Кнутъ Гамсунъ

Отъявленный плутъ

Дорогой читатель! Я встрѣтилъ этого человѣка на кладбищѣ. Я и пальцемъ не пошевельнулъ, чтобы войти съ нимъ въ какія-нибудь отношенія, но онъ тотчасъ же завладѣлъ мной. Я только сѣлъ на скамью, на которой онъ уже сидѣлъ до меня, и спросилъ:

— Не помѣшаю ли я вамъ?

И онъ сейчасъ же началъ:

— Нѣтъ, вы нисколько мнѣ не мѣшаете! — сказалъ онъ и подвинулся, чтобы датъ мнѣ мѣсто. — Я вотъ сижу здѣсь и смотрю на всѣ эти мертвыя богатства.

И онъ движеніемъ руки указалъ на могилы. Мы находились на кладбищѣ Христа.

Чѣмъ ближе подвигалось время къ полдню, тѣмъ оживленнѣе становилось тамъ: каменщики и другіе рабочіе прошли одинъ за другимъ, старый сторожъ сидѣлъ уже въ своей будкѣ и читалъ газету. То тамъ, то здѣсь появлялись женщины въ траурѣ; онѣ сажали цвѣты, поливали ихъ или подрѣзали слишкомъ высокую траву. И птицы громко чирикали среди вѣтвей огромныхъ каштановыхъ деревьевъ.

Мой сосѣдъ былъ мнѣ совершенно незнакомъ; онъ былъ еще довольно молодъ, широкоплечъ, плохо выбритъ и въ сильно поношенномъ костюмѣ. Морщины на лбу, громкій, полный особенной важности голосъ, привычка какъ-то вдумчиво щуриться во время разговора — все это вмѣстѣ взятое дѣлало его тѣмъ, что обыкновенно называютъ опытнымъ и видавшимъ виды человѣкомъ.

— Вы здѣсь чужой?

— Я провелъ девять лѣтъ вдали отъ этой мѣстности.

Онъ откинулся на спинку скамьи, вытянулъ ноги и продолжалъ смотрѣть на могилы. Изъ кармана его пальто торчали нѣмецкія и французскія газеты.

— Какъ грустно на такомъ кладбищѣ! Сколько мертвыхъ собрано тутъ въ одномъ мѣстѣ! Сколько убитыхъ силъ, и какъ мало онѣ достигли!

— Что вы хотите этимъ сказать? — спросилъ я.

— Да вѣдь это мѣсто погребенія солдатъ.

«А, вотъ что. Значитъ — это вѣчный миръ!» — подумалъ я про себя. Онъ же продолжалъ:

— Но постыднѣе всего — это культъ, который воздаютъ мертвымъ, этотъ современный способъ оплакиванія умершихъ…

— Ну, да вѣдь это можно назвать просто набожною безцѣльностью.

Онъ быстро выпрямился.

— Развѣ вы не знаете, что на эти могилы затрачено цѣлое состояніе въ одномъ даже гранитѣ! А затѣмъ еще раскидываютъ по песку дорого стоящіе цвѣты, заводятъ удобныя скамьи, чтобы на нихъ сидѣть и оплакивать покойниковъ. Воздвигаютъ какіе-то мраморные кумиры, знаете, изъ тѣхъ мраморныхъ каменоломенъ, которыя находятся тамъ наверху, въ Грейфенбергѣ,- однимъ словомъ, здѣсь цѣлое окаменѣлое состояніе. Кладбище — это самое богатое и менѣе всего подвергающееся банкротству мѣсто въ городѣ… Не правда ли, это даетъ пищу уму, тутъ есть надъ чѣмъ подумать! Однажды вложенное сюда состояніе остается здѣсь, оно неприкосновенно, потому что оно мертвое. Оно только требуетъ управленія, т.-е. надзора за собой, требуетъ слезъ, цвѣтовъ, которые лежатъ и вянутъ на песчаныхъ холмахъ, вѣнковъ, доходящихъ до пятидесяти кронъ за штуку…

«Соціалистъ, — подумалъ я, — какой-нибудь странствующій ремесленникъ, побывавшій за границей и научившійся тамъ кричать о капиталѣ и капиталистахъ».

— Вы, кажется, тоже чужой въ этомъ городѣ? — спросилъ онъ.

— Да.

Онъ опять откинулся назадъ, прислонился къ спинкѣ скамьи и сталъ думать и щуриться, щуриться и думать.

Двое стариковъ медленно прошли мимо насъ. Оба шли, опираясь на палки, сгорбленные, грустнопокорные, шопотомъ говоря другъ съ другомъ, — быть можетъ, родители, идущіе навѣстить могилы дѣтей. Порывъ вѣтра пронесся по кладбищу, поднимая и крутя пыль, остатки увядшихъ цвѣтовъ и шелестя упавшей и уже высушенной солнцемъ листвой, покрывавшей дорожки.

— Смотрите, — вдругъ заговорилъ онъ, не мѣяяя своей позы, только слегка указывая глазами на дорожку. — Видите вы эту даму, которая идетъ прямо на насъ? Обратите на нее вниманіе, когда она пройдетъ совсѣмъ близко.

Ничего не могло быть легче этого: она почти коснулась насъ своимъ чернымъ платьемъ, и ея длинная траурная вуаль задѣла наши шляпы.

Маленькая дѣвочка слѣдовала за ней, неся цвѣты, а совсѣмъ позади шла женщина, держа въ рукахъ грабли и лейку. Затѣмъ онѣ исчезли изъ вида на поворотѣ къ нижней части кладбища.

— Ну? — спросилъ онъ.

