засранные штаны стирает, а ты ее хаешь!

– Хватит! – оборвал Юлиан. – Валентин, выйдите, посидите за дверью. Ваше присутствие здесь полнейшая глупость… И с моей стороны тоже. Вам нечего здесь делать. Психотерапия – это разговор с глазу на глаз, когда человек делится своими сокровенными мыслями без того, чтобы чужое лицо вмешивалось и цензуру устанавливало.

– Это я-то чужое лицо?.. – он поднялся и с оскорбленным видом двинулся к двери, но затем подошел к Юлиану: – Мне надо в туалет.

Юлиан протянул ему ключ.

– Где туалет?

– По коридору направо, сразу за лифтом.

– Я вернусь, – пообещал он, бросив напоследок обиженный взгляд сперва на Юлиана, потом на мать.

Чудо

– Курить пошел, – сказала старуха. – Как озлится, так курить идет. Две подряд выкуривает.

Юлиан промолчал.

– Знаю, о чем ты, доктор, думаешь… Мол, родного сына, как собачонку надоевшую пинаю… Это меня жизнь такой сделала. Когда он маленький был, я в нем души не чаяла, первенец все же. А потом стал каким-то мелочным не по годам. Он в двадцать лет как старик расчетливый был, братику младшему Андрюше конфетку жалел. Везде копилки прятал: в какой медяки, в какой леденцы – и всё для себя. Он и от слепоты меня спасти мог. Да пожадничал. Я еще в России начала слепнуть, там врачам надо было дать взятку, они бы хорошую операцию сделали, а он пожалел – вот меня и покалечили. А в Америке уже сказали: сильно запущено, опасно и такое всякое… Только он-то не знает, что я все вижу. И этот надутый, к которому он меня водил – Варшавский, тоже не знает, что я лучше него мир вижу.

И в будущее могу заглянуть. Но мне Бог только иногда это дозволяет. Словно есть такая потайная дверь… и она редко, когда открывается. Мне, знаешь, сынок, сон снился однажды: вижу, что-то светится в саду на ветке, подхожу ближе, а это почка на ветке набухает, и мне интересно увидеть, как она раскрываться будет, и тут замечаю – не почка это, а мой собственный глаз на меня смотрит, ворочается, как дитя в колыбельке, и вдруг, он как взорвался и в серафима обратился всевидящего, я чуть не ослепла, а он взял меня за руку… повел и куда-то пальцем показал… Гляжу – а там Андрюша, сынок…

Она замолчала и слегка подняла руку, шевеля пальцами, словно нащупывала кого-то, чье присутствие было ей в этот миг необходимо.

– Фелица Николаевна, – сказал Юлиан, чувствуя, как что-то сдавило ему горло, – хотите, я музыку поставлю? Это входит в мою лечебную программу.

– Думаешь, музыка меня вылечит? – спросила старуха с улыбкой.

Он не ответил, а заглянул в свой список и включил проигрыватель. Это был короткий прелюд Рахманинова. Юлиан слушал его с компьютера, когда Виола только готовила запись. Было в этой вещи, написанной Рахманиновым вне России, что-то щемящее и тревожащее сердце своей светлой печалью: там трепетно прижималась к земле бесконечная степная дорога, однообразные, но милые сердцу узелки вязал и распутывал усталый колокольчик, и таяла в белесом воздухе кисея дыма над деревенскими избами…

Старуха сидела выпрямившись, положив на колени руки, и ее открытые глаза наполнились сиянием… Лицо словно помолодело, и когда она вдруг заговорила, Юлиан вздрогнул, потому что и голос у нее поменялся – исчезли старческие обертоны, капризные ворчливые четвертинки, осталась звенящая чистая нота непреходящей любви:

– Я сынок, когда рожала тебя, умерла на время. Тяжелые были роды. У меня послед не отходил. Крови много потеряла, и врачи меня уже мертвой считали, а меня сестричка одна, Царство ей Небесное, откачала. Но пока меня не было на земле, я все видела: и этот коридор длинный, и свет в конце, и такая на меня благодать сошла… Я вроде как знала, что между жизнью и смертью нахожусь, а потом, когда открыла глаза, мне говорят: «Вы, можно сказать, на том свете побывали, а теперь вам жизнь о себе напоминает…» и подносят ко мне тебя – махонького, красненького, орущего… Жизнь мою ко мне подносят…

Она замолчала. Слеза вытекла из невидящего глаза и медленно сползла по шершавой щеке к уголку ее губ, задержалась на мгновение и затекла в ложбинку. Когда она заговорила вновь, голос ее вернулся в свое обычное русло:

– А я и не сразу догадалась, что чудо в меня вошло. Вроде жизнь продолжается. Заботы… дети… у меня ведь уже двое было. Я через год после того, как Андрюшеньку родила, сидела дома, носки мужнины штопала, и вдруг – меня будто оглушило: все перед глазами поплыло и увидела мужа своего, как его волочат по земле и сапоги с него стаскивают. А к вечеру ко мне два офицера пришли, говорят: «Фелица Николаевна, горькая у нас новость…» А я уже знала… – она опустила голову, стала руками что-то нашаривать – Где-то сумочка моя, – растерянно пробормотала она. – Там платок мой.

– Сумки вашей здесь нет, я вам салфетку дам.

– А сумка, кажись, в коридоре осталась. Ой, Господи, там же все документы, деньги.

– Вы погодите секунду…

Юлиан вышел в коридор и увидел Валентина. Тот сидел на стуле с удрученным видом, сонливо посапывая и уставясь куда-то вниз. Сумку старухи он держал у себя на коленях.

– Матери вашей сумка нужна, – сказал Юлиан. – А вы минут через пять можете зайти, сеанс почти закончен.

Он вернулся в офис и осторожно положил сумку ей на колени. Она открыла сумку, достала аккуратно выглаженный платочек и уголком его прикоснулась к щеке. В комнате было тихо, музыка кончилась, и лишь отзвук последнего аккорда с его педальным резонирующим эхом держался в воздухе.

– Дай мне твою руку, сынок, – неожиданно сказала старуха.

Юлиан чуть привстал и протянул ей руку. Она взяла ее в ладони, и он поразился совершенной шелковистости ее пальцев, снаружи морщинистых, истощенных – внутри гладких, как речная галька, нагретая солнцем.

– У тебя хорошая любовь есть. Она тебе в радость, долго тебя согревать будет и двух деток тебе подарит. Девочку и мальчика. Мальчик родится первым. Ты смеешься сейчас… что, думаешь, не чувствую, думаешь, старуха опять бредить начала? А я вижу, я сейчас так вижу, как никогда. Месту этому спасибо. Музыке спасибо. И Богу, что глаза мне открыл.

В дверь осторожно постучались, и в проеме возникло несчастное лицо Валентина. Юлиан кивнул ему и показал на стул. Он немного подождал и, словно продолжая прерванный разговор, сказал:

– Напоследок хочу вам вот что посоветовать: чаще вспоминайте все то светлое и хорошее, что было в вашей жизни. Постарайтесь уйти от неприязни, раздражительности – всего, что, накапливаясь, становится причиной многих наших конфликтов… Живите картинками прошлого, не ищите справедливости в сегодняшнем дне. Вы ее не найдете.

– Да уж постараюсь, – кивнула старуха и добавила: – А вы не обессудьте, что не могу по нищете своей вам воздать, но, что есть – от всего сердца даю…

С этими словами она достала из сумочки стодолларовую купюру и положила на журнальный столик.

– Не надо, – сказал Юлиан, – консультация была бесплатной.

– Нет уж… – отозвалась старуха. – За добро надо платить добром, а как я – старая да слепая могу отплатить, каким таким добром? Жизнь мою я тебе рассказала. И мне легче стало, у меня вроде как упал камень с сердца.

На протяжении этого разговора Валентин начал медленно приподниматься со своего стула, потом хлопнул себя по ляжкам, будто кочет, озабоченный непорядком в вверенном ему хозяйстве, и, ковыляя, поспешил к Юлиану, на ходу причитая:

– Мама, мама, я же говорил тебе – первая консультация бесплатная, – при этом он потянулся к купюре, но Юлиан, чуть наклонившись вперед, опередил его и накрыл деньги ладонью.

– Сядьте на место, – тихо, но твердо сказал он.

Валентина передернуло.

– Мы же договаривались, вы… – покрываясь багровыми пятнами начал он, но тут же осекся и с оскорбленным видом сел на свое место.

– Фелица Николаевна, ваш сын прав. Он меня не просил, я сам предложил сделать первую консультацию бесплатно.

