Икона для Бешеного 2

ПРЕДИСЛОВИЕ

Уважаемый Читатель!

Если по предыдущим книгам этой серии Вам довелось познакомиться с Савелием Говорковым по прозвищу Бешеный, прошу простить Автора за короткое напоминание об основных событиях одиссеи нашего героя. Делается это для тех, кто впервые встречается в этой, двадцать второй, книге серии с главными персонажами повествования.

Итак, Говорков Савелий Кузьмич родился в шестьдесят пятом году. Около трех лет от роду остался круглым сиротой. Детский дом, рабочее общежитие, армия, спецназ, война в Афганистане, несколько ранений… Был несправедливо осужден. Чтобы доказать свою невиновность, бежал из колонии, встретил свою любовь — удивительную девушку по имени Варвара, был реабилитирован, но во время столкновения с врагами потерял любимую — Варвара погибла…

В отчаянии он снова отправился в афганское пекло, чтобы найти там смерть. Получил еще одно тяжелое ранение, был спасен тибетскими монахами и в горах Тибета обрел своего Учителя, прошел обряд Посвящения…

Обстоятельства сложились так, что Савелию Говоркову пришлось сделать пластическую операцию, сменить имя и фамилию. Он стал Сергеем Мануйловым: невысоким, плотного телосложения блондином с тонкими чертами лица и пронзительно–голубыми глазами.

В предыдущей книге «Икона для Бешеного» рассказывалось о том, как накануне выборов Президента России внутренняя оппозиция, которой руководят объединенные силы «мирового закулисья», решает прийти к власти с помощью национальной святыни — чудотворной иконы Софийской Божией Матери, хранящейся в Ватикане. Известный российский антиквар собирается сделать сенсационное заявление по этому поводу — и его находят мертвым в собственном доме.

Икона из Ватикана оказывается фальшивкой. Константин Рокотов и его друг и наставник Бешеный должны найти подлинную историческую реликвию любой ценой…

Книга заканчивается так:

«…Савелий пристально смотрел на лед, который крошился под его взглядом.

Тяжелая амуниция и оружие тянули бойцов на дно. В том месте озеро было глубоким. В какой‑то момент, когда оба погрузились под воду, края полыньи сошлись, и поверхность озера вновь оказалась скованной льдом, как и прежде.

Савелий стоял на берегу и наблюдал за искаженными лицами парней, бледными пятнами мелькавшими подо льдом. Парни молотили изнутри кулаками, пытаясь пробиться сквозь ледяную броню, разевали рты в немом крике, захлебывались. Савелий не захотел наблюдать агонию да конца, вздохнул и медленно побрел по берегу, удаляясь в сторону дорожки, ведущей в поле.

Прошло несколько минут, и снег вновь покрыл лед, спрятав под ним два прилипших снизу человеческих лица…

Константин пришел в себя и увидел, что находится в доме. Жарко полыхал огонь в камине.

Людмила сидела рядом с широкой деревянной кроватью, на которой раскинулся Константин, и растирала его полуобмороженные ноги дорогим французским коньяком.

По дому носился Серафим, который покинул подвал и теперь хлопотал, собирая на стол немудреную еду: копченую рыбу, соленья, ржаной хлеб.

В домике царил полный порядок. Разбитое окно плотно заколочено досками.

Что случилось? — разлепив губы, прошептал Константин.

Успокойся, милый, — склонилась над ним Людмила, — все позади…

Я уже на том свете? — Константин еще пытался шутить,

Был бы на том, если бы не хозяйка! — вмешался Серафим, стирая рукавом пыль с бутылки брусничной настойки. — Когда тебя пытались на нож поднять, она этому гаду пулю всадила прям в переносицу! Как кабана положила… Он на тебя свалился, едва на дно не увлек.

Так вот в чем дело! — Константин устало откинулся на подушки. — А я‑то думал…

Незачем тебе сейчас думать, — ласково приговаривала Людмила, поправляя одеяло. — Отдыхай, приходи в себя.

А где… — Константин вновь встревожено приподнялся. — Где…

Нет его, — коротко ответила Людмила. — Исчез. Пропал, испарился. Я сама видела. Твой друг подошел к краю поля и пошел по нему, пока с глаз не пропал. Странно то, что после него не осталось ни одного следа. Словно он не шел, а летел… Как ангел.

Ангел смерти? Или ангел вечной жизни?

Константин попытался вспомнить последние слова Савелия, но был настолько измотан, что не заметил, как веки потяжелели и он заснул долгим беспокойным сном…»

ПРОЛОГ

1756 г. Середина осени. Подмосковная глухомань.

По грязной проселочной дороге неспешно брели двое. В густом сыром тумане еле различимы были невнятные очертания их фигур.

Кривая и запущенная дорога была вконец разбита колесами недавно прошедшего здесь воинского обоза, тащившегося на войну с пруссаками. Тут и там из тумана выплывали валявшиеся на обочинах сломанные тележные колеса, мокрые черные пятна на траве — следы наспех разведенных для подогрева воды костров. Иногда попадались и криво торчащие из свежих земляных холмиков кресты, сколоченные из обломков оторванного от телег дерева.

— Отмучились, болезные, — крестился тот из двоих, что повыше ростом. — Хоть на своей земле покой обрели, а не в неметчине поганой, прокляни ее Господь и развей по ветру! И то верно, слышь, брат Резаный?

Тот, кого высокий называл Резаным, только устало кивал. Он тащил на спине большой мешок, продев руки в две широкие, как у бурлацкой поволоки, лямки. Видно было, что от усталости у него уже начался доход — он переставал понимать, где находится, куда идет и зачем ему все это.

Оба путника были одеты небогато, даже бедно: ветхие лапти, протертые до дыр штаны домашнего сукна, мундиры неизвестной армии, с которых старательно содраны все отличительные знаки, и даже пуговицы не металлические, гербовые, а простые деревянные кружки с дырками, проткнутыми раскаленным шилом. На головах у путников — вконец отсыревшие шапки, которые они время от времени снимали и вытирали пот со лба во время коротких остановок.

Несмотря на то что путники валились с ног, во всем их обличье чувствовалась целеустремленность, словно что‑то жгло их изнутри и снабжало живительным теплом, придававшим силы. В их глазах блестел огонь, который может быть только у людей, свято верящих в свое дело, и которых не заставит свернуть с пути никакая злая воля.

Резаный остановился так внезапно, что шедший за ним высокий едва не толкнул его в спину. Только он открыл рот, чтобы выругаться, как Резаный поднял руку:

Слышь, брат Жилый, никак человек стонет?

Жилый замер.

Действительно, до его слуха донесся слабый стон, шедший из тумана.

С нами крестная сила, — Жилый перекрестился и сплюнул в колею. — Кикимора болотная, видать, на прогулку вышла.

Не–е, — протянул Резаный, вцепившись в бурлацкие лямки своей тяжелой ноши. — То человеческий голос, чтоб мне больше на икону не креститься.

Они осторожно двинулись на стон, причем Жилый старался держаться за спиной своего более смелого приятеля.

На обочине, в густой мокрой траве лежал грязный ком тряпья, который при ближайшем рассмотрении оказался человеком. Жилый прерывисто и шумно, как конь, вздохнул. Опираясь на дрожащие руки, человек поднял голову. Резаный и Жилый разом вздрогнули, отшатнулись и перекрестились:

Беглый!

В этом не было ни тени сомнения. Вместо ноздрей у человека зияли огромные рваные дыры, один глаз закрыт деревянным клинышком, а на лбу между спутанных серых волос виднелось клеймо государственное.

Человек протянул руку к людям и со стоном упал лицом в траву.

Он пришел в себя лишь через полчаса, когда ощутил тепло, шедшее от костра, умело разведенного Жилым на раскисшей земле. Беглый лежал на мундире Жилого и был прикрыт мундиром Резаного, который в этот момент раскладывал на белой тряпице куски хлеба, огурцы, куски холодной вареной говядины. Не забыл он достать и деревянную коробочку с крупной серой солью. Над костром висел маленький медный чайник, в котором уже закипела вода.

Жадно глотая хлеб и мясо, беглый посматривал по сторонам единственным глазом. Видно было, что он сторожился любого звука. Даже стук упавшей в лесу ветки вызывал дрожь во всем его избитом и покалеченном теле.

С Дону мы, — рассказывал беглый, грея трясущиеся руки кружкой с чаем. — Гуляли по станицам да по шляхам, трясли купчишек тай богатых станичников. Те, перворядку, нас забоялись, да потом собрались гуртом и обложили нас в роще. Тут и началось! Привязали нас к деревьям и стали очередно кожу с моих товарищей снимать, ровно как шкурку с зайцев. Там, в роще, ручеек был, так в нем вместо воды кровь бежала, обезумевшая рыба на берег прыгала.

Резаный и Жилый не преставали креститься от такого жуткого рассказа.

Хорошо, войска подошли и отняли у станичников тех, до кого у тех руки не дошли. Да в государевом приказе не лучше оказалось. Ноздри, глянь, все повыдрали! Что теперь не нюхну — все гниль.

От тепла и от еды к беглому вернулись чувства. Он плакал навзрыд. Его подтащили ближе к огню и плотнее укутали, чтобы согрелся. Сами Резаный и Жилый пристроились у костерка и с трудом заснули, трясясь от озноба…

Вставай, брат Жилый! — Резаный отчаянно тряс приятеля за плечо. — Беглый исчез!

Жилый с трудом разлепил глаза, сел, изумленно таращась на Резаного, словно не узнавал. Когда до него дошел смысл сказанного, резво вскочил на ноги.

Беглый по–своему «отблагодарил» спасителей. Оставил им один из мундиров да мешок, который, правда, изрядно похудел. Жилый сунул руки в мешок и замер. Затем перевел на Резаного безумный взгляд.

Украл, вор поганый! От ляхов спасли нашу любимицу, спасительницу нашу, так свой же и украл!

Не голоси, брат Жилый, чай не баба, а мужик. — Спокойный голос Резаного вернул Жилого на землю. — Прошло, я думаю, не больше трех–четырех часов. Далеко он не ушел, в нем жизнь едва теплится. Вон его следы. Гаси костер, собирай добро — и за мной.

Долго идти не пришлось.

Очевидно, беглый совсем потерял рассудок от еды и тепла, если вышел прямо на стоянку царской стражи, да не простой стражи. Это были сущие звери, охотившиеся за дезертирами, их в народе прозвали штыкарями. Набирали их в основном из рязанцев и ярославцев, знавших толк в охоте на волка, медведя и кабана. Пойманных дезертиров они обожали использовать вместо чучел д ля отработки приемов штыкового боя. Они себе и штыки заказывали особые — зубастые, как пилы. Стражники шли следом за воинскими частями и обозами, зорко следя за тем, чтобы ни один воин не избежал своей участи — погибнуть на чужбине во славу империи и российского оружия.

Братья Резаный и Жилый смотрели на кострища, кости с остатками мяса, тут и там разбросанные сулеи из‑под водки. На глиняных сулеях виден был царский герб. Братья смотрели на все это и тихо шептали про меж себя:

Крупно нам повезло, что нашли беглого. Иначе сами бы напоролись на штыкарей.

Но тут их слух привлек стон. Что‑то в этом стоне было знакомое. Подошли ближе. Так и есть! Беглый был здесь, но теперь он не смог бы никуда сбежать при всем желании. Его жизнь подошла к концу, оставались мгновения, пока она еще теплилась в теле этого бедового человека.

Он был распят на стволе огромного дуба. Из живота торчал обломок широкого зазубренного штыка. Руки и ноги были приколочены к дубу длинными, криво торчащими барочными гвоздями с широкими шляпками.

Глянь, брат Жилый, — тихо произнес Резаный. — Видать, у них штык обломился, так они, злобствуя, гвоздями его пришипили.

Понятное дело, — бормотал Жилый, отчаянно закивав головой, пытаясь таким образом отогнать дрожь и страх. Он наступил на ветку, и раздался громкий треск.

Беглый сумел из последних сил приподнять голову. В его мутном глазу мелькнула было надежда, но, увидев, кого Бог послал ему во спасение, он смирился с неизбежным. Он долго бегал от смерти, но она оказалась проворнее.

Собравшись с последними силами, он кивнул голову куда‑то вправо, в сторону придорожных кустов. Жилый стоял, выпучив глаза, зато Резаный все сразу понял. Он стремительно бросился к кустам, и оттуда донесся его восторженный вопль.

Жилый встрепенулся. Он увидел, как из кустов выходит Резаный, держа в руках нечто, обернутое в мешковину. На ходу Резаный заботливо стряхивал с мешковины разноцветную опавшую листву. До Жилого наконец дошло, что украденное у них беглый успел в последний момент бросить в кусты, прежде чем стражники взяли его в оборот.

Резаный медленно приблизился к беглому. Разбойничек собрался с последними силами и поднял голову. Чего он ожидал? Может быть, надеялся на удар ножом в сердце, что разом прекратит его мучения?

Резаный опустился на колени, Жилый последовал его примеру. Резаный положил перед собой мешковину, аккуратно развернул ее и перед ним оказалась икона, на который изображена была Богоматерь.

Беглый смотрел на икону с каким‑то трепетом, ни на мгновение не отводя глаз.

Резаный встал и приблизился к беглому с иконой в руках. Он поднес икону к устам разбойничка, и тот приложился к ней.

И случилось чудо!

Мрачная придорожная поляна, заполненная сырым и плотным туманом, озарилась божественным светом, излучаемым иконой. Гвозди сами выпали из ран беглого. Сам он медленно сполз на землю. Прямо на глазах братьев Резаного и Жилого раны его затянулись, а на лице бедолаги явилось благостное выражение полного покоя. И отошел он в мир иной прощенным.

Похороним этого страдальца, брат Жилый, и — в дорогу, — обернув икону мешковиной, произнес Резаный. — Путь наш далек и долог. Вперед, на север, к берегам холодного моря, в сокровенный монастырь. Только его высокие стены да молитвы братии нашей сохранят для людей божественный лик, оберегут от напастей нашу чудотворную.

И то… — молвил со вздохом Жилый, и, перекрестившись, они принялись долбить заскорузлую землю…

Глава 1

ТРИ ВЫСТРЕЛА В ОТЕЛЕ «МАССАНДРА»

Первая декада июня две тысячи четвертого года выдалась прохладной и дождливой. Неудивительно, что отдыхающие, да и местные жители, старались максимально использовать нечастые солнечные часы.

Откровенно нежилась в полуденных солнечных лучах и компания, завершавшая обед на террасе кафе «Массандра», основными посетителями которого были проживающие в одноименной гостинице.

За столом сидели пятеро — трое мужчин и две девушки. Двое мужчин и между ними яркая брюнетка сидели спиной к балюстраде, а блондинка со своим спутником — лицом к сотрапезникам и спиной к стене кафе. Сразу бросалось в глаза, что мужчины существенно старше своих спутниц. А при втором взгляде даже не самый внимательный наблюдатель отметил бы невыразительную внешность мужчин и несомненную привлекательность девушек.

Одна — стройная блондинка с по–детски пухлыми губками, другая, словно по нарочитому контрасту — пышная брюнетка с высокой грудью и крутыми бедрами. Но бросавшийся в глаза контраст был случаен: девушки практически не были знакомы.

— Кристина, золотко, — обратился к блондинке сидящий с ней рядом пожилой лысеющий мужчина в очках, — старый склеротик забыл бумажник. Сходи за ним, пожалуйста, — он протянул ей ключ от номера.

Та, кого назвали Кристиной, послушно поднялась:

А где он, Корди?

— В нагрудном кармане пиджака, а пиджак в шкафу, — со смутной улыбкой на губах ответил Координатор.

Рядом с террасой была лестница с каменными ступенями, казалось, вырубленная в целой скале. Лестница вела вверх, ко второму корпусу гостиницы «Массандра» и была вся увита плющем, виноградной лозой и иной зеленью. Поскольку жили они в первом корпусе, Кристина, как и рассчитывал Координатор, по лестнице не пошла, а, обойдя кафе, направилась к главному входу отеля.

Зачем девушку гоняешь? Мы бы заплатили, — осуждающе с легким, но приметным акцентом произнес мужчина по имени Ринат. Он единственный из всей компании был жителем Крыма.

С юности не люблю ходить в должниках, — сухо пояснил Координатор.

Итак, вы сегодня нас покидаете, — обратился к Координатору третий, полноватый с красным лицом. — Хотелось бы поточнее знать нашу дальнейшую судьбу…

Его пышная соседка, как будто ей весь разговор был абсолютно безразличен, лениво потягивала знаменитое массандровское вино.

Не беспокойтесь, дорогой Аристарх, — весомо сказал Координатор, — ваш путь лежит через Турцию. Ринат проследит, чтобы этот небольшой отрезок вы прошли без проблем. В этом деле опыта ему не занимать.

Ринат важно кивнул.

А уж дальше… — хмыкнул Координатор. — Дело техники и денег, которых у вас, как известно, немало. Вы ведь, помнится, планировали обосноваться во Франции.

Или в Монако, — торопливо добавил Аристарх, который так и не мог успокоиться.

Координатор пожал плечами.

Кстати, как можно связаться с вами по поводу возможности вложения моих денег? — спросил Аристарх.

У вас есть, куда записать?

Я запишу прямо на вашей визитке. — Аристарх вытащил визитную карточку и ручку.

Этой не стоит делать, — нахмурился Координатор. — Давай мобильник, я туда вгоню свой номер.

Аристарх положил визитку на стол, вытащил из кармана мобильный телефон, протянул собеседнику, и тот начал манипулировать с ним.

Я, конечно, полностью доверяю Ринату, — продолжил Аристарх, — но пока вы с нами, нельзя ли уточнить, когда именно нам предстоит путешествие на другой берег Черного моря?

Не вижу серьезных причин, препятствующих мне исполнить вашу просьбу, Аристарх, — дружелюбно сказал Координатор, отложил мобильник Аристарха в сторону и незамедлительно вынул из кармана свой мобильный телефон.

Быстро набрав номер, он заговорил по–французски, точно зная, что никто из присутствующих этим языком не владеет. Его сочный баритон заглушил три последовательных негромких хлопка, в результате которых вся троица, сидевшая спиной к лестнице, получила по разрывной пуле в голову.

Стрелок, затаившийся в кустах над лестницей, был высоким профессионалом. Его услуги стоили весьма дорого, но он никогда не промахивался и не привлекал внимания полиции ни в одной стране, где ему приходилось «работать».

Координатор, не суетясь, встал, взял со стола свою визитную карточку, мобильник Аристарха и сунул их в карман, потом подхватил старинную, богато инкрустированную трость и, прихрамывая, сделал несколько шагов ко входу в кафе. Открыл дверь и, не переступая порог, громко позвал официантку:

Оксана!

Небольшого роста, крепко сбитая девушка быстро подбежала к нему:

Слушаю вас…

Ксанчик, там произошло несчастье… Немедленно вызывай полицию! А мне, к сожалению, нужно уйти.

Несчастье? — растерянно переспросила официантка. — А что случилось‑то?

Вызывай полицию! — не отвечая, повторил Координатор и протянул ей тысячу гривен, сумму, существенно превышающую стоимость обеда. — Там и твои чаевые…

Спасибочки вам, — кивнула девушка, сунув деньги в карман передника, и поспешила в комнату администратора.

А Координатор, не особенно спеша, захромал по направлению к главному входу отеля. В холле он столкнулся со спешащей Кристиной. (Все было распланировано задолго и по минутам.)

А бумажника в кармане я не нашла, — несколько растерянно проговорила девушка.

Знаю, он оказался со мною, — кивнул Координатор и тихо прошептал: — Отдай ключи портье и догоняй меня… — немедля ни секунды он направился к выходу.

Когда Кристина догнала его, он подхватил, ее под руку и повернул не направо к кафе, а повел прямо к калитке в заборе, ограждавшем территорию отеля, а там повернул налево. У забора их ждала серебристая «ауди», за рулем которой сидел плотный коренастый мужчина лет сорока. Как только они уселись, машина резко рванулась с места. Только тут до Кристины дошло, что они уезжают.

А ваш костюм? Он же остался в шкафу… — озабоченно произнесла девушка.

Дитя мое, что такое костюм перед быстротечностью жизни и непредсказуемостью смерти, — философски произнес Координатор, одетый в шорты, футболку и жилет со множеством карманов, который так ценят фотографы и кинооператоры.

На вертолетной площадке над городом сиротливо стоял одинокий вертолет, как раз им и предназначенный. Водитель погрузил в вертолет чемодан, две сумки и вежливым кивком головы пригласил пассажиров занять свои места. Сам он уселся на месте пилота.

Через несколько мгновений вертолет взмыл в небо и взял курс на Симферополь. Ни на летном поле, ни у административного здания в те десять минут, которые потребовались Координатору и его спутнице, чтобы беспрепятственно покинуть город Ялту, ни одной живой души не было. Все было тщательно согласованно и проплачено заранее.

Местная полиция, расследовавшая тройное убийство, пришла к однозначному выводу, что на террасе кафе «Массандра» произошла очередная криминальная разборка. Подобный вывод напрашивался, поскольку Ринат Ахмедханов был известным крымским криминальным авторитетом, официально владевшим фирмой, занимавшейся недвижимостью. Имелись оперативные данные о том, что он поддерживал плотные связи с исламскими фундаменталистами. Так что особой печали эта смерть у крымской общественности не вызывала.

У убитой девушки в сумочке был обнаружен российский паспорт на имя Слепцовой Надежды Михайловны, восьмидесятого года рождения, проживавшей в городе Торжок Тверской области. Эти сведения были доведены до российских коллег. Сложнее обстояло дело со вторым убитым мужчиной, у которого имелось целых три российских загранпаспорта на разные фамилии. Все они, равно как и отпечатки пальцев, были направлены российским органам милиции. Паспорта были признаны великолепной по качеству подделкой, а отпечатки пальцев в базе данных российского МВД не значились.

В материалах расследования не было ни одного упоминания о молодой девушке и пожилом мужчине, сидевших в момент убийства за столиком с погибшими. Официантку, обслуживающую столик несчастных, никто не спрашивал, а сама она предпочла не говорить о щедром пожилом клиенте.

Тело Надежды Слепцовой отправили на родину, а мужчину захоронили на месте как неопознанный труп.

Так бесславно закончилась недолгая счастливая и богатая жизнь Аристарха Молоканова[1].

То, что случилось с Молокановым после того, как люди бен Ладена по просьбе Гиза похитили Аристарха из собственного дома, может, избавив его от неминуемой гибели во время последовавшего взрыва, не нашло отражения на страницах предыдущей истории о Бешеном. Между тем его судьба достойна хотя бы краткого рассказа потому, что именно он разглядел потенциал изобретения провинциального умельца Водоплясова и использовал его с жестоким цинизмом современного дельца, чем на свою беду заинтересовал Ивана как возможный создатель наночипа, что в конце концов и предопределило его дальнейшую судьбу.

Похищенный из своего роскошного подмосковного дворца–крепости, Молоканов пережил тягчайший нервный срыв, поскольку эти непонятные бородачи, не прибегавшие к физическому насилию, были мрачно–молчаливы, а на все его предложения денег, и очень больших денег, в ответ только криво улыбались и отрицательно качали головой.

До Аристарха мгновенно дошло, что он помимо своей воли столкнулся с какой‑то неведомой силой и что его жизнь в самом буквальном смысле этого слова висит на волоске. Хотя истинная причина его похищения была неизвестна, Молоканов каждый день в страхе ждал, что его вот–вот начнут допрашивать и пытать. Сначала он думал, что пал жертвой финансовых или политических конкурентов. Но время шло, а никто ему никаких требований не предъявлял.

Его поместили в уютный коттедж в ближнем Подмосковье, вкусно кормили и регулярно поили, но он постоянно пребывал под замком в просторной комнате, где имелась простенькая кровать, стол, два стула, кресло, тумбочка с телевизором и железные решетки на окнах. Из комнаты имелась дверь в туалет с душем. У запертой входной двери, сменяясь, постоянно дежурили бородатые охранники.

Иногда его выпускали погулять по территории, отгороженной высоченным забором, по верху которого тянулось два ряда колючей проволоки. Во время этих редких прогулок за ним неотступно следовали два бородача.

Примерно через неделю к бородачам присоединился молодой светловолосый плечистый парень, назвавшийся Артуром. По–русски он говорил превосходно, но с едва заметным мягким акцентом.

«Прибалт или поляк», — решил про себя Молоканов, но лишних вопросов задавать не стал,

Артур был предельно вежлив и в отличие от бородачей улыбчив. Несколько ободренный этим, Аристарх попытался выяснить, что ему предстоит в дальнейшем. Но Артур на все прямые и наводящие вопросы с неизменной улыбкой отвечал:

— Вы все узнаете, когда придет время… — добавлял с хитринкой: — Не ранее.

Подобный ответ, естественно, не успокаивал уже вконец психически измотанного Молоканова.

Ирония Судьбы проявляет себя по–разному, но всегда стоит помнить, что она не подвластна и самым могущественным людям. В нашей истории самое забавное состоит в том, что коттедж, где содержался Молоканов, находился всего километров в двадцати от подмосковной резиденции Ивана, так жаждавшего встречи с мнимым изобретателем наночипа.

Впрочем, Ивану такое соседство и в голову не могло придти. Он не сомневался, что Гиз давно запрятал свою добычу в самом укромном из возможных уголков, и потому использовал бюрократическую процедуру, существовавшую для подобных случаев в Совете Пяти.

Иван позвонил Жану и нелицеприятно высказал тому, что думает о его любимце Гизе и его откровенно нелояльном и вызывающем поведении. Он потребовал немедленного выяснения всех обстоятельств дела и наказания провинившегося.

Однако вдумчивый Читатель волен спросить, почему Молоканова более трех недель держали в коттедже, кормили и поили, ничего не предпринимая.

Тому есть очень простое объяснение. Прозорливый Иван, как обычно, не ошибся. Гиз намеревался переправить добычу в Тбилиси, где в своем уединенном и хорошо охраняемом доме собственноручно допросить с пристрастием. Находясь в своем родовом замке в Бретани, светиться в России Гиз не хотел. Но планам его не было суждено сбыться.

Слепая и неумолимая Судьба, иногда принимающая облик политических потрясений, вмешалась, как всегда, неожиданно, и Гизу пришлось отказаться от своего простого и красивого плана. Он так и не встретился с Молокановым.

Во время бурных политических событий в Грузии, результатом которых стало падение верного приятеля Гиза Эдуарда Амвросиевича Шеварднадзе, резиденция Гиза была атакована и полностью разорена и разграблена. И все пятнадцать охранников–моджахедов афганского и пакистанского происхождения были жестоко убиты. Спастись удалось лишь Надир–шаху, исполнявшему функции управляющего и командира покойных головорезов, который успел запереться в знаменитом бывшем винном подвале, где когда‑то против собственной воли пришлось побывать Бешеному.

Гиз несколько дней не мог связаться со своим домом — телефон никто не брал и электронные послания оставались без ответа. Тогда он окольными путями разыскал доверенного человека из администрации Шеварднадзе, к которому мог обратиться и получить откровенную информацию.

Тот сразу заохал и запричитал:

Понимаю ваше беспокойство, мсье Гиз, но у нас тут такое творится! Вы что, ничего не знаете? Военный переворот в нашей многострадальной стране!

— Хватит причитать, Гиви, возьми себя в руки! — строгим тоном прервал его Гиз. — Ты же мужчина, в конце концов!

Хорошо, слушаю вас, мсье Гиз! — более–менее спокойно ответил тот.

Прошу тебя, Гиви, лично узнай, что творится в моем доме!

Тот, что на Руставели? — уточнил Гиви.

Ты знаешь, о каком доме я говорю: не раз там веселился до утра! — сухо отрезал Гиз.

Сегодня же схожу и все узнаю, через пару часов можете перезвонить…

Через два часа он доложил печальные новости, которые чуть позднее охотно подтвердил оказавшийся непонятно каким образом в Афганистане Надир–шах.

Гиз был, конечно, опечален утратой дорогих коллекций старинного оружия, антикварных украшений и картин, но более всего был озадачен самим фактом нападения. О его дружбе с Шеварднадзе, или Шеви — так называли его друзья в Тбилиси, — знали все необходимые и влиятельные круги, включая и криминальные. Но, судя по всему, особые отношения с уходящим со сцены президентом теперь в Грузии мало что значили.

В принципе, конечно же, подобную акцию мог под шумок провернуть и сам Надир–шах, который, несмотря на внешнюю почтительность и демонстративную лояльность к Гизу, был все‑таки настоящим отпетым бандитом.

Предполагая так, Гиз был не слишком далек от истины. Естественно, найти Надир–шаха, пытать и убить было делом несложным, но это не могло изменить главного: тбилисский дом как тайная и безопасная база прекратил свое существование, и, похоже, безвозвратно.

Вот что стало основной причиной длительного заточения Молоканова в подмосковном коттедже, Гиз просто не зналэ что с пленником делать.

Одним словом, Молоканов мучился от незнания своего будущего, и примерно от аналогичных чувств у себя в Бретани бесился Гиз — ведь долго держать добычу в России он просто опасался. Хотя бы потому, что в России, как и в Грузии, нападают на дома, коттеджи и нападавших, как правило, никто потом не находит, а иногда и не ищет.

В том, что изобретение Молоканова представляет немалый интерес для множества самых разных людей, в частности, для опасного конкурента Жана, который сухим и строгим голосом потребовал отчета о том, кто такой Молоканов и что он изобрел и почему Гиз до сих пор не доложил по принятой форме ему, куратору Совета Пяти.

Гиз завертелся как угорь на сковородке. С Советом Пяти шутки и недомолвки были плохи, и даже Молоканов с его гениальным изобретением вряд ли стоил открытого конфликта с этим Советом. Конец таких конфликтов, как хорошо знал Гиз, всегда был однозначен — неминуемая, но всегда выглядевшая случайной смерть.

Потому‑то Гиз охотно покаялся, но исключительно в задержке отчета, объясняя ее тем, что еще сам в силу обстоятельств Молоканова не допросил.

— Так вот, деятельный ты наш, — сухим тоном произнес Жан, — немедленно отправь детальный отчет Ивану. И надейся, что отчет удовлетворит его, — многозначительно добавил он.

Гиз сразу понял этот неприкрытый намек. Дело в том, что по существующему в Совете Пяти порядку Иван курировал все постсоветское пространство. А Гиз проводил на этом пространстве операции, даже не поставив Ивана в известность. Несанкционированные действия на территории одного из членов Совета Пяти грозили большими неприятностями. И хитрюга Гиз мгновенно пошел на попятный.

Уважаемый Жан, спасибо за заботу о моей скромной персоне. Я сегодня же доставлю Молоканова пред светлые очи Ивана! Только позвоню и узнаю куда! — вполне искренне заверил он, но его попытка быстро уладить щекотливый вопрос не удалась: доверенный человек Ивана, которому он позвонил, сообщил, что его хозяин еще утром отбыл в США.

Гиз недовольно поморщился и решительно набрал электронный адрес Ивана, на который послал подробный отчет о Молоканове и испросил разрешение позвонить.

Как ни странно, но Иван вскоре позвонил сам и безо всяких церемоний строго спросил:

Скажи‑ка мне, Гусак[2], с чего ты взял, что этот Молоканов изобрел наночип?

Однако смутить нахального Гиза было не так просто:

Как говорится в отчете, отправленном вам, глубокоуважаемый Иван, по точным агентурным данным некоторые, и их достаточно много, богатые и вполне разумные люди без всяких видимых причин переводили свое состояние на счета, принадлежавшие Молоканову, после чего вскоре умирали вроде бы как естественной, не насильственной, смертью. И большинство из них проходили курс лечения в клинике известного вам лично китайского профессора… — многозначительно проговорил он.

Все это я знаю! — резко оборвал его Иван. — Меня интересует другое. Твое личное впечатление. Ты же с ним встречался под видом французского журналиста. Этот человек способен на такое гениальное открытие?

Честно говоря, не знаю, — немного подумав, чуть растерянно ответил Гиз. — Он был не слишком разговорчив, хотя мы обсуждали электоральные перспективы его партии. За него вещал его приятель Позин.

Ну, этот известный Демосфен, — не преминул продемонстрировать свои знания Иван, подумав, что надо поинтересоваться у Кристины, ввел ли ее этот Позин в российское «светское общество».

Ситуация мне ясна, Гусак. Ты продолжаешь отдыхать в Бретани, пока с этим типом не пообщается кто‑нибудь из моих толковых людей, после чего я приму решение.

Значит, готовить его к поездке в США? — с трудом скрывая радость, деловито спросил Гиз: ему казалось, что неотвратимое наказание за проявленную самодеятельность его миновало.

Забудь про США! — недобро рассмеялся Иван. — Во–первых, американцы могут не дать ему визу, а во–вторых, на собеседование в посольство его же придется отпустить одного, чего никак нельзя делать…

Вы, как всегда, правы, многоуважаемый Иван, а я — идиот, — с подобострастной готовностью поспешил согласиться Гиз, — забыл, что у меня есть вполне подходящий вариант…

Озвучь! — невозмутимо приказал Иван.

Ялта.

В Крыму у Гиза были верные люди из местных исламистов, которые тайно распространяли воинствующий фундаментализм путем «промывания мозгов» местным муллам и их пастве, сопровождаемого щедрыми материальными пожертвованиями. Более того, Гизу удалось под видом татар, в свое время выселенных Сталиным и теперь возвращавшихся в родные деревни, внедрить в Крым нескольких великолепно тренированных боевиков, родившихся на территории России и свободно и без акцента говоривших по–русски. Они были выходцами с Северного Кавказа.

Что же, Ялта вполне подходит, — одобрил Иван. — Там много отдыхающих, в том числе и из России. Но ты, Гусак, головой отвечаешь за то, чтобы с Молокановым ничего дурного не случилось, — в голосе Ивана явственно послышалась угроза, — во всяком случае до встречи с моим представителем, — многозначительно добавил он.

Полностью сознаю свою ответственность, — ответил Гиз, который на этот раз не лгал.

Сколько времени тебе понадобится, чтобы переправить этого типа в Ялту?

Не меньше недели, — сразу ответил Гиз и пояснил: — Молоканова необходимо вывести из состояния стресса и подготовить к неожиданному путешествию.

Хорошо, согласен, но даю тебе не более недели, — чуть подумав, ответил Иван без особого энтузиазма: он ничего не любил откладывать.

А кто будет с ним встречаться в Ялте? — осторожно поинтересовался осмелевший Гиз.

Ты, Гусак, этого человека не знаешь, а, кроме того, твое любопытство переходит допустимые границы, — отрезал Член Совета Пяти и повесил трубку.

Ивана всегда раздражал этот наглый и самоуверенный потомок герцогов и королей, и он в очередной раз не без удовольствия подумал, что, пока он жив, не бывать «гизенышу» Членом Совета Пяти.

В свою очередь Гиз догадывался об истинном отношении к себе Ивана, но, задав неподобающий вопрос, выяснил главное — сам Иван в Ялту не собирается. Любой другой человек не может быть для планов Гиза хуже: он все‑таки надеялся хоть как‑то использовать Молоканова. Ведь на его пленение было затрачено столько сил и денег. Может, его ушлые крымские ребята как‑нибудь договорятся с посланцем Ивана? С самим неумолимым Иваном о каких‑либо приватных договоренностях можно было даже не мечтать.

По заданию Гиза Артур долго и туманно объяснял Молоканову, что и похищение, и насильственное удержание его в коттедже под стражей были предприняты только в интересах самого Аристарха, поскольку в России ему грозила страшная опасность. От кого она конкретно исходила, Артур умолчал, но Молоканов, как ни странно, поверил, отлично понимая, что нашелся бы ни один десяток лиц, которые с огромным удовольствием потоптались бы на его костях. Аристарх сознавал за собой множество разнообразных грехов. Поверить улыбчивому и рассудительному Артуру для него, пребывающего в постоянном напряжении и страхе, было единственным разумным выходом.

По совету Гиза Артур снял постоянную охрану комнаты Аристарха и позволил ему свободно гулять по территории. Тот уже до некоторой степени привык к подобному растительному существованию.

Для поднятия жизненного тонуса к Аристарху была приставлена уже известная нам Надежда Слепцова, не слишком успешная фотомодель, подрабатывающая проституцией. Артур ей щедро платил, пообещав в конце заплатить еще больше и даже посодействовать карьере в фотомодельном бизнесе. Простодушная девушка принялась изо всех сил ублажать Молоканова, который был на седьмом небе от счастья.

Через несколько дней Молоканов, приведенный психотропными средствами в состояние, напоминавшее алкогольное опьянение, был благополучно погружен в отдельное купе спального вагона поезда № 67 сообщением Москва— Симферополь. В том же двухместном купе разместилась и Надежда.

Ситуация выглядела вполне привычно и даже банально: немолодой обеспеченный мужчина едет отдыхать с молодой привлекательной девицей не очень строгих нравов. В соседнем купе на случай каких‑нибудь непредвиденных обстоятельств ехали Артур и один паренек совершенно не притязательной внешности.

За день до отъезда Артур намекнул Молоканову, что из Ялты их с Надеждой, скорее всего, переправят в дальнее зарубежье.

Намек окончательно успокоил Аристарха и привел в восторг Надежду, которая обзавелась загранпаспортом, но пока еще нигде не побывала. После отправления поезда все четверо немного поспали, и Молоканов погрузился в приятное забытье.

Предусмотрительный Артур заготовил несколько паспортов для Аристарха на разные фамилии, по пока он ехал со своим собственным паспортом. Артур специально выяснил, что Молоканов числился погибшим, а на покойников всероссийский розыск не объявляют. Тем более что российские пограничники ночью в Белгороде, открыв дверь купе, только и спросили:

Какие у вас паспорта?

Российские, — пожала плечами Надежда.

А какие бы вы хотели? — недоуменно поинтересовался одурманенный Аристарх.

Видимо, ответы вполне удовлетворили пограничников, и они молча прикрыли дверь.

В Харькове, правда, пришлось заполнять иммиграционные карточки, что Молоканову удалось не без труда, но, увидев графу «цель поездки», он сообразил вписать «деловая», и Надежда последовала его примеру.

Украинский пограничник, внимательно просмотрев их карточки, вполне серьезно произнес:

Так, значит, деловая, Ясно, вы едете к нам, чтобы свергнуть наше законное правительство.

Такого предположения даже одурманенный Аристарх стерпеть не мог:

Ты, парень, не прав. Никого свергать мы не собираемся. Любовь, море и бизнес — вот чем мы будем в Ялте заниматься! — неожиданно трезвым голосом возразил он.

И тут пограничник взял в руки их паспорта:

Что же вы не сказали, что у вас паспорта заграничные: вам и карточки заполнять не требуется, — он козырнул с улыбкой. — Счастливого пути, успехов вам!

В Ялта Аристарх и Надежда поселились в первом корпусе гостиницы «Массандра» в люксе, где имелись гостиная и спальная комнаты. Артур с напарником, передав сопровождаемых в Симферополе Ринату, на следующий день самолетом отбыли в Москву.

Ринат был, естественно, доверенным человеком Гиза и согласно полученным от того инструкциям объяснил Молоканову, что ему в ближайшие дни предстоит важная встреча, после которой их через Турцию вместе с Надеждой переправят на Запад и обозначил сумму, которую за это придется заплатить. Сумма была серьезная, но Молоканов мог себе ее позволить, потому что регулярно переводил свои нечестно заработанные капиталы в западные банки, а нередко при помощи все того же пресловутого наночипа приказывал сделать это своим жертвам.

Узнав, что придется платить, Аристарх окончательно успокоился и повел жизнь состоятельного курортника — пляж, экскурсии, рестораны. Люди Рината за ним приглядывали, но скрытно и ненавязчиво, и Аристарх даже не подозревал об их постоянном присутствии.

Как‑то Ринат изложил Молоканову легенду, придуманную Гизом, которая выглядела не только логично, но даже в некотором смысле и комплиментарно. По легенде выходило, что Молоканова похитили мусульмане–фанатики, которые намеревались отнять у него все состояние или в худшем случае получить солидный выкуп, но вмешались могущественные силы… За пару дней до отъезда Молоканова в Крым Гиз инсценировал устранение из коттеджа нанятых при помощи Бен Ладена бородачей.

О мотивах, которыми эти таинственные силы руководствовались, Ринат предпочитал не распространяться, а на прямые вопросы отвечал только:

— Уважают вас, господин Аристарх!

Этот ответ очень льстил вновь почувствовавшему вкус к жизни Молоканову. Льстила ему и идея той важной деловой встречи, о которой постоянно упоминал Ринат. Ее он ожидал с двойственным чувством: с одной стороны, с нетерпением, с другой — откровенно говоря, побаивался. Завладев солидным капиталом явно преступным путем, он мечтал стать легальным западным миллионером, но плохо представлял себе, как этого возможно сделать.

Может, ему предложат акции какой‑нибудь крупной компании?

Или вложиться в какое‑нибудь новое прибыльное дело? Но как оградить себя от возможных ошибок или прямого обмана?

Он хорошо понимал, что совершенно не знает западных правил и законов и его ничего не стоит обвести вокруг пальца. В России он нанимал толковых брокеров, которые покупали акции процветающих компаний, преумножая его капитал. А теперь? Не обдурят ли его западные брокеры? Не обдерут ли его потенциальные западные партнеры как липку?

Эти вопросы преследовали Аристарха днем и ночью, и даже регулярные сексуальные занятия с безотказной Надеждой не отгоняли их на второй план.

Он загнал себя настолько, что даже изменил своему же выработанному правилу — не звонить со случайных номеров в свой швейцарский банк. Порыскав по телефонной книжке своего мобильника, он набрал номер и, назвав пароль, как обычно проверив на сколько увеличился его капитал, попросил подготовить сумму, обозначенную Ринатом для его переброски за границу. Банковский клерк был заметно удивлен, но виду не подал и заверил, что «господин» может не беспокоиться и банк готов в любое время дня и ночи перевести ЛЮБУЮ сумму в ЛЮБУЮ точку земного шара, где имеется банк.

Немного успокоившись, Молоканов вернулся в спальную, чтобы продолжить свои забавы с Надеждой.

Самое забавное, что про исходный источник своего богатства — изобретенный Иннокентием Водоплясовым наночип — Молоканов просто–напросто забыл. То есть не то, чтобы забыл, но никогда не вспоминал и ясно, почему. Бедолага Водоплясов погиб, а вместе с ним ушла и возможность использовать его изобретение в дальнейшем…

Теперь приспело время рассказать Читателю о том, с кем предстояло встретиться Аристарху.

Биографию этого человека досконально знал только Иван, который во многом этого человека и создал.

Поэтому тот был не только беззаветно предан Ивану, но и не представлял своей жизни и деятельности в какой‑либо иной сфере. Должность его при Совете Пяти именовалась Главный Координатор. Функции его были многообразны: координировать, инспектировать, наблюдать, анализировать и практически никогда не действовать самому.

Он был великолепным психологом и мог просчитать любого человека в первые же минуты общения, что и помогало ему самым кратким путем достигать успешного результата в своей работе. Он был контролером, ревизором, инспектор, но никогда — руководителем или исполнителем, что в высшей степени подходило к его созерцательной натуре.

В своих аналитических записках «государево око» Совета Пяти был дотошен, беспощаден, но всегда точен в оценках того или иного человека. Всего людей с подобными полномочиями при Совете Пяти состояло до дюжины, но этот назывался Главным, потому что был самым опытным и лучшим в самых разнообразных сферах деятельности.

Как и Иван, Координатор, или, как его именовали для удобства близкие, Корди, имел российские корни. Настоящее имя его и фамилию, кроме Ивана, никто не знал. Паспортов разных государств на разные имена у него было великое множество, причем самых подлинных, а не фальшивых.

Бабушка Координатора была русская аристократка, бежавшая от революции семнадцатого года через Турцию в Париж. Ей посчастливилось тайно вывезти с собой несколько старинных и очень дорогих украшений, которых могло бы хватить лет на десять скромной, но безбедной жизни. Однако, будучи девушкой романтической и темпераментной, ока без памяти влюбилась во французского авантюриста самой высшей пробы.

Карьеру свою бабушкин избранник начал со службы в колониальной полиции в тогдашней Французской Африке, после чего занимал командные посты во французском Иностранном Легионе. Он превосходно стрелял и был изумительным фехтовальщиком: собственной саблей отрубил немало мятежных африканских голов. Он обожал запах пороха и наслаждался видом текущей крови, а в редкие минуты между боями предавался пьяным загулам в портовых кабаках и иных сомнительных заведениях, где всегда находил аудиторию, восхищавшуюся его бесконечными рассказами о своих опасных похождениях.

Одним словом, он был отпетый убийца и гуляка, но, несомненно — настоящий мачо, — образ из ночных девичьих грез богатой барышни, которой революция помешала закончить Смольный институт. Брак этот продолжался недолго — всего пять лет. Красавец Гастон был убит в пьяной драке в портовом кабаке Марселя буквально за день до очередной отправки на Африканский континент. Однако этого недолгого срока ему хватило, чтобы промотать небольшой капитал обожавшей его супруги, которой он оставил сына, будущего непутевого отца Координатора.

Заняв необходимую сумму у родственников, бабушка Аглая перебралась в США, где, зная с детства свободно три языка, работала сначала горничной, а потом гувернанткой в богатых домах. Ее безродные, но богатые американские хозяева гордились, что у них в прислугах работает русская «княгиня». А она сама, имевшая в отрочестве кучу прислуги, умело выполняла свои обязанности на отлично.

Одно только печалило Аглаю. Сынишка, увы, пошел характером и темпераментом в покойного батюшку. Но если Гастон–старший творил свои злодеяния, хотя бы формально пребывая на стороне Закона, то Гастон–младший полагал, что рамки законов США ему тесны. Особенно раздражал его действовавший с 1919 по 1933 год закон, запрещавший производство и употребление алкогольных напитков.

С ранней юности он связался с буттлегерами, незаконными производителями запрещенного зелья, неоднократно попадал в тюрьму и в конце концов незадолго до отмены закона в очередной перестрелке его банды с полицейскими получил пулю в лоб, не успев осознать, зачем он жил на земле.

Будущий Координатор родился через несколько месяцев после гибели отца. Матерью его была юная продавщица маленькой бакалейной лавки.

Ребенок без отца восемнадцатилетней девчонке оказался не нужен, и она с радостью отдала младенца бабушке и с того момента никогда не изъявляла желания его видеть, тем более забрать его себе.

На счастье бабушки мальчик пошел не в породу отца и деда. По странному капризу природы он и внешне, и по характеру напоминал Аглае ее деда по материнской линии, видного сановника при дворе императора Николая I. С детских лет он был вдумчив и серьезен, и когда его о чем‑то спрашивали, он уже с пяти лет сразу не отвечал, а говорил:

— Я подумаю…

Бабушка его обожала, и внук отвечал ей взаимностью. Рано заметив у него способности к языкам, она выучила его всем, которые знала сама, естественно, включая и русский. Он одинаково свободно владел главными европейскими языками и говорил на них без какого‑либо акцента.

К старости Аглаю все больше охватывала ностальгия, и она часами рассказывала внуку о России. О том, какая там была чудесная и мирная жизнь, пока власть не захватили эти подлые и кровожадные большевики.

Бабушка скончалась в одночасье, когда ему едва исполнилось четырнадцать лет. Застенчивый и самолюбивый подросток не стал обращаться за материальной помощью в эмигрантские организации и фонды, где бабушка пользовалась заслуженным авторитетом. Он мыл посуду и полы, чтобы скопить денег на учение. Там и нашел его Иван, недавно перебравшийся в США и еще не потерявший интереса к старой русской эмиграции.

Приметив смышленого, скромного и не по годам образованного парнишку, Иван забрал его из ресторана, оплатил учебу и стал для того всемогущим старшим братом.

Будущий Координатор для начала закончил колледж иностранных языков в городе Мидлберри, штат Вермонт, где традиционно обучались большинство американских шпионов, поскольку языки там преподавали великолепно. Потом поступил в Колумбийский университет в аспирантуру и защитил диссертацию по политологии.

Работал он синхронным переводчиком в ООН без напряжения и с удовольствием, потому что свободно говорил на всех основных европейских языках.

Хотя они с Иваном уже давно жили отдельно, тот всегда был рядом, заботился, советовал, проверял. И в какой‑то момент пригласил работать вместе, предложив жалование, в десять раз превышавшее очень неплохую зарплату сотрудника международной организации.

Но дело было вовсе не в деньгах. Потребности у молодого человека были скромные. Просто «младший» был так воспитан, что не смог отказать «старшему», о чем, впрочем, после никогда не пожалел.

То, чем ему приходилось заниматься, нередко таило опасность, но было лишено унылой рутины и предполагало постоянные путешествия, что всегда манило потомка русских аристократов и французских авантюристов. Он всегда выполнял поручение и никогда не задавал вопросов. Через несколько лет его должность в тайных бумагах Совета Пяти обозначенная как «К», преобразовалась в «Главный К».

В настоящее время его официальный титул звучал в высшей степени солидно — посол ООН по особым поручениям. Кроме почета он имел особый паспорт ООН, для которого ни в одну страну мира не требовалась въездная виза. Как это удалось Ивану, Координатор не спрашивал, но его это в принципе и не интересовало. Жизнь он воспринимал как данность.

Когда Иван решил послать его навстречу с Молокановым и коротко рассказал, что от него требуется, Координатор задал только один вопрос:

Если этот человек окажется нам бесполезным, нужно ли мне позаботиться о том, чтобы его капиталы не пропали для Совета Пяти?

Если удастся это проделать без шума и особых проблем, то пусть эти капиталы пополнят твой личный счет, дорогой Корди… — Иван отечески похлопал его по плечу.

Спасибо, мой старший брат! — едва не со слезами на глазах произнес Координатор.

Какие пустяки, — отмахнулся Иван и деланно отвернулся: кажется, и ему все еще не чуждо ничто человеческое…

Первая встреча с Молокановым произошла на уже знакомой нам веранде кафе при гостинице «Массандра». Координатор ждал Молоканова, сопровождаемого Ринатом, за самым ближним к лестнице столиком.

Ринат только и сказал:

Вот этот важный господин, который так хотел с вами встретиться, господин Аристарх.

После чего незаметно исчез.

Человек за столиком не произвел на Молоканова должного впечатления: в очках, с солидной лысиной, обрамленной пушком седых волос, в шортах и жилете поверх легкомысленной футболки. Словом, типичный отдыхающий.

Рад познакомиться с вами, господин Молоканов, — очкастый не без труда привстал, опираясь на старинную массивную трость, крепко пожал руку и протянул Аристарху визитную карточку, на одной стороне которой было написано по–русски: Корди Смит, вице–президент, Дженерал энд спесифик электронике ЛТД.

Молоканов заметил, что на карточке отсутствовали и телефон и адрес,

Вообще‑то, я по происхождению русский, — добродушно улыбаясь сказал Координатор, делая вид, что именно так расценил недоуменный взгляд Аристарха на карточку. — Звали меня Кондратий Кузнецов, но вынужденное существование за пределами Родины потребовало некой адаптации. Кузнецов по–английски и будет Смит, — с несколько даже виноватой улыбкой пояснил он

Аристарх счел, что ему нет никакой необходимости представляться, тем более что на визитке нет никакой возможности для контакта. Этот самый Смит—Кузнецов сам искал с ним встречи, стало быть, ему известно все, что необходимо. Тем более все его визитные карточки остались в уже несуществующем доме. Он с нетерпением ждал продолжения, которое его откровенно разочаровало.

Вполне дружелюбно разглядывая его, новый знакомый неожиданно сказал:

До нашей фирмы дошел слух, что вы изобрели некий наночип. Насколько нам известно, международного патента у вас нет. Так вот, мы предлагаем с нашей юридической помощью оформить патент, после чего мы берем на себя производство и реализацию этих наночипов. Вы же получаете пятьдесят процентов чистой прибыли. Словом, сидите и стрижете купоны. Согласитесь, лучших условий в бизнесе просто не бывает.

Такого поворота событий Молоканов никак не ожидал. Он был уверен, что про изобретенный Водоплясовым наночип, кроме Иннокентия и его самого, на Земле никто ничего не знает. Он растерялся, не зная, что и ответить.

Собеседник все также дружелюбно смотрел на него в упор, и Аристарх помимо своей воли поведал ему всю историю. Как получил из Сибири письмо, как встретился с инвалидом–изобретателем, как вложил в него деньги и обустроил лабораторию. Естественно, он постарался выставить себя в самом лучшем свете — этаким благородным меценатом, оказавшим помощь нищему самоучке.

Так у вас, стало быть, никакой документации и нет? — последовал прямой вопрос, как только он закончил.

Нет, — честно признался Молоканов, — Я ничего не успел захватить. На дом напали, меня похитили. Все произошло так внезапно и быстро… Да вы, наверное, все сами знаете, — с надеждой заключил Аристарх.

А какова судьба изобретателя? — логика вопроса была железной.

Понятия не имею, — пожал плечами Молоканов. — Скорее всего, погиб. Самостоятельно выбраться из горящего дома он бы не смог, даже с помощью своей женщины.

А у него была женщина? — в вопросе прозвучало искреннее любопытство.

Да. Я ему ее нашел, и, по–моему, он ее очень любил…

Понятно, — дружелюбно–испытующий взгляд внезапно погас, и господин Смит углубился в изучение тарелки дымящегося борща, которую ловко поставила перед ним молоденькая официантка с роскошными светлыми волосами.

Пытаюсь вспомнить, когда последний раз ел настоящий борщ, и не могу, — весело сообщил он Аристарху, впиваясь крепкими желтыми зубами в обильно политую чесночным соусом аппетитную пампушку.

Казалось, Молоканов его больше вовсе не интересовал. А тот, словно хватающийся за соломинку утопающий, робко спросил:

Господин Смит, а нельзя ли мне вложить деньги в вашу или какую‑нибудь дружественную вам фирму? У меня есть довольно приличный капитал, чтобы заняться серьезным бизнесом, — не без гордости сообщил Аристарх.

И в каком они банке, если не секрет, — как бы мимоходом спросил Координатор, прихлебывая горячий борщ.

В швейцарском банке Женевы, — высокомерно заметил Аристарх.

Это хорошо — когда есть свободные деньги, — с готовностью согласился ценитель борща. — Я проконсультируюсь с коллегами, и, думаю, мы найдем для вас приемлемый вариант…

Я отблагодарю, — поспешил вставить Молоканов.

Не сомневаюсь, — строго произнес собеседник. — Но первым делом вас нужно переправить на Запад. Этим займется ваш приятель Ринат. У него в таких делах солидный опыт.

Молоканов немного приободрился. Попасть на Запад — это главное. А там со своими капиталами он не пропадет… Если этот Смит не поможет, найдется другой Смит или Браун…

Координатор вернулся к себе в номер. Кристины не было. Она по его совету отправилась изучать крымские достопримечательности.

По защищенной от прослушки линии он немедленно позвонил Ивану:

Ты был прав, старший брат, впрочем, как и всегда! Этот тип ничего не изобрел, и никакой документации на наночип у него нет. Полное ничтожество, но, поскольку имеет деньги в швейцарском банке, время от времени надувается, как мыльный пузырь…

Мыльные пузыри имеют свойство лопаться в одночасье, — зловеще заметил Иван. — А счета не должны пропасть…

Когда? — только и спросил Координатор, понимавший его с полуслова.

Послезавтра на террасе кафе вы пообедаете на прощанье между пятью и семью часов вечера.

Понял, — коротко ответил Координатор и уже собирался попрощаться, как Иван спросил:

Как Кристина?

Милая и послушная девочка. Только не пойму, зачем она тебе?

Пригодится, — неопределенно произнес Иван. — Пусть она будет с тобой везде, повторяю, везде. Как и на прощальном обеде послезавтра.

У нее такие добрые глаза, — не споря с Иваном, сказал Координатор, — иногда я вижу в них что‑то коровье.

Дорогой мой, Корди, ты и представить себе не можешь, какие дела творят люди с такими добрыми глазами, естественно, после соответствующего тренинга. Людей с внешностью оперных злодеев кругом и так пруд пруди.

Тогда до встречи, — попрощался Координатор.

Оставшиеся до прощального обеда часы Аристарх Молоканов был спокоен и радостен. Возможно, эти часы были самыми безмятежными и счастливыми в его жизни. Они активно занимались сексом с Надеждой и строили планы на будущее.

Чем закончилось недолгое счастье Аристарха Молоканова и его спутницы, Вы, любезный Читатель, уже знаете…

Глава 2

СМЕРТЬ НА ПОРОГЕ

День начинался, как обычно. Ничто не предвещало больших перемен в жизни Константина Рокотова, президента детективного агентства «Барс».

С самого утра он сидел в своем кабинете, откинувшись на спинку громадного кожаного кресла, стоявшего в гостевом углу, на расстоянии десятка метров от его рабочего стола. В другом кресле устроилась секретарша Вероника, забравшись в него с ногами так, что можно было даже различить кружевной краешек ее дорогого французского белья. Но это не смущало обоих — ни начальника, ни его очаровательную подчиненную, — относившихся друг к другу почти по–родственному.

Константин сидел, закрыв глаза и негромко диктовал Веронике отчет о своем последнем деле. Рядом, на низеньком журнальном столике, лежал включенный цифровой диктофон с возможностью непрерывной записи почти на двадцать часов. Но исполнительная Вероника, тем не менее, аккуратно вносила в блокнот основные пункты отчета, чтобы знать, на что обратить внимание, когда будет печатать стенограмму.

— Извините, а как правильно пишется эта фамилия — «Савгороднюк» или «Завгороднюк»? — поинтересовалась Вероника, не отрываясь от блокнота.

Константин на секунду приоткрыл глаза. Он увидел, как Вероника старательно записывает, причем так усердно, что даже высунула изо рта кончик языка и время от времени облизывала им алые губы.

— Правильно будет — Завгороднюк.

Константин вздохнул, снова закрыл глаза, чтобы не отвлекаться на рассматривание дивных вероникиных ног и сексуального язычка, и продолжил диктовку.

Лучший частный детектив Москвы, а, может быть, и всей России, Рокотов обладал поразительной способностью диктовать текст, который словно лежал у него перед глазами, и в то же время размышлять о превратностях своей судьбы.

Вот и сейчас он думал о своем последнем деле. Ему приходилось охотиться на самых извращенных типов, на людей с изуверскими наклонностями и сознанием дикаря–людоеда, но такое… Такое нарочно и не придумаешь!

Дело «коньковского отравителя» занимало мысли москвичей на протяжении двух месяцев. Дело тем более страшное, что могло коснуться любого из горожан.

Однажды в службу «911» поступило сообщение о странном происшествии. Маленький мальчик и его мама найдены неподвижными на скамейке в парке, что в районе Коньково. Примчавшиеся по вызову медики констатировали смерть, и за дело взялись сотрудники милиции. Быстро было установлено, что причиной смерти стало отравление, причем при необычных обстоятельствах. Яд из группы цианидов находился в баночке йогурта, только что приобретенной молодой мамашей в соседнем магазине «Ешь до отвала!». О чем и свидетельствовал чек со списком покупок, обнаруженный в дамской сумочке.

Не успели судебные медики прийти к такому заключению, как поступило сообщение еще об одном смертельном отравлении, затем еще об одном.

Кто‑то из милицейских начальников вовремя сообразил позвонить в магазин и потребовать немедленно прекратить продажу ядовитого йогурта.

Результат: следствие с четырьмя трупами горожан различного возраста и разных социальных групп — и никаких зацепок, чтобы начать следствие. После всего происшедшего «коньковский отравитель» словно залег на дно, чего‑то выжидая.

Милиция проследила всю цепочку — от завода до магазина, — по которой прошли баночки с отравой, но так ничего и не нашла, кроме мелких нарушений закона вроде использования служебного транспорта в личных целях (водитель перевозил в кузове машины детей — что запрещено, но на что обычно смотрят сквозь пальцы). Было похоже на то, что на следователей свалился очередной «глухарь».

К Константину обратился муж — точнее, теперь уже вдовец — умершей молодой матери с ребенком. Взрослый, сильный мужчина, он с большим трудом сдерживал рыдания. Тяжелая утрата буквально согнула его, превратив за пару дней в разбитого инвалида. После некоторого колебания Константин взялся за дело, тем более что ему была предложена весьма солидная сумма гонорара.

Пройдя заново весь путь, который прошел йогурт от завода до прилавка, Константин Рокотов уперся в тот же тупик, что и следствие. Но тут ему помог случай. Директор магазина — толстый, одышливый азербайджанец — спросил у Константина, что ему делать с упаковками от йогурта: выкинуть на свалку или подождать. Дело в том, что целлофановые упаковки, в которых находились баночки с йогуртом, директор, которого жизнь торгаша приучила быть предусмотрительным, сохранил «на всякий случай, понимаешь».

Константин исследовал с лупой в руках два десятка мятых целлофановых упаковок и обнаружил на одной из них три отверстия. Это было крайне важно. Дело в том, что отравленными оказались именно три баночки и в каждую из ниx яд вводили шприцем. Учитывая то, что по прибытии в магазин с йогурта немедленно срывали целлофан, напрашивался простой вывод: йогурт отравлен по пути с завода в магазин.

Константин прислал к дому, где проживала семья водителя, гражданина Завгороднюка, своего человека. Тот провел пару полезных часов, беседуя со старушками во дворе. Еще через час Константин связался с милицией и сообщил знакомому следователю, что располагает ценными сведениями, которые помогут изловить «коньковского отравителя».

«Опасным маньяком» оказался двенадцатилетний сын водителя. Парень окончательно свихнулся на компьютерной игре «Мститель», где по ходу дела полагалось истреблять врагов всеми средствами, включая отравление. Был там описан и способ введения шприцем яда в еду, которую враг покупает в магазине. Все окончательно встало на свои места, когда выяснилось, что у пацана имеется тетка, работающая в зоологическом музее, где используется в мизерных количествах цианид для изготовления препаратов. Парень в тетке души не чает и частенько бывает в музее.

Когда парня увозили из дома, он жалобно кричал. Но не потому, что раскаялся в содеянном, а потому, что не сможет в психушке играть в компьютерные игры, которые окончательно сорвали ему крышу.

Жители Москвы спокойно вздохнули и вновь принялись за йогурты.

Итак, милая Вероника, — Константин потянулся и зевнул. — Наверное, на сегодня хватит. Хватит с нас маньяков, душителей, отравителей и всякой прочей мерзости.

Как скажете. — Вероника захлопнула блокнот, но не торопилась выбираться из уютного кресла. — Я, пожалуй, пойду домой, отдохну, а завтра возьмусь за стенограмму.

Согласен, — Константин кивнул. — Но перед этим все‑таки сделай‑ка ты для нас двоих кофе по своему замечательному рецепту!

Кофе я сделаю, — Вероника стала выбираться из кресла и теперь искала ногой туфельку.

Константин откровенно смотрел на ее длинные красивые ноги и жалел о том, что их с Вероникой связывают только служебные отношения.

Вероника наконец нашла туфли, встала и заметила:

А рецепт приготовления кофе — не мой, а бабушкин. Она его только мне по секрету сообщила, даже маме не сказала.

Назревал интересный разговор о кофе, но его прервал телефонный звонок. Константин недовольно покосился на аппарат. Вероника все поняла и сама подняла трубку.

Рокотова? — Она недоуменно покосилась на Константина и тот понял: что‑то не так. — Как вас представить? Жанна?

Со странным выражением лица Вероника протянула Константину трубку. Тот взял ее и осторожно поднес к уху. Вероника была права. На другом конце провода его ждала неожиданность.

Голос, явно принадлежавший девочке–подростку, торопливо произнес:

Здравствуйте! Вы — Константин Рокотов? Меня зовут Жанна. Я очень прошу вас завтра быть на выставке «Оружейный парад», это где Всероссийский Выставочный Центр.

Зачем? — ошеломленно произнес Константин. — У меня, вообще‑то, были другие планы, Жанна…

Я очень прошу вас изменить ваши планы. — В девчачьем голосе зазвучали плаксивые нотки. — У меня к вам очень–очень важное дело. Умоляю, не отказывайтесь!

Секунду. — Константин нажал кнопку «пауза» и сурово посмотрел на Веронику.

Та сделала большие глаза и в недоумении развела руками. Дескать, я здесь ни при чем, и это — не розыгрыш. Константин на миг задумался. Что‑то в детском голосе его тронуло. Что за беда у этой девчонки?

Хорошо, я приду.

Спасибо! Я буду ждать вас в два часа, около стенда фирмы «Элиовенд».

Девчонка обрадовалась так, что Константину даже стало неловко…

Покинув стены офиса, Константин направился к своему автомобилю, припаркованному тут же, на соседней стоянке. Константин, наученный опытом, постоянно держал наготове две машины: одну — под окнами офиса, для вида. На ветровом стекле этой машины была прикреплена табличка с изображением барса в прыжке — официальная эмблема агентства.

Вторая машина находилась неподалеку, на расстоянии квартала. О ней мало кто знал. Ею Константин пользовался, покидая здание через черный ход. Иногда такая предосторожность оказывалась совсем не лишней.

Усевшись за руль, Константин по привычке потянулся, разминая мускулы. И тут же насторожился. Ему показалось, что в зеркале, укрепленном над ветровым стеклом, что‑то мелькнуло. Так, что‑то вроде облачка или туманной тени. Константин, продолжая потягиваться, быстрым движением расстегнул куртку, под которой находился «вальтер». И тут же оглянулся.

Никого нет. Пусто. Ни на сидениях, ни на полу. Константин мысленно выругал себя. Это на него не похоже. Неужели усталость дает себя знать?

Он отвернулся, и тут его словно пронзила молния. Из зеркала, что над ветровым стеклом, на него смотрело, улыбаясь, лицо Савелия.

Неужели я тебя напугал? — все так же, улыбаясь, спросил Савелий.

До боли знакомый голос вывел Константина из оцепенения.

Ты — здесь? — осторожно спросил он. — Или прислал мне свое изображение, а сам сидишь где‑нибудь в Тибете, среди монахов?

Успокойся и повернись. Здесь я, здесь я …

Константин повернулся. Действительно, на заднем сидении устроился Бешеный.

— Ты ничуть не изменился со времени нашей последней встречи, — сказал Константин.

А чего ты ждал? — усмехнулся Бешеный. — Что у меня появятся седые волосы? Или голова начнет трястись?

Константин лишь пожал плечами.

Я хочу тебе кое‑что напомнить, — произнес Савелий. Константин напрягся, что не ускользнуло от внимательного взгляда Савелия. — Я пока не знаю, что именно случится. Но надо ждать событий. И очень даже неприятных событий.

Это как‑то связано с нашими старыми «друзьями»? — решил уточнить Константин.

Савелий кивнул и сказал:

Не забудь, подлинная икона так и не найдена. — В голосе Савелия Константин ощутил беспокойство. — Раз так — значит найдется кто‑то, кто пожелает прибрать ее к рукам. Этого никак нельзя допустить.

Но что я могу сделать? — недоуменно спросил Константин. — Я даже не знаю, где эта икона. Знал бы — выставил рядом охрану.

Константин увидел, как по лицу Бешеного проскользнула тень легкой усмешки.

У иконы уже есть охрана, — загадочно произнес он. — Но любой охране однажды потребуется смена. Смертные люди — не железные. Иногда они просто устают от постоянного напряжения, и в этом нет их вины.

Значит…

Значит, будь настороже. Присматривайся к людям. Используй интуицию. Вспомни все, чему я тебя учил. Теперь это тебе потребуется, как никогда. И последний вопрос: Джулия в Москве?

Прилетает на днях, а что?

Пока ничего, — задумчиво ответил Савелий.

Кстати, кто это там, за окном?

Рокотов отвернулся, чтобы посмотреть.

Прямо перед ветровым стеклом автомобиля, все так же загадочно улыбаясь, стоял… Савелий! Изумленный Константин повернулся назад. В машине, кроме него, никого не было. Снова повернувшись к ветровому стеклу, Константин убедился в том, что и перед автомобилем тоже никого нет.

Савелий исчез так же внезапно, как и появился.

Константин с изумлением покачал головой: никак он не может привыкнуть к неожиданным финтам своего друга и учителя.

По характеру своей работы — руководителя детективного агентства — Константин Рокотов неоднократно посещал выставки, на которых выставлялось различное вооружение и средства защиты.

Выставка, которая проходила в четвертом павильоне ВВЦ, была похожа на все остальные выставки такого рода. Вот разве что была она несравненно богаче по ассортименту. Вероятно, дело было в том, что теперь в ней участвовали не только российские фирмы, но и зарубежные, в основном из стран СНГ.

Константин пришел на час раньше назначенного таинственной незнакомкой срока. Интуитивно он предчувствовал, что после разговора с девочкой, вероятно, придется срочно выставку покинуть. Поэтому надо воспользоваться редким шансом ознакомиться с последними достижениями науки и техники в области нападения и защиты.

Бродя от стенда к стенду, Рокотов завистливо посматривал на вороненые стволы чудо–пистолетов, сверкающие чистой медью рукоятки ножей и внешне неуклюжие, но такие надежные бронежилеты. Он был просто потрясен простотой и эффективностью действия лазер–оружия — электронного пистолета, с расстояния полутора десятков метров всаживающего две иголки в противника. От иголок к пистолету тянулись два пружинчатых провода, по которым передавался заряд электричества, способный парализовать даже самого крутого «быка».

Неподалеку, под стеклом, рядами выстроились гранаты со «стинк–вепон» — так называемым «вонючим оружием». Одна такая граната, брошенная в разъяренную толпу, моментально заставляла людей разбежаться, зажимая носы и корчась от рвотных позывов.

Девушка на стенде, мило улыбаясь и покачивая бедрами, сообщила Рокотову, что одежду после такой атаки можно выкинуть в мусоропровод, потому что от нее всегда будет разить, как из деревенского сортира. Что, кстати, облегчает поиск нарушителей порядка, пояснила она, склонившись над своими мерзкими экспонатами так, что в разрезе блузки ее пышная грудь просматривалась во всей своей красе.

Рокотов с удовольствием поболтал бы с такой замечательной девушкой, но, бросив взгляд на часы, торопливо отошел в сторону. Было уже без четверти два, и ему следовало находиться где‑то поблизости от условленного места встречи.

Но территория выставочного павильона была столь огромна и в выставке участвовало такое громадное количество фирм и предприятий, что Константину пришлось вернуться ко входу и искать информационный центр. Все это заняло какое‑то время, и у стенда фирмы «Элиовенд» он оказался ровно в два.

Богатое оформление экспозиции и немалая величина стенда свидетельствовали о том, что контора под названием «Элиовенд» процветает и дела у нее идут очень даже неплохо.

Присмотревшись к экспонатам, Константин понял причины процветания «Элиовенда»: эта фирма делала хорошие деньги на самых передовых технологиях, используя то немногое, что еще осталось от советских времен и не было вывезено за гроши в другие страны.

Особенно потрясло Константина личное оружие класса «смарт». У нас его назвали просто «умное оружие», но это не давало полного представления о характере его «ума». Разложенное в красивом беспорядке, оружие манило к себе и словно просило взять его в руки.

Константин не удержался и покрутил в руках экспонат–другой, Особенно его впечатлил пистолет, из которого мог выстрелить только его «настоящий» хозяин: тот, чьи биометрические данные — отпечатки пальцев, группа крови, строение кисти — были занесены в микробазу данных, скрытую в рукоятке пистолета. Если же чужой попытался бы произвести выстрел, то пистолет просто взрывался, снося напрочь верхнюю половину туловища.

К действительности Константина вернула девочка лет двенадцати в черных джинсиках и со спортивной сумкой через плечо. Из сумки торчала теннисная ракетка. Девчонка стояла рядом и осторожно подергивала его за рукав куртки. Константин повернулся к ней, но она предостерегающе поднесла пальчик к губам и кивнула куда‑то в сторону.

Они отошли на несколько шагов и остановились, скрытые от любопытных глаз манекенами, наряженными в камуфляжную форму.

Я вас сразу узнала, — без предисловий начала девчонка. — Вы — Рокотов.

Но я‑то о вас ничего не знаю… — начал было Константин.

Здесь не место и не время для разговоров, — сурово прервала его маленькая незнакомка. — Возьмите вот это.

С этими словами она полезла в сумку и извлекла с самого ее дна объемистую папку с бумагами.

Прочтите эти бумаги. — Девчонка сохраняла серьезность.

Константин понял, что это не игра. У нее дрожали губы, и она нервно переступала с ноги на ногу. Она чего‑то или кого‑то страшно боялась.

Я собрала сюда все, что нашла у отца в шкафу. Насчет денег — обратитесь к тете Кларе, — быстро проговорила девочка. — Адрес и телефон тети Клары вы здесь найдете. А мне не звоните. — Девчонка испуганно обернулась. — Кажется, дядя Филипп идет, мой опекун.

И с этими словами она исчезла между манекенов. Константин обернулся и увидел, что около стенда «Элиовенда» стоит очень полный и вальяжный субъект лет пятидесяти и распекает трех крепких молодых людей — вероятно, охрану.

Константин увидел, как к нему медленно, с опаской приблизилась девчонка.

«Дядя Филипп» заорал на нее так, что со стенда свалился один из чудо–пистолетов, а охрана испуганно отпрянула в сторону. Продолжая что‑то кричать, «дядя Филипп» крепко схватил девчонку за руку и потащил за собой.

Последнее, что увидел Константин, это был умоляющий взгляд Жанны, который она успела бросить на него.

Он не стал возвращаться к себе в офис. Если бы в этом была нужда, преданная Вероника давным–давно отзвонила бы ему по мобильному. Звонков не было — следовательно, можно держать путь домой.

Очутившись в стенах родного жилища, Константин с удовольствием сбросил официальный деловой костюм. Набросив на плечи халат. Рокотов приготовил кофе и лишь после этого расположился за своим столом. Он маленькими глотками пил кофе и смотрел на папку с торчавшими из нее бумагами. Чем чаще Константин вспоминал выражение лица девчонки и злобный крик ее опекуна, тем меньше ему нравилось дело, в которое он ввязался.

Впрочем, всегда оставался шанс отказаться. К тому же он не давал еще никаких обещают этой напуганной девочке. Но беспомощное выражение лица юной теннисистки не давало ему покоя. С детьми Рокотов общаться не умел и не хотел, считая, что в деловом отношении от них мало толку и лишь одни неприятности. Обзаводиться же собственной семьей в его планы пока не входило.

Константин вздохнул и пододвинул папку к себе. Потянув за шнурки, он раскрыл ее. На самом верху лежала аудиокассета с надписью розовым фломастером: «Для вас». Пожав плечами, Константин повернулся к стереосистеме и втолкнул кассету в магнитофон. Нажав кнопку «Воспроизведение», он откинулся в кресле, слушал, перебирал бумаги и размышлял.

Я не могла оставить вам записи на бумаге, — говорил нежный девичий голосок. — Я боялась, что дядя Филипп найдет бумаги и тогда уж точно отправит меня в интернат, в Швейцарию. А там, боюсь, меня просто сбросят с горы в ущелье и скажут, что это — несчастный случай.

Это все детские сказки, — пробурчал Константин, раскладывая перед собой бумаги. — Игры разума. Поначиталась детективных романов…

Девчонка словно услышала его.

Если вы думаете, что я сочиняю, то возьмите конверт, на котором нарисован Кремль.

Константин усмехнулся, взял конверт и вытряхнул из него на стол несколько фотографий. Одна из них тут же привлекла его внимание.

Не может быть! — непроизвольно вырвалось у него.

Вы, наверное, удивились, — откликнулся голосок из магнитофона. — Но на фото — действительно вы. Вспоминаете, когда это было?

Да, на фото был он сам, Рокотов. Вокруг него — компания веселых людей на природе. Рядом — мангал с шашлыками, на траве свалены удочки, за спинами людей блестит круглая озерная гладь. Лето, солнце; все люди, запечатленные на снимке, слегка навеселе, но в меру.

На фотографии Константин стоял и держал за хвост метровую щуку. Рядом с ним находился невысокий человек с сосредоточенным выражением лица ученого. Человек улыбался как‑то принужденно. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке среди этого веселого общества, а потому старался держаться особняком.

Теперь вы, наверное вспомнили, почему оказались среди всех этих людей, — продолжал настойчивый голосок. — Папа мне о вас рассказывал. Тогда еще все вас поздравляли и говорили о том, какой вы потрясающий детектив.

Ну, разумеется! Константин тут же вспомнил.

Дело было с полгода назад. Он только что закончил следствие о пропаже племянника одного крупного правительственного чиновника. Парню здорово не повезло: когда его нашли, он уже лишился одной почки. Ему ее мастерски удалили в хирургическом отделении одной из московских клиник, где проводили тайные операции по изъятию донорских органов. Правда, делалось это без согласия родственников.

Клиника работала, что называется, на заказ. Медики располагали медицинскими картами спортивного общества, где упомянутый парень занимался водными лыжами не первый год. Получив заказ, медики, связанные с одной из подмосковных бандитских группировок, организовывали похищение нужного «объекта» и разбирали его «на органы».

— Отец рассказывал, что вас тогда едва не убили, — помолчав, произнесла девчонка. — Я сразу тогда поняла, что вы — тот, на кого можно положиться.

Константин глубоко вздохнул, и перед его глазами возникла картинка полугодовой давности.

Вот он с пистолетом вламывается в операционную, где у парня собираются изъять вторую почку. Вот на него бросается здоровенный медбрат, оказавшийся просто «братком». А вот на помощь «братку» пришел один из хирургов, размахивая длинным скальпелем. Если бы не бойцы ОМОНа, которые ввалились в клинику вслед за Константином, быть ему тоже разобранным на части.

Голос продолжал беседовать с Константином, а он продолжал разбирать бумаги.

Он узнал, что среди тех, кто праздновал освобождение молодого человека, был и знакомый его дяди — генеральный конструктор оборонного НИИ, гениальный изобретатель перспективных разработок оружия, которое наши спецслужбы испытывали во время войн и конфликтов в Афганистане, Чечне, Абхазии, Таджикистане и еще бог знает где.

Звали его Василий Никодимов, а девчонка по имени Жанна была его дочерью.

Предупреждаю: если не хотите со мною ссориться — не называйте меня Жанночкой, — поторопилась заявить девчонка напряженным голосом. — Так меня зовет только моя любимая тетя Клара.

Василий Никодимов погиб месяц назад, когда на его машину обрушились строительные леса. Константин читал бумаги и только присвистывал от изумления.

Помимо своей основной работы Василий Никодимов являлся еще и консультантом Комитета Государственной Думы по разработке национальной идеи. В Комитете он представлял науку, а как в нем оказался — и сам точно не знал. Вероятно, был он просто честным и порядочным человеком и не нашел в себе силы отказаться от важного для страны поста.

Следователь сказал, что это — несчастный случай, — всхлипывая, сообщила Жанна.

Похоже, так оно и есть, — пробурчал он.

Константину почему‑то захотелось уехать далеко–далеко и остаться там навсегда. Лишь бы не заниматься этим малоперспективным делом.

К тому же предыдущее расследование, связанное с чудотворной иконой Софийской Божьей Матери, едва не стало для него роковым, лишь чудом не поставив точку в его карьере детектива.

Это все — неправда — Жанна всхлипнула, и у Рокотова сжалось сердце. — Последнее время папа часто ругался с кем‑то по телефону. Он отказывался подписывать какие‑то бумаги, обозвал кого‑то «новоявленным Адольфом Гитлером». И еще кричал, что «вы разрушаете Россию, вы ее враг». Он еще сказал, что после таких, как тот человек, остаются одни руины. И что оружие, которое изобретает мой папа, не столь разрушительно, как те идеи, которые проповедует тот, неизвестный.

А больше папа ничего не успел сказать? — вслух произнес Константин.

Жанна тут же ответила:

Он еще сказал, что «поставит вопрос на правительстве». Я все так хорошо запомнила, потому что никогда не видала папу таким взволнованным.

Она помолчала и сказала:

Дядя Филипп — двоюродный папин брат. Я у папы одна — мама умерла, когда меня рожала. Меня хотели сначала отдать тете Кларе — папиной сестре. Но дядя Филипп заявил, что у нее нет денег. А он — владелец фирмы «Элиовенд» и продает дорогое оружие. Остальное вам расскажет моя тетя Клара. В папке есть ее адрес и телефон.

На этом запись обрывалась.

Константин был разочарован. Он не видел в деле Никодимова ничего особенного, только обиду маленькой девочки, его дочери Жанны. Только было он собрался позвонить ее тете Кларе, как его внимание привлекла фраза из газетной статьи, которая находилась среди бумаг.

В небольшой заметке из «Московского комсомольца» были подчеркнуты несколько строк все тем же розовым фломастером: «…а также смерть генерального конструктора Никодимова, последовавшая после серии смертей нескольких человек, так или иначе связанных с думским Комитетом по разработке национальной идеи».

Так вот оно что! У Константина зачесалось правое ухо. Это случалось каждый раз, когда его озаряла хорошая идея. Правой рукой он отчаянно тер ухо, а левой — набирал номер своего офиса. Вероника еще была на месте. Получив от Константина задание, она вздохнула, и он понял, что у его подчиненной были иные планы на вечер. Но Константин был непреклонен.

Вероника перезвонила ему домой буквально через полчаса и доложила о результатах своих поисков.

Никодимов действительно погиб под строительными лесами, которые превратили его машину в смятую консервную банку. Но еще до этого погиб президент «Омма–банка» (вместе со своей любовницей, которая уронила электровибратор в ванну, где в душистой воде резвилась с финансистом). И еще через день отдал Богу душу депутат Государственной Думы, сам, без посторонней помощи, шагнувший в пустую шахту лифта на двадцатом этаже ведомственного депутатского дома на улице Королева.

Во всех трех случаях смерть, очевидно, не насильственная, что и было отмечено в протоколах следствия.

Единственное, что настораживало: все трое входили в состав Комитета по национальной идее, а это уже никак не могло быть случайностью.

Константин попытался было подумать над тем, зачем и кому понадобилось истреблять этих людей, но ничего путного в голову не приходило. Все это слишком высокая политика.

Зато перед его глазами стояло испуганное выражение лица маленькой Жанны. Константин еще подумал, что если бы сын Савелия был постарше, то наверняка она была бы ему подходящей подружкой на всю жизнь. К такому странному выводу Константин пришел потому, что впервые сталкивался с такой отчаянной верностью в детском возрасте.

Поразмыслив еще минут пять, Рокотов окончательно решил взяться за это странное и темное дело. Следующий шаг — договориться о визите к тете Кларе. Что и было сделано им безотлагательно.

Жилище тети Клары отличалось скромностью, если не сказать бедностью. Переступив порог, Константин сразу понял, что имел в виду нынешний опекун Жанны, когда говорил, что тетка не сумеет обеспечить девочке «правильную жизнь». У тетки явно не хватило бы денег не то что на аренду теннисного корта для девочки, но даже и на коробку теннисных мячиков.

Усталая женщина средних лет, явно измучена тяжелым бытом. Отсутствие личной жизни тетя Клара компенсировала страстью к чтению. Все свободное пространство в ее крохотной двухкомнатной «хрущевке» занимали книги. Даже под скрипучим стулом, на котором осторожно расположился Константин, были сложены стопкой томики Достоевского.

Возможно, вы знаете, что при родах умерла ее мать, — рассказывала Клара, пододвигая к Константину розетку с малиновым вареньем. — Жанночка росла хорошей девочкой. Отцу она не надоедала глупыми просьбами, много читала… Этим она здорово отличается от современных девиц ее возраста, которые уже познали все на свете! Ну, вы понимаете…

Константин кивнул, но все‑таки решился прервать теткино красноречие.

Поймите меня правильно. Меня к вам привело одно важное дело, которое…

Тетка устало махнула рукой.

Знаю, знаю! Ей покоя не дает гибель отца.

А сами вы что думаете?

Думаю, что дело здесь в другом. — Тетка девочки скривилась, словно съела кислое. — Дело здесь в Филиппе, в нашем двоюродном брате. Более отвратительного типа земля давно не рождала. Человек, готовый на все ради лишнего доллара. Ему и Жаночка‑то понадобилась по самой банальной причине. Думаете, он неожиданно воспылал к ней родственными чувствами? Как бы не так! Пока он ее опекун, он может спокойно распоряжаться долей ее покойного отца в каких‑то предприятиях.

Так может быть, этот Филипп… — осторожно начал Константин, но Клара прервала его, замахав руками.

Что вы! Филипп — алчен, но он — трус. — Она тяжело вздохнула. — Если уж вы решили этим заниматься, то ищите в другом месте. Кстати, насчет денег…

Клара вышла из комнаты и вернулась с конвертом. Константин взял его и отметил про себя, что он не запечатан. Значит, между племянницей и теткой самые доверительные отношения.

Жанна передала мне конверт и приказала отдать вам, если вы возьметесь за дело.

Тогда, если у вас нет возражений, я открою его при вас. — Он вопросительно взглянул на собеседницу.

Клара пожала плечами: поступайте, как хотите.

Константин аккуратно открыл конверт и извлек из него нечто, похожее на продолговатый блокнот.

Это — чеки на предъявителя, — безразличным тоном произнесла Клара. — Брат давал мне такие, но я отказалась. Бедность — не порок. Была бы душа спокойна.

Константин прикинул в уме сумму и едва не задохнулся. Получалось, что чеков было почти на четверть миллиона долларов. Жанна действительно дорого ценила правду о своем любимом папе.

Покидая скромное жилище Клары, Константин напряженно размышлял. Он не знал, с какой стороны подступиться к делу. Единственная зацепка — думский Комитет по разработке национальной идеи. Но этого было явно недостаточно.

И тут случилось неожиданное.

Спустившись к двери, что вела из подъезда, Константин ощутил за своей спиной чье‑то тяжелое дыхание. Одного мгновения хватило Константину, чтобы успеть пригнуться, и над его головой со свистом пролетела железная труба, которую сжимал в руках крепко сбитый парень, по виду из боксеров. На стене осталась глубокая отметина от удара трубой, и Константин мысленно порадовался, что его голове удалось избежать этого удара.

Поняв, что сыграть на факторе внезапности не получится, незнакомец отбросил трубу и двинулся прямо на Константина, сжимая кулаки. Константину пришло в голову, что нападавший не один и потому в узком пространстве подъезда его мгновенно прижмут к стене, а пара ударов по голове его просто убьет, потому что отстраниться будет некуда.

