Славомир Мрожек

Валтасар

автобиография

Человек — это память и язык

Антоний Либера

Писатели пишут воспоминания или автобиографии по разным причинам. Чаще всего — потому, что убеждены в важности или исключительности своего существования, временами — из-за того, что ощущают потребность прокомментировать собственное творчество, или, наконец, ими просто руководит страсть к самому процессу писания.

Славомир Мрожек во вступительном слове и в заключении своей книги признается, что приступил к записи воспоминаний с терапевтической целью — победить афазию (результат кровоизлияния в мозг). Методически будоражить память, переносить на бумагу скрытые в ней переживания, образы, мысли — и в результате восстановить способность пользоваться языком устно и письменно. В последних фразах писатель благодарит своих врачей и опекунов за помощь в излечении, посвящает книгу «всем, кто страдает афазией», и выражает надежду, что книга поможет им преодолеть болезнь.

Посвящение звучит искренне и правдиво — непохоже, чтобы автор подражал модным нынче и весьма популярным в массовой культуре «жертвам», которые, выйдя целыми и невредимыми из борьбы с тем или иным недугом — раком, наркоманией, алкоголизмом и т. п., — вещают миру о своем триумфе и нередко становятся в позу умудренных утешителей. (Кстати говоря, в их утешениях часто сквозит завуалированное бахвальство возвращенным здоровьем или, если угодно, — счастьем.) Думается, то, что Славомир Мрожек подчеркивает терапевтический характер книги, как и необычное посвящение ее тем, кого постигла та же участь, имеет более глубокий смысл, чем простое выражение солидарности с товарищами по несчастью.

В случаях поражения афазией или сходными болезнями — такими как амнезия или синдром Альцгеймера — Мрожек видит лишь обостренное проявление <…> обычной человеческой судьбы. Человек, естественно преображаясь с течением времени, теряет — и не однажды — самого себя; многократно перестает быть, так сказать, самим собой. «Так сказать» — потому что, если задуматься над смыслом этого выражения, оно начинает «размываться»; становится, как заметал писатель по другому поводу, «лингвистической иллюзией».

Иначе говоря, Славомир Мрожек, которого в конце концов всегда интересовала проблема идентификации (национальной, общественной, культурной), с достойным восхищения мужеством и упорством использовал собственную болезнь для рассмотрения фундаментальной проблемы, каковой является самоидентификация личности. Что мы подразумеваем, говоря о себе «я»? Что, собственно, означает — ощущать себя «собой»? Постоянная ли это категория или изменчивая, и если изменчивая, то что именно подвержено изменениям? Что является основой нашей идентификации, которую мы связываем с нашим именем и фамилией?

Автор, обращаясь к переписке шестидесятых годов со своим другом критиком Яном Блонским, вспоминает об одном его высказывании по поводу литературного творчества самого Мрожека. Блонский пишет говорит, что Мрожек как писатель не в состоянии раскрыть ни одну проблему «на естественном уровне» и удается ему это только на «сверхъестественном»: чтобы сказать нечто существенное — о чем угодно, — он должен подняться до уровня странности, гротеска, абсурда. Только таким способом может он рассказать о мире, человеке или истории.

В этой книге все иначе. Мрожек пишет чрезвычайно прост. Правда, не впервые — мы и раньше встречали у него многочисленные образцы подобного стиля (я имею в виду, главным образом, произведения, опубликованные в его сборниках «Varia», а также сотни страниц превосходных писем), однако впервые — в таких масштабах. Возникает парадоксальное предположение: может быть, это результат как раз «неестественной», «деформированной» или попросту «уродливой» ситуации, в которой автор «Эмигрантов» оказался в результате болезни?

Сам он, со свойственным ему чувством юмора, интерпретирует это так: тот, кто не мог писать иначе чем в «сверхъестественной» (сюрреалистичной, параболичной, гротесковой) манере, попросту перестал существовать — исчез, растаял, умер. Его место занял кто-то другой — личность с иными свойствами, настолько иными, что понадобилось дать ей другое имя. Новое имя и стало названием книги — «Валтасар».

В конце повествования о жизни Славомира Мрожека автор знакомит читателя с содержанием сна, который приснился ему в Париже в декабре 2003 года, через полтора года после инсульта. Именно в этом сновидении узнал он свое новое имя и «услышал» предсказание «долгой поездки за границу». Нет причин сомневаться в искренности этого признания; мне не кажется, что писатель выдумал сон ради композиции, чтобы объяснить появление своего нового имени. Однако имя это не случайное и не однозначное. Оно, несомненно, связано с последним царем Вавилона, а значит, и со знаменитым пророчеством во время мифического пира. Имеется в виду библейское mane, tekel, fares, начертанное на стене таинственной рукой. Вспомним, что означают эти слова, по крайней мере, согласно пророку Даниилу:

Исчислено, взвешено, разделено. Исчислил Бог царство твое и положил конец ему. Взвешен ты на весах и признан легковесным. Разделено царство твое и отдано мидянам и персам.

Валтасар, vel[1] Славомир Мрожек, подводит в этой книге баланс своей жизни («исчисляет») и оценивает самого себя («взвешивает»). Поскольку никакого царства у него нет и делить ему нечего, он делится тем, что имеет, то есть своей мудростью. А мудрость эта учит: память и язык — вот единственное царство человека.

От автора

Меня зовут Славомир Мрожек, но теперь, после того, что случилось со мной четыре года назад, у меня новое имя, более короткое — Валтасар.

15 мая 2002 года я перенес инсульт, результатом которого стала афазия. При афазии человек, вследствие нарушения некоторых мозговых структур, частично, а то и полностью теряет дар речи.

Когда я снова обрел способность говорить и попытался вернуться к работе, пани магистр Беата Миколайко, по профессии логопед, предложила мне в рамках курса лечения написать новую книгу. Я дал ей рабочее название «Дневник возвращения — продолжение следует», имея в виду свой «Дневник возвращения», опубликованный в 1996 году. В новой книге я рассказывал о том, что происходило вплоть до 2005 года. И вот книга готова. В процессе работы ко мне постепенно возвращалась память. В результате, завершив в сентябре 2005 года книгу, я уже был в состоянии вспомнить и записать значительно больше событий. Надеюсь, и в дальнейшем смогу все успешней пользоваться языком — как устным, так и письменным. Верю, что со временем восстановлю способность писать — настолько, насколько это возможно после афазии.

Первая, короткая часть этой книги касается Мексики. Я хотел напомнить читателям о событиях 1990–1996 годов, о которых рассказывал в «Дневнике возвращения». Вторая часть — описание моей жизни с детства до отъезда из Польши.

Прошу не искать в книге эротических эпизодов моей биографии, потому что их тут нет. Я согласен, что такого рода близость между мужчиной и женщиной — самое важное в жизни, но избегаю этой тематики из-за абсолютно интимного характера подобных отношений, а также из-за существующей в нашей литературе несправедливости: в то время как мужчины во всеуслышание распространяются на эту тему, женщины в основном помалкивают, хотя у многих из них наверняка есть что сказать. Подобная односторонность свидетельств заставляет меня сомневаться в их подлинности. Зная мужчин, я знаю и их склонность к хвастовству, почему и привык читать их мемуары, по меньшей мере, с недоверием.

В моих воспоминаниях встречаются известные и не очень известные лица, а также разные ситуации, в которые мне случалось попадать. Может статься, я невольно исказил какие-то факты и рассказал о них не совсем так, как это происходило в действительности. В таком случае прошу читателей меня извинить.

Валтасар, vel Славомир Мрожек

Из Мексики в Краков

Семь лет жизни я провел в Мексике, а в апреле 1996 года принял решение вернуться в Польшу. Чтобы потом не отступить от принятого решения, я немедленно объявил о нем в газете «Дзенник польски», в цикле очерков под названием «Дневник возвращения». Очерки публиковались в Польше до 2 августа 1996 года. В них я рассказывал о своих впечатлениях, касающихся как Мексики, так и Польши.

После отъезда из страны — 7 июня 1963 года — я все меньше понимал, что там происходит. Прошло пятнадцать лет, прежде чем я снова оказался в Польше — уже с французским паспортом. Пробыл в ней тогда всего две недели — слишком мало, чтобы узнать страну заново.

Однако мне показалось, что польская реальность если даже не возвращается к норме, то, по крайней мере, поворачивает к лучшему. Дело шло к возникновению «Солидарности», в Польше становилось все интереснее. Потом я приехал в Польшу в 1980 году, в октябре. И не знал, возвращаясь в Париж, что уже 13 декабря 1981 года там будет введено военное положение.

Строгости военного режима отодвинули мой следующий приезд на семь лет. Когда в 1987 году умер отец, мне все же пришлось вернуться. Но на седьмой год военного правления политическая ситуация несколько разрядилась, и поездка уже не была связана с особым риском. И наконец, в 1990 году я провел три незабываемые недели на моем фестивале в Кракове, в уже свободной Польше.

Тогда я приехал из Мексики, прожив в ней полгода. И в Польшу возвращаться не собирался. Мексику, казалось, послала мне судьба — и навсегда. Моим домом стала фазенда в горах, на полпути между Мехико-Сити и Пуэбло, хотя еще не достроенная. Я был полон надежд на будущее. Увы, будущее оказалось почти смертельным.

Но не сразу. Мы с моей женой Сусаной прожили там еще полгода, достраивая фазенду. Полные впечатлений от фестиваля, строили планы, в которые Польша не входила. Под прошлым подведена черта, фестиваль — заключительный триумфальный аккорд, и прибавить к этому уже нечего. Остается фазенда и уравновешенная жизнь на обочине, подальше от Польши.

Мы прибыли туда в конце июня. И вот уже декабрь — но в Мексике декабрь не слишком отличается от других времен года. Завершив строительство первого дома, мы решили отметить это событие. Устроили праздник — угощение, mariachis[2], — позвали прислугу, рабочих, гостей. Вскоре после этого я почувствовал себя плохо. Утром проснулся сам не свой, Сусана, присмотревшись ко мне, сказала: сейчас же едем в Мехико-Сити. Я заявил, что не двинусь с места. Ни слова не говоря, Сусана послала служанку за ключами от машины. То и дело теряя сознание, я позволил усадить себя рядом с водителем. Дорога до Мехико-Сити заняла около двух часов. Остановились перед зданием The British and the American Hospital[3]. Я был словно в дурмане. Раздеваясь, осыпал врача ругательствами. Потом снова стал одеваться, чтобы вернуться домой. Меня удержали силой. Я потерял сознание. Очнулся уже после операции. У меня обнаружили аневризму аорты. Состояние оставалось тяжелым, шанс выжить был 1 из 10. Зарубцевавшийся шрам от шеи до пояса буду носить до смерти. Под этим рубцом — искусственная аорта. Из тефлона.

Прошло немало времени, прежде чем я стал приходить в себя. Через месяц меня перевезли на ранчо, но до полного выздоровления прошел еще год.

Силы начали восстанавливаться только к 1992 году, что совпало с очередной поездкой, на этот раз в Италию и Польшу.

Но прежде я написал «Вдовы» — первую пьесу после пятилетнего перерыва[4]. Позже, в мае 1992 года, я принял участие в международном театральном фестивале в Сиене, где была сыграна эта пьеса. Со мной приехала группа польских актеров — согласно международным правилам, пьесу на фестивале представляют на языке, на котором она написана. В Польше мы пробыли недолго и в польские дела не вникали. Моя дальнейшая жизнь должна была проходить исключительно в Мексике.

Период с 1993 до конца 1995 года был самым плодотворным в моей мексиканской одиссее. В 1993 году я написал «Любовь в Крыму», пьесу в 3 актах — каждого из них вполне хватило бы на отдельную пьесу. Получил за нее престижную премию в Париже и гарантию ее постановки во Французском национальном театре, что и произошло в следующем году. 1994 год принес поездки во Францию, Швейцарию и Германию.

В канун 1996 года произошел крах на бирже, один из тех, что время от времени сотрясают Мексику, а косвенно — и другие страны. Это спровоцировало разорение и ликвидацию мелких и средних предприятий и резкий рост безработицы. Одновременно, после десяти лет относительной стабилизации, значительно возросла преступность. Главным образом — похищение людей ради выкупа. Убийство бывшего кандидата в президенты и связанные с этим скандалы привели к общественным беспорядкам. К тому же наши дела в «Эпифании»[5] (или в «Озарении» — так мы назвали наше имение) начали осложняться. Прислуга все больше становилась неуправляемой. Новый телохранитель, которого мы вынуждены были брать с собой в поездки, предъявлял все более высокие требования. Жители близлежащей деревни вырубали последние деревья. Я перечислил только некоторые из наших проблем. Мы всерьез — независимо друг от друга — подумывали об отъезде из Мексики.

«Париж или Краков — выбирай». Так я поставил вопрос за завтраком 10 апреля 1996 года. И Сусана после короткого раздумья ответила: «Краков». — «В одну минуту мы решили нашу дальнейшую судьбу», — так написал я в «Дневнике возвращения».

Я возвращался в Краков навсегда. Однако передо мной стоял вопрос: каким этот город станет для нас? Ответ можно было получить, только приехав туда. Теперь я вижу, что все оказалось иным, чем я себе представлял. Действовать без плана хотя бы на день вперед невозможно. Но когда потом жизнь разрушает наши планы — мы огорчаемся. Что делать? Без конца удивляться, что действительность нам не подчиняется? Сомнительное удовольствие.

Подготовка к переезду на время отодвинула от меня эту проблему. Надо было втиснуть ранчо в контейнер и запереть в нем, — а потом проследить, чтобы контейнер отправился за тридевять земель, и, захватив с собою по два чемодана, отправиться туда самим, что и было сделано 8 сентября 1996 года.

Когда самолет, набрав высоту, взял курс на восток, мы смотрели, как уплывают назад дикие теснины и бесплодные земли — почти заброшенное человеком пространство. И я знал: как бы ни сложилась моя дальнейшая судьба, сюда я уже не вернусь никогда.

Снова в Кракове

Из множества впечатлений в памяти сохранились только тополя. Я часто вспоминаю минуту, когда появились их силуэты — стройные и трепещущие при малейшем ветерке. И расплывчатым фоном — Краков.

В город мы въезжали под дождем. Какой же Краков маленький! Раньше он никогда мне таким не казался, а ведь мы были тут уже много раз. Вот и Воля Юстовска, гостиница «Краковия» — и сразу за ней остановились у Старого Театра.

Последние тяжелые чемоданы внесены наверх. Все, кто их таскал, говорили по-польски, так же как все незнакомцы на улице. Это поражало меня больше всего. Наконец мы уселись рядом. Одни. После двух дней в самолете.

Мы смотрели на окна в доме напротив. Я настолько отупел, что даже мысль, упорно крутившаяся в голове с момента приземления: «А что я, собственно, тут делаю?» — испарилась.

Следующий день был воскресным. Тучи несли дождь, иногда дождь прекращался, но тучи не рассеивались. В тот год осень началась на редкость рано. Мы прошлись по Старовисленской улице и присели за столик в кафе на Казимеже[6], как подобает туристам. Пока еще «туристам», но с этой минуты нам предстояло осесть здесь навсегда.

«Что я, собственно, тут делаю?» — эта мысль вернулась и впоследствии не оставляла меня.

Постепенно мы привыкли к новым условиям. Должен сказать, я не ожидал такой восторженной встречи, какую мне устроили.

Я оставался «человеком года», пока моя привычка ускользать, уклоняться от связанных с этим обязанностей, даже пренебрегать ими, не начала приносить свои плоды. Пока я жил в Польше, я преуспевал. Когда эмигрировал, это потеряло для меня всякое значение. Теперь я вернулся, и снова меня ждал успех. Потом наступила относительная стабильность. Подобные превратности судьбы стоит прокомментировать.

В ранней молодости, то есть на двадцатом году жизни, я весьма радовался своей стремительной карьере. Достаточно сказать, что со времени ее начала в полной безвестности до отъезда за границу прошло едва тринадцать лет! Правда, мне помог 1957 год — год бурных карьер, как в случае с Марко Хласко[7] и другими. Но через три года «оттепель» закончилась, и это вынудило меня в последующие три года искать счастья за рубежом. Независимо от политических и прочих условий, стремление к славе в молодости — явление естественное. Особенно в моей молодости, когда ничто не предвещало такого оборота. Но, кроме того, для стремления к популярности в Польше были и другие, специфические причины. В маленькой стране, к тому же тоталитарной и отрезанной от мира, стать «кем-то» — значит выделиться из серой массы обывателей. А выделиться — значит быть «инженером человеческих душ» (как выразился Иосиф Сталин). Другая категория «выделяющихся» — члены партии, особенно верхушка партийной элиты, — была относительно немногочисленной.

Уехав за границу, я начал жить совсем иначе. Там популярность не так уж важна. В большой и разумно устроенной стране роль художника ограничивается пределами его профессии. И я с облегчением констатировал, что прекрасно обхожусь без популярности. Всегда хотел жить как человек, у которого есть четко определенные обязанности и четко определенные права. В Италии это было значительно легче, чем в тогдашней Польше. Однако, переехав во Францию, я почувствовал, что именно эта страна — моя. Не случайно я прожил там двадцать один год. И — несмотря на то, что снова живу в Польше, — до сих пор в этом уверен.

Вообще, с правами в жизни у меня складывалось не лучшим образом. До войны я был слишком мал, чтобы думать об этом. Потом пять лет жил как все польские мальчики — в то время только евреи и цыгане находились в худшей ситуации, поскольку у них не было никаких прав. Мне стало лучше лишь после войны, в Польской Народной Республике, но только как поляку «с левым мышлением», скажем так, — потому что все остальные поляки оставались бесправными. Так что я быстро усвоил двойную мораль: одну — лояльную к государству (впрочем, ненавистному), другую — для личного пользования. Спасло меня лишь бегство на Запад, но тогда мне было уже тридцать три года.

Заграничный период, с 1963 до 1996 года, я вспоминаю с наибольшим удовольствием. Раздвоенная мораль сразу же срослась — как мне казалось, навсегда. У меня были свои политические предпочтения, но лишенные ожесточенности, которой судьба наделяет только коренных жителей страны. Даже получив французский паспорт, я оставался иностранцем. Думал, как чувствовал, и чувствовал, как думал, — без противоречий и без всяких помех.

Вторая причина моей популярности в Польше связана с тем, что я писал по-польски. К моменту моего окончательного возвращения, уже три поколения польских школьников учились читать по учебникам, в которых использовались, вместе с другими, и мои тексты. Мне повезло: фамилию «Мрожек» знали даже те, кто никогда не держал в руках моих книг. Мало кто удостаивается такой чести.

Третьей причиной послужило то, что долгие годы пребывания за границей я давал знать о себе очень редко. Прежде всего, потому, что в ПНР я был persona non grata[8], а также потому, что мало был в этом заинтересован. Особенно в те семь лет, когда жил в Мексике. Сама отдаленность не способствовала обмену информацией с Польшей. Ничего удивительного, что мое возвращение вызвало у соотечественников (хотя бы на короткое время) вполне естественный интерес.

Четвертая причина — моя известность на Западе. Известность несколько преувеличенная — но соотечественники гордились ею. А нас, земляков, за границей было не так уж много.

Пятой причиной являлось то, что я оставался на Западе в течение тридцати трех лет и никто не ожидал, что я вернусь, к тому же так внезапно. Ведь с момента решения до самого возвращения прошло всего четыре месяца. А возвращался я из Мексики — из весьма далеких краев.

И наконец, шестая причина: в те времена никто из заметных лиц в Польшу не возвращался.

Так почему же, когда я вернулся, мысль «что я тут, собственно, делаю?» забрезжила у меня голове? Ответить на этот вопрос нелегко. Начнем с простого.

В 1978 году я написал сценарий, реализованный позже в моем фильме «Возвращение». Ни тогда, ни потом мне и в голову не приходило, что я вернусь в Польшу. Однако сценарий оказался пророческим. Это история зрелого мужчины, родившегося в маленьком городке Словении во второй половине XIX века. В те времена, в царствование Франца Иосифа, Словения входила в Австрийскую империю. Действие фильма начинается в 1903 году, и главный герой уже давно живет в Вене. Он довольно известный драматург и пишет по-немецки. Неожиданно он получает телеграмму от сестры, оставшейся в провинции. Из телеграммы следует, что сестра чувствует себя очень плохо. Встревоженный, он ни минуты не колеблясь мчится к сестре, разумеется, на поезде. С ним едет его подруга. Потом возникают разные сложности, но остановлюсь на сцене, в которой герой — по имени Лео — приходит к врачу.

ВРАЧ. Слышал, слышал, к нам пожаловал мастер. Об этом уже говорят в городе. Большая честь. (…)[9] И как вы нас находите после столь долгого отсутствия? Кажется, уже лет десять…

ЛЕО. Пятнадцать.

ВРАЧ. Да, время бежит… Так что же? Успели осмотреться? Какие впечатления?

ЛЕО. Я здесь всего несколько часов.

ВРАЧ. Паршивая дыра, верно?

ЛЕО. Это мой родной город.

Потом Лео заболел. Лежит на софе в гостинице. Врач прослушивает его легкие, затем встает и прячет стетоскоп в чемоданчик с инструментами.

ВРАЧ. Симптомы, словно начинается астма. Но в целом не нахожу никаких отклонений от нормы. У вас никогда не было предрасположенности к эпилепсии?

ЛЕО. Нет.

ВРАЧ. Гм… Это вполне объяснимо. Пока психосоматический эквилибриум не был нарушен, скрытая склонность могла не проявляться. Вы натура чувствительная. Здесь родились и прожили первые двадцать лет — здешний климат и условия были вашей естественной средой. Потом произошла резкая перемена. Первый стресс вы даже не ощутили, поскольку были еще молоды. Теперь снова наступил кризис — кризис реадаптации. Но на этот раз, учитывая ваш возраст…

ЛЕО. Тем более я должен отсюда уехать.

ВРАЧ. Разумеется, но следовало уехать сразу после приезда. Я сам вам это советовал, если помните. Теперь уже слишком поздно.

ЛЕО. Как это слишком поздно?..

ВРАЧ. Вы тяжело отвыкаете и тяжело привыкаете. Ваш организм легче перешел из знакомого в незнакомое, чем из чужого, к которому вы за это время привыкли, снова к знакомому, от которого уже успели отвыкнуть. Теперь вы еще хуже перенесете переход от частичной реадаптации в возобновленную чуждость. Очередная перемена может спровоцировать полную дезориентацию системы.

ЛЕО. Значит, я должен остаться тут навсегда?

ВРАЧ. Я этого не говорил. Но, наверно, нужно подождать, пока минует первая стадия нарушения функций. Поэтому я не советовал бы вам спешить с отъездом. Тем более, что…

ЛЕО. Тем более что?..

ВРАЧ. Тем более, что есть еще один момент, который меня беспокоит.

ЛЕО. А именно?

ВРАЧ. Окончательный диагноз требует дополнительных исследований.

Ровно через восемнадцать лет, вернувшись в Краков «навсегда», я понял, насколько пророческими были эти слова. Понял также, что чем дольше живешь на чужбине, тем труднее привыкать к родине. Но не только это усложняло мне жизнь в Кракове и временами делало ее невыносимой.

Здесь, в шестьдесят шесть лет, я наконец понял, что жизнь движется по прямой лишь до определенного момента. Потом линия начинает слегка закругляться, и в конце концов круг замыкается. Я достиг возраста, когда эта перемена уже совершилась. Когда уже готов пренебречь всем, что когда-то привлекало новизной, — всем, что требовало усилий. Продолжение превращалось в пародию, разыгранную в старых декорациях моего психического состояния.

Мания «навязчивых призраков» являлась разновидностью этого состояния. С трех до двадцати девяти лет я жил в Кракове. Время, проведенное в Боженчине и Поронине, где отец работал начальником почты, почти не в счет. Выходит, я не покидал Краков двадцать шесть лет. За эти годы накопилось много внешне незначительных событий, а потом я уехал очень далеко и тридцать три года провел на разных континентах. Теперь же снова оказался в городе на Висле. В городе, который можно обойти за день медленным шагом, не торопясь. И вот каждый раз, когда я выходил из дому, меня преследовали «навязчивые призраки». Выражалось это в том, что время словно раздваивалось: настоящее и прошлое шагали рядышком. Например, прохожу мимо Марьяцкого костела и вижу: навстречу идет молодой человек. Мы приближаемся друг к другу, и вдруг я догадываюсь, что этот молодой человек — я сам. Нас разделяет только разница в возрасте — пятьдесят лет. Молодой человек исчезает, прежде чем я успеваю обратиться к нему.

Сначала «навязчивые призраки» встречались по нескольку раз в день. Потом реже и реже. И наконец исчезли совсем.

Замеченные мной изменения касались, главным образом, внешних сторон жизни. Краковяне стали иначе одеваться, питаться, иными стали квартиры в новых районах Кракова. Но самое главное — это была уже не «Польская Народная Республика», а просто Польша. Без сомнения, перемены намечались к лучшему. Но что-то сохранилось — например, краковский акцент, который я услышал, едва сам научившись говорить. Или прежнее высокомерие по отношению к приезжим из других районов Польши, то есть склонность считать себя лучше других. Та же провинциальная обособленность, те же «венки»[10] летом и те же балы зимой. В прошлом, будучи частицей Кракова, я в этом охотно участвовал. Теперь, после того как я объехал полмира, мне казалось это смешным.

Но проблема заключалась не в самом возвращении. На чужбине я мог говорить о Польше все, что считал нужным. Я был там один — остальные говорили на другом языке. Вернувшись, я оказался перед выбором: или молчать, или разговаривать с соотечественниками, взвешивая слова, потому что нас тут тридцать шесть миллионов и каждый поляк может придерживаться другого мнения. За границей все в окружении поляка-эмигранта, как правило, безмерно обожают Польшу, и в том же духе он старается воспитывать своих детей. Но это лишь видимость. Каждый думает по-своему, и свои мысли не открывает (или не умеет открыть) никому. Даже самому себе. Это наивно, поскольку у иностранцев голова занята другим, и они удивились бы, узнав, что поляки так любят свою страну. Типично польская мания — уверенность в том, что весь мир сгорает от интереса к нам.

Все годы, живя за границей, я помалкивал насчет Польши. Только вежливо отвечал на вопросы, которые мне там задавали. Впрочем, вопросы были редкими и корректными. Из этого я заключаю, что за границей сведения о Польше невелики и неразумно потчевать ими чужестранцев против их воли.

После возвращения мне как-то пришлось рассказывать о заморских странах случайно встреченному земляку. Не люблю рассказывать, предпочитаю слушать. Считаю, что, рассказывая, не узнаю ничего, чего бы я не знал, а слушая — могу узнать многое. Но земляк проявлял любопытство и имел на это право. Иначе он не узнал бы о себе ничего нового. Однако я опускал лишние подробности, зная его чрезмерную чувствительность к «заграничной» тематике. Невозможно было предвидеть, что его уязвит.

Предчувствовал я проблемы и посложнее. После возвращения от меня ждали высказываний по «принципиальным вопросам». Принципиальные вопросы касались того, о чем большинство поляков писали и говорили, не имея, по сути, понятия, о чем идет речь. Болтали, однако, беспрестанно, потому что отсутствие своего мнения считается отсутствием культуры, хороших манер и вообще чем-то недемократичным.

Вскоре после возвращения я подписал с «Газетой выборчей» договор на еженедельные очерки. Потом они стали появляться каждые две недели. Соглашение было прервано три года назад из-за моей болезни. Но в течение пяти с лишним лет я писал очерки и сейчас вижу, что результат получился удручающий. В них обнаруживается вся неловкость и нелепость ситуации. Впечатление хорошей мины при плохой игре. Прошло без малого пять лет, пока я заново приспособился к Польше.

Очерки 1997–1999 годов собраны в книгу. Они не слишком удачны, и только некоторые я признал бы, если бы написал их за границей. Беспомощность в польской тематике и необходимость вживаться в чуждую перспективу преследуют меня как автора и по прошествии семи лет.

Принципиальные вопросы… Плохо уже помню, чего от меня ждали. Польша меняется на глазах. Ясно, тогда я был в моде — чего только от меня не ждали. Например — сегодня уже могу это открыть, и сегодня в это невозможно поверить, — чтобы я стал директором одного из двух крупнейших в Польше театров. Или чтобы принял в дар — как доказательство народной благодарности — квартиру от города Кракова и поселился в ней. Это не смешно, я вижу в этом нечто серьезное — доказательство трогательной наивности поляков. В порыве сердечности и гостеприимства они готовы многим пожертвовать для приезжего, а потом горько сожалеть. И неважно, оказался ли я достоин такой чести или нет. В скобках замечу, что обычные авантюристы могут на это рассчитывать. В одном я уверен: за семь лет жизни в Польше я ни разу не столкнулся с проявлением ненависти или хотя бы зависти. А ведь к чему-то подобному тоже был готов. И за это я полякам искренне благодарен.

Наконец, последний и самый важный повод к возвращению. Моя последняя пьеса «Преподобные» написана в 1996 году, в Мексике. Пришла пора писать новую. Осенью 1998 года я поехал в Неборов. И тут стало ясно, что проблема серьезнее, чем мне казалось. Если то, что писал Ян Блонский, когда я жил за границей, верно, то дело обстояло так.

К моменту отъезда на Запад мною было уже написано семь пьес, но только одна из них могла так-сяк служить основой для «полнометражного» спектакля. Остальные, с точки зрения репертуара, мелочовка — самостоятельные одноактные пьесы. Настоящего успеха я добился лишь за границей, написав вещи даже слишком объемные — то есть в трех солидных актах, — которые можно было ставить в любом театре. И Ян Блонский высказал интересную мысль: будто я способен выразить суть лишь в ее, так сказать, «сверхъестественном» — но не «обыденном» — виде. То есть я должен подняться до уровня абсурда, гротеска, странности и причудливости. Только если увижу что-то необычное и таинственное — могу свободно раскрывать тему.

Что-то в этом было. Правда, позже я доказал, что способен убедительно изобразить действительность и в ее натуральном виде — например, в форме киносценария, — но памятные слова Яна Блонского, несмотря на минувшие тридцать три года, вдруг ожили и заставили задуматься: неужели, вернувшись в Польшу, я снова наткнулся на ту же проблему, которая преследовала меня еще до отъезда?

Новую пьесу — «Гости Авраама» — я завершил в мае 1999 года. Она до сих пор не поставлена ни в одном театре — ни в Польше, ни за границей. Правда, ее показали на Польском телевидении, но любой драматург знает, что это не одно и то же. Такую неудачу я воспринял как поражение, и в этом нет ничего удивительного: впервые за все время театры прошли мимо моей пьесы — театры всех стран. Не каждый автор так заканчивает. Некоторые, умирая, знают, что в эту самую минуту на сцене играют его пьесу. Я, правда, к счастью, еще не умер.

Есть два объяснения. Заранее предупреждаю: оба кажутся мне сомнительными.

Первое объяснение: мое время прошло. Это было бы естественно — если бы я не писал пьесы в течение пятидесяти лет. Первые признаки уходящего времени я заметил несколько лет назад, еще в Мексике. Заметил, живя уединенно, не соприкасаясь ни с какой средой, — но, не обращая внимания на окружение, продолжал писать. Только во время поездок в Европу, на своих премьерах, я окончательно убедился: время уходит. Тем не менее продолжал жить в Мексике, чтобы оставаться в блаженном неведении, и только внезапное возвращение в Польшу открыло мне глаза.

Однако сказать о ком-то: «его время прошло», — трудно. Еще труднее, когда речь идет о драматурге, особенно таком, как я. Слишком много сплелось различных обстоятельств. Можно только сказать, что, в общем-то, время, несомненно, прошло, и обосновать: «поскольку все проходит».

Второе объяснение более тонкое. Живя в Польше, я подсознательно подчинялся принципу, который открыл Ян Блонский. Когда уехал — горизонт мой изрядно расширился и я начал постигать разнообразие мира. Я мог изображать действительность и в абсурдном ракурсе, и в ее «натуральном виде». Но когда прочно вернулся в Польшу — попал в ту же ловушку.

Эта теория не учитывает особенности личности: я — это я, а нахожусь я в Польше или в другой стране — не столь важно.

С другой стороны, эта теория подчеркивает принципиальное отличие современной Польши от стран Запада. Польша была «Польской Народной Республикой», а что это такое, ясно из воспоминаний людей, знающих это, как и я, по собственному опыту. Польше тогда были присущи черты, типичные для российской империи и разительно отличающиеся от тех, которыми она обладает сегодня как член Европейского Союза. Поэтому я могу сказать: «Польша была ограниченна». Могу даже рискнуть и выдвинуть тезис: «Польша ограниченна, независимо от строя».

Сразу замечу: выходит, в Польше мне будто бы не хватало дыхания — словно то, что я очень хорошо знаю, лишало меня желания писать.

Вернемся в наше время, о котором и написана эта книга. Но прежде, чем я продолжу рассказ, позвольте мне углубиться в прошлое.

Краков моего детства

Поначалу Краков не казался мне маленьким. Пока я не умел ходить, он был для меня целым миром. Правда, ходить я научился еще в Боженчине и Поронине, где мой отец служил начальником почты. В Краков мы приехали, когда мне минуло три года. Поселились в Прокочиме. Следует помнить, что было это более семидесяти лет назад. Чтобы представить себе все наглядно, достаточно посмотреть фильм, действие которого происходит в конце 20-х годов. Забавная одежда, диковинная мебель, архитектура — сплошь, можно сказать, памятники старины; все это производит странное впечатление. До чего же мало тогда было в Кракове жителей! По сравнению с нынешним днем — пусто. От этого возникало ощущение глухой провинции, хотя провинциального в городе было ничуть не больше, чем сейчас.

Краков — первый город в моей жизни. Разница между городом и деревней чувствовалась тогда гораздо сильней, чем в наши дни. Ощущать под ногами мостовую или асфальт, а не проселочную дорогу — уже одно это стало для меня незабываемым открытием. Добавлю, что во времена моего детства в деревне еще не было электричества.

В Прокочиме домики были почти все одноэтажные и разбросаны довольно далеко друг от друга. Грунтовая дорога весной и осенью превращалась в болото. Но в пятнадцати минутах езды по железной дороге начинался Краков, а в нем — кипучая жизнь, движение и заманчивые приключения. Я был слишком мал и не стремился в Краков. Однако присутствие города ощущалось даже в нашем предместье.

Я не знал, что такое «скука». Подозреваю, что знание это приходит к ребенку, когда он вступает в школьный возраст или чуть позже. В Прокочиме меня интересовало все: и детский сад, к которому я быстро привык, и парк, куда мы ходили с матерью. К тому времени я остался у нее один: брат умер (он был старше меня на два года, я едва его помню), а сестра еще не родилась.

Я рос перед войной, и это отразилось на моем воспитании. После 1 сентября 1939 года мир стал совершенно не тем, к которому я привык с малых лет и который казался мне «естественным». Кошмар усиливался внезапностью перемен: я пережил крушение своего мира «вживую», всего лишь за пару месяцев. Плата за это — своеобразная болезнь, от которой я не могу избавиться, хотя прошло уже шестьдесят пять лет. Эта болезнь называется полной неприспособленностью к жизни. До сих пор не могу поверить, что непрерывность опыта утрачена раз и навсегда.

В 1935 году мы переехали в Краков. Отец, как и прежде, работал на железной дороге — обслуживал передвижной почтовый вагон. Он ездил по всей Польше. Работа была изнурительная, надо было выгружать и принимать почту на каждой станции днем и ночью и сортировать ее во время перегона. Но она лучше оплачивалась, а может, отец получил повышение по службе.

Для нас с матерью — а вскоре и для сестры — перемена оказалась значительной. Прежде всего, мы теперь жили в Кракове — а значит, вокруг появились новые люди. Поселились мы на улице Бандурского, на последнем этаже, балкон и окна квартиры выходили на широкую улицу Пражмовского. Почти напротив, на другой стороне, находилась вилла генерала Монда; перед ней часто стояла бричка и солдат в мундире поджидал генерала. Случалось, сам генерал выходил из дома, садился в бричку и лошади рысью уносили его вдаль.

Генерал, Войско Польское — гордость и любовь моего детства. Моего — и всех мальчишек моего поколения. Мы имели возможность любоваться армией почти ежедневно. Офицерское Оседле[11] застраивалось тогда свободно, и обширные поля предоставлялись для учений. Кавалеристы возвращались с учений после полудня, нередко с песнями, и их длинные пики с флажками выглядели устрашающе. Околыши у всех были одного цвета, только уже не помню какого. Красные? Желтые? Малиновые?

Именно тогда я открыл для себя небо. Буквально. Может, потому, что впервые стал жить на небывалой для меня высоте — почти под небесами? До тех пор я жил в одноэтажной провинции, и даже в Поронине — всего лишь на втором этаже. А здесь аж на пятом! Для моего росточка тогда — головокружительная, невообразимая высота. Целыми днями я сидел и смотрел в небо, следил за облаками. Открывал целые архипелаги, подвижные бухты, зыбкие озера и причудливые острова. Открытие было двойным: ведь я никогда не видел моря, а благодаря облакам, сам о том не ведая, увидел море в первый раз.

Однажды я заметил в небе аэростат. Тоже впервые. Он плыл спокойно и уверенно на фоне фантастических облаков. Я радостно приветствовал его. Догадывался, что внутри люди, но никого не видел. Да и невозможно было разглядеть их в этой великолепной громадине.

Тогда же открыл я и свое призвание. С нами жила младшая сестра отца, студентка Ягеллонского университета, и однажды в ее отсутствие я нашел стопку бумаги, приготовленной ею к экзаменам. Белой чистой бумаги. Я сплошь заполнял листочки каракулями и очень этим увлекся. Поспешно оставлял на каждом несколько штрихов и тотчас брался за следующий. Помню, сам физический процесс доставлял мне наслаждение. Позже я занялся этим основательно и не могу остановиться до сих пор.

Умер отец Лешека Круля, моего приятеля из Прокочима, и мать Лешека тоже переехала на улицу Бандурского. В их доме бывал поручик авиации, будущий герой битвы за Англию[12]. Мы с приятелем тайком им восхищались. И еще на улице Бандурского жил Борис Билевский, у его отца был автомобиль.

Политические события также не проходили мимо меня. Помню похороны Пилсудского, Заольжье и «О вождь, веди нас на Ковно»[13]. Я был тогда ярым патриотом. А кем еще мог быть ребенок?

Мои «политические взгляды», если можно так выразиться, были такими же, как у родителей и у большей части общества: умеренный антисемитизм и горячая поддержка генерала Франко. Я безоговорочно верил в разные ходячие мифы, байки и широко распространенные предрассудки.

В 1935 году мы перебрались на Келецкую, что в полукилометре от улицы Бандурского. Вероятно, в связи с рождением сестры. Новая квартира была попросторней. Мать приехала в пролетке — обычное тогда средство передвижения — вместе с сестрой, поразительно крохотной.

Квартира на Келецкой размещалась на первом этаже. Южные окна смотрели в сад и на отдаленные особняки. В окнах, выходящих на запад, виднелась улица Бандурского — между нею и нашим домом простиралось поле. В подвале вместе с женой и маленькой дочкой проживал пан Плачек. Он держал продовольственный магазинчик, размещавшийся тут же рядом. Пан Плачек, помнится, скрывал в пристройке к гаражу какую-то таинственную лошадь. Но я никогда не видел эту лошадь в упряжке.

На втором этаже в квартире с фасада жил капитан Лично вс кий с женой и двумя сыновьями-подростками. Когда грянула война и началась оккупация, немцы приказали всем нам переселиться в Подгуже[14]. Семья Личновских тоже получила там жилье и разместилась напротив, на Беднарской улице. Дальнейшая судьба капитана мне неизвестна. Скорее всего, он попал в лагерь для военнопленных.

В сентябре 1937 года началась школа. Это было важное событие в моей жизни, и, как я теперь понимаю, оно в немалой степени повлияло на выбор профессии: я стал писателем. Начались занятия невинно, почти вероломно — с игры. Несколько десятков лет назад подход к детям был иной, чем сегодня. Мой пример касается только отношения к нам в Краковской мужской школе имени Св. Николая. В то время я еще не умел отличать притворство от правды. На первом в моей жизни уроке меня приветствовали с преувеличенным радушием. Нам раздали мишек, массу других игрушек и разрешили играть вволю. Я ожидал непосильных заданий, и столь неожиданный сюрприз весьма обрадовал меня и моих семилетних одноклассников. В атмосфере игры и беззаботности мы и провели этот первый урок, в то время как озабоченные мамаши ждали нас в коридоре. Ничего удивительного, что после урока, расходясь по домам, мы говорили о школе с энтузиазмом. На следующий день, когда мы с тем же энтузиазмом явились в школу, оказалось, что мишки и всякие игрушки исчезли. И больше не появлялись. Они служили приманкой. Открылась правда: самое главное в школе — учиться писать и читать. С того дня и поныне я предпочитаю правду притворству.

В июле, когда я закончил второй класс, мы всей семьей отправились к маминому кузену Людвику в Камень, что в Жешувском воеводстве. Отец с нами не поехал. В связи с напряженной ситуацией он вынужден был остаться: почта и железная дорога получили особые распоряжения на случай мобилизации.

Это был замечательный июль, но тогда все месяцы были замечательные. Спустя много-много лет я спросил у кого-то, почему в детстве каждый месяц — замечательный, даже зимний, а потом — всё уже не так. И получил интересный ответ: «Очень просто: в детстве мать вселяет в тебя ощущение безопасности и тогда все месяцы кажутся безоблачными. Но позже, если у твоей матери появляются проблемы, все меняется».

Я подумал: действительно — с началом войны хорошая погода кончилась как бы навсегда. Только после ухода немцев снова распогодилось. Ненастье продолжалось, пока у взрослых хватало забот.

Вернемся в июль 1939 года. Мы с матерью, сестрой и чемоданами поехали на пролетке на Краковский вокзал. А потом поездом из Кракова — через Тарнув — в Жешув.

В Тарнуве мы, против ожидания, стояли очень долго. Кто-то взорвал на станции камеру хранения. В купе говорили, что это немецкие диверсанты[15]. Началась паника, почти истерика. В дорогу я прихватил «Похождения Синдбада-морехода», в виде комикса, и, понимая всю серьезность ситуации, читал эту книжку, одновременно прислушиваясь к сообщениям с перрона, где люди бегали взад-вперед и кричали. Я был порядочно этим обеспокоен, но не меньше меня волновали и приключения Синдбада-морехода — характерный пример раздвоенности моего сознания во время войны. Наконец поезд тронулся и мы продолжили путь.

Боженчин я знал с детства. В Камене же все было новым и непривычным. Там жил дядя Людвик — наш единственный родственник, которого можно было назвать богатым. У него была мельница, лесопилка, локомобиль[16], пруд, два дома и мотоцикл — все это за надежной оградой. Неженатый, он держал дома «гарем», состоявший из хорошеньких служанок. И вообще был не похож на остальных родичей. Никого не пилил, не читал морали, о своих делах не распространялся и в то же время не давил на других. Тогда я увидел его впервые, второй раз — во время войны, а третий — на каникулах в 1949 году, после окончания школы. Покойся с миром, «непохожий на всех родичей».

После войны я не раз читал воспоминания, в которых подчеркивалось, что лето 1939 года было каким-то особенным. Может быть, мрачная действительность долгой оккупации наложилась на то время, породив потом запоздалый эффект ностальгической тоски и грусти. Во всяком случае, мои воспоминания — в том же духе. Дядюшка подарил мне мою первую мелкокалиберку с кучей патронов и финку и предоставил в мое распоряжение пруд с лодкой, разрешив делать что душе угодно, с единственным условием — не опаздывать на завтрак, обед и ужин.

С помощью знакомых взрослые организовали поездку в Сталёву Волю, недавно основанную, где быстрыми темпами развивалась военная промышленность.

Война! Любимая игра! Все, что касалось войны, вооружения, касалось и Польши — могучей и непобедимой. Я был в эйфории. Мой лозунг звучал в унисон с национальным: «Не отдадим ни пяди!» — гордый ответ Гитлеру, который потребовал, чтобы Польша выделила ему нейтральный коридор между Германией и Восточной Пруссией. Во дворе мы хором выкрикивали: «…А немцы, как свиньи, заперты в Берлине», — и были уверены, что разобьем немцев в пух и прах.

Это — мы, дети. Ментальность же взрослых хотя и страдала инфантильностью по отношению к Гитлеру, но не настолько, чтобы вообще сбрасывать его со счетов. С давних времен война на нашей земле была божьим наказанием. Взрослые тревожились за будущее и, в частности, за нас. Решили вернуться в Боженчин, чтобы «на всякий случай быть всем вместе, семьей». Сработала вековая мудрость; в данном случае в семью включались и внуки, и взрослые, и дед вместе с неродной бабкой. Однако никто не знал, какова будет судьба народов, стран и отдельных людей. Время, когда всем все стало ясно, было уже не за горами.

Итак, мы вернулись в Боженчин. Я — тоскуя по свободе, которую оставил в Камене, и испытывая нарастающее возбуждение от необычности ситуации. Первого сентября я услышал, как мамина невестка, пробегая через сад, кричала: «Юлек! Война!»

Война

Поначалу особых перемен мы не замечали. В небе, как и раньше, ни единого облачка, ночи проходили по-прежнему спокойно. Но было произнесено слово «война», и это принесло даже какое-то облегчение. Закончилась неясность, это слово, хотя и страшное, четко определило будущее.

