Колкер Юрий

Рассказы разных лет

Юрий Колкер

Рассказы разных лет

ГИБЛОЕ ДЕЛО

РАССКАЗ

(2004)

1

Они жадно разглядывали фрагмент твердой породы.

— Смотрите! Бактериальная жизнь так богата, что я не удивлюсь, если сведения про человечество, в частности, про Бабыл — не выдумка, — подумал Ян. — По отношению к бактерии все прочие организмы — паразиты.

— Сведения получены из надежного источника, — тотчас возразила Инь. — Цивилизация 00012AB07698G наблюдала развитие Бабыла в течение почти пятисот лет. Затем они испугались, что их телескоп — слишком сильное вторжение в тутошнюю жизнь. В результате вмешательства в Бабыле зародилась какая-то деятельная секта, и они решили не мешать, прекратили наблюдения. А когда вновь навели инструмент, тут уже была пустыня.

— Как вы себя чувствуете?

— Восстанавливаюсь, — ответила Инь. — Но не быстро.

— Еще бы! Провести миллионы лет в форме электромагнитной волны… Кажется, я вас опережаю. Как вам мое телесное воплощение?

— Презанятное. Не слишком экономное. Много лишнего. Но, кажется, к этой атмосфере иначе не и не подстроиться. К примеру, это у нас что?

— Нос. Для дыхания. У вас — такой же. Достраивается.

— Неужели они так и выглядели?.. Брррр, тут холодно!

— Через несколько мгновений потеплеет. Я уже не чувствую. Адаптировался. Лучистой энергии сколько угодно, так что голод нам не грозит даже при такой телесной избыточности.

Они находились на бескрайнем каменистом плато с каньонами и холмами. В ландшафте преобладали оттенки красного. Оранжевое солнце висело низко. Ветра не было.

— Всё. Мне кажется, я готова. Начнем?

— Пожалуй. Выводите последовательность один, — предложил Ян. — Вот вам отражатель. — Он протянул ей кусок кремня.

Напряженным взглядом Инь уставилась в камень и замерла. Спустя час на нем зашевелился и начал расти белый бугорок. Затем крохотное яйцевидное образование отделилось и упало в ржавую пыль, совершенно потонув в ней.

— Отдохните, — сказал Ян. — Дальше он сам справится. Теперь моя очередь.

2

— Чтобы понять их, нужно максимально приблизиться к ним во всем: в облике, в поведении, в обиходе… Постижение — в подражании, — размышлял Ян. — Понять значит упростить.

Они находились в пустой комнате каменного дома, только что выведенного из последовательности номер 5. Два окна были закрыты сплошными прозрачными пластинами.

— Что ж, вы предлагаете питаться молекулярными образованиями? Может, и в объятия друг друга заключим? — поинтересовалась она.

— Вас бросает в крайности. Или… Однако вы очеловечиваетесь! С опережением. У них, если не ошибаюсь, этот тон назывался иронией… Нет, моя идея проще. Попробуем обмениваться информацией посредством звука. Как занятно будет использовать для этого рот, голосовые связки и уши! Иначе зачем они нам?

— Слишком рискованный путь, — возразила она. — Голосовая речь — сильнейший галлюциноген. У древних была такая форма медитации, основанная на ритме и созвучиях речи. Поэзией называлась. Завороженные ею, они декламировали нараспев, а при этом теряли способность думать и действовать. Превращались в сомнамбул… Кроме того, нужно ведь хоть какой-то из местных языков разобрать, чтобы переводить двоичные последовательности в звуки.

За окнами, рядом с расколотой скорлупой двух яиц, размером с порядочный бочонок каждая, копошились два робота-скарабея с ковшами вместо челюстей.

3

— Позвольте лучше мне, — подумал он, садясь рядом с нею в кресло перед панелью управления. — Нам ведь на запад?

— На северо-запад, — поправила она. — Вот направление. — На экране появился план. — Там были две реки. Город стоял на одной из них. Другая протекала неподалеку.

Они находились в воздушной капсуле чечевичной формы — висели в двадцати метрах над домом. Безжизненное плато расстилалось во все стороны до горизонта. Бледно-голубое небо было пусто. Солнце только что поднялось.

— Реки! А сейчас… Хоть бы капля воды.

— Вода в атмосфере есть, — возразила Инь. — Под землей тоже. Найдем и на поверхности. Но сначала — Бабыл.

Челнок взмыл. Внизу замелькали, а затем слились в сплошной красноватый поток неровности рельефа. Спустя минуту Ян сбавил скорость.

— Не здесь ли?

— По нашим данным — здесь. Но сами знаете, как мы промахнулись с приземлением. Может, и сейчас промашка. Попробуем вон тот курган, — предложила она.

Капсула мягко села в песок. Они выпустили роботов, и те начали вгрызаться в склон холма.

— Тут — почва, — Инь приложила к поверхности небольшой цилиндр и взглянула на индикатор. — Глубокий слой почвы.

— Следовало ожидать, — откликнулся Ян. — Куда ей деться? Атмосфера законсервирована с прекращением высших форм жизни. А общая биомасса уменьшилась менее, чем вдвое. Большая половина всегда приходилась на микроорганизмы, в том числе анаэробные автотрофы. По отношению к ним высшие животные — паразиты. Микробы есть и в километрах под нами.

4

— Кирпич! — воскликнула Инь. — Но обожженный. Там, помнится, преобладал глазурованный сырец. Может, пожар? Нет, не похоже. — Она разглядывала только что доставленную пробу.

Холм был глубоко пробуравлен во многих местах. На раскопках трудилось полсотни роботов-скарабеев. Исследователи находились под полупрозрачным куполом лаборатории.

— А тут что? Взгляните, в этой штуковине присутствует металл. Мои глаза еще не подводят меня.

— Сейчас посмотрим. — Ян положил небольшую окаменелость в подобие автоклава и через минуту вынул поблескивающий предмет.

— Пентаграмма… Поставить пять точек на окружности с угловым расстоянием в 72°, соединить прямыми. На каждой грани построить равнобедренный треугольник, основание 2R·sin(π/5), сторона R·sin(2π/5)—R·cos(2π/5)·tg(π/5), и убрать их…

— Да я не слепая! — перебила Янь.

— Простите, я машинально… Или пять сегментов по 144° со сдвигом на 72°… Провести хорды, убрать их пересечения… Останутся пять лучей…

— Не исключено, что так они схематически изображали планеты и звезды.

— Внутри круг, — продолжал он. — В нем — престранная фигура: неправильная дуга с отводом, пересеченная прямым стержнем, увенчанным изнутри дуги параллелепипедом.

— Инструмент для нанесения ударов?

— Похоже… От одного конца дуги отходит короткая поперечина продолжением радиуса. Подобие ручки? Вероятно, схематическое изображение лезвия для срезания стеблей сельскохозяйственных растений. Загадочная символика! В Бабыле не встречалась. Там преобладала гексаграмма, а священным числом была семерка…

— Этот пятиугольник — сплав меди и цинка, — добавила Инь. — Мы промахнулись. Это что-то позднее. Не Бабыл. Может, не стоит продолжать?

— Если не возражаете, продолжим. Для полноты картины. Это вопрос двух-трех дней.

5

Ночью была песчаная буря, и работы прибавилось. Утро выдалось ясное. К полудню был расчищен фундамент крепостной стены в форме неправильного треугольника периметром в 2235 метров, с восемнадцатью башнями, шесть из них с воротами. Вдоль одной из сторон треугольника угадывалось русло пересохшей реки. Работа сворачивалась.

— Подведем итог, — предложил он. — Я буду называть основное, вы записывайте и дополняйте.

Она сосредоточилась.

— Обочина цивилизации. Две с половиной, много три тысячи местных лет после Бабыла. Общая протяженность существования невелика. Информация скудна. Они сперва писали на материале из волокон местных растений. Почти всё погибло. Затем перешли к электронике. Использовали экраны на жидких кристаллах. Это и вовсе пропало. Писали в основном для памяти, способность запоминать была ничтожна. И не только цифрами, использовали значки, буквы. Система счисления архаичная: десятичная. Город назывался Крамыл. Вокруг него возникла громадная империя. Отношения между людьми отличались невероятной жестокостью. Убивали друг друга миллионами — и не от голода спасаясь, а под влиянием массового психоза. Про этот город говорили, что он, единственный на планете, не верит слезам. Даже на поздних этапах в стране продолжали возделывать землю и питаться организмами, родственными людям по строению. Худосочная окраинная культура. Две более мощные находились к западу, одна — на этом же материке, другая — за океаном. Две другие, более древние и жизнеспособные, — на юго-восток и юго-юго-восток.

6

— Этого следовало ожидать! — воскликнула Инь.

На горизонте, в громадной впадине, открылась слепящая полоса голубовато-белого цвета. Капсула быстро приближалась. Спустя несколько мгновений охристые оттенки суши совсем ушили из поля зрения.

— Лед. И это не CO_2, а H_2O, — добавил он. — Видите под этой толщей мощный органический слой окаменелостей?

— В жидком виде H_2O обеспечивала жизнь, но разделяла материки и цивилизации… Может, разогреем эту планету? — предложила она.

— Что с вами?! Это строжайше запрещено. Вспомните, что даже совсем пустяковое вмешательство разума 00012AB07698G вызвало здесь вековые преследования секты, угодившей под телескоп.

— Тогда речь шла о разумных существах в начале их становления. Сейчас здесь нет даже растительности. Одни микроорганизмы.

— Запрещено и это. От бактерий до разума рукой подать…

— Скажите, а вы никогда не нарушали предписаний? Так-таки ни разу?

— Странный вопрос! Разумеется, нет.

— Так вот вам шанс…

— Не понимаю вас… Но технически это было бы совсем несложно. Разогреть ядро до пяти тысяч градусов. Я имею в виду металлический шар с радиусом 35000 в центре планеты…

— И подтолкнуть эволюцию! Разве не хочется вам увидеть волны, зверей, птиц?

7

— Замечательно, что мы не поленились. Ведь мы и прибыли сюда ради этого, — сказала Инь.

— Лень — презанятное понятие. И состояние. Я и вообразить себе его не мог. А теперь…

— Но тем, кто здесь жил, лениться было некогда.

— Большинству…

Под капсулой, висевшей в ста метрах над поверхностью, лежали, как на ладони, расчищенные развалины большого города. Ясно прослеживалось основание трех мощных городских стен, а перед ними — рва. Периметр основной части города, четырехугольной, ориентированной по сторонам света, составлял 8150 метров. Русло высохшей реки шириною в 150 метров проходило с севера на юг и делило город на два неправильных квадрата. Всё левобережье на восток и север широким треугольником охватывала еще одна гигантская стена, которая на востоке проходила вдоль берега реки, в том числе и самом в городе. Во внутреннем городе на левом берегу виднелось гигантское основание башни-храма.

— Грандиозно. Сколько труда, фантазии, душевных сил… Они были красивы, эти люди, — подумала Инь.

— Пожалуй, — откликнулся Ян. И добавил: — Здесь копали до нас. Они сами. Точнее, их отдаленные потомки. Но раскопали ничтожную часть. Возьмите хоть этот царский дворец на севере, перед обводной стеной. К нему не прикоснулись. Большая часть осталась под землей. Не любопытствовали?

— Не хватало средств. А главное, после Бабыла здесь началась деградация. Оросительная система погибла, цивилизация сложилась престранная: электроника — и одновременно дикий упадок во всем.

— Но Бабыл, я согласен, чудо. Какой взлет человечности…

— Не преувеличивайте, — возразила Инь. — У них были рабы. Человек стоил 420 граммов серебра.

— Верно. Но он оставался в обществе, делал то же, что и прочие люди, нередко богател и покупал себе свободу. В нем видели человека. Какой контраст с концлагерями там, на севере! Общество было жестким, не спорю, даже очень жестоким, но красивым. А как всё хорошо документировано!

Они продолжали разговор в доме под плоской крышей, сложенном, по местному обычаю, из кирпича-сырца. За окнами роботы-скарабеи сортировали глиняные таблички с клинописью.

— Что вам больше всего запомнилось из их истории? — спросил Ян.

— Пожалуй, жизнь и гибель несчастного царя Шамаш-шум-укина. И его брата, Ашурбанипала. Оба окончили свои дни здесь, хотя оба мечтали царствовать в другом городе, на северо-восток отсюда. Второй и царствовал там, пока был молод, а потом оказался тут, как в изгнании. Обе империи составляли неразрывное целое, нуждались друг в друге — и душили друг друга в братских объятьях. Воевали не на жизнь, а на смерть. Народы-братья, выяснявшие отношения по-братски. Сперва северяне до основания разрушили Бабыл, но испугались, спохватились, восстановили его с новой, невиданной пышностью… Вы записываете?

— Нет. Надоело. Продолжайте. Хочется еще раз окинуть всё это мыслью.

— Мне тоже… Восстановили своего могильщика. Ашурбанипал посадил тут Шамаш-шум-укина царем. Младший — старшего. Но войны было не избежать. Меня потрясла молитва Шамаш-шум-укина перед решительным шагом. Помните? «О, Анунит, предстательствуй за меня перед моим богом… Я — великий царь, несчастный, несмотря на то, что Мардук — мой бог. Зловещим знамением и предзнаменованием я потрясен, я напуган. Горе мне и моей стране, горе трону, жрецам и жертвам. Дай мне одежду веселья, отними траур. В искупительную жертву я заколю овна из моих имений. Подвигни владыку богов, чтобы он посетил страну врага моего и поступил с нею по приговору, от которого нельзя уклониться…»

— Занятно, что этот местный бог Мардук — третье лицо троицы. Верховным был Баал, иначе Бэл, господь. Ему приходился сыном Набу, бог мудрости. Мардук стоял ниже Набу, но в то же время отождествлялся с Бэлом. Последующие цивилизации подхватили это триединство верховной силы… И не заметили, откуда оно родом.

— Они многое отсюда взяли… А Шамаш-шум-укин погиб в пламени вон в том дворце у реки. Сам зажег его, когда солдаты брата ворвались в город. И его жена тоже бросилась в пламя. По доброй воле. Ей ничто не грозило. Жаль, нет ее имени.

— Да, а тот, младший, победитель, тоже доживал здесь — царем-вассалом, изгнанником, стариком. Тоже молился: «Богу и людям, живым и мертвым, я делал добро. Почему же болезнь, сердечная скорбь, бедствие и погибель привязались ко мне? Должна прикончить меня смерть. Я подавлен. В горе и воплях плачу я день и ночь. Я уподобился не чтущему бога и богиню…»

— И умер своей смертью. Не увидел расцвета Бабыла, по-братски уничтожившего северян… А у меня не выходит из головы эта гонимая секта. Сперва они вышли из этих мест, стали племенем, потом, обосновались в горных районах на юго-западе, потом были поголовно уведены в рабство в этот самый город. Какие характеры! Их маленький горный город, взятый тутошним царем, тоже был срыт до основания. И тоже восстановлен, даже существовал дольше Бабыла. Помните того пораженца-диссидента, который в осажденном голодном городе покупает у родственника участок земли, занятой противником? Люди умирают от голода, сам он — в тюрьме за пораженчество, а всё не унимается, протестует, и вот говорит своему секретарю из-за решетки: «Возьми эту купчую и положи в глиняный сосуд. Ибо так говорит господь: дома, и поля, и виноградники снова будут покупаться в этой земле…» Его чуть не растерзали. Тюрьма спасла… У меня что-то с памятью. Как его звали?

— Йермияѓу. Что-то в этом роде.

В комнату вбежал робот-скарабей с глиняным горшком в передних конечностях.

— Подумайте: семена! — воскликнула Иль. — Их легко вернуть к жизни. Мы без труда сможем выращивать тут ячмень и полбу. И виноград! Как обстоят дела с разогревом?

— Вода уже почти растоплена. Скоро будет здесь. Атмосфера насыщается, сами видите. Немножко терпения…

Над собеседниками проплывало облако.

8

— Всего шесть дней напряженной работы, а каков результат! — Инь сияла. — Послушайте, как шумят листья. И как занятны все эти существа, для которых еще нужно придумать имена…

— Зачем же придумывать заново? Все известны. Вот это — овца, это — черепаха, это — соловей…

— Вы правы. И как непостижимо видеть живое и деятельное, но лишенное мысли!