– Возьми, возьми, – твердо сказала старуха. После чего наклонилась к Юлиану и тихо добавила: – Он эти деньги под матрас засунет и сиднем будет на них сидеть… Да ты не смущайся, он ведь глухой на оба уха. Я-то знаю. А так с них польза будет. Жене подарок купишь. Ей в радость, а этим… – она мотнула головой, – только что бумажки слюнявить, да шелестеть по ночам в мешочки рассовывая. Я-то все знаю и слышу, – она с некоторым усилием встала с дивана и, выпрямившись во весь рост, громко сказала: – Валя, сынок, дай-ка руку, помоги мне.

Сынок с непроницаемым лицом вывел старуху из офиса, но тут же вернулся.

– Вы, между прочим, это… бесплатную консультацию обещали. Деньги-то не дармовые. Мы ее на эти деньги кормим, обуваем и от себя, можно сказать, отрываем…

– Деньги вашей мамы никуда не пропадут. Пойдут в счет следующего сеанса.

– Да не будет никакой сеанса, понятно? – он с ненавистью посмотрел на Юлиана. – Она Андрея, младшего моего брата, сама и погубила. Потакала, как могла… Андрюшенька-душенька, да ты такой талантливый, да ты все можешь… Мне в пику. Вот он и сел ей на голову: работать не хотел, только и бегал к ней рублями побираться: дай, мол, деньги – то в кино пойти, то барышню повести в ресторан, а сам втихую пропивал, а когда спохватились – поздно было, и умер, как пес бездомный, зимой в чужом дворе облеванный замерз, а до этого всех нас – и мать, и меня вымотал, крови тонну выпил… А вы…

Он смахнул кулаком злую слезу со щеки и, резко повернувшись, выскочил из комнаты.

Юлиан покрутил в руках сотенную, заговорщески подмигнул портрету Бенджамина Франклина в овальной рамке, потом подошел к своим книжным полкам, извлек оттуда книгу Фрейда «The Interpretation of Dreams» [12] и, открыв наугад, вложил туда купюру наискосок, так, чтобы только уголок ее выглядывал наружу, напоминая акулий плавник в безбрежном океане сновидений.

Возвращение

Виола открыла глаза и бросила взгляд на часы. Было раннее утро, начало седьмого. Свежий порыв ветра вздул легкую полупрозрачную шифоновую занавесь, за которой контурно проступали черные силуэты деревьев и поблескивал плоский пустынный ландшафт крыши соседнего дома.

Юлиан лежал на животе, запустив обе руки под подушку. Потом он тяжело вздохнул и перевернулся на спину. Виола чуть приподняла голову и внимательно посмотрела на него. В темноте был только виден его профиль, подкрашенный стылым светом уличного фонаря.

– Ты не спишь? – тихо спросила Виола.

– Уже нет, – ответил Юлиан. Он сунул руку под одеяло и пробежался пальцами по ее животу, как дельтапланерист берущий разгон, чтобы оторваться от склона и воспарить над лукоморьем. – А тебе-то чего не спится? Молодая крепкая бабенка, на работу вставать не надо, носки мужнины штопать не надо…

– Мне страшный сон приснился. Я не кричала?

– Нет.

– А ты давно не спишь?

– С той секунды, как ты меня об этом спросила.

– Ну перестань. Скажи правду.

– Честно. Я лежал и думал. Но одновременно был погружен в полудрему, то есть в любую секунду мог отключиться.

– А о чем ты думал?

– О том, что пора возвращаться к нормальному образу жизни. Я решил снять объявление. Офис-кабинет-комната… Надоела мне мистическая этимология Варшавского. Надо вернуться к истокам, как говорят натуропаты. Тем более что сам нарушитель спокойствия капитулирует, а после визита старухи и ее сына у меня будто глаза открылись. Я на весь этот проект посмотрел по-иному. Собственно, не старуха тому виной. Она по-своему женщина замечательная, но сынок ее мне нервы основательно попортил. И я подумал, надо кончать со всей этой катавасией. А ты что скажешь?

– Хозяин – барин. Я бы лично не спешила, если люди звонят, интересуются… Ты же можешь им помочь, когда уже все от них отвернулись.

– Ключик, я не хочу притворяться и играть не свойственную мне роль. Варшавскому говорить о христианской любви вполне по чину, он при этом, кажется, и себя самого больше любить начинает. А я не могу, понимаешь, не могу обещать людям чудесное исцеление и в какой-то момент оказаться у разбитого корыта, когда ко мне начнут приходить якобы мною исцеленные с жалобами, что их страхи и фобии возвращаются… Кроме того, комната комнатой, но главная нагрузка падает все же на меня. За время эксперимента я на каждом клиенте терял столько энергии, сколько теряет студент, сдающий выпускной экзамен. Зачем мне эта головная боль? Хотя несколько случаев вызвали у меня законный прилив гордости. Помнишь, я говорил тебе о человеке, у которого отец получил инсульт и заговорил на идиш? Этот Дарский мне вчера позвонил, рассказал, что отец его умер, но перед смертью вернулся в себя, то есть, заговорил по-русски, пришел в сознание, и глаза его почти до последней минуты были осмысленными. Но любопытно, что музыку-то я поставил, когда Дарский уже ушел. Просто немножко стало тоскливо, и я вспомнил про эту вещь Мендельсона, о которой ты мне рассказывала, решил под нее порелаксировать, но пока она звучала, я вдруг представил, что старик на своей койке больничной ее тоже слышит, понимаешь? Первый, наверное, случай в истории медицины, когда терапевт проводит лечение заочно, не видя пациента и не разговаривая с ним по телефону, а общаясь через третье лицо. Но поделиться своим успехом с кем-либо, кроме тебя, я не могу. Коллеги подумают, что я себе цену набиваю или накурился травки и сочиняю, что в голову придет. Да и скорей всего, старик перед смертью пришел в себя без всякой музыкальной пилюли – просто повезло ему – очнулся, будто белую рубаху перед смертью надел… такое ведь случается…

– Ты не прав, – возразила Виола. – Откуда ты знаешь, как музыка попадает к тем, кто обитает в другом измерении? Может быть, он ее действительно услышал. Через тебя. Через твое восприятие. А по каким каналам она попала к нему – мы никогда не узнаем. И никогда не узнаем, какие обходные тропинки нашла нота, записанная бледнолицым поляком в позапрошлом веке… И почему эта нота заставила человека заново посмотреть на свою жизнь… А разве к этой старой слепой женщине она попала напрямую от проигрывателя в ухо? Музыка, Жюль, хранит в себе такие тайны, какие нам и не снились. Только и остается, что гадать…

– Ты, Ключик, у меня становишься все умнее и умнее. Еще раз тебе говорю: переходи в наш лагерь психотерапевтов. Плюнь на свое программирование. Откроем семейный бизнес.

– У нас пока нет семьи.

– Ну… будет когда-нибудь.

– Вот тогда и поговорим. С какого числа ты решил прекратить прием?

– Я сегодня позвоню в редакцию, попрошу их снять объявление и поставить в качестве ремарки небольшое сообщение о том, что в связи с отъездом г-на Варшавского наш совместный проект аннулируется, и доктор Давиденко прекращает прием пациентов после 10 декабря сего года. Газета появится в печати седьмого числа. Так что все получится вполне пристойно.

Виола помолчала и как-то невольно погладила рукой свой еще свежий шрамик на плече.

– Когда Варшавский улетает? – спросила она.

– Двенадцатого, в воскресенье. Ты хотела бы пригласить его на прощальный ужин?

– Нет. Я же тебе говорила, у меня на следующей неделе два интервью. Я хочу подготовиться, настроиться… А гости будут очень некстати. И потом, ты упомянул, что видел его на днях, и вроде бы вы попрощались, во всяком случае, он не изъявил большого желания встретиться.

– Да. Он был какой-то… я бы сказал – колючий, говорил с опаской, будто ждал от меня подвоха. Ну и бог с ним. Мне сейчас знаешь, чего захотелось?

– Чего?

– Черного кофе в постель.

– Ой, и мне того же захотелось, а слуг мы всех отпустили на каникулы. Придется, наверное, мне встать к плите.

– Дорогая, я могу позвонить в бюро добрых услуг и нам с удовольствием доставят свежую кофе и один булочка на двоих.

– Не стоит напрягаться, милый. Я с удовольствием заменю бюро добрых услуг и отпущенных слуг, и вся процедура обойдется нам намного дешевле. Ой, какая хорошая рифма получилась, ты слышал?