Не медля ни секунды, Константин пригнулся и бросился на парня головой вперед. Тот явно не ожидал от своего противника такой прыти. Мгновенного замешательства хватило Константину, чтобы сбить парня с ног. Падая, тот крепко приложился затылком о ступени. Константин схватил было его за горло, но тут же отпустил. Глаза парня тупо и бессмысленно смотрели прямо на него, а по ступеням разбрызгалось то небольшое количество мозга, что было у него в голове.

Но это было только начало. В горячке драки Константин не услышал, как по ступеням наверху грохочут чьи‑то торопливые шага. Но в тишине, наступившей после смерти нападавшего, они до него донеслись. Это сбегал вниз второй неизвестный, который, по всем законам слежки, торчал на лестничной клетке этажом выше квартиры Клары.

Константин был опытным бойцом. Он знал, что, раз кому‑то не удалось прихлопнуть его по–тихому, значит, неизвестным уже все равно, каким оружием действовать. И у этого, который спешил вниз, в руках явно была не рогатка. Но тогда и первый парень мог быть вооружен. Константин не хотел пускать в дело свою «пушку» калибра 9 мм, потому что на ее грохот сбежится весь квартал.

Константин склонился над мертвецом. Так и есть! Он оказался прав. Константин успел вытащить из кармана трупа потертый пистолет ТТ с глушителем. Не целясь, ориентируясь на мелькнувшую тень, он выпустил в темное пространство подъезда пять пуль. Звук был такой, словно уронили на пол пачку газет, глухой, едва слышный.

Ответом были тишина, а затем — звук падения тела. Константин протер рукоятку пистолета и бросил его на рекламные объявления, густо усеявшие грязный подъездный пол.

Секундное дело — обшарить карманы убитых. Ничего в них не было, кроме зажигалок и сигарет. Вот разве что клочок бумаги с трехзначным номером и именем, коряво выведенным рукой, не привычной к письму.

Константин щелкнул зажигалкой и прочитал в прыгающем пламени: «Казимира».

Глава 3

ЖАРКАЯ БАНЯ ДЛЯ ИКСА И ТЕМНАЯ СУДЬБА РОССИИ

В вертолете Кристина оказалась впервые. Ей было немного боязно, но она старалась этого не показывать и сосредоточенно глядела в окно. Однако, когда они с Координатором прилетели, добрались до вокзала и расположились в двухместном купе спального вагона, она с грустным вздохом сказала:

Я даже не попрощалась ни с Надькой, ни с Аристархом…

Приняв ее слова как упрек на свой счет, Координатор пожевал губами и пробурчал:

Я специально отправил тебя за бумажником, который, как ты знаешь, был у меня. Я это сделал, несмотря на то что Иван настаивал, чтобы ты при всем присутствовала. Понимаешь, при всем! — В его голосе послышалось какое‑то раздражение. — Тем не менее я взял на себя смелость избавить тебя от жестокого зрелища…

Какого такого зрелища? — вопросила ни о чем не подозревавшая Кристина.

Сейчас покажу.

Координатор вынул небольшой мобильный телефон серебристого цвета из одного из своих бесчисленных и казавшихся бездонными карманов. Включил и потыкал кнопками. На небольшом экране мобильника четко были видны три трупа, уткнувшиеся в тарелки, при этом у Молоканова разрывной пулей была снесена верхняя часть черепа.

Кристина не сразу поняла, что это те люди, с которыми она всего несколько часов назад обедала.

Что это? Кто это? — растерянно спросила она, а разглядев, содрогнулась от ужаса. На ее глазах появились слезы.

Координатор поморщился.

А Надьку‑то зачем? — почему‑то сдавленным шепотом спросила Кристина.

В таких случаях свидетелей не оставляют, — жестко изрек ее спутник.

Кристина порывисто обняла Координатора и прижалась к нему всем телом:

Спасибо, что вы меня отослали!

Тот мягко отстранил девушку:

Иван хотел, чтобы ты там присутствовала только потому, что тебе в жизни еще многое и разное предстоит совершить. Он считает, что ты должна уметь воспринимать жизненные коллизии менее эмоционально и, главное, ничего не бояться. — Координатор очень четко выговаривал каждое слово, чтобы донести главную мысль до ее понимания.

Однако Кристина и не думала вслушиваться в его объяснения, ее захватили эмоции.

Но Надька же была хорошая, добрая, — она тихо всхлипнула.

В сущности, все трое усопших были настоящие пустышки, чтобы не сказать больше — отбросы общества, — достаточно жестко заявил свою точку зрения Координатор. — Иван в данном случае выступил в роли санитара, очищая с лица Земли эти никчемные отродья. Уверен, мало найдется тех, кто о них пожалеет.

Я пожалею, хотя бы Надьку. Она же никому ничего плохого не сделала! — упрямо возразила Кристина.

Не обратив внимания на ее эмоциональный всплеск, Координатор продолжал:

Ринат — профессиональный бандит, не только попортивший жизнь многим честным людям, но и лишивший жизни других, а какой кровавый след тянется за этим болваном Аристархом? Ты даже представить не можешь, скольких людей он отправил на тот свет, чтобы обогатится за их счет. Что же касается Надьки, по которой ты так переживаешь, то она обычная проститутка, оказавшаяся не в том месте и не в тот час. А у проституток работа такая, рисковая. Они знают, на что идут…

В таком случае, чем я лучше? Я такая же, как и она. Что ж, и меня теперь убивать нужно за просто так, типа за компанию? — перебила с откровенным вызовом возмущенная Кристина.

Координатор тотчас сообразил, что допустил непростительную ошибку. Но ему и в голову не могло прийти, что эта милая и неглупая девочка, пишущая стихи и опекаемая Иваном, занималась или занимается проституцией? Интересно, знает ли об этом Иван? Надо было выходить из положения. Но как?

Чуть подумав, Координатор решил говорить напрямую:

— В принципе и с тобой могло произойти, что угодно, — назидательно произнес он.

В ее глазах промелькнул страх.

Да, могло, — повторил Координатор. — Но МОГЛО — раньше, — многозначительно добавил он.

А теперь? — Кристина все еще искренне не понимала его намека.

А теперь неприятные случайности в твоей жизнь весьма маловероятны, — авторитетно изрек Координатор.

Почему? — никак не могла врубиться девушка.

Иван остановил на тебе свое внимание, выделил тебя из многих таких же как ты, а это все равно, что выиграть в лотерею. Ты сейчас находишься под его могучим крылом. — Координатор не сомневался, что в хорошенькой девичьей головке это простая мысль укоренится и успокоит Кристину.

Однако та продолжала всхлипывать.

А чем я лучше Надьки? Чем? — повторяла и повторяла она сквозь слезы.

Координатор немного растерялся. При всем его огромном жизненном опыте ему еще никогда не приходилось объяснять ни одной девушке не самых строгих нравов, чем она может быть лучше другой.

И нашел, что лучшим выходом высказать ей все до конца откровенно:

Ты права! Ты действительно ничем не лучше покойной Надежды. Но ей не повезло, а тебе, наоборот, повезло. Очень повезло! И ты должна это понимать и ценить. Неужели так трудно понять, что на тебе остановил свое внимание Иван, — едва ли не по слогам произнес Координатор изо все сил стараясь сдерживаться. — Обратил внимание и стал опекать. Точно так же когда‑то Иван и меня взял под свою опеку. Что уж такого замечательного он в тебе разглядел, не мне судить. Коль скоро этот гениальный человек тебя выбрал, значит, ты лучше других и в тебе есть что‑то, хотя мы с тобой этого и не видам. И я уверен, что ты должна отбросить все сомнения и благодарить Судьбу за то, что Иван, обратив на тебя внимание, избавил тебя от всех проблем… — он взял ее за плечи и, глядя в глаза, сказал: — Не разочаруй его!

Такое довольно примитивное объяснение, как ни странно, достигло цели — Кристина успокоилась и вскоре заснула крепким и спокойным сном.

А Координатор еще долго лежал и думал, зачем Иван отправил девушку с ним, но спросить его об этом никогда бы не решился. Координатор привык за долгие годы службы исполнять приказы, не задавая лишних вопросов.

Между тем Иван отправил Кристину с Координатором из соображений воспитательных еще и потому, что не хотел оставлять ее в Москве одну. Позин, с которым Кристина мирно и благополучно жила, был вызван Долоновичем на встречу в Лондон. Логично было захватить Кристину с собой, что Позин и попытался сделать. Пользуясь своими связями, загранпаспорт он выправил ей за три дня, но осмотрительные посольские англичане отказали ей в визе и даже мотивировали свой отказ, хотя имели полное право этого не делать. Позин как‑то не подумал о том, что у его девушки нет ни постоянной работы, ни постоянного дохода, ни даже московской регистрации.

Этим и воспользовался Иван, «прикомандировав» Кристину к Координатору. Позину же было сказано, что она поедет навестить родных в город Камышин. Иван действительно планировал испытать свою будущую воспитанницу, заставив ее стать свидетельницей хладнокровного тройного убийства.

Поскольку интуиция подсказывала Ивану, что Молоканов ничего не изобрел по причине полной и безнадежной бездарности, вдогонку Координатору был послан высокий и многократно проверенный в деле профессионал, который без помех и осложнений выполнил свою работу…

Под утро Кристина проснулась и окунулась в размышления. Ей действительно запали слова Координатора о том, что ей повезло. Бегло пробежав свою не очень долгую московскую жизнь, она пришла к выводу, что ей действительно сказочно повезло встретить Ивана и по его наущению познакомиться с Александром Позиным. А ведь все могло сложиться иначе, и не ей сейчас сидеть и распускать нюни словно кисейной барышне.

Окунувшись мыслями в недавнее прошлое, Кристина горько усмехнулась. С ней был кошмарный случай, когда ей буквально чудом удалось остаться в живых. Об этом она никому не рассказывала, да и сама старательно запрятала этот случай в самые дальние уголки своей памяти, но сейчас, после нормального разговора со своим спутником, под мерный перестук вагонных колес все вспомнилось в мельчайших подробностях…

Случилось это месяца через два после ее приезда в Москву.

После эротического шоу в дорогом и закрытом элитном клубе к ней подошел шикарно одетый мужчина восточной наружности и на хорошем русском языке предложил поехать вместе с ним, выдав ей в качестве аванса тысячу долларов и пообещав еще тысячу при расставании.

Таких денег Кристина в жизни не видела и потому, особо не раздумывая, согласилась, отпросившись на минутку в туалет. Провинциальная девочка боялась потерять ТАКИЕ деньги, но доверить кому‑то из подруг не могла, а потому отыскала укромное место в туалетной комнате и засунула туда всю тысячу.

Новый знакомый назвался Аликом и на могучем джипе с водителем привез девушку в небольшой одноэтажный дом на окраине. Внешне строение выглядело неказисто, но внутри обстановка оказалась современной и довольно богатой. Правда, Кристине пришлось провести несколько часов на кухне, ослепительно чистой и оснащенной всеми современными техническими прибамбасами, о назначении некоторых из них девушка даже и не догадывалась.

Алик, сославшись на то, что ему нужно обсудить некоторые дела с партнерами, отослал ее на кухню и велел там ждать своего часа.

Наконец пришел Алик. Многообещающе сверкая жгучими черными очами, он сварил кофе, нарезал лимон и налил две рюмки коньяка «Хеннеси». Выпили. Алик говорил о каких‑то пустяках, нет–нет да поглядывая в сторону выхода.

Кристина сидела спиной к двери и размышляла о том, как бы поскорее перейти к делу — удовлетворить этого восточного господина и завалиться спать.

Но тут ей на плечи легли чьи‑то сильные волосатые руки. От неожиданности девушка вскрикнула и обернулась. Сзади нее стоял совершенно обнаженный бородач с огромным торчащим членом и плотоядно горящими глазами. Она с искренним недоумением посмотрела на Алика, который молча повелительно кивнул бородачу, не обращая никакого внимания на ее вопрошающий взгляд.

Кристина и пикнуть не успела, как оказалась распластанной лицом вниз на обширном кухонным столе и незнакомец грубо сунул в ее анальное отверстие свой огромный член. Подчиняясь резким движениям незнакомца, она так елозила по столу, что тыкалась то лбом, то носом в бутылку коньяка. Кристина даже и не заметила, как руки ее за спиной сковали наручники.

Во все глаза наблюдавший за происходящим ехидно улыбающийся Алик, прежде чем убрать бутылку со стола, опрокинул в себя еще пару рюмок: он‑то знал, что развлечение только начинается.

Появился еще один обнаженный смуглый красавец с не менее впечатляющим мужским достоинством, который, ловко устроившись на столе, так резко и глубоко вдвинул свой детородный орган Кристине в рот, что поранил в гортани кожу.

Алик восхищенно наблюдал за сексуальным треугольником и даже пытался дирижировать их движениями и постукивал вилками по крышке стола, задавая определенный ритм.

Как только первая пара испытала оргазм и обильно излилась в Кристину с двух сторон, немедленно появилась вторая и все повторилось сначала, столь же грубо и так же молча.

Ко всему прочему Кристину испугало и то, что презервативами эти восточные бугаи не пользовались. Кристина никогда не получала от подобного механического секса никакого удовольствия, а потому постаралась расслабиться и думать лишь о тысяче долларов, радуясь тому, что так предусмотрительно спрятала деньги, а не взяла с собой, но мышцы ее не слушались, кожа воспалилась и ощущение боли становилось все сильнее и острее. Когда вторая пара наконец удовлетворилась, немедленно появилась и третья.

Замученная Кристина взмолилась о передышке:

— Умоляю, дайте мне передохнуть: мочи нет, болит все и кожа горит…

Алик милостиво кивнул и налил ей в рюмку коньяку, Она быстро опрокинула в себя коньяк и устало опустила голову на руки, повернувшись в сторону третьей пары. Сквозь полуприкрытые веки ей удалось получше рассмотреть тех, кто с нетерпением жаждал добраться до ее тела — накачанного, но уже начинающего толстеть мужчину лет сорока и совсем еще юного парнишку, почти подростка, с лицом юного восточного принца.

Алик повелительным жестом подозвал к себе парнишку, посадил его на стол перед собой и со всей страстью впился губами в его юную плоть.

Такого Кристина при всем немалом для ее возраста опыте еще не видела. Странно, что ни возбуждения, ни отвращения она не почувствовала. Только любопытство. Через несколько мгновений Алик подвел возбужденного парнишку к ней и своей рукой ввел его короткий, но толстый член в попку Кристины. Тот был настолько толстым и твердым, что девушка задергалась от боли, стараясь вырваться, но накачанный мужик крепко ударил ее по лицу, и в ее глазах сверкнули тысяча огоньков.

Схватив ее за волосы мужчина ткнул ее лицом навстречу своему вздыбившемуся члену и буквально ворвался им в рот. И в то же мгновение она ощутила, как изящные пальцы Алика острыми ухоженными ногтями буквально раздирали ее нижние губки и клитор. Боль была настолько нестерпимой, что она глухо застонала и вот–вот могла потерять сознание.

— Что, блядина, не нравится? — ехидно спросил накаченный мужчина, — А ты что, грязная русская свинья, за тысячу баксов в арабскую сказку надеялась попасть? — он качал и качал своим членом, засовывая его до самого горла.

Еще немного и девушка наверняка бы задохнулась, но тут насильник извергся, как ни странно, слабым потоком и, брезгливо стукнув своим обмякшим членом по ее щеке, ткнул ее кулаком в лоб и принялся наливать себе коньяку. Но молодой парень долго не мог кончить и яростно тыкался в ее попку, больно похлопывая по ее ягодицам в такт движений.

Алику видно надоело терзать ее пальцами и он со всей силы ворвался внутрь всей пятерней. Кристина громко вскрикнула от боли, и мышцы ее ягодиц резко сократились, и это, по всей вероятности, заставило опустошиться и молодого парнишку. Но в нем оказалось столько жидкости, что она не вместилась внутри и полилась наружу, обильно намочив его бедра. Это взбесило парня, и он несколько раз ударил ее кулаком по бокам.

Потом мужчины вышли, оставив ее распластанной словно лягушка на столе в ярком, как в операционной, свете,

Кристина медленно поднялась, и, чтобы немного приглушить боль, хватанула две полные рюмки коньяка и стала собирать разбросанную по полу одежду. Она едва успела напялить на себя платье, как на пороге кухни появился низкорослый, небритый, очень сильно похожий на бомжа тип, который на чисто русском языке грубо бросил ей:

Выметайся, лахудра, отсюда живо, если жизнь дорога! — И дал ей пинка под зад.

Кристина сломя голову выскочила на улицу, где занимался рассвет. Москву она знала плохо и поняла только, что ее завезли в какую‑то чудом сохранившуюся пригородную деревню с частными домиками за покосившимися заборами.

Ноги еле слушались ее. Примерно через полчаса Кристина набрела на какую‑то асфальтированную безлюдную улицу и только там заглянула в сумочку. На всякий случай она держала под подкладкой тысячу рублей, но их не оказалось, как и всей ее нехитрой парфюмерии. Она еще раз порадовалась, что догадалась спрятать доллары и принялась ловить попутную машину. Первой оказалась поливальная машина, но несчастная все‑таки подняла руку. Водителю было лет пятьдесят.

Тебе куда, красотка? — с явной издевкой спросил он.

Довези хоть до какого‑нибудь метро… — попросила Кристина и обречено добавила: — Только денег у меня нет, но я, если хочешь, отработаю губами…

Без проблем! — тут же воскликнул тот и широко распахнул дверцу. — Давай прямо сейчас, пока нет никого… — И, перехватив ее недоверчивый взгляд, добавил: — Не боись, не обману, довезу до метро в целости!

Понимая, что у нее нет другого выхода и ждать другую машину придется возможно очень долго, Кристина уверенно расстегнула его ширинку…

На ее счастье кончил шоферюга быстро и тут же тронулся с места. Всю дорогу девушка молчала, а удовлетворенный водитель тараторил без умолку, рассказывая различные случаи из своей жизни.

Высаживая ее у метро, он весело заявил:

За такой кайф готов тебя хоть каждый день возить, — и почему‑то глубокомысленно, добавил: — Мастерство не пропьешь…

Слава Богу, на карточку метро ее ночные партнеры не польстились или не обратили на нее внимания, и она без приключений добралась домой. Потом она несколько часов отмокала в ванне, а когда вылезла с удивлением обнаружила в воде смятую и грязную десятирублевку. Видимо, похабный «царапун» Алик засунул купюру ей в «девочку», чтобы еще раз унизить и опустить. И только позднее до конца осознала этот плевок, когда, кое‑как придя в себя, она отправилась в тот самый клуб, чтобы забрать доллары, но там их не оказалось. По всей видимости, Алик догадался, для чего она отпросилась в туалет, и его бандиты отыскали укромное место.

Несколько дней Кристина не выходила из дому, залечивая истерзанные места.

Печальную историю эту Кристина никому не рассказывала, да и сама постаралась как можно быстрее забыть ее. Но теперь, после Надькиной смерти, все мгновенно вспомнилось и вернулось, будто это было вчера.

Тогда у нее не было страха. Только тоска, боль, усталость и обида. Страх пришел теперь, когда она поняла, что могло случиться. Ведь она попала в лапы настоящих садистов и маньяков с отклонениями, о которых она и не подозревала. Взбреди им в голову — и ее бы убивали медленно, пытая и мучая с разнообразными фантазиями и извращениями.

Почему‑то в этот момент она вспомнила слова Координатора о том, что Надька ничего и почувствовать не успела.

— Значит, Надьке повезло, — проговорила Кристина вслух, как‑то сразу успокоилась и подумала: «Какое же все‑таки счастье, что на меня обратил внимание Иван и помог познакомиться с Сашей. Если бы не он, что бы со мной могло приключиться, одному Богу известно…»

Будучи глубоко религиозной, она все‑таки сходила в церковь и поставила свечки за здравие Ивана и Александра и за упокой бедной Надюшки.

Можно себе представить ухмылку Ивана, если бы он об этом когда‑нибудь узнал.

Но Иван был далеко за океаном, куда он отправился вскоре после выборов Президента России, окончившихся таким конфузом для кандидата, за которым стоял Икс и, следовательно, сам Иван и Совет Пяти.

Буквально на следующий день после выборов Иван вызвал к себе Икса, которому в ночь, предшествующую выборам, приснился странный сон.

Он увидел во сне царский трон, который сильно отличался от тех, что стояли в Кремле или Екатерининском дворце в Царском селе. Трон был довольно современным по дизайну — на массивных гнутых ножках и с пурпурной обивкой. Над спинкой широко раскинул крылья двуглавый орел.

Икс ощутил непреодолимое желание усесться на этот трон. Он оглянулся. Вокруг никого не было. Он аккуратненько примостился сначала на краешек, а потом вольно откинулся на спинку под сень державной птицы. Вдруг трон жалобно заскрипел под тяжестью его тела, а казавшиеся такими прочными и устойчивыми ножки стали разъезжаться в стороны. Икс успел вскочить на нош до того, как трон развалится, и…

…проснулся.

Человек рационального и холодного ума, Икс все же несколько обеспокоился. А если это предупреждение? Знак того, что ему не суждено стать правителем, или, как он сам про себя любил повторять, «главным менеджером» России.

Но еще более его тревожил будущий разговор с Иваном, и в гостиную, где мрачно восседал Иван, он вошел с видом побитой собаки.

Еще в предыдущем романе шла речь о том, что Иван не сомневался в том, что Критский при любых раскладах выборы не выиграет, но имевший место конфуз требовал откровенного и жесткого разговора. Это был подходящий повод дать много о себе возомнившему Иксу хорошую выволочку.

Иван легким кивком головы указал вошедшему место напротив себя. Воцарилась пауза, во время которой Иван своим пронзительным взором буквально сверлил проштрафившегося. Подобный взгляд не многие выдерживали. Не выдержал и самоуверенный Икс, опустивший голову и сосредоточенно смотревший себе под ноги.

Наконец Иван ровным голосом доброжелательного родителя произнес:

Прежде чем начать, как это у вас называется, разбор полетов, мне бы хотелось, чтобы ты сам дал объективную и нелицеприятную оценку происходящему.

Икс заерзал в кресле. Такого начала он никак не ожидал, будучи уверенным в том, что Иван с присущим сарказмом вывалит на него щедрую порцию всевозможных унизительных насмешек и издевательств.

Какую я могу дать оценку кроме полностью неудовлетворительной? — самокритично вопросил Икс, но тут же попытался собственный вывод смягчить. — Наш провал объясняется несчастливым стечением обстоятельств или попросту невезением. Критский — самодовольный болван, но все его действия жестко мной контролировались. Кто мог предположить, что икона окажется фальшивой?

Не блефуй хотя бы со мной. Лисенок, — строго оборвал его Иван, — доберемся и до иконы. Меня раздражает то, что ты продолжаешь упорствовать в своих заблуждениях. Настоящий полководец никогда не списывает собственную вину на обстоятельства или подчиненных.

Икс понурил взгляд и даже съежился.

Иван жестко продолжал:

Изворотливая твоя натура заставляет тебя постоянно кривить душой. Даже тогда, когда это абсолютно бессмысленно и приносит тебе определенный вред. Антиквар Ангулес утверждал, что икона фальшивая, и уж слух об этом до тебя обязательно дошел. Зачем нужно было его убивать? Вот тебе первая серьезная ошибка.

Это все Критский! — поспешил оправдаться Икс.

Если этот идиот не получил твоего одобрения на акцию устранения всемирно известного антиквара, то о каком полном контроле над действиями Критского ты можешь говорить? Критский был слишком автономен в своих поступках. Это твоя вторая серьезная ошибка, — с видимым удовлетворением забил очередной колышек Иван. — Ошибка третья, может, самая глупая и роковая. Антиквары — люди особые. Жадные не до денег, а до уникальных вещей. Уверен, можно было без особых усилий перетянуть на свою сторону Ангулеса или, по крайней мере, купить его молчание, подарив ему какую‑нибудь раритетную вещицу. А ты об этом даже не подумал.

Икс тяжело вздохнул.

Знаю я твою логику, — продолжил Иван, — ты — государственный деятель мирового масштаба, ворочаешь миллиардами долларов, а тут какой‑то антиквар под ногами болтается… Смахнуть его, как пешку с доски — и дело с концом, а вышло‑то все по–другому. Надо просчитывать все варианты и все предусматривать.

Все предусмотреть невозможно! — с вызовом воскликнул Икс.

Не лезь в философы, Лисенок! Не твое это дело! — резко осадил его Иван. — Предусмотреть можно все, если умеешь работать с людьми, а ты этого, увы, не умеешь.

Мою команду знают во всем мире и… — обиженно вымолвил Икс.

Знают, знают, — язвительно перебил его Иван, — знают как мелких жуликов и при том неисправимых лжецов. Твой самый главный недостаток, расцветший в ту пору, когда ты состоял при Ельцине, это постоянная беспардонная ложь, которой ты упиваешься. Ты всегда лгал полуграмотному президенту и его послушному окружению, но не это самое страшное; самое страшное, что ты лгал и народу. Если первое, тактически допустимо, то второе — смертельная ошибка для любого, желающего стать настоящим политиком…

Икс взял в руки бокал с апельсиновым соком и начал жадно глотать его, но поперхнулся и закашлялся.

Иван дождался, когда тот откашляется, и продолжил, не упуская мысли:

Народ нужно и можно обманывать, но нагло врать ему нельзя. Народ готов простить все, кроме откровенной бесстыдной лжи. Именно наглая ложь была первопричиной гибели царской России и большевистского Советского Союза, и вы, так называемые демократы первого призыва, унаследовали эту традицию — нагло врать. Более чем уверен, что и Критсткий, и ты подозревали, что икона фальшивая. Но вместо того чтобы попытаться выяснить правду и искать другие, может быть, более сложные пути, вы выбрали самый примитивный вариант — убить антиквара и врать народу, что икона подлинная. Понадеялись, что это вам сойдет с рук. А на кону стоял, между прочим, пост Президента России.

И вновь Икс поморщился.

Прости меня, дружок, но вы вели себя, как шкодливые мальчишки, убеждающие взрослых, что тарелка разбилась сама… — усмехнулся Иван.

Но Критский не стал бы президентом, даже если икона была бы настоящей! — выложил свой аргумент Икс.

Согласен. Он в любом случае проиграл бы. Но проигрыш проигрышу рознь. Можно проиграть в честной борьбе, а он проиграл как мелкий аферист. И народ это запомнил. Повезло тебе, что у тебя хватило ума оставаться в тени, а то я и медного гроша бы не дал за твое политическое будущее. Хоть это ты понимаешь? — Иван вновь уставился на него в упор.

Понимаю, — со вздохом согласился Икс.

Кстати, одна птичка принесла мне на хвосте, что у Ангулеса были достоверные сведения о местонахождении настоящей иконы. Что с ними? Где они сейчас?

Половина документов у нас, то есть у Критского! — бодро отрапортовал Икс, жаждавший убедить Ивана, что он не так уж и безнадежен.

А где другая? — логично поинтересовался Иван.

Икс замялся:

Скорее всего, у вдовы Ангулеса. Она наняла каких‑то бандитов, чтобы отомстить за мужа и защитить себя. Критский говорил мне, что все его люди, посланные за второй половиной документов, погибли.

Час от часу не легче, — недовольно пробурчал Иван. — Как же ты, всемогущий и всеведущий, до сих пор не выяснил, что это за люди, опекавшую вдову, и кто за ними стоит?

Пока как‑то руки не дошли, — оправдался Икс.

Иван задумался.

Сдается мне, что в этой истории с вдовой и документами антиквара не обошлось без твоего многомудрого наставника, то есть Феликса Андреевича. Мне известно, что он долгие годы дружил с Ангулесом. Только этой острой восточной приправы нам не хватало, в кипящем супе, который вы с Критским заварили! — в сердцах вымолвил Иван.

Вы опасаетесь Широши? — с плохо скрытым ехидством спросил Икс.

С огнем играешь, мальчик, — в тоне Ивана прозвучала откровенная угроза. — Запомни раз и навсегда ты, бывший Кролик, с моей помощью превратившийся в Лиса, я ничего не опасаюсь и никого не боюсь! Но Совету Пяти, и мне в том числе, не нужно, чтобы на поле под названием Россия появился еще один противостоящий нам игрок, да еще такой мощный и осведомленный, каким является Широши.

Бизнесмен он, и правда, блестящий, но с делами в России он давно завязал и возвращаться не хочет. Однажды я сам ему предлагал, но он отказался. — Икс так и не понял озабоченной реакции Ивана.

Чего ты талдычишь про бизнес? — раздраженно повысил голос тот. — Бизнесмен он, видите ли, блестящий. Кто ж с этим спорит? Да ты, болван, даже в первом приближении не догадываешься, кто такой Широши, да и знать тебе это не положено. — Иван ненадолго замолк, но тут же явно что‑то вспомнил: — Знаю, что ты к Эльзевире таскался. Что ты о ней скажешь?

Очень милая и благовоспитанная дама из бывших, — поспешил ответить Икс, — да только ничего конкретного она мне так и не сказала. Только время потерял понапрасну.

Тут Иван громко захохотал, и было в его хохоте что‑то мефистофельское.

Отсмеявшись, он буднично сказал:

Благодари судьбу, что целым ушел. Эльзевира могла угостить тебя каким‑нибудь отваром трав, после чего ты бы потерял разум и остаток дней своих провел бы в психиатрической лечебнице. А захотела — и превратила бы тебя, к примеру, в летучую мышь…

И вы верите в эти дурацкие сказки? — с неподдельным изумлением спросил Икс, материалист и рационалист до мозга костей.

У Эльзевиры такие травы, каких нет ни у кого больше на Земле, — бесстрастно сообщил Иван. — Что же касается иных ее способностей, то не скажу, что она может сейчас, но раньше она могла очень многое. И тебе полезно знать, что дама сия лучшая и многолетняя подруга досточтимого Широпш. — Иван поднял к небу длинный указательный палец.

Но мы все равно узнаем, где другая часть бумаг покойного Ангулеса, — упрямо заявил Икс.

Немало у тебя незавершенных дел, раздерганных ниточек, которые требуется связать в крепкие и прочные узлы. Пока ты с ними не разберешься, я не буду нагружать тебя исполнением наших ближайших планов по России, — Иван на мгновение будто задумался, — может, это и к лучшему… Не будет на тебе лишней крови.

Самолюбивый Икс почувствовал себя обделенным и даже униженным.

А нельзя ли мне узнать, кто тот счастливец, кому выпадет честь реализовать ваши ближайшие планы?

Отчего же нельзя, — насмешливо протянул Иван. — Мужчина, русский, среднего роста, худощавый, в молодости был белобрыс, а теперь полысел, богат, хороший семьянин… — и не меняя тона вопросил: — Испугался? Теперь ночью будешь просыпаться в холодном поту и гадать, кого кашли вместо тебя? Это славно, — он хитро прищурился. — Ход твоих мыслей верен. Никому на Земле не гарантировано занимаемое им место, кроме, естественно, Членов Совета Пяти.

Сердце Икса ушло в пятки.

«Вот и конец мечтам о великой политической карьере!» — с горечью подумал он.

Иван как будто прочитал его мысли:

Спешу тебя успокоить. В настоящий момент замены тебе на российском направлении никто не ищет. Когда в стране пройдут планируемые нами акции, ты сам поймешь, почему проведение их мы поручили доверенным лицам, постоянно проживающим за границей. Их имен никто не узнает, даже ты.

Икс вздохнул, на этот раз с некоторым облегчением.

В любом деле важен результат, а не исполнитель! Тем более что прольется много крови и нельзя чтобы твоя фигура вызывала хоть малейшее подозрение. Такое решение представляется наиболее взвешенным и продуктивным. Мы бережем тебя для будущего, — с пафосом заключил Иван.

Вы прекрасно знаете, как я благодарен Совету Пяти и лично вам за все, что вы для меня сделали! — с еще большим пафосом ответил Икс.

Ладно, обменялись любезностями, пора вернуться к делу, — сухо предложил Иван. — Независимо от того, какие драматические события ожидают Россию в этот високосный год, мне любопытно знать, что ты намерен предпринять в стране, за обстановку в которой ты несешь ответственность перед Советом Пяти. Сегодня мы имеем всенародно избранного и популярного президента, который нас, естественно, не устраивает. Следовательно, на выборах две тысячи восьмого года должен победить кандидат, близкий к нам и одновременно привлекательный для народа. Где ты его возьмешь?

Икс недоуменно пожал плечами.

Пока об этом не думал.

Плохо. Даю тебе подсказку, — тон Ивана был суров. — Твои любимые, так называемые правые, либералы и демократы полностью себя дискредитировали в глазах народа своими бесконечными публичными склоками. Из этого садка подходящего кандидата не выудишь. Патриотический лагерь, сам понимаешь, не наша епархия.

Что же получается? — задумчиво произнес Икс. — Может, поискать будущего президента за границей? Ведь пригласили когда‑то русские князья варяга Рюрика? — с надеждой спросил он.

Чушь! — резко оборвал его Иван. — Хочешь не хочешь, а следующим кандидатом на пост Президента России придется становиться тебе!

Я… Я готов! — запальчиво выдохнул Икс. — Вы же знаете, я об этом только и мечтаю.

Скажу тебе больше, Лисенок. Совет Пяти никакого другого кандидата не поддержит. — Иван еще раз пронзительно посмотрел на собеседника.

Икс чуть не задохнулся от радости. Значит, он прощен и за идиота Критского, и за икону! Но последовавший вопрос застал его врасплох:

А что ты, мечтающий о Кремле, намерен предпринять, чтобы тебя поддержали хотя бы пятьдесят процентов избирателей? — спросил вдруг Иван.

Икс готовился с честью пройти через показательную порку и язвительные издевательства Ивана, но тот был человек не предсказуемый и не просчитываемый, а этот, казалось бы, доброжелательный вопрос прозвучал как гром в ясном небе. Икса бросило в жар. Он почти задыхался:

Сегодня ответить на этот вопрос я не готов. Ваше право сделать любые оргвыводы.

Что мне делать, без тебя знаю, — недовольно пробурчал Иван. — Но в любом случае благодарю тебя за правдивый ответ. Нынче честность в делах встречается все реже и реже. Время не ждет. Счетчик стучит. Четыре года пролетят незаметно. Главную задачу ты знаешь: нам не нужна процветающая, сильная, самостоятельная и хорошо вооруженная Россия.

Это мне давно понятно. И я по мере своих сил старался…

Признайся, хитроумный Лисенок, — невежливо перебил его Иван, — твои дружки из американского ЦРУ когда‑нибудь показывали тебе планы по уничтожению Советского Союза мирным путем?

Нет.

Очень жаль. План сей был блистательно реализован, в чем весь мир смог воочию убедиться! — Иван даже причмокнул от удовольствия. — Вот что. Не откладывая в долгий ящик, слетай в США и ознакомься с этими планами. Уверен, тебе не откажут. В данном конкретном случае планы Совета Пяти и, как было принято писать в советской прессе, определенных реакционных кругов США полностью совпадают. Не сомневаюсь, этим кругам ты в качестве Президента России более симпатичен, нежели нынешний. Хотя они с ним и заигрывают,

Обязательно последую вашему совету, — послушно согласился Икс. — А вы сами эти планы видели?

Не только видел, но и принимал посильное участие в их разработке. Руководство ЦРУ привлекло серьезных ребят: Бжезинского, Киссинджера, Перла и многих других. Помнится, мы с ними здорово ругались. Слишком уж они ученые и в своей учености Россию хреново понимают. Но механизм разрушения сработал как часы. Тебе будет полезно его внимательно изучить.

Икс машинально кивнул, соображая, чем мотивировать свой неожиданный отъезд в Америку. Иван устремил свой взор в пространство. Икс по опыту знал, что за этим неминуемо последуют теоретические изыскания.

Ты, Лисенок, никогда не изучал по–настоящему взаимоотношения России и Запада, который всегда боялся нашей с тобой многострадальной родины. Все без исключения западные страны исторически стремились к ограничению и ослаблению России. Советский коммунизм был удобным жупелом и подходящим поводом к противостоянию. Неглупые и непредвзятые умы понимали, что в Советском Союзе было немало достоинств, привлекательных для простого народа.

Икс искренне удивился. Таких речей он от Ивана никогда не слышал. Что‑то будет дальше?

Признайся, ты удивлен? — все также глядя в пространство, поинтересовался Иван.

Более чем. Вы ведь всегда были убежденным антикоммунистом!

И останусь до конца своих дней. Но в большой политике требуется объективность. Вспомни сам! В СССР безработица отсутствовала как понятие. Образование, по самым строгим западным стандартам, было очень добротным. Мы оба его получили, что способствовало нам в дальнейшем. Заметь, оно было бесплатным, следовательно, доступным даже для самых бедных. Пенсионеры не рылись в мусорных бачках как теперь. Не было свободы выражения разных мнений, не было реальных выборов и частной собственности. Много чего не было. Но человек, умевший и желавший работать, имел гарантированное приличное будущее. Согласен?

В принципе да.

Икс не видел смысла заводить дискуссию. Ему было страшно интересно, что же последует дальше.

Конечно, правители СССР были идиоты и хамы. Но чем лучше Буш какого‑нибудь Хрущева или Брежнева?

Буш богаче, тем и лучше! — осмелился пошутить Икс.

Иван громко расхохотался.

Неисправимый ты материалист, Лисенок! Именно таким, как ты, легко понять, что одна из самых грандиозных политических операций двадцатого века — мирное уничтожение могучей страны СССР — стоила бешеных денег. Будь моя воля, то нескольким людям я бы обязательно присудил за нее Нобелевскую премию по экономике. Но люди эти и так баснословно богаты и нечестолюбивы и всегда предпочитают оставаться в тени.

На что же были потрачены деньги? — простодушно поинтересовался Икс.

Не прикидывайся дурачком, — назидательно произнес Иван. — На пропаганду. Незаметно вырастили в России рыночников, то есть приверженцев капитализма. Ведь именно этому учил тебя и твоих ребят на своих семинарах Широши — незыблемость частной собственности, свобода предпринимательства, материальная заинтересованность. Те же свобода личности, права человека. Вся эта либеральная ерунда уже использовалась при свержении династии Романовых. А чем кончилось? Жестокой большевистской диктатурой. Перестройка, затеянная Горбачевым, должна была плавно перейти в нашу, естественно, более тонкую и завуалированную диктатуру. Алкоголик Ельцин довел дело до логического конца и развалил все, что только было можно.

Но и вы к этому стремились? — не очень понимая, куда клонит собеседник, спросил Икс.

Конечно! И мы отблагодарили Ельцина — он жив и здоров, катается по миру и, как обычно, с удовольствием несет безграмотную чушь. Горбачев и Ельцин очень помогли нам, но первый от этого не перестал быть типичным предателем, а второй — закоренелым и тупым алкоголиком. С твоим приходом на пост Президента России задача будет решена окончательно. Останется единственная сверхдержава, которой мы тогда и займемся вплотную.

Опять вложите миллиарды долларов в пропаганду? — полюбопытствовал Икс.

Там одной пропагандой не обойдешься, — задумчиво ответил Иван, явно не желая развивать эту тему. — Сегодня не это на повестке дня. Скажи‑ка мне, умник, как будешь учинять перманентный хаос и раздрай в России?

Можно разыграть национальную карту, — осторожно предположил Икс.

Верно мыслишь, — удовлетворенно хмыкнул Иван. — Но есть и иные, более серьезные возможности. В современном мире накоплен бесценный опыт дестабилизации страны, продолжающейся десятилетиями. Ты что‑нибудь знаешь про Колумбию?

Там фактически власть принадлежит наркобаронам, поставляющим наркотики по всей Латинской Америке и в США, — как ученик на уроке, ответил Икс. — Вы хотите отдать Россию под власть международной наркомафии?

Привык ты все упрощать, — поставил его на место Иван. — Все значительно сложнее, даже в маленькой Колумбии. Там идет кровавая борьба между левыми марксистами, объединившимися в организацию под названием ФАРК, и организацией правых, которая называется АУК. Они постоянно, как у нас принято теперь говорить, мочат друг друга. Но, самое главное в этой истории, — ни у одной из сторон не хватает сил для окончательной победы.

А что, неплохо! — воскликнул Икс.

Это еще не все. Правительственная армия не может справиться ни с теми, ни с другими, ибо обе стороны используют методы партизанской войны. Некоторые политологи считают, что армия подыгрывает правым, но это в принципе не меняет дела. Страна полностью парализована, в ней царит фантастический хаос, население затерроризировано. Каждая из трех сил контролирует свою часть территории. Любопытная модель, не правда ли? — завершил Иван с какой- то затаенной гордостью, как будто происходящее в Колумбии было его личным изобретением.

В образованности Икс уступал Ивану, но с юных лет отличался завидной сообразительностью.

Вы считаете возможным применить эту модель в России?

А почему бы и нет? — зловеще оскалился Иван. — Разве пример происходящего в Чечне не убеждает тебя в том, что небольшая группа превосходно обученных и хорошо вооруженных людей может противостоять регулярной армии?

Но как распространить этот опыт на всю территорию России? — озадаченно спросил Икс.

Все‑таки ты — бизнесмен, а не политик, — покровительственно сказал Иван. — Тебе следует крепко изучать русскую историю, а особенно историю Октябрьского переворота, который большевики гордо именовали революцией. В последующей большевистской литературе это событие именовалось «пролетарской революцией», хотя в России и пролетария как такового практически не было. Много лет назад я прочел мысли о революции прекрасного русского писателя Бунина, процитирую его на память: «Сперва идеалисты, мечтатели, оторвавшиеся от понимания живой действительности, люди легкомысленные, недальновидные, пусть даже одержимые благими целями, но многого не додумывающие до конца, болтуны, фразеры, честолюбцы — и все растущее ошаление народа, озверение его, прирожденных убийц, грабителей, негодяев, из коих и выделяется шайка уже отборнейших негодяев и зверей, шайка истинных главарей всякой действенной революции…»

Икс восхищенно покачал головой.

А известный русский философ Соловьев так писал о «смутном времени»: «Среди духовной тьмы молодого, неуравновешенного народа, как всюду недовольного, особенно легко возникали смуты, колебания, шатость… Дух материальности, неосмысленной воли, грубого своекорыстия повеял гибель на Русь… У добрых отнялись руки, у злых развязались на всякое зло… Толпы отверженников, подонков общества потянулись на опустошение своего же дома под знаменами разноплеменных вожаков, самозванцев, лжецарей, атаманов из вырожденцев, преступников, честолюбцев». Вот тебе прямое руководство к действию. И ты действуй не теряя времени. — Иван ткнул в него пальцем.

Какая у вас фантастическая память! — Икс был искренне восхищен.

Иван принял этот откровенный комплимент благодушно,

Тренирую с детства. В моей юности ведь не было компьютеров и дискет, а на все книги, что хотелось приобрести, денег не хватало. Приходилось запоминать, сидя по библиотекам.

Можно задать вопрос, который я не имею права задавать? — пользуясь моментом, вылез Икс.

Рискни! — все также благодушно улыбнулся Иван.

За тем, что происходит в Колумбии, стоит Совет Пяти? — Икс даже напрягся, испугавшись своей смелости.

Но Иван не рассердился:

Скажу тебе чистую правду. И да и нет. Затеяли они эту возню сами, но когда мы получили информацию об этом вооруженном противостоянии, то сочли, что там разумно создать своего рода полигон для обкатки модели дестабилизации в стране. Тогда мы через разные каналы стали поддерживать обе группировки. К слову, и те и другие получают свой основной доход от поставки героина в США, чему мы, по мере своих сил, способствуем, сам понимаешь, не только из меркантильных соображений. А вот оружие мы им продаем.

Иван замолк, зорко взглянул на собеседника и после недолгой паузы сказал:

Колумбия далеко. А вот осознаешь ли ты свою ответственность за то, что можешь стать последним Президентом России?

Как последним? — сразу не сообразил Икс.

Ну, к примеру, как Горбачев: первый и последний Президент СССР, — недобро усмехнувшись, объяснил Иван. — Когда‑то один неглупый человек заметил: «Умереть за идею много легче, нежели добиться ее осуществления!» Но пример Горбачева и Ельцина вовсе не подтверждает это остроумное наблюдение. Они свои идеи воплотили, а о смерти и не помышляют!

Но они, по–моему, все‑таки хотели, как лучше… — не слишком уверенно начал Икс.

Не буду сейчас спорить, — охотно согласился Иван. — Но тебе‑то с самого первого дня придется делать все наоборот, чтобы было только хуже. Готов ли ты к этому?

Икс дипломатично промолчал.

А вдруг ты, став президентом, превратишься в патриота? — ехидно спросил Иван. — Такая метаморфоза у честолюбцев возможна. Поэтому мы начинаем работать сейчас, не дожидаясь твоего триумфального въезда в Кремль.

Икс что‑то хотел сказать, но Иван продолжил деловито и сухо:

В этом году в России пройдет серия кровавых террористических актов. Щедро оплаченные писаки поднимут вой о кризисе существующего режима, при этом бить будут одновременно с двух направлений: с одной стороны, критикуя неспособность власти защитить рядового гражданина, с другой — возмущаясь зажимом свободы слова и отходом от демократии. Тут‑то и настанет благоприятный момент для начала вооруженной борьбы.

С властью? — чуть растерялся Икс.

Отнюдь, — твердо ответил Иван. — С террористами, инородцами, иноверцами. Оставаясь глубоко за кулисами, ты должен найти людей, которые создадут небольшие, мобильные, хорошо вооруженные отряды, убивающие выходцев с Кавказа и из Средней Азии, громящие мечети, и, вообще, находить террористов там, где их не находит государственные силовые структуры. С этого и начнется хаос в государстве и пойдет в рост параллельная структура власти.

А из кого набирать отряды? Из бандитов? — В свое время Икс охотно прибегал к услугам бандитов для запугивания и устранения конкурентов, но это было давно: теперь было достаточно туманного намека начальнику охраны.

Ни в коем случае! — отрезал Иван. — Эра бандитизма в России кончается. Тех, кто легализовался и занимается бизнесом, трогать не будем, а остальных, кто еще продолжает разбойничать, будем безжалостно уничтожать, кстати, с помощью этих самых наших отрядов!

Не понимаю, из кого эти отряды набирать? — виновато улыбаясь, спросил Икс.

Похоже, ты не только не знаешь реальной жизни в стране, но и не читаешь российских газет, — недовольно заявил Иван. — Существует неисчерпаемый резерв: разного рода маргиналы, деклассированные элементы — главный оплот любой революции, дальше — недоучившиеся студенты, которые всегда и всем недовольны. Военные пенсионеры, тоскующие о прошлом. Милиционеры и старые кагэбэшники, по разным причинам ушедшие с работы.

Но это же левый электорат, голосующий за коммунистов и Жирика! — возмущенно почти выкрикнул Икс. — Это же мои самые упертые противники! Как мне к ним подступиться?

Не вижу проблемы, — успокоил его Иван. — Ты не должен выступать перед ними с предвыборными речами. Ты только будешь планировать и финансировать, естественно, с нашей помощью. Обрати внимание на зарубежные опыты, Экстремистские группировки всегда состоят из людей, которым нечего терять, — молодые палестинцы, выросшие в палаточных лагерях, саудовские фанатики–ваххабиты, которых муллы убедили в том, что все беды от неверных в США и России. А мы, нацеливая своих бойцов против террористов, ненароком попадем и во власть. Воцарится необходимый хаос, выход из которого предложишь именно ты. — Иван победно взглянул на него.

Нельзя не признать, что Икс был несколько ошарашен открывшейся перед ним перспективой.

Иван счел полезным приободрить его:

Если ты сделаешь все, как надо, наградой тебе будет место в Совете Пяти после моего ухода с лица Земли…

Живите долго! — завопил Икс, не без основания подозревая, что подобные разговоры не что иное, как очередная проверка на лояльность, которые Члены Совета Пяти устраивают свои выдвиженцам.

Так или иначе, надеюсь, ты понимаешь, что моя рекомендация, равно, как и поддержка Иогана и Джона, которой я заручусь, гарантирует тебе пожизненное членство в Совете Пяти. А это более почетная и постоянная должность в сравнении с постом Президента России.

Икс не возражал. Он уже так далеко зашел по пути верного служения Совету Пяти, что дороги назад не было.

Вскоре Иван отпустил его, и по дороге в Москву Икс стал соображать и вычислять, с чего он начнет и кому что поручит…

Иван же позвонил верному Координатору и дал тому два задания, одно из которых решало судьбу Молоканова, другое — отправляло Координатора в страну, которую он давно любил, — в Швейцарию.

Глава 4

УМЕРЕТЬ ЗА ИДЕЮ. ЗА ПОЛГОДА ДО ОПИСЫВАЕМЫХ СОБЫТИЙ

Все собрались?

Голос председателя Горста звучал неприветливо. В коридорах Государственной думы Горста называли не иначе, как Крекер: Горст был сух и прям.

Секретарша Валентина вскочила со стула, схватила со стола список и поднесла к глазам. Она была отчаянно близорука, но Борис Горст терпеть не мог подчиненных с физическими изъянами. Поэтому Валя очков не носила, а сегодня, как назло, линзы забыла вставить.

От Горста не укрылось то, что ее руки дрожали, пока она сверялась со списком собравшихся на очередное заседание Комитета Государственной Думы по разработке национальной идеи. Горсту нравилось, когда его боялись. И еще ему нравилось, когда название Комитета, где он был председателем уже год, произносили полностью. Его смертельными врагами становились те, кто небрежно сокращал название до обидного и мелкого «Комитет по нацидее».

Валентина, — голос Горста стал еще более сухим. — Включите блокировку мобильных телефонов.

Валентина судорожно сглотнула и кивнула, не отводя напряженного взгляда от безжизненного лица председателя. Как только он направился к дверям зала заседаний, она тут же принялась щелкать кнопками спецсвязи.

Горст терпеть не мог, когда на заседаниях в карманах участников начинали звонить мобильники. И он стал первым, кто добился установки в его Комитете спецоборудования для их блокировки. Желающих протестовать не нашлось, потому что по регламенту и так полагалось трубки отключать на все время заседания.

Очередное собрание началось с взаимных приветствий, затем по предложению председателя Горста перешли к докладам.

—…народу нужно дать четко сформулированное понятие национальной идеи, — бубнил по бумажке депутат Мороз, известный кляузник, сплетник и подхалим. — Лишенный правильного представления о своей идее, народ может составить себе неверное представление о ее сути и характере…

Мороза никто не слушал, каждый уткнулся в свои записи, готовясь к собственному выступлению.

Председатель Горст довольно оглядел собравшихся, отметив про себя тот факт, что большинство составляли его бывшие коллеги по Комитету государственной безопасности. Славные были времена!

— …и это непреложный факт, что национальная идея, облеченная в легко запоминающуюся форму, — нудно продолжал Мороз, — станет краеугольным камнем внутренней и внешней политики России, изменит к лучшему моральную атмосферу в обществе…

Это каким же образом «изменит атмосферу»? — раздался чей‑то ехидный голос. — Теплее у нас станет в отношениях между людьми, между богатыми и бедными? Теплее становится, когда вовремя выплачивают зарплату бюджетникам!

И занимаются жилищно–хозяйственным комплексом! — подхватил другой голос.

А еще — не дают олигархам самостоятельно распоряжаться недрами страны, как своим огородом! — воскликнул третий.

Председатель понял, что плавный ход заседания выходит из‑под контроля. Занудное бормотание Мороза всех достало. Значит, надо использовать хитрый прием.

Я согласен с вами, друзья, — начал председатель Горст. — Я согласен с вами, — повторил Горст и выдержал паузу. — «Доколе, Каталина, будешь испытывать наше терпение»? Так, кажется, обращались в римском Сенате к тем, кто доставал коллег своим занудством и пустопорожней болтовней? Стыдно вам должно быть. Мороз!

Оскорбленный Мороз вскочил с места:

Я бы попросил в моем лице уважать всю нашу фракцию! Либерал–демократы — это вам не мальчики для битья!

По залу прокатился смешок. Под глазом депутата Мороза красовался огромный синяк — последствие посещения ночного клуба.

Начался шум, и председатель тут же прекратил его, предоставив слово Василию Никодимову — человеку тихому и незаметному, каким и полагается быть представителю науки. Но на это раз тот повел себя странно. Было заметно, что он едва сдерживается.

Если нашему председателю так нравится цитировать классику, то напомню известную фразу из Шекспира: «Прогнило что‑то в датском королевстве».

В зале мгновенно воцарилась тишина. Голос Никодимова звучал уверенно, говорил он просто и без бумажки:

По просьбе господина Горста я вошел в состав Комитета, увлеченный благородной целью: разобраться наконец‑то в том, что такое национальная идея и есть ли она вообще в России. Но вот уже год, как мы занимаемся ерундой и плодим бумаги. Над нами издевается пресса, мы превращаемся в посмешище в глазах народа. А зарплату мы, между прочим, получаем за счет налогов того же народа!

Что вы конкретно предлагаете? — напряженным голосом поинтересовался Горст.

Рыба, как известно, гниет с головы, — также просто сообщил Никодимов.

Стало так тихо, что было слышно, как за дверями Валя с мелодичным звоном раскладывает ложечки в чашки с кофе.

Для начала нам надо переизбрать председателя, — подытожил тот.

Горст побледнел. У тех, кто его хорошо знал, мурашки по коже пробежали. Но таких было меньшинство,

Это — ваше личное мнение? — вкрадчивым голосом поинтересовался Горст.

Насколько оно личное легко выяснить, — спокойно продолжал Никодимов. — Достаточно поставить вопрос на голосование.

Председатель Горст понял, что пора принимать радикальные меры…

Сема Брамшиц звезд с неба не хватал.

Бесполезное это дело — искать счастье на небесах, — любил приговаривать он, отправляя на один из своих многочисленных оффшорных счетов очередной «откат» за крупную финансовую сделку. — Надо отливать звезды из золота, и еще при собственной жизни. Я точно знаю, что на небесах ничего нет! Ничего — один вакуум.

Семен Брамшиц не был астрономом. Он был президентом сомнительного «Омма–Банка» и ворочал миллиардами. Он не занимался долгосрочными инвестициями, он терпеть не мог вложения в строительство или транспорт, он ненавидел благотворительность и инвалидов. Из всех видов финансовой деятельности Брамшиц обожал один — помогать крупным корпорациям и отдельным олигархам укрывать доходы от налогов. В этом деле он был настоящий виртуоз.

Наш Паганини, — с гордостью отзывались о нем коллеги. — Даже лучше. Тот итальяшка на одной струне играл, а наш Сема вообще без струн слабает, если «откат» будет.

При всех своих достоинствах обладал Семен Брамшиц одним недостатком: безумно обожал женский пол. При живой жене содержал пару десятков любовниц. Он. не запоминал их имена, но досконально изучил эротическую географию их дородных телес. Семен был сам мелок телом и черняв, но из множества женщин предпочитал упитанных блондинок.

Была у него еще одна маленькая страсть: он находил время и для политики, будучи членом думского Комитета по национальной идее. Его пригласил лично Борис Горст, чтобы иметь надежного связного со всеми олигархами сразу, а пронырливый Сема лучше всех подходил на эту роль.

В тот злосчастный день Сема развлекался в обществе дамы, имя которой, по своему обыкновению, не помнил. Впрочем, это вполне компенсировалось ее дивным бюстом, который своими размерами напоминал Семе колпаки на его новом лимузине «бентли» стоимостью полмиллиона долларов.

Устав от любовных утех в спальне квартиры, за которую платил Сема, оба залезли в огромную ванну, напоминавшую бассейн. Утомленный Сема пристроился на мокром плече дамы, тискал ее грудь и допрашивал с пристрастием:

— А чем ты занималась пока меня не было? Неужели не скучала по мне?

Дама хихикала и брызгалась водой. Оба были уже изрядно пьяны, поэтому и не сразу сообразили, что рядом с ванной кто‑то стоит. Дама испуганного пискнула, Сема недовольно поднял голову и увидел рядом с ванной женские ножки совершенной красоты. Чтобы разглядеть лицо, надо было поднять голову, но на это у Семы не было сил.

Сема утробно икнул:

— Ага! Так вот ты чем тут без меня занимаешься! Подружку себе завела! А ну, ты, с ногами! Живо раздевайся — и марш в воду! Я тут за все плачу!

В ответ послышался женский голос с мягким акцентом:

Я с коровами и ослами не купаюсь, пся крев! А твоя пани завела себе дружка–негра, рогач! Вот, смотри!

Сема разозлился и нашел в себе силы поднять голову. Сквозь водочный туман он все‑таки разглядел красотку с какими‑то странными, заостренными чертами лица. Она хищно улыбнулась и показала Семе здоровенный черный вибратор, от которого тянулся к розетке электрошнур.

Вам, значит, третий нужен? — нараспев поинтересовалась незнакомка. — Ну так принимайте гостя!

И с этими словами она швырнула вибратор в воду. Из ванный полетели искры, раздался жуткий треск, в котором потонули предсмертные хрипы Семы Брамшица и его последней в жизни любовницы. Дернувшись пару–тройку раз, Сема замер, скрючившись, но даже в смертный миг не выпустив из рук пухлую женскую грудь.

Заседание думского Комитета по национальной идее закончилось тем, что договорились в следующий раз обсудить вероятные кандидатуры на пост нового председателя Комитета, а затем и проголосовать.

Члены Комитета расходились, стараясь не смотреть в сторону председателя Горста, который даже не встал, чтобы попрощаться с ними.

Разрешите?

Горст поднял голову. Меньше всего ему хотелось сейчас говорить с кем‑либо. Но без этого человека не разрешить проблему.

Никита Разумнов — помощник председателя Комитета по должности и самое его доверенное лицо по жизни. Никита Разумнов был из тех людей, которые долго ищут себе хозяина, а найдя такового, становятся до гробовой доски его самым верным псом и советчиком.

В анкетах Никита писал, что имеет три высших образования, что было правдой лишь отчасти. Он действительно поступал в финансовую академию, юридический университет и даже на психологический факультет МГУ Но уходил уже со второго или третьего курса, поняв, что все постиг и больше ему здесь делать нечего. К дипломам он испытывал презрение, полагая, что главное достоинство человека — голова и то, что в ней.

Никита Разумнов сам пришел к председателю Горсту, прознав о существовании Комитета по национальной идее. Его сердце учащенно забилось в предвкушении невероятных перспектив. Он оказался прав: председателю, который, кроме КГБ, нигде раньше не работал, нужен был тот, кто знает все. Таким образом Горст избавлялся от необходимости посвящать в свои дела массу народа.

Никита, со своей стороны, добился главного: сделал так, что председатель без него и шагу ступить не мог.

Заходи, Никита.

Председатель Горст встал и принялся расхаживать по кабинету.

Никита присел на уголке стола. Никита был человеком внешне непримечательным: маленького роста, волосы какие‑то пегие, вздернутый нос. Но его глаза, в которых постоянно мелькали искорки, выдавали в нем человека невероятных умственных способностей, все хватающего на лету.

Слышал, Никита, что со мной произошло? — Горст остановился, стоя спиной к Никите и глядя в окно. — Скинуть меня собираются. Как памятник Дзержинскому. С той лишь разницей, что на месте памятника Феликсу Эдмундовича до сих пор пустое место, а мое место пустовать не будет.

Так ведь любая проблема решаема, председатель, — осторожно начал Никита.

Он называл Горста просто «председатель», но всегда на вы. Странная форма общения, которая говорила о взаимном уважении и доверии.

Думаю, ничто не сможет помешать вашим планам, — добавил он.

Какие такие мои планы ты имеешь в виду? — насторожился председатель.

Никита тонко улыбнулся.

Я давно понял, что вы, председатель, — амбициозный человек. Грядут смутные времена. Страна на пороге грандиозных социальных битв. Брат пойдет на брата, И была сеча велика, как выразился бы летописец Нестор. Так почему бы в такой ситуации не позаботиться о том, чтобы разработать национальную идею не для НАРОДА, а под СЕБЯ?

С огнем играешь, Никита! — Горст бросил на Никиту пронзительный взгляд, — Знаешь, что бывает за такие слова?

Вы лучше знаете, — мирно улыбнулся Никита, — Вы в таком ведомстве служили, что у меня постоянно дрожь в коленках. Поэтому я с вами, а не с теми, кто считает, что страну можно наладить, если каждый день по телевизору нам будет давать советы Новодворская и прочая гнилая компания либералов- отщепенцев.

То есть …

Вам, председатель, прямой путь — стать во главе России. Это должен быть человек не самый известный, но опытный и жесткий, — глядя прямо в глаза, ответил помощник.

Не отрывая взгляда от Москвы за окном, Горст напряженным голосом произнес:

Кандидатов на спасение России полно…

Никита — страстный бильярдист — понял, что от четырех бортов угодил прямо в лузу. Теперь надо было раскидать по лузам оставшиеся шары.

Мы живем в такое время, когда национальную идею не народ рождает на полях сражений, а создают аналитики в душных кабинетах. Идею нужно сделать. И тот, кто догадается, как это претворить в жизнь, кто станет ее отцом — тот и возглавит страну. — С пафосом подытожил Никита.

— Но ведь это — грандиозное предприятие! — задохнулся от нахлынувших вдруг мыслей Горст. — Сотни миллиардов долларов! Сотни миллионов людей! И ты наивно полагаешь, что это удастся нам двоим?

Никита скова улыбнулся.

История знает немало таких примеров. В горячке буден вы о них просто забыли. Не думайте о деньгах. Деньги сами о вас подумают, как только вы заявите о себе. Пообещайте олигархам вместо правительства создать финансовый совет — и тогда они вам сами все отдадут. Но без идеи, все это — ничто. Русская национальная идея решит все.

Но ведь я‑то, по происхождению, немец…

Никита даже зажмурился от удовольствия.

Немец — это именно то, что сейчас нужно России! Порядок, нормированное распределение, освоение жизненного пространства. Гитлеру для этого пришлось воевать с соседями, а нам не придется. Провозгласите главной целью России новое освоение Сибири — вот вам и новое жизненное пространство! И вообще, вспомните историю!

Теперь Никиту было не остановить:

Цари Романовы прервали ветвь свою на царе Петре, который сам поговаривал, что не прочь стать немцем. И далее Россией правили одни немцы — Гольштейн–Готторпская династия, — и неплохо правили! Ленин тоже из Германии приехал, на немецкие денежки. Сталин с немцами почти подружился, да Европа его с Гитлером поссорила. После Сталина кто нам охотнее всех кредиты давал? Германия! Кто сделал Горбачева «почетным немцем»? Опять же, Германия! Ельцин — так вообще бы правил нами из Германии, но там не умеют правильно делать водку, — усмехнулся Никита. — Я уж не говорю про Путина, для которого немецкий язык — второй родной!

Горст задумался. Затем резко спросил:

Надо бы начать с этих, которые под меня. роют… Может, поднять связи в ФСБ?

Вскочив из‑за стола, Никита подошел к председателю.

Ни в коем случае! Тогда на всем деле можно ставить крест. Поговорили бы вы насчет ваших недругов со знакомой вашей. Ну, вы понимаете, о ком я говорю…

Думаешь, она сумеет? — Горст с подозрением уставился на Никиту.

Разумнов кивнул.

Она — все сумеет. А пока — давайте‑ка сообразим, кто нам мешает более всего.

Список оказался коротким — всего три фамилии. Первой стояла, естественно, фамилия Никодимова, вторым был Сема Брамшиц, который, как еврей, терпеть не мог Горста и в кулуарах Думы называл его не иначе, как «печник из Бухенвальда». Если Сема поддержит Никодимова — то Горсту конец, потому что на стороне Семы — деньги.

Третьим был самый неприметный человек в Комитете — депутат Скачков. Он представлял самую большую фракцию в Думе и в его власти было сделать так, что Горст не только окажется за дверями Думы, но и не сможет устроиться даже расклейщиком объявлений.

Владимир Скачков был человеком нелюдимым и необщительным. Было вообще непонятно, как он с такими качествами, вообще, попал в Думу. Вероятно, случилось это на волне общего интереса к самой большой партии — «Единой России». Сам Скачков, оказавшись в Думе, немедленно запил на радостях, а когда через неделю пришел в себя, то решил, что главная его задача — не служение абстрактному «российскому народу», а вполне конкретной партии.

Скачков был человеком малообразованным — закончил физкультурный институт и когда‑то преподавал детям дзюдо. Эта восточная борьба научила его терпению и выносливости.

Учитывая его слабые умственные способности, «Единая Россия» сослала его в Комитет по национальной идее в качестве наблюдателя. Думские деятели не придавали большого значения этому Комитету и создали его для создания видимости идеологической работы.

Скачков отнесся к работе совестливо. Он старательно записывал все выступления комитетчиков и отчитывался на заседаниях своей фракции. Горста он сразу невзлюбил. Однажды Скачков попытался было внести какое‑то предложение. Горст его тут же оборвал, ехидно заметив, что здесь не спортзал и консультации дзюдоиста Скачкова неуместны.

Можно было не сомневаться, что предложение Никодимова о смещении Горста поддержит сначала Скачков, а затем и вся его могучая фракция партии «Единая Россия».

В этот вечер Скачков возвращался домой после очередного заседания Комитета. Покинув служебную машину и направляясь к подъезду ведомственного депутатского дома на улице Королева, депутат размышлял о том, как много он, Скачков, значит для страны. Затем мысли плавно перетекли в другое русло: через час по спортивному телеканалу начиналась трансляция матча по дзюдо Россия—Япония, который надо обязательно посмотреть и поболеть за своих.

Поднявшись на лифте и оказавшись на лестничной клетке, Скачков полез в карман за ключами. Но тут за его спиной раздался мелодичный женский голос.

Слегка пришепетывая, женщина спросила:

Прошу пана прощения…

Скачков обернулся и увидел женщину необыкновенной красоты. Эта острая красота впивалась в сердце как гвоздь. Скачков замер, приоткрыв рот.

Я теперь живу в этой квартире, — она ткнула тонким пальчиком в соседнюю от квартиры Скачкова дверь. — Вы не могли бы мне помочь?

Чем могут служить? — выдавил из себя он.

Скачков оставил жену и дочь в родной Перми и скучал по женскому обществу. Воображение начало рисовать неприличные картины.

Мне бы надо коробку забрать у консьержки, — сообщила дама, игриво поигрывая ключами. — Вы мне не поможете ее поднять сюда, к дверям?

Конечно! — обрадовался Скачков.

Тогда вызывайте лифт, — мило улыбнулась незнакомка.

Скачков нажал кнопку. Загорелась лампочка, звякнул звоночек, двери разъехались в стороны.

Не отводя взгляда от незнакомки, Скачков галантно произнес, делая приглашающий жест в сторону лифта:

Прошу вас.

О, нет, только после вас, — улыбнулась незнакомка.

Скачков шагнул и… полетел вниз по шахте лифта. Весь путь с двадцатого этажа до подвала он проделал за доли секунды, даже не вскрикнув. Металлические швеллеры приняли на себя его грузное тело. После удара у него были переломаны все кости, которые прорвали кожу и торчали в разные стороны. Голова вывернулась, и теперь Скачков смотрел стеклянными глазами на собственные пятки.

Женщина снова нажала кнопку вызова лифта. На этот раз кабина все‑таки остановилась напротив нее. Она вошла в лифт и отправила его на первый этаж. После этого взяла пальчиками католический крест, висевший у нее на груди, поднесла к губам и поцеловала. При этом ее лицо изменилось так, что теперь уже никто не назвал бы его красивым. Это была отвратительная жестокая маска.

Каждый понедельник генеральный конструктор Никодимов начинал с обязательного посещения завода опытного машиностроения, где размещались его лаборатории. И лишь только после этого он направлялся в «присутствие» — так он с юмором называл свое научно–производственное объединение.

Никодимов говорил, что в начале недели ему обязательно надо пройтись по заводу, вдохнуть особый запах цехов, услышать басовитое гудение металлообрабатывающих станков, переброситься парой слов с рабочими, которых он знал уже довольно много лет.

Хотя традиция субботников уже отошла в прошлое, Никодимов ежегодно в середине весны пригонял на завод весь штат института, от секретарш до своих заместителей, и вместе с ними приводил в порядок территорию и цеха. Завод для него был как дом родной.

Нельзя сказать, что подчиненные очень любили Никодимова. Он был человеком прямым и не терпел лжи. Но он пользовался исключительным уважением всех, кто проработан с ним даже совсем короткое врет.

В тот злосчастный понедельник Никодимов, как всегда в автомобиле с водителем, направился на завод. Его беспокоил затянувшийся ремонт фасада.

Кажется, слово «долгострой» уже приказало долго жить! — бушевал Никодимов на совещаниях. — Доколе будет продолжаться этот безобразие? Мой завод со стороны похож на Чернобыльскую АЭС после взрыва!

Стараемся, как можем, — оправдывался заместитель по административно–хозяйственной части. — Сами понимаете: фонды выделены маленькие, приходится нанимать малоквалифицированных работах. Вот и сейчас у нас работает бригада таджиков. Если к нам внезапно нагрянет миграционная служба, то снова, похватают наших работяг и депортируют на их историческую родину — в горы. И тогда сроки сдачи снова придется переносить.

Сегодня Никодимов решил лично пройтись по лесам на фасаде и дотошно проверить, в чем же причины этого самого долгостроя.

А в это время в бытовке строителей рядом со зданием находились двое: он и она. Он — большой, плотный таджик с непроницаемым лицом. Она — изящная женщина, в лице и повадках которой чувствовалось что‑то лисье. Ее волосы были скрыты под темным платком, а глаза закрывали черные очки.

Итак, мы договорились? — Она подняла руки показала пять пальцев. — Пятьсот долларов за все. Двести — сейчас, триста — после того как работа будет выполнена.

Н–э-э–т, — затянул таджик. — Что так мало? Смотри, сколько у тебя еще пальцев есть, а! И все такие красивые… Надо еще пальцы, еще! Мне с друзьями делиться надо.

Знаю, как ты поделишься! — Глаза женщины полыхнули огнем. — Покажешь им деньги издалека, а сам — на самолет и домой! Дам еще сто — и давай за работу!

Таджик попытался было затянуть ту же песню про пальцы, но увидел в лице своей собеседницы что‑то такое, что заставило его замолкнуть. Он молча кивнул и лишь жадно смотрел, как женщина запустила тонкие пальчики в элегантную сумочку, которая стоила никак не меньше годовой зарплаты этого таджика. Дама извлекла из сумочки двести долларов:

Держи, бригадир. И сейчас же — за работу. Все запомнил?

Да–а …

Вот и хорошо.

Бригадир удалился. Женщина посмотрела ему вслед и произнесла несколько слов на иностранном языке. Судя по тому, какое у нее было выражение лица, слова эти были сплошь ругательные.

Таджик поднялся на леса, собрал свою бригаду — забитых и покорных людей из отдаленных таджикских сел, готовых выполнить в Москве любую работу. Он что‑то грозно приказал, размахивая руками, и люди разошлись по лесам все с тем же безучастным выражением на лицах. Они бродили туда–сюда с гаечными ключами, часто останавливаясь и подкручивая гайки. Со стороны казалось, что бригада выполняет обычную работу.

Через полчаса они спустились вниз и встали, ухватившись на длинный канат, который поднимался до самой вершины лесов, на высоту пятого этажа.

Подъехала машина Никодимова. Бригадир поднес руку к глазам и посмотрел на противоположную сторону улицы. Стоявшая там женщина поправила косынку. Бригадир повернулся к своим подчиненным и что‑то крикнул. Те вцепились в канат и дружно потянули.

Именно в тот момент, когда Никодимов собирался покинуть автомобиль, многотонная конструкция лесов рухнула прямо на крышу машины, похоронив под собой талантливого ученого и оставив сиротой его дочь Жанну.

Расследуя причины гибели генерального конструктора Никодимова, следственные органы так и не смогли отыскать следы бригады строителей–таджиков, которые собирали эти злосчастные леса. Вся бригада словно сквозь землю провалилась, что было недалеко от истины.

Через год в подмосковном лесу грибники набрели на останки «лица азиатской национальности», по одежде — рабочего. При нем были обнаружены шесть истлевших стодолларовых купюр. Так как никто им не заинтересовался, дело было вскоре закрыто.

В документах следствия никак не был отмечен факт присутствия на месте гибели Никодимова некой женщины в темных очках.

ЧЕРЕЗ ПОЛГОДА…

С того самого времени как Константин Рокотов начал заниматься частным сыском, никогда еще ему не приходилось забираться на такие высоты. Уголовники, сектанты, сексуальные извращенцы, бандиты — эта публика была ему хорошо знакома, он отлично знал, как себя с ними вести и что они из себя представляют.

Но теперь, когда перед Константином замаячила перспектива общаться с Государственной Думой, ему пришлось задуматься.

Константин никогда не ввязывался в политику, а самих политиков считал людьми скользкими и ненадежными. Оставаясь человеком честным и прямым, он старался держаться подальше от этой публики, оставаясь верным принципу: не тронь — не завоняет.

Обстоятельства его нового дела требовали найти подход к обитателям Государственной Думы. Поразмыслив, Константин пришел к выводу, что лучшего консультанта, чем Петр Гуньков, едва ли можно найти.

Петр Гуньсов был знаком с Константином давно. Их свело вместе несчастье — загадочная смерть брата Гунькова и пропажа его коллекции старинных карманных часов. Константин тогда здорово помог Гунькову, в течение двух суток обнаружив пропажу и убийцу — родного племянника самого Гунькова к сына убитого. Сынок оказался законченным игроком, просадившим «под слово» огромную сумму. Чтобы рассчитаться, он выкрал коллекцию часов, но отец застал его за кражей. Сынок, не задумываясь, прикончил родителя. Константин тогда же легко вычислил, что коллекция явно не покидала квартиру. Он поставил своего помощника дежурить у подъезда, и, когда отцеубийца потащил часы в антикварный магазин, он тут же угодил в мозолистые лапы бывшего афганца. Каким‑то чудом ему удалось вырваться, он забрался на крышу дома и бросился вниз.

Гуньков долго плакал, получив от Константина коллекцию брата и узнав ужасающие подробности его смерти. Попросил никому не рассказывать об этом, чтобы позорное пятно не легло на всю их семью. Гуньков хитрил: он был советником Думы по кадрам, пережил несколько созывов и беспокоился за свою карьеру.

Как бы то ни было, он сам предложил Константину обращаться к нему, если возникнет такая необходимость. И такое время пришло.

— Знаю ли я Никодимова? — Услышав вопрос Константина, Петр Гуньков прищурился, бросив испытующий взгляд на Рокотова. — Это зависит от того, что вас интересует. Я не могу говорить о человеке «вообще». Выкладывайте напрямую, что вам нужно.

Он принял Константина в своем уютном кабинете в здании на Моховой улице. Окна выходили во двор, и Константин мог видеть, как из здания выносят и вносят мебель. Гуньков перехватил взгляд. Константина.

— Депутаты нового созыва устраиваются на рабочем месте. Сидеть на том же стуле, что и прежний депутат, считается в Думе плохой приметой. — Гуньков вздохнул и продолжил: — Итак, вернемся к Никодимову…

Меня интересует все, что связано с его работой в Комитете по разработке национальной идеи, — начал Константин. — Были ли у него враги? Какие у него могли возникнуть неприятности, проблемы…

Неприятности — это основа основ работы в Думе, молодой человек, — наставительно произнес Гуньков, — Поверьте мне, старому кадровому зубру: в этом здании даже воздух пропитан неприятностями. Неприятности просто летают по коридорам, подыскивая жертву.

Хотелось бы поконкретнее …

Идет, — легко согласился Гуньков, — Итак, Никодимов… Серьезный человек. Совершенно бескомпромиссный. Но только тогда, когда задеты его чисто человеческие интересы — честь, гордость… А так — он просто сидел на заседаниях и вроде как отбывал время.

А чем он занимался здесь, в Думе?

Номинально его должность назвалась «научный консультант Комитета». От него мало что зависело. Он мог месяцами не появляться на заседаниях — и никто бы не заметил. Но, будучи человеком порядочным, он аккуратно посещал все заседания. Вероятно, именно поэтому он прекрасно понимал, что Комитет этот создан лишь для того, чтобы его председатель, господин Борис Горст, носил роскошные костюмы и заказывал себе визитки на бумаге «под мрамор».

Тогда, вероятно, между Никодимовьм и Горстом могли возникнуть трения…

— Они и возникли! — воскликнул Гуньков. — Еще как возникли! Я помнил Горста еще по прежней своей работе в КГБ…

Гуньков прикусил язык, поняв, что сболтнул липшего, но, помедлив, продолжил:

— Дело прошлое… Теперь об этом можно говорить. В последние годы существования КГБ Горст возглавлял новое подразделение, которое должно было разработать новую концепцию работы организации.

И разработали?

Ни черта не разработали! — воскликнул, не сдержавшись, Гуньков. — Под работу подразделения были выделены громадные деньги, которые исчезли вместе с распадом КГБ. Испарились, словно их и не было. Тогда же у Горста появилась невероятно богатая квартира и загородный домишко стоимостью больше миллиона долларов.

Но какое отношение это имеет к его нынешней работе?

Не торопитесь, молодой человек, — усмехнулся Гуньков. — Запомните: там, где появляется Борис Горст, всегда начинается крупная афера. До меня дошли слухи, что сейчас он затевает нечто грандиозное.

И что именно?

Точно не знаю, — медленно произнес Гуньков. — Но посоветую вам обратить внимание на одну интереснейшую черту характера Горста — неимоверное тщеславие. Ведь как действует обычный аферист? Он старается держаться в тени, подставляя партнеров и подельников. С Горстом все наоборот: во всех своих аферах он старался быть на виду, возглавляя и руководя. Заметили, какой хитрый ход? Все наоборот: он пачками сдавал подчиненных, сам оставаясь вроде как чистеньким.

Но причем здесь Никодимов? — никак не мог взять в толк Константин. — И еще. Какую выгоду можно извлечь, руководя не самым главным думским Комитетом?

Сразу видно, что вы в таких делах не разбираетесь! — покачал головой Гуньков. — Возьмите самое простое — бюджет. При распределении бюджета на работу Комитетов выделяются определенные суммы. Полученная Комитетом сумма может быть огромной. Но на саму работу останутся крохи. Остальное будет поделено между теми, кто помог такой бюджет протолкнуть при голосовании.

Значит, Никодимов, будучи честным человеком, узнал про это и решил предать гласности?

— Не уверен, — Гуньков задумался. — Мне кажется, здесь все гораздо сложнее, тоньше… Горст отлично знает о неустойчивом положении страны в мире, о шатаниях в умах граждан России, потере веры в необходимость самого существования страны… Кажется, он затеял какую‑то большую и опасную игру, которая может показаться кому‑то невероятной, но финал которой для всех нас, жителей нашей могучей и несчастной страны, может обернуться катастрофой, сравнимой разве что с ударом огромной кометы.

Гуньков задумался и горько закончил:

— Хуже всего то, что российские катастрофы приходят не из космоса. Их готовят нам наши же Борисы Горсты…

Глава 5

НАСТОЯЩИЙ ЗЛОДЕЙ

Координатор с удовольствием отправился по приказу Ивана в Швейцарию, которую действительно искренне любил. Ему давно нравилась эта ухоженная, чистенькая, благополучная и красивая страна. Было бы большим преувеличением сказать, что человек, встречавший его в аэропорту Женевы, ему нравился, но много повидавший Координатор испытывал к этому типу бесконечное любопытство.

Человек этот, несмотря на то что родился в селе с говорящим и милым названием Добрятино, расположенном невдалеке от старинного русского города Владимира, был законченным и отпетым злодеем.

Если бы он попал на прием к старику Фрейду или какому‑нибудь его верному последователю, то диагноз не замедлил себя ждать — чисто клинический случай, типичный для тех, у кого было тяжелое и травматическое детство. Однако услугами психоаналитиков человек, о котором вдет рассказ, пренебрегал.

Ему и так было хорошо, все его устраивало.

Панкрат Суслин появился на свет вскоре после окончания Великой Отечественной войны. Его отец Никифор пришел с фронта контуженным и вернулся в родное село не один, а с юной городской девчонкой, за годы войны осиротевшей.

Панкрат матери не знал — она умерла при родах. Его отец боролся с горем вполне традиционным русским способом и вскоре по пьянке утонул в озере Ближнем, находившемся километрах в двух от села.

Младенец остался на руках бабки и деда.

Бабушка — Анфиса Прокопьевна — была трудолюбивая немногословная русская крестьянка, вечно хлопотавшая по дому и по хозяйству, а дед, Панкрат Афанасьевич, был, как говорят в народе, человек «характерный», иными словами, самостоятельный и себе на уме. Ни по происхождению, ни по материальному положению не будучи кулаком, он всячески сопротивлялся попыткам заманить его в колхоз, искренне не понимая, почему он должен пахать, сеять и убирать урожай не тогда, когда погода благоприятствует, а по команде из райкома КПСС;

Дед Панкрат был не пьющий, а следовательно, не компанейский, предпочитая застольям и пустым разговорам с соседями чтение Библии и иных старинных книг еще в дореволюционном правописании.

Дом их стоял на краю села и немного на отшибе. Односельчане Суслиных традиционно не любили. И колхозное начальство, и рядовая масса мирились с самодовольством Панкрата прежде всего потому, что он был от природы удивительным мастером на все руки, и при том безотказным. Никто в округе не мог лучше к быстрее Панкрата печь сложить или колодец выкопать. Какими‑то своими тайными способами он лечил заболевших коров и иную домашнюю живность. Ремонт тракторов, комбайнов и прочей техники отнимал времени побольше, но старый Панкрат не спешил и все делал на совесть.

Словом, Паня, как его называли односельчане, был человеком незаменимым и знавшим себе цену. Может, его так откровенно не любили потому, что от него зависели.

Внучонок, родившийся восьмимесячным и слабеньким, был назван в честь деда, унаследовав от старика его рукастость. С раннего детства он был внимательным, наблюдательным и смышленым пацаненком. Деда он обожал и мотался за ним по селу как хвостик, все примечая и усваивая, и как‑то по ходу сам всему научился.

Ясно, что такой умелец нигде не пропадет. Дед и бабка не могли нарадоваться на парнишку. Их счастье, что они не знали его страшную тайну. Дело в том, что мальчишки, видевшие, как взрослые относятся к семейству Суслиных, очень рано начали жестоко третировать маленького Панкрата.

Встречая его, каждый уважающий себя мальчишка считал своим долгом дать ему пинка, ударить или хотя бы обругать. Поэтому младший Панкрат предпочитал везде ходить с дедом, при котором мальчишки себе этого не позволяли.

Сказать, что у маленького Панкрата никогда не было друзей, это ничего не сказать. У него с самого детства вокруг были только враги. Изобретательные, хитрые и изворотливые. К тому, что внук ходит с ним по всяким работам, а не играет со сверстниками, дед Панкрат относился одобрительно.

Бабка, правда, иногда ворчала:

Пошел бы с ребятишками побегал, что ли…

Не возражая, Панкрат–младший молча уходил на сеновал и там, упиваясь ароматом свежего сена, мечтал о том времени, когда он вырастет сильным и тогда сполна отомстит всем своим врагам и обидчикам.

Психологи давно установили, что коллектив детей может быть исключительно жесток по отношению к чужаку. А Панкрат, как и дед, всегда был чужаком.

Юный Панкрат тяжело и мучительно переживал состояние изгоя, но никогда и никому не жаловался. Он так никогда и не узнал, что такое родительская ласка. Максимум, на что был способен суровый дед Панкрат, — это после какой‑нибудь хорошо выполненной работы погладить грубой, заскорузлой рукой мальчишку по голове, приговаривая при этом:

Справный мужик вырастет, самостоятельный…

Неудивительно, что еще мальчишкой Панкрат возненавидел весь мир. При таком откровенно негативном отношении окружающих он легко мог превратиться в записного неудачника, неуверенного прежде всего в самом себе. Но, спасибо деду и природе — он, от рождения очень неглупый, видел, что способен сделать то, что его сверстникам, да и парням постарше, и не снилось. Но вспыхнет он ярким пламенем гораздо позже. А пока Панкрат–младший все терпел и верил только двум людям на Земле — бабке и деду.

Анфиса Прокопьевна незаметно и тихо угасла, когда мальчику исполнилось двенадцать лет. А старик помер через месяц после того, как внука забрали в армию.

Армии Панкрат–младший опасался, но все же это был шанс избавиться от почти ежедневных мучений и унижений. Он молил Бога, чтобы не попасть в одну часть с кем‑то из односельчан. Возможно, Бог услышал его мольбы, а может, просто повезло. В военкомате спросили, что он умеет. Он честно и подробно ответил, что и произвело нужное впечатление. Панкрата, единственного из всего района, отправили в часть, где ремонтировали военную технику.

Копаясь в двигателях и тормозных колодках, в танковых траках и сложных системах наведения, Панкрат был действительно счастлив в первый раз в жизни. С вещами он много легче находил общий язык, нежели с людьми. Говоря ученым языком, он был личностью не социализированной, не осознавал себя не только членом общества, но и какой‑нибудь так называемой малой группы.

На Земле он был один–одинешенек, и окружали его потенциальные враги. В мир он никак не вписывался и не считал это необходимым. От многих сверстников его отличали исполнительность, точность и дисциплинированность, качества, ценимые в любой армии в любые времена.

А вот контакты с людьми, даже самые простые, повседневные, у него не получались, и он их упрямо избегал.

До армии он не был физически силен и ловок, но сразу по прибытии в часть активно занялся физкультурой и очень скоро смог дать полноценный отпор всем, кто попытался его третировать, причем в драке он как будто терял разум, не щадя ни себя, ни противника, Штатные задиры оставили его в покое, тем более взять с него было нечего: посылок с разными вкусностями ему никто не присылал.

В глазах начальства Панкрат Суслин был солдатом образцовым и демобилизовался в звании старшего сержанта. В армии ему пришлось вступить в комсомол, что он безропотно и сделал, так толком не объяснив, почему его не приняли в комсомол в школе. Ну и как мог Суслин признаться в том, что в школе старался не появляться.