Они стояли у края мелкой широкой реки.

— Меня больше поражает другое. Каким наслажденьем оказалось выговаривать слова — и слышать слова в ответ. Конечно, мы многое потеряли…

— Но и приобрели что-то, кажется? Нельзя приобретать, не теряя.

— Приобрели… — он задумался. — Да, открылась какая-то другая возможность постижения… Я вот вчера на звезды смотрел, не подсчитывая. Остался, в сущности, последний шаг: попробовать есть…

— Я уже решилась. Я, честно сказать, уже съела кое-что…

— Вы не шутите?!

— Нет. Это финик. Попробуй, милый…

9

— …Удивительная безответственность. И полная деградация. Мы, конечно, теперь располагаем средствами быстро достичь Уляма и призвать безумцев к порядку. Но стоит ли? Посмотрите, — 0A9780012M взмахом руки вызвал перед собравшимися трехмерную картину.

Под персиковыми деревьями на берегу реки виднелась небольшая тростниковая хижина. В ней можно было различить нагие человеческие тела. Некоторые из членов совета привстали. Другие не могли сдержать ужаса и отвращения.

— Что это они там делают?! — спросила 0T5943680F.

— Вот-вот. Вы не ошиблись, — подтвердил 0A9780012M. — И они там уже не одни.

Перед собравшимися возник небольшой пруд. На берегу, словно бы в задумчивости, неподвижно сидел темноволосый кареглазый мальчик лет восьми, в длинной рубашке из тонкой некрашеной шерсти, с сачком из пальмовых волокон в руках. Внезапно он рывком погрузил сачок в воду, а когда вытащил, в нем трепетала крупная рыба. Собравшиеся ответили на это сдавленным стоном.

— Их уже не спасешь! — ужаснулась 0T5943680F.

— И в том, и в другом смысле, — согласился 0A9780012M. — Как ни быстро мы можем там оказаться, а млекопитающие так долго не живут. Им нас не дождаться. Но важнее то, что они уже не наши. Они всё забыли, работают руками, едят… ну и всё прочее. Мысль ушла. Мозг переродился, задействован только на чувственном уровне. О научных навыках, которые они сами использовали на Уляме, они уже представления не имеют. Явись мы перед ними сейчас, они сочтут нас богами… Мне жаль этих двоих. Они были достойными членами общества… Но приходится признать, что дорогостоящая экспедиция обернулась полным провалом.

— Пожалуй, мы и не вправе теперь что-то делать, — подумала 0T5943680F.

— И я так считаю, — откликнулся 0A9780012M. — На них — и на выведенный из биологической спячки Улям — теперь распространяется общий принцип невмешательства. Так что если совет примет мою… и коллеги, — он поклонился в сторону 0T5943680F, — …точку зрения, то на ближайшие пять тысяч лет мы оставим их в полном одиночестве.

8 апреля 2004, Боремвуд, Хартфордшир

ПОРТУГАЛЕЦ

РАССКАЗ

(1987)

Памяти С.М.Б.

Очнувшись, я не тотчас понял, где нахожусь. Очнулся я от света и звона. Пространство буквально ломилось в комнату через идущие вдоль двух стен окна: избыточное пространство солнечного иерусалимского дня. Звенели — точнее, позвякивали — кольца раздвигаемого клеенчатого занавеса вокруг моей кровати. А комната оказалась больничной палатой.

Выздоравливающие не спешат, не суетятся: они созерцают. И я не в первый момент спросил себя, отчего я в больнице. Сначала я уставился в окна. Там открывался тот удивительный и, кажется, одному только Иерусалиму присущий пейзаж, где нежность непринужденно сочетается с суровостью, а роскошь — со скудостью. Крутые жёлто-зелёные холмы, террасы, чьё происхождение таинственно: плод ли они трудов человеческих тысячелетней давности — или причуда природы? Холмы, вызывающие в сознании образ логической полноты и законченности, а в памяти — строку поэта о других холмах: всечеловеческих, тускнеющих... или яснеющих? как там, в принстонском списке?.. Я был в Тоскане, и холмы там не тускнеют, а сияют — даже зимой; всечеловеческие, они не величавостью и прелестью, а чем-то неуловимым — может быть, суровостью, — все же уступают этим...

Я был спрошен о самочувствии. Доктора считают, что я быстро поправлюсь. Это — слава Богу — не инсульт, а всего лишь гипертонический криз. И ничего удивительного: такой хамсин! Человек, вчера подобравший меня на улице, уже дважды справлялся обо мне по телефону. Почему меня не навещает родня? — Медсестра, веснушчатая, рыжая и курносая, так молода, что её любопытство выглядит — или в самом деле вызвано? — скорее участием, чем должностью.

Да, совсем, совсем девчонка, чуть больше двадцати, а давно ли двадцатилетние казались мне пугающе взрослыми? «Она была уже немолода, ей было двадцать лет…» Это из русского классика... Нет, в том-то и беда, что — не вчера. Вчерашнее часто и вспомнить-то затруднительно. Зато картины десятилетней и двадцатилетней и — страшно вымолвить — тридцатилетней давности встают перед глазами, как живые. Вот отец пришёл с работы мрачный и точно испуганный чем-то. Мать оставляет шитьё — не то изысканное рукоделье, которое современницы Пушкина манерно называли работой, а то, что для заработка: она весь день строчила на своем Dürkopp’e, — и идёт на кухню. Вот она возвращается с разогретой на примусе кастрюлей, и через неплотно прикрытую дверь я слышу, как там, у плиты, обмениваются непонятными, но напряженными репликами наши соседки: тётя Валя Шишкина и тётя Мирра Назвич. Ручка двери — медная, в форме неправильной груши или небольшой, оплывшей реторты алхимика; потолок лепной, изразцовая печь в углу — тоже с лепкой, с каминной полкой, а паркет — из шестигранных торцов (что почему-то огорчает папу)… Я простужен и уложен в постель, а на дворе поздняя осень 1952-го года... Да, выздоравливающие — как дети; оттого, видно, и вспоминается им детство, и не хочется спешить.

Жара и сушь, серое марево над городскими долинами, которые хочется назвать ущельями, — и как это только здесь живут и строят? Набирающий силу хамсин. Это было вчера. Тяжелый, изматывающий день, оборванный обмороком, законченный в больнице. В полдневный жар, в долине Дагестана... Дагестан — местность где-то на севере, на севере диком...

Я бреду к автобусной остановке после неудавшегося доклада в институте геологии. Институт — в Геуле, в районе, обитатели которого только молятся, живут молитвой, кормятся от молитвы, — ибо они молятся за всех нас, и нам было бы странно не кормить их. Почему ученое заведение оказалось там, можно только гадать... А доклад — что о нем говорить? Неудача как неудача, зверёк из отряда грызунов, с которым я свыкся; сурок из семейства беличьих, из грустной детской песенки: и мой сурок со мною. Кому нужны в Израиле пироповый и хром-диопсидный методы? Алмазы мы получаем из Южной Африки. И меня едва ли возьмут на работу в это заведение — разве что сторожем...

Ехать мне наверх — в Гило, в южный пригород Иерусалима, в центр абсорбции, в многоязыкий вавилон, своей архитектурой напоминающий пчелиные соты. Здесь недавно поселился приятель с семьей, на полгода больше меня просидевший в отказе. Прошел ли 30-й автобус? — машинально спрашиваю я человека, стоящего в жидкой тени, отбрасываемой платаном. (Там, на севере, поэты называли это дерево чинарой.) Спрашиваю — и сам себе удивляюсь: что за вопрос? Ни разу я не слышал подобного в России, здесь же слышу чуть ли ни ежедневно. Вопрос, по сути, бессмысленный: всё равно ведь ждать. И нельзя понять, междометие это — или приветствие, род словесного рукопожатия при случайной встрече? Как поражался я этому вопросу в первые месяцы по приезде — и вот привык, и уже сам спрашиваю, не думая. Спрашиваю на библейском языке. Торжество абсорбции.

Спрошенный обернулся — «и как громом ударило в душу его, и тотчас сотни труб закричали и звезды посыпались с неба»… короче, земля качнулась, у меня под ногами. Сильные потрясения — не знаю, как у других, а у меня непременно — в чём-то сродни стыду, даже когда стыдиться нечего. Кровь бросает в голову, в глазах темнеет, и не знаешь, куда себя деть… Земля качнулась, и марево поплыло, и спустя минуту, когда мы уже говорили взахлёб о бывшем и несбывшемся, и я сказал ему об этом моем стыде, — он только улыбнулся: ты не меняешься. Но и он был тот же: внимательные голубые глаза, густая, с ранней сединой, шапка проволочных волос, за которую у нас его прозвали португальцем. Таким я помнил его, таким видел в последний раз — за два дня до отъезда, на фотокарточке, вмонтированной в дешевый, припорошенный снегом камень надгробия на Преображенском кладбище...

Незаданный вопрос, на который никогда уже не будет ответа, — вот что мучит нас в полубеспамятстве и разлуке...

«Весть о наступлении маркиза Монкальма пришла в разгар лета; её принёс индеец в тот час, когда день уже клонился к вечеру…» Следующее слово заслонено ртутной головкой медицинского термометра. У мальчика жар. Читать он не может. Его взгляд блуждает по большой карте Советского Союза, висящей над кроватью, скользит вниз по течению одной из великих сибирских рек, чьё женское имя звучит так загадочно, так притягательно. Жирная красно-чёрная полоса внизу — граница с Китаем; её скоро отменят: русский с китайцем — братья навек… народная манифестация, тысячи возбуждённых, радостных лиц... устаревшую карту срывают со стены...

День клонится — вернее, уже совсем склонился — к вечеру. За фанерной перегородкой, не доходящей до лепного потолка, старик Назвич (ему перевалило за пятьдесят), бухгалтер, рассказывает моему отцу, такому же старику, о своих военных приключениях. Говорит Назвич по-русски, хотя и с сильным польским акцентом: его несловоохотливый собеседник не знает идиша. Мальчик иногда прислушивается. Многие слова ему незнакомы: гетто, юденрат, цадик, — зато другие, например, рейх, гестапо, звучат почти как родные: все вокруг ещё живут войной. Неужели это тихий, чинный и совершенно лысый человек бежал из немецкого лагеря, сражался в партизанах? А вот отец не воевал, и это — стыдно: у всех отцы воевали, у многих погибли. Не оттого ли он и молчит, слушая Назвича?

Привязанности часто начинаются взаимным отталкиванием, учат нас беллетристы. Мы снисходительно разглядываем эту сентенцию — и тут вдруг она, не спросясь, становится не чьим-то, а нашим опытом, нашим биографическим фактом, — и утрачивает черты банальности. Остается утешать себя мыслью, что банальность отвечает на вопрос как?, а не на вопрос что?.

В институте, куда я угодил по распределению (аббревиатура его названия звучала несколько апокалиптически, напоминая имя чудовищной рыбы из Ветхого Завета), занимались разведывательной съемкой Сибири, в основном — к северу от Иркутска: искали пьезосырьё и алмазы. Тон у нас задавала романтизированная геологическая молодёжь, этакая богема от науки, овеянная героикой экспедиций и славой находок. Идеи служения высокому тут подразумевались — и будто оправдывали разгул, беспорядочность и браваду, во всяком случае, мирно уживались с ними. Грубость и эксцентричность (т.е., собственно, мат и запои) прозрачно указывали на талант, наоборот, сдержанность и даже простая вежливость — на малодушие. Это был театр для себя. Теперь его нельзя вспомнить без улыбки, хотя, конечно, и хорошего было немало... А Португалец был медлителен, голоса никогда не повышал, слова выбирал тщательно и — как никто из нас — умел слушать собеседника. Эти повадки давали пищу насмешникам; и они так не вязались с его южной внешностью...

Всё началось со стычки в машинном зале. Отчётливо помню большое помещение, обшитое дырчатыми панелями, шкафы в рост человека, в которых метались километровые магнитные ленты, комариное гудение приборов, и книгу с подобием клинописи на коленях у Португальца. Язык племени тамбу-мамбу? — спросил я. В общем, да, ответил он, хотя в известном смысле это и твой язык. Я понял не сразу, а когда понял, кровь бросило мне в лицо. Катись со своей агиткой, — сказал я, — я русский, ни страны ни погоста не хочу выбирать, здесь всё моё, любая строка Тютчева мне дороже случайной строки генофонда, криво отразившейся в паспорте. Ты, стало быть, лысенковец, констатировал он. А ты перебежчик, и здесь они правы, отступать перед трудностями, любить отвлеченное — легче всего. Не будь их, возразил он, не было бы ни трудностей, ни твоей обольстительной правоты, а что до любви — любить устаёшь, когда многие, не только они, тяготятся твоей любовью...

Любить устаёшь... Жена позвонила в больницу из Нью-Йорка и даже дала трубку сыну. Что в этом странного? Израиль — маленькая страна, слухи распространяются быстро, а отсюда летят в Россию, в Америку, в Австралию. Вчера забегал приятель — и вот уже знают все.

А странность вот в чем: моя жена замужем, но не за мной. Бред выздоравливающего? Нет, просто — зеркало, кривое зеркало эпохи, в котором так видоизменилось пространство. Пространство, насыщенное временем до состояния логической полноты и законченности.

У китайцев духовность ассоциируется с дружбой. Любовь к женщине они презирают как нечто приземлённое, униженное физиологией. Без некоторых отправлений не проживешь, но не говорить же о них в стихах, в минуты душевного подъема?

Постепенно меня перестала раздражать его манера видеть вещи сразу с нескольких точек зрения, его уравновешенная, ненавязчивая речь. Моя ойкумена раздвинулась. Мы говорили о дзен-буддизме (он увлекался востоком) и НЛО, о пунических войнах и русской поэзии, о судьбах эмиграции и жизни после смерти. И — о недостижимой земле, где суровость так органически сочетается с нежностью. Недостижимой: вся его родня работала в каких-то «почтовых ящиках», никто не понимал и не разделял его визионерства... Чем стали для меня наши разговоры, я понял только после его увольнения.

Затем в моей жизни случилась полоса, которой не одобрили бы Тао Юань-мин и Конфуций. Полгода прошло как один день. Португалец позвонил мне в ноябре; мы редко видимся, сказал он, приезжай как-нибудь; кстати, я нездоров.

Помню, что самый воздух квартиры, едва мы с женой переступили порог, показался мне странным и словно бы насыщенным ожиданием. Впрочем, я, конечно, домысливаю: будущее ведь влияет на прошлое, организует его и выстраивает. Глаза матери, открывшей дверь, и пятилетнего Володи, выглянувшего из ванной, — теперь мне кажется, что они сказали мне многое, почти всё.

Говорят, у меня язва желудка, улыбнулся он; и, знаешь, это мучительно. Если бы язва... Как страшно он похудел! Прежде был смугл, а теперь — хотелось сказать — чёрен: так бледность преобразила смуглоту. Проведя час в принуждённой, напряжённо-рассеянной беседе, мы с Леной простились и вышли, не сумев толком поговорить с домочадцами. Он проводил нас до двери. На лестнице Лена подтвердила худшую из моих догадок: саркома. Тут, сказала она, не нужно быть медиком. Вижу, как в лифте она нервно роется в сумочке, отыскивая сигареты, Лена Назвич, дважды сменившая фамилию, а со мной сохранившая такие ровные дружеские отношения. Тогда профессиональное хладнокровие изменило ей. Он не протянет и месяца, сказала она.

Обжигающее, всё обессмысливающее чувство стыда — за то, что его час назначен, а твой отсрочен... Встретимся ли? узнаем ли друг друга при встрече?

Выздоравливать — значит взрослеть. Мнемозина уходит, является Урания (в квартире холодно — или меня знобит?), а за нею уже и просто суета: текущие платежи, растущий минус в банке… В ящике два письма: из института геологии и из Бронкса, от Лены, — значит, отправленное ещё до моей больницы. Не заболеть ли опять? Взрослые одиноки, и с ними не случается чудес.