Она беззвучно хохотнула и вскочила с кровати, ее разлинованная под тельняшку короткая ночная рубашка замаячила в полумраке комнаты, и через несколько минут в спальню проник густой, уютный аромат свежемолотой арабики, но Юлиан этого уже не почувствовал. Он посапывал, чуть запрокинув кверху подбородок и, видимо, сквозь сон впитывал в себя запахи с кухни, по-собачьи пошевеливая кончиком носа.

Пейзаж

Утро 10 декабря высветилось хрусткой, легкой на подъем прохладой, шипящими прострелами косых лучей, поднимающих пар с намокших газонов, и пронзительной перекличкой птичьих менестрелей. Всю ночь накануне накрапывал почти бестелесный дождь, будто его там, на верхних этажах перетирали мелкой шкуркой полусонные слуги скупого царя-водолея. А где-то очень далеко, в восточных отрогах Сьерры громыхало и трясло посерьезнее… Там, криво расчерчивая горбатый горизонт, зияла и скалилась изголодавшаяся по бурану пасть зиждителя… Но под утро унылое ночное толчение затихло, и влажная синева засверкала над городом, как только что загрунтованное полотно. Дождь, прошедший накануне ночью, почти наверняка означал хороший снегопад в горах, куда Юлиан и Виола с компанией друзей собирались поехать кататься на лыжах.

У Юлиана не предвиделось в этот день никаких серьезных мероприятий. У него в календаре на 4 часа дня был записан всего один клиент, немолодой американец, которого Юлиан называл про себя Джо-погорелец. У этого человека в 2001 году, накануне атаки на нью-йоркские небоскребы, сгорел дом, в котором он прожил почти тридцать лет. После того как пожарные кордоны были сняты, Джо почти весь день рылся в мокром хаосе обугленных предметов и, найдя полуобгоревшую фотографию жены, он со счастливой улыбкой и глазами полными слез показывал ее каким-то незнакомым людям, которые сочувственно хлопали его по плечу и спешили к своим изувеченным во время пожара домам, чтобы рыться и спасать свои пожитки и уцелевшие фотографии. Потеря дома была последней каплей утрат, которые обрушились на погорельца. За несколько месяцев до того умерла от лимфомы его жена, дети давно разъехались, и человек остался в полном одиночестве.

Он приходил к Юлиану по пятницам и в течение часа раскладывал по инвентарным полочкам эпизоды из своей прошлой жизни, превращаясь при этом в архивариуса, потерявшего картотеку и в поисках какой-то одной бумажки создающего еще больший хаос в архивах своей памяти. Ему нужен был сочувствующий собеседник. И Юлиан именно эту роль исполнял с мастерством закоренелого психоаналитика. Прошлое Джо-погорельца за время минувших сессий он узнал настолько хорошо, что иногда даже помогал ему вытащить из вороха былей и небылиц именно тот эпизод, который был необходим в данную минуту. Джо при этом утирал слезы, изъявляя бурные чувства благодарности и рвался пойти с Юлианом в ближайший бар, чтобы за стойкой продолжить обмен памятными моментами и деталями.

Без десяти четыре, когда Юлиан поднимался в лифте к себе в офис, американец неожиданно позвонил, пожаловался на плохое самочувствие и попросил перенести время визита.

Юлиан про себя чертыхнулся, но не зло, скорее по привычке. Никаких сверхурочных дел у него не было. Лыжи стояли в прихожей наготове. Там же, в двух приземистых баулах разместилась вся экипировка плюс несколько бутылок вина, консервы и банка растворимого кофе – их доля в общем котле.

Первой его мыслью было спуститься в гараж и не спеша поехать домой, по дороге заглянув в излюбленный букинистический магазинчик, но что-то удержало его. «Коль я уже здесь…» – подумал Юлиан и решил на несколько минут зайти в офис осмотреться. Он сел в кресло, открыл свой лэптоп и лениво начал раскладывать компьютерный пасьянс. Минут через пять он себя спросил: «Зачем я играю, мне же не хочется?», но продолжал с почти гипнотическим равнодушием перебрасывать карты из одной колонки в другую. Неожиданно зазвонил телефон.

На линии был Варшавский.

– Я нахожусь в двух минутах хода от вас, – сказал он. – Не сильно ли повлияет на ваши планы, если я подойду ненадолго?

– Вы меня чудом застали, – ответил Юлиан, не скрывая удивления. – Клиент отменил свой приход ко мне, и я собирался уходить. Ну, коль уж вы рядом – зайдите.

– Я не слышу большого энтузиазма в вашем голосе, – произнес Варшавский. – Но надолго вас не задержу. Минут десять-пятнадцать продержитесь?

– Постараюсь, – ответил Юлиан. Он отключил телефон. Несколько минут сидел в кресле, закрыв глаза. «Как будто знал, что я здесь, – подумал он. – Ив голосе была уверенность, будто не сомневался, что застанет меня. Неужели он действительно как Мессинг? Интересно… Как это все работает у него в мозгу? Надо будет спросить…»

Дверь отворилась неожиданно. Варшавский вошел в офис так, будто и не выходил из него.

– Ничего, что без стука? Вы ведь, кроме меня, никого не ждете.

Последние слова он произнес без вопросительной интонации, не глядя на Юлиана и не спеша осматриваясь. Затем он несколько раз покачал головой, что опять же было сделано в неопределенной модуляции – то ли одобрение высказывал, то ли напротив… Одет он был скорее по московской моде, чем по калифорнийской. Утренняя прохлада в Лос-Анджелесе к часу дня сменилась совершенно не зимней погодой. Молодые парни и девушки на улицах гуляли в шортах и маечках, но Варшавский, видимо, уже настроился на перемену континентов – на нем ладно сидел шерстяной костюм болотного цвета и узким треугольником из-под него выглядывала черная водолазка.

Он улыбнулся, но глаза его остались совершенно холодными:

– Вот, зашел попрощаться.

– А я думал, мы уже попрощались… там, в кафе «Диалог».

– С вами – да. Но я не мог улететь, не попрощавшись с комнатой.

– Надо же… Вы меня застали чудом. Я еще неделю назад дал объявление, что с сегодняшнего дня прекращаю прием пациентов.

– Знаю. Я читал ваше объявление.

– Если бы вы позвонили минуты на три позже, то меня бы не застали. Мой единственный визитер отменился, и я зашел сюда, скорее повинуясь логике практичного человека: уж коль я оказался в этой точке координат, значит, какая-то внутренняя цель моего присутствия должна обнаружиться. Верно?

– Вы сюда вернулись, потому что я так хотел, – сказал Варшавский с нажимом на свое непробиваемое «я».

– Ах да, я и забыл, с кем имею дело! – рассмеялся Юлиан. – Ну что ж, присаживайтесь. Знаете примету, перед долгой дорогой принято вдумчиво посидеть.

Но Варшавский продолжал стоять в центре офиса, переводя взгляд с предмета на предмет, несколько дольше задержавшись взглядом на одной из картинок, висевших на стене:

– А вот выбор этой фотографии какими вызван причинами? В ней нет жизни. Кусок пруда с несколькими кувшинками и смазанное отражение облаков в воде. Скучно. У импрессионистов… кажется, у Моне есть подобный сюжет, но у него расплывчатость, нервная нечеткость пейзажа вдохнула в картину жизнь, а у вас фотография – копия жизни и почему-то выглядит, как плохой натюрморт. Мертвая природа. А вы не пробовали перевернуть, – он неожиданно подошел к рамке и повернул ее вверх ногами.

– Так, по-моему, лучше. Небо оказалось внизу. Но это не сразу понятно, зато взгляд заостряет.

– Задача фотографий и картинок в кабинете психотерапевта – не привлекать внимание, а наоборот – гасить, – снисходительно произнес Юлиан. – Поймите, человек, который сидит или лежит на моем диванчике и рассказывает мне что-то свое сокровенное, блуждая взглядом по комнате, не должен задерживаться глазами на этой фотографии. Чем меньше отвлекающих моментов – тем лучше.

– Тогда уберите фотографию вообще. Зачем она здесь.

– Если уберу фотографии, вазу – все, что, по-вашему, отвлекает внимание, комната превратится в больничную палату. Стены не должны быть голыми. Ненавязчивый уют, одомашненная обстановка обязательно должны присутствовать, настраивать клиента на определенный лад, создавать атмосферу. Даже та мощная энергия, которая пронизывает комнату, не раскроет душу человека, если какие-то мелочи будут его отвлекать.

Варшавский пожал плечами и добавил:

– Жаль, что мне не пришлось хоть краем глаза посмотреть, как у вас проходят сеансы. Из ваших рассказов я, честно говоря, мало что поймал. Вам, понятно, не хотелось делиться своими сокровищами, хотя без меня эта карта попросту бы не сыграла. А кстати, я не вижу аппаратуры и динамиков, они что, вмонтированы в стенку?

