Игорь Матвеев

Помоги мне…

Посвящается А.Б., без которой этот роман никогда не получился бы!

1

Тошнота снова подступила к горлу. Николай повернулся на спину, выпрямил ноги, но легче не стало. Сейчас начнется опять. Господи, чем же его рвет, если он не ел уже два дня?.. Собственными внутренностями, что ли?! Спазм сжал горло, но он сумел сдержать себя. Не здесь: и так кислый запах его рвоты, казалось, насквозь пропитал стены погреба.

— Женя… позови…

Евгений, сидящий у противоположной стены, с тревогой взглянул на товарища. В свете тусклой лампочки желтое лицо Николая с провалившимися щеками, черными впадинами запавших глаз напоминало череп.

Волоха и Саймон даже не пошевелились. Евгений поднялся, подошел к лестнице и, встав на вторую ступеньку, ударил ладонью о почерневшую скользкую древесину квадратного люка.

— Эй! Кто-нибудь! Мусса!

Их похитители дежурили по двое: вчера — Али с мальчишкой. От этих вообще было мало пользы: удалившись в другую комнату, они с утра до вечера резались в нарды. Будешь сдыхать — не подойдут.

Значит, сегодня в доме Мусса и Закир.

— Мусса!

Сверху не раздалось ни звука.

— Мусса!

Над головой Зимина послышались шаги.

Загремел запор, массивный люк откинулся вбок. В отверстии показалась голова Муссы. Он настороженно взглянул на Зимина, держа наизготовку «Калашников», как будто они, ослабшие и истощенные до крайней степени, могли что-нибудь сделать!

— Ну што апят?

Евгений кивком головы указал на лежащего.

— Его сейчас тошнить будет. Выведи, а!

— Апят этот? Ну, бля!

Охранник просунулся чуть дальше и заорал:

— Эй ты! Вставай, черт тебя побери! В яма блевать будэш! Твою мать, грязный русский сволочь!

Пак — так они называли между собой пакистанцев — говорил с сильным акцентом, и только ругательства выходили у него очень чисто. Он как-то сказал им, что русскому языку обучился у пленных советских солдат еще во время афганской войны.

— Коля, давай поднимайся, — мягко проговорил Евгений, подхватывая под мышки лежащего и помогая ему встать на ноги.

Николай Зданович оперся на руку товарища, выпрямился и, шатаясь, сделал неуверенный шаг к лестнице. Вяло перебирая руками и ногами, он с трудом выбрался наружу.

Мусса ткнул стволом автомата в спину пленника. Зданович шагнул к открытой двери. Задержался на пороге, щуря воспаленные глаза.

Какое яркое солнце! Как давно они не видели солнца! И это в стране, на большей части которой царит тропический климат!

Николай судорожно глотнул воздух — чистый, свежий, восхитительный! Или ему это кажется — после погреба, провонявшего запахом мочи, рвоты и четырех давно не мытых тел!

— Ну, пошел!

Ствол «Калашникова» больно ткнулся ему в плечо.

Зданович моргнул несколько раз, стараясь прогнать из глаз наплывающую черноту, и медленно, осторожно, чтобы не упасть от головокружения и слабости, двинулся в дальний угол окруженного двухметровым забором двора, где, скрытая разлапистыми пальмами, была вырыта большая яма, в которую и справляли нужду по очереди все четверо пленников. Обычно из предосторожности их выводили только поздним вечером, когда было уже совсем темно, и очень часто они вынуждены были оправляться прямо в дальнем углу погреба. Правда, Мусса относился к ним немного лучше остальных, и иногда его можно было уговорить отступить от этого садистского «графика».

Их привезли сюда в наглухо закрытом фургоне, и лишь по тому, что машину часто бросало на ухабах из стороны в сторону, можно было заключить, что они выехали из Лахора и двигались по бездорожью или по очень плохим дорогам, удаляясь от городов и больших населенных пунктов.

В погреб, где их держали вот уже три недели, не проникало ни одного звука — ни гудков машин, ни скрипа повозок, ни голосов людей. Как будто их вывезли на необитаемый остров. Или в пустыню. Но этого не могло быть: стоящая отдельно лачуга, наоборот, скорее бы привлекла внимание. Каждый раз после похищения иностранцев пакистанские армейские подразделения и полиция начинали интенсивные поиски, которые, впрочем, мало когда приводили к освобождению заложников. Чаще всего удавалось найти лишь трупы, бывало, что и обезглавленные.

По-видимому, их держат в какой-то Аллахом забытой деревушке, может быть, где-то в горной местности, возможно, в Вазиристане, на границе с Афганистаном: правительственные войска без крайней нужды туда старались не соваться. Ведь недаром же ходили слухи, что здесь скрывается сам Усама бен Ладен.

Временами до пленников доносился сверху женский голос. Вероятно, это была женщина, готовившая им пищу — если, конечно, считать пищей жидкую картофельную или рисовую похлебку, в которой лишь изредка обнаруживался маленький кусочек мяса. Иногда им давали полугнилые фрукты: яблоки, бананы, мелкий кислый виноград или склеившиеся в ком финики с прилипшим мусором. Для Муссы, Али и того мальчишки женщина готовила куда лучше: об этом свидетельствовал запах жареной баранины, проникавший в погреб и вызывавший голодные спазмы в пустых желудках пленников. Мусса, пребывая в хорошем настроении, время от времени бросал им кости с остатками мяса.

— Жри, русский сабака! — смеялся он, заглядывая через люк и громко рыгая при этом.

Иногда вниз летели окурки и коробок с несколькими спичками. Зимин, сходивший с ума без курева, хватал «бычки» и тут же выкуривал их.

— Ты бы хоть фильтр отрывал, — брезгливо говорил Волоха, но Евгений лишь бросал в ответ злой взгляд, продолжая жадно затягиваться.

Николай склонился над ямой, через которую были переброшены две доски. Сейчас, сейчас его желудок выбросит скопившийся в нем яд. Где-то он читал, что с помощью рвоты организм избавляется от токсичных веществ. Но почему тогда после этого ему не становилось легче?

Только бы не закружилась голова, только бы не свалиться в эту зловонную, наполовину наполненную нечистотами яму. Сейчас…

— Ну? — нетерпеливо бросил за его спиной пак.

В следующий миг послышался негромкий звук, потом еще — словно несколько кокосов один за другим упало на землю по эту сторону забора. Только эти «кокосы» почему-то шипели, изрыгая клубы густого белого дыма, быстро заволакивавшего двор.

Раздался треск пулеметной очереди. Мусса инстинктивно присел, развернулся, рванул затвор автомата. Но стрелять не стал.

Через стену карабкались вооруженные люди в пятнистом камуфляже пакистанского спецназа.

2

Весь ее уютный и привычно спокойный мир разрушился в одну секунду.

В ту самую, когда она увидела своего мужа входящим в гостиницу «Турист» с высокой стройной блондинкой.

Сначала она увидела его со спины и подумала: «Вон у того мужчины с фигуристой спутницей замшевая куртка точь-в-точь, как у ее Николая. — Потом по инерции продолжила мысль: — И брюки тоже». Правой рукой он обнимал блондинку, в левой держал изящный кожаный «дипломат». Точно такой Алла подарила мужу в прошлом году на день рождения. «Надо же!»

Тут пара повернула к гостинице, и, увидев мужчину в профиль, Алла поняла, что это и есть он, Николай.

Было десять часов утра, и ее любимый супруг должен был сидеть в офисе своей фирмы за компьютером, отбивая очередное письмо потенциальным покупателям или скачивая из Интернета прайс-листы интересующих его компаний.

Но он не сидел. Он шел, обняв блондинку, и перед тем, как они скрылись в фойе гостиницы, до Аллы донесся ее мелодичный смех. Им было весело.

Алла замедлила шаги, потом остановилась.

Почему-то подумала о его брюках: вчера вечером она тщательно отгладила их для того, чтобы Николай, как всегда, безукоризненно выглядел перед боссом, сослуживцами. Выходит, она старалась не для сослуживцев, а для — любовницы?

Как-то сразу, в один миг, ей расхотелось… все.

Идти в издательство. Встречаться с коллегами. Садиться за вычитку текстов. Делать перерыв на десятиминутную прогулку с Валентиной в небольшом, уютно-зеленом сквере. Пить кофе. Радоваться тому, что сегодня пятница и завтра можно будет подольше поваляться в постели, а потом не торопясь заняться накопившимися домашними делами…

Она вытащила из сумки мобильник и, поколебавшись самую малость, позвонила на работу.

— Доброе утро, Валя, — она помедлила, не зная, что сказать и как сказать. Ничего путного в голову не пришло, и Алла просто сообщила: — Я сегодня… не приду.

— Что-нибудь случилось, Аллочка? — послышался в трубке заботливый голос Валентины.

— Нет, ничего. Ты там подменишь меня, если что?

— Конечно. А что такое? Голос у тебя какой-то… странный.

— Нормальный голос, — заверила Алла. — Просто нехорошо себя чувствую.

Это было чистой правдой.

— Простудилась, что ли? Мне показалось, ты вчера кашляла…

— Простудилась.

— Отлежись, отлежись, сейчас грипп «ходит». Не дай Бог, осложнение даст. Я сама скажу шефу, когда он появится.

— Спасибо, Валя.

Алла положила телефон в сумку и пошла домой.

«Лучше бы грипп, — подумала она. — Грипп лечится. А вот лечится ли супружеская измена? Неизвестно: она с этим пока еще не сталкивалась».

Дома она легла на диван, укутала ноги пледом и уставилась в какую-то точку на потолке.

Почему она захотела сегодня сойти на две остановки раньше и немного пройтись до работы пешком? Почему она решила, пользуясь отсутствием шефа, чуть-чуть посачковать и появиться в издательстве на час позже? Почему ей надо было повернуть голову в сторону этой проклятой гостиницы в тот самый момент, когда там появился ее муж с этой девицей?

Пусть бы все оставалось, как было. Пусть бы она не знала.

А теперь…

Как вести себя, когда Николай вернется? Закатить истерику? Начать бить посуду? Дать ему пощечину? Решительно никакого опыта брошенной жены у Аллы не было. Или пока не брошенной — только обманутой?

Еще теплилась какая-то надежда, что когда он вернется домой, то объяснит все сам: мол, их с сотрудницей послали забрать прибывших на переговоры партнеров, остановившихся в «Туристе». Они их забрали и через десять минут пустились в обратный путь. Правда, это не объясняло, зачем понадобилось обнимать эту самую сотрудницу, но все-таки…

Николай ни словом не обмолвился о партнерах. И о «Туристе». И о блондинке.

Он появился, как всегда, без десяти шесть, поцеловал ее в щеку и принялся переодеваться. Она уловила запах чужих духов. Она и раньше чувствовала его, но внушала себе, что это духи его сотрудниц — не любовниц.

— Ну, как там, на работе? — ровным голосом спросила она.

— Нормально. А у тебя?

«И у меня нормально», — подумала она. На работе у меня всегда нормально. Скучно, но надежно. Попасть под сокращение ей не грозило, наоборот, штат издательства за последний год даже увеличился. Зарплата не то чтобы очень, но стабильная. «Арт-плюс» нашел свою нишу на книжном рынке и даже мог позволить себе время от времени в целях саморекламы выпускать сборники местных поэтов. Разумеется, себе в убыток: кто же сейчас читает стихи? Николай все это прекрасно знает, зачем спрашивает? Ритуал такой — как и поцелуй в щеку.

Лучше бы он спросил о жизни. Как, мол, жизнь, Аллочка, и она бы ответила: отвратительно, Коля! Хуже не бывает! С сегодняшнего утра, с десяти часов. Он бы спросил тогда: почему плохо и почему именно с десяти, и она бы…

Господи, только бы не задрожал голос, только бы не заблестели подозрительно глаза!

— Я видела тебя сегодня утром с какой-то блондинкой.

Голос не задрожал, глаза не заблестели. Молодец, Алка!

— Э… понимаешь, это…

— Я знаю, кто это.

Румянец медленно сошел с лица Николая, оставив лишь несколько розовых пятен на щеках и гладко выбритом подбородке. Алла вдруг заметила внушительные залысины своего мужа, поредевшие волосы, морщины, прорезавшие лоб, как линии нотного стана. Почему она не видела всего этого раньше?

Она села в кресло, он медленно опустился на диван, продолжая совать ногу в штанину спортивных брюк, но почему-то никак не мог попасть.

— Да не переживай ты так! — уже почти весело воскликнула она. Если бы кто знал, с каким усилием далась ей эта деланная веселость! — Дело житейское, верно? Любил, разлюбил…

Он, наконец, овладел собой. И попал ногой куда нужно. И бледность его чуть-чуть прошла. Он взглянул ей в глаза и твердо сказал:

— Да, я полюбил другую женщину. Не хотел делать тебе больно, скрывал. Но ты сама это ускорила. Прости…

— Прощаю, — спокойно сказала она. То есть внешне спокойно. — Уходи.

Все. Она перешла на другой берег. Или он. Какая разница — кто? Важно, что она на этом — он на том. Или наоборот. Важно, что теперь они на разных. И мост взорван, а переплыть невозможно. Она не умеет плавать. Да и не захочет учиться. Он на том берегу с блондинкой. Она на этом — одна. Там счастье, здесь…

«Мне ничего не надо, — сказал он. — Возьму только свою одежду да кое-что по мелочи. Да, и если позволишь, ноутбук. Мне будет нужен для работы». Ноутбук «Делл» он подарил ей два года назад, на ее тридцатидвухлетие, но пользовался им больше, чем Алла, так что получалось, что этот подарок он сделал скорее себе самому. «Забирай», — равнодушно сказала она. Все равно она лишь раскладывала на нем «косынку» — вечерами, когда оказывалось, что говорить им, в общем-то, не о чем.

Ей тоже было ничего не надо, но так уж получилось, что квартира принадлежала прежде ее родителям и была переписана на ее имя, а «девятку» ей подарил на окончание института отец, как раз вернувшийся из трехлетней командировки в Алжир.

Лишь когда за ним захлопнулась дверь и оглушительно, как выстрел, щелкнул замок, она уткнулась лицом в подушку и горько, безутешно заплакала.

3

Дымовая завеса заволокла весь двор, словно внезапно обрушившаяся снежная лавина. Из растрепанных «сугробов» дыма неясно проглядывал силуэт дома. Грохнул взрыв, послышался истошный крик: Николай вспомнил, что у одного из охранников был гранатомет.

Спецназовцы открыли бешеную пальбу, несколько пуль с глухим чмокающим звуком впились в пальму, возле которой застыл Николай. Зазвенело стекло, из темного проема одного из окон вырвалось пламя. В доме завизжала женщина, и вдруг этот визг оборвался на самой высокой, пронзительной ноте.

Мусса, похоже, оправился от неожиданности и что-то пытался напряженно сообразить.

— Туда! Быстро! — он ткнул стволом автомата в сторону двери в заборе, едва видневшейся из-за дыма. — И толка раскрой своя глотка! Пристрелу, сабака!

Зданович споткнулся, но сумел удержать равновесие и сделал шаг вперед, однако тут же получил сильный удар в спину.

— Я сказал быстро!

Николай побежал. Одним прыжком Мусса опередил его, рванул вбок тяжелый металлический засов и потянул за собой Здановича. В следующее мгновение тот оказался на деревенской улице, впервые с того момента, как их привезли сюда.

Да, это была деревня — с маленькими косыми домишками, сложенными, по-видимому, из самана[1], криворогими буйволами, пылящими вдоль заборов, с чумазыми смуглыми мальчишками, бегущими на звук выстрелов.

Мусса крепко ухватил Здановича за локоть и потащил его вперед. Отвыкший от физической нагрузки и ослабленный никудышным питанием, Николай почти сразу стал задыхаться. Минуту или две в нем еще теплилась надежда, что за его спиной раздадутся крики обнаруживших их спецназовцев, и опасался лишь того, что солдаты начнут беспорядочно стрелять им вслед. Но, похоже, их никто не заметил.

Мусса обернулся на ходу и, убедившись, что их никто не преследует, немного успокоился и перешел на быстрый шаг.

Кое-где из-за невысоких покосившихся заборов беглецов провожали взглядами деревенские жители. В их глазах, похоже, не было страха — только мрачная настороженность, как у собаки, привыкшей получать побои, но готовой при любой возможности цапнуть обидчика.

Перехватив взгляд пленника, пак сказал:

— Здэс другая власт, русский. Это не Исламабад, генерал Мушарраф[2] здэс никто.

«Похоже, это действительно Вазиристан», — подумал Николай. Здешние обитатели привыкли к постоянным военным операциям, привыкли к тому, что пакистанская армия приходит сюда, проводит очередную акцию, докладывает наверх о стольких-то уничтоженных моджахедах и террористах, просочившихся из Афганистана, — и уходит вновь. А здесь все остается по-прежнему.

Значит, ожидать, что кто-то из них сообщит властям о пленнике, которого Мусса сумел умыкнуть из-под носа спецназовцев, бесполезно.

4

Высокий и нескладный, весь какой-то неухоженный и взъерошенный, он разговаривал у выхода с Кошелевым, главным редактором издательства «Арт-плюс».

За минуту до этого она столкнулась с ним, проходя по коридору.

«Очередной поэт», — подумала Алла и поймала себя на мысли, что этот тип напоминает ей циркуль. Если бывают небритые циркули.

Сообщение в газете о том, что издательство «Арт-плюс» планирует выпустить еще один сборник местных авторов, опять вызвало шквал писем и заказных бандеролей с произведениями непризнанных гениев. Многие пытались встретиться с редактором лично, однако тот благоразумно возложил задачу приема авторов на своего зама. Но, очевидно, в этот раз Кошелеву не повезло.

— Ну, ладно, ладно, оставьте, — досадливо проговорил он, выразительно взглянув на часы, и незнакомец, неловко сунув ему папку с торчащими оттуда листами бумаги, испарился, словно его и не было.

Редактор, очевидно, собравшийся куда-то уходить, вертел папку в руках и с тоской поглядывал на дверь своего кабинета. Ясное дело, возвращаться — плохая примета. В издательстве о суеверии Петра Александровича Кошелева ходили легенды. Рассказывали, что однажды перед его машиной пробежала черная кошка, он развернулся, объехал вкруговую целый квартал и, застряв в пробке на добрый час, подъехал к издательству с противоположной стороны.

Она повернулась, чтобы идти к себе.

— Аллочка, подождите!

— Да, Петр Александрович?

— Возьмите, — он подошел и протянул ей папку. — Отдадите заму, когда он появится.

— Хорошо, Петр Александрович.

В своем кабинете она села за компьютер, открыла нужный файл и уже собралась работать, как вдруг, сама не зная почему, потянулась к папке взъерошенного гения.

Открыла ее, вытащила первый попавшийся лист с машинописным текстом.

В зоопарке живет пожилой бегемот,

Много лет, много лет

он здесь спит, ест и пьет…

«Кошмар! — подумала она. — Детский поэт, что ли?» Но другое стихотворение, тоже выбранное наугад, заставило ее закусить губу.

Одинокая ночь, одинокий рассвет,

Оборвавшийся сон, непонятный, как бред…

Череда одиноких и скучных недель,

Равнодушные лица спешащих людей…

Черт, это он о себе? Или обо мне? С той поры, как Николай ушел к стройной блондинке, все ее ночи и рассветы стали одинокими, а потом пришли эти сны. Странные и непонятные, они обрывались под утро, и в них фигурировал какой-то мужчина, вовсе не похожий на ее аккуратного и пахнущего туалетной водой Николая, — наоборот, он был с длинными неопрятными волосами, как поэт-символист начала прошлого века, и небритый, и какой-то неправильный, бесцеремонно рассматривающий ее ноги и грудь и как будто прикидывающий, как будет раздевать ее и как будет заниматься с ней любовью. Но странное дело: во сне она не злилась на него за эту грубость и неприкрытую чувственность, ей было даже приятно, что он не пудрил ей мозги фальшивыми любезностями и комплиментами, а давал ей ясно понять, что он хочет от нее, и она чувствовала себя женщиной куда больше, чем прежде. Но он — они с ним — так и не доходил до этого, потому что сон всегда обрывался.

А потом повторялся опять.

Теперь же ей показалось, что оставивший папку графоман очень напоминает того типа из ее снов. Получалось прямо как в «Кошмаре на улице Вязов»[3], только Фредди Крюгер, проникая в сновидения, хотел убить, а этот — любить.

Она стала читать дальше, и чем больше читала, тем больше ей начинало казаться, что эта папка попала к ней не случайно…

5

Солдаты вытаскивали из погреба обгоревшие останки людей и складывали их во дворе. В жарком безветренном воздухе стоял удушливый запах горелого мяса.

Начальник подразделения пакистанского спецназа полковник Насир Хан поймал себя на мысли, что так и не смог привыкнуть к этому жуткому зрелищу — несмотря на полтора десятка лет, отданных им военной службе. Ну как можно привыкнуть к тому, что от человека, живого и здорового еще час назад, осталось лишь растерзанное и залитое кровью туловище, часть оторванной взрывом гранаты ноги с торчащей из мяса сломанной костью и расколотый пополам череп?

Полковник освободился от тяжелого пуленепробиваемого жилета и бросил его на землю. Вынул из кармана защитной куртки платок, вытер лицо. На белой ткани остались следы копоти. Стоявший рядом солдат протянул ему флягу. Насир Хан сделал несколько жадных глотков.

Похоже, идентифицировать погибших будет сложно: когда начался штурм, террористы бросили в погреб несколько гранат. В тесном пространстве сила взрывов многократно возросла, и находившихся там пленников буквально разорвало на куски.

Полковник уныло подумал, что опять предстоит неизбежное объяснение с начальством. После ноты российского МИДа, потребовавшего скорейшего освобождения своих граждан, премьер-министр Джамали взял это дело под личный контроль. Увы, такие операции почти всегда обрекали заложников на гибель. Из солдат его группы лишь двое получили ранения средней тяжести, еще один был контужен. А эти в погребе не имели ни малейшего шанса…

— Нашли что-нибудь? — спросил он лейтенанта Амира Махмуда, копавшегося с двумя солдатами на пепелище дома.

— Так точно, господин полковник, — тот подошел и протянул ему обгоревшую по углам папку.

Полковник открыл ее и достал несколько неповрежденных огнем листков бумаги. Колонки цифр, какие-то схемы, таблицы. А вот листовка. «Мы, воины Аллаха, призываем все население нашей многострадальной страны вести борьбу с неверными любыми способами до тех пор, пока…» Ну, ясно. Воззвание было подписано неким «Фронтом освобождения Пакистана». Два незаполненных бланка удостоверений этого же «фронта» с полумесяцем и звездой. Дальше шло несколько листов с четкими копиями каких-то документов. Похоже, паспортов. Да, точно, это были паспорта — причем вроде бы русские.

«Наш информатор в деревне не ошибся», — подумал Насир Хан.

Разумеется, наверх будет доложено, что на след похитителей вышли путем тщательно разработанных мероприятий, хотя на самом деле все было чистой случайностью. Абдулла, местный житель, попался на контрабанде из Афганистана партии наркотиков и, чтобы не загреметь в тюрьму на весьма длительный срок, согласился сотрудничать с властями. Долгое время толку от нового информатора было мало. В сети попадалась лишь мелкая рыбешка: в основном бедняки, такие же, как он сам, соглашавшиеся за гроши переправлять из-за границы мелкую контрабанду или людей.

Но недели две назад Абдулла обратил внимание, что одна из деревенских женщин закупает в местной лавчонке, которой пользовался и он сам, чересчур много хлеба, овощей и других продуктов. Владелец лавки, с которым Абдулла был в неплохих отношениях, как-то похвастался, что она берет у него даже подгнившие фрукты.

Информатор, почуяв что-то не то, стал аккуратно выспрашивать, для кого женщина покупает все это. Продавец сказал, что она готовит пищу для Муссы и его приятелей, которые наняли ее всего на месяц, потому что скоро уезжают на работу в Турцию. Абдулла знал Муссу: тот был нездешний, но около года назад купил на окраине деревни дом с высоким забором. Деревенские с завистью говорили, что он долго работал в Саудовской Аравии и заработал там немало денег.

Если туповатый владелец лавки не видел ничего странного в закупке такого количества продуктов, а лишь радовался своей увеличившейся прибыли, то Абдулла задумался. Понаблюдав некоторое время за домом Муссы, информатор пришел к выводу: тому есть, что скрывать, а точнее, кого скрывать. По несколько раз в день либо сам Мусса, либо кто-то из его так называемых приятелей выходил на деревенскую улицу и внимательно осматривал окрестности. Потом исчезал за дверью в высоком заборе. Абдулла поехал в Пешавар, встретился там с кем надо и изложил все очень подробно. Его попросили набросать план расположения подозрительного дома, уточнили кое-какие детали. Проведение операции было уже делом техники.

«Кажется, они действительно держали в заложниках русских», — подумал Насир Хан. Хотя… На третьей ксерокопии полковник прочитал: «Republic of Belarus». Гм… Беларус, Беларус — это где? Он задумался. Не одна ли это из республик бывшего Советского Союза? Если он не ошибался, где-то в начале девяностых после распада этой огромной коммунистической империи на карте появилось множество мелких государств из составлявших ее бывших республик — десять, не меньше. Некоторые Насир Хан знал: Украина, Эстония, Таджикистан… Относится ли к ним эта Беларус? Ладно, пусть разбирается тот, кому положено, решил он и, сложив листы обратно в папку, захлопнул ее.

Солдаты начали складывать останки погибших пленников в пластиковые мешки. Амир Махмуд стоял рядом, отдавая вполголоса какие-то распоряжения.

— Ну, сколько их?

— Заложников трое, господин полковник. Террористов тоже трое. И женщина. Видимо, готовила им всем пищу.

Три трупа лежали в стороне. Один из террористов, подросток, был никак не старше пятнадцати — шестнадцати лет. Рядом с ними было сложено их оружие: гранатомет, три автомата «Калашникова», пистолет, несколько гранат, кинжалы, связанные изолентой по два автоматные рожки. Чуть поодаль лежала женщина. Солдаты прикрыли ее лицо какой-то тряпкой.

— Вот этот, похоже, Закир аль-Сиддики, господин полковник, — лейтенант носком ботинка коснулся лежавшего с краю террориста с залитым кровью лицом. — Покончил с собой, когда солдаты ворвались в дом. Он из местных, 2001 года числился в международном розыске.

— Ну, да, — язвительно произнес полковник. — Их ищут по всему миру, а они орудуют у нас под носом!

В небе послышался нарастающий шум винтов армейского вертолета.

Операция по освобождению заложников была завершена.

6

Уже позднее, когда они познакомились, он сказал ей, что счастливых поэтов не бывает.

Обманутых жен — тоже.

Два несчастья встретились однажды в кафе «Лилия», куда в последнее время Алла стала заходить после работы. Сразу идти домой не хотелось. Потому что это был дом, где она когда-то любила своего мужа.

Она заказывала чашечку кофе с пирожным, садилась, по возможности, за самый дальний столик и пила маленькими глотками, созерцая в полумраке помещения диковинных рыбок в большом аквариуме. Она им завидовала: рыбок не трогали вопросы супружеской измены. Их самцы не ходили с красивыми блондинками по гостиницам.

В этом кафе было уютно и спокойно. И немноголюдно — с некоторых пор она стала избегать людей. Только здесь она могла сбросить с лица маску беззаботности и немного побыть той, которой стала на самом деле. Но даже здесь она никуда не могла деться от своих мыслей, всегда одних и тех же. Почему она осталась одна? Почему ее, молодую (ну, ладно, не очень молодую, но совсем еще не старую), симпатичную, умную женщину, бросил муж? Что она делала не так? Чем та была лучше ее?

Она боялась признаться себе, что причина все-таки могла быть — одна, но очень серьезная. Серьезней уже не бывает. И она, эта причина, возможно, сработала сейчас — подобно мине замедленного действия.

…Это случилось через три года после того, как отец подарил Алле «жигули» и она уже могла считать себя если и не опытным, то вполне освоившимся водителем. Был субботний день, Алла возвращалась из поездки по магазинам, и на заднем сиденье «девятки» приятно шуршали несколько пакетов с новыми нарядами: Николай получил приличную премию по итогам работы возглавляемого им отдела маркетинга своей фирмы. Алла уже предвкушала, как она продемонстрирует мужу свои обновки, пока живот еще не выдавал ее интересного положения, и как в понедельник появится на работе в том потрясающем итальянском платье…

В двух кварталах от ее дома какая-то пожилая женщина метнулась через дорогу к остановке на противоположной стороне улицы, желая успеть на подходивший автобус. Алла вывернула руль, но избежать наезда не удалось. Скрежет тормозов, удар, крик…

Женщину не спасли.

Потом был нервный срыв, суд, полностью оправдавший Аллу, выкидыш. И — приговор врачей: детей больше не будет. Николай сидел у ее постели, гладил ее костлявую руку — она потеряла двенадцать килограммов — и повторял: «Ты мне нужна любая — с детьми или без».

Постепенно ей перестали являться в ежедневных кошмарах та старушка с разбитым в кровь лицом и огромная красная клякса на лобовом стекле, Алла вышла из депрессии, вновь приступила к работе. Но с тех пор ей временами стало казаться, что в глазах ее мужа появилось какое-то новое выражение — обреченности, что ли?

В тот день произошла вторая неслучайность.

На пороге кафе вдруг возникла нескладная фигура того самого непризнанного поэта со стихами про бегемота и оборвавшиеся сны, и Алла, оторвавшись от рыбок, стала наблюдать за ним. Он подошел к стойке, заказал сок и, взяв стакан, оглядел зал.

Потом направился к ее столику.

— Я… видел вас в издательстве, — произнес он.

Оригинальное начало, что и говорить! И что? Мало ли кто видел ее в издательстве!

— Можно? — он кивком головы указал на стул.

Она пожала плечами, и он сел напротив.

Минуту он молчал, покручивая высокий стакан на гладкой поверхности, потом объявил:

— Меня зовут Николай.

Алла чуть приподняла правое плечо, что должно было, видимо, продемонстрировать ее абсолютное безразличие к данному факту, но почему-то проговорила:

— Я знаю. Я читала ваши стихи, — и вдруг ни с того ни с сего добавила: — Моего бывшего мужа тоже звали… зовут Николаем.

Впоследствии она и сама не смогла объяснить себе свое поведение в тот вечер. Зачем она это сказала? Какая ей разница, как зовут его, а ему — как зовут ее бывшего мужа? Но — что сделано, то сделано.

— Тогда извините.

— За что?

— За то, что меня зовут, как вашего бывшего мужа, — чуть насмешливо произнес он. — Вам неприятно слышать это имя.

— Неприятно, — честно призналась Алла.

— А меня когда-то звали Ником. Так что и вы можете меня так звать.

Как будто вопрос их дальнейших отношений был решен. «Нахал», — должна была подумать Алла. Но не подумала.

— Почему Ником?

— Знаете, лет двадцать назад отец моего однокурсника привез из заграничной командировки пластинку одного популярного в то время английского певца, Ника Кершо. На обложке была большая фотография этого музыканта. Ну и многие находили, что я очень на него похож. Так я стал Ником. А потом опять Николаем. С возрастом. Ник больше подходит для подростка.

— Меня зовут Алла.

— Очень приятно, — дежурным тоном произнес он. — Только я это тоже знаю.

— Откуда?!

— Спросил у ваших коллег.

Вот это да!

— И когда же?

— Когда заходил к редактору за своей папкой. Давно.

— Любопытно, чем это я вас так заинтересовала?

— У вас были печальные глаза.

Алла чуть не поперхнулась пирожным. Как это он успел разглядеть ее печальные глаза — за ту секунду, что они столкнулись в коридоре? И вообще она была уверена, что ей удалось остаться на работе той же веселой, милой и отзывчивой Аллочкой, которую все знали прежде, — недаром она по утрам репетировала дома перед зеркалом беззаботное выражение лица, гримасничая, как обезьяна! А о той блондинке она не говорила никому, даже Валентине, с которой, бывало, делилась самым-самым.

Она решила перевести разговор на другую тему. В самом деле, не обсуждать же ее печальные глаза!

— Кстати, о стихах. У вас взяли что-нибудь для сборника?

— Так… пару штук, — довольно равнодушно отозвался он. — Сборник, как выразился ваш замредактора, не резиновый. Поэтов много — бумаги мало.

— А знаете, я прочитала кое-что из вашей папки.

— Ну и?.. — поинтересовался он, немного отпив из стакана.

— «Одинокая ночь, одинокий рассвет, оборвавшийся сон…», — процитировала она.

Он долго и внимательно смотрел на нее, как будто решал, стоит ли говорить ей то, что он собирался сказать.

— Это я написал, когда понял, что у нас с женой все кончено. Она лежала рядом, в той же постели, на расстоянии вытянутой руки — но я лежал один. Ну, вы понимаете…

С чего это он решил, что она должна понимать?

Но она и правда понимала. Потому что так чувствовала себя в последние месяцы в постели с Николаем. Он старательно выполнял свои супружеские обязанности, а она все не хотела верить, что это — только обязанности. Потом она едва сдерживала вздох облегчения, как, наверное, и он. И оба засыпали. И он уже не спрашивал, хорошо ли ей было.

После кафе новый знакомый Аллы не вызвался провожать ее, а просто пошел рядом. Как будто это само собой подразумевалось. Но как, черт побери, он угадывал ее мысли?! Ведь ей самой хотелось именно этого — чтобы он шел рядом.

Они остановились у подъезда ее дома. Сейчас она попрощается с ним, войдет в квартиру, включит телевизор и будет смотреть все подряд передачи по всем каналам часов до двенадцати, пока усталость не возьмет свое. С того момента, как Николай ушел к другой, она «замужем» за телевизором.

Она вдруг совершенно неожиданно для самой себя коснулась его руки и очень тихо проговорила:

— Помоги мне…

7

Первый заместитель министра иностранных дел Российской Федерации оглядел собравшихся в зале журналистов. Потом, откашлявшись, начал говорить.

— Господа, прошу извинить нас за задержку: мы перепроверяли информацию, поступившую к нам несколько часов назад из Исламабада. К сожалению, она полностью подтвердилась. Во время операции по освобождению российских заложников в Пакистане они были убиты. Их фамилии…

Он надел очки, достал из папки лист бумаги и прочитал:

— Евгений Зимин, тысяча девятьсот сорок девятого года рождения, Александр Волошко, тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года рождения. Третьим заложником был гражданин Республики Беларусь Николай Зданович, тысяча девятьсот шестидесятого года рождения. Фамилии погибших удалось установить так быстро потому, что в доме, где содержались заложники, среди документов террористов были найдены ксерокопии паспортов похищенных ими людей. В настоящее время между министерствами иностранных дел обеих стран решается вопрос об отправке тел погибших в Россию, включая и белорусского гражданина. Разумеется, мы известим наших коллег из Беларуси о случившемся. Вопросы, господа?

— Известно ли, чем занимались в Пакистане эти трое?

— Да. Это были инженеры, оказывавшие консультационные услуги по строительству плотины «Калабах». Они работали по контракту от российской компании «Гидромонтаж». Были похищены в конце февраля этого года, о чем сообщали пресса и телевидение. С тех пор наш МИД предпринимал все усилия по их поискам и освобождению. В марте сотрудники российского посольства в Пакистане встречались по этому вопросу с премьер-министром страны.

— Выдвигались ли террористами какие-то требования?

— Да. Выкуп в миллион долларов. Так сказать, традиционная сумма. Похитители заявили, что эти деньги, если они будут выплачены, пойдут на помощь иракским повстанцам, воюющим с коалиционными силами. Но вам, конечно, известна позиция России в этих вопросах: никаких переговоров с террористами.

— Известно ли, кто взял на себя ответственность за похищение инженеров?

— Да. Это некий «Фронт освобождения Пакистана». Ранее эта организация нигде не фигурировала.

— Каким образом удалось выйти на след заложников?

— По этому вопросу мы не были проинформированы. Могу лишь сказать, что операция по освобождению проводилась в Вазиристане, приграничном с Афганистаном районе.

— Какова сумма компенсации, которую получат родные погибших? — выпалил кто-то из журналистов.

Замминистра поморщился и уже хотел сказать что-то резкое, но многолетняя дипломатическая выучка заставила его вернуть своему лицу нейтральное выражение.

— Господа, это внутреннее дело компании «Гидромонтаж». Но вы понимаете, что никакие деньги не заменят потерянных человеческих жизней. Спасибо за внимание, господа.

Он закрыл папку, повернулся и вышел из зала.

8

Атака стала для него полной неожиданностью.

На случайность это никак не походило, наоборот, действия спецназа носили все черты тщательно спланированной акции. Но откуда могла произойти утечка информации? Женщина?.. Вряд ли: ее предупредили, что если ей небезразлична судьба родителей и ее ребенка, она должна держать язык за зубами. Кто-то из своих? Тем более маловероятно: и Али, и Закир были проверенными людьми, участвовавшими с ним не в одной операции, а подросток, какой-то дальний родственник Закира, все время был у них на глазах. Да и вообще трудно предположить, что парень, потерявший в афганской войне деда и отца, может питать к русским какую-то симпатию!

Может, кто-то подглядел из-за забора, когда он, Мусса, днем выводил кого-то из пленников оправляться? Невозможно: во-первых, высота забора два метра, во-вторых, для того, чтобы поймать этот момент, надо было бы постоянно торчать где-то поблизости. Такой человек был бы непременно обнаружен, поскольку и Закир, и Мусса, и Али поочередно осматривали близлежащую территорию по несколько раз в день.

Сейчас не время выяснять, кто мог выдать их, но вывод надо сделать. Нет, он по-прежнему не сомневался, что абсолютное большинство местного населения не ладит с режимом и никогда не пойдет навстречу властям, — он слишком хорошо и давно знал этих людей, — но, не имея понятия, где скрывается предатель, следовало быть предельно осторожным. Оставлять русского в деревне надолго опасно. Убивать тоже не стоит — пока существует хоть малая вероятность того, что за него можно что-то получить. Едва опустятся сумерки, он вывезет его в более безопасное место.

Мусса не сомневался, что те трое погибли. С самого начала было решено, что если заложников попытаются освободить силой, в погреб бросят несколько гранат. Это должно было стать хорошим уроком тем, кто стремится действовать в обход переговоров. Да, погибает и много наших, но всем им уготовано место в раю, ведь они — воины Аллаха, которые сражаются с неверными. Выше этой цели не может быть ничего. Так что их смерть — лишь начало другой, вечной, жизни. А эти подохли, как собаки, из-за ослиного упрямства своего правительства.

Обессилевший русский уже хрипел.

— Мусса… не могу…

— Здохныш скора! — террорист со злостью сплюнул на пыльную землю, но остановился.

Русский покачнулся. Мусса закинул автомат за спину и поддержал пленника за ворот грязной пропотевшей рубахи. В небе послышался шум вертолета, машина на небольшой высоте летела со стороны афганской границы. Надо было срочно уходить с улицы, сверху они будут видны как на ладони.

Мусса огляделся. Заметив полуразрушенную хижину, в которой, похоже, давно уже никто не жил, он потянул пленника туда.

9

Полковник закончил печатать фразу: «В ходе проведенной операции все террористы были уничтожены» и задумался. Легкий ветерок, создаваемый большими лопастями потолочного вентилятора, чуть шевелил разложенные на столе бумаги, трогал уже начавшие седеть, но еще довольно густые волосы Насир Хана. Теперь надо было переходить к самой трудной части рапорта — о погибших заложниках. Гибель сразу троих европейцев стала самым крупным поражением антитеррористических сил в стране со времени взрыва два года назад автобуса с французскими специалистами, во время которого погибли одиннадцать человек.

Насир Хан не успел завершить предложение: «К сожалению, несмотря на предпринятые…», как в дверь его кабинета постучали.

— Войдите! — с некоторой досадой бросил он, отрываясь от компьютера.

На пороге появился лейтенант Амир Махмуд.

— Ну, что там у вас?

Амир Махмуд выложил на стол фотографии террористов, убитых во время последней операции. Полковник вопросительно посмотрел на него.

— Информатор, этот Абдулла, опознал Али Фа-рука и Закира аль-Сиддики. Имени мальчишки он не знает, хотя видел его в деревне раньше.

— Замечательно! Что же вас смущает, лейтенант?

— Он говорит, что на снимках нет Муссы Дауда.

— Какого Муссы Дауда? — раздраженно спросил полковник.

— Ну, владельца дома.

Насир Хан побарабанил пальцами по крышке стола. Ему уже звонил замминистра МВД, который недвусмысленно дал понять, что считает проведенную операцию крайне неудачной. А тут еще этот мальчишка со своими сюрпризами…

— А этот Мусса обязательно должен был там быть? Лейтенант, у нас с вами что, имелся на руках список террористов, заверенный самим бен Ладеном? — язвительно произнес Насир Хан.

Лейтенант не ответил. Но Мусса должен был быть в доме — опять же по докладу осведомителя.

— Подумайте сами, — продолжал полковник. — Если бы он действительно был там — куда бы он делся?

Рискуя вызвать новую вспышку раздражения начальника, Амир Махмуд осторожно проговорил:

— Здесь может быть два объяснения, господин полковник: либо Мусса, почуяв неладное, сумел улизнуть до начала операции, либо сбежал во время штурма и…

— Славно вы выстраиваете версии, лейтенант, — неприятно усмехнувшись, перебил подчиненного полковник. — Только о последствиях почему-то не думаете. Говорите, почуял неладное? Иными словами, произошла утечка информации о предстоящей операции. Интересно, по чьей вине, если о ней знал только узкий круг лиц? А?

Лейтенант молчал. Вопрос полковника был так же неприятен, как и его усмешка.

— Далее. Сбежал во время штурма. Непосредственное командование группой осуществляли вы, лейтенант, это ваши солдаты должны были окружить дом! Выходит, террорист сбежал через ваше оцепление!

Амир Махмуд виновато потупился. Он был уже не рад, что затеял этот разговор. Полковник некоторое время созерцал своего подчиненного с победным видом. Выдержав нужную паузу, он уже мягче продолжал:

— Я добавлю еще одну версию. Его там не было вовсе — ни до штурма, ни во время его. Этот Дауд отсутствовал уже какое-то время. И давайте придерживаться этой версии, если мы хотим избежать… гм… сложностей. Если что — кого обвинят в первую очередь? Нас с вами, лейтенант!

— Я не подумал, господин полковник…

— Учтите: рапорт о проведенной операции ляжет на стол премьер-министра, и не исключено, что тот будет докладывать о ней самому президенту!

Лейтенант уже пожалел, что затронул эту тему. С другой стороны, если бы он промолчал, а полковник узнал бы об этом — из других источников? Трудно сказать, как бы все повернулось…

— Кто будет знать о наших, точнее, ваших подозрениях, кроме нас с вами, а, лейтенант? — продолжал Насир Хан. — Был, не был еще кто-то среди террористов — кому известно об этом наверху? А пресса? Вы представляете, что будет, если что-нибудь разнюхают эти писаки? Да нас же смешают с грязью, лейтенант! Мало, что погибли трое заложников, так один из террористов, оказывается, еще и ушел! Ну, теперь вам ясно, к чему могут привести ваши измышления?

— Так точно, господин полковник!

— Вы свободны. И прошу вас ни с кем не делиться вашими… соображениями.

Амир Махмуд молча собрал со стола фотоснимки.

Теперь он уже никак не мог сказать полковнику о том, ради чего, собственно, и приходил: информатор Абдулла также слышал, что деревенские говорили, будто Мусса Дауд не только сумел уйти сам, но и прихватил с собой одного из заложников…

Когда за лейтенантом закрылась дверь, Насир Хан вздохнул и снова уставился в монитор компьютера.

«А если потом этот Мусса, объявленный нами убитым, вдруг засветится еще во время какого-нибудь теракта? — подумал Амир Махмуд. — Скандал, будет, пожалуй, еще большим!»

Но он ничего не предпринял, а лишь молча собрал фотоснимки и вышел из кабинета.

10

«Оказывается, есть и другие мужчины, — с удивлением подумала она после их первой ночи. — Оказывается, есть и другие поцелуи, другие ласки. Оказывается секс — это не только то, что было с мужем у нее». Она любила Николая и целиком доверялась ему. Она считала, что он знает лучше ее, как заниматься этим. Поэтому она никогда не подвергала сомнению его действия в постели.

Ник показал ей другую сторону любви. Он был словно тот грубый незнакомец из ее снов. Когда Алла предложила выпить коньяку и шла с наполовину пустой бутылкой и рюмками к журнальному столику, она заметила, как жадно он смотрит на движение ее бедер под узкой юбкой. И не скрывает этого… Странно, но она не рассердилась. Николай давно уже не смотрел на нее так. На работе мужики глазели на молоденьких длинноногих сотрудниц, которым Алла явно не могла составить конкуренцию, и она как-то сказала сама себе со вздохом: «Ну, что ты хочешь? Тебе скоро тридцать, не девочка ведь».

Теперь ей было тридцать четыре. И, оказывается, на нее еще можно было смотреть, смотреть как на женщину.

Они выпили пару рюмок. Ей было много не надо: минут через пять комната стала чуть-чуть раскачиваться у нее перед глазами, словно это была каюта океанского лайнера. Ник встал из кресла, взял ее за руку и требовательно спросил:

— Спальня — где?

Алла молча махнула рукой в сторону комнаты, и он потянул ее за собой. Через незакрытое шторами окно проникал свет уличного фонаря. Ник бросил ее на покрывало и стал покрывать поцелуями ее лоб, глаза, губы, подбородок, шею, спускаясь ниже и ниже. Поцелуи были жесткими и требовательными. Юбка с безвозвратно испорченной от сильного рывка «молнией» полетела в сторону окна и мягко приземлилась на пол, за ней последовали кофточка, колготки.

Потом ворвалась сумасшедшая волна, которая захлестнула Ника и Аллу с головой, но ей было совсем не страшно тонуть, потому что он тонул рядом с ней… Черт побери, как это в нем умещались сентиментальный поэт, разглядевший за короткий миг в коридоре издательства ее печальные глаза, написавший про одиночество и дождь без перерыва, — и примитивный дикарь, едва не насиловавший ее?! Неуверенный посетитель издательства, робко разговаривавший с редактором, — и рычащий зверь, рвущий ее на куски?

— Ник… Ник… Ник… — стонала она, охваченная чувством, которого не только не знала прежде… О существовании которого и не подозревала… Она была счастлива, когда доставляла мужу удовольствие, но и понятия не имела, что удовольствие может быть обоюдным. Она была на седьмом небе, когда Николай, насытившись, отворачивался и засыпал. Муж удовлетворен, значит, она настоящая женщина! Нет, он, конечно, спрашивал поначалу, как ей было, наверное, вычитал в какой-то книжке о правилах интимных отношений. И она почти искренне отвечала, что хорошо.

Но только сейчас она поняла, что бывает и по-другому. И что теперь она просто не сможет жить без Ника. Если это больше не повторится, она умрет. Она не могла умереть, когда ушел Николай. Да, ей было горько, обидно, одиноко, но она могла жить дальше. Без Ника не сможет. «Не слишком ли быстро — с первого-то раза?» — спросил кто-то посторонний внутри нее. «А кто, черт побери, определил, на какой раз это должно быть?!» — сердито ответила она ему. И не с первого: еще раньше она читала его стихи — и узнавала его: перед ней вставал человек с обнаженной раненой душой — наверное, с такой же, как у нее самой. И Ник, наверное, тоже почувствовал в ней это — во время той мимолетной встречи в коридоре издательства, лишь на секунду увидев ее глаза… Вот говорят: противоположности сходятся. А в ее случае сошлись одинаковости — одинаково несчастливые люди.

«Любовь ли это? — спросила себя Алла и со злостью ответила: — Какая, к черту, разница, как это называется?» Вот она считала, что с Николаем у них любовь, но теперь призналась себе в том, в чем не хотела признаваться много лет: не любовь вела ее в ЗАГС с бывшим мужем, а желание, чтобы все было «как у всех»: чем она хуже подружек, большинство из которых повыскакивало замуж сразу после школы?

Нет, она не буду цеплять ярлык на свое чувство, главное, что оно есть.

И будет теперь всегда.

…Когда все кончилось, они долго не могли унять сумасшедшее биение сердец, учащенное, захлебывающееся дыхание.

Потом Алла, осторожно освободившись из его объятий, встала, включила торшер и, поймав его вопросительный взгляд, сказала:

— Я хочу смотреть на твое тело. Можно?

Ник улыбнулся:

— Было бы на что смотреть. Знаешь, в школе меня дразнили Высушенным Гераклом. А на физкультуре я стеснялся раздеваться. И всегда падал с перекладины, потому что у меня кружилась голова. Однажды чуть не сломал шею. Так и не смог до конца десятого класса одолеть «подъем переворотом», есть такое упражнение.

Грубый дикарь исчез, рядом с ней был неуверенный подросток, над нескладной фигурой которого смеялись одноклассники.

Странное дело, но ей нравился и тот и другой.

В ту ночь впервые за много недель она спала без сновидений.

11

Зимин, неплохо владевший английским, прочитал в местной газете «Нейшн», которую им приносили по утрам в гостиную, об очередном похищении иностранцев. На этот раз подкараулили «джип» с двумя китайскими инженерами, ехавшими в порт Карачи, где на реконструкции береговых сооружений работали специалисты из Китая.

— Черт возьми, паки уже и за китайцев взялись! — выругался он, бросив газету на стол. — А они-то здесь причем? Ну, ладно, американцы или англичане, они враги ислама, оккупировавшие Ирак и все такое. Но китайцы? Пора просить надбавку за вредность производства — в смысле, за опасность. Ведь это, если не ошибаюсь, третий случай за месяц. Скоро и до Лахора доберутся.

Саша Волошко по прозвищу Волоха, специалист по гидротехническим сооружениям, перебил его:

— Кончай паниковать, Женя! Это все далеко: Исламабад, Карачи… а здесь у нас сонное царство, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, конечно. Да и мы особо не светимся — с работы, на работу, дневной сон до шести вечера, телик до двенадцати. Курорт!

— Курорт! — фыркнул Зимин. — Ты, блин, забыл, как мы перетрухнули в автобусе, когда на Анаркали ехали?

Зданович появился в дверях гостиной и, вытирая лицо полотенцем, стал слушать словесную перепалку своих коллег.

Инцидент, о котором упомянул Зимин, произошел недели две назад в рейсовом автобусе, в котором они как-то решили съездить на Анаркали, большой рынок неподалеку от исторического музея.

Заплатив кондуктору по четыре рупии, они прошли в середину салона и сели. Две или три остановки спустя в переднюю дверь вошел молодой пакистанец с каким-то свертком в руках. Он смерил их неприязненным взглядом, пробормотал что-то и плюхнулся на сиденье перед ними, положив сверток рядом.

— Террорист, — шепотом пошутил Волоха.

Но пак действительно повел себя как-то странно: нервно вертелся, оглядывая салон, смотрел на часы и трогал свой сверток, то придвигая его к себе, то отодвигая к окну. В горле его что-то клокотало, и он постоянно кхыкал и отхаркивался.

Они уже с тревогой принялись наблюдать за своим соседом, вернее, за его непрерывно подергивающимся затылком.

— Может, выйдем? — предложил Зимин. — Вдруг это и правда смертник? Щас как рванет!

— Все же сидят, — заметил Зданович.

Человек десять пассажиров, сидевших в автобусе, не обращали на пака со свертком никакого внимания.

— А им по хрену, что тот свет, что этот, — презрительно проговорил Волоха. — На том даже лучше — ближе к Аллаху!

Когда автобус уже подъезжал к лахорскому зоопарку, беспокойный пак вдруг сорвался с места и, оставив свой сверток на сиденье, подскочил к открытой двери.

— Ну, все! — пробормотал побледневший Зимин. — Сейчас спрыгнет — и поминай как звали! Там же, наверное, взрывчатка с часовым механизмом! Мужики, рвем когти!

Он вскочил с места, поймав удивленные взгляды нескольких пассажиров, и сильно толкнул продолжавшего сидеть Здановича.

— Коля, блин!

Пак, высунув голову наружу, принялся отчаянно харкать прямо на мостовую, не делая, однако, никаких попыток выпрыгнуть. Отхаркавшись, он сунул руку в карман, достал платок и вытер рот, после чего вернулся на свое место. Придвинув сверток, он достал оттуда какую-то книгу и начал листать ее.

Зимин выматерился и опять сел.

Происшествие оставило у всех троих неприятный осадок.

— Курорт, мать его! — продолжал бурлить Зимин. — Сюда, блин, даже туристы не ездят. Ну почему, почему «Гидромонтаж» не может выиграть тендер в какой-нибудь нормальной стране?! Я года три назад работал в Финляндии, жаль, недолго. Сказка! Ни террористов, ни мусульман, ни климата этого гнилого… Ну почему?..

— А потому, Женечка, что «Гидромонтаж» и на фиг не нужен в нормальных странах — с безнадежно устаревшими технологиями и оборудованием. Вот и получается — либо Нигерия, либо Бангладеш какая-нибудь!

— Ладно, мужики, кончай политинформацию, — проговорил Зданович. — Пошли завтракать. А что касается гнилого климата, так ведь вам, ну, нам, «бабки» за это платят — и немалые!

— «Бабки!» — хмыкнул Зимин. — Штука «зелени» — это, по-твоему, сумасшедшие «бабки»? Да я в Москве получал восемьсот не напрягаясь. Я так тебе скажу: у нас не всякий за такую зарплату сюда поедет. Вон Волоха не даст соврать: «Гидромонтаж» месяца четыре искал специалиста по гидрологии на этот контракт, пока я, дурак, не согласился!

— Да, верно, — кивнул Волоха, рассеянно перелистывая многостраничную газету и рассматривая цветную рекламу.

— Сытый голодного не разумеет, — заметил Зданович. — У нас в Беларуси и половина суммы — предел мечтаний. А я еще без работы сколько лет сидел. Пошли есть, сейчас машина придет. Чима же говорил, сегодня в десять какое-то совещание намечается.

Риаз Чима был техническим директором проекта «Калабах дэм»[4] с пакистанской стороны.

Они отправились в большую комнату, служившую им столовой. Завтрак по традиции состоял из чашки залитых молоком хлопьев и кофе с печеньем. Зданович, приверженец диетического питания, после долгих уговоров убедил своих коллег отказаться от мяса хотя бы по утрам.

Минут через пять во дворе послышался шум мотора, и за окном мелькнула долговязая фигура Шаббаза, водителя их микроавтобуса. Вообще-то восьмиместный «форд» им был вовсе не нужен, поскольку увеличения российской группы не предвиделось, но они подозревали, что, заказывая машину в Министерстве водного хозяйства, руководство проекта завысило цифру консультантов и теперь пользуется микроавтобусом в каких-то своих целях. По крайней мере, после восьми утра Шаббаз, доставив их в офис в Фейзал-таун, очень часто исчезал вместе с «фордом» до самого обеда.

Когда уже собрались ехать, оказалось, что Зимин забыл так называемый ликор-пермит — разрешение на покупку спиртного.

— Это — святое, — строго сказал ему Волоха. — Ты с этим не шути. Если сегодня не затаримся на обратном пути, считай, выходные испорчены.

В Пакистане был сухой закон, но иностранцам за небольшую плату оформляли специальный документ, позволявший покупать алкоголь, как ни странно, местного производства, в больших гостиницах. Буквально в первую неделю их пребывания в стране Волоха, большой любитель «расслабиться», узнал, каким образом делается разрешение на выпивку, лично съездил в соответствующее учреждение и получил нужный документ.

Они внимательно изучили бумагу и обнаружили, что «предъявителю сего» разрешается употребить в месяц не более шести единиц спиртного: под «единицей» подразумевалась квартовая бутылка.

— Кварта — это сколько? — немедленно спросил Волоха, но ни Зимин, ни Зданович не знали.

Пришлось лезть в англо-русский словарь. Оказалось, что английская кварта чуть превышает литр. Волоха, пошевелив губами, вычислил, сколько выпивки придется на брата, и удовлетворенно заявил:

— Жить можно.

Шаббаз не раз просил их дать ему попробовать хотя бы пива, но они боялись, что он может похвастаться друзьям, те — рассказать кому-то еще, и, в конце концов, дело может окончиться упреками в «спаивании» добропорядочных мусульман.

Выехали с опозданием на десять минут.

Зданович разместился на переднем сиденье рядом с шофером и сунул в магнитолу кассету с какой-то британской поп-группой. Волоха и Зимин, задернув занавески, о чем-то тихо переговаривались сзади.

«Форд» выехал из переулка и повернул на главную дорогу. По правой стороне высились зубчатые стены огромного стадиона, носившего название «Стадион-крепость». По замыслу создателей сооружение и должно было напоминать крепость. Большую часть времени стадион почему-то не функционировал; через полуоткрытую створку массивных металлических ворот часто было видно, как по зеленому полю прохаживается скучающий полицейский с карабином. У основания «крепостных» стен теснились многочисленные магазины, по которым вечером ходила приличная, по пакистанским меркам, публика, проживавшая в этом районе Лахора.

Шаббаз добавил газу, микроавтобус взлетел на путепровод, идущий над железнодорожными путями, и, миновав его, повернул в Гульберг, большой торговый центр города.

Под светофором нищий с изуродованным, стянутым обожженной кожей лицом принялся стучать в стекло, предлагая им какие-то газеты. Другой, подросток в грязном тряпье, с вывернутыми под невероятным углом конечностями, ползал прямо по проезжей части между машин, собирая мелкие монеты, которые бросали через окно водители.

Зданович бросил рассеянный взгляд в зеркало заднего вида и вдруг поймал себя на мысли, что уже видел этот темно-синий «фольксваген», ехавший по соседней полосе на некотором удалении от них. Пару дней назад в Фейзал-тауне, когда вышел из офиса прогуляться и размять затекшие члены, он обратил внимание не столько на машину, стоявшую в переулке по соседству, сколько на смешного чертика с высунутым языком, приклеенного присоской к ее лобовому стеклу.

Даже на таком расстоянии он заметил перед лицом водителя «фольксвагена» раскачивающуюся фигурку. Несомненно, это была та же самая машина. «Сказать ребятам?» — спросил он себя. Пока не стоит — Волоха точно поднимет на смех: вот, мол, начитались страшилок про похищение иностранцев, так теперь и сами мандражировать начали! К тому же владелец машины мог просто проживать в их районе, а на работу, как и они, ездить в Фейзал-таун. Тогда почему они не видели его раньше?

Хотя, если этот тип так и будет ехать за ними, надо все-таки сказать. Береженого Бог бережет.

Ровно через полминуты сомнения Здановича рассеялись: «фольксваген» прибавил скорость, обогнал их микроавтобус и исчез в потоке машин. Николай успел заметить лицо водителя, заросшее густой, почти по самые глаза, черной бородой.

Но в два часа дня, когда они вышли из офиса и направились к своем «форду», чтобы ехать домой, Николай был готов поклясться, что тот самый бородач, укрывшись в тени пестрого навеса продуктового магазина на противоположной стороне улицы, внимательно наблюдает за ними.

12

Наверное, он на какое-то время лишился чувств. Когда Зданович открыл глаза, то обнаружил, что лежит, уткнувшись лицом в потрескавшийся земляной пол. Он услышал тихие голоса двух человек, стоявших шагах в пяти от него. Один голос принадлежал Муссе, другой был ему незнаком. Говорили на урду.

Через оконный проем в комнату проникали лучи заходящего солнца. Значит, близится вечер. Сколько же он пролежал без сознания — час, два? Николай с трудом повернул голову. Спиной к нему, в грязной одежде с перекинутым через плечо патронташем, стоял собеседник Муссы, скорее всего, кто-то из деревенских.

Мусса уловил движение и шагнул к пленнику.

— А, русский, проснулся? Добрый утро! — произнес он и захохотал. Пак, очевидно, пребывал в хорошем настроении: значит, опасность миновала.

Второй повернулся и тоже посмотрел на Здановича — тусклым, ничего не выражающим взглядом. «Вот с таким же равнодушным выражением лица эта обезьяна перережет своему врагу горло», — вяло подумал Зданович.

Мусса посмотрел на часы. Как-то он похвастался, что это трофейные, «командирские», снятые с руки убитого им во время афганской войны советского офицера.

— Хороший часы! Тот афицер скока лет с Аллахом разговаривает, а часы все идут!

Эту шутку он повторял уже много раз. Веселится, сволочь. Сбежал с поля боя, а тс трос расплатились за него своими шкурами. А что с Волохой, Женькой и Саймоном? Удалось ли пакистанскому спецназу освободить их? Если да, то его товарищи непременно сообщат и о нем. Тогда еще есть надежда. Если же нет…

— Значит так, русский. Щас мы едем атсуда. Я перевезу тебя в безопасный места. В эта деревня завелся… э, как эта?.. прыдатэль. Ну, ничего, придет врэмя, мы его найдем. И атрежым его паганый язык. И еще кое-что, ха-ха!

Мусса повернулся и сказал что-то второму паку. Тот кивнул и вышел. Мусса сел у стены, поставил между колен автомат. Зевнул.

Быстро опускались сумерки. За окном бесшумно мелькнула черная тень — летучая мышь. Несколько минут спустя во дворе послышался скрип повозки.

— Давай, поднимайся!

Николай попытался встать. И не смог… Кружилась голова, дрожали колени, в глазах метались разноцветные пятна. Пак взял его за плечо, с силой поднял на ноги и толкнул в спину.

— Иди!

У порога стояла запряженная ослом повозка с несоразмерными, огромными деревянными колесами. Мусса вытащил из-за пазухи несколько мятых купюр, подал второму паку. Тот подобострастно склонил голову, передал ему какой-то сверток из газетной бумаги. Они поговорили вполголоса еще несколько минут.

— Садысь!

Зданович поставил ногу на ступицу колеса, с усилием перебросил через борт свое непослушное тело и упал на днище повозки, устланное какими-то грязными вонючими тряпками. Поворочался немного, занимая более удобное положение.

Мусса развернул сверток. В нем оказался кусок вареного мяса и несколько лепешек. Пак бросил одну Здановичу. Лепешка была еще теплая и приятно пахла свежим хлебом, но аппетита не было. Его не тошнило, тошнота прошла еще тогда, когда они начали свой безумный побег от спецназа. Но есть все равно не хотелось. Да только надо, потому что иначе он ослабеет еще больше. Николай откусил небольшой кусок и начал медленно жевать.

Мусса, устроившись впереди, щелкнул кнутом, и повозка тронулась. В черном небе зажигались одна за другой звезды. «Они какие-то не такие, — подумал Николай, — эти пакистанские звезды. Они не подмигивают тебе временами, как старому знакомому. Они холодные, равнодушные — чужие. Впрочем, здесь все чужое: погода, люди, сама жизнь…»

Повозку трясло на ухабах, и звезды плясали перед глазами. Тянуло запахом гари, может, с того пожарища, которое оставили после себя спецназовцы? Мысли о событиях последних часов пошли по третьему или четвертому кругу. Кто из троих остался жив? Или погибли все? Он слышал взрывы, не один — несколько. Или все же они спасены и рассказали, что с ними был четвертый? Нет, пожалуй, этого не случилось: Мусса слишком спокоен и уверен.

Куда они едут? А впрочем, какая разница? Ясно, что не в российское посольство. Когда пленников было четверо, перевозить такую группу было затруднительно. Теперь он остался один, и пак может до бесконечности таскать его с места на место, перепрятывая, как вещь, то в одном тайнике, то в другом, пока эта «вещь» жива и, по его, Муссы, соображениям, существует хоть малая вероятность получить за нее какие-то деньги. Даже в Чечне похищенных людей не находят годами, что уж говорить о стране, куда «Аэрофлот» не отважился организовать регулярные рейсы? А потом… закопает где-нибудь, как сдохшую собаку, не испытывая не то что угрызений, но даже малейшего укола совести.

Незаметно он задремал. Из уголка его полуоткрытого рта вытекла и побежала по щеке тонкая струйка крови.

13

Так началась их странная дружба. Нет, дружба не то слово. Отношения… Постепенно Алла узнала о нем если не все, то очень многое. Во времена Союза Ник, получив профессию геолога, немало ездил по стране, хорошо зарабатывал. Построил двухкомнатный кооператив в Минске, купил машину. Женился. Писал какие-то рассказы, юморески, некоторые публиковали. Играл на гитаре, сочинял песни и однажды показал Алле пожелтевшую вырезку из республиканской газеты с рецензией на свое выступление на фестивале бардовской песни.

С распадом Союза наступили трудные времена. Командировки на Камчатку и в Сибирь прекратились, а работы в Беларуси по его специальности не было. Какое-то время доживали на сбережения. Потом стало не хватать. Хорошо еще, что единственный сын выучился на программиста, как оказалось, вполне приличного, и после полутора лет бесцветного и безденежного существования в каком-то умирающем КБ уехал в Канаду — да так и сидел там безвылазно, не выражая ни малейшего желания вернуться на родину. Звонил он все реже, и Николай начал понимать, что эти звонки объясняются лишь сыновним «долгом», но никак не искренним интересом к их проблемам.

Потом дала трещину и семейная жизнь. Жена не то чтобы ушла — отдалилась. Точнее сказать, еще больше отдалилась. Он вдруг с опозданием осознал, что уже много лет их физическая близость держалась лишь на его энтузиазме, и он, этот энтузиазм, постепенно иссяк. Воспоминания о любви первых лет казались эпизодами из прочитанной мелодрамы о чувствах других людей.

Он шел на любую, даже одноразовую работу — грузчиком, складским рабочим, ночным сторожем: мужская гордость не позволяла Нику жить на зарплату супруги, учительницы химии, хотя временами этого все же не удавалось избежать. Иногда писал за деньги курсовую по геологии, но это случалось чрезвычайно редко: идти в геологи в наше время никто не рвался. Машина ржавела в гараже: денег на ремонт и бензин не было. Да и ездить на ней больше не тянуло.

Однажды ему ненадолго удалось устроиться в организацию под названием «Промбурводы», которая оказывала населению, помимо прочих, и услуги по бурению скважин для колодцев.

— Представляешь, я, геолог, исходивший весь Дальний Восток, сверлил в земле дырки на дачных участках! — с горечью бросил он как-то, рассказывая ей о своих мытарствах.

Вот тогда, по его признанию, стихи пошли «косяком». Иногда Алла просила почитать его что-нибудь или спеть под гитару, оставшуюся у нее после мужа: ноутбук Николай забрал, а вот про гитару как-то забыл. Ник брал инструмент с поцарапанной декой, на которой едва просматривались со стершихся переводных картинок смазливые лица каких-то девиц, откидывался на спинку дивана, закрывал глаза и начинал петь:

По привычке ты живешь,

по привычке ешь и пьешь,

По привычке спать ложишься,

по привычке ты встаешь…

Она видела: он поет о себе. Этими песнями он рисовал автопортрет, они как рентгеном высвечивали его чувства. И опять она не переставала удивляться, как могут сочетаться в нем два совершенно разных человека? Тот, что грубо овладевал ею в постели, совершенно ничем не походил на этого, тосковавшего в песнях. А мажорных песен у него почти не было.

Спев пять — шесть песен, он объявлял: «Концерт окончен» и откладывал гитару. И словно разозлившись на себя за сентиментальность, властно привлекал к себе Аллу, которая все еще не могла отойти после его грустных песен. Она ощущала, как его тело, минуту назад такое мягкое и податливое, становилось напряженным, как сжатая пружина. Они съезжали с дивана и занимались любовью прямо на полу, даже не погасив свет. Девицы с гитары с завистью поглядывали на Аллу.

Он был ненасытен, и она не могла не удивляться поведению его супруги: неужели она могла так мучить человека, которого — вроде бы — любила? Разве не видела его состояния? В конце концов, неужели не могла подыграть ему? Неужели не понимала, что для мужчины это куда важнее, чем для женщины? А впрочем, всю жизнь подыгрывать невозможно. Нет физического влечения — не прикупишь.

Он вообще мог заниматься с ней любовью где угодно: в ванной комнате, на кухне, в кресле. «Дорвался до бесплатного», — с грубоватой откровенностью признавался он, но она не обижалась. Может, в ней с самого начала подспудно таилось это желание стать беззащитной жертвой, добычей мужчины-охотника, таилась распутная страсть, которую она тщательно скрывала не только от мужа, но и от самой себя?

Как-то в один из таких пикантных моментов зазвонил телефон. Алла и Ник лежали на ковре. Накрытая его горячим нетерпеливым телом, она как-то смогла дотянуться до аппарата, стоявшего на журнальном столике, прежде чем Ник смог помешать ей.

— Слу… слушаю, — проговорила она, поперхнувшись на коротком неровном выдохе.

— Ты че там, стометровку только что пробежала? — послышался голос Светки, старой подруги, с которой они периодически перезванивались.

— Э… фитнесом занимаюсь. Для здоровья, — ляпнула Алла первое, что пришло в голову.

— Ой, извини, подруга, тогда я позже, — проговорила Светка и положила трубку.

Ник и Алла расхохотались и долго смеялись, не в силах продолжать начатое. После этого во время их близости он всегда выдергивал телефонный шнур из розетки.

Однажды он сказал:

— Знаешь, Алла, я больше не смогу написать ни строчки.

— Почему?

— Потому что я счастлив…

14

Гробы прибыли на подмосковный аэродром «Раменское» в десять утра.

Грузовой «Ил» с надписью «МЧС России», только что прилетевший из Исламабада, разворачивался на взлетной полосе. Спецрейс вполне мог и не состояться: все-таки масштабы произошедшего были не те. Когда менеджер по кадрам «Гидромонтажа» Синельников позвонил в МЧС и обратился к замминистра с просьбой о выделении самолета, тот с некоторым раздражением ответил:

— Ну, братцы мои, примите, конечно, соболезнования и все такое, но это все-таки не Спитак[5] и не начало войны в Ираке, чтобы гонять самолет за несколько тысяч километров!

Неожиданная поддержка пришла в лице белорусского МИДа, обратившегося лично к российскому министру по чрезвычайным ситуациям. Самолет был выделен.

Стояло хмурое дождливое утро. На взлетной полосе, подняв воротники плащей, курили несколько человек. Женщина лет сорока пяти в светло-коричневой кожаной куртке, такого же цвета шерстяной юбке и черных туфлях на невысоком каблуке комкала в руках носовой платок, время от времени прикладывая его к носу и покрасневшим глазам. Чуть поодаль виднелись два микроавтобуса, бортовой «ЗИЛ» с белорусскими номерами и автопогрузчик.

— Сыну сообщили? — тихо спросил женщину стоявший рядом средних лет чиновник с «дипломатом». Это был второй секретарь белорусского посольства в Москве Снитич.

Женщина кивнула. Смяла платок и сунула в сумочку.

— Звонила. Он не сможет прилететь. Да и все равно не успел бы на похороны.

Грузовой люк самолета начал медленно опускаться. Шофер погрузчика в синем рабочем комбинезоне бросил на бетон недокуренную сигарету, включил зажигание и направил свою машину к «Илу». В «брюхе» самолета копошились люди в синих куртках с надписями «МЧС»: они сопровождали скорбный груз из Пакистана.

Через десять минут три цинковых гроба, заключенных в деревянные ящики, стояли на бетонной полосе.

Снитич тронул женщину за плечо, проговорил: «Оставайтесь здесь, я сейчас» и пошел к гробам.

«Пакистанские власти сообщили, что останки обгорели и сильно повреждены взрывами, но все равно их принадлежность установлена. Скорее всего, вешают лапшу на уши. В подобных случаях для идентификации погибших необходим анализ ДНК, а это за два дня не делается. А если тел внутри вообще нет? Гм… который из гробов забирать? Или — теперь все равно?» — размышлял он.

Вопрос отпал сам собой: на каждом из ящиков мелом была выведена фамилия погибшего: «Volosko», «Zdanovich», «Zimin».

— Василий!

Снитич сделал рукой знак водителю «ЗИЛа», вопросительно смотревшего на него из кабины. Тот кивнул и завел мотор.

Николай Зданович, или то, что от него осталось, готовился совершить свою последнюю поездку на родину.

15

«Форд» затормозил так резко, что Зданович врезался лбом в ветровое стекло.

Прямо перед микроавтобусом поперек дороги возник невесть откуда взявшийся огромный грузовик, кузов и кабина которого по азиатской традиции были украшены восточными пейзажами, рисунками красавиц, цветов и сердец. Зимин как-то пошутил, что такие машины — прямо картинные галереи на колесах.

Шаббаз, высунувшись из кабины, уже хотел обругать неумелого водителя, как вдруг из дома, напротив которого произошла их незапланированная остановка, выскочил человек в черной маске с прорезями для глаз. В руке у него был пистолет. В следующий миг в дверном проеме показался второй, с «Калашниковым» наизготовку. Он тоже был в маске.

Шаббаз с побелевшим лицом рванул рычаг коробки передач, переключая ее на задний ход, но в следующий миг грохнул выстрел, и голова водителя взорвалась кровавым месивом из осколков черепа и брызг мозга.

Двое или трое прохожих, услышав выстрел, испуганно вжались в стену дома. Еще один упал на землю, прикрывая голову руками. Налетчик с пистолетом рванул дверцу, и тело водителя выпало на пыльную дорогу. Секунду спустя бандит был уже за рулем. Другой нападавший, обежав микроавтобус, откатил назад дверь и, ткнув автоматом в пытавшегося подняться Волоху, заорал по-русски:

— Сидет! Сидет, тваю мат!

Все произошло буквально в течение десяти секунд.

В первые минуты Зданович никак не мог поверить в реальность происходящего. Маска и яростно горящие под ней глаза налетчика, пистолет в его руке, стекло, забрызганное кровью Шаббаза, — все это казалось ему атрибутами дешевого кинобоевика, даже не американского, а российского производства. Не хватало только взрыва бутафорской гранаты и разноцветного дыма. Он даже не мог сказать себе, что испугался, и не сделал ни малейшей попытки открыть дверцу и выскочить из машины.

Грузовик, перегородивший им путь, медленно подался вперед, уступая дорогу, и «форд», как норовистый жеребец, прыгнул с места. Послышался глухой хруст костей: микроавтобус переехал задним колесом труп водителя.

Сидевший за рулем, умело лавируя в потоке утренних машин, повел «форд» вдоль городского канала в направлении Пенджабского университета, потом свернул в какой-то переулок. С четверть часа они петляли в узких пыльных улочках и, наконец, остановились у неприметного дома в глухом тупике.

Очевидно, их ждали.

На пороге дома стоял тот самый бородач, привлекший несколько дней назад внимание Николая. На нем была замызганная куртка защитного цвета, один из карманов которой оттопыривался, вероятно, от лежащего там пистолета.

Водитель вылез из микроавтобуса, сорвал с себя маску и вытер ею вспотевшее лицо. Ему было лет пятьдесят, у него была короткая седая бородка, по правой стороне лица тянулся кривой шрам. Он бросил несколько слов стоявшему на пороге, и оба скрылись в доме.

Второй пак, сидевший в салоне «форда», проговорил: «Выходы, быстра» и откатил дверь микроавтобуса. Волоха и Зимин, ошеломленные, так и не осознавшие еще до конца, что с ними произошло, один за другим вылезли из машины. Полминуты спустя к ним присоединился и Зданович. Он потирал лоб и морщился от боли.

Второй террорист, оглядевшись по сторонам, ткнул стволом автомата в сторону дома.

— Туда!

Они вошли в полутемное помещение. В центре его имелся грубо сколоченный стол, за которым уже сидел бородач. Перед ним стояла бутылка минеральной воды, несколько одноразовых стаканчиков, лежали какие-то бумаги. Второй пак, тот, что вел «форд», внимательно просматривал тупик из окна. На стенах висело несколько плакатов. На одном был изображен Ясир Арафат в своем неизменном черно-белом платке, на другом — бело-зеленый пакистанский флаг с полумесяцем и звездой, перечеркнутый наискось красной надписью на урду.

— Меня зовут Мусса. Я здэс одын говору по-русски, — объявил вошедший следом за ними пак с «Калашниковым», тоже снимая маску. — Это, — он кивнул в сторону бородача, — гаспадын Камар Хан, председатель местный э… как эта?.. ячэйка «Фронт освобождения Пакистан». Он, между прочим, несколько год назад входил в личный охрана Усама бен Ладен. А тот — Закир.

Пак возле окна с шутовским видом приложил руку к сердцу и поклонился.

Бородач начал властно говорить, и Мусса подобострастно замер. Выслушав продолжительную речь «председателя», он перевел:

— Мы бойцы «Фронт освобождения Пакистан» — настоящий патриот наша страна. Мы не бегает по улицам с лозунгами типа: «Хамарэ дэш, хамарэ тан, Пакистан, Пакистан»[6], мы делает дело. Вас похитили с двумя цэлами. Первый: в знак протэст, что русский поддерживать амерыканский сабака, каторый убивает наши братья в Ирак. Второй: мы хочит получат за вас выкуп, каторый будет отправлен наши братья в Ирак. Мы брат ответственность за этот похищение. Мы предлагат ваш Путин сваи условия — адин миллион доллар. Если нэт, вы все будэт убит. Вечером мы перевезем вас в другой место. Не пытайтесь э… освобода… освобожду… убэгат, любой… э… каждый будэт убит.

Волоха хотел что-то сказать резкое, но, поймав предостерегающий взгляд Зимина, сдержался. Глядя на грязные коричневые стены комнаты и трех вооруженных террористов, Зданович думал, что «дешевый кинобоевик» начинает обретать реальные черты.

Камар Хан вновь что-то сказал.

— Документы, дэнги, все, что ест в карманы и сумка, положит на стол, — перевел Мусса. — Сыгарэты можэт оставит.

Волоха вытащил из кармана пиджака паспорт, пачку пакистанских рупий, ручку, носовой платок, расческу. Его примеру последовал Зданович, потом Зимин. У того оказалась еще и неиспользованная телефонная карточка. Мусса сунул ее себе в карман и ухмыльнулся:

— Тебе пока не панадабица.

Камар Хан внимательно прочитал разрешение на алкоголь, которое Зимин так и не выложил из «дипломата» после получения февральской дозы выпивки, и хмыкнул. Заглядывавший через его спину Мусса насмешливо прокомментировал:

— Вы, русский, пить многа водка. Оттого и глупый такой, ха-ха.

«Насчет «глупый» — прав, сволочь, — со злостью подумал Зданович. — Что мне стоило поделиться своими подозрениями с Зиминым и Волохой? Так нет, боялся насмешек! Теперь вот вляпались — и не в дерьмо, а во что-то в сто раз хуже».

Бегло пролистав документы Волошко и Зимина, бородач задержался на паспорте Николая. Долго разглядывал темно-синюю обложку, шевелил губами, читая надписи на английском языке. Спросил что-то у Муссы. Тот отрицательно покачал головой и обратился к Здановичу.

— Ты — какой страна?

— Беларусь.

— Русский?

— Белорус.

— Какой бело-рус? Рус, что ли? Русский?

— Придурок, твою мать, говорят же ему — белорус, — пробормотал Волоха, и Мусса злобно заорал:

— Ты, еще раз скажи «прыдурак» — и я отрежу твой поганый язык!

— Извини, он погорячился, — проговорил Зимин, бросив на Волоху испепеляющий взгляд. — Больше не будет. Извини.

— Ладно, — буркнул Мусса. — Вы нам нужын живой, а то бы… Я много ваш русский бил в Афганистане во время война. Я знаю тоже узбек, тажык, кыргыз. Они многа воевал в Афгане. Беларус — такой страна нэ знаю.

— Ну, считай русский, — примирительно произнес Зимин. — Какая разница?

Мусса что-то сказал Камар Хану, и «председатель» кивнул.

— Щас сидет в тот комната, — пак ткнул пальцем в сторону внутренней двери. — Не шумет, не кричат. Если кричат — мы затыкат ваш поганый глотка грязный тряпка! Все ясна?

Так начался первый день их трехнедельного кошмара.

16

На похороны пришло десятка полтора человек.

Алла терпеливо ожидала в стороне, наполовину скрывшись за огромным памятником из черного мрамора, поставленным какому-то местному «авторитету». Стоящие у большого ящика, — она почему-то не могла назвать это «гробом», — какие-то люди, видимо соседи, говорили о покойном красивые слова. До нее долетали обрывки фраз: «всегда помогал… никогда не отказывал… вежливый, здоровался…»

То, что она не видела Ника мертвым, в открытом гробу, давало ей некую безумную надежду. Что, если они все напутали и хоронят какого-то другого человека, а он на самом деле остался жив? Сколько таких случаев было во время афганской войны! А в Отечественную, когда приходила похоронка на человека, который все же сумел перехитрить смерть? Но тогда зачем она вообще пришла сюда, зачем решила просить ту папку?

Говорили недолго.

— Еще кто-нибудь хочет сказать? — спросил тучный пожилой мужчина в сером, не очень умело поглаженном костюме. «Вдовец, но общественник, — подумала Алла. — Из соседнего подъезда. На таких держатся все многоквартирные дома. Субботники, воскресники, сбор подписей против строительства гаража или автостоянки…»

Повисла пауза. Все уже было сказано. Умершего очень будет недоставать им всем. До окончания поминок.

Восемь здоровых мужчин с большими усилиями спустили на толстых веревках тяжелый гроб в свежевырытую могилу. Потом каждый бросил по горсти земли, последней — вдова, полная женщина в темном, немодного покроя платье, черном платке. Наталья Алексеевна Зданович, учительница химии, или «химица», как беззлобно называл супругу Ник. Ее поддерживал под локоть парень лет двадцати пяти. Сын? Вряд ли: он в Канаде, не успел бы добраться. Племянник? Впрочем, какая разница?

Через десять минут над могилой вырос холмик земли, утонувший в цветах и венках с траурными лентами. «Николаю Здановичу от соседей…», «Память от жены и сына…» По дорожкам кладбища люди потянулись к ожидавшим их двум ветхим «пазикам».

Алла вышла из-за памятника и направилась к женщине.

— Простите…

Та подняла на нее удивленные и какие-то бесцветные глаза.

— Меня зовут Алла. Алла Максакова. Может быть, Ник… то есть Николай Владимирович говорил…

— Так это вы? — сухо произнесла женщина. — То-то я думаю, где он стал пропадать? Вот, значит, к кому он бегал…

Она окинула Аллу изучающим взглядом, потом недоуменно хмыкнула: увиденное, вероятно, не произвело на нее особого впечатления.

— Ну и что вы хотите?

— Ничего… вернее, понимаете, Николай… Владимирович писал стихи… у него осталась папка…

Произнося эту фразу, Алла почему-то испытала чувство ни с чем не сравнимого унижения и с опозданием пожалела, что вообще затеяла все это.

— Понимаю, — оборвала женщина, — вам нужна папка с его стихами. Надо же, какую романтическую натуру встретил Николай на старости лет! Ну да, конечно, родство душ и все такое! Куда мне, училке химии, до поэтов! А то, что он не работал много лет и жил на мою зарплату, этот ваш поэт, вы знаете? На гитаре бренчать, конечно, легче! А сколько получает учитель в средней школе, вам известно?

— Но… но он просто не мог найти работу по своей специальности, — возразила Алла, с досадой отметив, что ввязывается в бессмысленную дискуссию. — Потому он и уехал в Пакистан. Если бы…

Господи, да как они могли прожить вместе столько лет?! Это же обыкновенная выпускница педфака, отдававшего в те времена предпочтение абитуриентам из сельской местности! Она же неинтересна, как старые обои на стене! Несомненно, закончила вуз то ли на крепкую тройку, то ли на слабую четверку, да и то из-за зубрежки, а не за счет своих способностей! Так бы и гнила в деревенской школе, если бы Ник не перетащил ее в Минск. И что он нашел в ней? Вот уж действительно любовь зла!

Наверное, эти мысли ясно читались на ее лице, потому что Зданович смотрела на нее уже с нескрываемым отвращением.

— Тетя Наташа, пойдемте, — молодой человек потянул женщину за руку, неприветливо глядя на Аллу.

— Так что насчет?..

— В общем так: не дам я вам никаких стихов! — отрезала вдова.

— Но… ведь вам они не нужны.

— Не нужны. Но и вы ничего не получите!

Осуществив свою маленькую месть, Наталья Зданович гордо расправила плечи и, стряхнув руку племянника, зашагала по дорожке кладбища.

17

Когда повозка, наконец, остановилась, горизонт уже тронули первые лучи восходящего солнца.

Проснувшись от резкого толчка, Николай какое-то время не мог сообразить, где находится, и бессмысленно смотрел в светлеющее небо. Потом события предыдущего дня стали фрагментами возникать в его мозгу, как изображение на фотобумаге, брошенной в ванночку с проявителем: Мусса, выводящий его во двор, дымовые шашки, атака спецназа, бегство…

Зданович вытер рот грязной тряпкой, служившей ему платком, и вдруг обнаружил, что она потемнела. Кровь? Раньше этого не было. Он уже много дней чувствовал слабость, разбитость во всем теле, боль в груди… Но крови не было. У него начала идти горлом кровь, что это может значить? Что-то с легкими? Или с желудком? Или все вместе?

Он услышал невдалеке негромкий разговор. Схватился за борт повозки, приподнялся и увидел ветхие беспорядочно разбросанные домики у подножия перерезанных расщелинами и трещинами гор — еще более бедные и убогие, чем в той деревне, где их держали прежде. Распряженный осел щипал невдалеке клочки редкой высохшей травы. Где-то протяжно и низко замычал буйвол.

Мусса стоял в группе вооруженных бородачей, опоясанных патронташами и пулеметными лентами.

— Эй, русский, вставай! — голос пака, несмотря на бессонную ночь, был на удивление бодрым.

Николай сунул окровавленную тряпку за пазуху, осторожно перелез через борт и опустил ноги на каменистую землю. Колени дрожали, и он чувствовал, что стоит ему отпустить край повозки — ноги его подогнутся, и он упадет.

Паки насмешливо и с какой-то брезгливостью рассматривали его. Сволочи! Как ему не хотелось показать перед ними свою слабость! Один произнес что-то вполголоса, и все расхохотались.

— Он говорыт, хорошо, что сычас нэт ветра! — с издевкой перевел Мусса. — А то тебя унесло бы в горы!

Стиснув зубы, Зданович проглотил насмешку.

— Ну, поды суда! — повелительно прикрикнул пак, и Зданович, напрягшись, оторвался от повозки.

Сделал шаг, другой…

Земля предательски колыхалась перед глазами, словно он стоял на начинающих раскачиваться качелях. Третий шаг оказался последним: Николай покачнулся и, вскинув руки, словно хотел ухватиться за что-то, что удержало бы его от падения, рухнул на землю.

18

Ее мир, который она едва смогла склеить после той катастрофы, вновь дал трещину.

Примерно через три месяца после их встречи в кафе «Лилия» он объявил:

— Я уезжаю.

Она не спросила «куда?», она спросила «когда?». Она поняла, что он действительно уезжает, и уговорить его не удастся.

— Недели через три. Позвонил своему бывшему однокурснику в Москву, — глухо проговорил он. — Так, по старой памяти. Оказалось, он работает сейчас в «Гидромонтаже». От них там периодически ездят в загранку. Правда, страны не ахти какие — Азия, Ближний Восток, зато «бабки» очень даже неплохие. Мне здесь такие и не снились. Впрочем, — грустно усмехнулся он, — «бабки» мне не снятся уже много лет. Так вот: им нужен сейчас на новый проект плотины в Пакистане геолог и специалист по строительным материалам. Виза, авиабилет, проживание — все за счет фирмы.

— А ты не можешь?.. Ну, здесь, у нас?

— Не могу! — оборвал он. — И ты прекрасно знаешь, что никогда не смогу! Не с моей специальностью! Сколько лет уже болтаюсь, как дерьмо в проруби! Мартин Иден[7] хренов!

Ее глаза наполнились слезами. Он привлек ее к себе, погладил по волосам и уже мягче продолжал:

— Аллочка, это ненадолго. Всего полгода. Зато я смогу отдать Наталье все, что она тратила на меня в последние годы. И на учебу сына. Знаешь, на учительскую зарплату тоже особо не разживешься.

— Но там же — опасно?

Ник пожал плечами.

— В таких случаях обычно говорят, что и здесь кирпич может на голову свалиться. Глупо, конечно, но это правда. Там хоть за риск платят большие деньги.

И вдруг она задала тот самый вопрос, который хотела, но не решалась задать эти два последних месяца. Нет, не так: она не боялась задать вопрос, она боялась услышать отрицательный ответ. «Совсем как в старой песне Ободзинского, — подумалось ей, — «А я боюсь услышать «нет».

— Ник, а ты хотел бы переехать ко мне? Жить со мной? Всегда-всегда?

Это по-детски наивное «всегда-всегда» вырвалось у нее нечаянно. Как у юной потерявшей голову влюбленной девчонки.

— Хотел бы, но не могу.

Странно: он не сказал «нет», но ей не стало от этого легче. Она высвободилась из его объятий, подошла к окну. Светлая зимняя картинка за стеклом как-то потускнела.

— Почему?

Его ответ поразил Аллу.

— Потому что мне жалко ее. Наталью.

— Но ведь ты сам говорил, что у вас…

— Говорил. И готов повторить: да, у нас больше ничего нет. И все же… мне жаль ее. Понимай, как хочешь.

«Всегда-всегда» не будет. Никогда. Зачем только она спросила? Тогда бы еще оставалась какая-то надежда. А теперь — все. Он будет любить ее, Аллу. Но всегда возвращаться к той.

— Ты хочешь вернуть ей деньги. Возвращают только чужим людям, Ник. Вы с ней чужие.

— Я же сказал: понимай, как хочешь. Но я не оставлю ее.

Она молчала. Долго. Он так и будет ее приходящим мужчиной, даже когда остается у нее ночевать. Она думала, что он уже принадлежит только ей, а она, оказывается, всегда будет делить его с другой женщиной. Но Алла знала, что бросить его у нее не хватит сил.

Ник тихо подошел сзади и взял ее за плечи. Наклонился, так что его щетина уколола ее щеку. Прошептал на ухо:

— Но я не оставлю и тебя.

В этот вечер они занимались любовью очень долго. И нежно…

Она опять с удивлением обнаружила, что неистовый дикарь мог быть нежным.

19

Около восьми вечера, когда уже стемнело, за окном раздался шум мотора. Потом послышались негромкие голоса и странный звук, похожий на звон пустых бутылок, как будто кто-то выгружал на землю ящики со стеклотарой.

— Или у меня начинаются галлюцинации, или выпить привезли, — съехидничал Волоха.

— Полные бутылки так не гремят, — заметил Зимин.

Минут через пять в комнату заглянул Мусса.

— Эта… скора поедэм. А щас — в туалэт, па аднаму. Астановка нэ будэт.

Никакого туалета не было. Они по очереди справили малую нужду прямо под пальмой в углу небольшого, заросшего травой дворика.

Потом всем троим связали руки за спиной.

— Мэра предосторожност, — пояснил пак. — Пошли!

— Пожрать бы хоть дали, — проворчал Волоха.

Их вывели на улицу. У дома стоял красный фургон с надписью «Кока-кола» и эмблемой всемирно известной фирмы. Створки задней двери были открыты. Внутри, вдоль стен фургона, стояли один на другом серые пластмассовые ящики с пустыми бутылками. Между ними оставалось достаточно свободного места, и план похитителей немедленно стал ясен. Пленников должны были втиснуть в узкое пространство между ящиками, после чего, вероятно, заставить оставшееся свободное место другими ящиками, стоящими на земле возле машины, скрыв всех троих от посторонних взглядов.

— Предупрэждаю: кагда поедэм, не кричат, не дэлат глупост, — проговорил Мусса и повторил свою утреннюю угрозу: — Если шумет — мы затыкат ваш глотка грязный тряпка! Полезай туда!

Он поддержал Зимина под локоть — тот влез первым, потом помог Волохе и Здановичу. Все трое сели, подтянув колени и касаясь друг друга плечами. Неудобней всех было долговязому Николаю: ребра ящиков врезались ему в лопатки, а острые колени почти уперлись в грудь. Его товарищи, оба невысокого роста, сумели разместиться как-то более компактно.

Мусса заставил оставшимися ящиками свободное пространство, после чего створки фургона закрылись. Щелкнул замок.

Автомобиль тронулся.

— «Он сказал: «Поехали!» — процитировал Волоха.

Когда фургон встряхивало на неровностях дороги, пустые бутылки начинали негромко позванивать. В тесном замкнутом пространстве скоро стало душно, и Зданович почувствовал, что по его спине побежали струйки пота. От пыли щекотало в носу.

— Я не понимаю только одного, — вполголоса начал Зимин. — Они же сильно рискуют. На что надеются? Нас уже наверняка ищут, Чима же всю полицию на уши поставит…

— Как видишь, пока не поставил, — заметил Волоха.

— Сволочи, — безо всякого перехода продолжал Зимин. — Я же без курева и часу не протяну.

— А ты считай, что тебе достался вагон для некурящих, — сострил Волоха.

Дальше ехали молча.

Из них троих курил лишь Зимин, причем ему часто не хватало на день и полутора пачек; по его вздохам Зданович и Волоха могли догадываться, как тяжело он переносит эту поездку. Впрочем, он мог вздыхать не только по этой причине.

Прошло около часа. По времени фургон уже наверняка выехал из Лахора. Если их только не возили кругами, запутывая следы.

По ровному дыханию Волохи Зданович догадался, что тот заснул. Николай подумал, что поспать действительно было бы неплохо — силы им еще понадобятся. Но сон не шел. Вспомнилось равнодушное Натальино: «Ну, наконец», когда он, позвонив в Москву, узнал, что пакистанская виза в паспорте уже проставлена, и какое-то безысходное выражение в глазах Аллы. Наверное, она до последнего надеялась, что его командировка сорвется. А может — чувствовала, что они больше не встретятся?

Николай скрипнул зубами от злости. Нет, это не те мысли, это называется пораженческие настроения. Все будет хорошо, вмешается российское посольство, и они будут освобождены. Вмешается? Будут?

Вообще, эти паки действительно здорово рисковали. Если бы полиция остановила машину с тремя связанными иностранцами… Ага, если бы… Он понял, что просто успокаивает себя. Нет, их похитители вовсе не самоубийцы, и если они решились на такое дерзкое, средь бела дня, похищение — значит, на что-то рассчитывают. Ну кто мог подумать, что в самой Москве, на Дубровке, террористы захватят целый концертный зал с тысячей человек? Что уж говорить о дикой стране, где, несмотря на все эти показушные антитеррористические операции, террорист едет на террористе и террористом же погоняет?!

Наконец он заснул.

Ехали почти всю ночь. Под утро машина остановилась.

— Выходы!

Мусса открыл заднюю дверь. Зданович вылез первым, за ним Волоха, потом Зимин. Все трое стояли, жадно вдыхая свежий утренний воздух.

Пак положил руку на плечо Николая, указал в направлении приземистого каменного дома, окруженного высоким забором.

— Суда!

Зданович шагнул, ослепнув от яркого света, споткнулся о ступеньку, но Мусса поддержал его. Скрипнула дверь. В лицо пахнуло запахом каких-то пряностей и еще чего-то незнакомого. Пак поковырялся в узлах веревки и освободил руки Николая.

Зданович оказался в небольшой комнате с довольно убогой обстановкой: несколько табуреток, стол, плита вдоль одной из стен. Какие-то горшки, сковорода, несколько никогда, видимо, не чищенных почерневших кастрюль, прямо на полу горка картошки, лук, еще какие-то овощи. Еще одна дверь, полуприкрытая, вела в другую комнату.

У маленького окна стоял парень с автоматом, совсем еще мальчишка лет пятнадцати.

— Салам алейкум! — подобострастно поздоровался он с Муссой.

Тот небрежно ответил. Ткнул пальцем в сторону квадратного деревянного люка, находившегося у дальней стены.

— Суда! Отэль пять звезды! И эта… там будыт ваш сасэд — чтоб не скучат, значыт.

«Наш сосед? Какой сосед? Это что, шутка такая?» — подумал Зданович, растирая запястья.

Мальчишка опередил Николая, наклонился над люком, откинул его в сторону и застыл, держа автомат наизготовку и не сводя с пленника злого настороженного взгляда. Волчонок. Такие и в Чечне воюют — точно такие же.

Дверь открылась, и вошел Зимин, поддерживаемый под локоть тем, которого назвали Закиром. Значит, за водителя был он. Николай хотел задержаться и подождать, пока Евгению развяжут руки, но Мусса раздраженно крикнул:

— Эй, русский, асобый приглашений тебе, да?

Зданович шагнул к люку, успев заметить, как во второй комнате мелькнул долговязый бородатый тип. Как оказалось потом, это был их четвертый охранник, Али.

В погребе горела тусклая лампочка. Он разглядел деревянную лестницу, фрагмент земляного пола. Николай начал осторожно спускаться, опасаясь, что мальчишка толкнет его прикладом в спину и он пропашет носом землю. Через четыре ступеньки его нога коснулась пола. Он постоял, ожидая, пока глаза привыкнут к неяркому свету, — и вдруг заметил в углу черную неподвижную фигуру.

Николай вздрогнул. Он как-то не придал значения словам Муссы. Но оказалось, что у них действительно будет сосед. Или этот человек — мертв?

Как бы в ответ на его вопрос фигура зашевелилась. Минуту спустя Зданович уже мог разглядеть, что это очень бледный мужчина лет сорока пяти, а может, и сорока. Густая черная борода, возможно, делала его старше. На нем были грязные джинсы, куртка, давно потерявшая свой первоначальный цвет, и рваные кроссовки.

Его изможденные черты сложились в подобие некой жалкой улыбки.

— Хай! Уэлкам ту зе найтмэар! Май нейм из Саймон[8].

Николай, накрепко забывший после института английский, понял лишь, что бородатого пленника зовут Саймон.

Он шагнул вперед и пожал худую и, похоже, обожженную руку с обкусанными грязными ногтями.

20

— Это я, почтальон Печкин. Алла, вам письмо.

Она подняла удивленные глаза на Сергея Васильева, длинноволосого компьютерного гения в очках «под Леннона», работавшего в «Арт-плюсе» почти со времени основания издательства. Все бегали к нему за помощью, когда зависали компьютеры, капризничали сканеры или отказывались печатать принтеры. Сергей воздевал руки к небу, стонал: «Господи, с кем только приходится работать!», сердился на непонятливость и некомпетентность сотрудников, но всегда быстро находил и устранял неисправность. Сколько его помнила Алла, столько он и порывался уйти в другую фирму — туда, где его будут ценить больше. Причем название фирмы в устах Сергея периодически менялось, но дальше словесных угроз дело не шло.

— Письмо? В каком смысле?

— В электронном. Простите за выражение, и-мейл.

— Откуда ты знаешь, что оно мне?

— Там тема обозначена — «Фор миссиз Алла». В переводе с английского значит: «Для госпожи Аллы». А у нас в издательстве только одна Алла.

— Так оно что, на английском?

— Да. Там к нему еще приложение. Я не открывал. Вам сбросить на дискету или распечатать вместе с приложением?

— Сбрось, — она полезла в верхний ящик своего стола, достала оттуда дискету.

Через минуту он вернулся.

— Вот.

— Спасибо, Сережа.

Алла вставила дискету в компьютер, чувствуя, как тревожно начинает биться сердце. Что бы это могло значить?

В институте английский давался ей без труда: хоть Шекспира в подлиннике она и не читала, с Агатой Кристи вполне справлялась без словаря. Она открыла файл и начала читать про себя составленное на правильном английском языке письмо, чуть «тормозя» на подзабытых со времени учебы грамматических оборотах:

«Уважаемая госпожа Алла.

Российский специалист, г-н Николай Зданович, просил меня переслать Вам его письмо в том случае, если с ним что-нибудь случится. Как я понимаю, он не планировал переписываться с Вами, но на всякий случай захватил с собой электронный адрес издательства, в котором Вы работаете. Как Вам известно, трое российских специалистов, и в их числе г-н Зданович, были похищены исламскими экстремистами. Все трое трагически погибли. Поэтому я выполняю просьбу г-на Здановича и пересылаю Вам его письмо. Примите мои искренние соболезнования.

С уважением, Риаз Чима, технический директор проекта «Калабах дэм».

С минуту Алла сидела, уставившись в монитор невидящим взглядом. Недели три назад она слышала о похищении в Пакистане нескольких российских специалистов, и хотя ее сердце тревожно екнуло, она постаралась убедить себя, что к Нику это не имеет никакого отношения. Во-первых, мало ли русских работает за границей, в том числе и в Пакистане, а во-вторых, он вообще не россиянин, а белорус.

Она открыла приложение, и строчки поплыли перед ее глазами.

«Аллочка!

Если ты получишь это письмо, значит, со мной действительно что-то случилось. Увы… А я-то надеялся вернуться целым и невредимым, прочитать потом это послание вместе с тобой и посмеяться над твоими и моими страхами.

Я редко говорил тебе нежные слова и сейчас не буду. Говорят не слова, говорят поступки. Просто я хочу, чтоб ты знала: до того, как я встретил тебя, я уже много лет жил как бы по инерции. Помнишь эту дурацкую поговорку о том, что мужчина должен посадить дерево, построить дом, вырастить сына? Ну, по деревьям я тан перевыполнил еще на школьных субботниках, кооператив построил, сына вырастил — и что, значит, все? Ты заставила меня вспомнить, что я мужчина, что я еще могу кому-то нравиться и еще на что-то способен. Смешно, но я опять почувствовал себя двадцатилетним! Помнишь, как ты сказала тогда у подъезда: «Помоги мне…»? Потом оказалось, что мы помогаем друг другу, ты мне — тоже.

Это о физике. Теперь о лирике. Знаешь, когда я писал стихи, я думал, что если найдется хоть один человек, который будет слушать их не из вежливости, значит, я сочинял не зря, значит, в этом был какой-то смысл. Такой человек нашелся, и мне приятно думать, что если со мной что-то случится, останутся стихи, которые кто-то будет иногда перечитывать. Позвони Наталье и попроси от моего имени ту папку, ей она все равно не нужна.

И последнее. Деньги на поездку в Москву пришлось занимать у тебя, потому что я не мог обратиться с этой просьбой к моей супруге, ты понимаешь, почему. Но я не хочу ходить в должниках и на том свете, я все верну — и даже больше.

Прощай. Ник.»

Хорошо, что Валентина куда-то вышла, и никто не лез с вопросами о письме. Хорошо, что было обеденное время, и большинство сотрудников расползись «на кофе»; Алла еще нашла в себе силы выключить компьютер, надеть куртку, столкнувшись с кем-то в коридоре, машинально ответить на приветствие. Она еще нашла силы пересечь улицу, войти в парк и, прикусив губу, направиться к дальней скамейке.

Но это было все, на что ее хватило. Опустившись на скамейку, даже не успев достать из сумочки платок, она безудержно, навзрыд, заплакала.

21

Николай открыл глаза.

Прямо над ним нависал серый каменный свод, под которым эхом отдавались разные звуки: голоса, шорохи, чьи-то шаги. Тянуло запахом дыма. Но не пожара — костра.

Он лежал на импровизированной койке, сделанной из двух больших ящиков от боеприпасов, застланных синими солдатскими одеялами. Николай чуть повернул голову. Пещера. Метрах в пятнадцати, у входа, стояло несколько вооруженных людей, горел костер. Вдоль стены пещеры спало еще несколько человек. Некоторые — на ящиках, кое-кто на одеялах, брошенных прямо на землю. Где-то в глубине тарахтел движок генератора.

Сколько он пробыл без сознания? Час, два… День? Или больше? Его электронные часы давно отказали, как раз перед похищением он хотел заменить батарейку, и их пришлось выбросить. Со времени бегства от спецназовцев он потерял счет времени.

Хотелось пить. Николай приподнялся, оперся на локоть. Муссы поблизости не было. К кому обратиться?

— Эй, кто-нибудь… — неуверенно позвал он. Услышат?

Один из стоявших у входа в пещеру, толстый, высокий, с копной перехваченных зеленой повязкой черных вьющихся волос, повернул голову. Что-то сказав остальным, он направился к Здановичу. Он был в камуфляжной куртке и брюках, но, как ни странно, без оружия. «Наверное, я удивился бы меньше, если бы он был без штанов, — язвительно подумал Зданович. — Но как объясниться с ним?»

— Эй, русский, привет! — приблизившись, произнес толстяк почти без акцента.

Вот это да! Они что здесь, из института Патриса Лумумбы?

— Я хочу пить.

Толстяк что-то властно произнес, и один из паков поспешил к нему с армейской алюминиевой фляжкой.

— На…

Зданович, забыв о том, что к горлышку прикасались губы десятков паков, принялся жадно пить. Вода — чистая, свежая, прохладная! Как все-таки мало человеку надо для счастья. И с каждым днем все меньше!..

Утолив жажду, Николай упал на свое ложе. Толстяк присел на корточки, взял его худое запястье и нащупал пульс. Посмотрел на часы, считая удары сердца.

— Ты врач?

— Так точно, — пак уложил руку Здановича на грудь. — Хирург. Махмуд Али Тахир Джавид. Можно просто Махмуд. В институте меня дразнили: «Махмуд-поджигай».

— Почему «Махмуд-поджигай»?

— Ай-яй-яй, а еще русский! «Белое солнце пустыни» помнишь?

— А… — протянул Зданович и добавил: — Но я вообще-то из Белоруссии.

Толстяк недоверчиво уставился на него.

— Вот это да! Я же оканчивал Минский медицинский! В семьдесят шестом. И откуда ты?

— Как раз из Минска.

— Считай, земляки, — Махмуд улыбнулся. — Как тебя зовут?

— Николай. Где я?

— Это отряд афганского полевого командира Абдулхамида.

— Я что, в Афганистане?

Его собеседник кивнул.

— А как же граница?

Махмуд тонко улыбнулся.

— Граница здесь — понятие относительное.

— Этот э… Абдул… Абдулхамид, он что, Талибан?

— Наоборот. Когда талибы были у власти, Абдулхамид воевал с ними. Я в то время работал в больнице в Кандагаре. Тогда и присоединился к его отряду. Знаешь, эти талибские фанатики даже бриться мужчинам не разрешали. Лично я не люблю растительности на лице, — Махмуд провел ладонью по своему гладко выбритому подбородку. — Но дело, конечно, не в этом, просто они довели страну до крайности. Но когда пришли американцы, Абдулхамид понял, что это тоже не то, и стал воевать с ними. Когда американцы как это… прижимают его, он переходит границу и пережидает в Вазиристане. Когда его прижимают пакистанские войска, он уходит обратно в Афганистан. Л я так и остался в отряде: они хорошо платят, а у меня семья. Да и уважают. Считай, я второй человек после командира.

Мусса и Абдулхамид — старые друзья, они когда-то вместе воевали против русских в Афганистане. Мусса упросил его временно оставить тебя в отряде: ты был совсем плох. Видимо, не теряет надежды получить выкуп. Знаешь, наш командир не занимается похищением людей, но и тебя не отпустит. Мусса вроде бы однажды спас ему жизнь во время той войны, и Абдулхамид не мог отказать — чувствует себя должником. Мусса не ожидал, что мы уйдем так скоро: нам стало известно, что пакистанские власти готовят большую военную операцию в этом районе.

— Где он сам? Мусса?

— Остался в Пакистане, собирался в Пешавар. Вероятно, получать эти… как их? дальнейшие указания.

— Послушай, Махмуд, что со мной? У меня горлом начала идти кровь. Я чувствую страшную слабость, уже несколько раз терял сознание. В последние дни меня рвет.

— А? Что рвет? Зачем?

— Ну… тошнит.

— А, тошнит. Черт, совсем стал русский язык забывать. Не с кем это… прак… прак-ти-ко-вать-ся, — по слогам произнес Махмуд.

— Так все-таки что?

Его собеседник посерьезнел.

— Ты пролежал без чувств почти двое э… сутка. Сутки? Я не знаю, что с тобой. Они, насколько я понял, держали вас в этом… подвале. Наверное, плохо кормили. Ну и все такое. Ничего удивительного, конечно, что организм ослаб. Возможно, произошло обострение какой-то старой э… проблемы. Ты раньше ничем серьезным не болел?

— Нет.

— В любом случае, требуется специальное обследование, а в таких условиях об этом не может быть и речи. Да, лечение необходимо, но как можно лечить, не зная — от чего? Так что речь идет пока только о том, чтобы поддерживать твой организм и по возможности не допускать ухудшения. У меня есть неплохие американские медикаменты.

— А что… что с ними?

Махмуд понял. Вздохнул.

— Они погибли. Я сам слышал по радио. Когда солдаты начали штурмовать дом, кто-то из террористов бросил в подвал гранату. Или даже несколько гранат. Ну и…

Значит, надеяться не на что. Зимин погиб, Волоха погиб, Саймон погиб. И никто теперь не узнает, что был и четвертый.

22

Когда Алла, наконец, немного успокоилась, она распечатала письмо Ника на принтере и заставила себя прочитать его еще раз.

Оно пришло через три дня после похорон, на которых состоялся ее неприятный разговор, если это вообще можно было назвать разговором, с Натальей Зданович. Она, Алла, и сама хотела забрать ту папку с его стихами, но бедный Ник… Он думал о своей жене лучше, чем та оказалась на самом деле!

Но что за странная фраза о долге и о том, что он «все вернет»? Может… может, он все-таки жив? Тогда почему назвал себя «должником на том свете»?

Ответ на свой вопрос она получила через два дня, когда собиралась идти на работу.

Телефонный звонок застал ее на лестничной площадке. Она уже закрыла дверь, но не убрала ключ в сумочку. Аппарат всегда стоял на минимальной громкости, еще минута — и его заглушил бы шум поднимающегося лифта. Алла вернулась в квартиру и взяла трубку.

— Госпожа Максакова? — послышался хорошо поставленный низкий мужской голос. Такие бывают у адвокатов и дикторов радио.

— Да, я, — недоумевая, ответила она.

— Михаил Евгеньевич Розенталь, юрист открытого акционерного общества «Гидромонтаж».

Ее ладонь сразу вспотела. Она переложила трубку в другую руку и раздельно выговорила:

— Очень приятно.

— Вы были, насколько я могу судить, э… близким другом господина Здановича?

Она молчала. Близким другом! Как будто этот Розенталь изо всех сил рванул бинт, присохший к ее ране.

— Алло… госпожа Максакова?

— Да… я была его другом.

— Прежде всего примите искренние соболезнования нашей компании по поводу э… его трагической гибели.

— Спасибо.

— Согласно договору в случае насильственной смерти работника, находящегося за рубежом, его родные и близкие получают некоторую сумму. Это нельзя назвать страховкой в строгом смысле слова — скорее, компенсация, потому что инциденты, связанные с военными действиями и актами терроризма, как правило, не относятся компаниями к страховым случаям. Я буду использовать страховую лексику просто для удобства. Так вот, господин Зданович указал в качестве выгодоприобретателей…

— Кого? Выгодо-приобретателей? — переспросила она. — Господи Боже мой! Какая огромная выгода — потерять любимого человека!

— Это юридический термин, обозначающий лиц, получающих компенсацию при наступлении страхового случая, — извиняющимся тоном пояснил ее собеседник. — Так вот, в качестве выгодоприобретателей наряду со своей женой, которую он… мм… как я понимаю, не очень любил, он указал и вас. Сразу оговорюсь: юридически его распоряжение в отношении вас не имеет силы и может быть оспорено его вдовой, и я, юрист с двадцатилетним стажем, пошел на это лишь потому, что посчитал подобное чистой формальностью и никак не ожидал, что все может закончиться… столь печально: группа должна была вернуться из Пакистана целой и невредимой. Но — случилось то, что случилось, — Розенталь помолчал. — Теперь не выплатить часть этих денег вам мы просто не можем… Чисто по-человечески. По закону компенсация выплачивается в российских рублях по курсу Центробанка на дату наступления страхового случая. Повторяю: я использую страховую лексику только для удобства. Страховой случай наступил э… — в трубке послышался шелест бумаги, — 22 марта. Вы можете получить деньги в любое время — лично или переводом.

«Мне не нужны эти деньги. Мне нужен он».

Словно угадав ее мысли, Розенталь заметил:

— Сумма, оставленная вам, я сказал бы, значительна.

— Ладно, высылайте. Вам продиктовать адрес?

— Адрес у нас есть, госпожа Максакова. Дело в другом… — Розенталь осторожно кашлянул. — В силу многих причин нам бы хотелось, чтобы вы приехали к нам и получили причитающуюся вам сумму здесь.

Он продиктовал адрес.

— Хорошо, господин Розенталь, — равнодушно произнесла она. — Я подъеду. Спасибо за ваши хлопоты. До свиданья.

23

Саймону было не сорок пять и не сорок, а тридцать семь.

Его фамилию — ван ден Лангендейк, по причине труднопроизносимости, они тут же забыли и стали звать своего нового знакомого просто Саймон.

С поправкой на то, что взявший на себя обязанности переводчика Зимин знал английский неплохо, но не в совершенстве, они более-менее составили представление о том, кем был их товарищ по несчастью и как он попал в заложники.

Саймон работал в голландской компании «Фудимпекс», поставлявшей продукты питания. Поскольку и Голландия, и вся остальная Европа давно уже не страдали от голода, а могли позволить себе выбирать, причем «Фудимпекс» не был лидером продаж, фирма ориентировалась на слаборазвитые африканские страны. В качестве торгового представителя Саймон побывал в Кении, Чаде, Эфиопии. В последней из стран он подцепил какую-то экзотическую разновидность лихорадки, от которой потом лечился почти целый год. После этого Саймон зарекся ездить на «черный континент».

В поисках новых рынков компания открыла представительство в Пакистане, и Саймона направили в Исламабад. В стране было неспокойно. Незадолго до этого был похищен и обезглавлен американский журналист Даниэль Перл, а чуть позже взорван автобус с французскими инженерами. К тому же большая часть населения страны выражала недовольство недавно пришедшим к власти генералом Мушаррафом, который пошел на явное сближение с американцами. На него уже было организовано несколько покушений.

— Спроси: он что, не мог отказаться? — перебил Волоха. — Ну ладно мы, униженные и оскорбленные, с хреновой зарплатой. А он что, мало получал в своей Голландии? Небось, у них там…

— Перевожу только первый вопрос, — перебил его Зимин. — Все остальное — риторика.

— Мог бы, — ответил их новый знакомый. — Но за риск хорошо платят. Я решил, что эта поездка будет последней. За годы работы во всех этих паршивых странах я скопил немалую сумму, так что мог поискать себе работу и поспокойней, пусть и не такую денежную.

Его машину подстерегли на пустынном участке дороги из Кветты, куда он ездил на переговоры с одной местной закупочной фирмой. Обстреляли из засады. Водитель был убит, переводчик тяжело ранен. Одна пуля попала в бензобак, «тойота» вспыхнула как факел. Все документы сгорели, они лежали в «дипломате» на сиденье. Саймон обжег руки, но остался жив. Его привезли в приграничный с Афганистаном район.

С тех пор прошло четыре месяца, и судя по тому, что он все еще сидел в темном сыром погребе, договориться с голландским правительством о выкупе похитителям не удалось. Однажды, месяца два назад, к нему спустился какой-то пак и на ломаном английском языке рассказал, что когда они связались с голландским посольством в Исламабаде и сообщили о заложнике, им ответили, что правительство неоднократно рекомендовало своим гражданам воздержаться от поездок в Пакистан как в страну с нестабильной политической ситуацией. И если кто-то не внял этим рекомендациям, то сам и несет за последствия всю ответственность. Этот пак предложил Саймону назвать адреса своих близких родственников для того, чтобы попробовать договориться о выкупе с ними. Увы… таковых у заложника не оказалось: Саймон был разведен и не имел детей, его родители погибли в авиакатастрофе, когда он был подростком, а единственная тетя, сестра матери, умерла совсем молодой. Братьев и сестер у Саймона тоже не было.

Ситуация зашла в тупик, и, похоже, паки держали узника уже чисто по инерции, не зная, что с ним делать, хотя и убивать не спешили.

— Боже мой, четыре месяца! — воскликнул Зимин.

Они даже представить себе не могли, что их плен может затянуться так надолго.

24

Перед ней на столе лежали две пачки денег. В каждой по сто тысяч российских рублей и отдельно — еще с десяток пятисот- и сторублевых банкнот. Всего, если переводить по курсу, на семь тысяч четыреста долларов.

Вот и все, что осталось у нее от Ника.

…Розенталь оказался именно таким, каким она и представляла его себе: невысоким толстым евреем лет пятидесяти в очках, с рыжими редеющими волосами. Безымянный палец его левой руки украшал большой перстень с драгоценным камнем. Юрист пригласил Аллу в свой кабинет, еще раз выразил соболезнования от имени компании и от себя лично в связи с гибелью господина Здановича, после чего немедленно приступил к делу.

— Я понимаю, что ваше время ограничено, госпожа э… Максакова. Вы, вероятно, и уехать назад хотите сегодня же?

— Да.

— Хорошо, — Розенталь понимающе кивнул, потом достал из ящика стола какие-то бумаги, подвинул ей один лист. — Здесь проставьте данные вашего паспорта, а вот здесь — распишитесь.

Алла сделала, что от нее требовалось, и Розенталь подал ей еще одну бумагу.

— Еще здесь. Это — для бухгалтерии. Мы решили облегчить вам задачу и выдать деньги прямо здесь. Вам не придется самой ехать в банк, а потом кататься по Москве с такой большой суммой.

Она расписалась во второй бумаге. Юрист взял трубку, набрал какой-то номер.

— Софья Даниловна? Розенталь. Мы уже можем зайти к вам с госпожой Максаковой? Хорошо.

Он встал.

— Пойдемте в бухгалтерию. Утром мы заказали для вас деньги в банке, и их уже привезли.

Уже потом, когда деньги были получены, Розенталь, провожая ее до выхода из здания, сказал:

— Будьте осторожны. Опасайтесь не только воров, но и — милиционеров. Наши доблестные стражи порядка отлавливают лиц без регистрации, а потом начинают заниматься мелким вымогательством. Белорусский вокзал не исключение. Как они поведут себя, увидев такую сумму, я сказать не берусь. Так что отложите на всякий случай пару сотен, а остальное спрячьте получше. И держите наготове паспорт и железнодорожный билет.

К счастью, все обошлось без проверки регистрации, и утром следующего дня она вернулась в Минск.

И вот теперь перед ней лежали две тугие пачки российских тысячных купюр — без малого та сумма, которую она получила бы за три года работы в «Арт-плюсе». Так что теперь можно было смело брать отпуск за свой счет и ехать в Анталию, на Кипр или куда там еще.

Она разыскала на полке свою записную книжку, нашла адрес Ника. Прикинула, как быстрей добраться до Тимирязевской. Потом бросила обе пачки в сумочку, оделась и вышла.

Полчаса спустя она стояла перед дверью квартиры Натальи Зданович. Было воскресенье, и Алла надеялась, что хозяйка окажется дома. Можно было, конечно, предварительно позвонить, но Алла боялась услышать, что та не желает ее видеть. Нет, лучше сразу поставить ее перед фактом. За дверью раздались шаги, послышался металлический звук открываемого замка.

Кажется, Наталья Зданович не удивилась. Или не выдала своего удивления. А может, действительно ждала ее прихода? Алла боялась, что разговаривать придется на пороге, что опять, как тогда на кладбище, она испытает чувство унижения, но женщина отступила в сторону и сухо проговорила:

— Проходите.

В маленькой, с выцветшими обоями гостиной она указала на старое потертое кресло. Сама опустилась на диван, одернула халат и сплела пальцы на коленях, обтянутых темными колготками.

— Слушаю вас.

Алла расстегнула сумочку, достала обе пачки денег и положила их на маленький столик с поцарапанной полировкой.

— Вот. Это часть компенсации, которую Николай… Владимирович просил передать мне. Она принадлежит вам. Вы его жена, и по закону…

Наталья Зданович криво усмехнулась.

— Сейчас, чтобы вы дорисовали в своем воображении мой отрицательный во всех отношениях портрет, я должна взять эти деньги. Этакая хищница, разбогатевшая на смерти нелюбимого мужа… Так вот: я их не возьму. Конечно, это никак не повлияет на ваше уже сложившееся мнение о моей особе, но мне плевать. Мне звонил юрист из этого… как его? «Гидростроя»…

— «Гидромонтажа».

— Пусть «Гидромонтажа». Той суммы, которую получу я, мне хватит очень надолго. Я ведь одна: сын — в Канаде и уже вряд ли вернется, Николай погиб. Это, во-первых. А во-вторых, милая моя Алла, — произнесла она таким тоном, что слово «милая» прозвучало как ругательство, — волю покойного надо уважать, не так ли? Вот и уважайте.

Она потянулась с дивана, сунула пачки в сумочку Аллы и резким движением застегнула «молнию». Потом встала, давая понять, что говорить больше не о чем.

Алла тоже поднялась. Вышла в коридор и направилась к двери. Взглянув на хитрый замок, поняла, что одной ей не справиться. Наталья подошла сзади, протянула руку к замку, потом вдруг сказала:

— Подождите…

Она вернулась в комнату и через минуту вышла оттуда с папкой.

Такой знакомой папкой. Той самой.

Протянула ее Алле, не проронив ни слова и даже не взглянув на нее.

— Спасибо, — Алла посмотрела в лицо Наталье Зданович — и впервые увидела глаза очень одинокой женщины.

25

Прошло три дня.

Несмотря на то, что Махмуд старался изо всех сил, пичкая «земляка» витаминами и лекарствами, делая какие-то уколы, состояние Николая не улучшалось. Кровь перестала идти горлом, но стоило ему закашляться, как его ладонь, которой он прикрывал рот, покрывалась мелкими розовыми брызгами. К тому же у него поднялась температура, и бледные щеки горели нездоровым румянцем.

— К сожалению, мы боремся не с причиной, а с последствиями, — сказал бородач утром третьего дня, обнаружив, что температура его подопечного так и не опустилась ниже тридцати восьми. — Значит, в организме идет какой-то воспалительный процесс. Надо в больницу, но сам понимаешь…

Зданович понимал.

В предрассветный час на четвертый день его разбудил страшный грохот, многократно усиленный эхом, отраженным от стен. Ему показалось, что треснул каменный свод над его головой. Похоже, у входа в пещеру что-то взорвалось. Снаряд? Бомба? Спустя секунду послышался второй взрыв, потом длинная пулеметная очередь. Вспышка вырвала из темноты фигуры мечущихся людей.

Пещера наполнялась едким удушливым дымом. Кто-то пробежал мимо, передергивая на ходу затвор автомата. Николай почувствовал, как на его плечо легла чья-то рука.

— Американцы, — послышался голос Махмуда. — Мы уходим.

Американцы? Неужели конец кошмара, продолжавшегося четыре недели, неужели освобождение от плена, чистые простыни на настоящей кровати в госпитале и выздоровление…

Наверное, Махмуд понял, о чем он думает. Наклонившись к Здановичу, он закричал ему в самое ухо:

— Я оставлю тебя здесь. Это твой шанс. А мы уходим через другой ход на противоположный склон хребта, если только там нет засады.

— Прощай, Махмуд. Спасибо, — коротко проговорил Николай, сознавая, что времени на долгие разговоры нет. — Они не пристрелят меня?

— Кто, люди Абдулхамида? Они воины, а не убийцы, они не стреляют в безоружных и раненых. А вот американцы — не знаю. Прощай.

Вместо рукопожатия, Махмуд сжал его плечо и исчез в темноте.

Мимо Здановича почти бесшумно скользили черные тени моджахедов, негромко переговаривавшихся на ходу. Они уходили вглубь пещеры.

Перестрелка продолжалась еще с четверть часа. Несколько бойцов отряда, оставленных на верную смерть, до последнего сдерживали натиск американцев, позволяя остальным уйти как можно дальше. Время от времени пули с визгом рикошетили от стен совсем рядом с «койкой» Здановича. Один раз ему показалось, что пуля впилась в ящик, на котором он лежал.

Потом стрельба прекратилась, и под низкими сводами пещеры повисла звенящая тишина: вероятно, все защитники пещеры погибли в неравном бою. Дым рассеивался. Через какое-то время у входа послышались голоса. Николай не смог разобрать слов, но его ухо ясно уловило интонации, характерные для английской речи.

Американцы не решались войти в пещеру, опасаясь, возможно, что в глубине ее находится вторая группа обороняющихся, и осторожно переговаривались снаружи.

Зданович, призвав на помощь все свои знания английского, закричал:

— Эй, америкэн! Кам! Кам хир! Ноубоди![9]

Голоса у входа в пещеру на минуту затихли.

Если бы он только знал, как будет по-английски «заложник». Вместо этого он крикнул:

— Ай эм рашен[10]!

Потом схватил белое замызганное полотенце, и, размахивая им, как флагом, принялся повторять одну и ту же фразу:

— Ай эм рашен! Ай эм рашен!

Кто-то из американцев прокричал ему какой-то вопрос, но Зданович, конечно, не понял. Он боялся только одного: что перед тем, как войти, солдаты, для верности, бросят внутрь пещеры пару гранат или обстреляют ее из пулемета.

Наконец, когда совсем рассвело, у входа появился солдат с автоматом наизготовку в каске и форме песочного цвета, за ним второй, третий. Перешагивая через трупы моджахедов, они осторожно стали продвигаться вглубь пещеры, подсвечивая себе фонариками.

Луч света ударил прямо в изможденное лицо Здановича, и он прикрыл ладонью глаза.

Огромный негр в покрытом бурыми пятнами бронежилете, надетом прямо на голое тело, удивленно проговорил, обращаясь к кому-то стоявшему позади него:

— Хей, кэп, я тинк зерз э хостидж хир[11].

Зданович не понял и только повторил:

— Ай эм рашен…

Негр присел на корточки и, заглядывая ему в лицо, спросил что-то.

— Ай ноу спик инглиш[12], — произнес Николай фразу из далекой школьной поры, и негр улыбнулся, обнажив огромные белые зубы. Зданович заметил на его правой руке татуировку — оскаленную пасть дракона, почти сливавшуюся с темной кожей.

Через пять минут двое санитаров уложили его на носилки и понесли к выходу, возле которого стояли две санитарные машины.

26

Рядом с его кроватью была тумбочка, на которой стояли бутылка минеральной воды и стакан. Тут же лежала пачка бумажных платков. Возле тумбочки возвышалась стойка капельницы. К ней была прикреплена бутылочка, из которой в вену его руки по тонкой пластиковой трубочке бежала прозрачная жидкость.

Дверь палаты открылась.

На пороге стоял офицер лет сорока в форме, поверх которой был накинут на плечи белый халат. За его спиной Николай увидел молодого человека в штатском.

Оба прошли в комнату. Офицер подвинул к кровати Здановича стул и сел, открыв на коленях синюю папку-скоросшиватель. Молодой человек остался стоять.

— Уэлл… — проговорил, дружелюбно улыбаясь, офицер, и его спутник тут же перевел:

— Итак…

После чего офицер заговорил очень быстро, и молодой человек, чуть наклонившись к кровати, затрещал как пулемет:

— Меня зовут Ричард Тейлор, я подполковник службы безопасности Соединенных Штатов Америки. Как вы себя чувствовает?

— Лучше, — произнес Зданович, потому что понимал: так положено отвечать на подобные вопросы. На самом деле лучше ему не стало: кружилась голова, и белый плафон на потолке выписывал восьмерки, пока он не закрывал глаза, какая-то жгущая боль заполняла желудок, стоило ему поесть, он уже давно не мог дышать полной грудью, как будто его легкие высохли и съежились, руки дрожали, как у алкоголика. Несколько раз он пытался садиться, подперев спину подушкой, и листать журналы, принесенные улыбчивой медсестрой, но через пять минут голова клонилась, наливаясь тяжестью, и он сползал вниз. Три раза его осматривал доктор, говорил что-то медсестре на своем раскатистом американском и та кивала; понять что-либо по их лицам было невозможно, а переводчика не было.

Подполковник продолжал говорить.

— Хочу задать вам несколько вопросы, — бойко переводил его спутник, чуть-чуть путая падежи. — Чистая формальность. Прежде всего, мне хотелось бы знать ваше имя, год рождения, национальность.

— Николай Зданович, тысяча девятьсот шестидесятый, белорус.

На лбу офицера сбежались морщинки, демонстрируя процесс припоминания.

— А, Беларус, Чернобль… — он усмехнулся и записал что-то на листе бумаги.

— Насколько я понимает, вас были захвачены в плен афганскими моджахед. Где вы работали в Афганистане, была ли у вас разрешение на пребывание в стране и все необходимые формальности?

— Я не был захвачен в плен афганскими моджахедами, — возразил Зданович. — Я был захвачен в плен пакистанскими террористами. И я не работал в Афганистане. Я работал в Пакистане и был похищен там.

Переводчик перевел, и офицер удивленно и недоверчиво уставился на Николая.

— Как же вы оказались на территория Афганистана?

— Вероятно, меня переправили.

Переводчик чуть запнулся и переспросил, раздельно повторив незнакомое ему слово:

— Пере-пра-вили — это как?

— Ну, перевезли.

— А как же граница?

Зданович вспомнил слова Махмуда.

— Граница здесь — понятие относительное.

Молодой человек перевел, и Тейлор поинтересовался:

— Почему вы сказали — «вероятно»?

— Потому что я был без сознания.

— Хорошо. Где вы работали в Пакистане?

— В Лахоре. Там находится офис компании, которая занимается проектированием плотины «Калабах». Компания называется «Хайдро-пауэр инжиниринг».

Подполковник аккуратным почерком записал название компании.

— Один?

— Что — один? — не понял Зданович.

— Работали один?

— Нас было трое. Двое из России, и я один — из Беларуси.

— Можете назвать фамилии ваших коллег?

— Зимин и Волошко.

Тейлор записал фамилии.

— При каких обстоятельствах вас были похищены?

— Наш автомобиль перехватили по дороге на работу. Водителя застрелили, нас продержали до ночи в каком-то доме, а потом вывезли, по-видимому, в Вазиристан. Посадили в погреб деревенского дома. Названия деревни я, естественно, не знаю. Вместе с нами сидел и один голландец.

Полковник поднял голову и с интересом взглянул на собеседника.

— Как его звали?

— Саймон.

— А фамилия?

— Не помню. Что-то там вроде ван ден Лангена или ван ден Лингена… честное слово, не помню. Мы звали его просто Саймон.

— Какой требования двигал террорист?

— Если я правильно помню, один миллион долларов за наше освобождение.

Тейлор задал очередной вопрос. Переводчик, некоторое время копался в памяти, видимо, нечасто встречаясь с подобной лексикой, потом немного неуверенно выдал:

— Ваша э… религия исповедания? Испо… ведывания?

Уже потом, анализируя разговор с офицером, Зданович понял, что вопрос был задан не случайно. Среди моджахедов Талибана, взятых американцами в плен во время боевых действий в Афганистане, оказались и воевавшие на стороне врага европейцы, принявшие ислам, и даже американец. «Уж не считают ли они меня одним из таких?» — подумал он.

— Я атеист. Ну, неверующий, — добавил он, не будучи уверенным, что переводчик понял.

Подполковник сделал последнюю пометку в своей папке.

— Ну что ж, я думаю, для начала достаточно, господин э… Зданович. Мы постараемся проверить вашу информацию по своим каналам. Наверное, нам придется прийти еще раз. Чистая формальность. Не возражаете, господин Зданович? — Тейлор дружески улыбнулся и встал.

— Не возражаю, — ответил Николай, подумав, что даже если бы он и возражал, вряд ли это имело бы для подполковника какое-то значение.

27

— Разрешите, господин генерал?

— Входите, подполковник, входите.

Бригадный генерал Моррис Леви поднял голову от бумаг и взглянул на Тейлора. Воротник рубашки Леви был расстегнут, и в открывавшемся треугольнике виднелась шея и часть груди, заросшей густыми черными волосами. По этим дремучим «зарослям» бежала массивная золотая цепочка, на которой был укреплен маленький зазубренный кусочек металла. Леви был ранен во время первой войны в Персидском заливе, и осколок иракской гранаты, извлеченный хирургами из его тела после тяжелой операции, остался у него как амулет.

— Садитесь, Ричард, и рассказывайте. Что там насчет этого загадочного заложника?

Тейлор сел и, раскрыв папку, начал докладывать:

— Мы связались с компанией «Хайдро-пауэр инжиниринг», находящейся в Лахоре. Они подтверждают, что трое их сотрудников из России, работавших по контракту, действительно были похищены в конце февраля террористической группой. Ответственность взял на себя некий «Фронт освобождения Пакистана»…

— «Фронт освобождения Палестины», «Фронт освобождения Пакистана»… У этих психов никакой фантазии, — хмыкнул Леви. — Ни в методах, ни в названиях.

— Три недели местонахождение русских было неизвестно, — продолжал Тейлор. — Затем в компанию сообщили о том, что при попытке освобождения заложников они были убиты. Все трое. Останки были отправлены в Россию.

Леви взял из стоявшей на столе коробки большую сигару, аккуратно обрезал конец. Потянулся за зажигалкой, и осколок на цепочке глухо звякнул о столешницу.

— Что же получается, Ричард? Один из погибших воскрес?

— Выходит, что так, господин генерал.

— Как он сам объясняет это?

— Говорит, что за минуту до атаки пакистанского спецназа его, этого Здановича, якобы вывели в туалет. Спецназовцы бросили во двор дымовые шашки, и ему и его, так сказать, конвоиру удалось скрыться. Так что он, якобы, остался жив, а за его труп приняли останки еще одного пленника, некоего голландца по имени Саймон, который тоже сидел с ними. Якобы сидел.

— Может, так и было? — Леви, разгоняя сигарный дым рукой, пристально взглянул на подполковника. — Фамилию этого Саймона он назвал?

— В том-то и дело, что нет, господин генерал. Говорит, забыл. Кстати, пакистанские власти проводили тщательное расследование этого инцидента. Никакого четвертого не было. Останки, как они уверяют, были идентифицированы. Более того, в бумагах, найденных у террористов, оказались и ксерокопии паспортов этих троих. Троих, а не четверых.

Тейлор достал из папки вырезку из какой-то газеты на английском языке и протянул Леви.

— Это из «Нейшн» за 24 марта, господин генерал.

Материал был почти на половину полосы. Заголовок кричал: «Успешный рейд спецназа: террористы уничтожены!». Здесь же было несколько снимков: некий старший офицерский чин, вероятно, ответственный за проведение операции, выложенное на траве оружие, трупы террористов.

— Ну, а в плен кого-то из террористов взяли? Может, они что показали?

— Никак нет, господин генерал. Их тоже было трое, двоих убили, третий покончил с собой. Была еще женщина, которая, видимо, готовила им пищу. Она тоже погибла в перестрелке.

Тейлор замолк.

— Что-нибудь еще? — поинтересовался Леви, наблюдая за тем, как медленно растворяется над столом кольцо ароматного дыма.

— Мы выяснили также, какая российская организация направляла этих троих в Пакистан. Она называется «Гидромонтаж», находится в Москве. Мы запросили их по электронной почте. Они подтвердили, что консультанты Зимин, Волошко и Зданович, работавшие в Лахоре, были убиты.

— Но зачем этому человеку выдавать себя за Здановича?

— Понятия не имею, господин генерал. Главное: если он — это не он, то есть не Зданович, откуда он может знать его биографические данные? Мы запросили МИД Беларуси, те в свою очередь — свое МВД, и нам ответили, что Николай Зданович, 1960 года рождения, действительно проживал в Республике Беларусь, в Минске. Его вдова… гм… или все-таки жена? в настоящее время продолжает жить по тому же адресу. Сын в Канаде.

— Может, этот лже-Зданович и настоящий Зданович были когда-то знакомы? Вместе работали, например? Или он видел газету с сообщением о гибели заложников и зачем-то решил присвоить себе фамилию одного из них? Наверняка же пресса немало писала об этом!

— А знаете что, господин генерал? Мы можем гадать до бесконечности. Мы можем провести самое тщательное расследование и выяснить, действительно ли он бывший заложник или на самом деле пособник этого Абдулхамида, но вопрос в другом: стоит ли? Уже с первой встречи этот Зданович произвел на меня впечатление больного человека. Я бы сказал, очень больного. Это не ранение, именно болезнь. Я беседовал с нашим врачом. Доктор Гарри-сон говорит, что анализы только подтверждают… впрочем, взгляните сами на его диагноз.

Полковник достал несколько листов бумаги, рентгеновские снимки и положил на стол.

Генерал Леви бегло просмотрел написанное, потом отодвинул в сторону.

— Ничего не понимаю в этих медицинских терминах. Лучше расскажите мне своими словами, Ричард.

— Если коротко, этот пациент умирает. Ему сделали томографию, рентген, некоторые анализы и оказалось, что у него скоротечная форма рака, причем болезнь прогрессирует, метастазы пошли в желудок и правое легкое. Доктор Гаррисон считает, что этому Здановичу осталось жить несколько недель. Медицина, как говорится, здесь бессильна, можно поддержать организм некоторое время, уменьшить страдания обезболивающими препаратами, но не более. В таких условиях, как мне кажется, не имеет смысла работать в этом направлении дальше. Что бы мы ни выяснили, это уже все равно. Если он пособник моджахедов, до суда он не доживет. Если же он действительно был заложником, лучше передать его русским.

— Почему не белорусам?

— Посольства Беларуси в Афганистане нет. А Беларусь, как и Россия, — член Содружества Независимых Государств, так что они смогут договориться.

Моррис Леви некоторое время сидел молча, задумчиво созерцая конец наполовину сгоревшей сигары. Наконец он заговорил:

— Наверное, вы правы, Ричард. Мы можем задержать его у себя до выяснения всех обстоятельств, но если он умрет, пресса поднимет большой шум: вот, мол, в каких условиях содержатся у американцев военнопленные. Сколько грязи уже вылили на нас из-за Гуантанамо[13]! Если он и правда окажется заложником, скандал будет еще больше. С другой стороны, если мы передадим его русским, то создадим нашим вооруженным силам, да и стране в целом, так сказать, благоприятное паблисити[14]: освобождение заложника, томившегося в талибском плену, и все такое. Свяжитесь с русским посольством, Ричард.

— Слушаюсь, господин генерал, — произнес Тейлор, поднимаясь.

28

После военной операции американцев в Афганистане и разгрома талибов посольства многих стран были закрыты: в стране воцарился настоящий бардак. Основной задачей дипломатов стало выжить — не попасть под шальную пулю во время перестрелки соперничающих группировок, не быть взорванным в собственном автомобиле или похищенным с целью выкупа по дороге на работу. Хотя ситуация постепенно улучшалась, дипломаты не спешили возвращаться в разоренную страну. Некоторые дип-миссии держали лишь минимальное количество сотрудников. К их числу относилось и посольство Российской Федерации.

Посол Владимир Захарченко, сидя за столом своего маленького, с обшарпанными стенами кабинета, уныло размышлял о том, что его работа, работа кадрового дипломата с двадцатилетним стажем, давно превратилась в имитацию кипучей деятельности: дутые отчеты в Москву и пустые, формальные переговоры со своими немногочисленными коллегами из других посольств. Даже поездки представителей комитета по розыску пропавших во время афганской войны советских солдат — и те прекратились полностью.

Лишь изредка, раз в квартал, а то и полгода, из Москвы прилетал самолет МЧС с гуманитарной помощью. Тогда Захарченко начинал хоть в какой-то степени ощущать собственную полезность: надо было организовать встречу самолета, выгрузку груза, передачу его соответствующим афганским службам. Впрочем, выяснить, попадало ли все, что предназначалось голодающему населению страны, по назначению, было все равно невозможно. Очередной рейс МЧС ожидался в ближайшее время.

Зазвонил телефон. Посол снял трубку.

— Слушаю.

— Здравствуйте, — произнес мужской голос с акцентом. — Меня зовут Лес Гарви, я лейтенант армии США. Немного знаю русский, так что иногда меня используют как переводчика.

— Посол Владимир Захарченко, — представился в свою очередь он. — Чем могу быть полезен?

— Господин Захарченко, — продолжал американец. — Я звоню по поручению подполковника Тейлора из служба безопасности. Некоторое время назад, при проведении операции против вооруженной афганской группировки на востоке страны нами был освобожден русский заложник, некто э… Зданович. Он утверждает, что был похищен около месяца назад в Пакистане, где работал по контракту, затем тайно перепра… э… перевезен в Афганистан. Сейчас он находится в нашем военном госпитале. Вы можете забрать этого человека в любое время.

— В госпитале? Он что, ранен?

— Скорее, болен, господин посол.

— Гм… господин Гарви, дело в том, что у нас при посольстве нет медицинского стационара.

— Э… простите, господин посол, нет чего?

— Ну, помещения, специального помещения, где мы могли бы содержать больного. Вы, наверное, знаете, сейчас во многих посольствах работает минимум сотрудников. К тому же у нас здесь только терапевт, знаете, молодой и не очень опытный. Поэтому я вижу здесь определенные трудности…

— Одна минуту, — произнес лейтенант. В трубке было слышно, как он переговаривался с кем-то, вероятно, из начальства.

Захарченко ждал, рассеянно вычерчивая шариковой ручкой на листе бумаги круги и квадраты. Где-то недалеко от дипломатического квартала раздалась короткая автоматная очередь, потом несколько одиночных выстрелов. Он поморщился: без стрельбы в Кабуле не обходилось ни дня. Воистину, страна, проклятая Аллахом! Или все-таки все началось в декабре семьдесят девятого[15]?

— Алло, господин посол? — возобновил разговор Гарви. — Мы можем держать у себя этого человека несколько дней. Как это по-русски — время терпит. Но, разумеется, не бесконечно. К тому же подумайте сами, как это может выглядеть со стороны: русские не хотят скорее возвернуть… э… возвратить на родину своего гражданина.

«Он прав, черт его побери! — подумал Захарченко. — Оставить бывшего заложника у американцев — плохо, привезти сюда — не лучше, здесь никаких условий для содержания больного. Вот ситуация!»

Он вспомнил про очередной самолет МЧС из Москвы. Пожалуй, это выход. Больного можно будет отправить с эмчеэсовцами, надо будет только перезвонить в Москву и узнать точную дату их прилета.

— Господин Харви, мы заберем этого человека. Как вы сказали его фамилия? Зданович? — посол записал фамилию на листке бумаги. — В самое ближайшее время. Дайте мне номер вашего телефона, я перезвоню вам. От имени Посольства Российской Федерации в Афганистане позвольте выразить вам благодарность за заботу о нашем соотечественнике, попавшем в беду.

— Не стоит благодарности, господин посол. Вы, конечно, поступили бы так же, — сказал лейтенант и продиктовал свой телефон.

Захарченко уже хотел положить трубку, когда его собеседник произнес еще одну фразу, вызвавшую у него некоторое недоумение.

— Разумеется, если хотите, вы можете проверить этого человека по своим каналам. До свиданья, господин посол. Ждем вашего звонка.

Проверить этого человека… Черт возьми, что он имел в виду?

Посол набрал номер внутреннего телефона и произнес:

— Сережа, зайди на минутку.

29

Странно, но подполковник больше не пришел. Зато давешний переводчик спустя пару дней навестил его и, растянув губы в вежливой улыбке, объявил:

— Ну, господин Зданович, вашим э… зломучениям приходит конец. Мы связались с российским посольством, и посол выразил готовность забрать вас. Рады?

— Рад, — заверил Николай. — Послушайте, извините, не знаю вашего имени…

— Лес. Лес Гарви, — с готовностью сообщил молодой человек.

— Послушайте, господин Гарви, что со мной? Что говорит доктор?

Лейтенант приблизился к кровати и, все так же улыбаясь, проговорил:

— О, ничего серьезного. Доктор говорит, что ваше состояние объясняется длительным нахождание… э… нахождение в неблагоприятные условия. Подвал, плохое питание, неподвижность — ну, в общем, такое. Все можно поправить правильное лечение и время. Вы, насколько я известно, уже встаете с вашей кровать, да?

Да. Это было единственным, чего ему удалось достичь за последние несколько дней. Он понимал, что рано или поздно американцы известят российское посольство, и встанет вопрос о его отправке в Россию. Он не может, просто не может предстать перед Аллой разбитым и немощным, как древний старик!

Стискивая зубы, он поднимался и, опираясь на плечо медсестры, медленно преодолевал несколько шагов до туалетной комнаты, чувствуя, как раскачивается под ногами покрытый салатовым линолеумом пол. После такой «прогулки» Николай чувствовал себя так, словно преодолел бегом несколько километров: бешено колотилось сердце, дрожали ноги и руки, тело покрывалось испариной.

— Так что, готовьтесь, — не получив ответа на свое «да?», проговорил Гарви и скрылся за дверью.

Готовиться? Как готовиться? Он всегда готов — как пионер из советских времен. Неужели он увидит свою Аллу?

Он вспомнил их последнюю ночь вместе…

30

Она вспомнила их последнюю ночь вместе.

Накануне Алла видела верстку подготовленного «Арт-плюсом» поэтического альманаха — того самого, которому она и была обязана своим знакомством с Ником.

— Когда ты вернешься, ваш сборник уже выйдет! — попыталась обрадовать она его.

— Какой сборник? Ах, да, конечно, — рассеянно проговорил он и добавил: — Такие вещи обычно никто не читает — кроме самих авторов.

— А я буду, — шепнула Алла, щекоча его ухо теплыми губами. — Буду читать твои стихи. И вообще, если бы не он, мы бы никогда не узнали друг друга…

В ответ он слегка сжал ее руку.

Ник был нежен. И грустен. Как будто предчувствовал, что они больше не увидятся. Или действительно предчувствовал?

Он взял гитару и начал петь:

И вот он наступил, он наступил —

Последний день, печальный день…

И дальше жить мне не хватает сил —

В печальный день, в печальный день.

Я говорю с тобой в последний раз,

В печальный день, в печальный день,

Не будет больше ничего у нас,

Последний день, печальный день…

Ник сочинил эту песню давно и однажды уже пел ее, но сейчас ей показалось, что она написана именно для этого дня — их последнего дня вместе.

Он не взял ее, как обычно, жестко и напористо, а овладел ею робко, как подросток. Он не рвал на куски ее тело, не колол жесткой щетиной ее щеку, напротив, был тщательно выбрит, нежно целовал ее лоб, глаза, плечи, грудь. Он шептал ей только одно слово: «Аллочка… Аллочка… Аллочка». А других было и не надо, потому что в одном умещалось все: тепло, любовь, горечь последней встречи.

Она заплакала — беззвучно, незаметно, как ей казалось. Но он почувствовал губами мокрую соленую щеку.

«Почему… почему ты плачешь?» — «Знаешь… если бы только… я встретила тебя раньше. Все могло… все могло бы быть по-другому…» — «Как — по-другому?» — «Ты подарил бы… мне ребенка… сына… маленького Ника…» — «Почему у тебя нет детей? Ты никогда не рассказывала.» — «Не рассказываю, потому что это очень больно…» — «Ладно, не рассказывай.» — «Нет, ничего… я была беременна, ехала на машине… сбила женщину, она умерла… у меня произошел выкидыш… врачи сказали, что больше никогда…» — «Нет, неправда, ты еще… молодая, честное слово, Алла, молодая… дети еще будут, наверняка будут… когда я вернусь, мы…»

Они говорили долго, как будто хотели наговориться «про запас» — на те долгие месяцы, когда они не будут вместе.

Ник нажал подсветку часов. Было двадцать минут первого.

— Давай спать, — проговорил он. — Завтра рано вставать.

Неожиданно в наступившей тишине прозвучал высокий печальный звук, заставивший ее вздрогнуть.

— Что это?

Он опустил руку, нащупал гитару, лежавшую рядом с кроватью.

— Струна лопнула.

«Недобрый знак, — подумала она. — Как будто…» — Она заставила себя не продолжать эту мысль.

Потом они заснули, Ник — на спине, Алла — уткнувшись лицом в изгиб его худой руки.

Утром он выпил чашку кофе, вызвал такси. Застегнул все «молнии» на уже полностью упакованной сумке и остановился у двери, не зная, что сказать, когда все сказано.

Она — тоже.

— Так мало берешь с собой? Всего одну сумку?

— Нищему одеться — только подпоясаться, — усмехнулся он.

— А она? Ты простился с ней?

— Вчера утром. Для нее я уехал вчера. Или даже еще раньше. До свиданья, Алла.

Он наклонился, поцеловал ее в губы. И ушел…

31

Перед ним стоял, опираясь на палку, высокий, очень худой мужчина. Его кожа носила землистый оттенок, как у людей, долго не видевших солнечного света. Глаза блестели нездоровым блеском, и темно-синие круги под ними лишь усиливали это впечатление. На нем была американская военная куртка, брюки с многочисленными карманами, армейские ботинки.

— Николай Зданович.

— Владимир Захарченко, посол.

Они пожали друг другу руки. Рука бывшего заложника была вялой и слабой. На лбу блестели капельки пота. «Похоже, ему трудно стоять», — подумал Захарченко.

— Садитесь, господин Зданович, — предложил он.

Тот сел, вытер лоб. Пальцы, сжимавшие носовой платок, мелко дрожали.

— Вам нехорошо?

— Нет, нет, — заверил Зданович. — Все в порядке. Дайте попить, пожалуйста.

Посол налил в стакан минеральной воды, подвинул мужчине.

— Спасибо.

Острый, выступающий на тонкой шее кадык, дернулся несколько раз.

— Я думаю, вам надо отдохнуть, — проговорил Захарченко. Он хотел задать Здановичу несколько предварительных вопросов, но мужчина выглядел так плохо, что посол решил отложить разговор. — У нас есть гостевая комната, правда, гости к нам давно не ездят — обстановка в стране не та. Полежите пару часиков, потом поговорим. Сейчас я вызову нашего врача, он проводит. Это на втором этаже.

Он набрал какой-то номер, и через минуту на пороге появился молодой человек лет двадцати пяти.

— Познакомьтесь, Сергей Латышев, врач посольства.

— Николай Зданович, — мужчина с заметным усилием приподнялся и пожал протянутую руку.

— Сережа, проводи, пожалуйста. Дай там белье, полотенце и все такое. Пусть наш э… гость отдохнет немного.

Когда за ними закрылась дверь, Захарченко задумался.

Что же все-таки имел в виду этот лейтенант Гарви, когда сказал, что нам стоит проверить бывшего заложника по своим каналам? Зачем? Какие подозрения он мог вызвать у них?

Посол включил компьютер и «кликнул» по иконке «Интернет эксплорер».

32

— «Вот вам первое заданье: в три пятнадцать возле бани…»

— Э… не понял, Павел Семенович. Возле какой бани?

Главный редактор еженедельника «Зеркало новостей» Павел Сухоруков рассмеялся и с укоризной заметил:

— Это же Высоцкий! Эх ты, стажер!

Виктор Шилов, выпускник факультета журналистики МГУ, недоуменно пожал плечами:

— Откуда я могу знать, Павел Семенович? Он уже умер, когда я родился!

— Хорошо хоть не спросил, кто такой Высоцкий, — насмешливо заметил редактор.

Он чуть подвинул на столе календарь, поправил коврик с компьютерной мышью и назидательно проговорил:

— Пушкин, Витя, тоже умер. И Тургенев с Достоевским. Но их же ты знаешь!

Шилов промолчал.

— Ну, ладно, — уже серьезным тоном продолжал Сухоруков. — Короче, вот тебе редакционное задание. Летишь в Афганистан. Послезавтра.

— К-куда?..

— Да ты, парень, еще и глуховат! Боже, с кем приходится работать! В Афганистан. Сделаешь репортаж об эмчеэсовцах, которые повезут туда гуманитарную помощь. На полосу, от силы на полосу с четвертью. Пойдет на следующей неделе. Если, конечно, напишешь, как надо.

Шилов сглотнул. Хотел что-то возразить, но редактор продолжал:

— Если сделаешь хороший материал, зарекомендуешь себя — возьмем в штат.

— Послушайте, Павел Семенович, кто же меня…

Сухоруков самодовольно рассмеялся:

— Это, Витя, уже не твоя забота. Я обо всем договорился. Послезавтра ты должен быть на «Раменском» в девять утра. Спросишь Сашу Агапова, он все устроит. Это, кстати, мой двоюродный брат. Ясно?

Шилов переступил с ноги на ногу, лихорадочно соображая, какой повод придумать, чтобы отказаться, но редактор, очевидно, понял, что творится в голове молодого человека.

— Да не сцы ты, елы-палы, Витек! Тебя же никто не заставляет брать интервью у недобитых моджахедов или участвовать в ночных рейдах коалиционных войск! Прилетите, разгрузитесь — и назад. Ну, может, переночуете одну ночь. Убедил?

— Ладно, — выдавил Шилов. — Я пойду?

— Иди, родной, иди, — насмешливо проговорил Сухоруков. — Можешь отдыхать до послезавтра. И не опоздай к самолету.

33

Она долго смотрела на его фотографию.

Это был единственный его снимок: Ник на диване с гитарой. А вместе они так ни разу и не снялись, ведь для этого надо было бы просить кого-то третьего, а им не хотелось пускать в свои отношения посторонних.

Когда он уезжал, она хотела подарить ему свою фотографию, но он не взял. «Но почему?» — Алла собиралась даже чуть-чуть обидеться. «Мне будет больно, — ответил он. — Видеть тебя — и сознавать, что я не могу обнять тебя, приласкать, поцеловать…» — «Хоть напишешь? Или позвонишь?» — жалобно спросила она. «Нет, — отрезал он. Посмотрел на ее печальное лицо, мягко пояснил: — Когда я уеду, тебя не станет, Аллочка. Для меня не станет. Не будет ничего — ни наших дней и ночей, ни наших разговоров, ни песен, которые я пел для тебя». Через секунду дрогнувшим голосом добавил: «Иначе… я не выдержу там».

Она поняла это потом, когда его не стало.

Это и правда больно — смотреть на любимого человека, зная, что тебе теперь принадлежит лишь его снимок! Это и правда невыносимо — жить с воспоминаниями о самом светлом, но таком коротком кусочке жизни, который судьба подарила ей, и понимать, что он не повторится — никогда!

Но Алла знала, что все равно не уберет фотографию Ника.

Почему слово «горе» употребляется только в единственном числе? Сколько разных горей или горь может произойти с человеком за его недолгую жизнь! Хотя, конечно, понятие «горе» меняется с возрастом. Когда Алле было четыре года, папин друг, вернувшийся из заграничной командировки, подарил ей большую яркую кружку с Микки-Маусом. Алла так полюбила забавного диснеевского мышонка, что никому никогда не позволяла ни пить из этой кружки, ни даже мыть ее, а мама отвела ей в шкафчике для посуды отдельную полку. А потом кружку нечаянно разбила бабушка, и, несмотря на все папины старания, склеить мышонка не удалось. Алла рыдала целую неделю. Ей казалось, что это страшное горе ей никогда не пережить. После этого осколки очень долго лежали среди ее игрушек, бережно помещенные в картонную коробку. «А вдруг?..» — думала она, по-детски надеясь на какое-то чудо.

Она подросла, пошла в школу, и та первая боль забылась. Потом произошло второе горе: в седьмом классе она влюбилась в мальчика из восьмого. Как водится, первая любовь осталась безответной: объект Аллиных вздыханий даже не замечал ее. И опять ей показалось, что пережить это невозможно. Оказалось, возможно.

Когда она стала взрослой, ей открылось, что бывает другое горе: глубже, страшнее, невыносимее.

Приговор врачей после того ДТП. Предательство мужа. Гибель Ника.

Если бы только было можно, она отдала бы сейчас тысячу кружек с Микки-Маусом за одну минуту с Ником. Или сто своих бывших мужей.

С тех пор, как она получила электронное письмо из Пакистана, время остановилось. То есть, если посмотреть на часы или календарь, оно, конечно, шло, но остановилось ее личное время — на той самой минуте, когда компьютерный гений Сергей Васильев принес ей ту дискету. День проходил за днем, а время стояло — и часто даже отбегало назад, в те дни и ночи, когда они с Ником, пусть и в воспоминаниях, были вместе. Алла изредка слушала по телевизору последние известия, и умом понимала, что в мире что-то происходит — какие-то конфликты и международные конференции, визиты куда-то официальных лиц и авиакатастрофы, — но сердцем жила в прошлом, в том промежутке из нескольких месяцев их отношений с Ником. На работе еще ладно, это было не так заметно, но в пустой квартире время застывало густой и вязкой желеобразной массой, Алла барахталась в нем, как в болоте, и только сон спасал ее. Но на следующий день все начиналось сначала. Даже когда она делала макияж, это тоже напоминало ей о Нике: оставаясь у нее на ночь, он по утрам любил наблюдать, как она наводит на лице «марафет» перед уходом на работу, и глаза его были полны нежности и желания. Часто он не выдерживал, подходил к ней и начинал целовать ее шею, плечи, губы, разрушая только что наведенную красоту, а она слабо протестовала: «Ник, я же опоздаю!..».

Алла все чаще задавала себе вопрос: зачем жить дальше? Ради чего или кого?

И окружающие заметили перемену: она стала невпопад отвечать на вопросы, невпопад улыбаться — да и улыбка выходила такой же бледной, какой была теперь она сама, она возвращала плохо вычитанные тексты, и замредактора был вынужден сделать ей не одно замечание. Она ловила на себе встревоженные и вопросительные взгляды коллег, Валентины, но объяснить им ничего не могла: услышав про застывшее на месте время, ей, может, вслух и не посоветовали бы обратиться к психиатру, но подумали бы об этом точно.

А потом вдруг время пошло опять — словно кто-то подтянул гирьки и качнул маятник стоявших часов.

Алла поставила фото Ника на тумбочку.

Зачем жить дальше? Этого вопроса для нее больше не существовало.

Потому что теперь она знала — зачем.

34

После обеда Захарченко зашел в гостевую комнату, находившуюся на втором этаже посольства. В руках у него было несколько листков бумаги. Бывший заложник лежал на кровати поверх одеяла, прикрыв полотенцем лицо, и, похоже, дремал. Тихо жужжал потолочный вентилятор.

Услышав шаги, Зданович сбросил полотенце и сел. Потер лицо. Выглядел он по-прежнему плохо. Сунул ноги в свои расшнурованные армейские ботинки.

— Ну, как, отдохнули немного? — спросил Захарченко.

— Да, спасибо, — Зданович повесил полотенце на спинку кровати и указал на единственный стул. — Садитесь.

— Поели? — посол заметил на тумбочке тарелку с недоеденной яичницей и куском хлеба, стакан, бутылку воды. Чрезмерным аппетитом гость явно не страдал.

— Да. Поел. Ваш э… не Сергей, а другой…

— Это наш завхоз, он же по совместительству и повар, Александр Дмитриевич.

— Да… — Зданович помолчал. — Ну, задавайте вопросы.

— Просто расскажите, что с вами произошло, — предложил посол.

— Я сам из Беларуси, геолог по профессии, работал в Лахоре на проектировании плотины «Калабах». Вместе со мной было еще двое российских консультантов. Нас подкараулили по дороге на работу э… двадцать шестого февраля. Водителя застрелили, нас троих взяли в заложники. Ночью вывезли из города. Привезли в Вазиристан, приграничный с Афганистаном район. Держали там в какой-то деревне почти месяц. С нами сидел еще один заложник, голландец. Фамилии не помню, мы звали его просто Саймон. Потом пакистанская армия провела операцию. Не знаю, хотели ли они освободить именно нас или случайно наткнулись на дом, где нас держали.

Захарченко понимающе кивнул. В конце февраля средства массовой информации многих стран действительно немало говорили и писали о похищении трех российских специалистов в Пакистане. Досюда рассказ незнакомца выглядел вполне правдоподобно. Послушаем, что он скажет дальше.

— Как раз за минуту или две до атаки меня вывели в туалет. Да какой там туалет… Просто яма в дальнем конце двора. Спецназовцы бросили во двор дымовые шашки. И Мусса — тот пакистанец, что вывел меня, — воспользовался этим и смог убежать. Вместе со мной. Если бы я пытался сопротивляться, он бы пристрелил меня.

«А вот это уже вызывает вопросы», — подумал посол.

Примерно месяц спустя СМИ сообщили о гибели всех троих при попытке освобождения. И вот теперь перед ним сидит человек, который утверждает, что остался в живых? Гм… Как это понимать? Недаром американцы заподозрили что-то. В одном можно не сомневаться — это действительно русский, вернее, белорус. То, что у его собеседника белорусский акцент, Захарченко знал точно: он с юности помнил это энергичное «г», звучащее почти как «хэ», и очень твердое «ч» — один из его близких друзей, сокурсник по МГИМО, с которым он три года делил комнату в общаге, был родом из Белоруссии.

Захарченко осторожно кашлянул.

— Значит, вам удалось спастись? Вас не преследовали?

— Нас не преследовали. Вероятно, потому, что было обнаружено три трупа заложников — именно столько, сколько они разыскивали и пытались освободить. О четвертом, об этом Саймоне, по-видимому, не знали. Но третий труп принадлежал именно ему.

— И после этого вас переправили в Афганистан? Зачем?

— Мусса искал место, где меня можно было спрятать. В той деревне сделать это было уже невозможно: там, как он выразился, завелся предатель.

— Он, этот Мусса, говорил по-русски?

— Да, и довольно неплохо. Рассказывал, что в афганскую войну научился у пленных советских солдат. Так вот: он решил на время оставить меня в отряде афганского полевого командира э… Абдул… короче, какого-то там Абдуллы. Они, Мусса и этот Абдулла, были хорошо знакомы, когда-то воевали вместе. Отряд находился на пакистанской территории, но Мусса не ожидал, что Абдулла уйдет через границу так скоро: в том районе готовилась какая-то крупная операция пакистанских войск. Мусса остался в Пакистане, уж не знаю, зачем, но наверняка рассчитывал, что Абдулла сохранит меня для него, так сказать, в целости и сохранности, — Зданович криво усмехнулся.

Через несколько дней отряд был атакован американцами. Большая часть моджахедов ушла, оставили лишь несколько человек для прикрытия. Им было не до меня, уходить надо было быстро, шел бой. Силы, конечно, были неравные, и скоро американцы перестреляли моджахедов, прикрывавших отход. Нашли меня, перевезли в военный госпиталь. Все, пожалуй.

Воцарилось молчание. Захарченко с каким-то брезгливым сочувствием смотрел на своего собеседника. И тот понял это. Налил полстакана воды, достал из кармана своей военной куртки пачку каких-то таблеток, достал одну, положил на язык, запил.

— Вы мне не верите?

Посол вздохнул.

Почему он лгал, этот белорус? Зачем выдавал себя за убитого Здановича? Может, он бывший солдат-«афганец», дезертир, боявшийся все эти годы вернуться на родину? По возрасту как раз. Этому сорок четыре, значит, во время войны он вполне мог служить солдатом, прапорщиком или даже офицером. Или он воевал против американцев на стороне талибов? Ведь были же сообщения, что в Гуантанамо попало и несколько россиян? Но тогда почему американцы так легко расстались с ним?

Загадки, загадки, кругом загадки…

— Вас допрашивали э… я имею в виду, беседовали? С вами беседовали американцы?

— Да, — кивнул Зданович.

— Вы им рассказали то же самое?

— Да.

— И они вам поверили?

Зданович пожал плечами.

— Почему они не должны были поверить мне, если я сказал правду? А вот вы, я вижу…

Посол вздохнул — коротко, раздраженно и сунул в руки своего собеседника листок бумаги.

— Правильно видите. Читайте, господин Зданович. Если вы — Зданович.

— Что это?

— Сообщение о ваших похоронах. С новостного сайта «Интерфакт. Ру». Впрочем, на других сайтах то же самое. Так что я бы и рад вам поверить, но, увы…

Мужчина взял лист, повертел его и проговорил:

— Я без очков не вижу.

— Дайте, — Захарченко забрал листок и начал читать: — «Минск, 4 апреля. Сегодня в столицу Беларуси было доставлено тело бывшего заложника, белорусского гражданина Николая Здановича, 44 лет, погибшего в Пакистане. Н. Зданович и еще двое российских консультантов, работавших на проектировании плотины «Калабах», были захвачены пакистанскими террористами в Лахоре в конце февраля и провели в плену около месяца. За это время российской стороне не удалось добиться их освобождения. В конце марта пакистанские силы безопасности предприняли попытку освободить заложников, однако в ходе боя все трое были убиты. После идентификации тела россиян и белоруса были переправлены самолетом МЧС в Россию». Ну и так далее. Как вы это объясните?

— Из России, конечно, видней, что происходит в Пакистане, — зло проговорил Зданович. — Они же там были, во время боя в той деревне…

— Дело в том, — перебил его посол, — что и пакистанские газеты писали только о трех заложниках. И о трех трупах. Я выходил на сайт их самой популярной газеты «Ньюз-интернешнл», смотрел сообщения на эту тему. Сделал пару распечаток. По-английски читаете? Ах, да, у вас же нет очков… — с насмешкой проговорил он. — Ну а что вы скажете по поводу идентификации? Тоже ошибка?

Зданович молчал. Не верит, этот Захарченко ему не верит. С другой стороны, как он может верить, если все интернетовские сайты, по словам посла, писали о его, Здановича, похоронах? Но кого похоронили вместо него?.. Саймона? Волоху? Или Зимина? Наверняка их перевозили в цинковых гробах, которые обычно не открывают.

Ему захотелось лечь, закрыть глаза, забыть обо всем. Обо всем — кроме Аллы. Его отделяло от нее совсем немного: часов пять полета до Москвы, там ночь на поезде — и Минск. Пройти через весь этот ад, попасть к нашим — и наткнуться на стену холодного недоверия.

— Не знаю, зачем вам понадобилось выдумывать эту историю, — продолжал посол. — Не сомневаюсь только в одном: вы действительно русский или белорус. Но вряд ли вы имеете отношение к тем событиям. Впрочем, — сухо добавил он, — вам не о чем беспокоиться: я выполню свой долг и отправлю вас на родину. А там пусть с вами разбираются ваши белорусские органы. Завтра прилетает самолет МЧС с гуманитарной помощью, и вы улетите на нем в Россию.

— Но… у меня нет никаких документов. И денег.

Захарченко на минуту задумался.

— Я могу выдать вам справку на посольском бланке, — наконец произнес он. — Хотя, с другой стороны, какое я имею право делать это, если вы не являетесь гражданином Российской Федерации? А, — он махнул рукой, — бумага, как говорится, все терпит. Теперь деньги. Здесь сложнее. Даже если вы напишете расписку, которую я мог бы потом переслать в ваш МИД или посольство, где гарантия, что вы все-таки тот, за кого себя выдаете? Но и бросать вас в таком положении будет не по-людски. Поэтому мы сделаем так: по прилете в Россию вы обратитесь в посольство Белоруссии в Москве. Это, если не ошибаюсь, на Маросейке. Я попрошу, чтобы вас довезли на каком-нибудь транспорте из «Раменского». Больше ничего обещать не буду.

Он встал и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты.

35

Они сидели в большой комнате посольства, предназначенной для приема иностранных гостей, — Захарченко, Латышев, Саша и Дмитрий, двое молодых парней из МЧС, сопровождавших гуманитарный груз, и журналист Виктор Шилов из «Зеркала новостей». Минуту спустя вернулся «завхоз и повар по совместительству» Александр Дмитриевич Серов. В руках он держал трехлитровую банку с маринованными огурцами, которую и водрузил на стол между бутылками, консервными банками и ломтями крупно нарезанного хлеба.

Было около двух часов ночи. Шторы были плотно задернуты: в Кабуле часто стреляли по освещенным окнам.

— У моджахедов это любимый вид спорта — стрелять во все, что движется, светится и издает звуки, — пошутил Захарченко, объясняя им, зачем нужна подобная «светомаскировка».

Комната давно уже потеряла свой лоск, и действительно ей никто не занимался уже несколько лет. Когда-то здесь стояли кресла, но они куда-то пропали, и теперь приходилось довольствоваться рассохшимися, дышащими на ладан стульями, которые к тому же пришлось собирать по всем комнатам. Телевизор, стоявший в углу на облезлой тумбочке, не работал, правда, в кабинете посла имелся небольшой переносной «Сони», привезенный им лично из Москвы.

Между двумя окнами висела гравюра, подаренная в незапамятные времена какой-то восточной делегацией: красавица с развевающимися волосами на вздыбленном арабском скакуне — единственное украшение па стенах, покрашенных светло-голубой краской, потрескавшейся и местами осыпавшейся.

— Так вот и живем, — перехватив взгляд Шилова, проговорил уже захмелевший Захарченко. — Только, Витя, прошу тебя: не пиши гадостей о нашем посольстве, не гонись за дешевкой. Мам и без того тошно.

— Да что вы, Владимир э… Сергеевич, у меня совсем другое редакционное задание, — забормотал молодой человек.

— Вот и ладно. Вы, журналюги, сенсации ищете, — продолжал слегка заплетающимся языком посол, — а самая настоящая сенсация, может, как раз и спит сейчас у нас в гостевой комнате. Скажи, Сережа? — обратился он к Латышеву.

Врач пожал плечами.

— Все может быть.

— Как он там? — поинтересовался Захарченко.

— Если честно, то плохо. Температура под тридцать восемь, давление, в легких черте что творится, а сердце как у старика. Он болен, и очень серьезно. Постоянно глотает какие-то таблетки, которые ему дали американцы, похоже, стимуляторы или что-то обезболивающее, а возможно, и то и другое. Но диагноз я поставить не могу: требуется комплексное обследование, Владимир Сергеевич.

— Вы о ком? — спросил с внезапно проснувшимся интересом Шилов.

— Американцы, Витя, подкинули нам некоего гражданина, — пояснил посол. — Говорят, отбили у моджахедов. Сам гражданин уверяет, что он, вместе с двумя своими коллегами, попал в заложники в Пакистане, потом был переправлен в Афганистан.

— Что же в этом необычного? — заметил Саша. — Вы посмотрите, что сейчас творится с иностранцами в Ираке, их чуть не каждый день…

— А то, — перебил его Захарченко, — что об этих заложниках немало писали. Как и о том, что все трое погибли! Дело-то недавнее, вы должны помнить: в Вазиристане, это на западе Пакистана, при штурме деревенского дома, в котором их держали, кто-то то ли из террористов, то ли из самих спецназовцев бросил в погреб гранату. Всех троих разорвало на куски.

— Я помню, — подтвердил Саша.

— И я, — отозвался Шилов. — Мы давали материал.

— Ну, так вот, в гостевой комнате спит мужчина, который утверждает, что он — один из них. И что он остался жив. При этом называет фамилию человека, которого уже похоронили. Такой вот привет с того света.

— Как он это объясняет? — еще больше заинтересовался Шилов.

— Довольно невразумительно. Мол, был еще кто-то, кого убили вместо него. Какой-то голландец. Я специально покопался в Интернете, почитал новостные сайты за тот период: ни голландцев, ни китайцев, ни туземцев с Новой Гвинеи! Только трое этих. А впрочем — черт его знает. Выясняй ты, Витя, может, тебе удастся расколоть его: журналюги — народ дотошный, — заявил Захарченко, укладывая на ломоть хлеба кусок консервированной ветчины. — Завтра мы отправляем его с вашим самолетом. Вот пусть дома и разбираются. В одном нет сомнений: это действительно русский. Точнее, белорус.

Шилов отодвинул в сторону недопитый стакан и задумался. Чем черт не шутит. А если и правда?..

36

Утром следующего дня черный посольский «мерседес», за рулем которого сидел «завхоз и повар» Серов, доставил их к эмчеэсовскому «Ил-76». Зданович сидел на заднем сиденье между Шиловым и Агаповым и, откинувшись с закрытыми глазами на спинку, тяжело и шумно дышал. Перед поездкой он с трудом заставил себя проглотить бутерброд с копченой колбасой, даже не почувствовав ее вкуса. Желудок жгло так, словно каждая порция проглоченной им пищи стала лужицей расплавленного металла. Накануне вечером, когда он закашлялся, то опять обнаружил на бумажном платке следы крови.

Лишь осознание того, что до встречи с Аллой осталось совсем немного, помогало ему держаться. И еще американские таблетки, которыми его снабдили в госпитале. Но они кончались. Перед тем, как сесть в машину, Николай поймал на себе пристальный взгляд Латышева, однако посольский врач тут же отвел глаза в сторону.

Сначала Шилов совал Здановичу под нос диктофон и задавал какие-то вопросы, но, увидев, что потенциальный собеседник не реагирует, отложил это занятие на потом.

На взлетной полосе их встретили двое летчиков. Остальные члены экипажа готовили машину к вылету; один, энергично жестикулируя и мешая английские слова с русским матом, что-то внушал двум афганским заправщикам в замызганных комбинезонах. Поодаль стояло несколько американских транспортных самолетов.

В огромном прохладном «брюхе» «Ила» Николай лег на один из матов, набросанных прямо на пол. Дмитрий, устроившись на раскладном брезентовом стульчике, вставил в уши наушники и с отрешенным видом принялся слушать плеер, а Шилов, прислонившись к стене отсека, начал негромко бубнить в диктофон, стараясь наговорить как можно больше, прежде чем ему помешает шум моторов. Время от времени он бросал взгляд на Здановича: репортаж репортажем, но этот изможденный человек и правда мог оказаться сенсацией, о которой мечтает любой журналист, начинающий — тем более. Вот только как заставить его говорить?

Агапов, второй эмчеэсовец, вернулся из кабины пилотов и объявил:

— Взлетаем через двадцать минут. Будем на «Раменском» около шести вечера.

Николай приподнялся и, оперевшись на локоть, спросил:

— А этот аэродром, «Раменское», сколько километров от Москвы?

Голос его звучал слабо и неуверенно.

— Сорок, — ответил Агапов. — Полчаса езды на машине. Вы не волнуйтесь, я довезу вас, Владимир Сергеевич просил.

Зданович кивнул.

Итак, через пять часов они будут в Москве. Что дальше? Тащиться в белорусское посольство? Вновь испытать это унизительное чувство, когда говоришь правду — а тебе в нос суют бумажки, доказывающие, что ты давно мертв и похоронен? Впрочем, теперь у него есть справка, почти как об освобождении из мест не столь отдаленных. Что он там написал, этот Захарченко? «Настоящая справка дана в том, что Николай Зданович, 1960 г.р., гражданин Республики Беларусь, утратил свой паспорт, находясь в плену у пакистанской террористической группировки. Выдана для предъявления по месту требования». Нет, у него не хватит сил, ни физических, ни моральных, пройти через это еще раз. Даже со справкой. Тем более, что они прилетят вечером, и посольство, естественно, будет уже закрыто. Даже если там и есть какой-то дежурный, таких вопросов он не решает. Где кантоваться до следующего утра?

Зданович поймал на себе взгляд Шилова. Журналист что-то тихо говорил в диктофон, подтянув колени к подбородку. А если?..

Николай жестом попросил Шилова подойти. Тот выключил диктофон и с готовностью приблизился к лежащему. Присел на корточки.

— Послушай… тебя Виктор зовут?

— Виктор.

— Послушай, Виктор, тебе нужен материал. Сенсационный, эксклюзивный, верно?

Шилов кивнул.

— Ты его получишь. Я понимаю, это звучит неправдоподобно, невероятно, но я — действительно тот человек, которого похитили и «убили» в Пакистане, а «похоронили» в Минске, правда, не знаю, на каком кладбище.

Журналист нацелил диктофон в лицо говорившего, но тот покачал головой.

— Не сейчас и не в Москве. Все равно тебе нужны доказательства, а не слова. А их можно получить только от людей, которые знают меня, — от моей жены, от друзей, соседей. Только они могут подтвердить, что я — это я. Все они в Минске. Так что прежде всего мне нужно добраться до дома. Денег у меня нет. Этот Захарченко, ваш посол, предложил мне обратиться в белорусское посольство в Москве. Дадут их мне там или нет — еще вопрос. Но если ты поможешь мне…

Шилов сунул диктофон в карман и начал торопливо соображать. Этот мужик предлагает ему оплатить его билет на поезд до Минска. «Утром деньги — вечером стулья». Но деньги вперед. А потом ищи-свищи. Значит, чтобы не упустить его, надо ехать в Минск вместе с ним. Билет стоит рублей пятьсот, но если они поедут вместе, сумма удвоится. Потом надо возвращаться в Москву. Еще пятьсот. А если к тому же придется брать гостиницу?..

Но в случае успеха… На первой полосе или даже на развороте — огромный заголовок, что-нибудь типа: «Он вернулся с того света!» или «Меня убили и похоронили… но я жив!» И ниже: «Сенсационный материал нашего спецкора Виктора Шилова». Кто не рискует, тот не пьет шампанского. И не работает в самых престижных изданиях, а по последним рейтингам «Зеркало новостей» уже находилось во втором десятке самых раскупаемых еженедельников. С его помощью оно попадет и в пятерку! И тогда Павел Семенович Сухоруков по прозвищу Пал-Секам уже не будет снисходительно похлопывать его по плечу и называть «стажером». А, была не была!

— Я согласен.

37

Агапов забрал со служебной стоянки свой «форд-эскорт» и усадил в машину Шилова и Здановича. Журналист с тревогой посмотрел на героя своего будущего сенсационного материала. Бывший заложник выглядел очень плохо. Несмотря на то, что вечер был прохладный, на его лбу блестели капли пота, он часто облизывал губы и неровно шумно дышал.

Миновав Жуковский, возле которого располагался аэродром, они поехали в направлении столицы. Агапов включил магнитолу: пела какая-то новомодная певица, которая предлагала кому-то попробовать какую-то «джагу-джагу».

— Как там Паша? — чуть повернув голову, поинтересовался Агапов у Шилова. — Давно его не видел: все дела, зайти некогда…

— Паша? — недоуменно переспросил тот, но тут же понял, что речь идет о главном редакторе «Зеркала новостей». — Для кого Паша, а для кого — Павел Семенович. Никак. Нормально.

— Ты хоть это, газетку-то мне презентуй, когда твой материал про нас пойдет, ага? — продолжал Агапов. — Я тебе номер своего мобильника дам.

— Само собой.

— И фотки будут?

— Будут, — рассеянно отозвался Шилов, думая о своем.

— Много?

— Не знаю.

Простояв более получаса в нескольких пробках, они добрались до Белорусского вокзала около семи вечера. Агапов попрощался и уехал. Шилов усадил Николая в зале ожидания, взял его справку. Бросив напоследок тревожный взгляд на своего подопечного, журналист отправился за билетами.

В кассовом зале он занял очередь, дождался последнего и предупредил, что отойдет на пару минут.

Достал мобильник и набрал номер Сухорукова.

— А, стажер? Уже в Москве? Как слетал?

— Отлично, Павел Семенович. Репортаж почти готов. Постараюсь послать его вам по электронной почте.

— По какой электронной почте? Ты что?

— Понимаете, тут такое дело…

— Не понимаю. Какое? — с некоторым раздражением произнес Сухоруков.

— Мы привезли с собой из Кабула бывшего заложника. По крайней мере, он утверждает, что бывший заложник, один из тех троих, что были похищены в феврале в Пакистане. Помните, мы давали материал об их гибели?

— Помню, — подтвердил главный редактор.

— Ну, так вот, — воодушевляясь, продолжал молодой человек. — Он утверждает, что вместо него убили кого-то другого, а его перевезли в Афганистан. А того, ну, которого приняли за него, похоронили вместо него… В общем, длинная и запутанная история, Пал Семеныч, но может получиться потрясающий материал! — стал волноваться Шилов. — Этот человек из Минска, он очень болен, и я хочу поехать с ним, с вашего позволения, конечно, — дипломатично добавил Шилов, хотя уже решил, что, даже если шеф будет против, он, Виктор, все равно поедет, — или грудь в крестах, или голова в кустах! Вдруг это шанс, которого люди ждут всю жизнь? А, в крайнем случае — на «Зеркале новостей» свет клином не сошелся!

— Так зачем ехать? Разве нельзя взять у него интервью прямо в Москве?

— Никто не верит, что он жив, даже наш посол. Он, ну, этот заложник, сам говорит, что его слова смогут подтвердить только те, кто знает его лично: друзья, знакомые. А они, сами понимаете, в Минске.

— Гм… значит, говоришь, потрясающий материал? — задумчиво протянул шеф. — Откуда вообще взялся этот мужик?

— Американцы передали его российскому послу, — с готовностью пояснил Шилов.

— Какие американцы? Как он попал к американцам? Ты, стажер, может это — принял по случаю благополучного возвращения? — с досадой проговорил Сухоруков. — Тогда лучше проспись, потом звони!

— Ни капли, Пал Семеныч. Но все так сразу не объяснишь, тем более по телефону. Я ж говорю, запутанная история…

— Ладно, поезжай, — подумав немного, сказал Сухоруков. — Черт его знает, может и правда, в этом что-то есть?

— А командировочные расходы потом оплатите? Проезд там, проживание, если понадобится.

— Давай так, стажер: если ты действительно привезешь в редакцию сенсацию, получишь не только командировочные, но и приличную премию. Если нет — «никогда ты не станешь майором»!

— Не понял, Павел Семенович.

— Эх ты, стажер! Это же Высоцкий!

И главный редактор отключил мобильник.

Ну что ж, это уже кое-что. Шеф не сказал «нет» — и то ладно. Шилов сунул телефон в карман и направился к кассам.

38

Вагон был полупустым, и в купе они с Шиловым оказались одни.

Зданович свел на нет новую попытку честолюбивого журналиста разговорить его и тем самым начать разработку сенсационной жилы немедленно. «Потом, Виктор, потом», — вяло отмахнулся он. Едва поезд тронулся, Ник лег на нижнюю полку и, к немалому разочарованию Шилова, отвернулся к перегородке.

— Чай хоть будете?

— Нет, — глухо отозвался Зданович.

Вскоре он забылся тяжелым и странным сном.

Ему снилось, что он пытается читать Алле свое стихотворение, которое нравилось ей больше всего, — и никак не может вспомнить его полностью. «Одинокая ночь, одинокий рассвет…» — что там дальше? «Одинокая ночь, одинокий рассвет…» Он спросил себя: зачем ей нужны эти стихи про одиночество сейчас, когда они вместе — и теперь всегда будут вместе?

Потом она принесла ему гитару и села напротив, выжидательно глядя, а он, взяв инструмент, вдруг обнаружил, что на нем нет ни одной струны и ему не удастся извлечь ни звука. И тогда Алла стала смотреть на него как-то по-другому — словно прощалась с ним навсегда… Во сне он очень отчетливо, почти реально чувствовал на себе этот взгляд и ему стало страшно: Алла словно вычеркивала его из своей будущей жизни.

«Ну, да, я же сам просил Чиму отправить ей письмо, если со мной что-то случится! — вспомнил он. — Теперь меня нет!»

И словно в подтверждение этого появился российский посол и стал тыкать пальцем в какой-то лист бумаги, злорадно повторяя: «Вас нет, господин Зданович или как вас там! Вас нет! Вот, читайте!» Ник взял бумагу, но не успел разобрать ни слова, потому что зашелся в мучительном кашле. Он не успел прикрыть рот, и брызги разбросались на листе неким кровавым созвездием.

Зданович подумал: «Говорят, что смерть во сне — самая легкая и желанная смерть, но я не могу умереть сейчас, потому что должен увидеть Аллу…»

И он не умер, а проснулся — и храп Шилова с верхней полки вернул его к действительности.

Он лежал, уставившись в потолок, по которому время от времени пробегали полоски света снаружи, и пытался понять, что может означать этот странный, похожий на бред, сон.

И затерявшаяся в памяти строчка вернулась к нему…

«Одинокая ночь, одинокий рассвет, оборвавшийся сон, непонятный, как бред…»

Тогда, успокоенный, словно он решил для себя трудную задачу, Зданович вновь заснул — на этот раз без сновидений — и проснулся лишь под утро от громкого голоса в коридоре:

— Минск-Пассажирский!

Поезд замедлял ход.

За ночь к ним в купе никто так и не подсел. Николай оторвал горячую щеку от подушки и обнаружил на наволочке большое темное пятно. Он сел, перевернул подушку другой стороной: если пятно увидит проводница, скандала не избежать. Верхняя полка заскрипела. Оттуда свесился угол одеяла, потом ноги Шилова.

— Доброе утро, — проговорил Виктор, спустившись, и хотел добавить: «Как спалось?», но, взглянув на изможденное, блеклое лицо своего попутчика, передумал.

За окном появились знакомые очертания нового вокзала.

На Привокзальной площади Зданович с трудом отделался от нетерпеливого журналиста, горевшего желанием сию же минуту ехать с ним и приступать к работе. Тот с неохотой согласился подождать хотя бы до завтра, записал его адрес, телефон и отправился на почтамт посылать в Москву свой материал, предварительно поменяв в пункте обмена валют тысячу российских рублей. Здановичу он оставил десять тысяч белорусскими.

Николай направился к стоянке такси, но еще на подступах к ней был перехвачен частником, молодым парнем лет двадцати пяти в потертой и поцарапанной кожаной куртке явно турецкого производства.

— Куда ехать, мужчина?

Он назвал адрес.

— Семь тысяч.

За то время, что он не был в Минске, цены на такси не могли подняться почти в два раза. Но спорить не было ни смысла, ни — главное — времени. Пик вяло махнул рукой:

— Поехали. Только быстрее.

— А я медленно не езжу, — заверил шофер, поигрывая ключами.

Ник сел в машину. Вытряхнул из коробочки американскую таблетку. Последнюю. Положил в рот, с трудом проглотил. Потом прижался горячим лбом к прохладному стеклу. Водитель, включая передачу, внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал.

Такси выехало на площадь Независимости, миновало Дом Правительства и понеслось в потоке утреннего транспорта. Ник закрыл глаза.

…Только бы она была дома. Он прижал ладонью кнопку звонка.

Ради этой секунды он жил — с того самого момента, как понял, что умирает. Он не мог, просто не мог позволить себе умереть там, в сыром погребе, в отряде Абдулхамида, в американском госпитале или в самолете МЧС, пока не увидит ее. Теперь, через несколько мгновений, это случится — и можно отпустить тормоза.

И все же… Какая-то крохотная, самая маленькая часть его разума жила надеждой: она назовет его по имени, взглянет ему в глаза, прикоснется к нему — и вернутся силы, и нестерпимая боль в желудке уйдет, и он сможет вздохнуть полной грудью и вновь станет тем Ником, каким был до этой проклятой поездки: энергичным, полным неистового желания и любви.

За дверью послышались шаги. Мягкие негромкие звуки — те, что он слышал десятки раз прежде, когда приходил к ней.

Дверь открылась.

— Простите, вам… кого… Ник?!

39

На пороге стоял, опираясь на палку, незнакомый мужчина. Изможденный, с пепельного цвета кожей, с лихорадочно блестящими глазами.

Он оставался незнакомым лишь долю секунды.

— Простите, вам… кого… Ник?!

Она взглянула ему в глаза, он почувствовал прикосновение ее нежных теплых пальцев. Ничего не произошло… Боль не ушла, силы не вернулись… Чудес не бывает.

— Ник, входи.

Он сделал неуверенный шаг вперед и остановился. Пошатнулся, схватился за стену в прихожей. Палка выпала из его руки. Его ногти царапнули обои наискось сверху вниз, и он упал на колени.

— Ник?! Что с тобой? НИК!!!

Она не успела удержать его, и он повалился на пол, уткнувшись лицом в половик.

Она схватила его за плечи военной куртки и потянула в комнату. Он был легкий, очень легкий, словно подросток. Голова его бессильно моталась из стороны в сторону. Когда она укладывала его на диван, его брюки задрались, обнажив костлявые, тонкие, как палки, белые ноги с бледно-синими жилами.

Она повернула его на спину. Его губы зашевелились. Она скорее угадала, чем услышала:

— Помоги… мне…

Вот так когда-то у подъезда своего дома она попросила его помочь ей. И он помог. Вытащил ее из черной ямы бессмысленного, бесцельного существования.

А она не могла. Она ничем не могла помочь ему. Она вдруг очень ясно осознала, что он умирает. И что ни «скорая помощь», ни консилиум из десятка медицинских светил уже не смогут сделать ничего. Но она все равно трясла его за плечи и кричала:

— Ты уже умер однажды, Ник! Ты не можешь умереть во второй раз! Слышишь, не можешь! Господи! Ты же милосердный, Ты же великодушный! Ну, зачем Тебе сейчас, сию же минуту, нужна его жизнь?! Зачем? Ну, подожди хоть немного, прошу Тебя! Ну, хоть пять минут… ну, хоть минуту! Пусть он узнает о том, что у меня будет ребенок. Его ребенок. Пусть он узнает! ПУСТЬ ОН УЗНАЕТ!

Наверное, он все-таки услышал. Искаженные болью черты разгладились, и посиневшие губы тронула слабая, почти призрачная улыбка. Он хотел что-то сказать, но между губ появился лишь кровавый пузырь. Увеличился, наполненный его угасающим дыханием, — и лопнул, обдав ее мокрое от слез лицо крохотными капельками розовых брызг.

Потом маленькие огоньки, что светились глубоко-глубоко в его серых глазах, вдруг потухли, как будто кто-то задул две далекие свечи…

И тогда она опустилась на старый вытертый ковер рядом с диваном, где они, бывало, занимались любовью, и взяла его мертвую руку. Ту руку, которой он когда-то требовательно и страстно прижимал се к себе.

Она долго-долго сидела неподвижно. Мыслей не было. Никаких. Как будто в ее мозгу образовался вакуум или его заморозили уколом, как замораживают десну в кабинете зубного врача.

Потом, после целой вечности, заморозка стала отходить, и хотя было еще очень больно, мозг постепенно стал возвращать свою способность мыслить.

Нет, она не будет одинока. Придет время, на свет появится мальчик. Уже скоро он начнет шевелиться — подавать ей знаки того, что он есть.

Другой Ник. Такой же Ник.

Ее слезы высохли.

Он будет расти, сначала научится ходить, потом говорить, потом выучит алфавит и начнет писать, читать. Он станет рисовать, сочинять стихи, играть на гитаре. Пусть он будет нескладный, длинный, худой, пусть у него будут оттопыренные уши…

Другой Ник. Такой же Ник.

И она не будет одинока.

Примечания

1

Высушенный на воздухе необожженный кирпич из глины с добавлением резаной соломы, мякины и др.

2

Президент Пакистана.

3

Серия американских фильмов ужасов середины 1980-х гг.

4

«Плотина Калабах» (англ.).

5

В конце 1980-х гг. во время землетрясения в г. Спитак в Армении погибло несколько десятков тысяч человек.

6

«Наша страна, наша гордость, Пакистан, Пакистан» (урду).

7

Герой одноименного романа Джека Лондона, бедный писатель из «низов».

8

Привет! Добро пожаловать в кошмар! Меня зовут Саймон (англ.).

9

Эй, американец! Иди! Иди сюда! Никого! (искаж. англ.).

10

Я русский (англ.).

11

Эй, капитан, мне кажется, здесь заложник (англ.).

12

Я не говорю по-английски (искаж. англ.).

13

Американская военная база на Кубе, куда отправляли моджахедов, захваченных в плен в Афганистане во время военных действий 2001 г.

14

Реклама (англ.).

15

В декабре 1979 г. Советский Союз ввел свои войска в Афганистан.

Content

Игорь Матвеев
Помоги мне…

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

Примечания