К двери приколота записка на иврите: загляну в пять. Оказалось, его зовут Моше Раппопорт, и родом он из Голландии. Это он подобрал меня на октябрьском солнцепёке и отвёз к эскулапам. А того, чья фотография — на Преображенском, под чухонским снежком, — того звали Миша, и теперь я знаю, что в его книжном иврите явственнее, чем нужно, слышалась придыхательное украинское ѓ. В остальном — сходство поразительное, неправдоподобное. Даже в характере: та же суховатая отстранённость, та же склонность к рефлексии... Наверное, мы подружимся. Вот он стоит в моей крохотной гостиной в Неве-Яакове, а за его спиной, за приспущенным жалюзи, — жёлто-зелёные холмы Иудейской пустыни, сбегающие к Мёртвому морю, к знаменитой крепости, которую целых три года (дольше, чем Карфаген) осаждали римляне. Его предки, говорит он, жили на атлантическом побережье, в маленькой стране, обращенной лицом к Новому Свету, в стране, чей контур на европейской карте так неправдоподобно напоминает мизантропический профиль пожилого Данте Алигьери с известного барельефа.

А вот и второе письмо… Кажется, меня возьмут в это геологическое заведенье — хотя какая тут геология... Другая, провинциальная. Но ведь и я другой. И провинциализм — плодотворен. Им нужен петрограф — что ж, это работа. Она не заменит, но и не отменит моей молодости: комариных угодий и влажной жары вилюйского «поля», ловли тайменя на Анабаре, базальтовых магм Сибири... Всё это осело в моей смешанной русско-еврейской крови; всё это ностальгия, — если только признать, что родина — категория скорее времени, чем пространства: иногда она в прошлом, иногда — в будущем, и почти никогда — в настоящем.

28 ноября 1987, Иерусалим

С 14 марта 2002 на сайте CЕТЕВАЯ СЛОВЕСНОСТЬ под псевдонимом Рина Малкина

ХАРПЕР И ГЕРБЕРТ

РАССКАЗ

1

— На дубу высоком два ворона сидели. Один ворон — Герберт, а другая — Харпер, — сказала Харпер.

— И всё-то вы, тетушка, стихами да гиперболами, — возразил Герберт, почистив перья. — Во-первых, не так уж и высоко. Во-вторых, не дуб, а вяз. В-третьих, во́роны — другой вид, сами знаете. Мы с вами всего-навсего воро́ны... Всё того американца вспоминаете?

— Да как и забудешь! Крупный был человек, матёрый. Не чета нынешним. «Once upon a midnight dreary when I pondered weak and weary...» Какой размах! Какой звук! Орга́н! Его и бескрылым-то не назовешь. А ведь он меня за во́рона принял.

— Климат там другой. Не так промозгло. Вот и обознался.

— И то верно, — вздохнула Харпер. — Ну, да сегодня-то день чудесный. Первое апреля, между прочим. У них в этот день шутить заведено.

— Но шутки всё мрачноватые выходят, — отозвался Герберт. — Где наши-то?

— Да уж тут. Поглядите.

Через мостик, ведущий к крепости, шли двое. Она была одета в зимнее пальто на вате, серое в мелкую белую полоску, с песцовым воротником, явно не от профессионального портного, и белую песцовую шапку. На нем одежда была подороже: пальто солидное, драповое, а шапка из бобра с завернутыми на затылке ушами.

— Вы правы. Американца с нынешними и тутошними не сравнишь. — сказал Герберт, приглядевшись. — Но и этот не промах. Тоже стихи сегодня сочинит. И премилые. Прозрачные такие, пейзажные. С тайной грустью и предвкушением торжества. Назад, на пути в лабораторию, как раз и сочинит. В общественном транспорте. А когда приедет, запишет. Он без правки пишет.

— Тожество будет неполным, — возразила Харпер.

— Это как сказать. Хотя... Уж очень запомнится. Полное-то забывается.

— Он оппортунист.

— Кто же не оппортунист-то? Carpe diem, сами знаете. Она тоже оппортунистка, даром что глаза заплаканные. Плачет — и знает, зачем. Счастье предвкушает. Слезы — средство верное... И то сказать, не очень-то бескрылых и упрекнешь. Живут они с гулькин нос. Полжизни взрослеют, полжизни умирают. В промежутке им осуществиться нужно по Дарвину, а времени в обрез. Ничего не успевают. Тесно им. Особенно тут, в этом климате. И до чего же все они ловко научились жизнь друг другу отравлять! Философия там всякая, идеология. Нет чтобы природе следовать, зову предков повиноваться!

— Да, среди птиц — иначе. Любая пичуга живет дольше этих бескрылых. В пересчете, конечно; относительно. Каждый год — новое семейное счастье, а потом отдых от него. Разнообразия больше. О нас-то с вами уж и не говорю, мы против них прямо бессмертные, ей-богу. У них — одна спешка, суета, да муки гендерные.

— Это словечко у них еще не в ходу. Лет через двадцать привьется.

— Вы педант, племянник. Но правда: жалко их до слез.

— Пардон?! — Герберт покосился на собеседницу.

— Ах, я уже на из язык перехожу... Вы правы: какие слезы у птиц!

— Спущусь-ка я на землю, — задумчиво произнес Герберт. — Послушаю. Заодно и в стихи попаду.

— Помилуйте! И я с вами! Мне тоже любопытно. Всегда ведь есть отклонения от сценария. Флуктуации, если по-ихнему, по-научному. Да и кто же мешает нам пастись рядом? Глядишь, в стихи-то я попаду, а не вы!

— Вы уже попали, — завистливо буркнул Герберт, поднимая крылья.

2

— Я никогда не смогу его забыть, — сказала она, вытирая платком уголки глаз. — Как это жестоко с его стороны!

— Да брось ты! — возразил он. — Сколько можно. Смотри, какой день чудесный. Скоро весна. Представляешь, мы будем здесь и в мае гулять, когда совсем тепло станет. Вон дерево упавшее. Давай сядем.

— Нет, лучше к воде подойдем. Вода успокаивает. А сегодня и волн совсем нет. Смотри, льдинка словно бы на мой зов подплывает. Как кошка. У меня замечательный кот Тимка. Такой своенравный! Ни к кому на руки не идет, только ко мне. И в уборную нашу сам ходит, прямо в унитаз!

— Как ты чудесно смеешься!

— Это от отчаянья... После стольких лет!

— Послушай, а ты сама-то всегда ему была верна?

— Ну, как сказать. Не совсем... Он ведь и надежды не оставлял... Ты лучше о жене расскажи.

— Я, знаешь ли, рано женился. И не то чтобы совсем уж хотел жениться... Так получилось... В общем, нас, можно сказать, родители ее застукали...

— Смотри: ворона! Как она важно вышагивает. Будто знает что-то!

— Конечно, знает! Вот она смотрит на нас и думает: чудная пара! Они друг другу очень подходят. В особенности девушка хороша — может, и не красавица, но в ней столько прелести. И животных любит.

— А вот вторая — прыгает и на нас косится. Должно быть, они тоже пара. Как называется этот бастион?

— Кажется, Нарышкин. Или Государев? Вон скамейка освободилась...

— Нет, давай обогнем эту башенку. Там еще такая чугунная решетка есть...

3

— Не поскользнитесь, тетушка! — сказал Герберт. — Надо же: покрыть верх стены железом! Додумались! Тоже мне, архитекторы.

— Это от коррозии. Смотрите: сейчас целоваться будут!

— Дело молодое. Не упрекнешь. Она по этой части лучше многих. Такая резвушка!

— Но он не сразу поймет.

— Зато потом!

— Ах, они будут так счастливы!

— Настоящее счастье у бескрылых только запретное бывает. Запретный плод называется. А когда разрешенное, они скучают. Взять хоть его жену...

— Но жена совсем его не понимает! Ей кажется, что он свихнулся: вместо диссертации стихи пишет! Уравнения-то надежнее. Тут гарантия будущего. И всё логично.

— Им логику подавай! Какая логика в том, что они делают?

— А что? Брачные игры. У всех так, — с казала Харпер.

— Брачные игры в обеденный перерыв? Она уже опаздывает. Посмотрела бы на часы.

— У нее нет часов. Ничего. К ней там хорошо относятся. В положение входят. А потом и помогать начнут. С пилюлями, сами знаете, дефицит. Только по знакомству.... Посмотрите, они уже у ростральных колон. Прощаются. Он в троллейбус садится и рукой ей машет.

— А она отвечает счастливой улыбкой.

— Не проводить ли? Давайте вы — его, а я — ее.

— Хитрая вы, тетушка. Вам провожать за угол, а мне — за Чёрную речку? Нет уж. Во-первых, холодно. Во-вторых, и так всё ясно. От сценария больших отступлений нет. Он уже и первую строку стихотворения придумал. Там я упомянут...

— Ну, уж и вы! Скорее я, — забеспокоилась Харпер. — А про льдинку не забудет? Она у него вызвала какие-то странные ассоциации. Что-то про вечность.

— Не забудет, не беспокойтесь. Обессмертит, как у них говорят. «Этот листок, что упал и свалился, золотом вечным горит в песнопеньи…» Льдинка получится что надо. Лет сорок продержится.

— Престранные мысли сейчас у этого, в троллейбусе.

— Да нет, нормальные, — возразил Герберт. — Жену и сына вспомнил, но они у него ничего не говорят, без титров проходят.

— Да ведь он и того вспоминает, с парикмахерской рожей, — и вину свою чувствует!

— Тоже ничего необычного. Тот-то этого другом считает. Носится с ним, восхищается. Любит и уважает, — Герберт клацнул клювом.

— Лучше бы эту любил. У нее премилое чувство юмора. Когда улыбается и смеется, так хороша! И еще кое в чем хороша… — размечталась Харпер.

— И эту не совсем разлюбил.

— Может, вперед заглянем? Что там во втором действии? Запамятовала. Хотя — банальная история.

— Не скажите! Развязка не совсем банальна. Тот-то очень изменится. Но это уже в пятом действии.

— Да-да, что-то такое брезжит. Опомнится. И этого на дуэль вызовет.

— Какие теперь дуэли, тетушка?! — Герберт даже каркнул от удивления. — Век другой. Этот придет к тому оправдываться. Очень будет осторожен. Каждое слово будет взвешивать. Умен. Очень неприятностей не любит.

— Ага, вижу. Бурная сцена. Обиженный спрашивает: «Как ты мог мне ни слова не сказать? Ведь мы друзья!» А этот отвечает ловко: «Тогда она тебе не изменяла...». С ударением на «тогда».

— Что значит ловко, тетушка? Он же проговорился. Тот ведь только и ждал таких слов. Чтобы сказать: «Она мне никогда не изменяла! Где нет обета, нет и измены...»

— Вот как! Исхитрился. Вышел сухим из воды.

— А этот спросит: «Есть что-нибудь на свете, что могло бы вернуть мне твою дружбу?» А тот ответит: «Твоя жизнь! Или моя!»

— Не совсем складно. Ишь, жизнь или смерть. Но и правда, на вызов похоже.

— А потом он этого прогонит. Скажет: «Теперь вон убирайся!»

— Так и скажет, племянничек?

— В точности. И тот уйдет, ни слова не сказав, мрачный такой. Но с тайной мыслью: «Скоро она опять будет искать утешения! С ним не ужиться. Он человек эмоциональный...»

— Так и вышло? Мне что-то не разглядеть. У вас, Герберт, зренье-то получше будет.

— Устал я, сударыня. Не обессудьте. Помехи да сбои идут. Не разглядеть. В общем, за каждым осталось по выстрелу. Десятилетия будут ждать. Но не удивительно ли, тетушка? Как у этих бескрылых важны слова! Не окажись тот находчивым, не скажи: «Она мне никогда не изменяла», весь сценарий полетел бы в тартарары!

30 марта 2004, Лондон

ДВОЕ В САДУ

РИСКОВАННЫЕ ДИАЛОГИ

(2005)

1. ПРЕЛЕСТЬ ПЕРВОЙ ИЗМЕНЫ

— Помните у Чехова: «прелесть первой измены»? Это не авторская речь, но всё равно: ведь какой-то опыт должен был стоять за подобной фразой! Его, Чехова, опыт. Не писательский, а человеческий. И мне от этого жутко, — он поднял глаза на собеседницу.

— Отчего же вам жутко?

Они сидели под вековым платаном в парке Хэмпстед-хит.

— Да очень просто. Я вижу в измене только низость и саморазрушение. Изменяя, изменяешь в первую очередь себе…

— Ну, не все союзы добровольные. Чаще всего в каждом союзе присутствуют компромисс, выбор и расчет.

— Нет-нет, я говорю о союзе, заключаемом по любви. Такое было всегда — и всегда будет, что бы ни подбрасывали нам Голливуд и печать. Я женился по любви, притом, смею думать, взаимной. Не могу представить себе, чтобы моя жена поняла эту чеховскую логику…

— О, не горячитесь. Я старше вас и вижу то, что от вас ускользает… Вы венчались?

— Нет. Мы не религиозны.

— Ошибаетесь! Ваше отношение в браку дышит религиозным чувством. Вы с вашей милой обвенчаны на небесах, перед Богом, в которого не верите. Семья — по самой своей природе религиозное установление… Но обычно бывает так: венец на голове вашей милой, когда она уже супруга, час от часу блекнет, и в один прекрасный день вы с удивлением видите, что его нет. Быт, заботы и беды, мелкие ссоры делают свое дело. Неприятные привычки милой выступают на передний план. Вчера они вам нравились, сегодня — раздражают, завтра бесят… С нею происходит тоже самое. Она тоже однажды утром видит у вас на затылке не корону, а только намечающуюся плешь.

Собеседница принужденно засмеялся.

— Про развенчание, — откликнулся тот, — я не только слышал и читал. Литература, от романтиков до Толстого, превозносит зарождение любви, а семью отрицает и высмеивает как затею обывательскую. В наши дни — особенно. Но в том-то и дело, что в моем случае этого не происходит! Не смейтесь. Я не совсем ребенок. Как хотите, а я всё еще верю, что мы с нею — особенные. Одно дело — идти на жертвы ради возлюбленной, которую идеализируешь, потому что она еще не совсем твоя. Это воспето всеми, начиная от трубадуров. Другое — ради жены. Что-то не припомню об этом возвышенных поэм. Но это именно мое состояние. Моя жизнь — такая поэма. Я ради жены готов на все. А ведь мы вместе десять лет!

— Склоняю голову перед венценосной четой! Вы молодцы… Или, может быть, вы — молодец. Вы за жену поручитесь?

— Как за самого себя! Даже больше!

— Дух захватывает! Но отложим эту рискованную тему. Вернемся к основной. Ваш случай — именно классический. Если влюбленные не верят всей душой, что они особенные, это не любовь. Мысль «мы не такие», nous sommes d'autres — фундамент счастья. Она еще нередко и тщеславием подогревается, если не честолюбием. Вам не кажется, что вы чуть-чуть рисуетесь перед собой и другими?

Выглянуло солнце. Серая белка, из прижившихся в Англии американских, спрыгнув с ветки, уселась столбиком перед скамейкой у самых ног собеседников, но тотчас прыснула в сторону, завидев подростка с фокстерьером, поднимавшихся от пруда.

— Может быть… — после некоторого раздумья проговорил молодой человек, между тем как дама извлекла из сумочки сигареты. — Благодарю вас… Да, вы правы, все наши душевные движения многослойны, а сами мы часто в плену у схем. Но я возражу вам насчет быта. Мы с женой жили бедно, жизнь давалась нам непросто. Это был не праздник, а труд. Мне в таких ситуациях приходилось ее видеть, которые сентиментальному романтику аппетит испортят. Я выносил за нею судно, когда она была прикована к постели; менял под нею простыни… Болезнь не сделала ее красивее. Так вот: это всё не то что не ослабило моей любви к ней, а только укрепило ее… Вы упомянули о раздражающих привычках. Думаете, у моей жены их нет? До свадьбы она не красилась. Знала, что я не выношу косметики. На второй месяц выяснилось, что выйти из дому с не накрашенными губами и ресницами она не может. Чувствует себя неодетой. И что же? Теперь мне это нравится! В других раздражает, а в ней — нравится.

— Вы всё-таки ребенок. Нелюбовь к макияжу — вещь очень детская. Дети хотят во всем естественности. И постоянства… Но как мило, что вы поделились со мною! Завтра же перестану краситься, чтобы не раздражать вас.

— Помилуйте! К чему это кокетство? Наша общность — другая. Вы ведь не можете думать, что я за вами ухаживаю!