– Нет, я придумал простой, но удачный вариант, – не преминул прихвастнуть Юлиан. – Сам усилитель на полу, позади моего кресла, у меня только пульт в руке. Динамики я поместил под журнальным столиком, причем я их подтянул снизу к столешнице короткими шурупами. Между полом и столиком возникает таким образом резонансная подушка. Это система Бозе, она дает исключительно высокое качество звука. Особенно внушительно звучит орган, а скрипки поют так, будто вы сидите в концертном зале. Вот послушайте…

Он запустил диск и увеличил громкость.

Варшавский

Скрипичное адажио возникло издалека, наполняя комнату легкой звенящей печалью… казалось, медленным накатом к берегу приливает волна, и ее кипень как белая махровая сирень вспыхивает под холодным лунным светом, рассыпаясь на излете смиренной грудой лунных осколков.

Юлиан взглянул на Варшавского. Тот продолжал стоять посреди комнаты, но что-то непонятное происходило с его руками, как будто они пытались сбросить с их владельца невидимых, облепивших его монстров. Левой рукой Варшавский неожиданно потянул вниз воротник водолазки. Дыхание его сделалось прерывистым. Он бросился к диванчику и буквально рухнул на него, продолжая тяжело дышать. На лбу и над верхней губой у него проступил пот, глаза панически блуждали по комнате, как глаза человека, выброшенного в океан и пытающегося найти хоть щепу, за которую можно уцепиться…

Юлиан остановил музыку и вскочил со своего кресла.

– Что с вами? Сердце? Давайте, я вызову «скорую».

– Не надо, не надо… Я сейчас…

Он зажал большим пальцем одну ноздрю и с силой стал втягивать в себя воздух. Глаза его были полуоткрыты, но зрачков не было видно.

«Да ведь у него самый настоящий приступ панической атаки», – подумал Юлиан. Он вспомнил, что у него где-то в шкафу есть таблетки ксанакса, открыл дверцу и начал рыться в большой коробке для обуви, в которой хранил всякую всячину.

– Не надо, ничего не ищите, – остановил его голос Варшавского. – Я уже в норме.

Юлиан посмотрел на него.

Варшавский был бледен, и рука его подрагивала, когда он салфеткой вытирал пот со лба, но приступ, похоже, закончился.

Юлиан протянул ему бутылку воды:

– У меня есть ксанакс, хороший транквилизатор, могу предложить, он, правда, не сразу действует…

Варшавский отрицательно покачал головой.

– Я вовремя вспомнил проверенный метод особого дыхания по йоге, – сказал он. – Им почему-то нечасто пользуются, хотя работает эта штука безотказно и сразу. Надо произвести серию глубоких вдохов и выдохов, зажимая поочередно ноздри и задерживая дыхание между циклами.

Пока он говорил, Юлиан внимательно его разглядывал. В глазах Варшавского все еще, как отдаленные молнии, криво вспыхивали тревожные всполохи. «Приступ-то он погасил, – подумал Юлиан, – но страх свой не спрятал, все сидит в глазах».

– Да, есть разные альтернативные способы снижать уровень подобных беспокойных состояний, я об этом знаю, – сказал Юлиан, больше для поддержки разговора, потому что у него самого мысли в голове прыгали беспорядочно, как дождевые капли в луже. Неожиданное появление Варшавского и его панический приступ вызвали у Юлиана чувство неуюта, к которому примешивалась легкая тошнота… В голове у него тупо пульсировала только одна мысль: «Надо было не выходить из лифта, а сразу поехать домой…»

И в то же время в нем разгорался дразнящий огонек любопытства. Варшавский был загнан в угол, он мог уйти в глухую защиту, но не мог выбраться из угла, не раскрывшись для удара. И в то же время Юлиан не наносил свои удары, он понимал, что любой неосторожно проявленный интерес, любой, даже не в лоб поставленный вопрос, могут отпугнуть Варшавского и дадут ему преимущество, которое в данный момент было у Юлиана. «Хочет меня о чем-то спросить и не решается…» – подумал он.

Но Варшавский все же спросил, с видимым усилием преодолевая сумятицу своих чувств. Он словно одной ногой давил на газ, а другой – одновременно на тормоз, не разбираясь в последовательности своих действий:

– Скажите мне только одно. Почему именно эту музыку вы поставили? Что это за вещь? Кто композитор?

– Григ… Во всяком случае, так написано в списке. Название вещи не знаю. Когда Виола составляла список, я попросил ее в скобках указывать примерный жанр или, точнее, настроение каждой записи… Скажем, вот – ноктюрн Шопена… Ни номера, ни названия нет, но в скобках помечено: будто капли дождя стучат по крыше, легкость перемешана с тревогой… Или Бетховен. Соната. Левая рука – буря, порывы ветра, правая – испуганный трепет листьев на дереве. И все в том же духе. Григ у меня помечен в скобках очень скупо, двумя словами – «скрипки, печаль». И поставил я эту вещь без всякого умысла, просто подоспел ее черед на диске. Она идет сразу после прелюда Рахманинова, который я включал, когда Фелица Николаевна здесь находилась.

– Какая Фелица Николаевна? – спросил Варшавский.

– Старуха с идиотом сыном. Вы мне ее с самого начала предлагали для первого сеанса. После нее у меня больше не было русскоязычных клиентов. А так как мой проигрыватель стоит в режиме «stand by», то я просто включил воспроизведение, и заиграла эта вещь.

– Невероятно… – пробормотал Варшавский.

– Если я вам оказал плохую услугу, демонстрируя свою акустическую систему, то все претензии к пожилой женщине, – усмехаясь, сказал Юлиан.

– Музыка сделала то, что моя память отказывалась сделать больше тридцати лет. Это одно из тех потрясений в жизни, которое хочешь забыть и которое не вылечишь забвением. Пятый угол… Однажды в нем оказавшись, проводишь остаток жизни в обычном квадрате, но всегда помнишь про пятый угол. И вдруг тебя в него бросают со всей силы… Больно… Впрочем, для чего я это вам все рассказываю? Моя боль…

– Вы рассказываете мне потому, что для этого сюда пришли, – неожиданно жестко сказал Юлиан. – Я вас не звал, не назначал с вами встречу… Это место, куда приходят очень разные люди с непохожими жизненными историями, коллизиями и приходят ради одного: выговорить свои наболевшие проблемы человеку, который их выслушает.

– У меня не проблема! – Варшавский почти закричал, но спазма сжала его горло, и он произнес последний слог, срываясь на шепот.

– У меня тот узел, который нельзя ни распутать, ни разрубить, его можно только грызть, и я пытался… как попавший в капкан волк перегрызает свою лапу, навсегда оставаясь хромым, но обретая свободу. Но в одном вы правы – сила, которая меня к вам привела, вне моей воли. Я эту музыку хотел забыть, потому что знал, если мне когда-нибудь доведется ее услышать, она взорвет меня изнутри… И я пытался спрятать себя от нее, почти никогда не бывал в филармонии, услышав по радио какой-нибудь концерт, пение скрипок, я убегал в другую комнату или выключал музыку. А она все равно проникала сквозь стены… ее пульс… Ведь у нас есть не одно и не два, а три сердца: первое гонит кровь, второе – лимфу, а третье – память; и она, как река, эта проклятая память заставляет нас в какой-то момент карабкаться против течения подобно рыбе, идущей на нерест, чтобы снова оказаться в тех водоворотах, на тех перекатах, где мы захлебывались и где нас мочалила и тянула на дно неумолимая сила, для которой у меня даже имени нет… просто мутный коловорот, в котором время перетирает и перемешивает наши самые черные и самые белые страницы…

Лестница

Инга. Так ее звали. Мне тогда было двадцать лет… Она была на год моложе. Мы дружили еще со школы, хотя она училась в другом классе. Для нее я стал первой любовью, но в силу разных обстоятельств она скрывала свои чувства… не столько от меня, сколько от себя. Там все заклинивалось на семье. Ее папа, латыш, был человеком чрезвычайно строгих нравов, деспот в своем семейном мирке, а мать в инвалидном кресле, наполовину парализованная после автомобильной аварии, страдала от страшных болей и – как их последствие – глубоких депрессий. Отсюда вытекал ее страх – привнести в семью свои личные триумфы и радости, и она все прятала в себе, никому не показывала…