Кто говорит «война», имеет в виду «армия», но таковой что-то не было видно — ни своей, ни вражеской. Вокруг — спокойно, в доме — тоже. На столе стоял приемник, и семья просиживала вокруг него часами. Уже не помню, ловил ли приемник заграницу. Скорее всего, нет. А жаль. Я бы тогда смог процитировать знаменитую речь Гитлера, которую транслировали прямо из Берлина. Зато полно было зашифрованных предостережений о немецких самолетах. Напрасно мы пытались поймать хоть какое-нибудь сообщение о том, что же происходит на самом деле.

Ближайшая радиостанция находилась в Кракове. Теперь уже известно, когда именно Краков попал в руки немцев, но тогда мы терялись в догадках и все больше беспокоились за его судьбу. Для нас война проходила только в эфире и время от времени прерывалась, когда мы прислушивались к самолетам. Навязчиво возникал вопрос: они или наши? Мы еще не знали, что польская авиация уже практически не существует, а немецкие самолеты летают вдоль шоссе и железнодорожных путей. Через несколько дней эта информация дошла до нас с ужасающей очевидностью.

Боженчин расположен в восьми километрах от железнодорожной станции Бядолины. Однажды в полдень мы услышали со стороны Бядолин гул невидимых самолетов и почти одновременно — отдаленные взрывы. Мы в деревне — все, кто мог, — смотрели в ту сторону. Через полчаса все стихло. Самые храбрые отправились на велосипедах в Бядолины.

Вернулись они потрясенные. Позже подобные зрелища уже не производили такого впечатления, но то был первый страшный сигнал войны. Немецкие истребители атаковали поезд с беженцами. Своими глазами наши соседи видели раненых и убитых, картина была ужасная.

Вскоре мы узнали, что все дороги в Польше забиты беженцами и немецкая авиация беспрепятственно их преследует. Дальнейшие сведения говорили о неописуемом хаосе, который творился вокруг. Вражеская тактика обходов и окружения усугубляла хаос. Семья собралась на совет — решать, что делать дальше.

Уже в Первую мировую войну беженцы стали нормальным явлением. Так уж в Польше повелось. «Сожженная земля» словно тешила душу военных стратегов. Моя семья была лишь одной из многих польских семей, согласно этой традиции поставленных перед выбором: бежать или оставаться. В самом начале Второй мировой войны мы еще не знали, что такое немецкая авиация. Впрочем, не знали об этом и польские вожди.

В пользу «бежать» говорил извечный страх перед чужими. Возникал также вопрос: куда бежать? Логичным казалось — «к ближайшей линии обороны». При этом предполагалось, что ближайшая линия обороны сохранится на месте и после победоносной — для нас — битвы движение пойдет в обратном направлении. Бесконечное бегство в расчеты как-то не входило.

Семья постановила, что бежать мы не будем. Решение подкреплялось аргументом: «В своем доме и стены помогают».

Подробностей не знаю, поскольку, как девятилетний мальчик, на совет приглашен не был.

Вскоре наша армия — самая что ни на есть наша — появилась из-за горизонта и осталась в Боженчине на ночь. Появилась словно из сказки. Еще не тронутая поражением, довольно бодрая, она рвалась в бой и возрождала в нас надежду. Позже я наблюдал отступление польской армии уже на исходе ее сил — разница была очевидна.

Весь сентябрь погода стояла прекрасная, поэтому прекрасным был и заход солнца, когда армия табором располагалась на ночь. Происходило это у кладбища, рядом с дорогой в Бельчу, соседнюю деревню. Вдоль дороги тянулся луг, за ним — сад, а в саду стоял наш дом. Подъезжали полевые кухни, готовилась еда. Офицеры разошлись по домам ужинать. Самый старший — в чине майора. Мы чувствовали, что Польша гибнет, но еще не знали об этом. Особое настроение временного расставания — но, упаси боже, не отчаяние.

Назавтра — снова голубое небо. Перед домом Рогожа стояла машина, готовая тронуться в путь. Рогож — директор школы, человек с высшим образованием. Им с женой в Боженчине принадлежал двухэтажный дом, по тем временам редкость, и майор провел ночь там.

Машина — новехонький, сияющий черным лаком кабриолет с кожаными сиденьями, по-видимому реквизированный армией, — много дней стояла, покрываясь пылью. Внутри на заднем сиденье я заметил обыкновенные помидоры и — неожиданно — гранаты. Впервые видел помидоры вперемешку с железом.

Вскоре немцы окружили расположенный к востоку от Боженчина Радлув. Боженчин долгое время оставался нетронутым. Радлув находился за сплошной линией лесов на горизонте. Мы видели только точки ракет, которые стремительно взмывали в небо, а потом величественно опускались. По мере того как сгущалась темнота, точки — красные, зеленые, оранжевые — становились все более яркими. До поздней ночи стояли мы на проселочной дороге, ведущей от Боженчина к скрытому за лесами Радлуву. Наконец наступила тишина. На горизонте осталась только темная полоса леса на фоне чуть более светлого неба. Мы вернулись в дом.

Через несколько дней до нас дошли слухи, что в Радлуве произошло сражение, точнее — бойня. Немцы окружили здание школы, в котором оборонялась горстка солдат и офицеров. Потом подожгли дом. Все поляки сгорели заживо.

У нас все еще был приемник, однако радиостанции в западных районах страны умолкали одна за другой. В конце концов, осталась только Варшава, но немцы приближались и к столице. Правительство покинуло город, немцы уже вошли в предместья. Президент[17] Варшавы Стажинский возглавил оборону столицы.

Помню тот день — один из дней бесконечного лета. Я вошел в комнату, где стоял приемник. В доме — тишина, взрослые и дети куда-то подевались. Я вошел и остановился на пороге.

На стуле, спиной ко мне, сидел дядя Юлиан, мамин брат, старше ее на несколько лет. Оба были очень красивые. Когда я подрос, мне хотелось быть похожим на дядю Юлиана. Он относился ко мне с пониманием — именно ему я обязан тем, что с детьми всегда общаюсь как со взрослыми. Но было в нем что-то, чего я тогда не мог постичь. Однако и не зная разгадки, очень его уважал.

Дядя Юлиан слушал сообщение из Варшавы — столица капитулировала. Он сидел, положив голову на руки, и плакал.

Я молча попятился и ушел в сад. Впервые увидел, как плачет взрослый мужчина. Кажется, больше ничего подобного я никогда не видел.

А потом становилось все хуже. Через Боженчин проходили уже не сплоченные отряды и даже не разрозненные группы польских солдат, а просто крайне изнуренные люди. Иногда с оружием, иногда — без, небритые и грязные, они шли куда глаза глядят — лишь бы идти. Бесцельно. Не могу забыть одного из них: он брел очень медленно, опираясь на винтовку. Шаг — винтовка — еще шаг. Он шел один, другие его обгоняли.

Но вот наступило 17 сентября, и Красная Армия, вторгшись в Польшу с востока, двинулась навстречу немцам. Отряды, стиснутые с двух сторон, сдавались Советам либо, сбрасывая мундиры и закапывая оружие, разбегались. Некоторые, стараясь использовать любой шанс, пробирались к Залешчикам, к румынской границе.

Кампания началась без объявления войны и так же завершилась — без капитуляции. Польша просто перестала существовать.

Наступил октябрь, зарядили осенние дожди. У костела, на дороге — той самой, которая, минуя кладбище, вела через поля к Бельче, — стояла польская танкетка, давно уже брошенная экипажем на обочине. Армия — ни польская, ни немецкая — здесь уже не появлялась.

Зато появлялись крестьяне. Дымя папиросами, не спеша возились у танкетки. Сначала открутили оборудование внутри, потом поснимали то, что оставалось снаружи, включая гусеницы. Под вечер, который начинался теперь с каждым днем все раньше, уезжали, увозя трофеи. В конце концов остались только гайки, заклепки и всякие завертки, которые изредка кто-нибудь откручивал, но потом и они исчезли. Казалось, обобранная дочиста танкетка останется с нами навек.

Но вскоре кто-то приехал с лошадьми и, как-то незаметно, уехал, а с ним исчезла и танкетка.

Началась немецкая оккупация.

Оккупация

Больше я никогда не бывал в краковской школе имени Св. Николая, где научился читать и писать. Здание школы занял вермахт. Три года я продолжал учебу как единственный среди сельских детей «интеллигент». Сначала в Боженчине, потом в других местах. И учеба эта — не приведи господь.

Франция и Англия объявили войну Германии, и одному немецкому часовому на посту в Кракове явился Святой Антоний. Он сообщил, что война закончится поражением Германии. Привожу его слова, чтобы показать, насколько мы были наивны. В народе без конца ходили слухи о предсказаниях Нострадамуса и других пророков.

В ту пору мы непоколебимо верили в непродолжительность войны. Максимум — до начала лета, а потом — конец, так говорили. А пока можно отправить детей в школу, чтобы не теряли год.

В Боженчине уже тогда было пять тысяч жителей, и село считалось самым крупным в Малой Польше[18]. Большая двухэтажная школа находилась в огороженном саду. Решили, что я пойду в третий класс, соответствующий моему десятилетнему возрасту. От дома до школы было пятнадцать минут ходьбы.

В то время ни в одном учебном заведении, включая высшие, не было совместного обучения. Однако это не касалось школ «для народа». В чем я убедился в первый же день, когда мать отвела меня в боженчинскую школу. Этот благонравный принцип соблюдался только в больших городах. Деревенские нравы радикально отличались от городских. В деревне девочки и мальчики росли вместе и с малых лет разглядывали друг друга — откровенно и грубо. Для меня это было захватывающе!

Все это выбивало меня из равновесия. Прежде я рос как все мальчишки. Бесился и носился сломя голову. В школе дрался, как все, — и вот однажды, в сильном возбуждении, для разрядки стал задирать ученика, который казался мне ниже ростом. Не успел я замахнуться, как в голове у меня зашумело и я оглох. Еле передвигаясь, отошел в сторону. Только потом понял, что произошло. Противник словно парализовал меня, ударив ладонью плашмя по шее. Боль не утихала несколько дней. Раньше мне не приходило в голову, что деревенские мальчишки умеют так мастерски драться. Совсем как в романе Гомбровича «Фердидурке», когда покорный Валюсь дает наконец по морде ясновельможному панычу, который на это напрашивается.

В последующие годы в моих отношениях с деревенскими соучениками существенных изменений не произошло. В Боженчине, как и в Поромбке Ушевской, а после в Камене, друзей у меня не было. В те времена различия между «народом» и «интеллигенцией» — даже, казалось бы, такие незначительные, как в моем случае, — были столь глубоки, что современному человеку трудно это понять. У нас были разные взгляды, разные ассоциации и разные перспективы. К счастью, я не стал козлом отпущения. В коллективе это нетрудно — тот, кто не похож на других, легко может стать всеобщим посмешищем. Коллектив получает от этого садистское наслаждение, что каждому приятно и к тому же укрепляет общую солидарность. Меня оставили в покое, а я, найдя совершенно другие развлечения, не забивал себе голову проблемами «народа». Только в 1943 году, вернувшись в Краков, завел подходящих товарищей.

Семья матери

Ян Кендзор перебрался в Боженчин еще до Первой мировой войны. Приехал он вместе с женой из Жешувского воеводства, где закончил молочно-промышленное училище. Сохранилось письмо от тети Янины, единственной из дочерей Яна Кендзора, которая дожила до преклонных лет. Она написала мне уже после моего возвращения в Краков, в 1997 году. Почти столетняя тетушка (вскоре она умерла) так описывает своих отца и мать: «Они познакомились в поезде. Она, простая деревенская девушка, читала книжку. Заинтригованный, он заговорил с ней, и они поженились».

На мой взгляд, Ян Кендзор был мужчина страстный. Об этом свидетельствует не столько его жизнь с женой в Боженчине, где у них родилось много детей, сколько его отношение к женщинам. Я не знал свою бабушку. Она умерла молодой, до моего рождения. Зато я знал вторую дедову жену — не скрою, отвратительную бабу. Уму непостижимо, каким дед был подкаблучником! Вскоре после его смерти я нашел несколько открыток, которые он писал жене, когда уезжал по делам из Боженчина. Для того пуританского времени — открытки почти эротические.

Ян Кендзор не был похож на ловеласа. Рослый, красивый мужчина, с усами — по тогдашней моде, — с голубыми глазами, в которых светилось что угодно, только не чувство юмора и не игривость. Я допускаю, что, выбиваясь из «полубедности» в «полузажиточность», как большинство небогатых жителей Галиции и Лодомерии[19], он не находил ни времени, ни случая заводить романы. Тем не менее, скрытое влечение к женщинам осталось.

В Боженчине он построил дом и заложил молочную ферму. Дом, на удивление, маленький, хотя дети у деда множились; сад же — довольно большой. Дом, правда, каменный, но всего лишь двухкомнатный. Под той же крышей помещалась и ферма. Два сепаратора для снятия сливок и одна бочка для превращения сливок в масло. Все сработано вручную, на примитивном станочке. На ферме работали молодые, еще незамужние девушки — предмет неустанных грубоватых заигрываний возчиков, которые во множестве приезжали не только из Боженчина, но и из окрестных сел. Крестьяне заключали договор с фермой на ежемесячную поставку молока. Каждый день они сдавали цельное молоко для переработки и взамен получали снятое. Одновременно в примитивной лаборатории определялся процент жирности молока. Все это — с раннего утра до позднего вечера, в шуме и оглушающем грохоте, производимом машинами, лошадями и прежде всего людьми. Случались баталии, когда две стороны пытались доказать свою правоту. Крестьяне, как им и положено, утверждали, что сданное молоко невероятно жирное, а хозяин фермы — что оно невероятно тощее.

Такою было положение вещей, когда я родился. Добавлю, что родился я не в главном доме; а в расположенном на отшибе — съемном. Родители снимали этот дом, что стало возможно благодаря тому, что отец получил в Боженчине руководящую должность. Когда я родился, моему брату было уже два года. Что происходило до моего рождения — не знаю, хотя очень хотелось бы узнать. Предполагаю, что дед под влиянием своей второй жены не допустил совместного проживания. А может, отец и мать сами захотели жить отдельно. В любом случае, тут что-то было связано с мезальянсом, который позволила себе моя мать.

Несколько десятилетий назад в Боженчине повально болели чахоткой. Возможно, потому, что люди вступали в брак и умирали в одной и той же деревушке. В этом убедился задним числом Ян Кендзор, который прибыл в Боженчин издалека и завел там семью. От чахотки умерли его жена, две дочки и два сына. Все — очень молодыми. И сам он скончался от той же болезни. В живых осталась упомянутая мною дочка Янина; сын Казимеж тоже дожил до преклонного возраста. Любопытно: оба работали учителями, и оба жили за пределами Боженчина.

Смею утверждать, что брак матери с моим отцом спас ее от чахотки. Ненадолго — на каких-то двадцать лет, проведенных вне Боженчина и, прежде всего, вдали от тирана-отца и мачехи, которая им управляла. Умерла мать сорока двух лет.

Вторым потенциальным кандидатом в наследники моего деда был старший брат матери Юлиан. О его жизни я знаю мало. Сразу добавлю, что кандидат он был строптивый — вообще не желал быть ни «кандидатом», ни наследником, но в конце концов все же остался при ферме. Неохотно посещал какие-то курсы и одно время работал у своего отца как лаборант. С ранней молодости много и жадно читал. Для меня осталась тайной его женитьба, похоже не слишком удачная. У него родилась дочка, единственная. В конце концов, уже во время войны, он отстранился от жизни. Выполнял свои обязанности, но не больше. Однажды я зашел к нему по какому-то делу в его комнатушку при ферме. Он лежал на кровати небритый, с двумя подушками под головой и курия. Рядом — стопка книг и гора окурков. Говорил со мной приветливо, но с отсутствующим видом. У него был туберкулез, но он и не думал лечиться. Мне кажется, прикрываясь чахоткой, он в последний год войны совершал медленное самоубийство.

Я очень любил его приезды в Краков до войны, на Келецкую. Они с мамой, когда ей удавалось освободиться от повседневных домашних обязанностей, разговаривали часами. Оба были людьми во многом необычными. Кроме всего прочего, их связывали книги.

Знакомство матери с моим отцом, завершившееся браком, началось романтично — в результате случайной встречи. Произошло это так. Предприятие Яна Кендзора успешно развивалось. Его масло регулярно доставлялось в Краков. Каждый день ящики отправляли на подводах в Бядолины, примерно в восьми километрах от Боженчина, а оттуда железной дорогой в Краков. Кто-то должен был ежедневно ходить на почту, улаживать транспортные формальности. Это была она. А начальник почты — он. Ей двадцать лет, ему — двадцать три. Он родом из Поромбки Ушевской, деревеньки в предгорье, в шестнадцати километрах к югу от Боженчина, — сын бедного крестьянина. (Вот он — мезальянс, который постоянно портил им жизнь.) Свидетелей уже не осталось, но при их жизни все в один голос утверждали: то была любовь с первого взгляда.

Мой дед, Ян Кендзор, — скопидом, который хотел разбогатеть, используя своих детей. Этому способствовало его эротическое помешательство на второй, весьма мерзкой жене. Догадываюсь, что мать, закончив школу, пыталась вырваться из дому. С помощью дальних родственников она переехала в Познань, жила там в интернате и училась в коммерческом училище и на курсах стенографисток. О том времени вспоминала как о жизни более насыщенной, чем это было возможно в Боженчине. Неожиданные знакомства, компании, кафе, театры… Свои актерские способности, как и чувство юмора, я унаследовал от нее. Из того же периода до сих пор сохранились в памяти песенки 20-х годов. У матери был прекрасный слух, и в годы моего детства, помнится, она охотно пела.

Самым простым выходом для нее было поскорее выйти замуж. Претендентов — более чем достаточно. Мать была красивая. Но в ту пору она об этом не думала. Молодая, полная жизни, с открытым сердцем.

Похоже, что ее возвращение домой, к отцу на ферму, — проявление неизвестно чем вызванного смирения. Прошло много лет. Свидетелей тех событий — не считая меня — нет в живых. Скорее всего, ее принудил вернуться моральный шантаж со стороны деда, поскольку именно тогда умерла, едва дожив до сорока, его первая жена. Потом дед привел в дом новую супругу. По-видимому, его дочь должна была заменить свою мать во всех домашних делах. Однако она подчинилась первой большой любви и перечеркнула планы деда.

В 1918 году после долгой неволи Польша воскресла, и в Боженчине появилось почтовое отделение. Почта — важное учреждение, и кто-то должен им управлять. Но разве может какой-то молокосос двадцати трех лет от роду обладать необходимым опытом? Или может? Заглянем в биографию отца.

Семья отца

Поромбка Ушевская расположена южнее железнодорожной линии Краков — Тарнув. За железной дорогой местность начинает подниматься, и сама Поромбка лежит уже на взгорье. Деревня тянется вдоль реки, меж двумя довольно высокими и крутыми горами — Боченец и Глодув. Усадьба деда находилась к югу от Глодува, и, если смотреть сверху на костел и дом приходского священника у реки, на другом ее берегу можно было разглядеть каждую деталь и фигурки людей.

В небольшой усадьбе под одной соломенной крышей умещались кладовка, стойло для двух коров, кухня, жилая комната, а через сени — парадная комната, с видом на костел внизу. Только в двух последних помещениях — деревянный пол. В других — пол глинобитный. Снаружи усадьба была выкрашена в бледно-голубой цвет, к ней примыкала проселочная дорога, в палисаднике росли цветы.

В своих самых ранних воспоминаниях я вижу деревенскую усадьбу и себя в возрасте около трех лет рядом с бабушкой. Я любил бабушку, был к ней очень привязан. Маленькая, худенькая, вечно озабоченная, неизменно в завязанном под подбородком платочке. Простая женщина — кажется, она даже не умела читать. В воспоминаниях рядом с домом обязательно возникает костел и на его фоне — ксендз и викарий. И не случайно: дед служил причетником.

Мой дед Игнаций Мрожек и моя бабушка Юлия Мрожек, урожденная Немец, поженились в 1902 году. Мой отец — их первый ребенок. В глубинах памяти сохранилось, что дед служил причетником, но мне говорили, что так было не всегда.

Мрожеки жили в Поромбке Ушевской самое малое со времен Марии Терезы, австрийской императрицы. По крайней мере, так следует из рассказов Игнация, который слышал их от своего отца. Когда-то все они были кметами[20]. Приземистые, но очень крепкие, сидели в корчме, мало говорили и пили до потери сознания. Со временем кметы превратились в простых крестьян, разорились и захирели. Несколько лет Игнаций Мрожек работал в чешских шахтах, затем вернулся в Поромбку и женился. Вот тогда-то приход предложил деду три морга[21] земли под обработку, за что тот обязался служить причетником.

Жизнь причетника тесно связана с костелом. Прежде всего причетник должен печься о святых делах, а уж потом выполнять мирские обязанности. В результате дед работал за двоих, однако за всю жизнь я не слышал от него ни слова жалобы. Он всегда был в хорошем расположении духа. Больше того — я никогда не слышал, чтобы он говорил возбужденно или с раздражением, что было редкостью как в его семье, так и вообще в польской деревне.

Не был он и пьяницей. Под пьянством я подразумеваю привычку глушить себя алкоголем по меньшей мере раз в неделю. Выпить он любил, но это другое дело. Особенно в Рождество, когда поздно возвращался домой после долгого колядования. Все уже спали или притворялись спящими, а он, в белом стихаре, прикрывающем голенища стоптанных сапог, маленький, худенький и лысенький, танцевал в горнице, подпевая себе: «Время танцевать еврею, черт царя уж схоронил». Под «царем» подразумевался «царь Ирод».

Я любил звонить в костеле к Ангелу Господню[22]. Но был слишком мал, и дед сам бил в колокола, а я, ростом еще ниже его, только тянул за веревку.

Мне нравилось ездить вечерами на мельницу в повозке с плетеным кузовом. Дорога вилась близ речки, медлительные коровы постепенно усыпляли меня. Да, коровы, потому что дед — один из самых бедных в деревне — ездил на коровах, а не на лошадях. Зато коров было две.

В этих условиях родились пятеро сыновей и две дочки. Некоторыми из них родители могли гордиться. Анджей, наделенный недюжинной физической силой и не упускавший случая выпить, в будущем остепенился и при поддержке моего отца стал телефонным мастером. Помнится, будучи школьником, я помогал ему с математическими расчетами. Уже когда он вышел на пенсию, оказалось, что ему угрожает инвалидность — прогрессирующая болезнь Бюргера[23]. Тем не менее, он ежедневно выпивал четвертинку, прописанную ему врачом. Умер он без обеих ног. Я любил его больше всех.

Казимеж, о котором мало что можно сказать, в молодости перенес воспаление мозговой оболочки, и его считали дурачком. Я не согласен с этим мнением. Казимеж рано познал несовершенство мира. Он беспрестанно трудился, но всегда в стороне от людей. А когда не работал — исчезал, и никто не мог его найти. Уединение было его главной страстью. Он умер, прежде чем наши судьбы пересеклись.

Ян мечтал о городе и тоже ушел в Краков. Кажется, он хотел стать кондитером, но в результате работал на почте мелким служащим в отделе посылок Красивый, одухотворенный человек, но жизнь его сложилась трагически. На почте он запил и умер в семидесятых годах, оставив двоих детей.

Помню, как во время войны он мне пересказывал немые фильмы-вестерны — героя звали Том Микс[24]. Когда Ян расписывал первое появление Тома Микса — белый конь, белая шляпа, белый платок на шее, белая жилетка и белые перчатки, — видно было, что он все бы отдал за эту безукоризненную белизну, за эту детскую мечту.

Младший, Владислав, сразу после войны принял духовный сан. Теперь он уже пенсионер и пребывает на отдыхе в Доме отцов иезуитов.

Анна — самая упорная и настойчивая в своих стремлениях: с детства хотела изучать классическую филологию и стать учительницей. Ценой многих жертв добилась своего. В период коммунизма, когда ей грозила потеря места, она закончила факультет германистики и продолжала учительствовать. Сейчас она на пенсии, ей за восемьдесят.

Хелена всю свою жизнь посвятила братьям и сестрам. Готовила, убирала — до самой смерти.

И наконец — Антоний Мрожек, первенец, мой отец. Родился он в 1903 году, начал с выпаса коров, а после, нанимаясь на работу к соседям, скопил немного денег и, закончив восьмилетку, отправился в Бжешко, что в десяти километрах от Поромбки Ушевской, чтобы продолжить учебу. По-видимому, без согласия родителей. Там он жил в популярном в те времена «пансионе» — снимал койку в многонаселенной квартире для иногородних студентов.

В 1920 году, семнадцати лет от роду, Антоний добровольцем пошел на фронт — воевать с большевиками[25]. У Ленина были далеко идущие планы: пробиться к Германии, где произошла революция, а потом образовать мировую империю. Польша ему мешала.

Отец прошел от Бжешко до Киева и обратно. Семнадцатилетним новобранцем, не успев пройти военную подготовку, он попал в пехоту. Иногда он рассказывал мне о своей войне. Долгие марши, стычки, сражения, часто врукопашную, расстрелы пленных — с обеих сторон — сохранились в его памяти всего лишь как смутный сон. В Бжешко после демобилизации он не вернулся. О том, что с ним происходило после моего рождения, мне почти ничего не известно. Наверняка знаю лишь, что временами ему было очень трудно, и — почти наверняка — он так и не получил аттестата зрелости.

Каким же образом отец стал в Боженчине начальником почты, да еще в таком юном возрасте? Для получения ответственной должности аттестат зрелости непременно требовался примерно с 1930 года — года моего рождения — и вплоть до Второй мировой войны. Остается только одно объяснение: отцу просто повезло, невероятно повезло. Везенье плюс определенные способности. Всю жизнь он был образцовым почтовым работником и успешно продвигался по службе, с перерывом на оккупацию, до 1950 года. Тогда в Польше все перевернулось с ног на голову, и отца вышвырнули с работы за излишнюю совестливость: он заявил протест, когда обыкновенного ворюгу, которого он сам перед войной поймал на краже, назначили заведующим почтой. Через несколько лет отца на работу все же вернули.

Он не примыкал ни к одной «мафии», как это назвали бы сегодня. Не был легионером, не принадлежал ни к Беспартийному блоку сотрудничества с правительством, ни к санации, ни к НРЛ[26], ни к социалистам (упаси боже!) — вообще ни к каким группировкам. Типичный поляк, который на все отвечает «нет». Любил порассуждать за водочкой в дружеском кругу на любую тему, лишь бы не слишком конкретную. Его абсолютная неосведомленность не мешала ему разглагольствовать с неизменным чувством благородного возмущения. Он даже анархистом не был — для этого нужно обладать хоть каким-то мировоззрением.

О некоторых говорят: «душа общества». Так можно было сказать об отце. На людях он умел быть очаровательным и, к моему удивлению, как правило, таким и был. Другое дело — дома, где он чувствовал себя не в своей тарелке. Ему постоянно требовалась публика. Чем больше сужался круг его знакомых, тем острее ощущал он потребность куда-нибудь отправиться и охотнее всего шел в какую-нибудь пивнушку. Там он становился королем жизни. Обожал дни рождения, именины, праздники и вообще все, что позволяло наполнить дом случайными людьми. Такой стиль человеческих отношений был не по душе матери. К концу своей короткой жизни (укороченной еще и годами, проведенными в санатории) она совершенно отстранилась от человека, которого когда-то любила. Но до последней минуты относилась к нему тактично и с пониманием.

Везло отцу и с женщинами. Он был красив, но дело не только в этом. Когда в Боженчине разнесся слух, что на почте появился молодой неженатый начальник, женское население затрясло как в лихорадке. По крайней мере, об этом свидетельствуют — правда, в более сдержанных выражениях — письма пани Рогожовой, моей столетней тетушки, да и рассказы других женщин. Когда вскоре стало известно, что уже назначена его свадьба с моей будущей матушкой, все девушки ей завидовали. Кажется, в жизни матери это была последняя приятная весть. Умирая, отец попросил меня, чтобы сообщение о его смерти появилось в газете. Коммунизм уже разваливался, набирала силу «Солидарность». Я назвал отца «участником войны 1920 года»; исполнить его просьбу я сумел благодаря «Тыгоднику повшехному»[27] — другие газеты не поместили бы даже такой осторожный текст. Перед смертью отца что-то мучило, но что — он и сам не мог осознать. Его жизнь с моей матерью длилась недолго, я был слишком мал, чтобы разбираться в таких делах, а после — уже слишком занят собой. Мне кажется, в глазах матери отца спасало — по крайней мере, некоторое время — отсутствие цинизма. Была в нем какая-то детскость, простота, в чем он не отдавал себе отчета. Меня его ребячливость не слишком трогала, но я ценю его за порядочность. Ведь он выполнял свои основные обязанности перед детьми и — так или иначе — перед женой. Он любил ее до конца — по-своему, то есть не понимая.

Я очень мало знаю о своем отце. Не потому, что он мало рассказывал, — наоборот, рассказывал он очень много, но на избранные темы. Все остальное он приукрашивал, а выпив, приукрашивал до абсурда. Со временем он достиг в этом совершенства. В конце жизни все ему представлялось сказкой, рассказанной добрыми гномами.

Когда ему было сорок восемь, а мне двадцать один, я расстался с ним на три года. Я все ему простил, в том числе и эти его причуды. Понимал, что с детства его мучил комплекс неполноценности, и он от него так и не избавился. Корни неполноценности уходили в те времена, когда он поселился в Бжешко. Прямо из деревенской халупы отец попал в новые условия. В чем именно новые? Об этом он никогда не рассказывал.

Осень 1 939-го (продолжение)

Хмурым, мрачным ноябрьским днем я стоял в саду, когда кто-то пришел и сообщил мне, что вернулся отец.

Вернулся до неузнаваемости изменившимся. В задрипанном пальтишке, небритый, нестриженый и похудевший; в глазах его отражалось одно — поражение. Поражение целого народа, поражение, перевернувшее всю его жизнь. Он напоминал мне дядю Юлиана, который месяцем раньше плакал, слушая радиосообщение из Варшавы. Под знаком этого поражения появился и дядя Казимеж. Призванный в армию как поручик, он участвовал в обороне Варшавы и переодетым вернулся домой. С тех пор поражение читалось на лицах всех мужчин в Польше. Выяснилось, что отец доехал со своим почтовым вагоном до Львова, но после подписания пакта Риббентропа — Молотова[28] и с началом всеобщего хаоса ему пришлось пешком пробираться домой. Подробностей я так никогда и не узнал. В те времена взрослые уделяли детям мало внимания, и дети слушали взрослых украдкой, дополняя потом обрывки услышанного собственным воображением.

Решили, что отец пока не будет раскрываться немцам как почтовый служащий. Останется в Боженчине, подождет развития событий. Англия и Франция тогда уже объявили войну Германии, но оставались «в состоянии готовности». Советский Союз завоевывал и никак не мог завоевать мужественную Финляндию, а остальные ждали, что предпримет Гитлер. Зима обещала быть суровой. Одна из тяжелых военных зим, когда температура опускалась ниже сорока.

Тем временем наша семья съезжалась в Боженчин. Из Иновроцлава приехала моя тетка с мужем и двумя маленькими детьми. Их вышвырнули из собственного дома в чем были, не дав на сборы и двух часов. Ее муж по фамилии Фенглер, немец по происхождению, спасался от Рейха, избегая статуса фольксдойча[29]. Вместе нас было уже шестеро взрослых и шестеро детей — если считать меня ребенком — на одну комнату с двумя окнами, двумя кроватями и маленькой кухней. В кухне на ночь раскладывали постель, но теснота все равно была ужасная. Дед с женой занимали другую комнату, отделенную от нашей половины верандой и второй дверью. Отношения между нами были прохладные. Каждую минуту дверь из «той» комнаты открывалась, и на пороге показывалась «жена отца», то есть моего деда. Она проходила через нашу комнату, поднималась по трем ступенькам в кухню, становилась у печи, что-то стряпала, а затем проходила обратно и исчезала за дверью. Готовили у печи совместно, хотя разную еду — для них и для нас. Они ели в своей комнате, куда никого из нас не допускали.

Все пять лет войны, зимой и летом, жена деда ходила в сером вязаном шлеме, заколотом на шее. Маленькая, толстая, с раздутым какой-то болезнью зобом, с водянистыми выпученными глазами. У деда глаза были такие же, но, в отличие от жены, он был высокий. Выходя и возвращаясь по многу раз за день, она бормотала под нос: «Боже-Боже-Боже». Что означало призыв к Богу и просьбу: «Терпения-терпения-терпения». То есть терпения ко всем нам. С той поры я всю жизнь ценю просторные изолированные квартиры.

В том же году зимой, а потом и весной, не имея друзей — ни ровесников, ни старших, — я открыл для себя книги и увлекся чтением. Сначала я перечитал книги, стоявшие на этажерке в проходной комнате между комнатой деда и нашей, а позже — книги, которые нашел на чердаке и в соседнем доме у пани Рогожовой. Особенно запомнились мне два десятка толстых тяжелых томов, изданных в Вене еще до Первой мировой войны, — история мира от самых истоков до войны буров с англичанами в Африке в конце XIX века. Все тома были переплетены в темно-коричневую кожу и, по старинной моде, щедро украшены орнаментом. На уже пожелтевших страницах я обнаружил мелко отпечатанный текст и гравюры, офорты, картины сражений, портреты королей и государственных мужей. В каждом томе значились громкие и давно забытые имена титулованных профессоров, которые некогда эту историю редактировали. Кроме книг, я обнаружил также годовые подшивки католических еженедельников и — главное — свежеоткрытые сокровища: «Огнем и мечом», «Потоп» и «Пан Володыёвский»[30].

На чердаке я натыкался на самые разные книги. Учебники по физике и химии 20-х годов — забытые свидетельства учебы в педагогическом лицее дяди Юлиана, дяди Казимежа и тети Янины. До сих пор помню принципы устройства паровой машины, изложенные в одном из учебников, или способ расчета «свободного падения физического тела». Попадались и романы. Разрозненные тома «Капитана Фракасса», сочинения Анджея Струга[31], еще какая-то фривольная повестушка (перевод с французского) в дешевом издании с иллюстрациями, на нынешний взгляд невинными, а тогда пикантными. И множество других, разбросанных в полном беспорядке.

Соседний дом, где жила пани Рогожова, принадлежал вдове директора школы. В мансарде в нескольких шкафах помещалась не одна тысяча книг из школьной библиотеки, главным образом для молодежи. После молниеносной победы немцев страну парализовало. Обычно учеба в школах возобновлялась 1 сентября. Но шел уже ноябрь, а школы только начали оживать. Многие вопросы оставались без ответа. Например, какова будет судьба книг на польском языке? Будут ли они подвергнуты цензуре? На всякий случай их держали в шкафах — к моей великой радости.

Я принимался за чтение сразу же по возвращении из школы и читал до сумерек, которые в ноябре начинались около четырех, а при хмурой погоде — и в два. Потом зажигали керосиновую лампу. Я читал, с перерывом на ужин, до самого сна. Читал не под лампой, а поодаль, на краю светового круга. Керосиновая лампа предназначалась женщинам, которые занимались готовкой на кухне, у печи. Рядом со мной толклись шестеро взрослых и пятеро детей в возрасте от года до четырех лет, но я ни на кого не обращал внимания. Благодаря книгам я чувствовал себя владыкой мира. И однажды вдруг ослеп.

До сих пор не знаю, что со мной случилось. В Боженчине мысль о враче, тем более о враче-специалисте, казалась тогда настолько абсурдной, что никому и в голову не приходила. В радиусе шестидесяти километров не было ни одного врача. Я лежал неподвижно, мать меняла мне на глазах компрессы с ромашкой. Так я пролежал несколько дней, и слепота наконец начала постепенно отступать. Пришла весна, мир казался мне уже не таким скверным, и я забыл об этой напасти. Через три года, уже в Кракове, мать заметила, что я плохо вижу. Она пошла со мной в «соцстрах», кажется, на улице Батория. В результате проверки оказалось, что за последние три года зрение у меня ухудшилось — так появились первые в моей жизни очки.

Даже сегодня каждый поляк знает, что лечение по страховке доставляет больше хлопот, чем платное. К тому же шла война. Мать с большим трудом раздобыла для меня очки — конечно, еще довоенные: в роговой оправе, круглые и топорные. Других просто не было. Война длилась еще три года, но даже после войны, с приходом социализма, «временные трудности» в Польше затянулись очень надолго. Я рос, а очки по-прежнему сохраняли детский размер. Потом оправа сломалась, и я склеил ее «гансопластырем» (таких немецко-польских словечек ходило в те годы немало). Нормальные очки появились у меня, когда мне уже стукнуло двадцать один и я стал более везучим. Пишу об этом, чтобы напомнить, как трудно — порой на грани нищеты — мы тогда жили.

Со страхом ждали мы Гитлера, и Гитлер нас «не разочаровал». 10 мая он напал на Францию и разнес ее в течение двух месяцев. Первые несколько дней мы еще жили надеждой, но потом стали приходить все более мрачные известия — и Франция капитулировала. Это было особенно грустно, поскольку из европейских стран только Франция оказала сопротивление Германии, а теперь все закончилось. Англию не очень-то принимали в расчет. Россия поддерживала с Германией дружеские отношения, Америка пока оставалась нейтральной. Война затягивалась, и нужно было что-то предпринять. Решили, что мы все четверо снова поедем в Камень. На решение, несомненно, повлияла теснота в Боженчине. Она стала уже невыносимой. Однако, размышляя об этом сегодня, я нахожу тут определенную логику, действующую неумолимо, независимо от войн и других внешних обстоятельств. Достаточно было двух человек, чтобы эта логика победила.

Только в Камене, имея возможность сравнивать, я понял, насколько ненормальной была наша ситуация в Боженчине, хотя оба домовладельца носили одну фамилию: Людвик и Ян Кендзор, племянник и дядя. Старому Кендзору — под шестьдесят, молодому — тридцать восемь. Старого Кендзора односельчане ненавидели, молодого — уважали. У старого Кендзора вторая жена — чудовище, а молодой держал гарем хорошеньких служанок и, кроме того, был связан с красивой женщиной, своей ровесницей, умной и образованной, которая жила рядом с ним постоянно, в одном из двух домов усадьбы. Старый Кендзор — скупердяй, молодой — щедрый и великодушный. Отношения между обитателями обоих домов тоже складывались по-разному. У старого Кендзора единственной спутницей жизни оставалась вторая жена. Его не любили мужики, которые у него работали. В доме молодого Кендзора все было совершенно иначе. Ксендз, чей костел находился несколько выше усадьбы, а плебания[32] — совсем близко, не реже чем раз в день заходил сюда поболтать. Тут он заставал немецкого офицера, артиллериста, в мирной жизни — шахматиста, любившего после службы посидеть с дядей Людвиком за доской. Неписаный закон запрещал любые политические дискуссии, и ксендз, тоже шахматист, всячески сдерживал дядю. Приходили и лесники. У дяди до войны во втором доме было два шкафа охотничьего оружия, которое он вынужден был сдать оккупантам, о чем все знали. До войны он охотился в лесах графа Тарновского, согласно договору об аренде. Не знаю, о чем эти лесники с ним разговаривали, поскольку каждый раз, когда они приходили, меня отправляли на улицу играть на свежем воздухе. Приходили мастеровые с лесопилки и с мельницы обсудить практические вопросы. Приходили не связанные со службой знакомые, иногда из самого Жешува, чтобы просто поболтать. И наконец, в дом у пруда приходили девушки.

У дяди Людвика было три дома, точнее два с половиной. Первый дом — ближе к улице, за массивными воротами, построенный в девятнадцатом веке. Соломенная крыша, стены выбелены известкой, небольшие окна со ставнями. Но внутри — удобный. В просторной — не сравнить с боженчинской, — хорошо оснащенной кухне сосредоточивалась жизнь дома. Сюда приходили все, у кого возникали какие-нибудь проблемы, и многие усаживались за стол: дядя Людвик был гурманом и обожал компанию.

Дом разделяли сени. Справа — кухня, слева — три комнатки. За домом находилось просторное двухэтажное здание так называемого зернохранилища, в котором хранилось что угодно, только не зерно. От хранилища через всю территорию тянулись до самых прудов рельсы узкоколейки. Линия служила для перевозки досок с лесопилки и прочих тяжестей — например, мешков с мукой или зерном.

Дорога проходила мимо одноэтажного строения, где хранились запчасти к мотоциклам. Дальше стояла мельница — двухэтажная, почерневшая, с окнами, забранными сеткой. Рядом — большая площадка для телег и лошадей. К мельнице примыкал дом, где жил дядя Людвик (одна стена была у них общая).

Обходя усадьбу, можно было увидеть по дороге мощную паровую машину — сердце лесопилки и мельницы. В топку шли опилки — горы их высились в безопасном отдалении. На лесопилке с помощью адской машины из бревен делали доски. Любой голос перекрывался чудовищным шумом, и, только выйдя, можно было вздохнуть с облегчением.

В конце участка находился пруд, и на полуострове — еще один дом. Я не раз пытался войти туда через веранду, но дверь всегда была заперта на ключ. Прижавшись лицом к окну, удавалось разглядеть кровать и крутую лестницу на второй этаж. На этом можно завершить описание усадьбы дяди Людвика.

Так же, как и мой отец, дядя Людвик в 1920 году отправился на войну, но попал в плен. Легенда гласит, что он, вместе с группой пленных, в рамках народного просвещения посещал курсы марксизма. Неизвестно, проникся ли дядя Людвик учением Карла Маркса, но известно, что по возвращении в Польшу он учинил следующее.

В отсутствие дяди Людвика у его матери появился «жених». Уже на первую встречу сына с матерью вместе с ней пришел и кандидат в мужья. Происходило это в ресторане. Как только прозвучали слова о женитьбе, дядя Людвик поднял кружку и разбил ее о голову жениха. Следует добавить, что дяде Людвику было тогда семнадцать лет. Жених исчез навсегда, а сын остался с матерью. Вскоре он открыл дело и стал тем, кем хотел стать.

В 2004 году, разглядывая семейные реликвии, я нашел старую — в сепии — фотографию, на которой были запечатлены Юлиан, Зофья (моя будущая мать), Людвик и неизвестная мне женщина. Все стоят в пальто перед домом. Снимок этот особенный. На старинных фотографиях все обычно старательно позируют и смотрят в одну точку. Этот же снимок, напротив, запечатлел всех в движении, и взгляды их направлены в разные стороны. Зофья, на других снимках серьезная, даже грустная, здесь — счастливо улыбается. Людвик, наоборот, серьезен и задумчив. Снимок сделан раньше, чем мать познакомилась с моим отцом.

Это дало мне повод для размышлений. Я не знал, что двоюродных брата и сестру так давно что-то связывало.

В Камень мы приехали осенью 1940 года. Я пошел в школу, в четвертый класс. Моей сестре Лидке исполнилось пять лет, она еще не училась. В школе я подружился с сыном директорши, Лёлеком Баранским, и (в какой-то степени, принимая во внимание разницу в возрасте) с его старшим братом. Жили мы неподалеку друг от друга, так что часто встречались и после уроков. Обучение в школе, разумеется, было совместное.

В Камене отец чувствовал себя не лучшим образом. Уже год, как он не работал на почте. Ждали, что война вот-вот окончится, но она не кончалась. К почте отец относился как к делу своей жизни, но время шло — это лишало его уверенности. Вероятно, его терзало вынужденное бездействие и однообразие.

Я сделался религиозным. Может быть, это этап созревания? Но для созревания было слишком рано. Я оставался очень инфантильным. А может, это ксендз-законоучитель как следует взялся за нас и перестарался с покаянием в грехах? Он был очень требовательным — достаточно вспомнить о миллионах молитв, прочитанных в покаяние. И слишком скрупулезным в выискивании грехов — на самом деле, как я теперь понимаю, весьма невинных. Мы уже ходили к исповеди, уже изведали адские муки совести, независимо от того, были мы виноваты или нет. Помню обещания, что «это в последний раз» — когда соврал, не выполнил, забыл… Добросовестно пройденная школа неврастении.

Читал я много. В основном, книги для молодежи, которые брал в школе, — почти исключительно польские, отечественные. Очень редко попадались переводные. Например, «Макбет» — книга, которая попала ко мне неведомо откуда в плачевном состоянии, без обложки, с вырванными там и сям страницами. Ничего не зная о Шекспире, я увидел в этой трагедии что-то неизведанное и невероятно интересное. Что-то, внезапно пробудившее мою фантазию. Но, в основном, тексты были привычные и добропорядочные, и тогда мне это очень нравилось. На полке стояли также экземпляры «Трилогии» Сенкевича, из чего я сделал вывод, что «Трилогия» имеется везде.

Весна в Камене и окрестностях началась с концентрации немецких войск. Мы еще не знали, что Гитлер готовит наступление на восток. В дом на прудах заявился отряд пехоты в полном снаряжении. Чужие, жесткие, непонятные слова звучали с раннего утра до ночи. До того я впервые увидел немца в Радлуве, неподалеку от Боженчина, в ноябре минувшего года. Не помню, кто меня туда с собой взял. Тот немец стоял мирно — обыкновенный, полноватый, в пилотке и светло-зеленом мундире, и единственным его оружием был штык, спрятанный в ножны. Но эти — очень молодые, рослые, натренированные и вооруженные. И проникнутые сознанием своей священной миссии и мистического предназначения. Удавалось им это легко — в 1941 году все у них получалось без труда и никакие сомнения их не мучили.

Военные были повсюду. Во дворе офицеры в боевых касках муштровали солдат с ручными пулеметами, штурмуя наш ни в чем не повинный дом. Легкая артиллерия на рассвете выезжала в поле, чтобы в течение дня отрабатывать там стрельбу по мишеням. Подтянулись также танки и стояли теперь рядом с Каменем, замаскированные ветками. А мы, мальчишки, из кожи вон лезли, чтобы все это разглядеть.

Утром 22 июня 1941 года нас разбудили далекие пушки. Вскоре они замолкли, из чего мы сделали вывод, что фронт отдаляется. Еще несколько дней мы ближе к вечеру отправлялись на прогулку в восточном направлении, но, как и прежде, царила тишина. Фронт отдалился окончательно.

Что происходило дальше, я, к сожалению, не помню, кроме того, что мы снова уехали из Каменя, а поздней осенью 1941 года я остался один в Поромбке Ушевской. И меня охватил панический страх, что мать и отец уже никогда больше не будут вместе.

Помню, я навестил мать в доме дяди Людвика, куда она переехала. Впечатление от этого засело во мне крепче, чем от других событий, которых тоже вполне хватало. Но больше всего помнится мое отчаянное, невысказанное желание: «Вернись к отцу». Остальное было неважно. Из этого следует, что главное для ребенка в такой ситуации — ощущение внезапной незащищенности. По крайней мере, для ребенка одиннадцати лет, потому что именно столько мне тогда было. И ощущение, что меня предали — ведь мать в ту пору была счастлива.

Я не помню, что моя мать решила. А возможно, никогда и не знал, ведь о таких вещах — для ребенка, быть может, важнейших — говорить в то время было не принято. Сегодня я могу лишь строить догадки.

По нынешним понятиям развод — дело простейшее. Но тогда в Польше, во время войны, в нашей социальной среде, развод был недопустим. Разумеется, развод церковный, а гражданский был равнозначен церковному. К тому же связь между родственниками считалась скандальной.

«Раздельное проживание»? Мать, я в этом уверен, по-своему любила мужа и еще больше — детей. О каком раздельном проживании, в таком случае, могла идти речь?

Ясно одно. Мои заклинания, даже невысказанные, не могли остаться не услышанными матерью, отзывчивой на любые чувства, которые я к ней испытывал, может, о том и не ведая. Так что до сих пор задумываюсь: не я ли помешал родителям развестись?

Отец вернулся в Краков на почту, мать и сестра поехали с ним, а меня отправили в Поромбку Ушевскую. Мать до конца своей короткой жизни — ей оставалось едва восемь лет — больше не видела дядю Людвика.

1942 год в Поромбке Ушевской

Школу — уже третью с начала войны — я воспринял равнодушно. И смирился с судьбой «одинокого интеллигента», хотя сам себя таковым не считал. В третий раз перебирал листья клена, дуба и липы, старательно зарисовывал их в тетради и подписывал: «Славомир Мрожек — 5 класс». В начале каждого учебного года первым заданием было рисование листьев.

На чердаке я снова обнаружил книги. На этот раз — религиозно-исторические: трудно назвать журналы вроде «Рыцеж Непокаляней»[33] изданиями чисто религиозными. К счастью, в доме было несколько сельскохозяйственных календарей, а у соседа я нашел переплетенные подшивки журнала, названия которого уже не помню. Кажется, это был «Варшавский курьер» 70-х годов XIX столетия.

Раньше я жил в Поромбке летом, а теперь уже стояла зима. Обильный снег выпал к Рождеству, а перед этим хватил трескучий мороз. Из-за недостатка дров в «парадной зале» царил вечный холод, а керосиновую лампу из-за отсутствия керосиназаменили гораздо худшей карбидной. К тому же нам объявили, что по причине суровой зимы школа будет закрыта впредь до новых распоряжений. На хозяйстве остались старики, Хеля, Казимеж, дядя Ясек и я. Весь день в постоянном полумраке неизменно шел снег, потом быстро темнело, и уже ничего не было видно. Только лай невидимых собак разносился по околице. По-прежнему соблюдалось затемнение. Карбидка светила кошмарным, мертвенным светом и зачастую, злобно пошипев несколько секунд, внезапно гасла. Читать в таких условиях я не мог, даже с моим якобы уже хорошим зрением. Единственное, что мне оставалось, — это закутаться на кухне в ворох старой одежды и предаваться мечтам. Воображение у меня тогда было безграничное. Корова за стеной время от времени чесалась, картошка под кроватью лежала спокойно, а я всей душой отдавался, например, музыке. И до сей поры не знаю, стоили чего-нибудь мои музыкальные фантазии или нет. Думаю, не стоили, но праздничное ощущение сохранилось.

Потом стало еще хуже. Крепнущие морозы при отсутствии топлива добрались и до кухни. Наша жизнь сконцентрировалась в одной комнате. Я круглосуточно не вылезал из постели. Развлечение у меня осталось одно — дышать на оконное стекло, пока не появится часть овина, навозная яма и собачья конура, из которой пес никогда не выходил, а также непрекращающийся снег. Как только я переставал дышать, окно зарастало фантастическими узорами. Выхода уже не предвиделось, и я решил действовать.

Я разработал далеко идущий план. У дяди Ясека во время войны не было постоянной работы. Он стал заниматься «торговлей» — это давало ему свободу выбора и передвижения. Кое-как дотянул до конца войны и отправился на Воссоединенные земли[34] — за добычей. Привез оттуда пару коньков, арфу и раскладушку. Это был его ответ на вопрос тети Хели: «Чем ты, собственно, занимаешься?»

А в 1942 году у него на «складе» лежало несколько пар новых туфель, которые он надеялся выгодно продать. Увы, покупатель не появлялся. Дядя Ясек находился в Поромбке, а потенциальные покупатели — на краковском рынке. В Краков, однако, дядя Ясек не ехал из-за суровой зимы. Он решил подождать, пока кончится зима и наступит весна Мой же стратегический план заключался в том, чтобы дядя Ясек отправился в Краков сейчас, немедленно, и взял бы меня с собой.

Я хотел вернуться в Краков неожиданно, без предупреждения. Потому мне и нужен был дядя Ясек. Совсем не одно и то же — вернуться самому или с кем-то. Тук-тук в дверь: «Кто там?» — «Я!», или: «Кто там?» — «Дядя Ясек, привез сюрприз». В Кракове я не был уже два с половиной года, и мое внезапное появление без сопровождающих могло поразить и рассердить мать, не говоря уж об отце. А я хотел остаться в Кракове, остаться навсегда. К тому же, путешествие было далеко не безопасным. Мне едва исполнилось двенадцать — такой путь мальчик может проделать в мирное время, но не во время войны. Следовало выйти глубокой ночью, чтобы до рассвета успеть добраться до Стерковца, маленькой железнодорожной станции на линии Тарнув — Краков. Сомнительность затеи усугублялась тем, что для начала нужно было как-то выскользнуть из дому. Потом три часа топать по снегу, бездорожью, в безлюдной местности, в темноте — в любой момент можно наткнуться бог знает на какого татя в ночи. Лучше, если в путь отправятся два человека. Ну, скажем, полтора, если считать меня половинкой.

Поезда в основном перевозили солдат и военнопленных в немецкие концлагеря — обычные пассажирские были переполнены, особенно на коротких перегонах. Большинство пассажиров составляли торговцы, то есть простые женщины. На каждой станции, на каждом полустанке их поджидали жандармы и — в особых, более важных случаях — гестапо. И на станциях, и в поезде, на ходу, беспрерывно проверяли документы. Нужно ли уточнять, что за спекуляцию можно было поплатиться жизнью? Дядя Ясек, как старший родственник, должен был меня опекать. И — после некоторого нажима с моей стороны — он согласился меня сопровождать.

Сейчас, описывая эти события, я вспоминаю, как через сорок восемь лет повторилась та же история. Я тогда жил в Мексике и в январе 1991 года лежал в больнице после тяжелой операции. Врач предупредил, что вскоре у меня начнутся галлюцинации, в связи с приемом, как он выразился, «медицинских препаратов в количестве, превышающем человеческие возможности». Сусана, зная меня, была готова ко всему.

Врач оказался прав. Мое помешательство заключалось в том, что я решил немедленно бежать из больницы. В свой план я посвятил лишь одного человека, поручив ему организовать побег. И он — обычно трезвый и рассудительный — поверил мне и, словно заколдованный, приступил к реализации замысла. Это был один из братьев Сусаны, и он поклялся, что ничего ей не скажет. Все было продумано: хитроумная доставка одежды, спуск по лестнице, детали побега на машине. Но ничего из этого не вышло: меня сразу же обнаружили на полу, голого, и уложили обратно в постель. С тех пор я знаю, что в своих фантазиях могу рассчитывать на помощников.

Продолжение этой истории доказало мне существование закона, который только через много лет я смог применить на практике. В жизни трудные и сложные ситуации разрешаются сами собой, и, наоборот, ситуации, внешне простые, усложняются сверх меры. Эта история относилась к первым.

Возвращение в Краков

Мать встретила меня с радостью. Радость, впрочем, была обоюдной и так велика, что исключала всякие колебания. Отца решительно убедили, что я остаюсь с ними, — дальнейшие дискуссии отпали сами собой. Если за этим и крылись еще какие-то «взрослые» проблемы, то я о них не знал.

Два с половиной года я не видел Келецкую улицу, и возвращение домой пошло мне на пользу. Я оценил это годом позже, когда, согласно очередному немецкому распоряжению, нам пришлось в течение нескольких дней убраться из Оседля. Но пока что я попал в старые стены, в свой дом.

Я отыскал школу, которую уже нельзя было назвать провинциальной. Социальный состав учеников отражал все то, что произошло в Польше. В школе учились уроженцы Львова, которых после недолгой российской оккупации судьба забросила в Краков. Попадались как мальчики из семей с довоенными традициями, так и босяки, за три года немецкой оккупации прекрасно приспособившиеся к новой действительности.

Поменялся и преподавательский состав. Многие старые учителя исчезли, а те, для кого учительство оставалось единственным заработком, бедствовали.

Эта очередная моя школа находилась далеко от дома, в тогдашнем предместье Гжегожки. Путь лежал вдоль линии австрийских фортов, когда-то опоясывавших город. Школьное здание стояло в ряду загородных домов на улице Жулкевского. Частично замощенная улица пролегала среди мастерских, складов и садово-огородных участков. На «диких полях» немцы упражнялись в стрельбе. В разрушенных фортах ютились семьи. Мужчины группками сидели неподалеку, пили, играли в карты. Мы старались держаться подальше — приближаться к ним было небезопасно.

Занятия в школе шли с утра до позднего вечера. Не помню, чтобы наш класс приходил раньше чем в два часа дня. Зимой сразу зажигали лампочки — при обязательном тогда затемнении это производило гнетущее впечатление. Желтые, тусклые, голые лампочки и сгущающаяся темнота угнетают меня и теперь.

Я рос. Первые признаки взросления проявились в моих отношениях со школой. Сложилось мнение, что как на спортсмена и футболиста на меня рассчитывать нельзя, зато я вызывал интерес в «бандитских» компаниях. Это обеспечивало мне почтение или, по меньшей мере, уважение одноклассников: «Его лучше не трогать». Бандиты нуждались в «интеллигенте», а «интеллигент» нуждался в бандитах. Предполагалось, что таким образом составляется слитная смешанная группа. Я пишу «предполагалось», потому что в силу своего воспитания был в то время невинным как дитя, а «бандиты» заведомо ошибались во мне. На этой почве у меня возникало много лишних проблем, но в принципе такой расклад меня устраивал. Выбирать не приходилось.

Мать читала книги при любой возможности. Не раз после длинного дня, заполненного разнообразными хлопотами, она читала допоздна, вызывая упреки отца, который считал любовь к книгам фанаберией. Сам он не прочитал ни одной.

Раз в неделю, чаще всего в субботу, мы ходили в библиотеку. До войны она пользовалась огромной популярностью, и немецкий аппарат террора не в состоянии был изъять все книги. Мы привыкли брать от шести до восьми книжек каждую неделю. Именно тогда мать заметила, что я плохо вижу, и купила мне очки.

В апреле 1943 года обнаружились могилы в Катыни[35]. Конечно, мы верили, что палачи — немцы. Так нам хотелось в то время думать — по крайней мере, живущим в центральной Польше. Те, кто жил на востоке, лучше знали нашего второго соседа. Однако это событие потрясло меня по причине, не имеющей ничего общего с загадочными причинами гибели пятнадцати тысяч мужчин в расцвете лет[36]. В Поромбке Ушевской меня с детства кормили рассказами о всяких ужасах. Можно было подумать, что тамошние мои родственники получали удовольствие, пугая детей. Я платил за их удовольствие лихорадкой, ночными страхами и бессонницей. Пока не подрос — потребовалось несколько лет, чтобы забыть картины разлагающихся тел и прочие кошмары.

Постоянно не хватало продуктов. С тем временем можно сравнить только сорок с лишним лет «коммунизма». Каждую субботу мы с отцом отправлялись в деревню, чтобы в воскресенье к вечеру вернуться домой с новыми запасами. Задача наша облегчалась тем, что две семьи, в Боженчине и Поромбке Ушевской, как могли, старались нам помочь. Мы воздерживались от комментариев, только вздыхали. Обычно вставали ранним утром, а зимой — до рассвета. Благодаря почтовым знакомствам отца, нам были обеспечены в поезде стоячие места. Пока ехали туда, в голове множились опасения — одно страшней другого, — связанные с обратной дорогой. Что если немцы, устроив оцепление, не дадут нам выйти из поезда? Вдруг будут проверять багаж? Арестуют, посадят в тюрьму, вывезут в Освенцим?

Благополучно высаживаясь в Стерковце или Бядолинах, я испытывал облегчение, которое продолжалось двадцать четыре часа. Иногда его нарушали тревоги иного рода. До Боженчина нужно было шагать два часа без единого привала. До Поромбки Ушевской — не меньше, только в другую сторону. Но на подступах к Поромбке, примерно в километре от цели, стоял кабак Я заранее знал, что произойдет. Помявшись, отец говорил мне: «Ну, мы уже дома. Я тут улажу кое-что в магазине, а ты иди. Если спросят, скажи: скоро приду». И приходил — на другой день.

Июнь 1943-го. Я перешел в следующий класс. Пришло письмо от тети Нюси с приглашением в Жмигруд. Ее муж Юлиуш получил там работу на молокозаводе. Мы с мамой и сестрой поехали туда, а отец, как всегда, остался в Кракове, на почте. Поезд двигался на юго-восток, по долинам и лесистым холмам. В Ясле нас ждала пролетка, и остаток пути мы проделали на лошадях.

В Боженчине и даже в Поромбке присутствие старейшин семьи — деда и бабки — немного сковывало меня. В Жмигруде были только мама и тетя Нюся, дядя Юлиуш почти не в счет — он уходил утром и возвращался к вечеру. Были еще дети. Но даже в маленькой квартире — всего лишь комната и кухня — у меня возникало ощущение простора и свободы. Я завел знакомство с соседским мальчиком и внимательно читал «Адлер» — откуда этот журнал взялся, не помню, — хотя и не знал немецкого. И вообще впервые за два месяца каникул я расслабился, перевел дух и даже испытывал радость.

После возвращения с каникул начались проблемы. Мы получили приказ в кратчайший срок покинуть дом на Келецкой, 28, и переехать в Подгуже. О выселениях, в том числе из Оседля, мы уже слышали и раньше, но до последней минуты тешили себя надеждой, что нас это, может быть, не коснется. Увы, коснулось.

Подгуже

В Подгуже мы переезжали в спешке хмурым ноябрьским днем. Все наши пожитки были свалены в кучу как попало, возчик сидел сверху, лошадь еле тянула, а мы с матерью шагали рядом. Начало смеркаться. Напоминаю: происходило это во время войны, когда действовал (с 1 сентября 1939 года и до 8 мая 1945-го) комендантский час. Это означало, что во всем городе с сумерек до самого рассвета не мог блеснуть ни один огонек — при малейшем нарушении стреляли по окнам без предупреждения. Нам не разрешили предварительно осмотреть новое место жительства, только дали адрес, и мы приближались к цели с растущим беспокойством.

Мы уже знали, что все евреи там уничтожены, и мысль о том, что нам предстоит поселиться в месте, еще не остывшем от прежних его обитателей, рождало в нас суеверный страх[37].

Подгуже было почти пустым. Новые жители только прибывали, а прежние исчезли бесследно. Мы узнали, что между новыми, живыми, и прежними, исчезнувшими навсегда, здесь побывала команда из Baudienst[38]. Этим насильно рекрутированным парням приказали привести помещения в более или менее жилой вид.

Все оказалось хуже, чем мы думали Вдоль Вислы, от Третьего моста до Подгужского рынка, тянулись мелкие фабрики и мастерские. Там и находилось наше жилище. В дом попадали через сени и налево, по винтовой лестнице, поднимались на плоскую крышу гаража. Отсюда ступеньки снова вели наверх, направо. Тут стена, огражденная узкими перилами, внезапно заканчивалась. Перегнувшись через перила, можно было увидеть внизу, перед гаражом, мостовую. Сделав полоборота влево, мы упирались в узкую дверь. Открыв ее, входили в маленькую комнатку с одним окном. За следующей дверью нас ждала такая же маленькая кухня. За окном — сплошная серая стена, расстояние до нее не превышало двух метров. В кухне было почти темно. Даже днем приходилось зажигать свет. Выглянув из кухонного окна, я видел двухэтажный колодец двора, заваленного хламом неизвестного происхождения.

Прошу простить мне эти подробности — они навсегда застряли в моей памяти. Этот путь — от школы до двери нашей комнаты — я проделывал ежедневно с ноября 1943 года до освобождения. Точнее, до конца июня 1944 года, то есть до отъезда на летние каникулы в Боженчин.

В Подгуже мы пережили опасный момент. Однажды ночью меня разбудил отец. Шепотом приказал одеться. Очень осторожно мы сошли вниз и укрылись поблизости, в пустых развалинах. Как выяснилось, дом по соседству, в котором жила семья Литовских, окружили гестаповцы.

Мы прождали там до утра. Отцу тогда было тридцать девять, а мне тринадцать, но я был не по возрасту высокий. У отца было удостоверение работника почты, я — всего лишь школьник, но от гестапо следовало держаться подальше. Тем более, что мы были соседями Лихновских. Утром оказалось, что всю их семью забрали, а позже мы узнали, что двух сыновей Лихновского отправили в Освенцим за принадлежность к Армии Крайовой[39].

Когда в 1995 году я был в Кельце на премьере своей пьесы «Любовь в Крыму», на приеме услышал фамилию «Лихновский». Оказалось, это один из тех самых Лихновских — после освобождения он вернулся из Освенцима и поселился в Кельце. Надеюсь, что и сейчас живет там, и сердечно ему кланяюсь.

В Подгуже постоянно чувствовался трупный запах. Расположенный сразу за Вислой, окруженный холмами, с большой рыночной площадью и несколькими улочками, до войны убогий, пролетарский этот пригород как нельзя лучше отвечал планам Гитлера. Еврейский квартал Казимеж находился по соседству, хотя и на другом берегу. Достаточно было выселить всех из Подгуже и переместить туда евреев, чтобы появилось временное гетто, жители которого будут обречены на уничтожение в концлагере.

На Келецкой евреев не было. В то время все — и особенно дети — жили больше жизнью своего района, а не города. Вот одно из двух воспоминаний, оставшихся у меня от предвоенных лет, — года не помню, но в школу я еще не ходил. Дело было летом. Я шел с матерью по Плянтам, от Главпочтамта к Вавелю[40]. На скамейках сидели мужчины, многие — бородатые. Женщин не помню. Мужчины говорили между собой на незнакомом мне языке. Меня поразило, что они были одеты в черное.

Второе воспоминание — более позднее. Мы ехали автобусом из Женгува в Камень на последние перед войной каникулы и минут на пять остановились в местечке Соколув. Там почти никто не выходил. За окнами стояла толпа детей — не помню, чтобы я видел таких детей даже в предвоенной Польше. Все босые, с заскорузлыми от грязи подошвами, в потрепанной одежке, но зато на каждом — шапка, пусть даже самая жалкая. Они разглядывали автобус и все молчали. Тогда я уже знал, что это евреи. Пассажиры громко их обсуждали, высказываясь весьма неодобрительно.

Эти отрывочные воспоминания связывает одно — ощущение взаимной отчужденности.

Над квартирой, куда нас поселили, находился чердак. Соседей не было. На чердак попадали через люки в потолке. Однажды я помогал матери развешивать там белье. Было темно, я держал в свободной руке свечу. И вдруг заметил в песке маленькую фотографию, снятую знаменитым «кодаком». На ней крупным планом был запечатлен молодой мужчина с семитскими чертами, в мундире Войска Польского. Снимок явно довоенный. Больше на чердаке я ничего не обнаружил — как и всю квартиру, его успела тщательно вычистить команда из Baudienst.

Кто и почему оставил эту фотографию? Может, запечатленный на ней человек привез ее из Казимежа и намеренно оставил в Подгуже перед самой экзекуцией? На этот вопрос я так и не получил ответа.

В мае я схватил воспаление среднего уха, потом моя сестра всадила себе в глаз маникюрные ножницы, а долгожданная высадка союзников в Нормандии произошла только шестого июня 1944 года. Последнее событие укрепило уверенность, что Германия будет разгромлена и война скоро закончится. До эпохи пенициллина при воспалении среднего уха приходилось терпеть невероятную боль. Я лежал в постели и пил компот из ревеня, он появлялся каждый год именно в мае. Сестру спасло своевременное вмешательство матери и известного краковского глазника, доктора Вильчека, который, понимая наше финансовое положение, не взял ни копейки.

Прежде чем мне поставили диагноз, мать водила меня к врачу. С тех пор май для меня — роковой месяц. У меня предчувствие, может быть, ошибочное, что я умру в мае. Май всегда прекрасен, но в том году он был особенно прекрасным. Болезнь, высокая температура, яркое солнце — все вместе возбуждало меня и одновременно наводило безграничную грусть. Ветер на улицах гнал клубы пыли, на всем был налет эротичности: нарождающаяся сексуальность, созревание, женщины без пальто, — что-то сладко-горькое, противное и вместе с тем блаженное обволакивало мою жалкую тощую фигуру в очках. Мир, внезапно расширившийся благодаря маю и уникальным историческим событиям, казалось, возносил меня ввысь и в то же время был невыносим.

В июне кончилась школа. Надо было решать, что делать дальше. В условиях Третьего рейха в моем распоряжении были следующие профучилища: торговое — двухлетние курсы для продавцов — и химическое, выпускающее лаборантов с начальными знаниями для химической промышленности.

И это все. По окончании семилетки мне предстояло пополнить ряды трудящихся поляков, получать раз в месяц натуроплату водкой, продовольственный паек и необходимый запас наличных на курево в купюрах Генерал-губернаторства[41]. Тем временем приходили все более волнующие вести. На Восточном фронте бои шли уже в границах довоенной Польши, на Западном — войска союзников прочно укрепились в Нормандии и через Ла-Манш прибывали все новые подкрепления, а разгромленные люфтваффе прекратили свое существование. Отец принес с почты тревожное известие: в гестапо поступили доносы, и надо ожидать арестов. В считанные дни мы собрались, заперли квартиру и уехали в Боженчин.

Снова Боженчин

Я не был в Боженчине два года. Теперь тут стало небезопасно. Рота немецкой жандармерии завладела так называемым Католическим домом — двухэтажным зданием с театральным залом, в котором прихожане представляли благочестивый репертуар. Католический дом соседствовал с дедовским, и теперь не стоило близко к нему подходить. Только издалека и украдкой я посматривал на двух украинок, привезенных жандармами. Бабы хоть куда, держались вместе, стирали, штопали и говорили на незнакомом языке.

Движение войск через Боженчин не прекращалось. Однажды прибыла автоколонна вермахта и разместилась в деревне. У сестер Залесных, двух старых дев, остановилась молодая женщина с очень светлыми волосами, уложенными высоким валиком надо лбом и волнами спускающимися по бокам. Откуда-то прослышали, что она артистка. Говорила она только по-немецки.

Вскоре у сестер Залесных стал появляться офицер; вместе с актрисой они уходили через садовую калитку в неизвестном направлении. Наблюдать их возвращение я не мог, так как ложился спать раньше. Разнесся слух, что актриса со своей труппой открывают Fronttheater[42]. Репетиции проходили в театральном зале Католического дома.

Взобравшись на грушу, а с груши на ограду, я через окно увидел рукав немецкого мундира, который двигался в такт исполняемой на виолончели мелодии: «Ich habe meine liebe Musik, Musik, Musik»[43]. Когда же показался профиль артистки, я испытал неописуемое счастье — увы, недолгое. Следует добавить, что шел 1943 год, а я с 1939-го не слышал ни одной ноты, поскольку слушать музыку было строго запрещено.

Красная Армия наступала на всех фронтах, и в любой момент мы ждали окончательного освобождения. В то время — в период с июля до конца августа 1944 года — мы были уверены, что «окончательное» освобождение придет с Запада. Великая наивность. Наши знания о Западе были минимальны. До тех пор, пока в Варшаве не началось восстание[44]. Шестьдесят с лишним дней и ночей, до полного его разгрома, стали для нас ускоренным курсом обучения на тему «Что такое Запад»[45].

Но все это мы узнали значительно позже. А тогда, в том памятном июле, нарастающая угроза лишь слегка отравляла удивительно радостное настроение.

Из Кракова доходили известия о том, что немцы каждый день на заре сгоняют жителей строить укрепления для защиты Третьего рейха. Под страхом смерти в работах принимали участие тысячи людей, однако в душе все уже праздновали неминуемый крах этого самого Третьего рейха. Приходили также вести с востока. По слухам, какие-то две бабы перешли Вислу близ Баранува и своими глазами видели советских солдат, даже покупали у них махорку. Дед Кендзор вызвал к себе моего отца и долго с ним что-то обговаривал. Отец позвал меня, и мы вдвоем начали копать яму под верандой. Копали несколько дней, пока не скрылись под землей, и я начал догадываться, что мы готовим подземное убежище. Оно было хорошо продумано — со стороны выглядело невинно и ничуть не походило на укрытие. Потом мы с отцом изнутри укрепили его досками, но на этом этапе мне было приказано отправиться в противоположный конец сада и вырыть там обыкновенный стрелковый окоп. Выполняя это задание, я наткнулся на свинью, закопанную год назад. Я вспомнил одну из бессонных ночей после вскрытия могил в Катыни в апреле 1943 года, и мне стало дурно. Так что я уже не видел, как дед Кендзор потихоньку отнес в убежище отрезы на костюмы, тюбиков сто крема для обуви «Эрдаль» и еще множество всякой всячины, которая должна была обеспечить им с женой безбедное существование после войны и до скончания века.

В чудесных свойствах убежища я убедился через месяц. Однажды ночью в окно постучал Филек, по прозвищу Колбасник, шепотом сообщил, что «хватают», и исчез в темноте. Семья, собравшись, постановила, что я спрячусь в убежище, существование которого ни для кого уже не было тайной. Полуодетый, я спустился в укрытие, и надо мной захлопнулся люк. Там до самого рассвета я любовался тюбиками «Эрдаля». Отец же исчез вместе с Филеком. Мне уже шел пятнадцатый год, я был худой, но высокий. Немецкие жандармы легко могли принять меня за взрослого. Известие о том, что «хватают», означало, что опасаться следует прежде всего немцев, но «хватать» могли, кроме них, и украинские или русские банды, состоявшие из беглых пленных, либо наши родимые польские грабители. Утром оказалось, что никто не «хватает», хотя могло статься, что и «хватали» бы.

Как бы там ни было, та ночь в погребе все же нагнала на меня страху. Я дал зарок (теперь понимаю свою наивность): «Больше никогда не буду делать того-то и того-то, пусть только провидение позволит мне благополучно дождаться утра». Потом я об этом забыл.

Тем временем началось Варшавское восстание. Его завершение имело для всех — в том числе и для нас — серьезные политические и психологические последствия. Повстанцы начали борьбу в людном городе, а закончили в обезлюдевших руинах, среди пепелищ и трупов. Беженцы из Варшавы добирались даже до Боженчина. Я знаю об этом, поскольку был немым свидетелем того, как у нас в кухне мыла голову — впервые после Восстания — молоденькая девушка из Варшавы. Она мне очень понравилась. Немка из Фронтового театра мгновенно уступила ей место.

На Рождество немцы, которых мы уже — слишком поспешно — сочли побежденными, внезапно перешли в наступление в Арденнах, на границе Франции и Германии. К счастью, наступление быстро захлебнулось, но подпортило наше радужное настроение. Мы еще долго надеялись, что американцы перепрыгнут через всю Германию и, войдя в Польшу, спасут нас от Советского Союза. Между тем Красная Армия на юге от нас продвигалась вперед. Во фронтовых сводках можно было прочитать о тяжелых позиционных боях в районе Дукли[46], тогда как на севере вплоть до устья Вислы царила мертвая тишина.

В праздники неопределенность сохранялась. Северный фронт стоял неподвижно, но через Боженчин беспрерывным потоком шли войска и беженцы всякого рода. Сестры Залесные избавились от немки из Фронтового театра, и теперь у них были новые постояльцы с востока: молодой лесничий с женой и ее братом. Последний был старше меня, но мы подружились. Мне очень нравилось его произношение — я впервые услышал акцент, характерный для жителей кресов[47]. Однако больше всего мне нравилась его сестра — с такой же напевной речью, но к тому же очень красивая. Слушая ее брата, я думал о ней. До сих пор, когда временами возвращаются давно забытые ощущения, я чувствую ее потрясающе свежий запах. Мои чувства, увы, были платоническими, но немка из Фронтового театра и полька из Варшавы померкли.

Я тогда не знал, что советские власти, захватывающие все новые территории Польши, особенно жестоко преследуют некоторые категории поляков — в частности, лесничих. Иначе я бы понимал, что трое моих друзей хотели убежать от этих властей как можно дальше. Надеюсь, им это удалось. Я вообще не знал, что в восточных районах поляки относились к строю, названному впоследствии самым прогрессивным, гораздо более скептически, чем в центральной Польше. Поэтому все, кто мог, бежали с Востока на Запад, а кто не мог, оставался на месте, не ожидая ничего хорошего. Раньше я никогда не покидал пределов центральной Польши, где на коммунистический строй смотрели хоть и с неприязнью, но умеренной. Это обстоятельство чуть позже сыграло в моей жизни роль более важную, чем я мог бы предположить.

Немецкая армия присутствовала в деревне постоянно, только сменялись части и рода войск. Немецкие газеты загадочно писали о новых видах оружия. Оружие одного из этих видов находилось у нас под боком, на заброшенном кирпичном заводе. Военные отрабатывали там управление противотанковыми фаустпатронами[48], которые были срочно приняты на вооружение. Другие новинки оставались засекреченными, на них только намекали, пока они не появились в небе над Лондоном как Фау-1 и Фау-2[49], о чем триумфально трубила немецкая пропаганда. Но для нас это означало лишь начало конца Германии.

В те дни произошел случай, который произвел на меня большое впечатление. Я сидел у окна и смотрел в сад, уже опавший и печальный. Ограда под прямым углом сворачивала влево в том месте, где несколько месяцев назад я вырыл стрелковый окоп. Вдруг с правой стороны я увидел мужчину в одной рубахе — он перемахнул через забор и побежал по диагонали налево, по-видимому, с намерением повторно преодолеть препятствие в том же спринтерском темпе. Но прежде чем он успел подтянуться на руках, появились два жандарма и бросились вдогонку. Они оказались быстрее. В мгновение ока догнали его и стали избивать, он лишь заслонял голову руками. Продолжалось это долго; наконец жандармы поставили парня, уже обмякшего, на ноги и, подхватив под руки, повели обратно к забору. Перебросили его через ограду и исчезли вслед за ним. Вся сцена, как в немом кино, происходила в глухой тишине, поскольку рамы были двойные, а сад находился от дома на порядочном расстоянии.

Во время этой сцены я испытывал одновременно ненависть и унижение, в самом натуральном виде. Я все видел и ничего не мог предпринять. Более того! Я должен был прятаться, чтобы жандармы меня не заметили. Первый (и пока что единственный) раз я почувствовал, как ненависть, не получая выхода, перерождается в физическое состояние. Лишая способности мыслить, она требовала немедленных действий, в то время как никакие действия, пока я прятался, были невозможны.

Пост жандармерии в составе одной роты появился в нашей деревне еще летом и, казалось, будет находиться в ней вечно. Мы с отцом жили с жандармами бок о бок, в доме моего деда. Пребывали с ними, так сказать, в негласном сожительстве, о чем, к счастью, вторая сторона не догадывалась. Если бы только они узнали о нас! Такое деление было тогда простым и естественным: «мы» — это поляки, «они» — немцы.

После происшествия в саду семейный совет решил, что я буду спать на чердаке. Меня долго еще считали ребенком, голоса в таких совещаниях я не имел и вынужден был подчиниться. Таким образом меня хотели хитроумно укрыть от внимания жандармов, и никто не подумал, что у тех хватало более важных проблем. На просторном чердаке со множеством укромных уголков, в разбросанной соломе я каждую минуту натыкался на скрытые сюрпризы, и в том числе — на книги. Кровати там не было, только пара тюфяков и гора перин. А также старомодные «бунды»[50] — тяжелые добротные накидки из толстого войлока. Зимой их набрасывали на верхнюю одежду во время долгих поездок в пролетке.

Я устроился на чердаке. Вскоре температура упала до минус двадцати и под крышей стало очень холодно. Всячески показывая взрослым, что мне там в самый раз, я соорудил себе из перин логово и на ночь натягивал на голову вязаный шлем. Вся хитрость заключалась в том, чтобы перелезть из дневной одежды в ночную рубаху в рекордный срок. Потом уже можно было расслабиться, знобило только минуту. Изо рта шел пар, но это меня не волновало. Зато какие на чердаке открывались возможности! С чердака — не то что из тесных комнат — были четко слышны все звуки в радиусе нескольких километров. Лай собак, паровозные гудки, неслышные днем, всякие таинственные отголоски, начинавшие доходить до моих ушей только после захода солнца. Теперь к этим отзвукам добавилась война. Одинокий стрекочущий «кукурузник» мог часами кружить над нашими головами. Самолеты, чей монотонный гул доносился с большой высоты, двигались в темноте с запада на восток. И наконец, в январе 1945 года я услышал далекую, но ясно различимую канонаду. Меня мгновенно охватил восторг — этого сигнала мы ждали много месяцев.

Началось немецкое отступление. Через Боженчин шагали потрепанные отряды; ночевали у нас и на рассвете отправлялись дальше, на запад. Разные немцы появлялись в доме моего деда. Одного из них помню до сих пор. Он стоял на пороге кухни, статный, высокий, широкоплечий. В ту ночь шел дождь со снегом, и капли стекали по его резиновому офицерскому плащу. На приглашение дяди Фенглера, который в таких случаях служил переводчиком, войти в дом ответил вежливым отказом. Он хотел только набрать горячей воды в котелок, который держал в руке. Его просьба на чужом языке, как и тон, совершенно неожиданные в захваченной им стране, на фоне немецкой грубости прозвучали очень непривычно. Я сообразил, что этот немец — необычный. Я был неопытным четырнадцатилетним подростком, но не мог не заметить разительного отличия между его поведением и тем, к чему приучили нас оккупанты.

В другой раз появился русский, власовец, в немецком мундире. Он пришел около десяти вечера, когда в доме уже готовились ко сну. Обе мамы, то есть тетя Янина и моя мать, мыли в тазу обоих братишек и мою младшую сестру, когда пожаловал он, внеся с собой легкий запах алкоголя. Церемонно вежливый, расположился, однако, как у себя дома. Помня о Варшавском восстании, мы встретили его не слишком дружелюбно. Но он без умолку болтал по-русски. Дядя Фенглер и отец малость выпили для куражу — а что оставалось делать в такой ситуации? Тем более, оба не говорили по-русски, как и я. Я только понимал по отдельным польским словам, жестам и чисто инстинктивно, что власовец ненавидит коммунистов за то зло, которое Сталин причинил крестьянству. Сам он служил у немцев в обозе. Открыл нам великую тайну: в России у него спрятано зерно, и, вернувшись, он это зерно достанет и посеет. Насчет последнего у меня возникло сомнение, поскольку русский уже опьянел. И неизвестно, чем бы закончился его рассказ, если бы не постучали в окно. Власовец мгновенно протрезвел, встал, подошел к окну и обменялся несколькими словами с невидимым собеседником. Потом попрощался с нами — так же церемонно — и ушел. Обоз получил приказ выступать, и больше я его никогда не видел.

Не покидали Боженчин только жандармы, поселившиеся в Католическом доме. Они оставались — как символ тысячелетнего Рейха. Другие отряды беспрерывно двигались на запад. Среди прочих прибыли саперы и задержались подольше. Не нужно было быть специалистом, чтобы понять почему. Через Боженчин протекает река Ушвица. Летом она мелеет. Зимой набухает. Была как раз середина зимы, и река могла стать препятствием для армии. Саперы ждали приказа.

Уже долгое время почта не приходила и мы не получали из Поромбки никаких вестей. Взрослые занимались странными делами, мотивы которых я мог бы понять, если бы сам тогда был взрослым. Для чего моя мать вместе с десятилетней дочкой отправилась в Поромбку, за двадцать километров от Боженчина, осталось для меня тайной. Наверное, была какая-то простая причина, о которой я не знал. Может быть, решили, что кто-нибудь из нас должен находиться в Поромбке — «на всякий случай». Но почему не отец?

Тем временем события все быстрее сменяли одно другое. Мы пережили «бреющий полет над немецкими позициями». «Немецкими позициями» был, по-видимому, глупый или неопытный солдат, который выбежал из хаты с автоматом, спрятался в кустах у реки и дал короткую очередь в небо. Это заметил пилот, самолет — кажется, «кукурузник» — снизился и обстрелял нападавшего. Потом летал туда-сюда минут пятнадцать, обстреливая и наш дом, стоявший у самой реки. Когда он налетел первый раз, все попадали на пол, укрываясь от пуль. Потом оказалось, что это лишнее: разброс был слишком большой. Одну пулю я нашел на чердаке в поленнице, другую — в наружной стене фермы.

Пережили мы также налет на Тарнув. Боженчин не так уж и близко от Тарнува, но это было ночью, и зрелище произвело на меня сильное впечатление. Мы стояли у дома и смотрели на широкий горизонт. В небо взмывали под разными углами цветные ракеты, над ними беспрерывно скрещивались лучи прожекторов, не утихали взрывы и зенитная канонада. Создавалось впечатление, будто наблюдаешь фейерверк для гостей, приглашенных торжественно отметить национальный праздник. Тем более, что нам это ничего не стоило. Однако фронт неотвратимо приближался, и мы наконец решили перебраться в убежище.

Укрытия, убежища, погреба — это целая глава в истории Второй мировой войны. Они могли быть очень разными, но происходило в них всегда одно и то же. Как ни отличались бы друг от друга люди, прятавшиеся в укрытии, они уравнивались после первой же ночи. Вот мой дед — человек почтенный, с положением, в возрасте, — бессильно скорчился на кошме. Вот сестры Залесные, ничем не хуже и не лучше Яна Кендзора, — такие же беспомощные, как он. И его жена, и тетя Янка с двумя детьми, дядя Фенглер, мой отец, молодая женщина со своим молодым мужем, ее юный брат и я.

Для убежища выбрали самый глубокий погреб на молочной ферме. Но в нем было слишком тесно — все, кого я перечислил, едва там помещались. И так холодно, что не усидеть без пальто и шапки. Жена Яна Кендзора и сестры Залесные тут же затянули молитву к Деве Марии, а я, слушая их, думал о том, что лучше внезапная смерть, чем эти причитания. Мужчины выходили во двор покурить и, подчиняясь мужскому любопытству, пытались разузнать, где сейчас немцы, а где русские. Вести доходили противоречивые. Одни утверждали, что русские подбираются к кладбищу, а другие — что это немцы зашли в тыл русским. И так мы сидели до полуночи в полной неопределенности, как вдруг раздался оглушительный грохот, слышный даже в погребе. Это немцы взорвали мост на реке — а потом исчезли.

На следующий день в Боженчине не было ни немцев, ни русских. Только к полудню сообщили, что тут и там появляется конная разведка, но, несмотря на огромное желание, увидеть мне никого не удалось. Первым советским человеком, которого я встретил, был офицер в шинели песочного цвета и фуражке с голубым околышем. У рынка стоял зеленый джип, а рядом водитель, окруженный толпой зевак, раздавал листовки. Лицо у офицера было на удивление семитским — что казалось особенно странным после немецкой оккупации, поскольку германская армия была на сто процентов Judenfrei[51] (как выражались спесивые немцы), — и на удивление (как сказали бы через пару лет) западным.

Почти одновременно по северо-восточной дороге в Боженчин вступил полк пехоты. Это была та самая дорога, по которой осенью 1939 года отступала польская армия. Солдаты снова шли мимо дома Рогожа, только на запад. Они были довольно хорошо, хотя и по-разному вооружены. Ручные пулеметы Токарева и устаревшие «максимы» на колесах, с бронированным щитком для защиты лежащего пехотинца. Современные ППШ вперемежку с винтовками образца Первой мировой войны. Много джипов и тяжелых студебеккеров из американских поставок. Тяжелая артиллерия, минометы и легкие противотанковые орудия — также новейших моделей.

Мы с отцом решили разыскать: он — свою жену, я — свою мать, которая незадолго до того почему-то отправилась в Поромбку. Никаких вестей оттуда не приходило — после ухода немцев страна превратилась в пустыню без всяких средств связи. Мы решили идти в Поромбку пешком. Путешествие неожиданно оказалось долгим и опасным.

Мы встали перед рассветом и вышли из дому очень рано, в восемь, поскольку хотели добраться до Поромбки засветло. Больше всего опасались бандитов. Успеть можно было, если весь путь проделать за шесть часов, включая и короткий отдых. К счастью, на безукоризненно чистом небе взошло яркое солнце, снег искрился, по схваченной морозом дороге идти было легко.

Сразу же за поворотом мы увидели Католический дом. Часть окон, несмотря на мороз, открыта. Во дворе снег вытоптан, затвердевшие на морозе следы шин скрещиваются в разных направлениях. Кругом рассыпана солома и валяются какие-то котелки и ящики.

Сразу же за кладбищем дорога была пуста. Слева на горизонте чернела едва заметная линия лесов. Позади исчезал из виду Боженчин и таяла на глазах башня костела. Перед нами лежала Бельча — пока еще на порядочном расстоянии. Дорога на Бельчу проходила через лесок, правда редкий, но все же заслоняющий вид вокруг. К примеру, если бы кто-нибудь притаился за елью… Я следовал за отцом с большой опаской, а о чем думал отец, мне уже никогда не узнать.

Потом мы снова вышли на простор. В таких ситуациях пустынная равнина приносит облегчение. Пусто нам показалось и в Бельче. Хотя… вот, кажется, в окне мелькнуло чье-то лицо. Может, кто-то прячется внутри? Осторожно, оглядываясь по сторонам, мы прошли через Бельчу.

Добрались до железной дороги. Поезда еще не ходили, и мы пошли дальше. Снова лес, на этот раз густой, сосновый, с подлеском. Дорога начала подниматься. Вдруг из-за деревьев донесся птичий щебет. Это показалось нам подозрительным. Ведь зимой птицы улетают. Мы остановились.

— Слышал? — спросил отец.

— Слышал.

Наступила тишина. Потом щебет повторился, на этот раз справа.

— Что будем делать? — в голосе отца слышалась неуверенность.

— Может, это не птица? — мне хотелось усилить его неуверенность и повернуть домой, но отец уже принял решение:

— Пойдем.

Мы пошли, готовые к тому, что вот-вот услышим щебет в третий раз, слева или справа, а потом из леса выйдут двое и преградят нам путь. Но время шло, а птицы как-то помалкивали. Лес начал снижаться. По шоссе в сторону Кракова двигались с довольно большими равными интервалами одинаковые, маленькие, словно игрушечные, автомобильчики.

— Перекур, — с облегчением сказал отец.

Мы сели. Отец достал стеклянный мундштучок, переломил сигарету, одну половинку спрятал в карман, другую вставил в мундштук и с наслаждением закурил.

— Пленные, — с удовлетворением сказал он, глядя на колонну машин. Колонна тянулась беспрерывно, но все же кончилась. Отец встал, посмотрел на небо, подождал с минуту.

— Могут нагрянуть самолеты, — сказал он.

Потом закинул рюкзак на спину и бегом пустился через шоссе. Я за ним. Отец в кювет, и я за ним. Отец в гору, и я за ним. Отдохнули только на противоположном склоне.

— Получилось, — сказал отец.

Дальше дорога петляла и незаметно, но неуклонно спускалась вниз. Мы прошли четыре или пять километров. Начало смеркаться — медленно, пока солнце совсем не ушло за холмы. Река внизу была скована льдом. Наконец-то мы приближались к Поромбке.

— Что это? — спросил отец, глядя вниз, налево, на снежное поле. То, о чем он спрашивал, в сумерках уже едва можно было различить.

Мы свернули с дороги и стали спускаться. Приблизившись, увидели воронку, совсем свежую. В воздухе еще стоял резкий запах тротила. Растерзанная земля, влажная и бурая, резко выделялась на снежном поле. Казалось, взорвалась какая-то чужая планета.

— Пойдем быстрее, — сказал отец.

Когда мы приблизились к усадьбе, уже совсем стемнело, но мы не заметили вокруг ни одного огонька. Война продолжалась и требовала затемнения. Когда мы открыли дверь, на нас хлынула волна тепла и света от керосиновой лампы. В комнате мы увидели маму. Она рассказала, что днем прилетал русский самолет и ни с того ни с сего сбросил бомбу. Только одну. Ту самую, воронку от которой мы видели по дороге.

Никогда потом нам с отцом не удавалось достичь такой близости. Это продолжалось лишь один день, но именно этот день установил границы, которые ни я, ни отец впредь никогда не нарушали. Его смерть — это уже другая история… Так было в нашей с ним жизни, а теперь уже — только в моей.

Отец и сын в поисках жены и матери в вышеописанных декорациях — почти классический сюжет. В нем можно выделить много побочных линий. Например: моя мать прожила после этого только четыре года, и случайный самолет, сбросивший единственную бомбу, мог оказаться предвестником ее скорой смерти. Либо: я постепенно взрослел, и мать отступала на второй план. Либо: война закончилась, и с ней закончилась тесная связь трех персонажей. Редко, однако, в моей жизни будущее подавало мне знак в таком театральном виде.

Конец войны

Война закончилась. И что же дальше? С 1 сентября 1939 года и — как позже оказалось — до 8 мая 1945 года, то есть дня окончательного завершения войны, наша жизнь протекала словно во сне. Необходимо проснуться, сбросить с себя этот кошмар и жить дальше — такую потребность испытывал буквально каждый поляк. Взрыв радости, неистового подъема, безудержных фантазий и безграничного счастья продолжался несколько месяцев, пока реальность не заставила поляков опомниться. Жизнь как сон — подобные теории хорошо развивать в философии, и то лишь в разделе «индивидуум». Но в обычной жизни им не место, и если такое случится, то — через определенное время — закончится смертью.

Перед нами стояла неотложная задача: вернуться в Краков и найти жилье. Отец так и поступил. С первой же почтовой машиной он поехал в Краков и, опережая предприимчивых спекулянтов, с топором в руке отстоял вполне приличную квартиру в том же Оседле Офицерском. Мы с матерью и сестрой поспешили за ним. Бежавшая немецкая администрация оставила после себя полный хаос. И все тогда происходило только так: вместо «жилищного соглашения» действовало кулачное право, а оформлялось все уже задним числом.

Квартира находилась на бульваре Пражмовского, 68. Это был район особняков — потом, в годы коммунизма, там настроили дешевого жилья. Дом, выстроенный в тридцатых годах, стоял в парке, рядом с таким же домом-близнецом. Квартира — на втором этаже, просторная, с большими окнами и высокими потолками — была намного лучше квартиры на Келецкой. Она состояла из двух комнат, кухни, передней и ванной.

Квартира оказалась почти пустой. Занимавшие ее немцы в панике бежали из Кракова от приближающейся Красной армии. Судя по бумагам, брошенным на письменном столе, последним «квартирантом» в доме был немецкий командный пункт, по-видимому, противовоздушной обороны. Первое, что сделал отец, войдя в квартиру, — распахнул окно и выбросил в большой, еще не застроенный, одичавший сад гранату. На всякий случай.

Внизу размещался русский перевязочный пункт. Наступила оттепель, и раненые в больничных полосатых пижамах отлеживались на солнце. В саду при доме устроили полевую кухню, готовили на открытом воздухе в больших котлах. Еда пахла соблазнительно, но отбросы… Вскоре отбросов накопилось столько, что их невозможно было обойти. Когда лазарет уехал, мы вырыли канавы, сгребли в них отбросы и сверху засыпали землей.

Мы закапывали все, что можно было закопать. Немцы завезли невероятное количество колючей проволоки — новенькой, прямо с завода. Как мы потом узнали, Краков готовился к длительной обороне. На бульваре обнаружили горы мусора, неглубокие стрелковые окопы и огромную катушку с колючей проволокой — высотой в несколько метров. Пришлось копать для нее очень глубокую яму, потом проволоку завалили толстым слоем грунта и утрамбовали. Одно было ясно: мы устраивались в Кракове прочно и навсегда.

С одобрения родных я записался в гимназию. Я тянулся к учебе, что было естественно, но, кроме того, боялся задохнуться, если не обзаведусь знакомыми и друзьями. Гимназия открывала новые возможности. У матери на этот счет сомнений не было, отцу же какой-никакой опыт на почте говорил, что образование окупается. Особенно мерещилась ему для меня карьера юриста, врача или хотя бы инженера.

Школьное дело находилось в стадии организации, как и вся Польша. Не помню, чтобы выбор гимназии-лицея имени Бартоломея Новодворского был продиктован ее «древним» происхождением. Скорее всего, мать слышала, что это лучшая из краковских гимназий и что она «с традициями». Туда меня и записали.

Экзамен прошел очень быстро. Война еще продолжалась, но ни у меня, ни у школы не было лишнего времени. На то, что я делал между июнем 1944 и февралем 1945 года, просто махнули рукой. Меня приняли сразу во второй класс. Но я-то знал, что в тот период ходил на тайные «курсы» — так называлось подпольное обучение во время немецкой оккупации, — поэтому совесть моя была чиста. В доме деда скрывался кузен Фенглеров — бывший курсант военного училища пан Казик. Сдав на аттестат зрелости перед самой войной, он, не закончив училища, пошел в армию, бежал из плена и всю войну прятался. С год назад тайком пробрался в Боженчин из Великой Польши[52] и работал на молочной ферме. Пан Казик занимался со мной по нескольким предметам, в том числе английским. Он играл на губной гармошке, подрабатывал как фотограф и успел соблазнить массу девиц. Очень красивый, высокий, с великолепной белокурой шевелюрой, пан Казик был моим кумиром.

Итак, гимназия имени Новодворского стала моей школой. Но уроки проходили в гимназии Собеского, поскольку в здании нашей гимназии еще совсем недавно располагались казармы. Пока что его приводили в нормальное состояние. В первой половине мая, в разгар весны, я шел по улице Собеского. Одно из окон, выходящих на улицу, распахнулось, и оттуда донеслась звучавшая по радио песня Эдит Пиаф «La vie en rose»[53]. На меня нахлынули те же чувства, о каких я писал выше, — радость незабываемых минут.

К тому времени я еще ни разу не был в театре. В довоенной Польше он для меня оставался недоступным — не только из-за стоимости билетов, хотя и поэтому тоже. В театр ходили лишь представители определенной — «высокой» — общественной прослойки. Правду сказать, еще и из снобизма. Позже, во время войны, полякам посещать театры запрещалось: был такой приказ от АК[54]. Теперь пришло время первой в моей жизни премьеры. Краковский театр имени Юлиуша Словацкого, во время войны nur für Deutsche[55], поставил первый послевоенный спектакль — «Свадьбу» Выспянского, — предназначенный, в частности, и для старшеклассников. Я посмотрел этот спектакль и под впечатлением долго ходил как в горячке. С тех пор театр сделался частью моей жизни. И в конце концов стал моей профессией.

После пятилетнего перерыва мы словно заново открыли для себя кино. Во время войны немецкая пропаганда вынуждала смотреть только подцензурные немецкие фильмы. Идиотские оперетки qui pro quo[56] с третьеразрядными актерами или, наоборот, антисемитские «душераздирающие драмы», такие как «Еврей Зюсс»[57]. Да еще кинохронику, тоже прошедшую цензуру, с репортажами о победах немецкого оружия на всех фронтах. Теперь мы увидели кино американское, английское, французское, шведское, итальянское, чехословацкое, польское, советское, а также и немецкое — но до 1933 года, то есть до прихода Гитлера к власти. Это были фильмы, сделанные в период с 20-х годов вплоть до 1948 года, когда коммунистическая цензура стала вездесущей. Мы с моим другом Янушем Смульским дошли до того, что заключали пари: кто больше посмотрит фильмов. В кино ходили во второй половине дня, после уроков, по два и даже по три раза в день. Завели тетрадки, разграфили их по рубрикам, по каждому фильму составляли подробнейшую статистику, соревновались в подсчете деталей. Мы мечтали о кинорежиссуре, я даже проник в секретариат свежеиспеченного Управления по делам кинематографии, чтобы разведать насчет приема в киношколу. Думаю, я тогда еще носил короткие штаны.

Зачастив в кино, мы, сами того не понимая, с опозданием на пять лет знакомились с миром. Мы уже были на пути к одичанию, и подмога подоспела вовремя. К сожалению, длилось это всего три года. Тем, кто успел в те годы вдохнуть побольше воздуха, повезло, поскольку потом все пошло по-прежнему. Можно сказать и так: началось радикальное ограничение личной свободы, чем на сей раз мы были обязаны коммунизму.

К длинному списку уронов, нанесенных мне немецкой оккупацией, следует добавить еще один, может быть, и не самый важный, но весьма чувствительный: пять лет я был лишен газет. Мой врожденный интерес к ним проявился, едва я научился читать. Единственной доступной мне газетой был «Гонец Краковски», издаваемый на польском языке, но абсолютно в духе немецкой пропаганды. Наука читать — и писать — «между строк» пригодилась мне потом в моих отношениях с коммунистической цензурой, вплоть до эмиграции. Можно сказать, мне приходилось заниматься этим примерно двадцать лет. Впрочем, как и всему моему поколению — с той разницей, что не все могли эмигрировать.

Но на протяжении тех трех лет я наслаждался обилием газет и журналов. Ну, не таким уж обилием, ибо негласная цензура существовала с самого начала, пока не проявилась открыто во всем своем великолепии. Однако после немецкой оккупации проблем и вопросов накопилось такое множество, что хватило на три года. Оболванивание началось позже и продолжалось почти сорок лет.

8 мая 1945 года Германия капитулировала. Начало и конец войны определили границы самого важного для меня периода. Но от остальной моей жизни эти годы отличались не качеством, а лишь тотальными трудностями. То, что происходило тогда, уже никогда не повторялось.

В Польше война продолжалась дольше, чем везде: 5 лет 8 месяцев и 8 дней.

Жизнь после войны

День 3 мая 1946 года совпал с выходным, но никакой демонстрации не планировалось[58]. Студенческая молодежь организовала ее по собственному почину. На демонстрантов я наткнулся возле Рыночной площади, у филармонии.

Провозглашались лозунги. Но какие? С тех пор прошло много лет. Говоря обобщенно — антигосударственные. Атмосфера накалялась. В какой-то момент я вдруг очутился в толпе.

Признаюсь, я тоже что-то провозглашал. Как и отец, я не принадлежал ни к одной политической группировке. Моя «политика» носила абстрактно-польский характер — в верхах явно усиливались пророссийские тенденции, и мы старались этому помешать. Поэтому я выкрикивал что-то, ратуя за создание правительства, которое могло бы эти тенденции ограничить, например: «Миколайчика, Миколайчика!» — это имя знала вся страна. Позже, когда дело приняло вполне ожидаемый оборот, Миколайчик бежал на Запад и умер в эмиграции[59].

Вдруг началась стрельба — по густой толпе палили из окон второго этажа углового многоэтажного здания воеводского комитета ПРП[60]. Запальчивые выкрики мгновенно умолкли — поднялась паника. Видимо, еще не пришло время решительной схватки, как в Познани в 1956 году[61] — тогда подобный поворот событий разъярил толпу и спровоцировал ее на насильственный захват комитета. В Кракове в тот день люди разбежались, вслепую ища спасения. Перебежав Рынок, я втиснулся в подворотню на другой стороне площади. Кто-то запер за нами ворота.

С Рынка слышался топот бегущих, возбужденные голоса преследователей. Наконец все стихло, и мы начали совещаться; но люди собрались совершенно случайные, поэтому совещание получилось сумбурным и кратким. Осторожно выглядывая наружу, мы по очереди выходили на Рынок. Все разошлись в разные стороны.

Я долго петлял, проверяя, не следят ли за мной, прежде чем добрался до нашей улицы. Вся семья была дома, и я с облегчением рассказал обо всем, что видел. Отец решительно одобрил мое поведение и заявил, что гордится мной Маль спрашивала, не пострадал ли я, а сестра была слишком мала, чтобы о чем-то спрашивать. Судя по этому воспоминанию, в 1946 году я еще прислушивался к мнению отца. Так продолжалось до окончания школы, а потом, с 1950 года, все изменилось.

Болезнь матери

Я уже учился в первом классе лицея. Однажды ночью меня разбудил яркий свет, резкий и безжалостный. Не понимая, что происходит, я с трудом возвращался в реальность. Возле кровати, наклонившись надо мной, стоял отец, полностью одетый. Это он разбудил меня.

— Мама заболела, — сказал он.

Но еще прежде чем он это произнес, я заметил в лице отца разительную перемену. Голос тоже изменился: впервые в нем звучала растерянность.

— У нее кровотечение. Я вызвал «скорую».

Я посмотрел на будильник — была глубокая ночь.

Я почувствовал: надо встать, что-то делать, за что-то взяться, — но все еще не понимал, что происходит.

— Она уже в больнице.

Только тогда я понял. Однако еще не все, не до конца. Да, с матерью такое случилось впервые, и я не знал, как долго это продлится. Потому что заболела она знаменитой боженчинской чахоткой. От этой болезни умерли многие в нашей семье, и, благодаря рассказам матери и дяди Юлиана, я имел о ней довольно полное представление. Но одни умерли, а другие оставались здоровыми, и считалось, что мою мать болезнь минует.

Порядок в нашем доме нарушился. Полбеды, если бы это продолжалось несколько дней. Но шли недели, мать не возвращалась. А потом уехала в санаторий в Закопане. Я с трудом приспосабливался к новым условиям. Отсутствие матери ощущалось даже в простейших вещах. Например, исчезли бутерброды с крутым яйцом, которые каждое утро в полвосьмого я брал с собой в школу на второй завтрак Отец и сестра тоже переживали отсутствие матери, каждый по-своему. В нашем доме появились так называемые домработницы, но они часто менялись. Впрочем, отцу они быстро надоели, и он стал питаться бог знает где; мы с сестрой были предоставлены самим себе. Одно время к нам приходила вдова довоенного полицейского, скромная женщина. Она уже не ждала от жизни ничего хорошего и была полной противоположностью всем другим горе-стряпухам, более молодым и ожидающим, что вот-вот на них свалятся с неба несметные богатства с Голливудом в придачу. Помню, например, одну толстую бабу, которая беспрерывно повторяла «а-что́-я-зато-могу» и так же беспрерывно спала, хотя приходила только в дневное время. В общем, за исключением вдовы, все домработницы стряпали отвратительно, и часто я сам готовил себе блюдо под названием «свиная тушенка», то есть хлеб со смальцем, либо «катанку»[62]. Название «свиная тушенка» пришло из России — ею снабжалась Красная армия, а катанка происходила, я думаю, из Сербии или Чехии. Все это входило в «американские подарки», которые отец получал на почте как часть жалованья.

Нормально обедал я изредка только в доме вышеупомянутого приятеля, Януша Смульского. Чувство гордости боролось с голодом, но не было случая, чтобы гордость победила. Обеды были роскошные во всех отношениях, к тому же приятно было поболтать с другом. Но вот обеды у сестер-фелицианок[63] или у отцов иезуитов, где составлявший мне иногда компанию мой родной дядя приправлял блюда возвышенными замечаниями на интеллектуальные темы, — эти обеды, несмотря на обилие еды, удовольствия не доставляли.

Однако не только такие мелочи, как готовка и уборка, мучили меня теперь. Главное — в другом. Мать единственная относилась ко мне с теплотой, что в нашем кругу не было принято. Увы, незатейливые выражения и вульгарная лексика среди крестьян были в порядке вещей. Я знаю, чту говорю, поскольку сам происхожу из класса, который с натяжкой можно назвать средним, а частично — из крестьян. Но от матери я никогда не слышал невежливого или брошенного с раздражением слова, а тем более грубости. В моем окружении она единственная принадлежала — по своей природе — к сферам, которые некогда без всякой иронии называли высшими, хотя на самом деле к ним не принадлежала.

В наших беседах проявлялось также ее особое обаяние, утонченность и даже мягкий юмор — если бы слово «юмор» не было обесценено нынешней вульгаризацией понятий. В нормальной обстановке, не требующей серьезного разговора, мы с ней придерживались шутливого тона, который был недоступен никому, кроме нас.

Одним словом, я был всего лишь подросток, внезапно потерявший мать.

В школе дела у меня шли все хуже, но призрак выпускных экзаменов уже маячил на горизонте. Тем временем коммунисты — то есть Советский Союз — решили, что настала пора закручивать идеологические гайки в стране, упорно не поддающейся коммунистическому влиянию. Осенью 1948 года в Варшаве с большой помпой прошел так называемый объединительный съезд. Социалистическая партия прекратила свое существование, а Польская рабочая партия стала называться Польская объединенная рабочая партия. Партии помельче, такие как Демократическая или Народная, сохранились, но только для украшения — как партии, «сопутствующие» ПОРП.

Обостренная классовая борьба привела к стремительному снижению уровня жизни во всей Польше. Кое-как функционирующая экономика окончательно рухнула и после всяческих перипетий была доведена до полного убожества. Только смена строя позволила ей снова вздохнуть.

Но пока что, в 1948 году, на наших глазах все резко менялось к худшему.

Тогда в Польше еще действовала сложившаяся в межвоенном двадцатилетии[64] система школьного образования. Учителя наши, как и мы, пережили оккупацию, учебники тоже были довоенные. На торжестве в конце учебного года школьный хор исполнял ту же «Богородицу», что и триста лет назад.

Теперь веками установленные традиции начали меняться. Сначала нам сменили директора. Его место занял член новой партии, человек грубый, известный «новыми» взглядами, — и стал устанавливать новые порядки. Прежде всего нас начали агитировать, чтобы мы вступали в Союз польской молодежи, созданный по указке сверху в том же 1948 году. Со временем это помпезно названное объединение превратилось во всеобщую организацию с убогой идеологической начинкой. Принадлежность к ней оказалась еще одной добавкой к комплекту заявлений, автобиографий и справок, которые стали кошмаром моей коммунистической юности. Союз польской молодежи считался ступенью для вступления в ПОРП[65].

В глазах директора наш последний, выпускной, класс был слишком «буржуазным», чтобы нас можно было радикально переделать. Школе пока еще недоставало «новой» программы обучения, новых учебников, а нам — «прогрессивного мышления». Поэтому на нас махнули рукой и решили допустить к выпускным экзаменам, а потом уж заняться новыми — во всех смыслах — учениками. Вожделенные учебники (притом одинаковые для всей Польши) уже готовились к печати, а передовому мышлению еще только предстояло расцвести. При содействии Управления безопасности.

Не заставили себя ждать кое-какие изменения и по другую сторону баррикад, то есть среди учеников. В нашем выпускном классе было человек тридцать, и, по меньшей мере, у пятерых из нас стали проявляться все более однозначные признаки новых настроений. В будущем двое дошли аж до Центрального комитета, а остальные — до секретарей воеводских и других партийных организаций. Почему? На такие личностные вопросы я не хочу и не умею отвечать.

Учился я все хуже. Часто линял с уроков. Все равно куда. Лишь бы не идти в школу. Вместо того чтобы вставать около восьми утра, я долго спал, а потом читал, не вылезая из постели. Зимой смеркалось рано. Время шло, и от голода у меня начинало сосать под ложечкой, что странным образом доставляло мне какое-то извращенное наслаждение. Продолжая лежать, я заключал сам с собой пари: сколько я еще выдержу. По-видимому, дома не было никакой еды, иначе я встал бы и приготовил себе хотя бы бутерброд. Неухоженность, запущенность квартиры способствовала моей лености. Чем хуже — тем лучше.

В школе я тоже вел себя странно. Нашего учителя биологии мы все дружно не любили. Он вечно строил гримасы, демонстрируя свое безмерное отвращение к нам, ученикам. Сейчас я его понимаю, но тогда, как и все, не любил. В начале урока он обычно открывал классный журнал и после садистски долгого размышления, во время которого в классе нарастало напряжение, в конце концов называл имя ученика, которого хотел спросить. Однажды он вызвал меня. Я встал и уже собрался перечислить органы зверушек, которых мы прорабатывали на прошлых уроках, но взглянул на его лицо — и меня вдруг охватило жгучее желание избавиться от «всего этого». То есть не только от зверушек и физиономии учителя, но и от школы, от Кракова, от Польши. Мне захотелось оказаться где-нибудь невероятно далеко — так далеко, что просто… нигде. Это «нигде» малость меня успокоило. Но, чтобы с чего-то начать, я решил избавиться от лицезрения учителя и отвернулся. Здание бывшей гимназии Новодворского находилось напротив Вавеля, а занимались мы в тот день на третьем этаже. Я перевел взгляд на крыши Вавельского холма и вдруг заметил на одной из них словно бы маленький костерок. Зимнее утро было, как всегда в Кракове в такую пору, похоже на сумерки, к тому же все тонуло в однообразной серости тумана. Но огонь был живым, как… скажем, как сердце. Разумеется, объяснялось это очень просто. Рабочие ремонтировали крыши Вавеля, частично разбирая их до стропил, а так как было холодно, они разожгли костер. Но для меня самое существенное то, что я помню этот случай с восемнадцати лет.

Так вот, я смотрел вдаль, и биолог напрасно ждал моего ответа. А мне вдруг стало решительно на все наплевать, чему я страшно обрадовался. Желчные шутки учителя в мой адрес я пропускал мимо ушей, они интересовали меня не больше, чем муравей под микроскопом. Учитель, видя мое равнодушие, оставил меня в покое и разрешил сесть. Я сел, целиком поглощенный своим открытием. Оно пригодилось мне четырнадцать лет спустя, когда я уехал из Польши. А открыл я тогда, что никакая сила не может меня переубедить, если я на что-то решился.

История с биологом повторялась неоднократно, пока наконец не превратилась в рутину. В начале урока учитель вызывал меня, я поднимался, биолог задавал мне вопрос о зверушке, а я, глядя на него, упорно молчал. Одноклассники заранее предвкушали этот спектакль, но потом он и им наскучил. Пришла весна, и об этой истории постепенно забыли. Не забыли только я и биолог. Должен признаться — на выпускном экзамене он все же поразил меня: поставил мне «удовлетворительно», позволив перешагнуть этот порог. За что я ему очень благодарен.

Мать в то время была в санатории. Ей сделали пневмоторакс, и не похоже было, что она вернется домой в ближайшее время. Я навестил ее в Закопане. Она встретила меня тепло, но казалась чуть отстраненной. Может быть, потому, что впервые находилась в необычной ситуации, то есть среди чужих?

По мере приближения выпускных экзаменов одноклассники заранее выбирали себе профессию. Я же долго не мог определиться. Ругал себя за инфантильность и неприспособленность к жизни. Наконец вроде бы решил поступать на архитектурный, но как-то не слишком уверенно. В глубине души меня продолжали мучить сомнения. В тот период мне не хватало взрослого мужчины, который в случае необходимости поддержал бы меня, помог советом. Отец на эту роль не годился, а совет требовался чрезвычайно. В результате, весь в сомнениях и колебаниях, я все же выбрал архитектуру. Это был компромисс между двумя направлениями: «художественным», близким моей натуре, и «солидно-практичным», на что настраивал меня отец. Тогда я еще считался с отцом.

Но сделать выбор оказалось недостаточным. В системе высшего образования произошли перемены. По разнарядке места — и на архитектурном, и на других факультетах — предназначались в первую очередь «рабочим», затем «крестьянам», а уж напоследок «трудовой интеллигенции». К какой категории принадлежал я? Принимая во внимание мою родословную — ко всем трем.

С тех пор ежегодно за каждое место на любом факультете боролись десятки и даже сотни абитуриентов. Так что, поступая на архитектурный, я принимал в расчет и проигрыш. Архитектура могла оказаться недосягаемой.

Аттестат зрелости

Последний экзамен я сдал 19 марта 1949 года. Еле переполз на «другую сторону зрелости». С общей оценкой — «удовлетворительно». Я объясняю это все большим пренебрежением к учебе, а также тогдашним моим состоянием, близким к истерическому. Меня очень тревожил вопрос: что, если я не сдам экзамены на аттестат? Однако просто учиться и хорошо к ним подготовиться у меня не было сил. С другой стороны, я очень хотел получить свидетельство о своей зрелости. Это означало свободу. Поэтому я сначала не поверил успеху, а потом пришел в необузданный восторг. Его степень можно понять по одной выходке — детской, но спонтанной. После объявления результатов мы с Лешеком Хердегеном[66], с которым я тогда дружил, пошли к нему домой. Уселись в его комнате, и старенькая няня принесла свиные отбивные. Внезапно меня осенила идея — как отомстить за долгие годы школьных мучений. Я поделился своим замыслом с Хердегеном, который охотно с ним согласился. Как только няня, оставив еду на столе, вышла, мы тотчас же схватили тетради по математике, уже совершенно, по нашему мнению, бесполезные, и испещрили страницы жирными пятнами от котлет. Это и было нашей местью. Хотелось бы отметить, что у свободы много имен.

С месяц мы бродили сами не свои, опьяненные свободой. Но, кроме того, что я навсегда освободился от школьных уроков, в моей жизни мало что изменилось. Все мои проблемы остались при мне.

Неожиданно с кратким визитом в Краков приехал дядя Людвик. Он повел меня в ресторан, в ныне уже не существующий «Живец» на Флорианской. В таком относительно роскошном заведении я был впервые. Официанты, я заметил, относились к дяде почтительно, и тот принимал это как должное. Во время обеда я коротко рассказал ему о болезни матери, выпускных экзаменах и своих планах на будущее. Он слушал внимательно, с непроницаемым видом, а когда мы уже заканчивали обед, пригласил меня к себе в Камень, на все каникулы. И должно быть, догадываясь о моей ситуации, вручил мне порядочную сумму на расходы. Вместо того чтобы экономить, я купил себе первые в жизни часы и билет в первый класс. Подсознательно я установил свои приоритеты на всю жизнь.

В то время мне было девятнадцать лет. В 1941 году, когда я впервые увидел дядю Людвика, — одиннадцать. За восемь лет я почти забыл о нем. Когда он снова появился, я, конечно, его вспомнил, но никаких зарубок из прошлого в моей памяти не сохранилось. Тогда я был ребенком, теперь — почти мужчина. Изменился характер отношений между отцом и мной, а также — между мной и дядей Людвиком. Сегодня я уже понимаю, что для радикальных изменений требуется совсем немного времени.

В Камене я застал дядю в том же окружении, что и восемь лет назад. Та же секретарша, только поблекшая, и молоденькие хорошенькие служанки — восемь лет назад им было лет по восемь и они ходили в школу. Я устроился в домике над прудом и проводил там почти все время. Такой вариант оказался очень кстати, поскольку в Кракове я жил с отцом и сестрой и меня все больше тяготили их частые ссоры. Домик над прудом подходил мне идеально. Кровать, кресло и простой стол у окна на фоне сада — а больше ничего и не нужно. Я нуждался в передышке и покое, чтобы поразмышлять о своей свежеприобретенной зрелости. Каникулы в Камене пришлись ко времени.

Я с удовольствием совершал велосипедные прогулки. В богатом дядюшкином хозяйстве был не один велосипед, а несколько. Стояла прекрасная погода, разгар лета. Днем, после вкусного обеда, я отправлялся на велосипеде исследовать окрестности. Автомобили в то время встречались очень редко, люди заняты были жатвой, каждый на своем поле, и велосипед оставался, можно сказать, «владыкой дорог». В Ниске я разглядывал мост на Сане, тогда еще разрушенный. Рядом с временным понтонным мостом появились первые признаки восстановления. Солнце садилось, вокруг тишина. Помню, сидя на досках, я наслаждался предвечерним покоем и уплетал бутерброд с колбасой. Для заметки: в Камене я жевал непрерывно, и кухарка не могла надивиться моему аппетиту.

Посетил я и окрестности Соколова. Спустя несколько лет это место стало знаменитым — открылось, что именно там проводились тайные испытания ракет Фау-1 и Фау-2. Потом немцы запустили эти ракеты с побережья Пенемюнде[67] на Лондон. Прошло всего три года после окончания войны, но все уже начало зарастать травой. Добротные прямоугольные строения еще стояли, но уже без дверей и запоров, напрочь опустошенные. Исчезла вся сантехника, был сорван кафель, вырваны электрические провода.

Соколов я объехал в самый полдень. Раньше там было еврейское местечко, теперь мертвое.

Не забывал я и о подготовке к вступительным экзаменам на архитектурный, хотя не очень понимал, как за это взяться. Еще в Кракове я часто ходил в Вавель, пытался рисовать и другие памятники старины, которые казались мне интересными. Но фантазия уносила меня прочь — я не мог сосредоточиться на скучном рисунке. У меня не было архитектурной жилки, как, например, у Януша Смульского, который стал знаменитым архитектором. Идея архитектурного высшего образования с самого начала казалась мне не слишком удачной, но я еще не признавался себе в этом. А в Камене был только один костел, к тому же весьма скромный, и рисовать его быстро наскучило. Так что я предпочитал ходить в лес неподалеку от усадьбы дяди Люд вика. Расстилал одеяло и углублялся в «Рабочий календарь 1949 года». Текст был еще нуднее, чем мои занятия рисованием. Ничего оттуда не помню, кроме одного: «Болеслав Берут[68] родился в Рурах Иезуитских».

Лишь одно доставляло мне удовольствие — изучение английского языка. Уже в школе я много читал по-английски, даже серьезную литературу, частенько на уроках биологии или математики. И к выпускным экзаменам был уже прилично подкован.

Вечерами после ужина в кухне старого дома я прощался с дядей Людвиком и якобы отправлялся спать. Впрочем, никто меня не проверял. Подойдя к домику над прудом, я, вместо того чтобы повернуть налево, шел направо и перемахивал через забор. По ту сторону — ни души, пустое поле, за которым начинался лес. На чистом небе зажигались звезды. Отовсюду доносились разные ночные шорохи. Я бегом пускался к лесу. Бежал легко, без усилий. Так бегают девятнадцатилетние, и им кажется, что бежать они могут бесконечно. От беспричинной радости вырастают крылья, ноги не касаются земли, сердце работает в отличном ритме. Когда я подбегал к лесу, в небе как раз появлялась луна. Лес сразу менялся и казался зачарованным. Я тоже менялся и сливался воедино с луной, лесом, ночью. Так, по крайней мере, кажется мне сегодня, когда подобные прогулки уже навсегда остались в прошлом.

По возвращении в Краков в начале сентября я повидался с матерью — второй раз за два года. Встреча состоялась за городом, на территории больницы Прондницкого, в большом саду или парке. Мы сидели рядом на скамейке. Я никого вокруг не видел, хотя наверняка мимо проходили медсестры и пациенты. Погода стояла хорошая, слишком хорошая, чтобы это могло продолжаться долго. В удивительно прозрачном воздухе даль просматривалась в мельчайших деталях. И плавали паутинки — начиналось бабье лето.

Я был в простеньком голубом свитерке с закатанными рукавами. Мать — в темном платье с белым воротничком. Выглядела по-прежнему молодо.

— Ты возмужал, — сказала она с удивлением.

Мне так не казалось: ведь, несмотря на высокий рост, я весил всего пятьдесят девять килограммов. Но я и не думал возражать. Не обратил внимания и на то, что она молодо выглядит. Для меня она всегда была молодой. Разница в двадцать три года не казалась мне тогда существенной.

Мама задала мне несколько вопросов об отце. Инстинктивно я отвечал скупо. Я не очень-то знал, что он поделывал в течение этих двух лет, а врать не хотел. Потом она спросила о сестре, которой тогда уже исполнилось четырнадцать. С сестрой было связано столько проблем, что я старался о них не говорить. Тем более что мать сознавала свою ответственность и одновременно — из-за болезни — свою полную беспомощность. И очень от этого страдала. В общем, я рассказал ей мало, хотя очень хотелось рассказать побольше.

Время, отведенное для посещения, истекло. Попрощались мы как обычно. В моей памяти «обычно» означает по-дружески и с доверием. Мы всегда могли положиться друг на друга.

Меня приняли на архитектурный. Без всякой посторонней помощи. Лешек Хердеген загадочно говорил что-то о поддержке моей кандидатуры ныне покойным профессором Т., членом Академии художеств, а позже — Высшей школы пластических искусств (мания нового государства переименовывать учреждения продолжалась). Но со временем я убедился, что это его очередная фантазия.

Помню свое сочинение — сдавать письменный экзамен по языку при поступлении было нововведением. Как истинный «гражданин» — ведь, получив аттестат зрелости, мы становились «гражданами», — я, разумеется, представил новую Польшу в самом выгодном свете. Писал с откровенным цинизмом.

К своему удивлению, с заданием по математике я тоже справился безупречно. И также безупречно нарисовал Святую Софию — храм в Стамбуле.

Краковский политехнический институт располагался в северной части города, в старых казармах XIX века. Мрачные корпуса из красного кирпича производили угнетающее впечатление. С нового учебного года ввели обязательное посещение лекций, что было для нас мукой. Да еще эти беспрерывные собрания и политинформации, атмосфера подозрительности, самокритика, система доносов…

Студенты интеллигентского и пролетарского происхождения враждовали между собой. Они отличались друг от друга буквально всем: родителями, уровнем развития, привычками, даже лексикой. Естественно, я примкнул к первым, но лишь частично, так как никогда не отождествлял себя с «интеллигенцией». Я еще не понимал, что жизнь в коллективе вообще не для меня. Я был не слишком общительным, но главное — меня одолевали разные комплексы. Жизнь дома из-за неурядиц в семье тоже складывалась не лучшим образом. Так что причин радоваться у меня тогда было мало.

Лешек Хердеген, согласно призванию и определенным чертам характера, поступил в театральное училище. У него всегда было призвание — но к чему? К поэзии? К литературе? Вообще к искусству? И вот это выяснилось. Прежде он сотрудничал с молодежным журналом, писал стихи, прекрасно читал их на вечерах и вечеринках и наконец — решился: стал студентом первого курса театрального училища, что находилось тогда на углу Шпитальной и Пиярской. Этот курс стал авангардом высших учебных заведений Кракова. Там учились умопомрачительные красавицы, и я частенько туда наведывался. Тогда и родилась легенда, будто и я поступил в это училище, а потом бросил его из-за болезни горла. Разве нельзя просто пойти полюбоваться студентками, не выслушивая потом подобные нелепости? А я тем временем штудировал свою архитектуру — с постепенно угасающим энтузиазмом.

Я ходил тогда в голубой куртке на искусственном меху, которую приятели называли «голубой обезьяной», — из «американских подарков». Для пущего форса я дважды опоясывал куртку длиннющим ремнем. Помню эти подробности, поскольку мой гардероб, и раньше не слишком богатый, к тому времени оскудел запредельно. Я носил эту куртку не снимая, с осени до весны. Дважды в день пересекал Раковицкое кладбище, в эту пору особенно печальное, чтобы оказаться у мрачных корпусов Политехнического на одном конце маршрута и перед пустым холодным жилищем — на другом.

Все, что помню из архитектуры, — это котлован под фундамент и многочисленные замеры, с которыми я мучился, бесконечно путаясь в расчетах. Из истории искусства помню ионический ордер. С удовольствием рисовал гипсовую голову Моисея с рогом во лбу, но приходил в бешенство от замечаний ассистента, требовавшего, чтобы наши рисунки точно соответствовали его указаниям. Получая небольшую стипендию, приобрел, как и положено архитектору, чертежную лампу.

Смерть матери

Уже не помню, каким образом я узнал о смерти матери. Ни с кем конкретно у меня это не связано. Может, получил телеграмму? Во всяком случае, произошло это совершенно неожиданно. Ничего подобного я не ожидал, мать находилась далеко, не в Кракове. Я уже к этому привык, и вдруг…

Информация содержала дату ее похорон в Боженчине — День Поминовения 1949 года.

Знакомую с детства дорогу Краков — Бядолины я проделал поездом. Сильный ветер, дождь со снегом, слякоть… Не знаю, как отец добрался до Боженчина. Когда я вошел в дом, он был уже там и, на мой взгляд, разыгрывал комедию. Потом меня на минуту допустили к гробу. Помню это очень четко, потому что рядом никого не было и ничто меня не отвлекало. Я вышел на веранду, где стоял открытый гроб. Впервые я увидел мать спокойной и впервые — совсем чужой.

Это меня поразило. Между нами что-то произошло, но что — я понять не мог. Я впервые столкнулся со смертью близкого человека. Думаю, именно в такие моменты начинаешь испытывать глобальное одиночество.

Похороны состоялись на следующее утро. Не знаю, кто на них присутствовал. Едва узнал своего отца. Мне показалось, что ведет он себя довольно странно — и с той поры должен был к этому привыкать. Странность заключалась в том, что он находился рядом со мной один, без матери. Оказалось, что между нами нет никакой близости. И раньше, в те редкие минуты, когда он бывал дома, мы не составляли единую группу «отец-мать-сын», поскольку между отцом и сыном не было доверительности. Как ребенок, я мог бы доверие завоевать, но, отвергнутый отцом, нашел убежище у матери.

Отец во время похорон вел себя «как положено», и я не мог этого принять. В надлежащие моменты он плакал, а потом, когда могилу уже частично засыпали, со скорбным видом принимал соболезнования. После похорон он явно почувствовал облегчение. Я же, напротив, упорно сохранял во время похорон каменное выражение лица и не сделал ни одного лишнего движения. В толпе уже начали шептаться, что «так негоже». Хотя я не паясничал, как Гамлет на похоронах Офелии, чтобы скрыть волнение, а просто сохранял серьезность, что естественно на похоронах матери. Лишь когда вернулись домой и все, как обычно после похорон, с облегчением вздохнули, я вышел в сад и вернулся на кладбище.

Идти было недалеко. Дед жил в двух шагах от кладбища. Достаточно миновать Католический дом, перейти дорогу — и ты в его вечной тени: кладбище в те времена было засажено туей. Могила матери скрывалась под венками и лентами. Рядом — могилы ее сестер, братьев, моей бабушки и моего деда, Яна Кендзора, который скончался двумя годами раньше. Без всяких помех я предъявил счет своей совести — может быть, самый суровый за всю мою жизнь. Это был ключ к дальнейшему существованию, которое при других обстоятельствах наверняка сложилось бы иначе. Одновременно я прощался с матерью. Когда она умерла, я почувствовал себя свободным. Я понял, что она пожертвовала собой ради меня. Ушла, когда я стал взрослым.

Я вернулся в Краков, но с тех пор видел жизнь в ином ракурсе. Я остался один — это и хорошо, и плохо. Но мной надолго завладело «плохо», пока с годами «хорошо» не вернуло мне равновесие.

С некоторых пор Лешек Хердеген общался с поэтом Адамом Влодеком, опекавшим Молодежное объединение при Союзе писателей в Кракове. Влодек — личность весьма оригинальная: маленький, толстый, с буйной шевелюрой над низким лбом и острым взглядом. Сын профессионального военного, он наперекор отцу с детства проявлял левацкие наклонности. Однако оставался человеком на редкость открытым, всегда в хорошем настроении, полным энергии, со специфическим юмором. Вскоре Влодек стал для меня, как и для прочих, другом. Умер внезапно, в конце семидесятых годов.

Я навещал его в Кракове в 1978 году, когда после пятнадцатилетнего отсутствия приехал в Польшу из Парижа с французским паспортом. Он жил тогда на улице Дашинского, в маленькой комнатке, сплошь заваленной старыми газетами. Влодек утверждал, что загружен работой и поэтому некоторые газеты откладывает на потом. Это «потом» продолжалось до самой смерти.

Несколько часов после перерыва в пятнадцать лет — слишком мало. Стояло жаркое лето, на следующий день я уезжал в Варшаву. Внешне Влодек остался прежним, но характер изменился. Он сдал партбилет и мучился, что его добрая воля, энтузиазм и молодость растрачены зря.

Хердеген уговаривал меня принять участие в приемах у Влодеков по четвергам. Я смертельно этого боялся, потому что в то время был совершеннейшим дикарем. В школе я еще как-то приноравливался к своему окружению и поддерживал приятельские связи, правда немногочисленные. Но на архитектурном совсем одичал.

Однако искушение оказалось очень уж сильным. В восемь вечера мы с Лешеком стояли перед дверью на последнем этаже второго флигеля в доме 22 по Крупничей улице[69].

Никого из присутствующих, кроме Лешека, я не знал. Только позже начал различать отдельные лица. Жену Влодека, Виславу Шимборскую[70] (потом они развелись), молодого лысого мужчину в мундире, журналиста (кажется, он единственный был при галстуке) и его жену, какого-то гладколицего юношу в студенческой фуражке. Было еще двое или трое «в штатском» и несколько женщин. Все оживленно разговаривали, слышался смех; пили умеренно. Тон задавал Адам.

— Декадент, пришел-таки! — воскликнул он, завидев меня.

Как выяснилось, Лешек уже раньше, рассказывая обо мне, употребил это или, может быть, близкое слово. Подхваченное Адамом, с его легкой руки оно стало моим прозвищем. С тех пор год или два меня называли «декадентом».

За весь вечер я так и не выдавил из себя ни слова. На все попытки вовлечь меня в разговор отвечал «немым» взглядом, за которым скрывалось безмерное отчаяние от собственной нелюдимости — она в ту пору достигла предела.

Я продолжал изучать архитектуру. Все чаще прогуливал лекции, но с октября до конца ноября прошло слишком мало времени, и пока это уберегало меня от неприятных последствий. Однажды мне пришла в голову мысль — показать свои рисунки Тадеушу Бжозовскому[71], в то время ассистенту на факультетской кафедре графики. В здании было темно и пусто, и я попал к нужной двери только после долгих блужданий по этажам и коридорам. Постучал, и сердце сильно забилось.

Тадеуша Бжозовского я знал по лекциям. Но там его всегда окружали студенты. Бжозовский говорил тихо и подчеркнуто вежливо, так что непонятно было — серьезно он относится к собеседнику или, может быть, насмехается. Но здесь, в этой огромной комнате — такой большой, что свет торшера почти не рассеивал мрака, — он принял меня тепло, даже сердечно. У меня мгновенно возникло ощущение, будто мы давным-давно знакомы. Потом я понял, что в то жестокое время на людях он вел себя с повышенной осторожностью — Бжозовский был на двенадцать лет старше меня и намного опытнее. Это укрепляло уважение к нему и одновременно придавало уверенности. Вскоре я потерял его из виду. Не знаю, подружился ли он с кем-нибудь, но надеюсь, что да. Человек он был чрезвычайно общительный.

Художники, писатели, люди искусства… Эта тема занимала меня с малых лет как всякого более или менее интеллигентного поляка. Они парили в сферах, можно сказать, неземных и не имели с нами ничего общего. Они страдали по причинам, мне непонятным. Лишь подрастая, я начинал понимать, что они переживали за Польшу. Главным образом, из-за ее зависимости от трех государств: Австрии, Германии и России. Но никто не видел их собственными глазами. В том числе и я.

После войны в Кракове начал выходить еженедельный журнал «Пшекруй», популярный и среди учащейся молодежи. Мы восхищались лаконичными афоризмами Константы Ильдефонса Галчинского[72] в рубрике «Зеленая Гусыня». Это был писатель, как говорится, от бога, поэт, к тому же не нынешний, а еще довоенный. Лешек Хердеген хвастал, будто видел его в «Варшавянке»[73]. Так что теоретически Галчинского можно было встретить в Кракове. В школьных учебниках тоже появились писатели. Разумеется, польские, других учебники не признавали, хотя и были довоенными. По слухам, в нашем Кракове жили Кудринский[74] и Отвиновский[75]. Их тоже можно было встретить. Опять же теоретически. Но чтобы стать литератором — об этом я даже не мечтал.

Приближался новый, 1950, год и с ним — новогодние праздники. Я не знал, что делать. Первый Новый год после школы, а я совершенно один. О моей семье лучше не вспоминать, у Влодеков я еще не прижился, а Лешек Хердеген куда-то исчез. Если бы кто-нибудь надо мной сжалился и пригласил на бал, так я ведь даже танцевать не умел. От депрессии меня спас Тадеуш.

— Если тебе нечего делать, приходи ко мне в мастерскую. Флорианская… — и назвал номер.

Я сделал вид, что уже получил несколько предложений и теперь их обдумываю. А 31 декабря 1949 года пунктуально явился по указанному адресу. Флорианская тогда еще не была улицей туристов и бутиков. Из Флорианских ворот выныривал смешной трамвай и, едва протискиваясь между вековых стен, «несся» по рельсам к Рынку. Совсем как такса, чья «стремительность» странно противоречит ее росточку. На Флорианской было пусто. В Кракове в районе Рыночной площади тогда крутилось в сто раз меньше народу, чем теперь, — массовое празднование Нового года в многотысячной толпе под открытым небом изобрели только через пятьдесят лет. Все стремились успеть до «шперы»[76], а дворники уже поджидали опаздывающих, чтобы ровно в десять слупить с них праздничный штраф. Я вошел в дом и поднялся на второй этаж.

Окна мастерской Тадеуша выходили на улицу. Оба были плотно занавешены, впрочем, как и всегда, когда он работал, — Флорианская давала немного света даже днем. В комнате стоял характерный запах масляных красок, темперы и других принадлежностей живописца. Входная дверь отделялась от помещения шторой. И еще я с восхищением заметил, что перекрытия в мастерской не обычные прямоугольные, а, как в Средневековье, арочные.

Когда я вошел, веселье уже начиналось. Снова, как и у Влодека, в голове у меня все завертелось, и я с трудом различал отдельные лица. Кое-кого я видел впервые, многие теперь уже стерлись из памяти. Разумеется, был Тадеуш и его старший брат, легко узнаваемый — очень похожий на младшего, только повыше ростом. У обоих высокий, благородный лоб, усы и очки. Еще были Ян Щепанский[77] с женой Данусей и Барбара Гавдзик — будущая жена и мать двоих сыновей Тадеуша, прекрасный иллюстратор; был странноватый, ужасно худой и сверхпородистый граф, говоривший с французским акцентом (в какой-то момент этот акцент у него исчез и граф погрузился в пьяный сон); и еще много женщин и мужчин, а может, и не слишком много, просто в небольшом помещении было тесновато, — и все очень, очень молодые.

Именно там я впервые в жизни выпил. Не пишу «напился», поскольку раньше вообще не пил. И потому проявил полнейшее невежество и понятную беспечность: не понимал, что я пью и сколько, — и очень удивился, когда заметил, что уже пьян, а чуть позже — что мне плохо и становится все хуже. Алкоголь вызывал у меня отвращение в связи с отцом, но, когда я с отцом расстался, отвращение прошло.

Поэтому я не могу сегодня вспомнить, с кем разговаривал и о чем. В конце концов, прошло пятьдесят пять лет. Могу только рассказать о своих впечатлениях от новогодней ночи 1949–1950 года.

Во-первых, я пил с людьми искусства. Неважно, что пил неумело и был младше всех. Но там у меня впервые появилась уверенность, что я буду принадлежать к их кругу. Ощущение, что наконец-то я у себя дома, поддерживало меня потом всю жизнь.

Во-вторых, я пил с женщинами, точнее с прекрасными дамами, и это было замечательно.

И в-третьих, я пил за будущее. Еще не знал, каким оно будет, но верил, что будет необыкновенным.

Без профессии

Вскоре после этого я стоял перед доской с официальными объявлениями. Вдруг до меня дошло, что в одном из них речь вдет обо мне.

«Студент Славомир Мрожек срочно приглашается в деканат», — гласило объявление.

Я украдкой глянул по сторонам, проверяя, не смотрят ли на меня, и сначала медленно, а потом все быстрее зашагал к выходу.

Нет, у меня уже не было сил для выяснения отношений в деканате, это не кончилось бы добром. И ради чего? Только чтобы остаться на архитектурном? В один миг я решил покончить с архитектурой, и у меня сразу поднялось настроение, мало того — я словно сбросил с себя лишний груз. Но и это не все: я почувствовал себя счастливым! Оставалось ответить на один вопрос: на что я буду жить?

Отец по-прежнему давал мне ссуды. Не могу назвать это иначе. Он не терял надежды, что в конце концов я стану архитектором, начну зарабатывать и тогда верну ему деньги. Это были мизерные суммы, да и получал я их нерегулярно. Но отец давал мне деньги, надеясь, что я помогу ему подняться на ступеньку по социальной лестнице. Он был крестьянином, в чем не признавался, а я, его сын, должен стать архитектором.

Я не рассказал ему о своем поступке. Не смог, струсил. Решил, что немного повременю, пусть пока остается в заблуждении, а там посмотрим. С этой мыслью я ушел из Политехнического навсегда.

Спустя некоторое время, поджидая на остановке трамвай, я купил «Шпильки» — уже выходивший тогда сатирический еженедельник. Открыл его — и глазам не поверил: в рубрике «Требуются новые сотрудники» среди победителей конкурса в качестве нового сотрудника фигурировал я! Сразу в двух ипостасях: я получил две первые премии — за юмореску и за рисунок!

Двумя месяцами раньше я напечатал эту юмореску у Лешека Хердегена — на машинке без польских литер. Отец Лешека после лагеря для военнопленных остался в американской зоне, ездил по Германии и под крылом Красного Креста разыскивал польских детей с Замойщины, увезенных для германизации[78]. Он и прислал эту машинку сыну в подарок, вместе с курткой, брюками, свитером и кожаными гетрами[79]. К юмореске я добавил рисунок, отпечатанный теперь тысячным тиражом в журнале, который я держал в руках. Посылая рисунок в редакцию, я не очень-то верил в успех. И вдруг — двойная первая премия! Я чувствовал себя на седьмом небе.

Теперь я мог признаться отцу, что бросил архитектуру. У меня для этого появились финансовые — пусть и незначительные — основания. Я стал поставщиком рисунков для так называемых сатирических страничек в газетах и тонких журналах. На юморески я пока мало надеялся, они занимали слишком много места, зато рисунок всегда можно куда-нибудь втиснуть.

Отец отнесся к моему сообщению спокойнее, чем я ожидал. Мне вдруг стало ясно, что мое будущее никогда его особенно не интересовало, и я вздохнул с облегчением. Фантазер и эгоист, он заполнял свою жизнь выдумками, работой на почте и страстью к выпивке: алкоголь, как ни странно, ему не вредил — вероятно, благодаря железному здоровью. Единственное, что я от него унаследовал, — фантазии, которые с трудом отличаю от действительности.

Весной я окончательно переехал к Хердегену. На Пражновского заглядывал изредка и надолго там не задерживался. Тяжело было наблюдать, как беспомощен отец в отношениях с моей сестрой. Скандалы между ними не прекращались. Не семья, а сплошное недоразумение.

На чердаке у Хердегена у меня, по крайней мере, был покой. В моем распоряжении была кровать, рядом — никаких соседей. Я мылся под краном холодной водой, спать ложился, когда хотел, и семья Лешека, хотя и многочисленная, нисколько мне не мешала.

Семья Хердегенов считалась состоятельной. Родители Лешека полюбили друг друга еще в гимназии, семнадцатилетними. Потом его мать уехала в Австралию и в Польшу не вернулась. Началась война, отец — подхорунжий запаса — воевал с немцами, попал в плен и просидел в лагере для офицеров до конца войны. Другой офицер из семьи Хердегенов погиб в Катыни, что было тогда весьма прозрачной тайной.

Лешек с детства воспитывался среди теток, дядьев, с ним нянчились всевозможные бабушки, он был всеобщим любимцем. Но он рос без матери. Последствия этого сказывались как на нем, так и на его окружении.

Лешек тиранил близких, буквально веревки из них вил. Так что я находился в весьма щекотливой ситуации. Вроде бы, я мог гордиться ролью княжеского фаворита, но испытывал неловкость перед теми, кого он унижал.

Шутки ради я много рисовал Лешека и хорошо помню его лицо. Моего роста, худой — все мы тогда были худыми, — бледнолицый, с зачесанными назад светлыми волосами — в ту пору еще густыми, что имело значение для его сценической карьеры. Довольно бесцветные маленькие, близко посаженные глаза, такие же бесцветные брови, прямой большой нос, пухлые губы и длинный, сужающийся к концу подбородок. Но самая характерная, и покоряющая женщин, черта: две ямочки на щеках, всегда живые и заметные, особенно, когда он улыбался. К этому следует добавить глубокий бас необычного тембра. Лешек слыл в Кракове самым интересным мужчиной и знал об этом.

Мне трудно писать о нем. Мы знали друг друга с первого класса лицея и общались до самого моего отъезда в Варшаву в 1959 году. Одно время виделись не меньше двух раз в день. Он жил на Сверчевского, 17, напротив сада отцов-капуцинов, а я — на чердаке того же дома. Обедали вместе в Доме писателей. В тот период мы были неразлучны. «Молодые львы» — то есть пара начинающих, но самоуверенных сопляков. Он все больше преуспевал в Старом театре, я тоже карабкался все выше.

Время шло, и я все чаще замечал в нем необязательность, непоследовательность, а позже — и упорное нежелание видеть правду. Когда тебе семнадцать, характер не играет большой роли, но потом это становится важно. В случае с Лешеком — все важнее. Постепенно я обнаруживал, что погоня за эффектом, сиюминутным успехом у публики любой ценой стала главной и неизменной чертой его характера. Можно бы списать это на особенности актерской профессии. Но проявлялось и нечто иное — связанное уже не с профессией, а с отношением к жизни.

Поэтому я не хочу больше писать о нем. Все, что знаю, заберу с собой в могилу. Лешек — не исключение. Это касается многих и, в какой-то мере, меня самого.

Жизнь на Сверчевского, 17 очень сблизила меня с Влодеком. Он жил рядом, на Крупничей, 22. Мне достаточно было выглянуть со своего чердака, чтобы увидеть над деревьями в открытом окне пятого этажа его пышную шевелюру с молодецким чубом и тучный торс. Причем обнаженный. У Влодека была привычка — когда температура приближалась к тридцати градусам — ходить дома голышом. Часто я приходил к нему днем, когда он в кухне по всем правилам науки варил в большом котелке какой-то мерзкий кофе с цикорием. Он утверждал, что ему нужно на завтрак около литра этого эрзац-кофе, и больше ничего. Потом он одевался (очень скромно), и мы шли в молочное кафе, где он съедал восемь булок, соответствующее количество масла и яичницу из пяти яиц. Отдав должное его организму, мы отправлялись по делам. По пути обменивались приветствиями с его знакомыми, иногда останавливались поболтать. Влодек таскал с собой рюкзак, набитый книгами и журналами. Останавливался перед книжными лавками, иной раз заходил внутрь. С книготорговцами поддерживал приятельские отношения.

Вечером я возвращался домой, то есть на чердак. Влодек тоже шел домой — писать. Он готовил себя к этому весь день. Было заметно, как возрастает его беспокойство, возбуждение и нетерпение. Откроется ли ему во время работы этой ночью нечто такое, что не открывалось до сих пор?

Влодек был коммунист. Единственный коммунист, которого я тогда знал. Потом их развелось предостаточно. Могу добавить, что Влодек был коммунист-энтузиаст. Уже позже, за границей, я слышал — болтали о нем всякое. Будто он доносил в органы безопасности, невзирая на дружбу, которая у поляков якобы в большой цене. Частично я в это верил, частично — нет, то есть не спешил с выводами. Всякое могло быть. В тот период партия была «наше всё», и преданность ей Влодек считал своим святейшим долгом. Вопреки логике, на все ее указания он откликался немедленным согласием. Тито — предатель? Так точно, предатель. Происки врачей — и уж как-то так получилось, что эти врачи евреи, — против Сталина? Так точно, против Сталина. Я ведь сказал: Влодек был коммунист-энтузиаст.

В период террора Управление общественной безопасности являлось сердцем партии. Название этой священной организации произносили с благоговейным ужасом, о ней старались не говорить совсем или как можно меньше. Причем обе стороны: как партийцы, так и те, кого партия преследовала. Причиной был все тот же страх. Коммунисты, имеющие что-либо общее с УБ[80], натыкались на предусмотрительное молчание остальных. Даже Сталин боялся — страх пронизывал всех, от Сталина до самых низов.

Влодек в беседах со мной не скрывал своих убеждений. Он говорил о них открыто и просто. Язык у него был очень забавный, сочный и чуть-чуть грубоватый, с неожиданными жаргонными оборотами. Я не возражал и не соглашался — мне все это было безразлично. Сохранял свою позу декадента. Он, веруя в «силу марксизма», надеялся, что рано или поздно я попаду в его сети. Двадцатилетний декадент — это смешно, долго под такой вывеской не продержишься.

Иногда доходов от рисунков не хватало мне даже на еду. Я старался как-то пополнить свой бюджет, прибегая к разным способам, легальным и нелегальным. К нелегальным относилась торговля сигаретами. Отец еще получал пайки из американских подарков в виде сигарет «Lucky Strike», но ясно было, что скоро это кончится, поскольку с приходом социализма кончилось все. Отец курил только свои, польские, а я собирал американские, чтобы затем продать их на улице втридорога. Первый опыт прошел гладко. Я отправился к Главпочтамту с сигаретами, упрятанными в маленький чемоданчик, и с колотящимся сердцем продавал их случайным прохожим. Вторая попытка завершилась фиаско. Только я показался у Главпочтамта, ко мне подошел какой-то мужчина и недвусмысленно дал понять, чтобы я «у…вал» куда подальше. Оказалось, что на Главпочтамте — да и не только там — орудовала мафия и пресекала конкуренцию. На том и пришел конец моей нелегальной деятельности.

Я встретил соученика — его отец держал на Звежинецкой улице маленькую закусочную для алкашей и искал кого-нибудь, кто оформил бы для него меню. Судя по каракулям хозяина и уровню графики на листочках с перечнем блюд, помощь требовалась незамедлительно. Я соорудил меню и получил обед.

По знакомству меня приняли в театр статистом. Театр помещался на Скарбовой, в зале профсоюзов. Играли какую-то пьесу Леонова. Вот ее содержание: Советский Союз, 1941 год. На сцене — тюремная камера на оккупированной немцами территории. Разные представители советского общества ждут расстрела. Среди них — героическая учительница, кулак — он теперь обнаружил свою кулацкую сущность, но, тем не менее, его тоже должны расстрелять, — другие несчастные и я, фигура эпизодическая. Умирающий, в лохмотьях, лежу на полу. Учительница стоит. Но что это? Вместо фашистских гадов появляются советские партизаны. Какая радость для узников! Я вскакиваю и, шатаясь от слабости, иду к зарешеченному окошку. Разыгрываю бессловесную сцену, в то время как советский партизан с пэпэша[81] распахивает дверь и дарует нам свободу. Учительница выходит первой, за ней остальные, и последним — я. По дороге вспоминаю о сильных впечатлениях недавних минут, когда, лежа перед учительницей, заглядывал ей под юбку.

Спектакль, очевидно, делал хорошие сборы, поскольку играли его довольно долго, главным образом, для школьников. Ставил спектакль Эдек Рончковский, артист Театра юного зрителя (позже — мой сосед за стенкой, вспоминаю его с большой теплотой). Эдек поручил мне роль изможденного бедолаги, потому что к тому времени я и вправду изрядно отощал.

В жизни a la kloshard[82] есть, кроме прочего, и свои прелести. Она очень разнообразна и полна забавных ситуаций. Как-то раз я зашел в мастерскую Тадеуша Бжозовского. Не помню, о чем мы говорили, когда Тадеуш заметил, что я прихрамываю на левую ногу, и поинтересовался причиной. Я не считал, что это может быть кому-нибудь интересно, к тому же на мне были безобразные, совершенно развалившиеся ботинки и дырявые носки. Тадеуш, однако, потребовал показать ему ногу. Я снял ботинок и носок. Левая стопа, очень грязная, сильно опухла. Была уже поздняя ночь, но Тадеуш настоял, чтобы мы немедленно отправились в дежурную больницу. Пока я ожидал приема, рядом пьяный железнодорожник, которому отрезало обе ноги, лежа на носилках, монотонно повторял: «Сука, сука». При осмотре у меня констатировали заражение крови и стали готовить к срочной операции. В процедуру входила горячая ванна, о чем до сих пор вспоминаю с наслаждением. Познакомился я также с эфиром — теперь уже устаревшим средством для обезболивания: после него в сознание возвращаешься очень долго и сопровождается это тяжелой рвотой.

Словом, меня прооперировали. Еще с неделю я пролежал в тесном бараке с шестью пациентами разного возраста. Писал какое-то заявление для неграмотного парня и наслушался рассказов, каждого из которых хватило бы на роман. Телевизоров тогда в больницах не было, и пациенты убивали время в разговорах.

Не забывал я и об учебе. На этот раз место архитектуры должна была занять «чистая» живопись. Толчком послужила встреча с Тадеушем Бжозовским, но тягу к живописи я испытывал со школьных лет. Сразу после войны я прочел несколько книг Тадеуша Бой-Желенского[83]. Образ Кракова XIX века и первой половины следующего, до сентября 1939 года, сохранился во мне навсегда, но произошло смещение во времени. Мне казалось, что ничего не изменилось, тогда как на дворе стоял уже не XIX век, а 1950 год. Мне же все снились пелерины декадентов, Гавелка[84], академики, изображенные Бой-Желенским, Моджеевская[85] — словом, Краков, не тронутый временем. И с такими мыслями я собирался сдавать экзамены в Краковское художественное училище, уже переименованное к тому времени в Государственное высшее художественное училище.

Собрания по четвергам у Влодеков продолжались. Я уже не так робел, как вначале. Со временем начал писать для нас с Лешеком короткие сценки — абсурдные мини-спектакли, требующие минимума технических средств. Мы с ним были равноправными исполнителями, клоунами — но клоунами «серьезными». Думаю, наши представления превосходили уровнем нынешние развеселые ток-шоу, в которых актеры из кожи лезут, стараясь в своем шутовстве слиться со зрителем. Нашу скромную по количеству публику отделяла от нас лишь условная линия. Однако тогда еще не стремились, как сейчас, заставить зрителей участвовать в представлении вместе с исполнителями, актерами были только мы.

Об этом вспоминает Анджей Клёминек в книге «Жизнь в „Пшекруе“», посвященной еженедельнику «Пшекруй», — монографии, вышедшей в издательстве «Искры» в 1998 году. В свое время я публиковался на страницах «Пшекруя», но не как фельетонист, а как график.

Наступил июль 1950 года.

Сегодня, когда обилие информации — дело обычное, трудно представить, насколько неожиданным для всех было известие о рождении Новой Гуты[86], о чем торжественно объявили на съезде Польской объединенной рабочей партии в Варшаве. Разумеется, решение о новостройке носило политический и военный характер и было принято не без участия Москвы. Но мы ограничимся Краковом и его жителями.

Для Влодека наступило время действовать. Безошибочным признаком этого был снова появившийся на его плече набитый свежими газетами рюкзак, с которым он не расставался ни на минуту. То был апогей его карьеры — до выхода из партии. Реакция Влодека на другие события, например начавшуюся через год Корейскую войну, не была столь эффектной. Чтобы проявить себя, ему не понадобилось ехать в Азию. Беззащитная подкраковская деревня — рукой подать — заменила ему экзотические края. Притом «приказ к исполнению» — преобразовать эту плодородную землю в металлургический комбинат под стать грандиозному Магнитогорску на Урале — звучал по-большевистски, по-советски.

Влодек решил использовать меня. «Использовать меня» — слишком сильно сказано, учитывая диспропорцию между заданием и мною. Столь важное начинание не может обойтись без серьезных изменений во всей стране. Один двадцатилетний, никому не известный юнец ничего тут не сделает. Но Влодек задумал использовать меня в более скромных масштабах. И решил, что именно я напишу репортаж к 22 июля[87] 1950 года — знаменательной дате для города, которого еще не было.

Я понятия не имел, как пишется репортаж и как вообще пишется что бы то ни было. Написал лишь одну юмореску на конкурс, которую напечатали в «Шпильках». Но во мне проснулась амбиция. Точнее — амбиция писателя.

Если бы я начал писать позже или если бы мое мировоззрение к тому времени уже более-менее сформировалось, репортаж о Новой Гуте в 1950 году не появился бы. Но я родился в крестьянской и полуинтеллигентной семье, которая не имела определенного мировоззрения. Чего же можно было ждать от меня, двадцатилетнего? В 1987 году, уже в Париже, заполняя анкету, я написал:

В двадцать лет я готов был принять любую идеологию, не заглядывая ей в зубы, — лишь бы она имела революционную окраску. Потому что был готов к собственной, личной революции. Мастера от политики отлично это понимали. Манипулирование юностью — дело для них привычное. И они пели мне, бренча на романтической лире: «Пойдем с нами, юноша. Мы тебе предлагаем именно то, что тебе нужно. Мы с тобой хотим одного и того же, разница лишь в том, что мы знаем, как этого достичь, а ты не знаешь. Да, этот мир прогнил, прикончим его вместе, а потом построим новый».

Мне повезло, что я не родился немцем — скажем, в 1913 году. Тогда бы из меня получился гитлеровец, поскольку техника вербовки была та же. Но так ли уж повезло, если не было принципиальной разницы между нацизмом и коммунизмом? <…>[88] Попал бы на войну на немецкой стороне, уже взрослым, и имел бы значительно больше шансов совершать мерзости покрупнее тех, что я совершил, будучи прокоммунистическим молокососом в 1950 году. <…> К сожалению, я не был исключением среди юнцов. Из таких, как я, рекрутировали и в гитлерюгенд, и в комсомол в ранний героический период расцвета обеих идеологий, пока принадлежность к партии не стала уже лишь вопросом оппортунизма. Неудовлетворенные, лишние, бунтующие молодые люди есть в каждом поколении, и, как они распорядятся своим бунтом, зависит только от обстоятельств.

Разумеется, я испытывал неприязнь к марксизму, даже сопротивлялся ему. Я имею в виду мое «декадентство». Но само это слово говорит о ребячестве, несерьезности такого сопротивления, готового уступить любому другому предложению. Такое предложение, открывающее новые возможности, и сделал мне Адам Влодек.

Возможность писать — это великое искушение. Честно говоря, головокружительное. В Кракове в 1950 году вдруг вынырнуть из небытия, когда тебе каких-то двадцать лет… И где! В «Пшекруе» — уже тогда самом популярном в Польше журнале. Ведь Влодек задумал опубликовать мой репортаж именно в «Пшекруе».

Затея на первый взгляд пустая, но, если посмотреть глубже, своя логика в ней была. Влодек тогда имел большой вес в Союзе писателей, к тому же он отвечал за Молодежное объединение. Мариан Эйле, главный редактор «Пшекруя», обязан был напечатать репортаж. Тут уж ничего не поделаешь, но Эйле хотел, чтобы автором репортажа был человек молодой и неизвестный. Так он уберегал своих сотрудников от компрометации.

Из Варшавы уже просачивались слухи, что молодые писатели ринулись в бой. Не буду называть фамилии, пусть каждый отчитывается за свою жизнь сам, как умеет. Иных уж нет в живых, кто-то давно сменил убеждения. Так или иначе, образовалась варшавская марксистско-сталинская группа, выступавшая под лозунгом «Революция!». Другие писатели, преимущественно пожилые, уходили в подполье. Но к 1950 году это уже утратило смысл, и они готовились к долгому маршу сквозь беды и унижения. Таких было немного.

«Революция!» — это слово как с неба свалилось в образе Новой Гуты. Именно здесь могла свершиться революция. Множество молодых писателей понаехало в Краков, другие ожидались в ближайшее время. Все прибыли писать рассказы и репортажи. Эйле пришлось поторопиться.

День стоял солнечный. Мы поехали в Новую Гуту на грузовике, организованном «по партийной линии» Адамом Влодеком, который с утра проявлял удвоенную энергию. Грузовичок, кажется «ЗИС», по-советски без затей, с кабиной без крыши, убрали зеленью. Почему-то — может, ввиду приближающейся даты 22 июля — все вокруг было украшено зеленью и красными флагами. Предвидя жаркий день, я ехал в кузове. В одной рубашке, на голове — буйная шевелюра, на носу — очки с маленькими круглыми, близко посаженными стеклами. Эти очки в псевдороговой оправе, давно уже заклеенной пластырем, я носил с двенадцати лет. Мы с Адамом и еще несколько человек, не помню кто, стояли под ветром и щурились на утреннем солнце. Дорога показалась мне длинной: никогда в жизни не ездил я на восток от Кракова. Обычно на прогулки отправлялись в обратную сторону, на запад. В будущей Новой Гуте я увидел именно то, что я больше всего не люблю. Подкраковская деревня потеряла свое лицо и превратилась в странный конгломерат. «Гигантские печи» — мифическая цель, венец всей этой шумихи, если даже допустить, что это кому-то действительно было нужно, скажем, настоящему коммунисту, — в моих глазах были сущей бессмыслицей.

В скобках заметим: как можно было предлагать народу марксизм — окостеневшую со всеми своими атрибутами систему столетней давности? Как можно было прославлять гигантские печи, когда они уже уходили в прошлое, а пролетариат на Западе превращался в средний класс? Но то был привет от Советского Союза, и я умолкаю.

В Новой Гуте я находился в состоянии отупения. Не помню, вернее, не увидел ничего, что бы врезалось в память, хотя все вокруг кипело. Я ходил, пытаясь смотреть на все глазом репортера. Вглядывался в роющих канавы юнаков из «Службы Польше»[89], голых по пояс (погода стояла — мечта), в одинаковых вылинявших пилотках и широченных форменных брюках. Но ничего интересного или особенного в них не находил. Я сам был юнаком, призванным на «службу» еще до выпускных экзаменов: в июле и августе 1948 года мы жили в казематах форта Бёрнерово под Варшавой и строили там секретный военный аэродром. Внимательно разглядывал я мужиков — «внештатных работников», приезжавших на запряженных лошадьми телегах из окрестностей Новой Гуты. Они вывозили землю, — но мужики и вовсе не были для меня сенсацией: я жил среди них с детства. Так что глазу репортера не за что было зацепиться, однако я не сдавался.

Побывал на совещании с тогдашним лидером группы «Революция!», когда-то очень известным. Он ненадолго прибыл из Варшавы. Мы окружили его полукругом, мы — «партийный актив», люди моего возраста, и «журналисты-социалисты», тогда тоже молодые. Гость по-советски молчал, то есть не терял бдительности. Я тоже молчал, просто из застенчивости, а также от удивления, что в столь юном возрасте он уже так высоко взлетел. Только позже я научился оценивать людей вне зависимости от возраста.

Короткую июльскую ночь я провел вместе с многочисленными юнаками в только что выстроенном бараке. Это не прибавило мне энтузиазма: я еще хорошо помнил свой опыт всего лишь трехлетней давности. Потом происходило что-то еще — совершенно не помню что, — и с некоторым облегчением я вернулся в Краков на том же грузовике с Влодеком и остальными.

Тем не менее, через несколько дней я написал свой репортаж и остался очень доволен собственной сообразительностью. В репортаже я полностью поменял минус на плюс — то, чего я больше всего не любил, вдруг якобы привело меня в восторг. Самое удивительное — там не было ни капли цинизма. Это был образец скверной писанины, то есть набор лжи, и ключом к ней являлась байка о Польше, которая только что шагнула в светлое будущее. Если бы не юный возраст, можно было подумать, что я спятил.

Чего я там только не написал! Начал с самого важного, поскольку в басне должна быть мораль: наконец-то Польша, следуя учению марксизма-ленинизма, под руководством партии обрела счастье. Много лет спустя, в эмиграции, я смотрел по телевизору фильм Лени Рифеншталь — к тому времени уже исторический — о партайтаге, устроенном в честь Гитлера до войны в Нюрнберге[90]. Я навострил уши — до меня донеслось далекое эхо того времени. Бравые молодцы в спортивных майках маршировали стройными рядами, еще не солдаты, без оружия, но с лопатами. Атмосфера торжественная и серьезная, не за горами неслыханные преступления — но пока что тихо, ша. Невыносимо смешной и отвратительный пафос. Что-то мне это напомнило…

Меня ждал триумф. Друзья Влодека поздравляли меня, незнакомые пожилые люди, читая в кафе «Пшекруй», спрашивали с неприязнью: «Кто такой этот Мрожек?» — и только вокруг образовалась пустота. Опьяненный успехом, я не сразу обратил на это внимание.

Наступил сентябрь, и с ним подоспел экзамен в Художественное училище. На этот раз я был уверен, что меня примут. Мне казалось, что мои способности будут оценены по достоинству — и я не ошибся. Не нравились мне только изменения, которые то и дело обнаруживались в процессе учебы: все то же обязательное посещение лекций, льготы для рабочих и крестьян, призывы к студентам принять активное участие в «Дне Великого Октября — празднике Революции». К сожалению, недавнее переименование Художественного училища в Государственное высшее художественное училище не послужило мне достаточным предостережением. Рабочие и крестьяне не слишком годились в художники. Впрочем, здание на площади Матейко было прежним, а Бой-Желенский оставался самим собою. Из этого вывод: противоречия между тем, что мне нравилось, и тем, что не нравилось, никуда не исчезли. Я написал свой достославный репортаж, в котором выражал полную поддержку марксизму-ленинизму, но, когда дело доходило до конкретных вещей, я протестовал против того же марксизма-ленинизма. Идеологический сумбур в моей голове усиливался.

Работа в газете «Дзенник польски»

Так продолжалось всего несколько недель — вскоре я принял решение, о котором, впрочем, не стоит заявлять так торжественно, поскольку оно было продиктовано обстоятельствами. В «Дзенник польски» срочно потребовался журналист. Мне сообщил об этом Адам Влодек, спросив, что я на этот счет думаю.

И я решился на очередную перемену. Последний год я едва сводил концы с концами, считал копейки и был сыт этим по горло. Мне нужны были маломальские средства для существования, лучше всего — постоянное жалованье, и предложение «Дзенника» подоспело очень вовремя. От «чистой живописи» можно было пока отказаться. Двадцатилетнему человеку ни одно решение не кажется окончательным — круг замкнулся значительно позже. Я намеревался вернуться к изобразительному искусству, когда «рабочие и крестьяне» притомятся и уже не будут толпами стремиться в художники. Но больше всего мне хотелось писать и публиковаться. Хоть я и не представлял, что и как буду писать, тем более — публиковать. Так или иначе, я впервые отправился в «Дзенник польски».

Я пришел в секретариат, и через минуту меня принял в своем кабинете главный редактор. Это был Станислав Витольд Балицкий, до войны сотрудник концерна «Иллюстрированный ежедневный курьер». Концерн принадлежал Мариану Домбровскому — довоенному магнату, воспитавшему многих замечательных журналистов. Меня поразила внешность Балицкого — хорошо помню его молодое лицо, огромный рост и массивную фигуру. Но главное — в нем было что-то особенное, с чем прежде мне, Мрожеку из Боженчина, встречаться не приходилось. Некая не подлежащая сомнению величественность человека родом из высших сфер общества, как тогда говорили. Нечто похожее я наблюдал позже в Лондоне у бывших крупных деятелей эмиграции, играющих в бридж. Другое дело, что под этим «нечто» могла скрываться просто глупость.

Главный задал мне пару банальных вопросов и заявил, что с сегодняшнего дня я могу приступить к работе. После чего вызвал редактора Шидловского, отвечающего за городскую рубрику, и передал меня в его руки.

Несколько лет назад, уже по возвращении в Польшу, я посетил «Дзенник польски». Вспоминали старые времена. Я не могу проверить истинность полученной информации — история сия больше похожа на легенду, чем на установленный факт, — но пересказываю ее в точности, как услышал. После моего ухода Балицкий выглянул из кабинета и сказал секретарше примерно следующее: «Видели этого тощего очкарика? Запомните мои слова — скоро о нем заговорят».

Жаль, что Станислав Витольд Балицкий не высказался публично. Быть может, это избавило бы меня от долгих лет разочарований и надежд.

У редактора Шидловского рука оказалась твердая, но, как вскоре я убедился, справедливая, и самого его нельзя было упрекнуть в недоброжелательности. Теперь, спустя много лет, я учитываю еще одно: его возраст и бурное время. Шидловский, так же как и Балицкий, целых пять лет был отлучен от профессии. Во время оккупации в Кракове выходила единственная газета — «Гонец Краковски», которую издавали немцы. После войны Шидловский вернулся в «Дзенник польски», но прекрасно видел, что творится вокруг. Единственным выходом оставалась пенсия. Надеюсь, он ее дождался.

Первым моим материалом в «Дзеннике» была информация о массовом митинге на открытом воздухе по поводу неожиданного обмена денег[91]. Подобные сообщения относились к городской тематике. Мероприятие било по «спекулянтам, паразитам и расхитителям общественных средств». Разумеется, не по «трудовому народу». Митингующие размахивали транспарантами с «правильными» лозунгами. Представитель ПОРП, возглавлявший партийный актив, профсоюзный деятель и представители трудовых коллективов выступали друг за другом, восхваляя политику партии и правительства и осуждая «врагов народа». Раздавались также возгласы, клеймящие «американский империализм».

Пока я это писал, меня одолевала невероятная скука. Вроде бы писал я о справедливом деле, но тоскливое ощущение не проходило. И продолжало усугубляться, пока я не покинул «Дзенник польски». В какой-то мере воспитанный уже в Народной Польше, я не представлял себе, что в газету можно писать иначе. То есть писать — да, но вот публиковать?..

Шесть раз в неделю нужно было в восемь ноль-ноль являться в редакцию и расписываться в секретариате. Опоздавшему грозило суровое наказание, которое определяли на общем собрании коллектива. С восьми часов в секретариате дежурила некая М.Г., молодая, но уже расплывшаяся особа, которая вспоминается мне в ядовито-зеленых тонах. Возможно, она часто носила платье такого цвета. Опоздавшим от нее не было спасения. Эта же самая М.Г. однажды выломала дверь в туалете и на спине принесла в кабинет главного редактора, поскольку на двери изнутри кто-то написал оскорбительные слова в ее адрес. Она хотела доказать, что против нее затевают заговор. Замечу в скобках, что главным редактором тогда был уже не Балицкий. Вскоре после моего прихода в газету его убрали и заменили кем-то другим.

Жизнь городского отдела газеты проходила в большой комнате на втором этаже. Из окон были видны площадь Велеполе, трамваи, почтамт и Сенная улица вдали. У каждого был свой уголок, у тех, кто поважнее, — стол. Почетное место занимала пани Икс (фамилия улетучилась из памяти), степенная машинистка с довоенной пишущей машинкой. В свободные минуты, когда никто ей не диктовал, она вязала на спицах.

Ошибается тот, кто думает, будто мой репортаж произвел на кого-то сильное впечатление. Я тоже перестал заблуждаться на этот счет. Редактор Шидловский относился ко мне как к мальчику на побегушках, что́ я воспринимал как должное и не предъявлял претензий. Начал я с редактирования кинопрограмм. В мои обязанности входило следить, чтобы в каждом номере на последней странице появлялись названия фильмов с указанием страны-производителя и начала сеансов. Вскоре, по политическим причинам, список фильмов сильно сократился и в нем остались только те, что производились в странах народной демократии и СССР. Часто я пугал детали: страну и даже время сеансов. Тогда Управление кинематографии направляло письмо с протестом в «Дзенник польски» и редактор Шидловский яростно на меня обрушивался.

В час дня начинался обеденный перерыв. Наступала релаксация (тогда этого слова еще не знали), и все отправлялись на самый верхний этаж с пристройкой и просторной террасой. Польша становилась страной всеобщей скуки, и никто, кроме молодых, которые хотели сделать партийную карьеру, на работе особо себя не утруждал. И я тоже. Прерваться и подкрепиться — это грело мне душу, я еще помнил минувший голодный год. Однажды за обедом, когда я наслаждался блаженным ощущением сытости, люди повскакали из-за столов и побежали на террасу. Оказывается, какой-то молодой человек по неизвестным причинам вышел на террасу чуть раньше — и исчез. Через минуту его обнаружили мертвым. Он лежал внизу на асфальте. Как известно, наше здание было тогда одним из самых высоких в Кракове. Вскоре выходить на террасу запретили. Прочитать об этом происшествии нельзя было ни в «Дзеннике», ни в любой другой газете. Городская хроника давно уже перестала помещать подобную информацию — как якобы нарушающую общественное спокойствие.

По определенному графику я заступал на ночное дежурство в типографии. Ни молодость, ни отсутствие опыта от этого не освобождали. Следовало вычитать весь номер, буква за буквой, от доски до доски, и расписаться в том, что я его прочитал. С этим не шутили. Ходили смутные слухи о том, что некоторые, подписав номер, бесследно исчезали. Много времени проходило, пока они снова появлялись, а иные не появлялись уже никогда. Все знали, что на площади Свободы находится Управление общественной безопасности, но никто не говорил об этом вслух. Газеты также подлежали тайному надзору, проверялась каждая буква. Если обнаруживалась ошибка, за последствия отвечал дежурный. Журналисты потихоньку рассказывали друг другу, как в речи самого Сталина в слове «страной» обнаружилась злостная ошибка и назавтра подписавший номер редактор пропал без вести. За такую ошибку сажали, по меньшей мере, как за саботаж, а то и за что-нибудь посерьезней.

Дни проходили однообразно, без особых эмоций, если страх перед ночными дежурствами не считать сильным переживанием. Журналистика оказалась такой же бюрократической рутиной, как всё вокруг. От скуки я начал читать. Скрытно, конечно, то есть в туалете. Туалет служил не только местом для тайных нападок на начальство, как в случае с М.Г., но и нелегальной читальней. Я проводил там немало минут, на всякий случай время от времени спуская воду. Помню, в туалете я прочитал все греческие трагедии, которые брал у Хердегена.

Получив должность в «Дзеннике польском», я снова перебрался на Пражновского, к тому времени переименованную в Мархлевского. В Польше установили порядок, при котором нельзя было жить неизвестно где, да это было и невозможно. В любую минуту власть могла распорядиться местом проживания гражданина по-своему, то есть она распоряжалась и мною, и — по мере того как укреплялись мои правильные взгляды — я позволял собой распоряжаться все более охотно. Я был замечен властью, и вскоре после Нового года меня вызвал главный редактор. Мне сообщили, что я повышен в должности и являюсь теперь репортером по всему Краковскому и даже по Жешувскому воеводству. Моя новая обязанность — выезжать на несколько дней то в один, то в другой район и «поставлять вести с мест». «Вести с мест» — это был новый девиз, который в то время взяли на вооружение все газеты.

Честно говоря, я не очень-то радовался этому повышению. Зима стояла морозная, вставать приходилось задолго до рассвета. Мы встречались у машины: водитель, Ян Кальковский, фотограф и я. Старая многоместная машина, брошенная немцами, прежде использовалась как радиостанция. Окончательно мы просыпались, только когда уже светало и машина катила по заснеженной дороге в незнакомой местности. Больше всего в этих поездках мне не нравилась необходимость слишком рано вставать. Зато чем длиннее была дорога, тем больше времени оставалось для мечтаний, для приятного, хотя и пустого приукрашивания действительности. Но уже первые дорожные знаки возвращали меня на землю, и через минуту машина останавливалась в городке, чаще всего на рыночной площади. Мы отправлялись прямиком в партийный комитет и требовали встречи с первым секретарем или его заместителем. В комитете начинался переполох: неизвестно, с чем мы приехали, а ожидать можно самого худшего. Первый секретарь тотчас же появлялся, и мы предъявляли журналистские удостоверения. Тут хозяева вздыхали с явным облегчением, поскольку теперь уже становилось ясно, чего нужно ждать — и это не было самым страшным. Секретарь произносил несколько фраз, чаще всего насчет роли прессы в укреплении нашего строя, и передавал нас соответствующему руководителю, чтобы он нами занялся. Тот приглашал нас к себе, усаживал к столу, предлагал чаю или «чего-нибудь покрепче» и произносил на заданную тему цветистую речь, полную цифр и подробностей. Сплошная липа, однако мы старательно конспектировали, и все записанное было идентично тому, что содержалось во врученном нам оригинале. Записывал, впрочем, преимущественно я, а Ясь Кальковский — опытный профессионал — только поддакивал, посматривая на часы в ожидании обеда. Видимо, был уверен, что воспроизведет все по памяти, когда позже будет писать для газеты.

До какой степени мы, журналисты, и с нами наши читатели, жили в блаженном неведении о том, что происходит, свидетельствует хотя бы такой факт. В первые зимние месяцы 1952 года, в ходе гражданской войны между поляками и украинцами, погибли тысячи, многие поселки были сожжены. Украинцы, которых не выслали в Россию, так называемые лемки[92], были вывезены на Воссоединенные земли. В любой нормальной стране районы, охваченные пожаром, сохраняли бы в течение долгих лет заметные для журналиста следы. Но мы таковых не заметили. Мне было всего двадцать два года, Ясь Кальковский ненамного старше. Только позже, когда коммунизм стал разваливаться, мы узнали правду.

Мы выезжали из Кракова в Малую Польшу почти каждую неделю. И всегда начинали с партийного комитета — высшего органа управления. Любая административная единица строилась по одной схеме: обязательный секретарь — другие руководители — и рядовые служащие. Все вопросы мы «выясняли» в здании администрации, лишь изредка выходили взглянуть на «производство»: знали, что так или иначе все кончится липовыми отчетами. Наконец наступал вечер — наше свободное время. Мы проводили его в закусочной. Ограничения в торговле, которые начались при социализме и продолжались сорок лет, в 1952 году еще не коснулись провинции. Можно было хорошо поесть и выпить в любой закусочной, особенно в «частной» — такие еще встречались в районах, пока в конце концов не исчезли. Потом, проспав ночь у войта[93] или даже в гостинице, мы отправлялись дальше. После командировок, продолжавшихся от трех дней до недели, возвращались в Краков. Со временем, в порядке исключения, мне разрешили работать дома. Я мог не соблюдать трудовую дисциплину и появлялся в редакции через несколько дней с готовой рукописью. Официальный тон своих текстов я старался оживить, описывая второстепенных персонажей и включая эпизоды, показавшиеся мне забавными. Однако это было нелегко: общий стиль должен был оставаться напыщенным и высокопарным, как вся тогдашняя Польша. Хуже всего, что я и сам не до конца это сознавал.

Но я не сидел постоянно в редакции, и это оказалось очень полезным. Я впервые объездил всю Малую Польшу, насмотрелся и веселого, и грустного, повидал живых людей, услышал массу красочных рассказов. Всё это мне вскоре пригодилось.

Я лучше узнал Янека Кальковского. Случайный участник Варшавского восстания, после многочисленных перипетий он стал редактором «Дзенника». «Случайный» — это слово лучше других подходит к его характеру. Янек ко всему относился слегка насмешливо и отстраненно, часто даже вопреки обстоятельствам. Я работал с ним в редакции «Дзенника» три года, и вместе мы совершили путешествие в Словакию. Когда вышло постановление «О малом туризме», мы получили от главного редактора согласие на поездку в район Кошице и Смоковца — проверить, как постановление выполняется. Паспортное начальство ограничило срок нашей командировки тремя днями, но мы пробыли в Словакии неделю. Янека уговорил на это я. Он согласился, но потом удивил меня. Куда подевалась всё его легкомыслие — остался голый, животный страх. Он боялся людей в штатском, а пуще всего — людей в мундирах. И оказался прав. Ночью, когда мы возвращались пешком из Словакии в Закопане, нас задержали в лесу польские пограничники. Отвели на заставу, разделили и остаток ночи допрашивали поодиночке. На рассвете отпустили, пригрозив, что вслед за нами «пойдут бумаги» и последствия будут самыми неприятными. Но все обошлось, и со временем дело заглохло. Наверное, Янек и раньше попадал в такие истории. Возможно, даже с «неприятными последствиями», и с того времени он как огня боялся милиции и военных. Я же, ни о чем таком и духом не ведая, оставался невинным как младенец.

Дома работать мне было неудобно. Я не выносил совместного проживания и всегда хотел жить отдельно. И тут подвернулась оказия. В Доме литераторов во флигеле освободилась маленькая комната, которую я мог занять. Но для этого надо было вступить в Союз польских писателей. Тут же верный Адам Влодек начал действовать. Он объяснил в Союзе, что я пишу книгу, однако мне негде жить, что было полуправдой. Поручился, что, получив жилье, я за полгода завершу книгу и необходимые формальности будут соблюдены.

Адам верил в меня с первой минуты. Верил, что я стану писателем. Для точности: такие же надежды он возлагал на многих молодых как во времена нашей дружбы, так и после моего отъезда из Польши. Прирожденный педагог, он редко ошибался. Я мог бы перечислить целый ряд поныне известных писателей — его воспитанников.

Переселялся я в июне 1952 года. Погода стояла прекрасная, а все мои пожитки умещались на кровати, которую мы с Хердегеном несли от улицы Пражновского до моего нового места жительства. Сначала шествовали по длинному бульвару, потом, миновав костел, — по улице Любич, под железнодорожным мостом, а после вдоль Плянт до Крупничей. По дороге много раз останавливались, усаживались на кровать и не спеша вели дискуссии. Оба молодые и многообещающие. Еще далеки были от нас заботы зрелого возраста, и впереди простиралось необъятное будущее.

Я поселился на пятом, последнем, этаже, во флигеле дома 22 по Крупничей улице. Вся квартира состояла из одной комнаты, к тому же маленькой — не больше пятнадцати квадратных метров, — и в ней могло поместиться лишь самое необходимое. Кровать стояла слева, шкаф — справа. За кроватью — кресло, один стул, стол и кафельная печь. В нише с левой стороны размещался микроскопический умывальник, и над ним — зеркало.

Окно выходило на запад. Далеко за городом виднелся курган Костюшко[94]. С задней стороны дома проходила Гарбарская улица, большой парк подступал под мое окно. Я видел верхушки тополей, кудрявые летом, голые осенью и зимой, и над ними — небо. Через семь лет, когда я покидал эту комнату, тополя поднимались уже выше крыши.

К моменту моего вселения в соседней комнате жил актер Эдек Рончковский; через несколько лет его сменил Тадеуш Новак[95]. Но у Эдека комната была больше моей. В общей прихожей стояли ящики для угля, на зиму. Вход — тоже общий. Существует легенда, связанная с Домом литераторов. Сразу после освобождения, когда повсюду царил хаос и многие дома стояли пустые, на Крупничую заявилась делегация Союза польских писателей. Дом во время оккупации служил гостиницей для немецких нефтяников. Этим объяснялась как планировка комнат, так и наличие Bierstube[96] — баварского ресторана внизу, — а также запас вин и крепких напитков, оставленный немцами. Писатели, хотя выбор помещения для будущего Дома литераторов был неограниченным, задержались на Крупничей, 22, пока не уничтожили все запасы. И… остались здесь навсегда.

Таким образом я свел с Союзом писателей — а также с соседями — более близкое знакомство. На втором этаже, с фасада, в двух комнатах размещалась канцелярия. В первой комнате сидела секретарша, в другой — председатель правления, тогда — Стефан Отвиновский. В главном здании проживали разные лица, некоторые — на протяжении всех лет моего там пребывания — очень колоритные. Тоже с фасада — Ханна Морткович-Ольчакова с матерью и подрастающей дочкой, Тадеуш Квятковский с женой-актрисой и дочкой. В первом флигеле — Стефан Отвиновский и Эва Отвиновская, Мариан Проминский с женой и сыном. Легендарный и, к сожалению, пишущий бывший партизан Сконечный с женой и поэт Ожуг. Во втором флигеле — Полевка с женой и сыном, Киселевский с женой и сыновьями, Барнась и Ежи Бобер с женами, Мачей Сломчинский и Лидия Замков, а также Адам Влодек и Вислава Шимборская.

Правая половина первого флигеля была предназначена, в основном, для одиночек: Эдек Рончковский, Тадеуш Новак, Славомир Мрожек, Ежи Гордыне кий и Ян Зых[97].

Не имеющий отношения к литературе плебс проживал в безымянном флигеле напротив моего окна. В крохотные — еще меньше моей — комнатки поднимались по железной винтовой лестнице. По субботам в них происходили попойки. Долгие годы там заправляла пани Лёля — карлица, страшная как смертный грех, но очень обаятельная. Она жила с профессиональным вором, намного моложе ее, — он отличался смазливой физиономией и весьма сомнительными манерами. Пани Леля была мастерицей на все руки, удивительно трудолюбивая, жизнерадостная и большая выдумщица. Позже, уже после ее смерти, профессор полонистики Бронислав Май сделал ее главным персонажем своих невероятно смешных монологов под общим названием «Как я сожительствовала с литературой и искусством».

В девяностых годах в краковской прессе появились статьи с требованиями к магистрату купить Дом литераторов и после реставрации взять здание под охрану как «значительный памятник культуры Кракова». Предлагалось создать в обновленных помещениях «Литературный музей краковских писателей» — с натертыми до блеска полами, обязательной дирекцией, одетым в униформу персоналом и определенными часами посещения (ежедневно, за исключением понедельника). Сама мысль о «школьных экскурсиях из Пшемысля», посещающих мою мансарду, показалась мне такой же смешной, как монологи Бронислава Мая. К счастью, выступления на эту тему прекратились.

Мои отношения с Адамом Влодеком еще больше упрочились с тех пор, как я поселился с ним по соседству. Он не скрывал, что одна из его целей — мое вступление в партию. Вспоминал об этом все чаще, а я, чтобы его не обидеть, поддакивал: «А может, правда, вступить?» Но одна мысль об этом приводила меня в ужас. Партия, откровенное изобретение большевиков, — нет, это было мне не по душе. Как и вообще полякам — тогда, в 1952 году. Одно дело — прогрессивные взгляды, это еще как-то укладывалось в польскую ментальность. Земельная реформа или, на худой конец, польско-советская дружба — еще куда ни шло, но только не партия.

Однако все в моей жизни тогда вело к тому, чтобы стать мне партийцем. Прежде всего характер моей работы в «Дзеннике». Я преуспевал. Мои тексты из чисто репортерских все больше превращались в публицистические. Меня все чаще освобождали от «трудовой дисциплины», и я оставался дома писать важные статьи на очень важные темы. Выход на довольно широкую общественную арену привел к результатам, для меня весьма неожиданным: «Если этот малый пишет искренне, почему он не вступает в партию?» И вопрос дополнялся тезисом: «Он так пишет на всякий случай, но в партию не вступает, ибо, если что-то вдруг изменится…» Нужно помнить, что в 1952 году вот-вот ждали войны между Советским Союзом и остальным миром. По крайней мере, в Кракове. И действительно, тут-то и зарыта собака.

Как я уже писал, после моего триумфального, как мне казалось, репортажа о Новой Гуте вокруг образовалась пустота. Исчезли почти все. Все, кто был мне дорог. Друзья детства и те, которые появились позже. Исчез Тадеуш Бжозовский и другие, менее близкие знакомые. Я пребывал в наивном изумлении. И на этих «всех» очень обижался.

«Как же так? — вопрошал я. — У меня полно рецептов спасения человечества — и вот ваша благодарность? Я тут каждый день доказываю в „Дзеннике“, что единственный путь — марксизм-ленинизм-сталинизм, что для нас это единственный выход, а вы так со мной обращаетесь? Хорошо, раз такое дело — запишусь в партию вам назло. Отомщу вам. Будете знать, что я не шучу».

Это говорит только об одном: о моей тогдашней, стыдно сказать, беспредельной инфантильности. Я обиделся на польскую общественность за то, что она не желала признавать мою правоту. Если бы еще я открывал польскому обществу что-то новое, интересное, я бы меньше его раздражал. Но только потому, что в Польшу пришла Красная Армия, я, двадцатилетний недоучка, навязывал читателям то, что было известно миру уже сто лет. И навязывал страстно, поскольку вообразил, будто открыл секрет гуманности и поскорее хотел поделиться этим секретом с людьми.

Но в партию все же не вступал.

К осени 1952 года снова нависла угроза армии, а с армией шутки плохи. Даже мои наиболее известные молодые коллеги боялись призыва.

Я почти опоздал. И начал лихорадочно подыскивать вуз, где количество абитуриентов не превышало бы многократно количества доступных мест. Наконец нашел: факультет африканских, восточных и дальневосточных языков.

Я сдал экзамены в третий раз в своей жизни. Прекрасно понимая, что придется уже в третий раз ходить на слишком хорошо знакомые занятия по военной подготовке. Раз в неделю, в субботу, одетые в военную форму, мы должны были собираться на Блоне[98], где нам предстояло обучаться стрельбе, а также участвовать в учениях по обороне страны и противоатомных учениях, ставших уже легендарными среди студентов вследствие тупости офицеров. Потом раз в год, в каникулы, приходила по почте повестка: такому-то явиться на станцию такую-то с запасом сухих продуктов на два дня. Цель — двухмесячный выезд на секретный полигон где-то в Польше. Только там мы могли узнать, что такое настоящая армия. И так целых пять лет. Нет уж — поступить, получить отсрочку от армии и поскорее исчезнуть. Беспокоиться будем потом.

И началась учеба в Ягеллонском университете. Поступивших оказалось немного, человек пятнадцать. Среди них — будущий профессор Войцех Скальмовский. Спустя много лет я встретил его на приеме в Соединенных Штатах. Он остался в эмиграции и живет теперь в Брюсселе. Помню, что лекцию о языке суахили читал маленький старичок, кажется большая знаменитость. В общем-то, факультет был симпатичный, но не для моих прозаических целей. Я получил нужные мне документы, отметился в армии, а потом покинул университет.

Что касается жилья, я сдержал слово. Закончил свою первую книгу под названием «Практичные полупанцири», она должна была выйти в течение года в краковском издательстве «Выдавницгво литерацке». Препятствий для моего приема в Союз польских писателей больше не было, а в случае чего Адам Влодек все бы уладил. Так что все шло замечательно, если бы не удар с неожиданной стороны.

То, что я сейчас расскажу, словно бы противоречит уговору, который я заключил с читателем на первых страницах книги. Я оставил за собой право не говорить о своей интимной жизни. Но история, о которой стоит вспомнить, касается исключительно меня одного и, как это ни парадоксально, связана с Польской объединенной рабочей партией.

Меня «предала» девушка, с которой я жил какое-то время. Теперь это кажется мне смешным, и отсюда кавычки. При своей тогдашней незрелости я вполне заслужил это предательство. Вел себя как типичный мужлан или попросту — как свинья. Короче говоря, вопреки ожиданиям моей подруги, провел новогодний вечер с другой особой. За что и был справедливо наказан.

Я ужасно страдал, но молчал. В жизни молодого мужчины должна однажды наступить минута, когда он начинает ужасно страдать. Но мое самолюбие увлекло меня в неожиданную сторону, что, как я уже сказал, парадоксальным образом оказалось связанным… с партией.

В то время — может быть, только в моем сознании — вступление в партию представлялось чем-то возвышенным и романтичным. Не столь романтичным, как вступление в тайное общество, но близко к этому. Причина таилась в «романтизации» Польской рабочей партии, предшественницы Польской объединенной рабочей партии, а также в печальной правде о злоключениях польских коммунистов перед войной. (Потом выяснилось, что после разгона компартии в Польше Сталин предательски уничтожал польских коммунистов в Советском Союзе, сажал их и высылал в Германию прямо «в объятия» гестапо. Но тогда я об этом еще не знал.)

После войны членов Польской рабочей партии красочно изображали жертвами, погибавшими от пуль реакции. Мастером в этом деле был Ежи Анджеевский[99], книгами которого я в ту пору восхищался. Видя враждебное отношение общества к коммунистам, я опасался, что темная масса одержит верх над просвещенными членами партии, и, желая им помочь, вознамерился укрепить их ряды. Преданный женщиной, я решил посвятить себя партии и погибнуть — желательно от происков реакции. И о своем решении немедленно сообщил Влодеку.

Это повлекло за собой трагикомические последствия. Лешек Хердеген, всегда подражавший мне, также объявил себя кандидатом в члены партии. Как и Л. Ф., истый интеллектуал. И втроем мы дружно присоединились к лагерю прогресса.

Первичную партийную организацию при Союзе польских писателей возглавлял тогда Владислав Махеек, фигура после войны известная. По происхождению крестьянин, в годы оккупации он примыкал к крайне левым и воевал с немцами, а после войны — с антикоммунистической партизанщиной. С самого начала Махеек занимал важные посты в партии и в «аппарате». Говорили также, что он был агентом НКВД. Воистину так. Умер он уже после победы «Солидарности» и до конца оставался неприкасаемым. Писатель по призванию, автор множества романов, главный редактор краковского еженедельника «Жиче литерацке». Заика и горький пьяница.

Сам о том не ведая, Махеек обладал чувством юмора и стал для полонистов и вообще для многих (к ним принадлежит и автор этой книги) неисчерпаемой сокровищницей курьезов польского языка.

Собрания первичной организации проходили обычно вечером, в кабинете председателя, но в отсутствие секретарши. Так повелось, что и летом, и зимой я, Лешек Хердеген и Л. Ф. сидели в дальнем углу, у печки, подальше от председательствующего. Это позволяло нам шепотом перешучиваться. Совсем как в школе.

Сравнение со школой этим не исчерпывается. На собрании соблюдался определенный ритуал, завершалось оно пением «Интернационала». Конечно, стоя. Я никогда не знал, то ли я пою «Gaudeamus igitur» — гимн моей школы, то ли что-то еще. Короче говоря, чувствовал себя глупо. На всякий случай пел тихо, но все же, чтобы другие слышали. Ощущение, что «тут что-то не так», не покидало меня на собрании и какое-то время после него — до следующего раза.

Вскоре атмосфера таинственности, которая связывалась у меня с партией перед вступлением в нее, полностью рассеялась и сменилась бюрократической скукой. Собрания начинались с проверки присутствующих, затем следовало обсуждение административных вопросов. Слегка развлекали компанию «у печки» сообщения «о международном положении», особенно если с информацией выступал не слишком грамотный однопартиец. Партийных тайн, которые прежде так интриговали меня, не было и в помине. А если и были, то совсем на другом уровне. Иногда объявлялась всеобщая мобилизация. Например, когда пресса сообщила, следуя указанию партии, что забой свиней находится под угрозой из-за падения поголовья. Тогда мы, передовой отряд писателей, взяли на себя обязательство написать каждый по рассказу, воспевающему поголовье свиней. И я написал такой рассказ, однако в будущее Собрание сочинений он не вошел.

Рассеялась также атмосфера придуманной мною опасности. Старые знакомые по-прежнему избегали меня, но «пуль реакции» как-то не наблюдалось. Оставалась партия, и я не знал, что с ней делать. Передо мной продолжал маячить образ светлого будущего, хотя и на этот счет появились кое-какие сомнения.

После собрания все испытывали облегчение и потребность в смене настроения, что на языке старых партийцев называлось «пора выпить». Буфетчицы пани Мушка и пани Зофья как всегда были на посту, но, согласно специальному распоряжению, членам Союза писателей крепкие напитки подавать разрешалось. Ходил анекдот о Полевке и Киселе, то есть Киселевском[100]. Полевка был коммунистом, а Кисель — настоящий «анти». Оба любили выпить и вели при этом нескончаемые идеологические дискуссии. Однажды в столовой Кисель обозвал Сталина «х…». Оскорбление его величества, естественно, должно быть наказано. Однако Краков есть Краков: наказать наказали, но не слишком сурово. Постановлением первичной партийной организации Киселю — хотя он в партии, упаси бог, не состоял, — на три месяца был запрещен вход в столовую. Время шло, Полевка регулярно ходил на собрания, но все больше впадал в уныние. В конце концов он не выдержал отсутствия Киселя и, встретив его однажды во дворе, предложил зайти в столовую на рюмашку. «Так ведь мне нельзя», — отвечал Кисель. «Э-э, со мной можно», — сказал Полевка, и вместе они отправились в столовую.

В тот период произошло важное событие — примирение с отцом. После того как я ушел из дома, мое ожесточение постепенно сменилось жалостью к нему; вдобавок я испытывал удовлетворение от того, что справляюсь с жизнью самостоятельно. Жалость была весьма уместна: я застал отца в плохом состоянии. Он продолжал жить вместе с моей сестрой — из-за отсутствия иных возможностей. Наладить их отношения можно было, лишь разделив их. После долгих стараний мне это удалось. С тех пор отец и сестра стали жить врозь.

Весь последний период жизни отца я оставался примерным сыном. Не видел уже смысла мстить ему, да и желания такого не испытывал. До конца его дней я писал ему длинные письма, в том числе и из эмиграции. Приглашал его за границу, отправлял посылки, деликатно заботясь о его здоровье. По мере того как мое положение за границей упрочивалось, у отца появлялось все больше оснований чего-то от меня требовать. Однако он этого не делал. Отец ничего не требовал, а мои подарки принимал с благодарностью.

Особое место в моей жизни занимают две весны: весна 1945 года, когда закончилась война, и весна 1953-го, когда умер Сталин.

Окончание войны не было неожиданным. Падение Третьего рейха начиналось незаметно, потом стало очевидным и завершилось триумфальной победой союзников. Смерть Сталина — напротив. Мощь Советского Союза оставалась нерушимой, и вдруг, в течение нескольких дней, Сталин умирает — и смерть его застала всех врасплох. И та и другая весна дарили надежду на лучшие времена.

Невероятную стремительность моего расставания со Сталиным я объясняю краткостью его «присутствия» в моей жизни, к тому же в сознании оно было неотделимо от тоталитарной системы. Как только система рухнула — известно, что с тоталитарными режимами это происходит быстро, — для вождя не осталось места. Он попросту исчез.

В течение нескольких недель я наблюдал, как люди пробуждаются от наркотического сна и затем бурно радуются — хотя и стараются это скрыть. Первые признаки сбоя я заметил, когда, еще ни о чем не зная, получил задание выехать в Силезию — как обычно, за материалом для статьи. Шатаясь по предприятию, я чувствовал неуловимую, но несомненную перемену в настроении людей — и не мог найти этому объяснения. Вернувшись в Краков узнал, что случилось.

Когда Сталин умер, в Польше началась оргия лицемерия. Я не видел никого, кто бы сожалел, что Сталина уже нет в живых. В последние годы своего правления он допек всех. Даже у ярых приверженцев находились к нему претензии, в которых они признались только после его смерти. И всех объединяло одно — страх перед будущим. Для противников Сталин был извергом, но будущее без него внушало им смутные опасения. Для сторонников он был отцом родным, и будущее без Сталина… Нет, этого они даже представить себе не могли. И тем, и другим нужно было время, чтобы свыкнуться с мыслью о возможном преемнике.

Те, кто ненавидел Сталина, не могли в этом признаться, поскольку любой из окружающих мог оказаться стукачом. Поэтому лицемерили. Те же, кто перед ним преклонялся, наперебой демонстрировали свое отчаяние, стараясь перещеголять друг друга. В результате, Сталина, даже после его смерти, боялись все. Но никто не жалел.

Вся эта история выглядела как трагикомический фарс с Советским Союзом в главной роли. Любой ценой старались помешать широкому распространению известия о смерти вождя народов. Разумеется, безрезультатно. Отсюда все эти опровержения, эти «да, но все же…». Словно некое признание вины: да, мол простите, но Сталин все ж таки умер. В соответствии с жанром Польша наблюдала за событиями с постной миной, тогда как настроение неуклонно поднималось.

После смерти Сталина в Польше начался процесс, который можно назвать «от капитализма к коммунизму и обратно». В Мексике я долго колебался, решая, возвращаться ли в Польшу, но посчитал, что коммунизм в Польше уже кончился, и вернулся. Я вернулся, но и поныне не уверен, что дело обстоит именно так. Существующая в Польше демократия — не то же самое, что укоренившаяся в веках демократия западных стран.

Я сознаю, что для меня — бывшего гражданина Народной Польши — фраза «от капитализма к коммунизму и обратно» звучит дурно и неуклюже из-за слова «капитализм», хоть я и считаю коммунизм величайшим злом. Это один из элементов подсознания, укоренившийся во мне по принципу рефлексов собаки Павлова. Такие рефлексы свойственны значительной части поляков, которым в 1945 году было по пятнадцать лет.

Поэтому скажем так: с течением времени общество все больше освобождалось от чар коммунизма. Во всем, даже в забавах и развлечениях. Именно после смерти Сталина в Кракове начались перемены. Прежде всего в Доме литераторов. Я уже не помню, кому в голову пришла эта идея, но в столовой — переименованной потом в кафе — стали устраивать неофициальные сатирические вечера. Каждую субботу там собиралось избранное общество — ужинали, слушали сатирические произведения в исполнении коллег-писателей. А потом — страшно подумать! — танцевали.

Сатирические программы готовили более старшего поколения. Они тогда казались мне дряхлыми. На самом же деле пребывали в расцвете сил. Так получилось, что я среди них был единственным молодым — по крайней мере, до некоторых пор. Когда началась моя ресторанная карьера, мне не исполнилось и двадцати трех. Наименование «сатирик» прилипло ко мне прежде, чем меня стали считать писателем. Впрочем, я ничего не имел против. В общем, я начал участвовать в сатирических вечерах. Стал популярным, и моя слава захватила более широкие круги — Краков был тогда маленьким городом.

Пристанищем для тех, кто ложился спать утром, служили три ночных ресторана: «Варшавянка», «Французский отель» и «Феникс». За одну ночь, бывало, мы большой компанией наведывались во все три по очереди. Как говорит само слово, общественная жизнь требует общества. Круг моих знакомых быстро расширился. Я имею в виду не только тех, кого каждую ночь встречал в кабаках, но и более поверхностные знакомства. Например, университетских профессоров, с которыми раскланивался на улице. А также тех, кто со всеми на «ты», целыми днями сплетничает по телефону и часто попадается на глаза — опять же ночью, в тех же ночных ресторанах. Таких в Кракове было очень много.

Где компания — там и бутылка. С этим у меня проблем не было. Правда, я приобщился к крепким напиткам поздно, на двадцатом году жизни, но потом наверстал. Когда переехал в Варшаву, у меня к полудню уже начинали дрожать руки — значит, если не выпью хоть рюмочку, будет плохо. За границей это прошло.

Ночные рестораны, кабаре и прочие увеселительные заведения постепенно множились. Первым появилось кабаре «Пивница под Баранами»[101], в его героическое становление и я внес свою лепту. Но следует добавить, мое участие было весьма скромным, несравнимым с участием многих других, чьи имена навсегда будут связаны с этим кабаре. При мне появилось и кабаре в «Яме Михалика», но без моего участия. А потом я переехал в Варшаву.

Летом 1953 года группа студентов из Краковского ГВТУ[102] после выпускных экзаменов уехала по контракту в Гданьск. В группе были Цыбульский, Кобеля, Билевич, Ендрусик — и многие другие. Среди них и Лешек Хердеген со своей тогдашней женой Зачикувной. Потом оба вернулись в Краков. В 1955 году они работали актерами в Старом Театре, а Лешек дополнительно сотрудничал с «Жиче литерацке».

Лето я провел на Мазурах[103]. Оставаясь в штате «Дзенника», я сохранял за собой все привилегии «трудящихся», включая право на путевку в дом отдыха. Там я ужасно скучал, но позже оценил слова песенки Войцеха Млынарского «Отдыхаем в гуральских лесах». Я бы не вспоминал об этом, если бы не бухгалтер из Силезии, с которым я делил двухместный номер. Через пару дней знакомства он признался мне, что служил в вермахте, и начал рассказывать про войну. Служил он в горной артиллерии, между прочим, и в Крыму. Он слишком часто вспоминал, как его батарея палила «прямой наводкой», и тогда русская пехота, идущая в наступление, на его глазах превращалась в нашинкованную капусту, летающую в воздухе. При этом оживлялся, глаза у него блестели, и я не мог отделаться от впечатления, что бывший вермахтовец — ныне бухгалтер — склонен к садизму. К счастью, за две недели он не причинил мне никакого зла, но попрощался я с ним без сожаления.

Из этой истории я извлек урок: польский народ состоит не только из рабочих и крестьян, которых следует любить, и их врагов, которых следует ненавидеть. Тут дело посложнее. Польский народ — это, например, и такие вот силезские бухгалтеры, и непонятно, что с ними делать. Мне ведь не пришло в голову донести на соседа.

Для меня наступило время переоценки ценностей. От незначительных открытий — к полному осознанию происходящего, и как завершение — бегство (будем называть вещи своими именами) за границу.

К моему сталинскому — или послесталинскому — периоду я отношу и передвижную антиимпериалистическую выставку. Точно не помню, когда она проходила — в 1952 или 1953 году. В пользу первой даты говорит идиотская кампания с колорадским жуком, которая была отражена на выставке. Соединенные Штаты обвинялись в том, что якобы во время Корейской войны их авиация рассеивала над Польшей колорадских жуков — опасных картофельных вредителей. Каждую неделю «на места» отправлялись специальные отряды — на поиски зараженных зон. Американская авиация будто бы действовала по ночам, преимущественно над территорией Воссоединенных земель. Что делала ночью героическая противовоздушная оборона и польские истребители — неизвестно. Степень оболванивания населения пропагандой превышала даже уровень глупости самого населения. Наряду с актуальной атакой на «колорадского вредителя» выставка изобиловала всеми антиимпериалистическими жупелами того времени: дискриминация негров, обнищание пролетариата, разложение общества, падение нравственности. Я ходил по выставке со смешанными, типично социалистическими чувствами. Но подозреваю, что другие испытывали чувства более цельные и радостные. Несмотря на неимоверные старания прессы и неутомимость сатириков, подающих кока-колу как «типичный продукт империализма, цель которого — плановое отравление общества», слава этого напитка достигла и наших берегов. Начитавшись лозунгов об «отравлении общества», каждый непременно хотел хоть разок глотнуть божественной отравы. У павильона, где можно было осуществить заветное желание, собиралась внушительная толпа. Но все помалкивали, поскольку выставка кишела агентами УБ в штатском. Фотографии, представляющие «обнищание пролетариата» и «падение нравственности», тоже пользовались исключительным — хотя и несколько меньшим — успехом. Я уходил с выставки все с теми же противоречивыми ощущениями. Официально я был доволен, что с социализмом все в порядке, но в душе радовался, что есть еще на свете надежда.

Прощание с «Дзенником»

Весной 1955 года случилось неслыханное — Международный фестиваль молодежи в Варшаве. Впервые на две недели открыли границы, впустив в Польшу разномастную молодежь. Прогресс был ошеломительный — этого не понять будущим, уже более нормальным поколениям. А мы тогда в Польше восприняли это как предвестие далеко идущих, почти революционных перемен.

В Польше, названной Народной, изменения если и происходили, то внезапно, в один день. В стране, лишенной общественного мнения, иначе и быть не могло. Известие о фестивале тоже явилось неожиданностью, но — в отличие от мрачных экспериментов в прошлом и в будущем, таких, например, как вторжение в Чехословакию или объявление военного положения при Ярузельском, — неожиданностью радостной. Тем более, что сексуальный аспект этого невероятного события. Пуританство в те времена набирало силу благодаря коммунистическим табу. С государственной, официальной точки зрения мы были просто молодыми — и всё. Пятьдесят тысяч молодых поляков и полячек в Варшаве встретятся с пятьюдесятью тысячами молодых парней и девушек со всего света! А то, что о некоторых аспектах столь неслыханного события старались не говорить, свидетельствовало о глупости наших правителей. Но постулат, будто коммунизм в состоянии явным или тайным способом справиться с любыми трудностями, так или иначе потерпел фиаско. Эротика — единственная анархия в известном нам мире.

Я продолжал работать в «Дзеннике». Для молодого, но уже продвинутого журналиста не составило труда попасть в число участников фестиваля. Приготовления к важному событию заняли у меня массу времени. До сих пор помню фасон блузы из голубого поплина — нечто среднее между фраком и спецовкой, — которая должна была придать мне светский и одновременно простонародный шик. Блузы выдавались по разнарядке всем членам польской команды. Если учесть бедность тогдашней молодежи, такое решение оказалось вполне уместным.

В Варшаве мне предоставили жилье на территории гетто, частично отстроенного. Сорок кроватей в общем зале. Сразу вспомнились казармы форта Бёрнерово с капралом в главной роли. Удручал хаос, царивший в организации фестиваля. Невозможно было узнать, какой, куда и во сколько отъезжает автобус. Хроническое отсутствие программы, информация — по «испорченному телефону», туман в сведениях о том, какая страна и в какой день будет представлять свою программу. В результате я ездил по незнакомому городу в переполненном трамвае, о программе узнавал в последний момент и постоянно опаздывал на встречи и балы. Но, несмотря на все это, ходил по Варшаве как зачарованный. То и дело влюблялся в какую-нибудь замеченную издали девушку, один раз даже танцевал с негритянкой. И все было бы терпимо, если бы не наш национальный вечер во Дворце культуры и науки[104].

И сегодня четко всплывают в памяти залы Дворца, сотня одинаково одетых полек и поляков, взявшихся за руки и поющих бессмертную песенку «Шла девчонка во лесочек, шла девчонка во зеленый…». Я вовсе не мечтал петь эту песенку, тем более — сплетя с кем-то руки. Но меня поразила ситуация в целом: я, впавший в детство кретин двадцати четырех лет, держусь за ручки с такими же впавшими в детство поляками и польками и резво отплясываю, распевая: «…во лесочек, ха-ха-ха, во зеленый, ха-ха-ха». И все это — во дворце из поддельного золота и искусственного камня. Впечатление, что кто-то делает из меня дурака, было настолько сильным, что, охваченный яростью, я старался понять, кто это, и готов был его убить. В то же время я не мог эту ярость показать и кривил рот в фальшивой улыбке перед публикой, представляющей «молодежь всего мира». Эта молодежь окружала нас со всех сторон и бурно аплодировала. Я улучил момент и исчез.

Первым последствием этих событий был мой уход из газеты, что потребовало немалой дипломатии. Получив аудиенцию у главного редактора, я попросил об отставке. Излагая свои аргументы, плел всякий вздор. А речь шла просто о свободе. Так сложилось, что на взлете карьеры журналистика меня уже не интересовала. Это была правда, но я не хотел обижать коллег, и, кроме того, царящее вокруг лицемерие заставляло меня принять позу: «я слабенький, не бейте меня». Мысль, мучившая меня во Дворце культуры и науки, прояснилась: дурака из меня делает не кто-то, а я сам. Визит в редакцию и явился результатом этих размышлений. Но чтобы высказать все до конца, нужно было подождать смены режима.

Я не был сумасшедшим и не желал лезть на рожон. Перед глазами у меня был пример — человек, в сопротивлении режиму зашедший дальше всех, мой недавно скончавшийся гениальный ровесник Януш Шпотанский, философ, математик и шахматист. За свое сопротивление Януш заплатил тюрьмой: он распространял среди знакомых сатирические поэмы, и кто-то на него донес. Я понимал, что в Польше очень важно принадлежать к какой-нибудь организации и иметь членский билет. Тогда сохранялся шанс, что организация защитит тебя, если возникнет такая необходимость. Вот я и сменил журналистику на куда более престижную профессию, впрочем уже давно мне знакомую. Моей «высшей инстанцией» стал Союз польских писателей.

Таким образом, после четырех лет пребывания в Союзе статистом я стал его полноценным членом. То есть формально согласным с его идейными принципами. Такова тогда была судьба польских литераторов.

Я обрел относительную свободу, и мне все больше везло. Забросив ненавистную публицистику, начал писать фельетоны и рассказы в общепольскую периодику. «Пшекруй» продолжал печатать мои рисунки. Альбомы рисунков выходили и в издательстве «Искры». Через год я опубликовал иллюстрированную повесть под названием «Бегство на юг». Зимой 1956 года написал повесть «Короткое лето». Но заговорить с миром и самим собой до конца откровенно я смог только в эмиграции.

В Советском Союзе заправляла троица: Маленков, Булганин и Косыгин. Период неопределенности затянулся, и неизвестно было, что произойдет дальше. На Западе неоколониализм трещал по швам, англо-французский десант в районе Суэцкого канала провалился. На Востоке к власти пришел Хрущев. Но это произошло поздней осенью[105], а я в мае 1956 года отправился в Советский Союз.

Поездка в Россию

Это была моя первая поездка за границу, не считая нескольких дней в Словакии. И первая в истории заграничная туристическая поездка, организованная «Орбисом» — государственным турагентством. На месте сбора, на Восточном вокзале Варшавы, я встретился со счастливчиками-туристами. Счастливчиками они стали благодаря неожиданно вошедшей в моду своеобразной справедливости — то есть лотерее: заграничные турпоездки включили в лотерейные выигрыши, что некоторым образом гарантировало их объективное распределение. Правда, никто не знал, сколько путевок на данную поездку продано через лотерею. Эта информация в турагентствах была строго засекречена. Оставалось также тайной, сколько путевок зарезервировано официальным путем, сколько по знакомству, а сколько за взятку. Разумеется, каждого участника поездки предварительно утверждали органы УБ. Тем не менее, все были довольны. (По собственному опыту знаю, что система эта появилась в 1956 году и просуществовала не больше двух лет. Она возникла в период «оттепели» — иными словами, ослабления власти, — и как только оттепель закончилась, всё автоматически вернулось на круги своя.)

Россия запомнилась мне по двум причинам. Во-первых, я испытал там новое для себя ощущение пространства. Во-вторых, уже в поезде познакомился со своей будущей женой.

Маршрут пролегал через Москву, Киев и Одессу. В Одессе мы пересели на пароход. Один день отдыха на рейде в Ялте — и финальная пристань в Батуми. Проведенная там неделя была насыщена экскурсиями. Потом мы вернулись в Одессу, а оттуда поездом в Москву и Варшаву.

В течение двух недель я словно пребывал в лихорадке, а в Одессе, на знаменитой лестнице, испытал левитацию. Ощущение простора, свободы и неограниченных возможностей охватило меня с необычайной силой. Я вдруг вспомнил, что еще молод и все у меня впереди. Кто бы подумал, что мое бегство на Запад семь лет спустя началось на Востоке.

В поезде я ближе познакомился со своими попутчиками и попутчицами — людьми самых разных профессий, от творческих работников (некоторые были весьма известны в Варшаве) до обыкновенных деляг. Быстро образовались группы, по принципу естественного отбора. Довольно тягостно, с соблюдением строжайших правил проходило расселение по комнатам. Пары, не состоящие в официальном браке, беспощадно разлучали. Я неизменно попадал в номер вместе с неким занудой, значительно старше меня, но номинально тоже неженатым. Поскольку туристов, находящихся в подобной ситуации, оказалось довольно много, начались протесты и жалобы, но это ничего не дало — разве что полякам представился случай выложить все, что они думают о русских. С подобными строгостями я сталкивался позже и в Мадриде. Но там они имели совершенно иные истоки: еще жив был генерал Франко, фанатичный диктатор — ярый антикоммунист, приверженец католической веры.

В пути мы замечали множество признаков оттепели. По вагонам бродили веселые попрошайки — подмигивая, они протягивали руки, вымогая «пожертвования на международную разрядку». В киевском поезде, когда я спросил у одного инженера: «Который час?», он ответил: «Четыре». И после многозначительной паузы добавил: «По московскому времени». Такое было немыслимо прежде, когда Россия и Украина составляли «союз нерушимый».

В Крыму, когда мы с попутчицей возвращались на пароход, к нам неожиданно прицепились двое мальцов. Они пьяненько распевали на французский лад что-то из репертуара Ива Монтана: «Па-айдем в кино, с нами Брижит Бардо, о ла-ла-ла, c’est magnifique»[106]. Правда, завидев милицейский патруль, они мигом присмирели и помалкивали, пока мы не миновали патруль. Сказалась добрая старая дрессировка.

Мои сведения о России были весьма ограниченными. Она представлялась мне северной снежной равниной. Теперь я открыл южную Россию — гористую, с чащобой тропических лесов. Я был очарован Крымом, Черным морем, пальмами и экзотическими фруктами, а также грузинами, неевропейскими обычаями и близостью мусульманской Азии. Все это лишь укрепляло во мне ощущение неисчерпаемых возможностей.

Возвращался я из России иным человеком, сам еще о том не зная. Мария Обремба — моя будущая жена — была уроженкой Силезии. Ее отец, впоследствии врач, участвовал в Силезском восстании как адъютант Корфанты[107]. Бабушка говорила только по-немецки, но ее крестьянская семья из «зеленой» Силезии сохраняла польский дух. Мать — из Познани. Насколько я помню, она совершила мезальянс, выйдя замуж за крестьянского сына, о чем не переставала ему напоминать. В 1939 году отец Марии, известный к тому времени в Катовице врач, вынужден был бежать, скрываясь от гестапо. После войны он вернулся домой, но вскоре умер. Мария часто ездила в Варшаву — навестить сестру-близняшку. Она закончила Академию художеств и периодически работала в разных местах, но главным образом занималась живописью, что в эпоху соцреализма было делом нелегким.

По возвращении в Польшу мы поддерживали знакомство. Я бывал в Катовице чаще, чем она в Кракове, из-за микроскопических размеров моей каморки на Крупничей. Ее квартира, еще довоенная, даже после «уплотнения» оставалась более-менее просторной.

Пока мы путешествовали по России, в Польше совершилась почти революция, названная в польской прессе «познаньскими событиями». После очередного повышения цен на предметы первой необходимости рабочие в Познани подняли бунт. Сожгли ненавистное здание УБ и освободили заключенных. Несмотря на полное отсутствие информации, казалось, что вот-вот вся страна присоединится к Познани. Однако милиция и армия жестко расправились с бунтарями. Погибло много людей, до сих пор никто не знает сколько, и председатель Совета министров — некий Циранкевич[108] — торжественно заявил: «Каждый провокатор или безумец, который отважится поднять руку на народную власть, должен твердо знать, что эта рука будет отсечена».

Австрия и Венеция

Воодушевленный «лотерейной» удачей, я решил рискнуть еще раз — и снова выиграл! На этот раз я совершил поездку в Вену и в Венецию. В наше время путешествие — даже вокруг света — дело обычное. Достаточно заплатить аванс в первом попавшемся турагентстве. Тогда же, проходя через сложные формальности, никогда нельзя было быть уверенным в конечном результате. Но вот я в автобусе, на пути в Тешин.

Первый этап — Вена — в какой-то степени был мне знаком. Я вырос в Галиции — одной из трех провинций во времена ранних разделов Польши. Так что австрийская культура была мне близка. Но когда мы пересекли границу, меня поразила… геометрия. Я с удивлением отметил, что в Австрии она оказалась несколько иной. Ее главная черта — четкость прямых углов. Ничего кривого, неопределенного, начертанного рукой, которой на полпути вдруг все на свете надоело. Сгущались сумерки. Я отвлекся от геометрии и занялся другим: наблюдал в небе поразившее меня необычное свечение, которое, по мере нашего приближения к Вене, незаметно, но неуклонно усиливалось. «Сверхъестественное явление» оказалось заревом от бесчисленных уличных фонарей, неоновой рекламы, освещенных окон, ресторанов, баров и кафе. Впервые в жизни, двадцати шести лет от роду, я увидел настоящий город — и невольно сравнивал его с тогдашним Краковом.

Однако Венеция превзошла все мои ожидания. Неудивительно — я попал в особенный город, единственный и неповторимый, полностью независимый от мира, даже западного. Но понял я это значительно позже. Я бродил по Венеции, испытывая безумный восторг. Мое восхищение частично отразилось потом в рассказе «Мониза Клавье». Прогулка по Лидо и встреча с едущей верхом Монизой и ее спутниками — подлинный эпизод. Ну, может, Монизу я там и не встречал, но по Лидо прогуливался. И шляпа гондольера, купленная в Венеции, — тоже подлинная. Несколько лет она висела у меня в Кракове на лампе, тульей вверх, пока куда-то не исчезла.

Жизнь после Октября[109] становилась все интересней. Историки утверждают, что перемены начались уже раньше, после знаменитого доклада Хрущева. В Польше впервые издали «Злого» Леопольда Тырманда[110]; роман имел оглушительный успех. Блестящую карьеру делал Марек Хласко. Оживала «частная инициатива». Каждый день мы обедали в новом ресторане на Славковской или в ресторане «Под грушей» — на углу Щепанской. В обоих невозможно было отыскать свободное место, поскольку их посещали люда незаурядные, многообещающие — и притягивали других. Краковская публика все охотнее причисляла меня к таковым. Каждый день до четырех утра мы крепко пили в «Варшавянке». Некоторые — до потери сознания. Лешек Хердеген пожинал лавры в Старом театре. Наступил золотой период кабаре «Пивница под Баранами». Множились концерты, спектакли, балы, увеселения. Абстракционизм все смелее проникал в театр, литературу и живопись. Люди называли репродукции абстрактных картин «пикассы», понятия не имея о знаменитом художнике. В воздухе ощущалось революционное настроение, хотя из осторожности никто об этом не говорил. Жизнь нам улыбалась.

Активно сотрудничая с «Пшекруем», я вел еще и сатирическую рубрику «Прогрессист» в ежедневном «Дзеннике польском», а после — в еженедельнике «Жиче литерацке». Принял предложение писать театральные рецензии в вечернюю газету «Эхо краковске». Постоянно писал рассказы — был завален работой.

И все меньше принимал участия в партийной жизни. Секретный доклад Хрущева поверг в шок ПОРП и другие коммунистические партии Европы. Польская партия на время утратила былую уверенность. Этому способствовали многочисленные скандалы, в первую очередь скандал со Святлым — давним функционером УБ, который бежал в Америку, — да и робкая демократия последнего года тоже сделала свое дело. Партия пребывала в растерянности, поспешно менялись первые секретари, затевались разные реформы. Для таких, как я, — идеальный момент, чтобы исчезнуть. Свою принадлежность к партии я все больше ощущал как недоразумение, однако от этого она не переставала оставаться фактом.

Париж

Однажды я получил письмо из Варшавы, из правления Союза польских писателей, — и глазам не поверил. В письме сообщалось, что мне выделяется некая сумма в валюте на поездку в Париж. В Кракове такие же письма получили Ян Щепанский, Тадеуш Новак, Вислава Шимборская, кажется, еще несколько человек. Все — молодые, наши достижения были далеко впереди, а нас уже приглашали — и куда? — в Париж! Но это не всё. Такие же письма получили в Польше около двухсот человек, в основном молодежь. Позже, уже за границей, я разговаривал с человеком, который в то время занимал какую-то должность в правлении СП П. От него я узнал о некоторых закулисных подробностях, из которых следовало, что не все члены правления были сторонниками «нового». Что именно называлось «новым», в Польше знали очень хорошо.

Выделенная нам сумма была мизерная, но мы готовы были ехать на любых условиях, лишь бы побывать в Париже. Я сразу же написал, что согласен, и в ожидании ответа ломал голову над тем, как бы раздобыть в Кракове «Шаротку». Радиоприемник «Шаротка» в Народной Польше слыл чудом техники. Приемник еще ламповый, но мог работать и как на транзисторах. Говорили, что в Париже за него можно отхватить целое состояние, если наткнешься на польского еврея.

Первым очнулся от растерянности Советский Союз. Естественно — ведь он являлся родиной пролетариата, и орава «народных демократий» могла избавиться от ядовитых паров капитализма только после него. И в первую очередь должна от них избавиться Польша.

Случайно в утренних новостях по радио я услышал сообщение, прочитанное диктором с подобающей литургической торжественностью: первым секретарем КПСС избран товарищ Хрущев[111]. Так начался период правления Хрущева, запомнившийся кризисами в Польше и Венгрии, визитом Хрущева в Америку и Карибским кризисом, едва не погубившим земной шар. Как я уже писал, социалистические новости, даже такие важные, появлялись скупо и запоздало. Западные советологи долго еще спорили о том, что затевал Советский Союз.

«Войдут или не войдут?» — это звучало задолго до «Солидарности». Поговаривали даже, будто Хрущев приземлился на аэродроме в Бёрнерове под Варшавой и предъявил Гомулке ультиматум: если Польша не выполнит требования Советов, то они «войдут». Гомулка заверил Хрущева, что советские требования будут выполнены. Но попросил терпения, утверждая, что в Польше ситуация уже настолько обострилась, что быстро навести порядок невозможно. Хрущев согласился с этим и отбыл, а Гомулка сыграл такую же роль, какую позже, при Брежневе, сыграл Ярузельский, только в более мягкой форме.

У Хрущева хватало забот. Едва он уладил дела с Гомулкой, как потребовалась интервенция в Венгрию. Там ему повезло меньше, чем в Польше. В Будапеште вспыхнуло восстание.

Помню сообщения об этих событиях. Несколько ночей подряд мы сидели большой компанией на улице Св. Яна в Кракове. У одного джазового музыканта — уже не помню, у кого именно, — была полулегальная квартира. Мы беспрерывно слушали радио. Знакомые и полузнакомые входили и выходили, никто не спал, всех угнетала неизвестность. Польша была открыта со стороны Венгрии, польские военные корреспонденты находились в Будапеште, польские самолеты приземлялись там, доставляя кровь для раненых, — вот всё, что мы знали. Точная информация скрывалась, зато распространялись самые дикие слухи, сознательно инспирированные советской стороной. В результате никто не знал, что там творилось на самом деле. (Потом так продолжалось годами.) Советский Союз подавил восстание, а нас задушил пропагандой. Польша занялась своей «малой стабилизацией»[112] и забыла о Венгрии.

Разумеется, мы ничего не знали о планах, намеченных Хрущевым и Гомулкой в Бёрнерове. Когда Гомулка вернулся из негласной ссылки[113] и стал Первым секретарем, мы все его любили, в том числе и я. Есть такой снимок: Гомулка на переднем плане — выступает с трибуны на площади Дефилад, а под трибуной — ликующая толпа, море восторженных лип. Вскоре после этого я уехал из Польши, и только после второго, следующего отъезда понял масштабы перемен, произошедших в Польше, — перемен к худшему.

Я выехал в Париж в самом конце 1956 года с Тадеушем Новаком, моим соседом, и с Виславой Шимборской. В Париже к нам должен был присоединиться Ян Юзеф Щепанский, который уехал немного раньше. Наша внутренняя связь с Краковом была тогда очень глубокой, глубже, чем теперь. Мы не представляли себе жизни в другом городе, тем более — в Париже. Перед отъездом я сшил себе костюм из черного крепа, из которого обычно шили траурную одежду. Материал приобрел в комиссионке. Поскольку начиналась зима, я заказал и жилетку, чтобы не мерзнуть. Костюм, сшитый самим паном Дычеком, главным портным «приличного общества», выглядел весьма элегантным и по тем временам модным. Я надел его в Париже только раз — ночью, в кабаре «Crazy Horse Saloon»[114]. Но без жилетки, так как зима в Париже, в отличие от зимы в Восточной Европе, стояла очень теплая и я немилосердно потел.

В Париж мы ехали, кажется, через Катовице, но я в этом не уверен. Может быть, через Варшаву и северную часть Германии? Во всяком случае, сели в поезд в Кракове и вышли на следующую ночь в Париже, на Северном вокзале. Мы стояли на перроне. Я — в красной буцувке[115] и довоенном пальто, которое выменял у Хердегена за нового «мишку»[116] болотного цвета. Тадеуш Новак — в синем берете, как всегда, надвинутом на лоб, и Вислава Шимборская в платочке, завязанном под подбородком. Никто нас не встречал.

И тут во мне проснулся зверь — назову его «отчаявшийся лев». Ситуация была из тех, когда никто уже ничего сделать не может и мне остается только самому что-то предпринять. В смысле знания французского языка на Тадеуша рассчитывать не приходилось. Как и на Виславу Шимборскую — да и не гоже рассчитывать на женщину, которая провела в дороге день и две ночи. Так что вся ответственность легла на меня, тем более, что перед отъездом я начал учить французский. Уроков я взял слишком мало, чтобы свободно разговаривать, но тут уж ничего не поделаешь.

Хотя прежде я никогда не ездил в метро, мне удалось внедрить туда вместе с багажом нашу группу. Доехав до станции «Одеон», мы вынырнули на поверхность. И очутились на просторной площади со множеством расходящихся от нее улиц. Зашли в первый попавшийся бар, чтобы позвонить в гостиницу. То есть это я должен был звонить да еще говорить по-французски. И испытал огромное облегчение, когда мне ответили, что есть свободные номера.

Приключение, о котором я вспоминаю спустя пятьдесят лет, с нынешней точки зрения — пустяковое. Но я хочу подчеркнуть, как мало значили тогда трое затерявшихся в Париже приезжих из Польши. Или — как сильно Восточная Европа была отрезана от остального мира.

Радоваться было рано. Тому, кто не знает Париж, трудно представить, как, оказывается, далеко от площади Одеон до гостиницы «Сен-Луиз-ан-Лиль», если идешь пешком, волоча чемоданы.

Когда мы с Тадеушем Новаком улеглись наконец в убогой комнате на супружеском ложе под грубым одеялом, сильно смахивающим на конскую попону, я почувствовал удовлетворение. Последнее испытание показало, что я не пропаду ни при каких обстоятельствах.

Всё в Париже, начиная с гостиницы, было тогда не таким как теперь. Попоны вместо одеял — подлинный факт. Я посетил эту гостиницу тридцать лет спустя. О прошлом напоминал только контур здания. Гостиница значилась теперь четырехзвездочной и выглядела изысканно, как и вся улица Сен-Луиз-ан-Лиль, которая начиналась от мостика, соединяющего Нотр-Дам с островом (мостик тоже раньше был иным), и заканчивалась на другом берегу острова. Весь Париж изменился неузнаваемо.

Когда я приехал сюда позже, уже навсегда, как раз начиналась чистка Парижа. Президентом Франции был в то время Шарль де Голль, а министром культуры — Андре Мальро, которому и пришла в голову эта идея. Парижские здания с давних времен выглядели грязно-серыми, главным образом, из-за дымящих печных труб, а в новые времена — из-за выхлопных газов. Теперь город становился все светлее и невероятно похорошел.

Франция до самого окончания войны в Алжире в 1959 году оставалась бедной страной, и лишь потом начала богатеть. До сих пор престарелые французы вспоминают время, которое они называют les trente glorieux — «славные тридцать лет», имея в виду тридцать лет растущего благосостояния.

Район, где я жил в первый приезд, выглядел убого. Исключение составляли hôtels particuliers[117] — дворцы (впрочем, тоже запущенные), в которых проживали аристократы и нувориши. Общая бедность проявлялась в неразвитой инфраструктуре и отсутствии туристов. Дыры в полу вместо туалетов никого не удивляли. Меня тоже, поскольку я приехал из Польши, где санитарные условия тогда оставляли желать лучшего. Туризм ограничивался Лувром, Елисейскими Полями и прилегающими к ним кварталами. Захватывал он и «злачный район» вокруг площади Пигаль. Тогда левый берег Сены был густо заселен арабами. Каждую ночь там рвались бомбы — результат полуподпольной войны за освобождение Алжира от Франции. Все это в пределах острова.

То были последние годы, когда полицейские носили короткие пелерины, а в переходах парижского метро на контроле работали женщины средних лет. Они стояли по обе стороны коридора, непрерывно компостируя билеты и без устали болтая о чем-то, мне непонятном, — я еще не умел говорить по-французски. Наверное, о пустяках.

Франция оставалась единственной страной, в которой после войны были еще в ходу «старые деньги». При покупках счет шел на сотни и тысячи франков, а «новые деньги» ввели только через несколько лет. Все два месяца я питался, главным образом, холодным молоком и апельсинами и блаженствовал, поскольку в Польше такое молоко было недоступно, а апельсинов мы не видели уже лет тридцать.

В первые же дни мы по протоптанным дорожкам бросились обходить достопримечательности Парижа, которые каждый турист традиционно обязан посетить. «Oficiel de Spectacles» — еженедельный справочник культурной жизни Парижа — стал непременной деталью нашей амуниции. На театры — как и на рестораны, даже скромные, — денег не хватало, поэтому мы посещали памятники старины и музеи. Но было еще одно недорогое развлечение, которому мы предавались вволю, — кино. В польских кинотеатрах мир идеологически делился надвое: на восточный и западный. В Париже для нас открылась часть, недоступная в Польше, и мы жадно ее поглощали — сказывался голод на кино. После возвращения в Польшу я еще долго пересказывал фильмы Хердегену, и он, хотя не слишком увлекался кино, слушал с интересом. Я с наслаждением смотрел фильмы из любых уголков мира, старательно пропуская советские и из стран «народной демократии». (Эти фильмы здесь тоже можно было увидеть.) Таким образом прошла неделя, может, две — пока не произошло памятное событие: на Елисейских Полях я встретил Цибульского и Кобелю[118].

Я знал их с 1950 года, когда поступил на архитектурный, а они — в театральный. Потом, в 1953-м, вместе со всем выпуском они переехали в Гданьск, и мои связи с молодыми актерами ослабли. Слышал, что они работали там в каком-то недавно открытом кабаре, и больше ничего о них не знал.

Я стоял на Елисейских Полях перед витриной автомобильного салона. Бывал я там довольно часто — любовался присмотренным мною авто. Париж — город мечты — раздвинул для меня границы возможного, и все недоступное в Польше я временно превращал в «доступное». Временно, потому что через два месяца меня ожидало возвращение к действительности.

Уточняю: присмотренная мною машина была наименьшим из возможного. Огромный «мерседес» был бы ничуть не более безумной фантазией, чем самая маленькая машина в мире. Но, желая сохранить видимость логики, я старался соблюдать меру и потому выбрал второе. Безумными были сами мои мысли.

Встретились мы сердечно, что свойственно полякам за границей. То есть свойственно в первую минуту. Но этой минуты хватило, чтобы мы договорились увидеться завтра. Так я угодил в лапы Кательбаха.

Фамилия Кательбах появляется в одном из фильмов Романа Поланского. Не уверен, что Поланский узнал о Кательбахе от Цибульского и Кобели, — возможно, имя появилось случайно. Как любой актер в Польше (и, может быть, во всем мире), Цибульский и Кобеля не гнушались при случае подоить так называемого «цыца»[119]. Цыц — это человек не из актерского мира, — например, инженер, врач, адвокат, — но преклоняющийся перед актерами. Обладая толстым кошельком, он приглашает актеров на дружеские беседы, восхищается ими и гордится их обществом. В ответ актеры льстят ему, втихомолку посмеиваясь.

О Кательбахе знали, что он поляк и британский летчик, участник Второй мировой войны, но подробности его жизни туманны. В Париже занимался мелким предпринимательством. Рабочих нанимал «по-черному», то есть обходя формальности. Его рабочие по нескольку часов в день нажимали на кнопки машины, и после каждого нажатия появлялся искусственный цветок из пластмассы. Тогда начиналась эра синтетических материалов, которые вскоре — вместе с другими технологическими открытиями — завоевали мир. Кательбах производил искусственные цветы на промышленном уровне и разбогател.

Я никогда не заставал у машины ни Цибульского, ни Кобелю, хотя у меня создалось впечатление, что они получали за это вознаграждение. Как-то так складывалось, что они появлялись у Кательбаха дома или в баре либо ночном клубе. По-видимому, вначале он нанял их как рабочих, но вскоре выяснилось, что они польские актеры и их ждет великое будущее.

Я присоединился к ним. Правда, не как актер, а как довольно известный писатель и — благодаря «Пшекрую» — художник.

Прежде мне никогда не приходилось пользоваться услугами «цыца». По-моему, это отвратительно. Приходится лицемерить, особенно если находишься в компании с другими «доярами». Это порождает презрение к «благодетелю» и вместе с тем — коллективное самодовольство. Однако, находясь в чужой стране, к тому же всего два месяца, я не мог противиться искушению. Поляки в ту пору были почему-то убеждены, будто важно, как ты ведешь себя в Польше, а грехи, совершенные за грающей, — не в счет. К двум актерам в компании Кательбаха добавился еще и писатель.

Побочным результатом этого альянса явились обильные возлияния. Алкоголь, благодаря Кательбаху, стал более доступным. Я постоянно был в подпитии или попросту пьян. Не только из-за Кательбаха и отвращения ко всей ситуации. Во Франции меня ни на минуту не покидало чувство униженности и неполноценности, связанное с Польшей и с моей личной судьбой. Угнетала безнадежная перспектива навсегда остаться в Польше и делить с ней ее рабскую долю. Пил я и для куража, стремясь избавиться от скованнности — она рождалась от невозможности свободно передвигаться, объясняться и улаживать простейшие дела. Выходит, я пил с горя, что вернусь в Польшу, — но, с другой стороны, понимал, что, только вернувшись, обрету способность действовать, и это должно было бы удержать меня от рюмки. Не удержало. Словом, я пил из-за полнейшего внутреннего разлада.

Я пил и поэтому плохо помню события тех дней. Даже ночь в «Crazy Horse Saloon». Помню только, как познакомился с Жаком Тати[120], чем потом очень гордился. Во времена «оттепели» в Польше разрешили демонстрацию его беззлобной комедии, и она имела небывалый успех. В Париже, в баре, я разговорился с пианистом, который писал музыку к этому фильму, и высказал свое восхищение Жаком Тати. Пианист спросил, не хочу ли я познакомиться с Тати лично — он живет рядом, на другой стороне улицы. Я испугался. Визит к такому необыкновенному человеку казался мне чем-то невероятным, к тому же я едва говорил по-французски. Но пианист позвонил, и Жак Тати назначил нам встречу на завтра. На следующий день, робея и волнуясь, я пришел в бар. Мой вчерашний знакомый ждал меня, и мы пошли на Елисейские Поля. Жак Тати жил на первом этаже в просторной квартире, с окнами во двор. Здесь было тихо и очень уютно. Вместо традиционного кофе я без всяких колебаний попросил… как вы думаете, что? Виски, поскольку других напитков не знал. Потом я еще долго придерживался теории «мобилизации» (которую позже спародировал в рассказе «Мониза Клавье»). Суть ее в том, что поляк в затруднительные моменты «мобилизуется» и тогда все у него получается прекрасно. Разумеется, процесс совершается с помощью крепкого напитка.

Не знаю, как долго я пробыл у Тати. Наверное, не больше часа, максимум два. Непривычную ситуацию преодолевал, понятное дело, усиленно «мобилизуясь». С французского перешли на английский, с которым я справлялся лучше. Представился я ему в общих чертах: polish writer[121] — и назвал город, в котором живу: City of Crakow, very interesting[122]. В ответ он подарил мне альбом «Замки на Луаре» с французским текстом и пригласил заходить, если когда-нибудь буду во Франции. Два года спустя я неожиданно оказался в Париже, но ни разу не позвонил ему, даже не позаботился сохранить номер его телефона.

Теперь я думаю, что поступил глупо. Как у всякого поляка, тогда у меня были самые дикие представления об отношениях между людьми в Европе. Точнее — об отношениях между «ними» и «нами». Я воображал себе бог знает что, и мне не приходило в голову, что они воспринимают нас нормально и не знают, не могут знать о нашем анормальном воспитании и о том, что мы не в состоянии вести себя как они.

Другим событием была поездка нашей группы в Мэзон-Лаффит к Ежи Гедройцу[123]. Мне приходилось читать в Кракове «Культуру» — но случалось это редко, лишь когда позволяли конспиративные условия. У знакомых, конечно же из числа «посвященных», брал почитать роман Гомбровича «Трансатлантик», изданный библиотекой «Культуры». Но ничего в нем не понял — или не хотел понять, изрядно оболваненный жесткими принципами марксизма. Позже я читал уже внимательней и убедился, что язык авторов «Культуры» отличается от обыденной речи в нашей стране, и подсознательно старался подражать этому языку.

Пользуясь случаем, я присоединился к группе. Но во мне жил страх. Десять лет в Народной Польше сделали свое дело. Я делюсь только личным опытом и никому не приписываю своих ощущений. Когда мы уже садились в поезд, идущий в Мэзон-Лаффит, меня охватило нелепое чувство, будто за нами кто-то следит. И не покидало меня, пока визит не завершился и мы не вернулись в Париж.

Дом в Мэзон-Лаффите описывали неоднократно, поэтому освобождаю себя от этой обязанности. Сам Гедройц произвел на меня впечатление человека непроницаемого. Он был старше меня на целое поколение. Внушал к своей особе глубокое почтение и не позволял приблизиться. Таким и остался для меня до конца жизни.

Беседа проходила так, как и должна была проходить с гостями из Польши, отделенной от Франции коммунистической вечностью. В момент этой встречи ни я, ни кто-либо из присутствующих не намеревались оставаться во Франции. Даже мысль об этом вызывала у нас горький смех. Мы еще верили, что события последнего года приведут к дальнейшему развитию демократии, и надеялись принять в этом участие. Гедройц тоже возлагал надежды на Гомулку и готов был поддержать его — что, впрочем, противоречило позиции реакционного Лондона. Все мы были молоды, не дотянули еще и до тридцати. Находясь в Париже, я мог предаваться пессимистическим размышлениям, о которых упоминал, но, что касается возвращения, мы были единого мнения: возвращаемся в Польшу и будем за нее бороться.

А день возвращения близился. Я ждал его с сожалением и надеждой, но, поскольку в этом возрасте жалеют о прошлом недолго, оставалась, пожалуй, надежда на будущее. Так что на обратном пути я уже мысленно примерял к костюму из черного крепа пеструю жилетку и представлял, как разодетый в пух и прах отправляюсь в Дом литераторов на сатирический вечер. Жилетку я купил в Париже, прежде ухитрившись продать приемник «Шаротка» портному на рю де Тампль. Правда, получил я за него не мешок с франками, как пророчили мне в Кракове, а лишь сумму, едва равную уплаченной за него дома, — но с добавлением моих сбережений ее хватило на покупку жилетки.

Пребывание в Париже обогатило мои представления о мире. Даже одно то, что в течение двух месяцев я старался говорить по-французски, расширило мои горизонты, не говоря о самой метрополии, о фильмах, о всем новом, что видел вокруг.

Я также заметил, что у Тадека Новака все чужое вызывало неприязнь, а то и обиду. Это различие между нами послужило мне в будущем богатой пищей для размышлений.

Когда я вернулся в Краков, один режиссер заказал мне переделку сценария. Сценарий был изрядно вымученным: написанный по Андерсену, датскому писателю XIX века, он прошел через множество консультаций и переделок — и в конце концов оказался у меня. Я сделал все, что мог, утешаясь тем, что продвигаюсь вперед и слава обо мне разнеслась так далеко. Режиссер был милым человеком и — как я слышал — прекрасным педагогом, но бесталанным. Так или иначе, к прочим своим литературным достижениям я мог теперь добавить киносценарий. Фильм был снят в Кракове и прошел без всякого резонанса.

Прикоснулся я и к актерскому ремеслу. Мне написал Януш Маевский, завершавший в Лодзи учебу в киношколе, и предложил сыграть вместе со Стефаном Шляхтичем в своем дипломном двадцатиминутном фильме. Этот опыт пригодился мне потом в театре.

В конце 1957 года в Кракове появились Цибульский и Кобеля. Они пригласили меня участвовать во второй программе студенческого театра «Бим-Бом», слава которого в Польше бурно росла.

Так я оказался в Сопоте, в «Гранд Отеле». «Бим-Бом», межвузовский театрик в Гданьске[124], находился под опекой многих солидных организаций — таких как СПМ[125], вузовский совет, ректорат и неизбежная ПОРП. Но в тот период цензура ослабела, почти не давала о себе знать, и «Бим-Бом» делал что хотел. Уже само название говорило, что театр достаточно аполитичный, работающий в жанре юмора и сатиры — тогда это являлось сенсацией, — и весьма сентиментальный. Главным двигателем там был Збигнев Цибульский, выполнявший обязанности директора, а ближайшим его соратником — Богумил Кобеля. Оба — профессиональные актеры, но сами участия в представлениях «Бим-Бома» не принимали. Актерами там были любители, студенты разных факультетов из разных институтов.

Поскольку «Бим-Бом» находился под опекой вышеупомянутых важных организаций, я без всяких сложностей поселился в «Гранд Отеле». К тому же, в те далекие годы не было еще массового туризма. Зато Труймясто изобиловало так называемыми творческими союзами: Союз художников, Союз писателей, Союз композиторов. Члены этих союзов ежедневно забегали в ресторан «Гранд Отеля» как к себе домой, не заботясь о ценах, смешных по сравнению с нынешними. В те времена появилось также множество «частников» и вообще всяких праздношатающихся типов, под маской которых нередко скрывались тайные агенты УБ. В портовом городе, единственном в Польше сравнительно открытом для большого мира, процветала торговля. В Сопоте пересекались разные интересы, некоторые странности стали понятны мне лишь много лет спустя. Однажды я случайно пил в баре с иностранцем экзотического происхождения, кажется египтянином, который «изучал» неизвестно что на полуострове Хель, где размещались воинские части. Он говорил по-польски, но — на свое и на мое счастье — очень скверно. Через много лет, читая газету, я вдруг сообразил, что мой египетский собеседник был ровесником Насера, который незадолго до того стал президентом Египта.

И все это происходило в «Гранд Отеле».

Вот мой образ жизни в Сопоте. Просыпался я около двенадцати в просторном номере на третьем этаже гостиницы, стоявшей у самого моря. Открывал шторы — посмотреть, какая погода. В тот год зима выдалась суровая и море покрылось льдом. Потом принимал ванну, чего в Кракове был лишен. Затем шел на завтрак, который сегодня называется «бранч». К этому позднему завтраку подтягивались коллеги, приятели и новые знакомцы, которых я встретил впервые накануне ночью. Кто помнит «Гранд Отель» в Сопоте тех лет, знает, что место это было очень удобно для встреч: кафе соединялось с вестибюлем, куда любой мог пройти беспрепятственно.

Моя работа состояла в том, что, покончив с «бранчем», я продолжал восседать в том же кресле за тем же столиком. Иногда, правда, мы переходили из кафе в какое-нибудь другое место. Собирались обычно в таком составе: Кобеля, Вова Белицкий, Яцек Федорович, иногда и Цибульский. Сидели часами, разговаривая о чем угодно, и незаметно вырисовывалась программа «Серьезной радости». Программа казалась нам вершиной утонченного поэтического искусства, хотя по сути она укладывалась в строгие рамки конкретной эпохи. Строилась на публицистических приемчиках типа «социализм с человеческим лицом».

То и дело к нам подсаживались разные люди. Рассказывали несколько пустячных историй, пару анекдотов и исчезали, уступая место другим. Время от времени кто-нибудь из нас выдавал новую идею; чаще всего ее отвергали, в исключительных случаях — принимали. Подсознательно — а может, и сознательно — мы гонялись за идеями, даже когда каждый оставался наедине с собой. И сразу же спешили поделиться с остальными. По моему опыту, так вообще создаются программы кабаре.

Наконец наступал час, когда мы шли обедать, опять же, как правило, всей компанией. Потом начиналось свободное время. Это эвфемизм. Попросту говоря, свободное время у нас ассоциировалось с тем, что прежде в шикарных заведениях называлось дансингом.

Это была особая пора, когда я усаживался в баре, и передо мной появлялась первая рюмка. Казалось, вся гостиница ждет этого момента. До утра может случиться многое. В эти часы рождались рассказы, которыми я угощал не одну компанию до самого отъезда за границу.

Близился день премьеры, напряжение нарастало. До нас доходили слухи, будто в театр собирается вся местная интеллигенция. От желающих не было отбоя, администрация не успевала отвечать на звонки, артисты все сильнее мандражировали. Но больше всех волновался я. Ведь это был мой сценический дебют. Когда наступил торжественный вечер, я уселся — проявив излишнюю, как оказалось позже, скромность — среди публики. Не сомневался, что по окончании спектакля кто-нибудь вызовет меня на сцену и я буду кланяться под крики «браво», утопая в цветах среди прекрасных поклонниц. Но я недооценил авторскую ментальность. Каждый из авторов представления жаждет быть первым, а если это не удается, то с крепя сердце готов разделить успех с каким-то одним партнером, ну, может, с двумя, в крайнем случае с тремя, но — упаси господи — уж никак не с четырьмя! Так что если один из авторов уселся в зрительном зале и не позаботился о том, чтобы самолично появиться на сцене, — тем лучше для остальных.

А успех был воистину огромный. И гремели аплодисменты, и прекрасные женщины обступили авторов — но, увы, все это без меня. С тяжелым и горьким чувством я уехал в Краков.

В Кракове, как только я сошел с поезда, в голову мне пришла прекрасная мысль: напишу-ка я пьесу, все равно какую, и буду пожинать лавры сам. Правда, на ту пору ни одной пьесы я не написал, но был у меня замысел, который не годился для рассказа, зато для пьесы подходил в самый раз. И я решил приступить к делу.

Мой первый театр

Я поехал в Собешув, в не существующий уже нынче пансионат. Я всегда любил Воссоединенные земли, поскольку все там немецкое и можно воображать, будто ты за границей. Местность была довольно гористая и лесистая, пансионат располагался в парке, отдыхающих мало — точно не помню сколько, ибо писал, как в трансе, шесть дней и ночей, пока не вывел слово «Конец». Мой рекорд в сочинении пьес.

Завершив работу над пьесой (она называлась «Полиция»), я почувствовал облегчение и одновременно радикальную перемену. Хотя это была комедия, я впервые ощутил себя настоящим писателем и с тех пор никогда в этом не сомневался. Результат превзошел все ожидания и принес мне много радости. Театр в Польше был тогда важнейшим из искусств — причина крылась, прежде всего, в его массовости и в умении обходить цензурные ограничения. Обладая необходимыми способностями творить для театра и наивно веруя, что эти способности будут сохраняться вечно, я чувствовал себя властелином Вселенной.

Вернувшись в Краков, я переписал текст и занялся его распространением. Я понимал, что пьеса — свежая, новаторская и заслуживает немедленной постановки. Отнес ее в Старый театр и стал ждать восторженного ответа.

Между тем ответ пришел не сразу. Директор театра, с которым меня связывало отдаленное знакомство — в Кракове все как-то знают друг друга, — собственноручно написал, что пьеса, в общем, неплоха, но не лишена недостатков, и, чтобы эти недостатки исправить, он предлагает мне встретиться. Выправленная по его советам пьеса будет подписана этим директором и мной — и поставлена в его театре.

Прочитав все это, я не мог удержаться от смеха, но одновременно испытал настоящий триумф. Не ответив на письмо, я послал «Полицию» в Варшаву, Адаму Тарну, недавно назначенному редактором журнала «Диалог». Немедленно пришла телеграмма примерно такого содержания: «Пьеса отличная. Предлагаю Драматический театр в Варшаве. Прошу приехать оговорить условия».

Пьесу я завершил в марте. Театральный сезон продолжается до конца июня, после чего театры приостанавливают работу до 1 сентября. Значит, премьера должна состояться не позднее конца июня, но для «проката» спектакля останется мало времени. Вскоре я начал догадываться, с чем была связана поспешность Адама Тарна: продолжающаяся два года «оттепель» шла к концу.

Я не мог удержаться от злой шутки: отослал недействительный уже билет на поезд Збышеку Цибульскому на Мазуры. Збышек организовал там лагерь для группы «Бим-Бом» и разрабатывал очередную программу. Я считал, что — как тогда говорили по-русски — Збышек «намек понял».

В конце июня я снова отправился в Варшаву — на премьеру. Каждому неврастенику, который постоянно терзается по поводу своей горькой судьбы, советую написать пьесу и поставить ее в театре. Драматический театр в Варшаве, помещающийся во Дворце культуры и науки, не видел человека более счастливого, чем я. Зрители сползали с кресел от смеха и ежеминутно аплодировали. С каждым антрактом возбуждение росло, и в конце третьего акта, когда сержант произнес последнюю фразу: «Да здравствует свобода!», повисла тишина, а потом ее обрушил единодушный и долго не прекращавшийся шквал аплодисментов. Меня вызвали на сцену, я кланялся вместе с актерами бессчетное количество раз, давал интервью за кулисами, и Свидерский — режиссер спектакля — вывел меня через боковой выход, чтобы уберечь от толпы неожиданных почитателей, которые два часа назад знать не знали о моем существовании. Все, что было для меня самым важным, произошло.

Как я и надеялся, эта история — или, если угодно, скачок в развитии моей личности — закрепила за мной репутацию общепольского, а не только краковского писателя. И значительно способствовала моей популярности. Участились предложения перебраться в Варшаву. Но, хотя в Кракове меня все больше угнетали мои жилищные условия, я сопротивлялся соблазну. И даже мое окно, из которого был виден курган Костюшко, оставалось мне дорого. Так что я мирился с отсутствием ванны и ходил в мужскую баню.

Соединенные Штаты

Но перелом в моей жизни все же вскоре произошел. Именно когда я меньше всего этого ожидал.

Посланцем судьбы на этот раз явился Ян Щепанский — заядлый путешественник с той поры, как оттепель приоткрыла границы. Вернувшись из Гарвардской «Summer School»[126], он рекомендовал профессору Генри Киссинджеру, который эту школу опекал, на следующий год — меня. «Summer School» функционировала каждое лето, в июле и августе. Участником мог стать любой, не достигший тридцати лет, но уже проявивший себя в политике, экономике или искусстве. Из какой он страны, совершенно неважно. Я отвечал этим условиям. Чтобы получить паспорт, тем более для поездки в Соединенные Штаты, необходимо было начать действовать немедленно. Написать заявление, собрать кучу бумаг, набраться терпения и — ждать.

Я покинул Польшу в конце июня 1959 года. Из Варшавы прилетел в Лондон, провел ночь в гостинице и оттуда поездом отправился в Плимут — последний порт на Ла-Манше, откуда большие пароходы отплывали в Америку.

Пароход, на который я попал, назывался «United States». Пароход был вполне современным, тем не менее, после нашего рейса он простоял в порту много лет. Позже я прочитал, что из него сделали туристический лайнер — начиналась эра реактивных самолетов.

Заняв свое место в каюте, я с большим интересом ждал будущих попутчиков. Вскоре почти одновременно появились оба. Один — швед, другой — турок. Швед, как и положено шведу, — длинный худой лысеющий блондин с высоким выпуклым лбом. А вот турок я раньше никогда не видел, так что сравнивать было не с кем. Запомнились волосы ежиком, круглое лицо и аккуратно подстриженные усы. При ближайшем знакомстве турок оказался человеком добродушным, с чувством юмора. Швед — профессор университета — сотрудничал с крупной газетой «Svenska Dagbladet». Турок — юрист в каком-то маленьком (а может, и большом) городе в турецкой глубинке. Одним из условий для кандидата было знание английского языка, так что оба говорили по-английски.

Знакомиться начали сразу же. Я заявил, что, как отсталый поляк, не умею пользоваться современным оборудованием, и обратился за помощью к шведу. Ко мне присоединился турок, утверждая, что в отсталости не уступает поляку. Швед объяснил нам обоим принципы действия сантехники, и между нами воцарилась гармония.

Плавание длилось пять дней. Мы быстро усвоили пароходную дисциплину, вовсе не обременительную. Пароход был огромный — на нем размещалось около двух тысяч пассажиров. Я никак не мог разобраться в иерархии экипажа. Понаслышке знал, что капитан — высшая власть на пароходе — появляется среди пассажиров редко. Но уже то, что я находился на океанском лайнере, было для меня непривычно и ново.

На рассвете пятого дня мы миновали Статую Свободы. Как каждый поляк, завидев ее, я испытал волнение. Проблема свободы в то время была для меня весьма актуальной. С палубы нам казалось, что движемся не мы, а все остальные пароходы. Так мы величественно продвигались, пока наконец не показались длинные ангары и набережная. Мы вошли в нью-йоркский порт.

На набережной встречающие махали руками знакомым, пассажиры в ответ тоже махали. Некоторые от волнения глотали слезы. Потом прибывшие сходили по трапу и попадали в объятия встречающих.

Уладив иммиграционные формальности, мы сели в ожидавшие нас автобусы и двинулись в путь. Я впервые мог разглядывать улицы Нью-Йорка.

Запахи Америки показались мне уникальными и неповторимыми. Америка неизбежно ассоциировалась с автомашинами и автострадами. Прибыв в Гарвардский кампус и выйдя из автобуса, я неожиданно очутился среди ветвистых деревьев старой доброй Англии XIX века. Но это было исключение — человек тут служил лишь придатком к машине. Уже это свидетельствовало, что Америка и Европа (особенно Восточная) существовали в разных цивилизациях.

Мне определили место в одноэтажном кирпичном домике на двух жильцов. Так строили сто лет назад в университетских кампусах. Узкие высокие окна с тонкими черными рамами и сетками от комаров. Стояла жара, парило — и так продолжалось все два месяца. Удобно оборудованная квартира состояла из двух отдельных спален и общей гостиной. Во второй комнате поселился журналист из французкого еженедельника «L’Esprit». Турка я лишь изредка видел в столовой и на общих автобусных экскурсиях. Но со шведом мы подружились и ежедневно встречались за кружкой пива либо стаканом виски в ресторане вне кампуса.

Участников «Summer School» разделили по секциям: экономики, политики и искусства. Занятия по литературе я посетил только однажды. Всегда ужасно не любил выступать. И страдал из-за этого последующие сорок с лишним лет. В годы эмиграции я часто получал приглашения на разные съезды, конференции, публичные дискуссии, но принимать их не спешил. С другой стороны, хотелось побывать на разных континентах, как минимум — познакомиться с Европой. Кончалось тем, что приглашение я принимал, но на месте не произносил ни слова. Сначала удивлялись и ждали, что я все же что-нибудь скажу, а потом смирялись. Перед собой я оправдывался тем, что ни один из других участников публичных встреч моим методом не пользовался. Все выступали с большим пылом.

Этот метод грешил изъяном: ни в одну страну я не мог поехать больше, чем один раз. Но мне этого хватало.

Не любил я и встречи типа coctail party, в которых доминировал small talk — то есть беседа ни о чем, беседа ради беседы. Coctail party состоит в том, что в одной комнате собирается несколько человек, но рассаживаться им не положено. Незнакомые люди, подчиняясь коллективному давлению, начинают говорить о всяких пустяках. Полбеды, если бы можно было, помучавшись часок, незаметно слинять… На coctail party приглашают как мужчин, так и женщин. Мужчин это приятно возбуждает, и женщин, надеюсь, тоже. Но я, к сожалению, не выношу дурочек, а хорошенькая дурочка вызывает у меня лишь глубокую тоску. Только и оставалось с отчаяния выпить пару стаканов виски, что притупляло восприятие.

Если бы я придал значение тому, что случилось в один прекрасный июльский день 1959 года в штате Массачусетс, в доме тогдашнего профессора Гарварда Генри Киссинджера, то поверил бы в роль личности в истории, и этой личностью был бы не кто иной, как я. Тот день был очень важным в жизни Гарвардской школы. На семнадцать часов была назначена coctail party. В ней принял участие весь интернациональный семинар в составе около сорока человек — плюс, по меньшей мере, вдвое больше приглашенных. Все это общество живо интересовалось персоной профессора Киссинджера. Участники интернационального семинара — люди молодые, экономисты, начинающие дипломаты и интеллектуалы — прежде не имели никаких контактов с Америкой. Неудивительно, что каждый из них связывал с профессором определенные надежды. Но другие приглашенные, вполне возможно, предвидели, что Генри Киссинджер будет играть большую роль в Соединенных Штатах и во всем мире. Это происходило до того, как он оставил Гарвард и перебрался в Вашингтон, где стал государственным секретарем — самым влиятельным человеком западного мира наряду с президентом. Язвительным скептикам уже тогда было ясно, что интернациональный семинар являлся частью его игры. Приглашая из разных стран мира молодых экономистов и дипломатов, Киссинджер обеспечивал себе рычаги влияния на будущее, когда бывшие «школьники» займут высокое положение в правящих партиях и в оппозиции. Я в этой игре относился к побочным издержкам.

Когда Генри Киссинджер пришел к власти, я жил уже в Италии. Не было ни одной газеты, где на первой странице не появлялись бы его высказывания о глобальной политике Соединенных Штатов, а на последней — сплетни о его интрижках.

Нас привезли на автобусах. Как оказалось, Генри Киссинджер жил не в самом Гарварде, а где-то поблизости, в доме куда более импозантном, чем те, что встречались нам в штате Массачусетс. Началось все с coctail party, и я приступил к «мобилизации» с помощью алкоголя. Но перестарался, и результат был плачевный. Я обиделся на весь мир, уж не помню за что. Не попрощавшись ни с гостями, ни с хозяином и его женой, незаметно вышел и пешком отправился в обратный путь. Но быстро сбился с дороги. Начался кошмар. Полупьяный, я плелся мимо роскошных вилл, не встречая ни души, хотя день был в разгаре. Просто чудо, что никто не вызвал полицию. Ведь могли позвонить из любого дома. Подчеркиваю, все это происходило еще до революции нравов, когда подобное зрелище попахивало скандалом.

Бредущий в одиночку пьяный поляк при галстуке — это напоминает мне случай из ранней молодости. Я шел полем из Стерковца в Поромбку Ушевскую и повстречал парня в изрядно мятом костюме — очевидно, возвращался с какой-нибудь свадьбы и потерял дорогу. Проходя мимо меня, он завопил в пьяном экстазе: «А мы шпирт пили!» — и по подбородку у него текли слюни идиота.

После моего окончательного возвращения в Польшу, уже в Кракове, я получил письмо от мэра, в котором сообщалось, что профессор Генри Киссинджер с супругой находятся в Польше и по случаю визита в Краков выражают желание, чтобы я — тоже с супругой — присутствовал на обеде в ресторане «Под анёлами». Я с радостью принял приглашение. Мы не виделись с того гарвардского лета, и оба были пенсионерами. На обеде присутствовали важные персоны, профессор Киссинджер беседовал с ними на глобальные темы. Я слушал его характерный, хрипловатый голос молча. Профессор Киссинджер привык к подобному разделению ролей, что не мешало нам все эти годы питать друг к другу искреннюю симпатию.

Я упомянул американскую революцию нравов. Когда я приехал в Штаты впервые, там еще сохранялась богобоязненность времен колонизаторства. Правила кинематографа, регулирующие степень физической близости между женщиной и мужчиной на экране, были жесткими и строго соблюдались, их нарушение преследовалось законом. Разрешался лишь невинный поцелуй как символ обручения, кадрированный «по-американски» — то есть выше пояса, и сразу же после него — затемнение. Но все изменилось. Завоевывало популярность кино на открытых площадках. С сумерками тысячи юных девиц и парней закрывались в машинах, и голоса на огромных экранах сюрреалистически аккомпанировали тому, что в этих машинах происходило. Когда в первый свой приезд в Америку я появился на пляже в так называемых плавках, привезенных из Польши, ко мне подошел дежурный спасатель в шортах до колен и попросил удалиться — согласно установленным правилам, я мог находиться на пляже только в таких же штанах, какие были на нем. Но уже через несколько лет никто не обращал на это внимания, а еще позже — можно было купаться даже нагишом.

Мне кажется, Америка в 1959 году была очень возбуждена, почти на грани взрыва. Недавно я смотрел старый фильм Билли Уайлдера с Мэрлин Монро — впервые я видел его тогда в Америке. Банальная история, каких много: мужчина и женщина. Но завершается она сценой, которая в виде фотографии обошла весь мир: Мэрлин Монро, в белом сильно декольтированном платье, стоит, широко расставив ноги над вентиляционной шахтой метро, и под фотографией — вопреки тому, что видел глаз, — обманчиво невинный текст ее реплики. В то лето такие настроения носились в воздухе, оседали в подсознании и диктовали стиль жизни. Через четыре года был убит президент США Джон Кеннеди, вовсю разгорелась война во Вьетнаме и появились первые бунтующие хиппи.

У читателя может возникнуть вопрос: что я, собственно, делал в Гарварде, если не посещал обязательные занятия? Ответ прост: до полудня — спал, а после… в двух словах уже не расскажешь: американцы, будучи людьми очень гостеприимными, стремились всесторонне познакомить нас со своей страной и скучать нам не давали. Поскольку расстояния там большие, возили нас на автобусах. Так, например, я посетил тюрьму, которая показалась мне вершиной комфорта. Помню также, что бывал, и не однажды, в Нью-Йорке. Навестил там директора фонда Костюшко и привез оттуда несколько книг, в том числе «Польско-английский и англо-польский словарь», изданный фондом. Эти книги сохранились у меня до сих пор.

Особая страница моей общественной жизни — польская диаспора Гарварда и всей округи. Там я познакомился с профессором Виктором Вайнтраубом и его женой. Позже, в Италии и Париже, подружился с ними. Они были старше меня почти на десять лет.

Однако важно не то, что я делал в Америке, а о чем я думал. Я родился и вырос в Польше, и мне даже в голову не приходило, что можно жить еще где-нибудь. Правда, я провел туристом два месяца во Франции и две недели в Советском Союзе, причем оказалось, что Советский Союз — как коммунистическая страна — еще хуже Польши. Но быть туристом и жить в стране — не одно и то же. С Америкой было иначе. Она распахнула передо мной мир неограниченной свободы. И эта свобода оказалась заразительной. Прожив там всего лишь два месяца и обдумывая обратный путь домой, я решил возвращаться в Польшу не кратчайшей дорогой, а через Францию и Италию и потом через Австрию.

Но не только об этом думал я в Америке. Мои отношения с Марией длились уже три года и требовали решения. Я не принадлежу к тем, кто охотно женится. Понятие свободы в широком смысле имеет отношение и к браку. Тесный союз представлялся мне качественно иным, чем свободные связи.

Размышлял я и о переезде в Варшаву, о том, что если я сделаю Марии предложение, оставаться в Кракове будет бессмысленно. Из этого следует, что Америка пробудила во мне потребность в переменах, а любая перемена связана с новым местом, до которого нужно еще добраться.

Я попрощался с американскими друзьями, местными поляками и многонациональной группой людей, с которыми свела меня судьба в те два месяца. Пароход, переправивший меня обратно через океан, назывался «Queen Магу» и не шел ни в какое сравнение с «United States». На всем там лежала печать неухоженности, небрежности, и создавалось впечатление, что британская империя, клонящаяся к закату, опустится еще ниже, когда я покину «Queen Mary». Позже, уже в Италии, я прочитал, что то был последний рейс этого парохода. Его отправили на слом.

От Шербура до Парижа я ехал поездом. Стоял сентябрьский летний день, и мало кто из пассажиров оставался в купе. Было жарко, как и все предыдущие дни, и у меня создалось впечатление, что все мое лето проходило на солнце. Я ехал вдоль моря на юг и с интересом смотрел на разделенные рядами деревьев и кустов шахматные квадраты лугов, где всего лишь пятнадцать лет назад шла битва за Нормандию. Пятнадцать лет — и так все изменилось. Включая меня. Я завершал свой третий десяток.

С радостью я приветствовал гостиницу «Сен-Луи-ан-Лиль». Прошло почти полтора года, но ничего не изменилось. Разве что в мансарде я находился один, без Тадеуша Новака, да ковер сменили на вполне приличный.

Я разыскал Валерьяна Боровчика. Боровчик закончил краковское Высшее художественное училище и сделал блестящую карьеру. Вместе с Яном Леницей он получил премию в Брюсселе за мультипликационный фильм «Дом», что в Польше произвело сенсацию. Ни он, ни Леница в Польшу не вернулись, оба осели в Париже, успешно занимались графикой и производством коротких мультфильмов. Вскоре они расстались, каждый пошел своим путем. Помню, я был в мастерской у Валерьяна, кажется, где-то в районе Бельвю. (Тогда я плохо знал город.) Потом я потерял Боровчика из виду. Когда приехал в Париж навсегда, слышал, что он, проявив немалый талант, стал довольно известным автором изысканных полнометражных фильмов в стиле soft porno[127]. Что касается Леницы, он тогда проводил вечера в ресторане «The Navy»[128] на бульваре Сен-Жермен, рядом с Librairie Polonaise[129], в окружении поляков и полек — живущих во Франции и приезжих. Подружился я тогда и с Петром Равичем[130].

Впервые я навестил Чеслава Милоша[131]. Збигнев Херберт[132], которого я знал еще в Польше, договорился с ним о встрече и взял меня с собой. Мы доехали из Парижа пригородным поездом до Монружа[133], где нас уже ждал Милош. Мы пили вино, и с таким усердием, что скоро в голове все перемешалось. Поэтому я плохо помню: кажется, тогдашняя жена Милоша рассердилась на него, а может, и нет, то ли мы пили вино прямо в станционном буфете, то ли у него дома. И главное — не помню, о чем мы говорили.

Познакомился я также с Еленским, по телефону мы договорились встретиться в ресторане. Добавлю, что в атмосфере американской свободы я расслабился «политически». И года не прошло с тех пор, как я, изрядно напуганный, встречался с Гедройцем в Мэзон-Лаффите, а теперь бесстрашно общался с Милошем — резко порвавшим с Народной Польшей, с Еленским — постоянным сотрудником «Культуры» и намеревался повидаться в Италии с Херлингом-Грудзинским[134]. В самом деле, с точки зрения коммунистов, Америка — опасная страна.

К тому времени у меня уже вышла книга рассказов «Слон» (1957) и состоялась премьера «Полиции» (на следующий год). Обе эти вещи имели большой успех. И тут возникла проблема.

Если какая-то книга имеет успех, издатели за рубежом стремятся перевести ее и опубликовать — так обычно происходит в любой стране. Но не в коммунистической, где главное — идеология. Карьера моей книги началась в Германии — тогда ФРГ, — а через год я написал пьесу. К тому времени, когда я пересекал Францию в 1959 году, по этой пьесе в Германии состоялось уже шестнадцать премьер. Цифра внушительная — если бы я жил в Германии и писал по-немецки, и вполне удовлетворительная — если бы я жил во Франции и писал по-французски. Но я писал по-польски и был автором из коммунистической страны.

Мой случай в Польше был первым и долго оставался единственным. Если говорить о книге, то такое еще могло произойти, хотя при коммунизме — нелегально. Но театр? Не было до тех пор пьесы, написанной поляком, живущим в Польше, и поставленной в течение года в шестнадцати театрах Германии, а потом и в других странах. Прошло слишком мало времени, чтобы кто-то взялся подсчитывать, и вообще интересовались этим немногие. Я тоже тогда не слишком в это вникал. Разъезжая по Франции, я при случае подписал в издательстве договор на публикацию нескольких рассказов в сборнике «La Litérature Polonaise»[135]. Это была новость — рассказы мои на французский еще не переводились. Подписал также договор с журналом «Les Temps Modemes»[136], почти недоступным для читателей Народной Польши. Гонораров хватило на билет до Польши, на жизнь в Париже и в Италии и на несколько мелочей. И все это делалось нелегально.

Закончилась веселая ночная жизнь в Париже, и я снова отправился на юг. Из Парижа в Ниццу, в Вентимилью[137] и через Геную в Рапалло. Я хотел навестить Богдана Пачовского — можно сказать, моего соученика.

Мы познакомились в архитектурном — я сбежал оттуда, проучившись всего три месяца, а он стал известным архитектором. Так что близко сойтись мы тогда не успели. Говорили, что Богдан принадлежит к золотой молодежи (в то время это понятие не было связано с социальным статусом). Он и играл на рояле и вообще был очень способный. Высокий, почти двухметрового роста, красивый, в каникулы работал спасателем на воде и внушал уважение своей ловкостью и силой. За курчавые волосы и смуглость его прозвали «Юмбо». Неожиданно он очень рано женился — похоже, это была большая любовь. Оба отличались красотой, их постоянно видели вместе. Когда я уже бросил архитектуру, у нас установились приятельские отношения. Повторяю — в Кракове тогда знакомы были почти все. Впоследствии я открыл в Богдане новые достоинства, и главным образом — сильный, разносторонний интеллект.

Жил он у неродной тетки, графини Марковальди (если я верно запомнил фамилию). Неприятная, вульгарная баба. Еще до войны вышла замуж за итальянца с графским титулом — и овдовела. От графских «владений» остались крохи в виде запущенного доходного дома. Богдан работал у архитектора в соседнем городке Кьявари, где у этого архитектора в большом доме на последнем этаже была современная удобная квартира, соединенная с мастерской. Жена Богдана осталась в Кракове, и он с нетерпением ожидал ее приезда. Известно, что при коммунизме загранпаспорт выдавали только одному из супругов, а другой оставался в Польше заложником. Делалось это затем, чтобы уберечь супругов от соблазна выбрать свободу на Западе. Богдан Пачовский как раз пытался тогда помочь жене получить паспорт.

Помню, первым делом мы отправились из Рапалло в Венецию. На машине итальянского архитектора — скорее всего, то была последняя модель «Фиат 1100». Со временем многое забывается, и я не могу объяснить, почему мы потом ездили всюду на автобусе либо на «Фиате 600». У хозяина Богдана — Бенедетто Ресио — была тогда только одна машина.

К нам присоединился коллега Богдана, а также, в каком-то смысле, и мой: архитектор, работавший в Италии периодически. Поездка получилась беззаботной и немного безумной — в силу избытка у нас энергии. Кажется, мы не ночевали в Венеции, лишь проехали от Средиземного моря до Адриатики и обратно. Надо сказать, автострады тогда еще не было. Уже светало, когда мы вернулись в Рапалло.

Побывали мы с Богданом и в Риме. В Венеции я уже был, но в Рим попал впервые. Ночевали мы у монахинь, миссия которых состояла в обслуживании паломников. Плата была очень низкой. Мы прогуливались по знаменитой тогда Виа Виттория Венето. Это происходило уже после выхода «Сладкой жизни» Феллини, и пешеходы имели возможность восхищаться кинозвездами первой величины, знаменитыми режиссерами и продюсерами, богатыми американцами и красивыми женщинами, сидящими за столиками перед ресторанами. И все это — в ночных «декорациях», отличающихся шармом и присушим итальянцам врожденным чувством композиции, которым не найти равных ни в одной стране мира.

Те сентябрьские ночи были на редкость жаркими — на юге так бывает, но 1959 год был в этом смысле особенным. Мы гуляли, восхищались и завидовали. Мы еще не знали, что судьба готовит нам неординарную развязку.

После возвращения в Рал алло я еще съездил в Неаполь, чтобы познакомиться с Густавом Херлингом-Грудзинским. После Франции и Ежи Гедройца Неаполь был вторым центром, где сходились пути нелегальных пришельцев из Польши. Это было так давно, что я уже не помню внутреннего убранства Виллы Руффо, где встретился с Густавом первый раз. Спустя три года[138], живя в Италии постоянно, я виделся с ним довольно часто. Мы с женой приезжали в Неаполь, а он останавливался у нас в Кьявари, по дороге во Францию. Через несколько лет, когда мы перебрались в Париж, он приезжал к нам из Мэзон-Лаффита, где проводил каждое лето.

В Неаполе я пробыл несколько дней. Воспользовавшись случаем, совершил обязательную экскурсию на Капри. Италия была для меня открытием. Я сам удивлялся, насколько мне все интересно. Дни проходили за разговорами в мастерской, а вечерами мы скитались по побережью. Создавая скучные проекты квартир, Богдан находил время для беседы, и я составлял ему компанию, поскольку у меня не было других занятий. Так что эти две недели, проведенные вместе — частично добровольно, частично вынужденно, — сблизили нас. Что же касается наших вылазок, то северо-западное побережье Средиземного моря славится как одно из самых очаровательных мест в Европе. Район этот тянется от Генуи до Сестри Леванте и включает города Санта Маргарита Лигуре, Рапалло, Портофино и Кьявари. Сразу за пляжем начинаются горы, покрытые буйной растительностью, и все города соединены старой наполеоновской дорогой. Зима длится только до февраля, легкий ветерок ощущается даже в самую сильную жару. Тысячи туристов, как обычных, так и очень состоятельных, стекаются сюда из Европы. Тогда, в сентябре, приезжие уже начали возвращаться домой, освобождая для нас место.

Пребывание в Кьявари едва не закончилось для меня плохо. Радушный Бенедетто Ресио предоставил мне маленькую комнату, где я мог ночевать. Там стояла кровать, остальное пространство было заполнено архитектурными чертежами и проектами. Я принял предложение с благодарностью, оно избавляло меня от необходимости терпеть дурацкие замечания графини Марковальди. Кроме того, в моем распоряжении была вся квартира. Однажды днем я пошел в ванную, чтобы побриться и искупаться. Пустил воду, открыл газ и начал бриться. Уже во время бритья почувствовал себя как-то странно. Разделся, влез в ванну, и тут мне стало по-настоящему плохо. Меня одолевала сонливость. Я посмотрел в окно. Во дворе, шестью этажами ниже, играли дети и еще слышался металлический лязг — там находилась мастерская по ремонту машин. «Только и всего?» — подумал я и потерял сознание.

Очнулся я на полу, в другом конце ванной. Дверь — настежь. На мне была пижама, надетая задом наперед. Очевидно, я боролся с этой пижамой. Из ванны через край лилась вода, заливая пол. Но окно тоже оставалось открытым — это меня и спасло.

Потом я осмотрел ванную. Кисточку обнаружил вымытой. По-видимому, уже в полусознании я вымыл ее и положил на место. Так же бессознательно натянул и пижаму. Я убедился, что человек в опасности иногда рефлективно совершает действия, совершенно не связанные с желанием спастись. Так и не знаю, что тогда произошло.

Эта нелепая история не заслуживала бы упоминания, если бы случай был единичным. Однако подобная ситуация повторялась многократно, в разные периоды моей жизни. Точнее — четырежды. И каждый раз я чудом оставался жив. Но не буду рассказывать о трех больницах, в которых я побывал за двадцать лет, и о доброй полусотне врачей.

Наступил октябрь, пришло время уезжать. Погода изменилась, а может, это на меня подействовала сама мысль о возвращении в Польшу. Я собрал свои пожитки — жалкие трофеи, которые в Польше тогда были бесценны как заграничные. Например, твидовый пиджак, парижская косметика, сушка для посуды, еще несколько мелочей. Попрощался с другом и сел в поезд Генуя — Милан — Венеция — Вена.

Вена — последняя станция на западной стороне. Дальше, от границы с Чехословакией и до Камчатки, простиралась загадочная для жителей Запада страна, где местное население, обреченное на гигантскую ложь, могло выжить, лишь придерживаясь двойной морали. Но уже от самой Генуи меня беспокоило другое: не набросятся ли польские таможенники на мои жалкие пожитки.

В Вене — пересадка. Поезд «Шопен» (какое поэтически патриотическое название!) уже ждал меня. В нем сидели поляки — недоверчиво поглядывая вокруг, готовые отразить любую агрессию, откуда бы она ни исходила.

Последний отрезок пути из-за простоев и четырехкратной проверки паспортов растянулся до бесконечности — и вот я наконец в Польше.

Снова в Польше

Мы оформили официальный брак в Катовице 16 ноября 1959 года. Одновременно я подал заявление на выписку из Кракова. Варшава тогда была «закрытым городом», и любой желающий переехать туда на постоянное жительство должен был представить властям веские причины. Я таковые представил, и мы прописались в Варшаве.

Пока я путешествовал за границей, в стране многое изменилось. Владислав Гомулка — Первый секретарь ПОРП, то есть фактически наместник Советского Союза в Польше — показал свое истинное лицо. Началось все раньше, когда в Варшаве закрыли молодежный еженедельник «По про́сту» и жестоко расправились с группой студентов, которые пытались этому помешать. Расправа стала сигналом для тотального свертывания «оттепели». Возвращались прежние времена.

Это отразилось и на моей профессиональной деятельности. Хотя ставить мои пьесы хотели многие театры, разрешение получали только некоторые. Вдобавок ввели так называемую «регламентацию» — словечко это очень полюбилось цензуре. Заключалась «регламентация» в том, что пьесу через несколько дней после премьеры снимали с репертуара — якобы из-за недостатка зрителей. Бывало и так, что спектакль вроде бы играли, но ограничивали продажу билетов, хотя у кассы бурлили толпы. Словом, прибегали к любым уловкам, лишь бы затруднить зрителю доступ к моим пьесам.

Однако слишком свежи еще были воспоминания о загранице, чтобы я мог поглубже взглянуть на окружающую меня действительность. Женитьба, переезд в другой город и, прежде всего, ясные, как мне тогда казалось, вицы на будущее — все это заслоняло от меня реальные факты. Какое-то время я жил на два дома — главным образом, в Варшаве и время от времени в Кракове, — что вносило некоторое разнообразие. Но в конце концов необходимость прописки и варшавские дела вынудили меня окончательно распрощаться с Краковом. Прежде я приезжал сюда, просто чтобы побыть, встретиться с друзьями, посмотреть премьеру в «Пивнице под Баранами». Тоска по Кракову нахлынула на меня внезапно, когда я уже окончательно осел в Варшаве. А может, именно поэтому?..

В Кракове мне оставалось сделать только одно — порвать с Польской объединенной рабочей партией. Помог случай: на улице я встретил Владислава Махеека, нашего секретаря парторганизации, и он предложил мне написать «что-нибудь» об Америке (откуда я недавно вернулся) в «Жиче литерацке». Я обещал и заодно попросил принять меня по неотложному делу. Он сказал, чтобы я пришел в резиденцию ПОРП на углу Рыночной площади и Висленской улицы, и назначил дату. Из этого самого здания ПОРП, которая называлась тогда ПРП, стреляли по мне и моим товарищам 3 мая 1946 года, когда мы митинговали против партии и правительства.

Не помню, когда я последний раз присутствовал на собрании первичной организации ПОРП. Уверен — уже после смерти Сталина, но с того времени многое изменилось. Загадочная смерть Беруга, постепенная реабилитация репрессированных и, прежде всего, побег Святло[139] на Запад — все это ослабило партию. Но только мятеж в Познани[140], возвращение к власти Гомулки, восстание в Венгрии и новое разочарование в Гомулке привели к тому, что в партии остались одни карьеристы, не считая единиц. Карьеристов, правда, хватало, но, увы, — погас святой огонь социализма.

В первичную партийную организацию при Союзе писателей могли, конечно, вступать только интеллигенты, да и то лишь имеющие отношение к литературе. Наличие Первого секретаря и нескольких ему подобных ничего не меняло. Я уже не мог смириться с тем, чтобы интеллигент в здравом рассудке оставался членом партии советского типа. Считал абсурдным сам принцип коммунизма. Практически он давал возможность тупому человеку считаться не только писателем, но кем угодно. Как только я это понял, тут же решил больше не участвовать в этом безумии.

В польской централизованной системе Краков был всего лишь одной из многих провинций. Варшавская организация ПОРП при Союзе польских писателей, разумеется, считалась намного важнее краковской, — о чем говорило и солидное здание на Краковском Предместье[141], где размещался ее аппарат, и их шикарная столовая. Писателей-партийцев в Варшаве было значительно больше, чем во всей остальной Польше. Во время кризиса партии в 1956–1959 годах в Варшаве происходила борьба между оппозицией и реакцией. Оппозиция, разумеется, проиграла, что привело к массовому выходу писателей из партии. Ситуация повторилась через несколько лет, но я уже тогда жил в Италии и о том, что происходило в Польше, знал только из итальянских газет.

В назначенный день я захватил с собой членский билет ПОРП и отправился на встречу. Память, случается, подводит, но иногда воспроизводит события с мельчайшими подробностями. Точной даты не помню, но знаю, что был октябрь и день стоял солнечный. После проверки документов на проходной я поднялся на второй этаж и вошел в просторную комнату с высоким потолком. Махеек сидел за столом, я сел напротив. За окном было еще светло, так что могло быть часа четыре дня. Я подтвердил обещание написать «что-нибудь», а потом достал партбилет, положил его на стол и сказал:

— Вот вам мой билет.

Он не удивился. Кажется, был с похмелья. Взял билет и тупо на него посмотрел.

— Ну, я хотел бы выйти из партии, — пояснил я.

— А может, еще передумаете? — спросил Махеек без особой уверенности.

— Э-э-э, нет.

Махеек одной рукой выдвинул ящик, другой — положил в него мой билет и закрыл ящик. Я не верил собственным глазам. Это было все.

— Пишите этот ваш репортаж.

Я вышел пьяный от счастья.

Как следовало понимать Владислава Махеека? Проявил минутную слабость? А может, я для него был всего лишь интеллигентом, неплохо пишущим, но никакой ценности для партии не представляющим? Это меня не удивило бы — между нами лежало море непонимания. Так или иначе, загадка осталась загадкой.

Итак, ПОРП исчезла из моей жизни. Но мне напомнили о ней самым неожиданным образом… Соединенные Штаты Америки. Когда после всех перипетий — уже после получения во Франции политического убежища, после обмена, далеко не сразу, эмигрантского паспорта на нормальный, французский, — я решил поехать в Америку, то с удивлением узнал, что мне требуется специальное разрешение на въезд. Не помогло даже ходатайство американского посольства во Франции. Клеймо принадлежности к тоталитарной партии осталось на мне навсегда, несмотря на то, что я из партии вышел. Даже сифилис и туберкулез простительны — от них можно излечиться, но принадлежность к тоталитарной партии — нет. И вопреки тому, чего следовало бы от меня ожидать, — мне это очень понравилось.

Коротко о дальнейшем

Мария Обремба, моя жена и друг, прожив еще десять лет, внезапно скончалась в годовщину нашей свадьбы, 31 октября 1969 года. Причина — скоротечный рак. От первого симптома до кончины прошло всего восемнадцать дней. Ее похоронили в Западном Берлине, а позже, благодаря хлопотам ее сестры и с моего согласия, перезахоронили в Катовице.

Когда еще в Варшаве я сообщил ей о своем намерении вместе уехать на Запад и там остаться — а мы тогда не знали, какое будущее нас ждет, — она сказала:

— Лучше драить полы там, чем оставаться тут.

Добавлю, что это было через два с половиной года после нашего переезда в Варшаву и, благодаря моей карьере, мы ни в чем не нуждались.

Мы уехали из Польши 8 июня 1963 года, якобы чтобы провести отпуск на западном берегу Лигурийского моря, но возвращаться не собирались — решили остаться в одной из европейских стран. Пять летя торговался с властями Народной Польши, настаивая на своем, пока наконец, устав от их жульнических уловок, не попросил убежища во Франции. В этом мне помогло участие Польши во вторжении в Чехословакию в рамках Варшавского договора.

В октябре 1987 года в Париже я женился второй раз — на Сусане Осорио. В конце 1989 года мы покинули Париж и поселились в горах, в шестидесяти километрах к западу от Мехико-Сити. И прожили на фазенде семь лет, пока обстоятельства не вынудили нас навсегда вернуться в Польшу.

Валтасар

В декабре 2003 года я ненадолго приехал в Париж. Мы остановились в просторной квартире на пятом этаже на улице Гинемер, напротив Люксембургского сада. Там мне привиделся сон…

Мне снилось, что мои имя и фамилия значатся по-польски на служебном бланке. Буквы, которые я хорошо помню, были напечатаны на принтере. Одновременно прозвучал голос, словно ниоткуда. Голос сообщил, что вскоре меня ждет длительная поездка за границу. Прилагающийся документ я возьму с собой. По прибытии на место предъявлю его местным властям. Потом власти исполнят все, что я от них потребую, но с одним условием: я никогда больше не воспользуюсь своим настоящим именем и фамилией. Мое имя теперь будет Валтасар.

Проснулся я под впечатлением от этого сна. Валтасар… Я никогда не был в восторге от своей фамилии. Она сопутствовала мне как скучная необходимость. Позже, уже начав писать, я сохранял ее как отцовское наследство. До момента, когда меня поразила афазия.

Афазия

Событие это — вернее, катастрофа — связано с кровоизлиянием в мозг, которое я перенес воскресным утром 15 мая 2002 года. Я сидел за столом и писал, не помню уже что. И вдруг со мной что-то произошло. Я пытался продолжать писать, но мне становилось все хуже. Тогда я пошел в спальню и лег. Временами терял сознание.

Сусана первая поняла, что нужны срочные меры, и позвонила доктору Кшиштофу Струзику. К счастью, он оказался дома. Совершенно не помню, как он появился. Помню только, что я стоял на улице, на ярком солнце, и ждал «скорую». Мне было жаль этого дня — я знал, что он уже не вернется никогда. Лежа в машине «скорой помощи», я смотрел на голубое небо. Меня охватило полное равнодушие. Машина остановилась. Помню какие-то коридоры, переходы, склонявшиеся надо мной лица, все время новые. Все было путано и хаотично.

Началось самое скверное. Вокруг меня безостановочно двигались какие-то безобразно изуродованные предметы. Плыли — то до бесконечности раздуваясь, то съеживаясь до ничтожных размеров, — и я никакими силами не мог удержать их на месте. Что-то боролось во мне за сохранение пропорций, но каждый миг я рисковал провалиться в небытие. И вдруг неожиданно увидел самого себя. Моя фигура появилась в дверях, а потом начала медленно перемещаться вдоль кроватей. Сестры не обращали на нее внимания. Оказавшись возле своей кровати, я с облегчением лег. Тогда одна из сестер поставила мне капельницу. Я был спасен.

Даже уже начав в больнице ходить рядом с кроватью, я оставался вне реальности. Я не осознавал, что лишился речи. В ответ на приветливые слова сестер вежливо улыбался, и мне казалось это достаточным. Все вокруг были очень предупредительны. Позже я понял почему. Мне подсовывали простые детские упражнения, которые я выполнял или нет, в зависимости от самочувствия. Но я еще не знал, что потерял способность пользоваться языком — и устно, и письменно. Складывал кубики, не понимая, как это важно для моего дальнейшего восстановления после инсульта. Сусана хлопала вместе со мной в ладоши, будто забавы ради, и считала со мной от одного до десяти, а когда выдавался хороший день — от десяти до одного. Принесла мне складную карпу Европы для детей до семи лет. Карта была поделена на несколько частей, и я должен был правильно сложить их. Что получалось не сразу.

Потом стали приходить специалисты по физиотерапии, и я убедился, что упражнения, раньше казавшиеся пустяковыми — не о чем и говорить! — теперь для меня — проблема. Появились также различные остроумные устройства, вроде бы простые в обращении — с их помощью ко мне должна была полностью вернуться точность движений, — но справиться с ними было не под силу. А когда начали приходить разные логопеды, я взбунтовался. Не отвечал на вопросы и притворялся немым — каковым на самом деле и являлся. И вскоре эти люди исчезли.

Каждый день около десяти утра в палату вплывал ритуальный кортеж с шефом клиники во главе. За ним шли врачи разных специальностей (мужчины и женщины), а в хвосте — студенты. Я заметил, что армия и больница не благоприятствуют демократии.

Наконец наступил день моего возвращения домой. Перед дверьми я попросил ключ — после столь долгого отсутствия хотел войти в квартиру первым. Но не смог ни выключить сигнализацию, ни повернуть ключ в замке, так что это сделали за меня. Потом я сразу подошел к телефону и попытался позвонить, но не сумел набрать нужные цифры, так что и эту затею пришлось оставить. Я присел на стул, но, когда спустя минуту встал, все закружилось. Я еще не знал, что моя способность воспринимать окружающий мир, различать противоположные понятия — такие, например, как верх — низ, право — лево, — а также ориентироваться во времени и пространстве стала весьма ограниченной. И понял, что теперь должен тяжело трудиться, чтобы вернуть утраченное. Вот итоги моего поражения.

Я знал несколько иностранных языков. После возвращения из больницы выяснилось, что не могу говорить ни на одном.

Польский, мой родной язык, вдруг стал недоступным. Я не мог составить ни одного осмысленного предложения.

Я мог читать, но не понимал того, что читаю.

Я разучился пользоваться пишущей машинкой, компьютером, факсом, телефоном. Не знал также, как пользоваться кредитной карточкой.

Я не умел считать и не мог ориентироваться в календаре.

Необходимость выйти на улицу вызывала во мне решительное сопротивление. Я панически боялся встречи с чужими.

Единственное, что у меня сохранилось, — это умение слушать музыку. Я почувствовал, что понимаю ее теперь гораздо лучше, особенно если закрываю глаза.

Видя мою апатию, доктор Кшиштоф Струзик порекомендовал мне сотрудничество с логопедом — пани Беатой Миколайко. Я очень хотел снова писать, поэтому лечение требовалось необычное. Мы начали с кропотливого повторения, запоминания и составления первых правильных фраз. Мне необходимо было побороть страх перед людьми и перед внешним миром. Преодолеть апатию и начать действовать. Первые успехи — правильные ответы на заданные вопросы, а также адекватная ориентация во времени и пространстве и способность прокомментировать происходящее вокруг — позволили мне поверить, что я преодолею афазию и вернусь к профессии.

Литература

Я писал с двадцати лет. Это единственное, что я делал вполне удовлетворительно. Так сложилось, что с самого начала своей деятельности мне не нужно было стучаться в двери редакций, а позже — в театры, с сообщением о новом рассказе или пьесе и с просьбой прочитать их, — а потом робко надеяться на положительный результат. Я считал такой порядок вещей естественным и не задумывался над исключительностью своего положения. Так было в Польше, а потом и на Западе. Но ведь так бывает не всегда. Различные затруднения, особенно поначалу, сопутствуют писателю на его жизненном пути. Я привык к своей «ненормальности» и не видел в ней ничего безнравственного. Таким образом, я избежал иллюзий, огорчений и разочарований, которые часто преследуют писателя до конца его дней.

С другой стороны, я не слишком переживал и свои неудачи. Особенность моего характера в том, что они, конечно, отражаются на моем душевном состоянии — но лишь на минуту-другую. У меня просто нет времени переживать их слишком долго.

Случалось, к некоторым писателям я относился нетерпимо, к другим — с уважением. Неприязнь я испытывал к тем, которые — как я считал — уступали мне в качестве продукции, а уважал тех, кто меня в этом превосходил. Я пренебрегал рекламой и не любил тех, кто слишком ею озабочен. Их успех я приписывал именно рекламе. Безразличным к этому я стал, лишь когда начал стареть.

Старость

Пока человек молод, он пытается обогнать мир. Потом едва поспевает шагать с ним в ногу, и наконец — мир начинает его обгонять.

Еще в Мексике, находясь в полной изоляции, я об этом не думал. Делал свое дело — все остальное меня не касалось. Но после возвращения в Европу и Польшу я оказался в гуще непростой действительности — необходимо было как-то с этим справляться. Что не всегда удавалось. Поначалу я оставался в моде, что казалось мне естественным результатом моего долгого отсутствия — в течение тридцати трех лет я напоминал о себе весьма скупо. На улаживание простых, но жизненно важных дел ушло каких-нибудь три года. Я занимался жильем, бумагами и прочими земными, будничными проблемами. Только потом смог осмотреться и понять, что, в сущности, я старею.

Неожиданно «на помощь» пришла афазия. Она подействовала на меня как самоубийство — хоть и неудавшееся, но оставившее неизгладимый след. Поменяв имя и подписываясь «Валтасар», я открыто признаюсь в собственном несовершенстве. С этого момента меня нельзя ни хвалить, ни осуждать за все, что я написал до афазии, поскольку того человека уже нет.

Другое дело — моя принадлежность к Польше. Что бы я впредь ни написал, без сомнения, будет принадлежать Польше. А совсем еще недавно бывало по-разному. Привыкший к свободе и еще полный сил, я не мог свыкнуться с мыслью, что Польша — моя судьба. Но теперь могу говорить и писать только по-польски и испытываю облегчение, как человек, после долгих скитаний вернувшийся в родной дом.

Заключение

Моя книга не претендует на совершенство. Даже если она окажется всего лишь на приемлемом уровне, то цель — возвращение к литературе после инсульта — будет достигнута. Процесс создания этой книги был одним из элементов довольно сложного и неординарного лечения. Я писал от руки, по нескольку страниц в день. Пани Беата Миколайко — мой врач — читала написанное, и мы вместе работали над текстом, внося многочисленные поправки. Хочу добавить, что на протяжении последних четырех лет я написал несколько тысяч страниц текста, который никогда не будет использован. Он уже выполнил свою задачу как тренировочный материал в терапии.

Моей реанимацией и послеоперационным лечением занимались сотрудники II кафедры и Клиники внутренних болезней в Кракове. Приношу благодарность профессору Анджею Щеклику и всему персоналу клиники за чрезвычайно внимательное отношение и заботу.

И наконец я хочу посвятить эту книгу всем, кто страдает афазией — таких людей в Польше немало. Мы благодарны за все, что помогает нам преодолеть болезнь. Надеюсь, моя книга тоже будет этому способствовать.

Примечания

1

иначе, или (лат.).

2

Музыканты, исполняющие mariachi, — один из самых распространенных видов народной мексиканской музыки.

3

Англо-американская больница (англ.)

4

Последняя, написанная перед этим пьеса — «Портрет» (1987).

5

Эпифания — буквально: явление (греч.). В традиционном понимании — зримое или слышимое проявление некоей силы — божественной или сверхъестественной, внезапное озарение, откровение. В западной церкви — Богоявление (название праздника Крещения — 6 января).

6

Бывший еврейский район в Кракове (ныне отреставрированный).

7

Марек Хласко (1934–1969) — писатель и публицист. С 1958 г. жил в эмиграции — в Германии, Израиле, США.

8

Лицо, не пользующееся доверием (лат.).

9

Сокращение в цитате сделано автором.

10

Праздничные гулянья в ночь на Ивана Купалу, когда девушки пускают по течению реки венки с зажженными свечами.

11

Район Кракова, в 20 минутах ходьбы от Главного рынка, в те времена почти пригород.

12

Под таким названием вошло в историю Второй мировой войны длительное воздушное сражение над Британскими островами в августе 1940-го — мае 1941-го. В этой битве в составе английской эскадрильи сражались польские летчики (151 пилот). Ими было сбито 203 немецких самолета, что составляло 12 % от общих потерь Люфтганзы в этом сражении.

13

Юзеф Клеменс Пилсудский (1867–1935) — государственный и политический деятель, первый глава возрожденного после Первой мировой войны польского государства, основатель польской армии; прозвища — Комендант, Маршал, Дед. Заольжье — польская часть территории быв. Тешинского княжества (Силезия), отрезанная от Польши Чехословакией вооруженным путем 23.01.1919 г. С 1920 г. находится в пределах Чехословакии (теперь в Чехии). «О вождь…» популярный лозунг в период польско-литовского конфликта. Под вождем подразумевался генерал Эдвард Рыдз-Смиглы.

14

Административный район Кракова, до 1915 г. — самостоятельный юрод.

15

На самом деле взрыв часовой бомбы на вокзале в Тарнуве произошел 28 августа 1939 г. (20 погибших и 35 раненых). Поезд, к которому приурочена была диверсия, опоздал, и это спасло от гибели множество пассажиров. Вероятно, именно в этом поезде ехал и Мрожек с семьей. Многие польские историки, имея в виду эту диверсии, говорят: «Война началась в Тарнуве».

16

Компактный передвижной паровой двигатель, предназначенный для привода неподвижных сельскохозяйственных машин.

17

Так называется в Польше глава городского самоуправления.

18

Историческая область Польши, занимающая юго-восточную часть страны, в верхнем и частично среднем течении Вислы.

19

Королевство Галиция и Лодомерия (нынешнее Закарпатье) со столицей Лемберг (Львов) существовало с 1772 по 1918 г. в составе Австро-Венгрии.

20

Кметы — термин, широко распространенный в Средние века у славянских народов и имевший различные значения. Первоначально кметами назывались, по-видимому, свободные члены общины, племени; в Польше кметы — крестьяне, владевшие землей на правах аренды (часто кмет — синоним зажиточного крестьянина).

21

Морг — земельная мера, равная приблизительно 0,56 га.

22

Католическая молитва (Angelus Domini) во славу Воплощения Сына Божьего и Богоматеринства Девы Марии. Читается трижды в день — утром, в полдень и вечером. В монастырях и храмах чтение этой молитвы зачастую сопровождается колокольным звоном, который также называют Ангел Господень.

23

Воспаление артерий, особенно артерий ног; часто приводит к гангрене и венозному тромбозу.

24

Том Эдвин Микс (1880–1940) — американский актер, звезда немого кино; снялся в нескольких сотнях фильмов.

25

Имеется в виду советско-польская война — вооруженный конфликт (1919–1921) Польши и Украинской Народной Рады, с одной стороны, и Советской России и Советской Украины, с другой, во время Гражданской войны в России. После ноябрьской революции в Германии (1918) Советская Россия разорвала Брестский мирный договор и Красная Армия начала широкое наступление на запад.

26

Речь идет о польском легионе под командованием Пилсудского, во время Первой мировой войны сражавшемся на стороне Австро-Венгрии; санация — обиходное название правящего лагеря сторонников Пилсудского (1926–1939), возникшее в связи с провозглашенным им лозунгом «моральной санации» общественной жизни в Польше; Беспартийный блок сотрудничества с правительством (1928–1935) — главная политическая организация лагеря; Национал-радикальный лагерь (ONR) — польская националистическая антисемитская организация, созданная в 1934 г., инспирирована итальянским фашизмом.

27

«Тыгодник повшехны» — польская еженедельная католическая газета, придерживающаяся либеральных позиций.

28

Советско-германский договор о ненападении, подписанный 23 августа 1939 г. и открывший двери Второй мировой войне. В договор входил секретный протокол, предусматривавший разграничение сфер взаимных интересов, что позволило Германии и Советскому Союзу почти одновременно вторгнуться в Польшу и фактически поделить ее между собой.

29

Фольксдойч (от нем. Volk — народ + Deutsche — немец) — в период гитлеровской оккупации восточноевропейских стран (1939–1945 гг.) лицо, вписанное в специальный список граждан, мнимого или действительно немецкого происхождения, имевшее значительные привилегии по сравнению с коренным населением.

30

Трилогия лауреата Нобелевской премии Генрика Сенкевича (1846–1916).

31

«Капитан Фракасс» — приключенческий роман французского писателя-романтика XIX века Теофиля Готье. Анджей Струг (Тадеуш Галецкий) (1871–1937) — польский прозаик и публицист, социалист, активный деятель движения за независимость Польши.

32

Дом приходского священника.

33

«Рыцарь Приснодевы» — католический общественно-религиозный ежемесячник (1922–1956).

34

Воссоединенные земли — появившийся после Второй мировой войны термин, определивший западные и северные территории современной Польши, которые, согласно решению Потсдамской конференции, перешли под польскую юрисдикцию.

35

Катынский расстрел — массовый расстрел польских военнопленных в Катынском лесу (Смоленская область) во время Второй мировой войны. Долгое время утверждалось, что это сделали нацисты в 1941 г. Как свидетельствуют обнаруженные в 1992 г. документы, расстрелы производились по решению особой тройки НКВД СССР в соответствии с постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 г. Это подтверждено Главной военной прокуратурой РФ, констатировавшей вынесение «тройкой НКВД» смертных приговоров 14 542 польским военнопленным.

36

Расстрелы польских офицеров производились тогда и в других местах. Кроме 15 тысяч в Катыни, всего сотрудниками НКВД в апреле — мае 1940 г. было расстреляно 21 857 офицеров. Советское правительство признало свое «авторство» только в 1989 г.

37

В 1941–1943 гг. на территории Подгуже находилось еврейское гетто. После ликвидации гетто большинство его обитателей погибли в газовых камерах Освенцима. В этом же районе Шиндлер организовал свою знаменитую фабрику.

38

Строительная служба (нем.) — одна из форм принудительных работ на территории оккупированной Польши.

39

Амрмия Крайомва (АК) — вооруженные силы польского подполья во время Второй мировой войны, действовавшие в основном в пределах довоенной территории польского государства. АК подчинялась польскому правительству в Лондоне и была основной организацией польского Сопротивления.

40

Плянты — парковое кольцо в Кракове, окружающее Старый город (Stare Miasto). Возникло на месте древних городских стен, снесенных по решению австрийских властей в 1810–1814 гг. (после раздела Польши эта часть Польши перешла к Австрии). Вавель — королевский замок в Кракове, существует с XI в.

41

Административно-территориальное образование на территории оккупированной нацистской Германией Польши (1939–1945) со столицей в Кракове. Губернатор Г. Франк был казнен по приговору Нюрнбергского процесса. На территории Генерал-губернаторства действовало законодательство Германии, однако большинство его жителей не имели статуса граждан Германии и во многом были ограничены в правах. Целью режима была полная германизация территории и геноцид поляков и польских евреев; нацисты не пытались создать марионеточное польское правительство, вся администрация носила чисто немецкий характер.

42

Фронтовой театр (нем.).

43

«У меня есть моя любимая музыка…» (нем.).

44

Вооруженное выступление в Варшаве (1 августа 1944 г.), направленное против немецких оккупантов и организованное подпольной Армией Крайовой. Восстание длилось 63 дня и закончилось 2 октября капитуляцией повстанцев. В ходе Варшавского восстания погибли 10 тыс. повстанцев, 7 тыс. пропали без вести; погибло около 150 тыс. гражданского населения; значительные потери понесли и немцы. Варшавское восстание — одно из самых трагических событий Второй мировой войны и вызывает многочисленные споры историков.

45

Во время Варшавского восстания ни западные союзники, ни Советская Армия, стоявшая у стен Варшавы, не оказали повстанцам помощи, о которой просило командование Армии Крановой.

46

Городок на южной границе Польши.

47

Кресы — пограничные области (полъск.). Первоначально так называли границу между Польшей и татарской Ордой, впоследствии — восточные рубежи Речи Посполитой; в период между Первой и Второй мировыми войнами — всю территорию к востоку от линии Керзона, оккупированную в 1939 г. Красной Армией (в 1945 г. включенную в состав Украинской, Белорусской и Литовской республик).

48

Фаустпатрон (панцерфауст) — ручной противотанковый гранатомет одноразового использования, примитивное оружие, созданное, чтобы быстро компенсировать практическое отсутствие противотанкового оружия в немецкой армии в конце Второй мировой войны.

49

«Оружие возмездия», применявшееся Германией в конце Второй мировой войны: Фау-1 — крылатая ракета, Фау-2 — баллистическая ракета.

50

Бурка (полых., местное).

51

Свободная от евреев (нем).

52

Регион в западной части Польши, в IX–X вв. — племенная территория полян. Первоначально называлась Полония, после присоединения к Польше новых территорий установилось название Большая Польша (в отличие от Малой Польши). Историческая столица края — Познань.

53

«Жизнь в розовом цвете» (франц.).

54

Армия Крайова.

55

Только для немцев (нем.).

56

Букв. «одно вместо другого» (лат.) — путаница, неразбериха.

57

Фильм «Еврей Зюсс» был снят в 1940 г. немецким режиссером Файтом Харланом по одноименному историческому роману Лиона Фейхтвангера (1918); любопытно, что сам роман назвать «антисемитским» никак нельзя.

58

Конституция 3 мая, официально именовавшаяся «Правительственным законом от 3 мая», — конституция Речи Посполитой, принятая Чрезвычайным сеймом 3 мая 1791 г. В 1918 г. после воссоединения Польши День Конституции 3 мая был провозглашен официальным праздником. Правительство Польской Народной Республики не приветствовало этот праздник, но патриотически настроенные поляки продолжали его отмечать, хотя и неофициально. В 1990 г. он был возрожден и объявлен государственным праздником.

59

Станислав Миколайчик (1901–1966) — государственный и политический деятель; вице-премьер (1940–1943), затем премьер-министр (1943–1944) польского правительства в изгнании.

60

Польская рабочая партия — «наследница» довоенной Польской коммунистической партии.

61

«Познанский Июнь» (Познанское восстание) 1956 г. — первое из нескольких крупных выступлений польского народа против коммунистического правительства.

62

Колбаса, начиненная кровью, требухой и кашей.

63

Польский монашеский Орден сестер Св. Феликса (felicis — счастье, лат.) из Канталичио, образованный в Варшаве в 1855 г. и занимающийся благотворительной деятельностью (устройство домов престарелых, сиротских приютов, больниц, школ).

64

Имеется в виду период между 1918-м и 1939 гг., когда Польша — после многих разделов — существовала как целостное суверенное государство.

65

Польская объединенная рабочая партия, «обновленная» ПРП.

66

Лешек Хердеген (1929–1980) — известный актер и литератор.

67

Деревня на северо-востоке Германии.

68

Болеслав Берут (Бернацкий) (1892–1956) — партийный и государственный деятель, с марта 1954 г. — первый секретарь ПОРП.

69

В этом здании находился краковский Дом литераторов.

70

Вислава Шимборская (р. 1923) — поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе (1996).

71

Тадеуш Бжозовский (1918–1987) — художник, один из самых ярких представителей краковской художественной богемы.

72

Константы Ильцефонс Галчинский (1905–1953) — знаменитый поэт, в стихах которого сочетаются элементы лирики, юмора, иронии и гротеска.

73

Имеется в виду ресторан в одноименной гостинице в Кракове.

74

Люциан Кудринский (1929–2006) — известный журналист, конферансье, публицист. Многолетний фельетонист «Пшекруя».

75

Стефан Отвиновский (1910–1976) — писатель, драматург, публицист. С 1947 по 1976 г. — председатель Краковского отделения Союза польских писателей.

76

От немецкого Sperre — закрытие. После войны словечко осталось от немецкого комендантского часа. По старинному обычаю дворники в 10 вечера перед Новым годом запирали ворота и брали с опоздавших плату.

77

Ян Юзеф Щепанский (1919–2003) — прозаик, эссеист, сценарист, переводчике английского (главным образом Джозефа Конрада), один из самых уважаемых «нравственных авторитетов» в Польше. Во времена «Солидарности» был председателем Польского союза писателей, написал много книг о своих путешествиях.

78

В 1942–1943 гг. нацисты выселили с Замойщины (Юго-Восточная часть Польши) десятки тысяч поляков для последующей колонизации района. Часть из них, в основном дети, вывозились в Германию для «ассимиляции».

79

Кожаные гетры были введены в обмундирование немецкой армии к концу войны — вместе со шнурованными ботинками вместо сапог.

80

Управление общественной безопасности в Польской Народной Республике.

81

ППШ — пистолет-пулемёт Шпагина, разработанный советским конструктором Георгием Шпагиным, активно использовался в Великой Отечественной войне. Был принят на вооружение в 1941 году и снят с вооружения в 1951 году.

82

Как клошар (франц.) Во Франции клошар — бродяга, бездомный (примерно то же, что «бомж» в России).

83

Тадеуш Бой-Желенский (1874–1941) — поэт, переводчик, публицист, литературный и театральный критик.

84

Антоний Гавелка (1840–1894) — известный в Кракове ресторатор, основатель ряда популярных краковских кафе с изысканной кухней, пользовавшихся большой популярностью в требовательном кругу профессуры Ягеллонского университета и артистической богемы.

85

Хелена Моджеевская (1840–1909) — крупнейшая польская актриса, выступала в Кракове и Варшаве, в 1876 г. эмигрировала в Калифорнию.

86

Новая Гута — исторический район Кракова на левом берегу Вислы; в 1949 г. там началось городское строительство, а в 1950-м — в рамках «шестилетнего плана» индустриализации страны — строительство большого металлургического комбината.

87

Государственный праздник возрождения Польши главный праздник Народной Польши; отмечался ежегодно 22 июля начиная с 1945 г.

88

Купюры в цитате сделаны автором.

89

«Служба Польше» — государственная военизированная молодежная организация (1948–1955).

90

Лени Рифеншталь (1902–2003) — немецкий режиссер-документалист. Самая известная и одна из самых талантливых женщин-режиссеров за всю историю кинематографа, в истории останется «пособницей Гитлера». Автор упоминает фильм о съезде нацистской партии в 1936 г.

91

В октябре 1950 г. в Польше была произведена «денежная реформа» наподобие проведенной в Советском Союзе в 1947 г. Злотые были обменены в эквиваленте 100:1 и (в некоторых случаях) 100:3.

92

Восточнославянская этническая группа (русины), населяющая исторический район Галиции, Закарпатья и северную часть Словакии.

93

Войт — глава гминной администрации; гмина — единица территориального самоуправления.

94

Анджей Тадеуш Бонавентура Костюшко (1746–1817) — польский и американский военный и политический деятель, участник Войны за независимость США, организатор польско-литовского восстания 1794 года, национальный герой Польши, США.

95

Тадеуш Новак (1930–1991) — поэт и прозаик, один из выдающихся представителей так называемой деревенской прозы.

96

Пивная, пивной бар (нем.).

97

Автор называет имена польских писателей и поэтов.

98

Блоне — обширный луг (48 га) в пределах Кракова, вблизи от исторического центра.

99

Ежи Анджеевский (1909–1983) — прозаик, публицист, киносценарист, автор знаменитого романа «Пепел и алмаз», «Врата рая» и др.).

100

Стефан Киселевский (1911–1991) — польский писатель, публицист.

101

Краковский погребок «Под Баранами» — легендарное кабаре, которое основал и вплоть до самой смерти бессменно возглавлял Петр Скшинецкий.

102

Государственное высшее театральное училище.

103

Район на севере Польши, называемый «краем тысячи озер».

104

Дворец науки и культуры имени И.В. Сталина, сооруженный в Варшаве в 1953 г., — родная сестра московских высоток, подаренная Польше Советским Союзом.

105

Здесь неточность: фактически Хрущев пришел к власти сразу после смерти Сталина, заняв пост Первого секретаря ЦК КПСС. Маленков стал Председателем Совета министров.

106

Великолепно (франц.)

107

Войцех (Адальберт) Корфанты (1873–1939) — лидер движения за независимость Силезии от Германии (1919–1921). После ожесточенной борьбы восставших поляков с германскими войсками по решению Совета Лиги Наций от 17.10.1921 г. юго-восточная часть германской Верхней Силезии с центром в Катовице вошла в состав Польши.

108

Юзеф Циранкевич (1911–1989) — премьер-министр Польской Народной Республики в 1947–1952 и 1954–1970 гг.

109

«Польский Октябрь» — период послаблений коммунистического режима (так называемая «оттепель Гомулки»), наступивший после 8-го пленума ЦК ПОРП (октябрь 1956 г.), на котором секретарем ЦК был избран возвращенный из опалы В. Гомулка. События эти связаны с разоблачением в СССР культа личности Сталина на XX съезде КПСС.

110

Леопольд Тырманд (1920–1985) — прозаик и публицист, необычайно популярный в Польше в 1950-е гг.; в 1965 г. эмигрировал, жил в США.

111

См. сноску 108.

112

Так в Польше иронически называют период после бурных событий 50-х годов (Познаньское восстание, «гомулковская оттепель»), который, по сути, завершился полным крахом коммунизма в Польше лишь в 1989 году.

113

См. сноску 112.

114

«Салун Бешеной Лошади» (англ.).

115

Гуральская вязаная шапочка с обязательным помпоном.

116

Так называли куртки из искусственного меха.

117

Частные гостиницы (англ.)

118

Збигнев Цибульский (1927–1967) — знаменитый актер, режиссер; много и успешно снимался в кино («Пепел и алмаз» и др.). Богумил Кобеля (1931–1969) актер театра и кино. Вместе с Цибульским основал в Гданьске студенческий театр «Бим-Бом».

119

Цыц — буквально «сиська» (польс., прост).

120

Жак Тати (1908–1982) — французский актер и режиссер, классик французской кинокомедии. (Настоящая фамилия Татищев — по русскому деду, который был дипломатом в Париже.)

121

Польский писатель (англ.).

122

Город Краков, очень интересный (англ.)

123

Ежи Гедройц (1906–2000) — польский публицист и политик, издатель и главный редактор эмигрантского польскоязычного журнала «Культура».

124

Гданьск, Сопот и Гдыня составляют единый городской конгломерат «Труймясто» (тройной город — польск.).

125

Союз польской молодежи.

126

Летняя школа (англ.).

127

Мягкое порно (англ.).

128

Военно-морской флот (англ.)

129

Польская библиотека (франц.).

130

Петр Равич (1919–1982) — французский писатель, переводчик, журналист. Родился во Львове, во время войны был узником фашистских концлагерей. После войны занимался журналистикой в Польше, с 1947 г. жил в Париже. В 1961 г. опубликовал свою написанную по-французски главную книгу «Кровь неба» — роман о Холокосте и концлагере.

131

Чеслав Милош (1911–2004) — поэт, переводчик, эссеист, лауреат Нобелевской премии по литературе (1980). С 1951 г. жил в эмиграции, в Париже, потом в США, последние годы жизни провел в Польше.

132

Збигнев Херберт (1924–1998) — поэт, драматург, эссеист. В разные годы подолгу жил за рубежом (Франция, Великобритания, Италия, ФРГ).

133

Пригород Парижа.

134

Густав Херлинг-Грудзинский (1919–2000) — писатель и литературный критик, участник польского сопротивления во время Второй мировой войны, отсидел в сталинских лагерях, потом воевал с немцами в армии Андерса; один из основателей и соредакторов польской эмигрантской «Культуры».

135

Польская литература (франц.).

136

Новое время (франц.).

137

Город в Италии.

138

Должно быть, четыре: ниже («Коротко о дальнейшем») Мрожек называет дату своего отъезда за границу — июнь 1963 г.

139

Юзеф Святло (1915–1975) — подполковник, занимавший высокую должность в Министерстве госбезопасности; замешан во многих преступлениях коммунистического режима; в 1953 г., опасаясь чисток после смерти Берия, бежал на Запад; автор разоблачительной книги «За кулисами органов безопасности и партии».

140

См. сноску 64.

141

Одна из самых престижных улиц Варшавы.

Content

Славомир Мрожек
Валтасар
автобиография

Человек — это память и язык Антоний Либера

От автора

Из Мексики в Краков

Снова в Кракове

Краков моего детства

Война

Оккупация

Семья матери

Семья отца

Осень 1 939-го (продолжение)

1942 год в Поромбке Ушевской

Возвращение в Краков

Подгуже

Снова Боженчин

Конец войны

Жизнь после войны

Болезнь матери

Аттестат зрелости

Смерть матери

Без профессии

Работа в газете «Дзенник польски»

Прощание с «Дзенником»

Поездка в Россию

Австрия и Венеция

Париж

Мой первый театр

Соединенные Штаты

Снова в Польше

Коротко о дальнейшем

Валтасар

Афазия

Литература

Старость

Заключение

Примечания