— Разумеется, нет. Верю, что в такой пошлости меня не подозреваете… Но вспомните ту пару, французов, с которыми мы разговорились в ресторане. Как вы полагаете, что они о нас думают?

— Какое мне дело!

— Правильно. Мне тоже никакого. Они могут не знать, что мы недавно знакомы и сошлись на любви к Баху и Прусту. Но они видят нас вместе, видят, что нас что-то объединяет. А что — не так уж важно. Наши рискованные беседы потому возможны и тем упоительны, что мы с вами принадлежим к двум половинам человечества. В нашем взаимном притяжении есть нечто от биологии, не один умственный пыл. При этом мы можем совсем этого не хотеть и не сознавать.

— Вы меня пугаете… Но в одном правы: с мужчиной бы я так говорить не стал. Особенно ненавижу так называемый «мужские разговоры» — с похвальбой и «победами»! По-моему, все эти победы — на самом деле поражения.

— Я другого от вас и не ждала… Но не зарекайтесь. Может, и у вас когда-нибудь возникнет потребность поделиться пережитым. Ну хоть со случайным попутчиком, которого больше никогда не встретишь. Она — в природе человеческой.

— Скажите, а «женские разговоры» — тоже в порядке вещей? Вы тоже делитесь друг с другом «победами»?

— Увы, для многих это — сущее наслажденье. А во времена моей молодости чаще делились «поражениями». Ведь свобода свободой, но горестей нам и сейчас выпадают больше, чем вам. Тут — тоже биология, биологически обусловленное неравенство. Вы — сильный пол, при всех ваших слабостях, которые теперь принято обнажать с таким сладострастием… Да, сейчас женщины чаще хвастаются. И нередко привирают — из тщеславия, из мести.

— Из тщеславия — понятно. Но — из мести?

— Это когда ее чувство не встретило взаимности. Помните библейскую историю Иосифа и жены Патифара? Иосиф не совсем был к ней холоден (она говорит: «я видела твою силу!»), но в ласке ей отказал, и она решила его погубить… А теперь позвольте подразнить вас. Вообразите, что вот сейчас, в эту самую минуту, ваша жена делится с кем-то своими чувствами к вам, и — это неизбежно! — ваш облик предстает в ее рассказе не таким, каким он рисуется вам самому…

— С одной стороны, ничего нет естественнее… С другой — мне не по себе…

— Да-да. И — чтобы совсем уж заострить картину — делится не с женщиной, а с мужчиной, который старше и опытнее ее, — ну, хоть, как вы со мною. Что вы на это скажете? Приятно вам такое?

— Не хочу вглядываться и прислушиваться!

— Ага, вам неприятно, вам чудится тут что-то от предательства. Теперь спросите себя: а вы — вы не предаете ее в разговоре со мною? Ей было бы приятно знать?

— Но ведь я говорю только хорошее. И мы с вами — только друзья!

— Разумеется! Скрепляю ваши слова своей подписью, как другая скрепила бы поцелуем… Но любовь не всегда бывает с первого взгляда, чаще она начинается с дружбы. А дружба между мужчиной и женщиной, при всей ее чистосердечности, всегда игра с огнем. И предательство всегда начинается с малого…

— Вот уж не ожидал от вас такого выпада!

— Тут — только опыт. Ни тени цинизма. Я, между прочим, дорожу своим супружеством не меньше, чем вы — вашим. Хотя бы уже потому, что оно выдержало проверку временем…

— Раз так, то позвольте и мне вступить на зыбкую почву. Вы — верная жена и добродетельная мать. Такою вас, кажется, видят все. Вы изменяли мужу?

— Интересно, что будет, если я скажу вам: да, изменяла?.. Не погибнет ли наша многообещающая дружба? И не увязнет ли наш спор в терминах? Помните, апостол Павел учит: если ты смотришь на женщину с вожделением, ты уже прелюбодействовал с нею. А во времена Людовика XIV возникла другая формула: изменой считаются только действия самые несомненные… Простые движенья, так сказать.

— Да-да, я слышал…

— Тут вообще много формул. Есть и такая: скрытый смысл брака — обмануть, но не быть обманутым. Заметьте: скрытый! Подсознательный. Человек, который открыто держится этого правила, нам не друг. Мы ведь с вами не циники…

— Но вы уходите от вопроса!

— И вам советую уходить. Даже перед самим собою человек не всегда откровенен… Брак — таинство. Последний покров над ним приподнимать не стоит. Не всякий и вынесет то, что откроется… Но вот о подружке своей кое-что скажу… Только нам пора, уже двенадцатый час. И я хочу еще раз бросить взгляд на Кенвуд-хаус.

— Это, кажется, британский неоклассицизм?

— Да. Палладианство. Вторая половина XVIII века. Построил Роберт Адам… Жаль, некогда вовнутрь заглянуть. Вход у них свободный, а коллекция хоть и небольшая, но изысканная. Есть Вермеер. Как пошло, что в теперешней России додумались говорить не Вермеер, а Вермер!

Они обходили правое крыло особняка. Из приоткрытых окон библиотеки доносился струнный квартет Телемана.

— Так вот, о моей подружке, — она взяла его под руку. — Мне приходилось-таки выслушивать «женские разговоры». Вообразите сцену: советское время; подружка звонит мужу из дому на работу, обсуждает с ним хозяйственный вопросы, спрашивает, поел ли он, принял ли таблетку от давления, не забудет ли после работы забрать обувь из мастерской. Всё это — ровным, обыденным голосом, только чуть-чуть глуховатым. Потому что она, собственного говоря, уже в одной комбинации и — в объятиях другого. Звонок был нужен, чтобы выяснить, сколько у них времени. И вот что важно: она — преданная жена и добродетельная мать. Такою видится всем вокруг. Такою, вероятно, и сама себя видит — иначе бы не смогла жить. С мужем и в мыслях не думает расставаться. Обожает его не шутя. Пойдет ради него на жертвы.

— Вы беспощадны! Неужели это общий путь?

— Не знаю. Говорят, нет правил без исключений… Сцена со звонком — совершенно обычная, общая. Подружке она запомнилась, наверно, потому, что измена была первой. Или уж очень сильным было переживание… телефонное переживание, не то, что последовало. А путь… Не примеряйте к себе… не говорю уже: к своей жене! Может, у вас всё по-другому выйдет…

Подошел 24-й автобус. Они поднялись на второй этаж, уселись на переднее сидение и не перемолвились словом до самого Чаринг-кросса.

2. БРИТАНСКОЕ ПРАВИЛО

Из музейных апартаментов Вильгельма Оранского они вышли в хэмптон-кортский парк, с его широкими аллеями, большими полянами и причудливо выстриженными деревьями. Был августовский полдень. Только что прошел небольшой дождик, гравий под ногами поблескивал, но просторное небо уже сияло, и по южному его краю, словно парусники, проходили редкие, скульптурно вылепленные облака.

— Поищем тени? — предложил он.

— В самом деле! Сейчас свежо, а через несколько минут начнет, пожалуй, припекать. Вон, прямо напротив, скамейка. — Она взяла его под руку. — И почти такая же погода бывает здесь в феврале! Вам не приходило в голову, что ровный английский климат повлиял на формирование уравновешенного английского характера?

— Но в петровские времена здесь случались лютые морозы.

— А в XIII веке темзинские вина соперничали с рейнскими. Климат был мягче теперешнего. Да и сейчас в этом самом парке плодоносит лоза, которой 250 лет. Говорят, она самая древняя в мире. Ежегодно дает тонну прекрасного винограда…

— Ровный характер, восхитительный юмор… А здравый смысл каков! Он тоже от климата? Говорят, в британской разведке, в MI5, для женщин есть инструкция: «если вас насилуют, постарайтесь расслабиться и получить удовольствие». Что вы на это скажете? — спросил он, когда они устроились на скамейке под тисом.

— Первым делом — насчет удовольствия… Слышали домыслы о происхождении этого слова?

— Еще бы! Говорят, уд — «тот самый член, которым он грешил». А второй корень — воля. Уду — воля: вот вам и удовольствие. Но всё это дешёвая домашняя этимология. Ведь даже насчет уда в точности неизвестно, что стоит за этим словом.

— Верно. Если принять домашнюю этимологию, то довлеет, чего доброго, будет означать давит, а не довольствуется. Михал-Иваныч Калинин, всеросийский строста, так это слово и понимал… Но вот что меня всегда смешило: для многих слово наслаждение — более рискованное, чем слово удовольствие. Домашняя этимология хоть и сомнительна, а тем хороша, что сталкивает эти слова. Если ее принять, то получается, что в рискованном слове — гастрономический корень, а в успокоительно-ласковом — подвох, лингвистическая ловушка!

— Действительно… Ну, а по существу моего вопроса?

Народу в парке прибавлялось. Группа студентов разлеглась на траве у тиса, выстриженного пирамидой. Рядом, как маленькие клинки в кровавой схватке, поблескивали желтые клювы мирно пасущихся скворцов.

— Меня всегда одно поражало, — продолжал он: — что́ может извлекать из полового контакта насильник? Ему ведь не отвечают, сопротивляются, отбиваются. Что им движет? Откуда он черпает воодушевление? Наслаждениме, если до него дойдет, должно быть чисто животным…

— Тут другое. Он своё властолюбие тешит. Властолюбие — сильнейшая из страстей. И ключ к удовлетворению прочих. Если вы султан, то вы и богаты, и знамениты, и все женщины — ваши.

— Веселенькую физиономию вы нарисовали! Этакий Лаврентий Павлович Берия. Но нет, не всё в руках в тирана. Его часто презирают и боятся. Возьмем честолюбие — эту страсть не утолит ни власть, ни деньги. Тут нужны достоинства.

— Согласна. Но в насилии над женщиной — насильник именно своей властью упивается. Женщину он презирает. Презирает даже половое сближение, в котором нуждается. Он слышал, что это ценность, но находит тут одну мерзость… неизбежную мерзость…

— Но вы уходите от главного вопроса! Может насилуемая женщина получить наслаждение или нет? Ведь если может, то в этом власть насильника достигает своей полноты. Он унижает женщину до конца и волен ее презирать. Именно в этой власти — наслаждение садиста.

— Может, как это ни горько. Тут — одна из горчайших обид, нанесенных нам природой или Богом. Насилуемая женщина может испытать наслаждение. Отвращение — ему не помеха. Страх — даже подспорье… страх вообще почти всегда подспорье наслаждению, что тоже обидно и унизительно, для вас и для нас. Решаюсь думать, что тут биологическая ловушка. Берём идеальный случай подлинной взаимной любви — и тут насилие присутствует. Что воспел Пушкин в знаменитом стихотворении «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…»? Насилие! — «И делишь наконец мой пламень поневоле…». Насилие делает наслаждение еще более острым — вот прямой смысл слов поэта. То есть в мужчине биологически заложен насильник, а в женщине — насилуемая. Ужас, не правда ли? Но, заметьте, сказав может испытывать, я не говорю испытывает. Молодая женщина, девушка, переживает прямое и грубое насилие как пытку и катастрофу.

— Что значит «молодая»?

— Не вырастившая детей. Не выполнившая своего биологического предназначения. Пока оно есть — женщина живет им, защищает его… С теми, кто биологическое задание выполнил, сложнее… или, если угодно, проще. Есть пословица: «в сорок лет женщина волчица, в пятьдесят — тигрица». И тут — как знать… Но мы с вами вот что упускаем из виду. Британское правило совсем не на прямого насильника рассчитано. С насильником-садистом — ни в каком возрасте удовольствия женщина не испытает. Британскому начальству рисовался, так сказать, насильник-джентльмен. Насилие без жестокости и грубости — это как раз и есть самый распространенный случай насилия, причем о таких случаях мы слышим реже всего. Например, в семье… Или на службе. В иных случаях насильник даже галантен…

— Мне почудилось или вы сказали, что насильник и к себе презрение испытывает? Как это возможно? К женщине — понятно, но к себе? Ведь зверь презирать себя не может. Презрение к себе — уже разум, даже интеллигентность.

— На сознательном уровне, конечно, чем человек грубее, тем меньше в нем способности осуждать себя… Но на бессознательном… Он, этот зверь-насильник, живет в чудовищном мире голого животного эгоизма… Но — post coitum omne animal triste, после соития каждое животное печально. Вот этой печали он не может простить себе!.. И еще — он не прощает той власти, которую партнерша получила над ним в момент его физиологической кульминации… Я думаю, что многим мужчинам так никогда и не удается взять этот барьер — снять противоречие между до и после. Самым низким и грубым — меньше всего удается. У них за взрывом вожделения, разрядкой и мгновением слабости следует взрыв отвращения.

— Противоречие между до и после было ужасом всей моей юности.

— Воображаю.

— Да… Мне было семнадцать лет, и я не любил свою первую партнершу. Мы дружили, у нас было много общего, но острое физиологическое влечение вызывала у меня не она…

— А сразу многие?

— Вот именно! Законченный эгоист, не правда ли?

— Прекрасно, что вы строги к себе. Но нет, не правда. Тут зов предков и юношеский цинизм. Он и у девушек есть. Сейчас, когда они свободнее, это очень заметно. Но у мужчин он проявляется сильнее, недаром ведь вы сильный пол. У вас это инстинкт ловца и охотника… Однако позвольте мне дорисовать картину. Во-первых, этот ваш союз был неравный, она любила вас, а вас влекло к ней по временам, а в промежутках мучила совесть. Вы были совестливый эгоист, даже идеалист, мечтавший о совершенной любви. Вы, в отличие от насильников-садистов, презирали себя вполне сознательно и мучительно…

— Именно так!

— Ну вот… Во-вторых, у вас в ту пору была еще одна, та, по которой вы вздыхали, но которая вам не отвечала взаимностью…

— Вы, случаем, не ясновидящая?!

— По совместительству… Но не перебивайте… Та, по которой вы вздыхали, она тоже не самое острое физиологическое влечение у вас вызывала, ведь верно?

— Удар, не отрицаю, как говорит Гамлет.

— Идем дальше. Вы ее идеализировали. Ваши ухаживания не пропали втуне, вы добились ее внимания — и вскоре, хоть и не сразу, разочаровались в ней. Ваша жизнь опустела. Вы долго не находили себе места — и в конце концов вспомнили о той, первой.

— Увы! С небольшими лирическими отступлениями — именно так. Вижу, что случай совершенно ординарный.

— И да — и нет. Помните роман Джорджа Мередита Эгоист? Канва там похожая. А вместе с тем и отступление от партитуры у вас изрядное… Но как быстро меняется погода! Смотрите, небо опять хмурится. Боюсь, нам пора возвращаться.

Когда они уселись на скамью в конце вагона электрички, он сказал:

— Хорошо, что мы догадались поесть. Вы заметили, что у них refreshment — и отдых, и закуска?..

— И выпивка тоже!.. Но не вернуться ли к вашему до и после?.. Что у вас там дальше приключилось?

— Что ж… Увы, в любви телесной всё протекало у меня слишком бурно. Спешил, как на пожар. Боялся себя, ее и всего мира (мир тогда был к внебрачным связям свиреп). А после — я сразу же терял интерес к подруге и уважение к себе. Почти как насильник. Включалась латинская пословица. О том, что подруга при этом испытывала, я даже не спрашивал себя. А ей, между прочим, тоже было семнадцать лет, и она была испугана всем этим не меньше меня. Но женщины взрослеют раньше. И вот однажды в парке, вероятно, ничего не получив (и, конечно, имея уже другой опыт, опыт с другими, о котором я не подозревал), она после самой короткой передышки сказала мне: «Encore…» Нужно ли говорить, что я не мог? И что мое унижение, мое отвращение к себе достигло предела? Я испугался так сильно, что долгие годы о женитьбе подумать не смел. Потребовалось года два-три, чтобы понять: фиаско случается только от нехватки любви… ну, или если ложе слишком жесткое… Потом всё у меня наладилось. Женщины начали говорить мне слова более чем поощрительные (которые они всем говорят): «ты самый лучший», «мы созданы друг для друга», «так не бывает», даже «ты — гений».

— Надеюсь, вы верили им не до конца?

— Да, ума хватало… Ну, каков же ваш приговор?

Они вышли в холл вокзала Ватерлоо и направлялись к выходу.