И если бы я обнажил свои чувства, сказал бы ей о своей любви… все могло случиться иначе, но я был слишком увлечен собственным успехом, своей личностью… понимаете? Она была открыта доя любви и ждала от меня той же открытости и ясности чувств. А я намеренно напялил на себя маску холодного денди, то есть созерцал мир, как Онегин театральную публику – через лорнет, полагая, что излишняя щедрость чувств подпортит мой имидж. А она, Инга, гордилась мной, любила похвастаться мною в компаниях, всегда говорила: «А вы разве не знаете, какие у Левки таланты?» – и глаза ее сияли, словно наполнялись тихой радостью будущего счастья… Я все это принимал как должное… Меня тешило ее восхищение и слегка опьяняла моя власть над ней. Сейчас поясню. Мне нужна была подпитка… моему самолюбию, и это чувство гордости за меня в ее глазах… оно словно говорило мне: ты лучший, ты несравненный, ты самый-самый. И когда я в компании, на какой-нибудь вечеринке, упоенный своим успехом у публики, полуобняв ее, выцеживал из себя что-нибудь вроде того, мол, Инга в этой игре тоже совсем не пешка, она начинала вся светиться и благодарить меня глазами. Но я делал это крайне редко, а иногда мог ее резко оборвать, если был не в духе, сделать вроде порученца при вельможном пане… принеси то да отнеси это…

А потом что-то случилось. Не могло не случиться. Не знаю точно – когда, но я почувствовал легкий холодок отчуждения, которое я сперва воспринял как обычные перемены в женском настроении или вспышки ревности, я ведь с видимым удовольствием принимал загадочно-томительные взгляды других девушек и даже при ней иногда флиртовал, намеренно поддразнивал, испытывая ее.

Однажды мы шли с ней по улице, кажется, это было в апреле… Накануне прошел дождь… Мы шли… Молча обходили лужи… Разговор то начинался, то угасал. Она выглядела задумчивой, не попадала в такт моим мыслям, как раньше, а спросить ее напрямую: «Что-то случилось? У тебя кто-нибудь есть? Я тебе надоел?» – это мне казалось немыслимым унижением. Я с мрачной решимостью искал, чем бы ее поразить, заставить посмотреть на меня, как прежде, влюбленными глазами. И я ей сказал: «А хочешь, я загипнотизирую вот этого мужчину, идущего впереди нас, и он на ровном месте споткнется. Она сморщила свой носик и сказала: «Не делай глупостей, Лева. И потом, у тебя такой фокус не получится. Вот если бы он шел к тебе навстречу, да еще глядел в глаза… А так ты просто себя подзадориваешь или меня дразнишь…» Тогда я решил ей показать, что могу больше, чем она думает, и я сконцентрировал всю свою волю, мысленно протянув стальную нить впереди этого человека и приказывая ему споткнуться… И мне это удалось. Я торжествующе крикнул, как охотник, настигший дикого зверя, а она испугалась, и помню – какими глазами посмотрела на меня… «Не делай так никогда, – сказала она. – Не переходи грань между шуткой и низостью, потому что если шутка обернется травмой, ты станешь вечным должником перед Богом…» Я ее слова запомнил, хотя в тот момент не придал им большого значения. Но почему-то с этой минуты я вдруг понял, что теряю ее окончательно, и хотя сам себе твердил молодецкое: «Подумаешь, я-то найду другую, если захочу, а ты такого, как я, не найдешь…» но в меня уже проник червячок сомнения, я почувствовал себя генералом, упускающим победу, которая, казалось, была почти в руках. Наши отношения после этого случая резко изменились. Мы с ней несколько раз серьезно ссорились, потом мирились… но та ниточка, которая по легенде переброшена через лунный круг и соединяет сердца влюбленных, – она порвалась, и развязка наступила в один из теплых майских дней. Развязка, вообще-то, совершенно неподходящее слово, но я не буду сейчас искать другое. Вначале у нас произошла телефонная ссора, но я что-то там недоговорил, она повесила трубку, а во мне бушевало мое задетое эго. Я позвонил ей опять и сказал, что иду к ней домой, потому что хочу закончить начатый разговор. Она жила в центре города на улице Пумпура в большом пятиэтажном доме. Я зашел в подъезд и увидел, что лифт на ремонте, а ее квартира была на последнем, пятом этаже. Я поднялся и позвонил. Она вышла ко мне на площадку, и мы начали говорить… Сначала негромко, потому что в квартире находились ее мать и младший брат, но разговор незаметно пошел нервно, на повышенных тонах со взаимными упреками… Она, видимо, испугалась, что услышат соседи и начала спускаться по лестнице. Я молча пошел за ней следом… А это был довольно старый дом, там длинные площадки между этажами и, когда она шла по площадке четвертого этажа, я неожиданно, повинуясь какой-то угрюмой слепой злости сидевшей во мне, натянул этот стальной тросик перед ней… но ничего не произошло, она продолжала спускаться. Когда мы дошли до третьего этажа, я снова повторил свои действия и снова – ничего. Я терял свою власть над ней и в какой-то момент даже уверенность в себе. Когда она шла по второму переходу я как-то беспомощно, чуть ли не вслух сказал «споткнись» – и опять впустую.

Но это случилось. Она уже почти была внизу, на третьей или на второй ступеньке снизу, когда ее нога подвернулась… и она начала падать… И я всякий раз, вспоминая этот момент, думаю: почему все произошло так, а не иначе… Если бы карты легли по-другому, если бы она падала лицом вниз – все бы закончилось травмой, она могла сломать руку или ногу… Она ведь была почти внизу, но ее каким-то образом развернуло, и она падала спиной. Как назло, в квартире на первом этаже шел ремонт, и перед дверью стояло ведро с известкой и лопата. Она ударилась затылком о штык лопаты со всего маху… Она ведь не могла контролировать свое движение… понимаете? Она не видела, а я видел, но не успевал… Это в американских триллерах герои успевают делать вещи, которые…

Скрипки

Варшавский сделал паузу… Он сидел чуть покачиваясь, словно продолжал движение, свой рывок к ней.

– Я закричал и начал стучать в дверь этой квартиры, где шел ремонт, но никто не отозвался, из соседней тоже никто не вышел. Была пятница, рабочий день. Тогда я вспомнил, что когда мы спускались мимо второго этажа, в одной из квартир звучала музыка. Я приподнял ее, она была в сознании, но глаза у нее плохо реагировали, и я сразу почувствовал кровь под рукой. Поддерживая ее затылок, я поднялся с ней на второй этаж и стал колотить ногой в дверь и звать на помощь. Дверь открылась. На пороге стоял мужчина в трусах и майке, с полотенцем, переброшенным через плечо, одна его щека была в мыльной пене. Я что-то промычал, он отодвинулся, и я занес ее в комнату. По обстановке в комнате, которую я разглядел позднее, стало ясно, что этот человек музыкант. В углу стояла виолончель, а футляр ее был открыт и лежал на полу. В футляре виднелись пачки нот и там же сверху лежал смычок.

Варшавский замолчал и обхватил ладонями лицо.

– Включите музыку, – глухо произнес он.

Юлиан снял проигрыватель с паузы. Варшавский продолжал сидеть неподвижно, потом его руки словно отлепились от лица, и он посмотрел на них, будто хотел удержать живую воду в горсти, но вода протекла меж пальцев, обнажая криво расчерченные линии судьбы.

– А дальше все происходило как в тумане, как будто не со мной, и я до сих пор не могу преодолеть это ощущение. Человек, который открыл мне дверь, метался по комнате, что-то мне говорил, я ничего не слышал. «Что-нибудь дайте ей под голову… – сказал я ему. – И позвоните в «скорую», чтобы они приехали побыстрее». Он поспешно сунул мне свое полотенце и убежал, телефон, кажется, был в коридоре… Я подложил полотенце ей под голову, оно сразу стало набухать от крови, и я смотрел, как из нее уходила жизнь. Я смотрел в полном бессилии… И в какой-то миг я услышал музыку. Именно эту… Наверное, с пластинки… У меня комок подкатил к горлу. «Выключите радио!» – кажется? я крикнул в пустоту – в комнате никого не было. И тут она сказала очень тихо: «Не надо… оставь…» Я взял ее руку, ощутил легкое пожатие, как будто она меня прощала, как будто прощалась… Ая не смог выдавить из себя ни одного слова, потому что в ту секунду меня сверлила только одна мысль: я боялся, что она свяжет это с эпизодом, когда я заставил человека споткнуться на ее глазах. Я боялся, что она умрет с этой мыслью, и в душе я молился – даже не Богу – а музыке, этим скрипкам, словно уносящим ее в поднебесье.