В армии сбылась его детская мечта — без особых проблем он выучился на шофера и последние полгода возил полковника. В конце службы встал вопрос — куда теперь податься? Дома, в Добрятино, его ничего хорошего не ожидало, и он после недолгих размышлений завербовался на Север, где его умелые руки были востребованы. Холодного климата и бытовых неудобств он не боялся. Он точно знал, чего хочет.

Еще подростком Панкрат полюбил читать и за ночь или две проглатывал все, что попадало под руку. Так он узнал, что на Севере добывают золото, и сообразил — обладатель этого драгоценного металла уже не просто слабый человек, которого можно походя ударить или обругать.

На золотых приисках трудились суровые, бывалые мужики, поначалу не принявшие в свой круг одинокого волчонка. Когда же увидели, что работник он хоть куда, то зауважали.

Остается тайной для всех и для нас в том числе, как, несмотря на жесткий контроль, Панкрату удавалось воровать золото. Но факт остается фактом — каждый год в отпуск он ненадолго появлялся в родном селе и аккуратно закапывал похищенное в сарае под поленицей дров. За несколько лет Суслин стал тайным владельцем пяти килограммов золота в виде песка и даже нескольких самородков.

Перед очередным отпуском Панкрат взял, расчет и отправился в Москву, где по лимиту устроился на стройку и поселился в общежитии.

Через год ему предложили стать кандидатом в члены КПСС. Отказываться Панкрат не стал. Да и как он мог отказаться, когда о нем был наслышан сам всесильный начальник строительного треста?!.

Любое начальство, как в прошлом, так и будущем, относилось к Панкрату хорошо. Не курит и не пьет, не дебоширит, девок не брюхатит да еще и работает на совесть. Чего лучше желать‑то?

А что замкнутый да нелюдимый, так это характер такой. Были у начальства планы двинуть Панкрата по общественной линии — в профком или партбюро, но, посоветовавшись с теми, кто работал рядом с Суслиным, отказались от этой затеи, потому что поняли — народ дружно проголосует против. Народ Панкрата никогда не любил, и тот платил ему той же монетой. Но никто не догадывался, что главным движущим мотивом всех действий Панкрата была неукротимая жажда мести.

Мести кому?

На этот вопрос он ответил бы определенно:

— Всем!

Привыкший с раннего детства видеть в каждом встречном потенциального обидчика и врага, он был осторожен и коварен. Прежде чем приступить к осуществлению своей заветной мечты, следовало запастись прочным тылом. Для этого Панкрат вознамерился жениться на обеспеченной москвичке.

Надо сказать, что никакого сексуального опыта у Панкрата не имелось. Девок в селе он опасался не меньше, чем парней, поскольку и те не упускали случая над ним поиздеваться и больно, до синяков, ущипнуть. Тем не менее Панкрат вырос нормальным мужиком, без каких‑либо отклонений, хотя особой тяги к женскому полу не испытывал, ожидая от представительниц прекрасного пола обязательного подвоха.

Идею жены–красавицы или же просто привлекательной девушки Суслин даже и не рассматривал. Его будущая жена должна быть такой же, как он, то есть из изгоев. Желательно имеющая минимум подружек и непременно обеспеченных родителей.

Назвать самого Пакрата интересным молодым человеком вряд ли кто‑либо решился бы. Был Суслин коренаст, белобрыс и кривоног, нос картошкой. Однако чувствовалась в нем некая скрытая пружина, зависящая прежде всего от немалой физической, силы, но и от какой‑то иной.

Задача была поставлена. Требовалось только ее решить. Все свои выходные как соглядатай и сыщик он рыскал вокруг домов, где жили начальники средней руки. На дочек высокого начальства он и в мыслях не замахивался. Он облюбовал дома в районе станции метро «Кунцевская», где стояло несколько домов, населенных средней руки работниками ЦК КПСС.

Через несколько месяцев еженедельных бдений он, наконец, выследил, как ему показалось, подходящий объект. Девица, прямо скажем, была далеко не привлекательной внешности и вдобавок не по возрасту тучна. Про себя он окрестил ее «слоненком». Панкрат долго и мучительно раздумывал, как с ней познакомиться, чтобы не спугнуть, а завязать отношения. Бесплодные раздумья его могли сильно затянуться, но вмешался случай.

Однажды после оттепели ударил крепкий мороз, и дорожка к метро превратилась в настоящий каток. Неуклюжая девица поскользнулась и упала, что вызвало ехидный комментарий проходившей мимо компании парней и девчонок:

— Ну точно — корова на льду! — бросил кто‑то из них.

Панкрат же подбежал, помог подняться и оттряхнуть снег с шикарной дубленки. Джентльменское поведение было принято благосклонно. Маша (так звали девицу) охотно позволила себя проводить до дома и без особых уговоров дала свой телефон, предложив позвонить.

На первую встречу Панкрат явился с дорогим букетом цветов. Маша была польщена и этого почти не скрывала. Они стали проводить свободное время вместе. Ухаживал он неуклюже и иногда грубовато. Но некрасивая студентка института иностранных языков в свои двадцать лет была неглупа и понимала, что в кино показывают одно, а в жизни все по–другому.

Как вскоре стало ясно, практически случайный выбор Панкрата оказался стопроцентным попаданием. Маша не имела никакого опыта общения с противоположным полом, у нее была всего одна подруга того же типа, что и она. Остальные девчонки, более продвинутые, их жестоко третировали. Все еще усугублялось тем, что дома ее держали строго, не баловали и требовали, чтобы она до одиннадцати часов вечера возвращалась под семейный кров.

Отец Маши, работник Управления делами ЦК КПСС, сам вырос в провинции и, возможно, потому считал, что дочь не следует одевать в яркие и вызывающие западные тряпки. Краситься он ей тоже не позволял. Выслушав очередную жалобу Маши на строгость родителя, Панкрат понял, что его дальнейшая судьба зависит от этого человека, и стал думать вовсе не о том, как соблазнить жаждавшую расстаться с невинностью Машу, а как познакомиться с ее строгим папашей.

По–крестьянски бережливый и привыкший к спартанскому быту, Панкрат каждый месяц большую часть зарплаты откладывал и потому мог дарить своей избраннице дорогие духи и украшения. Такое поведение простого, по рассказам дочери, парня заинтриговало родителей, которые в одну из суббот передали через дочь приглашение на обед.

Панкрат специально купил темный костюм, галстук и белую рубашку. Во время обеда он вел себя скромно, в основном, отвечая на многочисленные вопросы хозяина дома. В следующий раз его позвали на дачу, где Панкрат немедленно занялся делом — покрасил играючи забор, легко вскопал клумбу для цветов будущей тещи и починил расшатавшееся кресло.

Парень нравился Машиному отцу, которого звали Геннадий Павлович, все больше и больше. Его пример подтверждал давнее мнение о том, что в Москве все ребята ленивые и развращенные, а в провинции — трудяги и скромняги.

Будучи опытным аппаратчиком и неплохим психологом, Геннадий Павлович просек в тихом и скромном ухажере дочери глубоко скрытую целеустремленность. Только вот, на что конкретно это устремленность была нацелена, осталось для него тайной до самой смерти.

Постепенно Панкрат превратился в члена семьи, правда, не живущего, а приходящего. От того, чтобы немедленно благословить союз молодых, Геннадия Павловича удерживали серьезные сомнения в том, что Панкрат действительно любит его неказистую дочку. Но не работавшая и изнывающая от безделья жена жаждала внуков. В конце концов Геннадий Павлович поддался уговорам супруги, решив, что Панкрат в качестве зятя будет еще долго от него зависим и бросить Машку не посмеет, во всяком случае пока он, Геннадий Павлович, жив и здоров. То, что он сам является гарантом благополучия дочери и будущих внуков, окончательно успокоила строгого родителя.

Во время одного из ставших традиционными совместных обедов Геннадий Павлович, принявший исключительно для аппетита несколько рюмок охлажденной беленькой, дружелюбно спросил:

Ну что, когда же «горько» кричать будем, а, молодые?

Я‑то давно готов, — не скрывая радости, ответствовал несколько смущенный Панкрат.

Он оказался на диво превосходным зятем — на сторону не глядел, зарплату и премии до копейки отдавал жене (про зарытое золото он никому ничего не сказал), нянчился с появившимся в положенный срок сынишкой, которого в честь деда назвали Геннадием, называл тещу и тестя «мамой» и «папой».

Геннадий Павлович без особого труда перевел зятя водителем на автобазу управделами ЦК КПСС, а через год исполнительному и услужливому Паикрату доверили возить заведующего одним из отделов ЦК КПСС. Тот был человек доброжелательный, а ко всему прочему истово веровавший в необходимость высшего образования для потомков рабочих и крестьян. Он и посоветовал Панкрату учиться.

Тесть эту идею поддержал обеими руками.

Заведующий отделом сам позвонил ректору Плехановского института, где готовили экономистов и финансистов, и, повторивший с помощью жены школьный курс, Панкрат поступил на вечернее отделение, которое посещал по особому графику, утвержденному ректором.

Считать он умел хорошо с детства, и потому учение давалось ему легко. По окончании четвертого курса тесть перевел Панкрата в управление делами. ЦК КПСС на саму мелкую канцелярскую должность.

Появилось больше свободного времени, и Панкрат с большим усердием и под руководством законной супруги приступил к изучению иностранных языков.

Геннадий Павлович иногда тихонько говорил супруге:

— Наш Паня далеко пойдет. Все схватывает налету — смотри, как ему хорошо языки даются, а как в уме считать умеет!

Тесть как в воду смотрел, но, о том, в какую даль направится скромный Панкрат, и помыслить не мог. Тесть считал, что потолок Панкрата влиятельная должность заместителя управделами ЦК КПСС. Так вполне и могло случиться, не приди к власти в СССР мастер–ломастер Горбачев.

В тысяча девятьсот восемьдесят пятом году Суслин уже работал в группе, проверявшей республиканские и областные управления делами. И обращались к нему уже по имени–отчеству: Панкрат Никифорович. Наконец‑то он вышел на широкий оперативный простор.

Все ревизии он проводил быстро и толково, а главное — все положенные цифры у него всегда сходились. Начальство эту способность новичка сразу оценило. Его стали посылать в командировки одного и уже в качестве консультанта для проведения семинаров и инструктажей.

Зоркий взгляд Панкрата немедленно замечал недочеты и злоупотребления. Он призывал их исправить, стыдил и укорял, но в результате без особого жеманства принимал приготовленное ему подношение, чаще всего денежное, которое неукоснительно, как и в прошлом, закапывал под поленицу.

Так за пару–тройку лет под его крылом выросла вполне мафиозная структура. В областных партийных комитетах знали, что, пока их проверяет Суслин, все будет в порядке. Особо доверенным лицам он подсказывал, как провернуть ту или иную коммерческую операцию, и получал свою долю. Закапывать незаконно нажитое он ездил в родное Добрятино, чаще всего с женой и сыном, которые ни о чем не догадывались, поскольку копал он по ночам при свете фонаря.

В селе к нему относились с уважением потому, что он всегда накрывал богатый стол с обильной выпивкой, и немного побаивались, ибо Панкрат Никифорович был на дружеской ноге со всем местным начальством: от секретаря райкома партии до начальника милиции. Одного из своих главных обидчиков Панкрат нанял охранять дом и платил ему приличные деньги. Тот верой и правдой служил хозяину, наверняка позабыв, каковы были из отношения в далеком детстве. Но Панкрат все помнил.

Он страстно всех ненавидел и никому не доверял, зная, что, стоит ему только дать слабину, как все его прошлые мучители объединятся и все вернется на круги своя. Однако свои истинные чувства он всегда умело скрывал и носил личину своего в доску парня, объясняя свое неприятие алкоголя проблемами со здоровьем.

К приходу Горбачева на вершину власти Суслин был уже по–настоящему богатым человеком. Он лично знал крупнейших подпольных цеховиков, которым незаметно содействовал. Но настоящий звездный час Панкрата Суслика пробил, когда дипломированный юрист Горбачев всенародно ляпнул одну из самых знаменитых глупостей: «Разрешено все, что не запрещено законом».

Ему, руководителю крупнейшего государства, и в голову не пришло, что в законах‑то советских про занятие бизнесом ничего не говорится. Обойти эти законы для толкового человека было делом плевым.

Панкрат с большой пользой для себя способствовал выходу многих теневиков на свет Божий и стал тайным совладельцем десятка кооперативов, которые скупали в Советском Союзе разного рода неликвиды и гнали их за границу.

Первые кооператоры откровенно побаивались непредсказуемой власти, но за спиной Панкрата с его обширными связями расцветали пышным цветом и без возражений за это щедро платили.

Как только вышло решение о создании негосударственных банков, Суслин немедленно создал банк, официальными учредителями которого были его доверенные подставные лица, а фактическим владельцем он.

Наше банковское законодательство настолько неопределенно и туманно, что контрольные органы современной России так и не смогли установить действительных владельцев обанкротившегося в две тысячи четвертом году «Соцбизнесбанка», а уж какая намеренно созданная неразбериха царила в начале эры частных банков — и говорить не приходится.

По самым скромным подсчетам, через них было «отмыто» порядка ТРЕХСОТ миллиардов долларов. На фоне этих цифр состояние Суслина выглядело более чем скромным, и он беспрепятственно, через свой карманный банк, перевел его за границу. После чего, использовав связи тестя и свои собственные, уехал завхозом советского посольства в одну из неприметных африканских стран, естественно, вместе с семьей.

В Россию они так никогда и не вернулись. За сто тысяч долларов Панкрат купил себе, жене, сыну и дочке гражданство государства Коста–Рики и перебрался в Швейцарию, откуда начал играть на мировых фондовых биржах. Действовал он, как обычно, с минимальным риском, и потому капитал его постоянно рос.

Справедливости ради заметим, что Суслин был одним из немногих людей, разбогатевших в смутные времена без помощи государства и так называемых реформаторов. Государство ему не мешало, а остальное сделал он сам. В отличие от олигархов ельцинского призыва он не любил публичности, не покупал телеканалы и газеты, футбольные команды и драгоценности, потому широкая общественность в России да и в мире о нем ничего не знала.

Как человек, выросший в деревне, он предпочел поселиться в сельской местности: в маленьком местечке в предгорье Альп, которого на большинстве карт Швейцарии не было. Сына Геннадия он отправил на обучение в Оксфорд, а дочь Марину шофер отвозил на машине в ближайшую школу, расположенную в десяти километрах. Супруга полностью отдалась цветоводству и была абсолютно счастлива.

Тесть, которого в августе девяносто первого года буквально пинками выгнали из здания ЦК КПСС на Старой площади, как‑то сразу сдал, но потом приободрился. Они вместе с тещей два раза в году навещали уютный швейцарский домик. Печалило их только то, что внуки почти не говорят по–русски.

Панкрат неоднократно предлагал им попутешествовать по миру за его счет, но они, будучи советскими людьми старой закалки, по большей части отказывались. Съездили в Англию повидать внука, посмотрели Венецию и Париж и больше никуда не захотели. В России пенсионерам жилось нелегко, но на все предложения Панкрата и дочери помогать им родители отвечали твердым отказом.

Панкрат мог себе позволить высылать им несколько тысяч долларов в месяц и был на это готов. При всей своей крестьянской бережливости он не был скуп и уж тем более жаден. Деньги никогда не служили для него самоцелью. Они рассматривались как одно из орудий будущей мести. Он достиг, чего хотел, — был сам себе хозяин, ни от кого не зависел — настала пора приступать к реализации заветных планов.

Еще во время работы в ЦК КПСС у него выработался принцип: по возможности не нарушать существующие законы, но знать тех, кто их нарушает, и скрытно использовать их в своих целях. Не посещая Россию, он умудрился не только сохранить, но и укрепить свои связи, помогая многим легализовать свои незаконные и даже криминальный капиталы через разные хитроумнее сделки.

В определенных кругах России он пользовался непререкаемым авторитетом и знал очень много, что в принципе было небезопасно. Но Суслин с полным основанием полагал, что его полезность в делах перевешивает опасность обладания чужими секретами, и потому имел лишь необходимый минимум охраны, состоявшей, правда, из отставных альпийских стрелков, отслуживших в швейцарской и австрийской армии. Конечно же, эти бравые ребята не могли сравниваться с русским спецназом, но все же кое‑что умели и могли.

Тщательно планируя акции своей будущей мести, Панкрат увлекся альпинизмом. В небольшой деревне Зермат, расположенной неподалеку, жил некий Ульрих Индербинен, хорошо известный в округе горный гид и проводник, выучивший за более чем полвека восхождений ближайшую гору под названием Маттерхорн как свои пять пальцев. Сивоусый старик–горец очень понравился Панкрату. Ульрих почти никогда не выезжал из родных мест да и не очень к этому стремился. В детстве пас коров на живописных альпийских лугах, где собирал горные эдельвейсы, которые продавал заезжим туристам.

Панкрат искренне восхищался гармоничной жизнью, которую прожил Ульрих, и в глубине души завидовал ему. У старика никогда не было ни телефона, ни автомобиля, ни даже велосипеда. Только лыжи да собственные ноги. Физически он был крепок и до глубокой старости сам рубил дрова — в доме были печи и камины.

Уходя с Ульрихом вдвоем в горы, Панкрат ощущал неведомое ранее чувство спокойного блаженства. Суровая, вечная, ничем не замутненная красота гор выковывала такие простые и чистые натуры, каким и был Ульрих. Панкрата непреодолимо тянуло к этому исполненному достоинства старику потому, что сам он был другим — скрытным, лживым и полным не выплеснувшейся злобы на весь белый свет.

Опьяненный горным воздухом после прогулок, он сидел один перед горящим камином и думал о том, с каким бы удовольствием он разбомбил бы родное Добрятино или выпустил по нему пару–другую ракет класса «воздух–земля». Но даже если бы эта несбыточная мечта вдруг осуществилась, это ничего бы не решало. В других деревнях, городках и городах в самых разных концах Земли такие же, как он, мальчишки и девчонки страдали от унижения сверстниками и взрослыми. Панкрат готовился к тому, чтобы за всех них отомстить. И, как уже было сказано, всем!

Именно такой он видел свою миссию в оставшиеся ему годы. Этакий граф Монте–Кристо из села Добрятино. Одинокий, затравленный волчонок вырос в матерого волчару, не знающего пощады к своим будущим жертвам.

Нелюбовь к людям, зародившаяся в детстве, в зрелые годы только укрепилась. Накопленный за годы опыт свидетельствовал — и в отдельном человеке, и в человечестве как таковом очень мало достойного любви или хотя бы элементарного уважения.

Жену он никогда не любил, но относился к ней по–доброму, как к товарищу по несчастью. Любил ли он собственных детей?

На этот вопрос он и сам вряд ли бы однозначно ответил. Он делал для них все, чтобы они никогда не чувствовали себя ущемленными и ущербными, но с годами сознательно отстранялся от них. Лишенные благодаря отцу той жизненной школы, которую пришлось пройти ему самому, они никогда его не смогут понять. Они будут совсем иными, чуждыми для него людьми. И он знал, что ни при каких обстоятельствах не поведает им о тех злодеяниях, которые совершил и еще намерен совершить…

Внимательно следящий за всеми российскими богатеями, как явными, так и тайными, Иван обратил внимание на Суслина, как только тот поселился в Швейцарии, но со знакомством не спешил. Через несколько месяцев они столкнулись на каком‑то деловом ужине в Берне, и их представили друг другу.

Иван, как и другие Члены Совета Пяти, активно участвовали в крупном мировом бизнесе, отчасти для прикрытия главной деятельности, но и ради бизнеса как такового. В ближайшие дни Совет Пяти и его деловые партнеры планировали поднять цену на одни акции и опустить на другие. На всей Земле об этом знала дюжина человек.

Аппетитно поглощая омара, Иван посоветовал Панкрату на следующий день купить одни акции и продать другие.

Суслин рискнул, послушался и не прогадал, став за пятнадцать минут на несколько десятков миллионов богаче. Естественно, после чего Ивана зауважал.

Иван же, будучи высокопрофессиональным психологом и тонким знатоком человеческих душ, без труда раскусил, что из себя представляет этот лысеющий, белобрысый, скромно одетый мужчина средних лет. Без промедления Иван доложил остальным Членам Совета Пяти свои соображения. Решение было принято единогласно — начать сотрудничать с Панкратом Суслиным.

Далее события развивались так. Панкрат по делам должен был лететь в США и загодя сообщил об этом Ивану. Злодей он был вежливый и правила поведения в бизнес–сообществе усвоил хорошо. Иван позвонил сам и предложил встретиться.

После обмена ничего не значащими любезностями Иван, не мудрствуя лукаво, предложил Панкрату участие в осуществлении нескольких проектов Совета Пяти в России, которые по своим целям полностью совпали с намерениями самого Панкрата. Он не задавал лишних вопросов, что понравилось Ивану, и даже предложил свое финансовое участие. Это окончательно убедило Ивана в том, что и на сей раз он не ошибся.

Само собой разумеется, о Совете Пяти Панкрат Суслин ничего не знал, однако довольно скоро сообразил, что Иван — шишка в какой‑то тайной и могущественной организации, цели которой полностью, совпадают с его собственными. Больше его ничего не интересовало.

Какое‑то время Иван приглядывался к Панкрату, изучая его на предмет соответствия требованиям, предъявляемым к. потенциальному членству в Совете Пяти, однако сам эту идею и отверг. Во–первых, Панкрат был уже не так молод, а во–вторых, он был лишен серьезных амбиций и при всей своей практической деловой хватке был человеком ограниченным.

Во время второй встречи они откровенно признались друг другу в стойкой ненависти к бывшей Родине и одновременно в нелюбви к США. Рассказывая Панкрату о своем прошлом, Иван намеренно сделал акцент на том, что еще мальчишкой был не таким, как все, терпеть не мог своих сверстников, которые платили ему той же монетой. Суслин встретил родственную душу и без колебаний записался в союзники.

Панкрат обладал тем, чего не хватало Ивану, — сетью проверенных людей, с которыми тот давно работал, людей алчных и аморальных. Иван познакомил Панкрата с несколькими крупными бизнесменами–мусульманами, они тайно финансировали террористические акции фундаменталистов.

Суслин им понравился. Он не был похож на типичного русского — не курил, а главное, не пил, был сдержан и немногословен, одевался хотя и недешево, но скромно.

Люди Панкрата и агенты исламских фанатиков составили шпионско–диверсиоиную сеть, которую Иван, оставаясь за кулисами, успешно использовал на территории России. Об этой сети даже Иксу было по сути ничего неизвестно.

Сам Иван с Панкратом встречайся крайне редко, все инструкции обычно передавал через Координатора. Так было и на этот раз. Из аэропорта они поехали в направлении знаменитого горнолыжного курорта Сен–Серг.

Конечно, Панкрат с большим удовольствием бы отправился в горы, но Координатор, раненный в Афганистане и в Чечне, ходил медленно и не без труда, поэтому Суслин остановился на короткой прогулке по ровной местности.

Не доезжая до самого курорта, они свернули на проселок в направлении на Кувалду, где на самой границе с Францией был маленький крестьянский двор с харчевней. Там они сытно пообедали, после чего прошли между загонами для коров и лыжных подъемников и углубились в альпийские луга.

Вокруг не было ни души. Три телохранителя Панкрата, следовавшие в отдалении, были одеты, как местные крестьяне и никак не ассоциировались с двумя джентльменами, вышедшими на неспешную полуденную прогулку.

Координатор, опираясь на свою старинную трость, двигался медленно, но спешить было некуда, и Панкрат приспособился к его неторопливому шагу. Он показался Координатору несколько более чем обычно возбужденным.

Не дав посланцу Ивана открыть рот, Панкрат спросил:

Вы что‑нибудь слышали о человеке по имени Мухаджид Докубо–Асари?

Координатор нахмурился:

Нет, не слышал. А чем он знаменит?

Пока еще не слишком знаменит, но, уверен, скоро будет. Он — нигериец из этнической группы иджо. По воспитанию христьянин, но принял мусульманство. Убежденный сторонник Бен Ладена, мечтающий о внедрении законов шариата и шариатских судов. Он требует от центрального правительства Нигерии права самоопределения для своего восьмимиллионного народа. В случае отказа грозит взорвать нефтяные вышки, нефтепроводы и газонасосные станции. В Нигерии почти двести пятьдесят народностей. Можете себе представить, что произойдет, если каждая потребует самоопределения?

Могу, — бесстрастно ответил Координатор.

Чем не готовый сценарий для многонациональной России? Почему бы мальм народностям Сибири не потребовать самоопределения и львиной доли доходов от продажи нефти? Ее же добывают на их землях. В случае отказа организовать взрывы будет делом техники. Только представьте себе — серия взрывов… Какая красота! Какие краски! Яркое пламя и черный густой дым! Потом лесные пожары — неукротимый шквал огня, сметающего все на своем пути — животных, постройки, людей!

Я немедленно доложу ваши соображения, — сухо сказал Координатор, которого всегда поражала кровожадность Панкрата и то, что он находил в воплощенных злодействах эстетическую сторону и мог этим бесконечно восхищаться.

Панкрату явно хотелось выговориться:

Как ловко американцев посадили в Ираке в зловонную лужу! Казалось, все было предусмотрено — ЦРУ потратило огромные деньги на подкуп иракских генералов, и армия, повинуясь их приказам, разбежалась. Страна, как и планировали стратеги из Пентагона, была захвачена с минимальными жертвами. Но потом началось! А почему! — задал риторический вопрос Панкрат, явно не дожидаясь реакции собеседника. — Потому, что шииты, суниты и курды никогда между собой не договорятся. Объединить их может только общая ненависть к американцам.

Координатор внимательно слушал.

Кому‑то не составило большого труда убедить мало образованного и туповатого Буша в том, что у Ирака имеется оружие массового уничтожения. После чего он влип в конфликт, из которого ему без потери лица не вырваться. Уверен, что наш с вами общий знакомый (так они между собой называли Ивана) приложил к этому свою умелую руку. Признавайтесь, это ведь так? Никто другой такой изысканной операции не выдумает!

Не имею чести знать, — отрезал Координатор и, чтобы немного подсластить пилюлю, с иронией продолжил: — Американцам давно внушили дурацкую идею о том, что все народы мечтают ввести у себя американский тип правления и образ жизни. Буша без труда убедили в том, что бедные иракцы рыдают по ночам от тоски по американской демократии и иным ценностям «свободного» мира. Но давайте же перейдем к делу. Оно серьезное и неотложное, — строго заключил Координатор.

Давайте–давайте! — охотно согласился собеседник, жаждавший действовать.

Наш общий знакомый друг очень надеется на активное участие вас и ваших друзей в России в одном важном проекте, — с этими словами Координатор достал из кармана сложенный вчетверо листок бумаги, на котором он перед самым приземлением сжато и конкретно изложил все, что требовалось от Панкрата.

Тот внимательно изучил листок, после чего прокомментировал коротко, но емко:

Великолепно! Самолеты, взрывающиеся и падающие. Какая красота!

Координатор молча отобрал у него листок, аккуратно сжег и рассыпал пепел по обочине тропинки.

Есть вопросы, уважаемый Панкрат?

Сроки? — глаза Панкрата загорелись от предвкушения скорого злодейства.

Лето — начало осени. Успеете?

Безусловно. Люди есть, снаряжение готово. Осталось только все соединить и направить.

Вот деньги, — Координатор вынул кредитную карточку и протянул Суслину, который умоляюще поднял руки:

Забудьте о деньгах. Все запланированное так красиво и недорого, так что финансирование я беру на себя. Может, потом, впрочем, я и выставлю вам небольшой счетик.

Координатор имел инструкции не возражать.

А кто возьмет на себя ответственность за происшедшее? — с интересом спросил Панкрат.

— Естественно, исламские фундаменталисты, которые для большинства населения России также виртуалны, как и для американцев Бен Ладен. Вроде он где‑то затаился и оттуда руководит, но поймать его не могут так же, как и эмиссаров «Аль–Кайеды» в России, хотя разговоров о них достаточно. Так что операция наша будет реальна, даже слишком реальна, а вот заказчики виртуальны. Среди исполнителей желательно иметь чеченцев…

Они с радостью согласятся! — перебил собеседника Панкрат, у которого разыгрался аппетит. — Пора уже что‑нибудь устроить в Европе и Америке, а то они перестанут бояться и опять будут радоваться своему благополучию.

Планы разрабатываются, — неопределенно заметил Координатор. — К их осуществлению вас непременно привлекут. Но вы можете проявить инициативу и что‑то предпринять сами. Наш общий друг не возражает.

Координатор вспомнил, как Иван со своей зловещей улыбкой на прощанье сказал:

Панкрат — боец проверенный. Если захочет порезвиться в Европе или где‑нибудь еще, не будем ему мешать…

Они расстались, вполне довольные друг другом. Панкрат отвез Координатора в аэропорт Женевы, откуда тот вылетел на Франкфурт, где пересел в самолет, следовавший в Симферополь. Он как раз успел встретить рейс из Москвы, доставивший в Крым Кристину.

Панкрат же с головой ушел в организационные вопросы. Прежде всего он пригласил в Швейцарию трех самых своих верных людей из России. В те несколько дней, пока они ждали визы, он погрузился в стихию своей детской мечты…

Сегодня он способен бросить вызов всему миру, пусть не раскрывая своего имени, пусть по заданию таинственного человека по имени Иван. Но он видел себя повелителем судеб многих людей, которые даже не подозревали о его существовании, но он, именно он, решал, будут ли они жить дальше, или погибнут. Он безжалостно отомстит им всем за того затравленного мальчишку, которого любой житель Добрятина мог безнаказанно пнуть или ударить…

Как только Координатор дал задание Панкрату, у Широши, находившегося за несколько тысяч километров от альпийских лугов, в том месте предплечья, где у него, как и у Бешеного, находился Знак Посвящения, началось жжение, которое по ходу прогулки почтенной парочки только увеличивалось.

Это, надеюсь, уважаемый Читатель помнит, предупреждало о надвигающейся опасности.

При том что сам Широши в этот момент находился на своем любимом острове, оборону которого он серьезно укрепил, это могло означать только одно — опасность грозила не ему лично, а России, которой Широши по мере своих немалых сил всегда старался помогать и во многих случаях вполне успешно. Такой обет он в свое время на себя взял — служить России и защищать ее. Именно поэтому в своей борьбе с силами Зла он так упорно искал союза с Савелием Говорковым и наконец обрел его.

Судя по всему, силы Зла в очередной раз готовили какую‑то большую пакость для России. Но где, когда и что именно должно было произойти?

Последние месяцы Широши безвылазно провел на острове, следя за благоустройством его обороны и лаборатории для Водоплясова. Широши лучше других понимал, что слухи о наночипе уже дошли до многих могущественных людей, которые будут искать его изобретателя до тех пор, пока не найдут его или не убедятся, что тот погиб, унеся свой секрет в могилу.

Заполучить Иннокентия мог жаждать не только Совет Пяти, но и многонациональные корпорации, занимающиеся электроникой и компьютерами. Ради такого лакомого куска они могут использовать любые методы, вплоть до откровенно криминальных.

Но Широши беспокоило и другое: Водоплясов как будто потерял интерес к работе. В лаборатории, оснащенной по последнему слову науки и техники, он проводил от силы часа два в день. А остальное время проводил на пляже, загорая и купаясь и даже сидя в вольере с морскими свинками. Широши давно заметил, что они привязались к инвалиду.

Создавалось впечатление, что Водоплясов сидит в лаборатории, чтобы не обидеть гостеприимного хозяина. Впрочем, Широши прекрасно понимал, что изобретательство — процесс творческий и что какая‑то новая блестящая идея может посетить его и в океанских волнах. Но нельзя было исключать и такую возможность — больше Иннокентий никогда и ничего не изобретет. Что ж, и одного наночипа достаточно, чтобы войти в историю мировой науки и оправдать свое существование на Земле.

Широши напряженно искал пути, как оформить международный патент на пресловутый наночип. Технически это было несложно. Водоплясов мог написать датированное задним числом завещание, где его наследниками бы объявлялись Алевтина и Широши.

Однако, производя и продавая наночипы, Широши вряд ли мог проследить, кем и с какой целью они используются. Он предвидел настоящую бурю в парламентских и правительственных кругах разных стран и возможный запрет производства наночипа, аналогичный запрету на клонирование человека. В подобном запрете имелся свой резон — ведь наночип давал возможность одному человеку бесконтрольно управлять массой людей, которым вживлен наночип. Пример Молоканова был самым убедительным свидетельством потенциальной опасности применения наночипа.

Как оформить техническую документацию и патент таким образом, чтобы даже технически грамотные люди не смогли бы понять сути изобретения Водоплясова и широчайших возможностей его использования?

Вот над этим вопросом Широши безрезультатно ломал себе голову, когда ощутил усиливающее жжение в предплечье. За десятилетия неустанной борьбы со Злом Широши создал обширную и разветвленную разведывательную сеть, которую про себя с усмешкой именовал «моим карманным ЦРУ». Как и директор этого могущественного ведомства, он каждое утро получал доклады от своих резидентов, которые отвечали за обстановку в той или иной части света.

Утром этого же дня никаких настораживающих сведений не поступало.

Но жжение не проходило — следовательно, что‑то все‑таки где‑то готовится. Он послал резидентам и нескольким доверенным лицам по электронной почте соответствующий запрос. Звонок, только еще более все запутавший, раздался часа через два. На связь вышел один из его наиболее проверенных агентов в Европе, пакистанец по имени Фаиз. Он был правоверным мусульманином, тесно якшался с узким кругом идеологов и стратегов исламского фундаментализма, но больше чем Аллаха Фаиз любил деньги и регулярно поставлял Широши ценную информацию.

Но на этот раз произошло что‑то непонятное.

Широши взял трубку и сказал:

Я слушаю.

Торопливый голос еле слышно произнес:

Это Фаиз. Они захватят школу и взорвут са…

Связь прервалась. Широши звонил ему и по мобильному телефону, и по домашнему, посылал электронные сообщения. Но все было напрасно. Фаиз больше никогда на связь не вышел. Широши так никогда и не узнал, что с ним произошло…

Глава 6

КРОВЬ НА КАРТЕ

Неприятные времена настали для олигарха Критского.

Никогда он не испытывал такого позора и унижения, особенно в глазах своих подчиненных. Да, впрочем, и в глазах всей России, потому что ребята с телевидения свободно бродили по этажам его многоэтажного офисного здания и снимали все подряд для последних новостей.

Утро началось с того, что телевизионщики засняли растерянную физиономию Критского около главного входа в здание принадлежавшей ему компании «Критнефтегаз». Вся страна увидела, как побагровел Критский, увидев около своей родной компании целый табун черных автомашин с государственными номерами,

Понаехали, волчья стая, — злобно пыхтел Критский.

Гражданин Критский? — словно с издевкой обратился к нему представитель Комитета по налогам и сборам.

«Вот гад, специально хочет, чтобы я ответил, что это я. Специально прикидывается, будто не узнает», — злобно подумал Критский.

Он ничего не сказал в ответ, а просто вырвал из рук налоговика официальную бумагу с гербом и печатью

Комитета. Давненько он поджидал эту свору фискальных псов, готовился к этому, но не думал, что все произойдет так просто и буднично.

Он еще не успел придти в себя после истории с чудотворной иконой Софийской Божьей Матери (если уважаемый Читатель не понял, о чем идет речь, то предлагаем ему прочитать книгу «Икона для Бешеного»), как нагрянула новая беда: его предприятия обложили налогом так, что впору вешаться на нефтяной вышке.

Критский всегда старался ладить с государством. Как и все люди с крупными деньгами, он жил не по закону, а «по договоренности».

Договор с государством был такой: он не берет лишнего и платит налогов столько, сколько сможет. За это государство закрывает глаза на его сверхдоходы.

Эти славные времена прошли. Новый Президент России вывернул олигархическую систему наизнанку и потребовал навести порядок с налогами. Случилось самое худшее: Критскому посчитали все недоплаченные налоги и получилась просто смешная сумма. «Смешная», потому что Критский физически не смог бы ее выплатить, даже если пойдет по миру.

Господин Критский, вам предъявлены серьезные обвинения в неуплате налогов. — Критский сидел и слушал, что ему говорил один из налоговых чиновников, человек с неподвижным лицом мертвеца. — Но и это не все.

Критский напрягся: «Господи, что еще?!»

Чиновник заметил волнение Критского и усмехнулся. Ему явно доставляло удовольствие видеть унижение того, кто недавно всю страну держал за горло.

Сумма всех ваших активов едва ли будет достаточной для покрытия предъявленных счетов.

Критский напрягся, предчувствуя недоброе.

Чиновник выдержал зловещую паузу и продолжил:

Вам придется уступить все ранее полученные вами права на нефтедобычу…

Критский сделал протестующий жест, но чиновник продолжал, словно не заметив: — …а также все права на разработку перспективных нефтеносных участков в районе Северного Кавказа и Каспийского моря.

Холодный пот выступил на лбу Критского. Его партнеры уверили его, что никто не знает о его доле в этом деле. Никто! Выходит, что его же партнеры его и сдали. Наверняка, это дело рук Холодковского, которому надоело хлебать тюремную баланду и который решил, что пора сдавать друзей. Впрочем, в «нефтянке» друзей нет.

Вам предъявлен ордер на выемку всех интересующих нас документов, — краем

уха Критский слушал представителя налоговой службы. — Прошу вас не покидать Москву, а тем более страну. Не давайте нам повод сделать так, что вы окажетесь в тюремной столовой Лефортовской тюрьмы за одним столом с Холодковским. Он уже пропел нам немало интересных песен про вас и про то, как вы на пару «зарывали» налоги.

Последние слова представителя закона, похожего на труп, окончательно добили Критского:

А может быть, вы сами хотите отправиться за решетку? По своей, так сказать,

воле? Говорят, что в тюрьме хорошо пишутся мемуары. Вся страна просто жаждет узнать, что же все‑таки кроется за всей этой непонятной историей с чудотворной иконой!..

Дав подписку о невыезде, Критский и не думал ее соблюдать.

Он отлично понимал, что его не оставят в покое, пока не поделят на части его предприятия и его самого между Министерством финансов и Федеральной службой безопасности. Если же всплывут его связи с Березовским и Закаевым, даже Икс его не спасет… И если ФСБ доберется до денег, которые прокачивают через его банк саудовские шейхи, очумевшие от нефтедолларов и спонсирующие террористов…

Критский заскулил, словно от зубной боли. Сидевший рядом с ним в машине крепко сбитый парень–телохранитель, недоуменно покосился на него.

Критский от злости прикусил язык. Нет, его еще рано списывать со счетов! Он еще покажет всему миру, кто такой Арнольд Критский! Главное — выбраться из‑под наблюдения недремлющего ока ФСБ. Главное — удрать из страны. А в Европе ему любая страна даст политическое убежище. Скажем, из‑за того, что он может стать жертвой якобы намечающихся погромов, которые готовят скинхеды. Кто лучше всех сумеет заморочить голову легковерным европейцам? Разумеется, верный референт Аркадий!

Главное — исчезнуть! — Аркадий был того же мнения.

Критский вызвал его в свой охотничий домик, который был отстроен совсем недавно в глухом районе, километрах в ста от Шатуры. Домик пах свежим деревом, в нем почти не было мебели, но теперь это было уже и неважно.

Ты надо мной издеваешься? — взревел Критский. Глаза его выкатились из

орбит, лицо покраснело от ярости и от полулитра выпитой водки. — Я и так знаю, что надо исчезнуть! Я тебе плачу за то, чтобы ты мне говорил не что надо делать, а как надо делать!

Понимаю, понимаю, — засуетился Аркадий. Он прекрасно знал, что его голова

полетит вместе с головой Критского. И поэтому держался за своего шефа до последнего. — На этот случай я давно разработал несколько вариантов.

Учти, через границу мы едва ли прорвемся, — торопливо заметил Критский.

Аркадий тонко улыбнулся.

Нам нет причины рваться к границе. Да и как? Затеять возню с париками,

накладными бородами? Это все — дешевый театр. Нас возьмут, едва мы покинем стены этого дома. Нет, я предлагаю совершенно другое.

Предложение Аркадия поначалу ошеломило Критского. Но Аркадий был очень убедителен.

Я предлагаю вам совершенно беспроигрышный вариант. Судите сами: где вас

будут ждать, когда станет ясно, что вы исчезли?

Ну, оповестят пункты пограничного контроля… — начал Критский.

Но Аркадий бесцеремонно прервал его:

Вы абсолютно правы. Все будут уверены, что вы рветесь за границу. На самом

деле, мы поступим иначе. Вы скроетесь здесь, в России.

— Да меня здесь каждая собака знает!

Значит, надо искать такую свору собак, которая вас не знает и среди которых вы

будете в безопасности.

И ты знаешь такую свору?

Знаю.

И Аркадий поведал ошеломленному Критскому свой необыкновенный план.

Да, ну и голова у тебя, Аркадий! — восхитился Критский, похлопывая по плечу

верного помощника. Затем лицо его посерьезнело. — Но что нам делать сейчас? Как выбраться отсюда? Ты видел, что творится вокруг нашего домика?

Критский встал, подошел к окну, осторожно отодвинул штору и выглянул. Затем поманил Аркадия пальцем. Аркадий подошел и тоже выглянул. Там, на дороге, стояли два автомобиля. Неподалеку прохаживалась парочка людей. Вот они остановились, и в руках у одного из них что‑то блеснуло.

Критский оттолкнул Аркадия и задернул штору.

В бинокль меня разглядывают, как в театре, — сплюнул Критский на новый

деревянный пол, покрытый сверкающим лаком. — Я себя чувствую так, словно меня раздели и выпустили на площадь.

Поступим просто, — предложил мудрый Аркадий — Скажите, босс, насколько

вы дорожите своей охраной? И, кстати, сколько их здесь?

В доме четыре лба плюс водитель, — сообщил Критский. — И мне на всех на

них наплевать, если тебе это интересно. Думаю, им на меня тоже наплевать. Наверняка они уже подумывают о том, чтобы сменить хозяина.

Пока они окончательно не решили вас бросить, босс, надо бы ими

воспользоваться, — промолвил Аркадий. И рассказал, что надо сделать.

Выслушав Аркадия, Критский снова восхитился его умственными способностями. Потрепал по волосам, как верного пса, и промолвил:

Страшный ты человек, Аркашка… Только учти: я — еще страшнее. Предашь —

так я на том свете возьму отпуск и приду за тобой, на землю.

Не сомневаюсь в этом, босс, — дрожа пробормотал Аркадий.

Через полчаса Критский объявил собранным по тревоге охранникам, что собирается отправить в Москву, на свою квартиру, кое–какие ценности, которые находились в домике. Он указал на большой деревянный ящик и пару дорогих кожаных чемоданов. При этом Критский намекнул телохранителям, что вещи очень ценные и беречь их надо, как собственную жизнь. Сообщил также, что в Москву отправятся водитель и трое телохранителей. В домике останется один. А утром Критский ждет всех обратно.

Аркадий все правильно рассчитал. Он знал особенности человеческой натуры, особенно такую мерзкую сторону, как алчность. Запихивая груз в багажник, охранники договорились, что назад возвращаться не будут. На кой хрен сдался им этот идущий на дно Критский? Еще, чего доброго, опера вместе с ним загребут! Поэтому, решила охрана, как доберемся до Москвы, «раздербаним» добро Критского — и в стороны.

Но, как всегда бывает в таких случаях, вмешался фактор внезапности.

Машина с охранниками и «кладом» Критского миновала пост службы наружного наблюдения ФСБ вполне благополучно. Сотрудники органов увидели, что Критского в машине нет. К тому же сам Критский, словно специально (а это действительно было сделано специально!), выбрался из охотничьего домика и демонстративно прогуливался на газоне под окнами, посвистывая и с беззаботным видом пиная камешки носком ботинка.

И тут у водителя сдали нервы. Он дал по газам, и машина заскакала по неровностям проселочной дороги.

Эфэсбэшники оставили у домика одного человека, а сами попрыгали в машины и бросились вслед за тачкой Критского, Начавшаяся погоня так же быстро и закончилась. Охранники Критского, понимая, что им есть, что терять, открыли бешеную пальбу из пистолетов по преследователям. Это был шаг одновременно отважный и крайне глупый, потому что преследователи тут же остановились и вызвали вертолет. Затем продолжили преследование на порядочном расстоянии.

Вертолет нагнал машину Критского около железнодорожного переезда именно в тот момент, когда там опустили шлагбаум. Не снижая скорости, водитель снес шлагбаум и тут же застрял на путях: два ската были пробиты автоматными очередями, выпущенными с вертолета.

Из домика путевого обходчика выскочила женщина. Отчаянно размахивая руками, она сначала помчалась к машине, но затем остановилась и бросилась обратно. К застрявшему автомобилю, истерично воя сиреной, стремительно приближался грузовой состав.

Водитель и пассажиры отчаянно пытались справиться с заклинившимися дверями. Попытка выбить пуленепробиваемые стекла не удалась. Последнее, что они видели в своей жизни, это была громадная металлическая решетка локомотива, которая смяла машину, как лист бумаги. Локомотив затормозил, но все равно протащил машину по путям еще метров триста.

Когда сотрудники органов, разгоряченные погоней, вернулись обратно, они обнаружили, что в домике все было тихо и спокойно. Тут‑то они увидели, почему их коллега не выходил на связь, хотя его неоднократно пытались вызвать по рации.

Он лежал мертвым на дорожке около дома. Можно было предположить: что‑то привлекло его внимание и он приблизился к крыльцу, где и был поражен пулей, выпущенной из пистолета последнего из охранников Критского — того единственного, кто остался дома.

Труп этого несчастного парня был найден за домиком, на мостках, что высились над тихой речушкой. Охранник лежал на деревянном мостике со спокойным выражением лица человека, который так и не узнал, за что получил пулю в затылок.

Дальнейшая реконструкция событий показала, что Критский и Аркадий скрылись на надувной лодке с подвесным мотором, которая хранилась в сарае на берегу речушки. Вероятно, охранник помогал, собираясь вместе с хозяином покинуть охотничий домик. Кто из двоих — Критский или Аркадий — застрелил его, навсегда останется тайной. Вероятно, это был все‑таки Критский: Аркадий всегда сторонился оружия, полагаясь на свою голову.

«При осмотре останков автомобиля, ранее принадлежавшего гражданину Критскому А., были обнаружены четыре обгоревших человеческих трупа, а также полусгоревший деревянный ящик и остатки двух чемоданов. При осмотре названного груза выяснилось, что основную массу его содержимого составляют камни, металлические детали неизвестного происхождения и пр. Назначение груза так и осталось невыясненным. В чемоданах найдены различные бумаги, составляющие личную переписку г–на Критского А. и не представляющие значительного интереса для следствия. Обнаружена также карта старинного вида, упакованная в ткань на асбестовой основе, благодаря чему карта сохранилась в полной неприкосновенности. В настоящее время проводятся следственные мероприятия, имеющие целью установить происхождение карты, а также намерений Критского по использованию данной карты». (Из протокола следствия.)

Старший следователь по особо важным делам ФСБ по Москве и Московской области Вадим Васьков был человеком с особым даром предвидения. Он и следователем‑то стал не столько из‑за своего служебного рвения, сколько из‑за того, что обладал невиданной интуицией. Он был свято уверен в том, что его нюх никогда не подведет его, даже в самой крайней ситуации.

Сейчас ему в руки попала старинная карта — все, что досталось следствию после Арнольда Критского, если не считать гору трупов. Сидя за столом, заваленным протоколами следствия и бирками вещдоков, Васьков вертел карту в руках, пытаясь понять причину, по которой она оказалась у Критского.

Едва ли эта карта была частью коллекции Критского. Арнольд коллекционировал преимущественно шлюх, которых ему в изобилии поставляли мировые модельные агентства. Едва ли это был подарок от любовницы. Проститутки в основном награждали его венерическими болезнями, от которых Критский успешно лечился в дорогих австрийских клиниках.

Едва ли эту карту могли подарить Критскому его собственные сотрудники: в свой день рождения Критский подарки ни от кого не принимал, заявляя, что это его унижает, потому что у него и так все есть.

Но было очевидно, что Критский очень дорожил картой. Об этом говорило то, с какой тщательностью она была упакована. Васькова смущал тот факт, что карта оказалась среди мусора в одном из чемоданов. Оставалось предположить, что она оказалась там случайно и ее сунул туда в дикой спешке референт Аркадий или же сам Критский.

Интуиция подсказывала Васькову, что он находится на пороге большого открытия. Может быть, здесь указано место, где спрятана библиотека Ивана Грозного? Или сокровища, награбленные Наполеоном, так и не найденные до сих пор? Или же здесь указана та самая «вещая роща», в которой зарыл свой знаменитый клад сам великий разбойник Степан Разин? Не станет же такой алчный человек, как Критский, размениваться на мелочевку?

От таких предположений захватывало дух. Следователь Васьков понял, что подошел к такому этапу в расследовании, когда его личных знаний недостаточно.

Надо искать специалиста. Таковой нашелся довольно быстро. Пара звонков в отделение географии Академии наук — и у Васькова были имя и телефон человека, который, вероятно, сумеет пролить свет на происхождение таинственной карты.

Оставив все дела, Васьков устремился в Московский музей картографии — уникальное научное учреждение, равного которому в мире не сыскать. Благодаря стараниям специалистов именно этого института многие тайны перестали быть тайнами. Именно здесь Васькову предстояло познакомиться с главным хранителем, музея — Викторией Эммануиловной Стерх–Стерховской.

Удостоверение Васькова открывало перед ним все двери. Ожидая появления главного хранителя, старший следователь рассматривал разноцветные карты под стеклом на стенах, громадные деревянные стеллажи, подымавшиеся под самый пятиметровый потолок, старинные глобусы, вероятно, еще петровских времен, выстроившиеся вдоль стен. Одновременно он пытался запомнить имя, фамилию, отчество главного хранителя, что ему, несмотря на все старания, не удалось.

Внешность Виктории Эммануиловны Стерх–Стерховской полностью соответствовала ее имени и фамилии. Это была строгая дама, довольно полная для своего невысокого роста, в очках с золотой оправой, которую она при разговоре постоянно потирала пальцами правой руки.

Итак, молодой человек, чем может быть полезно наше бумажное заведение вашей серьезной фирме?

Виктория Имм… э–э-э, Ам…

Не мучайтесь, — предложила, улыбаясь, главный хранитель. — Называйте меня Виктория. Я не такой старый сухарь, как может это показаться с первого взгляда.

Тогда, вот. — Не теряя времени, Васьков взял в руки чертежный тубус (купил по дороге за собственные деньги) и вынул из него карту, аккуратно свернутую в трубку.

Вы очень предусмотрительны, — одобрительно кивнула Виктория. — Посмотрим, посмо…

Голос Виктории сорвался, едва она взглянула на карту. Васьков заметил, как моментально побледнело ее лицо и как она схватилась за дужку очков. Ага, значит, дело действительно серьезное!

Откуда у вас ЭТО? — шепотом спросила Виктория.

Васьков замялся:

Видите ли, я ожидал, что вы мне расскажете, что представляет из себя эта карта. Поймите правильно, работа у меня такая…

— Да, да, конечно… — Виктория не отводила взгляд от карты. — Но это — настоящее сокровище! Я слышала об этом чуде, нам рассказывали о нем еще в институте, но все было на уровне легенд, преданий… И вот я вижу перед собой в буквальном смысле ожившую легенду!

Я вас очень прошу… — вмешался Васьков.

Следователю было недосуг слушать восторженные восклицания. Ему требовалась информация.

Не здесь ли указано место, где находится библиотека Ивана Грозного? — спросил он.

Я буду готова рассказать подробнее об этой карте, когда смогу убедиться, что она — подлинная. — Виктория успокоилась и снова стала серьезным главным хранителем — А пока — только одно: данная карта указывает на место, где скрыто самое ценное, что есть в России. Но все подробности — вечером. Приходите к шести часам, не раньше. Извините, мне надо спешить в лабораторию.

Васьков понял, что большего сейчас он не добьется. Получив от Виктории расписку, он удалился. Председатель Комитета Горст похоронил жену несколько лет назад, но не скучал в одиночестве. Собственно, смерть жены была спровоцирована его многочисленными похождениями. Нельзя сказать, что Горст волочился за каждой юбкой. Но он имел представительную внешность, солидный пост, дорогую машину и значительные средства, неизвестно откуда появившиеся и продолжающие появляться. Поэтому чему удивляться, если женщины сами вешались ему на шею. Не все, разумеется, а дамы определенной категории, понимавшие, что все это ненадолго и вскоре надо будет уступать место другой.

Борис Горст обитал на Остоженке, в большом новом доме с архитектурой «под старину», ради строительства которого был снесен целый квартал действительно старых и ценных построек, включая усадьбу девятнадцатого века.

Едва переступив порог роскошной квартиры, он бросил в сторону кожаную папку со стенограммами заседаний Комитета по разработке национальной идеи и судорожно принялся стаскивать с себя одежду. Совсем немного времени понадобилось, чтобы стянуть с себя все. На Горсте не осталось ничего. Голый, как Адам, он стоял, отражаясь в многочисленных зеркалах холла, отделанного красным деревом.

Осторожно, на цыпочках, он пошел вдоль по коридору, старясь держаться ближе к стене, чтобы не скрипнуть плитками дорогого ясеневого паркета. Он шел, расставив руки, слегка пригнувшись, как охотник, готовый к появлению дичи, которую он не собирается упустить.

Горст заглянул в спальню. Здесь только огромная круглая постель, на которой в беспорядке были разбросаны розовые атласные простыни. С постели свешивалась черная кожаная плетка–семихвостка, на полу разбросаны предметы одежды, тоже из кожи и с металлическими заклепками.

Переведя дыхание, Горст двинулся дальше. Он шел тихо, и до его ушей донесся слабый треск: словно бабочка бьется о стекло. Довольно улыбнувшись, он двинулся в сторону столовой. Здесь находился громадный стол, вокруг которого выстроились стулья с высокими спинками. На столе стояла игрушка — заводной плюшевый заяц, отчаянно молотивший лапами по крошечному барабану. Горст замер, уставившись на зайца. Пружинный завод кончился, и заяц замер, подняв лапы.

На секунду председатель забыл об осторожности. И тут на Горста сзади обрушилось что‑то большое и мягкое. Он повалился на текинский ковер, который ему подарила иранская делегация (в благодарность за поддержку в Думе их проекта строительства атомной электростанции).

Чьи‑то сильные руки перевернули Горста.

Горст лежал, распростертый на ковре, а его оседлала женщина — совершенно голая, если не считать большого католического креста на большой груди, вздымающейся от учащенного дыхания. На ее лице бродило хищное выражение охотника, загнавшего дичь.

Где гуляешь, холера? — крикнула женщина и с размаху ударила председателя по лицу. Затем еще раз и еще.

Горст зажмурился. Боль доставляла ему огромное удовольствие. Он сам обожал причинять боль другим, но испытывал тайную страсть к тому, чтобы самому испытать, что это такое.

Его мучительница уселась ему на грудь. У него перехватило дыхание, когда он почувствовал, как волосы ее лобка щекочут его кожу. Женщина принялась вращать круглым задом, вдавливая Горста в ковер. Горст буквально взвыл от страсти. Вой перешел в стон, когда она отвела назад правую руку и схватила его напрягшееся достоинство.

Не нравится? — В ее голосе звучала угроза. — А вот это нравится?

Она сдавила его «мальчика» так, что председателю показалось, из него фонтаном брызнула кровь. Но это была не кровь. Просто в последнее время председателю хватало минуты на то, чтобы его сексуальная жидкость покинула сохнущее от времени и внутренней злости тело и излилась на руку той, кто ему помогал дойти до оргазма.

Он давно уже потерял способность жить с женщинами нормальным образом. Настолько давно, что все эти садомазохистские штучки стали казаться ему нормальными.

Но его подруга не собиралась так просто оставить его. Вскочив с его груди, она выбежала из столовой и тут же вернулась с плетью в руке. Расширенными глазами Горст смотрел на то, как она приближалась к нему, постукивая по руке плетью. В ее глазах он прочитал то, что было известно только им двоим.

— А теперь — на колени!

Раздался резкий свист плети, Горст взвизгнул от боли и ощутил, как в нем вновь просыпается желание. Он упал к ногам своей мучительницы и забился на ковре, неистово трясь своим естеством о рисунок ковра, которому тысяча лет и который в течение года ткали мастерицы–девственницы из отдаленных горных районов. Считается, что ковры, сотканные руками девственниц, сберегут дом от напастей, принесут счастье и даруют радость материнства.

Горст не думал об этом, в экстазе сливая то немногое, что мог, прямо на древний рисунок ковра.

Председатель познакомился с Казимирой полгода назад. Поначалу он понятия не имел, что ему ее подставил пронырливый Ватикан в лице кардинала Гаспара — одного из первых лиц в ордене иезуитов. Он и Казимира встретились на приеме в посольстве Польши и поняли друг друга с полунамека. Немедленно покинув шумный прием, они приехали в дом председателя и двое суток не покидали постель.

Горст, которому казалось, что он уже достиг степени магистра в области садомазохистских приемов, с Казимирой оказался не в роли атакующего, а обороняющегося. Она сразу взяла над ним верх и дала понять, что рядом с ней — он просто ученик.

Трудно назвать день и час, когда в минуту откровения, в угаре постельных забав, председатель поведал Казимире о своих врагах. Он и сейчас не хотел об этом думать. Она помогла ему избежать опасности, грозившей сбросить его с той вершины, куда он сумел подняться.

Она, Казимира, любовь его, сделала так, что опасность миновала. И при этом Горсту не пришлось обращаться к спецам из своей бывшей службы и быть им обязанным. Перед ним открывались новые горизонты, значение и широту которых он пока еще не решался оценить.

О чем думала Казимира — известно только ей и кардиналу Гаспару. Если она просто выполняла свой долг перед организацией иезуитов, тогда ее роль была предельно ясна. Если же она при этом еще испытывала удовольствие от изуверских забав с Горстом — тогда все было гораздо страшнее. И едва ли нашелся бы желающий исследовать все темные и грязные уголки ее души.

В одном мутном водовороте смешались желание Ватикана сделать Россию католической, а также неуемная жажда власти, обуревавшая Горста и умело подогреваемая его помощником Разумновым.

Старший следователь Васьков был всегда точен, когда дело касалось работы. А тут еще и такое перспективное новое направление открывалось с этой картой! Ясно, что опаздывать нельзя.

Привычно махнув на входе в музей алыми корочками удостоверения, Васьков стал подниматься по широкой мраморной лестнице, размышляя о том, для чего в старину требовались такие здоровенные и неудобные лестницы, с высокими ступенями и мраморными заворотам, о которые цеплялись ноги. Так и не придя ни к какому определенному выводу, Васьков добрался до зала, где его ждала Виктория.

Она сидела за дальним столом, склонившись над бумагами. Васьков видел издалека тугой узел ее волос на затылке. В отличие от их недавней встречи Виктория успела внести кое–какие изменения в свою внешность. Теперь ее светлые волосы стягивала темная полоска ткани.

Васьков про себя усмехнулся: ученые дамы тоже стараются быть привлекательными. Значит, к его визиту специально готовились. Он не решился обращаться к Виктории со спины и поэтому подошел ближе и, улыбаясь, приготовился произнести слова приветствия. Но слова эти застряли у него в горле, как только он рассмотрел Викторию.

Ее голова лежала на столе, а руки бессильно свешивались вдоль тела, едва не касаясь пола. Лица не было видно — она уткнулась лбом в бумаги, разбросанные вокруг. То, что Васьков издалека принял за ленточку в волосах, оказалось спекшейся кровью. Крови было много. Она пропитала густые волосы, растеклась по столу и, добравшись до края столешницы, капала на пол, где успела образоваться изрядных размеров лужица.

Васьков видел смерть не раз, но такая ее обыденная простота потрясла его до глубины души. Он потрогал шею Виктории и убедился, что женщина мертва уже пару часов, как минимум. Вероятно, сотрудники заходили в зал, но увидев, что она склонилась над картами, и зная ее крутой нрав, уходили, не желая тревожить.

Бросив взгляд на стол, Васьков убедился, что карты нет. Заслышав за спиной торопливые шаги, следователь обернулся, однако не столь быстро, как следовало бы. Он тут же упал без сознания.

Очнувшись, следователь с отчаянием убедился в том, что список потерь возрос: пропал его атташе–кейс с документами следствия об исчезновении Критского. Сидя на полу, рядом с трупом Стерх–Стерховской, и потирая отчаянно ноющую голову, Васьков пришел к выводу, что на удобном кресле в министерстве можно пока поставить крест.

«Биндагор» — любимый ресторан председателя Горста. Здесь он чувствовал себя, как на необитаемом острове: только он, морские пейзажи Зондского архипелага и темнокожие «Пятницы», которые приносят ему чудесную еду по первому его знаку. В воздухе носился аромат индонезийских благовоний.

На небольшом возвышении две танцовщицы с острова Бали исполняли совершенно неприличный танец. Похоже было, что они без ума друг от друга и желают тут же совершить акт любви, причем со всеми сексуальными подробностями.

Горст наслаждался танцем, когда ему принесли большое блюдо, на котором ровными кучками была разложена странного вида еда.

Ман–ки–лоши, как вы и заказывали, — пропищал темнокожий парень в белых штанах и тут же убежал.

Ман–ки–лоши — особая еда, которую готовят для тех, кто достиг определенного возраста, когда хочется все больше женщин, но все меньше на это сил. Горст знал, что эту забористую, острую пищу готовят из особых трав и специально откормленных варанов, которые обитают только на острове Сулавеси. Стоимость этого блюда была равна дневному обороту среднего продовольственного магазина. Но цена не смущала Горста. Его больше волновал его «маленький друг», о росте которого он постоянно заботился. Ласки Казимиры становились все жестче, приходилось прибегать к восточным средствам.

На сцене одна танцовщица опустилась на колени перед другой и раздвинула ей бедра. У Горста заходил кадык. Наслаждения начинались. Не отводя взгляд от сцены, Горст зачерпнул рукой из блюда и только приготовился отправить еду в рот, как вдруг процесс наслаждений был прерван появлением его верного Никиты Разумнова.

Ты что, другого времени не нашел? — прошипел Горст и швырнул еду обратно на блюдо. — Какого черта тебе понадобилось меня здесь доставать? У нас же уговор: когда я в «Биндагоре», даже ты не смеешь меня тревожить.

Председатель, дела требуют, — извиняющимся тоном произнес Никита. — Вы же знаете, по ерунде я вас никогда не трогаю…

Ладно, выкладывай, что там у тебя, — недовольно буркнул Горст, вытирая руку салфеткой.

В глубине души он ценил Никиту, хотя и понимал, что слишком многого ему знать не положено.

Вам известно про мое маленькое увлечение… — начал было Никита, но председатель тут же игриво прервал его: дала себя знать выпитая до этого желчь кобры пополам с ледяным шампанским: — Будешь часто дрочить — твое «маленькое увлечение» станет еще меньше! Говорю тебе: мастурбации — это для сильных телом, а не для сильных умом!

Горст захохотал, считая, что удачно пошутил.

В другое время Никита, может быть, обиделся, но сейчас ему было не до этого. Не испрашивая разрешения, он налил себе холодной воды и одним духом осушил высокий стакан. Было заметно, что его бьет дрожь.

Я о другом речь веду, председатель. — Никита настойчиво гнул свое. — Уже давно я собираю старинные карты. Собираю с детства, когда бредил пиратами, кладами и всякой прочей мурой. В клад давно не верю, но карты продолжаю коллекционировать. Есть у меня очень редкие экземпляры. Например, карта английского адмирала Нельсона, с которой он выиграл Трафальгарскую битву…

К е…ной матери Нельсона! — не выдержал председатель. — Насрать мне на этого натовского адмирала! Дело говори!

Вместо ответа Никита извлек из газеты, которую держал под мышкой, пачку ветхих бумажек и развернул перед председателем. Тот увидел, что бумажки оказались старинной картой, потертой на сгибах.

Сегодня я был в одном музее… Там меня иногда консультируют относительно карт. Не хочется напороться на «фальшак». Там мне и удалось добыть это сокровище.

Председатель ткнул пальцев в темное пятно на угол карты:

Это что такое? Не кровь ли?

Никита побледнел еще больше.

Это, так, ерунда… Испачкал… По дороге… Вы лучше послушайте, что я вам расскажу.

Никита наклонился к председателю и принялся шептать ему на ухо. Не прошло и пяти минут, как председатель был в курсе истории, приключившейся с Критским и чудотворной иконой Софийской Божией Матери. Напоследок Никита сообщил, что Критский скрылся, его, может быть, и в живых уже нет.

Эта карта — похлеще любого клада, говорю вам, — жарко шептал Никита Разумнов председателю.

Горст силился понять смысл слов Никиты, но пока не мог.

Отчаявшись, Никита заговорил открытым текстом, избегая намеков:

Мы доведем до конца дело, начатое Критским. Критский — недоумок. У него вместо головы — танкер с нефтью. Мы умнее его. С помощью карты мы найдем чудотворную икону.

И что мы с ней будем делать? — В голове Горста еще не рассеялся туман от коктейля из желчи кобры.

Никита изумленно отстранился. Нельзя же быть до такой степени непонятливым!

Не мы с ней, а она для нас! Но, прежде чем начать действовать, скажите мне, председатель, что вы думаете о Господе Боге?

Горст тяжко задумался.

По образованию я атеист, — осторожно произнес он. — Но в последнее время стараюсь об этом часто не говорить. Мало ли, что… А вдруг он, Бог этот, действительно есть?

Тогда действуем так…

Никита принялся излагать свой план. Председатель Горст кивал и удивлялся, как в таком маленьком теле созревают такие грандиозные мысли.

Глава 7

БЕШЕНЫЙ СЛУШАЕТ, СМОТРИТ И ДЕЙСТВУЕТ

С агентом Широши Фаизом приключилась следующая история.

Он был законопослушным жителем Швейцарии, к тому же являясь официальным представителем нескольких пакистанских фирм в Европе.

Однако то, что Фаиз служил связующим звеном между остатками афганских талибов, «Аль–Кайедой» Бен Ладена и иными фундаменталистскими организациями, знал очень узкий круг людей.

Роковым для Фаиза стал несвоевременный звонок Широши.

Панкрат позвал его к себе в дом на тайное совещание. Во время совещания и раздался этот злополучный звонок. Однако Фаиз и не подумал взять трубку.

Фаиз был необходим Панкрату, поскольку именно через него шли все связи с проживавшими на Западе чеченцами. Панкрат всегда предпочитал платить наличными и сразу же вручил Фаизу солидную сумму аванса за то, что чеченские сепаратисты по плану Ивана учинят в России.

В совещании у Панкрата участвовали и трое русских, специально прилетавших из Москвы. Один из них был директором средней руки банка, фактическим хозяином которого является Панкрат.

У никому не доверявшего Панкрата поведение Фанза, не ответившего на продолжительные звонки, вызвало подозрение. Обычно Панкрат все деловые встречи проводил в городе, где имел шикарную квартиру, но в ней поселились три охранника, прибывшие вместе с московскими гостями. Этим охранникам и было дано задание, когда Фаиз уехал, встретить его машину на въезде в город и установить за ним наблюдение.

Ни о чем не догадывающийся Фаиз остановился у первой попавшейся телефонной будке. Будучи человеком крайне осторожным, с Широши он никогда не разговаривал с домашнего телефона и редко пользовался мобильником. Уличные автоматы казались ему самым безопасным способом связи. Когда Фаиз понял, что такой взгляд ошибочен, было уже поздно.

Как только он вошел в телефонную будку, об этом было немедленно доложено Панкрату, который, ни секунды не раздумывая, приказал:

Взять его!

Фаиза оглушили одним точным ударом и в бессознательном состоянии доставили на городскую квартиру Панкрата. Тот немедленно помчался в город, чтобы лично допросить подозреваемого. Фаиз уже пришел в себя и лежал на полу в наручниках и со связанными ногами, суля захватившим его незнакомцам любые деньги, если они его отпустят. Он уговаривал их по–немецки, по–английски и по–французски. Но, не обученные иностранным языкам, «быки» мрачно молчали. Он попытался выяснить, что они от него хотят, однако никакого вразумительного ответа не получал.

Все вопросы отпали сами собой с появлением Панкрата. Смуглое лицо Фаиза стало пепельно–серым.

Ты кому звонил, подлец? — по–английски спросил его Панкрат, не скрывая злости.

Все расскажу, только пусть меня развяжут и дадут попить, — пролепетал Фаиз.

Оружие у него было? — спросил Панкрат охранников.

— Нет, — ответил старшой, — мы его обыскали. Вот — бумажник, автомобильные права, сигареты, зажигалка и упаковка каких‑то таблеток.

Предусмотрительный Панкрат все внимательно изучил и бросил Фаизу бумажник, положив туда права и сигареты, а таблетки и зажигалку на всякий случай оставил у себя.

Жадно глотая воду из стакана, поданного ему охранником, Фаиз поперхнулся и закашлялся. Видно было, что он полностью деморализован.

Сейчас, сейчас, я все скажу, — жалобно лепетал Фаиз, — только можно мне сначала закурить?

Кури! — милостиво позволил Панкрат. Ему не терпелось поскорее выяснить, кому звонил этот подлый трус.

Фаиз дрожащими руками выудил из пачки сигарету, охранник чиркнул зажигалкой — Фаиз глубоко затянулся.

Так кому ты звонил, сын грязного шакала? — зло спросил Панкрат.

Фаиз еще раз глубоко затянулся, а потом начал:

Звонил я одному страшному человеку. Он живет обычно на собственном острове…

Ты мне тут сказки «Тысячи и одной ночи» не рассказывай, — нетерпеливо перебил его Панкрат. — Как его зовут и на кого он работает?

Фаиз еще раз глубоко затянулся сигаретным дымом и, словно не слыша вопроса Панкрата, сказал с явной грустью:

Был я пару раз на этом острове. Там настоящий земной рай. Такого чудесного острова ни у меня, ни у тебя, Панкрат, никогда не будет… — с этими словами он неожиданно упал со стула на пол лицом вперед.

Охранники бросились к нему. Один искал пульс, другой проверял реакцию зрачков — ребята они были малообразованные и туповатые, но в своем деле опытные.

Мертвый, — с видимым сожалением, констатировал старшой.

Панкрат, читавший в далекой туманной юности немало шпионских романов, знал, что провалившиеся агенты разгрызают ампулу с ядом, зашитую в воротнике рубашки, но с отравленной сигаретой сталкивался впервые.

«Прогресс идет семимильными шагами», — невесело подумал он, а вслух спросил:

Долго он говорил по телефону?

Минуту, от силы полторы, — ответил старшой. — Мы‑то поторопились.

Молодцы! Премия за мной, — сказал Панкрат, а сам подумал: «Судя по всему, он толком ничего и не сообщил тому, что на райском острове».

Оставалось только избавиться от трупа.

Один российский изобретательный химик за большие деньги приготовил для Панкрата некий препарат, превращающий любую живую материю в жидкость.

Отнесите в ванную и там разденьте, — приказал Пакрат, кивнув на труп.

Когда охранники вернулись, он отправился в ванную комнату, там отпер маленький шкафчик, вынул пол–литровую банку концентрированного раствора, вылил его в ванну и пустил из‑под крана тонкую струйку теплой воды. Через полчаса Фаиз окончательно исчезнет с лица земли.

На прощанье он сказал охранникам:

В ванну не залезайте, а то аллергия будет, дома помоетесь.

Они отбывали завтра утром, так что особых неудобств не испытывали.

Прерванное на полуслове сообщение Фаиза привело Широши в состояние полной прострации. Было ясно, что в России готовится какая‑то очередная гнусная провокация. Будет захвачена некая школа, скорее всего, в Чечне или Ингушетии. Но этой информации было недостаточно, чтобы попросить находящегося в Москве Бешеного предотвратить террористический акт.

Широши отлично сознавал, что этой информации вполне достаточно для того, чтобы Говорков сорвался с места и помчался на Кавказ, где он, наверняка, привлек бы к себе ненужное внимание многих враждебных сил, хотя бы тем, что попытался бы что‑то узнать о готовящемся нападении. Эх, если бы точно знать — где и когда должен произойти захват? В этом случае Савелий был бы незаменим и успешен.

Широши долго и мучительно размышлял, сообщать ли Бешеному о звонке Фаиза, но все‑таки пришел к выводу, что лучше этого не делать.

Зная неукротимый темперамент Савелия и его постоянную нацеленность на борьбу со злом, нетрудно было предположить, что, получив от него даже такую неполноценную информацию, Бешеный незамедлительно бросится в бой и подвергнет свою жизнь бессмысленному риску.

Поэтому Бешеный узнал и о взорванных самолетах, и о захвате школы в Беслане из телевизионных новостей, сжимая кулаки в бессильном гневе…

Весной две тысячи четвертого года, обитая в покое и комфорте квартиры Марты, домоправительницы приятельницы Эльзевиры Готфридовны, Бешеный маялся от безделья. Правда, Константин Рокотов, с которым они периодически перезванивались и иногда встречались, нашел своему наставнику тренировочный зал профессиональной Лиги ушу Саньда на Сиреневом бульваре Москвы, расположенном в комплексе Содружества деловых людей. Там имелся и свой ресторан, и помещения для встреч, и даже сауна, которую Савелий с удовольствием посещал после тренировок.

Возглавлял этот комплекс отличный добродушный и весьма гостеприимный армянин, представлявшийся для самых близких друзей Виталиком. Он был отставным офицером, бывшим афганцем и просто отличным парнем. Савелия он принял как родного, никакими расспросами не донимал и всякий раз придумывал для него различные армянские блюда, от которых у Савелия слюнки текли. Достаточно упомянуть о барашке, сваренном в пиве без единой капли воды.

Как говорил Константин: «Мясо буквально тает во рту!» — и сладострастно причмокивал губами.

Бешеный либо ранним утром, либо поздним вечером занимался там по два–три часа, поддерживая форму.

Единственным удовольствием для Бешеного были более–менее регулярные беседы с Эльзевирой, которые для Савелия всегда оказывались интересными и поучительными.

В то время на севере Москвы объявился маньяк, насиловавший и убивавший молодых девушек. Их безжизненные тела находили в речушке с говорящим названием Лихоборка, в зеленом массиве поблизости от гостиницы «Союз» и в Грачевском парке, где когда‑то находилась усадьба графа Грачева.

Возвращаясь домой после тренировок домой, Бешеный внимательно присматривался к темным закоулкам и прислушивался — не потребуется ли какой‑нибудь бедняжке его помощь.

Однажды в темных кустах на берегу печально знаменитой реки Лихоборкн он заметил какое‑то шевеление. Мгновение — и он уже был на берегу. Однако ничего особенного там не происходило — компания мальчишек–подростков, которую точнее всего можно было назвать местной шпаной, развела себе небольшой костерок и попивала пиво вполне мирно.

При виде Савелия они немедленно вскочили и, как по команде, окружили его.

Мужик, дай закурить! — требовательным голосом сказал рослый крепыш, очевидно, предводитель компании.

К сожалению, не курю. Бросил, чего и вам советую, — спокойно ответил Савелий.

Тогда дай денег на пиво и сигареты, — не отставал парень. — Выпивка кончилась и курить сильно охота.

А тебе родители не говорили, что курить вредно? — доброжелательным голосом поинтересовался Савелий.

Он все еще хотел уладить дело с ними мирным путем: при любом раскладе ему вовсе не улыбалось калечить этих пацанов. Но на всякий случай внимательно следил за обстановкой вокруг себя.

Они сами пьют и курят, — ухмыльнулся тот. — Базар кайфа не дает. Гони монету, а то сами отберем. — В голосе предводителя явно прозвучала угроза.

— Хлопотно это! — с задором произнес Савелий и улыбнулся. — Да и некрасиво деньги у прохожих отбирать.

Предводитель мотнул головой. К Савелию потянулось несколько рук. Кто‑то из сзади стоявших попытался его толкнуть, но Бешеный был наготове и чуть заметно увернулся, после чего резко выпрыгнул и мгновенно оказался вне круга, за спинами не успевших обернуться мальчишек. Те, кто стоял к нему лицом, как зачарованные проследили за его чудесным полетом.

Самым разумным было бы теперь как можно быстрее ретироваться, но Бешеный не был бы Бешеным, если бы позволил себе устраниться с поля боя, даже в такой, казалось бы, нелепой ситуации.

Пацаны, он же — Бэтман! Такого трогать — себе дороже, пусть отваливает, — прозвучал среди пацанов чей‑то разумный голос.

Но на кону стоял авторитет предводителя, вожака, который тот терять никак не хотел:

Пусть бабло дает, а то мы ему все ребра пересчитаем! — угрожающе произнес он.

Пацаны, после некоторых раздумий и колебаний, стали медленно вновь обступать Савелия. Демонстрируя серьезность своих намерений, вожак вытащил нож, лезвие которого блеснуло в тусклом свете далекого фонаря.

Бешеный сделал шаг навстречу и ударом ноги ловко выбил нож, а правой рукой нанес несильный удар в известную ему точку в тело предводителя. Парень беззвучно рухнул на землю, и его обездвиженное тело не подавало никаких признаков жизни.

Подростки завороженно остолбенели и молча смотрели на незнакомца.

Тот же разумный голос с затаенным торжеством произнес:

Что я вам говорил? Линять отсюда надо, а то он нас всех перебьет!

Мальчишки, не сводя испуганных глаз с опасного незнакомца, принялись осторожно отступать, а более трусливые из заднего ряда уже побежали прочь.

Стойте, дурни, — негромко приказал Бешеный. — Ваш дружок живой. Часа через два он очнется и придет в себя. А пока отнесите его в какой‑нибудь подвал потеплее, а то воспаление легких получит. На прощанье дам вам один совет — не нападайте такой кучей на одного. Настоящим мужикам это не к лицу, да и стыдно должно быть! — он покачал головой, пытаясь заглянуть каждому в глаза, которые те стыдливо прятали.

После этого Савелий растворился в темноте.

Случай этот оставил у него гнетущее впечатление. Конечно, и его детдомовские подростковые годы не были безоблачными и примерными. И дрались жестоко, и подворовывали, когда есть хотелось. Но чтобы так нагло, целой стаей на одного чужого прохожего? Никогда не было такого беспредела, во всяком случае, в его детстве.

А теперь молодежные компании, ищущие денег не на хлеб, а на пиво или травку, существуют в любом городе и городке, наводя страх на одиноких запоздавших путников. Попадись им какой‑нибудь физически слабый или пожилой человек — такая стая подростков минимум изобьет потехи ради, а то и прикончит, даже не желая этого, как бы случайно. И это самое страшное — их пофигизм. А если им девушка попадется? Даже страшно подумать, что эта злобная банда под воздействием синдрома толпы может с ней сделать…

И ведь делают! Грабят, насилуют, а потом еще и убивают, причем убивают дико, чудовищно. Недаром говорят, что самые чудовищные и беспощадные убийства совершают дети!

Беспризорные подростки–наркоманы, промышляющие кражами и грабежами, несовершеннолетние проститутки, причем обоего пола, околачивающиеся у вокзалов, исчисляются в современной России десятками тысяч.

А государственные мужи, разъезжающие в своих «мерседесах», только твердят о необходимости срочных мер, а все те, кто по долгу службы или по велению души занимается с детьми — учителя и социальные работники, — получают сущие гроши, на которые просто немыслимо прожить. И это в его любимой России, которую он, Савелий Говорков, по прозвищу Бешеный, всегда и везде защищал не щадя себя!

Бешеный рассказал Эльзевире о своей встрече с шайкой подростков и поделился с ней своими мыслями о государственном и собственном бессилии.

Скажите, что я могу сделать для этих пацанов? Почему ими не занимается государство? — вопросил он.

Эльзевира Готфридовна в своем обычном стиле была категорична:

Быдло — оно и есть быдло. Это было и будет в любой стране и в любые времена. Самые сильные чувства у них, как у животных, голод и страх. Страх перед силой. Если страх уходит, быдло становится опасным. Прочитайте‑ка, любезный мой Савелий Кузьмич, историю какой‑нибудь революции на выбор. Кто вкушал ее плоды? Торжествующее быдло и только быдло, возомнившее себя вправе управлять государством. Примеров тому в истории несть числа! Великое множество…

Савелий задумался. Надо и впрямь воспользоваться советом хозяйки стола, пока у него есть свободное время.

А в России, многострадальной России, — продолжала Эльзевира Готфридовна, — самым наглядным примером может служить всенародно избранный первый Президент России — Борис Ельцин — тупое, вечно пьяное, но при этом необычайно хитрое быдло, вообразившее себя не только царем Великой России, а еще и непогрешимым.

У Бешеного была своя точка зрения на первого Президента России, не совпадавшая с резкой оценкой Элизевиры, но возражать ей ему не хотелось, он только заметил:

Но его дважды выбирал народ…

Такое же быдло и выбирало, — тут же безапелляционно заявила Эльзевира Готфридовна. — В тех африканских странах, где традиционно практиковалось людоедство, теперь официально законом запрещенное, избиратели перед очередными свободными и демократическими выборами будущих членов парламента активно интересуются — ест ли кандидат человеческое мясо, или не ест. Если нет, то продался белым и не годится для власти. А уж если да, то, значит, «наш человек» и надо за него голосовать.

Трудно в такое поверить в начале двадцать первого века, — искренне изумился Бешеный.

Уж, не хотите ли вы сказать, что я вас обманываю? — возмутилась Эльзевира.

Конечно же, нет… но…

Никаких но! — перебила она. — У меня точная информация от моих африканских коллег, колдунов и шаманов. Они глубоко убеждены, что мясо детей придает им молодость и увеличивают силу. Много раз и меня уговаривали попробовать, но я человек иной культуры и традиций, в которой использование в пищу себе подобных страшный грех и табу.

Представив себе африканцев, пирующих человеческим мясом, Бешеный ощутил приступ тошноты.

Но что вам до африканцев? У них свои сказки и проблемы. Вы лучше скажите мне, в какой еще стране, кроме России, народ избрал главой государства горького пьяницу? — Эльзевира спросила это спокойно, без злорадства.

Ну, Буш, к примеру, тоже к бутылке прикладывался, о чем откровенно пишут все газеты, — нашелся Савелий, — говорят, он всерьез лечился от алкоголизма.

Вот именно, лечился и вылечился? Самостоятельно захотел и победил свой недуг. В Америке как раз и ценят победителей. А Борису Ельцину и лечиться не требовалось. Для пьющего русского быдла он как раз и был своим в доску мужиком! — воскликнула Эльзевира.

Судя по всему, вы — противница демократии? — со скрытой насмешкой спросил Савелий.

Естественно! — с гордостью ответила Эльзевира. — Я — убежденная монархистка!

Правда? — удивился Савелий, которому до сей поры не приходилось слышать ничего подобного. — А чем вам нравится эта устаревшая форма правления?

И вовсе не устаревшая! — горячо возразила Эльзевира. — Всех, живущих на Земле, в том числе и вас, человека, безусловно, умного и неординарного, оболванили и внушили, что монархия устарела и она отжила свое.

Бешеный слушал ее с заметным недоумением, что не ускользнуло от внимательного взгляда Эльзевиры.

Сейчас попробую вам все объяснить, если вы не прочь немного пофилософствовать.

Конечно, с большим интересом вас выслушаю, — поспешно ответил Савелий.

Для начала ответьте мне на один вопрос: согласны ли вы с утверждением, что не все, происходящее в этом мире, можно объяснить, исходя из рационального, логического взгляда, то есть с точки зрения рассудка? — Эльзевира пристально посмотрела на Савелия.

Бешеный тут же вспомнил занятия с Учителем и согласно кивнул:

Нет сомнения в том, что человеческий разум ограничен.

Превосходно. В таком случае идем дальше. Любая мистическая ортодоксия, то есть традиция, не рациональна: неограниченная власть одного не рациональна; наследственная привилегированная аристократия не рациональна. Таков был порядок, заведенный свыше. Но люди амбициозные и честолюбивые дали волю своему рассудку подвергать критике религию, древний сословный строй и государственные учреждения.

Савелий сел поудобнее.

Они возжелали приложить теорию рассудка к жизни, политической и социальной практике. Все мистическое, наследственное уничтожили. Но так как полного равенства не достигли, ибо оно вообще невозможно, то настало царство торжествующего капитала. Вы, надеюсь, не будете спорить с тем, что люди не равны по своим способностям, уму, таланту, терпению, темпераменту да и по физической силе? — спросила она.

Ну, это же очевидно, — охотно согласился Бешеный.

Вот тут‑то человечество и попалось в хитрую ловушку. — Эльзевира печально усмехнулась.

В какую такую ловушку? — не понял Савелий.

Смотрите сами. За последние полтора–два столетия стало общепризнанным мнение — пусть наиболее умные, шустрые, сильные и твердые занимают ведущие позиции в обществе, богатея…

Ну и что, простите, что перебиваю, в этом плохого? — спросил Савелий.

А то, что это и есть главное оправдание буржуазного строя и капитализма. В ожесточенной борьбе выживает сильнейший, а те, кому вы, милейший Савелий Кузьмич, всю свою жизнь старались помогать, то есть слабые и незащищенные, постоянно гибнут или, проще сказать, вымирают. Иными словами, зря вы старались, — подколола его Эльзевира.

«Вот как она неожиданно завернула», — подумал про себя Савелий.

Но ведь это закон биологического выживания — в тяжелых природных условиях выживают сильнейшие. Они этого достойны, — сказал он вслух.

Но ведь человек чем‑то отличается от животного с его рефлексами; я имею в виду именно человека, а не быдло. Современный российский капитализм самый вопиющий пример антигуманной сущности буржуазного порядка. Вы уверены, что сегодня в России торжествуют и процветают самые достойные или, по крайней мере, сильные?

Не уверен, — мрачно ответил Савелий. — Но разве при царе было лучше?

— Последний русский император был человеком слабым и безвольным, — не отвечая прямо на вопрос, сказала Эльзевира и с откровенным презрением добавила: — Типичный подкаблучник. Но исключения только подтверждают общее правило.

Какое правило? — потребовал уточнения Савелий.

Правило это нигде не записано, но настоящий монарх впитывает его с молоком матери. Это правило высшей ответственности и справедливости. Монарх ответственен перед Создателем, перед чередой своих наследников и перед своими подданными за благополучие державы. Настоящий монарх заботится прежде всего о процветании государства, а не о своем собственном.

А разве выборная власть, президент и парламент, не отвечают перед избирателями? — задал естественный вопрос Савелий. — Их же в следующий раз могут и не выбрать в отличие от сумасбродного царя или императора?

В традиционных демократиях такая опасность всегда существует. Но вы присмотритесь получше к самому механизму выборов. По идее выбор народа должен пасть на самого разумного, самого способного, самого компетентного и честного кандидата, не правда ли? — она хитро прищурилась.

Само собой! — охотно подтвердил Савелий.

Однако, что происходит на самом деле? — задала она риторический вопрос: — На самом деле обычно выбирают того, кто нахальнее сунется вперед. Казалось бы, кандидату требуется хорошее образование, предыдущий опыт добросовестной работы, но в избирательной борьбе эти качества не играют заметной роли. Важнее всего самоуверенность, граничащая с наглостью, в соединении с ораторскими способностями и даже с некоторой пошлостью, чаще всего привлекающей массу голосующего быдла. Взгляните под этим углом зрения на все составы Думы. Много ли там было компетентных и, вообще, государственных мужей?

Бешеный молча пожал плечами. Мол, откуда ему знать — он с этой публикой предпочитает не общаться.

Вам не надоело слушать выжившую из ума старуху? — озабоченно и в то же время кокетливо спросила Эльзевира.

Даже рассуждая о политике, Эльзевира Готфридовна всегда оставалась женщиной.

Савелия это немного позабавило, и он искренне сказал:

Мне, правда, интересно. То, что вы здесь говорите, мне просто никогда не приходило в голову.

— Тогда пойдем дальше. Ясно, что избранные депутаты и назначенные, часто по каким‑то непонятным принципам, министры — типичные временщики. Они уже с самого первого дня осознают, что отведенный им срок предельно короток. Потому‑то и стараются максимально потешить все свои пороки: гордыню, честолюбие, склонность к взяточничеству и откровенному воровству. Кстати, взятки в американском Сенате в девятнадцатом веке были практически официальными. Словом, главная задача избранных народом представителей состоит не в том, чтобы служить пославшим их во власть избирателям, а использовать момент для личного обогащения. Многопартийная демократия всегда сводится к межпартийным интригам и карьерным потугам тех или иных персон. Вы со мной не согласны? — спросила Эльзевира, заметив движение руки Савелия.

Бешеный был вынужден признать, что в ее словах немало справедливого, но только мысленно: не в его правилах было уступать кому‑либо, а потому он сказал:

А разве в империях не существуют министры, губернаторы, другие чиновники, назначаемые верховной властью. Где гарантия, что они будут отвечать высоким требованиям честных и порядочных чиновников?

Гарантий нет, — охотно согласилась Эльзевира. — Но там, где веками существует настоящая элита, у монарха всегда есть реальный выбор между умником и идиотом, порочным типом и человеком безупречной репутации. Вот вы к месту вспомнили биологию. А знаете ли вы, что у всех биологических видов существует настоящая элита?

Догадываюсь, — бросил Савелий.

А вот любопытные факты, которые, вполне возможно, вам не известны. В стае волков действия вожака и нескольких крупных самцов обеспечивают до восьмидесяти процентов общей добычи стаи. Еще нагляднее роль элиты проявляются у перелетных птиц.

И как же?

Вожак и два его «ассистента» ведут в полете клин всей стаи. «Ассистенты» периодически подменяют вожака, давая ему отдохнуть. Теоретически до места зимовки стаю могут довести вожак и один «ассистент». Но если гибнет вожак или оба «ассистента» одновременно, то стая гибнет полностью. Дело в том, что три головные птицы берут на себя основное сопротивление воздуха. И летящие в хвосте стаи молодые или слабые птицы могут вообще еле шевелить крыльями. Стая «тащит» аутсайдеров в воздушном коридоре, создаваемом ее основанием — и вожаком, и его «ассистентами».

Очень интересно, — протянул Бешеный. — Никогда об этом не задумывался, когда в детстве на летящие стаи смотрел и любовался.

В этом смысле вы, Савелий Кузьмич, защищающий слабых и помогавший им, часто с риском для собственной жизни, типичный представитель элиты, — сделала неожиданный для Бешеного вывод Эльзевира. — Так что сами видите, дело здесь не в аристократическом происхождении.

Понятно, — сказал немного смутившийся от такого явного комплимента Савелий. Его излюбленная шутливая фраза сама соскользнула с языка: — Мухтар постарается.

Эльзевира восприняла его шутку серьезно:

Продолжайте в том же духе и старайтесь. А вот много ли таких, как вы, старателей и радетелей, в современной России? — продолжала гнуть свою линию Эльзевира.

Много или мало, не скажу, но точно знаю, что они есть, — убежденно ответил Бешеный.

А есть ли бескорыстные борцы за Россию во власти? — продолжала гнуть свою линию Эльзевира.

Не знаю, — честно признал Бешеный. — Хлопотно это — с властью общаться.

А я уверена, что там подобных вам людей почти нет, — довольно агрессивно заявила Эльзевира. — Сравните доходы людей во власти со среднестатистическим доходом на душу населения — и вам все станет ясно. Вылезшие из грязи да в князи первым делом добиваются личного обогащения. А настоящей элите прежде всего присуща способность жертвовать своими интересами ради интересов государства. Я вас не утомила? — озабоченно спросила Эльзевира.

Что вы, мне очень интересно, — вовсе не из вежливости успокоил словоохотливую собеседницу Бешеный.

Он понимал, что Эльзевире не хватает общения и она жаждет поделиться своими мыслями и знаниями, что ему, во всяком случае, полезно.

— Тогда возьмем несколько примеров из истории, — теперь голос Эльзевиры звучал, как у учительницы перед внимательно слушающим классом. — В трагической для конфедератов битве при Гиттисберге во время Гражданской войны в США из двенадцати бригадных генералов–южан, участвовавших в сражении, семеро были убиты, а пятеро — тяжело ранены. Ни один не остался невредимым.

Что‑то я не понимаю… — начал было Савелий, но Эльзевира его прервала:

Слушайте дальше — и все поймете! Так вот, это было в США, а в знаменитом английском десанте в Галлиполи во время Первой мировой войны первая штурмовая рота целиком состояла из добровольцев — представителей высшей британской знати и королевской фамилии. Аналогичные примеры есть и в русской истории. Зачем далеко ходить? В Бородинской битве на поле брани полегло великое множество потомков древних русских родов и даже член царской фамилии Грузии — князь Петр Багратион. А можете представить, чтобы Гайдар, Касьянов, Чубайс или, не к ночи будь помянуты, Абрамович с Ходарковским могли пожертвовать собой ради блага России? — в глазах Эльзевиры промелькнуло нечто озорное.

Бешеный не мог ничего ответить, в чем честно и признался, пожав плечами:

Не знаю… — но тут же добавил: — …сомневаюсь!

— Вот то‑то и оно, — с видимым удовлетворением

Эльзевира подвела итог: — Быдло остается быдлом, независимо от того, каким богатством или должностью оно, по случаю, обзавелось. Сегодня быдло уверенно захватывает власть над миром. В США ситуация не лучше. Разве в Ираке воюют дети сенаторов и конгрессменов? В американскую армию идут сыновья и дочери бедняков, чтобы заработать денег…

Но права человека в демократическом обществе более защищены, нежели при абсолютной монархии, разве не так? — задал очевидный для себя вопрос Савелий.

Полная чушь! — горячо возразила Эльзевира. — Конечно, по закону теоретически любой гражданин США может подать в суд на правительство страны и даже выиграть процесс, но для этого потребуются умелые адвокаты, час работы которых стоит от четырехсот долларов и выше. Так что бедный человек, права которого попираются, защитить их никогда не сможет. В так называемых демократиях говорить надо не о правах человека, а о правах денег. Настоящий же монарх всегда добр и милосерден к своим подданным.

Савелия давно занимал один вопрос, и тут он решил, что настал подходящий момент его задать:

Вы, дорогая Эльзевира Готфридовна, как и наш общий друг, терпеть не можете Америку и критически относитесь к современной России, но почему‑то живете здесь, а не, скажем, в горах тихой и благополучной Швейцарии?

Ваше любопытство вполне естественно, — не обиделась Эльзевира, — и я его, надеюсь, удовлетворю. Назову вам три главные причины. Во–первых, на Западе, в той же Швейцарии, мне вряд ли бы удалось вести тот скромный неприметный образ жизни, что я веду здесь. Тут в силу разных обстоятельств я мало кого интересую. На Западе все было бы наоборот. По счастью, никто точно не знает, где я обитаю. Отдельные личности искали меня даже в Тибете. В тех же Швейцарский Альпах меня обязательно нашли бы, и мне пришлось бы жить в постоянном свете софитов и в объективах теле- и фотокамер, а я этого терпеть не могу. Вторая причина — наш общий друг. Его интересы лежат в России, и я ему, чем могу, помогаю.

У Бешеного давно вертелся на языке вопрос об отношениях Эльзевиры и Широши, которые были для него загадочны, но он сдержался.

Однако Эльзевира, как будто бы прочитав его мысли, лукаво взглянула ему прямо в глаза и, как ни в чем не бывало, спокойно продолжила:

Третья причина в том, что я, как и наш друг, продолжаю верить в Россию. В ней есть нечто, до сих пор никем не познанное, мистическое. Был такой забавный человечек, Рене Генон, французский философ, я его немного знала. Он считал, что существует изначальная, единая сакральная Традиция, «совокупность Богоданных откровений», которая лежит в основе всех эзотерических школ всех традиционных религий. Думаю, в том, что действия очень многих россиян не поддаются никаким рациональным объяснениям, и кроется ее великая пророческая и жизненная сила.

Савелий слушал с большим интересом, как бы впитывая все мысли и слова этой удивительной собеседницы.

— Запад, особенно, англо–саксонский, рационален, вполне исчисляем и предсказуем. В протестантской церкви, в отличие от православной, нет веры в чудо. А ведь чудеса встречаются, и довольно часто, — она с усмешкой глянула на Савелия. — Уж с этим‑то и вы спорить не станете…

Савелий промолчал. Больше, чем всевозможные чудеса, его в настоящее время занимал маньяк, который, несмотря на все усилия доблестной московской милиции, не перестал творить свое черное дело. Продолжали пропадать молодые девушки, тела которых, избитые, истерзанные и изрезанные, продолжали находить в укромных уголках северо–запада столицы.

Уцелела только одна, изнасилованная и жестоко избитая, пострадавшая девушка. Негодяя спугнули две влюбленные парочки, и он просто сбежал, не успев закончить свое гнусное дело.

На основании показаний спасшейся девочки был создан фоторобот преступника, опубликованный в газетах и показанный по телевидению.

Почерк всех преступлений был всегда одинаков. Маньяк, выглядевший вполне безобидно и благопристойно, подсаживал девушек в свою машину у метро «Речной вокзал», по дороге придушивал жертву шарфом, потом насиловал, избивая и нанося многочисленные раны острым ножом.

Бешеный поставил себе цель обезвредить этого зверя и теперь каждый вечер выходил на охоту. Но маньяк будто почувствовал, что ему противостоит грозный противник, и затаился.

Савелий, словно дозорный, обходил все глухие места района, но все было безрезультатно. Во время своих поздних вылазок он одевал вязанную шапочку и потрепанную куртешку, купленную по случаю в магазине секонд–хенд. В сочетании с трехдневной щетиной на лице он выглядел если не откровенным бомжем, то человеком, у которого денег нет и не предвидится. Так что у тех, кто желал разжиться, напав на одинокого прохожего, он никакого интереса не вызывал.

В ходе своих странствий Говорков досыта насмотрелся на алкоголиков и наркоманов, бомжей и проституток обоего пола. Не то, чтобы он не знал о существовании социального дна — оно есть в любом крупном городе мира, — но его неприятно поразило количество оказавшихся на обочине жизни людей.

Проскитавшись безрезультатно недели две, Бешеный сознательно сузил круг своих вечерних прогулок. Каждый вечер, часов в десять, он околачивался у метро «Речной вокзал», там, где у остановки автобусов стоят машины, водители которых «подметают асфальт», то есть оказывают транспортные услуги тем, кто может себе позволить не толкаться в автобусах.

Бешеный бесцельно бродил в толпе, надеясь уловить и прочитать мысли маньяка. Однажды у шедшего навстречу парня он прочитал мощный сексуальный позыв. Савелий немедленно последовал за ним. Парень остановился у ларька, покупая сигареты, потом пошел к машине.

Бешеный, соблюдая дистанцию, шел за ним. Более точно прочитать мысли парня мешали мельтешащие люди и расстояние, отделявшее объект и Бешеного.

Парень еще только отпирал свой «жигуленок» пятой модели, как к нему подбежала девушка, явно незнакомая. Она что‑то сказала парню, но Савелий не расслышал из‑за шума подкатившего к остановке большого автобуса–кишки. Он заметил только, что парень кивнул в знак согласия и девица вспрыгнула в машину.

Нельзя было терять времени. Бешеный подбежал к ближайшей машине, ожидавшей пассажира, и сказал водителю средних лет, плотному и усатому, по виду кавказцу:

Едем за вон теми «Жигулями»!

Тот ничуть не удивился и, выруливая на Ленинградское шоссе, спросил с заметным акцентом:

За дочкэй слэдышь или за любовницэй?

Савелий, не отвечая на вопрос, вытащил из кармана красную, с золотым тиснением «МВД России» книжечку, которой его в незапамятные времена снабдил генерал Богомолов, чтобы лишний раз не разбираться с милицией. Раскрыв ее, он сунул водителю под самый нос.

Понятно, — грустно произнес кавказец и засопел от недовольства.

Не волнуйся, я заплачу, — успокоил его Савелий.

Вах, оказываэтся и в милиции эсть порадочнэе луди! — воскликнул заметно повеселевший кавказец.

Порядочные люди везде есть! — веско заметил Бешеный. — Тебя как зовут?

Тофик. Но жена у мэна русский, дитэй двоэ. Рэгистраций имээтца. Хочешь, началнык, паспорт покажу?

Я паспорта не проверяю. Других дел хватает, — отмахнулся Савелий.

На хорошей скорости они проехали Химки.

Слушай, началнык, а может они в Твэр эдут? — забеспокоился Тофик.

Не думаю, — бросил Савелий.

На правой стороне дороги высились современные дома, а по левую сторону росли большие деревья, под сенью которых и остановилась машина, за которой они гнались. Бешеный бросил на сиденье пятисотрублевую купюру, и кавказец быстро слинял прочь.

Савелий помчался к машине, из которой никто не выходил: даже габаритные огни были погашены.

Бешеный осторожно заглянул внутрь, готовый в тот же миг разбить стекло и схватить мерзавца. Но картина, представшая его взору в салоне, полностью не соответствовала тому, чего он ожидал увидеть.

Парень, блаженствуя и закрыв глаза в полной истоме, откинулся на спинку, а голова девицы ритмично двигалась от его коленей вверх–вниз, иногда ударяясь о руль.

«Вот идиот!» — мысленно выругал себя Бешеный.

Он все‑таки дождался в отдалении того, как девчонка выпрыгнула из машины и быстрыми шагами направилась к близлежащим домам.

Мотор машины заработал, она развернулась и двинулась вперед.

Савелий поднял руку. «Жигуленок» притормозил.

— Если в Москву, садись, подброшу, — опережая Савелия, пригласил водитель.

В Москву, в Москву, — подтвердил Бешеный.

— Чего так поздно? Небось, от бабы едешь? —

только что ублаженный парень хотел общаться с севшим незнакомцем.

— Не, друзей навещал, — неопределенно буркнул Савелий.

Он ухмыльнулся: давно ему не приходилось оказываться в такой дурацкой ситуации — ложная тревога, потеря времени и еще этот безобидный трепач–водитель.

А у меня, знаешь, какая история приключилась, — спешил тот поделиться со случайным попутчиком. — Купил я сигарет у Речного, домой намылился ехать: я же на Фестивальной улице живу, а тут девчонка подбегает, отвези, просит, в Зеленоград. Я ей: сколько дашь? Она: не дам, а возьму. Я сперва не понял — чего, спрашиваю, возьмешь? А она говорит, как чего? В рот твоего «мальца» возьму! Ха–ха–ха, прикинь, что предложила? Тут‑то я и понял! Смотрю — губешки у ней пухлые, рабочие. А я с бабой уже три дня не был. А что, думаю, поеду, пусть отчмокает по полной. Ты знаешь, классно она это делает. Я и телефончик на всякий случай записал. Хочешь, с тобой поделюсь?

Парень, казалось, был готов поделиться своим удовольствием со всем миром.

Спасибо. Женатый я. Да и машины нет, чтоб ее в Зеленоград катать , — сказал чистую правду Савелий.

Парень довез Бешеного до дома и, с некоторым удивлением получив пятьсот рублей, в приподнятом настроении от удачного вечера отправился почивать.

Савелий, естественно, не посвятил Эльзевиру в подробности происшедшего с ним, однако пожаловался ей по–дружески, что проклятый маньяк пока неуловим.

Давайте попробуем давний подарок нашего общего друга Феликса, — предложила вдруг Эльзевира.

Савелий тут же вспомнил чудной прибор в форме глаза, который помог установить личность таинственного убийцы, оказавшегося Аристархом Молокановым.

— А хватит ли у нас двоих энергии эту штуку активизировать? — спросил озабоченный Савелии, припоминая, каких усилий стоило им троим, включая и Широши, привести этот чудесный прибор в действие.

— Кто нам мешает попробовать? — задала риторический вопрос Эльзевира.

Она уже открывала крошечным ключиком хорошо замаскированный сейф в стене гостиной. После чего Эльзевира достала из него старинный, тяжелый, резной, из слоновой кости ларец, который отомкнула другим ключиком, вынула оттуда серебристый предмет, напоминающий анатомическое строение человеческого глаза.

— «Око АхураМазды» помогало нам с Феликсом сотни раз, — твердо заявила она. — Ему очень повезло, что он наткнулся на него много лет назад, в антикварной лавке в Челси. А потом нашел в библиотеке своего предка, сэра Квентина Макфея, описание и руководство. В таких, только внешне случайных совпадениях проявляется высшая закономерность, — торжественно заключила она.

Савелий ничего не ответил, внимательно за ней наблюдая и точно повторяя ее движения.

Эльзевира встала над «Оком» так, чтобы обе ее руки расположились над двумя концами прибора.

Савелий занял такую же позу с другой стороны, напряг все мышцы, сосредоточился, наклонил голову, сконцентрировал всю свою внутреннюю энергию, будто готовясь поднять какую‑то тяжелую ношу.

Эльзевира Готфридовна своим низким голосом забормотала древние заклинания, полученные от Широши. Прошло минут пять, пока «Око» засветилось, в комнату хлынул жар, помещение покрылось каким‑то странным свечением, а воздух стал густым и тяжелым. После этого Эльзевира поставила перед «Оком» фоторобот маньяка, вырезанный из газеты, и продолжала бормотать на непонятном Савелию языке, иногда громко выкрикивая, а иногда переходя на еле слышный шепот.

В глубине «Ока» появились какие‑то туманные очертания. Постепенно изображение обретало необходимую четкость. Замелькали лица мужчин средних лет, отдаленно напоминающих изображение фоторобота.

Савелий внимательно изучал череду этих лиц.

— «Око», по преданию, принадлежавшее верховному божеству зороастрейцев Ахура Мазде, было величайшей ценностью жрецов. Оно помогало им провидеть будущее, толковать прошлое и находить преступников–убийц в настоящем, когда «Оку» предъявляли останки жертвы, — вытирая батистовым платочком с монограммой пот со лба, пояснила Эльзевира. — А мы ему, то есть «Оку», жертву показать не можем. Задание может быть ему не понятно. Кроме того, я ведь не знаю арамейского, а просто, как попугай, повторяю заученные слова и интонации заклинания, которое Феликс нашел в архиве сэра Квентина, своего предка.

Как раз на этих словах чередование лиц прекратилось. «Око» сфокусировалось на человеке, очень напоминающем фоторобот из газеты. Мужчина средних лет шел по улице, держа за руку девочку лет пяти.

Бешеный немедленно напрягся, но «Око» показало, как они зашли в булочную, потом в подъезд дома, без приключений поднялись на лифте.

«Око» своим чудесным взором проникло и сквозь стены шахты лифта. Мужчина с девочкой, с аппетитом поедавшей коржик, вошли в квартиру, где их радостно встретила пожилая женщина, скорее всего, бабушка девочки.

Савелий подумал, что картинки, появляющиеся в «Оке», очень напоминают съемки скрытой камерой.

И, словно в подтверждение этому, в «Оке» крупно появилось очередное лицо, похожее на фоторобот. Человек спокойно двигался в толпе, потом сел на автобус, проехал несколько остановок, вышел, зашел в подъезд, поднялся на лифте и открыл дверь в квартиру, где его к обеду или ужину ждали молодая женщина и мальчик лет десяти.

«Око» показало, как человек с аппетитом ест, а потом вместе с женщиной смотрит телевизор.

Все без толку! — с досадой произнес Савелий.

«Око» не виновато, — возразила Эльзевира. — Мы не можем точно сформулировать задачу.

Тогда надо его отключить, — нетерпеливо бросил Бешеный, — чего понапрасну силы тратить?

Останавливать «Око» я не умею. «Око» гаснет само, когда иссякнет энергия, которую мы ему передали, — охотно объяснила Эльзевира.

И тут «Око», будто уловив неудовольствие вызвавших его к жизни людей, уперлось в кусты на берегу какого‑то водоема. В кустах явно что‑то происходило, но из‑за темноты видно было плохо. Через некоторое время возня прекратилась, и из кустов показалась высокая фигура — мужчина в куртке. Шея была замотана длинным шарфом.

Смотрите, у него в руке нож! — с тревогой воскликнул Савелий, вскакивая с места.

Вижу, — придвигаясь ближе к «Оку», сказала Эльзевира.

И тут, как назло, изображение стало бледнеть.

Кончается энергия, — сухо констатировала Эльзевира.

«Око», перед тем как погаснуть, показало освещенное многоэтажное здание, которое Бешеный легко узнал:

Господи, да это же гостиница «Союз»! — воскликнул он.

Именно на берегу этой заводи, отходящей от канала имени Москвы и расположенной между гостиницей и военным санаторием, месяц назад было найдено избитое и изрезанное тело двадцатилетней приезжей из Рязани, промышлявшей в Москве уличной проституцией.

«Око» погасло. Оно все‑таки принесло пользу. Савелий все же разглядел хотя и бледное изображение маньяка, его облик, повадки и движения, а главное — запомнил его руки, державшие нож, — с крупными, сильными пальцами.

На следующий вечер Бешеный отправился на традиционное дежурство к метро «Речной вокзал». То, что он бесцельно околачивался там каждый вечер часов с десяти вечера и до закрытия метро, могло бы привлечь внимание местной милиции да и продавцов палаток и ларьков, но этого не случилось.

Тут необходимо напомнить Читателю об одном даре, которым наделил своего любимого ученика Говоркова Савелия Учитель. С помощью определенных энергетических усилий Бешеный мог не то, чтобы превращаться в человека–невидимку, но как бы не привлекать внимание окружающих своим присутствием или действиями.

Во время своих ежевечерних вахт он иногда от безделья развлекался — возьмет, к примеру, с лотка пару апельсинов и отойдет с ними в сторону. Постоит немного и обратно положит. Ни продавщица, ни ее покупатели никогда ничего не замечали.

В один из вечеров Бешеный, уже несколько недель настраивавший себя как чувствительный локатор на этого изверга, вдруг почувствовал: «Он здесь, на площади!»

В ожидании пассажиров на площади перед метро стояло семь машин. Ноги сами понесли Савелия к светлой «девятке».

Мужик, в «Шереметьево» не подбросишь? Жену встретить опаздываю! — спросил Савелий. — Любые деньги заплачу.

Руки, те самые руки, что он успел разглядеть в «Око», с длинными крепкими пальцами, спокойно лежали на руле. Горло было обмотано длинным шарфом.

В «Шереметьево» не поеду ни за какие деньги, — неожиданно тонким голосом ответил водитель.

Плачу сто баксов! — упорствовал Бешеный.

Откуда они у тебя? — с нескрываемым презрением поинтересовался водитель. — Обменник, что ли, ограбил?

Бешеный и вправду не походил на человека, который мог заплатить за поездку сто долларов.

Вон сколько машин стоит. Пойди с ребятами поговори. Они тебя отвезут, — маньяк не скрывал желают отделаться от Савелия как можно скорее, — а я друга жду…

«Знаем мы, какого друга ты ждешь, падла!» — подумал Савелий, отходя от машины.

Дело теперь было за малым — осталось взять изверга на месте преступления…

Глава 8

СМЕРТЕЛЬНЫЙ УКОЛ

«Если хочешь, чтобы тебе повезло в жизни, старайся не мешать ей самой вершить твою судьбу, спокойно принимай и удары, и приятные сюрпризы», — всегда повторял Константин Рокотов и себе, и своим подчиненным по детективному агентству. Когда Константину везло, он с удовлетворением отмечал, что судьба благоволит к нему. Когда судьба от него отворачивалась, он просто пожимал плечами и погружался в новое дело.

На этот раз судьба преподнесла ему неожиданный, но приятный сюрприз. Сюрприз явился в виде звонка от юной Жанны Никодимовой.

Как только Константин взял трубку, то услышал торопливый детский шепот:

Это я, Жанна! Вы меня помните?

Еще бы! — пробурчал Константин, потирая шею, по которой пришелся удар кулаком от одного из напавших на него в подъезде дома тети Клары. — Я тебя отлично помню…

Я вот что хотела сказать…

Константин не дал ей договорить:

Если ты насчет результатов расследования, то пока ничего утешительного сообщить не могу. В настоящее время идет процесс сбора материалов, свидетельских показаний… Это — довольно непростое и весьма трудоемкое дело, и на это требуется время. Ты детективы читаешь? Там про все это рассказано…

Константин оказался абсолютно неподготовлен к реакции его собеседницы. В трубке сначала замолчали, а затем раздалось девчоночье всхлипывание. Константин поморщился. Вот уж чего он не умел, так это вести беседы с детьми!

Да что это вы со мной разговариваете, как с дурой! — Голос Жанны внезапно окреп, и теперь в нем слышалась решимость. — Я вам по делу звоню, а вы мне лапшу на уши вешаете!

«Ну и дети пошли!» — успел подумать ошеломленный Константин.

Он не успел и рта раскрыть, как Жанна торопливо продолжила шепотом:

У меня для вас есть новость. Слушайте внимательно, а то дядя Филипп сегодня злой и глаз с меня не спускает, торчит в комнате рядом со мной, и я сегодня больше позвонить вам не смогу…

То, что рассказала Константину Жанна, оказалось действительно весьма любопытным.

Оказывается, водитель генерального конструктора Никодимова жив! Благодаря тому, что спасатели именно его первым извлекли из‑под завалов, они успели сохранить ему остатки жизни, продержав на искусственном дыхании, вплоть до больницы, где за него взялись доктора. Зато его хозяину, конструктору Никодимову, не помогло бы даже чудо, потому что его смяли трубы строительных лесов, превратив человеческое тело в подобие фанерного листа.

Только Константин собирался спросить у Жанны, не знает ли она, в какой больнице находится несчастный водитель, как девчонка испуганно ойкнула и повесила трубку. Вероятно, в комнату вошел ее зловредный опекун дядя Филипп. Константин тяжело вздохнул и бросил взгляд на Веронику.

Красавица–секретарь порхала по комнате от стола, где стояла раскрытой ее сумочка с косметикой, до большого зеркала на стене. Судя по тому, какими смелыми мазками девушка наносила на себя яркие краски, Веронике предстояло решительное свидание. Она весело напевала, подводя брови.

Вероятно, симпатичную помощницу насторожило молчание за ее спиной. Она замерла, затем медленно обернулась. Увидев грустное выражение лица Константина, она состроила плаксивую гримасу:

Только не говорите, Константин Михаилович, что мне, вот сейчас, надо все бросить, садиться за телефон и обзванивать морги!

Ну–у, положим, до моргов дело еще не дошло, — мягко произнес Константин. — Но вот больницы обзвонить надо. И прямо сейчас.

Вероника попыталась было возразить, но, увидев непреклонное выражение лица своего шефа, тяжело вздохнула и уселась за стол. Девушка знала себе цену, но авторитет Константина был для нее важнее любого свидания, будь это хоть красавец–стриптизер из ночного клуба «Красная шапочка».

Не прошло и часа, как усилиями Вероники был установлен адрес больницы, где проходил лечение водитель Никодимова. Звали его Юрий, было ему сорок пять лет.

Но это было все, чего смогли добиться Константин и Вероника, Несмотря на уговоры, больничная администрация категорически отказывалась подпускать детектива к больному. Рокотову заявили, что больной находится в крайне плохом состоянии. Кроме того, пострадавшего разместили в так называемом спецкрыле — больничном отделении на Хорошевке, находящемся под круглосуточной охраной ФСБ.

«Ничего себе! — подумал Константин. — Неужели органы что‑то заподозрили? Очень не хочется идти к ним на поклон и вымаливать разрешение на свидание. Начнутся вопросы: что, да зачем…»

Преданная Вероника потратила еще полчаса на выяснения подробностей. И оказалось, что водитель

Юрий — бывший кадровый сотрудник КГБ, и в спецкрыло угодил не как свидетель, а в качестве благодарности за какие‑то прошлые заслуги. Вероятно, заслуги эти были немалые, потому что Юрия разместили в палате одного. Он лежал, практически полностью парализованный, хотя и в сознании, и даже мог иногда говорить.

Константин облегченно вздохнул. Значит, следствие все‑таки закрыто. И ничто не мешает Рокотову заниматься собственным расследованием. Но, чтобы попасть к Юрию, придется прибегнуть к хитрости. В самом деле, не лезть же к парализованному в окно! Он от такого зрелища еще, чего доброго, и помрет.

Константин поднял трубку и набрал номер телефона, установленного в здании на Старой площади:

Приемная Богомолова, — с удивлением услышал он бодрый голос Рокотова–старшего,

Михаил Никифорович? — изменив голос, переспросил он, но не удержался и спросил. — Папа, ты что здесь делаешь?

Здесь необходимо пояснить, что Рокотов–старшин всего третий день работал у Богомолова помощником и не успел рассказать о своем новом назначении Константину. Всю жизнь проработав военным, а позднее в органах безопасности, на «цивильной» работе, он чувствовал себя не в своей тарелке, а потому пока толком не знал, как себя вести в новой должности.

У бывшего генерала Богомолова были свои секретарши, но с ними, с его точки зрения, он не мог говорить обо всем, как со своим верным полковником Рокотовым. Помучившись с полгода, он решил предложить Михаилу Никифоровичу поработать с ним. Не раздумывая тот согласился.

Сколько лет, сколько зим… — недовольно произнес бывший полковник, — Почему‑то мне кажется, что ты звонишь не для того, чтобы поинтересоваться, как чувствует себя мама, — полковник давно не слышал сына и потому не сдерживал своих эмоций: жена вторую неделю болела, простудившись на даче.

Виноват, исправлюсь, папа, сейчас же позвоню, — виновато проговорил Константин, — Но звоню я по делу.

Ладно, не обижайся, Костик, слушаю тебя.

Мне нужно переговорить с Константином Ивановичем.

Как срочно?

Ну… — замялся Константин.

Ладно, попробую. Он сейчас с бумагами работает, авось ответит своему племяннику… Погоди минутку… — послышался шорох и ровный голос Богомолова по селекторной связи:

Что у тебя, Миша?

Товарищ генерал, с вами хочет пообщаться Константин Рокотов, — бесстрастно доложил полковник.

Хорошо, соедини…

Здравия желаю, Константин Иванович! — отрапортовал Константин.

Привет, Костик! — весело отозвался Богомолов. В его голосе звучала неприкрытая радость, которую он тут же попытался скрыть, сурово заметив: — Редко звонишь, племянничек… Даже голос твой забывать начал… Чему удивляться… Забывать начинаешь близкую родню. Весь в заботах… Приехал бы ко мне, рассказал, как живешь–можешь…

Константин замялся, не зная, с чего начать, но и не желая долго занимать внимание генерала.

Проницательный Богомолов все сразу понял, но не обиделся:

Чувствую, у тебя ко мне дело. Раз так, выкладывай, не стесняйся. Я всегда рад помочь любимому племяннику.

Дело у меня одновременно и простое, и сложное… — осторожно начал Константин. — Хотелось бы мне попасть в стационар, ну тот, что в спецкрыле на Хорошевке…

А вот не хочешь ли ты на пару месяцев в командировочку, в Чечню? — полусерьезным тоном предложил генерал. — И после этого даже просить не надо — сами тебя туда отвезем… На кой тебе это надо? Заболел, что ли?

Врать не буду, — Константин знал, что от опытного генерала не укроются лживые нотки в его голосе. — Мне нужно попасть в спецкрыло под предлогом диспансеризации или чего‑то вроде этого…

Не под мою ли контору копаешь, милый? — с деланным участием поинтересовался Богомолов. — А то смотри… Там лежат люди бывалые, контуженные, враз тебе сделают так больно, что и словами описать нельзя…

Нет, меня интересует один пациент… Он из ваших, но бывший… Проходит свидетелем у меня по одному делу…

Так бы и сказал! Запиши телефон, скажи, что я распорядился определить тебя в палату со всеми удобствами. Кстати, воспользуйся возможностью, подлечи у себя что‑нибудь. У нашего брата такой шанс выпадает лишь тогда, когда в нас враги дырок понаделают. Желаю успеха. Не забывай меня. Нам надо чаще встречаться…

На второй день пребывания в спецкрыле Рокотов детально изучил распорядок работы больницы, расположение постов охраны. Но до самой палаты с водителем Юрием так и не добрался. Нет, он свободно проходил мимо нее по нескольку раз в день, посещая обследовавших его врачей. Он даже пытался несколько раз толкнуться в палату Юрия. На тот случай, если дверь будет открыта, а в палате будет сестра или врач, он заготовил оправдание: ошибся дверью, извините.

Но дверь всегда была тщательно заперта. Константин выбрал себе удобный пункт наблюдения — кожаное кресло рядом с раскидистой пальмой в деревянной кадке. Притворяясь читающим газету, он установил, что ключи от палаты Юрия находятся у дежурной сестры. Именно она всегда открывала дверь для уборщицы, кастелянши, врачей и редких посетителей — жены и сына Юрия.

Константин понял, что ключ от палаты он получит, сперва подобрав ключ к сердцу дежурной медсестры.

Всего медсестер было трое, но одна ушла в отпуск, и остались две: пожилая и помоложе. Пожилая была похожа на старшину в юбке — грубая и немногословная. Выбор был очевиден: та, чтo помоложе, привлекла: внимание Константина тем, что красилась перед каждым дежурством не хуже его секретарши Вероники.

Ее дежурное место было расположено в начале коридора. Стоило посетителю выйти из лифта, и он тут же натыкался на столик, за которым сидела Раиса (так звали медсестру) и постоянно что‑то вязала. Единственно, что могло отвлечь ее от вязания, — это чтение «женских» романов. Почитав романы, она обычно немного плакала, а затем вытирала слезы и вновь принималась за вязание.

Вашему терпению можно только позавидовать, — говорил Константин, попивая чай за столиком Раисы и похрустывая печеньем «Юбилейное».

Шел второй день их знакомства. На дворе был вечер, за окнами стемнело. Медсестра ничего не ответила, и Константин добавил:

— Вы так старательно стучите спицами…

Так ведь скука какая на дежурстве, — жаловалась Раиса, перебирая петли на спице. — Контингент больных такой, что лежат по палатам да только телевизор и смотрят.

Обижаешь, Раечка, не все такие… — заметил Константин.

Она бросила на Константина лукавый взгляд и продолжила, не обращая внимания на его слова:

Нет, чтобы, как вы, подойти, познакомиться, печеньем угостить, поболтать…

Так ведь я не только болтать умею. — Константин отставил в сторону пустую чашку.

Он взял в руку теплую ладонь Раисы и ощутил, как та вся напряглась. Константин понял, что находится на правильном пути.

— Какой вы, право… — она сделала вид, что смущается, а он делал вид, что верит ее смущению.

Вот смотрю я на вас — и думаю: красивая девушка, одна… Как ей, очевидно, неймется: все романы читает про чужие чувства… — Константин почувствовал, как рука Раисы стала горячей. — А ведь настоящие чувства, они здесь, рядом…

Раиса встала, не выпуская руку Константина. Ее лицо изменилось, в ее расширившихся глазах бушевали такие чувства, что Константин даже слегка струхнул, но отступать было уже поздно. Раиса подошла к нему вплотную и прижалась всем телом. Через свою больничную пижаму и ее белый короткий халатик Константин почувствовал жаркую плоть.

Он обнял ее за талию, Раиса прижалась к нему еще сильнее, закрыла глаза и впилась губами в его губы. Поцелуй длился недолго. Страсть, обуявшая Раису, требовала немедленного выхода.

Пойдем сюда, в бельевую… — она схватила Константина за руку и потащила за собой. — Вот сюда… За мной… Скорее…

Ввалившись в узкую комнатку, они упали на стопу одеял. Константин быстро расстегнул халатик Раисы, стащил с нее трусики. Она в это время извлекла его плоть, готовую к активным действиям, и начала ласкать нетерпеливыми руками. Затем оттолкнула Константина к стене, опустилась ниже и буквально впилась в него полными губами.

Рокотов едва не закричал. Чувствовалось, что Раиса уже давно не была с мужчиной, изголодавшись, как дикая кошка. Она истязала «мальчика» Константина, как ему показалось, целую вечность, но затем так же внезапно оседлала его, нанизав себя на его мужское достоинство грубо и бесцеремонно.

Это было очень больно, но Рокотов стерпел. Пока она неистово скакала на нем, выжимая из него до капли все, что в нем есть мужского, Константин успел залезть в карман ее халатика и вытащить связку ключей. Он так и держал их в руке, пока Раиса вертелась на нем, со стонами, то откидываясь назад, давая ему возможность свободной рукой сжимать ее колышущуюся грудь, то опускаясь и целуя его в губы, лаская языком его десны.

Ураган чувств закончился так же быстро, как и начался. Раиса вся как‑то сникла, опустилась всем телом на Константина. И так они еще лежали некоторое время, пока до их слуха не донесся телефонный звонок.

Раиса охнула и вскочила. Константин едва не вскрикнул от боли, когда она, вставая, случайно оперлась рукой на его, все еще полную крови плоть. Раиса торопливо поцеловала его головку, вроде как извиняясь, и, на бегу натягивая халатик, бросилась вон из бельевой.

Надевая пижаму и засовывая ключи в карман, Константин прислушивался к голосу Раисы. Звонил дежурный врач, которому Раиса, прерывающимся голосом, сообщила, что «больные спят, все нормально».

Когда Константин вышел из бельевой, Раиса повесила трубку и обернулась к нему. Она смотрела на него таким счастливыми глазами, что Рокотов ощутил угрызения совести. Ведь в принципе он просто попользовался девушкой ради своих, прямо скажем, корыстных интересов.

«Впрочем, ей было со мной совсем неплохо, к тому же она мне едва член не оторвала от страсти», — подумал Рокотов, и эта мысль его немного успокоила.

Он бросил взгляд на большие часы, висевшие на стене.

О, черт! — деланно выругался он. — Как же я теперь попаду на свой этаж? Что я скажу своей дежурной?!

Так ведь это же очень просто! — улыбнулась Раиса. — Тебе надо пройти по коридору до самого конца, там есть пожарная лестница. Она всегда открыта. Спустись по ней — и окажешься прямо около своей палаты.

— Как же я не догадался! — воскликнул Константин и повернулся.

— А можно я тебя провожу? — раздался за его спиной жалобный голосок.

Раиса не просто проводила его. На пожарной лестнице Константину пришлось выдержать еще один мощный выброс ее энергии. Константин стоял, опершись спиной об огнетушитель, пока Раиса нетерпеливыми движениями стягивала с него пижамные полосатые штаны. Он вовремя успел вытащить ключи и держал их за спиной, пока медсестра энергично доделала губами то, что не закончила до этого.

Ее пальцы и пухлые губки сноровисто овладели его «мальчиком» и работали, как с помпой на пожаре, перекачивая ей в рот остатки любовного нектара, которые у Рокотова сохранились после первого раза. Но ее язычок был столь шустр и так резво щекотал чувствительную ткань головки, что Константин поднатужился и со стоном выплеснул ей в рот основательное количество своего мужского сока.

Раиса старательно облизала всего его «мальчика», словно приводила в порядок территорию, затем снова натянула на Константина его пижамные штаны. Но она оставила его в покое только после того, как он дал ей честное слово, что обязательно снова навестит ее в следующее дежурство.

Константина снова начала мучить совесть, но чего не сделаешь ради того, чтобы добиться результата в деле, порученном маленькой Жанной, и он решил в очередной раз положиться на судьбу.

Константин спустился этажом ниже, затем снова поднялся обратно и осторожно выглянул в коридор. Пусто. Вдалеке, на столе Раисы, горела лампа, но за столом никого не было. Константин предположил, что Раиса решила принять душ, не иначе. Это был самый благоприятный момент, чтобы пробраться в палату к водителю Юрию. К тому же Константин уже нашел на связке ключ, на котором была бирка с номером палаты Юрия.

Пробежать по коридору, вставить ключ в замок, повернуть его и забежать внутрь — все это заняло какие‑то мгновении. Константин прикрыл дверь и остановился, чтобы перевести дух. Затем огляделся.

Палата казалась очень большой из‑за того, что в ней находились только больничная койка и тумбочка. Около стены стояла белая ширма в рост человека. Вероятно, палата была рассчитана» на двоих, но вторую койку вынесли, а про ширму просто забыли.

Над койкой горел маленький огонек электрической лампочки, едва освещавшей бледным светом лежавшего на койке человека. Он был укрыт одеялом, и виднелось только его лицо, с тонким носом, торчавшим прямо вверх. Константин подошел ближе и осторожно потрогал человека за плечо.

Глаза лежавшего открылись и тут же закрылись вновь. Рокотов решил, что Юрий снова уснул. Но только он дотронулся до его плеча, как Юрий открыл глаза:

— Ты кто? — голос парализованного звучал глухо, как шум из подвала. Было заметно, что речь давалась ему с большим трудом.

— Я — друг, — тут же сказал Константин. — И ничего плохого вам не сделаю. Я только хотел задать вам пару вопросов.

Если ты насчет той бабы, то я про нее уже следователю говорил, — тяжело произнес Юрий. — Только молодой он еще, следователь этот. Он даже мои слова записывать не стал. Решил, верно, что я умом тронулся. Да, я руками–ногами шевелить не могу и хожу под себя, прямо в утку. Но с головой у меня полный порядок.

Рокотов подумал, что следует поторопиться, а то разговорившийся Юрий выдохнется и неизвестно тогда, сколько ждать, пока он снова не заговорит.

Что за женщина, о которой вы сообщили следователю? — спросил Константин.

Красивая баба. — Даже на больничной койке русский мужчина не забывает отметить женскую привлекательность. — Но злая, как гадюка. Я ее боюсь… Вот тварь!

— Так, где вы ее видели? — Константин начал, опасаться, что в коридоре услышат звук голосов.

В тот день я привез хозяина — ну Никодимова то есть — на завод.

Юрий говорил медленно, словно восстанавливая в памяти события того рокового дня, но Рокотов его не торопил.

— Только я припарковался, как заметил на другой стороне улицы женщину. Вот она и была та самая баба. Я еще удивился сильно: чего это ей здесь надо? Тут, кроме заводов да железобетонных комбинатов, ничего для стильной бабы интересного нет.

А где вы ее видели раньше?

— Так разве я не сказал? — удивился Юрий. — Ведь она каждый Божий день, когда проходят заседания Комитета в думе, приезжает к зданию на Моховой, в машине председателя Комитета, как его, Горста!

Константин замер. Неужели так подфартило? Прямо не верится!

Вы о ней что‑то знаете?

— Ровным счетом ничего. — Юрий задумался. — Я не знаю, кто ты, но раз этой сучкой заинтересовался, значит, будешь разматывать дело. Значит, узнаешь, за что она моего хозяина отправила на тот свет, а меня — на больничную койку. Я же видел, что, когда я машину остановил, она вроде как знак кому‑то подала. И после этого — я как в яму провалился. Последнее, что помню, — рожу ее гнусную, Замиры этой…

Как, вы сказали, ее зовут?

Юрий задумался.

Да я только краем уха слышал, как Горст это ее называл. То ли Замира, то ли Комуза… В общем, похоже на «карниз». На Моховой такое движение, что черта лысого услышишь…

Юрий замолчал. Чувствовалось, что разговор здорово утомил раненного.

В это мгновение за дверью раздался тихий шорох. Кто‑то вставлял ключ в замочную скважину. Константин знал, что у Раисы есть еще один комплект. Он и надеялся на то, что она никому не скажет о пропаже ее связки ключей. Не станет же она рассказывать, чем занималась ночью в пациентом на одеялах в бельевой комнате?

Константин бросился к ширме и спрятался за ней. В узкую щель между металлическими трубками, на которой держалась ткань ширмы, ему было видно немногое. Он видел только, что вошла медсестра в белом халате. Константин удивился. Обход? В такое время? Впрочем, он не был детально знаком с порядком ухода за парализованными. Может быть, так и надо.

При виде медсестры Юрий издал странный звук. То ли всхлипнул, то ли захлебнулся… Медсестра подошла ближе. Она поправила подушку, заправила выбившуюся простыню.

При этом она что‑то говорила тихим, ласковым голосом, словно успокаивая больного. Так, кажется, и должны поступать все медсестры…

Но это была не только ласковая, но и богатая медсестра. Константин заметил, как на ее пальце алым огнем полыхнули рубины, выложенные крестом на большом перстне.

Уходя, медсестра выключила свет. Затем аккуратно заперла за собой дверь. Константин подождал, пока в коридоре стихнут ее шаги. Только после этого он вылез из‑за ширмы и перевел дух. Оставалось уточнить у Юрия еще одну деталь — и можно на следующий день выписываться.

Рокотов подошел к койке и включил лампу. И тут же понял, Юрий уже ничего ему не сможет сообщить и, следовательно, Рокотов может выписываться из больницы хоть сейчас.

Из носа несчастного Юрия торчала стальная вязальная спица. Сильная рука ловким ударом загнала спицу в нос, добравшись до мозга. По спице стекала кровь. Стекая до самого кончика спицы, кровь собралась в сгусток, с которого капала на белоснежную простыню. Кровавое пятно растекалось, медленно увеличиваясь в диаметре.

Не помня себя, Константин подбежал к двери и дернул за ручку, забыв, что она заперта. Он лихорадочно нащупал в кармане ключ. Поворот, второй… И вот он мчался по коридору к столику, за которым сидела Раиса.

Да, вот она. Сидит, откинувшись на спинку стула, с посиневшим лицом. Перед ней на столе лежит стакан, явно выпавший из ее ослабевшей руки. По столу растеклась вода. Константин оттянул рукав пижамы и осторожно взял стакан, чтобы не оставить на нем отпечатков. Понюхав, поморщился. От стакана разило цветочным ароматом — приторным, но не противным, как и положено для мгновенно действующего яда растительного происхождения.

Тут же, на столе, валялась связка ключей. Убийца специально вернулся, чтобы оставить ключи и чтобы подозрение пало на несчастную Раису. Проще всего сделать вывод, что она убила пациента, а затем покончила с собой.

Константин еще раз бросил взгляд на бедную Раису. И тут только заметил, что она крепко сжимает в руке вязальную спицу. Но что поразило Рокотова, так это то, что с ее вязания медленно, одна за другой, спускались петли. Вязание уменьшалось на глазах. Нить уходила за угол, туда, где были лифты.

Там, за углом, перед глазами Рокотова предстала следующая картина.

«Медсестра» стояла в лифте и пыталась отделить от каблука туфельки нить, которая зацепилась за каблучок, когда незнакомка проходила мимо стола. В спешке она просто не заметила, что тянет за собой нить. Да и нить была довольно тонкой.

Рокотов уже мчался к лифту, когда дверь начала закрываться. «Медсестра» наконец‑то отцепила нить от каблучка, выпрямилась и посмотрела на Константина.

Он остановился как вкопанный, пронзенный взглядом, страшнее которого он не видел в жизни. Теперь он понял, почему так захрипел Юрий, увидев «медсестру». Водитель увидел лицо смерти.

Дверь лифта захлопнулась. Нить оказалась зажата между створками. Из‑за двери донесся резкий смех. Смех удалялся вниз, словно сам Сатана отправился домой, в ад.

…Вот уже второй час Константин Рокотов прохаживался около здания Государственной Думы. Он старался сохранять озабоченный вид, словно поджидая знакомого: то нервно топтался на месте, то бросал быстрый взгляд на часы, то принимался читать газету, то срывался с места и бежал, словно узнав кого‑то, но тут же с разочарованным видом возвращался обратно. Он не хотел привлекать внимание охраны Думы, а самый лучший способ не привлекать внимание — мелькать как можно чаще.

Одна за другой к подъезду прибывали машины с депутатами, Народные избранники с важным видом покидали роскошные экипажи и устремлялись внутрь здания с озабоченными лицами, словно настраиваясь на государственный образ мыслей.

А вот и тот, кого ждал Константин, Председатель Горст, как выяснил Рокотов, отличался интересной привычкой, выработанной за долгие годы работы в советских учреждениях. Он приезжал задолго до начала заседания Комитета по разработке и практике национальной идеи. Делалось это с единственной целью: обойти кабинеты тех, от кого он так или иначе зависел, и собрать мнения важных людей на сегодняшний день. И только выяснив «состояние атмосферы» в политических кругах, Горст решался открывать заседание.

Вот и пришлось Константину, проклиная опытного бюрократа Горста, топтаться у дверей Государственной Думы за несколько часов до начала работы Комитета.

Старясь не показывать свое лицо, Константин приблизился к машине. Он видел, как Горст вышел, затем повернулся, согнулся в поклоне и поцеловал женскую руку, небрежно поданную из машины.

Константин увидел то, ради чего угробил несколько часов своей молодой жизни.

На женском пальчике красовался большой перстень с рубиновым крестом.

Горст вступил на тротуар и ждал, пока машина с дамой отъедет. Затем помахал вслед рукой и величаво, направился к подъезду.

Константин увидел и еще кое‑что важное…

Номер машины Горста состоял из тех самых трех цифр, которые он нашел у парня, которого убил в подъезде Клары, тетки девочки Жанны.

А неизвестную даму звали, значит, не Замира, и не Комуза, хотя и похоже на слово «карниз», как перед своей ужасной смертью пошутил водитель Юрий.

Ее звали Казимира.

Собираясь ради дела в очередной раз нарушить. Уголовный кодекс, особенно в той его части, где говорится о «незаконном проникновении в жилище граждан», Рокотов полагался не только на свои способности, но и на опыт своего верного помощника — Ивана Калуги.

С Иваном Калугой его познакомил когда‑то Савелий. Иван тогда работал заместителем покойного президента Ассоциаций ветеранов «Герат» Олега Вишневского. Конторская служба не устраивала этого огромного — один метр девяносто три сантиметра — мужчину, прошедшего Кремлевский полк, морскую пехоту, спецназ ВДВ, войну в Афганистане, где он был дважды ранен. Случайно узнав, что Константин подыскивает себе помощников для оперативной работы, Иван, не задумываясь, предложил свою кандидатуру.

Ивану понравилась работать у Константина, и особенно то, что Рокотов полностью доверял Ивану. Иван, правда, иногда жаловался на то, что бумажной работы было немало. Но что касается слежки и прослушки, а то и «физических контактов» — иногда со смертельным исходом, — то и этого оказалось предостаточно.

Вот и сейчас, получив от Константина задание, Иван крепко задумался. Склад ума у него был неторопливый, и потому иногда «размышления» затягивались надолго. Но сегодня Рокотов потребовал проявить максимум фантазии, причем в самые кратчайшие сроки.

Вот адрес, — Константин бросил на стол листок бумаги. — Улица, номер дома, квартира… Богатый, хорошо охраняемый дом.

Что требуется? — деловито осведомился Иван. — «Жучка» заложить?

Требуется, чтобы я смог попасть в эту квартиру в отсутствие ее хозяина и провести там минимум один час. Попасть туда надо тихо, а уж на выходе будет все равно. Пусть списывают возможный шум на грабителей.

Иван тут же предложил самый простой вариант:

Так, может быть, просто — остановим хозяина по дороге домой, вежливо попросимся к нему в гости, а он сам нам дверь и откроет?

— Ну, ты даешь! — восхитился Рокотов. — Сказано же: попасть в квартиру надо тихо. Здесь не лихость нужна, а разведка и четкий расчет времени.

Подогнав машину к самому дому председателя Горста (а именно его квартиру и намеревался навестить Константин), Иван предался размышлениям.

«Может быть, как прошлый раз? — перебирал варианты Иван, глядя на солидное здание, расположившееся на Остоженке. — Устроить короткое замыкание, напустить дыму поядовитее да и вызвать пожарных. Робы пожарных у меня остались, мы с Константином наденем их — и в дом!»

После некоторых раздумий Иван решил отказаться от такого простого решения:

«Шуму много. Неизвестно, как дело повернется. Когда людей — толпа, всякое может случиться, и ты тогда делу не хозяин».

Иван курил, внимательно рассматривая дом, когда вдруг его размышлениям помешал грубый мужской голос:

Эй, мужик! Сдвинь свою тачку да побыстрее!

Разозлившийся Иван обернулся, чтобы посмотреть на наглеца. Но вместо хозяина роскошного «мерина» увидел работягу в желтой спецовке. Позади него стоял такого желтого цвета фургон с надписью: «Мосгоркровля-24».

Иван уважал чужой труд, особенно тот, где приходилось иметь дело с грязью и торчать в непогоду под открытым небом. Он немедленно подал машину вперед. Фургон ремонтников остановился, из него выпрыгнули несколько человек и потянули за собой какие‑то баллоны, рулоны черного цвета и агрегат, похожий на огнемет.

«Кровельщики. Кстати, у меня дома тоже крыша течет…»

Иван внимательно следил за кровельщиками, которые пересекли двор и подошли к пожарной лестнице за домом. Они явно намеревались забраться на крышу и поднять за собой на веревках материалы и инструменты. Пока же они свалили все у стены дома и разбрелись, кто куда.

«Я так понимаю, что работяги пошли выпить пивка, — решил Иван, — а их бригадир, кажется — вон тот толстый тип, что в фургоне остался и бумажки читает. Давай‑ка, я с ним познакомлюсь. Сердце мне подсказывает, что решение проблемы я нашел. С опережением графика, за что мне полагается премия. Надо звонить Константину».

Рокотов прибыл на Остоженку через пятнадцать минут. За это время ничего здесь не изменилось. Разве что рабочие поднялись на крышу и с веселыми матюками катали по ней железные газовые баллоны, расстилали кровельный материал и налаживали свой «огнемет». Их бригадир так и не вылез из фургона, доверив всю работу мастеру.

Иван поздоровался с Константином и обратил его внимание на то, что бригадир время от времени извлекает из кармана металлическую флягу и прикладывается к ней.

Э–э, да ты, братец, с похмелюги! — заметил Иван. — А не навестить ли мне тебя?

После визита Ивана в его руках оказалась папка бригадира, набитая бумагами. И еще он притащил пару желтых комбинезонов.

Этот, что поменьше, для вас, — он бросил один комбинезон Рокотову. — Вы будете играть роль рабочего, простого парня, приехавшего в большой город из деревни на заработки. А я сегодня — ваш бригадир. Хоть денек — да побуду вашим начальником. Если верить удостоверению бригадира, то зовут меня Ким Изотович Борцов. У меня есть даже специальная визитная карточка в прозрачном пластике. Я ее прикреплю сейчас себе на куртку — и маскировочка получится, что надо! Настоящий бригадир пока отдыхает. Я ему помог наладить хороший здоровый сон часа на два. Оделись? Теперь — за мной.

Остальное, как говаривал Иван, было «как два пальца…». Калуга нагло пер к подъезду, подгоняя перед собой «рабочего» Рокотова. Когда они вошли в подъезд, Иван повысил голос:

И чтобы больше, понимаешь, я не видел таких вот опозданий на работу! Я за тебя говно месить не крыше не буду! Вперед, деревня!

Охрана в подъезде состояла из двух мужчин лет под пятьдесят. Они сочувственно заржали, глядя на изображавшего растерянность Рокотова, который неловко топтался на месте, не решаясь ступить на роскошный мрамор лестницы.

Мы на крыше работаем, — громогласно сообщил Боня. — А этот крендель должен вместе со мной, крышу снизу осмотреть. На последнем этаже. Ну там, типа, нет ли протечек, и все такое…

А документы у вас есть? — строго спросил охранник.

Иван был готов к такому вопросу. Он дернул молнию на папке и оттуда высыпались бумаги, разлетевшись по подъезду. Все бросились их собирать. Иван помогал, ругаясь без остановки. При этом он старательно нагибался так, чтобы была видна визитка бригадира, прикрепленная к куртке.

— Черт с вами, — решил охранник и пропустил «рабочего» с «бригадиром» к лифту. — Только не наследите там. И чтобы только на последний этаж! На другие — ни шагу!

Оказавшись в лифте. Рокотов нажал кнопку последнего этажа. Иван и Константин молчали, потому что в лифте висела камера наблюдения и наверняка была установлена прослушка.

В лифте Константина охватило странное чувство. Ему упорно казалось, что в тесном пространстве кабины их не двое, а трое. Кто‑то, невидимый, незримо присутствовал здесь. Но, что еще более странно, Константин не ощущал опасности. Нет, это незримое присутствие придавало силы и уверенности.

Когда они вышли из лифта, Иван огляделся, оценивая обстановку. Справа находилась лестница, что вела на крышу здания. Над головами Рокотова и Ивана раздавался грохот: это кровельщики перекатывали на крыше баллоны и таскали рулоны. Иван и Рокотов спустились двумя этажами ниже, оказавшись прямо перед дверью председателя Горста.

Открыть дверь — для Ивана было парой пустяков. Пропустив Константина внутрь, он осторожно прикрыл дверь и вернулся на последний этаж, чтобы не маячить у двери.

Оказавшись в квартире, Константин немедленно принялся за дело.

Уже через десять минут он понял, что Горст — человек безнадежно погрязший в садомазохизме. Много чего повидал Рокотов за время своей, прямо скажем, не очень чистой работы, но такое… Огромный шкаф–купе буквально трещал от кожаных костюмов со множеством заклепок, кожаных трусов и масок, десятков плетей, удавок, веревок и еще черт знает чего!

Назначение многих предметов Рокотов просто не знал, и ему было тошно догадываться.

Константин также отметил про себя, что в комнатах ощущается присутствие женщины. Тут и там разбросаны детали женского туалета, в комнатах витал тонкий аромат дорогих духов, пара красивых вещиц красовалась на журнальном столике — таких вещиц, которые мужчина никогда себе не купит. Константин заглянул в ванную комнату и убедился в том, что стеклянные полочки забиты женскими шампунями, ополаскивателями и дезодорантами.

А вот в столе председателя нашлось то, что Константин хотел бы найти, но не надеялся. Здесь лежали фотографии конструктора Никодимова, финансиста Брамшица и депутата Скачкова. Все три были наклеены на лист бумаги и аккуратно перечеркнуты красным фломастером. Около каждого фото стояла дата смерти.

Константин только было собрался положить листок с фотографиями обратно в ящик стола, как его внимание привлекло нечто такое, чего он никак не ожидал найти в этом доме, где порок словно витал в воздухе.

Это была чудесная цветная фотокопия чудотворной иконы Софийской Божией Матери!

Бросив взгляд на книжные полки, Константин увидел на них множество книг по иконографии. Удивительное хобби оказалось у председателя Горста! Рокотов вспомнил о деле с иконой, когда он чуть было не расстался с собственной жизнью. И теперь, эта икона снова появилась перед ним. Что это? Совпадение? Или же председатель Горст испытывает какое‑то особое, мучительное чувство удовлетворения, предаваясь гнусным порокам, окруженный изображениями Богородицы?

Нет, все это неспроста… Что‑то за этим кроется, но на разгадывание еще и этой загадки у Константина просто не было времени. Он быстро покинул квартиру, но на лестничной клетке его поджидала неожиданность — в виде трех молодцов двухметрового роста. Слово «телохранитель» словно отпечаталось на их скошенных лбах.

«Не может быть! — мелькнула мысль у Рокотова, — Сейчас Горст находится в любимом ресторане »Биндагор» и лишь приблизился к состоянию среднего подпития…»

Но молодцы–телохранители сами разрешили его сомнения,

Ба, ребята, да у нашего соседа гость! — пробасил один из них, со шрамом на губе.

Нет, это не гость, — авторитетно заявил второй, который часто моргал. — Я внизу спрашивал, на этаже у нашего Папы никого нового не появлялось.

Рокотов понял, что Папой ребята называют какого‑то уж очень крутого человека, который ходит с такой мощной охраной и делит с Горстом этаж.

Значит, мент прослушку ставит, — подытожил третий и хищно улыбнулся, показав при этом, что у него не хватает переднего зуба. — И если мы его прихлопнем, то нам ничего за это не будет, потому как мы приняли его за грабителя.

Слово «мент» послужило для всех троих сигналом к атаке. Тип со шрамом выбросил вперед кулак с такой скоростью, что Рокотов и не заметил, как оказался на полу, под дверями квартиры Горста. Двое остальных громко заржали, как сытые кони, и двинулись на лежащего с явным намерением втоптать его ногами в мраморный пол.

Все дальнейшее проплыло перед глазами Константина как в тумане.

Внезапно пространство на лестничной клетке сгустилось и приняло четкие очертания человеческой фигуры. По контуру фигуры пробегали крошечные огоньки, и поэтому все движения этого объекта отчетливо просматривались.

Трое телохранителей замерли с открытыми ртами. Их разум был не в состоянии постичь то, что сейчас происходило на их глазах.

Но Рокотов, едва не теряя сознание, мысленно поблагодарил Савелия, который, как ангел–хранитель, помогал другу в его нелегкой работе.

«Туманный человек» перехватил руку того, кто отправил Константина на пол и дернул на себя. Рука отделилась от тела, а из пучка артерий и вен шваркнуло черной кровью на белоснежные стены. Нет, «туманный» не отвертел руку и не оторвал ее. Рука именно отделилась как ненужная часть тела.

Шок был столь велик, что тип со шрамом не сразу осознал произошедшее. И лишь когда боль дошла до его маленького мозга, он превратился в один большой вопящий мешок. Дикая, ни с чем не сравнимая боль заставила его развернуться, и он залил кровью все вокруг, включая двух своих товарищей. Затем он повалился на пол и стал биться в агонии, с каждой секундой теряя драгоценные граммы крови.

Тот, что часто моргал, с недоумением стер кровь с лица. События разворачивались так быстро, что он не успел сообразить, что пора уносить ноги. А когда сообразил и бросился к лестнице, было поздно.

«Туманный» человек, этот странный призрак, даже не потрудился встать у него на пути. Он лишь опустил свою руку, точнее — контур руки, и «моргун» споткнулся о невидимую преграду, выросшую у него прямо под ногами. Споткнувшись об нее, он полетел вниз, по лестнице. Он сделал одну жалкую попытку уцепиться за идеально гладкую поверхность стены, но, благодаря этому, лишь развернулся таким образом, что, падая, моментально свернул себе шею. И так и остался лежать на ступенях, как большая нелепая кукла, раскинув руки и подобрав под себя ноги.

Оставался «щербатый». Вероятно, он был человек бывалый и в нечистую силу не верил. Поэтому и решил попробовать, каково будет этому призраку из тумака, если его прострелят насквозь из пистолета «глок». С этой целью «щербатый» полез в подплечную кобуру. Но случилось невероятное. Он сам не понял, как его пистолет мог начать стрелять сам собой, если он даже не успел просунуть палец в спусковую скобу.

Пистолет выстрелил дважды, обе пули угодили «щербатому» в бок. «Щербатый» упал на колени, все еще автоматически сжимая рукоятку пистолета. Он поднял глаза и увидел, что «туманный призрак» держит свою еле заметную руку прямо перед собой, указательный палец вытянут

Словно завороженный, «щербатый» следил за тем, как указательный палец начал медленно сгибаться. «Щербатый» испуганно замотал головой. Нет, не надо, только не это! Но палец неумолимо сгибался до тех пор, пока не раздался третий выстрел. Получив третью пулю, «щербатый» молча рухнул, лицом вниз, прямо в лужу крови, вытекшую из его товарища, который уже несколько секунд как не подавал признаков жизни.

Дальнейшее Константин помнил смутно. Помнил, как сильные руки Ивана подхватили его, потащили на последний этаж и далее — на крышу. На крыше, обдуваемый свежим ветром, он на время пришел в себя. Вдвоем с Иваном, они промчались мимо изумленных кровельщиков и спустились по пожарной лестнице.

Константину показалось, что этот путь занял целую вечность. На земле ему снова стало нехорошо, Ивану пришлось вновь подхватить его и дотащить до машины. Последнее, что осталось в памяти, прежде чем Константин потерял сознание на добрых полчаса, были двое охранников, которые мчались от подъезда, на ходу расстегивая кобуры. Еще миг — и они остались далеко позади. На большой скорости проскочив к Гоголевскому бульвару, машина Ивана затерялась среди множества автомобилей.

Среди тех, кто имел непосредственное отношение к афере господина Арнольда Критского, был и бандитский авторитет Малюта Сибирский. После провала блестяще задуманной комбинации с чудотворной иконой Софийской Божией Матери дела Малюты оказались в плачевном состоянии.

Нет, со здоровьем у него было все в порядке. Малюта любил говорить, что у него здоровье, как у кремлевского повара Свиридова, который, как известно, готовил «для всех режимов» и дожил до глубокой старости.

Но если не брать в расчет здоровье, то во всем остальном дела у Малюты шли из рук вон плохо.

А все этот Критский, мать его… — в бешенстве скрипел зубами Малюта. — Прав был мой друган Сильвер, когда говорил мне, что я поставил не на ту лошадь! Так ведь откуда тогда было знать!

Действительно, откуда? Денег у Критского было — хоть пруд пруди, а власти — еще больше. Но и то и другое куда‑то исчезло разом, после скандального шоу на телевидении и разоблачения фальшивой иконы. К Критскому зачастили представители налоговых органов, и олигарх сник прямо на глазах.

Сдулся, как гондон дырявый, — так прокомментировал Малюта состояние дел Критского.

Ясен день, после ликвидации империи Критского, Малюта остался не у дел.

Значит, надо остаться при делах, — решил он и… вернулся к банальному рэкету.

Его братва поначалу с рвением взялась за привычное дело, но уже через неделю к Малюте зачастили разочарованные и обозленные бойцы. Оказалось, за то время, что они грелись под боком у Критского, ситуация на рынках и улицах резко поменялась. Торговцы категорически отказывались платить дань, что, по понятиям Малюты и его банды, было делом неслыханным.

Попытались было Малютины «быки» прижать торгашей да владельцев залов игорных автоматов, но не тут то было. Моментально приехал десяток автомобилей, набитых крепкими парнями. Новая «крыша» тут же предложила Малюте либо заплатить за беспокойство и отойти в сторону, либо погибнуть в неравном бою.

Малюта смотрел на представителей нового поколения «крыши» и не узнавал в них прежних пацанов: развязных, с толстыми золотыми цепями на жирных шеях. «Новое поколение» отличалось умеренностью в еде и золоте, зато по жестокости превосходило всех предыдущих.

Что за дела, Малюта?! — орали «быки» на коллективных совещаниях, которые через пять минут превращались в дикую пьянку. — Мы им кто — пугала соломенные?! Рыцари в картонных доспехах?! Ястребы плюшевые?!

Все вернем, — успокаивал Малюта разлагающееся на глазах войско. — Вот увидите, возвратятся к нам сладкие времена.

Сам он не верил собственным словам. Авторитет его стремительно падал. Братва разбегалась, примыкая к более удачливым командам. Малюта посмотрел на это дело и… запил.

На седьмой день беспробудного пьянства, когда Малюта заснул на дорогих льняных простынях, не снимая ботинок, к нему во сне явились его предки.

Надо сказать, что бандитский промысел был у семейства Сибирских в роду и почитался за примерный труд. Еще родители Малюты с гордостью рассказывали ему о его знаменитых предках–разбойничках. Да и стены в комнатах были увешаны портретами молодцев с грубыми, недобрыми лицами — предками рода Сибирских.

Предки собрались вокруг постели Малюты. Сам он лежал ни жив ни мертв, не мог и слова промолвить, лишь со страхом разглядывал ужасные, покрытые многочисленными шрамами лица окруживших его людей. Лица эти ничего хорошего не сулили. Предки были наряжены в дорогие кафтаны, но попадались и одетые в тряпье. Зато у каждого было какое‑то оружие: кремневые пистолеты за широким поясом, кистень в руках, шипастая булава либо просто тяжелая дубинка, отполированная до блеска и покрытая пятнами, о происхождении которых не хотелось догадываться.

Слушайте меня, друга мои, — нарушил молчание самый старый из рода Сибирских. — Когда я с Емельяном Ивановичем Пугачевым обосновался на Иргизе, у заволжских старообрядцев, не думал я, что, зачиная большое дело, занимаемся мы напраслиной.

Точно так, брат Ефим, — охотно подхватил здоровенный парень в высоких персидских сапогах, расшитых золотом. — И мы, со Степаном Тимофеевичем Разиным, когда пошли во главе голытьбы «за зипунами» на Волгу и Каспии, не думали, что дело наше зряшное. Надеялись, знать, на потомков. Думали, что они продолжат дело наше великое!

— Дело наше — простое и сильное, — поддержал крепкий мужичонка в тулупе и с острым топором, торчавшим за кушаком. — Должны мы страну нашу в добром страхе и покорности держать, чтобы род наш, Сибирских, по России славился удалью да отвагой!

А что с этим‑то делать? — подал голос кто‑то из темноты.

Человек подошел ближе, и Малюта с ужасом признал в нем самого страшного из своих предков — Макарку–душегуба. Он в одиночку останавливал на лесных дорогах купеческие обозы и грабил их, не оставляя в живых ни единой человеческой души.

Я так думаю, — промолвил Макарка, вытянув из‑за голенища сапога большой ржавый нож, — порешим Малюту и кровью смоем позор с имени нашего рода.

В комнате протестующе загудели голоса. Большинство было против того, чтобы резать Малюту. Сам Малюта едва успел перевести дух, как тут же ему был вынесен приговор.

Предки дали ему полгода на то, чтобы он отыскал «заподлинную» чудотворную икону Софийской Божией Матери да поставил ее в родовой церкви на Валдае. Церковь придется восстановить, изгнав из нее беса, потому что при советской власти там находился клуб. Через полгода предки придут к Малюте за отчетом и тогда…

И тогда Малюта проснулся. Неизвестно, что происходило в его душе и о чем он думал. Но ровно через два дня, похудевший, чистый, прилично одетый, без малейшего следа пьянства на лице, он появился перед братвой. Его сопровождали шестеро парней, каждый из которых втащил в «офис» Малюты по два тяжеленных баула. Ошеломленной братве Малюта предъявил содержание баулов: валюту и золото.

Никто не знал, откуда у Малюты такое богатство. Ходили слухи, что Малюта пожертвовал своим золотым запасом.

При виде таких денег недовольство братвы враз испарилось. Теперь они готовы были идти за ним хоть к черту в пасть.

Малюта начал с простого: собирать информацию об иконе.

С этой целью он нанес визит президенту одного из московских коммерческих банков, а когда‑то простому «цеховику» Моне, «при советах» занимавшемся пошивом модных бобочек да батников в подвале сокольнического Дома пионеров. Моня давно отошел от швейного дела, а теперь успешно занимался ипотечным кредитованием, поставив дело так, что не он кредитовал, а клиенты кредитовали его через хитро организованную сеть подставных контор.

Но не ипотека интересовала Малюту. Моня был широко известен в своем кругу, как собиратель всякой старины и даже почитался за эксперта. Вот к нему и направился Малюта в первую очередь.

При виде Малюты Моню едва не хватил удар. Перед его глазами сразу же возникли картины прошлого: славные времена паяльников, утюгов и труб от пылесосов, при помощи которых «опускали» непокорных цеховиков, не желавших делиться с Малютой.

Узнав в чем дело, Моня снова чуть не лишился чувств — на этот раз от радости. Придя в себя, он выложил Малюте все, что знал.

Моня рассказал, что большой интерес к иконе проявляет один «большой человек» из Госдумы.

Смысл этого интереса мне непонятен, — сообщил Моня. — Непохоже, что он коллекционер. Здесь дело в чем‑то другом. Я так думаю, дело политическое.

Да насрать мне на политику! — честно признался Малюта. — Говори, что еще знаешь?

Моня немного помялся для приличия, но выдал Малюте местонахождение Аркадия — помощника

Критского. Его неуверенность была понятна, потому что Аркадий приходился ему дальним родственником.

Аркадия доставили к Малюте, и перепуганный до смерти Аркашка, понимая, что его может ожидать, если промолчит, все рассказал о том, что в руки Горста попала карта, и тут же добавил, что без описания, которое осталось у Рокотова, эта карта — ничто. Несмотря на это, председатель Горст сейчас занят подготовкой экспедиции на север России, намереваясь любым способом добраться до иконы.

Поведав об этом Малюте, Аркадий испустил дух: сердце не выдержало испытаний последних дней.

Он не успел рассказать Малюте, где находится Арнольд Критский. Или же его верность шефу была настолько сильна, что просто не захотел выдать его?

Теперь об этом уже никто не узнает.

Да и кому это важно…

Глава 9

ДЖУЛИЯ И САВЕЛИЙ, МАНЬЯК И МАША

Время неумолимо двигалось к полуночи. Был будний день — среда, вероятно, потому площадь быстро и опустела.

На автобусных остановках кучковались редкие опоздавшие прохожие — в вечной надежде на полночный автобус, чтобы добраться до своей уютной постели и с удовольствием отдаться во власть Морфея.

Постепенно разъехались и самые стойкие «бомбилы», «подметавшие асфальт». И только одинокая светлая «девятка» зазывно маячила на площади, и любой, кто обратил бы внимание на нее, подумал бы, что кто‑то в ожидании своей любимой. Любой, только не тот, кто внимательно наблюдал за ним уже несколько часов.

Бешеный, а это, как нетрудно догадаться, был именно он, с раздражением следил за тем, как водитель этой «девятки» отказывал обращавшимся к нему мужчинам да и женщинам средних лет. Маньяк явно вышел на охоту и дожидался своей очередной жертвы.

После полуночи ожидание долго не длилось: время словно спрессовалось и вскоре будущая жертва появилась — худенькая, небольшого росточка, довольно скромно одетая девушка торопливо направилась к «девятке» маньяка.

Бешеный в два прыжка оказался рядом с машиной и успел услышать, как девушка, открыв дверцу «Жигулей», неуверенно спросила:

На Зеленоградскую подвезете?

Почем просишь? — своим противным тонким голоском поинтересовался водила.

Сто рублей, — смущенно прошептала девушка.

Маловато. Время позднее. Ночной тариф, — пустился торговаться сидевший за рулем.

«Бдительность усыпляет», — мгновенно сообразил Савелйй.

Ну, сто двадцать, — девушка с тревогой замялась: ей явно не улыбалось перспектива куковать здесь, пока найдется тот, кто сжалится и довезет до дома. — Поверьте, больше у меня нет, правду говорю.

Ладно, садись. Что с тобой поделаешь, — милостиво кивнул владелец «девятки».

Девушка устроилась на сидении рядом с водителей, а Савелий незаметно проскользнул на заднее и притаился за девушкой.

Они поехали по Фестивальной улице вглубь микрорайона, миновали магазин «Седьмой континент» на правой стороне, подъемный кран на стройке, длинную вереницу домов.

Савелий внимательно фиксировал их маршрут, не забывая прислушиваться к беседе, которую вел маньяк.

Чего на часы поглядываешь? Небось дома муж ждет? Допрос тебе устроит с пристрастием, что, как и где? — он противно захихикал.

Я незамужняя. А тороплюсь потому, что подруга прилетает вечерним рейсом… вернее, уже прилетела, а ключей у нее нет, — виновато вздохнула она.

Не волнуйся, мигом домчу! Тут и ехать‑то всего нечего, — авторитетно заявил водитель.

«»Психолог» гребаный», — зло подумал Бешеный, не очень пока себе представляя, как этот гад поведет себя дальше. Савелий постоянно читал его мысли, которые были непотребны и отвратительны.

Машина повернула налево на Зеленоградскую улицу. С правой стороны пошли какие‑то глухие заборы.

«Склады, наверное», — машинально подумал Савелий.

Слева открылась вереница частных гаражей. И тут мотор заглох. Водитель поворачивал ключ стартера, но мотор никак не хотел заводиться.

Барахлит, — неопределенно произнес мужчина тонким голоском, — сейчас из

багажника дрыну выну и вручную попробую завести.

Не беспокойтесь, я добегу, тут совсем не далеко, — сказала девушка, протягивая

деньги.

Позвольте проводить вас, мадемуазель? — галантно произнес маньяк. — Вы

мне заплатили за то, чтобы я вас доставил в целости и сохранности.

Последние слова его прозвучали несколько зловеще, однако спешащая девушка этого не заметила или просто не обратила внимание.

Зачем вам меня провожать? — девушка уже открыла дверь и готовилась выйти. — А вам еще машиной заниматься…

А вдруг на вас кто‑то нападет? — озабоченным тоном произнес маньяк.

— Решено, я пойду с вами, но немного сзади, чтобы вас не смущать, а то вдруг

каких знакомых встретите и потом придется объяснять, с кем это вы по ночам гуляете.

Препираться из‑за такой ерунды девушка не имела никакого желания, тем более торопилась, и она просто вышла из машины. За ней последовал маньяк, не забыв, впрочем, запереть двери. Савелий, естественно, успел выскользнуть из салона сразу же после девушки и, пропустив вперед маньяка, двинулся следом — замыкающим.

Слева открылся старинный парк за железной оградой и в его глубине — многоэтажный бетонный остов какого‑то недостроенного здания. Савелий легко прочитал мысли опережавшего его шага на два маньяка, но вмешиваться пока было рано. Жаль, конечно, девчонку — ей придется немного пострадать, прежде чем он возьмет этого гада на месте преступления. Хотя впредь для нее это послужит хорошим уроком: никогда не подсаживайся в случайные машины!

Не замедляя шаг, маньяк снял со своей шеи шарф и ловко, одним движением, как ковбой лассо, накинул его на горло спешащей впереди девушки. Она с глухим стоном повалилась ему на грудь, почти сразу потеряв сознание. Он забросил ее себе на плечо и бегом бросился в темный парк, лавируя между деревьями и кустами.

Бешеный неслышно следовал за ним. Добравшись до недостроенного здания, маньяк со своей ношей, которая не подавала никаких признаков жизни, осторожно вошел в какое‑то помещение направо от входа, уложил девушку на пол и зажег фонарик, примостив его у изголовья несчастной. Потом вынул нож и провел им по лицу лежавшей без сознания девушке. На ее щеке появилась кровавая полоса.

Инстинктивным порывом Савелия было врезать подлецу как следует, но что‑то его остановило: ему показалось, что еще не настало время. Он четко слушал его мысли и готов был к действию в момент действительной опасности.

Маньяк надел перчатки и стал методично лупить девушку по щекам, пытаясь привести в чувство.

Не понимая, что с ней происходит, несчастная медленно открыла глаза.

Где я? Что случилось? Я упала? — лепетала она, пытаясь осознать, что

произошло. — Отведите меня домой… — тихо попросила она.

Домой ты сегодня не попадешь! — со зловещей улыбкой проговорил маньяк.

Бешеный с удивлением заметил, что у него изменился голос: он стал ниже и обрел угрожающую хрипотцу.

Девушка пришла в себя, мгновенно осознав, что сейчас должно произойти что‑то ужасное, и тут же заголосила:

Отпустите меня! Прошу вас, отпустите!

Маньяк молча ударил ее по лицу несколько раз. Девушка замолкла и только тихонько продолжала всхлипывать.

Насильник расстегнул ширинку и достал свой уже возбужденный орган, решительно склонился над жертвой, грубо задрал подол ее юбчонки и сорвал с нее ажурные трусики телесного цвета.

«Пора кончать этот балаган!» — зло подумал Бешеный и гаркнул во весь голос.

Отставить!

Маньяк от неожиданности присел на задницу, вертя головой по сторонам.

И тут Савелий, выпрыгнув из темноты, врезал ему ногой так, что тот всей своей тяжестью рухнул рядом с девушкой и отключился напрочь. У Савелия очень чесались руки прикончить мерзавца на месте, но, поразмышляв немного, он решил оставить его в живых — пусть на зоне помучается. Его опыт жизни на зоне подсказал, что этот подонок получит там по полной программе: с такими на зоне не церемонятся, быстро отправляют в стойло «опущенных» и дрючат во все щели.

Не успевшая ничего понять несчастная девушка громко застонала.

Вам больно? — участливо спросил Савелий и, склонившись над ней, взял за руку.

Очень больно… Щека горит, — совсем по–детски ответила девушка,

притрагиваясь к ране.

Из пореза сочилась кровь. Несколькими пассами над раной Савелий остановил ее.

Так лучше? — спросил он, помогая ей встать и присесть на полу.

Ой, надо же… Лучше! — воскликнула она. — Правда, лучше! Совсем не болит,

и кровь остановилась, — ее голос звучал гораздо бодрее. — А вы кто? Экстрасенс, что ли?

Ну вроде того, — неопределенно хмыкнул Бешеный. — Вас как зовут‑то?

Светлана. А вас?

Серафим.

Ну, вы точно ангел, посланный Богом с небес в тот момент, когда мне

действительно нужна была помощь! — воскликнула Светлана. — Вы мне честь спасли, а возможно, даже скорее всего — и жизнь!

Кажется только теперь она начала понимать, что с ней могло произойти.

Вы меня не захваливайте, а то возгоржусь, — серьезно сказал Савелий. — Вам

же домой надо, подруга верно заждалась совсем… Пойдемте, я вас провожу.

Светлана странно посмотрела на него, улыбнулась и принялась сосредоточенно ощупывать переставшую болеть щеку. Потом вскочила на ноги и пару раз зло пнула неподвижное тело насильника.

Негодяй! Подонок! — закричала она. — Он меня изуродовал. Теперь шрам

навсегда останется!

Шрам ваш зарастет без всякого следа. Это я вам гарантирую, — авторитетно

заявил Бешеный. — А теперь послушайте меня внимательно. Возьмите из сумочки документы и ключи. А сумочку… — он взял руку насильника и приложил пальцы к сумочке девушки, — сумочку оставь здесь.

Зачем? — непонимающе спросила девушка.

Для милиции, — объяснил Савелий. — Вы, надеюсь, не возражаете, чтобы этот мерзкий тип наконец- то получил по заслугам?

Да я бы сама его придушила! Собственными руками, — она подняла кверху свои маленькие кулачки.

Это была бы для него слишком легкая смерть. Пусть подольше помучается! — строго сказал Савелий, потом, чуть помыслив, с хитрой злостью добавил: — А чтобы у нас с тобой не осталось никаких сомнений, что он будет мучиться и получит по полной, оставлю ему на память подарок.

Савелий наклонился над маньяком, сосредоточился, попассировав ладонями так, словно лепил в них невидимый снежок, потом притронулся правой ладонью к своему знаку на предплечье, который тут же осветился голубым светом и отозвался теплом. Сконцентрировав в центре своей правой ладони всю свою внутреннюю энергию, обогащенную энергетикой Учителя, он резко выбросил руку в сторону низа живота маньяка, не прикасаясь к его телу. Маньяка сильно тряхнуло, изогнуло, и он тут же неподвижно замер.

Это был уникальный «удар отложенной смерти». В этот раз Бешеный не желал его смерти, но он сотворил то, что этот подонок уже никогда не сможет не только иметь детей, но и никогда не сможет возбудиться ни от одной девушки. Уничтожив в нем мужчину, Савелий возбудил в нем женские начала.

И что вы с ним сделали? — удивленно спросила девушка.

Тебе лучше не знать об этом, — строго сказа Савелий. — Но ты и все те, кто

пострадал от этой мрази, теперь отомщены… Кстати, у тебя есть сотовый телефон?

Есть, — Светлана порылась в сумочке и с готовностью протянула трубку.

Савелий набрал номер дежурного по городу и очевидно издевательским тоном задал вопрос:

Маньяками интересуетесь?

Густой бас на другом конце провода резко спросил:

Кто говорит? Что за дурацкие шутки?

Говорит прохожий. И не думает с вами шутить, товарищ дежурный, — сменив

тон на серьезный сказал Бешеный. — Тот самый маньяк, что орудовал на северо–западе столицы и которого доблестная милиция так и не удосужилась поймать, лежит в бессознательном состоянии в недостроенном здании в парке, расположенном на Зеленоградской улице…

Парк называется Грачевский, — подсказала Светлана.

Вот тут мне подсказывают, что парк Грачевский называется, — уточнил в

трубку Савелий.

А кто это вам подсказывает? — деловито поинтересовался дежурный по городу.

Девушка, счастливо спасшаяся от маньяка. Я сейчас отведу ее домой, и она

будет ждать приезда милиции. Записывайте ее адрес и приезжайте, — Савелий передал руку Светлане.

Она продиктовала адрес и полностью назвалась:

Мельникова Светлана Евгеньевна.

Ну, теперь, Светлана Евгеньевна, полный вперед домой. Милиции все

рассказать сумеете? — спросил Савелий, когда девушка отключила мобильный.

Сумею. А вот что про вас рассказывать, если спросят, ангел мой светлый,

Серафим?

Про меня скажете только, что какой‑то прохожий вырубил насильника, проводил

вас домой и удалился, даже не попрощавшись…

Я так понимаю, вы с милицией встречаться не хотите ни при каких

обстоятельствах, не так ли? — быстро сообразила Светлана.

Верно. Не хочу. По разным соображениям, которые вас сейчас не должны

занимать, — сухо изрек Савелий. — Вам в вашем состоянии было не до меня.

Светлана пристально посмотрела на своего неожиданного спасителя:

И в самом деле, мне сейчас не до вас, вы правы. Я вам безмерно благодарна и

буду молиться за вас, — она взяла его под руку и взглянула на насильника, — Они успеют арестовать его? — озабоченно спросила она.

Не беспокойтесь, Светлана, этот подонок не менее трех часов будет в отключке,

— заверил он. — Пошли.

Они выбрались из темного парка и не торопясь пошли по улице.

Вдруг Светлана нервно глянула на часы:

Машка уже точно приехала и торчит у двери, злая, как десять тысяч фурий.

Кто такая Маша? — поинтересовался Савелий, чтобы поддержать беседу,

отвлекающую девушку от едва не случившейся трагедии.

Подружка моя, — ответила Светлана, — в ординатуру в Москву поступать

приехала. Мы с ней в Челябинском мединституте на одном курсе учились.

Так вы уже врач? — искренне удивился Савелий, которому показалось, что

девушке лет двадцать не больше.

Да. Я врач–педиатор, уже три года отработала, а сейчас учусь в ординатуре в

медицинской академии.

Ясно. А. как вас занесло в Челябинск? — спросил Савелий.

Отец был военный. Там служил, а Машка родом из Челябинска.

Они уже входили в подъезд двенадцатиэтажного панельного дома,

Вы подниметесь? — довольно робко спросила Светлана, вызвав лифт. —

Чувствую, что Машка у двери. Может, вас она постесняется и не будет ругаться, хотя мне и самой в это трудно верится.

Мой долг доставить вас до дверей квартиры, — с легкой улыбкой ответил

Бешеный.

Светлана как в воду глядела: у двери ее квартиры, на ярко–оранжевого цвета модном бауле, восседала жгучая брюнетка с роскошным бюстом. Даже не поздоровавшись, она завопила, совершенно не стесняясь незнакомого мужчину.

Где тебя черти носят? Я уже почти целый час здесь сижу! А ты, лохушка, с

мужиком шляешься! Дома, что ли, не могла потрахаться? Или я не права?

Извини, что заставила тебя ждать, — сдерживая себя, сказала Светлана. — А

этот человек, — она указала на Савелия, — вовсе не мой возлюбленный. Просто полчаса назад этот человек спас меня от неминуемой смерти.

Брюнетка уставилась на Бешеного оценивающим взглядом и сквозь зубы процедила:

А ничего мужчинка…

Савелий было хотел поставить ее на место, но передумал — не время и не место,

Может все‑таки зайдете на чашку кофе, Серафим? — предложила Светлана,

отпирая замок.

Не рискну: милиция скоро приедет. Как‑нибудь в другой раз, — машинально

закончил он.

Мужчина боится милиции? Очень интересно. Я уже возбуждаюсь, —

немедленно среагировала Маша.

Заткнись, нимфоманка! — оборвала ее подруга Светлана. — Запишите мой

телефон, Серафим.

Я запомню, — сказал Бешеный.

У твоего спасителя прекрасная память, — не промолчала брюнетка.

— Среди моих многочисленных достоинств память — не самое главное, — в тон ей пошутил Бешеный.

Мне так хотелось бы познакомиться с вашими достоинствами поближе, —

закатывая глаза в имитации страсти и закрывая за собой дверь в квартиру, прочирикала брюнетка.

Недоуменно пожав плечами, Бешеный поспешил по лестнице вниз и как раз вышел из подъезда вовремя — на Зеленоградской улице мелькал проблесковый маячок приближающейся милицейской машины…

Во всех утренних новостях сообщили о задержании маньяка, столько времени державшего город в страхе. Его уже опознала не только Светлана, но и другая девушка, чудом оставшаяся в живых. Его обвиняли в гибели, как минимум, дюжины жертв. В ближайшие дни его должны направить на экспертизу в Институт судебной медицины имени Сербского на предмет установления вменяемости.

Заметим, что прокатиться на этой возможности и избежать суда ему не удалось: двадцать лет строгого режима — нормальный срок, чтобы задуматься о своей жизни и получить сполна за свои жуткие преступления.

О подробностях задержания, к вящему удовлетворению Савелия, не сообщались ни слова. Сказано было только, что «в результате тщательно разработанной органами операции на месте преступления был задержан серийный насильник и убийца, державший в страхе население северо–запада Москвы».

Бешеный выключил телевизор. Его вполне это удовлетворило. Дело было сделано — маньяк пойман. И хорошо, что именно «в результате тщательно разработанной операции». Хуже было бы, если бы зашла речь о каком‑то непонятно откуда взявшемся прохожем.

Кроме всего прочего, Савелий Говорков никогда не был человеком тщеславным й легко обходился без всеобщего восхищения его подвигами.

Но выяснить, насколько велик был интерес милиции к его Личности, всё же следовало. Прежде всего именно поэтому он примерно через неделю вечером и позвонил Светлане из уличного автомата.

— Светлана? Это — Серафим, здравствуйте, — услышав женский голос в трубке, сказал он.

Здравствуйте, милый ангел — спаситель и хранитель. Только это не Светлана, а

Маша. Света сегодня дежурит в Русаковской больнице. Она же у нас работоголик. Ничего, кроме своих больных детишек, не видит и видеть не хочет.

Понятно. Я тогда завтра позвоню. Извините, что побеспокоил вас, — сказал

Савелий.

— Вы меня нисколько не обеспокоили, а даже совсем напротив; просто возбудили своим мужественным голосом. Сижу одна–одинешенька. Скучаю перед телевизором. Может, зайдете? Мы с вами прекрасно проведем время… — И очень томно прошептала: — Обещаю.

Спасибо за приглашение, Машенька, но у меня на вечер другие планы, — как

можно дружелюбнее ответил Савелий. — Я, собственно говоря, и не рассчитывал, что Светлана меня сегодня пригласит в гости.

Как это не пригласит? Да она дни, даже часы считает и переживает от того, что

вы не звоните, и только о вас и говорит. Все уши мне прожужжала, какой вы мужественный, какой благородный… Мне кажется, она в вас втрескалась по самое не могу… — После чего добавила с откровенным кокетством: — А я начинаю вас тихонько ненавидеть.

Вполне достойное занятие — меня ненавидеть, — со смехом признал Савелий. — Вы и не догадываетесь, сколько у вас на Земле соратников. Так что вперед —

дерзайте! А от себя добавлю: будьте здоровы и счастливы.

Маша услышала в трубке короткие гудки, задумчиво улыбнулась своим мыслям и медленно положила трубку…

Савелий тоже улыбался, но совсем подругому поводу: что бы там себе ни навоображали дурашливые девчонки, встретиться со Светланой было крайне необходимо. Для того чтобы выяснить, как она вела себя с милицией.

Как и предполагала Маша, выспавшаяся после ночного дежурства Светлана пригласила Савелия в гости.

Они пили кофе на небольшой кухоньке. Светлана была в брючках и в простенькой футболке, зато Машенька — в роскошном ярко–голубом халате, который периодически немного как бы невзначай, но все же распахивался, чтобы продемонстрировать, что под ним нет ничего, кроме налитого, спелого, загорелого женского тела.

За столом солировала Светлана. Как будто она наконец по–настоящему осознала, от какой беды ее спас Бешеный, и славословила его в тех же тонах, что и покойных генеральных секретарей ЦК КПСС славословили на страницах центральной прессы.

Савелию быстро надоедало, когда его осыпали комплиментами. Он сам лучше кого‑либо другого знал себе цену. Но в этот раз он несколько минут терпел словоизвержение Светланы, чтобы не обидеть девушку, но потом все же вежливо перебил:

Вы меня смущаете так, что мне хочется встать и уйти восвояси отсюда. — Он

изобразил соответствующее движение.

Светлана в полной растерянности примолкла, но Машенька, слегка приобняв его за плечи, усадила на место.

Никуда я вас не отпущу. Мы должны по рюмке выпить за счастливую звезду Светланы, которая в страшный час послала ей вас, дорогой Серафим.

Маша вышла и тотчас вернулась с бутылкой пятизвездного армянского коньяка.

Не подделка, он настоящий. Отцу привезли из Армении, — со значением

сообщила она.

Когда коньяк разлили по емкостям, Светлана чуть пригубила наполненную до краев рюмку, Савелий выпил половину, зато Маша свою опустошила до дна.

Милиция долго вас мучила? — осторожно спросил Светлану Бешеный.

Не очень… Противней всего была очная ставка с этим типом, — она брезгливо

передернула худыми плечиками. — Вы только представьте себе, он все отрицал. Твердил, что только довез меня до гаражей. А там машина заглохла, а дальше он якобы ничего не помнит. Типа на него напали и уже в бессознательном состоянии отнесли в этот недостроенный корпус. Правда, он так и не смог объяснить, как рядом с ним оказалась моя сумочка. Вот и выходит, что ваш совет, Серафим, ее там оставить оказался просто бесценным.

А про меня они спрашивали? — как бы между прочим поинтересовался

Савелий.

Спрашивали, и очень даже настойчиво, — покачала головой Светлана.

Бешеный молча ожидал продолжения.

Я им сказала, что от шока почти вас не разглядела и что вы, скорее всего, просто

бомж, использовавший это помещение для ночлега. Вы ведь за это на меня не обидитесь? — Светлана вопросительно посмотрела на Савелия.

Да вы настоящая умница, Светочка! — с улыбкой успокоил ее Бешеный. —

Бомжей в Москве тысячи. И в милиции знают, что среди них попадаются и порядочные люди, которые, не задумываясь, вступятся за девушку, на которую напал насильник.

А почему вы так боитесь милиции? — бесцеремонно спросила Машенька,

опрокидывая в себя вторую рюмку. — Вы как‑то не похожи на криминального типа.

А откуда вы знаете, какие бывают криминальные типы? — ответил вопросом на

вопрос Савелий.

Я — врач–венеролог и, сами понимаете, всякого приходилось насмотреться, — с

некоторой гордостью заявила Машенька. — Но вы не ответили на мой вопрос про ваши, видимо совсем непростые, отношения с милицией.

Регистрации у меня нет, — чтобы отвязаться от назойливой девушки, Бешеный,

заметим при том, сказал чистую правду: какая у покойного — а, напомним, таковым Савелий Кузьмич Говорков официально считался — может быть регистрация?

Так, значит, вы не москвич? — Машино внимание становилось откровенно

назойливым. — А вы из какого города?

Бешеный начал злиться.

С какой стати я должен вам отвечать? — грубовато спросил он, даже не думая

отвечать.

Машенька улыбнулась и кокетливо сказала:

Я всегда интересуюсь мужчиной, который мне так понравился, как вы,

Серафим, и Светка подтвердит, что это бывает не так часто, как вам может показаться.

Она потянулась за бутылкой. Халат призывно распахнулся, и пред Савелием предстало во всей красе роскошное тело молодой, но уже зрелой женщины.

Помимо своей воли Бешеный не мог отвести от Машиных прелестей глаз.

Мужчина всегда остается мужчиной и чисто инстинктивно реагирует женскую привлекательность. Машенька была очень привлекательна. Она знала это и умело этим пользовалась. А Бешеный был настоящим мужчиной, способным не только встать на защиту женщины, но и оценить ее прелести, тем более что он давно ни с кем не имел близости.

Непреодолимое желание овладеть этой соблазнительной и вполне очевидно доступной девицей стремительно захватило Бешеного. Он почувствовал сильнейшее возбуждение.

И это не укрылось от томного, зазывного взгляда Машеньки.

Я вам нравлюсь? — так и не запахнув халат и вставая со стула, с вызовом

спросила она.

— А ты как думаешь? — каким‑то чужим хриплым голосом откровенно спросил Савелий.

Светлана невозмутимо наблюдала за происходящим: видимо, давно уже смирилась с тем, что она у подруги всегда идет вторым номером.

Замеча–а-а–тельно, — подхватив Савелия за руку нараспев протянула Маша.

Она повела его в спальную комнату, где, одним движением скинув халат, буквально набросилась на него, как голодная тигрица на кусок свежего мяса. Она кусала его губы, шею, ухо и без промедления повалилась спиной на постель, увлекая за собой даже не думавшего Сопротивляться Бешеного, шепча горячими от страсти губами:

Возьми меня, возьми, милый! — быстро скидывая с него одежду. — Зайди в

меня!

Савелия не нужно было уговаривать: он уже был готов к боевым действиям, и как только последняя часть одежды была сорвана с него, он резко вонзил свой клинок во влажные чресла разгоряченной девицы.

И тут она, не в силах более сдерживаться, заорала что есть мочи:

Сильнее трахни меня, сильнее! Еще! Еще! А–а-а! — подвывала она,

исступленно шевеля своими бедрами.

Ее тазик двигался с такой интенсивностью, что Савелий буквально парил над ее телом, рискуя очутиться на полу. Ее длинные наманикюренные ногти впились ему в спину, оставляя на коже царапины. Острыми крепкими зубами она впилась ему в плечо, приговаривая в экстазе:

О, Боже, как ты это делаешь! Как сладко ты трахаешь меня! Еще! Ты просто

прелесть! Ты — самец! Настоящий зверь! Настоящий бешеный зверь!

Маша выплеснулась нектаром с таким воплем, что Савелий с удивлением взглянул на нее, но она тут же выскользнула из‑под Савелия, скатилась на пол и застыла без движения, плотно сомкнув ресницы.

Еще не достигший пика наслаждения, Бешеный попытался вновь пристроиться к ней, но она плотно сжала ноги, а по всему ее телу прокатилась дрожь.

Погоди, милый, — тихо прошептала она. — Пока не трогай меня, хорошо? Такого оргазма у меня никогда еще не было! Дай немного привыкнуть к нему…

— она говорила так медленно, словно любая членораздельная речь давалась ей с трудом.

Савелий молча вернулся на кровать и улегся на спину, пытаясь постепенно отойти от неукротимого порыва страсти, однако его набухшая плоть была в полной готовности, напоминая собой баллистическую ракету перед запуском. Сколько миновало времени он не знал и уже хотел вздремнуть, но в этот момент ощутил влажный Машин язычок, который заскользил по его груди, остановился не мгновение на соске, потом медленно последовал вниз, исследовал мошонку, поласкал набухшую головку.

Томно простонав, Маша приподнялась над его плотью и медленно опустилась на него попочкой. Влажный клинок легко ворвался между ее ягодиц до самого конца. Девушка взвизгнула от охватившей ее страсти, замерла в страстном порыве, словно желая более чувственно ощутить его внутри себя, после чего принялась быстро подпрыгивать на нем, покрикивая в такт:

Гос–по–ди! Гос–по–ди! Как здо–ро–во! Как здо–ро–во! Толь–ко не спе–ши! Толь–ко не спе–ши!

Почувствовав, что его клинок вот–вот извергнется нектаром, Маша быстро соскочила, обхватила его губами, и, облизывая, тихо разговаривала с ним:

Какой чудесный мальчик! Сейчас тебе будет хорошо!

Она буквально вобрала его внутрь до конца, уперевшись головкой в самое горло. Томно простонала, медленно выпустила клинок изо рта и вдруг попросила:

Ударь меня, милый! Ударь по лицу! Я — блядь, жуткая блядь, потому что мне

нравится облизывать и сосать твоего мальчика, нравится трахаться с тобой, но нравится это не только с тобой! Понимаешь! Ударь меня!

Савелий легонько шлепнул ее по щеке.

Не так! Сильнее! Бей сильнее! Ты же — зверь! Бешеный зверь! Так будь же им! Не жалей меня! Не жалей свою шлюху! Ну, вдарь меня, будь мужиком!

Исполняя не очень понятную ему просьбу партнерши, Савелий ударил ее несколько раз посильней по щекам, но, конечно же, не в полную силу.

Сильнее! — выкрикнула она и вновь обхватила своими губами его стальной

клинок.

Савелий еще сильнее ударил ладонью по ее розовым ягодицам, на этот раз довольно больно.

Маша исторгла какой‑то нечеловеческий крик, и в тот же момент густой нектар Савелия бурным потоком хлынул ей в горло. В каком‑то диком экстазе, с трудом успевая глотать этот мощный поток, Маша попыталась ударить партнера по лицу, но Бешеный перехватил ее руку и до боли сжал запястье.

А–а-а! — в истоме закричала она, лаская свободной рукой свою девочку.

Затем задергалась в конвульсиях, исторгаясь своим нектаром. Это продолжалось несколько мгновений, после чего она замерла и даже, казалось, дышать перестала, зажмурившись от удовольствия.

Наконец она открыла глаза и совершенно ровным, будничным голосом констатировала:

Я сегодня кончила два раза. Давно такого не было, давно… — Потом, взглянув

на Савелия, спросила: — А тебе хорошо было, Серафимчик? Какое у тебя дурацкое имя. Ну, ничего, бывает и хуже. Например, Арнольд.

Савелий был нормальный мужик, и все эти садомазохистские штучки его никогда не привлекали. И такая ненасытная самка с такими отклонениями у него была впервые. Он вдруг ощутил какое‑то внутреннее опустошение, а кроме того, неприятно пощипывали оставленные острыми ногтями царапины на спине.

Два раза кончила, представляешь? — повторила она.

Савелий взглянул на алеющую пятерню на ее правой ягодице и вдруг еще раз больно, шлепнул по второй половине.

Кончи и в третий раз! — буркнул он.

— Да–а-а! — вскрикнула она и действительно облила его бёдра чем‑то теплым, — Как здорово! Как здорово! А тебе было хорошо, скажи, милый? — капризно спросила она, закончив дергаться бедрами.

Было, — ответил он, чтобы та отвязалась с глупыми вопросами, но это была

ошибка.

— Тогда женись на мне! — неожиданно предложила девица. — В постели у нас

все с тобой замечательно, а будет еще лучше! К следующему разу я приготовлю разные штучки–дрючки и покажу тебе, как ими пользоваться. А что ты бедный — не беда! У моих предков я единственная обожаемая дочка, а папаня мой владелец нескольких десятков коммерческих аптек в разных городах Урала. Так что денег нам хватит. Как только сходим в загс, отец купит нам в Москве квартиру. У тебя ведь и машины, конечно же, наверняка нет, не так ли?

Нет, — машинально ответил Савелий: его «Жигулями» пользовалась Джулия,

когда приезжала в Москву.

А права‑то у тебя есть?

Есть, — думая о своем, кивнул Савелий.

Значит, папаня раскошелится на две машины, — серьезно проговорила девица.

— У меня недавно смешная история приключилась. Один богатый любовник подарил мне «Ауди», а другой, как ты, бедный, ее разбил. Так что я пока без колес. Но как только мы поженимся, предки машину подарят, они давно обещают, — она тараторила без остановки, потом встала с кровати и деловито объявила: — Завтра с утра поеду за билетами.

Куда? — не врубился Савелий.

Как куда? В Челябинск, конечно. Полетим с тобой знакомиться с моими

родителями, — девица искренне удивилась непонятливости потенциального жениха.

До Савелия наконец‑то дошло, о чем лопочет эта извращенна. Хотел нахамить ей, но обратился к разуму:

Я не могу уехать из Москвы, у меня много здесь дел, а потом я женат и у меня

есть сын…

Чепуха! Разведешься! А сына я тебе и так рожу! — эта избалованная девица не

привыкла встречать преграды на своем пути.

Перед мысленным взором Савелия предстал маленький Савушка, его живая, улыбающаяся мордашка.

«Господи, зачем я здесь? Что я здесь делаю?» — с недоуменной тоской подумал Савелий и начал одеваться.

Развод мне получить непросто, — сказал он, уверенный, что этот довод

позволит ему отвязаться от назойливой девицы. — Моя жена сейчас живет в Америке.

И в чем проблема? Найдем хорошего адвоката, свидетелей, и суд признает ваш

брак недействительным, — казалось, для нее никогда не было преград.

Машина наглая целеустремленность откровенно раздражала Бешеного. Ему хотелось убраться отсюда как можно скорее и по возможности без скандала. Потому он мирно сказал:

Мне уже не двадцать лет, чтобы такие серьезные вопросы решать на ходу. Надо

спокойно все обдумать…

Да что тут думать? — возмутилась она. — Я уже все обдумала, и мы с тобой

завтра поедем к папе, там и свадебку сыграем!

Этого уже Савелий стерпеть не смог. Он обхватил руками ее плечи и встряхнул:

Ты что, дура? Какая свадьба? Какие билеты? Ты что думаешь, все можно купить?

А разве нет? — ехидно ухмыльнулась она и всем телом прижалась к нему. — Еще раз встряхни, сделай мне больно! — она явно начала снова заводиться.

Савелий понял, что физической грубостью с ней ничего не добьешься, а потому пересилил свое отвращение и тихо прошептал ей на ухо:

Сейчас мне нужно встретиться с одним мужиком, а после встречи я тебе

позвоню…

И мы решим, когда поедем в Челябинск?

Без всякого сомнения, — как можно убедительней произнес Савелий, хорошо

зная, что никогда уже больше по этому телефону не позвонит.

Прощаясь со своим «потенциальным женихом» на лестничной площадке перед лифтом, девица впилась в его губы долгим поцелуем и томно проговорила:

Я уже с нетерпением жду твоего звонка.

Выйдя внизу из лифта, Савелий столкнулся со Светланой. Увидев его, она усмехнулась:

Вы первый, у кого получилось так быстро ускользнуть от нее. Как вам это

удалось?

С помощью дипломатии, — подмигнул Савелий.

Я так понимаю, что вас я больше никогда не увижу, — с грустью заключила

Светлана.

Шарик круглый, — уклончиво ответил Савелий. — Не попадайте больше в

неприятности, — напутствовал он.

Постараюсь… Еще раз спасибо вам! Храни вас Господь! — она перекрестила

его, чмокнула в щеку и вошла в лифт.

Очутившись на улице, Савелий почувствовал, что хочет забыть все, происшедшее с этой придурошной девицей, как дурной сон. Бурный животный секс, которому они предались с Машей, оставил его выжатым и опустошенным, не столько физически, сколько морально. Казалось, что он только что прикасался к чему‑то мерзкому и противному.

Сами собой пришли мысли о Джулии, которая, по словам Константина, должна скоро прилететь в Москву.

Желание увидеть Джулию, быть с ней, любить ее, ласкать ее бархатистую кожу стало еще острее после встречи с этой садомазохисткой, убежденной в своей неотразимости и в том, что все можно купить за деньги.

И тут Савелию пришел в голову блестящий план…

Его уже давно занимали отношения Эльзевиры и Широши, о котором она всегда говорила с какой‑то необыкновенной нежностью, проступавшей сквозь ее обычную ироничную и насмешливую манеру. Но никак не представлялся подходящий момент, чтобы задать вопрос в лоб, а кроме того, Бешеный опасался, что дама может и обидеться.

Теперь, показалось Савелию, подходящий момент наступил. Произошло это через пару дней после общения с Машей.

Они с Эльзевирой вдвоем пили чай из старинных фарфоровых чашечек, и она сама заговорила о том, какой замечательный человек их общий друг Феликс.

У меня есть один не очень деликатный вопрос, — осторожно начал Савелий.

— Я слишком много всего на своем веку повидала и пережила, чтобы меня что‑то могло шокировать, — ободрила собеседника Эльзевира.

Каковы ваши отношения с Феликсом Андреевичем? — спросил Савелий.

В мое время на такие вопросы женщины отвечали только влюбленным в них

мужчинам, — усмехнулась Эльзевира, — но мое лирическое время давно ушло, и я вам отвечу. Если я скажу, что этот человек — мужчина моей жизни, надеюсь, вы поймете меня правильно?

Наверное, — неопределенно ответил Савелий, не очень пока понимая, что

именно она подразумевает.

Догадываюсь, — Эльзевира широко улыбнулась, — что у вас было немало

романов и много женщин, но все‑таки осмелюсь кое‑что объяснить вам, потому что вы еще очень молодой человек, особенно по сравнению со мной и Феликсом.

Не спорю, — охотно согласился Савелий.

Бывали у меня любовники и получше Феликса, но наши отношения имели

какой‑то еще и иной уровень, возвышающийся над бурной, но со временем проходящей страстью. Когда Феликс мне был нужен, он всегда оказывался рядом.

А когда не нужен? — рискнул перебить ее Савелий, испытывая к бедному Широши прилив мужской солидарности. — Вы тогда его бросали?

Вовсе нет. Если он сам чувствовал, что я увлечена другим мужчиной, то

уходил в тень.

Вы хотите сказать, что Феликс Андреевич вас не ревновал? — нахмурился

Савелий: обида за невезучего в любви Широши обострилась.

Не знаю. Наверное, нет, — все же Эльзевира немного задумалась. — По–моему,

это чувство ему чуждо. Вы сами знаете — он человек неординарный. Кроме того, любовные эмоции в их бытовом понимании для нас двоих никогда не играли существенной роли. Было нечто более важное и сложное и называется оно — родство душ. Вы ведь слышали эту знаменитую восточную сказку о двух половинках?

Слышал, слышал, — подтвердил Савелий и недоуменно спросил: — Почему же

вы так и не соединились?

Ответ Эльзевиры его ошарашил.

А зачем? Мы и так всегда и во всем вместе. Для подлинного единения вовсе не

обязательно постоянно жить под одной крышей и каждый день вместе пить чай. Мы ежедневно общаемся и часто не по одному разу.

По телефону или по электронной почте? — поинтересовался Савелий.

Эльзевира расхохоталась своим низким грудным смехом:

Это было бы слишком примитивно и к тому же опасно. У нас есть свой особый

канал связи, можете, если угодно, называть его телепатическим. Мы можем общаться друг с другом, находясь в любой точке земного шара. Иногда он этот канал закрывает, из чего следует, что в ближайшее время он явится ко мне собственной персоной в каком‑нибудь неожиданном обличии.

Здорово! — искренне восхитился Бешеный и тут же подумал о том, как бы

наладить такой канал общения с Джулией.

«Ну и что с того, что официально я считаюсь умершим. Я могу общаться с ней и с того света. А она будет думать, что вызывает мой дух. Ведь занимаются этим спириты…» — размышлял он.

У вас ведь есть любимая жена? — осторожно спросила Эльзевира, будто

прочитав его мысли.

Похоже было, что исполнение придуманного Бешеным плана облегчалось.

Жена есть, но она уверена, что я погиб, и мне, во всяком случае пока, не

хотелось, чтобы она узнала правду. Только она в Америке сейчас живет. Скоро должна приехать. Но я очень давно ее не видел. И сына нашего, Савушку, — Савелий с горечью вздохнул. — Иногда, правда редко, Феликс Андреевич привозит мне пленки, явно снятые скрытой камерой.

Вы наверняка хотите повидать свою жену, — Эльзевира не вопрошала, а

утверждала, сделав при этом особое ударение на слове «повидать».

Еще как хочу! — воскликнул Савелий. — И думал вас попросить…

Ни о чем меня просить не надо, — бесцеремонно перебила его Эльзевира. — Я

сама все устрою, как в лучших домах. Я ведь старая сводня. А уж свести мужа с женой — сам Бог велел. Тем более что вы — венчаны.

«Ну и дела, — растерянно подумал Савелий. — А я‑то изобретаю, как уговорить Эльзевиру…»

Вы, конечно же, знаете милого человека по имени Константин? — она, как

обычно, произнесла имя молодого Рокотова на французский манер.

Знаю — не то слово. Он — мой верный ученик и товарищ.

Следовательно, он состоит в добрых отношениях с вашей суженой, то есть она

ему доверяет, не так ли?

Наверняка доверяет, — подтвердил Бешеный.

Тогда от Константина требуется одно — привести вашу мадам ко мне.

Савелий про себя усмехнулся: как‑то к Джулии не очень шло это слово «мадам».

С этим проблем не будет, — убежденно заверил он.

Замечательно! — радостно воскликнула Эльзевира. — Действуйте, Савелий

Кузьмич.

Через несколько дней Константин позвонил и сообщил, что Джулия прибыла в Москву. Савелий объяснил, как ему себя вести со своей «вдовой», и попросил хотя бы на несколько часов привезти к Эльзевире ту копию иконы, которую Критский получил в Ватикане.

А зачем тебе она? — не понял Рокотов. — Она же не чудотворная! Это доказал

покойный Ангулес, да и эксперты подтвердили.

Попытаюсь с помощью копии узнать местонахождение оригинала, — ответил

Савелий, не вдаваясь в подробности.

Константин не стал задавать своему наставнику лишних вопросов:

Попробую, хотя пока никак не соображу как, но сделаю все, что в моих силах!

С Джулией все разыгралось как по нотам.

Как ему и посоветовал Савелий, Константин задал ей провокационный вопрос:

Джулия, почему ты, интересная, свободная и обеспеченная женщина, не ищешь

себе в Америке спутника жизни?

Джулия до глубины души возмутилась самой постановкой вопроса и со всей злостью выговорила:

Да как ты можешь такое спрашивать? Это же самое настоящее предательство

самой памяти твоего старшего друга и наставника! И тебе не стыдно? — она надула губки.

Такой бурной реакции Константин, признаться, не ожидал и пожалел, что согласился задать этот вопрос, а потому принялся оправдываться:

Никакой я не предатель! Я же о тебе забочусь. Ты что, до конца своих дней

собираешься жить одна? Думаю, Савке бы это не понравилось. И Савушка растет без мужика в доме. Его Учитель вряд ли сможет заменить ему отца…

Я уверена, что Савелий жив! — перебила его Джулия. — Он неоднократно

приходил ко мне во сне и намекал на это. Но даже если я ошибаюсь, и он погиб, я буду верна ему до тех пор, пока не встречу мужчину, равного ему во всем!

Константин присвистнул:

Как сказал бы один мой ученый приятель, вероятность подобной встречи

приближается к нулю.

Значит, на роду мне написано остаться вдовой навечно, — заключила Джулия.

Вот что, — изобразив на лице нелегкие раздумья, выговорил Константин, —

есть у меня одна знакомая, пожилая женщина, ясновидящая. Может, она что‑нибудь тебе скажет про Савелия? Хочешь, я договорюсь с ней о встрече?

Давай! — легко согласилась Джулия, привыкшая к тому, что у Константина

множество самых странных знакомых.

Все шло по намеченному Савелием плану.

Константин передал Джулии просьбу ясновидящей захватить с собой фотографию Савелия и какую‑нибудь принадлежащую ему вещь.

Джулия выбрала рубашку, которую когда‑то сама и купила Савелию.

Пожилая дама встретила Джулию очень приветливо:

Здравствуй, деточка, меня зовут Эльзевира…

А меня — Джулия, — скрывая удивление от услышанного необычного имени,

представилась она.

Да ты не волнуйся, деточка. Ни больно, ни страшно не будет. А правды никогда

не нужно бояться, какой бы она ни была.

Да я ничего и не боюсь! — громко заявила Джулия: боятся она и правда не

умела, но была напряжена.

Вот и умница! — похвалила Эльзевира, — Давай, что принесла.

Она взяла рубашку, разложила на скатерти, а перед подсвечником поставила фотографию Савелия.

Садись в это кресло, закрой глаза и расслабься, — предложила Эльзевира и

взяла в руки колоду карт.

После чего зажгла ароматизированные свечи и перед фотографией Савелия на его рубашке, разложенной на столе, раскинула карты.

Джулия подглядывала за ней из‑под прикрытых ресниц, но на сосредоточенном, со следами былой красоты лице ясновидящей ничего прочесть было нельзя.

Минут через пятнадцать Эльзевира сложила карты в колоду и спросила:

Расслабилась, деточка?

Не знаю, — ответила Джулия. — По–моему, не получается. А что сказали

карты?

Эльзевира засмеялась:

Какая ты нетерпеливая. Научись терпеть и ждать, ибо, как сказано, всему свое

время! А теперь выпей‑ка это!

Она протянула Джулии старинный кубок с какой‑то густой, темного цвета жидкостью. Джулия послушно пригубила. Вкус был кисло–терпкий, но приятный.

А что это? — как и все женщины Джулия была любопытна.

Волшебный напиток, позволяющий увидеть то, что обычным людям видеть не

дано. Эту комбинацию самых обычных трав открыл мой дед много лет тому назад. Выпей до дна и, главное, ничего не бойся. Карты показали, что тебе ничего дурного не грозит, — заверила Эльзевира.

Джулия в два глотка осушила кубок. Почти мгновенно она ощутила какую‑то необыкновенную легкость во всем теле. Казалось, еще чуть–чуть — и она воспарит в воздухе. Все чувства ее обострились, но она полностью утратила восприятие реальности всего происходящего.

Увешанные картинами стены раздвинулись, и она очутилась в цветущем саду своего особняка в Нью–Йорке. Белоснежные яблоневые лепестки сыпались на нее, нежно касаясь ее лица, а запах от них заполонил всю комнату.

Джулия увидела Эльзевиру, сидящую за деревянным садовым столиком, и разглядела на ее руке массивный серебряный перстень с каким‑то кроваво–красным камнем, который ясновидящая поворачивала, что‑то шепча себе под нос. Так продолжалось несколько минут.

Наконец Эльзевира в упор посмотрела на Джулию и мягко произнесла:

— Что ты теперь увидишь, деточка, верь, что так оно и есть на самом деле!

После этих слов Эльзевира мгновенно исчезла, а на ее месте оказался широко улыбающийся Савелий в шортах и в той самой рубашке, что она захватила с собой. Джулия в ужасе обнаружила, что полностью потеряла дар речи. А ведь ей так много было нужно у мужа спросить!

«Чертов напиток!» — машинально подумала она.

Но ее суженый шел к ней, распахнув свои могучие и нежные руки для объятия, и она упала к нему на грудь, как когда‑то совсем юной девчонкой.

Теперь они с Савелием оказались у бассейна, того самого бассейна у ее виллы в Америке, где совершилось православное таинство их брака.

Потом под ними вдруг откуда‑то взялся луг цветущих васильков и ромашек.

Потом песчаный пляж, на который с мерным рокотом набегала теплая, обволакивающая все тело волна.

И везде они любили друг друга. Савелий был не только с ней, но и в ней. Она ощущала его всеми мельчайшими клеточками своего существа.

Они вдвоем словно парили над земной поверхностью на могучих, но мягких, как шелк, крыльях своей страсти.

От того, что он все время в ней, сильный и одновременно нежный, она испытывала какое‑то немыслимое, до сего момента непознанное блаженство.

В обычной жизни даже самое высшее наслаждение всегда коротко, а тут оно не проходило и, казалось, длилось вечно. Они окончательно и бесповоротно слились друг с другом и стали наконец единым целым.

Ей так много нужно было поведать ему и расспросить его обо всем: о прошлом и будущем, о том, как она его любит, как скучает по нему, как страдает без него Савушка, как ей все время приходится придумывать разнообразные истории для сынишки, чтобы оправдать его отсутствие. Но язык ей не повиновался — она только стонала от наслаждения и счастья.

Утомленная и утопающая в блаженстве, Джулия забылась, уткнувшись ему в подмышку, жадно вдыхая запах его родного мощного тела.

Джулия проснулась, заботливо укрытая пледом. Рядом в кровати, да и в комнате с плотно зашторенными окнами, никого не было. Она сладко потянулась, припоминая все, что с ней случилось. Но тут же спохватилась: «Где это я?»

Тут в комнату кто‑то вошел и открыл шторы. Эльзевира, ласково улыбаясь, глядела на Джулию.

«Ой, как неудобно! В каком я виде перед Эльзевирой!» — подумала Джулия, устыдившись своей наготы, хотя и скрытой огромным пледом.

Доброе утро, деточка! — с добродупшой улыбкой поприветствовала ее

Эльзевира.

Доброе утро! Мне так неловко… — она взглянула на себя под плед. — А что я

так долго спала?

Спала ты не долго, а ровно столько, сколько было нужно, — авторитетно

поправила ее Эльзевира. — Расскажи‑ка лучше, что ты видела…

Он приходил ко мне и любил меня! Все было просто замечательно! —

восхищенно воскликнула Джулия.

Значит, ты была права и он жив и здоров! — заключила Эльзевира.

А он ко мне вернется? — с надеждой спросила Джулия.

Ему незачем возвращаться, деточка, потому, что он от тебя никуда и не уходил.

Так мне сказали карты, но я хотела, чтобы ты все увидела собственными глазами.

Но почему тогда он не живет со мной? — ничего не понимая, воскликнула

Джулия.

Еще карты сказали мне, что он не может быть рядом с тобой, потому что это

опасно и для тебя, и для твоего сына, — сообщила Эльзевира.

Что же мне делать? Я же так его люблю итак без него страдаю, — на глазах

Джулии появились непрошеные слезы.

Эльзевира погладила ее по голове:

Запомни, милая моя деточка: исторический удел женщины — ждать. Поддерживать очаг, ожидая, когда мужчины принесут добытого мамонта,

ожидая возвращение рыцаря из долгого похода, держать дом и воспитывать детей.

У меня другой характер, активный, — Джулия пришла в себя и была уже готова

к возможной битве.

Я подумаю, что можно сделать, чтобы облегчить твою нелегкую долю. Ты мне

понравилась, — неопределенно пообещала Эльзевира.

Вскоре за Джулией приехал Константин…

Глава 10

КАПКАН ДЛЯ РОКОТОВА

Чем больше Константин думал о деле Никодимова, тем более странным оно ему казалось.

После посещения квартиры Горста у Рокотова не осталось никаких сомнений в том, что председатель Комитета не просто причастен к этому делу, но и кровно заинтересован в том, чтобы Никодимов, Брамшиц и Скачков отправились на тот свет раньше срока. И совсем понятно, во всяком случае на девяносто девять процентов, можно предположить, что сам Горст и является заказчиком убийств.

Прежде всего на это указывал неоспоримый факт, что некая Казимира, живущая в квартире председателя Горста, была замечена на месте убийства Никодимова. Причем, судя по предсмертным словам водителя Юрия, она была не просто наблюдателем, а непосредственным участником убийства, которое, скорее всего, сама и спланировала.

Едва ли кому‑то из темных таджиков, месяц назад покинувших погибающие от голода кишлаки, могла прийти бы в голову такая непростая идея, как инсценировать происшествие на стройке.

Но если даже председатель Горст и стоит за всеми этими убийствами, остается невыясненным главное — мотив! Как говорится, на кой черт ему понадобились все эти проблемы?

И с какой стати, уважаемый человек, политический деятель государственного масштаба, глава идеологического думского Комитета, вдруг принялся истреблять людей, как мух? В самом деле, не стал же он ни с того ни с сего маньяком?

Даже если бы у председателя Горста и были разногласия с членами Комитета, размышлял Рокотов, есть масса бескровных способов уладить конфликт. Например, обвинить своих коллег в непрофессионализме, затем провести голосование и «вычистить» их из Комитета.

Нет, за этим крылось что‑то более глубокое, что‑то такое, о чем известно одному Горсту и, быть может, его самым близким помощникам. Например, тому же Никите Разумнову.

Константин видел его один–единственный раз, когда верный председательский помощник провожал своего начальника до машины. Рокотов сразу понял, что Никита — не тот человек, который сможет предать своего шефа, даже за большую сумму. Следовательно, игра шла по–крупному. И ставки должны были быть очень велики, если с такими заметными людьми, как Никодимов, обходились, как с кеглями в боулинге.

Константин находился в офисе, когда позвонила Жанна. Как всегда — торопливо и шепотом — она сообщила, что вместе с тетей Кларой будет присутствовать на дневном концерте Стасика Пьехи. Ее опекун, дядя Филипп, привозит их в концертный зал «Россия» и забирает сразу после концерта.

Бесцеремонная Жанна потребовала, чтобы Рокотов прибыл в «Россию» к антракту между первым и вторым отделениями концерта и предоставил ей полный отчет о том, что он успел узнать за то время, когда они не виделись.

Не успел Константин даже попытаться возразить, как Жанна бросила трубку. Рокотов задумался. В принципе у него уже есть, о чем доложить малолетней клиентке. Не столь много, как хотелось, но все же. Надо ехать.

Константин терпеть не мог концертов молодых «звездочек» эстрады. Эти блестящие мальчики и девочки напоминали ему манекены. Кто‑то писал для них музыку, слова, аранжировки, кто‑то играл эту музыку и записывал, а кто‑то все оплачивал. А «манекенам» оставалось лишь открывать рот, стараться при этом не вывалиться за рампу и подпрыгивать в нужные моменты, при этом натужно изображая пение.

Рокотов тяжело вздохнул — не хочется, но делать нечего, «клиент всегда прав!».

Через пару часов Константин сидел за столиком в огромном буфете и прислушался к однообразному «бумканью», доносившемуся из зала. Внук Эдиты Пьехи старательно «отрабатывал» программу.

Рокотов уже начал терять терпение, когда зал разразился аплодисментами, двери распахнулись и публика повалила в бары — набраться сил для второго отделения.

Константин не сразу увидел Жанну и Клару, а когда заметил, то встал и помахал им рукой. Жанна, постоянно вертевшая головой по сторонам, первой увидела Рокотова, дернула тетку за рукав и потащила ее к Константину. Через минуту они уже сидели рядом.

Вы сегодня без охраны? — поинтересовался Константин и настороженно огляделся.

Жанна улыбнулась:

Нам повезло. С нами сегодня Витька. Он из всех охранников самый молодой. А потому любит съедать неимоверное количество «сникерсов» и оттянуться за игровыми автоматами.

Жанночка купила ему жетонов на две тысячи рублей, — вступила в разговор Клара. — Теперь Виктора за уши не оторвешь от электронного покера. Так что по меньшей мере двадцать минут у нас есть.

Докладываю, — без промедления перешел к делу Рокотов. — Жанна, ваши подозрения оказались верными: отец погиб не в результате несчастного случая. Это было хитро задуманное и осуществленное покушение.

Константин намеренно произнес «покушение», а не «убийство». Ему было жаль маленькую Жанну, которой изо всех сил хотелось стать взрослой.

Жанна опустила голову.

Константин увидел, как в стоявшую перед ней пепси–колу упала слезинка и от нее побежали круги к краям стакана.

Тетя Клара засуетилась, пытаясь найти платок в своей сумочке.

Однако Жанна уже пришла в себя:

Продолжайте, — сказала она.

Рокотов поразился ее спокойному голосу. Девчонка пошла вся в отца.

Вы узнали, кто это сделал и почему?

— У меня есть серьезные подозрения, — осторожно сказал Константин. — У меня есть даже улики, правда косвенные. Даже есть живые свидетели.

Так чего же вы ждете? — внезапно обозлилась Жанна.

За соседними столиками оглянулись в их сторону.

Жанна понизила голос и агрессивно зашептала:

Арестуйте их всех! Немедленно!

И рад бы, да не могу, — усмехнулся Рокотов. — Доказательств маловато. Надо еще работать.

Может, вам денег мало? — деловито поинтересовалась Жанна. — Так я еще найду!

Нет, нет! — Константин протестующе поднял руки. — Денег предостаточно. Честно говоря, мне пока нечего даже внести в статью «накладные расходы». Главное, что мне нужно, — это время и работа с документами.

Раздался звонок. В фойе зашумели, публика потянулась обратно в зал.

Тетя Клара торопливо встала и тихо сказала:

Извините, но нам надо идти. — У Клары было испуганное выражение лица. — Витя, конечно, хороший мальчик, но если он придет раньше нас, то непременно доложит Филиппу, что мы где‑то задержались. А мне совсем не хочется, чтобы Филипп срывал злость на Жанночке. У нее и так нервы слабенькие.

Они тепло попрощались и ушли.

Отправляясь на встречу с Жанной, Рокотов воспользовался не тем автомобилем, что находился на стоянке неподалеку от офиса, а тем, который стоял прямо под окнами его конторы. По правилам следовало поступить иначе, но другую машину Константин отдал Ивану Калуге. Тот был занят слежкой за председателем Горстом и нуждался в надежном автомобиле, а не в таком, как его полуразвалившийся «Фольксваген–гольф», на котором он обычно ездил.

Константин сразу понял, что за ним следят, стоило ему отъехать от зала «Россия». Он спустился на Кремлевскую набережную, свернул на Воздвиженку и надолго застрял в пробке на Моховой, рядом со сгоревшим дотла зданием Манежа. Сейчас здание было окружено строительными лесами: начинались восстановительные работы. Туда–сюда сновало множество машин с лесом и камнем, из‑за чего движение на Моховой практически замерло.

Находясь в пробке, Рокотов понял, что был прав насчет слежки. Его вели трое мотоциклистов на мощных спортивных «Кавасаки–Ниндзя». Все трое могли бы запросто лавировать в потоке и давным–давно выбраться из пробки. Но они предпочитали маячить за спиной Рокотова, изредка перестраиваясь из одного ряда в другой.

Константин терялся в догадках: кто бы это мог быть?

Откуда он мог знать, что за рулем спортбайков сидели молодые «быки» из банды Малюты Сибирского? Получив цель в жизни — добиться чудотворной иконы Софийской Божией матери — Малюта не жалел денег из своего «золотого запаса» на экипировку своих людей. Ночной кошмар с явлением к нему всех его предков произвел на него потрясающее воздействие. Малюта вдруг понял, что ценность денег не так уж велика по сравнению с ценностью души.

Правда, ценил он только свою собственную душу, а остальные готов был погубить ради великой цели — спасения себя любимого.

В данный момент Малюта и еще двое его людей находились в «БМВ», следовавшем в общем потоке на расстоянии двух десятков метров от машины Рокотова. Малюта поставил своим «быкам» четкую задачу: в подходящем месте прижать машину Рокотова, вытащить детектива и запихнуть в «БМВ» Малюты. А дальнейшее — дело техники…

Малюта жестко улыбнулся. Уж он‑то сумеет убедить этого жалкого охотника за мужьями–изменщиками, чтобы тот отдал ему, Малюте, документы, с помощью которых икона будет найдена и помещена в церковь — его, Малютину, церковь. Кстати, чертежи будущего храма уже отданы архитекторам, которым также выдан щедрый аванс.

От этих радужных мыслей Малюту отвлек вой клаксонов. Водителям надоело торчать в пробке, и они разрывали воздух резкими гудками. И тут что‑то подалось в начале пробки, и машины медленно двинулись вперед.

Размышлять Константину было некогда. Он не знал, что на уме у его преследователей. Любой из мотоциклистов мог сейчас подъехать к нему, достать из‑под куртки пистолет и пробить выстрелом голову Рокотова прямо через боковое стекло. Не единожды на него падала тень от одной из огромной фигур, восседавших на сиденьях мотоциклов. И каждый раз, когда ровное постукивание мотоциклетных двигателей становилось громче, у Константина замирало сердце.

Судя по тому, что мотоциклисты не торопились пускать в ход оружие, Рокотов понял, что он нужен им живым. А раз так, то можно затеять с ними опасную, но захватывающую игру.

— Так держать, — раздался до боли знакомый голос Савелия. — Главное — не торопиться. Сейчас мы им покажем, что такое настоящий спорт: устроим гонки с преследованием.

Изумленный Константин увидел в зеркале Савелия. Тот сидел на заднем сиденье и посматривал по сторонам.

Если не возражаешь, я опущу стекла, — предложил Савелий и, не дожидаясь согласия Константна, так и сделал. — У тебя и без меня забот полон рот. Так зачем еще ездить после окончания этих гонок по автосервисам и искать подходящие стекла взамен выбитых?

Как ты здесь оказался? — Рокотов так удивился, что не узнал собственный голос.

Савелий снова улыбнулся своей неподражаемой, теплой улыбкой и поднял руки к небу.

На все воля Верховной силы, — чуть торжественно проговорил он, а потом спокойно пояснил: — Как она решит, так и будет. Все мы в руках провидения. Значит, в данный момент провидению нужно, чтобы мы были вместе. Сейчас мы на Большой Лубянке. Не сворачивай, жми дальше по Сретенке до Садового кольца, а на Большой Сухаревской площади поворачивай направо.

Константин так и поступил. Погоня не отставала. Вырвавшись на свободное пространство Садового кольца, мотоциклисты почувствовали себя свободнее, то и дело обгоняя машину Рокотова. Затем замедляли ход и снова пропускали ее вперед.

Молодые еще, — сочувственно произнес Савелий. — Нравится им играть в кошки–мышки с людьми. Жаль, не доживут они до старости. Ведь только с возрастом люди становятся мудрее… Проедешь Садовую–Спасскую — сразу сверни направо, на Мясницкую.

Добравшись до Мясницких ворот, Рокотов, не дожидаясь подсказки своего штурмана, свернул налево — на Чистопрудный бульвар. Он начинал понимать, что затеял Савелий: не просто избавление от преследователей, но и демонстрацию своей силы тому, кто командовал этой троицей.

Итак, представление началось.

Хотя это место называют Чистыми прудами, пруд здесь на самом деле был один. Но довольно глубокий и широкий, в чем убедился тот самый мотоциклист, который решил действовать первым.

Его «Кавасаки–Ниндзя», урча мощным двигателем, попытался обойти машину Рокотова справа, но помешала не вовремя загородившая путь «Газель». Тогда мотоциклист решил обойти Константина слева, и это было его роковой ошибкой. Роковой, потому что последней.

Стоило ему оказаться напротив заднего окна, как оттуда показалась рука Савелия. Нет, он не пытался ударить или толкнуть мотоциклиста. Краем глаза Константин увидел, как Бешеный взмахнул рукой раскрытой ладонью вперед, и из нее выскочил какой‑то странный прозрачный комочек, похожий на медузу, внутри которой, как в лампочке, сверкали нити электрического света.

Комок концентрированной энергии, выпущенной Бешеным, пришелся прямо в плечо мотоциклиста. Эффект был такой, словно человека лягнула лошадь.

С огромной силой мотоциклиста швырнуло влево, и он с огромным трудом удержал руль в руках. Именно в этот момент он проезжал мимо разрыва в ограде перед самым прудом. Мотоциклист вылетел на дорожку, ведущую к небольшому ресторанчику на воде. Проехал по ней еще несколько метров, наткнулся на выступ каменного бордюра, словно его выпустили из катапульты, взлетел над прудом и рухнул в него, прямо на лодку–плоскодонку, качающуюся на воде у самого берега.

Если судить по тому, что эту лодку красил молодой парень, видно, она готовилась к весенне–летнему сезону. Рядом с ним стояла рыженькая девушка, судя по тому, какими влюбленными глазами она смотрела на парня, его пассия. В руке она держала весло, которое тоже нужно было покрасить.

Заметив падающий, как в замедленной киносъемке, мотоцикл, который буквально завис у него над головой, парень успел оттолкнуть девушку в сторону и отпрыгнул сам, перевернув банку с краской. Мотоцикл упал на лодку, и раздался страшный треск ломающегося дерева.

А весло, выпавшее из рук рыжей девушки, упало поперек лодки, переломилось, и острый обломок вошел прямо в пах мотоциклиста. Его внутренности тут же оказались в зеленоватой воде пруда. Парень инстинктивно попытался подбирать и засовывать кишки обратно в разорванный живот, но это усилие отобрало у него остатки сил, и через несколько секунд он уже плавал по поверхности пруда, и в него тыкали пальцами множество зевак, сбежавшихся со всех сторон бульвара.

Константин тоже посмотрел бы на останки первого мотоциклиста, но его уже нагонял второй мотонаездник. Он не видел, что случилось с первым, — проезжавший мимо трамвай загородил от него весь пруд.

Рокотов пересек Покровку, и тут, за Покровскими воротами, его нагнал второй мотоциклист. По всей вероятности, он намеревался настичь Константина около Трехсвятительских переулков и перегородить ему путь.

Третий мотоцикл, как приклеенный, торчал сзади.

Что предлагаешь? — хрипло бросил Рокотов, едва избежав бокового удара с каким‑то резвым «Мерседесом».

Из «мерса» высунулась черная курчавая голова, и Рокотов услышал русский мат с кавказским акцентом.

Все очень просто, — неторопливо произнес Савелий. — На нашей стороне время и московская мэрия. Во всем центре только здесь сохранились трамвайные пути… Тормози!

Рокотов немедленно выполнил приказ. Раздался отчаянный визг тормозов, который смешался с визгом трамвайных колес. Двойное торможение дало неожиданный результат. Савелий оглянулся.

Мотоциклист, шедший сзади, встретился глазами с глазами Савелия. Что‑то было в выражении лица Бешеного такое, что заставило пария бросить руль и отчаянным движением содрать с себя шлем, словно он прилипал к его коже.

Лишившись управления, «Кавасаки–Ниндзя» свалился на асфальт. При этом водитель выпал из сиденья и покатился в сторону идущего трамвая, перевернувшись раз десять. На одиннадцатый раз он оказался прямо на сбрасывателе трамвая. Сбрасыватель выполнил свою функцию, и тело парня не попало под колеса, а плавно соскользнуло на рельсы.

Однако трамвай продолжал двигаться по инерции, не успев пройти весь тормозной путь.

Правую ногу парня все‑таки затянуло под колеса трамвая, которые сработали как мясорубка. Дикий крик мотоциклиста прорезал тишину Покровского бульвара, смешавшись с треском кости. Нога почти отделилась от тела и сейчас висела на тонкой полоске кожи. Из разорванной бедренной артерии, как вода из садового шланга, хлынул поток крови. По трамвайной колее кровь устремилась вдоль по бульвару.

Мотоциклист этого уже не видел, потому что лежал на спине, остекленевшим взором уставившись на весело летящие по летнему небу облака.

Еще более страшная судьба ожидала третьего мотоциклиста.

Он не знал, что машина Малюты уже пару минут стоит, зажатая между решеткой Чистопрудного бульвара и «восьмеркой» с надписью «Автошкола» на дверце. Была это простая случайность или нет — останется неизвестным.

Малюта высунулся из окна «БМВ» и поливал отборной руганью смеющихся прохожих, которые торопливо шли по бульвару, чтобы посмотреть на то, как из пруда достают мертвеца с обломком весла в брюхе.

— Гони! — приказал Савелий Константину. — Гони вниз по Яузскому бульвару, а там резко поворачивай направо, на Солянку.

Рокотов так и сделал не раздумывая. Он целиком полагался на Бешеного, зная, что тот плохого не посоветует. За все те годы, что они знали другу друга, Савелий не уставал поражать Константина своим сверхъестественным предчувствием опасности, подстерегающей друга. Рокотов знал, что если Савелия нет рядом, значит, он и сам сумеет справиться со своей бедой. Если же Бешеный внезапно объявлялся, значит, дело пахнет керосином и без его поддержки не обойтись.

Действительно, в хитросплетении московских переулков и бульваров трудно что‑то планировать и одновременно управлять машиной. Присутствие Бешеного было как нельзя кстати.

Третий мотоциклист не успел сообразить, в чем дело, как уже глотал пыль из‑под колес впереди идущей машины. Это очень разозлило борзого парня за рулем «Кавасаки–Ниндзя». Вне себя от ярости, наплевав на инструкции Малюты, он полез за обшлаг куртки. Но дальнейшие события развивались так быстро, что у него не было времени даже прицелиться из пистолета, который он все‑таки успел вытащить.

Константин так лихо свернул на Солянку, что мотоциклист не успел даже понять, что же произошло: вот перед ним была машина, а теперь нет! Он не сумел сбросить скорость — что‑то влекло его прямо вперед, без остановки, — какая‑то непреодолимая сила, от которой вся его храбрость в момент улетучилась, а сердце ушло в пятки. Мотоцикл пересек перекресток и вылетел к склону, прямо за которым, внизу, находилось стеклянное здание шашлычной.

Взмыв над спуском, мотоциклист приземлился на площадку перед шашлычной, попытался развернуться, но всем телом, верхом на мотоцикле, врезался в стеклянную стену.

Сбив пару столиков, бедняга на мгновение замер, а затем рухнул на пол, утыканный множеством осколков. Он так и не понял, что же с ним произошло, и теперь валялся на жирном полу шашлычной, а по кафелю расплывалось большое алое пятно его крови.

В шашлычной стоял невообразимый шум: одновременно кричали клиенты, кассиры и поварихи. Лишь один пожилой алкоголик, который как раз собирался заплатить за сто граммов перцовки, под шумок схватил с прилавка литровую бутылку дорогой водки «Русский стандарт» и смылся, по дороге подобрав с пола половинку жареной курицы.

Когда Константин добрался до Китай–города, он позволил себе перевести дух и оглянулся. Заднее сиденье было пусто. Бешеный исчез так же внезапно, как и появился. Рокотов мысленно поблагодарил его. Неизвестно, с какой целью пытались его схватить эти люди, но уж явно не для того, чтобы вручить ему выигрышный лотерейный билет.

Оказавшись дома, Константин обнаружил на своем автоответчике сообщение от Людмилы, вдовы антиквара Ангулеса, который также пытался спасти чудотворную икону, а в результате оказался в дорогом дубовом гробу на самом престижном участке Николо–Хованского кладбища.

Константин налил себе немного коньяку, чтобы успокоиться и пораскинуть мозгами.

Путем простейших логических умозаключений он пришел к выводу, что самое лучшее, что он должен сделать в данный момент, это на время исчезнуть из города — денька на два, не больше. Дела, которые он сейчас вел, позволяют заниматься ими без всякой спешки.

Если бы он только знал, как ошибался с этими выводами…

Людмила не решалась возвращаться в особняк, где погиб Ангулес и где она сама едва не распрощалась с жизнью. Потому‑то она и сняла очаровательный коттедж в живописном местечке неподалеку от Снегирей, в сосновом бору.

Ближайшее жилье соседей находилось в полукилометре от ее коттеджа, и никто не мешал вдове восстанавливать здоровье, изрядно пошатнувшееся после приключений с чудотворной иконой.

Людмила никого не желала видеть и вела затворнический образ жизни. Лишь раз в день ее коттедж навещала женщина, убиравшая комнаты и забиравшая вещи в стирку. Да раз в три дня приезжал маленький фургончик с веселым молдаванином, который привозил ей заказанные продукты.

Жизнь Людмилы была спокойной, но скучной и однообразной. Она прочитала все книги, что привезла из Москвы. От телесериалов ее уже начинало тошнить. Гулять в лесу одна она не решалась. Вот тогда‑то женщина и вспомнила про Константина.

Так совпали их обоюдные желания: ее — побыть в компании не только безопасного, но и весьма привлекательного мужчины и его — исчезнуть на время из Москвы.

Коттедж Людмилы представлял из себя небольшое двухэтажное строение, уютно устроившееся среди сосен. Сосны высоко вытянулись вверх. В бору царила прохлада, потому что солнце с трудом пробивалось сквозь кроны деревьев.

Константин сидел на террасе в удобном плетеном кресле. Он глубоко вдыхал полезный воздух соснового бора, напоенный ароматом хвои, наполненный веселыми птичьими голосами. Перед Рокотовым стоял стол, а на столе — большой медный самовар, сверкавший отполированными боками, на которых еще сохранились царские орлы — премиальные знаки дореволюционных торговых ярмарок. Из трубы самовара тянулся дымок от тлеющих сосновых шишек, и этот дивный запах просто сводил с ума.

Директор детективного агентства «Барс» наслаждался тишиной и покоем. Редко случалось так, чтобы он отдыхал в самый разгар работы по делу клиента. Но сегодня был особый случай.

Во–первых, он практически сделал полдела: подтвердил подозрения Жанны — дочери Никодимова — о том, что ее отец не скончался в результате несчастного случая, а стал жертвой злодейского убийства.

Во–вторых, для того чтобы выяснить, кто же спланировал и осуществил это преступление, он выкроил время, чтобы не только подумать, но и провести время с привлекательной женщиной.

Именно поэтому у Рокотова слегка дрожали колени в ожидании вечера. Ему казалось, что Людмила пригласила его «отдохнуть» не просто так, а со значением. Константин ждал вечера, когда, как он был уверен, вдова решит прервать траур по безвременно погибшему супругу — антиквару Ангулесу — и отдаться тому, кто не раз спасал ее, вытаскивая из смертельно опасных ситуаций.

И вот на террасе появилась и Людмила. Рокотов сразу отметил про себя, что ей удивительно идет летний наряд. Легкое, почти прозрачное платьице розового цвета не столько спасало фигуру от солнца, сколько подчеркивало все прелести женской фигуры.

Константин просто залюбовался увиденной картиной естественной красоты.

У хозяйки были тонкая талия, высокая грудь и длинные ножки, обличенные золотистыми чулками, поддерживаемыми резинками от пояса, нет–нет да мелькающими после дуновения легкого ветерка.

Людмила опустилась в кресло, стоявшее рядом с креслом Константина.

Вам нравится моя временная усадьба? — немного кокетливо спросила Людмила, искоса бросив на Константина испытующе–томный взгляд.

Мне нравитесь вы, — прямо ответил Константин. — В вашем обществе как‑то забываешь о вещах, которые нас окружают. Меня в настоящий момент интересуете вы, и только вы.

Только в настоящий? — кокетливо переспросила Людмила и вдруг, чуть смутившись, покраснела и опустила глаза.

Рокотов многозначительно, как показалось ей, улыбнулся, и это задело в ней женщину:

«Вот еще! Веду себя как глупая девчонка на первом свидании…» — мысленно выругала она себя.

Она постаралась взять себя в руки, что оказалось не так‑то просто. Ей очень нравился Константин. Ей хотелось отбросить все приличия, схватить его за руку и потащить в свою маленькую спальню на втором этаже, туда, где прямо в окно уткнулась сосновая ветка с зеленоватыми толстенькими шишками, на которой сидит веселая птица клест и выклевывает из шишек зернышко за зернышком.

Но что‑то удерживало ее. Что именно, она не успела понять — ее мысли оборвались: где‑то далеко, в глубине леса, раздались подряд несколько выстрелов.

Константин встрепенулся, но тут же успокоился. Стреляли из охотничьих ружей.

Здесь неподалеку родственник мэра Лужкова основал охотничье хозяйство, — пояснила Людмила, заметив беспокойство Рокотова. — Развел целую тучу фазанов, и теперь от желающих пострелять отбою нет. Иногда такая пальба поднимается — прямо как на войне.

Константин хотел было заметить, что вдова не была на войне и откуда ей знать, как там стреляют. Но, вспомнив о событиях в ее доме, случившихся не так давно, прикусил язык. И в мирное время бывает так, как на войне. А для такой чувствительной особы, как Людмила Ангулес, тогдашняя перестрелка показалась великой битвой.

Не желаете чаю? — услышал он голос Людмилы.

Только было Константин открыл рот, чтобы ответить, как в тот же момент что‑то больно укололо его над воротником, слева. Рокотов недоуменно поднес руку к шее и пальцами нащупал небольшой металлический стержень, торчавший чуть пониже уха. Перед тем как совсем потерять сознание, Константин заметил, как расширились глаза Людмилы и как она в ужасе закрыла ладонью рот…

…Сколько времени Константин был без сознания, он не знал, но когда приоткрыл глаза, то увидел каких‑то незнакомых людей.

Возле него возился какой‑то тощий тип, вынимающий из его шеи иголку шприца и аккуратно укладывая этот шприц в коробочку, а коробочку — в большую черную сумку. Все его движения были неторопливыми» но уверенными.

Сбоку от него, аккуратно прислоненное к перилам террасы, стояло корявое на вид ружье.

Рокотов раньше видел такие пару раз. Из таких штук егеря стреляют шприцами, когда надо вколоть снотворное хищнику, чтобы потом его окольцевать.

Перед его взором все плыло, и Константин снова устало прикрыл глаза.

— Он пришел в себя? — начальственным тоном поинтересовался чей‑то грубый голос.

Тощий тип озабоченно склонился над Рокотовым, пощупал пульс, затем приоткрыл веки.

Черт! А мы не перестарались с дозой? — спросил он вдруг самого себя.

Если он сдох, я тебя отправлю вслед за ним на тот свет! — заорал все тот же, с грубым голосом. — И ты мне его показания с того света принесешь обратно! Понял, докторишка несчастный? Химик членов!

Чего ж тут непонятного! — напряженно ответил тощий, которого назвали Химиком.

По тону этого тощего Константин понял, что обладатель грубого голоса, видимо, славится тем, что всегда сдерживает свои обещания.

Тащите воду! — раздраженно приказал главный.

Раздался топот ног по деревянному полу террасы. Через минуту на голову Рокотова обрушился целый поток ледяной воды из эмалированного ведра.

Константин закашлялся и открыл глаза.

Ага! — обрадовался тощий Химик. — Живой! Я же говорил, что никогда с дозой не ошибаюсь.

Константин огляделся. Он сидел здесь же, на террасе. Его окружали трое или четверо человек, по внешности и одежде которых невозможно было определить, кто они такие. Еще двое или трое бродили по участку перед домиком Людмилы. Самой хозяйки нигде не было видно. Вдруг тишину соснового бора прорезал отчаянный женский крик.

Бритый наголо здоровяк — вероятно, главный — встрепенулся и знакомым Рокотову грубым голосом прорычал:

Я же приказал, чтобы была тишина! Какого хрена там орет эта сучка?!.

Из дверей на террасу выглянул человек и извиняющимся голосом произнес:

Да тут эта стерва кусаться вздумала, пока я ее связывал… Вот и пришлось усмирять ее кулаком по роже…

Но бритый уже потерял интерес к Людмиле и повернулся к Рокотову.

Константин понял, что сейчас ему предстоит очень неприятный разговор. И тут же его подозрения подтвердились.

Как говорит наш любимый Президент: «Добрый вечер! Буду краток!» — мрачно пробурчал Бритый. — Ближе к делу. У тебя, Шерлок Холмс несчастный, очень мало времени. Поверь мне! И чем быстрее ты скажешь, где лежат бумага, тем быстрее и легче отдашь концы. Ну, говори!

Константин усмехнулся и пожал плечами.

Бритый пожевал губами и с сожалением произнес:

Неправильный ответ. Химик, ко мне!

Тощий Химик уже был тут как тут. Он держал в руках металлическую коробочку, вроде тех, в которых раньше медсестры в больницах держали шприцы. Химик странно улыбался.

Бритый приказал:

Доставай комплект. — И, обернувшись к Рокотову, участливо попросил: — Потерпи, мужик, коль решил героя корчить. Сейчас поиграем с тобой… Не забыл еще, что есть такая детская игра–считалочка. А в ней слова такие: «Да и нет — не говорить». Правила помнишь?

Он посмотрел на Рокотова, но тот никак не отреагировал на вопрос, и бритый молча кивнул тощему.

Химик достал пипетку, опустил ее стеклянный кончик в пузырек с прозрачной жидкостью.

Бритый крикнул подручным:

Держите голову этого Ната Пинкертона, да покрепче, чтобы не трепыхался. Препарат денег стоит, нельзя, чтобы пролили просто так, без нужды…

В Рокотова вцепились крепкие руки помощников Бритого. Один из них схватил Константина за волосы и потянул голову назад.

В этой пипетке — ответ «нет», — медленно, с наслаждением, произнес Бритый. — Если согласишься отдать нам бумаги покойного Ангулеса, тогда Химик впрыснет тебе ответ «да», и тебе сразу станет легче.

Рокотов захрипел, инстинктивно сопротивляясь. Но тут его больно ударили в низ живота, и он широко раскрыл рот, хватая воздух. Именно в этот момент Химик ввел пипетку в нос Рокотову и влил жидкость глубоко в ноздрю.

Как по команде, Рокотова отпустили.

Он попытался было встать, но тут же схватился за горло. Его глаза выкатились из орбит, посиневший язык высунулся изо рта. Константину показалось, что ему в глотку влетел осиный рой. Рой мотался в груди, рвался наружу через каждую пору в теле, нещадно жалил миллионом острых жал, царапал миллионами крючковатых лапок, раздирая его живую плоть изнутри.

Итак, скажешь, где бумаги? — донесся до его слуха спокойный голос Бритого.

Рокотов отчаянно закивал головой. Ему уже было все равно, лишь бы вымести из себя этот дикий осиный рой, свободно вздохнуть…

Над ним снова склонился Химик и что‑то накапал из другой пипетки. Как по волшебству, боль мгновенно прекратилась.

По лицу Рокотова сбегали не ручьи, а целые потоки пота, он отчаянно кашлял, старясь выплюнуть остатки осиного роя. Глаза его слезились, но жизнь медленно возвращалась к нему.

Воды… — прохрипел он. — Дайте воды, мать вашу…

— Дайте ему воды, — разрешил Бритый и деланным тоном добавил: — Что мы, звери, что ли?

Вероятно, Рокотова неправильно поняли. Вместо того чтобы дать воду в стакане, на него снова обрушился поток ледяной колодезной воды из второго эмалированного ведра

Константин вновь зашелся болезненным кашлем.

Ну и кретины! — выругался Бритый. — Заставь дурака молиться, так он лоб расшибет! На кой ведро притащили, остолопы? Дайте ему воды в кружке. Иначе он и слова сказать не сможет. Если спазмы начнутся, значит, все зря…

Рокотову быстро принесли воду, и он жадно выпил всю кружку до дна.

Вернемся к нашим бумагам, — предложил Бритый. Он сидел в том же кресле, где до него находилась Людмила. — Чтобы не возникло путаницы, поясню для малопонятливых: мне нужны от тебя те бумаги, что достались тебе от Ангулеса, когда ты занимался делом той самой веселой вдовы, что сейчас валяется связанная на кровати. Если честно, то мне лично эти бумажки на х… не сдались. Но заказчик за них платит. И значит, я их от тебя получу во что бы то ни стало. Кстати, рядом с твоей бабой сейчас стоят двое моих бойцов, смотрят на нее и ждут, когда получат разрешение ее развязать. Но не для того, чтобы освободить, а потому, что связанную бабу трахать сложно. Мы же не извращенцы какие‑то… Мы нормальным способом трахаться привыкли… Итак, где бумаги?

Константин слушал долгую речь Бритого, молчал и только потирал шею. Он лихорадочно размышлял. Помощи было ждать неоткуда: в офисе не знали, где он находится. Савелий, прежде чем они расстались, предупредил, что дела требуют его присутствия в другом месте. Ситуация казалась безвыходной. Вероятно, придется пожертвовать бумагами…

Бритый по–своему растолковал затянувшееся молчание Рокотова.

И на этот случай, случай твоего молчания, чтобы освежить твою память, у нас есть свой приемчик! — весело произнес он и кивнул кому‑то из подручных.

Тот моментально исчез.

Бритый обернулся к Рокотову:

Действует безотказно. Да ты сейчас сам увидишь. — Он хитро подмигнул.

На террасу взбежал парень с огромной немецкой овчаркой. У той язык свесился до самого дощатого пола террасы, и с языка капала слюна. Сегодня был очень жаркий день, и кобелю в его теплой шкуре было невыносимо жарко.

Я тебя снова Химику не отдам, — сообщил Бритый. — Он парень толковый, но иногда с дозой ошибается, не дай Бог, ошибется… А нам приказано бумаги из тебя выбить любой ценой.

Это кем же приказано? — выдавил Рокотов.

Бритый внимательно посмотрел на него:

А я тебе честно скажу кем, — неожиданно произнес он. — Я сегодня добрый. Да и не в русском характере отказывать в последнем желании обреченным на смерть. Приказал нам добыть бумаги господин Горст. Слышал про такого? Большой человек из Государственной Думы. Я и мои ребята с ним давно работаем, еще со времен КГБ. Как наш отдел расформировали, так он сразу нам создал специальную структуру, где мы сейчас и трудимся.

Кем же вы работаете? — нашел в себе силы поинтересоваться Константин.

Рокотов старательно тянул время, однако еще сам не зная, зачем.

По своему основному профилю, как в КГБ! — весело ответил Бритый. — Дворники, ассенизаторы мы или, как говорит один из героев ментов, санитары леса. Чистим территорию, то есть людскую территорию, выводим грызунов… Таких, как ты, мелких и поганых.

Это еще неизвестно, кто из нас грызун. прохрипел Рокотов.

Бритый сочувственно хохотнул:

Как мне нравится видеть такие примеры предсмертной отваги! — И тут же посерьезнел: — Только ведь никто это не оценит… В газетах про тебя не напишут. Семья тобой гордиться не сможет. Тебе посмертно не вручат орден. Даже косточки твои никто не найдет. Разве что бродячий пес… Кстати, насчет пса! Мы совсем забыли!

Бритый сделал знак подручным, и те притащили из домика плачущую Людмилу. Ее чудесное платье было разорвано, и сквозь дыры виднелась сочная женская плоть.

Бритый весело хлопнул в ладоши, словно дрессировщик в цирке:

Приступим! Выпускай песика! А то засиделся он в машине‑то…

Тот, что держал пса, ослабил поводок. Пес зарычал и немедленно двинулся на Людмилу. Константин успел отметить про себя, что это было довольно странно: из всех присутствующих на террасе пес выбрал именно ее! Но тут же Рокотов понял почему…

Пес рвался на поводке, стремясь приблизиться к Людмиле. Он зверел на глазах, его розовое собачье достоинство обнажилось и оказалось далеко не маленьких размеров. Пес словно обезумел. Он хотел только одного. Он хотел трахнуть Людмилу.

Людмила это поняла, и в ее глаза мелькнул животный страх. Представить себе, что на глазах десятка мужиков тебя отымеет немецкая овчарка…

В принципе, — спокойно заметил Бритый, — нет большой разницы между суками и бабами, потому что у них примерно одинаковое устройство. Ну там, между ног… Песик наш специально натренирован на сексуальных атаках. Ему не обычную собачку подавай. Ему женщина нужна. А у него, кстати, уже с неделю, как ни одной бабы не было… Смекаешь, мужик? Итак, где бумаги?

Константин не успел ответить. Тот, кто держал поводок, не сумел совладать с яростью мощного пса, и кобель вырвался на свободу. В огромном прыжке он устремился к Людмиле. На террасе разом охнули от неожиданности. Но тут же одна неожиданность сменилась другой.

Не успев в прыжке преодолеть и половину пути, пес как‑то странно взвизгнул, перевернулся в воздухе и тяжело рухнул на деревянный пол. Из глубокой раны в его пробитой голове вытекла струйка крови. Рядом с головой валялся большой камень, который и пробил собачью голову.

Бритый вскочил, и все одновременно посмотрели на лес. Все, кроме Константина, который встал и на слабых ногах заковылял к Людмиле.

Спасение явилось оттуда, откуда его можно было меньше всего ожидать. Собственно, Константин так и не понял, кто же они, их нежданные спасители.

Это были здоровенные, длинноволосые и бородатые, крепкие парни славянской внешности, в длинных черных одеяниях, похожих на монашеские. Да и вооружение у них было странное — сплошь пращи да топоры. Кое‑кто вообще обходился без этого, на бегу засучивая широкие рукава и обнажая огромные кулачищи.

Кто‑то из охранников Бритого вскинул оружие — короткоствольные автоматы, — но от них оказалось мало толку. Автоматы тут же были выбиты из рук камнями, умело пущенными из пращи.

Палачи Рокотова и Людмилы не успели опомниться, как терраса наполнилась людьми. Размахивая топорами и кулаками, они раздавали удары направо и налево. Стены и пол мгновенно покрылись кровью.

На полу валялись визжащие люди, которые бились, как раздавленные жуки, без рук, ловко отхваченных острыми, как бритва, лезвиями. Кое‑кто из тех, кто пытался оказать сопротивление, тут же лишился еще и головы.

Бритый попытался было удрать через перила, но повис на них с поясницей, перебитой обухом брошенного ему вслед топора. Он так и висел, отчаянно захлебываясь собственным криком, не в силах двинуться в места, потому что всю его нижнюю часть тела мгновенно парализовало. Впрочем, он не дожил с этой мукой до старости. Кто‑то сжалился над несчастным и обухом того же топора стукнул его в темя, после чего Бритый затих навеки.

Хуже всего пришлось Химику. Он ползал между ног дерущихся, пытаясь пробиться к ступеням крыльца. Но кто‑то из нападавших заметил его и одним взмахом вспорол ему живот. Химик скрючился, подобрав под себя руки, и так и умер в страшной муке.

Константин не видел всего этого, потому что отнес потерявшую сознание Людмилу в дом. Он не хотел, чтобы она стала свидетельницей еще одного ужасного побоища: достаточно было и того, что произошло в ее собственном особняке.

Когда стих шум на веранде, в дверях показались двое бородатых парней в черном. Они молча подхватили Константина и Людмилу под руки и повлекли куда‑то в лес. Идти пришлось недолго. По пути Константин и Людмила стали свидетелями того, как молодцы в черном загружали трупы людей Горста в машину с надписью «Ветеринарная служба».

«Очень подходящее название для катафалка», — мелькнула мысль у Рокотова.

Его и Людмилу подвели к другой машине, что стояла на дороге и пригласили занять места в салоне. Парни были отменно вежливы, и это навело Константна на мысль, что уж эти‑то не станут запускать ему в глотку осиный рой.

Рокотов немного успокоился сам и попытался успокоить Людмилу. Та все время всхлипывала, иногда срываясь на рыдания. Но в тишине автомобильного салона она быстро успокоилась. Прижавшись к Константину, она дрожала. Рокотов ощущал ее тело и мысленно жалел, что планы на вечер придется изменить.

По дороге один раз пришлось остановиться. Константин гладил волосы Людмилы. Она все еще дрожала, уткнувшись ему в грудь. Константин не возражал. Это не только нравилось ему. Благодаря этому положению Людмила не видела, как парни в черном выгружали трупы из машины «Ветеринарной службы» и аккуратно сбрасывали в траншею будущего газопровода.

Здесь, на участке, проходившем в ложбине, незаметной с дороги, кто‑то предусмотрительно снял слой песка на дне траншеи — так называемую «подушку». Именно сюда и были сброшены трупы. Затем песок аккуратно засыпали обратно. После чего машины сорвались с места, устремившись в сторону Москвы.

Константин сидел и размышлял о том, что через день–другой на песок положат газовые трубы большого диаметра и …

«И никто не узнает, где могилка моя,» — напевал Рокотов про себя незамысловатую песенку — похоронный мотивчик по всем убитым палачам.

Всю дорогу до Москвы в салоне молчали. Константин предпочитал не задавать вопросов, пока ситуация не прояснится. Людмила вообще привыкла помалкивать в случаях, когда мужчины начинали выяснять отношения. Их спутники в черном как воды в рот набрали. Лишь время от времени то один, то другой извлекали из карманов маленькие книжечки и принимались за чтение, едва шевеля губами.

Рокотов быстро сообразил, что это — молитвенники. Он перебросился недоумевающим взглядом с Людмилой. Ситуация представлялась ему все более странной.

Автомобиль добрался до Москвы и направился в центр города. И лишь когда он оказался в районе Китай–города, до Рокотова дошло, что именно могут означать все эти странные события. Его уверенность окрепла, когда машина, преодолев обычную для этого места автомобильную пробку, выбралась на узкую и кривую улицу Солянка. И все сомнения отпали, когда машина остановилась напротив храма Святого Иринея.

Да, да, это был тот самый храм, в нем оказался Константин несколько месяцев тому назад, когда он бродил по Москве в поисках улик, которые выведут его на местонахождение чудотворной иконы Софийской Божией матери.

Поначалу местная братия приняла его неласково и едва не намяла ему бока, приняв за тайного агента Ватикана. И лишь вмешательство Старца, жившего при храме и руководившего некой православной организацией, спасло Рокотова.

Константин вышел из автомобиля и помог выбраться Людмиле. Затем бросил внимательный взгляд на храм. В нем мало что изменилось со времени последнего посещения его Рокотовым.

Этот храм ничем примечательным не отличался от сотен других московских православных церквей. Высокие стены, покрытые осыпающейся штукатуркой. Купола, крашенные в цвет лазури с разбросанными тут и там звездами. Величественные кресты, покрытые сусальным золотом, весело сверкавшим в лучах летнего солнца. Над куполами все так же кружили тучи голубей, распуганных колокольным звоном.

В стену храма, справа от входа, была вмурована небольшая каменная плита с вырезанным на ней необычным знаком: поднятый перст, излучавший свет.

Рокотов признал и этот знак:

«Перст осиянный! Значит, все возвращается на круги своя… Я даже знаю, с кем мне предстоит беседа. Только вот о чем она будет?»

Странно, но колокола звонить начали, как только странная процессия с Константином и Людмилой во главе подошла к каменным ступеням храма. Скорее всего, это было простым совпадением.

— Здесь вам придется расстаться со своей спутницей, — суровым голосом сообщил один из сопровождающих.

Константин хотел было запротестовать, но его собеседник властно поднял руку:

Не гоже в таком виде женщине появляться в богоугодном заведении.

Константин бросил взгляд на разорванное платье Людмилы и вынужден был согласиться, что для появления в культовом учреждении у вдовы был неподходящий вид.

Вашу спутницу отведут в дом приходского священника, — продолжил все тот же человек. — Там наши женщины помогут ей привести себя в порядок. Они найдут для нее что‑то из мирской одежды, что дарят нам прихожане для неимущих. Придется смириться с тем, что предложенное одеяние не будет модным и красивым.

И с этими словами он настойчиво потянул Рокотова за рукав в храм. Константин бросил взгляд на чуть встревоженные глаза Людмилы. Они оба знали, что расстаются не навсегда, но что‑то больно кольнуло Рокотова в сердце. За последнее время он успел проникнуться к вдове чувствами, которые сам объяснить не мог.

Его быстро провели внутрь храма, и перед ними, словно пробившись из‑под каменного пола, появился все тот же, знакомый Рокотову грузный и большой церковный служка. Он бросил вопросительный взгляд на всю компанию.

Грянет гром… — негромко произнес тот из людей в черном, кто шел первым.

…она придет! — так же знакомым, певучим голосом произнес служка.

Встань с колен… — продолжил первый.

…святой народ, — закончил служка.

Процесс обмена таинственным приветствием, которому была явно не одна сотня лет, завершился тем, что их провели к дверям, сбитым из тяжелых брусьев и перехваченным коваными железными полосами. Затем спустились по крутой каменной лестнице. При этом Константину пришлось держаться за деревянные перила, иначе запросто можно было полететь вниз и сломать себе шею.

Лестницу эту сложили, вероятно, еще во времена Ивана Грозного.

Ступенька, еще одна — и Рокотов вновь оказался в знакомом подвале, слабо освещенном приятным светом, струившимся из современных галогеновых ламп.

Посередине под каменными сводами подвала, лицом к иконе, висевшей на стене, и спиной к вошедшим, стоял высокий человек, сразу же обернувшийся на шум шагов.

Рокотов мгновенно признал в нем Старца — седого и крепкого, который в прошлый раз осудил на позор и изгнание одного из членов братства, осмелившегося нарушить клятву верности.

Старец был одет в такие же просторные одежды, как и сопровождавшие Константина люди. Единственным отличием было то, что его одеяние было ослепительно белого света. На груди Старца сиял большой серебряный крест, висящий на толстой серебряной цепочке.

Братство «Православного похода» приветствует вас, Константин, — певуче произнес Старец.

И вам здравствовать! — отозвался Рокотов.

Он подал знак своим людям, и братия исчезла.

Теперь, кроме Рокотова и Старца, в подвале никого больше не было.

Сейчас никто не помешает нам, господин Рокотов, обсудить один–единственный и самый важный вопрос, — произнес Старец после того, как оба опустились на неудобные деревянные стульчики. — Итак, вы снова оказались в самом центре событий, которые затрагивают в равной степени интересы нашего братства и всей России.

Я не могу знать, насколько точны ваши слова, — осторожно заметил Рокотов. — Одно лишь скажу: мне начинает надоедать ходить по краю, рисковать жизнью и не иметь ни малейшего понимания за что и ради чего.

Старец кивнул, словно ожидал услышать именно такую речь.

Ничего удивительного. — Старец задумчиво погладил бороду. — Ваши интересы — это интересы мирянина, отягощенного мыслями о хлебе насущном. Вы зарабатываете свой хлеб в ежедневных кропотливых трудах. И поэтому вам некогда оглядеться по сторонам. А если вы отбросите на время груз повседневных забот, распрямите усталую спину да осмотритесь, то ужас охватит вас при виде картины медленно гибнущей России, упрямо погружающейся во мрак и хаос.

Я, знаете ли, если честно, привык к конкретике. — Рокотов начал терять терпение, да и в холодном подвале он чувствовал себя неуютно. — Разумеется, я и моя спутница крайне благодарны вам и вашим людям за неожиданное спасение. Все произошло, как в чудесной сказке. Тем не менее мне хотелось бы знать, к чему вы клоните.

Ваше спасение — ничто по сравнению со спасением гибнущей страны, — спокойно произнес Старец. — Чего стоит ваша жизнь, если рядом с вами не будет братьев по вере, соплеменников, когда всех их поглотит геенна огненная, а вы останетесь среди врагов, подступивших к вам с требованием принять их богопротивную веру?

В глазах Константина Старец прочел сомнение и усмехнулся.

Это не беда, что вы такой неверующий. — Старец вздохнул. — Главное, что у вас есть сердце. Это — именно то, что надо для спасения чудотворной иконы Софийской Божией матери. Спасение чудотворной иконы — это и спасение страны. Вы начали поиски — вам их и заканчивать. Ваше счастье в том, что вы обречены на подвиг.

Старец встал. Константин последовал его примеру. Он понял, что встреча близится к концу.

Вы, Константин, человек дела, — торжественно произнес Старец. — На вас я не буду расточать свое красноречие. Вы и сами встанете на путь истинной веры. Тем быстрее исполнится ваша душа счастьем и смирением, когда поймете, что именно вы помогли всему народу это чудо узреть и принять.

Беседа Старца и Константина продлилась еще около часа. Они бродили до подземелью и говорили о судьбе России, о необходимости и неминуемости ее духовного и физического возрождения, о грядущей гибели врагов. Но для этого необходимо, чтобы у народа появились святыни, которым он мог бы поклоняться и которые укрепляли бы его дух в будущих боях. Главной святыней является чудотворная икона Софийской Божией матери.

На прощание Старец сообщил главное:

Поиски подлинной иконы надо продолжать. Тем более что часть документов — в ваших руках.

Да, но карта… — напомнил Рокотов.

Старец улыбнулся:

Предки наши были мудрее нас. По крайней мере в том, что называется предусмотрительностью. Идемте со мной, — вдруг предложил он.

Они подошли к нише в стене. Ниша была выстлана церковной парчой с крестами. На ткани стоял маленький изящный сундучок дивной ручной работы, вероятно, сам по себе стоивший немалых денег.

Старец снял с себя крест. Тут только Константин заметил, что нижняя часть креста напоминала ключ с причудливо выточенными бороздками. Старец вставил этот своеобразный ключ в скважину на боку сундучка и с трудом повернул давно не открывавшийся замок. Крышка со скрипом открылась, и Старец извлек из недр сундучка кожаный мешочек со шнурками.

Наденьте это на шею, — предложил Старец. — Пусть они будут всегда с вами.

Что это? — недоумевающе спросил Рокотов.

Знаки путеводные, — загадочно ответил Старец. — Мешочек этот, если вынуть из него шнурок, можно раскрыть, и он сам становится чем‑то вроде карты. С его помощью и с помощью трех знаков путеводных, которые в нем находятся, вы доберетесь до отдаленного монастыря, где в вынужденном заточении коротает время чудотворная икона Софийской Божией матери.

Старец объяснил Константину, как пользоваться знаками путеводными, а напоследок перекрестил его, вздохнул и сказал:

— Бог и случай укажут тебе путь, добрый молодец. Знаки путеводные, присланные в наш храм Святого Иринея еще в незапамятные времена из отдаленного монастыря, помогут тебе не сбиться с пути. А я могу лишь благословить тебя на святое дело. Ступай себе с Богом.

Константин склонил на мгновение голову перед Старцем, затем медленно повернулся и пошел к выходу…

Глава 11

ИКОНА И ОКО

Проводив счастливую, хотя и несколько растерянную, Джулию к себе домой, Эльзевира пригласила Савелия, ушедшего ночью в квартиру к Марте, где он жил.

Вы довольны, дорогой Савелий Кузьмич? — для проформы поинтересовалась Эльзевира, заранее зная ответ.

Еще как доволен! Можно сказать, просто счастлив! — радостно заулыбался Бешеный. — Спасибо вам Огромное! Вы даже не представляете, что для меня сделали!

Ну, почему же, очень хорошо даже представляю, — Эльзевира улыбнулась и вздохнула.

Савелий, пребывая в одиночестве поутру после ночи любви, проведенной с Джулией, с некоторой досадой корил себя:

«И чего это я повелся на эту вздорную извращенку? Ведь уже не двадцать лет, а скоро сорок стукнет! Баб, что ли, достойных не встречал?»

Бешеный, как обычно, ни о чем не жалел — что было, того уж никак не изменить, — но все‑таки какой‑то неприятный осадок от секса с Машей остался.

Однако спросил он совсем о другом, что занимало его мысли неизмеримо больше:

А нельзя ли нам с Джулией наладить такой же канал «телепатической» связи, ну, — он чуть смутился, — как у вас с Феликсом Андреевичем?

Дорогой Савелий Кузьмич, я предвосхитила вашу просьбу и уже кое‑что для этого предприняла, — не без некоторой гордости сообщила Эльзевира.

Бешеный мысленно изумился предусмотрительности своей гостеприимной хозяйки.

Что же именно вы предприняли? — вопрос прозвучал вполне логично.

Не вдаваясь в излишние подробности, я настроила вашу милую и очень обаятельную женушку на вашу волну, — туманно заметила старая колдунья, — кстати, как вы вероятно заметили, Джулия мне понравилась. Она не только хорошенькая и умненькая, но еще и девица с характером. Таких женщин, признаюсь, немного, и я их ценю.

Это точно: характером Джулию Боженька не обидел, — с показным довольствием согласился Бешеный — ему действительно было лестно слышать это от Эльзевиры.

Но такой мужчина, как вы, дорогой Савелий Кузьмич, уверена, с юной строптивицей успешно справляется, — в этом откровенном комплименте Савелий уловил некоторую, глубоко скрытую, иронию многоопытной женщины.

Когда как. Раз на раз не приходится, — честно признался Бешеный, вспомнив при этом, как его любимая Джулия пошла обучаться единоборствам, не сказав ему об этом ни слова. — Иногда Джулия делает по–своему…

Я тоже всегда этим отличалась от большинства женщин, — удовлетворенно кивнула Эльзевира, а потом приказала своему гостю: — Подойдите ко мне поближе и сядьте!

Она пододвинула ему старинный стул с высокой резной спинкой на гнутых ножках.

Недоумевая, Савелий подчинился и опустился на стул.

Эльзевира достала из кармана какую‑то старинного вида склянку и помазала виски и лоб Бешеного густой и приятно пахнущей мазью. Потом крепко стиснула обеими руками его голову.

Савелий мысленно удивился необычной силе ее холеных небольших ручек.

А Эльзевира большими пальцами одновременно нажала на какие‑то точки, расположенные на его висках.

Савелий испытал резкую, пронизывающую все тело боль, но даже не шелохнулся.

То же самое проделала старая колдунья и с точками, расположенными над его бровями. После чего, оставив в покое его голову, Эльзевира смахнула со своего лба мелкие бусинки пота и предложила:

А теперь попробуйте послать вашей драгоценной Джулии мысленное сообщение.

Что именно послать своей милой, Савелию долго изобретать не пришлось: в пылу страсти он совершенно забыл предупредить жену о том, чтобы она никому не рассказывала об их встрече. Впрочем, Джулия вряд ли способна была в те минуты воспринимать что‑нибудь иное, кроме невнятных, но столь необходимых слов об их любви. Поэтому мысленно он послал ей следующее сообщение:

«Любимая! О том, что я жив и мы встречались, никому ни слова! Даже Костику и Богомолову! Это наша с тобой маленькая тайна. Уже скучаю по тебе. Скоро увидимся снова».

Буквально через минуту — как бы сам собой, но ее голосом — возник ее ответ:

«Все поняла. Молчу, как рыба. Спасибо тебе, милый! Тоскую. Жду. Всегда».

Эльзевира внимательно наблюдала за Савелием и после небольшой паузы озабоченно спросила:

Ну, как канал? Нормально работает? — Она напоминала мастера–настройщика.

Да лучше, чем электронная почта, не говоря уже о допотопном телеграфе! — Савелий был восхищен и несколько растерян. — Даже не знаю, как вас благодарить… это чудо какое‑то! Но неужели все так просто?

Эльзевира загадочно усмехнулась:

Вообще все просто и сложно одновременно. Как в самой обычной жизни. Разве вы, дорогой Савелий Кузьмич, еще не заметили, что, так сказать, волшебный мир чудес повторяет, только на другом уровне, мир повседневный.

Честно сказать, уважаемая Эльзевира Готфридовна, никогда об этом не задумывался, — Бешеный был откровенен. — Вам, конечно, видней.

Ну, да, как теперь у вас говорят, жираф высокий — ему видней! — К немалому удивлению Бешеного, Эльзевира Готфридовна, ведущая практически затворнический образ жизни, нередко употребляла выражения из молодежного сленга. При этом сравнение этой холеной и довольно миниатюрной дамы с жирафом было настолько нелепо, что Бешеный не удержался от улыбки и возразил:

Ну уж на жирафа вы никак не похожи…

Спасибо за запоздавший комплимент! — озорно блеснула глазами Эльзевира.

Савелий подумал о том, как, наверное, она в молодости была неотразима и осаждаема поклонниками.

Оставим в стороне жирафов и другую тропическую живность, — царственно заявила Эльзевира. — Закончу мысль о простоте и сложности установки мысленного канала связи. Если между двумя людьми нет настоящей любви и взаимопонимания, лучше за это дело и не браться. Все равно ничего не выйдет. Мне хватило нескольких минут в обществе вашей очаровательной супруги, чтобы понять: ваш случай для связи подходит как нельзя лучше. А дальше, как говорится, остается чистая техника с затратой некоторых познаний и усилий.

Но на меня больших усилий не потребовалось? — поднял голову Савелий, потирая еще ноющие виски.

На вас‑то нет, а вот с Джулией вашей пришлось повозиться, — вздохнула Эльзевира.

Почему такая разница между мужем и женой? — заинтересовался Бешеный.

Сами должны соображать. Ваш энергетический уровень настолько высок, что без всякого труда заполняет намеченный мной в атмосфере ваш общий с Джулией канал. А у вашей супруги энергетика намного слабее. Сейчас она наверняка окончательно обессилела и погрузилась в глубокий сон, затратив на сообщение вам уйму энергии. Так что она вам особенно часто надоедать не будет, — с шаловливой интонацией закончила Эльзевира свой ликбез.

Многоопытная вещунья не ошиблась. Разглядывавшая в старой квартире Савелия его портрет, Джулия внезапно почувствовала странную усталость. Глаза сами слипались, а ноги вели к постели. Поддаваясь необоримой дремоте, она сообразила, что сообщение, посланное любимому мужу, отняло у нее много сил.

«Ничего страшного — буду с Савелием общаться исключительно перед тем, как приготовлюсь ко сну. Самое главное — теперь я знаю, что он жив и любит меня», — засыпая подумала она.

Беседу Эльзевиры и Бешеного прервал телефонный звонок: на сотовый звонил Константин:

Ты в который уже раз спас мою дурацкую жизнь, — захлебываясь от волнения, еле выговорил он.

Хлопотно это — жизнь твою спасать, однообразно очень, — по–доброму пошутил Бешеный. — Ладно, забудь об этом, скажи‑ка лучше — как дела с иконой? Подвигаются?

Кое‑что разузнал. Надеюсь, на днях она будет в твоем распоряжении. Часов пять тебе хватит?

Не знаю. Попробуй заполучить ее, скажем, с полудня до следующего утра.

Что бы было чем тебе ночью заняться? — со своей стороны пошутил Константин.

Ну, вроде того, — Савелий шутку не подхватил.

Задание понял. Приступаю к исполнению, — по–военному четко сказал Рокотов–младший и отключился.

Волей–неволей прислушивавшаяся к разговору Эльзевира продемонстрировала свою обычную сообразительность:

Вы спасли жизнь Константину?

Ну, так получилось. На него напали какие‑то идиоты, — Бешеный предпочел не вдаваться в подробности..

Какой вы, Савелий Кузьмич, молодец! — восхитилась Эльзевира. — Я бы очень расстроилась, если бы что‑нибудь плохое произошло с Константином. Он такой милый и воспитанный молодой человек!

Почему‑то с этой точки зрения своего ученика Бешеный никогда не рассматривал, но спорить не стал: воспитанный, так воспитанный. Ей видней, она с королями да герцогами общалась.

Однако восхищение быстро сменилось порицанием:

Спасая вашего ученика, вы, Савелий Кузьмич, подвергали опасности и свою бесценную жизнь.

Не в первый раз да, боюсь, и не в последний, — попытался отшутиться Бешеный, но не тут‑то было.

Конечно, я слабая женщина и не мне давать вам советы. Однако, Феликс дал мне жесткие инструкции не только заботиться о вас, но и беречь как зеницу ока. Хороша же я буду, если с вами, упаси Всевышний, что‑то случиться. Только об одном вас прошу — поберегите себя!

Обещаю, — коротко и серьезно ответил Савелий, а после недолгой паузы продолжил: — Приведу вам доказательство своей осторожности: я поручил Костику найти копию иконы, из‑за которой погиб друг Феликса Андреевича, антиквар Ангулес. Именно он принес копию нам.

Что мы с ней будем делать? Я же не специалист по древнерусской иконописи, и вы как будто тоже не особый знаток в этой области. Кстати, один персонаж, по кличке Иван, если вы его не забыли, уже пытался втянуть меня в историю с этой иконой. А теперь и вы туда же, — с некоторым, впрочем явным, упреком заключила Эльзевира.

Иван занимал мысли Бешеного, но тут он решил об этом не упоминать и высказал свое предложение:

У Константина есть доказательство того, что подлинник иконы Софийской Божией матери существует. Вопрос только в том, кто и где его прячет. Вот я и подумал: а что, если показать «Оку» эту копию, а она, судя по всему, очень даже качественная, то может «Око» нам и укажет место, где находится подлинник? Что скажете, уважаемая Эльзевира Годфридовна?

Вот уж не знаю, — усомнилась Эльзевира. — Хватит ли у нас двоих энергии, во–первых? А во–вторых, сумею ли я объяснить «Оку», что точно от него требуется?

В любом случае мы ничего не теряем. Не выйдет — так не выйдет. А рискнуть стоит, — упорствовал Бешеный.

Ну, что же, я готова, — без долгих уговоров согласилась Эльзевира.

На том они и расстались до прибытия копии иконы.

Сказав Бешеному, что он кое‑что узнал о копии иконы, Рокотов–младший покривил душой. Пока любые его попытки узнать, где именно в настоящий момент находится мастерская копии чудотворной иконы Софийской Божией матери, так и не дали положительного результата.

Это было тем более странно, потому что вся Россия наблюдала по телевидению позор неудачливого кандидата в Президенты России Арнольда Критского и величие мастера, изготовившего потрясающую по духу и глубине копию этой иконы. Можно утверждать, вся страна видела копию иконы, но ни один из тех, достаточно осведомленных людей, с которыми беседовал Константин, так и не смогли ему определенно сообщить, куда подевалась копия иконы из телестудии.

Остался, конечно, дядюшка, бывший генерал Богомолов, который выяснил бы все в два счета, но Константину не хотелось его липший раз беспокоить.

Если неофициальные контакты не принесли желанного результата, следовало пойти неторопливым официальным путем. Для начала Константин позвонил на объект с невыносимо унылым названием «Склад вещественных доказательств и архив документации». Кстати, подобных складов в одной только Москве до полусотни, и принадлежат они разным ведомствам, от самых банальных отделов ГУВД до таких замысловатых структур, как, к примеру, особый отдел Управления по исполнению наказаний.

Рокотову–младшему наконец пришло в голову, что копия иконы должна находится на одном из таких складов, потому что фигурирует в качестве именно вещественного доказательства явно не в одном уголовном деле.

Понятно, что у каждого склада имеется начальник и у первого начальника — свой начальник и так далее, как говорится, по восходящей. И все они были неразговорчивыми, как захваченные врагом партизаны.

Преодолевая очередную бюрократическую преграду только для того, чтобы услышать «Никаких на наших складах икон нет!», Константин на мгновение задумался:

«А на кой ляд мне это нужно? Зачем я вообще вмешался в эту иконографическую историю? Занимался бы себе тихонько беглыми мужьями да присматривал за блудливыми женами богатых бизнесменов…»

Но отступать было не в характере Рокотова–младшего. А кроме всего прочего был недвусмысленный приказ Савелия, его бесценного учителя. Не мог же он его подвести! И Константин вернулся к занудному и утомительному делу: принялся обзванивать склады. Однако его упорство принесло свои плоды лишь на третий день.

Выяснилось, что искомая копия иконы преспокойненько стоит на одной из длинных полок склада таможенного конфиската. Ему доходчиво растолковали, что раз это не подлинник, копия, то и рассматривать ее будут по другим правилам. Она будет пребывать на складе до тех пор, пока не найдется владелец, который предъявит документы, подтверждающие его права собственности, и не заплатит соответствующую пошлину.

Константин предполагал, что формальным владельцем копии иконы Софийской Божией матери является пресловутый Арнольд Критский, который, как ему было известно, находится в бегах. Следовательно, копия иконы имела все шансы зависнуть на складе на неопределенное время.

Все усилия Константина выпросить данную икону хотя бы на пару часов натолкнулись на глухую стену непонимания. Таможня категорически отказалась «давать добро» и выпускать столь «ценный» экземпляр из своих цепких лап.

От безнадеги Рокотов–младший подумал, не совершить ли со своими верными помощниками небольшой налетик на этот таможенный склад, но мгновенно от этой дурацкой мысли отказался и, напротив, попытался вызвать у суровых сотрудников таможни чувство профессиональной солидарности:

Неужели вы не понимаете, что мы с вами делаем одно дело и копия иконы нужна для следственного эксперимента государственной важности?! — весомо заявил он.

Но таможенный кладовщик рассудил здраво:

Не может быть дел государственной важности у какого‑то частного сыщика!

В общем, Константин получил полный отлуп, смягченный, правда, некоей полезной информацией. Ему соизволили сообщить, что копию иконы выдать не могут хотя бы еще и потому, что она должна быть представлена на так называемой антивыставке — в так называемом собрании подделок и фальшивок из богатой коллекции Таможенного управления. Кому‑то из чиновников пришла в голову блестящая идея заработать на подделках, не продавая, а просто выставляя их для публичного обозрения.

«И в самом деле, чего добру без толку на складе пылиться», — одобрительно думал Константин, держа путь в Таможенное управление — с выставки икону было получить легче, нежели со склада.

В управлении его принял удивительно наглый субъект, настойчиво потребовавший, чтобы Рокотов именовал его не иначе, как Владимир Ильич, а сам упорно называл посетителя Костя и исключительно на «ты».

Вышеозначенный тезка основателя Советского государства был молод, нахален и откровенно упоен своим начальническим положением. Он, очевидно, получал удовольствие, выслушивая долгие и сбивчивые просьбы, на которые отвечал резким отказом. Его возбуждали растерянные и печальные лица просителей. Внимательно разглядывая их, он испытывал чувства, близкие к оргазму. А вот с нормальным оргазмом у него, скорее всего, возникали проблемы. Так решил Константин, заметив у него на журнальном столике стопку порнографических журналов.

Улыбающийся Владимир Ильич дал понять, что после закрытия выставки он позволит посетителю взять копию иконы на один день, но в залог потребовал пятнадцать тысяч долларов. По его кривой улыбке Рокотов понял, что денег этих обратно он ни при каких условиях не получит. Так они остались при своих: Ильич при имевшейся у него иконе, а Константин — при пятнадцати тысячах, которых у него и так не было.

До официального открытия выставки оставалось два дня, но этого вполне хватило нашему гению частного сыска, чтобы навести кое–какие справки и обзвонить нужных людей.

Выставка открылась в большом зале Центрального дома художников, что у Крымского моста. На вернисаж были приглашены толпы журналистов и съемочные группы всех крупнейших телеканалов.

Таможня не жалела расходов на демонстрацию результатов своей блистательной работы и показала товар лицом. Да и чего греха таить, действительно экспонаты такой необычной выставки вызывали немалый интерес у жадной до зрелищ публики.

Несомненным хитом выставки стали поддельные пасхальные яйца «под Фаберже», которые ввез в Россию некий умелец, намереваясь подменить ими подлинные, те, что были выставлены в Алмазном фонде.

На стенах в огромном количестве были развешены мастерски сделанные копии картин великих живописцев любых направлений — от классиков времен Тициана до абстракционистов школы Кандинского. Подобный темный промысел был широко распространен по всему миру — копии постоянно возили по разным странам и аукционам в надежде продать, а иногда и продавали, или же подменить ими подлинники, хранившиеся в запасниках небольших провинциальных музеев, которые плохо охранялись не только в многострадальной России.

Поражала воображение и поддельная «под старину» мебель, выполненная безусловными мастерами с несомненным изяществом. Табличка на «старинном» секретере в стиле восемнадцатого века свидетельствовала о том, что данный предмет мебели «знатоки» намеревались «впарить» самому господину Ходорковскому. Но секретер так и не был востребован, поскольку его потенциальный обладатель в это время использовал в качестве письменного стола нечто с инвентарным номером Лефортовской тюрьмы.

Константин явился на выставку во всеоружии и не один, а с почтенным старичком в каком‑то немыслимого покроя сюртуке, обсыпанном смесью нафталина с перхотью.

Старичок, которого Константин вежливо именовал Эдмундом Эдмундовичем, был неухожен, дряхл, но удивительно для своих лет любознателен. Он подолгу задерживался у некоторых полотен и что‑то записывал простым карандашом в засаленный блокнот. Независимо от Константина со старичком в зале появилось несколько плечистых молодых парней, которые, не проявляя особого интереса к живописным полотнам, бродили по залам, меланхолично поглядывали на мебель, но чаще всего, почему‑то украдкой, посматривали на часы.

Удостоверившись в том, что копия иконы, выставленная на видном месте — в центре зала, — и есть та самая, ради которой он пережил кучу неприятностей и мог запросто расстаться с жизнью, Рокотов–младший, заботливо подхватив под ручку старичка, направился непосредственно в помещение дирекции выставок, где уже известный нам Владимир Ильич давал нечто вроде пресс–конференции. Заметив Константина, перешептывающегося с явно глуховатым старичком, Владимир Ильич слегка побледнел и, сославшись на сильную занятость, попросил журналистов удалиться.

Роктов–младший дипломатично выждал, когда за последним представителем прессы закроется дверь зала, и только тогда объявил представителям дирекции выставок «пренеприятнейшее известие»:

Уважаемые господа! Среди выставленных вами подделок и фальшивок попадаются вещи, никак не вписывающиеся в заявленную тематику выставки!

Его не поняли или сделали вид.

О чем вы, Костя? — воскликнул Владимир Ильич, нахмурив свои густые брови.

С вашего позволения разрешите предоставить слово доктору искусствоведения профессору Эдмунду Эдмундовичу Корфу, главному эксперту Эрмитажа и музея имени Александра Сергеевича Пушкина.

Профессор Корф был словоохотлив и доказателен, сообщив присутствующим лицам, что впервые за свою полувековую практику сталкивается с такой изобретательной и хитроумной наглостью, когда общепризнанные музейные подлинники картин выставляются на всеобщее обозрение под видом талантливых подделок.

Затем в комнате дирекции появились плечистые, но вежливые молодые парни, предъявившие ошеломленному Владимиру Ильичу ордер на арест. Оказалось, что талантливый Владимир Ильич организовал преступное сообщество из своих коллег–таможенников. Эта шайка наладила дело так, что подлинные картины признавались поддельными, после чего скупались за бесценок и вывозились за границу. Преступники обнаглели до того, что организовали данную выставку, чтобы издать каталог украденных ими подлинных музейных полотен.

На поникшего Владимира Ильича надели наручники и тут же увели. Тут Рокотов–младший в очередной раз напомнил о своей просьбе выдать ему копию иконы до следующего утра. Однако оставшиеся на свободе и на хозяйстве представители таможни продолжали артачиться.

Тут уж Константин разозлился и тихо проговорил:

Что ж, господа, вы мне не оставляете ничего другого, как немедленно устроить продолжение пресс–конференции, на которой я с огромным удовольствием поведаю журналистам всю правду про Владимира Ильича и его шайку. — Он внимательно оглядел представителей таможни.

Профессор Корф радостно улыбался и утвердительно качал головой.

Возможность подобного явно устрашила оставшихся членов дирекции, которые, потребовав у Константина в залог паспорт, тут же выдали ему копию иконы, заботливо завернув ее в сукно.

Распрощавшись с профессором, Константин прыгнул в машину и помчался на Водный стадион, где с нетерпением ожидал его Савелий.

Но уцелевшую часть дирекции выставки ждали в этот день еще одни потрясения, правда несколько иного рода. Сначала в дирекцию зашел прекрасно одетый, вежливый, моложавый господин и представился:

Позин Александр Викторович, советник по культуре и искусству губернатора Долоновича.

Таможенники навострили уши. Тут пахло деньгами, настоящими, большими деньгами.

Чем можем быть вам полезны, Александр Викторович? — подобострастно спросил старший по должности.

Я только хотел спросить, почему не выставлена копия иконы Софийской Божией матери, ну, той знаменитой чудотворной, из‑за которой тогда скандал разыгрался?

Старший таможенник замялся. Но совсем молоденький внезапно выпалил:

Ее на экспертизу увезли. Завтра вернут!

Да–да, на экспертизу забрали, — охотно подтвердил старший. — А что вы хотели, Александр Викторович?

Господин Долонович хочет эту копию купить и дал мне поручение обговорить с вами цену, — важно сообщил Позин.

Тут старший таможенник быстро сообразил, какая возникает юридическая коллизия: эта копия иконы на гребне предвыборной волны была ввезена в Россию Арнольдом Критским, который не заплатил соответствующей таможенной пошлины и не представил никаких документов о том, что именно он является законным обладателем предмета старины. Иными словами, с владельцем копии иконы Софийской Божией матери ясности не было. А тогда кто мог ее продать и сорвать с Долоновича хороший куш? Но и отказываться от такой сладкой сделки было бы грешно.

Старший таможенник напустил на себя строгий государственный вид:

После завершения последней искусствоведческой экспертизы мы должны прояснить кое–какие юридические вопросы с господином Критским и только тогда сможем с вами предметно поговорить.

Позин и без Долоновича знал, что Критский — человек Икса и будет всеми силами противиться тому, чтобы «его» икона попала в руки Долоновича, и потому счел нужным как бы между прочим заметить:

Я бы не хотел, чтобы о нашем разговоре узнал бы какой‑нибудь посторонний, даже господин Критский. Мой шеф терпеть не может публичности. Позвоните мне, пожалуйста, когда будете готовы к конкретному разговору. Если все сложится удачно, я вас достойно отблагодарю, — с этими словами он протянул старшему таможеннику тисненную золотом визитную карточку.

Мы обязательно вам позвоним, — пообещал тот.

Немного разочарованный тем, что покупка откладывается, Позин вежливо откланялся.

Вот так‑то, ребята, — печально проговорил старший, — а ведь так легко могли разбогатеть и… почта законно. Ты, Вадим Александрович, — обратился он к молодому сотруднику, совравшему про экспертизу, — отправляйся искать Критского. Разыщи его и потребуй все документы. Доведи его до того, чтобы он от всех прав своих на эту икону отказался, если они у него вообще имеются. В чем, кстати, я очень сомневаюсь.

Вадим Александрович кинулся выполнять указание, не предполагая, что сейчас разыскать Арнольда Критского — задача для лучших сыщиков МУРа.

Раздосадованные уплывшим из‑под носа кушем, сотрудники таможни уселись пить чай. Откуда‑то появилась бутылка дорогого французского коньяка, который пришлось разливать в разовые бумажные стаканчики. Однако спокойно посидеть честной компании не удалось.

Их застолье нарушило появление довольно странной и колоритной группы лиц. Сначала в комнату дирекции ввалилась троица недвусмысленного вида коротко стриженных молодцов под два метра ростом и в дорогих костюмах. Двое стали по краям двери, а третий, нарочито держа руку в кармане брюк, проследовал к столу, где расположилась теплая компания. При виде этой троицы сотрудники таможни поперхнулись коньяком, но не успели никак среагировать, как в помещении появились еще двое. Один был мелкий суетливый и длинноволосый, своим видом напоминавший клерка из какого‑нибудь западного банка. Другой, кривоногий, приземистый, но крепко сбитый со светло–коричневым загаром на лице, был не кто иной, как наш знакомец Панкрат Суслин. Разговор начал мелкий, оказавшийся президентом одного из «карманных» банков, фактическим владельцем которых являлся именно Панкрат Суслин.

Извините, ребята, что помешали вашему застолью, — банкир протянул свои визитные карточки таможенникам.

Те сразу расслабились и подобострастно заулыбались: банк входил в двадцатку крупнейших банков России и его название было им известно.

Отдыхаете после трудов праведных? — ехидно продолжил банкир. — Что ж, дело хорошее.

Не желаете присоединиться? — предложил старший таможенник, радуясь тому, что их посетили не бандиты, как показалось вначале. А банкир, пусть и самый богатый, все одно — не начальство, которое даст нагоняй за распитие алкоголя в рабочее время.

Спасибо, — поблагодарил банкир, — времени мало, а дел много. А потому перехожу сразу к делу. Почему не выставлена копия иконы Софийской Божией матери?

«Господи, далась им всем эта разрисованная деревяшка!» — подумал старший таможенник, который был убежденным атеистом и прагматиком, а вслух заявил:

На повторную экспертизу затребовали. Завтра обещали вернуть.

А что, есть шанс, что икона все‑таки окажется подлинной? — подал голос доселе молчавший Панкрат.

Наше дело вовремя пошлины взимать и государственный интерес блюсти, — напустил на себя строгий вид старший таможенник. — Скажут нам, что икона подлинная, тогда и пошлина будет другая.

Ясно, — с брезгливой миной вымолвил Панкрат и повернулся к двери.

Охранники не спускали с него глаз, что не осталось незамеченным наблюдательным старшим таможенником, который без труда сообразил, что этот лысоватый и коренастый мужичок поглавней банкира будет.

А извините за нескромный вопрос, — радушно улыбнулся старший таможенник, — зачем вам именно эта икона? На выставке много и других интересных вещей.

Да хотел посмотреть, — нехотя буркнул Панкрат, — может, и купил бы. Она хоть и копия, но старинная, а я иконы собираю, у меня большая коллекция.

Тогда милости просим завтра зайти. В это самое время икона будет на месте, и вы сможете ее посмотреть и прицениться, — таможенник буквально лучился радушием. Еще бы! Уже второй солидный покупатель!

Панкрат и сопровождавшие его лица тут же удалились, даже не попрощавшись.

Суслин нагло врал, заявив, что собирает иконы. Никогда он этим не занимался и в иконах не разбирался. С дества он любил только золото, но в последнее время увлекся и драгоценными камнями. Копия этой иконы, а лучше и сам подлинник, были нужны ему как пропуск в таинственный и жестко ограниченный мир алмазных дельцов.

Веками на рынке алмазов господствовала фирма Де Бирс, которой владело семейство Оппенгеймеров, которому принадлежали алмазные копи в Южной Африке.

Глубокой тайной для нас с Вами, уважаемый Читатель, навсегда останется то, как Оппенгеймерам удалось наложить свою лапу и на российские алмазы. Еще с советских времен наши необработанные алмазы по большей части закупались оптом фирмой Де Бирс. А почему так? Попробуйте выяснить сами.

Творилось и продолжает твориться нечто вовсе непонятное. Все годы Советской власти мы гнали в Финляндию древесину, а потом там покупали высококачественную бумагу, теряя и валюту, и рабочие места.

Что мешало один раз потратиться и купить бумагоделательную машину и производить все сорта бумаги самим? Нет ответа и вряд ли когда будет.

Де Бирс процветал себе год от года. Но у него недавно появился шустрый и деятельный конкурент — некий Лев Лавут, по происхождению бухарский еврей, а по профессии ювелир. Не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что намного выгоднее гранить добытые алмазы и торговать конечным продуктом — бриллиантами, чем за бесценок сдавать алмазы. Наверняка думали об этом многие, а Лавут взял и сделал. Он организовал гранильные фабрики на территории бывшего Советского Союза, а когда развернулась приватизация, сумел стать законным владельцем большинства из них.

Будучи давно гражданином Израиля, он в настоящий момент подбирался к самому сердцу империи Оппенгеймеров — Южной Африке, строя гранильные фабрики в Мозамбике и Намибии. Его проекты полностью, а иногда частично финансировались местными правительствами, которые видели в деятельности Лавута прямую выгоду — создание новых рабочих мест и резкое увеличение дохода от торговли не алмазами, а полноценными бриллиантами.

Случайно познакомившись с Лавутом и прознав, чем тот занимается, Панкрат возжелал войти в дело и предложил Лавуту очень солидную финансовую поддержку. Он был уверен в успехе, но получил решительный отказ. При всей своей мертвой деловой хватке Лавут внешне производил впечатление человека мягкого и даже нерешительного.

На прямое предложение Суслина о сотрудничестве и партнерстве он нежно и неопределенно проблеял:

Не е зна–а-ю–ю, на–адо–о по–одума–ать…

Другой бы развесил уши и стал ждать, пока «подумают». Но Панкрат провел большую подготовительную работу и знал, что именно так выглядит в исполнении Льва Лавута решительный отказ. Но Панкрат Суслин был не из тех, кто легко сдается без боя или отступает от задуманного.

Пока вы будете размышлять, господин Лавут, — уважительно сказал он, — может, я смогу быть вам полезным в чем‑то еще? У меня хорошие связи в России…

В безразличных глазах Лавута блеснул неподдельный интерес, и он столь же нежно промямлил:

— Человек я немолодой, и мне мало что нужно из того, что у меня нет. Но вот чудотворную икону Софийской Божией матери, копия которой недавно вернулась в Россию, я бы приобрести не отказался…

Копию или подлинник? — захотел уточнить любивший определенность Панкрат.

Можно, конечно, и копию. Я слышал, что она очень высокого качества, — прозвучало в ответ. — А уж если вы добудете подлинник, я продам вам двадцать пять процентов акций моей компании, — неожиданно добавил он.

Панкрата как обухом по голове ударило: в своих самых радужных мечтах больше чем о десяти процентах он и не помышлял. Все было ясно. Требовалось браться за дело, и Панкрат отправился в Москву, хотя избегал посещать ненавидимую им бывшую родину. Но в этом случае игра стоила свеч — ради реальной возможности войти в долю с самим Лавутом, при одном упоминании имени которого бледнели могущественные алмазные короли, он был готов перекопать, конечно, не собственными руками, всю землю русскую.

Время от времени Панкрат задумывался, зачем ортодоксальному еврею Лавуту, щедрыми пожертвованиями поддерживающему хасидские общины в России и других республиках бывшего СССР, эта знаменитая православная святыня? Явно не для домашней коллекции. Может, подарить кому хочет? А может, надругаться? Ни то, ни другое не смущало законченного подлеца Панкрата. Он четко видел перед собой цель и стремился к ней любой ценой.

Когда Рокотов–младший привез копию иконы Софийской Божией матери, Эльзевира и Савелий пили какой‑то травяной настой с пряным приятным запахом. Еще тогда, когда они с помощью «Ока» «вычисляли» Молоканова, Бешеный в общих чертах обрисовал Константину принцип действия прибора, и теперь Рокотов–младший буквально сгорал от любопытства.

А нельзя мне поприсутствовать, — не обращаясь ни к кому конкретно, осторожно спросил он.

Бешеный вопросительно воззрился на Эльзевиру, которая решительно покачала головой.

Не обижайтесь, милый Константин, — промурлыкала она, — но помочь вы нам не сможете, а ваше присутствие в качестве зрителя может помешать ЕМУ сосредоточиться, — она кивнула в сторону «Ока». — Мы ведь в очередной раз даем ЕМУ некорректное и неконкретное задание, которое я не уверена, что смогу ЕМУ объяснить. Вот если бы вы знали древнеарамейский язык…

Тут Константин окончательно стушевался и быстро направился к выходу.

«Око» опять разместили на привычном столике. Эльзевира нараспев затянула молитву. Бешеный принял необходимую позу и послал «Оку» мощный энергетический заряд. Оно засветилось каким‑то непривычным молочным цветом, как экран неисправного телевизора.

Не хватает энергии, — констатировала Эльзевира. — Увы, мой возраст дает о себе знать. Придется вызывать подмогу.

Нашего общего друга? — с надеждой спросил Савелий.

Нет. Он занят. Есть один персонаж из потустороннего мира, который мне многим обязан.

Савелий несказанно удивился — какой еще потусторонний мир? — однако, виду не показал.

Но Эльзевира сочла нужным объяснить:

Любое явление имеет не только простое толкование, но более сложное, а потом еще сложней и еще, а в конце концов такое сложно–научное, что я и сама его не понимаю.

Зачем усложнять? — усмехнулся Савелий. — Нам бы чего‑нибудь попроще.

Тогда проще всего назвать этого персонажа падшим ангелом, — сообщила Эльзевира.

А где он базируется? — полюбопытствовал Бешеный.

В каком‑то соседнем с нашим мире. У меня в голове это как‑то все не укладывается, хотя сегодня крупные ученые физики утверждают возможность существования мира параллельному нашему. А если существует параллельный, то почему бы не существовать перпендикулярному? Раньше было понятно, где Небеса и где Ад, а теперь, с развитием науки, все перемешалось, и я окончательно запуталась, — сокрушенно вздохнула Эльзевира.

Теоретически нельзя доказать, что Бога и Диавола не существует, следовательно, они вполне могут быть.

Бешеный высказал то, о чем неоднократно на досуге размышлял.

Есть вокруг нас силы, недоступные обычному мировосприятию, — поддержала его мысль Эльзевира Готфридовна. — Зачем далеко ходить? Ведь и вы сами, Савелий Кузьмич, обладаете способностями, совершенно недоступными простому смертному человеку …

Верно, — признал Савелий. — Но про них не всем и не все можно объяснить.

Важно, что все ваши силы и умения направлены на Добро, — сказала Эльзевира Готфридовна, — а то эзотерики и мистики уже много веков путаются в очень специфической сфере, о которой вы, боюсь, не слишком наслышаны.

Какую сферу вы имеете в виду? — недоуменно поинтересовался Савелий.

Есть однозначные силы Добра и Зла, но есть силы, условно говоря, промежуточные, действующие по обстоятельствам, от них не зависящим, то есть подчиняющиеся иным, более мощным силам. Именно про них замечательная русская пословица: «Ни Богу свечка, ни черту кочерга».

Эти «промежуточные» Бешеному сразу не понравились. Он любил четкость и ясность: вот твой друг, а вот — враг.

Увы, не все поддается однозначному разграничению, — уловив его мысленную реакцию, мирно заметила Эльзевира Готфридовна. — Мне недостает энергии, и потому придется вызвать одного энергичного бесенка.

А кому он служит? — строго спросил Бешеный.

Он страшный обжора и лакомка и служит тому, кто его покормит земной едой, но тех, кто обладает знанием, как его призвать, на Земле почти не осталось. А я иногда его подкармливаю просто так, как говорится, из любви к искусству. Его энергия нам поможет.

Эльзевира Готфридовна очертила на полу довольно большой круг мелком и по внешней стороне круга разместила пять непонятных знаков, представлявших собой причудливые комбинации овалов, треугольников и иных геометрических фигур. Потом заговорила на неизвестном Савелию языке, часто повторяя нечто вроде «Амацарак».

Бешеный догадался, что это имя того, кого она призывает явиться.

Минут через пять над кругом появился густой серый туман. Потянуло сыростью и настоящим холодом. Постепенно из тумана материализовалось довольно непрезентабельное и тщедушное на вид существо, с тоненькими ножками и ручками, обернутое в какую‑то бесформенную и весьма потрепанную, хламиду. На почти лысом черепе Савелий заметил небольшие рожки, которые можно было вполне принять за два обычных лобных бугорка.

У существа был длинный нос и костистый подбородок с редкой козлиной бородкой. «Сотканный из тумана» радостно заверещал, простирая тощие ручонки к Эльзевире, которая резко его оборвала. Она бросила ему яблоко, которое Амацарак похоже проглотил, не надкусывая. Брошенный ему следом апельсин, он употребил вместе с кожурой. Расправившись с фруктами, существо жалобно, как ребенок, захныкало, явно выпрашивая еще. Эльзевира бросила ему пригоршню шоколадных конфет, которые мгновенно, вместе с обертками, исчезли в его ненасытной пасти.

Эльзевира резким гортанным окриком переключила внимание существа на едва светящееся «Око».

Амацарак с готовностью вытянул ручонки с сучковатыми пальцами и надулся так, что Бешеный перепугался — вдруг лопнет.

Икона стояла сбоку от «Ока», но оно могло «видеть» ее.

Эльзевира вновь завела свою молитву. Савелий послал «Оку» могучий сгусток энергии. Существо по имени Амацарак от напряжения и усердия чуть было не заступило за круг, но тут же отдернуло ногу, будто от обжигающего пламени.

В «Оке» появилось четкое изображение. Замелькали пейзажи русского Севера с его неброской, трогательной красотой: высокие, в пояс человека, луговые травы и низенькие березки, холмы и рощицы, лесные реки и ручейки. Казалось, «Око» нащупывает путь. Потом появилась старинная каменная стена в два человеческих роста.

«Древний кремль или монастырь», — машинально подумал Савелий.

И точно — «просочившись» сквозь стену, «Око» показало монахов, спешащих по своим делам. Потом изображение потускнело. «Око» «шарило» в каком‑то темном просторном помещении. Савелий зафиксировал низкий сводчатый потолок, голые каменные стены, в которых виднелись неглубокие ниши.

Ясно ощутилось, что подлинная икона Софийской Божией матери хранится в древнем монастыре, но в каком? Это еще предстояло выяснить.

Бешеный наглядно представил себе всю сложность задачи.

«Хлопотно это!» — машинально подумал он.

«Око» погасло.

Амацарак противно заверещал, обнажая крупные желтые зубы.

Эльзевира швырнула ему сырую курицу, которую он мгновенно схрумкал вместе с костями. Она произнесла соответствующее заклинание, и бес–помощник медленно растворился в воздухе.

Бешеный, не веря собственным глазам, встряхнул головой. Если бы он сам не был свидетелем происшедшего, то никогда бы не поверил, что такое возможно в наш просвещенный век компьютеров и лазеров.

А он способен на злодеяние? — все‑таки решил уточнить Савелий.

О, Амацарак способен на все. Он абсолютно непредсказуем, поэтому я предпочитаю держать его в рамках магического круга, — тоном госпожи, характеризующей вздорную служанку, проговорила Эльзевира.

И чего только на белом свете не бывает! — никакого другого комментария Бешеный не мог выдать.

В своей нелегкой и насыщенной событиями и приключениями жизни он видел много Добра и Зла, бескорыстную дружбу и черное предательство, радость и горе, принял Посвящение от своего Учителя, испытал настоящую любовь многих женщин, но теперь он уже не в первый раз осознал, что в этом бесконечном и причудливом мире есть еще немало такого, с чем он еще не сталкивался…

Глава 12

СМЕРТЬ БРОДИТ ПО ЛЕСУ

Стояла отличная погода — начало лета, когда северная русская природа начинает входить во вкус жизни и сменяет серо–белое одеяние зимы на более яркий, летний цвет — зеленый.

Три катера двигались по самой середине узкой речки, вдоль линии фарватера, которую различал только опытный глаз шкипера. Крутые скалистые берега, покрытые бурыми пятнами мха, обрывались прямо в воду. Казалось, что здесь невозможно причалить, как ни старайся. Всюду камни, скрюченные деревья, мелкий колючий кустарник и глубокие заводи, по их поверхности то и дело расходились широкие круги: это стерлядь и хариус радовались наступившему периоду тепла, гоняясь за насекомыми — водомерками и стрекозами, — стараясь нагулять жирок за короткое время северного тепла.

Председатель Горст был зол на весь белый свет. На вторую неделю экспедиции Горсту окончательно опротивели красоты северорусской природы. Три его катера, набитые оборудованием, заполненные шумной компанией рабочих–землекопов, охранников и студентов–археологов, безрезультатно шныряли по речным заводям. Пища из консервов, приготовленная на костре, не лезла в рот.

Заниматься сексом с Казимирой мешали комары. Самого Горста эти крохотные твари искусали так, что даже антикомариное средство «репудин» оказалось бессильно. Странно, однако Казимиру комары не трогали, и это выводило Горста из себя.

«Зараза к заразе не пристает», — думал он. Если бы ни присутствие Казимиры, которая стойко переносила тяготы путешествия, председатель Горст давно бы уже махнул рукой на все это приключение. Сейчас Казимира сидела рядом с Горстом, держала его за руку и березовой веточкой отгоняла от него назойливую мошкару.

Председатель прислонился к борту катера, смотрел на чистую, прозрачную воду, разбегающуюся из‑под киля, и старался прислушиваться к словам научного руководителя экспедиции — доктора археологии Приходько, выписанного из Санкт–Петербургского университета. Плешивый и тощий доктор нудно бубнил:

— …эта река, по которой мы идем, имеет название Сурожка — по наименованию поселения Сурожь, основанного на ее берегах одним из воинов–викингов, пришедших на Русь вместе с Рюриком, Трувором и Синеусом…

«Да за кого он меня принимает! — злобно сопел Горст. — Кто я ему — студент, что ли? То же мне, Индиана Джонс хренов!»

Доктор Приходько упрямо гнул свое:

— …и постепенно приближаемся к одному из древнейших скитов, построенных еще во времена православного раскола. Именно в эти места удалились самые верные приверженцы старой веры, именно здесь они хранили свои реликвии, вывезенные из храмов, которые староверы посчитали оскверненными…

Казимира толкнула Горста в бок.

Председатель очнулся от тяжких дум:

— И что? Значит, мы почти у цели? Если верить карте, которую я тебе дал, тогда дело, можно сказать, в шляпе.

Ученый–археолог замялся:

Видите ли, еще рано делать выводы… Вот высадимся на месте, обозначим границы работ, приступим к раскопкам… Да и сведений на карте не так много… И еще одно…

Горст и Казимира насторожились. Горст требовательно спросил:

Ты не темни! Выкладывай все, как есть! В этих глухих местах, знаешь ли, лучше не играть со мной, не то…

Рядом с катером вынырнул здоровенный хариус, схватил на лету жирную стрекозу и с шумом плюхнулся в воду.

Горст многозначительно кивнул:

Именно так!

Приходько долго смотрел на глубокие воды, затем поежился и произнес, не глядя на Горста:

Неизвестно, как к нашим планам отнесутся местные обитатели…

Разве в скиту еще кто‑то живет? — деланно изумился Горст, после чего встал, приложил ладонь к глазам и обозрел дикие берега. — Неужели здесь вообще кто‑то может жить, кроме комаров и птиц, которые их жрут?

Казимира хихикнула, но, поймав злобный взгляд Горста, тут же умолкла.

Людей здесь мало — всего несколько семей староверов, — осторожно продолжил доктор Приходько. — Нам потребуется заручиться их согласием, прежде чем, как они говорят, «тревожить сон земли».

Какой еще «сон» ?! — покосился Горст. — Что за бред! Кого это мы «тревожим»?

Так местные староверы называют раскопки, — пояснил Приходько. — Они вообще землю не трогают — не сеют, не пашут… Живут охотой, рыбалкой, грибами да ягодами…

«Жили, — подумал Горст и вздрогнул. — Господи, неужели это я их всех прикончил?! Господи, да что же это такое со мной?! Может, я уже и не человек? Проклятое наваждение! Проклятая икона!»

Понять тайный смысл размышлений председателя Горста можно было, только если знать о любопытной встрече, которая состоялась неделю назад на охотничьей заимке, в том месте, где река Сурожка отделяется в виде притока от основного русла — полноводной Неренги.

Проводник, которого нанял Горст, на второй день пути все‑таки обнаружил тщательно спрятанную десятилитровую флягу со спиртом, зверски напился, свалился за борт и утонул. Пришлось Горсту организовать незапланированную стоянку — но не за тем, чтобы искать труп, а чтобы отправить верного Никиту Разумнова в ближайший поселок за новым проводником.

Никите потребовался целый час, чтобы добраться до поселка лесорубов, но Разумнову показалось, что на это ушла целая вечность. Дело в том, что, по совету опытных людей в Москве, Горст взял на борт одного из катеров мотоцикл с коляской — армейский «Днепр», еще советского производства.

Машина оказалась надежной, водитель был опытным мотоциклистом, но дорога оказалась отвратительной: колея была напрочь разбита трелевочными машинами, вывозившими срубленный лес к воде для сплава.

Мерзкая дорога вымотала деликатному Никите душу и тело. Когда он вылез из коляски, то ноги его дрожали, и он был вынужден схватиться за забор, чтобы не свалиться в пыльный бурьян.

Кроме того, ему очень не понравились лица людей, которые стояли, облокотившись на шикарные джипы «Хаммер». Никита встретил их на полпути к поселку. Люди никак не отреагировали на появление стрекочущего «Днепра», но проводили мотоцикл нехорошими взглядами, от которых у Никиты моментально испортилось настроение.

Предчувствие его не обмануло. Проводник был найден быстро (кто же откажется в лесной глуши «срубить» сразу полтысячи долларов?), но на обратном пути мотоцикл все‑таки был остановлен. Люди из «Хаммеров» имели с Разумновым краткий, но убедительный разговор. Из их слов перетрусивший Никита узнал, что экипажи «Хаммеров» страстно желают пустить катера экспедиции Горста на дно речное посредством гранатометов «Муха», которых у них имеется в достатке. В чем Никита тут же с ужасом убедился, когда его подведи к багажнику «Хаммера» и продемонстрировали его содержимое. Оружия здесь было столько, чтоб можно было смело начинать маленькую войну.

Никите было предложено на выбор: сегодня же организовать встречу председателя Горста с неким Малютой Сибирским или… Никита тут же поспешил согласиться с первым предложением. Едва оказавшись на борту катера, он тут же сообщил Горсту, что вся экспедиция под угрозой гибели.

Выслушав дрожащего Никиту, Горст ухмыльнулся: кто бы ни были эти люди, он всегда сумеет договориться с ними. А переговоры он начнет с того, что сообщит об имеющейся у него договоренности с командованием вертолетной части. Стоит кому‑то из подручных Горста отправить только одно радиосообщение, как прилетит дивизион боевых «Ми», вооруженных ракетными снарядами, и остатки «Хаммеров» придется собирать с верхушек сосен.

Горст не взял с собой на переговоры Казимиру, да та и не настаивала. Чутье ей подсказывало, что двое мужчин сами сумеют разобраться, без польской интриги.

Переговоры Горста и Малюты состоялись на берегу Сурожки за походным столиком, на котором стояла холодная «Смирновка», маринованные грибки, хариусы свежайшего засола и огненно–горячий хлеб, только что из настоящей печи, из поселка лесорубов. Правда, ни Горст, ни Малюта так и не притронулись к угощению. Они были заняты более важным делом.

— Итак, — вальяжно протянул Горст, усевшись на раскладной походный стульчик, — чем обязан, милейший, такому роскошному приему? Уж не приняли ли вы меня за губернатора местного края?

Еще чего! — скривился Малюта. — У нас с губернатором все схвачено. Да и не живет он здесь давно. Все больше по Каннам да по Флоридам путешествует… Меня чисто ваша личность интересует.

Мы — простые краеведы, — скромно представился председатель Горст. От желания ударить наглеца бутылкой по голове его удерживало только то, что в его сторону были направлены короткоствольные автоматы «Хеклер–Кох», которыми была вооружена охрана Малюты. — Мы — исследователи истории этого дивного края, который славится своим интересным прошлым, которое…

Ты мне зубы не заговаривай! — Обозленный Малюта стукнул по столу так, что у того ножки ушли еще глубже в речной песок. — Мне все известно: и про икону чудотворную, и про карту… Неизвестно только, на кой она тебе, наша русская святыня. Может, за рубеж ее продать хочешь, реликвию нашу православную?

По–вашему, я похож на дешевого фарцовщика?!

Горст был оскорблен до глубины души, но старался сдерживаться. Он уже начал догадываться, что за тип сидит перед ним. Малюта казался ему человеком простым и грубым. Следовательно, и планы у него такие же. Либо он работает на кого‑то еще, либо сам хочет на иконку лапу свою татуированную наложить. Это и предстояло выяснить.

Мне кажется, — осторожно начал Горст, отмахиваясь от комаров, — что вы, господин Сибирский, равно как и я, близко принимаете к сердцу судьбу чудотворной. Это нас сближает. И это открывает перед нами великие перспективы.

Так, — Малюта насторожился. — А вот отсюда давай‑ка подробнее. Насчет «великих перспектив».

Благо народа — святая цель, ради которой можно преодолеть любые препятствия, — осторожно продолжил Горст. — Но любое препятствие проще преодолевать, если рядом есть верный товарищ. Вот я и предлагаю: ради спасения чудотворной иконы Софийской Божией матери заключить взаимовыгодный союз.

На что это ты намекаешь? — нахмурился Малюта. — Говори прямо, не темни. Здесь тебе не Москва. Пропадешь — так и косточек твоих не сыщут…

Ваш прозрачный намек мне понятен, — кивнул Горст. Его уже начинало тошнить от общения с Малютой. — Предлагаю поступить так: мы идем по реке на катерах, следуя своим приметам, прямо к месту, где спрятана икона. Вы же — со своей армией — двигаетесь по берегу и решаете проблемы, если они возникают. Идет?

А что потом? — грубо поинтересовался Малюта. — Что будет, когда мы найдем икону? Ведь не будем же мы ее пилить напополам?

Тогда мы снова сядем за стол переговоров и все решим полюбовно, как и полагается интеллигентным людям, — нежным голосом произнес председатель Горст и ласково посмотрел на Малюту. — Все равно ведь у нас нет другого выхода. К чему нам сейчас затевать боевые действия на берегу этой великолепной реки, где такой чудесный пейзаж, птички поют и все такое прочее?

Малюта был вынужден согласиться, что это — выход. Даже если он будет пытать поодиночке всю экспедицию, к иконе ближе он не подойдет. Малюта кивнул и встал. Его охрана с облегчением переглянулась. Стрельба на сегодня отменялась, можно было славно напиться водки прямо у речки, обглодав до костей нежных хариусов, к которым так и не притронулись высокие договаривающиеся стороны.

«Когда икона будет у меня, я тебя тут же отправлю на тот свет самым быстрым экспрессом в мире», — одновременно подумали Малюта и Горст, крепко пожав друг другу руки. И затем перешли к детальному обсуждению первых шагов.

Горст предложил Малюте немедленно отправиться выше по реке, по берегу. На карте он указал новому «партнеру» место, где находился старинный скит староверов. Еще в Москве, при планировании экспедиции, было решено именно здесь производить раскопки. Почему именно здесь — Горст предпочел умолчать.

Вот и первое препятствие, — сообщил Горст, сворачивая карту в рулон. — Необходимо уговорить людей в скиту, чтобы не мешали раскопкам. А то у них там какие‑то «принципы» или что‑то в этом роде, из‑за чего мы не можем там даже лопату в землю воткнуть,

— Насчет этого не беспокойтесь, — заверил Малюта Горста. На всякий случай он перешел на «вы», зауважав Горста за деловую хватку. — Уговорим по высшему разряду. Все останутся довольны. Приезжайте через–пару деньков — и приступайте к работе. Связь будем держать по радио.

Обменялись позывными и разошлись. Оказавшись на борту катера, Горст спустился в каюту и растянулся на матрасе. Казимира немедленно оказалась рядом и принялась расстегивать ему брюки.

Видал я на свете дураков, — сообщил Горст Казимире, с удовольствием ощущая, как она обрабатывает губами его постепенно восстающую плоть, — но такого, как этот Малюта, впервые. Он надежен, как тиски, и столь же умей… Ах, если бы все люди были такими! Весь мир жил бы в согласии под моим мудрым руководством.

Казимира отвлеклась от председательской плоти, подняла голову, посмотрела на Горста зелеными глазами и прошептала:

Все людишки бардзо хитры. Но у меня в сумочке есть одни замечательный приборчик, подаренный мне в Ватикане его преосвященством кардиналом Гаспаром. Аве Мария! Если приборчик начнет работать и подаст сигнал — тогда мы еще быстрее найдем икону…

— …и еще быстрее скормим волкам этого жирного Малюту, — закончил Горст и откинулся на спину. Казимира вновь склонилась над его естеством.

Горст зажмурил глаза и приготовился к наслаждениям. Насчет кардинальского «приборчика» решил разузнать позже, после того, как Казимира «поработает» над его собственным «приборчиком».

«Хаммеры» Малюты не без труда пробились по лесным дорогам к отдаленному поселению староверов.

Поселок, который все в округе называли не иначе, как «скит», состоял из десятка домов. Дома эти, сложенные из больших бревен и укрепленные высушенным мхом, были построены по местному обычаю на двухэтажный манер: наверху жили люди, внизу держали скотину и птицу. Таким образом люди выживали в суровую и долгую зиму. Чтобы покормить скотину — достаточно было спуститься из жилой половины вниз, да и сами домашние животные своим теплом согревали дом.

В этом месте берег круто вздымался над рекой, и добраться до поселка можно было лишь по длинной и извилистой деревянной лестнице, начинавшейся от самого уреза воды. Здесь же находился небольшой деревянный причал, около которого на воде покачивались несколько длинных лодок — «барок» по–местному.

Место было тихое и спокойное. Казалось, сама древнерусская святость разлита в воздухе, напоенном молитвами, несчетное количество которых было вознесено в скиту за многие века.

Отряд Малюты, с трудом преодолев тяжелый путь, добрался до поселка, где и был встречен местными жителями во главе с чтецом Феофаном.

Дело в том, что местные обитатели — сплошь потомки староверов, бежавших на Север во времена раскола, — отказывались принимать священников, направляемых Синодом. Они предпочитали выбирать из своей среды «чтецов» — знатоков Библии, которые могли и сами провести любой обряд не хуже московских священников «с дипломом».

Джипы выбрались из леса и, тяжело переваливаясь, встали посередине поселка.

Привлеченные рычанием бензиновых двигателей «Дженерал Моторс» мощностью в сто девяносто лошадиных сил, обитатели поселка покинули дома и стекались со всех сторон, плотно окружив три «Хаммера».

Отдуваясь и вытирая пот со лба, Малюта выбрался из душного салона и огляделся. С трех сторон поселок окружал густой лес, впереди виднелся просвет — там, по всей видимости, была река. Деревянные дома, потемневшая от времени деревянная церковь с затейливо вырезанной маковкой, увенчанной деревянным крестом, деревянная мельница, установленная на поворотном круге, чтобы разворачивать ее по направлению к ветру.

«Доска, треска, тоска…» — вспомнилось Малюте меткое определение здешних мест. От созерцания сурового пейзажа его отвлек чей‑то голос.

Добро пожаловать в наши места. И кто же вы такие будете, добрые люди? — спросил Малюту болезненно худой и высокий человек в очках в металлической оправе. Он стоял окруженный несколькими детьми, которые испуганно жались к нему, слово искали защиту от неизвестной угрозы.

Кто тут у вас главный? — не отвечая на приветствие, грубо спросил Малюта.

Как и во всем мире, главный здесь — Иисус, — спокойно произнес человек в очках. — А если хотите к нему обратиться, я могу вам помочь. Зовут меня чтец Феофан.

Раз ты чтец, значит, буквы разбирать умеешь, — обрадовался Малюта. — А ну‑ка, пацаны, тащите сюда подарки!

Под недобрыми взглядами обитателей скита Малютина братва принялась бодро вытаскивать из безразмерных хаммеровских багажников картонные коробки, которые здесь же в траве и открывали. Из коробок посыпались в траву яркие пакеты, банки, целлофановые мешочки.

Слушай сюда, Феофан, — Малюта торопился: ему очень не нравилась атмосфера этого странного места. — Я — представитель фонда по старине, типа историк и все такое. Мы тут решили в ваших местах немного покопать, чтобы найти горшки там всякие и прочую древнюю посуду, из которой люди раньше ели. Ну, ты понимаешь, такие штуки еще в книжках по истории рисуют…

В общем, археологи мы, — пришел на выручку неграмотному Малюте один из его парней.

Во–во! — обрадовался Малюта, услышав ученое слово. — Точно так! Тебе и всем мужикам мы тут привезли за беспокойство подарки всякие…

Из коробок продолжали сыпаться банки с колой, пакеты с чипсами и леденцы на палочках. Кто‑то из парней ходил между насупившимися жителями и пытался раздавать бейсболки с надписью «Нью–Йорк», майки с коллективным портретом мадридского «Реала» и наборы китайских фломастеров.

Малюта панибратски положил руку на плечо чтецу Феофану:

Ну, эта лабуда для простых… А вот тебе, как старшему, полштуки баксов в зубы и просьба: сделай так, чтобы твои не мешали нашим. Мы тут долго копать не будем… Найдем, что надо, и свалим.

Феофан вежливо выпростался из объятий Малюты.

А вы тут вообще копать не будете, — голос чтеца потерял вежливый тон. — Здесь — святая земля. Иисус завещал нам не трогать покой этой земли. Мы даже зерно по реке привозим, чтобы перемолоть на мельнице. Пока земля не тронута, и мы целы будем, и вера наша, что хранит нас в веках.

Малюта оскалился:

Значит, если вас не будет, то с землей можно делать, что хочешь? И все думают так же, как ты?

Малюта обвел маленькую толпу — всего‑то человек тридцать—сорок — тяжелым взглядом. В глазах староверов он читал неприкрытую ненависть. В руках у некоторых он увидел двуствольные охотничьи дробовики. Немедля ни секунды, Малюта свистнул так, что у стоявших рядом уши заложило.

Это был сигнал. В ту же секунду в руках Малютиных пацанов оказались автоматы «Хеклер–Кох». Куда там дробовикам до этого скорострельного иноземного оружия! Люди Малюты окружили местных жителей, разоружили и уже через десять минут все они были загнаны в деревянную церквушку, настолько тесную, что всем им пришлось стоять там плечом к плечу.

Обойдя дома, Малюта обнаружил еще с десяток обитателей скита, в основном — женщин и детей. Их также безжалостно загнали в церковь. Широкую дверь подперли снаружи парой бревен.

Пусть ночку померзнут да перетрут меж собой базар, — решил Малюта. — Думаю, к утру они этого Феофана сожрут вместе с его дурацкими очками. Потом мы их выпустим, и они же сами будут для нас землю копать.

Малюта приказал подыскать для него дом почище. Он уснул, а его братва еще долго бродила по поселку, отчаянно ругаясь и дивясь тому, что можно жить так бедно. Водки так и не нашли. Правда, в одном из домов отыскали трясущуюся от страха девку, которую тут же затащили на сеновал и изнасиловали по очереди.

В какой‑то момент девка умудрилась вырваться, метнулась к стене, сорвала с гвоздя серп и полоснула себя по горлу. На ходу застегивая штаны, парни разбежались, оставив девку биться в агонии, заливая молодой кровью свежее сено…

Среди ночи Малюта проснулся в чужом доме от странного монотонного звука. Было в этом звуке что- то страшное, что‑то пугающее… Малюта оделся, взял пистолет и вышел. Над головой висела полная луна, сияли звезды. Малюта шел на звук, оглядываясь по сторонам. Он не верил ни в черта, ни в дьявола, считая, что всему на этом свете есть разумное объяснение.

Так и подошел он к деревянной церквушке, битком набитой людьми. Так вот в чем дело! Запертые люди пели, их голоса сливались в один звонкий хор — то плачущий, то гневающийся, то умоляющий, то восторженный. Среди голосов выделился один — самый уверенный, зовущий за собой, ведущий в сладостную неизвестность.

В духе Христовом люди знают друг друга как братия и сестры, — звучал сильный голос, — и потому только в этом духе пребывающе исполнены друг друга любви и милосердия.

«Чтец Феофан», — догадался Малюта.

Внезапно хор стих, словно повинуясь единому сигналу. В тишине негромко звучал голос Феофана. Он в чем‑то убеждал людей, но Малюта не слышал ни слова. Он стоял и раздумывал: а не выпустить ли поселенцев? Может быть, они уже одумались?

Голос Феофана креп и усиливался. Вот к нему присоединился еще чей‑то голос. Вот еще один. И вот заговорили все разом. Церковь превратилась в огромный улей, в котором жужжал яростный пчелиный рой.

Малюта выронил пистолет и зажал уши. Он всегда был уверен в том, что Бог существует только затем, чтобы помогать ему лично. Сейчас от его уверенности не осталось и следа. Неужели Бог предал его? Тогда зачем вся эта возня с иконой?

Он опустил руки. В воздухе царила мертвая тишина. Голоса смолкли. Вместо голосов вдруг раздался слабый треск. Треск усиливался, становился все громче и отчетливее. И вдруг из крохотных, зарешеченных окошек церкви вырвались наружу яркие языки пламени, устремились к небесам и рассыпались искрами. Малюта не успел опомниться, как вся церковь, высушенная северными холодными ветрами за многие годы своего существования, занялась от основания и до самой маковки.

«Проклятый Феофан! — в отчаянии подумал Малюта. — Там ведь лампады горели, в церкви! Значит, это он всю свою паству уговорил сжечь себя! Ровно, как в старые времена, при царе нашем Петре Великом…»

И вдруг, сквозь грохот падающих бревен, сквозь треск пламени, до ушей окостеневшего враз Малюты донеслась торжественная песнь. Поначалу голосов было много, но постепенно хор слабел, количество голосов уменьшилось, пока не остался один — тонкий, слабый, детский. Да и тот смолк, едва пропев несколько слов под трескучий аккомпанемент пламени…

Малюта стоял, глядя на гору обуглившихся бревен, и молчал. Он подошел ближе к пепелищу. Зачем? Да он и сам не знал… И вдруг услышал:

Иди к нам! Славь Бога с нами!

Из‑под обгорелых бревен показались детские руки. Они хватали Малюту за ноги.

Иди к нам! Славь Бога с нами!

Умирающему от ужаса Малюте показалось, что он даже различает в темноте лица. Удивительно: лица детские были чисты, словно пепел не пристал к ним.

Малюта повернулся и, спотыкаясь, побежал прочь. В темноте он наткнулся на «Хаммер», залез на водительское сиденье, скрючился за рулем да так и просидел до самого утра, трясясь от холода, страха и злобы.

Поутру он приказал ничего не понимающей братве повалить топорами стоявшие рядом с церковью раскидистые ели, нарубить лапника и забросать ветками пепелище…

Еще целых два дня пришлось банде Малюты жить рядом с братской могилой староверов, выбравших смерть от собственной руки, чтобы не впасть в позор и неверие. Постепенно ощущение ужаса у самого Малюты притупилось, а его ребята предпочитали вопросов не задавать, зная, насколько страшен в гневе и скор на расправу их главарь.

И вот наконец‑то на реке показались три катера экспедиции Горста. Сам председатель стоял на носу первого катера в белой капитанке. При виде самоуверенного Горста Малюта заскрипел зубами от ярости. И как только нога председателя коснулась земли, Малюта тут же потащил его к пепелищу и поведал о самосожжении полусотни человек. Ему доставало огромное удовольствие наблюдать, как побледнело лицо Горста, как задрожали его губы и как он сел на первый попавшийся пенек, потому что ноги его не держали.

Учти, председатель, — угрожающе произнес Малюта. — Эта куча верующих жмуриков — на твоей совести. Я на такое дело не подписывался. Если что — пойдешь по этому делу паровозом.

Горст уже успел прийти в себя, и теперь его мозг отчаянно работал, перебирая варианты. Наконец председатель слабо махнул рукой:

В конце концов, они могли покончить с собой по независящим от нас причинам. Положим, этому Феофану было видение…

Это, типа, он голос с неба слышал? — уточнил Малюта.

Ну, вроде того… Скажем, Господь приказал ему срочно предстать перед ним вместе со всей паствой. И скажем, ты и кто‑то из твоих парней про это слышал. Но пока об этом — молчок…

На том и порешили. Но несмотря на то, что оба пытались сохранять бодрый вид, Малюта и Горст навсегда потеряли сон, их мучили кошмары.

Даже Казимира иногда просыпалась от страшных видений и все шептала:

То бардзо велика масакра!

Вместе с Горстом на берег высадились пара его телохранителей, неизменная Казимира, команда землекопов, набранная из безработных мужиков в поселках лесорубов, несколько археологов во главе с плешивым доктором Приходько.

Но был среди членов экспедиции один прелюбопытный субъект. Всего день назад его доставил вертолетом на катера Никита Разумнов — верный председателев помощник.

Человек этот был среднего роста, неприметной внешности, в черных очках и черных лайковых перчатках, которые не снимал даже за едой. Самым примечательным был не он сам, а металлический несгораемый чемоданчик, прикрепленный к запястью титановой цепочкой. Получалось, что самый простой способ отобрать чемоданчик — отпилить руку в районе запястья.

Сразу же по приезде, этот странный человек был приглашен в каюту Горста, где долго беседовал с председателем и Никитой.

Команда сгорала от любопытства, но так ничего и не выяснила. К самому новичку никто не отважился обратиться: рядом с ним постоянно маячила фигура одного из мрачных охранников Горста. Кто‑то высказал предположение, что человек привез зарплату за предстоящие раскопки. Это предположение враз успокоило членов экспедиции, и на человека с чемоданом перестали обращать внимание.

А между тем предположение было в корне неверным. В чемодане находилось нечто такое, что председатель Горст считал более ценным, чем деньги.

Звали этого человека Оскар Бострем. Был он родом из обрусевших шведов, что перешли на сторону армии царя Петра еще во времена полтавской битвы.

Оскар Бострем не пошел по традиционному для его семьи пути. Он не стал военным или инженером. Его никогда не занимали служба или ремесло. Зато с детства его влекла история, точнее — ее темные пятна. Юный Оскар обучился чтению в три года, к пяти годам перечитал все книги в отцовской библиотеке, после чего записался в районную библиотеку, которую прочитал за пару лет. К совершеннолетию он знал все о темных страницах истории, загадочных убийствах, таинственных побегах, изменах, предательствах и так далее.

Закончив Историко–архивный институт и получив распределение в протокольный отдел Министерства иностранных дел СССР, Оскар задумался над будущим. Его не увлекала перспектива дышать пылью в министерских архивах. Грянувшая перестройка и повальный интерес населения к темным сторонам отечественной истории сами подсказали Оскару путь к обогащению и славе.

Оскар стал уникальным, единственным в своем роде специалистом по подделке исторических документов.

Его первое дело до сих пор считается своего рода шедевром в области фальсификации.

Обладая колоссальными познаниями во всех областях исторической науки, Оскар провернул удивительную по нахальству и совершенную по исполнению аферу.

На волне всемирного интереса к так называемому «Секретному протоколу к пакту Риббентропа—Молотова», положившему начало разделу Европы и развязыванию Второй мировой войны, Оскар изготовил «подлинный экземпляр» протокола, воспользовавшись тем, что оригинал никто и в глаза не видывал. В этом документе все просто дышало подлинностью: «настоящие» подписи, печати, бумага, стиль письма, чернила. Все, вплоть до слабого чернильного отпечатка большого пальца Риббентропа на углу документа.

Когда документ был готов, сам Оскар прослезился при виде этого «шедевра». И так ему понравился его труд, что он изготовил целых десять (!) «оригиналов» протокола. После чего оповестил заинтересованные организации, что «сотрудник МИД СССР обнаружил секретный протокол» и готов этот протокол продать, для чего предложил покупателям прибыть в Лондон.

Было ровно десять покупателей: от МИДов Польши и Германии до богатых коллекционеров из Японии и Тайваня. Каждый привез с собой эксперта, и каждый эксперт, к вящей гордости Оскара, засвидетельствовал подлинность документа.

Получив деньги с каждого покупателя, Оскар скрылся, предварительно письменно сообщив покупателям, что «товар» — поддельный и что не следует поднимать шум, чтобы не быть осмеянным.

Обеспечив себе безбедную жизнь на ближайшие сто лет, Оскар лишь иногда позволял себе «пошалить». Так, он купил загибавшийся от отсутствия клиентов отель на берегу Карибского моря, и через пару месяцев туда валом повалили искатели пиратских кладов и затонувших испанских галионов, нагруженных золотом. Еще бы! Ведь «подлинные» карты, на которых было указано местонахождение сокровищ, изготавливал сам Оскар, а затем продавал на аукционах через подставных лиц. Ясен день, на картах было указано именно то место, где находился отель Оскара.

Далее были не менее славные «дела», среди которых наиболее ярким была доставка на вертолете на гору Арарат приобретенной у командования расформированной российской воинской части в Грузии солдатской деревянной казармы, впоследствии выданной за останки Ноева ковчега, фотографиями которого Оскар успешно торговал.

Никита Разумнов потратил немало сил и средств, чтобы отыскать Оскара. Этого требовали дело и председатель Горст.

В металлическом чемоданчике Оскара хранились сфабрикованные его ловкими руками, во–первых, «старинная» книга, содержавшая летописные заметки хранителей священной реликвии — чудотворной иконы Софийской Божией матери, во–вторых, здесь же хранился рассказ о том, как икона была подменена православным патриотом на литовской границе и вывезена на русский север, где и находилась с тех пор под защитой божественных сил и сменявших друг друга поколений «хранителей».

Сроки, за которые надо было сфабриковать книгу, были минимальны. Главное требование Горста — чтобы она неплохо смотрелась по телевизору. Это Оскару удалось сделать блестяще. Горст смеялся, как ребенок, глядя на полуистлевший кожаный переплет, изъеденный временем и мышами, потемневшие и позеленевшие медные уголки, осыпавшийся золотой обрез.

Что в книге было настоящее, а что — подделка, с первого взгляда не определил бы даже хороший специалист. Да этого и не требовалось. Книге предстояло сыграть свою, особую роль во всей этой истории с иконой.

Выпили спирта за успех дела. Полупьяный Горст бесцеремонно поинтересовался, с чего это Оскар не снимает перчатки. Оскар осторожно опрокинул в рот стопку спирта, запил холодной водой, а затем стянул перчатки с рук. Горста стошнило тут же на пол, а верный Никита выбежал из каюты, и его долго рвало за борт.

Руки Оскара были изъедены кислотами, с которыми он постоянно возился, изготавливая подделки. Местами концентрированная кислота проела мясо до кости, и там, под прозрачной пленкой кожи отвратительного серого оттенка, пульсировала черная кровь.

Неделя упорного труда дала потрясающие результаты. Но чего это стоило?

Землекопы вкалывали в три смены с минимальным перерывом на сон и прием пищи. Никита Разумнов охрип, улаживая конфликты, решая проблемы и разрешая противоречия. После того как один из парней Малюты, напившись настойки из бересклета, утоп в реке, председатель Горст объявил общий сбор, на котором сообщил, что на территории раскопок вводится сухой закон. За ним взял слово Малюта и сообщил, что любой, кто сунет нос в стакан со спиртным, будет похоронен заживо. В глазах Малюты люди прочитали четкую решимость выполнить обещание. После этого пьянство прекратилось, а работы возобновились с утроенной силой.

Что касается староверов, то о них старались не вспоминать, словно их и не было. Из домов растащили все мало–мальски ценное, домашнюю скотину да птицу зарезали и съели. Пепелище на месте сгоревшей церкви обходили стороной. Это место сразу получило название проклятого. Любопытным журналистам объяснили, что молния ударила в церковь после того, как местные жители стали противиться раскопкам. Приняв это за знак свыше, староверы сели на лодки и отправились незнамо куда, опасаясь гнева Господня.

По прошествии семи дней Никита продемонстрировал председателю и Казимире результаты работ. Горст остался доволен.

Казимира восторженно шепелявила:

Пршелестно!

Никита гордо улыбался.

Теперь отправляйся на большую землю, — приказал Горст Никите. — Собери

журналистов, телевидение не забудь. Пригласи кого‑нибудь из местных властей, чтобы все выглядело официально. Да не забудь купить для этих щелкоперов водки побольше…

Через три дня поселок преобразился до неузнаваемости. Повсюду бродили люди с видеокамерами и фотоаппаратами, тут и там, между сосен, торчали тарелки спутниковых антенн. Появилось множество палаток, среди которых выделялась одна — самая большая, оранжевого цвета, с большой табличкой у входа: «Пресс–центр».

На опушке леса урчали мощными дизелями передвижные силовые установки: для трансляции телепрограмм и нормальной работы компьютеров требовалось огромное количество энергии.

В одном из домов поселился вице–губернатор края со свитой. Он пил второй день, и ничто не могло отвлечь его от этого занятия, даже, как он сказал, «если найдут живого Илью Муромца».

Словом, Никита Разумнов постарался на славу.

Все ждали главного, когда же будет устроены посещение раскопа и демонстрация каких‑то невероятных находок, о которых уже который день говорят центральная пресса и телевидение, но о которых толком ничего и неизвестно.

Внезапно из мощного репродуктора, установленного на крыше одного из генераторов, послышался бодрый голос помощника председателя Горста Никиты Разумнова:

Уважаемые представители средств массовой информации! Приглашаю вас

пройти к месту раскопок. Начинается демонстрация открытий, совершенных экпедицией под руководством господина Горста, председателя Комитета по разработке национальной идеи!

Хитрый Никита сделал объявление после того, как пресса хорошо пообедала, выпила и закусила. Побросав тарелки, журналисты, представители радио и телевидения ринулись к раскопу.

Итак, господа, — начал Никита, когда журналисты собрались около забора,

установленного по периметру раскопок, — мы начинаем. Прошу вас сохранять максимальную осторожность, поскольку под землей имеется масса полостей. Провалившись под землю, вы можете погибнуть и разрушить ценный культурный слой.

Журналисты дружно закивали. Ворота заскрипели, и толпа повалила внутрь.

Внешне раскопки не производили большого впечатления. Повсюду, куда не кинешь взгляд, были отрыты глубокие ямы, навалены кучи земли и глины, повалены деревья. Тут же стоял наспех сколоченный сарай с надписью на стене масляной краской: «Археологическая лаборатория».

Умный Никита тут же отвлек внимание прессы:

Нам следует быстрее спуститься под землю и осмотреть раскоп. Нас

предупредили археологи, что грунт в этих местах крайне ненадежен. Здесь очень сильная верховодка…

Какая еще водка? — изумился представитель центрального телеканала.

Верховодка — это мощные водные пласты, — быстро объяснял на ходу Никита,

— которые скапливаются в почве после дождей, а также после разлива рек. А тут, куда ни плюнь, кругом болота. Вот вода и ищет, куда бы вырваться. А рядом — крутой речной обрыв. Того и гляди, новая река образуется…

Подготовив таким образом прессу, Никита ринулся вниз по деревянным ступеням. Лестница вела вниз, в темноту. Журналисты переглянулись. Ведущий центрального телеканала перекрестился и первым полез вниз. За ним последовали оператор с видеокамерой и звукооператор с длинным микрофоном. Следом потянулись остальные.

Под землей было тесновато, да и дышать было трудно. Земляной покров подпирали прочные на вид деревянные столбы. Никита пригласил прессу пройти за ним. Через несколько шагов перед глазами журналистов предстал сам Горст.

Председатель стоял в углу подземелья и внимательно рассматривал старинный меч, позеленевший от времени.

Защелкали фотокамеры, группа с телевидения включила свет, в подземелье сразу стало светло.

Обратите внимание, — затараторил Никита. — Вот перед вами скелеты

древнерусских воинов, обретших в этом захоронении вечный покой. Смотрите, как хорошо сохранились короткие кольчатые доспехи–байданы. Один из воинов — вероятно, старшина дружины, потому что одет в дорогой панцирь–бехтерец.

Горст продолжал все также позировать с мечом в руке, мысленно восхищаясь своим ловким Никитой. Державшийся в стороне доктор археологии Приходько с ненавистью вспоминал тот день, когда написал на листочке бумаге список названий старинного оружия и доспехов, чтобы Никита их выучил. От того, чтобы не выматериться, ученого доктора удерживали только обещанная ему крупная сумма в евро и курс лекций в Стэнфордском университете.

— …калантарь, — захлебывался от волнения Никита, — это доспех без рукавов, из двух половин — передней и задней. Тут же мы видим и другие, отлично сохранившиеся доспехи: бармицы, зарукавья, наручи…

Приходько нервно вздохнул. Именно он под честное слово и за немалые деньги, якобы для зарубежной выставки, собирал все эти доспехи по маленьким, бедствующим провинциальным музеям России. Там были готовы на все, лишь бы получить средства для спасения музеев.

—…подсайдашные и засапожные ножи! — Никита почти перешел на крик. — Посмотрите на этот отлично сохранившийся бердыш! Хоть сейчас в бой на супостата!

Приходько криво усмехнулся.

Судя по всему, — вещал Никита, — именно этот отряд русских воинов и должен

был защищать чудотворную икону Софийской Божией матери, не щадя живота своего. Вероятно, в этом месте произошло кровопролитное сражение. Науке еще предстоит разобраться, с кем именно столкнулись наши отважные витязи, оборонявшие икону. Этим предстоит заняться доктору археологии Приходько, которому принадлежит честь совершить это открытие. Вот он, наш скромный герой!

Объективы фото- и видеокамер нацелились в сторону Приходько. Тот неловко поклонился. Никита не давал прессе опомниться.

Руководствуясь старинными документами, мы долго шли по следам иконы, и

вот…

Неожиданно вдруг послышался странный гул. Люди под землей с ужасом ощутили колебания земли у себя под ногами. Деревянная крепь, поддерживавшая кровлю, страшно затрещала. Люди в панике бросились обратно. Никита метался рядом и поддавал жару:

Быстрее, быстрее покидайте раскоп! Это прорвались верхние воды! Сейчас

здесь все зальет! Кто не выберется — считай труп!

Но паники хватало и без Никиты.

Грязные и оборванные журналисты покидали подземелье, отталкивая друг друга и борясь за жизнь перед неведомой опасностью. Им казалось, что уже рушится кровля. Кто‑то заорал, что вода прорвалась и заливает раскоп.

Когда все выбрались на поверхность, Никита произвел перекличку и с тревогой воскликнул:

А где же председатель Горст? Никто не видел Горста?

Ведущий первого канала, стирая грязь с лица, заявил, что видел, как председатель Горст, вместо того чтобы спастись, полез в какую‑то дыру, открывшуюся в земле.

Внезапно из‑под земли высунулась рука, которую тут же подхватил вовремя оказавшийся рядом Никита. Затем появился сам Горст, крепко прижимая к груди тяжелую книгу в старинном кожаном переплете.

Я нашел ее! — крикнул Горст, поднимая книгу над головой. — Здесь разгадка

тайны чудотворной иконы! Вскоре я верну ее моему народу! Вместе — победим!

Мелькали фотовспышки, ведущий первого канала что‑то отчаянно кричал в микрофон, в прямом эфире сообщая об удивительной находке и о том, как председатель Горст рисковал собственной жизнью ради спасения национальной святыни.

На берегу реки сидел одинокий Оскар. В одной руке он держал флягу со спиртом, а другой зачерпывал из реки холодную воду. Заслышав радостные вопли, он поднял флягу, которую держал в кожаной перчатке, и произнес:

— Да здравствует сенсация! Да здравствую я …

И выпил.

Тут же была организована пресс–конференция. В обнаруженной председателем книге, по словам грустного Приходько, ясно говорилось, что тому, кто вернет икону православным, народ России должен даровать право выступать от его имени. Председатель Горст, закутанный в пушистый плед, сидел рядом с Приходько и скромно попивал горячий чаек. Остаток дня ушел на то, чтобы смонтировать и передать на центральное телевидение зрелищный фильм, «удачно снятый за мгновения до наводнения», как изящно выразился ведущий.

Горст был вне себя от счастья. Мало того, что затея с книгой тут же принесла ему всероссийскую известность, так еще, по словам Казимиры, сработал тот самый «приборчик», который она получила от кардинала Гаспара.

Приборчик оказался приемником сигналов радиомаяка. Радиомаяк непрерывно подавал сигналы, и теперь ничего не мешало добраться до оригинала иконы. Горст попытался было выяснить у Казимиры детали, но та отнекивалась, вздымала руки к небу и заявляла, что «все в руках девы Марии». Горст отстал от Казимиры, но на всякий случай попросил Малюту за ней приглядывать. Мало ли на какую гадость способна эта чокнутая баба!

Но это было еще не все. Горст уединился в каюте с Малютой. Он имел с ним краткий, но важный разговор. Покинув каюту Горста, разозленный Малюта плюнул за борт и непечатно выразился по адресу всех «умников, кто хочет чужими руками жар загребать».

На следующий день экспедиция отправилась выше по реке, руководствуясь указаниями в книге. На берегу остались только землекопы, которым заплатили и приказали пешком добираться до своих поселков. Да еще несколько человек остались охранять раскоп.

Зато с собою председатель взял телевизионную группу и нескольких журналистов, строго–настрого приказав не давать им больше водки, хоть они умри. У них была более важная задача: тщательно описывать все, что происходило с экспедицией день за днем.

Экспедиция продолжила путь, и сразу же началась какая‑то чертовщина. Для того чтобы описать все произошедшее, можно воспользоваться дневниковыми записями одного из журналистов.

«День первый. Разбили лагерь на берегу. Один из трех научных сотрудников доктора Приходько свалился с высокого обрыва в реку. Мы так и не узнаем, за каким лешим его понесло на эту верхотуру! Услышав дикий крик, я обернулся и увидел, как он летит вниз. Когда мы подбежали ближе, нас ожидало жуткое зрелище. Несчастный аспирант упал на каменистую отмель, и у него не осталось ни единой целой кости. Мозги вылетели из головы в реку, как камень из рогатки. Мозги аспиранта плавали на поверхности воды, а их терзали жадные окуни. Горст приказал сопровождавшим его людям сгрести останки лопатой и похоронить под обрывом. Ну и нервы у этого человека! Такой действительно может стать диктатором всея России!»

«День второй. Положительно, эти места не рекомендуется посещать археологам. Погиб второй сотрудник экспедиции. Никому не пожелаю такой смерти! Он отправился в лес вместе с другими ребятами поискать грибы и ягоды. Он не успел отойти далеко. Ребята нашли его, уже холодного, но с собой взять не смогли. Это и понятно. Парень угодил прямиком в яму, кишащую здоровенными гадюками, у которых как раз в это время начался брачный сезон. Остается надеяться, что бедняга недолго мучился. Потому что по меньшей мере полсотни разозленных гадов выпустили в него яд.

Как Горст ни орал, никто не решился лезть в яму за телом. Так он там и остался навсегда».

«День третий. Члены экспедиции мрут как мухи. Последний, третий сотрудник доктора Приходько напоролся в лесу на сук, который пронзил ему сердце. Не представляю, как это можно сделать случайно. Разве что он пытался таким экзотическим способом покончить с собой? Едва ли. Вероятно, дело в элементарной рассеянности. Парень умер мгновенно. Археолога похоронили под тем же деревом. Лично я теперь с борта катера — ни ногой! Будь проклят тот день, когда я согласился на эту командировку!»

«День четвертый. Вся эта череда смертей наводит на нехорошие сравнения. Сразу же вспоминается британская экспедиция во главе с доктором археологии Говардом Картером и финансировавшим экспедицию лордом Карнавоном, которая в 1922 году случайно обнаружила самую знаменитую гробницу Долины Царей — усыпальницу Тутанхамона, которая оказалась единственным царским погребением, дошедшим до нас не разграбленным.

Ослепленный блеском сокровищ, Картер не сразу приметил неброскую глиняную табличку с краткой иероглифической надписью: »Вилы смерти пронзят того, кто нарушит покой фараона».

С этой историей связана не выясненная до сих пор легенда о »проклятии фараона». Преждевременная насильственная или внезапная смерть большей части участников экспедиции лорда Карнавона — за исключением, как ни странно, самого доктора Картера — вызвала слухи о посмертной мести фараона, чей вечный покой был нарушен.

Здесь, на этой северной реке, посреди дикой природы, закрадываются в голову странные мысли: а не лежит ли проклятие на этой книге? Может быть, и не стоило ее трогать?»

«День четвертый. Наш »доктор Картер» — доктор Приходько — уцелел, как и наш »лорд Карнавон» — председатель Горст, который жив и здоров. Кажется, его даже комары перестали трогать. Он целыми днями сидит в кресле на корме и обозревает окрестности таким взглядом, словно все это принадлежит лично ему».

Этому журналисту было невдомек, что люди Малюты по приказу Горста ликвидировали одного за другим всех, кто мог подозревать об истинном происхождении книги, кроме Приходько.

Последней жертвой оказался Оскар. Он уже догадывался о том, что члены экспедиции помирали не в результате несчастных случаев. Вот он и попытался бежать на очередной стоянке. Его обнаружили в каменной расщелине, куда бедняга свалился, пытаясь взобраться по крутому берегу. Выбраться из расщелины он бы все равно не смог самостоятельно: узкая каменная щель плотно сжала ребра.

Тогда Оскар из последних сил, фломастером написал на камне все, что успел узнать — и о книге, и о Горсте. Но появившийся рядом Малюта плюнул на надпись и растер ее сапогом. После чего тем же сапогом надавил на голову визжащего Оскара и затолкнул его глубже в расщелину, где ему предстояло умирать в течение трех дней — в одиночестве, теряя силы, посреди леса, прислушиваясь к шуму реки и удалявшемуся стуку дизельных двигателей катеров Горста.

Глава 13

ИГРЫ СОВЕТА В ИРАКЕ

Одним из немногих героев нашего повествования, которого вовсе не занимала судьба чудотворной иконы Софийской Божией матери, был давний наш знакомец Роджер Лайн, старый американский разведчик в отставке.

Лайн был озабочен принципиально другими проблемами, в частности безопасностью США, которую считал безвозвратно утраченной после известных событий две тысячи первого года.

Вскоре, после возвращения из Москвы, где Роджер Лайн общался с Иваном, он встретился с бывшим заместителем директора ФБР — Робертом Брайнтом. Вообще‑то если не вражда, то взаимная нелюбовь между ФБР и ЦРУ была широко известна даже у простого обывателя, и Лайн не был среди своих коллег исключением. Но для Брайнта он сделал исключение, хотя бы потому, что они оба состояли членами организации «Наследие Америки», конечной целью которой было установление господства США на всем земном шаре.

— Что там делается в России? — с явным интересом спросил Роберт Брайнт, когда они уселись за столик в маленьком абсолютно безлюдном, но весьма уютном кафе недалеко от Капитолия.

Как с равным соперником США на мировой арене с Россией покончено и, мне кажется, навсегда! — не без торжественности произнес Лайн, справедливо чувствуя себя в некоторой степени причастным к развалу некогда великой, как считали во всем мире, державы.

Но все равно русские шпионы активно действуют и у нас, и на территории наших союзников, — Роберт Брайнт отвечал в ФБР за контрразведывательную деятельность и, даже находясь в отставке, был хорошо информирован.

Шпионаж — дело святое, — сдержанно улыбнулся Роджер Лайн, — он будет существовать, пока существуют государства. — Пусть русские шпионы узнают, насколько мы их обогнали в военной сфере и доложат это своим лидерам. Возможно, после этого те станут сговорчивее. Сегодня меня волнует другое. К чему ты, Боб, имел самое непосредственное отношение.

Что конкретно ты имеешь в виду? — насторожился Роберт Брайнт.

Безопасность народа США и его материальных и моральных ценностей, причем более всего меня тревожит возможная угроза им не извне, а изнутри, — строгим тоном произнес Лайн. — Сложившаяся ситуация представляется мне не только трагической, но и безнадежной.

По–моему, ты излишне драматизируешь, — позволил себе не согласиться Брайнт.

Лайн поднял руку ладонью вперед:

Выслушай меня очень внимательно, Боб. Ты знаешь, что последние десять лет службы я занимался аналитикой и был у начальства на весьма хорошем счету. Надеюсь, ты не станешь спорить с этим?

Брайнт согласно кивнул:

Твоими записками неоднократно пользовались работники Совета Национальной Безопасности при подготовке докладов Президенту…

Сам знаешь, Боб, аналитики жуткие зануды. Они привыкли оперировать чистыми цифрами и голыми фактами. Так что извини и потерпи немного, хорошо?

Ишь чего надумал — цифрами меня удивить, — ободрительно рассмеялся Бранит. — Давай не стесняйся.

Цифры сами по себе не так уж и страшны, — сухо заметил Лайн, — опасны могут быть неожиданные комбинации. Ответь мне, сколько, по оценке вашего ведомства, в настоящий момент в нашей стране нелегальных иммигрантов?

Примерно миллионов восемь, — на минуту задумавшись, сказал Брайнт.

По моим данным, цифра колеблется от восьми до десяти миллионов, и я лично склоняюсь к последней, — жестко произнес Лайн. — А сколько человек скрывается от уже вынесенного приговора о принудительной депортации?

Не знаю, — честно признался Брайнт.

Более трехсот тысяч человек! — угрюмо сообщил Лайн.

К чему ты клонишь? — наморщил лоб Брайнт.

Даже если среди них имеется пара дюжин потенциальных террористов, представляешь, что они могут натворить?

Представляю, — вздохнул тот, но решительно вступился за честь мундира. — Кстати, ФБР тут не причем. Мы установили, что у шести из одиннадцати террористов, захвативших самолеты в сентябре две тысячи первого года, были просрочены или подделаны визы. Это прокол службы иммиграции.

Я не я и работа не моя… Любим мы валить все на других! Особенно тогда, когда грозят неприятности, — зло бросил Лайн и, не дожидаясь реакции собеседника, продолжил: — Однако идем дальше. Ты знаешь, сколько в США морских портов, куда со всего мира доставляются грузы?

Знаю. Примерно три сотни.

Триста шестьдесят один порт, — назидательно уточнил обожавший точность Лайн. — Через эти порты каждый день проходят двадцать тысяч контейнеров с товарами из самых разных стран. Как ты думаешь, возможно их более менее тщательно проверить, чтобы быть спокойным на предмет безопасности?

Можно, конечно, — пожал плечами Брайнт, — вопрос только в том, сколько времени эта процедура отнимет и в какую сумму это выльется…

Вот именно, — подтвердил Лайн. — Осмотр ВСЕХ контейнеров затянется на недели и нанесет непоправимый ущерб нашей экономике. А теперь попробуй сопоставить следующие цифры: скажем, имеется с одной стороны, двадцать с чем‑то террористов, с другой — триста шестьдесят один морской порт, в которых разгружаются более двадцати тысяч контейнеров каждый день. Получается уравнение, причем, довольно элементарное — всего только с одним неизвестным: что именно в одном из портов получат в стандартном контейнере враги Америки — десяток небольших атомных бомб, отравляющие вещества или бактерии, вызывающие массовые эпидемии? Как тебе такой расклад? Надеюсь, ты теперь не скажешь, что я драматизирую, — с явным упреком закончил свои выкладки Лайн и устало взглянул на собеседника.

Согласен, картина, нарисованная тобой, и в самом деле печальная, — после недолгой паузы сказал Брайнт и со вздохом констатировал: — К сожалению, не вижу, как можно исправить это положение.

— А я вижу! — уверенно ответил Роджер Лайн. — Необходимо только ужесточить!

Что ужесточить? — недоуменно спросил собеседник.

Все! — Лайн стукнул кулаком по столу так, что зазвенела посуда и по помещению пронеслось эхо.

Испуганный бармен выглянул из‑за стойки, а Брайнт про себя удивился: обычно невозмутимый Роджер проявил не свойственную ему эмоциональность.

А если точнее? — попросил Брайнт.

Во–первых, максимально ужесточить иммиграционные законы, а то мы, белые англо–саксы, в ближайшие двадцать—тридцать лет останемся в нашей стране в меньшинстве. Во–вторых, ввести для всех граждан

США особый документ, удостоверяющий личность. То есть создать центральную базу данных. Обязать всех граждан, проживающих в США, при переезде из штата в штат, регистрироваться в местной полиции…

Роджер, ты замахнулся на главную ценность нашего демократического общества — свободу передвигаться и жить там, где человек пожелает. Мне кажется, более того, я просто уверен, что американский народ такого не потерпит, — с сомнением покачал головой Брайнт.

Когда вопрос стоит так: «Демократия или жизнь?», каждый здравомыслящий поймет, что к чему, — жестко заявил Лайн. — Думаю, мы все, настоящие патриоты Америки, просто обязаны написать письмо Президенту. Подпишешь?

Не говоря более ни слова, Лайн положил перед Брайнтом три листа бумаги с напечатанным текстом.

Брайнт внимательно прочитал его, потом бросил взгляд на Дайна и, не размышляя ни секунды, вытащил из внутреннего кармана «паркер» с золотым пером.

Подпишу, — сказал он и, быстро окинув взглядом столбцы подписей на последнем листке, размашисто подписал послание в конце.

Молодец! — удовлетворенно улыбнулся Лайн. — Ты — пятьдесят пятый уважаемый человек, чьей поддержкой я заручился. Не только мы с тобой, но и другие серьезные люди озабочены происходящим. Всем нашим, кому я показывая проект обращения к Президенту, он понравился безоговорочно.

Под «нашими» Лайн имел в виду членов организации «Наследие Америки», в которую вход или отставные военные в крупных чинах, влиятельные журналисты консервативной ориентации, банкиры и руководители многих известных корпораций, преимущественно связанных с военно–промышленным комплексом Америки.

Не знаю только, посылать ли письмо Бушу сейчас, — задумался вслух Лайн, — или подождать до выборов — меньше полгода осталось. Вряд ли Президент успеет подготовить и провести через Конгресс и Сенат соответствующие законы, даже если он загорится нашей идеей. Может, стоит придержать наше обращение до конца года, как ты думаешь?

Ты так уверен, что победит Буш–младший? — Брайнт знал, что его собеседник в силу прошлых связей вхож в самые потаенные закоулки вашингтонской политической кухни.

Очень на это надеюсь, — отрезал Лайн. — Керри‑то похуже этого юбочника Клинтона будет. Несмотря на его опыт войны во Вьетнаме, он настоящая тряпка. Чего стоит одно его обещание вывести наши войска из Ирака.

Керри точно слабак! — подтвердил Брайнт. — А Буш — правильный парень, но по–моему жесткости ему тоже не всегда хватает. Говорит он всегда вроде бы вещи правильные, а делает намного меньше, чем мог бы.

Он вынужден учитывать реакцию этих гнилых европейских либералов, наших так называемых союзничков, которые привыкли, что мы за все платим, а они нашими руками жар загребают. Любой Президент США, как общепринятый лидер свободного мира, просто обязан считаться с общественным мнением, черт бы это проклятое мнение побрал!

Как человек, проработавший много лет за рубежом, Лайн неплохо представлял себе хитросплетения американской внешней политики, но сейчас не место и не время было о них распространяться.

Лично у Дайна к Президенту Бушу имелось немало вопросов, но отнюдь не по внешней политике, а по событиям сентября две тысячи первого года, но не обсуждать же их с бывшим фзбээрошником, у которого, по твердому убеждению бескомпромиссного Лайна, было рыльце в пушку?

Завершая недолгую встречу и крепко пожимая руку Брайнту, Лайн не без торжественности произнес:

Очень рад, дорогой Боб, что ты с нами и согласился подписать это обращение к Президенту. Позвоню тебе, как только мы решим его посылать…

Через пару дней Роджеру Лайну удалось напроситься на встречу к Джону, соратнику Ивана по Тайному Совету Пяти, по существу управляющего всем миром, о чем Лайн даже не подозревал.

Джон в настоящий момент возглавлял группу научно–технических советников Пентагона. И именно он поддерживал ставшее навязчивой идеей Лайна убеждение в том, что события сентября две тысячи первого года стали результатом если и не сознательного предательства, то во всяком случае вопиющей некомпетентности ФБР, особенно нелюбимого, что он и не скрывал, Роджером Лайном.

Ты уже прочел доклад Конгресса? — первым делом поинтересовался Джон.

Тысяча страниц обычной бюрократической мути! — угрюмо отозвался Лайн.

Речь шла о документе, родившемся в результате всестороннего расследования событий сентября две тысячи первого года.

Там нет ответа на главный вопрос — был ли Президент своевременно информирован о возможных террористических актах или нет? — угрюмо заявил Лайн.

А как ты сам думаешь? — как бы между прочим поинтересовался Джон.

Если откровенно, то не знаю, что и думать. Кондолиза утверждает, что еще шестого августа две тысячи первого года, во время очередного утреннего брифинга, Президенту было сообщено о возможных захватах самолетов в террористических целях, но она утверждает, что та информация для Президента носила аналитический, а не конкретный характер. Вице–президент и шеф ФБР в один голос утверждают, что даже, если бы они получили более точную информацию, все равно такую трагедию никак нельзя было предотвратить. И снова они же пророчат новые террористические акции на нашей территории. Как тебе это нравится, Джон? Высшие руководители страны сеют в народе панические настроения, вместо того чтобы принять жесткие, но необходимые меры.

Думаю, ты здесь не совсем прав, старый солдат, — осторожно заметил Джон, который уже был знаком с проектом обращения к Президенту Америки, однако подписать его отказался, поскольку был на государственной службе.

В чем же я не прав? — Роджер Лайн холодно уставился на приятеля.

Да в том, что предлагаешь Президенту ограничить традиционные для Америки гражданские свободы, — назидательно произнес Джон, — знаю, что не сумею тебя переубедить и потому даже не пытаюсь, но все же расскажу о новом назревающем у нас скандале.

Профессиональный сборщик любой информации, Лайн приготовился внимательно слушать.

Ты знаешь Эндрю Маршалла, Роджер?

Такой маленький лысый старичок? — напряг свою феноменальную память Лайн, — он уже не один десяток лет подвизается каким‑то консультантом при Пентагоне. Видел его где‑то пару раз, но не знаком с ним.

Джон с искренним восхищением посмотрел на Лайна:

Всегда поражаюсь твоей информированности. У тебя не мозг, а настоящий компьютер! Только в одном ты ошибся: Маршалл не консультант, а глава департамента общей оценки Пентагона, несмотря на свои семьдесят девять лет.

А что это за департамент? — удивился Лайн. — Я никогда о таком не слышал.

Значит, тебе о нем слышать не следовало, равно как и многим миллионам жителей США, — дружелюбно улыбнулся Джон, чтобы Лайн, знаток и хранитель всевозможных государственных секретов, не обиделся. — Ты о нем не слышал, поскольку они использовали всю агентурную информацию, в том числе и ЦРУ, а сами своим продуктом делились исключительно с Президентом США и советником по национальной безопасности. Вот так‑то, дорогой мой дружище!

Джон поднял вверх длинный указательный палец и многозначительно взглянул на собеседника.

И что же за продукт отдел выдал на этот раз? — с напускным безразличием спросил глубоко уязвленный своим невежеством в данном вопросе Лайн.

На этот раз — суперсекретной важности, — демонстративно понизив голос, сообщил Джон, — даже я о нем знаю только в самых общих чертах. Они, как тогда было принято говорить, «осмысляли немыслимое…».

Что за бред? Такового не могло быть в Пентагоне! — не сумел совладать со своим недоуменным негодованием взбешенный Роджер Лайн.

Зря кипятишься, дорогой Роджер, — попытался осадить его Джон, — ты мне не даешь договорить. Департамент был создан в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, и с тех пор Маршалл бессменно его и возглавляет. В свое время он и его подчиненные занимались разработками сценариев ядерной войны с Советским Союзом, используя все возможности того времени: принципы теории игр, агентурные данные и доступную им статистику. Особое внимание уделялось тому, как Штаты переживут первый ядерный удар и чем смогут ответить.

Пустая трата денег и мозгов, — мрачно пробормотал Лайн.

Не ты один так думаешь, — с готовностью подхватил Джон, — министр обороны в кабинете Клинтона, Ульям Коэн, придерживался того же мнения и попытался прикрыть отдел, отправив старину Маршалла на заслуженный отдых. Однако ничего у него не вышло. А сейчас Маршалл вновь на коне и несется вскачь к новым вершинам успеха.

Что он еще изобрел? — с откровенным подозрением поинтересовался Лайн.

Разработал новую доктрину современной войны, решающее значение в которой будет играть высокотехнологическое оружие. Сегодня речь идет уже не о самонаводящихся на цель ракетах, беспилотных самолетах и спутниках–шпионах, а о компьютерных вирусах, способных взломать и блокировать все системы управления и коммуникаций противника.

Теперь понятно, откуда пошли эти пустые разговоры о том, что судьба современной войны будет решаться не солдатами на поле боя, а умниками у компьютерных терминалов.

Лайн с пренебрежением старого вояки, владевшим приемами рукопашного боя и без промаха стрелявшего из почти всех видов огнестрельного оружия, относился к подобным теориям, считая их бесполезной выдумкой не нюхавших пороха интеллектуалов.

Это, дорогой мой Роджер, не пустые разговоры, а разработанная концепция, которая сразу была доложена Президенту, и он уже ссылается на нее в своих выступлениях, — с самым серьезным видом изрек Джон.

Неужели парни в мундирах купились на эту дурь? — возмутился Лайн. — Никогда не поверю.

И будешь абсолютно прав, — удовлетворенно хмыкнул Джон. — Начальники штабов сухопутных войск, авиации и военно–морского флота единодушно выступают против, приводя в пример ситуацию в Ираке. Победу с помощью высокоточного оружия вроде бы одержали быстро и без особых потерь. А для наведения в стране элементарного порядка и ста сорока тысяч войск не хватает. Необходимо столько же.

Вот и надо послать в Ирак этого Маршалла вместе со всем его департаментом. Пусть там наводит порядок, — зло съязвил Роджер Лайн. — А кстати, у Маршалла какое воинское звание?

Никакого, — ухмыльнулся Джон, — самое пикантное заключается в том, что он во всей своей долгой жизни никогда не видел настоящего боя даже в качестве стороннего наблюдателя и этим гордится, о чем мне рассказывал адмирал Билл Кроув, который при старшем Буше занимал должность председателя Объединенного комитета начальников штабов.

Сталкивался я с ним, — отозвался Лайн, — толковый мужик. Как он к этой дурацкой дребедени относится?

Мягко говоря, скептически, — как бы нехотя, признал Джон, — и у него есть разумные документы.

Какие же? — живо заинтересовался Лайн.

Прежде всего, дороговизна высокоточного оружия. Одна ракета «Томогавк» стоит больше миллиона долларов. Говоря о нашей победоносной «Войне в заливе», мудрый Кроув печально заметил: «Наше оружие поражало цели, которые стоили существенно меньше, нежели само оружие».

Слава Богу, не перевелись еще светлые головы в нашей стране, — облегченно вздохнул Лайн и наконец задал давно вертевшийся у него на языке вопрос: — А что ты сам думаешь, дорогой Джон? Ты хоть и ученый по специальности, но уже не один десяток лет работаешь на оборону.

Мою позицию, скорее всего, можно определить как нейтральную, — задумчиво произнес Джон. — Я не примыкаю ни к одной из группировок. Как ученый я считаю, что бюджетные ассигнования на создание оружия новых поколений должны расти, но как человек, побывавший не только во Вьетнаме, но и в Ираке, считаю, что без хорошо обученного и современно оснащенного солдата нам еще долго не обойтись.

Так почему ты со своим влиянием и положением не можешь заткнуть глотку этой штатской крысе Маршаллу? — довольно резко спросил Лайн.

Джон глубокомысленно поднял взгляд к потолку и почти прошептал:

К сожалению, дорогой мой Роджер, наш уважаемый Дон, я имею ввиду Дональда Рамсфельда, министра обороны США, слушает его как верный ученик своего гуру.

Н–да, — только и хмыкнул Лайн, за долгие годы службы крепко усвоивший законы субординации, а потому счел своевременным переменить тему. — Ты сказал, что был в Ираке, я правильно понял? — на всякий случай он решил уточнить и, когда Джон молча кивнул, спросил: — Ну и как там?

В Ираке я был всего неделю. Разобраться не успел. К американцам там относятся, как местное население относилось к русским, когда те в свое время оккупировали Афганистан. В лицо — радушно улыбаются и подобострастно кланяются, а повернешься спиной — стреляют.

Я так понимаю, что ты там не гонялся за бандитами, а искал оружие массового уничтожения? Надеюсь, нашел? — Роджер Лайн свято верил в техническую и научную эрудицию своего старого товарища.

К сожалению, нет, — развел руками Джон, — если уж твои коллеги из разведки ничего не нашли, куда уж мне. Меня послали туда, можно сказать, по соображениям протокольным, чтобы моим авторитетом подтвердить отсутствие какого‑либо оружия массового уничтожения на территории Ирака.

Джон, естественно, умолчал о том, чем он там в действительности занимался по решению Тайного Совета Пяти.

Я лично уверен, что это оружие у Саддама имелось. Во время «холодной войны» русские поставляли ему не только МИГи, но и СКАДы, да и химическое оружие.

Специальная комиссия ООН пришла к выводу, что и ядерные головки и химические средства были уничтожены, как и предписано ООН, — тон Джона не был слишком уверенным.

Вранье, — убежденно заявил Лайн, — просто арабы их хорошо запрятали.

Ну, значит, в таком случае мы все плохо искали, — охотно согласился Джон, довольный уже тем, как многоопытный разведчик Роджер Лайн сам идет в расставленные им сети. — Не хочешь ли ты сам поехать в Ирак и поискать его?

Да кто ж меня туда пустит и в каком качестве? — горько выдохнул Лайн.

Но сам‑то ты готов? — настойчиво спросил Джон.

Спрашиваешь, — прошептал Лайн и тут же нетерпеливо воскликнул: — Конечно!

Как старая полковая лошадь, едва заслышавшая давно знакомые звуки трубы, начинает перебирать ослабленными ногами, он уже видел себя вербующим агентов и получающим регулярные донесения. И правду говорят специалисты: бывших разведчиков не бывает…

Джон снял трубку одного из многочисленных телефонных аппаратов без диска и кнопок:

Пол? Привет, это я.

Узнал, привет.

Я не очень отвлекаю тебя от высоких государственных дел?

Для тебя у меня всегда найдется время.

Буду краток. Есть великолепный профессионал. Находящийся сейчас в отставке. Роджер Лайн…

Отлично его знаю и весьма ценю его опыт в разведке… Для чего ты вспомнил о нем?

Джон поднял вверх два пальца, означавшие латинскую букву «V», первую в слове «Виктория», то есть победа.

Ты, как всегда, прав, Пол. Опыт у него небывалый, и притом он находится в отличной форме. А вспомнил я о кем вот почему: недавно Лайн вернулся из России, где был по линии Фонда Карнеги, и готов лететь в Ирак хоть завтра. Если там есть что‑то, упущенное или не найденное другими, то именно он‑то и найдет да еще и порядок наведет по ходу дела. Если, конечно же, у него будут полномочия.

А какими они должны быть?

Ты их и сформулируй. В конце концов, кто заместитель обороны? Я или ты?

Спасибо за хорошую идею, как нельзя кстати! Конечно же сформулирую, пусть сам подготовит тех людей, с кем ему хотелось бы работать, а подчиняться Лайн будет только мне напрямую… Идет?

Договорились? О, кей! — Джон положил трубку и посмотрел на Лайна.

Тот с недоумением заметил в обычно строгих серо- голубых глазах приятеля озорные огоньки, однако голос Джона звучал официально:

Вольфовиц в полном восторге. Оказывается, он о тебе слышал много хорошего. Осталось только уточнить твой рабочий статус и подписать приказ. За неделю в Ираке я так и не понял, кто кому подчиняется. Там уйма начальства, на мой взгляд, совершенно бесполезного. Гражданская администрация, военное командование, люди из ЦРУ и армейской разведки, военная полиция и черт еще кто… И, как обычно, каждый тянет одеяло на себя. Вольфовиц обещал мне, что ты будешь подчиняться непосредственно ему и сам выберешь тех людей, с кем захочешь работать.

Роджер Лайн встал и сделал два шага к продолжавшему сидеть за столом Джону.

Ты не понимаешь, дорогой Джон, что ты для меня сейчас сделал, дружище, — задыхаясь от волнения, проговорил Лайн, — я снова востребован, опять нужен своей стране. Я полон сил и готов к любым тяготам и лишениям. И можешь мне поверить, что ты не ошибся во мне.

Джон придал лицу приличествующий минуте торжественный вид и крепко пожал протянутую ему сильную лапу Лайна, но мысленно он усмехнулся:

«Ты даже не представляешь себе, дорогой Лайн, как ты прав, говоря, что я не ошибся».

Именно Роджер Лайн был ключевой фигурой в наисекретнейшем плане Тайного Совета Пяти по подрыву американского авторитета в мире и поддержания на неопределенный срок партизанской войны в Ираке.

«Бедняга Роджер, — подумал Джон, — знал бы ты, зачем я тебя туда посылаю, наверняка задушил бы меня собственными руками!» — но вслух сказал:

Никогда не догадаешься, с кем мы тебя вспоминали, пока ты был в Москве.

И пытаться не буду, — безразлично отмахнулся Лайн, мысленно уже рыскавший по Ираку в поисках тайников, где хранится злополучное оружие массового уничтожения.

С Джеймсом Кричтфилдом, — со значением произнес Джон. — Я навещал его в частном госпитале. Ему стукнуло восемьдесят шесть, и он скоро отойдет в мир иной. У него обнаружили рак. Навестил бы и ты старика. Он так тепло о тебе говорил, называл тебя своим лучшим учеником.

Господи, — Лайн мгновенно забыл про Ирак. — Я Джеймсу стольким обязан! Давай телефон… Можно я прямо от тебя ему позвоню?

Джон набрал номер и передал Лайну трубку.

Джеймс, это Роджер Лайн.

Привет, Лайн, рад слышать тебя…

Страшно хочу вас увидеть.

Так в чем проблема? Приезжай! Только поторопись, если хочешь застать меня на этом свете… — Джеймс хитро покашлял в трубку.

Немедленно выезжаю… До скорой встречи! — Лайн отдал Джону трубку. — Старик с присущим ему черным юмором, сказал, чтобы я поторопился, а то его не застану на этом свете. Давай адрес. Похоже, он знает, что его дни сочтены, а голос хоть и слабый, но спокойный.

Джеймс — человек–кремень, — уважительно заметил Джон, передавая Лайну листок бумаги с адресом госпиталя. — Таких людей теперь не делают. Кстати, возьми и вот это. На досуге посмотришь, — Джон дал ему незапечатанный конверт, — уверен, тебе будет интересно.

В такси по дороге в госпиталь Лайн внимательно изучил содержимое конверта. На нескольких листах там приводились факты многолетнего делового сотрудничества семьи Президента Буша с членами королевского дома Саудовской Аравии, а кроме того, с семейством Бен Ладена.

Сообщалось и о том, что сразу после одиннадцатого сентября две тысячи первого года все члены семьи Бен Ладена, находившиеся в тот момент в США, были посажены в один самолет и отправлены домой.

Этот факт можно было считать либо высылкой, либо скрытой помощью во избежании несомненного народного гнева и возможной расправы. Справка была объективна: в ней говорилось о том, что Усама Бен Ладен давно официально проклят всей семьей и лишен Саудовского гражданства.

Но кто этих арабов разберет?

Лайн был глубоко убежден, что из пяти сотен Саудовских принцев пара–тройка точно поддерживали исламистов и финансировали экстремистские организации в качестве частных лиц. Они же, фактически с помощью ЦРУ, вскормили афганских моджахедов во время конфликта Афганистана и Советского Союза. Что им мешало действовать в том же ключе и дальше? Усама‑то стал героем во всем мусульманском мире.

Лишала подозрительного Лайна покоя и неопределенная роль во всей этой истории Президента Буша. На словах да и на деле он вроде бы боролся с терроризмом, но не скрывалось ли за этим стремление спрятать концы в воду? Если трезво помыслить, то, скажем, война в Ираке и низложение жестокого диктатора Саддама было великолепным отвлекающим маневром, чтобы оставить на свободе мерзавца Усаму Бен Ладена. Вобщем‑то, Саддам ничего плохого США не сделал, а Усама Бен Ладен взял на себя атаку на башни–близнецы Всемирного торгового центра и множества других террористических актов… Странно все получается, слишком много совпадений…

Надо всем этим требовалось серьезно поразмыслить.

Именно на это и рассчитывал Джон, подкинувший по единодушному решению Тайного Совета Пяти эту справку Лайну. Конечно, поколебать его патриотизм одной бумажкой было вряд ли возможно, но внушить некоторое сомнение в честности Президента Буша и верности его действий — разве этого мало? В большинстве случаев Тайный Совет Пяти предпочитал работать постепенно, не форсируя событий, особенно в Америке. Все‑таки пока их главной целью оставалась дестабилизация России…

Когда Лайн вошел в больничную палату, ее единственный пациент попытался приподняться, но тут же уронил на пол одну из своих подушек.

Обычно хладнокровный и невозмутимый Лайн, поднимая подушку, был глубоко потрясен переменой, происшедшей с его бывшим начальником и наставником. Последний раз они виделись года два назад. Тогда крепкий и плотный пожилой джентльмен без особых усилий выиграл у Лайна партию в гольф.

Здесь стоит заметить, что Роджер никогда не был особым любителем этой традиционной аристократической игры, но физическая форма Джеймса его впечатлила. Но сегодня…

Легенда американской разведки, можно сказать, один из ее создателей, Джеймс Критчфилд, превратился буквально в тень человека, которого Лайн знал.

Безжалостный рак сожрал его некогда крепкое тренированное тело. К исхудавшим рукам, с которых свисала дряблая кожа, были протянуты какие‑то трубочки и провода. Лицо было темно–желтого, почти пергаментного цвета. Только серые, почти стального цвета, глаза настоящего арийца, англо–сакса, сохранили выразительность и живость.

Что, дорогой мой мальчик, здорово я изменился с нашей последней встречи? — больной перехватил страдальческое выражение лица вошедшего, но явно сохранял присутствие духа и твердость суждений.

Лайн не знал, что и ответить.

Я всегда рад видеть вас, Джеймс, — наконец сумел выдавить он из себя.

Всегда уже не будет. Это наша последняя встреча, — улыбка старика была спокойной. — Садись на стул и слушай. Мне надо много чего тебе рассказать.

Лайн с готовностью уселся на указанный стул и приготовился слушать своего наставника.

Кстати, это я посоветовал Джону, навестившему меня, отправить тебя в Ирак. Может, ты забыл, но я в шестидесятые годы работал на Ближнем Востоке.

Вы, Джеймс, в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году провернули успешную операцию по свержению генерала Абд аль–Карим Касема, в то время единолично правящего Ираком, — с готовностью напомнил Лайн.

Молодец, Роджер, и год помнишь, — довольно кивнул старец. — Касем был законченным националистом и скотиной, но занявший его место Бакр оказался немногим лучше, хотя его удалось все‑таки убедить уничтожить коммунистов и запретить коммунистическую партию. Кстати, Саддам тогда из всех них выглядел самым разумным и охотно с нами сотрудничал. А видишь, как все закончилось?

Я пока не очень ясно представляю себе, что буду делать в Ираке, — сказал Лайн, — и честно признаюсь, что пребываю в некоторой растерянности.

Никому другому он бы никогда не открылся в своей некомпетентности в каком‑либо вопросе, но Джеймс для него в любом случае оставался матерым волчарой, как говорится, бесспорным вожаком стаи.

Дам тебе один совет, почерпнутый из собственного опыта, — лицо Критчфелда стало деловым и серьезным. — Никогда не доверяй арабам. Все они лживы, трусливы и продажны. Лучше всех это усвоили англичане, успешно использовавшие старый принцип «Разделяй и властвуй!». Наши же вашингтонские политические «мудрецы» с их бесконечной трепотней о демократизации арабских режимов всякий раз попадают пальцем в небо. Арабы уважают только силу, грубую силу, и подчиняются только сильной руке. Так что действуй максимально жестоко.

Джеймс умолк. Видно было, что долго говорить ему удается с большим трудом.

Лайн поспешил заполнить паузу:

Я уже давно заметил, что большинство политиков в любой стране земли существуют в каком‑то иллюзорном мире, который сами себе придумали. А отдуваться потом за их дурацкие ошибки приходится нам и армии.

Старик заметно оживился. Как и всякий человек, отдавший жизнь конкретному делу, он всегда презирал обожавших публичность говорунов.

Ты прав, мой умный мальчик, и это, впрочем, бывает довольно часто, — старец набрал побольше воздуха в ослабевшие легкие, — посмотри, что этот идиот Бремер…

Вы имеете в виду американского руководителя союзной администрации в Ираке? — уточнил Лайн.

Его, — кивнул бедный больной. — Посмотри, что он натворил: начал с того, что запросто распустил иракскую армию, секретную службу и полицию. Этот, в высшей степени «демократический» жест одним махом увеличил число потенциальных врагов Америки миллиона на два. Тебе‑то, надеюсь, можно не объяснять, что профессиональный солдат или разведчик работает либо на тебя, либо на твоего противника. Он должен сам кормиться и кормить семью, а, кроме как убивать или шпионить, он же ничего больше не умеет!

Старик устало откинулся на подушки.

То, что вы сказали, Джеймс, аксиома, не требующая доказательств, — у Лайна не возникло и тени сомнения в правоте наставника. — Надо было с этими ребятами плотно поработать, хорошо заплатить, и многие из них наверняка перешли бы на нашу сторону. Именно так, кажется, вы действовали в Западной Германии после Второй мировой войны?

Умница! — искренне восхитился старик и сглотнул слюну, пытаясь сжать своими ослабевшими пальцами руку Лайна. — Ты всегда был самым толковым из моих многочисленных учеников. Либералы крыли нас почем зря за то, что мы приняли на службу бывших нацистов, но только так удалось сохранить традицию. Мы получили доступ к их досье и агентуре. А секретная служба ФРГ в самые считанные годы стала на ноги и заставила всех в мире себя уважать!

Ну, немцы‑то — нация дисциплинированная, не то что арабы, — вставил Лайн.

Кроме этого, было и еще нечто важное, — сел на своего излюбленного конька Критчфелд. — Мы сознательно отбирали людей, воевавших против русских. Так, ставший главой западно–германской разведки генерал Рейнхард Гелен при Гитлере руководил всеми разведывательными операциями на восточном фронте. Малый скользкий, но разведчик Божьей милостью. Если бы до него добрались русские, ему бы точно не сдобровать: вздернули бы на первой же сосне.

Значит, он вынужден был сотрудничать с нами из‑за сложившихся обстоятельств. Разве такому можно доверять? — Лайн был признанным знатоком правил вербовки.

А мы и не особо доверяли ему, — уголками синеватых губ улыбнулся Критчфелд. — Зато Гелен знал подходящих крепких парней, которые нам пригодились впоследствии. Главное, что они ненавидели русских, и вышло как в старой поговорке: «Враг моего врага — мой друг!»

Наверное, многих из них русские считали военными преступниками? — без особого труда сориентировался Лайн.

Не без того, — уголки рта Джеймса вновь немного дрогнули. — В западно–германской разведке в первые послевоенные годы служило больше сотни высокопоставленных офицеров СС. Неглупые и исполнительные парни, правда, чуть свихнутые на еврейском вопросе. Был там такой Конрад Фисбиг — тихий, молчаливый, казалось, мухи не обидит. Потом раскопали, что под его командой и при его непосредственном участии в Белоруссии было расстреляно более одиннадцати тысяч евреев. Или взять шефа отдела в Западном Берлине Эриха Деппнера, служившего во время войны в Голландии заместителем наместника Гимлера — генерала СС Вильгельма Харстера. Он со своим шефом организовали депортацию около ста тысяч голландских евреев. А главным экспертом по Советскому Союзу у Гелена был Змил Аугсбург, служивший в тысяча девятьсот тридцать девятом — сороковых годах в особых отрядах

СС в Польше, а потом в Советском Союзе. Отряды эти выявляли и уничтожали коммунистов и евреев.

У этих парней руки были в крови выше чем по локоть, — не без уважения констатировал Лайн. — Они работали на совесть с американцами, потому что боялись, вдруг их делишки станут известны шире, чем этого им хотелось бы.

Именно так, — подтвердил Джеймс устало. — Вначале они были послушны, как дрессированные псы, а потом, откормившись, стали показывать зубки — придерживали от нас, своих хозяев, ценную информацию, изобретали какие‑то собственные операции, проведение которых забывали с нами согласовывать. Но это уже совсем другая история! — Критчфилд прикрыл глаза болезненно набухшими веками.

Боюсь, я вас утомил, уважаемый Джеймс, — тихо промолвил Лайн, — наверное, мне пора удалиться.

Если не спешишь, то посиди немного еще, — с видимым усилием произнес Критчфелд. — Хорошо знаю, что мои дни сочтены, но, когда кто‑то из старых соратников рядом, я чувствую какой‑то необъяснимый прилив сил, энергии. Пока такие люди, как ты, милый Роджер, могут работать и востребованы, верю, что не зря прожил свою жизнь.

Вы совсем меня захвалили, — вставил Лайн.

Как убежденный пуританин, он чувствовал себя в такие минуты крайне неловко.

Успокойся, Роджер, дело не только в тебе, — Джеймс не без труда поднял руку, словно желая благословить собеседника, как это делают священники. — Я имел в виду поколения, которые естественно сменяют друг друга. Мое поколение сменилось твоим, потом пришли другие. Те, кто сейчас занимают наши места, мне не нравятся. Несколько лет назад меня попросили прочитать лекцию вновь набранным сотрудникам и ответить на их вопросы. — Старик сделал вынужденную паузу. — Скажу тебе откровенно, я был страшно разочарован. Я бы этих типов и стажерами к себе в отдел не взял.

Я бы тоже не взял, — искренне согласился с собеседником Лайн. — Меня ведь отправили в отставку совсем недавно, и я воочию видел, что произошло с нашей доблестной службой после окончания «холодной войны». Сократили опытные кадры, урезали финансирование, но все это можно было еще пережить. А вот то, что у нас отняли врага, с которым требовалось бороться каждый день и каждый час, сыграло роковую роль. Система если и не развалилась окончательно, то расслабилась точно. В Афганистане работает несколько групп. И что же? Усама Бен Ладен до сих пор жив и на свободе. В Ирак за несколько месяцев до начала военных действий были заброшены десятки специально подготовленных агентов. А где результат? Даже следов оружия массового уничтожения не смогли найти.

Отсутствие доказательств не есть доказательство отсутствия, — назидательно скаламбурил Джеймс. — Я верю в тебя, мой мальчик! Если там что‑нибудь запрятано, ты‑то найдешь!

Спасибо за доверие! — Лайн не сомневался, что старик говорит, что думает.

И последний тебе совет, — несчастный больной давал понять, что разговор идет к окончанию, — никогда не забывай основной принцип разведчика — вербовать надо всех, даже тех, с кем ты никогда не согласишься отобедать за одним столом. Мы в свое время следовали этому главному правилу неукоснительно и достигали весомых результатов. Признаюсь тебе, с Геленом и его эсэсовцами я не только обедал, но и ужинал, — старик неожиданно разразился дребезжащим смехом. — А эти, сегодняшние чистоплюи к бедуинам в пустыню не поедут — побоятся свои пальчики бараньим жиром испачкать!

Ну, уж я‑то этого не побоюсь, — усмехнулся Лайн. — Поверьте мне!

Знаю, — убежденно произнес Критчфилд, — потому и уверен в твоем успехе, мой мальчик! А теперь ступай себе с Богом!

Лайн осторожно пожал тонкую, цыплячью лапку давнего наставника, последний раз посмотрел на его обтянутое похожей на пергамент кожей лицо и вышел из палаты уже не оглядываясь.

В данном случае традиционное «До свидания» выглядело бы абсурдным, а выговорить «Прощайте, учитель!» Лайн не смог бы ни за что…

Через три дня Лайн вылетел в Кувейт, а оттуда в Багдад.

В самолете он напряженно размышлял о том, на кого он будет опираться. Офицеров ЦРУ он сразу категорически отверг.

Старик был прав — новое поколение для настоящей работы не годилось.

Он отберет парней из военной полиции и из пехоты. Простых, нормальных ребят, желательно из южных штатов и, конечно, не негров. Конечно же, можно взять и девчонок из маленьких городков и с ферм. У этой молодежи еще остались настоящие американские устои.

А уж он, Лайн, доходчиво объяснит им, что к чему и зачем…

Глава 14

ТАИНСТВЕННЫЙ МОНАСТЫРЬ

Городок с древним именем Кряжич с трудом можно отыскать на карте России, только если внимательно рассматривать ту ее северную часть, где протекают Вычегда, Пинега и Печора. На протяжении веков Кряжич жил тихой, неторопливой жизнью. Его жители выделывали кожи, ткали лен, ковали всякие нужные железные изделия вроде подков, серпов да прочных навесных замков.

Лишь в последние годы патриархальную тишину Кряжича нарушили гудки туристических автобусов, прибывавших из областного центра, и звонкие сирены речных катеров. Они привозили в Кряжич туристов, которые торопились обозреть достопримечательности этого красивого городка. Было из‑за чего торопиться: туристический сезон в здешних суровых местах недолог. Северные вьюги славятся тем, что обрушиваются внезапно и накрывают здешние места толстым снежным покровом на долгие месяцы, до самой весны.

Очередная группа туристов, высадившихся из шикарного немецкого автобуса «Неоплан», состояла сплошь из говорливых японцев, увешанных фотоаппаратами и видеокамерами. Но среди них выделялся один человек среднего роста, ярко выраженной славянской наружности.

Константин Рокотов (а это был именно он) с любопытством огладывался по сторонам, разглядывая стены старого городского кремля, длинные белокаменные лабазы, многочисленные церквушки и мостовые, выложенные серым и бурым булыжником. Константину нравилось это чудное местечко, хотя в душе своей Рокотов предпочитал шумный мегаполис с его напряженной и нервной жизнью.

— Уважаемые господа! — надрывалась девушка–экскурсовод Катя. — Прошу вас не отставать от группы. Время экскурсии ограничено.

Стоявший рядом с ней пожилой японец исправно переводил ее слова соотечественником, а те косоглазо улыбались и дружно кивали. Вместе с ними автоматически кивнул и Рокотов. Он охотно выслушал бы интересный рассказ про славную историю города Кряжича, но его мысли были заняты другим.

Перед тем, как покинуть Москву, Константин имел довольно неприятный и долгий разговор с Людмилой. Та настаивала, чтобы Рокотов непременно взял ее с собой. Никакие доводы, вроде того, что там будет опасно, холодно, тучи комаров и прочее, на Людмилу Ангулес не действовали. Решительная вдова уже начала было собираться, но в это время пришло известие о тяжелой болезни ее младшей сестры. Нехотя, но пришлось Людмиле согласиться, что гораздо важнее сейчас находиться у постели больной сестры, чем быть обузой Константину в его путешествии.

Они расстались, причем Людмила взяла с Константина твердое обещание, что тот свяжется с ней сразу же, как вернется. Кроме того, Константин встречался еще и с Жанной — своей несовершеннолетней клиенткой. Рокотов сообщил Жанне, что отправляется в командировку, непосредственно связанную с делом об убийстве ее отца, и поэтому в течение некоторого времени он будет отсутствовать. Любопытная Жанна попробовала было поинтересоваться, куда и зачем едет Константин, но тот категорически отказался обсуждать это. А также отказался брать Жанну с собой, несмотря на то, что у нее каникулы. Договорились, что он с Жанной свяжется немедленно по возвращении в Москву.

Только в самолете Константин с облегчением вздохнул, избавившись от назойливого женского общества. Он четко знал то место, откуда должен начать поиски. Причем он был уверен, что поиски не затянутся, так как его действия немедленно должны привлечь внимание как друзей, так и врагов.

Размышления Рокотова прервал мелодичный голосок экскурсовода Кати:

— …а также осмотрим старый кожевенный завод и самую настоящую кузницу.

А кузница работает? — поинтересовался любопытный японец.

Катя улыбнулась:

Еще как! Пышет жаром… Вы убедитесь в том, что тамошние мастера сумели до наших дней сохранить традиции кузнечного дела. Вам предстоит увидеть, как из куска железа рождаются косы, топоры и даже ножницы.

Японцы оживились. Группа отошла от автобуса и двинулась по брусчатке, с непривычки спотыкаясь на неровной мостовой.

Константин терпеливо следовал за своей группой. Катя бросала на него любопытные взгляды. В другое время Рокотов обратил бы внимание на светловолосую девушку — дочь северной России, но обстоятельства не позволяли. Внутри него росло напряжение. «Признаки», лежавшие в мешочке, который висел у него под свитером, буквально жгли его. Голову мучили мысли: а не шутка ли все это? Неужели древние предки просто решили так вот позабавиться? Уж больно чудные они, эти «признаки» …

Наконец, подошли к реке со смешным названием Кудымча. Константин вежливо раздвинул японцев и оказался рядом с Катей. Та заметила это и истолковала по–своему, зардевшись и слегка покраснев.

Самая загадочная достопримечательность здешних мест — Бой–камень, — затараторила Катя. — Как видите, это действительно огромный камень, точнее — булыжник в рост человека, принесенный сюда языком древнего оледенения. На этом булыжнике, что лежит на живописном берегу Кудымчи, неизвестно кем и неизвестно когда выбиты изображения десяти лучников.

Японцы придвинулись ближе, в воздухе стоял треск от работающих фотокамер. Константин устремил взгляд на камень.

Бой–камень почитается у местных жителей, как заговоренный, — заученно произносила Катя. — Сюда приходят новобрачные и касаются камня, чтобы в жизни им сопутствовало счастье. Сюда же приходят те, кто болен и надеется, что камень принесет им облегчение.

И камень действительно лечит? — удивлялись японцы.

Катя снова улыбнулась:

Кое‑кто излечивается… Но вы же современные люди и понимаете, что все это — просто суеверия. Пойдемте дальше.

Я, пожалуй, задержусь, — произнес Константин, не отводя взгляда от камня.

Как пожелаете, — обиженно сказала Катя. — Не забудьте: через полчаса автобус уезжает обратно, в областной центр.

Константин дождался, пока стихнут голоса японцев и вся группа исчезнет из виду. Затем подошел ближе к Бой–камню. Выбитые в камне лучники целились в разные стороны, словно отстреливались. Рокотов потрогал камень, и ему показалось, что он ощутил жжение, как от слабого разряда электрического тока.

Он залез под свитер, покопался в мешочке и достал из него наконечник стрелы. Самый настоящий наконечник. «Лучестрел» — как называл его старец в храме Святого Иринея.

Рокотов принялся прикладывать «лучестрел» к выбитым на камне стрелам. На пятой попытке наконечник так точно совпал по размерам, что, как влитой, остался лежать на камне.

Константин устремил взгляд туда, куда целился лучник, достал из сумки карту и прикинул направление. По всему выходило так, что следующий пункт, куда требовалось прибыть, чтобы использовать второй «признак», — это монастырь в лесной глуши, неподалеку от речки Сурожки.

Свернув карту, Константин забрал «лучестрел», вернулся к автобусу и сообщил Кате, что остается в Кряжиче. Обиженная невниманием симпатичного москвича, Катя не стала расспрашивать странного экскурсанта, загнала своих японцев в автобус, и тот сорвался с места, подняв облако пыли. Прикрыв глаза, Константин отправился на поиски проводника и лодки.

Проводник отыскался быстро. Для этого Константину достаточно было зайти в покосившееся здание пивной «Ветерок», заказать кружку местного пива и завести разговор о том, что ему позарез необходимо подняться вверх по реке. Посетители пивной — десяток рыбаков и лесорубов — единогласно пришли к выводу, что «лучшего проводника, чем Крыж, тебе, мил человек, не сыскать». В благодарность за информацию Рокотов поставил клиентам «Ветерка» по сто граммов водки и отправился разыскивать Крыжа. Он отыскал его там, где ему и подсказали — в большом и сыром лодочном сарае на берегу Кудымчи.

Крыж оказался мрачным, неразговорчивым мужчиной неопределенного возраста. Ему можно было дать и тридцать, и шестьдесят лет. Он копался во внутренностях мощного подвесного лодочного мотора «Меркурий» и что‑то тихо напевал. Прислушавшись, к своему изумлению, Рокотов услышал польскую песню про «таки ладны очи».

Что надо? — буркнул Крыж. — Если по делу — говори сразу, нет — так проваливай и не пяль на меня буркалы.

Какой вы, однако, неприветливый, — вежливо улыбнулся Константин. — А ведь у меня к вам действительно есть предложение.

Крыж отвлекся, от мотора, вытер руки ветошью и предложил незнакомцу:

Раз так — пошли на берег, покурим.

Толковали они недолго. Увидев в руках Константина карту, Крыж усмехнулся:

Кажется, вся Москва подалась в наши места. Говорят, в тех краях, что вы мне на карте показали, вашего народу богато сейчас ходит. И все — при делах, серьезные. Платят наличными…

Рокотов сразу понял намек. Он похлопал себя по карману:

Так ведь и я не расписками в долг плачу! Пятьсот долларов устроит?

Половину — вперед! — потребовал Крыж.

Идет! — легко согласился Константин. Он только начал тратить деньги, полученные от Жанны.

По лицу Крыжа он понял, что тот уже пожалел, что не потребовал больше. Рокотов засмеялся:

Ладно, будет и премия, если быстро доберемся.

Тогда я домой сбегаю, жену предупрежу, — обрадовался Крыж и тут же снова замялся: — Надо бы еще кое–какой припас взять: консервы, патроны, опять же соль, муку…

Все купим, я плачу, — успокоил Рокотов. — Где тут у вас запасаются всем этим добром?

Не прошло и часа, как они уже устроились в железной «казанке» Крыжа и шли вверх по реке, по направлению к Сурожке. Крыж сидел на корме за моториста и рулевого. Рокотов устроился на носу.

Кстати, меня зовут Константин, — представился он. — А что это за странное такое имя — Крыж?

Тот, к кому обращались, оскалился железными зубами:

Не имя то, а фамилия… По–польски значит «крест». Род наш идет аж от тех поляков, кого при царе сослали на север после восстания 1864 года. «Крыж» — звучит удобно. То ли имя, то ли фамилия… Меня все так называют. Я привык.

Может, мне стоит называть вас пан Крыж? — улыбаясь, поинтересовался Константин.

Не стоит, — подумав, ответил проводник. — А то я, чего доброго, загоржусь да назад поверну. Негоже пану при моторе сидеть.

И окрестности северной речки огласились раскатистым хохотом двух крепких глоток.

На второй день пути Крыж сказал Рокотову:

До того монастыря, что ты мне на карте показал, нам еще полутора суток добираться по воде. Значит, топлива не хватит. Надо будет остановиться, прикупить горючку. Я тут знаю одно место, там староверы живут. Люди серьезные, «с запасом» живут, у них все всегда есть. У них и купим все, что надо. Да и тебе будет интересно посмотреть, как люди живут вне всякой цивилизации, только с Богом общаются да с медведями.

Константин согласился, тем более что другого выхода не было. Перспектива подниматься по реке на веслах ему не улыбалась.

Надо сказать, что Константин покинул Москву незадолго до того, как в прессе и по телевидению прошли сообщения о находках на севере России и о деятельности экспедиции Горста. Но мысли Константина были заняты чем угодно, только не чтением газет. Основные же события — обнаружение книги и отплытие экспедиции Горста вверх по реке — пришлись именно на то время, когда Рокотов вместе с Крыжом шел по реке. Навстречу им не попался никто, кто бы мог рассказать о событиях в поселке староверов.

Поэтому когда они высадились на берег, то были изрядно удивлены тишиной.

Странное дело, — негромко произнес Крыж. — Кажись, никого и нет.

Может, заболели? — предположил Константин.

Крыж усмехнулся:

— Староверы никогда не болеют. Они все — заговоренные. Есть у них тут один — чтец Феофан — так тот говорит, что единственная болезнь старовера — смерть да мать–сыра земля. Вот так.

Поднялись по лестнице, и Крыж ахнул. Да и Рокотов присвистнул от изумления. Он никогда не бывал в поселениях староверов, но в любом случае представлял их иначе.

Все открытое пространство — вся огромная поляна вплоть до кромки леса была изрыта, зияли глубокие ямы, высились кучи земли. Тут и там разбросаны коробки и ящики с надписями на иностранных языках. Мусор был свален в громадные кучи, пакеты из‑под чипсов и коробки из‑под китайской лапши быстрого приготовления летали по ветру, тут и там валялись опорожненные водочные бутылки.

А мне говорили, что староверы не пьют… — начал было Рокотов, но Крыж предостерегающе махнул рукой, и Константин умолк.

Из ближайшего дома вышел заспанный мужик. Он протер глаза, увидел двух незнакомцев и тут же скрылся в доме. Через мгновение из дома высыпали пятеро человек и приблизились к Рокотову и Крыжу.

Здоровы будете, — осторожно сказал один. — Далеко ль путь держите, али не секрет?

Охотники мы, — сообщил Крыж и незаметно толкнул Рокотова локтем. — В низовьях теперь хорошие деньги за волчьи шкуры платят. Много, говорят, волков развелось в наших краях…

Мужики переглянулись. Крыж тут же догадался, в чем дело:

А как насчет того, мужички, чтобы спиртику глотнуть?

При слове «спирт» у мужиков заслезились глаза.

Так мы и закусочку спроворим в один миг! — крикнул один. Другие тем временем приглашали гостей в дом.

А где же поселковые? — похрустывая соленым груздем, поинтересовался Крыж, когда выпили по второй. — Ушли новую веру искать?

При этих словах мужики напряглись и уткнулись глазами в пол. Видно было, что им не терпится поделиться, но они не решались.

Да–а-а, интересные тут у нас дела были… — наконец‑то решился один. — Понимаешь, приехали сюда ученые с экспедицией…

А за ним и другие втянулись в разговор. Не прошло и получаса, как Рокотов знал в подробностях все, что произошло в поселке староверов. Он мысленно подивился ловкости председателя Горста и масштабности его деятельности. Значит, есть ради чего рисковать этому государственному человеку! Что для него одна жертва — отец Жанны, — если он готов ради «дела» подвести под коллективное самоубийство толпу людей!

Мы поначалу не догадывались, — говорил один из мужиков, оставленных охранять раскоп, — да потом, когда одни остались, от скуки прошлись по поселку. Нашли церковку сгоревшую. Полезли, значит, посмотреть, не осталось ли иконок. За них в областном центре неплохие деньги дают.

Ну и что? — севшим голосом спросил Крыж.

Мужик почему‑то оглянулся, нагнулся поближе к

Крыжу и тихо произнес:

А там — костей, костей… Да еще черепа белеют сквозь бревна обгорелые… Страшно…

Он подождал еще немного и закончил:

Хотели мы было сбежать, да в лес идти жутко. Ведь на тыщу верст округ людей нет! Вот и сидим тут… А каждую ночь кажется, будто оживают староверы и все к нам в дом ломятся. Ведь это их дом‑то, а не наш…

Нам бы, собственно, горючки, — как ни в чем ни бывало, произнес Крыж. — Найдется у вас пара канистр?

Есть такое дело! — обрадованно заявил один из мужиков. — Сейчас поищем.

Когда грузили канистры на борт «казанки», Рокотов вдруг понял, что грядут неприятности. Так оно и оказалось. Он поставил канистру на дно «казанки», поднял глаза и увидел направленный на него ствол охотничьей «тулки». Ружье держал в крепких руках здоровенный мужик, стоявший на мостках, широко расставив ноги. Его товарищи сгрудились на берегу и готовились броситься на мостки по первому приказу.

Мы тут с мужиками покумекали да и решили, что теперь ваша очередь раскоп сторожить, — заявил мужик с дробовиком. — А нам в путь пора. Геть из лодки!

Рокотов хотел было пожалеть деревенщину, но увидел, как тот взводит курки, и жалость испарилась сама собой. Он нагнулся, словно собирался схватиться за мостки и покинуть «казанку», но вместо этого опустил руку и выхватил из‑под свитера «вальтер».

Рокотов собрался выстрелить мужику в ногу. Но в это время «казанка» качнулась, и пуля угодила прямо в глаз.

Мужик выронил ружье, осел на мостки и тихо соскользнул в воду. Его приятели словно окаменели. Они стояли и тупо смотрели на труп, мерно покачивавшийся на речных волнах.

Сидевший на корме Крыж торопливо оттолкнул «казанку» веслом, с первой попытки завел четырехсильный «Меркурий», сделал широкий разворот и устремился вверх по реке.

Славный мотор! — прокричал Рокотов. — В сельпо купил?

Я же не спрашиваю, где ты раздобыл такую шикарную пушку! — проорал в ответ Крыж и добавил: — Хорошо хоть, что они нас решили пристрелить после того, как мы горючку погрузили, а не до того…

К заброшенному монастырю подошли на следующий день ближе к вечеру. Сам монастырь, по словам Крыжа, отстоял от берега на два–три километра. Он был давно уже необитаем.

Пытались его восстанавливать, приезжали сюда монахи, — рассказывал Крыж у костра, над которым жарились жирные красноперки, нанизанные на ореховые прутики. — Да только ничего у них не вышло. Говорят, место здесь какое‑то нехорошее. Последний настоятель, прежде чем дать деру, сказал, что одному Богу ведомо, зачем здесь понадобилось кому‑то в древние времена монастырь возводить. Да монастырь‑то — одно слово только. На самом деле — несколько домиков, сложенных из булыжника, да источник, вырубленный в камне.

Последнее очень заинтересовало Рокотова, но он не стал настаивать на подробностях.

Крыж рассказал еще и о заброшенном оловянном руднике неподалеку от монастыря, где по ночам шалит нечистая сила и полыхает адский огонь. После этого уснули прямо у костра.

В путь к монастырю двинулись рано утром. Крыж настоял на том, чтобы встали пораньше и успели пройти большую часть пути до того, как начнет бесчинствовать лесная мошкара.

Весь путь занял чуть более трех часов. Дорога оказалась на диво удобной. Константину показалось, что дорогой пользуются, и довольно часто. Впрочем, туристов здесь бывает немало…

Слова Крыжа полностью подтвердились. Когда Рокотов вышел на большую поляну перед монастырем, он не заметил ни единого признака жизни. Кое–где виднелись дымки, но это, по всей вероятности, были последние клочки утреннего тумана.

Крыж потянул было Рокотова к домикам, но тот настоял на том, чтобы сначала увидеть родник. Возможно, это обстоятельство и спасло ему жизнь…

Источник действительно бил прямо из камней, стекая в аккуратно выбитый в монолитной плите небольшой водоем. Водоем был квадратной формы, с каждой стороны квадрата имелась небольшая выемка размером с кулак. Вода падала в водоем, но не переполняла его, уходя глубже, под землю.

Константин сбросил сумку, залез под свитер и извлек второй «признак».

Это «признак» старец из храма Святого Иринея называл «водоключ». Рокотов опустился на колени у края водоема. Крыж смотрел на него, не отводя глаз и крестясь. Он понимал, что становится свидетелем чего‑то необыкновенного.

«Водоключ» представлял собой крохотную деревянную ладью — миниатюрную копию судов, на которых ходили по рекам древние русичи. У ладьи были крохотный парус, киль и даже миниатюрные уключины для весел.

Рокотов осторожно опустил ладью на поверхность воды. Ладья поначалу неуверенно колыхалась на волнах, поднимаемых падающей водой, затем освоилась и бодро заскользила по водной поверхности. Вероятно, водоем имел свои скрытые особенности, невидимые глазу, потому что ладья медленно принялась кружиться, временами останавливаясь и замирая у края водоема, пока наконец не устроилась уютно в одной из выемок, на одной из сторон квадратного водоема.

Рокотов встал и посмотрел в ту сторону, куда была направлена выемка. Лес, один только густой лес… Чаща.

Там еще есть монастыри?

Есть. Один, — неохотно поведал Крыж, не отводя глаз от ладьи. И торопливо добавил: — Только я туда не пойду, хоть режь меня. Местная братия там больно неласкова. Все сплошь из бывших уголовников. Грехи замаливают, видать… Только зачем в такую даль забились? Чтобы искушения преступного избежать?

Крыж собирался еще что‑то сказать, но упал. Константин удивился. С чего бы это?

Но тут же замер, увидев над мертвым глазом Крыжа круглое отверстия. А затем до его ушей донесся грохот выстрела, сделанного с дальнего расстояния. Стрелял настоящий мастер.

Константин понял, что Крыжа уговаривать не придется. Зато надо самому уносить ноги подальше от этого места. Он вскочил, схватил сумку, но и сам упал рядом с Крыжом, получив сильнейший удар деревянной дубинкой по уху.

Рокотов очнулся от острой боли. Ныло все тело, но особенно плохо было ногам. Его тащили, подхватив под руки, двое крепких молодцов, в длинных одеждах. У обоих за поясами торчали короткие толстые дубинки, отшлифованные до блеска. Константин поднял голову и попытался оглядеться.

Вероятно, прошло уже какое‑то время, потому что пейзаж изменился: его тащили через поле, где недавно косили. Отава — остатки срезанной травы, ежиком торчавшей из земли, — больно колола ноги. Рокотов попытался подтянуться, и это движение не ускользнуло от внимания его сопровождающих.

Гляди, сын Солнца, он в себя пришел! — сказал один, замедляя шаг.

Ты прав, сын Солнца, — откликнулся другой и остановился. — А ну, вставай‑ка на ноги и топай дальше на своих двоих. Мы тебе не фаэтон Славы.

Константину было не до того, чтобы удивляться странной манере речи его захватчиков. Он встал на ноги, но по голове словно вновь ударили, перед глазами поплыли зеленые круги, он покачнулся, но ему не дали упасть, подхватив под руки и подтащив к опушке леса.

Парни с дубинками подождали, пока Константин придет в себя настолько, чтобы идти самостоятельно. Дальнейший путь через лес занял у них около получаса. Рокотов спотыкался о корни деревьев, об упавшие стволы, заросшие седым мхом, и не переставал лихорадочно размышлять, хотя каждая попытка думать причиняла ему мучительную боль.

«Кто эти люди? Неужели он наконец‑то пришел туда, куда и направлялся? Но зачем православным монахам просто так приканчивать его проводника? Несчастный Крыж! Попробовать заговорить с этими типами? Нет, не похоже, что они расположены к беседам. Да, Рокотов, лучшее, что ты сможешь сейчас сделать, — это держать язык за зубами».

Внезапно лес расступился, и перед глазами изумленного Константина предстало открытое пространство, на котором разместился целый поселок. Отовсюду неслись голоса, визг пил, удары топоров и еще какие‑то звуки, похожие на работающий репродуктор.

Под открытым небом стояли, разбросанные в беспорядке десятка три деревянных домиков — довольно красивой постройки с затейливыми коньками, наличниками, резными дверями. Удивляло то, что ни один из домов не был окружен глухим забором, как этот принято по северному сельскому обычаю.

Троица шла между домами. Кругом сновали люди, одетые в такие же хламиды, как и стража Рокотова. Мужчины, женщины, дети… Все — разного возраста, но у каждого на груди — кожаный шнурок с металлическим солнцем, испускавшим кривые лучики. Что‑то не давало покоя Константину. И лишь когда они приблизились к центру странного поселения, он понял, что именно его раздражало: у всех этих людей было какое‑то застывшее выражение лица, словно навеки приклеенная неестественная улыбка.

Каждый из них был занят своим делом: кто‑то возился на постройке нового дома, кто‑то гнал скотину, женщины и дети шли с корзинами. Тут и там торчали высокие столбы, на которых были укреплены динамики, откуда лились бодрые звуки песни.

Прислушавшись, Константин разобрал слова:

Светлый лик Иссариона

Славьте, Солнца дети!

Нас десятки миллионов

Здесь — и на том свете.

Голос певицы был удивительно знаком. Чтобы как- то занять себя, Рокотов попытался припомнить, кому он принадлежит. Когда его подвели к дому с самой высокой, конусообразной крышей, увенчанной все тем же изображением солнца с кривыми лучами, он вспомнил, чей это голос.

Когда‑то голос этой певицы несся из окон всех автомобилей, потому что ее песни крутили по все FM–каналам, ее обожали все «продвинутые» подростки, а особенно таксисты. Звали ее Вета Властимирская. Но потом что‑то случилось, голос из радио пропал, певица исчезла. Ходили упорные слухи, что она уехала куда‑то на север, поймавшись на пропаганду какой‑то религиозной секты.

Когда вошли в дом, Константин уже все понял. Он попал в самое логово секты Иссариона — бывшего автоинспектора, изгнанного из органов за поборы на дорогах, но обретшего себя в новом качестве — полновластного хозяина, святого отца и духовного гуру секты «Дети Солнца», или, как ее называли в средствах массовой информации, секты Иссариона.

Но тут размышления пришлось прервать, потому что Рокотова втолкнули в большую комнату, почти пустую, если не считать подобия трона, установленного у дальней стены. Его сопровождающие разом повалились на колени. Рокотов остался стоять.

С трона поднялся высокий и сухой мужчина средних лет с изможденным лицом, одетый в точно такой же балахон. Единственное, что отличало его от прочих обитателей поселка, — знак солнца на его груди был из белого металла, тогда как у прочих это был черный металл, похожий на простой грубый чугун.

Иссарион (что это именно он, не оставалось сомнений) сделал приглашающий жест. Константин подошел ближе на подкашивающихся от боли ногах. Противная муть ползала в голове и не давала покоя. Хотелось упасть и заснуть или хотя бы присесть. Но в этой комнате, которую так и хотелось назвать тронным залом, из мебели был только Иссарионов трон — почти копия того, что хранился в Грановитой палате Московского Кремля.

Иссарион стоял у окна и обозревал свое маленькое царство. Рокотову ничего не оставалось, как тоже взглянуть в окно. Удивительное зрелище предстало перед ним. Казалось, что это не окно, а экран телевизора, по которому показывают кукольный мультфильм из жизни обитателей сказочной страны.

— Счастье. Тишина. Покой, — промолвил Иссарион. Голос его оказался на удивление слабым и тихим. —

Вот и все, что нужно человеку. Но в одиночку он этого никогда не достигнет. Надо, чтобы счастье каждого творилось коллективно, многими руками.

Иссарион отвел взгляд от окна и внимательно посмотрел на Рокотова.

У вас есть вопросы? — спросил он.

Еще сколько! — зло бросил Константин. — Я приехал изучать северный край с

самыми мирными намерениями. Вдруг какой‑то сумасшедший снайпер всаживает пулю в лоб моему проводнику — честнейшему человеку, а я получаю удар тупым предметом по голове. После чего два молодца в нелепой одежде тащат меня по лесам и полям. И вот я стою в доме, рядом с троном, как из сказки про царя Додона, и чувствую себя полным идиотом.

Лучше чувствовать себя живым идиотом, чем мертвым мудрецом, —

наставительно произнес Иссарион.

Его речь была плавной, и говорил он веско и наставительно, словно диктовал невидимой стенографистке.

Что вам от меня нужно? — прямо спросил Рокотов, поглаживая большую

шишку над ухом. — Я вам никакого вреда не сделал…

Это смотря что понимать под вредом… — задумчиво изрек Иссарион. — Вы

еще не догадались, где находитесь и с кем разговариваете?

Догадался…

Значит, слава о делах и людях Иссарионовых докатилась до университетских

центров, — с видимым удовлетворением сказал Иссарион, поглаживая жидкую бородку. — Истинно скажу: лестно слышать это, лестно!

Бросьте юродствовать! — обозлился Константин. — Сколько хотите втирайте

свою веру в мозги доверчивым кретинам, а меня не трогайте. Мне дальше надо путь продолжать. И еще: кто за убийство проводника ответит?

В здешних краях одно правило: закон — тайга, медведь — хозяин, — хищно улыбнулся Иссарион. —

Не бодритесь, товарищ, ничего хорошего вам не светит… Попасть сюда непросто, а уж выбраться — просто невозможно. Впрочем, я могу вам помочь…

Это как же?

Видите ли, — пустился в рассуждения Иссарион, расхаживая по залу, — есть у

нас такой обычай — отправлять братьев и сестер, наиболее отличившихся в изучении моей веры, в дальний путь, к Солнцу, на фаэтоне Славы…

Что‑то уже я слышал про этот фаэтон…

Иссарион довольно кивнул:

Этот фаэтон везет в одни конец. Обратного пути нет. Но у вас есть шанс

уцелеть. Скажем, я организую для вас вознесение. И вам жизнь сохраню, и адептов своих чудом позабавлю. Давненько я что‑то чудес не творил… Надо размяться.

Цинизм Иссариона поразил Рокотова настолько, что он потерял дар речи. Даже боль в голове на время отступила.

Но ведь не просто так вы меня отпустите? Что вам нужно?

Как говорят у нас в «органах»: «Колитесь, гражданин, вам же легче будет», —

рассмеялся Иссарион нехорошим смехом.

Он взял стоявшую на подоконнике красивую резную шкатулочку.

Вам, гражданин подследственный, надо будет лишь объяснить, что значит

предмет, который я вам предъявлю.

И с этими словами он открыл шкатулку. В ней находилась крохотная ладья — второй «признак» из храма Святого Иринея.

Я наблюдал за вами в бинокль, — спокойно произнес Иссарион. — Меня

заинтересовал тот факт, что взрослый человек проделывает путь в несколько тысяч километров для того, чтобы поиграть в кораблики на краю земли. Подчеркиваю — на краю моей земли.

Рокотов молчал.

Иссарион понимающе кивнул:

— Значит, разговора не будет. Что же, у вас есть время до полуночи, когда свершится церемония. Сейчас я объявлю братии, что следующим пассажиром фаэтона Славы будет наш таинственный незнакомец, который настолько проникся духом моего учения, что пожелал отправиться к Солнцу сразу, без промедления.

Иссарион взял в руку колокольчик, висевший у него на поясе, и позвонил. В зал тотчас вломились знакомые Рокотову двое «иссарионовых братьев».

Их вождь и учитель приказал:

Посадить этого храбреца под замок, еды и воды не давать, никого к нему не

пускать. Если сам захочет со мной поговорить — ведите ко мне немедленно. Если нет — сегодня он станет пассажиром фаэтона Солнца.

Вот так Рокотов и оказался в огромном темном сарае, где противно пахло мышами и чем‑то кислым. Руки ему не связали, но за дверями дежурила стража из двух человек, сами двери были заперты на большой замок. Рокотов присел на копну подгнившего сена и задумался: правильно ли он поступает? Не лучше ли рассказать обо всем Иссариону? Но постепенно он пришел к трезвому решению: этому психу рассказывать ни о чем нельзя, а дальше будь что будет. Недаром говорят, что российский север — край чудес.

От мыслей его отвлек шум у дверей. Похоже было, что кто‑то ломится в двери, но стража не собирается его пускать. Константин подошел ближе к дверям.

Пустите меня, рабы окаянные! — истошно надрывался женский голос, срываясь

на вопль. — Сегодня моя очередь отправиться к Солнцу! Я здесь уже полгода! Я — самая верная Иссарионова сестра! Никто не имеет права меня лишить права на счастье!

Осади назад, сестра! — грозно отвечал ей грубый мужской голос. — Осади, не

доводи до греха! А то вот двину так, что тебя сам Иссарион не вылечит!

Женщина еще кричала, но голос постепенно отдалялся. Рокотов пожал плечами. Он оказался не прав. Единственный, кто здесь был нормальным, — это сам

Иссарион.

Свет в щелях сарая темнел. По багровым пятнам на стенах Константин понял, что день клонится к закату. По Иссарионову городку бегали люди и кричали. Началась какая‑то суета — вероятно, готовились к отправке Рокотова навстречу Солнцу. Он не представлял, как это должно происходить, но чутье подсказывало, что ничего хорошего лично для него в программе праздника не предусмотрено.

Когда совсем стемнело, у дверей началась возня и створки распахнулись. Внутрь прошмыгнули две тени, и двери за ними вновь захлопнулись. Одна из фигур держала в руках свечу.

Тишину прорезал до жути знакомый голос:

Итак, господин Рокотов, вот мы и встретились! Не могу сказать, что рад, но все

равно чертовски приятно увидеть в этой глуши здорового умом человека.

Профессиональная память Константина не подвела.

Перед ним стоял не кто иной, как сам… Арнольд Критский собственной персоной! Он был наряжен в черный балахон с длинным капюшоном, который немного сдвинулся, и на Рокотова глядели веселые и наглые глаза экс–олигарха.

Вот уж действительно неожиданная встреча! — постарался сохранять

спокойствие Рокотов. — Вы — и среди этой дикости? А как же ванна дважды в день? Конные прогулки? Теннис, гольф, девочки?

Критский пренебрежительно махнул рукой:

Суета сует и всяческая суета. Иногда, знаете ли, душе и телу требуется отдых…

— …особенно если эти душа и тело находятся в розыскном списке Интерпола, — в тон Критскому закончил Константин.

Слова Рокотова не убавили веселья в голосе Арнольда:

Даже в этих местах можно жить. Недолго, правда…. Кстати, мы с Иссарионом

— давние приятели. Когда‑то я ему денег дал на создание этой замечательной сказочной деревни детей Солнца. Мы с ним не одну бутылочку моего коллекционного «Бордо» распили, сочиняя идеологию и устав его конторы, которую журналисты оскорбительно обозвали «секта Иссариона». Я как чувствовал, что придется однажды пуститься в бега. А здесь — как у Христа за пазухой! Хрен какой Интерпол меня станет искать в толпе этих блаженных, поверивших бывшему менту.

Завидую вам. А мне‑то что грозит?

Дела ваши — лучше некуда, — озорно подмигнув, сообщил Критский. Он

изрядно похудел, исчезла болезненная одышка. Похоже, что ему даже понравилось жить простой жизнью. — Видите эту даму?

Присмотревшись, Рокотов признал женщину в фигуре, держащей свечу. Женщина всхлипывала и бормотала нечто, похожее на молитву.

Одна из этих, психованных, помешанных на Иссарионовом бреде про вечное

блаженство на Солнце, — со знанием дела сообщил Критский. — Последняя стадия. Девочка созрела, как говорится. Это ее очередь была сегодня отправляться к Солнцу на фаэтоне Славы, но подвернулись вы.

Кстати, а что это такое? — не утерпел Рокотов. — Я уже столько слышал про

этот фаэтон…

Это гигантская тигельная печь в бывшем оловянном руднике, — сообщил

Критский. — В ней раньше руду обогащали, а теперь она — вроде ворот в вечное блаженство. Сейчас печку раскочегаривают, набивая углем. Когда температура достигнет критической, вас посадят на железную тележку и толкнут прямо в огонь. Это и есть фаэтон Славы. Все действо сопровождается танцами, песнями, заклинаниями. Вета Властимирская исполняет свои лучшие языческие хиты под электроорган. Что, не нравится? По вашему лицу вижу, что не нравится!

Совсем неинтересно, — осевшим голосом пробормотал Рокотов.

Не переживайте, мой скромный друг! — весело бросил Арнольд, хлопнув

Рокотова по плечу. — Я приготовил для вас замечательный сюрприз. Что‑то вроде того, когда на день рождения дарят большой торт, а из него выпрыгивает голая девушка. У вас сегодня вроде как второй день рождения. А девушку я с собой привел. У меня в руках — белый балахон, предназначенный для вас. Но сейчас его наденет эта особа и пойдет вместо вас на фаэтон. А вы напялите ее черную хламиду и сломя голову помчитесь с лес. Вот вам мешок — там есть все необходимое. Несколько дней продержитесь. Извините, но вашу сумку я взять не смог — она у Иссариона.

А как же… она? — ошеломленный Константин показал на девушку,

натягивавшую белый балахон и набрасывавшую на лицо капюшон.

Критский пренебрежительно скривился:

Ничего вы не понимаете! Ее ожидает высшее блаженство — путь к Солнцу!

Словом, одевайтесь — и в путь! Счастливо тебе добраться до Большой земли, сын Солнца! Скоро и я отсюда сделаю ноги. Сердцем чую, этот Иссарион задумал массовое самоубийство во славу своего имени. А мне еще и на земле, среди людей, побыть хочется.

И еще вопрос. — Рокотов стоял в черном балахоне и готовился надвинуть на

лицо капюшон. — Зачем вы это делаете? — спросил он.

Честно говоря, и сам не знаю, — признался Критский. — Да я всю жизнь

творил то, чего и сам не понимал. Может, когда‑нибудь и вы меня из какого‑нибудь дерьма вытащите…

Трое суток бродил Константин по лесам и полям. Он взбирался на огромные валуны, выпиравшие из‑под земли, чтоб обозреть окрестности и с отчаянием убедиться в том, что монастырь, в который он стремился, так и не видать.

Он ночевал под камнями, если ночь заставала его в поле. И тогда дрожал от холода, прижавшись к покрытому зеленоватой плесенью боку каменной махины. Костер было разжечь невозможно — мешал пронизывающий ветер.

Если ночь заставала его в лесу, он устраивался на ночлег под поваленными деревьями, греясь у маленького костерка. Засыпал только к утру, немного согревшись и дождавшись, когда пламя пропадет и останутся лишь тлеющие угли: так он старался уберечь себя от того, чтобы не сгореть.

В мешке, который передал ему Критский, находились несколько банок тушенки, соль, краюха хлеба из серой муки и вместо ножа — половинка ножниц. Одну из банок Рокотов приспособил вместо кружки. Он согревал в ней воду, которую собирал в лужицах, образовавшихся в выбоинах на поверхности валунов.

И еще, предусмотрительный Критский сунул ему в мешок крохотный компас. Это был не профессиональный инструмент, а скорее игрушка, снятая с брелка. Но и этого было достаточно, чтобы определять направление пути.

На третий день, взобравшись на валун, Константин увидел низину, а за ней, на высоком холме — белые монастырские стены, за которыми виднелись постройки и высоченная колокольня. До его ушей донесся колокольный звон. Ему даже показалось, что он видит какое‑то движение за стенами монастыря.

Он спустился с валуна и медленно побрел, с трудом передвигая ноги. Он шел, раздвигая луговые травы, которые здесь, в низине, были выше и сочнее, чем там, наверху. Тут и там торчали низенькие березки, которым ветер и низкая температура так и не дали возможность вымахать в полный рост. Увидев ручеек, Рокотов упал на колени и долго пил воду, пока не почувствовал, что у него пропал голос и вместо кашля из горла вырывается звук, похожий на собачий лай.

Подойдя к стариной каменной стене высотой в два человеческих роста, он оперся об нее и шел, пока не добрался до черных деревянных ворот, перехваченных железными полосами. Он взялся за толстое железное кольцо, с большим усилием приподнял его и отпустил. Раз, другой… Услышав, как за воротами загремел открываемый засов, он бессильно опустился, прислонившись спиной к стене…

На второй день он встал с постели, которую ему приготовили в одной из келий. Келья была крохотная, узкая и больше походила на пенал, но зато это была крыша над головой, а не серое северное небо. Здесь было довольно тепло. Константин вышел из кельи, прошел узким длинным коридором. Иногда ему приходилось нагибаться, чтобы не удариться головой о низкий сводчатый потолок. Наконец‑то он оказался во дворе.

Сновавшие вокруг монахи не обращали на него никакого внимания — каждый был занят своим делом. Их занятия мало отличались от того, что делали люди в Иссарионовой общине, но зато в воздухе витал дух благости, неведомый тем, кто посвятил себя служению нечистой силе в лице таких, как Иссарион.

С нами Христос! — приветствовал его проходивший мимо монах.

Рокотов ответил тем же. Голос его пока еще был тих и слаб.

Но Константину предстояло выполнить то, зачем он, собственно, пришел сюда.

Он бродил по двору, пока в самом дальнем углу монастыря не обнаружил то, что искал. Он смотрел на диковинное сооружение, пока позади не раздался голос:

Мы называем это «Весами судьбы».

Константин обернулся и увидел стоявшего рядом

монаха средних лет с изрядным животом. Он вращал ручки маленького радиоприемника, висевшего у него на груди. Но из динамика доносился только отчаянный треск.

Как себя чувствуешь? — Монах извиняющимся голосом добавил: — Еда наша

скудна, зато питательна. Поправляйся, а как силы в себе ощутишь — зайди к отцу настоятелю. Побеседуйте, и он поможет тебе, чем сможет. Захочешь — оставайся с нами, а нет — продолжай свой путь.

Константин слушал вполуха. Он смотрел на «Весы судьбы». Эта штука действительно походила на весы: две чаши, металлическое коромысло. Чаши были наполнены камешками разного размера и формы. Одна чаша лежала на камнях, другая покачивалась в воздухе.

Вот так всегда, — вздохнул монах. — Никак мы не можем решить загадку.

А что за загадка? — поинтересовался Рокотов.

Монах прекратил терзать приемник и охотно объяснил:

Эти весы здесь стоят с незапамятных времен. Мы пытаемся камешки

перекладывать из одной чаши в другую — да все, слава Богу, попусту. Живет поверье, что если чаши уравновесить, это будет особый знак: грядут перемены, и к ним надо быть готовыми. Надо будет проводить ритуал «Очищения времени».

Это как‑то связано с чудотворной иконой Софийской Божией матери? — глухо

спросил Рокотов.

Бросив на Константина настороженный взгляд, монах ничего не ответил, лишь отступил на шаг.

Тогда Константин подошел к весам, достал из кожаного мешочка на груди последний из «признаков», что дал ему старец из храма Святого Иринея, — камешек неправильной формы. Рокотов осторожно положил камешек на ту чашу весов, что висела в воздухе, и отступил на шаг.

Весы пришли в движение. Коромысло заколебалось, чаши стали перемещаться, поднимаясь и опускаясь, пока не остановились напротив друг друга.

Константин пришел в себя от топота. Оглянувшись, он увидел, как монах бежит через двор прочь. Рокотов остался стоять на месте. Прошла минута — и двор заполнился монастырской братией. Монахи стояли молча, глядя на чаши «Весов судьбы».

Толпа раздвинулась, пропустив крупного человека, который шел, опираясь на длинную клюку. Рокотов догадался, что это и есть отец настоятель.

Настоятель молча смотрел на чаши. Братия замерла в напряженном ожидании. Наконец настоятель вздохнул и промолвил:

Настал наш час. Готовьтесь, братке, к «Ритуалу очищения времени». Завтра,

помолясь поутру, и приступим с Божьей помощью. А сейчас оставьте меня с посланцем.

Рокотов понял: «посланец» — это он сам и есть.

Я не будут задавать тебе вопросы, — произнес настоятель, когда они остались

вдвоем. — Скажу одно: для меня великая честь свершить ритуал. Но это еще и осознание великого ужаса, потому что это значит, что для России наступили самые темные времена, если понадобилось заступничество чудотворной.

Я… — начал было Константин, но настоятель поднял руку:

Молчи, посланец. Ты свое дело сделал. Предоставь остальное нам.

Но Константин не собирался так просто отступать.

Святой отец, — настойчиво обратился он к настоятелю, — дело в том, что есть

силы, которые вам собираются помешать в этом благородном деле.

Это кто же? — бросил на Рокотова острый взгляд настоятель.

Есть враг внешний, который собирается прийти и завладеть иконой, — объяснил

Константин. — Но есть и враг внутренний, который ему помогает.

Здесь? В монастыре? Да не клевещешь ли ты на мою братию? — разгневался

настоятель. Лицо его покраснело, и он ударил клюкой о камни, которыми был вымощен двор. — Не верю тебе!

Константин улыбнулся:

Это легко проверить. Прикажите позвать того монаха, что крутился здесь с

приемником. Да приемник пусть не забудет прихватить!

Вскоре прибежал запыхавшийся монах. Он был бледен и сжимал в руке приемник. Видно было, что он готов принять наказание, даже не зная за что именно.

Константин осторожно взял в руки приемник и включил его. Эфир был забит помехами, сквозь которые с трудом пробивались какие‑то отдельные звуки.

Но все шумы перекрывал звук, похожий на короткие гудки из телефонной трубки.

Кто‑то установил в монастыре радиомаяк, — со знанием дела сообщил Рокотов,

возвращая приемник замершему монаху. — Надеюсь, вы знаете, что такое радиомаяк?

Это не я! — испуганно воскликнул монах.

Рокотов пожал плечами.

Не знаю кто, но маяк довольно мощный. Чтобы давать такой сильный сигнал, да

еще на большое расстояние, требуется установить его на высоком здании, на крыше. Словом, где‑то наверху.

И взоры всех троих обратились на колокольню, которая возвышалась над всеми прочими постройками в монастыре. Еще через десять минут Рокотов стоял на самом верху колокольни под главным колоколом и держал в руке черную коробку с выдвинутой телескопической антенной. От коробки шли провода к мощному аккумулятору. Все это оборудование было хитрым образом спрятано над самой звонницей.

Такого аккумулятора хватит для того, чтобы радиомаяк работал дней десять, —

пояснил Рокотов. — Судя по показаниям индикаторов, его мощность выработана наполовину. Следовательно, уже дней пять, как кто‑то знает, где находится икона Софийской Божией матери.

Константин собрался было выключить маяк, но настоятель остановил его.

Не надо, — в его голосе прозвучала угроза. — Пусть приходят. Встретим по–русски. А сейчас, брат Михаил, — настоятель обратился к монаху — призови ко мне брата Иеремию.

Когда брат Михаил ушел, настоятель пояснил:

Ключи от колокольни — только у меня и у нашего звонаря, брата Иеремии.

Кстати, спрячь‑ка пока все эти радиоштуки, чтобы его предательский глаз не

увидел прежде времени. Да–а-а, чувствовал я что‑то недоброе в его глазах…

Когда брат Иеремия — плотного сложения малый лет тридцати, с бегающими глазками — пришел, отец настоятель спокойно приказал:

Поднимись‑ка, брат Иеремия, на раскат да посмотри, не едет ли кто к нам с юга.

Брат Иеремия, нервно подергивая плечами, поднялся по деревянной лестнице, поднял квадратный деревянный люк и оказался на крыше колокольни. Отец настоятель с неожиданной для его возраста резвостью вскарабкался по лестнице, захлопнул люк и задвинул засов.

Брат Иеремия забарабанил в люк:

Отец мой, в чем дело? Или я провинился в чем?

Ты о том сам подумай, — предложил брату Иеремии отец настоятелью. — А мы

с посланцем должны идти трапезничать.

Обратившись к Рокотову, отец настоятель поинтересовался, нисколько не обращая внимания на отчаянные мольбы брата Иеремии:

Ведь не откажешься же ты разделить с нами трапезу нашу скудную?

А как же он? — Рокотов ткнул пальцем вверх. — Там ведь скользко, да и места

мало…

Забудь о нем, — посоветовал отец настоятель. — День посидит, помучается да

помолится. А ночью будут дождь и ветер — Божьи судьи. Они и приговорят нечестивца, и приговор исполнят.

Поутру изуродованный при падении с большой высоты труп брата Иеремии был подобран монахами под колокольней и переброшен через стену. Не пропито и часа, как его утащили в лес неразборчивые в еде и вечно голодные северные волки.

Глава 15

ПЫТКИ И ПОПЫТКИ

Отбирая своих будущих соратников по прибытии в Багдад, Лайн посоветовался с полковником военной разведки Томасом Паппасом, командиром двести пятой бригады военной разведки и одновременно командующем пересыльной базой тюрьмы Абу–Грейб. И пересыльную базу и саму тюрьму охранял триста двадцатый батальон военной полиции, но с заключенными работали люди из военной разведки.

На первое инструктивное собрание Лайн пригласил отобранных им парней и девчонок из военной разведки, а также несколько особо рекомендованных ему командиром — подполковником Джерри Филлбаумом.

Всего перед Лайном сидело человек двадцать с небольшим, явно заинтригованных туманным сообщением о том, что им будет поручено некое спецзадание. В данной ситуации Роджер не видел смысла в долгих предисловиях и, не мешкая, взял быка за рога:

— Я, ребята, старый солдат и, поверьте, понюхал пороху, когда ваши родители еще под стол пешком ходили. Вам‑то, наверное, втолковали, что это за штука — политкорректность, а вот я со своими старыми мозгами до сих пор не разобрался и потому скажу вам прямо: ниггер есть ниггер, даже если он служит в армии США.

В аудитории раздались одобрительные смешки. Расчет Лайна оказался верен. Несмотря на то что добрая треть армии США состояла из темнокожих, а некоторые в них дослуживались и до высоких чинов, белые солдаты, особенно из южных штатов, традиционно презирали негров, считая их людьми второго сорта, и старались избегать общения с ними.

Расположив к себе аудиторию, Лайн продолжал:

А арабы? Те еще хуже ниггеров. Ниггер простодушен. Ему бы пива попить,

попеть да поплясать. Араб же хитер и коварен. Стоит тебе зазеваться, как тебе крышка. Поэтому с ними надо действовать по правилам, которым следуют ребята из секретного спецназа: «Хватай, кого надо, и делай, что хочешь».

Но ведь пленных пытать не положено! Есть какое‑то международное

соглашение, — раздался из задних рядов чей‑то неуверенный голос.

Те, с кем нам придется иметь дело, не пленные, а террористы, — строго заявил

Лайн, — так что сами понимаете… Необходимую информацию будем добывать всеми возможными и невозможными методами. Запомните, в секции тюрьмы 1–В содержатся наиболее опасные заключенные.

Первым в списке тех, кого Лайн намеревался допросить лично значился ученый–химик Мухаммед аль–Измирли, учившийся в Советском Союзе. Сопровождали Лайна сержант Джавал Дэвис и старший сержант Айвен Фредерик, которых перед допросом Лайн тщательно проинструктировал.

Химик, мужчина лет пятидесяти, среднего роста, с тонким, интеллигентным лицом, сидел в одиночной камере. При виде вошедших он медленно поднялся с койки.

Вы учились в Москве, господин Измирли, в Университете имени Патриса

Лумумбы, — скорее утверждая, нежели спрашивая, произнес Лайн.

Нет, я учился в МГУ, — на беглом английском ответил араб.

Русские вас многому научили, — в тоне Лайна явственно прозвучал сарказм.

Очень многому, — охотно согласился аль–Измирли, — я очень им благодарен.

Они научили вас пить водку стаканами и делать химическое оружие? —

продолжал иронизировать Лайн.

Как правоверный мусульманин, я не употребляю алкоголь, — все тем же

ровным тоном ответил заключенный, — а к оружию, в том числе химическому, отношения не имею. Моя специальность — полимеры.

Ложь! — повысил голос до крика Лайн. — Где находится тот секретный завод,

где вы работали? Где хранятся ядовитые вещества, которые вы изготовили?

Никаких ядовитых веществ на территории Ирака нет! Это установили

инспекторы ООН, — пролепетал аль–Измирли: он, очевидно, испугался.

Лайн, не говоря ни слова, слегка мотнул головой. Фредерик нанес арабу точный и мощный удар в челюсть. Тот упал на пол и потерял сознание.

Продолжайте, — бросил Лайн, выходя из камеры. Он не любил зря терять

время.

В камере, куда Лайн направлялся, содержались пятеро молодых иракцев, подозреваемых в том, что они члены «Армии Махди», которую возглавлял молодой шиитский айятолла Моктада аль–Садр, провозгласивший вооруженный джихад против американских захватчиков. Там заправлял допросом рослый парень с красивым, но туповатым лицом, капрал Чарльз Грейнер. Ему в помощь Лайн определил двух рядовых из Алабамы и двух девиц, Сабрину Харман и Линди Ингленд.

Действо было в самом разгаре, когда Лайн присоединился к своим подчиненным. Он дал им четкое указание вырвать у иракцев признание в том, что они убивали американских солдат и тех соотечественников, что пошли на сотрудничество с американской администрацией. Хотя у одного из арестованных нашли автомат Калашникова, а у другого — гранату, никаких иных доказательств не имелось.

Опытный психолог, Лайн прекрасно знал, что для мусульманского мужчины сексуальное унижение страшнее смерти, потому приказал одеть арестованных в прозрачное женское белье. Молодые иракцы с поникшими головами, тупо уставившись в пол, сидели на нарах.

При виде вошедшего Лайна Грейнер во все горло заорал:

Вста–а-ать!

Работавший по контракту с администрацией США в Ираке местный переводчик Адель сказал это по- арабски.

Заключенные вяло поднялись.

С ледяной вежливостью Лайн спросил:

Где находится руководитель вашей подпольной организации? Кто еще в нее

входит? Нам нужны имена и адреса.

Местный толмач перевел.

Один из молодых людей поднял голову и, с нескрываемой ненавистью глядя на Лайна, что‑то коротко ответил.

Адель немедленно сделал перевод:

Он говорит, что никакой организации нет. А автомат и гранату они случайно

нашли.

Наш патруль задержал их недалеко от места, где были найдены два убитых

американских солдата. Им это известно? Кто этих солдат убил? — Лайн не повышал голос.

Другой молодой арестованный что‑то невнятно буркнул, что в переводе Аделя прозвучало:

Они никого не убивали…

Лайн выразительно посмотрел на Грейнера.

Действуйте, капрал, по известной вам инструкции, — сказал он и добавил: — Я

скоро вернусь.

Он поспешил в одиночную камеру, где находился ученый–химик. Бедняге досталось по полной программе.

Аль–Измирли сидел на стуле обнаженный, с руками, связанными за спиной, и опутанный проводами.

Его пытали электрическим током, пропуская заряд через половые органы. Ученый стонал, подвывая, словно раненный волк. Видно, кричать у него уже не осталось сил.

Скажите, профессор, где хранятся вещества зарина, фосгена, горчичного газа?

— деловито, как будто бы на обычной бизнес–встрече, поинтересовался Лайн.

Все эти запасы по указанию комиссии ООН давно уничтожены, — пролепетал

аль–Измирли.

Вы, оказывается, неисправимый лжец, профессор, — раздраженно бросил Лайн

и, обращаясь к своим подручным, распорядился: — Продолжайте, ребята, вы знаете, что дальше делать.

Так точно, сэр! — радостно отозвался старший сержант Фредерик.

Лайн вернулся в камеру, где допрашивали подозреваемых в терроризме.

Капрал Грейнер действовал строго по инструкции: молодые люди, уже даже без женских тонких и коротеньких трусиков, были построены в тесный кружок и мастурбировали, касаясь ягодиц впереди стоящего. Тот, кто пытался отстраниться или не усердствовал в этом постыдном публичном акте, немедленно получал удар дубинкой. Сабрина снимала на камеру широко улыбающуюся Линди на фоне происходящего.

Заметим, что один из несчастных достиг оргазма и капрал толкнул его изо всей силы. Араб с глухим стуком рухнул на бетонный пол. Пока он приходил в себя, Линди ловко надела на его шею собачий ошейник. Затем рывком поставила ошалевшего парня на четвереньки и так позировала перед объективом видеокамеры.

Грейнер одним увесистым тычком повалил на пол остальных арабов, и девицы принялись прыгать на их обнаженных телах. Раздались глухие стоны.

Лайн по натуре не был садистом. Он искренне считал себя борцом за свободу, так что зрелище, свидетелем которого он оказался, не доставило ему никакого удовольствия. Уходя, он вызвал Грейнера в коридор.

Не давай им передышки, допроси по одному кто‑то должен расколоться. Адреса

передай дежурному из военной полиции, — приказал Лайн.

Слушаюсь, сэр! — Грейнер преданно ел босса взглядом. — Уверен, что после

такой обработки они запоют, как утренние птички! — усмехнулся он.

Вечером Лайн подвел итоги дня. Трое из подозреваемых в терроризме сломались и назвали сообщников. Капрал не ошибся. Сходные результаты дали и другие допросы «с пристрастием». Ничего не удалось добиться от профессора–химика аль–Измирли. Он скончался, как было написано в медицинском заключении, «от острой сердечной недостаточности».

Офицер медицинской службы Нил Уоллин, принесший Лайну это заключение, неодобрительно сказал:

Я все понимаю, Роджер. У нас равные цели. Мы лечим, а вы калечите,

поскольку нам нужна информация. Но я вынужден призвать вас и ваших людей не преступать определенных границ. В противном случае я буду обязан, как медик, поставить в известность высшее командование о том, как вы обращаетесь с заключенными.

Возмущению Лайна не было предела — эти чертовы либералы проникли и в армию. Куда катится Америка? Но этот лысый унылый очкарик спокойно может написать куда угодно, а знает он много, ежедневно совершая медицинский обход большинства камер.

Потому Лайн взял себя в руки:

Непременно учту ваши замечания, Нил. Я сам вижу, что иногда ребята

проявляют излишнее рвение. Постоянно стараюсь их сдерживать. А с другой стороны, чем эти простые парни из американской глубинки, потомки трудолюбивых и богобоязненных фермеров, могут ответить на призыв Усамы Бен Ладена «убивать любого американца, военного или гражданского, до тех пор, пока разбитая американская армия не покинет территорию исламских государств».

Но христианская вера предполагает милосердие и сострадание к искренне

заблуждающимся, — убежденно произнес Уоллин, бывший, в отличие от протестанта Лайна, ревностным католиком.

— Закоренелые преступники, в том числе и откровенные враги Америки, не могут рассчитывать на милосердие, — торжественно провозгласил Лайн. — Прекрасный пример в том подает нам наш Президент. Вы знаете, Нил, что за те шесть лет, что Джордж Буш–младший был губернатором Техаса, полторы сотни мужчин и две женщины были приговорены судами этого штата к смертной казни. И все до единого были казнены. Губернатор Буш ни разу, представьте себе, ни разу не воспользовался своим конституционным правом помиловать преступника! Таким решительным и последовательным лидером должна гордиться любая страна! А я и мои подчиненные всего лишь скромные ученики нашего Президента.

Верный сторонник демократов, Уоллин терпеть не мог Буша, но вступать в спор с Лайном счел делом бессмысленным.

Пытки в тюрьме Абу–Грейб продолжались. Обнаженных заключенных избивали и обливали ледяной водой. На них выливали раскаленный жидкий фосфор из разбитых химических фонарей, травили полицейскими псами, насиловали ручками от швабры. Команда Лайна проявляла чудеса изобретательности.

Обследуя избитых и подвергнутых жестоким пыткам заключенных, Уоллин с профессиональной скрупулезностью медика заносил все в медицинские карты. Подав рапорт об отставке, он направил подробный доклад о том, что происходит в тюрьме Абу–Грейб в Международный Комитет Красного Креста. Неизвестно от кого, но сведения о пытках попали в американскую и международную прессу.

Разразился всемирный скандал. Вечно попрекавшая других в нарушении демократии и прав человека Америка явила на свет свое истинное лицо. Традиционный двойной стандарт «вам нельзя ничего, а нам все можно», типичный для США, на все лады обсуждался в прессе и на телевидении. Американским властям пришлось провести расследование и наказать виновных. Естественно, среди виновных Лайна не было — ведь он сам никого не пытал и никаких письменных распоряжений не отдавал.

Все произошло так, как планировали многомудрые Члены Тайного Совета Пяти, прежде всего Джон и Иван.

Деятельность американцев в Ираке, обещавших принести в эту многострадальную страну свободу и демократию, была полностью дискредитирована руками ничего не подозревавшего убежденного американского патриота, старого разведчика Роджера Лайна.

Даже человеку, не слишком интересующемуся политикой, стало очевидно, насколько ухудшилось отношение к Америке и американцам в мусульманских странах. А именно это и было одной из долгосрочных целей Совета Пяти.

Впрочем, весной две тысячи четвертого года члены Совета были озабочены совсем иными проблемами. Осенью предстояли выборы нового Президента Украины. Никак нельзя было допустить, чтобы они прошли спокойно и на них победил бы пророссийский кандидат.

В совещании, проходившем в неприметном домике в штате Нью–Джерси, всего в часе езды от Нью–Йорка, приняли участие Джон, Иван и прилетевший из Германии Иоганн. Жан в своем французском замке и Иона в Иерусалиме участвовали в режиме «on‑line». Технические средства связи у Совета Пяти были превосходны и надежно защищены от прослушивания.

Предварительные наметки плана, подготовленного группой независимых и глубоко засекреченных экспертов под непосредственным руководством Ивана, изложил Координатор, которому, естественно, отводилась роль главного координатора по линии Совета Пяти.

Начал Координатор в нередком для него ироническом ключе, что ему, человеку привычному и проверенному, дозволялось:

— Вы, господа, знаете, как американцы обожают профессиональных экспертов и консультантов. Без их советов они и шагу не сделают.

Джон и Иван, сами неоднократно выступавшие в вышеозначенном качестве с улыбкой кивнули.

К чему это приводит, мы видим на примере Ирака, куда американцы после свержения Саддама привезли ненавидящих бывшего диктатора эмигрантов, давно оторвавшихся от реальной жизни в стране и надеющихся, что иракцы за них проголосуют.

Как бы не так! — перебил его краснолицый Иоганн.

Сомнительно, — согласился Иван.

Джон промолчал, как Жан и Иона, которые внимательно слушали, о чем шла речь в Нью–Джерси.

Американский план противодействия возможному обрусению Украины разрабатывался при непосредственном участии Збышека, то есть Збигнева Бжезинского, поляка по происхождению, многолетнего сотрудника Госдепартамента США, советника Президента по национальной безопасности, профессора Колумбийского университета, — подробно пояснил Координатор.

Так это было ясно с самого начала, — подал голос из Иерусалима Иона, — Збигнев всю жизнь ненавидел русских.

Именно, — немедленно отозвался Координатор, — именно поэтому все, что ни скажет Бжезинский в Госдепартаменте и в ЦРУ, принимают на «ура». Бжезинский делает ставку на Ющенко, у которого жена хотя и украинка, но американская гражданка и какое‑то время работала в Госдепартаменте. По нашим данным, Ющенко пользуется огромной поддержкой в западных областях.

Иван и Джон многозначительно переглянулись.

В столице, в Киеве, планируется развернуть компанию гражданского неповиновения, в которой решающая роль отводится студентам и вообще молодежи. Эта молодежь прошла обкатку в центре города и принесла успех в Белграде и Тбилиси. Молодежь учиняет в центре города непрекращающийся митинг, идущий до тех пор, пока не устраивающая их власть сама усту- дает бразды правления. Деньги уже выделены Агентством международного развития США, Фондом Сороса и еще несколькими солидными организациями, в том числе и самим Госдепартаментом.

А чем ответят русские? — поинтересовался из своего замка Жан.

Русские по обыкновению кладут все яйца в одну корзину, которую впоследствии, к своему недоумению и разочарованию, роняют, — не удержался от иронии Координатор. — Как они пытались до последнего поддерживать в Грузии Шеварднадзе, уповая на его будто бы пророссийскую позицию, которой на самом деле и не пахло, так и на Украине они будут слушать, что им говорит Кучма, ненавидимый большинством населения за то, что он сделал миллионерами всех своих родственников и приспешников. Русские политики не понимают или не хотят понять, что для Кучмы одинаково неприемлемы оба кандидата, и Ющенко, и Янукович, поскольку ни тот, ни другой не принадлежат к его клану и, придя к власти, могут начать передел собственности.

На что же тогда рассчитывал Кучма, поддерживая Януковича? — спросил любивший логику Иоганн. — Он в любом случае остается в проигрыше.

Тут кроется очень хитрая интрига, — Координатор сделал театральную паузу. — По оценкам наших экспертов, Кучма хочет поставить страну в патовую ситуацию, когда ни один из соперников не получает легитимности, и тогда он выдвигает третьего, своего кандидата.

А как так может получиться? — спросил Жан, никогда в жизни не интересовавшийся Украиной. — Ведь тот, кто наберет больше голосов, тот и законным Президентом станет.

Украина не Франция и не Америка, уважаемый Жан, — назидательно произнес Координатор, — У жителей этого государства сознание не демократическое, а, скажем, племенное. Если победителем признают Ющенко, жители востока и юга откажутся ему подчиняться. Если же победит Янукович, того никогда не воспримут западные и центральные области.

Что за чушь! — в сердцах воскликнул Жан.

Не чушь, а трагическая история молодого государства, населенного людьми разных национальностей, взглядов, симпатий, — Координатор был готов прочесть настоящую лекцию, — чтобы вам было понятно, господа, возьмем, к примеру, любое государство, получившее независимость от Франции и Англии, и проследим, какой там настал хаос и беспорядок…

Иван сдержанно улыбнулся:

Нам известна твоя фантастическая эрудиция, Корди, в самых разных сферах, но твои, несомненно, интересные параллели мы заслушаем в какой‑нибудь другой раз!

Координатор запнулся, смешался и вопросительно взглянул на Ивана.

Тот вполне дружелюбно сказал:

Не обижайся, старина! Глобальные вопросы сегодня в повестке дня отсутствуют. Изложи конкретно и четко задачи, которые ставят себе игроки на политическом поле Украины и оцени реальные шансы эти задачи решить.

Координатор мельком заглянул в какие‑то бумажки и начал:

Первый и главный игрок — США. Задача — с минимальными затратами резко усилить свое влияние на Украине, как и на всем постсоветском пространстве. Воспрепятствовать возможному теоретически воссоединению Украины с Россией. Тактика — модель, опробованная в Сербии и Грузии, — ставка на всегда склонную к бунту молодежь, которая в массе своей удовлетворяется мелкими подачками — яркой атрибутикой и небольшими деньгами. Шансы на достижение целей — семьдесят процентов.

А Россия? — спросил Жан.

Россия пытается вести двойную игру. С одной стороны, справедливо опасается вступления Украины в НАТО и вообще откровенной ориентации ближайшей соседки на Запад, с другой — не готова поддержать отделение восточных областей, опасаясь негативной реакции Запада и неминуемо возникающих в данном случае экономических сложностей. У нас есть сведения о том, что ряд крупных русских олигархов собирается не только тайно поддержать Ющенко, но и щедро финансировать его. Никакого парадокса тут нет. Ющенко — рыночник и не будет возражать против продажи лакомых кусков украинской промышленности русским богатеям. Ведь американцы их ни за что не купят. Зачем им шахты и металлургические заводы, когда в США и так перепроизводство металла?

А поляки не захотят купить? — спросил не чуравшийся бизнеса Иоганн, как всякий истинный немец, относившийся к полякам пренебрежительно.

Вопрос в высшей степени своевременный, — обрадовался Корди. — Польша — третий, хотя и не столь явный игрок, тайно преследующий на украинских выборах свои цели.

Какие цели могут быть у поляков? — раздраженно бросил Джон, — им надо тихо сидеть и американцев слушаться — они же теперь члены НАТО.

Все так и есть, — поспешил успокоить его Координатор, — никакой самостоятельной политики у поляков в настоящий момент нет. Но вы же знаете Бжезинского?

Не слишком близко, — признался Джон. — Этот тип — не моя епархия.

Иван счел нужным вступить в разговор:

Как член Совета Пяти, отвечающий за Россию и Восточную Европу, должен поддержать докладчика. Бжезинский уже много лет спит и видит, чтобы те исторические части Польши, которые достались Сталину, когда они с Гитлером эту страну делили и которые теперь именуются Западной Украиной, вернулись под польскую юрисдикцию. Ведь город Львов, вся Волынь — исконные польские земли.

Значит, грядет очередной раздел Украины? — подал голос хорошо ориентирующийся в хитросплетениях европейской истории Иона.

Не исключено, — согласился Координатор, — но это потребует времени, поскольку нельзя не учитывать традиционное недоверие украинцев к полякам. В свою очередь поляки могут сыграть на религиозной близости. Большая часть населения западных областей Украины — униаты.

А это еще что такое? — поинтересовался убежденный атеист Жан.

Не углубляясь в подробности, эти люди, исповедующие православие, в то же время признают все догматы католической церкви и считают своим главой римского папу.

Значит, у поляков неплохие перспективы, — без труда сообразил Иоганн.

Суммируй, Корди, — сухо приказал Иван, которому явно начинал надоедать этот ликбез.

Ситуация на взгляд наших экспертов разрешится так: русские, как всегда, окажутся в проигрыше, а американцы, не мытьем, так катаньем, своего добьются.

Следовательно, Украина неминуемо попадет в сферу влияния США? — недовольно спросил Джон, тут же без всякого удовольствия подумавший о том, что ему ко всем его заботам только этой дурацкой Украины не хватало.

Сфера американских интересов захватывала большую часть земного шара, и Джону, как члену Совета Пяти, ответственному за США, волей–неволей приходилось вникать в проблемы тех стран, где имелось американское присутствие.

Не все так страшно, дорогой соратник, — успокоил Джона мрачно улыбнувшийся Иван. — Позвольте мне буквально в двух словах обрисовать нашу стратегию на Украине. Как вы понимаете, Совет Пяти не заинтересован ни в том, чтобы Украина тесно сблизилась с Россией, ни в том, чтобы она оказалась под Америкой. Хотя первое все‑таки предпочтительнее, — он криво усмехнулся, — в этом случае очевидно продолжение беспорядка и дальнейшее возрастание коррупции. Пусть сегодня всем кажется, что американцы торжествуют и празднуют победу. Но никогда не забывайте древнюю восточную мудрость: «Ранняя птичка может поймать червячка, но сыр‑то всегда достается второй мыши».

А где эта вторая мышь? — нетерпеливый Иона подал голос из иерусалимского далека.

Хороший вопрос, — рассмеялся Иван. — Мы‑то и есть те самые, вторые мыши. И поверьте, друзья, нам спешить некуда. Пусть они на Украине бесконечно выбирают Президента, меняют конституцию, отправляют в отставку одно правительство за другим, проводят бесконечные митинги и демонстрации. Все неминуемо ведет к тому, что нам нужно — к великому хаосу и полному безвластью. Если мы добьемся этого на Украине, чем черт не шутит, может, этот хаос перекинется и на Россию? А пока и те и другие, ни о чем не подозревая, работают на нас.

Толково придумано, — произнес всегда уважающий Ивана Иоганн.

Нет возражений считать общую концепцию принятой? — с выражением записного бюрократа спросил Иван.

Возражений не было.

Задержу ваше внимание, господа, еще буквально на пару минут, — безразлично начал Иван, собиравшийся взорвать подготовленную им небольшую бомбочку. — Хотя вероятность и не слишком велика, мы не исключаем того, что на Украине вспыхнет гражданская война…

Замечательно! — воскликнул эмоциональный Иона.

Остальные с нескрываемым интересом слушали, что последует дальше.

Уже пару месяцев на Украине находится наш человек с очень широкими полномочиями, это Степан Позняк, он же Стэнли Майятт. Он гражданин США, родился в Филадельфии в тысяча девятьсот сороковом году, но свободно говорит по–украински. Он всю жизнь занимался полулегальным бизнесом и всевозможными аферами, но под судом никогда не был, поскольку был секретным информатором ФБР. Человек он умный и изворотливый.

Иван немного помолчал, оглядев каждого из участников совещания, потом продолжил:

А задача ему поставлена стравливать всех со всеми, используя лесть, подкуп и шантаж. Оружия на Украине навалом. В западных областях его хранят еще со времен Второй мировой войны, когда бандеровцы воевали с Красной Армией, да и с советских времен его осталось предостаточно. Позняк уже нашел крепких молодых людей, готовых с оружием в руках защищать «незалежность ридной неньки» хоть от русских, хоть от американцев и поляков. Корда на днях вылетит к нему и потом доложит нам реальную обстановку.

Предложение Ивана всех устроило. Джон и Иоганн быстро уехали. Первый спешил возвратиться в Вашингтон в свой кабинет в Пентагоне, второму еще предстояли деловые встречи в Нью–Йорке и Филадельфии.

Иван и Координатор остались вдвоем. Координатор, несмотря на свою хромоту, выступил в качестве прислуги и сварил крепкий кофе.

А ты не хочешь сам поехать на Украину? — спросил Координатор. — Чувствую, осенью там будет большая буча.

Пока не знаю, — неопределенно ответил Иван. — Посмотрим, как все сложится. Но ты уже сейчас возьмешь с собой Кристину.

Зачем? — искренне удивился Координатор. — Что девчонке там делать? И потом, как она объяснит свой очередной вояж господину Позину?

Ты всегда был занудой, Корди, — отмахнулся Иван. — Позину, по моим сведениям, скоро лететь в Лондон, причем одному. А она как раз тогда и уедет с тобой, оставив записку, что внезапно заболела одинокая двоюродная бабушка, скажем, в городе Сумы.

Все равно, не понимаю, зачем ее туда тащить, — упорствовал Координатор.

Не твоего ума дело! — резко сказал Иван. — Познакомишь ее со Степаном. Тот ее многому научит. По моим планам ей необходимо пройти курс молодого бойца — обучиться стрельбе из разных видов оружия, хотя бы некоторым приемам единоборств.

Она же стихи пишет! — воскликнул Координатор.

Он терпеть не мог, когда женщины занимались мужским делом — стреляли и одним ударом раскраивали черепа. Рядом с такими представителями слабого пола он всегда чувствовал себя неуютно.

Пусть себе пишет, — великодушно позволил Иван, — но в наш жестокий век писанием стихов не прокормишься. А поучившись у Степана, она сможет потом устроиться телохранительницей, — резонно заметил Иван.

Теперь Координатор понял, к чему готовит Кристину дальновидный Иван: в России среди высокопоставленных персон и олигархов стало модным нанимать в телохранители привлекательных девушек. Примелькавшись в качестве подруги Позина в известных кругах и приобретя необходимые навыки в стрельбе и в единоборствах, Кристина имела все шансы получить престижную, высокооплачиваемую и зачем‑то нужную Ивану работу. Продолжать дискуссию дальше смысла не имело.

Координатор виновато улыбнулся:

Ты знаешь, я — человек дисциплинированный. Сказано: взять с собой Кристину, и быть по сему. Как мне с ней связаться?

Она сама тебе позвонит на мобильный. Ты полетишь через Москву. Там встретишься с Иксом и передашь ему это, — Иван протянул Координатору запечатанный конверт. — А еще передашь ему мой строгий запрет на любые его попытки завладеть иконой. Пусть сидит тихо и не рыпается.

А какой иконой? — спросил Координатор, любивший точность.

Он знает, — не стал вдаваться в подробности Иван, который, поразмышляв, решил, что и ему самому пытаться завладеть чудотворной иконой Софийской Божьей матери не следует. Слишком уж много нашлось желающих на одну икону, хоть и чудотворную! Служба информации у Ивана, как мы знаем, была поставлена великолепно…

Координатор отправился собираться в Москву и Киев, а Иван отбыл в неизвестном нам направлении.

Появление Кристины в жизни Позина практически не изменило стиль его существования. Она оказалась девчонкой не только покладистой и уютной, но и всем интересующейся. Как‑то само собой получилось так, что он почти ей не изменял. Иногда, правда, он ненадолго навещал каких‑то старых подружек, да и то, если они на этом очень настаивали. Однако никаких новых романов не заводил.

Позин никогда не стремился к браку, предпочитая, как он именовал, «любовно–дружеские» отношения. Но даже они ему быстро прискучивали и надоедали. Совместная жизнь с женщиной под одной крышей редко продолжалась у него более полугода. Так уж случалось, что чаще всего ему попадались женщины, по характеру настырные и требовательные, видевшие в нем если и не будущего верного спутника, то хотя бы подходящий трамплин для дальнейшей карьеры. А Позин, сам человек откровенно не карьерный, их устремлений не разделял. Он охотно тратил на своих возлюбленных деньги, возил их на зарубежные курорты, баловал дорогими подарками, что только разжигало присущую этому женскому типу алчность, и они требовали еще и еще.

«Ну, прямо как в сказке про золотую рыбку!» — иногда с едкой самоиронией думал Позин.

К его вящему удивлению, Кристина оказалась совсем другой. Она ничего не требовала и охотно соглашалась буквально на все. Когда Позина приглашали на премьеру или вернисаж, она с видимым удовольствием составляла ему компанию.

Когда же ему было почему‑либо лень выбираться из дома, она с вовсе не наигранной радостью говорила:

— Знаешь, милый, я тоже спокойно сегодня посидела бы дома!

Кристина как‑то удивительно быстро и органично настроилась на его, Позина, психологическую волну.

Но больше всего приводило его в восторг то, что она постоянно запоем читала. Телевизор она почти не смотрела, презрительно фыркая при упоминании обожаемых женской частью населения России зарубежных сериалов. Нравились ей программы с участием Задорного и Жванецкого.

Познакомившись со стихами Кристины, Позин заметил в них очевидное влияние Есенина, которого не особо любил, считая слишком доступным и примитивным. Он составил ей список того, что необходимо было прочесть, как тактично выразился, «для расширения ее литературного кругозора». В том списке были Тютчев, Фет, Гумилев, Мандельштам, Пастернак, Ахматова и Цветаева. Благо что все эти книги стояли на полках.

Кристина пожирала книги, как голодная гусеница зеленую листву. Она открыла для себя Диккенса и Теккерея, Джейн Остин и сестер Бронте. Английские романы, которые Позин, как заядлый англофил, любил и собирал, увлекали ее. И с тем большей охотой она под ненавязчивым руководством Позина принялась за изучение английского языка.

Позин открыл в себе педагогический дар, о котором раньше и не подозревал. Правда, он еще в далеком школьном детстве любил рассказывать однокласснику Долоновичу о тех странах, где побывал с отцом, о прочитанных книгах. Нравилось ему поучать и направлять и невежественного Аристарха Молоканова. Но все это было не то.

Занимаясь с Кристиной, он ощущал себя Пигмалионом, создающим свою прекрасную Галатею. Кристина и вправду была хороша. Любил ли он ее? Над этим вопросом он как‑то не задумывался. Ему было с ней уютно, а главное — интересно. Она была активной слушательницей, задающей вопросы и жаждущей докопаться до самых глубин того, что ее интересовало. А интересно ей было все — книги, фильмы, спектакли, политика, экономика, но прежде всего люди. О каждом новом знакомце, которого он ей представлял, она старалась выспросить все. Позин уже начал подумывать, не собирается ли она вывести его друзей и подруг в каком‑нибудь романе, который собирается написать.

Самое поразительное, она никогда не просила у него денег. Хозяйственные покупки они обычно делали вдвоем, с удовольствием бродя либо по рынкам, либо по супермаркетам. К тряпкам она не была равнодушна, но и не делала из одежды культа.

Позин иногда говорил:

Давай купим тебе что‑нибудь новенькое.

Давай, — охотно соглашалась она.

В магазине она безошибочно выбирала вещь изысканную и не слишком дорогую. Вкус у девушки был отменный. Но если он не предлагал ей сделать покупку, она сама никогда ни о чем не просила.

В сексе она была неутомима, но вовсе не ненасытна и ненавязчива. Позину страшно нравилось ее органичное бесстыдство — она обожала ходить по квартире полностью обнаженной и выглядела, как фарфоровая статуэтка.

Позин давно заметил, как по–разному женщины раздеваются. Одни, даже проститутки, никогда не делают этого при мужчине, скрываясь в ванной комнате. Другие раздеваются застенчиво и неловко. Кто‑то снимает одежду деловито и сосредоточенно. А вот у Кристины это получалось как‑то незаметно и само собой естественно. Позин чаще всего не успевал даже заметить начало и конца процесса: только что она была в джинсах и футболке, и вот она уже обнаженная лежит в постели и вопросительно смотрит на него, словно спрашивая: «Придешь?»

Честно говоря, Позин редко мог устоять. Ласки Кристины были медленными и долгими. Наверное, какому‑нибудь мужчине в них не хватало бы порыва, страсти. Но у Позина было много женщин, и эротический ритм Кристины его вполне устраивал.

Как‑то сразу стало очевидно, что быстрейшие достижения бурного оргазма не входит в задачу ни одного из партнеров. Через полчаса взаимных нежных ласк они могли сделать перерыв и выпить по чашке зеленого чая, а потом вернуться к любовным играм. Позин поймал себя на мысли, что хочет Кристину постоянно, независимо от того, есть ли у него состояние эрекции.

«А если это любовь?» — в ужасе про себя подумал он, а вслух сказал, глядя на Кристину, возвращающуюся из ванной после принятия душа:

Боже, до чего же ты прекрасна!

Ты вправду так думаешь? — недоверчиво спросила Кристина.

Хочешь, я тебе открою страшный женский секрет, который знают только такие старые бабники, как я? — вопросом на вопрос ответил Позин.

Еще спрашиваешь! Конечно, хочу! — Кристина, совершенно обнаженная, подошла к нему и встала, соблазнительно раздвинув ноги.

Очень немногие женщины в обнаженном виде выглядят лучше, чем в одетом, — заговорщическим шепотом сообщил Позин.

А я? — живо поинтересовалась Кристина.

Ты как раз то редкое исключение! — с жаром произнес Александр, прижимая ее впалый животик к своей щеке.

Подожди! — остановила его Кристина. — Я хочу тебе прочесть новый свой стих.

Она присела на край постели и задумчиво начала читать:

Затаился полуночный город,

Лишь стоят силуэты домов.

Человеческий разум в оковах,

Он струится в иллюзии снов.

Город спрятался, он наблюдает

Отстранение за жизнью ночной,

Где страдают, смеются и любят

В лабиринтах загадки слепой.

Есть места, где он тепл и уютен,

Есть места, где он мрачен порой.

Но зачем эти грубые люди

Нарушают беспечный покой?[3]

Ну, как тебе? — робко спросила Кристина.

Совсем в другом стиле, чем раньше, — сказал Александр и хотел добавить что‑то одобрительно–ироническое, но тут раздался резкий телефонный звонок.

Голос Долоновича из Лондона звучал озабоченно:

Санек, нужно, чтобы ты завтра или в крайнем случае послезавтра прилетел в Лондон. Дело не терпит отлагательства! У тебя ведь виза многократная?

Многократная, — без всякой радости отозвался Позин, которому было лень куда бы то ни было двигаться, а тем более лететь к Долоновичу.

Значит, бери билет на ближайший рейс, — приказал Долонович.

Слушаюсь, босс, — уныло ответил Позин и, услышав короткие гудки, повесил трубку.

Кристина вопросительно посмотрела на него.

Шеф в Лондон вызывает, — сообщил Александр притихнувшей девушке.

А как же я? — растерянно спросила она.

Да это ненадолго… на день–два, — успокоил ее Александр, — поживешь тут одна. Все равно тебе англичане так быстро визу не дадут. Но в другой раз я тебя обязательно свожу в Лондон.

Когда на следующее утро Позин уехал за билетом, Кристине пришло на мобильный телефон сообщение:

«Ты завтра едешь с Корди в Киев. Другу оставишь записку, что срочно выехала к внезапно заболевшей бабушке, скажем, в город Сумы. Позвони Корди, он ждет…»

Далее следовал номер телефона. Подписи не было, но Кристине она и не была нужна.

«Ты, милый, езжай в свой дурацкий Лондон, а я прокачусь в Киев. С Корди всегда спокойно. Он меня в обиду не даст!» — подумала Кристина, но тут же вспомнила, что произошло в Ялте, и по спине пробежал неприятный холодок.

Но Кристина была слишком молода, чтобы быть пессимисткой, и потому не сомневалась, что уж с ней- то ничего плохого не случится — не зря же ей покровительствует «Ванечка»!

Долонович принял старого друга в своем по спартански обставленном рабочем кабинете. Он был более чем обычно небрит и крайне озабочен.

Не буду тебя вводить в детали, но швейцарские следователи копают давнюю историю с кредитом Международного валютного фонда в четыре миллиарда восемьсот миллионов долларов, поступившего в Россию незадолго до дефолта. Часть его шла на Запад через фирму «Руником», в которой я был основным акционером. Но даже, если швейцарцы не докопаются, наша родная Счетная палата может нарыть еще много чего другого. К примеру, по тем же залоговым аукционам, в которые нас тогда втравил этот подонок ИКС.

Да он сам первым в Счетную палату и стукнет, — подтвердил Позин. — Но чем я могу тебе помочь, дружище?

Мне срочно нужна икона Софийской Божией матери! Помнишь, я посылал тебя на выставку, где демонстрировали ее копию?

Конечно, помню. Как раз в тот день ее куда‑то увозили, на реставрацию, что ли, — без труда припомнил Александр, умолчав о том, что на следующий день пойти туда поленился. — Ты просил меня ее купить, но они не продали.

Теперь мне нужен подлинник! — громко воскликнул Долонович. — Я торжественно подарю его России, и тогда все забудется о махинации с кредитами, и залоговыми аукционами, и покупкой футбольных команд. Вернуть России подлинник ее покровительницы и спасительницы чудотворной иконы! Кто на это способен? Только Александр Долонович! Патриот не на словах, а на деле! — Долонович начал заводиться и повышать голос, будто пытался убедить в своей правоте враждебную аудиторию.

Саш, я на все для тебя готов, но где я эту икону возьму? — попытался охладить пыл старого приятеля Позин.

Тебе ничего ни искать, ни брать не придется! — Долонович вновь обрел свою обычную деловитость. — Ее уже нашел этот мерзавец Горст. Но я у него ее перекуплю, а если не продаст — пожалеет!

Ну уж с Горстом я никаких дел иметь не хочу, — заканючил Позин. Они терпеть не могли друг друга еще со времен Ельцина, когда Горст только нащупывал узкую тропинку к власти и процветанию.

Да ты его и не увидишь, — успокоил его Долонович. — Извини, я использую тебя в этот раз исключительно в роли курьера. Никаких общедоступных средств связи, сам понимаешь, я использовать не могу. Риск слишком велик. А послать это, — Долонович протянул Позину конверт, — я могу только с человеком, которому доверяю, как самому себе! А из таких у меня только ты!

Долонович порывисто обнял Позина, который был несколько шокирован таким откровенным излиянием чувств обычно сдержанного и ироничного приятеля.

«Видно, его и в самом деле прижало серьезней некуда», — без особого восторга подумал Александр Позин.

— В аэропорту «Шереметьево» тебя будет ждать у выхода из ВИП–зала человек по фамилии Булкин. Он тебя отвезет к Гаврилычу, которому ты передашь конверт Премия за образцовое выполнение ответственного задания тебе уже переведена на банковскую карточку. Смотри, Санек, не потеряй конверт, — пошутил на прощание Долонович.

Гаврилыч, а точнее, Николай Гаврилович Белокуров, отставной генерал КГБ, занимал в холдинге Долоновича должность непонятную — нечто среднее между тайным советником владельца и куратором службы безопасности. Почти никто не мог понять, почему этот уродливый, немощный, хотя и всегда приветливый, старец имеет большой оклад и персональную машину с водителем. Заметного толку от его деятельности не было. Только немногие избранные, в том числе и Позин, были осведомлены о ценности старика Гаврилыча.

Закончив войну опытным лейтенантом СМЕРШа, Белокуров волей судьбы оказался на службе в Управлении кадров МГБ, где и просидел всю оставшуюся жизнь, медленно, но неуклонно поднимаясь по служебной лестнице. Непритязательного и исполнительного чиновника в форме счастливо миновали все ветры перемен и переименований, и он тихонько при Ельцине ушел на пенсию. Бесценность старика Гаврилыча заключалась в его феноменальной памяти — он помнил всех, чьи дела когда‑нибудь проходили через его надежные руки.

Передавая Белокурову послание их общего шефа, Позин в очередной раз подумал:

«Как коренастый, пузатенький старик Гаврилыч со своей неизменной улыбочкой похож на перезрелый гриб, затаившийся в глухой чаще, куда никогда не ступала нога грибника!»

Белокуров не считал Позина серьезным человеком и потому взял конверт и пожелал тому крупного выигрыша во время очередного визита в казино.

Потом внимательно прочел послание Долоновича, аккуратно сжег его над массивной пепельницей и предался недолгим размышлениям. Предстояло сформировать группу для выполнения поставленной руководством задачи. Уже через час намеченная Белокуровым троица сидела у него в кабинете и внимательно выслушивала инструкции.

Старшим Белокуров определил полковника внешней разведки в отставке Афанасия Кирилловича Селищева, который из своих пятидесяти пяти лет двадцать провел в качестве разведчика–нелегала и, несмотря на возраст, один мог легко положить пятерых.

Вторым стал Захар Полосин, деревенский крепыш, прошедший школу спецназа ПРУ в Афганистане.

А третьим — Виталий Карцев, по кличке Большой. Просто потому, что был действительно большой и не только ломал руками подковы, но и прекрасно стрелял и метал ножи. Ко всем достоинствам Большой бегло говорил по–португальски, поскольку под видом военного советника выполнял свой интернациональный долг в Анголе.

В настоящий момент Селищев служил в холдинге Долоновича, занимаясь аналитикой зарубежных рынков, Полосин возглавлял охрану серьезной компьютерной фирмы, а Большой руководил охраной одного из самых престижных ночных клубов.

Гонорар, предложенный им Белокуровым, существенно превышал их годовые оклады, поэтому все с готовностью согласились.

— Да и разомнемся чуток, — пробасил весельчак и заводила Захар, самый молодой из троих.

На следующий день группа убыла к месту назначения.

В свою очередь наш давний знакомец Панкрат Суслин не сидел сложа руки. Улетая в Швейцарию, он строго–настрого приказал директору своего банка добыть икону Софийской Божией матери. Через свои многочисленные каналы информации Суслин установил, что наглый прохиндей и балабол Горст почти у цели, и в ВИП–зале аэропорта «Шереметьево» мрачно шепнул на ухо перетрусившему не на шутку банкиру:

Не добудешь икону, урою!

«А ведь и на самом деле уроет и не задумается!» — трясся от страха на заднем сиденье бронированного «Мерседеса-600» бедняга банкир, проклиная тот день и час, когда согласился стать директором банка, фактическим владельцем которого был Панкрат. Этот еще сравнительно молодой человек по фамилии Зюзин был одаренным финансистом, но ему никогда в жизни не приходилось биться за какую‑то непонятную икону с влиятельным политиком, каковым он считал Горста.

Пребывая в состоянии полной прострации, Зюзин вызвал начальника охраны банка отставного подполковника ОМОНА Валентина Петухова и довольно сбивчиво передал ему приказ Панкрата.

К удивлению Зюзина, Петухов, многократно бывавший в переделках и перестрелках, воспринял изложенное совершенно невозмутимо:

Не извольте беспокоиться, Валерий Яковлевич, все сделаем с ребятами в

наилучшем виде. Мало ли мы уголовников в своей жизни видали, — заверил отставной подполковник Зюзина.

Но Горст не уголовник, а председатель Комитета Государственной Думы! —

возразил банкир.

Замашки‑то у этого председателя всяко типично бандитские, — осклабился во

весь золотозубый рот Петухов, — я вам вот что скажу, Валерий Яковлевич, народ у нас дурной — кого скажут, того и выбирает. А нас‑то, кто правду знает, разве слушают?

Несколько ободрившийся Зюзин углубился в полугодовой баланс банка, а Петухов отправился готовить свою команду для исполнения приказа.

Бешеный смотрел по телевизору новости, когда в его комнате неслышно появилась Эльзевира. Произошло нечто экстраординарное: до сих пор она никогда к нему не заходила, а всегда через верную Марту приглашала к себе.

Я получила от нашего общего друга срочное сообщение для вас, Савелий

Кузьмич, — в голосе ее звучало старательно заглушаемое волнение.

Савелий выключил телевизор.

А наш друг все еще на своем любимом острове?

Нет. Он в Ираке. И он просит вас немедленно действовать…

Мне что, в Ирак лететь? — с явным интересом спросил Савелий.

Даже и не заикайтесь об этом, — Эльзевира в притворном ужасе подняла обе

руки к лицу. — Все намного проще, но не знаю — легче ли.

Рассказывайте, не томите, — попросил Савелий.

Наш друг просил вам передать, что по имеющейся у него информации

несколько, как он выразился, малопочтенных джентльменов находятся буквально в нескольких шагах от известной нам иконы и, если им не помешать, кто‑то из них может ею завладеть. Через час за вами придет машина, которая к завтрашнему утру доставит вас в областной центр, где вас будет ждать вертолет.

Ох, уж любит наш Феликс Андреевич эти винтокрылые игрушки, — не

удержался Савелий, — а мне они еще в Афганистане надоели. Тарахтят и падают, но если исправные — везут быстро.

Я и самолеты‑то не переношу. Человек в небе — в этом есть что‑то глубоко

неестественное, — призналась Эльзевира.

В нашем деле транспортные средства выбирать не приходится. Катались и на

броне, — серьезно заметил Савелий, а потом с улыбкой добавил: — Передайте нашему другу — приказ получил и приступил к исполнению. И еще скажите, Мухтар постарается — он поймет…

Из машины Савелий набрал мобильный номер Константина Рокотова:

Ты где, любимый ученик и верный последователь?

Как где? В монастыре. Икону от врагов охраняю.

Продолжай в том же духе. Приготовься к приему гостей. Их ожидается немало, и все голодные. Я спешу помочь приготовить им достойную трапезу.

Все понял. Жду с нетерпением. Поторопись, братишка!..

Битва за чудотворную икону Софийской Божией матери вступала в решающую фазу…

Глава 16

ВОЗНЕСЕНИЕ ЧУДОТВОРНОЙ

Предчувствуя наступающую опасность, отец настоятель потребовал, чтобы Константин облачился в монашеское одеяние. Очень не хотелось святому отцу, чтобы его гость, которого он почтительно величал Посланник, выделялся среди монастырской братии своим мирским обличьем.

Вот так‑то оно лучше будет, — с удовлетворением произнес отец настоятель,

узрев Рокотова в новом виде. — Теперь ты не только по духу, но и по наряду ничем не отличен от скромных обитателей сего монастыря. Не хочу я, чтобы ты пострадал за веру свою да за тяжкий труд свой. А пока иди себе с миром, отдыхай.

Так что же будет с иконой? — не утерпел Константин. — И как же вы намерены

противостоять тем, кто намерен прибрать ее к грязным рукам? Я ведь не для того проделал весь этот изнурительный путь, чтобы наблюдать, как чудотворную умыкнут!

Не беспокойся, Посланник, — твердо пообещал отец настоятель. — Слово мое

крепкое — никто не получит икону на поругание. Верь мне да не забывай молитвой дух свой укреплять. А мы тем временем, благословясь, приступим к ритуалу.

Константин уже знал, что ритуал «Очищения временем» заключается в том, что монастырская братия, за исключением отца настоятеля да пары служек, должна пройти «Семь Ворот Вечности». Для этого монахи спустятся в монастырское подземелье и на коленях, с молитвами, пройдут под сводами. От истовости молитв, святости духа и крепости веры монашества зависит, откроются ли одна за другой семь тяжелых дверей, перегораживающих подземелье.

Посредством молитвы, креста и земных поклонов двери должны чудесным образом открываться сами. Чудотворная икона Софийской Божией матери при этом не должна присутствовать. Но подземелье монахи должны покинуть вместе с иконой, которую к ним внесут в самый последний момент.

Как ни хотелось Рокотову встать на защиту иконы, но словам отца настоятеля он доверял больше. И подчинился.

Три мощных «Хаммера» незаметно устроились в неглубокой лощине, дно которой покрывая мелкий кустарник, а по краям волею прошедшего когда‑то оледенения были разбросаны серые и темно–бурые валуны.

За одним из таких валунов расположились председатель Горст, его помощник Никита Разумнов, Казимира, а еще Малюта Сибирский собственной персоной. В стороне от них, на камушке, пригорюнился доктор Приходько. Он мучился от жестокого похмелья. После гибели своих научных сотрудников он пил беспробудно.

Горст и Малюта рассматривали расстилавшуюся перед ними равнину. Стояла удивительная тишина. Лишь изредка под порывом ветра приходили в движение высокие луговые травы и по полю прокатывались широкие зеленые волны.

Для меня проникнуть в этот монастырь — что дверь в свою баньку открыть, —

заявил Малюта, отрывая бинокль от глаз. — Плевое дело.

Вы в этом уверены? — с сомнением произнес Никита. — Все‑таки стены там

высокие… Да и монахи, говорят, народ довольно крутой.

Не забудьте про радиомаяк, — со значением бросила Казимира.

Она была наряжена в камуфляжный комбинезон, который удивительно шел к ее шикарной фигуре.

О чем ты? — не понял Малюта.

Он прекратил работать до срока. Я допускаю, что его обнаружили. А раз так, то

и про нас в монастыре уже знают. Наш человек в монастыре был давним агентом кардинала Гаспара и даже его дальним родственником. Я должна знать, где он и что с ним.

Я уверен, что так оно и есть, — поддержал Казимиру Горст.

Он был одет, словно с картинки модного охотничьего журнала: высокие сапоги, теплая куртка с меховым воротником, прорезиненные брюки.

Манюшка вас мучает, — скривился Малюта.

Мания или нет, но меня больше всего настораживает эта подозрительная

тишина.

Малюта оживился:

Ты тоже заметил? Мы здесь со вчерашнего дня, все службы в монастыре

прошли, а ведь ни разу колокола не звонили!

Все четверо задумались.

Малюта продолжил:

Предлагаю не торчать здесь, как пионеры, играющие в шпионов. Я сейчас

соберу моих парней, мы подъедем к монастырским воротам, и пусть попробуют нас не пустить! Монахи — те же люди и так же боятся помереть, как и все мы…

Горст поежился, оглянулся и бросил взгляд на полтора десятка парней, что сгрудились вокруг одного из «Хаммеров», на капоте которого стояли термосы с чаем и кофе. Было заметно, что парней одолевают лощинная сырость и скука.

В предложении Малюты был определенный смысл. Было над чем подумать. Но Горст, и без того напуганный историей с самосожжением староверов (а что, если об этом прознают газетчики?), предпочел бы обойтись без трупов.

Значит, так, — резко бросил он, и все насторожились. — Решение будет такое. Вы знаете, что, согласно тексту книги, икона должна быть передана ее

спасителю добровольно. Поэтому, уважаемый господин Сибирский, ты должны исключить насилие вообще. Я понятно выразился?

Куда уж понятней! — фыркнул Малюта. — Не с дураками дело имеешь. Ладно,

все слепим чики–чик. Оставайтесь здесь. А я примусь за дело. Когда придет время, подам вам сигнал. Оставьте рацию на приеме.

С этими словами грузный Малюта, отдуваясь, встал и побрел вниз, к своей маленькой армии. Даже в условиях северной природы он старался держать фасон и не снимал свое любимое длинное черное кашемировое пальто. Путаясь в полах, он подошел к парням. При виде главаря бойцы побросали стаканчики с чаем и радостно двинулись ему навстречу. Будет дело!

Один из трех «Хаммеров» остался в лощине вместе с тремя парнями, которых Малюта оставил в качестве охраны Горста. Пару дней назад тот отпустил своих телохранителей, потому что дело намечалось грязное и парни Малюты годились для этого дела больше.

Две мощные машины, переваливаясь на буграх, выползли из лощины и рванули прямиком через поле, приминая траву и оставляя после себя широченную колею. За стеклами джипов мелькали оружейные стволы. Бойцы Малюты загоняли рожки в автоматы и передергивали затворы. Но перед выездом они получили четкое указание от Малюты: оружием не козырять и пальбу открывать только по его сигналу. Он дал слово Горсту, а данное слово, пусть оно хоть черту дано, Малюта свято соблюдал.

Председатель Горст наблюдал в бинокль, как джипы добрались до монастырских ворот и беспрепятственно вторглись во внутренний двор. Что происходило за стенами — не было видно. И это обстоятельство, эта неизвестность мучили Горста. Он грыз ногти, пальцы его кровоточили.

Казимира сидела рядом, но даже не пыталась успокоить своего любовника и подельника. В ее глазах горела отчаянная решимость. Никто не знал, что за черные мысли метались в ее голове. Она сжимала в правой руке нагрудный католический крест и шептала латинские слова молитвы.

Никита Разумнов просто сидел в стороне и строил планы на тот случай, если все пойдет не так, как надо, и придется делать ноги. Пока ничего путного в голову не приходило. Никиту приводило в отчаяние то, что на несколько сотен километров вокруг не было ни жилья, ни даже охотничьей заимки. Увидев рядом с собой четко отпечатавшийся в земле волчий след, Никита вздрогнул и плотнее закутался в куртку. Она у него была такая же, как у его шефа Горста, но без мехового воротника.

Доктор Приходько молчал, с отчаянием оглядываясь по сторонам.

Едем, — коротко бросил Горст и встал.

Никита и Казимира вопросительно посмотрели на него.

Малюта еще не подал сигнал… — робко заметил Никита.

Все равно едем, — приказал Горст: его мучили нехорошие предчувствия.

Не прошло и десяти минут, как они уже стояли на камнях, которыми был выложен внутренний двор монастыря.

Иди, настоятель ждет, — бросил подошедший к нему Малюта и добавил,

странно посмотрев на Горста: — Чего ж моей отмашки по рации не дождался?

Да вот, подумал, что тебе помощь нужна, — в тон ему ответил Горст.

Он толкнул дверь, и оказался в настоятельских покоях. Слово «покои» звучит торжественно, а на самом деле это была такая же келья, как и у прочей братии.

Горст сунулся было к руке настоятеля, но тот плавно отвел ее и спросил:

Что за обиду мы вам причинили, если вы врываетесь в наши пределы,

нарушаете мир этого Богом благословенного места, беспокоите братию?

Дело в том, святой отец, — развязно начал Горст, без приглашения устраиваясь

на лавке у стены, — что наступил великий час для России. Мы переживаем нелегкие времена, страну надо спасать, и потому время терять мы не можем. Вы знаете, что нам нужно…

— …и мы намерены это получить! — угрожающе закончил Малюта.

Его не смущал сан священника, сидевшего перед ним. Его одолевали мысли совсем иного плана.

Отец настоятель не казался испуганным. Скорее наоборот, его даже забавляла та наглость, с которой у него требовали икону.

Но вы должны понять, — попытался он урезонить непрошеных гостей, — что

икона сия — а речь, как я понимаю, идет именно о ней — исстари находится в монастырских пределах…

Чудотворная икона Софийской Божией матери не является собственностью

отдельно взятого монастыря, — торжественно изрек председатель Горст. — Эта священная реликвия является собственностью всей нашей православной России. И наступил тот час, когда она должна покинуть свое временное пристанище и быть представлена народу. И поручено это сделать именно мне.

И кто же это вам поручил такое святое дело? — искренне изумился отец

настоятель.

У меня есть полномочия как у председателя Комитета Государственной Думы

по разработке национальной идеи, — веско произнес Горст. — Икона и есть наша национальная идея. Укрывая ее, вы льете воду на мельницу врага и препятствуете стремлению народа обрести самого себя и возродиться…

Да бросьте вы кобениться, батюшка! — встрял в беседу Малюта. — Мы

согласны кинуть вам солидную сумму на всю вашу братию монашескую — больно тощие они у вас, — а вам лично — на дорогие камилавки.

Не беспокойтесь, мало не покажется. Сумма будет такая, что устроит всех! Я верно говорю? — Малюта подмигнул Горсту.

Председатель закрыл глаза, мысленно проклиная тот день, когда связался с этим уродом. Одной своей фразой Малюта перечеркнул все дипломатические усилия Горста.

В дверь постучали. Малюта открыл, в проеме виднелась фигура одного из его парней. Он нагнулся к уху атамана и что‑то жарко прошептал. Малюта изменился в лице. Он захлопнул дверь, вытащил свой любимый парабеллум и направил ствол прямо в голову отцу настоятелю.

Короче, гони икону, и баста! Нечего мне мозги засирать!

В чем дело, Малюта? — попытался было вступиться за батюшку Горст.

Замолкни, депутат хренов! — заорал Малюта, его всего трясло. — Ну, святой

отец, веди к иконе!

А если… — начал было настоятель, но Малюта тут же оборвал его не дослушав:

А будешь возражать, построю твою братию вдоль монастырской стены,

поставлю пулемет и враз выкошу всех до одного! Будешь перед скелетами обедни служить! Дошло до тебя наконец?!

В глаза Малюты читалась такая отчаянная решимость, что отец настоятель понял, что он не замедлит исполнить свою угрозу.

Настоятель встал и спокойно предложил:

Спрячьте ваше оружие. Негоже перед чудотворной иконой с немецким шпалером представать. Икона все видит. Икона все знает.

Торопливо засунув парабеллум обратно, за пояс, Малюта бросился к двери вслед за настоятелем. На выходе он прошептал Горсту на ухо:

Вокруг монастыря какое‑то подозрительное движение. Надо рвать когти, иначе наши кости здесь останутся и никто их даже не зароет.

Горст размышлял о другом: как это священник так быстро определил модель пистолета да еще обозвал его жиганским словечком «шпалер»?

Икона обнаружилась в одном из храмовых приделов, под низким сводчатым потолком, среди каменных стен с неглубокими нишами. Она висела среди десятков таких же икон, внешне ничем от них не отличаясь. Православные священники нашли идеальный способ сохранить чудотворную, спрятав среди ей подобных.

Для Горста наступил миг наивысшего торжества. Он стоял под низкими церковными сводами и не спускал глаз с иконы, которую отец настоятель осторожно снял и теперь нес, держа обеими руками. Казалось, что воздух сгустился и стало трудно дышать. Горста пробил пот, он едва сдерживался, чтобы не броситься навстречу чудотворной. Но его опередили.

Малюта сам устремился вперед и грубо вырвал икону из рук настоятеля.

Подержал, и хватит! — заявил Малюта, тяжело дыша, его руки подрагивали,

словно икона жгла ему пальцы. — Эй, Горст! Есть у меня к тебе дело на миллион. И даже больше.

Храм — не место для торга, — спокойно заметил настоятель. Его, казалось,

нисколько не волновало, что икона перекочевала в руки бандита. — Здесь место для служб и вознесения молитв. Извольте покинуть храм немедля.

Малюта и Горст сами неудобно чувствовали себя в этих стенах, покрытых потемневшими от времени фресками с ликами святых. Святые с укоризной взирали на суетящихся незнакомцев и поднятыми пальцами словно предупреждали о том, о чем еще рано говорить, но что неизбежно и ужасно.

Покинув пределы храма, Малюта и Горст уставились друг на друга.

Что за шутки, Малюта? — медленно спросил Горст. Его глаза горели недобрым

огнем. — Ведь у нас договор…

Был договор, да весь вышел, — бодро заявил Малюта. — Обстоятельства

изменились. Форс–мажор вмешался. А посему с тебя причитается еще некоторая сумма. Пока будешь раздумывать, я поговорю с нашим ученым другом. Эй, доктор, как там тебя, топай сюда!

Доктор Приходько выбрался из джипа, где все время сидел, тупо глядя перед собой. Заметив в руках Малюты икону, он встрепенулся.

От глаз бандита не укрылось это движение.

Ага! Проняло тебя! — удовлетворенно произнес Малюта. — Посмотри и скажи:

настоящая иконка или меня пытаются подло надуть? Если меня пытаются кинуть, я тут всех в камни закатаю колесами «Хаммеров»!

Она — настоящая, — хрипло произнес Приходько, возвращая икону Малюте

трясущимися руками. — Никаких сомнений.

Не врешь? — для верности поинтересовался Малюта. — А то смотри у меня…

Икона самая подлинная, — заверил Приходько и спросил жалким голосом: — А

еще спиртику для меня не найдется?

Выдать пол–литра этой ученой голове! — приказал Малюта одному из парней, а

сам вернулся к Горсту.

Я все‑таки так и не понял… — начал было Горст.

Но Малюта не дал ему досказать.

А чего тут понимать? — Малюта куражился. — Надоело мне смотреть на то,

как ты выпендриваешься и корчишь из себя большую шишку. Пусть твоя полька–минетчица тебя ублажает, а с меня — довольно. Икона — те же деньги. За деньги мне самому такую же икону нарисуют, да еще меня в образе святого Малюты!

Такого святого нет!

За деньги — будет! — отрезал Малюта. — Короче, мне нужны бабки. Я

оцениваю эту икону в три миллиона долларов. Пол–лимона ты привез с собой.

Не жмурься, я точно знаю… Отдашь казну мне как аванс. На остальное выпишешь расписку. И ты меня знаешь: я с тебя деньги по любому слуплю в Москве!

Горст выполнил все, что потребовал Малюта, Он отдал деньги и написал расписки. Он не думал о деньгах и поэтому не стал затевать разборки. Ему нужна была только ОНА — чудотворная икона. Она манила его. Она стала его наваждением. Он стал рабом иконы. И он искренне верил, что икона выполнит любую просьбу своего раба.

Горст был занят важным делом — прятал икону в металлический ящик, — когда к председателю подошла Казимира. У нее было бледное лицо. Вокруг заплаканных глаз — темные круги, да и весь вид ее был какой- то несчастный.

Он погиб, — глухо сказала она.

Председатель не понял:

Кто погиб? Малюта?

Нет, наш человек, присланный сюда кардиналом Гаспаром, — жалким голосом

ответила Казимира.

Председатель поразился: впервые он видел неустрашимую Казимиру в таком подавленном состоянии.

Монахи говорят, что он забрался чинить крышу и упал, разбился насмерть. Матка боска! Врут, пся крев… — выругалась Казимира.

Покойся душа его с миром, — нараспев произнес председатель, запирая замки

на металлическом ящике.

Ночевать остались здесь же, в монастыре. Малюта устроил своих парней в трапезной, рядом с теплой печкой. Да и сам расположился здесь же. Он был в прекрасном расположении духа, но категорически запретил своим бойцам пить.

Ему все также не давало покоя известие о том, что вокруг монастыря кто‑то бродит. На всякий случай он выставил охрану: одного человека со снайперской винтовкой посадил в башенку около ворот, приказав сменяться через каждые два часа.

Перед сном его навестил отец–настоятель. Он был спокоен и поинтересовался, как гости устроились на ночлег. И посоветовал ночью не выходить за ворота. Почему — не объяснил.

Горст, Казимира и Никита расположились на ночь в джипах. Горст не хотел покидать икону, Никита старался держаться ближе к начальнику, а у Казимиры были свои планы.

Ночью всех обитателей монастыря разбудили выстрелы. Горст вылез из джипа, протирая глаза. Полуодетый Малюта, дрожа от холода, выскочил во двор с парабеллумом.

Караульный орал диким голосом:

Они тут! Прямо под стеной! Они их сожрут! Открывайте ворота!

Малюта действовал быстро, как и привык. Он приказал подкатить один из джипов к воротам и открыть их. Его бойцы сгрудились вокруг «Хаммера», грохоча затворами, загоняя патроны в стволы и радостно переругиваясь: наконец‑то дождались настоящей драки!

За воротами кто‑то отчаянно кричал, но слов было не разобрать.

Как только ворота распахнулись, Малюта приказал:

Свет!

Тут же вспыхнул десяток прожекторных фар «Хаммера». Перед глазами людей предстала ужасающая картина.

В свете фар Казимира и Никита отчаянно отбивались от десятка разъяренных северных волков. Самое страшное было в том, что волки атаковали молча. Они молча рвали людей на части, молча грызли куски мяса с ног и рук и, не успев прожевать, бросали кусок, чтобы оторвать новый, свежий, от которого шел кровяной пар живой человечины.

Люди молча смотрели, как волки повалили Казимиру и Никиту на стылую землю. В воздухе стоял хруст разгрызаемых костей. Когда парни Малюты выстрелами разогнали волков, от Казимиры и Никиты мало что осталось.

Появились монахи. По указанию настоятеля они молча собрали останки и на глазах ошалевших парней сложили их в два простых деревянных гроба, которые занесли в монастырь.

Говорил же я: не ходите за ворота ночью. Но… Истинно сказано: слаб человек,

— раздался за спиной ошеломленного Горста голос отца–настоятеля. — Хоронить завтра будем, при свете дня. Хотя воров хоронят по ночам, но мы ко всем людям относимся с уважением.

Воров? — непонимающе переспросил Горст.

Отец–настоятель протянул ему нечто, в темноте неразличимое. Разглядев икону,

Горст охнул, схватил ее и бросился обратно к джипу. Замки металлического ящика были аккуратно открыты. Ясно, что Казимира сумела как‑то вскрыть ящик, выкрасть икону. И еще — сумела втянуть в это Никиту. Каким уж способом ей удалось подговорить верного Никиту на предательство — теперь навсегда останется тайной…

Никто из ребят Малюты, а уж тем более он сам и председатель Горст и не догадывались, что, пока они бродят по территории монастыря, под их ногами уже вторые сутки идет ритуал «Очищения временем». Уже пройдены трое ворот. Осталось четверо.

Монастырь покинули поутру. После ночных событий никто не сумел заснуть, и поэтому все бродили злые. Едва перекусив пшенной кашей и соленой рыбой — все, что смогли предложить монахи, — отряд тронулся в путь. Все, кроме одного: рано утром, пытаясь утолить зверскую жажду, пьяный доктор археологии Приходько свалился в монастырский колодец. Его тут же достали, но он уже успел захлебнуться. И занял место в третьем гробу.

Выезжая из монастырских ворот, Горст оглянулся. У стены стояли три гроба, и братия собиралась вокруг них, намереваясь приступить к отпеванию. Горст вздохнул и отвернулся. Привыкнув во всем искать хорошее, он решил, что и здесь ему подфартило. Со смертью Казимиры и Никиты исчезли последние свидетели его преступлений. Оставалось добраться до областного центра, а оттуда — прямиком в Москву, где его ждет слава спасителя России.

Но судьба распорядилась иначе, и планам председателя не суждено было осуществиться…

Преодолев луг с высокой травой, по той же колее, которую оставили вчера, команда на трех машинах медленно втянулась в знакомую лощину. Далее предстояло преодолеть сравнительно небольшой, но густой лесок, за которым находилось еще одно поле. И так далее, поля перемежались с лугами на протяжении добрых трехсот километров, пока наконец‑то отряд не доберется до большой реки, где его ждут катера.

По приказу Малюты джипы остановились. Сам Малюта выбрался наружу, залез на джип, встал на крышу и долго разглядывал окрестности в мощный французский бинокль «Радиан». Импортная техника ничего подозрительного не показала. Путь был чист. Малюта слез с джипа и приказал двигаться дальше, но на очень небольшой скорости. А подойдя к лесу, преодолеть его как можно быстрее.

Но быстро преодолеть лесок не получилось. Путь, который еще вчера был свободен, сегодня преграждали несколько деревьев, поваленных таким образом, что объехать их было невозможно. Засада была организована умело, чувствовалась рука профессионала. Это и неудивительно.

Дело в том, что вот уже на протяжении трех суток за экспедицией Горста следили люди Долоновича: Афанасий Кириллович Селищев, тот самый бывший нелегал и хладнокровный убийца, Захар Полосин, бывший сотрудник ГРУ, прошедший Афганистан, и Виталий Карцев, по кличке Большой, который был просто большим человеком да еще и превосходным мастером по метанию ножей.

Джип Малюты шел вторым. Малюта был опытным бойцом и знал, где следует занять место так, чтобы не быть ликвидированным в первую очередь.

Назад! Все назад! — отчаянно заорал он в рацию, но было поздно.

Малюта услышал за спиной громкий треск и понял, что обратный путь отрезан. Можно было даже не оборачиваться, чтобы понять, что позади дорогу перегородил еще один ствол дерева, судя по всему, давно подпиленный для этой цели.

Воцарилась тишина.

Перестань дрожать! — Малюта внезапно окрысился на Горста. Тот сидел рядом

с бандитом и трясся так, словно подхватил пляску Святого Витта. — Не видишь, мы еще целы! Раз не стреляют, значит, будет разговор. Не ссы, председатель, прорвемся!

И с этими словами Малюта смело вылез из джипа и немедленно подшит руки. Из леса навстречу ему вышел человек. Малюта, ясен день, не знал, что это Селищев. Да ему и все равно было, кто это. Главное, что им нужно?

Вам, ребята, делать нечего? — весело поинтересовался Малюта. — Что за игры

вы тут затеяли в лесу? Что, дома, с бабами, наскучило?

Селищев даже не улыбнулся. Долгая жизнь под разными именами в чужих странах научила его сразу распознавать людей. Он видел, что перед ним стоит матерый бандит, за напускным весельем которого кроется одно желание — выпустить Селищеву кишки.

У нас здесь таможенный пост, — в тон Малюте ответил Селищев. — Хочешь дальше ехать — плати.

А велика ли плата, друган? — все так же весело спросил Малюта.

Нам нужно то, что находится в железном ящике, под сиденьем, на котором

расположилась задница председателя думского Комитета по разработке национальной идее Горста, — спокойно сообщил Селищев,

Малюта кивнул, словно и ожидал это услышать.

А хрен в рот не желаете? — осведомился он. — Могу предложить, свежий!

По лицу Селищева было не ясно, понравилась ему шутка Малюты или нет. Он просто ответил:

Достаньте икону из металлического ящика, положите вот на этот пенек. Я

вернусь через пять минут и заберу ее. Если сами не отдадите — мы сами заберем, — он тут же скрылся за деревьями.

Малютина рация ожила.

Слышь, Малюта, их тут всего морды две–три! — оживленно сообщил голос

одного из парней, что ехали на последнем «Хаммере». — Мы с пацанами побегали по окрестностям. Никого нету во всем лесу. Может, он вообще один, этот член с горы?

Забравшись обратно в машину, Малюта напряженно размышлял. Горст хотел было что‑то сказать, но, увидев искаженное лицо Малюты, осекся.

Наконец Малюта решился.

Первая машина! — Голос, которым он бросал слова в рацию, звучал бодро. —

Всем — наружу! Подцепите деревья крюками и попробуйте оттащить, используя лебедку. Третья машина' Охраняйте тыл. Смотрите, чтобы с нашей задницы ни один волос не упал! Вторая машина — прикрытие! — И, повернувшись к Горсту, предложил: — А ты не геройствуй. Вот тебе пистолет, сиди, охраняй свою иконку и мои денежки. — После чего добавил сквозь зубы: — Сейчас посмотрим, какая она чудотворная…

Парни высыпали из первой машины и лихорадочно принялись за работу. Они подцепили крюками поваленные стволы и попытались включить лебедку со стальным тросом, укрепленную прямо над бампером джипа.

Звука выстрела никто не услышал. Но один из парней, споткнувшись о березовый ствол, неловко свалился в траву да так и остался лежать. Зеленая трава вокруг его головы мгновенно окрасилась в темный цвет.

В запарке, занятые лебедкой, его приятели не заметили, что один из них уже мертв. Но затем второй боец, который по пояс залез в окно джипа и собирался включить лебедку, так и остался лежать наполовину в машине. А на переднем стекле «Хаммера» появилось аккуратное круглое отверстие с разбегающимися лучиками трещин. Пуля угодила парню прямо в висок, прошла через голову и разнесла противоположную часть черепа. Судя по всему, это была пуля «грум» со специальными полостями. При попадании в тело эта пуля расширяется, превращается в подобие металлического ежа, и выходное отверстие может достигать размера небольшой сковородки.

Третий парень успел отреагировать вовремя и скрылся за бортом джипа.

— Малюта, у нас потери! — кричал он в рацию. — Рядом со мной — два трупа! Надо ноги делать!

Малюта и не собирался сдаваться. Он поступил так, как и надо поступать в таких ситуациях, — приказал своим парням открыть шквальный огонь из автоматов прямо по лесу. Если и есть рядом таинственные стрелки, то их должен просто разрезать на кусочки этот массированный огонь. Дело в том, что и лес‑то не очень густой. Вон там, метрах в тридцати, уже виднеются просветы.

Малютинские парни орали во всю мощь молодых глоток, рожок за рожком выпуская в деревья длинные очереди. В воздухе стоял дикий треск. Войдя в раж, Малюта извлек из багажника пулемет Калашникова и выпустил в лес подряд две ленты по двести пятьдесят патронов каждая.

Насмерть перепуганный Горст упал на дно салона, сжался в комочек и дрожал, зажав уши, оглушенный и раздавленный этой невероятной стрельбой.

Малюта не был так глуп, как это казалось некоторым с первого взгляда. Эта интенсивная пальба не была просто выплеском эмоций. Под ее прикрытием команда джипа, который шел в арьергарде, успела оттащить в сторону поваленное дерево. Малюта рассудил здраво: быстрее и проще оттащить один ствол, чем три. К тому же неизвестно, что там их ждет впереди, а вдруг дорога заминирована? А лощину он уже знал как свои пять пальцев.

Убедившись, что путь свободен, Малюта отдал приказ прекратить стрельбу. Его бойцы попрыгали в машины и дали задний ход. По очереди они покидали негостеприимный лес и снова оказывались в известной лощине. Последним шел джип, в команде которого уже недоставало двух бойцов. Двое оставшихся в живых выбросили мертвого с переднего сидения и заняли его место.

Уже на самой опушке водитель высунулся из окна, пытаясь не столкнуться со второй машиной. Именно в этот момент в воздухе словно мелькнула молния. Сидевший рядом с водителем последний из экипажа примерз задницей к сидению, увидев торчащую из шеи водителя металлическую плоскую рукоятку ножа, обмотанную черным шнурком. Он знал такие ножи: специалист может прикончить человека на порядочном расстоянии, если воспользуется именно такой штукой.

Последний, оставшийся в живых из первого джипа, подхватив автомат, выскочил из машины, которая продолжала по инерции двигаться. Парень не успел пробежать и десятка шагов по направлению к машинам товарищей, как его словно подбросила в воздух могучая волна. Волна швырнула его на камни, распластав, как рыбу на разделочной доске. Внутри парня не осталось ни одной целой кости. Его тело во множестве мест кровоточило, пробитое пулями крупного калибра.

Следовавший за ним джип с мертвым водителем подбросило вверх сильнейшим взрывом. Еще в воздухе огонь добрался до бензобаков, и те взорвались с неимоверной силой. Остатки джипа разнес в клочья второй взрыв: предусмотрительный Малюта всегда брал с собой в дорогу изрядный запас топлива в канистрах.

Как зачарованные, бойцы Малюты наблюдали за взрывом из окон двух оставшихся «Хаммеров». Внимание самого Малюты привлек странный звук, доносившийся ниоткуда, как бы из головы. Малюта потряс головой, но звук не исчез. И тут атаман с ужасом понял, что это такое!

Высунувшись из машины, он увидел, как над лесом появился вертолет, летевший так низко, что задевал верхушки деревьев.

— Вперед! В монастырь! — орал Малюта во всю глотку — ему уже было не до рации. — Все в монастырь, мать вашу!

Третьей силой, объявившейся на поле боя, оказался отряд Панкрата, набранный из бывших ментов, которыми командовал лично отставной подполковник ОМОН Валентин Петухов. Кроме него, в отряд входили еще четверо его бывших сослуживцев.

Их появление на поле боя не было случайным, хотя они и не торопились так вот сразу предъявлять силу. Они обосновались в лесной балке, в паре километров от лощины. Их цель была все та же — чудотворная икона Софийской Божией матери. Они так же намеревались вести переговоры. Но, заметив, что Малюта резво ретируется из леса, подполковник Петухов сообразил, что придется планы скорректировать.

Сидя в брюхе вертолета, Петухов видел, как «Хаммеры» один за другим вываливаются из леса. Долгий опыт работы в органах тут же подсказал ему, что Малюта и Горст должны находиться в средней машине. Следовательно, остальные две могут быть безжалостно уничтожены.

Вертолет приближался, и бойцы Малюты поняли, что дело — дрянь. Они сообразили, что кабины джипов превратятся в железные гробы, если их немедленно не покинуть. Что парни и сделали, несмотря на яростные крики Малюты. Малюта выскочил из машины, в которой остался только один Горст в полуобморочном состоянии.

Размахивая парабеллумом, Малюта побежал к своим бойцам, в горячке боя забыв об иконе и деньгах. Авторитет для него был важнее. И это стало его роковой ошибкой.

Люди разбежались по равнине, покрытой густой травой, откуда кое–где выглядывали огромные валуны. Вертолет снизился настолько, чтобы его борт смогли покинуть Петухов и четверо его бойцов, прыгавших с автоматами наперевес прямо в траву.

Звуки боя отдалялись. Горст только собрался было перевести дух, как в это самое мгновение в дверь «Хаммера» осторожно постучали. Обмерший от ужаса Горст закрыл глаза.

К вам можно, господин председатель? — послышался вежливый голос.

Это был Захар Полосин.

Селищев и Карцев находились где‑то неподалеку, прикрывая Захара, как и положено специалистам их уровня — так, что их никто не видел.

Если вы не возражаете, — все так же вежливо продолжил Захар, — я бы попросил вас вернуть стране ее достояние.

Горст словно одеревенел.

В непонятой играешь? — не выдержал Захар и крикнул: — Давай сюда икону, падла депутатская!

Сообразительный Горст понял, что смерть подошла совсем близко и дышит ему прямо в лицо могильным холодом. Горст лихорадочно отпер замки и вручил икону Захару. Тот снял с себя куртку, благоговейно завернул в нее икону и ушел, даже не оглянувшись на Горста. И зря.

Горст пошарил вокруг себя рукой, и та натолкнулась на пистолет, оставленный ему Малютой. Председатель взял пистолет обеими руками, поднял, направил ствол в спину Захару и нажал на спусковой крючок. Если бы он хотя бы упал на пол салона или отклонился в сторону, то ответная пуля, выпущенная Захаром, пролетела бы мимо. Но сам Горст так и остался сидеть. И пуля угодила Горсту прямо в сердце.

У председателя никогда в жизни не болело сердце. А сейчас он впервые понял, что это. Судорога сжала его сердце в железном кулаке и по капле выдавливала из него кровь. Горст тупо смотрел, как на его белоснежной сорочке расплывается кровавое пятно. Так и застала его смерть откинувшегося на спинку сидения, с широко раскрытыми непонимающими глазами.

Бой переместился куда‑то в сторону, Захар остался лежать один в обнимку с курткой, в которой он бережно сжимал чудотворную.

Так и нашли его монахи. Так и доставили в монастырь и положили под стеной храма, у самого входа. Захар упорно не желал расставаться с иконой. Он медленно истекал кровью: пуля Горста угодила в правый бок. Он понимал, что жить ему осталось всего ничего.

Он лежал с закрытыми глазами и открыл их лишь тогда, когда услышал шум и беготню. Монастырская братия в беспокойстве носилась по каменной площади. Из их суетливых переговоров Захар понял, что к стенам монастыря приближаются оставшиеся в живых бандиты Малюты. А неприятный жужжащий звук дал ему понять, что приближается вертолет.

Захар еще крепче прижал к себе икону и застонал: из раны беспрестанно сочилась кровь. Жить оставалось еще несколько минут

Именно в это мгновение на лицо его упала чья‑то тень. Захар был недоволен тем, что в последний миг его жизни кто‑то мешает ему видеть свет. Он потянулся было за пистолетом, но чья‑то рука твердо, но спокойно отвела его руку в сторону.

Захар снова приоткрыл глаза, и увиденное показалось ему предсмертным бредом. Снова вспомнился Афганистан: «речка», Кандагар, душманские норы, разбитые танковые колонны.

— Привет, Захар, — раздался знакомый голос.

Не могут же видения еще и говорить? Несмотря на всю безысходность своего положения, Захар улыбнулся.

Это ты, Рэкс? Старый друг… Сколько вместе повидали… Видишь, даже обнять тебя не могу… Плохо мне, очень плохо…

Лежи, не шевелись. — Савелий присел рядом, обнял старого боевого товарища.

Так ты, выходит, живой? — неподдельно изумился Захар, пытаясь приподняться, и снова упал. — Эти бандюки нас порешат.

Не успеют, — коротко ответил Савелий.

Он поднял голову. Там, в голубом небе, росла точка — приближался вертолет, набитый людьми Панкрата.

Савелий встал. Его глаза сузились, руки сжались в кулаки. Мощная волна психоэмоциональной энергии сконцентрировалась и вырвалась на волю в виде узкого пучка светоплазмы. Собравшиеся во дворе монахи в ужасе перекрестились. Не бывает такого, чтобы луч света рос и удлинялся на глазах! Но было именно так.

На вертолете тоже заметили этот луч. Воздушная машина завалилась на бок и попыталась уйти в сторону, но было поздно. Луч вывел из строя рулевое управление, и вертолет закрутило в смертельном пике. Вероятно, пилот в предсмертной агонии привел в действие систему управления бортовым вооружением. Во все стороны полетели неуправляемые ракетные снаряды, пулеметы рассыпали беспорядочные очереди. Одним из снарядов был подорван предпоследний из «Хаммеров».

В нем находился Малюта, который пытался завести двигатель. Это ему почти удалось, когда снаряд угодил прямо в капот. Машина вспыхнула как свечка. От взрывной волны заклинило двери. В последние секунды своей жизни обгоревший до костей Малюта вспоминал детские голоса, доносившиеся из объятой пламенем церкви староверов…

Финал вертолета был ужасен. Выпущенная им ракета с тепловым наведением устремилась было к земле, но вертолет так стремительно падал, что ракета изменила траекторию полета и поразила сам вертолет.

Все, кто в этот миг смотрели на небо, вынуждены были прикрыть глаза: настолько ярок и ослепителен был взрыв.

Именно в этот миг из подземелья показались изможденные ритуалом и молитвами монахи, среди которых по указанию отца–настоятеля был и Рокотов. Они шли с торжественной песнью и остановились посередине монастырского двора.

Захар, — мягко сказал Савелий. — Монахи ждут икону. Икону ждет вся Россия. Отдай ее святым отцам.

Нет, — едва слышно проговорил Захар — каждое слово давалось ему с большими мучениями — и тут же добавил, разворачивая окровавленную куртку: — Это должен сделать ты. Ты остаешься жить, тебе и страну защищать. А мой путь — в неизвестность.

Неправда все также мягко возразил Савелий. — Имена героев живут вечно… Спи, мой друг. До встречи.

Это были последние слова, которые услышал Захар, тихо испустивший дух, улыбаясь под смиренную монашескую песнь.

Савелий поднял икону и хотел было подойти к монахам. Но песнь внезапно смолкла.

И воцарилась по всей земле удивительная тишина — звонкая, чистая, святая. И разверзлись небеса, и в полнейшей тишине на одно лишь мгновение смогли люди узреть лик Того, к Кому обращаются каждый день, в минуты горя и радости.

Лишь единый миг длилось это счастье. Затем икона в руках Савелия засияла чудесным светом. Она источала невыносимый жар. Савелий инстинктивно выпустил ее из рук, но она так и осталась парить в воздухе, повинуясь законам, о которых человеку знать не дано.

И медленно, очень медленно чудотворная икона Софийской Божией матери вознеслась сначала над двором монастыря, затем над всей равниной и редколесьем, затем — над всем русским севером, а затем — и над всей Богом благословенной Россией.

Икона пропала с глаз, и небеса затворились, приняв ее.

При виде святого лика, остатки бандитской шайки Малюты пали ниц, пораженные величием святости. В слезах они думали о ничтожности собственной жизни. И в состоянии крайней жалости к себе самим они, бросая оружие, покинули окрестности монастыря и разбрелись куда глаза глядят. С тех пор их не видел никто.

Отец–настоятель, стоя на ступенях скромной монастырской церкви, промолвил:

Небесам принадлежащая, в небеса да ушла святая чудотворная икона Софийской Божией матери. Но она не исчезла! Она всегда с нами, как наша вера. Врагу — гореть, а нам — жить!

Истинно так! — сказал Савелий, уважительно глядя на отца–настоятеля, который размашистым жестом осенил его крестом…

1

Кто такой Молоканов, уважаемый Читатель может более подробно ознакомиться в предыдущих историях о Савелии Говоркове: «Ученик Бешеного», «Тень Бешеного», «Икона для Бешеного». — Прим. автора.

2

Каждый из Членов Совета имея кличку, производную от имени Иван: Иван, Жан, Иоган и так далее, а люди, с которым Совет Пяти имел дело, получали свои клички. К примеру, Гиз звался Гусаком. — Прим. автора.

3

Стихотворение принадлежит перу начинающей поэтессы Юлии Абрамовой и публикуется с ее любезного согласия. — Прим. автора.

Content

Икона для Бешеного 2

ПРЕДИСЛОВИЕ Уважаемый Читатель!

ПРОЛОГ 1756 г. Середина осени. Подмосковная глухомань.

Глава 1 ТРИ ВЫСТРЕЛА В ОТЕЛЕ «МАССАНДРА»

Глава 2 СМЕРТЬ НА ПОРОГЕ

Глава 3 ЖАРКАЯ БАНЯ ДЛЯ ИКСА И ТЕМНАЯ СУДЬБА РОССИИ

Глава 4 УМЕРЕТЬ ЗА ИДЕЮ. ЗА ПОЛГОДА ДО ОПИСЫВАЕМЫХ СОБЫТИЙ

ЧЕРЕЗ ПОЛГОДА…

Глава 5 НАСТОЯЩИЙ ЗЛОДЕЙ

Глава 6 КРОВЬ НА КАРТЕ

Глава 7 БЕШЕНЫЙ СЛУШАЕТ, СМОТРИТ И ДЕЙСТВУЕТ

Глава 8 СМЕРТЕЛЬНЫЙ УКОЛ

Глава 9 ДЖУЛИЯ И САВЕЛИЙ, МАНЬЯК И МАША

Глава 10 КАПКАН ДЛЯ РОКОТОВА

Глава 11 ИКОНА И ОКО

Глава 12 СМЕРТЬ БРОДИТ ПО ЛЕСУ

Глава 13 ИГРЫ СОВЕТА В ИРАКЕ

Глава 14 ТАИНСТВЕННЫЙ МОНАСТЫРЬ

Глава 15 ПЫТКИ И ПОПЫТКИ

Глава 16 ВОЗНЕСЕНИЕ ЧУДОТВОРНОЙ