— Оправдательный. Вы двигались в правильном направлении: от неизбежного юношеского цинизма и оппортунизма — к их преодолению. Даже встать на этот путь удается не всем. У большинства цинизм и оппортунизм с годами только возрастают. К их собственному ущербу, конечно. Не говорю уж о тех, кто так и остался на животном уровне.

— Но я был жесток с женщинами…

— Не намеренно. Не упивались жестокостью, мучились, корили себя… И вы носили женщинам цветы в больницу!

— Только одной…

— В юности и это немало… Здесь, как вы помните, мы расстаёмся, — сказала она, направляясь к эскалатору метро. — Поцелуйте меня в щеку. Поклон жене.

3. ДЖЕННИ И МОРТИМЕР

— Вы не жалеете, что мы пошли пешком?

Они прогуливались в садах королевы Марии в Риджентс-парке.

— Ничуть, — отозвалась она. — Прогулки по Лондону всегда вызывают бездну ассоциаций. Чего стоит этот конный памятник афганскому герою сэру Джорджу Уайту на Портланд-плейсе! Герой основательно забыт, а урок остался. Англичане ведь тоже сломали зубы в Афганистане — и когда? При Виктории, в расцвете своего могущества. Эту страну никто подчинить не мог. Захватить ее было легко, а удержать невозможно.

— Прелюбопытное было время! Эпоха империй, которые не могли не расширяться. Афганистан, если помните, требовался британцам не сам по себе, страна-то бедная, а чтобы остановить продвижение России на юго-восток, к Индии и Тибету. И Крымская война тоже вписана в лондонский городской ландшафт: есть улицы Севастопольская и даже Балаклавская. Тут под открытым небом историю можно изучать!

— Не только историю. Мы вот с вами только что улицу Мортимера пересекли. Вам это имя ничего не напоминает?

— Кое-что смутно припоминаю. Но это опять история. Древняя семья, из норманнов. Валлийские и ольстерские графы… Один из них, кажется, в конце XIV века, должен был стать королем, но без борьбы уступил престол Генриху Болингброку.

— Если так, то его наверняка звали Эдмунд. Это родовое имя Мортимеров. Но я о другом. У Стендаля есть премилое рассуждение — в его книге О любви…

— Чудовищная книга! Белая горячка влюбленного, с претензиями на теоретизирование.

— Что ж, он себя математиком считал… Так вот. Некто Мортимер возвращается с континента и спешит к Дженни, в которую безответно влюблен. Скачет сломя голову. Находит ее в парке, в меланхолическом одиночестве. Во время прогулки платье Дженни запутывается в колючем кусте акации. Тут Стендаль говорит: Apres cela Mortimer etait heureux… или что-то в этом роде, мол, после этого Мортимер был счастлив, но добавляет: mais elle n'a pas garde a il la fidelite…

— … то есть она не осталась ему верна…

— Именно. Должно быть, на минуту ей почудилось, что и она его любит. Ну, и она падает в его объятия. В парке или нет, понять нельзя. Автор скромен. Наверно, в парке и не только в парке. А потом она, судя по всему, вспоминает о другом, о том, кого любит на самом деле, и Мортимер забыт. Он, понятно, безутешен, ходит, как в воду опущенный. Все элементы романтической любви тут как тут. Но интересно вот что: Мортимер ничего не может рассказать об испытанном им счастье. У Стендаля Мортимер, конечно, условный. Автор (тоже условный; повествование, как вы понимаете, ведется от первого лица, но не от лица Стендаля) утешает Мортимера, а тот твердит о пережитом неземном блаженстве — и вздрагивает при виде каждого куста акации. Понимаете: он ничего не помнит! Только куст акации и сознание пережитого счастья!

— Как в анекдоте: «Не помню, что, не помню, с кем, но шарман-шарман?»

— Да нет! Оба молоды. У того же Стендаля, в другом сочинении, человек бросет любовницу оттого, что ей уже 32 года. Нет, мысль тут другая: что счастье во время близости — не поддаётся выражению и не запоминается в деталях. Детали неважны. В момент обладания (если говорить тогдашним языком) Мортимеру кажется, что счастливее быть нельзя, а остается в памяти — куст акации… По-моему, очень верное наблюдение. Или у вас другой опыт?

— Почему бы нам не сесть? — предложил он. — Вон скамейка освободилась.

— Только прибавим шагу, а то на нее уже нацелились вон те туземцы… Нет, я лучше с краю сяду. Ну, так что вы скажете?

— Классик прав, но мысль не нова… «А то, что мы ночью любовью зовем, не силясь подыскивать имя, с великим трудом вспоминается днем, как будто случилось с другими…»

— Чье это?

— Забыл. Не классик. Кто-то из новых. Может, новый классик. Я начитался в молодости…

— Вы невежливы. Если вы сейчас немолоды, то что же обо мне говорить?

— Например, что вы — моложе меня: по живости, уму, жажде жизни. При чем здесь число прожитых лет? Вам не говорили, что вы — излучаете?

— Комплимент неуклюжий, но, так и быть, засчитывается. Не краснейте. Вернемся к делу.

— Хорошо. Мой скромный опыт говорит, что классик прав. Ночью, в иные моменты, знаешь всем своим существом: счастливее быть невозможно. Утром встаешь с какой-то непередаваемой легкостью и веселостью, чувствуешь, что ты — самый счастливый человек на свете. От подруги глаз не отрываешь. Но за окном светлеет, и она меняется на глазах, не дурнеет, а словно бы в другое измерение переходит. И ты меняешься. Ты выпил кофию, пролистал газету. День вступает в свои права, ты уже в упряжке, и ночное чудо отступает, теряет достоверность… Всё забыто.

— Вы всё о своем: о любви супружеской!

— Уверяю вас, в этом смысле оба вида любви одинаковы. Вы не верите, что можно быть влюбленным в жену?

— У французов в пору Стендаля считалось, что человек сходит с дистанции через полгода после свадьбы. Или раньше.

— Если у него короткое дыхание.

— Может быть. Уступаю… Но там, у классика, там любовь в законе вообще не обсуждается, разве что иронически. В праздном обществе заняты другой любовью. Помните у Пушкина: «Законная сами-знаете-что — что шапка с ушами: голова вся в нее уходит…»

— Помню и другое: как он расплатился за эту свободу и этот мерзкий язык!

— Да я ведь и не возражаю, это к слову… Вернемся к Стендалю. Его мысль — в том, что счастье закодировано пустяками, внешними деталями. И еще он говорит, что подступы к счастью — восхитительнее самого счастья. Первое прикосновение к руке возлюбленной стоит дороже самых изощренных ласк. Они уже присутствуют в этом прикосновении. Воображение их удесятеряет, утысячеряет.

— Да ведь об этом вся литература твердит. Тот же Надсон, с которым так носились народовольцы. «Только утро любви хорошо… Поцелуй — первый шаг к охлажденью: мечта и возможной, и близкою стала…». Слышали.

— Надсон повторяет открытия романтиков. Они впервые стали размышлять о феномене любви. Обладание — ничто, способность к наслаждению — всё: вот как Стендаль понимал любовь.

— Но это — неприкрытый гедонизм, — возразил он. — Мы живем не для того, чтобы наслаждаться, даже не для того, чтобы быть счастливыми… Что это? Посмотрите-ка!

По аллее, слегка приплясывая под удары бубна и нестройное пение, медленно двигалась процессия мужчин и женщин в розоватых покрывалах и сандалиях на босу ногу. Они как раз обогнули фонтан с бронзовым амуром — и представляли собою странное зрелище на фоне тщательно ухоженных клумб тюльпанов.

— Кришнаиты… Вы, как и романтики, подводите к вопросу о смысле жизни, о месте любви в системе ценностей. — Она задумалась. — Вот кришнаиты дают один из ответов. Не гедонисты, но и не пуритане. Посмотрите, как старательно они изображают счастье. Особенно их лидер, корифей, так сказать… А Стендаль был влюблен, когда писал свои тезисы, и влюблен несчастливо. «Обладание ничто» — это он так сам себя утешает… Физиология бесконечно много значит для взрослых, и для женщин — больше, чем для мужчин.

— Иначе говоря, постель? А вот Рамакришна советовал супругам после рождения одного или двух детей жить, как брат с сестрой! И Толстой гнул в ту же сторону: мол, близость только продолжением рода оправдана…

— Заметьте, что оба — мужчины. От женщин мы такого не слышали. Мужчинам — и это тоже физиология! — легче жить в мире отвлеченном. Про Канта рассказывают…

— Знаю, знаю! Ученики привели к нему женщину и после спросили: «ну как?», а мудрец будто бы ответил: «Много суеты, и всё попусту». Но что значит для женщины физиология?

— Не одни непосредственные ласки. Деятельное присутствие, если можно так выразиться. Общность, установленная и скрепленная незримыми узами. Взгляд и слово. Они приобретают удесятеренный смысл в минуты близости. Вы вот не до конца верили женщинам, шептавшим вам страстные признания, а запомнили эти слова. Не позы и ласки, а слова. Слова окрашивают счастье, сообщают ему форму, кодируют, подобно кусту акации, счастье, которое запомнить нельзя. Те самые, лермонтовские речи: «Есть речи — значенье темно иль ничтожно, но им без волненья внимать невозможно…» Эта память остается на всю жизнь. Должно быть, Мортимер тоже услышал от Дженни что-то такое, что повторить не мог.

— «Темно и ничтожно…» Не приведете ли примера?

— Немыслимо! В пересказе всё теряется. Но вот вам пример ситуации, когда такие слова произносят. Моя подружка рано вышла замуж, и без особой любви. Муж был преданный, скучноватый, ревнивый, а в половом отношении — очень «как все». Стакан воды залпом. Она ничего не получала — и думала, что так и нужно. Жили замкнуто, близких друзей не имели. Вырастили двоих детей. И вот случилось, что она встретила друга юности, который за нею когда-то ухаживал. Был он в городе проездом. В юности она ему не отвечала, а тут влюбилась, как девчонка — именно от затворничества, от нехватки внимания, от сознания неизбежности разлуки. Просто голову потеряла. О встречах с ним рассказывала как о вершине жизни и — в точности, как Мортимер, — ничего не могла объяснить. Глаза сияли. Готова была всё бросить. «Он поцеловал меня всю!» Что уж он там поцеловал? То же, что и все, конечно, но для нее всё было в диковинку. Нужно было ее видеть в период влюбленности! Она помолодела, расцвела. Перед нею точно горизонты распахнулись. От полного помешательства ее спасла сердечная болезнь, заслонившая любовь… Случай, в сущности, совершенно обычный, но ее слова были бессвязны и темны даже в наших разговорах. Можно себе представить, что она говорила ему! Но вы что-то сникли…

— Да нет, вам показалось.

— Знаете что, не хватит ли о любви? Тут в парке есть пруд, где можно лодку взять! Вы когда последний раз гребли?

— В фигуральном смысле — и не переставал! А в буквальном…

— Вот и поупражняетесь. Уверяю вас, настроение исправится!

4. ЗАЧЕМ ТАНЦЕВАТЬ?

— Смотрите-ка, танцуют! — воскликнул он, когда они по широкой тропе через луг спустились от собора к пабу. — Это, кажется, моррис?

— Он самый, — отозвалась спутница. — Я похожее только в Румынии видела. И одеты почти так же. Говорят, корни у танца — в глубочайшую древность уходят, в индоевропейские потемки цвилизации.

На небольшой площадке перед пабом Ye Olde Fighting Cocks их глазам представился народный костюмированный бал. Двадцать человек, мужчины всех возрастов, от мальчика до старика, в средневековых костюмах (белые вышитые рубашки, черные жакеты, короткие штаны с бубенчиками, подвязанные под коленом чулки) лихо отплясывали с палками в руках под скрипку, шеренга против шеренги. По временам, меняясь местами, они попарно, со струком, скрещивали в воздухе свои палки, словно мечи.

— Помню, в детстве меня мучил вопрос: что такое танец? Зачем он?

— Мучил? — она улыбнулась. — А при каких обстоятельствах возник этот мучительный вопрос?

— В пионерском лагере, на танцплощадке, где я не решался пригласить понравившуюся мне девочку.

— А сейчас? Не правда ли, всё ясно?

— Сейчас — да. Я давно догадался. Брачный ритуал. Точнее, предбрачный. Танец — своеобразное выяснение своего места в двуполом мире. Подступы к более тесному взаимодействию между мужчиной и женщиной. Состязательная игра. Даже когда танцуют одни мужчины.

— Хорошо, что вы слово ритуал не забыли. Танец — священнодействие. Божество присутствует там, где танцуют. И там, где пол. Заметьте, что брак во всех обществах освящался религией.

— Мне вдруг пришло в голову, что и беседа — вроде наших с вами бесед — тоже что-то в этом роде.

— Вот вы куда! Широкий философский подход. Что ж, любое взаимодействие людей, двух или нескольких, есть способ выявления человека, выявления его места в мире. Совершенный разум — вообразим себе, что он существует, — ни в танце, ни в беседе не нуждается. В дуэли и войне тоже. Вот почему он невозможен. Это выход за рамки живого. Живое несовершенно, а культура — несправедлива… и даже движима преимущественно несправедливостью…

— Я, собственно, другое имел в виду. Говорят, что беседы между мужчиной и женщиной, если они не ведут к близости, это даром потраченное время.

— Но вы с этим не согласны. Я даже не спрашиваю, я утверждаю.

— Конечно, не согласен.

— И не правы! Точнее, не правы те, кто под близостью понимает только прикосновения, под лаской — только ласку тактильную, не вербальную. Дружба — тоже близость. И она может быть жаркой, а между мужчиной и женщиной часто окрашена предвкушением. Если не считать нашу дружбу сексуальной близостью, то — да, вы правы. Но она-таки близость, только без «действий самых несомненных». На этот счет мы ведь условились: мы — не любовниками и никогда ими не станем. Однако из наших разговоров мы извлекаем чувство вполне сексуальное. Это интеллектуальная игра на сексуальной закваске.

— Не рискованная ли?

— Еще какая рискованная! В принципе (не в нашем с вами случае, не правда ли?) запрет может быть нарушен. Но без риска она бы недорого стоила. Есть упоение в бою.

— Что ж, давайте разыграем эту карту. В один прекрасный день мы оба теряем голову и забываем о запрете. А спустя некоторое время нам неловко за случившееся, и дружба утрачена…

— Не утрачена, а удовлетворена.

— Удовлетворена?!

— Да, и мы готовы к новой, как Розенкранц с Гильденстерном, — помните, Шекспир сравнивает их с выжатой губкой? И новая дружба (если хотите, любовь) опять выявит в нас наши еще невзысканные судьбой свойства, нам самим на удивленье, позволит еще раз раскрыться с новой силой — перед другим и, главное, перед собою. Себе на радость. Ведь в любви и дружбе мы не только друг другом, мы собою упиваемся. Это возвышенная форма эгоизма.

— Согласен. Любовь — протуберанец эгоизма. Я часто об этом думал. Даже любовь к Богу, ведь и в ней присутствует надежда на отклик, на взаимность, на спасение. Кажется, у Блока, в его белых ямбах, есть слова о том, что только влюбленный заслуживает имени человека. Это потому, что все его лучшие качества мобилизованы желанием понравиться.

Они огибали пруд со множеством водоплавающей птицы. По берегу важно выхаживали гуси, белые и серые, канадские. Воздух был полон плеском крыльев, курлыканьем и кряканьем. Дети кормили булкой лебедей и с веселым визгом отдергивали руки, когда те хватали корм.

— Желанием, заметьте, подсознательным, — откликнулась она. — Тут работает инстинкт. Примеряясь к потенциальному партнеру (простите за этот прозаизм), мы не помним о биологическом задании, мы восхищаемся качествами человека: красотой, умом, талантом. А между тем природа (или Бог) исподтишка делает свое дело: планирует потомство, держит на прицеле общий ход эволюции биологического вида. Бог ведь дарвинист, он только жизнью видов интересуется. Биология велит нам обращать внимание на других, даже когда мы счастливы с избранником. Она, вообще говоря, против верности.

— Но человек — существо разумное, и он должен как-то мотивировать перед разумом свою пусть хоть воображаемую неверность. Он ведь не о потомстве мечтает, заводя роман. Его влечет потребность в разнообразии, в новизне. Им движет любопытство. Хочется еще раз пережить с другим или другой то, что так волновало.

— О, да! Любопытство — личина чувственности.