Издалека уже доносился звук сирены «скорой помощи». Но было слишком поздно. Я поднялся, подошел к стене, потому что нужна была какая-то опора… Губы ее синели… Она уходила от меня… Комната плыла и качалась передо мной. Я хотел вжаться в эту стену… слиться с ней… Помню, нащупал пальцами какой-то гвоздь и вцепился в него до боли… И тогда я их услышал…

Варшавский замолчал и закрыл глаза.

– Что услышали? – переспросил Юлиан.

– Голоса… Они шли сверху. Оттуда, с колосников, будто разорвали серый холст высоты. Они не обвиняли и не корили меня, хотя я заслужил самую высшую кару. Утешали… Плакали вместе со мной… Молились за ее душу… и за мою… Они с этой минуты стали моими поводырями, и только они ведут меня через всю мою жизнь дорогой искупления. И другой дороги у меня нет… Кроме этой, единственной: исцелять и спасать, брать на себя чужую боль и отдавать себя целиком страждущим. Я ведь немало лечил больных раком, не боялся подставить свое тело под смертоносные лучи и помогал, как мог, и сумел многим продлить жизнь. И каждый раз, когда отчаяние сжимало мне глотку, я обращался к ним за утешением или советом. Я и сейчас их слышу, только ее голос…

И он, как волк, задрал голову кверху, словно прислушивался, ловил в многоголосии космоса единственный необходимый ему голос – голос женщины, когда-то умершей у него на руках и унесенной в небо на прозрачных колесницах из скрипок и виолончелей…

– Вот и вся моя история. Другой – нет. Все остальное из моей жизни – вехи моей памяти, будто красные флажки вокруг костра, и я кружусь, хочу вернуться к этому месту, сгореть вместе с ней – и не могу, только вою на луну…

Тьма

Он замолчал, глядя в сторону окна, где клубился солнечный луч, пронизывая жалюзи и, низко опустив голову, глухо спросил:

– Вы когда-нибудь слышали о таком древнекитайском способе умерщвления – Шуан-Шуа? Китайцы обладали каким-то высшим знанием, они могли умертвить человека так, чтобы его сердце остановилось, но мозг продолжал получать кровь, то есть функционировал. Человек фактически входил в астрал. Когда его после этого возвращали к жизни, он восходил на высшую ступень познания, заплатив цену, которая полностью меняла его сущность; он как бы становился гражданином царства мертвых, обитая в царстве живых. И я в какую-то минуту, когда ее уже покидала жизнь, почувствовал, что сам перешел эту грань… как Орфей, идущий в царство мертвых вслед за своей Эвридикой. И я бы оттуда не вернулся, но голоса спасли меня… – Он посмотрел на Юлиана. – Никогда не думал, что буду с кем-то делиться своей историей. Я похоронил этот черный блок из прошлого в таких пещерах памяти, куда только я один имел доступ. А вы вот взяли и раскопали. Не вы, разумеется, – комната. И если бы я не открыл вам комнату, а вернее, если бы я не взял на себя роль демиурга, не поставил бы сам себе эту ловушку, я бы никогда вам не рассказал то, что вы только что услышали.

– Роль демиурга? – переспросил Юлиан. – Что-то я плохо понимаю. Вы что, берете на себя роль Творца? Даже при вашем эгоцентризме это игра с огнем.

– А знаете, вот попробовал – и ничего. Все вокруг купились, а вы в первую очередь. Правда, сам я нарушил табу, перешел черту – ив свой же капкан попал.

– Что?!

– Ну ничего… Как-нибудь залижу эти раны.

– Вот как…

– Именно так! Энергия космоса, пронизывающая вашу уютную норку, ничем не отличается от энергетики в соседних норках. И тот парень, что под вами, и тот, что над вами, и те, что сбоку, пользуются такой же дозой космической праны, что и вы. И поверьте мне, не дыры в космосе, а туннели веры в нашем сознании сделали комнату энергетическим оазисом. И знаете, мне почему-то не стыдно. Я вас обманул, но вы, пользуясь моим обманом, исцеляли тяжело больных людей. Вы мой должник, Юлиан.

– Стыд, вообще, не свойство вашей души. Вы ведь закостенели, Леонард. Стыд на себя берут те, кто проникают в такие глубины, перед которыми бледнеют ваши попытки искупить вину перед этой женщиной. Вы и себя защищали с большей страстью, чем скорбели о ней.

– Неправда!

– Уж если говорить про стыд… Не знаю слышали вы когда-нибудь слова Лао Цзы: «Вокруг меня свет, и только во мне тьма». Это, знаете ли, посильней Шуан-Шуа и посильней ваших голосов, потому что это наша совесть, вывернутая наружу. Потому что свет, который излучает вами убитая женщина, освещает все вокруг, кроме вашего пещерного «я».

Варшавский тяжело поднялся с дивана. Он выглядел совершенно опустошенным, как будто постарел лет на десять.

– Для вас я князь тьмы, пещерный зверь, а для других я последний островок надежды, которая у них почти иссякла, и каждую такую вот исцеленную душу я мысленно посвящаю той, которая умерла на моих руках тридцать лет назад и которую я продолжаю оплакивать, как Богоматерь своего сына. Но было бы глупо пускаться с вами в бесконечный спор. Мы вряд ли найдем понимание. Я завтра улетаю. У меня к вам и к Виолетте одна просьба: позвоните мне, скажите, как называется эта вещь Грига. Хотя бы для того, чтобы разомкнулся безжалостный круг моей памяти, который, как пыточный обруч, душит меня с неослабевающей силой…

Адам

Дверь за ним закрылась. Юлиан, плотно сжав губы и поигрывая желваками, еще какое-то время оставался в своем кресле. Потом он достал телефон и позвонил Виоле.

– Где ты находишься? Нам надо встретиться.

– Что-то случилось? У тебя голос очень напряженный.

– Должен рассказать тебе нечто такое… о Варшавском.

– Ты можешь хотя бы не говорить загадками? Я уже места себе не нахожу.

– Он был у меня, рассказал свою историю. Это многое объясняет в его поведении, фактически, все объясняет. Он ушел пять минут назад.

– Послушай, я сейчас у Клавы, делаю прическу и маникюр. Освобожусь через полчаса. Давай встретимся у Адама.

Он отключил телефон и пробормотал, усмехнувшись:

– Сперва Лилит, теперь Адам… Осталось дело за Евой. Место, где Виола назначила встречу, не имело названия.

Это был небольшой сигарный бар, хозяина звали Адам. Однажды, вот так же договариваясь подобрать Виолу после ее косметички, Юлиан зашел в бар. Там царил полумрак. Стоял запах свежемолотого кофе и удивительно мягкий умиротворяющий аромат дымящихся сигар. В углу за небольшим квадратным столиком двое мужчин играли в нарды, третий наблюдал за игрой, потягивая турецкий кофе из узкой высокой чашки. Лианы сизого сигарного дыма, причудливо изгибаясь, плыли к потолку, где теряли свое очертание. Юлиан, усевшись на барный стульчик, разговорился с хозяином, молодым человеком лет тридцати пяти и, услышав небольшой акцент, спросил, откуда он.

– Из Афганистана, – ответил Адам, смущенно улыбнувшись.

– А как будет твое имя звучать по-афгански? – спросил Юлиан.

– У меня другое имя. Я вообще-то в паспорте записан как таджик, – слегка нервничая ответил молодой человек. – Но знаете, с тех пор как попал в Америку, я решил забыть навсегда ту страну и тот язык…

– Представляешь, – сказал Юлиан Виоле, после того как они вышли из бара, – он просто взял и зачеркнул свое прошлое. Видно, ему там было так плохо, что он даже имя поменял на европейское. Адам… Может быть, оно похоже на его настоящее имя, а может быть, и нет, но он фактически сделал себя другим человеком, заново родился на свет…

Прежде чем закрыть офис, Юлиан подошел к окну и, раздвинув жалюзи, поднял фрамугу, запуская в комнату свежий воздух. Внизу, к соседнему подъезду припарковался черный «ягуар» – кабриолет. К нему на цырлах подбежал мужчина в униформе и услужливо открыл дверь. Пожилая женщина в дорогом вечернем платье с заметным усилием выбралась из машины, поерзала голыми плечами, встряхивая роскошное боа из серебристого меха и, слегка волоча ноги, двинулась к подъезду. «Нечистая сила – дама без комплексов», – пробормотал Юлиан и усмехнулся.

Он уже был у двери лифта, когда вспомнил что-то и, хлопнув себя ладонью по лбу, быстро вернулся, открыл шкаф, порылся где-то в его недрах, извлек оттуда небольшую лакированную коробочку и, сунув ее в боковой карман пиджака, запер комнату.

