Александр Волков

ПРИШЕЛЕЦ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Преемник

Глава первая

ПЕЩЕРА

Унээт, Верховный Жрец племени кеттов, резко выбросил вперед руки ладонями вниз. По этому знаку воины, стоявшие по краям входа в пещеру, перерубили кремнями две толстые тетивы, стягивавшие тугие изогнутые концы сучьев, вставленных в расщепленные торцы деревянных колод, скрытых под огромными кучами сухого хвороста. Сучья с треском выстрелили, раскидывая мелкие клочья ломкого лишайника в вечернем воздухе, напоенном пряным влажным настоем грибов, опавших листьев, хвои и болотного тумана. Коротко взвизгнули, начав разматываться, накрученные на стержни жилы, и вскоре из хвороста стала выползать тоненькая млечная струйка дыма. Воины в тяжелых выпуклых масках, вырубленных из священного дерева лаби, просунули в кучи длинные пустые стволы саолы и начали вдувать в них воздух, действуя длинными костяными ручками мехов, изготовленных из цельных шкур двухгодовалых кабанчиков.

Криспы насторожились. Самый первый, показавшийся было из-за ближней кучи пустых раковин, беспокойно потыкал перед собой серым зазубренным клювом, широко раскрыл его, обнажив широкие стершиеся зубы, и стал медленно поворачивать из стороны в сторону маленькую голую головку. Остальные, рассеянные среди древесных стволов наподобие огромных плоских грибов, остановились и замерли, упершись в палую листву прямыми твердыми ногами, точнее, тремя кожистыми подпорками, покрытыми редкими толстыми волосами.

Воины продолжали накачивать меха, подчиняясь ритму большого барабана, вокруг которого, то припадая к поверхности камня перед входом в пещеру, то выпрямляясь и вздрагивая, двигался Унээт, постукивая длинной толстой костью по туго натянутой шкуре. Его длинные седые волосы, перехваченные вокруг лба высохшей кожей молодой змеи, падали на плечи и путались в вороньих перьях накидки; перья шуршали, топорщились от порывов ветра и резких прыжков старого жреца; позвякивали вплетенные в грубую основу круглые бубенцы; сухо потрескивали пустые птичьи косточки; босые ступни, к которым привязаны были медвежьи когти, выколачивали из камня крупный дробный перестук, отдававшийся в глубине пещеры, где укрылись старики, дети и беременные женщины, гулким протяжным эхом.

С низкого неба, подобного пустой опрокинутой раковине, вперемешку с мелкой изморосью сыпались крупные хлопья снега, дым из костровых куч растекался во все стороны едкими ползучими пластами, влажное дерево натужно сипело, глуша слабые ростки огня, но воины в неподвижных тяжелых масках продолжали поочередно подпрыгивать и, припав животом к рычагу, плавно опускаться вниз.

Две молодые жрицы, сбросив покрывала, сплетенные из высушенной морской травы, и обнажив разрисованные священными знаками тела, встали перед еле тлеющими кострищами, широко расставили ноги и принялись плавно раскачиваться, медленно проводя ладонями по внутренней поверхности бедер.

И бог огня раскрыл свою пасть; острые клыки пламени стали рвать дымное покрывало, алый зев поглотил влажные сучья и стал хватать все, что было наложено сверху: толстые бревна, черные коряги, собранные детьми на берегу Большого Озера, пни от вывороченных бурей деревьев. Со всех сторон пламя обступила тьма, огородив пляшущих жриц, воинов и Унээта частоколом древесных стволов, среди которых красными точками светились глаза криспов.

— Давно не было Большой Охоты, — сказал Янгор, — вот они и полезли.

Приземистый, корявый, с длинными, бугристыми от мышц руками, он стоял на каменном выступе, чуть возвышавшемся над входом в пещеру, и придерживал коленом громадный гладкий валун, вывороченный кольями из плоской ниши и нависший над ступенчатым спуском, ведущим в причудливо разветвленные недра пещерного лабиринта. Для того чтобы перекрыть вход в пещеру, Янгору достаточно было чуть отвести ногу. Валун падал в огороженную каменными столбиками яму, оставляя под сводом лишь узкую щель, в которую едва мог протиснуться мальчик, еще не убивший своего первого кабана. Но такое случалось редко, очень редко. Эрних помнил лишь один случай, когда от Копья Огня в мерцающем Лике Воды треснула и мгновенно обратилась в Алый Синг древняя, заскорузлая от лишая сосна на Высокой Горе; Синг стал трясти руками, рассеивая во все стороны красные семена, из которых мгновенно вырос пылающий лес, наполнившийся треском, писком, ревом и глухими стонами страдающего и гибнущего Раана, чье тело, составленное из мелких зверьков, птиц, лосей и прочей лесной живности, теперь корчилось и рвалось на части на священном алтаре Синга. И вот когда ревущий ком, катаясь по земле и когтистыми лапами срывая с себя клочья огня, бросился в прохладный темный зев пещеры, Зейг, бывший тогда самым сильным воином и охотником племени, отодвинул ногу, и валун с тяжелым влажным хрустом впечатал в дно ямы горящего зверя, наполнив внутренность пещеры едкой вонью паленой шерсти. Глыба закрыла вход, на сводах, покрытых рисунками Унээта и его предков, погасли красные блики, кетты стали испуганно прижиматься к стенам и осторожными шагами, оступаясь и ломая твердыми ступнями глиняные черепки, разбросанные вокруг Очага, потянулись в глубь пещеры, оглядываясь на узкую алую щель под сводом и выхваченный этим светом неподвижный силуэт Зейга.

Унээт увел народ к Подземному Озеру. В его черной воде, неподвижной, как отполированный камень, перебегали отражения рваных хлопьев Синга, пылавшего в трех очагах по берегам. Унээт говорил, что здесь Лик Воды и Синг ведут мирную беседу в присутствии Предков племени, чьи черепа, покрытые струпьями истлевшей кожи и клочками волос, венчали Игнамы — толстые каменные пальцы, окружавшие Озеро плотной застывшей толпой. Главный Игнам возвышался посередине Озера и был покрыт глубокими редкими насечками; их оставили жрецы, бывшие до Унээта, — по одной насечке на каждого.

Когда все племя собралось вокруг Озера и две старые жрицы опустили в черную воду сухие заскорузлые ступни, Унээт встал на плоский камень и, коснувшись кончиками пальцев змеиной кожи на лбу, заговорил.

— Зейг табу! — выкрикнул он хрипло и коротко. — Зейг убил жертву Раана Лику Воды!

— Зи-и! Зи-и! — послышался тоненький старушечий писк из тяжелой медвежьей шкуры, надетой проколотыми лапами на четыре тонких острых Игнама, также увенчанных высохшими черепами. Это самая старая жрица, ослепшая и потерявшая способность к передвижению, звуками выражала согласие с решением Унээта, радуясь тому, что кто-то из кеттов перейдет Грань Тьмы прежде, чем она.

Две молодые жрицы положили на Очаг тонкое бревно длиной с человеческую руку. Светлое, очищенное от коры, оно потемнело, обуглилось и стало наливаться Духом Синга. Когда сгорало восемь бревен, Синг возвращался в свое место над Высокой Горой, чтобы вновь съехать на огненных лыжах за дальний лес. Зейг, плававший на байге по болотной протоке до мест, где Лик Воды делается, как он говорил, столь велик, что покрывает собой всю Землю, говорил, что Синг утонул у него на глазах, после чего Зейг в страхе прибился к суше и сам, без жриц, без Унээта, принес в жертву Лику Воды глухаря, мышь и ветку рябины, привязав их к камню лосиной жилой. Он говорил, что исполнил обряд как положено: взобрался на скалу, встал на колени лицом к месту погребения Синга, провел раскрытыми ладонями по лицу, далеко отставив в стороны большие пальцы, и лишь затем закрыл глаза и через плечо бросил в Лик Воды приготовленную жертву. Затем остался на скале и стоял на коленях до тех пор, пока не увидел собственную тень на гладком, как череп мамонта, камне.

— А что ты сделал потом? — нахмурился Унээт, выслушав Зейга.

— Потом, Верховный, я закрутил гладкую палочку в тетиве, выдолбил ямку в коряге, обложил ее сухим мхом, добыл огонь и на скале принес Сингу искупительную жертву от Лика Воды, — ответил Зейг, стоя перед ним на коленях.

— Что ты принес в жертву?

— Марлина.

— Как ты добыл его? — спросила одна из молодых жриц, приблизившись к охотнику и прикоснувшись ладонью к двойному шраму от медвежьих когтей на его щеке.

— Поймал руками.

— Но ведь ты знаешь, — сказала другая жрица, подойдя к Зейгу сзади и возложив ладони на его твердые, словно выточенные из бивня мамонта плечи, — что Марлина для жертвы надо бить острогой из его собственной кости, прикрепленной к стволу саолы заячьей жилой.

— У меня не было с собой священной остроги.

— Зейг табу, — коротко сказал Унээт и оглядел сидящих вокруг озера кеттов спокойными и ничего не выражающими глазами.

— Нет, — сказала молодая жрица, поглаживая плечи Зейга пальцами и покалывая его кожу острыми красными ногтями. — Зейг не табу. Зейг пойдет со мной. Я очищу Зейга.

Очищение происходило в одном из дальних залов. Эрних никогда не был там, а из разговоров и перебранок молодых жриц мог понять лишь то, что зал этот невелик, что к нему ведет длинная ступенчатая галерея, все стены и потолок которой покрыты рисунками, прославляющими поклонение Игнаму, его увяданию, возрождению и некоей таинственной связи между его бурными извержениями в темном непостижимом женском лоне и зарождением там нового живого существа. Еще он узнал, что алтарь в зале Игнама вырублен из плоского камня, выстлан вымоченными в Едком Источнике и высушенными перед жарким ликом Синга медвежьими шкурами, что как раз на этих шкурах и происходит очищение от табу. Жрицы переговаривались обо всем этом, то и дело впадая в брань, но внимательно следили, чтобы бревно в Очаге обгорало ровно со всех сторон. И как только одно догорало, сразу выкладывали на свежие мерцающие угли новое. Еще Эрних понял, что каждая из них хотела бы подняться с Зейгом по украшенной рисунками галерее и что та, которая поднялась с ним, заслужила свое право тем, что подолгу проводила время с Верховным Жрецом на устланном медвежьими шкурами алтаре.

Жена Зейга уже готовилась к разлуке с мужем. После очищения он должен был оставить пещеру и прожить девять лун в дальних Белых Горах, из-за которых появлялся Синг. Она сидела у огня и обновляла швы на большом мешке из рыбьих и змеиных кож, куда следовало положить все, что понадобится охотнику в его долгом житье наедине с горными духами. Здесь были и два глубоких глиняных горшка для еды, иссеченные по краям особенными, понятными лишь Верховному Жрецу значками, и сухие заостренные палочки для добывания огня, и крепкие кожаные обручи на руки и ноги, предохраняющие от зверя во время охоты, и легкие накидки из сухих беличьих шкурок, изгоняющие лихорадку, и амулет Синга — кусочек блестящего белого камня, рожденного в круглой печи, где обжигали глину, из случайно упавшего туда осколка пещерного свода. Оружие: лук с запасными тетивами, кремневые наконечники для стрел и копий, костяные, зазубренные для гарпунов. Волосяные силки для зайцев и косуль Зейг должен был приготовить себе сам. Он же должен был сплести сеть для ловли птиц, и лишь тогда, когда сеть была готова и растянута между деревьями, жена охотника с разбега бросалась в нее, чтобы проверить прочность узлов и приманить к сети будущих птиц.

Вскоре после ночи, проведенной на алтаре Игнама, Зейг ушел в горы и вернулся через девять лун, когда молодая жрица, очистившая его, родила мальчика, назначенного в искупительную жертву Лику Воды. Опять все племя собралось у подземного озера, Зейг завернул ребенка в высушенную кожу большого сома, жрицы, приседая, поглаживая бедра и выкрикивая: «Игнам — ха-а!», с рук на руки перебросили сверток Верховному Жрецу. Он привязал к свертку камень, обколотый по краям так, что его форма напоминала старый след тетерева на подтаявшем снегу, и опустил сверток в темную воду. Так с Зейга было снято первое в его жизни табу. Но когда он убил камнем горящего медведя, назначенного Рааном в жертву Лику Воды, Верховный уже не отдал Зейга ни одной из жриц. Быть может, это случилось оттого, что сам он, как опять злобно судачили у Очага жрицы, с некоторых пор перестал призывать их на алтарь Игнама.

Зейга принесли в жертву среди ясного дня на большой лесной поляне, густо заросшей высокой тонкой и крепкой травой, срезая и высушивая которую женщины плели сети для ловли птиц. Накануне женщины срезали траву зазубренными серпами из оленьего рога, часто усаженными по лезвию мелким рыбьим зубом, а охотники выкопали глубокую круглую яму у кромки леса. С земляных стен сочилась вода, и к тому времени, когда охотники прикрыли ее зев тонкими и гибкими ветвями ивы, яма наполнилась водой почти наполовину. Затем четверо охотников вывели на середину поляны Зейга, растянув его руки крепкими, сплетенными из травы веревками. По его обнаженному телу змеились глубокие волнистые надрезы, обращенные выступившей и уже подсохшей кровью в зазубренные темные полосы. Зейг твердо ступал по колючей траве обутыми в медвежьи лапы ступнями и, откинув голову, смотрел на высоко стоящего над поляной Синга широко открытыми глазами.

Янгор — теперь он вслед за Зейгом становился самым сильным воином и охотником племени — выстраивал в ряд у кромки леса мальчиков с копьями и пращами, напоминая им, что, когда с Зейга снимут веревочные путы и набросят на него медвежью шкуру, они должны будут забросать его камнями, а затем, выставив копья, с криками гнать его в сторону прикрытой ветвями ямы.

Зейг дошел до середины поляны, посмотрел вперед, туда, где у кромки леса светлым пятном выделялись набросанные ветки, оглянулся на мальчиков, крепко сжимавших древки копий и покачивающих ремнями пращей, уже заряженных тяжелыми гладкими камнями, и, легко встряхнув кистями рук, далеко отбросил веревочные петли. Медвежью шкуру с лапами и тяжелой мордой набросил на него сам Верховный Жрец.

— Эрних! — услышал он за спиной голос Янгора. — Начинай!

Мальчик выступил на пять шагов вперед и стал медленно раскручивать в воздухе широкий двойной ремень с тяжелым камнем, пока праща не обратилась в свистящий прозрачный круг, который надо было разомкнуть в тот миг, когда невидимая, но ощутимая всем телом тяжесть камня проходила через точку у самой земли. Праща свистела. «Медведь» Зейг на четвереньках неторопливо, как бы подражая настоящему живому зверю, вперевалку двигался в сторону ямы, встряхивая головой и оглядываясь на юных охотников. Вот он остановился, затоптался на месте, вскинул голову, словно в последний раз решил взглянуть в лицо Синга.

— Эрних! — яростно выкрикнул Янгор. — Йа!

И он опоздал. Он разжал пальцы мгновением позже, ремень щелкнул в воздухе и ожег щеку, выбив из глаза слезу, а камень описал длинную дугу и, перелетев «Медведя» Зейга, пробил и обрушил в яму настил из ветвей. И в тот же миг тяжелый кривой сук, брошенный Янгором, ударил его под колени так, что Эрних стал заваливаться назад и непременно упал бы на спину, если бы вовремя не перехватил древко копья и не уперся им в землю. А со всех сторон уже свистели ремни пращей и камни крупным черным градом осыпали вздрагивающую от ударов медвежью шкуру и траву вокруг нее. Эрних видел, как у Зейга вдруг подломились передние лапы и он слепо ткнулся медвежьей мордой в колючую кочку. Как поднялся, перевалился через нее и, заваливаясь набок, толчками стал подвигаться к яме.

— Хойя-хо! — услышал он клич Янгора.

Свист ремней стих, и воздух сделался неподвижен, как стадо бизонов, нарисованное на потолке охотничьего зала при Верховном Жреце, принимавшем из рук жриц новорожденного Унээта.

По кличу Янгора мальчики освободили запястья от ремней, плотно обвязали их вокруг поясов, перехватили копья и широким полукольцом стали окружать Зейга. Первое копье воткнулось в траву, не долетев всего на четверть древка, второе ударило точно в загривок, но отскочило от медвежьего черепа, и только третье вошло в бок, повисло и потянулось за Зейгом, оставляя на траве блестящие пятна крови.

— Энна-о! — предостерегающе крикнул Янгор.

Это означало, что метнувший перестарался: медведя не следовало ранить, его надо было только гнать к яме, ибо раненый он становился намного опаснее. Настоящий медведь ударом лапы сносил головы неловким охотникам, вспарывал когтями животы и разбрасывал по сторонам обрывки дымящихся внутренностей. Но к яме в конце поляны, приволакивая ногу с еще одним подрагивающим, подскакивающим на кочках древком копья, полз лучший воин и охотник племени, накрытый шкурой медведя, убитого когда-то им самим. Молодые охотники, возбужденные видом крови и ее едким свежим духом, стали отходить от деревьев и все теснее смыкать кольцо, норовя замкнуть его и не дать раненому уйти в сторону от ямы, туда, где он мог скрыться и затаиться среди толстых гнилых стволов и густых переплетений корней деревьев, вывороченных силой разъяренного Кнорра, всесильного и всепроникающего духа, то мирно несущего на своих невидимых крыльях стаи перелетных птиц, то вдруг сокрушительными ударами ломающего дубы, чьи стволы, взявшись за руки, едва могли охватить три или даже четыре человека. Зейг мог уйти в этот непроходимый бурелом; даже раненый, истекающий кровью, он мог проползти в щели между поваленными стволами и, погрузившись в одну из ям под вывороченным деревом, надолго затаиться в воде, дыша сквозь мох, покрывающий края ямы. Мог, но не сделал этого, ибо тогда в жертву по жребию или по выбору Верховного Жреца принесли бы одного из молодых охотников.

— Гий-ох-ха! Гий-ох-ха! — выкрикивал Янгор, перебегая за спинами мальчиков и покалывая наконечником копья тех, кто еще не метнул копье. Третье древко мелькнуло в воздухе и настигло спину Зейга. Эрних, медленно идущий вслед за разорванным строем, услышал негромкий, но тяжелый и пронзительный вздох — предвестник скорой и неминуемой смерти, разделявшей то, из чего состоял человек, между главными духами: кровь сливалась с Ликом Воды, свет глаз возносился к Сингу, дыхание поглощал Кнорр, а все остальное уходило в землю и возрождалось силой Раана в виде зверей, трав и деревьев.

Как Зейг подполз к самому краю ямы, как упал в нее, Эрних не видел: все скрыли мечущиеся спины, ноги, яростно утаптывавшие колючую траву, и руки, мелькающие над головами и забрасывавшие яму комьями земли. Когда все было кончено, Янгор развернулся и прошел мимо Эрниха, даже не повернув головы. Теперь он был самым сильным воином и охотником племени, а такому человеку не пристало снисходить до упреков юнцу, не сумевшему как следует выпустить камень из пращи. Даже если этот юнец был его сыном.

И вот сейчас Янгор стоял на выступе и придерживал коленом большой валун. Но криспы отступили и на этот раз; вид живого огня заставлял их подламывать под себя свои неуклюжие подпорки, вжиматься в землю и, почти слившись с ней, уползать в гнилой, источенный насекомыми бурелом. Никто никогда не видел, чтобы крисп нападал на человека, но, когда во время больших зимних охот растянутая на полдневный переход цепь загонщиков внезапно редела на несколько голосов и дичь уходила в эти безмолвные бреши, на истоптанном лапами и копытами снегу находили тела с пробитыми и пустыми черепами: невидимый враг подступал сзади, пробивал затылок и высасывал мозг от глазных ям до шейных позвонков. Охота прекращалась. Тела погибших переносили в Святилище — огромный каменный кратер с блестящей плоской чашей на дне, при ударе камнем издававшей глубокий, идущий словно из самых недр земли звук. Здесь собиралось все племя. Каждый занимал свою, выбитую в склоне нишу и смотрел, как Верховный Жрец поочередно отделяет головы от тел, разложенных внутри чаши наподобие лучей Синга. На черном холодном небе сияли яркие неподвижные звезды, от мороза трещали в лесу древесные стволы, но внутренность кратера была наполнена ровным теплом, словно кто-то в глубине непрерывно поддерживал под ним огонь. По знаку Верховного вокруг чаши собирались зрелые, но еще не познавшие мужчин девушки; он передавал им отделенные от туловищ головы, затем простирал руку к чаше, и по этому знаку над обезглавленными телами поднимался плотный голубоватый туман, поедавший останки павших. Когда туман рассеивался, чашу обступали старухи и длинными камышовыми метлами сметали оставшийся пепел в глиняные кувшины. Девушки передавали им головы и возвращались в свои ниши. Верховный медленно обходил чашу по кругу, внимательно вглядываясь в отражения звезд. Иногда он останавливался, прикасался жезлом к краю чаши, называл два имени, и тогда девственница и юный охотник поднимались по склону кратера и уходили в лес.

Головы, освобожденные от мозга, уносили в пещеру и насаживали на острия Игнамов, окружавших озеро. В этом озере рожали младенцев, зачатых в Ночь Священного Погребения. Старухи со смоляными факелами в руках подводили роженицу к воде и погружали ее по грудь. Озеро курилось едким удушливым дурманом. Бледно-зеленые пики, пробивавшие высокий свод, казались порождением растаявшего и просочившегося сквозь землю снега, впитавшего на своем пути соки камней и растений. Роженица тяжело дышала и стонала, разбрасывая по черной поверхности воды распущенные волосы. Тихо и ровно шипело пламя факелов, поедая сосновую смолу и отражаясь в воде рваными красными хлопьями. И вот над водой появлялась голова младенца — бугристый комочек, облепленный черными волосками. Но однажды головка оказалась светлой, как молодой одуванчик, и повитуха, подняв дитя над водой и подкинув его в своих жилистых длиннопалых руках, воскликнула: «Эрних!» Удушливый желтый туман над озером внезапно рассеялся. «Эрних!.. Эрних!..» — забормотали, шлепая губами, старые Жрицы. Роженица подняла над головой руки и омыла бледное лицо, темневшее провалами щек и глазниц. Старухи стали передавать ребенка из рук в руки, пронося маленькое, подергивающее ручками и ножками тельце над зыбким пламенем факелов. Ребенок дрожал и норовил выскользнуть из сухих цепких ладоней, покрытых крупной чешуей старой омертвевшей кожи. Так, переходя из одних рук в другие, новорожденный достигал выхода из пещеры, где его принимал Верховный Жрец, обтянутый грубой, заросшей редкими крепкими волосами кожей Двана, таинственного лесного жителя, одновременно напоминавшего человека и медведя. Когда Верховный чувствовал, что приближается Грань Тьмы — холод в ногах и внезапные приливы пустоты в пространстве между ребрами, — он облачался в эту кожу, уединялся в кратере, садился, скрестив ноги, в центр чаши, и голубое пламя поглощало его. Племя оставалось без Верховного Жреца до тех пор, пока кто-нибудь из молодых охотников, но лишь тех, кто был зачат в Ночь Священного Погребения, не выслеживал Двана и не возвращался из леса, облаченный в свежую шкуру. Но если охотник не возвращался по прошествии одной луны, в лес уходил следующий. Перед тем как отправиться за Дваном, он находил в лесу большой дуб, сдирал с него кору, топором вырубал на стволе лик и, погрузив руки в жидкую красную глину, оставлял на свежей древесине отпечатки своих ладоней. Случалось так, что выследить Двана и добыть его шкуру удавалось лишь пятому или даже седьмому охотнику, все предшественники которого бесследно исчезали в лесу. До возвращения Унээта пропали трое, и он, пройдя посвящение в Верховные Жрецы, отметил всех троих, процарапав три человеческих силуэта на стене пещеры. Затем он поочередно накрыл каждого человечка отрубленной кистью Двана и углем заштриховал пространство вокруг нее.

Янгор сидел у костра и всматривался в лицо спящего мальчика, завернутого в рысью шкуру. Ничего особенного в нем не было — мальчик как мальчик. Так же морщится, когда на его веко или на губу садится мошка, так же чмокает губами, когда ему снится еда. От прочих отличает его только одно: цвет волос и глаз. Глаза ярко-синие, волосы цвета шерсти молодого оленя, длинные, завиваются колечками. И ведет себя странно: не лазает по деревьям, отыскивая птичьи гнезда и вытаскивая из них теплые яйца, ставит силки на зайцев, но они всегда оказываются пустыми. Один раз, правда, он принес из леса живого, дрожащего зверька, но, когда Янгор взял его за задние ноги и с размаху размозжил голову о ствол сосны, зайцы стали обходить силки Эрниха стороной. Он слышал, как мальчишки говорили между собой, будто его петли далеко не всегда пустуют и что все дело в том, что Эрних сам помогает зайцам выпутываться из них, а потом отпускает в лес. Слышал, но не верил, потому что поверить в то, что сын лучшего охотника племени делает такие вещи, было бы так же странно, как если бы кто-то стал говорить, что он, Янгор, помог выбраться из ловчей ямы загнанному туда медведю. Но мальчишки от разговоров переходили иногда к делу; они порой дразнили Эрниха, а один раз даже чуть не забили его комьями земли, привязав к стволу молодой осины. Первый ком пролетел мимо, второй ударил в грудь мальчика, третий метил точно в лоб, но, немного не долетев, словно ткнулся в невидимую стену и упал к ногам Эрниха. Мальчишки разъярились, стали хватать с земли все подряд и швырять в беззащитную жертву, но все было напрасно: невидимая стена надежно защищала мальчика. А когда они в бешенстве, как стадо кабанов, ринулись на него, то были тут же отброшены назад некоей страшной, но так же невидимой силой. Янгор наблюдал все это, сидя на высокой скале над водопоем и поджидая оленей, чтобы скинуть на стадо огромный валун. Когда началась расправа, он уже готов был забыть об охоте и кинуться спасать сына, но дальнейшее заинтересовало, удивило и даже испугало его. В то утро олени не пришли на водопой, может быть, их спугнула возня мальчишек. Они же, бросив привязанного к стволу Эрниха на съедение комарам и слепням, вернулись к пещере. Увидев это, Янгор откатил от края обрыва приготовленный булыжник, спустился вниз, перехватывая цепкими ладонями скользкие толстые ветки сосны, растущей у скалы, и, держа наготове тяжелое копье, пошел по направлению к мальчику. Но когда до полянки, где он был привязан, оставалось совсем немного, Янгор вдруг ощутил странную тревогу. Такое случалось с ним и раньше, но тогда причины были понятны: тигр, затаившийся над собственным следом в ожидании дерзкого преследователя, рысь, устроившая засаду в ветвях дуба, нависших над кабаньей тропой. Янгор остановился, поднял голову и внимательно осмотрел ближайшие кроны. Ничего подозрительного, ничего угрожающего: вьются над дуплом пчелы, треплет еловую шишку дятел, защемив ее в залитую смолой трещину на сосновом стволе, пятнистая жаба охотится за блестящей синей мухой, едва заметно выдвигая тупую широкую морду из-под опавшего листа. «Змея?» — подумал Янгор и ткнул наконечником копья под поваленную осину, перегородившую тропу, спугнув синюю муху как раз в тот миг, когда жаба уже поднялась на передние лапки, зависла и почти упала на добычу, распахнув пасть и выбросив в пустоту широкий клейкий язык. Но и под стволом не обнаружилось ничего страшного; только прошуршал по опавшим листьям и выскочил с другой стороны ствола полосатый бурундучок с сухим прошлогодним желудем в лапках.

— Эрних! — негромко крикнул он в сложенные раковиной ладони.

— Я здесь! — отозвался где-то совсем рядом голос мальчика.

Янгор обогнул большой мшистый валун, посмотрел в просвет между темными осиновыми стволами и вдруг увидел Двана, сидящего над узеньким ручейком, вытекавшим из-под замшелого валуна. Дван поднял голову и посмотрел в глаза Янгору долгим тяжелым взглядом. Охотник оцепенел; его пальцы, крепко сжимавшие древко копья, вдруг сделались потными, рука как будто окаменела, а все тело охватил легкий лихорадочный озноб. Затем какая-то страшная, невидимая сила оторвала его от земли, встряхнула в воздухе, заставив разжать ладонь и выпустить копье, и со всего маху швырнула спиной вниз. Янгор ударился затылком о землю и провалился во тьму.

Первое, что он увидел, когда открыл глаза, было лицо Эрниха. Мальчик склонился над ним, закрыв плечами верхушки деревьев, медленно проплывающие в голубом небе среди безмятежных облаков. Затем Янгор почувствовал на лбу прикосновение тонких пальцев, испускавших легкие, еле ощутимые токи. Он попробовал разжать губы и едва слышно прошептал: «Эрних… мальчик мой… Дван…»

— Тихо! — Эрних прикосновением пальца запечатал его губы. — Молчи! Тебе показалось, это был медведь…

— Медведь?! — Янгор весь затрясся от бешенства, но, попытавшись вскочить, лишь бессильно дрыгнул ногой. Эрних вновь провел по его лбу раскрытой ладонью, и ярость прошла, уступив место тихому беспричинному блаженству.

Эрних слегка сжал пальцами мочку его правого уха и несколько раз уколол ее сухой сосновой иглой. Янгор почувствовал, как его правая рука вновь наливается силой, и стал приподниматься, опираясь на локоть.

— Лежи! — коротко приказал Эрних. — Я скажу, когда можно будет…

Янгор покорно лег на землю. Мальчик острой костью крест-накрест процарапал его плечо, затем приложил ладонь к груди, и Янгор почувствовал, как все его онемевшие внутренности наливаются ровным теплом. Затем Эрних выпрямился и, все еще стоя на коленях, стал ладонями проводить по воздуху, словно разглаживая невидимую, распростертую над Янгором шкуру. Оцепенение прошло, и Янгор ощутил, как его кровь вновь побежала по жилам, наполняя каждую мышцу.

— Все, отец! — услышал он голос Эрниха. — Вставай!

Янгор приподнялся на локтях, сел и стал осматриваться в поисках копья. Оно валялось неподалеку, переломленное на три части.

В пещеру племени они вернулись к вечеру. Прежде чем трогаться в путь, Янгор, осторожно осматриваясь, перешел на другой берег ручья, к тому месту, где был Дван, но обнаружил вместо ясных следов лишь слабые примятости на упругом мху.

У пещеры взрослые готовились к птичьей охоте. Женщины расстилали на плоском камне перед входом оборванные куски сети, связывали их тонкими травяными волокнами, а мужчины, растянув готовые к ловле куски между рябинами, бросали в сеть набитые сухим мхом птичьи тушки.

Дети сидели в пещере вокруг очага и острыми камнями разбивали медвежьи кости, выколачивая и высасывая из них мозг. Когда Эрних и Янгор проходили мимо, они притихли, и только Бэрг, сухой жилистый юноша с дерзкими черными глазами и тонким изломанным очерком губ, продолжал как ни в чем не бывало бить обломанным концом кости по плоскому камню.

— Отец, я хочу спать, — сказал Эрних, когда они дошли до большого зала, посреди которого полыхал костер, а вдоль стен сидели и дремали на шкурах старики и старухи с младенцами на руках.

Они отошли в свой угол, Эрних завернулся в рысью шкуру и быстро уснул, а Янгор остался сидеть рядом с ним. Немного посидев, он отвернул угол шкуры, достал большой коготь последнего убитого племенем медведя и, укрепив его в расщепленном торце полена, стал острым концом кремня сверлить его плоский край. Крутил в твердых пальцах длинный осколок и вспоминал последнюю охоту на медведя: глубокую ловчую яму с половиной лосиной туши, гнившей на дне ее почти пять ночей, пока запах не поднялся и не просочился сквозь наваленные поверх ямы ветки и не приманил старого, падкого на тухлятину зверя. Бэрг, ходивший проверять ловушки на косуль — самострелы, укрепленные между березовыми стволами и едва ли не насквозь пробивавшие костяным наконечником дротика неосторожное животное, — первым услышал глухой недоумевающий рев. Он сразу догадался, что медведь провалился в яму, утолил первый голод остатками лося и теперь пытается выбраться, полосуя глинистые стенки глубокими бороздами своих страшных когтей. Бэрг дошел до ближайшего самострела, увидел, что он разряжен, наспех осмотрел темные капли присохшей кое-где крови, прошел по следу, подобрал неподалеку выпавший из неглубокой раны дротик, вернулся, вновь снарядил смертоносную снасть и только после этого пошел в сторону рева, стараясь держаться против ветра. Не доходя до ямы на полполета копья, Бэрг опустился на четвереньки, припал к земле, доковылял, подражая медведю, до ближайшей сосны, выпрямился во весь рост, цепляясь руками за ствол, и, зажав в пальцах единственный медвежий коготь, который он тайком носил в кожаном мешочке у бедра, нанес на кору несколько твердых глубоких царапин. Затем вновь опустился на четвереньки и, осторожно раздвигая ладонями и коленями сухие веточки, направился к яме. Она была глубока: четыре рослых кетта должны были встать на плечи друг другу для того, чтобы голова последнего показалась над ее краем. Медведь сидел в углу, привалившись спиной к стене и с глухим урчанием обсасывая березовую ветку из настила. Бэрг какое-то время следил за ним, чуть приподняв голову над краем ямы. Он думал, что со временем займет место Янгора, как тот занял место забитого камнями Зейга, но пока его еще не брали на медвежьи охоты, и свой единственный медвежий коготь, найденный среди обломков костей в дальней каменной нише, куда складывали черепа и самые крупные кости убитых и съеденных медведей, он носил в мешочке у бедра тайком ото всех. Правда, как-то у входа в пещеру, когда он, набросив на плечи истлевший клок медвежьей шкуры, в шутку разбрасывал нападавших на него мальчиков, мешочек оторвался и потерялся среди палой листвы и пустых раковин. Бэрг испугался: на мешочке был знак бизона, знак его отца, деда и других мужчин рода, как живых, так и тех, чьи пустые черепа давно украшали Игнамы вокруг Священного Озера. Если бы кто-то нашел мешочек, развязал его и показал коготь Верховному Жрецу, тот наложил бы на род бизона табу, снять которое можно было только прыгнув в яму к еще живому медведю и прикончив его двойным ударом острых кремней в оба уха. Наутро, когда край Синга только-только забрезжил между древесными стволами, Бэрг тихо вышел из пещеры и стал ползать среди листвы на полянке, сказав воинам, охранявшим вход в пещеру, что собирает старые раковины, чтобы сделать из них ожерелье и подарить его Тинге, девушке из рода тетерева племени маанов, живущих в шалашах и плавающих по Лику Воды в байгах, выдолбленных из древесных стволов. Воины, всю ночь неподвижно простоявшие у костровых куч, прислушиваясь к малейшим трескам, шорохам и прочим лесным звукам, теперь немного расслабились и подтрунивали над Бэргом, говоря, что, если задаривать маанов даже такой дрянью, как ожерелье из пустых раковин, они могут возомнить о себе невесть что и даже решить, что у кеттов уже не осталось мужчин, способных выследить и украсть понравившихся им девушек.

— Может быть, ты ей еще и споешь песнь выпи? — издевались они, щелкая зубами кедровые орешки и сплевывая в костровые кучи мелкую колкую скорлупу. — А Эрних будет играть на камышовой дудке — этим болотным крысам должна понравиться такая музыка!

От упоминания этого имени Бэрга просто затрясло. Во время последней охоты на косуль, ночью, облавой с факелами, когда они, мальчики, впервые без взрослых охотников, одни, огородив жердями большой участок леса, почти загнали животных на высокий крутой обрыв, этот золотоволосый слизняк вдруг бросил свой факел в болото, издал негромкий непонятный клич, взобрался на дерево и, освободив путь, дал косулям уйти в образовавшуюся в цепи загонщиков дыру. Он еще тогда решил, что непременно выберет случай отомстить Эрниху, неважно, что его отец — лучший охотник племени. И вот теперь он, обшаривая взглядом каждый листочек, сучок, комок травы, обгоревший обломок кости, глиняный черепок, воображал картины мести. Можно было бы попробовать заманить его в старую ловчую яму и просто забросать землей, но кто знает, не явится ли его дух Янгору после смерти? Хоть Унээт и говорит, что после перехода за Грань Тьмы то, из чего состоял человек, разделяется между четырьмя главными духами, но Бэрг своими глазами видел, как его отец, поднятый на рога старым туром и погребенный с турьим черепом на груди в яме, обложенной камнями, сидел под деревом неподалеку от собственной могилы и что-то царапал осколком кремня на плоской оленьей лопатке, а когда Бэрг позвал его, поднял голову, посмотрел на сына, бросил на мох лопатку, выпрямился и стал медленно проваливаться в древесный ствол. Бэрг смотрел на это, не в силах пошевелить пальцем, а когда отец полностью слился со стволом, осторожно подступил к дереву и потрогал кору. Она показалась ему чуть теплой. Сухая оленья лопатка валялась тут же, и на ней был ясно и глубоко процарапан силуэт тура. Бэрг подобрал лопатку, принес ее в пещеру и закопал в песке под изголовьем своего ложа: нескольких сосновых бревен, прикрытых еловым лапником и застеленных шкурой пещерного льва, убитого его отцом в далекой горной пещере. А теперь Бэрг шарил руками в опавшей листве и никак не мог найти своего мешочка с медвежьим когтем. Кто-то тронул его за плечо; Бэрг испуганно сжался, тут же схватил ближайшую раковину и бросил ее в левую ладонь вдобавок к остальным.

— Мешочек, — услышал он голос Эрниха, — твой. Возьми.

Бэрг резко вскочил на ноги. Золотоволосый юноша стоял перед ним и на раскрытой ладони протягивал ему мешочек, перетянутый заячьей жилой. Бэрг скосил глаза на воинов, но тем уже надоело дразнить его, и теперь они развлекались, бросая друг другу большой булыжник в виде медвежьей головы и на лету глуша его полет ударом кулака.

— Мой, — сказал он, — давай! — И протянул руку, глядя в глаза Эрниху: знает — не знает?

«Знаю», — взглядом ответил тот. «Скажешь?» — «Нет».

Бэрг взял мешочек, криво усмехнулся, отбросил в кусты горсть пустых раковин, повернулся спиной к Эрниху и вразвалку направился к входу в пещеру. Ее коридоры, стены залов были густо исполосованы следами медвежьих когтей. Кое-где рядом с этими бороздами виднелись глиняные, проведенные пальцами полосы, подобные водорослям, тянущимся по течению реки. Это предки кеттов, изгнав медведей из пещеры, пометили ее стены своими знаками. Но это было давно, так давно, что зарубки их Верховных Жрецов, оставленные на Главном Игнаме, сточились капающей с потолка водой.

Бэрг еще некоторое время следил за сидящим на дне ямы медведем, но тот вдруг беспокойно завертел головой, шумно втянул воздух черным, блестящим от слизи носом, отбросил обглоданную ветку и угрожающе засопел, оглядывая высокие стены ямы маленькими свирепыми глазками. Бэрг отпрянул от края, завалился набок и прокатился по плоским сухим кочкам, чувствуя, как лопается зрелая клюква под его твердой от мускулов спиной. Откатившись от ямы на расстояние вытянутой оленьей кишки, он бесшумно вскочил на ноги и быстро побежал в направлении пещеры, перескакивая через поваленные стволы и держа наперевес легкое копье с наконечником из блестящего и твердого клыка какого-то неизвестного кеттам зверя, добываемого маанами где-то в тех местах, куда на ночь проваливался Синг и где, как говорили, был Зейг, которого забили камнями. Не добежав до пещеры на три полета копья, Бэрг ступил на твердую, протоптанную многими поколениями кеттов тропу и перешел на легкий стремительный шаг. Достигнув входа, он троекратно стукнул костяным наконечником копья по каждому из выставленных наперерез ему копий стражников и, когда они пропустили его, стал неторопливо спускаться по широким каменным ступеням в глубь пещеры.

Янгор сидел перед огнем общего очага в охотничьем зале и острил край плоской кремневой пластинки, скалывая с него мелкие твердые чешуйки. У дальней стены, едва озаренной бегающими по потолку огненными бликами, мелькал силуэт Эрниха: мальчик насаживал старую медвежью голову на гладкий тупой бугор, возвышающийся над покатым валуном. Приладив голову — легкий, пустой, покрытый высохшей шерстью череп, — он отступил на несколько шагов, посмотрел на дело своих рук и, вернувшись к камню, разложил по его поверхности клочья шкуры, свисавшие с медвежьего затылка.

— Ан-та! — тихо, не спуская глаз с мертвой медвежьей головы в дальнем углу, произнес Бэрг, склонившись к Янгору. Охотники никогда не называли имени зверя. Они указывали на клок шерсти, следы когтей или зубов, и лишь недавно, при молодом Унээте, стали выцарапывать изображения зверей на костях, рогах, пустых раковинах и плоских гладких камешках и молча показывать их при встречах. Так узнавали племя и род друг друга незнакомцы, случайно столкнувшиеся в лесу, так оповещали о неудачной охоте, упущенном подранке или звере, которого еще предстояло выследить. Но Бэрг еще не имел камешка с головой медведя, следов от когтей на его теле не было, показывать коготь он не решался и потому произнес только два слога, тронув плечо Янгора и указав пальцем на мертвую медвежью голову. Янгор отложил кремневую пластинку, вскочил и издал длинный призывный клич. На этот призыв в зале собрались все взрослые охотники племени. Половина косульей туши, брошенная в яму для приманки, была последним мясом, вынутым из холодной каменной ниши в полу; уже несколько дней мужчины ели прошлогодние желуди, высохшие грибы и ягоды, собранные женщинами на болоте. Люди, ушедшие к маанам с десятком глиняных горшков, чтобы обменять их на сухую рыбу, еще не вернулись, и то, что следом за ними ушла большая волчья стая, уже год наполнявшая ночную тишину хриплым разноголосым воем, наводило тень не только на проницательное лицо Унээта. Сейчас он стоял перед охотниками по ту сторону очага и держал в огне отрубленную лапу последнего добытого племенем медведя, убившего пятерых охотников, прежде чем свалиться на дно ямы, усаженное заостренными кольями молодой осины. Лапа чадила, воняла, и едкий дым от нее окутывал дрожащие охотничьи амулеты — лапки, косточки, перья, камушки, хвосты, свисавшие с плеч Верховного Жреца. Бэрг, стоящий на носках за спинами охотников и поверх голов следивший за широко распластавшейся по потолку тенью Унээта, заметил притаившегося у стены Эрниха.

Шерсть на медвежьей лапе обгорела, и лапа теперь походила на скрюченную обугленную кисть человеческой руки. Унээт положил ее на плоский камень перед очагом; охотники стали подходить по одному и слегка касаться тыльной стороны кремневыми наконечниками копий и тяжелыми кремневыми рубилами, вставленными в расщепы толстых деревянных палок и крепко, крест-накрест, прикрученными к дереву лосиными жилами. Сильным и точным ударом такой дубины взрослый охотник проламывал череп мамонта, если племени по первому снегу удавалось загнать этого гиганта в болото, где он проваливался сквозь тонкий, едва присыпанный снежком лед и, погрузившись в трясину по самое брюхо, становился беспомощным и неподвижным, как утес.

Бэрг продолжал следить за Эрнихом, укрывшимся в тени Унээта. По закону племени во время совершения обряда никто не должен находиться за спиной Верховного Жреца, и сейчас Эрних, боясь быть увиденным, незаметно пробирался под самой стеной к большой и темной каменной нише, в глубине которой хранилось всего пять медвежьих черепов, с двух сторон обложенных берцовыми костями. Вдруг рука его скользнула по мокрой глине, подвернулась, и мальчик упал на бок, с влажным чмоканьем плюхнувшись в лужицу на глиняном полу. Охотники, не сводившие глаз с обугленной лапы, замерли, и все посмотрели в сторону звука. Последним выпрямил спину и медленно повернул голову сам Унээт. За это время Эрних встал на четвереньки, отполз к стене и теперь сидел там, поджав ноги и исподлобья глядя на охотников.

— Встань и подойди! — грубым, осипшим от едкого дыма голосом приказал Унээт.

Мальчик выпрямился и, низко склонив голову, подошел к Верховному Жрецу.

— Почему ты здесь? — сказал тот. — Разве ты охотник? Или ты хочешь вместо меня жечь намак?

Эрних молчал. Вдруг под плоским сводом раздался хриплый подобострастный хохот Янгора. «Глупец, — подумал Бэрг, — над этой шуткой не смеется даже одноногий Гильд, единственный кетт, доживший до снега на голове благодаря своему умению делать глиняные горшки». Гильд должен был стать Верховным Жрецом, но, отправившись за шкурой Двана, пропал и приполз к пещере уже после того, как Верховным стал Унээт. Когда Гильда спрашивали, как он потерял ногу, и удивленно поглаживали пальцами ровное плоское место, из которого она прежде росла, тот отвечал, что на него напал пещерный лев. Охотники сокрушенно, но недоверчиво кивали головами: лев львом, но что было дальше? Почему лев не загрыз Гильда? Почему тот не истек кровью? И тогда Гильд начинал плести какую-то невнятицу то про стадо бизонов, спугнувшее, как видно, не слишком голодного хищника, то про какие-то плоские влажные листья, остановившие кровь, а то и вообще про старую седую волчицу, вылезшую из логова под гнилым пнем и зализавшую свежую рану. Все это рассказывал он, сидя на полу перед очагом и толкая единственной ногой плоский круглый камень, изготовленный из пласта легкого и жирного на ощупь сланца. Камень катался по брошенным под него глиняным шарикам, а Гильд лишь придерживал и поглаживал ладонью помещенный в центре ком глины, постепенно принимавший форму древесного пня.

Хохот Янгора стал затихать и вскоре замолк совсем, уступив место суровой напряженной тишине, возникавшей иногда при охоте на тигра, когда кольцо охотников стянуто до предела, а невидимый зверь таится где-то внутри него и может в любой миг прыгнуть.

«Хочет смягчить гнев Верховного, — ухмыльнулся про себя Бэрг, — Унээт не испытывает гнева, он вообще не знает никаких человеческих чувств, он знает только Закон. Он защищает племя от сил Тьмы, он творит обряд, стоя на ее Грани, и если кто-то из кеттов в это время не то что окажется за его спиной, но даже посмотрит в ту сторону, это может погубить все племя». Так уже было один раз, когда кетты добивали почти вымерших от мокрого кровавого кашля саков, уходивших вслед за отступающим летним теплом и похитивших растянутую между высокими березами сеть. Кетты выследили похитителей по кровавым шматкам и забросали их копьями и камнями из пращей, оставив в живых троих юношей для жертвы Богу Войны. Сеть вернули и вновь растянули на прежнем месте, юношей привязали к трем осинам и задушили жилами из тигровых кишок, намотав их на медвежьи ребра, но, когда Унээт дождался захода луны и стал творить перед жертвенным огнем очистительный обряд, один из задушенных вдруг так тяжело охнул, что многие глянули в его сторону. Считалось, что от мокрого кашля вскоре после этого умерли как раз те, кто посмотрел за спину Унээта. Но вслед за этим стала кашлять и бледнеть одна девушка, которой не было на священной поляне при принесении очистительной жертвы. Напрасно Унээт давал ей отвар из молодых рогов оленя, напрасно заставлял прыгать через костер из пихтовых сучьев, зря тратил магические силы, колотя в тяжелый бубен из выпотрошенной и высушенной ноги мамонта; девушка бледнела и чахла, как если бы кто-то из маанов жег ее намак. Но с маанами был мир; они честно покупали у кеттов приглянувшихся им девиц, щедро рассчитываясь за них желтым жиром, сушеным мясом, белыми сверкающими бусами и рыбьими кожами. Девушка вскоре умерла, выдохнув из себя струю темной крови, и ее сожгли на священной поляне, укрепив связанное из жердей погребальное ложе на четырех каменных столбах. Но потом закашляли сразу два мальчика, один из которых быстро умер, а второй уцелел и поправился. Быть может, это случилось оттого, что Гильд и Эрних поочередно сидели у его ложа, то разглаживая удушливый воздух пещеры плоскими ладонями, то прикладывая к груди и спине больного теплые, подобранные в кратере булыжники, завернутые в барсучью шкуру. При этом они шептались между собой, Гильд острым краем кремня делал насечки на медвежьем ребре, а когда мальчик выздоровел, оба лекаря ушли в лес и вернулись с пучками разных трав. Разложив эти травы тонким слоем на плоском камне, они высушили их и развесили по стенам залов и коридоров пещеры. При этом Унээт колотил в бубен и чадил примотанным к спине факелом из барсучьего жира. Он бы с удовольствием наложил табу на двух самозванцев, но, глядя на гладкую поверхность на том месте, из которого когда-то торчала нога Гильда, преисполнялся священным трепетом перед неподвластным ему чудом. Колотил и запоминал вид трав на стенах, вдыхая чуткими ноздрями ароматный дурман из глиняных курильниц, поставленных Эрнихом при входе в пещеру. Хотел хотя бы взглянуть на ребро с насечками, и когда в конце концов Гильд показал ему свои отметки, только пожал плечами: ровные непонятные палочки, крестики и птички густо усеивали широкую плоскую поверхность кости. Но болезнь прекратилась, и теперь, глядя в упор на стоящего перед ним Эрниха, Верховный Жрец не торопился простирать к нему свою жесткую и неумолимую руку ладонью вниз.

— Твоя работа? — коротко спросил Унээт, указывая на гладкий валун, увенчанный медвежьей головой.

— Да, Верховный, — почтительно ответил мальчик, склонив голову и опустившись на одно колено.

— Похож, — задумчиво протянул Унээт, — как бы Кнорр не обознался и не вдохнул в него живой дух. Как ты думаешь, сколько копий придется без толку обломать об эти каменные бока? А копья дороги, за три хороших копья мааны отдают одну красивую девушку. Разве тебе не нужна красивая девушка? Ну, отвечай, что ты молчишь?

— Нет, Верховный, мне не нужна красивая девушка.

— Да что ты говоришь! — воскликнул Унээт. — Неужели травы старого Гильда так иссушили твою плоть, что она уже ничего не просит, кроме вонючего дурмана из ваших мерзких курильниц? Опять молчишь?

— Прости его, Верховный, — робко заюлил, подойдя сбоку, Янгор, — он ведь еще совсем ребенок!

— Ребенок не творит то, что подвластно только Раану. — Унээт ткнул пальцем в сторону медвежьей головы.

— Да-да, — забормотал Янгор, — но это так, шалость, по глупости.

— Раан не знает этих слов, — сурово сказал Унээт, — гнев его будет ужасен: наши ловушки опустеют, птицы станут облетать наши сети, а мы опять будем есть мох, желуди и болотные ягоды — пищу зимних птиц и слабых женщин!

— Ты прав, Верховный, — закивал головой охотник, — но я выбью из него эту дурь, клянусь тебе!

— Выбьешь? — Унээт наконец-то повернул голову и посмотрел в глаза Янгору, — хорошо, выбивай!

— Благодарю тебя! — воскликнул охотник и потянул Эрниха за руку. — Пойдем, а уж после того, как мы сделаем то, что должны сделать сегодня, я задам тебе порядочную трепку!

— Не спеши, — властным голосом остановил его Верховный, — то подождет! На, выбивай!

Он откинул длинные полы связанной из вороньих перьев мантии, отстегнул от пояса тяжелую кожаную плеть и протянул ее Янгору.

Тот затоптался на месте перед неровным строем охотников, оглянулся на них, но встретил лишь холодные пустые взгляды, безразличные ко всему, кроме еды и предстоящей охоты. Впрочем, если бы он присмотрелся повнимательнее, он бы заметил насмешку в глазах все еще стоящего на носках Бэрга, но ему не нужна была эта насмешка. А Унээт уже протягивал ему тяжелую рукоять плети.

Эрних поднял голову и без всякого страха взглянул на отца. В глазах его был только один вопрос: куда идти? Янгор растерянно осмотрел стены зала, но тут сам Унээт пришел ему на помощь.

— Вон там! — воскликнул он, повелительно указав на изваяние медведя.

— Иди! — вяло взмахнул плетью Янгор.

Глаза Эрниха сузились, он скользнул взглядом по потолку пещеры, словно высматривая там кого-то, кто мог прийти ему на помощь. Но на влажном неровном своде блестели лишь красные блики догорающего очага в окружении бугристых теней от человеческих голов. Затем мальчик спокойно повернулся, подошел к валуну и плашмя лег на него, уткнувшись лицом в медвежью шерсть и обхватив руками шею мертвого зверя. Раздался первый удар, потом второй. Янгор бил с широким плавным размахом, так что твердая зеленая шишечка на конце плети задевала низкий потолок, и это смягчало удар. К тому же, касаясь спины, он чуть дергал рукоятку на себя, рассекая кожу мальчика и не давая убитой крови проникать внутрь тела. Толпа охотников молчала. Унээт стоял в стороне и теребил пальцами длинную спутанную бороду, раздувая тонкие широкие ноздри. Эрних вздрагивал и после каждого удара все крепче прижимался к валуну, так что скоро и на его каменных боках показались кровавые потеки.

— Что с тобой, Янгор? — вдруг громко и насмешливо воскликнул Верховный Жрец. — Или ты больше не самый сильный охотник племени? Я же сам видел, как ты плетью перебил хребет вожаку, когда вся стая зимой подступила к пещере и он прыгнул на тебя, стоящего у входа!

Широкая спина Янгора вздрогнула, он слегка присел, и звук следующего удара щелкнул под сводами, как лопнувшая тетива. Эрних коротко, пронзительно вскрикнул, вскинул голову, как раненная дротиком косуля, и бессильно ткнулся лицом в медвежий мех. Его тело перестало вздрагивать и теперь покрывало валун наподобие огромного кровавого куска мяса, приготовленного для жарки внутри кругового костра.

— Довольно! — властно крикнул Унээт, вскинув к потолку руку. — Несите его Гильду! Пусть старик попользует его своими травами!

Янгор отбросил плеть за спину, на голос Унээта. Тот в воздухе поймал ее за рукоятку и не глядя ткнул за пояс, откинув край мантии, отороченной куньими хвостами. Два охотника отделились от толпы, взяли безжизненное тело мальчика за руки и за ноги и вынесли из зала. Янгор стоял у стены, глядел в пол и что-то чертил перед собой большим пальцем ноги. Охотники вернулись, и теперь все опять безмолвно смотрели на Унээта и стоящего чуть поодаль Янгора.

— Янгор, иди на место! — приказал Верховный.

Охотник молча обошел зал по кругу и вновь встал по другую сторону очага. Но, проходя мимо медвежьей головы, насаженной на валун, он как бы невзначай задел ее сжатым кулаком, и она свалилась на пол с сухим костяным стуком. Унээт оглянулся, затем подобрал с пола перед очагом обгоревшую лапу и направился к окровавленному камню. Здесь он вдруг решительно взял в руки медвежью голову и, насадив ее на прежнее место, положил перед ней лапу с оплавившимися в огне очага когтями.

— Оанна! — крикнул он. — Наа!.. нна!.. хойа!

Клич гулко прогремел под потолком зала, рассыпался на осколки и постепенно затих в отдаленных каменных коридорах. В зал вошли две молодые обнаженные и так густо покрытые глиняными рисунками жрицы, что их тела казались обложенными древесной корой. Они несли в руках широкие и плоские глиняные чаши, наполненные дымящимся отваром из корней травы тиу и гриба ка-ха. Чашу с травяным настоем принял Унээт, с грибным — Янгор. Унээт пригубил напиток первым, затем передал чашу ближайшему охотнику. Тот, отпив глоток, передал чашу дальше. Когда она обошла всех и вернулась к Унээту, тот поднес ее к губам Янгора и охотник осушил ее до дна. Теперь следовало вернуть сосуд жрицам, но вместо этого Унээт вдруг подошел к медвежьему истукану в конце пещеры и, вылив ему на голову последние капли, со всего маху грохнул чашей о его каменную спину. По стенам зала веером брызнули осколки. Стало совсем тихо.

— Теперь ты, Янгор! — сказал Унээт.

Охотник поднес чашу к губам, сделал большой глоток и пустил ее по кругу. Когда все по очереди отпили дымящегося отвара — даже Бэрг хлебнул через край среди всеобщего оцепенения — и чаша вернулась к Янгору, Верховный приблизился к очагу, ладонями зачерпнул из него пригоршню алых переливающихся углей и высыпал их в чашу. Остатки варева на дне зашипели, обратившись в легкое молочное облачко, на миг окутавшее голову Янгора.

— Бросай! — вдруг резко выкрикнул Унээт, когда облачко рассеялось, и выбросил ладонь в сторону истукана в конце зала. Янгор перехватил ладонью край широкого, чуть выпуклого глиняного диска, слегка присел, крутанулся на одной ноге и, широко развернув плечи, метнул чашу в медвежью шею. Диск разлетелся в мелкие кусочки, и с шеи звериного чучела свесился обрубленный клок шкуры. Унээт бросил на жаркие угли горсть черных корешков, тут же пустивших острые ростки зеленоватого огня Едкий дурманящий дымок защипал глаза и ноздри охотников. Бэрг почувствовал, как пол кренится и вырывается у него из-под ног; потолок стал опускаться, раскалываться и обрушиваться ему на голову большими и легкими, как куски коры, пластами. Он еще видел, как Унээт выхватывал из очага огромные горящие угли и с криком «Ойяа-ха!» швырял их в каменного медведя, как охотники подхватывали с пола обломки костей, камни, куски засохшей глины и с воплями «Уй-йю! уй-йю!» забрасывали неподвижный валун, на верхушке которого еще каким-то чудом держался изрубленный в клочья медвежий череп с лохмотьями шкуры. Потом пол стал всплывать, потолок упал, и в глаза Бэрга пролилась тьма, наполненная криками, стонами, топотом ног, хрустом костей, веток, жарким прерывистым дыханием множества бегущих людей, умоляющим стоном смертельно раненного зверя и мягкими чмокающими шлепками камней по избитой, окровавленной плоти. Напоследок все эти звуки покрыл яростный торжествующий крик Ворона, и все стихло.

— А когда тот край ямы, что был со стороны болота, стал обваливаться, Янгор прыгнул навстречу и ткнул горящую головню прямо в открытую пасть, — надтреснутым старческим голоском зашептала тьма.

— Никого не убило? — спросил голос Эрниха.

— Мита свалился в яму в самом начале, — прошуршало в ответ, — я видел, как он наступил на кочку у самого края, ухватился рукой за куст вереска, но подрытые корни вырвались, и он упал.

— А дальше?

— Все пропало. Только лапа с когтями…

— А теперь что ты видишь? — спросил Эрних.

— Унээту приносят камни для священного очага, — был ответ, — привязывают лапы к жердям, тянут…

Слова во тьме звучали все четче, и Бэрг наконец узнал голос Гильда. Приоткрыв веки, он в свете вставленного в стенную ямку факела сквозь щелку увидел силуэт старика. Гильд держал в руках широкую миску и сосредоточенно смотрел в нее внимательными неподвижными глазами. Рядом, на ложе из толстых сосновых бревен, устланном еловым лапником и прикрытом вытертой шкурой вепря, лицом вниз лежал Эрних.

— Говори дальше, Гильд, — просил он слабым голосом, — что ты еще там видишь?

— Сложили очаг, — продолжал Гильд, не отводя от миски немигающего взгляда, — Унээт надел мантию, шлем и маску… Дал Янгору нож… Он вспарывает шкуру, достает сердце, вырывает кусок печени, дает Унээту… Тот бросает все на сучья в очаге. Янгор опять достает печень, ест… Все едят. Унээт перерезает тетиву, дым, огонь…

— А что Мита? — спросил Эрних, приподнимая голову.

— Я не вижу Миту, — забормотал Гильд, низко склонив над миской худое, изможденное лицо, — Миты нет нигде. Его дух питает Кнорра. Кнорр дунет в гнездо. В воронье гнездо. Лучи Синга согреют птичьи яйца. Мита пробьет клювом белый свод. Черви Раана будут есть тело Миты и питать Миту в гнезде из сучьев. Мита полетит и скинет перья на мантию Унээта…

Старик засопел и заправил за ухо прядь волос, упавшую в миску.

— Ты видишь все это? — спросил Эрних.

— Вижу, мой мальчик, конечно, вижу. — Гильд часто закивал головой и вдруг стрельнул острым темным глазом в сторону Бэрга. Их взгляды встретились.

— Неправда, — послышался слабый шепот Эрниха, — это все сказки Унээта.

— Зачем же Унээт будет рассказывать сказки, — усмехнулся Гильд, — сказки рассказывают старухи, ведь так, Бэрг?

— Так, — с хрипом выдохнул Бэрг, с трудом разлепив спекшиеся губы.

— И Бэрг здесь?

— Здесь, здесь, — посмеивался Гильд, — он уже вернулся с охоты, теперь отдыхает. Ты ведь очень устал, Бэрг, да? Ответь мне, что ты молчишь?

— Отвяжись, проклятый колдун! — дернулся Бэрг. — Смотри в свой горшок и не лезь ко мне!

— О-хо-хо! — развеселился Гильд. — Я — колдун! Таких сказок я не слышал даже от старой Гиты, а уж она-то любила поговорить, пока не затихла в шкуре, надетой на Игнамы у Озера! Надо бы как-нибудь выпросить у Унээта его мантию, надеть маску с вороньим клювом и попрыгать у костра, опираясь на ребра мамонта! А может быть, ты, Эрних, попросишь за меня? Или боишься, как бы он опять не заставил Янгора выбивать из тебя дурь, а?

И старик затрясся от почти беззвучного, повизгивающего хохота.

— Я не боюсь Унээта, — сказал Эрних, — отец боится, а я нет.

— Напрасно, — оборвав смех, сказал Гильд, — Верховный Жрец может творить все!

— Нет, — простонал мальчик, — он только исполняет волю духов.

— О да! — воскликнул Гильд, опять склонив лицо над миской. — Они уже ободрали тушу и на копьях растянули перед очагом сырую тяжелую шкуру.

— А Унээт уже начертил на ней черным пером знак Ворона? — спросил Бэрг, подняв голову.

— Чертит, мой мальчик, чертит, — кивнул головой Гильд.

Медведя убили вечером; Янгор, бросившись навстречу окровавленному, разъяренному зверю, воткнул в его оскаленную пасть горящий заостренный кол, а когда медведь с ревом обхватил лапами морду, страшным ударом кремневого топора размозжил ему темя. Зверь рухнул вперед, широко раскинув лапы и успев лишь слегка задеть когтями плечо охотника, добавив к бессчетным шрамам и царапинам кровавый двойной рубец. Когда издыхающий медведь перестал рыть лапами осевший склон ямы, тушу втащили наверх по осевшему склону, захлестнув вокруг лап ременные петли и подталкивая сзади деревянными кольями. Унээт сжег на жертвеннике медвежье сердце и куски печени и пером Ворона начертил на сырой, еще не выскобленной шкуре крестообразный след птицы. Потом из ямы вытащили то, что осталось от Миты: голову, вбитую в грудь по самые ноздри, куски тела, перемешанные с песком и глиной. Все это сложили на сплетенное из прутьев ложе и прикрыли еловыми ветками. Тушу медведя разделывали при свете жертвенного костра всю ночь, отделяя мясо от костей и раскладывая его по мешкам из рыбьей кожи. Мясо переносили в пещеру, часть съедали сразу, а остальное резали на длинные узкие ремни и, вымочив в воде Едкого Источника, развешивали на ветвях у входа в пещеру. Голый, проломленный топором Янгора череп водружали на острие копья перед костром и языками слизывали с древка вытекающий мозг. Нижняя челюсть доставалась тому, кто прикончил зверя, а свод с дырами глазниц и дужками скул погребали вместе с погибшими на охоте, выложив на могильном холмике крест из самых крупных костей. Хоронили охотников на пологом песчаном склоне высокого безлесого холма. Песок здесь был сухой, податливый, и жрицы руками легко выкапывали в нем длинную яму глубиной в полтора человеческих роста. Стены ямы, чтобы они не осыпались, обкладывали бревнами, дно устилали плоскими камнями, покойника заворачивали в оленью шкуру, укладывали на камни и давали ему в руки череп или, если убитый был не один, крупную кость, чтобы не делить один череп на всех. Рядом клали его копье, лук, стрелы, ставили в изголовье глиняный горшок с мясом, грибами, орехами и ягодами, на шею надевали ожерелье из когтей и клыков, веки прижимали круглыми плоскими камешками со следом Ворона. Бэрг стоял и смотрел, как на дно могилы летят розовые лепестки поздних летних цветов, осыпая глиняные знаки Синга на лбу, щеках и плечах Миты, как Унээт пальцами обрывает головку попавшему в ловчую сеть рябчику, кропит покойника свежей кровью и бросает в яму пестрый взъерошенный ком перьев. Проделав все это, Верховный Жрец отступил в сторону, охотники заложили отверстие ямы толстыми, расколотыми вдоль дубовыми плахами, а затем все племя стало обходить свежую могилу по кругу, бросая на горбы бревен горсти песка и золы, принесенной с медвежьего жертвенника. Унээт стоял в стороне и, запрокидывая утыканную синими вороньими перьями голову, с гортанным клекотом «Ум-ми-ммуа!» размеренно и сильно бил медвежьей костью в тугой живот барабана. Неподалеку на широком и низком дубовом пне сидел Гильд и, приложив к губам камышовую свирель, выдувал из нее одну длинную торжественную ноту. Его впалые щеки раздувались, как кожаные мехи, усы топорщились, а редкая седая борода вздрагивала и трепетала на легком ветерке. Рядом с Гильдом, положив руку ему на плечо, стоял Эрних и, щуря глаза от яркого полуденного солнца, смотрел на песчаные холмики с костяными крестами. Его плечи покрывала легкая накидка, сплетенная из высушенной травы нга; Гильд научил женщин собирать эту траву, прикладывать к свежим ранам и варить отвар. Трава помогала даже при самых страшных и глубоких рубцах от клыков вепря-секача, рана переставала кровоточить и, зашитая тонкими заячьими жилами, продетыми в иглы из крупных рыбьих костей, быстро затягивалась. А отвар варили и пили зимой, добавляя в него еловую хвою и веточки вереска; от него переставали сочиться гнилой кровью десны, а зубам возвращалась достаточная крепость для того, чтобы они могли разгрызать мясо или перетирать вареную кору, если мяса не было. Сейчас накидка из нга прикрывала изрубцованную плетью спину Эрниха, а сам мальчик выглядел спокойным и совсем здоровым, и только слишком яркий румянец на обветренных скулах подчеркивал бледность щек. «Придет время, и он должен будет занять место Унээта, — думал Бэрг, — он один из пяти мальчиков, зачатых в Ночь Священного Погребения. Но один уже умер от кровавого кашля, еще один утонул, ударившись головой о затонувшее бревно, когда они ныряли за раковинами на дно реки. Есть еще двое: Гурд и Саан, но первый слишком слаб для того, чтобы выследить и убить Двана, а у второго не хватает трех пальцев на руке — их откусил ему барсук, когда Саан вытаскивал его из петли, думая, что он уже намертво задушен…» У него, Бэрга, был другой путь; теперь, после похорон Миты, ему предстояло заступить его место в ряду охотников как самому сильному и ловкому из юных кеттов. Пока он был только загонщиком, продирался сквозь бурелом вместе с другими мальчиками и так же, как они, колотил по сухим стволам деревянной колотушкой.

И вот как-то раз, приблизившись к подножию громадного корявого дуба, выросшего посреди поляны и спаленного Огненным Копьем Перкунаса, Бэрг ощутил всей спиной мгновенный холодок и, оглянувшись, увидел над собой рысь, припавшую к толстому обломанному суку. Он едва успел выставить перед собой крепкую колотушку, и это спасло его от первого прыжка зверя: удар пришелся рыси по носу, она отскочила и упала на спину, чиркнув по воздуху всеми четырьмя лапами с выставленными и растопыренными когтями. Пока она вскакивала, Бэрг успел вскарабкаться на сук и выхватить из-за пояса длинный кривой нож из клыка неизвестного кеттам зверя, добываемого маанами в той стороне, куда на ночь уходил Синг. Но теперь рысь не спешила. Она посмотрела в глаза человека спокойным и уверенным взглядом прищуренных глаз цвета сосновой смолы, повернулась и исчезла за стволом дуба. Бэрг услышал, как она урчит, как точит когти о сухое дерево, обдирая остатки коры, и тихо переполз на сук повыше, зажав в зубах нож. Повадки рыси он знал больше по рассказам взрослых охотников, сам только раз видел ее издалека, но часто натыкался на свежие следы, когда она вытаскивала мелкую дичь из ловушек и петель или уносила косулю, убитую дротиком самострела. Теперь он рассчитал верно: рысь белкой вскарабкалась по другой стороне ствола и прыгнула как раз в то место, где только что сидел Бэрг. Он хотел броситься ей на спину, но поскользнулся на влажном клочке коры и чуть не свалился спиной прямо в лапы разъяренному хищнику. Он успел упереться в сук руками, но рысь прыгнула и лапой выдрала клок мяса из его икры. Запахло кровью. Рысь спрыгнула на землю и опять исчезла за дубовым стволом. Бэрг воспользовался этим, чтобы переползти на следующий сук и кое-как перемотать поясным ремнем кровоточащую ногу. Рысь вскарабкалась по стволу, опять прыгнула и опять щелкнула клыками в пустом воздухе. Они еще раз посмотрели в глаза друг другу, и Бэрг прочел во взгляде зверя безжалостную и неотвратимую смерть. Он с последней надеждой осмотрелся вокруг, но поляна была пуста, и вдалеке слышался лишь ровный и редкий перестук колотушек удаляющихся загонщиков. Когда рысь снова исчезла за стволом, уже не спрыгивая на землю, а плавно и мягко перескакивая с ветки на ветку, Бэрг крепко стиснул рукоятку ножа, схватил свободной рукой подвешенную к поясу колотушку и изо всех сил начал бить ею по стволу, словно силясь перестучать деловитого дятла у самой верхушки, расколотой ударом Перкунаса. Эхо дробными переливами раскатилось по полуденному лесу и потонуло в разноголосом птичьем щебете, пронизанном двойным екающим кличем кукушки. Бэрг припал к стволу чутким ухом, но услышал лишь мерное гудение множества пчел, вившихся вокруг губастого дупла высоко над его головой. Он успел подумать, что если рысь вскарабкается по стволу, чтобы прыгнуть на него сверху, и потревожит улей, то пчелы накинутся на нее, и тогда он будет спасен. И тут его ухо различило тихое и близкое дыхание зверя; Бэрг скользнул вниз, а по стволу над ним метнулась серая тень. Он повис на нижнем суку, спрыгнул на землю и, припадая на раненую ногу, стал отступать от дуба, не сводя глаз с рыси и держа на изготовку костяной нож. Отступая, он зацепился пяткой за торчащий корень и, уже откидываясь на спину, увидел, как рысь оттолкнулась задними лапами от ствола и распласталась в воздухе. Бэрг из последних сил повалился на бок, подставляя зверю плечо и выбросив из-под мышки острие ножа. Но тут он услышал над самым ухом свист летящего камня, сухой треск кости и почувствовал, как лапа хищника мягко и бессильно шлепнула его по плечу. Бэрг перекатился через спину и вскочил на ноги. Рысь лежала, подвернув под себя передние лапы и уткнувшись мордой в траву. По ее пятнистой шкуре мелкой рябью пробегали предсмертные судороги. Бэрг оглянулся: через луг к нему, сворачивая на ходу ремень пращи, неторопливо шел Эрних. Подойдя и увидев выступающую из-под ремня кровь на ноге Бэрга, он молча склонился перед ним, размотал ремень, смочил пальцы слюной, провел по краям раны и приложил к месту вырванный с мясом клок кожи, прошептав несколько слов на непонятном Бэргу языке.

— Больно? — спросил он.

— Нет, — замотал головой Бэрг.

— Пройдись, — сказал Эрних.

Бэрг сделал несколько шагов по траве, стараясь не опираться на раненую ногу.

— Быстрее, быстрее! — приказал Эрних. — Беги! Прыжок!

Бэрг безмолвно подчинился Эрниху и почувствовал, что его ноги так же легко и беспрекословно повинуются ему.

Потом они вдвоем втащили мертвую рысь на дуб, привязали ее лапы к сучьям и бросились догонять ушедшую вперед облаву. Все это случилось уже после того, как они привязали Эрниха к осине и стали забрасывать его земляными комьями. Бэрг подумал, что уж кто-кто, а Эрних мог бы стать лучшим охотником племени. Если бы захотел. Если бы он не был зачат в Ночь Священного Погребения и не должен был со временем заступить место Унээта. «Но как он может стать Верховным Жрецом, — размышлял Бэрг, возвращаясь вместе со всеми с похорон Миты, — если он не верит Унээту? А кому он верит? Неужели этому одноногому хитрецу Гильду, выползающему из пещеры только для того, чтобы поглазеть на чьи-нибудь похороны?» Бэрг оглянулся. Гильд ковылял по тропе, опираясь на две можжевеловые палки, а Эрних шел рядом с ним и что-то говорил, показывая пучок мха, зажатый в ладони.

Но прежде чем вступить в ряды охотников, Бэрг должен был взять себе жену и зачать младенца в ее лоне, чтобы род его не прервался, если сам он погибнет на охоте. Уставшие за ночь воины при входе в пещеру не зря потешались над ним, глядя, как он ворошит руками опавшие листья, вышаривая перламутровые скорлупки пустых раковин. Бэрг ни разу не видел Тингу, дочь вождя маанов Кламма, но его отец, при жизни дважды ходивший к людям, живущим в шалашах, за рыбьим зубом и кожами, успел не только присмотреться к ловкой красивой девочке, но и внести за нее залог: два копья с кремневыми наконечниками. Теперь, когда отца не было в живых, Бэрг должен был исполнить его волю и взять Тингу в жены.

Вечером в пещере у Подземного Озера собрались все мужчины племени, чтобы решить, кто отправится к маанам на этот раз. Про тех, кто ушел к маанам три луны назад с глиняными горшками, кремнями и мягкими теплыми шкурками соболя и куницы, не говорили. Только Унээт взял из очага дымящийся уголь, быстрым движением руки очертил на освещенной факелом стене профиль волка и несколькими штрихами изобразил у него в брюхе человеческую фигурку. Это означало, что стая волков выследила людей и те не сумели защитить себя от хищников. Один Янгор сказал, что надо позвать Гильда; пусть тот посмотрит в свою миску. Послали за Гильдом. Одноногий не стал упираться, но сказал, что не двинется с места, если с ним рядом не будет Эрниха. Условие донесли Унээту. Тот помолчал, выдернул из края мантии воронье перо, подпалил его на алых углях очага, понюхал, закатил глаза и кивнул головой в знак согласия. Гильда привели под руки. Эрних шел за ним с миской в руках, а когда старика усадили на покрытый медвежьей шкурой камень, спустился к Озеру, зачерпнул черной воды и, поднявшись, протянул миску Гильду. Охотники затихли и почтительно прикрыли глаза тяжелыми от красной глины веками. Лишь Унээт возвышался над Гильдом, скрестив на груди перехваченные кожаными браслетами руки, и сквозь прорези в маске глядел на темную круглую дыру в ладонях старика, поглощавшую даже пламя факелов, озарявшее пещеру дрожащими красными бликами. Потом он увидел, как из тьмы проступило подножие скалы, разбросанные по земле сучья, копья, луки, горшки, окровавленные клочья звериных шкурок. Видение пропало.

— Они не успели добыть огонь, — сказал Гильд, — их нет. Никого.

— Посмотри еще, — приказал Унээт.

Гильд опять склонился над глиняным кольцом. Из тьмы выступили две тонкие березовые верхушки. К ним было привязано что-то вроде узких мешков, свисавших вдоль стволов на длину человеческого тела. Вот одна из верхушек поплыла на Гильда, мешок стал заслонять собой редкий подлесок на опушке, и вдруг Унээт ясно различил вместо крупного узла на мешке истлевшую человеческую голову с пустыми глазницами и вырванной нижней челюстью. Все опять пропало.

— Мааны? — спросил Унээт.

— Не знаю, — сказал Гильд, — не вижу.

— Посмотри еще! — яростно прохрипел Верховный. — Пусть все видят! Янгор, Дильс, Алькор, ко мне!

Охотник и два воина подняли на Унээта изрубцованные глиняными знаками лица, выступили вперед и встали по обе стороны от Гильда, оттеснив Эрниха.

— Эрних! — позвал старик.

— Я здесь, — тихо ответил юноша.

— Зачерпни!

Он легко отвел рукой каменный торс Дильса и протянул Эрниху миску. Тот спустился к Озеру, вылил воду на его темную гладь и, зачерпнув новой, вернулся, дал чашу Гильду и почтительно отступил на два шага.

— Вернись! — остановил его старик. — Смотри сам!

Эрних занял место Гильда, взял в ладони плоский глиняный сосуд и так низко склонился над ним, что его длинные светлые волосы совсем занавесили неподвижную поверхность воды. Янгор хотел было протянуть руку и отвести их, но Гильд жестом остановил его.

— Видишь? — спросил Унээт.

— Да, — прошептал Эрних.

— Мааны?

— Нет, Верховный, мааны не разрывают человека, привязав его за ноги к двум березовым верхушкам…

— Знаю, — буркнул Унээт, — что еще ты видишь?

— Вижу следы на глине, — медленно проговорил юноша, — много следов, глубоких следов…

— Дван? — коротко спросил Верховный.

— Нет, — ответил Эрних, почти упав лицом в чашу, — они похожи на раннюю или позднюю луну, но совсем маленькие, как у ребенка…

— Кассы! — испуганно, как показалось Эрниху, выдохнул Унээт. Иссеченная следами глиняная площадка между березовыми стволиками растворилась в темной глубине чаши. Юноша поднял голову и закинул за плечи длинные пряди золотистых волос. Лоб его был покрыт крупными каплями пота, глаза блестели, тонкие ноздри заострившегося носа трепетали от напряжения.

— Хорошо, мой мальчик, — прозвучал в тишине голос Гильда, — очень хорошо!

— Что ты несешь, старый болван! — рявкнул Унээт. — Если кассы доберутся до нас, они убьют всех мужчин, разорвав их надвое березовыми верхушками! Тебя, одноногого, может, и не тронут, — добавил он, помолчав, — заберут в рабство, будешь крутить каменное колесо и лепить горшки, пока не сдохнешь!

— А если откупиться? — сказал Янгор.

— Чем? — Унээт стянул маску с большим вороньим клювом и посмотрел на охотника. — Горшками? Шкурами? Кремневыми копьями? Что они против копий и стрел кассов, против их кривых блестящих клинков, выделанных из неизвестного нам камня, острого и блестящего, как Священная Чаша на дне кратера?

Никто из кеттов никогда не видел ни одного касса, но приходившие мааны рассказывали, что кассы передвигаются верхом на сильных, коренастых и невероятно быстрых животных, видом схожих с безрогими оленями. Именно эти звери оставляли после себя отпечатки в форме неполной луны, и потому мааны считали, что и сами кассы выходят из той страны, куда на ночь удаляется Синг. А так как кассы появлялись со стороны восхода Синга, они думали, что он и приводит их к становищу племени. Жрецы, рассчитав время появления кассов, пробовали приносить Сингу в жертву слабеньких, обреченных на раннюю смерть младенцев. Иногда это помогало, но чаще бог не внимал молениям и наводил на становища страшных желтолицых всадников, на скаку попадавших стрелой в летящую утку. Мааны давали кассам дань: красивых девушек, байги, выдолбленные из цельных древесных стволов, тонкие ровные жерди, шкуры оленей, блестящие белые камешки, которые они извлекали из речных раковин. Давали желтые, прозрачные, как древесная смола, камни, иногда получая взамен копье или длинный нож, сделанные из тяжелого блестящего камня, легко разрубавшего костяные клинки и наконечники кеттов. Один раз давно, когда еще был жив Зейг, несколько охотников с двумя воинами отправились к маанам за клыками и рыбьими кожами. Для обмена взяли все, что и всегда, но один из воинов по имени Сег унес в поясном мешочке несколько тяжелых желтых камешков, добытых им из стены пещеры неподалеку от алтаря Игнама. По прошествии трех лун охотники вернулись, и Сег похвалился длинным тяжелым клинком, полученным от маанов за несколько желтых камешков. На другой день старая жрица, следившая за огнем у алтаря Игнама, поднимаясь по ступенчатой галерее, споткнулась о человеческое тело и, посветив себе под ноги факелом, увидела распростертого на ступенях Сега. Клинок, которым он на обратном пути прорубал в буреломе целые коридоры и один раз даже отсек голову бросившемуся на охотников вепрю, торчал из его спины на целую человеческую ладонь. Но когда кетты сбежались на старухин крик и перевернули закоченевшее тело, все увидели, что рука Сега сжимает рукоятку клинка, а сам он лежит так, словно споткнулся о ступеньку и напоролся на острие животом. Унээт приказал было похоронить Сега вместе с его убийцей, но над раскрытой могилой, уже сорвав голову рябчику и брызнув кровью на густо покрытый глиняными знаками труп, вдруг спрыгнул вниз и тут же вскарабкался по бревенчатым стенкам с тяжелым клинком в зубах. С того дня он всегда носил его на поясе под мантией, а у входа на галерею, ведущую к алтарю Игнама, днем и ночью стояли на страже две молодые жрицы. Но то было давно, и с тех пор никто не приносил из галереи желтые камешки, и даже когда мааны пришли за одной из девушек, обещанных в жены сыну вождя, и стали расспрашивать кеттов, как бы невзначай сводя разговор к этому предмету, кетты, помня о Сеге и о клинке под мантией Унээта, только пожимали плечами: камешки? Сег?.. Да, был у нас такой воин, но погиб от лосиного копыта. Охотники знают, что от лося во время гона лучше держаться подальше, а он — воин. Возгордился. А перед зверем гордиться не надо, зверь — это Раан, а Раана надо чтить… И так далее, пока так не заморочили маанам голову, что они едва не забыли о цели своего посольства. Впрочем, если не считать этой болтовни, все было сделано, как и положено по обряду: девицу в мантии из перьев белой вороны под руки вывели из пещеры, провели между двух костров по набросанным ветвям березы и ели, осыпали цветами, хмелем, овеяли опахалами из листьев папоротника, а сами мааны забросали невесту горстями блестящих белых камешков. Унээт смотрел с возвышения, скрестив на груди крепкие, стиснутые кожаными обручами руки. По его сигналу жрицы подвели невесту к толстому дубу, разошлись в стороны, а охотники, выстроившись в ряд на расстоянии полета копья, вскинули растянутые изогнутые луки из рогов тура и осыпали невесту черным, шуршащим в воздухе вихрем длинных камышовых стрел с вороньим оперением. Стрелы густым гребнем утыкали белую мантию, в кучке маанов раздался согласный вздох, но невеста легко освободилась от своего не слишком стеснительного наряда и вышла из камышового частокола, увитая вокруг чресел двумя цельными собольими шкурками и несущая на лбу и плечах плоские круглые знаки Синга из красной глины. Обнаженные груди были разрисованы знаками падающей воды, соски увенчивались двумя высушенными змеиными мордочками с розовыми бутонами в широко распяленных пастях, живот и спину обильно покрывали волнистые полосы и квадраты, нанесенные на кожу тонким слоем серой глины, низ живота украшал кривой свежий шрам в форме опрокинутой луны, перехваченный редкими крупными стежками. Стройные мускулистые бедра оплетали черные чешуйчатые изображения янчуров, скользких ползучих тварей, когда-то, если верить рисункам на стенах, в изобилии водившихся в Священном Подземном Озере. Из уст в уста шепотом передавалась легенда о том, что кетты исчезнут, как только из Озера уйдет последний янчур. Старые жрицы полукругом окружили невесту и стали теснить ее к маанам; их предводитель веером раскинул по земле горсть блестящих белых камешков и расправил на руках шуршащий плащ из рыбьей кожи, отороченный по краям нежным белым мехом неизвестного кеттам зверя. Но в тот миг, когда плащ уже готов был принять невесту в свои объятия, Унээт подошел к ней сбоку, выхватил из-за пояса темный клинок и быстрым взмахом рассек жилы, стягивавшие соболиные шкурки на девичьих бедрах. Девушка вздрогнула от легкого укуса клинка, но тут предводитель маанов набросил на нее плащ. Унээт отступил, закрыл лицо клювастой черной маской, старая жрица подала ему барабан, и он стал мерно бить по нему сухой белой костью. Жрицы согласно и протяжно взвыли, навсегда провожая девушку в чужое племя.

Теперь надо было отправить к маанам людей за невестой для Бэрга. Но по обычаю кеттов Бэрг должен был сам идти с ними, чтобы вручить вождю выкуп за невесту.

— Говоришь, кассы? — сказал Унээт, когда Эрних вылил воду из чаши в озеро и опять подошел к охотникам.

— Я не знаю, кто такие кассы, — ответил мальчик, — я говорю только то, что видел…

— Это они, — продолжал Унээт, уже ни к кому не обращаясь, — они пытают человека, прежде чем привязать его к верхушкам и разорвать надвое. Но если его пытали, то за что?

— Мааны говорят, что иногда они еще привязывают человека к хвосту своего верхового зверя и скачут до тех пор, пока до костей не обдерут с него мясо, — сказал Дильс.

— Так они казнят преступников, трусливых воинов и беглых рабов, — сказал Унээт, — а если они хотят что-то выпытать, они привязывают человека за ноги и отпускают верхушки до тех пор, пока он не заговорит. Кто это был, Эрних?

— Тьорд, сын Сега, — ответил мальчик.

Глава вторая

ИСХОД

Унээт усталым повелительным жестом распустил людей и сбросил на руки жрицам пыльную, царапающую плечи мантию, сменив ее на легкую накидку из заячьих шкурок. Хотел было кликнуть Гильда, переставлявшего свои можжевеловые подпорки и легко бросавшего вперед сухое тело. Решил вдруг, что это ни к чему: Гильд будет преданно смотреть в глаза, кивать головой, поддакивать всему, что бы он ни изрек, но так и не произнесет ни единого слова. И это Гильд, взглядом двигающий камни и ребром ладони оббивающий края кремневых булыжников. Так ведь и не сказал, где он пропадал три года, уйдя добывать шкуру Двана. Нес какую-то околесицу про пещерного льва, про лося, из шеи которого вместо головы росло человеческое тело с руками и бородатой головой, про крылатых собак, живущих где-то на белых вершинах, видных только с макушки Священного Дуба в самую ясную погоду. Про девиц с рыбьими хвостами. Нанюхался, наверное, своих травок, накурился дымком, вот и привиделась всякая дрянь. Но что тогда думать про его обрубок; на памяти Унээта не было случая, чтобы человек, получивший такую страшную рану, не истек кровью. Да и те, кто не умирал сразу, чьи раны переставали сочиться и покрывались черной коркой засохшей крови, кого переносили в пещеру под присмотр молодых жриц, жили недолго. Начинали метаться, потеть, ладонями и пальцами судорожно соскребать с тела магические знаки, и вдруг вытягивались, как лук, оборвавший тетиву, и навсегда замирали, закатив мутные глаза. Правда, все это было до того, как появился Гильд. У него на руках умирали редко, да и то лишь те, кому проламывало грудь, сворачивало на сторону череп или перебивало позвоночник. Тут старик был бессилен. Он подводил к раненому Эрниха, тот опускался на колени перед ложем, гладил ладонями воздух над бездыханным телом и, приблизив к приоткрытым губам умирающего до блеска отполированную раковину, двумя пальцами опускал ему веки. Потом они о чем-то подолгу шептались с Гильдом, разглядывая насечки на плоском широком ребре мамонта. О чем? Как-то одна молодая жрица, покинув алтарь Игнама и блуждая в темноте по узким галереям и переходам, случайно подслушала их шепот, но ничего не поняла; беседа шла на языке, которого кетты не знали. Но откуда тогда Эрних и Гильд узнали этот язык? А чаша, глядя в которую не только Гильд, но теперь уже и Эрних могли видеть гораздо дальше, чем самый зоркий охотник? Бред? Фантазии? Хотелось бы, конечно, чтобы это было так, но Гильд настолько точно передавал собравшимся вокруг него женам, что происходит во время охоты с их мужьями, что те смотрели на него с гораздо большим ужасом и почтением, чем на самого Унээта, который, разумеется, делал вид, что ему все это глубоко безразлично, более того, что все чудеса белоголовый калека и золотоволосый мальчик творят с его позволения и благословения, но, принося искупительные жертвы и глядя в непроницаемые глаза кеттов, иногда читал в них вместо священного ужаса лишь тупую покорность. Бывало и хуже. На похоронах Сега, когда он вылез из могилы с клинком в зубах, Тьорд, скуластый, широкоплечий, уже стянувший волосы узлом на макушке и нацепивший на шею тонкожильный шнурок с кристаллом хрусталя, чуть не метнул в него ритуальный дротик, сдернув кожаный чехол с костяного наконечника. И метнул бы, но Дильс, стоявший рядом, погасил порыв юного воина, незаметным движением вонзив ему палец под ребро. Тот оцепенел, а Дильс успел так быстро перехватить дротик и так потряс им в воздухе, что все приняли этот жест за знак скорби по погибшему Сегу. Все, кроме него, Верховного. Он же, вместо того чтобы наложить табу если не на обоих воинов, то по крайней мере на Тьорда, тоже сделал вид, что ничего не заметил, и довел обряд похорон до конца. Сейчас, лежа на густой медвежьей шкуре, покрывающей алтарь Игнама, он думал, что напрасно поступил так. Потом он, правда, постарался исправить свою ошибку и послал Тьорда с охотниками к маанам, в последний миг незаметно подменив крепкие тетивы и сухие колышки для добывания огня на гниль и трухлятину. Волки настигли свою добычу; одноногий вещун не зря черпал воду и трудился над наполненной ею чашей. Но то, что увидел вслед за ним Эрних, нагнало на Унээта такой страх, что он постарался поскорее удалиться, чтобы не выдать себя. Теперь, лежа на шкуре и проводя пальцем по острию тяжелого клинка у пояса, он довольно ясно представлял последний путь Тьорда, не оставивший следов на темной поверхности воды. Воображение работало так сильно, что он даже ощутил, как его лодыжки захлестывают ременные петли, в голубом тумане под закрытыми веками мелькнули опрокинутые верхушки деревьев, напряглись и растянулись жилы в паху. Он открыл глаза и, быть может, застонал; молодая жрица, стоявшая с факелом у входа в зал, воткнула светильник в стенную ямку и поспешно подошла к изголовью ложа с небольшим, вздутым, как плод, сосудом и плоской чашей, изготовленной из верхушки черепа Двана. Сам череп — мощные выпирающие скулы, толстые надбровные валики и могучие челюсти, окружавшие бездонные впадины глазниц, носа и рта, — увенчивал верхушку Игнама, которая протыкала его насквозь и возвышалась над теменем. Жрица наклонила устье сосуда над краем чаши, пролив на темный зубчатый шов между костями прозрачную голубоватую струйку. Пока лилась влага, Унээт провел крупной сухой ладонью по ее обнаженной груди, скользнул по животу и паху бесстрастным от старческого бессилия взглядом, затем подставил пальцы под чашу, поднес ее к губам и долгим тягучим глотком осушил. Жрица приняла опустевшую чашу из его рук и низко склонилась над ложем, почти касаясь набухшими сосками седой бороды Унээта. Он почувствовал легкие беглые прикосновения пальцев к животу, откинул голову и закрыл глаза: а вдруг напиток из травы ци, тайно переданный ему предводителем маанов во время сватовства, сотворит чудо? Ведь так уже бывало, и не раз: влажный, затуманенный взгляд из-под ресниц, жаркое прерывистое дыхание, томные утробные стоны молодой жрицы, клокочущий вулкан в паху, откатывающийся к горлу и исторгающий из уст протяжный торжествующий вопль. Жрицы шепчутся за его спиной, он чувствует на себе их восхищенные почтительные взгляды — а все трава, голубоватый прозрачный отвар. Он сам варил его на очаге перед алтарем Игнама, заваливая вход в подземное святилище тяжелой каменной плитой, в остальное время закрывавшей широкую трещину в стене, плотно прилегающей к зубчатой выемке вокруг нее и совершенно сливающейся с поверхностью. А пока в пузатом кувшинчике, поставленном прямо на красные угли очага, булькало и парило чудодейственное варево, пока пар сверкающим бисером оседал на Игнаме и слабо курился сквозь дыры в черепе Двана, Унээт протискивался в щель с факелом и попадал в маленькую каменную каморку. Здесь, в глубине скалы, скрывалось самое главное чудо и великая, непостижимая тайна: все стены и выгнутый высоким куполом потолок каморки пересекали неровные блестящие полосы из мягкого желтого камня. В трясущемся пламени факела они то оживали, переливаясь, как струи ручья, освещенного полуденными лучами Синга, то свивались в тонкие тетивы, исчезая в черном камне стен. Окаменевший Гнев Богов — так называл Унээт свою великую тайну.

— Тих-тих-куху-манан-ву, — бормотал он, осторожно, слабыми постукиваниями деревянной дубинки по кремневому зубилу вырубая из желтой плоти мягкие податливые чешуйки. — Аба-ата-ана-ка-ха.

Тот Верховный, что был до него, сказал ему это заклятие, но не отвалил плиту, а только намекнул на некую тайную силу, освящающую алтарь Игнама. Он запомнил, но держал это знание в себе до той поры, пока некий внутренний голос не сказал ему: пора! Тогда он поднялся по галерее в зал, отослал всех жриц, встал перед застеленным шкурой алтарем и стал мерно выкликать непонятные ему звуки, обращаясь к глухим стенам и темным углам священного зала. В воздухе стоял легкий чад: новая жрица по неопытности сунула в очаг сырое полено — ничего, приучат. Сухие шероховатые стены, покрытые изображениями Игнама и сценами поклонения, молчали, но в одном месте чуткому уху Унээта почудилось слабое эхо. Он подошел к стене и несколько раз стукнул по ней осколком глиняного горшка: за стеной была пустота.

Пальцы молодой жрицы, приятно щекоча кожу и слегка царапая ее острыми ногтями, подбирались к чреслам Унээта. Он приподнялся на локте и, глядя на ее твердо торчащую грудь, потянул к себе еще не остывший кувшинчик и отхлебнул глоток пряной, пощипывающей небо жидкости прямо из узкого надколотого горлышка. Капли пролились на бороду, и он обсосал ее, захватив губами жесткие кольца волос. Посмотрел на плиту, прикрывавшую щель, заметил в одном месте тонкую трещинку, чуть сместившую черный, проведенный углем штрих. Опять откинулся на ложе и приспустил веки, наблюдая сквозь ресницы, как двигается в сиреневом травяном дыме — выдумка Гильда — покатая спина жрицы, как шевелится и блестит ее умащенное барсучьим жиром бедро, припадая к медвежьему меху. Захотелось вдруг резко протянуть руку и, влепив ладонь в гладкую мерцающую плоть, выхватить ее пальцами из дымной пелены, как рыбу из ручья. По чреслам бурундуком пробежал легкий беспокойный сквознячок: неужели началось? Неужели опять пучок травы ци, тайно полученный от Верховного Жреца маанов в обмен на горсть желтых чешуек, вольет остатки живой силы в тугой венец его увядающей плоти, к которому уже так близко подступили ловкие пальцы жрицы, простреливающие кожу колкими невидимыми искрами? Судорога пробежала по твердому, выстланному каменными голышами мышц животу Унээта. Рука стиснула вдруг рукоятку клинка, занося его в смертоносном ударе. Тонкие пальцы жрицы метнулись, пытаясь остановить ее, но рука Унээта как бы вышла из повиновения: покрепче схватив клинок, сама собой отвела его вниз и вновь метнула в бок жрицы, пронзив туго натянутую кожу между бедром и темной ямкой пупка. Жрица страшно вскрикнула, двумя руками выдернула из тела острие, прижала к ране ладонь, и Унээт увидел, как ее белеющие в полумраке пальцы стала заливать чернота. Жрица в последний раз взглянула на него жалким, молящим и ненавидящим взглядом и рухнула на каменный пол перед алтарем.

И тут Унээту опять стало страшно. Вид распростертого на полу тела не пугал его: смерть как смерть, рано или поздно она настигает каждого, — он со страхом смотрел на свою руку, все еще сжимавшую рукоятку. Ведь он этого не хотел. Он хотел совсем другого. Он уже чувствовал, что это другое вот-вот подступит, захватит, захлестнет, — и вдруг вместо этого такое? Вспомнил, как он выследил Сега, как еще в галерее услышал шумное пыхтящее дыхание и, осторожно приблизившись ко входу в зал, увидел, что воин идет вдоль стены и постукивает по разрисованному камню рукояткой клинка. Обнаружив место пустого звука, Сег положил клинок на пол и стал пальцами нашаривать щель между плитой и стеной. И тогда Унээт бесшумно вошел в зал, поднял клинок с пола, отступил на два шага, негромко окликнул воина и, когда тот резко развернулся и прыгнул, выбросив вперед каменные кулаки, пригнулся и направил Сегу в живот острие клинка. Но там он сам все знал наперед с того мига, когда услышал впереди тихое постукивание, а здесь он просто смотрел на собственную руку и не мог ее остановить. Он думал об этом, отодвигая закрывавшую проход плиту и втаскивая в зал коченеющее тело. Мелькнула мысль о Гильде: перенести к нему, и он спасет, остановит кровь, прикосновением пальцев сведет края раны — зачем? Чтобы эта дурочка ожила и все рассказала? Они все и так неизвестно о чем шепчутся за его спиной, думая, что он уже настолько оглох от старости, что не в состоянии распознать в этом шелесте языков и губ собственное имя. И не только они: Гильд, Эрних, Бэрг, Янгор, Дильс — все, все… Унээт опустил тело жрицы на пол, сходил в зал за факелом и, вернувшись, поднял его над головой. Влажные стены и купол потолка тускло замерцали в рваном красноватом свете. А что, если они знают и про это? Знать-то, может быть, и не знают, но догадываются. Что, если кто-то, кроме Сега и Тьорда, знает про эту плиту, прикрывающую вход? Унээт оттащил тело к дальней стене, положил на спину и скрестил на груди мертвые руки молодой жрицы. Прошел по кровавому следу до алтаря и вытер подсыхающие на камнях потеки клочком заячьей шкурки. Затем вернулся к мертвой, опустился на колени и кровью пометил ее лоб, плечи, груди, лоно и колени знаком Ворона. Летучие мыши, влетавшие в пещерку сквозь широкую темную щель в куполе, беспорядочно и бесшумно заметались над головой Унээта. Крупная смолистая капля щелкнула по его плечу и стекла на грудь, застыв на коже тонкой упругой пленкой. Скоро мыши зальют своей смолой весь труп, окутав его бледным прозрачным саваном. А когда он вернется сюда? Унээт в последний раз высоко поднял факел, загнав в щель черные хлопья мышиных теней, осмотрел себя, вытряхнул из набедренной шкуры две запутавшиеся в ней желтые чешуйки, растер по бедру брызги крови и выбрался в алтарный зал, плотно задвинув за собой тяжелую плоскую плиту.

На другой день Унээт собрал все племя перед входом в пещеру. Две молодые жрицы, потупив глаза, поднесли ему мантию, и он облачился в нее, чувствуя, как царапают кожу ости вороньих перьев. Но даже сквозь мантию он ощущал на спине враждебные вопросительные взгляды. Пока еще среди них были испуганные, но и в этом испуге зрела темная глухая угроза. Унээт взошел на помост из толстых жердей, поднял руку, и по его знаку Дильс и Мэнг, второй воин, встали по краям помоста. Их глаза не выражали ничего, кроме готовности убить любого по приказу Верховного Жреца.

— Наше посольство к маанам погибло, — выкрикнул Унээт, с силой выталкивая звуки сквозь щель в маске. Одна из жриц подала ему жезл с волчьим хвостом, он потряс им и начертал перед собой в воздухе знак смерти.

— Это саки, — услышал он сиплый голос Янгора, — они оборотни…

— Кхе-кхе, — послышался тихий то ли смешок, то ли кашель Гильда. Они с Эрнихом, как всегда, сидели на широком пне чуть поодаль и в стороне от остальных.

— Кассы убили Тьорда, — продолжал Унээт, — они пытали его, перед тем как убить. Зачем они это делали?

Вопрос прохрипел над склоненными безответными головами кеттов и замер над поляной, ясно освещенной светом Синга.

— Что им нужно было от него? — кричал Унээт сквозь прорезь в маске. — То же, что от всех нас, — смерть!

— Смерть! Смерть! — дважды повторили воины, взметнув над собой тяжелые копья.

— Они найдут дорогу! — хрипел Унээт, взмахивая шуршащими рукавами мантии. — Они убьют нас всех!

— Всех! Всех! — дважды прогудели воины.

— Янчур! Когда последний раз видели янчура в водах Священного Озера? — выкрикнул он. — Есть ли среди нас тот, кто видел его?

— Я видел, — раздался вдруг в тишине голос Эрниха.

— Когда? — Унээт за клюв сорвал душную маску с лица и быстро посмотрел на юношу: — Почему ты молчал?

— Он был мертв.

— И что ты с ним сделал?

— Я вынес его из пещеры и спрятал в дупле старого дуба.

— Дальше! — повелительно выкрикнул Унээт. — Что было дальше?

— В дуб ударило Огненное Копье, и он сгорел, — ответил Эрних.

Унээт не сразу сообразил, что сказать. Янчуры — повелители Подземных Вод. Они навлекли на себя Гнев Богов — это ясно. Но если всемогущие Боги так расправились с последним из них, то что теперь делать людям племени, особенно жрецам, чей род происходит от янчуров? Уходить. Но куда? Когда-то их предки заняли эту пещеру, изгнав медведей. Об этом рассказывают рисунки на стенах вокруг Подземного Озера. Еще на них есть поляна и люди. Они стоят, задрав головы, а над ними среди белых звездочек, густо усыпавших ночное небо, висит большое бревно, гладкое, без сучьев, с правильно расположенными круглыми светлыми пятнами и лучистой метлой на конце. Что это такое? Унээт терялся в догадках, блуждая с факелом по каменным галереям и выискивая на стенах хоть малейший намек на разгадку тайны. А что, если предки просто подшутили над ними, думал он, внимательно разглядывая непривычный звездный узор, из которого проглядывали очертания незнакомых Унээту зверей. Опять шутка предков? Нет, такая шутка могла стоить шутнику головы, а сам рисунок был бы тотчас уничтожен, дабы не вызвать гнев Раана, создателя и повелителя всякой лесной твари. Одно только было знакомо Унээту на этом рисунке — очертания далеких белых вершин. Но такой вид на них открывается только с одного края кратера, а это означает, что кратер возник на месте поляны. Но как? Эти мысли уже давно не давали покоя Верховному. Как давно? Наверное, всю жизнь, если считать, что она началась тогда, когда он впервые, глядя на черточки и кружочки, украшающие стены, вдруг понял, что это — люди. Такие же, как он, но давно покинувшие здешний мир. Потом он узнал, что их души приняли обличья воронов. Но ведь вороны тоже умирают — и что с душами делается тогда? Все эти мысли быстрым посторонним смерчем пронеслись в голове Унээта, пока он думал о том, что сказать людям племени. Объявить Большой Совет? Он опустил руку и взял протянутый ему жрицей небольшой барабан. Опять закрыл лицо клювастой маской и, сжав коленями круглый выдолбленный ствол ели, стал медленно отбивать ладонями удары по сухой, туго натянутой шкуре. Отбивал и сквозь глазные щели смотрел на людей, стоявших поодаль редкой неровной дугой. Удары нарастали; крупные твердые ладони Унээта молотили воздух, как два хвостовых плавника огромной рыбы. Казалось, что шкура барабана вот-вот треснет под его узловатыми пальцами.

— Уйи-уйа! — выкликнул он. — Большой Совет! Уйи-уйа!

Воины могучими глотками подхватили клич и дважды скрестили тяжелые копья над черными перьями, копной покрывавшими голову Верховного Жреца.

Племя разошлось. Кто-то ушел в лес проверять ловушки, самострелы, ловчие ямы; молодые матери остались на поляне кормить малышей и присматривать за ребятишками постарше; воины вернулись на свои места при входе в пещеру. Жрицы проходили мимо Унээта, потупив глаза и стараясь осторожно ступать по перепревшей листве и хвое босыми ногами, словно боясь неловким движением или ненужным звуком навлечь на себя его гнев. Поднялся с пня Гильд, опираясь на свои можжевеловые подпорки. Чуть качнулся в сторону, Эрних поддержал его, и они стали удаляться по тропинке в сторону кратера, негромко переговариваясь между собой. О чем? Унээт стянул с лица маску, резким движением стряхнул с головы шуршащий капюшон и, передернув плечами, скинул мантию на руки жриц, тут же набросивших на него длинный плащ из бобровых шкур. О чем же они все-таки болтают? Старый калека, наверное, опять плетет какие-нибудь небылицы. Хотелось бы, конечно, расспросить его кое о чем: о кратере, о зеркальной чаше на дне, издающей при ударе такой глубокий чистый и полный звук, о криспах, бесследно исчезающих среди кочек и деревьев. Эти безобразные твари проваливались сквозь поверхность земли так, словно это была вода, на которой никаких следов не остается. А Эрних, зачатый в Ночь Священного Погребения, — почему он такой? Среди кеттов нет и никогда не было никого с таким цветом волос. Словно белая ворона в стае черных сородичей. Цвет чешуек мягкого камня, до которых так охочи далекие и страшные кассы. Но далекие ли? Перед тем как войти в пещеру, Унээт еще раз оглянулся, и ему вдруг показалось, что вдалеке среди стволов замелькали чьи-то враждебные тени. Нет, никого, просто кто-то из мальчишек погнался за белкой и спугнул тетеревиный выводок. Да, надо уходить. Если кассы так пристрастились к желтым чешуйкам, они непременно доберутся сюда. Даже если Тьорд не сказал ни слова, но чешуйки нашли при нем, молодом воине, несущем знаки Ворона на теле. Кассов приведут мааны. Они столько лет платят им дань: добычу, молодых девушек, даже охотников. Говорят, что кассы глиной обмазывают сильным мужчинам головы, привязывают их к деревьям и держат под палящим солнцем, пока глина не закаменеет. Некоторые не выдерживают этой пытки и умирают, но те, кто остается в живых, превращаются в тупых, безразличных ко всему на свете тварей. Посланцы маанов рассказывали, что они даже перестают чувствовать боль, что кассы кормят их падалью и что делают они самую грязную и тяжелую работу: качают мехи, рубят камень в горах. Как-то с посольством Унээту передали несколько таких камешков, тяжелых, поблескивающих острыми, как зубки соболя, гранями. Но самое удивительное и даже пугающее в этих камешках было то, что они тянулись друг к другу с некоей, пусть слабой, невидимой, но постоянной и настойчивой силой. Не эта ли сила притягивает оружие кассов к добыче, ко всякой живой плоти, как притянула она клинок к телу молодой жрицы? Как тогда защищаться от них, когда они покажутся на этой поляне верхом на своих косматых зверях, похожих, как говорят мааны, на безрогих туров? Унээт прошел длинной узкой галереей, вышел в зал и в свете факелов спустился по широким плоским ступеням к Священному Озеру. Из нанизанной на четыре Игнама медвежьей шкуры послышался писк: старая жрица почуяла его и выразила слабую радость от появления живого человека в этом каменном, увенчанном высохшими головами лесу. А что будет с ней? Принести в жертву? Искупительную? Прощальную? Но не убивать, не топить, а так и оставить заживо дотлевать в своем меховом мешке? Что ж, как он решит, как он скажет на Большом Совете, так и будет. Но куда поведет он племя? В те высокие белые горы, чьи очертания так ясно рисуются в свете уходящего в подземный мрак Синга? Есть ли там пещеры? Конечно, есть, ведь где-то там пещерный лев оторвал Гильду ногу. Но хватит ли у племени сил, чтобы занять хоть одну из таких пещер? Ведь хозяева ни за что не покинут свои жилища добровольно. А значит, кто-то опять погибнет. Как отец Бэрга, как Мита. Кто-то, конечно, останется, но хватит ли оставшихся, чтобы продолжить род Ворона? Унээт вышел из зала, поднялся по галерее к выходу из пещеры. Один из воинов при его появлении почтительно вытянулся и стукнул древком копья о каменную площадку, второй даже не повернул головы, прыгая на одном месте и выбивая босыми ступнями овальные выбоины в камне, оставленные до него множеством поколений воинов, в прыжке ступнями срубавших рога оленям. Что ж, пусть трудится, это еще очень и очень может пригодиться. Вечерело. Воздух между стволами деревьев загустевал в синеватый слоистый туман. Матери собирали детей, они кричали, дрались, плакали. Унээт посмотрел на тропу, ведущую к кратеру. Надо бы тихо прогуляться в ту сторону, последить за этими двумя колдунами. Пошел, сделав знак воинам, чтобы они оставались на месте. Пробираясь по тропинке, вдруг ощутил чей-то взгляд. Не испуганный, не враждебный, скорее любопытный. Остановился, осмотрелся, положив ладонь на рукоять клинка, и, никого не обнаружив, двинулся дальше, все еще чувствуя взгляд невидимого лесного существа на своем затылке. Вдруг чуть впереди между древесными стволами Унээт заметил легкое движение слежавшегося слоя перепревшей листвы; от земли отделился плоский щит, и из-под него высунулась острая уродливая голова криспа. Унээт выхватил клинок из-за пояса, но крисп опять втянул голову и исчез, слившись с лиственным ковром. Он пожалел, что не взял с собой хотя бы одного из воинов, но кратер был уже близко, а его возвращение с полдороги могли бы счесть трусостью. Вдруг Унээт заметил впереди призрачное облачко; оно стояло как раз над кратером и просвечивало между стволами деревьев. Ощущение взгляда невидимого существа усилилось настолько, что теперь Унээту казалось, будто в его спину упираются два тупых кола и упорно толкают его вперед. Рука с клинком сделалась вдруг как бы чужой и совершенно бессильно повисла вдоль тела. Он хотел остановиться, оглянуться, но ни тело, ни шея уже не повиновались ему; только одеревеневшие ноги продолжали покорно нести его вперед, переступая через толстые ребристые корни, пересекавшие тропу. Так, оцепеневший, он поднялся по внешнему склону кратера к самому облачку, упал грудью на поросший травой край и посмотрел вниз, на круглую блестящую чашу. Он увидел Гильда и Эрниха, сидевших в каменных нишах по разные стороны чаши. А в самой чаше стояли три стройных высоких человека в длинных прозрачных мантиях и лучистых венцах вокруг голов. Тут Унээт почувствовал, как кто-то тяжело навалился ему на спину и сдавил горло сильными твердыми пальцами. Глаза Верховного Жреца заволокла тьма.

На другой день все люди племени собрались в кратере, чтобы похоронить Верховного Жреца. Жрицы обтянули труп вымоченной в Едком Источнике шкурой Двана, воины подняли и усадили его посередине чаши со скрещенными ногами, Эрних, обряженный в мантию из вороньих перьев, нанес на лоб, плечи, грудь и колени Унээта знаки Ворона. По его знаку кетты заняли свои ниши в склонах, а сам он принял из рук старшей жрицы барабан и, закрыв лицо клювастой маской, стал мерно бить тяжелой костью в туго натянутую шкуру. Гильд сидел в стороне и тонко посвистывал в камышовую флейту. Вчера, после Контакта, прерванного яростным хрипом умирающего Унээта, они поднялись по склону и нашли возле трупа отчетливые следы Двана. Эрних хотел вернуться к чаше и спросить, означает ли убийство Верховного Жреца то, что теперь он должен занять его место в порядке исключения? Можно ли теперь встать во главе племени, не прибегая к необходимому в таких случаях добыванию кожи Двана? Но чаша была пуста; тэумы исчезли вместе с облачком, нависавшим над кратером. Но в самом начале Контакта они ясно дали понять, что кетты должны покинуть пещеру и двигаться в сторону Белых Гор с острыми сверкающими вершинами.

— А как же кассы? — спросил Эрних. — Что делать, если они выследят и настигнут нас?

Ответа не было. Все три тэума медленно кружились вместе с чашей, глядя перед собой большими темными глазами, отливающими тяжелым каменным блеском.

Эрних и Гильд вернулись к пещере и послали воинов за мертвым Унээтом. Те стали испуганно и недоверчиво переглядываться, нерешительно топтаться на месте, и тогда Эрних вынул из костра при входе толстую, стреляющую углями головню и сам повел воинов к месту гибели Верховного Жреца. И вот теперь он сидел в чаше, широко раскрыв мертвые, окруженные толстыми глиняными валиками глаза, и прозрачные струи голубоватого пламени поднимались со дна чаши и поглощали схваченную трупным холодом плоть.

После того как от Верховного Жреца осталось лишь темное пятно в центре чаши, племя вернулось в пещеру и собралось у Подземного Озера.

Эрних поднялся на плоский камень, снял маску и передал ее жрице. Кетты смотрели на него недоверчиво, но без страха и без насмешки. Ему позволили облачиться в мантию, и до сего момента он делал все, что положено делать Верховному Жрецу. Но что дальше?

— Мы уходим! — сказал он, медленно переводя взгляд с одного лица на другое. Все молчали, но в молчании этом ощущалось недоверчивое, настороженное ожидание.

— Кто хочет говорить? — возвысил голос Эрних.

— Куда ты поведешь нас? — спросил Янгор.

— Туда, где нас не смогут выследить и настигнуть кассы.

— Где это место? — послышался грубый голос Дильса.

— Горы.

— Зейг был в горах, — сказал Янгор, — там нет деревьев, на которых можно растягивать ловчие сети…

— Там голый камень, — негромко сказал кто-то из толпы, — там нельзя вырыть яму, чтобы загнать в нее медведя или тура…

— Там нет пещер! Там негде укрываться от ветра и дождя! — наперебой загалдели голоса под плоским низким сводом.

— Там есть пещеры, — сказал Гильд, — в них сухо и тепло. В горах водятся горные бараны и козлы, и их можно загнать на край пропасти или убить камнем, сбросив его с обрыва.

— Верховный прав, — раздался голос Бэрга, — если кассы придут сюда, эта пещера не защитит нас, даже если мы наглухо завалим вход валунами…

— И передохнем с голоду! — раскатисто расхохотался Дильс.

— Уходим! Уходим! — взвыли голоса под сводом.

— Кто нас поведет? — хрипло проревел Янгор.

— Нас поведет Гильд! — выкрикнул в ответ Эрних.

В ответ раздался дружный взрыв грубого издевательского хохота вперемешку с выкриками «Калека! одноногий!»

«Он будет указывать нам дорогу, болваны!» — хотел крикнуть Эрних, но в этот миг смех прервался так же внезапно, как и начался, словно кто-то невидимый накрыл все племя огромным глухим колпаком. Эрних, стоявший лицом к людям и спиной к Озеру, быстро обернулся, и крик замер у него на губах: он увидел Гильда, висящего над темной поверхностью воды в самой непринужденной позе. Старик неподвижно парил в сумраке, подвернув под себя свою единственную ногу и скрещенными руками прижимая к голой груди седую бороду. Глаза его были полуприкрыты, лицо озаряла легкая безмятежная улыбка. Вдруг на глазах у всего племени старик стал постепенно исчезать в воздухе наподобие огромной рыбы, погружающейся в глубь темного омута. Вскоре при гробовой тишине он исчез совсем и вновь появился на своем обычном месте, на плоском валуне у стены, украшенной изображением людей, задравших голову к зависшему над полянкой бревну.

— Оборотень! — негромко охнул кто-то за спиной Эрниха.

— Заткнись! — в четверть силы рыкнул Дильс и так ткнул болтуна кулаком, что тот коротко охнул и отлетел в молчаливую толпу.

Собирались восемь лун. Сворачивали сети, складывали и связывали жилами остроги, гарпуны, стрелы, укладывали в мешки из легких шкур наконечники и камни для пращей, пучками связывали кожаные ремни и свежие тетивы для луков. Женщины потрошили и сушили на солнце и над огнем очагов выловленную и вымоченную в Едком Источнике рыбу, раскладывали на плоских горячих камнях нарезанное длинными ломтями мясо, переплетенное стеблями высушенных ароматных трав. Жрицы в первые три луны по приказу Эрниха заваливали обломками бревен, выкорчеванными пнями и каменными плитами галерею, ведущую к алтарю Игнама, а также все проходы к Подземному Озеру. Шкуру со старой жрицей сняли с четырех подпорок, перенесли к самому выходу и положили в одной из боковых ниш. Старуха, почувствовав под собой твердую поверхность, страшно заволновалась, стала быстро перебирать редкие волоски вытертого меха сухими птичьими лапками и тоненько попискивать, дергая острым камешком кадычка.

— Что с ней? — спросил Эрних у Гильда, пока тот накапывал старухе в пустую половинку раковины отвар травы папарра.

— Волнуется, — ответил тот, — спрашивает, куда мы идем.

Он наклонился над высохшим, перебирающим ручками тельцем, влил в приоткрытый сморщенный ротик содержимое перламутровой скорлупки и тонко, пронзительно запищал в огромное старушечье ухо: «Ио!.. н-на-ха!.. н-нга!»

Старуха испуганно задергалась на меховой подстилке, стала хватать Гильда за кожаные браслеты на запястьях, но скоро движения ее рук замедлились, и она затихла, мерно и едва заметно дыша чуть приоткрытым ртом. Глаза ее, глубоко утонувшие в глазницах и затянутые тонкой коричневой кожицей, походили на два лесных ореха.

Ночью, когда Эрних с Гильдом сидели и перебирали пучки трав перед высоким глиняным очагом в одном из дальних уголков пещеры, перед ними вдруг опять возникли тэумы. На этот раз их было двое. Они сели по другую сторону очага и стали молча разглядывать двух человек поверх голубоватых огоньков, перебегающих над затухающими углями.

— Уходите? — спросил один из них тусклым, еле слышным голосом.

— Да, — ответил Эрних.

— Почему? — спросил второй.

— Кассы, — сказал Гильд, — мы должны увести племя.

— Они выследят и настигнут вас, — сказал первый.

— Убьют? — спросил Эрних.

— Некоторых — да, — был ответ.

Тэумы исчезли. Гильд бросил в очаг горсть пересохших корешков, пламя вспыхнуло и слизнуло их, оставив поверх тлеющих угольков маленький холмик пепла.

— Кто они? — спросил Эрних.

— Тэумы?

— Да.

Гильд перевязал пучок травы длинной лыковой прядью, отложил в сторону, взял свои можжевеловые палки и, опираясь на них, направился к выходу из пещеры. Эрних молча последовал за ним. Воины на площадке развлекались тем, что с силой швыряли друг в друга тяжелые кремневые клинки и либо руками перехватывали их на лету, либо ловили мышцами живота и груди, так что клинок не пробивал кожу, но словно тонул в ней. Гильд и Эрних поднялись на невысокий бугорок и остановились перед обугленным расщепленным пнем. Далекие вершины слабо поблескивали в свете края луны, а весь ее лик едва проступал сквозь густую тьму ночного неба, выстланного редкими крупными звездами.

— Они явились оттуда, — заговорил Гильд, подняв к небу корявый можжевеловый сук. — Когда я отправился за шкурой Двана, змея ужалила меня в ногу, и я лег под дерево умирать. И вот когда глаза мои уже стала заволакивать жаркая тьма, я вдруг почувствовал, что кто-то сильный поднял меня на руки и понес. Я решил, что это сам Дван явился, чтобы разделаться со мной, и приготовился к смерти. Но тут жар внезапно стих, сильные руки положили меня на мох, я открыл глаза и увидел над собой человеческий торс, посаженный на туловище оленя. Рядом стоял человек в прозрачной туманной мантии и держал ногу, отделенную от тела. Я понял, что это моя нога, и удивился тому, что не чувствую боли. Потом все разъяснилось. Появились другие в прозрачных мантиях. Они называли себя тэумы. Они сказали мне, что оживляют кости, которые находят на старых брошенных стоянках, и тогда я понял, откуда взялся представший передо мной человек-олень. Тогда я спросил, зачем они это делают, и они ответили, что хотят понять, откуда происходит жизнь. Я сказал, что жизнь происходит от Синга, Раана, Лика Воды, что у каждой жизни есть свой дух, свой бог, что мааны происходят от Тетерева, кетты от Ворона, а далекие кассы ведут свой род от Волка, укравшего девушку из племени сапгиров, погибших оттого, что их пещеры залила вода. Тогда они повели меня в долину среди гор, и там я увидел и криспов, и множество других существ, как бы слепленных из разных останков: крылатых волков на кабаньих ногах, птиц с рачьими хвостами, огромных рыб, ползающих в густом тростнике и покрытых длинной шерстью. Я спросил, как они это делают, и тогда один из них поднял из травы высохший птичий скелетик, подержал его в сложенных ладонях, дунул в них, а потом раскрыл и выпустил в небо поющего жаворонка. Еще они сказали мне, что когда-то очень давно их предки, спасаясь от гнева своих богов, сделали огромный челн, покинули свою планету и затерялись в просторах неба. Блуждали долго, до тех пор пока челн не притянула земля и он врезался в нее, пробив каменную оболочку в том месте, где сейчас находится кратер с блестящей чашей.

— А они не могут защитить нас? — спросил Эрних.

— Нет, — сказал Гильд, — они говорят, что для этого у нас есть свои боги.

— Игнам? — тихо, чтобы не услышали воины, спросил Эрних.

— Да, — ответил Гильд, — ибо только он побеждает смерть, рождая новую жизнь в женском чреве.

— А как же Ворон? Ведь душа умершего, свершив круг странствий и пройдя через плоть птицы, червя, рыбы и зверя, вновь возвращается в человека — ведь так учил Унээт?

— Может быть, — сказал Гильд, — но плоть человеческая рождается только от человека, так же как из икры и яиц вылупляются мальки и птенцы, а из семени сосны, брошенного в сопревшую хвою, выстреливает свежий проросток.

— Но нас осталось так мало, — сказал Эрних, — переходы трудны, и даже если мы дойдем до безопасных пещер и обживемся там, наши жены не скоро смогут родить столько крепких мальчиков, чтобы из них выросла смена нашим охотникам.

— В первые времена нам придется туго, — согласился Гильд, — но мы дадим молодых жриц в жены воинам…

— И не будем приносить рожденных ими младенцев в жертву богам?

— Конечно, нет, — сказал Гильд.

— Но если боги разгневаются на нас?

— Чьи боги? — усмехнулся Гильд. — Боги Унээта? Игнамы? Но где они? Ты видишь их?

— Нет, — сказал Эрних, — но они там…

Он протянул руку в сторону пещеры, но Гильд слегка похлопал его по плечу и сказал:

— Мальчик мой, мы завалили все подходы к ним, и они умерли. Боги живут лишь до тех пор, пока они могут предстать перед глазами человека, но стоит человеку отвернуть от них свой взор, и они умирают.

— А боги тэумов? — спросил Эрних.

— Тэумы слишком многого просили у них, а если они не давали всего, чего у них требовали, тэумы приходили и брали сами — вот боги и разгневались на них.

— Но если бы они просто отвернулись от них?

— Они отвернулись от одних, но повернулись к другим, — сказал Гильд, — так же случится и с нами, когда мы уйдем из этих мест.

— А ты не боишься, что новые боги потребуют новых жертв?

— Нет, мой мальчик, — сказал Гильд, — жертв требуют не боги, а люди, поклоняющиеся этим богам.

— Но если теперь я Верховный Жрец, — сказал Эрних, — люди могут потребовать этого от меня, разве не так?

— Люди привыкли подчиняться Унээту, — сказал Гильд, — привыкли преклонять головы перед человеком, облаченным в мантию из вороньих перьев, — не спеши расставаться с ней.

— Я понял тебя.

В путь тронулись ранним утром, когда сплошная темная стена леса стала распадаться на отдельные стволы и человеческий глаз уже мог различить тропинку среди подножной гнили и древесной трухи. Эрних шел впереди, шурша перьями мантии, задевавшей за ветви и сучья. Следом за ним двигались воины, бесшумно ступая твердыми как камень ступнями по перепревшей хвое. Каждый из них нес по две связки легких дротиков с костяными наконечниками и по большому заплечному мешку с запасом боевых кремней, переложенных толстыми кожаными доспехами: наручниками, наколенниками, пластинами для спины, плеч и груди. Охотники несли связки ловушек, сети, копья, топоры. Дети постарше были нагружены запасами еды, матери несли малышей. Четыре молодые жрицы, положив на плечи концы длинных жердей, продетых в лапы медвежьей шкуры, несли старуху. Гильд перед дорогой опять напоил ее отваром папарра, она уснула и теперь спала, покачиваясь в такт легким шагам носильщиц. Следом шли две старые жрицы с широкими плетеными корзинами на головах. Корзины были доверху заполнены связками перьев, сухими пучками трав, корешками, мешочками из рыбьей кожи с красками и глиной, так что с виду они казались громоздкими, но на самом деле были не очень тяжелыми. К тому же старухи за всю жизнь перетаскали на голове столько всего, что эта ноша была для них вполне посильной. Гильд шел за ними, далеко выставляя вперед свои можжевеловые подпорки и легко перебрасывая сухое жилистое тело, прикрытое плащом из вытертых заячьих шкурок. Молодые охотники, старшим среди которых был Бэрг, замыкали шествие. Их ношей были большие глиняные горшки с запасами сухой рыбы и мяса. Горшки были перевязаны широкими кожаными ремнями, приготовленными для выделки пращей, а для переходов соединенными по несколько штук и перехватывавшими лоб носильщика.

Накануне вечером принесли искупительную жертву. Эрних приказал воинам срубить высокий пень с высеченным на нем ликом Двана и сам отнес перемазанного глиной идола в кратер, взвалив его на плечо. Там он спустился к чаше, подождал, пока все люди племени займут свои места в нишах, положил бревно на вогнутую блестящую поверхность, чем-то схожую с внутренностью пустой раковины, а затем окропил водой, взятой из Подземного Озера. Сухое дерево засветилось зеленовато-голубым светом, подернулось матовым слоем пепла и вдруг словно опало на поверхность чаши, обратившись в широкую серебристо-серую полосу с неровными краями. Вернувшись к пещере, воины убрали свежие щепки вокруг пня и присыпали место толстым слоем палой листвы. Так же были скрыты все следы кострищ перед пещерой и завалены сучьями и трухой мусорные ямы. И вот теперь Эрних шел впереди, стараясь выбирать широкие просветы между деревьями, чтобы воинам не нужно было работать топорами, расчищая проход и оставляя свежие отметины. Когда же избежать этого было нельзя, он первый выдергивал из-за пояса клинок, перешедший к нему от Унээта, и, отбросив на спину шуршащий шлейф мантии, высекал глубокие зарубки на стволах, преграждавших путь. Тропа давно кончилась, и теперь они пробирались через глухой темный лес, заваленный вывороченными бурей стволами, держащими в громадных многопалых лапах корневищ замшелые, вывернутые из земли валуны. Тяжелые раскидистые ветви елей переплетались над головами, образуя почти сплошной шатер, сквозь который тонкими редкими звездочками пробивался небесный свет, пятнами перебегавший по человеческим спинам. Кругом было тихо, лишь раз где-то высоко над головами протрепетал в полете клич невидимых журавлей, ухнул неподалеку пробудившийся филин да протрещал сучьями перепуганный хряским стуком топоров лось.