— Не странно ли? Какой новизны мы ждем в новых объятия?

— А вот ждем, вы правы. Неизбывное бремя страстей человеческих. И весь фокус в том, чтобы найти против него противоядие. Раньше им была религия. А сейчас? Какой механизм вам тут видится?

— Превратить семью в религию. Ежедневно пресуществлять облик любимого существа. Работать на этот облик со страстью и вдохновением. Видеть достоинства в недостатках. Обманывать себя, сознательно и бессознательно.

— Иначе говоря, путь разумного эгоизма?

— Можно сказать и так. Если не уважаешь того, с кем живешь, и себя уважать затруднительно. Наоборот, если восхищаешься партнером, и сам оказываешься на пьедестале, пусть хоть крохотном. И когда оба честно служат перед этим домашним алтарем взаимного восхищения, всё в порядке. Это и есть счастье.

— Но при этом каждого хоть чуть-чуть, а продолжают волновать другие. Волновать чисто физиологически. И волнение тем больше, чем они, эти другие, недоступнее. В вашей картине семейного счастья вынесена за скобки половая жизнь. Как поддерживать огонь? У вас есть рецепт?

— Извечный вопрос! Помню, был давным-давно мультфильм. Армянская принцесса, чьей руки добиваются прекраснейшие витязи, говорит стихами: «Из юношей только тот станет мужем моим, кто огонь принесет, который неугасим…» Многие годы спустя я понял, что она имела в виду. Фильм-то бы аллегорический. Витязи там настоящий огонь добывали, а речь у принцессы шла о неугасимом чувстве, притом именно половом… Понял — и поразился опытности принцессы.

— А стихи хороши, не правда ли?

— Переводчик потом стал мировой знаменитостью. Догадываетесь, кто?

— Еще бы! Но я вас прервала.

— Да. Так вот. И без армянской принцессы вопрос всегда был тут. Со времен романтизма. Им Лермонтов мучался: «на время — не стоит труда, а вечно любить невозможно…» И был неправ. Любить вечно удается, если оба, сперва честно поработав над созданием маленького общего алтаря, по умолчанию приняли мою схему. Тогда рецепт взаимного восхищения применим и в постели. Мне затруднительно объяснить, как это происходит на деле, да вы, верно, и сами знаете не хуже меня.

— Знаю — и решусь договорить за вас. Хотя, согласна, это деликатное дело. Что-то неизбежно пропадет или покажется смешным. Мысль изреченная есть ложь. Берите мои слова с этой поправкой. Ну, была не была! Когда медовый месяц с его бурей и натиском миновал, и установились нормальные семейные отношения…

— Простите великодушно! Я только добавлю, что в счастливом случае медовый месяц растягивается на годы…

— Не хвастайтесь! Я старше вас и всё это проходила. Так вот, когда пламя уже не полыхает… А жизнь, заметьте, требовательна. Человек в наше время ежедневно бывает чем-то озабочен, огорчен, подавлен, унижен. Всё это направлено против неугасимого пламени. К концу изматывающего рабочего дня на уме у него одно: найти сочувствие и поддержку у любимой. (Говорю всё применительно к мужчине, а вы мысленно переворачивайте. У женщин всё то же.) Он ищет сочувствия — и нередко даже жалости. Потребность в жалости и мужественным свойственна. И такая минута пришла. Партнеры обменялись ободряющими словами, позволяющими каждому жить дальше в нашем неуютном мире. «Мы вместе, и это главное» — вот высказанное или не высказанное чувство. Они в постели — и поначалу ни у одного из них (мы говорим о людях любящих, деликатных и немолодых) нет ни потребности, ни желания. Ласки интимные кажутся им не соответствующими моменту, даже вульгарными. Но на душевное тепло, вызванное разговором, накладывается прямое физиологическое тепло — и, скажем, она кладет руку ему на плечо, тоже — с мыслью: «сейчас мы уснем вместе; этот несправедливый мир нам не страшен». Дальше — включается воображение, начинается ритуальная игра, родственная танцу, и чувство развивается в точности так, как в пору их молодости, когда он за нею ухаживал (или она за ним), только несопоставимо быстрее.

— Онтогенез повторяет филогенез?

— Браво! В точности, что я хотела сказать. И что же происходит? Спустя некоторое время сближение совершается совершенно естественно, без тени нарочитости или вульгарности. Такая близость, даже между людьми очень пожилыми, может быть ежедневной. Это и есть рецепт неугасимого огня. По-моему, единственный.

— Принимаю, согласен… но позвольте мне стать на минуту адвокатом дьявола. Не жалкий ли это отблеск того, что чувствуют любовники, особенно молодые, в первую пору своего сближения, в пору бури и натиска? Привычка свыше нам дана: замена счастию она. Каждый пережил такое счастье — и не может забыть. Законные ласки кажутся ему пресными. Это и подталкивает к романам — к тому, чтобы еще раз пережить священное безумие, когда даже грубость становится лаской. Помните у Ремарка? В книге Тени в раю двое, русская и немец, в минуты кульминации называют друг друга (по-французски) последними матерными словами — чтобы еще увеличить упоение. Не это ли подлинное? В XIX веке было выражение «дети любви» — так говорили о детях незаконных, вызванных к жизни страстью, в то время как про законных еще Шекспир сказал презрительно: «вяло зачатые между сном и пробуждением». Короче, нарисованная вами картина не вдохновит многих. Она, с моей дьявольски-адвокатской позиции, даже пошловата. Что вы на это можете возразить?

— Что пошлость всегда, в принципе, отвечает на вопрос как?, а не на вопрос что?. Вкус, тонкость, талант, благородство — тоже только на этот вопрос отвечают: как, а не что. Всё можно возвысить и опошлить. Любовная чехарда с постоянной сменой партнеров — тоже пошлость, другая сторона пошлости. В любви, как и во всем, есть закон сохранения… Между прочим, мы сделали порядочный круг, и я немного устала. Не зайти ли в этот старинный паб? В нем, если надпись не врет, некогда останавливался Кромвель…

15 мая 2005, Лондон

Публиковалось в сети под псевдонимом Фёдор Чистяков

БРОНЗОВЫЙ ХОРХЕ

РАССКАЗ

(2003)

1

Он жил в Сент-Олбансе и в столицу наезжал нечасто. В Британской библиотеке и вообще бывал считанное число раз. Но тут ему потребовалась справка, которой не давали ни бывшие под рукой энциклопедии, ни интернет. Точнее, в интернете можно было надеяться отыскать что-то, да не любил он эти поиски, был журналистом старой школы, отправлялся от книг. К тому же и глаза начинали подводить. Шестьдесят с хвостиком — не шутка. Долгое сидение перед экраном давно уже начало вызывать головные боли. И он поехал. Отчасти, хоть сам себе в этом он и не признавался, чтобы просто развеяться, не сидеть сиднем в полном одиночестве.

В вестибюле библиотеки он почувствовал некоторую растерянность. Большие учреждения, где люди так явственно заняты чем-то важным, всегда вызывали у него это состояние. Еще не соображая, куда идти, он перебирал бумаги в прихваченной папке, а между тем машинально подошел к бронзовому бюсту современной работы. На цоколе значилось: «Хорхе Фернандес, колумбийский поэт». — Надо же, — мелькнуло у него, — полный тезка, только из Колумбии. А я и не слыхал!

Бумаги были в порядке, ничего не забыто; ручка — тоже тут. Отойдя на несколько шагов, он оглянулся на усатую бронзу, и что-то его слегка кольнуло. Он ведь когда-то тоже стихи писал. Он вспомнил свое детство и юность в далеком Гуаякиле, родителей, у которых на счету был каждый сукре, землетрясения, бедственные ливни с ураганами, приходившие с Тихого океана…

Хорхе зарабатывал делом вполне безнадежным: мелкой испанской журналистикой. В Лондоне было несколько изданий с неустранимым налетом кустарности и провинциальности. Молодежь теснила его; писала и быстрее, и живее. Живость шла от бесшабашности. Или от молодости? Всё этим щенкам нипочем: ни фактов не проверят, ни слога не выдержат. Среди них не каждый и Don Quijote прочел…

Он провозился два часа. Справочные издания отсылали одно к другому. Нужные сведения отыскались на третьем иерархическом уровне. Дело шло к двум, и Хорхе вспомнил, что лет двадцать назад, когда он еще был новичком в Лондоне, неподалеку находился аргентинский рестончик-забегаловка, где цены были по карману даже ему.

При выходе он еще раз взглянул на бронзового тезку, и в душе опять засвербело.

…Библиотекарша не знала. В администрации тоже ничего толком не могли сказать. Упомянули британский совет по культуре, откуда и пришла идея бюста — вместе с нахрапистым молодым скульптором, спешившим сбыть уже готовую продукцию. Было в Лондоне несколько лет назад какое-то культурное оживление в связи с Латинской Америкой. Как раз когда цены на нефть пошли вниз, и там кое-где голодали. Молодой библиограф, единственный, кто слышал о поэте Хорхе Фернандес, уверял, что тот — герой революции, подпольщик. Хорхе не стал возражать. Даже не усмехнулся в усы. «У них одно на уме. Если América Latina, так уж непременно la revolución. А вот у нас в Эквадоре, поди ж ты, не было революций. Хотя других заморочек хватало. Веласко-Ибарра из пяти своих президентских сроков только один досидел до конца. Да им не объяснишь… Как давно это было!»

На месте старой уютной забегаловки оказалось солидное и недешевое заведение. Хорхе взглянул на вывешенное при входе меню, помедлил — и побрел в сторону Кингс-Кросса. В привокзальном буфете он пил чудовищный английский кофе, заедая сандвичем, и думал о превратностях судьбы. Он мечтал стать поэтом. В двадцать пять, еще работая на мебельной фабрике, начал печататься. В городе был крохотный кружок молодых авторов. Там он и встретил Кончу. Она сочиняла звучные многозначительные верлибры в духе Гарсиа-Лорки: «La nube navega, la nube navega, la nube…Облако плывет, облако плывет, облако…». В ту пору, еще совсем девчонка, она уже была замужем. Минутное, в сущности, супружество. В одном из стихотворений писала: «Просыпаясь утром, начинаю одеваться. Первым делом надеваю супружескую верность…»

Он не поехал домой, а вернулся в библиотеку. В испанской энциклопедии нашлась небольшая статья о поэте Хорхе Фернандесе, только не колумбийском, а эквадорском. Трудное детство. Тяжелая работа в порту и деревообрабатывающей промышленности. Самообразование. Марксистские кружки, леворадикальное рабочее движение. В тридцать лет — университет в Мадриде. Сборник стихов «Слезный край». Строгость формы и музыкальность, мотивы одиночества, любви, поиск взаимопонимания и духовности.

С некоторой оторопью, не вполне веря себе, Хорхе понял, что речь в статье — о нем…

2

Находчивого скульптора звали Педро Альварес. Отыскать его следы оказалось делом непростым. Он давно уже перебрался в Прагу. Какая-то бывшая подруга дала его телефон.

Разговор вышел престранный. Скульптор долго не понимал, с кем говорит. Когда понял, искренне изумился. Но не растерялся. Он не знал, что Хорхе в Лондоне. Он вообще не знал, что тот жив. От героев и поэтов этого не ждешь. Они принадлежат истории. Лепил он по старой фотографии, приложенной к сборнику стихов. Как узнал о поэте? Да очень просто. Из рассказов приятеля, а тот — из чьих-то других рассказов. Почему колумбийский, а не эквадорский? Ну, ошибся. Бывает. Сам из Колумбии… Короткий всплеск интереса к Латинской Америке подсказал идею и подхлестнул работу. Она не затянулась. В библиотеке согласились взять бюст, даже не взглянув на макет.

— Говорите, портретного сходства маловато? Вам виднее. Но ведь я передал ваш орлиный нос!.. Вы, случаем, не сбрили усы? Я сделал, что было в моих силах.. Встаньте на мое место…

Вот этого-то как раз Хорхе и не мог.

3

Под утро ему приснилось то, что снилось вот уже два года: что Конча вернулась. Счастье перевешивает всё. Она такая же, какой была в девятнадцать: застенчивая, зеленоглазая, худая и неправдоподобно нежная. Всё тот же запах лаванды, от которого у него рассудок мутился. Его всегда привлекали женщины робкие и серьезные. Любовь без страха божьего — разве это любовь? Но после Кончи — все прочие померкли, стали словно бы ненастоящими.

Первые годы были сплошным медовым месяцем. Жили так бедно, что и вспомнить страшно. Бедно, но весело. У нее было потрясающее чувство юмора. Да что там! Она была чудом во всем: добрая, отзывчивая к чужой беде. Жили друг для друга. Союз был нетрадиционный: с востока брезжила заря нового мира, в котором не было места неравенству, подчиненному положению женщины, несвободе. Как? Вчера я обожал ее, просил делить со мною кров, пищу, радости и невзгоды, а сегодня, когда первый пыл схлынул, переложу на нее стирку, буду приказывать, повелевать? Новый мир созидался прямо тут, в их коморке. Точнее, мир старый, как век. Кто не попадался в этот капкан? С самого начала положили ничего друг от друга не скрывать. И почти сразу же выяснилось, что это невозможно…

«Мы умрем в один день… Ты мне дороже сына…» Ее слова были правдой, последней правдой, потому что всё в ней было правдой. Имя ей было — подлинность. Он поражался ее нравственной красоте и своей невероятной удаче. Он начал свысока поглядывать на неблагополучные пары. Он называл себя счастливейшим из людей.

Но — «всё это уже было под солнцем».

Вот говорят, что все несчастные семьи несчастливы по-своему. Чепуха. Это со стороны так кажется. Со стороны счастья. Нет, если копнуть глубже, то видишь: природа разлада всегда одна и та же. Эгоизм, так пылко служивший любви (ибо что такое любовь, как не всплеск эгоизма?), поворачивается новой гранью. Образ любимого человека начинает двоиться и множиться. Всё труднее ежедневно воссоздавать его мечтой. И вот однажды мечта перестает работать. Дальше — действительно, у всех по-разному; но это уже детали. Развенчание произошло. Только когда смотришь изнутри, твоя беда кажется небывалой. Почти как прежнее счастье. Со временем понимаешь: всё — как у всех. Вывод, для самолюбия неутешительный. Ты больше не избранник божий. Снимай венец, отправляйся в толпу.

Несколько лет они промучились в объяснениях. От сознания своего малодушия ему становилось тошно. Беда нарастала, как снежный ком. Редкие проблески надежды только затягивали муку.

В материальном отношении Конча была независима, английский выучила лучше него, давно работала в солидной фирме… О другой стороне ее новой жизни он ничего не знал, потому что не позволял себе знать. Тут был ужас; черта, которую переступить нельзя.

4

— Но ведь вы не платили взносов в фонд национального страхования.

— Не платил… Жил бедно…

— Извините, но в таком случае вам пособия не полагается. Попробуйте найти работу.

Сотрудница вежливо улыбнулась. Всё она понимала. Какая работа в его возрасте! В грузчики он уже не годится. В преподаватели тоже. С испанским языком полно бойкой университетской молодежи. По-английски он говорит с тяжелым акцентом. А что он Шекспира прочел, так это вовсе не плюс на родине Барда.

Жалкая испанская радиостанция, на которой он служил в первые годы по приезде, давно закрылась. Или дотлевала, он точно не знал. Значения это не имело. Всё равно радио — не для него. Он и слушал-то его редко. Никогда в своей жизни сам приемника не включил.

Газеты и журналы платили гроши. Он попробовал было писать по-английски, даже напечатал несколько статей. Тут платили по-настоящему, да брали редко. Кому нужен захудалый Эквадор? И вся-то Латинская Америка невелика при взгляде из Лондона. А соперничать с британскими public philosophers на их поле, на поле британской культуры, было ему и тяжело, и скучно.

Он понуро брел домой, пытаясь увязать бюст и статью в энциклопедии со своей серой, безрадостной жизнью, с бесконечной полосой больших и малых неудач.

Как много сулила молодость! Но обманула. Она, как и Бог, всегда обманывает.