Вилочка

– Я все-таки смазала маникюр, – сказала Виола, равнодушно разглядывая свои пальцы. – Но после твоего рассказа – какое это имеет значение? Придем домой – смою все к черту.

– Я вообще не понимаю, почему ты делала прическу, маникюр… Мы же едем кататься на лыжах.

– Хотелось быть красивой. И потом, ты же говорил, что мы сходим в ресторан поужинать. Хотя я никуда не хочу. Хочу домой… расслабиться, полежать на балкончике. На улице просто чудесно, утром было морозно, а теперь почти весенняя погода.

Она помолчала.

– Не могу выкинуть из головы фразу, сказанную им в самом начале, когда мы только познакомились: «У меня в жизни случилась история, которая вывернула меня наизнанку». Как же он с этим жил?

– Отрицание. Полное или частичное отрицание… Многие таким образом спасаются. Лучше всего такая самозащита срабатывает у людей безвольных, им лень углубляться в прошлое, для них и настоящее – слишком непосильный груз. Можно и таблетки пить, прозак, например, – и спокойно жить без прошлого или без какой-то его части.

– И все-таки мне его жалко. Ведь смерть той девушки, Инги, многое объясняет в его поведении.

– Что объясняет?

– Ну вот… его монологи, обращение к голосам.

– Вилочка, его не жалеть надо. Пожалей себя или лучше меня. Мы распивали чаи с убийцей…

– Ты меня Вилочкой назвал?

– Да, так получилось. Мне Ключик надоел.

– Я тебе надоела?

– Ты мне не надоела, – рассмеялся Юлиан. – Просто вдруг подумал, что Ключик звучит… как-то двусмысленно, вроде уголовной клички. У меня клиент был, так у его приятеля – бывшего уголовника кличка «мешок». Понимаешь? От мешка недалеко до отмычки, а от отмычки до ключика…

– Но я же скрипичный Ключик!

– Я просто решил, что обращаться к любовнице столь фигурально – дело нормальное. Но не к жене. Ты ведь в школе Вилочкой была. Так вот, открою тебе одну большую тайну. Тот двоечник, который тебя «Вилкой» обозвал – это был я. И таким вот манером я объяснился тебе в любви, но ты этого не сумела тогда понять, а я, сделав большой круг, вернулся на то же самое место и увидел ту самую девочку, которую я задолго до того… ну, ты понимаешь…

Юлиан нервно сунул руку в карман. На лице его появилась испуганное выражение:

– Черт! – сказал он. – Я же его сюда клал. – Тьфу ты, забыл! я же его потом переложил… – и он извлек из внутреннего кармана пиджака лакированную коробочку, открыл ее и достал оттуда колечко с изумрудиком.

– Жюля… – сказала Виола и всхлипнула.

– Когда мы были в Нью-Йорке, мне Яшка посоветовал это колечко. Изумруд, я полагаю, даст хорошую подсветку твоим глазам… Только не плачь. Я знаю, я тебя немножко помучил. И наверное, мучил бы еще, но вдруг понял, что не могу тебя потерять. Определенную роль Варшавский в моем решении, конечно, сыграл. Знаешь, я в какой-то момент подумал, что он тебя украдет, и, вполне возможно, у него эта мысль крутилась, но та женщина, погибшая от его рук – нет, от его взгляда – так вернее… Она что-то такое с ним сделала оттуда… Понимаешь, что я хочу сказать? Ты ему, наверное, напомнила ее, но он не смог, как волк, перегрызть лапу…

– Какой волк, Жюля, я ничего не понимаю?

– Сейчас объясню. Варшавский во время своей исповеди одну интересную мысль высказал о третьем сердце… Но эта такая механика… Лучше я тебе в другой раз расскажу. К черту ясновидца. Адам!

Юлиан крикнул неожиданно громко, сидевшие за столиком игроки в нарды, оторвались от своего занятия и внимательно, с некоторым упреком посмотрели на него.

– Адам, принеси нам два коньяка!

– У меня нет лицензии на крепкие алкогольные напитки. Могу вино принести, – извиняющимся голосом сказал Адам.

– Адам, пять минут назад я сделал этой женщине предложение.

– Я вас поздравляю… – несколько растерянно произнес Адам, потом оглянулся, посмотрел на увлеченных нардами игроков и тихо добавил: – У меня есть бутылка бренди, я держу на всякий случай. И музыку вам поставлю хорошую.

– Только не марш Мендельсона! – крикнул ему вслед Юлиан. – Что-нибудь такое, что волновало меня и эту девочку, когда нам было по четырнадцать лет. Из старого репертуара.

Адам появился через две минуты, на его подносе стояло блюдечко с арахисом и два винных бокала, в которых плескалось бренди.

– Они мои постоянные клиенты, но не хочу, чтобы лишние разговоры были. А музыку узнаёте?

– Это же «Буона сера, синьорина», – Виола даже прихлопнула в ладоши, услышав первые такты и хрипловатый голос певца.

– Я как раз недавно нашел старый диск Луи Примы. А это у него лучшая вещь.

Юлиан обнял Виолу и шепнул ей:

– А может быть, я Ключика даже оставлю для конспирации. Как думаешь? Если надо предупредить об опасности, буду делать так: «Тсс! Ключик! Атас!»

– Да хоть горшком назови, только в печь не сажай, – расхохоталась Виола и жадно поцеловала его в губы. – Видишь, я как чувствовала. Прическа, маникюр… Пусть смазала, но я такая счастливая, Жюлька, я тебя так люблю!

– Смотри, какой поворот делает жизнь: час назад Варшавский с его приступом панического страха и всей своей жуткой историей, а сейчас уютный бар. Мы. Луи Прима поет для нас. Может быть, иначе просто невозможно.

– Иначе – это как?

– Ну… чужая трагедия, которая вклинилась в нашу жизнь и вообще-то подтолкнула меня… Кстати, я забыл тебе сказать, он, когда уходил, очень просил меня узнать, что это за вещь Грига. Да мне и самому интересно. Как она называется, ты не помнишь?

– Помню, конечно, – сказала Виола. – Она у меня на диске есть, где собраны разные инструментальные пьесы… А вещь эта… сейчас, погоди… соната… нет, элегия Грига и называется она «Вечная весна».

Юлиан даже подпрыгнул на месте.

– Ты шутишь!

– Нисколько. – Виола посмотрела на него с удивлением и прикусила губу, догадываясь…

– Но ведь это как амнистия, которой он и не ждал, ты понимаешь? Вечная весна – это как прощение. Теперь-то он сможет спать спокойно. О таком везении он и не мечтал!

– Не надо, родной, – тихо сказала Виола. – Может быть, это амнистия, которую он заслужил, да и не ты ему судья. Отпусти это от себя.

Она обняла Юлиана, приглаживая его волосы, и потом шепнула, прикасаясь горячими губами к его уху: «Идем домой, я страшно устала, купим по дороге что-нибудь поесть, выпьем вина, можно камин разжечь. У нас, кажется, есть одно дрово.

– Дрово? – улыбнулся Юлиан.

– Я когда маленькой была, так говорила.

– А как насчет печеной картошки в древесной золе?

– Господи, как мне вдруг захотелось опять стать маленькой девочкой… Вспомнила Питер, наш дом на Чайковского, белая изразцовая печь в большой комнате, и дрово потрескивает, как будто сердитые гномики там о чем-то спорят… спорят и никак не могут прийти к согласию…

Благовещенье

– Господи, благослови наш новый дом! – она перешагнула порог и, воздев руки вверх, громко рассмеялась.

– Жюлька, я ничего еще не выпила, а уже пьяная.

– Ты выпила коньяк в баре, забыла?

– Ой, да… действительно забыла, пила как воду… Виола сбросила туфли и босиком прошлепала к камину. Она раздвинула каминную сетку и хлопнула в ладоши.

– А вот и дрово! Прямо на решетке лежит, ждет огня.

Камин был газовый, комбинированный, над горелкой

находилась чугунная решетка, на которой лежало полуобгоревшее полено. Последний раз Юлиан зажигал камин года два назад, еще до встречи с Виолой.

– Надо открыть подачу газа и проверить заслонку, – сказал Юлиан. – Ты отдыхай, я сам все сделаю и огонь разожгу.

Пока он возился у камина, Виола мурлыкала себе что-то под нос, с лица ее не сходила счастливая улыбка. Она подошла к проигрывателю и стала перебирать диски.

– Я поставлю музыку. Что бы ты хотел послушать?

Юлиан ничего не ответил, и она пробормотала: «А где

у меня?..» На глаза ей попался диск, он назывался: «Печаль и меланхолия. Музыка для струнных». Там было несколько мелодий Грига. Виола прикусила губу и бросила быстрый взгляд на Юлиана. «…Это вообще-то будет не очень честно… Правильнее бы поставить что-то веселое… И Жюлька будет сердиться… Он уже сегодня через это прошел… А зачем во второй раз…»

Но она продолжала рассеяно скользить глазами по именам композиторов. Вот и Григ. Виолончельная соната… Две элегии… Ее вдруг будто оглушило. Она положила диск на полку и подошла к балкону. Медленно заскользила раздвижная дверь, и вечернее небо брызнуло на нее мелкой россыпью звезд.

«Это же самый настоящий Freudian slip», [13] – прошептала она. Такие вещи случались с ней и раньше, но в этот раз она испытала почти мистический ужас от своей оговорки.

Элегия Грига, та самая мелодия, чье печальное легато уносило в поднебесье душу Инги, называлась «Последняя весна».

Она неожиданно почувствовала слабость и легкое головокружение. Повернула голову, еще раз взглянула на Юлиана. Он уже, посвистывая, ворочал кочергой полуобгоревшее «дрово»… Над синей гудящей линейкой потрескивали и рассыпались оранжевой канонадой искрометные ратники огня.

– Я прилягу на шезлонг, – сказала она. – Что-то голова закружилась.

– Дать тебе плед? – спросил Юлиан.

– Дай… и налей вина. Захотелось выпить.

Он пошел к бару и оттуда крикнул:

– Что тебе налить?

– Все равно, милый, любое вино…

– Слушай, тут все еще стоит недопитая бутылка рецины. Той самой. Хочешь?

– Хочу, – тихо сказала она, глядя, как мохнатая ночная бабочка тычется в оконное стекло, откуда льется густое электрическое сияние.

Он принес ей плед и бокал с вином. Кубики льда угловато покачивались на поверхности.

– Жюль… – она сделала паузу. – Позвони ему.

– Ломает меня звонить ему… Это – как награду вручить после всего, понимаешь? Лучше просто проигнорировать, не

сказать ему ничего. Ни да, ни нет. Конформизм в некоторых случаях – замечательная штука.

– Будь добрее, малыш…

– Доброта, вообще-то не входит в мои планы по переустройству мира, – проворчал Юлиан, хмурясь, но в ту же секунду у него в глазах мелькнул ядовитый огонек и губы тронула саркастическая усмешка: – Будь я добрым христианином, я бы, конечно, поступил так, как ты говоришь. Сегодня же суббота. Создатель отдыхает. Он раскис от переизбытка чувств и собственного величия, и тогда он звонит дьяволу и говорит: «Я тут решил объявить вечную весну, поскольку яблочки в эдемах наших расплодились – девать некуда. Так не пропадать же добру – угощайтесь, любезный». И дьявол, стыдливо поклонившись, отправляется сообщить Еве о Господней милости…

– Жюль…

– Ладно, ладно… Только звонить не буду, пошлю текстовку. Три слова: «Григ. «Вечная весна»». В стиле Юлия Цезаря, – помнишь? Пришел. Приметил. Пригубил.

– Я тебя люблю, Цезарь, – рассмеялась Виола. Она закутала пледом ноги и закрыла глаза, жадно вдыхая запахи, доносимые посвежевшим вечерним ветром. Где-то жарили на гриле мясо… капала кровь на уголья и тянуло духмяной теплотой очага. «Вечная весна в Калифорнии, вечная весна…» – пробормотала она. И непонятное чувство близкой, но еще не разгаданной тайны нахлынуло на нее. И пьянящая дрожь предчувствия защекотала под сердцем, как тогда, ночью, когда она прошептала своему мужчине, а может быть, даже больше себе самой эти слова: «Что-то важное случилось, или должно случиться…»

Она положила руку на живот. И замерла. Там была жизнь. Ее неукротимое всепобеждающее присутствие вряд ли бы уловили даже сверхточные приборы, но пальцы женщины, под сердцем которой эта новая жизнь начинала созревать, почувствовали ее. И она поняла с внезапной кристальной ясностью, что все события последних двух-трех месяцев были на самом деле частью этой крохотной завязи в ее животе. И все дороги вели к ней. «Только не радоваться раньше времени… – подумала она. – И пока ему ничего не скажу. Пока… Но в этот раз… Господи, о чем это я?.. В этот раз я просто не могу сглазить. Все сглазы рассеялись, рассыпались на мелкие глупости и даже звездочки на небе, как осколки на счастье… Жизнь… Там – моя жизнь, и никакая сила нас теперь не разлучит…»

И она пригубила вино. Солнечное… горькое вино Эллады… Пропитанное пеплом и лавой – этой остекленевшей кровью земли… Вино, выжатое из грубой обветренной лозы, которая вызревает на каменистых склонах крохотных островков, затерянных в Эгейском море. И пыль, тяжелая солоноватая пыль перемолотых судеб ложится на виноградные ягоды, проникая в их эпителий, как проникают под кожу частицы слов и вибрации нот, создавая мифы, из которых рождается и продлевается настоящее.

И тогда в звенящей утренней тишине слепой виноградарь находит начало и конец тонкой бечевы, на которую нанизаны все наши жизни, и связывает их в одну…

Пятница, 14 мая 1971 года, 11.48 утра

Девочка в балетной пачке и в розовых пуантах подняла голову и посмотрела наверх. «Как тебя зовут», – тихо спросил ее кто-то рядом. «Психея», – ответила девочка и оглянулась, но рядом никого не было, и тогда она рассмеялась и побежала наверх; просто полетела, как сильфида, по ступенькам и длинным пролетам… И шуршание тюля ее короткой юбочки переливалось с дробным постукиванием пуантов, создавая почти неуловимую мелодию… И чем выше она взбегала, тем тише и неразборчивей становилась эта мелодия, пока не растворилась в гулкой вышине, там… на последнем этаже.

* * *

Примечания

1

Вы говорите по-французски? (фр.)

2

Как вы поживаете, мадам?

3

В последние годы в Америке «шринками» стали называть как психотерапевтов, так и психиатров.

4

Любовное местечко (англ.).

5

Давай сделаем это, детка, давай будем любить… (англ.).

6

«Форель, пожалуйста» (фр.).

7

Porcini (ит.) – белые грибы.

8

Для танго нужны двое (англ.).

9

Небольшое обеденное место рядом с кухней, иногда отделенное от нее невысокой перегородкой.

10

Завтра, я буду любить тебя завтра.

Лишь день разделяет нас…

11

«Я на шоссе, ведущем в ад!» (англ.)  – слова из хита восьмидесятых годов рок-группы «AC/DC».

12

Толкование сновидений (англ.).

13

Оговорка по Фрейду (англ.)  – ошибка, часто идущая из подсознания, когда одно понятие или воспоминание подменяется другим, нередко противоположным по смыслу.

Content

Постолов Анатолий Речитатив

Анатолий Постолов Речитатив

Часть первая

Воскресенье, 12 сентября 2004 года, 2.45 пополудни

Дуэт

Фантомы

Ключик

Мираж

Сон

Пятно

Целитель

Эволюция

Предчувствие

Американец

Приглашение

Гость

Эссенция

Стена

Бинокль

Голоса

Нострадамус

Догадка

Мессия

Соблазн

Треугольник

Типун

Зеркальце

Прана

Амфора

Шабское

Инфузория

Шепоток

Амплуа

Дудочка

Пейзаж

Божоле

Гектор

Картошечка

Инстинкты

Эксперимент

Судьбы

Анекдот

Шаман

Заноза

Сверхзадача

«Матушка»

Кобра

Часть вторая

Рецепт

Хаос

Подруги

Князь

Пальчики

Чакры

Бабочки

Метаморфозы

Табу

Сюрприз

Паноптикум

Коллеги

Часть третья

Синкопы

Клиентура

Курсив

Юджин

Фауна

Музыка

Флора

Глина

Григорий

Терапия

Хаши

Макс

Язык

Лилит

Скорпион

Подмена

Шапочка

Колибри

Кот

Физика

Брат

Снег

Кокошка

Виола

Буква

Цепь

Колодец

Вещи

Чакона

Поэт

Марсель

Собеседник

Связки

Крошка

«Диалог»

Валентин

Старуха

Чудо

Возвращение

Пейзаж

Варшавский

Лестница

Скрипки

Тьма

Адам

Вилочка

Благовещенье

Пятница, 14 мая 1971 года, 11.48 утра