— Ну? — отвѣтилъ я.

— Вы ничего не замѣтили?

— Ничего необыкновеннаго! Она только взглянула на насъ.

— Прошу извиненія, — она посмотрѣла на меня. Вы улыбаетесь и собираетесь убѣждать меня, что изъ-за этого между нами не возгорится ссоры? Дѣло въ томъ, что нѣсколько дней тому назадъ она вотъ точно такъ же прошла здѣсь. Я тутъ сидѣлъ съ могильщикомъ и старался привить ему немного презрѣнія къ его ремеслу.

— Но скажите, пожалуйста, зачѣмъ?

— Да потому, что онъ безполезно роетъ землю къ великому вреду живущихъ, которые должны жить землей.

«А, значитъ, это несчастный заблуждающійся вольнодумецъ, — подумалъ я про себя. — Да гдѣ же можно найти въ священномъ писаніи, что умершихъ не слѣдуетъ погребать въ землѣ? Ну, ты становишься уже скучнымъ».

— Я сидѣлъ здѣсь, — началъ онъ опять, — и разговаривалъ съ могильщикомъ. «Это вѣдь несправедливость и заблужденіе», — говорилъ я ему. Въ это время эта дама проходила мимо насъ; она слышала мои слова и посмотрѣла на меня. Какъ это я могу говорить о несправедливости и заблужденіи въ такомъ священномъ мѣстѣ?! Да, кстати, обратили вы вниманіе на старуху, несшую грабли и лейку въ огрубѣлыхъ отъ работы рукахъ? А на ея спину? Видѣли вы, до чего она согнута? Это человѣческое существо утратило здоровье, постоянно перерывая землю, этотъ источникъ жизни, чтобы затѣмъ оставить ее, такъ сказать, лежать подъ паромъ. Да, хорошо ли вы видѣли это? Она шла на три, на четыре шага позади этой важной дамы, которая направляется къ какой-то могилѣ, чтобы выставить тамъ напоказъ свое горе и свой трауръ. А видѣли вы, что несла маленькая дѣвочка?

— Цвѣты.

— Да, камеліи и розы. Вы хорошо ихъ видѣли? Цвѣты по кронѣ за штуку. Нѣжные цвѣты, очень чувствительные ко всему: стоитъ яркому солнцу коснуться ихъ своими лучами, и они умираютъ. Черезъ четыре дня ихъ выкинутъ туда, за рѣшетку, и на ихъ мѣсто положатъ другіе.

Тогда я рѣшилъ хорошенько отвѣтить вольподумцу и сказалъ:

— Пирамиды обошлись еще дороже.

Эти слова, однако, не произвели того дѣйствія, какого я ожидалъ. Онъ, повидимому, уже раньше слышалъ это возраженіе.

— Въ то время не царила бѣдность, — отвѣтилъ онъ. — Кромѣ того, Египетъ былъ житницей, снабжавшей хлѣбомъ всю Римскую имперію, да и свѣтъ не былъ тогда такъ тѣсенъ, какъ теперь. Я могу по опыту сказать, до чего свѣтъ сталъ тѣсенъ. Впрочемъ, не я лично производилъ этотъ опытъ, а другой. Но я знаю только то, что пирамида среди пустыни — одно, а хорошо содержимая современная могила среди густо населеннаго города — совсѣмъ другое. Оглянитесь-ка кругомъ: сотни могилъ, памятники на огромную сумму, гранитныя облицовки изъ Грейфенберга по три кроны шестьдесятъ эръ за локоть. Я уже не говорю о надписяхъ, объ изысканной роскоши въ выборѣ каменныхъ колоннъ, полированныхъ или не полированныхъ, высѣченныхъ или отлитыхъ, бѣлыхъ, красныхъ или зеленыхъ… Посмотрите, какое количество дерна здѣсь употреблено. Я говорилъ объ этомъ съ могильщикомъ; торговля этимъ предметомъ приняла такіе размѣры, что теперь съ большимъ трудомъ и съ большими затратами достаютъ дернъ и торфяные кирпичи.

На это я позволилъ себѣ замѣтить, что не слѣдуетъ лишать жизнь извѣстной степени идеальности; эта идеальность должна имѣть и имѣетъ право на существованіе. Есть извѣстная доля и этическаго значенія въ томъ, что люди хотятъ имѣть для своихъ дорогихъ умершихъ нѣсколько лишнихъ кусковъ дерна или нѣсколько штукъ торфяныхъ кирпичей. Я, впрочемъ, остался и до сего дня при этомъ мнѣніи.

— Видите ли, — сказалъ онъ рѣзко и отрывисто, — на тѣ суммы, которыя здѣсь безполезно тратятся или просто выбрасываются, могли бы существовать цѣлыя семьи, восинтываться многія дѣти, а сколько можно было бы поддержатъ надломленныхъ существованій. Теперь вонъ тамъ сидитъ эта молодая женщина и вкапываетъ въ песокъ камеліи, цѣнность которыхъ равняется стоимости двухъ дѣтскихъ костюмовъ. Когда горе имѣетъ средства на такіе расходы, оно становится постепенно очень прихотливой лакомкой.

Очевидно, это былъ соціалъ-демократъ, чего добраго даже и анархистъ, которому доставляло удовольствіе опрокидывать и ставить вверхъ ногами самые серьезные вещи и вопросы. Я слушалъ его все съ меньшимъ интересомъ. Онъ продолжалъ:

— А тамъ наверху сидитъ человѣкъ — сторожъ. Знаете ли вы, въ чемъ состоятъ его обязанности? Во-первыхъ, въ чтеніи по складамъ газеты, а во-вторыхъ — въ присмотрѣ за могилами. Вѣдь въ этомъ культѣ мертвыхъ существуетъ опредѣленный и очень строгій порядокъ. Сегодня, когда я сюда пришелъ, я сказалъ сторожу: «Если я увижу здѣсь ребенка, крадущаго цвѣты, чтобъ на вырученныя за нихъ деньги купить себѣ учебникъ, или маленькую дѣвочку, исхудалую, робкую, которая стащитъ камелію, чтобы продать ее и купить себѣ кусокъ хлѣба, я не только не донесу на нее, но еще помогу ей въ этомъ». — Это я называю нечестнымъ и несправедливымъ, — сказалъ старикъ-сторожъ. Да, онъ назвалъ это нечестнымъ. Голодный человѣкъ останавливаетъ васъ на улицѣ и проситъ сказать ему, который часъ. Вы достаете часы, — обратите вниманіе при этомъ на его глаза, — а онъ съ быстротой молніи вырываетъ ихъ у васъ и убѣгаетъ, и вамъ представляются тогда только двѣ альтернативы: вы можете донести о покражѣ и спустя нѣсколько дней получить обратно ваши часы, которые найдутъ у закладчика, а черезъ двадцать четыре часа обыкновенно находятъ и преступника. Или же вамъ предоставляется право сохранить молчаніе о происшедшемъ. Да, эта вторая альтернатива, — вы можете молчать… Въ сущности, я немного усталъ, потому что я всю ночь не спалъ.

— Вотъ какъ! Вы не спали? Но день быстро подвигается впередъ, и мнѣ нужно приниматься за работу.

Говоря это, я всталъ, чтобъ уйти. Онъ указалъ жестомъ на море и на мостъ и опять заговорилъ:

— Я бродилъ тамъ по всѣмъ этимъ притонамъ, чтобы узнать, какъ спятъ нужда и горе. Прислушайтесь-ка немного къ тому, что я вамъ сейчасъ разскажу. На свѣтѣ происходятъ такія странныя вещи! Какъ-то разъ вечеромъ, лѣтъ девять тому назадъ, сидѣлъ я здѣсь на этомъ самомъ мѣстѣ. Я даже помню, что это была та же самая скамья, — ну, вотъ, — и тогда случилось нѣчто, чего я не могу забыть до сихъ поръ. Было уже поздно. Всѣ посѣтители кладбища разошлись по домамъ; каменотесъ, лежавшій животомъ на мраморной доскѣ тутъ невдалекѣ и высѣкавшій надпись, наконецъ окончилъ свою работу, надѣлъ куртку, разложилъ свои инструменты по разнымъ мѣшкамъ и ушелъ. Поднимался вѣтеръ, среди каштановыхъ деревьевъ уже слышался громкій шелестъ листьевъ, и маленькій, расшатанный желѣзный крестъ, стоявшій тутъ, совсѣмъ поблизости, — конечно, онъ уже не существуетъ, — тихо покачивался отъ порывовъ вѣтра. Я поплотнѣе застегнулъ свою куртку и только что собирался уйти, какъ на поворотѣ показался могильщикъ. Проходя мимо меня, онъ спросилъ, не видалъ ли я маленькой дѣвочки въ желтомъ платьѣ со школьнымъ ранцемъ. — Нѣтъ, не видалъ. Но въ чемъ дѣло? При чемъ тутъ эта маленькая дѣвочка? — «Она украла цвѣты», — отвѣтилъ могильщикъ и пошелъ дальше. Я сидѣлъ здѣсь совсѣмъ тихо и ждалъ его возращенія. — Ну, что, нашли вы ее? — «Нѣтъ, но я заперъ калитку». — Значитъ, начнется настоящая облава. Маленькая дѣвочка была, навѣрное, еще здѣсь, и, конечно, слѣдовало очень строго отнестись къ ея поступку. «Вѣдь это сегодня уже третья воровка, укравшая цвѣты. Школьницы, — умненькія маленькія дѣвочки, которыя должны были бы знать, что это нечестно… Да, да, онѣ воруютъ цвѣты, связываютъ изъ нихъ букетики и продаютъ ихъ. Хорошія дѣти, нечего сказать! — Я пошелъ съ могильщикомъ и нѣкоторое время помогалъ ему искать маленькую дѣвочку. Но она хорошо спряталась. Мы захватили съ собой и сторожа, мы искали втроемъ и никого не нашли. Стемнѣло, и мы прекратили наши поиски.

— Гдѣ обворованная могила?

— Тамъ дальше, да къ тому же это могила ребенка. Слыханное ли это дѣло? Я отправился на указанное мѣсто. И оказалось, что я хорошо знаю эту могилу. Я хорошо зналъ маленькую умершую дѣвочку, и мы похоронили ее какъ разъ въ этотъ день. Съ могилы исчезли всѣ цвѣты, въ томъ числѣ и мои.

— Мы должны отыскать воровку, — сказалъ я. — Подобный поступокъ просто безобразіе!

И мы втроемъ опять принялись за поиски. Вдругъ внизу, на поворотѣ какой-то дорожки, я увидалъ меленькое человѣческое существо — дѣвочку, которая притаилась за огромной полированной колонной, поставленной на могилѣ бригаднаго фогта Витте. Дѣвочка прижалась къ землѣ и пристально смотрѣла на меня. Она такъ съежилась, что ея шея, казалось, вросла въ спину. Но я узналъ эту дѣвочку, — это была сестра умершей.

— Милое дитя мое, зачѣмъ ты такъ долго остаешься на кладбищѣ? — спросилъ я.

Она ничего не отвѣтила и даже не шевельнулась. Я поднялъ ее, взялъ ранецъ и сказалъ, что она должна пойти со мной и вернуться домой.

— Маленькая Ганна навѣрное была бы недовольна, если бъ узнала, что ради нея ты сидишь здѣсь такъ поздно.

И дѣвочка пошла со мной, а я продолжалъ:

— Знаешь ли ты, что какая-то злая дѣвочка украла цвѣты съ могилы Ганны? Да, маленькая дѣвочка въ желтомъ платьѣ. Не встрѣчалась ли она тебѣ? Ну, да ничего, мы ее скоро поймаемъ.

Моя маленькая спутница спокойно шла рядомъ со мной и молчала.

— Да вы ее поймали! — крикнулъ мнѣ вдругъ могильщикъ. — Вотъ мы и нашли воровку!

— Какъ? гдѣ?

— Гдѣ? Да вѣдь вы же держите ее за руку.

Но тутъ я невольно усмѣхнулся.

— Нѣтъ, вы ошибаетесь, она не воровка — это сестренка той дѣвочки, которую мы сегодня хоронили. Ее зовутъ Элиной, и я ее давно знаю.

Но могильщикъ настаивалъ на своемъ, да и сторожъ узналъ ее по красному рубцу на подбородкѣ. Она украла цвѣты съ могилы сестры, и бѣдняжка не могла привести ни одного довода въ оправданіе своего поступка. Теперь я обращаю ваше вниманіе на слѣдующее: я давно зналъ обѣихъ сестеръ, мы долго жили на одномъ и томъ же заднемъ дворѣ, и онѣ обѣ часто играли подъ моимъ окномъ. Сестры иногда ссорились, даже дрались, но это не мѣшало имъ быть очень милыми дѣтками, всегда заступавшимися другъ за друга, когда на нихъ нападали другіе. Ну, а этому имъ не у кого было научиться. Ихъ мать — очень дурная особа — рѣдко бывала дома, а отецъ, — насколько мнѣ помнится, у каждой былъ свой отецъ, — да, отца онѣ никогда не видали. Обѣ дѣвочки жили въ какой-то дырѣ, немногимъ развѣ больше вотъ этой могильной плиты, а такъ какъ моя комната находилась какъ разъ напротивъ, то я часто стоялъ у окна и слѣдилъ за ними. Ганна въ большинствѣ случаевъ одерживала верхъ; она, впрочемъ, была старше на нѣсколько лѣтъ и часто бывала такъ благоразумна, какъ взрослая. Она всегда доставала жестянку съ хлѣбомъ, когда имъ хотѣлось ѣсть, а лѣтомъ, когда на дворѣ становилось невыносимо жарко, Ганна прикрѣпляла къ окну старую газету, чтобы защитить себя и сестру отъ слишкомъ яркихъ солнечныхъ лучей. Часто слыхалъ я, какъ она спрашивала уроки у сестры передъ тѣмъ, какъ отправиться въ школу. Ганна была маленькое, горбатенькое созданьице съ серьезнымъ недѣтскимъ лицомъ, и жизнь ея на землѣ была недолга.

— Обыщемъ-ка ранецъ! — сказалъ могильщикъ.

И что же? Въ ранцѣ, дѣйствительно, лежали цвѣты; я узналъ даже свои собственные. Что могъ я сказать? А маленькая грѣшница стояла молча, съ самымъ закоренѣлымъ видомъ. Я встряхнулъ ее и принялся допрашивать, но она все такъ же упорно молчала. Тогда могильщикъ сказалъ, что обратится къ полиціи, и повелъ дѣвочку. У калитки она, казалось, поняла, наконецъ, что должно затѣмъ послѣдовать, и спросила:

— Куда вы меня ведете?

— Въ полицейскій участокъ, — отвѣтилъ могильщикъ.

— Я ихъ не украла, — сказала она.

— Какъ, ты ихъ не украла? Да вѣдь они же лежали въ твоемъ ранцѣ, мы всѣ ихъ видѣли, а ты говоришь, что не крала цвѣтовъ.

У калитки рукавъ платья Элины зацѣпился за ручку замка; рукавъ почти вырвался, и сквозь прорѣху виднѣлась теперь худенькая, маленькая ручка.

Мы пришли въ участокъ. Произошло непріятное объясненіе, но, насколько мнѣ помнится, маленькую Элину отпустили безъ всякаго наказанія. Я вскорѣ потерялъ ее изъ виду, такъ какъ уѣхалъ и находился девять лѣтъ въ отсутствіи.

Теперь я нѣсколько иными глазами смотрю на все это происшествіе. То, что мы тогда сдѣлали, было большой несправедливостью. Она, конечно, не украла цвѣтовъ. Но если бъ она даже и сдѣлала это? Я теперь говорю себѣ: а почему бы ей было не сдѣлать этого? Да, можетъ ли быть что-нибудь несправедливѣе нашего поступка тогда? А между тѣмъ, ни одинъ судья не можетъ насъ осудить за это: мы просто задержали ее и отдали въ руки правосудія, вотъ и все. Я вамъ еще вотъ что скажу: я недавно видѣлъ Элину и могу васъ свести къ ней.

Онъ сдѣлалъ паузу.

— Если хотите понять, что я теперь разскажу вамъ, то вы должны слушать съ большимъ вниманіемъ! „Да, — сказала Ганна своей сестрѣ,- когда я умру, я получу цвѣты, можетъ быть, даже много цвѣтовъ, такъ какъ учительница принесетъ букетъ да и фрау Бендишъ расщедрится на вѣнокъ“…

Но маленькая больная была умна и практична, точно старуха. Калѣка и слабенькая, она была не пригодна къ жизни и не жизнеспособна, но болѣзнь какъ бы обострила ея наблюдательность и сообразительность. Когда она говоритъ, другая — та младшая сестренка — молчитъ и старается понять ее. Онѣ всегда однѣ, матери не бываетъ дома, и только время отъ времени фрау Бендишъ присылаетъ имъ какую-нибудь ѣду, и онѣ не умираютъ съ голоду. Теперь сестры не ссорятся; много уже времени прошло съ ихъ послѣдней ссоры, и всѣ прежніе раздоры, бывавшіе во время игръ, давно позабыты.

— Но цвѣты, — продолжала больная, — не представляютъ ничего особеннаго; они такъ быстро вянутъ. А вѣдь увядшіе цвѣты на могилѣ куда какъ некрасивы. И когда я буду тамъ лежать мертвой, я все равно ихъ не увижу, да и согрѣть меня они не могутъ. А помнишь ли, Элина, тѣ туфли, которыя мы разъ видѣли на базарѣ? Вотъ тѣ такъ грѣютъ.

Да, Элина хорошо помнила туфли. И чтобы доказать сестрѣ, какая она умница, она принялась очень подробно описывать эти туфли.

— Теперь уже недалеко до зимы, — говоритъ больная, — и въ окно такъ страшно дуетъ, что мохнатая тряпка, которая виситъ тамъ на гвоздѣ и которою онѣ обѣ моются, совсѣмъ промерзаетъ и становится жесткою. Элина могла бы купить пару такихъ теплыхъ туфель.

И обѣ сестры взглянули другъ на друга. О, Элина совсѣмъ не такъ глупа.

Да, да, Элина могла бы взять тѣ цвѣты, которые принесутъ ей, умершей. Ну, конечно, она могла бы это сдѣлать… По воскресеньямъ по улицамъ гуляетъ такая масса людей. А сколько людей ѣдутъ съ цвѣткомъ въ петличкѣ, да, какъ часто проѣзжаютъ мимо нихъ въ экипажахъ мужчины съ цвѣтами въ петлицѣ! Навѣрное, они покупаютъ эти цвѣты.

Элина спрашиваетъ, не можетъ ли она купить также и котенка?

Да, если у ней останутся лишнія деньги. Но, прежде всего, она должна купить теплыя туфли.

Такъ порѣшили онѣ между собой, и никому не было никакого дѣла до того, что эти дѣти порѣшили между собою.

Только Элина должна была помнить, что цвѣты надо взять въ тотъ же день, пока они еще не завяли.

— Какихъ лѣтъ была больная дѣвочка? — прервалъ я разсказчика.

— Полагаю, лѣтъ двѣнадцати-тринадцати. Ну, да вѣдь тутъ годы не при чемъ: у меня была сестренка, она училась греческому языку еще совсѣмъ крошкой. Но Элина, какъ вамъ извѣстно, потерпѣла неудачу. Собственно говоря, наказана она не была. Полиція только постаралась нагнать на нее спасительный страхъ, и можно сказать, что дѣвочка сравнительно дешево отдѣлалась. А затѣмъ школьная учительница „занялась“ ею. Знаете ли вы, что значитъ „заняться“ ребенкомъ? Это значитъ — чѣмъ-нибудь отличать его отъ другихъ, постоянно испытывать его и тайно наблюдать за нимъ. Элину вызывали во время перемѣны:

— Милая Элина, подожди минутку, мнѣ надо съ тобой поговорить. — И ее начинаютъ усовѣщевать, дружески, но рѣшительно, въ самые неподходящіе моменты напоминая ей объ ея „проступкѣ“ и убѣждая въ необходимости испросить у Бога прощеніе.

И въ дѣвочкѣ что-то надламывается — разбивается!

Элина становится апатичной ко всему, она приходитъ въ школу неумытой, забываетъ дома книги. Находясь постоянно подъ подозрѣніемъ, вѣчно преслѣдуемая наблюдающими и испытующими взорами, она пріобрѣтаетъ привычку прятаться отъ глазъ учительницы и вообще избѣгаетъ смотрѣть людямъ прямо въ глаза. У ней мало-помалу является тотъ непріятный взглядъ исподлобья, который придаетъ ей трусливый и жалкій видъ. Когда, наконецъ, наступаетъ день ея конфирмаціи, пасторъ пишетъ ей въ назиданіе на заглавномъ листѣ ея молитвенника изреченіе, въ которомъ упоминаетъ объ извѣстной заповѣди, и всѣ люди размышляютъ надъ этимъ изреченіемъ и надъ ея прошлымъ. Тогда она уходитъ изъ церкви и покидаетъ свою каморку. Солнце озаряетъ золотистымъ блескомъ городъ, люди снуютъ по улицамъ съ цвѣтами въ петлицѣ,- и она сама ѣдетъ на прогулку за городъ — въ экипажѣ… И вотъ сегодня ночью я ее опять встрѣтилъ. Она живетъ вонъ тамъ внизу. Она стояла подъ какими-то воротами и шопотомъ заговорила со мной. Я не могъ ошибиться. Я сейчасъ же узналъ ея голосъ и узналъ красный рубецъ на подбородкѣ. Но, великій Боже, до чего она выросла и пополнѣла!

— Пойдемъ со мной, это я! — сказала она.

— Да, и я тотъ же, — отвѣтилъ я, — но какъ ты выросла, Элина!

— Выросла? Это что еще за глуности? У меня нѣтъ времени для пустой болтовни. Если же мы хочешь подняться ко мнѣ, такъ незачѣмъ здѣсь стоять и только отпугивать другихъ и мѣшать. Я назвалъ ей мое имя, напомнилъ ей о заднемъ дворѣ, о маленькой Ганнѣ, обо всемъ, что я зналъ.

— Пойдемъ къ вамъ и поболтаемъ немного обо всемъ этомъ, — сказалъ я.

Когда мы пришли къ ней, она спросила, угощу ли я ее какой-нибудь выпивкой. Да, вотъ какой она стала!

— Подумайте-ка, будь тутъ маленькая Ганна, мы могли бы, какъ бывало, посидѣть втроемъ и болтать о разныхъ разностяхъ.

— Ну, что вы за вздоръ городите, — возразила она съ рѣзкимъ смѣхомъ. — Кажется, вы опять впадаете въ дѣтство.

— А вы развѣ никогда не думаете о Ганнѣ?

Она, взбѣшенная, плюнула на полъ.

— Ганна и вѣчно Ганна! Неужели же я воображаю, что она еще дитя? Все, что касается Ганны, осталось далеко позади, и какая же это, въ сущности, пустая болтовня! Не велѣть ли принести выпить чего-нибудь?

— О, да, конечно!

Она сейчасъ же встала и вышла. Рядомъ изъ сосѣднихъ комнатъ доносились ко мнѣ голоса, хлопанье пробокъ, ругань, слабые заглушенные крики. Двери открывались и съ шумомъ захлопывались; по временамъ кто-то выходилъ въ коридоръ, громко звалъ прислугу и отдавалъ какія-то приказанія.

Элина вернулась. Она хотѣла непремѣнно сидѣть у меня на колѣняхъ и закурила папироску.

— Отчего я не могу сидѣть у тебя на колѣняхъ? — спросила она.

— Какъ давно вы здѣсь?

— Не знаю хорошенько, да и не все ли равно? Prosit!

Мы выпили. Она стала напѣвать совсѣмъ безъ голоса мелодію какой-то идіотски-нелѣпой шансонетки, слышанную ею въ какомъ-нибудь загородномъ кабачкѣ.

— Гдѣ вы этому научились, Элина?

— Въ Тиволи.

— Вы тамъ часто бываете?

— Да, когда у меня есть деньги; но теперь у меня ихъ почти никогда не бываетъ. А хозяйка непремѣнно требуетъ денегъ. Она вѣдь отбираетъ у насъ большую часть, такъ что намъ ничего почти не остается. Не можешь ли ты мнѣ дать немного денегъ?

Къ счастью, у меня еще были деньги, и я ей далъ. Она взяла, не поблагодаривъ даже, не выказавъ ни малѣйшаго удовольствія, хотя, быть можетъ, внутренно и испытывала нѣкоторую радость при видѣ такого количества денегъ. Она потребовала, чтобы я заказалъ еще бутылку вина. Ей хотѣлось позвать товарокъ и угостить ихъ виномъ.

И эти товарки пришли. У нихъ у всѣхъ были туго накрахмаленныя юбки, которыя шуршали при малѣйшемъ движеніи, обнаженныя руки и короткіе завитые волосы. Элина представила имъ меня — она еще помнила мое имя. Она принялась имъ разсказывать высокомѣрнымъ тономъ, что я ей далъ массу денегъ, что я ея добрый старый другъ, и она можетъ у меня брать денегъ, сколько ей угодно.

И это всегда такъ было.

Товарки пили и становились все веселѣе, состязались въ произношеніи самыхъ недвусмыеленныхъ двусмысленностей и разсказывали другъ про друга разныя вещи. Элина вдругъ принялась ревновать меня къ нимъ и, когда я начиналъ говорить съ другой женщиной, она хмурилась и капризничала. Но я нарочно говорилъ съ другими, чтобы заставить Элину высказаться, такъ какъ я хотѣлъ поглубже заглянуть въ ея душевный міръ, Но я не достигъ цѣли. Напротивъ, она съ презрительнымъ видомъ откинула назадъ голову, совсѣмъ замолчала и чѣмъ-то занялась.

А въ концѣ концовъ она взяла шляпу и кофточку, какъ бы собираясь уйти.

— Какъ, вы хотите уйти? — спросилъ я.

Она ничего не отвѣтила, только стала напѣвать съ серьезнымъ видомъ какую-то мелодію и, наконецъ, надѣла шляпу. Затѣмъ она вдругъ открыла дверь, ведущую въ коридоръ, и крикнула: „Гина!"

Это была ея мать. И та пришла, тяжело ступая, слегка волоча ноги въ большихъ истоптанныхъ туфляхъ. Она постучалась въ дверь, вошла и остановилась у порога.

— Сколько разъ говорила я тебѣ, чтобы ты каждый день вытирала пыль съ комода! — произнесла Элина рѣзкимъ тономъ. — Какое свинство! Смотри, не заставляй меня повторять моихъ приказаній, — понимаешь? И фотографіи надъ комодомъ обметать тоже каждый день.

Мать отвѣтила: «хорошо» и повернулась къ двери. Безчисленныя морщины покрывали ея лицо съ сильно ввалившимися щеками. Она покорно выслушала замѣчаніе дочери и пристально смотрѣла на нее, какъ бы боясь чего-нибудь недослышать.

— И я желаю и требую — понимаешь ли? — чтобы ты помнила это! — повторила еще разъ Элина.

Мать опять отвѣтила: «хорошо» и ушла. Она осторожно притворила за собой дверь, чтобы только какъ-нибудь не нашумѣть.

Элина стояла посреди комнаты совсѣмъ одѣтая, готовая къ выходу. Она повернулась ко мнѣ и сказала:

— Будетъ лучше всего, если вы теперь заплатите за вино и уйдете.

Я былъ пораженъ.

— Какъ? Я долженъ еще платить за вино? — сказалъ я. — Да постойте-ка, я вѣдь помню, что далъ вамъ денегъ на вино. Но, можетъ быть, у меня еще немного найдется.

И я началъ рыться въ карманахъ. Товарки ея стали смѣяться.

— А, такъ вотъ каковъ онъ, твой богачъ? Ты говорила, Элина, что получила такъ много денегъ отъ него, а теперь, оказывается, онъ не можетъ заплатить даже за вино. Ха-ха-ха!

Но тутъ Элина пришла въ ярость.

— Ступайте вы всѣ вонъ! — крикнула она. — Я не хочу, чтобы вы здѣсь оставались. У него денегъ куры не клюютъ, — вотъ до чего у него много денегъ! Глядите-ка! Посмотрите, сколько онъ мнѣ далъ денегъ!

И она съ злораднымъ торжествомъ выкинула изъ кармана на столъ горсть бумажекъ и серебра.

— Онъ заплатилъ за вино, заплатилъ и мнѣ. Да, да, смотрите хорошенько, вы еще никогда въ жизни не видали такой кучи денегъ. Я могу заплатить за два мѣсяца хозяйкѣ,- понимаете ли вы это? Я только пошутила, чтобы его немного посердить и подразнить. А вы всѣ убирайтесь вонъ отсюда!

И товарки принуждены были уйти. Элина рѣзко и нервно разсмѣялась, когда за ними закрылась дверь.

— Я не хотѣла, чтобы онѣ здѣсь оставались, — сказала она, какъ бы оправдываясь. — Въ сущности, это прескучныя женщины, съ которыми я не схожусь и не имѣю ничего общаго. Какъ ты находишь? Не правда ли, онѣ прескучныя?

— Нѣтъ, я этого не нахожу, — отвѣтилъ я, чтобы ее еще больше пристыдить. — Онѣ отвѣчаютъ, когда ихъ спрашиваютъ, разсказываютъ то, что я желаю знать… Право, это милыя дѣвушки!

— Ну, тогда и ты можешь уходить! — крикнула Элина. — Иди за ними, если хочешь, я тебя не удерживаю!

Но, говоря это, она на всякій случай поспѣшила запрятать въ карманъ деньги, которыя разбросала по столу.

— Я хотѣлъ бы вамъ задать еще одинъ вопросъ, — сказалъ я, — если вы согласитесь спокойно выслушать меня.

— Задать мнѣ вопросъ? — отвѣтила она презрительно. — Я не хочу имѣть никакого дѣла съ тобой. Ты, вѣрно, опять хочешь говорить о Ганнѣ? Это вѣчное пережевываніе прошлаго, эти вѣчные разговоры о Ганнѣ нагоняютъ на меня тошноту, и я становлюсь такой скверной. Нѣтъ, нѣтъ, этимъ вѣдь не проживешь!

— Не хотѣли ли бы вы перемѣнить образъ жизни… уйти отъ этой жизни? — спросилъ я.

Она сдѣлала видъ, что не слышитъ, и опять принялась что-то прибирать и приводить въ порядокъ. При этомъ она посвистывала, какъ бы желая придать себѣ мужества.

— Уйти отъ этой жизни? — спросила она, внезапно останавливаясь передо мной. — Зачѣмъ? Къ чему? И куда мнѣ уйти? Кто захочетъ жениться на мнѣ? Кто захочетъ взять такую, какъ я? А служить я не желаю.

— Вы могли бы попробовать уѣхать отсюда и въ другомъ мѣстѣ начать вести честную жизнь.

— Какая нелѣпость! Замолчи лучше! Что ты — миссіонеромъ сталъ, что ли? Зачѣмъ мнѣ уѣзжать отсюда? Я чувствую себя здѣсь очень хорошо. Знаешь что? Вели-ка принести еще бутылку вина! Но только для насъ двоихъ, другимъ мы ничего не дадимъ. Гина! — крикнула она въ дверь.

Она заказала вино, принялась пить его и становилась все менѣе и менѣе привлекательной. Теперь отъ нея нельзя было добиться разумнаго слова. Она, почти не переставая, мурлыкала какіе-то отрывки уличныхъ пѣсенъ или сидѣла въ глубокомъ раздумьѣ. А затѣмъ снова начинала пить, и ея поведеніе становилось все болѣе отталкивающимъ. Она непремѣнно хотѣла сидѣть у меня на колѣняхъ, поминутно высовывала языкъ и повторяла при этомъ:- На, вотъ — смотри! — наконецъ, она прямо спросила:

— Останешься ты со мной на ночь?

— Нѣтъ! — отвѣтилъ я.

— Ну, такъ я пойду искать, съ кѣмъ провести ночь! — сказала она.

* * *

Разсказчикъ замолчалъ.

— Ну, и что же? — спросилъ я его.

— А что бы вы сдѣлали, будь вамъ представленъ такой выборъ? Остались ли бы вы или ушли? Видите ли, въ томъ-то и весь вопросъ. Ну, и знаете ли, что я выбралъ?

Онъ посмотрѣлъ на меня.

— Я остался, — сказалъ онъ.

— Вы остались? — спросилъ я. — Вы провели эту ночь тамъ, съ этой дѣвушкой?

— Я вѣдь сказалъ вамъ, что у меня жалкая душонка, — отвѣтилъ онъ.

— Но, Бога ради, скажите мнѣ, какъ могли вы это сдѣлать? Вы были пьяны, что ли?

— И это было, только подъ конецъ. Но прежде всего, я вѣдь такъ же подлъ и низокъ, какъ и другіе люди — вотъ въ этомъ-то и все дѣло. Это была дѣвушка, жизненная повѣсть которой была мнѣ извѣстна. И вы не можете себѣ представить, какое сладострастное наслажденіе представлялось для меня въ возможности вести себя съ ней самымъ необузданнымъ образомъ. Способны ли вы понять это? Я поэтому и остался, и если бы вы знали, въ какое море сладострастной необузданности мы погрузились!

И отвратительный циникъ, какъ бы удивляясь самому себѣ, съ какой-то укоризной покачалъ головой.

— Ну, теперь я пойду къ ней, — продолжалъ онъ. — Думаю, что ее еще можно спасти… Гм… Да, вы полагаете, вѣроятно, что я не гожусь для такого дѣла? Но я, быть можетъ, не такъ ужъ скверенъ, какъ кажусь. Вѣдь вотъ вы теперь все думаете о томъ, что я провелъ съ ней ночь. Но разсудите сами, — что было бы, не останься я съ ней: пришелъ бы кто-нибудь другой, и врядъ ли она бы выиграла отъ такой мѣны. Если бъ она могла свободно выбирать, она несомнѣнно выбрала бы меня. Я вѣдь чутокъ, многое могу понять, а главное, я не поддавался ей. И что страннѣе всего — именно эта черта и привлекла ее, она сама сказала мнѣ это: — Ты такъ умѣешь противостоять мнѣ и сопротивляться, — говорила она. Ну, скажите, какъ было устоять противъ такой особы? И при томъ же не слѣдуетъ забывать, что тѣ цвѣты виноваты въ томъ, что она стала именно такой, а не другой… Они были началомъ и причиной всего дальнѣйшаго. Будь дозволено брать цвѣты съ могилъ, Элина была бы теперь порядочной дѣвушкой. Но тогда мы ее поймали, и я самъ помогалъ этому, да, самъ помогалъ.

Онъ опять укоризненно покачалъ головой и погрузился въ раздумье. Наконецъ, онъ какъ бы пробудился отъ тяжелаго сна и опять заговорилъ:

— Я навѣрное задержалъ васъ? Да я и самъ чувствую, что усталъ. Имѣете ли вы представленіе о томъ, который можетъ быть теперь часъ?

Я хотѣлъ вынуть часы, но ихъ не оказалось при мнѣ, я ихъ позабылъ дома.

— Благодарю васъ, вѣдь это, въ сущности, неважно.

И онъ всталъ, подалъ мнѣ руку и обдернулъ внизъ свои панталоны.

— Посмотрите, вотъ возвращается та знатная дама въ траурѣ. У дѣвочки уже нѣтъ цвѣтовъ, онѣ лежатъ тамъ, на могилѣ — розы и камеліи, — дня черезъ четыре онѣ завянутъ… И если какая-нибудь маленькая дѣвочка присвоитъ себѣ эти цвѣты, чтобы затѣмъ на вырученныя деньги купить себѣ пару теплыхъ туфель, то, по-моему, въ этомъ не будетъ ничего дурного или нечестнаго.

И онъ въ теченіе почти цѣлой минуты пристально глядѣлъ на меня, затѣмъ подошелъ совсѣмъ близко ко мнѣ и громко расхохотался.

— Вотъ видите ли, какія исторіи слѣдуетъ разсказывать, — сказалъ онъ, — для нихъ всегда найдутся добровольные и внимательные слушатели. Приношу вамъ тысячу благодарностей, любезный мой слушатель.

Онъ снялъ шляпу, поклонился и ушелъ.

Я остался въ состояніи полной растерянности. Онъ какъ-то сразу погрузилъ меня въ водоворотъ какой-то невѣроятной и странной путаницы и совершенно отуманилъ мой здравый разсудокъ. Какая свинья! Онъ провелъ ночь съ этой дѣвушкой! Да, съ этой дѣвушкой. Какая проклятая и лживая шутка! Онъ просто издѣвался надо мной, и весь его потрясающій разсказъ не что иное, какъ сплошная ложь отъ начала до конца.

Но кто онъ, этотъ отьявленный плутъ? Если я еще разъ встрѣчусь съ нимъ, задамъ же я ему. Онъ, чего добраго, прочелъ гдѣ-нибудь всю эту исторію и вызубрилъ ее наизусть. Право, разсказъ этотъ былъ не изъ плохихъ; несомнѣнно, у этого молодца есть талантъ. Ха-ха-ха! Вотъ, можно сказать, ловко провелъ онъ меня. Да, прямо-таки за носъ водилъ меня, да и только. и въ томъ же состояніи смущенія и растерянности я отправился домой. Мнѣ понадобились часы, — ихъ не было на моемъ столѣ. Я ударилъ себя по лбу. — Да вѣдь часы украдены! Ну, конечно, онъ укралъ мои часы въ то время, какъ сидѣлъ рядомъ со мной на скамьѣ. Ахъ, онъ негодяй!

Теперь мнѣ оставались двѣ альтернативы: я могъ заявить объ этомъ полиціи и, спустя нѣсколько дней, получить мои часы обратно отъ какого-нибудь закладчика, а затѣмъ поймали бы и этого молодца. Или же я могъ ничего не заявлять и молчать обо всемъ происшедшемъ. Это была вторая альтернатива.

И я рѣшилъ молчать.

1909

Content

Кнутъ Гамсунъ
Отъявленный плутъ