La nube navega, la nube navega, la nube…

5

Он назвался. Чиновник тоже представился — и посмотрел на него с вопросом. «Что ж, другого мы и не ждали, — мысленно усмехнулся проситель. — Имя как имя. Или ждали?» Поеживаясь, Хорхе объяснил про бюст в библиотеке, как из-под земли возникший в дни латиноамериканской культуры; упомянул о статье в энциклопедии; сказал, что кусок хлеба дается ему всё труднее. В глазах чиновника забрезжило понимание. Он куда-то позвонил, затараторил, стал рыться в бумагах, извинившись, отлучился и тотчас вернулся.

— Разумеется, мы знаем ваше имя и очень ценим ваше участие в британской культуре, мистер Фернандес, — сказал он, усаживаясь. — Правительство намеренно поощрять культурную жизнь общин. Британский совет по культуре всячески способствует этому. Идея современного развитого государства — жизнь общинная, обогащающая традиционную английскую культуру. Британия всегда была многонациональным государством. Представители разных этносов и религий могут и должны продолжать жить здесь в своей естественной языковой и духовной среде под общим колпаком английского языка и британского законодательства…

Хорхе увидел синюю гладь Гуаякильского залива, портовые краны, гигантский танкер с названием, написанным не латиницей, загорелых полуголых мальчишек у причала. Ему десять лет. Он бежит к докам, несет брату Мигелю только что испеченные матерью лепешки и яичницу с курицей…

–… несколько организаций и фондов, которые поддерживают развитие общинной культурной жизни. Вот список. Попробуйте для начала обратиться в El Consejo Latinoamericano. Его почетным президентом является ее королевское высочество принцесса Анна…

Был он в этом совете. И в других тоже. Всё в них замечательно. Люди так по-британски вежливы. Всегда выслушают, войдут в положение. Но странное дело: денег для него почему-то не находится. Может, потому, что он не привык получать, привык зарабатывать. Кропотливым, неблагодарным трудом. Пожалуй, и не нужным никому трудом. Теперь читают по диагонали, через строку…

Если бы в молодости ему сказали, что о нем будут писать энциклопедии… Мог ли он вообразить такое? Не мог и мечтать… Но в университете, пожалуй, стоило взять немецкий язык. Английский в наши дни не профессия. Не научился он жить им, не стал британцем. Созвучия родного языка перевесили музыку чужого. Проклятые рифмы!

6

«Облако плывет, облако плывет, облако…»

Что бы она сказала, узнав, что я признан? И не только на родине. Шутка ли: бюст! Но и то не забудем: мимо этой бронзы проходят, как если б ее вовсе не было. Сам случайно увидел. Мог и умереть, не узнав. О читателях и говорить нечего. Имени никто не слышал…

Он вернулся к работе, которая не клеилась несколько дней. Писал он о выставке в Национальной портретной галерее. Больше всего его заинтересовал один портрет конца XIX века: молодой человек с нафабренными усами, в военном мундире, худощавый, но явно очень высокий (невероятно длинные ноги), полуразвалясь сидит на диване с сигаретой. На столе — каска с плюмажем, над столом — карта мира (читай: Британской империи, над которой не заходит солнце, — Аден, Индия, Цейлон, Сингапур, Гонконг, Австралия…), на диване — несколько книг — указание не случайное; человек строит планы путешествий. Чудилось в этом военном нечто небританское; видно, оттого, что живописец, Жам Тиссо, был французом, но звали офицера Фредерик Густав Барнаби, и служил он британской короне.

Хорхе писал:

«Acerca del retrato de Frederick Gustavus Burnaby de 28 años, su estatura era de 193 centímetros, y él se consideraba la persona más fuerte en el ejército británico… На портрете Фредерику Густаву Барнаби 28 лет, рост его был 193 сантиметра, и он слыл самым сильным человеком в британской армии. Эту репутацию никто не оспаривал. Да и как было оспаривать? Барнаби шутя мог нести под мышкой пони! Но к этому дело не сводилось. Был он отчаянным авантюристом. Искал опасности. В 1859 году, девятнадцати лет от роду (как раз в год поступления в королевскую конную гвардию), перелетел через Ламанш на весьма примитивном воздушном шаре своей конструкции. Армия была ему тесна. Он с легкостью выучивал языки, обладал даром слова. В Судан, в составе корпуса генерала Гордона, он отправляется в качестве корреспондента Таймса. Как журналист, ездил в Турцию, потом в Хиву, только что захваченную русским генералом Константином Кауфманом. Авантюры более чем дерзкие по тем временам. Русские к себе не пускали, сочли бы Барнаби английским шпионом. А может, он и был им?… Но это позже. На портрете схвачено многое в его характере. В ту пору живописцы работали долго. Думали, изображая. Не оригинальничали, хотели проникнуть в самую суть. И вот — мы словно слышим речь Барнаби: говорит он с необычайной живостью и чуть-чуть свысока… А какого странного был он происхождения! Среди его предков видим итальянцев и евреев…»

7

В испаноязычных организациях, куда он обращался, он всячески подчеркивал, что хочет не подачки, а работы, и согласен на самую непритязательную. В одном месте за него ухватились. Называлась организация странно: El Contraveneno («Противоядие»). Занималась благотворительностью. И его тут знали как поэта! Нашелся даже томик «Слезного края». Ему приторно льстили; называли не иначе как «наш поэт»; кормили неопределенными обещаниями, звонили домой. Затем дали поручение: расклеить в Сент-Олбансе листовки с приглашением на митинг в пользу палестинских беженцев. С листовки улыбалась актриса Ванесса Редгрейв, снята в окружении жизнерадостной молодежи. Он с готовностью откликнулся. Отчего же помочь тем, кому хуже?

Он участвовал в подготовке шествия против американского милитаризма. Опять — дело не чужое. Сидел в офисе El Contraveneno, обзванивал, приглашал, рассылал письма. Пошел и на демонстрацию. Она оказалась неожиданной: несли красные знамена и портреты классиков марксизма. Выкрикивали воинственные лозунги. Кричать приходилось громко, народу собралось от силы человек двести. От Малет-стрит прошли до Стрэнда, через мост Ватерлу, по левому берегу, затем через Парламентский мост мимо Вестминстреского дворца и по Уайт-холлу до Трафальгаской площади, где и сожги американский флаг и чучело президента. Молодежи было немного, всё представители сильного пола с серьгами в ушах и в носу; преобладали люди пожилые.

Наконец, ему заплатили. Вознаграждение было более чем скромное. Но удивился Хорхе другому: той неловкости, с которой принял чек.

8

Он давно перестал обольщаться на свой счет. Знал, что талант его невелик. Кто в молодости стихов не пишет? Кто не влюбляется?

Труднее было понять всеобщее равнодушие к стихам, внезапно охватившее общество. Когда он был молод, в поэтах видели вождей и пророков; его приятеля, начинающего рифмоплета, который осторожно и расчетливо задирал власть, величали не иначе как Савонаролой…

В памяти всплыла строчка румынского поэта с непроизносимой фамилией. В переводе она звучала так: Art is the art of eating art. В ней чудилась горькая правда. Выходило, что пишущие в самом деле пишут только для пишущих, а читатели читают только коммерческие детективы, фантастику и любовные мелодрамы.

Когда в Румынии случился переворот, эта стихотворная строка неожиданно получила натуралистическое воплощение. Искусство есть искусство стало искусством. Или было провозглашено. С некоторым изумлением Хорхе прочел в газете, что находчивые молодые люди заказали шоколадный торт, изображавший поверженного вождя в гробу, созвали богемную толпу — и съели диктатора, объявив самый этот процесс поедания актом искусства. Лицо покойника было с необычайным искусством изготовлено из розового марципана…

9

Он долго не подходил к телефону. Наконец, собрался с духом, решив послать этих троцкистов к черту.

Звонила Конча. Она хотела сказать, что больше не помнит зла, а помнит только хорошее. Она никогда не забудет, как он плакал у постели умирающего сына. Никогда не забудет, с каким достоинством вел себя, когда они расставались… Что? Да, она замужем. Вот уже почти два года. Счастлива ли? Пожалуй… Трудно сказать.

Хорхе вернулся к столу и перечитал конец только что дописанной статьи.

«Банрби погиб в Судане в 1885 году, в рукопашном бою при Абу-Клеа. Ему было всего 43 года. Британцы победили, но восстание махдистов удалось подавить только в 1898 году. Между прочим, "махди" означает по-арабски "мессия". Это имя и принял на себя вождь восстания Мухаммед-Ахмет абд-Алла, но уже в следующем поколении оно сделалось именем собственным…»

Он отодвинул клавиатуру, и на стол, а затем к нему на колени мягко спрыгнул кот Эстебан.

«Что до портрета, то Тиссо писал его с фотографии. Не странно ли? Яркая, необычайная личность, человек сильный и очевидно незаурядный, Барнаби сохранился в нашей памяти только благодаря этому полотну, написанному с такой психологической точностью…»

Хорхе прямо с экрана отослал текст в редакцию, встал, отыскал котомку и пошел в ближайшую лавку — покупать картошку, яйца и хлеб.

5 декабря 2003, Боремвуд, Хартфордшир

журнал ВЕСТНИК №3 (340)(Балтимор), 4 февраля 2004.

журнал ЗВЕЗДА (Петербург) №6, 2006.

ЛЕМБОЛОВО

РАССКАЗ

(2004)

1

— Дивно!.. — сказал Армен, отходя от мольберта. — Ты опять начал ездить на этюды в Лемболово? Как твое сердце?

С сердцем было неважно, но Феликс об этом не сказал. Труднее всего было промолчать насчет Лемболова. В словах приятеля угадывалась легкая цеховая зависть, и Феликс, сделав над собою усилие, сдержался. А раньше всё бы выложил на чистоту...

Еще энергичнее реагировала приходящая, заглянувшая после полудня.

— Какой трагизм! Я знаю тебя столько лет — и не перестаю удивляться. Откуда это?

И он опять смолчал, не признался.

Возлюбленных было две. Одна, резидентная, жила с Феликсом, была тиха, замкнута и немногословна. Что-то раз и навсегда испугало ее в ранней молодости. По части живописи глаз у нее был верный, но критика никогда не касалась целого. Она его принимала целиком, и это облегчало их отношения. Наоборот, приходящая говорила без умолку, чаще восхищалась, а по временам произносила резкости, которые давно уже перестали его обижать. В его сознании две эти женщины ассоциировались с двумя временами года: зимой и летом. Идею подбросил Армен. В молодости он был бонвиваном, говорил: «Мой девиз — мусульманский: их должно быть четыре, по одной на сезон», — и годами держал на длинном поводке по нескольку подруг, не требуя верности.

Приходящая размышляла вслух, словно бы уже сочиняя статью:

— Озеро, едва тронутое рябью... Вдалеке челнок, в нем рыбак с удочкой. А тут — карнавал осенних красок, но совсем не веселый карнавал. Чувствуется присутствие человека, прожившего долгую жизнь. Вот говорят: реализм... Но разве это реализм, при всей достоверности деталей? Это всё сплошь фантазия. Это медитация. Может, это он, рыбак, сидит в полной неподвижности и грезит. Ему ведь не рыба нужна. Что ему рыба?! Нет, я действительно поражена. Ты так много сказал тут о себе...

Ее слова о реализме и фантазии насторожили Феликса. Неужто догадалась? Сам-то он дорожил в новой акварели только двумя вещами: ее композиционной стройностью и тем, что ее вообще удалось закончить, мало того — закончить, не выходя из дому. Не мог он ездить в Лемболово. Сердце не пускало. Даже встречи с женщинами стали ему тяжелы. Прежней свежести чувств не было уже давно. К возрастной черствости примешивался страх. В движениях появилось нечто деревянное.

Он спрашивал себя: неужели творческая удача может быть вторична? Речь шла не о подражании. Свою манеру, не слишком броскую, но отчетливую, он нашел давно, еще в молодости. Сперва поражался тому, что этого в нем не ценят, потом махнул рукой, решил: «не в них дело»; писал, как выходило; кое-что продавал; иногда работал на заказ. Но с годами писал всё меньше. Здоровье начало сдавать рано, озарения посещали всё реже. И тут ему пришло в голову начать копировать акварелью свои ранние этюды...

Лемболовский пейзаж был не первой пробой самоповтора. К следующему визиту Армена он подготовил еще несколько акварелей, написанных за последний год: все сплошь пейзажи, в каждом из которых присутствовала какая-нибудь одна тема из работ его молодости, темами богатых.

— Ты превзошел себя! — Армен нервно расхаживал по комнате, посасывая трубку. — Конечно, большого успеха я тебе не предрекаю. Сам знаешь, что сейчас называют искусством. Что не бьет по мозгам, того не видят. Нужно озадачить потребителя. Чтоб он в пень встал. Но знатоки оценят. Да что там, Н. уже всем уши прожужжала. «Неслыханный всплеск таланта... вторая молодость...» Видел ее писанину? Послушай, не отказывайся больше от выставок. В апреле «Черный квадрат» устраивает междусобойчик на Большой Морской. Называется «Осьминог в маринаде». Я поговорю о тебе.

— Что мне делать с вашим квадратом и осьминогом? — спросил Феликс. — Я же белой вороной буду.

— Этой и ценно! — не унимался Армен. — Публика устала от изысков.

И Феликс согласился.

2

— Ешь яблоко, — сказала она, сбежав к нему с пригорка. Он положил кисть на палитру, откинул назад растрепанные ветром волосы, пышные, тонкие и уже в ту пору негустые, и протянул руку. Крупный зеленовато-розовый плод был только что надкушен ею. Она смотрела на него испытующе. Знала, что он брезглив. Или ему почудилось? Может, ничего такого в ее взгляде не было? Сделав над собою усилие, он сказал «спасибо» и доел яблоко. «Ведь я же ее целую! — подумал он. — Это такой поцелуй...»

У подруги в Лемболове была дача, на которой она чувствовала себя хозяйкой, поскольку родители наезжали редко. Обычно она приглашал Феликса в пятницу, в самый день отъезда, и ехали они порознь, причем если он приезжал днем, она не встречала его на станции. Иногда к ней наезжали шумные студенческие компании, но в эти выходные, и не в первый раз, они были одни. Середина октября выдалась сухая, солнечная. Писать на воздухе было наслажденьем. Но еще большим наслажденьем было всё время чувствовать ее присутствие — даже когда она не была рядом. Вместе они не показывались несмотря на почти полное безлюдье. Гулять выходили только затемно, шли в обнимку, и он с совершенно новым для себя чувством ощущал эту заговорщицкую общность, это тепло ее маленькой груди под его левой ладонью.

Писал он в ту пору только маслом. Полотно, пусть самое незначительное, должно было жить долго. В каждый мазок вкладывал целый мир. Видения переполняли его — и не вмещались в узкие композиционные рамки. Форма обедняла содержание. Но уже тогда он понял: иначе и не бывает. Содержание — вселенная в ее полноте, которую только душа вмешает. Форма — тюремное окно в райский сад; как ни меняй его конфигурацию, целого не увидишь. Понял и другое: завешивать окно, заслонять его фигурой искусствоведа, — самообман...

В то субботнее утро он усвоил еще один урок жизни вдвоем: заставил себя первым вылезти из под одеяла и развести огонь. Не хотелось страшно. Холод стоял собачий. В сущности, думал он, это ее задача, она ведь хозяйка и женщина, но, преодолев себя, почувствовал прилив нежности к ней, тем более странный, что любил он ее вполсилы.

Им было по девятнадцать. Боялись всего, больше всего — самих себя. Ничего не понимали в себе и в жизни. Никаких клятв не произносили. Хотя она, кажется, ждала...

Впрочем, если ждала, то недолго. На всю жизнь он запомнил, как его ударили слова приятеля, между делом упомянувшего, что он, приятель, ездил к ней на дачу один. Волнения Феликс не выдал, но долго не находил себе места. Когда первая обида схлынула, почувствовал, что боится потерять ее. Поехал к ней делать предложение, но за одну остановку от ее дома вышел из трамвая и уныло поплелся назад. Свобода дороже, думал он. Затем включилась гордость. Счастливое свойство — этот юношеский эгоизм и эгоцентризм...

Жизнь развела их. Он слышал, что она вышла замуж, родила двоих детей. Специально справок не наводил, но всякий слух всегда отзывался в нем легкой болью и новым всплеском спасительной гордости: «Ну и пусть...»