К концу первого дня зашли в такую глухомань, что, когда исчезли последние пятна света между еловыми ветвями, тьма вокруг сделалась почти пещерной. Расчистили площадку, добыли огонь, из ямы под вывороченным кедром наполнили водой глиняные горшки, женщины мелко наскоблили сухое мясо острыми краями кремней, дети набрали белых жирных личинок, сдирая кору с мертвых стволов, а Бэрг, чуть отойдя в сторону, свистом приманил и прибил камнем пару рябчиков. Все это сложили в один большой горшок, залили водой, поставили на камни, тесно окружавшие середину костра, и стали варить, добавив сухих корешков и травы. Когда еда была готова, Эрних велел поднести к костру шкуру со старухой. Поднесли, развернули, широко разведя в стороны жерди, Гильд склонился над сухим скрюченным тельцем, коснулся губами гладкого, как камень, лобика, выпрямился и пальцами начертал на лице старухи знак Ворона. Ее отнесли в сторону и положили у трухлявого ствола ели, завернув в шкуру и прижав края тяжелыми валунами. После еды толстым слоем набросали вокруг костра еловых лап и улеглись, оставив на страже Дильса, умевшего спать на ходу и потому не знавшего, что такое усталость.

Старуху погребли утром, вычерпав из ямы под вывороченным корнем остатки воды, завернув тельце в шкуру, поставив рядом глиняный черепок с остатками трапезы и навалив сверху камней. Эрних несколько раз с силой ударил костью в тугую плоскость барабана, жрицы нестройно взвыли, а воины один раз скрестили кое-как зачехленные копья. Потом сняли большой пласт мха, выкопали неглубокую ямку, сгребли в нее потухшие угли от костра и, вернув мох на место, двинулись дальше. Кто-то из женщин предложил было взять с собой несколько тлеющих угольков, поместив их в глиняный горшок с дырками в стенках, но охотники сказали, что запах дыма будет отпугивать дичь и что в дороге совсем не помешало бы поохотиться, чтобы через десять — двенадцать лун не пришлось есть мох, ягоды, потрошить еловые шишки и глушить остающийся после таких трапез голод отваром растущего на березовых стволах гриба тртува. Впрочем, несколько таких грибов несли в своих корзинах старые жрицы на тот случай, если за племенем увяжется волчья стая, и для того, чтобы отпугнуть ее, надо будет быстро развести костер; тртува, зажженный от живого огня, мог тлеть долго, как человеческая плоть, пораженная кровавым кашлем. Но и страхи и надежды были напрасны: день проходил за днем, а вокруг все так же возносились к далекому, почти невидимому небу черные еловые стволы, а тишина нарушалась лишь сухими раскатистыми ударами кремневых топоров по источенной, трухлявой древесине, редким далеким треском птичьих крыльев да двойным гуком пестрой птицы уоку, напоминавшим звонкий перестук капель, порой проливавшихся со сводов пещеры после сильных ливней.

— Как будто наша пещера позвала меня! — воскликнул как-то под вечер неутомимый Дильс, могучими руками сгребая с пути изрубленный в щепки завал.

Ему никто не ответил, лишь Янгор поднял голову на стук дятла, потянулся через плечо за стрелой, но Бэрг опередил его, сбив пеструю птицу камнем из пращи. Вечером дятла ощипали и сварили в глиняном горшке, добавив к воде грибы, собранные по дороге. Когда все поели и улеглись кольцом вокруг сложенного из толстых бревен костра, Эрних отозвал Гильда под ель и, оглядываясь на Дильса, тихо спросил: «Может, вернемся?» Вместо ответа Гильд взял обломок плоского Мамонтова ребра, иссеченного зарубками, похожими на птичьи следы, и стал разглядывать его при свете пламени. Найдя что-то, он чуть слышно пошептал одними губами, посмотрел вверх, где сквозь непроглядный хвойный шатер просвечивала-таки одна звездочка, откинул подпорки, уцепился за нижнюю ветку и, подтягиваясь и перехватываясь руками, исчез в темной кроне. Эрних оглянулся на Дильса: воин стоял неподвижно, опершись на копье, и смотрел прямо перед собой, но Эрних знал: тому совсем не обязательно поворачивать голову для того, чтобы видеть все вокруг. Прошлой ночью он видел, как одна из молодых жриц осторожно поднялась со своего ложа, переступила через спящих, нашарила на земле черенок обгрызенной шишки и хотела уже бросить в спину неподвижно стоящему воину, но стоило ей только отвести руку для замаха, как Дильс откинул копье, упал на спину, прогнулся и вдруг всем телом выстрелил вверх, перевернулся в воздухе и с беззвучным хохотом обрушился на плечи жрицы, едва не сломав ей шею. Они сцепились и по земле покатились куда-то в темноту, откуда до Эрниха вскоре донеслось глухое урчание, шумные прерывистые вздохи и сдавленные сладострастные стоны. «И они еще жалуются на усталость, на голод», — подумал он тогда, плотнее заворачиваясь в шкуру и поворачиваясь лицом к костру. Вспомнил, что дети, рожденные жрицами, считались порождением лесных и пещерных духов, а потому их приносили в жертву. «Но теперь этого не будет, — подумал он, засыпая, — теперь я Верховный Жрец».

Сверху на голову ему посыпалась струйка хвои. Эрних скосил глаза на неподвижно замершего Дильса, подпрыгнул, ухватился за сук, подтянулся и исчез в переплетении ветвей.

Гильда он настиг почти у самой макушки. Тот сидел, слегка покачиваясь на тонкой, гибкой ветке, и, положив на единственное колено иссеченную зарубками кость, смотрел на крупные яркие звезды, затмевавшие своим блеском мелкую, словно икра луны, туманную россыпь. Вдали слабо светились острые горные вершины, казавшиеся теперь, после долгого тяжелого перехода, совсем недостижимыми.

— Куда мы идем, Гильд? — тихим голосом спросил он, опускаясь на ветку по другую сторону ствола.

— Домой, — усмехнулся старик, поглаживая ладонью длинную редкую бороду.

— Но ведь наш дом — Пещера, — сказал Эрних, — разве не там мы родились и выросли?

— Это наш земной дом, — сказал Гильд, — но есть и другой…

— Тот, откуда прилетели тэумы?

— Тэумы? — Гильд опять посмотрел на кость и снова поднял голову к звездам. — У тэумов нет дома — они забыли его.

— Но кто они? Ты знаешь?

— Посланцы Неба, — сказал Гильд, — Неба, породившего и эти Звезды, и эту Землю, и все, что на ней…

— Ты хочешь, чтобы мы вскарабкались на те далекие вершины и попытались взлететь, размахивая руками в подражание нашим предкам Воронам? — усмехнулся Эрних.

— О, это совсем не трудно! — воскликнул Гильд. — И руками махать не надо… Вот, смотри!

С этими словами он отделился от ветки, чуть поднялся и повис между еловыми верхушками, глядя на Эрниха веселыми, улыбающимися глазами.

— Но я так не умею! — чуть слышно прошептал Эрних.

— Я тебя научу, — сказал Гильд, плавно возвращаясь на свою ветку, — но это не сразу. Не сейчас.

— Завтра?

— Нет. Ты нетерпелив, как ребенок. Завтра нам предстоит другое…

С этими словами он опять посмотрел на обломок кости, уравновесил его на своем гладком колене и слегка толкнул пальцем один конец. Плоское изогнутое ребро задрожало, повернулось и замерло, указывая острым концом на правую заднюю лапу небесной владычицы Медвы, украшенную сияющим кристаллом огромной голубой звезды.

— А что будет завтра? — спросил Эрних.

Гильд не ответил. Он сложил перед собой узкие сухие ладони, запрокинул лицо к огромной сверкающей чаше неба и быстро-быстро зашевелил губами, произнося неизвестные Эрниху заклинания, в которых тот мог лишь разобрать часто повторяющееся имя Медвы.

— Спаси и сохрани племя наше, — вдруг забормотал старик по-кеттски, — и не дай ему сгинуть до последнего человека, не дай бесследно исчезнуть в лоне матери твоей Земли, ибо и тебя родила она когда-то, извергнув лаву и камни сверкающие из темных недр своих, принявших в себя семя Неба Отца нашего!

И он стал часто-часто крестить холодный ночной воздух сложенными в мелкую щепоть пальцами: «Спаси и сохрани!.. спаси и сохрани!.. спаси и сохрани!..»

Эрних еще раз взглянул на далекие вершины и стал осторожно спускаться вниз, ступнями нащупывая в темноте шероховатые колкие ветви.

На другой день, почти сразу после того, как свернули стоянку и тронулись в путь, Бэрг наткнулся на след Двана. Он, как обычно, пробирался чуть в стороне, свистом подманивая рябчиков и попутно подбирая все, что можно съесть: грибы, жирные личинки короедов и прочую мелкую живность. След был свежий, глубоко вдавленный в сухую хвою, и Бэрг пошел по нему, чутко прислушиваясь к звукам пробуждающегося леса и отдаленному треску топоров по высохшим от долгой жары сучьям. Шел и думал о дожде, о том, что воду на стоянках приходится добывать из-под земли, выкапывая яму в том месте, где укажет Эрних, точнее, тонкий и раздвоенный, как щучья кость, прутик в его ладонях. Он был как живой, этот голый, очищенный от коры прутик, он чутко подрагивал между ладонями, когда Эрних осторожно и неторопливо обходил место, намеченное для стоянки, и вдруг поворачивался и замирал, как вылетевший из гнезда птенец дрозда. Жрицы разбрасывали в этом месте лесную подстилку, начинали рыть, обрубая кремневыми рубилами подземные корневища, докапывались до песка и останавливались лишь тогда, когда он становился чуть влажным. Вода в ямке собиралась лишь к утру, ее вычерпывали глиняными черепками, наполняя большой кувшин, и весь день несли воду на себе, чтобы вечером можно было приготовить еду, не дожидаясь, пока вода покроет дно следующей ямки. Дван тоже хотел пить. По пути он обгрызал молодые побеги ели, обсасывал и отбрасывал древесные прутья, а в одном месте даже ободрал широкими плоскими ногтями молодую березку и досуха облизал голый белый ствол. В этом месте лес поредел, Бэрг поднял голову и увидел над увядшими, засохшими вершинами деревьев ослепительно желтый круг Синга. Лик Бога был спокоен и страшен, словно он уже давно решил иссушить все живое и был уверен в том, что нет силы, могущей встать на его пути. Бэрг облизал пересохшие запекшиеся губы и прислушался. Все было тихо, лишь змея прошелестела среди пожухлой травы где-то за его спиной и затихла, скользнув в норку под камнем. В сухой траве след сделался едва различим и вскоре совсем пропал, так что Бэргу пришлось отыскивать путь Двана по редким темным шерстинкам на зазубренных листьях осоки. Но скоро и осока кончилась, и перед Бэргом предстало высохшее кочковатое болото с торчащими кое-где черными корявыми стволиками мертвых деревьев. Бэрг посмотрел вперед, и ему показалось, что у кромки леса на другом краю болота промелькнула и исчезла между серыми стволами огромная рыжая фигура. Бэрг похолодел, замер на месте и почувствовал, как волосы на его голове встали дыбом. Он вспомнил, что рассказывал о своей встрече с Дваном Янгор, вспомнил страшные вмятины на свернутой, передавленной шее Унээта и, не в силах отвести взгляда от того места, где скрылся рыжий силуэт, начал понемногу отступать в сухо шуршащую осоку. Потом посмотрел на свою короткую широкую тень, покрывавшую ближнюю кочку, отметил путь Синга и пошел в том направлении, где сейчас, по его расчетам, должно было пробираться племя.

Тропу он увидел сразу, как только ступил в прозрачную пятнистую тень леса. Это была неширокая, но плотно утоптанная тропа, вроде той, что вела от пещеры к кратеру, и тропа эта тянулась вдоль кромки леса как раз поперек направления, в котором двигались кетты. Бэрг быстро пошел по ней и вскоре услышал знакомый стук топоров. Он оглянулся, увидел на ближайшем дереве глубоко вросшую в ствол челюсть вепря, свернул с тропы и побежал туда, откуда раздавался стук, легко перескакивая через камни и упавшие стволы. Вдруг из-за поваленной осины прямо перед ним появился мускулистый рыжебородый человек в обмотанной вокруг бедер шкуре. Бэрг увидел, как он отводит назад руку с толстым коротким копьем, и упал вперед, успев швырнуть в лицо рыжебородому короткий крепкий сук, которым он сковыривал со стволов мертвую кору и разгребал муравьиные кучи. Копье просвистело над головой, человек глухо рявкнул, а когда Бэрг вскочил на ноги, бросился на него, перелетев через осиновый ствол наподобие рыбы, перескакивающей запруду. Его руки с толстыми скрюченными пальцами были нацелены в лицо Бэрга, так что тому не оставалось ничего другого, как упасть на колени и выбросить вверх сжатые кулаки. Один удар пришелся рыжебородому в лоб, второй — в горло, и он мешком рухнул на землю, задев Бэрга коленом по плечу. Бэрг встал на ноги, осмотрелся, прислушался, а затем подошел к бездыханному человеку, перевернул его на спину и стянул с его головы кожаный обруч, стягивавший густые спутанные волосы. Всмотрелся в значки, нанесенные клыком вепря, различил лучистый облик Синга в переплетении игольчатых еловых лап и двух сидящих по сторонам волков с птичьими крыльями. В бороде запуталось ожерелье — толстая лосиная жила, унизанная гранеными клыками вепря и круглыми блестящими камешками с выпуклыми изображениями непонятных Бэргу значков. Здесь были кружки с точкой посередине, ряд мелких острых зазубрин, также помеченных точками. Камешки напомнили Бэргу клинок, добытый Сегом и через Унээта перешедший к Эрниху. Бэрг отыскал глазами копье рыжебородого: оно торчало в сосновом стволе, глубоко вонзившись в дерево. Подошел, с силой, упершись ногой в ствол, выдернул, осмотрел наконечник — он был изготовлен из такого же камня. Человек на земле тихо застонал, пошевелился, приоткрыл одно веко и, заметив настороженный взгляд Бэрга, опять затих. Бэрг снял с пояса свернутую в кольцо запасную тетиву для лука, несильно стукнул лежащего ногой под ребра и, когда тот застонал и скрючился, сел на него сверху, заломил руки за спину и крепко стянул тетивой запястья. Прислушался. С долгим неровным шорохом свалилась где-то еловая шишка, согласное гуденье насекомых пробуравил вдруг атакующий зуд овода, и Бэрг прихлопнул его ладонью, едва тот коснулся его потного плеча. Стука топоров он не услышал и решил, что они уже прорубились через завал и теперь идут к тропе. Тогда он содрал с рыжебородого набедренную шкуру, разорвал ее на меховые ремни, стянул пленнику лодыжки, взвалил его на плечо и потащил туда, куда, по его расчетам, должно было к этому времени выйти племя. Копье его пришлось весьма кстати: им можно было не только колоть, но и рубить мелкий лесной подрост широким плоским наконечником с острыми краями. Когда же пленник на его плече очнулся и застонал, Бэрг осторожно положил его на землю, наконечником копья разжал ему зубы, заткнул рот пучком травы и прижал затычку налобным кожаным ремнем, с силой стянув его на подбородке. Выпрямился, прислушался. Племя должно было быть где-то совсем рядом, но никаких других звуков, кроме привычного лесного шума и гомона, его ухо не различило. Тогда он разгреб лесную подстилку и, плотно прижавшись ухом к земле, ощутил внутри черепа легкую беспорядочную дрожь, какая слышится, когда где-то неподалеку, в пяти-шести полетах стрелы, подрывает дубовые корни семейство вепрей. Бэрг встал, повернулся в ту сторону, откуда доносилась эта дрожь, запрокинул голову и, сложив ладони раковиной, издал двойной клич Ворона: «Куа-ра!.. куа-ра!..» Клич разорвал дрожащий от полуденного зноя воздух, отозвался редким сухим эхом, вслед за которым из чащи донесся отчетливый ответный клич: «Куа-ра!.. куа-ра!.. куа-ра!..» Это был призыв: иди к нам! Бэрг опять взвалил пленника на плечо и пошел, расчищая путь коротким копьем с широким плоским наконечником.

Накануне Эрниху было видение. Будто не Гильд спустился следом за ним с высокой ели, а один из тэумов плавно соскользнул с толстой нижней ветки и сел, опершись о ствол, скрестив ноги и протянув к Эрниху повернутую вверх ладонь. Он как бы звал его подойти и сесть напротив. Эрних подошел, сел, удивляясь тому, что второй воин, Свегг, сменивший Дильса, смотрит в сторону тэума и как будто не замечает его.

— Что тебе надо? — тихо спросил он, опускаясь на землю перед небесным странником.

Вместо ответа тэум запрокинул лицо в ночную духоту, напоенную едким запахом еловой смолы, и сомкнутыми пальцами указал вверх.

— Да-да, я знаю, вы прилетели оттуда! — закивал головой Эрних.

Тэум посмотрел на него большими черными глазами, склонил голову и слегка прикрыл полупрозрачные пленчатые веки.

— Вы хотите обратно? Домой?

По-прежнему храня молчание, тэум ладонями разгреб перед собой подстилку до самой земли и, расчистив небольшую площадку, тонким, но необыкновенно твердым пальцем начертил на ней знак Синга.

— Вы посланцы Синга? — спросил Эрних замирающим от волнения голосом.

Тэум поднял голову, посмотрел на него долгим тяжелым взглядом и вдруг разжал тонкие бледные губы и вполне отчетливо произнес всего одно слово: Кармас.

— Кармас? — повторил за ним Эрних. — Что такое Кармас?

Тэум обвел Синга тонкой чертой, схожей с отпечатком тела вепря на снегу, и кулаком выбил в черте неглубокую овальную ямку.

— Кармас! — повторил он, указывая на ямку и снова поднимая два сложенных пальца к невидимому небу. Потом опять посмотрел на Эрниха темным вопросительным взглядом.

— Да-да, Кармас! — закивал тот, мучительно пытаясь догадаться, что же хотел сказать ему этот бледный незнакомец.

Тэум согласно и, как показалось Эрниху, радостно захлопал прозрачными, как лепесток болотной тиллии, веками и провел вокруг Синга еще одну черту, охватившую гораздо больший овал, нежели тот, в который была впечатана ямка Кармаса. И опять, выбив в черте ямку, потыкал в нее пальцем: «Эя!»

— Эя? — переспросил Эрних. — Да-да, Эя!

Тэум сосредоточенно наскреб в ладонь немного сухой земли, высыпал ее в ямку, воткнул сверху две хвоинки и, похлопав по стволу и по извилистому гребню елового корневища, настойчиво повторил: «Эя!»

Эрних недоуменно молчал, не зная, то ли вежливо соглашаться, то ли возражать против непонятных слов и жестов тэума.

Тогда тот протянул к нему тонкие бледные пальцы, легким движением вырвал с головы Эрниха несколько волосков и, свернув их колечком, положил поверх хвоинок. Затем, проделав то же со своими волосами, он уложил свернутое колечко в ямку Кармаса и, не сводя с Эрниха внимательного задумчивого взгляда, медленно растворился в воздухе.

Эрних быстро огляделся. Все было как обычно: вокруг затухающего костра кряхтели и ворочались спящие люди племени, из темноты доносились слабые, приглушенные стоны жрицы и сладкое урчание Дильса, Свегг стоял, опершись на копье и глядя перед собой широко открытыми, неподвижными глазами. Эрних подошел к костру, отыскал свое место, бросил шкуру на слой елового лапника, лег и уснул.

Утром он все пытался заговорить с Гильдом, но старик, обычно спокойно высматривавший путь в просветах между стволами и указывавший на самое далекое дерево, к которому надо двигаться, на этот раз почему-то страшно суетился. Он то подбегал к кострищу, следя за тем, чтобы под слоем дерна не остался ни один тлеющий уголек, то расталкивал руками жриц и склонялся над колодцем, бормоча, что каждая потерянная капля воды сейчас может стоить жизни, то принимался хлопотать вокруг искусанного пчелами охотника, втирая слюну в его опадающие, но все же обложившие пол-лица опухоли. И все-таки он выбрал момент, когда Гильд сломал одну из своих можжевеловых подпорок, чтобы подхватить его под руку и подвести к подножию ели, где был отчетливо виден процарапанный ночным призраком рисунок: Синг, окруженный широким двойным овалом, ямки с волосяными колечками.

— Да, — спокойно сказал Гильд, едва взглянув на ямки, — они все еще с нами.

— Но кто они? — взволнованно прошептал Эрних. — Откуда? Чего они хотят от нас?

— Не знаю, — задумчиво ответил Гильд, — они как будто предостерегают нас от чего-то…

— От чего? Неужели и ты не знаешь?

— Не знаю, мой мальчик, — сказал Гильд, вынимая из ямок волосяные колечки и нанизывая их на палец. — Может быть, они просто дают нам понять, что знают нечто, пока недоступное нашим слабым умам?

— Это у тебя-то слабый ум? — недоверчиво усмехнулся Эрних. — Что-то мне пока не представлялось случая это заметить… Впрочем, для таких наблюдений, наверное, надо иметь голову посветлее моей, да?

— Ты знаешь, что такое время? — спросил Гильд, как бы пропустив мимо ушей все, что сказал Эрних.

— Мы идем сорок восемь лун, — сказал Эрних, — старуха Хельма умерла — пришел ее срок… Астор рожает Синга, чтобы вечером поглотить и вновь родить утром, напитав его соками своего чрева… Люди умирают и уходят в землю, в чрево, там вода, она питает Синга… Можно сжечь — тогда сразу к нему, вместе с дымом… А время?.. Нет, не знаю.

Гильд задумался, хотел что-то сказать, но в этот миг Дильс подал знак, что племя готово выступать.

— Иди, мой мальчик, — сказал старик, — иди…

— Но какой смысл… — начал было Эрних, но Гильд прервал его коротким нетерпеливым жестом:

— Иди, иди! А смысл? Не знаю. Они сказали нам, чтобы мы шли, и мы должны идти — иди!..

Эрних прошел вдоль ряда и занял свое место во главе племени. Все были здесь, кроме Бэрга и Янгора, вышедших на раннюю охоту. Они и другие охотники племени целыми днями прочесывали безмолвный, выжженный солнцем лес и порой выходили к стоянке лишь глубокой ночью, выкладывая перед слабым, окруженным земляным ровиком костром, свою скудную добычу: бурундука, мышь, горсть недоеденных вепрями желудей. Но на этот раз Янгор возник перед Эрнихом, когда он поднимался по глубокому руслу высохшего ручья, перескакивая с камня на камень и порой оглядываясь на цепочку людей, то пропадавших, то вновь возникавших из-за неровных обрывистых берегов. Янгор спускался навстречу, прихрамывая, опираясь на копье и все время оглядываясь назад. При виде Эрниха он сделал ему предостерегающий знак, а приблизившись, негромко сказал: «Вяги». И древком копья коснулся своего колена, туго перемотанного сплетенным пучком травы, перепачканной кровью. Так что слух не обманул Бэрга, он действительно слышал удары топора по сухому дереву, но это было совсем не то, что он подумал: Дильс и Свегг не прорубали проход в буреломе — кетты выбрали место на обрыве и начали окружать его бревенчатым валом.

К тому времени, когда Бэрг вышел на зов, новая стоянка была окружена поваленными и положенными в три-четыре ряда бревнами примерно на треть и работа шла вовсю. Дильс и Свегг валили деревья вниз по склону, оставляя низкие, расщепленные кремневыми топорами пни, Эрних клинком обрубал сучья и верхушки, охотники подтаскивали бревна к стене и укладывали их друг на друга между вбитыми в землю кольями, женщины и дети затыкали щели травой и дерном. При виде Бэрга с пленником на плече Дильс выпрямился, опустил топор и уставился на изогнутого, как лук, вяга любопытным, но не выражающим никакой враждебности взглядом. Впрочем, этот взгляд нисколько не обманул Бэрга. Он вспомнил, как воин учил его своему искусству, говоря: при виде врага не следует испытывать каких-либо чувств, ибо они мешают нанести точный и сильный удар, а также вовремя заметить и использовать чужую ошибку.

— Изгони из своего сердца злобу, — говорил он, едва уловимым движением отступая в сторону и вдруг оказываясь за спиной кипящего от бешенства Бэрга, — ибо злость съедает твою силу и увеличивает твой страх.

Бэрг подошел к Дильсу и положил связанного вяга к его ногам. Тот очнулся и напряг мышцы, пытаясь разорвать стягивавшие его путы. Дильс рукояткой топора несильно ткнул его в бороду и в шею. Вяг захрипел, выкатил глаза и задергал подбородком, стараясь освободиться от травяной затычки.

— Хорошие удары, — сказал Дильс, — вскользь… Ему повезло, ты мог его убить.

— Я не хотел его убивать, — сказал Бэрг, — я просто защищался.

— Защищаясь, убить легче, — ухмыльнулся Дильс, — если ты, конечно, умеешь защищаться.

— Защищаюсь, как умею, — нахмурился Бэрг, скосив глаза на Эрниха, вогнавшего в ствол свой клинок и теперь подходившего к ним. Вяг еще раз дернулся и затих, прислушиваясь к его шагам.

— Бэрг прав, — сказал Эрних, — убить легче всего, и мы всегда успеем это сделать…

— Хороший вяг — мертвый вяг! — захохотал Дильс. — Так, Свегг?

— Угу, — буркнул второй воин, с натугой упираясь плечом в подрубленный ствол березы. Дерево трещало, раскачивалось, наконец стало крениться и с шумом рухнуло в сухие колючие кусты малины, усыпанные бурыми пересохшими ягодами.

— Зачем он нам? — Дильс передернул могучими загорелыми плечами и опять взялся за рукоятку топора. — Разве что заморить голодом или привязать к стене, когда вяги начнут забрасывать нас камнями…

— Или копьями, — сказал Бэрг, — вот такими, как это! — Он размахнулся и с силой вогнал копье вяга в ствол поваленной Свеггом березы.

— Такими? — Свегг выдернул копье из ствола и уставился на широкий плоский наконечник. — Откуда у них такие?

— А это мы сейчас узнаем, — нахмурился Дильс. — Бэрг, тащи его в лагерь!

Пленника привязали к стволу толстой корявой сосны посреди лагеря. Жрицы проделали это с такой привычной механической ловкостью, что он не успел пошевелить ни рукой, ни ногой, как уже был примотан к дереву длинными травяными нитями, приготовленными для плетения сетей. После этого жрицы развязали его руки, подняли их, развели и примотали к расходящимся по обе стороны ствола ветвям. Широкий кожаный обруч, иссеченный клыком вепря, все так же закрывал рот пленника, так что он мог только мычать от бессильной ярости и вращать белками глаз, подернутыми кровавой сеточкой.

Пока жрицы возились с вягом, остальные продолжали укреплять и поднимать стену. Она была расположена так, что отгораживала узкий клин высокого обрывистого берега вогнутой внутрь лагеря бревенчатой дугой, составленной из четырех прясел. Нижние два венца были сложены из толстых, сваленных бурей стволов с распяленными во все стороны корнями, верхние три венца составлялись из бревен потоньше. Их укладывали между вбитыми в землю кольями так, чтобы концы бревен ложились друг на друга, а в пряслах оставались щели, вполне достаточные для того, чтобы прицельно выстрелить из лука. Спуск перед стеной расчистили, не оставив ни пня, ни кочки, за которой мог бы укрыться человек. На всю эту работу ушел день, а к вечеру жара сделалась невыносимой, казалось, что земля дымится, а листья на деревьях скручиваются, чернеют и вот-вот вспыхнут сами собой. Исчезли даже насекомые, весь день обжигавшие и буравившие кожу своими злыми хоботками и зазубренными жвалами. Они бы, наверное, заели несчастного вяга насмерть, если бы Эрних не приказал одной из старых жриц отгонять от него насекомых широким веником, связанным из веток поваленной березы. Он сам дал ей этот веник, укрепленный на длинной палке, и сам поднес к носу пленника глиняный черепок с водой. Он вылил воду на травяную затычку, и вяг жадно засопел, с силой втягивая в рот мелкие теплые капли и глядя на лес поверх стены острыми внимательными глазами.

Гильд переменил Янгору повязку на ноге, вынув из раны зазубренный обломок костяного наконечника. Тот сказал, что не заметил самострела, наставленного на мелкую косулю.

Жрицы очистили от сухого лишайника небольшую площадку, сложили из камней очаг, развели огонь и поставили на камни горшок, до половины налитый мутной, неотстоявшейся водой. Эрних с надломленным прутиком в ладонях обошел весь лагерь и даже спустился по обрыву на высохшее каменистое дно ручья, но рамка оставалась неподвижной, как мертвый засохший цветок.

— Что делать, Гильд? — спросил он, вскарабкавшись по обрыву и подходя к старику, сидящему в слабой полосатой тени прясла.

— Делай что должно, — тонко улыбнулся тот, — и пусть будет что будет.

— А если без шуток?

— Без шуток? — Гильд взял в руки плоский обломок мамонтова ребра и ткнул пальцем в ряд глубоких косых насечек на желтой, как мед, кости.

— Что это значит?

— Дождь, мой мальчик.

— Скоро?

— Завтра, — твердо сказал Гильд, — к вечеру.

— А вяги? Они перебьют нас, как перепелок в ловчей сети!

— Вяги не нападут ни сегодня ночью, ни завтра утром, — сказал Гильд.

— Да-да, — нетерпеливо закивал головой Эрних, — пока они не найдут лагерь!

— Лагерь? — усмехнулся старик, разглаживая ладонью редкую белую бороду. — Они его уже нашли.

И в этот миг Эрних различил в душном воздухе тонкий приближающийся свист. Он упал на землю, увлекая за собой Гильда, и стрела с глухим стуком воткнулась в бревно над их головами.

Стрела прилетела с того берега ручья, и Эрних, приподняв голову, даже успел заметить стрелка, отступившего за толстую сосну, раскинувшую над обрывом широкую разлапистую крону. Рука его нашарила в поясном мешке гладкий плоский камень, ремень пращи привычно захлестнул запястье, но стрелок уже исчез, и бросать камень в пустоту не имело смысла. Он мысленно призвал Синга как можно скорее исчезнуть в темной утробе Астор, но Огненный Бог остался на месте, вытянув перед собой слепые жаркие щупальца.

Еще две стрелы прилетели со стороны леса. Одна воткнулась в верхушку кола, скреплявшего прясла, вторая застряла в плече прикрученного к сосновому стволу вяга. Тот, не дрогнув, скосил глаза на тройное оперенье, на выступившую из-под длинного костяного наконечника кровь и уронил на грудь рыжую косматую голову.

— Они сами его прикончат, — буркнул Дильс, глядя на темнеющую полосу леса сквозь просвет между бревнами.

— Может, отвязать его? — хмуро проворчал в ответ Свегг, обматывая запястье широким крепким ремнем из лосиной шкуры.

— Чтобы он остался жить после того, как вяги перебьют нас в этом загоне? — ухмыльнулся Дильс.

— А тебе что, жалко? — спросил добродушный, несколько даже сонный с виду Свегг.

— Мне — жалко? — удивился Дильс, не отрываясь от щели. — Просто я хочу, чтобы все было честно. Конечно, они не убьют женщин и детей и род Ворона не прекратится. Но я не хочу, чтобы мы умирали неотмщенными!

Он привстал на одно колено, взял с земли лук из рогов тура, наложил стрелу, натянул тетиву и, быстро поднявшись над пряслом, выстрелил в сторону леса. Лосиная жила звонко щелкнула в темнеющем воздухе, и эхом отозвался на этот звон крик пораженного стрелой человека.

Свегг приподнялся, протянул руку, выдернул стрелу из верхушки кола и опять скрылся за пряслом. Еще одна стрела прилетела со стороны леса, угодила в щель между бревнами, пробила шкуру, прикрывавшую живот Дильса, и застряла в ней. Вяги стреляли редко, видно, жалели стрелы и не хотели вооружать ими кеттов. Но пока они кольцом охватывали лагерь, скрываясь в лесу и на другом берегу высохшего русла, охотники успели соорудить посреди лагеря навес, вбив в землю несколько толстых кольев, уложив на них поперечные жерди и прикрыв весь этот каркас сетями и шкурами. Теперь под этим навесом укрывались женщины и дети, а несколько стрел, пущенных для пристрелки со стороны леса, косо торчали над плоской меховой крышей.

Когда стало смеркаться и палящий дневной зной сменился пыльным вечерним удушьем, вяги приблизились. Темные фигуры с луками и копьями наперевес замелькали между стволами, перебрасываясь редкими отрывистыми криками. Воины и охотники, поднимаясь над бревнами стен, почти наугад посылали стрелы в сторону леса, но различить крик раненого среди общего шума и треска сучьев было невозможно, и они решили поберечь стрелы.

По приказу Эрниха жрицы отвязали от ствола почти бездыханное тело пленника и перенесли его под навес. Пользуясь сумерками, Гильд обходил лагерь вдоль стен и обрыва, прислушиваясь к долетающим со стороны вягов крикам.

— Что они кричат? — спросил Дильс, когда Гильд проходил мимо него.

— Они кричат, что им нужна жертва, — сказал Гильд, — много жертв перед Ликом Воды.

— Всем нужна жертва перед Ликом Воды, — нахмурился Дильс, — что из этого?

— А то, что они уже отправили к нему несколько слабых женщин и немощных старух, но Лик Воды не стал их слушать, — сказал Гильд. — Теперь они хотят послать к нему несколько сильных воинов и охотников.

— Пусть попробуют, да, Свегг?

— А ты сомневаешься в том, что они попробуют? — отозвался тот, вгоняя крупный угловатый кремень между расщепленными концами толстого елового сука и плотно, крест-накрест перематывая его лосиной жилой.

— Одного они, кажется, уже отправили, — сказал из темноты Янгор, — правда, из своих, и не без нашей помощи…

Низко над лесом по ту сторону русла повис кровавый щербатый Лик Луны, выстлав пологий спуск перед бревенчатой стеной длинными полосатыми тенями прясел. Когда крики на той стороне высохшего ручья стали раздаваться чаще и громче, охотники подкатили к обрыву несколько крупных булыжников и оставили при них женщин. Над лагерем нависла тишина. Луна поднялась выше, побелела, уменьшилась и теперь заливала окрестности укрепленной стоянки ровным безжизненным светом. Вяги и кетты обменивались редкими стрелами, почти не приносящими вреда, но поддерживавшими в осаждающих и осажденных легкое воинственное беспокойство. Дильс пару раз даже порывался перескочить через прясло с кремневым топором на длинной рукоятке, но Свегг не поддержал его, говоря, что никогда не следует делать того, к чему склоняет тебя противник.

Вяги пошли цепью: они разом выступили из широкой неровной стены леса и стали подниматься по склону, прикрываясь узкими длинными щитами с прорезями для глаз и выставив перед собой короткие копья с плоскими наконечниками. Часть их воинов осталась в лесу и оттуда обрушила на кеттов целый вихрь стрел, сухо посвистывавших в полете.

Дильс первым понял, что надо делать. Раскрутив пращу, он метнул в сторону подступающих вягов крупный камень, затем легко перескочил через стену и побежал вниз по склону, уворачиваясь от стрел и держа на отлете тяжелый топор на длинной рукоятке. Следом за ним на вягов устремились Свегг, Янгор и Бэрг, а остальные стали раскручивать пращи и забрасывать лес камнями, укрываясь от стрел под шуршащими в воздухе ремнями.

Эрних видел, как Дильс свободной рукой перехватил брошенное в него копье, ногой отбил в сторону выставленный щит и обрушил топор на косматую голову вяга. Дождь стрел поредел: камни сделали свое дело, и охотники, обмотав пращи вокруг пояса, бросились вниз по склону, размахивая топорами и разъяряя себя криками «Куа-ра! куа-ра!» и взметая тучи пыли, тускло серебрящейся в лунном свете.

Эрних хотел было броситься следом за ними, но Гильд остановил его, положив на плечо сухую цепкую ладонь.

— Смерть земли — стать водою, смерть воды — стать воздухом, смерть воздуха — стать огнем, а жреца — воином! — услышал он над самым ухом. Оглянулся. Гильд стоял на одной ноге, закатив глаза под самый лоб и слепо вытянув перед собой руку с растопыренными пальцами.

— Что с тобой? — испуганно прошептал Эрних. — Очнись!

— Вода! Вода! — бормотал старик, тряся бородой и указывая пальцами в ночное небо, потускневшее от пыли и дыма.

— Где? Когда? — Эрних повернулся к Гильду, крепко сжал ладонями его костлявые плечи и слегка встряхнул.

— Там! Там! — И рука Гильда беспорядочно заметалась в воздухе, указывая то в небо, то в сторону невидимых гор выше по течению высохшего ручья. — Скоро! скоро! вот-вот!..

Эрних отпустил старика и поверх стены посмотрел в сторону схватки на склоне. Кетты теснили вягов к лесу, оставляя на земле неподвижные и едва шевелящиеся тела. В душном сгустившемся воздухе были слышны хлесткие удары, треск, стоны, в пыли над головами взметались и падали топоры, края щитов, дубины, поблескивали широкие наконечники копий, и вся битва была похожа на высокий вал кипящей лавы, медленно сползающий к лесу. Но вот шум стих, видно, вяги ослабли и побежали к лесу, прикрывая спины длинными кожаными щитами. Кетты тоже порядком выдохлись. Они не стали преследовать, добивать, но лишь бросили вслед отступающим несколько камней и остановились. Пыль над склоном стала медленно оседать, воздух становился прозрачным, и теперь Эрних мог отчетливо видеть оставшиеся на земле тела. Вяги больше не стреляли; видно, они отошли в глубь леса, чтобы передохнуть перед новым приступом. Кетты подняли убитых и раненых и стали подниматься по склону. Эрних насчитал девять тел, безжизненно обвисших на руках тех, кто остался в живых. Лунный свет заливал склон ярким холодным светом, и за поднимавшимися толчками двигались длинные изломанные тени.

На той стороне ручья все было тихо, но тишина эта казалась обманчивой, коварной; чудилось: темный лес над обрывом следит за всем, что происходит в лагере, множеством внимательных враждебных глаз.

Убитых, еще теплых, потных, но уже схваченных оцепенением смерти, передали через прясла на руки Эрниху и подошедшим жрицам. Кеттов среди них было трое, и в одном из них, как показалось Эрниху, еще слабо трепетала жизнь. Это был совсем молодой охотник по имени Кьонд. Он стал охотником после того, как в зимней облаве, идя в цепи загонщиком, руками задушил бросившегося на него волка. Эрних отнес Кьонда в сторону, скинул с него окровавленную заскорузлую шкуру, расправил ее на земле и осторожно опустил тяжело обвисающее тело.

— Гильд! — негромко позвал он.

— Я здесь, — отозвался старик.

Подойдя, он опустился на колено, склонился над раненым и прижался ухом к его груди. Затем приподнял голову и осторожно провел пальцами по краям глубокой темной вмятины на темени раненого, и Эрниху, внимательно следившему за всем, что делает Гильд, показалось, что между пальцами старика и запекшимся кровавым колтуном вспыхивает и гаснет легкое голубоватое свечение, какое бывает вокруг старых пней или подгнившей рыбы. То же самое проделал Гильд и над грудью раненого, над тем местом, где между ребрами чернела длинная рваная полоса, оставленная наконечником копья.

— Воды! — коротко приказал он.

Эрних сходил к очагу и вернулся с плоским черепком мутной теплой жидкости. Гильд отцепил от пояса пучок травы ча, пожевал, помял ее деснами, поплевал в черепок, припорошил поверхность вязкой жидкости сухой землей, растертой пальцами в серую пыль, взбил смесь птичьей костью и тонким слоем покрыл края и поверхности обеих ран. После этого Гильд запрокинул голову к помутневшему от невесть откуда наплывших облаков небу, простер плоские ладони над грудью раненого и стал описывать в воздухе плавные круги. Эрних приложил пальцы к запястью раненого и почувствовал сквозь кожу легкий толчок пробудившейся крови.

Остальные были мертвы. Они лежали в ряд вдоль прясла и, казалось, распухали прямо на глазах, источая запах падали. Когда Эрних приблизился, все расступились, и две жрицы набросили ему на плечи мантию. Теперь он должен был отделить головы от тел убитых вягов. Две из них предстояло похоронить вместе с павшими кеттами, оставшиеся четыре следовало остричь, разрисовать углем и водрузить на верхушки кольев, скреплявших бревна стены. Внезапно потемнело. Все подняли головы: широкая черная туча охватила полнеба, поглотив собой сверкающий Лик Луны и простирая к звездам свои медленные неумолимые лапы. Зигзагообразное пламя Хьоргса мелькнуло вдали, влажное порывистое дыхание Лика Воды пробежало по пыльным иссохшим лицам, быстро приблизился и страшно загрохотал над головами топор Крома, прорубая в туче громадные полыньи. И вот она уже вся затрещала, поддаваясь страшному натиску и орошая землю крупным теплым потом. Кром и Хьоргс оба бросились на черное изнемогающее чудовище, кромсая топорами вздыбленное трепещущее тело. Когда их топоры в пылу схватки стукались остриями, сплошную стену ливня разрывали длинные ветвистые молнии, и следом до иссушенного, жадно распахнутого лона земли долетали грохот и лязг.

Очаг погас, но молния ударила в корявую сосну посреди стоянки, убив прижавшегося к ней мальчика и запалив ствол от корней до макушки. Яростные непрестанные вспышки молний загнали женщин и детей под навес, туда же перенесли раненого, но уже набирающего слабое дыхание Кьонда. Его положили на шкуру рядом с пленным вягом и оставили под присмотром жриц, подставлявших глиняные кувшины под сбегающие с неба водяные струи.

— Дуры бабы! — истошно завопил Гильд, доковыляв до обрыва и увидев, как бушует и пенится внизу поток, подмывая осыпающиеся склоны.

— Эрних! Головы! — орал сквозь шум и грохот косматый великан Свегг, размахивая топором над выложенными вдоль прясла мертвецами.

— Болван! — рявкнул на него подскочивший Гильд. — Свою береги!

— Разбирай стены! Готовь плот! — взвыл Дильс, перебрасывая на размытый склон побелевшие от воды тела вягов.

Янгор с силой выдернул из земли кол, и бревна покатились по земле, едва не задев двух оставшихся покойников. Глина на склоне превратилась в жидкую грязь; люди скользили и падали, разбирая прясла и выкладывая из бревен остов будущего плота.

— Рви шкуры на ремни! — ревел Дильс, перекрывая шум ливня и беспрерывный грохот грома. Дождь поливал горящую посреди лагеря сосну; она шипела, чадила и стреляла дымящимися черными угольками. Вспышки молний мгновениями раскалывали мрак, озаряя суету лагеря бледными холодными всполохами.

На ремни пошло все: набедренные повязки, шкуры, сети, скрученные в длинные жгуты, а когда и этого не хватило, жрицы сняли полог, и Эрних клинком отхватил от его края несколько длинных узких полос. Уменьшившийся в размерах полог, тяжелый, насквозь пропитавшийся водой, перенесли на плот и растянули на четырех кольях, укрепленных по углам плота. Шкура мгновенно наполнилась шелестом ливня, провисла, как брюхо беременной лосихи, но Янгор и Бэрг уперли в пуп этого брюха длинный шест и вытолкнули его вверх, обрушив на тех, кто еще крепил ремнями бревна, целые водопады. Но сейчас этого уже никто не замечал, ибо дождь лил стеной, и кетты, краем уха прислушиваясь к нарастающему в верховьях ручья шуму, уже без лишней суеты переносили на плот все, что можно было захватить с собой. Гильд, тощий, полуголый, облепленный мокрыми волосами, грязью, сажей, то и дело подскакивал к краю обрыва, тыкал подпорками в лик пенного потока, яростно грызущего размытый откос, и дико вопил, запрокинув лицо навстречу белым вспышкам молний.

— Йяа! О-ха-ха-ха! Йяа! — истошно хохотал он, перекрывая грохот грома, прыгая на одной ноге и потрясая над головой тонкими можжевеловыми подпорками.

Ручей уже вышел из берегов, хлынул в низину, вода стала заливать лес и подниматься по склону, со всех сторон окружив мыс мутными беспорядочными потоками. Вода вскидывалась, вздымалась пенными горбами, выворачивая деревья и опрокидывая их корявыми разлапистыми корневищами вверх. Под самым обрывом всплыл, озарился вспышкой молнии и тут же исчез в водовороте темный утопленник-медведь с распахнутой пастью и широко раскинутыми лапами.

Женщины и дети перебрались на плот и забились под меховой шатер, окружив себя всем собранным скарбом. Тут же по обе стороны центрального шеста положили раненого Кьонда и до полусмерти замученного вяга. Широкий кожаный ремень, перехватывавший его подбородок, размок и сполз на бороду; пленник вытолкнул языком травяную затычку, но лежал смирно и лишь время от времени что-то глухо и неразборчиво бормотал в густые рыжие усы.

Дильс и Свегг крепили на корме рулевое весло — толстую рябиновую рогулину с длинным сосновым хлыстом в развилке.

Эрних, весь облепленный насквозь промокшей мантией, творил над двумя убитыми в схватке погребальный обряд: мерно бил в сырое липкое брюхо барабана; жрицы возлагали на грудь покойникам отрубленные кисти вягов, привязывали к их поясам дротики и стрелы, клали им под языки плоские камешки со знаком Ворона, разомкнув костяными ножами намертво стиснутые челюсти. Глубоких могил рыть не стали; жрицы ногтями содрали несколько длинных широких полос напитанного дождем дерна, ладонями и мисками вычерпали из образовавшихся канавок жидкую глину, уложили покойников, положили им в головах черепки с несколькими размокшими мясными крошками и завалили тела камнями. Убитого молнией мальчика похоронили рядом, дав ему в руки черную щепку от соснового ствола и углем начертав на груди знак Хьоргса — двойной зигзаг, разрубающий плавные очертания тучи.

Едва они успели с этим покончить, как край обрыва рухнул, едва не утащив за собой беснующегося среди вспышек молний Гильда. Янгор бросился к старику, перехватил его поперек туловища, уволок на плот, занес под навес и решительно усадил на бревна, пригрозив связать, если он посмеет еще раз выскочить на обрыв.

— И не посмотрю, что ты колдун! — крикнул он напоследок, выбираясь из-под шатра за камнем для погребения.

Потоки ливня потушили горящую посреди лагеря сосну, напоив мокрый воздух едким запахом гари. Дильс и Свегг ремнями закрепили в развилке сосновый хлыст, отыскали среди собранного на плоту скарба три старые ловчие сети и теперь скручивали их в крепкий короткий канат. Когда он был готов, Свегг взял один конец, вставил его в трещину на стволе сгоревшей сосны и плотно заклинил подобранной на месте очага головней. Другой конец каната взял Дильс; он намотал его на запястье и устроился на углу плота, упершись в крайние бревна широко расставленными ногами.

Дождь продолжал хлестать с ровной неослабевающей силой. Вода, поднявшись по склону, смыла трупы вягов с отрубленными кистями. Вспышки молний уже не сливались в сплошной поток белого света, но перемежались с густой черной тьмой, наполненной струистым шелестом и клокотанием подступающей воды. Сейчас уже все люди племени собрались под шатром и сидели на бревнах, плотно прижавшись друг к другу голыми дрожащими телами. Только Дильс и Свегг все еще возились на корме, на ощупь проверяя крепление рулевого весла. Канат намотали на торчащий сук, чтобы обрубить его, когда вода поднимет плот достаточно высоко, чтобы при срыве его не разнесло о камни и пни на склоне.

Вода подбиралась все ближе, ближе, вот она уже заплескалась под бревнами и вдруг подняла один угол плота и стала разворачивать его, скрежеща по земле корнями и обрубками сучьев. Яркая долгая вспышка молнии разодрала черный покров ночи, озарив торчащий из беснующихся волн островок и плот, привязанный к обугленному стволу тонкой ниточкой каната. Канат натянулся, плот накренило.

— Руби, пока светло! — заорал Свегг.

Дильс взмахнул топором и уже во тьме хрястнул в то место, где канат плотно прилегал к крайнему бревну. Раскатисто громыхнул гром, плот слегка тряхнуло, затем он выровнялся и поплыл, подпрыгивая на мелкой беспорядочной волне.

Плыли долго, согреваясь теплом, которое шло от большого горшка с горящими углями. Жрицы выгребли их из очага, когда начался дождь, и теперь поддерживали тлеющий жар кусочками гриба тртува, распространявшего под пологом едкий сытный дух обжитой стоянки.

Свегг стоял на носу плота и, вглядываясь в мутную, исполосованную дождевыми струями тьму, бросал Дильсу на корму короткие отрывистые команды. Дильс животом наваливался на смолистый комель хлыста и тяжело ворочал его за кормой, стуча порой по невидимым в темноте древесным стволам и задевая ветви затопленных, но не вывороченных из земли деревьев. Женщины размачивали в воде кусочки сухого мяса и рыбы и в темноте передавали их Эрниху. Тот негромко выкрикивал имена и лишь услышав в ответ приглушенное «куа-ра!», отгонявшее злых духов от владельца имени, опускал размокший кусочек в протянутую ладонь. Последним, после жриц, женщин и детей, накормили пленника. Янгор было потребовал, чтобы он прежде назвал свое имя, но тот лишь проскрежетал зубами в ответ и разжал челюсти лишь тогда, когда рыбий хвост поднесли к его носу.

Дождь стал стихать, как бы уступая налетающему со всех сторон резкому порывистому ветру, срывавшему с кольев тяжелый, напитанный водой меховой полог. Ветер стал раскачивать плот, вырывая из волн длинное рулевое бревно и мотая Свегга по скрипящей залитой корме.

— Снимайте полог! — крикнул Дильс. — А то нас опрокинет!

Шкуру быстро сорвали с шестов, свернули и сгрудились посреди плота, прикрывая от порывов ветра детей и раненых. Кьонд уже пришел в себя, открыл глаза и, увидев при слабом утреннем свете, что рядом с ним лежит рыжая косматая голова вяга, чуть не вцепился зубами в его ухо.

— Тише, тише! — успокоил его Гильд. Он опустил ладонь на лоб Кьонда и дал ему проглотить разжеванный в кашицу корень жи-су; раненый закрыл глаза и затих, ровно и редко дыша сквозь приоткрытые губы.

Ветер разогнал тучи, и на бледном предутреннем небе проступили слабые угасающие звезды. Плот, увлекаемый течением, медленно и тяжело разворачивался поперек волн; Дильс и Свегг еле удерживали его от срыва в беспорядочное круженье, сменяя друг друга на рулевом бревне. Вдруг оно стукнулось о едва различимый во тьме ствол, внезапно потяжелело, и Дильс, повернув голову, увидел, что по бревну к опорной рогулине карабкается уже довольно крупный рысенок. Встретившись глазами с человеком, зверь замер, завертел лобастой тупоносой головой, как бы ища опору в хаосе стихий, но, не найдя таковой, прижал к черепу жесткие кисточки ушей и, поскуливая, стал медленно карабкаться вверх по бревну, торчком подняв тупой обрубок хвоста.

Янгор и Бэрг стояли на носу, вглядываясь в пенистые волны и шестами отталкивая от плота крупные древесные стволы. Но деревья попадались на пути все реже, а когда поток стал шире и берега разошлись, обратившись в две далекие темные полосы, охотники сменили шесты на остроги. Один раз из-под крайнего бревна рядом с Бэргом вылетел из воды синий, выложенный костяными бляшками осетр, но острога успела только чиркнуть его по спине. Янгор загарпунил половину лосося, видно, вымытого водой из медвежьего клада, но рыба оказалась такой тухлой, что он чуть не выкинул ее обратно в воду. Янгор уже сбросил ее с наконечника гарпуна на крайнее бревно, но рысенок тут же зацепил когтями рыбий хвост и с глухим утробным урчанием выдрал из спины лосося рыхлый полуразложившийся комок. Охотник оставил зверю свою бесполезную добычу и вновь стал вглядываться в темную предрассветную воду, держа наготове острогу. И только когда плот стукнулся о раздутое брюхо оленьей туши, охотники оставили остроги и, ременной петлей поймав под водой оленьи рога, втащили тушу на бревна.

Разделывали оленя уже на рассвете, когда Астор рожала Синга, разведя ноги на всю ширь пустого, чуть выгнутого дугой горизонта. Ветер установился и теперь дул ровно и сильно, все дальше и дальше отгоняя плот от зубчатой полоски гор. Дильс и Свегг пытались удержать его, сбивая рулевым бревном гребни волн, но плот только крутился на месте, проваливаясь в водяные ямы и возносясь на высокие пенистые горбы. А когда Синг наконец оторвался от воды и стал всползать по небесному куполу, очертания гор скрылись вдали и горизонт сомкнулся вокруг плота сплошным волнующимся кольцом.

К полудню волны стали опадать. Их длинные извилистые гребни выхлестывали редкие прозрачные гирлянды пузырящейся пены, ветер ослаб, но дул ровно, без порывов, так что Дильс и Свегг без особого труда удерживали плот поперек волны. Длинный центральный шест и угловые колья одной связкой были уложены на краю рядом со свернутым пологом. Гильд сидел на этой скатке, подвернув под себя ногу, и разглядывал насечки на мамонтовом ребре. Женщины кормили и укачивали детей. Мальчики постарше забавлялись тем, что вглядывались в воду между бревнами и, бросив туда блестящие камешки, привязанные к длинным бечевкам или жилам, следили, как подплывающие рыбы бьют по ним хвостами, трутся боками, жабрами или с налету заглатывают, приняв камешек за маленькую рыбку. Бэрг некоторое время наблюдал за этой игрой, а потом припал к краю плота и острогой загарпунил толстую тяжелую рыбу с темно-синей спиной и острыми зазубренными плавниками. Вытащив рыбу на плот, он подозвал Янгора, но тот, глянув на добычу, только пожал плечами и на всякий случай бросил в воду срезанный с туловища рыбы плавник, окрасив кровью ее белое, отливающее перламутром брюхо. Тогда Бэрг поднес рыбу Гильду, и тот, срезав плоскую ленту с ее спины, пожевал ее деснами, понюхал и сказал, что рыба вполне съедобна. При этом лицо его почему-то выразило тревогу и озабоченность.

— Что с тобой? — спросил Эрних. — Ведь еды нам теперь хватит, разве не так?

— Так-то так, — проворчал Гильд, — но ты попробуй воду!

Он перегнулся через скатку, ладонью срезал верхушку гребня и поднес горсть к лицу Эрниха: пей! Тот отхлебнул и тут же сплюнул: вода обожгла рот, как глоток из Едкого Источника.

— Молчи! — негромко приказал старик, глядя в его изменившееся лицо. — Ты должен быть всегда весел и уверен в себе, чтобы люди, глядя на тебя, забывали о страхе!

Перед этим они уже договорились о том, что окружающая их вода не более чем огромный паводок, вызванный дождем и грозой, ниспосланными на людей в ответ на общие молитвы кеттов и вягов и в благодарность за жертвы, принесенные в бою.

— Еще скажут, что боги испугались наших копий и топоров! — буркнул Дильс на ухо Свеггу, стоя на корме и оглядывая чуть выпуклую линию, разделяющую воду и небо.

— Если ветер не изменится, — ответил ему Свегг, — то к вечеру мы окажемся как раз в том месте, откуда Астор производит на свет Синга!

— Потише ты! — отрубил Дильс. — А то эти два колдуна еще надумают принести кого-нибудь из нас в искупительную жертву Астор, дабы она отвратила от кеттов свой божественный гнев и приказала дыханию ветра изменить свой путь!

Эрних не слышал их разговора в подробностях, но по тем обрывкам слов, которые долетали до него, по выражениям лиц воинов понимал, что они чем-то недовольны. Рысенок устроился между ними у рогулины под рулевым бревном и урча рвал лососиную тушу, отфыркиваясь от брызг, выплескивавшихся на него из щелей между бревнами.

Гильд внимательно разглядывал насечки на мамонтовом ребре и исподлобья скашивал глаза на Синга, дошедшего до своей высшей точки и обливавшего успокоенную воду потоком ослепительного жаркого света.

Острый плавник пропорол воду перед самым плотом, над пологим скатом волны поднялась блестящая черная спина и скрылась под бревнами, оглушительно хлопнув по воде широким раздвоенным хвостом. Плот вздрогнул, заскрипел, закрутился в оставшейся воронке, вырывая рулевое бревно из рук Свегга, но вскоре выправился и опять плавно закачался на длинной волне.

— Эрних, передай мне чашу! — Негромкий приказ Гильда перекрыл робкие повизгивания и ропот, все еще не утихавшие на плоту.

Эрних на четвереньках переполз к центру плота и среди беспорядочно наваленных сетей, шкур, стрел, дротиков отыскал широкую плоскую чашу, окантованную толстым глиняным валиком. Валик был весь испещрен острыми вмятинками, и, передавая чашу старику, Эрних успел разглядеть в расположении этих вмятинок некую систему, напомнившую ему вид распустившегося цветка канталии. Он вопросительно посмотрел на Гильда, но старик, ни говоря ни слова, цепко сжал край чаши ладонью, ловко срезал поднявшийся гребень волны и установил чашу на колене. Ногтем отщепил от бревна длинную узкую щепку, потер ее об острие одного из вяжских копий, бросил щепку в воду и уставился на нее внимательными спокойными глазами. Эрних тоже стал следить за щепкой и вдруг заметил, что она не просто дрожит и беспорядочно крутится на поверхности воды, но трепещет на манер маленькой рыбки, поднимающейся вверх по течению ручья. Наконец щепка замерла, словно растянутая невидимыми нитями. Гильд чуть тронул ее пальцем, затем еще раз взглянул на Синга, на далекий край воды, кивнул головой в согласии с какими-то своими мыслями и, привстав, ткнул одной из своих подпорок в дальнюю точку, видимую только ему.

— Туда! — громко воскликнул он. — Надо плыть туда!

Но плот относило в сторону, и Дильс со Свеггом напрасно били по воде сосновым хлыстом: плот слегка разворачивало, а волны по-прежнему относили его в сторону. Вягу уже развязали руки, и он перебрался на край плота, наблюдая оттуда за всем происходящим.

— Ан-та-а! — вдруг крикнул он. — Гви-иэйя!

— Но-тамау-ки! — ответил Гильд.

Кетты притихли, словно почувствовав, что разговор идет о жизни и смерти.

— О чем он? — спросил Эрних.

— Он говорит, что, если мы хотим попасть в страну айнов, нам надо растянуть на кольях шкуру и поймать ветер, — сказал Гильд.

— Растягивайте шкуру! — крикнул Эрних.

Янгор, Бэрг и другие охотники раскатали на краю плота скатку, а Гильд опять поговорил с вягом, как будто прося его о чем-то. Тот вначале не соглашался, затем, по-видимому, стал выставлять какие-то условия, и тогда уже Гильд спросил у Эрниха, что они сделают с пленником, когда с его помощью достигнут суши.

Эрних ответил не сразу. Он отошел на угол плота, встал спиной к волнам и посмотрел на людей племени. Все слышали его разговор с Гильдом и теперь переглядывались между собой. Кьонд уже совсем пришел в себя и теперь полулежал, положив голову на колени одной из молодых жриц. Дильс и Свегг косились на вяга, и Эрних видел, как тот напрягается под их враждебными взглядами.

— Что мы сделаем с ним? — громко выкрикнул Эрних, выбросив руку ладонью вниз и указывая сжатыми пальцами на пленника.

— Его надо принести в жертву Лику Воды! — послышался голос старой жрицы.

— Мэгея права, — подхватил Дильс, — если мы сами не хотим попасть в его лоно, нам надо принести искупительную жертву!

— Да! Да! — загалдели кетты. — И чем раньше мы это сделаем, тем будет лучше!

Эрних подождал, пока крики немного утихнут. Встретился взглядом с Дильсом, посмотрел на Свегга, на Янгора.

— Хорошо, — сказал он, взявшись за рукоятку клинка, — я могу сделать это прямо сейчас! Но кто из вас знает путь в страну айнов? Кто может поймать ветер, накинуть на него сеть, заставить его тащить плот к тверди, если она еще существует? Если есть среди этих волн хоть один кусок твердой земли!

— Принеси жертву! Принеси жертву! — завопили перепуганные кетты. — Лик Воды перестанет гневаться, разгладится, и тогда мы увидим твердую землю!

— Его гнев уже обрушился на нас, — сказал Эрних, — кто не верит, пусть попробует воду!

Дильс не раздумывая перегнулся через бревно, зачерпнул воду ладонью, отпил и тут же выплюнул в волны длинную струю. На лице его отразились недоумение и страх.

— Вода отравлена! — испуганно пробормотал он.

Все лица обернулись к нему. Дильс стоял на корме и ладонями ощупывал свой мускулистый живот и выпуклую грудь. Затем он вдруг схватил копье и несколько раз с силой ткнул наконечником в набегающую волну.

— Воин должен умереть в бою! Воин должен умереть в бою! — решительно и яростно выкрикивал он. Но волны никак не отвечали на его вызов. Они все так же катились по обеим сторонам плота, равномерно поднимая и опуская его. Вяг отступил на самый угол и, наверное, свалился бы в воду, если бы Бэрг не подскочил к нему и не удержал, вцепившись рукой в набедренную повязку.

— Бэрг, дай ему копье! — прокричал Дильс. — Пусть он убьет меня!

Кетты забеспокоились. Кое-кто поглядывал в сторону Эрниха и Гильда, ожидая, быть может, какого-нибудь чуда. Но Дильс уже перебежал на край плота и встал против пленника, выставив копье с кремневым наконечником.

— Развяжи ему ноги! — кричал он Бэргу. — Дай ему копье! Эрних, подай сигнал к началу схватки! Я сам стану вашей жертвой Лику Воды!

— Что делать, Гильд? — тихо прошептал Эрних.

— Остановить их, — сказал старик, глядя, как Бэрг острым краем кремня перетирает короткие, в полторы ладони путы на лодыжках пленника.

— Но как?

— Скажи Дильсу, что я дам ему противоядие!

— Дильс, остановись! — крикнул Эрних. — Мы пожертвуем Лику Воды рыбу, и он пошлет тебе противоядие! Ты не умрешь!

С этими словами он вонзил острогу в белый бок рыбы, выловленной Бэргом, поднял ее над головой и перебросил через плечо. Рыба упала в воду и скрылась в волнах. Гильд зачерпнул чашей гребень волны, поставил чашу на колено, отцепил от пояса мешочек из рыбьей кожи и, развязав его, всыпал в чашу щепотку желтой пыльцы. Затем он протянул чашу Эрниху. Тот подозвал Дильса повелительным жестом повернутой вверх ладонью руки, и могучий воин, переступая через жриц и женщин, расположившихся посреди плота, подошел к нему.

— На, — сказал Эрних, протягивая ему чашу, — пей!

Дильс покорно принял чашу из его рук, поднес к губам и сделал большой глоток.

— О! — воскликнул он. — Лик Воды пощадил меня!

— Лик Воды принял жертву! — строго сказал Эрних. — Пленник останется жить до тех пор, пока мы не доплывем до суши! А там его судьбу буду решать я! Пусти чашу по кругу!

Дильс передал чашу в руки ближайшей жрицы, та отпила и передала чашу дальше. Вяг следил за всем происходящим, переводя немигающий взгляд с одного лица на другое, и в его темно-синих глазах не было страха. Он сказал Гильду еще несколько слов, тот кивнул и передал Эрниху: «Вяг сказал, что он может поймать ветер. Пусть Бэрг и Янгор помогут ему!» Охотники, услышав свои имена, повернули головы, и Эрних объяснил им, что они должны во всем слушаться вяга. Янгор нахмурился, но подчинился, а Бэрг согласился даже с какой-то охотой и, подойдя к вягу, дружелюбно положил руку ему на плечо.

— Бэрг! — воскликнул он, кулаком ударяя себя в грудь.

— Сконн! — ответил вяг, коснувшись двумя пальцами лба и густой рыжей бороды под нижней губой.

По его знаку Бэрг взял из связки длинный прочный кол и под тупым углом вогнал его в расщелину между бревнами. Янгор пропустил два бревна и вогнал еще один кол. Выставив таким способом пять кольев, охотники раскатали полог и вздели его на верхушки, образовав изогнутую меховую полость, похожую на крыло летучей мыши. Ее тут же наполнил слабый, но настойчивый ветер, колья выпрямились и едва не вырвались из расщелин, и тогда вяг положил поверх шкуры длинную жердь и жилами привязал к ней верхушки кольев. Затем он взял две веревки, привязал их к концам жерди и, взяв один свободный конец в руку, протянул другой Бэргу. Теперь растянутым на кольях пологом можно было немного управлять, поворачивая его то в одну, то в другую сторону.

Гильд еще раз посмотрел на плавающую в чаше щепку, подождал, пока она замрет посреди глиняного круга, и опять перебросился с вягом несколькими фразами, где часто повторялись слова «Синг», «суша» и «айны». Затем они оба уселись перед чашей и, не обращая внимания на подозрительное и даже враждебное любопытство окружающего народа, стали встряхивать воду, вынимать и опускать в нее щепку, поглядывать на склоняющегося к выпуклой черте между небом и водой Синга и, привставая на пальцы, вглядываться в горизонт по ту сторону полога, растянутого на кольях. Свой конец веревки вяг передал Янгору, ухватившемуся за него двумя руками, словно боясь, что тот внезапно оживет, обовьется петлей вокруг шеи и придушит или утянет в воду.

Наконец, договорившись до чего-то определенного, вяг отошел на корму, где Дильс и Свегг в растерянности передавали друг другу вяло мотающийся конец рулевого бревна, а Гильд подозвал Эрниха.

— Вот, — сказал он, передавая ему чашу с щепкой, — острие указывает сюда, а плыть надо сюда… — Он ткнул пальцем в глубокую зарубку на толстом глиняном борту чаши. — Встанешь на носу и будешь держать свой клинок так, чтобы плот все время двигался в направлении этой зарубки, — только так мы достигнем страны айнов.

Эрних взял чашу, перешел на нос плота и встал перед пологом, закрывавшим от него весь народ наподобие бока большого неведомого зверя с проступавшими редкими ребрами. Посмотрел на щепку, на волнистую гладь безбрежной, слабо шелестящей воды и, выдернув из-за пояса клинок, поднял его над головой. За его спиной началось какое-то движение, заскрипели колья, плеснуло рулевое бревно, плот развернуло, и теперь он двигался как раз в том направлении, куда указывал клинок. Потом Гильд сменил его, выставив над головой одну из своих подпорок. Эрних зашел за полог, увидел, что женщины уже разделили мясо для вечерней трапезы, сел и стал раздавать его в протянутые раскрытые ладони. Рысенок перебрался под защиту полога вместе с остатками лососиного хвоста и уснул, свернувшись плотным пестрым клубком. Пили воду, еще остававшуюся в кувшинах после дождя, не решаясь беспокоить Гильда. Кто-то из детей попробовал было ладонью зачерпнуть той воды, что проступала между бревнами, но Мэгея так больно вцепилась ногтями в его ухо, что ребенок взвизгнул и выплеснул воду на грудь Кьонда. Брызги попали в рану между ребрами, раненый проснулся и застонал от неожиданной боли, вызвав робкий испуганный ропот среди жриц и женщин.

Синг опустился почти до края небесной тверди и теперь уже едва касался линии горизонта. На темнеющем небе проступил бледный кружок луны, ветер усилился, вода вокруг плота почернела и запестрела пенистыми барашками.

Эрних передал последние куски мяса Дильсу и Свеггу и отрезал отдельный кусок для Сконна. Наколол его на острие копья, протянул, и пленник взял кусок зубами. Тогда только Эрних положил копье на бревна и подошел к Гильду.

— Долго нам плыть? — спросил он.

— Сконн говорит, что лун шесть или семь, — ответил старик, — если ветер не переменится или шторм не отнесет нас в сторону.

Эрних встал на место Гильда, чтобы старик мог пойти и съесть оставленный ему кусок оленины. Поев, Гильд осмотрел раны Кьонда, заменил в них пучки травы и дал раненому несколько глотков воды с истертым между камнями корнем папарра.

Астор поглотила Синга, но там, где он погрузился в ее бездонную утробу, еще долго полыхал пожар, словно Синг, проваливаясь, поджег леса в окрестности своей могилы.

Племя уснуло, тесно прижимаясь друг к другу зябнущими промокшими телами. Даже неутомимый Дильс, умевший спать стоя, передал руль Свеггу, а сам прилег под накрененным, растянутым на кольях пологом. Рысенок, почуяв близкое тепло человеческого тела, пошевелился, потянулся и перекатился под бок воина, где свернулся клубком и громко заурчал во сне.

Луна поднималась все выше, заливая пенящиеся волны белым искрящимся светом и выстилая перед плотом широкую сверкающую тропу. Эрних посмотрел на щепку, на зарубку и, подняв над головой клинок, дал знак чуть повернуть рулевое бревно. За кормой послышался всплеск, плот слегка повернуло, и он опять устремился вперед по лунной дороге.

Сконн и Гильд перешли на нос и уселись на бревно рядом с Эрнихом, негромко беседуя между собой на языке вягов. Говорил по большей части Сконн, а Гильд только слушал, склонив голову и порой перебивая рассказ короткими вопросами.

— О чем вы говорили? — спросил Эрних, когда Сконн опять ушел на корму, чтобы сменить на руле измотанного качкой и бессонницей Свегга.

— Он говорил про айнов, — ответил Гильд, — вяги один раз плавали к ним на своих лодках, чтобы захватить их землю. Они рассказывали, что земля айнов со всех сторон окружена водой, что посреди нее возвышается Огненная Гора и что они зовут ее Богом. А у подножия горы текут горячие ручьи. Сами айны убивают огромными острогами больших морских зверей и тоже молятся им как богам. Они вынимают из них внутренности и потом кладут внутрь пустого тела зверя живого человека и держат его там до тех пор, пока он не умрет от удушья. Сконн говорит, что так они умилостивляют духа зверя, чтобы во время следующей охоты он не разъярился на них и не разбил их лодки. Еще он сказал, что вяги дрались с ними, но так и не смогли одолеть, а потому возвратились в свою землю, оставив там тех, кого айны принесли в жертву духу зверя.

— Зачем же мы плывем туда? — спросил Эрних.

— У айнов уже давно нет вождя, — сказал Гильд, — но они не выбирают его среди людей своего племени.

— Почему?

— Потому что тогда у вождя будет много родственников, и они будут склонять его на свою сторону, — сказал Гильд. — Кроме того, через некоторое время они приносят вождя в жертву Богу Огненной Горы, ведь каждый пришелец, по мнению их жрецов, посылается к ним этим Богом и потому через некоторое время должен вернуться к нему.

— Думаешь, нам удастся их перехитрить?

— У нас нет другого выхода, — сказал Гильд, — или перехитрить, или погибнуть в волнах… Ветер может усилиться, и тогда на этих просторах разгуляются такие волны, что наш плот разнесет по бревнышку.

Гильд поднял голову, посмотрел на яркие звезды, прислушался к легкому посвистыванию ветра над волнами и, опираясь на свои подпорки, уполз за полог. Ветер донес до ушей Эрниха злобный, захлебывающийся шепот старой Мэгеи.

— Мы все погибнем! Погибнем! — яростно бормотала старуха.

Эрних оглянулся и через край полога посмотрел на спящих. Старуха лежала среди беспорядочно сгрудившихся полуголых тел, закрыв глаза, запрокинув голову и во сне выкрикивая свои проклятья. Янгор и Бэрг тоже спали, намотав на запястья концы веревок.

«Кто знает, может, и не надо было покидать нашу пещеру, — думал Эрних, глядя на спящих. — Куда мы плывем? Что ждет нас за этой мерцающей чертой? Айны могут оказаться пострашнее кассов, даже вяги оставили их в покое на суше, со всех сторон окруженной водой. А если их Бог Огненная Гора всесилен, то что я смогу сделать против него в своей вороньей мантии и клювастой маске, даже если буду изо всех сил колотить в кожаный круг бубна? Но ведь наши боги защищали нас и давали добычу, когда мы жили в пещере и охотились в лесах? Они оберегали нас от чужих богов. Ведь Лик Воды поглотил вягов, напавших на нас…» Вспомнил явление тэума, волосяные колечки, разложенные по выбитым в земле ямкам: что тот хотел сказать? Или ямка означала страну айнов и тэум хотел предсказать ему будущее племени? Эрних повернулся к Сконну и вдруг спросил его на языке вягов: «Мы правильно плывем?»

Косматый рыжий вяг, казалось, совершенно не удивился тому, что Эрних заговорил на языке его племени. Он поднял голову, посмотрел на звезды, на волны, играющие в широком золотом луче Луны и сказал: «Надо спустить один край полога, чтобы мне легче было держать направление».

Эрних понял все до единого слова и, подойдя к Бэргу, отмотал веревку от его запястья. Полог откинулся, как птичье крыло, плот чуть повернуло и с той же равномерной силой потащило вперед.

Эрних вернулся на свое место, взял чашу, установил против зарубки острие клинка, посмотрел вперед и вдруг заметил на трепетной лунной дорожке легкую тень, похожую очертаниями на человеческую фигуру. Тень двигалась в том же направлении, что и плот, и даже как будто тащила его за собой на невидимом канате.

— Куа-ра! Куа-ра! — негромко окликнул Эрних призрачного поводыря.

Тень остановилась, посветлела, плот быстро нагнал ее, и она села на высокий горб бревна, обернув к Эрниху худое вытянутое лицо с огромными темными глазами.

— Опять ты? — прошептал Эрних, склоняя голову перед призраком.

Тот тоже кивнул головой, приложив тонкие прозрачные пальцы к дымчатым складкам мантии на груди.

— Так это ты ведешь нас в страну айнов? — спросил Эрних.

— Нет, — ответил тэум, едва шевельнув губами, — я только указываю путь, плывете туда вы сами, глядя на звезды и на щепку, которая кружится в чаше. А я лишь иду перед теми, кто сам ищет свой путь среди хаоса мира.

— Что такое хаос?

— Вражда, войны, множество богов, погибающих вместе со своими жрецами…

— Унээт погиб, но Лик Воды остался, — сказал Эрних.

— Лик Воды, — усмехнулся тэум, — в лесу он один, в ручье другой, здесь третий… Есть еще дождь, падающий с неба и исчезающий в сухой потрескавшейся земле, — куда уходит он?

— Он уходит в подземные реки, они сливаются в Священное Озеро…

— Вы покинули Священное Озеро, окруженное головами ваших предков.

— Но ведь вы сами сказали нам, что мы должны уйти, — зачем?

— Вы должны выйти к истинному свету, — тихо проговорил тэум.

— А разве Луна и Синг — не истинный свет?

— Нет, — сказал тэум, — они лишь освещают путь к истинному свету.

Сказав это, тэум стал бледнеть, сквозь складки его мантии проступили очертания бревна, и вскоре он совсем исчез, вновь обратившись в легкую тень впереди плота. Ветер усилился, волны стали бушевать и вздыматься вокруг, но сам плот все так же плавно покачивался на воде, влекомый неведомым странником.

Вскоре тучи совсем закрыли луну, плот окружила тьма, и странник засветился призрачным зеленоватым светом.

— Гильд! — закричал Эрних, перекрывая шум ветра и волн. — Что делать?

Старик вдруг очутился рядом с ним. Эрних оглянулся. Гильд стоял перед пологом, вытянув вперед руку, а ветер в клочья рвал волосы на его голове и раздувал веером редкую седую бороду. Эрних посмотрел по направлению его руки и вдруг увидел, что на том месте, где только что светился призрак, качается на волнах огромный черный корабль с тремя длинными мачтами и реями с подвязанными парусами. Неожиданно на корме корабля вспыхнул огонь, озаривший плот и бушующие волны.

— Гардары! — истошно завопил Сконн. — Гардары!

От его крика женщины и жрицы на плоту проснулись и тоже стали кричать, еще не видя корабля, но лишь теснее прижимаясь друг к другу, чтобы защититься от ветра и волн. Их крики разбудили Дильса и Свегга; воины мгновенно вскочили на ноги и, схватив копья, развернули их наконечники в сторону надвигающейся кормы. А там, почти над самыми головами кеттов, уже замелькали человеческие силуэты, на плот полетели железные крючья, два из них вцепились в торчащие над пологом верхушки кольев и стали подтягивать плот под самую корму. Кетты в испуге сбились в толпу на дальнем краю плота, Дильс вырвал клинок из руки растерянного Эрниха, бросился вперед, взмахнул рукой, чтобы обрубить веревку над крюком, но на корме корабля полыхнула огненная вспышка, громыхнул гром, и великан воин опрокинулся на бревна, бессильно раскинув руки и чуть не уронив в волны клинок.

— Огненный бой! — вопил Сконн, дико сверкая белками глаз. — Небесные Боги, слуги Хьоргса, помилуйте нас!

Вслед за вспышкой и громом на плот спрыгнули несколько человек, одетых в темные, плотно облегающие шкуры неизвестных кеттам зверей. У каждого из них были в руках тонкие блестящие клинки и короткие кривые сучья, совершенно безобидные на вид. Они напомнили Эрниху те изогнутые плоские дощечки, с которыми мааны охотились на рябчиков и прочую мелкую лесную птицу. Пущенная умелой рукой дощечка либо сбивала птицу на землю, либо в случае промаха возвращалась к ногам охотника.

Один из охотников, стоявший к нападавшим ближе всех, сделал было шаг им навстречу, держа копье наперевес, но сучок в руке темного человека вспыхнул, разразился грохотом, окутался дымом, и охотник упал в волны, словно от удара невидимой руки.

Эрних взглянул на Гильда: старик, пошатываясь и опираясь на подпорки, преклонял перед врагами свое единственное колено. То же самое, бросив рулевое бревно, делал Сконн. Тогда Эрних высоко поднял над головой руки и стал плавно опускать их перед собой, искоса поглядывая на людей племени. Его жест поняли: все стали неловко опускаться на колени, скользя на округлостях бревен и падая на выставленные вперед руки. Эрних остался стоять, скрестив руки на груди и глядя на враждебных незнакомцев широко открытыми, немигающими глазами.

Пламя нескольких факелов на высокой корме разгорелось и заметалось, освещая плот и силуэты множества человеческих фигур, по пояс видных над бортами корабля. Ему вдруг даже показалось, что на самой верхушке мачты мелькнул зеленоватый призрак тэума, что он послал ему тонкий золотой луч в точку над переносицей, причинивший ему легкий, почти нечувствительный укол и тут же пропавший без следа.

С кормы корабля полетели на плот тонкие двойные веревки, соединенные твердыми поперечинами.

— Поднимайтесь на корабль! — приказал человек в темном костюме, украшенном блестящими продольными полосами. И Эрних опять удивился тому, что он понял приказ, несмотря на то, что ни разу не слышал языка, на котором этот приказ был отдан.

— Вставайте! — негромко, но твердо произнес он. — Поднимайтесь на корабль!

Гардары, перебросившись несколькими короткими резкими фразами, встали по краям плота. Один из них взмахом клинка раскроил поперек тяжелый мокрый полог, и кетты, вытянувшись цепочкой, стали по одному проходить в образовавшуюся прореху и карабкаться на корму корабля по веревочным лестницам. Эрних шел последним и остановился, когда на плоту не осталось никого из кеттов, кроме раненого Кьонда и неподвижно распростертого на бревнах Дильса. Гардар, командовавший захватом плота, подошел к ним и острым тонким клинком уколол Кьонда в ногу. Тот резко дернулся, вскинулся и заскрипел зубами от бессильной ярости. Гардар грубо захохотал и приставил острие клинка к его груди.

— Сильный, молодой, — крикнул он, — жалко убивать!

— Он болен, ранен, — сказал другой, подойдя к Кьонду и освещая его трепещущим пламенем факела.

— Ты прав, — ответил первый, — он не перенесет дороги, и мы только зря изведем на него воду и пищу!

С этими словами он с силой нажал на рукоятку клинка, но в этот миг Эрних так пристально посмотрел в то место, где острие клинка упиралось в грудь распростертого Кьонда, что клинок, вместо того чтобы погрузиться в человеческую плоть, согнулся в дугу и неожиданно для самого Эрниха со звоном переломился. На груди охотника, в глубокой впадине между мощными буграми мышц, выступила капля крови.

— Проклятые варвары! — выругался гардар, осматривая обломок. — Их кости, наверное, сделаны из камня!

С этими словами он отбросил обломок в волны и потянул из-за пояса кривой стреляющий огнем сук.

— Не делай этого, — вдруг сказал Эрних на языке гардаров, — он выживет!

Рука гардара замерла на полпути, он повернулся к Эрниху всем телом и, выхватив факел у своего спутника, шагнул к нему.

— Откуда ты знаешь наш язык? — резко выкрикнул он. — Ты что, был у нас в плену? Греб веслами на галерах? Тогда почему у тебя на лбу нет выжженного клейма раба?

— Я не был ни в каком плену, — спокойно ответил Эрних. — Дар говорить на вашем языке дан мне моими Богами!

— Врешь! — оборвал гардар. — Я тоже когда-то верил в эти сказки!

— А почему ты думаешь, что это сказки? — спросил Эрних на кеттском.

От неожиданности гардар чуть не выронил факел себе под ноги. Он слышал звуки неизвестного ему языка, но каким-то чудом понимал все, что говорил ему этот золотоволосый юноша в наброшенной на плечи мантии из вороньих перьев.

— Хорошо, — сказал он, — поднимите его на палубу!

Двое гардаров расстелили на бревнах половину полога, за руки и за ноги перенесли на шкуру Кьонда и, завернув края и зацепив углы свободными крючьями, крикнули, чтобы раненого подняли на палубу. Меховой сверток медленно пополз вверх вдоль кормы.

Гардар склонился над Дильсом, приложил ухо к его груди, затем встал и пнул неподвижное тело воина острым носком сапога.

— Этот мертв! — сказал он. — А жаль, такого раба можно было бы хорошо продать! А ты, — он повернулся к Эрниху, — поднимайся на корабль и составь компанию нашему падре и парочке пленных жрецов: вам будет о чем поговорить, пока мы дойдем до ближайшей гавани!

Эрних посмотрел по сторонам, ища глазами Гильда. Но старика на плоту не было, и только рысенок, испуганно прижавшись к бревнам, пялил желтые глаза на дрожащее пламя факела.

— Не бросайте его! — воскликнул он, кивнув на Дильса. — Поднимите наверх, и я попробую вернуть это тело к жизни — вы сможете выручить за него хорошие деньги. Это не простой раб, это воин, и из него может получиться отличный телохранитель!

— Да, — сказал гардар, — при условии, что ты действительно поднимешь труп на ноги! Но теперь я готов поверить и в такую сказку!

Он дал знак, тело Дильса завернули в обрывок полога и, точно так же, как Кьонда, зацепив углы шкуры крючьями, поволокли наверх. Рысенок бросился следом за ним, но промахнулся лапой по нижней перекладине лестницы и свалился в клокочущую между плотом и бортом корабля воду. Эрних хотел было броситься к нему, но гардар повелительно указал ему на корму, и он стал карабкаться вверх по перекладинам. Веревки под ним натянулись под тяжестью поднимающихся следом моряков.

Поднявшись на корму и перевалив через борт на палубу, Эрних увидел, что кетты сбились в толпу у мачты, а несколько человек в тонких, завязанных узлом на груди накидках, с блестящими кольцами в ушах, стоят чуть поодаль, направив на них длинные пустые стволы, напоминающие флейты. Тут же на палубе, на раскинутых шкурах, лежали тела Кьонда и Дильса.

— Всех в трюм! — услышал он повелительный оклик гардара. — Мужчин поздоровее прикуйте к веслам, остальных заприте туда, где и все прочие! Добавьте им в бочку воды и бросьте сушеной рыбы! Еще там где-то среди них затесался одноногий; его, если он слаб и не может даже вязать сети, выкиньте за борт прямо сейчас!

Гардары подступили к кеттам и стали теснить их к распахнутому за мачтой люку с высокими дощатыми бортами. Люди подходили, переступали через этот барьер и по одному исчезали в темном квадратном провале. Женщины прижимали к себе детей, старая Мэгея шла, опираясь на Янгора и Бэрга, последним тяжело ступал Свегг со скрученными за спиной руками. Гильда среди них не было. Эрних оглянулся: пустой плот кружило в отдаленье, как опавший лист; огромная волна взметнулась над ним, потащила вверх по исподу широкого черного языка, поглотила и выплюнула на поверхность разметанные бревна.

— Ты обещал оживить покойников, — услышал Эрних голос гардара. — Начинай, а я сяду у мачты и посмотрю, как ты это делаешь!

Эрних подошел к Дильсу, опустился на колени, приложил ухо к груди воина и услышал слабое редкое биение жизни.

Глава третья

ПЛЕН

Дильс навалился на весло, откинулся назад и с силой потянул его на себя. С того момента, как Эрних привел его в чувство, прошло десять дней, и рана у него в плече почти не болела. Но к веслу его приковали не сразу; несколько дней они с Кьондом провели на палубе под дощатым навесом, и Мэгея присматривала за ними, меняя повязки и поднося еду и питье. Вода была тухлой, пахла тухлятиной и древесной гнилью, и из этого Дильс заключил, что гардары уже давно не приставали ни к какой земле. На четвертый день он встал на ноги и пошатываясь добрел до борта. Порывистый ветер срывал пену с верхушек волн, гардары бегали по палубе, взбирались на мачты и сворачивали паруса. На Дильса никто не обращал внимания, а один из матросов даже сунул ему в руки конец веревки и приказал тянуть на себя. Дильс потянул и тут же свалился от страшной боли: ему показалось, что плечо сейчас оторвется вместе с рукой. Очнулся он уже в трюме, в кромешной тьме, наполненной стонами и страшным скрипом бортов под ударами волн. Грохот в трюме стоял такой, словно целое полчище жрецов колотило по бортам и палубе как по огромному барабану. Грудь была придавлена чем-то теплым; Дильс провел ладонью и ощутил под пальцами рысий мех. Потом Свегг, прикованный к веслу впереди Дильса, рассказал, что рысенок вскарабкался по наружной стороне борта и проник в трюм сквозь отверстие для весла. И вот теперь, наваливаясь на гладкую рукоять и откидываясь назад, Дильс смотрел в эту дыру и видел клочок волн, играющих в ослепительном полуденном свете. Так они отмечали дни, засыпая и просыпаясь на скамье и гремя прикованными к поясу цепями. Пояс тоже был сделан из твердого холодного камня, из того же, как показалось Дильсу, из которого сделан был клинок Эрниха и копейные наконечники вягов.

Утром и вечером по выстланному досками проходу между скамьями проходили два гардара с глубокими мисками и черпаками на длинных рукоятках. Они черпали из мисок какое-то варево и разливали его в протянутые плошки. Если кто-то не давал своей плошки, его толкали в плечо, и в ответ человек либо просыпался и вскидывался, либо косо валился на скамью. Тогда один из гардаров снизу стучал в палубу рукояткой черпака, и в трюм спускались двое других. На поясах у них висело по два пистолета, — это слово Дильс узнал от прикованного рядом с ним маана; один размыкал замок в конце длинной цепи, пропущенной сквозь кольца на поясах гребцов, другой вытягивал цепь и, освободив кольцо покойника, снова продевал цепь сквозь кольца всех каторжников.

Труп поднимали на палубу, и вскоре за бортом слышался резкий короткий всплеск — погребение свершилось.

Испражнялись прикованные на месте, сквозь дыры в скамьях, в полость наклонного, прогнившего от мочи деревянного желоба.

Каждый день при первом проблеске света в уключине маан, сидевший рядом с Дильсом, ногтем процарапывал зарубку на ребре скамьи. Когда они с Дильсом кое-как поговорили, с трудом припоминая слова, слышанные тем и другим во время прихода послов, и Дильс спросил, как долго они плывут, маан, назвавшийся Фарлом, провел загрубевшей от весла ладонью по зарубкам и сказал: «Двадцать восемь лун». Еще он рассказал Дильсу о том, что кассы, разорвавшие между березами молодого Тьорда, но так ничего и не узнавшие от него, дошли-таки до пещеры кеттов, но потом вернулись, опасаясь засухи и лесных пожаров. Вернулись злые, с пустыми руками, и, чтобы хоть как-то вознаградить себя за неудачу, отобрали самых красивых и сильных юношей и девушек и погнали их через степь, привязав по три-четыре человека к лошадиным хвостам. Еще Фарл сказал, что по степи они шли пятнадцать лун, пока не увидели впереди высокие, сложенные из камней стены.

— Огромная стоянка! — возбуждено шептал он на ухо Дильсу, перекрывая скрип весел и шум волн. — Много людей, лошади, лавки, площадь, базар, много шума, красивые наряды, женщины, воины, много разной еды!..

Услышав незнакомое слово, Дильс как мог подробно расспрашивал Фарла, что оно значит, и постепенно перед его глазами нарисовалась фантастическая картина: высокий помост посреди площади, окруженный пестрой, орущей толпой, торговцами, канатными плясунами… Фарл говорил, что захваченных рабов продавали по одному, выводя их на помост и называя цену. Торговцы перед помостом суетились, толкали друг друга, поднимались по деревянным ступеням, осматривали зубы пленников и легонько покалывали их мышцы наконечниками стрел.

Так продолжалось весь день: кассы привели много пленников, и очередь до маанов дошла только к вечеру. И тут на площади появились гардары. Целый отряд на отличных тонконогих лошадях показался из боковой улочки и неторопливо направился к помосту. Всадники ехали прямо на толпу; та пятилась и раздавалась в стороны, потому что специально обученные кони гардаров с силой били своими маленькими, но твердыми, как алмаз, копытами тех, кто не успевал отскочить.

Главный, подъехав к самым мосткам, оказался почти вровень с досками и потому, не сходя с коня, указал на выставленного на продажу пленника длинным тонким клинком. По знаку касса тот приблизился к краю мостков, и гардар легко и молниеносно коснулся его плеча острием шпаги. Пленник вздрогнул, его рука мелькнула в воздухе, и переломленная шпага отлетела далеко в толпу.

— О-хо-хо! — захохотал гардар, откинувшись в седле. — Мне говорили о ловкости этих дикарей, но я думал, что это сказки!

Он сделал едва заметный знак одному из стоящих за ним всадников, тот спешился, исчез в толпе, протиснулся к одному из птичьих торговцев, и в то же мгновение над толпой свечкой взвился радужный фазан. Гардар выхватил из-за пояса пистолет, грохнул выстрел, и фазан, сложив крылья, упал на помост к ногам пленника. Гардар опять захохотал, но на этот раз его смех звучал угрожающе.

— Сколько ты хочешь? — спросил он касса, стоящего на углу помоста с маленьким молоточком в руке.

— Двадцать динаров, — сказал тот и стукнул молоточком по блестящему кругу, подвешенному на веревке. Удар прозвучал и замер в пыльной душной тишине вечерней площади.

— Я покупаю! — громко сказал гардар, подбрасывая на ладони маленький кожаный мешочек.

— Двадцать один! — раздался чей-то крик из толпы.

— Двадцать один! — повторил касс и опять стукнул молоточком по круглой тарелочке.

— Сколько их у тебя? — спросил гардар. — Я имею в виду пленников?

— Двенадцать, — сказал касс, — пять девушек и семь молодых мужчин.

— Покажи всех! — не сказал, а уже почти приказал гардар, положив ладонь на рукоятку второго пистолета.

Касс опасливо поморщился и оглядел толпу, как бы что-то высматривая в ней. Затем сделал знак кому-то стоявшему за помостом, и по лесенке на мостки поднялись еще одиннадцать пленников. Перед тем как вывести их на продажу, кассы обтерли их загорелые тела маслом и дали по несколько глотков горькой темной жидкости, так что пленники выглядели хоть и несколько исхудавшими от долгого перехода, но жилистыми и даже злыми; злость сверкала в их расширенных и темных, несмотря на яркое солнце, зрачках.

— Хороши! — Гардар резко обернулся на седле к своей свите, так что пышные черные перья на его широкополой шляпе вздрогнули и заколыхались над головой. — Эти узкоглазые, как всегда, опоили их какой-то дрянью! — продолжил он, привставая на стременах и вглядываясь в зрачки стоящего на краю помоста пленника. — Покупаешь, а через пару часов они начинают корчиться в судорогах!

Он говорил уже довольно громко, обращаясь ко всей толпе и как будто даже стараясь, чтобы его голос достигал самых отдаленных уголков площади.

— Так сколько ты за него просишь? — опять обратился он к торговцу.

— Двадцать один динар давал за него вот этот почтенный господин. — И касс учтиво указал молоточком в толпу.

— Да? — как будто даже удивился гардар. — Что ж, пусть забирает — это хорошая цена за обтянутый кожей и опоенный опиумом скелет! Пусть берет, да заодно купит лопату, чтобы было чем копать могилу, когда эта обтертая маслом падаль испустит дух!

Но никто не откликнулся и не вышел из толпы в ответ на этот призыв.

— Двадцать один! — громко, но уже не совсем уверенно повторил торговец и стукнул молоточком по тарелочке. — Двадцать один — раз! Двадцать один — два!..

— Восемнадцать! — с усмешкой перебил его гардар, тряхнув перьями на шляпе.

Толпа молчала; никто не называл своей цены.

— Но, господин!.. — нерешительно пробормотал касс, почесывая молоточком желтый морщинистый лоб. — Ты же вначале давал двадцать динаров…

— Н-да? Да что ты говоришь? — удивился гардар, снимая с головы шляпу и перчаткой сбивая пыль с ее широких полей. — А по-моему, ты лжешь! — вдруг резко выкрикнул он, с силой нахлобучивая шляпу на уши собственной лошади. — Знаю я вас, — продолжал он все на той же высокой визгливой ноте, — воры! мошенники! барышники! лжецы!.. Собираете по задворкам всяких доходяг, поите их какой-то дрянью, а потом всучиваете всяким простофилям, не умеющим отличить живого человека от раскрашенного трупа! Пятнадцать! — На губах гардара выступила пена, глаза налились кровью, и теперь он уже просто орал, размахивая над головой сверкающим клинком, выхваченным у одного из своих спутников. — Что? Мало?.. Перевешать вас мало за то, что вы так уродуете образ и подобие Господа нашего, уподобляясь деяниями своими злейшему врагу его сатане!

— Они — язычники, — угрюмо проворчал касс, — и ничего не знают о твоем Господе…

— Зато Господь знает о них все! — выкрикнул всадник, взвив лошадь на дыбы и острием клинка как бы поражая невидимого в пыльном и жарком воздухе врага. — И не только о них, но и о тебе, хитром и пронырливом слуге врага рода человеческого! Десять!..

Солнце зависло над раздвоенными каменными зубцами городской стены и теперь заливало площадь широким жарким веером неподвижного света.

Толпа молчала, и трудно было определить, на чью сторону склоняются ее симпатии. Все ждали, чем кончится эта перепалка, и, ощущая себя в относительной безопасности, просто исходили от любопытства. Это же чувство овладело и Дильсом, слушавшим Фарла. Сейчас можно было не грести: ветер гнал корабль ровно и сильно, так что он только слегка подрагивал от бивших в корму волн и поскрипывал основаниями мачт, укрепленных в дощатых гнездах на нижней палубе.

— Так чем кончилось? — спросил в конце концов Дильс, перебив Фарла на середине фразы.

— Не торопи меня, — остановил его тот, — если я сразу все выложу, то как мы дальше будем убивать время? Да и мне хочется потянуть удовольствие; я ведь до этого случая и понятия не имел о том, что, когда тебя слушают, — это так приятно!

Дильс проворчал недовольно что-то в ответ, но Фарл, увлеченный рассказом, оснащал его все новыми и новыми подробностями.

— В общем, гардар сказал: «Пятнадцать!», а потом добавил: «Дирхемов!» А за пятнадцать дирхемов ягненка не купишь, не то что раба!

— И что касс? — заинтересованно спросил Дильс.

— Касс спросил, не хочет ли господин получить такого сильного и красивого раба даром?

— И что?

— «Ты сказал!» — захохотал гардар и дал знак своей свите. Двое тут же подъехали к помосту, один снял с седла свернутый в кольцо аркан, взмахнул им над головой, и плечи пленника тут же захлестнула жесткая колючая петля, свитая из конского волоса. Маан напряг мышцы, петля скользнула вверх по лоснящимся от масла плечам, но тут же затянулась на его шее. Всадник дернул аркан на себя, пленник рухнул на колени, повалился вперед, перегнулся через край помоста и упал в пыль перед копытами лошади. Касс испуганно заколотил молоточком в железную тарелочку, толпа заволновалась, раздалась, пропуская к помосту вдруг возникших неизвестно откуда рослых черных молодцов в тюрбанах…

— Тюрбаны? Что такое тюрбаны?

— Это такие тряпки, обмотанные вокруг головы! — огрызнулся Фарл. — И вот эти молодцы в тюрбанах двинулись к помосту сразу с нескольких сторон, на ходу вытаскивая из-за поясов короткие кривые клинки. Но стоило одному из них приблизиться, как раздался короткий хлопок, и черный человек, широко раскинув руки, упал в пыль, а начальник гардаров поднес к своему носу пистолет, понюхал струящийся из ствола дым, сдул его и передал пистолет стоящему рядом всаднику, одетому победнее, очевидно, оруженосцу. Черные в тюрбанах замерли, над площадью повисла тишина, в которой удары деревянного молоточка по тарелочке звучали скорее не как приказ, а как просьба о помиловании. «Кончай стучать! — крикнул гардар. — Выводи всех, чтобы не тянуть время до темноты, потому что при свете факелов они будут смотреться просто скелетами!» И он опять громко и раскатисто захохотал на всю площадь. Касс угрюмо дал знак, ширмы за помостом раздвинулись, и по лесенке стали подниматься остальные пленники…

— И ты, Фарл? — сочувственно спросил Дильс.

— Я? — засмеялся Фарл. — Я лежал, уткнувшись носом в площадную пыль перед копытами коня, и она скрипела у меня на зубах и забивала перетянутую волосяной петлей глотку.

Ветер за бортами усилился, по палубе над головами прикованных гребцов затопотали босые ноги, мачты заскрипели в гнездах, принимая тяжесть множества матросов, карабкающихся на реи по туго натянутым вантам. В загонах вдоль бортов забеспокоились и заколотили копытами в доски стен и палубы кони.

Рысенок, уютно свернувшийся на скамье между Дильсом и Фарлом, потянулся, повел носом, прислушался, поставив торчком густые кисточки на кончиках ушей, скользнул в проход между скамьями, припал к доскам, замер на мгновение, молнией метнулся к основанию мачты и тут же встал на все четыре лапы, держа в зубах толстую черную крысу.

За те десять дней, пока Дильс оправлялся от раны в плече и привыкал к веслу и железному кольцу вокруг пояса, рысенок переловил почти всех крыс в трюме, так что теперь, засыпая, гребцы могли не беспокоиться, что крысы объедят их ноги.

Раз в день в трюм спускался Эрних. Он тоже проходил между рядами, перебрасываясь с каждым из прикованных одной-двумя фразами на его языке. Смазывал раны маслом, издающим резкий запах неизвестной Дильсу травы, и вливал в пересохшие губы по глотку прохладного терпкого настоя, утолявшего жажду и возникавшую порой нестерпимую боль в животе, в том месте, где ребра собираются в одну точку, наподобие лучей Синга.

Эрних говорил, что всех женщин и детей держат на верхней палубе, отделив их от лошадиного загона тонкой дощатой перегородкой, что простые матросы, набранные по всем берегам и селениям, спят вдоль бортов, а сами гардары живут в большой каюте на носу корабля и что каюта эта разделена на верхнюю и нижнюю. Впрочем, гребцы и сами догадывались об этом, слыша, как порой из-за толстой переборки, отделяющей носовую часть трюма от той, где помещались их каторжные скамьи, до них доносились крики, брань, звон клинков и битого стекла.

Еще Эрних сказал, что ему удалось вылечить от лихорадки наложницу капитана — начальника гардаров — и что после этого ему было присвоено звание корабельного врача. Раньше эту должность исполнял один из захваченных гардарами жрецов, но тот при каждом случае пользовал больных тем, что взрезал им запястья и собирал в подставленную миску вытекающую кровь. Затем он удалялся с этой миской на корму, что-то шептал, окунал в кровь выловленную рыбку, а затем, громко выкликнув непонятное заклинание, выбрасывал рыбу за борт. Сам он, когда гардары стали выпытывать у него секрет этого лечения, сказал, что рыба вместе с кровью забирает у человека его болезнь и навсегда исчезает с ней в морской пучине. Может, это было и так, но после того, как вместе с кровью трех подобранных на маленьком островке матросов рыбы унесли за борт и их жизни, жреца отставили от больных и, наверное, сбросили бы за борт, но в ту ночь к корме корабля прибило плот кеттов, и в общей суете про жреца как-то забыли. Потом, конечно, вспомнили, но Эрних вступился за него, сказав капитану, что жрец невиновен, так как боги подобранных, но не воспринявших его лечение матросов оказались, по-видимому, сильнее тех, которым поклонялся неудачливый лекарь. К тому же жрец оказался весьма искусен в ловле рыбы: он не просто бросал с борта привязанный к бечевке длинный железный крюк с насаженным на него куском мяса или рыбы, а еще крепил поверх него груз, увлекавший приманку вглубь раньше, чем ее сорвут крикливые прожорливые чайки или растреплет стремительная рыбья мелочь, снующая у самой поверхности воды. Приманка одним куском погружалась на глубину и становилась коварной смертоносной добычей крупных акул, неотступно преследовавших корабль в ожидании очередного покойника. Но с тех пор как Эрних стал обходить гребцов, пользуя их своим настоем, те стали умирать реже, так что гардарам почти не приходилось размыкать замок в конце длинной цепи и вытаскивать на палубу истощенный труп. Тогда акулы оголодали и стали бросаться на приманку с лета, едва она касалась воды.

Из женщин племени кеттов умерла только старая Мэгея, да и то оттого, что она вышла из общего загона как раз в тот миг, когда на палубу втащили крупную акулу, и та ударом хвоста перебила ей позвоночник. Матросы хотели тут же выкинуть старуху за борт, но Эрних упросил капитана позволить ему совершить над покойницей обряд по кеттскому обычаю, сказав, что, если этого не сделать, беспокойный дух старухи может навлечь на корабль большие бедствия.

Норман — таково было имя капитана — ответил не сразу. Он стянул с головы свою плоскую широкополую шляпу, чудом не слетавшую с него даже при самых сильных порывах ветра, стряхнул с полей и перьев несуществующие пылинки, переглянулся со своим жрецом, именовавшимся падре, и, пробормотав, что все это сказки для глупцов, милостиво кивнул головой.

По случаю погребения Эрних облачился в порядком потрепанную мантию, извлек из кучи наваленного в женском загоне скарба свой бубен и даже упросил Нормана выпустить оттуда трех молодых жриц. Они вышли без всякого удивления, и Эрниху даже показалось, что они неплохо знакомы с устройством палубы. Но эту деталь он отметил попутно, ибо думал сейчас о том, как обеспечить участие в погребальном обряде Дильса и Свегга. Здесь Норман сперва уперся, но падре согласно кашлянул за его спиной, и он вновь кивнул головой и сделал знак своим, означавший, что обоих воинов можно освободить из оков и вывести на палубу. Те поднялись и встали рядом, чувствуя на себе уколы враждебных настороженных взглядов и сами поглядывая не столько на блестящие обнаженные клинки гардаров, сколько на черные дырочки пистолетных стволов, направленных на них со всех сторон.

Обряд совершился по всей форме, если не считать того, что воинам пришлось скрестить над Мэгеей голые и твердые, как кремень, руки, так как их ритуальные копья затонули в волнах вместе с плотом. После этого сверток из шкуры, крест-накрест перетянутый веревками, полетел за борт, сопровождаемый заунывными воплями жриц и гулким грохотом бубна, а воины вернулись в трюм и были вновь посажены на цепь.

— А куда же исчезла душа вашего одноногого? — спросил Норман, когда молодых жриц, искоса поглядывавших на дверь, ведущую в каюту гардаров, тоже загнали в дощатую загородку на палубе. — Ведь ты не успел разыграть вокруг него весь этот балаган, разве не так? — продолжал он, в упор глядя на молчащего Эрниха.

— Воля богов свершилась над ним сама по себе, — наконец ответил он на языке гардаров так, чтобы его мог услышать стоявший чуть поодаль падре.

— Выходит, у ваших богов двойная воля, — промолвил падре. — И судьба душ, их посмертный путь может и не зависеть от твоих заклинаний.

— Они — боги, а я всего-навсего жрец, — ответил Эрних, — такой же, как и ты.

— Но тогда получается, что твои боги властны только над мертвыми?

— Для моих богов нет живых и мертвых, — сказал Эрних.

— Не понял, — поморщился падре.

— Есть только души, переходящие из одних тел в другие, воскресающие в разных обличьях…

— Так выходит, что старуха не умерла? — усмехнулся падре. — Когда же мы будем праздновать ее возвращение на нашу грешную землю?

— Грешную? — переспросил Эрних. — Что это значит?

— Возьми вот эту книгу. — Падре достал из складок мантии на толстом животе потрепанный томик в кожаном переплете и протянул Эрниху. Тот осторожно взял томик, положил его на ладонь правой руки и осторожно, словно это был только что вынутый из очага кувшин, погладил его левой ладонью.

— Раскрой ее, не бойся, — ласково сказал падре.

— Я не боюсь, — сказал Эрних и, зацепив ногтем середину томика, разломил его пополам.

— Смотри, — сказал падре, — что ты видишь?

— Значки.

— Они тебе известны?

— Нет.

— Но ты хотел бы в них разобраться?

— О да! — воскликнул Эрних. — Ты поможешь мне?

Падре помолчал немного, глядя на пенный след за кормой корабля, а затем сказал:

— Если бы я предложил тебе выбор между душой Мэгеи и способностью разбираться в этих значках, или, проще говоря, читать, — что бы ты ответил?

— Я бы спросил у своих богов, — сказал Эрних.

— Боюсь, твои боги ничего о них не знают, иначе они научили бы тебя пользоваться ими!

— Значки придумывают люди, — нерешительно возразил Эрних, вспомнив о насечках на мамонтовом ребре в руках Гильда.

— Люди! — рассмеялся падре, постучав по палубе каблуком. — Неужели ты думаешь, что те, кто сидит внизу и целыми днями ворочает тяжелые весла, в состоянии придумать хоть один значок? Зачем? Они думают только о том, чтобы набить брюхо и переспать с женщиной! Конечно, если брюхо еще не приросло к позвоночнику! — расхохотался он.

Эрних промолчал. Он хотел было сказать, что не боги, а гардары, вооруженные стреляющими трубками-пистолетами, загнали в трюм и приковали к скамьям свободных детей леса, но тогда падре мог бы вполне резонно заметить ему, что не сами пистолеты, а боги, давшие их в руки гардаров, сделали их всесильными.

— Что ж ты молчишь? — спросил падре, словно читая его мысли. — Теперь ты понимаешь, что твои боги не всесильны?

— А кто же тогда всесилен? — спросил Эрних.

— Поломай голову над значками, помучайся, а потом мы поговорим.

Падре отошел к мачте, на которой был прикреплен крест с прибитой к нему деревянной человеческой фигуркой. Подойдя, он поочередно коснулся сложенными пальцами лба, груди и обоих плеч, опустился на колени и часто-часто зашептал что-то на еще неслыханном Эрнихом языке. Эрних стал внимательно прислушиваться к его шепоту, пытаясь хотя бы отделить одно слово от другого и уловить закономерность в повторении звуков и усилий голоса. Шум моря, конский топот в обоих загонах вдоль бортов, пьяный галдеж, доносящийся из каюты гардаров, ругань женщин, плеск весел и нестройный хор гребцов под палубой — все исчезло из его слуха, заслоненное звонким гортанным перебором твердых и мягких прикосновений языка к губам и деснам одетого в длинную лиловую сутану человека. Эрних ощутил легкий укол в переносицу, наугад раскрыл оставленную на его ладони книгу, глянул в нее и вдруг увидел, как значки словно оживают перед его глазами, четко накладываясь на звуки человеческого голоса и сливаясь с ними. Глаза Эрниха сами собой побежали по черным угловатым строчкам, мгновенно распознавая четкую закономерность в их прихотливом узоре. Он вспомнил, как впервые, еще на плоту, заговорил с Норманом на кеттском языке, как тот, повинуясь некоему внушению свыше, понял его и ответил на своем, гардарском. Слова и слоги того языка порой совпадали, и тогда выделить из них соответствующие друг другу звуки уже не составляло труда. Все эти мысли и воспоминания вдруг слились в голове Эрниха в один бурлящий поток, фонтан, огненный смерч, возникающий на месте сухого дуба от удара Огненного Копья Хьоргса. И вдруг костер в его черепе разом погас, и он услышал ясный, отчетливый шепот падре. Слова, теперь простые и понятные, обращались к некоему всемогущему милосердному богу, покровителю и защитнику людского племени, именуемого «христиане». Это слово было незнакомо Эрниху, но, вглядевшись в ряды значков, он заметил в них несколько раз повторяющееся слово «Христос» и понял, что это и есть имя бога — покровителя племени.

Был на корабле еще один жрец по имени Уни. Гардары подобрали его в одной жаркой стране, именно подобрали, потому что выражения «взяли в плен» или «захватили» можно было бы с таким же успехом и точностью применить к дереву или камню. Падре, увидев под скалой истощенного, обросшего волосами и заляпанного птичьим пометом отшельника, попросил Нормана перенести его на корабль, и тот, тоже заинтересовавшись этим человеческим экземпляром, дал команду своему черному слуге по имени Гуса. Гуса потрогал сидящего за плечо, потряс его, но когда тот не издал ни звука и даже не поднял полуприкрытых век, просто сгреб его в охапку и понес к корабельным сходням, по щиколотки утопая в мелком золотистом песке побережья. Падре рассказывал Эрниху, что в стране Уни никогда не бывает снега, что люди там живут в хижинах, составленных из коленчатых пустых стволов огромного камыша, называемого бамбук, что прикрывают они свои жилища гигантскими листьями и больше всего на свете боятся трех вещей: убийства, пусть даже невольного, всякого живого существа, неудовлетворенных желаний и возрождения после смерти.

Сам Уни, бородатый, изможденный и по виду больше смахивавший на высушенного солнцем и ветром покойника, нежели на живого человека, все дни и ночи проводил в широком дощатом ящике с низкими бортами, укрепленном на самой верхушке средней мачты. Он сидел, завязав ноги узлом, и, подставив лицо палящим лучам солнца, смотрел сквозь полуприкрытые веки вперед, следя за выпуклой линией горизонта поверх рей и вздутых парусов. Он ничего не говорил, не просил и, если бы матросы, взбираясь по вантам к самой верхушке мачты, попутно не забрасывали в его гнездо мешочки с зерном, запасенным для лошадей, и не оставляли фляжку с водой, давно бы испустил дух от голода и жажды.

Падре говорил, что в стране Уни люди, чтобы избежать страданий от желаний, которые они не в силах удовлетворить, отказываются от самих желаний. Они перестают есть, пить и в конце концов действительно угасают, веря в то, что тем самым уподобляются Верховному Существу и сливаются с ним, не имеющим видимого, телесного, подверженного страданиям тела.

— Но ведь Уни ест лошадиное зерно, — возражал Эрних.

— Да, — отвечал падре, — ибо он еще в плену своих желаний, одного желания: постичь своим слабым, истощенным бесплодными и изнурительными размышлениями умом суть Верховного Существа.

— А когда он постигнет его, то он откажется и от этих скудных крох, дабы самовольно умертвить себя? — спросил Эрних.

— Он умрет раньше, нежели это произойдет, — печально улыбнулся падре, — ибо находится в объятиях дьявола, даже не подозревая об этом.

— А кто есть дьявол? — спросил Эрних.

— Вечный враг рода человеческого, принимающий бессчетное число обличий, — строго ответил падре и отошел к мачте, перебирая пухлыми пальцами гирлянду деревянных бус на груди и вполголоса бормоча непонятные Эрниху заклинания.

И вот теперь, оставшись наедине с тяжелым томиком в потертом кожаном переплете с оттиснутым на поверхности крестом, Эрних распознавал в строгих черных полосках значков те самые слова, которые говорил падре. Впрочем, он почти слово в слово повторял то, что говорил своему неведомому племени их жрец Христос: не убий! не укради! Но спутники падре, Норман и его свита, убивали и грабили людей у него на глазах, но падре почему-то обращал слова их общего жреца к его вырезанному на кресте изображению и ни разу не попробовал остановить грабеж или убийство. Еще Христос говорил, что человек должен иметь только одну жену, но Эрних видел, как по вечерам гардары отпирают загон с женщинами, и те покорно идут за ними и исчезают за дверью большой общей каюты. Выходили они под утро, и шатало их так, словно они всю ночь стояли на штурвале или сидели на веслах.

Весла всю ночь мерно черпали волну за кормой, Норман порой выходил на палубу, смотрел на звезды в трубку, укрепленную на поверхности особым образом размеченного круга, делал какие-то пометки в большой белой книге и бил в медный колокол, подвешенный к мачте над самым штурвалом. Когда он отбивал четыре удара, матрос, стоявший за штурвалом, уступал свое место следующему, а тот, прежде чем взяться за короткие, до блеска отполированные ладонями рукоятки, перебрасывался парой слов с Норманом и смотрел на расчерченный круг.

У Нормана была своя отдельная каюта на носу корабля. Там жила стройная наложница, закрывавшая пол-лица черным кружевным платком и выходившая на палубу только вечерами, когда гардары уже уводили к себе женщин и из-под палубы уже начинали пробиваться звуки песни, составленной нестройными грубыми голосами.

Тингу, невесту Бэрга из племени маанов, угнанную кассами на продажу и так же, как прочие, захваченную гардарами на торговой площади, они не забирали. Эрних, излечив от лихорадки наложницу Нормана, сказал тому, что Тинга хранит в себе некую священную силу, а потому должна оставаться девственной.

— Ты, конечно, врешь, — ухмыльнулся тот, выслушав Эрниха, — и если бы Сафи умерла от лихорадки, я бы плюнул и на ее священную силу и на ее девственность! Но Сафи жива, и даю слово капитана: пока она будет жить, твою Тингу никто не тронет!

Эрних, спустившись в трюм к гребцам, не стал передавать Бэргу весь этот разговор, сказав только суть. Тот хотел еще кое-что спросить, но стоявший рядом гардар ткнул ему в зубы ствол пистолета, потому что разговор шел на кеттском и стражнику это не понравилось. Поговорить с Бэргом удалось только на другой день, когда сидевший рядом с ним зуар, захваченный в стране Уни, вдруг упал грудью на весло, и, для того чтобы вытащить его из трюма, гардарам пришлось изрядно повозиться с цепью и замком. Это их отвлекло, шум волн и треск бортов заглушил голоса, и Бэрг, резко за руку притянувший к себе Эрниха, зашептал ему в самое ухо: «Помоги нам договориться, и мы перебьем всех этих мерзавцев!»

— Еще рано, — ответил Эрних, — я не знаю, как управлять кораблем.

— А Сконн? Ты говорил с ним?

— Говорил, но он тоже никогда не плавал на таких кораблях, — громко прошептал Эрних, — а еще он сказал, что в неопытных руках это — плавучая могила!

Мертвого зуара выволокли на палубу и скинули за борт, а его место занял один из гардаров, проигравшийся в карты и запустивший руку в сундучок с корабельной кассой. Он сделал это в один из вечеров, когда Сафи вышла на свою прогулку. Вечер был пасмурный, темный; гардар притаился за дверью каюты Нормана, незаметно проскользнул за спинами капитана и его наложницы и, наверное, преуспел бы в своем предприятии, но Норман неожиданно захлопнул за ним дверь и, что было уж совсем необычно, запер ее на ключ. Потом Эрних понял, что он просто играл с несчастным в кошки-мышки, искушая его, ибо обладал редкой способностью видеть и слышать не только то, что происходит перед его глазами и в пределах досягаемости обычных человеческих ушей.

В тот вечер прогулка несколько затянулась, а когда совсем стемнело, Норман сам взял факел из руки сопровождавшего их высокого черного слуги, дал Сафи ключ и приказал ей отпереть дверь каюты. Та послушно исполнила негромкий приказ своего повелителя, замок щелкнул, дверь сама собой распахнулась от толчка волны, и в темном проеме обрисовался силуэт дрожащего от страха человека.

— Подойди! — приказал Норман.

Тот безропотно повиновался и, переступив порог, рухнул на колени и пополз по палубе.

— Что прикажете делать с этим подобием Божьим, падре? — усмехнулся Норман, когда вор подполз к его ногам и ткнулся лбом в острые носки до блеска начищенных сапог.

Вопрос остался без ответа. Норман поднял голову, огляделся. Падре, опустив глаза, чуть слышно шептал молитву, перебирая пухлыми пальцами деревянные бусы. Черный слуга стоял прямой, как копье, и лишь сверкал блестящими, словно свежеочищенное яйцо, глазными белками. Сверкали красные отблески факела в глазах Сафи, смотрящих поверх края черной кружевной шали.

— Н-да, молчите, — пробормотал Норман, ткнув носком сапога в темя коленопреклоненного преступника. — Жаль, что у нас нет второго разбойника, — вдруг задумчиво проговорил он, — мы бы распяли их по обеим сторонам креста и посмотрели бы, как они будут живыми возноситься на небо!

— Не кощунствуй, Норман! — резко выкрикнул падре, вскинув голову. Он вытащил откуда-то из складок сутаны крест и высоко поднял его над головой.

— Спрячь подальше свою игрушку, — нахмурился Норман, наступив подошвой сапога на спутанные, всклокоченные волосы неподвижно распластавшегося перед ним вора. — Сафи, — продолжил он, чуть помолчав, — иди к себе, девочка моя!

Сафи бабочкой сложила ладони перед лицом, низко поклонилась и безмолвно исчезла в черноте дверного проема.

— Гуса! — негромко позвал он, не поворачивая головы.

— Я здесь, масса! — прогудел черный великан.

— Возьми этого слизняка и привяжи к мачте по другую сторону распятия! Пусть, пока жив, наш падре крепко помолится за его пропащую душу, а заодно вспомнит все заупокойные молитвы! Боюсь, что, как только мы достигнем Сатуальпы, они нам пригодятся!

— Ты, кажется, собирался торговать с ними, Норман, — сказал падре.

— Боюсь, что у меня не хватит монет, а этого назидания, — он с силой вонзил в темя вора зубчатое колесико шпоры, — будет недостаточно для всей моей сволочи! А когда у меня не хватает плоских золотых монет, я начинаю расплачиваться круглыми свинцовыми!

И он громко раскатисто захохотал.

— Гуса, займись! — бросил он напоследок и, переступив через распластавшегося на палубе человека, скрылся в своей каюте, плотно прикрыв за собой дверь.

Черный великан перехватил факел в левую руку, наклонился над вором, сгреб его за плечо и без всякого усилия поставил на ноги.

— Лестницу! — коротко приказал он. — Ставить к мачте! Залезать вверх! Руки на реи!

Вор покорно исполнил все, что от него требовалось. Он приволок от борта деревянную лесенку с двумя крючьями, приставил ее к мачте по другую сторону резного распятия и поднялся по ней к ногам уже устроившегося на рее Гусы. Изредка он поднимал голову и исподлобья простреливал глазами окружавший корабль полумрак. В эти мгновения падре так низко склонялся над своими четками, что его ровно и гладко выбритое темя ловило пляшущее пламя факела и обращалось в маленькое круглое зеркальце. Бородатый матрос в черной простреленной шляпе и с большим кольцом в ухе едва заметно переводил штурвал, держась за рукоятку изуродованной трехпалой кистью, и неподвижным взглядом смотрел вперед, туда, где на слабо мерцающем фоне моря рисовалась носовая статуя деревянной женщины с обнаженной грудью.

Вор поднялся по ступеням под самую рею и сам, без всякой команды, развернулся спиной к мачте и широко раскинул руки в стороны. Гуса уперся пятками в его грудь и быстро, без единого звука и лишнего движения, толстыми веревками примотал к реям запястья вора. Тот безучастно свесил голову набок и посмотрел вниз на палубу так, словно все происходящее не имеет к нему никакого отношения. И только когда Гуса, спустившись на несколько ступенек, начал широким ремнем притягивать к мачте скрещенные лодыжки, гардар склонился к нему, как мог, и негромко, но отчетливо произнес: «Гуса, убей меня!»

— Попроси хозяина, — спокойно, не прерывая своего занятия, ответил тот, — хозяин прикажет — убью!

И, еще раз проверив прочность крепления ремня, Гуса спрыгнул на палубу и выдернул лесенку из-под ног привязанного к мачте человека.

Гардар провисел на мачте всю ночь и весь следующий день, так что всякий, кто выходил на палубу, мог видеть его упавшую на грудь голову с запекшейся в спутанных волосах кровавой дорожкой. После полудня, когда зной над палубой сделался особенно невыносим, Норман приказал Гусе напоить распятого, что тот и исполнил, взобравшись по лесенке и прижав к пересохшим губам приговоренного теплую, пропахшую конской мочой тряпку, которой матросы обычно мыли палубу. Вор из последних сил поднял голову и, улыбнувшись слабой блаженной улыбкой, спросил: «Гуса? Хозяин приказал, да? Хозяин добрый?..»

— Добрый, добрый, — проговорил Гуса, сжимая тряпку в крепком черном кулаке и вытирая об усы и бороду распятого проступающие сквозь пальцы капли, — благодари хозяина!

— Спасибо, хозяин! — тоненько захихикал вор, слизывая капли.

Норман, одетый в ослепительно белую рубашку, украшенную кружевными манжетами и широким узорчатым воротником, наблюдал эту сцену, сидя на борту спиной к волнам и потягивая длинную изогнутую трубку с деревянным чубуком в виде человеческой головы с козлиными рогами. Его узкая сильная талия была туго перехвачена блестящим зеленым поясом, над которым, почти упираясь в ребра, торчали кривые рукоятки двух пистолетов.

— Вот видите, падре, — громко сказал он, выпуская изо рта клуб дыма, — ему хорошо! Он благодарит меня! Он говорит, что я добрый! И кто знает, может быть, он действительно счастлив сейчас? А если да, то отчего? Быть может, оттого, что сейчас он ближе к нашему Богу, чем все мы вместе взятые, а, падре?

Норман выпустил изо рта плотный клуб рыжего дыма, еще раз энергично затянулся, а затем вынул трубку изо рта и стал неспешно выколачивать ее об узкий подкованный каблук своего сапога.

— Ты не зря окончил колледж иезуитов, Норман! — сверкнул глазами падре. — А вот я напрасно избавил тебя от костра, умолив Великого инквизитора поверить твоему отречению от сатаны!

— О да! — расхохотался Норман. — Благодарю вас, падре! Вы оказали мне неоценимую услугу! Правда с тех пор меня стали называть сатанинским отродьем, подобием дьявола, — бедный Вельзевул, эти глупые людишки низводят тебя на одну ступеньку с заурядным висельником! Вот ты, Гуса, — он ткнул мундштуком трубки в сторону черного невольника, — скажи, разве я похож на дьявола?

— Похожи, масса, — сказал тот, стоя под лесенкой с тряпкой в руке.

— Как? — всплеснул руками Норман. — Ты разве не знаешь, что дьявол черен, как та тьма, куда Господь ввергает души грешников?

— Дьявол белый, — прогудел великан негр, низко склонив голову.

— Что? — Норман соскочил на палубу, подошел к негру и мундштуком трубки заставил того приподнять голову. — Падре, вы слышали?..

— Было время, когда они считали нас богами, — скорбно сказал падре, скрестив руки на груди, — до тех пор, пока мы не превратили их жизнь в ад!

— Чепуха! — махнул рукой Норман. — Если через неделю мы не достигнем Сатуальпы, эта посудина станет адом для всех!.. Кроме, быть может, этого сумасшедшего, сидящего на верхушке мачты! Уни, ты что-нибудь видишь? — крикнул он на зуарском, задрав голову и сложив ковшиком белые, не тронутые загаром ладони.

Отшельник не отозвался, как если бы его не было там вовсе.

— Когда он увидит землю — он умрет, — тихо сказал падре.

— Вы в этом уверены? — засомневался Норман. — Мне говорили, что эти отшельники умирают лишь по собственному желанию…

— Я сказал ему, что земля, к которой мы плывем, и есть та священная обитель, куда устремлены все помыслы и стремления его души, — сказал падре.

— Он поверил? — усмехнулся Норман.

— Не знаю, — сказал падре, — но если он действительно умрет, завидев полоску суши, значит его бог — такое же заблуждение человеческого ума, как и все эти пляски в вороньих перьях!

И падре кивнул в сторону неподвижно стоящего на корме Эрниха.

— О падре! — восхищенно хлопнул в ладоши Норман. — Вы решили поставить опыт доказательства бытия Божия — поздравляю! И не только вас, но и себя, ведь я, отродье сатаны, удостаиваюсь тем самым высочайшей чести присутствовать при чудесном событии!..

— Этот, как ты выразился, опыт, — строго оборвал падре, — лишь докажет всю глубину заблуждений язычника!

— А как же рука Всевышнего? — съязвил Норман. — Как же Его высочайший промысел? Да и вы сами, падре, разве не говорили, что являетесь лишь слабым орудием в Его руках? Если у вас не хватает смелости выставить против меня силу, так будьте по меньшей мере последовательны в словах и в мыслях!

Несколько гардаров в грязных рубахах, узлом завязанных на груди, вышли из общей каюты и встали чуть поодаль, хмуро прислушиваясь к перепалке между капитаном и священником. Привязанный к мачте вор слабо мотал кудлатой головой и тонким блаженным голосом напевал что-то неразборчивое.

— А то я еще чего доброго подумаю, — продолжил Норман, — что вы сами не вполне тверды в вашей вере! А вверять души этих мерзавцев лицемеру, — он кивнул в сторону кучки гардаров, — это самое ужасное преступление, которое я только могу себе вообразить, следуя принципам иезуитского колледжа! Я даже склоняюсь к мысли, что истинный поклонник вороньего пугала ближе к творцу мира, нежели его лицемерный служитель!

И Норман исчез в своей каюте, негромко хлопнув дверью напоследок.

А чуть ближе к вечеру Эрних спустился в трюм к гребцам, и там Дильс, взяв его за руку, указал на мертвого зуара. Эрних в полумраке провел ладонью по высохшему холодному лицу покойника и пальцами опустил сморщенные веки на его твердые остекленевшие глаза.

Двое гардаров подняли труп на палубу, взяли за руки и за ноги и, раскачав, перебросили через борт, окрашенный алым светом вечерней зари. Из-за кормы долетел всплеск, Эрних оглянулся и увидел, что вокруг того места, где тело погрузилось в воду, мелькают черные косые плавники акул.

Затем в трюм неожиданно спустился Норман с факелом. Он прошел между рядами, освещая пляшущим светом злые, усталые, равнодушные, изможденные лица каторжников, опять поднялся на сумеречную палубу и знаком подозвал черного слугу. Гуса подошел к своему господину, взял у него факел и неподвижно встал рядом.

— Гуса, — сказал Норман, набивая трубку, — посмотри, этот мерзавец еще жив?

Негр подошел к мачте, поднял руку и, потрогав пальцами лодыжки привязанного, сказал: «Да, господин!»

— Тогда отвяжи его, — приказал Норман и, взяв у Гусы факел, раскурил трубку от шипящего пляшущего огня.

— Пусть его прикуют на место той падали, — сказал он, глубоко затягиваясь дымом из трубки, — а в Сатуальпе я вышвырну этого мерзавца ко всем чертям, если только он не сдохнет по дороге!

А когда Гуса снял вора с мачты и двое гардаров спустили его в трюм, Норман, как обычно, вывел Сафи на вечернюю прогулку. Та при виде пустой мачты подняла на своего господина вопросительный взгляд больших черных глаз, но получила в ответ лишь неопределенную насмешливую улыбку.

Наутро, когда Эрних спустился в трюм с глиняным кувшином настоя и маленьким ковшиком на длинной ручке, он увидел, что вор уже пришел в себя. Но если накануне его лицо украшала пусть не вполне счастливая, но все же блаженная улыбка, то теперь его черты были искажены выражением бессильной и безнадежной злобы. Он, правда, отхлебнул из протянутого ковшика, но тут же выплюнул длинную струю в спину сидящего перед ним Свегга. Великан воин даже не обернулся — он просто откинулся назад и так стукнул гардара затылком в нос, что тот залился кровью и без чувств упал на гладкую круглую рукоятку весла.

— Потише, Свегг, — сказал Дильс, — помни: если у твоего врага появился недоброжелатель, то, убив его, ты окажешь своему врагу услугу! Так что лучше подружиться с этим несчастным, он может нам пригодиться!

— Тогда скажи ему, чтобы не плевал мне в спину, — проворчал Свегг.

— Это не со зла, — сказал Дильс, — просто он ночь и день провисел привязанный к мачте и немного повредился в уме!

— Ну и дружи сам с этим помешанным, — буркнул Свегг и замолк, с силой потянув на себя весло.

Эрних не стал вмешиваться в их ругань; даже гардары, проходившие между рядами, уже настолько привыкли к их постоянной перебранке, что не сунулись и не стали тыкать им в зубы пистолетные стволы. И вообще Эрних стал замечать, что с некоторых пор морские разбойники как бы упали духом, ослабели. Они уже не так дико орали по ночам и не каждый вечер уводили женщин в общую каюту. А как-то утром он обнаружил одного из них в петле, прикрепленной к невысокому кормовому борту. Ему вначале показалось, что человек стоит на коленях, упираясь кистями рук в доски палубы, но, потрогав его за плечо, он почувствовал под потной и влажной от ночной росы рубашкой гардара холодную окостеневшую плоть. Эрних испуганно огляделся и, увидев неподалеку неподвижный силуэт падре, тихо подозвал его.

Тот приблизился, склонился над мертвецом, потрогал его лоб пухлой бледной ладонью и вдруг яростным приглушенным голосом забормотал проклятья.

— Чертова падаль! — скрипел зубами падре. — Будь проклят тот день, когда я связался со всей этой портовой сволочью! Мерзавцы! Воры! Висельники!..

— Но, падре, — прервал его Эрних, — вы же сами говорили, что милосердие вашего Господа не имеет предела и что нет на свете такого греха, который нельзя было бы искупить постом, покаянием и молитвой!

— Какой пост? Какое покаяние? — Падре коленом пнул в бок окоченевший труп. — Неужели ты не видишь, что этот мерзавец сам лишил себя жизни?

— Но почему он это сделал?

— Почем я знаю? — огрызнулся падре. — Проигрался!.. В карты, в кости — все равно… Теперь уже все равно!

— Но вы же говорили, что душа бессмертна, так неужели вам безразлично, где блуждает она в эти мгновения? — продолжал Эрних, в то время как падре доставал нож из-за пояса мертвеца и перерезал веревку на его шее.

— Кончай болтать! — оборвал его падре. — Позови лучше Нормана! И тихо: остальным вовсе незачем знать о том, что один из них сам накинул на себя удавку, которая так долго по нем плакала!

Норман вышел из своей каюты почти сразу после стука в дверь. Всклокоченный, в мягких меховых тапочках на босу ногу, он пошел следом за Эрнихом, поеживаясь от утренней прохлады и запахиваясь в просторный халат из тонкой роскошной ткани. При виде покойника он брезгливо поморщился, сунул руку в карман халата и достал трубку.

— Н-да, — пробормотал он, заправляя в чубук щепоть золотистого табака, — начинается! Завтра кто-нибудь сойдет с ума и бросится с мачты, послезавтра они устроят поножовщину, потом схватятся за пистолеты — и с кем я тогда приду в Сатуальпу? Ответьте мне, падре! Что же вы молчите? Может, вы еще хотите отслужить панихиду, обвязав шею покойника платком, дабы никто не увидел следов удавки?

— А ты что предлагаешь? — нахмурился падре. — Подвесить его на рее в назидание остальным? Или выстроить всю команду вдоль борта и публично скормить его акулам?

— Я? — Норман замолчал, раскуривая трубку от тлеющего трута. — Я предлагаю тихо спустить его за борт и подумать о том, как отвлечь команду от ненужных мыслей, ведущих свое происхождение от тухлой воды и пустого желудка.

С этими словами он наклонился над мертвецом и сорвал с его шеи крест на тонкой золотой цепочке.

— Вы согласны со мной, святой отец? — спросил он, опуская крест в карман халата.

— Только перед тем, как делать это, не забудь вынуть из его уха серьгу с рубином и тремя бриллиантами, — буркнул падре, — а то как бы акула не обломала зубы об эти камешки!

— О, разумеется! — негромко рассмеялся Норман. — Ведь я внес в судебную палату магистрата залог за этого висельника, и кто же теперь возместит мне убытки, как не он сам?

Стиснув зубами трубку, он склонился над мертвецом и стал один за другим стаскивать тяжелые массивные перстни с его темных скрюченных пальцев.

— А ты что уставился? — вдруг рявкнул он, подняв глаза на Эрниха. — Иди, здесь я управлюсь без помощников! И не вздумай болтать! — негромко добавил он в спину уходящему Эрниху.

Эрних рассеянно кивнул головой, но днем, оказавшись в трюме, пересказал то, что видел, дважды: сперва — на кеттском — Дильсу, а затем прикованному рядом с ним гардару на его запутанном щелкающем наречии. Люс — так звали гардара — молча выслушал всю историю, переспросил, как выглядели перстни на пальцах покойника, и, узнав, что на печатке одного из них была мелкими гранатами выложена роза и на другом — человеческий череп с тонко ограненными черными бриллиантами в глазницах, сказал, что самоубийцу звали Джума.

— Так ты, выходит, сам видел, как капитан стаскивал с его пальцев все эти побрякушки? — спросил он еще раз после того, как Эрних закончил рассказ.

— Да, — сказал он, — к тому же Норман, прежде чем опустить перстень в карман, подсвечивал его тлеющим концом трута, так что я вполне отчетливо мог разглядеть все до мелочей…

— Да-да, — перебил Люс, прислушиваясь к шагам над головой и поглядывая на распахнутый люк трюма, — но я как-то не очень верю в то, что наш Джума сам полез в петлю! Он играл как сам дьявол! У него была золотая вставная челюсть и жемчужный глаз с огромным зрачком из полированного черного бриллианта! Когда он начинал проигрывать, нарвавшись на такого же шулера, как он сам, то в ярости выдирал глаз, челюсть, швырял все это на стол, а пока тот разглядывал все эти диковинки, Джума менял колоду или кости, которые заранее готовил ему я, получая свою долю от выигрыша! Сколько раз мы с ним проделывали эти штуки в портовых кабаках, и не было случая, чтобы хоть кто-то поймал нас на этом фокусе! И только в последний раз я был пьян и подсунул ему колоду не с той «рубашкой»! И за это Джума обобрал меня до последнего дирхема. Собаке, конечно, собачья смерть, но я бы очень хотел знать, крепко ли спал в ту ночь черный телохранитель нашего капитана?

Тут над их головами ритмично заскрипели доски, и на верхних ступенях лесенки, ведущей в трюм, показались сапоги с широкими сморщенными раструбами. Люс замолк и, хлебнув темного настоя из протянутого Эрнихом ковшика, с силой навалился на весло.

А через пару дней на бледном пальце Нормана засветился жемчужный человеческий глаз, оправленный в золото. Он носил его совершенно открыто, не стесняясь тем, что черный бриллиантовый зрачок проступает сквозь дымчатое кружево манжет, осыпавших его ладони до кончиков ногтей. Но половине команды было уже все равно. Люди настолько ослабели от голода, что, соскальзывая по вантам на палубу, уже не уходили в свой отсек, а просто ложились на доски вдоль конских загонов и подолгу лежали так, жадно втягивая ноздрями запах конского пота и ногтями выскребая из щелей просыпавшееся зерно.

— Ничего-ничего, потерпите еще немного, — утешал их Норман, прохаживаясь вдоль загонов с трубкой в зубах и пощелкивая по доскам длинным гибким хлыстом.

Те же, у кого хватало сил спуститься в общую каюту, по большей части сидели молча и лишь изредка принимались вяло тузить друг, деля пойманную в крысоловку или проткнутую шпагой крысу.

Гребцам было легче: ветер изо дня в день напористо наполнял паруса, и прикованные в трюме не столько помогали ему, сколько дремали, сидя на влажных от мочи и ночной росы скамьях. Теперь их кормили раз в день, разливая по протянутым плошкам водянистую, воняющую гнилым луком похлебку с горькими чешуйками сала, плававшими поверху, и потому Эрних стал незаметно для Нормана добавлять в свой настой мелко накрошенный корень зелии, глушивший муки голода и навевавший измученным людям яркие отчетливые сны.

В одном из таких снов Бэрг увидел Тингу. Она стояла у стенки женского загона и, припав к узкой щели между досками, смотрела, как находившийся около мачты падре помахивал в душном полуденном мареве маленькой дымящейся плошкой, подвешенной к его пухлым коротким пальцам тремя сверкающими на солнце цепочками. На палубе перед ним лежал человек с высохшим до кости лицом. Глазницы его были прикрыты истертыми бурыми кружками, обеими руками человек крепко прижимал к плоской груди деревянный крест, и по тому, что грудь эта оставалась неподвижной, если не считать слабо шевелящихся от ветра лохмотьев, кое-как прикрывавших загоревшее до черноты тело, Тинга поняла, что человек мертв. Но вместе с ней это понял и Бэрг, смотревший сквозь щель между досками глазами Тинги и странным образом ощущающий себя как бы внутри ее тела. Странно было и то, что он, Бэрг, до этого ни разу не видевший той, которая была предназначена ему в жены, сразу понял, что это именно она, и тут же во сне решил по пробуждении непременно поблагодарить Эрниха за эту призрачную встречу. Но все эти мысли промелькнули в его уме в один миг и вновь отступили перед наползающей на глаза картиной, теперь уже озвученной щелкающими звуками незнакомой речи, ритмично изливающейся из бледных, окаймленных редкой пепельной щетиной губ падре. Тот говорил долго, певуче, и речь его сопровождалась лишь свистом ветра в корабельных снастях да редким постукиванием лошадиных копыт по доскам загона. Окончив свою речь, падре замолк, крестообразно взмахнул над мертвым дымящейся плошкой и отошел, уступив место двум гардарам. Они затолкали мертвеца в мешок, бросив ему в ноги несколько крупных гладких камней, словно специально приготовленных для такого случая, и, затянув узлом горловину, по доске спустили мешок за борт. Тут раздался всплеск, и Бэрг проснулся. В первый миг ему показалось, что он все еще смотрит перед собой глазами оставленной во сне Тинги. Услышал слабый топот на палубе и редкие радостные восклицания гардаров, часто повторявших одно слово «йуна! йуна!»

«Чему радуются? — удивился Бэрг, — человека похоронили — и радуются?!. Правда, Эрних говорил, что по их вере душа после смерти попадает на небеса и там вкушает блаженство от близости к божеству… Какому божеству? Сингу?.. Но почему она не сгорает, приблизившись к нему?..»

Его размышления прервал скрип ступеней за спиной. Бэрг повернул голову и увидел, что в трюм спускаются Эрних и два гардара. Эрних первым ступил в проход между скамьями и, перешагнув через припавшего к доскам пола рысенка, подошел к Сконну, сидевшему перед Бэргом и при гребле упиравшемуся ногами в переборку, отделявшую отсек гребцов от общей каюты гардаров. Они о чем-то быстро поговорили на вяжском, а затем Эрних повернулся к Бэргу и тихо, не сводя глаз с гардаров, почему-то снимавших замок в конце отсека, быстро прошептал: «Птица летела — земля близко — Сконн сказал!»

Гардары тем временем разомкнули замок и, держа наготове пистолеты, стали вытягивать цепь через кольца на поясах каторжников. Освободив кольцо Дильса, один из гардаров ткнул воина пистолетом в ухо и жестом приказал ему встать. Дильс повиновался и, выпрямившись, стукнулся затылком о потолочную балку. Гардар подозвал Эрниха, что-то сказал ему, и тот уже по-кеттски повторил Дильсу его слова.

— Они хотят, чтобы ты поднялся на палубу и вступил в поединок с Гусой, — услышал Бэрг, — они положат перед тобой оружие, и ты сам выберешь то, что тебе понравится!

Дильс исподлобья недоверчиво посмотрел на Эрниха, потом скосил глаза на упертое ему в живот дуло пистолета и согласно кивнул головой. Затем низко наклонил голову, оперся о подставленное Эрнихом плечо и, тяжело переступая закостеневшими от долгого сидения ногами, двинулся к люку, на краю которого сверкали острые носки сапог Нормана. Гардары, держа наготове пистолеты, проследили, как он вылез на палубу, затем вновь пропустили цепь через поясные кольца, замкнули замок и поднялись следом, оставив Эрниха наедине с гребцами. Он начал с того, что отцепил от пояса большую глиняную флягу в кожаной оплетке и обошел все скамьи, дав каждому отпить по глотку горького настоя. Бэрг опять ощутил, как все его тело словно растворяется в окружающем воздухе, а мышцы наливаются легкой стремительной силой. Наверху, над самой головой, кто-то тяжелый переступал по доскам палубы, и они прогибались и скрипели под его грузными шагами. Затем оттуда же, сверху, донесся короткий резкий стук, словно кто-то с силой вогнал в ствол дерева острый наконечник копья. Бэрг догадался, что это Дильс топчется по палубе и пробует разложенное перед ним оружие. Оглянулся через плечо. Эрних сидел на месте Дильса и о чем-то негромко переговаривался с прикованным гардаром, точнее, не столько переговаривался, сколько вслушивался, что тот бормочет ему в самое ухо. Эрних кивал и порой, тоже как бы впадая в легкое забытье, повторял следом за ним по-кеттски обрывки фраз: «…да-да, Люс, сменить телохранителя… Гуса много знает… поединок вдохнет в людей боевой дух… у нас говорят: одним камнем двух тетеревов…» Тут глаза Бэрга заволокла зеленоватая пелена, он почувствовал, как сухая кожа на его груди вспухает двумя упругими буграми, и в следующий миг увидел перед глазами отчетливую занозистую щель между досками.

Тинга не только слышала шум, топот и радостные крики гардаров за дощатой перегородкой, отделявшей загон с женщинами и детьми от остальной палубы. Она видела большую белую птицу, кружившую над мачтами на неподвижных, широко раскинутых крыльях. Когда мешок с покойником скользнул в воду, птица сложила крылья, упала вниз где-то далеко за кормой, но вскоре опять показалась в небе и опустилась на вершину мачты, заглатывая рыбу широко раскрытым клювом. Она сидела прямо над косматой неподвижной головой Уни и широко расправленными крыльями заслоняла отшельника от палящего полуденного солнца. Но тут за перегородкой опять послышался шум, и Тинга снова приникла к щели, переполняемая любопытством и какой-то странной литой тяжестью. Она мельком успела подумать, что если бы она была пустым кувшином, то сейчас чувствовала бы себя так, как если бы кто-то быстрой струей налил в нее воды до самых глаз, отчего и глаза ее вдруг стали видеть то, на что она раньше никогда не обращала внимания. Она увидела, как высокий мускулистый человек, поднявшийся из трюма на палубу в сопровождении двух гардаров, сдвинул со лба на самые брови широкий кожаный ремень, перехватывавший его длинные спутанные волосы, а затем чуть отогнул край ремня, образовав над глазами нечто вроде узкого козырька, положившего на глубоко посаженные глаза неровную полоску прозрачной синеватой тени. Гардары, сопровождавшие его, закрыли дощатую крышку люка и отошли к основанию мачты, не сводя с человека острых внимательных глаз и протягивая к нему кривые сучки с черными дырочками на концах. Тинга увидела Нормана, бледного рыжеволосого человека в просторной красной рубашке с короткими широкими рукавами, окантованными блестящей черной лентой. Норман разложил на крышке люка ряд предметов, одни из которых были знакомы Тинге, другие — нет. Она увидела свернутую в кольцо пращу, три коротких копья с разными наконечниками, длинный прямой клинок из блестящего, как рыбья чешуя, камня, такой же клинок покороче, трехзубый гарпун, дубину с оставленными на толстом конце сучками и брошенную комом сеть с крупными ячеями. Человек в кожаном ремешке, на котором Тинга заметила несколько насечек в виде вороньих следов, склонился над этим рядом и, стоя спиной к мачте, стал неторопливо перебирать копья и клинки жилистыми узловатыми пальцами. Выбрав короткое копье с широким плоским наконечником, он попробовал переломить его о колено, а когда это ему не удалось, перехватил древко посередине и, резко крутнувшись на месте, на треть вогнал наконечник в толстый ствол мачты над головой одного из гардаров. Короткий кривой сучок в руке гардара мгновенно взорвался острой вспышкой огня и дыма, человек в кожаном ремешке упал на руки, Тинга отпрянула от щели, услышав сухой треск доски у самого уха и почувствовав во лбу резкий укол щепки. Она провела рукой по лбу, посмотрела на ладонь и увидела кровь. В доске зияла круглая дыра с расщепленными краями и, припав к ней глазом, Тинга увидела, как человек в повязке вскочил на ноги и стал плавно пятиться спиной к лошадиному загону, выставив перед собой ладони с собранными в комок, на манер рысьих лап, пальцами. Обрывки волчьей шкуры свисали с его широких костлявых плеч, когтистые лапы были завязаны на груди мертвым двойным узлом, пояс окружала широкая черная полоса с кольцом в боку, и из-под нее тоже падали почти до колен свалявшиеся пожелтевшие волчьи хвосты.

Бэрг очнулся от короткого резкого треска над самым ухом, встряхнул головой, провел ладонью по лбу и нащупал между бровями острую короткую щепку. По переносице сбежала и запуталась в усах теплая струйка, и Бэрг почуял запах крови, своей крови. Он услышал над головой резкий повелительный окрик, затем кто-то с силой топнул по палубе острым каблуком и назвал имя Эрниха. Люк распахнулся, и из широкого ослепительного проема послышался голос Нормана: «Эрних!»

— Иду! — коротко отозвался тот и поднялся на палубу. Люк за ним опять захлопнулся, и гребцы остались в сумрачном трюме, освещенном лишь рассеянными пятнами света из круглых отверстий для весел.

Глава четвертая

БУНТ

Все произошло как-то очень быстро. Норман повторил Эрниху условия поединка, предупредив, что если Дильс еще раз сделает хоть одно движение в сторону, то он пристрелит его сам, и увернуться тому уже не удастся. Эрних передал все это Дильсу, тот выслушал, наклонив голову и из-под козырька простреливая глазами гардаров, стоявших вдоль бортов и не сводивших с обоих кеттов внимательных настороженных взглядов. Про Гусу они словно забыли; никто не оглянулся на него даже тогда, когда черный великан появился из-за мачты и легко выдернул вогнанное Дильсом копье. Затем Гуса подошел к Дильсу и положил перед ним два небольших круглых щита, обитых горящими на солнце медными бляшками. Дальше Эрних мог уже ничего не объяснять; Дильс сам молча поднял оба щита, поочередно примерил их, пропустив кисть левой руки в ременные петли на тыльной стороне, сделал несколько резких угловатых взмахов, отражая невидимые выпады, и, оставив на руке второй щит, отошел к мачте, подхватив с палубы широкий короткий клинок с массивной крестообразной рукояткой.

Норман опять подозвал Эрниха.

— Повтори ему, что он может менять оружие в ходе поединка, — сказал он.

— Он не сделает этого, — сказал Эрних.

— Гуса — опасный противник, — лукаво улыбнулся Норман.

— Кетты — честные воины, — ответил на это Эрних.

— Даже когда речь идет о жизни и смерти?

— Речь всегда идет только о жизни и смерти, — возразил Эрних, — но одни слышат и понимают это, а другие — нет.

— Он понимает? — Норман кивнул в сторону приготовившегося к схватке Дильса.

— Понимает, — сказал Эрних, — иначе он не был бы воином!

Они стояли перед массивной дверью в каюту Нормана, и Эрниху казалось, что он слышит за спиной редкое взволнованное дыхание. Он сосредоточился на этих звуках всем своим существом и сквозь толстую дверную доску увидел припавшую к замочной скважине Сафи. Горячий взгляд ее черного глаза впивался ему в позвоночник, упорно сверля кожу и слегка покалывая кость. Он сделал полшага в сторону и почувствовал, как облегченно вздохнула Сафи, увидевшая в извилистом просвете скважины Гусу, выставившего перед собой небольшой круглый щит, обитый жарко сверкающими на солнце шишаками. Вот он взмахнул кривым коротким клинком, на миг воздвигнув над головой прозрачный, отливающий жемчугом круг, затем свободно бросил руку вдоль тела и стал надвигаться на Дильса, не сводя с него глаз и плотно влипая босыми ступнями в шаткие доски палубы. Дильс оставался на месте. Он стоял спиной к гардарам, расставив в стороны чуть согнутые в коленях ноги и слегка покачиваясь в такт корабельной качке. Его руки, выбеленные долгим полумраком заточения, покрытые грязными потеками высохшего пота, казалось, бессильно висели вдоль свалявшихся волчьих хвостов на бедрах, и только сухие бурые пальцы мертво захлестывали кожаную петлю щита и резную рукоятку кинжала. Его глубоко посаженные голубые глаза не мигая следили из-под кожаного козырька за каждым движением Гусы, не забывая постреливать по сторонам, как бы навскидку измеряя пространство схватки.

— Сафи еще не вполне оправилась от лихорадки, — сказал Норман, не поворачивая головы, — к тому же она слишком впечатлительна… Подержи пистолеты!

С этими словами он передал Эрниху оба пистолета, размотал широкий черный пояс и небрежно бросил его на ручку двери, перекрыв извилистую щель замочной скважины тяжелыми шелковыми складками.

Дильс покосился на пистолеты в руках Эрниха, и в этот миг Гуса прыгнул, звякнув браслетами на лодыжках и короткой молнией выбросив перед собой клинок. Дильс качнулся в сторону, и клинок блеснул вдоль щита, со свистом разрубив жаркий воздух над палубой. Черная спина Гусы вдруг открылась перед Дильсом во всей своей беззащитности, но он увидел, как потемнели черные дырочки пистолетных стволов в руках гардаров, и попятился к мачте, переступая твердыми ступнями по липким горячим доскам палубы. Теперь он стоял как раз против капитанской каюты и видел, как Норман принял от Эрниха свои пистолеты и, не найдя места, куда бы их заткнуть, просто положил на палубу перед собой. Гуса опять повернулся к Дильсу, опять образовал клинком жемчужный круг над черной курчавой головой и вдруг как будто насмешливо подмигнул воину. Дильс облизнул пересохшие губы и тылом ладони поднял над потными бровями кожаный козырек. Дильс понял, что теперь Гуса не будет спешить с выпадом, но дождется, когда он сам бросится на него. Он даже начал поддразнивать Дильса, вытягивая трубочкой толстые черные губы, посвистывая и постукивая плоскостью клинка по шишакам на щите. Но, видя, что Дильс по-прежнему не трогается с места и только слегка покачивается, как бы разминая одеревеневшие от долгого сидения ноги, Гуса поймал на плоскость своего клинка солнечный луч и направил вытянутое пятно отражения в глубоко посаженные глаза воина. Дильс прищурился, чуть пригнул голову, а когда короткая прозрачная тень Гусы метнулась к нему, опять шагнул в сторону и с силой ударил тяжелым щитом в открытое черное плечо. Гуса охнул, упал на руки, но тут же вскочил, подпрыгнул и, крутанувшись в воздухе, чиркнул кривым клинком над головой пригнувшегося Дильса. Воин выбросил вперед ногу, удар пришелся в самый центр живота и отбросил черного великана спиной к мачте. Дильс услышал восторженный возбужденный рев гардаров, но черные дырочки пистолетных стволов смотрели на него со всех сторон, как глазки голодной волчьей стаи, и предупредительное молчание этих дырочек было красноречивее всякого рева. Теперь он стоял спиной к каюте Нормана и слышал, как тот что-то одобрительно, но несколько удивленно говорит Эрниху на своем отрывистом лающем наречии.

— Мы — маленький народ, — по-кеттски ответил Эрних, — и потому один наш воин должен стоить многих.

Норман опять что-то коротко спросил у него, и Эрних опять ответил по-кеттски достаточно громко, чтобы Дильс мог слышать его.

— Если бы у ваших людей не было пистолетов, — услышал он, — Дильс и Свегг могли бы управиться со всей командой.

Опять короткий лающий вопрос Нормана, и опять ответ:

— Наши люди гораздо легче переносят голод — кетт может прожить две луны, питаясь семенами шишек и выпивая горсть воды в день. Вы слишком изнеженны.

Волна косо ударила в борт корабля, видно, матрос, стоявший на штурвале, отвлекся зрелищем схватки и на миг отпустил корабль на волю ветра. Палуба качнулась, Дильс переступил с ноги на ногу и теперь стоял как раз между Норманом и Эрнихом. Гуса отступил от мачты, выпрямился во весь рост и широко улыбнулся, оглядываясь вокруг и как бы давая зрителям понять, что все то, что они видели, было всего лишь шуткой, разминкой, пробой сил и что эта проба ничуть не поколебала его уверенности в собственном превосходстве. Теперь он то приближался к Дильсу широкими косыми зигзагами, то вновь отступал, плавно, по-рысьи скользя над палубой крепкими черными ступнями. Так он невзначай подобрался к отброшенной сети и, захватив ее край пальцами ног, метнул сеть под ноги Дильса. Воин отскочил в сторону, откинулся назад, и в тот же миг в воздухе блеснуло широкое лезвие кинжала. Но бросок не достиг цели: Гуса прикрылся щитом, кинжал скользнул по выпуклому шишаку и косо вонзился в толстую, грубо выделанную шкуру щита. Однако пока Гуса защищался, Дильс одним прыжком приблизился к нему и, на лету обернувшись вокруг себя, направил в голову своего врага страшный удар тяжелого шишковатого щита. В этот момент волна опять ударила в борт, Гуса качнулся, опрокинулся на спину и, падая, обеими ногами отбросил навалившегося сверху воина. Дильс покатился по палубе в сторону капитанской каюты, ударился лбом о рукоятку одного из лежащих пистолетов и, прежде чем Норман успел остановить его, схватил пистолет, отбросил щит, вскочил и, перехватив свободной рукой шею капитана, прижал дуло к его впалому виску.

— Эрних, — глухо пробормотал он сквозь зубы, — скажи всем этим людям, чтобы они положили свои пистолеты на крышку люка!

Эрних громко сказал короткую фразу, но гардары словно не услышали ее. Они все так же оцепенело стояли вдоль бортов, но теперь стволы их пистолетов были направлены на Нормана, прикрывавшего собой Дильса. Один Гуса медленно приподнимался на локтях, не сводя глаз с двери капитанской каюты, с черного пояса, небрежно наброшенного на дверную ручку.

— Гардары! — громко повторил Эрних, подняв с палубы второй пистолет. — Этот воин очень долго был прикован к веслу, и потому если вы будете медлить, то я не отвечаю за жизнь вашего капитана!

Дильс слегка ослабил хватку на шее Нормана, и тот прохрипел, брызгая слюной: «Делайте то, что он говорит, кретины!»

Эрних снял с ручки двери черный пояс Нормана, встряхнул его над палубой, и ветер размотал скрученную ткань в широкое трепещущее полотнище. Затем он подошел к люку и, по-прежнему держа в ладони пистолет, расстелил на досках тонкую блестящую ткань.

— Кладите сюда! — приказал он, отступив назад на пару шагов. Остановился, стал вглядываться в изможденные, иссушенные жаждой и голодом лица. Прошлой ночью он видел, как кто-то подобрался к стенке лошадиного загона, клинком отодрал доску, схватил лошадь за узду и потянул ее к образовавшейся щели. Одновременно с этим человек вбросил длинный клинок в ножны на поясе, вытащил короткий кинжал и, когда шея лошади оказалась перед самой щелью, потянул к ней руку, вооруженную блестящим в лунном луче лезвием. Но в этот миг в воздухе раздался тонкий свист, хлесткий щелчок — рука человека дернулась, кинжал выпал и вонзился в палубу. Эрних оглянулся и увидел Гусу; черный великан хмурился и сворачивал в кольцо длинный гибкий кнут.

— Поставь доску на место! — приказал он.

Человек перед загоном покорно вытащил из-за пояса пистолет и, приставив доску к щели, рукояткой вколотил выдернутый гвоздь.

— Больше так не делай, — сказал Гуса. — Когда мы придем в Сатуальпу, лошади будут нам нужнее, чем люди!

— Тогда давай съедим кого-нибудь из пленников, — слабым голосом пробормотал человек. — Женщину, Гуса, в Сатуальпе нам хватит женщин!

— А что скажет на это ваш падре? — усмехнулся Гуса, сверкнув белыми зубами.

— Плевать на падре, — сказал человек, — в гробу я видел его болтовню о Боге, который превращал воду в вино и мог накормить толпу полудюжиной сушеных рыбок! Где его хваленый Бог? Сидит на облаке и ждет, когда мы все добродетельно передохнем с голоду, чтобы принять наши души в свое распрекрасное царствие? Но мне-то уж точно не найдется местечка в этом дармовом кабаке: сам падре после исповеди сказал, что для того, чтобы искупить мои грехи, не хватит и трех пресвятых и самых монашеских жизней! А иногда я думаю, что уже горю в геенне огненной, и тогда ты представляешься мне черным дьяволом. Ха-ха-ха!

И человек слабо рассмеялся, откинувшись на стенку конского загона.

— Мне нет дела до того, кем я тебе представляюсь, — жестко сказал Гуса, — но, если ты еще раз сунешься к загону и попытаешься напиться лошадиной крови, я отправлю тебя в ту самую преисподнюю, которой так стращает ваш падре!

— Если я не отправлюсь туда сам, — просипел человек, — без твоей помощи!..

Гуса еще раз негромко щелкнул кнутом по доскам конского загона; кони забеспокоились, забили копытами, захрипели, вскидывая к ночному небу точеные морды с раздутыми ноздрями. Потом Гуса исчез, словно растворившись в темном воздухе над палубой, а человек так и остался лежать перед загоном, широко раскинув руки со сжатыми кулаками.

«Так вот они какие, — думал Эрних, отступая к загону и держа наготове увесистый, изукрашенный тонкой резьбой пистолет, — озверевшие от голода, от жажды, признающие над собой только один закон — закон силы… И что для них слова падре о любви к ближнему?!.» Он сам уже четвертый день пил только травяной настой, но не чувствовал никакой слабости. Напротив, чувство было такое, будто его тело день ото дня становится легче и свободнее в движениях, как тело каторжника, освобожденное от оков. Теперь он слышал все, даже редкое, затаенное дыхание Сафи за массивной дверью каюты. Он не только видел глаза измученных, затравленных страхом гардаров, он как бы чувствовал на своей коже колкие бегающие прикосновения настороженных взглядов. «Их слабость только видимость», — думал он, глядя, как один из гардаров, широкоплечий низкорослый детина без трех пальцев на левой кисти враскачку подошел к черному квадрату полотна и с глухим стуком бросил на него два тяжелых пистолета. Следом за ним от противоположного борта отделился второй — рослый, сутулый, выступавший чуть боком и смотревший исподлобья единственным глазом, желтым, оправленным в вывернутые рубиновые веки. Гуса поднялся и встал у мачты, все еще не выпуская из руки кривого короткого клинка. Он, казалось, ленивым и даже равнодушным, презрительным взглядом наблюдал за тем, как гардары один за другим бросают оружие в лязгающую громыхающую кучу посреди палубы. Тут же, рядом, складывались разной формы и длины клинки. Когда же кто-то слегка дернулся в сторону мачты, то ли намереваясь скрыться за ней, то ли повинуясь случайному толчку палубы, сам Норман так рявкнул на недотепу, что тот с перепугу упал на четвереньки и бросил в общую кучу свой единственный пистолет.

Когда с оружием было покончено, Эрних знаком подозвал к себе гардара со связкой ключей на поясе, и тот безропотно снял с пояса и вручил ему широкое ожерелье из длинных железных стержней, отороченных двойным, причудливо вырезанным опереньем.

— Падре, — громко позвал Эрних.

— Я здесь, сын мой, — послышался голос священника где-то за его спиной.

— Вы много говорили о милосердии, — продолжал Эрних, — вам предоставляется прекрасный случай проявить его, своей рукой освободив от оков тех несчастных, что сидят под нами! Еще вы, как мне помнится, говорили, что вера без дел — мертва! Красивые слова, падре, — сколь прекрасны должны быть поступки человека, произносящего их! Действуйте, падре!

Он через плечо перебросил священнику тяжелую связку ключей и услышал, как тот на лету подхватил ее. Дильс по-прежнему крепко сжимал шею Нормана, приложив к его виску дуло пистолета.

— Гуса! — повелительно крикнул Эрних. — Собери оружие, освободи крышку люка, чтобы ничто не препятствовало святому отцу совершить дело милосердия!

Гуса перевел взгляд на Нормана, и тот слегка прикрыл веки в знак согласия. Но в тот момент, когда он приблизился к полотну и наклонился над ним, чтобы собрать углы и стянуть их в узел, Эрних увидел, как матрос, стоявший у штурвала, резко крутнул массивное деревянное колесо. Палуба корабля накренилась, Дильс покачнулся и стал валиться вбок вместе со своим пленником. И тут Гуса метнулся к ним, выставив перед собой жесткую ладонь с широко растопыренными пальцами.

Пистолет ожил в ладони Эрниха как бы сам собой, разразившись грохотом, огнем, дымом и послав в запястье сильный резкий толчок. Пуля попала Гусе в живот; черный великан упал на палубу и скрючился, скрипя зубами и зажимая рану пальцами. Из капитанской каюты донесся длинный отчаянный крик Сафи. Но его тут же подхватил и перекрыл страстный напряженный вопль, раздавшийся на верхушке мачты. Все подняли головы: отшельник Уни, казавшийся снизу совсем маленьким человечком, взлетевшим над белыми облаками парусов, стоял, выпрямившись в полный рост, и, широко раскинув руки, исторгал из себя бесконечно долгую, ликующую ноту.

— Падре, — насмешливо прохрипел Норман, — язычник узрел своего бога!

Но тут корабль опять качнуло, вопль умолк, и все увидели, как Уни скрестил руки на груди, наклонился, вывалился из своего дощатого гнезда и, распустив по ветру длинные седые пряди, упал в волны.

И тут все смешалось. Гардары, забыв про Гусу и про Нормана, бросились к вантам, веревочным лестницам и стали из последних сил карабкаться по ним вверх, вглядываясь в гладкую выпуклую линию горизонта и уже как бы различая над ней плоскую темную туманность близкой земли.

Падре рухнул на колени и, воздев руки к небу, стал благодарить Господа за то, что тот избавил несчастных от мучительной смерти и после всех ужасов корабельной преисподней привел их к обетованной земле.

Гребцы в трюме, услышав шум, выстрел и суматоху на палубе, тоже страшно забеспокоились и, бросив весла, стали кричать и звенеть цепями.

И только Гуса продолжал неподвижно лежать на палубе, прижав ладони к животу и глядя на растекающуюся перед ним лужу темной крови.

— Земля? — спросил Дильс, не выпуская шею Нормана.

— Да, — сказал Эрних, — земля!

— Скажи, чтобы он отпустил меня, — прохрипел Норман, скосив глаза на Эрниха.

— Чтобы ты опять заковал его, а потом продал какому-нибудь мерзавцу? — спросил Эрних. Он уже отбросил на доски палубы дымящийся пистолет и теперь склонился над Гусой.

— Никто не знает здешних рифов и мелей лучше меня, — продолжал Норман, — и если мы с ходу налетим на подводную скалу, то всех, кому удастся добраться до этих гостеприимных берегов, забьют в колодки здешние торговцы живым товаром!

— Что вы скажете по этому поводу, падре? — спросил Эрних, осторожно отводя ладони Гусы от кровоточащей раны.

— Норман прав, — ответил священник, — теперь даже я своими старческими глазами различаю темную полоску суши и вижу перед ней белую ленту прибоя!

— Это риф! — хрипло крикнул Норман. — Это Большой Риф! Пустите меня, если вы хотите остаться в живых!

— Дильс, отпусти его! — приказал Эрних, не поднимаясь с колен. — А сам собери пистолеты, клинки и вместе с падре спустись в трюм и освободи пленников!

Воин быстро снял с шеи Нормана висящий на блестящей цепочке ключ, провел его по палубе до самой мачты, отпустил, а сам вернулся к куче оружия, завязал ее в узел, отнес в капитанскую каюту, вышел, запер за собой дверь и ключ повесил себе на шею. Но Эрних не видел всего этого, не видел, как узкой гибкой тенью выскользнула из капитанской каюты Сафи, и почувствовал ее близость лишь тогда, когда она положила руку ему на плечо и что-то взволнованно и жарко зашептала на незнакомом языке.

— Да-да, — наугад ответил он по-гардарски, — я постараюсь, он не умрет…

Говорил и осторожно погружал пальцы в маленькую круглую ранку на темной, как ореховая кора, коже. Гуса уже не стонал. Он лежал на спине и неподвижными глазами смотрел на верхушки мачт, на реи, где размеренно двигались черные маленькие фигурки матросов, убиравших лишние паруса. Из распахнутого смердящего отверстия люка доносился звон цепей, слабая ругань, вздохи и стоны ошалевших от неожиданной свободы каторжников. Норман сам крутил тяжелое колесо штурвала и хрипло, яростно выкрикивал короткие морские команды. Но все эти звуки покрывал жаркий прерывистый шепот Сафи: «Спаси его! спаси его! спаси его!..»

Эрних нащупал твердый шарик пули у самого позвоночника, двумя пальцами, словно птичьим клювом, захватил его и вытащил на свет из темного, наполненного кровью отверстия раны. Но сама рана так и оставалась открытой, несмотря на то, что Эрних проводил над ней расправленной ладонью и слегка прикасался к ее краям кончиками пальцев. Он все ждал, когда над темной пульсирующей ямкой забегают прозрачные голубоватые огоньки, когда подушечки пальцев начнут покалывать тонкие невидимые иголочки, но вместо этого со страхом и жалостью видел, как сереет и холодеет, несмотря на знойную духоту, кожа умирающего. Сквозь частую крупную решетку ребер он видел, как бессильно сжимается пустеющее сердце, как опадают стенки ведущих к нему трубок, лишенные крови, свободно и беспорядочно разливающейся в запутанном пространстве между внутренностями.

— Господи, помоги мне спасти этого несчастного! — вдруг зашептал он словами падре. — Ибо ничем другим не смогу я искупить свою вину в этом невольном убийстве!

Но сердце дрогнуло в последний раз, по телу Гусы короткими волнами пробежали редкие судороги, и в остекленевших навсегда глазах застыло двойное отражение креста, образованного верхушкой мачты и короткой верхней реей с зарифленным парусом. По приказу Нормана матросы убрали все прямые паруса, корабль накренился и теперь шел под углом к волне, бившей в высоко задранный борт и захлестывавшей овальные отверстия уключин, из которых во все стороны торчали брошенные каторжниками весла. Сами каторжники, поднявшись на палубу, сперва беспорядочно расползлись по ней в поисках редкой спасительной тени, но матросы, убрав паруса и спустившись вниз, где уговорами, а где и пинками заставили еще не привыкших к свободе людей перебраться к высоко задранному наветренному борту, дабы слабым весом изможденных человеческих тел противостоять ровному напору неутомимой стихии.

Гуса был мертв. Эрних выпрямился, с трудом удерживаясь на дрожащей скрипящей палубе. Сафи лежала у его ног, уткнувшись лицом в грудь покойника, и вздрагивала от беззвучных рыданий. Норман передал штурвал рябому широколицему матросу с кольцом в ухе, перебежал на нос корабля, выпрямился во весь рост в своей тонкой белой рубашке, трепещущей на стремительном ветру, и резкими короткими взмахами рук стал подавать команды. В свисте ветра уже стал явно различаться грохот близкого прибоя. Матросы, гардары, каторжники — все навалились спинами на задранный борт и сквозь грубую паутину снастей устремили взгляды на рваную и ослепительную пенную полосу, клокотавшую меж крупных белых клыков, наподобие бороды морского бога, угодившей в акулью пасть. Дальше, за этой бешеной полосой, простиралась чистая изумрудная лагуна, подернутая мелкой, едва различимой рябью, и Норман, глядя вперед и порой взмахивая просторными кружевными рукавами, вел корабль к узкому стремительному протоку в эту благословенную заводь. Матросы, совершенно забыв о голоде, жажде, усталости, как завороженные следили за сверкающими на его пальцах перстнями; порой двое-трое из них срывались с места, стремительно взлетали по снастям и, переменив положение парусов, тут же соскальзывали вниз и припадали спинами к борту. Падре рухнул на колени у подножия прикрепленного к мачте креста и, широко раскинув по сторонам полы выцветшей лиловой сутаны, громко и яростно выкрикивал слова молитвы, осеняя себя широкими размашистыми крестами. Рев прибоя со страшным шумом вливался в уши Эрниха, корабль кренился, дрожал и трещал по швам, но какая-то неведомая сила удерживала его от падения в оскаленную белозубую пасть гигантской каменной акулы. Эрних видел, как Норман укрощает и направляет эту слепую силу, то вскидывая, то бросая вниз обрамленные кружевами и унизанные перстнями кисти. Ярость стихий, казалось, не пугала, а наполняла и заряжала ответным бешенством его гибкое тело, исполнявшее некий магический танец перед большой резной статуей женщины, раскинувшей над темными валами и провалами серебристо-серые крылья.

Но вот Норман резко выпрямился, оглянулся, тряхнув огненными кольцами кудрей, вскинул вверх обе руки и зашелся беззвучным, потонувшим в реве прибоя хохотом. Матросы, словно стая белок, бегущих от низового болотного огня, сорвались с места и стали карабкаться по снастям, раскачиваясь в шквальных порывах ветра.

— Глотка! Глотка! — вопил Норман, указывая перстнем с крупной жемчужиной вперед, в узкий стремительный пролив между двумя черными каменными идолами, отвесно торчащими из воды и обратившими к бездонному небу блестящие влажные глазницы, залитые светом Синга. Широкие, выставленные вперед ладони идолов были наполнены какой-то белой массой, напоминавшей россыпи пустых раковин на берегу ручья.

Норман бросил вниз белые крылья кружевных рукавов, матросы на реях дружно охнули, согласным движением распустив узлы, и тяжелые полотнища прямых парусов начали одевать мачты, забирая ветер в свои обширные полости. Рулевой стал быстро перебирать рукоятки штурвала, корабль развернуло и стремительно понесло в узкий проход между черными носатыми идолами. Норман вскочил на спину деревянной женщины, встал, упершись ногами в раскинутые крылья, поднял над головой изящную бледную ладонь и стал указывать путь, чуть поводя в воздухе крупными сверкающими камнями перстней.

Каменные стражи приближались, белые пирамиды в их широких, сведенных вместе ладонях распадались на отдельные песчинки, эти песчинки увеличивались до размеров небольших выщербленных жемчужин, и вдруг все увидели, что идолы держат перед собой груды человеческих черепов. Грубо вырубленные каменные лбы, толстые гребни бровей, широкие плоские ямы глазниц, скошенные торцы скул, щеки, крылья ноздрей — все было покрыто бурыми шершавыми натеками засохшей крови. Некоторые черепа еще сохраняли клочья волос, обрывки кожи, но их глаза были уже выклеваны птицами, неподвижно сидевшими на толстых окончаниях чуть согнутых каменных пальцев идолов. Но все это промелькнуло по обоим бортам в один миг; широкая струя прилива устремилась меж двух клокочущих пенных столбов, увлекая корабль, и без того гонимый напористым ветром, в обширную спокойную лагуну, окруженную густыми зелеными зарослями.

Ветер внезапно стих, как будто заслоненный мерцающими всполохами прибоя. Паруса обвисли, на реях широкими пожухлыми листьями. Норман повернул голову; его черные глаза горели мрачным торжеством, не замутненным никакими страхами и сомнениями. Все оцепенело молчали, и даже матросы зависли на реях, неподвижно чернея на фоне обвисших парусов. Первым нарушил тишину падре.

— Норман, — негромко воскликнул он, поднимаясь с колен, — это не Сатуальпа!

— Вы правы, святой отец, — небрежно отозвался тот, устроившись между крыльями деревянной женщины и набивая трубку, — мы сбились с курса!

Норман усмехнулся, раскурил трубку и выгнал из ноздрей две густые струи желтого дыма.

— Ты лжешь! — затрепетал падре. — Ты лучший кормчий из всех, кого я когда-либо встречал! Легенды о твоих отчаянных плаваниях давно странствуют по всем кабакам побережья, и толпы твоих жалких подражателей без следа пропадают в неведомых широтах, соблазнившись мифическими сокровищами, указанными на засаленных тряпичных картах, купленных за сумасшедшие деньги в лавках припортовых старьевщиков.

— Неужели, падре, вдобавок ко всем моим грехам, вы взвалите на меня вину за гибель всех безумцев, которые, наслушавшись глупых сказок, копаются в сундуках старьевщиков, а потом прокладывают курс по чернильным или кровяным разводам на носовых платках?

— Но на некоторых из этих платков находили твои метки!

— Да что вы говорите! — удивился Норман. — Впрочем, если пьешь в кабаках со всякой прибившейся на дармовщинку сволочью, то порой наутро недосчитываешься в карманах не только платков, но и кое-чего посущественнее!

— О! — воскликнул падре. — Рассказывай басни кому-нибудь другому! Этим невинным детям природы или еще каким-нибудь наивным простакам, никогда не видевшим, как ты режешь глотки и вспарываешь животы болванам, едва осмелившимся прикоснуться к кожаному мешочку на твоем поясе!

— О Боже! — всплеснул руками Норман. — Выходит, я не вправе защитить от грязных алчных рук свои жалкие гроши, врученные мне Божественным промыслом!

— И свой промысел ты еще называешь Божественным!? — крикнул падре, потрясая над головой сжатыми кулаками.

Норман ответил не сразу. Он вынул трубку изо рта, неспешными движениями выколотил на серое крыло тусклый зернистый пепел, сдул его и, проследив глазами полет рассеянного черного облачка, устремил взгляд на нефритовую поверхность воды за бортом корабля. Над палубой повисла тишина, окаймленная приглушенным рокотом прибоя и волнами пробегавшим шумом листвы по берегам лагуны.

— Падре! — громко и взволнованно прошептал Норман, не отрывая глаз от воды. — Взгляните за борт!

Падре, путаясь ногами в складках сутаны, сделал несколько шагов, перегнулся через борт, сверкнув на солнце гладко выбритым кружком на темени, и посмотрел вниз. Несколько мгновений его фигура оставалась неподвижной, затем он медленно выпрямился и повернул ко всем бледное, искаженное судорогой лицо.

— Что это? — прошептал он трясущимися губами. — Преисподняя? Страшный Суд?

— Платки, святой отец, — презрительно процедил Норман, — всего лишь жалкие тряпки, кое-как перепачканные печной сажей и кровью!

— Так, выходит, ты все знал заранее? — с ужасом воскликнул падре.

— Скорее догадывался, — сказал Норман, вновь устремляя взор в зеленоватую глубь лагуны, — но, можете мне поверить, те, кто, расстелив на ладони грязный платок с моим фальшивым гербом и размытыми очертаниями Архипелага, достигли этого райского уголка, были вполне достойны своей участи!

— Кто ты, чтобы решать, кто и какой участи достоин?

— Я? — Норман вновь поднял голову. — Человек, разве что чуть более удачливый, нежели прочие… Пока.

И Норман простер ладонь над водной гладью, как бы призывая всех взглянуть через борт и увидеть в глубине то, что так напугало падре.

Матросы и гардары, отупевшие от голода, жажды, жары и томительного многодневного плавания, опасливо перегнулись через борт и застыли, завороженные открывшимся зрелищем. Следом за ними потянулись те, кто не понял ни слова из разговора Нормана и падре, и так же замерли, не в силах издать ни единого звука.

Эрних подошел последним, оставив Сафи, склонившуюся над телом Гусы. Он слегка потеснил плечом припавшего к борту Бэрга, посмотрел вниз и сквозь прозрачную голубоватую толщу воды отчетливо различил на дне длинный корабельный остов, слегка завалившийся набок и пестревший рваными темными пробоинами. Чуть подальше выступала из мглы глыба еще одного корабля, оплетенного водорослями и грубой паутиной снастей, свисающих с накренившихся мачт. А по всему дну, насколько хватало глаз, были беспорядочно разбросаны затонувшие обломки досок, торчали из песка якоря; ребра шпангоутов, обглоданные прилипшими полипами, держали в своих объятиях реи, обернутые истлевшими парусами. И там, в дебрях этого корабельного кладбища, глаза Эрниха различили множество человеческих костей вперемешку с золотыми пластинками, кольцами, причудливыми фигурками зверей, отчетливо выступавшими на фоне темно-зеленых пятен придонного лишайника. Но больше всего Эрниха удивило и напугало то, что у человеческих скелетов не было черепов и лишь кое-где белые клетки ребер венчали золотые маски с темными дырочками для глаз.

— Золото! Золото! — исступленно выкрикнул кто-то.

Следом за воплем раздался громкий всплеск, и один из гардаров устремился ко дну, разгребая ладонями прозрачную толщу воды и плавно шевеля лохмотьями одежды. Но не успел он преодолеть и половины пути, как из-за корабельного остова появилась акула. Она описала в воде широкий круг, отбрасывая на золотые пластинки длинную перебегающую тень, перевернулась на спину, и в тот миг, когда пловец коснулся ладонью торчащего из песка шпангоута, широко распахнула пасть и вцепилась ему в бок. Вода окрасилась кровью, и в ее мутном клубящемся облаке мгновенно исчезли и хищник, и его жертва. Тут же из-под корабельного дна мелькнула тень второй акулы, затем третьей, и вскоре целая стая гибких темных тел заметалась в кровавом облаке, колотя по воде своими мощными хвостами. Когда муть рассеялась, человека уже не было, и только акулы все еще продолжали кружиться в плавном танце, толкая широкими плоскими носами остатки окровавленного тряпья.

Кто-то вскрикнул. Кто-то глухо, сдержанно выругался. Падре забормотал заупокойную молитву, перебирая пальцами деревянные четки, почти затерявшиеся на груди среди складок одежды.

— Ну что вы уставились? — послышался зычный, насмешливый голос Нормана. — Чем вы отличаетесь от этих гнусных кровожадных тварей? Еще день-два, и вы бы стали бросать жребий: кто сам вскроет себе вены и даст вам присосаться к его костлявым запястьям! Вы правы, падре: человек слаб! А ваш Бог… Где он, ваш Бог? Быть может, с ними?

Норман размашистым жестом указал на покатые спины двух идолов при входе в лагуну. Они были изрублены широкими ровными ступенями, поднимавшимися от самой воды до плоских площадок, венчавших головы каменных богов. И там, на этих площадках и ступенях, наподобие стаи птиц на голых скалах, неподвижно застыли человеческие фигурки. Их головы были украшены яркими, торчащими в разные стороны перьями, голые и красные, как обожженная глина, тела пестрели крупными разноцветными узорами, а руки сжимали высокие копья с густой волосяной опушкой в основаниях длинных извилистых наконечников.

— Земля Пакиах! — раздался чей-то истошный вопль. — На весла! на весла! Если мы хотим унести отсюда ноги!..

Но никто не двинулся с места. Все как зачарованные смотрели на идолов; в тишине вяло полоскались над головами обвисшие паруса, а над каменными площадками, как две колонны, возносились к небу бурые дымные столбы, не колеблемые порывами ветра. Затем из недр истуканов донесся гулкий грохот, лязг, вода в проливе зарябила, вспенилась, и из пены, переливаясь искорками солнечной влаги, поднялась и протянулась над поверхностью толстая золотая цепь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Земля Пакиах

Глава первая

ПРЕДСКАЗАНИЕ

Огненный шар солнца, перевалив через вершину крайней пирамиды, медленно погружался в лиловое предзакатное марево. Божественное светило проходило через знак Черепахи, и это был самый жаркий месяц года Тха — небесного посланца, совершившего грех перед богами и наказанного за это вечной неутолимой жаждой. Тха являлся в землю Пакиах один раз в двенадцать лет, и жрецы, тщательно следившие за небесным круговоротом и полированными камнями выкладывавшие на поле перед тремя пирамидами звездные знаки, всегда точно предсказывали, сколько маиса соберут в этот год люди Иц-Дзамна.

Храм Иц-Дзамна, поблескивавший густой порослью граненых белых колонн, возвышался над Городом, поставленный на плоской вершине ступенчатой пирамиды. Одной стороной пирамида как бы срасталась с подножием гигантской горы, чья вершина вечно курилась прозрачным синеватым дымком. Три другие стороны широкими плоскими уступами спускались в долину, где в окружении бурых выжженных полей раскинулся сам Город. Обычно в предзакатные часы он бывал многолюден: жены в сопровождении рослых рабов торопились на рынок, номы воинов, ритмично потряхивая пышными султанами из перьев и конских хвостов на сверкающих шлемах, маршировали по трем главным улицам, чтобы сменить дневную стражу у подножия пирамид. Навстречу им с огромными плетеными корзинами на головах спешили торговцы рыбой, рубщики тростника вели в поводу навьюченных длинными связками зеленых стеблей гуанако, и животные, поворачивая на длинных шеях свои изящные головы, губами обрывали острые копьевидные листья. Вяло переставляя измученные долгим переходом ноги, плелись цепочки пленников, предназначенных в жертву Иц-Дзамна. Фрески и надписи на стенах подземного храма, чьи переходы, залы и галереи запутанным лабиринтом пронизывали скалу в основании пирамиды, говорили, что когда-то соседние племена пошли войной на людей Иц-Дзамна, но бог защитил свой народ, и с тех пор в благодарность ему ежедневно приносились живые человеческие сердца. Это происходило на жертвенном камне у подножия каменной плиты, на которой искусные камнерезчики изобразили все, что было так дорого людям племени. Здесь были початки маиса, переплетенные стеблями сладкого тростника, морды и лапы лесных и болотных зверей, питающих людей своей священной плотью и дающих им свои шкуры, защищающие от ночного холода и от стрел и копий врага. А над вершиной плиты, нависая крутым лбом, широкими скулами и тяжелой выступающей челюстью, смотрел на Город и на далекие, обступившие его пирамиды, сам Иц-Дзамна.

Доставленных в Город пленников всю ночь парили во влажных удушливых банях, затем обтирали благовониями, облачали в широкие, сотканные из тончайшего хлопка одежды, а утром подводили к нижней ступени отвесной каменной лестницы. Ступени были выстланы циновками, сплетенными ночью из свежего тростника, так что босые ступни обреченных могли в последний раз насладиться прикосновением к прохладным увядающим листьям. Подъем был крут, пленникам приходилось так высоко поднимать ноги, что их колени почти касались подбородка. Казалось, что лестнице не будет конца, ибо если кому-то из обреченных хватало сил поднять голову, он видел лишь ровные каменные грани и небо, до белизны выжженное безжалостным солнцем. И вот когда пленник, пройдя сквозь двойной строй жрецов, разрисованных жирными полосами желтой, красной и черной глины, поднимал голову над последней ступенью, его встречал леденящий душу взгляд каменных глаз Иц-Дзамна и его гулкий раскатистый хохот. У обреченного подгибались ноги, но стоявшие на краю площадки жрецы тут же захлестывали его запястья ременными петлями, втаскивали наверх и распластывали на жертвенном камне у подножия божества. Несчастному давали в последний раз взглянуть на солнце, потом Верховный Жрец двумя руками разрывал на нем одеяние, точным и мгновенным движением вгонял под нижнее ребро широкое лезвие жертвенного ножа, запускал в рану руку, нашаривал в лохмотьях легких горячее бьющееся сердце и, вырвав его из груди, бросал к подножию Иц-Дзамна, окропив кровью каменные кружева на его плите. В те времена, когда пленников было много, жертвоприношение порой затягивалось до вечера, пока сами жрецы не дурели от запаха крови, а перед плитой не вырастал пологий кровавый холм.

Когда смеркалось и в руках каменных статуй, окружавших центральную площадь Города, вспыхивали факелы, из-под сводов храмов, посвященных младшим богам, выползала на улицы городская чернь: увечные воины, продажные женщины, спившиеся ремесленники, торговцы, разоренные непомерными ставками ростовщиков, мелкие воры, весталки, утратившие девственность и при пляшущем свете факелов раскидывавшие магические таблички перед тусклыми взорами впавших в отчаяние людей.

В такие вечера Катун-Ду любил подниматься по вырубленной в скале галерее на верхнюю площадку своей пирамиды. Здесь он отсылал прочь надоевших ему за день телохранителей и, устроившись со скрещенными ногами у подножия жертвенного камня, принимался за наблюдения. Он наслаждался зрелищем плавного кружения ночных небесных светил, составлявших правильные мерцающие фигуры Кондора, Ягуара, Пернатого Змея, Черепахи, Крокодила и Пираньи — небольшой, всего с наконечник копья, рыбки, населявшей узенькие болотные протоки. Насмотревшись на звезды, Катун-Ду вставал и, убедившись в том, что за ним никто не следит, подходил к каменной плите Иц-Дзамна. Здесь всегда стоял едкий удушливый чад перегоревшей крови, питавшей ненасытный и неукротимый дух Высочайшего Покровителя. Катун-Ду ненавидел этот запах; он боялся страшного каменного лика, соединившего в себе множество различных черт: над крючковатым клювом Кондора нависал лоб Ягуара, верхнюю губу широкой и плоской змеиной пасти украшали крупные вывернутые ноздри Крокодила, покрытые каменными перьями и чешуями щеки плавно переходили в массивные бычьи скулы. Но не столько самого изваяния боялся Катун-Ду — за многие годы он привык к его отвратительному облику, к его взгляду, мгновенно вгонявшему в столбняк брошенных на жертвенный камень пленников, — Катун-Ду знал, что, если поток пленников иссякнет до последнего человека, жрецы истопят баню для него самого. Иногда ему даже снились свежие тростниковые циновки, устилавшие ступени, снился пот, заливающий глаза, жрецы с ременными петлями в руках, дикий торжествующий хохот истукана, производимый бычьими пузырями в недрах скалы. Потом его бросали на жертвенный камень, он чувствовал пылающее прикосновение жертвенного ножа и просыпался от собственного крика. Об этих криках аккуратно доносили Толкователю Снов, и когда Катун-Ду в последний день месяца призывал его к себе для Очистительной Беседы, тот так замысловато составлял, казалось бы, самые невинные вопросы, что Катун-Ду однажды чуть не признался в кошмарном видении, выболтав в беспорядочном словесном потоке воспоминание о прикосновении босой ступни к шелестящей тростниковой циновке. И хотя сам Катун-Ду сидел на высоком троне, украшенном литыми золотыми пластинками и крупными, искусно ограненными камнями, а Толкователь стоял на коленях и смотрел на него из-под безбрового морщинистого лба, оба понимали, что это всего лишь пустая уступка условностям древнего ритуала. Ибо стоило Катун-Ду хоть намеком признаться в том, отчего он порой кричит в своих снах, как жрецы тут же объявили бы его Небесным Посланцем. А путь на небеса проходил через недра бездонного Колодца, черная зеркальная поверхность которого даже в самый безоблачный ослепительный полдень отражала бледные мерцающие звездочки.

Впрочем, Катун-Ду и сам знал, что рано или поздно жрецы обуют его в кожаные сандалии на толстой золотой подошве и подведут к самому краю круглой каменной дыры. И тогда ему останется только сделать последний шаг. Но до этого шага Катун-Ду было еще далеко: он еще мог без одышки и вязкой тяжести в ногах подняться по крутым ступеням на верхнюю площадку пирамиды, он еще душил руками священного ягуара и одним ударом меча отрубал голову буйвола во время ежегодных игр в честь Иц-Дзамна — так что пока выдать его жрецам могли только сны.

Катун-Ду наклонился к самому основанию плиты и, все еще морщась от едкого запаха перегоревшей на солнце крови, нашарил рукой плоский продолговатый камень, прикрывавший отверстие небольшого тайника. Он своими руками вырубил это углубление месяц назад, вспомнив все ухватки и приемы простого каменотеса, каким он и был до того момента, когда жрецы, отправив к небесам предыдущего Верховного Правителя, объявили Великие Игры. Все работы прекратились, и даже у подножия Иц-Дзамна перестала литься кровь пленников. Теперь она проливалась на круглой каменной арене в южной оконечности Города, где избранные по жребию мужчины дрались между собой за право подняться на вершину пирамиды и бросить к подножию страшного идола теплое сердце поверженного противника. Так что выбор был, в сущности, невелик: либо погибнуть в схватке, либо подняться на вершину человеческой пирамиды и возвышаться над миром до того мига, когда жрецы преподнесут ему сверток из шкуры ягуара, где он найдет сандалии с тяжелыми золотыми подошвами. Но до этого мига еще можно было жить и жить, и потому погибнуть в схватке, не успев сполна вкусить лучших плодов от древа жизни, было бы глупо.

Рука Катун-Ду нашарила на дне тайника длинную трубку, составленную из двух ровных колен крепкого толстого тростника. Трубка была устроена так, что одно колено плотно входило в круглую полость другого и при этом могло достаточно свободно двигаться в ней. Но удивительнее всего в этой трубке были четыре круглых отполированных стекла, два из которых помещались на свободных торцах тростниковых колен, а два — невидимые — в середине.

Катун-Ду задвинул камнем отверстие тайника, вновь вернулся на свое прежнее место перед жертвенным камнем, снова сел, скрестив ноги, и направил трубку на озаренную факелами городскую площадь. Там безлико шевелилась мелкая и вороватая ночная жизнь: гибкий женский силуэт напористо льнул к тусклым кожаным накладкам караульного солдата, а за его спиной двое бродяг грабили подвыпившего торговца, щекоча ему глотку блестящим лезвием ножа. Мелькнул и пропал красный всплеск факела между колоннами храма Пернатого Змея: это жрецы спешили на свои тайные ночные сборища, которые, впрочем, давно уже перестали быть тайной. Из низкой широкой двери кабака выбросили пьяницу, и он упал на каменную плиту у подножия рогатого и козлоногого человеческого изваяния, захваченного в войне с приморским племенем черро. Пленные черро говорили, что сами захватили эту статую в войне с белыми бородачами, приплывшими на большом парусном корабле. Впрочем, настоящей большой войны не было: обезумевшим от жажды морякам просто послали в дар большие тыквенные кувшины с прохладным настоем сонной травы дзикку. Когда бородачи уснули, черро подплыли к судну на своих плоских бесшумных лодках, связанных из толстого тростника и обтянутых оленьими шкурами, вскарабкались на борт и повязали всю команду. Бородачей принесли в жертву Богам Света и Тьмы, отрубив им головы на макушках каменных истуканов при входе в лагуну, а в днище корабля топорами прорубили дыры и затопили, боясь, как бы духи убитых не уплыли на нем и не привели к берегам черро своих соплеменников.

Но один бородач, как видно, чудом уцелел среди всеобщего побоища. Утренняя стража захватила его на темной улочке, над которой ровными уступами возвышались поставленные друг на друга пакито — жилища бедняков, сложенные из ноздреватых плит ракушечника и покрытые несколькими слоями тростниковых циновок. Впрочем, захватывать бродягу было бы даже странно: тощий и жилистый старик и не думал удирать или сопротивляться. Стражники говорили, что он словно сгустился перед ними из пыльного столба, неярко сияя длинными вьющимися кудрями и редкой серебристой бородой. Да и попробовал бы он куда-нибудь удрать от этих бегунов на своей одной ноге и двух кривых сучковатых подпорках!

Стражники доставили старика в храм Пернатого Змея, куда всегда помещали всяких случайных бродяг, прежде чем жрецы решали их участь. Впрочем, в этом вопросе мудрые толкователи божественных посланий — орлиных полетов, небесных всполохов, расположения человеческих внутренностей, дымящихся перед жертвенным камнем, — не отличались особой изобретательностью. Бродягу ждала жаркая благовонная баня, вырубленная в склоне дымящейся горы, покрывало из тончайшего хлопка, увядающие тростниковые циновки на крутых ступенях пирамиды и короткий точный удар широкого клинка под нижнее ребро.

Но при виде одноногого жрецы пришли в замешательство; по обычаю приносимый в жертву должен был сам совершить восхождение на пирамиду, чтобы Иц-Дзамна не разгневался на то, что ему в жертву приносят тех, кто уже ни на что не годен. Один Толкователь Снов осторожно высказался в том смысле, что странное появление в Городе одноногого бородатого бродяги может представлять некое знамение, а потому старика следует оставить в покое и подождать, пока загадка разрешится сама собой. С ним согласились, и бродяга, каким-то образом понявший, на чем сошлись жрецы, почтительно склонил перед ними пепельную голову, приложил к загорелой до черноты груди длиннопалую жилистую ладонь, повернулся и, опираясь на свои подпорки, заковылял к просветам между колоннами. А ближе к ночи Толкователь Снов призвал к себе одну из бывших весталок, после утраты девственности обратившуюся в жрицу любви при храме Ягуара. Та явилась в назначенное время, и Толкователь до восхода луны прохаживался с ней под плоскими перекрытиями храма, словно поддразнивая своей нарочито невнятной речью укрывавшихся среди колонн осведомителей. А так как до слуха каждого осведомителя все-таки доносились обрывки разговора, то под утро они собрались все вместе для составления полного сообщения владыке Катун-Ду. Вот и сейчас, переводя трубку с городской площади на широкие уступы склона, загроможденные извилистыми рядами бедняцких построек, владыка то тут, то там замечал темные неподвижные силуэты тех, кого почтительно называли «государственными ушами».

В последнее время они все больше утомляли и раздражали Катун-Ду своими бестолковыми доносами. Всюду раздавались тоскливые однообразные жалобы на засуху, голод, на то, что богам покоренных еще их далекими предками племен по обычаю все еще приходится приносить в жертву домашнюю птицу, от которой принесшему достаются только желтые чешуйчатые лапы, а все остальное отходит жрецам. Смутно доносили о том, что Толкователь Снов со всех сторон опутал одноногого бродягу своей паутиной, сотканной из потухших взглядов бывших весталок, ставших жрицами любви. Эти несчастные, доведенные почти до бесчувствия грубыми случайными ласками ночных бродяг и воинов, возвращающихся из дальних походов, доносили Толкователю о каждом шаге старика. Жрицы любви жили в щелястых камышовых шалашиках, расставленных по всему Городу, и как бы передавали бродягу по цепочке, следя за ним сквозь просветы между тростинками. Доносили и то, что вечерами старик вдруг неожиданно пропадал из виду, словно проваливаясь в мутное беловатое, невесть откуда налетевшее облачко. Муть рассеивалась, а к утру вновь сгущалась перед каким-нибудь из камышовых жилищ, и старик, возникший из облачка, выбрасывал на камни мостовой свои подпорки, пугая размякшего от ночных ласк солдата.

Когда Толкователю Снов доносили об этих странных исчезновениях и появлениях бородатого бродяги, он только насмешливо щурился, приспуская тонкие угловатые шторки век, а потом принимался весьма серьезно и внимательно расспрашивать доносителя о его здоровье и о болезнях его предков и родственников. При этом Толкователь напускал на свое обычно непроницаемое лицо выражение такого искреннего сострадания, что доноситель совершенно забывал о сути и смысле первоначального разговора. Старые солдаты начинали жаловаться на свои раны, на мизерные выходные пособия, на жадных шлюх и бесстыжих кабатчиков, вытряхивающих из них и эти скудные гроши.

— А что еще остается в жизни старому воину, кроме дряхлой морщинистой шлюхи и кувшина прохладной чичи! — сокрушался изрубленный шрамами и исколотый татуировками ветеран, перебирая на груди ожерелья из высушенных человеческих пальцев.

— Ты прав в своем гневе, почтеннейший, — кивал головой Толкователь, — мои уста перенесут твои слова в уши Владыки!

Ветеран со скрипом сгибал опухшие натруженные колени и припадал к стопам Толкователя, подставляя ему пыльные растрепанные перья старого шлема. Толкователь раздвигал перья, благословлял старого воина плевком в темя, и тот, почтительно пятясь, доходил до каменной лестницы, ведущей к широкому круглому отверстию в потолке исповедальни. Когда он поднимался по ступеням и исчезал в светлом проеме, Толкователь значком отмечал на глиняной карте Города место появления или исчезновения старика, а затем, прикрыв крошечные храмики и пирамиды покрывалом из шкур ягуара, призывал к себе следующего доносителя.

Картина выходила невразумительная, а точнее, не выходила никакая. Старик исчезал и возникал наподобие стаек мелких ночных кровососов, вылетающих под вечер из щелей между камнями и беспорядочно снующих в холодеющем воздухе площадей и переулков. Иногда он проводил ночь в каком-нибудь кабаке, но и здесь за ним нельзя было заметить каких-либо особенных пристрастий к заведениям того или иного пошиба. А так как с некоторых пор высочайший Указ об установленных местах стал соблюдаться настолько небрежно, что как бы и вовсе утратил свою силу, то старик, как, впрочем, и любой городской бродяга, мог переступить порог самого шикарного заведения, сдав, конечно, привратнику все имеющееся при себе оружие. Но оружия одноногий не носил, а на его подпорки Указ не распространялся, хотя о том, что старик пользуется ими не только при ходьбе, Толкователь догадался, когда, отчаявшись в слежке, попробовал подослать к нему убийц — трех отчаянных, изувеченных палачами каторжников, доставленных из каменоломен именно по этому случаю. Вооруженные мечами, они настигли старика в одном каменном тупичке и стали неторопливо и даже как-то небрежно загонять его в угол. Но первый же выпад кончился тем, что меч раскололся о каменную стену, а нападавший захрипел, наткнувшись горлом на выставленную стариком подпорку, и рухнул в пыль у стены, судорожно хватая воздух изуродованным ртом. Второй, все норовивший зайти сбоку и ударом камня в подпорку сбить старика с ног, даже не успел заметить мгновения, когда одноногий развернулся к нему и, резко бросившись вперед, так стукнул в его клейменый лоб единственной пяткой, что каторжник отлетел прочь и, грохнувшись спиной о камни мостовой, испустил дух. Третий не стал искушать судьбу и, бросив в старика свой тяжелый короткий меч, пустился бежать из тупичка, едва удерживаясь от вопля леденящего ужаса.

— О почтеннейший! — залепетал он, скатившись по лестнице в исповедальню и падая в ноги Толкователю. — Я ни разу не видел столь совершенного мастерства в столь хилом и увечном теле. Пощади меня!

Толкователь Снов поднял руку; по этому знаку от стен исповедальни отделились две высокие темные фигуры в кожаных панцирях, плотно облегавших сухие узловатые переплетения мышц и сухожилий. Один из них разжал бедняге челюсти, а другой молча просунул между зубами твердые, как камень, пальцы и с чмокающим звуком вырвал короткий извивающийся язык. Потом они подтащили обмякшего, булькающего горлом каторжника к небольшой квадратной нише в стене, умелыми руками затолкали туда слабо сопротивляющееся тело и заложили проем тяжелой шероховатой плитой.

Сделав свое дело, безмолвные фигуры опять отступили к стенам, точнее, к противоположным сторонам широкого каменного кольца, внутри которого и была устроена исповедальня, накрытая косо поставленными и плотно пригнанными друг к другу половинками бревен. Толкователь поправил смолистый факел, сдернул с глиняного макета шкуру ягуара, отметил золотым кружком место неудачного покушения, зачерпнул из подвешенной к потолку корзинки пригоршню мягкой сырой глины, размазал ее по стене и острой палочкой нанес на податливую поверхность два ряда замысловатых значков. Он сам придумал этот способ отмечать события жизни и день ото дня совершенствовал его, чувствуя, что расположенные в определенной последовательности клинышки, крючки и изогнутые линии, отдаленно напоминавшие очертания людей, животных и прочих предметов, как бы подчиняют своей воле прихотливое течение окружающей жизни. Но на этот раз палочка как будто перестала ему повиноваться: свежеоттиснутые значки не застывали в заданных положениях, а мелкими червячками переползали с места на место, складываясь совсем не в ту картину, которую хотел изобразить Толкователь Снов.

Он вновь протянул руку к подвешенной корзине, накренил ее, зачерпнул еще одну пригоршню глины, размазал ее поверх подсыхающей надписи и опять стал наносить на влажную податливую поверхность острые неглубокие насечки. Косой крестик, опрокинутая бородка молодого маисового початка, двойной штрих дороги, круто заваленная вбок скобочка с расходящимися лучиками — бродяга старик. Катун-Ду в виде большого прямого креста с когтями ягуара в концах поперечин и солнечным нимбом на верхушке. Изобразил выжженное солнцем поле и недавнее нашествие злых крикливых птиц инду, перетоптавших редкие побеги и едва не расклевавших сухие неполные початки. Птицы с незапамятных времен считались священными, и потому их не убивали, а прогоняли грохотом тыквенных шаров, наполненных круглыми мелкими камнями. Шары, разукрашенные знаками Пернатого Змея, с силой бросали в ровные твердые желоба между бороздами, а потом шли следом по полю и собирали пестрые радужные перья, брошенные перепуганными убегающими инду. А вскоре после их нашествия Огненная Гора над пирамидой Иц-Дзамна выбросила тучу пепла, но ветер, вместо того чтобы накормить пеплом истощенные террасы в окрестностях Города, отнес и рассеял тучу над землями воинственных лесных племен джибю. Эти дикари, больше похожие на голых бесхвостых лесных обезьян, чем на людей, сами ничего не выращивали, но, когда в окрестностях Города начинался сбор урожая, собирались в большие стаи и нападали на рабов, по тропам переносивших на головах огромные корзины обмолоченного и провеянного маиса.

Толкователь Снов выставил значки всех этих зловещих знамений в высокий столбец между знаками старика и Катун-Ду. Чуть в стороне обозначил покушение и гибель всех троих подосланных убийц. И вдруг увидел, как последние значки сами по себе переползли в столбец зловещих знамений, а между стариком и Катун-Ду поперек столбца сама собой отпечаталась зигзагообразная линия каменного лабиринта. Толкователь нахмурился и смазал ладонью влажные значки, вдруг напомнившие ему запутанные узоры птичьих следов на речной отмели. Старые весталки предсказывали по ним высоту воды в месяц дождей, а жрецы определяли место возведения плотины. Плотину строили рабы, они же прорубали в мягком камне пологих склонов извилистые каналы-водоотводы, по которым вода из наполняющегося хранилища устремлялась на широкие ровные террасы в окрестностях Города. Но не только каналами был источен рыхлый пористый камень двух огромных холмов, во впадине между которыми опрокинутым термитником гудел и копошился Город. Все пирамиды, храмы, исповедальни, кабаки сообщались между собой сложной запутанной сетью галерей, коридоров, а то и просто длинных узких нор, куда с трудом протискивался взрослый мужчина. Толкователь с легким неясным беспокойством представил себе, как старик ночами поднимается по сухим прохладным коридорам к подножию Иц-Дзамна, и пожалел о том, что слишком быстро смазал ладонью глиняный рисунок. Он хотел еще раз внимательно всмотреться в извилистую линию между стариком и Катун-Ду и убедиться в том, что она действительно сама собой пропечаталась на глине, а не была нанесена его собственной рукой в состоянии легкого головокружительного опьянения тонким белым порошком, так приятно охладившим горячие трепещущие ноздри Толкователя в тот миг, когда каменная плита навсегда погребла под собой изувеченного каторжника.

Рука Толкователя нашарила короткую тростниковую трубочку, затерянную среди чеканных золотых пластинок, крупной чешуей покрывавших складки кожи на его дряблой морщинистой груди. Пальцы слепыми привычными движениями вынули деревянную затычку, и из круглой темной дырочки на широкий плоский ноготь большого пальца потекла легкая серебристая струйка. Толкователь отпустил тростинку, через плечо покосился на безмолвные силуэты по обеим сторонам каменной лестницы и, поочередно зажав обе ноздри, всем духом потянул в себя драгоценную пыльцу. Пьянящий живительный холодок просочился в виски и широкими щупальцами стал охватывать расслабленный, уставший от темных предчувствий мозг Толкователя. Он наполовину прикрыл глаза треугольными шторками век и, медленно подгибая под себя ноги, опустился на пол перед шероховатым закруглением стены. Теперь уже не столбцы оттиснутых на глине значков, а целые картины поплыли перед его затуманившимся взором. Впрочем, взгляд его мог показаться мутным лишь со стороны, сам Толкователь видел себя острым созерцателем, сидящим на дне собственного черепа и наблюдающим пеструю людскую суету на внутренней поверхности лобной кости.

Сейчас перед его взором выступила из непроницаемой тьмы прошлого просторная городская площадь, еще не застроенная храмами и не заставленная истуканами покоренных или уже уничтоженных на жертвенном камне племен. На ступенях, охвативших площадь широким плавным полукольцом, с каменными лицами восседали вожди, старейшины, воины, жрецы, охотники и земледельцы разных кланов, когда-то составлявшие Большой Род Черного Орла. В узких щелочках глаз Толкователя пестрыми стайками заметались оперенные шлемы, когтистые лапы пум, ягуаров, койотов, свисавшие с плеч на широкие татуированные груди, в ушах раздался мерный согласный перестук ладоней и стоп, отбивавших сложный многоступенчатый ритм, в котором люди каждого клана держали свой неповторимый рисунок. А в центре площади на гладко вытесанном камне возвышалась величественная неподвижная фигура Певца, одетая в широкий, свободно ниспадающий плащ. Лицо его было сплошь закрыто литой золотой маской с расходящимися во все стороны лучами. Маска улыбалась распяленным губастым ртом, выкрикивавшим слова, половину которых Толкователю было не разобрать. Но из оставшейся половины он понял, что Певец поет о людях, приплывших со стороны восходящего солнца и поднявшихся вверх по реке на больших парусных лодках. Люди были бородатыми, сильными и бесстрашными. Со своих лодок они обрушивали на становища вихри огненных стрел, а затем приставали к берегам и бросались вперед с короткими копьями и широкими тяжелыми мечами, разрубавшими человека от плеча до паха. В бою они признавали только смерть и потому вырезали становища до последнего человека. Так, неукротимые и неистребимые, они поднимались вверх по реке, пока не остановились на ночевку в трех полетах стрелы от плотины, перекрывавшей узкое извилистое ущелье. И тогда воины клана Длиннозубого Бобра взяли в зубы длинные камышины, погрузились в воду у подножия плотины и долотами перерубили основания свай. Они погибли, но вода, хлынувшая в ущелье с камнями и бревнами, смыла ночную стоянку и в щепки размолотила парусные лодки страшных пришельцев.

— Лишь одному из них удалось спастись, — выкрикивал Певец сквозь темную дыру в сверкающей маске, — и сейчас он предстанет перед нами!

Толкователь увидел, как на каменную плиту поднялся высокий жилистый человек в ссадинах и кровоподтеках. Его сильный мускулистый торс был перехвачен широким кожаным поясом, от которого на четыре стороны расходились крепкие веревки, каждый конец которых удерживали два воина из клана Каменной Черепахи. Человек смотрел прямо перед собой спокойным взором почти бесцветных глаз, а когда из просвета между тучами вдруг брызнуло солнце, поднял руку и чуть приспустил на брови кожаный ремешок, перехватывавший длинные желтые волосы. Все стали кричать, что пленника надо принести в жертву, что его надо побить камнями, поразить копьями, расстрелять из луков, — Толкователь не знал многих слов, но по лицам и трясущимся на шлемах перьям понимал все.

И тогда заговорил вождь клана Пятнистого Ягуара. Он сказал, что страшным пришельцам помогала некая неведомая сила и что если они сейчас расправятся с пленником, пользуясь его беспомощностью и беззащитностью, то сила эта так и останется неразгаданной.

— Сбросьте с него путы! — выкрикнул он.

В воздухе просвистели четыре стрелы, и их плоские наконечники перерубили веревочные узлы на кожаном поясе пленника.

И тогда на каменный помост начали подниматься один за другим вожди кланов. У каждого было два острых длинных ножа. Один из ножей вождь клал перед пленником, но тот каждый раз ногой отбрасывал клинок в сторону и только выставлял вперед чуть согнутые в локтях руки. Однако эти руки творили чудеса. Причудливый узор их стремительных непостижимых движений напоминал Толкователю полет сверкающей птички килбри, которая никогда не опускается ни на землю, ни на ветку, но рождается из воздушного плода орайи и умирает на лету, питаясь цветочным нектаром. Пленник знал, что его жизнь будет недолгой, и потому отстаивал ее с бесстрастной стойкостью человека, уже переступившего черту, отделяющую Свет от Тьмы. Его ладони рассекали воздух гибкими молниеносными движениями Великого Каменотеса, порой сотрясавшего широкие плоские скалы и вырубавшего из них огромных причудливых идолов, грозно выставлявших в небо свои черные зазубренные шлемы. Но пленник высекал своих невидимых идолов прямо из воздуха и, плавно взлетая над площадкой на полусогнутых ногах, мгновенными толчками расправленных ладоней направлял их на противника, опрокидывая его на спину. Брошенные в него ножи не достигали цели и лишь порой слегка касались гибкого жилистого торса, оставляя на коже тонкие алые порезы.

Вожди кланов поднимались на каменный помост, но один за другим падали в сухую пыль площади с переломленными хребтами. И лишь когда последний из них, Круторогий Буйвол, сбросив радужный шлем, стал кругами ходить вокруг пленника, широко расставив оплетенные мышцами руки, Толкователь увидел, как Пятнистый Ягуар поднес ко рту длинную камышовую трубку. Круторогому Буйволу удалось-таки дотянуться до пленника и ухватиться рукой за его кожаный пояс. Бойцы замерли, тяжело переводя дыхание, и в этот миг из камышовой трубки вылетела короткая легкая стрелка. Пленник как бы затылком увидел ее приближенье и стал заваливаться на спину, увлекая за собой Круторогого Буйвола. Но острие стрелки уже впилось в туго натянутую кожу между шейными позвонками, и предсмертных сил пленника хватило лишь на то, чтобы пальцами вырвать из мускулистой шеи врага его хрупкое горло, напомнившее Толкователю ободранную змею.

На плоское каменное возвышение вновь поднялся Певец. Он встал над сцепившимися в смертельном объятии телами, обернулся к Пятнистому Ягуару и, прикрыв лицо золотой маской, провозгласил его Повелителем всех кланов, утративших своих вождей в смертельном поединке с бородатым пришельцем. И здесь картина стала расплываться перед глазами Толкователя Снов; снова проступил из волокнистой зеленоватой мглы пустоглазый ракушечник стены, слабо озаренный чадящим факелом, тело затопил сухой лихорадочный озноб, а в беззащитный мозг тревожной иглой вонзилась мысль о связи между стариком и далеким пленником, убитым отравленной стрелой. Все, конечно, могло быть и не так, но, вслушиваясь в таинственные крики, блуждавшие по запутанным лабиринтам в каменной утробе скалы, Толкователь догадывался, что когда-то вожди кланов были собраны на городской площади и коварно умерщвлены Пятнистым Ягуаром. Несколько раз из непроницаемого мрака подземных переходов возникали перед Толкователем немые призраки, пугая его обглоданными перьями на шлемах и высохшими струпьями разноцветной глины на лохмотьях кожи, кое-как прикрывавших светящиеся ребра и выпирающие кости черепа. Толкователь медленными шагами пятился назад, не сводя глаз с черных провалов в окружении красных глиняных колец, и, ладонью нашарив в стене галереи одному ему известное углубление, погружал в него пальцы и чуть прижимал и поворачивал каменную рукоятку. После этого движения от потолка отделялась тяжелая каменная плита и, обдав лицо Толкователя сладковатым духом тления, обрушивалась на привидение, погребая его под собой. Факел в руке гас от порыва пыльного вихря, и Толкователю приходилось выбираться из лабиринта, на ощупь определяя направление по вырубленным в стенах стрелкам.

Поднявшись в исповедальню, Толкователь Снов подавал знак двум глухонемым нэвам, и они плотно задвигали вход в подземелье тяжелой плитой, покрытой слоем грубо стесанного ракушечника. Сделав это, нэвы бесшумно занимали свои места у основания каменной лестницы, а Толкователь дрожащей рукой размазывал по стене ком глины и, втянув ноздрями две жемчужные щепотки, принимался острой палочкой выдавливать на влажной поверхности магические значки.

Иногда они складывались в столбик жертвоприношения Иц-Дзамна, и тогда наутро Толкователь сам поднимался на вершину пирамиды, своей рукой выдирал из клетки ребер трепещущее сердце жертвы и бросал его к подножию идола.

Случалось и так, что значки указывали на забытый зал, посвященный богам давно покоренного и уничтоженного племени. Тогда Толкователь призывал жрецов, они выбирали жертву, по переходам вели ее в святилище, опрокидывали на алтарь, покрытый толстым слоем пыли, взрезали горло и кропили горячей кровью маленькие каменные статуи и изображения забытых божеств, выложенные на стенах осколками ракушек и кувшинов. После этого призраки на некоторое время переставали появляться перед глазами Толкователя, но продолжали тревожить его настороженный слух приглушенными воплями и вкрадчивым шорохом шагов по широким ступеням переходов, оставляя нетронутым многолетний слой пыли на грубо стесанной поверхности камней.

Но старик не был призраком хотя бы потому, что после него в дорожном песке ясно проступали два ряда маленьких воронок от подпорок и неглубокие, чуть затекшие по краям отпечатки босой ступни. По приказу Толкователя одна из весталок собрала один такой след на плоское золотое блюдо и доставила его в исповедальню. Он легким кивком головы поблагодарил ее и поднятой рукой сделал знак молчаливым нэвам.

Когда те, отделившись от стен, бесшумно передвинули каменную плиту и вернули ее на место, Толкователь растопил большой кусок горного воска в жаровне, наклонил ее над золотым блюдом и залил вязкой пахучей струей плоское вытянутое углубление в песке. Темная блестящая поверхность воска вскоре помутнела, погасив отражение факела; Толкователь взял связку перьев инду, очистил блюдо от песка и перевернул на ладонь теплый, обвисающий по краям слепок. Затем он осторожно переложил восковую подошву на камень, расправил ее, подождал, пока она застынет, и, посвистывая в затылочную дыру высушенной змеиной головы, стал втыкать в след причудливо изогнутые золотые иглы. Когда шершавый от приставшего песка слепок обратился в подобие золотого дикобраза на вершине каменного многогранника, Толкователь снял с пояса высушенную хвостовую погремушку змеи катль и со всех сторон обстучал камень. Затем прижал торчащие иглы сухой ладонью и держал ее так до тех пор, пока стекающая кровь не достигла поверхности слепка. И лишь тогда сбросил пораженный золотыми стрелами след на алое дно раскаленной жаровни.

Но и это не подействовало. Старик продолжал все так же беспорядочно ковылять по городским улицам, порой останавливаясь перед ювелирными, оружейными и прочими мелкими лавочками, тесно приткнувшимися друг к другу на прилегающих к центральной площади улицах. Сперва торговцы и ремесленники с любопытством присматривались к нему и даже давали подержать в руках предметы своего промысла; потом некоторых стали возмущать его безмолвные указующие жесты, но кончилось все тем, что к бедняге просто привыкли и перестали обращать на него внимание, присвоив ему кличку Нэктау, что означало «безумный». Все, что проделал Толкователь с восковым отпечатком, никак не отразилось на Старике, а прилепленная ему кличка Нэктау по обычаю, взятому от принятого в клан Ягуара маленького горного племени кнуц, сделала одноногого неприкасаемым.

Тогда Толкователь удалился в один из дальних тупиковых залов лабиринта и там в окружении сидящих вдоль стен мумий жрецов отлил из горного воска одноногую фигурку. Но прежде чем наклонить над вырубленной в дереве формой медный клюв жаровни, он обошел зал и, обрезав у нескольких мумий отросшие ногти и кисточки кос, бросил их в дымящееся жерло закопченного сосуда. Когда воск застыл, Толкователь вытряхнул фигурку из формы, обработал ее плоскую поверхность острым отростком человеческой челюсти, грубо процарапал на темном личике линии рта, носа, бровей и, оставив на месте глаз маленькие гладкие бугорки, прикрепил к подбородку несколько волосинок из бороды погребенного в стенной нише пришельца, того самого, что был убит отравленной стрелой. Затем он перенес воскового старика в исповедальню, насквозь проткнул его длинной птичьей костью и, питая жадные ноздри щепотками жемчужного порошка, стал медленно, день за днем, растапливать маленькую фигурку над прозрачным голубоватым пламенем очага. Исповедальню заполонил бурый удушливый чад от горящих волос и ногтей, но старик, как доносили осведомители, никак не желал отправляться в Царство Мертвых вслед за их покойными обладателями. Когда же последняя капля воска вскипела, вспыхнула и истаяла на черной поверхности птичьей кости, Толкователь тяжелым от ярости взглядом высушил голубоватую лужицу пламени среди камней очага и опять протянул руку к корзине с глиной.

— Имя? — шептал он, выдавливая значки на влажной поверхности. — Имя?!.

И вдруг он увидел, как в коричневую, составленную из восьми клинышков коробочку хлопка пробрался, взломав одну из стенок, загнутый в виде скобочки клюв инду. «Бред! — мысленно воскликнул Толкователь. — Инду никогда не клюют коробочки хлопка!» Он хотел было смазать бестолковую надпись, но, приглядевшись к сочетаниям клинышков и скобочек повнимательнее, вдруг разглядел в них новое, доселе незнакомое ему слово: ХИЛД. Его ладонь замерла над влажной поверхностью глины, пальцы сами собой перехватили палочку поудобнее и вдруг прочертили рядом знак одноногого старика. И тогда уже тонкие губы Толкователя сложились в непривычную комбинацию и восторженно прошептали: Хильд!

Устремив взгляд в стеклянный кружок, окантованный полоской мягкой шероховатой кожи, Катун-Ду видел, как из-под косой кровли исповедальни просачиваются синеватые ленты дыма. При такой засухе жечь огонь под деревянными кровлями было запрещено законом, но Катун-Ду знал, что законы существуют не для таких людей, как Толкователь Снов. Это знали все, и даже осведомители, нашептывая свои подробные и подобострастные доносы в сухие хрящеватые уши Верховного Правителя, никогда не касались того, что происходит в исповедальне. Впрочем, сейчас он вполне мог обойтись без услуг «государственных ушей». Впрямую об этом он не говорил, — напротив, с нарочитым вниманием прислушивался ко всякой бестолковой и сбивчивой ахинее и порой даже переспрашивал осведомителя, заставляя того с мучительными усилиями вспоминать подробности какой-нибудь семейной склоки у домашнего очага. Так что с некоторых пор осведомители стали весьма усердно готовиться к беседам с Катун-Ду; некоторые даже завели себе деревянные дощечки, облитые тонким слоем горного воска, чтобы острой палочкой выцарапывать на них крошечные значки тех мест, где осведомителю удалось побывать между двумя полными лунами, потому что более частых бесед с Верховным удостаивались лишь Созерцатель Звезд и Слушатель Горы. Первый доносил о том, через какой небесный знак пролегает путь Солнца, и по яркости и расположению окружающих звезд вычислял количество предстоящих жертв на алтаре Иц-Дзамна. Слушатель Горы был слеп. Он ежедневно удалялся в самые глубокие тупики каменного лабиринта, туда, где неподвижная пещерная прохлада постепенно сменялась удушливой жарой и где откладывала свои мягкие влажные яйца священная змея ткатль. Там он просовывал голову в узкую щель и, прижав уши к обеим ее стенкам, слушал стук огромного сердца Священной Горы. Возвратившись, он являлся к Верховному Правителю, садился посреди круглой каменной площадки, поджимал под себя ноги и, постукивая твердыми темными ладонями по расставленным вокруг черепам, передавал то, что услышал. Потом жрецы раскладывали перед ним глиняные таблички с отпечатками птичьих и звериных следов, и слепой, легко касаясь их вздутыми подушечками пальцев, называл число пленников, которым наутро предстояло подняться к подножию истукана Иц-Дзамна. Услыхав число, жрецы оборачивались к Катун-Ду, и он утвердительно указывал себе под ноги большим пальцем правой руки. При этом его лицо, покрытое изогнутыми, затвердевшими на солнце валиками разноцветной глины, оставалось неподвижным, и на перьях инду, окружавших лоб Верховного Правителя широким радужным нимбом, не вздрагивала ни одна чешуйка.

Но в последнее время пленников прибывало все меньше. Два окрестных племени, устраивавших свои жилища высоко в ветвях деревьев и отдававших своих юношей и девушек на жертвенный алтарь, почти вымерли от жестокой лихорадки, покрывавшей кожу круглыми темными пятнами. Оставшиеся в живых сплели корзины, уложили в них своих покойников, развесили их среди свисающих лиан и, переправившись через широкую реку А-Мазу на больших круглых листьях мата, затерялись в бескрайних лесах и болотах. Но когда воины и жрецы Иц-Дзамна, явившись за пленниками, стали трогать подвешенные корзины наконечниками копий, из одной послышался слабый стон. Корзину сняли и, откинув сплетенную из прутьев крышку, отшатнулись в священном трепете, увидев покрытый бурыми буграми лоб, нависающие валиками брови, приплюснутый, закрывающий пол-лица нос умирающего.

— Я-гу! Я-гу! — в ужасе прошептал один из жрецов.

Крышку быстро захлопнули и, оставив корзину под деревом, ушли по тропе, оставляя за собой обманные знаки и настороженные самострелы.

На обратном пути удалось захватить у водопоя двух джибю. Они кусались, царапались, так что в бане их пришлось мыть связанными и накидывать жертвенные хитоны прямо на плечи, покрывая стянутые за спиной руки.

На другой день один из осведомителей донес Катун-Ду, что на ночном собрании жрецов было предложено приносить в жертву голубоносых краснозадых обезьян, огромные стада которых не только носились по лесистым склонам окрестных гор, но порой забредали на городские окраины и даже крали младенцев из подвешенных к потолочным балкам люлек. Младенцы эти редко выживали в стаде, но когда одному из них удалось-таки стать юношей, он начал похищать девушек с маисовых полей. После первой кражи поднялся страшный переполох. Мужчины бросили мотыги, взяли луки, копья, устремились в погоню, но вернулись ни с чем, предоставив женщинам оплакивать похищенную. Те затянули печальный заунывный вой, что, впрочем, было совершенно излишне, потому что девица объявилась через несколько дней и, по-видимому, нашептала подругам что-то такое, после чего те перестали жаться в кучку посреди поля, а напротив, разбрелись по самым дальним бороздам, старательно перетирая пальцами и плоскими камешками твердые комочки заскорузлой почвы у самых корневищ. С тех пор похищения не только не вызывали переполоха, но порой проходили совершенно незамеченно, если не считать того, что какая-нибудь девица вдруг исчезала на несколько дней и через некоторое время после возвращения обтягивала округлившийся живот широким поясом из кожи крокодила.

О принесении в жертву обезьян стали поговаривать после того, как одна девица разрешилась от бремени младенцем с голубым носом, двумя маленькими клыками и шерсткой, равномерно покрывавшей все детское тельце и торчащей на ушах двумя темными жесткими кисточками. Первую неделю младенец провисел на груди матери, вцепившись морщинистыми ручонками в ее свисающие косы и поминутно присасываясь то к одной, то к другой груди. Она не только ходила с ним на маисовое поле и городской рынок, но и вызвана была предстать перед собранием жрецов, решавших, к какому из известных племен следует отнести ее длиннорукого низколобого детеныша. Думали и говорили всю ночь. Созерцатель Звезд отводил девицу в сторону и дотошно выспрашивал не столько о точном дне похищения — такие события отмечались мелкими насечками на Памятном камне в Храме Собраний, — сколько о том, что происходило сразу после похищения и как часто это происходило. Та вначале смущалась, но потом освоилась и стала громко вдаваться в такие подробности, что Созерцатель расслабленно припал к стене, запустив пальцы в серенькую шерстку младенца, а остальные жрецы стали поодиночке исчезать между колоннами Храма, ссылаясь на какой-либо из своих бесчисленных обетов. Впрочем, к утру они все возвратились и, стараясь не смотреть друг на друга, предоставили право последнего решения слепому Слушателю Горы. Тот прикрыл крошечную спинку детеныша своим громадным расплющенным ухом, затем поводил пальцами по насечкам на гладком камне и сказал, что младенец станет родоначальником нового племени, а потому его следует отдать на воспитание жрецам и допускать к нему мать лишь на время кормления.

Но главный вопрос: можно ли взамен людских сердец бросать к подножию Иц-Дзамна обезьяньи — так и остался неразрешенным. Особенно возражал против такой замены Толкователь Снов. Он пришел в Храм под утро, внимательно посмотрел в запавшие, подернутые похотливой поволокой глаза жрецов, отнял детеныша от груди притихшей матери, покачал его на ладони, взял за поджатые ножки и вдруг со страшной неожиданной силой ударил головкой об угол Памятного камня. Собрание тихо и согласно охнуло. Мать упала на пол и забилась в истерике, вскрикивая и кусая растрепавшиеся косы. Толкователь вышел на середину храма и молитвенно воздел обе руки к широкому голубому прямоугольнику в крыше.

— О великий Иц-Дзамна, прозревающий все тайное в человеческих сердцах! — тонко прокричал он в утреннее розовеющее небо. — Прости этих глупцов, думающих, что ты в своей совершенной мудрости не сможешь отличить звериное сердце от человеческого! Что ты позволишь Небу произвести племя от ублюдка, чей вид не мерзок лишь тому, кто до глубины сердца погряз в разврате и пороке! Кровью очисти их сердца от скверны, ибо нет иного пути к восхищенному наслаждению совершенным Существом!

Прокричав это, Толкователь опустил руки, подозвал к себе Созерцателя Звезд и удалился с ним в исповедальню. Они пробыли там примерно до полудня, а затем Толкователь по ступеням поднялся к подножию истукана, чернеющего на фоне сверкающих белизной колонн Храма. Собравшиеся на центральной городской площади жрецы видели, как его маленькая фигурка склонилась перед Верховным Правителем и как пять раз протрепетали на высочайшем шлеме радужные перья инду. А вечером пятерых избранных по жребию жрецов отвели в бани, отобрав шуршащие пояса из змеиных шкур и сандалии с длинными кожаными ремешками. Ходили слухи, что Толкователь Снов хотел отправить к подножию Иц-Дзамна и Слушателя Горы, но не посмел, ибо тот был слеп и потому считался Нэктау — неприкасаемым.

На этом попытка жрецов отклониться от установленного предками обычая закончилась, и жизнь потекла по прежнему руслу, если не считать того, что похищений девиц стало значительно меньше, а те, кто внезапно исчезал с окраины маисового поля, редко возвращались в Город. Правда, непрошенный плод можно было вывести, обратившись к старой замшелой весталке по имени Таюпа, но та, испуганная последними указами Катун-Ду, либо требовала слишком больших денег, либо через жриц любви передавала такое зелье, от которого несчастная девица несколько дней корчилась в страшных мучениях, но в положенный срок все-таки производила на свет такого урода, от одного вида которого передергивало даже Толкователя Снов. Тот, мельком взглянув на младенца, приказывал отнести его к стопам Катун-Ду; радужные перья, широким нимбом окружавшие украшенное глиняными валиками лицо Верховного, согласно вздрагивали, толстые, отяжелевшие от краски ресницы на миг прикрывали неподвижные выпуклые глаза, и по этому знаку один из воинов хватал урода, поднимался на дымящуюся вершину Священной Горы и сбрасывал свою ношу в пышущий жаром кратер. Но Иц-Дзамна требовал жертв, и потому Верховный каждый вечер внимательно всматривался в приближающиеся к Городу вереницы пленников, а ночами, закрыв глаз круглым срезом тростника с четырьмя стеклами, считал количество белых хитонов, разложенных на скамье при входе в бани.

Одноногий старик являлся после полуночи. Вначале Катун-Ду слышал, как его тень плавными толчками скользит между колоннами храма и чувствовал легкое беспокойство лунного света за своей спиной. Потом на его гладко выбритое темя ложилась прохладная ладонь, и Верховному начинало казаться, что его воспаленный мозг орошает живительная влага. Он отводил от глаза тростниковую трубку и пальцами стирал с обреза красноватый налет охры, облетавший с его тяжелых ресниц.

— Пять, — говорил Катун-Ду и выставлял перед собой ладонь с широко растопыренными пальцами.

— Но ведь ты не любишь запаха крови и вида человеческих внутренностей, — говорил старик.

— Откуда ты это знаешь? — беспокойно озирался по сторонам Верховный.

— Ты закрываешь глаза, когда жрец вырывает сердце жертвы и бросает его к ногам вашего бога.

— Это благословение.

— Неправда, — усмехался старик, — ты ведь давно не веришь в то, что Солнце надо питать человеческой кровью…

— Да, — поспешно проговаривался Катун-Ду, — но жрецы…

— Жрецы? — перебивал его старик. — Ваши жрецы не так глупы, как это может показаться на первый взгляд! Они давно вычислили расстояние до солнца — высота ваших пирамид и храмов неизмеримо ничтожна по сравнению с ним! Так что вы напрасно проливаете человеческую кровь и бросаете в кратер Огненной Горы бездыханные тела!

— Не тебе, чужак, судить о том, что напрасно и что полезно! — строго хмурился Катун-Ду.

— А луна? — насмешливо продолжал старик. — Ты ведь смотрел на нее в тростниковую трубку — и что ты видел?

— Я видел горы, долины, кратеры! — оживлялся Катун-Ду. — Иногда мне даже казалось, что я вижу пирамиды и каменоломни, где вырубают огромные камни для возведения стен и гробниц!

— А Толкователь Снов говорит, что Луна — это золотая маска Солнца, за которой оно скрывает свой лик, чтобы люди могли отдохнуть от света и жары, — напоминал старик.

— Не тебе, чужак, судить о высокой мудрости Толкователя! — одергивал своего собеседника Верховный.

— Если твои глаза обманывают тебя, — почтительно произносил старик, — вырви их и стань как Слушатель Горы. Но как быть с твоими снами, ведь их можно вырвать из души лишь вместе с сердцем!

— Откуда ты знаешь про мои сны? — вскрикнул Катун-Ду. — Мои глаза, рот, уши и ноздри защищены священными амулетами!

— Значит, они бессильны против злых духов, похищающих по ночам твою душу, — спокойно сказал старик.

Катун-Ду повернулся к старику и медленно преклонил перед ним могучие жилистые колени.

— Спаси меня, — сказал он, — если Толкователь Снов докажет жрецам, что я лгу, — он прикажет привязать к моим ногам сандалии с золотыми подошвами!

— Ты так боишься смерти?

— Я боюсь глупой смерти, — сказал Катун-Ду.

— Смерть всегда страшит того, кто поклоняется ложным богам, — произнес старик.

— А ты знаешь истинных? — спросил Катун-Ду.

— Истинных? — повторил старик, подняв лицо к ночному небу. — Истина одна… Пройдут годы, и от твоего Города останутся одни развалины, птицы разбросают семена вокруг камней, корни трав и деревьев прорастут в щели между камнями и разорвут гробницы и пирамиды, как гнилые корзины и необожженные горшки, и только каменный истукан останется стоять на этом месте вечной загадкой для тех, кто придет сюда после вас!

— Лжешь! Лжешь! — дважды вскрикнул Катун-Ду, чувствуя, как трескается и сыплется с его лица сухая глина. — Иц-Дзамна самый могущественный из Богов! Его народ — величайший народ во всем подлунном мире!

— Тогда ты — самый могущественный государь из всех ныне здравствующих! — тонко усмехнулся старик. — И тебе нечего бояться своих снов!

— Все мы живем под властью Закона, — нахмурился Катун-Ду, — и не тебе, чужак, судить о том, что справедливо, а что нет! Да, наш Закон суров, но он дан нам нашими предками, и никто, даже сам Толкователь Снов, не посмеет его нарушить!

Говоря это, Верховный не сводил глаз со старика, небрежно опиравшегося на свои подпорки. В какой-то миг он вдруг подумал, что старик тоже снится ему, снится с той ветреной удушливой ночи, когда из-за дымящегося кратера поднялась стая черных крикливых птиц и последний осведомитель, сообщив, что оружейный мастер пятую луну плавит в горне зеленый хальконит, исчез между колоннами Храма.

Тогда, оставшись один, Катун-Ду стал вглядываться в мерцающие огни квартала ремесленников, широким клином поднимавшегося по ступенчатому склону. И тут рядом с ним возник человек, протянувший ему тростниковую трубку. Катун-Ду, не оглядываясь, взял трубку, приставил ее к глазу и вдруг увидел на другом ее конце широкое круглое отверстие, кольцом окружавшее едва прикрытый ветхой циновкой вход в жилище оружейного мастера. Затем Верховный услышал звуки незнакомой, но почему-то понятной ему речи. Все было совсем так, как в его снах, где он порой пробирался через болотистые, кишевшие гнусом и змеями топи и, наткнувшись на косо торчащую из болота плиту, вдруг начинал ясно понимать смысл высеченных на ней значков. Значки мутнели, их твердые грани расплывались в глазах, камень плиты обращался в проем, Катун-Ду переступал порог, и на него со всех сторон обрушивался шум иной, давно отлетевшей и погребенной в трясине жизни. И тогда ему начинало казаться, что вся жизнь есть лишь переход из одного сна в другой и что тот сон, в котором он сидит у подножия каменного истукана и провожает глазами полет окровавленных сердец, просто повторяется чаще, нежели остальные. И одноногий старик, назвавшийся Хильдом, почему-то стал являться ему именно в этом сне. Он не только дал ему двойную тростниковую трубку, позволяющую чудесным образом проникать в самые далекие уголки Города; он расположил в каменных переходах и галереях целый каскад полированных золотых пластинок, собиравших изображения и звуки из всех главных храмов Города и, подобно реке, вливающейся в море, передававших их на одну большую пластину, скрытую в стройных зарослях каменной колоннады.

С тех пор Верховный перестал нуждаться в услугах осведомителей; напротив, он иногда для забавы добавлял к их путаным сообщениям две-три выразительные детали или пару оброненных жрецами фраз, делая при этом вид, будто он лишь догадывается о том, как все было на самом деле.

В последнее время жрецы все чаще стали говорить о Большой Войне. Это было понятно: в каменоломнях заваливало и калечило рабов и они становились непригодны для жертвоприношений. Но с кем воевать? Окрестные племена были покорны, и для того, чтобы хоть одно из них взбунтовалось, следовало наложить на него какую-нибудь непосильную повинность. Но все они исправно присылали каменотесов, буйволов, выделанные шкуры, золотые самородки, драгоценные камни, черные комки горного воска, хлопковую пряжу, а от маленького племени цепких горных карликов кнуц раз в четыре месяца для Толкователя Снов передавали несколько больших плетеных корзин, доверху набитых чуть подвявшими в дороге листьями с кустов квоки. Часть листьев он сам раздавал воинам, надсмотрщикам и каменотесам, чтобы они жевали их для подкрепления сил, а одну корзину оставлял у себя в исповедальне. О том, что он делал с ними, Катун-Ду узнал лишь тогда, когда старик как-то умудрился установить при входе в исповедальню одну из своих золотых пластинок, в которой отразились вереница закопченных глиняных горшков у стенки и приглушенное пламя очага под широким медным котлом. Толкователь подливал в котел разные жидкости, пригоршнями бросал вслед пожухлые листья и с блаженным лицом вдыхал поднимающийся пар. Большой Войны Толкователь не хотел. Он говорил, что следует изобразить войну между племенами, сделать ее чем-то вроде ритуальной игры в мяч, но при этом захватить пленников и по-настоящему принести их в жертву. Катун-Ду не знал, что сказать ему на это: он стал Верховным Правителем из простого каменотеса и потому не любил ничего ненастоящего. Никакого обмана. А из настоящих вещей он не любил только предсмертный крик жертвы и запах перегоревшей на солнце крови. Но несмотря на это, приказ о выступлении должен отдать именно он — так требовал Закон. Рядом с Катун-Ду было только одно, неподвластное Закону существо — одноногий седобородый старик с умными, блестящими в ночной тьме глазами. Иногда ему очень хотелось взять старика за плечи, потрясти его и спросить «Что делать?» Но он был Верховный Правитель, и ему было не к лицу спрашивать советов у безродного, неизвестно откуда взявшегося бродяги.

Но как-то ночью, глядя в камышовую трубку, Катун-Ду увидел, что на скамье у входа в бани разложен всего один хитон. А это означало лишь то, что со дня на день Толкователь Снов поднимется к нему и в присутствии жрецов потребует решительного слова. Он начнет издалека, станет говорить о том, что души умерших предков все чаще предстают перед ним в прохладных каменных галереях, затем протянет узкую желтую ладонь по направлению к широким террасам, где среди бурых полосок выгоревшего маиса вечно копошатся согбенные человеческие фигурки, и вдруг с истошным воплем сам рухнет на жертвенный камень перед Иц-Дзамна.

Приближения старика он не услышал, и понял, что тот рядом с ним, лишь тогда, когда на горячий затылок легла прохладная ладонь, утоляющая мучительное биение крови в висках.

— Что делать? — прошептал Катун-Ду, отводя от глаза камышовую трубку. — Скажи, старик?

Тот не ответил. Верховный Правитель медленно поднялся на ноги, повернул стянутую широкими кожаными браслетами шею и вдруг увидел, что старик не один. По обе стороны от него не стояли, а как будто реяли в воздухе два высоких темноглазых незнакомца в длинных складчатых плащах, словно сотканных из болотного тумана.

— Это духи твоих предков? — спросил Катун-Ду.

— Нет, — сказал старик, — это посланцы Неба.

— Зачем они пришли? Что им нужно? — быстро спросил Катун-Ду, приглядываясь к мерцающему радужному ореолу, окружавшему незнакомцев.

— Они утратили свою планету, — сказал старик, — они слишком многого хотели от своих богов, и боги покарали их вечным скитанием. Они выстроили огромные города, провели множество дорог, перекрыли реки и истощили породившую их землю…

— Большая засуха приходит раз в двенадцать лет, — перебил Катун-Ду, — они могли пережить ее, кормясь запасами прошлых лет.

— У них не осталось никаких запасов, — сказал старик, — а те, что остались, были отравлены ядовитыми водами, вытекавшими из их огромных городов.

— А их боги? — воскликнул Катун-Ду, встряхнув перьями на шлеме. — Быть может, они перестали приносить им жертвы, и боги покинули их?

— Они отдали своим богам все, что у них было, — печально сказал старик, — они построили для них величественнейшие храмы и воздвигли в них сверкающие небесными огнями алтари…

— Но жертвы, жертвы!.. — перебил Катун-Ду.

— Лучшие сыны и дочери этого народа приносили и сжигали на этих алтарях свои души, дабы воздвигнуть храм, вершина которого коснется небес…

— Небес… небес… небес… — слабым тройным эхом подпел один из незнакомцев.

Катун-Ду поднял голову и поверх плоской крыши храма посмотрел в сторону кратера, извергающего редкие рассыпчатые снопы искр. Там, почти у самой вершины, при бледном свете луны день и ночь работали рабы и каменотесы, вырубая ступени и выравнивая террасу для нового храма в честь великого правления божественного Катун-Ду. Когда он опустил глаза, призрачных незнакомцев уже не было, а между колоннами мелькала удаляющаяся тень старика.

— Что есть жизнь человеческая?.. жизнь человеческая?.. жизнь человеческая?.. — услышал он рассыпчатый, разбегающийся по храму шепот. — Не подобна ли она слабой тени, промелькнувшей между колоннами храма?..

Катун-Ду хотел окликом остановить старика, сделал шаг, но тут в его глаза ударил сноп ослепительного света. Он опустил тяжелые веки, а когда вновь поднял их, увидел у своих ног Город, залитый ярким полуденным солнцем. Неподалеку, у самого края площадки, почтительно опустив голову, стоял Толкователь Снов и двумя сложенными пальцами указывал на пять белых человеческих фигурок у подножия пирамиды.

— Я не посмел нарушить твой божественный сон, Владыка! — проговорил он, скорбно опустив уголки губ. — Но они давно ждут своего часа!

«А ты! — чуть было не крикнул Катун-Ду во всю силу своих легких. — Когда придет твой час?!.»

Но вместо этого он широко расправил затекшие плечи и, тряхнув широким радужным нимбом над головой, посмотрел туда, где между пологими, покрытыми густым волнистым лесом холмами голубела далекая полоска океана. И вдруг он увидел, как из вершины одного из холмов выползает и поднимается к небу пепельно-серая змейка дыма. Катун-Ду поднял тростниковую трубку, приставил ее к глазу и различил вдали еще одну змейку, раздувшую над холмом свой серебристый капюшон. Он отвел трубку от глаза и, не глядя на Толкователя Снов, громко и торжественно произнес, обращаясь ко всему Городу, раскинувшемуся в широком ущелье у подножия пирамиды: «Жертв сегодня не будет! Я, Верховный Правитель Катун-Ду, своей властью, врученной мне великим Иц-Дзамна, исполняющим Закон Солнца, дарую этим пленникам жизнь и свободу!»

Глава вторая

ЗОЛОТОЙ ЯГУАР

Мошка жгла нестерпимо, но руки Бэрга были крепко скручены за спиной, и ему оставалось лишь трясти головой и взмахами ресниц отгонять стекающие на глаза капли пота. Он сидел на земле между корявыми корнями неизвестного ему дерева и, потирая запястья, пытался ослабить стягивавшие их путы. Вспоминал, как еще в Пещере Гильд учил его сдвигать кости так, чтобы кисть руки могла проникнуть даже в мышиную норку. Тогда Бэрг с нескольких уроков усвоил этот несложный прием, который заключался в том, чтобы направлять сознание на определенные мышцы и, сокращая их усилием воли, сдвигать и сближать косточки запястья, обращая кисть в некое подобие рыбьего плавника. Но от многодневной гребли ладони Бэрга сделались словно каменные, мышцы задеревенели, и, как он ни старался отпустить и расслабить их, все его усилия пропадали напрасно, напоминая те деревянные стрелы, которые он еще мальчишкой пускал в замшелые лесные валуны. Сейчас это время представлялось и бесконечно далеким, и самым счастливым в его недолгой жизни. Он вспомнил, с какой завистью смотрел на взрослых охотников, когда они привычными движениями проверяли надежность крепления кремневых наконечников, подбрасывали и ловили за длинные рукоятки тяжелые топоры и как, молча обменявшись знаками, редкой цепочкой уходили в лес. Один раз он пошел по следу Янгора, высматривая чуть примятые прошлогодние листья и ветви кустарников, освобожденные от холодных росистых гирлянд. Он шел и шел, и остановился лишь тогда, когда услышал за спиной негромкий нарочитый треск сучка. Быстро обернулся и увидел стоящего в черной развилке старой березы Янгора. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, потом Бэрг низко опустил голову и пошел обратно по собственному следу.

— Не торопись, мой мальчик, — услышал он, проходя мимо березовой развилки, — все приходит вовремя к тому, кто умеет ждать, и лучший охотник не тот, кто может на лету сбить птицу камнем из пращи или топором проломить череп медведю, а тот, кто окажется терпеливее зверя, не знающего, что такое время…

«Вот и дождался, — со злостью думал Бэрг, то расслабляя, то напрягая затекшие запястья, — в охотники не посвятили, невесту украли, самого напоили какой-то дрянью, скрутили и, кажется, собираются отрубить голову…»

Толстая пятнистая змея переползла через гребень корневища, скользнула в бурую подстилку и вдруг подняла из перепревшей трухи плоскую яйцевидную голову, выложенную крупными блестящими щитками красного, зеленого и лилового цветов. Некоторое время они с Бэргом смотрели в глаза друг другу, затем его глаз заволокла капля пота, он сморгнул, а змея испустила тонкий шипящий свист и выбросила трепещущий раздвоенный язычок. В плотном переплетении ветвей и толстых провисающих до самой земли стеблей завозились и завизжали какие-то невидимые твари, сверху посыпались крупные лапчатые листья, заухала невдалеке какая-то неизвестная птица, и змея стала угрожающе покачиваться из стороны в сторону. Вот она упруго откинула назад плоскую блестящую головку, Бэрг приготовился отразить ее бросок резким движением лба, но вдруг перед его глазами мелькнула желтая пятнистая шкура, и молниеносный удар рысьей лапы обратил твердый чешуйчатый ствол змеиного туловища в жалкую плеть, распластавшуюся между древесными корнями. Рысенок сидел над убитой змеей и осторожно трогал когтистой лапой ее желтое чешуйчатое брюхо.

Бэрг набрал в грудь воздуха, напряг мышцы живота и тихо, утробно зарычал, подражая зову взрослой рыси-матери. Рысенок вскинул ушастую голову и посмотрел на него долгим внимательным взглядом, как бы стараясь примирить в своей душе противоречие между тем, что он видит, и тем, что слышит. Страх перед человеком проник в него с материнским молоком, и даже долгое путешествие в окружении людей не смогло окончательно подавить в нем чувство опасности. И потому, как только корабль бросил якорь и на воду опустилась тяжелая восьмивесельная шлюпка, рысенок первым спрыгнул в нее и забился под скамью, пользуясь тем, что никто не обращает на него внимания. Следом за ним в шлюпку спустились гребцы, в основном кетты и мааны, меньше других измученные голодом и жаждой. Рысенок сидел тихо и видел только босые человеческие ноги в браслетах из медвежьих когтей. Потом заскрипели уключины, и ноздри рысенка затрепетали от враждебных незнакомых запахов приближающегося леса. Где-то над его головой раздавались резкие требовательные крики, из щели в днище била в морду струйка теплой соленой воды, а весла согласно и ритмично шлепали за бортами до тех пор, пока нос шлюпки с тяжелым влажным шорохом не врезался в песчаный берег. Он продолжал сидеть тихо, прижавшись к днищу, и, лишь когда последний человек покинул шлюпку и шум от шагов множества босых ног затих вдали, вылез из-под скамьи и осторожно поднял над бортом широкую лобастую голову с плотно прижатыми ушами.

Целый шквал незнакомых запахов и звуков обрушился на него; ощущение дикой долгожданной свободы и множества смертельных опасностей ударило в голову с такой стремительной силой, что рысенок едва не опрокинулся на дно шлюпки. Люди, держась плотной маленькой группкой, медленно приближались к невиданному лесу, выбросившему им навстречу широкие, свисающие до самой земли листья. Над волнистой лиственной стеной возносились к небу мохнатые древесные стволы, переплетенные густой сетью травянистых стеблей, по которым с криками носились и перелетали ловкие бурые зверьки и яркие пестрые птицы. Чувство страха стало проходить, уступая место любопытству. Рысенок вскарабкался на борт шлюпки, прошел по нему, балансируя всем телом, и спрыгнул на влажный мелкий песок, истоптанный человеческими ступнями. Опустил морду, принюхался и плавными неспешными шагами направился к лесу. Войдя в густую синеватую тень древесных крон, рысенок прежде всего отыскал по запаху ручеек и напился прохладной кисловатой воды, по вкусу напомнившей ему болотную воду родного леса. Вскоре он вышел к открытой травянистой низинке, где ему удалось выследить и убить толстую черную птицу с короткими крыльями. Съев птицу, он опять вошел в лес, присмотрел невысокую разлапистую развилку, вскарабкался по бугорчатому стволу, свернулся клубком и уснул, поставив торчком чуткие, оперенные жесткими кисточками уши. Проснулся от легкого укола в лоб между бровями. Открыл глаза, собрал лапы в твердые пружинистые комки. Никого, если не считать двух бурых зверьков, похожих на хвостатых человеческих детенышей. Они сидели на толстой ветке противоположного дерева и со страхом смотрели вниз, не обращая на рысенка ни малейшего внимания. Он тоже глянул вниз и увидел сидящего между древесными корнями человека. Человек был один, и от него струился слабый знакомый запах. И вдруг рысенок увидел, как из трухлявой лесной подстилки поднимается и зависает перед человеком блестящая змеиная голова.

— Ну давай, давай, миленький, грызи! — приглушенно бормотал Бэрг, нетерпеливо потирая затекшие запястья.

Рысенок, урча, запускал клыки в плотные узловатые переплетения стеблей и кромсал острыми резцами их грубые волокна. Но вот путы свалились, человек облегченно вздохнул, встряхнул освобожденными кистями и потянулся к узлам, стягивавшим ноги. Рысенок отскочил и уселся на землю между корнями, уставившись на человека внимательными желтыми глазами. Вот человек освободил ноги, потер ладонями рубцы на лодыжках, прислушался и лишь после этого протянул к морде рысенка благодарную ладонь. Тот хотел было ткнуться в эту ладонь влажным кожаным носом, но тут из-за деревьев донесся едва слышный шорох нескольких ног, заставивший человека быстро вскочить на ноги и в несколько прыжков скрыться среди корявых древесных стволов и гнилого, обросшего травой и роскошными цветами бурелома. Рысенок стрельнул глазами в сторону приближающегося шороха, заметил мелькнувшую человеческую тень и быстро вскарабкался на самую макушку дерева.

Эрних видел, как шлюпка уткнулась в песчаный берег и как гребцы согласным движением подняли и уложили вдоль бортов длинные, сверкающие от воды весла. Затем все вышли из шлюпки и осторожным неторопливым шагом двинулись в сторону густого, наполненного разноголосым гамом леса, выставив перед собой копья и держа наготове пистолеты. Их по настоянию Эрниха вернули нескольким самым крепким гардарам после того, как они спустились в шлюпку. Случилось это уже тогда, когда по приказу Нормана корабль был развернут кормой к берегу и закреплен в этом положении спущенными с носа и кормы якорями. Кроме того, четверо гардаров перешли на нос и встали там, укрепив в тонких развилках длинные железные стволы, изъеденные землистыми узорами ржавчины. Стволы были направлены на копейщиков, стоявших на широких каменных ступенях наподобие статуй, разукрашенных перьями и разноцветными рисунками.

На корме четверо поднявшихся из трюма каторжников, навалившись на рычаги, с трудом проворачивали массивный вал, накручивая на него толстый витой канат. Норман сам откинул крышки двух широких кормовых люков и кивком головы подозвал хмурого оборванного Люса.

— Заряди все пушки, — сказал он, — и не забудь проверить порох — не отсырел ли?

Когда гардар исчез в люке, Норман подошел к Эрниху и положил руку ему на плечо.

— Теперь нам надо держаться вместе, — сказал он, — иначе мы все окажемся на дне этой очаровательной лагуны.

— Зачем ты стремился сюда? — спросил Эрних.

— Зачем? — искренне удивился Норман. — Ты что, не видел того, что творится на дне? Не видел, сколько там золота?..

— Я видел и то, что случилось с тем несчастным, который устремился за ним…

— Никогда не испытывал жалости к идиотам, — процедил Норман, — и тебе не советую…

— Я убил человека, — сказал Эрних, — но я этого не хотел.

— Ему просто не повезло, — сказал Норман, — такое тоже бывает.

— А зачем тебе золото? — вдруг спросил Эрних.

— Золото? — сказал Норман, откинув кружевную манжету и задумчиво крутя на пальце перстень с жемчужным глазом. — Золото — это все: сила, власть, любовь женщин…

— Жрецы и правители получают власть от богов, — сказал Эрних, — воины и охотники получают свою силу от природы и постоянных упражнений, а девушка соединяет судьбу с тем юношей, чей звездный знак входит в ее созвездие, — золото здесь ни при чем.

— Вы дикари, — жестко усмехнулся Норман, — вы понятия не имеете о том, что такое настоящая власть! Не над кучкой голодной оборванной сволочи, не над сворой полупьяных шлюх истеричек, а над миром, над прекрасными городами, дворцами, храмами, над блестящими армиями, идущими на край света и приносящими к ногам повелителя все чудеса и драгоценности, которые только есть на этой земле! И все это — золото! И нет на свете другого, более могущественного бога, чем оно, — что бы там ни говорил падре со своими святошами!

— А твое золото может воскресить человека? — спросил Эрних.

— Конечно! — захохотал Норман. — Ты разве сам не видишь, как зашевелились эти полутрупы при виде того, что творится на дне благословенной лагуны! Наш благочестивый падре дал бы отрубить себе палец за то, чтобы его слово обладало столь сильным действием! Я прав, святой отец? — крикнул он.

Но падре ничего не ответил. Он стоял под мачтой и, прикрыв глаза от палящего солнца, смотрел вслед удаляющейся шлюпке.

Пока они говорили, матросы убрали все паруса и беспорядочно разбрелись по палубе. Кто-то, перегнувшись через борт, внимательно изучал придонный пейзаж, пока не разглядел сквозь толщу воды полузанесенную илом надпись «Святая Екатерина» на одном из бортов. Тогда он негромко подозвал падре, и они некоторое время вместе разглядывали сгнившие обломки погибшего корабля.

Кто-то внимательно вглядывался в неподвижно стоящих на каменных ступенях людей. Порой кто-то из копьеносцев резко перехватывал свое оружие поперек древка, делал несколько резких стремительных взмахов над головой и вновь замирал в прежней позе.

Кто-то, поднявшись на корму, рассматривал черные жерла четырех пушек, выставленные из рубленых овальных амбразур и направленные в сторону леса, наполненного движением и гамом множества радужных птиц, мелькавших в густых развесистых кронах, как драгоценные камни, которыми перебрасываются невидимые лесные духи.

Дильс, поджав под себя ноги, сидел на крыше капитанской каюты и тщательно осматривал тяжелый пистолет с длинным ограненным стволом. Он отводил изящно изогнутый, украшенный золоченой резьбой курок, осторожно возвращал его на место, опасливо заглядывал в темную дырочку дула, вытягивал руку с пистолетом перед собой, стараясь поймать на мушку птиц, парящих над верхушками голых, оплетенных вантами мачт. При этом Дильс ни на миг не ослаблял внимания, постреливая глазами по сторонам и наблюдая за тем, что творится на палубе.

Но гардары при виде разбросанного по дну золота сделались совершенно равнодушны ко всему остальному. Убедившись в том, что никто не собирается нападать на корабль, они как будто позабыли о голоде, жажде и столпились у бортов, разглядывая дно и стараясь подцепить какую-нибудь маску или статуэтку наспех сооруженными снастями. И когда одному из них удалось-таки подцепить и выбросить на палубу небольшую, длиной в ладонь человеческую фигурку с клювастой птичьей головкой, гардары бросились к ней и чуть не передрались между собой, отталкивая друг друга слабыми неловкими движениями. Они ползали на четвереньках, сталкивались лбами, хватались за руки, за волосы, и Норман напрасно пытался разнять их, нещадно колотя острыми носками сапог их изможденные, едва прикрытые лохмотьями бока. При этом он поминутно хлопал себя ладонями по бедрам и, не найдя пистолетов, оглашал воздух яростной многосложной бранью. Даже падре влез в эту свару и, закинув на спину массивный крест на толстой золотой цепочке, начал растаскивать ползающих по палубе людей неожиданно сильными и цепкими руками. В конце концов именно ему удалось завладеть золотой фигуркой, и тогда гардары окружили его со всех сторон, угрожающе размахивая сжатыми кулаками. И напрасно падре выставлял перед собой крест и выкрикивал какие-то угрозы: гардары остановились лишь тогда, когда он вскочил на пустой бочонок и, взмахнув рукой, бросил фигурку за борт. Послышался звонкий всплеск, все замерли и вновь кинулись к своим брошенным вдоль бортов снастям.

Пленницы в своем дощатом загоне тоже забеспокоились и разразились нестройными разноголосыми причитаниями. Молчала только Тинга. С того момента, как сквозь пулевое отверстие в доске она увидела стройного светловолосого юношу, поднявшегося на верхнюю палубу вместе с остальными каторжниками и с каким-то настойчивым упорством смотревшего в сторону загона, в самой глубине ее существа как будто поселился еще один, доселе неведомый ей человек. Вначале он был некоей смутной бесплотной тенью, беспокоившей Тингу своим неотступным присутствием. Иногда ей даже казалось, что он стоит за ее спиной; она чувствовала его легкое порывистое дыхание на своей щеке, но, резко обернувшись, натыкалась взглядом на плотно сдвинутые доски противоположной стены. И вот теперь при виде юного незнакомца, на широкой груди которого отчетливо проступал сквозь потную грязь стреловидный татуированный след вороньей лапы, она вдруг вспомнила, что ее брачный жребий выпал на юношу из племени Ворона. Но брачное посольство не пришло в назначенный срок, и вместо него на стоянку маанов внезапно налетели кассы. Потом был долгий мучительный путь через девственную степь, жаркая площадь, дощатый помост, и страх, страх перед темным неведомым будущим, в которое уже не могли проникнуть вещие предсказания оставшихся на стоянке или плененных и не выдержавших долгого перехода жрецов. Но в тот миг, когда она выделила этого юношу из оборванной, изможденной толпы каторжников, потиравших задеревеневшие от весел ладони, невидимый дух за ее спиной вдруг исчез, а тревожный страх уступил место робкой нерешительной радости. Такого чувства Тинга еще никогда не испытывала, но чем дольше она приникала глазом к круглому отверстию в шероховатой доске, тем спокойнее становилось у нее на душе. Ей вдруг захотелось протянуть руку и прикоснуться к его широкой мускулистой груди, к впалой щеке, опушенной темным налетом первого мужского пуха, отереть ладонью пот со лба, перехваченного широким кожаным ремнем. Таким же, как у того воина, что дрался с черным слугой капитана. «Да, это кеты», — радостно подумала Тинга.

Она увидела, как за борт корабля опускается на канатах большая лодка. Несколько гребцов и гардаров, вооружившись копьями, мечами и пистолетами, стали по одному исчезать за бортом. Когда очередь спускаться в лодку дошла до юноши, он оглянулся, и Тинге показалось, что их взгляды встретились и что он даже улыбнулся ей легкой счастливой улыбкой. Затем он исчез, и вскоре Тинга услышала согласный скрип уключин и плеск воды под веслами.

Оставшиеся прильнули к бортам, и только Сафи осталась неподвижно сидеть над мертвым, прикрыв ему лицо своей густой черной чадрой.

Как только путешественники вступили под сень леса и по их спинам заскользили прохладные прозрачные тени широких листьев, Бэрг сразу почувствовал на себе чей-то настороженный внимательный взгляд. Чувство было сильное и определенное; оно заставило юного охотника крепче сжать древко копья и тонким свистом остановить Янгора и Свегга, немного опередивших остальных. Охотники остановились и стали всматриваться в густые переплетения необычных ветвей, листьев и провисающих до самой земли стеблей, унизанных бурыми спутанными нитями высохшей лесной гнили. Такая же бурая гниль, издававшая резкий удушливый запах, расстилалась под ногами. Лучи солнца, едва пробиваясь сквозь густые кроны, разбрасывали по корявым стволам и лесной подстилке яркие неровные пятна света, в которых грелись изящно изогнутые, сверкающие радужными чешуйками ящерицы. Множество невиданных, ярко и причудливо оперенных птиц с оглушительным гвалтом перелетали с ветки на ветку, а когда Свегг, потянувшись к огромной бабочке с кроваво-красными бархатными шпорами на крыльях, оступился и схватился рукой за толстый свисающий стебель, тот вдруг зашипел и стремительной петлей захлестнул мускулистую шею воина. Свегг захрипел, пытаясь растянуть петлю руками, но это удалось лишь после того, как Янгор быстрым взмахом кривого гардарского клинка срубил толстый яйцевидный конец стебля, оказавшийся большой змеиной головой.

Но больше всего поразили путников маленькие, обросшие зеленовато-серым мехом зверьки, которые перескакивали с ветки на ветку, цепляясь за них не только всеми четырьмя лапами, но и длинным тонким хвостом. А когда один из этих зверьков по мохнатому провисшему стеблю соскользнул вниз, Бэргу показалось, что перед ним возник маленький хвостатый двойник Двана. Но быстрые ореховые глазки на плосконосой мордочке зверька не выражали ничего, кроме любопытства, и не этот взгляд заставил Бэрга замедлить шаг и проглотить зеленую жвачку листа, перебившего голод и немного утолившего мучительную жажду. Он издал еще один тонкий предупредительный свист и стал вслушиваться в переливчатый птичий гомон и пронзительные крики зверьков, легко перескакивавших с ветки на ветку.

Свегг остановился и медленно вытащил из-за пояса длинный блестящий клинок. Глядя на него, гардары тоже замедлили шаги и взвели курки своих пистолетов. Но лес как будто не таил никакой опасности, и только безголовая змея у ног Свегга все еще дергалась в предсмертных судорогах и разбрасывала по сторонам капли темной густой крови.

И вдруг путники услышали впереди легкий сухой щелчок, похожий на треск ломающейся ветки. Щелчок повторился где-то сбоку, Янгор повернул голову, но в этот миг ему в шею воткнулась короткая легкая стрелка с узким кривым наконечником из рыбьего ребра. Вторая стрелка угодила в голое грязное плечо Свегга. Воин, даже не поморщившись, двумя пальцами выдернул ее и с силой метнул тяжелое копье в густые темные заросли между корявыми стволами. Бэрг ребром ладони отбил стрелку, летевшую ему в лоб, но тут же почувствовал легкий укол в позвоночник. Теперь стрелы сыпались со всех сторон, но враг оставался невидим, и гардары вслепую палили по кустам и ветвям из своих пистолетов.

Первым упал Янгор. Он вдруг покачнулся, припал к древесному стволу и стал медленно оседать на землю, ладонью размазывая по шее выступившую каплю крови. Свегг склонился к нему, но, вместо того чтобы поддержать падающее тело охотника, вдруг сам завалился набок и рухнул на лесную подстилку, широко раскинув длинные жилистые руки. Бэрг увидел, как из-за дальнего ствола выступил темный человеческий силуэт, и хотел броситься к нему, однако ноги вдруг налились страшной тяжестью и словно приросли к земле. Затем он увидел собственную руку, вяло бросающую короткое толстое копье, успел проследить его слабый недолгий полет, и в тот миг, когда оно воткнулось в древесный корень, сам провалился в глубокую вязкую тьму.

Очнулся под деревом. Все тело было покрыто мелкой пупырчатой сыпью вперемежку с крупными волдырями от укусов зеленых, сверкающих, как изумруды, мух с выпученными перламутровыми глазами. Когда Бэрг приподнял тяжелые, словно облепленные глиной веки, одна из таких мух, медленно взмахнув дольчатыми стеклянными крыльями, отвалилась от его носа и, блеснув радужной спинкой, утонула в мутной зеленоватой пелене перед его глазами. Но пелена постепенно отдалялась, рассеивалась, напоминая муть, оседающую на дно ловчей ямы после того, как из нее выхвачена вся всплывшая рыба. В какой-то миг Бэргу даже почудилось, что он всплывает со дна болота, продираясь сквозь переплетения корней и водорослей. Он попытался взмахнуть сложенными за спиной руками и тут только понял, что они связаны. И еще он понял, что все, происходящее с ним сейчас, не сон, а самая настоящая жизнь и что он будет драться за эту жизнь до последнего вздоха. Потому что с того момента, как он поднялся на палубу и пристально посмотрел на дырку от пули в дощатой стене загона, эта жизнь принадлежала не только ему. Ибо если Небеса по высочайшей, неисповедимой и непреклонной воле Зварода все-таки свели его с той, чья душа от века соединена с его душой в алмазной россыпи звезд, он сделает все, чтобы исполнить это предназначение на земле. Теперь он знал не только ее имя — Тинга, — он всем своим существом ощущал ее близкое присутствие, чувствовал, как ее неуловимая аура проникает в его тело и как бы пронизывает его невидимыми, тонкими, как паутина, нитями. И потому первой мыслью, отчетливо обрисовавшейся в мозгу Бэрга после того, как он сбросил с ног путы и исчез в зарослях густого колючего кустарника, была мысль о Тинге.

Погоню он ощутил почти сразу после того, как преследователи приблизились к тому месту под деревом, где вместо пленника валялись развязанные и перегрызенные рысенком путы. Их негромкие гортанные голоса внезапно смолкли, и Бэрг сразу понял, что враги будут выслеживать его молча, дабы не выдавать свое присутствие и приближение. И еще он понял, что уйти от погони он не сможет: от долгого сидения на каторжной скамье мышцы ног словно омертвели и теперь представлялись толстыми жгутами, скрученными из вялой прошлогодней травы. К тому же он никогда не был в таком лесу, где солнце почти не пробивалось сквозь густой переплет ветвей, а ноги выше щиколотки проваливались в трухлявую подстилку, если и не скрывавшую в себе ядовитых змей, то вполне отчетливо сохранявшую оставленное ступней углубление. Он попробовал перебегать и перепрыгивать по высоким изогнутым гребням древесных корней, но путь получался извилистым, длинным и настолько утомительным, что, пропетляв между стволами с полторы сотни шагов, Бэрг зацепился ногой за какую-то корягу и упал, выставив перед собой руки. Гнилые сучья слабо хрустнули, а он, едва успев отползти за поваленное дерево, услышал легкий вкрадчивый шорох прелой листвы под босой человеческой ступней. Шорох приближался, и Бэрг, поймав его длинный, размеренный такт, в несколько приемов подтянул ноги к животу, уперся ступнями и коленями в землю, и в тот миг, когда над ним нависла голова преследователя, резко вскочил и воткнул прямые пальцы правой руки в ямку под татуированной скулой.

Человек даже не охнул. Он только вскинул растопыренную ладонь, ухватился за свисающий стебель, повалился на бок и повис, глядя перед собой широко открытыми, но уже ничего не видящими глазами. Теперь Бэрг мог рассмотреть его внимательно: вытянутое лицо человека начиналось покатым морщинистым лбом, над большими, глубоко посаженными глазами круто нависали мощные валики бровей, сбегавших к переносице, украшенной маленьким темно-красным кружком. Крупный горбатый нос покрывала густая лиловая сеть татуировки, а носовые крылья были проколоты двумя тонкими золотыми кольцами. Резко очерченные губы человека приоткрывали двойной ряд больших черных зубов, между которыми виднелся прикушенный кончик языка. Гладкий широкий и скошенный подбородок был также покрыт татуировкой, приглядевшись к которой Бэрг различил в плотном переплетении узоров изогнутое тело янчура, покрытое мелкими ромбовидными чешуйками. Бэрг протянул руку и прикоснулся к овальному пятну белой глины на впалой щеке человека, и пятно свалилось ему в ладонь. И вдруг он понял, что у него есть только один способ обмануть своих преследователей. Вспомнил, как его подошва прилипла к одному из корней, отыскал этот корень, взрезал его коротким ножом, снятым с пояса убитого и, покрыв свое лицо тонким липким слоем вытекшего из корня сока, перенес на свой лоб и щеки все глиняные узоры, украшавшие убитого. Татуировки и пятно между бровями он тщательно срезал ножом вместе с тонким слоем кожи, а для золотых колец проколол дырки в ноздрях. Облепив собственное лицо клочьями чужой татуированной кожи и дав образовавшейся маске немного просохнуть, Бэрг снял с головы убитого широкий кожаный обруч, украшенный веером радужных перьев, и плотно прикрыл свои светлые свалявшиеся кудри. Затем он скинул с себя оставшееся тряпье и обмотал бедра снятой с убитого повязкой из мягкой пятнистой шкуры неизвестного Бэргу зверя. Но когда он стал завязывать на животе когтистые лапы зверя, то они напомнили ему лапы рыси, но не желто-рыжей, а темно-красной, с бурыми подпалинами.

Кроме короткого острого ножа, человек был вооружен маленьким костяным топориком на длинной резной рукоятке, оканчивавшейся пучком радужных перьев. Кость была материалом, мало приспособленным для рубки дерева, а сам топорик показался Бэргу слишком легким для нанесения сильного удара. Он подержал его в руке, сделал пару взмахов и, ощутив всей кистью положение центра тяжести, понял, что топорик предназначен для бросков. Но еще большее недоумение вызвала у него короткая трубка, вырезанная из плотного, как дерево, тростника. Вначале Бэрг принял ее за рожок, которыми загонщики перекликаются между собой, чтобы не слишком растянуть цепь и не спугнуть дичь раньше времени. Он по привычке чуть не дунул в трубку, но вовремя сдержался, услышав неподалеку уже знакомый ему звук сухого щелчка. И тут Бэрг заметил под упавшим стволом плотный волосяной колчан, наполненный короткими стрелками с густым оперением. Он быстро обрубил ножом стебель, в который мертвой хваткой вцепился уже окоченевший человек, подхватил свободной рукой падающее тело, осторожно опустил его на землю, выхватил из колчана одну стрелу и вложил ее в трубку. Но щелчок больше не повторился, и Бэрг, завалив покойника истлевшими листьями и древесной трухой, осторожно выпрямился во весь рост, огляделся и прислушался. Густой влажный воздух так гудел от зуда бесчисленных насекомых, так клокотал от птичьего гама и визгливой перебранки хвостатых человекоподобных зверьков, что различить в этом шквале звук шагов приближающегося врага было почти невозможно. Бэрг вбросил нож в меховую петлю на поясе и осмотрел наконечник стрелы. Он был сделан из широкого основания рыбьего ребра, слегка зазубрен и, кроме того, снабжен двумя узкими глубокими желобками, заполненными вязкой зеленоватой смолой. Бэрг вернул стрелу в трубку, высмотрел любопытного хвостатого зверька на одной из нижних веток, приложил трубку ко рту, прицелился и с силой дунул в нее. Стрелка попала зверьку в отставленное бедро, покрытое редкой белой шерстью. Он скорее с удивлением, нежели со страхом, ухватился маленькой темной лапкой за радужные перья, потянул стрелку к плоскому широкому носу, но вдруг повалился вперед и комом рухнул на землю у подножия дерева.

Бэрг подбежал к зверьку, наклонился и перевернул его на спину. Тельце, покрытое мягкой короткой зеленовато-серой шерстью, было еще теплое, а когда Бэрг выдернул стрелку из бедра зверька и приложил ладонь к его груди, он ощутил слабое редкое биение маленького сердца. Глаза зверька — два желудевых кружочка на вытянутой темной мордочке — смотрели на Бэрга неподвижным, немигающим взглядом, так что ему на миг даже почудилось, что зверек только прикидывается оцепеневшим и вот-вот вцепится ему в горло длиннопалыми ладонями с плоскими бурыми ногтями.

Бэрг вспомнил, как однажды, еще в Пещере, выпил терпкое зелье из чаши, приготовленной для взрослых охотников, идущих убивать попавшего в ловчую яму медведя. Как провалился потом в кровавую теплую тьму и очнулся на руках у Гильда. Вспомнил, как сам Гильд охотился на волков, раскидав по лесу куски подгнившего мяса, густо напичканные черными плодами невзрачной болотной травки. Волчья стая, наглотавшись этих кусков, собралась на поляне и подняла жуткий многоголосый вой. По этому сигналу охотники ушли в ночной лес, окружили поляну и к утру, когда вой затих, каменными топорами перебили мутноглазых полусонных хищников, едва передвигавших лапы в густой траве.

Бэрг вернул стрелку в колчан, выпрямился и в нерешительности остановился, не зная, куда двигаться дальше. Он догадывался, что стоянка враждебного племени должна быть где-то неподалеку. Но даже если он незаметно подберется к ней и увидит связанных пленников — что он сможет сделать один против целого племени? «Когда не знаешь, что делать, — сделай шаг вперед!» — вспомнил он слова Дильса. Он уже собрался последовать этому наставлению, как вдруг услышал за спиной негромкий оклик на незнакомом языке. Бэрг чуть не вздрогнул от неожиданности, но затем, вместо того чтобы оглядываться, предостерегающе вытянул перед собой руку, как бы указывая на нечто необычное в сутолоке теневых и солнечных пятен между древесными стволами. Мягкие широкие шаги приблизились, и в тот миг, когда человек поравнялся с ним, Бэрг поднял ногу, чуть согнул ее в колене и резко выхлестнул вбок ребро ступни. Удар пришелся человеку под нижние ребра; он коротко екнул и упал, прижимая руки к животу. Бэрг выхватил нож из петли на поясе, отрезал длинный конец свисающего стебля и, перевернув неподвижного человека лицом вниз, крепко связал ему руки за спиной. Его движения были точны, быстры, но если бы кто-нибудь спросил Бэрга, какой смысл в них заключен, то он вряд ли смог бы ответить на такой простой вопрос. Он знал, что вскоре пленник очнется, и потому, предупреждая его возможное желание поднять шум, заткнул ему рот толстым пучком травы. Кроме того, Бэрг понимал, что исчезновение двух человек не может долго оставаться незамеченным, и потому следовало срочно придумать, что делать дальше. Пробираться по лесу в поисках связанных корабельщиков и по одному освобождать их было не то чтобы очень рискованно, но, скорее всего, просто поздно. Оставить связанного пленника в лесу, а самому выйти к стоянке и попытаться договориться с их вождем об освобождении своих спутников в обмен на одного заложника? Но и эта попытка, скорее всего, кончится тем, что его самого или вновь подстрелят отравленной стрелой, или пленят и убьют каким-нибудь другим способом. Да и к тому же вступать в переговоры, не зная ни языка, ни обычаев этого племени, было весьма рискованно. Погруженный в эти мысли, Бэрг сидел под деревом и смотрел, как пульсирует налитая кровью жилка на переносице пленника, как ровно вздымается и опадает его мощная грудь, покрытая черно-красным татуированным изображением пятнистого хищника, очень похожего на рысь. Большая блестящая муха опустилась на бровь пленника и, подняв острое суставчатое брюшко, погрузила конический хоботок в красное пятно над переносицей. Бэрг щелчком ногтя вбил насекомое в широкий покатый лоб человека, отчего тот поднял веки и посмотрел перед собой тусклым безразличным взглядом.

Тем временем зверек тоже начал приходить в чувство. Он потянулся, сел и совсем по-человечески поскреб плоскими ноготками то место, куда попала стрела. Но когда Бэрг протянул к нему руку, зверек поджал худые кривые ножки, подобрался, оскалил верхнюю челюсть, выставив два острых желтых клыка, и длинной тонкой лапкой мгновенно смазал его по глазам.

— Ах ты, паршивец! — приглушенно засмеялся Бэрг, едва успев отшатнуться и прикрыть веки.

Зверек возмущенно защелкал языком, выпрямился, дотянулся до ствола и быстро вскарабкался по нему, цепляясь за трещины и обломки сучьев всеми четырьмя лапками.

Глаза пленника тоже постепенно приобретали осмысленное выражение. Они вначале внимательно присмотрелись к маске, налепленной на лице Бэрга и, все поняв, стали наливаться темной кровью мстительного бешенства. Пленник даже попытался издать какой-то яростный звук, но ему удалось лишь прошипеть сквозь плотный кляп какое-то невнятное проклятье, заставившее Бэрга прикрыть уши тремя широко расставленными пальцами, изображавшими лапу Ворона. Он понял, что с этим человеком вряд ли удастся о чем-то договориться, а потому самым лучшим способом избавиться от него оставалось убийство. Но убить безоружного и связанного врага Бэрг не мог. Оставлять его связанным тоже было рискованно: он мог либо подать какой-нибудь знак своим, либо умереть от гнуса или укуса змеи. Оставался только поединок.

Бэрг наклонился к пленнику, выдернул у него из-за пояса нож, снял колчан со стрелами, трубку, костяной топорик, отошел и повесил все это на древесный сук. Теперь оставалось лишь объяснить пленнику условия поединка и развязать ему руки. Но тот оказался настолько понятливым, что никаких объяснений не потребовалось. Едва Бэрг рассек ножом узлы на его запястьях и сильным броском вогнал клинок в дальнее дерево, как пленник вскочил на ноги, отпрыгнул на два шага, развернулся и встал на широко расставленных полусогнутых ногах. Он выдернул изо рта травяную затычку, но кричать, по-видимому, не собирался и лишь тонко посвистывал сквозь черные, покрытые горным воском зубы. Бэрг был еще слишком слаб и истощен, чтобы делать первый выпад, но когда человек двинулся на него и плавно выбросил вперед татуированный кулак, как бы ввинчивая его в воздух, он поймал удар выставленной ладонью правой руки, чуть отступил в сторону, дернул захваченный кулак на себя, а левой ладонью легко и точно ударил врага в локоть. Раздался слабый влажный хруст, вывернутая в суставе рука бессильно упала, шлем на голове противника вздрогнул, махнул перьями по лицу Бэрга, но он, чутьем угадав движение левого локтя в солнечное сплетение, сделал шаг назад и, перехватив этот локоть, резко вздернул его вверх. Враг коротко охнул и упал лицом в бурую лесную подстилку.

Но Бэрг даже не стал наваливаться на него сверху и вновь скручивать ему руки за спиной. Теперь, когда он доказал человеку свое превосходство, надо было заставить его действовать так, как это нужно было ему, Бэргу. Для начала он перевернул поверженного врага на спину и похлопал ладонями по его татуированным щекам. Тот открыл глаза и посмотрел на Бэрга спокойным обреченным взглядом, как бы говорившим: убей меня скорее! Но когда Бэрг отрицательно покачал головой в ответ на этот призыв, человек покорно закрыл глаза и откинул голову назад, как бы подставляя свою глотку лезвию ножа.

Тогда Бэрг попытался заговорить с ним иначе. Он взял его за кисть вывернутой руки и коротким сильным рывком вернул кость на место. Враг застонал и откинулся на спину. Бэрг в бессильной ярости сорвал со своей головы украшенный перьями шлем, поднял глаза и вдруг увидел в трех шагах от себя припавшего к земле рысенка. Желтый пятнистый зверь смотрел на человека любопытными крапчатыми глазками и игриво подергивал толстым обрубком хвоста. Бэрг потряс перьями на шлеме, по спине рысенка пробежала волнистая дрожь, он прыгнул, вскинув лапу для удара, но шлем в последний миг ушел в сторону, и зверь мягко обрушился на распластанного на земле человека, накрыв собой изображение очень похожего хищника, вытатуированное на его груди.

И тут случилось нечто неожиданное. Враг широко открыл глаза и, увидев над собой желтую морду и грудь рысенка, вдруг в ужасе закрыл лицо руками и издал громкий восторженно-молитвенный вопль. Бэрг отшатнулся от неожиданности и хотел было кинуться к отставленному топорику и двум торчащим из дерева ножам, но какая-то неясная мысль остановила его. Он вспомнил цвет фигурок и пластинок на дне лагуны и еще раз внимательно вгляделся в татуированного зверя на широкой мускулистой груди врага. Тот по-прежнему лежал, закрыв лицо руками, и в священном ужасе смотрел на рысенка сквозь щели между пальцами. «Золото! — подумал Бэрг. — Золотой Предок! Рысь — Золотой Пращур племени, ведущего свой род от зверя на груди этого человека! А люди в здешних лесах никогда не видели рыси».

— Что-то долго они там блуждают, — хмуро сказал Норман, глядя в сторону узкой песчаной полоски берега, где человеческий глаз едва различал крошечную скорлупку шлюпки.

— Может, пальнем, капитан? — нерешительно и даже как бы заискивающе предложил Люс, облизывая сухие потрескавшиеся губы.

— Пальнуть мы всегда успеем, — процедил Норман, — главное — знать, куда и в кого!

— А если в этих? — Люс махнул рукой в сторону неподвижных, грозно раскрашенных воинов на каменных ступенях.

— Я боюсь, что это уже не произведет на них должного впечатления, — покачал головой Норман, — судя по тому, что валяется на дне здешней гостеприимной гавани, эти дикари уже видели пламя выстрелов и слышали гром пушек.

— На что же ты рассчитываешь? — опасливо прошептал Люс.

— На что? — переспросил Норман, рассеянно вертя на пальце перстень с жемчужным глазом. — На удачу… На чудо… На бога — ведь он не допустит, чтобы его возлюбленные чада приняли мучительную смерть от рук людоедов и язычников! Не так ли, дорогой падре?

— Каждый сам выбирает свой путь и свой конец, — ответил священник, скорбно поджав губы.

— Да что вы говорите! — воскликнул Норман. — А как быть с предопределением? Неужели человек может стать праведником или негодяем сам по себе, при полном попустительстве высших сил? Что думают на сей счет твои звезды, язычник?

Услышав этот оклик, Эрних повернулся к Норману и посмотрел ему прямо в глаза.

— Дай мне твою руку, — сказал он.

Норман протянул раскрытую ладонь, и Эрних некоторое время пристально вглядывался в сетку глубоких, причудливо разветвленных морщин, веером расходящихся от сухого жилистого запястья.

— Ты дважды представал перед лицом верной смерти, — сказал он, указав ногтем на глубокие зарубки, в двух местах пересекавшие линию жизни.

— Всего? — усмехнулся Норман.

— Я говорю о тех случаях, когда твое сердце билось в чужой руке…

— Я не помню таких случаев! — воскликнул Норман. — Даже отправляясь на виселицу, я знал, что этот спектакль окончится еще до поднятия занавеса — стража была подкуплена, и в одном узком переулочке я уступил свое не слишком почетное место в телеге другому несчастному! Мы были схожи с ним, как два яйца из-под одной курицы, но меня вывели из камеры смертников, а его вынесли из портового кабака, где за ночь напоили так, что он, как болтали потом площадные зеваки, так и не успел достаточно протрезветь для того, чтобы выслушать напутственное слово тюремного капеллана и предстать перед Господом в более-менее пристойном виде!

Но Эрних, недослушав Нормана, быстро повернулся к загону, где были заперты женщины и по-кеттски крикнул, обращаясь к оставшимся в живых жрицам: «Найдите чашу старика Гильда и передайте ее мне!»

За дощатой стенкой послышалась какая-то возня, а когда в дверь изнутри постучали, Эрних снял с пояса ключ, разомкнул накаленный солнцем замок и вынул толстую грубую дужку из кованых петель засова. Дверь чуть приоткрылась, и девичья рука в берестяных браслетах протянула Эрниху плоскую глиняную чашу с острыми клинышками насечек по краю. Эрних принял чашу и в знак благодарности слегка пожал тонкие красивые пальцы девушки. Она посмотрела на него умоляюще-вопросительным взглядом, и он успокоительно кивнул головой ей в ответ.

Когда дверь за ней закрылась, Эрних подошел к борту, спустился по веревочной лестнице к воде, наполнил чашу и вновь поднялся на палубу. Все это время Норман и падре не сводили с него глаз, словно боясь, что он вот-вот поднимется в воздух и исчезнет в ослепительной небесной синеве. Между тем Эрних обратил внимание на то, что солнце, чуть перевалив точку зенита и выстлав палубу неподвижными тенями мачт и рей, как будто остановилось. Он вспомнил одно из давних кеттских преданий, где говорилось о жестокой битве людей Ворона с вышедшими из Топких Болот потомками Серой Крысы. Она длилась много дней, начинаясь с первой кровью зари и заканчиваясь с темными вечерними сгустками над острыми наконечниками елей. Эта битва грозила стать бесконечной, ибо в сумерки Крысы исчезали в черных водяных омутах между лохматыми кочками, а поутру вновь появлялись между деревьев и подступали к Пещере. И тогда Верховный Жрец Скуддл — предание сохранило его имя — отсек свой собственный Игнам и сжег его на жертвенном очаге перед входом в Пещеру. Далее в предании пелось, что, когда Игнам исчез в огне, сам Скуддл истек черной дымящейся кровью и упал в Очаг, опалив лицо и бороду. Но не умер, ибо жрицы прижгли его рану раскаленным камнем. Кровь остановилась, а вместе с ней и Синг остановил над лесом свой неумолимый бег и стоял так до тех пор, пока кетты не загнали Крыс в Топь и не завалили огромными камнями черные водяные окна.

И вот теперь он сидел на палубе с чашей в руках и вспоминал это старое предание, глядя, как отражается в водяном кругу грубая паутина корабельных снастей. Даже некоторые из гардаров, побросав за борт свои примитивные бесполезные снасти, обступили Эрниха полукругом и как завороженные уставились на прозрачную поверхность воды.

Вдруг вода стала темнеть, словно кто-то незаметно подлил в чашу немного чернил. Эрних почувствовал, как его виски покрываются мелким потным бисером, а по кончикам пальцев, удерживающих чашу, пробегают жаркие колкие искорки. Из глубины вдруг проступил сквозь водяную мглу темный вытянутый лик Гильда, окруженный серебряным нимбом легких как пух волос. Эрних хотел вскрикнуть, но старик предупредительно приложил к насмешливым губам два сложенных пальца, потом зачем-то дернул себя за жидкий ус и опять растворился во мгле, уступив место просторному залу с низко нависающим потолком. За длинными столами в клубах табачного дыма пировали какие-то люди, среди которых Эрних различил Нормана, одетого в синий шелковый камзол. Вот чья-то рука поднесла ему тонко ограненный хрустальный бокал, наполненный искрящейся алой жидкостью, но, когда Норман на мгновение отвел взгляд, чей-то палец прикоснулся к краю бокала и из-под ногтя выдавил в вино густую смолистую каплю. Капля тут же растворилась, Норман поднес бокал к губам, но вдруг раздался выстрел, и в его пальцах осталась лишь витая золотая ножка бокала.

— Браво, колдун! — воскликнул Норман над самым ухом Эрниха. — Я помню — это был хороший выстрел! А второй случай? Ты же сказал, что я мог погибнуть дважды?..

— Я попробую, — с трудом произнес Эрних, опустив чашу на палубу и сжав пальцами потные виски, — но мне надо немного отдохнуть — путешествие в прошлое так утомительно!

— Да-да, мой мальчик, — прошептал взволнованный падре, — я не знаю, какой силой ты это делаешь, вижу лишь, что она превыше человеческой!

— Что мы можем знать о человеческих силах, — слабым голосом отозвался Эрних, — силач гибнет от маленького свинцового шарика, а немощный одноногий старик не пропадает в морской пучине…

— А ты можешь увидеть тех, кто ушел к берегу на шлюпке? — спросил Норман. — Где они сейчас? Что с ними?..

— Попробую, — сказал Эрних и вновь взял в ладони чашу. Но на этот раз, глянув на поверхность воды, он отчетливо различил вход в длинный изломанный коридор с закругленными углами и неровными, грубо стесанными ступенями. Вход вдруг увеличился, заслонив палубу и часть борта, и какая-то невидимая сила подтолкнула Эрниха к первой ступени. Он сделал шаг вперед и почувствовал, как все его тело как будто погрузилось в прозрачную зеленоватую, но почти неощутимую жидкость, слегка покалывающую кожу.

— Иди, — услышал он чей-то мягкий повелительный голос.

И он пошел вперед, слегка касаясь кончиками пальцев твердых, но как бы несколько влажных на ощупь стенок коридора. Усталость внезапно прошла, и собственное тело вдруг показалось ему почти невесомым. Он довольно быстро миновал несколько изгибов и, дойдя до очередного поворота, различил вдали овальный просвет, при приближении оказавшийся большим древесным дуплом. Услышал множество голосов, говоривших на странном щелкающем и посвистывающем языке. Говор перемежался постепенно нарастающим грохотом многих барабанов, топотом босых ног по твердой земле и пронзительным сухим треском деревянных трещоток.

Эрних осторожно выглянул из дупла и увидел большую лесную поляну в окружении огромных истуканов, вырубленных из красного камня и украшенных сильно выступающими и глубоко прорезанными изображениями различных животных, среди которых отчетливо различались янчуры, покрытые бугорчатой ромбовидной чешуей. Но головы истуканов, их выпуклые, низко нависающие лбы, широкие квадратные челюсти, плоские и как бы прижатые носы с вывернутыми ноздрями одновременно напомнили Эрниху лицо Двана и морду рыси. Посреди поляны был сложен из камней высокий круглый Очаг. В нем полыхало рваное рыжее пламя, и вокруг этого пламени кружились и колотили в барабаны и трещотки красные, полуголые, покрытые густой сетью татуировок люди в высоких переливающихся перьевых шлемах. Но самое ужасное было то, что у подножия каждого каменного идола лежал связанный по рукам и ногам пленник, явно предназначенный для принесения в жертву. Сперва глаза Эрниха отыскали среди них Янгора и Свегга, затем пробежали по знакомым лицам гардаров и на миг задержались на рыжебородом скуластом Сконне. Здесь были все, кто отправился к берегу на шлюпке, кроме Бэрга. Эрних подумал было, что Бэрга, быть может, уже успели принести в жертву, но, внимательно осмотрев поляну, он не нашел на плотно утоптанной земле никаких следов жертвоприношения.

А пляска вокруг Очага становилась все неистовей, обращаясь в сплошной вихрь сверкающих перьев и татуированных тел. Вот в воздухе уже замелькали выхваченные из-за поясов длинные костяные топорики, бой барабанов и топот ног слились в единый гул, подобный вою налетающего лесного пожара, и пленники в предчувствии близкой смерти стали прижиматься к подножиям каменных истуканов, словно ища у них покровительства и защиты.

Но в тот миг, когда кольцо краснокожих плясунов готово было уже разорваться от бешеной жажды крови, из-за дальнего идола вдруг вышли два человека в сверкающих перьевых шлемах и рысенок. Зверь выступал степенным плавным шагом, а в том, кто шел за ним, Эрних с трудом узнал Бэрга. Второй человек остановился на краю поляны и, закинув на спину пышный трепещущий шлем, издал длинный заливистый клич.

Неистовый смерч вокруг Очага мгновенно замер, плясуны повернули на клич оперенные шлемами головы и как подкошенные рухнули на землю, широко распластав сильные, густо татуированные от плеч до кистей руки и с грохотом раскидав по всей поляне отполированные ладонями барабаны.

Туманный призрак с темными глазами на миг мелькнул перед Эрнихом; он ощутил легкий знакомый укол между бровями и, пока отголоски клича еще метались между стволами деревьев, окружавших поляну, понял, что спутник Бэрга призывает людей своего племени склонить головы перед потомками Золотого Ягуара.

Бэрг усталым жестом стянул с головы пернатый шлем, ладонью стер со щек белые пятна глины и содрал со скул успевшие присохнуть клочья кожи с чужой татуировкой.

— Освободите их! — сказал он и повелительным жестом указал на пленников.

Но ни одна краснокожая спина даже не вздрогнула, а спутник Бэрга лишь склонил набок голову, высоко поднимая колени, обошел вокруг молодого охотника и, вернувшись на прежнее место, застыл в почтительной позе.

— Освободите их! — яростно заорал Бэрг, швырнув шлем себе под ноги.

Но ответом ему по-прежнему была почтительная настороженная тишина, и только рысенок, обернувшись на шум брошенного шлема, подскочил к нему и стал игриво трепать лапой дрожащие перья.

И тогда Эрних переступил шершавый нарост коры на краю дупла и спрыгнул на плотно утоптанную землю. При виде Эрниха Бэрг словно окаменел, и только глаза его на изможденном лице несколько раз удивленно моргнули, не в силах поверить в реальность представшего им видения.

Спутник Бэрга быстро выхватил из-за пояса костяной топорик на длинной рукоятке и, взмахнув им над головой, метнул в Эрниха. Бросок был столь силен и стремителен, что Эрних едва успел отклонить голову, дав топорику бесследно исчезнуть в темном проеме дупла. Он проделал это как бы в полудреме, в то время как в его мозгу густым непрерывным фейерверком вспыхивали и гасли колючие микроскопические искорки, рожденные прикосновениями его взгляда к значкам и зарубкам на широких выпуклых лбах каменных идолов. Но вот его язык сам собой принял странное непривычное положение, рот слегка приоткрылся, и воздух над поляной огласили гортанные щелкающие звуки, означавшие: «Мы — люди племени Золотого Ягуара! Мы приплыли из земель наших предков, и боги жестокой смертью покарают каждого, кто причинит нам зло!» Сказав это, Эрних поднял обе руки и выбросил их перед собой ладонями вниз, исполнив священный жест Верховного Жреца племени кеттов, означавший, что отныне все в его власти.

И спутник Бэрга, уже поднесший к губам тростниковую трубку, начиненную густо оперенной стрелкой, понял это. Он опустил свое легкое воздушное оружие, еще раз внимательно всмотрелся в лицо Эрниха, затем оглядел пленников, брошенных к подножиям каменных истуканов, выхватил нож, быстро шагнул к Янгору и двумя взмахами рассек путы на его руках и ногах, а лежавшие вокруг жертвенного очага шечтли — так звучало на местном наречии название людей племени — стали поднимать головы и поворачивать их туда, где под деревом все так же неподвижно стоял Эрних с выброшенными вперед руками. Он опустил их лишь тогда, когда путы свалились с ног последнего пленника, приземистого жилистого гардара с плоским лицом, покрытым черной сыпью от порохового взрыва.

Только после этого шечтли начали медленно и нерешительно подниматься с земли, опасливо поглядывая то на Эрниха, то на Бэрга.

— Не бойтесь! — на своем кеттском успокаивал их Бэрг, почесывая рысенка за ухом. — Мы не приносим в жертву людей — нашим богам вполне хватает медвежьих и лосиных потрохов!

— Ты не слишком почтительно отзываешься о наших богах! — через всю поляну крикнул Эрних.

— Где они теперь, наши боги? — развел руками Бэрг. — Ты только взгляни на этот лес! На этих хвостатых уродов, прыгающих с ветки на ветку! Разве наши боги могли бы допустить такое?!.

— Но раз все это все-таки существует, значит, наши боги не всесильны, — с улыбкой сказал Эрних, разглядывая буро-зеленого зверька, сидящего на самой макушке каменного истукана и уплетающего какой-то неизвестный плод. Зверек был действительно очень похож на маленького Двана, с такой же плоской, чуть вытянутой к носу мордочкой, любопытными, близко посаженными глазками и длиннопалыми лапками с широкими выпуклыми коготками. Но у Двана не было хвоста, и, кроме того, человек, впервые встретившись с ним, впадал в оцепенение. Кетты считали, что даже тот, кто единожды смотрел Двану в глаза и остался жив, получил от него силу и удачу как на охоте, так и на войне. Но хвостатых зверьков было много; они ловко раскачивались и перебегали в переплетенных над головой кронах, перескакивали с ветки на ветку и лишь легко щекотали кожу бегающими, блестящими от любопытства глазками.

Тем временем шечтли собрали свои барабаны и столпились вокруг Очага, исподлобья разглядывая своих недавних пленников. Огонь угас, и между камнями слабо потрескивали остывающие головни. Эрних подошел к ближнему шечтлю, всмотрелся в темный рисунок янчура на его плоской широкой скуле, а затем выдернул у него из-за пояса нож и острием быстро повторил на твердой гладкой земле хвостатый силуэт с четырьмя лапами и острой вытянутой мордой.

— Где ты видел такого? — медленно спросил Эрних, старательно подбирая и выстраивая в связный ряд щелкающие звуки незнакомого наречия.

Шечтль тряхнул перьями на шлеме, и его ладони быстро замелькали в воздухе перед неподвижным, покрытым глиняными разводами лицом. Глядя, как человек поочередно затыкает себе уши и ноздри, прикрывает рот и глаза, Эрних вспомнил предсказание Унээта о том, что племя кеттов не истребится до тех пор, пока будут жить янчуры. И знаки мелькающих ладоней могли означать лишь одно: янчуры живы, и человек боится разгневать их лишним упоминанием.

«Что ж, — подумал он, — не будем настаивать, ибо все приходит вовремя к тому, кто умеет ждать!»

— Мы прошли большой путь через океан, — с достоинством сказал Эрних, возвращая шечтлю его нож и отступая на полшага, — многие умерли в дороге! Но их души не оставили нас, потому что не смогли отправиться в Царство Мертвых без воды и пищи! Я все сказал!

Недвижная зеленоватая поверхность воды в чаше внезапно забурлила, запенилась мелкими, как песок, пузырьками и извергла на палубу костяной топор, похожий на плоскую птичью голову с толстым изогнутым клювом. Длинная рукоятка топора была покрыта густой резьбой и оканчивалась кожаной петлей и плотным пучком радужных птичьих перьев. С того момента, как Эрних, склонившись над чашей, вдруг стал бледнеть на глазах у всей команды и в конце концов исчез, как бы слившись с тяжелой, словно окаменевшей поверхностью воды, прошло всего мгновение.

Первым очнулся от шока падре. Он решительно перекрестил поверхность чаши, окунул в нее кисть из конского волоса, покропил водой топор, осторожно взял его в руки и стал внимательно разглядывать полированную поверхность лезвия.

— Что вы там рассматриваете, падре? — спросил Норман. — Если вы ищете отпечатки пальцев дьявола, то их скорее можно обнаружить на рукоятке!

— Нет-нет, — задумчиво сказал падре, не реагируя на насмешку, — этот предмет — дело человеческих рук!

— Если сейчас из этой глиняной плошки на палубу выкатится отрубленная голова, — сказал Норман, — я сам золотыми чернилами впишу ваши слова в корабельный журнал!

Но падре даже не поднял головы, продолжая внимательно рассматривать причудливую резьбу на рукоятке.

— Язычники, — негромко приговаривал он, постукивая твердым ногтем по деревянным узорам, — приносят человеческие жертвы… Поклоняются Солнцу… Культ предков…

— Золото! — прервал его бормотание Норман. — Много ли у них золота?

— Для тех, чьи останки покоятся на дне этой лагуны, его оказалось вполне достаточно, — проговорил падре.

Норман хотел что-то ответить, но тут с кормы раздался крик Люса.

— Плывут! Плывут! — завопил он, размахивая сорванным с головы платком.

Норман быстро перебежал на корму и, припав к борту, стал всматриваться в быстро приближающиеся лодки под зелеными, сшитыми из широких листьев парусами. Люс спрыгнул в отсек под кормовой палубой, направил в сторону зеленой флотилии стволы всех четырех пушек и встал между ними с горящим фитилем в руке.

Лодки подплывали все ближе; уже стали отчетливо видны их круто вздетые, связанные из толстого тростника носы; затем острые глаза Нормана различили на фоне зеленых парусов разукрашенные белой и красной глиной человеческие лица, но в тот миг, когда он уже готов был взмахом кружевного манжета подать знак застывшему в готовности Люсу, на носу ближайшей лодки показалась золотая голова Эрниха.

— Эй, Норман! — крикнул он, весело сверкнув зубами на солнце. — Как видишь, моя прогулка удалась! Я не только вернулся сам, но и привел с собой этих доблестных мужей, готовых поднести нам лучшие плоды своей благословенной земли!

— Преклоняюсь перед величием твоего подвига! — отозвался Норман. — Но как тебе удалось с ними договориться?

— Ты спрашиваешь о языке?

— Да.

— Вряд ли я смогу это кому-либо объяснить, — задумчиво сказал Эрних, — но иногда я думаю, что все люди, на какие бы племена и народы они ни были разделены, происходят от одного общего предка и говорят на одном языке, — надо только уметь слушать этот язык! Ты понимаешь меня?

— Нет, — покачал головой Норман, — не понимаю.

Тем временем лодки, сухо шурша на ветру зелеными листьями парусов, уже швартовались к обоим бортам корабля. Первым поднялся на палубу Эрних, следом за ним по веревочной лестнице ловко вскарабкался высокий стройный человек в пышном шлеме из радужных перьев и в накидке из темно-красного пятнистого меха. Когда Эрних пощелкал языком и торжественным жестом указал на подходящего к ним Нормана, человек плотно прикрыл татуированными ладонями лицо, густо облепленное разноцветной глиной, и застыл в почтительной позе. Над палубой повисла тишина. Гардары настороженно поглядывали на людей в лодках, на Бэрга, сидящего в одной из них и невозмутимо срезавшего ножом длинную спираль кожуры с какого-то неизвестного плода. И только падре внимательно разглядывал густую сеть татуировок на темно-красном теле человека и, словно читая развернутый свиток, беззвучно шевелил губами.

— И долго он будет так стоять? — нарочито громким повелительным голосом спросил Норман, покусывая прокуренный рыжий ус и в упор разглядывая браслеты из человеческих зубов на запястьях и щиколотках краснокожего.

При звуках незнакомой речи краснокожий еще ниже склонил утыканную перьями голову. При этом плечи его были широко расправлены, а спина оставалась несгибаемой, как бы выражая непреклонную решимость принять любую, даже самую ужасную участь.

— Чего ты там нагородил про нас этим краснокожим петухам? — процедил Норман, набивая трубку и тщательно приминая пальцем табак в чубуке.

— Я сказал, что мы — посланцы Солнца! — ответил Эрних, задумчиво покручивая длинную прядь золотистых волос.

— Теперь мне понятно, почему он закрыл лицо руками, — сказал Норман и, чиркнув кремнем огнива, стал раздувать тлеющий кончик трута.

— Смотреть в лицо живому богу равносильно смерти, — сказал Эрних.

— Скажи ему, что я его прощаю, — сказал Норман, раскуривая трубку, — скажи, что я даже согласен принять его жертвоприношение!

Эрних перевел, с трудом удерживая в глотке стройный ряд угловатых, толкающих в кончик языка звуков.

Когда он закончил фразу, человек отнял ладони от лица и мгновенно выхватил из-за пояса короткий плоский клинок.

— Нет-нет! — повелительным окриком остановил его Эрних. — Наш повелитель сам принял облик человека и потому не принимает человеческих жертв! Ему вполне достаточно того, что есть в лодках!

Выслушав это, краснокожий вбросил клинок в меховую петлю на поясе, подошел к борту и несколько раз взмахнул гибкими точеными ладонями, словно рисуя в воздухе какой-то лаконичный узор.

— Что это значит? — насторожился Норман.

— Он говорит своим людям, чтобы они подняли на корабль корзины с едой и питьем, — сказал Эрних.

— Скажи, что мы не хотим излишне утруждать их, — ответил Норман, — скажи, что мы сами сбросим с борта веревки!

Когда корзины подняли наверх, гардары раскатали по палубе широкий толстый ковер и стали выкладывать на него длинные связки смолистых сушеных плодов, огромные орехи, покрытые крепкой волокнистой кожурой, горбатые копченые рыбы с колючими лучистыми плавниками, круглые золотистые хлебцы, завернутые в широкие влажные листья с кроваво-красными прожилками, широким веером расходящимися от основания черенка. Последними подняли на борт и расставили среди всей снеди высокие глиняные кувшины с вытянутыми горлышками, заткнутыми деревянными пробками. Норман сам отвернул одну из пробок, наклонил кувшин, вылил на ладонь немного прозрачной зеленоватой жидкости, понюхал, а затем подозвал к себе стоящего у борта шечтля.

— Пей! — приказал он, поднося к его лицу сложенную раковиной ладонь.

Тот молча склонил горбоносое лицо, вытянул трубочкой резко очерченные губы и с длинным журчащим звуком всосал в себя жидкость.

— А теперь, падре, вам осталось только освятить нашу трапезу, — сказал Норман, — дабы изгнать нечистый языческий дух, несомненно присутствующий в этих диковинных плодах!

Падре окунул кисть в чашу Гильда, но в тот миг, когда он собирался окропить разложенные на ковре яства, Эрних резким окриком остановил его.

— Падре, — воскликнул он, — вы забыли о женщинах — они терпели лишения наравне с нами!

— Сафи позаботится о них, — сказал Норман и, не оглядываясь назад, повелительно хлопнул в ладоши.

Но смуглая невольница даже не пошевелилась. Она все так же сидела возле бездыханного тела Гусы и, слегка покачиваясь, смотрела перед собой неподвижным взглядом.

— У Сафи горе, — сказал Эрних, — оставь ее!

— Странно, — пробормотал Норман, — скорее я должен предаваться безутешной скорби — Гуса был прекрасным рабом!

— Разве раб может быть прекрасным? — спросил Эрних.

— Почему бы и нет? — усмехнулся Норман, глядя ему в глаза. — Правда, такое, к сожалению, встречается крайне редко… Гораздо чаще раб бывает ленив, уродлив, глуп, прожорлив, слаб, похотлив — я все перечислил, святой отец?..

— Раб и не может быть иным, — вздохнул священник, поднимая глаза на деревянное распятие, прибитое к мачте, — и только свет истинной веры…

— Плевать на свет, — воскликнул Норман, — когда я голоден, я не могу даже слышать о столь высоких предметах! Женщины тоже голодны, голодны все — так пусть же все насытятся в этот знаменательный день! Мы достигли золотоносной земли Пакиах! Мы живы — помолитесь Господу, падре! Пусть Он и впредь не оставляет нас! А ты, Эрних, переведи этим петухам, что я их приглашаю! Пусть они все поднимутся на шхуну и примут участие в священной трапезе в честь Солнца, посланниками коего они нас считают! Правда, для посланников столь могущественного бога у нас несколько потрепанный вид, но я прикажу добавить нам представительности! Люс, залп!

Норман взмахнул кружевным манжетом, Люс ткнул коптящим факелом в пучок фитилей, и веселые огоньки, шипя и разбрасывая искорки, побежали по дубовым лафетам четырех пушек. От мощного согласного залпа из четырех стволов корабль вздрогнул всем корпусом, и лодки шечтлей закачались на волнах, стукаясь тростниковыми бортами.

— Поднимайтесь, не бойтесь! — восклицал Норман, размахивая руками. — Будем друзьями! Эрних, переводи!

Эрних перевел приглашение, и шечтли, проводив глазами последние клочья порохового дыма, стали один за другим подниматься на палубу. Последними по веревочной лестнице вскарабкались Бэрг и рысенок. Зверь уже не отходил от человека и то и дело поворачивал к нему широкоскулую морду с клиньями золотых полос на черном фоне.

По приказу Нормана Люс прикатил из каюты гардаров тяжелый бочонок рома. Среди разложенных на ковре припасов появились грубые глиняные кружки, плошки, кто-то из гардаров осмелился налить и выпить зеленоватой жидкости, доставленной с берега, шечтлям плеснули рома, и они стали степенно смаковать напиток, отхлебывая его маленькими глотками.

Бэрга все это уже не занимало. Он машинально постукивал по колену сухой рыбкой и смотрел на светловолосую девушку в ветхой накидке, сплетенной из сухого, выгоревшего на многодневном солнце льна. Поймав ответный взгляд, он смущенно отвел глаза и принял из чьих-то татуированных рук глиняную плошку с темно-красной жидкостью, обжегшей его горло, как расплавленный рубин. Краем уха он слышал, как Эрних что-то говорит Норману, а тот лишь изредка перебивает его речь короткими вопросами.

— Мы оставили их на берегу! — громко воскликнул Бэрг, чувствуя, как в его груди разливается восторженное тепло. — Янгор, Свегг, Сконн — они все там!

И он махнул рукой в сторону темной полоски леса на берегу лагуны.

Девушка в льняной накидке не сводила с него восторженного взгляда серых продолговатых глаз. Видя, что она не понимает языка кеттов, Бэрг оторвал от связки вытянутый желтый плод и со смехом бросил его через весь стол. Она ловко подхватила плод и тоже засмеялась звонким заливистым смехом. Бэрг приветственно поднял руку.

Посмотрев на него долгим взглядом, сероглазая девушка из племени маанов наполнила глиняную плошку и, обойдя сидящих, поднесла ее Бэргу. Молодой охотник опустился на одно колено, принял плошку из ее рук и, запрокинув голову, в несколько глотков осушил ее, чувствуя, как в его груди волнами разливается огненное тепло. Ему вдруг показалось, что вместе с напитком в него перелилась душа этой светловолосой незнакомки, став залогом того, что в беспорядочно мятущемся хаосе мира их жизни уже слились воедино, как сливаются весенние ручьи, повинуясь неровностям почвы. Бэрг ощутил прикосновение ее длинной узкой ладони на своем потном плече, поднял припорошенные подсохшей глиной веки и сквозь редкие волокна накидки увидел под левой грудью незнакомки знак Тетерева. Впрочем, теперь она уже перестала быть для него незнакомкой; она соединила свой облик с той звездной избранницей, предназначенной ему высшей, небесной волей, предначертания коей жрецы кеттов и маанов могли только угадывать, передавая из поколения в поколение расположение звезд в блистающем круговороте ночного неба. Мааны верили, что некоторые избранные души после смерти человека прекращали свое мучительное блуждание в тесных ущельях звериной и человеческой плоти и, навсегда разорвав этот страшный пленительный круг, поднимались к звездам и растворялись в небесном сиянии, подобно кристаллам соли, бесследно исчезающим на дне глиняных кувшинов, наполненных прозрачной речной водой. Их жрецы учили, что тело первого человека было слеплено из сухой глины, обильно смоченной кровавым потом коней, влекущих по небу колесницу Солнца. Дван слепил его из снега, облил своей мочой и выставил на потеху спящему в глубокой зимней берлоге Богу всей лесной твари, принявшему облик медведя. Но когда весной снег стал таять и вода разбудила спящего, он вылез и чихнул на обледенелого человека, поставленного перед входом в берлогу. Тот ожил, открыл глаза, увидел перед собой медведя и убил его ударом тяжелого ледяного кулака. За это Бог разгневался на человека, заставил его питаться лесными кореньями, ягодами и травами и все время носить при себе тяжелый каменный топор, ременную пращу и копье, чтобы защищаться от медведей, рысей и волков, не простивших ему убийство Бога в облике своего сородича.

Было время, когда жрецы маанов каждую весну приводили к медвежьей берлоге самую красивую девушку племени и, разметав наст вокруг подтаявшего продуха, бросали ее в объятия голодного разъяренного зверя. Но один раз выбор пал на невесту молодого воина из племени кеттов. Юноша узнал об этом от брачного посольства маанов, доставившего ему другую девушку. Молодой воин низко поклонился ей, но в ту же ночь исчез, оставив на снегу рядом с посольской тропой следы босых ног, отороченные глубокими царапинами медвежьих когтей. Он подоспел к берлоге как раз в тот миг, когда двое седобородых жрецов подводили его невесту к темной дыре в сучьях, откуда доносился глухой низкий рык потревоженного зверя. Юноша встал на их пути, широко раскинув руки, а затем выхватил из жертвенного костра горящую головню и прыгнул в берлогу. Он убил зверя, и с тех пор всякий, кто брал себе в жены девушку из племени маанов, должен был убить разбуженного в берлоге медведя. Об этом пелось в длинной песне, сложенной кеттами и маанами за много поколений до Бэрга и Тинги.

И вот теперь, когда они наконец прикоснулись друг к другу, Бэрг понял, что в этой песне говорится о них. Он поднялся с колен, выпрямился, расправил плечи и, запрокинув голову, запел эту древнюю песню, покрывая низким, клокочущим в горле рыком стройный переплетающийся рокот барабанов. Когда он дошел до убийства медведя и захрипел, подражая предсмертному реву зверя, кони за дощатыми перегородками вдоль бортов стали тревожно, заливисто ржать и бить копытами по доскам.

Шечтли заволновались. Они, наверное, впервые услышали такие странные звуки и потому, как бы желая заглушить их, изо всех сил замолотили ладонями по своим гулким барабанам. Их спины выпрямились, а на татуированных горбоносых лицах проступило гордое воинственное выражение. Один из шечтлей вдруг отбросил барабан, оглянулся и, увидев над краем верхней доски оскаленную лошадиную морду с выкаченным окровавленным глазом, остолбенел от ужаса. Но в тот миг, когда он уже хотел поднести ладони ко рту и издать длинный воинский клич, Норман одним прыжком перемахнул через дощатую стенку и оказался на спине лошади. В руке его мелькнул тонкий извилистый бич, над пернатым шлемом раздался хлесткий хлопок, и длинное лицо шечтля пересек кровавый рубец.

Барабанный рокот мгновенно стих. Шечтли повскакивали с мест и стали медленно пятиться к борту, не сводя глаз с Нормана, яростно полосующего бичом неподвижный воздух. Девушка прижалась к Бэргу, и он всей грудью ощутил испуганный трепет ее тела. Кто-то из гардаров настежь распахнул дощатые ворота загона, Норман с силой воткнул пальцы в раздутые ноздри лощади, она запрокинула точеную морду, перескочила через низкий порожек, встала на дыбы и заплясала посреди ковра, круша копытами хрупкие глиняные черепки и норовя скинуть рыжеволосого человека, намотавшего на свой кулак длинную прядь лошадиной гривы.

При виде яростного всадника шечтли словно окаменели. Кто-то едва заметно шевелил непослушными губами, шепча неразборчивые заклинания, кто-то с тоской смотрел на солнце, уже перевалившее зенит, но все еще поливающее палубу и зеленоватую гладь лагуны жарким струящимся светом.

Вдруг Эрних увидел, что на ступенях каменных истуканов началось какое-то быстрое беспокойное движение. Яркие неподвижные фигурки копьеносцев ожили, зашевелились и стали спускаться к подножиям обоих идолов, где уже качались на волнах невесть откуда взявшиеся лодки под косыми зелеными парусами. Он тронул за плечо стоявшего рядом падре, но тот, вместо того чтобы повернуть голову, стал вдруг бессильно, как спущенный мех, оседать на палубу, продолжая вяло перебирать пухлыми пальцами темные деревянные бусины.

— Эрних! — раздался бешеный крик Нормана. — Эти негодяи отравили всю команду!

Тут Эрних заметил, что некоторые из гардаров и бывших пленников так и остались сидеть вокруг ковра, уткнувшись головами в собственные колени. Только Дильс мучительно пытался перебороть неодолимую вялость, глубоко, до крови, погружая в грудь кончик блестящего клинка. И лишь Бэрг, не пригубивший ни глотка прохладной зеленоватой влаги, как влитой, стоял посреди палубы, крепко обхватив руками хрупкие исхудалые плечи Тинги.

Лодки приближались, перекрывая парусами толстую золотую цепь, заграждавшую выход из лагуны.

— Стреляйте! Залп! Огонь! — кричал Норман, вонзая серебряные звездочки шпор в поджарые лошадиные бока.

Но двое гардаров, едва пройдя с десяток шагов по направлению к поставленным на сошки мушкетам, рухнули на палубу и постепенно замерли, подтянув к животам едва прикрытые каким-то рубищем колени.

Эрних тоже почувствовал, как по всему его телу от живота распространяется какая-то странная вяжущая вялость, как если бы его живот был центром расползающейся во все стороны паутины, оплетающей мышцы и органы множеством липких невидимых нитей. Но голова оставалась спокойной и ясной, и глаза отчетливо различали грубо и ярко разрисованные лица приближающихся копьеносцев.

— Эрних! — услышал он истошный вопль Нормана. — Нас спасет только чудо — сотвори его!

И он громко раскатисто захохотал, потрясая в воздухе пышными огненными кудрями.

Эрних с трудом поднял голову и вдруг увидел над самой верхушкой мачты неподвижно парящего в воздухе тэума. Его силуэт в широком складчатом плаще был почти прозрачен и лишь окаймлялся по волнистым краям одежды яркой светящейся полосой, окружавшей темноглазый лик широким мерцающим нимбом. Взгляд его вытянутых глаз проник в самую душу Эрниха и словно растворил липкую паутинную сеть, облепившую его тело. Вслед за этим на корабль опустилось влажное туманное облако, скрывшее от глаз Эрниха не только приближающиеся лодки, но и самые борта корабля. Черный конь под Норманом в клочья разбивал копытами ковер, всадник взмахивал бичом, бешено распяливал рот, брызжа слюной, но все звуки тонули и замирали в тумане, не достигая ушей Эрниха. И лишь двойной, слившийся в объятиях силуэт Бэрга и Тинги сиял в тумане бледным алым светом, преобразившим лохмотья в махровые лепестки огромного невиданного цветка.

— Подними руку! — раздался вдруг негромкий повелительный голос.

Эрних повиновался, и его рука сама собой протянулась в направлении лежащего в отдалении гардара. Человек вздрогнул, подобрал под себя ноги и сел, упираясь руками в доски палубы. Застывшая поверхность воды вокруг корабля вдруг зарябила, медленно вздыбилась и породила пологую волну, недвижно замершую вровень с корабельным бортом. Еще один гардар очнулся и нетвердо поднялся на ноги, протирая слипшиеся глаза. Тряпье, покрывавшее его тело, потемнело, и по лохмотьям побежали голубоватые язычки пламени, преобразившие их в сверкающий позолотой и драгоценными камнями наряд. Гардар звонко щелкнул каблуками высоких лакированных сапог, вывел из загона коня, вскочил в седло, натянул поводья и, взмахнув плетью, перелетел через борт. Конь опустился на пологий скат волны, но, вместо того чтобы погрузиться в воду, выбил копытами четыре веера серебристых брызг и встал, взмахивая хвостом и поворачивая к всаднику вспененную оскаленную морду. Вслед за ним через борт скакнула лошадь Нормана, и вскоре семь всадников в сверкающих золотом и драгоценностями камзолах по застывшему скату волны сошли с корабля и заплясали на поверхности воды, едва покрывавшей конские копыта.

Туман рассеялся, напоив воздух легкой сумеречной прохладой, парящий над мачтами тэум исчез, и раскаленное солнце, достигшее за этот краткий миг почти конца своего дневного пути, теперь стояло над лесом, раскинув по волнам широкий пылающий ковер предзакатных лучей. Лодки с копьеносцами застыли в отдалении, их косые паруса внезапно пожухли, почернели и исчезли в прозрачных язычках голубоватого пламени. Оставшиеся на палубе корабля люди не сводили глаз с пылающей воды и семи черных всадников, скакавших к берегу плавным летящим галопом.

Глава третья

ПОСОЛЬСТВО

Гонец-осведомитель лежал, уткнувшись лицом в каменную плиту у подножия высокого трона, на котором в послеполуденные часы восседал Катун-Ду. Трон стоял посреди небольшого зала, как бы затерянного среди бесчисленных колонн, составлявших суть и плоть Святилища, выстроенного на плоской вершине пирамиды. Имена жрецов и правителей, при жизни которых был воздвигнут этот стройный каменный лес, были высечены на плоской стеле, соединявшей вершины двух колонн при входе в храм, так что разглядеть значки на ней можно было лишь сильно запрокинув голову, увенчанную пернатым шлемом. Разглядеть, но не прочесть, ибо когда далекие предки Катун-Ду и людей его племени пришли в эти места, гонимые враждебным племенем иров, они увидели только голые камни, колонны и высокие ступени, ведущие к вершине пирамиды. Но самое странное было то, что каменный город оказался довольно густо населенным полуистлевшими, но непогребенными покойниками. Неподвижно стоящие человеческие костяки, кое-как прикрытые пыльными обрывками шкур, встречались на узких улицах, в лавочках, окружавших центральную площадь, в темных подвалах кабаков и даже в бане. При этом позы покойников были настолько живыми и естественными, словно некая общая таинственная болезнь или божественная кара (что, в сущности, как учил Толкователь Снов, одно и то же) внезапно поразила всех жителей города, не исключая и грудных младенцев, чьи легкие птичьи скелетики так и остались лежать на материнских костях, уткнувшись беззубыми челюстями в прорехи между ребрами.

Все эти сценки сохранились на глиняных табличках, процарапанные на них жреческими стилусами. Разглядывая рисунки, Катун-Ду узнал, что, когда последний воин племени Пернатого Змея переступил выбитую в скале городскую черту и послал в преследователей-иров последний камень из тугой ременной пращи, те внезапно остановились и без всяких видимых причин отступили за перевал. Еще он узнал, что люди племени, отдохнув от сражений и бесконечного бегства, постепенно очистили от покойников улицы и здания и что при этом таинственная болезнь мгновенно поразила лишь одну молодую жрицу, случайно пролившую на себя несколько капель воды, сохранившейся на дне банного кувшина. Ее тело сбросили в дымящийся кратер на вершине горы, а все остальные тела привязали гибкими лесными стеблями к смолистым древесным стволам, перенесли в специально вырытую глубокую яму на склоне, сожгли и заложили обугленные останки тяжелыми каменными плитами.

Но случившееся с жителями города так и осталось тайной, разгадать которую не смог даже Толкователь Снов. Правда, однажды, вглядываясь в беспорядочную россыпь непонятных значков на потолочной балке при входе в Храм и едва заметно шевеля тонкими губами, он вдруг замер с запрокинутой головой и стоял в такой позе до тех пор, пока одноногий старик, проходя мимо, не коснулся его груди одной из своих корявых подпорок. Катун-Ду видел все это собственными глазами, и Толкователь Снов знал, что он видел это. И потому наутро, прежде чем приступить к жертвоприношению, Толкователь Снов положил перед жертвенным камнем свежую глиняную табличку, исписанную крупными знакомыми значками племени Пернатого Змея.

Надпись была короткой, и Катун-Ду прочел ее одним беглым взглядом. Прочел, но не понял смысла, и потому решил, что Толкователь Снов либо шутит, либо готовит ему очередную ловушку, не довольствуясь ежемесячными допросами-исповедями. Катун-Ду хотел было разбить табличку, нарочито неловким движением ноги сбросив ее с площадки на ступенчатый склон пирамиды, но в последний миг что-то удержало его. Он решил дождаться ночи и показать надпись одноногому старику, обладавшему удивительной способностью проникать в смысл самых невероятных и таинственных вещей.

Он указал Созерцателю Звезд на ошибку в лунном календаре, возникшую, по его наблюдениям, оттого, что Созерцатель совершенно выпустил из виду относительное движение некоторых созвездий.

Для Слушателя Горы он слепил изящную глиняную птицу с гладким каменным шариком в слегка приоткрытом клюве, и теперь глухонемой, изможденный и высушенный пещерной жарой Слушатель мог определять силу и частоту ударов горного сердца, отмечая на влажной глине каждое выпадание шарика из птичьего клюва.

— Замкнулось кольцо Времени, — медленно и отчетливо проговорил старик, когда Катун-Ду показал ему оставленную Толкователем Снов табличку.

— Что это значит? — спросил Катун-Ду.

— Это значит, что твой Толкователь не так глуп, — ответил старик, — как это казалось мне вначале, когда из-под крыши его исповедальни несло палеными ногтями и волосами, настриженными с несчастных безответных покойников.

— Ты лжешь, — с достоинством возразил Катун-Ду, — этого не было, потому что этого не могло быть. Черная Магия запрещена Законом!

— Ну если так, тогда конечно, — усмехнулся старик, — Закон таков, каков он есть, и больше никакое — читали, как же!

— Ближе к делу! — перебил Катун-Ду, постукав по табличке черным крашеным ногтем.

— Это значит, — забормотал старик, наматывая на палец тонкую прядь бороды, — что они повернулись лицом вспять и замерли в собственном прошлом, где нет Времени, а есть одна постоянная Вечность. Есть малые кольца царств и племен. Плита сохранила значки одного кольца, и Толкователь прочел эту надпись. Все остальное ты видел сам.

— Неужели магия слов и значков столь могущественна? — спросил Катун-Ду.

— Это твои слова, — усмехнулся старик, — ты сам сказал их, и теперь никто, даже твой страшный и жестокий Бог не сможет уничтожить их, ибо нет ни на земле, ни в небесах такой силы, которая могла бы сделать бывшее — не бывшим.

— А как быть с водой? Ведь жрица вылила на себя всего несколько капель, оставшихся на дне кувшина, но и этой малости было довольно, чтобы обратить ее в статую!

— Вода не знает Времени, — сказал старик, — она лишь помнит, что видимое человеческому глазу когда-то было водой и опять обратится в нее, замкнув Большое Кольцо. Но не всякая вода помнит об этом так, как та, оставшаяся в кувшине.

Сказав это, старик растаял в вечерних сумерках, но Катун-Ду уже привык к этим странностям и перестал обращать на них внимание. Но теперь, глядя на распластавшегося гонца-осведомителя и на изжеванные ошметки квоки, которые он выхаркивал из себя с тугим, разрывающим грудь кашлем, он почему-то вспомнил этот разговор. Потому что, по словам гонца, выходило, что он преодолел пятидневный путь всего за один вечер, ибо еще нынешним утром он видел из прибрежных кустов, как в лагуну вошел большой парусный корабль, затем наблюдал высадку изможденных оборванных бородачей, их пленение, освобождение и большое посольство шечтлей, отплывшее к кораблю на своих тростниковых лодках. До этого места его донос представлялся Катун-Ду вполне правдивым, но дальше гонец начинал путаться и нести такую околесицу, что Верховному стоило большого труда удержать руку от скорой расправы. Чего стоил один рассказ о каком-то туманном облаке, внезапно окутавшем корабль и вдруг выбросившем на поверхность воды семь двухголовых четырехногих зверей, которые при этом не исчезли в волнах, а словно посуху доскакали до берега и исчезли в лесу.

— Говори дальше! — нахмурился Катун-Ду, когда гонец в очередной раз откашлялся и подобострастно упал лицом на каменную плиту, не смея поднять глаз на гневный лик Верховного.

— Я вышел из кустов, чтобы посмотреть на следы, — торопливо забормотал гонец, — они были подобны отпечаткам неполной Луны, как если бы она могла оставлять их на мокром прибрежном песке…

— Дальше!

— А когда я решил измерить один след и наступил на него ногой, меня подбросило в воздух, ветви стали хлестать меня по лицу, а потом я опустился на дорогу и увидел перед собой городскую черту, — на одном дыхании выпалил гонец.

— И это все?

— Все, Верховный, да будет вечно светел твой небесный лик!

Катун-Ду хотел было отдать приказ отвести гонца в исповедальню Толкователя Снов, но внутренний голос тихонько шепнул ему, что после подобных исповедей люди редко возвращаются и что даже если полированная поверхность золотой пластинки отразит искаженное предсмертным страхом лицо гонца и его горло, перехваченное железными пальцами глухонемых нэвов, он, Верховный, не сможет не только воспрепятствовать этому, но даже легким намеком напомнить Толкователю о судьбе несчастного. Оставалось одно: принять и оставить весь этот бред таким, каков он есть, и ждать, что будет дальше, на всякий случай отправив к шечтлям торжественное посольство с приглашением принять участие в Больших Играх, призванных умилостивить гнев Иц-Дзамна и вымолить у него несколько капель дождя на изможденные засухой террасы.

Четыре человека подняли с земли связанные из жердей носилки, на которых со сложенными на животе руками покоилось мускулистое, словно вырезанное из черного дерева тело Гусы, и, возложив на плечи гладко отшлифованные рукоятки, двинулись вдоль светящейся пенной полосы прибоя в сторону темной высокой башни, искусно сплетенной из длинных стеблей и прутьев, высохших и затвердевших на солнце. Темные выпуклые веки покойника были прижаты гладкими круглыми камешками, такие же камешки, но чуть побольше, прикрывали твердые точеные уши, из широких приплюснутых ноздрей торчали пучки сухой травы, белые крупные зубы крепко стискивали изогнутую трубку с чубуком в виде крючконосой птичьей головы.

Черные всадники, мерно покачиваясь в седлах, ехали по обеим сторонам процессии, держа в руках широкополые шляпы, украшенные пышными перьями, чуть колыхающимися в струях прохладного полуночного ветерка. Впереди с огромным полыхающим факелом ехал Норман, следом за ним ровным торжественным шагом ступал падре, держа над головой большой, связанный из двух жердей крест.

Сама башня была окружена широким огненным многоугольником, сложенным из тонких древесных стволов, аккуратно расколотых по всей длине и покрытых мелкой курчавой стружкой. Длинные трещины тлели, походя на чуть приоткрытые птичьи клювы, наполненные раскаленными углями, и огненные язычки перебегали по стружкам, освещая трепетными рубиновыми бликами неподвижные лица шечтлей, сидевших вокруг сплетенной из ветвей башни и мерно постукивавших ладонями по барабанам. Их легкие носатые лодки тихо покачивались на мелкой прибрежной волне и шуршали тростниковыми бортами.

После того как черные всадники достигли берега и скрылись в лесу, горб волны за бортом с шумным плеском обрушился вниз, накренив корабль и далеко раскидав лодки с голыми обугленными мачтами. Шечтли собирали их по всей лагуне уже при луне, бесстрашно плавая среди серебрящихся волн и толкая перед собой почти невесомые суденышки. Когда они вновь окружили корабль, Эрних поднялся на крышу капитанской каюты и, почувствовав, что все взгляды с надеждой и готовностью устремлены на него, дал знак спускаться в лодки. Окоченевший труп Гусы передали с рук на руки и, когда он лег на тростниковое дно одной из лодок, отчалили, оставив на корабле нескольких полусонных гардаров под командой вооруженного двумя пистолетами Люса. Эрних хотел было оставить с ним Дильса, но, глянув на толстую, поблескивающую в лунном свете цепь между темными скалами, решил, что на берегу этот искусный воин будет нужнее. В какой-то миг ему вдруг показалось, что шечтли хоть и притихли, испуганные всем увиденным, но не смирились, а только замкнулись в безмолвной настороженной враждебности.

Бэрг, по-видимому, разделял его опасения и потому сидел на корме одной из лодок, крепко обняв за плечи Тингу и положив на колени два пистолета с взведенными курками. Перед тем как покинуть корабль, он взял эти пистолеты из общей кучи, сваленной в каюте Нормана. Когда они с Тингой спустились в лодку, рысенок спрыгнул следом за ними и теперь лежал в ногах, положив на лапы широкую скуластую морду с прижатыми ушами.

Шечтли держались мирно, с достоинством, но когда Бэрг порой упирался взглядом в темные расширенные зрачки гребцов, мерно взмахивающих веслами по обе стороны голой мачты, ему казалось, что где-то на самом дне этих зрачков вспыхивают угрожающие золотые искорки.

Подозрительной показалась ему и встреча на берегу, в ровном белом свете всплывающей из океана луны. Шечтли стояли плотной шеренгой, держа в одной руке слабые чадящие факелы и постукивая свободными ладонями по висящим на разрисованных животах барабанам. Носилки для Гусы были уже приготовлены, а вдали темнела хворостяная башня, окруженная угловатым огненным поясом. Свегг, Янгор, Сконн и остававшиеся в племени шечтлей гардары стояли чуть поодаль, а всадники пляшущим аллюром разъезжали перед шеренгой, негромко переговариваясь между собой и порой для устрашения высоко поднимая на дыбы храпящих тонконогих скакунов.

Когда носилки подняли и процессия двинулась вдоль берега, Норман подъехал к Эрниху и, склонившись к нему, проговорил: «Хоть ты и колдун, не забывай, что с этими господами в перьях надо держать ухо востро!»

— Да-да, — рассеянно кивнул Эрних.

Прошедший день невероятно утомил его, а все то, что происходило с того момента, когда он стал проваливаться сквозь зеркальную поверхность чаши, казалось каким-то фантастическим, чудовищным сном. Впрочем, теперь он почти не сомневался в том, что Гильд не погиб в волнах и вскоре предстанет перед ним, тонко усмехаясь и суча в пальцах редкую прядь серебряной бороды. Но если так, если они действительно находятся под покровительством некоей высшей, сверхъестественной силы, то к чему тогда все эти скитания и муки? Он посмотрел на мешковатый силуэт падре, бредущего впереди процессии с высоким тонким крестом на плече. Падре как-то попытался объяснить ему смысл страданий распятого на кресте человека, говоря, что хоть тот и был сыном величайшего из всех Богов, но его земное предназначение было в том, чтобы принять на себя грехи всех людей и искупить их своими муками и смертью.

— Но ведь люди сами убили его, — сказал Эрних, — совершив этим самый страшный грех перед лицом своего Бога!

— Его убили язычники и негодяи! — воскликнул падре. — Они теперь варятся в кипящей смоле и лижут языками раскаленные сковородки!

— Где? — удивился Эрних. — В каком месте?

— В аду, — строго сказал падре, — в геенне огненной.

На этом разговор оборвался, но теперь Эрних почему-то вспомнил о нем, глядя, как мерно покачивается тело Гусы на сильных плечах носильщиков. Жрецы их черного племени учили, что первый человек появился из крупного ореха, собравшего в своей белой мякоти свет Солнца, а потому после смерти тело надо сжигать, потому что только так, обратившись в мельчайшие частицы огня, человек может вернуться к вечному источнику жизни.

Когда процессия приблизилась к огненному барьеру, два шечтля выбежали вперед и, потрясая перьями, оттащили в сторону одно из бревен, освободив проход для носильщиков. Под нарастающий грохот барабанов носилки поставили на песок, и шечтли, окружавшие башню, стали прыгать через горящие бревна, освобождая пространство для погребального костра.

Тинга плотнее прижалась к Бэргу, глядя, как падре ходит вокруг носилок и помахивает над покойником дымящейся стеклянной плошкой. Она слышала, как Норман смеется и что-то громко кричит ему в спину на грубом гардарском наречии, и видела, как падре в ответ лишь отрицательно качает головой и осеняет покойника связанным из двух сучьев крестом. С того момента, как она вместе с остальными женщинами вышла из загона на палубу и увидела Бэрга по другую сторону накрытого для трапезы ковра, жизнь ее потекла совсем по другому руслу, как это бывает с весенним ручьем, встретившим на пути камень. Но если ручей лишь обтекал камень и устремлялся дальше, к какой-то своей, еще неведомой ему самому цели, то Тинга, в отличие от ручья, сразу почувствовала, в чем заключено главное и единственное предназначение ее жизни. Правда, еще раньше, живя в племени, она знала, что жрецы уже присоединили ее брачный жребий — тонкую рогульку тетеревиной лопатки — к общему кольцу жребиев, знала, что ее звездный знак уже вошел в Круг Предначертаний и что теперь остановка только за брачным посольством, которое должно было передать молодому избраннику косточку тетерева с ее именем и назначить ему день, когда он должен будет прыгнуть в душное чрево берлоги, вооруженный тяжелым кремневым топором на короткой рукоятке. Но всемогущая судьба избрала другой путь, и теперь, чувствуя, как мощно бьется под ее ладонью сердце молодого охотника, Тинга без всякого страха смотрела, как падре кладет на грудь покойника деревянный крест, как он выходит из огненного кольца, перебирая в пальцах деревянные бусы, как откидывается плетеная дверь хворостяной башни и как оттуда появляется увешанный белыми человеческими челюстями шаман с черепом в руках.

Она решила, что сейчас носилки внесут внутрь башни, закроют дверцу, шаман совершит обряд, дабы дух сожженного покойника не причинил племени какого-либо вреда, а затем бросит горящий факел в кучу хвороста у подножия. Жрецы маанов рассказывали о племенах, где сжигают своих мертвецов, но всегда смеялись над этим обычаем, говоря, что дух не сразу покидает тело, а некоторое время скитается в поисках подходящего вместилища и возвращается в оставленный им труп, до тех пор пока не обретет новое обиталище. И потому, если умерший, по мнению жрецов, был достоин нового воплощения, к его могиле еще долгое время приводили рожениц, ощутивших первые схватки, и они извергали младенца прямо на склон могильного холма. При этом жрецы всегда точно определяли, кто появится, мальчик или девочка, и никогда не ошибались в том, на чью могилу надо положить стонущую роженицу. И потому Тинга верила, что, если тело человека после смерти сжечь, его дух, сперва изгнанный из привычного жилища жаром огня, а затем не сразу нашедший достойное вместилище, непременно обрушит свой гнев на тех, по чьей вине он стал бездомным скитальцем. В силу деревянного креста и дымящейся в руках падре стеклянной плошки она не верила и потому, глядя через плечо на угловатый неуклюжий танец шамана и слушая костяной клекот нашитых на его накидку челюстей, лишь плотнее прижималась к Бэргу. При этом она вдруг ощутила в себе некое иное, доселе незнакомое ей чувство, начисто вытеснившее последние остатки страха. Оно, впрочем, вначале тоже испугало Тингу своей необычностью; ей вдруг показалось, что грудь начала набухать, что тугая струя темного жара прорвала какую-то невидимую преграду на дне ее живота и устремилась в лоно, наполнив его ритмичным пульсирующим биением сердца еще не зачатого младенца. Она подняла глаза и посмотрела на лицо Бэрга, озаренное кровавыми бликами полыхающих бревен. Губы Тинги вдруг сами собой зашептали горячие, нежные, счастливые слова в его курчавую, пропахшую дымом и потом бороду, но Бэрг не ответил, а лишь плотно, почти до боли, стиснул пальцами ее плечо, не сводя глаз с шамана. Тинга оглянулась. Угловатый силуэт колдуна-шечтля уже не возвышался над носилками, а как бы накренялся над ними, широко раскинув в дрожащем, озаренном кольцом пламени воздухе темные лохматые крылья своей мантии. Неистовый грохот барабанов внезапно стих, как бы вознесшись до столь высокой точки, где уже не только невозможен, но и не нужен никакой звук. Шаман отбросил в сторону гладкий человеческий череп, и тот с вкрадчивым ритмичным шарканьем покатился по плотно утоптанной площадке. Затем шаман резким движением скинул с плеч мантию, и она упала к его ногам, сухо щелкая нашитыми челюстями. И вдруг Тинга увидела, как его худое, туго обтянутое кожей тело оттолкнулось от земли, повисло в воздухе, а затем медленно и плавно опустилось вниз, накрыв собой приготовленного к сожжению мертвеца.

Тишина установилась страшная. Кони под всадниками перестали рыть копытами рыхлый влажный песок, и Тинге даже показалось, что языки пламени на миг замерли, образовав над бревнами неподвижный зубчатый рисунок. Она увидела, как по острым, чуть ли не прорывающим тонкую кожу позвонкам шамана змейкой пробежала быстрая суставчатая судорога, как задвигались широкие татуированные лопатки, как несколько раз мощно вздулась и опала клетка ребер, оплетенная сухой паутиной подкожных жил. Барабаны молчали, и лишь звуки мерных глубоких вдохов шамана перемежались с длинными свистящими выдохами. Тинга видела, как попеременно то вспухали, то вновь опадали рельефные мышечные узлы на его спине, словно там, под кожей, шла жестокая схватка каких-то мягких, лишенных панциря крабов, поднявшихся из глубин человеческого нутра на время линьки.

И вдруг она увидела, как большой палец на ноге Гусы чуть дрогнул и мелко затрепетал, словно обжегшись о раскаленный докрасна камень. В тот же миг к шипящему свисту шаманского выдоха добавился сухой короткий удар по барабану, от которого босая ступня мертвеца дернулась и сморщилась, как если бы ей случилось наступить на пчелу. Шаман со страшным шумом втянул в себя воздух и стал медленно, с глухим утробным хрипом вдувать его в приоткрытые пепельные губы покойника.

Страшный внезапный треск множества барабанов подхватил и тут же заглушил этот хрип, над дотлевающими бревнами взметнулись рваные клочья ярко-желтого пламени, шаман резким движением рук косо скинул с носилок свое тощее тело, и Тинга увидела, как вздрагивают веки Гусы, пытаясь скинуть привалившие их камешки. Черные пальцы, сплетенные на мускулистом, но уже слегка вздутом от жары животе, зашевелились, оживающие ладони нащупали толстую шероховатую палку креста и переломили ее, как соломинку. Отпрянувший от воскресающего покойника шаман лежал чуть поодаль, уткнувшись лицом в песок и обхватив руками наголо обритую голову. Он не вздрогнул даже тогда, когда обломок креста, отброшенный судорожным взмахом ожившей руки, воткнулся между его лопатками и отскочил, оставив на коже рваную темную рану.

Отбросив обломки креста, Гуса весь как-то натянулся, выгнулся всем телом и вдруг сел на носилках, переломившись в поясе и опершись руками на толстые боковые жерди. Круглые камешки, прикрывавшие его веки, соскользнули вниз, длинные ресницы затрепетали, как раскинутые крылья взлетающей ночной бабочки, и покойник открыл выпуклые, оплетенные густой кровавой сеточкой глаза.

— Глядит! — раздался истошный вопль Янгора. — Глядит человеческими глазами!

Дико захрапели и заметались под всадниками кони. Топот копыт смешался с нарастающим грохотом барабанов и беспорядочными людскими воплями. Бэрг молчал, но Тинга чувствовала, как под его ребрами то замирает, то вновь начинает судорожно колотиться испуганное, неподвластное человеческой воле сердце. Сама она едва сдерживала рвущийся из груди крик ужаса и, чтобы не подвергать свою душу невыносимому испытанию, старалась не смотреть в сторону воскресшего и уже оставившего погребальные носилки покойника.

Теперь Гуса ходил вдоль огненного барьера, глядя перед собой темными, словно окаменевшими глазами и ощупывая воздух чуткими дрожащими пальцами. Когда он приблизился к лежащему шаману, тот зашевелился, встал на четвереньки и, не оглядываясь, пополз к хворостяной башне, оставляя на влажном песке широкие вдавленные полосы. Гуса остановился, склонил голову, словно прислушиваясь к шороху влажного песка, потянул воздух широкими приплюснутыми ноздрями, затем наклонился и стал обшаривать ладонями то место, где только что находился человек.

Но шаман уже достиг башни и встал, накинув на себя подобранную по пути мантию. Человеческий череп вновь оказался у него в руках; колдун плавно поглаживал ладонями его гладкий отполированный купол и, глядя на Гусу, беззвучно шевелил тонкими губами.

Воскрешенный насторожился, выпрямился во весь рост и вдруг, словно повинуясь чьему-то приказу, замер и вытянул руки вдоль тела. Шаман поднял морщинистые треугольные веки и стал пристально всматриваться в людские лица по другую сторону огненного барьера. При этом его тонкие чуткие пальцы быстро бегали по бугристому лбу и лицевым впадинам пустого черепа, как бы склевывая с костной поверхности невидимые зерна.

Но вот шаман остановил свой взгляд на Эрнихе, и тот увидел, как пальцы колдуна плотно прижались к височным костям черепа. Их взгляды встретились, но вместо глаз Эрних увидел на морщинистом татуированном лице шамана две бездонные черные дыры, в бездонности которых тонуло и гибло без возврата все, что обычно отражается на влажной выпуклости человеческого глаза. Гуса тоже повернулся к людям и медленно, как всплывающий со дна широкой речной воронки утопленник, стал переводить взгляд своих выпученных глаз с одного лица на другое. Человеческие крики и грозный ропот барабанов стали постепенно спадать, словно пламя лесного пожара на догорающем пепелище.

— Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй! — услышал Эрних жаркий настойчивый шепот падре.

Вдруг тишину разорвал резкий хлопок выстрела. Гуса вздрогнул и пошатнулся, но устоял. Лишь на груди его появилась маленькая круглая дырочка, а из спины вылетели темные брызги крови.

Эрних оглянулся и увидел, как Бэрг отбрасывает в сторону дымящийся пистолет и, заслонив собой Тингу, тащит из-за пояса второй.

— В шамана стреляй! — крикнул он.

Прогремел выстрел. Бэрг и Тинга исчезли в облаке дыма, рука шамана бессильно повисла, а сам он выронил череп и скорее с удивлением, нежели со страхом, погрузил палец в пулевое отверстие на плече.

Гуса пошатнулся, взгляд его вновь сделался блуждающим, а руки вытянулись вперед и стали слепо ощупывать воздух.

— Дьявол! — пробормотал падре. — Настоящий дьявол!

Он несколько раз издалека осенил Гусу крестным знамением, но это не оказало на воскресшего ни малейшего воздействия. Он сделал два шага вперед, переступил через тлеющее бревно и пошел прямо на шеренгу шечтлей. Те стали пятиться, бросая свои барабаны в ноги черного исполина; тот спотыкался, падал, но вновь поднимался и упрямо двигался вперед, широко, словно для объятий, раскинув длинные мускулистые руки.

И тут что-то как бы ударило Эрниха в позвоночник между лопатками. Он бросился вперед, перескочил через затухающее пламя, поднял с земли череп и, повернувшись в сторону Гусы, стал плавно поглаживать ладонью гладкий, чуть сдавленный с боков купол.

Воскресший застыл, его руки безвольно повисли вдоль тела, а когда Эрних опустил череп вниз, Гуса покорно подвернул под себя стройные, окольцованные широкими тусклыми браслетами лодыжки и сел на влажный песок, разведя в стороны костлявые узловатые колени. Шечтли остановились в отдалении, опасливо поглядывая на сидящего и держа наготове костяные топорики.

— Свегг! — крикнул Эрних. — Подойди к нему!

Воин вышел из толпы, миновал редкую шеренгу пернатых шлемов и, подойдя к воскрешенному негру, легонько ткнул его в плечо острием клинка. Сидящий покачнулся, но не издал ни звука и даже не повернул головы в сторону воина. Тогда Свегг приблизился к Гусе вплотную и, склонившись над ним, глянул в обтянутые кровавой сеточкой глаза.

— Ну что, — крикнул Эрних, — он жив?

— Нет, — покачал головой Свегг, — он мертв.

— Да долго мы будем еще возиться с этой падалью? — воскликнул Норман, разрывая удилами вспененный рот лошади. — Сжечь его! На носилки! В башню!

Двое гардаров тут же поднесли носилки, поставили их на песок, но в тот момент, когда они взяли покойника под локти, чтобы уложить его, он резко выпрямил руки, раздался страшный хруст, и оба гардара с перебитыми позвоночниками замертво распластались на песке.

Эрних услышал за спиной тихий гаденький смешок. Оглянулся Шаман стоял, широко расставив голые жилистые ноги, и беззвучно хохотал, запрокинув голову и зажимая ладонью пулевую рану в плече. Белые человеческие челюсти, густо покрывавшие его пятнистую мантию, сухо и часто стукались друг о друга, как бы пережевывая синеватые предутренние сумерки. Бревна почти догорели и теперь окружали высокий темный силуэт башни широким рубиновым многоугольником дотлевающих углей.

Эрних еще раз глянул на широкую прямую спину Гусы и увидел, что рваная глубокая рана от вылетевшей пистолетной пули почти затянулась и на этом месте осталось лишь едва заметное пятнышко. Он быстро, наугад, пробежал пальцами по выпуклым надбровным дугам лежащего на песке черепа. В ответ на это движение Гуса беспокойно завертел головой, а когда Эрних поднял череп, покойник подтянул под себя ноги и стал подниматься, винтом вворачиваясь в воздух и обводя пространство мертвыми выпученными глазами.

Когда он остановился, Эрних сделал шаг назад и слегка потер пальцами мелкие шероховатости на височных костях. Покойник беспокойно передернул плечами и тоже попятился, словно привязанный к черепу невидимыми нитями. Тихие гаденькие смешки за спиной стихли, уступив место сухому цокоту челюстей. Шаг за шагом отступая к башне, Эрних видел, как шаман, прихрамывая и держась за плечо, выбегает из огненного круга, как Гуса, не оглядываясь, переступает через тлеющие останки бревна, как он приближается к распахнутой плетеной дверце и скрывается за ней, проваливаясь в мутную тьму.

Когда Гуса исчез в хворостяных недрах башни, Эрних, по-прежнему держа в ладонях череп, подошел к дверце и прикрыл ее. Рыжий Сконн предупредительно поднес и поставил перед ним глиняный горшок, наполненный жаркими углями, но Эрних даже не повернул головы в его сторону. Все взгляды были устремлены на него, и, ощутив это, Эрних вдруг представился сам себе громадным золотоволосым пауком в центре невидимой паутины «Чудо, тайна и авторитет, — вдруг вспомнил он слова падре, — на этих трех вещах держится власть одного человека над массой себе подобных!..» «Так сотвори же какое-нибудь чудо! — вдруг чуть слышно прошептал над его ухом голос Гильда. — Иначе они решат, что шаман, воскресивший покойника, сильнее тебя!», — «Гильд! — воскликнул он в изумлении, — откуда ты взялся?», — «Это тайна! — насмешливо откликнулся невидимый собеседник. — Расскажу при встрече. А пока твори чудо!» — «Какое?..» — растерянно прошептал Эрних, но вопрос остался без ответа.

И вдруг он сам понял, что должно произойти в следующее мгновение. Он протянул руку, струящийся жар над горшком пропал, а угли на дне его зашипели, словно залитые водой. Эрних осторожно положил череп на песок, широко расставил чуть согнутые ноги и, обхватив ладонями колени, уперся взглядом в основание хворостяной башни.

Все замерли, и даже кони перестали храпеть и рыть копытами песок. Эрних опять ощутил себя пауком посреди гигантской паутины, но теперь центр этой паутины находился как раз между его глазами, в священной точке над переносицей, еще сохранившей ничтожные крапинки красной глины, замешанной на яичном желтке. Вот эта точка начала нагреваться, словно втягивая в себя все тепло окружающих людей и предметов, и, когда жар между бровями сделался почти нестерпимым, Эрних ощутил легкий мгновенный укол и увидел, как из-под кучи хвороста выползает сизая струйка дыма. Затем в густом переплете сухих веток вспыхнул алый язычок пламени и стал тянуться вверх, цепляясь за сучья и растекаясь по ним короткими желтыми змейками.

Точка между бровями резко похолодела, словно к ней приложили кусок льда. Обессиленный Эрних упал на колени, ткнулся лбом в песок и закрыл лицо руками. Когда он поднял голову, одна сторона башни уже пылала, обращенная в трескучий огненный столб. Волна нестерпимого жара достигла Эрниха, и он, с трудом поднявшись на ноги, стал пятиться от горящей башни, не в силах отвести от нее зачарованного взгляда. Огонь постепенно охватил ее со всех сторон, обратив башню в некое подобие гигантского факела, трещавшего и разбрасывающего далеко по сторонам раскаленные угли.

Шечтли отступили к лесу, освещенному красным светом всплывающего из моря солнца. Всадники спешились, и двое из них, видно, совсем уставших, сели на песок, не выпуская из рук лошадиных поводьев. Впрочем, по лошадям и так было видно, что они и не думают никуда убегать, а напротив, жмутся к людям, испуганно поглядывая на темные лесные заросли, уже разбуженные птичьими и звериными голосами.

Только Сафи одиноко стояла в стороне, закрыв пол-лица черной шалью и не отрывая взгляда от пылающей башни. И в тот миг, когда вся внутренность башни вдруг рухнула, выбросив в пепельное утреннее небо жаркий искристый смерч, Сафи вскрикнула, бросилась к костру и в мгновение ока исчезла среди огненных кольев, торчащих из пылающего угольного холма.

Все это случилось так быстро, что никто не успел даже шелохнуться. Эрних услышал лишь тонкий протяжный крик Тинги и краем глаза увидел, как Норман бросил повод лошади, сделал несколько нетвердых, нерешительных шагов и остановился, сложив на груди руки в черных бархатных рукавах.

Один шаман неподвижно сидел на песке, подвернув под себя ноги, и курил длинную прямую трубку, широкий резной чубук которой был украшен разноцветными птичьими перьями. Рана в плече была заткнута пучком травы и, по-видимому, совершенно не беспокоила его. Он глубоко втягивал в себя табачный дым и двумя сизыми лентами выпускал его из ноздрей, не сводя с догорающей башни тяжелого неподвижного взгляда.

Колья выгорали дотла, кренились и падали, с трескучим шорохом рассыпаясь на мелкие пепельные обломки. Но когда их частокол изрядно поредел, Эрних вдруг со смутной тревогой различил в зыбком мареве бледные неясные очертания высокой человеческой фигуры. Он потер пальцами припухшие от усталости веки и приложил теплые ладони к похолодевшим от страшного подозрения вискам. Но призрак не исчез, а напротив, сделался четче и словно наполнился темной густой плотью. И когда последний кол надломился и рухнул, стрельнув по сторонам бледными рассыпчатыми искорками, Эрних с ужасом увидел, что это убитый им Гуса возвышается над пепелищем и медленными слепыми движениями обирает и стряхивает с себя дымящиеся клочья погребального облачения.

Стало так тихо, словно воздух застыл и обратился в глыбу прозрачного голубоватого льда. И вдруг эту высокую, звенящую в ушах тишину вспорол яростный торжествующий хохот шамана.

Площадка для Больших Игр была вырублена в склоне Горы задолго до того времени, когда Катун-Ду взошел на каменный трон у жертвенника на вершине пирамиды. Это была глубокая прямоугольная яма длиной в сто восемь локтей и шириной в пятьдесят один локоть. Ее высокие, в два человеческих роста стены были стесаны под небольшим углом, вполне достаточным для того, чтобы попавший в яму человек не мог выбраться из нее без посторонней помощи. Четвертая, обращенная к спуску стена была выложена из больших глыб, так плотно пригнанных друг к другу, что в щель между ними не проходил даже человеческий волос. Сама площадка, до блеска отполированная босыми ступнями многих поколений игроков, разделялась надвое белой глиняной полосой. Перед каждыми Играми полосу обновляли, нанося тонкий слой липкой, замешанной на белке яиц инду глины поверх мелких пунктирных насечек, сохранивших белые крупинки с предыдущих Игр.

На боковых стенах ямы крепились друг против друга два каменных кольца, возвышавшихся над полосой на полтора человеческих роста. Кольца предназначались для главного зрелища — игры в мяч, сделанный из наголо обритой, выдубленной и набитой мелким песком человеческой головы. Игроки, разделенные на две команды, до тех пор перебрасывали эту голову ногами, пока кто-то из удобного положения сильным и точным ударом не посылал ее в кольцо противника. Удары были настолько сильны, что, если голова не проскакивала в кольцо, а лишь слегка задевала край каменного обруча, над площадкой раздавался страшный треск лопнувшего мяча, первые ряды зрителей осыпал колючий веер песка, а Верховный брал с широкого золотого подноса новую голову и точным плавным движением бросал ее в центр площадки. Здесь ее уже поджидали два самых сильных и прыгучих игрока, резко и почти одновременно подскакивавших на месте в стремлении поймать мяч вытянутой ступней и через голову перебросить его игрокам своей команды.

Этот момент игры был очень опасен: малейшая неточность в прыжке — и игрок наскакивал на твердую как камень пятку противника, а это почти всегда оканчивалось либо тяжелым увечьем, либо смертью. Упавшего не поднимали, чтобы не останавливать игры, и он лежал на черте до того момента, когда очередная голова с треском лопалась от удара о ребро каменного обруча. За то время, пока Верховный протягивал руку за новой головой, тело успевали отнести в дальний угол площадки, и игра возобновлялась с новой силой и яростью. В случае промаха по обручу мяч перелетал на другую половину площадки, и теперь его начинали перебрасывать с ноги на ногу игроки противника. Всего в каждой команде было по семь игроков, так что каждый выбывший заметно ослаблял ее общую силу. И потому игроки порой намеренно наносили удар так, чтобы со стороны он выглядел как промах, но на самом деле был точно направлен в кого-либо из игроков команды противника. Так же зачастую действовали бойцы и в схватке за брошенный Верховным мяч.

Дело порой доходило до того, что впавшие в азарт игроки, казалось, совершенно забывали про каменные кольца и, уже не обращая внимания на предупредительные окрики судей — безнадежно искалеченных бывших игроков, — начинали совершенно откровенно бить «в корпус», дробя друг другу тяжелым мячом кости и ребра. Но зрителям, сидящим на стесанных бревнах, окружавших площадку несколькими ярусами, это нравилось; они тоже постепенно впадали в совершеннейшее неистовство и начинали орать, свистеть и забрасывать неловких игроков перезревшими фруктами. От ударов плоды лопались, потные избитые тела игроков заливали потеки сладкого, липкого сока, ошметки шлепались на каменную площадку, ступни скользили по ним, играющие падали и, ползая в мелких лужицах сока и крови, вызывали на трибунах взрывы гомерического хохота.

Иногда Верховный, чтобы довести кипение трибунных страстей до высшей точки, брал с золотого подноса еще одну или две головы и бросал их в центр белого пятна на глиняной линии, разделявшей каменную площадку. Полноценных непокалеченных игроков как с той, так и с другой стороны к этому времени оставалось мало, и тот, кто еще мог нанести настоящий удар, бросался к мячу и либо хлестко отбивал его на свою половину, либо падал, сраженный коварным ударом противника.

Когда на площадке оставалось по одному или по два игрока с каждой стороны, а остальные либо лежали неподвижно, либо корчились и стонали, стараясь вправить вывихнутые суставы или соединить торчащие концы переломанных костей, Верховный поднимал золотой, усыпанный сверкающими камнями жезл, бешеный шквал криков на трибунах мгновенно спадал, и в наступившей тишине раздавался скрипучий голос Первого Судьи, призывающий рядовых судей и простых зрителей вспомнить всю игру, сосредоточенно подумать и назвать победителя.

В ответ на трибунах поднимался страшный рев, в котором бесследно тонули слабые одинокие голоса рядовых судей. Но разобраться в этом реве было под силу только им, потому что еще в те времена, когда они сами выходили на площадку и падали в кровавые лужицы и когда вся их жизнь зависела от этих голосов, они научились чутким обостренным слухом не только определять, на чью сторону склоняются симпатии тупой, падкой на кровавые зрелища толпы, но и угадывать в этом оглушительном гвалте имена отдельных игроков, честно отыгравших свое право на жизнь. А так как зрители выкрикивали имена поочередно, начиная с самого достойного, то каждый из семи судей, выловив из бушующего моря голосов первое имя, собственной кровью наносил его на оборотную сторону выделанной обезьяньей шкурки, скручивал ее в тугую трубку и по знаку Верховного бросал свиток на площадку. Трубка разворачивалась в полете, и когда все семь шкурок шлепались на каменную площадку, раскинув вывернутые наизнанку лапки с плоскими ноготками, голоса зрителей сливались в единый мощный вопль, дарующий жизнь и славу пусть безнадежно искалеченному, но все же самому отчаянному счастливцу.

Часто, впрочем, бывало так, что тот уже не слышал этих восторгов, а если слышал и даже пытался поднять голову, чтобы по обычаю послать своим поклонникам слабую безжизненную улыбку, то эта попытка съедала последние силы отважного бойца. На трибунах опять поднимался разноголосый рев, судьи напрягали слух, и на площадку летели свитки с новым именем.

Если отмеченный таким жребием игрок оказывался мертв, его голову аккуратно отделяли от тела, наголо брили, оставляя лишь брови и ресницы, а затем стягивали с черепа кожу, выделывали ее, набивали мелким песком, зашивали и сохраняли до следующих Игр. Выжившие игроки занимали места в семерке судейских кресел по мере их естественного освобождения. Обезглавленные тела погибших обряжали в погребальные одежды, изготовленные из кожи огромной болотной змеи конда с нашитой поверх нее крупной золотой чешуей, укладывали на носилки, поднимали на вершину Горы и сбрасывали в пылающий жаром кратер. Дух Горы глухо громыхал в знак того, что великий Иц-Дзамна принимает жертву от племени Пернатого Змея, после чего участники погребальной церемонии спускались в Город и возвращались к своим обычным делам в спокойной и твердой уверенности, что невидимый маятник жизни получил достаточный для ее продолжения толчок. Так заканчивалась игра в мяч — самое зрелищное и эффектное состязание Больших Игр.

Начинались же Игры с того, что из жителей и воинов Города набиралось большое посольство, отправлявшееся в обход всех подвластных Пернатому Змею племен, с тем чтобы каждое племя выставило команду, составленную из самых сильных, ловких и искусных мужчин племени. К тому времени, когда посольство достигало самых крайних пределов обитаемых земель, первые команды уже прибывали в Город, где их встречали пением и шумными плясками не только на Центральной Площади, но и на всех прилегающих к ней улочках. Двери кабаков распахивались настежь, и прислуга, узнававшая вновь прибывших по густым татуировкам на тугих мускулистых покровах, старалась вовсю, зная, что игроки в предчувствии близкой смерти будут обильно сыпать в подносы дырчатые квадратные монетки и лучистые граненые камешки. Бывшим весталкам, уставшим ублажать похоть ночных дозорных, разрешалось покинуть свои тростниковые клетки. Горячечное безумие охватывало Город в предчувствии близких зрелищ.

Следом за игроками начинали прибывать специально отловленные для состязаний животные. На толстых волосяных арканах, вплетенных в отороченное железными шипами ярмо, вели яростных и низкорослых горных буйволов с широко расставленными рогами, на концы которых перед схваткой набивали острые и зазубренные золотые наконечники. На крепких широких носилках несли деревянные клетки с ягуарами, крокодилами и огромными, в двадцать — двадцать пять локтей длиной кондами — болотными змеями, для чьих скользких чешуйчатых объятий даже самое сильное человеческое тело значило не больше, чем соломинка в пальцах корзинщика.

Клетки с ягуарами помещали в храмах, где специально обученные смотрители в течение всего дня так передвигали их среди колонн, чтобы, с одной стороны, палящий зной не очень изнурял заточенных животных, а с другой — чтобы излишняя прохлада в тени колонн не приводила их в состояние покорного безразличного блаженства.

Змей и крокодилов переносили в бани, опускали клетки в бассейны, заполненные водой на высоту человеческого колена. До самого начала состязаний их не кормили, только утром и вечером меняли воду, чтобы животные не изнуряли себя ядом собственных испражнений.

Иногда из далекого горного племени кнуц доставляли закованную в толстые цепи горную обезьяну риллу — бесхвостую, обросшую длинной черной шерстью зверюгу в пять локтей ростом, предназначенную для решающей схватки с кондой или буйволом уже после того, как те покалечат и умертвят достаточное для возбуждения городской толпы количество воинов или охотников. Но обезьяну доставляли не чаще чем один-два раза в правление очередного Верховного, ибо для поимки взрослого животного не хватило бы сил всего племени, и потому кнуцы криками и огнем отбивали от стада детеныша, сразу заковывали его в цепи, а затем лишь поочередно меняли железные браслеты на его подрастающих конечностях. Выросшая в таких условиях рилла была, конечно, слаба по сравнению со своими дикими сородичами, но все же сил у нее оказывалось вполне достаточно, для того чтобы оторвать плоскую яйцевидную голову конды или, схватив буйвола за окровавленные рога, одним резким движением переломить ему шейные позвонки. Происходило все это на площадке для игры в мяч под дикие вопли трибун, наблюдавших, как стоящие по углам лучники почти в упор расстреливают отравленными стрелами скорее растерянную, нежели разъяренную риллу.

К этим Играм риллу должны были доставить; об этом донес Верховному один из трех гонцов, отправленных посольством после того, как оно достигло мест обитания людей кнуц, где послы собственными глазами увидели в глубине широкого низкого грота неподвижную волосатую глыбу риллы, прикованную к стенам четырьмя толстыми, провисающими до пола цепями. Двое других гонцов не достигли городской черты, либо безвестно затерявшись среди бездонных расщелин горного массива, либо пропав среди зыбких засасывающих топей, широкой полосой отделявших страну племени кнуц от лесистых речных долин, со всех сторон облегающих пологую выпуклость огромного плоскогорья. В трех дневных переходах на восток от центра этой каменной линзы над пологой воронкой впадины возвышался конус Огнедышащей Горы, по склону которой длинными уступами стекали тропы, ведущие в Город. Там же, на востоке, колыхал свои темные нефритовые волны бескрайний океан, по берегу которого широкой извилистой лентой тянулся густой, как стенка плотно сплетенной корзины, лес, населенный воинственным молчаливым племенем шечтлей. Это было последнее племя на пути посольства, приглашавшего подданных Пернатого Змея принять участие в Больших Играх, посвященных великому Иц-Дзамна. Отказ от приглашения означал войну, но постоянно таящиеся в лесных зарослях осведомители доносили Катун-Ду, что шечтли вряд ли пойдут на обострение отношений. Посольство было извещено об этом и потому, завершая многодневный переход, остановилось на небольшой полянке, отправило к шечтлям гонца и, набросив на раскидистые кусты ветхие, истрепавшиеся за долгий поход сетки от гнуса, расположилось на отдых, даже не выставив дозорных.

Глава четвертая

СВИДЕТЕЛЬ

Три из четырех лошадей пали после полудня, нахватавшись какой-то мохнатой травы, росшей вдоль узкой тропки, долго петлявшей по болотистой пойме и в конце концов выведшей путников к песчаной береговой косе под высоким обрывом. Уже здесь, на берегу, Норман заметил, что его кобылу как-то странно поводит из стороны в сторону и что, с трудом вытаскивая из песка свои копыта, она напоминает муху, попавшую в медовую лужицу. Сперва Норман отнес это на счет липкой влажной духоты, сменявшей утреннюю прохладу по мере того, как солнце достигало зенита; подумал также об укусах разнообразного гнуса, упоенно вьющегося над лошадиными крупами, о крупных, чуть ли не в полпальца мухах, мечущих вокруг всадников широкие жужжащие петли. Но когда у лошади так вздулся живот, что под седлом стала трещать подпруга, он вспомнил о мохнатой траве.

Лошадь хотела пить. Она поводила острыми чуткими ушами, тянула к воде длинную породистую морду, а когда Норман отпустил поводья, побрела в редкий прибрежный камыш и остановилась лишь тогда, когда стремена всадника коснулись мутной поверхности воды. В каблук с силой ударила небольшая рыбешка; лошадь вытянула морду, жадно раздула тонкие ноздри и стала пить, шлепая по воде бархатной губой и влажно екая вздувающимся нутром.

И вдруг поверхность воды под лошадиным горлом забурлила от быстрого мелькания горбатых рыбьих спинок с острыми колючими плавниками. Лошадь испуганно вскинула голову, захрапела, встала на дыбы и, едва не выкинув из седла Нормана, замолотила по воде копытами. Река вмиг потемнела и буквально закипела от рыбок: они выскакивали из воды, стукались о тугое лошадиное брюхо, падали обратно и выпрыгивали вновь, широко распяливая в полете квадратные зубастые пасти. Лошадь тонко, испуганно заржала и умоляюще наставила на человека выкаченный лиловый глаз. Норман дернул повод, ударил по воде серебряными звездочками шпор, но лошадь, вместо того чтобы повернуться к берегу, вдруг стала так оседать в реку, как если бы ей подрезали сухожилия на задних бабках. Мутная, бурлящая вокруг вода окрасилась кровью; прыгающие рыбки ударяли в плечи и грудь Нормана; две из них уже запутались в гриве, а одна допрыгнула до лошадиного уха и повисла, вцепившись в него острыми коническими зубками.

Норман бросил поводья, подтянул ботфорты и со страшными проклятиями высвободил из стремян ноги в высоких кожаных сапогах. Затем выхватил из-за пояса тяжелый кривой палаш и, вцепившись свободной рукой в лошадиную гриву, вскарабкался на седло, яростно и слепо полосуя бурлящую воду сверкающим клинком. Лошадь хрипло надрывно ржала, вздрагивала и все глубже погружалась в реку, судорожно вытягивая морду и все еще обращая к стоящему на седле всаднику прощальный взгляд выкаченных окровавленных глаз.

И Норман понял этот немой призыв. Он выхватил из-за пояса пистолет, быстро наклонился и, с трудом удерживая равновесие, выстрелил коню в ухо. Отдачей Нормана бросило вбок, но в последний миг он с силой оттолкнулся обеими ногами от мокрого, скользкого седла и упал в камыши недалеко от берега.

Когда он выбрался из реки и оглянулся, лошадиная голова уже скрылась, а поверхность воды на том месте была похожа на мостовую, вымощенную внезапно взбесившимся булыжником. Три оставшиеся лошади лежали на песке и, подломив под раздутые животы тонкие голенастые ноги, тяжело, с хрипом, втягивали ноздрями трепещущий от гнуса воздух. Три человека стояли чуть поодаль и, забыв про лошадей, с опаской поглядывали на реку, словно ожидая появления какого-нибудь жуткого чудовища из тех, о которых с таким жаром и воодушевлением рассказывают в портовых кабаках разогретые ромом морские бродяги.

Норман встряхнул отяжелевшей рукой, и на песок с клочком мокрого кружева в крепких угловатых челюстях шлепнулась горбатая, поблескивающая перламутровыми блестками рыбка.

— Падре! — негромко позвал он. — Не откажите себе в удовольствии взглянуть на эту любопытную разновидность Божьего бича, на эту помесь парфянской саранчи с тигровой акулой!

Падре, порядком исхудавший за долгий переход, поправил на голове остроконечный колпак, изготовленный из нескольких длинных, связанных черенками листьев, оторвал взгляд от реки, подошел к неподвижной, облепленной песком рыбе, осторожно, двумя пальцами взял ее за хвост, поднял и попытался выдернуть клок кружев из ее плотно сжатых челюстей. Но это удалось ему не сразу: рыбья хватка была стальной, и для того, чтобы разжать ей челюсти, падре пришлось воспользоваться лезвием длинного узкого ножа. Миролюбивый священник вооружился им после того, как при сборе сучьев для вечернего костра услышал в кустах негромкий предупредительный рык и, подняв голову, разглядел в пяти шагах смутный, плавно очерченный силуэт небольшого зверя с горящими в сумерках глазами.

Когда он рассказал об этом Норману, тот только молча покачал головой, а затем полез в брошенную у дерева седельную сумку и достал тяжелый длинноствольный пистолет с курком в виде изогнутой змеиной головки. Но падре настаивал именно на кинжале и, получив его, тут же показал Норману, что его руки способны не только помахивать кадилом и перелистывать молитвенник. Он попробовал пальцем лезвие, слегка подправил его на подобранном с земли камешке и на ремне седельной сумки, а затем, ловко выдернув из Норманова кармана шелковый платок, подбросил его в воздух и, когда платок развернулся, ловким крестообразным взмахом рассек его на четыре клочка.

— У пистолета, — сказал падре, при свете костра разглядывая гравировку на лезвии, — есть два больших недостатка: во-первых, он может дать осечку, а во-вторых, им можно воспользоваться только один раз…

Вдруг в темных кронах послышалась какая-то возня, резкие тонкие крики и хлопанье крыльев. Падре быстро закатал рукав сутаны, перехватил рукоятку кинжала, глянул вверх и, резко вскинув руку, метнул кинжал в мелькнувшую над головами тень. Норман услышал хорошо ему знакомый глухой звук пробивающего плоть лезвия, яростный, захлебывающийся писк, предсмертный трепет тяжелых крыльев, и в следующий миг у его ног распласталось насквозь пронзенное кинжалом существо, похожее на гигантскую летучую мышь. Падре потянул существо за крыло, перевернул, выдернул кинжал из заросшей бурым мехом грудки, вытер его подобранным с земли клочком платка и, вложив в грубые кожаные ножны на поясе, выхватил из костра разгоревшийся сук.

— А вот вам и вампир! — пробормотал он, разглядывая оскаленную мордочку зверька в неровном порывистом свете своего факела. — Отряд Primates, подотряд Prosimii, семейство Lemuridae, род Hapalemur… Поселяются в непосредственной близости от мест обитания человека и ведут преимущественно ночной образ жизни. Питаются кровью как человека, так и крупных млекопитающих. Служат переносчиками так называемого «синдрома маки», проявляющегося в постепенном перерождении постэмбриональной ткани и последующем изменении всей анатомической и физиологической структуры организма…

— Нельзя ли попроще, падре, — хмуро перебил его Норман, с опаской поглядывая на плотный лиственный шатер, озаренный пламенем костра.

— Отчего же нельзя, — проговорил падре, доставая из своей седельной сумки небольшой, разделенный на секции ящичек с инструментами и химикалиями, — если хапалемур напьется крови, ну, скажем, дикого кабана или крупной обезьяны, а затем нападет на человека, кровь предыдущей жертвы проникнет в свежую ранку, и через некоторое время человек начнет деградировать…

— Каким образом?

— Все зависит от предыдущей жертвы, — неторопливо продолжал падре, передавая Норману факел и склоняясь над распластанным трупиком, — если это, предположим, был олень, то у человека начинают постепенно срастаться и окостеневать пальцы, морда вытягивается, зубы выпадают и заменяются новыми, и по мере этой замены человек утрачивает мимику и навыки речи…

— Короче, звереет, — ухмыльнулся Норман, держа факел и глядя, как падре ловко сдирает шкурку с коченеющей тушки и извлекает тонкие косточки из кожистых крылообразных перепонок.

— Если уж говорить совсем просто, то да! — согласно кивнул головой падре.

Он тщательно очистил внутреннюю поверхность шкурки от остатков ткани, пересыпал все складки мелким серебристым порошком и, достав дорожный блокнот, стал зарисовывать мышцы и кости ободранной тушки. Это занятие, не вполне, быть может, легкое и продуктивное в пляшущем свете костра, настолько поглотило падре, что Норман решил не отвлекать его дальнейшими расспросами.

Но теперь, глядя, как падре ловко разжимает лезвием кинжала окаменевшие челюсти рыбки, Норман набил трубку и, бросив подозрительный взгляд на лежащих лошадей и на двух гардаров, выбирающих из лохмотьев крупных лиловых вшей, обратился к священнику.

— Одного я не могу понять, святой отец, — проговорил он, вынув линзу из короткой подзорной трубы и наводя ослепительный узелок солнечных лучиков на золотистые крупинки пересохшего табака, — где вы научились так пристойно обращаться с кинжалом? Не иначе как на монастырской кухне!..

— И на кухне тоже, — скорбно поджав губы, проговорил падре, — в монастыре Святого Георгия Победоносца я целый год вставал в час ночи, чтобы до зари наточить не только все кухонные ножи, но и отбить все серпы, косы, не говоря уже о топорах и стругах для лесорубов и плотников…

— Чем же вы прогневили святого великомученика, что он наложил на вас такую суровую кару?

— Если бы ты знал, сын мой, как мне хочется когда-нибудь забыть об этом…

— Забвение — удел животных и безумцев, — проговорил Норман, приминая пальцем затлевший табак и затягиваясь едким дымом.

— Иногда я малодушно молил Господа окутать мой воспаленный мозг приторным дурманом, — вздохнул падре, — я боялся, что дьявол опередит его и мной завладеют посланные им бесы…

— Господь с вами, святой отец! — замахал руками Норман. — Какие бесы?!

Падре не ответил. Он только молча поднял на Нормана темно-каштановые, уже чуть подернутые сизой старческой поволокой глаза, и тот невольно содрогнулся от их твердого немигающего взгляда.

Выручила трубка. Она вдруг погасла, и Норман вновь поспешно вынул из нагрудного кармашка линзу, протер ее истрепавшимся рукавом камзола и стал собирать в чубук солнечные лучики.

В этот момент одна из лошадей захрипела, взбила копытами фонтан песка, чуть приподнялась, опираясь на передние ноги, и тут же рухнула, ткнувшись в воду вспененной оскаленной мордой.

Следом за ней пали и две оставшиеся. Одной, правда, удалось кое-как встать и по брюхо забрести в реку, но едва она наклонила морду к воде, как вся поверхность забурлила, вспенилась, и Норману пришлось тратить целый заряд, чтобы прикончить обреченное животное. Когда дым выстрела рассеялся, поверхность реки походила на площадь, от края до края заполненную толпой, собравшейся поглазеть на сожжение еретика.

— Что это за твари, падре? — спросил наконец Норман, с сожалением провожая глазами уплывающее вниз по течению седло.

— Отряд Cypriniformes, — пробормотал падре, бережно отделив рыбке голову и расправляя пальцами лохматые алые жабры, — они, пожалуй, довольно близкие родственники наших карпов…

— С той лишь маленькой разницей, что там мы едим их, а здесь они едят нас, — нахмурился Норман.

А хмуриться ему было от чего. С того дня, как маленький, из восьми человек отряд покинул поселение шечтлей, прошло чуть больше двух недель. Кроме Нормана, падре и двух самых выносливых гардаров, двигавшихся верхом, с ними было четверо пеших шечтлей — двое проводников и двое носильщиков. Норман все время старался держать путь строго на юг, но местами лес был настолько густ и непреодолим, что ему невольно приходилось вести людей по указке проводников, каким-то чудом находивших тропки и лазейки среди непроходимых дебрей. Норман пытался наносить эти тропки на карту, делал зарубки на стволах старых деревьев, карабкался по ним до самых макушек, чтобы хоть как-то привязать нанесенную точку к ближайшей твердой возвышенности, а вечерами при дрожащем пламени костра подолгу вымерял ржавым циркулем углы и отрезки, чувствуя на затылке и между лопатками надменные насмешливые взгляды молчаливых шечтлей.

Подсчеты показывали, что отряд в среднем проходил за день не больше восьми миль, и такая скорость передвижения, точнее, такая ползучесть раздражала Нормана и его людей, привыкших к легко преодолимым морским просторам. Но если он и падре через неделю притерпелись к бесконечной рубке лиан и плетению настилов из ветвей для преодоления вонючих, чавкающих топей, то оба их спутника перед каждой преградой буквально валились с ног и едва шевелили руками, в кашу растирая налипающий на лица гнус. Красную, как обоженная глина, кожу шечтлей гнус почему-то облетал. Вначале Норман и его спутники приписывали это явление природным защитным свойствам кожи, выработанным предками шечтлей на протяжении многих поколений, но как-то вечером, уже после того как все поужинали и легли спать, с головой укрывшись тряпьем, в которое превратилась одежда, падре заметил, как один из носильщиков разминает на ладони мякоть синего, похожего на крупную сливу плода, добавляет туда собственную слюну и натирает этой смесью все открытые части тела.

Открытие это было сделано весьма своевременно, потому что наутро все четверо шечтлей бесследно исчезли, прихватив с собой пару тяжелых мушкетов с длинными шестигранными стволами и одну из старых Нормановых трубок с вишневым чубуком в виде крючконосой головы черта, увенчанной одним обломком рога над выпуклым шишковатым лобиком. То, что проводники и носильщики сбежали, Норман понял сразу, а пропажу трубки обнаружил лишь к вечеру, когда наступил, как он говорил, «час однорогого черта».

— Ну, насчет мушкетов мне все понятно, — ворчал он, складывая всякую дорожную мелочь в небольшой походный кофр из телячьей кожи. — Хотя что они будут с ними делать без пороха и пуль?.. Стрелками плеваться?.. Но за каким чертом им понадобилась трубка? Что вы думаете, падре, на этот счет?..

— Их представления о душе могут быть отличны от наших, — проговорил падре, бережно расправляя на пробковой пластине винно-шелковые крылья гигантской бабочки.

— При чем тут душа! — воскликнул Норман. — Эти меднорожие идолы сперли мою любимую трубку!

— А вы попробуйте посмотреть на мир их глазами, — сказал падре, закрывая широкой бумажной полоской бархатную шпору на крыле бабочки. — Вечером, перед тем как укладываться на ночлег, рыжий бородатый бог набивает сухой золотистой травой вырезанную из дерева головку своего идола, затем поджигает эту траву, втягивает в себя дым, выпускает его из ноздрей, а затем ложится и спокойно засыпает…

— Логично! — усмехнулся Норман. — Утро начинается с такой же процедуры, с той лишь разницей, что утренний идол не имеет лица в привычном смысле этого слова!

— Утреннему идолу и незачем его иметь, — продолжал рассуждать падре, — ведь душа вернулась в ваше тело после ночных странствий и теперь весь день будет безотлучно находиться в нем.

— Браво, падре! — воскликнул Норман. — Я всегда подозревал, что в иезуитских колледжах все же чему-то учат!

— Я никогда не учился в иезуитском колледже, — проворчал падре, помещая пластину с распятой бабочкой в одно из отделений большого кожаного саквояжа.

— Но рассуждаете вы как иезуит! Так тонко, изящно, логично…

— Мне приходилось иметь с ними дело, — перебил падре, — а вы же знаете: с кем поведешься, от того и наберешься!

Он извлек из саквояжа лист плотного картона и стал раскладывать на нем кустик красной болотной травки с вытянутыми мясистыми листьями, опушенными по краям густой золотистой бахромой. Один лист был свернут в трубку, и падре, осторожно развернув его, извлек и положил на клок грубой мешковины перед костром влажный бесформенный комочек. Затем он бережно расправил стебли и листья растения и стал прикреплять их к картону, ловко орудуя толстой стальной иглой и прихватывая кустик редкими стежками грубой льняной нити. Покончив с этим, падре вооружился большой лупой, висящей на его груди по соседству с крестом, и погрузился в изучение влажного волокнистого комочка. Он вначале внимательно осмотрел его при свете взятой из костра головешки, затем зажал этот корявый светильник между двумя камнями и стал разделять слипшиеся волокна тонкими заостренными палочками.

— Что вы там выискиваете, падре? — поинтересовался Норман, потряхивая над огнем закопченный медный ковшик на деревянной ручке.

— Птица!.. — вдруг ошеломленно пробормотал падре. — Норман, это наполовину переваренная птица!

— Да что вы говорите! — откликнулся тот, с шорохом высыпая в тяжелую походную ступку содержимое ковшика — пару горстей золотисто-бурых, лоснящихся от выступившего масла зерен.

— Но это невероятно! — возбужденно продолжал падре, протирая лупу обтрепанным рукавом сутаны. — Растение питается птицами! Низшее поедает высшее — что вы на это скажете?

— У природы могут быть свои представления о высшем и низшем, — проговорил Норман, смешно копируя интонации священника, — и эти представления могут быть весьма отличны от наших! Вспомните, как в первый день акулы в клочья растерзали одного из таких кретинов!..

И он кивнул в сторону двух гардаров, старательно растягивавших между древесными стволами ветхую полупрозрачную сеть шелкового полога.

— Вспомните, как неделю назад наши услужливые проводники отвели от нас целое полчище гигантских муравьев, подбросив им половину кабаньей туши, — продолжал Норман, размалывая пестиком содержимое ступки, — так что перед лицом каждого подобного факта следует скорее изумляться не самому факту как таковому, а лишь узости наших представлений об устройстве мира и ограниченности человеческого знания о нем…

— А вы, Норман, случайно не воспитанник иезуитов? — с усмешкой посмотрел на него падре.

— О нет! — воскликнул тот. — Мне лишь по чистой случайности и по собственной неосторожности довелось некоторое время общаться и даже вести ученые дискуссии с несколькими достойными представителями этого почтенного ордена…

— И о чем же вы беседовали? — поинтересовался падре.

— О добре и зле, — засмеялся Норман, — о Боге и дьяволе! Моих знаний для бесед о столь высоких предметах было явно недостаточно, но пробелы в образовании как-то стушевывались перед такими вескими аргументами, как дыба, испанский сапожок и довольно отчетливая перспектива аутодафе в виде башни из вязанок хвороста на городской площади, видом которой я мог наслаждаться сквозь решетчатое окно своего последнего, как я полагал, земного пристанища.

Говоря все это, Норман продолжал растирать пестиком содержимое ступки, а когда зерна обратились в ароматный золотисто-бурый порошок, высыпал его в медный ковшик и залил холодной водой из кожаного меха. Затем он прикрыл раструб ковшика плотно пригнанной медной крышкой с блестящим колпачком в виде раскинувшего крылья орла, разгреб толстым суком угасающее кострище, широким ножом выкопал в горячей земле неглубокую ямку, поместил туда ковшик, засыпал его землей по самую крышку и оставил так до утра. Утром Норман извлекал ковшик из ямки, нагревал его на огне, держа за деревянную ручку, а когда вода начинала закипать и над раструбом вспухала шапка рыхлой ячеистой пены, убирал сосуд с огня и, постукивая по медному донышку набалдашником кинжальной рукоятки, несколько раз глухо и невнятно проговаривал: «Ка-хэ!.. ка-хэ!..» После того как пенная шапка оседала, Норман разливал по глиняным кружкам дымящийся, темно-янтарный отвар, и отряд приступал к завтраку, состоящему по большей части из слоеных, испеченных на внутренних стенках глиняных очагов лепешек и ломтиков белой мякоти гигантских орехов, росших под высокими растопыренными кронами стройных, как мачты, деревьев с мохнатыми суставчатыми стволами.

Отвар был горек на вкус, но, несмотря на это, действовал удивительно бодряще, как бы вытесняя остатки темной сонной одури из самых дальних, почти омертвевших за ночь клеток тела. Шечтли стали готовить его в первое же утро похода, а когда падре поинтересовался источником горьковатого, разливающегося над биваком дурмана, церемонно поставили перед ним толстогубую глиняную плошку, окаймленную зубчатым орнаментом, и на треть наполнили ее дымящейся бурой жидкостью. Норман попытался было остановить падре от принятия этого утреннего угощения, напомнив ему о возможном двоедушии и коварстве проводников, но тот сделал успокоительный жест, бросил в плошку несколько мелких желтых кристаллов, помешал жидкость деревянной лопаточкой, подул на нее и стал пить редкими осторожными глотками. Осушив плошку до дна, падре поставил перед собой кофр, разложил на его твердой крышке дорожный блокнот, очинил свежее перо и, откупорив висящий на шее пузырек с чернилами, приготовился записывать свои ощущения. Он сел, скрестив под сутаной ноги, положил вытянутые руки на широко расставленные колени и, дабы ничто не отвлекало его, наполовину прикрыл глаза морщинистыми веками.

— Как вы себя чувствуете, святой отец? — осторожно спросил Норман по прошествии примерно четверти часа.

— Великолепно, сын мой! — пошевелил губами падре. — Чувство такое, будто в мои старческие жилы вливают экстракт вечной молодости, а мозг, опоенный ядовитыми ночными испарениями, омывает кристальная утренняя роса…

Сказав это, падре нащупал на груди пузырек, обмакнул в чернила кончик птичьего пера и, склонившись над крышкой кофра, стал покрывать желтоватую страницу блокнота стремительными угловатыми строчками. Он записал о напитке все, начиная от внешнего вида кустов, на которых гроздьями росли бледно-зеленые, чуть маслянистые на ощупь зерна, и заканчивая невнятным заклинанием «ка-хэ», неизбежно произносимым шечтлями при постукивании по донышку ковшика.

— Знаете, на кого вы сейчас похожи, Норман? — сказал однажды утром падре, глядя, как тот бессознательно бормочет «ка-хэ», постукивая по донышку закопченного ковшика тяжелой рукояткой кинжала.

— На кого? — спросил Норман, не поворачивая головы.

— На большую умную рыжую обезьяну! — расхохотался падре. — Видно, шечтли не зря считают, что эти смышленые, ловкие, обросшие шерстью бездельники нарочно прикидываются такими идиотами, чтобы люди не заставили их работать!

— Мне плевать, на кого я похож, — проворчал Норман, с наслаждением втягивая ноздрями легкий млечный дымок над пенной шапкой, — но мне кажется, что я научился готовить это чудодейственное питье не хуже, чем наши исчезнувшие попутчики!

— О да, — вздохнул падре, принимая из его рук глиняную плошку, — но все же как мало мы знаем об истинной природе видимых явлений и о том, что связывает их между собой!

— И при этом, вместо того чтобы честно признаться самим себе в собственном невежестве, сочиняем всякие нелепые басни и сами уверяем себя в их истинности! — рассмеялся Норман. — Так что давайте лучше выпьем этого «ка-хэ» и двинемся дальше, полагаясь больше на собственные силы, нежели на неисповедимую волю Божественного провидения!

А через два дня пути отряд спустился в узкую извилистую пойму реки, и лошади наелись разлапистых мохнатых листьев какого-то болотного тростника, украшавшего долину огненными зонтами мелколепестковых глянцевых соцветий. Когда рыбы сожрали вторую лошадь и мутная поверхность реки вновь разгладилась, лениво увлекая в плоские блуждающие воронки зыбкое отражение послеполуденного солнца, Норман заметил в небе парящих стервятников. Он приказал гардарам вырубить в лесу пару крепких кольев и столкнуть в реку два оставшихся лошадиных трупа, а сам расстелил на песке желтый шелковый платок с нанесенными на нем очертаниями береговой линии и наиболее приметными местами уже преодоленной суши. Достав из нагрудного мешочка продолговатый древесный уголек, Норман чуть заострил его о подошву сапога и, еще раз окинув взглядом речную излучину, уверенной рукой нанес на скользкий шелк волнистую бархатную черту. Затем он вынул из того же мешочка заостренную палочку, сгреб ладонью сухой песок и, добравшись до влажного слоя, стал по памяти выстраивать длинный столбик одно- и двухзначных чисел. По его расчетам выходило, что за все время пути они не могли удалиться от стоянки шечтлей далее чем на двести — двести десять морских миль, и потому потеря лошадей могла считаться хоть и невосполнимой, но не гибельной для отряда утратой. Надо было возвращаться, но путь через лес представлялся Норману не самым безопасным, и потому он задумчиво смотрел на реку, несущую к Океану свои мутные, населенные таинственными существами воды.

Думать подолгу Норман не любил, опасаясь, как бы размышления не ослабили его действенной энергичной натуры. Тем более что выход из создавшегося положения представлялся очевидным: свалить с десяток подходящих стволов, связать их лианами, столкнуть плот в реку, погрузиться на него и сплавиться вниз по течению до самого Океана. Того, что удалось собрать и увидеть за время похода, было вполне достаточно, чтобы считать путешествие далеко не бесплодным. Коллекция падре: все его планшеты, картоны, коробочки и мешочки — занимала два больших саквояжа. Один был кожаный, корабельный, а второй сплели из тонких легких прутьев женщины шечтлей, жившие отдельно от мужчин в круглых плетеных хижинах, прикрытых коническими крышами из широких плотных листьев дерева ба-ну, продолговатые плоды которого по вкусу напоминали сладкую, перепревшую в горшке репу. Хижины женщин стояли на сваях посреди тихого озерка и сообщались между собой узкими мостками из грубо обтесанных жердей. Такие же мостки, огражденные туго натянутыми лианами, вели к берегу, но, когда один из гардаров как-то ночью попытался подобраться по ним к ближайшей хижине, одна из лиан со звоном лопнула, и не в меру любознательный гость с криком упал в темную воду между круглыми плавучими листьями гигантской местной кувшинки, или Victoria Regia — по определению падре. Гардару почти удалось вскарабкаться на лист, выдерживавший человека, но в последний миг над водой показались маленькие бугорки глаз и ноздрей, бесшумно распахнулась огромная пасть, и человек буквально провалился в нее, хрипя от ужаса и хватаясь за воздух растопыренными пальцами.

Все это было так отчетливо видно в глубине круглой чаши, наполненной темной неподвижной водой, что Норман почувствовал, как у него вспотел лоб и похолодели виски, и увидел, как у Эрниха задрожали пальцы, сжимавшие края магического сосуда. С того утра, когда над грудой раскаленных углей встала во весь рост черная неуязвимая фигура бывшего телохранителя, Норман старался держаться поближе к Эрниху, внимательно наблюдая за каждым его движением и замечая порой, как над золотоволосой головой юноши на миг возникает и тут же исчезает в воздухе призрачный серебристый нимб. Так было, когда шаман вновь завладел черепом и направил тяжелую каменную поступь Гусы в сторону безоружного Бэрга. Видя приближение страшного врага, Бэрг отпустил Тингу и стал плавными скользящими шагами отступать к воде, бросая в Гусу горсти песка и увлекая его за собой. И пока все как зачарованные смотрели на них, ожидая быстрого конца заведомо безнадежного поединка, Эрних вдруг очутился между противниками и, повернувшись лицом к Гусе, выставил перед собой длинные узкие ладони. Над его головой мгновенно, как блик на гребне волны, мелькнул и погас нимб, а обнаженный, обугленный, растерявший последние истлевшие клочья савана мертвец замер и неуклюже затоптался на месте, перемешивая ступнями песок и постепенно погружаясь в него. На бледном высоком лбу Эрниха темной рогатиной проступила питающая мозг жила, его выставленные вперед ладони словно окаменели, со страшной силой упираясь в невидимую преграду, и как ни бесился шаман, как ни скреб крашеными ногтями зубчатые швы голого черепа — все его усилия пропадали втуне: Гуса продолжал мелкими неуклонными толчками погружаться в глубь зыбкого, озаренного восходящим солнцем песка. При этом было видно, что силы постепенно оставляют Эрниха: его пальцы начали заметно подрагивать, щеки ввалились, лицо побледнело и покрылось испариной, а на дне глубоко запавших глаз засветились тусклые голубоватые огоньки.

Когда черный гигант погрузился в песок по самые лопатки, рельефно обтянутые гладкой, как полированное дерево, кожей, Эрних сжал кулаки и, словно сдирая прозрачный покров с невидимой преграды, резко бросил руки вниз, упал на колени и бессильно ткнулся лбом в песок. И тут весь берег пришел в движение: кто-то дико и визгливо заорал над самым ухом Нормана; кто-то подбежал к неподвижному черному торсу, опустился на четвереньки и стал горстями швырять песок на лицо и грудь мертвеца, стараясь, впрочем, не приближаться к нему ближе, чем на вытянутую руку; и только Бэрг с Тингой бросились к Эрниху и, с двух сторон подхватив его под руки, стали оглядываться по сторонам в поисках брошенных погребальных носилок.

Отыскав носилки, Бэрг что-то повелительно выкрикнул на рокочущем, непонятном Норману языке, и двое его единоплеменников — один приземистый, широкоплечий, с двумя глубокими шрамами через все лицо; второй жилистый, остролицый, с чуть свернутым на сторону носом — кинулись к ним. Шаман попытался было преградить путь этим двоим, но жилистый легко, как обрывок парусины, отшвырнул его в сторону, подхватил носилки, и через несколько мгновений обессиленный Эрних уже лежал на них, до самого подбородка укрытый одеялом, сооруженным из спешно скинутых людьми лохмотьев. Норману показалось, будто все племя сбросило с себя жалкие остатки того, что у них могло сойти за одежды, чтобы согреть измученное нечеловеческим напряжением тело своего юного жреца.

При виде этой массы человеческой наготы взор падре на миг помутился; затем священник целомудренно прикрыл глаза морщинистыми пленками старческих век и отвернулся к лесу.

— Не будьте ханжой, падре! — крикнул ему Норман. — Мне за всю жизнь не доводилось видеть более прекрасной и целомудренной картины! Чего стоит одна эта пара — бесстрашный юный воин и его зеленоглазая подруга! Они напоминают мне Адама и Еву, еще не вкусивших запретного плода и не испытавших взаимного вожделения, на которое можно смотреть совершенно по-разному. Вы считаете его величайшим грехом, они — высочайшим благом, и кто вас рассудит?!

Падре промолчал, напустив на себя рассеянный и как бы безучастный вид.

Эрних пришел в себя только к вечеру, когда шечтли почтительно проводили весь отряд на круглую, очищенную от растительности поляну. Открыв глаза, он увидел склонившиеся над ним лица Тинги и Бэрга. Откуда-то издалека слабо доносился голос Нормана: слова звучали взволнованно, но неразборчиво. По бледным, как вывернутые шкуры, исподам древесных крон мелькали быстрые тени ночных бабочек, а сами бабочки порой ярко вспыхивали в мерцающем свете костра, разведенного посреди поляны.

— Пить, — прошептал Эрних.

Тинга смочила его спекшиеся губы куском влажного меха, а когда он с трудом приоткрыл рот, поднесла к нему кончик косо срезанной тростинки, торчащей из маленького сморщенного бурдючка. Эрних почувствовал, как его рот наполнился прохладной кисловатой влагой, как тоненькая струйка потекла по щеке, достигла уха, слегка пощекотала его и устремилась под затылок, смачивая свалявшиеся волосы. Голос Нормана приближался, как шум узкого водопада, поджидающего плывущих в лодке рыболовов ниже по течению реки. Теперь Эрних уже начал различать отдельные слова и прислушиваться к ним, пытаясь проникнуть в смысл произносимой речи.

— Бэрг! — вдруг воскликнул он, резко приподнимаясь на локтях. — Где мы?

— Спроси что-нибудь полегче, — поморщился Бэрг. — Единственное, в чем я могу быть более или менее уверен, так это в том, что мы пока еще находимся на этом свете, а что касается всего остального…

— Ладно, — слабо усмехнулся Эрних, — пока мне довольно и этого.

— Слабое утешение, — проворчал Бэрг, — но все же лучше, чем никакое…

— Перестаньте, — сказала Тинга, — тебе лучше помолчать, а ему — поспать…

— Я не хочу спать, — улыбнулся Эрних, глядя на костер и на темные людские фигуры, в небрежных свободных позах расположившиеся по всей поляне. Кони стояли чуть поодаль, тревожно обмахиваясь хвостами и пугливо выворачивая блестящие белки глаз в черноту леса. Один лишь Норман прогуливался среди всей этой рати, дымя трубкой с чубуком в виде однорогого черта и как бы обращая к некоему безответному собеседнику длинную рассудительную речь.

— «Ваше величество, — говорил он, снимая с головы шляпу и почтительно прикладывая ее к обшитой золотым шитьем груди камзола, — находясь от Вас на расстоянии не менее трех тысяч морских миль, я тем не менее почтительно преклоняю перед Вами свои измученные ревматизмом — этим бичом бывалых моряков — колени, дабы усладить Ваш высочайший слух или зрение, — если Вы будете читать мое послание собственноручно…»

— Помедленнее, Норман, — послышался голос падре, — и не так цветисто…

— Вы совершенно не принимаете во внимание мои верноподданнические чувства, — скорбно произнес Норман, — а уж кому как не вам, пастырю заблудших душ человеческих…

— Ладно, валяйте дальше, я потом поправлю, — буркнул откуда-то невидимый падре.

Эрних вытянул шею и увидел по другую сторону костра знакомый силуэт священника, низко склонившегося над небольшим походным сундучком, тускло поблескивавшим коваными заклепками.

— Пишите, — повелительно сказал Норман. — «Торжественно объявляю Вам, Ваше королевское величество, что золотоносная земля Пакиах, смутные и обрывочные сведения о которой так долго распаляли воображение всякого, кто стремился раздвинуть границы известного доселе мира, — существует!»

— О чем он говорит? — спросил Бэрг.

— Не понимаю, — ответил Эрних, откидываясь на спину и опуская голову на ладонь Тинги.

— Да что с тобой! — испуганно воскликнул Бэрг. — Всегда понимал, а теперь вдруг — нет?

— Слова понимаю, — сказал Эрних, — но кому он их говорит?.. Не знаю… Не вижу! Где этот могущественный повелитель, во владение коему он отдает эту землю? Разве она пуста? Разве на ней не живут такие же люди? И что значит это владение?..

Он беспокойно пошарил руками и зарылся пальцами в густой короткий мех рысенка, свернувшегося клубком рядом с носилками.

— Мы гости на этой земле, — продолжал он, глядя широко раскрытыми глазами на мелькающие под кронами тени ночных бабочек. — Люди, населяющие ее, хитры, суровы и непреклонны!.. Они никогда не склонят свои головы перед чужими богами!

— Скорее преподнесут чужих в жертву своим, — ухмыльнулся Бэрг.

Тинга предупредительно приложила палец к губам Эрниха и зашептала полузнакомые успокоительные слова.

— Все-все, молчу, — закивал он и стал следить за бесшумным кружением ночных насекомых.

— «Мы прошли долгий и трудный путь, — доносился до него голос Нормана, — порой надежда достичь какой-либо обитаемой земли оставляла нас, а голод и жажда повергали в совершеннейшее отчаяние…»

— Короче, Норман, — проворчал падре, — все подробности нашего плавания я день за днем заносил на страницы путевого дневника.

— Конечно, конечно, — рассеянно пробормотал Норман, — впрочем, кто будет читать все эти описания иссохших от жажды трупов, корабельных крыс, обглоданных до хвостов и кончиков когтей? Страдания неразделимы — читать о них скучно, а переживать самому — мучительно, а потому люди всегда будут грешить, какими бы адскими кошмарами вы их ни стращали, святой отец!..

— Вы отвлекаетесь, — сухо сказал падре, — и забываете о главном.

— Ах да! — спохватился Норман. — «Эти земли населены язычниками: народом суровым, диким, коварным и кровожадным! Судя по тому, что мы здесь увидели, участники всех прежних экспедиций погибали от их беспощадных рук жестокой и мучительной смертью. Нас ждала та же неминуемая и неумолимая участь, и только чудо…» Падре, я правильно понимаю то, чему мы с вами были свидетелями?

— Да, — твердо и убежденно сказал падре.

— «Точнее, целая цепь чудес, совершенных юным жрецом неизвестного племени, снятого нами с плота в открытом море и спасенного тем самым от неминуемой гибели…»

— Чтобы гостеприимно приковать к веслам в корабельном трюме, — уточнил падре.

— Не сбивайте меня, — огрызнулся Норман, выбивая трубку о точеный каблук своего сапога, — лучше постарайтесь коротко изложить суть чудес, совершенных этим ангелоподобным язычником!

— О, если бы я мог знать, какой силой он это делает! — уклончиво вздохнул падре.

— Как! — воскликнул Норман. — Неужели после всего, что он совершил за одни лишь прошедшие сутки, в вас еще остались какие-то сомнения?

— Но этого не может быть, — взволнованно прошептал падре.

— Отчего же? — резко перебил Норман. — Оттого, что этого не может быть никогда?!.

— Нет-нет, — испуганно пробормотал падре, — когда-нибудь это обязательно случится! Он придет! Он сойдет с небес в окружении светлого воинства своего, во всей силе и славе Отца нашего небесного!

— Вы хотите сказать, что сроки еще не исполнились? — сухо спросил Норман.

— Да-да, именно так, — подхватил падре, — сроки не исполнились… Не исполнились сроки!

— Так что же вы напишете в послании нашему королю? Как вы объясните его величеству все, чему нам с вами пришлось быть не только свидетелями, но и участниками?

— Я должен это обдумать, — сказал падре, — соколиное послание — документ, и кому как не вам, Норман, знать, что малейшая неточность…

— Либо, напротив, обилие деталей и подробностей, — усмехнулся Норман.

— Не смейтесь, — сурово перебил падре, — вы же прекрасно знаете, через чьи руки в первую очередь проходят подобные депеши, и если вам один раз удалось выскользнуть из этих цепких лап, то во второй раз чудо может не повториться!

— Вы правы, святой отец, — вздохнул Норман, — порой мне тоже начинает казаться, что я уже слишком стар, чтобы вновь и вновь искушать судьбу…

— Что вы хотите этим сказать? — насторожился падре.

— А вы не догадываетесь?

— Не может быть!.. — в ужасе воскликнул падре. — Остаться здесь навсегда?!. Среди дикарей, язычников, быть может, людоедов… Вспомните идолов при входе в лагуну!.. А это усыпанное золотом и человеческими костями дно?.. Я понимаю: прекрасный климат, полная свобода, бесчисленные возможности быстрого, сказочного обогащения — одних пряностей, коими была приправлена наша вечерняя трапеза, хватит на то, чтобы построить и снарядить два таких корабля, как тот, на котором мы сюда прибыли!.. Но не сразу, Норман, потерпите, вы же сами знаете, что освоение новых земель — это завоевание, что язычники всех мастей и цветов кожи признают только три вещи!..

— Какие три вещи? — быстро спросил Норман.

— Силу! Силу! И еще раз — силу! — истерически взвизгнул падре. — А у нас ее пока слишком мало, чтобы пускаться в авантюры!

— И вы, разумеется, напишете об этом нашему королю?

— Да, — сухо ответил падре. — Да, скажу я, эта земля прекрасна, но она станет еще прекраснее и приветливее после того, как здесь обретут вечный покой останки двух или даже трех поколений клейменых пожизненных каторжников, доставленных сюда в сопровождении пусть небольшой, но хорошо вооруженной и экипированной армии. — Вопросы есть?

— И это говорите вы, смиренный слуга Господа нашего Иисуса Христа? — с насмешливым, но несколько искусственным удивлением спросил Норман.

— Довольно, Норман! — сурово оборвал его падре. — Я сам знаю, как служить Господу, и не советую вам впредь делать мне замечания либо давать какие бы то ни было рекомендации на этот счет. — Вопросы есть?

— Да, — сказал Норман, подняв с земли тлеющий сучок и раскуривая потухшую трубку, — один, последний: что же вы все-таки напишете нашему королю? В конце концов, от этого зависит не только моя участь, но и судьба всех моих людей.

— Я напишу, что мы водрузили на берегу королевский флаг, — начал падре, — напишу, что согласно составленному перед отплытием договору вы, Норман, становитесь губернатором всех вновь открытых земель…

— Хорошо, дальше!

— А дальше мне надо подумать, — сказал падре, — ведь моя участь тоже зависит от того, как будет составлено это послание.

Дальнейшей беседы Эрних уже не слышал, а в ответ на вопросительный взгляд Бэрга лишь успокоительно кивнул головой, дав понять, что ничего опасного в словах падре и Нормана не обнаружил. Еще он успел подумать, что жизнь человеческая в чем-то сродни трепетному полету ночной бабочки, на несколько мгновений влетающей в багровые всполохи костра и вновь исчезающей в бездонной всепоглощающей тьме. Подумал и тут же поразился не столько простоте и очевидности своего наблюдения, сколько тому, что такая мысль не пришла ему в голову раньше.

И не только ему. Эрних вспомнил древние предания кеттов, где пелось о схватках с лесными чудовищами и могучими воинами враждебных племен, о том, как боги карали людей за преступления против Закона Жизни, посылая им внезапную, как вспышка молнии, смерть. Вспомнил, как Унээт отводил божественный гнев, подводя к жертвенному камню молодую косулю и глухо, невнятно бормоча известные одному ему заклятия. Потом Унээт жесткой ладонью хватал косулю за морду и, запрокинув ей на спину острые точеные рожки, одним взмахом вспарывал трепещущую глотку и жадно припадал ртом к ярко-алому фонтану дымящейся крови.

Сосредоточившись, Эрних увидел, как, напившись и набрав полный рот крови, Унээт разжал ладонь и косуля, подогнув сведенные предсмертной судорогой ноги, упала в рыхлый изумрудный мох перед жертвенным камнем. Верховный Жрец поднял голову, тщательно вытер о волосы и бороду окровавленные ладони, а затем шагнул к вырубленному в дубовом стволе идолу и изрыгнул в его грубый жестокий лик длинную свистящую струю крови. Кровь попала идолу в лоб, растеклась и закапала с мохнатых бровей густыми черными каплями. Унээт обернулся, посмотрел на Эрниха и сделал резкий призывный жест, звонко щелкнув в воздухе липкими от крови пальцами. Эрних почувствовал, как его схватили за руки, попытался вырваться, но держали крепко, и кто-то уже подталкивал его в спину навстречу Верховному Жрецу, пробующему пальцем лезвие жертвенного ножа. Эрних вскрикнул и проснулся.

Костер почти прогорел, и только дотлевающие посреди поляны угли испускали слабое багровое свечение, призрачно озарявшее уснувшего над своим дорожным сундучком падре. В темных бесформенных, разбросанных по всей поляне холмиках едва угадывались очертания спящих. Бэрг и Тинга спали по обе стороны носилок, прикрывшись длинными увядшими листьями неизвестного дерева и положив головы на раскинутые ладони Эрниха. И только призрачная фигура Свегга бесшумно переходила от ствола к стволу, останавливаясь и прислушиваясь к ночным шорохам и редкой визгливой перебранке незнакомых птичьих голосов.

Эрних чуть приподнял голову и постарался осторожно, не потревожив спящих, высвободить из-под их затылков свои затекшие ладони. В конце концов это ему удалось; ровное чистое дыхание Тинги не прервалось, а Бэрг лишь беспокойно заворочался во сне и снова затих, нашарив на поясе рукоятку гардарского кинжала. Рысенка под боком не было; бесстрашный зверек, по-видимому, уже настолько освоился в незнакомом лесу, что вернулся к естественному для него образу жизни и ушел на ночную охоту.

Вдруг Эрних ощутил какое-то смутное, но уже знакомое беспокойство. Он быстро приподнялся на локтях, сел, повернул голову и увидел невдалеке вытянутое туманное пятно, похожее на рыбу, подвешенную за жабры. Пятно плавно и неторопливо приближалось, то скрываясь за древесными стволами, то вновь появляясь и с каждым разом едва приметно увеличиваясь. Когда до него осталось не больше пяти-шести шагов, Эрних отчетливо различил длинные складки мантии и темные, чуть расходящиеся к вискам глаза под нависающим козырьком остроконечного капюшона. Тэум бесшумно приблизился, сел на землю напротив Эрниха и молча достал из складок мантии гладкий голубоватый шар размером с крупное лесное яблоко. Эрних немного помолчал, разглядывая призрачного ночного гостя, а затем коротко предупредительно кашлянул, как бы желая обратить на себя его внимание. Но тэум даже не поднял головы, оставаясь все в той же скорбной неподвижной позе и плавно перебрасывая в ладонях светящийся шар.

— Спасибо вам, — наконец выдавил из себя Эрних, — если бы не вы, то сегодня, сами понимаете…

— Пустяки, — коротко отозвался из-под складок капюшона сухой потрескивающий шепот тэума.

— Для вас, наверное, да, — поспешил согласиться Эрних, — но мы, слабые люди…

— Слабые? — резко перебил тэум. — Впрочем, конечно, слабые… Немощные… Человечки… Людишки…

Он подкинул шар, и тот завис в воздухе, излучая мягкое болотное свечение.

— Нас просто обманули, — быстро и убежденно зашептал Эрних, — мы к ним с открытыми душами и чистыми сердцами, а с их стороны — коварство!..

— Землю начинаете делить! — тонко и гневно просвистел из-под капюшона тэум. — Ведь взбредет же такое в голову!..

Он высвободил руку из широкого рукава и резко толкнул пальцем висящий шар. Тот вздрогнул и беспорядочно заплясал в ночном воздухе, разбрасывая во все стороны потрескивающие серебристые искорки.

— Ничтожества, — опять сокрушенно просипел тэум, — все кричат: дайте знамения! знамения!.. Так ведь давались знамения! Мало?.. Вот вам еще — берите! Только прозревайте! А то ведь как выходит: смотрят — и не видят!.. Слепцы… Блуждают во мраке Вечности на острие булавки, и каждый норовит взобраться на самый кончик!.. Зачем, спрашивается?.. А так, из принципа: вот, мол, я каков! Заберется и орет: я! я!.. А что — я? Зачем — я?.. Спросишь, а он и не знает. Стоит перед тобой, топчется с ноги на ногу, голову опустит, бормочет что-то себе под нос… Многие плакать начинают, особенно из тех, кто громче всех орал, — грустно все это, ой как грустно!..

Тэум замолк и, протянув обе руки к потрескивающему шару, погасил его мерцающий искрящийся ореол. Теперь шар стал походить на огромную голубую жемчужину в приоткрытых створках прозрачных длиннопалых ладоней. Тэум на мгновение сжал эту жемчужину, а когда развел руки, шар стал медленно вращаться, увлекая за собой рваные клочки ночного тумана, оседающие на его полированной поверхности матовыми пятнами росы.

— Да мы ведь, собственно, ничего от них не хотели, — нерешительно начал Эрних, — это они первые начали: накинулись, приковали…

— Да знаю я все, — досадливо отмахнулся тэум, — а нам, думаешь, легче от этого знания! Ведь трагедия в том, что все всегда происходит чуть-чуть не так, как хочется, ну а если что-то уже произошло, то никто, запомни, ни одна сила не может сделать бывшее — не бывшим!.. Остается, правда, Вечность, в которой исчезает все, — но нам-то от этого не легче… Ведь мы пока еще существуем — так или не так?.. Ну что молчишь? Говори, не бойся…

— Я… Я не боюсь, — растерянно пробормотал Эрних, — все это так, вы совершенно правы, но мне-то что делать?..

— А это уж смотри сам, — задумчиво сказал тэум, — по обстоятельствам… Они вон тряпку на палке воткнули и говорят: знамя — поклоняйтесь!

Тэум махнул широким рукавом в сторону дотлевающего кострища, вблизи которого торчал из земли высокий шест, вырубленный накануне вечером в зарослях толстого трубчатого тростника. Срубив твердый суставчатый ствол, гардары оборвали с него листья, натянули по всей длине шеста тонкую двойную бечевку, вкопали шест посреди поляны и, пришив к бечевке широкое шелковое полотнище с тремя вытканными в центре звериными головами в зубчатых золотистых коронах, втянули полотнище на самую верхушку шеста. При этом они безумно ликовали, дули в надраенные до лунного блеска трубы, рукоятками кинжалов отбивали горлышки засмоленных бутылок, извергавших из себя шипящие пенные фонтаны, палили из пистолетов по раскидистым древесным кронам, приводя в яростный восторг стаю пепельно-зеленых мартышек, перескакивавших по раскидистым ветвям и на лету подхватывавших ловкими лапками подкинутые в воздух бутылки.

— И кто им дал такую власть, — продолжал тэум, извлекая из рукава кисточку и нанося на медленно вращающийся шар темные расплывчатые пятна, — кто дал право так уверенно судить ближнего и отделять добро от зла?

Тэум спрятал в рукав кисть, ногтями наскреб в ладонь немного сухой земли и стал мелкими щепотками посыпать поверхность шара. Темные песчинки исчезали в матовых пятнах росы и приставали к бурым, оставленным кистью мазкам, придавая им легкую, едва задевающую взгляд шероховатость.

— Интересно? — вдруг спросил он, подняв голову и посмотрев на Эрниха темными, как черные жемчужины, глазами. — И кажется, что все это так просто, да?

— Не знаю, — завороженно прошептал Эрних, — я, во всяком случае, так не думаю…

— А ты хоть понимаешь, что это? — спросил тэум неожиданно глубоким и чистым голосом.

— Н-нет, — запнулся Эрних, — но я думаю…

— Думаешь? — насмешливо посмотрел на него тэум. — Ну, думай, думай…

Он осторожно взял шар двумя пальцами, остановив его медленное вращение, положил на ладонь, еще раз внимательно осмотрел его, сбивая острым поблескивающим ногтем невидимые песчинки, и поднес к лицу Эрниха.

— Видишь? — спросил он тихим, торжественным голосом.

— Вижу, — чуть разжав губы, пролепетал Эрних.

— А теперь — дунь! — коротко приказал тэум.

Эрних взволнованно облизнул кончиком языка пересохшие губы, набрал в грудь воздуха и осторожно подул на мерцающую поверхность шара, прорвав окружавший его матовый туманный кокон.

— Ну вот и все! — облегченно вздохнул тэум. — А ты боялся…

Он неожиданно засмеялся сухим потрескивающим смешком и, выпустив шар из ладони, слегка подтолкнул его вверх. Шар на какое-то мгновение завис в воздухе, вновь окружив себя сплошным туманным облачком, а затем стал медленно подниматься вверх, заливая поляну и неподвижные фигуры спящих ровным холодным светом, не порождающим теней, но странным образом создающим вокруг спящих причудливые мерцающие ореолы. При этом Свегг продолжал все так же бесшумно переходить от дерева к дереву, держа наготове поднесенный ему шечтлями костяной топорик на длинной рукоятке; привязанные лошади с легким шорохом обмахивались хвостами, сбивая с широких крупов поблескивающие чешуйки ночных насекомых; и только падре, подняв голову над своим сундучком, смотрел на шар неподвижным, зачарованным взглядом.

А он все поднимался, поднимался, продолжая медленно и плавно набирать обороты и даже как будто слегка увеличиваясь в размерах. Редкие ночные бабочки беспорядочно вились вокруг шара, но когда какая-нибудь по неосторожности подлетала к нему слишком близко, шар замедлял вращение, летунья на миг зависала перед ним, мелко трепеща крыльями, а затем сухим листом соскальзывала в матовое облако и растворялась в нем. Воспарив к нижним ветвям плотно сомкнутых над поляной древесных крон, шар замер, словно высматривая проход, а затем описал широкую дугу и стал как бы по спирали ввинчиваться в расходящуюся перед ним листву. Попутно он легким прикосновением слизнул с провисшей лианы сухую корзинку птичьего гнезда, бесследно поглотил задремавшую на обломанном суку обезьянку и, воспарив над лесом, стал ярким стремительным пятном уноситься к едва различимым звездочкам, оставляя за собой широкую ленту бледно мерцающего света.

Поляна вновь погрузилась в густую тьму, и лишь в том месте, где сидел тэум, еще светилось слабое бесформенное сияние.

— Вот так-то, — раздался посвистывающий шепот где-то совсем рядом с Эрнихом, — вот так стараешься, делаешь, — глядишь, что-то из всего этого и выйдет… Правда, тяга слабовата… Слабовата тяга…

— Какая… тяга? — пробормотал Эрних, судорожно сглатывая подкативший к горлу комок.

— Ничего-то вы еще не знаете, ничего, — разочарованно просвистело в отдаленье.

Эрних хотел еще что-то спросить, но вдруг почувствовал на себе чей-то тяжелый пристальный взгляд. Он повернул голову и увидел, что падре бесшумно бродит по краю поляны, собирает сухие сучья и, не глядя, точными движениями бросает их на тлеющие угли кострища. Сучья обугливались, на них сухо лопалась и стружкой завивалась кора, а когда в их густом пересечении вспыхнул первый язычок пламени, падре подошел к костру и, подняв голову, опять молча посмотрел на Эрниха.

— Ну что вы так на меня смотрите, падре? — с улыбкой спросил Эрних. — Лучше садитесь и пишите, пишите…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Огненная гора

Глава первая

ФОРТ

Утром начали устраивать и укреплять лагерь. С корабля на шлюпке были доставлены железные пилы, лопаты и тяжелые топоры, с одного удара перерубавшие ствол толщиной в человеческую ногу. По работе, с виду неспешной, размеренной, несуетливой, было видно, что гардары знают свое дело и что устройство укрепленного лагеря им не в диковинку. В одном только они изрядно уступали кеттам — в силе. Никто из них не мог так быстро и легко свалить дерево, как это делали Бэрг или Янгор, не говоря уже о Дильсе или Свегге. Оба воина, выбрав себе топоры потяжелее и собрав в пучок на затылке длинные жесткие волосы, высматривали в чаще самые толстые, самые корявые стволы, но, прежде чем нанести дереву первый удар, подзывали Эрниха. Он подходил, плевал на ствол, а потом опускал на глаза широкий кожаный ремешок и срезал кусок коры, обнажая сочную свежую древесину. Затем все так же, на ощупь, откалывал острую щепку и с размаху втыкал ее в подставленную грудь воина. Выступившая кровь стекала по щепке, и когда первая ее капля падала на лезвие топора, воин издавал резкий отрывистый клич и, крутанувшись на месте, глубоко вгонял топор в основание древесного ствола. Вырубив в дереве глубокий, заходящий за середину ствола косой клин, вальщик переходил на другую сторону и врубался в ствол на локоть-полтора повыше.

При этом Дильс не просто валил дерево, но еще и развлекал работавших поблизости гардаров. Когда между зарубами оставалось расстояние не больше ладони, он быстро, цепляясь пальцами за трещины в коре, взбирался вверх по стволу, ловил брошенный ему снизу топор, отсекал самые толстые, опутанные лианами сучья и бесшумно, как огромная ящерица, соскальзывал на землю. Теперь все дерево удерживалось от падения лишь силой недорубленной, проходящей через весь ствол пластины. Дильс отступал на три коротких шага, поворачивался к дереву спиной, чуть приседал, сжав колени жилистыми ладонями, а затем резко вскрикивал, подскакивал на месте и с разворота наносил по стволу страшный удар оттянутой стопой. Кора трескалась, дерево вздрагивало от корней до самой макушки и тяжело, натужно хрястнув, начинало медленно заваливаться набок, сминая соседние кроны и разрывая густые сплетения лиан.

Свегг не одобрял этих представлений и беззлобно поругивал Дильса.

— Похваляется, — нарочито громко ворчал Свегг, подходя к новому дереву и внимательно осматривая ствол от корней до нижних сучьев, — шут гороховый!..

Суетливый Люс, успевший с утра хлебнуть рома, попробовал было раззадорить Свегга, цокая языком и на пальцах объясняя ему, что Дильс-то валит дерево побыстрее, чем он, Свегг. Воин вначале сделал вид, что не понимает, но когда Люс стал откровенно передразнивать его неторопливые и как бы несколько сонные движения, Свегг молча вогнал топор в недорубленный ствол, сгреб тщедушного полупьяного гардара в охапку, раскачал и бросил в кучу свежесрубленных веток. Потом вернулся к дереву, выдернул топор, постучал обухом по замшелой коре и, вбросив топорище в кожаную петлю на поясе, быстро полез вверх по стволу, не обращая внимания на истошные вопли любопытных обезьян, перескакивавших с ветки на ветку и швырявших в Свегга надкушенные, истекающие липким соком плоды.

Сперва воин с некоторой опаской поглядывал на эти красные, как обожженная глина, шары и даже пытался уворачиваться от них, но когда один пахучий плод угодил в его исцарапанную острыми щепками грудь, Свегг прижал его ладонью и ощутил легкое приятное жжение. Он присел на сук, отнял от груди ладонь, всмотрелся в пузырчатую волокнистую мякоть плода, отколупнул ногтем кусочек глянцевой пористой кожуры, понюхал его, лизнул языком липкий палец, а затем прикрыл веками глаза и выжал в рот несколько капель сладкого, пахучего сока Во рту стало свежо, приятно. Свегг открыл глаза и посмотрел на рассевшихся тут и там по веткам хвостатых зверьков с умными лукавыми мордашками. Один из них подбросил лапкой красный глянцевый шар размером с крупное яблоко, надкусил его и вдруг с визгом запустил в голову Свегга. Воин поймал плод на лету, тоже надкусил и ответным броском сшиб зверька с его насеста. Тот совсем по-человечески раскинул мохнатые лапки, испуганно заверещал и, пролетев несколько локтей, зацепился хвостом за обрывок лианы. Но как только Свегг захохотал, глядя, как зверек болтается между небом и землей, хватаясь за воздух всеми четырьмя лапками, как снизу раздался громкий насмешливый возглас Дильса.

— Похваляется! — кричал тот, передразнивая интонации Свегга. — Шут гороховый!..

Воин выругался, выдернул из петли на поясе топор и, по рассеянности перерубив изогнутую под его собственной тяжестью ветку, полетел вниз и рухнул в кучу свежей листвы, чуть не раздавив разморенного послеполуденной духотой Люса.

Когда пространство вокруг поляны было расчищено, Норман широкими шагами промерил размеры укрепления, маленьким топориком вытесал четыре коротких толстых колышка и вбил их в землю по углам будущего лагеря. Затем он огляделся вокруг и, заметив сквозь изрядно поредевший лес поблескивающее под солнцем зеркало лагуны, приказал прорубить широкую просеку, выходящую к самому побережью. Впрочем, приказы свои он издавал больше для вида, потому что к полудню каждый уже представлял себе окончательную цель всей работы и старательно делал свое дело: самые сильные мужчины валили деревья; те, кто был послабее, обрубали сучья, стесывали со стволов лобастые бородавчатые наросты, длинными рваными полосами снимали ломкую кору, обнажая влажный костяной глянец древесины; женщины оттаскивали в стороны ветки и сучья, наваливая у самой кромки леса огромные вянущие кучи. Кору отделяли и, сняв с нее длинные широкие волокна лыка, раскладывали тяжелые корявые пластины поверх лежащих на земле жердей из толстого коленчатого тростника. По этому же тростнику мужчины на корабельных канатах подтаскивали к намеченным линиям будущих стен скользкие голые бревна, подправляя их движение короткими толстыми баграми с коваными крючьями на концах.

Порой вдалеке между древесными стволами появлялись и тут же исчезали пестрые радужные шлемы шечтлей, заставлявшие мужчин невольно хвататься за висящие на поясе пистолеты и бросать быстрые взгляды в сторону мушкетов, составленных в две невысокие остроконечные пирамидки посреди лагеря. Но шечтли почтительно держались в отдаленье, а если кто и досаждал строителям, так это небольшие, ростом с рысенка зверьки с хитрыми плоскими мордочками, длинными цепкими хвостами и темными голыми лапками, удивительно похожими на человеческую ладонь.

К полудню эти зверьки и их лапки стали представляться вездесущими. Они забирались в узкие горлышки глиняных кувшинов, растаскивали инструменты, нажимали на курки составленных в пирамиды мушкетов, отчего те со страшным грохотом палили в чистое безоблачное небо, заставляя истерически визжащих зверьков разбегаться и прятаться за разбросанные бревна и вынуждая сидящего под камышовым навесом падре откладывать обгрызенное перо и вновь засыпать порох и забивать круглые свинцовые пули в нагретые солнцем и огнем выстрелов граненые стволы. Каждый раз, покончив с этим делом и прислонив тяжелый заряженный мушкет к тускло поблескивающей пирамиде, падре поднимал голову, широко разводил руки и, обратив к небу изможденное морщинистое лицо, начинал громко и вдохновенно призывать Господа.

— Боже милостивый! — восклицал он, потрясая широкими рукавами сутаны. — Просвети этих глупых неразумных тварей, вложив в них хоть малую толику пресветлого разума Твоего! Ибо не ведают, что творят, отвлекая меня, слабого и ничтожного раба Твоего, от составления почтительнейшего послания на высочайшее, после Тебя и святейшего наместника Твоего на земле, имя!

Выкрикнув эту патетическую фразу на одном дыхании, падре опускал руки, возвращался под свой навес, расправлял края тонкого воскового пергамента, камешками прижимал их к выпуклой крышке сундучка и, обмакнув разлохмаченное перо в выточенную из бивня мамонта чернильницу, старательно выводил в начале строки блестящую, украшенную завитушками букву.

Но когда один из зверьков вскарабкался по флагштоку и стал теребить передними лапками шелковую бахрому и забираться в бархатные складки повисшего вдоль шеста знамени, падре оторвался от работы, ткнул перо за ухо и, подойдя к основанию шеста, начал ласково уговаривать зверька спуститься на землю. Тот заинтересовался странными звуками, исходившими от одетого в плотную вылинявшую сутану человека, опустился до середины шеста и склонил вниз любопытное ухо, обвив шест хвостом и упираясь в него кривыми задними ногами. Но когда падре попробовал потянуть за одну из бечевок, чтобы спустить флаг, зверек вновь вскарабкался вверх по шесту и, до подбородка завернувшись в бархатное полотнище, стал возмущенно цокать языком и грозить человеку темным жилистым кулачком.

При виде этой картины Норман, размечавший будущий ров вокруг лагеря, воткнул в землю заостренный кол, приблизился к падре и со смехом потянул из-за пояса пистолет.

— Нет-нет, ни за что! — решительно запротестовал падре, прикрывая ладонью темную дырочку направленного вверх дула. — Мне доводилось кое-что слышать и читать об этих любопытных созданиях! Они столь забавно и невинно передразнивают человеческие ухватки, что порой кажется, будто они также ведут свое происхождение от Адама и Евы, познавших друг друга еще до того, как они вкусили от запретного плода!

— Падре, это ересь! — расхохотался Норман, пряча пистолет за пояс. — А я не могу поручиться за то, что ни один из моих славных парней не спас свою драгоценную жизнь в обмен на определенные обязательства в отношении некоей не очень приметной, но весьма могущественной организации!

— Организация, о которой вы говорите, — строго оборвал его смех падре, — не ограничивает свободу мышления! Она лишь следит за тем, чтобы плоды этих духовных упражнений не становились достоянием грубой невежественной толпы!

— Тайное знание? — притихшим и даже как бы несколько испуганным голосом пробормотал Норман. — И вы, падре, один из тех, кто…

— Не является недостоверным, что не о людях говорится в Писании, а об ангелах или неких демонах, восхотевших женщин и породивших гигантов, — вдруг прошептал падре, тревожно оглядываясь по сторонам, — и еще: часто говорилось и многими утверждается из личного восприятия и из свидетельств других очевидцев, в достоверности которых не может быть сомнения, что лешие и фавны, которые в народе называются инкубами, обуянные страстью к женщинам, добивались плотского соития с ними и его с ними совершали и что некоторые демоны, называемые у галлов дузами, усердно пытались творить подобные скверны и часто их совершали…

— Было бы наглостью отрицать это ввиду достоверности людей, утверждающих подобное, не так ли? — подхватил Норман. — Так писал блаженный Августин: «О граде Божием», книга пятая, глава двадцать третья — так, святой отец?.. Я не ошибся?

— Ни в едином слове, сын мой, — ошарашенно пробормотал падре, — но откуда?.. каким образом вы?..

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось вашим мудрецам! — уклончиво рассмеялся Норман. — Но что вы прикажете делать с этим меньшим братом?

И он кивнул на зверька, смуглыми пальчиками обрывавшего легкие золотистые кисточки бахромы и бросавшего их на покатые плечи и гладко выбритую макушку падре.

Тот ладонью смахнул с блестящей лысины золотистую кисточку и, двумя пальцами поймав ее на лету, растерянно оглянулся по сторонам. Взгляд его упал на Эрниха, раскалывавшего длинное, ослепительно сверкающее на солнце бревно.

Он был еще слаб, и взял на себя эту работу, потому что она не требовала больших физических усилий. Мужчины, накинув взлохмаченные веревки на стертые до крови плечи, подтаскивали к нему наголо ошкуренный ствол, разворачивали его и устанавливали в нужном положении, после чего Эрних осматривал один из торцов бревна, отыскивал природную трещинку и легким точным движением вгонял в нее лезвие топора. Затем Бэрг брал тяжелый молот и с размаху по самый обух вбивал топор в торец, отчего ствол трещал и по всей его длине пробегала тонкая, прямая, как тетива, трещинка. Теперь Эрниху оставалось лишь расширять ее небольшими острыми клинышками до тех пор, пока все бревно не лопалось и не распадалось на две половины, подобно перезревшему яблоку.

Падре с самого начала обратил внимание на то, что нахальные зверьки отнюдь не мешают Эрниху, а лишь разбегаются при доставке очередного бревна и, дождавшись, когда юноша останется один, вновь окружают его широким неподвижным кольцом и как-то очень внимательно присматриваются к его работе. А когда один, видно самый любопытный и назойливый, забрался между не до конца расколотыми половинками, выдернул клин и оказался намертво зажат, Эрних мгновенно выхватил клин из его ослабевших лапок и, опять вбив его в трещину, осторожно извлек из смертных объятий бревна бездыханное полураздавленное тельце.

Падре с интересом наблюдал всю эту картину, сидя под своим камышовым навесом и держа на отлете растрепанное высыхающее перо. Он видел, как Эрних опустился на колени, бережно положил зверька на истоптанную траву, прижал ухо к его мохнатой груди, а потом вытянул перед собой руки ладонями вниз и стал плавными круговыми движениями разглаживать душный воздух над распластанным тельцем. Остальные зверьки стали робко подвигаться ближе, постепенно образовав вокруг Эрниха плотное молчаливое кольцо, над которым возвышались только худые загорелые плечи юноши и его золотоволосая голова. Падре даже показалось, что вокруг этой головы на миг вспыхнул и тут же пропал лучистый серебристый нимб; он прикрыл пальцами усталые глаза, чтобы избавиться от полуденного миража, но, услышав буйные радостные вопли зверьков, поднял веки и увидел, что Эрних стоит во весь рост и держит на руках маленькое буро-зеленое существо, доверчиво обнимающее его за шею мохнатыми мускулистыми лапками.

После этого случая зверьки перестали так нахально хвататься своими цепкими ручонками за все подряд, но когда Эрних оставался наедине с очередным бревном, обступали его со всех сторон и начинали весьма ловко и понятливо помогать юноше, подавая ему подходящие клинья и удерживая бревно в нужном положении. Эти картины так увлекли любознательного от природы священника, что он едва не позабыл о цели своего сочинения, ибо, сбившись с его главной линии, начал подробнейшим образом заносить на пергамент свои наблюдения и спохватился лишь тогда, когда расщепленный кончик пера соскользнул с завернутого края листа и ткнулся в медную заклепку на крышке сундучка. Увлеченный падре машинально приподнял крышку, чтобы взять новый лист, но тут со стороны мушкетных пирамид опять раздался оглушительный выстрел, заставивший священника уже в четвертый раз сунуть перо за ухо и, подобрав тяжелые полы сутаны, выскочить из-под своего камышового навеса. И каково же было его возмущение, когда он увидел, как одна из этих маленьких человекоподобных тварей со скоростью белки взлетела на самую верхушку флагштока и стала самым нахальным образом трепать тончайшую золотистую бахрому королевского штандарта. Но позволить Норману пресечь подобное кощунство посредством свинцового шарика размером с небольшой грецкий орех падре не мог и потому, воочию убедившись в том, что сверкающая перстнями рука командора выпустила полированную рукоятку пистолета, падре сложил ладони раковиной и крикнул через всю площадку: «Эрних!.. Эрних!..»

Но юноша не обернулся, то ли увлеченный, то ли наполовину оглушенный своей шумной работой. И тогда один из зверьков, внимательно наблюдавший за тем, что происходит вокруг шеста, опустился на четвереньки, боком подскочил к Эрниху и несколько раз осторожно хлопнул его по плечу своей темной тонкопалой лапкой. Юноша опустил топор, обернулся и, увидев, что падре призывно машет ему, вогнал топор в бревно и направился к шесту, переступая через разложенные вверх горбами половинки бревен. Зверьки стали поодиночке боком перебегать следом за ним, но, когда до шеста осталось шагов двадцать, остановились и расселись на бревнах, словно зрители в ожидании театрального представления.

— Ты, я вижу, успел подружиться с этой хвостатой публикой, — небрежно бросил Норман, когда Эрних подошел к нему.

— О! — воскликнул Эрних. — Вы даже представить себе не можете, какие это понятливые и усердные помощники!

— В таком случае объясни одному из этих понятливых, что я не хотел бы дырявить пулей и пачкать кровью новенький бархатный штандарт, вознесенный над этим диким берегом в знак того, что нога первого цивилизованного человека уже вступила сюда! — сказал Норман, почесывая ногтями жесткий небритый подбородок.

— Боюсь, что это будет очень сложно, командор, — сказал Эрних, подняв голову и глянув на хитрую смышленую мордочку завернувшегося в бархатное полотнище зверька.

— В таком случае, падре, — проговорил Норман, положив ладонь на рукоять пистолета, — у меня не остается иного выхода… И, кроме того, данная акция может внушить этим тварям гораздо большее почтение, нежели все ваши причитания.

С этими словами он вытащил из-за широкого красного кушака длинный, изъязвленный гравированными сценками псовой охоты пистолет и, оттянув курок до щелчка, прыснул на полочку щепоть лоснящихся пороховых кристалликов.

При виде этих приготовлений зверек на верхушке шеста забеспокоился, но, вместо того чтобы выпутаться из знамени и соскользнуть вниз, еще плотнее завернулся в бордовый бархат и испуганно зацокал языком, обнажая кривые желтые клыки.

— Не спешите, Норман, — остановил его руку падре, — подождем, пока ему надоест там сидеть, и…

— …дождемся, когда эта назойливая публика сядет нам на шею, — закончил Норман, оглядываясь на зверьков, густо обсевших потемневшие на воздухе бревна.

— Не надо спорить, — вполголоса заговорил Эрних, приближаясь к шесту и поднимая голову, — сейчас мы спокойно побеседуем, и он все поймет… Ведь ты все понимаешь, да?.. Ведь ты умница, правда, мой маленький?.. Ведь ты не хочешь, чтобы дядя рассердился и сделал «бум» — или хочешь?..

Норман посмотрел на падре и, кивнув головой в спину Эрниха, выразительно покрутил у виска дулом пистолета. Падре в ответ лишь неопределенно пожал плечами, как бы давая понять, что с некоторых пор им обоим пора перестать удивляться тому, что творит этот юный золотоволосый язычник.

А зверек тем временем склонил вниз темную плоскую мордочку, от уха до уха опушенную длинной, поблескивающей на солнце бахромой, и стал как будто вслушиваться в монотонное, усыпляющее бормотание стоящего под шестом человека.

— Иди ко мне, иди, — продолжал Эрних, пристально глядя в карие, окольцованные золотистой радужкой глазки, — слезай, миленький, спускайся вниз, не бойся, дядя хороший, дядя больше не будет на тебя сердиться…

Зверек бросил мгновенный опасливый взгляд на Нормана и, как бы воочию убедившись в том, что тот находится на достаточно безопасном расстоянии, стал осторожно высвобождать свое щуплое маленькое тельце из жарких бархатных складок.

— Ну вот и молодец, — бормотал Эрних, не сводя с него немигающих глаз, — а теперь иди ко мне, иди, мой миленький!..

С этими словами Эрних подошел к шесту, протянул руки, и зверек послушно и безбоязненно соскользнул в его распахнутые объятия.

— Однако, — негромко присвистнул Норман, сдувая порох с пистолетной полки и осторожно снимая со взвода плоский железный клювик курка с зажатым кремнем, — это, однако, черт знает что!.. Простите, падре, сорвалось словечко с языка!

— Бог простит, — через плечо бросил падре, возвращаясь под свой навес и склоняясь над мелко исписанным пергаментом. «Не то, все не то, — подумал он, пробегая глазами стройные ряды черных клиновидных значков, — или все это только видимость, бесовское наваждение?.. Нет, не похоже… Но кто он тогда такой, если и звери лесные повинуются ему?..»

Падре рассеянно присыпал мелким песком просохшие чернила, затем сдул песок, свернул пергамент в трубку и, расправив на крышке сундучка чистый лист, стал выкладывать камешки по его упругому волнистому краю. Покончив с этим, он решительно очинил свежее перо и легким точным движением воткнул его в узенькую воронку чернильницы. Но прежде чем украсить левый верхний угол листа изящным узорчатым вензелем, падре задумчиво поднял голову и наткнулся на лукавый взгляд Эрниха.

— Что вы так странно смотрите на меня, святой отец? — спросил тот, сохраняя на лице самое невинное выражение. — Вы пишите, пишите…

К вечеру от лагерной площадки до песчаного берега лагуны была прорублена широкая прямая просека, открывшая вид на выпуклую линию горизонта, двух каменных идолов и стройные мачты корабля с плотно подвязанными к реям парусами. Люди порядком вымотались, подтаскивая на истертых веревках скользкие тяжелые бревна, и потому, когда одна из веревок лопнула и торец бревна, выбив кол из рук Сконна, сшиб его с ног и едва не расплющил о свежий пень кудлатую голову самого вяга, Норман три раза ударил в блестящий медный колокол, укрепленный под навесом. К этому времени вокруг будущего лагеря уже наметился пока еще неглубокий, но довольно широкий ров, внутренняя сторона которого образовывала рыхлую пологую насыпь с торчащими во все стороны обрывками корешков.

С наступлением сумерек падре встал из-за своего сундучка и, потягиваясь и разминая затекшие ноги, отправился собирать сучья для ночного костра. Женщины подносили ему высохшие куски коры, и падре, чередуя их с ветками и сучками, вскоре сложил над остывшим за день пепелищем высокую хворостяную кучу наподобие муравьиной. Зверьки, весь вечер наблюдавшие за тем, как Эрних топором заостряет тупые торцы бревенчатых половинок, бросились собирать свежие щепки и, поглядывая на старания падре, тоже сложили из них высокую взъерошенную пирамиду.

Но когда падре достал из складок сутаны небольшой кожаный мешочек и, вынув из него огниво с трутом, стал высекать кремнем яркие трескучие пучки искр, зверьки побросали щепки и стали мелкими перебежками покидать площадку, порой поворачивая к разгорающемуся костру испуганные круглоглазые мордочки и потягивая воздух широкими приплюснутыми носиками.

Постепенно народ стал собираться вокруг огня, устало вгоняя в бревна тяжелые топоры и с силой втыкая в землю затупившиеся от работы лопаты. Бэрг и Янгор выложили из бревенчатых половинок довольно ровный, остро пахнущий свежей древесиной настил, а когда женщины расставили по нему глиняные плошки, Норман водрузил в центр настила закопченный медный котел и стал большим деревянным черпаком раскладывать по плошкам густое дымящееся варево из желтых зерен, по форме и размеру напоминающих человеческие зубы. Две большие плетеные корзины этих зерен были накануне получены от шечтлей в обмен на заплесневелую, запечатанную воском бутылку горькой, прозрачной, как вода, жидкости, обжигавшей глотку и вспыхивавшей от поднесенного огня тягучим голубоватым пламенем. Впрочем, молчаливые подозрительные шечтли согласились на такой обмен лишь после того, как Норман сам отбил рукояткой пистолета горлышко одной из таких бутылок и, плеснув в глиняную плошку изрядную дозу ее содержимого, единым духом осушил плошку до дна.

А когда Люс двумя пальцами взял из костра уголек и, бросив его в плошку, до краев наполнил ее призрачным синеватым пламенем, потрясенные шечтли на некоторое время даже перестали лупить ладонями по своим барабанам и вновь взорвались лишь тогда, когда их вождь с величественным видом принял из рук падре новую плошку, наполненную жидкостью из той же бутылки и, каменея горбоносым татуированным лицом, в несколько длинных глотков опорожнил ее. Стойко проделав эту нелегкую для его непривычной глотки процедуру, вождь прикрыл глаза тяжелыми от глины веками, немного посидел в полной неподвижности, а затем запрокинул голову и издал долгий торжествующий вопль, от которого выбритая макушка падре покрылась холодной испариной, а руки гардаров сами собой повыхватывали из-за поясов пистолеты и защелкали взводимыми курками.

Но все обошлось мирно. Когда клекочущее эхо вопля рассыпалось и растворилось в нарастающем многоголосье ночного леса, вождь с силой хлопнул ладонями по утоптанной земле, подскочил на месте, звонко звякнув блестящими браслетами на сухих жилистых щиколотках, и стал плавными скользящими шагами двигаться по площадке, озаренной яркими багровыми всполохами костра. При этом он чутко прислушивался к беспорядочному лесному гвалту и время от времени обнюхивал площадку, опускаясь на четвереньки и почти упираясь в землю крупным горбатым носом. Приблизившись таким образом к одному из барабанщиков, вождь внезапно выхватил у него барабан и стал с истерическим хохотом биться головой в тугую кожаную поверхность инструмента, разбрасывая по сторонам радужные перья из своего великолепного шлема. По-видимому, в этом припадке был скрыт некий повелительный знак, потому что остальные шечтли тут же оставили свои барабаны, стали по одному подходить к падре и, преклоняя одно колено, протягивать обе руки за быстро наполняемой Норманом плошкой. А так как плошка была довольно вместительной, то вскоре все мужчины племени шечтлей возбужденно скакали вокруг потрескивающего костра и, завывая дикими звериными голосами, перебрасывались небольшими сморщенными шарами, подобрав один из которых падре с ужасом разглядел на его кожаной поверхности аккуратно зашитые жилами глазницы, ноздри и рот.

Когда он молча поделился своим наблюдением с Норманом, тот задумчиво выпятил нижнюю губу, выбил из трубки золу и, с сожалением оглянувшись на Эрниха, спящего на носилках под охраной Бэрга и Тинги, жестом приказал подать еще несколько запечатанных бутылок. Вождь к этому времени успел вернуться на свою жесткую циновку, лежавшую теперь не на земле, а на треугольном помосте, связанном из полых коленчатых стеблей. Скрестив голые мускулистые ноги и гордо вскинув голову, он тряхнул изрядно поредевшим шлемом. Тут же трое рослых шечтлей подхватили помост, легко и плавно взметнули его в воздух и подставили плечи под три попарно расходящиеся угловые развилки. Теперь вождь восседал над головами своих темпераментных подданных и, мерно постукивая ладонями по барабану, как бы задавал ритм прыгающим вокруг костра игрокам. Поймав на себе его твердый, но несколько осовевший взгляд, Норман приветливо улыбнулся и, помахав над головой двумя запечатанными бутылками, ловким ударом друг об друга отбил им горлышки. В ответ каменноликий вождь чуть приподнял пронзенную длинной палочкой губу, обнажив крупные зачерненные зубы, и несколько раз одобрительно качнул головой из стороны в сторону. Заметив этот жест, падре незамедлительно поднес Норману пустую плошку, а когда тот наполнил ее, церемонным, подчеркнуто замедленным шагом приблизился к помосту и протянул огненный напиток вождю. Пока тот пил, глядя перед собой налившимися кровью глазами, сообразительный Люс вооружился еще одной плошкой и стал быстро сновать между Норманом и вошедшими в азарт игроками, которые, не глядя, принимали из его рук плошку, единым духом опрокидывали в рот ее содержимое и с еще большей яростью начинали швырять друг в друга туго набитые песком головы. Но когда Люс поднес плошку одному из телохранителей, подпиравших плечами полые ребра помоста, вождь ленивым жестом протянул руку и так сдвинул его перьевой шлем, что тот закрыл лицо до самого подбородка.

Вскоре шечтли вокруг костра так разъярились, что стали не просто перебрасываться головами, а швырять их друг в друга с неистовой силой. Когда Люс стал обходить круг играющих по третьему разу, один из игроков, потянувшись за плошкой, слегка замешкался и тут же получил такой удар мячом в грудь, что упал на спину, перевернулся через голову и затих, обхватив руками переломанные ребра. Люс почувствовал страх. Становилось ясно, что с каждой выпитой плошкой сила броска будет возрастать, а точность, напротив, значительно снижаться. Он хотел было вообще прекратить это рискованное занятие, передав плошку кому-нибудь другому, но стоило ему лишь заикнуться об этом, как Норман молча ткнул ему в зубы ствол пистолета, а падре сунул в подрагивающие от напряжения руки наполненную плошку. Люс покорился, но теперь, скрываясь за спинами игроков, сам пригубливал обжигающее глотку пойло, производившее в его слабой голове легкий бесшабашный восторг, который со стороны можно было даже принять за храбрость.

Но теперь шечтли стали часто промахиваться и ползать по кустам, отыскивая улетевшие головы. Это быстро сломало четкий барабанный ритм игры, и, как вождь ни пытался восстановить его, гулко молотя ладонями по туго натянутой коже своего инструмента, эти звуки уже не оказывали на шечтлей своего магического возбуждающего действия. А когда мяч сорвался с ладони одного из самых яростных игроков и угодил в забранное перьями шлема лицо телохранителя, тот судорожно вздрогнул всем телом, бросил вниз руки и стал медленно оседать на землю, увлекая за собой увенчанный рогатиной угол помоста. Но вождь, хоть и опорожнивший к этому времени четыре плошки, успел отбросить барабан и в падении выставить перед собой унизанные браслетами руки.

Игра прекратилась; шечтли все как один повернули головы и тупо уставились на своего распластанного на земле повелителя. Рядом, с переломанной шеей и обращенным в кровавую лепешку лицом, валялся бездыханный телохранитель, а двое других нерешительно топтались вокруг, боясь потревожить священный покой вождя. Наконец тот сам пошевелился, приподнялся на руках и сел, помахивая руками и как бы стряхивая с груди и колен каких-то мелких, никому, кроме него, не видимых насекомых. Приведя таким образом себя в порядок, вождь мутными глазами обвел площадку и, остановив на Нормане нетвердый, блуждающий взгляд, дрожащими ладонями изобразил в воздухе довольно точное подобие бутылки.

И вот за эту последнюю бутылку двое телохранителей наутро доставили к месту будущего укрепленного лагеря несколько больших плетеных корзин, наполненных твердыми золотистыми зернами и прочей снедью: связками мелких сушеных рыбок, морщинистыми, вяленными на сухом, знойном ветерке плодами, кусками свежего, чуть подкопченного и густо нашпигованного пряностями мяса, в общем, всего того, что было теперь разложено на занозистом бревенчатом помосте. Но прежде чем Норман дал знак приступить к трапезе, падре набрал в глиняную чашу воды из протекавшего неподалеку ручья, пошептал над ней и, опустив в чашу связанную из пушистых камышей метелку, окропил все яства, широко размахивая над ними рукавом сутаны.

— Н-да, — ухмыльнулся Норман, постукивая по сушеной рыбке тяжелой рукояткой кинжала, — за неимением более надежного противоядия приходится полагаться на оберегающую силу веры, так, падре?

— Я опасаюсь, как бы они не явились к нам за новой порцией огненной воды, — нахмурился падре, отодвигая от себя чашу с метелкой и закатывая рукава сутаны.

— Наши молодцы, я полагаю, тоже были бы не прочь слегка расслабиться, — негромко сказал Норман, отрывая рыбке колючую сморщенную головку, — а потому, падре, следите за тем, чтобы никто из них не вздумал навестить корабль, воспользовавшись шлюпкой под предлогом ночной прогулки при луне!

Падре молча кивнул головой и потянулся к связке сморщенных маслянистых плодов, напоминающих изрядно усохшие на ветру груши.

Но в эту ночь шечтли не показывались, и падре напрасно вздрагивал от каждого шороха и поднимал голову над рукописью, вглядываясь в лесной пейзаж, залитый лимонным светом полной неподвижной луны.

А после полуночи, когда депеша была составлена, падре разбудил Нормана, и тот, не отрывая головы от конского седла, заменявшего ему подушку, стал неторопливо, слово за словом, читать ее, придерживая ладонью нижний край упругого свитка. Добравшись до последней строки, Норман одобрительно прикрыл набрякшие от усталости веки, взял из перепачканных чернилами пальцев падре свежеочиненное перо и, обмакнув его в подставленную чернильницу, твердой рукой поставил в правом нижнем углу листа изящный вытянутый росчерк.

— Вы, должно быть, изрядно устали, Падре? — вдруг спросил он, подставляя лунному свету поблескивающие чернильные вензеля.

— Я привык к ночным бдениям, — сказал падре, присыпая роспись мелким сухим песком.

— Вы что, собираетесь к утру тайнописью переписать все это донесение?

— Да, я бы хотел покончить с этим делом как можно скорее.

— Буду вам бесконечно признателен, — сонно пробормотал Норман, — широту и долготу лагуны вы помните?

— Да, командор, — коротко ответил падре.

— В таком случае вот вам печать, а я, пожалуй, еще немного подремлю…

С этими словами Норман стянул с пальца массивный золотой перстень с плоской рубиновой печаткой, опустил его в подставленную ладонь падре, закрыл глаза и, откинув голову на седло, тонко засвистел в густые прокуренные усы.

К утру побледневший и осунувшийся падре выложил перед посвежевшим после ночного сна командором три короткие, плотно свернутые пергаментные трубочки, покрытые густым причудливым узором, исполненным острием тонкой стальной иглы. Норман бегло просмотрел их, сидя под навесом и посапывая короткой кривой трубкой с обугленным чубуком. В одном месте он чуть запнулся, но, расправив свиточек и подставив его лучам восходящего из-за каменных идолов солнца, разобрал неясное место и неодобрительно покачал головой.

— Я полагаю, что это лучше сократить, — пробормотал Норман, чиркнув по восковой поверхности пергамента острым ногтем мизинца.

— Воля ваша, командор, — безропотно согласился падре, подавая ему тлеющий на конце сучок.

Норман развернул все три свитка, наложил их друг на друга, тщательно совместил края и, поместив сомнительное место на выпуклую шляпку железной заклепки, прожег угольком аккуратную сквозную дырочку. Затем он вновь разделил листки и, свернув каждый из них в плотную и короткую, не длиннее мизинца трубочку, поместил все три свитка в легкие полые тростинки, которые извлек из своего сундучка предусмотрительный падре. Тростинки с обоих концов плотно заткнули пробками, немного подержали в расплавленном пчелином воске и, запечатав оба торца Нормановым перстнем, на шлюпке доставили на корабль.

В шлюпке, кроме Нормана и падре, находилось еще четверо гребцов: Дильс, Бэрг и двое гардаров. Вернувшись на берег, Бэрг рассказал Эрниху, как Норман, поднявшись на палубу, вынес из своей каюты три клетки с рябыми острокрылыми соколами, как они с падре привязали запечатанные тростинки к желтым когтистым лапам ослепленных меховыми колпачками птиц, как сорвали эти колпачки с взъерошенных, яростно щелкающих загнутыми клювами птичьих голов…

— Птицы называются сайколы? — перебил Эрних.

— Да, — сказал Бэрг, — их было три… Но когда они пролетали над цепью, шечтли убили одного сайкола стрелой из трубки, он упал в воду, и его съела большая рыба… А два других улетели.

На этом немногословный Бэрг закончил свой рассказ и, перекинув через натруженное плечо истертую веревку, отправился за следующим бревном. Тем временем гардары уже успели воздвигнуть над земляной насыпью две высокие треноги из тонких бревен и перекинуть через них еще одно бревно. К нему подвесили на крюке небольшое железное колесо с глубоким желобком по всему ободу, перебросили через этот желобок крепкую новую веревку и, отпустив ее до самой земли, намотали конец на стальную скобу, вбитую в грубо обтесанный топорами торец огромного корявого пня. Толстые переплетающиеся корни обрубили у самого основания, превратив пень в некое подобие большой и тяжелой деревянной головы, вроде тех, что выставляли посреди своих кочевых стоянок охотники мааны, развешивая на вбитых вокруг них кольях отрубленные лапы и хвосты добытой дичи. Но эта «балда», как называли ее гардары, предназначалась совсем для другого. Несколько человек, взявшись за свободный конец перекинутой через колесо веревки, начинали пятиться, поднимая «балду» в воздух, затем наводили ее на плоский торец торчащего над насыпью бревна, после чего отпускали веревку, и «балда» сильным ударом вгоняла бревно в землю примерно на ширину ладони. Повторив такой удар раз десять — пятнадцать и вогнав бревно в землю на полтора-два локтя, гардары передвигали крюк на расстояние двух шагов и, установив его над следующим бревном, опять начинали тянуть вверх корявую увесистую «балду». Вбив таким образом четыре-пять бревен, гардары переставляли все сооружение и начинали вколачивать в рыхлый скат насыпи следующий ряд.

Женщины до самых торцов переплетали вбитые бревна полыми суставчатыми стеблями длинного гибкого тростника, корзинами поднимали из рва перед насыпью свежую землю и, высыпав ее к основанию плетня, плотно утаптывали ее твердыми босыми ступнями.

Когда внешняя сторона такой стены была окончена и весь лагерь окружил крепкий, успевший уже брызнуть свежей зеленью плетень, гардары передвинули обе треноги и, с треском бухая по торцам уже порядком размочаленной и местами надтреснутой «балдой», начали вколачивать в землю бревна более редкого внутреннего частокола. По мере того как он длинным широким овалом обступал уже несколько обжитое пространство лагеря, женщины переплетали намертво вбитые бревна упругим, похрустывающим на сгибах тростником и, засыпая в образующийся плетеный короб влажную бурую землю, плотно утаптывали ее ногами.

Над наружной стороной образовавшейся стены возвели еще одну стену, составленную из плотно наложенных друг на друга бревенчатых половинок. Расклинив и расколов бревно, Эрних слегка протесывал плоскость горбыля топором так, чтобы при сооружении стены между заходящими краями не оставалось щелей шире лезвия кинжала. Норман сам проверял эту часть работы, прогуливаясь верхом на лошади по утоптанной земляной насыпи и вонзая в замеченные просветы острие длинного четырехгранного клинка. Если клинок проходил в щель между бревнами, он коротким свистом подзывал к себе Свегга и молча повторял эту операцию перед ним. Воин хмурился, но согласно кивал перехваченной кожаным ремнем головой и, пальцами раскачав слабо пригнанную половинку, с силой выдергивал ее из земли. Отложив вынутую плашку в сторону, Свегг высматривал на земле подходящую ей замену и, найдя таковую, громко окликал Эрниха, продолжавшего все так же вколачивать клинья и с треском разваливать надвое упругие волокнистые стволы. Юноша останавливал работу, отыскивал указанную Свеггом плашку, чуть подтесывал ее плоский край и подавал наверх. Воин обеими руками принимал торец бревна, сильным рывком втаскивал его на стену, закладывал проем и, взгромоздившись верхом на массивную волнистую изгородь, тяжелой дубиной вколачивал новую плашку на предназначенное ей место.

— Объясни своим, что эти краснорожие идолы своими стрелочками попадают в птицу, летящую со скоростью пущенного из пращи камня, — кричал Норман Эрниху, покачиваясь в седле и на ходу подкармливая лошадь кусками слоистой лепешки, испеченной из золотистых зубовидных зерен, размолотых в каменной ступке старательным любознательным падре.

Священник почти не принимал прямого участия в возведении укреплений. Отправив послание, он вооружился тонким кисейным сачком, легким плетеным коробом с множеством перегородок и целыми днями пропадал в окрестном лесу, возвращаясь лишь к вечернему костру в сопровождении подросшего и окрепшего рысенка. Ночами падре сидел под своим камышовым навесом и при свете потрескивающей лучины раскладывал на крышке сундучка свою дневную добычу: расправлял подвяленные жарой стебли и листья растений, распинал и прикалывал к стенкам пробочных желобков огромных бабочек с узорчатыми крыльями, оставлявшими на подушечках его пальцев радужные мазки бархатной пыльцы, внимательно разглядывал сквозь толстое выпуклое стекло пушистые сердцевинки цветов и беспорядочно разбегающиеся жилки на слюдяных крылышках мух и стрекоз.

Порой в колеблющемся свете лучины появлялся страдавший бессонницей Норман и, молча присев на брошенное перед сундучком седло, принимался старательно набивать трубку с чубуком в виде однорогого черта.

— При всем моем уважении к вашим занятиям, — говорил он, почесывая обглоданным мундштуком пятнистый лоб рысенка, — я не вижу в них большого практического смысла…

— Угу… м-да… — неразборчиво бормотал в ответ падре, тонкими палочками поднимая жесткое глянцевое надкрылье ветвисторогого жука и расправляя на подложенном листке пергамента сморщенное шелковистое крыло.

— Пряности!.. Золото!.. Жемчуг!.. — вдохновенно восклицал Норман, гладя мурчащего от удовольствия рысенка по круто выгнутой спине и выпуская трубочный дым в его зажмуренную морду.

— В таком случае попробуйте вот это, — сказал как-то падре, щелчком послав в ладонь Нормана сморщенную громыхающую коробочку размером с крупную сливу, увенчанную неким подобием хрупкой восьмилучевой короны.

Норман зажал в зубах трубку и, повертев коробочку в пальцах, разглядел в основании «короны» ряд мелких дырочек, из которых ему на ладонь высыпалась щепотка крошечных зернышек, похожих на медовые, тщательно отшлифованные неведомым ювелиром крупинки янтаря. Норман лизнул крупинки языком, пожевал и почувствовал во рту мятную опьяняющую свежесть.

— Н-да, — пробормотал он, обламывая хрупкую «корону» и опрокидывая в рот оставшееся в коробочке содержимое, — недурственно…

— А теперь дайте вашу трубку, — попросил падре, — и щепотку табаку!

— Держите, — сказал Норман, протягивая ему пахучий кожаный мешочек с торчащим из завязок мундштуком.

Падре взял мешочек, развязал его и выложил содержимое на крышку сундучка. Затем протянул руку за спину и достал пучок тонких стеблей с белыми вздутыми шапочками засохшего на косых срезах сока. Соскоблив кончиком кинжала несколько таких шапочек, падре поместил их в маленькую медную ступку, растолок твердым деревянным пестиком, добавил табаку, тщательно перемешал, набил чубук полученной смесью и передал трубку Норману. Тот повертел ее в руках, понюхал, а затем решительно чиркнул огнивом и сунул в обугленное жерло чубука затлевший трут.

— Вы же знаете, падре, — проговорил он, раскуривая трубку, — что я всегда не прочь испытать какое-нибудь новое необычное ощущение…

— Нам обоим не чужда любознательность, — согласно кивнул выбритой макушкой падре и, отложив в сторону круглое выпуклое стекло на изящной медной рукоятке, поднял на своего командора помаргивающие, окруженные малиновыми ободками век глаза.

Но едва Норман сделал несколько сильных, глубоких затяжек, чуть задерживая дыхание перед тем, как выдохнуть дым, как лицо падре закачалось перед ним в дымчатом полумраке, отделилось от лежащих на плечах лиловых складок капюшона и стало возноситься под камышовый испод навеса, бессмысленно хлопая длинными, выгоревшими на солнце ресницами. Норман протянул к падре унизанную крупными, тяжелыми перстнями руку, но граненые камни вдруг стали излучать такой яркий нестерпимый блеск, что он невольно прикрыл глаза и свободной рукой набросил на перстни сорванный с шеи шелковый платок.

— Что вы сейчас чувствуете, командор? — вкрадчиво прошептала висящая в дымном воздухе голова падре.

— Легкость, — сказал Норман, — легкость и радость…

Он сделал еще две глубокие затяжки, чувствуя, как дым обдает небо влажным мятным холодком и наполняет грудь гулкой бездонной пустотой. Все, что тревожило его в последние несколько дней: подозрительно быстро подтаивающие запасы бутылок с огненной водой в корабельном трюме, лихорадочный зуд и озноб от укусов мелких двукрылых, странные темные ранки на лошадиных шеях — вдруг исчезло, как бы собравшись воедино и отодвинувшись в далекую, едва различимую на горизонте точку. Норману даже показалось, что стоит ему сделать над собой небольшое, совсем крохотное усилие, и сама эта точка взорвется ослепительным сиянием восходящего над морем солнца. Он чувствовал, что впервые за эти тревожные ночи, наполненные скрипами, шорохами и прочими беспокойными звуками, засыпает чистым безмятежным сном человека, исполняющего свое истинное предназначение на этой земле. При этом он отчетливо слышал вкрадчивый шепоток падре и вполне осознанно отвечал ему.

— Хотите спать, командор? — шелестел вопрос.

— Я ничего не хочу, — шевелил пересохшими губами Норман, — мне хорошо…

— Как хорошо? — спрашивал падре, выдергивая длинную иглу из мохнатой спинки распятой ночной бабочки.

— Я не могу объяснить это словами, — отвечал Норман, растягивая гласные и беспорядочно рассыпая ударения по всей фразе, — меня нет… все ушло… Сафи горит… Мне хорошо…

Он прикрыл глаза и сквозь сетку ресниц, размытую внезапно брызнувшими слезами, увидел, как падре протягивает к нему руку, откидывает камзол и глубоко вонзает иглу в покатый мышечный бугор у него на груди.

— Зачем вы это делаете, падре? — прошептал он, глядя, как из-под иглы выступает черная капля крови, — вы перепачкаете мой камзол…

— Вы чувствуете боль? — спросил падре, глядя ему в глаза.

— Боль? — удивился Норман, вскинув ресницы. — Что такое — боль?

Падре согласно закивал головой, подобрал с земли сухую ветку, подержал ее в плоском пламени лучины, а когда ветка загорелась, взял в руку мягкую безвольную кисть Нормана и поднес под нее горящую ветку.

— Осторожнее, падре! — тихо воскликнул Норман. — Эти манжеты из брабантских кружев вспыхивают как порох!

— Вам совсем не больно? — вкрадчиво спросил падре, отпустив его неподвижно застывшую над пламенем ладонь и откидывая подальше к локтю изрядно потрепанный кружевной манжет.

— О чем вы, святой отец? — блаженно улыбнулся Норман. — Разве такой человек, как вы, может причинить боль живому существу? Ведь вы мухи не обидите, разве не так?

— Так, мой командор!.. Конечно же, так! — восторженно забормотал падре, бросая горящую ветку себе под ноги и затаптывая ее подошвой грубого деревянного башмака.

— А кто ударит тебя в правую щеку, — продолжал Норман, глядя перед собой подернутыми туманной поволокой глазами, — подставь ему левую, да?..

— Естественно, сын мой, как же иначе!.. — восхищенно шептал падре, смазывая его обожженную ладонь прозрачным маслом, выжатым из красных продолговатых ягод колючего низкорослого кустарника.

— О Господи, да неужели же я нашел тот всевластный дурман, о котором упоминает великий Авиценна? — продолжал бормотать он, отыскивая под ногами разломанную Норманом коробочку. — И теперь для того, чтобы сделать сложнейшее рассечение с последующим удалением, больного не придется распинать на столе, пристегивать ремнями и постоянно держать наготове жаровню с углями для прижигания крови, выступающей из рассекаемых тканей от болевого напряжения… Не говоря уже о тех случаях, когда больные умирают просто от боли, так, командор?

— И это золото на дне… все дно усыпано золотом!.. — томно тянул Норман, распустив на лице блаженную улыбку и прикрыв ресницами затуманенные глаза.

— Какое там еще золото! — воскликнул падре, тыча ему в лицо целый сноп косо срезанных стеблей, увенчанных засохшими пенными шапочками. — Вот — золото!.. Все золото мира ляжет к нашим ногам за несколько щепоток этого дьявольского зелья!

Этот полуночный вопль разбудил спящего неподалеку Люса. При виде истерически пляшущего под навесом падре, щуплый с виду, но весьма подвижный и ловкий гардар мгновенно вскочил на ноги и взвел курки двух пистолетов, лежавших под седлом у него в изголовье. Люс огляделся по сторонам, прислушался, но не обнаружил в обозримых пределах ничего более подозрительного, нежели прыгающий и выкрикивающий что-то невразумительное священник. Фигура сидящего со скрещенными ногами Нормана выражала величественное спокойствие, которое не мог возмутить даже падре, который метался вокруг командора и тыкал ему в нос растрепанный пучок какой-то соломы. На недостроенных угловых башнях, предназначенных для установки доставленных с корабля пушек, смутно виднелись припавшие к смотровым щелям фигуры дозорных — двух воинов и двух охотников из подобранного в океане племени кеттов. Норман сам поставил кеттов в ночную стражу, убедившись, что эти поистине двужильные люди могут к тому же видеть в темноте. Да и стрелять из пистолетов эти дикари научились поразительно быстро, так что Люс, сам обучавший этому тонкому искусству некоего юношу по имени Бэрг, не уставал молча восхищаться тем, как ловко его подопечный с разворота выстрелом срубает полый коленчатый стебель, едва он показывается над бревенчатой оградой.

Люс тихо, не сводя глаз с падре и Нормана, возвратил на полочки плоские железные клювики пистолетных курков. После этого он осторожно положил пистолеты под седло и, пригибаясь, стал бесшумно обходить навес, приближаясь к нему со стороны единственной камышовой стенки, вечерами заслонявшей спину падре от палящих лучей предзакатного солнца.

Подобравшись к стенке, Люс двумя пальцами проделал в ней небольшую щель и, прильнув к ней глазом, увидел довольно странную картину. Норман сидел со скрещенными ногами, прямой как столб, и смотрел прямо перед собой остановившимся и словно затуманенным взглядом, невольно напомнившим Люсу неживой, ювелирно составленный из двух жемчужин глаз его бывшего приятеля Джумы, найденного удавленным на корме корабля. Впрочем, особенно напрягать память ему не пришлось, потому что теперь этот глаз украшал один из перстней на пальцах Нормана и падре в свете лучины разглядывал этот перстень, смазывая маслом обожженную ладонь командора Ладонь, по-видимому, была сожжена довольно порядочно, потому что даже из узкой, проделанной Люсом смотровой щели слегка потягивало паленым. От этого запаха у Люса защекотало в носу, и он чихнул, едва успев заткнуть рот и нос потрепанным рукавом камзола. Но падре был настолько погружен в свои занятия, что даже не повернул головы на этот звук. Он смазал ожог, стер промасленным шелковым лоскутком засохшую кровавую дорожку на обнаженной груди командора и, взяв с крышки сундучка сморщенный овальный плод с зубчатой коронкой, стал вытряхивать из него крошечные яшмовые крупинки себе на ладонь. Еще Люс заметил на столбе под лучиной целую связку стеблей, часть из которых была увенчана этими плодами, а часть лишена головок. Выдернув из пучка один из таких голых стеблей, падре соскреб с косого среза шапочку засохшего пенистого сока, растолок ее в ступке, смешал с табаком, натолкал этой смеси в чубук и, когда Норман пошевелился и с блаженной улыбкой вытянул перед собой раскрытую ладонь, сунул ему в пальцы раскуренную трубку. При этом он бросил через плечо легкий выпотрошенный плод, и тот выкатился из-под навеса прямо к ногам Люса. Гардар опустил руку и, нашарив в темноте морщинистую шероховатую коробочку, подобрал ее, сунул в нагрудный карман камзола, крадущимися шагами вернулся к своей ветхой тростниковой подстилке и свернулся на ней, положив голову на твердую прохладную ложбину кавалерийского седла.

Наутро Норман проснулся с легкой давящей головной болью и горьковатой пепельной сухостью во рту. Открыв глаза, он увидел, что лежит под навесом, а падре сидит на сундучке и ловкими движениями вплетает свежий прут в прохудившуюся стенку своего походного короба. Когда он окликнул его, падре живо повернул голову и спросил, как он спал.

— Хорошо, — ответил Норман, — спасибо вам, святой отец!..

— Ну вот и замечательно, — сказал падре, наполняя деревянную плошку прозрачным желтоватым отваром из мелких подсушенных листьев, сорванных им с густого низкорослого кустарника, густые заросли которого он обнаружил на пологом южном склоне мыса, выдающегося далеко в море.

— Как вы не боитесь в одиночку забредать в такую даль? — спросил Норман, садясь и принимая из рук падре деревянную плошку. — Мне сдается, что аборигены настроены к нам далеко не дружелюбно…

— Вы помните наш первый вечер в кругу этих разукрашенных детей природы? — спросил падре, длинным рывком очищая от листьев новый прут.

— О да! — воскликнул Норман. — Это было незабываемое зрелище!

— Они тоже никак не могут забыть голубой огонь, наполнивший недопитую плошку, — усмехнулся падре.

— Огненная вода?

— Да, — кивнул головой падре, — на днях четверо шечтлей выследили меня на мысу и стали молча приближаться, оттесняя к морю…

— И вы до сих пор молчали? — вскинулся Норман.

— Пренеприятнейшая могла выйти история, — невозмутимо продолжал священник, — но, отступив от них на несколько шагов, я достал огниво, протянул руку к воде и несколько раз щелкнул кремнем, высекая искры. Дикари тут же пали ниц и жестами принялись умолять меня не воспламенять воды великого Океана!

— Какая прелесть! — расхохотался Норман. — А я-то не понимал, почему они не особенно препятствуют возведению форта и лишь являются за огненной водой, взамен снабжая нас вполне сносным провиантом!

— Так-то оно так, — согласился падре, — но я не исключаю и того, что рано или поздно какой-нибудь местный умник вроде шамана разгадает этот фокус, и тогда стены форта станут нашей единственной защитой.

— Но у нас есть Эрних, — вполголоса проговорил Норман, набивая трубку, — вспомните случай на корабле, да и после, на берегу… Я, признаться, до сих пор не могу думать обо всем этом без некоего восторженного содрогания!..

— У меня все записано, — холодно прервал падре, — и со всем этим нам еще предстоит разобраться. А пока пусть каждый из нас занимается своим делом: вы — строительством форта; я — исследованием и сбором даров местной природы…

— Значит, разобраться… — сказал Норман, глядя, как Дильс и Свегг по бревенчатому настилу втаскивают на угловую башню тяжелую корабельную пушку. — Что значит: разобраться? Я лично видел все своими глазами…

— Если глаз твой соблазняет тебя, — сурово сказал падре, — вырви его, ибо лучше лишиться одного из членов своих, нежели быть вверженным в геенну огненную! К тому же я не исключаю влияния местного климата, способствующего произрастанию весьма необычных по своим свойствам растений, едва уловимый запах которых мог разлиться в окружающем воздухе и произвести весьма сильное воздействие на ослабленные долгим морским переходом организмы. — Вы согласны со мной, командор?

Норман вздрогнул и с испугом посмотрел на сухую разломанную коробочку в руках падре.

— Так вы согласны? — настойчиво повторил падре, ногтем сколупывая пенную шапочку с косо срезанного стебля. — Да или нет?

— Да, но я… — невнятно пробормотал Норман.

— Никаких «но», дорогой командор! — жестко прервал падре. — Ибо любое ваше сомнение в нынешнем положении подобно смерти!

— Вы думаете?

— Я не думаю — я знаю.

— А как быть с огненной водой, точнее, с тем страхом, который она внушает этим краснорожим дьяволам, — как долго он еще продлится?

— Я думаю, что до окончания строительства форта этого страха хватит.

— Но наши люди не знают об этом и потому боятся слишком далеко отходить от лагеря…

— Пусть боятся, — кивнул головой падре, — это спасительный страх, ибо он подгоняет их и не дает расслабиться… И вообще, — вдруг истерически взвизгнул он, — народ надо держать в страхе, и если он перестает бояться Бога, то пусть боится хотя бы дьявола, а уж мы сами решим, кем его представить!

— Опять тайное знание, — усмехнулся Норман, — для избранных?

— Да, мой командор, — убежденно произнес падре, — ибо так устроил сам Всевышний, разделив все человечество на тех немногих, кто ценою своей жизни добывает зерна истины, и на невежественную толпу, которая лишь пожирает плоды с дерев, выращенных из этих зерен!

— Я не помню такой притчи ни в одном из евангелий, — сказал Норман.

— Это из апокрифа, — медленно и отчетливо произнес падре, глядя в поблекшие от долгого сна глаза Нормана.

— Вы очень образованный человек, падре, — усмехнулся тот, выдерживая его взгляд, — и тем не менее эта притча представляется мне плодом еретических измышлений…

— Делайте свое дело, командор, — повторил падре, — а я буду делать свое.

— Что ж, возможно, вы и правы, — вздохнул Норман, выплескивая под ноги последние капли остывшего настоя, — надо бы проследить за установкой пушки…

С этими словами он встал и направился к угловой башне, на ходу заправляя в обгорелый чубук трубки золотистые волокна табака.

Угловых башен было четыре, по количеству доставленных с корабля пушек. Строительством башен в основном руководил Люс, весьма сведущий по части установки и последующей стрельбы из всевозможных больших орудий огненного боя. Прежде чем доставлять пушки на связанном из тростниковых снопов плоту, Люс разметил основания башен, очертив вокруг вбитых Норманом угловых кольев четыре полукруга радиусом в полторы сажени. Затем он плотно утоптал землю в одном из кругов и кинжалом изобразил в нем три проекции пушечного ствола, выставив их в отверстия будущих амбразур так, чтобы пушечный выстрел можно было направить вдоль всей наружной стены форта в случае, если шечтли или какие-нибудь другие осаждающие пойдут на приступ.

К тому моменту, когда Норман подошел к основанию угловой башни, воины уже успели втащить по бревенчатому настилу массивный лафет, украшенный по бокам резными изображениями батальных сцен, и, сбросив вниз веревки, ждали, пока гардары надежно обвяжут тупую чугунную чушку ствола. Поверхность ствола была так густо изъедена глубокими кавернами ржавчины, что от гравированных надписей, нанесенных в честь некогда громких, но давно забытых побед военно-морского флота враждебной Норману и его королю державы, остались лишь обрывки имен, дат и названий мест, где происходили эти славные сражения. Бегло просмотрев несколько строк и восполнив по памяти то, что было начисто истреблено морской солью, Норман поискал глазами Люса и, не обнаружив искусного пушкаря в пределах видимости, осведомился о нем у гардаров, усердно толкавших вверх по настилу обвязанный веревками ствол. Но так как всецело поглощенные тяжелой работой гардары не услышали вопроса, Норману пришлось дождаться, пока они дотолкают ствол до возможного предела и отступят подальше на тот случай, если веревки оборвутся и массивное чугунное бревно покатится вниз. Но веревки, длинным редким веером расходящиеся от установленного на верхней площадке бревенчатого ворота, выдержали, и ствол плавно пополз вверх по бревнам, обмазанным прогоркшим китовым жиром.

— Где Люс? — спросил Норман, глядя, как Дильс и Свегг со скрипом вращают деревянные рукоятки ворота.

В ответ гардары стали недоуменно оглядываться по сторонам и молча пожимать лоснящимися от пота плечами. Вопрос достиг чуткого слуха кеттов, но они тоже не смогли сказать ничего определенного, и только Дильс ненадолго отпустил ворот и знаками объяснил Норману, что Люс спозаранку поднялся на площадку, показал, где и как устанавливать лафет, а затем исчез и с тех пор не объявлялся. И вот этот, казалось бы, незначительный сам по себе факт почему-то встревожил Нормана. Он давно притерпелся к тому, что его трудные и порой весьма рискованные предприятия не обходятся без жертв, что его отчаянные и привыкшие полагаться лишь на кинжал и пистолет спутники гибнут в морских стычках, разбиваются о скалы при кораблекрушениях или бесследно исчезают в непролазных зарослях и топях островов, на которые еще никогда не ступала нога человека.

От долгих странствий у Нормана как-то сама собой выработалась способность почти сразу после высадки на берег определять, обитаема или нет та часть суши, к которой прихотливой волею волн, ветров и морских течений прибился его корабль. Острова дикие, не потревоженные ни жадными любопытными взглядами морских разбойников, ни дерзкой вызывающей поступью потерпевших поражение бунтовщиков, обдавали Нормана доверчивым радушием юной девственницы, еще не познавшей темного и всесильного зова плоти. В прибрежных зарослях и камнях обитаемых берегов чуткие уши и зоркие глаза Нормана улавливали тонкие флюиды настороженной враждебности, заставлявшие его и его спутников уже за сотню локтей до берега вытаскивать из-за широких шелковых кушаков пистолеты и, подсыпав на полки свежего пороха, сухими щелчками вздергивать клювики курков с зажатыми в них кремнями.

Здесь, на золотоносной земле Пакиах, пропали уже двое: гардар, не стерпевший мучительных истязаний плоти и среди ночи отправившийся искать облегчения в построенное на сваях поселение туземных жен, и одна из молодых женщин, обдиравшая кору на срубленном дереве и внезапно похищенная свирепым мохнатым существом, похожим, как говорили насмерть перепуганные свидетельницы происшествия, на небольшого, но весьма ловкого и стремительного в движениях медведя. Янгор и Сконн бросились было в погоню, но вскоре потеряли след, потому что похититель вместе со своей добычей вскарабкался на одно из деревьев и, по-видимому, ушел по тесно сомкнутым кронам.

Но в утреннем исчезновении Люса было что-то загадочное и тревожное, и как Норман ни старался успокоить себя вполне резонными ссылками на долгую бессонницу, приступы лихорадки, общую полуденную вялость, вызванную жарой и, быть может, теми крупицами засохшей пены, что накануне добавлял ему в табак падре, тревога не проходила, а, напротив, собиралась в некое подобие холодного твердого комка под грудинным сплетением ребер.

Весь день он, как обычно, объезжал верхом земляной вал, проверял клинком ширину зазоров между бревнами, поглядывал сквозь бойницы, как углубляют ров под стеной, как наполняют землей глубокие корзины, подвешенные к перекинутым через блоки веревкам, как эти корзины плавно и равномерно ползут вверх и перекидываются через заостренный бревенчатый частокол, извергая жирную, пронизанную корешками и червями землю из своей плетеной утробы. Иногда он небрежно, как бы вскользь, спрашивал о Люсе, но в ответ ему либо недоуменно пожимали плечами, либо усиленно морщили загорелые лбы, чесали в плоских густоволосых затылках и в конце концов начинали нести какую-то невнятицу, растерянно поглядывая по сторонам и переминаясь с ноги на ногу, как бы желая отлучиться по малой нужде. Норман подумал было об Эрнихе и уже чуть не тронул шпорами бока лошади, движением узды направляя ее к пологим сходням с набитыми поперек плоских плах брусками, но в последний миг передумал, решив, что не следует беспокоить юного ясновидца по таким пустякам.

Но Эрних словно прочел его мысли на расстоянии. Он вдруг на полпути остановил сверкающий взмах топора, выпрямился, посмотрел в глаза Нормана ясным лучистым взглядом и, проверяя пальцем остроту лезвия, сказал: «Не переживайте, командор, никуда он не денется!»

— Ты о ком? — спросил Норман, раздраженно вталкивая в тесные ножны длинный непослушный клинок.

— Вам лучше знать, — усмехнулся Эрних, опускаясь на гладко стесанную половину бревна и почесывая за ухом доверчиво прильнувшего к нему хвостатого хоминуса, как окрестил этих странных зверьков методичный падре.

— Этих разбойников надо держать вот так! — Норман со свистом вогнал клинок в упрямые ножны и потряс сжатым кулаком. — И ты не должен забывать об этом!

— Почему я?

— Потому что когда строительство форта будет в основном окончено, мы с падре отправимся в небольшую экспедицию, и в наше отсутствие кому-то надо будет взять на себя командование всем этим сбродом, — сказал Норман.

— Вы хотите поручить это мне, командор?

— Больше некому, — нахмурился Норман, — я понимаю, ты слишком юн и порой излишне мягок по отношению к окружающим. Мои славные сподвижники могут этим воспользоваться и за пару дней обратить хорошо укрепленный форт в обыкновенный прибрежный бордель…

— Бордель? Что такое — бордель?

— Как бы тебе объяснить… — Норман замялся и несколько раз сухо щелкнул пальцами. — Много вина, женщины…

— Жрицы?.. Жены?.. — быстро спросил Эрних.

— Вот-вот, жрицы!.. — подхватил Норман. — Но и как бы жены… Общие, понимаешь?..

— Унээт имел много жриц, — пробормотал Эрних, прикрывая веками затуманившиеся воспоминаниями глаза, — много жен… Зачем?

— Вот видишь! — воскликнул Норман. — Ты же сам понимаешь, что это ни к чему, так?..

— Тинга — жена Бэрга, — продолжал бормотать Эрних, — у Янгора была жена — моя мать… Унээт увел ее к алтарю Игнама… Много жриц… Много жен… Дван убил Унээта… Номинус — маленький дван…

— А если Тингу захочет взять Люс? — вкрадчиво зашептал Норман, давая шпоры лошади и направляя ее шаг на верхнюю ступеньку сходней. — Или Сконн?..

— Бэрг убьет, — коротко сказал Эрних, открыв глаза и в упор глядя на осторожно спускающегося по сходням всадника.

— А если кто-нибудь из моих головорезов прикончит Бэрга?

— Есть Дильс и Свегг — они отомстят.

— Согласен, — кивнул Норман, осаживая коня, — они — великолепные бойцы, но мушкетной пуле, да еще пущенной в спину, исподтишка, — все равно…

— Зачем вы говорите мне все это, командор? — перебил Эрних.

— А затем, — прошипел Норман, свешиваясь с седла и постреливая глазами по сторонам, — что по возвращении я бы не хотел застать здесь стадо осатаневших скотов, для укрощения которого мне придется вздернуть на валу парочку самых отъявленных негодяев!

— Но почему я, командор? — также шепотом спросил Эрних, почесывая за ухом блаженно урчащего хоминуса. — Есть Дильс, Свегг — ваши, как вы их называете, головорезы, по-моему, относятся к ним с достаточным для покорности почтением.

— Они просто здоровые мужланы, — процедил Норман, мельком глянув на одну из башен, где оба воина укладывали на лафет тяжелый пушечный ствол. Их лоснящиеся от пота тела в узких набедренных повязках казались сплошь покрытыми живым подвижным переплетением выпуклых яшмовых лент, бугров и узлов, вырубленных и отполированных искуснейшим камнерезом.

— Но хороши, просто великолепны! — добавил он, невольно залюбовавшись точными ловкими движениями двух могучих кеттов, бережно опускавших толстые подствольные штыри в полукруглые гнезда на лафетах.

— Вот видишь, — сказал Эрних, — они действительно смогут держать весь этот, как вы говорите, сброд вот так!

И он выбросил перед собой плотно сжатый кулак.

— Чушь! — буркнул Норман. — По сравнению с тем, что делал ты…

— А что я делал? — Эрних вскинул голову и посмотрел на Нормана вопросительным недоумевающим взглядом.

— Не прикидывайся идиотом, — поморщился Норман, — вспомни все эти фокусы с чашей, с покойником на берегу. — Да после таких представлений тебе достаточно будет только моргнуть глазом, чтобы вся эта рать, даже если она совсем сорвется с цепи и осатанеет, сделалась как шелковая!

— Но я не знаю… — забормотал Эрних, крепко прижимая к себе оробевшего хоминуса. — Я не помню… это все они…

— Кто — они? — Норман легким прыжком соскочил с седла и вплотную приблизился к Эрниху. — Кто?..

— Я не знаю, — монотонным голосом ответил он, прикрывая глаза подрагивающими пленками век, — они приходят и уходят, а я остаюсь один… Они говорят: ты должен!.. ты должен!.. А я не знаю — что?.. А вы знаете, командор?

— Делай что должно, и пусть будет — что будет! — лихорадочно зашептал Норман, охватив ладонями потные виски Эрниха и напряженно вглядываясь в его затуманенные полуприкрытые глаза. — И все сбудется, слышишь меня?.. Все, все будет прекрасно!.. И мы достигнем земли обетованной, где не только души, но и тела наши обретут вожделенный покой и где все будут любить друг друга без зависти и страха и будут счастливы счастьем ближнего, а не бедой и горем его! Ибо счастье это будет столь велико и безмерно, что его хватит на всех, и каждый возьмет лишь ту часть, которую он сможет вынести, ибо безмерное горе и безграничное счастье — близнецы, и далеко не каждый может достойно пройти испытание счастьем, легко обольщаясь его обманчивыми мгновенными призраками — властью, богатством, славой!

— Унээт был власть? — спросил Эрних, медленно открывая глаза. — Сказал: Дильс, убей! Дильс пошел и убил… Это власть, да?

— Да, мой мальчик, — сказал Норман, поднимаясь с колен, — и еще многое, многое другое: жизнь, счастье, любовь — все это дает власть… Или отнимает, если это нужно ей самой!

Сказав это, Норман легко вскочил в седло и поднял на дыбы храпящую, перебирающую точеными копытами лошадь.

— Власть может все! — воскликнул он, выхватив из ножен клинок и очертив над головой прозрачный сверкающий круг. — Она может сделать человека счастливым, несчастным, возвести его на сияющие вершины богатства и славы, а затем низвергнуть в бездну безвестности и нищеты! Она может все, кроме одной вещи…

— Какой?

— Она не может сделать бывшее — небывшим, — невесело усмехнулся Норман, осадив лошадь и небрежным жестом вбрасывая клинок в кожаную петлю на поясе. Он дернул поводья, чуть коснувшись лошадиных боков серебряными звездочками шпор, и умное животное, круто выгнув искусанную гнусом шею, зацокало по сходням стертыми подковами.

Поднявшись на вал, Норман привстал на стременах и поверх острых кольев ограды посмотрел в сторону леса. Вырубка перед рвом уже покрылась пепельно-зеленым тростниковым подростом, густым и колючим, как сапожная щетка. Кое-где сквозь эти заросли просвечивали перламутровые, изумрудные, карминные чаши, зонтики и купола невиданных, фантастических цветов; знойный воздух над ними гудел и трепетал от биения разнообразных крыльев; зависали, широко распахнув шелковые объятья, бабочки размером с широкополую пастушью шляпу, птички величиной с перстень покачивались над цветочными чашечками, запустив в их благоухающие недра тонкие, как комариный хоботок, клювики, — и над всем этим разгульным и в то же время изысканным пиршеством парил в бездонной синеве черный, как сажа, коршун с белой каймой на крыльях.

Норман невольно залюбовался этим восхитительным пиром жизни, но вдруг густой тростник на той стороне рва затрепетал, раздвинулся, обнаружив горбоносое разукрашенное лицо шечтля с прижатой к губам трубкой, и в следующий миг легкая короткая стрела со стуком воткнулась в заостренную верхушку бревна в двух пальцах от щеки Нормана. Он мгновенно вырвал из-за пояса пистолет, но лошадь дернулась, и выпущенная пуля не достигла цели, затерявшись в плотно сомкнувшихся стеблях. Норман опустился в седло и пустил лошадь медленным шагом, внимательно приглядываясь к стыкам между бревнами. Подъехав к угловой башне, он спешился, осмотрел пушку, установленную на круглой деревянной платформе, и обошел все амбразуры, откидывая ставни и глядя на копошащихся во рву людей. В них шечтли почему-то не стреляли, из чего Норман заключил, что сегодняшний стрелок выслеживал именно его. Но эта мысль не встревожила, а, напротив, успокоила его своей привычностью, воплотив общее ощущение опасности в конкретного вооруженного человека, против которого можно и должно защищаться всеми доступными способами.

Норман приказал развернуть пушку и направить ее ствол в боковую амбразуру, из которой открывался вид на крепостную стену и вырытый перед ней ров. Крикнул Эрниху, чтобы тот ударил в колокол, призывая к полуденной трапезе, и, глядя, как по этому сигналу люди во рву вонзают в землю лопаты и по сброшенным веревочным лестницам поднимаются на стену, стал заталкивать в темный пушечный зев холщовые мешочки с порохом. Заложив порох растрепанными кусками войлока из старой лошадиной попоны и плотно забив этот пыж тяжелым деревянным сальником, Норман приказал Дильсу спуститься и выбрать из груды ядер у подножия башни парочку картечных. Понятливый воин кивнул головой и, минуя настил, прыгнул вниз с высоты в два человеческих роста. Легко опустившись на полусогнутые ноги, он шагнул к ядрам, быстро нашел нужное и, почти не размахиваясь, бросил его стоящему рядом с Норманом Свеггу. Приняв от воина ядро, Норман передал ему свою широкополую шляпу с пышным страусиным пером, водрузив ее на острие клинка. Свегг понял его без всяких объяснений и, взявшись за рукоятку клинка, двинулся вдоль бревенчатой стены, то поднимая тулью шляпы над заостренным частоколом, то вновь опуская ее.

Норман тем временем закатил в пустой темный зев пушки ядро, забил пыж и навел ствол на заросли так, чтобы ядро разорвалось над самой серединой тростниковой стены на высоте примерно в три сажени. Сделав все это, он щелкнул огнивом, раздул затлевший от искры трут и поднес его к взлохмаченному фитилю.

Ждать пришлось недолго. Не успел Свегг пройти и половины пути до следующей угловой башни, как среди тростниковых вершинок у самой кромки рва мелькнули пестрые перья шлема, и в тот же миг пламя фитиля исчезло в чугунном пушечном лоне, заставив его содрогнуться и со страшным грохотом извергнуть из себя толстый растрепанный сноп огня и дыма. В следующее мгновение этот звук перешел в разрыв картечного ядра, почти заглушивший короткий пружинистый скрип деревянной платформы под пушечным лафетом. Когда дым рассеялся, Норман и прильнувшие к смотровым щелям люди увидели среди сплошного тростникового массива неровную примятость и растерзанное свинцом тело шечтля, откинувшее в сторону полуоторванную руку с зажатой в кулаке трубкой.

Труп лежал на самом краю обрыва, его рука свешивалась вниз, и когда один из спустившихся вниз по стене гардаров осторожно потянул за нее, растерзанное картечью тело шечтля мягко, как детская тряпичная кукла, повалилось на отвесный склон и упало на дно рва, увлекая за собой комочки подсохшей глины. Тело погрузили в плетеный короб, на веревке подняли наверх, перевалили через зубья частокола и положили в тени, прикрыв длинными широкими листьями и обложив толстыми пластами непросохшего дерна. После этого Норман взял у Свегга свою шляпу, нахлобучил ее на толстый короткий сук и два раза объехал верхом весь вал, время от времени поднимая над частоколом свой головной убор и поглядывая в узкие бойницы, прорубленные на стыках двух бревен. Но никаких подозрительных шевелений в тростнике больше не замечалось, и лишь к вечеру, когда зной стал спадать и пышные благоухающие заросли окрасились в приглушенные сумеречные тона, откуда-то из-за стен лагеря донесся приближающийся рокот барабанов.

Норман, помогавший Свеггу и Дильсу устанавливать на платформе массивный лафет четвертой, и последней, пушки, отвел ставень амбразуры и увидел, как по прорубленной накануне просеке к переброшенному через ров мостику быстрым и даже чуть подпрыгивающим шагом приближается падре. Время от времени он останавливался, переводил дух, рукавом стирал пот с лица, поправлял кожаный ремень своего походного короба и спешил дальше, подхватив выцветшие обтрепанные полы своей сутаны. Ступив на шаткий мостик, падре поднял голову и, увидев в проеме амбразуры лицо Нормана, встревоженно замахал руками, указывая в сторону приближающегося барабанного гула.

— Эрних, отбой! — крикнул Норман и тут же услышал за спиной три двойных удара колокола, означавших, что на сегодня работа окончена. Усталые землекопы не заставили себя упрашивать и, побросав в плетеные короба лопаты, стали быстро взбираться на стены по веревочным лестницам. Последний, перемахнув через частокол, встал подошвами кожаных сандалий на торцы изнутри приставленных к стене бревен и принялся втягивать за собой лестницу, аккуратно укладывая себе под ноги перекладину за перекладиной.

Как только падре преодолел шаткий скрипучий мостик и, еле переводя дух, вбежал в лагерь, четверо гардаров закрыли за ним массивные двустворчатые ворота, продели сквозь кованые скобы три длинных квадратных бруса и за перекинутые через блоки веревки подняли и притянули к воротам легкий мостик, связанный из полых коленчатых стеблей.

И тут в конце просеки показались радужные перьевые шлемы первых барабанщиков. Шечтли двигались узкой плотной шеренгой, высоко поднимая мускулистые, крест-накрест окрученные ремнями ноги. Но едва Норман, глядя в амбразуру, успел подумать о том, что Люс почти наверняка пал жертвой собственной неосторожности, как услышал за спиной сухой одышливый шепот: «Эх, пальнуть бы по ним сейчас, а, командор?!»

— Где тебя черти весь день носили, Люс? — сквозь зубы, не поворачивая головы, процедил Норман.

— Носили, да не унесли! — нагло огрызнулся тот. — Смотрел, откуда ближе воду в ров проводить…

— Ну и как, высмотрел? — уже спокойнее спросил Норман.

— Высмотрел, — сказал Люс, подвигаясь к нему и тоже выглядывая в амбразуру.

— Откуда?

— Надо начинать копать выше по ручью, и тогда для наполнения рва вполне хватит небольшого канала, — сказал Люс, — дайте мне трех крепких парней, командор, и завтра с утра мы начнем…

— Да, разумеется, — буркнул Норман, глядя на остановившихся перед рвом шечтлей, — если только эти горбоносые не будут путаться у нас под ногами!

— А давай пальнем, командор! — просяще заскулил Люс. — Всего одно маленькое ядрышко — ба-бах! — и никто не будет путаться! Одно ядрышко, командор!..

— Заткнись! — рявкнул Норман и оглянулся, чтобы окликнуть Эрниха. Тот стоял у камышового навеса и о чем-то беседовал с падре, краем глаза наблюдая за тем, как маленький хоминус пытается оседлать рысенка. Человекоподобный зверек привязался к Эрниху после того, как тот вдохнул жизнь в его тощее мохнатое тельце, раздавленное половинками бревна, и теперь проводил в лагере большую часть суток, отлучаясь лишь по утрам и возвращаясь к своему спасителю с тяжелой гроздью желтых продолговатых плодов, по вкусу напоминавших дыню.

— Эрних! — крикнул Норман. — Поднимись на башню, поговори с этими петухами!

— Да что с ними говорить, — проворчал Люс, — шарахнуть картечью — и весь разговор! Вон они как выстроились, как нарочно, — вот, полюбуйтесь, какие мы славные разукрашенные парни, в натуре!

— А по-моему, ты слишком разболтался, — сквозь зубы процедил Норман и, взяв тщедушного пушкаря за плечи, сильно тряхнул его.

— Оставьте, командор, я пошутил, — вяло промямлил Люс, даже не пытаясь высвободиться из цепких командорских рук. И тут Норман обратил внимание на его глаза, точнее, на огромные черные дыры зрачков, смотревших, как казалось, в какую-то бесконечно далекую неподвижную точку над частоколом.

— Да что с тобой, Люс? — спросил Норман, вглядываясь в безумные глаза пушкаря. — Опять напился? Отвечай, мерзавец!..

— Напился? — удивленно пробубнил Люс, изобразив на лице блаженную бессмысленную улыбку. — Кто напился?.. Нарушить сухой закон — ни-ни!.. Повесить негодяя!.. Подвесить за…

— Я сам решу, за какое место тебя подвесить! — рявкнул Норман. — А ну дыхни!

Люс приоткрыл рот и, отведя пальцем густые, свисающие почти до нижней губы усы, выдохнул в лицо Норману густую смесь пряных ароматов, настоянных на крепком табачном перегаре.

— Странно, — пробормотал Норман, отпуская плечи пушкаря и обращаясь к подошедшему Эрниху, — кажется, он и в самом деле не пил… Впрочем, я звал тебя не за этим.

— Я понимаю, командор, — кивнул Эрних, — вы хотите узнать, зачем явились шечтли?.. Сейчас выясним.

С этими словами он широко распахнул тяжелые ставни амбразуры и, сложив ладони раковиной, громко выкрикнул короткую щебечущую фразу. Барабанный бой мгновенно смолк, и после паузы с той стороны рва посыпались звуки, напоминающие щелканье сухих желудей под конскими копытами.

— Чего они хотят? — нетерпеливо спросил Норман, как только ответная речь вновь сменилась глухим нарастающим рокотом барабанов.

— Они хотят получить тело своего соплеменника, — сказал Эрних.

— Это для них очень важно? — насторожился Норман.

— Да, командор, — кивнул головой Эрних, — они заворачивают покойника в плащаницу, помещают в плетеную зыбку, подвешивают ее к потолочной балке в погребальной хижине и держат до тех пор, пока тело совсем не истлеет…

— Какая дикость! — поморщился Норман. — впрочем, какой с них, язычников, спрос?!.

— Обычай действительно странный, я бы даже сказал, омерзительный, — продолжал Эрних, прикрывая ставни, — так как пока тело разлагается, сочится и кишит червями, мужчины племени ежеутренне усаживаются вокруг зыбки и, собирая в ладони капли трупных истечений, обмазываются ими с головы до ног, веря в то, что лишь таким способом им удастся сохранить силу племени, утратившего одного из своих членов.

— Ну что ж, — покачал головой Норман, — в этом есть какая-то логика, разумеется дикая, но все же…

— Падре тоже так считает, — сказал Эрних, — мы только что говорили с ним об этом.

— Так что же нам делать? — спросил Норман, прислушиваясь к нарастающему грохоту барабанов.

— Паль… — слабым голосом затянул Люс.

— Заткнись, кретин! — рявкнул Норман. — Эрних, говори!

— Мы с падре уже успели посоветоваться на этот счет, — сказал юноша, — и решили, что тело следует выдать на определенных условиях…

— Каких? — быстро спросил Норман.

— В обмен на проводников, носильщиков и заложников, — сказал Эрних, чуть приоткрыв ставни и глянув в образовавшуюся щель.

— Думаешь, они согласятся?

— У них нет другого выхода, — сказал Эрних, — форт хорошо укреплен, отбить труп силой они не смогут, так что им остается только принять наши не слишком жесткие условия…

— О! — усмехнулся Норман. — Я слышу речь не мальчика, но мужа! Ты растешь прямо на глазах!

— Благодарю вас, командор! — кивнул головой Эрних. — Прикажете начать переговоры?

— Не спеши, — покачал головой Норман, — пусть немного потерпят, побарабанят, понервничают — это сделает их сговорчивее.

— А если еще разок пальнуть… — вкрадчиво зашептал Люс.

— Да что с ним сегодня? — воскликнул Норман. — Чуть что — сразу палить!..

Но Люс, казалось, не услышал этой фразы. Он повернулся к сходням и стал шаткой, развинченной походкой спускаться вниз, оступаясь на поперечных брусьях. Но когда до земли оставалось каких-нибудь три-четыре шага, гардара вдруг сильно качнуло, он шагнул мимо мостков, рухнул вниз и бессильно, как тряпичная кукла, распластался на примятой вытоптанной траве.

— Падре! — крикнул Норман. — Посмотрите, что с Люсом! Похоже, что он малость перегрелся на солнышке… Впрочем, это может быть и приступ местной лихорадки — проверьте!..

Сказав это, Норман потянул носом душный вечерний воздух, поморщился и покосился на заваленного дерном покойника.

— Омерзительный обряд, — сказал он, кивнув головой в направлении барабанного рокота, — и падре еще надеется достучаться до этих каменных сердец и тронуть их заскорузлые в невежестве души словом Божиим…

— Но вы ведь тоже вкушаете плоть вашего Бога и пьете его кровь во время причастия, — сказал Эрних, — ведь именно так говорится в той книге, которую дал мне падре.

— Он и читать тебя научил? — спросил Норман.

— Что вы, командор! — усмехнулся Эрних. — С этим делом я справился сам…

— Сам?

— А что тут такого? — удивился Эрних. — Я не вижу особых заслуг в том, что один человек понимает то, что изобрел другой, — вы со мной не согласны?

— Согласен, — кивнул головой Норман, — начинай переговоры. Мне нужны два проводника, два носильщика и пять заложников. Не будут давать пятерых, сговорись на трех, но не меньше. И долго не торгуйся — я хочу, чтобы они забрали своего покойника до темноты, а то к утру он порядочно развоняется. Иди!..

Эрних повернулся и пошел по плотно утоптанному валу, переступая через острые бледные ростки, тянущиеся из обрывков почвенных корней и пробивающиеся сквозь грунт прямо на глазах. За ночь эти ростки достигали высоты почти в человеческий рост, так что утром на плоскую вершину вала приходилось посылать женщин с серпами, срезавших верхнюю часть стеблей и с корнями вырывавших все остальное. Норман попробовал было вымостить один небольшой участок плотно пригнанными каменными плитами, но неукротимые ростки стали отыскивать щелочки, трещинки и пробиваться сквозь них, раздвигая и выворачивая массивные, грубо обтесанные камни. Попытка замазать швы глиной и обжечь вымощенную площадку, разведя на ней костер, лишь на сутки отсрочила появление ростков, но зато когда они начали пробиваться, каменные плиты опять стало выворачивать, и одна лошадь, оступившись на такой плите, сломала себе ногу. Падре не дал Норману пристрелить благородное животное, но смог вправить кости и наложить крепкие лубки лишь после того, как Эрних усыпил лошадь, ладонями прикрыв ей глаза и что-то пошептав в стоящее торчком ухо. После этого борьба с ростками была признана бессмысленной, а вскоре и вообще вредной, так как падре вдруг обнаружил, что верхушки суточных стеблей после нескольких часов варки в подсоленной воде, добытой из вырытого посреди лагеря колодца, становятся вполне съедобны. И теперь женщины не просто срезали стебли серпами, а сразу же связывали их в небольшие снопики и на весь день развешивали в тени лагерной стены, чтобы к вечеру собрать слегка подвяленные пучки и перенести их в небольшой песчаный погреб, прикрытый бревенчатым накатом и обложенный толстыми пластами жирного глинистого дерна. И теперь, подходя к воротам, Эрних вспомнил об этом погребе и в душе отдал должное предусмотрительности бывалого священника, порой как бы между делом говорившего, что нет ничего сквернее положения осажденного, у которого не осталось никакой надежды и утешения, кроме глотка затхлой воды и робкой молитвы.

Остановившись перед воротами, Эрних поднял руку, и по этому знаку двое гардаров стали медленно перебирать рукоятки круглого бревенчатого ворота, ослабляя натяжение канатов, притягивавших подъемный мост к наружной стороне ворот. Мост стал опускаться, и в тот миг, когда его свободный край коснулся противоположной стороны рва, Норман дал знак взмахом платка, по которому взобравшиеся на вал стрелки выставили в узкие амбразуры бревенчатого частокола граненые стволы мушкетов. Но эта предупредительная угроза, по-видимому, не произвела на шечтлей никакого впечатления: они все так же колотили ладонями по своим барабанам и не сводили немигающих глаз с ворот, из которых должен был появиться Эрних. И вот тяжелые, сбитые коваными гвоздями из грубых бревенчатых плашек створки со скрипом поползли в разные стороны, и в проеме ворот перед толпой решительно настроенных горбоносых воинов предстал безоружный золотоволосый юноша, одетый в просторный, подпоясанный веревкой хитон, сотканный из размочаленных между камнями травяных стеблей. Ступив на мост, он знаком остановил двух жилистых, вооруженных суковатыми дубинами гигантов, хотевших было последовать за ним, и, дойдя до середины шатких мостков, довольно правильно, хоть и несколько скованно, заговорил на языке аскчуатль, используя старые, почти вышедшие из употребления обороты. Но от этого пышная, хоть и недолгая речь незнакомца звучала особо вежливо и учтиво подчеркивала, что если со стороны пришельцев и была совершена некая оплошность — если убийство в пределах необходимой обороны можно назвать оплошностью — то они готовы загладить свою вину всеми доступными и не унижающими их достоинства способами. Шечтли выслушали речь Эрниха, приглушив свои неумолкающие барабаны, а когда он закончил и в знак готовности выслушать их ответ, слегка прикрыл глаза и склонил набок голову, вновь оживленно застучали по натянутой коже своими жесткими умелыми ладонями. Прислушавшись к создаваемым ими звукам, Эрних вдруг понял, что шечтли не просто барабанят, а подают друг другу знаки, выражая удовлетворение таким мирным и учтивым началом переговоров. Грохот быстро нарастал и, достигнув некоей высшей точки, внезапно смолк, сменившись резкой и требовательной речью предводителя, выделявшегося среди всей делегации высоким ростом и чрезвычайной густотой татуировок, обращавших его лицо в темно-синюю маску, украшенную массивными глиняными дугами бровей, сходящихся на поперечной костяной пластинке, начинавшейся от кончика носа и верхним концом упирающейся в кожаный обруч над лбом. Шечтль с ходу, без всяких учтивых оборотов, потребовал не только выдать им тело богоподобного Хумак Кееля, но и во искупление совершенного убийства дать двух человек для жертвоприношения, совершаемого на макушках каменных истуканов при входе в лагуну. Заносчиво выкрикнув эту угрожающую фразу, шечтль решительно тряхнул перьями шлема и два раза ударил себя кулаком в мускулистую татуированную грудь.

— Богоподобный Хумак Кеель нарушил закон гостеприимства, покусившись на нашего предводителя, — учтиво промолвил Эрних, — и Бог покарал его!

— О каком боге ты говоришь, чужеземец? — язвительно спросил шечтль. — Если ты полагаешь, что нам неизвестен секрет огненного боя и надеешься запугать нас своими железными трубками, то твои старания напрасны, ибо перед тем, как отправить на дно лагуны парусные лодки ваших предшественников, мы не только поснимали с них все вооружение, но и заставили тех незваных гостей, кто был посговорчивее, научить нас обращаться с ним!

Сказав это, шечтль отступил на два шага в сторону, толпа стоящих за ним барабанщиков разделилась на две шеренги, образовав некое подобие просеки, в конце которой Эрних увидел довольно порядочных размеров пушку на массивном рассохшемся лафете, установленном на четырех деревянных колесах, еще сохранивших ржавые лохмотья ободов. Ствол пушки был высоко задран, но двое шечтлей уже суетились вокруг своего трофейного орудия, поднимая казенную часть упертым в землю рычагом и подкладывая под нее специально заготовленные клинья. Вскоре ствол накренился, и его темное круглое жерло оказалось направленным прямо в грудь Эрниха, стоящего посередине связанного из жердей мостика.

— Эрних, отступай в лагерь! — услышал он за спиной резкий окрик Нормана. — Сейчас мы поговорим с этими мерзавцами по-другому!

Эрних оглянулся на крик и увидел, что вся бревенчатая стена над земляным, плотно оплетенным прутьями валом буквально ощетинилась тускло поблескивающими мушкетными стволами. Чутким слухом он уловил сухие щелчки взводимых курков и скрип отводимых ставен, прикрывавших амбразуры угловых башен.

— Эрних, назад! — услышал он крик стоящего в воротах Дильса. Воин хотел было подбежать к Эрниху и силой утащить его в лагерь, но, ступив на мостик, отказался от этой затеи, боясь, что хрупкая конструкция обрушится под тяжестью двух человек.

Тем временем возле громоздкой пушки уже появился закопченный глиняный горшок с дымящимися углями и один из шечтлей сунул в эти угли промасленный фитиль, скрученный из высушенных травяных волокон.

— Эрних, какого черта?!. — рявкнул Норман, выставив из свободной амбразуры рыжую лохматую голову. — Назад, кому сказано?!.

Но конца фразы Эрних уже не расслышал. Он внезапно почувствовал уже знакомый укол в точку между бровями, после чего темное жерло направленной на него пушки вдруг приблизилось и в глубине его Эрних отчетливо разглядел не тусклый крутой лоб чугунного ядра, а переплетенные, переложенные пушинками прутики и соломинки птичьего гнезда, закрывавшего всю казенную часть грозного орудия. Он усмехнулся и беглым, мгновенным взглядом потушил взбегающее по фитилю пламя. Это произошло так быстро, что никто из шечтлей даже не успел ничего сообразить, и лишь пушкарь недоуменно уставился на обугленный, вмиг потухший конец фитиля.

— Не стреляйте! — громко крикнул Эрних на гардарском. — Мне кажется, что мы еще сумеем договориться с этими добрыми людьми!

— Один из этих добрых людей только что чуть не снес тебе голову ядром! — крикнул из амбразуры Норман. — И если бы не отсыревший фитиль…

— Фитиль? — расхохотался Эрних. — Ну что ж, фитиль так фитиль!..

Сказав это, он твердым, неторопливым шагом дошел до конца мостика и, остановившись перед предводителем шечтлей, отчетливо передал ему условия выдачи тела богоподобного Хумак Кееля.

— Два проводника, два носильщика и пять заложников, — размеренно повторил предводитель, жестом приглушив грохот барабанов, — я понял тебя, но нам надо это обдумать. — Иди!

Но едва Эрних повернулся спиной к шечтлям и ступил на мостик, как в руке пушкаря вновь вспыхнул промасленный фитиль, опущенный в горшок с углями. На этот раз Эрних не стал тушить пламя и обернулся лишь в тот миг, когда огненная змейка исчезла в пороховом канале казенника.

— Ложись! — услышал он истошный вопль Нормана.

Эрних улыбнулся и вдруг ощутил необыкновенный прилив таинственной силы, как бы исходящей из темных неведомых глубин его существа. В какой-то краткий миг вся эта сила вдруг собралась в точке сплетения ребер под грудиной, а когда Эрних раскинул в стороны широко раскрытые ладони, выплеснулась и образовала невидимую стену между земляным валом и подступающими к мостику шечтлями.

Он увидел, как из отпрянувшего ствола вместо смертоносного ядра вылетела встрепанная потревоженная птица, услышал за спиной дружный согласный залп из двух десятков стволов, но вся эта пальба и переполох не причинили никому ни малейшего вреда. Птица, отряхивая с крыльев пушинки и соломинки, скрылась в темнеющих кронах деревьев, а град свинцовых пуль словно влип в толстую невидимую преграду и стал оседать на дно рва, медленно, как снежинки, вращаясь в тягучем вечернем воздухе.

Над мостиком повисла тишина, но когда Эрних опустил внезапно налившиеся чугунной тяжестью руки, из-за частокола послышался глухой недоуменный ропот и маслянистый шорох шомполов, а каменные ладони шечтлей вновь робко и неуверенно замолотили по гулким шкурам своих барабанов.

— Довольно! — властно приказал Эрних, усталым движением поднимая онемевшую руку.

Он подождал, пока ропот и барабанный бой стихнут, еще раз кратко и внятно повторил условия, а затем повернулся к шечтлям спиной, размеренным шагом прошел по шаткому мостику и исчез за сомкнувшимися воротами форта.

Не прошло и четверти часа, как предводитель громко выкрикнул, что они согласны, и вслед за этим семеро шечтлей, оставив перед мостиком свои барабаны, по одному перешли через ров и были впущены в форт сквозь чуть приоткрытые ворота. После короткого разговора с Норманом пятеро из них были на ночь заперты в узком подземном бункере, вход в который заложили щитом из массивных деревянных плах, приперев его двумя бревнами, а двое с тяжелым плетеным коробом на длинных ручках были беспрепятственно выпущены за ворота. Преодолев изрядно прогнувшийся мостик, они в полумраке откинули крышку короба, перевалили нашпигованные картечью останки воина на сшитое из шкур покрывало, скатали его в тяжелый неуклюжий сверток и привязали к двум толстым жердям. Двое рослых шечтлей возложили концы жердей на плечи, после чего вся процессия двинулась в глубь просеки, постепенно растворяясь в наплывающих сумерках и как бы подчеркивая окончание своей печальной миссии удаляющимся рокотом барабанов.

Все это время Люс проспал под сходнями, поэтому когда начались переговоры, падре взял из пирамиды мушкет, поднялся на вал и занял его место у бойницы, вытащив из нее узкую, плотно пригнанную планку и направив граненый ствол на предводителя. Когда огненная змейка скользнула в глубь порохового канала на казеннике шечтлевской пушки, священник выстрелил вместе со всеми и увидел, как его пуля увязла в воздухе наподобие мухи, попавшей в незагустевший мед. Он почти не удивился, как бы ожидая от Эрниха чего-то именно в этом роде. Он уже перестал относить то, что исходит от этого юноши, к чудесам или галлюцинациям; он просто принял все это как ряд пока еще необъяснимых фактов, связанных с вмешательством некоей могущественной, доселе неизвестной ему силы, почему-то препятствующей кровавым методам разрешения конфликтов между представителями различных человеческих племен. Сделав такое обобщение, падре прочистил тростниковым шомполом нагоревший канал мушкетного ствола и, когда звуки барабанов затихли вдали, взял факел, отыскал пушкаря и, наклонившись над ним, стал внимательно вглядываться в его безмятежную физиономию. Ему показалось, что Люс не спит, а тайком подсматривает за всем происходящим сквозь редкие длинные ресницы. Падре поднес свет к самому лицу пушкаря и отшатнулся, потому что Люс вдруг раздвинул в улыбке тонкие губы и захихикал ему в лицо сухим икающим смехом.

— Стреляли, да?!. Пиф!.. Паф!.. — хихикнул он, приподнимая веки и глядя в лицо падре бессмысленным матовым взглядом.

— Да, стреляли, — медленно произнес падре, не сводя глаз с пушкаря и на ощупь втыкая факел в щель между бревнами сходен.

— Попали, да?.. В голову — бах!.. Мозги из ушей — бзынь!.. Ха-ха-ха!.. О-хо-хо!.. — продолжал веселиться Люс, усаживаясь, скрестив ноги, напротив падре.

— Сейчас я начну вышибать мозги из твоей башки, ублюдок! — зло и жестко прошептал падре. — Какого черта ты полдня шастал за мной по лесу?!. Думаешь, я ничего не замечал?

— Господь с вами, святой отец! Такие слова, да еще на ночь глядя! — испуганно забормотал Люс и несколько раз перекрестился двумя дрожащими пальцами с обгрызенными ногтями.

— Ах, нам, значит, слова не нравятся! — прошипел падре. — А вот это?.. Это — нравится?!.

Он запустил пальцы в нагрудный карман Люсова камзола, резко рванул и вывернул на подставленную ладонь кривую обкуренную трубочку и соломенную труху вперемешку с серой пропыленной крошкой.

— Где ты это собрал? — отчетливо произнес падре, свободной рукой схватив пушкаря за ворот камзола и поднося ладонь с трухой к самому его носу.

— Это?.. — поморщился Люс, пытаясь вырваться из его цепких пальцев. — А что это?.. Подумаешь, труха!.. С кустов насыпалась!

И, набрав в легкие воздуху, он так резко фыркнул в поднесенную к его носу ладонь, что все крошки и пылинки брызнули прямо в лицо священнику, запорошив ему глаза. От неожиданности падре разжал сжимавшие ворот камзола пальцы и стал протирать глаза. Когда он вновь открыл их, пушкарь успел удрать, прихватив свою кривую трубочку.

После вечерней трапезы падре устроился у себя под навесом, зажег лучину и стал раскладывать на крышке сундучка свою дневную добычу. Уставшие за день люди растягивали на кольях сплетенные из травы пологи и укладывались спать, подложив под головы седла или истлевшие от пота рубахи, набитые мягкой шелковистой травой, росшей по берегам протекавшего неподалеку ручья.

Порой падре отрывался от работы и, подняв голову, наблюдал за отходящими ко сну людьми. Он видел, как некоторые молились перед маленькими нагрудными иконками, подвесив их на кол в изголовье ложа и высветив лик богоматери панцирями ночных светляков, собранными в створку прибрежной раковины; видел, как призрачная серая тень Нормана движется вдоль бревенчатой стены по плоской вершине вала, краткими жестами и кивками головы объясняясь с выставленными на ночь дозорными; видел, как Бэрг сдержанно прощается с Тингой и выскальзывает из-под полога, оставляя подругу на попечение Эрниха.

После того случая, когда юный охотник и Тинга до полуночи просидели возле спящего Эрниха, отгоняя от него назойливую мошкару, эти трое сделались почти неразлучны. Вначале Эрних помогал Бэргу и Тинге объясняться друг с другом, порой исправлял в переводе рвущиеся с языка Бэрга неловкие или слишком прямые выражения страсти, потом стал помогать более понятливой Тинге усваивать кеттские слова и обороты. Впрочем, языки двух издавна соседствующих племен отличались не очень сильно, так что по прошествии пяти-шести дней Тинга и Бэрг уже вполне сносно понимали друг друга без переводчика. Но к этому времени они успели настолько сработаться, вместе обдирая кору со стволов и помогая Эрниху ворочать тяжелые бревна, устанавливая их в удобном для раскола положении, что когда все заготовленные бревна были ошкурены и Тинга села плести полог для защиты от ночных насекомых, Бэрг подошел к ней и молча показал три выставленных пальца. Девушка согласно кивнула, и к вечеру изготовила и набросила на вбитые Бэргом колья густой легкий покров, вполне достаточный для того, чтобы под ним могли свободно укрыться три человека. Но так как к этому времени вырубка вокруг лагеря покрылась молодой порослью высотой в человеческий рост и Норман, опасаясь внезапного нападения, приказал увеличить численность ночного дозора до восьми человек, то на ночь с Тингой всегда оставался кто-то один; другой нес дозорную службу на угловых башнях или бесшумно прохаживался взад и вперед по плотно утоптанному земляному валу.

Сперва падре с большим подозрением относился к этому тройственному союзу, усматривая в нем либо предпосылки к пагубному языческому разврату, либо уже свершившийся факт греховного многомужества, но, понаблюдав за тем, как юные дикари мирно и невинно засыпают на широкой тростниковой подстилке с травяным изголовьем, устыдился своих нечистых мыслей. Глядя на этих троих, падре даже стал подумывать о введении монастырского устава на территории форта, но когда он как-то ночью изложил свою идею Норману, тот лишь молча передернул плечами и криво усмехнулся в ответ.

— Нет-нет, падре, я не смеюсь, — прошептал он, оглядываясь по сторонам, — я прекрасно понимаю и в душе приветствую многие пункты вашего предложения, но…

— Что — но? — также шепотом спросил падре.

— А вы прислушайтесь к этим звукам! — воскликнул Норман. — Вам не кажется, что вся жизнь в этих благословенных краях течет по своим законам и попытка заключить ее в наши жесткие рамки лишь изуродует и погубит ее?!.

— Но я говорю не о всей жизни, — сухо возразил падре, — а лишь о той, что уже заключена в стенах нашего форта.

— Неужели вас так волнует этот жалкий походный разврат? — усмехнулся Норман, ткнув мундштуком трубки в боковую стенку навеса, за которой то затихали, то вновь нарастали жаркие прерывистые стоны. — Сейчас я выйду и прикажу им перебраться подальше!

— Нет-нет, оставьте! — сердито замахал руками священник. — Я понимаю: они слабы, они жалкие трусливые бунтовщики, и любые запреты здесь бесполезны и даже вредны, если вы ничего не можете предложить им взамен!

— Вы видите, — продолжал Норман, — что я даже сквозь пальцы смотрю на то, как они тайком прикладываются к замурованной в крепостной стене бочке рома, пробурив дырку в глине и крышке и пропуская в нее полую тростинку…

— У меня тоже возникали некоторые подозрения, — пробормотал падре, — но, боясь вашего гнева, жалея этих несчастных…

— О милосердный падре! — воскликнул Норман. — Я так же, как и вы, порой преисполняюсь жалости к своим невольным спутникам! Но вы предлагаете им небесное утешение, требующее определенных усилий духа, ведь сказано: царство небесное силою восхищается, — а я даю им привычное земное облегчение от дневных трудов! И потому, когда они высосут эту бочку до дна, я не буду устраивать следствия, а спишу потери на счет страшной жары и прикажу замуровать в стене другую бочку!..

— Но вы же сами говорили и даже грозились повесить, если заметите…

— Как вы наивны, святой отец! — тихо рассмеялся Норман. — Да, говорил и даже кричал и угрожал жестокой расправой. — А как же иначе?.. Тем самым я присовокупил к этим невинным грешкам восхитительную сладость детских воспоминаний о жесткой скамье и свисте наставнической лозы над голой, извините за выражение, задницей!..

— Может, и в самом деле высечь Люса…

— О-хо-хо! — Норман громко прыснул и тут же прикрыл рот ладонью, заглушая неудержимый приступ истерического хохота. — В вас, я вижу, на всю жизнь засели уроки в иезуитской школе, падре! Ха-ха-ха!..

И, не в силах больше сдерживаться, Норман встал и пошел проверять караулы, порой сгибаясь от приступов смеха и шаткой походкой пробираясь между растянутыми на кольях пологами.

Падре вспомнил о том ночном разговоре, глядя на то, как Бэрг крадучись выскальзывает из-под полога и как Эрних, отходя ко сну, прикрывает тускло мерцающую горстку светляков второй створкой раковины. После неудачного допроса Люса священник ощущал в душе смутное беспокойство, и потому, когда фигура Бэрга, пробравшись между пологами, растворилась в тени крепостной стены, он встал из-за своего сундучка, сбросил с ног сандалии на грубой деревянной подошве и пошел следом, осторожно ощупывая чувствительными подошвами колкие неровности закаменевшей от зноя почвы. По пути священник вспомнил, что караул обычно выставляется сразу после вечерней трапезы. Вспомнил и то, что Бэрг всю предыдущую ночь простоял на своем посту в угловой башне, чутко прислушиваясь к звукам ночного леса и поглядывая в щели между ставнями всех трех амбразур. Размышляя об этом, он незаметно приблизился к плотно набитому землей плетню и, рассчитывая на то, что лиловый цвет сутаны надежно укрывает его в густой лунной тени, чуть сдвинул к затылку складки капюшона, открыв большие, поросшие шелковистым пухом уши.

Сперва все было тихо, но вскоре до слуха падре стали долетать обрывки односложного и довольно примитивного разговора, состоявшего по большей части из непонятных междометий и приглушенных восклицаний. Порой падре удавалось уловить в этом бормотании отдельные слова как на кеттском, так и на гардарском, но все его попытки установить между этими словами хоть какую-то связь остались безрезультатными. Он объяснил это тем, что кетт и гардар говорили на некоем подобии эсперанто, стихийно возникшем в ходе общих работ, и попытался, уловив общую суть разговора, домыслить значение непонятных ему кеттских слов. Чтобы лучше разобрать невнятное бормотание гардара, падре прижался к плетню и сделал несколько осторожных скользящих шагов в направлении беседующих. Но теперь он не только ясно различил голоса Люса и Бэрга, но и почувствовал тонкий аромат сухих дымящихся листьев, разлитый в ночном воздухе. Падре знал, что настоящий трубочный табак остался только у Нормана и что все гардары давно набивают свои трубки всякой лиственной и травяной трухой, собранной в окрестностях форта. Но сейчас к этому запаху явственно примешивался пьянящий дух толченых белопенных шапочек, образующихся на косых срезах упругих матово-зеленых стеблей, увенчанных тугими коронованными коробочками. Перед глазами падре на миг возникло застывшее и как бы слегка обезумевшее от блаженства лицо Нормана, а в ушах явственно прошелестел его шепот, просящий падре быть осторожнее с лучиной, потому что манжеты из брабантских кружев вспыхивают, как порох. Когда голос и видение командора пропали, падре еще раз потянул ноздрями воздух и понял как то, что сейчас он может без всяких предосторожностей подойти к беседующим вплотную, так и то, что все это уже ни к чему, ибо суть происходящего стала ясна ему без всяких слов. Он повернулся и, уже не скрываясь, пошел к своему навесу, жалея лишь о том, что совершенно напрасно оставил под ним свои сандалии. Но каков же был его ужас, когда он увидел, что Норман стоит на коленях перед сундучком в окружении разломанных коробочек и, поставив на камень коптящую плошку, сметает в ладонь сухие яшмовые зернышки.

— Что с вами, командор? — сухо спросил падре, положив ладонь ему на плечо. — Опять бессонница?

— Бессонница? — Норман повернул голову и невозмутимо посмотрел на священника. — Да, падре, сна ни в одном глазу. Вся эта история с покойником так взволновала меня…

— Да что вы говорите! — воскликнул падре, всплеснув руками. — Кто бы мог подумать, что какой-то изрубленный картечью язычник так вас расстроит?..

— Я и сам не ожидал, однако вот так, — пробормотал Норман, поднимаясь с колен, — такие дела… А этот фокус с пулями! Вы когда-нибудь видели, чтобы вылетевший из мушкета кусок свинца вдруг ни с того ни с сего как будто увяз в воздухе?

— Природа оптических явлений, основанных на преломлении световых лучей… — нерешительно и как-то не очень убедительно начал падре.

— Вы хотите сказать, что это мираж? — перебил Норман. — Чушь, святой отец! Мираж требует большого пространства, ибо основывается на искривлении земной поверхности — водной или песчаной — все равно…

— Тогда что это?

— Не знаю! — воскликнул Норман. — Смотрю, вижу и — не понимаю!

— И оттого — бессонница?

— Да, — кивнул Норман, — забираюсь под полог, выкуриваю трубку, ложусь, закрываю глаза — все без толку…

— А вы попробуйте считать…

— Как?

— Очень просто: закрываете глаза и начинаете — один, два, три и так далее — пока не уснете…

— А если не поможет?

— Начните еще раз, представляя каких-нибудь идущих друг за другом животных, скажем, баранов: один баран идет, второй баран идет…

— Именно баранов?

— Нет-нет, совсем не обязательно именно баранов! Можно лошадей, коров, гусей…

— А священников? — с усмешкой перебил Норман. — Один поп идет, второй поп идет… Видите, я уже зеваю…

— Хватит ломать комедию, командор! — резко оборвал его падре. — Боюсь, что мое пророчество начинает сбываться!

— Какое… пророчество?

— А вот такое…

С этими словами падре достал из своего короба обломок подсохшей тростинки с засохшим пенным колпачком на срезе.

— Говорите, бессонница? — сказал он, ногтем снимая со среза белую шапочку и растирая ее на ладони.

— Да, святой отец, клянусь небесами! — дрожащим голосом прошептал Норман, сглатывая слюну.

— Дайте вашу трубку!

Норман мгновенным движением выхватил из нагрудного кармана кривую люльку с объемистым чубуком и протянул ее падре вместе с большой щепотью пахучего золотистого табака.

— А как вы спали накануне? — спросил священник, неторопливо подмешивая к табаку белый порошок и аккуратными движениями заправляя в чубук полученную смесь.

— Великолепно, святой отец, клянусь прахом папеньки!

— Вот видите, уже и папеньку вспомнили, — вздохнул падре, — что же послужило причиной его кончины?

— Я склонен приписывать ее не совсем благочестивому образу жизни покойного, — пробормотал Норман, протягивая руку за набитой трубкой.

— А помните, как я вчера сказал вам, что за этот порошок к нашим ногам ляжет все золото мира? — произнес падре, останавливая его движение. — Пока я набивал трубку, вы успели дважды поклясться, полтора раза солгав при этом…

— Каким образом?

— Сначала вы сослались на бессонницу, а затем на прах папеньки, о котором имеете представление весьма смутное и общее, как о некоем молодце, мимоходом исполнившем обязанность, возложенную на него самой природой, — произнес падре, скорбно поджав губы.

— Оставьте, святой отец, ханжество вам не к лицу…

— А вам, командор, совершенно не к лицу унижаться, вымаливая у меня щепотку этого дурмана, — строго сказал падре и, выбив на ладонь содержимое трубки, отбросил во тьму рассыпавшийся комочек.

— Это самое страшное зло, с которым мне когда-либо приходилось иметь дело, — продолжал он, глядя на поникшего Нормана, — и если не пресечь его в самом зародыше, то скоро и вы, и все ваши люди станут жалкими рабами этого зелья — поверьте мне на слово, командор, и оставьте ваши детские хитрости с бессонницей!

— Простите, святой отец! — прошептал побледневший Норман. — Но я полагаю, что смогу в любой момент отказаться от этой сладкой приправы, что у меня достанет воли…

— Воли?! — воскликнул падре. — Дайте вашу руку!

С этими словами он схватил Нормана за запястье, до локтя завернул обтрепанные манжеты и поднес к его ладони дрожащее пламя коптилки.

— Что вы делаете! — вскрикнул тот, отдергивая руку. — Мне больно!..

— Да что вы говорите! — воскликнул падре, задувая пламя. — Вчера ночью вы были гораздо терпеливее…

И задрав другой рукав камзола, падре обнажил перед глазами командора красное пятно ожога, окруженное лохмотьями лопнувшего пузыря.

— То-то я весь день думал… — пробормотал Норман.

— Ну и как?!. Что-нибудь надумали?..

— Я, право, терялся в догадках…

— Так вот, командор, знайте, что прошлой ночью, после того как вы выкурили одну трубочку с этим зельем, вас можно было заживо изрезать на мелкие кусочки, сжечь на костре и вообще сделать с вами все, что угодно…

— Но отчего… — растерянно начал Норман, — неужели одной щепотки было довольно?..

— Да, командор, — твердо сказал падре, — а теперь ложитесь спать и считайте, считайте…

— Гусей?.. Баранов?..

— Хоть кардиналов, — сказал падре, — я не обижусь… Спокойной ночи!

После этого напутствия Норман скрылся за камышовой стенкой навеса, и вскоре падре услышал, как поскрипывает конское седло под его головой.

А падре, оставшись один, еще долго не мог полностью погрузиться в свои обычные ночные занятия. Тревога передалась его пальцам, и они, всегда столь уверенно распинавшие нежные ткани насекомых на пробковом ложе, теперь невольно вздрагивали и обламывали хрупкие хитиновые членики роскошных ветвистоусых древоточцев, намертво усыпленных пряным дымом кадильницы. Слух священника чрезвычайно обострился, разделив невнятный хаотический гул ночных звуков на отдельные шепотки, шорохи, взмахи невидимых крыльев, чешуйчатый шелест ящериц по закаменевшей земле. Он видел, как неуверенно скользнула в лунном свете шаткая тень Бэрга, как юный охотник остановился перед своим пологом, но, прежде чем приподнять его, несколько раз взмахнул руками, словно сгоняя с угловых кольев невидимых ночных птиц. Падре сам иногда замечал, как над травяными шатрами проносятся в ночи бесшумные трепетные тени, напоминавшие гигантских ночных мышей, но, когда Норман обратил его внимание на странные двойные ранки на лошадиных шеях, не стал сразу высказывать ему свои соображения на этот счет, понимая, что слово «вампир» отнюдь не успокоит командора. Но в такие яркие лунные ночи вампиры не кружили над лагерем, а посему странное поведение Бэрга можно было объяснить лишь тайным полуночным свиданием с Люсом в тени крепостной стены.

На другой день после утренней трапезы Люс подошел к Норману и еще раз напомнил ему про то место выше по течению ручья, от которого он намеревался прокопать небольшой канал до крепостного рва.

— Сколько людей тебе нужно? — спросил бледный, осунувшийся от бессонницы Норман.

— Человека три-четыре, — ответил пушкарь, глядя на командора темными, глубоко запавшими глазами.

— Кетты?

— Да, командор, они сильнее…

— Хорошо, — сказал Норман, — возьмешь Бэрга, Янгора, Дильса и еще кого-нибудь, но Свегг останется здесь… Эрних, разумеется, тоже…

— Слушаюсь, командор! — четко отрубил Люс, склонив курчавую, давно нечесанную голову. — Разрешите идти?

— Ступай.

Люс побежал собирать людей, и вскоре все пятеро с лопатами на плечах по скрипучему мостику перешли через ров и скрылись в лесу.

Падре спал под своим навесом, уронив голову на крышку сундучка. Волнения и труд нескольких последних дней и ночей были столь велики, что под утро неутомимого священника сморил такой крепкий сон, против которого оказался бессилен даже гулкий бой медного корабельного колокола, возвещавшего подъем штандарта и начало нового дня.

Женщины работали перед бревенчатым частоколом, срезая серпами пепельно-зеленые молодые побеги, выросшие за ночь на плоской вершине вала.

Часть гардаров на шлюпке отправилась на корабль за боеприпасами и огненной водой, которая по-прежнему была у шечтлей в большом почете и за время строительства форта возросла в цене чуть ли не вчетверо, так что теперь за одну запечатанную бутылку они давали столько провизии, что ее хватало всему гарнизону, на трое суток. Впрочем, дело здесь было еще и в том, что если в первые дни гардары брезговали некоторыми местными блюдами, как-то: испеченными в золе змеями, огромными чешуйчатыми ящерицами, до хребта прокопченными в высоких глиняных коптильнях, пупырчатыми жабами, вымоченными в едком соке растертых в каменных ступках местных муравьев, — то теперь многие, напротив, не только весьма пристрастились к этим диковинкам, но даже возвели их в ранг деликатесов. И здесь вкусы, естественно, разделились: кому-то нравились яйца крокодила, сваренные в пахучей желчи хоминусов, кто-то отдавал предпочтение гигантской саранче, вымоченной в крови ягуара и до хруста высушенной на солнцепеке, нашлись охотники и до акульих мозгов, густо приправленных местными специями и подаваемых в красиво изогнутых перламутровых раковинах. Все эти лакомства, предназначенные исключительно для вечерних трапез, доставлялись в легких плетеных коробах, прикрытых длинными шелковистыми листьями, и потому гурманы весь день бросали в сторону коробов томные вожделенные взгляды.

Попытка падре устранить этот соблазн насильственным путем, объявив всех этих тварей порождением сатаны и запретив их доставку в лагерь, несколько запоздала, ибо тех, кто уже преодолел брезгливость и вкусил от плодов местной кухни, стало достаточно для того, чтобы глухой ропот перерос в открытый бунт. А это уж никак не устраивало Нормана, и потому он нашел компромисс, напомнив попавшему впросак падре о том месте Священного писания, где говорится, что не входящее в уста оскверняет человека, а выходящее из них. Падре внимательно выслушал его доводы, согласно покивал головой и к вечеру нашел формулу примирения, прочтя проповедь на предложенную командором тему и со вздохом напомнив своей чревоугодливой пастве о ведьмацких шабашах, где, по словам вздернутых на дыбу очевидцев и участников вельзевуловых трапез, их потчевали чем-то в этом роде.

Но вторая, назидательная часть проповеди пропала втуне, поглощенная страстным интересом к жеребьевке, предшествующей вечерней трапезе. Смысл этого действа заключался в том, чтобы в зародыше пресечь те ссоры, которые начали было вспыхивать между сотрапезниками при дележе вожделенных лакомств. Механизм самой жеребьевки был чрезвычайно прост. Норман садился перед плетеным коробом, сгребал в сторону листья, прикрывавшие его благоухающее нутро, запускал туда руку и, в темноте защемив пальцами первый попавшийся отросток, громко спрашивал, кому будет предназначена соединенная с этим отростком тушка. Старшая жрица, услышав выкрик, мгновенным движением зажимала в пальцах одну из плоских ракушек длинного ожерелья, побрякивавшего на ее смуглой сморщенной груди, и протягивала створку Эрниху, вслух произносившему нацарапанное на перламутре имя. В первые вечера эта процедура отнимала довольно много времени, так как жрица часто ошибалась и порой дважды и трижды выхватывала из ожерелья одну и ту же створку, но по прошествии нескольких дней, проведенных в упорных ежедневных упражнениях, удалось преодолеть и это затруднение.

Подобная жеребьевка, естественно, являлась лишь имитацией подлинной справедливости, но все-таки давала ощущение воздействия на провидение, законными и принятыми в данном обществе методами. После того как жрица выхватывала из ожерелья предпоследнюю створку и над столом раздавалось одно из двух оставшихся имен, уставшие за день чревоугодники, вместо того чтобы с жадностью накинуться на доставшееся им по жребию лакомство, начинали бойкий обмен полученными диковинками. Их сравнительная ценность устанавливалась весьма произвольно, и зачастую зависела не столько от питательности и вкусовых качеств того или иного блюда, сколько от его необычности, новизны, ну и, разумеется, личных пристрастий торгующихся. Был случай, когда глаз крокодила, сваренный в соке древесной лягушки, ушел за дюжину наполовину высиженных яиц питона, две трети из которых счастливец обменял на тушеный древесный гриб, фаршированный пятью нежными тушками миниатюрных, пахнущих цветочным нектаром килбри. Норман смотрел на эти гастрономические шалости довольно снисходительно, но, когда в один из вечеров с дальнего конца стола донеслись яростные шлепки игральных карт и дробный стук костей по гладко выскобленной столешнице, насторожился и едва успел остановить вспыхнувшую между игроками поножовщину. После того случая все карты и кости были изъяты, но жеребьевка и последующий торг остались как вечернее развлечение, несколько скрашивающее монотонные трудовые будни.

Нормана порой тоже доводило до приступов хандры однообразие гарнизонной жизни, и потому он с нетерпением ждал окончания строительства форта, чтобы отправиться в небольшую экспедицию с целью обследования окрестностей в пределах трех-четырехнедельного перехода. И потому взятые у шечтлей заложники пришлись ему как нельзя кстати. Как только утренняя трапеза была окончена, он разбудил мелодично похрапывающего на своем сундучке падре и знаками приказал Тинге принести глиняную плошку с бодрящим янтарным отваром, приготовленным из подсушенных листочков низкорослого местного кустарника. А когда несколько глотков терпкого, слегка вяжущего рот напитка привели заспанного Падре в чувство, Норман криком подозвал Свегга, отдыхающего на угловой башне после ночного караула, и велел ему привести одного из заложников. Воин удалился и вскоре вновь предстал перед командором, держа за локоть угрюмого, посеревшего за ночь узника.

Допрос начался по всей форме. После того как Свегг отпустил руку допрашиваемого и отступил на два шага, падре окунул в зев чернильницы свежеочиненное перо, занес на расправленный пергамент первый вопрос командора и приготовился, выслушав перевод Эрниха, записать ответ. Но заложник молчал, устремив неподвижный взгляд куда-то сквозь камышовую стенку за спиной падре. Командор повторил вопрос и коротко перемигнулся со Свеггом, после чего понятливый воин подступил к пленнику и твердым пальцем слегка ткнул его в шейную ямку между мочкой уха и напрягшимся мускулистым желваком на скуле. Шечтль вздрогнул, быстро мотнул головой, сверкнул золотыми подвесками и сухо щелкнул в пустом воздухе зачерненными углем зубами.

— Однако! — насмешливо воскликнул Свегг. — Кусается!..

— Может, связать его? — не сказал, а как бы вслух подумал Норман.

— Не надо, командор, — сказал Эрних, — такими методами вы от этих людей ничего не добьетесь…

— У тебя есть какие-то другие? — сухо спросил Норман.

— Пока не знаю, — ответил Эрних, — но я попробую… Позвольте!

С этими словами он подошел к шечтлю на расстояние вытянутой руки и устремил ясный неподвижный взгляд в его яростные, налитые кровью глаза. Через несколько мгновений пленник моргнул, стряхнув с длинных изогнутых ресниц сухую глиняную крошку, а затем как-то неприметно обмяк и, наверное, рухнул бы на землю, если бы подскочивший Свегг не подхватил его под руки.

— Однако! — сквозь зубы процедил Норман, подставляя расслабленному шечтлю свое плетеное кресло с высокой спинкой.

— Боюсь, что я немного не рассчитал, — пробормотал Эрних, склоняясь над распластанным в кресле пленником и вглядываясь в его помутневшие глаза, — впрочем, попробуем… Норман, повторите вопрос.

— Имя?

Эрних ладонями обхватил голову пленника, плотно прижал к его впалым вискам круглые золотые пластинки с изображением сияющего солнца и, пристально глядя в его затянутые пепельной пленкой глаза, медленно, по слогам, повторил вопрос. Шечтль слабо пошевелился, глубоко вздохнул и вдруг тихо и отчетливо заговорил, посвистывая сквозь зубы и редко моргая пыльными ресницами. Говорил он довольно долго, а когда замолк, падре, несколько ошалевший от мелодично посвистывающих нечленораздельных звуков, вновь ткнул в чернильницу высохший кончик пера и выжидательно уставился на Эрниха.

— Однако!.. — задумчиво произнес тот, почесывая в затылке.

— Довольно странное имя, — вполголоса заметил падре, приготовившись писать.

— Оставьте ваши глупые шутки, святой отец! — поморщился Эрних.

— Однако вы забываетесь, мой юный друг! — вскинулся падре.

— Простите, — сказал Эрних, — но все дело в том, что я немного не рассчитал и наш почтенный, хоть и невольный собеседник произнес не только свое нынешнее имя, но и все прочие, известные ему из племенных преданий, из заклинаний жрецов, из сочетаний узелков на священных шнурках, из клиновидных насечек и иных значков на каменных плитах, сосудах, глиняных табличках, идолах, вкопанных в землю вокруг Жертвенной Поляны… Самое удивительное, что при этом он ни разу не сбился и не повторился…

— Но как же все-таки зовут этого замечательного человека? — насмешливо поинтересовался Норман, вглядываясь в безмятежное лицо пленника, осененное каким-то отсутствующим выражением.

— А вот это мне так и не удалось выяснить, — растерянно развел руками Эрних, — единственное, что я сумел сделать за столь краткое время, — это отделить людские имена от имен богов…

— Ладно, оставим это! — нетерпеливо перебил Норман. — Плевать мне, в конце концов, и на его имя, и на имена всех его ближних и дальних родственников — главное то, что он вообще открывает рот…

— Н-да, это уже кое-что, — вздохнул Эрних.

— Тогда спроси его, в каком направлении нам нужно двигаться, чтобы выйти к местам, где они добывают свое золото? — сказал Норман.

— Попробую, командор, — сказал Эрних, опять наклоняясь к пленнику и переводя ему вопрос монотонным, как жужжание прялки, голосом.

И на этот раз ответ не заставил себя долго ждать, но сам по себе был столь долог и, по-видимому, обстоятелен, что даже Эрних не выдержал и пристальным взглядом остановил поток свистящего и щелкающего красноречия, извергаемого мутноглазым заложником.

— Ну что на этот раз? — нерешительно спросил Норман.

— Все, — ответил Эрних, растерянно разводя руками, — все тропы, вплоть до муравьиных, все виды и разновидности бабочек, мух, стрекоз, жучков, змей, ящериц и прочей живности, когда-либо попадавшейся ему на этих тропах, все травы, деревья, кустарники в округе с подробнейшим описанием каждого сучка и свисающей с него лианы… Когда он начал перечислять количество листьев и плодов на одной из ветвей, я еще терпел, но когда вслед за этим он стал описывать вид жилок на листьях, то на восьмом листе я решил, что с меня хватит… Впрочем, командор, если вы желаете, я могу продолжить.

— Нет-нет, довольно! — поспешно остановил его Норман. — Падре, вы согласны со мной?

— О да, разумеется, — рассеянно ответил священник, с любопытством разглядывая полусонного шечтля, — но какова память!.. И какой богатый словарь у этих дикарей — ведь такое подробное описание возможно лишь при таком уровне знаний языка, которым позавидовали бы и лучшие из наших писателей и проповедников!

— Все это, конечно, достойно всяческого изумления и восхищения, — сказал Норман, — но вам не кажется, падре, что за счет этой обстоятельности мы уклоняемся от главной цели нашего собеседования?

— Не могу с вами не согласиться, уважаемый командор, — ответил священник, почтительно склонив голову, — всему виной моя злосчастная любознательность, которая, впрочем, и привела меня в эти благословенные края!..

— При случае мы побеседуем и об этом, — сказал Норман, — но что нам делать сейчас?.. Эрних!..

— Я думаю, — ответил Эрних, глядя в полуприкрытые плавающие глаза шечтля, — что от этого человека мы уже ничего путного не добьемся…

— Увести его?

— Да, командор. И привести следующего!..

— Свегг!

— Слушаюсь! — мгновенно отозвался воин, услышав свое имя.

— Уведи этого невменяемого обратно в бункер! — скомандовал Норман, сопроводив словесный приказ поясняющим жестом.

— Нет, позвольте! — вступился Эрних. — Прежде надо привести его в чувство!

Он подошел к креслу, пальцами приподнял тяжелые веки погруженного в глубокий транс пленника и посмотрел в его затуманенные глаза долгим пристальным взглядом. Норман увидел, как с глаз шечтля спала лиловая поволока, как сузились в две колючие точки его огромные черные зрачки, и в следующее мгновение Свегг едва успел в прыжке перехватить вскинутую для удара ногу пленника. От сильного рывка шечтль потерял равновесие, упал лицом в землю и остался лежать, притиснутый коленом воина.

— Свегг, приведи следующего, — сказал Эрних, тыльной стороной ладони стирая со лба внезапно выступивший пот.

— Слушаюсь, Верховный! — с готовностью ответил воин, вставая с колен и помогая подняться поверженному пленнику.

Разговор со следующим заложником начался с того, что Эрних быстрым взглядом и легким толчком поверг его в кресло, сухо заскрипевшее под плотным мускулистым телом шечтля. Но после первого вопроса пленник вдруг широко открыл глаза, вскочил, пробил пяткой плетеную спинку кресла и, резко обернувшись к Свеггу, прыгнул на него, быстро и беспорядочно молотя по воздуху сжатыми кулаками. Воин едва успел отскочить в сторону, а когда обезумевший шечтль остановился и стал затравленно озираться в поисках врага, легко и точно стукнул его кулаком в позвоночник. Шечтль покачнулся, несколько раз судорожно глотнул воздух широко раскрытым ртом и как подкошенный упал на подставленные руки воина.

— Как бы не это… — растерянно пробормотал Свегг, опуская на землю бездыханное тело, — не того…

— Никак не могу рассчитать, — сказал Эрних, прикладывая ладонь к татуированной груди поверженного заложника, — одному много, другому мало…

Он несколько раз ритмично прижал и отпустил упругие ребра пленника, а когда тот вздохнул и судорожно дернул раскинутыми руками и ногами, передал его на попечение Свегга.

— Увести? — спросил воин, когда шечтль открыл глаза и приподнялся, упираясь руками в землю.

— Да, — вздохнул Эрних, — и приведи следующего!..

Третий заложник был высок, костляв и сутул, и потому Эрниху пришлось подступить к нему чуть ли не вплотную. Шечтль спокойно и без всякого удивления выдержал его взгляд, с достоинством опустился в подставленное Свеггом кресло, но после первого вопроса впал в такую глубокую задумчивость, как будто Эрних предложил ему тут же на месте разрешить одну из величайших загадок мироздания.

— Ну что ж, осталось еще двое, — сказал Норман, после того как Свегг увел погруженного в размышления шечтля.

— Я умею считать до пяти, — сказал Эрних.

— Может быть, попробуем по старинке, — сказал Норман, прочищая мундштук крепкой сухой соломиной, — иголочку под ноготь, горящий фитилек между пальчиками, ножку в сапожок, колючий венчик на лобик?.. Святой отец, не возражаете?

— Нет-нет! — решительно запротестовал падре. — Они заложники, а не преступники, и мы не вправе причинять им какое-либо зло!

— Но они язычники! — нашелся Норман.

— Да, язычники, — согласился падре, — но не еретики!

— Какая разница, святой отец?..

— Огромная: огрубевший сердцем еретик сознательно искажает образ Божий и отвращает свой взор от света истины, а язычник делает это вследствие неведения и наивных заблуждений…

— Да что вы говорите! — воскликнул Норман. — С каких это пор незнание закона освобождает виновного от ответственности?..

— Не передергивайте, Норман! — сурово прервал его падре. — Мы не в игорном притоне!

— Пока да, — согласился Норман, — но каких трудов мне это стоит!

— Я всегда отдавал вам должное, — сказал падре.

Пока они препирались, Свегг привел следующего пленника, на всякий случай связав ему руки.

— Святоши!.. Ханжи!.. — проворчал Норман, опустившись в кресло с проломленной спинкой и раскуривая прочищенную трубку.

— Я все-таки попробую еще раз, — сказал Эрних, — позволите, командор?

— Пробуй, — небрежно бросил Норман, — но если и этот у тебя отключится, то последним я займусь сам!

— Но это может значительно осложнить… — начал падре.

— Молчать! — оборвал его Норман. — Кесарю — кесарево, Богу — богово! Так?.. Я не ошибся?

— Нет, но…

— Никаких «но»! Считайте, что это — кесарево!..

Тем временем Эрних попросил у Нормана один из его перстней, подошел к заложнику и приложил два сложенных пальца к его покатому морщинистому лбу, украшенному вздутым трезубцем слегка пульсирующей вены. Пленник высоко поднял веки, скосил глаза к переносице, а когда Эрних отнял пальцы и сухо щелкнул ими в воздухе, перевел взгляд на блестящий перстень в его поднятой руке и замер, затаив дыхание и слегка приоткрыв рот. Эрних тихо и отчетливо попросил шечтля назвать свое имя.

— Ах Тупп Кхаббаль, — с достоинством ответил тот, не отводя чуть скошенных глаз от дымчатого топаза, оправленного в зернистый платиновый венчик.

— Пишите, падре, — сказал Эрних, — все пишите…

К обеду на краю сундучка лежали четыре мелко исписанных пергаментных свитка, а на камышовой стенке была растянута и прикреплена белая блуза Нормана, исчерченная дрожащими и расплывчатыми чернильными линиями.

— Спроси у него, — шептал Норман в самое ухо Эрниха, — сколько времени нам потребуется, чтобы достичь Золотой Излучины?

— Кха и-ин нти-а чш-ма… — переводил Эрних, перстнем указывая шечтлю точку на исполосованной блузе.

— У тук ки-на, — твердо отвечал пленник, позвякивая продетыми через губы кольцами.

— Семь кинов, — перевел Эрних.

— Н-да, — хмыкнул Норман, — хотел бы я знать, сколько это?

— Сейчас выясним, — сказал Эрних и опять заговорил на языке шечтлей, поворачивая топаз и любуясь его сверкающими гранями.

— Одиннадцать виналей, — перевел он, когда пленник замолк.

— Ну что ж, — вздохнул Норман, — это уже лучше, но все же я хотел бы уточнить…

— Попробуем, командор, не спешите, — прошептал Эрних, следя за хороводом мелких солнечных зайчиков на внутренней стороне камышовой крыши навеса.

На этот раз единицей измерения сделались туны и алавтуны, а когда Эрних попробовал вышелушить хоть какое-то рациональное зерно из этой загадочной метрической системы, из окольцованных уст шечтля безостановочно посыпались бакхумы, пиксуны, кинчильхомены и прочие мелодичные обозначения неведомых временных промежутков.

— Ты что-нибудь понял, Эрних? — с опаской спросил Норман, когда пленник умолк. — А вы, падре?

— Я понял, — сказал священник, задумчиво посыпая мелким струистым песком свежую чернильную строку, — что эти язычники обладают потрясающими математическими способностями и столь совершенной и высокоразвитой системой счисления, рядом с которой наши дроби, корни и логарифмы — такой же примитив, как детская считалочка: раз-два-три-четыре-пять — вышел зайчик погулять!

— Н-да! — хмыкнул Норман, — все это, конечно, весьма любопытно, но малоутешительно… Эрних, а ты не мог бы спросить у него, сколько тунов или киналей от форта до нашего корабля?

— Боюсь, что нет, — ответил Эрних, — ведь сейчас он не видит ничего, кроме сверкающих граней драгоценного камня. Он как бы спит наяву…

— А если разбудить его?

— Он замолчит.

— Малоутешительно, — пробормотал Норман, — к тому времени, когда с материка подоспеет помощь, я должен застолбить Золотую Излучину. Но для этого мне нужно знать не только то, что она существует где-то в верховьях реки, но и то, сколько времени мне понадобится, чтобы добраться до нее и вернуться в форт.

— Я понимаю, командор, — сказал Эрних, — но вряд ли Ах Тупп Кхаббаль сможет что-либо добавить к сказанному…

Услышав свое имя из уст Эрниха, пленник вдруг страшно заволновался, изящными движениями высвободил кисти рук из туго затянутой на его запястьях петли и стал легкими слепыми касаниями ощупывать губные, носовые и ушные кольца, отчего они трепетали и позванивали.

— Что с ним? — вполголоса спросил Норман.

— Проверяет, на месте ли его талисманы, — шепотом пояснил падре, — он услыхал свое имя, и теперь боится, как бы духи не причинили ему какой-нибудь вред…

— Дикарь, — буркнул Норман, — язычник, что с него возьмешь!

— Я тоже язычник, командор, — усмехнулся Эрних.

— Ты язычник?

— А кто же я, по-вашему?

— Я бы сам хотел это понять, — задумчиво произнес Норман, — но боюсь, что эта загадка мне не по зубам…

— Я не совсем понимаю, что вас тревожит, — сказал Эрних, — по-моему, вы хотели узнать расстояние до Золотой Излучины?

— Да, конечно, это само собой, — поспешно закивал головой Норман.

— В таком случае пусть Свегг приведет последнего заложника!

Последний шечтль вначале держался так же гордо и независимо, как и его предшественники. И лишь при виде исчирканной, растянутой на стенке блузы от его глаз и тонких крыльев носа волнами разбежались и пропали едва заметные морщинки. Но ни взгляд Эрниха, ни сверкающие грани топаза не оказали на шечтля ни малейшего действия; он так дерзко и вызывающе поглядывал по сторонам, словно требовал поклонения и поражался тому, что окружающие не спешат выразить ему свою покорность какими-либо знаками.

— Одно из двух, — негромко сказал Эрних, возвращая Норману перстень, — либо у меня уже не хватает сил, либо он успел каким-то образом подготовиться к такого рода допросу…

— Что же делать?

— Я подумаю…

Сказав это, Эрних по сходням поднялся на вал и неспешно направился в сторону угловой башни, поглядывая сквозь бойницы на дочерна загорелых землекопов, наполняющих рыжей глиной плетеные корзины. Дойдя до пушки, он распахнул ставни амбразуры и посмотрел туда, где в конце широкой просеки виднелась голубая гладь лагуны и стройные мачты неподвижно застывшего на воде корабля.

— Свегг, веди его сюда! — вдруг крикнул он. — Норман, падре, поднимайтесь, есть идея!

Когда все поднялись на башню и обступили пушку, Эрних подвел пленника к амбразуре и, указав пальцем в сторону корабля, стал что-то негромко говорить в его увешанное золотыми подвесками ухо. Шечтль удивленно посмотрел на него, но, подумав, кивком дал согласие.

— Норман! — сказал Эрних. — Зарядите пушку!

— Она заряжена, но…

— Прекрасно, — перебил его Эрних, — теперь наведите ствол на корабль и выстрелите так, чтобы ядро упало в воду у самого берега!

Норман молча повиновался, и через несколько мгновений страшный грохот выстрела как будто пробками забил уши поднявшихся на башню. Все вмиг заволокло кислым едким дымом, а когда он рассеялся, шечтль бросился к амбразуре и, увидев сверкающий столбик воды на месте падения ядра, яростно крикнул: «Куа-ту пик суль!»

— Недолет, — устало усмехнулся Эрних, — два пиксуля! Падре, для расчетов вам этого хватит?

— Полагаю, что да, — ответил священник, направляясь к сходням.

Весь остаток дня падре провел под своим навесом, то выстраивая столбики цифр на влажном разглаженном песке перед сундучком, то подходя к исчирканной чернилами блузе и приставляя к штрихам и волнистым линиям заостренные концы раздвоенной птичьей лопатки. Он не откликнулся даже на приглашение к дневной трапезе, удовлетворившись чашкой янтарного отвара и ломтем засохшей лепешки, принесенными и поставленными на сундучок заботливой Тингой. Наспех перекусив, падре камышовой метелкой смахнул крошки с выпуклой, обитой железными полосами крышки, установил на ней гладко стесанную топором плашку и растянул на ней ослепительно белый кусок шелка, прихватив его по краям мелкими медными гвоздиками. Затем он очинил свежее перо, укрепил чернильницу в круглой лузе на краю плашки и твердой рукой начертил в правом верхнем углу шелкового лоскута небольшой кружок с торчащими во все стороны черными лучами. К тому моменту, когда Эрних трижды ударил в медный колокол, возвещая о конце работы, весь лоскут был покрыт замысловатым чернильным узором из волнистых линий, стрелочек и жирных точек, обведенных аккуратными кружками.

За столом собрались все, кроме Люса и тех, кто ушел вместе с ним рыть канаву для того, чтобы провести воду из ручья в ров вокруг крепостной стены.

— Наверное, они не слышали колокола, — сказал Норман и, взяв из пирамиды первый попавшийся мушкет, выстрелил в синеющее вечернее небо.

— Может быть, они слишком далеко ушли, — сказал падре, когда вдали стихло раскатистое эхо выстрела.

— В таком случае пусть поднимут мост, — сказал Норман, — когда они подойдут, мы услышим и опустим его.

Но не успели заскрипеть валы подъемных лебедок, как в конце просеки показались темные человеческие фигурки, двигавшиеся к мосту какими-то вялыми, неуверенными шагами.

— Это они, — сказал Эрних, подойдя к воротам и вглядываясь в приближающиеся силуэты.

— Да, — сказал падре, — больше некому…

Первым на мостик ступил Дильс. Но при этом он подозрительно взглянул на широко распахнутые ворота и положил руку на роговую рукоятку широкого клинка, предназначенного для рубки лиан и мелкого лесного подроста. Наполовину вытащив клинок из деревянных ножен, воин обернулся к своим спутникам, пригнулся и сделал рукой короткий предостерегающий жест. Те послушно присели и даже прикрылись широкими веерами из восковых разлапистых листьев с твердыми черными черенками.

— Дильс! — негромко позвал Эрних. — Что с тобой?

— Что?!. — шепотом откликнулся воин. — Кто зовет меня?

И, выхватив из ножен тускло поблескивающий клинок, он резко выбросил его перед собой, словно поражая невидимого врага. Затем Дильс медленно повернул голову и сделал своим спутникам знак следовать за ним. Те чуть опустили глянцевые жилистые веера и осторожно, на корточках, гуськом последовали за предводителем, просунув между лиственными черенками вороненые стволы пистолетов.

— Что с ними? — ошеломленно прошептал Норман.

— Потом скажу, — отмахнулся падре, — закрывай ворота!

— А как же они? — воскликнул Эрних. — Мы ведь должны понять, что с ними случилось?

— Они сошли с ума! — зло выкрикнул священник. — Сами! По собственной воле!.. Закрывай!

Двое гардаров мгновенно бросились к воротам и стали толкать тяжелые скрипучие створки, испуганно поглядывая на осторожно ступающего по мостовым перекладинам Дильса.

— Нет-нет, позвольте! — остановил их Эрних. — Я попробую поговорить с ними…

— О чем? — перебил падре. — О том, где растет толстая матово-зеленая трава с красными цветами и коронованными морщинистыми коробочками?

— Какая трава?.. О чем вы, святой отец?

— К черту траву! Закрывай! — рявкнул Норман, не сводя глаз с приближающегося Дильса.

Эрних повернул голову и с ужасом увидел мрачный огонь безумия в темных, до предела расширенных зрачках воина. Дильс остановился на середине мостика, посмотрел перед собой упорным, немигающим взглядом, затем оглянулся на ползущих следом спутников и решительно взмахнул клинком, как бы призывая их к штурму ворот.

— Они там! — крикнул воин, указывая вперед острием клинка. — Бей их!

— Кто — они? — крикнул Эрних, но его возглас потонул в сухом дробном пистолетном залпе.

Одна пуля просвистела над головой Эрниха, а две с треском отрикошетили от верхней перекладины ворот и взбили два мелких фонтанчика пыли перед сапогами Нормана. Мостик окутало палевым облаком дыма, но к тому времени, когда он рассеялся, створки ворот уже сомкнулись и были тут же намертво схвачены двумя мощными брусьями, пропущенными сквозь кованые скобы.

— Да это просто черт знает что! — сквозь зубы процедил Норман, глядя, как мелко подрагивают плотно пригнанные плашки ворот под ударами мощных ног Дильса.

— Не волнуйтесь, командор, — вздохнул падре, — они все скоро успокоятся, уснут, и тогда мы откроем ворота и внесем их…

В этот миг снаружи раздался еще один нестройный залп, и по воротам хлестнула короткая свинцовая очередь.

— Как бы они сдуру не перестреляли друг друга, — мрачно проворчал Норман, — впрочем, это избавило бы меня от суровой необходимости примерного и собственноручного наказания кого-либо из этих мерзавцев!

— Поверьте, командор, они ни в чем не виноваты, — прошептал падре, подходя к воротам и с тревогой прислушиваясь к сухим щелчкам взводимых курков.

— Ах да, конечно! — возмущенно воскликнул Норман. — Они не знали, что этим кончится, и это незнание не только оправдывает их, но и освобождает от ответственности. Гениально, святой отец!

— Но ведь вы вчера вечером уже знали, — тихо произнес падре, пристально глядя на Нормана, — и тем не менее пришли и не просто пришли, а стали рыться в…

Очередной залп заглушил окончание его фразы.

— Третий, — мрачно сказал Норман, — утром они взяли с собой по семь зарядов, и за весь день я не слышал в лесу ни одного выстрела…

Опять страшный удар в ворота, ругань, тихий перезвон шомполов. После удара Дильса одна из плах слегка вышла из боковых пазов, и по ней пробежала кривая продольная трещина.

— Во, силища! — восторженно пробормотал один из гардаров, неприметно отступая к колючей мушкетной пирамиде.

— Скоро они там угомонятся, падре? — спросил Норман, глянув на трещину.

— Это зависит от дозы, — сказал падре, — и от принявшего ее организма, и если, скажем, Люс может уснуть после одной-двух трубок, то для того, чтобы усыпить Дильса, потребуется…

Новый удар вышиб из пазов расколотую плашку и образовал в створке ворот широкую щель с занозистыми расщепленными краями. Все отшатнулись, и лишь Норман быстро шагнул к воротам и припал к створке рядом со щелью, сжимая в руке пистолет.

— Не надо! — вскрикнула Тинга, бросаясь к воротам. — Там Бэрг!

Подбежав к Норману, девушка резким ударом в запястье вышибла пистолет из его руки и спиной заслонила расщепленную сквозную дыру в створке. В следующий миг Тинга вздрогнула от сильного толчка в спину и упала на землю лицом вниз. Все случилось так быстро, что пока один из гардаров успел выхватить из пирамиды тяжелый мушкет и взвести курок, из проломленного отверстия высунулся жилистый костистый кулак с зажатой курительной трубкой, и голос невидимого Дильса сухо прохрипел: «Дай!.. дай!..» Эрних, помогавший Тинге подняться с земли, мельком глянул на падре и увидел, как мгновенно посерело его морщинистое загорелое лицо. При этом священник не сводил глаз с огромного грубого чубука, вырезанного ножом из сухого корневища и направленного вперед, как пушечное жерло.

— Господи! — шептали его тонкие дрожащие губы. — Ну, помоги, ну сделай же что-нибудь!..

— Дать ему табаку? — негромко спросил Норман, поднимая пистолет и потирая ушибленное запястье.

— О, если бы только табаку! — взмолился священник. — Но он просит совсем другого…

— Дай!.. Дай!.. — глухо и монотонно хрипел Дильс, мерно ударяя в ворота свободной рукой.

— О дьявольское зелье! — воскликнул падре. — Будь проклят тот день, когда…

— Довольно, падре! — перебил Эрних. — Я, кажется, понял, в чем дело…

— Ты?!

— Я не столь наивен, как вы думаете, святой отец, — сказал Эрних, — давайте то, что он просит!.. Быстро!

Падре не заставил просить себя дважды, и через несколько мгновений на ладонь Эрниха лег тугой кожаный мешочек, перетянутый черной шелковой ленточкой.

— Норман, табак! — шепотом приказал он.

Получив внушительную щепотку пахучих золотистых волокон, Эрних выложил ее на ладонь, добавил внушительную дозу мелкого белого крошева из кожаного мешочка, смешал все это и стал быстро перетирать смесь между пальцами.

— Сейчас, Дильс, сейчас!.. — бормотал он, приближаясь к воротам и неприметно поплевывая в ладонь. — А теперь дай мне трубочку, и я сам набью ее тем, о чем ты просишь!..

Железные пальцы воина покорно разжались, Эрних вынул из них грубо вырезанную, едва обкуренную трубку и стал заправлять в нее рыжие, перебитые белыми крапинами волокна табака.

— Да не будет тебе никакой радости от этого зелья!.. — негромко приговаривал он, пальцем уминая смесь на дне внушительного чубука. — Да отвратишься ты от этой мерзости на веки вечные!.. Да проклянешь ты сатанинский соблазн, скрытый в соках этого невинного растения врагом рода человеческого!..

Когда слова кончались, Эрних склонялся к самому жерлу чубука и переходил на глухие невнятные восклицания, не обращая внимания на падре, который с необычайным интересом вслушивался в его неразборчивую речь.

Набив трубку до отказа, Эрних взял протянутое ему огниво, щелкнул кремнем, приложил затлевший конец трута к выпуклой табачной шапочке и, взяв в рот обкусанный роговой мундштук, несколько раз с силой втянул в себя воздух, выпуская из ноздрей лиловые ленты дыма.

— Дильс, все в порядке! — негромко сказал он, вкладывая трубку в жадно растопыренную пятерню.

Пальцы воина мгновенно сжались, плотно облепив чубук, и жилистый кулак исчез в овальном проломе, даже не почувствовав, что прихватил по пути парочку длинных заноз. Но как только из-за ворот донеслось удовлетворенное пыхтение Дильса, в щель тут же просунулся следующий сжимающий мундштук кулак. По глубокому шраму на запястье Эрних узнал руку Бэрга, вынул из его пальцев слегка обожженную по венчику чубука трубку, и в тот же момент Тинга мгновенным движением выхватила ее и отбросила в догорающий очаг, сложенный из массивных каменных глыб.

— Не волнуйся, милая, — усмехнулся Эрних, подходя к очагу и разгребая ладонью жаркие переливающиеся угли, — все будет хорошо…

Он отыскал трубку, стер с нее черные пятна нагара и, сосредоточенно бормоча и пришепетывая себе под нос, затолкал в чубук лохматую щепотку табачной смеси. Затем раскурил ее от вынутого из очага уголька и вложил в раскрытую протянутую ладонь. Ладонь мгновенно сжалась в кулак, а когда кулак исчез в занозистом проломе, Эрних быстро выглянул в щель и увидел, что трубка Дильса пошла по кругу, а сам воин сидит на мостике и, сорвав с головы широкий кожаный обруч, мучительно трет пальцами впалые височные ямы.

— Дильс, не делай этого больше, иначе ты умрешь! — беззвучно, одними губами прошептал Эрних, сосредоточенно глядя на воина.

Дильс тряхнул всклокоченной головой, поднял мутные глаза и уставился на ворота долгим бессмысленным взглядом. В этот миг Бэрг с блаженной улыбкой похлопал воина по плечу и передал ему свою дымящуюся трубку. Дильс с опаской принял ее и стал так тщательно разглядывать, словно видел этот предмет впервые в жизни. И вдруг до него как будто что-то дошло: мутный взгляд воина прояснился, ноздри хищно затрепетали, и в следующее мгновение толстый, грубо вырезанный из твердого корня чубук треснул и раскрошился в его пальцах наподобие пустого лесного ореха.

— Дильс! — негромко позвал Эрних.

Воин поднял голову и удивленно посмотрел на дыру в воротах.

— Зачем дыра? — спросил он, поворачивая голову к лесу. — Кто сделал? Напали?

— Да, — сказал Эрних, — было дело…

Он отступил от ворот и знаком велел двум гардарам вынуть из воротных скоб запирающие брусья. Те нерешительно оглянулись на Нормана и, увидев, что он кивком дает разрешение, принялись со скрипом вытаскивать из железных петель тяжелые, обтесанные с четырех сторон бревна. Когда створки медленно поползли в стороны, гардары отступили назад, разобрали мушкетную пирамиду и, выстроившись вокруг ворот широким полукольцом, приготовились к встрече. Но все опасения оказались напрасны. Дильс вошел в ворота спокойным скользящим шагом и, еще раз осмотрев пробитую им самим щель, удивленно покачал головой и вбросил клинок в деревянные ножны на поясе. Следом за ним, покачиваясь от усталости и оглядываясь на темнеющий за мостиком лес, потянулись остальные. Бэрг вошел в ворота последним и, решительным жестом заткнув за пояс пистолет, взялся за скобу и потянул на себя тяжелую скрипучую створку.

Ночь прошла спокойно, под мерный разноголосый лесной шум и редкий пересвист выставленных дозорных. Даже суетливый Люс спал как убитый, запрокинув в звездное небо опушенное редкой пепельной бородкой лицо и широко раскинув тонкие жилистые руки. Полога он не признавал, но гнус, как дневной, так и ночной, почему-то не лип к тощему телу пушкаря, обтянутому сухой, как пергамент, кожей.

Во всем лагере, кроме дозорных, не спали только падре и Норман. Они сидели под навесом и при сальном свете плошки внимательно рассматривали карту, составленную и нанесенную на белый шелковый лоскут обстоятельным священником.

— Вы говорили мне, что имеете некоторый опыт передвижения по такого рода местности? — спросил Норман, когда падре еще раз просмотрел свои дневные записи и слегка коснулся кончиком пера разрисованной поверхности лоскута.

— Да, мне приходилось пробираться по таким лесам, — сказал падре, вновь склоняясь над густо исписанным пергаментом.

— Сколько времени нам потребуется, чтобы добраться до Золотой Излучины? — спросил Норман, полируя золотую печатку кружевным манжетом камзола.

— Дней пятнадцать, — сказал падре, щипчиками снимая с кончика фитиля жирную гусеницу нагара.

— Добавим дней пять, — сказал Норман, — в пути может случиться всякое…

— Может, — кивнул бритой макушкой падре, — добавим…

— Я думаю, что форт можно оставить на Эрниха, — осторожно сказал Норман.

— Я полностью разделяю ваше мнение, — учтиво склонил голову священник.

— Учитывая все обстоятельства, а также то, с какой честью этот юноша выходил из самых затруднительных положений… — продолжал Норман.

— Я совершенно с вами согласен, командор, — подхватил падре.

— Да, он еще молод, — вполголоса и как бы сам с собой рассуждал Норман, — но в его возрасте я тоже чувствовал в себе незаурядные способности, и не моя вина в том, что мое более чем скромное происхождение открывало передо мной весьма ограниченные возможности их приложения. Не это ли принято у вас считать предопределением, святой отец?

— На этот счет существуют разные мнения, — обстоятельно начал падре, — но дело, на мой взгляд, совсем не в том, чтобы исследовать все их многообразие и при удобном случае ссылаться на тот или иной авторитет…

— Ссылка на авторитет, в особенности на авторитет покойного, зачастую развязывает руки тем, кто преследует далеко не благовидные цели, — усмехнулся Норман.

— Авторитет, говорите, — пробормотал падре, поднимая голову и вглядываясь в залитый лунным светом пейзаж за спиной Нормана, — а что вы скажете об этих?..

С этими словами падре вытянул руку в направлении двух призрачных конусовидных фигур, плавными неторопливыми шагами идущих по заостренным верхушкам бревенчатого частокола. Норман оглянулся и увидел, как один из призраков широко раскинул складки своей мантии, оттолкнулся от кольев и, описав полукруг над спящим лагерем, опустился перед пологом, под которым укрывались Эрних, Тинга и Бэрг. Второй призрак не стал тратить силы на полет, а просто подобрал полы, спрыгнул вниз и опустился на землю у изголовья спящего неподалеку Люса. Норман почувствовал, как у него мгновенно пересохла гортань, и нервно провел ладонью по небритому колючему подбородку.

— Кто это? — сипло прошептал он в самое ухо священника. — Вы их раньше видели?

— Видел, — чуть слышно ответил падре, — один раз… Одного…

— Вы полагаете, они не опасны?.. — спросил Норман, машинально опуская ладонь на резную рукоятку пистолета.

— Думаю, что нет, — ответил падре, — если не делать глупостей…

С этими словами он положил свою жесткую ладонь на чуть вздрагивающую руку Нормана и крепко сжал пальцами его костистое жилистое запястье.

— Смотрите и слушайте, — прошептал он, — мне до сих пор не было известно ни одного случая, когда бы двум людям одновременно снился один и тот же сон…

— Так вы молчали, боясь, что вас примут за сумасшедшего? — тихо воскликнул Норман.

— Теперь это не имеет значения… — чуть слышно ответил падре, опускаясь на землю и не сводя глаз с двух конусовидных фигур, вплотную подступивших к облепленному ночными насекомыми пологу. Вся внутренность полога наполнилась призрачным голубоватым светом, но свет этот нисколько не потревожил Эрниха, Бэрга и Тингу, спящих на тростниковом тюфяке.

— Дети, совсем еще дети, — на чуть слышной высокой ноте просвистел один из призраков.

— Но как легко их развратить, — прошелестел другой, — стоит лишь чуть вкусить от соблазна — и все! В мгновение ока это чистое свободное создание становится жалким и грязным рабом своих разбуженных страстей!

— Ты полагаешь, что наш опыт не удался?..

— Оставь, Гхи! Ты же знаешь, что я терпеть не могу такой постановки вопроса! Наш опыт?!. Только жалкая гордыня, забывшая печальные уроки пройденной нами бездны, может осмелиться на саму мысль о Вмешательстве, безумец!..

— Лицемер! — визгливо воскликнул призрак. — По-твоему, то, что мы уже сделали, — не Вмешательство?

— Отчасти да, — примирительно просипел другой, — но только отчасти, через возможность соединения и управления, и, как видишь, пока все идет нормально — у него получается…

— Да, но с каким трудом!.. Ты только взгляни на его лицо — разве ты не видишь на нем печати безмерной, нечеловеческой усталости?

— Вижу, но вижу и то, как оно преобразилось через эту усталость! Его лицо излучает тихий свет мудрости и спокойствия…

— Ты полагаешь, что он уже готов к тому, чтобы преодолеть пагубные последствия Вмешательства?

— Трудно сказать, — задумчиво просвистело в ответ, — я вообще не уверен в том, что Вмешательство было так уж необходимо… Можно было остановить все это в свое время, ведь можно было, да?..

Призрак вытянул перед собой бледную бесплотную руку, и ему на ладонь, бесшумно трепеща резными крыльями, опустилась темная угловатая тень.

— Посмотри! — прошелестел он, поглаживая это существо по спинке. — Разве он не прекрасен?.. Не совершенен?.. Или эти — взгляни!

И он указал на зубчатую вершину частокола, где в ряд взгромоздились темные маленькие силуэты хоминусов.

— Меня бы это вполне устроило, — сказал другой, — но ведь ты сам настаивал на том, чтобы идти до конца… И вот результат!

И он широким жестом указал на тускло поблескивающие пирамиды мушкетов и на облитый лунным светом ствол пушки в одной из угловых башен.

— Н-да, — с присвистом вздохнул первый, — а что делать?.. Ведь весь ужас в том, что все можно повернуть как так, так и иначе!.. Сама по себе вещь — растение, камень, тварь — ничего не значит! В ней нет ни добра, ни зла, и только человек — самое непостижимое существо из всех обитателей Вселенной — придает всему этому хаосу не столько физическую, сколько нравственную форму в соответствии с тем идеалом, который он носит в своей душе!

— Браво, маэстро! — сипло воскликнул другой. — Вы произнесли речь, достойную нашего Магистра!..

— Не упоминайте всуе! — строго прервал его первый. — Мы здесь не за тем, чтобы предаваться праздным рассуждениям! Если вы помните, наша миссия…

— О да, конечно! — спохватился второй. — Как же я мог забыть о нашей высокой миссии?!. Да, я все прекрасно помню, но в то же время я не совсем уверен…

— Начинается!.. — недовольно заворчал первый. — Я не уверен… мы не вправе… прежде надо взвесить все возможные последствия… Как будто ты забыл все, чему тебя учили в колледже Моделирования Причинно-Следственных Систем?!.

— Нет-нет, — растерянно засуетился второй, — я все помню: бывшее нельзя сделать небывшим, но будущее обращается вспять лишь силой настоящего, и именно оно является мерилом Соотношений, из которых складывается Всеобщая Гармония…

— А на чем покоится Настоящее? — вскинулся первый, стряхивая с руки крылатого черного зверька. — Что является его мерой?

— Ну что ты меня пытаешь? — миролюбиво отозвался второй, прослеживая восходящий полет крылатого существа своими темными вытянутыми глазами. — Ты сам прекрасно знаешь ответ — он банален и непостижим в одно и то же время!.. Душа!.. Но вся сложность в том, что она как бы есть и ее одновременно нет, и вся их трагедия на все оставшиеся времена в том, что они будут бесконечно биться над решением этой проблемы, но так и не смогут разрешить ее окончательно!.. Как скажет один из их лучших поэтов: когда бы неизвестность после смерти, боязнь страны, откуда ни один не возвращался, не смиряла воли…

— Позволь, по-моему, он уже сказал это?

— Кому-то — да, кому-то — нет, — вздохнул второй, — какая разница!

— Да-да, — поспешно согласился первый, — многим, в сущности, все равно… Кому дано предугадать, как наше слово отзовется, и нам сочувствие дается, как нам дается благодать… Красиво, и, главное, как точно!..

— Сам придумал? — восхитился второй.

— Если бы, — вздохнул первый, — это все они, точнее, один из них, из тех, кого еще нет, кто еще не рожден, но он родится в свое время и скажет, и имеющие уши услышат, но их опять будет слишком мало, и его голос останется гласом вопиющего в пустыне…

— Так, может, лучше сразу это… — нерешительно перебил второй. — Того?..

— Соблазн простых решений, да? — саркастически заметил первый. — А ведь Магистр предупреждал!..

— Ну и что! — воскликнул второй. — А если не выходит?.. Сам видишь, куда они норовят!.. А что дальше будет?.. Такого наворотят — не обрадуешься!.. Хуже, чем у нас было…

— Да куда уж хуже… — вздохнул первый. — Как вспомню…

— Вот-вот, — возбужденно подхватил второй, — а все оттого, что простое решение нужно было принять гораздо раньше, и тогда все было бы в порядке, и не было бы этой тоски, этого глупого бессмысленного бессмертия… Никаких тебе забот, никаких тревог, радостей — голый эфир!..

— А ведь мечтали, стремились, изобретали какие-то пилюли, что-то строили, кого-то замораживали, кого-то вызывали… — задумчиво просвистел первый, глядя на спящих сквозь частую кисею полога. — А сколько всяких шарлатанов было!.. Столы вертели, разные голоса изображали, ряженых выпускали среди ночи… И вдруг трах-бах — и пустота…

— Не просто пустота, а простое решение, — наставительно произнес второй, — разумеется, Магистр не сразу пришел к нему…

— Как ты сказал? — перебил первый. — Магистр?

— А кто же еще? — искренне удивился второй. — Неужели ты думаешь, что все это могло случиться само по себе?.. Невзначай, да?.. Оттого что несколько десятков дебилов не смогли сговориться и стали сдуру дергать за всякие рычаги и нажимать на всякие там кнопки?!. О-хо-хо!.. Давненько я так не смеялся, почти как при жизни…

— Я рад, что смог доставить тебе это маленькое удовольствие, — сухо просвистел первый.

— А я тому, что смог рассеять твое бесконечное невежество, — ехидно усмехнулся второй, — мы квиты!.. Хи-хи-хи!..

— Заткнись!.. — пискнул первый. — Надоел!.. И вообще мы здесь не за этим!

— Но пока, на мой взгляд, все идет нормально, — сказал второй, — круг, соблазн, еще один круг, образующий первый виток спирали… Он уже научился пользоваться коридором, правда, со всеми этими балаганными приспособлениями: вода, тарелка, видения, бледный лоб, потные виски… Смех!

— Но ведь получается! — воскликнул первый.

— Да, — нехотя согласился второй, — но все это такая, прости меня, дешевка…

— Для нас — да, но для них это проявление некой высшей, непостижимой силы…

— То есть чудо! — перебил второй. — А раз так, то круг замыкается, ибо чудо порождает поклонение, являющееся не чем иным, как одной из форм страха, страх порождает жестокость, которая неизбежно обрушивается на того, кто слабее, и в итоге змея кусает свой хвост и подыхает от собственного яда!..

— Короче, что ты предлагаешь? — перебил первый.

— Не прикидывайся простачком, — поморщился второй, — можно, конечно, устроить для них еще пару-тройку эффектных катаклизмов местного значения: извержений, землетрясений, потопов — в порядке предупреждения, но…

— Думаешь, не поймут?..

— Конечно, не поймут!.. — убежденно подхватил второй. — К тому же все это уже было, и все это записано у них самым подробнейшим образом: всемирный потоп, гибель Содома и Гоморры, последний день Помпеи, гибель Трои…

— Ну, с Троей они сами постарались…

— А записали все так, как будто боги их в это дело втравили, а потом еще и помогали, — захихикал второй, — одни — грекам, другие — троянцам… Боги, понимаешь!.. А с них самих кровища как с гуся вода!..

— Но ведь они были не так уж не правы, — резонно заметил первый, — и какая разница, как они это назвали!

— О да, разумеется! — воскликнул второй. — Но вся разница в том, что, вместо того чтобы добираться до истинных причин, они сами наделали себе всяких богов и все на них свалили, — гениально!.. А когда среди них вдруг появляется некто Знающий Истину, они впадают в ярость и истребляют его при первом же удобном случае!..

— И ты предлагаешь прямо вот так, среди ночи, без всякого предупреждения…

— Предупреждали, и даже насчет того, что среди ночи, но, увы…

С этими словами второй запустил руку в глубокие складки мантии и достал небольшой, размером с кулак, голубоватый шар, издающий легкое сухое потрескивание.

— Жаль, конечно, — вздохнул он, — столько возни было, столько времени убухали…

— О чем ты! Какое время?!.

— Извини, это я так, по привычке, — пробормотал второй, плавно перебрасывая шар первому.

— А как же эти? — спросил первый, указывая на спящих под пологом.

— Заберем! — воскликнул второй.

— Куда?.. К Магистру?..

— Ты сказал!..

— За что?.. — ужаснулся первый.

— А просто так, — беспечно отозвался второй, — в конце концов, какая им разница?.. А Магистру любопытно…

— Но ведь он сам говорил, что им надо дать шанс…

— А нам?!. — взвился второй. — Нам он дал шанс?.. А ведь шанс был!.. Пусть совершенно ничтожный, но был!.. Оставалось только до конца развернуть и просчитать формулу Е = mc² — и мы бы нашли выход!..

— Куда?.. В Антимир?.. В Квазикосмос?.. В Галактический Вакуум?.. — усмехнулся первый, перебрасывая потрескивающий шар из руки в руку. — Ты что, серьезно воспринимал все эти литературные шалости?..

— Но среди них порой встречались удивительные прозрения!..

— Не отрицаю, — согласился первый, — впрочем, я не специалист…

— Но ведь ты сам и твои коллеги, создавшие поразительно стройную и убедительную футурологическую модель на основании теории вероятности, тоже утверждали, что шанс есть…

— Чисто теоретический, — с грустной усмешкой перебил первый, — мы, конечно, старались, утешали как могли, кто-то даже пытался выйти на связь с Магистром, постараться убедить его, но, увы…

— Не вышел?..

— Нельзя сказать, чтобы совсем не вышел…

— Это как понимать?..

— Так, что он как бы вышел, и даже некоторое время беседовал с Магистром в режиме диалога, но в целом его рассказ об этой беседе звучал не очень убедительно… — обстоятельно пришепетывал первый.

— Не понял… — угрожающе нахмурился второй.

— Вот-вот! — вдруг обрадовался первый. — Мы тоже далеко не все понимали в его объяснениях!.. Даже специалисты, работавшие в смежных областях, принимали некоторые его формулировки с очень большими сомнениями, и лишь очень узкий круг лиц — четверо-пятеро, не больше — восторгались и даже осмелились выдать одну из формул за подлинный ответ Магистра!..

— Какая наглость!.. — сипло воскликнул второй.

— Ну это, положим, слишком сильно сказано, — примирительно перебил первый, — но у нас тоже возникли некоторые подозрения в отношении искренности этого узкого круга лиц, тем более что двое из них ранее неоднократно обвинялись во всякого рода подлогах и подтасовках…

— Да это же просто уголовщина!

— Нет-нет, ни в коем случае! — испуганно отмахнулся первый. — Молодость, горячность, сложные и большие задачи — кто из нас не замахивался на такое!.. А потом начинается: неизбежная небрежность кое-как подготовленных лаборантов, работающих, кроме всего прочего, буквально за гроши; грязь, мусор, а то и просто зараза, порой преступно занесенная в информационные и вычислительные сети — вот где уголовщина, причем самая страшная, умная, хитрая, неуловимая. Вот они-то как раз чаще всего и выступали обвинителями на процессах о подлогах, которые сами же и подстраивали!..

— Но почему вы не обратились куда следует? — нахмурился второй. — Мы бы выслушали, разобрались, и виновные понесли бы заслуженное наказание…

— Вы?!. — Первый даже взвизгнул от хохота и чуть не выпустил из рук потрескивающий шар. — В чем бы вы разобрались?.. Да вы понятия обо всем этом не имели, а если и получали порой какие-то примитивные, упрощенные до уровня вашего понимания отчеты, то тут же начинали кричать, что это все высоколобые игры и те, кто ими занимается, просто мошенники, пускающие по ветру деньги простых налогоплательщиков!.. Простых — о, как я всегда ненавидел это словечко!.. Стадо!.. Быдло!..

— Неужели нельзя было встретиться, обсудить, объяснить… — растерянно и даже как бы несколько виновато просипел второй.

— Я уже не говорю о том, что вы делали, когда вам удавалось хоть что-то понять в наших отчетах, на свой лад, разумеется, — продолжал первый, — как убого, как варварски вы обращались с этими хрупкими тончайшими структурами, когда пытались их — вот ваше любимое словечко! — использовать!.. О, как мы ненавидели это ваше подлое хамское стремление все использовать!.. Чего стоят одни ваши гнусные шуточки: куй железо, не отходя от кассы!.. пей все, что имеет форму бутылки, и трахай все, что еще шевелится!..

— Ну да!.. Ну, был грех!.. — смущенно пискнул второй. — Но не у всех!.. У большинства — да, согласен, но лично я и те круги, в которых я вращался…

— Что?.. — насмешливо протянул первый. — Какие такие круги?.. Фальшь, снобизм, лакировочка, а чуть поскрести — такая же скотина!.. Даже хуже, потому что та скотина хоть время от времени задумывается, потому что почти всегда бывает голодна, оборванна и несчастна… Вы же были вечно сыты, пьяны и буквально лопались от самодовольства, принимаемого вами за предел желаний!.. А стоило вам захотеть слегка расширить эти пределы, как вы обращались к нам и находили, к великому нашему позору, таких, кто соблазнялся вашим уютным скотством и предлагал вам свои услуги…

— Но мы не просили ничего сверхъестественного…

— О да, конечно! Куда уж вам с вашими заплывшими мозгами додуматься до сверхъестественного — вам хотелось всего того же самого, но побольше и подольше…

— Вы упрощаете, — сухо возразил второй, — далеко не всегда наше сотрудничество проходило так гладко…

— Что?!. — язвительно расхохотался первый. — Сотрудничество?!. При том что одна из сторон была заведомо обречена!.. Не думайте, мы прекрасно знали, как вы поступаете с теми, кто становится вам больше не нужен!..

— Однако соглашались…

— Н-да — вздохнул первый, — находились идиоты, точнее идеалисты, полагавшие, что постепенным проникновением, тонкой пропагандой, незаметным влиянием можно несколько расстроить ваши заплывшие, закостеневшие ряды, — эти кончали особенно ужасно…

— Да, — высокомерно согласился второй, — к таким мы были беспощадны!

— Чем вы гордитесь?.. Чего вы этим добились?.. — ехидно спросил первый. — Привлекли на вашу сторону кучку запуганных специалистов, потерявших от страха последние крохи совести и разума, — впрочем, в нашем понимании это синонимы, — которые стали незамедлительно, по первому же требованию, предлагать вам простые решения, — так?..

— Да, так, — сказал второй, — но при этом они всегда или почти всегда ссылались на Магистра…

— Еще бы, — усмехнулся первый, — поди проверь!.. А чем кончилось?.. Помните?!.

— О, не напоминайте! — ужаснулся второй, закрывая прозрачными ладонями вытянутое темноглазое лицо. — Это был кошмар!.. Кошмар!.. Кошмар!..

— Да, — сухо сказал первый, — но Магистр здесь ни при чем — на этот счет вы можете быть совершенно спокойны!

— Почему вы так думаете?

— Я не думаю, — спокойно и печально сказал первый, — я знаю.

— Так это… вы?..

— Наконец-то вы догадались, — презрительно процедил первый, — да, это я вышел на связь с Магистром!.. Я — и больше никто!.. И не потому, что я был какой-то особенно удачливый, нет, просто Магистр сам избрал меня…

— И что Он сказал? — взволнованно перебил второй. — Был у нас все-таки хоть какой-то шанс?..

— Ничтожный… Впрочем, по моим расчетам выходило примерно то же самое…

— Но неужели нельзя было им воспользоваться?

— То есть использовать, да? — искренне расхохотался первый. — Опять это дивное словечко!.. Даже здесь, сейчас, когда все уже кончено, навсегда, на всю оставшуюся Вечность, — о-хо-хо!..

— Плевать на словечки! — взвигнул второй. — Да или нет?

— А, опять простое решение?!. — вскинулся первый. — А вот не скажу!.. Не скажу — и все!.. И что вы со мной сделаете, а?.. Пропустите через плазменный катализатор?.. Через аннигилятор?.. Что?.. Ни-чего!.. И от этого я счастлив на всю оставшуюся Вечность!.. В отличие от вас, почтеннейший!.

— Значит, не скажете?.. Хорошо, тогда я сам скажу, кто мог использовать этот шанс…

— Ну-ну, — кивнул первый, подбрасывая шар в ладони, — говорите, это любопытно…

— Магистр!.. — тихим и жутким шепотом просвистел второй, наклоняясь к первому и неприметно протягивая руку к шару.

— Умница! — прошелестел первый, отводя его ладонь в сторону. — А знаешь, почему Он этого не сделал?

— Потому, что мы оказались недостойны, да? — жалобно заскулил второй.

— Ты сказал! — жестко усмехнулся первый.

— Но неужели все?.. Неужели ни одного не нашлось?

— Кто знает, — загадочно улыбнулся первый, — может, кто-то и нашелся, и, может быть, даже не один, но…

— Да-да, я понимаю, — невнятно забормотал второй, — один, два, десяток — такая мелочь…

— Для вас — мелочь!.. Но не для Магистра, — сурово сказал первый, — ибо ни один волос не упал с головы без воли Его!

— Но тогда почему?.. — растерянно прошептал второй, все еще пытаясь дотянуться до шара. — Не понимаю…

— Потому что каждый получил свое! — торжественно произнес первый. — Кто-то — вечные и бесплодные скитания, кто-то — вечное блаженство…

— Вечное блаженство?!. — засуетился второй. — Кто это, хотелось бы мне знать, умудрился получить вечное блаженство?..

— Имеющий уши да слышит, — загадочно улыбнулся первый, скрывая мерцающий голубоватый шар в глубоких складках мантии.

— Это все так, — медленно проговорил второй, отрешенным взглядом прослеживая движение его руки, — только шарик я попросил бы вернуть…

— Шарик?.. — Первый широко развел прозрачные ладони и даже потряс пальцами над провисшим пологом. — Какой шарик?..

— Не валяй ваньку, ты, блаженный! — истерически взвизгнул второй. — Хватит с ними цацкаться — трах-бах, и все, никаких тебе страданий, мучений. Дураку ясно, что ничего у них не получится!..

— А вдруг?!. — резко перебил первый. — Один ведь уже удался, и от этих двоих Магистр может произвести целый народ, не ведающий и не творящий зла…

— Думаешь? — злобно ухмыльнулся второй.

— Я не думаю, — спокойно ответил первый, подбирая складки мантии и воспаряя над пологом, — я знаю…

— Отдай шар, ты, знающий! — потянулся за ним второй.

— Зачем?.. Хочешь на миг стать маленьким магистром, да?..

Он завис над пологом и провел по влажному ночному воздуху расправленной ладонью.

— Не твое дело, высоколобый! — прохрипел второй, пытаясь поймать его руку. — Мой шар, что хочу, то и делаю…

— Был твой, да весь вышел! — тонко просвистел первый, воспаряя над флагштоком.

— Но за что?.. За что?.. — протяжно застонал второй, взмахивая руками и как бы карабкаясь к звездам вслед за первым.

— Да все за то же!.. За любовь к простым решениям!..

И первый стал широкой спиралью ввинчиваться в небесный купол, пока не затерялся среди мерцающей звездной россыпи. А второй все продолжал высвистывать какие-то яростные проклятья, карабкаясь вслед за ним по невидимой наклонной плоскости, пока не растаял в широком лунном луче где-то над лесом.

Вслед за этим постепенно угас призрачный голубоватый свет, наполнявший коробчатую внутренность полога и обводивший тела спящих переливающимся лучистым контуром. При этом Норману показалось, что весь разговор между двумя темноглазыми призраками длился не дольше, чем полминуты, что, собственно, никакого особенного разговора и не было, а было лишь легкое потрескивание, какое бывает в сухих зарослях рангоута в предвкушении грозы, и небольшой опаловый шар, плавно покинувший одну мантию и исчезнувший в складках другой.

Но падре впоследствии утверждал, что слышал не только потрескивание, но и довольно жесткую перепалку, в ходе которой первоначальный владелец шара хоть и наскакивал на своего собеседника, возвышая голос до тончайшего писка летучей мыши, но, по-видимому, так ничего и не добился, и потому, утратив свой шар, имевший, по всей видимости, немалую ценность, по косой траектории перевалил через стену форта и исчез над лесом.

Глава вторая

ИСПОВЕДЬ

Если в чем-то падре и командор не противоречили другу другу, так это в том, что все то время, пока шар, подобно опаловому маятнику, раскачивался между двумя туманными собеседниками, их лица невидимыми волнами обдавал тихий, слегка покалывающий кожу холодок. Но как раз об этом, казалось бы, не очень значительном обстоятельстве они оба почему-то старались не вспоминать, а если один невзначай проговаривался, стирая со лба внезапно выступивший пот, то другой тут же делал абсолютно непроницаемое лицо и, глядя мимо виноватых глаз собеседника, вскользь бросал какое-нибудь ничтожное замечание. И еще: после той ночи падре и командор, зачастую вступавшие в перепалку по самым, казалось бы, пустяковым поводам, стали ощущать некое странное, непривычное для обоих чувство родства душ. На деле это порой выражалось в сущей ерунде, вроде просьбы очинить свежую зубочистку или взглянуть на странно изогнутый, тускло поблескивающий над тропой сук, но когда на кончике зубочистки оказывался представитель смертоносной разновидности синего местного муравья, а сук оборачивался роскошным экземпляром Crotalus horridus — полосатого гремучника, оба опять ощущали на лицах волну легкого колкого озноба, который Норман про себя называл «холодком смерти».

И потому сборы в поход к Золотой Излучине происходили при столь полном взаимном согласии, что Норман, несмотря на свое трепетное отношение к лошадям, не возражал и не вмешивался, когда падре, прикинув на гибком тростниковом рычаге вес того или иного тюка, предназначенного для носильщиков, сам распаковывал его и перекладывал что-нибудь в один из лошадиных вьюков.

На том, что во время их отсутствия главным лицом в форте Сафи, названном так по настоянию Нормана, останется Эрних, падре и командор сошлись почти не сговариваясь и даже не помня, кто из них первым назвал его имя.

Сам Эрних воспринял это предложение, высказанное Норманом в его обычной категорической манере, довольно сдержанно.

— Я, конечно, постараюсь сделать все, что от меня зависит, — сказал он, поглядывая на то, как маленький, покрытый песочной шерстью хоминус пытается просунуть лапку в узкое горло глиняного кувшина, — но я не уверен, что в ваше отсутствие гардары не выйдут из повиновения.

— Они всего-навсего люди, — загадочно высказался падре, — толпа, и ей, чтобы выйти из повиновения, надо иметь перед собой хоть какую-то цель, достижение коей могло бы оправдать возможные жертвы…

— О чем вы, святой отец?

— Я так, вообще… — уклончиво ответил падре.

— Они видели тебя в деле, — перебил Норман, — и этого довольно!

— По-моему, если я что и делал, так только мешал им натолкать друг в друга побольше свинцового гороха, — растерянно пробормотал Эрних.

— Браво, мой мальчик! — воскликнул Норман. — Если ты будешь говорить с ними таким языком, а с языком у тебя дела обстоят более чем великолепно, ни одна собака в наше отсутствие даже вякнуть не осмелится…

— А если возникнут проблемы с местной публикой?

— Я полагаю, что с ними ты тоже как-нибудь справишься, — сказал падре.

— К тому же ваши люди научились довольно прилично стрелять, форт укреплен, в бункере пять заложников, так что я почти полностью уверен в том, что проблем здесь не будет, — сказал Норман.

— Так что с Богом, мой мальчик! — воскликнул падре, привычной рукой начертав в воздухе широкий размашистый крест.

Весь их небольшой отряд, куда, кроме Нормана и падре, входили еще двое сухих жилистых гардаров и четверо шечтлей, нанятых за две бутылки огненной воды, уже стоял перед воротами. Но вот по знаку Нормана закрутились рукоятки лебедок, мост со скрипом пополз вниз, перекрывая наполненный мутной водой ров, массивные створки ворот разошлись в стороны, и тяжело нагруженные походной поклажей кони стали один за другим переступать через высокий порог, пригибая холки под пологой бревенчатой аркой, трижды крест-накрест перевязанной железными скобами.

И вот теперь, сплавляясь на плоту по мутным желто-бурым водам реки Онко, которая, согласно составленной со слов пленных шечтлей карте, должна была вынести их к Океану всего в полутора-двух десятках морских миль от форта, Норман с некоторой тревогой представлял себе, что может ждать их при возвращении. Дело было даже не в том, что их долгий и мучительный поход так и не достиг вожделенной Золотой Излучины, в самом существовании которой за пару дней до того как пали кони, сомневался уже и сам падре. Впрочем потом все его сомнения рассеялись. Произошло это от того, что пока Норман и двое гардаров были заняты поиском подходящих стволов для постройки плота, падре утром поднялся чуть выше по течению реки, а возвратившись к вечеру и дождавшись, пока оба гардара уснут, развязал плотный кожаный мешочек и высыпал перед Норманом горку тончайшего золотого песка, перебитого мелкими пористыми самородками.

— Излучина? — недоверчиво спросил Норман, полируя один из самородков о потертый рукав бархатного камзола.

— Нет, — сказал падре, тонкой струйкой пересыпая в ладонях тяжелую золотую пыльцу, — но до нее осталось совсем немного, дня два пути, не больше…

— Почему вы так думаете? — спросил Норман, перебрасывая самородок из руки в руку.

— Я не думаю, я знаю, — спокойно сказал падре, глядя в огонь затухающего костра.

— Что? Как вы сказали? — вскинулся Норман, крепко сжав в кулаке золотой камешек.

— Я не думаю, я — знаю, — отчетливо повторил падре, не отводя от огня тяжелого неподвижного взгляда, — а что вы так встрепенулись, командор?.. Не верите?.. Вам, как всегда, нужны доказательства?..

— Нет-нет, этого вполне достаточно, — поспешно перебил Норман, хлопнув по сморщенному мешочку и выбив из него облачко сверкающей янтарной пыли.

— Так в чем же тогда дело?

— В том, что мне вдруг показалось, что я где-то уже слышал эту фразу…

— Ничего удивительного, — меланхолически отметил падре, — мне иногда приходит в голову мысль, что все ценное и достойное быть произнесенным человеческими устами уже давно сказано при тех или иных обстоятельствах…

— Да-да, — взволнованно прервал его Норман, — и нет ничего нового под луной, и в одну реку нельзя войти дважды, и так далее — слыхали!.. Но я говорю не о человеческих устах, — тихим шепотом добавил он.

— Не о человеческих? — с несколько наигранным интересом переспросил падре. — Это любопытно!.. А о… чьих же в таком случае?..

— Ну, об этих двоих, помните?.. — сбивчиво забормотал Норман. — Там, в лагере, ночью…

— А разве они о чем-то говорили? — подчеркнуто сухо спросил падре.

— Не то чтобы говорили, — заволновался вдруг Норман, — но в то же время как будто и говорили… Во всяком случае, потом я часто вспоминал тех двоих и словно слышал в собственной голове тихий посвистывающий говорок, причем один из них говорил на грубом гардарском, а другой — на изящной латыни, которую я понимал дай Бог на треть…

— Вы слишком много курите в последнее время, командор, — мягко перебил падре, — причем, как я успел заметить, экономя табак, подмешиваете в него изрядные порции всякой всячины, воздействие коей на человеческий мозг может быть весьма неожиданным…

— Оставьте этот лазаретный тон, падре, — с досадой воскликнул Норман, — а то вы еще скажете, что и те двое нам с вами просто пригрезились!.. Вроде тех святых, что являются всяким полоумным кликушам при жатве конопли!

— Нет-нет, Боже упаси! — взмахнул руками падре. — Но в то же время я бы не стал спешить с окончательными выводами относительно природы представшего нам явления…

Норман хотел еще что-то возразить, но, наткнувшись на твердый, непроницаемый взгляд священника, понял, что это бессмысленно. Так что на этом разговор оборвался, и оба легли спать, расстелив на сухом песке между бревнами конские попоны и прикрыв лица несколькими слоями ветхой истрепавшейся кисеи.

— А вы, падре, бывалый человек, — сказал как-то Норман, глядя, как загорелый исхудавший священник ловко управляется с тяжелым кормовым веслом, направляя плот в узкую пологую стремнину посреди речного завала.

— Жизнь всему научит, — сдержанно ответил падре, наваливаясь на грубо стесанный румпель и зорко всматриваясь в прибрежные заросли.

— Похоже, что она нашла в вас способного ученика…

— В этой школе отметок не ставят, командор, — усмехнулся падре, глядя на узкий висячий мостик, концы которого терялись в густых кронах и корявых сучьях по обоим берегам.

— Что это? — спросил Норман, когда плот проскочил стремнину и очутился под плывущим в небе мостом, составленным из коротких жердей, плотно перевязанных лианами.

— Не знаю, — ответил падре, — на карте этот мост не указан…

— Странно, — покачал головой Норман, — до сих пор наш шелковый путеводитель был точен, как память старого ростовщика…

— Я предлагаю пристать к берегу и постараться выяснить, в чем дело, — сказал падре, — потому что слепое блуждание в этих краях равносильно смерти.

Пристать решили чуть ниже по течению, найдя пологий спуск и высмотрев относительно чистое пространство между подмытыми и поваленными ветром деревьями. Когда падре и Норман шестами вогнали плот в тихую, покрытую серебристой ряской заводь, над водой вдруг показалась мохнатая, облепленная то ли водорослями, то ли волосами голова, странно похожая на человеческую. Но едва ошалевший Норман успел выхватить из-за пояса пистолет, как голова скрылась, а по мелкой ряске со страшной силой хлопнул раздвоенный чешуйчатый хвост, погнав навстречу плоту крупную шелестящую волну.

— Что за чертовщина!.. — дрожащими губами выругался Норман, заталкивая за кушак граненый ствол пистолета.

— Я полагаю, что это одна из жертв хапалемура, — спокойно сказал падре, — постепенное перерождение в результате укуса и последующего действия ферментов, занесенных с кровью предыдущей жертвы…

— Да, припоминаю, вы говорили, — пробормотал Норман, — но я не мог себе представить, что это так ужасно…

— Этому существу, я думаю, уже все равно, оно вполне приспособилось к жизни в воде, и это спасло его от неминуемой гибели, обычно настигающей жертвы такого кровосмешения на самых ранних стадиях перерождения… — продолжал объяснять падре, перескочив на упавший в воду ствол и затягивая узел швартового вокруг толстого корявого сука. — И если я о чем-то сожалею, то лишь о том, что мы не смогли добыть этот великолепный экземпляр!..

— Как?!. — воскликнул Норман. — Вам жаль, что я не успел сгоряча всадить пулю в это, быть может, единственное в своем роде существо?..

— Оно все равно погибнет, не оставив потомства… — сказал падре.

— И слава тебе Господи!.. Слава тебе, Господи!.. — согласно забормотали оба гардара, сидя посреди плота и мелкими щепотками крестя неподвижную воду и влажный сумеречный воздух.

— Нам, к сожалению, все равно никто не поверит, — продолжал падре, когда они с Норманом ненадолго покинули плот, оставив его на попечение своих до смерти перепуганных спутников.

— Даже если мы все трое согласно заявим, что вместе с вами наблюдали это необычное существо?.. — спросил Норман.

— Где заявим?.. Кому заявим? — с грустной усмешкой перебил падре. — О, если бы вы знали, сколько подобных свидетельств мне приходилось выслушивать по долгу службы!.. Кого мне только не описывали: сладкоголосых сирен, морских ангелов, сутками парящих над мачтами блуждающих кораблей и бросающих умирающим морякам горсти небесной манны… Мне даже показывали весьма искусно записанные партитуры и давали пробовать солоноватые белесые крупинки…

— Это ли не доказательства! — с жаром воскликнул Норман.

— Доказательства?!. — весело рассмеялся падре. — Вот уж не думал, что вас можно так просто обвести вокруг пальца, командор!..

— Но откуда могла взяться нотная запись?.. И манна?..

— Вот-вот, командор, — опять загрустил падре, — мы задавались теми же вопросами, но, в отличие от вас, ломали не собственные головы, а кости вдохновенных очевидцев, вздернув их на дыбу и подвигая к истине при помощи таких веских аргументов, как…

— Я знаком с этими аргументами, — сухо перебил Норман.

— И вскоре выяснялось, что автором партитур был не кто иной, как корабельный кок, он же бывший скрипач, вышвырнутый из дворцового оркестра за пьянство и подобранный капитаном корабля в портовом кабаке…

— Он же пек манну на медном противне, — подхватил Норман, — так, святой отец?..

— Ну так, так! — огрызнулся падре, подбирая полы сутаны и перебираясь через поваленный ствол. Перед ним была огромная лохматая куча нарубленных веток, покрытых бурыми стружками недавно увядших листьев.

— Командор, — негромко бросил он через плечо, — кажется, загадка разрешилась…

— О чем вы? — буркнул Норман. — О манне?..

— Мост, — коротко сказал падре, срывая с ближайшей ветки скрученный лист и разминая его между ладонями, — он переброшен через реку не далее чем неделю назад…

— Кем?..

— А это мы сейчас попробуем определить, — пробормотал падре, обходя кучу преющего хвороста и внимательно вглядываясь в бурый рисунок опавших листьев, плотным ковром покрывающих землю.

— Идя по тропе, они скорее всего ступали след в след, — продолжал он, наклоняясь к земле и поднимая переломленный сучок, — но во время работы перемещались беспорядочно… Один… Еще один… Вот эту кучу сложили трое, возможно, рабы, но если и так, то весь отряд был невелик, человек десять — двенадцать…

— А… доказательства? — усмехнулся Норман.

— Сейчас найдем и доказательства, — проворчал падре, поднимаясь по пологому откосу и хватаясь руками за тонкие, расщепленные топорами пеньки. Отыскав среди трухлявой лесной подстилки несколько характерных овальных вмятин, падре жестом подозвал Нормана, а когда тот приблизился, осторожно снял пальцами слой трухи и показал ему след босой человеческой ступни, глубоко впечатанный во влажную глину. По направлению следа было ясно, что человек, оставивший его, двигался в сторону форта.

— А теперь попробуем определить, сколько же их все-таки здесь прошло, хотя бы примерно, — сказал падре, стаскивая тяжелые, подбитые гвоздями башмаки. Оставшись босиком, он сделал несколько размеренных шагов по лесной подстилке рядом с едва различимыми вмятинами неизвестных путников, а затем сгреб труху с одного из своих следов и, подозвав Нормана, показал ему плоский, едва пропечатанный оттиск своей ступни.

— Все ясно, — сказал тот, едва взглянув на отпечаток, — их, должно быть, было не меньше дюжины… Но зачем они тогда наводили мост? Неужели нельзя было переправиться каким-нибудь более простым способом?..

— Для того чтобы это выяснить, надо прежде всего понять, кто они, — сказал падре. — Остатки разбитого племени? Дружина, отправленная за сбором установленной дани? Маленький купеческий караван?..

— Посольство…

— Все возможно, — подхватил падре, разбрасывая охапку гнилых листьев над отпечатком своей ступни, — но я бы не стал сейчас тратить время на все эти уточнения, а постарался как можно скорее добраться до форта…

— Полагаете, что там мы все выясним наверняка?

— Я в этом почти не сомневаюсь, командор, — сказал падре.

Вернувшись на плот, они уверили гардаров в том, что река, по которой они сплавляются, вне всякого сомнения, вынесет плот к Океану неподалеку от форта, и, выпив по маленькому тростниковому стаканчику рома из походного бочонка, тронулись дальше, стараясь держаться ближе к середине реки.

— И все-таки, падре, мне хотелось бы кое-что уточнить, — сказал Норман во время одной из ночевок, — представленные вами рекомендации с самого начала вызвали у меня некоторые сомнения…

— Какие сомнения, командор? — удивился священник, глядя на Нормана поверх ярко полыхающего костра. — Вы разве не помните, чья подпись стояла на моих бумагах, какие печати…

— Нет-нет, — поспешно перебил Норман, — дело не в подписях и не в печатях, при всем том что даже если они и подделаны, то качество этой работы выше всяких похвал…

— Вы забываетесь, любезный! — сухо заметил падре, оглянувшись на спящих гардаров. — Как вам вообще могла прийти в голову подобная мысль?..

— Ах, простите, ваше преподобие, — тихо засмеялся Норман, — привычка!.. Сквернейшая привычка все запоминать и ничего не брать на веру!.. Держу про запас всякую мелочь, всякий сор, который любой порядочный человек давным-давно вымел бы из головы поганой метлой… Вот, в частности, правая дужка буквы «О», выходит у его высокопреподобия всегда как бы несколько полнее, отчего весь росчерк слегка подтягивается и смотрится чуть увереннее. Зачем, скажите, порядочному человеку помнить о такой ерунде?..

— Это что, допрос?..

— Боже упаси! — замахал руками Норман. — Игра, всего-навсего игра воображения под названием «А что, если на самом деле все не так, как тебе вкручивают?» И дело вовсе не в каких-то там нажимах на плохо очиненное, вырванное из правого крыла перо, нет… Просто ваши рекомендации отличались некоторой, я бы сказал, скупостью и расплывчатостью представленной в них информации… Слишком общая картина… Пейзаж… С птичьего полета… Понимаете, о чем я говорю?..

— Может — да, может — нет, — уклончиво ответил падре, — но я не понимаю другого: зачем вы это говорите?

— Зачем? — воскликнул Норман, вытягивая из костра тлеющий сучок и раскуривая трубку. — Так, любопытство, бессонница… Не более того, святой отец, не более того!..

— Жалуетесь на память, — задумчиво проговорил падре, носком башмака подталкивая в костер откатившуюся головешку, — напрасно… Вы еще не знаете, как людей лишают памяти, как заставляют забыть обо всем, кроме мучительной боли, пронизывающей весь мозг от темени до затылочного позвонка… Как человека обривают наголо и натягивают ему на голову сырой, покрытый кровавыми колтунами скальп, снятый с убитого в схватке товарища… Впрочем, все это было так давно, что порой мне начинает казаться, что это не мое прошлое, а всего лишь длинный цветной сон, когда-то приснившийся мне в монастырской келье: Совет труверов на ветреном каменистом островке под стук лодейных днищ о скользкие прибрежные валуны, бородатый клингер, долотом выбивающий на скале решение об изгнании, прямые паруса, один за другим ныряющие за ослепительно белую черту горизонта — одна картина, за ней другая, потом третья… Я месяц питался одним мхом и сырыми моллюсками, ползая среди водорослей в полосе отлива и разбивая камнем найденные раковины. Порой удавалось поймать маленького краба, рыбку, морскую звезду, а один раз, после урагана, я нашел в камнях мертвую чайку, чье мясо было жестким, как ивовая кора, и страшно воняло рыбой… Но тем же ураганом к островку прибило ладью с такими же бедолагами, как я. Никакой вины за ними не было, если не считать виной позднее рождение, — младшие сыновья, оставшиеся без земельного надела!.. Им, впрочем, повезло больше, чем мне: община построила им большую ладью, дала старые сети и кое-какое оружие. Вначале они как будто не хотели меня брать, и даже отошли вечером подальше от берега, чтобы за ночь выспаться и уже утром решить, что со мной делать, но, когда я в темноте вплавь добрался до ладьи, по якорному канату вскарабкался на борт и придушил уснувшего караульного, они приняли меня к себе. Мы снялись с якоря и поплыли куда глаза глядят, а глаза глядели на солнце в его верхней точке, и руки сами собой направляли ладью так, чтобы вырубленная на ее носу голова дракона все время, даже когда солнце заваливалось за выпуклую дугу горизонта, смотрела своими пустыми деревянными гляделками в эту самую точку… Что влекло нас туда, я не знаю, но мы все плыли и плыли, приставая к безлюдным берегам и островкам, пока не вошли в широкую спокойную реку, по берегам которой кое-где виднелись темные, крытые камышом срубы. В них обитали желтоволосые низкорослые люди с плоскими мутноглазыми лицами. С виду они казались вялыми и медлительными, но, когда я увидел, как один из них ножом зарезал медведя, разорявшего пчелиную борть, я понял, что внешность бывает обманчива. А когда они не захотели даром отдать часть своих запасов, нам пришлось взяться за мечи и копья, и это была одна из самых кровавых и жестоких схваток, в которых мне приходилось участвовать… После того как мои новые товарищи увидели меня в деле, они избрали меня рорегом, что на их диалекте означало «сайкол». Эти парни были славными гребцами и морскими охотниками, ходившими с гарпунами даже на китов, но ремесло воина требует других навыков, и потому мне пришлось на целых полгода прервать наше плавание, разбить лагерь в лесу неподалеку от берега и заняться обучением своего маленького отряда. Дело, правда, продвигалось столь успешно, что когда по прошествии этого срока из-за утеса показалась целая речная флотилия, состоявшая из пяти широких плоскодонных парусников, приспособленных исключительно для речных передвижений, наша ладья подрезала нос флагманскому кораблю, а мои парни в мгновение ока облепили его правый борт и перебили полкоманды тяжелыми сучковатыми дубинами. Мы могли, разумеется, закрепить этот успех, воспользовавшись растерянностью противника, но я решил не горячиться и, взяв в заложники предводителей похода, приказал остальным кораблям пристать к противоположному берегу. Заложники держались довольно спокойно, полагая, что мы не станем ввязываться в большую свару, а просто потребуем выкуп, но когда я, как мог, объяснил им, что мы хотим добраться до тех благословенных земель, что лежат под самым солнцем, необыкновенно оживились и даже как будто обрадовались. Их ответ был такой: мы плывем как раз туда, куда вы стремитесь, а потому согласны не только показать вам путь, но и принять вас на службу и платить каждому по его заслугам. Я никогда не охранял караваны, но мой старший брат, подчинившийся решению Совета, рассказывал мне, что это дело довольно прибыльное, но чреватое всякими неожиданностями и даже прямыми подлостями, такими, скажем, как продажа в рабство по прибытии на место. Но выбора у нас не было, и если я и не сразу дал свое согласие, отложив окончательный ответ до утра, то это было не более чем тактическая уловка. Мне хотелось понять, насколько они спешат, и когда наутро предводители выставили перед каждым из моих молодцев по столбику серебра, а мне преподнесли меч, выкованный из железного бруска, три сотни лет пролежавшего в болоте, я понял, что мы нужны им не меньше, чем они нам. Правда, мои парни больше понаслышке знали о том, что на свете существует такая штука, как деньги, но, когда к вечеру караванные купцы выманили у них все серебро в обмен на вышитые холщовые рубахи и наручные браслеты из полированной меди, они быстро сообразили, что к чему, и с тех пор только и ждали, когда в борт воткнется оперенная стрела каких-нибудь береговых кочевников, кормящихся грабежом и разбоем. И надо сказать, что скучать подолгу нам не приходилось: были и стрелы, и бревенчатые завалы среди каменных клыков, рвущих зеленоватую стремнину в кипящие пенистые клочья, когда нам приходилось вынимать мачты из гнезд и на валках перетаскивать наши суда по берегу, отбиваясь от бешеных наскоков лесных разбойников. После порогов река замедлила свой бег и с каждым днем стала все дальше и дальше разводить по сторонам свои угрюмые лесистые берега. И вот как-то после полудня мы увидели впереди ослепительно белые стены и башни.

— Что это? — спросил я у одного из купцов.

— Город Кенинг, — ответил он.

— Должен вам сказать, командор, — продолжал падре, подбрасывая в огонь подобранные под ногами сучья, — что такой красоты мне не приходилось видеть никогда: я привык к жилищам, сложенным из грубых замшелых валунов, к бревенчатым срубам с низкими закопченными потолками, но здесь стены домов сияли холодной снежной белизной, а улицы были вымощены столь ровно стесанными и пригнанными друг к другу бревнами, что даже дождевые потоки не просачивались сквозь мостовые, а стекали в канавы по специальным желобам. Впрочем, не буду утомлять вас подробными описаниями всего нашего путешествия, скажу лишь, что оно едва не окончилось в полном соответствии с предупреждениями моего старшего брата. Нас не продали, но при расчете попытались надуть, а когда самые горячие из моих парней стали хвататься за мечи, в дело вмешалась городская стража, схватка с коей, даже в случае удачного исхода, не сулила нам ничего, кроме неприятностей, причем весьма крупных. К тому же дело происходило уже совсем в другом городе, за большим теплым морем, где жаркое солнце в полдень сияло над нашими выгоревшими головами и порой гвоздило по макушкам, словно огненная булава Хогста. Бежать нам было некуда, и потому, когда деньги стали подходить к концу, я стал искать хоть какую-нибудь работу для всех нас. И нашел. Мы поступили в войско местного правителя, погрузились на одну из ладей и отправились разорять поселения каких-то заморских кочевников. Не могу сказать, чтобы эта работа была мне по душе, да и моим парням сперва претило воевать с беззащитными женщинами, детьми и стариками. Но вскоре они вошли во вкус, особенно в отношении женщин, да и ваш покорный слуга далеко не всегда хранил целомудрие, хоть и каялся потом перед неким светлым и всепрощающим божеством, чей золотокупольный храм ему довелось посетить в белокаменном городе на речных холмах.

Здесь падре на мгновение прервал свой рассказ и несколько раз размашисто перекрестился, едва касаясь щепотью морщинистого лба и вылинявшей сутаны на плечах.

— Но терпение этого всепрощающего, как мне сказали в храме, божества оказалось небезграничным. Одному юноше удалось в ночи пробраться среди наших костров, увести коня, уйти от погони и затеряться в степи. Когда погоня возвратилась ни с чем, наши вожди, знавшие силу кочевников не понаслышке, тут же отдали приказ сворачивать походные шатры и отходить к морю, бросая все, что может замедлить отступление. Страх расстаться с награбленным оказался сильнее страха перед возмездием, но, когда на второе утро идущие в хвосте нашей орды заметили, как над горизонтом стала быстро расти густая темная травка из оперенных разноцветными вымпелами пик, было уже поздно. Передовой отряд кочевников настиг нас еще до полудня, и их конные лучники стали издалека осыпать наш караван длинными, благородно посвистывающими при подлете стрелами. Наши кожаные щиты, кольчуги и конические железные шлемы хорошо выдерживали высокий навесной удар такой стрелы, но когда легкие всадники рассеялись, освободив пространство для конных арбалетчиков, в нас стремительно полетели страшные короткие стрелки, пробивавшие за раз не только щит и кольчугу, но и пленника, точнее пленницу, если кому-то приходила в голову подлая мысль прятаться от смерти, подставляя ей другого человека. Тех же, кто в отчаянии давал шпоры коню и гнал его на беспощадных стрелков, подпускали совсем близко, а потом либо расстреливали в упор, либо со смехом сдергивали с седла хлестким ударом кнута и, взяв в кольцо, добивали плетями, как собаку.

— Их можно понять, — сказал Норман, щелчком выбивая из погасшей трубки горстку золы.

— Понять? — усмехнулся падре. — Мне странно слышать это от вас, мой командор. Впрочем, иногда война, а в особенности большая битва, представляется мне столкновением беспорядочных толп, сошедших с ума от страха и отчаяния, так что говорить здесь о каком-то понимании, я думаю, не приходится…

— Я придерживаюсь иной точки зрения, — сказал Норман.

— Быть может, оттого, что вас никогда не зарывали в горячий песок по самый подбородок, натянув на обритую голову кожу, содранную с головы павшего в бою товарища.

— Неприятно, должно быть…

— Да, особенно когда тебе показывают, в какую скотину превращается человек примерно через год после этой процедуры: глаза мутные, выкаченные, по подбородку стекают липкие слюни, все тело в язвах, наполненных клубками тонких белых червей, — труп, каким-то чудом еще не распавшийся на куски гниющего мяса! И эта тварь еще двигается, еще жрет всякие отбросы, размазывая по лицу мутные потеки конского навоза…

— Прекратите, падре, — брезгливо перебил Норман, — меня мутит…

— Ох-ох! — усмехнулся тот. — Какие мы нежные!.. Шучу. Н-да, на чем мы остановились?..

— Дальше, — буркнул Норман, — нечего на этом останавливаться!..

— Да-да, конечно, — сказал падре, — но я хотел бы еще добавить, что все это было сделано с глубоким, хоть и зверским умыслом. Впрочем, слово «зверский» здесь не совсем к месту. Зверь просто убивает и съедает, потому что голоден. А человек превращает в скотину себе подобного, чтобы не просто заставить его работать на себя, но и не допустить никаких протестов и возмущения. Ведь в насквозь проросшем собственными волосами мозгу не может зародиться вообще никакой мысли; он ничего не помнит, ничего не желает, кроме как насосаться пойлом из вонючего корыта и иногда совокупиться с такой же теплокровной жабой в женском обличье!..

— А потом дети, да?.. Такие же маленькие ублюдки?..

— Нет, командор! — воскликнул падре. — Представьте себе — нет!.. На моих глазах одна такая самка вылезла из ямы, где они все мешали глину для обмазки коптильни, отползла в мелкие колючие кустики и родила отличного крепкого мальчишку, которого тут же подхватили и унесли жены нашего хозяина…

— Младенцы все одинаковы, — скептически заметил Норман.

— Ошибаетесь, командор, — возразил падре, — в нашем племени здоровье новорожденного определяли по первому крику, и, если крик был слаб, младенца отнимали от матери, оплетали кусками старой сети и топили в море, чтобы наши собаки не нашли его и не узнали вкуса человеческой плоти и крови…

— А что они делали с новорожденными детьми уродов?

— По-видимому, выкармливали, а затем воспитывали по своим обычаям и принимали в свой род. Я видел нескольких взрослых юношей и девушек, чья внешность указывала на иное происхождение.

— Но как же вам удалось избежать этой скотской участи, падре?

— Благодаря женщине, командор, женщине, которая раз в сутки, ночью, пробиралась ко мне, стягивала с моего раскаленного черепа подсыхающий скальп и смазывала мне голову жидким пахучим маслом. Иногда ей даже удавалось слегка подбрить маленьким кинжальчиком отрастающие волосы, и лишь поэтому они не направили свой рост внутрь моей черепной коробки…

— Она была красива?

— Я видел ее только ночью, но и в слабом рассеянном свете звезд она представлялась мне небесным созданием, приносящим облегчение моей измученной, пылающей жаром голове, зажатой между двумя деревянными колодками… К тому же ее лицо до самых глаз закрывала густая черная кисея, но, присмотревшись, я заметил, что ее глаза отличаются от глаз местных уроженок и цветом, и величиной, отметил длинные светлые ресницы, тонкие брови, разлетающиеся к вискам изящными росчерками ласточкиных крыльев, высокий бледный лоб — все это говорило об иноземном происхождении моей великодушной избавительницы.

— Потрясающе, падре! — воскликнул Норман.

— Но самая большая трудность была еще впереди, — продолжал священник, — и заключалась она в том, что мне надо было прикидываться таким же дегенератом, как мои бывшие товарищи, чьи полубезумные, облепленные волосяной коростой головы торчали из колодок по обеим сторонам от моей полузасыпанной песком и моими собственными испражнениями ямы… И я старался изо всех сил: закатывал глаза, хрипел, что-то бормотал и выкрикивал, искусно подражая воплям из соседних ям, и даже хлебал вонючую жижу из деревянной миски, укрепленной в развилке перед моим лицом и опрокидывающейся мне в рот при малейшей попытке пошевелиться…

— Это ужасно… — брезгливо поморщился Норман.

— Согласен, но другого выхода у нас не было. Я говорю: у нас, потому что мы с моей избавительницей в какой-то миг вдруг без всяких слов поняли друг друга и решились вместе бежать из этого песчаного ада. План был прост, но требовал от меня страшной, почти нечеловеческой выдержки: я должен был до конца сыграть свою роль — роль человека, постепенно теряющего разум, память, чувства и превращающегося из подобия Божьего в безмозглую одичавшую тварь, вроде той, что нынче явилась нам со дна речного омута. Главная трудность здесь заключалась даже не в том, чтобы одолеть брезгливость, — это как раз происходит довольно быстро, можете мне поверить, — а в том, чтобы обмануть местного шамана, порой проверяющего степень деградации пленников весьма грубыми и простыми, но достаточно эффективными методами: раскаленные иглы в ноздри, горящие угольки на темя — и при этом я должен был не просто терпеть этот кошмар, но и делать вид, что это всего лишь слабая щекотка, не более!.. Скажу вам больше: все картины ада, сотворенного дьяволом для вечных мук непрощенных грешников не идут ни в какое сравнение с теми адскими муками, которым один человек может подвергнуть другого человека — и за что?.. Ну мы, положим, были наказаны за дело, но среди даунтов — так называли этих дебилов по снятии колодок и отправке на работы — были наверняка и самые обычные пленники, по тем или иным причинам не проданные в цивилизованное человеческое рабство. Итак — за что? Неужели просто за то, что они были иные, другие, не такие как те, кто забил их в колодки?..

— Не знаю, — передернул плечами Норман, — мне как-то не приходили в голову подобные вопросы…

— Еще бы, — усмехнулся падре, толстой веткой помешивая в кострище алые переливающиеся угли, — вы убивали, потому что у вас не было иного выхода, кроме как поменяться местами с будущим покойником, да?..

— Да, именно так! — воскликнул Норман. — Но я никогда не стрелял в спину, не прятал под ногтем пузырек с ядом и не смазывал отравой кончик своего клинка…

— Верю! — подхватил падре. — Но не об этом речь… Мы бежали через двадцать девять дней после того, как с меня сняли колодки и мои ноги немного окрепли после полугодового неподвижного стояния в яме. Я, конечно, все время шевелил ими, чтобы поддерживать мышцы в должном тонусе, но в то же время не слишком перемешивать песок на дне ямы, ибо это могло быть истолковано моими тюремщиками как остаточные проблески некой более сложной жизни, нежели та, до которой они стремились довести даунтов… Кроме того, само бегство требовало серьезной подготовки: маршрут, еда — сами знаете…

— Бегали, знаем, — кивнул Норман.

— Этим всем занималась Хельда, — продолжал падре, — хозяин — туй, по-местному, — был стар, и если и призывал женщин на свою широкую, расшитую шелком и золотом тахту, то лишь затем, чтобы они в холодные ночи согревали его дряхлеющее, остывающее, как у степного ящера, тело… К тому же он был подслеповат, глуховат, и потому Хельде без всяких подозрений удавалось за нитку бисера подложить ему в постель любую из его полутора сотен наложниц, разумеется, кроме совсем одряхлевших морщинистых старух на тот случай, если повелителя одолеют воспоминания и он от бессонницы вздумает немного поблудить своими подагрическими ручонками… Оставались еще евнухи, стража, но с ними Хельда рассчитывалась по их потребностям и возможностям, и я не виню ее за это, тем более что за две ночи до нашего бегства она так уморила стражей винного погреба, что те даже и не заметили, как она проникла в хранилище и подмешала сонный порошок в несколько кувшинов, очередь до которых должна была дойти в ближайшее время. И потому в ночь побега весь улус был охвачен таким глубоким сном, что нам с Хельдой удалось не только незамеченными выбраться за его пределы, но и увести двух старых кляч, выщипывавших жесткую травку на истоптанном копытами выгоне. Уйти на этих одрах далеко нам, конечно, не удалось, но мне это было уже и не нужно. Сальная колодка не сжимала мою шею, не давила на плечи, мои руки и ноги были свободны, и этого было довольно, чтобы достойно встретить посланную за нами погоню. Да и какая это была погоня: три всадника на низкорослых мохнатых лошаденках, решивших, видно, издалека утыкать стрелами вонючего, но слишком резвого даунта, а потом вознаградить себя за труды, позабавившись с Хельдой. Я успел подумать обо всем этом, едва заметив на горизонте три черные точки, окруженные размытыми коконами сухой степной пыли. Далее все шло так, как я и рассчитывал: настигающий топот копыт, всхлипывающий посвист подлетающей стрелы… В последний миг я резко отклонился вбок, а когда стрела навылет пробила шею моего коня, рухнул вместе с ним и неподвижно затаился за его тушей, все еще перебиравшей в воздухе сбитыми неподкованными копытами. Ждать пришлось недолго, какие-то минуты, достаточные для того, чтобы лучник спешился и подскочил к моему издыхающему коню, выдергивая из-за пояса длинный охотничий нож для прикалывания крупной дичи. Я не знаю, зачем он это сделал: хотел ли завладеть конской шкурой, уступив очередь к Хельде своим товарищам? приколоть меня, заметив хоть ничтожные признаки жизни в моем иссохшем, изрубленном плетьми надсмотрщиков теле? — не знаю. Но стоило лучнику приблизиться и наклониться, как я изогнулся, выбросил вверх обе ноги и, захватив лодыжками его шею, рывком переломил ему шейные позвонки. Двое других ничего не заметили, увлеченные даже не погоней, а скорее игрой с заведомо обреченной жертвой, то настигая и подхлестывая кнутами измученную клячу Хельды, то нарочито отставая и вдруг вихрями налетая с обеих сторон и короткими дротиками срывая с всадницы клочки разноцветных одежд и нашитые на них монетки. Оба были настолько опьянены этой игрой и предвкушением сладости безнаказанного наслаждения, что когда один из них вдруг на всем скаку раскинул руки и стал заваливаться набок, уронив под копыта лошади свой дротик с клочком шелка на острие, другой даже не придержал коня и лишь расхохотался, приняв мгновенную смерть приятеля за ловкую и удачную шутку. Впрочем, смеялся он недолго. Не успел я достать из колчана вторую стрелу, чтобы на всем скаку вогнать ее в расшитый халат между лопатками последнего преследователя, как его рука вдруг выпустила кнутовище, а сам всадник скрючился в седле и свалился в пыль вместе со своим конем, запутавшимся в петлях длинного прочного кнута. Когда я на косматой лошаденке подскакал к Хельде, ее загнанная кляча шумно хрипела и тяжело вздымала темные от пота бока, а сама всадница старалась привести в порядок истерзанные в клочья одеяния. Я кое-как, где жестами, где звуками, дал ей понять, что теперь она может сменить не только одежду, но и коня, и вскоре, облачившись в халаты наших преследователей и оседлав их коней, мы тронулись дальше. Когда мы расположились на первый ночлег и разожгли костер, мне в голову полезли всякие игривые фантазии, но Хельда, уже откинувшая с лица черную кисею, по-видимому, не склонна была поощрять их. К тому же той жалкой влаги, что оставалась в кожаных поясных флягах наших преследователей едва хватило на утоление жажды, а о том, чтобы смыть с меня вонючую полугодовую коросту, оставалось лишь мечтать. Кроме того, моя прекрасная спутница не расставалась с изящным небольшим кинжальчиком, уже вкусившим распаленной похотливым воображением крови последнего из наших преследователей, но это как раз меня бы не остановило. Стреножив с помощью пояса халата копыта своего жеребца, Хельда вернулась к костру, распахнула халат и, слегка надрезав кинжальчиком кожу на груди, передала клинок мне и жестом приказала сделать то же самое. Остальное было понятно без всяких слов: смешав нашу кровь, мы стали братом и сестрой и безмолвно поклялись перед затухающим костром умереть в один и тот же день, что бы с нами ни случилось…

— Выходит, она до сих пор жива? — спросил Норман.

— Хельда?.. Да, конечно… — рассеянно ответил падре. — Она в монастыре: послушница, монашка, настоятельница — весь земной путь к вратам небесной обители…

— А вы…

— Хотите знать, почему я здесь? — перебил падре. — Я постараюсь до рассвета удовлетворить ваше любопытство, выстроив возносящийся к небесам храм духа из воспоминаний о странствиях души… Храм, быть может, и не выйдет, но время все-таки пройдет, и надеюсь, не впустую…

— Моралите? — усмехнулся Норман.

— Боже упаси!.. Все было совсем иначе: восемнадцать дней и ночей по выгоревшей от солнца и пожаров степи… Кровные брат и сестра, едва понимающие язык друг друга и по большей части разговаривающие глазами и жестами… Кровавые круги перед глазами. Мозг плавится и кипит под раскаленной крышкой черепа. А впереди все время блестит вода, много воды, озеро, море, океан — но, когда ты приближаешься, все это влажное великолепие внезапно каменеет, обращаясь в гигантскую соляную чашу, покрытую сетью глубоких извилистых трещин. И потому когда перед твоими глазами вдруг возникает туманная фигура в ослепительно белом плаще, откидывает остроконечный капюшон и, устремив в самое дно твоей измученной души темный неподвижный взор продолговатых глаз, опрокидывает над тобой чашу с прохладной живительной влагой, ты из последних сил шепчешь: благодарю тебя, милосердная избавительница!..

Падре умолк и посмотрел на Нормана долгим пристальным взглядом, словно прикидывая, стоит ли продолжать свой рассказ. Некоторое время они не мигая смотрели в глаза друг другу, потом Норман перевел взгляд на огромную ночную бабочку, мазнувшую его по щеке шелковистым чешуйчатым крылом и удалившуюся в предрассветную мглу.

— Не верите? — сухо спросил падре. — Что ж, я был готов к этому, точнее, мы оба — я и Хельда — были готовы к тому, что нам никто не поверит… Мы даже договорились, что никогда никому не расскажем о том, что с нами было! И договорились уже не на пальцах, не при помощи мычащих нечленораздельных звуков, мало похожих на человеческую речь, нет: мы — заговорили! Точнее, мы вдруг услышали и поняли друг друга так ясно, словно были вскормлены одной матерью… Голод, жажда, усталость внезапно исчезли, и наши тела вдруг обрели такую силу и легкость, какая бывает лишь после долгого и спокойного сна. Но чудесное видение не пропало, а лишь отодвинулось и воспарило над потрескавшимся дном огромной соляной чаши, прикрыв капюшоном бледный вытянутый лик…

Падре замолк и прикрыл глаза, словно далекое видение вновь поразило его своим ослепительным величием.

— Я верю вам, святой отец, — чуть слышно прошептал Норман.

— Да-да, — подхватил падре, очнувшись от мгновенного забытья, — верите, потому что сами видели, а если бы — нет?.. Я, быть может, потому и рассказал все это вам, потому что мы с вами вместе видели это!..

— А дальше?.. — спросил Норман внезапно пересохшими губами.

— Мы полетели… — сказал падре, откинув капюшон и посмотрев на светлеющее от далекой зари небо, — над нами вдруг зависло нечто похожее на плотное вытянутое облако, напоминающее по форме огромный камень-голыш, так резво скачущий по воде после сильного броска озорного мальчишки. Оно опустилось совсем низко и словно вобрало нас в свои прохладные недра. Но прежде чем исчезнуть в этом облаке, я оглянулся вниз и увидел, что оно не отбрасывает тени…

— Вам было страшно?

— Не знаю… Не помню… Но скорее нет, чем да… Наверное, в какой-то миг мне стало немного не по себе от столь резкой перемены декораций, но я поднял глаза и, встретив твердый взгляд зеленых глаз Хельды — а у нее были удивительные глаза, зеленые с рыжими крапинами, — я устыдился собственной слабости и воспрял духом…

— И что было… дальше?

— Мы вознеслись высоко над землей, так высоко, что небо над нами внезапно сгустилось и потемнело, а звезды сделались крупными, как вишни, и чистыми, как бриллианты в короне императора… Земля осталась далеко внизу, и предстала перед нашими глазами в виде выпуклой отполированной линзы, изготовленной из огромного голубого карбункула, перебитого мощными вкраплениями и прожилками кварца, агата, опала, нефрита, аметиста… Я чуть было не принял это видение за предсмертный мираж, потому что один раз слышал нечто подобное от товарища, навылет пораженного копьем в грудь, побледневшего и похолодевшего от потери крови, но вдруг вынырнувшего из полутрупного забытья и из последних сил поведавшего мне о белых призраках, подхвативших его под руки и вознесших на страшную, гибельную высоту… Я чувствовал, что умираю, но эта смерть была совсем не страшна, в ней было нечто, превосходящее всякое человеческое воображение, всю привычную меру физических и духовных чувств, я как бы умирал, но в то же время как бы вновь рождался в ином, доселе неведомом мне мире, откуда мою прошлую жизнь можно было окинуть одним взглядом!.. О, что это была за жизнь, командор!.. Сплошной кошмар: кровь, своя и чужая, муки, страдания, боль, темный змеиный клубок страстей, в котором уже невозможно разобрать, где чья голова и чей хвост!.. И все это выло, вопило, рыдало, хохотало сумасшедшим смехом, язвя самое себя, — и все это был я сам… Я вдруг ощутил чьи-то горячие пальцы на своих веках и словно прозрел от их прикосновения: если до этого жизнь человеческая порой представлялась мне горящей лучиной, зажженной в темной пещере неведомым божеством и тут же брошенной за ненадобностью в недвижное черное зеркало подземного озера, то теперь я понял, что это всего лишь краткое мучительное блуждание во мраке среди себе подобных, не отличающих небесного света от болотных огней и принимающих вопли площадного глашатая за чистый зов божества!..

Падре умолк и зябко поежился, втянув голову в плечи и накинув капюшон на начинающую зарастать волосами макушку.

— Зов божества… зов божества… — забормотал он, задумчиво покачиваясь и перебирая в пальцах смуглые ореховые четки. — Мы слышали его… Я говорю: мы — я и Хельда… Ее рука на моем плече, легкое прикосновение тонких и сильных пальцев, и голос, идущий отовсюду, трубный глас…

Падре вдруг резко выпрямился, откинул капюшон и, выбросив над еле тлеющими углями сухую жесткую ладонь, медленно и торжественно произнес, глядя куда-то поверх головы Нормана лихорадочно сверкающими глазами:

— Он придет, и вы не узнаете Его!.. Он будет говорить, и вы не услышите!.. Он будет делать, и вы не увидите!.. Горе!.. Горе не принявшим Его…

Падре набрал в грудь воздуху, как бы собираясь говорить дальше, но вдруг осекся на полувздохе, бессильно опустился на поваленный ствол, уронил голову на грудь и обхватил себя за плечи, стараясь унять мелкую дрожь, внезапно охватившую все его тело.

— Так вы думаете, Эрних и есть… тот самый?.. — осторожно заговорил Норман.

— Не знаю… — прошептал священник, быстро оглянувшись на спящих под кустом гардаров. — Ничего не знаю… Молчу… Никто не знает, когда придет срок и что будет тогда, когда Он придет…

— А что было… потом?..

— Тьма! — мгновенно отозвался падре, вскинув голову.

— И… надолго?

— Не знаю!.. Миг?.. Столетие?.. Мы были в Вечности, командор…

— Ах да, конечно… — прошептал Норман, дрожащими пальцами заталкивая в трубку сухой и ломкий растительный мусор. — Все слова, слова, а тут совсем другое дело…

— Потом мы лежали под скалой на берегу лесного озера, — вновь заговорил падре, — во рту у меня почему-то горело, и, когда я попросил пить, Хельда спустилась к озеру и принесла пригоршню воды… Вдруг издалека стал приближаться топот копыт, и из-за скалы появились всадники в белых одеждах с алыми крестами на груди и спине… Они молча окружили нас, подняли, посадили на конские крупы и по извилистой каменистой тропке доставили в мрачный замок на вершине скалы. Когда нас привели к хозяину замка, я сказал, что Хельда моя жена…

— Это правда? — спросил он, повернув к ней бледное, пересеченное рваным шрамом лицо.

— Да, — сказала она.

По его знаку нас отвели в отдаленные покои и оставили одних. Половину комнаты занимало широкое ложе, окруженное прозрачной складчатой кисеей, а перед ним стоял накрытый стол, где было все, чего только может пожелать самый изысканный вкус. Но не успели мы приступить к трапезе, как я почувствовал на себе чей-то взгляд. Я взглянул на Хельду и по ее глазам понял, что она чувствует то же самое. Мы начали есть и пить вино, а когда где-то над нашим окном послышалась перекличка ночной стражи, Хельда наполнила свой бокал до краев и опрокинула его на потрескивающую лучину. Та погасла, влажно всхлипнув напоследок, и мы остались в темноте.

Первое время я различал лишь какие-то шаги, шорохи и прочие неясные звуки, но вскоре глаза мои привыкли к темноте, и я увидел за воздушными складками полога обнаженный силуэт Хельды.

— Чего ты ждешь? — спросила она глубоким грудным голосом. — Ведь я твоя жена… Иди ко мне!..

Падре умолк, поднял голову, и посмотрел на Нормана долгим затуманенным взглядом.

— Говорите, говорите, я слушаю! — кивнул тот.

— Да-да, говорить… — пробормотал священник, словно выходя из забытья. — Мы уснули под утро, но наш сон был, по-видимому, недолог, потому что, когда по всему замку загрохотали кованые подошвы сапог и наша дверь слетела с петель от страшного удара, было еще темно, и лишь горящие факелы ворвавшихся в наши покои стражников освещали каменные стены и потолок рваными кровавыми всполохами… Я вскочил с постели, заслонив собой Хельду и, схватившись за спинку стула, вдруг почувствовал, что моя ладонь прилипла к резной деревянной планке.

— Кровь! Кровь! — закричали стражники, окружившие меня широким кольцом. — Он — убийца!..

Я посмотрел вниз и увидел, что мои руки и белая ночная сорочка покрыты темными пятнами и потеками. Я так растерялся, что когда стражники подступили ко мне, даже не попытался защититься и лишь безучастно наблюдал, как они суетятся вокруг, заводя за спину мои окровавленные руки и скручивая запястья сыромятными ремнями. Меня вытолкали из комнаты и повели по узким темным переходам куда-то вверх. Из обрывков разговоров я понял, что ночью был убит хозяин замка и что я и есть его убийца. Сами понимаете, командор, что это была ложь, но кровь на моих руках и одежде свидетельствовала против меня. Допрос проходил на башне, круглой открытой площадке. Меня привязали к спинке стула, поставленного на самом краю площадки и стали бросать в ножки стула мелкие круглые камешки. Когда они попадали в дерево, стул слегка вздрагивал и как будто подвигался к самой кромке, а когда промахивались, камешки улетали вниз, и я не слышал звука их падения. У меня было лишь два выхода: либо упорствовать в отрицании совершения этого преступления и в конце концов полететь в пропасть за моей спиной, либо взять эту кровь на себя и попытаться хоть так выиграть время, в надежде, что после признания мои палачи не сразу сбросят меня вниз. Я выбрал второе, попытавшись оправдаться ссылкой на врожденные приступы лунатизма, внезапно овладевающие моей душой и обращающие мое тело в безвольное орудие неведомых мне сил. Сказав это, я закрыл глаза и в ожидании последнего толчка стал безмолвно призывать снизошедшее к нам в пустыне божество. Оно не явилось, но и толчка не последовало. Вместо этого я услышал грубый согласный хохот моих мучителей, которым так понравилась моя «сказка о лунатизме», что они решили дождаться ночи и проверить ее подлинность самым простым и натуральным способом…

— Но лунатизм непредсказуем, как сама стихия! — взволнованно перебил Норман. — Зачем крутится ветер в овраге, подъемлет лист и пыль несет, когда корабль в недвижной влаге его дыханья жадно ждет? Зачем от гор и мимо башен летит орел, тяжел и страшен, на черный пень, спроси его? Зачем арапа своего младая любит Дездемона? Затем, что ветру и орлу и сердцу девы нет закона!.. Помните?..

— Разумеется, — кивнул падре, — но мои тюремщики, к счастью, оказались не столь образованными людьми и решили поставить опыт в соответствии со своими представлениями о человеческой психике… Они закрыли мое лицо плотной кожаной маской, оставив отверстия лишь для рта и носа, и втолкнули меня в какой-то загон, напоследок сунув в ладонь ребристую рукоятку кинжала. Стало тихо, но вскоре я услышал неподалеку слабый шум дыхания и почувствовал едкий запах зверя. Судя по редким одышливым вздохам и тяжелому скрипу песка, зверь был крупным и сильным, но порядочно одряхлевшим и зажиревшим от долгой малоподвижной неволи. Это мог быть только медведь: запах сопревшей от мочи шерсти и густая вонь изо рта не оставляла на этот счет ни малейших сомнений. Так что когда зверь плотоядно рыкнул и пошел на меня, загребая песок когтистыми лапами, я вдруг увидел его так ясно, словно никакой маски на моем лице не было. Я мог убить его сразу, едва он приблизился и встал на задние лапы, но взволнованно шумевшая где-то вокруг и надо мной публика ждала представления, и я не стал ее разочаровывать. В какой-то миг я даже пожалел громадного, одуревшего от дармовой жратвы зверя, но эта мгновенная заминка чуть не стоила мне жизни: я не успел отскочить в сторону и медвежий коготь сорвал клочок кожи с моего плеча. Я услышал резкий пронзительный крик Хельды и, отпрянув к стене, крепко сжал рукоятку кинжала. Теперь, когда зверь уже почувствовал запах свежей крови, игры с ним становились весьма опасны. Он бросился вперед, но я припал спиной к бревнам, перекатился по ним и услышал над ухом яростный рев оскаленной пасти, обдавшей мою щеку пенистыми брызгами вонючей слюны. Надежда на то, что мне удастся повторить этот фокус, была ничтожна, и потому я оторвался от стены, развернулся и по самую рукоятку вогнал клинок под левую лопатку припавшего к бревенчатой стене зверя…

Падре умолк, поднял голову и посмотрел в голубеющие просветы между древесными кронами.

— Ох, командор! — воскликнул он вдруг, моргая красными от бессонной ночи веками. — Как часто мне казалось, что я не доживу до утра, но там, — он почтительно ткнул в небо сухим старческим пальцем, — по-видимому, были какие-то иные соображения на мой счет… Ведь сказано: ни один волос не упадет с головы без Его воли!

— Это преувеличение, — усмехнулся Норман, — и вообще в той книге, на которую вы так часто ссылаетесь, при внимательном чтении можно найти множество несуразностей: все эти нелепые допросы, предательства, сребреники, отречения — к чему столько хлопот?.. Надо было просто оставить Его в покое; народ постепенно привык бы к Его возвышенным призывам, Его исцеления и воскрешения вскоре перестали бы поражать убогое воображение черни, вся Его свита вернулась бы к своим обычным промыслам, а Он сам, оставшись в одиночестве, либо прибился бы к какой-нибудь плотницкой артели, либо обратился в одного из обычных полусумасшедших пророков, вполне безвредно сотрясающих воздух над головами избранного народа…

— Все случилось так, как должно было случиться, командор! — резко оборвал падре, сурово поглядев на Нормана. — И не нам с вами судить о том, что выше нашего разумения!..

— Нет-нет! — неожиданно засуетился тот. — Я, собственно, не против!.. Пусть так, конечно… Слияние низкого и высокого… Эти глупые рыбаки и потом падшая женщина с этим несчастным кувшином, заброшенный сад, лунная ночь, набегающие со всех сторон тени, поцелуй предателя — как-то все неловко, второпях, как будто не по своей воле и разумению, а по чьей-то чужой, злой, холодной, невыносимой, которую надо поскорее исполнить, а потом все века оправдываться… Не понимаю… Не понимаю!..

— Мне очень жаль… — печально сказал падре. — Я тоже когда-то не понимал и думал, что сам добьюсь в этой жизни всего, чего пожелаю… Бывают, знаете, такие минуты торжества и соблазна, когда тебе кажется, что твоя жизнь вся в твоих собственных руках… Когда слышишь предсмертный захлебывающийся хрип убитого тобой зверя, когда с твоего лица срывают намертво прижатую маску и в рваном пляшущем свете факелов ты видишь глаза возлюбленной и понимаешь, что отныне будешь творить лишь ее волю, как если бы она была твоим богом, провидением, небесами, — понимаете?..

Норман молча кивнул, и падре продолжил свою повесть.

— Она сидела рядом с хозяином, целым и невредимым. Он властным жестом приказал мне оставаться на месте, а сам, не глядя, подставил окованный серебром рог под пенистую струю вина, бьющую из пузатого меха, и, облапив Хельду, поднес рог к ее губам, чтобы она выпила за мою победу. Она быстро переглянулась со мной и, прочтя в моих глазах холодную твердую решимость встать в должный миг на защиту ее чести, пригубила вино, оставившее на ее верхней губе волнистую кровавую полоску. А хозяин все приказывал ей пить, громко крича, что я достойно прошел полный круг и теперь могу претендовать на то, чтобы пополнить ряды его славного воинства… При этом он задирал рог все выше и выше, так что вино струилось через чеканный ободок и темными потеками лилось по полуоткрытой груди и пышному белому платью Хельды. Вокруг стоял восторженный многоголосый рев, в клубящемся чаду факелов вокруг меня в сумасшедшем хороводе вились и мелькали бородатые, бритые, носатые и безносые рожи, а я как столб стоял в центре этого ада и смотрел, как хозяин отводит рог от лица Хельды и, крепко охватив ладонью ее затылок, склоняется к ее губам. Кинжал вылетел из моей руки так быстро, что никто, кажется, даже не заметил, как из-под мышки хозяина вдруг выскочила резная костяная рукоятка с круглым набалдашником. А так как лезвие было узким и удар пришелся точно в сердце, то крови из раны выступило немного, и она вся впиталась в нижнее белье. Все видела только Хельда, и потому, когда тело хозяина вдруг обмякло и стало наваливаться на нее, она осторожно освободилась от объятий покойника и, ловко выдернув кинжал, спрятала его в пышных складках платья. Затем она решительно выпрямилась, встала на барьер и, выкрикнув какое-то восторженное приветствие, спрыгнула на арену рядом с медвежьей тушей. Хозяин остался лежать в широком, устланном шкурами кресле и являл собой вид скорее мертвецки пьяного, нежели мертвого человека. Хельда пробралась ко мне, проскальзывая между пляшущими, но их руки сомкнулись, и мы оказались в центре бешено кружащегося смерча из орущих человеческих, точнее, совсем уже озверевших физиономий. Убийство хозяина, на этот раз настоящее, могло открыться в любую минуту, и потому нам следовало как можно скорее выбраться из этого пьяного кровавого балагана. Это оказалось не так просто: как только мы с Хельдой как бы невзначай приближались к человеческому кольцу, чья-то рука или нога необыкновенно ловко отбрасывала нас на середину арены. Все это вдруг показалось мне не просто пьяным шабашем, а некой игрой, заговором, спектаклем, смысл и цель которого понимал, наверное, лишь грубый, подлый, осатаневший от пьянства ум его автора, уже стоявшего, как я полагал, у врат преисподней. А потому разорвать намертво сомкнувшееся вокруг нас кольцо из человеческих тел можно было лишь таким грубым, примитивным приемом, который заставил бы наших не в меру разошедшихся мучителей поверить в то, что мы так же, как и они, включены в эту безумную игру. Мы стали двигаться в сторону убитого зверя, постепенно смещая центр смерча, и когда плясуны стали перескакивать через медведя, я незаметно выхватил у Хельды кинжал и, резким рывком опрокинув тушу на спину, длинным взмахом острого клинка раскроил мохнатую шкуру зверя от глотки до паха.

Со всем остальным мы управились быстро, и, когда Хельда помогла мне облачиться в липкую, тяжелую, воняющую кровью и жиром шкуру, восторгу толпы уже не было никаких пределов. Меня стали валять по песку, поливать вином из больших деревянных ковшей, а кончили тем, что позволили мне встать с четверенек и, посадив Хельду на мои плечи, стали подталкивать нас к подножию деревянного, окруженного лосиными рогами трона, на котором величественно покоился остывающий труп хозяина. Но в тот миг, когда до бревенчатой стены оставалось не более полуметра, я слегка дернул плечами, дав знак Хельде. А когда она ухватилась руками за барьер, подтянулась и, оттолкнувшись ногами от моих плеч, взобралась наверх, я сбросил на преследователей тяжелую шкуру и двойным рывком преодолел расстояние от арены до подножия трона. Оглянувшись вниз, я увидел огромных косматых собак, яростно рвущих клыками шкуру и ободранную тушу медведя, походившую на мускулистый труп могучего воина. Скамьи вокруг арены были пусты, потому что когда медведь был убит и наступил час травли человека, все бросились вниз, прыгая на песок прямо через острые колья ограды, кое-где увенчанные звериными и человеческими черепами, голыми и желтыми от дождей, снега, зимних холодов и летнего зноя. Недавно попавшие на колья черепа, безглазые, покрытые шелудивыми остатками кожи и волос, источали приторную, сладковатую вонь, а на одном даже сидел сутулый седой ворон и редкими точными ударами сильного клюва дробил податливую височную впадину. Мельком глянув на все это, я выхватил широкий меч из ножен на поясе хозяина, одним ударом снес ему голову и, воткнув ее на ближайший кол, сбросил обезглавленное тело на угрожающе поднятые, растопыренные ладони наших преследователей. Арена пришла в совершеннейшее неистовство: пламя высоко поднятых факелов озаряло трепещущий лес человеческих рук, по дрожащим верхушкам которого мелкими толчками двигалась раздутая, расшитая золотом безголовая кукла, кропя кровью пышные, густо накрахмаленные манжеты, представлявшие собой как бы кроны этого чудовищного леса; псы бросили рвать в клочья медвежью тушу и стали тихо, утробно подвывать, задрав к ночному небу оскаленные окровавленные морды. Мне даже показалось, что они на свой собачий манер выражают скорбь по погибшему, но все эти сентиментальные иллюзии вмиг рассеялись, как только обезглавленная человеческая туша в конце концов продавила ослабевший шевелящийся покров из растопыренных пальцев и исчезла в потном орущем людском месиве. Толпа тут же раздалась в стороны, освободив псам пространство вокруг тела, которое вмиг исчезло под рычащим мохнатым клубком, а когда и он распался, на месте покойника осталось лишь несколько клочков окровавленного тряпья. При этом все происходящее совершалось так быстро, что мой мозг не успевал осознать то, что делали мои руки, видели мои глаза и слышали мои уши. И лишь когда с останками хозяина было покончено и над ареной вдруг стало тихо, Хельда осторожно, но настойчиво подтолкнула меня к деревянному трону, вокруг спинки которого густо топорщились отростки лосиных и оленьих рогов. Я понял ее и, не сводя глаз с притихшей, озаренной блуждающими всполохами факелов толпы, занял место хозяина и медленным торжественным жестом простер руку над ареной. И тут случилось нечто неожиданное: моих ушей достиг неразборчивый, но почтительный ропот, и укрощенная неведомой силой человеческая свора плавной широкой волной рухнула на колени, уткнув в окровавленный песок потные, распаренные лица. Меня несколько озадачил столь резкий переход от беспощадной травли к полной и безусловной покорности, граничащей с унижением, но я вспомнил, как во время нашего бегства через мертвую соляную пустыню Хельда рассказывала мне о племенах и народах, возводящих на трон только странников и чужеземцев. Порой их просто захватывают в плен и усаживают на место правителя чуть ли не силой, в других случаях процесс бывает более сложным: пришелец должен выдержать ряд неожиданных испытаний и, лишь пройдя через них, занять почетное, ко многому обязывающее кресло. Ритуальные убийства порой составляли главную и заключительную часть этой церемонии, но в нашем случае хозяин обставил путь к нему столь сложными и непроходимыми препятствиями, что преодолеть их можно было только чудом. Коллекция черепов на кольях достаточно ярко свидетельствовала как о непреодолимости этих преград, так и о несчастной судьбе моих предшественников, ставших невольными претендентами на такую, казалось бы, почтенную должность. Я понял, что должен сказать какие-то слова, но, как ни старался составить в своем измученном мозгу хоть мало-мальски внятную фразу, означающую, что я принимаю на себя почетные обязанности хозяина, у меня ничего не получалось. Я не ощущал в своей душе ничего, кроме ненависти к этим подобострастно изогнутым спинам и вызывающе торчащим кверху задницам, обтянутым блестящими шелковыми материями и окруженным тяжелыми сборчатыми фалдами узорчатых халатов. И тогда я понял, что сейчас могу говорить и делать все, что мне вздумается. Я свободным жестом опустил руку и приказал провести меня по всем покоям и подземельям замка. В ответ на мой приказ из коленопреклоненной толпы поднялся высокий морщинистый старик с гладко выбритым лицом и голым как яйцо черепом. Он провел нас по огромным залам с каменными полами и высокими сводчатыми потолками, облепленными густой бархатной копотью, по узким винтовым лестницам, пронизывающим круглые площадки с двумя-тремя небольшими пушечками, тупо созерцающими пространство сквозь пологие кирпичные воронки бойниц, вывел на верх самой высокой башни, откуда во все стороны открывался вид на бесконечные холмы, поросшие темным вековым лесом. Потом он незаметно наступил ногой на один из камней, которыми была вымощена площадка, пол под нами задрожал и стал медленно опускаться вниз. Я схватил нашего проводника за горло, но он так невозмутимо и бесстрашно посмотрел мне в глаза, что я устыдился своего малодушия и разжал пальцы, уже готовые сдавить его хрупкую старческую гортань. Тем временем пол опускался все ниже, и мы вместе с ним как бы медленно погружались на дно глубокого колодца с сырыми осклизлыми стенами.

— Вы хотели осмотреть подземелье, — сказал старик, — сейчас вы увидите его.

Вдруг под нами что-то лязгнуло, проскрежетало, напоминая звук толстой железной цепи, наматывающейся на зубчатый вал, и пол остановился, отдав в ноги легким пружинистым толчком. Мы были окружены почти непроглядной тьмой, если не считать источником света маленький, с пистолетное дуло, синий небесный кружок высоко над нашими головами. В наступившей тишине я слышал только тихий успокаивающий шепот Хельды и надтреснутое одышливое дыхание нашего проводника. В следующий миг, повинуясь какому-то безотчетному импульсу, я вытянул руку и уперся пальцами в скользкую каменную ямку. Когда она неожиданно подалась, одна из стен колодца стала медленно отходить в сторону, открывая низкое сводчатое пространство длинного коридора, озаренного тусклым ровным светом масляных плошек, упрятанных в неглубокие настенные ниши. По обеим сторонам коридора тянулся редкий ряд низких — в две-три ступени — каменных крылечек, упиравшихся в ржавые железные порожки массивных дверных коробов, задвинутых тяжелыми засовами с подковообразными дужками замков в кованых петлях. Посреди каждой дверки располагалось крошечное окошечко, забранное крупной охристой от ржавчины решеткой, убирающейся лишь для того, чтобы раз в сутки сунуть в бледные руки узника скользкую деревянную миску с ячменной баландой. Здесь уже семь лет томились крестоносцы, отправившиеся освобождать Гроб Господень и обманутые вероломным гостеприимством убитого мной хозяина. Так что весь представленный нам с Хельдой маскарад со всадниками в белых, расшитых крестами одеждах был лишь прологом ко всему последующему спектаклю со столь неожиданным для его устроителя финалом. Но все это освобожденные по моему приказу узники поведали нам уже вечером, во время пира, устроенного в замке по случаю моего коронования. Пир был великолепен. Трубили трубачи, с крепостных стен почти непрерывно палили пушки, столы ломились от вин и снеди, а когда на скатертях оставались одни объедки, тяжелые столешницы проваливались вниз и тут же возносились из чадящего кухонного подполья, накрытые еще более обильно и изысканно. Я почти не пил, а лишь пригубливал терпкое темное вино, вскользь поглядывая на пирующих и на Хельду, смотревшую на весь этот разгул мрачным торжествующим взглядом. Мою голову, успевшую обрасти жестким, серым от ранней седины ежиком, стягивал тяжелый золотой обруч с широкими плоскими шипами грубой холодной ковки. По левую руку от меня сидел широкоплечий и, по-видимому, когда-то очень сильный, но изнуренный долгим заточением человек. Длинная, слегка вьющаяся борода закрывала его лицо почти до самых глаз, внимательно наблюдавших за поведением своих освобожденных соратников.

— Ты дал нам волю, — слабым, но чистым голосом говорил он, поворачиваясь ко мне, — но этого мало… Нам нужны кони, оружие и наши доспехи, если только эти варвары не швырнули их в выгребную яму…

— Я сделаю все, что в моих силах, — заверял я, — но зачем?.. Куда вы поскачете? Где вы будете искать армию вашего предводителя, которая к тому же наверняка рассеялась и погибла среди враждебных вам народов?..

— Ты говоришь о земном воинстве, — с достоинством возражал он, глядя на меня юными, восторженно сияющими глазами, — я же говорю о небесном… Оно бессмертно, ибо Святая Дева стоит во главе его!

— Святая Дева? — переспрашивал я, поднося к губам тяжелый литой кубок и согласно кивая головой. — Но как же она допустила такую промашку, забросив вас в эти мрачные подземелья?

— Мы не можем знать путей провидения, — сухо отвечал мой собеседник, — быть может, наша встреча была определена небесами?

При слове «небеса» я почувствовал, как Хельда слегка ткнула меня в бок своим острым локтем. Я повернул голову и прочел в ее глазах безмолвное, но решительное повеление немедленно приступить к исполнению всего, что требует от меня недавний узник. Повинуясь этому взгляду, я встал из-за стола, отыскал среди пирующих нашего проводника и, взяв с собой трех человек, отправился в каменные кладовые, где были беспорядочно свалены причудливо и искусно изукрашенные доспехи, напоминавшие вороненые надкрылья и члены огромных жужелиц, намертво запутавшихся в золотой паутине. Вслед за нами по каменным ступеням в сопровождении двух бледных молчаливых спутников спустился мой седобородый собеседник. Наш проводник слегка коснулся одного камня, и в стене открылась большая ниша с дощатым полом. Общими усилиями мы перенесли в нее часть доспехов, проводник привел в движение потайной механизм, ниша закрылась, за стеной послышался маслянистый шелест цепей, туповатый лязг шестеренок, а когда шум смолк и часть стены вновь отошла в сторону, ниша была пуста. Я оставил их продолжать свою работу, а сам поднялся в зал, уже неплохо ориентируясь в запутанном лабиринте галерей и коридоров. Хельда сидела на прежнем месте и смотрела на возню шутов, стравливавших двух боевых петухов перед полыхающим камином. Наконец им это удалось: петухи разъярились и стали бросаться друг на друга, выгибая шеи и топорща остроконечные радужные перья. Я тронул Хельду за плечо, но она даже не пошевелилась, завороженно глядя, как петухи с криками подскакивают вверх, выставляя перед собой растопыренные когтистые лапы с отточенными медными наконечниками на шпорах. Наконец одному из них удалось обманным движением направить в сторону бешеный наскок противника, подпрыгнуть и резким взмахом чешуйчатой лапы вонзить шпору в его выгнутую взъерошенную шею. Петух уронил голову, коротко всхлипнул порванной глоткой и забегал по кругу, швыркая когтями по половицам и кропя их мелким кровавым бисером. Шуты истерически завизжали и короткими неуклюжими пинками стали гнать агонизирующую птицу к редкой каминной решетке. А когда петух, перебирая в воздухе скрюченными лапами, выкатился на железный лист перед закопченным каменным сводом очага, один из шутов подскочил и сильным ударом послал этот кровавый ком перьев в широкую алую щель между пылающими бревнами. Хельда обернулась, посмотрела на меня, и я с ужасом увидел в ее глазах пляшущие искорки хмельного бешеного восторга. Она протянула мне наполненный вином рог, я принял его и, не отводя глаз от ее лица, отпил небольшой глоток. Ее возбуждение вдруг передалось мне; мои виски заломило от частых толчков приливающей крови; я подхватил Хельду на руки и под восторженные пьяные вопли пирующих вынес ее из зала. Тут же из боковых ниш выступили две высокие фигуры и пошли вперед, озаряя наш извилистый путь мятущимся светом факелов. Вскоре перед нами возникла из мрака массивная дверь, один из факельщиков распахнул ее, а когда я с Хельдой на руках переступил порог, бесшумно закрыл ее за моей спиной. Мы остались одни в большой комнате с высоким потолком, все стены которой были убраны толстыми ворсистыми коврами с самыми непристойными сценами, какие только может представить себе человеческое воображение. Посреди комнаты возвышалось застланное тончайшими шелками ложе, а в четырех треножниках по его углам бесшумными разноцветными огнями полыхали пряные благовония. Трепетный свет играл и искрился, отражаясь в драгоценном бисере, кое-где унизывавшем золотые ковровые нити, голова моя кружилась от усталости и маслянистого дурмана горящих светильников, а руки Хельды страстно обнимали мои плечи, шею и тянулись все выше, лаская пальцами мой небритый щетинистый подбородок, веки и мочки ушей. Я почувствовал, что соскальзываю в какое-то темное жаркое забытье, но страшным усилием воли удержался на краю, добрел до середины комнаты и, опустив Хельду на холодный скрипучий шелк покрывала, стал расплетать ее пальцы, намертво захлестнувшие мой затылок. Ее жаркий зовущий шепот мягкими молоточками колотился в мои уши, в глубине темных расширенных зрачков зигзагами вспыхивали и пробегали алые всполохи, на шее пульсировали и трепетали голубые переплетения вен, влажный кончик языка быстрыми касаниями облетал приоткрытые губы, окаймлявшие ровную двойную полоску жемчужных зубов. Но в тот миг, когда я осторожно освободился от ее объятий, снял с головы корону и обернулся, чтобы положить ее на ночной столик в изголовье, Хельда вдруг вскочила, отбежала в угол и, сорвав с настенного ковра длинный гибкий хлыст с тяжелой наборной рукояткой, сильным сухим щелчком разорвала мерцающую дымную завесу над моей головой. Следующий удар молнией ожег мою шею и до кожи прорвал бархатный камзол на плече, а когда я бросился к Хельде, чтобы вырвать у нее хлыст, она успела намотать его на ладонь и так ударила меня в лоб круглым набалдашником рукоятки, что перед моими глазами вспыхнули и побежали алые расплывчатые круги. Но перед тем как окончательно провалиться в забытье, я как сквозь туман видел, как Хельда рывками стягивает с себя пышное платье и как ее сильные пальцы погружаются в темную ямку между чуть торчащими в стороны грудями и, ломая ногти, разрывают крестообразный переплет тугой корсетной шнуровки. Очнувшись, я увидел, что лежу на шелковой перине, глубоко утонув в ее пухлых недрах и раскинув в стороны руки и ноги, а Хельда сидит верхом на мне и, пристально глядя в мои полуприкрытые глаза, зябко кутается в горностаевую мантию, накинутую прямо на голое тело. Я тоже был совершенно обнажен, но, в отличие от нее, не чувствовал никакого холода. Напротив, все мое тело горело, как в приступе лихорадки, а все его члены казались налитыми тяжелым расплавленным металлом.

— Мой!.. Мой!.. — жарко прошептала Хельда, распахивая мантию и склоняясь к моему лицу. — Прости, любимый, за то, что я сделала тебе больно, но я не могу иначе, я слишком люблю тебя, чтобы довольствоваться теми жалкими неуклюжими ласками, которыми мы с тобой одаривали друг друга прошлой ночью!..

Я краем глаза увидел в оконном проеме слабый розоватый свет зари, и тут только до меня дошло, что со времени нашего вступления под кров этого замка прошло чуть больше суток. Но за это время случилось так много всяческих событий, что их вполне могло бы хватить на целую жизнь. А Хельда ласкала меня все жарче и настойчивей, изящно копируя позу, изображенную на одном из настенных ковров, и я чувствовал, как мое тело невольно охватывает плавно восходящий смерч разгорающегося желания. Откуда-то снизу из-под пола доносился слабый железный лязг; там, по-видимому, разбирали и чистили, готовя их в дело, доспехи, но эти мужественные звуки вскоре потонули в томных, протяжных стонах Хельды, жарком шорохе мнущегося шелка и ритмичном скрипе пластин из китового уса, составлявших упругий каркас перины. Утренняя свежесть, хлынувшая в оконный проем сквозь сетчатый нефритовый покров виноградных листьев, приятно холодила мое потное, разгоряченное тело, а когда наши взаимные ласки достигли своего наивысшего предела и из уст Хельды вырвался протяжный торжествующий вопль утоленного желания, я в последнем содрогании вдруг ощутил чувство полного слияния с некой высшей непостижимой Сущностью, с холодным и даже несколько брезгливым любопытством взиравшей сквозь мои глазницы на клочок вещественного мира, доступный моему зрению. Затем перина стала как будто засасывать меня, оборачивая приятно расслабленное тело влажными шелковыми складками. Хельда откинула голову, обшарила руками пространство вокруг себя и, отыскав сброшенную мантию, завернулась в нее и легла рядом, положив голову мне на грудь. Мы провалились в долгий, глубокий, омутно-черный сон, порой перемежавшийся яркими краткими вспышками страсти, последовательно принимавшей плотские образы нашего настенного путеводителя по любовному серпантину. Когда же Хельде начинало казаться, что я недостаточно тонко и понятливо отвечаю на ее ласки, она спрыгивала с постели, набрасывала мантию, хватала со стены хлыст и принималась подстегивать мой пыл, в кровь полосуя мне плечи и спину. Иногда перед нашим ложем словно по волшебству возникал изящно, но не слишком обильно накрытый стол, и мы принимались наспех утолять жгучий голод фруктами и кусками жареной дичи, приправляя их возбуждающими пряностями и запивая терпкими прохладными винами из пахнущих землей кувшинов. Порой у меня возникало такое чувство, будто стремительный поток времени, грубо исторгающий всех нас из материнского лона и насквозь пропитывающий нашу тленную плоть за те мгновения вечности, что мы привыкли называть годами нашей жизни, по прихоти провидения вовлек нас в узкую, достигающую до самого дна воронку, выстлав ее горловину картинами всех соблазнов и искушений, какие только представлялись человеку со времен его сотворения. При этом все очарование падения заключалось в том, что каждый раз, когда мои силы представлялись истощенными до последнего предела, Хельда брала горящую ароматную курильницу, отыскивала среди ворсистой ковровой вязи некую новую подробность или деталь уже пройденного нами пути, возвращалась в мои объятия и, бегло играя подушечками пальцев и кончиками ногтей на чувствительных точках моего тела, вновь обращала его в гибкий и послушный инструмент, исторгающий волнующие трепетные звуки торжествующей плоти. И вдруг все стихло, и я словно в полудреме ощутил миг наступления этой пустой беспредельной тишины, разливавшейся в розоватом сумраке, изнутри выстилавшем мои полуприкрытые веки. Я открыл глаза и увидел Хельду. Она стояла у окна, набросив на плечи длинную накидку из бархатистых шкурок выхухоли, и сквозь густой переплет виноградных лоз смотрела в сторону восходящего солнца. Я тихо окликнул ее, но она даже не шевельнулась, словно завороженная открывшейся перед ее глазами картиной. Тогда я встал, подошел к ней и увидел, что ее неподвижный взгляд устремлен на далекую маленькую группу белых всадников, неторопливо спускавшихся по каменистому склону противоположной горы в сопровождении оруженосцев на темных низкорослых лошадках. Почувствовав мое присутствие, Хельда повернула голову и посмотрела в мои глаза тревожным, влюбленным и в то же время повелительным взглядом, значение которого не нуждалось в словесном истолковании. В ответ я молча снял со стены арбалет, наложил стрелу и, раздвинув наконечником виноградные листья, пустил ее в направлении кавалькады. Всадники остановились, и пока они в замешательстве топтались на месте, Хельда взрезала вену, растянула на полу белую шелковую простыню, сорванную с нашего ложа, и, начертав на ней огромный кровавый крест, вытолкнула в окно скомканное полотнище, держа его за два угла. Мои сборы были недолги, тем более что в зале оставался один свободный, богато изукрашенный доспех, принадлежавший, как мне сказали, тому рыцарю, чей прикованный скелет мы нашли в одном из подземных казематов. На прощание Хельда сказала мне, что у нее, кажется, будет ребенок, и спросила, кого бы я хотел: мальчика или девочку? Я сказал, что мне все равно, поцеловал ее, склонившись с седла, и, дав шпоры коню, поскакал догонять кавалькаду.

По дороге я подумал, что, конечно, лучше было бы мальчика, но, полагая, что мне вряд ли суждено когда-либо возвратиться в этот замок и увидеть свое дитя, окончательно решил, что это все равно. Но человеку не дано прозреть свое будущее, а тем более проникнуть в замысел провидения, имеющего на каждого из нас какие-то свои, недоступные нашему скудному воображению виды. Я вернулся, оставив за спиной три года странствий, кровавых схваток, беспощадных штурмов, голодных безнадежных осад и не приобретя взамен ничего, кроме нескольких полуистлевших щепочек от Его Креста. Я оставил коня под той самой скалой, где мы с Хельдой три года назад пробудились при приближении белых всадников, а сам вскарабкался по каменистому склону и с вершины увидел замок. Внешне он оставался таким же величественным, неприступным, манящим, но все же какое-то смутное чувство подсказывало мне, что за этими мощными стенами установилась уже некая иная, не то чтобы откровенно враждебная, но чуждая и недоступная мне жизнь. Обеспокоенный этим предчувствием, я спустился вниз, напоил коня и, дождавшись сумерек, осторожно подобрался к подножию высокой отвесной скалы, плавно переходившей в крепостную стену. Здесь я сразу заметил, что обитателей замка мало заботит неприступность их столь грозного на вид жилища: в глубоких трещинах прочно гнездился цепкий кустарник, а когда я вскарабкался по нему до основания каменной кладки, мне навстречу приветливо потянулась густая сеть из стеблей хмеля и дикого винограда. Я сбросил сапоги и пополз вверх, глубоко запуская руки в ломкий упругий переплет свежих и прошлогодних стеблей. Они растягивались, рвались, два раза я срывался и повисал над сумеречной пропастью, чувствуя, как хрустят и потрескивают виноградные лозы над моей головой и осторожно, на ощупь, погружая пальцы вытянутых ног в расщелины каменной кладки. Добравшись до глубокой темной оконной ниши, я свернулся в клубок на широком подоконнике и решил немного подремать, захлестнув пряжку поясного ремня вокруг одного из прутьев решетки и пропустив руку в петлю на свободном конце. Но не успел я закрыть глаза, как в темной глубине зала забрезжил слабый, трепетный огонек свечи, прикрываемый от беспорядочных сквозняков розовой на просвет ладонью. Я затаил дыхание, но когда свеча приблизилась, потянув за собой тонкое женское лицо в глубоких пятнах теней, словно окаменел от изумления и страха: посреди зала стояла Хельда. Но это была не та нежная и жестокая вакханка, чей прощальный поцелуй не смогли стереть с моих губ годы битв и странствий: ее волосы поредели, посеклись и беспорядочными космами спадали на плечи и грудь, едва прикрытые грубой холщовой хламидой, из-под которой виднелись крупные ржавые звенья тяжелой цепи, увешанной массивными круглыми медальонами с чеканными ликами апостолов. Вдруг внезапный порыв заоконного ветра растрепал мои лохмотья, ворвался в зал и едва не сбил пламя свечи. Хельда подняла голову и посмотрела прямо на меня темными внимательными глазами, не обнаружившими, к моей великой радости, ни малейших признаков безумия. Она пошла к нише, бережно храня дрожащий свечной огонек в розовой раковине ладони и тихо шурша босыми ступнями по каменным плитам пола. По-видимому, Хельда решила прикрыть внутренние ставни, косо свисавшие в зал на разболтанных кованых петлях, но, пока она по ступенькам поднималась к нише, я осторожно сполз на самый край подоконника и почти повис на кожаном ремне, тугой петлей захлестнувшем кисть моей левой руки. Я замер, боясь выдать свое присутствие, но, когда лицо Хельды вдруг возникло прямо передо мной в крупном квадрате решетки, обметанной по краям рыхлыми хлопьями ржавчины, мои губы невольно разжались и прошептали ее имя. Это было одно из самых ужасных мгновений во всей моей жизни. Нет, она не вскрикнула, не уронила свечу, не отшатнулась и не упала, оступившись на верхней ступеньке; я не заметил в ее глазах даже искорки страха: их взгляд, внимательно изучавший мое лицо при слабом порывистом свете протянутой сквозь решетку свечи, был спокоен, холоден и бесстрастен…

— Быть может, она просто не узнала вас? — взволнованно прошептал Норман. — Мало ли какой разбойник или лесной бродяга мог на ночь глядя вскарабкаться по виноградным зарослям, имея в душе самые неблаговидные намерения?!.

— Нет-нет, командор, — покачал головой падре, — она узнала меня… Когда я назвал свое имя, в глубине ее зрачков на миг вспыхнул и тут же погас темный огонь желания — клянусь вам!.. Потом ее рука накренила свечу и, оставив на камне прозрачный восковой наплыв, утопила в нем основание своего нежного светильника. Ставни закрылись, в темной сводчатой пустоте зала гулко лязгнул задвигаемый засов, прошоркали и замерли удаляющиеся шаги, и я остался висеть над пропастью в полуночном мраке, слабо озаренном свечным огоньком, вытянутом как наконечник стрелы степного кочевника. И тут только я обратил внимание на то, что, несмотря на бешеные порывы ветра, пламя свечи остается совершенно неподвижным, а его свет постепенно усиливается, заполняя нишу, обтекая мои плечи и оттесняя от крепостной стены буйный, беспорядочно мятущийся за моей спиной мрак. Поразило меня и то, что вся моя усталость вдруг исчезла, растянутые измочаленные мышцы внезапно налились легкой упругой силой, а когда я свободной рукой взял свечу и выставил ее над краем ниши, ее свет выхватил из густого темного виноградного переплета узкие замшелые ступени, почти незаметно выступающие из каменной кладки на ширину босой ступни и косо убегающие вниз по крепостной стене. Я стал спускаться, продираясь сквозь листву, прижимаясь спиной к влажным от ночной росы камням и держа перед собой все так же ровно и неподвижно горящую свечу. Мой конь приветствовал меня слабым надтреснутым ржанием, а когда я подошел к нему, он вытянул вперед совершенно седую морду и зашлепал замшевыми губами, обнажая желтые, наполовину съеденные зубы. Рядом валялось сгнившее, изгрызенное лесными мышами седло, а по сторонам от него торчали из мха ржавые концы всех четырех подков. И тут силы покинули меня, я опустился на замшелые камни перед разбитыми копытами моего одряхлевшего скакуна, по привычке дунул на свечку и, не успев удивиться ее послушному угасанию, провалился в густую глубокую тьму вселенской ночи. Не знаю, как долго я спал, не могу вспомнить, в каких мирах носилась все это время моя беспокойная душа, помню лишь то, что в минуты наиболее ярких и добротно обставленных сновидений мне казалось, что это и есть подлинная жизнь, а та, остановленная и оставленная мной у подножия замка, — миф, оптический обман, рождественский соблазн игривого воспаленного воображения. Но стоило мне подумать об этом, как сновидение рассыпалось и меркло, сменяясь новым, еще более ярким миражем, бесследно стиравшим в моей памяти всю предыдущую картину. А когда я в очередной раз открыл глаза, стряхнув с ресниц сверкающие капли росы, то увидел, что на сей раз мой сон раскрашен в изумрудные цвета древесных листьев, пронизанных отчетливыми веерами прожилок, покрыт ярко-голубым небесным куполом и навылет прострелен лучами еще невидимого утреннего солнца. Я привстал, опершись на локоть, и увидел известково-белый конский череп в полуметре от моего изголовья. Чуть подалее из яшмовых шишек лишайника выступали круглые головки костей и ритмичный ряд плоских ребер, напоминающий голый корабельный остов. Свечной огарок истаял на покатом лошадином лбу, оставив в углублении угольную запятую сгоревшего фитилька, заполнив швы черепа застывшими янтарными потеками и занавесив пустые глазницы волнистой матовой лепниной восковых ресниц. Когда я протянул руку к черепу, навстречу мне из-под этого окаменевшего занавеса с тихим свистом выбежала и закачалась на упругой чешуйчатой шейке треугольная змеиная головка. Я пристально посмотрел в ее лучистый малахитовый глаз, рассеченный надвое черным вертикальным зрачком, и змея исчезла, словно втянутая внутрь темной подлобной полостью мертвого времени, вытеснившего живое студенистое вещество обитавшего там мозга. Скала, переходящая в мощную стенную кладку, по-прежнему возвышалась надо мной, но теперь она была совершенно голой и даже как бы слегка стесанной под углом к земле, покрытой замшелыми валунами, готовыми услужливо подставить свои крутые лбы под ребра и конечности любого бродяги, которому придет в голову мысль посетить замок, минуя главные и единственные его ворота. Я не стал рисковать и, ополоснув лицо в маленьком студеном родничке, бьющем из каменной расщелины, направился к подъемному мосту, опираясь на вырезанный из орешника посох. За время сна моя изношенная, но кое-где еще искрившаяся обрывками золотого шитья одежда преобразилась в грубый холщовый балахон, больше похожий на мешок из-под овса с прорезями для рук и головы. На плече моем в такт шагам болталась потрепанная дорожная сумка, на дне которой неожиданно обнаружилась горсть мелких монеток с гербами и профилями неизвестных мне княжеств и государей, а также окаменевшие огрызки и объедки неизвестного происхождения. Проходя мимо налитой водой ямы на месте вывернутого бурей дуба, я наклонился и увидел, что из глубины ее на меня смотрит худой, изможденный жизнью старец с кипарисовыми четками, несколько раз обмотанными вокруг сухой жилистой шеи. Поднявшись к дороге по одной из незабытых мной тропинок, я увидел, как вдали медленно опускается подъемный мост и как тяжело, со скрипом, расходятся в стороны окованные створки ворот. Не то чтобы боясь, но скорее просто не желая до времени открывать себя, я укрылся в цепких придорожных зарослях ежевики и стал наблюдать за воротами, утоляя голод и жажду крупными сочными ягодами с ближних веток. Но въезжать на мост никто не спешил, и мне даже отсюда было видно, как томятся под жарким солнцем две маленькие фигурки стражников, поставленных по краям ворот и в знак бдительности лениво, но ежеминутно скрещивавших над аркой сверкающие наконечники длинных пик. И вдруг на дороге прямо передо мной возник высокий темноглазый человек в длинной ветхой хламиде соломенного цвета.

— От кого ты прячешься? — с мягким укором сказал он, глядя мне в лицо сквозь густой колючий переплет ветвей. — Иди, она столько лет ждала тебя!

Сказал и исчез, а я, оставляя на шипах клочья мешковины, выбрался из своего укрытия и твердым решительным шагом направился к воротам. Мой посох фонтанчиками взбивал мелкую пыль, на дне дорожной сумы в такт шагам шуршали и шоркали друг о друга птичьи кости, жидко позвякивала стертая мелочь, а свободная рука все порывалась вытянуться вперед и подобострастно раскрыть ладонь навстречу скудному подаянию. Достигнув моста, я перебросил суму на спину, упал на колени и пополз, припадая грудью к стянутым скобами плахам, стуча посохом и на все лады заклиная обитателей замка сжалиться над нищим странником. Стражники не препятствовали мне, но, проходя под их скрещенными пиками, я по старой воинской привычке быстро стрельнул глазами по сторонам и увидел, что из-под блестящих, задвинутых глухими пластинчатыми забралами шлемов кое-где выбиваются пряди волос. У правого стражника волосы были каштановые, у левого — соломенные, а их заметная мягкость и слабые признаки стыдливой ухоженности не оставили во мне никаких сомнений в том, что вход в замок охраняли не мужчины, а женщины, скрывшие признаки своего пола под жесткими, маскирующими формы доспехами. Я решил, что вскоре это странное обстоятельство объяснится самым простейшим образом, и пополз дальше, ни на миг не ослабляя своих жалостливых, протяжных, но довольно оскорбительных для моего собственного слуха воплей. Миновав арку, я услышал за спиной тяжелый скрип давно не мазанных петель, а подняв голову, увидел перед собой двух привратников в длинных бурых балахонах, подпоясанных растрепанными льняными веревками и завершавшихся глухими остроконечными колпаками с овальными прорезями для глаз. Когда они приблизились ко мне и наклонились, чтобы подхватить под руки и поднять с колен, я успел заметить, как из-под складок рукава мелькнули тонкие, хоть и огрубевшие от тяжелой работы пальцы. Итак, весь маскарад пролога стал мне ясен, оставалось дождаться только торжественных звуков, предваряющих появление на подмостках главных действующих лиц этой увлекательной, хоть и несколько мрачноватой по колориту драмы. Вскоре послышались и звуки: едва мои провожатые ввели меня под высокие стрельчатые своды длинной и несколько устремленной вверх галереи, как где-то над нашими головами раздался низкий утробный рев медного рога и тонкий переливчатый посвист нескольких тростниковых флейт. Звуки стали нарастать, перекликаться, перебивая и перекрикивая друг друга, и к тому времени, когда мы достигли конца подъема, превратились в некое подобие растрепанного акустического веника, насаженного на крепкую басовую палку рога. Дойдя до высшей точки, все посвисты вдруг слились в ясный заключительный аккорд, затем звук резко оборвался, и в наступившей тишине я услышал ровный и бесстрастный женский голос, доносившийся из дальнего угла открывшегося перед нами зала. Зал был совершенно пуст, если не считать обстановкой двойной шеренги пышных, но изрядно потускневших от времени гербов, заполнявших простенки между высокими узкими окнами.

— Кто ты, странник? — вопрошала пустота голосом Хельды.

— Рыцарь, принявший обет служения Храму Господню и прошедший не одно воинское поприще во исполнение этого обета, — отвечал я, опершись на свой дорожный посох.

— Чем ты можешь подтвердить истину своих слов?

— В складках моей одежды зашито несколько щепок от Креста, на котором был распят наш Спаситель, — отвечал я.

— По обычаю, каждый вступающий под своды нашей обители должен внести свою лепту на поддержание ее высокого духа… — Голос Хельды замер на половине фразы, и я понял, что должен договорить за нее.

— Я согласен отдать вам святыню, добытую мной в землях, населенных неверными, — сказал я, — но она довольно крепко зашита в грубой холстине, а у меня под рукой нет ни одного острого предмета, которым можно было бы разрезать шов тайника.

— Безоружный рыцарь? — удивилась Хельда.

— Да, госпожа игуменья, — ответил я, преклоняя голову, — нападать мне больше не на кого, а у Господа хватит сил защитить своего раба, если ему будет грозить беда.

— Господь? — переспросила Хельда. — А если он далеко, а враг близко?

— Господь везде, — смиренно отвечал я, — а потому между мной и врагом всегда останется место для Него…

— О странник! — воскликнула Хельда. — Если твой меч был так же ловок и остер, как твой язык…

— Я навечно вложил свой меч в ножны, а язык всего лишь послушное и лукавое орудие души, подвигнутой к жалкому красноречию либо Богом, либо дьяволом!..

— Довольно! — сухо перебила Хельда. — Брат Унгер, брат Амилал, проводите странника в его покои и помогите ему распороть тайник с реликвиями!

Остроконечные колпаки согласно кивнули, и в руках у них вдруг вспыхнули свечи, двумя полукружьями разогнавшие предстоящий мрак и обнажившие широкие каменные ступени, покрытые плоскими полустертыми гербами и длинными неразборчивыми эпитафиями.

Меня привели в довольно просторную келью с деревянным полом. Все стены ее были сплошь увешаны бледными гобеленами с подробными и довольно грамотными изображениями сцен из крестовых походов. Это обстоятельство заинтриговало меня, а когда под предлогом усталости я привалился к одному из полотен и провел пальцами по его грубоватому ребристому плетению, удивление мое возросло необычайно: гобелену было не более двух лет — он еще не успел как следует отвисеться и вытянуться! А так как все сцены представляли эпизоды из паломничества одного рыцаря, то, следовательно, изготовить их за краткий срок могла лишь искусная и довольно большая артель, все силы которой были сосредоточены на этой долгой, кропотливой работе, и направлялись чьей-то единой и властной рукой. Пока я так размышлял, мои проводники ловко и сноровисто застелили широкий деревянный топчан у стены, принесли таз, кувшин с водой, полотенце и молча встали передо мной в ожидании, пока я начну раздеваться. Я быстро переглянулся с немыми черными прорезями на капюшонах, резким согласным движением выброшенных вперед ладоней погасил огоньки свечей, поставленных по краям стола в дальнем углу кельи и стал осторожно отступать к двери, протянув руки в кромешный мрак за моей спиной. И тут я почувствовал, как мои пальцы почти одновременно скользнули в шерстяные складки монашеских риз и коснулись горячей, нежной, жарко пульсирующей плоти. При этом подозрения насчет маскарада нашли окончательное и более чем убедительное подтверждение. Я несколько ошибся лишь в отношении возраста моих провожатых, прибавив им наугад лет десять-двенадцать, но был зато прав, предположив, что за их спинами — в аллегорическом, разумеется, смысле — не только постные бдения и смиренные покаянные молитвы. То есть, конечно, и пост, и молитвы, и даже, быть может, более жаркие и покаянные, нежели у сухих святош и ханжей, имевших дело лишь с воображаемым или, в худшем случае, рукотворным дьяволом. Итак, передо мной неожиданно открылась еще одна бездна, в которой на протяжении ночи обнаружилось такое множество потайных ящичков, дверец, закоулков, двойных днищ и прочих приятных неожиданностей, что под утро я совершенно потерялся в их жарком запутанном лабиринте и едва вспомнил о первоначальной цели нашего прихода.

— А это настоящие обломки от Креста Господня? — томным голосом спросила «брат Амилал», принимая из нежных ловких пальчиков «брата Унгера» несколько полуистлевших щепочек, выпоротых из потайного кармашка моего пропыленного балахона.

— Неужели у кого-то поднимется рука сотворить подделку святыни?!. — в гневе воскликнул я.

— Поневоле станешь подозрительным после того, как тебя в четвертый раз напоят вином, якобы оставшимся от брака в Кане Галилейской, — кокетливо повела глазками «брат Унгер».

— В последний раз напоили такой кислятиной — б-р-р!.. — капризно и брезгливо пропищала «брат Амилал». — На другой день так мутило!..

— Еще бы — столько выпить! — с укором произнесла «брат Унгер», садясь на постели и подворачивая под себя стройные голени с тонкими породистыми лодыжками.

Через две-три реплики сидевшие по бокам от меня монашки уже окончательно перешли на личности и стали бесстыдно поносить друг друга такими словами, каких мне не приходилось слышать и от разгоряченных вином мужчин. Но я внимательно вслушивался в их перебранку и среди ругани пытался разобраться в том, что составляет основу жизни этой странной обители. И вот какую картину составило мое воображение из беспорядочных воплей моих темпераментных служительниц. Каким образом замок преобразился в монастырь, я так и не понял, но принял это как факт проявления невероятной, хоть и несколько странно преобразованной воли его основательницы. А дальнейшее существование обители во многом определилось ее расположением на пути паломников, которым удавалось унести ноги из тех благословенных или, быть может, проклятых земель, где творил чудеса наш Спаситель. Рыцари, странники, да и просто всякие дерзкие ловцы фортуны останавливались в замке и, насколько я понял, далеко не всегда расплачивались за гостеприимство лишь прокисшим вином или прочими реликвиями столь же сомнительного происхождения. Случайные постояльцы поддерживали дух обители гораздо более натуральным и действенным способом, бросая в гостеприимное лоно «сестер во Христе» те самые малые «горчишные зерна», из которых по прошествии определенного природой срока на свет появлялись вполне достойные и изрядно увеличившиеся в размерах плоды. Таким образом, я наконец-то понял, какая роль отведена мне в предстоящем спектакле, а прикинув размеры замка, вспомнив примерное число музыкантов в невидимом оркестре над галереей, добавив стражу и для страховки утроив полученное число, получил довольно внушительный результат, показывающий, что для обслуживания обители скорее подошел бы небольшой отряд рыцарей в сопровождении равного штата оруженосцев. Перебранка «брата Унгера» и «брата Амилала» дошла уже до крайнего ожесточения, когда под самым окном кельи не пропел, а как-то дико проскрежетал первый очнувшийся петух, и мои монашки заторопились. Одна ловко зажгла от растекшегося по столешнице огарка свою предусмотрительно сбереженную свечу, и в нарастающем маслянистом свете обнаженные тела обоих «братьев» предстали перед моими глазами в такой совершенной красоте линий и пропорций, что я не только смиренно принял мысль о предстоящем мне в этих стенах «паломничестве», но, проводив монашек до двери и задув огарок на углу стола, лег в постель с некоторым остаточным волнением в крови.

Когда я проснулся, строгие лики гобеленов на противоположной стене терялись среди рубиновых пятен вечернего солнца, пробивавшегося сквозь причудливо вырезанный переплет высокого окна в моем изголовье. Перед кроватью стоял просто и чисто накрытый стол, в углу комнаты на грубом некрашеном табурете возвышался умывальный кувшин, а через спинку стула была перекинута моя дорожная хламида, отстиранная до чистой соломенной желтизны и искусно залатанная и подшитая во всех прохудившихся и изношенных местах. Я встал, умылся, оделся и приступил к трапезе, поднимая глиняные крышки блюд и наслаждаясь ароматами кухни, уже усвоившей и вобравшей в себя лучшие пряные диковинки и редкости тех земель, из которых возвращаясь останавливались в обители на краткий постой отчаянные, стосковавшиеся по чистой постели и женской ласке бродяги и авантюристы. Рубиновые пятна солнца незаметно для глаза переползали по плотному плетению гобеленов, оживляя искусно вытканные, суровые лица, не изменявшие своего непреклонного выражения даже перед узким ликом смерти, не раз отражавшимся на сверкающих плоскостях кривых сарацинских клинков. Но каково же было мое изумление, когда я вдруг увидел, что черты Первого Рыцаря, чей крестный путь был довольно подробно отражен на огромных листах этой тканой летописи, весьма сходны с моим давним портретом, нанесенным рукой Хельды на круглое донышко медальона, оставленного здесь, в замке, в залог моего возвращения. Дабы убедиться в этом окончательно, я взял широкий низкий бокал на тонкой ножке, до краев наполнил его вином, поставил на пол и наклонился так, чтобы отражение моего лица вписалось в окаймленный чеканным серебряным ободком край сосуда. Из глубины чаши на меня бесстрастно взирал двойник-прообраз бледного гобеленного крестоносца. Но что оставлял за своей спиной этот рыцарь сурового и печального образа? Руины, кровь, пепелища и бездыханные тела тех, кто имел несчастье не только родиться под другими звездами и поклоняться иным богам, но и неколебимо упорствовать в своем, быть может, невольном заблуждении, в суеверном мраке, который не в силах разогнать ни сверкание искусных в ратном деле мечей, ни тихое пламя свечей над безвестными могилами воинственных паломников. Я вернулся на свое ложе, осушил чашу, на дне которой отразился мой лик и, погруженный в эти размышления, незаметно задремал, даже не скинув своей дорожной хламиды. Каково же было мое потрясение, когда открыв глаза, я вновь ощутил на своих щеках колкие касания росинок, облетевших с моих вздрогнувших ресниц и увидел среди замшевых бугров лишайника уже знакомый конский череп с растекшимся по всему темени свечным огарком. Вновь из-под воскового века над пустой глазницей мелькнула и исчезла треугольная змеиная головка, вновь я поднялся к обочине дороги и, спрятавшись в цепких ежевичных зарослях, был подвигнут к дальнейшему пути неким призрачным видением, напомнившим мне о том, что в замке уже который год ждут моего возвращения. Все дальнейшее повторилось с такой скрупулезной, поистине монастырской точностью, что, закрыв поутру дверь за очередными двумя «братьями», я не стал продолжать изучение изображений на стенах своей гобеленовой кельи, а сразу выпил предназначенный мне бокал вина, вернулся на свое еще не остывшее ложе и с чувством острого, хотя и несколько опасливого любопытства попытался притвориться спящим. Вначале мне это как будто удавалось, но вскоре под алый шелк моих век стали проникать всякие беспорядочные, а порой и довольно соблазнительные видения, сменившиеся краткой искрящейся тьмой и окончившиеся беспокойным пробуждением среди знакомого пейзажа: череп, головки костей, змея… «Зачем?» — подумал я, в третий раз послушно проползая под скрещенными копьями и вполне натурально вопя о сострадании к несчастному страннику. «Кто она?» — свербило в голове в то время, когда я заученно и обтекаемо отвечал на якобы коварные вопросы, обратив лицо в темный угол зала, где тускло просвечивала высокая фигура в серой складчатой мантии. Но когда, поднимаясь по стертым могильным плитам, я вдруг оступился, выскользнул из гладких ладоней провожавших меня «братьев» и упал лицом на едва различимую надпись под гербом, в глаза мои бросилась дата погребения, поразившая меня своей свежестью: захоронению было всего полтора года! И вдруг все раскрылось передо мной с такой ясностью, как если бы я долго держал перед глазами папирус с непонятными значками и вдруг каждый значок ожил и напитался живой плотью своего далекого прообраза. Я провел рукой по той складке хламиды, где должны были быть зашиты иссохшие щепки, и чуть не расхохотался в голос, почувствовав пальцами ребристое утолщение шва. «Так вот чем заканчивается этот маскарад!» — подумал я с грустным и в то же время радостным чувством, предвкушая скорое и окончательное избавление от земных мук. Я понимал, что за порогом смерти меня, скорее всего, ждет ад, но ни сама идея ада, ни красочная жутковатая мазня вдохновленных этой идеей художников, никогда не производили на меня достоверного впечатления, представляясь всего лишь одним из мрачных соблазнов падкого на кошмары воображения. Так что мне оставалось лишь достойно доиграть свою роль в этой странной, причудливо декорированной, населенной искусными «жрицами любви» пьесе и в назначенный час сойти со сцены, отдав прощальный поклон той воображаемой публике, глаза которой следят за нами даже тогда, когда мы остаемся в полном одиночестве. И потому на сей раз я был даже несколько удивлен и обеспокоен, когда двое моих провожатых довели меня до знакомой двери и молча удалились, оставив в моей ладони увесистый железный ключ. «Дело, кажется, принимает новый оборот», — подумал я, нащупав бородкой замочную скважину, со скрежетом два раза провернув пальцами литую головку и решительно толкнув тяжелую дверь. С гобеленов на стенах на меня с печальным немым укором взирали изможденные вытянутые лица, озаренные огоньками длинных тонких свечей, вдруг представившихся мне редким лесом копий с окровавленными наконечниками. Смущенный видом этой немой живописной толпы, я не сразу обратил внимание на то, что в дальнем углу кельи на высоком стуле сидит неподвижная фигура в знакомой серой мантии, с глухим остроконечным капюшоном. Почувствовав на своем лице живой человеческий взгляд, я мгновенно повернул голову и чуть не вскрикнул, узнав, точнее, угадав Хельду под грубыми темными складками. Но она предупредила мой крик, подняв руку и трижды осенив сложенными перстами дымный от горящего воска воздух над моей головой. Колени мои подогнулись, я рухнул и уперся горячим лбом в прохладный пол.

— Я вижу, тебе у нас понравилось, — сказала Хельда бесстрастным, но в то же время несколько презрительным тоном.

— Да, госпожа, — послушно подтвердил я, негромко стукнувшись лбом о деревянную половицу.

— И сколь долго ты намерен здесь оставаться?

— Сколько вам будет угодно, госпожа… игуменья, — пробормотал я, тупым лобным стуком как бы подтверждая истину каждого сказанного слова.

— Еще бы, — холодно усмехнулась Хельда, — а сил-то хватит?

— Что вы имеете в виду?.. — залопотал было я, но она прервала мою речь на полуслове.

— Не прикидывайся святошей — не люблю!

«Знаем мы, что ты любишь!» — подумал я с невольной мимолетной злостью.

Хельда умолкла, словно прочтя мои мысли, и вдруг сквозь глазные прорези капюшона окатила меня таким жарким, страстным взглядом, что я весь затрепетал и, чуть приподняв голову, скосил глаза в сторону своего ложа, ожидая, как обычно, увидеть его чисто застеленным целомудренно свежими хрустящими простынями. Каково же было мое изумление, когда вместо постели перед моим взглядом предстала бревенчатая стенка, увешанная ржавыми серпами, косами, широкими столовыми ножами и прочей хозяйственной утварью режущего и колющего свойства.

«Однако за время пути собака могла подрасти!» — мелькнул в моей голове припев одной фривольной трубадурской песенки, зацепившейся за воспоминания о тех кровавых истязаниях, кои когда-то устраивала мне моя возлюбленная посредством ременного кнута.

— Не бойся, — тихо промолвила Хельда, заметив мое минутное смятение, — ты же знаешь, что в одну реку нельзя войти дважды.

— Тонкие восточные мудрецы весьма искусно доказывают, что это невозможно сделать и единожды, — сказал я.

— Богу возможно все, — строго возразила Хельда.

— Кроме одного: сделать бывшее — небывшим! — воскликнул я, поднимая голову.

Некоторое время мы молча смотрели в глаза друг другу, словно надеясь, что из этой невидимой материи вдруг составится мост и соединит края разделяющей нас бездны. Но этого не случилось — древняя мудрость и на сей раз не дала осечки.

— Несколько лет назад наша обитель приняла под свой кров старого безногого кузнеца, отбитого у помянутых тонких восточных мудрецов грубыми, но справедливыми мечами рыцарей-паломников, — сказала Хельда, — его трудами смертоносное железо обратилось в орудия мирного труда. Но кузнец умер, и наши серпы и косы пришли в негодность… Говорить дальше?..

— Нет, госпожа игуменья, мне вполне достаточно того, что вы уже сказали…

— А сроки? Вознаграждение?..

— На ваше усмотрение, госпожа, — смиренно пролепетал я, вновь припадая лбом к половице, — я же сделаю все, что в моих силах!..

С этого дня для меня началось совершенно иное послушание. Я просыпался от переклички третьей стражи, ополаскивал лицо, съедал половину черствой лепешки и налаживал точильный камень, приводимый в движение скрипучей ножной педалью. Под окном моей кельи сварливо квохтали монастырские куры, ссорясь из-за червяков, которых выгребал для них единственный одноглазый петух, уцелевший, по-видимому, еще с прежних петушиных боев, и под эти мирные звуки я неторопливо сбивал с лезвий мохнатую корку ржавчины и стачивал об искрящийся камень зубцы и заусеницы. Каждое четвертое утро со двора доносился истошный куриный вопль, и тогда на моем обеденном столе после полудня появлялся дочерна закопченный глиняный горшок, из-под крышки которого по всей келье разносились дразнящие аппетит запахи. По прошествии трех таких обедов в мою келью вошли два еще незнакомых мне «брата» и молча поставили перед моим ложем глубокий медный таз, больше похожий на небольшую ванну. «Начинается!..» — подумал я, пока они ходили за кувшинами и прочими принадлежностями для совершения омовения. Впрочем, вся последующая процедура больше походила на крещение новообращенного, нежели на приготовление моего тела к уже известным ночным безумствам, входившим, как я уже понял, в своеобразный устав этого монастыря-борделя. На этот раз под одним из капюшонов скрывалась желтолицая узкоглазая дочь страны Предгорных Степей, а под другим — губастая белозубая негритянка, чьи острые кофейные груди при соитии напрягались так, что на них можно было бы отковать небольшой клинок способом холодной ковки. В краткие минуты передышек я пытался разговориться с ними, но мои усилия не вызывали никакого отклика, если не считать ответами низкое утробное урчание обоих «братьев», предпочитавших объясняться со мной посредством жарких вздохов, томных стонов и таких витиеватых телодвижений, при воспоминании о которых по моей старческой спине до сих пор прокатываются волны теплого озноба. Но при этом во всем происходящем мне все время чудился привкус несколько холодного, едва ли не механического ритуала, исполняемого со скрупулезной и даже какой-то маниакальной точностью. После ухода «братьев» я выпил большой бокал холодного белого вина, лег и стал медленно погружаться в слоистые солоноватые волны сна, невозмутимо предвкушая привычное пробуждение среди лошадиных костей и лишайниковых кочек. Когда же перекличка третьей стражи замолотила по моим барабанным перепонкам, я просто вплел ее в продолжение сна и, лишь совершив омовение и вкусив положенной утренней лепешки, понял, что новое послушание несколько изменило традиционный ход «спектакля». Когда же во время очистки одной из кос я вдруг заметил на ее широкой плоскости полусъеденную ржавчиной надпись, торопливо выгравированную не очень умелой и не особенно грамотной рукой, я невольно оглянулся и, подойдя к своему ложу, быстро сунул железное полотно под соломенный тюфяк в изголовье. В тот день я едва дождался переклички первой стражи, после которой мне дозволялось встать от точильного станка и, сняв грубый кожаный фартук, разложить перед порогом моей кельи отточенные за день лезвия. Потом я приступал к трапезе, а «братья» тихими стопами приближались к дверям и уносили оставленные для них орудия. В тот вечер я наскоро перебил голод, дождался, пока шорох легких женских шагов стихнет в конце галереи, достал из-под тюфяка широкое полотно косы и, поднеся его к горящей свече, стал внимательно вглядываться в полустертую и местами сбитую молотком надпись, состоявшую из нескольких мелких неровных строчек, протянувшихся от жала до пяточки косы. Вначале мне удалось разобрать лишь отдельные, лучше других сохранившиеся слова, общий смысл которых был смутен, но тревожен: «…если ты… священные блудницы… невинных младенцев… роковое стечение…» — и так далее. От большинства слов сохранились только отдельные слоги, вспарывавшие гладь полированного металла наподобие рыбьих спин и вновь исчезавшие в непроницаемой зеркальной глубине. Но, доставляя, домысливая недостающее, гвоздем выцарапывая на деревянной столешнице бесчисленные варианты, я к утру все-таки докопался до настоящего содержания этого отчаянного предсмертного послания. Кому? Автор строк, по-видимому, думал об этом столь же неопределенно и возвышенно, сколь и последний, оставшийся в живых моряк, закупоривающий бутылку с прощальной запиской и бросающий ее за борт корабля, вся команда которого вымерла от чумы или какой-нибудь другой заразы, занесенной на борт портовыми крысами, сноровисто взбегающими по швартовым канатам и сующими в клюзы свои наглые усатые морды. Сейчас я уже не помню этого послания дословно, помню лишь, что оно было написано сильной и мужественной рукой человека, не раз видевшего бледный лик смерти и потому принимавшего ее и как неизбежность, и как избавление, срок коего не в силах ни приблизить, ни отдалить ничтожные людские старания. Неизвестный рыцарь — возможно, он и был тем безногим кузнецом, о котором говорила Хельда, — писал, что сейчас, когда вот-вот, со дня на день, должно исполниться высказанное о нем пророчество, он оставляет все земные заботы и передает свою судьбу в руки Всевышнего.

«Рука Его не причинит мне боли, а то насилие, которое должно свершиться надо мной, да будет прощено тем, кого называют „орудием дьявола“! Но неужто и я уподоблюсь тому горчишному зерну, из коего вознеслось пышное широкошумящее древо? Неужто из этого вертепа, имеющего лживое обличье женской обители, приюта девственных и раскаивающихся душ, произойдет потомство, обилие и сила коего уже предопределена буйными безудержными излияниями мужского семени, пронесенного в темных ущельях плоти сквозь сарацинский ад? Неужто не нашел Ты для посева более подходящей почвы, нежели жадные, ненасытные чресла священных блудниц, собранных в этих глухих стенах со всех языческих храмов подлунного мира? Нет-нет, судить не смею! — покаянно восклицал автор, — их чрево плодоносно, ибо не от плоти, а от духа всякая плоть зачинается, а дух дышит где хочет! Да и кто я есть, чтобы бросать в них камень?.. Иной камень ждет меня, и да коснется его нежная стопа невинного младенца, не ведающего, кто погребен под ступенью!..» На этой высокой ноте железное послание обрывалось, оставляя кисти воображения весьма широкую и пеструю палитру догадок и домыслов. Впрочем, общий эскиз, или, если хотите, угольный набросок, просматривался на бледном загрунтованном холсте настолько отчетливо, что мне оставалось лишь подобрать колорит по собственному вкусу и начать наносить мазки, сила и яркость которых диктовались самим характером сюжета. Пурпур, сепия, кобальт, охра — все пятна основных и дополнительных цветов вдруг замелькали перед моим взором наподобие осколков разбитого стекольчатого витража, помещенных в объектив вращающейся зрительной трубки. Но когда по истечении ночи в моем воображении сложилась полная и законченная картина, я поразился извращенному величию замысла ее автора. Мне и раньше приходила в голову мысль, что в крестовых походах по большей части выживали самые сильные, храбрые, в общем, лучшие представители человеческого рода, чье потомство должно было унаследовать эти незаурядные черты, главная из которых заключалась, наверное, в неукротимом стремлении все глубже и настойчивей проникать в общий замысел Божьего творения, именуемого нашей грешной Землей и окружающей ее Вселенной. Внешне это стремление могло проявляться как угодно. Я наблюдал его на лицах моих далеких, канувших в бездну времен соплеменников, пивших грибной отвар перед схваткой, а затем с пеной на губах в одиночку кидавшихся на ощетинившийся копьями крепостной вал. Я видел, как оно мелькало и как бы на миг высвечивало изнутри хищные крючконосые физиономии караванных купцов; как ровно и неукротимо горело в глазах смуглых седобородых старцев, по своей воле бросавшихся на лобастый булыжник площадей с маковок изразцовых минаретов, не дожидаясь, пока по их витым лестницам взберутся облаченные в латы воины с крестами на груди. То были битвы чистых воль, облаченных в различные плотские оболочки, многие из которых легли затем в основание каменистых могильных холмов по обе стороны Великого Пути, призванного соединить солнечную и лунную половины человечества. Но как низко порой падали те, кто оставлял за спиной этот обращенный в Вечность караван одногорбых каменных верблюдов! Как бездумно и расточительно тратили они жидкую амбру своей плоти в придорожных канавах и кабаках, на гнилых тюфяках постоялых дворов, гнездящихся вдоль всего Великого Пути наподобие кустов омелы и высасывавших лучшие соки из непрерывного человеческого потока! А дети, младенцы, развившиеся из этой случайной похотливой завязи и впервые узревшие свет в темных соломенных углах скотных дворов и зачастую брошенные тут же на милость провидения, посылавшего им либо недавно ощенившуюся суку с набухшими сосцами, либо свору кобелей, озверевших от голода и блох. Но здесь, в обители, все было не так! Здесь плод бережно вынашивался в чреве священной блудницы, а после рождения передавался в сноровистые руки тех, кто уже утратил способность к зачатию, но сохранил в себе неистребимое чувство материнства. Но почему после зачатия отцы находили свое последнее пристанище под ступенями галереи, педантично обращаемыми в могильные плиты, украшенные родовыми, возможно, не всегда фальшивыми, гербами, пышными разветвленными эпитафиями и точными датами смерти, указывавшими не только год, но и день, когда почивший испустил дух? За несколько восхождений я успел разглядеть ряд последовательных дат, промежутки между которыми поразили меня своей математической правильностью, наводившей на мысль о том, что в этих случаях неисповедимую волю провидения направляла чья-то беспрекословная рука. Но зачем? Какой смысл заключался в этих умерщвлениях? Кто и каким образом осуществлял их? Впрочем, возможный ответ на последний вопрос я отыскал у самой пяточки косы: «…о, как медле…» — без особого труда развернулись в «О, как медленно действует яд!..» Моих предшественников, по-видимому, убивали медленно действующими ядами, в приготовлении коих многие священные блудницы были весьма искусны. С этими беспокойными мыслями я заснул, а пробудившись несколько позже обычного, первым делом пересчитал оставшиеся клинки и ржавые полотна кос и серпов. Работы оставалось месяца на полтора, но при стремлении к максимальному совершенству, ее можно было бы растянуть чуть ли не втрое. К тому же не далее как три дня назад мне принесли два серпа из первой партии, чьи лезвия были изрядно зазубрены при небрежной жатве на каменистом поле. Итак, полгода… Но мне случалось освобождать вполне здоровых на вид пленников, отказывавшихся от возвращения на родину с купеческими судами или караванами и объяснявших свой отказ бессмысленностью подобного шага и страхом умереть в пути от прогрессирующего разжижения крови, вызванного флюидами металла, похожего на холодное жидкое олово. А что если гобеленовые нити, прежде чем сплестись в выразительные картины, выдерживались в этих ядовитых испарениях? Но в таком случае я уже мог считать себя либо весьма перспективным, либо почти состоявшимся покойником — я прожил в отравленной парами келье достаточно долго, чтобы не питать никаких иллюзий на этот счет. Для того чтобы удостовериться в своих подозрениях, я попробовал покачать пальцами верхние зубы, а затем отделил прядь волос и слегка подергал ее. Зубы как будто слегка пошатывались, на пальце тоже остался жидкий пучок волос, но в целом результаты этого опыта показались мне сомнительными, так как я ни с чем не мог их сравнить. К тому же медленные яды действуют на организм подобно времени: человек стареет, дряхлеет, но сам не замечает этого, ибо его чувства меняются вместе с ним. Мы не замечаем, как стареют наши сверстники, родители, жены, друзья. И лишь вельможи, из года в год заказывающие свои изображения лучшим живописцам, могут воспользоваться сомнительным преимуществом состоятельного человека и, проходя из конца в конец собственной портретной галереи, каждый раз неизменно убеждаться в том, что даже лесть самой искусной и щедро оплаченной кисти бессильна против всепобеждающего времени. Мои размышления были прерваны тихим маслянистым шелестом дверных петель. Я быстро сунул косу под тюфяк, оглянулся и увидел в темном дверном проеме Хельду в широкой, расшитой жемчугом мантии мышиного цвета. Ее лицо было наполовину закрыто коробчатыми складками капюшона, так что над воротом выступал только мягко очерченный подбородок и насмешливо изогнутые губы, закусившие прядь каштановых волос, изрядно перебитых крупной солью седины.

— Все думаешь? — усмехнулась она, переступая порог и бесшумно затворяя за собой дверь кельи.

— Иногда случается, госпожа игуменья, — забормотал я, привычно опускаясь на колени, — все работаешь, работаешь, и вдруг, знаете, как будто затмение найдет…

— Затмение, говоришь? — переспросила она, задувая свечу и погружая ее в широкие складки мантии. — Это плохо, если затмение, совсем плохо…

— Я тоже, знаете, опасаюсь… Опять же лунатизм — как бы чего не вышло…

— Не бойся, у меня не выйдет, — проговорила Хельда, медленно проходя вдоль гобеленов и пристально вглядываясь в изображения из-под приподнятого капюшона.

— Да я не про вас, — придурковато залепетал я, — про себя!..

— Про себя… О себе… Все только о себе да о себе… — задумчиво повторила Хельда, не отрывая глаз от рыцаря на вздыбленном, пронзенном сарацинским копьем коне. — Нет бы о нас подумать, обо мне…

— Да я… Ты!.. Ты!.. — невольно вырвалось у меня. — Неужели ты хоть на миг…

— Молчи! — мягко перебила меня Хельда. — Я все знаю и ни в чем не упрекаю тебя… А все, что ты прочел на этой ржавой железке, — вранье… Так, записки сумасшедшего…

— Неужто все?

— Ну, половина…

— Так-таки половина?..

— Ну даже если треть или четверть — кто считает?

— Тюремные врачи свидетельствуют, что порой у приговоренных к смерти в ночь перед казнью открываются необычайные математические способности.

— Поздновато…

— Был даже случай, — сказал я, — когда один помилованный на эшафоте сделался впоследстии знаменитым астрономом.

— Повезло бедняге…

— И не только ему, — сказал я, — все человечество…

— Довольно про человечество! — опять перебила Хельда. — Тебе много осталось?

— Все зависит от тщательности обработки, — сказал я.

— А точнее?

— Максимум полгода, — ответил я.

— Уложись в три месяца, и можешь идти, — вдруг сказала она, резко обернувшись ко мне и откинув на спину капюшон, — я тебя отпускаю!..

— Куда? — спросил я, не поднимаясь с колен и спокойно выдерживая ее взгляд.

— Куда хочешь!.. — усмехнулась она. — Свобода! Полная свобода!..

— Неужто?.. А впрочем, конечно, — чего возиться: плита, герб, эпитафия — много чести!..

— По барину и говядина…

Меня несколько покоробило от этой нарочитой, подчеркнутой грубости выражения. Хельда как будто провоцировала меня на ответную резкость, но я не принял вызова и продолжал вести беседу на простой человеческой ноте, вполне понятной в устах того, кто не только смирился с участью смертника, но и принял ее без малейшего душевного смятения.

— За что ты меня так ненавидишь? — спросил я.

— Ненависть… Любовь… Это все слова, слова… — задумчиво повторила Хельда, проходя вдоль гобеленов и легкими дуновениями гася свечи, укрепленные в блестящих чашечках высоких тонких канделябров.

— Ненавижу? — вновь повторила она, оборачиваясь ко мне. — Нет-нет, ты ошибаешься — это было бы слишком просто!

— Так вот почему ты устроила этот спектакль! — воскликнул я. — Боишься простоты?

— Простота — это смерть.

— Да что ты говоришь! — Я всплеснул руками и уселся на полу, скрестив ноги и со всех сторон подоткнув под себя обтрепанные полы своей хламиды. — Надо, значит, несколько усложнить — да?.. Пробуждения среди замшелых камней, блудницы, яд?..

— Какой… яд?

— А ты не знаешь! — расхохотался я. — Летучие пары, медленно разжижающие кровь и за пару месяцев обращающие цветущего юношу в дряхлого старика! Одного не могу понять: как твои затворницы подбирают дозу для каждого приговоренного, что они умирают в точно рассчитанные сроки? Или на последних стадиях используются какие-то более грубые методы?..

— О чем ты?.. Какие методы?..

— Кинжал… Петля… В конце концов, простой удар шестопером по темени: много ли нужно тому, у кого едва хватает сил доползти до отхожего места!..

— Что ты несешь?!. — воскликнула Хельда. — Какой кинжал?.. какой шестопер?..

— Обыкновенный!.. Со звездочкой! — насмешливо бросил я. — Думаешь, я читать не умею?.. Или недостаточно хорошо вижу, чтобы читать эпитафии при свечах?..

— Ах вот оно что! — вскрикнула Хельда. — Что ж, идем!..

Она быстро подбежала ко мне, схватила за руку, оторвала от пола, с неожиданной силой легко поставила меня на ноги и почти потащила за собой к выходу из кельи. Вскоре мы очутились на каменной площадке, откуда спускалась та самая пологая ступенчатая галерея, по которой «братья» провожали меня в гобеленовую келью. Хельда стала спускаться первой и, дойдя до первой, иссеченной генеалогическими знаками и надписями ступени, установила над ней свечу и с силой нажала пальцами на одну из плоских каменных плиток в стене. Дальний край ступени стал медленно подниматься и остановился лишь тогда, когда вся плита провернулась вокруг невидимой оси на четверть оборота и встала на ребро, открыв прямоугольную яму, по форме и размерам вполне отвечающую моим представлениям о рыцарской могиле. Хельда нетерпеливым жестом приказала мне спуститься поближе и, когда я исполнил это, взяла свечу и осветила внутренность ямы слабым колеблющимся пламенем. То, что я увидел вначале, вполне подтвердило мои весьма небезосновательные догадки: небольшое продолговатое возвышение на дне ямы было прикрыто ветхим истлевшим покровом, складки, провалы и возвышения которого образовывали явственный контур человеческого тела. Пока я молча разглядывал крест грубо вышитый на поверхности покрова, Хельда соскользнула в яму и резким движением откинула ткань с головы покойника. Я увидел гребенчатый шлем, забранный частой решеткой, наглухо затянутой махровой коростой ржавчины, но едва перед моим внутренним взором мелькнуло все то, что должно было скрываться под всей этой изъеденной оболочкой, как Хельда с рыхлым хрустом задвинула забрало под пластинчатый налобник и все мои представления растаяли как дым: шлем был пуст!

— Ну что, умник, получил? — ехидно спросила она, поворачивая ко мне лицо и указывая на темный, затянутый невесть откуда взявшейся паутиной провал. — Может, сам спустишься, потрогаешь, убедишься?.. Ну, давай прыгай, что ты медлишь? Хочешь сам поднять какую-нибудь ступень? Изволь!..

Хельда быстро задернула темный лицевой проем ржавой решеткой забрала, накинула край покрова на источенный мышами султан из конского хвоста, когда-то украшавший гребень шлема, и выбралась на край этой декоративной, неизвестно для кого приготовленной могилы.

— Вот! — сказала она, нажав пальцем на небольшую сердцевидную выемку в каменной плитке над краем ямы. — Нажимай любую, хоть все подряд!

Тем временем тяжелая могильная плита медленно провернулась вокруг скрытой от глаз продольной оси и, встав на место, вновь обратилась в широкую ступень, украшенную замысловатой каменной вязью, где строгие суровые очертания букв словно копьями вспарывали курчавый виноградник игривых сарацинских завитушек.

— Что, мой милый, страшно? — весело засмеялась Хельда, видя мое замешательство. Ее капюшон совсем сбился на спину, потянув за собой ворот и открыв худые, истертые тяжелой цепью ключицы.

«Ведьма!» — подумал я, глядя в ее темные от истерического восторга глаза, где вместо зрачков торчком стояли золотые наконечники свечного пламени.

— Иди за мной! Иди, не бойся! — чуть слышно шептала Хельда, плавно сходя вниз по ступеням и как бы заметая свой невидимый след подолом мантии.

И тут мне вдруг в самом деле стало страшно. Но не за себя, нет, я испугался того, что она действительно навсегда исчезнет из моих глаз, пропадет, заблудится в бесконечном запутанном лабиринте своих мрачных восторгов, где сны становятся явью, а живые люди обращаются в туманные призраки, сотканные из причудливых фантазий и смутных воспоминаний.

— Это все ты!.. Ты, мой любимый!.. — приговаривала она, останавливаясь на каждой ступени и оглядываясь на меня влажными, лихорадочно блестящими глазами. — И здесь ты!.. И здесь!..

— Я… не понимаю… Объясни… — чуть слышно бормотал я, осторожно спускаясь по ступеням следом за Хельдой и протягивая к ней руки.

— Стой! — вдруг воскликнула она, когда мои пальцы почти коснулись протертой мантии на ее плечах. — Зачем ты встал?.. Зачем ты пришел?!.. Назад! В могилу! В яму!..

Хельда истерически взвизгнула, отбросила мои руки и ничком упала на одну из могильных плит, так что я едва успел подхватить отброшенную и чуть не погасшую свечу.

— Ну не надо, успокойся!.. — зашептал я, опускаясь на колени рядом с ней.

— О, сколько раз я встречала тебя на мосту! Сколько суровых, изуродованных шрамами лиц склонялось к моим ногам!.. — глухо бормотала она, не поднимая головы. — Как я боялась ошибиться и принять за тебя кого-нибудь другого! А потом они уходили, навсегда оставив здесь свои железные оболочки, похоронив свой прежний облик под этими ступенями… С посохом и сумой, покорные судьбе!.. А я смотрела им вслед и вновь прощалась с тобой, только с тобой!..

— А как же блудницы?.. Дети?.. — потрясенно пробормотал я, чувствуя, что сейчас передо мной откроется такая бездна, в которую до меня вряд ли доводилось заглядывать хоть одному человеку.

— Что ты сказал?.. — Хельда оперлась на руки, обернулась и села на ступень чуть выше меня. Ее голос неожиданно зазвучал глубоко и ровно, как во время наших вступительных бесед в приемном зале.

— Дети, — повторил я, — или чрево твоих вакханок так же пусто, как склепы под этими плитами?

— Какой любопытный! — лукаво посмотрела на меня Хельда. — Все-то ему надо знать…

— Ну, если уж начали, так давай до конца, — с легкой нарочитой грубостью сказал я.

— Ишь какой настойчивый! — игриво воскликнула она. — А может, я не хочу — до конца?.. Помучать тебя хочу…

— Мало ты меня мучала?!.

— А это уж мне решать! — резко оборвала Хельда. — Теперь я здесь хозяйка!

— Это чувствуется, — усмехнулся я, — не припомню, чтобы я где-нибудь был окружен такой заботой и вниманием… Даже не знаю, как благодарить?.. Работой или еще чем-нибудь…

— Вот ты и ответил, — перебила Хельда, — сам дошел!

— Ах вот оно что! — воскликнул я. — Однако… Но почему каждый раз по двое?..

— Пришлю одну — а ты влюбишься! — весело засмеялась Хельда, живо поблескивая угольными зрачками.

— А если сразу в двух?..

— Так не бывает!.. А если и бывает, то так… на ночь!..

— Опять же производительнее, если сразу с двумя, — добавил я.

— Конечно, — с готовностью подхватила Хельда, — я хочу, чтобы тебя было много!..

— Что?!. — захохотал я, откидываясь на ступень. — Как ты сказала?

— А мальчика нашего бродячие актеры унесли, — вдруг тихо и скорбно произнесла она, — пришли вечером, дали представление, остались ночевать, а под утро исчезли — и мальчик наш с ними!..

— Так, значит, был… мальчик? — прошептал я.

— Конечно, был, — с достоинством подняв голову, сказала Хельда, — как же ему не быть!..

Я уже не знал, чему верить. Я смотрел в ее глаза, ожидая увидеть в них хоть малейший намек на насмешку или узреть на дне зрачков неподвижно замершие искорки, свидетельствующие о помешательстве на некоей idee fixe, часто встречающемся среди монастырских затворниц. Но взгляд моей возлюбленной был исполнен такого достоинства, что я устыдился своих нелепых предположений. Следовательно, все, что она рассказывала, было чистой, хоть и несколько неожиданной, шокирующей воображение правдой. Итак, мне оставалось только выяснить, куда девались остальные младенцы и какова была участь того, кто выгравировал столь подробное, но совершенно вымышленное послание на полотне косы.

— Ах кузнец? — воскликнула Хельда в ответ на мой вопрос. — Пойдем, ты увидишь!..

Она протянула мне руку, толкнула низкую дверь в стене и, держа перед собой трепетную свечу, быстро повлекла меня вверх по узкой винтовой лестнице. Вскоре мы очутились на широкой плоской вершине одной из замковых башен. На самом краю каменной площадки сидел плечистый сухощавый старик и, ломая в ладонях сухие хлебные корки, размашисто бросал в воздух крупные ноздреватые крошки, которые на лету подхватывали жадные крикливые чайки. Камни площадки, плечи, спина и серые от седины космы старика — все было густо заляпано известковыми кляксами и потеками птичьего помета.

— Перестань, Динага! — мягко проговорила Хельда, подходя к старику и осторожно прикасаясь к его плечу. — А то эти птицы забудут дорогу к морю и совсем разучатся ловить рыбу!..

— Н-га! Н-га! — заволновался старик, взмахивая руками, словно крыльями, и восторженно вытягивая над пропастью растопыренные ладони. — Н-га!.. Н-га!..

— Ты не полетишь, ты свалишься и расшибешься! — строго одернула старика Хельда, удерживая его за ворот потертого кожаного плаща, широко раскинувшего по площадке потрепанные, загаженные птицами полы.

И тут я заметил, что из-под плаща к ржавой скобе, вбитой между камнями посреди площадки, тянется до упора натянутая железная цепь.

— Пришлось приковать, — пояснила Хельда, перехватив мой удивленный взгляд, — иначе он бы непременно соскочил вниз вместе со своей тележкой!

— С тележкой?

— А как же?.. Он ведь безногий — вот и катается!

И тут словно в подтверждение ее слов, старик раскинул руки, подхватил полы своего плаща, подоткнул их под себя, откатился назад, звеня ржавыми звеньями цепи, и, сильно стуча по камням костяшками кулаков, вытолкнул себя к самому краю площадки.

— Н-га!.. Н-га!.. — стонуще вскрикивал он, широко взмахивая руками и раскидывая по ветру седые, перепачканные птицами космы волос и бороды. — Н-га!.. Н-га!..

— Сарацины? — негромко спросил я, глядя, как дрожит у моей лодыжки туго натянутая цепь. — Язык вырвали?..

Хельда молча кивнула и, положив рядом со стариком бугорчатый холщовый мешочек, набитый, по всей видимости, объедками с монастырского стола, отступила к открытому люку в центре площадки.

— Кто его приковал? — спросил я, когда мы стали спускаться по винтовой лестнице.

— Он сам, — сказала Хельда, — и к тележке и к скобе…

— Все ясно, — машинально пробормотал я, как бы подводя итог разгадке этой тайны.

— Ты спрашивал насчет детей, — сказала Хельда, не дожидаясь, пока я повторю свой вопрос, — когда они подрастают, мы их отдаем…

— Кому?

— Странствующим актерам, музыкантам, монахам, собирающим подаяние на общину, — отвечала Хельда, плавно спускаясь по крутым высоким ступеням, — монахи говорят, что с детьми им удается собрать гораздо больше… Некоторые даже прикидываются слепыми, и тогда ребенок становится как бы поводырем — таким подают еще больше…

— А дальше? — взволнованно перебил я. — Что с ними происходит потом?..

— С монахами? — удивилась Хельда. — Ничего — прозревают… Впрочем, известны случаи, когда и не прозревали — Бог наказал… Странно, что не всех… Недосмотрел, наверное…

— Плевать на монахов! — воскликнул я. — Дети — куда они-то деваются?

— Не знаю, — на ходу передернула плечами Хельда, — мир большой…

— Большой, говоришь! — Я быстро догнал ее и сильным рывком развернул лицом к себе. — Как будто ты не знаешь, что делают с ними, маленькими, беззащитными — в этом огромном, страшном мире? Как их продают в рабство, как убивают, чтобы вырвать внутренности или напоить кровью и увлажнить мертвую кожу какой-нибудь старой развалины, смердящей от обжорства и разврата? Как их замуровывают в глиняные горшки, уродуя для потехи позолоченной черни и прочего площадного сброда? Как приносят в жертву на бесовских шабашах?

Мне показалось, что в ее глазах мелькнул страх, мелькнул и исчез, затянутый лиловой лунатической дымкой.

— Да что ты, милый!.. — напевно воскликнула она. — Какие шабаши? Где ты наслышался таких ужасов?.. Мало ли какой душещипательный бред несут по кабакам пьяные бродяги и оборванцы в надежде на лишнюю стопку…

— Тогда можешь выплеснуть эту столку в мои глаза! — перебил я. — Вот уж действительно голь кабацкая — только и смотрят, как бы что-нибудь стащить или кого-нибудь прикончить!..

— Ха-ха-ха! — звонким голосом рассмеялась Хельда. — Как ты смешно говоришь — совсем как шут в цветном колпаке с бронзовыми бубенчиками!

— Наш мальчик — шут, — зло сказал я, — кривоногий, горбатый, в лохмотьях, лицо обращено в застывшую уродливую маску стараниями какого-нибудь висельника-хирурга, зарабатывающего свой подлый хлеб регулярным выскребанием завязи в развратных чреслах придворных шлюх и обильными кровопусканиями из склеротических вен их вельможных покровителей…

— Нет-нет, замолчи! — испуганно прошептала Хельда, приложив палец к моим губам. — Ты найдешь нашего мальчика, ты узнаешь его!

— Как? — воскликнул я, с силой стискивая в пальцах ее тонкое запястье.

— Восемь маленьких родинок на его левом плече образуют шестиконечный крест, — сказала Хельда, — вот такой!

Она резким рывком сбросила с левого плеча жемчужно-серую мантию, обернулась ко мне спиной, подняла над головой свечу, и я увидел на ее бледной лопатке восемь темных, ровно расположенных звездочек размером чуть больше макового зерна.

— Он знает об этом знаке? — спросил я после того, как Хельда вновь закуталась в свою мантию и обернулась ко мне.

— Нет, — сказала она, слегка покачав головой, — и даже я не вполне уверена в том, что у него есть этот знак…

— Как это — не уверена? — опешил я.

— Знак проступает не сразу после рождения, а лишь через какое-то время, — тихо и таинственно прошептала она, поманив меня пальцем и отступая вниз по ступенькам, — он появляется в минуту смертельной опасности, и если наш мальчик уже видел смерть лицом к лицу, то его левая лопатка должна быть отмечена таким крестиком…

— Понял… Понял… — шептал я в тон Хельде, слегка поддерживая ее под локоть и стараясь не дышать на слабое пламя свечи.

— А теперь иди! — вдруг строго приказала она, незаметным толчком распахнув низкую дверь в стене. — Иди, иди!.. Уходи!.. Совсем уходи! Навсегда!.. Надеюсь, ты не будешь на всех углах болтать о том, как тебя принимали в нашей обители! Вопросы есть?..

— Нет-нет, что ты!.. — заговорил я, переступая порог и пригибая голову под низкой притолокой. — Но что с остальными детьми?.. Как я…

Но дверь за моей спиной резко захлопнулась, и я медленно побрел вперед, ведя ладонью по влажной стене и вытянутой ступней ощупывая кромешную тьму перед моими ногами. Вскоре, однако, в конце наклонного тоннеля забрезжил слабый розоватый свет, при приближении оказавшийся широким речным плесом, залитым лучами предзакатного солнца. Ход вывел меня к подножию глинистого обрыва, густо источенного норками стрижей, с пронзительным цвирканьем носившихся над неподвижной водой. По узкой, едва различимой тропке я спустился к воде, внимательно вгляделся в просветы между суставчатыми стеблями камыша и вдруг увидел невдалеке закругленный нос челна, выдолбленного из цельного дуба. Я подобрал полы своей хламиды и побрел по мелкой воде, высоко поднимая колени, шурша сухими камышовыми листьями и внимательно вглядываясь в мутную, буро-зеленую воду, дабы не провалиться в какую-нибудь из прибрежных ям. Дойдя до челна, я поднял голову и буквально наткнулся на неподвижный взгляд темных овальных глаз того самого странника, что всегда подходил к ежевичным кустам, растущим на обочине дороги, ведущей в замок, и говорил мне всего одну фразу: «Ну что ты сидишь? Иди, она столько лет ждала тебя!» Но на этот раз странник властным молчаливым взглядом указал мне на толстую, оставленную внутри челна перегородку, как бы приглашая сесть, что я и сделал, изрядно раскачав это неустойчивое судно и наполнив камыши беспокойным движением и шорохом от расходящихся кругами волн. Когда же равновесие восстановилось, странник отступил на корму и, вооружившись длинным тонким шестом, стал плавно выталкивать челн на открытую воду. Стрижи вычерчивали над нами свои длинные овальные орбиты, но, пролетая над головой моего высокого молчаливого перевозчика, на миг замирали и зависали в воздухе, мелко и неистово трепеща острыми серповидными крылышками. И вдруг я заметил, что шест в руках странника исчез, но сам он продолжает по-прежнему двигать руками, как бы подталкивая челн в объятия плавного широкого течения. А когда река действительно подхватила и медленно закружила длинную узкую долбленку, мой перевозчик сделался таким прозрачным, что я мог свободно разглядеть сквозь него волнистый след за кормой челна.

— Ну что ты сидишь, правь! — послышался надо мной его тонкий бесцветный голос.

Я поднял голову, но странник уже исчез, оставив на корме широкое, блестящее от воды рулевое весло. Течение медленно несло тяжелый челн вдоль мощных, уходящих в воду контрфорсов замка, покрытых ломкой коростой ракушечных панцирей до линии подъема воды во время весеннего половодья. В пологих лучах заходящего солнца высокая глухая стена и возносящаяся над ней башня казались залитыми тонким слоем воды, слегка подкрашенной кровью когда-то штурмовавших замок воинов, форсировавших реку в ночной тьме и сброшенных вниз копьями и мечами защитников этой неприступной твердыни. Густая голубизна вечернего неба над круглой вершиной башни серебрилась от бесчисленных чаек, чьи тонкие голоса едва достигали моего слуха. И вдруг я увидел, как от полукруглого края башенной верхушки отделился и ринулся вниз маленький темный комочек с развевающимися от плавно нарастающего падения краями. Ком, окруженный плотным визгливым роем чаек, летел прямо на меня, но в тот миг, когда мои глаза уже начали различать четыре колесика тележки, обитых блестящими железными полосами, чайки вдруг со всех сторон подхватили клювами широко разметавшиеся вокруг днища полы кожаного плаща безумного кузнеца и остановили его стремительное падение. Сквозь плеск и трепет птичьих крыльев различив его восторженные заходящиеся «н-га!.. н-га!..», я быстро перебрался на корму своего шаткого суденышка, схватил весло и стал стремительно выгребать против течения, стараясь приблизиться к тому месту, где тележка с отчаянным воздухоплавателем должна была опуститься на воду. Ориентиром мне служил длинный обрывок цепи, отвесно свисавший вниз и неуклонно приближавшийся к речной глади. Но едва крайнее звено цепи коснулось слегка задранного носа моей плавучей посудины, как струящуюся вдоль бортов челна воду покрыла густая лиловая тень. Я вскинул голову и увидел чаек, недвижно зависших внутри плотного кольцеобразного облака, окружившего тележку и словно стянувшего ее широкой темной петлей. Я поднял весло, положил его поперек осклизлых бортов, но течение не увлекло челн, как будто прикованный к ржавому разорванному звену на конце цепного обрывка. Стало так тихо, что я отчетливо различал редкий плеск капель, стекающих с мокрой лопасти весла. Я вновь взял весло в руки и попробовал грести, чтобы вывести челн на освещенную солнцем стремнину. Но погруженная в воду лопасть не встретила ни малейшего сопротивления, а челн не дрогнул даже тогда, когда я встал на одно колено и стал работать веслом изо всех сил. А когда я поднял голову, стараясь разглядеть днище тележки сквозь плотный сизый туман, темное облако вдруг заиграло всеми радужными переливами и стало медленно возноситься в небо. Цепь затрепетала, натянулась, и мне показалось, что она либо вот-вот лопнет, либо поставит челн «на попа» и потащит его за собой. Но вместо этого из-под палевого облачного испода выпросталась пустая, грубо сколоченная и заляпанная птичьим пометом тележка на четырех колесах. В искристом тумане над моей головой возник и тут же растворился темный колокол сидящей человеческой фигуры, затем все облако резко уплотнилось и мгновенно обратилось в далекий плоский кружок, размером с серебряный диракль императора Констанция. Вода под веслом вдруг обрела вязкую плотность, я с силой обеими руками потянул на себя рукоять и едва успел отвести челн в сторону от рухнувшей в реку тележки. Волна плеснула через низкий борт моего утлого суденышка и, если бы я не присел на дно и не подработал веслом, наверняка опрокинула бы его. Но тут течение подхватило шаткий челн и понесло его вдоль обрывистого берега, густо заросшего пепельно-серебристым ивняком. Я устроился на корме, погрузил в воду лопасть весла и, плотно прижав к борту его разлохмаченный черенок, направил тупой обрубленный нос моей долбленки на далекий утес, угрюмо нависавший над длинной пологой излучиной. Солнце уже наполовину скрылось за далеким горизонтом, и слабый вечерний ветерок слегка морщил спокойную поверхность воды, зигзагами гоняя по ряби сухих голенастых водомерок, упорно направлявших к противоположному берегу свои длинные скользящие скачки. Я незаметно задремал, опираясь на весло, а когда проснулся, утес был уже далеко позади, а мой челн плавно и стремительно скользил по широкой лунной дорожке, слегка затуманенной испарениями ночной реки. Вдалеке нарастал какой-то неясный гул, но как я ни вглядывался вперед, выпрямляясь и поднимая голову над пеленой тумана, причина шума оставалась мне непонятна. И вдруг сизое туманное полотно как будто обрубили ударом невидимого меча, и перед моими глазами распахнулась иссиня-черная бездна, густо окропленная бледными, ослепленными луной звездочками. Гул перешел в страшный, оглушительный грохот, мгновенно запечатавший мои уши теплыми восковыми печатями, далеко впереди взметнулся серебристый водяной смерч, а когда я вскочил и бешено заработал веслом, стараясь направить челн поперек течения, гнилой черенок вдруг хрустнул, и я, потеряв равновесие, едва не свалился за борт. Но это случайное везение уже ничего не значило, ибо мое суденышко неудержимо неслось в ревущую пасть гигантского водопада. И едва я успел выпрямиться, чтобы в момент падения оттолкнуться от скользкого борта и попытаться выпрыгнуть из сплошной водной стены, дабы она в своем падении не размолола мое тело о придонные валуны, как нос челна навис над клокочущей бездной, опрокинулся вниз, а корма с силой катапульты подбросила меня высоко в воздух. На какой-то миг я завис среди жемчужных водяных смерчей, ощутив себя не человеком, а какой-то фантастической ночной птицей, зорко высматривающей добычу в недрах взбесившейся стихии, и едва я успел подумать, что этой добычей на сей раз становится сама жизнь, как рассыпчатая струя ударила мне в лицо, мгновенно перехватив дыхание и залепив глаза кольчатой багровой тьмой. Не знаю, как долго длился мой смертный сон на этот раз, но помню, что вдруг я вполне отчетливо различил собственное тело среди жемчужных бугров и провалов клокочущей воды. Бездвижное, безвольное, оно плавно погружалось в пенистую пасть водопада, мощные взлетающие струи воды, словно играя, перебрасывали его с горба на горб, и оно бессильно соскальзывало по прозрачным склонам воды, широко разметав по сторонам руки и ноги. Потом глаза мои словно захлопнулись плотными угольными шторками, все тело сдавили тяжелые холодные объятья, близкий голос Хельды прошептал: «Не бойся — я с тобой!» — и все исчезло.

Падре умолк и, слегка прищурившись, посмотрел на солнце, уже поднявшееся над верхушками деревьев.

— Какое счастье, — сказал он, — просто смотреть на восходящее солнце… Ничего не надо, ни славы, ни богатства — зачем, командор?

— Да-да, конечно, — машинально пробормотал Норман, выбивая о каблук остывшую трубку, — но я бы хотел знать, чем все это кончилось?

— А вы полагаете, что все уже кончилось? — усмехнулся падре. — Все кончается лишь со смертью, но стоит человеку хоть раз воскреснуть из небытия, как он перестает верить в смерть — вам не кажется?.. Что вы молчите?

— Я слушаю, — сказал Норман, глядя, как проснувшиеся гардары почесываются, протирают глаза и осматриваются вокруг в поисках сучьев для утреннего костра. Они уже привыкли к долгим беседам своих предводителей и потому не обращали на них ни малейшего внимания.

— Я очнулся в путах, — сказал падре, — я лежал на травянистой лужайке у деревянных мостков, опутанный рыболовной сетью, как сом, и слушал, как бабы вальками выбивают мокрое белье на деревянной колоде. Неподалеку от меня смачно выщипывал траву тяжелый крепкоклювый гусь с вялым складчатым зобом и вороненой шишкой на лбу… Потом со всех сторон стали подходить поселяне, оторванные от своих дневных трудов поимкой утопленника. Каково же было их удивление и даже ужас, когда опутанный сетью и водорослями мертвец вдруг заморгал глазами и выцедил сквозь ячейки сети длинную пенистую струю зеленоватой воды! Какой-то сухонький морщинистый дедок в ветхой холщовой рубахе, перехваченной лыковым пояском, по-видимому, принял меня за оборотня и даже замахнулся вилами, испачканными навозом, но какая-то невидимая сила остановила его руку на взлете, и вилы скользнули вниз, пригвоздив к земле стариковский лапоть… Впрочем, это все уже не важно, главное то, что они в конце концов распутали меня и не без некоторого опасливого почтения отвели в деревенский трактир, где хозяин, недовольно морщась, все-таки накормил меня похлебкой из гусиных потрохов, дал сухой, задубевший от пота балахон и ключ от каморки под лестницей. Я прожил в этой каморке два дня, а на рассвете третьего ушел, оставив на спинке стула хозяйскую одежду и положив на край стойки золотую монетку, обнаруженную мной в складках моего просохшего хитона. И вот с тех пор я начал странствовать по свету, переходя из города в город, не пропуская ни одного представления бродячих артистов и при возможности прибиваясь к этим комедиантам и выступая как жонглер и метатель кинжалов. Я старался выбирать труппы, где было наибольшее количество всевозможных карликов и уродов, изувеченных в младенчестве преступной человеческой рукой, но все мои попытки высмотреть крест на их искалеченных телах, порой состоящих из одного огромного горба с торчащими по сторонам кривыми ручками и ножками, оставались тщетны. Тогда я расширил сферу поисков, включив в нее кунсткамеры университетов и всевозможные придворные собрания пугающих уродств и восхитительных редкостей, проникая в них под видом ученого монаха и путешественника. Но оттуда мне не удалось вынести вообще ничего, кроме путаных, противоречивых сведений о местах обитания всевозможных птиц, рыб, зверей и насекомых, представленных в этих коллекциях в виде сухих пучеглазых чучел, бледных проспиртованных тушек и пыльных ломких трупиков, пронзенных тонкими булавками. И лишь однажды, пробившись в первые ряды площадной толпы, собравшейся по случаю сожжения одной юной ведьмы, я увидел, как сквозь пламя, съевшее ткань на плече смертницы, отчетливо проступил крест из восьми кровавых родинок. И тут я понял, что странствовал не там, что помеченных этим знаком надо искать среди отверженных, среди бродяг, нищих и прочего человеческого отребья…

— А как же ваши бумаги, падре? — усмехнулся Норман. — Неужели нельзя было обойтись без всего этого маскарада?.. Подойти ко мне в порту и сказать: мол, так и так — я бы охотно принял на борт кающегося грешника!..

— А слово! — воскликнул падре. — Я ведь обещал Хельде молчать обо всем том, что мне пришлось пережить в ее обители!..

— Однако проболтались…

— Только вам, — прошептал падре, наклоняясь вперед, — да и то лишь потому, что мы с вами оба видели это…

— Точнее, этих! — уточнил Норман.

— И этих, — с грустной усмешкой кивнул падре в сторону двух гардаров, ловко складывавших на прибрежном песке пирамидку из сухих сучьев. Пока один с закопченным медным котелком спускался к воде, другой щелкал огнивом и раздувал затлевший трут, а когда сквозь сучья стали просачиваться сизые струйки дыма, оба гардара воткнули рогульки по сторонам костра и, пропустив сквозь дужку котелка крепкий прут, подвесили его над вершиной пирамиды.

— Говорят, что человек может бесконечно долго смотреть на три вещи, — задумчиво сказал Норман, — на огонь, на воду и на то, как работают другие…

Падре сделал легкое движение, как бы желая что-то возразить или добавить к этой фразе, но в этот миг за его спиной раздался легкий шум, треснул сучок под чьей-то неосторожной ступней, кусты раздвинулись, и среди блестящей глянцевой листвы показалась дико разукрашенная физиономия Дильса.

Глава третья

ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕРТВА

— Дильс?!. — воскликнул Норман. — Откуда?..

Он даже протер глаза и пребольно ущипнул себя за мочку уха, чтобы убедиться в том, что перед ним действительно воин-кетт, а не утренний призрак, навеянный фантастическим жизнеописанием падре. Но призрак не исчез, а совершенно явственно прижал палец к губам и, бесшумно перескочив куст, опустился на корточки рядом с падре. Тот повернул голову, но, казалось, нисколько не удивился при виде раскрашенного глиной и охрой воина. Гардары продолжали возиться у костра, вынимая из дорожных мешочков скрученные ленты вяленного на солнце мяса и подвешивая их над поднимающимся из котелка паром.

— Все живы — хорошо! — негромко сказал Дильс. — Где лошади?

— Пали, — низким шепотом отозвался Норман, оглядываясь по сторонам, — наелись какой-то дряни, вспухли и… Лучше скажи, что в лагере?

— Стоит, — сказал Дильс. — Посольство. Большие Игры. Мы ушли. Так надо.

— Какое посольство? Какие игры? Кому надо?.. — живо спросил Норман, ошарашенный таким скупым невразумительным ответом.

— Иц-Дзамна! — отчетливо и торжественно произнес Дильс, гулко стукнув себя кулаком в грудь. — Катун-Ду! Огненная Гора! Мы идем! Честь!

— Что за бред? Какая честь? — потряс головой Норман. — Падре, что с ним?

— Сейчас выясним, — сказал падре, поворачиваясь к воину и мягко опуская руку на его жилистое татуированное плечо. — Дильс, расскажи нам, что случилось в лагере во время нашего отсутствия?

— К шечтлям пришли люди от великого Катун-Ду, — монотонно и размеренно начал Дильс, — они сказали, что Верховный устраивает Большие Игры в честь великого бога Иц-Дзамна — Отца и Покровителя всей земной твари…

Сказав эту длинную и вполне вразумительную фразу по-гардарски, Дильс начал запинаться и путаться в дебрях кеттско-гардарского словаря, чертить на песке лагерные ворота с подъемным мостом, по которому в сопровождении нескольких разукрашенных шечтлей прошли в лагерь прибывшие послы, а затем увлекся собственным рассказом и пустился в такие подробности, что падре едва удалось остановить поток его пылкого, но несколько косного красноречия. При этом воин говорил вполголоса, поминутно озирался и вообще всем своим поведением выказывал если не страх, то довольно заметное беспокойство. Для того чтобы понять причины такого необычного поведения, падре еще раз прокрутил в голове рассказ Дильса, точнее то, что он извлек из его путаного монолога, но не обнаружил в нем ничего угрожающего. Выяснилось, что Эрних не сразу принял приглашение прибывших, ссылаясь на то, что в отсутствие командора он может распоряжаться людьми лишь в пределах форта и его ближайших окрестностей. Тогда шечтли представили ему трубку Нормана и заявили, что если люди форта откажутся принимать участие в Играх, то им придется либо дать заложников, которых по окончании празднеств принесут в жертву, либо готовиться к войне с легионами Катун-Ду, что неизбежно окончится уничтожением лагеря и окровавленным жертвенным камнем у подножия истукана. Сама по себе трубка Нормана была, конечно, слабым аргументом в пользу гибели ее хозяина, но шечтли поднесли ее Эрниху с таким почтительным и торжественным видом, словно обугленный чубук представлял собой реликварий и содержал не остатки пепла и табачного нагара, а крупинки командорского праха. Приняв трубку с подобающими церемониями, Эрних попросил ночь на размышление, а наутро разбудил гарнизон тремя гулкими ударами в корабельную рынду и, поднявшись на одну из угловых башен, громко объявил, что через два дня участники Больших Игр выступают в поход. А когда кто-то из гардаров, кажется, Люс, попытался выяснить у него, что представляют собой эти самые Большие Игры, Эрних сказал, что в детали его еще не посвятили. Впрочем, по некоторым признакам, в частности, по тому приему, который оказали им шечтли, можно было и так заключить, что несравненный Иц-Дзамна вряд ли удовлетворится какими-нибудь детскими шалостями вроде костей, покера или безобидной травли полосатых диких свинок на лесных лужайках. Впрочем, особого беспокойства эти предположения не вызвали, напротив: кетты и гардары, уставшие от скуки и бессмысленного напряжения гарнизонной жизни, отупевшие от жары, азартных игр и тихого потаенного пьянства, как будто даже обрадовались перемене обстановки и двое суток живо обсуждали состав команды и демонстрировали друг перед другом свои разнообразные способности. Когда же один из оставленных в лагере заложников-шечтлей знаками намекнул Свеггу, что одним из главных состязаний будет священная игра в мяч, воин принес с каменистого побережья несколько тяжелых, обточенных волнами булыжников и, построив будущих игроков в две шеренги, заставил их до упаду перебрасываться этими каменными шарами, безжалостно направляя броски в голову и корпус противника. И даже сейчас, продираясь по узкой, успевшей зарасти тропке, игроки тащили эти камни с собой и на каждом привале устраивали небольшие игры, внешне напоминавшие смертельные схватки тех времен, когда человек еще не знал никакого иного оружия, кроме булыжника и дубины. В этих отчаянных играх особенно выделялись оба могучих воина и, как ни странно, хилый тщедушный Люс, перехватывавший летящие в него камни с ловкостью молодого хоминуса и буквально расстреливавший противников молниеносными ответными бросками. Удары выходили весьма чувствительные, и, чтобы не перекалечить друг друга раньше времени, игроки стали прикрывать колени, локти и голени щитками из половинок толстого полого тростника, а на головы надевать шлемы из ворсистой скорлупы крупных местных орехов, что росли под высокими растрепанными верхушками пальм и сбивались на землю пущенными из пращи камнями.

— Во время Игры их нельзя будет надевать, — сказал про эти доспехи Дильс, — но и играть мы будем не камнями.

— Догадываюсь, — сказал падре, принимая из рук гардара теплую деревянную плошку с темным лиственным настоем, — но я вижу, ты все время оглядываешься и как будто чего-то боишься?..

— Гуса, — прошептал Дильс, понизив голос, — шаман…

— Шаман? — спросил Норман. — Где?.. Откуда?..

— Не знаю, — нахмурился Дильс, — меня послали — я смотрю.

— А где остальные?

— Идут, — воин коротким копьем ткнул в сторону тропы, ведущей к подвесному мосту, — послы, шечтли, наши — все.

— А шаман?.. Гуса?.. — спросил Норман, оглядываясь на гардаров, забрасывавших песком дымящиеся угли костра.

— Не знаю, — ответил Дильс, — я не видел. Эрних видел. Вас тоже видел.

— Ясно, — сказал падре, вспомнив о плоской глиняной чаше с водой в руках юного жреца, — чудо…

— Пора бы уже привыкнуть, — буркнул Норман.

— Да-да, конечно, — задумчиво сказал падре, — но все-таки в душе я не перестаю удивляться…

— Довольно о душе, — перебил Норман, — пора подумать о ее вместилище — теле.

Решено было укрыться в кустах неподалеку от тропы и, переждав, пока пройдут послы и шечтли, соединиться со своими. Дильс помог отвязать и сплавить ниже по течению тяжелый плот, нагруженный экспедиционным скарбом, и скрылся между деревьями, сказав напоследок, что сам придет за путниками, когда отряд Эрниха достигнет висячего моста. Оба гардара, напуганные возможным появлением неуязвимого черного покойника, хотели было увязаться за воином, но кетт исчез так стремительно, что совершенно исключил возможность выследить, а тем более настичь его в непроходимом сумрачном лесу. Норман тоже чувствовал себя несколько неуютно, но не показывал виду, глубоко затягиваясь трубочным дымом и с бульканьем выдувая его через погруженную в воду тростинку. И лишь падре невозмутимо сидел посреди плота, прикрытого низко нависшей разлапистой кроной, и тщательно перекладывал сухой шершавой осокой свои походные сборы. Чтобы как-то успокоиться, гардары принялись чистить оружие, давя в пальцах и сучками проталкивая сквозь пистолетные стволы жирных мохнатых гусениц, но этого занятия хватило ненадолго. Тогда Норман передал им свои пистолеты, и они, до блеска отполировав тонкую золотистую гравировку на гранях стволов, туго забили в них свежие усиленные заряды. Закончив эту кропотливую, но почти бессмысленную работу, оба гардара позатыкали за кушаки свои пистолеты, вскарабкались на старый высохший матанг по толстому шишковатому стволу и устроились в его нижней развилке, занавесившись со всех сторон разрезными глянцевыми листьями лиан. Впрочем, людей можно было не опасаться: Дильс достаточно твердо заверил Нормана в том, что во время Больших Игр ни один шечтль не поднимет оружия, а посему Норман может быть совершенно спокоен не только за себя и своих спутников, но и за оставленный на женщин и нескольких больных мужчин форт. Только Тинга наотрез отказалась расстаться с Бэргом и, несмотря на упорный немногословный протест Свегга и Дильса, склонила Эрниха принять решение в ее пользу. Но известие о новом воскресении неуязвимого негра несколько смешивало карты, внося в общую картину если не подвластного, но вполне объяснимого мира некую неукротимую и непредсказуемую величину. При мысли о том, что в любую минуту за спиной может раздаться треск сучьев и из-за ствола появится слепой черный гигант, сокрушающий все на своем пути, Норману становилось как-то зябко, и он лишь сильнее втягивал в плечи рыжеволосую голову и изо всех сил тянул дым через обгрызенный мундштук трубки. Но никаких тревожных звуков из сумеречной чащи не доносилось: так же ровно и монотонно гудела в душном воздухе невидимая мошкара, истерично визжали снующие в высоких кронах хоминусы, и их крики смешивались и сливались с редкой полуденной перекличкой сонных, разомлевших от жары птиц. Порой в кронах вспыхивала яростная птичья брань, сопровождаемая суматошным хлопаньем крыльев, после чего сквозь листву и переплетения лиан известковыми лепестками сыпались яичные скорлупки и крики постепенно затихали, растворяясь в общем гомоне густого сумрачного леса. Иногда Норман поднимал голову, стараясь отыскать взглядом виновника птичьего разорения, но не видел ничего, кроме провисающих бородатых лиан и вороватых черноглазых мордочек хоминусов. Гардары, сидя в разлапистой развилке матанга, играли в «чертову дюжину», потрясая сжатыми кулаками и время от времени выбрасывая перед собой растопыренные пальцы, а падре, уложив в плетеный дорожный саквояж свою коллекцию, сидел на краю плота и дремал, скрестив ноги и широко разведя костлявые колени, обтянутые вылинявшей до белизны сутаной. Вдруг он вздрогнул, поднял голову и, глянув на Нормана, знаком приказал ему погасить трубку. Приказ был настолько резок и внезапен, что Норман импульсивно отбросил трубку в реку, но падре ловко поймал ее над самой водой и с легким шипением притоптал тлеющий табак мокрым пальцем.

— Т-с-с! — едва слышно прошипел он. — Слышите?..

Норман повернул голову в ту сторону, куда указывал падре, и прислушался, прижав к уху сложенные раковиной ладони. Сперва его слух не выделял из лесного шума ничего необычного, но вскоре неподалеку раздался сухой костяной щелчок треснувшего сучка и легкий шорох палой листвы, потревоженной чьей-то неосторожной ступней. Гардары тоже услыхали эти звуки и припали к толстым сучьям, просунув сквозь листву пистолетные стволы. Но шорох не повторился, а вместо него чуть ниже по течению послышался тихий всплеск, напомнивший Норману звук спускаемого по доске покойника. Падре тоже услышал этот звук и, повернув голову, стал пристально всматриваться в просветы между свисающими до самой воды ветками. Но блестящая под солнцем поверхность реки оставалась неподвижной, и лишь слабое течение медленно несло по водной глади сухой неразличимый мусор. Эта тишина показалась Норману подозрительной, и тут, словно в подтверждение его тревоги, у противоположного берега реки едва приметно дрогнули стебли осоки и из воды показался круглый черный предмет, оказавшийся человеческой головой. Следом потянулись облепленные водорослями плечи, и вскоре на прибрежную полосу твердым тяжелым шагом поднялся Гуса, несколько раз обкрученный лианой вокруг талии. Он медленно повернулся лицом к реке и, не сводя с противоположного берега мертвого остекленевшего взгляда, стал мерными движениями выбирать лиану из воды. Вскоре она поднялась и тугой струной протянулась над поверхностью воды, соединив оба берега реки подобно тетиве, стягивающей концы упругого боевого лука. Норман оцепенело следил за движениями черного великана до тех пор, пока лиана не вздрогнула, прошив речную гладь частой строчкой сверкающих капель, и не провисла под еще невидимой путникам тяжестью. Но разрешение этой загадки не заставило себя долго ждать: в просветах между ветками мелькнула голень, оплетенная ожерельями из человеческих зубов и хрупких птичьих черепов, и вскоре путники увидели шамана. Он легко скользил над рекой, ощупывая босыми ступнями мокрую лиану и вибрируя в воздухе длинным гибким шестом. Мишень была прекрасная, и Норман готов был поставить один против ста, что пристрелит колдуна с первого выстрела. Он уже потянул из-за кушака пистолет, но в последний миг встретился глазами со священником.

— Ни в коем случае! — почти беззвучно, одними губами прошептал тот. — Большие Игры! Мы не должны нарушать Закон!

В преддверии Больших Игр Город жил на счет казны. Игроки, прибывавшие с посольствами, с утра рассаживались на паперти многоколонного Храма, покрывавшего центральную площадь густой прохладной тенью, и когда молодые служительницы выходили к ним, запускали руки под их прозрачные покровы, находя в потаенных местах подвешенные мешочки с золотыми монетами. Одного мешочка вполне хватало на то, чтобы к вечеру игрок еле стоял на ногах от выпитого за день вина, а кроме того, мог оплатить грубые, но весьма опытные и действенные ласки какой-нибудь из бывших весталок, изнывающих от жары и скуки в своих камышовых клетушках. Под утро, когда Город погружался в тяжелый бредовый сон, сборщики податей с факелами обходили эти клетушки и кабаки, с тихим звоном вытряхивая в мешки содержимое выставленных на мостовую пустых глиняных фигурок Иц-Дзамна, неистощимого в своих милостях. Собранные монетки доставлялись в Храм, где молодые служительницы быстро пересчитывали их и рассыпали по кожаным мешочкам на длинных волокнистых поясках, мягко охватывающих бедра и распускающихся от легкого прикосновения к мешочку дрожащей с похмелья руки. Закон гласил: во время Больших Игр количество обращающихся в руках монет должно быть неизменно! Это означало, что все розданные утром на паперти деньги к исходу ночи вновь доставлялись в Храм, и если при пересчете недоставало даже одной монетки, то допустившая небрежность весталка или хозяин кабака по прошествии Игр лишались своего промысла и отправлялись либо на заготовки сладкого тростника, либо в каменоломни. Иногда случалось и так, что какой-нибудь из игроков по пьяной рассеянности терял одну-две монетки в складках мешочка, что и обнаруживалось на утренней паперти в тот момент, когда игрок вручал молодой служительнице пустой мешочек взамен полного. Впрочем, такие случаи были достаточно редки, но всеведающий Закон все же не только предусматривал их, но и определял наказание для виновника. Нерадивого игрока возводили на вершину Огнедышащей Горы, накладывали на закрытые глаза золотые монетки, прижимая их к опущенным векам повязкой из сброшенной кожи гремучника, подводили к самому краю кратера и отступали назад, оставляя ослепленного преступника над жаркой клокочущей бездной.

— Ослепленный золотом, ступай! — страшно кричал ему в спину Толкователь Снов, сложив раковиной сухие бурые ладони и изо всех сил раздувая лиловые вены на жилистой шее.

Ослепленный широко разводил руки, покачиваясь в струистом палевом тумане, делал робкий предсмертный шаг, оступался и, переломившись в пояснице, исчезал за зубчатым венцом кратера.

Но такие случаи были исключением; обычно игроки за день прокучивали все до последней монетки, так что некоторые, устраиваясь на ночлег, стоивший вместе с ласками не дороже трех рцы, просто выворачивали свои мешочки наизнанку в поисках этой ничтожной суммы. Впрочем, если эти старания оканчивались ничем, бедолагу пускали в тростниковую клетку и за так, ибо Закон гласил: дающему воздастся! Для непосвященного слуха такая статья звучала несколько расплывчато, но племена, поклоняющиеся Несравненному Иц-Дзамна, племена, присылавшие своих лучших воинов на взаимное заклание в честь Дарующего Свет Бога, украшали этими словами выдубленные шкуры ягуаров и янчуров, тщательно пробривая извилистые дорожки в густой плотной шерсти и нашивая на шершавые щитки узор из выбеленных птичьих лопаток. Шкуры растягивали на высоких гибких копьях с золотыми наконечниками и кольцами, приспособленными для того, чтобы продевать в них сухие упругие сухожилия длиннохвостых большеглазых саути, привязывая волнистые заскорузлые края этих штандартов к полированным суставчатым древкам.

Объявив Большие Игры, Катун-Ду стал открыто пользоваться своей зрительной трубкой, и теперь целыми днями просиживал у подножия священного истукана, не сводя круглого сверкающего стеклышка с выступа горной гряды, нависающего над узкой, выбитой в отвесной скале тропкой. Когда глаз уставал, Верховный отводил трубку в сторону и, прищурившись, смотрел на пологие, сплошь покрытые лесом холмы, отмечая дымок сигнального костра, свидетельствующий о том, что посольство шечтлей продвигается к Городу, чтобы принять участие в Больших Играх. Впрочем, Катун-Ду несколько удивился, когда дымок, повисев над лесом, растворился в воздухе, а через некоторое время вновь поднялся из того же места, но случившийся рядом Толкователь Снов тут же объяснил ему эту странность, небрежно заметив, что долгое предшествующее безделье могло несколько притупить бдительность Смотрителя Костра, забывшего запастись топливом и вынужденного заново раздувать угасший от бескормицы огонь. Катун-Ду промолчал, а когда через некоторое время двойной дымок закурился над вершиной следующего холма, Толкователь Снов уже сошел к подножию лестницы, и рядом с Верховным не было никого, кроме одноногого старика, опирающегося на свои подпорки и пристально вглядывающегося в бледную извилистую змейку дыма.

— Ты думаешь так же, как и Толкователь Снов? — спросил Катун-Ду, оборачиваясь к старику.

— Следом за людьми с побережья двигается еще посольство другого племени, — уверенно сказал старик.

— Почему ты так думаешь?

— Я не думаю, Верховный, я знаю.

— Ты так много знаешь, что порой, глядя на тебя, я начинаю думать, что человеческая глупость помещается в ногах и что количество ума возрастает пропорционально ее уменьшению!

— Человек может узнать все, — сказал старик, — но его конечности здесь ни при чем.

— А что надо делать, чтобы узнать все?

— Ничего, — сказал старик, — надо просто не бояться знания, ибо только страх перед знанием останавливает и глушит свежие ростки истинного прозрения в человеческой душе…

— Может быть… Все может быть… — задумчиво повторил Катун-Ду. — И я, кажется, начинаю догадываться, о каком племени ты говоришь…

— Вот видишь, — сказал старик, — предсказание начинает сбываться!

— А Толкователь? — быстро спросил Катун-Ду. — Он — знает?

— Скорее всего, да.

— Но почему он тогда говорит какую-то чушь?

— Он слишком умен, — усмехнулся старик, — чрезмерно.

Толкователь Снов усталым шагом спустился в исповедальню. С некоторых пор он стал испытывать по утрам сильную боль в ступнях и лодыжках. Старая весталка, доставлявшая Толкователю сухие пучки горных трав, сказала, что эта боль приходит с годами и остается с человеком до самой смерти. Помогал горный воск: Толкователь по утрам растапливал его в глиняной плошке над очагом, ставил ноги на теплые камни и до самых лодыжек обкладывал ступни податливыми горячими лепешками. Проделав эту процедуру, Толкователь доставал из-за пазухи сморщенный мешочек из чешуйчатой змеиной кожи, высыпал на плоский ноготь большого пальца щепотку жемчужного порошка и, вставив в ноздрю коротенькую тростниковую трубочку, с тонким свистом засасывал в голый череп искрящуюся горку освежающего мозг зелья. Затем по его знаку молчаливые нэвы ставили на камни очага большую глиняную бадью с темным пенистым варевом и оставались поддерживать слабый огонь, в то время как сам Толкователь покидал исповедальню и по высоким ступеням поднимался к подножию истукана Иц-Дзамна для утренней беседы с Верховным. Иногда он заставал рядом с ним старика Хильда, который совершенно не удивился, когда Толкователь первый раз назвал его по имени. Они обменялись тогда коротким понимающим взглядом, но, не заметив в глазах старика ни малейшей искорки страха, Толкователь решил, что Хильд — не истинное имя одноногого бродяги. Но тогда выходило, что значки на сырой глине обманули его, и эта мысль беспокоила Толкователя, как застрявшее между зубами волокно квоки. Впрочем, не только это тревожило ум и душу Толкователя; гораздо неприятнее было то, что с некоторых пор он стал ощущать на себе чей-то внимательный и неотступный взгляд, чувствовать где-то совсем рядом чье-то чужое настороженное ухо и, что самое ужасное, видеть по ночам такие сны, разгадка которых неизбежно привела бы самого сновидца на край круглого колодца и поставила перед ним сандалии с толстыми золотыми подошвами. Он видел какого-то черного мускулистого гиганта, голыми руками разрывающего оскаленную пасть риллы посреди залитой кровью арены, видел, как из кратера Огнедышащей Горы вырывается веер огненных перьев, обдающий испепеляющим жаром недостроенный храм на склоне Горы и обращающий маленькие темные фигурки строителей в светлые призраки, улетающие в опаленное небо легкими серебристыми хлопьями. Вначале Толкователь приписывал эти видения затяжному действию жемчужного порошка, но когда один из таких серебристых призраков засветился в конце узкой каменной галереи и стал быстро приближаться, вырастая до размеров взрослого человека, Толкователь едва успел укрыться в тесной боковой нише, слабо освещенной двумя ночными болотными светляками кокуйо. Привидение промелькнуло мимо, обдав Толкователя колким знобящим холодком и оставив на противоположной стенке галереи ряд слабо мерцающих значков, составлявших одну из статей Закона. Статья гласила, что если сам Толкователь увидел сон, который может быть истолкован неблагоприятно для него самого, он должен назначить себе преемника и отправиться искать истину на дне Священного Колодца. Надпись медленно угасла, заставив Толкователя вздрогнуть и суетливо оглянуться на ребристые светящиеся брюшки висящих по углам кокуйо. А когда ему вдруг показалось, что между скрюченными лапками одного светляка приоткрылся и заморгал влажный блестящий глазок, Толкователь выбросил перед собой сухой жилистый кулак и с жирным хрустом растер кокуйо по стене. Потом он снял со стены второго светляка, поднес его к слабо мерцающему пятну и стал высматривать среди прилипших чешуек твердое прозрачное зерно глазного хрусталика. Не обнаружив его, Толкователь решил, что хрусталик соскользнул на пол, но не стал продолжать поиски, а выставил из ниши уцелевший живой светильник и вернулся в исповедальню самым коротким коридором, под острым углом пронизывавшим узкие поперечные галереи. В тот день он застал в исповедальне одного из двух осведомителей, расставленных вдоль всей тропы, которая соединяла побережье с Городом. Осведомитель сказал, что сам видел, как многочисленное посольство шечтлей по висячему мосту перешло реку Хнац-Кук — «Дорога к Морю» — и углубилось в лес, потрясая радужными перьями на шлемах и мерно колотя в тугие барабаны мягкими меховыми колотушками.

— Ты видел только шечтлей? — спросил Толкователь, пристально вглядываясь в маленькие увертливые глазки осведомителя.

— Да, Всевидящий! — испуганно пролепетал осведомитель, падая ниц перед тлеющим очагом.

— А где Тью? — Толкователь шепотом назвал имя второго осведомителя. — Может быть, он видел еще кого-нибудь?

— Да, Проникающий Взглядом, Тью видел — но Тью мертв! — подобострастно зачастил осведомитель. — Некто черный убил его, когда Тью бежал ко мне и что-то кричал.

— Как убил? — спросил Толкователь, небрежно помешивая палочкой зелье в глиняной бадье.

— Он вышел из-за дерева, посмотрел на Тью и, когда тот замер на месте, подошел и руками раздавил ему голову! — прошептал осведомитель, испуганно оглядываясь на застывших под лестницей нэвов. Толкователь хотел было подать им знак, но вдруг остановил руку на полпути, вспомнив, что у него осталось не так уж много осведомителей и что во время Больших Игр на счету будет каждый человек. При Игре в Мяч многие осведомители, до неузнаваемости разукрасив лица цветной глиной, занимали места над самой площадкой и незаметно подбрасывали под ноги игрокам ядовитые шипы чичиго, вызывавшие у соперников острые вспышки ярости и доводившие Игру до грани побоища. И потому рука Толкователя лишь достала из-за пазухи чешуйчатый мешочек и, милостиво наградив осведомителя двумя щепотками жемчужного порошка, остановила чуть дрогнувших нэвов плавным успокоительным жестом. И в этот миг Толкователь явственно ощутил затылком чей-то благосклонный взгляд, но, быстро повернув голову, не увидел за спиной ничего, кроме засохших на каменной стене глиняных мазков. Осведомитель, не поднимаясь с колен, со свистом втянул ноздрями заслуженную награду и стал медленно отползать к лестнице, исподлобья глядя на Толкователя колючими преданными глазками. И вот теперь, оставив на вершине пирамиды недоумевающего Катун-Ду и спустившись в исповедальню, Толкователь вновь увидел на алом фоне очага острые уши и узкие сутулые плечи осведомителя. Но тот даже не повернул головы на звуки шаркающих шагов Толкователя, а продолжал завороженно смотреть на косо стесанные камни под закопченным потолком исповедальни. Толкователь бесшумно приблизился, встал за спиной осведомителя и, проследив линию его взгляда, сам увидел на месте одного из камней блестящую золотую пластинку, полированная плоскость которой отбрасывала в глаза Толкователя круглое отражение булькающего в бадье варева.

— Что ты туда уставился, Са-Ку? — приглушенным голосом спросил Толкователь. — Хочешь попробовать?

Толкователь потрогал осведомителя за плечо и, нашарив в прохладной каменной нише маленький рыбий пузырь, наполненный отцеженным и охлажденным зельем, протянул его Са-Ку. Но вместо того чтобы с благодарностью взять с ладони Толкователя тугой прозрачный мешочек, увенчанный полой, остро отточенной птичьей костью, осведомитель пальцем подманил к себе Толкователя и безмолвно указал ему на золотую пластинку, в которой теперь отразился татуированный горбоносый профиль Верховного. Толкователь Снов судорожно стиснул сухими пальцами морщинистую шею осведомителя, но в тот миг, когда он уже был готов отбросить его обмякшее тело в железные объятия нэвов, отражение Катун-Ду повернулось лицом к Толкователю и посмотрело ему в глаза острым пронзительным взглядом.

— Так это ты, везде ты! — яростно прошипел Толкователь и, отпустив шею Са-Ку, швырнул в пластинку тяжелый ком влажной глины. Но липкая грязь соскользнула с золотой поверхности, как вода с птичьего крыла, вновь открыв лицо Верховного, слегка искаженное гневной надменной усмешкой. Тогда Толкователь вскочил и, выдернув из-за пояса одного из подступивших нэвов кривой кинжал, бросился к стене, пытаясь дотянуться до края пластинки острием клинка. Но пластинка была укреплена под самым потолком, и для того чтобы достать ее, Толкователю пришлось вывернуть один из камней очага и, обжигая и пачкая ладони, подкатить его к стене. Сделав это, Толкователь застопорил шаткий овальный булыжник мелкими камешками, вскочил на него и, переступая с ноги на ногу, поддел острием край пластинки и со звоном сковырнул ее. Золотая плитка косо скользнула по локтю Толкователя и ударилась о глиняный край бадьи с булькающим зельем. Глухой треск и шипение углей не заглушили предсмертного вопля осведомителя, и когда Толкователь спрыгнул с камня, все было кончено: над сипящими углями косо торчала расколотая бадья и сквозь слабо озаренный настенным факелом чад виднелись силуэты нэвов, опускающих тело Са-Ку на дно каменной ниши. Он хотел было крикнуть, остановить их, но, поняв, что уже поздно, отыскал на каменном полу тугой продолговатый мешочек и, на ощупь проткнув птичьей костью вздутую жилу под локтем, пальцами выжал содержимое рыбьего пузыря в ее упруго пульсирующую полость.

Подъем по крутым ступеням, устланным измочаленными тростниковыми циновками, был тяжел для утомленного долгим переходом падре, и он с легкой завистью и грустью смотрел, как легко, почти без всяких усилий, одолевают подъем к вершине пирамиды Дильс и Свегг, как развевается впереди белая шелковая блуза Нормана, как Янгор и Сконн высоко, почти до подбородка, вскидывают узловатые колени кривых жилистых ног. Следом за ними, слегка поддерживая Тингу под руки, поднимались Эрних и Бэрг, и когда тень молодой женщины ложилась на высокую вертикальную грань ступени, падре казалось, что ее живот выдается вперед чуть больше обычного.

Последнюю треть пути Тинга проделала верхом на одной из трех оставшихся лошадей — две другие были навьючены поклажей, — и когда усталая процессия вошла в Город, неистово пляшущая и орущая уличная толпа вдруг словно остолбенела при виде всадницы. Бэрг, ведший лошадь под уздцы, остановился и потянулся к пистолету, но в следующий миг весь этот раскрашенный, оперенный и не вполне трезвый сброд шатко, вразнобой повалился на булыжные мостовые, испуганно глядя исподлобья на двухголовое четвероногое существо, прикрывавшееся от палящего солнца широким зонтом из пальмовых листьев. Процессия двинулась дальше, переступая через вытянутые руки и с влажным хрустом топча свежие стебли болотного тростника, устилавшие широкую прямую улицу до самой Центральной Площади.

Норман впервые видел так причудливо построенный город: узкие переулочки, разделявшие приземистые глиняные короба с маленькими квадратными окошечками, отвесную скалу, весь ступенчатый склон которой лохматился от бесчисленных циновок, кое-как прикрывавших жалкие каморки, лепившиеся друг к другу наподобие пчелиных сот. По правую руку вдоль всей улицы тянулась невысокая каменная терраса, где беспорядочно громоздились храмы и капища неизвестных Норману богов и божков, чьи уродливые истуканы охраняли входы в эти языческие святилища. За этим причудливым, курящимся от бесчисленных алтарей пантеоном, высокими узкими уступами поднималась ввысь грань пирамиды с плоской вершиной, увенчанной массивным идолом, богато украшенным неразличимой издалека резьбой. Идол торчал на фоне многоколонного храма, пристроенного к длинному пологому склону гигантской горы, оканчивавшейся широким дымящимся кратером.

Но вид коленопреклоненной уличной толпы был привычен Норману, и его наметанный глаз без особого труда различал среди бесчисленных спин и голов широкий жирный торс лавочника, сухие хрящеватые уши стряпчего, бурую морщинистую шею ремесленника, изрубленные жилистые плечи воина и жидковолосый затылок потрепанной площадной шлюхи. Эрних, шедший рядом и чутко прислушивавшийся к тихому, как шелест листьев, человеческому лепету, коротко переводил Норману смысл этого удивленного и даже несколько подобострастного бормотанья.

— Они впервые видят всадника, — говорил он, рассеянно поглядывая по сторонам, — они говорят, что четыре ноги и две головы могут быть только у каменного истукана, сотворенного руками жреца-каменотеса по образу божества, явившегося ему и только ему в дыму сжигаемой на алтаре жертвы…

— Поди проверь, — буркнул Норман, на ходу раскуривая свою вновь обретенную утреннюю трубку от тлеющего трута. Шечтли, прослышав о том, что Фрай-Мака, или Человек Огня, как они прозвали Нормана, вновь появился и занял свое место во главе бородатых пришельцев, почтительно вернули ему трубку, поместив ее в тяжелый золотой футляр, выстланный чешуйчатой змеиной кожей.

— А эти красавицы, — продолжал Эрних, кивнув на двух густо разукрашенных девиц, сидящих в редкой камышовой клетушке при входе в один из переулочков, — никак не могут решить, какой вид будет у божества, которое появится на свет из чрева женской половины этого чудовища…

— А они не ошибаются? — спросил Норман, удивленно посмотрев на Эрниха.

— Нет, мой командор, — ответил юноша, быстро переглянувшись с Бэргом, ни на миг не снимавшим ладони с кривой рукоятки пистолета.

Но человеческий булыжник по обе стороны улицы оставался неподвижен и почти безмолвен, не считая легких почтительных шепотков, прозрачными бабочками порхающих над прогнувшимися спинами и шишковатыми затылками. Глинобитные домики по левую руку Бэрга бесстрастно созерцали процессию подслеповатыми квадратными окошечками, затянутыми сухими морщинистыми занавесками из змеиной кожи, и лишь налетавший ветерок порой взметал впереди процессии мелкую мучнистую пыль и скручивал ее в узкие белесые воронки.

На площади их ждали. Десятка два обритых наголо жрецов в грубых холщовых мантиях, густо обшитых когтями, перьями, лапками, хвостами, зубами, чешуйчатыми крылышками и темными сморщенными комочками неопределенного вида, сидели на низких широких ступенях многоколонного храма, укрываясь от солнца в жидкой треугольной тени фронтона. Центр фронтона занимало выпуклое изображение круглого горбоносого лика, окруженного кроваво-красными лучами, сползающими на узкий карниз и стекающими на паперть по бурым ноздреватым колоннам. При виде процессии жрецы согласно воздели руки к небу и огласили знойный воздух над площадью протяжными возгласами дребезжащих старческих глоток. При этом их темные горбоносые лики оставались совершенно неподвижны, и лишь тонкие крылья ноздрей слабо трепетали и легонько позванивали продетыми в них золотыми кольцами.

Под этот нестройный хор Норман и Эрних дошли до середины площади и остановились, повернувшись лицом ко всему ареопагу. Возгласы мгновенно смолкли, и в напряженной тишине раздался долгий пронзительный вопль, состоявший из беспорядочной смеси свиста, придыханий и сухих костяных щелчков, рассыпавшихся по площадному булыжнику наподобие горсти гороха.

— Что он сказал? — шепотом спросил Норман, когда вопль затих, а издававший его жрец величественно опустился в выстланное пятнистой шкурой кресло, которое держали на весу два рослых мускулистых раба, чьи лица были наглухо закрыты выпуклыми глиняными масками.

Эрних не ответил. Он поднял голову и долгим пристальным взглядом посмотрел в темные продолговатые глаза жреца. Норман увидел, как жрец сморгнул сухими треугольными шалашиками век и хищно вздернул морщинистую губу, обнажив бурые пеньки полусъеденных зубов. Когда Эрних издал короткий ответный клич, жрец удивленно вскинул красные полоски бровей, а затем коротко кивнул и, вскинув ладонь, резко щелкнул пальцами. По этому знаку рабы перехватили ручки кресла, повернулись и направились внутрь храма. Когда их силуэты скрылись между колоннами, над телами, устилавшими площадь, встал рослый обрюзгший человек в длинном засаленном халате и, почтительно прикладывая к широкой жирной груди грязную ладонь, произнес долгую мелодичную фразу.

— А что нужно этому? — быстро спросил Норман.

— Он приглашает нас воспользоваться его гостеприимством, — вполголоса ответил Эрних, — говорит, что его хатанга достаточно вместительна, чтобы принять таких почетных гостей, и что он сам будет весьма польщен…

— Ясно, — перебил Норман, — скажи, что мы согласны!

Хатангой оказался один из глинобитных домиков, смотрящий на Центральную Площадь тремя мутными овальными окошками, едва пропускавшими в помещение три наклонных столба слабого рассеянного света. Путники разместились на широких деревянных скамьях, расположенных вдоль стен в два яруса и задернутых густыми складчатыми пологами. Лошадей привязали к столбу во дворе, а когда осмелевшая толпа прихлынула к бревенчатому забору, чтобы сквозь щели подсмотреть, что будут есть нижние четвероногие половины двухголовых чудовищ, уставший от дороги и площадных воплей Норман выхватил из-за пояса оба пистолета и навскидку выпустил две пули в узкие просветы между бревнами. Возня за оградой мгновенно прекратилась, а хозяин рухнул на колени посреди двора и ткнулся лицом в пыль, обхватив ладонями жирный складчатый загривок.

Но к вечеру все как-то утряслось. Перед лошадьми поставили по большой плетеной корзине золотистых зерен, подвесили перед мордами снопы свежего пахучего тростника, а путешественникам доставили из ближайшего кабака закопченный котел огненной от пряностей похлебки, а вслед за этим принесли три десятка вертелов, густо унизанных грудастыми птичьими тушками.

— А что сказал Верховный Жрец? — спросил Норман, обгладывая тощее крылышко и прислушиваясь к заоконным площадным крикам.

— Он пригласил нас принять участие в Больших Играх, — ответил Эрних, — но сказал, что перед этим мы должны совершить очистительные обряды…

— Обряды? — насторожился Норман. — Какие еще обряды?

— Омовение… Поклонение идолу Иц-Дзамна — божеству Солнца и Вселенной…

— А что такое — Большие Игры?

— Он этого не сказал, — ответил Эрних.

Как только ужин был окончен, в дверях Хатанги возник один из жрецов с голубоватым шипящим факелом в руке. Переступив порог, жрец поднял факел над головой и произнес короткую гортанную фразу.

— Он приглашает нас совершить священное омовение, — громко перевел Эрних.

Обряд омовения происходил в широком квадратном зале с неглубоким бассейном, вырубленным в каменном полу среди отполированных, блестящих от испарины колонн. Над теплой водой поднимались рваные дымчатые хлопья, воздух был густо напоен головокружительными ароматами трав, струящимися из высоких глиняных кувшинов, а когда Норман сбросил пропотевшую одежду на руки молодой полуобнаженной жрицы и по ступеням спустился в бассейн, он почувствовал, как вода легонько пощипывает и щекочет его загрубевшую кожу. Вокруг него кипели и лопались мелкие серебристые пузырьки, а грязь хлопьями отслаивалась от тела, как кора с мертвого, объеденного личинками древоточцев соснового ствола. Две жрицы ждали его на противоположном берегу бассейна и, когда Норман поднялся по ступеням, накинули ему на плечи чистое тонкое покрывало, покрытое темным причудливым узором, и подвели к низкой каменной скамье у стены. Норман опустился на скамью и почувствовал, как все его тело охватывает легкая приятная истома. Он видел, как мускулистые обнаженные тела опускаются в слоистые волны белесого тумана и вновь возвышаются над ними, руками стряхивая с волос и бород сверкающие капельки воды, как молчаливые жрицы подводят их к скамьям и начинают втирать в расслабленные мышцы капли темного ароматного масла, и сам отдавался легким скользящим касаниям проворных тонкопалых ладоней.

— Ну что ж, пока все идет нормально, — томно произнес Люс, когда они вернулись в хатангу. Он сидел на скамье у самого входа и, прислушиваясь к уличным крикам, подкидывал на ладони глухо позвякивающий кожаный мешочек.

— Даже слишком, — послышался из противоположного угла голос Дильса. Воин сидел под овальным окошком, озаренным беглыми кровавыми всполохами площадных факелов, и не спеша потягивал прохладный шипучий напиток из большой глиняной кружки.

Дверной проем вновь озарился мерцающим светом голубого факела, послышался уже знакомый голос жреца, а когда он умолк, Эрних перевел сказанную фразу как приглашение принять участие в ночных гуляниях в честь Больших Игр.

— Хорошее дело, — сказал Люс, когда жрец удалился, — отчего и не погулять — монеты есть!

— Это приглашение или приказ? — спросил Норман.

— На местном языке это одно и то же, — сказал Эрних.

На площадь пришлось идти всем, тем более что на поясе у каждого позвякивал монетами увесистый мешочек, выданный безбородым бритоголовым жрецом после совершения священного омовения. Вначале гардары и кетты старались не смешиваться с шумной беспорядочной толпой, но вскоре Свегг заметил среди раскрашенных мелькающих физиономий знакомое лицо одного из бывших заложников-шечтлей, рыжебородый Сконн потянул Янгора к бревенчатому помосту, где при пронзительных звуках флейты плавно покачивались раздутые капюшоны двух гигантских змей, падре увлекся изучением бесчисленных татуировок на потных разгоряченных телах, и лишь Норман остался стоять у стены хатанги, дымя трубкой и полируя перстни кружевными манжетами выстиранной блузы. Бэрг, Тинга и Эрних, не отходя друг от друга, тоже ненадолго смешались с орущей толпой, но вскоре вернулись к стене, с трудом отбившись от четырех рослых плосконосых мужчин, пытавшихся окружить Тингу и увлечь ее в один из шумных притонов, с наступлением ночи распахнувших для гуляющих свои низкие, озаренные бегающим светом двери. Норман видел, как Бэрг, заслонив Тингу, молниеносным движением воткнул кулак под нижнее ребро одного из гуляк, как Эрних легко коснулся пальцами шеи другого и, плавным движением рук откинув в стороны двух оставшихся, освободил молодой паре путь к стене.

— Норман, вы, я вижу, не хотите принимать участие в этом торжестве? — спросил он слегка задыхающимся от возбуждения голосом.

— Да, я чувствую себя лишним на этом празднике жизни, — пробормотал Норман.

— В таком случае присмотрите за Бэргом и Тингой, — сказал Эрних и, тряхнув золотыми волосами, исчез в толпе.

Норман подумал о том, что само провидение послало ему этого юношу с его удивительными способностями говорить на всевозможных языках, излечивать безнадежно больных, заговаривать человеческие пороки, уподобляясь укротителю змей с его чарующей флейтой. Беспокоила мысль о явлении черного раба, одушевленного дикой волей местного колдуна и ставшего беспрекословным неукротимым орудием его неведомых замыслов. Беспокоила эта горластая разукрашенная толпа, подобная многоголовой гидре, растекшейся по площади в млечном свете восходящей луны. Щупальца этого чудовища уползали в темные переулки, втекали в зловонные дыры кабаков, ползли на бревенчатый помост, где среди колышущихся змеиных капюшонов топтались и бились тугими винными мехами горбатые уродливые шуты на высоких ходулях. Норман видел, как один из шутов неосторожно наступил на змею и как она оплелась вокруг ходули и, мгновенно взвившись над тряпичным плечом горбатого карлика, впилась зубами в отвисшую мочку его уха. Карлик с перепугу отбросил одну из своих подпорок, перехватил змею рукой, но тут же повалился на дико гогочущую толпу перед подмостками. Норман вспомнил те далекие времена, когда он сам выскакивал из-за холщовых ширм и, пройдя на руках по гладкому круглому бревну, спрыгивал на широкий конец перекинутой через козлы доски. Он широко разводил опушенные замыгзанными кружевами руки, отвешивал низкие поклоны и улыбался дрожащими от напряжения губами. Страшный толчок доски подбрасывал его в воздух, заставляя руками захватывать собственный затылок и с силой прижимать голову к животу, чтобы успеть сделать два переворота и, чуть согнув расставленные ноги, опуститься на широкие каменные плечи хозяина труппы. Монах бродячего нищенствующего ордена учил его читать и писать, а когда они подолгу тряслись в шарабане, слушая монотонный лепет дождя по заплатанному кожаному верху, рассказывал о Городе Солнца, где люди живут в счастье и довольстве, предаваясь изучению всевозможных наук и созданию прекрасных творений — плодов свободного духа и искусных рук.

— А где он, этот город? — спрашивал мальчик, морщась от залетающих под кожаный верх капель и запахиваясь полой монашеской сутаны.

— Его еще нет, — отвечал монах, тиская беззубыми деснами сухую хлебную корку, — но он будет, слышишь, мой мальчик, ибо сам Господь Бог создал человека, чтобы тот уподобил землю райскому саду!

Но на одном постоялом дворе кто-то донес на разговорчивого монаха, и под утро четверо грубых, воняющих перегоревшим вином солдат явились за стариком и увезли его в черном скрипучем рыдване с наглухо задернутыми шторками. Его тюфяк они обыскали небрежно и, порывшись в соломенной трухе, Норман вскоре наткнулся на маленький толстый томик в потертом кожаном переплете. Подвинувшись к окну и раскрыв его, мальчик различил в серых утренних сумерках беглые короткие надписи, а полистав, обнаружил на желтых пергаментных страницах чертежи, исполненные дрожащей старческой рукой. С тех пор этот томик путешествовал с Норманом повсюду, напоминая ему о монахе, по слухам сошедшем с ума от пыток и допросов в сырых подземных казематах Дворца Правосудия.

Но с годами благодарная память о монахе обратилась в мечту о Городе Солнца, быстрые пленительные наброски которого занимали половину страниц потертого томика. Они перемежались беглыми пояснительными надписями, беспорядочно разбросанными статьями законов, нотными знаками, составлявшими отдельные музыкальные фразы будущего государственного гимна, а также краткими рекомендациями по устройству детских воспитательных заведений. Норман тщательно скрывал этот томик от посторонних глаз, выставляя целью всего похода завоевание богатой золотоносной провинции, но теперь, когда эта цель была близка, его мысли вновь и вновь возвращались к тем далеким беседам под кожаными сводами шарабана странствующей труппы.

— И кто же будет жить в твоем идеальном Городе? — услышал он вдруг над самым ухом.

— Они, — сказал Норман, кивнув в сторону Бэрга и Тинги, стоявших в обнимку у самой стены и с любопытством разглядывавших серьги и колечки на камышовом лотке площадного торговца.

— А с остальными что ты сделаешь? — спросил тот же голос. — С теми, кто не захочет изучать науки и предаваться созерцанию бессмертных творений духа? Куда ты их денешь? В каменоломни? В каторгу? На галеры?..

— Эрних и падре будут беседовать с ними до тех пор, пока они не поймут…

— Ерунда! — раздалось раздраженное восклицание. — О чем они с ними будут говорить?.. На каком языке, точнее, какими словами?.. Пьяная похотливая чернь, гуляющая в предвкушении кровавых зрелищ, — какими творениями духа ты собираешься поразить их скудное воображение?

— При свете солнца я видел храмы, построенные по расчетам искусных зодчих, их математики весьма точно вычислили периоды обращения звезд и планет, да и в малых творениях здешних ремесленников, — Норман двумя пальцами взял тончайшую золотую цепочку с лотка торговца, — я вижу стремление к красоте и способность сотворить ее…

— Зодчие, математики, ремесленники — все равны перед каменным идолом на плоской вершине пирамиды, — сказал голос, — немым слугам Толкователя Снов безразлично, кого они бросят на жертвенный камень, чью грудь пронзит обсидиановый нож и чье сердце будет брошено к подножию истукана…

— Этого больше не будет! — воскликнул Норман. — Шечтли сказали, что победитель Больших Игр получает право изменить Закон!

— Изменить Закон, — тихое повизгивающее хихиканье, — изменить Закон, о-хо-хо! Я умираю!..

— Да провались ты!.. — Норман резко повернул голову на голос, но у стены не было никого, кроме тощей, густо напудренной шлюхи, тянувшей к нему корявые пальцы с зелеными ногтями. Норман с омерзением оттолкнул ее и, подняв голову в поисках исчезнувшего собеседника, увидел над разлохмаченной кромкой крыши остроухую голову рысенка. Зверь смотрел на человека неподвижным пристальным взглядом желтых глаз и словно хотел сказать, что все пройдет и перемелется в бездонной пасти всепоглощающего Времени.

Эрних появился лишь под утро, когда запотевшие змеиные шкуры в окнах серыми пятнами высветлились на стене хатанги. При звуках легких стремительных шагов падре откинул край полога и увидел в синеющем дверном проеме стройный силуэт юноши, над плечом которого мерцала вдали незнакомая звезда. Вдруг весь двор озарился ровным зеленоватым светом, и за спиной Эрниха возникла высокая фигура в серебристом плаще с остроконечным капюшоном.

— Значит, скоро? — услышал падре голос Эрниха.

— Да, — ровно и бесстрастно проскрипела фигура, — тебе страшно?

— Страшно? — переспросил Эрних. — Не знаю…

— Ты не знаешь, что значит — страшно? — холодно усмехнулся призрак.

— Не знаю, — тусклым и словно не своим голосом ответил Эрних.

— Узнаешь, но помни: ты должен быть первым! — вкрадчиво произнес призрак и исчез, мелькнув полами серебристой мантии.

— Но почему именно я?.. — прошептал Эрних ему вслед.

Ответом ему была тишина. Зеленоватое сияние во дворе медленно угасло, и только одинокая звезда, подобная сверкающему глазу неведомого вселенского божества, по-прежнему излучала холодное мерцающее сияние.

Вершина пирамиды приближалась. Пот стекал с покатого лба падре, просачивался сквозь редкие брови, щипал глаза и высыхал, оставляя на впалых щеках белые соляные потеки. Но идущий рядом Дильс упорно и неустанно поднимал жилистые колени и, ставя босую ступню на тростниковую циновку следующей ступени, оборачивался и протягивал падре твердую ладонь.

— Дильс, оставь… Закон… — задыхаясь, бормотал падре, поглядывая на каменные лица стражников по краям лестницы.

— Плевал я на этот Закон! — сквозь зубы отругивался воин. — Давайте руку!

— Да, Закон жесток, но все же я полагаю, что не следует так бесцеремонно нарушать… — возражал падре, подавая Дильсу руку и с его помощью перебираясь на следующую ступень.

Над краем верхней ступени уже выступил крутой лоб идола, увенчанный оскаленной пастью ягуара и двумя гребенчатыми змеиными головами.

Эрних, Тинга и Бэрг шли в середине процессии, но в тот миг, когда до верха оставалось не больше пяти ступеней, Эрних вдруг отпустил локоть девушки и в несколько прыжков очутился на краю площадки. Падре видел, как он на миг застыл, очевидно пораженный открывшимся зрелищем, и сам из последних сил рванулся вверх, влекомый вспыхнувшей тягой к опасности. Но когда его голова поднялась над площадкой, все было уже предрешено. Эрних стоял на коленях перед Верховным Правителем, чей темный горбоносый лик был густо изукрашен кольцами белой глины, овальными шероховатыми пятнами охры и причудливыми переплетениями лиловых татуировок. Правитель сидел на высоком троне, выстланном пятнистой шкурой ягуара, когтистые лапы которой покрывали каменные подлокотники, выполненные в виде чешуйчатых морд янчуров. Слева от трона стоял морщинистый бритоголовый жрец, чьи темные глаза, наполовину прикрытые набрякшими треугольными веками, пристально вглядывались в едва заметный серебристый блик над головой Эрниха. Но не правитель и не жрец занимали все внимание юноши; его взгляд был направлен на одноногого старика, неподвижно стоящего чуть позади трона и опиравшегося на две тонкие изогнутые подпорки. А над всей площадкой возвышался могучий каменный идол, составленный из переплетенных змеиных тел, оскаленных звериных морд, сдавленных грубыми человеческими пальцами, птичьих голов с хищно загнутыми клювами, торчащих из разодранных акульих челюстей. Но самое жуткое в этом истукане было то, что всеми своими бесчисленными выпученными глазами он смотрел на плоский, покрытый бурой коростой камень у собственного подножия.

Правитель вскинул ладонь над правым плечом, и старик, переставив подпорки и качнувшись всем своим тощим, дочерна загорелым телом, очутился рядом с троном. Жрец наклонился к Верховному и что-то негромко прошептал в длинные пестрые перья, прикрывавшие его густо окольцованные уши. Верховный коротко тряхнул оперенным шлемом и издал резкий пронзительный клич.

— Иц-Дзамна готов принять жертву! — тонким дребезжащим голосом сказал старик на смеси кеттского с гардарским.

— Я все понимаю, Гильд, — ответил Эрних, — не утруждай себя!

— Неужели тебе не было сказано, что первый, кто взойдет на вершину, будет принесен в жертву? — быстро прошептал старик, сильно наклоняясь вперед.

— Но ведь кто-то должен был взойти первым — разве не так?

— А тебе не страшно? Ты не догадываешься, как они это делают?

— Рано или поздно это должно было случиться, — сказал Эрних, — ты же сам говоришь: Закон таков, каков он есть, — и больше никаков! Никто не в силах свернуть с избранного пути, и весь смысл в том, чтобы пройти его до конца, разве не так?

— Да, это так, мой мальчик! Но неужели я ждал тебя лишь затем, чтобы увидеть, как… — старик запнулся и поднял к небу изможденное, наполовину заросшее редкой серебряной бородой лицо.

— Что же ты умолк? Говори дальше — я слушаю! — воскликнул Эрних. — Я ничего не боюсь, слышишь, Гильд, ничего! Переведи им это, отработай свой хлеб!.. Впрочем, это все лишнее, и ты здесь совершенно ни при чем… Прости меня!..

— Крепись, мой мальчик! — прошептал старик, глядя прямо на солнце слезящимися глазами. — Это случится быстро, и твои мучения будут мгновенны!..

Тем временем бритоголовый жрец, внимательно слушавший звуки незнакомого языка и, по-видимому, несколько увлекшийся необычной для его слуха мелодией, вновь наклонился к плечу Верховного Правителя и что-то негромко пробормотал ему в самое ухо. В ответ Верховный утвердительно тряхнул перьями, и по знаку жреца из-за истукана выступили два мускулистых раба, чья багровая кожа едва проступала сквозь сплошной ковер глиняных валиков и татуировок, до мелочей повторявших звериный переплет на теле каменного идола. Лица рабов были скрыты под оскаленными меховыми масками, изготовленными из голов ягуара, а руки до самых локтей покрывали блестящие змеиные шкуры. Но в тот миг, когда эти мрачные безмолвные служители двинулись к Эрниху, воздух вдруг потемнел и падре, вскинув голову, увидел, что ослепительный край солнца медленно и неотвратимо поглощается наползающим черным диском. Он услышал страшный, неистовый вопль жреца, указывавшего правителю на исчезающее солнце и на Эрниха, неподвижно стоящего в густой надвигающейся тени. Дильс и Свегг, кинувшиеся было к Эрниху, остановились на полпути и, подняв всклокоченные бородатые головы, с безмолвным ужасом уставились на умирающее светило. Тьма сгущалась с каждым мигом, и последним видением, мелькнувшим перед взором падре, был распластанный на жертвенном камне Эрних и жрец, взмахивающий над ним кривым зазубренным ножом. Затем все провалилось в преисподнюю, и глухие черные своды сомкнулись над каменным истуканом, многоколонным храмом и курящейся вершиной горы. Внезапно каменная площадка содрогнулась и над зубчатым кратером взметнулся густой огненный веер, озаривший весь склон ослепительным багровым сиянием. В лицо падре пахнуло сухим нестерпимым жаром, гулкий грохот ударил по ушам, с треском проламывая барабанные перепонки и поражая немотой истерически распяленные человеческие рты. Темный идол накренился над троном, грозя раздавить Верховного Правителя, но устоял, отброшенный новым толчком, выбросившим в черное небо вихрь горячих огненных искр. Спасаясь от нестерпимого жара, падре прикрыл лицо руками, но, прежде чем сомкнуть веки, увидел сквозь сплетенные пальцы, что на том месте, где топтался на своих подпорках жалкий одноногий старик, возвышается величественная фигура в тонком складчатом хитоне. Призрак смотрел на старого священника пристальным взглядом темных овальных глаз, проникавшим, казалось, в самые дальние закоулки души.

— Кто ты? — воскликнул падре, глядя, как бесплотная рука пришельца легко удерживает от падения каменного истукана. — Неужели тот самый, что вечно хочет зла и вечно совершает благо?

— Ты сказал! — оглушительно захохотал призрак, откинув голову и сбросив на спину остроконечный капюшон. — Твои уста! Твой язык!..

Он резко выбросил перед собой прозрачную длиннопалую ладонь, и падре почувствовал во рту такое страшное жжение, как если бы ему в глотку заливали расплавленный свинец. Падре хотел крикнуть, но едва открыл рот, как последние силы оставили его и он без чувств рухнул на горячие каменные плиты. Впрочем, забытье длилось, быть может, не дольше нескольких мгновений, и, когда старый священник пришел в себя и поднял голову, зубчатый кратер слабо курился на фоне ослепительно голубого неба, а два татуированных раба держали на жертвенном камне распластанного рысенка. Вспоротая грудь зверя еще дымилась, золотистый мех по краям раны медленно пропитывался растекающейся кровью, а у подножия каменного истукана слабо дергался темный узловатый ком сердца. Падре быстро оглянулся по сторонам в поисках Эрниха, но не увидел золотоволосого юноши среди застывших лиц и неподвижных фигур. Лишь бритоголовый жрец стоял перед троном Верховного с окровавленным ножом в руках и, трогая пальцами лоб и щеки Правителя, оставлял на них круглые рубиновые следы. Рядом покачивался на своих подпорках иссохший седой старик. Правитель что-то громко и отрывисто говорил, указывая на Нормана и подставляя рукам жреца впалые пульсирующие виски, но старик не спешил переводить на гардарский его щелкающую речь. Он смотрел куда-то поверх голов чистым младенческим взглядом и что-то негромко бормотал, теребя жидкую бороду сухими морщинистыми пальцами. Но вдруг угловатая речь Правителя сама собой преобразилась в знакомые звуки, и падре вполне отчетливо разобрал слова, обращенные к жрецу.

— Ты убил Золотого Ягуара! — едва сдерживая гнев, говорил Катун-Ду.

— Да, мой господин! — вкрадчивым голосом отвечал Толкователь Снов. — Но его кровь напоила Иц-Дзамна и воскресила умирающее Солнце!

— А как же Большие Игры? — спросил Верховный. — Если кровь Золотого Ягуара напоила Солнце, к чему проливать ее на арене?

— Для огромного Солнца мало одного сердца, — продолжал Толкователь, оставляя кровавые сетчатые метки на острых скулах Катун-Ду, — к тому же твой народ жаждет зрелищ… Большие Игры отвлекут праздные умы от бесплодных размышлений, погасят блуждающие огоньки назревающей смуты…

— Смуты?!. Какой смуты? — Катун-Ду резко оттолкнул от себя сухую, как птичья лапка, ладонь Толкователя.

— О мой повелитель! Неужели до твоих всеслышащих ушей не долетают отголоски праздной пьяной болтовни на Центральной Площади?

— Мой ум не занимает трепотня бездельников и глупцов.

— Напрасно, ибо они в большинстве своем и составляют тело твоего народа…

— Я не боюсь толпы, — перебил Катун-Ду, — толпа подобна круторогому быку с отсеченной головой!

— Но бык смертен, а толпа — нет, а что касается ее головы, то на тысячу трусов и глупцов непременно найдется один сумасшедший, который вскарабкается повыше и во всеуслышание проорет то, о чем остальные едва осмеливаются шептать на ухо собственным женам…

— Имя! — коротко приказал Катун-Ду, в упор глядя на Толкователя.

— Сизакль, мой повелитель, каменотес Сизакль! — прошептал Толкователь, приблизив губы к окольцованному уху Верховного.

— И что болтает этот рубщик булыжников и пожиратель песка?

— Так, чушь… — уклончиво ответил Толкователь. — Да и что может взбрести в тупую голову простого каменотеса, наблюдающего только поверхность вещей и явлений…

— Не юли! — оборвал Катун-Ду, перехватив тяжелый жезл, увенчанный сверкающей бугорчатой булавой.

— Что ты стареешь, повелитель… — чуть слышно прошептал Толкователь, глубоко втягивая в плечи крапчатую матовую плешь. — Что ты уже не можешь вызвать дождь и отвратить засуху от наших полей!.. Что умные люди уподобляются крысам, делая запасы зерна, ссужая заимодавцев под немыслимые проценты и переводя часть будущего долга на жрецов, составляющих расчетный договор, а это немалые деньги! Знатные жены приносят в жертву последнее, а блудницы, обитающие при храмах, обвешиваются драгоценностями и бесстыдно выставляют свои прелести прямо на папертях городских храмов…

— И его слушают? — перебил Катун-Ду.

— Еще как! — вздохнул Толкователь. — Ремесленники бросают работу, а кормящие матери приходят на Площадь с младенцами на руках…

— А что младенцы?.. Мочатся?.. Орут?..

— Мочатся, мой повелитель, и даже, извиняюсь, испражняются, но… молчат!

— Неужто слушают?

— Не знаю, мой повелитель, но стоит Сизаклю раскрыть свою поганую пасть, как эти сосунки замолкают и начинают так блаженно причмокивать, словно их рты разом припали к набухшим соскам огромной самки ягуара…

— Довольно, — нахмурился Катун-Ду, — так ты говоришь, что этот рубщик любит быть на виду? А он не боится?

— Маленький петух порой будит целый город — маленький болтун иногда отбрасывает большую тень!

— Густую?

— Достаточно густую для того, чтобы скрывать тех, кто стоит за его спиной…

— Тростинка, поднесенная к губам охотника и отброшенная при виде обманутой дичи, — жестко усмехнулся Катун-Ду, — что ж, пусть поиграет на арене, если ему так хочется поклонения черни! Большие Игры! Старик, скажи этим бородатым пришельцам, что состязания начнутся завтра утром! Пусть они займут лучшие места с первым лучом солнца, чтобы не упустить ни одной мелочи и достойно представить на арене свою далекую страну!

Но старик как будто не понял, что Верховный обращается к нему. Он слегка склонил голову к плечу, удивленно прислушиваясь к звукам человеческой речи, а затем качнулся вперед и пошел, постукивая подпорками по тесаным камням. Он двигался прямо на жреца, глядя перед собой ясным холодным взглядом светлых серых глаз и теребя губами кончик седого уса. Жрец вздрогнул и стал отступать, стараясь укрыться за высокой спинкой трона и делая неприметные знаки рабам, все еще растягивавшим на жертвенном камне вспоротое окровавленное тело рысенка.

— Хильд… Хильд… — приглушенно бормотал жрец, изгибая морщинистые пепельные губы, — что ты так смотришь на меня?.. Жертва, да?.. Мальчик?.. Но где, где он, твой мальчик?.. Может быть, и не было никакого мальчика!.. Оглянись, Хильд, — где ты видишь мальчика?..

При звуках собственного имени старик остановился и стал испуганно озираться вокруг, щуря глаза от слепящего солнца. Тем временем немые рабы Толкователя Снов быстро подступили к старику с двух сторон и, схватив его под локти, попытались быстрым согласным движением заломить ему руки. Но высохший, как мумия, старик остался неколебим. Он даже не пытался сопротивляться, и продолжал вглядываться в небо так, словно ему на плечи опустились две легкие шелестящих бабочки. На железных шеях нэвов вздулись пульсирующие бугры вен, цветные чешуйки глины шуршащими струйками посыпались с их каменеющих от напряжения мышц, из-под белых ногтей выступили малиновые серпики крови, челюсти сжались, обозначив ребристый рельеф острых скул, и падре даже расслышал звонкий щелчок ломающегося зуба.

— Хильд!.. Хильд!.. Хильд!.. Хильд!.. — испуганно зачастил Толкователь, отступая в тень каменного истукана.

Старик легким незаметным движением сбросил с плеч окровавленные ладони нэвов и посмотрел на Толкователя Снов долгим пристальным взглядом.

— Ты думаешь, я не знаю, кто скрывается в жалкой тени Сизакля? — быстро и отчетливо проговорил он. — Но мне дела нет ни до ваших ничтожных дрязг, ни до жемчужного порошка, обдающего пьянящей свежестью твой дряблый иссохший мозг!.. Рабы, все вы — рабы этого гнусного кровожадного чудовища, названного тобой величайшим из всех, когда-либо существовавших богов! Что ты знаешь о богах, ты — плюющий мокрой глиной на каменную стену?.. К кому обращаешь ты свой заклятья, ты — гнусный собиратель остриженных волос и обрезанных ногтей, провонявший паленым воском и гниющими листьями квоки?..

— Взять!.. Взять его!.. — яростно зашипел Толкователь, брызгая слюной и выставляя перед собой скрюченные пальцы.

— Взять?!. — холодно усмехнулся старик, легкими щелчками откинув в стороны подступивших нэвов. — Бери! На, возьми меня, убей, растяни на этом булыжнике, разбухшем от крови, проломи грудь, вырви сердце, брось к подножию своего ненасытного пучеглазого кумира. — На, бери!..

Старик отбросил подпорки, подвернул под себя единственную ногу, завис над каменной площадкой и медленно поплыл на Толкователя. Приблизившись к нему на расстояние вытянутой руки, старик остановился, развел в стороны широко расправленные ладони и слегка пошевелил в воздухе темными восковыми пальцами. Его длинные узкие ногти вдруг заострились и вспыхнули на солнце ярким нестерпимым блеском.

— Боги не рождаются и не умирают, подобно жалким рукотворным истуканам! — медленно и торжественно произнес он глубоким чистым голосом. — Бог един, имя ему — Вечность!

— Что?.. Как ты сказал?.. — засуетился Толкователь, поднимая набрякшие веки и складками собирая кожу на лбу.

Старик не ответил. Воздух вокруг него вдруг заискрился, словно кто-то невидимый просыпал над стариком горсть золотого песка, а когда блеск погас, над площадкой никого не было и лишь над переносицей Толкователя Снов мерцало бледное круглое пятнышко.

Глава четвертая

БОЛЬШИЕ ИГРЫ

В ночь перед Большими Играми Катун-Ду не спал. Он бродил между колоннами Храма, жестом отсылая от себя то и дело возникавших из полумрака осведомителей. При этом его распластанная тень согласно кивала головой, словно подтверждая беспрекословный приказ своего повелителя. Катун-Ду вспомнил древнюю, выбитую в камне историю о том, как льстивый жрец, подкравшись в ночи, похитил тень Верховного Правителя, ловко подменив ее своей и обратив Повелителя в покорного исполнителя собственной воли. Слухи и донесения о грозящем бунте мало занимали ум Катун-Ду: чернь всегда глухо ропщет, всегда выдвигает и выталкивает на пьедестал какого-нибудь безумца, в слепоте своей полагая, что избранный ею самой кумир будет лучше того, что поставлен богами. Плоские, покрытые насечками камни почти дословно донесли до нынешних времен хвастливые речи таких же Сизаклей, тоже, наверное, убеждавших толпу в том, что с их воцарением над землей взойдет солнце новой жизни. Но почему они так спешат, почему не хотят мириться с естественным порядком вещей? Неужели этот каменотес не может подождать еще три-четыре а-туна, следующих Больших Игр, когда Катун-Ду уже не сможет одним ударом отсечь голову быку и Толкователь Снов в сопровождении понурых жрецов подведет Верховного Правителя к колодцу и сам застегнет на его лодыжках ремни сандалий с золотыми подошвами? Впрочем, этот глупый Сизакль — только тень, и хватать его, все равно что ловить дождь рыбачьей сетью. Хотя в его речах, если осведомители не согласовывают их пересказ заранее, есть большая доля правды, даже слишком большая для такого густонаселенного всевозможными проходимцами Города. Мало ли что может взбрести в головы этих бородатых бродяг, бог весть каким ветром занесенных на побережье. Пусть их немного, но их руки вооружены железными трубками, извергающими смертоносный огонь, а их единственная женщина легко становится верхней частью невиданного зверя на четырех каменных ногах, несколькими ударами которых он накануне вечером раскидал пьяную толпу, что по кличу Сизакля ринулась во двор хатанги. Осведомители донесли, что при этом было проломлено несколько черепов. Настораживало другое: в толпе не было ни одного шечтля. Правда, шечтли всегда исправно давали дань амброй и перламутром и без малейшей задержки доставляли к подножию пирамиды Иц-Дзамна юношей и девушек, облаченных в свадебные наряды, густо унизанные черным жемчугом, но дань и жертвы никогда не означали вечной и безусловной покорности. Двое осведомителей накануне вечером донесли, что сами видели, как один из бородатых пришельцев щедро отсыпал шечтлю горсть монет из своего мешочка, а когда случившийся неподалеку стражник грубо крикнул ему, что он нарушает Закон, бородач легким молниеносным движением ладони сбил с блюстителя порядка гребенчатый шлем, не коснувшись его ни единым пальцем. При этом он даже не потрудился встать с места, что вначале привело стражника в ярость, тут же перешедшую в оцепенение: воин застыл, нелепо расставив руки и выпучив на преступника налитые кровью глаза, и стоял так до тех пор, пока призванный хозяином кабака дозор не унес своего незадачливого товарища, подхватив его под негнущиеся растопыренные локти. А старик? Чего стоило одно его преображение? И что оно означало? Если знамение, то какое? Сияющий призрак не оставил после себя ничего, кроме темного, поросшего тонким золотистым пушком пятнышка над переносицей Толкователя Снов. Бесчувственные нэвы очнулись и как ни в чем не бывало стали сдирать шкуру с Золотого Ягуара, чье сердце присохло к камню и покрылось бурой ноздреватой коростой. Да и сам Толкователь после полудня необыкновенно оживился и, вызвав на вершину пирамиды Созерцателя Звезд и Слушателя Горы, принялся витиевато и многосложно объяснять Катун-Ду причины угасания Солнца и подземных содроганий.

— Гора извергла огненное семя!.. — бормотал Толкователь, блуждая между колоннами и помахивая в воздухе человеческим черепом, источающим пряный аромат священных благовоний.

— Гора извергла… Семя… Семя… — глухо вторили Толкователю Созерцатель Звезд и Слушатель Горы.

— Тьма покрыла очи! Немотой поражены рты! Уши забиты камнями! — восклицал Толкователь, приближая череп к лицу и раздувая тлеющие травы через пробитые глазницы.

Но это поспешное и несколько суетливое представление не столько убеждало, сколько утомляло Верховного, и он едва сдерживался, чтобы не прекратить эти натужные вопли ударом жезла о лучистую золотую пластинку на груди. «Пора кончать со всем этим балаганом!» — думал он, со скукой наблюдая, как Созерцатель и Слушатель старательно распяливают веки и закатывают глаза, выворачивая на него желтоватые белки глаз, подернутые кровавой сеточкой. «Но с чего начать? С кого?» — продолжал размышлять Катун-Ду, когда жрецы удалились и он остался один.

В этих бесплодных размышлениях Верховный провел весь остаток дня. Он бродил между колоннами, выходил из-под прохладной сени храма, садился на трон и, чтобы чем-то занять свой беспокойный ум, приближал к глазу тростниковую трубку, наблюдая лихорадочную предпраздничную суету Города, преобразившегося в один огромный пестрый базар. Торговали везде, где только можно было пристроить крошечный тростниковый лоточек и раскинуть над ним ребристый зонт из пожухлых пальмовых листьев. Лавки широко пораспахивали свои сумеречные недра, вываливая на откинутые ставни весь хлам, скопившийся в закромах с прошлых Больших Игр и дождавшийся наконец своего часа. Даже из окон хатанг до самых мостовых свисали плетеные дорожки, по которым зрители должны был доходить до своих мест на трибунах, раскатывая перед собой узорчатые рулоны и вновь сворачивая их после прохождения. Такой путь отнимал много времени, и потому те, кто хотел занять лучшие места на трибунах, выходили из своих хатанг с вечера, запасшись провизией и водой на все время состязаний. В суетливой многоголовой базарной толпе тускло поблескивали золотом оперенные шлемы стражников, небрежно примеривавших разложенные на ставнях наплечники, налокотники, круглые бугристые шапочки из высушенных шкур янчуров и как бы походя проверявших плотность дорожек, прикасаясь к ним опытными пальцами. Закон предписывал сжигать дорожки после окончания Игр, но оптовые старьевщики подкупали жрецов-сжигателей, и они устраивали костер из растрепанных камышовых циновок, для вони и копоти заворачивая в безнадежно истрепанные обрывки несколько придушенных инду. Сохраненные таким образом дорожки перепродавались лавочникам, а уже от них попадали к владельцам хатанг. Такой подержанный половик стоил в три-четыре, а то и в пять раз дешевле нового, но приобрести его мог только прежний хозяин, рассмотрев среди предписанного Законом узора блестки золотых нитей, составлявших знак его рода. Сделать это в суматохе и толчее рынка было непросто, и потому владельцы хатанг за небольшую сумму позволяли будущим зрителям заранее осмотреть коврики, приготовленные для продажи, и, отыскав свой, договориться с продавцом о том, в каком окне и в какое время этот коврик будет вывешен. Кроме того, бывший и, возможно, будущий владелец заранее проделывал в плотной ткани небольшую прореху и подвешивал рядом с ней небольшой кожаный мешочек с деньгами. Эти подношения предназначались для того, чтобы несколько умерить служебное рвение стражников, которые зачастую и не утруждали себя прикосновением к потертым волокнам дорожки, а с ходу запускали пальцы в прореху и, сорвав мешочек, ловко вбрасывали его в оттопыренный манжет. Таким образом, старый коврик порой обходился бывшему владельцу едва ли не дороже нового, но суеверный обыватель готов был идти на любые траты и жертвы, чтобы добраться до своего места, ступая по той дорожке, которая уже один раз сберегла его в вихрях жестоких потасовок, то и дело возникающих на трибунах во время состязаний.

— Все переплетено… Все куплено… — мрачно бормотал Катун-Ду, ступая по щербатой лунной дорожке, выстилавшей центральный проход Храма, — а еще говорят о каких-то цеховых братствах, ареопаге, сословиях, шушукаются о правах каменщиков, мусорщиков, сборщиков тростника… Глядишь, договорятся до публичных состязаний блудниц в искусстве возбуждения!.. На что это будет похоже, хотел бы я знать?.. На представления заклинателей змей, дующих в свои тростниковые дудки?.. Интересно, что думает копьеголовый аспид, когда поднимает над краем корзины свою плоскую пеструю головку и видит перед собой тощего заклинателя, все тело которого покрыто ожогами от углей в местах змеиных укусов?.. И ведь тоже ропщут, требуют, чтобы им позволили перед представлениями вырывать у змей ядовитые зубы… А в чем же тогда, позвольте спросить, будет заключаться интерес публики?.. В свисте?.. И при этом часть горожан, едва ли не большинство, поддерживает это нелепое требование, полагая, вероятно, что тогда любой бездельник сможет зарабатывать на жизнь, сидя перед корзинкой и посвистывая в камышовую дудку!.. Осведомители все чаще доносят, что городские обыватели вот-вот разделятся на две партии, причем в одну, требующую удаления, войдет по большей части всякая голь и шантрапа, а противную составят владельцы лавок, хатанг, главы цехов… Кто бы объяснил им, что все это бессмысленно, что все люди изначально делятся на глупцов и мерзавцев и что заклинатели — только повод для вторых затеять смуту!.. Подумаешь, одним свистуном больше, одним меньше — кто его неволил идти в заклинатели?.. Но маленький камешек порождает лавину, так что, пока не поздно, надо рубить, рубить!..

— Убить… бить… у-у-бит-ть! — оглушительно завыло и зазвякало эхо, отскакивая от щербатых, залитых лунным светом колонн.

— С кого начать? — крикнул Катун-Ду, запрокинув голову.

— С себя!.. С себя!.. — пробежал тихий шепоток между колоннами.

— Что?.. Как ты сказал?.. — воскликнул Катун-Ду, принимая стойку ягуара и напряженно вглядываясь в мерцающие лунные просветы. Призрачный свет слоился и раздваивался, перемежаясь с густыми лиловыми тенями и сгущаясь в темные человеческие силуэты с рваными ломаными прорехами в груди.

— Ты хотел, чтобы я напоил своей кровью Солнце, — так вот оно, твое Солнце, бери его! — чуть слышно прошептала одна из темных фигур, отделяясь от ближайшей колонны и на ладони протягивая Верховному сухой заскорузлый комочек.

Катун-Ду сделал плавный скользящий шаг навстречу призраку и резко ударил в его отставленный локоть выброшенной стопой. Но его нога беспрепятственно пролетела сквозь угловатый сгусток тьмы и зависла в воздухе, готовая нанести новый удар.

— Браво!.. Браво!.. — восторженно зашептали остальные призраки, выступая из-за колонн и потряхивая такими же темными комочками, издающими легкое сухое потрескивание.

Катун-Ду медленно поставил ногу на площадку и стал отступать, осторожно ощупывая босыми ступнями грубо отесанные камни. Призраки обступали его со всех сторон, но когда кто-то из них подходил слишком близко, Катун-Ду плавно взлетал в воздух и в длинном прыжке насквозь пробивал ногой сгусток бесплотной тьмы.

— Бой с тенью!.. Браво!.. Браво, Верховный!.. — восторженно перешептывались призраки, заглушая резкое звяканье золотых браслетов на сухих запястьях и жилистых лодыжках Катун-Ду.

Вдруг среди подступающих силуэтов замелькали широкие мускулистые плечи и вытянутые светлоглазые лица, опушенные густыми спутанными бородами. Катун-Ду прижался спиной к высокому пятигранному жертвеннику и выставил перед собой чуть согнутые в локтях руки. Но плотный полукруг бородачей и призраков вдруг разомкнулся, освободив проход высокому юноше в лучистом венце, мягко охватывающем его длинные золотистые волосы. Его плечи были слегка прикрыты легкими лохмотьями и оплетены ползучей багровой травкой с мелкими глянцевыми листочками. Катун-Ду быстро пробежал глазами по ее тонкому витому стебельку и увидел, что своими белыми корешками травка гнездится в разорванном проломе под нижними ребрами незнакомца.

— Не бойся!.. Опусти руки!.. — говорил он, надвигаясь на Катун-Ду и протягивая ему на ладони бьющееся, истекающее кровью сердце. Кровь сочилась между пальцами юноши и темными каплями пятнала каменную дорожку, ведущую к жертвеннику.

— Они просто играют, — продолжал юноша, плавно и бесшумно приближаясь к Верховному, — что им еще осталось, как не играть своими вырванными сердцами?.. Ведь все случилось так быстро, так легко, почти мгновенно… Никто из них даже не успел ощутить всю прелесть перехода и в полной мере упиться его высокой гармонией. Я прав?

— Ойиу!.. Хи-он-н!.. О-о-мм!.. — восторженно загалдели призраки.

Юноша вплотную подступил к Верховному, протянул руку, и Катун-Ду почувствовал под ребрами жгучее прикосновение пальцев. Ему казалось, будто в его грудь входит широкий, докрасна раскаленный наконечник копья, и он едва сдерживался, чтобы не закричать во весь голос.

— Что ты ждешь? — услышал он вдруг над самым плечом горячий задыхающийся шепот Толкователя Снов. — Убей его! Убей!

Верховный повернул голову и увидел над вытянутым очертанием жертвенника горбатую крючконосую тень, похожую на стервятника со сложенными крыльями. Вдруг тень выпрямилась и стала медленно разрастаться, затягивая пространство между базами колонн слоистой лиловой тьмой. Огонь в груди жег все сильнее, перехватывая дыхание и змеиным жалом подбираясь к трепещущему сердцу. Тени, лица, глаза, сухие мумии сердец в ладонях — все слилось и закружилось перед глазами Катун-Ду, опрокидываясь в серебристый свет луны и словно втягиваясь в ее сверкающий диск.

— Все — игра!.. Игра… Убей!.. Убей… — грохотало в ушах.

Катун-Ду страшным усилием воли заставил себя закрыть глаза и намертво сдавил ладонями виски, утопив костяшки пальцев в глубоких височных ямах. Все стихло; огненная змея, слегка коснувшись сердца раздвоенным язычком, скользнула в пах и свернулась в плотный прохладный клубок между бедрами.

— Начни с пришельцев!.. Пора кончать с ними!.. — вдруг проник в сдавленный мозг Верховного повелительный шепоток Толкователя.

— Как это сделать?.. Когда?.. Где?.. — негромко спросил Катун-Ду, приоткрывая глаза и искоса поглядывая по сторонам.

— Нынешней ночью… В хатанге… Перерезать глотки, и дело с концом!.. — вкрадчиво шептала яйцеголовая крючконосая тень Толкователя, медленно подбираясь к темному плоскому силуэту Катун-Ду.

— А кто резать-то будет? — с грубоватой прямотой спросил Верховный, нащупывая на поясе резную рукоятку кинжала.

— Нэвы, мой повелитель!.. Они управят… — глухой напористый шепот Толкователя мгновенно захлебнулся, сменившись коротким сдавленным хрипом.

Катун-Ду неторопливыми движениями один за другим разогнул на густо татуированном предплечье мертвые скрюченные пальцы Толкователя, осторожно опустил на холодные плиты легкое, почти невесомое тело жреца и пошел прочь, даже не выдернув кинжала из-под его окаменевшего подбородка.

В последнюю ночь перед Играми две тусклые плошки по углам хатанги горели до тех пор, пока в них не иссякло масло. Игроки тщательно примеряли и подгоняли купленные днем наплечники, наколенники и, обвязав голени и предплечья узкими упругими пластинами из китового уса, подставляли их под мощные удары жилистых кулаков Дильса и Свегга. Сами воины вначале отказывались надевать доспехи, больше полагаясь на собственную увертливость и крепость тренированной надкостницы, но после того, как Норман наотмашь рубанул Свегга по ключице рукояткой конского хлыста, воин, скрипя зубами и потирая ушибленное место, тоже достал из общей кучи выпуклый двойной панцирь и, морщась, стал продевать голову и руки в его обметанные жилистой шнуровкой отверстия. Края панциря трещали, шнуровка лопалась, но упрямый Свегг не привык бросать какое-либо дело на полдороге и успокоился лишь тогда, когда доспех стал похож на плетеную рыболовную вершу, изгрызенную целым семейством бобров. Тинга, нашивавшая на кожаный шлем Бэрга чудом сбереженную в пути воронью лапку, затянула жилу тугим узелком и, передав мужу законченную работу, взяла у Свегга раскуроченный панцирь. Бегло осмотрев доспех и выдернув обрывки шнуровки, она вдела в костяную иглу новую жилу и стала надставлять растрепанные края полосками от налокотников. Но не успела она закончить и одну сторону, как над последним догоревшим фитильком поднялась змеистая струйка дыма и внутренность хатанги погрузилась во тьму.

— Подлей масла в плошки, Люс, — сказал Норман, щелкая кремнем огнива и направляя искру на кончик трута.

Пушкарь нашарил в углу под светильником скользкий от масла кувшин, встал на каменную скамью и, поднявшись на цыпочки, накренил узкое горлышко над краем плошки. Но в этот миг на тощее плечо Люса упал крупный темный комок и, распластав перепончатые крылья, ткнулся в шею пушкаря тупой ушастой мордочкой. Люс тихо вскрикнул, выронил кувшин, и он, ударившись об угол скамьи, с хрустом разлетелся, забрызгав маслом и забросав угловатыми осколками сидящую над шитьем Тингу. Крылатый ушастый зверек с писком ринулся к окну, залитому голубым лунным светом, и, с неожиданной силой пробив сухую кожаную перепонку, вылетел в пустое пространство над безлюдной площадью.

— Это все масло, Люс? — спросил Норман, раскуривая трубку.

— Да, командор, — сокрушенно пробормотал пушкарь, осторожно соскальзывая с края скамьи и потирая ладонью место укуса.

— Скверно, однако…

— Ничего, командор, я сейчас, сейчас… — засуетился Люс, топча осколки кувшина и собирая разлитое масло обрывком хламиды. — Вы тут пока побудьте, а я сбегаю, достану…

Он быстро скрутил из обрывка тугой коротенький жгут и подошел к Норману, отыскав его в темноте по огоньку трубки.

— Куда ты пойдешь в такую темень?.. Сиди!.. — сказал Норман, погружая кончик жгута в дымящийся кратер чубука.

— Ну, есть тут неподалеку одно местечко, — быстро зашептал Люс, — в общем, одна вдова…

— Безутешная вдовушка?.. — усмехнулся Норман, опуская вспыхнувший фитиль в подставленный Люсом осколок.

— Ну, не то чтобы совсем уж безутешная… — поморщился Люс. — Ну, в общем, я скоро вернусь…

С этими словами пушкарь передал Бэргу заменивший плошку осколок и, ссыпав в кожаный мешочек переданные ему со всех сторон монеты, легкой бесшумной походкой направился к выходу.

— Люс, погоди! — окликнул его падре.

— В чем дело, святой отец? — обернулся пушкарь.

— Прижечь надо, — сказал падре, приближаясь к нему с горящим фитилем, — подставляй шею!

— Да бросьте вы эту ерунду! — отмахнулся Люс.

— Делай, что велено! — строго одернул пушкаря Норман. — Сказано: подставляй шею — вот и подставляй!

— Время, командор, время… — заворчал Люс. — Вот сбегаю за маслом, а уже потом…

Он опять двинулся к выходу, но тут в дверном проеме возникла массивная фигура хозяина хатанги.

— А ты откуда такой вылупился? — негромко заговорил Люс, приближаясь к нему шаткой развинченной походкой. — Не спится, да?

— Ц-ха! — строго сказал хозяин, решительно перекрывая выход из хатанги.

— Ах, цха? — воскликнул Люс. — Будет тебе и цха!..

Он вольно бросил вдоль тела тощие жилистые руки и, выдернув из-за ремешка на голени узкий трехгранный клинок, остановился в двух шагах от хозяина.

— Назад, — коротко приказал Люс, молнией выбросив перед собой клинок, — быстро! Шри гуа ка, пузатый!..

Хозяин сделал шаг назад, поднял руку и с грохотом перекрыл дверной проем тяжелой, махровой от ржавчины решеткой. Люс успел прыгнуть, выставив кинжал перед собой, но рука его пролетела в одну из нижних ячеек и чуть не переломилась под тяжестью падающей решетки. Дильс и Свегг бросились к нему, но в это мгновение вся внутренность Хатанги осветилась мягким ровным светом, на миг ослепившим и остановившим решительных воинов. Падре тоже опустил веки, но вскоре его зрачки освоились с внезапной вспышкой, да и само сияние стало постепенно угасать, сгущаясь в светлый туманный силуэт посреди хатанги. Падре вспомнил о том, что надо как можно скорее прижечь место укуса и, не сводя глаз с безмолвной призрачной фигуры, стал исподволь подбираться к пушкарю, уже выдернувшему из ячейки ушибленную руку.

— Не мучайте Люса, падре, — вдруг услышал он знакомый голос, — ему и так больно.

— Ты хочешь, чтобы он переродился в какое-нибудь страши… — начал было священник, но внезапно умолк на полуслове и поднял глаза на светлую, облаченную в свободный складчатый хитон фигуру.

— Эрних?!. — с тихим восторгом в голосе воскликнул он. — Но как ты вошел к нам?..

— Вошел?.. А разве я куда-нибудь выходил? — удивленно спросил юноша, откидывая на спину остроконечный капюшон и разбрасывая по плечам легкие искрящиеся волосы.

— Нет-нет, конечно, нет, — закивал падре, перебрасывая в ладонях глиняный осколок с горящим фитилем, — но Люса надо бы прижечь, а то как бы чего не вышло!..

— А вы не беспокойтесь, святой отец! — воскликнул призрак, всплеснув складками хитона, — чтобы наш Люс — это мудрейшее, совершеннейшее существо во всей Вселенной — обратился в какую-нибудь скользкую чешуйчатую гадину?!. Да никогда в жизни!..

— Ну если ты говоришь… — начал падре.

— Зачем говорить? — быстро перебил призрак. — Я делаю!..

Он шагнул к сидящему на корточках Люсу и слегка коснулся прозрачной ладонью четырех темных крапинок на его жилистой шее.

— И здесь… И здесь… — продолжал он, проводя пальцами по синякам и ссадинам, полученным задиристым пушкарем в какой-то кабацкой потасовке. — Теперь легче?.. Не больно?

— Мне нет, — кивнул Люс, не сводя глаз с очертаний громадной рваной раны, темным неровным пятном проступавшей сквозь воздушные складки хитона, — а тебе?

— Мне? — удивился призрак. — А почему мне должно быть больно?

— Не сейчас — тогда? — прошептал Люс, осторожно раздвигая складки хитона и слегка касаясь пальцами выступающего обломка ребра.

— Тогда?.. Тогда — не помню… — ответил призрак, плавно отводя руку пушкаря. — Впрочем, зачем вспоминать?.. Мало ли что могло тогда случиться!.. Не надо оглядываться… Тинга?!.

— Я здесь! — откликнулась девушка.

— И Бэрг здесь?.. И Янгор?.. И Сконн?.. — несколько раз воскликнул призрак, отступая на середину хатанги и беспокойно оглядываясь по сторонам.

— Здесь… Здесь… Все здесь… — раздалось несколько нестройных приглушенных голосов.

— Это хорошо!.. — призрак облегченно вздохнул и посмотрел на Тингу, все еще державшую на коленях выпуклый растрепанный нагрудник.

— Что ты делаешь, девушка? — спросил он. — Плетешь корзину?.. Вершу?.. Где ты будешь ее ставить?.. Здесь кругом так сухо… Рыба не может здесь жить — не веришь?.. Вот, смотри…

Пришелец протянул руку и выхватил из воздуха темную осклизлую щуку, покрытую малахитовыми разводами. Рыба топорщила мраморные плавники, слабо шевелила тяжелым хвостом и раскрывала рот, пытаясь высвободиться из цепких пальцев юноши, запущенных ей под жабры.

— А где твой муж? — спросил пришелец.

— Здесь, — коротко отозвался Бэрг, недоверчиво поглядывая на длинную мутноглазую рыбину в его руке.

— Что ты так смотришь?.. — призрак подвинулся к Бэргу и протянул ему щуку. — Не веришь?.. На, возьми… Потрогай, не бойся!..

— Я не боюсь, — сказал Бэрг, — щука как щука — что ее трогать?.. Ты поймал, ты и возись!

— А что с ней возиться? — Пришелец положил щуку на каменную плиту, провел над ней раскрытой ладонью, и рыба мгновенно покрылась темной пузырчатой корочкой.

— Подходите, ешьте! — сказал он, снимая запекшуюся шкурку и отслаивая от костей кусок влажной, белой как снег рыбьей плоти, — ну что же вы медлите?.. Перед выходом на арену надо поесть как следует…

— Арена?.. — вскинулся Дильс. — Откуда тебе известно про арену?..

— А это что? — Пришелец кивнул на груду доспехов под окнами хатанги. — Но боюсь, что это вас не спасет… Впрочем, попробуем… Подойди ко мне!

Пришелец жестом подозвал Свегга и, взяв из рук Тинги недоделанный доспех, одним неуловимым движением набросил его на мускулистый торс воина. Ничто не треснуло, не лопнула ни одна жила, а панцирь словно прирос к Свеггу.

— Нигде не жмет?.. Не тянет?.. — спросил пришелец. — Пройди, попробуй что-нибудь сделать!

— С большим удовольствием! — воскликнул Свегг и, бросившись к решетке, перекрывавшей дверной проем, переломил толстый ржавый прут ударом кулака. Хозяин хатанги, стоявший по ту сторону решетки и внимательно следивший за всем, что происходило перед его глазами, выхватил из-за пояса короткий тяжелый клинок и в тот момент, когда Свегг обеими руками ухватился за прутья, сделал выпад. Послышались резкий треск, скрежет ржавого железа и чистый холодный звон ломающейся стали. Спина воина дрогнула, но пальцы, захватившие прутья решетки, не разжались, а продолжали делать свое трудное дело до тех пор, пока четкие квадратные очертания проемов не поплыли в стороны наподобие ячеек заброшенной в воду рыбачьей сети. Хозяин хатанги медленно пятился в глубь двора, растерянно вертя в руке рукоятку клинка и все еще тыча перед собой коротким поблескивающим обломком. Когда же один из прутьев решетки со звоном лопнул, осыпав ржавой трухой голову и плечи Свегга, хозяин отшвырнул обломок и исчез, напоследок разорвав ночной мрак истерическим захлебывающимся воплем.

— Зачем ты ломаешь решетку, Свегг? — спросил пришелец.

— Масло для плошки… Свет… Доспехи подгонять… Свобода… — с натугой прохрипел воин, отгибая сломанный прут.

— Свет?.. А разве здесь темно?.. И зачем подгонять доспехи?.. Разве твой панцирь стесняет движения?..

Пришелец подошел к Свеггу и потрогал его за плечо.

— Перестань, не трать силы, — сказал он, — они тебе пригодятся…

Свегг разжал руки, обернулся, и все увидели, что клинок хозяина оставил на его панцире лишь легкую кривую царапину.

— Лихо, — присвистнул Дильс и, подойдя к наваленным на полу доспехам, не глядя вытащил из груды широкий, обшитый костяными пластинками пояс. Вслед за ним и остальные стали выбирать и примеривать на себя наколенники, шлемы, панцири и даже небольшие полумаски, снабженные длинными узкими ремешками. Но никакие ремешки не понадобились: каждый доспех словно прирастал к коже, едва коснувшись предназначенного для него места. В пылу примерки все то ли забыли о призрачном незнакомце, то ли так свыклись с его появлением, что Сконн походя отхватил пальцами кусок рыбины, чудесным образом испеченной прямо на каменном полу хатанги. Прожевав кусок, рыжий охотник сел на пол и стал вытирать ладони о косматую шевелюру. Когда же пальцы запутались в волосах, Сконн по привычке слегка дернул рукой и тут же взвыл не столько от страшной боли, сколько от ужаса, увидев на собственной ладони окровавленный клок волосатой кожи.

— Осторожнее, Сконн!.. — сказал пришелец. — Так можно и собственную голову оторвать…

Он подошел к вягу, взял у него из рук клок кожи и, приложив к окровавленному черепу, мягко провел ладонью над пораженным местом. Послышалось легкое потрескивание, в густых рыжих космах забегали беспокойные голубые искорки, и вырванный клок вновь намертво прирос к шишковатой голове.

— Однако… — пробормотал Свегг и тоже потянулся к початой щуке.

— Только не особенно увлекайтесь!.. И поберегите на утро!.. — сухо предупредил падре, когда вслед за воином и остальные стали подходить и отщипывать кусочки от рыбьего хребта. Сам он оторвал щучью голову, хвост, кусок запеченной шкурки и, поместив все это в полотняный мешочек, туго перевязал его кожаной тесемкой. Но даже занимаясь всем этим, падре ни на миг не выпускал из виду своих людей, наблюдая за тем, как они осторожно, волокно за волокном, поглощают белую плоть рыбы, неукоснительно нараставшую на обнажающихся костях. Осветительные плошки по углам давно остыли, но внутренность хатанги продолжал заливать ровный, не отбрасывающий теней свет. Падре поднял голову в поисках призрачного пришельца, но его нигде не было.

— Норман? — окликнул он командора. — Вы не видели, куда исчез наш гость?..

— Гость?.. — усмехнулся Норман, пристально глядя в глаза священнику. — Вы спрашиваете так, словно не узнали его?..

— Так вы думаете…

— Я не думаю, — перебил Норман, — я знаю… И знаю, что вы знаете, и вы знаете, что я это знаю…

— Нет-нет, — забеспокоился падре, — этого не может быть…

— Почему?.. Потому, что этого не может быть никогда, — так?..

— Зачем же сразу так, командор?.. Ну, когда-нибудь, разумеется, это должно будет произойти, но сейчас, здесь, с нами?.. Нет-нет, это бред, наваждение, морок!..

— Какой морок? — Призрак вновь сгустился из воздуха и повис над полом, слегка касаясь каменных плит полами хитона. — Почему вы каждый раз не верите мне?..

Падре хотел было что-то сказать в свое оправдание, но его ответ, по-видимому, не представлял для пришельца никакого интереса. Он вновь стал быстро бледнеть, удаляться и, сжавшись до размеров нормановской трубки, исчез в розовой от зари оконной прорехе.

Бык был не очень крупный, но мускулистый и злой, как все бычки, подолгу выдерживаемые в бревенчатых загонах неподалеку от пасущихся телок. Живущие в горных долинах накау специально готовили быков к Большим Играм, которые по древнему обычаю открывались отсечением бычьей головы. Сейчас такой бычок яростно рыл копытом песок в углу арены, выпускал пузыри пены из осклизлых ноздрей и смотрел на Катун-Ду свирепыми рубиновыми глазками. Четыре цепи, пропущенные сквозь петли в шейном ярме и закрепленные коваными стенными скобами, удерживали быка в углу арены до тех пор, пока Верховный не сойдет с трона и не встанет напротив разъяренного зверя, держа наготове широкий блестящий тесак. Затем один из воинов ударом топора рассекал кожаный ремень на вздыбленном бычьем загривке, но, прежде чем ярмо падало к ногам быка, даруя ему краткий миг обманчивой свободы, другой воин каменным молотом бил в выскобленную почти до кости звездочку на бычьем лбу. Выкаченные кровавые глазки зверя мгновенно подергивались пепельной поволокой, и к тому моменту, когда он на шатких подламывающихся ногах кое-как добредал до середины арены, Верховному оставалось лишь отступить на полшага в сторону и, пропустив мимо живота смертоносное жало бычьего рога, взмахнуть тесаком и ударить в ямку между Шейными позвонками. После такого удара тяжелая крутолобая голова резко надламывалась, а Верховный падал на колени, подхватывал ее за рога и вскидывал над собой, подставляя лицо и грудь под хлещущие струи крови.

Трибуны взрывались неистовым ревом, грохотом барабанов, трещоток, разноголосым воем флейт и рожков, а над высокой спинкой трона ярко вспыхивал и разгорался тройной факел, зажженный от фитиля, извлеченного Слушателем Горы из ее огнедышащего жерла.

Но на этот раз освобожденный от ярма бык не опустил рога, а неожиданно вскинул их, и удар молота, вместо того чтобы оглушить зверя, пришелся ему по ноздрям и до зубов рассек его тугую глянцевую губу. Хлестнувшая кровь на миг ослепила зверя, залив его выкаченные от боли и ярости глаза, и бык заметался по арене, ударяя рогами в стены и оставляя на тесаных камнях кривые белые царапины. А к тому времени, когда оплошавший воин решился остановить быка и исправить свой промах точным ударом молота в костяную звездочку, слезы смыли кровавую пелену с бычьих глаз и острый кривой рог зверя вошел в пах человека, прежде чем тот успел перехватить рукоятку своего оружия. По трибунам пронесся согласный вздох, сменившийся глухим нарастающим ропотом. Катун-Ду, стоявший посреди арены с обнаженным тесаком, краем глаза видел, как Слушатель Горы прикрывает от легкого ветерка дымящийся фитиль, боясь, что тот дотлеет прежде, чем Верховный вскинет над собой отрубленную бычью голову. Катун-Ду повернулся к быку и стал плавными шагами обходить его, глядя, как зверь пытается высвободить рог из обмякшего человеческого тела. Молот воина валялся на изрытом окровавленном песке, а сам он лежал на крутом бычьем загривке и судорожно дергал локтями, как бы стараясь в предсмертном усилии оттолкнуть от себя своего убийцу. Рог, по всей видимости, пробил плоскую тазовую кость и застрял в ней, не позволяя быку поворачивать голову и следить за Катун-Ду, пока тот осторожно подкрадывался к нему сзади. Трибуны затихли, во все глаза следя, как Верховный приближается к зверю, пропуская длинный язык утренней тени между его расставленными задними ногами. Бык тоже чувствовал приближение врага и время от времени переставал мотать тяжелой головой и замирал, вращая кровавыми белками и шумно раздувая разбитые молотом ноздри. Но Катун-Ду бесшумно переступал босыми ступнями по влажному от ночной росы песку, а его силуэт скрадывался тенью быка и глыбой лежащего на нем человека. Когда же до бычьей шеи оставалось не больше трех шагов, Верховный прыгнул, выставил ногу и, сбив со спины быка костенеющего покойника, взмахнул тесаком. Удар пришелся точно в назначенное место, но торжественный миг начала Игр был все же несколько смазан возней с отрубленной бычьей головой и растерянностью стоящих по углам арены воинов, которые вначале ринулись к Верховному, как бы желая помочь ему выдернуть рог из паха павшего товарища, но подоспели уже тогда, когда Катун-Ду вскинул над собой окровавленный трофей.

Над спинкой трона взметнулся тройной язык рыжего пламени, коронованный черной зубчатой полоской копоти, воины согласно ударили в деревянные щиты оперенными костяными топориками, до упора забитые трибуны тотчас ответили на этот грохот гнусавым завыванием тростниковых рожков, а высоко в небе повисли стервятники, наблюдая за тем, как рабы оттаскивают в боковую нишу безголовую тушу быка и бездыханное тело воина.

«Они дождутся своего часа», — подумал Катун-Ду, поднимаясь к трону и поглядывая на черных птиц, описывающих плавные широкие круги в белесом небе. Когда Верховный занял свое место над ареной, две молодые дворцовые жрицы приблизились в нему и, отерев влажными полотенцами пот и кровь с плеч и лица Повелителя, стали вновь наносить на его кожу ритуальный глиняный узор. Влажная глина приятно холодила разгоряченный лоб и щеки Катун-Ду, и он с наслаждением следил за тем, как избранные по жребию ремесленники налегают на длинные рукоятки рычагов, поднимая над окружающим арену барьером крупные ржавые решетки. Вначале звери словно и не собирались покидать темные прохладные ниши под трибунами, но, когда ремесленники по узловатым веревкам спустились на песок арены и принялись заметать следы поединка Верховного с быком, из ниши раздался глухой утробный рык, и в воздухе черной молнией мелькнула молодая пантера. Молоденький мальчик-скорняк даже не успел отбросить метлу; лапа зверя на лету смазала его по затылку и, взметнув черные волосы, залепила его застывшее от ужаса лицо кровавой изнанкой собственного скальпа. Ремесленники бросились к свисающим веревкам, быстро вскарабкались на стены и, тяжело дыша, припали к решеткам, наблюдая за тем, как звери один за другим покидают свои темницы и разбредаются по арене, щуря глаза от непривычно яркого солнца. Поднявшийся с судейской скамьи глашатай вызывал для поединков по два игрока от каждого племени, и по его возгласу ряды чернозубых шечтлей, плосколицых накау, маленьких кривоногих кнуц, полуголых, покрытых ритуальными рубцами аси с достоинством вставали и, обратившись к восседавшему на троне Катун-Ду, выкрикивали краткое гортанное приветствие. Когда ответные возгласы обошли все трибуны, глашатай обернулся к Норману и, вскинув над головой покрытые браслетами руки, дважды хлопнул в воздухе черными деревянными дощечками.

— Мы готовы! — громко выкрикнул Норман, выпрямившись во весь рост и тряхнув густыми рыжими кудрями.

— Готовы! — дружно гаркнули поднявшиеся вслед за ним кетты и гардары.

— Принять участие в Больших Играх, посвященных вашему каменному болвану, называемому Иц-Дзамна! — с кривой усмешкой нашептывал падре в ухо Норману.

— Так и говорить, святой отец? — переспрашивал тот.

— Говорите, они все равно не понимают, — отвечал падре.

Когда приветствие было окончено, Норман опустился на свою циновку и, глядя, как Дильс и Свегг неторопливо направляются к проходу между рядами, обернулся к священнику.

— Что вы так пристально смотрите на меня, командор? — спросил падре.

— Вспоминаю один случай из вашей исповеди: замок, арена, медведь, кинжал — тогда вас отделял от власти всего лишь один точный бросок, не так ли?

— Да, но в тот момент я меньше всего думал об этом!.. — воскликнул падре.

— Меня интересует не то, что вы думали, а то, что вы делали…

— Уж не собираетесь ли вы повторить мой опыт? — спросил падре.

— А почему бы и не рискнуть? — прошептал Норман, наклоняясь к уху священника, — судя по тому, как начинаются эти Игры, подавляющее большинство игроков вряд ли сможет принять участие в торжествах по поводу их окончания… Так что в любом случае мы ничего не теряем!

— Что ж, может быть, вы и правы, — сказал падре, — но я не могу со всей уверенностью судить о том, как этот народ смещает своего царя и назначает преемника… Я вижу пустое кресло рядом с вождем — не исключено, что оно предназначено для наследника престола, который появится в самый торжественный момент…

— Что ж, не будем спешить, — согласился Норман, щелкая огнивом и направляя искру на обугленный кончик трута.

Тем временем Дильс и Свегг уже спрыгнули на арену и теперь потешали публику, забавно передразнивая яростные прыжки хвостатых хищников и ловко уворачиваясь от их тяжелых когтистых лап. Отсюда, с безопасных трибун, все происходящее на арене действительно выглядело хоть и не совсем безопасной, но все же забавой, и лишь узкие полоски крови, оставленные когтями пантер и ягуаров на лицах и плечах зазевавшихся игроков, напоминали о том, что каждый неверный шаг в этой игре может закончиться смертью. Но вид крови необыкновенно возбуждал зрителей, и потому, когда Свегг буквально сдернул пятнистого ягуара с разодранной спины упавшего в песок накау, по трибунам прокатился гулкий недовольный ропот. Впрочем, после того, как спасенный накау отполз к стене, а отброшенный Свеггом ягуар упал на лапы, обернулся и стал ходить вокруг своего обидчика, топорща усы и вздыбливая густую шерсть над мускулистыми лопатками, ропот затих, сменившись вожделенным ожиданием смертельного поединка. Ждать пришлось недолго: Свегг как бы по рассеянности подставил хищнику спину, а когда тот прыгнул, быстро обернулся и, на лету перехватив распластанные в воздухе лапы, резко развел их в стороны. Ягуар захрипел и рухнул к ногам воина, судорожно загребая когтями песок, окрашенный кровавой пеной. Зрители взвыли от восторга, и на арену посыпался сверкающий ливень мелких монет. Когда шум утих, Свегг склонился к мертвому хищнику, захватил пальцами его мягкое пушистое ухо, резким движением оторвал его, широко размахнулся и через поднятую решетку перебросил свой трофей Верховному.

Катун-Ду даже не повел бровью, когда оторванное ухо ягуара упало ему на колени. Он лишь с легким мгновенным сожалением вспомнил Толкователя, который непременно сочинил бы какую-нибудь небылицу для объяснения этого странного поступка. Но стоящее рядом кресло было пусто, и даже призрак убитого жреца не нарушал размеренное течение Больших Игр. Сейчас игроки ползали по арене и собирали брошенные монеты, просеивая сквозь пальцы крупный зернистый песок. При этом они поминутно оглядывались по сторонам, готовые дать отпор подступающим хищникам, отчего сбор монет превращался в новый аттракцион, приятно щекотавший нервы Верховного. А когда черно-бархатная пантера мускулистым комком рухнула на лопатки второго бородача, Катун-Ду на миг даже пожалел о том, что такой великолепный игрок не доживет до главного состязания — игры в мяч. Но жалость оказалась преждевременной: над загривком хищника взметнулась жилистая ладонь, по блестящей черной шерсти от лопаток до кончика хвоста пробежала мелкая волна и пантера с переломленной шеей упала на песок, судорожно загребая воздух когтистыми лапами.

На этот раз не только зрители, но и судьи, обычно невозмутимо следящие за соблюдением правил, повскакивали со своих мест, шумно выражая неподдельный восторг. Пришельцы явно завоевывали симпатии публики, и это вселяло в душу Катун-Ду смутное беспокойство. Правда, преданные воины и осведомители, переодетые в рубище и рассеянные среди зрителей, готовы были в зародыше пресечь любой намек на возможное покушение, но кто мог поручиться за то, что они не забудут о своих обязанностях, увлеченные бурной стихией разворачивающихся Игр. И потому, когда в пустующем кресле вдруг возникла худая жилистая фигура, облаченная в лохмотья, весьма искусно маскирующие плотный панцирь из выделанной кожи янчура, Катун-Ду яростно стиснул каменные подлокотники и быстро стрельнул глазами по сторонам, отыскивая телохранителей. Но те как будто ничего не заметили, всецело поглощенные процедурой подсчета монет, собранных уцелевшими игроками. Правда, ничего, кроме плеч и затылков судей, склонившихся над длинным столом, им разглядеть не удавалось, но и этого было вполне достаточно, чтобы высказывать предположения и даже втихомолку заключать между собой мелкие пари. Больше всего монет собрали оба бородача, но их победа несколько поблекла в глазах Катун-Ду, затушеванная неожиданным появлением одетого в панцирь и лохмотья незнакомца.

«Свято место не бывает пусто», — неожиданно всплыла в голове Верховного одна из старых статей Закона.

— Чушь! — резко бросил незнакомец, внимательно вглядываясь в пестрые ряды зрителей, восторженными воплями приветствовавших появление риллы. Огромный зверь тяжелой валкой походкой обходил арену, волоча за собой обрывки цепей, перепиленных перед самым выходом. Впервые обретя свободу и сразу очутившись среди такого огромного количества вопящих людей, он, по-видимому, никак не мог освоиться со всем этим гвалтом и потому глубоко втягивал голову в мохнатые плечи и обеими лапами прикрывал маленькие уши.

— Его здесь нет! — вдруг воскликнул незнакомец на щелкающем языке шечтлей. — Все есть, а его нет!.. Где он?

Темный череп резко крутанулся на тонкой морщинистой шее, и в лицо Катун-Ду впились два холодных черных зрачка. Верховный слегка оторопел, но тут же взял себя в руки и сделал повелительный знак двум нэвам, безмолвно перешедшим к нему от покойного Толкователя. Молчаливые стражи с двух сторон подступили к бесцеремонному бродяге, но едва они протянули свои железные пальцы к его острому смуглому кадыку, как над спинкой кресла вдруг возник черный мускулистый торс и оба телохранителя словно оцепенели, пораженные двумя молниеносными ударами.

— Убери своих дармоедов! — Чужак презрительно скривил губы и извлек из лохмотьев желтый человеческий череп. — Под ним земля горит, а он и не чует — хи-хи-хи!..

— Кто ты? — сухо и сдержанно спросил Катун-Ду, стараясь не обращать внимания на оцепеневших нэвов.

— Я тот, кто тебе нужен, — загадочно ответил чужак, все еще кривя в холодной усмешке тонкие пепельные губы, — но скажи, куда исчез Он?

— Его принесли в жертву, — сказал Катун-Ду, почему-то сразу поняв, кем интересуется этот жутковатый визитер, — он первым поднялся к Подножию, и Толкователь Снов…

— Идиот… Кретин… — сокрушенно пробормотал черноглазый. — Вечно он лезет туда, куда его не просят!..

— Лез, — поправил Катун-Ду, глядя, как рилла, громыхая обрывками цепей, загоняет в ниши оставшихся хищников. Игроки метались между ними и, уворачиваясь от ударов, оттаскивали к стенам раненых и убитых. Дильс и Свегг, получив из рук судей по маленькой золотой статуэтке Иц-Дзамна, по рядам передали свои награды падре и, спрыгнув на арену, стали отвлекать свирепеющую риллу, неожиданно подскакивая к двуногому зверю со спины и осыпая песком его бурую крапчатую плешь.

— И Он так просто дал убить себя? — спросил чужак. — И никто из своих за Него не вступился?

— Все случилось так быстро, что никто не успел даже пальцем пошевелить, — сказал Катун-Ду.

— Подумать только! — воскликнул чужак. — А с виду такие лихие отчаянные парни!..

Тем временем рилла успела сообразить, кто посыпает песком ее острую макушку. Она рыкнула, развернулась и, упершись в песок черными мохнатыми столбами рук, уставилась на двух воинов маленькими треугольными глазками. Ржавые обрывки цепей вились вокруг нее и терялись в песке наподобие тусклых шершавых змеек. Над трибунами повисла знойная тишина, но когда один из судей попытался выразить протест против ожидаемого состязания, пестрые ряды зрителей взорвались таким бешеным ревом и грохотом трещоток, что даже Катун-Ду пришлось слегка приоткрыть рот, чтобы избежать мгновенного оглушающего удара по ушным перепонкам. Протест судьи был отчасти понятен: в главах Закона, относящихся к Большим Играм, никак не оговаривались условия поединка между человеком и риллой, что можно было воспринимать и как прямой запрет на подобное состязание, и как возможность добавить недостающий пункт при определенном стечении обстоятельств. А из того факта, что в судейских рядах раздался лишь один протестующий голос, вытекало то, что мнение большинства судей склоняется к тому, чтобы несколько расширить стеснительные рамки Закона независимо от того, чем закончится ожидаемая схватка. Но ремесленников, приставленных к решеткам, за которыми скрывались подготовленные к схватке с могучим зверем буйволы, не успели посвятить во все эти тонкости, и потому они неукоснительно исполнили то, что им было приказано еще до начала Игр: навалились на рычаги и со скрежетом подняли ржавые решетки над каменным барьером арены. Трибуны запестрели яркими вызывающими пятнами, и над ареной взметнулись и зашелестели широкие пестрые ленты, прикрепленные к пустым ворсистым орехам, грохочущим как хвосты гигантских гремучников. Вначале, чтобы раздразнить буйволов и выманить их из прохладных каменных ниш под трибунами, зрители старались бросать орехи как можно ближе к низким железным барьерчикам. Плоды их вдохновенных усилий не заставили себя долго ждать: вскоре из прозрачной тени южной трибуны выставилась рогатая низколобая голова, следом за ней показалась другая, а один черный бычок сразу выскочил на середину арены и встал между Дильсом и Свеггом, крепко упершись в песок всеми четырьмя копытами.

— А куда вы дели то, что осталось после жертвоприношения? — негромко спросил чужак, в упор уставившись на Катун-Ду из-под наморщенного лба.

— Бренные останки по обычаю приняла Огнедышащая Гора, — сказал Верховный, глядя поверх неподвижных черных зрачков.

— Что ж, хорошо, если это так, — пробормотал незнакомец, — но если ты лжешь…

— Как ты сказал? — нахмурился Катун-Ду, незаметно подвигая ладонь к рукоятке кинжала, — по-твоему, я — лжец?!.

— Не только, — спокойно продолжил чужак, искоса поглядывая на движение локтя Верховного, — ты еще и глупец, ослепленный мишурным блеском своего мнимого величия и могущества… Тебе даже лень вспомнить единственную разумную статью вашего ветхого, но весьма напыщенного Закона, гласящую: не руби сук, на котором сидишь! Вспомнил?..

— Да, но…

— Никаких «но»! — строго оборвал незнакомец. — И не вздумай хвататься за клинок — это не тот случай!..

— Понял…

— Вот и умница, а теперь повернись и смотри на арену, а то публика подумает, что Большие Игры уже не волнуют хладеющую душу Верховного Правителя… А тебе ли не знать, чем это кончается!..

Катун-Ду перевел взгляд на арену. Быки, раззадоренные переливчатым блеском лент, уже покинули свои прохладные убежища и, поддевая рогами грохочущие орехи, носились вдоль стен, смешно закручивая хвосты и лягая пыльный воздух раздвоенными копытами. Но когда один из них приблизился к замершей в ожидании рилле и, словно играя, ткнул ее рогом в бок, могучая глыба лишь слегка вздрогнула и небрежно взмахнула мохнатой рукой. От удара бык рухнул, ткнулся мордой в колени и захрипел, окрашивая песок темной кровью, мгновенно хлынувшей из его ноздрей, ушей и остекленевших глаз. Трибуны восторженно взвыли и стали забрасывать риллу перезревшими фруктами, которые с треском лопались при ударе о тушу зверя и заливали его свалявшуюся шерсть светлыми потеками сочной мякоти. Рилла трясла плешивой остроконечной головой в такт толчкам и, блаженно урча, облизывала липкие лапы, громыхая обрывками цепей. Воздух над риллой гудел от множества шершней и методично обстреливал ее крутые плечи стремительными полосатыми пульками.

— Какого лешего они там путаются! — сквозь зубы выругался Норман, глядя, как Дильс и Свегг подбираются к оковам риллы, походя уворачиваясь от острых бычьих рогов.

— Не вздумайте составить им компанию, — сказал падре, заметив, что быки не просто кружат по арене, но постепенно смыкают вокруг риллы грозное колючее кольцо. Но в тот миг, когда они согласно опустили головы и со всех сторон ринулись на мохнатого двуногого гиганта, воины с силой дернули за обе ножные цепи, и рилла распласталась на песке. В воздухе раздался страшный треск рогов, и над центром арены взметнулся густой клубящийся смерч мелкого песка.

— Вот дьяволы! — восхищенно присвистнул Норман. — Простите, святой отец!..

— Прощаю, сын мой, — облегченно вздохнул падре, когда головы и плечи воинов поднялись над оседающей пылью, — потому как дьяволы и есть!

Трибуны пришли в совершеннейшее неистовство. Нищие, калеки, разубранные шлюхи и их разжиревшие покровители, жилистые каменотесы и истощенные развратники, безликие неприметные осведомители и покрытые шрамами ветераны — вся эта пестрая толпа повскакивала на скамьи, приветствуя героев хриплым разноголосым воем и дробным клекотом трещоток. Шечтли так осатанело лупили костяными колотушками по своим барабанам, что порой их тугие животы не выдерживали, и тогда над трибунами раздавались оглушительные хлопки лопающейся кожи. Казалось, что весь воздух над ареной обратился в сплошной золотой дождь, щедро обливающий волосы и плечи обоих воинов.

Стражники, уже наложившие смертоносные стрелы на тетивы своих луков, также поддались общему веселью и, вместо того чтобы расстреливать риллу, покатывались со смеху, указывая пальцами на свалку посреди арены. Даже судейские скамьи взрывались хохотом, когда в палевых клубах пыли мелькали могучие лапы риллы, хрустели рога и порой запрокидывалась в небо вспененная бычья морда.

— И ты все еще мнишь себя повелителем этой толпы? — Смуглый черноглазый бродяга опять обернулся к Верховному и бесцеремонно положил ему на колено сухую длиннопалую ладонь.

— Вот их кумиры! — продолжал он, указывая на Дильса и Свегга, обходивших арену под восторженные вопли трибун. — А ты говоришь: права, Закон! Вот их закон!

Чужак презрительно вскинул подбородок и резко выбросил перед собой твердый жилистый кулак.

— Они ликуют оттого, что человек вновь оказался сильнее дикого зверя! — сухо возразил Катун-Ду, как бы невзначай роняя на руку незнакомца шишковатый набалдашник тяжелого жезла.

— Толпа — вот самый страшный, дикий и неукротимый зверь!

Бродяга плюнул на ушибленное место и пальцами втер в кожу пенистые капли слюны.

— Может быть, ты и прав, — рассеянно согласился Катун-Ду, — но что мне в твоей правоте!..

Пыль вокруг риллы постепенно оседала, тонким белесым слоем покрывая разбросанные по песку бычьи туши. Некоторые из них еще слабо перебирали в воздухе плоскими раздвоенными копытами, но постепенно и эти последние движения замерли, и над трибунами вновь воцарился ровный монотонный гул. Кто-то уже вскинул над головой бурдюк, заливая пенистой винной струей пожар в пересохшей от воплей глотке, кто-то жевал, кто-то под шумок обирал ближнего, запустив извилистые пальцы в подвешенный к его поясу денежный мешочек. Монет на арену уже никто не бросал, потому что Дильс и Свегг не обращали на них ни малейшего внимания. Это было отчасти понятно: кроме них и риллы на арене уже никого не оставалось, и оба воина не видели смысла в том, чтобы устраивать состязание по сбору монет между собой. К тому же ремесленники уже освобождали от меховых чехлов каменные кольца, укрепленные на двух каменных столбах, торчащих друг против друга точно посередине арены.

Рилла успокоилась и, сидя на песке, безразлично наблюдала, как ремесленники набрасывают кожаные петли на бычьи бабки и оттаскивают туши. При этом они умудрялись попутно взбивать босыми ступнями мелкий песок и, выпростав из него золотую монетку, ловко подхватывать ее цепкими пальцами, подбрасывать в воздух и ловить на лету широко открытым ртом. Ремесленники словно забыли о близости страшного зверя, всецело увлеченные не столько своей главной работой, сколько попутным сбором золотых монет, и потому когда рилла внезапно взревела от укуса шершня и, взмахнув обрывком цепи, снесла полчерепа прокопченному кузнецу, остальные не сразу поняли, что произошло. Но когда второй шершень с налета вонзил острое изогнутое брюшко в нависшую бровь зверя, заставив его привстать на задние лапы и вновь издать страшный утробный рев, ремесленники побросали ремни и бросились к узловатым, свисающим со стен веревкам.

С этого момента весь ход Игр стал как будто возвращаться в привычную колею; лучники, стоящие по углам арены, согласными движениями выдернули из колчанов легкие тростниковые стрелы, наложили их на тетивы и, нацелив на риллу длинные наконечники, глубокие бороздки которых были густо смазаны ядом, замерли в ожидании повелительного жеста Катун-Ду. Тот уже совсем было собрался вскинуть над плечом раскрытую ладонь, но незнакомец неожиданно остановил его.

— Не спеши, повелитель! — сказал он, подняв сморщенные треугольные веки и посмотрев на Катун-Ду долгим завораживающим взглядом. — Я говорил тебе о том, что весь этот сброд признает над собой только силу, — настал миг, когда я могу доказать это!

— Доказать?!. — Верховный весь затрепетал от такой наглости. — Что ж, иди на арену, а весь этот, как ты говоришь, сброд с удовольствием посмотрит, как эта разъяренная зверюга в мгновение ока разорвет тебя надвое!.. Прошу!

При этих словах Катун-Ду даже привстал и сделал перед бродягой широкий пригласительный жест. Но тот лишь холодно и презрительно усмехнулся в ответ и, вместо того чтобы направиться к проходу между скамьями, слегка постучал пальцами по выпуклому желтому куполу человеческого черепа. Мощный черный торс мгновенно навис над креслом, вслед за этим над плечом Катун-Ду плавно поднялась босая нога, и великан-раб стал спускаться к арене, перешагивая через головы оцепеневших зрителей.

— Дзомби! — воскликнул падре, крепко стиснув запястье Нормана. — Я видел такого в одном из горных монастырей, но не думал, что оживление может поддерживаться так долго…

— Есть многое на свете…

— Оставьте этот тон, командор! — перебил падре. — Надо срочно что-то придумать, иначе нам всем скоро будет не до шуток!..

— Согласен, святой отец, — нахмурился Норман, глядя, как его бывший слуга легко переметнулся через барьер и спрыгнул на песок в десяти шагах от грозно сопящей риллы. И тут случилось нечто совсем неожиданное: громадная зверюга, перед которой даже великан негр выглядел худеньким долговязым подростком, вдруг присела и попятилась, закрывая лапами широкую плоскую морду. Ее грозный густой рык вмиг сменился тихим жалобным поскуливанием, но этот переход отнюдь не рассмешил падкую на хохот публику. Все вдруг ощутили, как от арены исходят невидимые токи, проникающие даже сквозь защищенную доспехами и татуировками кожу, и обдают мышцы и внутренности леденящей, перехватывающей дух волной. У Катун-Ду вдруг возникло такое чувство, что его мозг словно сдавливают и мнут чьи-то жесткие властные ладони; он потер пальцами виски и незаметно для бродяги послал знак самому сообразительному из лучников. Над онемевшими трибунами взвизгнула тетива, и густо смазанная ядом стрела, протрепетав опереньем, вонзилась в глубокую горловую ямку между ключицами черного гиганта и вышла между его широкими лопатками.

Это был прекрасный выстрел, но раб даже не покачнулся. Он лишь вывернул руку, дотянулся до наконечника и, легко продернув стрелу сквозь собственное тело, небрежно отбросил ее в сторону. Ропот ужаса пробежал по замершим скамьям. Рилла уже не пятилась; она сидела на песке, припав к вздувшейся от жары бычьей туше и слабо перебирала передними лапами, словно надеясь каким-то чудом отвести от себя подступающий кошмар. И только Дильс и Свегг стояли под каменными кольцами друг против друга, перебрасываясь настороженными понимающими взглядами.

— Теперь убедился? — через плечо бросил чужак, не отводя глаз от черного курчавого затылка своего чудовищного раба.

— Чего ты хочешь? — спросил Катун-Ду, мягкими движениями ввинчивая в виски подушечки пальцев.

— Чтобы все оставалось так, как есть… Ты — на своем месте, я — на своем.

— А жрецы?.. Народ?.. Осведомители доносят…

— Не обращай внимания, — усмехнулся бродяга, — это все пена. Призраки. Миражи.

— Тебе легко говорить, — вздохнул Катун-Ду, — на твоих плечах не лежит тяжкий груз…

— Но мы ведь, кажется, договорились? — Бродяга собрал голую кожу в складки и вновь распустил ее по шишковатому лбу.

— А почему ты не стремишься занять мое место?

— Потому что оно занято, — ответил бродяга, звякнув кольцами в мочках ушей, — или ты уже не считаешь себя достойным?

— Я?!. — Катун-Ду вскинул голову, тряхнув перьями на шлеме. — Да кто ты такой, чтобы задавать мне подобные вопросы?

— Ты сердишься? Мне уйти? — пошевелился бродяга.

— Сиди! — коротко приказал Катун-Ду. — И если ты действительно хочешь, чтобы все оставалось так, как есть, прикажи своему рабу покинуть арену! Слышишь, народ ропщет?.. Они пришли смотреть игру в мяч!

— А что прикажешь делать с этой зверюгой?

Бродяга кивнул на риллу, которая неуклюже пятилась к темной каменной нише в углу арены. Черный гигант медленно наступал на нее, выставив перед собой чуть согнутые в локтях руки со скрюченными пальцами.

— Неужели тебе мало того, что ты с ней уже сделал? — спросил Катун-Ду.

— Мне? — Чужак повернулся к Верховному и посмотрел ему в лицо долгим пронизывающим взглядом. — Мне достаточно, но ты же сам говоришь: народ!.. жрецы!.. Им — довольно?..

— Им вполне достаточно того, что они видели!

Катун-Ду отнял пальцы от висков и выставил перед собой раскрытую ладонь, подавая знак лучникам. Те закрыли глаза и, до отказа оттянув тетивы, вслепую выпустили отравленные стрелы в замершие переполненные трибуны. Но оттуда, куда они падали, не раздавалось даже вскриков: пораженные ядом умирали быстро, едва успев прошептать немеющими губами статью Закона, которая именовалась «рукой Судьбы» и гласила, что наложенная стрела непременно должна быть выпущена на волю всемогущего Провидения.

Тем временем черный раб, повинуясь воле своего хозяина, почти загнал жалобно поскуливающую риллу в каменную нишу под угловой трибуной. Но в тот миг, когда она уже готовилась переступить низкий порожек, в недрах Горы раздался короткий резкий удар и над кратером поднялось палевое облако дыма, пронизанное алыми огненными блестками. Зрители заволновались, повскакивали с мест и стали громко кричать, указывая пальцами на оседающее облако. Огнедышащая Гора вздрогнула вновь, извергнув плотный смерч пепла и камней, издалека представлявшихся роем мелких песчинок. Камни, высоко взлетая и подскакивая, сыпались вниз по склону, гоня перед собой невидимую волну дробного беспорядочного грохота и пропадая в извилистых трещинах, беспорядочно бороздивших поверхность Горы.

Катун-Ду оглянулся на Слушателя Горы, неподвижно стоявшего за спинкой трона. Желтый, иссохший от подземного жара жрец по привычке прикладывал к огромным ушам сморщенные раковины ладоней и с тревогой смотрел на струящийся из трещин дым. Бродяга тоже забеспокоился и даже привстал со своего кресла, выронив из рук человеческий череп. Черный раб вздрогнул, обмяк, и в этот миг Дильс прыгнул, крутанулся в воздухе и со всего маха ударил пяткой по его курчавому затылку. Еще в полете он услышал, как взревела сбросившая оцепенение рилла, и, упав на песок, едва успел отскочить в сторону от разъяренного зверя. Трибуны вновь пришли в совершеннейшее неистовство; те, кто был одет побогаче и почище, спешно сворачивали свои циновки и старались пробиться к проходам, ступая по ногам орущей городской голытьбы и отчаянно размахивая перед собой шишковатыми деревянными дубинками, отобранными у вышедших из повиновения слуг и телохранителей. Впрочем, в этой суматохе удары редко достигали цели; большинство зрителей было настолько увлечено зрелищем взбешенной риллы, что совершенно не обращало внимания не только на деревянные дубинки, но даже и на камни, порой достигавшие трибун и падавшие в самую гущу толпы. Зверь достиг своего внезапно обессилевшего мучителя и, навалившись на него всей массой, как будто силился раздавить каменную грудь черного гиганта и вмять его останки в пропитанный кровью песок. Дильс и Свегг не вмешивались в эту возню, а только поглядывали в белое от полуденного зноя небо и уворачивались от падающих камней.

Катун-Ду видел все это словно сквозь лиловую дымку, внезапно павшую на его воспаленные от бессонницы глаза. Бродяга, выронив череп, соскользнул со своего кресла и теперь ползал среди бешено топающих ног в поисках орудия своего утраченного могущества. Лучники, не дожидаясь условного знака, уже повыдергивали из колчанов новые стрелы и наспех вмазывали яд в бороздки на наконечниках. Камнепад прекратился так же внезапно, как и начался, но, глянув в небо, Катун-Ду успел заметить высоко над трибунами большой плоский диск, похожий на серебряное облако. Диск висел всего одно мгновение, а затем резко взлетел и растворился в солнечном столбе, не отбросив ни малейшей тени, что дало Верховному повод поместить это явление в разряд полуденных миражей. Тем временем лучники уже наложили на тетивы отравленные стрелы и, нацелив наконечники на хрипящую риллу, замерли в ожидании повелительного знака. Катун-Ду уже готов был дать им этот знак, но в этот миг бродяга отыскал между скамьями свой череп и, бросившись в кресло, стал неистово сжимать мертвую кость побелевшими от напряжения пальцами.

— Мяч! Мяч! — вопили трибуны. — Прочь эту падаль!.. Прочь!..

Кто-то из лучников не выдержал этих воплей и по самое оперение всадил стрелу в бугор мышц над загривком риллы. Зверь вздрогнул и стал заваливаться набок, освобождая тело черного раба и слабо перебирая в воздухе всеми четырьмя лапами. Одновременно откуда-то появился и повис над ареной голубоватый дымчатый шар размером с детскую головку. Вздыбленная шерсть риллы вспыхнула, огонь перекинулся на песок, облепивший раздавленное черное тело, встал столбом и тут же рассеялся, оставив на месте схватки горсточку светлого чешуйчатого пепла. Шар исчез, и судьи, подождав, пока шум на трибунах немного спадет, дали знак к началу игры в мяч.

Бэрг отступил на полшага и чуть отвел правое плечо, принимая летящий мяч. Панцирь прогнулся от удара и спружинил, откинув набитую песком голову на подставленный локоть Люса. Пушкарь плавно перебросил ее Свеггу, и тот точным ударом стопы послал снаряд в просвет каменного кольца.

Трибуны одобрительно зашумели, и даже судьи, бесстрастно отмечавшие ход Игры на мягких глиняных табличках, восторженно подняли руки с зажатыми в пальцах стилусами. Бородатые пришельцы играли действительно красиво: они словно парили над каменной, очищенной от песка и крови площадкой, точно перебрасывая друг другу принятый от противника мяч и сильными ударами посылая его в кольцо. Такая игра гораздо сильнее возбуждала и захватывала зрителей, нежели то кровавое побоище, которое устроили между собой шечтли и накау, разорвавшие одиннадцать мячей и сломавшие одно из каменных колец. Впрочем, мячей в запасе было достаточно; кольцо, естественно, заменили, но судьи как ни прислушивались к воплям и свисту трибун, так и не смогли согласиться между собой в определении победителя. Тогда четверо врачей спустились на площадку, привели в чувство по одному игроку от каждой команды и, уложив их на носилки, по очереди пронесли вдоль трибун под хриплые вопли зрителей.

Против пришельцев играли горожане, привыкшие к жесткому боевому стилю и не сразу сообразившие, что их нарочито неточные удары почему-то не причиняют бородачам ни малейшего вреда.

«Каменные они, что ли?» — подумал Катун-Ду, увидев, как мяч ударился о плечо Нормана и с треском лопнул, запорошив песком глаза огненно-рыжего пришельца. Игра на миг остановилась, Янгор ногой отшвырнул к стене ошметки кожи, а игроки обеих команд сгрудились в центре площадки, не сводя глаз с нового мяча в руках главного судьи. И лишь Норман все еще стоял в стороне от играющих, протирая глаза смоченными слюной пальцами.

Мяч вновь взлетел над площадкой, вызвав волнение на трибунах. Катун-Ду видел, как сидящие в первых рядах осведомители как бы невзначай, похлопывая в ладоши, подбрасывают под ноги пришельцам колкие шипы лукку, видел, как лучники ловкими движениями выдергивают из колчанов стрелы и смазывают ядом зазубренные наконечники.

— Нет-нет! — растерянно бормотал он. — Отставить!.. Прекратить немедленно!.. Кто приказал?!.

— Но ты же сам хотел, чтобы все оставалось так, как есть! — зло прошипел плешивый бродяга, повернув к нему темное крючконосое лицо.

— Нельзя, Верховный, Гора гневается! — услышал Катун-Ду громкий возглас Слушателя Горы за своей спиной.

Он быстро обернулся. Слушатель Горы возвышался над каменной спинкой трона и что-то быстро и жарко бормотал, выкатив воспаленные глаза и выбросив руку в сторону изрубленного трещинами склона. Гора слегка вздрагивала, и в какой-то миг Катун-Ду даже ощутил, что ее толчки передаются трону. Трещины курились бледными молочными змейками, ползущими к зубчатому краю кратера и оплетающими плоскую вершину Горы пышным облачным венцом. Ничего необычного или опасного в этой картине Катун-Ду не увидел.

— Ты сошел с ума! — крикнул он в самое ухо глуховатого Слушателя.

— Надо уходить!.. Останови Игры, Верховный!.. — хрипел Слушатель, до боли стискивая плечо Катун-Ду.

Верховный молча отбросил его руку и опять повернулся к площадке. Дильс, прыгая на одной ноге, выдергивал из босой подошвы глубоко впившийся шип лукку. Мяч от ноги жилистого пастуха перелетел кольцо и ударил воина в висок, прикрытый кожаным обручем с трехпалыми отпечатками вороньих лап. Дильс упал на руки лицом вниз, едва успев локтем отбить мяч Янгору.

— Дети мои!.. Дети мои!.. — шептал падре, держа в ладонях вздрагивающую руку Тинги.

Норман все еще протирал глаза, поплевывая на кончики пальцев и выворачивая покрасневшие веки.

Дым над вершиной Горы расползался по всему небу, затягивая слоистой пеленой перевалившее зенит солнце. Над кратером взбухало и опадало кровавое зарево, похожее на живое сердце, вырванное из груди жертвы и брошенное к стопам Иц-Дзамна. Внезапно в недрах Горы раздался грохот, по трещинам на склоне пробежали огненные змейки, и над облачной шапкой взметнулся серебристый пепельный столб.

Камень, упавший с неба, убил лучника, и сорвавшаяся с тетивы стрела, прошив ладонь и глаз Нормана, на треть ушла в его рыжеволосую голову. Командор страшным усилием выдернул стрелу из глазницы и пошел через площадку, вытянув руки и глядя перед собой оставшимся глазом. Кровь стекала по его бородатой щеке на белую блузу, и намокший шелк складками облипал поддетый под нее панцирь. Игроки отбивали удары, перебрасывая мяч через голову командора, но, когда кожаная голова оказалась по ту сторону разделительной линии, рослый горбоносый ветеран принял ее на грудь и, откинув на ногу, страшным ударом послал мяч в грудь раненого. Норман вскрикнул, отступил на полшага и, выдернув из-под блузы кинжал, метнул его в своего обидчика. Клинок по рукоятку вошел в ямку под татуированной скулой ветерана, и тот рухнул, заливая площадку хлынувшей изо рта кровью. Главный судья неистово заколотил в подвешенный на цепи золотой диск, но эти жалкие звуки мгновенно потонули в страшном грохоте пробудившейся Горы. Раскаленный камнепад ливнем обрушился на замершие в предсмертном ужасе трибуны, проламывая черепа, спины и в клочья разрывая растрепанные зонты в руках неподвижно застывших телохранителей. Падре видел, как лопнул панцирь на плече Нормана, обнажив мускулистую лопатку, и как сквозь кожу командора проступил маленький темный крестик.

— Сын мой!.. Это мой сын!.. — крикнул он, вскакивая с места и оборачиваясь к трибунам.

Но никто уже не слушал его. Уцелевшие после камнепада зрители беспорядочно лезли вверх по скамьям, телам и циновкам, устремляясь к двум воротам в сплошной наклонной стене, прикрывавшей трибуны от палящего солнца. Но в тот миг, когда вскинутые на руки толпы привратники уже готовы были расстаться со своими ключами, бревенчатые створки ворот затрещали, срываясь с кованых петель, и опрокинулись, выдавленные жаркими языками раскаленной лавы. Потоки хлынули поверх взлохмаченных голов, захлестывая кипящей грязью орущие распяленные глотки, достигли барьера и стали быстро заливать беспорядочно мечущихся по площадке игроков. Падре прикрыл полой сутаны устремленные вниз глаза Тинги и в последний раз взглянул на солнце, затянутое рваной кровавой дымкой. Лава быстро заполнила площадку и теперь поднималась по скамьям, окружая мутными лопающимися пузырями бедра и грудь Катун-Ду, неподвижно сидящего на своем каменном троне.

Падре почувствовал, как лава обжигает его ступни, колени, и увидел, как вспыхнули полы его выцветшей лиловой сутаны. Кровавый пузырь всплыл со дна черепа, лопнул, орошая липкой влагой иссушенный мозг, и навеки задернул глаза священника жаркими угольными шторками.

ЭПИЛОГ

— Как вам понравилось нынешнее воплощение? — Продолговатое туманное облачко парило в прозрачной тьме, издавая легкое колкое потрескивание.

— Мне кажется, мы выбрали не самое удачное время и место. — Бледный призрак сбросил на спину остроконечный капюшон и провел прозрачной ладонью по гладкому серебристому лбу.

— Как раз напротив! — с жаром возразило облачко. — Мне были чрезвычайно любопытны все эти переходы, странствия, схватки, идолы!.. Нет-нет, это было просто потрясающе!..

— Нет-нет, это было мучительно! — воскликнул призрак. — И самое ужасное то, что нам так и не удалось ничего добиться!.. Они остались такими же твердолобыми, жестокосердными, верящими только в силу, от кого бы эта сила ни исходила. Ужас!.. кошмар!..

— Оставьте, Эл, это все — эмоции! И к тому же не все остались такими уж жестокосердными, так что будьте объективны!..

— Что вы имеете в виду?

— Вон те серебристые хлопья, парящие в голубом тумане, окружающем эту беспокойную планету, — приблизимся к ним!..

Призраки преодолели ном, отделяющий их от плотной стайки прозрачных пепельных чешуек, при приближении распавшейся на отдельные расплывчатые силуэты. Зависнув над ними, они довольно явственно различили, как сквозь сплошной и ровный гул потоков пробиваются легкие посторонние шумы.

— А мы решили, что ты совсем умер… — протрепетало в пространстве.

— Нет-нет, это было невозможно — это была лишь часть пути, и я должен был пройти ее… Смерти нет, есть лишь глупые выдумки тех, кто никогда не осмеливался поднять глаза и увидеть… И потому надо вечно возвращаться…

Серебристый силуэт уплотнился до непроницаемости, легко взмахнул полами мантии и, описав широкий круг, стал плавно опускаться в зеленоватую толщу пространства.

— Постой, куда ты! — заволновались оставшиеся, беспорядочно устремляясь за своим спутником. — Мы с тобой!..

Зеленые волны под ними разошлись, открыв выпуклую гладь планеты, поблескивающей в белом свете лучистой звезды Атар.

— Вот они! — воскликнул ведущий, указывая вниз, где среди волнистых морщин трепетала темная скорлупка, косо прикрытая ослепительно белыми чешуйками.

Отсюда, со страшной высоты, было хорошо видно, как она быстро приближается к двум каменным столбам у входа в лагуну. Далее начинались леса, широким поясом окружавшие бурое выжженное нагорье, увенчанное потухшим кратером. Все пространство вокруг горы было заполнено стекловидной массой, сквозь слоистую толщу которой смутно проступали очертания улиц и храмов. Стайка хлопьев зависла над кратером, сгустилась в серебристый диск и плавно поплыла над шумящими верхушками деревьев в сторону лагуны.

Content

Александр Волков
ПРИШЕЛЕЦ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Преемник

Глава первая ПЕЩЕРА

Глава вторая ИСХОД

Глава третья ПЛЕН

Глава четвертая БУНТ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Земля Пакиах

Глава первая ПРЕДСКАЗАНИЕ

Глава вторая ЗОЛОТОЙ ЯГУАР

Глава третья ПОСОЛЬСТВО

Глава четвертая СВИДЕТЕЛЬ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Огненная гора

Глава первая ФОРТ

Глава вторая ИСПОВЕДЬ

Глава третья ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕРТВА

Глава четвертая БОЛЬШИЕ ИГРЫ

ЭПИЛОГ