История с яблоком напомнила о себе во Флоренции, где он оказался с другой женщиной многие годы спустя. Жили в самом дешевом альберго, в грязноватой комнате с пуховыми подушками и громадным окном, из которого открывался вид на бельевые веревки и море красных черепичных крыш с кривыми антеннами. В коридоре, насквозь пропитанном кухонными запахами, висели пошлые стилизованные картинки. На одной из них была изображена нагловатая нимфетка с надкушенным яблоком и текстом: «Shall I eat?» И он опять вспомнил ту, давнюю. Была она застенчива и ни на что своим яблоком не намекала.

3

«Какой, к чорту, мистический реализм? Какой постмодернизм? — думал он, возвращаясь с выставки под руку с приходящей. (Слово черт он всегда выговаривал и писал по-старому.) — Не понимаю я этих умствований. Головизна! Они там все с ума посходили. Это воспоминания. Я с жизнью прощаюсь...»

Приходящая была в ударе, но он не слушал. «Слова, слова! Дело не в словах, а в красках. В жизни человеческой, которая прошла впустую...»

— Мог ли ты год назад надеяться на персональную выставку? Да еще такую! — тараторила приходящая. — О тебе весь город говорит!

Весь город! В Адмиралтейском сквере на скамейке целовалась парочка. На другой сидел бомж с отрешенно-блаженным взглядом и наполовину опорожненной бутылкой портвейна. «Они тоже обо мне говорят?» — усмехнулся про себя Феликс. — «Локальная известность в глухой культурной провинции. Не Нью-Йорк, не Париж. А завтра в землю...»

Дома навалилась усталость. Но отдохнуть не удалось. Зашло несколько знакомых. Приходящая и резидентная возились на кухне: открывали бутылки, что-то резали и жарили. Он принимал поздравления.

— Что ты сидишь, как в воду опущенный? — поинтересовался Армен. — Скажешь, не рад? Шалишь! Ты на седьмом небе.

Он был рад, рад, но и радость эта была вторична, как его пейзажи. Не окрыляла, не относилась к нему настоящему. А того, давнего, у которого на палитре были кармин и охра, — его уже не было, ни в этой комнате, ни в этом мире.

До него, как сквозь толщу воды, долетали обрывки фраз. Резидентная говорила, что на этюды он ездит нечасто. Кто-то назвал Лемболово. «Не знаю, — ответила она. — Может, и туда. Он не говорит...»

Был он в Лемболове. И не раз. Решился. Но этюдник неизменно оставлял в камере хранения. Первый визит потряс его: озерный пейзаж был другой! Казалось, даже озеро изменило очертания. А люди! Новая раса. Про деревья и дома и говорить нечего. Той дачи он не нашел. Ради нее и ездил; искал и не находил. После часовой прогулки всякий раз щупал себе пульс и брел на станцию.

Компания схлынула. В прихожей Армен спросил, заглядывал ли маэстро в книгу отзывов, не поверил ответу («Тоже мне, Екклесиаст!») и уже на пороге сказал:

— Можно и не читать. Как всегда, вздор, конечно. Слюни да поучения. Но есть прелестная запись: «Я — другая!» От кого бы это? — подмигнул он.

4

В четыре часа утра Феликс проснулся, как от толчка. Сердце колотилось. Пульс он считать не стал. Плотно прикрыв дверь в комнату к резидентной, он вытащил из-за шкафа холст с поясным женским портретом, стер с него пыль и установил на мольберт. Это была его Джоконда. Двадцать лет он возвращался к полотну, никогда не чувствовал его законченным, оберегал от посторонних взглядов, а если кто видел, говорил, что это не его работа. Начал писать еще в молодости — как портрет той, лемболовской, а спустя годы вдруг понял, что смешивает ее черты со своими: пишет себя! Он продолжал вглядываться в подругу и после разлуки. Были фотографии — и был невыразимый словами, но стойкий образ ее души, стоявший перед его мысленным взором. Он словно бы жил с нею. На полотне она становилась всё старше, значительнее и красивее, каждое новое прикосновение кисти требовало всё большего напряжения, и вот ему начало чудиться, что она светится изнутри. Вскоре после прихода его нежданной славы Феликс даже подумал, что портрет близок к завершению — и что жил он не зря.

Сейчас он словно прозрел: с портрета смотрела незнакомая чужеватая женщина, непохожая ни на ту, ни на него. В ней явно присутствовали черты других женщин, которых он знал. В улыбке не было никакой напряженной душевной жизни, одна насмешка и какое-то злорадное торжество. Полотно больше не излучало.

5

Из больницы возвращались под руку, в полном молчании. Приходящая всхлипывала. Резидентная прижималась к ней и смотрела под ноги. Едва они вошли, позвонил Армен.

— Состояние тяжелое, — глухо сказала резидентная и повесила трубку.

На кухне было холодно. Обе уже выпили по стопке, не закусывая. Приходящая возилась у плиты, разогревая суп.

— Когда у нас началось, я была без ума от него, — сказала она. — Даже не ревновала. Гарем так гарем. А ты когда догадалась? Или он сам рассказал?

Резидентная не ответила.

— А что ты думаешь о портрете? — продолжала та. — Какой-то запоздалый Липпи. Условный пейзаж с пиниями, скалами и араукарией. Кротость уж очень несовременная. Где он таких видел? Сентиментализм и самолюбование. Никого он не любил, кроме себя. Тоже мне, Дориан Грей!

Она отодвинула пустую тарелку, налила по второй, выпила залпом и разрыдалась.

— И ведь никому не показывал! Что у человека на уме?! Но всё равно резать холст не стоило. И с какой жестокостью! В сущности, полотно можно склеить, но улыбки не вернешь. Всегда будет со шрамом. Улыбка, считай, ушла. Кажется, эта женщина умела беззаботно и счастливо смеяться... Так ты говоришь, Армен за тобой приударяет все эти годы?

8 апреля 2004, Боремвуд, Хартфордшир

журнал ЗВЕЗДА (Петербург) №6, 2006.

ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАСТОЛЬЕ

РАССКАЗ

(2004)

Когда все изрядно выпили, пришло время вспомнить прошлое. Начались анекдоты из жизни знакомых литераторах. Была произнесена дежурная фраза о том, что сплетня — родник, питающий литературу. О ее происхождении поспорили. Супруги стояли на том, что это Розанов, гость сомневался: то ли Ремизов, то ли Пришвин. По обыкновению, побряцали эрудицией. Саня сказал:

— Газета ведь тоже из сплетни вышла. Английское gossip происходит от венецианского gazzetta. В середине XVI века появилось — и слово, и листок со сплетнями.

Супруги переглянусь; они слышали это от Сани уже не в первый раз. Тот продолжал:

— Так вот. Давно хочу поделиться. Знаете, как женился Зернов? Они были студентами, и их родители застукали. Вообрази: он сидит на балконе голым, скрючившись, как мраморный мальчик, вынимающий занозу. Уж не знаю, куда балкон выходил. Хорошо, если там дерево росло... А если на улицу? И вот дверь открывается, выходит отец будущей жены, солидный такой мужчина, весь в костюме и при галстуке, и говорит: «Ну ладно уж, заходи, гостем будешь...».

— Они потом развелись, — вставила Марина. Теперь переглянулись Саня и Боря. Оба знали, какую роль тут сыграла Марина.

— Я отчетливо помню его в те годы, — сказал Боря. — С женой он редко появлялся, а детей любил. У него их двое было: девочка и мальчик. Говорил о них часто, а о жене — никогда. — И покосился на Марину.

— О жене — ни-ни! — подхватил Саня, разливая водку. — Есть такое правило: о себе — только с королем, о своей жене — ни с кем. Ну, вздрогнули... Потому что всегда может оказаться, что собеседник знает о ней больше, чем ты. Это французы придумали. При Каторзе или Кинзе. Была там такая премилая сцена, когда мать, придворная дама, сына напутствует... только что женившегося... А Зернов, вишь, сам догадался. Не думаю, что вычитал. Читал он мало. Осмотрительный такой человек, осторожный, но большой жизнелюб.

Марина взглянула на Борю, но тот словно бы не заметил этого взгляда. Он сказал:

— Приложимся еще по одной — и я это французское правило нарушу.

Разлили и выпили. Боря продолжал:

— Есть одна ученая дама, пушкинистка. Ты, Саня, с нею, кажется, не пересекался...

— Бог миловал! — весело откликнулся тот, но было видно, как он насторожился.

— Нет, отчего же. Премилая. На радио работает. — Саня расслабился. — Так вот, она мне все уши прожужжала в свое время: «Гольдин — лучший стилист современности!» Я и не против. Статейки там о классиках, русских и французских. Кто с кем и куда. Остроумно и не в лоб. Тонко. За полнотой не гонится, золотое сечение находит... Я только то одно ей возражал, что ихнему брату-критику вольно быть стилистом. Стиль-то ведь из темы вытекает. Когда имя произнесено, то и стиль тут как тут. Если ты не дурак, конечно. Скажешь: Тютчев, и сразу ясно, что нужно о любви размышлять. А как? А — без хрестоматийных сусальностей, пожестче. Потому что все хороши. И классики тоже. Вот послушай: «Ты любишь — ты притворствовать умеешь...»...

— Да-да, — подыграл Саня. — «Ты тайным радостям узнала цену, узнала свет: он ставит нам в измену все радости. Измена льстит тебе...» Без любви какие же звуки сладкие и молитвы!

— Я и говорю... Я не против. Стилист так стилист. Он и вправду хорош, это-то и занятно. Умный человек. Теперь вообрази. Мы все молоды. Кругом гегемон. Нас не печатают. Не пущают. А он в толстом журнале сидит. Начальник, значит. В очках. К нему — по имени-отчеству: Марк Антониевич. Но начальник нашего брата не сторонился. Не брезговал. Может, догадывался, что о тебе ученые труды будут писать...

— Ты к делу, отец, — перебил Саня. Было заметно, что он польщен. Но и Боря был доволен: не впадая в хвастовство, напомнил, что ведь и о нем пишу. — Ближе к телу. А то Марина нас без сигарет оставит.

— Ладно. Зашли мы раз в его заведение. Надежды юношей питают. Слово за слово. Конец рабочего дня. Нужно выпить. Начальник не брезгует, он эгалитарист такой, готов пойти в народ. Оказались у нас в коммуналке, но не втроем, а еще с Халидом...

— Драматург, что ли? Который в Калифорнии?

— В ту пору он стихи писал. Как все... На дворе лето, белые ночи. Пока мы решали, как обустроить русскую литературу, водка кончилась. Гольдин говорит: поехали ко мне, у меня семья на даче, а в холодильнике есть кое-что. Жил он, помнится, на Охте. Добрались кое-как, благо недалеко. На общественном транспорте. О такси и думать в ту пору не могли. И вышло, что Гольдин не обманул: есть у него и водка, и даже коньяк. Марина больше коньяк пила...

— Он еще одним нас прельщал: у меня, мол, можно в ванной помыться, — вставила Марина.

— Да, у нас-то в коммуналке ванная была без горячей воды, — продолжал Боря. — В баню ходили... Ну, Охта так Охта... Прелесть была в том, что тут как бы два мира встречались. Сейчас этого уже не понять. Молодым не растолкуешь. Он — там, с бессмертными, с Белинским и Добролюбовым. Дорвался до Гуттенберга. Печатное слово на скрижалях вырезалось. Горлит проходило — и в вечность...

— ... бух! — вовремя подхватил Саня.

— Вот именно... Я, между прочим, всегда поражался. Тут какая-то магия была. Сейчас и смотреть тошно. Мне сочинители свои книжки пихают, а я не беру. Я уже всё прочитал, что мне на роду было написано... А тогда... Сам знаешь. Ну, а с другой стороны — много общего. Заметь: прямо ничего не произносилось, Гольдин держал ухо востро, но было совершенно ясно, что мы с ним по одну сторону баррикады. Мы, кстати, тогда еще и в диссидентах не числились, упирались руками и ногами... Но фигура умолчания в воздухе висела: все понимали, что режим выдохся. Москву — белокочанной называли, в честь тогдашних геронтократов... Словом, все ждали Годо, но на скорый его приход не рассчитывали. И всё это присутствовало в нашей задушевной беседе. Пил Гольдин не хуже нас. О Мандельштаме говорили, о Ходасевиче. Имена, помнишь, были полузапретные. Отвели душу, одним словом. Где-то в третьем часу он нас начал на ночлег устраивать. Квартира была громадная, о трех комнатах... У тебя картошка не сгорит?

Марина отошла к плите и через минуту вернулась со сковородкой.

— Она тогда тоже стихи писала, — кивнул Боря, получая тарелку.

— Как же, — отозвался Саня.

— И вместе мы с нею были относительно недавно... то есть давно, но как раз после одного ее лирического отступления... Ну, улеглись мы у Гольдина. Всё чин чином. Мы с нею, Халид там, а Гольдин — в третьей комнате. Наутро я собрался и ушел рано, я служил в одном апокалиптическом заведении... имечко было зашибись, аббревиатура, звучавшая примерно как Армагеддон. Сейчас уже не помню. Ушел часов в семь. Марина проснулась второй — и вспомнила про ванну. Земля обетованная. Пошла мыться. Вдруг видит: из сортира через стеклянное окно, что под потолком, очки поблескивают. Она на Халида подумала, тот тоже в очках. Он за нею приударял. Но когда вышла, Халид еще храпел. Ладно. Помылась с приключением. А Гольдин весь уже при пиджаке, кофе варит. Дальше пошло прямое обольщение. Сперва порнографический журнал показал. С комментарием. В ту пору за такую литературу сажали не хуже, чем за Гулаг. Марина не клюет. Точнее, говорит, что не клюнула. Тогда... ну, с трех попыток: чем женщину можно взять?

— Рассолом. Опохмелиться предложил, — буркнул Саня.

— И не продолжай. Воображение у тебя воробьиное. Уф, дай с духом собраться... — Боря потянулся к холодильнику.

— Четвертую-то зачем? — спросила Марина. — Может, хватит на сегодня?

— Нет, мать, препятствий не чини, мы с Саней давно не виделись... Может, в последний раз... Откупори-ка, мне что-то не попасть... Давай, отец... да и ты не отставай. Ты же молодая.

— Я всегда с народом, — откликнулась Марина. — Поехали!

— Будем здоровы... Так вот. Есть средство, чем взять женщину. Нужно ей золотую медаль выпускника советской школы показать! Так Гольдин и сделал... Ничего портретик, а? С одной стороны — с другой стороны. В печатном органе сидит государственном, а государство — это мы. Статейки о классиках пишет. Диссиду привечает... то есть и о будущем не забывает. Но и сегодняшней жизнью живет. Так сказать, carpe diem... И методика есть. Журнальчик порнографический — и медаль. Гремучая смесь. Кровавая Мэри. Действовать-то нужно было быстро, Халид вот-вот проснется. А главное — в сортире на стульчак встал! Ведь это додуматься нужно. Чего не видел-то?!

— Ну, и что Марина? — спросил Саня.

— Устояла. Мать-героиня.

— Чувство юмора выручило, — сказала Марина. — А так бы куда мне...

— Да, с чувством юмора у нее в ту пору было в порядке... А стилист он порядочный. Вот я сейчас вам почитаю, у меня где-то книжка завалялась... Марина, не ходи в ванную, как бы чего не вышло... А ты — в сортир... — Боря встал и, пошатываясь, отправился в соседнюю комнату.

За столом воцарилось молчание. Когда через две минуты из-за двери послышался храп, Саня сказал:

— Тебе бы рассказы писать! — Он казался совершенно трезвым.

— Да я почти ничего не придумала, — вяло возразила Марина.

— Я от Гольдина совсем другую версию слышал.

— Ах, оставь... Гольдин-Шмольдин... Это он рассказчик. Всё правда. Так и было.

— Правда, только правда, но не вся правда...

— А вся правда — что это такое? — срываясь на крик, спросила вдруг Марина. Потом упала на стул и заплакала.

30 октября 2004, Боремвуд, Хартфордшир

Content

Колкер Юрий Рассказы разных лет

ГИБЛОЕ ДЕЛО

ПОРТУГАЛЕЦ

ХАРПЕР И ГЕРБЕРТ

ДВОЕ В САДУ РИСКОВАННЫЕ ДИАЛОГИ

БРОНЗОВЫЙ ХОРХЕ

ЛЕМБОЛОВО

ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАСТОЛЬЕ