Джейк Саймонс

С чистого листа

Посвящается Дэнни

Не дремлет и не спит страж Израиля.

Псалтырь, 121:4

1

Юзи — так теперь его звали, Юзи — уже три месяца тихо-мирно жил в Лондоне. Особых эмоций это у него не вызывало. Место как место. Такое же чумазое, порочное и сверкающее, как любой другой город. Главное, что это не Израиль. Не дом. За тем он и приехал. Его прежнее «я» — человек, который был братом среди таких же братьев, — стерлось до смутного воспоминания. А о парне, у которого были жена и ребенок, он почти и не помнил. Теперь он один и живет на съемной хибаре в бедной части Северного Лондона. В мерзкой квартире — он чувствовал, что заслуживает мерзости. А еще это подходящее место для его бизнеса.

Но сегодня вечером ему нужно забыть обо всем. Голос в его голове, в кои-то веки, не ныл. Он сел в автобус, и, пока тот пыхтел в потоке машин, солнце начало гаснуть. Влажный вечер хватал пассажиров за горло, душил их. Юзи не стал садиться, ему не хотелось. Он машинально сделался невидимым, машинально насторожился, повернулся спиной к лестнице и принялся наблюдать за остальными пассажирами. Итак. Три подростка, обкуренные, на заднем сиденье. Мужчина в трех шагах от него, за спиной рюкзак, на костяшках пальцев правой руки мозоли — боксер. За ним парочка карманников, но сегодня вечером они не при деле. Юзи все это видел, хотел он этого или нет. Это, и не только. Он мог бы сообщить вам марки и модели всех мобильных устройств, какие только находились в автобусе. Он мог бы рассказать, у кого из пассажиров проблемы со здоровьем и на что они, скорее всего, жалуются. Он угадал бы национальность, тип темперамента, рост и вес каждого; сказал бы, кто из них его заметил. Он мог бы определить, кто из этих людей расколется под давлением, а кто будет упираться до последнего. Нет, это не экстрасенсорные способности. Это обучение, которое он прошел. Темнота сгущалась, и автомобильный поток со стонами тянулся вперед. Был субботний вечер.

Юзи добрался до Кэмдена. Он ослабел от голода, а из головы не шел секс. Приличные рестораны не для него. Он знал один ларек, где продавали фалафель,[1] но фалафеля он не хотел. Ему нужно было что-нибудь английское. Он изучал английскую культуру — а также американскую культуру, канадскую культуру, персидскую культуру, русскую культуру и все остальное, — он знал, кто что ест. Вспомнилось кафе, которое выглядело довольно дешевым. Забегаловка. Он съел яичницу с беконом, жареную картошку и кусочек хлеба. Итого 2 фунта 99 пенсов. Он вышел на улицу и закурил очередную сигарету.

Юзи покрутился там еще какое-то время, дымя сигаретами и чувствуя себя призраком. Он регулярно наведывался в здешние клубы, в те, куда набивались подростки и куда он, сорокалетний, никак не вписывался. С молодежью почему-то было легче; по меньшей мере у него была причина держаться особняком. На улицах это куда сложнее.

Юзи машинально потянулся проверить оружие, но пистолета не оказалось. Просто пустое пространство. Разумеется. Юзи горько усмехнулся про себя; он просто не мог к этому привыкнуть. Он смиренно пожал плечами, щелчком отправил сигарету в сточную канаву и вошел в «Преисподнюю».

Музыка гремела, пробирала грудную клетку. Юзи протолкался к барной стойке. Было людно, подростки — дети в сущности — сбивались группками по углам. Дома все было бы затянуто густым дымом, точно из канистры со слезоточивым газом. Ему так больше нравилось, так он чувствовал себя менее уязвимым. Но в Англии курить запрещалось.

У стойки Юзи быстро выпил два пива и рюмку водки. Потом, схватив за горлышко бутылку «Хайнекена», стал ввинчиваться в мерцающую толпу. Ему нужно было выпустить пар. В центре танцпола зажигала кучка подростков. В углу засели толкачи. Рядом отплясывала публика постарше. У этих гуляк, выписывающих руками арабески, явно имелась престижная работа. «В финансовом секторе», — подумал Юзи. А в нескольких футах от них смущенно топала под музыку большая группа ребят всевозможных национальностей. Возможно, иностранные студенты. На Юзи вдруг накатил страх, как будто должно было случиться нечто ужасное. Что он мог сделать? Он танцевал.

Кто-то толкнул его сзади; по характеру прикосновения он понял, что это случайно. Заиграла новая песня, очередной модный визг. Вот в шести шагах знакомая девушка. Маленькая и худенькая, с негнущимися накладными ресницами. «Венгерка», — подумал Юзи. Несколько вечеров назад у них завязалась пьяная беседа, но он не мог вспомнить имени девушки. Она тогда вешалась на него, и он ее отверг. Но сегодня, в калейдоскопе разноцветной ночи, она казалась другой. Она танцевала скованно, застенчиво, и в этом было что-то неимоверно притягательное. Юзи поймал ее взгляд, и она отвела глаза, потом вспомнила его и улыбнулась. Он подошел ближе и стал танцевать под ритм, в котором билась его грудная клетка.

— Привет, — сказал он, пытаясь перекричать музыку.

Девушка пожала плечами, и он прильнул губами почти к самому ее уху.

— Привет, — повторил Юзи.

— Привет! — крикнула она в ответ и рассмеялась.

— Как тебя зовут? — проорал он. — Не могу вспомнить. Извини.

Девушка проговорила что-то, чего он не понял. Он склонил голову, и она повторила ему на ухо; она не отпрянула, когда он положил руку на ее хрупкую спинку.

— Маришка.

— Как?

— Мэри.

Юзи улыбнулся и отступил. Девушка встретила его взгляд, потом стыдливо опустила глаза. Юзи понял — и удивился, — что обиды на него не держат. В прошлую встречу их тянуло друг к другу, но она была слишком юной, слишком невинной и жалкой. Это было чересчур легко; придя в нелепый восторг от его цинизма и пресыщенности, она раскрыв рот слушала его истории — от начала и до конца выдуманные — о том, как он работает телохранителем русского президента. Никакого азарта охоты.

Юзи мысленно вернулся к байкам, которые травил ей в прошлый раз, силясь восстановить подробности. Телохранитель русского президента — да, точно. Но сколько лет он работает? Восемь? Десять? Он признавался, что у него есть сын? Говорил ей, сколько ему лет? Он теряет форму. Но эта потребность лгать, она инстинктивна. Даже теперь, когда он оставил прошлое позади, ему трудно было говорить правду. Обучение оставило в нем неизгладимый след. Как и было задумано. Неделями напролет его заставляли примерять на себя какую-нибудь маску, фальшивое «я», потом выбрасывали на улицу, а потом арестовывали и допрашивали, с пристрастием; затем сразу же давали новую легенду и снова выпускали в люди, чтобы опять схватить и допрашивать; потом его ждали все новые и новые личины, постоянно, день за днем, пока он не привык отвечать строго по легенде и отстаивать ее даже под пытками. Пока он чуть не забыл, кто он на самом деле. Пока его настоящая личность не утратила всякую ценность.

Мэри, припомнил Юзи, по утрам изучала английский, а днем работала в венгерском кафе в Сохо. Она собиралась поехать на какой-то музыкальный фестиваль, он не мог вспомнить на какой. На самом деле она еще ребенок. Они живут в разных мирах.

Теперь играла новая песня, что-то с мощными басами, удар за ударом по сердцу. У Юзи опять возникло чувство, что случится что-то плохое, но он отмахнулся от него. Жар рождался у него в животе, поднимался к груди, нарастал, и внезапно он захотел эту девочку. Плевать на последствия. Он начал виться вокруг нее, как зверь в брачном танце. Другие студенты посматривали на них, но быстро отворачивались. Мэри улыбалась в сине-розовых огнях, и Юзи поймал себя на том, что улыбается в ответ. Ее невинность причиняла ему физическую боль. Как будто он смотрел в зеркало и видел то, чего в нем самом давно уже не было.

Юзи вспотел. Одна песня перетекала в другую, на танцполе становилось все теснее, и их мало-помалу оттирали от друзей Мэри, которые теперь танцевали плотным кольцом. Юзи толкнули — опять случайно, решил он. Он низко наклонился и заговорил с Мэри:

— Как фестиваль?

Она посмотрела на него, широко распахнув глаза, и улыбнулась. Теперь их тела соприкасались.

— Ты помнишь.

— Конечно, помню.

— На фестивале было здорово.

— Хорошо.

— Тебя зовут… Томми, кажется?

— Точно, Томми.

— Из России?

— Точно. Томислав.

Она рассмеялась и вдруг, посреди вспышек раскрашенного света, показалась Юзи могущественной, как богиня. Ему стало дурно. Некоторое время они продолжали танцевать, и Юзи чувствовал, как кровь то приливает к его шее, то снова отливает.

— Выпьем?! — прокричала Мэри.

Он кивнул. Она взяла его за руку и повела к краю танцпола. «Ягненок, ведущий волка, — думал Юзи, — кролик, ведущий егеря».

Когда они вышли из клуба в черноту ночи, воздух был влажным и спертым. Мэри слегка пошатывало. Она цеплялась за локоть Юзи, и тот поддерживал ее, соскальзывая ладонью с талии на бедро. Он был пьян; его теперь ничто не беспокоило. Мокрые от пота волосы прилипли ко лбу. Свободной рукой он подкурил сигарету, а девушка чему-то рассмеялась. Она вытащила телефон — с мультяшными наклейками — и принялась набирать сообщение. В оранжевом свете уличных фонарей она выглядела иначе. Кожа была не такой чистой, какой казалась в клубе, на щеках вскочило несколько прыщиков, и она вовсе не была щуплой. Скорее даже пухленькой, и это распаляло Юзи. Она из плоти и крови, он ее трахнет. Она подождала, пока он докурит, и они сели в такси.

— Скажи водителю свой адрес, — проговорил Юзи, — мы едем к тебе.

По дороге он стал целовать ее, чему она нисколько не противилась, а потом начал мять ее грудь, прижиматься к ее бедру, вдыхать ее запах. Она не проронила ни звука, принимая все, не побуждая ни к чему, даже когда он вдавил большой палец ей в промежность. Юзи перестало волновать, где он, что делает и с кем. Есть только он, такси и девочка; никто его не видит и не слышит.

К тому времени, когда они приехали к ней домой, на горизонте начала проклевываться длинная, жирная от влаги серая полоска рассвета. Юзи заплатил водителю и пошел следом за Мэри к дверям. Он не знал, где они находятся, не обращал внимания, он был пьяным, безрассудным. Мэри никак не могла попасть ключом в скважину.

— У меня куриная слепота, — проговорила она, — извини.

«Необычная фраза», — подумал Юзи. Странно, но она его чем-то тронула. Войдя, они быстро миновали катакомбы коридоров. Мэри шикала на него; он держал руку на ее бедре и не думал ее убирать. Вторая рука бессознательно тянулась к отсутствующему револьверу.

Мэри привела его в квартиру-студию, невероятно аккуратную, слегка пахнущую пластиком, как магазин игрушек. Она предложила ему выпить, но он рывком поставил ее на колени и прижал к паху ее лицо. У него было чувство, будто из его мозга вылетел рой насекомых. Закинув голову, он судорожно вздохнул. Девушка молчала, просто стояла на коленях, уткнувшись ему в пах, и не шевелилась. Телефон по-прежнему был у нее в руке. Юзи стянул рубашку и неуклюже повалился на пол, потянув на себя Мэри. Кровать казалась такой опрятной, что он не мог до нее дотронуться. От ковра не исходило никакого неприятного запаха. Он пах синтетикой. Юзи перекатился на живот, прижав девушку своим телом. Ему хотелось, чтобы она стонала, издавала какие-то звуки, реагировала на него. Но нет; она просто принимала все, что бы он ни делал, и это его безумно возбуждало. Мэри скользнула рукой по его плечу и не вздрогнула, нащупав на мышце кисту. Юзи содрал с себя джинсы, но кончил, не успев оседлать ее, и они остались лежать на полу бок о бок, перепачканные белым. Какое-то время тишину нарушали только первые вздохи зарождавшегося дня.

Юзи вспомнилось одно сражение из Ливанской кампании. Его отряд шел в контрнаступление. Пока они приближались к врагу, Юзи чувствовал себя невероятно сильным, он был частью единого мощного целого, состоящего из авиации, артиллерии, танков и хорошо организованных отрядов пехоты. Непобедимого целого. Вместе они ринулись в атаку, паля как сумасшедшие, подавляя врагов, сводя их к редкой вспышке пулеметного огня с одной стороны, кучке редких силуэтов с другой, одинокому грузовику, пытающемуся повернуть обратно. Но потом — внезапно — в какой-то неуловимый момент роли переменились. Юзи огляделся по сторонам и понял, что он один. Ни товарищей, ни самолетов; артиллерия ухала где-то вдалеке. А вокруг были враги. Пулеметный огонь стал массированным, и, словно из ниоткуда, один за другим появлялись бойцы с гранатометами. Юзи испугался за свою жизнь. Он побежал назад, отстреливаясь, пригибаясь к земле, чтобы защитить голову, глаза, подбородок, а пули со свистом пролетали мимо, вспахивали землю у него под ногами. Ни товарищей, ни прикрытия, ни защиты. Так он чувствовал себя сейчас, с девушкой, которой не знал, в какой-то неизвестной лондонской квартире.

— Пойдем в кровать, — тихо проговорила она.

— Мне и здесь хорошо.

Юзи посмотрел на нее, на эту женщину из другого мира, на этого незнакомого человека. Ее груди расплылись, треугольник лобковых волос чернел рядом с его ногой. Ему стало любопытно, где ее родители, есть ли у нее братья и сестры, а еще — чем закончится ее жизнь. Ее прямые накладные ресницы торчали во все стороны, она выглядела нелепо. Ее ладонь прикрывала ему живот. Так она и уснула.

Когда ее дыхание стало глубоким и шумным, Юзи беззвучно поднялся на ноги. Он пошел в ванную и вымылся в окружении незнакомых туалетных принадлежностей, испещренных венгерскими надписями. Запах магазина игрушек чувствовался здесь еще сильнее, возможно, он шел от шампуня или чего-то в этом роде. Юзи долго смотрел на себя в зеркало, изучал седеющие виски, морщины, оставшиеся ему на память о тревогах и потерях, и колючие разводы щетины на щеках и на шее. Ощупал кисту на плече. Снаружи проезжали машины. Казалось, Израиль в миллионе миль отсюда. Желудок жгло и давило, во рту пересохло. Юзи проскользнул обратно в комнату. Девушка перевернулась на живот и обняла себя руками, как ребенок. Должно быть, она порядком напилась, если уснула вот так. Она лежала перед дверью. Юзи подумал было перенести ее на кровать, но побоялся разбудить. Он собрал по комнате свои потные вещи, оделся и тихонько приоткрыл дверь; девушка вздохнула и перевернулась на спину. Но не проснулась. Юзи поцеловал ее с необъяснимой нежностью. Потом выскользнул за дверь, преодолел катакомбы и очутился на улице.

Утро было влажным. У Юзи не возникло ощущения, что он выходит на свежий воздух. Он уже задыхался и вытащил из кармана сигарету. Но не закурил. Его кулаки были сжаты, лицо превратилось в маску. Его до сих пор не покидало чувство страха, и он чуть не повернул обратно, чтобы проверить, жива ли девушка. Картинка перед глазами поплыла; по щекам покатились слезы. Потом засвербело во внутреннем ухе, и Юзи понял, что сейчас услышит голос.

— Доброе утро, Юзи. Как ты? — проговорил тот — как обычно, на иврите.

Юзи показалось, что у него саркастический тон. Ему показалось, будто голос знает, что он только что делал, думал, чувствовал. Но он не был уверен.

— Оставь меня в покое, — отозвался Юзи. — Просто оставь меня в покое на сегодня, ладно?

Голос умолк. Иногда он мог проявлять деликатность.

Небо разбухло и потемнело от влаги. Юзи вытащил телефон — пропущенных звонков нет, сообщений нет, время 7:23. Как же глупо было надеяться, что забвение возможно. Лондон. Еще один день. Юзи увидел автобусную остановку и только направился к ней, как упали первые капли дождя.

2

Юзи проснулся в половине третьего, по его телу гуляли полоски света. В ушах до сих пор звенело от клубной музыки, мучило похмелье. Обошлось без кошмаров — приятный сюрприз. Юзи пошарил по полу рядом с кроватью, нашел сигареты. Выкурив одну, он воткнул ее в ощетинившуюся окурками пепельницу. Потом повернулся на бок и попытался снова уснуть. Но в ухе опять засвербело.

— Юзи, нам надо поговорить.

— Я же просил, оставь меня в покое, — пробормотал он в подушку. — У меня сегодня нет сил с тобой разговаривать.

После паузы голос произнес:

— Хорошо. Я дам тебе передохнуть. Сегодня. Верь в себя.

Коль всегда так говорил. Зуд в ухе постепенно утих, и Юзи облегченно вздохнул. Многие люди слышат такие голоса, он знал, что слышат. Но у него по-другому. Он всегда слышал только один и называл его Коль, что на иврите означало «голос». Коль всегда был женским, очень спокойным, почти гипнотическим, с металлической ноткой. Временами он будто бы делался старше, обычно когда дела принимали серьезный оборот. Иногда голос молчал днями напролет, предоставляя Юзи разбираться самому. А бывало, что Коль не оставлял его круглые сутки, зудел за левым ухом, как торговка рыбой. Он часто сводил Юзи с ума. И всегда старался, чтобы тот ему отвечал.

Но на сегодня Коль пообещал оставить Юзи в покое, и тот воспользуется этим сполна. Он как можно глубже зарылся головой в подушку и позволил мыслям растечься во все стороны. Сна не пришлось долго ждать. Но вместе с ним пришли кошмары. Юзи следовало это предвидеть. Брюссель, блистающий дипломатический Брюссель. Собственная рука вытягивается перед ним, как бледный трезубец. Холодное соприкосновение его ладони с грудью женщины, сильнейший толчок. Ее лицо, перекошенное от запоздалого ужаса, запрокидывающееся назад, когда она летит спиной вперед на дорогу. Ее волосы лентами и кольцами расплескиваются по ночному небу, голова ударяется о лобовое стекло мчащегося «мерседеса»; подброшенное в воздух тело, черная шляпка. Один-единственный вскрик. Его первое убийство для Бюро.

В половине четвертого Юзи опять проснулся, и на этот раз встал с постели. Где-то играла музыка, он слышал, как она пробивалась сквозь половицы. Он взял из холодильника клубничный мусс, содрал крышку и принялся ложка за ложкой отправлять его в рот. Потом включил свои два телевизора; их приходилось использовать в паре, потому что один не показывал картинку, а на другом не было звука. Юзи раздвинул занавески и выглянул в летний день, почесывая чумную голову. У разбитой автобусной остановки стайка детей играла в футбол куском асфальта. Юзи снова задернул занавески и раскурил следующую сигарету. Поддавшись импульсу, он оперся ступней о ножку кофейного столика со стеклянной крышкой и надавил; тяжелый, слишком тяжелый для обычного стола. Хорошо. Его «слик» на месте.

В ванной Юзи открутил душевую лейку и постучал ею о раковину, потом поскреб ее ложкой. Он читал, что в грязных душах заводятся микроорганизмы, которые, попадая в дыхательные пути, могут разрушать легкие. Отчистив лейку, Юзи бросил окурок в унитаз и принял холодный душ. Потом заполз в свою одежку, как улитка в ракушку, и стряхнул влагу с волос.

В квартире было жарко. Эта жара чем-то напомнила ему о летних днях его юности. О том лете, когда он, четырнадцатилетний, завоевал национальный приз по стрельбе среди юниоров, выбив 197 из 200 старой винтовкой-штуцером. Родители рассказывали об этом каждому встречному; этому завидовал весь «Гдудей ноар иври», Батальон еврейской молодежи. «Начало блестящей карьеры», — с горечью подумал Юзи.

Перед глазами всплыло убийство, брюссельская ночь; Юзи прогнал картинку. Он подумал о венгерской девочке. Узнает ли он ее, если когда-нибудь увидит снова? У него болела голова. На кухне он проглотил аспирин без воды, но потом, обнаружив, что капсула до сих пор дерет ему пищевод, наполнил стакан и выпил. Внутри как будто пылала печь, и вода превращалась в пар. Юзи опять наполнил стакан и взял ключ из кишевшего муравьями ящика. Он был ненасытен, его душа алкала. Позабыв стакан на столешнице, Юзи выбрел из кухни, отпер свободную комнату и вошел.

Комнату наполняло неподвижное благоухающее облако, а окна были затемнены. Юзи слышал, как гудят приборы. Когда глаза привыкли к сумраку, в нем вырисовалась дюжина деревянных конструкций, похожих на платяные шкафы со стенками из белых простыней, прикрепленных кнопками. Гофрированные шланги, лениво скручиваясь в петли, тянулись к окну. Юзи осторожно открыл один из шкафов, и оттуда, выбелив ему лицо, полился ослепительный свет. Он протянул руку.

Растения, укрытые между отражающими серебряными листами, зеленели вовсю. Юзи внимательно осмотрел листья, помял и покрутил их между пальцев: белые волоски стали приобретать красновато-коричневый оттенок. Совсем скоро можно будет собирать урожай. Корни растений опутывали гальку, через которую механический насос качал химический раствор. Гидропонная культивация. Сложная, но эффективная и не требующая почвы. Юзи провел несколько минут, переходя от шкафа к шкафу, будто служитель зоопарка. Он проверял датчики температуры и влажности, потом вытяжные вентиляторы и насосы. Принеся из спальни какие-то химикаты, он пополнил пластиковый резервуар в углу комнаты и убедился, что таймер работает как надо. Наконец он открыл сушильный шкаф в углу, достал оттуда подносы, разделил горстку сушеных «шишек» на несколько коробков и разложил их по пакетикам. Окинув напоследок комнату взглядом, он вышел и запер за собой дверь.

Юзи прыснул на себя одеколоном, натянул джинсы и льняной пиджак, выключил телевизоры и вышел на улицу, перекинув через плечо рюкзак с урожаем. Сегодня его ждет богатая пожива. Одна сделка, одна тысяча фунтов. Но сначала надо что-то решить с этим сукиным сыном Авнери. Юзи проверил телефон, и на экране, впервые за несколько дней, увидел сообщение. В нем говорилось: «Встреча 4. ОК?» Юзи нехотя ответил: «ОК».

3

Когда он приехал в кафе на Примроуз-Хилл, Илан Авнери ждал его, сидя за столиком в углу и обхватив ладонями стакан с латте. Юзи терпеть не мог, когда латте подавали в стакане. Того, кто придумал наливать латте в стакан, нужно пристрелить. Юзи нервничал. Опасно приходить на место встречи не первым. Во время серьезных операций, если ты приезжал, а связной уже ждал, следовало линять. Запрещалось даже выходить в туалет и оставлять связного за столиком, ведь кто знает, что он может натворить в твое отсутствие. Однако Юзи поборол инстинктивный страх. Это же Авнери, напомнил он себе, всего лишь Авнери. Тот еще подонок, конечно; но один из немногих, кому, в разумных пределах, можно доверять.

Юзи знал, что под мышками и по спине у него расползаются темные пятна. Ему было все равно. Он мимоходом, по-товарищески обнял Авнери, сел и вынул пачку сигарет.

— Эх, братец. Никак не расстанешься со старой одеждой, — сказал Авнери (он почему-то говорил по-французски), зажимая между пальцев полу его пиджака. — Ты неисправимый параноик.

Юзи отдернул пиджак. В низы бортов были вшиты маленькие свинцовые грузики, благодаря которым при резком повороте пиджак распахивался, и оружие можно было вытащить одним движением. Много лет назад они оба оттачивали это движение на тренировках: повернулся — выхватил, повернулся — выхватил, повернулся — выхватил.

— Этот пиджак меня вполне устраивает, — ответил Юзи, тоже переходя на французский. — Ты сам не захотел говорить по телефону. Вечно тебе явку подавай.

— Явку? Ты даже от жаргона до сих пор не отучился, братишка. Для тебя все закончилось, понимаешь? Ты ушел. И должен теперь с этим распрощаться.

— Нельзя распрощаться с самим собой. Ты это знаешь.

— Можно, Адам. Можно распрощаться со своим прошлым.

— Юзи. Зови меня Юзи.

— Ты стесняешься имени, которое дала тебе мать?

— Пошел ты.

— Послушай, мы не можем больше играть в наши игры. Это реальная жизнь.

Наступила пауза, во время которой оба с отработанной непринужденностью машинально изучали зал.

— Ты хорошо выглядишь, Авнери.

— И хорошо живу. Хотелось бы сказать то же самое о тебе.

— Так скажи, — раздраженно буркнул Юзи.

— Твой французский, как всегда, превосходен.

— Да, спасибо.

— Я решил, что французский отлично подойдет для сегодняшнего дня. Творческий язык.

Юзи пожал плечами и постучал пальцами по пачке сигарет. У Авнери зазвонил айфон.

— Сколько можно баловаться игрушками? — проговорил Юзи. — Вечно у тебя «Эппл» такой, «Эппл» сякой. Всегда последняя модель.

— Я заказал тебе двойной эспрессо, — сказал Авнери.

— Нет зажигалки?

— Мы в Англии, помнишь?

— Черт.

Юзи, распаренный и злой, отложил сигареты. Официантка принесла ему кофе. Серьезная, красивая девушка с карандашом за ухом. Юзи представил ее в военной форме; она бросила на него взгляд и отвернулась. Он размешал кусок сахара и выпил всю чашку залпом. Кофе обжег язык, и ему это понравилось. Успокоившись, Юзи повернулся к своему собеседнику.

У Илана Авнери были габариты и манеры десантника. Его крупный нос, лошадиные зубы и довольно узкое лицо придавали ему обманчиво дружелюбный вид. Они с Юзи пришли в Бюро вместе; каждые три года набирали по пятнадцать человек, если удавалось подыскать достаточное количество хороших кандидатов (на каждого из пятнадцати приходилось по пять тысяч забракованных). Семеро их однокашников по той или иной причине провалили выпускные экзамены; двоих распределили в Шиклут аналитиками прослушивания; двое, Юзи и Авнери, стали «катса», оперативными офицерами; и ходили слухи, что Голдинг, самый религиозный из группы, стал «кидоном» — профессиональным убийцей.

— Мы братья, Адам, — сказал Авнери. — Переходи работать ко мне. У меня сейчас свой бизнес.

— Ты что, перестал ворошить дерьмо для лондонской резидентуры?

— Разумеется, нет. Но там больше геморроя, чем денег, а у меня долги. Так что я завел открытый бизнес.

— Открытый, — язвительно повторил Юзи. — Сколько лет тебя знаю, у тебя всегда все шито-крыто.

— А ты? По-прежнему зарабатываешь на том, на чем я думаю? — спросил Авнери.

— Мало что меняется, — сказал Юзи, — даже когда все по-другому.

— Ты мелкая сошка, Адам. Ты стал мелкой сошкой.

— А мне сейчас большего и не надо. Скромный заработок. Ничего крупного.

— Я тебя потрушу немного.

— Тридцать фунтов за коробок.

— Хорош заливать. — Авнери поскреб длинной ложечкой по дну стакана и отправил в рот пенку. — Ты же не возьмешь с меня денег, братишка.

Юзи почесал в затылке и пожал плечами.

— Неудивительно, что ты до сих пор носишь пиджак с грузиками, — небрежным тоном проговорил Авнери. — Я серьезно. Переходи ко мне работать.

— У меня уже есть постоянная работа, — сказал Юзи.

— И кто же ты?

— Оперативный сотрудник службы безопасности.

— Охранник?

— Оперативный сотрудник службы безопасности.

— А на самом деле? — подозрительно спросил Авнери.

— Говорю тебе, это не прикрытие. Обычная работа.

— Чушь собачья. Кого ты охраняешь?

— Школы, синагоги, — устало проговорил Юзи. — Все в таком духе.

— Я же говорю, охранник.

— Я же говорю, оперативный сотрудник службы безопасности.

— Берешь от жизни лучшее, — фыркнул Авнери, допивая кофе и откидываясь на спинку стула. — Не хочу видеть тебя в таком жалком состоянии, Адам.

— А я вообще не хочу тебя видеть, — сказал Юзи, разгрызая кубик сахара.

— Ты как лошадь, — сказал Авнери. — Хрустишь сахаром, как лошадь.

Они умолкли. Юзи взял свою чашку, увидел, что она пустая, и поставил на место. Нервозность не проходила, ему нужно было выкурить сигарету. «Ну же, Авнери, — думал он, — хватит разговоров о погоде». Но Авнери еще не созрел.

— Как та девушка? — спросил Юзи, просто чтобы не молчать.

— Она свое дело знает, — ответил Авнери. — А ты? Есть с кем расслабиться?

— Не особо, — отозвался Юзи.

— Нужно тебе кого-нибудь подкинуть. У меня полно знакомых девчонок.

— Сводник ты, сводник.

— Официантка, например. Только не говори, что не заметил ее, — с похотливой хрипотцой проговорил Авнери. — Она этим славится. И тебе отсосет. Нужно всего-навсего подойти и положить член ей в рот.

— Катись ты, Авнери, — сказал Юзи, — ты просто хочешь увидеть, как мне его откусят. Выйду покурю. Оставайся здесь, если хочешь.

Юзи поднялся с кресла и вышел из кафе, не обращая внимания на реплики Авнери. Оказавшись на улице, он ощутил ни с того ни с сего подкатившую волну гнева. Что бы там Авнери ни собирался ему сказать, почему нельзя просто взять и все выложить? Ходит вокруг да около. Юзи никак не мог вытащить сигарету из пачки. Он был в ярости, ему хотелось как следует выругаться. Вот дерьмо. С Авнери по-другому не бывает. Юзи знал, что встречаться с ним — ошибка. Но как это ни странно, он жаждал этого гнева, этих обид и ненависти. Они напоминали ему о доме.

Он курил сигарету, и его ярость утихала. В ухе опять начало зудеть, и Юзи раздосадованно провел ладонью по лицу.

— Юзи.

— Чего тебе? Где же твое обещание оставить меня на сегодня в покое? — пробормотал он, пытаясь не производить впечатления человека, разговаривающего с самим собой.

— Думаю, нам надо обсудить это дело с Авнери.

В этот раз голос был старше. Юзи уже давненько не слышал его таким.

— Слушай, я сам разберусь, ладно? Я не ребенок. Без тебя обойдусь.

— Я твой друг, Юзи.

— Я в тебе не нуждаюсь. Не сегодня.

Голос умолк.

— Хорошо, — сказал он наконец.

— Вот и отлично, мать твою.

— Верь в себя.

— Ага, обязательно.

Юзи помотал головой, как будто хотел избавиться даже от воспоминания о Коле. Через окно кафе было видно, как Авнери разговаривает с официанткой, жестикулируя, будто изображает арбуз. Мимо прошла группа подростков. Они выглядели потешно: до невозможности узкие джинсы, асимметричные прически, очки «Рей Бен». Они дети. В Англии все дети. Никто не знает, какова реальная жизнь. Юзи докурил сигарету и, собравшись с духом, опять вошел в кафе. Авнери элегантно спровадил официантку и повернулся к нему.

— Лучше? — проговорил Авнери.

Юзи пожал плечами:

— Не хуже.

— Я больше не заказывал тебе эспрессо.

— Я этого и не ждал.

На этот раз Юзи позволил молчанию затянуться.

— Ладно, — сказал наконец Авнери, — тахлес, к делу.

Еврейское слово резануло по ушам, выскочив из ряда французских, и Юзи нервно окинул взглядом кафе.

— Расслабься, — сказал Авнери на иврите, — все в порядке. Та девушка не простая официантка. Здесь мы в безопасности. Даже если за тобой кто-то и следит, он не слышит, о чем мы сейчас говорим.

— Ты пытаешься вынести мне мозги.

— Дело вот в чем, — проговорил Авнери, отмахиваясь от Юзи. — Мне представляется, что мы с тобой в одной лодке.

— Неужели? Что ж это за представление такое?

— Ты всегда витал в облаках, мать твою, был единственным идеалистом из всех, кого я знал в Бюро. А я, я как все — хочу денег. Потому-то нам всегда так хорошо работалось вместе. Но сейчас нас обоих, можно сказать, послали на фиг. Остальное не важно.

Юзи нахмурился.

— Я ушел из-за коррупции, — сказал он. — А тебя понизили, потому что ты наехал не на того парня. Это не значит, что мы в одной лодке.

— Детали, детали, — весело проговорил Авнери. — Суть в том, что мы с тобой можем вместе срубить бабок. И в то же время сделать доброе дело.

— Доброе дело?

— У меня к тебе предложение.

Юзи понял, что ему уже нужна следующая сигарета. Авнери тоже это заметил; он подозвал официантку и заказал для Юзи еще один эспрессо. Они молчали, пока не принесли кофе. Потом, когда Юзи принялся отхлебывать из чашки, Авнери снова заговорил.

— Суть в том, — сказал он, — что меня опустили. Понизили до «боделя» — до курьера, мать твою, — дали работу, на которую только новичков из армии бросают. Меня, «катса», с моим-то опытом. Я посмешище. Это унизительно.

— А ты чего хотел? — просто спросил Юзи. — Использовал оборудование и персональные базы Бюро, чтобы шантажировать завсегдатаев Тель-Баруха.[2] Ужасная глупость.

— Откуда мне было знать, что тот парень окажется офицером Шабака?

— Не в этом суть.

— Да, братишка, вовсе не в этом. А хочешь знать в чем? Да вот в чем. Я с Бюро расстанусь, но перед этим у меня есть возможность огрести хорошую сумму. Восемьдесят миллионов долларов, брат. Восемьдесят миллионов. И я беру тебя в долю. Шестьдесят на сорок.

— Я слушаю.

— Дома дело идет к выборам.

— Разумеется.

— У меня есть друзья в оппозиции. Они хотят, чтобы я… помог им победить.

— У тебя есть друзья среди левых политиков?

— Левые, правые, мне все равно. Продажные ублюдки, все до единого. Театр абсурда, и вся страна в нем играет. Я, знаешь ли, просто подключаюсь к системе. Подключаюсь к системе. — Авнери ухмыльнулся.

Юзи поднял брови:

— Продолжай.

— Так вот, они предлагают нам восемьдесят миллионов долларов. Мы поделим их шестьдесят на сорок. Моя задача все устроить. Всю работу буду делать я. А тебе нужно всего-навсего слить информацию в «Викиликс».

— Какую информацию?

— Об операции «Корица».

— Ни за что.

— Дослушай до конца. Если об операции «Корица» заговорят в новостях, премьер-министру устроят импичмент быстрее, чем самому Ричарду Никсону. Правые провалят выборы, левых изберут. Мы получим свои восемьдесят миллионов долларов. Конец.

Юзи покачал головой:

— Ты правда думал, что я на это соглашусь? Ты идиот, Авнери. Я что, похож на самоубийцу?

Авнери прижал его руку ладонью.

— Послушай меня. Премьер использовал Бюро — использовал тебя — в своих целях. Я знаю, тебя это бесит, и не зря. Сейчас настало время выровнять баланс. Хочешь изменить ход истории? Хочешь поспособствовать установлению мира? Хочешь стать богатым, сказочно богатым сукиным сыном? Вот тебе способ.

— Поспособствовать установлению мира? — повторил Юзи. — Выдать сверхсекретную информацию значит поспособствовать установлению мира?

— Избавиться от нынешнего правительства значит поспособствовать установлению мира. Для тебя, по крайней мере, это так. Поддержать тех, кто стоит за мир. Разве не этого ты теперь хочешь? С твоими-то левыми принципами.

— Я не лезу в политику. Я не левый. Я просто солдат, который знает: когда премьер использует секретные службы для того, чтобы убивать оппонентов, пора сваливать. Я тебе не крестоносец какой-нибудь. Плевать я хотел на правительство.

Авнери поморщился.

— Давай посмотрим шире, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы правительство бомбило Иран?

— А ты как думаешь? Конечно, я не хочу, чтобы бомбили Иран.

— Так вот. Планы атаки уже составлены, братец.

— Что?

— Я тебе говорю. Операция «Дождь в пустыне». Дерзкий удар с воздуха, призванный уничтожить предполагаемые ядерные разработки Ирана, — точечный и без лишнего шума, не такой мощный, чтобы разжечь войну. По крайней мере, на это надеется премьер. Избиратели будут в восторге. Пресловутая цель, ночной налет авиации, и вот вам пожалуйста: победа на выборах для наших друзей в правительстве.

— Но… иранской угрозы как таковой не существует.

— Мы с тобой это знаем. Иранская ядерная программа не что иное, как бумажный тигр. Американцы нанесли ей серьезный урон той кибератакой прошлой зимой — пройдут годы, прежде чем Иран хотя бы подумает о превращении урана в желтый кек. Но нашему любимому правительству нет до этого никакого дела, особенно накануне выборов.

— Дьявол. Ты уверен в своем источнике?

— Железно. Это момент истины, братец. Война стучится в двери.

— Послушать тебя, Авнери, так тебе не все равно.

— Я же говорю, я хочу денег. А вот тебе не все равно, братишка. Я знаю, что не все равно.

— И?..

— Если ты расскажешь об операции «Корица», разразится скандал. Операцию «Дождь в пустыне» свернут. ГБУ-28 поотдыхают на складе еще несколько лет, вместо того чтобы упасть на Иран уже в этом году. И все благодаря тебе. Плюс ты станешь богатым человеком. Я об этом упоминал?

Юзи провел ладонью по лицу и допил кофе.

— Бюро уничтожит меня.

— Не уничтожит.

— Почему нет?

— Ты поступишь как я. Возьмешь чертовы деньги и сбежишь.

— Они найдут меня.

— Не найдут. Я позабочусь, чтобы не нашли. У меня по-прежнему есть доступ к центральной системе Бюро, не забывай. У меня по-прежнему есть кони. У тебя они тоже есть, если уж на то пошло.

— Все мои кони сгинули. Или меня кинули. Им пришлось это сделать, чтобы не испортить себе карьеру.

— Чепуха. Ротем до сих пор на тебя работает. И Московиц.

— Не заливай.

— Да ладно тебе, брат. Ты до сих пор жив, свободен, ты в Англии. Думаешь, свершилось чудо? Думаешь, Бюро оттаяло? Нет, это из-за твоих коней.

— Возможно, — сказал Юзи. — Но если я поговорю с «Викиликс», мне конец. И никакие кони не помогут. У Бюро крышу сорвет. Они найдут меня, и на этом все. Конец. Расправа над Вануну[3] покажется мне пустяком.

— У меня сильные кони, Адам. Они защитят нас обоих.

— Кто у тебя?

— Не важно, кто у меня.

— Ты ведь, конечно, не ждешь, что я буду слепо тебе доверять.

— Брось. Мы с тобой опытные ребята. Мы знаем, что делаем. Мы можем просто исчезнуть. Начать заново. Ты ведь именно этого хочешь, верно? Тебе всего сорок, ты молодой парень. У тебя вся жизнь впереди.

Юзи надул щеки и медленно выдохнул.

— Даже если сам шеф твой конь, — проговорил он, — мне конец. Премьер лично меня достанет.

Авнери придвинулся ближе.

— Тебе не привыкать к опасностям, — сказал он. — Ты не боишься бороться за то, что считаешь правильным. В твоих силах изменить ход истории. Разве можно от такого отказаться?

Наступила пауза.

— У тебя все схвачено, да? — проговорил Юзи.

— Разумеется, — отозвался Авнери. — Я профессионал. С «Викиликс» порядок. Как только будешь готов, я назначу время встречи. Когда все зафиксируют и подготовят к публикации, мы ставим подпись и садимся в первый самолет. К тому времени, как эфир взорвется новостью, мы будем попивать элитное вино в Париже. С новыми именами и совершенно новой жизнью.

— В Париже?

— Или в любом другом месте на твой выбор. Если хочешь, можем разделиться, без вопросов.

— Паспорта?

— Об этом я позаботился. Канадские.

— Паспорта высшего класса?

— Разумеется.

— Когда нам заплатят?

— Как только ты поговоришь с «Викиликс».

— Наличными?

— Депозитами на банковских счетах в Лихтенштейне. Мы проследим, чтобы деньги перечислили, а потом дадим «Викиликс» отмашку на публикацию.

— Я бы не хотел уезжать в Париж. Я бы просто залег на дно в Лондоне. Занимался бы дальше своими делами.

— Как угодно. Это же твои похороны.

— А если я откажусь?

Авнери отпихнул в сторону пустой стакан и положил кулаки на стол.

— Послушай, Адам, — сказал он. — Вот что я пытаюсь тебе объяснить. Мы в одной лодке. Тебя поимели на операции «Корица», а меня поимели, когда я пытался немного подзаработать. Днем ты сидишь перед синагогой и ковыряешься у себя в заднице, а ночью продаешь отбросам коноплю. Я был «катса» высшего класса, а теперь существую как призрак. Что нам с тобой терять? В наших силах поставить на уши весь этот прогнивший шарик. Ты героем можешь стать, настоящим, мать твою, героем — очистить израильскую политику. А я? Я могут стать богатым.

— Что же это за герой такой, которому потом до конца дней жить в изгнании? До конца дней оглядываться через плечо?

— Давай придумаем этому название. Профессионалы мы или нет? Операция «Смена режима». Нравится? Мне кажется, в этом есть доля иронии.

— Операция «Смена режима», — с сомнением повторил Юзи.

— Подумай об этом. Дай знать, если согласен.

Внезапно, как будто опаздывая на встречу, Авнери вскочил на ноги, похлопал Юзи по плечу и вышел из кафе. Юзи посидел за столиком несколько минут, капля за каплей наливаясь гневом. Он ненавидел Авнери, Бюро, несправедливость всего этого. Он вышел из кафе и зашагал по улице прочь.

4

Погода стояла до невозможности влажная, и все вокруг находилось в мерзком летаргическом ступоре. Тихо закипая, Юзи направился в сторону Кэмдена, стараясь отгородиться от Авнери как можно большим количеством метров. Он чувствовал, что его взгляд поблескивает холодным огнем — всякий, кто перехватывал его, отворачивался, и это было хорошо. Он впечатывал ноги в раскаленный тротуар, как робот, как монстр, но ему казалось, будто он вообще не двигается. На улицах было тихо и удушающе жарко, так жарко, что у него кипела кровь. Ему надоело чувствовать себя расходным материалом, пешкой, цепным псом, его тошнило от этого. Годами он пропитывался тьмой мира теней, где все дозволено, где единственная мораль — это безопасность Израиля и унижение его недругов. Где важно только то, что всегда есть битва, в которой надо сражаться. Он отдал Бюро все — тело, ум, открытую жизнь, даже брак, — но обнаружил, что они хотят получить — на самом деле хотят получить — его душу. И теперь, когда он сбежал, его заставили мучиться вопросом: а может, несмотря на все его усилия, Бюро уже ее заполучило?

Когда Юзи добрался до Кэмдена, он жутко вспотел и хотел пить. К этому времени гнев почти схлынул, оставив в Юзи ощущение опустошенности, усталости и несвежести. Он купил несколько банок лагера и нашел тихое местечко у канала, в кустах. Там он раскурил косяк и стал наблюдать, как мимо лениво течет вода.

Постепенно мир стал казаться не таким паршивым. Дым вытекал изо рта, как слезоточивый газ, и Юзи какое-то время сидел в этом облаке. Потом он лег на спину, на выгоревшую траву, и поднял глаза к сероватому, клубящемуся небу. Впервые за много месяцев он поймал себя на том, что думает о Ноаме. Сколько ему сейчас? Юзи не мог вспомнить. Даже прикинуть. Впрочем, это понятно. Мальчик только назывался его сыном, между ними не было настоящей связи. Интересно, у него все такие же белокурые волосы или они потемнели со временем? Интересно, он еще ходит в школу? Юзи попытался сообразить, в каком возрасте дети оканчивают школу. В шестнадцать? В восемнадцать? Что-то вроде того. Он думал о том, появился ли у мальчика новый отец. Он уже давно не был дома.

Юзи крепко присосался к косяку и позволил пахучему дыму осесть на самое дно легких. Потом задержал дыхание, чувствуя, как голова начинает кружиться, а ноги становятся легче воздуха. Он был одинок, насколько вообще можно быть одиноким, и он чувствовал это. Родители? Умерли. Жена? Какая она ему жена. Братья и сестры? Не считать же Рои, этого сукина сына. Да, сукина сына, не иначе. Юзи понимал, что его жизнь безрадостна, он один на всем белом свете. Не будь он под кайфом, он, наверное, плакал бы. С другой стороны, не будь он под кайфом, ему бы ни за что не пришли в голову такие мысли. «Плевать, — подумал он. — Плюнуть и растереть». Он улыбнулся.

Так было не всегда. Поначалу, когда Юзи служил в регулярной армии, его пристрастие к травке ничем не привлекало к себе внимания. Большинство людей покуривало. Даже когда его отобрали в спецназ ВМС, побаловаться после, скажем, трудной операции или долгого дежурства не возбранялось. Но для Бюро это было неприемлемо. Юзи недоумевал, почему нельзя иногда словить легкий кайф, он же не наркоман. Такую привычку, возражали ему, могут использовать против него; нарушение законов компрометирует оперативника. В конце концов Юзи пришлось признать, что они правы. Его конторе не нужны скандалы. Тем более что за год до этого рядовой гражданин засек парочку новобранцев за подкладыванием макета бомбы под машину; он поднял тревогу, и о методах обучения, которыми пользовалось Бюро, растрезвонили во всех газетах. Не слишком хорошо для имиджа организации, признал Юзи. Поэтому он согласился и первые шесть месяцев держал слово. Теперь, конечно, это не имело никакого значения.

Когда Юзи скурил половину косяка, он услышал, что кто-то идет к нему по тропинке. Он резко сел, и у него помутилось в голове. Прежде чем он успел подняться на ноги, на фоне неба вырисовался силуэт. Женщина, красивая, но красивая по-старомодному, как актриса из черно-белого фильма, одетая в летние хлопковые брюки в обтяжку и черную рубашку с открытым воротом. В ореоле солнечных лучей она казалась тенью. Она увидела у него в руках косяк и замедлила шаг. Юзи лежал прямо поперек тропинки.

— Гуляешь сама по себе? — спросил Юзи.

— Меня ждут друзья, — настороженно ответила женщина. — Можно пройти?

Грудной голос, уверенная, неторопливая манера речи и акцент, который Юзи моментально определил как американский, Восточное побережье. Что-то в ее интонации подсказало Юзи: если он захочет, она останется. Он откинулся спиной на сухую траву и кивнул на место рядом с собой.

— Сделай со мной пару затяжек. Мне не помешает компания, а опасности я не представляю — слишком обкурился.

— Но я тебя не знаю.

Сказав это, женщина не сделала попытки пройти мимо, и тогда Юзи понял, что она от него никуда не денется.

— Я тоже тебя не знаю, — сказал он. — Кому какое дело?

— Возьмешь с меня деньги за это?

— Это ты должна брать с меня деньги.

— Ты же под кайфом, верно? — проговорила женщина, едва заметно улыбаясь и склоняя голову набок. Ее красновато-каштановые волосы падали на плечо, глаза горели цветом полуночи.

— Спаси меня от меня самого, — сказал Юзи, — это мощная дурь. Или иди дальше, к своим друзьям. Мне все равно.

Женщина пожала плечами и села. Она почему-то казалась ему знакомой. Юзи понимал, что это безрассудно, но ему было плевать. Смерть — самое страшное, что может случиться, ну и что? В любом случае, как напомнил ему Авнери, он уже не участвует в операциях. Юзи сделал затяжку и передал косяк новой знакомой. Дым струился между его пальцев и исчезал в сером небе.

— Спасибо, — сказала женщина, опираясь на локоть и глубоко, со знанием дела, затягиваясь косяком. Она слегка подвинулась, устраиваясь поудобнее, и Юзи заметил часы с бриллиантами у нее на запястье, а в пыли у ее ног сумку «Версаче». Он удивился, что такой женщине вздумалось посидеть рядом с ним на траве, как подростку.

— Вставляет.

Она еще раз глубоко вдохнула и передала косяк обратно.

— У тебя есть на продажу?

Юзи покачал головой. У него онемел рот, но ему было по барабану.

— Откуда ты? — спросила женщина.

Юзи собирался сказать — Россия, Франция или Канада, но его на это не хватило.

— Израиль, — ответил он.

— Ух ты, — сказала женщина, откашливаясь в слабо сжатый кулак.

Юзи показалось, что на ее лице мелькнуло странное выражение, которому он не мог подобрать названия; но, возможно, это его паранойя; может, ему даже привиделось.

— Я была там всего месяц назад, — проговорила женщина. — Откуда именно?

— Тель-Авив, — лаконично ответил Юзи. — Что ты там делала?

— Навещала родственников.

— У тебя родственники в Израиле?

— Типа того. Знаешь, не очень близкие родственники.

— Ты еврейка?

— Наполовину.

— На правильную половину?

— Ненавижу этот вопрос. На правильную.

Наступила пауза, и Юзи услышал шум, вечные приливы и отливы автомобильного рокота, которые он замечал, только когда был под кайфом. Крики птиц время от времени. Без всякой на то причины Юзи улыбнулся. Эта женщина явно была из богатой семьи или вышла замуж за богатого мужчину. И ей хотелось бунтовать.

— Меня зовут Даниилом, — мечтательно проговорил Юзи.

— Тогда я лев,[4] — отозвалась женщина. — Ева. Хорошая дурь. Откуда берешь?

— То там, то сям, — ответил Юзи, — знаешь, как оно бывает.

— Как теперь это называют? Это ведь какая-то новая травка, да?

— Хрен его знает. Я курю ее, а не любовью с ней занимаюсь.

Повисла пауза.

— Ну же, — опять взялась за него Ева, — скажи, где ты берешь дурь. Или ты свою выращиваешь?

— Просто кури, если хочешь курить, — сказал Юзи.

Она фыркнула и потянула косяк губами, закрыв глаза, как будто лежала в горячей ванне.

— Мне просто нравится эта хреновина, — сказала она, почти про себя. — Я хочу купить горы такой травки. Я хочу каждую ночь отправляться с ней в постель.

— Слушай, — сказал Юзи, поднимаясь на локте и недобро поглядывая на женщину; на него вдруг накатила злость. — Ты из полиции?

— Я что, похожа на полицейского?

— Тогда кури и получай удовольствие, — сказал Юзи. — Мне не нравится, как ты разговариваешь. Ты задаешь слишком много вопросов.

— Не напрягайся так, ладно? — сказала женщина. — Я просто спрашиваю.

Какое-то время они курили молча. Юзи уносило, и ему было по барабану. Он был готов умереть.

— Я думаю, ты торговец, — вдруг сказала Ева. — Я думаю, ты толкаешь эту дурь.

Юзи докурил косяк и выбросил дымящийся окурок в канал. Потом медленно сел и попытался собраться с мыслями. Какую-то секунду он не смог вспомнить, где находится. Потом его посетила мысль, что он где-то на операции, может быть, в Москве или в Бейруте. Потом в голове прояснилось, и он посмотрел на часы. Без двадцати семь.

— Слушай, мне пора, — медленно проговорил он.

Женщина ничего не ответила. Мир слегка накренился, когда Юзи встал на ноги, но он выровнялся и побрел вдоль бечевника.

5

— Ты правильно себя повел, — проговорил невесть откуда взявшийся Коль — теперь уже более молодой его вариант. — Ты правильно себя повел с той женщиной.

Зуда не было. Почему не было зуда?

— Сколько раз тебе повторять? — отозвался Юзи. — Оставь меня в покое.

— Верь, — сказал Коль.

— Я не хочу больше тебя сегодня слышать, ладно? Я серьезно. Весь день.

— Верь в себя.

В городе не стало прохладнее, только людей на улицах прибавилось. В воздухе висел какой-то запах, возможно, от костра или барбекю. Юзи казалось, что люди странно на него смотрят, сторонятся его. Выхлопы автобусов вились вокруг его лодыжек, а он шагал по Хай-стрит в сторону рынка Инвернесс. Когда солнце пробивалось сквозь прожаренные облака, свет становился невыносимо ярким, и Юзи опомниться не успел, как купил у уличного торговца солнечные очки. Теперь Кэмден потускнел, и Юзи так больше нравилось. В голове клубился приятный туман, и Юзи наслаждался своими новыми сумерками. Он вел себя легкомысленно, он знал это, и если сегодня ночью он попадет в передрягу, то винить сможет только себя. Распродавать целый рюкзак наркоты под кайфом — любительский подход. Но, если верить Скрипуну, это надежные люди.

Скрипун был единственным человеком в Англии, кого Юзи знал и не пытался активно избегать. По меньшей мере это не входило у него в привычку. Они встретились на следующий день после приезда Юзи. Юзи постучал к нему в дверь и попросил одолжить яйцо. Обычное дело: один сосед просит другого одолжить яйцо. Помимо этого Юзи хотел посплетничать о жителях дома. Он не мог позволить себе такую роскошь, как неприятности с соседями; впервые в жизни у него не было в запасе оперативных апартаментов.

Скрипун был ганцем-альбиносом, тощим и невысоким, с непомерной копной ванильных дредов, грозившей перевесить все его хлипкое тельце. Он носил солнечные очки, чтобы защитить чувствительные глаза от слепящего солнца, и его жилистое строение вкупе с необычной манерой двигаться делали его похожим на марионетку. Говорил он тихо и шепеляво, и поначалу трудно было уловить связь между ним и его кличкой. Однако стоило узнать Скрипуна получше, и причина, по которой его так прозвали, становилась предельно ясной. Его смех.

— Яйца? — переспросил Скрипун. — Какого хрена. Это такой прикол, да?

— Я только что вселился, — ответил Юзи, — мне нужны яйца. Даже одно яйцо. Одно яйцо.

Скрипун бровью не повел.

— Ну да, — сказал он, — я знаю каждого засранца, который переезжает в этот дом. И съезжает с него. Всех до единого. Как тебя звать?

— Томислав. Можешь звать меня Томми.

— Ты ведь не хренов поляк, а?

— Русский. — Юзи сделал паузу и принюхался. — Травка?

Скрипун начал закрывать дверь, бормоча что-то нечленораздельное. Юзи вставил руку в проем.

— Отвали, — сказал Скрипун, — или полицию вызову.

— Не волнуйся ты так, — сказал Юзи. — Слушай, мне просто нужно яйцо. Одно яйцо. И все.

Скрипун перестал давить на дверь и внимательно посмотрел на Юзи.

— Постой-ка, — проговорил он, неуверенно расплываясь в улыбке. — Тебя на хавку пробило, да? Ты обдолбился? А?

Вопреки самому себе Юзи широко улыбнулся. И тогда он впервые услышал, как смеется Скрипун. Это было похоже на щенячий лай.

— Заходи, чувак, — сказал Скрипун, — чувствуй себя как дома, лады? Будут тебе яйца.

— Спасибо, — ответил Юзи, переступая порог и попадая в полумрак, — я готовлю шакшуку.[5] Хочу шакшуку. Ты когда-нибудь пробовал шакшуку?

К приходу Юзи рынок на Инвернесс-стрит закрылся, оставив дорогу непривычно пустой и заброшенной. Сточные канавы были завалены мусором. Юзи не спеша зашагал по булыжнику, пересекая улицу по диагонали. Он помотал головой, чтобы вытряхнуть из нее туман. Было жарко, и кроссовки липли к тротуару. Трава в рюкзаке казалась неестественно тяжелой, как это всегда бывало перед продажей. Бары и рестораны пустовали, но выглядели как на картинке, готовясь к вечеру и новому наплыву посетителей. Юзи снял очки и попытался собраться. Долгие годы он был частью бесчисленных ответственных операций «без права на ошибку», операций, исход которых всегда имел решающее значение. А теперь он нервничал. Его жизни ничто не угрожало, это была прямая продажа, но он нервничал. Чтобы успокоиться, он зажег сигарету, но не докурил и до половины, потому что ему не терпелось попасть на встречу. Бросив окурок в канаву, Юзи шагнул к «Синему павлину».

Когда он переступил порог кафе, к нему подошла девушка в фартуке. Она была очень милой, и он улыбнулся ей. Ему показалось, что она напоминает ему женщину, которую он знал когда-то давно. Она говорила с польским акцентом, и в приливе хмельной щедрости Юзи захотелось купить ей выпивку, купить ей дом и сделать ей предложение. Он опять взял себя в руки и спросил по-русски, здесь ли Анджей. Девушка спросила: вы Томислав Кащеев? Юзи кивнул, и тогда она посмотрела на него по-другому, как будто он был учителем или полицейским. Он заказал скотч. Потом девушка провела его наверх, в служебную комнату.

Казалось, воздуха там вообще не было, и в какой-то миг Юзи решил, что сейчас вырубится. Он был обезвожен. Он повернулся к девушке, чтобы попросить воды, но та исчезла. Комната была квадратной и полутемной. Окна не пропускали ни капли света, стены были затянуты плотной красной тканью. На заднем плане играла выбивавшаяся из общей обстановки музыка — «Металлика». За столом сидело трое мужчин, их стаканы с янтарным пивом сгрудились в центре вокруг свечи. Двое вальяжно откинулись на спинки кресел, а третий — знакомый Скрипуна, Анджей, — сидел подавшись вперед и скрестив на животе руки. Их было плохо видно из-за теней; комнату освещали только свечи. Заметив Юзи, они впились в него пристальным взглядом. Потом жестом подозвали его к себе, и он сел за стол.

— Специальная доставка, — сказал он по-русски.

— Отлично, — на том же языке, но с сильным польским акцентом отозвался Анджей. — Превосходный сервис. Отлично.

— Вечеринка, да? — спросил Юзи, не выпуская из рук рюкзака. — У кого-то день рождения?

— Да, — ответил Анджей, — у одной из моих подружек.

Все засмеялись и выпили.

Юзи зажег сигарету, и никто ничего не сказал. Закончилась одна песня «Металлики», и началась другая. Потом Анджей точно так же закурил и выпустил струю дыма через плечо Юзи. Все рассмеялись. Юзи тайком оценивал их. Хорошо одеты, но чересчур уж старательно. Нет шика. Не уверены в себе. Юзи знал, что дилетанты бывают опаснее профессионалов; от этих людей можно ждать чего угодно. Они в дружелюбном расположении духа, но явно хотят что-то доказать.

— Итак, Томислав, мой друг, — с улыбкой проговорил Анджей. — Давай посмотрим товар.

— Положи деньги на стол, — сказал Юзи.

— Открой сумку, — парировал Анджей.

Юзи опустил руку в рюкзак и достал косяк. Потом бросил его на стол и откинулся на спинку кресла:

— К чему такая спешка? Курните. Бесплатный пробник.

Это как будто разрядило атмосферу. Анджей отложил сигарету и подкурил косяк. Поляки стали передавать его по кругу.

— Не буду тебе врать, Томислав, — улыбнулся Анджей, — хорошей дури ты нам принес. Хорошей, очень хорошей дури.

По-видимому, кроме него, никто не говорил.

— Да, — сказал Юзи, — ваша вечеринка пройдет на ура.

Остальные настороженно на него посмотрели, а Анджей извлек на свет толстый конверт.

Увидев его, Юзи вынул из сумки пакет с травой и положил на стол, не убирая рук. Он испытал странное облегчение, освободив рюкзак. Анджей попытался взять пакет, но Юзи держал крепко.

— Сначала я пересчитаю деньги, — сказал он. — Уверен, ты меня понимаешь, Анджей.

Анджей поджал губы и изобразил косяком приглашающий жест, оставляя в воздухе петли дыма. Потом он хорошо затянулся и подчеркнуто глубоко выдохнул. Остальные засмеялись. Юзи слышал, как у него в кармане звонит телефон. Не обращая внимания, он потянулся к конверту свободной рукой. Возился с ним долго. «Какой же ты лох, — думал Юзи, — долбаный лох. Совсем потерял форму».

— Ну же, не будь таким подозрительным, — сказал Анджей на цветистом русском. — Ты здесь среди друзей, Томислав.

Юзи отпустил пакет с травкой и принялся быстро пересчитывать деньги. Голова плохо соображала, и ему пришлось начать заново. Когда он поднял голову, Анджей держал пакет в руках.

— Здесь только девятьсот, — сказал Юзи, — мы договаривались о тысяче.

— Сотней больше, сотней меньше, — вальяжно бросил Анджей. — У нас намечаются долгосрочные отношения. Не стоит мелочиться. В следующий раз мы заплатим тебе больше. Когда достигнем полного взаимопонимания.

Его товарищи рассмеялись.

— Уговор был о штуке, — сказал Юзи, понимая, что это проверка: если дать слабину сейчас, они будут обдирать его до конца дней. — Либо штука, либо сделка не состоится.

— Ты и этим деньгам должен быть рад, — сказал Анджей, — тысяча это слишком много. Сам знаешь, за эту сумму в степи можно купить стадо коров. Два стада.

Поляки опять засмеялись.

— Не парь меня, — сказал Юзи, — я бизнесом занимаюсь.

— Это всего-навсего сотня фунтов.

— Мне все равно. Не парь меня.

— Не будь придурком, Томислав Кащеев.

Одним движением Юзи выхватил пакет и, вскочив, попятился к двери. Поляки тоже встали. Один из них сплюнул. Юзи бросил на пол деньги и кинулся к ресторану. Теперь там было больше людей, и, вылетая на улицу, он чуть не сбил с ног официантку. Сердце колотилось, и он не мог отделаться от ощущения, что ему нужен еще один косяк. В глубине души он упивался адреналином. Давненько у него не случалось такой встряски.

За углом уже ждали поляки. Они спустились по черной лестнице и перехватили его. Уроды, подумал Юзи. Он вернул им деньги, но этого оказалось недостаточно. Они зашагали к нему в лучах кровавого солнца, которое начинало гаснуть за домами.

— Томислав, — с улыбкой позвал Анджей, — зачем ты так?

Юзи почувствовал, как прежняя холодность растеклась по телу, загорелась во взгляде, и в следующий миг он уже был в состоянии полнейшей боевой готовности. Он вышел на середину дороги, выманивая поляков туда, где они хорошо просматривались. Перед его мысленным взглядом была бутафорская улица пятнадцатилетней давности и деревянные человечки, которые выскакивали ему навстречу в качестве мишеней; старые навыки сами собой всплывали в памяти, и это означало опасность. Снайперы на крышах не сидят, конечно, с чего им там быть? Странно было чувствовать себя безоружным, ножа и того нет. Безрассудно. Прикрытия нет, разумеется, нет. Улицы почему-то совсем опустели. Юзи приготовился умереть. Рубашка липла к телу, а глаза, как у зверя, отслеживали каждое движение врагов. Поляки разошлись веером, Анджей шагал прямо на Юзи, а двое закрывали фланги. По тому, как они двигались, с какой наглостью вышагивали, было ясно, что они дилетанты. Но на их стороне было численное превосходство, а Юзи тормозил из-за травки и вообще потерял форму. Какие-то прохожие остановились в сотне ярдов от них и глазели.

— Не глупи, друг, — обратился к нему Анджей, — почему ты глупишь?

Юзи бросил взгляд влево и тут же метнулся вправо, направляясь к зазору между двумя машинами. Один из людей Анджея попытался схватить его. Юзи дернул его за запястье и хорошо приложил в висок. Падая, поляк ухватился за Юзи, и, пока тот освобождался, что-то резануло его по ноге. Юзи пнул поляка так, что тот шлепнулся о припаркованную машину, скрючился, и из его руки что-то выпало. Юзи повернулся, чтобы бежать, но было поздно. Его блокировали: Анджей с одной стороны, его второй сообщник с другой. И оба держали по ножу-бабочке.

— Ты глупишь, мой русский друг, — улыбаясь, проговорил Анджей, — посмотри на свою ногу. — Юзи опустил глаза. Порезанная брючина свободно болталась, а на бедре под ней зияла кровавая рана. — Видишь? Бизнес есть бизнес.

Юзи не чувствовал боли, но вид собственной крови привел его в ярость. Как глупо — подставиться под нож ради сотни фунтов, подставиться таким дилетантам. Он потерял сноровку. Но все-таки он удерживал ярость в четких границах, контролировал ее, как в былые времена. Помощник Анджея посмотрел в сторону, и в это мгновение Юзи прыгнул на него, заломил ему руку с ножом и боднул его в нос, на отлично выполнив один из приемов крав-маги. Поляк отшатнулся и неожиданным рывком освободился от хватки. Потом кинулся на Юзи, и тот, едва успев увернуться, послал противника прямиком в стену. Однако нож задел плечо, и там зазияла еще одна рана. Эту Юзи почувствовал. Острая боль, как от пореза бумагой. Боль в ноге он теперь тоже ощущал.

— Твоя жизнь вот-вот оборвется здесь, вдали от дома, — проговорил Анджей. — Спроси себя, стоит ли оно того. Умереть за два стада коров в России.

Его человек стоял, тяжело дыша, и держал нож на уровне горла. Второй уже начинал очухиваться и подниматься на ноги.

— Отдай мне сумку, — сказал Анджей, — или мы возьмем ее у тебя, когда ты будешь истекать кровью, как свинья.

Вдруг между двумя припаркованными машинами возникла фигура. Женщина; изящная и немного отчужденная, как актриса из старого фильма, чересчур эффектная, чтобы быть обычной прохожей. Она посмотрела на Юзи, кивнула.

— О’кей, — медленно произнесла она с американским акцентом, — довольно.

Она скользнула рукой в сумочку «Версаче», и в ладони у нее блеснул пистолет. Юзи сразу его узнал; американский «таурус» 22-го калибра, короткоствольный, барабан на девять патронов, оптимальная проникающая способность. Идеальное оружие для женщины; компактное, элегантное и мощное. И держала она его уверенно, как профессионал.

— Бросайте оружие, — сказала Ева. — И проваливайте. Два раза повторять не буду.

Только теперь Юзи заметил пятерых мужчин, сгруппировавшихся у нее за спиной.

По лицу Анджея пробежало странное выражение — страха, смешанного с восхищением. Он метнул на Юзи взгляд, пробравший того до костей. Казалось, прошла вечность, но Анджей все-таки бросил нож и исчез. Сообщники последовали его примеру. Ева, не опуская пистолета, медленно пошла за ними; ее люди тоже куда-то делись. Юзи понял, что это его шанс — у него были какие-то доли секунды, — и пустился бежать. Он сомневался, что Ева будет его преследовать, ему было все равно, кто она и чего хочет. Смерть была близка, и древний инстинкт гнал его прочь. Он летел со всех ног, резко поворачивая на виражах, а вдали уже завывали полицейские сирены.

6

Пятнадцать лет назад, когда Бюро впервые вышло на контакт с Юзи — Адамом, как его звали тогда, — оно выбрало очень подходящий момент. Его родителей ровно год как не было в живых, и ураган, пронесшийся по его жизни после их гибели, уже утих, оставив после себя пустырь. Внутри Адама все обрушилось; обрушилось за долю секунды, которая потребовалась террористу-смертнику в 23-м автобусе, чтобы дернуть за шнур пояса.

Тот телефонный звонок был подобен падению самолета в океан. Мягкий голос в трубке сообщил лишь главные детали, и он сразу понял. Он ушел под воду. Голос шелестел, как прибой. Ему как будто дали под дых, и он очутился на полу, а трубка болталась на проводе у него перед лицом; он чувствовал, что тонет, что его уносит отливом. Он служил в Шайетет-13, самом элитном подразделении военно-морских сил Израиля, известном психологической устойчивостью личного состава; он умел действовать при таком уровне боевого стресса и страха, который других солдат вогнал бы в ступор. Обучение длилось двадцать месяцев. Но к этому его не подготовили. В течение следующего года он научился приспосабливаться, функционировать в состоянии опустошения, быть может, даже эффективнее, чем раньше. Но он так больше и не всплывал на поверхность.

Когда он рос в ничем не примечательном пригороде Тель-Авива, где летом было невыносимо жарко, а зима глумилась над рассчитанными на солнцепек домами, океан всегда был рядом. Адам почти каждый день ходил на берег с одноклассниками; они устраивали барбекю, знакомились с девушками, играли на гитарах, дурачились на волнах, а по пятницам собирались вечером на скале вместе с сотнями других детей и били в барабаны — этот стук походил на биение их общего сердца. Как-то так получилось, что его родители были во всем: в скалах, в небе, в океане. Отец, коренастый, убеленный сединой офицер спецназа, получивший боевые шрамы в 67-м и проблемы со слухом после бомбежек 73-го, научил его плавать и ловить рыбу; по вечерам они играли в пляжный футбол и пили пиво. Мать… да, его мать. Художница, которая рисовала морские пейзажи.

Это было все равно как услышать, что ты больше никогда не увидишь океана.

Адам вернулся в Атлит — секретную базу военно-морского спецназа на укрепленном острове в Средиземном море — на следующее же утро. Но командир отослал его, заставил взять недельный отпуск по семейным обстоятельствам и обратиться к военному психиатру. Как раз в это время, когда дни и ночи сливались для него в бесконечные круги бессонницы, двух человек из его отряда — нет, двух его друзей, его братьев — убили при исполнении операции на побережье Ливана, смешав их кровь с галькой и морской пеной.

Нехама поддерживала его с первой минуты. Она любила его родителей и старалась прятать свое горе, чтобы помочь ему бороться со своим. Возможно, именно тогда между ними прошла трещина. Нехама обратилась ради него в скалу, а он опускался на дно океана, и обратного пути уже не было и не могло быть. С каждым тяжелым месяцем они отдалялись друг от друга; они спали, отвернувшись в разные стороны, они больше не могли смотреть друг другу в глаза. Проявления любви между ними стали редкими и неискренними. Он закрылся от нее, от девушки, которую любил с детства. Он продолжал погружаться, продолжал тонуть, и, когда она протягивала ему руку, через каменный панцирь, через толщу воды, расстояние было непреодолимым.

Поэтому, когда год спустя командир Юзи — Адама — отвел его в сторонку и приказал явиться на военную базу Шалишут, что на окраине Рамат-Гана, причем так, чтобы ни одна живая душа не узнала, чутье подсказало Адаму, что грядут перемены, в которых он нуждался. В которых нуждалась Нехама. Он запер свой М-4 в шкафчике — автомат был слишком тяжелым и громоздким, к тому же при нем оставался «глок» — и, изнывая от влажности, царившей в начале лета, и изнурительной жары, поймал один автобус, потом другой и прибыл в Шалишут точно в назначенное время.

Адама встретил молодой солдат, который провел его к ничем не примечательной двери в глубинах цоколя. Прежде чем постучать, солдат попросил Адама сдать оружие; Адам отказался, но солдат был непреклонен, и в конечном итоге Адам вытащил пистолет и отдал его, рукоятью вперед. Он всегда нервничал, если оставался без оружия. Но, в конце концов, это была военная база. Солдат постучал и открыл перед Адамом дверь, как будто тот был какой-нибудь важной персоной. Потом закрыл дверь за его спиной.

Войдя в комнату, Адам машинально отдал честь, но, к своему удивлению, увидел мужчину средних лет, одетого в гражданское; рубашка с открытым воротом, брюки из полиэстера — он чем-то напоминал кибуцника. Другой мужчина молча сидел за столом, поглядывая на Адама сквозь очки и делая пометки.

— Добро пожаловать, полковник, — сказал первый.

— Спасибо, сэр, — не к месту ответил Адам.

— Сожалею о ваших родителях.

— Прошел год, сэр.

— Год не такой уж долгий срок.

— Смотря для кого.

Мужчина улыбнулся и жестом пригласил Адама сесть.

— Судя по вашему досье, вы быстро продвигаетесь по карьерной лестнице, полковник. Вы хорошо служите своей стране. Верно?

— Шайетет-13 не турбаза, сэр, — сказал Адам, внезапно раздражаясь.

— Разумеется, — ответил мужчина. — Но я хочу рассказать вам, как вы можете служить своей стране еще лучше. Вы открыты для предложений?

— Кто вы?

— Меня зовут Игаль.

— Откуда? Национальная разведка? Шабак?

Мужчина отмахнулся от его вопросов, как от дыма.

— Итак, — сказал он. — Вы открыты для предложений?

— Возможно, сэр, — сказал Адам.

— А Нехама?

— Моя жена Нехама?

— Кто же еще?

— При чем тут моя жена?

— Она открыта для предложений?

— Каких предложений?

Мужчина — Игаль — вздохнул.

— Попытайтесь расслабиться, полковник, — медленно, словно ребенку, сказал он. — Хотите кофе? Сигарету?

Адам покачал головой, хотя нуждался и в том и в другом. Наступила пауза. Он подумывал встать и уйти, но не сделал этого. Человек в углу что-то писал карандашом, и скрип разносился по всей комнате.

— Компьютер выдал ваше имя, — сказал Игаль. — Ваше досье отвечает нашим критериям. Вас выбрали из пятнадцати тысяч возможных кандидатов. — Он посмотрел на собеседника, как будто хотел определить, как на того подействовала последняя реплика, и продолжал: — Наша главная цель защищать евреев по всему миру, — сказал он. — Мы как семья, и мы думаем, что вы можете влиться в эту семью. Разумеется, если вы заинтересуетесь, это будет только начало. Вам нужно будет пройти наши тесты и тому подобное. Мало кто доходит до конца.

— Ясное дело, — отозвался Адам, не умея скрыть привычной иронии.

Игаль бросил на него колючий взгляд и продолжил:

— Подготовка будет проходить в Израиле, но вы не сможете жить дома. Каждые три недели вам будут давать отпуск, чтобы увидеться с семьей. Если — если — вы успешно сдадите все тесты и пройдете подготовку, вам, возможно, придется работать за границей. Родственники не будут ездить с вами. Вы будете видеть их раз в два месяца.

— Сколько времени мы сможем проводить вместе?

— Выходные. Иногда дольше.

— Оплата?

— Немного больше, чем вы получаете сейчас.

— Насколько больше?

— Немного больше, полковник.

Новая порция скрипа от человека в углу.

— Итак, ответьте мне, — проговорил Игаль, аккуратно, параллельно кромке, кладя ручку на стол, — исходя из того, что я вам пока рассказал, вам интересно?

— Исходя из того, что вы мне пока рассказали? Возможно, сэр.

— Хорошо.

Внезапно за стенами комнаты послышались крики, мужские голоса. Адам глянул на Игаля, потом на человека в углу; их глаза были прикованы к двери за его спиной. Проследив за их взглядами, он повернулся, дверь распахнулась, и его сбросили с кресла на пол. Все происходило как в замедленной съемке, Адам видел четкую картинку, прорисованную до малейших подробностей. Возможно, пришло его время; если так, ему все равно. Прогремели выстрелы, и перед глазами Адама мелькнул Игаль, привставший за столом, вздрагивающий от ударов пуль, попадающих ему в грудь. Три человека в масках кружились, как танцоры, треща пистолетами-пулеметами «кольт». Адам повернулся и увидел, как человек в углу тоже получил пулю в грудь и осел в кресле. Стройный силуэт, черная лыжная маска, изящные руки — женские руки — навели пистолет на Адама; он перекатился на бок и вскочил на колени, нащупывая свой «глок». Кобура была пуста. Женщина приблизилась, и Адама больно пнули в стену. У него не было шансов. Голова ударилась о кирпич, и его оглушило. Нападавшие исчезли, так же внезапно, как появились.

Комната плыла перед глазами, потом резкость вернулась. Адам кое-как поднялся на ноги и, зовя на помощь медиков, бросился к Игалю. Тот полусидел-полустоял, опираясь о стол; на груди у него распускались мелкие бутоны крови.

— Игаль, — сказал Адам, — сядьте. Придавите рану.

Игаль выпрямился и посмотрел Адаму в глаза.

— Закройте дверь и присядьте, полковник, — недрогнувшим голосом сказал он.

— Вас ранили, Игаль, слушайте меня. У вас шок.

Ни слова не говоря, Игаль снял белую рубашку кибуцника. Под ней обнаружилась бледно-голубая футболка без единой капли крови.

— Закройте дверь и присядьте, — повторил он.

Адам перевел взгляд на человека в углу. Тот тоже снимал окровавленную рубашку и поднимал блокнот с карандашом. Ошарашенный, Адам захлопнул дверь и сел.

— Я задам вам несколько вопросов, — сказал Игаль. — Сколько было нападавших?

— Это шутка?

— Сколько здесь было людей?

Адам потер глаза ладонями. Он не мог вспомнить, все смешалось, ему нужно было подумать. Его пробивал пот, и все тело дергало от адреналина.

— Я жду ответа, — гаркнул Игаль. — Сколько человек? Во что они были одеты? Какое оружие использовали? Сколько выстрелов сделал каждый? Они что-нибудь говорили друг другу? Ну же, ну. Ладно, пишите в блокноте. У вас шестьдесят секунд, пока я сделаю себе кофе.

Он вышел из комнаты через боковую дверь, а человек в углу с непроницаемым видом продолжил записывать, время от времени поглядывая на Адама. Адам сжал на столе кулаки, мысленно возвращаясь к атаке, прокручивая ее в замедленном режиме, отмечая каждую деталь. Двое мужчин, одна женщина, черные лыжные маски, боевые комбинезоны. Один в черном бронежилете. Двое с «микроузи», один с М-16. Сказать, сколько выстрелов они сделали, невозможно; их оружие было выставлено на полуавтоматический режим; хотя, если подумать, каждый из нападавших выпустил по две очереди, одну в Игаля, другую в человека в углу. Говорили они что-нибудь друг другу? Говорили? Адам отложил ручку и посмотрел вверх, заново переживая весь эпизод, не обращая внимания на пульсирующую боль в голове. Из соседней комнаты донесся звук закипающего чайника. Нужно торопиться. Нападавшие определенно что-то кричали, но что? Что это было? Он мысленно расслабился. Да… В памяти всплывает слово. Слово «обман».

Следом за запахом растворимого кофе в комнате появился Игаль. Он посмотрел на листок Адама, но в лице его не дрогнул ни единый мускул. Зажав губами сигарету, он прикурил от зажигалки «Зиппо».

— Обман? — проговорил он, выпуская дым через нос. — Вы уверены?

— Да, — сказал Адам, — все верно.

— Женщина? Среди них была женщина? Вы с ума сошли?

— Я видел ее собственными глазами.

— Возможно, вы ошиблись.

— Ошибки нет.

Игаль передал бумагу мужчине в углу, тот внимательно ее прочел и закивал.

— Поздравляю, полковник, — сказал вдруг Игаль, — вы прошли первую стадию. Теперь вы должны принять важное решение. С этой минуты пути к отступлению закрываются. Это тяжелая и опасная работа, в основном за границей. Подумайте об этом. Если вам неинтересно, так и скажите, и мы никогда больше вас не побеспокоим. Если вы заинтересованы — серьезно заинтересованы, — приходите завтра по адресу, указанному на этой карточке. Восемь ноль-ноль. Не опаздывайте. После каждого этапа тестов мы будем звонить вам и сообщать результаты. Прошли тест успешно — мы объясняем подробности нового этапа. Провалились — разговор окончен. Второго шанса не будет. О’кей?

— Один вопрос, — сказал Адам, поднимаясь, чтобы уходить, — из какой вы организации?

Игаль смерил его холодным взглядом и затянулся сигаретой.

— Восемь ноль-ноль, — сказал он. — Если вы серьезно настроены.

С этими словами он покинул комнату. Следом вышел его коллега. Адаму отдали его «глок» и выпроводили из комплекса Шалишут на палящий солнцепек. Только на обратном пути на базу Атлит, сидя в автобусе и прикрывая глаза от слепящих лучей, Адам заметил, что волосы у него на затылке схватились коркой крови.

7

Казалось, прошла вечность — мучительная вечность, — прежде чем Юзи ввалился в дверь своей квартиры. Боль от ножевых ран была острой и беспрестанной. Даже теперь, шатаясь и дрожа от потери крови, слабея с каждой минутой, с трудом соображая, Юзи проклинал себя за глупость. Даже если он до смерти истечет кровью, унижение будет хуже самих ран. Юзи побрел по квартире, оставляя правой ногой кровавые отпечатки на ковре, и нащупал стол. Тот был тяжелым. Слик на месте. Юзи тяжело опустился на диван.

— Юзи, — сказал Коль.

— Я… я в порядке.

— Ты знаешь, я ничего не могу сделать.

— А я ничего и не жду. Чего ждать от голоса в голове?

— Ты теряешь кровь?

— Я позвоню сайану.

— Нельзя.

— А что мне еще делать? Ехать в больницу и отвечать на все вопросы? Истечь кровью, как курица? А теперь убирайся из моей головы — а то я начинаю думать, что у меня крыша поехала.

— Не забывай, кто ты, Юзи.

— Ага. Не волнуйся, и верить буду.

— Я с тобой. Верь.

Стиснув зубы, Юзи наложил самодельные жгуты на руку и ногу, взял телефон и набрал лондонский номер. Была полночь. Телефон долго звонил, прежде чем кто-то взял трубку.

— Алло? — неразборчиво пробормотали на другом конце.

— Роджер Купер вызывает Джона Джексона, — слабо проговорил Юзи.

Последовала пауза. Слышно было, как заспанная женщина задает вопросы. Потом наконец прозвучал ответ:

— Здесь нет никого с таким именем.

Положили трубку.

Следуя процедуре, Юзи по памяти набрал другой номер, мобильный, и подождал, пока ему ответят.

— Что я должен делать? — послышался тот же голос.

— Ваксман. Ты один? — спросил Юзи.

— Меня никто не слышит.

— Хорошо. Я сброшу тебе адрес. Быстро езжай сюда. Возьми четвертую отрицательную кровь.

— Сколько?

— Все, что есть.

— В машине «скорой помощи»?

— Да.

— На это мне потребуется полчаса.

— Двадцать минут.

Юзи повесил трубку.

Морщась от боли, но не издавая ни звука, он отправил Ваксману сообщение. Потом дотащился до кухни, размешал несколько ложек сахара в стакане воды и влил в себя. Его главной задачей было до приезда Ваксмана оставаться в сознании. Юзи сел за кухонный стол и положил голову на руки.

Когда сахар попал в кровоток и головокружение отступило, им начала овладевать знакомая смесь страха и гнева. Ох и задаст он Скрипуну. Что он себе думает? Он ведь божился, что это будет безопасная прямая продажа. Или он ловушку ему строил? И еще надо разобраться с… с… Мысль оборвалась. Голова соскользнула с ладоней, но тут же рывком вернулась обратно. Мозг отключался. Времени оставалось немного. Пиджак и штанина затвердели от засохшей крови; жгуты сдерживали ток, но они не были идеальными. Ваксман скоро будет здесь. Нужно просто продержаться.

Юзи опять поднялся на ноги и заковылял в гостиную. Ваксман был надежным сайаном и хорошим врачом, но часто нервничал, когда приходилось работать с Бюро. Если Юзи отключится и не сможет открыть входную дверь, не факт, что Ваксман ее взломает. Не исключено, что ему просто не хватит физических сил ее выбить. Юзи выдвинул защелку, оставил дверь приоткрытой и лег на ковер рядом со столиком, со сликом.

Ему нельзя было вызывать сайанов, и он понимал это. Если в Бюро узнают, они могут потерять терпение. Но у него не было выбора. Он до сих пор помнил телефонные номера и пароли десятков сайанов, это был последний ресурс, которым он мог воспользоваться в экстренной ситуации. Их было много, и они были разными: врачи, маклеры, художники-оформители, банкиры, юристы, бизнесмены, компьютерщики, работники местных советов, даже мусорщики. Все евреи. На них держалась работа Бюро. Если нужна была машина, комната, магазин, бизнес, тайник с деньгами — или медицинская помощь, — одного телефонного звонка сайану обычно было достаточно. Вопросов никто не задавал. Во многих случаях их использовали, чтобы, скажем так, внести в жизнь оперативников элемент роскоши. Но Юзи теперь не был оперативником. Он был изгоем. Комната начала затягиваться туманом и отдаляться. Юзи оперся на локти, дожидаясь помощи.

Странная штука — это превращение уважаемого морского спецназовца в изгоя, истекающего кровью на полу обшарпанной квартиры в Северном Лондоне. И заняло-то оно всего каких-то пятнадцать лет. За это время Бюро выдернуло его из его мира, забрало у него жизненную силу, а его самого выплюнуло. Раньше он был другим. Он прошел бесчисленное количество боев, он знал ужасы военной жизни, но все равно верил, что Государство Израиль находится в руках праведников. Он доверял вышестоящим офицерам и политикам, которые ими руководили. Ошибки случались время от времени, конечно, случались; в конце концов это война. Но по большому счету сомнений у него не было. Он по-прежнему находился под влиянием пьянящей смеси идеализма и тестостерона, бело-голубого эго. То был экзоскелет, который выстоял, даже когда все внутри обрушилось после смерти родителей; только благодаря этому друзьям и товарищам казалось, что они по-прежнему его знают. Это было единственным, за что он мог цепляться, и именно к этому Бюро присосалось и тянуло из него, пока он не стал — почти не стал — такой же бессердечной рептилией, как все остальные. Пока его чаша не переполнилась.

Соблазнило его, в первую очередь, особое отношение. Он явился на следующий этап тестов. Как он мог не прийти? Он уже чувствовал себя особенным, одним на пятнадцать тысяч. Само здание, офисный центр «Хадар Дафна» на бульваре Царя Саула в Тель-Авиве, ничем не выделялось. Здание внутри здания: металлоискатели, стеклянные стены, безликие столы, лифты. Но с той минуты, как начались самые первые тесты, самые первые медицинские осмотры, обстановка создалась ни с чем не сравнимая. Обычно сотни солдат кочевали от стола к столу, их обмеряли, осматривали, делали им уколы. А теперь был только он — только он. Ему приходилось одному шагать по коридору, переходить из комнаты в комнату. В каждом кабинете был доктор: или физиотерапевт, или оптик, и каждый уделял ему исключительное внимание. Они не торопились. Они были скрупулезны и, по всей видимости, в высшей степени компетентны. Стояла жутковатая тишина; даже уличный шум не просачивался сквозь окна. Он, конечно, чувствовал себя неуверенно. Но в то же время он чувствовал себя королем.

После медосмотра было трехчасовое собеседование с психологом, на котором Адам отвечал на бесконечные вопросы. Посчитали бы вы убийство ради своей страны неправильным? Верите ли вы, что свобода важна? Существует ли что-нибудь важнее? Назовите самое плохое из того, что с вами делали родители. Месть, по-вашему, оправданна? По шкале от одного до десяти, насколько вы честны с вашей женой? У вас есть друзья-арабы? Испытывали вы когда-нибудь гомосексуальные импульсы? Вы доверяете чутью? Сожалеете ли вы о чем-нибудь, что совершили за время военной службы? Считаете ли вы, что некоторые приказы не следует выполнять? Хорошо ли вы спите ночью? Как вы относитесь к заказным убийствам? Как часто вы тренируетесь? Помните ли вы последний раз, когда стреляли из оружия в бою? Какие были ощущения? Чем бы вы не пожертвовали ради своей страны? Вы уважаете ислам? Вы едите свинину и бекон? Едите? Его поразило внимание к деталям. Он был особенным — с ним обращались как с драгоценностью.

Новость Нехамы он тоже узнал от Бюро. Тогда он понял, что с женой у них все кончено, а с Бюро все только начинается. Игаль рассказал ему между делом, в машине, когда вез его отдохнуть перед официальным приемом в организацию. Он прошел все предварительные тесты, на протяжении четырех месяцев два раза в неделю встречался со связным по имени Арон. Он посещал смотры выходного дня в загородном клубе, где ему приходилось часами вращаться в обществе других кандидатов, поддерживать свою легенду и пытаться подкопаться под них. Он следил за людьми на улицах Тель-Авива, его арестовывали и допрашивали. Его раздевали, завязывали ему глаза и окатывали холодной водой, снова и снова, но он ни разу не вышел из образа. Наконец ему позвонили: вы приняты. Пятница, шесть тридцать. За вами приедет машина. Возьмите одежду на разные случаи, чтобы хватило до вечера понедельника. И повесили трубку.

Так он очутился в белом «мерседесе», который вез его в неизвестном направлении в первых лучах рассвета. Он сидел на заднем сиденье, а Игаль на переднем пассажирском; Адам не видел его с того самого первого собеседования. За рулем был психолог, человек с блокнотом. Никто ничего не говорил. Потом, минут через двадцать, когда небо еще розовело, молчание нарушил Игаль.

— Мазаль тов, мой друг, — обратился он к Адаму.

— С чем?

— А ты как думаешь?

— С тем, что прошел тесты?

— Да, конечно. Тебя приняли. Но ты еще можешь провалиться на тренировках, не забывай.

— Обидно будет.

— Неужели? В любом случае, мазаль тов. Я вижу, ты будешь хорошим отцом.

— Прошу прощения?

— И снова мазаль тов.

Игаль отвернулся и посмотрел на дорогу.

— Кажется, вы знаете что-то, чего не знаю я, — сказал Адам.

— Уже нет, — бросил через плечо Игаль.

Адам попытался отмахнуться от этой информации, как от очередной части подготовки, очередного психологического трюка. Но чем дальше уносила его машина, тем явственнее он ощущал, как глубоко внутри него что-то ноет. У Нехамы были поликистозные яичники. Шансы забеременеть стремились к нулю. Она бы не скрыла от него такой новости, верно?

Адам вытащил телефон, нашел номер жены и почти нажал «вызвать». Но заколебался; закусив губу, он отправил ей сообщение. К удивлению Адама, ответ пришел быстро. «Поговорим, когда вернешься».

Эмоции захлестнули его. Но он уже несколько месяцев добивался своей цели, бил в одну точку; он прошел процесс вербовки, и теперь его ничто не остановит. Машина прибыла в пункт назначения. Когда Адам открыл дверцу и вышел из салона на выбеленную солнцем гальку, ему пришлось призвать на помощь всю свою подготовку, чтобы навести порядок в мыслях и чувствах. Он подставил лицо новому солнцу, позволяя лучам стягивать кожу. И внезапно почувствовал, что ум работает как часы, четко и ясно. Его ничто не пошатнет. Он готов ко всему.

— Даниил? Даниил?

Юзи открыл глаза. В первые секунды поле зрения было затянуто дымкой из мерцающих искр. Он поморгал, и она постепенно рассеялась.

— Ваксман? — спросил Юзи.

— Не пытайтесь шевелиться, Даниил. Вы потеряли много крови.

— Где я?

— В Ха-2.

— Ха-2?

— Машина «скорой помощи» «Хатзола-2».

— Вы меня куда-то отвезли?

— Нет, я просто перенес вас сюда для оказания помощи. Мы припаркованы под вашей квартирой.

— Как вы умудрились меня спустить?

— Это было нелегко.

— Черт.

Юзи мутило, голова раскалывалась, а боль от ран была почти невыносимой. Но, к его облегчению, теперь это была неопасная боль. Он инстинктивно чувствовал, что важнейшие функции восстановлены, что он не лишится жизни. Пока нет.

— Симпатичная машинка, — сказал он, вымучивая саркастическую улыбку. Он лежал на спине, пристегнутый к узкой койке; повсюду вокруг было медицинское оборудование.

— Она стоит восемьдесят тысяч фунтов, — сказал Ваксман.

— Частная «скорая помощь» для общины. Богатые евреи, да?

— Щедрые евреи. «Хатзола» — благотворительная организация, Даниил.

— Я это и хотел сказать.

Юзи заметил, что Ваксман нервно поглядывает на часы. Вид у него, как всегда, был перепуганный. Вот что Бюро делает со своими сайанами.

— Можно тебя кое о чем попросить? — спросил Юзи.

— Конечно.

— У меня в кармане должна быть пачка сигарет. Подкури мне одну.

В глазах Ваксмана мелькнула тревога.

— Сигарету? — переспросил он.

— У тебя что, проблемы со слухом? Сигарету, сигарету, — отрывисто сказал Юзи.

Ваксман, явно не уверенный в себе, повиновался. Юзи глубоко вдохнул, закашлялся и выпустил вертикальную струю дыма к потолку машины.

— Я открою дверь, — пробормотал Ваксман.

— Не трогай дверь, — сказал Юзи. — Угробишь нас обоих.

Врач побледнел как мел, а Юзи расплылся в улыбке.

— Расслабься, брат, расслабься, — сказал он. — Выкури сигаретку.

Ваксман отказался и остался стоять перед Юзи, не зная, куда себя деть.

— Итак, — поморщившись, нарушил неловкое молчание Юзи, — расскажи мне, что к чему.

— Вам очень повезло, Даниил, — сказал Ваксман, радуясь возможности вернуться к привычной роли врача. — Оба раза лезвие прошло мимо артерий. Вы потеряли кровь, но я делаю вам переливание. Раны я зашил. В больнице было бы лучше, но на нет и суда нет.

Юзи проследил взглядом за трубкой, ведущей от его руки вверх, к пакету с кровью.

— Сколько мне еще тут лежать?

— Минимум полчаса.

— Двадцать минут. Я же с сигаретами.

Ваксман замялся.

— Меня уволят, если станет известно, что я позволил пациенту курить в машине «скорой помощи».

— Ну уволят. И что? Мы заберем тебя и твою семью прямо в Израиль. Ваше место все равно там.

— Возможно. Но мои дети ходят в школу, мы с женой строим карьеру…

— Но ведь меня здесь не было, верно?

— Да.

— Ну вот.

Юзи высосал из сигареты последние угольки жизни.

— Будь любезен, передай мне пепельницу.

Ваксман огляделся по сторонам и протянул Юзи одноразовый картонный лоток. Юзи затушил окурок и какое-то время лежал молча. Ваксман сел на складной стул.

— И много ты на нас работаешь в последнее время? — спросил Юзи.

— Делаю кое-что. Последний раз выезжал, кажется, в прошлом месяце.

— Что-то серьезное?

— Не особо.

На том беседа заглохла, и они молчали, пока не опустел пакет с кровью. Потом Ваксман вытащил иглу и помог Юзи встать на ноги. Тот чувствовал себя странно: голова кружилась, но в теле ощущалась сила. Ваксман сунул ему в руку пузырек обезболивающих и пачку чистых бинтов.

— Швы сниму через три недели, — сказал Ваксман.

— Я сам это сделаю, — ответил Юзи, выходя из машины в лучи рассвета. — Будем надеяться, что я тебе больше не позвоню.

Ваксман впервые улыбнулся, открыто радуясь тому, что его миссия выполнена. Юзи захлестнуло безрассудство. «Пошли они, — думал он. — Муха, кусающая слона. Пошли они».

— Ты хорошо поработал, — небрежно бросил он. — Пятьсот тысяч фунтов хорошо звучит?

У Ваксмана отпала челюсть.

— Мне никогда раньше не платили. Я пожертвую эти деньги нуждающимся. Ну, большую часть.

— Хорошо. Кто твой связной в лондонской резидентуре?

— Арик.

— Поговори с Ариком, и он переведет сумму. Знаешь пароль?

— Да, но мне предписано пользоваться им только в экстренных ситуациях.

— Воспользуйся им сейчас. Скажи Арику, что я разрешил.

— Хорошо.

— И еще, Ваксман…

— Да, Даниил?

— Не трать все сразу.

С этими словами Юзи захлопнул дверь «скорой помощи» и пошел к себе в квартиру.

8

Анальгетики лишь частично снимали боль, и Юзи знал, что не сможет уснуть, а потому решил не пытаться. Сквозь щель в занавесках он проследил, как скрылась за поворотом «скорая» Ваксмана. В ванной он поскреб ложкой лейку душа и вымылся настолько тщательно, насколько мог, чтобы не намочить повязок. Потом скрутил себе косяк и сел перед двумя телевизорами. Легкая рука марихуаны приласкала его раны, увела его в приятную отстраненность от мира. Он почти не заметил, как в ухе начало зудеть.

— Нагло ты с ним, — сказал Коль, — с Ваксманом.

Голос, как всегда, звучал невозмутимо и бесстрастно.

— Может, вернемся к установившемуся порядку? — пробормотал Юзи. — Ты появляешься только ночью.

— Я Коль. Я появляюсь, когда пожелаю.

— Ты в курсе, что ты бессердечная тварь? — поинтересовался Юзи.

Коль умолк. Юзи посмотрел на экран, щурясь от ароматного дыма. Дневная жара начинала добираться до его квартиры; он открыл окно и вернулся на диван. Медленно, но уверенно его веки тяжелели, а мысли разбредались. Фотография Рама Шалева — которой пестрели первые страницы газет, когда тот пал жертвой операции «Корица», — появилась перед его мысленным взглядом. Рам, снятый у себя в саду, в окружении двоих детей и жены, улыбался. Деревья на заднем плане, ярко-голубое небо, белая рубашка с пристегнутым на пуговицы воротничком. Юзи пытался не задерживаться на этом образе. Он знал, что будет только хуже. В конце концов лицо Шалева сменилось воспоминаниями о «скорой помощи», приятными воспоминаниями, как будто в ней было уютно. Как в утробе.

Ни с того ни с сего выскочили картины убийства, его второго убийства для Бюро. Две тысячи седьмой год, под Бейрутом. Ливан тогда отстраивался после войны две тысячи шестого. Через всю столицу протягивали сеть дорог и мостов; Юзи, выступая в роли строителя-подрядчика, подкупал местных рабочих, чтобы те вмуровывали в строящиеся объекты бомбы. Маленькие, начиненные под завязку бомбы израильского производства в герметичных пластиковых футлярах, которые можно было подложить в мосты и автомагистрали, а через несколько лет или даже десятилетий привести в действие дистанционно, нажатием кнопки. В случае новой войны они давали Израилю большое преимущество. Но это была опасная работа. Мало того что строителей могли поймать с поличным, но и доверять им до конца было нельзя. Разумеется, им хорошо платили. Но операцию состряпали в спешке, и Юзи не хватило времени наладить с этими людьми прочную связь; в результате их отношения всегда отравляло подозрение.

В частности, было замечено, что один из строителей — Валид Халед, старый жилистый трудяга с глазами побитого пса, — снял на мобильный телефон место, где спрятали бомбу. Рисковать было нельзя. В Израиль отправили запрос об убийстве, и премьер-министр одобрил его через несколько часов; на срочном закрытом заседании суд признал эту меру неизбежной. Да вот одна закавыка: все «кидоны» — подразделения наемных убийц — выполняли операции в других странах. Их работа ложилась на плечи Юзи. Он ненавидел такие задания, но выбор был невелик. Если Халед доложит властям или додумается продать информацию, Бюро будет скомпрометировано, а Юзи почти наверняка лишится жизни. Конечно, существовала вероятность, что у Халеда нет никакого умысла. Но выбирать не приходилось.

Для фирменного удара случай был неподходящий. О типичной для Бюро дерзкой атаке посреди бела дня — опустошительном граде пуль дум-дум на глазах у прохожих и завершающем выстреле в висок — не могло быть и речи. Операция и так проводилась на довольно зыбкой почве. Поэтому Юзи вооружился газетой и бутылкой водки и договорился о встрече с Халедом.

Времени даром он не терял. Как только рабочий подъехал на своей пыльной колымаге, Юзи скользнул в салон и силой надел на водителя маску с десфлюраном. Халед сопротивлялся, но эффект неожиданности сработал против него. Его ногти оцарапали Юзи щеку, только и всего. Уложив бесчувственного Халеда на заднее сиденье, Юзи ехал вдоль побережья на север, пока не нашел обособленный утес, выходивший к Средиземному морю. Он перетащил рабочего на водительское кресло, свернул газету трубкой — то была ливанская «Дейли стар», у него на пальцах осталась типографская краска, он почему-то запомнил это — и влил через эту трубку в горло Халеду полбутылки водки. Водки, которую, как ему было известно, Халед тайком попивал. Водки, которая легко горит. Оставшуюся половину Юзи разлил по передним сиденьям, бросил туда спичку и подождал, пока займется. Когда пламя разгорелось, он столкнул машину с утеса. Потом он долго добирался автостопом до ближайшего городка, а там сел на поезд до Бейрута.

Теперь, когда Юзи начала одолевать дрема, в памяти всплыло именно это убийство. Шершавая бумага газеты в его пальцах, болтающаяся голова рабочего, водка, проступающая на рубашке темными пятнами, точно пот; огромное черное средиземноморское небо и океан цвета индиго; треск и хлопки языков пламени, расцветавших в машине; жара; долгое, как в замедленной съемке, падение машины на камни; прибой внизу. Чувство, которое он испытал. Внутренний голос — слушать который он не мог себе позволить, — спрашивающий, не было ли другого выхода.

Его разбудил громкий сигнал дверного звонка.

— Томми? Это Скрипун. Открывай, я чую, что ты здесь. Открой, а не то я как дуну…

Юзи рывком распахнул дверь.

— Просто зашел повидаться, братан. Узнать, как жизнь. Банкуешь? Продажа прошла нормально?

Юзи схватил Скрипуна за бицепсы и втащил в квартиру. Тот изумленно мотал головой, так что его молочно-белые дреды качались из стороны в сторону монолитной копной.

— Эй, приятель, чё за хрень? Чё за хрень?

— Чё за хрень? — повторил Юзи, толкая Скрипуна на диван. — Вот чё за хрень. — Он показал повязки на руке и ноге. — Это сделал твой друг Анджей. А ты ведь вроде говорил, что он надежный.

— Чего? Томми, ты шутишь. Приколоться решил, да?

— Это что, похоже на прикол?

— Вот так дерьмо, — произнес Скрипун. — Что случилось, чувак?

— Этот урод пытался заплатить мне меньше. На их стороне было численное преимущество. И ножи.

— Твою мать. Как думаешь, он теперь за мной придет?

— Мне по сараю.

— Анджея в последнее время колбасит, — сказал Скрипун. — Я знал, что его колбасит. Надо было предупредить тебя.

— Почему его колбасит?

— У него была пара терок с русскими. Знаешь их, да? Либерти.

— Либерти?

— Ага. Либерти. Американская штучка.

Юзи не подал виду, что Скрипун завладел его вниманием. Начав скручивать косяк, он небрежным тоном переспросил:

— Американская штучка?

— Ты ведь о ней слышал, да? Американка, которая заправляет русской бандой. Недавно объявилась, насколько я знаю. Крутая мадам. На ней не только травка и экстези: крэк, герыч, весь набор. Ей только попадись, она по полной программе отымеет.

— Американка, которая заправляет русской бандой? — сказал Юзи, делая вид, что подтормаживает, и зажег косяк.

— Точняк, — отозвался Скрипун. — По ходу, она знает, с какой стороны к ним подъезжать. Беспощадная, как акула. Новенькая, короче. А у русских с поляками, сам знаешь.

Он изобразил грибовидное облако и рассмеялся своим скрипучим смехом.

Юзи протянул ему косяк и закрыл глаза. Боль притупилась до саднящей пульсации, бьющей по нервной системе мерным ритмом. Скрипун затягивался, пока не приговорил половину косяка. Юзи недоставало энергии, чтобы попросить его обратно. Наконец, бросив оставшуюся половину тлеть в пепельнице, Скрипун отправился на кухню и вернулся с двумя клубничными муссами и двумя блюдцами.

— Не сейчас, Скрипун. Не сейчас. Меня подрезали, — сказал Юзи, прикрывая глаза ладонями, чтобы не видеть муссов.

— Не будь мямлей, Томми. Давай. Пудинговые войны.

Скрипун содрал крышки с обеих банок и опрокинул содержимое на блюдца. Получились две дрожащие розовые пирамидки.

— Я не буду, — сказал Юзи.

— А вот и будешь, — отрезал Скрипун. Он поставил муссы на стол, блюдце к блюдцу, склонился над одним из них, слегка приоткрыв рот, и застыл в дюйме от скользкой поверхности. Он вопросительно посмотрел на Юзи. Тот неохотно принял похожую позицию над муссом.

— На счет три, — сказал Скрипун. Он трижды стукнул по столу, и соперники громко хлюпнули. Пудинги исчезли как по волшебству.

— Ха, — с набитым ртом выкрикнул Скрипун, — твоего немного осталось!

Юзи посмотрел на блюдце, чувствуя легкую тошноту. Скрипун был прав.

— Черт, — сказал Юзи.

— Еще одно очко в мою пользу, — торжествовал Скрипун, демонстрируя собственную чистую тарелку. — Теперь я отстаю от тебя всего на два.

— Я же говорил, я нездоров. Меня, черт дери, подрезали. Твои друзья.

— Отговорки не принимаются.

Прилив энергии у Скрипуна закончился, и он опять плюхнулся на диван.

Голова Юзи упала на грудь. Он снова стоял на краю утеса под Бейрутом и смотрел, как огонь пожирает машину у подножия, а ветер высвистывал из него мысли. Скрипун поднялся и вышел, оставив его спать.

9

— Черт, парень. Что стряслось? — спросил Авнери по-французски, когда Юзи открыл дверь квартиры.

— У меня нет сил, — ответил Юзи на иврите. — Давай просто говорить на нашем родном языке, как нормальные люди, ладно?

— Ладно, ладно, — уже на иврите отозвался Авнери. — Так кому ты насолил?

Юзи захлопнул дверь и запер ее на два замка. Потом, слегка прихрамывая, пошел на кухню.

— У тебя нашествие вредителей, — сказал Авнери, принимая из рук Юзи кофе и кивая на столешницу, по которой до самого окна протянулась муравьиная дорожка. — Это что, вши?

Ни слова не говоря, Юзи взял тряпку и смахнул насекомых в их насекомьи тартарары. Движение заставило его слегка поморщиться.

— Паршиво выглядит, — сказал Авнери, — твое плечо.

— Ваксман его залатал.

— Ваксман, который сайан?

— Ваксман, который сайан.

— Со «скорой помощью»?

— Со «скорой помощью».

— Ах ты наглый сучонок, — сказал Авнери. — Ты бы лучше не высовывался. Бюро возьмет тебя за яйца.

Они закурили. У Авнери забренчал телефон. Он подождал, пока тот отзвонит и затихнет.

— Ты слышал о Либерти? — спросил Юзи.

— Либерти?

— Либерти. Американка, которая заправляет русской наркобандой. Ты должен знать. Ты уже достаточно давно работаешь в Лондоне.

— Ах да, Либерти. Теперь припоминаю.

— Я так и думал. Кто она, церэушница?

— Была когда-то. Ее зовут Ева Клюгман. Служила офицером тайных операций ЦРУ в Ираке и Афганистане; потом, когда родила ребенка, ушла в отставку. Год спустя ее муж и ребенок погибли в автокатастрофе. Ее понесло, она вышла за русского наркоторговца, промышлявшего в Лондоне. Потом его тоже убили, и она взяла банду в свои руки.

— Я наткнулся на нее прошлой ночью, — сказал Юзи.

— У нее тяжелая рука. Слухи ходят довольно устрашающие.

— Можешь достать мне ее досье? Из Бюро?

— Я точно так же не могу этого сделать, как и ты, Адам. Сам знаешь.

— Не вешай лапшу. А как же все те кони, о которых ты треплешься? Ты в лондонской резидентуре. Ты можешь достать мне досье.

— Кони не всесильны. И вообще, что ты хочешь узнать? Это она с тобой сделала?

— Не мели чушь. Это поляки. Мелкая шайка. Всего три человека.

— Ты теряешь хватку, Адам.

— Ножом достаточно попасть всего раз.

— До сих пор не попадали. А теперь тебя подрезали дважды.

Повисла пауза. Юзи гадал, когда Авнери заговорит об операции «Смена режима». Но тот молчал.

— Мне нужно, чтобы ты подсобил мне кое с чем, — сказал Юзи.

— Я так и знал.

— Я не могу просто сидеть и ничего не делать. Это погубит мой бизнес.

— Так это из-за бизнеса?

— Я должен что-то сделать, чтобы остановить это прямо сейчас. Показать, что меня нельзя кидать. Иначе они все этим займутся. Я отправлюсь на тот свет к концу года.

— Почему бы тебе не бросить все к чертям? Переходи работать ко мне.

— Это должно быть настоящее, жесткое возмездие. Чтоб неповадно было. Чтобы больше такого не случалось.

— Мне бы пригодился такой, как ты.

— Авнери, я не хочу на тебя работать.

— Тебе нужна стабильная работа, Адам. Что-нибудь упорядоченное. Бросай все это.

— Я же говорил, у меня есть постоянная работа. Я оперативный сотрудник службы безопасности.

— Это слишком похоже на Бюро. С точки зрения психологии.

— Ты что, терапевт долбаный?

— Да ладно тебе.

Авнери докурил сигарету и перевел внимание на кофе.

— Так что, поможешь или нет? — спустя некоторое время спросил Юзи.

— Ты еще не рассказал, что собираешься делать.

Ни слова не говоря, Юзи пошел обратно в гостиную и жестом позвал за собой Авнери. Там он задернул шторы. Он потел, затылок жутко чесался, а киста на плече болела.

— Ладно, Авнери, — сказал Юзи, и на этом слова у него закончились. Поэтому он присел на пол и начал отделять верхний слой дерева от крышки кофейного столика.

— Только не говори, — сказал Авнери, — что ты до сих пор устраиваешь слики.

— А ты разве нет? — отозвался Юзи, не поднимая головы.

— Да это же в самом деле слик, — проговорил Авнери. — Глазам не верю. Ты до сих пор этим занимаешься.

Панель отошла, и Юзи отложил ее в сторону. В столе обнаружилась полость, а в ней завернутые в ткань предметы.

— Смотреть больно, — сказал Авнери. — Тебе нужно двигаться дальше, Адам. Честное слово, смотреть больно.

Но отворачиваться он не стал.

Точными движениями Юзи развернул первый предмет. Девятимиллиметровая «беретта-92», сталь, и только сталь, фирменное оружие Бюро. Следом шел девятимиллиметровый «глок-17», такого типа, как тот, что Юзи носил в Шайетет-13, легкий, прочный и убойный. После них на свет было извлечено несколько коробок с патронами.

— Как в старые добрые времена, — сказал Авнери. Он запустил руку в слик и извлек маленький рюкзак. — У тебя тут полный набор, да? Полный набор.

Юзи сел на диван; в каждой руке у него было по пистолету, на губах играла полуулыбка. Он наблюдал, как Авнери опускает руку в сумку и достает предмет за предметом. Спичечная коробка, наполненная замазкой для снятия слепков с ключей. Фальшивые номерные знаки. Разнообразные подслушивающие устройства. Миниатюрные камеры. Кинжал.

— Все на месте, — сказал Авнери, качая головой. — Ты все собрал.

Юзи протянул ему «глок».

— «Беретту», — сказал Авнери, — дай мне «беретту».

Юзи поменял пистолет, и Авнери с усмешкой прицелился в пустое пространство. Потом замер, взвешивая оружие на ладони, как золотой слиток.

— Не помню, когда в последний раз держал такую штуку в руках. Интересно, что стало с моей?

— Думаю, ты ее продал, — сухо сказал Юзи.

Авнери посмотрел ему в глаза.

— Слушай, я не буду никого убивать, если ты об этом собрался попросить, — сказал он.

— Никаких убийств, — ответил Юзи. — Я не кретин. Говорю тебе, их просто нужно пугануть.

Авнери сел рядом с ним на диван. Какое-то время оба молчали, глядя на пистолеты в руках, погружаясь в воспоминания, которые те вызывали к жизни.

— Ты думал о нашем разговоре? — внезапно спросил Авнери.

— О каком разговоре?

— Операция «Смена режима». Ты в деле?

— Не знаю. Меня тут ножами кромсали, было немного не до того.

— Это важный разговор, Адам.

— А почему это мы вдруг его завели? — с неожиданным раздражением спросил Юзи. — У тебя одно на уме.

— Слушай, Адам. Я сделаю тебе предложение.

— Ну-ка, ну-ка.

— Я окажу тебе услугу, если ты окажешь услугу мне. От тебя требуется согласиться на операцию «Смена режима».

— Что-нибудь еще?

— Только это. Ты соглашаешься, а я помогаю тебе с твоей польской проблемой.

— Ты серьезно?

— А что?

— Если я поменяю ход истории, ты поможешь мне поставить на место парочку поляков?

— Именно.

— Ты уникум, Авнери.

— Тебе еще деньги полагаются.

— Деньги, — проговорил Юзи, как будто хотел распробовать это слово. — Деньги.

Он зажег следующую сигарету и протянул гостю пачку.

— Ладно, — сказал он наконец, — что мне терять? Я и так по уши в дерьме, верно?

— Верно, — чуть поторопился поддакнуть Авнери. — Так что, договорились?

— Почти договорились, — сказал Юзи. — То, чего ты требуешь, не шутка. Поэтому я попрошу сделать для меня еще пару вещей.

— Каких?

— Во-первых, достань мне досье на Либерти.

Юзи наблюдал за реакцией Авнери и прочел по его лицу, что ему это под силу.

— Во-вторых? — проговорил Авнери, разглядывая ноготь.

— Во-вторых, мы делимся пятьдесят на пятьдесят. А не шестьдесят на сорок.

Авнери напряженно улыбнулся.

— Что-нибудь еще?

— Да, еще кое-что. Прекрати называть меня Адамом. Я Юзи, понял? Отныне ты будешь звать меня Юзи. Соглашаешься на все это, и мы договорились.

10

Вечер. Лондон обретал неряшливую живость в лучах медно-красного солнца, когда Юзи покинул квартиру и вышел на улицу. Авнери ждал в белом фургоне; его локоть, торчащий из открытого окна, напоминал кусок освежеванной бычьей туши. Уже сейчас Юзи потел. На нем был новый пиджак, в который он сегодня днем вшил новые грузики. На плече он нес небольшой рюкзак.

— Ты рано, — сказал Юзи.

— Руки чешутся, — отозвался Авнери, — засиделся без дела.

— А ты по-другому запел. Вчера брюзжал, как старая бабка.

Авнери завел мотор и начал сдавать назад, за угол и в узкий переулок.

— Это верно. Мы должны были лучше подготовиться, — сказал он, глядя через плечо и регулируя под себя руль. — Ни тебе слежки нормальной, ни разведки. Даже запасного плана и того нет.

— Расслабься, Авнери, — сказал Юзи. — Запасной план нам не понадобится. Это же плевое дело, проще не придумаешь.

— Ножом достаточно попасть всего раз. В твоем случае — два раза.

— Пошел ты.

Юзи зажег две сигареты и передал одну Авнери.

— Послушай, — сказал он, — на идеальную операцию нужно время, которого у нас нет. Я должен показать, что меня нельзя кидать. К тому же они нас не ждут.

— Это почему?

— Я поручил Ваксману порасспрашивать там об убийстве. От имени Управления уголовного розыска.

— Шутишь.

— Серьезно. Они думают, что я покойник.

— И Ваксман сделал это для тебя?

— Он сделал это не для меня, а для родины.

Авнери рассмеялся:

— Вот стервец, ты же стервец, Адам.

— Юзи.

— О, извини, Юзи.

— Ваксман по моему указанию сообщил им, что за баром ведется наблюдение и на всякое отклонение от привычного порядка будут обращать внимание. Так что они не побегут. Сегодня мы до них доберемся.

По-прежнему усмехаясь, Авнери остановил фургон в тени переулка. Юзи убедился, что вокруг никого нет, после чего открыл рюкзак и протянул Авнери оружие.

— Уступаешь мне «беретту»? — спросил Авнери, проверяя обойму и засовывая ее за пояс.

— Я больше люблю «глок», — сказал Юзи. — Он компактнее и легче.

— Не умеешь ты жить красиво.

Они докуривали сигареты. В переулке по-прежнему никого не было. Юзи выскочил наружу и установил на фургон фальшивые номерные знаки. Потом Авнери дал по газам, подключил свой айпод к аудиосистеме фургона и добавил громкости. Юзи мгновенно узнал «Хадаг нахаш», самую популярную — и левоориентированную — хип-хоп-группу Израиля. В Бюро жаловали Саблиминала, рэпера правого толка, известного по альбому «Свет от Сиона». Слушать «Хадаг нахаш» было равносильно предательству. Юзи вернулся в машину и запустил агрессивный трек на полную мощность. Авнери доехал до конца переулка и вывернул на дорогу. У Юзи начало зудеть в ухе, и он решил, что сейчас объявится Коль. Но потом зуд прекратился. Голос уже давненько не давал о себе знать. «Подольше бы так», — подумал Юзи. Кивая в ритм и зажимая нервы в кулак, они двинулись в сторону Кэмдена.

Когда приехали, Авнери вырубил музыку и припарковал фургон в тени за «Синим павлином». Воздух загустел от выхлопных газов и жары, над головой кружила туча птиц. Солнце почти потухло.

— Все, — сказал Авнери, — вперед на мины.

Он достал из кармана небольшой тюбик и открутил крышку, под которой обнаружилось прозрачное, клеевидное вещество.

— Нет, — сказал Юзи, — ни за что. Я к этой дряни и близко не подойду.

— Ты чего? — спросил Авнери, поочередно поднося пальцы к горлышку тюбика.

— У меня от нее раздражение, сам знаешь. Кожа чешется — кошмар.

— Значит, оставишь везде свои пальчики?

— Ну, перчатки надену.

— Перчатки в баре? Посреди лета?

— Никто их не заметит, я уж постараюсь.

— А ты брал перчатки?

— Их должен был принести ты.

— Я взял вместо них эту штуку. Забыл, что у тебя нежная кожа.

— Давай сюда, — буркнул Юзи и принялся наносить вещество. Несколько минут они сидели молча, ничего не касаясь, ожидая, пока высохнут кончики пальцев.

Юзи вышел из фургона и прислушался. Глухой стук басов, доносившийся из бара. Шум машин. Завывание мотоцикла вдалеке. Ничего подозрительного.

Из тыльной стены здания смотрело несколько квадратных окон, а к крыше поднимался черный зигзаг пожарной лестницы. Юзи, слегка прихрамывая, поднялся по лестнице до уровня окон второго этажа. Тут он снова прислушался; музыка все смазывала, никаких других звуков нельзя было разобрать. Окно было затемнено, как и в прошлый его визит. Пальцы уже начинали чесаться. Юзи пошарил в рюкзаке и выудил оттуда крошечную камеру на липучках. Он прижал ее к стеклу и повернул линзами в комнату. Затем спустился в фургон.

На айфоне Авнери не было видно ничего, кроме черноты оконного стекла. Он нажал какие-то кнопки, и в камере появилась комната. Постепенно из зеленого тумана проступили такие же зеленые, но все же различимые очертания. На своем обычном месте за столом сидел Анджей, а двое его сотоварищей развалились на диванах. Вокруг них вились девушки с напитками и косяками.

— Это объект? — спросил Авнери.

Юзи кивнул. Внезапно ему стало чуть ли не жаль их, этих мелких гангстеров из Польши. Но бизнес есть бизнес. Юзи надел бейсболку и очки в металлической оправе. Потом, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида, отлепил от листа вощеной бумаги усы и козлиную бородку и приклеил их на лицо. Не говоря ни слова, Юзи и Авнери вышли из фургона.

В «Синем павлине» было шумно и тесно от наплыва посетителей. Маскировка Юзи была простой, но эффективной; его не узнавали. Они с Авнери пробрались к бару и заказали две пинты «Старопрамена». Потом, за столиком в углу, они сидели, пили и ждали. Юзи тер пальцы о джинсы.

— Как же хочется курить, — сказал он, — чертова страна.

— Ты должен быть благодарен, — отозвался Авнери, — тебя от тебя же и спасают.

Они выпили.

— Ну же, ну, — проговорил Юзи с нетерпением, которое никак не вязалось с его небрежной позой. — Чего они ждут?

— Расслабься, — сказал Авнери. — Ты и впрямь хватку потерял, а? — Он достал айфон. — Все в порядке, — успокоил он, — наши друзья никуда не уходят.

Юзи бросил взгляд на танцпол, и вдруг, без предупреждения, из памяти вынырнуло убийство — его третье убийство для Бюро. На сей раз простое. Один из ключевых деятелей ХАМАС, выполняя миссию по закупке оружия, неожиданно отклонился от намеченного маршрута и оказался в одном отеле с Юзи, в Париже. Грех было упускать такой случай. Юзи сняли с другого задания и бросили на это. Отдан был приказ об убийстве. И теперь, глядя на танцпол, Юзи опять ощутил тяжесть винтовки в руках. Опять, сквозь призму стакана, увидел лицо человека, которому предстояло умереть. Тот шел по мосту Согласия, улыбался и говорил, как говорили у него на родине. Крестик прицела остановился на его лице. Раз. И живой человек превратился в труп. Его соизволением, соизволением Бюро. Как просто плодить духов.

— Допивай, — сказал Авнери, — уже скоро.

Наконец барменша сделала музыку громче. Именно этого ждали Юзи с Авнери: прикрытия. Авнери, лицо которого снизу подсвечивал айфон, пристально посмотрел на Юзи и протянул ему телефон. Вот он, Анджей, на экране. Вот два его прихвостня, усаживаются за стол. Анджей выпроваживает девиц; мужчинам пора заняться делом.

Авнери достал из внутреннего кармана нечто похожее на пузырек глазных капель и быстрым движением брызнул по струйке в полупустые пивные бокалы. Пиво чуть-чуть пошипело и затихло. Юзи с Авнери поднялись из-за стола и пошли к бару. Девушки, которые были в верхней комнате и на экране айфона, вынырнули из полумрака и направились к танцполу. В следующую секунду, когда все смотрели в другую сторону, Юзи и Авнери проскользнули на лестницу.

Коридор был узким, пришлось подниматься гуськом. Стоял удушливый запах пива и марихуаны. Юзи шел следом за Авнери, стиснув зубы и крепко сжав пивной бокал. Звук собственных шагов, усиленный эхом замкнутого пространства, казался ему оглушительным, хотя музыка гремела на всю. Они подошли к двери. Авнери громко постучал, и дверь слегка приоткрылась. Он тут же запустил руку в щель и выплеснул пиво в лицо человеку за дверью. Раздался первобытный вой. Авнери вломился в комнату, выхватывая на ходу «беретту». Юзи вошел следом, вытащил «глок» и хлестнул пивом по глазам двоих мужчин, поднимавшихся из-за стола. Те тоже взвыли и рухнули на пол, впиваясь пальцами в лица, как будто пытаясь содрать прилипшую к ним паутину. Сам Анджей, ослепленный пивом, заметался по комнате, точно разъяренный бык, размахивая руками и вопя; Юзи отскочил в сторону и нанес ему сильный удар рукоятью «глока». Анджей неуклюже упал, издав странный кашляющий звук. Юзи поставил ногу ему на затылок и вдавил горящим лицом в пол.

Авнери подпер дверную ручку креслом, чтобы ее заклинило. Быстро, профессионально, наставив на поляков пистолеты, Авнери и Юзи обыскали их, отобрали и выложили на стол ножи. Потом сунули им в рот кляпы и связали руки пластиковыми шнурами. Потом, схватив Анджея за волосы, Юзи снял маскировку: сорвал бороду и усы, швырнул на пол бейсболку с очками.

— Помнишь меня? — спросил он по-русски. — О, я забыл, ты же сейчас плохо видишь. Не волнуйся, зрение скоро к тебе вернется.

Анджей что-то пробулькал. Его глаза и кожа были красными от разбавленного кислотой пива. Юзи заехал ему по лицу и оставил стонущего и скулящего на полу.

— Я твой русский хозяин. Меня нельзя разводить. Я хочу, чтобы ты это запомнил.

Анджей лихорадочно замотал головой, но Юзи отвернулся. Из его глаз струился холод, внутри бушевал огонь.

Авнери вышел из комнаты, и Юзи снова забаррикадировал за ним дверь. Потом вернулся к троим полякам, которые полусидели, привалившись к красной стене, как тряпичные куклы. Юзи поднял пистолет. Три пары красных, почти не видящих глаз вытаращились на него.

— У меня в руке пушка, — сказал он, — и мне нужны мишени.

Один обделался, потом второй. Но не Анджей. Пока нет.

Юзи достал из рюкзака несколько мотков коричневой упаковочной ленты. Эту технику он подсмотрел в Ливане у отрядов христианской милиции, но необходимости ее применять до сих пор не возникало. До сих пор. Юзи начал с Анджея, обхватив лентой одну из его лодыжек. Поляк отчаянно брыкался, и Юзи ударил его в пах, поморщившись от боли в плече. Пока Анджей корчился, Юзи скрутил вместе его лодыжки. Потом обмотал ступни и стал подниматься вверх по ногам, слой за слоем, делая из поляка мумию. Анджей пытался сопротивляться, но его сковывала боль, и было уже слишком поздно. Юзи поднимался все выше и выше, передавая моток из руки в руку под телом, пока не добрался до шеи. Коричневая лента закрыла подбородок и рот. Потом нос, глаза, волосы. Юзи надорвал ленту вокруг ноздрей, чтобы Анджей не задохнулся. Поляк превратился в глянцевый сверток, поблескивающий в сумраке, как полированное дерево, и время от времени брыкающийся, как зверь в силке. Юзи отступил на шаг и посмотрел на двух других мужчин. Оба походили на заблудившихся детей; их красные от кислоты лица блестели. Юзи взял следующий моток ленты.

У Юзи и Авнери ушло порядком времени на то, чтобы вытащить все три «свертка» из окна, спустить их по пожарной лестнице и погрузить в фургон. Мешало недомогание Юзи; его раны как будто стали глубже в присутствии людей, которые их нанесли. В конце концов напарники все-таки выволокли поляков из здания и в четыре руки сложили свертки в кузове фургона. Поляки не шумели, если не считать редких сдавленных бормотаний. Потом Авнери нажал на газ, и они стали пробираться по ночным дорогам в направлении М-1.

— Чистая работа, — по-русски сказал Авнери, все еще полный адреналина. Он запрокинул голову и расхохотался.

— Она еще не доделана, — отозвался на том же языке Юзи, — как тебе известно.

Он полез в рюкзак, достал диск и вставил его в проигрыватель.

— Что это? — спросил Авнери, когда по салону разлилась пронзительная классическая музыка.

— Милий Балакирев, — сказал Юзи, — самый русский из всех русских композиторов. — Он усилил звук. — Немного умственной музыки для нашего польского груза.

На развязке Стэплс-Конер фургон, среди тысяч, десятков тысяч, миллионов машин, прополз под мрачной сетью освещенных снизу вверх эстакад и, не приглушая музыки, заехал на ночную мойку машин. Длинные цилиндры мягко опустились на капот, взобрались вверх по лобовому стеклу, залили фургон ручейками пены. Юзи и Авнери зажгли сигареты и выдыхали через нос жгуты дыма. Вода покрыла фальшивые номерные знаки на переднем и заднем бампере. В результате контакта с мылом верхний слой потрескался. Отдельные фрагменты начали отслаиваться, размываться и постепенно растворяться, открывая второй набор номерных знаков, новый обман. Цикл очистки завершился. Авнери выехал из автомойки и вывернул обратно на дорогу. Юзи посмотрел в зеркало заднего вида, по сторонам; все тихо. Но он чувствовал, что что-то не так. Это чувство не покидало его весь вечер. За ними следили.

11

Адам вышел из белого «мерседеса» на обесцвеченную солнцем гальку, и его глазам впервые предстала летняя резиденция премьер-министра. Теперь он точно знал, с кем имеет дело, и это лишь усиливало напряжение. Здесь базировалась только одна организация. Все это знали. Ее название было легендарным. В этом массивном побеленном здании, выстроенном на холме и окруженном всевозможной роскошью, обосновалась самая знаменитая и самая устрашающая разведывательная служба мира. И Адама только что в нее приняли.

Залитый слепящим солнечным светом, он оглянулся по сторонам. Несколько «мерседесов», как две капли воды похожих на их машину, парковались рядом, образуя веер, и из каждой появлялся новый завербованный в сопровождении своих вербовщиков. Их проводили мимо постов охраны, через металлоискатели, мимо сканеров сетчатки, мимо новых постов, после чего они попадали в атриум того, что, как им предстояло узнать позднее, называлось Мидраша — Академия.

Как ее описать? Внутри царила тишина, почти как в храме. Все было белым — стены, потолок, ступени. Пол из светлого мрамора. Наверх спиралью поднималась лестница, которая по задумке архитектора как будто висела в воздухе. За стеклянной стеной открывался внутренний сад, утопающий в смоковницах, финиковых пальмах и эвкалиптах. По обе стороны тянулись длинные коридоры. Стены украшали аэроснимки земли израильской, каждый не меньше двух метров в высоту. А на самом видном месте, над главным входом, золотом по камню был высечен девиз Бюро: «Путем обмана веди войну».

Новых рекрутов провели в просторную классную комнату, облицованную авантюриновым стеклом. Все расселись по местам. Процесс испытания сделал их настороженными, готовыми ко всему; они не смели заговорить. Вербовщики сидели по периметру комнаты и доверительно перешептывались. Потом разговоры внезапно стихли, и все поднялись на ноги. Адам повернулся и увидел похожего на медведя мужчину, который вышагивал к месту учителя, как будто собирался заняться чем-то в высшей степени практическим, починкой машины например. Следом шла хорошо одетая женщина, по прикидкам Юзи, лет сорока. Она несла себя так, будто в ее власти было покорить любой, даже самый страшный хаос, причем с легкостью. Мужчина тяжело оперся о кафедру, а женщина остановилась позади него, прикрываясь кожаной папкой, как нагрудником. Все сели, и Адам почувствовал, как его охватила неприязнь, какую он обычно питал к синагогам, а потом отчаяние.

— Добро пожаловать, рекруты, — проговорил мужчина. — Я директор Мидраши, Эзра Орен. Поздравляю всех с успешным прохождением тестов. Теоретически вы теперь члены организации, которую мы называем Бюро. У нее есть настоящее имя, и оно хорошо известно. Сейчас я назову это имя, но больше вы никогда не услышите его ни от меня, ни от других членов Бюро. Теперь вы работаете на Моссад — Институт разведки и специальных операций. Знайте это, цените это — и забудьте об этом.

Адаму показалось, что всю его кровь вылили из тела, а вены набили льдом, который потом выкачали и заменили кипящей водой. Ему хотелось двигаться, бежать, молотить кулаками, но он не мог. Моссад. Он знал, конечно, все знали. Но теперь это подтвердилось. И этого никто у него не отнимет.

— Каждого из вас выбрали из тысяч других кандидатов, — продолжал Орен, — потому что у вас есть сырье, которое нам необходимо. Теперь нам нужно выковать из вас разведчиков. Могу пообещать, что не все из вас пройдут курс подготовки до конца. В прошлом у нас бывали группы, в которых ни один человек не доходил до финиша. Мы предпочтем отсеять всех, чем допустить, чтобы в Бюро работал хотя бы один недостаточно квалифицированный человек. Мы семья, и мы полагаемся друг на друга, чтобы выжить и чтобы защищать евреев по всему миру. Поэтому у нас нет квот. Если вы хотите быть частью лучшей из существующих разведывательных служб — лучшей из существующих семей, — вам тоже надо быть лучшими.

Адам словно бы раздвоился. Одна его часть смотрела на происходящее с иронией. Но другая — бо́льшая — купалась в жаркой волне, бегущей по венам.

— Игра, в которую вы вступаете, опасна, — продолжал Орен. — Отныне ваша жизнь перестает быть высшей ценностью. Существует множество более важных вещей. — Он обвел рекрутов холодным взглядом. — Вы должны безоговорочно доверять инструкторам. Они оперативники, а не профессиональные преподаватели; после занятий с вами они вернутся к практике. Вы для них не студенты, а будущие партнеры, будущие коллеги. Исключение составляю только я: уже тридцать лет, как я работаю в Бюро, и в Европе почти не осталось мест, в которых мне было бы безопасно появляться. Поэтому я приглядываю за вами, дети. Пока что.

Он сделал паузу, неуклюже сложил пальцы домиком и опять навалился на кафедру.

— Одним словом, наши методы основаны на опыте, а не на теоретических учебниках и правилах, — сказал он. — Вот что мы вам предлагаем. А лично от себя добавлю, что байка о моей службе в Шабаке — будто бы я на пробном допросе вырвал человеку глазное яблоко — не соответствует действительности.

Он выпрямился и, потирая подбородок, бросил взгляд на женщину, стоявшую у него за спиной. Его лицо было неподвижной, каменной маской. Женщина выступила вперед.

— Михаль Бар-Тов, директор отдела внутренней безопасности, — сказала она, поприветствовав рекрутов едва заметным кивком. — Вы слышали, чего от нас ждать. Взамен мы хотим получить от вас всю вашу жизнь. Отныне вы должны открывать нам все — абсолютно все. Новых друзей можно заводить только с нашего предварительного согласия. Вы должны принести нам свои паспорта и документы, а также документы ваших ближайших родных, чтобы мы хранили их здесь. Когда люди будут спрашивать о вашей новой работе, отвечайте, что служите в Министерстве обороны и не можете об этом рассказывать. Чем бы вы ни занимались, не прикидывайтесь, будто работаете в банке или детском саду. Это лишь подхлестнет любопытство.

По классу прокатилась волна смешков, но Бар-Тов погасила ее одним взглядом.

— Каждые три месяца вас будут в обязательном порядке проверять на детекторе лжи.

— Нет, не в обязательном, — возразил Орен. — У вас, дети, есть право отказаться от детектора. Тем самым вы дадите мне право пристрелить вас.

В наступившей тишине слышно было только, как кто-то прочищает горло.

— И наконец, — сказала Бар-Тов, — вам категорически запрещается говорить о работе по телефону или дома, а также в любой другой несанкционированной ситуации. Всякий, кто будет это делать, понесет суровое наказание. Не спрашивайте, как я об этом узнаю. Я директор отдела внутренней безопасности. Я обо всем узнаю.

Она сделала паузу и обвела глазами комнату, пристально изучая каждое лицо, каждую складку на нем, каждое движение века, каждое шарканье ноги. Адам тайком оглянулся по сторонам. Другие рекруты выглядели суровыми, явно закаленными в бою, и хитрыми — каждый на свой манер. Но ни один не смел даже пошевелиться, не то что заговорить.

— Дети, — сказал Орен, выпрямляясь во весь рост, — наслаждайтесь последними минутами слепоты. Сегодня мы начнем открывать вам глаза.

Оставшуюся часть утра посвятили разнообразным ознакомительным мероприятиям. Рекруты молчаливой колонной прошли зал технологий, отдел прослушивания, библиотеку паспортов и документов, склад оружия и зону отдыха. Их будут готовить по пяти направлениям: сбор разведданных, протокол обмена данными, общая военная подготовка, скрытые и секретные технологии и тайные операции. И Адаму, подобно остальным рекрутам, не терпелось ко всему этому приступить.

Долго ждать не пришлось. После шикарного обеда в столовой премьер-министра, где меню составляли из модных блюд лучших ресторанов мира — оперативники Бюро должны были чувствовать себя комфортно в подобной обстановке, и таким трапезам предстояло сделаться частью их подготовки, — им приказали сдать удостоверения личности и группами по три человека повезли в Тель-Авив на первую тренировку. Адама снова отдали под начало Игалю, который на обратном пути в город был таким же молчаливым, как и по дороге из него. Самая жаркая часть дня уступила место знойной духоте предвечерья, когда кажется, что тепло исходит от всего — от шоссе, от мостовых, от машин. Мерный гул «мерседеса» начал вводить Адама в сомнамбулическое состояние. В паху зудело, но он не смел почесаться. Машину вел психолог; Адам остановил взгляд на его макушке и, когда та поплыла перед глазами, сонно кивнул.

Но мысли о Нехаме, все-таки его Нехаме, не дали ему окончательно впасть в забытье. Собиралась ли она сказать ему, что беременна? Планировала ли она от него уйти? Или боялась того, что он может сказать или сделать? На душе скребли кошки, и он решил проверить телефон: ничего. Тупая безжизненность инструмента, которым не пользуются. Адам выключил его.

В конце концов психолог припарковался где-то в районе Ха-Ракевет, к северо-западу от развязки Ла-Гардия. Они вышли из машины, и Адам, следом за психологом и Игалем, зашагал по улицам, чувствуя себя голым и уязвимым без удостоверения личности. Если его поймают, могут быть неприятности, особенно учитывая, что он военный. Они добрались до Яд-Харуцим, улицы, известной своими кафе и барами. Купив по стакану кофе, они остановились на углу, в тени, на жаре.

Наконец Игаль заговорил.

— Посмотри вон туда, — сказал он, показывая на бронзовое солнце. — Видишь того полицейского через дорогу? Слушай задание. Узнай, как его имя и фамилия. Узнай, откуда он родом. Посиди с ним в машине и выпей воды. Потом возвращайся.

— Что мне делать, если он попросит предъявить удостоверение?

— Оно у тебя есть?

— Нет, мне сказали его сдать.

— Тогда какого ответа ты от меня ждешь? Придумай легенду и придерживайся ее.

— Меня арестуют.

— Придерживайся своей легенды. У тебя семь минут.

Адам допил кофе, смял бумажный стакан и бросил его в мусорную корзину. Потом как можно более небрежным шагом перешел раскаленную дорогу. Полицейский стоял, прислонившись к своей патрульной машине, и наблюдал за дорогой.

Будучи почти на целую голову выше Адама, он производил грозное впечатление. Он почему-то напомнил Адаму легендарного Голема, истукана, которого в семнадцатом веке оживил и связал клятвой защищать евреев таинственный раввин. Ладонь полицейского лежала на рукояти пистолета, как будто он был готов им воспользоваться; в солнечных очках отражался его значок, его патрульная машина и улица. Новичок, подумал Адам. Так поглаживают оружие только новички. Пока Адам приближался к полицейскому, тот смотрел на него, чувствуя, что с ним хотят заговорить. Офицер был нервным и неопытным, вероятно, он только что пришел из армии. С такими непросто.

— Здравствуйте, офицер, — сказал Адам, искусно подражая тягучей американской речи. — Вы говорите по-английски?

— Немного, — неуверенно и с сильным акцентом ответил полицейский; Адам явно застал его врасплох.

— Я хотел задать вам вопрос, — сказал Адам. — Могу я задать вам вопрос?

Полицейский сдержанно кивнул.

— Я кинорежиссер, — продолжал Адам. — Из Америки. Понимаете? Снимаю картины.

Офицер выглядел смущенным.

— Картины?

— Да, ну, знаете, фильмы. «Терминатор»? «Крепкий орешек»? «Бэтмен»?

— О’кей, — без тени улыбки сказал офицер. — И что?

— Я снимаю фильм, действие которого происходит в Тель-Авиве, и мне нужно, чтобы в нем сыграл полицейский.

— Полицейский?

— Да, как вы. Повернетесь боком?

Поколебавшись немного, офицер продемонстрировал профиль. И тогда Адам понял, что полицейский у него в руках.

— Да, вы бы идеально смотрелись в кадре, — сказал он. — Как вас зовут?

— Как меня зовут?

— Да.

— Яаков Риф.

— Откуда вы?

— Я?

— Да, откуда вы родом?

— Из Гиватаима.

— У вас есть номер, по которому я мог бы связаться с вашими вышестоящими офицерами и спросить у них разрешения, Риф?

До такого уровня английского офицер не дотягивал, и ему потребовалось время, чтобы переварить услышанное. Драгоценные минуты шли, но Адам не мог рисковать; один неверный ход мог все испортить. Наконец офицер достал листок бумаги и, приложив его к машине, записал номер. Адам решил брать быка за рога.

— Мы платим по тысяче долларов в месяц, — сказал он. — Понимаю, это немного, но речь идет о небольшой роли. Как вы на это смотрите?

Когда с помощью повторений и жестов офицер понял, о чем говорит Адам, он закивал, как школьник. Его рука впервые за весь разговор отпустила пистолет. Теперь или никогда.

— Эта машина, — проговорил Адам, — вы умеете быстро на ней ездить?

Офицер кивнул.

— У вас хорошо с быстрой ездой?

Еще один кивок. И на сей раз слабая улыбка. Адам походил вокруг машины, разглядывая ее под разными углами через сложенный из пальцев «объектив».

— Вы хотеть, я садиться в машину? — спросил офицер.

У Адама замерло сердце. Он равнодушно пожал плечами.

— О’кей, — сказал он.

Дальше было просто. Офицер позировал за рулем. Адам попросил показать вид с переднего сиденья, и полицейский любезно предложил ему сесть рядом. В салоне так сильно пахло елочкой-отдушкой, что кашель, которым зашелся Адам, был притворным лишь отчасти. Как бы там ни было, офицер вскоре предложил ему воды. Адам с опаской глянул на часы. Ровно семь минут. Он поймал взгляд Игаля, ожидавшего на другой стороне улицы, и поднял стакан в знак приветствия.

Люди существуют, чтобы их использовали, понял Адам. Вовсе не обязательно иметь пистолет, чтобы получать от них, что тебе нужно. Нащупай брешь — деньги, секс, месть, гордыня, — и они твои. Целиком и полностью. Он чувствовал себя сверхчеловеком. И притом борцом за свободу, демократию, благо народа. Он чувствовал себя особенным.

12

— Жду не дождусь, когда мы поимеем Бюро, — сказал Авнери, — этих паскуд.

Они сидели в фургоне, припаркованном в тени под разбитым уличным фонарем на стоянке «Теско».

— Все они выродки, это верно, — сказал Юзи, почесывая пальцы, — но стоит ли оно того?

— Стоит чего?

— Жизни в подполье. В бегах.

— Что, хвост поджал?

— При чем тут хвост?

— Слушай, Юзи, ты уже согласился на операцию «Смена режима». Если ты собираешься меня кинуть, так и скажи. Я могу прямо сейчас умыть руки.

— Не заводись, Авнери. Конечно, я все сделаю.

— Значит, и думать забудь об этом.

— Хорошо, хорошо. Доверься мне.

— Я доверяю тебе точно так же, как ты доверяешь мне, — сказал Авнери.

Оба улыбнулись, и Юзи прочистил горло. На дворе уже стояла нудная, жаркая ночь.

— Тебе не кажется, что стоит проведать наших поляков? — спросил Юзи. — Они уже почти час как затихли.

— Что-то тебя на сантименты потянуло, — сказал Авнери. — Ну, загляни к ним, если хочется.

Юзи фыркнул и откинулся на спинку сиденья. Какое-то время он всматривался в темноту за окном. Потом вылез из машины и подошел к кузову. Как только он собрался открыть дверь, послышался голос:

— Юзи.

Опять в ухе не было зуда.

— Чего тебе надо? Я занят.

— Сейчас ночь. Мы условились разговаривать по ночам.

— Если говорить не о чем, можно и помолчать, — вполголоса сказал Юзи, настороженно оглядываясь по сторонам.

— Но нам есть о чем поговорить. Много о чем.

— Не сомневаюсь. Но сейчас я занят, о’кей? Я на операции.

— На операции? На какой операции? Ты не рассказывал мне ни о какой операции.

— Я не должен тебе обо всем рассказывать. Ты мне не мать. Это личная операция, к тебе она никакого отношения не имеет. Я с тобой когда-нибудь с ума сойду. Свихнусь.

Наступила тишина, и Юзи решил, что Коль ушел. Но потом, едва он потянулся к ручке двери, голос опять заговорил.

— Верь в себя, Юзи, — спокойно произнес он.

Юзи покачал головой и вздохнул. В боковом зеркале виднелось удивленное лицо Авнери. Тот явно не понимал, что происходит. Юзи показал жестом, что все в порядке. Потом — несмело — открыл дверь фургона.

В полумраке, словно неотесанные колоды, валялись три пленника. Тишина стояла как в склепе. У Юзи чесались пальцы, он выругался. Забравшись внутрь, он закрыл дверь и присел на корточки между свертками, подсвечивая себе зажигалкой. Несмотря на жару, по коже пробирал мороз. Юзи не мог объяснить, откуда этот ужас; в прошлом его бы такое не зацепило. Прежде чем что-то предпринимать, он прикурил от зажигалки сигарету и глубоко затянулся. Один из мужчин закашлял и глухо простонал. По меньшей мере он жив. Остальные двое лежали абсолютно тихо, как трупы.

Юзи протянул свободную руку и легко опустил ее на лоснящуюся грудь ближнего к нему человека. Это мог быть кто угодно; лента закрывала пленников с ног до головы, их невозможно было отличить друг от друга. Грудь нормально поднималась и опускалась. Юзи убрал руку и передвинулся к третьему мужчине. Его грудь как будто не двигалась. Юзи слегка надавил на нее раскрытой ладонью. Ничего. По крайней мере, ему так казалось. Зажигалка вспыхнула и потухла, погрузив мир во мрак; остался только красный кончик тлеющей сигареты. Тишина в фургоне сделалась почти осязаемой. Юзи чиркнул зажигалкой и снова посмотрел на поляка. Повернув голову, он приложил ухо к носу мужчины. Ничего — ничего. Зажигалка потухла.

Как раз когда Юзи собирался зажечь ее снова, раздался резкий, щелкающий звук, и что-то ударило ему в лицо. Затем последовал приглушенный стон и вопль, к которому присоединился другой, более низкий голос. Второй удар опрокинул Юзи на спину. В темноте вокруг него брыкались и извивались упакованные поляки, оглашая фургон потусторонними звуками. Юзи встал на четвереньки и принялся шарить по полу в поисках зажигалки. Фургон скрипел и прыгал на подвесках. Юзи понимал, что надо звать на помощь, но не мог этого сделать. То ли гордость мешала, то ли страх. Возможно, и то и другое. Он широко открыл глаза, потом еще шире, но ничего не было видно. Зловещая какофония продолжалась: все те же нечеловеческие звуки, потрескивание упаковочной ленты, бьющиеся, как вытащенные из воды рыбины, тела.

Наконец дверь распахнулась, включился верхний свет, и в проеме появился Авнери с «береттой» наготове. Серией резких ударов рукоятью пистолета вкупе с потоком русской брани он усмирил хаос. Потом помог Юзи выбраться из кузова.

— Ну ты даешь, — рассмеялся Авнери, захлопывая дверь. — Что с тобой такое?

— Иди к черту, — отозвался Юзи, — не трогай меня.

Он забрался в кабину и вставил очередную сигарету в отбивающие дробь зубы. У него не было зажигалки. Он скрестил руки, выругался и постучал головой о спинку сиденья.

Дверь открылась, и, все еще посмеиваясь, в машину сел Авнери.

— Что такого смешного?

— Расслабься, дружище, расслабься, — сказал Авнери. — У тебя была тяжелая ночь.

Юзи с досады стукнул по приборной панели, и оба замолчали. Он прикурил, воспользовавшись салонной зажигалкой, которую потом вернул в маленький паз. Когда сигарета дотлела, он достал из кармана коноплю и начал скручивать косяк.

— Брось, — проговорил Авнери, — мы же на операции. Брось.

— Никакая это на фиг не операция, — буркнул Юзи. — Я ушел из Бюро, помнишь? Нет больше операций.

— Слушай, просто убери косяк. Если обдолбишься и что-то пойдет не так, нам крышка. Я видел, как ты там разговаривал с самим собой.

— Чего ты пристал, Авнери? Это всего лишь косяк.

— Только не на операции. Только не тогда, когда я на твоей стороне.

— А на моей ли ты стороне? Ты по-прежнему работаешь на Бюро, пусть и уборщиком дерьма.

— Ты о чем? Я делаю тебе одолжение.

— По-твоему, это одолжение? Это не одолжение. Это баш на баш. Я тоже помогаю тебе с твоим политическим фокусом, не забывай. Добываю тебе деньги.

— Без разницы. Я просто не хочу, чтобы со мной на операции был обкуренный напарник, вот и все.

— Пошел ты, Авнери.

Юзи зажег косяк и начал курить. Наступила пауза. Юзи разглядывал супермаркет через лобовое стекло. Последние посетители давно покинули магазин, и было видно, как сотрудники ходят туда-сюда, загружают полки, моют полы. Скоро придет время покончить со всем этим и ехать домой, поспать несколько часов. Юзи начало отпускать. Он посмотрел на Авнери, который сидел, прислонившись головой к боковому окну.

— Хочешь? — спросил он, протягивая косяк.

— Да пошло оно все, — сказал Авнери и хорошенько затянулся.

Вышла луна, и сотрудники «Теско» начали разъезжаться. Юзи и Авнери курили.

— Давай начинать, — сказал Юзи.

— Рано, — возразил Авнери. — Людей еще слишком много.

Машина наполнялась дымом, воздух был спертым и неподвижным. Авнери открыл люк. Повисла пауза.

— Думаю, за нами следят, — угрюмо проговорил Юзи.

— За нами никто не следит.

— Я чувствую.

Авнери покачал головой.

— Шпионский синдром начинается? Пора тебе завязывать с травкой, — сказал он. — Ты уже не тот, что прежде.

— Мы оба не те.

— Но в твоем случае виновата травка.

— Ты что, терапевт?

— Пора тебе бросать эту дрянь. Ну, привычку эту.

— Короче.

Они помолчали.

— Есть идеи, куда податься? — просил Авнери.

— Когда?

— После операции «Смена режима». Когда мы начнем с чистого листа.

— Говорю тебе, я останусь здесь, в Лондоне. Иначе я бы и не подумал спасать свой бизнес. Не подумал бы марать руки об этих придурков, что у нас в кузове.

— Можешь ставить на себе крест, если хочешь. А я полечу в какое-нибудь уютное местечко.

— Попробуй Грецию. Там сейчас дешево.

— Я не говорю по-гречески, — ответил Авнери.

— Научишься.

Они замолчали, пережидая, пока мимо, спеша домой и прочесывая фарами дорогу, пронесется очередная машина.

— Забавно, правда? — проговорил Юзи. — До чего мы докатились.

— Забавно? — переспросил Авнери.

— Год назад мы были богами. А теперь посмотри на нас. Устроили мышиные разборки с какими-то шестерками-однодневками. Смешно, да?

— Ага. Смешно.

Они умолкли, докурили косяк и еще немного понаблюдали за супермаркетом. Работники продолжали расходиться. Потом время пришло. Авнери отпустил ручной тормоз, и фургон бесшумно покатился из тени к баку для стеклотары. Юзи с Авнери натянули лыжные маски, после чего Юзи с помощью болторезов открыл крышку. Авнери выволок три свертка наружу и положил на асфальт. Пленники дышали, но других звуков не издавали.

— Ну что, дети мои, — сказал Юзи по-русски. — Теперь вашим глазам должно стать лучше. Кто желает прозреть?

Он наклонился к первому поляку и оборвал ленту вокруг его глаз. Пара зрачков забегала из стороны в сторону.

— Ну чисто арабка, — сказал Авнери, возвращая зрение второму пленнику.

Юзи рассмеялся и проделал ту же процедуру с третьим. Потом он засмеялся еще громче, чтобы показать, что ему не страшно. Вот они: три сморщенные мумии с глазами.

— А теперь, мои польские дети, — проговорил он, слушая собственный голос, — начнем урок. Мы учимся не разводить Томислава Кащеева. Сосредоточьтесь, дети, потому что вам предстоит сдавать экзамен.

Широко распахнутые глаза. Ерзанье по земле. Юзи мутило, но он не признавался в этом, даже себе. Раны болели. Бизнес есть бизнес.

— Не тяни, — шепнул Авнери.

— Видите там, у меня за спиной? — спросил Юзи. — Контейнер для тары. Знаете, его опустошают всего раз в две недели.

Первые двое сопротивлялись и приглушенно мычали, когда Юзи и Авнери взваливали их на плечи и бросали в бак. Третий обмяк, подчинился и только всхлипывал. Бутылки начали тарахтеть и звякать, когда мужчины испуганно забились в темноте.

— Учитесь прилежно, — разнесся по контейнеру голос Юзи, — не забывайте о предстоящем экзамене. Берегитесь падающих бутылок. И помните: в следующий раз не разводите Томислава Кащеева.

Захлопнув крышку, он быстро, не оборачиваясь, забрался в фургон и закурил. Авнери присоединился к нему и откатил машину обратно в тень, подальше от камер видеонаблюдения. Там он сбил оставшиеся фальшивые номерные знаки и, дав по газам, скрылся в ночи.

13

В ту ночь Юзи не мог уснуть. Он знал, что его постигнет такая кара; бессонница всегда мучила его после операций. Адреналин. Он долго лежал, вдавив голову в подушку и бормоча о чем-то Колю. Потом сидел перед компьютером: чесал пальцы, курил косяк за косяком, ел клубничные муссы и гипнотизировал мерцающий экран. Прежде чем захлопнуть над поляками крышку гроба, он приклеил на внутреннюю стенку одноразовую камеру размером с ноготь. Именно она передавала образы, которые Юзи всю ночь отслеживал на экране компьютера; зернистые, черно-зеленые образы, три свертка, заваленные осколками стекла, то ерзающие, то снова затихающие. Юзи чувствовал себя ребенком, который наблюдает за гусеницами в банке. Несколько раз его подмывало вернуться и отпустить поляков. Но он не поддался импульсу.

С рассветом начали падать бутылки. Один сверток, оказавшийся особенно в неудачном положении, завалило с головой всего за час. Некоторые бутылки разбивались; крови Юзи не видел. Поддаться порыву и освободить пленников было бы непозволительной роскошью. Юзи понимал, что кляпы к этому времени уже не будут настолько эффективно выполнять свою функцию, ведь их разжевывали много часов подряд, и они пропитались слюной. Он знал, что испытания поляков скоро закончатся.

И в самом деле, ближе к полудню в контейнер с бутылками внезапно ворвался свет. Две минуты спустя полицейский в светоотражающем жилете забрался внутрь и, увязая в стекле, стал осторожно пробираться к странным коричневым тритонам, которые теперь неистово колотили хвостами, надеясь, что их спасут. Юзи дождался, пока полицейский сорвет упаковочную ленту с лиц — и он, Юзи, сможет удостовериться, что все остались живы. Потом он щелкнул по красной кнопке в углу экрана и на вопрос «Вы уверены?» ответил «Да». Экран почернел. В нескольких милях от него с шипящим звуком, на который никто не обратил внимания, самоуничтожилась камера.

Юзи не терзался страхами, что ему это аукнется. Он видел ужас в глазах своих жертв. Он знал, что они никогда не посмеют нанести ответный удар или привлечь полицию. Их унизили, и слух об этом скоро разнесется. Он в безопасности. Нет, следующие несколько недель, пока он отсиживался в тесной будке у ворот Хасмонейской школы для девочек в Хендоне, вооруженный всего-навсего передатчиком двухсторонней связи и монитором видеонаблюдения, и ждал, когда заживут раны, ему — как обычно — не давало покоя брюссельское убийство, его первое убийство для Бюро. Он отнимал жизни и до того, как поступил в разведку, конечно отнимал. Но только в пылу и в гуще сражения. Брюссельское убийство было, что называется, его первым хладнокровным. И донимало его больше остальных.

Как ни странно, шлюху, Анну Марию, в ту ночь на самом деле убил не Юзи — не Адам. По крайней мере, вина лежала не только на нем. Анна Мария наткнулась на информацию, грозившую провалом важнейшей секретной операции, в которой фигурировали жучки, ООН, незаконные поставки оружия и санкции против Ирана; Адам даже не помнил всех подробностей. Но утечка была достаточно опасной, чтобы Бюро подписало Анне Марии смертный приговор и приказало Адаму с Авнери привести его в исполнение. То была их первая совместная операция, и их тогда связывала дружба, насколько она вообще допустима в мире международного шпионажа. Обоих воротило от мысли, что нужно убить невинную женщину голыми руками. Они не были кидонами, но прошли основательную подготовку. В их арсенале имелось несчетное количество способов бесшумно и быстро выдавить из человека жизнь, а после избавиться от улик. Но оба жалели Анну Марию. Они знали, что она мать, растит двух малышей и влачит убогое существование в наркотическом дурмане, которому — что поразительно — не удается заглушить в ней любовь к жизни. Приказ, который нелегко исполнить. Нет, они не ставили под сомнение факт, что Анну Марию нужно убрать. Оба были убеждены: если Бюро отдало такой приказ, то только ради спасения многих жизней. Ради защиты Израиля, ради блага всего мира. Тогда они все еще в это верили. Они не ставили под сомнение приказ; но им было нелегко.

Разделить ответственность за удар было идеей Авнери. Он читал об американских системах смертной казни, и вдохновился фактом, что электрические стулья подключают к нескольким рубильникам, так что никто не знает, на кого именно ложится ответственность за фатальный разряд. Авнери предложил убить Анну Марию по такому же принципу. Детали додумали вдвоем. Через торговавшего автомобилями сайана они раздобыли два идентичных незарегистрированных «мерседеса» и поставили на них фальшивые номерные знаки. Когда Анна Мария, по своему обыкновению, вышла работать на затянутый жутковатыми тенями бульвар Адольфа Макса, сразу за пересечением с северным концом бульвара Аншпах, Адам подъехал к ней в качестве клиента. Она его знала; он раз или два пользовался ее услугами, так что недоверия не было. Он поманил ее к окну, показывая, чтобы она обошла машину и заглянула к нему со стороны дороги. Авнери, припарковавшийся за полквартала, нажал на газ и помчался к ним; в последний момент, когда Анна Мария наклонилась к Адаму, тот толкнул ее под колеса «мерседеса». (Его рука, похожая на бледный трезубец. Холодный толчок ладонью в грудь женщины. Ее перепуганное лицо; волосы, рассыпающиеся по ночному небу. Ее голова ударяется о лобовое стекло. Один-единственный вскрик.) И они с Авнери унеслись прочь.

С одной стороны, нельзя убить человека, просто толкнув его. Если бы Авнери не летел по той дороге, Анна Мария по сей день была бы жива. С другой стороны, Авнери просто ехал на машине; если бы не Адам, убийства тоже бы не произошло. Вот такую они выдумали головоломку с вопросом виновности, которой хотели уберечь свои души от несмываемого пятна. Но неизвестность оказалась хуже известности. Юзи уже тогда мучился сомнениями. И через десять с лишним лет, когда он сидел в тесной будке у ворот школы для девочек в Хендоне, в тумане скуки, они по-прежнему не давали ему покоя.

В ухе зачесалось, и заговорил Коль:

— Юзи.

— Сейчас не ночь.

— Тебе нужно достать досье на Либерти. Просто напоминание.

— Все равно сейчас не ночь.

— Видишь ли, я не могу всего знать. Я просто голос. Тебе нужно досье, нужно прочесть информацию, увидеть ее фото.

Зазвонил школьный телефон. Коль сказал «Верь», и зуд утих.

— Да? — проговорил Юзи, беря трубку.

— Юзи. Это Илан Авнери.

— Привет, Авнери.

— Мне нужно, чтобы ты это сделал, Юзи.

— Сделаю.

— Когда? Прошло уже три недели.

— Когда дашь мне досье Либерти, тогда и сделаю.

— Досье Либерти? Я же говорил, черт побери. Я работаю над этим. Но выборы приближаются. У нас мало времени.

— Говори об этом своему коню в лондонской резидентуре, а не мне.

— Просто скажи, что сделаешь это.

— Уговор дороже денег.

— Меня это бесит.

— А я при чем? У нас был уговор.

— Слушай, мне нужно организовать встречу, — сказал Авнери.

— Ладно, ладно.

— Я позвоню тебе сегодня вечером.

— Сегодня вечером я занят.

— И чем же ты таким занят?

— Не важно чем. Занят.

— Тогда давай определимся со встречей прямо сейчас.

— Я же говорил, никаких встреч без досье Либерти.

— На кой черт она тебе вообще сдалась? Что ты задумал?

— Ничего. Слушай, мне пора идти. Тут кому-то что-то от меня надо.

Юзи дал отбой, надул щеки и с шумом выпустил из них воздух. Сигаретку бы сейчас. Он подошел к двери и открыл ее. На пороге стояла девушка, помахивающая школьной сумкой, как будто ее в жизни никогда ничего не тревожило.

— Ты охранник? — бесцеремонно спросила она.

— Нет, Микки-Маус.

— Израильтянин?

— Как догадалась?

— Акцент. Я тоже израильтянка, — сказала она, переключаясь на иврит. — Из какого ты города?

— Из Тель-Авива.

— Я выросла в Петах-Тикве.

— Мир тесен, малышка, — нетерпеливо бросил Юзи. — Чего тебе надо?

— Ты не в настроении. Хочется курить?

— А ты откуда знаешь?

— Все вы, парни, курите.

Она достала из кармана пачку «Мальборо Лайтс», оглянулась через плечо и сунула ее обратно.

— Не поделишься со мной сигареткой? — спросил Юзи.

— Я пришла сюда не для того, чтобы угощать тебя сигаретами. Я пришла узнать, не нашел ли ты мой телефон.

— Ты его потеряла?

— Очевидно.

— Похоже, не я один сегодня без настроения, — сказал Юзи.

Она слабо улыбнулась.

— О’кей, значит, мне тоже нужно покурить. Здесь можно?

— Смеешься? Мы же в Англии.

— Знаю. Просто хотела проверить, не все ли тебе равно. — Она перекинула сумку с одного плеча на другое. — Так никто не находил телефон?

— Нет. Оставь описание, и я дам знать, если увижу его.

Юзи махнул девушке, приглашая зайти, и стал искать ручку.

— Это айфон, — сказала школьница, — розовый корпус.

— Отлично, — проговорил Юзи, записывая. — Будь внимательнее, малышка.

— Хорошо, папочка.

Она взяла ручку и петлистым девичьим почерком вывела свое имя и контакты. Галь Либерман. Над буквой «ь» она нарисовала сердечко.

— А теперь, — сказала она, — я иду через дорогу курить. Остановишь меня?

— С чего бы?

— Это запрещено.

— Я не учитель. Моя работа оберегать тебя.

Юзи не ожидал от себя таких слов и тем более удивился, что сказаны они были — как ни странно — от души.

— Можно тогда попросить у тебя зажигалку?

Юзи пошарил в кармане и дал ей зажигалку.

— Ай-ай-ай, — сказала она вдруг, — шалунишка.

— Что?

Юзи проследил за ее взглядом. На полу у его ног лежал маленький мешочек конопли. Он наклонился, чтобы убрать его, и, покраснев, замахал руками, выгоняя школьницу из будки.

— Подожди, — сказала она, — подожди минутку.

Они молча замерли друг против друга. Только теперь Юзи увидел ее — увидел по-настоящему. Ее кожа была чистой, детской; жесткие волосы гривой рассыпались по плечам. В этот кратчайший миг она как будто застыла между детством и зрелостью. Почти поспевший плод. Верхние пуговицы блузы были расстегнуты; переброшенная через плечо сумка оттягивала ворот, приоткрывая аккуратную припухлость груди и тонкую кромку нижнего белья.

— Сколько тебе лет? — спросил Юзи.

— Я достаточно взрослая.

— Для чего?

— Чтобы купить у тебя этого.

— Чего этого? — уточнил Юзи, чтобы потянуть время.

— Сам знаешь.

— Меня выгонят с работы.

— Вот беда, — с сарказмом проговорила она.

— Я продаю только друзьям, малышка.

— Теперь я твой друг. Давай, ради меня. Продай по хорошей цене.

— Никогда.

Она закатила глаза, как умеют только подростки.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Даниил.

— Ладно, Даниил. Я знаю твой маленький секрет. Если я расскажу, что ты держишь здесь наркотики, тебя все равно выгонят.

— Ты никому не скажешь.

— Неужели? Что ты со мной сделаешь, Даниил? — Она смерила его взглядом, и к его паху побежал электрический ток. — Что ты сделаешь?

— Не глупи, — сказал он.

— Это ты не глупи. Мне всего лишь нужен коробок.

Юзи помолчал.

— Никому ни слова.

— Сколько с меня возьмешь?

— Тридцать фунтов.

— Ты что, я же ребенок.

— У тебя нет карманных денег?

— Больше двадцати не дам. Как хочешь.

— У меня есть выбор? — спросил Юзи.

— А ты как думаешь?

— С вами тяжело торговаться, мисс Либерман.

— Зови меня Галь, — сказала она и рассмеялась.

— Хорошо, двадцать фунтов.

— И твоя зажигалка тоже остается у меня.

— Забирай чертову зажигалку. Что-нибудь еще?

— Возможно, — сказала Галь, перевешивая сумку с плеча на плечо. Полоска нижнего белья стала шире. — Это зависит от тебя.

— Ты о чем?

— Будешь здесь завтра?

— Конечно. Весь день.

— У меня окно в одиннадцать. Приду за покупкой.

Она почему-то пожала ему руку. И исчезла.

14

В тот вечер Юзи решил спустить пар. Ему осточертело целыми днями сидеть в четырех стенах и час за часом наблюдать, как родители и ученики снуют туда-сюда, будто муравьи. Ему осточертело поднимать и опускать шлагбаум. Осточертело, что нельзя курить. Осточертел Илан Авнери, который втянул его в этот суицидальный проект.

Он отправился домой, поел вермишели быстрого приготовления, посмотрел по двум телевизорам кино с Брюсом Ли. Коль милостиво молчал. Юзи съел клубничный мусс и приготовился уходить. Прежде чем покинуть квартиру, он чуть не позвонил Авнери, чтобы назначить встречу с «Викиликс» — хотелось поскорее покончить с этим. Но сдержался. Это его козырь, и он должен разменять его на досье Либерти. Он должен увидеть досье на женщину, которая спасла ему жизнь.

Юзи бродил по улицам. Осень порывисто ворвалась в мир, и мостовая была покрыта опавшей листвой, будто кожей. Юзи жаждал действия, любого действия. В какой-то момент он подумал, что настало время вернуться в Кэмден, войти в логово дракона. Только на этот раз он шел с «глоком». После нападения Юзи держался подальше от этого района, старался не мозолить глаза. Но он хотел в скором времени возобновить бизнес и должен был понимать, каковы его позиции. Какой результат принесла его операция устрашения? Хорошо, если о ней поползли слухи; хорошо, если другие торговцы теперь тоже его боятся и будут обходить десятой дорогой. Скоро он узнает.

Когда Юзи добрался до Кэмдена, сгущались сумерки и в воздухе слышался запах барбекю. Он проголодался и купил кусок сухой пиццы в грязном ларьке на Хай-стрит. Сразу за рынком был один клуб, «Метеор», в котором собирались толкачи. Занимавший целых три этажа, он походил на лабиринт с бесчисленными темными нишами и уголками, в которых можно было заключать сделки и вести частные беседы. Именно в «Метеор», пристегнув «глок» под мышку, где его было труднее всего обнаружить, решил отправиться Юзи.

Музыка гремела, и Юзи приятно было сюда вернуться. Вибрация басов пробирала до костей. Он заказал в баре колу и влил туда виски из фляжки. Потом отыскал на балконе столик с видом на танцпол и обосновался за ним: пил, думал о сигаретах и выискивал в толпе наркоторговцев. Когда стакан колы наполовину опустел, Юзи долил туда виски и продолжил пить. В голове мутилось от попавшего в кровоток алкоголя, вспышки клубных огней баюкали. Юзи как будто сидел глубоко внутри себя, как будто под ногами у него раскинулся Аид. Он замечал какую-то активность в тени, какие-то переговоры и торги, но его персоной вроде бы никто не интересовался. Он будто стал невидимкой. Он продолжал пить.

Генератор сухого льда работал на полную катушку, и по танцполу медленно кружили белые облака. Сквозь эту дымку Юзи разглядел четырех мужчин, поднимавшихся по лестнице на балкон. Вежливые и неприметные, они даже ни разу не взглянули в сторону Юзи; именно поэтому он понял, что идут к нему. Туман бросался им в ноги и сползал вниз по ступенькам. Если он встанет из-за стола, ситуация взорвется. Юзи поерзал в кресле, ощущая странное спокойствие, и скрестил на груди руки, так чтобы пальцы правой руки легли под мышку, на «глок». В Бюро его научили, как одним движением откидываться на спинку кресла, переворачивать стол ударом ноги и стрелять; на тренировках эта техника казалась простой, хотя в бою он применял ее нечасто. Ирония судьбы. Похоже, она по-настоящему пригодится только теперь, когда он уже не в Бюро.

Четверка разделилась, и мужчины стали подходить по одному, под разными углами. Юзи достал из кармана сигарету и зажал ее в губах, но не поджег. Странное ощущение спокойствия никак не проходило, и Юзи подумал, не значит ли это, что он сейчас умрет. Он не узнавал ни одного из мужчин. Они не походили на англичан. Короткие стрижки, бледная кожа, резкие движения. Возможно, поляки.

Спустя считаные секунды все четверо уже стояли вокруг его столика. Один из них заговорил с явным восточноевропейским акцентом, громко, перекрикивая музыку:

— Адам Фельдман?

Его настоящее имя. «Бюро», — подумал Юзи. Это могло быть только Бюро. Он крепче сжал пистолет под мышкой.

— Кто вы? — задал он встречный вопрос.

— Наш босс хочет с вами поговорить.

— Кто он?

— Она.

— Она?

— Она говорит, вы ее знаете. По Кэмдену.

— Как ее зовут?

— Она говорит, вы знаете, как ее зовут. Она ждет вас.

— Где?

— Пройдемте с нами, пожалуйста.

На профессионалов ребята не тянули, но дилетантами их тоже нельзя было назвать. И их было четверо. Выбора фактически не оставалось. Юзи поднялся и пошел вслед за четверкой сквозь шум и вспышки света, мимо вертящихся тел, сквозь испарения сухого льда, по коридорам, вниз по гулким винтовым лестницам и наконец через пожарный выход наружу. С улицы музыка казалась глухой и примитивной. Мелкий дождь опускался на город огромными мокрыми простынями. В исполосованной каплями тени, припав к земле, словно крепость, и погасив огни, урчал серебристый внедорожник. Пассажирская дверь была открыта; сквозь пелену дождя проступал силуэт женщины, откинувшейся на сиденье из мягкой кремовой кожи.

— Либерти, — сказал Юзи.

— Не поленился сделать домашнюю работу, — с тягучим американским акцентом промурлыкала она. — Когда мы знакомились, я говорила, что меня зовут Ева.

— Я тебя, скажем так, нагуглил. А ты, по всей видимости, нагуглила меня.

— Можно и так сказать, — ответила она, и в ее голосе почудилась теплая нотка. — Садись ко мне на заднее сиденье, Адам.

Юзи помолчал, прикидывая варианты. Если разговор не сложится, его дело плохо; в прошлый раз Либерти была вооружена и сейчас наверняка приехала не с пустыми руками, не говоря уже о ее людях. Можно попробовать отговориться. Но зачем? Ему больше нечего терять.

Юзи принял решение и нырнул в салон, скользнув по сиденью цвета масла. Двое из людей Либерти сели спереди. С глухим стуком захлопнулись дверцы, и у Юзи внезапно возникло ощущение, будто он оказался внутри ювелирного футляра. Зашептал двигатель, и машина тронулась с места. Запахло анисом. В этот раз на Либерти была белая блузка, а ее шею и пальцы обвивало золото. Переброшенные через плечо волосы оголяли кожу цвета карамели, а глаза горели темным огнем. На коленях у нее лежала сумочка.

— Я слышала, что ты сделал с Анджеем и его друзьями, — проговорила Либерти. — Все только об этом и говорят. Очень эффективно. И оригинально. Номерные знаки — изящный штрих.

— Я знал, что за нами следят.

— Поразительно.

— Не разговаривай со мной как с подчиненным, Либерти.

— Не заводись. Выпьешь? — предложила она, показывая на мини-бар.

— Водки, — сказал Юзи. — Можно закурить?

— Мы в Англии, не забыл?

Юзи зыркнул на нее.

— Ладно, ладно, — сказала Либерти. — Кури, если так хочется. Машину мне потом почистят.

Юзи поджег сигарету, которую до сих пор держал в зубах, взял водку и откинулся на спинку сиденья. Либерти расположилась, как ребенок, который собирается смотреть кино, и остановила на Юзи внимательный взгляд. В руке у нее был тумблер с мутной, белой жидкостью, из которой торчала ярко-красная соломинка.

— Что это? — спросил Юзи, выдыхая дым через нос.

— Перно и вода.

— То-то мне слышался запах аниса, — сказал Юзи. — Гадость. Напоминает арак.

Либерти смерила его взглядом, и он заметил, как уголки ее губ дрогнули в улыбке. Потом она тихо рассмеялась:

— О вкусах не спорят.

— Откуда ты узнала мое настоящее имя? — спросил Юзи.

— Вы, израильтяне, всегда такие прямолинейные, — сказала Либерти. Она отпила перно через соломинку, выглянула в окно и снова посмотрела на Юзи. — Ты не вопросы мне должен задавать, а благодарить.

— За что?

Она опять рассмеялась.

— За то, что спасла тебе жизнь.

— Я не знаю, кто ты и почему сделала то, что сделала. Но тебе наверняка что-нибудь нужно. Ты не добрая самаритянка.

— Каждому что-нибудь да нужно, — проговорила Либерти, игриво похлопывая Юзи по руке.

Он выпил водку и поставил пустой стакан на место.

— Хватит, — сказал он. — Просто поговорим.

Переднее и заднее сиденья разделялись плексигласовой перегородкой. Либерти постучала по ней и покрутила запястьем. Машину наполнила медленная музыка в стиле ритм-энд-блюз.

Либерти придвинулась к Юзи.

— Я знаю, кто ты, Адам Фельдман, — сказала она и снова откинулась на спинку сиденья, наблюдая за лицом собеседника. — Теперь скажи, что ты знаешь обо мне.

— Я ничего не знаю.

— Ладно тебе, Адам. Ты же шпион.

— Уже нет.

— Шпион всегда остается шпионом. Это проклятие. Ты проклят.

— Мое проклятие не такое сильное, как раньше.

Она вздохнула.

— Итак, ты знаешь, что меня называют Либерти. А известно ли тебе, что я бывшая церэушница?

— Чего ты от меня хочешь?

— Может, я и темная лошадка, но у меня остались кое-какие связи в шпионском сообществе. Я видела досье ЦРУ на тебя. Мы одинаковые, ты и я. Оба бывшие разведчики. Евреи. Оба разочаровались в своих правительствах. Оба занимаемся наркотиками, только в разных масштабах. Беспокоимся о себе, и только о себе. К черту остальных. К черту весь мир. Я права?

— Тебе видней.

— Из нас делали роботов. Мы совершали поступки, которые лишали нас человечности. Информация, которой мы обладаем, может нас убить.

— Чего ты хочешь?

— Хорошо, кладу карты на стол. Я хочу, чтобы ты работал на меня. Я управляю группой русских, провожу товар в Британию и распродаю. Я зарабатываю много денег. И тебе не надо объяснять, что это значит: уйма людей хочет оторвать кусок пирога. Я не могу доверять этим чертовым русским. Мне нужен кто-то, кто говорит на их языке, опытный ас. Кто-то, кто не боится, когда надо, применять прямые методы. Я хочу, чтобы ты был моими глазами и ушами, защищал мои интересы.

— Я защищаю собственные интересы. И больше ничьи.

— У нас будут общие интересы. Я буду хорошо тебе платить.

— Вы, американцы, думаете, что можете все купить за деньги.

— Может, ты и выращиваешь хорошую дурь, но ты ноль, Адам.

— Называй меня Юзи, ладно?

— Ты ноль как Юзи, и ты ноль как Адам. Двойной ноль. Сколько ты зарабатываешь, пятьсот фунтов в неделю? Работай на меня, и будешь жить в роскоши.

— Плевал я на роскошь. Мне нельзя высовываться. Если я привлеку к себе внимание, это может быть чревато.

— Не всякая роскошь бросается в глаза. Высшая форма роскоши всегда незаметна. Слушай внимательно, повторять не буду. Я возьму на себя все твои расходы. Я буду каждый месяц класть по десять тысяч фунтов на счет, который ты укажешь. И у тебя будет защита от этих поляков.

— Очень она мне нужна.

— Конечно. Очень она тебе нужна.

— Иди к черту.

Наступила пауза. Закончилась одна песня, и в интервале перед началом следующей стало слышно, как по крыше стучит дождь. Внедорожник крейсировал по залитым водой улицам Лондона, медленно пожирая дорогу, как мифический зверь. Либерти мягко кивала в такт музыке, тянула перно через соломинку и смотрела из окна на дождь. Юзи потушил сигарету. Потом налил себе вторую рюмку водки и выпил.

— Почему ты решила, что я соглашусь? — спросил он наконец.

— О чем ты?

— Я не знаю, кто ты, черт побери, такая. Ты посылаешь за мной в клуб четырех горилл. И хочешь, чтобы я с тобой работал, хотя мы даже не встречались. Что-то здесь не вяжется, милочка.

— Мне не о чем беспокоиться, — сказала Либерти. — Ты нигде не получишь столько, сколько буду платить я. Как правило, это располагает к порядочности в отношениях. И, как уже было сказано, я видела твое досье. Мы одинаковые.

— Ты не ответила на вопрос. Почему ты решила, что я соглашусь?

Либерти подалась ближе.

— Причин две. Первая — тебе нечего терять. Вторая — ты можешь бесконечно много получить.

— Что же, ты ошиблась, — сказал Юзи. — Я работаю на себя и больше ни на кого. Удивительно, что твои контакты в ЦРУ об этом не упомянули. В любом случае, если мое правительство узнает, что я работаю с бывшим оперативным сотрудником ЦРУ, мне так мозги вправят, что мало не покажется.

— Не вправят. Ты на них больше не работаешь, забыл? А я больше не церэушница. В любом случае Америка с Израилем друзья.

— Ты так думаешь? — язвительно спросил Юзи.

Они встретились взглядами, оценивая друг друга. Наконец Либерти заговорила.

— Хорошо, — сказала она. — Выпьешь еще?

— Налей последнюю на дорожку и вези меня обратно в клуб, — сказал Юзи. — Ты и так сегодня отняла у меня достаточно времени.

Через полчаса Юзи стоял один на вымытом дождем тротуаре, сунув правую руку под мышку, к рукояти «глока», и наблюдал, как внедорожник с ревом уносится в темноту. В левой руке он держал визитную карточку, на которой не было ничего, кроме мобильного номера, отпечатанного черными цифрами по центру. Юзи не собирался по нему звонить. Положив карточку в карман, он спрятался под навес и стал ждать, пока стихнет дождь. Потом вернулся в клуб.

15

Следующим утром Юзи проснулся от кошмара, которого не мог вспомнить. Во рту пересохло, язык казался бруском пробкового дерева. Какое-то время он шепотом разговаривал с Колем. Как обычно, получил указание верить в себя. Он выкурил косяк, принял две таблетки аспирина и запил их большим стаканом соленой воды с лимоном — средство от похмелья, рецепт которого он вывез из России. Потом, опаздывая на работу, сел на автобус до Хендона.

Все утро у него не шла из головы Либерти. В ее словах была железная логика. Они с ней в самом деле одинаковые. Юзи понимал, что станет важным звеном в бизнесе Либерти, что будет расти. Но работа с партнером всегда означает неопределенность, а неопределенность всегда означает опасность, особенно если нет организации, на которую можно опереться. И если его поймают на отношениях с бывшей оперативницей ЦРУ, его кони — или то, что от них осталось, — ничего не смогут сделать. Все знали, как ревностно Бюро оберегает свои активы и секретную информацию и на какие крайности готово идти, чтобы их защитить. Юзи видел такое раньше. С ним будет покончено. Вот о чем он думал, сидя в будке и время от времени поднимая шлагбаум для учителей, родителей или опекунов. Но была и другая причина не связываться с Либерти, причина, которую подсказывало нутро. Ее железной логике немного недоставало изъянов, а ее появлению в его жизни — естественности. Возможно, это просто паранойя; возможно, Авнери прав, и он в самом деле страдает шпиономанией. Но все это казалось чересчур хорошо спланированным. «Верь в себя, Юзи, — подумал он. — Не забывай, кто ты. Верь».

В двери будки постучали. В окне просматривался силуэт школьницы. Юзи открыл.

— Ты ждал меня, — сказала Галь.

— Я тебя не узнал. Что ты сделала с волосами?

— Покрасила. Слыхал про такое?

Галь протиснулась мимо Юзи в будку. Он закрыл за ней дверь. Теперь ее волосы стали черными как смоль и падали на лоб. Глаза от этого казались яркими, как сапфиры. На запястье красовалась связка черных браслетов. Они тоже были новыми.

— Нашел мой айфон? — спросила Галь.

Ворот ее рубашки опять оттягивался рюкзаком. Опять полоска нижнего белья. Опять аккуратная припухлость груди, но теперь на коже было фломастером нарисовано сердечко.

— Что это?

— Я подумываю сделать татуировку, — сказала Галь. — Обновляю себя, пока родители в Израиле. — Она приспустила рубашку, оголив грудь до того места, где бронзовая кожа переходила в белую. Опять к паху побежал электрический ток. Галь показала на рисованное сердечко: — Как тебе?

— Обновляешь себя?

— Ага. Время от времени нужно об этом думать.

Юзи пожал плечами, ожидая вопроса, который она не сможет не задать.

— Ну что, принес?

— Нет, забыл, — ответил Юзи.

— Как это — забыл? Забыл, что я видела тебя с наркотиками на территории школы? Или забыл выполнить свою часть уговора?

— Ты в курсе, что ты несешь полный бред? — сказал он, чтобы потянуть время.

— Дай мне мою травку.

— Хорошо, малышка. Хорошо. Принесу завтра.

— Где ты живешь?

— В Килберне.[6]

— О’кей. Съездим туда после школы, ладно? Заберем травку.

— У меня нет машины.

— У меня есть.

Галь наградила его испепеляющим взглядом и направилась к двери.

— Три тридцать.

Презрительно фыркнув, она повернулась и вышла.

Зазвонил телефон. Это был Авнери. Услышав его голос, Юзи повесил трубку. Ему нужно было подумать. Он проверил, работает ли передатчик, перешел дорогу и закурил. От никотина он ловил кайф, успокаивался. За первой сигаретой последовала вторая. Потом он вернулся в будку. Открыв дверь, он опять услышал телефонный звонок.

— Послушай, Авнери… — на другом конце уже повесили трубку.

До вечера Юзи пробыл наедине со своими мыслями. Он раздумывал о том, как эффективно Бюро превращает отзывчивых рекрутов-идеалистов в хладнокровных, своекорыстных оперативников. Он вспоминал занятия по «социометрии», на которых поощрялось, если студенты выходили и перед всей аудиторией оценивали товарищей по учебе, грубо и откровенно, не стесняясь в выражениях. Бывало, у людей сдавали нервы, и вспыхивали драки. Тогда это казалось просто очередным испытанием. Только позднее Юзи понял, как Бюро переплавляло его характер и характеры тех, кто его окружал. Мало-помалу рекруты начинали отвечать на давление, сбиваясь в альянсы и банды. Они стали закладывать и перезакладывать друг друга. Всякое понятие о доверии навсегда стиралось из их психики; путь назад, к былой чистоте, объединявшей их со всеми остальными, закрывался безвозвратно.

После убийства Анны Марии Юзи договорился о встрече с Игалем. Он хотел разделить бремя вины. Хотел, чтобы его успокоили: первый удар был оправдан. Вместо этого ему в недвусмысленных выражениях приказали «не становиться человеком, который слишком много думает», иначе он «долго тут не продержится». Этот эпизод — первая веха на пути к разочарованию — открыл шлюз для остальных воспоминаний, и те хлынули потоком образов, голосов, мыслей: контрабанда наркотиков, торговля оружием, отмывание денег, коррупция, секс, убийства, двойные игры, пренебрежение к человеческой жизни, деньги, деньги, холодные деньги. Новые и новые блага для Израиля, любой ценой. Словно пробуждаясь ото сна, он постепенно становился человеком, который слишком много думает. И несколько лет спустя, после операции «Корица», принял наконец решение уйти. Слишком поздно.

Рам Шалев. Его фотография в саду, с женой и двумя детьми. Деревья, голубое небо, белая рубашка. Юзи немного знал Шалева, и тот всегда производил на него приятное впечатление. Возможно, Шалев был одним из тех немногих, кто пришел в политику не из корыстных побуждений. И пал жертвой убийства, потому что обнаружил, что его правительство замышляет разбомбить вымышленную цель в Иране, лишь бы разжечь в народе патриотический пыл перед выборами. Пал жертвой операции «Корица», пал жертвой — среди прочих — Юзи. Убит соотечественниками; убит теми самыми людьми, которые должны были его защищать.

Ровно в три тридцать Галь постучала в двери его будки. Сердечко было смыто; когда Юзи спросил о нем, Галь сделала вид, будто не услышала. Она водила фиолетовый «фольксваген-жук». Родители, объяснила она, подарили ей «жучка» на семнадцатый день рождения. Галь и Юзи выехали за ворота, не обращая внимания на любопытные взгляды девчонок, столпившихся у автобусной остановки.

— И какими судьбами ты очутился в Англии? — спросила Галь, не отрывая глаз от дороги. Ее рука лежала на рычаге переключения передач, и Юзи боролся с соблазном накрыть ее ладонью. Он выглянул из окна на белое осеннее небо, уныло растянувшееся над головой.

— Знаешь, — проговорил он наконец, — мне просто нужно было убраться из Израиля.

— Когда я там, мне не хочется уезжать, — отозвалась Галь, — я люблю Израиль.

— За что?

— Это наша земля.

В голосе девушки не было иронии. Юзи посмотрел на нее; в лице ирония тоже не читалась.

— А как же Англия? — спросил он.

— Англия моя страна, а не моя земля.

— В чем разница?

— Не мне тебе рассказывать. Ты служил в армии, верно?

— Служил.

— Ну вот.

Она стихла и сосредоточилась на круговой развязке, которую они проезжали. Молчание затянулось. Юзи задавался вопросом, как бы заговорила Галь, узнай она, что люди, которые управляют ее землей, собираются напасть на Иран, не имея на то никаких оснований, и готовы убить каждого, кто станет у них на пути, даже соотечественника, израильтянина. И что он, Юзи, планирует их остановить. Галь включила радио.

— Когда закончу школу, пойду в ЦАХАЛ, — сказала она, перекрикивая музыку.

— В армию?

— Говорю же, это наша земля. Единственная демократия на Ближнем Востоке. Наш дом. Наш народ.

— Молодец, — мрачно проговорил Юзи.

— Перестань, — сказала Галь, бросив на него короткий, полный отвращения взгляд. — Ты за что воевал?

Юзи понятия не имел, как ответить на этот вопрос. Он продолжил смотреть в окно. Эта девочка, она была из другого мира, из другого времени. Она почему-то напоминала ему о море; о родителях, о выгоревшем на солнце детстве, о пляже. С этой девочкой он мог бы просидеть всю ночь, играя на гитаре и обсуждая, в ряды какого военного подразделения они хотят влиться. Они могли бы пить пиво и ходить на вечеринки, купаться нагишом в океане. Она могла бы наблюдать, как он дурачится с друзьями в пустыне Негев, как они выделывают кульбиты на кроссовых мотоциклах. Они могли бы поехать в горы автостопом, бродить по древним библейским ущельям, лежать животами на земле и палить из М-16 по мишеням. Юзи снова повернулся к ней, увидел ее силуэт на фоне лондонской серости, и его охватило сразу два острых желания: заняться с ней любовью и лишить ее жизни собственными руками.

— Представляешь, каково это — убивать? — спросил он.

Галь не отрывала глаз от дороги.

— Смотря кого убиваешь и зачем.

— Жертва всегда одна и мотив один.

— Что ты имеешь в виду?

— Подумай об этом.

Галь искоса на него посмотрела.

— Что-то мрачный у нас разговор получается, — сказала она вдруг. — Мне казалось, ты не из мрачных.

— Ты сама сделала его таким.

Повисла пауза.

— Слышал об Эстер Кейлингольд? — ни с того ни с сего спросила Галь.

— О ком?

— Эстер Кейлингольд. Британская учительница. Она сражалась в Войне за независимость в сорок восьмом году. В возрасте двадцати трех лет она погибла, защищая Иерусалим.

— И мораль сей басни?

— Разве не ясно? Я пишу о ней работу в школе.

— Ладно, ладно. Здесь поверни направо. Я живу тут, на углу.

— Милый райончик.

— Выживали в местах и похуже.

Галь остановила машину перед «Дикси фрайд чикен», где подростки в капюшонах ели прямо из картонных коробок, как животные. По капоту скользнула кисть грязных листьев.

— Я не выхожу, — сказала Галь. — Жду тебя здесь. С закрытыми окнами.

— Слышала об Арике? — спросил Юзи, открывая дверь.

— О ком?

— Об Ариэле Шароне.

— Конечно, слышала. Думаешь, я тупая?

— В восемьдесят втором году его признали виновным в том, что он позволил устроить расправу над тысячами палестинских мирных жителей. В правительственном докладе говорилось, что его необходимо сместить с занимаемого поста и пожизненно лишить права занимать государственные должности.

— Ты говоришь об Ариэле Шароне, который потом стал премьер-министром?

— Нет, я говорю о Микки-Маусе.

— Слушай, Даниил. Я не понимаю, о чем ты пытаешься мне сказать.

— Я тоже, малышка. Но зато я хорошо понимаю, о чем пытаешься сказать мне ты.

Юзи поднялся в квартиру один и взял наркотики. Зажав пальцами коробок, он присел на корточки на полу и крепко зажмурился, растворяясь в темноте. Потом поднялся и пошел в ванную, к зеркалу. На подбородке проступала тень щетины, вокруг рта и по лбу тянулись морщинки, а глаза — глаза готовы были поглотить весь мир. Юзи включил воду и несколько минут брызгал ей в лицо, снова и снова. Потом пощупал кисту на плече; она сегодня побаливала. «Я начинаю забывать, кто я, — подумал он. — Кто я». Он высушил курчавую голову полотенцем и спустился на улицу.

— Почему так долго? — спросила Галь.

Ни слова не говоря, Юзи сел в машину и бросил коробок на приборную панель. Галь дала ему двадцатифунтовую банкноту, и он спрятал ее в карман. Но уходить не торопился.

— Эй, привет? — сказала Галь. — Здесь наши пути расходятся?

— Ты говорила, что твои родители уехали в Израиль, верно?

— Да-а, — протянула Галь.

— Тогда поедем к тебе. Посмотрим кино или еще что-нибудь.

Галь замерла, потом улыбнулась, потом рассмеялась и завела мотор.

— Все вы, военные, одинаковые, — бросила она. — Мне это нравится.

Она включила музыку погромче.

16

— Выпьешь?

— Что у тебя есть?

— Папа всегда держит в холодильнике пиво. А в шкафу есть вино, виски, джин…

— Баночка пива из папиных запасов отлично подойдет.

— Хорошо. Тебе желтое или коричневое?

— Чего?

— Они тут двух цветов.

— A-а. Которое побольше. Желтое.

Дом, расположенный на окраине Голдерс-Грин, оказался именно таким, как ожидал Юзи, — большим, удобным, обжитым. Раскидистый, заросший по периметру сад, телевизор с непомерной диагональю перед насиженным диваном; холодильник — полная чаша, недочитанные журналы, записки-напоминания на зеркалах, стопки бумаг и книг. Преодолев несколько пролетов лестницы, Юзи вышел следом за Галь на чердачный этаж, где пахло новыми коврами и было светло от лившихся в мансардное окно солнечных лучей. Пока они поднимались по ступенькам, его лицо было на уровне ее бедер.

— У тебя здорово получается, — сказала Галь, когда он скручивал косяк. — Прямо профессионал.

— Регулярные тренировки не проходят даром, — сказал он и подкурил.

Галь открыла мансардное окно и, поскольку на улице начинало темнеть, зажгла настольную лампу. Зазвонил телефон, но она его отключила. Потом поставила музыку и легла на кровать, на бок. Юзи последовал ее примеру; их ноги соприкасались. Он пускал кольца дыма к потолку.

— Так тебе семнадцать, — проговорил он.

— А тебе сколько?

— Чуть больше.

— Настолько больше, что ты мне в отцы годишься?

— Разве что в молодые отцы.

— Жена?

— Будь она у меня, разве бы я пришел сюда?

— Брось, Даниил. Я не тупая.

— Жены нет. По крайней мере, тебе не стоит об этом волноваться.

Они сделали по затяжке.

— По-моему, это здорово, — сказала Галь, нарушая приятное молчание.

— Что именно?

— Я вижу, ты страдаешь, Даниил. Вижу, ты через многое прошел. Знаешь, это жертва. Ты пожертвовал частью себя ради своей страны. Твоя боль — дар твоему народу. Это здорово. Правда. Это героизм.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— А мне и не надо. На таких людях, как ты, взваливающих на плечи почти непосильную ношу, держится наша земля. Могу поспорить, что многие твои друзья отдали жизни, но ты и сейчас продолжаешь отдавать. Ты отдаешь себя родине, отдаешь через «не могу». Такие, как ты, — настоящие герои, неприметные герои нашего народа.

Юзи попробовал рассмеяться, но смех застрял в горле. Он посмотрел на девушку, на ее свободное от морщинок лицо, на ясные глаза, жадно заглядывающие в его глаза, на губы, созданные для того, чтобы улыбаться вечно. Она казалась ненастоящей. Она затянулась косяком, и тонкие ниточки дыма очертили контуры ее лица. Юзи пришло на ум слово. Но оно тут же улетучилось, не оставив следа. Он встал с кровати.

В ванной Юзи выглянул из окна и посмотрел на небо. Оно было темным и беззвездным, а город мерцал оранжевыми огнями уличных фонарей. Конечно, он был женат, по меньшей мере формально. Холостяк не мог стать «катса». Одна из самых вопиющих ироний Бюро: секс в этой организации был свободным и необузданным. Секретари, «катса», жены «катса», агенты, техники, переводчики, специалисты прослушки. Сексуальные связи тянулись нитями паутины от одного к другому, от трофея к трофею. Но, если ты состоял в браке, в этом не видели ничего предосудительного. Если ты состоял в браке, тебя сложнее было подкупить. Такова была официальная линия.

Юзи вытащил «глок» — теперь он повсюду носил его с собой — и прицелился в дверь ванной. Он представил, как убивает девушку, спокойно входит в комнату и стреляет в нее, как учили, шесть раз в корпус и последний в висок. Он в точности знал, как бы действовал дальше, как обработал бы место преступления, уничтожил отпечатки пальцев, быстро и незаметно скрылся, не попался на глаза свидетелям, избежал разоблачения и поимки. Это ничего — практически ничего бы ему не стоило. Это было бы просто.

— Юзи.

— Опять ты.

— Это опасно, Юзи. Ты теряешь хватку.

— Возможно. Но голос в голове мне не помогает.

— Ты выше этого.

— Выше чего?

— Оставайся сосредоточенным. Помни, кто ты.

Юзи открыл «глок» и высыпал все пули в руку. Потом положил их в карман пиджака — он до сих пор носил пиджак — и снова спрятал пистолет. «Странно, — подумал он. — Странно, как человек меняется под кайфом».

Юзи вышел из ванной и увидел Галь. Она сидела на другом конце кровати, спиной к нему, сгорбившись над компьютером. Фейсбук. Ее шея — что-то в ее шее. Такая хрупкая. Внезапно Юзи показалось, будто в центре его груди открылась дыра, и его захлестнула нежность к девушке, из него полилась любовь. Скорее всего, Галь была лишь немного старше Ноама; его сына Ноама, Ноама, которого он вряд ли когда-нибудь сможет узнать. Юзи тихо подошел к ней сзади и протянул руку. Ладонь зависла прямо над ее плечом. Прошла секунда, две секунды, три, четыре, и Юзи убрал руку. Он тяжело опустился на кровать, и Галь вскрикнула от неожиданности.

— Черт, ты меня напугал, Даниил.

— Что я здесь делаю?

— Что?

— Какого хрена я здесь делаю? Что я делаю?

— Не парься.

Она закончила то, чем занималась, придвинулась к Юзи и обняла его рукой за плечи.

— Говорю же, ты страдаешь. Я видела такое раньше. Ты несешь бремя. Плюс ты обкурился.

Галь обхватила ладонями его мозолистые руки и принялась целовать их, медленно, каждый палец, каждый сустав, один за другим. Юзи смотрел на нее, на эту девушку, этого ребенка, целующего ему руки. Он смотрел на нее и не знал, что чувствовать.

Зазвонил его телефон. Он убрал руку и нажал «ответить». Галь отстранилась и подкурила сигарету.

— Алло? — проговорил Юзи, выходя из комнаты.

— Томми?

— Скрипун? Это ты?

— Томми, послушай.

— Говори громче, я тебя почти не слышу.

— В твоей квартире какие-то люди. Я их слышу.

— Что? Какие люди?

Связь оборвалась.

17

Юзи остановил такси в двух кварталах от дома и вышел в липкий холод осенней ночи. Обычной ночи, ничем не отличавшейся от других ночей. По улицам с ворчанием пробирались автобусы, остановки пестрели рисунками граффити, захмелевшие люди петляли по тротуарам. Юзи подходил к квартире пешком, осторожно, держась в тени. Снаружи все выглядело как обычно. Свет нигде не горел, признаков чужого вмешательства не было. Юзи опять набрал Скрипуна, и опять ему никто не ответил. Он пощелкал суставами пальцев и зажал губами незажженную сигарету. Все его чувства обострились до предела.

В квартиру вел единственный путь по главной лестнице и через парадную дверь. Именно поэтому Юзи ее выбрал. Квартира находилась на третьем этаже, и сбежать из нее через окно было легко, а влезть снаружи — невозможно. Юзи бесшумно подошел ко входу в дом и проскользнул внутрь, когда кто-то из соседей выходил на улицу. В подъезде был установлен светильник, который в ответ на движение заливал лестницу мигающим неоновым заревом. Юзи нашел под ступеньками блок предохранителей и, когда свет погас, отключил их, чтобы его появление осталось незамеченным. Потом, в темноте, он быстро и бесшумно зарядил «глок» и положил его в карман пиджака. Разжевывая неподкуренную сигарету, он стал как можно тише подниматься по лестнице.

Мысль работала с необычной быстротой и ясностью, дыхание было почти неслышным. Раскаленная добела ярость бурлила внутри, обостряя внимание и придавая силы. На втором этаже пахло домашней стряпней, тарахтели кастрюли и слышался сбивчивый ритм голосов. Юзи собирался было подняться этажом выше, но тут снизу донесся шум. Щелкнула дверь. Ветер? Юзи достал из кармана «глок» и прислушался. Первые несколько секунд ничего. Потом шаги, кто-то медленно поднимался к нему по ступенькам.

Юзи занял позицию в нише одной из дверей, переложил пистолет в левую руку и прицелился в темноту над лестницей. Шаги сделались громче, шум дыхания, звон ключей. Потом появился мужчина. Не подозревая, что ему в голову целятся из «глока», он вошел в квартиру напротив. Юзи опять спрятал пистолет в карман и стал подниматься на третий этаж.

Ничего подозрительного. Дверь квартиры закрыта, газета по-прежнему лежит на коврике, под тем же углом, под каким он ее оставлял. Юзи провел пальцами по двери; жвачка на месте, скрепляет раму и створку. Напряжение немного спало. Юзи позвонил в квартиру Скрипуна, потом еще раз; никто не отвечал. Зато сильно пахло марихуаной. Сквозь щель почтового ящика Юзи разглядел Скрипуна. Тот лежал на диване в ступоре, между пальцами у него был зажат догоревший косяк, на полу валялся мобильник. Юзи тихо выругался. Скрипун просто курнул лишнего и впал в паранойю, решил он. Опасности нет.

Он содрал жвачку и вошел в квартиру, не вынимая из кармана «глок». Все как всегда, все на своих местах. Компьютерный стол, слик, диван и телевизоры. Холодильник. Юзи включил свет. Все в точности как перед уходом. Он пошел на кухню.

Когда он открывал холодильник, раздался звук. Юзи не мог точно сказать, что это было; щелчок, эхо, воздух в трубе или мышь. Но он был напряжен и готов ко всему. Юзи вытащил пистолет и снял его с предохранителя. Потом крадучись пошел по квартире, повторяя про себя, как нужно действовать, если в самом деле приходят незваные гости, прокручивая процедуру в голове. Он перешел из гостиной в ванную, раздвинул пистолетом душевые занавески, потом отправился в спальню. Кровать, стол, платяной шкаф, комод. Никого.

В тот момент, когда Юзи начал поворачиваться к выходу, он почувствовал, что за ним кто-то стоит. Сделав пол-оборота, он увидел одного человека совсем близко, сбоку, а второго прямо за спиной. Время как будто замерло. Юзи закричал, попытался резко дернуться, прицелиться из пистолета, но было слишком поздно. Двое уже тянули к нему руки. В него вцепились. Одним профессиональным движением его скрутили и вырвали из пальцев «глок». Отбиваясь, Юзи почувствовал укол в шею. Препарат смешался с кровью, и ноги вдруг подкосились, будто резиновые. Юзи взревел, потерял равновесие и врезался в шкаф. На смену «резиновому» ощущению пришло оцепенение. Оно быстро разливалось по телу, и спустя считаные секунды Юзи повалился на пол, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Он знал, что произошло. Его обезоружили с помощью прямолинейного приема крав-маги, а потом вывели из строя нервно-мышечным блокатором. Он сам тысячу раз такое проделывал.

Картинка перед глазами поплыла, потом опять стала четкой. Двое мужчин, ничем не примечательных, небрежно одетых. Ни один, ни второй даже не пытались прятать лицо: Шайло и Лауфер, тертые калачи из лондонской резидентуры, известные дурным характером и испорченностью. Один из них задернул шторы. Юзи знал, что будет дальше, и проклинал себя за то, что упростил им задачу. Шайло и Лауфер молча поволокли его в гостиную, привязали к креслу, потом расстегнули ему брюки и вытащили наружу пенис. Стандартная процедура, от начала и до конца. Стандартная.

— Итак, Адам, — проговорил Шайло, поставив ботинок на кресло, между ног Юзи. — Давненько не виделись. Рад встрече? Нет? Ах, как жаль. Я думал, тебя будут переполнять эмоции.

Медленным, вальяжным жестом он зажег сигарету. Потом, задумчиво выдыхая дым, взвесил на ладони «глок» Юзи. Мысленно Юзи кричал, пытался заставить себя двигаться, бороться против паралича. Бесполезно. Он даже говорить не мог. Он был всецело в руках захватчиков.

— Спасибо, что так добросовестно присматривал за оружием и оборудованием, которое принадлежит Бюро, — продолжал Шайло. — Мы решили заглянуть и напомнить тебе, что в Бюро ты уже не работаешь. Поэтому мы хотели бы забрать наше оборудование.

Юзи призывал на помощь свою подготовку: пытался принять ситуацию, чтобы подавить нараставшую панику, накапливал силы в воображаемом резервуаре, как его учили. Парадокс, думал он, подготовка Бюро работает против методик допроса самого Бюро. Юзи заметил, что Лауфер прислонился к стене и сложил на груди руки. Разговоры он всегда отдавал на откуп Шайло. Так они работали.

— А еще спасибо, что пользовался нашими сайанами, — продолжал Шайло, — и обещал им от нашего имени огромные суммы денег. Спасибо тебе за это.

Лауфер включил телевизор и выкрутил громкость на всю. Шайло подошел к кофейному столику и засадил по крышке каблуком, потом еще и еще, пробивая маскировочную столешницу до тех пор, пока не открылся слик. Тогда он выдернул из тайника «беретту» Юзи.

— Видишь, Адам? Мы все знаем. Мы знаем об этом слике. Знаем обо всем снаряжении, какое у тебя есть. Знаем, как ты был занят в последнее время.

Он с силой вдавил оба пистолета в виски Юзи. У того текла изо рта и капала на рубашку слюна.

— Я могу убить тебя прямо здесь, — вполголоса проговорил Шайло. — Я могу вышибить тебе мозги и оставить тело гнить. Я могу отрезать твой член и скормить его тебе, а потом вставить эту «беретту» тебе в задницу и вынести к чертям кишки. Я могу все, что угодно. Это сила Бюро, помнишь? Это сила Бюро.

Он принялся шагать взад-вперед по комнате, отирая лоб предплечьем, как животное. Потом остановился у двери в конопляную комнату Юзи и начал бить по ней ногой, крушить ее каблуком, пока она не треснула и не рухнула на пол.

— Видишь? — торжествующе сказал он. — Мы знаем обо всем.

Шайло, а за ним и Лауфер, вошли внутрь и принялись — методично, на совесть — громить растения Юзи, его оборудование, запасы травки, все его средства к существованию. У него на глазах тухли лампы, обрушивались друг на друга культивационные стеллажи, опрокидывались и расплескивали раствор насосы. Ярость поднималась в Юзи смерчем, но тело не реагировало. Он был заточен в нем, как в могиле.

Шайло и Лауфер повернули Юзи вместе с креслом, заставляя смотреть, как они разносят в щепки его жилье. Разрушение было молниеносным и тотальным. Через несколько минут во всей квартире не осталось живого места.

— А теперь, Адам, брат мой, — проговорил запыхавшийся Шайло, подходя к Юзи с ножкой стола в руках, — давай-ка позаботимся, чтобы ты не забыл, чему мы научили тебя сегодня вечером.

Он поднял деревяшку высоко над головой и вытянулся, как будто хотел поддеть ею что-то с полки; потом, издав звук, который напомнил Юзи вой диких собак в ночной пустыне Негев, изо всех сил нанес удар.

К тому времени, как Юзи пришел в сознание, в комнате стемнело. Он лежал на боку, по-прежнему привязанный к креслу, а его пенис белел на бедре. Голова была сгустком боли. Юзи тихо застонал; по крайней мере, он еще мог издавать звуки. Из полумрака проступали битые, рваные контуры — все, что осталось от его квартиры. Ему было холодно.

— Юзи. Мне жаль, Юзи. Не в моих силах было что-то сделать. У меня нет полномочий. Я всего лишь голос.

Гладкие, нейтральные тона. Как жирное молоко.

— Если ты всего лишь голос, — заплетающимся языком пробормотал Юзи, — хотя бы скажи, что мне делать.

— Сделать можно только одно. Время пришло, Юзи.

Юзи кивнул, как будто Коль мог его видеть; голос умолк. Юзи потребовалось несколько минут, чтобы освободиться от кресла, и, сделав это, он тут же рухнул на пол. Затекшая шея ныла. Юзи провел ладонью по лицу и нащупал сеть рубцов и запекшейся крови. Определить, который час, было невозможно; циферблат его наручных часов разбили, телефон забрали. Будто оживающая статуя, Юзи разогнул спину и помассировал суставы. С большим трудом он поднялся на ноги — он все еще мог стоять — и бережно убрал пенис обратно в брюки. Попытался включить свет. Ничего. От лампочек остались одни осколки. Юзи пошарил в карманах и подкурил сигарету.

При неровном свете зажигалки Юзи побрел из комнаты в комнату, оценивая масштабы погрома. Все было уничтожено, все. Ничто не уцелело. Пламя вырывало из темноты сплошную разруху. Его конопляная комната была разбита вдребезги. У него украли все запасы. Слик опустел, оружие пропало. Юзи позволил зажигалке потухнуть и затянулся сигаретой. Пока он курил, пепел тлел оранжевыми искрами и громко шипела горящая папиросная бумага. Его отымели. Он еще живой, но Бюро его отымело. Да, он нарывался. Но такое? Юзи прокрутил в памяти ход нападения, складывая по крупицам, что именно говорил Шайло. Тот не упоминал ни о его, Юзи, встрече с Либерти, ни о связи с Авнери — до сих пор работающим на Бюро, — ни об операции «Смена режима». Любое из перечисленного повлекло бы за собой нечто гораздо худшее, чем предупреждение. Значит, он, Юзи, по-прежнему на шаг впереди. И в Бюро явно не пронюхали обо всех его сликах.

Внезапно его охватила ярость. Он засадил ногой по двери, опасно болтавшейся на петлях, потом добавил еще, еще и еще. Потом сел на корточки на полу, обхватив голову руками, и сидел так, пока сигарета не выгорела из пальцев, провалившись червем пепла в темноту. Он принял решение. Теперь его ничто не сдерживает.

Юзи вышел в спальню и отдернул занавески. При слабом свете луны он обыскал остов шкафа и нашел полую металлическую трубку, на которой когда-то висели плечики. Продавив один конец проволочной вешалкой, он стал «катушку» за «катушкой» вынимать из другого конца завернутые в целлофан пятидесятифунтовые банкноты и стодолларовые купюры. Сложив деньги в рюкзак, Юзи снял порванную, окровавленную одежду и пошел в ванную. Там свет включился, и Юзи провел некоторое время, промывая раны, выполаскивая кровь из волос в раковину. Потом он вытерся и с помощью ложки, которой раньше скреб лейку душа, содрал несколько кафельных плит со стены. Они отошли с сухим треском, вслед за которым поднялось облако пыли. В открывшейся за ними нише, под слоем паутины, лежал завернутый в газету пакет с карманным пистолетом «рорбау» девятимиллиметрового калибра, предназначенным для тайного ношения и ближнего боя, патронами и новеньким телефоном, разобранным на несколько частей. Кроме того, в пакете была кожаная папка — очень-очень важная папка. Все это тоже отправилось в рюкзак. Юзи, на лице которого застыла угрюмая маска, напоследок окинул взглядом разгромленную квартиру. И покинул ее.

Когда Юзи вышел на площадку, включился светильник. Должно быть, кто-то починил блок предохранителей. Юзи заморгал от яркого света. Не успел он поставить ногу на ступеньку, как на пороге своей квартиры появился Скрипун. Он выглядел обалделым.

— Ты в порядке? — спросил Юзи.

— Да, Томми. Да. Наверное.

Поколебавшись мгновение, Юзи помог Скрипуну вернуться в квартиру и усадил его на диван.

— Что с тобой? — спросил Юзи. — Переборщил с планом?

— Есть такое дело, — сказал Скрипун.

— Помнишь, как звонил мне?

— А то. Я как раз покуривал себе немного, и тут слышу, по твоей хате кто-то ходит. Стремно как-то, свет не горел. Так что я набрал тебя, а потом у меня отрубился телефон. — Он посмотрел на свою трубку. — Похоже, сейчас уже все в порядке.

— Что потом?

— Трудно сказать. По-моему, на меня накинулись сзади или что-то типа того, но это мог быть глюк. Я был не в адеквате. Что-то попало мне в лицо. Потом ничего, только сейчас очухался. Наверное, я уснул. — Он громко хохотнул. — Ты узнал, кто это был?

— Взломщики, — сказал Юзи, — но теперь уже все в порядке.

От Скрипуна шел странный запах. Юзи наклонился к нему и понюхал дреды. Он узнал бы этот запах где угодно. Приторно-сладкий, до тошноты. Эфирный газ десфлуран.

— Что такое? — спросил Скрипун. — От меня воняет?

— Ну а еще какие новости? — проговорил Юзи, поднимаясь на ноги.

— Извини, чувак, — сказал Скрипун. — У меня просто крыша едет из-за мамы, ей стало хуже.

Юзи остановился. Вынув из кармана «катушку» банкнот, он втиснул ее в ладонь Скрипуну.

— Это еще что?

— Я пока залягу на дно, — сказал Юзи. — Сам знаешь, как оно бывает. Проведай маму, хорошо?

Скрипун ошалело таращился на деньги:

— Ты уверен?

— Уверен. Потом, когда вернешься, разделаю тебя под орех в пудинговых войнах.

Скрипун просиял.

— Ни за что, — сказал он. — Мне сейчас пруха пошла. Я тебе верну, лады?

Юзи необычно крепко стиснул его ладонь и держал несколько секунд. Потом повернулся, вышел из квартиры и стал спускаться по лестнице.

18

«Теперь все просто, — размышлял Юзи, шагая к метро. — Проще не бывает. Я больше никому ничего не должен. Я ничего не боюсь. Я верю в себя, я знаю, кто я». Перед входом в станцию он собрал телефон и включил его. Потом достал из кармана визитку и набрал номер. Пошли гудки.

— Да?

— Ладно, я согласен.

Либерти выдержала паузу.

— Адам, как приятно тебя слышать.

— Я в деле. Каким бы оно ни было, я в деле.

— Очень рада, что ты передумал.

— Иди к черту. Какой будет первый шаг?

— Почему бы нам не поужинать вместе?

— Где?

— Кенсингтон-Руф-Гарденс?[7] Там восхитительно готовят морепродукты и подают очень хорошие вина. Через два часа. Спроси меня, Еву Клюгман. Тебя проведут в мои частные обеденные залы.

— Я приду.

Юзи повесил трубку и огляделся вокруг. Лондон гудел, точно улей; по дороге текли огни. Над головой мерцал уличный фонарь. Юзи подкурил сигарету и по памяти набрал номер Авнери.

— Да?

— Авнери?

— Адам. С какого номера ты звонишь? Я тебя чуть не сбросил.

— Новый телефон.

— Ты по поводу операции «Смена режима»? Если нет, прошу не беспокоить.

— Я сделаю это.

— Когда? Ты уже который месяц это говоришь.

— Как только смогу.

— Эту отмазку я тоже слышал, братец.

— Все, больше никаких отмазок. Назначай встречу, назначай. Пошли они.

— Ты точно в деле?

— Точно.

— Рад слышать.

— Что там с досье Либерти?

Пауза.

— Мой источник говорит, что вытащил его из архива, — сказал Авнери. — Он отправит файл, когда это будет безопасно.

— Подождет, пока все отвернутся, да?

— Что-то вроде того.

— Классная шутка, Авнери, обхохочешься.

— Только не давай задний ход.

— Не дам.

— Я достану тебе досье, не волнуйся.

— Слушай, Авнери. Подожди, не клади трубку.

— Что еще?

Юзи вдруг понял, что не может говорить. Он прижал телефон к груди, поднял глаза к черному как деготь небу и заставил себя глубоко дышать. Потом высосал последнюю искру жизни из сигареты, затушил окурок и снова поднес телефон к уху.

— Ты еще здесь? — прочистив горло, сказал он.

— Здесь, Адам.

— Слушай, мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал.

— Что?

Юзи еще раз глубоко вдохнул.

— Ко мне приходили из Бюро.

— Дьявол. Вот дьявол. Они знают о нас?

— Нет. Они ничего не знают. Объясню при встрече. Но мне нужно, чтобы ты сделал мне слик. Ничего запредельного, обычный джентльменский набор.

— Что, паспорт? Деньги?

— Именно.

— Пистолет?

— Если получится.

— Черт. Вот дерьмо. Черт.

— Слушай, все не так страшно. Мне просто нужен путь к отступлению. На крайний случай.

— Ладно. Запоминай. Лондон, Ист-Энд-роуд, восемьдесят три. Дом принадлежит сайану, бизнесмену. Снаружи, в зеленой распределительной коробке. Слик будет там сегодня с полуночи. Паспорт — я уже приготовил для тебя канадский.

— Спасибо, Авнери.

— Распределительная коробка будет заперта. Нужно поднять всю штуковину вверх, и она откроется. Внутри будет чемодан с двойным замком. Коды — девяносто восемь двадцать шесть и двадцать тридцать четыре. О’кей?

— О’кей, — сказал Юзи, запоминая.

— И не давай задний ход. Пожалуйста. Время поджимает. Операция по желтому кеку…

— Знаю, скоро начнется. Не волнуйся, я в игре.

— Когда встретимся?

— Не знаю. Я позвоню.

— Удачи.

На другом конце повесили трубку.

Юзи разобрал телефон, чтобы его не отслеживали, и положил в карман. Потом сделал еще несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить нервы. Он злился. Хотелось покурить травки. Он спустился под землю.

В метро было людно, и сидячего места Юзи не досталось. Правое колено немело, спина была вся в синяках, а голова… м-да, голова. Юзи поймал свое отражение в окне вагона. Хоть с лицом более или менее порядок. Должно быть, Шайло и Лауфер получили четкое указание не наносить повреждений тяжелее такой-то степени. Иначе он бы вряд ли унес ноги. Возможно, тут не обошлось без Московица. Или Ротема. Может быть, его старые кони еще не совсем о нем забыли.

Юзи приехал на Слоун-сквер и зашагал по продуваемым ветрами улицам, мимо газетных киосков и группок зажиточных лондонцев, к универмагу в начале Кингз-роуд. Там он купил новую одежду: серый костюм, голубую рубашку, коричневые туфли. Стильно и как раз по нему, самое дорогое, что было, и в то же время не бросается в глаза, по меньшей мере в этой части города. Выйдя из магазина, Юзи отправился в кафе и там, в туалете, вставил в полы пиджака грузики. Теперь костюм готов.

В другом магазине Юзи приобрел коричневое кашемировое пальто с бархатным воротником, бумажник и портфель для оружия и наличных. Потом решил добавить посеребренную зажигалку «Зиппо» и портсигар. В новый бумажник он переложил деньги и карты, а портсигар загрузил сигаретами. Затем, укрывшись в примерочной, собрал телефон, зарядил «рорбау» и спрятал его за поясом. Вернувшись на улицу, Юзи отдал старую одежду, рюкзак и бумажник бродяге. В них могли остаться миниатюрные устройства прослушивания или слежения. Юзи хотел начать с чистого листа.

Одна из купюрных «катушек» здорово похудела, но в портфеле оставалось более чем достаточно. Юзи даже точно не помнил сколько. Он чист — ни жучков, ни хвоста — и полон первобытной ярости. Бык, истекающий кровью на арене. Чувствуя, как прибывает прежняя сила, Юзи остановил черный кэб и распорядился, чтобы его везли в Кенсингтон-Руф-Гарденс. Теперь он был готов к Либерти.

19

Юзи как-то раз бывал в Кенсингтон-Руф-Гарденс, когда еще работал на Бюро в ранге «катса». Выступая в роли русского торговца оружием, он пытался сбыть представителю грузинского правительства партию старых израильских автоматов «галиль». Бюро в свое время занималось подготовкой грузинского спецназа, и теперь грузины рвались обеспечить солдат тем оружием, которое использовалось на тренировках. Бюро придерживало поставки, чтобы Юзи, он же русский торговец, мог зайти с черного хода и продать по завышенной цене. Идея была в том, чтобы грузины — которые платили Бюро огромные суммы по договору о военной подготовке — не поняли, как это самое Бюро их обдирает.

Полученные излишки, объяснили Юзи, пойдут на финансирование деятельности Бюро за рубежом. Он не протестовал против операции открыто. Но черная полоса для него уже началась. Он пререкался с Игалем из-за заданий, которые ему поручали, и методов, которые ему рекомендовали применять. Ему приказали хладнокровно убить трех человек и посоветовали быть наглее и жестче. Несколько раз Игаль в сильных выражениях объяснял ему, что он должен доверять вертикали управления. Юзи понимал, что рискует карьерой, но не мог переступить через собственное мнение. А потому жил надеждой, что его кони, Московиц и Ротем, смягчат удар, который нанесет ему Игаль, когда его слабое терпение лопнет.

Юзи вошел в лифт следом за двумя женщинами в шубах и стал в углу. Никто не обратил на него внимания. В новой одежде он хорошо вписывался в здешний круг. Женщины вышли; Юзи доехал до верхнего этажа в одиночестве. Двери бесшумно раскрылись. Все было таким, как он помнил: декоративные аквариумы, тихое позвякивание приборов, официантки в черном, великолепные виды на Лондон. Юзи надеялся, что известные ему с тех пор пути отхода тоже остались нетронутыми.

Заслышав имя Евы Клюгман, официант едва заметно повел бровью и с особой бережностью принял у Юзи пальто. Потом он исчез. Юзи подошел к огромному окну и посмотрел на город. Взгляду открывались миллионы отдельных жизней. Рождения, смерти, мечты и разочарования, жестокость. Так много обычных людей. Как же вышло, что он вращается вокруг общества по орбите, то погружаясь в насилие и ужас, то выныривая из них? «Рорбау» лип к его спине как магнит, как проклятие.

Официант жестом пригласил Юзи следовать за ним и вывел через ресторан на частный балкон. Юзи заказал водку с тоником, и официант растворился, оставив его одного. Было холодно, но над головой жгли ночной воздух газовые обогреватели. Вокруг ни души. В памяти всплывали сцены мятежа, вспыхнувшего двадцать лет назад в лагере беженцев Дейша. Юзи прошелся по балкону, глядя на город внизу, сверкающий, холодный и прекрасный. Одну руку он держал в кармане, поближе к «рорбау». Балкон огибал угол здания. Юзи вышел за поворот; там, облокотившись на перила, стояла женщина. На миг Юзи показалось, что она в хиджабе. Потом он сообразил, что это Либерти, закутанная в норковый мех. На шее у нее горели бриллианты, на локте висела маленькая сумочка, а в руке голубовато мерцал коктейль, который не мог быть ничем иным, кроме как водой с перно. И снова она была воплощением элегантности, но на сей раз иным воплощением. Более могущественным, более таинственным, более опасным.

— Привет, — просто сказала она. — Выпьешь?

— Я уже заказал, — отозвался Юзи. — Водку с тоником.

— Водку с тоником, — повторила Либерти и рассмеялась.

Юзи улыбнулся в ответ, пытаясь расшифровать ее поведение.

— Неприятности? — спросила она, кивая на его раны.

— Поскользнулся в душе.

— О, ты меня утешил. Я боялась, что это семейные разборки.

— Если бы ты знала мою жену, то не говорила бы так.

— Почему же? Она душенька?

— Нет, она стерва.

— Держу пари, что мне она и в подметки не годится.

— Думаю, ты права.

Либерти скользнула по нему двусмысленным взглядом и поманила к двери в дальнем конце здания. Дверь открылась в частный обеденный зал с одним-единственным столиком. Официанты вынырнули из тени и отодвинули для гостей стулья. Они сели; сомелье преподнес Юзи карту вин в кожаном переплете.

— Предпочтения? — осведомился Юзи.

— Красное, — ответила Либерти. — Давай начнем с красного, а когда подадут ужин, перейдем на белое.

— Из вин Нового Света?

— Нет. Что-нибудь богатое, фруктовое. Что-нибудь насыщенное.

Юзи пробежал взглядом по списку, пропуская дешевые марки.

— Как насчет примитиво? — спросил он. — Апулийского примитиво?

Либерти кивком отпустила сомелье, и их с Юзи оставили одних.

— А ты умеешь выбирать вина, — сказала Либерти, — и еду, полагаю, тоже. Израильские шпионы всегда производили на меня впечатление.

— Мы тренируемся за обеденным столом премьер-министра.

— Знаю. Я все знаю о Моссаде.

Она придвинулась ближе и улыбнулась выражению шока, мелькнувшему на лице Юзи, когда она произнесла последнее слово.

— Не волнуйся, — сказала она. — Этот зал абсолютно чист. Официанты приходят только тогда, когда я их зову. Можем говорить что хотим. Полная конфиденциальность. То, что нам нужно — и что я смогу гарантировать, — если мы будем работать вместе.

— Откуда мне знать, чего стоят твои гарантии?

— Тут чисто. Это все, что тебе надо знать.

— Впрочем, мне уже безразлично, слушает нас кто-то или нет.

— Разумеется.

Либерти откинулась на спинку кресла.

— Я думал, при тебе будет охрана, — сказал Юзи.

— О, они здесь, — небрежно бросила Либерти. — Ты просто их не видишь.

Юзи всматривался в ее лицо, но по-прежнему не мог понять, лжет она или говорит правду.

— Что ж, — продолжил он, — поскольку здесь можно говорить открыто, скажу, пожалуй, вот что. Ты, как видно, все обо мне знаешь. Но и я знаю о тебе.

Он захватил инициативу. Он наблюдал за лицом Либерти, выискивая хоть какие-то признаки волнения. Их не было.

— Я должна испугаться? — просто спросила Либерти.

— Хорошо, — сказал Юзи, закрепляя преимущество. — В таком случае, прежде чем мы перейдем к обсуждению нашего возможного сотрудничества, расскажи, почему такая хорошая еврейская девочка, как ты, ушла из ЦРУ?

— Ты знаешь обо мне все, но не знаешь этого?

— Я задал вопрос, — сказал Юзи. — И хочу услышать ответ.

— Что у тебя с лицом? Оно в синяках.

— Забудь про мое лицо. Почему ты ушла из ЦРУ?

Либерти вздохнула.

— Потому же, почему ты ушел из Моссада.

Юзи покачал головой:

— Это отговорка.

Наступила пауза.

— Тебе нужна настоящая причина или та, которую я привела Управлению?

— А ты как думаешь?

— Отлично. Давай копаться в грязном белье.

— Ты меня пригласила, не я тебя, — проговорил Юзи, выпуская дым к потолку. — Не забывай об этом.

— Конечно.

Либерти кивнула в угол зала. В ту же секунду возник официант. На его согнутом локте, точно младенец, лежала бутылка вина. Кровавую жидкость плеснули в бокал. Юзи оценил цвет, текстуру; понюхал вино, попробовал его на вкус, подержал во рту. Потом кивнул. Официант наполнил бокалы. Юзи и Либерти снова остались одни.

— Что скажешь? — спросила она.

— О чем?

— О вине.

— Неплохое. Много вторичных ароматов, но букет в целом гармоничный. Характерный для региона. Неплохое.

Либерти улыбнулась.

— Иногда мне кажется, что мужчины как роботы. Особенно шпионы.

Юзи почувствовал, что выходит из себя. Но потом понял, что Либерти именно этого и добивается.

— Напомни, — сказал он, — о чем мы говорили? Перед тем как нас прервали?

— А ты не прост, — сказала Либерти, отпивая из бокала. — Не прост.

Какое-то время они молча пили. Потом Либерти заговорила:

— О’кей. Причины, по которым я ушла. Номер один: Ирак. По-моему, он сам по себе достаточная причина. Не буду даже говорить, что нефть, оружие и наркотики — это три крупнейшие индустрии мира. Знаешь, сколько американские компании поимели на этой войне? Знаешь, сколько поимели на ней американские наемники? Ты об этом знаешь? Наши налоги прямой наводкой пускали в карманы больших корпораций и частных подрядчиков. Миллиарды долларов. Я лично, собственными руками, собирала информацию. Про ковбоев типа «Блэкуотер»,[8] будь они прокляты. Я бы с радостью пристрелила любого, кто работал на «Блэкуотер».

— «Зи-Сервесиз».[9]

— Без разницы. Имен много, зло одно. Когда я начинала работать, ЦРУ было ЦРУ. Теперь Управление вербует людей из «Блэкуотер» и наоборот. Одни других стоят; что за родину сражаешься, что за баксы — разницы никакой.

— Ладно. Что еще?

— Не отмахивайся от этого, Адам.

— Юзи. Называй меня Юзи.

— Хорошо, хорошо. Не отмахивайся от того, что я говорю. Это не шутки. Я работала в Ираке, работала в Афганистане. Я знаю, что творится там, на месте. Каждый наш бой кормит группы особых интересов. Каждый налет беспилотников плодит новых террористов. Ну погибнет несколько сотен тысяч людей — и что? Наличка того стоит. Но «Аль-Каида» не сломлена, с бен Ладеном или без него. Она просто смещает центр тяжести.

— Африка? Юго-Восточная Азия?

— Очевидно, не правда ли? Очевидно для всех, кроме долбаного американского правительства. По крайней мере, так может показаться. На самом деле там тоже все отлично понимают. Для тех, кто считает деньги, война гораздо выгоднее мира.

При этих словах в Либерти проступила та холодность и жесткость, которую слишком хорошо знал сам Юзи. Она смолкла и отпила из бокала.

— Я с самого начала знала, что это грязная работа, — продолжала она, — но на первых порах была идеалисткой. Наивной. Тогда я думала, что во всем этом есть что-то благородное — земля свободных, дом смелых.[10] Национальная безопасность, защита нашего образа жизни. Но американцы сволочи, Юзи. Мы сволочи, до мозга костей. Постепенно, мало-помалу у меня открывались глаза. И то, что я видела, было довольно мерзким.

— Поэтому ты ушла.

— Поэтому я ушла.

— Забеременела и ушла.

— Такова была официальная причина. Декретный отпуск.

— И не вернулась, потому что погибла твоя семья.

Прежде чем ответить, Либерти на долю секунды опустила глаза.

— Я не собиралась возвращаться. Мне надоело быть пугалом для всего мира.

Юзи пристально за ней наблюдал. Она сидела выпрямив спину, уравновешенная и непроницаемая. Ее ладонь лежала на сумочке. Юзи прислушался к чутью, логике, наблюдательности. Ничто не посылало ему тревожных сигналов. Его собеседница говорила правду. Либо это, либо она очень хорошо умела врать.

— Всемогущий доллар, — проговорил Юзи.

В смехе Либерти послышалась нотка горечи.

— Поедим?

Она сделала знак официанту, и тот принес меню. Юзи заказал за двоих: ассорти из морепродуктов и шенен блан 1999 года. Официант подал вино и снова исчез. Юзи посмотрел на раскинувшийся внизу город. Он думал о войне, о том моменте, когда ты вдруг обнаруживаешь, что больше не являешься частью могучей силы. Когда достигаешь цели, оглядываешься и понимаешь, что потерял из виду товарищей. Когда вражеский огонь, совсем недавно такой обрывочный и слабый, накрывает тебя ураганом. Когда над головой больше не видно своих вертолетов и вдруг понимаешь, что ты всего лишь человек, ничтожная единица людского рода, убить которую так же просто, как крысу. Когда бежишь, прикрывая голову, глаза, рот. Тишина.

— Ну а ты? — проговорила наконец Либерти. — Почему ты бросил родину? Или это родина бросила тебя?

Юзи покачал головой.

— Нет, — сказал он, — мало кто знает об этом.

— Даже Илан Авнери не посвящен?

— Что тебе известно об Илане Авнери?

— Я читала ваши досье, забыл? На твоего старого товарища по оружию невозможно было не наткнуться. Он везде.

— Мы с Авнери попали в немилость, каждый по-своему. Ему повезло, он отделался понижением.

— Понижение с «катса» до «боделя», по-твоему, удача?

— Ты и впрямь все знаешь, да?

— ЦРУ не бросает меня на произвол судьбы. Я видела много такого, о чем вовсе не обязательно знать непосвященным. Так что мне время от времени помогают с бизнесом, чтобы я не побежала плакаться в жилетку «Викиликс». Конечно, я ненавижу этих ублюдков. Но это не значит, что я не могу их использовать.

— То есть ты использовала свои связи в ЦРУ, чтобы взять меня под колпак?

— Брось, Юзи. Ты все равно был под колпаком.

— Черт.

— Ты не знал?

— Знал. Просто не хотел, чтобы мне об этом говорили.

— Не волнуйся, — мягко проговорила Либерти, похлопывая его по руке. — За тобой больше не следят. Никто не знает, где ты. Даже Моссад не знает, где ты. Теперь ты со мной.

Подали ужин, и они начали есть, выуживая устриц из раковин, отламывая клешни омаров, макая пальцы в чаши с водой. Юзи ощущал на языке вкус океана и дивился тому, как летит время, как меняется мир.

— Меня не выгоняли из организации, — вдруг сказал он. — Я сам ушел. Я понял, что с меня хватит, встал и ушел. Это случилось после… трудной операции.

Либерти оторвала взгляд от тарелки и посмотрела на него:

— Трудной?

— Я не буду об этом распространяться.

— Правильно, — сказала Либерти.

— Думаю, меня бы все равно выгнали. Останься я дольше.

— Почему?

— Все просто. Я не доверял вертикали управления. Я думал своей головой. Думал о том, о чем нельзя было думать. И однажды — лишь однажды — заговорил о том, о чем нельзя было говорить. Меня прослушивали в собственном доме. Но я просто рассуждал вслух, не более того.

— Ты затронул больную тему?

— Именно.

— Что ты сказал?

— Начну сначала, — сказал Юзи и умолк. Он собирался с мыслями. А не слишком ли далеко он заходит? Он сделал вдох и выдохнул. Потом второй вдох. И выдох. Потом третий. — Слышала о «Нахаль Сорек»? — спросил он. Все. Дело сделано. Его кровь закипела, потом стала холодной как лед, потом опять закипела.

— Кажется, нет, — сказала Либерти.

— А о Димоне?

— Об израильском ядерном центре? Конечно.

— Но о «Нахаль Сорек» ты не слышала, — сказал Юзи.

— Нет.

— Вот именно.

Пауза.

— И?..

— У Израиля вдвое больше ядерного оружия, чем ты думаешь. И размещается оно в двух разных точках.

Либерти едва заметно качнулась в кресле. Но лицо ее осталось неподвижным.

— При чем здесь эта информация? — спросила она.

— Назовем это жестом доброй воли, — сказал Юзи. — Можешь воспользоваться ею как козырем, когда будешь торговаться с ЦРУ.

— Эта информация дорогого стоит.

— Пользуйся. Я своей организации ничего не должен. Это они мне должны. За последний год в Бюро…

— Бюро?

— Это кодовое название организации… — он сглотнул, сделал вдох, — Моссад.

Жарко, холодно, опять жарко. Во рту пересохло. Либерти спокойно за ним наблюдала.

— Я нажил в Бюро много врагов, — заново начал Юзи. — Ну, не совсем врагов. Не на личном уровне. Но были люди — выше меня по рангу, — которые не одобряли моих взглядов.

— Знакомая история, — проговорила Либерти, отпивая из бокала.

— Когда я начинал, моя идеология была такой же, как у всех остальных. Но с годами и с приходом нового директора…

— РОМа? Он у вас кровожадный.

— Точно. Когда появился РОМ, когда я понял, какого подхода к работе он от нас добивается, на основе чего принимает решения, какие методы нам навязывает — и как далеко все это от нашей общей детской мечты, — я начал чувствовать себя белой вороной.

— Продолжай.

— Я думаю своей головой, понимаешь? Именно это приносило мне успех. Я никогда ничего не принимал на веру. Обо всем судил сам и выдвигал идеи, к которым не мог прийти никто другой. Самое оно для спецназа.

— И для «катса» в Моссаде.

Юзи едва заметно вздрогнул.

— И для «катса» в Моссаде.

Он как будто со стороны услышал собственный вздох.

— Война, — сказал он вдруг. — Знаешь, она не проходит даром. Не проходит.

Пауза.

— Какую дань она взяла с тебя? — спросила Либерти.

— Заставила открыть глаза.

Поддавшись внезапному импульсу, Юзи вскочил на ноги и подошел к окну. Он смотрел на город, но ничего не видел, он тонул в прошлом.

— Ты говорил о «Нахаль Сорек», — сказала Либерти.

Звук ее голоса заставил Юзи вернуться в комнату. «Типичная шпионка, — подумал он. — Ей достаточно раз услышать название, и она уже никогда его не забудет. Даже на чужом языке». Юзи вернулся к столику и сел.

— КАМГ, слышала о таком? — отрывисто спросил он.

— Конечно. Ядерная программа Израиля, «Куре Гарни Ле Мачкар».

— Ты знаешь иврит?

— Не особо. В детстве ходила несколько лет в воскресную школу. С произношением порядок, но это все, на что я способна. Думаю, мы были не слишком религиозными. Одно название что евреи.

Юзи ответил коротким, режущим смешком. Либерти молчала, и он продолжил.

— Ближе к концу моей карьеры в Бюро нам с Авнери поручали контрразведывательные операции в Иране, — сказал он. — По КАМГ была утечка, и в Бюро беспокоились, что иранцы узнали о «Нахаль Сорек». Чтобы разобраться, много ли им известно, нас под прикрытием отправили в Тегеран. Как выяснилось, иранцы ни о чем не подозревали. Но при подготовке к операции нас провели по атомному объекту «Нахаль Сорек». — Он сложил пальцы домиком и подался вперед. — Мне сорвало крышу, — проговорил он, глядя в пустоту. — Конечно, я знал о его существовании. Но одно дело слышать о таких вещах, и совсем другое — видеть их собственными глазами. Размах. Мощь. Я протянул руку и коснулся ракеты, оружия, способного в одиночку уничтожить всю человеческую расу. И таких ракет было много. Я очутился в храме разрушения, лицом к лицу с ужасным божеством. — Он опустил взгляд. — С тех пор я стал другим.

— Так что случилось?

«Она не хочет, чтобы я сбавлял обороты, — подумал Юзи, — не дает мне времени размышлять. Чем больше я говорю, тем больше я говорю, и она это знает. Это азбука. Любой другой шпион — бывший шпион — действовал бы точно так же».

— В тот вечер ко мне заглянул Авнери, — продолжал Юзи. — Дома нельзя обсуждать работу. Но это запрет из разряда тех, которые все негласно нарушают.

— Прямо как у меня в Управлении, — с несколько излишней готовностью отозвалась Либерти.

— Мы пили и говорили часами напролет, — сказал Юзи, — устраивали разгрузку. Я чуть-чуть ослабил бдительность и поделился с Авнери мыслью. Он сменил тему, и мы начисто обо всем забыли. Но нас прослушивали. Бюро поставило жучки.

— В чем заключалась мысль?

Юзи остановился, похрустел шеей и налил себе вина. Ступив на путь раскрытия секретной информации, он, как ни странно, чувствовал себя спокойно. Он как будто начинал распутывать гордиев узел тайн, который долго носил внутри. Он чувствовал легкость, почти опьянение. А в глубине, подо всем этим, его тошнило. Юзи осушил бокал и налил себе следующий.

— Нас с Авнери вынесло на старый спор о том, добру или злу служит ядерное оружие, — продолжил он. — С одной стороны, оно способно убить миллиарды. С другой стороны, это последний довод против войны. С началом атомной эпохи на планете воцарился такой мир, какого мы не знали за всю историю.

— И?..

— Авнери таким не интересуется. Деньги, секс, адреналин — вот его стимулы. Но я… я другой. Для меня это не пустой звук, понимаешь? Я заговорил о политике. Я был разочарован. В Бюро знали, что я отказываюсь ходить по струнке, и «забыли» внести меня в списки на повышение. Поэтому я злился. Мы выпили бутылку скотча, и меня понесло. Я говорил о том, как Израиль игнорирует международное сообщество, защищая горстку нелегальных поселенцев. Как Израиль засовывает арабов в скороварку, варит их, пока они не взорвутся, а потом нещадно карает. Как с каждым актом жестокости мы создаем себе новых врагов, а потом загоняем себя в ситуацию, где нет другого выхода, кроме новой жестокости. Как мы пятьдесят с лишним лет господствуем над целым народом, тесним его, морим голодом, разрушаем его жизнь на всех уровнях, отнимаем у него свободу. Какой это порочный круг. И как тяжело быть частью этого.

— Ты очень смелый, — сказала Либерти. — У нас с тобой много общего.

Юзи не слушал ее. Он помолчал, сделал вдох, выпил вина.

— Большинство не увидело бы в этом ничего криминального, — сказал он. — Но в Бюро такие взгляды приравнивались к измене.

— Это все, что ты сказал?

— Нет. И этого было немало, но я чуть не погорел на другом. — Юзи опять встал из-за стола и подошел к окну. — Ты не понимаешь, — с отчаянием в голосе проговорил он, — что значит гнобить людей. Стариков, женщин, детей. Как это влияет на молодых солдат, которым едва исполнилось восемнадцать… — Юзи умолк на полуслове. — Вот каким народом мы стали.

— Так что же такого ты сказал? — мягко спросила Либерти.

Юзи снова сел и, опершись локтями о стол, сложил пальцы домиком; на этот раз поза получилась неуклюжей.

— Я сказал… я озвучил мысль, что конфликт проистекает из дисбаланса сил. Что нарушенное равновесие позволяет нам, израильтянам, вести себя чересчур вальяжно. Я сказал, что Израилю нужна экзистенциальная угроза. Что-то реальное, серьезное. Не будь мы единственным ядерным государством в регионе, мы бы сто раз подумали, прежде чем продолжать притеснения. Мы бы уже не так рвались воевать. У наших соседей было бы меньше поводов для мести. Постепенно мы могли бы прийти к миру.

— Ты имеешь в виду Иран?

— Да, Иран. Или Сирию. Хотя, после того как мы бомбили их в две тысячи седьмом году, это маловероятно.

— Ты ведь понимаешь, что это безумие?

— Почему?

— В Иране теократия, причем непредсказуемая. Для Ирана ядерное оружие не просто фактор сдерживания. Они попытаются стереть вас с лица земли. А следующие на очереди Штаты.

— Типичный американский ответ, — возразил Юзи, вспыхивая энергией и откидываясь на спинку кресла, чтобы как-то ее сдержать. — Типичное невежество. Я так понимаю, в Иране ты не работала?

— Нет. В Афганистане была, в Иране — нет.

— Случись тебе поработать в этой стране, у тебя бы не сложилось о ней такое утрированное представление. Персия — древняя, благородная цивилизация. Персы на протяжении многих веков доминировали в мире, опережали всех в науке, математике и культуре, были непревзойденными воинами. Их лидер ничего не решает, его полномочия номинальны. За веревочки дергают другие. И этим другим не больше нашего хочется провоцировать ядерный холокост.

— Но…

— Если они предпримут ядерную атаку, она обернется для них мгновенной гибелью, уничтожением, и они это понимают. Даже иранскому руководству не хватит глупости пойти на такое. Какими бы фанатиками они ни были, они не могут изжить инстинкт самосохранения. Они гонятся за ядерным оружием, потому что им нужен сдерживающий фактор. Они хотят, чтобы их уважал Запад. Они хотят вернуть достоинство мусульманскому миру. Хотят дать отпор задирам, США и Израилю. Хотят, чтобы в следующий раз, когда нам стукнет в голову запустить по кому-нибудь беспилотниками, вторгнуться на территорию слабого народа или сунуть нос во внутренние дела Ирана, у нас была причина остановиться и подумать. Об этом я сказал Авнери, и это услышали в Бюро. Я даже придумал этому название: доктрина статус-кво. Возможно, где-то на уровне подсознания я понимал, что нас подслушивают. Возможно, мне хотелось сказать им, что я на самом деле думаю.

Наступила тишина. Либерти махнула официантам, те вплыли в зал с подносами сыра, десертного вина и кофе и снова исчезли. Сыр белел аппетитными ломтиками; кофейный пар плавной спиралью поднимался к потолку. Ни Юзи, ни Либерти не спешили воздавать им должное.

— Я уже говорил, я думаю своей головой, — вдруг сказал Юзи. — Я ничего не принимаю как данность. Я ставлю под сомнение то, о чем другие даже не задумываются, и прихожу к собственным выводам.

— Авнери тебя не сдал?

— Нет. Он сволочь, но его цель — устраивать собственную жизнь, а не рушить жизнь другим. По крайней мере, если эти другие сами не напрашиваются.

Пауза.

— Ты до сих пор веришь в доктрину статус-кво?

— Нет.

— А говорил с такой убежденностью, будто веришь.

— Я всегда так говорю.

— Насколько мне помнится, нет.

— Твоя память еще коротка.

— Ладно. Так почему ты больше в нее не веришь?

— Это слишком рискованно. Глубоко в душе я уверен, что на Среднем Востоке должен быть ядерный фактор сдерживания. Но на бумаге это все-таки слишком рискованно.

— Значит, ты веришь в доктрину сердцем, но не умом.

— Можно и так сказать.

Либерти покачала головой и допила свое десертное вино.

— Стало быть, Моссад не вышвырнул тебя сразу после того, как услышал эти пьяные речи? Я бы на их месте немедленно тебя спровадила. Или того хуже.

— Нет. Мне повезло. Мои кони оказались в нужном месте в нужное время.

— Кони?

— Это наше словцо. Влиятельные заступники. В Бюро у каждого как минимум два коня: один просто тебя опекает, а другой в экстренных случаях вытаскивает из дерьма.

— Значит, то был экстренный случай.

— Увы. Кони всыпали мне по первое число, но смягчили удар, и я сохранил работу.

— Твои кони до сих пор за тобой присматривают?

— В какой-то мере, — сказал Юзи, — в какой-то мере.

— Это Бюро тебя сегодня так отделало? — спросила Либерти.

Юзи кивнул и наполнил бокалы.

— Когда я решил уйти, — сказал он, — мои кони убедили тех, от кого все зависит, что я не представляю угрозы. Они сказали, что я съехал с катушек — пал жертвой боевого стресса, но в целом по-прежнему верен отчизне. И Бюро позволило мне сбежать. Когда-никогда припугнут и думают, что такой науки с меня достаточно. В любом случае они знают, что я всегда у них под рукой.

Юзи устало показал на распухшее от синяков лицо.

— Давай выйдем на балкон, — сказала Либерти, беря сумочку и бокал. — Подышим свежим воздухом.

Юзи вышел за ней в ночь. Остановившись бок о бок, они окинули взглядом город. Пламя обогревателей рвалось к огромному пустому небу над головой. «Либерти не знает ни об операции „Смена режима“, ни даже об операции „Корица“, — думал Юзи. — Нутром чую, что не знает».

— Одного не пойму, — проговорила Либерти. — Ты явно расстроен, что ушел из Моссада. Зачем ты вообще с ними связался, если они тебе так ненавистны?

Юзи вздохнул, глядя во мрак.

— Быть евреем и быть израильтянином — две разные вещи, — сказал он. — Евреи диаспоры могут сколько угодно говорить об Израиле, но им не понять, какая там жизнь. В Израиле некуда бежать. Если долго ехать в одном направлении, наткнешься на границу и тебя завернут обратно. А сунешься в другую сторону, зарежут или устроят над тобой самосуд. Нельзя исчезнуть. Нельзя спрятаться. Если начнется война и враг прорвется на несколько миль в глубь Израиля, мы будем отбиваться от него кухонными ножами на порогах наших домов. В Израиле всё должно защищаться, и ты понимаешь это каждой клеточкой. У тебя нет выбора. Ты должен сражаться, чтобы защитить мать, отца, братьев и сестер, свой дом, свою школу, своих соседей. Я ненавидел Бюро, но я не мог покинуть свой народ. — Он помолчал, чтобы собраться с мыслями, и продолжил: — Когда я был «катса», любой мужчина в Израиле с радостью поменялся бы со мной местами. Я был частью легенды. Каким бы порочным ни было Бюро, без него стране конец. Знаешь, сколько «катса» действуют по всему миру в любой момент времени? Сто пятьдесят. Сто пятьдесят человек вселяют ужас во все режимы на нашей планете. Я был частью этого и даже сегодня этим горд.

— Не понимаю, — сказала Либерти. — Ты непоследователен.

— А я и не обещал, что будет понятно, — отозвался Юзи. — И не претендовал на последовательность.

Вдали мерцающие огни самолета чертили над Лондоном плавную дугу. За последний час Юзи сказал гораздо больше, чем собирался. Такого в его жизни еще никогда не случалось. Это было безрассудно, и он понимал, что этому скоро придет конец.

— Однако, — сказал он, — мы так и не поговорили о работе.

— Ах, это, — отозвалась Либерти, — я уже почти забыла.

Она повернулась спиной к городу и уперлась локтями в перила. Юзи продолжил смотреть в темноту.

— Тут все просто, — сказала она. — После смерти мужа его организацией управляю я. Управляю русскими, всеми до единого. Меня устраивает; я говорю на их языке, я понимаю, как они мыслят. Я держу с ними дистанцию — так безопаснее. Вся полнота власти в моих руках. Мы делаем оптовые поставки на вершину рынка. Кроме того, разбавляем чистый товар кофеином и тому подобным и продаем на уровень ниже, главным дилерам на местах.

— Каков твой процент на рынке?

— Не знаю. Шестьдесят, может быть, шестьдесят пять процентов.

— Шестьдесят пять процентов?

— Около того.

— Черт.

Юзи осушил бокал. Он чувствовал себя слегка пьяным. Трудно было представить, что этой женщине хватает беспощадности заправлять наркокартелем такого высокого уровня. Но опыт говорил, что это лишний раз доказывает, насколько она опасна.

— Источниками я обзавелась, когда работала в Афганистане, — продолжала Либерти. — Я превратила бизнес мужа в империю. Ни у кого, кроме меня, нет такой хорошей линии снабжения. Я импортирую на рынок лучший товар, крупными партиями. Проблема вот в чем. До меня дошли слухи, что кто-то из моих подчиненных пытается нащупать источник, чтобы перетянуть бизнес на себя. Я должна знать, насколько мои люди мне верны. И хочу, чтобы ты помог мне с этим.

— Так мы говорим об одноразовой операции?

— Нет, нет. Сейчас на вершине только я. Но там, наверху, мне бы пригодился такой, как ты, — человек с твоими умениями. Можно сказать, собрат. А эта операция просто для затравки.

— Оплата?

— Четыре тысячи фунтов в месяц.

— И все?

— А чего ты ждал?

— Мне еще нужно где-то жить.

— Согласна.

— Я хочу въехать сегодня ночью.

— Без вопросов.

— И я могу уйти в любой момент, с бонусом в десять тысяч фунтов.

— Конечно.

Юзи помолчал. Он не ожидал, что с Либерти будет так легко торговаться.

— И я хочу восемь тысяч в месяц, — сказал он, проверяя, насколько далеко она позволит ему зайти.

— Шесть, — сказала Либерти.

— Семь.

— О’кей, — ответила она. — Семь тысяч в месяц, крыша над головой. Если уходишь, получаешь десять штук на прощание. Договорились?

Юзи повернулся к ней лицом. Он напомнил себе, кто он. Он Юзи, и это его шанс повоевать с Бюро — изменить ход истории, как выражается Авнери. Используя Либерти для сброса в ЦРУ щекотливой информации, он мог устроить Бюро хорошенькую головную боль, отвлечь его перед операцией «Смена режима». В конце концов до него, конечно же, доберутся; в лучшем случае пристрелят. Но пока этот день не настал, он не сложит оружия. Тут он вспомнил о себе и Либерти, о пистолетах — врезающемся ему в спину «рорбау» и притаившемся в ее сумочке «таурусе». Он не сомневался, что оба заряжены, и, если понадобится пустить их в ход, это займет считаные секунды. Холодный мрак окутывал их. Юзи протянул руку, и Либерти ее стиснула. Ее ладонь была такой же холодной, как ночь. Они пожали друг другу руки. Сделка состоялась.

20

— Молодец, — тихо сказал Коль. — Начинаешь верить в себя.

— Спасибо, — буркнул Юзи.

— И то, что ты сдал ей «джамбо», не навредит Святой земле. А лишь вселит страх в сердца врагов Израиля.

— Ну, раз ты так говоришь. Черт его знает. По-моему, я уже не различаю.

— Верь. Не переставай верить. Верь.

Несмотря ни на что, в Бюро было много такого, чем Юзи гордился. Одна операция значилась у него на особом счету; он хранил ее в памяти, чтобы черпать силы, когда приходится туго. Даже теперь, когда Бюро сделалось его главным врагом, он ловил себя на том, что возвращается к ней; даже теперь, несмотря на его измену, она придавала ему силы.

Идея операции зародилась, когда Бюро получило разведданные, что глава сирийского Мухабарата — секретной службы Сирии — едет в Париж на тайную встречу с французским коллегой из Генерального управления внешней безопасности. Как всегда, ключевую роль сыграли мелочи. В Бюро узнали, что сириец планирует совместить рабочую поездку с шопингом; в частности, он намеревался приобрести люстру из богемского стекла для своего штабного бункера в Дамаске. В парижской резидентуре сбивались с ног, чтобы раздобыть информацию о сути самой встречи, но Тель-Авив гораздо больше интересовался сопутствующим кутежом. Такую шикарную возможность нельзя было упускать. Богемскую миссию, которую нужно было провернуть тихо, пока все смотрят в другую сторону, поручили Юзи.

До той поры Юзи работал в режиме «прыгуна». То есть из базы в Тель-Авиве его могли в любой момент отправить в любую точку мира, бросить на короткую, одноразовую операцию. В прыгуны никто не рвался, а ему это было особенно в тягость. Юзи хотелось вырваться из Израиля, обрести забвение. В Тель-Авиве все напоминало о родителях, о Нехаме, с которой он два года не виделся. И все напоминало о сыне — сыне, которого он даже тогда не смог бы узнать. Поэтому, когда подвернулась возможность уехать из страны и работать под прикрытием, Юзи поспешил ею воспользоваться.

Под именем Давида Моро, французского бизнесмена, Юзи вылетел из Тель-Авива рейсом «Эйр Франс» и рано утром приземлился в Париже. В пути он читал сводку по элитным люстрам, которую подготовил для него исследовательский отдел. В аэропорту его никто не встречал; контакты с оперативниками парижской резидентуры сводились к минимуму, нельзя было открыто впутывать их в такую дерзкую операцию. Поэтому Юзи в гордом одиночестве отправился к центру города, в отель «Ле Морис» на улице Риволи.

Планировщики Бюро в Тель-Авиве выделили два ключевых персонажа, от которых зависел успех миссии. Первым был Рим Аль-Зоуби, советник шефа сирийского Мухабарата, который отвечал за покупку люстры. Согласно досье, которое имелось у Бюро на Аль-Зоуби, тот был примерным семьянином и жене, как правило, не изменял: увы, с этой стороны к нему было не подкопаться. Но искра надежды все же проглядывалась. Дети советника обучались в частных школах, а его матери требовалось дорогостоящее лечение. Как следствие, Аль-Зоуби увяз в долгах. Вот оно, слабое место, очевидное для психологов Бюро: алчность.

Второго человека звали Пьером Таненбаумом. Рыжеволосый художник-оформитель жил и работал в модном парижском квартале Мадлен. Он был закоренелым сионистом и надежным сайаном; несколько раз хорошо себя показывал, предоставляя «катса» краткосрочные займы. По мнению психологов Бюро, Таненбаум чуть ли не мечтал принять более деятельное участие в какой-нибудь операции. Юзи пригласил его в гостиницу, и там, за чашкой кофе, они разработали план.

В течение двадцати четырех часов Юзи и Таненбаум учредили «Люп», подставную фирму, занимавшуюся внутренним освещением класса люкс. Дизайнеры Бюро в Тель-Авиве разработали буклет и визитные карточки, а Таненбаум договорился об офисном помещении с молодой особой, которая была сайаном и согласилась отвечать на телефонные звонки вместо секретаря. Декорации подготовили, сцена ждала начала действа. Сирийская делегация приземлилась в Париже, и внимание всего разведывательного сообщества Франции, резидентов всех стран и национальностей, приковала к себе встреча. А Юзи и Таненбаум тем временем сосредоточились на Аль-Зоуби и его задаче купить люстру. Двенадцать часов они терпеливо наблюдали, и вот наконец пришло время сделать ход. Подключившись к телефонной линии Аль-Зоуби, они узнали, что тот собирается в антикварный салон «Перрен» на улице Фобур-Сент-Оноре, неподалеку от пентхауса Таненбаума, встретиться с хозяином и посмотреть люстры. Юзи также выяснил, что сумма, которую выделили советнику на покупку, составляет 35 тысяч евро; вот в эту щель Юзи собирался вставить рычаг. Он дошел следом за Аль-Зоуби до антикварного магазина и, заняв место у окна одного из соседних ресторанчиков, стал попивать черный кофе; Таненбаум, который знал месье Перрена — владельца салона — сидел в машине за углом, ожидая сигнала Юзи. У Аль-Зоуби и месье Перрена завязалась беседа, и они начали переходить от люстры к люстре. Юзи несколько минут наблюдал за ними и, когда Аль-Зоуби в задумчивости остановился перед одной из люстр, набрал номер Таненбаума, дождался двух гудков и повесил трубку.

Долго ждать не пришлось. Через несколько секунд Таненбаум изящно прошествовал по улице и скрылся в антикварном магазине. Включив наушники, Юзи услышал, как Таненбаум поздоровался с месье Перреном и непринужденно подключился к беседе. «Прирожденный шпион, — думал Юзи, — просто прирожденный». Поговорили о делах, и месье Перрен из вежливости представил коллегу Аль-Зоуби. Таненбаум завел речь о люстрах. Несколько общих замечаний — и вот Аль-Зоуби уже заинтересовался одним изысканным творением в стиле неорококо. Засим Таненбаум откланялся, перешел через дорогу на сторону ресторанчика и занял столик за спиной Юзи. Пока все шло по плану.

Когда Аль-Зоуби покинул магазин, Юзи и Таненбаум взяли такси до ресторана у моста Согласия. Зная, что сириец заказал там ланч, Юзи забронировал столик напротив. Ждать им и в этот раз долго не пришлось. Как только Аль-Зоуби появился на пороге зала, Таненбаум отыскал его взглядом, поздоровался, удивился совпадению и спросил, как идут дела с покупкой люстры. Потом Юзи невзначай заметил, что у месье Перрена неслыханно высокие наценки, и похвалил Аль-Зоуби — дескать, тот очень мудро поступил, что не купил у него сразу. Сириец явно растаял от комплимента, и Таненбаум решил, что самое время пригласить его отобедать вместе. Аль-Зоуби согласился. Рубикон был перейден.

К тому времени, как подали основное блюдо, Юзи и Таненбаум заключили с Аль-Зоуби сделку. Они презентовали сирийцу буклет «Люп», в котором стояли необыкновенно низкие цены. Прямые поставки, объяснили они, без розничных надбавок. Юзи выждал момент и пообещал достать точно такую же люстру в стиле неорококо, как понравилась Аль-Зоуби, только тысяч на десять дешевле. Потом деликатно предложил выписать квитанцию на все тридцать пять тысяч. Наступила пауза. Юзи буквально слышал, как мозг Аль-Зоуби перемалывает возможные варианты: можно доставить боссу люстру стоимостью 35 тысяч, потратив при этом всего 25, а разницу положить в карман. Не бином Ньютона. Мужчины обменялись рукопожатиями. У Аль-Зоуби был вид человека, который считает себя умным — и удачливым — дальше некуда. Он сразу отдал залог и ушел счастливый.

Позднее в тот же день Юзи вернулся в антикварный салон «Перрен» и купил люстру за счет Бюро. Ночью она слетала в Израиль, где специалисты нашпиговали ее крошечными микрофонами и камерами с волоконной оптикой, и за несколько часов до отлета сирийской делегации Юзи с Таненбаумом доставили довольному Аль-Зоуби его покупку. Не прошло и недели, как люстру повесили прямо над письменным столом шефа секретной службы Сирии, в самом защищенном месте страны, и видеосюжеты с этого места постоянным потоком пошли в Тель-Авив. Идеальная операция: без крови, без смертей, без пыток. Немного находчивости в сочетании со старой доброй хуцпой.[11] Что может быть лучше?

21

— Зацени, — сказал Авнери, демонстрируя свой айфон. Он постучал пальцем по экрану и положил телефон на изящный кофейный столик. — Все прослушивающие устройства в радиусе пяти метров обезврежены.

— Никогда такого не видел, — проговорил Юзи.

— Модифицированный айфон, — отозвался Авнери, — штатный прибор Бюро.

— Техника не стоит на месте.

— Тебя, по крайней мере, обгоняет, — сказал Авнери, проводя рукой по золоченому грифону, исполнявшему роль столбика кровати, и окидывая взглядом комнату. — Приятное место. Пошловатое, но приятное.

— Что значит — пошловатое? — поинтересовался Юзи, сложив руки на затылке и повалившись на кровать с балдахином. — Это роскошь, мой друг. Неоклассическая роскошь.

— Неоклассическая?

— Да, неоклассическая. Невнимательно слушал на лекциях по британской культуре?

— То не лекции были, а мешок дерьма.

— Сам ты мешок дерьма.

— Откуда столько агрессии?

Юзи улыбнулся. У него было хорошее настроение. Ночью он хорошо спал, утром прошелся по магазинам и накупил одежды, воспользовавшись авансом, который Либерти выдала ему в счет первой зарплаты. А после обеда, который ему подали в номер, покуривал травку, смотрел фильмы и дремал. Теперь наступил вечер, и по телу приятно разливался адреналин. Скоро должны были прийти люди из «Викиликс».

Они были в «Хоум-хаусе», закрытом элитном клубе на Портман-сквер: в новом доме Юзи. Либерти умела выбирать. Крупные люксовые гостиницы кишели оперативниками из Бюро и несчетного множества других контор, поэтому требовалось подыскать нечто не столь бросающееся в глаза. «Хоум-хаус», закрытый черными полированными дверьми трех георгианских особняков, подходил идеально. Скромный снаружи и шикарный внутри, он находился в стороне от бурлящего котла дипломатического Лондона и был тем местом, где можно спрятаться, причем спрятаться с комфортом. А главное, облюбованный почитателями «новой романтики»,[12] клуб не представлял никакого интереса для Бюро.

— Нельзя получить все это просто так, — сказал Авнери. — Это заведение не из дешевых. Твоя мадам уже попросила тебя что-нибудь сделать?

— Еще нет. Но сегодня только первый день.

— Тут что-то неладно, братец. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Ты забываешь, сколько денег в героиновом бизнесе. Недооцениваешь преимущества, которые дают эксклюзивные поставщики. Я знаю, что делаю.

— Надеюсь, брат. Надеюсь. — Авнери приоткрыл занавески и выглянул на залитую дождем улицу. — Они опаздывают.

— Всего на пару минут.

— Меня дергает, когда люди опаздывают.

— Расслабься, Авнери. Выпей.

— Эта женщина тебя использует, — сказал Авнери. — Нутром чую.

— Она использует меня, я использую ее, — отозвался Юзи. — Рабочие отношения. Ты мне должен спасибо сказать.

— Спасибо?

— У меня для тебя новости.

— Какие?

— Я сливаю ей «джамбо».

— Ты сливаешь ей «джамбо»?

— Почему нет? Это спутает карты Бюро. Отвлечет их. Сделает операцию «Смена режима» более эффективной.

— Хорошо, но «джамбо»? Настоящие «джамбо»? Ты себе могилу роешь.

— Тут все или ничего, Авнери. Тотальная война. Не мне тебе рассказывать.

Авнери всмотрелся в лицо друга.

— Неужели КАМГ? — спросил он.

Юзи не ответил.

— Ты рассказал ей про КАМГ, да? Дерьмово, братец, дерьмово.

— Так ты хочешь проводить операцию «Смена режима» или нет? — спросил Юзи, раздосадованный, что Авнери — будучи старым другом — сумел прочесть его мысли.

— Ты только что перевел это на абсолютно новый уровень, брат, — сказал Авнери. — На абсолютно новый уровень.

Юзи сел и закурил сигарету. В кои-то веки он чувствовал себя сильным, уверенным, попавшим «в струю». Бюро понятия не имеет, где он, в этом Юзи не сомневался. Наконец-то он принимает бой. И на сей раз благодаря Либерти у него есть защита. Конечно, это не умаляет его безрассудства; вся эта затея по сути своей безрассудна. Но иногда — лишь иногда — безрассудство бывает силой.

— Шутки в сторону, Авнери, — проговорил он сквозь пелену сигаретного дыма. — Если уж делать, так делать на совесть.

— Тебе можно здесь курить?

— Я с Либерти. Мне все можно.

— Да вы идеальная пара!

Раздался стук в дверь. Юзи с Авнери переглянулись. Авнери, приготовившись в любую секунду выхватить пистолет, открыл. На пороге топтались двое; один держал в руках компьютерную сумку.

— Кто такие? — спросил Авнери.

— Мы пришли на встречу по сбору данных, — сказал один.

— Где Джей?

— Джей не приходит на такие встречи лично.

— Я ждал его.

— Так не бывает. У нас большая организация. Джею некогда болтать с каждым придурком, которому захотелось потравить байки и похвастать обрывком украденного документа.

Авнери нахмурился.

— Дайте какие-нибудь удостоверения, — сказал он. — Мне такие риски на фиг не нужны.

— С удовольствием.

Авнери взял удостоверение и скрылся в соседней комнате, чтобы позвонить Джею. Юзи помахал своим «рорбау», забрал у посетителей компьютерную сумку и захлопнул дверь, оставив их снаружи. Осмотрев сумку, он бросил ее на кровать и принялся доставать оборудование: ноутбук, профессиональные фотоаппараты и записывающие устройства. Техника серьезная, но не оружие. Слышно было, как Авнери на повышенных тонах общается по телефону.

Когда сумка опустела, Юзи перевернул ее кверху дном и потрусил. Сначала ничего не выпадало; потом по кровати запрыгал маленький серый предмет. Юзи наклонился и взял его в руку. Закодированная флешка. Из тех, что стирают себя, если неправильно ввести пароль. Юзи тысячу раз ими пользовался; они входили в стандартную экипировку сотрудников Бюро.

Авнери вышел из соседней комнаты; вид у него был слегка смущенный.

— Джей поручился за этих ушлепков, — сказал он. — Говорит, они жесткие перцы. Но мне это не нравится.

— И что ты думаешь?

— Я думаю, надо все равно делать дело. Но решать тебе.

— О’кей. Давай начинать.

Пока Юзи засовывал оборудование обратно в сумку — оставив себе флешку, — Авнери провел гостей в номер. Те вошли с опаской, косясь на Юзи и его пистолет, и неловко, бок о бок, присели на кровать. Юзи окинул их пристальным взглядом. Первый выглядел на удивление молодым, навскидку не старше двадцати, и был одет в мятый спортивный костюм и бейсболку. Его кожа отливала желтизной, как будто он почти не видел солнечного света. Второй был старше — лет, пожалуй, тридцати с хвостиком, — но такой же неопрятный. Его тело утопало в складках материи, в джинсах и мешковатом балахоне с капюшоном, как бывает, когда толстый человек пытается скрыть свой вес или мелкий торговец прячет оружие. Небритое лицо отличалось резкими чертами; на губах играла лукавая улыбка.

— Я Джонсон, из отдела коммуникаций «Викиликс», — сказал он. — Это Скид, один из наших технарей.

Желтолицый кивнул без улыбки.

— Джонсон? — с сомнением повторил Юзи.

— А что не так? Имя как имя.

Юзи показал ему флешку.

— Узнаете это, Джонсон?

— Черт, — сказал Джонсон, поворачиваясь к Скиду. — Ты носил ее в сумке?

— А где еще? — прогнусавил Скид. — В заднице?

— Толковая идея, — сказал Джонсон, — но твой палец занимает там все свободное место.

— Дети, дети, — прервал их Юзи, поднимая пистолет.

Мужчины затихли.

— Просто скажите, что на ней. И откуда она у вас.

— Это секретная информация, — уклончиво ответил Джонсон. — Если будете себя хорошо вести, расскажем подробнее.

— Я бы не назвал вашу позицию сильной, — сказал Юзи и стал подходить к Джонсону, пока пистолет не оказался в нескольких дюймах от его носа. — Думаю, мне не обязательно хорошо себя вести.

— Ладно, ладно. Разницы-то никакой, верно? Я все равно собирался рассказать. Это список всех действующих профессиональных убийц Бюро.

— «Кидонов»? — спросил Юзи. — Черт. Как вы его достали?

— Мы не обсуждаем своих информаторов, — с важным видом ответил Джонсон, — но нам понадобится ваша помощь, чтобы взломать код. Сделайте это, и сможете полистать досье, найти своего «кидона». Это добавит вашему рассказу… красок.

— Это не рассказ, дятел, — сказал Юзи.

— По барабану. Свидетельские показания.

Авнери аккуратно положил флешку на стол. Наступила пауза. Эти двое явно не были шпионами; только и могли, что играть на публику, а стоило чуть надавить, сразу складывали лапки. Тем не менее свое дело они знали, Джей за них поручился. Юзи спрятал пистолет в кобуру и зажег сигарету.

— Сдается мне, — спокойно проговорил он, — что вы, ребята, не откажетесь чего-нибудь выпить.

22

— О’кей, — сказал Юзи, когда они отладили звукозаписывающую аппаратуру и расселись с пивом. — Полный вперед. Сначала расскажу, как было, а потом предъявлю доказательства.

— Полный вперед, — усмехнулся Скид. — Давненько такого не слышал.

— С этого момента все записывается, — сказал Джонсон. — О’кей?

Юзи пожал плечами в знак согласия.

Скид включил настольный микрофон, проговорил в него дату, время и назвал имя Юзи — настоящее имя. Потом дал знак, чтобы Юзи начинал, и надел наушники. Юзи прочистил горло, бросил взгляд на Авнери, который сидел у двери, сжимая в руках пистолет. Микрофон казался нереально большим. Юзи заговорил.

— Я расскажу об операции «Корица», — произнес он, — совместной операции Шабака и Моссада, целью которой было убить министра внутренних дел Рама Шалева.

Джонсон, руки которого выглядывали из мешковатых рукавов, будто змеи, вел заметки в ноутбуке.

— Опишите вашу роль, — сказал он, не поднимая глаз.

— Моей задачей было установить и поддерживать связь между представителем Шабака и «кидоном», а также способствовать выполнению задания, — сказал Юзи. — С самого начала эта операция отличалась от других.

— Позвольте прервать вас на минутку, — сказал Джонсон. — Для протокола: под Шабаком вы подразумеваете Шин-бет, израильскую службу внутренней безопасности и контрразведки. Израильскую МИ-пять, если хотите. А словом «кидон» — в переводе означающим «штык» — называете профессионального убийцу Моссада.

— Верно. Приказы мы обычно получали от командира подразделения, на оперативных совещаниях. На этот раз меня вызвали к самому РОМу — директору Моссада — от имени премьера.

— Можно еще разок вас перебить? — сказал Джонсон. — Просто хочу, чтобы все было предельно ясно. Вы говорите, что вас вызвали на совещание с директором Моссада от имени премьер-министра Израиля?

— Да, именно это я и сказал.

— Откуда вы знали, что вас приглашают от имени премьер-министра? РОМ прямо об этом сказал?

— Да.

— Как именно он выразился?

— Он сказал: «Я вызываю вас на это совещание от имени премьер-министра».

На другом конце комнаты Авнери хихикнул. Джонсон залился краской.

— Продолжайте, — сказал он.

— Спасибо, — сухо отозвался Юзи. Горло у него болело от сигарет, становилось тяжело дышать. — С самого начала все приказы отдавались в устной форме, — сказал он. — Ровным счетом никаких документов.

— И это было необычно? — спросил Джонсон.

— Да, это было необычно. А теперь заткнитесь и слушайте. Вы меня бесите, — огрызнулся Юзи.

Джонсон промолчал.

— Все это было очень странно, — продолжал Юзи. — Как-то не так. Операцию «Корица» должны были проводить на территории Израиля. Хотя Моссад работает только за рубежом.

— Моссад — это израильская МИ-шесть?

— Если вам так хочется проводить эту аналогию, то да.

— Как вы думаете, почему Моссад подключили к этой внутренней операции?

— Главным образом потому, что РОМ и премьер старые знакомые. Они оба кибуцники, в политике придерживаются одного курса. Премьер знает, что может доверять Моссаду больше, чем Шабаку или любому другому секретному подразделению; для него Моссад как семья родная. И разумеется, он выбрал нас, потому что мы профессионалы. По части убийств.

Наступила тишина. Последнее слово повисло в воздухе, будто газ, во всей своей неприглядности.

— Но меня учили не задавать вопросов. Поэтому я взялся за операцию.

— Вас не волновало, что объектом покушения является израильский министр?

— Конечно, волновало. Но я решил, что он в каком-то смысле вражеский агент.

— РОМ не приводил вам причин?

— Ни единой. Я узнал о них позднее.

— Понятно.

— Слушайте, к тому моменту мое служебное положение было нестабильным. Я задавал чересчур много сложных вопросов и надеялся, что кони — влиятельные покровители внутри организации — оградят меня от последствий. Но я понимал, что они не смогут защищать меня вечно. У операции «Корица» был приоритет номер один. От таких операций не отказываются. Я знал, что должен провести ее с блеском, если хочу удержаться в организации.

— Как вы думаете, почему РОМ выбрал вас?

— Мои кони так устроили. Я пообещал им, что перестану сомневаться в начальстве, что умру, но не сойду с правильного пути, и они хотели дать мне шанс вернуться в колею.

— О’кей.

— Итак, операция «Корица» началась. К тому времени арабисты Шабака уже внедрились в ячейку террористов-смертников в Газе. Меня и «кидона» подключили к их группе. Согласно плану, мы должны были, под видом террористов ХАМАС, приказать одному из смертников подорвать Рама Шалева, чтобы все выглядело как террористический акт. Это, кстати говоря, устраивало правительство. Каждый раз, когда в Израиле происходит террористическое нападение, общественное мнение резко склоняется вправо. Самое оно, когда выборы на носу.

— Вам известна личность «кидона»? — спросил Джонсон.

— Нет, — холодно ответил Юзи. — Такого засекреченного подразделения, как «кидоны», нет больше нигде в мире. Да, я встречался с ним несколько раз, чтобы обсудить операцию. Но он всегда называл себя Ка-двадцать, и никак иначе.

Юзи раскурил следующую сигарету. Сквозь дым, который струился изо рта и застилал глаза, мир казался нереальным, мистическим.

— Все шло гладко. Оперативник Шабака установил контакт с потенциальным смертником, и мы организовали встречу в Газе. Я выступал в качестве авторитетного террориста ХАМАС, который прибыл, чтобы лично поручить палестинцу секретную миссию. Тот был молодым пареньком, не старше шестнадцати; его родителей убили во время операции «Литой свинец». Звали его Надим Сам Каакур. Худой, жилистый парнишка, он только и ждал команды «фас». Мозги ему промыли — капитально промыли. Точно кто-то вынул все, что было у него внутри, и наполнил его… не знаю… каким-то газом.

— Газом?

— Вдохнул в него что-то. Не знаю. Как бы там ни было, мы сказали парню, что Рам Шалев был одним из главных идеологов операции «Литой свинец» и что он планирует новое нападение на народ Газы. Этой информации хватило с головой. Паренек согласился без колебаний. Мы выдержали неделю, потом назначили вторую встречу. Надим все так же рвался в бой, даже больше прежнего. Мы снабдили его «поясом смертника» и проинструктировали. «Кидон» — Ка-двадцать — договорился о встрече с Рамом Шалевом в частном саду одной гостиницы в центре Иерусалима. План был такой: вывозим Надима из Газы в Иерусалим, после чего он заходит в сад гостиницы через боковую калитку. Когда Ка-двадцать заметит, что Надим приближается, он извинится и уйдет в здание, оставив Шалева одного в саду. Как только Ка-двадцать укроется в гостинице, Надим должен подбежать к министру и взорвать бомбу. Потом Ка-двадцать вернется и удостоверится, что и Шалев, и палестинец мертвы. Если нет, прикончит их, выпустив в голову по миниатюрному заряду взрывчатки, сделанной из тех же компонентов, что и пояс.

— Хороший план, — сказал Джонсон.

— Такой план мог предложить только Моссад. Шабак… да, они искушенные, тонкие практики, но такого волчьего нюха у них никогда не было.

Юзи умолк, поднялся на ноги и подошел к окну. Приоткрыл занавески. Снаружи было темно, и на землю огромными хлопающими полотнищами опускался дождь. Юзи увидел собственное лицо, отраженное в стекле.

— Остановить запись? — спросил Джонсон.

— Нет, пусть будет. Я в порядке, — сказал Юзи.

Он вернулся на место, провел ладонью по лбу и стал рассказывать дальше.

— Мне вся эта операция была не по душе, — произнес он. — В том, что Надим рано или поздно себя подорвет, я особо не сомневался. Мысленно он уже перешел за грань. Но использовать его в качестве орудия заказного убийства? — Юзи покачал головой. — Я чувствовал, что мне чего-то недоговаривают, чего-то нехорошего.

— Вы обычно доверяете чутью?

— Я же говорю, эта операция была какой угодно, только не обычной. В любом случае меня больше всего беспокоил объект, Рам Шалев. Это не укладывалось в голове. Ну не был он похож на человека, способного работать на вражеские спецслужбы. Однако я убеждал себя: операцию с приоритетом номер один не стали бы проводить без веской причины, тем более на таком высоком уровне. Называйте меня наивным, но мне хотелось в это верить. Мне хотелось, чтобы это было правдой; эта операция должна была далеко продвинуть меня по служебной лестнице.

— И что же произошло?

— За неделю до нападения Ка-двадцать поручил мне взять у Надима все деньги, какие у того были. Парень принес три тысячи долларов; родители оставили их ему, чтобы он мог дать за сестрой приданое. Ка-двадцать сказал, что забирать у смертников деньги — стандартная процедура, так у них, мол, меньше соблазнов в последний момент отказаться. Без денег их решимость крепнет; им некуда отступать.

— Куда пошли эти деньги?

— Помню лицо Ка-двадцать, когда передавал ему наличные. Едва заметная перемена, короткая искра алчности. И тогда я понял, куда пойдут деньги. Я понял, что со мной играют. Но не подал виду. С такими товарищами шутки плохи.

— Итак. Операция прошла по плану.

— Да. Поразительный опыт — везти смертника к его цели. Для Надима то был последний путь, а он казался таким спокойным, таким отрешенным. Я заехал за ним в Газу, окольными путями перевез через границу и доставил в Иерусалим. Что-то жуткое было в этом парнишке. Он беспрестанно молился, взгляд у него был отсутствующий, устремленный куда-то далеко. Я ждал у гостиницы, пока не взорвалась бомба. Потом уехал. Позднее я узнал, что Надим погиб на месте, а вот Рам Шалев после взрыва был еще жив. Ка-двадцать добил его.

— Разрядом взрывчатки в голову.

— Разрядом взрывчатки в голову. Потом он исчез.

Юзи откинулся на спинку кресла, запустив пальцы в спутанные волосы. Он бросил взгляд на Авнери, и тот едва заметно кивнул.

— И что же заставило вас расследовать операцию «Корица»? — спросил Джонсон.

Юзи вздохнул.

— Той ночью я не мог уснуть. Перед глазами стояли лица Рама Шалева и Надима. Когда задание было выполнено и они оба погибли, до меня дошло: это было нечистое дело. Я не знал почему, но все это дурно пахло. На следующее утро премьер лично позвонил мне, чтобы поздравить и поблагодарить за преданность. Положив трубку, я понял: я должен выяснить, что стоит за этой операцией. Мне нужно было знать, что я сделал.

— Что же вы сделали?

— Я был уверен, что Ка-двадцать знает правду. У «кидонов» самый высокий статус в израильской разведке; ему должны были все рассказать. Мне удалось связаться с ним, подав запрос на встречу по обмену разведданными. Как ни странно, руководство «кидонов» не отказало. Мы с Ка-двадцать встретились в центре Тель-Авива, и я пригрозил доложить его начальству, что он забрал у Надима три тысячи долларов. Он испугался. Не поймите меня неправильно, в рядах Моссада коррупция процветает. Но «кидоны» на особом счету, и стандарты у них особые. Нам положено быть игроками, а им нет. И если они нарушают правила, наказания суровы.

— Как отреагировал Ка-двадцать?

— Начал угрожать, но я сказал, что оставил другу письмо с этой информацией, и, если меня убьют или ранят, он вскроет конверт. Я объяснил, что просто хочу разобраться в природе своих преступлений и не намерен никому ничего сливать. Ради этого, мол, не стоит рисковать жизнью. Я отчетливо помню, как говорил ему, что я не настолько глуп.

Юзи горько усмехнулся.

— И Ка-двадцать вас просветил.

— Да, просветил. Мы встретились на следующей неделе, и он вручил мне папку с документами. Они пробыли у меня всего пять минут. Я воспользовался фиксатором — вы знаете, что такое штатив-клещи?

— Разумеется. Мы без них никуда.

— Хорошо. Итак, воспользовавшись штативом, я сфотографировал все документы. Тем вечером я прочел их. И то, что я узнал, повергло меня в шок.

— Прошу, поделитесь.

Юзи глубоко вдохнул.

— Рама Шалева убили по приказу премьера, потому что он обладал некой информацией и хотел ее обнародовать, — сказал он. — Информация заключалась в следующем. Правительство планировало — и до сих пор планирует — нанести молниеносные авиаудары по иранским ядерным объектам. Кодовое название операции «Дождь в пустыне». Политики утверждают, что иранцы обогащают уран и производят желтый кек. Для Израиля этот желтый кек представляет смертельную угрозу. Поэтому, если бы он существовал, удары были бы оправданны. Но на самом деле, по сведениям Рама Шалева, желтый кек — это бумажный тигр. Его не существует. Операция «Дождь в пустыне» просто рекламный трюк, призванный вбить в головы израильтян патриотическое рвение, качнуть страну вправо перед выборами.

Наступило молчание.

— Да ведь это игра с огнем, — сказал Джонсон. — Если Иран ответит, начнется война.

— Знаю, — отозвался Юзи. — Только нашему правительству плевать.

Молчание вернулось в комнату, тяжелое, осязаемое молчание, нарушаемое лишь стуком клавиш под пальцами Джонсона, который лихорадочно набирал заметки.

— Позвольте повторить, в целях ясности, — проговорил он, стараясь выглядеть спокойным. — Премьер-министр санкционировал нападение на фиктивную цель в Иране, чтобы перед выборами привлечь на свою сторону общественное мнение.

— Верно, — сказал Юзи. — Операция «Дождь в пустыне».

— Рам Шалев — один из его собственных министров — узнал об этом плане и намеревался предать его огласке.

— Именно так.

— Поэтому премьер-министр прибег к помощи Моссада, чтобы убить его. Он убил собственного министра внутренних дел, и сделал это руками Моссада.

— Да.

— И вы лично принимали участие в той операции. В операции «Корица».

— Абсолютно верно. Как я уже говорил.

— И эти показания от слова до слова правдивы. Все произошло в точности как вы описали.

— В точности.

— Черт, — выругался в углу Скид. Он остановил запись и снял наушники. — Вот это улов.

Юзи полез во внутренний карман и достал желтовато-коричневый конверт, тот самый, который хранился у него в слике, в ванной комнате на старой квартире. Ни слова не говоря, Юзи бросил его Джонсону.

— Здесь копии всех документов, — сказал он. — Они подтверждают все, что я вам говорил.

Джонсон как-то странно, с напускной небрежностью потянулся за конвертом.

— Слей их в Сеть, Джонсон, или как там тебя, — сказал Юзи. — Пусть мир узнает об операции «Корица», об операции «Дождь в пустыне». Когда правда выйдет наружу, правительство не посмеет бомбить Иран.

— Это и есть ваша мотивация? Предотвратить войну? — спросил Джонсон.

— Да, и еще деньги, — ответил с другого конца комнаты Авнери.

— Какие деньги?

— Джей вам не сказал? Политический взнос, — пояснил Авнери. — Кстати, о деньгах, мы с Джеем договорились, что вы не будете предавать полученную информацию огласке, пока на наши счета не поступят денежные вклады. Вы это понимаете?

— Мне по барабану, — сказал Джонсон, медленно закрывая ноутбук.

— Нет, так не пойдет, — проговорил Авнери, поднимаясь на ноги. — Скажем так. Если показания моего коллеги просочатся в прессу до того, как мы получим деньги, мы выследим вас и убьем. Не Джея, не кого-то еще, а вас. Может быть, даже перебьем ваши семьи. Теперь понятно?

Джонсон кивнул, избегая смотреть Авнери в глаза. Они со Скидом поспешно собрали аппаратуру и приготовились уходить. Юзи достал макбук Авнери и включил его. Скид подошел к Юзи и стал из-за плеча наблюдать, как тот вставляет в разъем флешку Бюро и запускает программу-дешифровщик. Потом Юзи открыл файл.

Мужчины столпились вокруг мерцающего экрана. Спустя считаные секунды им явилась галерея фотографий. Сорок восемь «кидонов» Моссада. Все выглядели молодыми и целеустремленными. Среди них было шесть женщин. Юзи резко выдохнул. Одного взгляда на эти фотографии хватало для немедленного смертного приговора.

— Вот, — сказал Юзи, указывая на одну из картинок. — Это Ка-двадцать.

С фотографии смотрел на удивление молодой мужчина с черными волосами средней длины, светло-зелеными глазами и греческим носом. Юзи открыл его досье, прочел имя.

— Прошу любить и жаловать, — сказал он в пустоту. — Яков Бен-Цион. Двадцать шесть лет. — Он повернулся к Джонсону. — Этого парня тоже представьте публике, — добавил он. — Непременно представьте.

Когда люди из «Викиликс» ушли, Юзи и Авнери долго сидели молча, погруженные каждый в свои мысли. Слышно было, как дождь с новыми силами барабанит по окну; но это лишь усугубляло тишину в комнате. Потом Авнери достал телефон и набрал номер.

— Это Майкл, — сказал он. — Да, дело сделано. Все прошло по плану. Ждем свои деньги. Когда получим, дадим Джею зеленый свет.

И повесил трубку.

— Да, — проговорил Юзи, — дело сделано.

— Сделано, — повторил Авнери. — Здорово, да? Бюро кинули, войне с Ираном помешали и денег заработали столько, что за всю жизнь не потратить. Все одним махом.

— Да, — безучастно пробормотал Юзи. — Здорово.

— Я домой, приму горячую ванну и начну готовиться к новой жизни, — сказал Авнери, поднимаясь на ноги. — Советую последовать моему примеру. К тому времени, как грянет наша сенсация, нам обоим лучше убраться подальше.

— Говорю тебе, я здесь останусь, — ответил Юзи. — У меня тут с Либерти отличная тема. Хорошая работа за хорошую плату. И защита.

Авнери посмотрел на него, как будто хотел что-то сказать. Но передумал. Он подошел к Юзи и положил ему руку на плечо. Потом повернулся и вышел из комнаты.

23

На глухой улочке между Сохо и Ковент-Гарден, под вечно мерцающим уличным фонарем притаился водочный кабак. Официального названия у него не было, но в кругу посвященных его окрестили русским словом «Погреб». Заведение располагалось под землей; чтобы попасть в него, нужно было сойти по скользким каменным ступеням, войти в тяжелую стальную дверь — которая всегда была закрыта и охранялась вооруженным громилой — и спуститься по винтовой лестнице. Захаживать сюда любили наркодилеры, сутенеры, отмыватели денег, попадались даже торговцы оружием. Всё русские.

В темном углу, склонившись над бутылкой ароматизированной водки, грея в ладонях рюмки, сидели два человека. Один, афганец по имени Аасиф Хамиди, был смуглым и мрачным. Его верхнюю губу закрывали черные усы, а шею сзади — поднятый ворот пиджака. Компанию ему составлял Алексей Михайлович Абелев, блондин с тугими кольцами кудряшек на голове, густыми белесыми ресницами и глазами, которые походили на мраморные шарики. Мужчины сидели молча и пили.

— Итак, — спустя некоторое время проговорил Абелев. — Вы впервые в Лондоне?

— Да.

— И как вам?

— Меня прислали проверить, как женщина продает наш товар, — по-русски, с сильным акцентом афганского пограничья сказал Хамиди. — Вот и все.

— Ваш босс начинает в ней сомневаться? Такие до меня доходят слухи.

Хамиди без всякого выражения пожал плечами.

— Бизнес есть бизнес, — сказал он. — Мы должны убедиться, что у нас покупают по лучшей цене.

При этих словах Абелев хитро улыбнулся и, откинувшись на спинку кресла, захлопал бледными ресницами. Хамиди вынул из кармана сигарету «Собрание Блэк Рашен» и прикурил ее от зажигалки «Зиппо». Потом предложил курить Абелеву, но тот отказался.

— Я серьезный человек, — на удивление мягким тоном проговорил Абелев. — Хочу, чтобы вы поняли это, прежде чем мы продолжим разговор.

Он взял бутылку и наполнил обе рюмки.

— Это хорошо, — ответил в усы Хамиди, — тогда мы оба серьезные люди. Хорошее начало.

Он опрокинул в рот рюмку водки и поморщился.

— В таком случае перейду сразу к делу, — сказал Абелев. — Я хочу знать, на каких условиях работает с ней ваш босс.

— С Либерти?

При звуке ее имени Абелев нервно оглянулся по сторонам.

— Конечно, — прошептал он. — С кем еще?

— Не пачкай штанишки. Мы о женщине говорим, а не о боге каком-нибудь, — сухо сказал Хамиди.

— Очевидно, вы ее не знаете. Не видели ее в деле.

— Да ладно. Афганистан не детская песочница.

Хамиди выдохнул струю дыма и небрежным жестом наполнил рюмки.

— Можно не пыхтеть этой штукой? У меня аллергия на дым, — попросил сквозь кашель Абелев.

— У меня аллергия на отсутствие дыма, — ответил Хамиди.

Повисла пауза. У стойки кто-то разбил бокал, и народ встрепенулся, ожидая драки. Барменша убрала осколки, и все успокоились.

— Итак. Вы хотите знать, на каких условиях мой босс работает с вашим боссом, — спустя некоторое время проговорил Хамиди. — Я вас правильно понял?

— Вы меня правильно поняли.

— Давайте-ка попробуем разобраться. Либерти защищает вас, верно? Она хорошо вам платит. Заботится о вас. Так почему вы задаете мне такие вопросы?

— Это очевидно, не правда ли?

— Нет, для меня не очевидно.

Абелев залпом опорожнил рюмку и вздохнул.

— Вы правы, Либерти платит мне. И заботится обо мне, — сказал он. — Но она держит меня на улице. Я не хочу быть на улице. Я хочу дергать за веревочки.

— Почему бы вам просто не потерпеть? Побыть хорошим мальчиком? Заслужить продвижение наверх, как делают все остальные?

— С Либерти это невозможно. После смерти мужа она прибрала к рукам всю власть и принимает решения сама. Дошло до того, что мы даже не знаем, какие решения она принимает. Многие ребята, которые на нее работают, даже незнакомы друг с другом. Один парень при ней уже много лет, а прогресса никакого. С меня хватит. Я честолюбив.

— Но она хорошо платит.

— Возможно. Но, как я уже сказал, я честолюбив.

— И что же вы планируете?

— У меня есть… другие контакты.

— Кто?

— Не важно кто. Организация, не уступающая Либерти. Организация, которая хочет долю вашего товара. С какой стати вы должны продавать только Либерти? Да ни с какой.

— Значит, вы планируете предложить моему боссу более выгодные условия, чем те, на каких с ним работает стерва. Так?

— Именно.

— И планируете стать дилером номер один.

— Со временем — да. Та, другая, организация пообещала сделать меня партнером, если я с вами договорюсь.

— Это ваш билет в кукловоды.

— Да.

— И, согласно вашему плану, Либерти не доберется до вас и не убьет.

— Я тертый калач. Об этом не волнуйтесь.

— Я-то что, вы сами как на иголках.

— Это бизнес, Хамиди. Бизнес.

— Ладно, тогда скажите мне вот что, — недобрым тоном проговорил Хамиди. — Почему вы решили, что я не отправлюсь прямиком к стерве? Не расскажу, что вы пытаетесь нанести ей удар в спину?

Абелев сделался белым как полотно.

— Вы этого не сделаете, — сказал он.

— Неужели?

— Речь идет о деньгах. Я знаю правила, Хамиди. Продавайте мне, и ваш босс будет гораздо богаче. Либерти уйдет в историю.

— Стерва не сдаст позиций без боя. Начнется война, к гадалке не ходить.

— Пусть вас это не беспокоит. Вам достаточно знать, что объемы будут большими, а со временем станут еще больше. И мы будем платить на пятнадцать процентов больше, чем Либерти.

— Пятнадцать процентов?

— Пятнадцать, — подтвердил Абелев, глядя в глаза собеседнику.

Смуглый мужчина улыбнулся.

— Вы мне нравитесь, Абелев, — сказал он. — Вы прямой человек. Серьезный, прямой человек.

Блондин поморщился.

— Я хочу заниматься бизнесом, делать деньги, — сказал он. — Не более того.

Хамиди подался вперед в облаке сигаретного дыма; тень от воротника упала ему на щеки.

— Позвольте кое-что сказать вам, друг мой, — проговорил он. — Товар, который мы предлагаем, самого лучшего качества. Самого лучшего. Прямиком из Афганистана, стопроцентно чистый, абсолютно ни с чем не смешанный. Чистый, крепкий и мощный. Лучшего, мой друг, в Лондоне вы не найдете, во всем мире не найдете. Во всем мире. Наш товар, — он мягко поцеловал пальцы, — выше этого мира.

— Знаю, — сказал Абелев. — И потому говорю с вами, а не с кем-то другим. Настоящих денег не бывает без хорошей репутации. А хорошей репутации не бывает без высококачественного продукта.

— Это не просто хорошее качество. Это лучшее качество, Абелев. Лучшее.

— Лучшее. Я знаю. Лучшее.

— Мы не доверяем кому попало. До сих пор мы доверяли только стерве.

— Но теперь ваш босс перестал ей доверять. Поэтому вы здесь.

— Почему мы должны доверять кому-то больше, чем ей?

— Потому что я предлагаю вам лучшую цену. Просто и ясно.

— Как называется организация, с которой вы ведете переговоры?

— Вы их не знаете. Они знакомы только местным.

— Скажите мне. Это вопрос доверия.

— Они меня убьют.

— А я нет? Это вопрос доверия.

— Я вам не скажу. Это тоже вопрос доверия.

Хамиди в задумчивости откинулся на спинку кресла.

— Я дело говорю, — быстро сказал Абелев. — Бизнес есть бизнес. С какой стороны ни посмотри, мое предложение весьма и весьма дельное.

— Так, — протянул Хамиди, вдыхая дым, — а насколько хорошо вы знаете товар? Знаете ли вы его умом, сердцем, венами? Знаете ли вы его по собственному опыту?

— Гречкой не балуюсь, если вы об этом.

— А кокосом? Кокаином?

— Нет.

— Чем же вы травитесь? Гашишем? — насмешливо растянул последнее слово Хамиди.

— Нет. Я никогда не дегустирую товар, который продаю.

— Ну да, вы же серьезный человек.

— Не смейтесь надо мной, сэр. Я пришел сюда делать дело. А не водку пить и вас развлекать.

— Скажите, — проговорил Хамиди, гася сигарету квадратным указательным пальцем, — что бы сделала с вами стерва, узнай она об этом разговоре? Что бы она с вами сделала?

Абелев поморщился, заерзал на кресле, чуть не вскочил на ноги.

— Она не узнает, — сказал он. — Вопрос беспредметен.

— Конечно, — отозвался Хамиди, — конечно. — Он осушил бокал и схватил бутылку за горлышко. — Поехали, — сказал он, — если вы серьезно настроены, нам нужно немного узнать друг друга для начала.

— Что вы имеете в виду?

— Пусть вам не нравятся наркотики, но клубничку-то вы любите.

— А кто не любит?

— Вам нравятся польские невольницы?

— Что вы хотите от меня услышать?

— Я хочу услышать, что вы отымеете двух полячек за раз.

— Разве от такого отказываются?

— Условия обсудим потом. Когда вы немного расслабитесь. О’кей?

Впервые за вечер Абелев улыбнулся.

— Ну же, — сказал Хамиди, — поехали.

Мужчины поднялись по ступенькам на улицу. В мерцающем свете уличного фонаря поблескивала гладкая машина, концентрат силы в обтекаемой капсуле. Когда Хамиди приблизился, дверные замки щелкнули и открылись.

— Залезайте, — сказал Хамиди, — и ничего не испачкайте.

— Это «порше»? Новейшего выпуска?

— Конечно. Взял напрокат. Я выбрал белый — вам нравится белый?

— Хороший цвет.

— И тонированные стекла.

— Неплохо.

— Неплохо, — повторил Хамиди, поворачивая ключ. Машина мгновенно проснулась, отозвавшись хозяину идеально управляемым рокотом. — Знаете, Абелев, а вы забавный человек. Забавный, серьезный человек.

Он вывернул на дорогу, влился в общий поток и закурил очередную сигарету «Собрание». На сей раз Абелев не протестовал.

— Что за музыка? — спросил Абелев, глотая водку прямо из бутылки.

— Не узнаете? — удивился Хамиди. — Это самый русский из всех русских композиторов.

— Толстой?

— Вот осел. Это Милий Балакирев, — сказал Хамиди и потянулся во внутренний карман. — Запомните: Милий Балакирев.

Не отрывая глаз от дороги, он поднял кулак. В полутьме сверкнула игла; в следующее мгновение Хамиди воткнул ее в ногу Абелеву. Русский застонал и обмяк, привалившись к стеклу. Водитель одной рукой вернул его обратно на сиденье и открыл бардачок. Тот автоматически осветился; внутри обнаружились пачка сигарет, пистолет «рорбау» и непочатый моток коричневой упаковочной ленты. Водитель свернул с главной дороги и направился к тихой улочке, в сердце ночи.

24

Машина явилась полнейшей неожиданностью. Юзи пробыл в «Хоум-хаусе» два дня и за это время обновил гардероб и личные вещи и купил ноутбук — обычный, не «Мак». А еще пришел в себя после расправы, которую учинили над ним собратья. Он быстро восстанавливался; этим, равно как и проблемами со сном, отличались все шпионы. Их тела привыкали набирать силу за те немногие часы покоя, которые им выпадали. Подобно тем, кто, попав на необитаемый остров, учится обходиться малым, шпионы умели быстро выздоравливать, укладываться в сроки кратчайших передышек.

Только к вечеру второго дня, когда ушел Авнери и начали тикать секунды, приближая бурю в Израиле, Либерти впервые появилась на новой квартире. В сгущающихся сумерках Юзи докурил косяк. Он сидел перед телевизором, одетый в джинсы «Армани», и смотрел канал «Дискавери». Мысли автоматически перестроились в режим воспоминаний, и, пока перед его невидящим взором мелькали документальные кадры, в голове разыгрывались сцены из прошлого. Война в Ливане. Крик бросающейся в атаку пехоты, почти неслышный за взрывами снарядов и пулеметными очередями. Устрашающий и в то же время горестный звук. Возносясь к Юзи, который тогда удерживал позицию на скалистом уступе, этот крик превращался в стон душ, взывающих ко всему, что они любили, умоляющих детей, жен, матерей, сестер оторвать голову от подушки и в последний раз услышать голос отца, мужа, сына, брата. Рев бомбардировки заглушил его, и Юзи сосредоточился на своем оружии. Скоро опять настанет время уходить во вражеские тылы, и внутри у него все переворачивалось. Так он и сидел, зажатый между воспоминаниями и каналом «Дискавери», оглушенный.

В дверь постучали. Юзи неловко вскочил на ноги, выхватил пистолет и передернул затвор. Это была Либерти.

— Вижу, ты обжился, — сказала она, вплывая в комнату. — Может, хоть окно откроешь?

Юзи не стал спорить. Поток холодного воздуха обвил его, будто хотел вытащить в ночь. Либерти села в кресло.

— Выпить гостье не предложишь? — спросила она.

— Перно, не так ли?

— С водой.

Обнаружив в стандартном мини-баре бутылку перно, Юзи сначала удивился, но быстро понял, что удивляться нечему. Он открыл себе банку светлого пива и сел на кровать напротив гостьи.

— Какой твой любимый цвет? — спросила Либерти.

Юзи поднял на нее мутный взгляд.

— Мой любимый цвет?

— Именно.

— Не знаю. Смотря в какой ситуации. Смотря о чем речь.

— Речь о машине.

— Что за машина?

— Раз уж тебе так надо знать, «порше». Новый «турбо С».

— Ага. Тогда белый. Он должен быть белым.

Либерти рассмеялась.

— Почему белым?

— Красный слишком по-пижонски. Черный слишком по-наркодилерски.

— Слишком по-наркодилерски? Знаешь, Юзи, а ты веселый парень.

— Итак, ты пришла поручить мне работу? — сквозь зубы спросил Юзи.

— Я еще не договорила о машине.

— О машине?

— О твоем белом «порше».

— Моем белом «порше»?

Либерти улыбнулась.

— Та информация, которую ты дал мне за ужином, о КАМГ, помнишь?

— И что с ней?

— Она принесет мне большие деньги. Хотела сказать спасибо.

— Ну, тогда пожалуйста.

— Машину закажу завтра. Премия от корпорации «Либерти».

— Спасибо, — сказал Юзи. Прислушавшись к своему голосу, он понял, что тот звучит глухо.

— Мы отлично поладим, ты и я, — сказала Либерти. — Я вижу.

Юзи никогда не умел принимать подарки, тем более дорогие. С самого детства повелось: чем лучше подарок, тем сильнее он угнетает; Юзи казалось, что его используют, против воли заманивают в долговую ловушку. И на этот раз, с машиной, все было еще запутаннее. Юзи забывал, кто он; его ценности смещались. Даже Коль не понимал. Либерти все крепче впутывала его в свою сеть, и это было опасно. Он не был ее жертвой, он был жертвой собственного безрассудства. От этого становилось тошно.

Он завернул в пустынный задний двор заброшенного паба на самом берегу реки. Колеса «порше» неприятно подпрыгивали на неровном покрытии. Внедорожник Либерти был припаркован на дальнем краю, рядом с седаном БМВ. Юзи вывернул в тень и заглушил мотор. Странная часть Лондона, подумал он. Старый гангстерский мир пересекается с портовым районом Доклэндс. Повсюду заброшенные стройплощадки, сгоревшие машины, здания с заколоченными окнами и дверьми, покрытыми оцинкованной сталью; вдалеке возвышались мерцающие небоскребы Кэнэри-Уорф.[13] Над головой кружил вертолет.

Юзи немного посидел в тени. Из багажника не доносилось ни звука; препарат будет действовать еще полчаса. Юзи отклеил усы с верхней губы, поморщился и чертыхнулся себе под нос. Обычно у него не возникало проблем с латексным клеем, но теперь кожа начинала чесаться. Он вытащил телефон и набрал Либерти.

— Он у тебя? — спросила она.

В ее голосе была холодность, которой Юзи раньше не слышал.

— На хранении, — ответил он.

— Я в здании за твоей спиной, на втором этаже. Доставь его наверх.

— Он тяжелый. Мне понадобится помощь.

— Ты ведь не убил его, верно?

— Нет.

— Тогда приведи его сам. Мои люди нужны мне здесь.

На другом конце повесили трубку.

Юзи стукнул кулаком по рулю и выругался в лобовое стекло. Он ждал этого; глубоко в душе он знал, что Либерти женщина, беспощадная женщина, и теперь она думает, что он ей чем-то обязан. Так вот, она ошибается. Он ей не пешка. Она ему не командир. Он перезвонил.

— Что? — спросила она.

— Пришли кого-нибудь, чтобы мне помогли. Иначе я оставлю его здесь.

— Ты не оставишь его там. Ты поднимешь его наверх, ко мне.

— Он слишком тяжелый. Пришли мне помощника, или я брошу его здесь.

— Сделаешь это — и мы с тобой распрощаемся. Я не шучу. Обратной дороги не будет.

— У тебя пять минут, Либерти.

Юзи повесил трубку и вышел из машины. Он цеплялся к мелочам, но знал, что поступает правильно. Он навел порядок в мыслях и прислушался к чутью. Это проверка, решил он. Либерти проверяет его, пытается определить, насколько велика ее власть над ним. Приходилось признать, что мотыльки в животе таки порхали. Он почти у нее в руках. Почти. Но никто никогда не завладеет им полностью. К черту ее роскошь, к черту ее деньги. У него есть слик на Ист-Энд-роуд, у него есть путь к отступлению, и он готов им воспользоваться. Его свободу никто не купит. Юзи вытащил пистолет, передернул затвор и сжал рукоять под полой пиджака. На пустыре не было ни души, вокруг разбитых стен и зданий сгрудились длинные тени. В стороне, в нескольких футах от него возвышалась гора шин, поросших плющом. Верхняя губа чесалась, ладони стали липкими. Юзи посмотрел на часы. Три минуты. Небо затянулось облаками, до слуха доносился шум машин, звуки города. Где-то далеко взвыла сирена. Две минуты. Юзи нажал кнопку на ключах, и крышка багажника с шипением поднялась, обнаружив мумифицированного Абелева. Ставки были высоки: Либерти знала о нем много такого, чего явно не стоило знать Бюро. Но Юзи играл на том факте, что его персона слишком уж ценная, чтобы ею жертвовать. Одна минута. Он полез в бардачок, достал сигареты, «Зиппо». Ему вспомнились дети в арабских селах, как они бегали за иностранцами по улицам, выклянчивая деньги. Они не отставали, если им не давали отпор. Никогда. Приходилось бить их. Тридцать секунд. Возможно, Либерти решила поймать его на блефе. Но он не блефовал. Юзи крепче сжал пистолет. Он был готов уходить.

И тут, без предупреждения, раздался скрежет, и металлическая дверь за его спиной открылась. Два дюжих русских парня вышли из здания и приблизились к «порше».

— Аасиф Хамиди? — спросил один.

— Да, — ответил Юзи по-русски.

— Либерти сказала, вам нужна помощь.

Юзи улыбнулся про себя и махнул в сторону багажника, не вынимая пистолета из полы пиджака.

— Этот груз необходимо доставить в ее комнату, — сказал он. — Он хрупкий.

Не подавая виду, что удивляются блестящему, покрытому упаковочной лентой человеку-рыбе, русские выволокли его на землю. Потом, взявшись с двух сторон, потащили Абелева в здание. Юзи зашагал следом; ощущение триумфа придавало ему новые силы. «Получи, Либерти, — думал он. — Я поймал тебя на блефе. Теперь мы можем работать вместе».

— Бросьте его туда и убирайтесь, — сказала Либерти, махнув пистолетом в сторону проломленной двери в ванную. Не говоря ни слова, русские забросили Абелева в обветшалую комнату и перекатили в ржавую ванну. Юзи позаботился вырезать в упаковочной ленте дырку вокруг носа, и теперь маленький клапан то открывался, то закрывался в ритме дыхания.

— Она становится твоим фирменным знаком, — сказала Либерти, когда русские ушли, — эта упаковочная лента.

Юзи только нахмурился в ответ.

— Ты только что забавлялась, играя со мной в игры, — проговорил он. — Так вот, не пытайся меня поиметь.

— О, не будь таким нервным, — отозвалась Либерти, поглаживая его по руке.

— Я не люблю, когда меня имеют, — сказал Юзи. — Я уже сыт этим по горло.

— Странно, обычно людям нравится, — сказала Либерти, по-девичьи хлопая ресницами.

Юзи покачал головой и склонился над ванной. Абелев начал корчиться более активно; похоже, действие препарата заканчивалось.

— Для профессионала ты не очень-то профессиональна, — бросил он через плечо.

Либерти, совершенно неожиданно, рассмеялась. Потом подошла к ванной.

— Посади его и открой лицо, — сказала она. — Послушаем, что он скажет.

Юзи сделал, как она просила, усадив Абелева спиной к кранам и отклеив ленту с лица. Тот завопил, стал биться и повалился на спину; Юзи залепил ему хорошую пощечину и снова усадил. В полумраке казалось, что это жирная гусеница.

— Где я? — спросил Абелев; голос его срывался, глаза бешено вращались в орбитах.

— Скажите-ка, Алексей Михайлович Абелев, — тихо по-русски проговорила Либерти, — вы возомнили себя умником? У вас что, научная степень имеется?

Русский ничего не говорил. Его мраморные глаза метались из стороны в сторону. Его дыхание было поверхностным и резким, по лунообразному лицу струился пот. Либерти размахнулась и неожиданно сильно влепила русскому в лоб револьвером. Голова Абелева отлетела назад, ударилась о битую плитку, и на лбу появился надрез в форме креста, который тут же начал кровоточить. За считаные секунды пол его лица покрылось черной кровью. Русский издал тонкий, похожий на мяуканье, стон.

— Говори, кому меня продал, — прошипела Либерти.

Абелев, по всей видимости, понял, что ему конец и отпираться нет смысла.

— «Освальд-стрит Кру», — сказал он.

— «Освальд-стрит Кру», — повторила Либерти. — Перебежчик. Гребаный перебежчик.

Она вцепилась русскому в плечо, и его стон перешел в пронзительный животный вопль. Темно-красные цветы стали распускаться вокруг ее ногтей, ввинчивающихся в плоть. Юзи присмотрелся: к указательному и большому пальцам были пристегнуты маленькие лезвия. Он отошел на пару шагов и закурил сигарету.

— Я все расскажу! — выкрикнул Абелев. — Только не мучайте меня. Пожалуйста.

— Подними этого ублюдка, — сказала Либерти.

Юзи неловко поставил Абелева на ноги. Либерти схватила поломанную лестницу, которая подпирала стену, и с помощью Юзи привязала к ней русского. Тот все время стонал.

— Я хочу знать, — сказала Либерти, когда они приставили лестницу к ванной, — кто еще в моей организации такой же гребаный перебежчик, как ты.

— Никто, — ответил Абелев. — Честное слово. Никто. Я действовал в одиночку.

Либерти остановилась нос к носу с пленником.

— Ты лжешь, — сказала она. Его белесые ресницы затрепетали, как два мотылька. — Я это вижу. Ты чувствуешь вкус собственной крови? Чувствуешь? И даже сейчас ты мне лжешь?

Либерти обвязала полотенцем лицо Абелева, и Юзи понял, что она собирается делать. Раздался одинокий приглушенный вопль. Упаковочная лента жутко затрещала, как будто ветки в лесу ломались, — настолько отчаянно забился Абелев. Либерти наполнила кувшин водой из заедающего крана; Юзи стал наклонять Абелева назад, пока голова не оказалась ниже уровня ступней. Тогда Либерти плеснула воду на полотенце — один, два, три раза. Из-под полотенца послышался клокочущий хрип, за которым последовал сдавленный крик. Либерти повторяла свою манипуляцию снова и снова, пока не хлынул поток невнятных слов. Она подала Юзи сигнал, и тот вернул русского в нормальное положение.

Либерти сорвала полотенце с лица. Абелев рыдал.

— Я говорю правду, — сказал он, — я работаю один. Один. Один.

— Лжец! — заверещала Либерти, внезапно ставшая грозной и пугающей, и снова ударила Абелева пистолетом. Кровь полилась ему в рот, заструилась по челюсти. Юзи невольно поморщился. Либерти снова обвязала лицо русского полотенцем, и Юзи по ее сигналу опять опустил страдальца вниз головой; на душе у него, как в былые времена, заскребли кошки.

Опять вода. Еще. И еще. Либерти улыбалась — она улыбалась? Абелев кашлял, задыхался, отплевывался. Булькающий стон, потом тишина. Юзи перевернул русского обратно и убрал пропитавшееся кровью полотенце. Кожа Абелева была бледной, липкой; глаза закрыты. По лицу расползлась рвотная масса. Но он дышал. Либерти металась по комнате как зверь.

— Ни разу не видел, чтобы кто-то держался после такого, — сказал Юзи. — Может, он в самом деле работал один.

— Нет, — ответила Либерти, отирая полотенцем кровь с лезвий на пальцах. — Он часть сети, даже не сомневайся. Упертая сволочь нам попалась, вот и все. Жаль, что он не остался на моей стороне. У меня для упертых сволочей всегда найдется дело. Сам знаешь.

— Но он рассказал об «Освальд-стрит Кру». Зачем ему лгать об этом?

Ни с того ни с сего Либерти небрежно подняла пистолет и выстрелила. Голова Абелева запрокинулась назад, потом он энергично закивал, точно кукла. По заплесневевшей плитке за его спиной растеклось темное пятно. Осколки кирпича и цемента взвились в воздух и со стуком посыпались к ногам, поднялось облако пыли. Еще одна жизнь угасла. Наступила тишина.

— Черт, — устало проговорил Юзи, — черт.

— Эта скотина все равно бы не раскололась, — прокомментировала Либерти, проверяя барабан револьвера.

— Теперь это не имеет значения.

— Все имеет значение, Юзи.

— Ты не говорила, что собираешься его убить.

— Ты не говорил, что он упрямая скотина.

— Черт.

Либерти отвернулась и достала телефон. Юзи смотрел на труп. На изуродованную голову. Как легко человек становится трупом. Как легко плодить духов. Юзи знал, что обречен; к нему никогда больше не вернется чистота.

— Бизнес есть бизнес, — бросила через плечо Либерти, как будто прочла его мысли. — Нам пришлось это сделать. Будешь рвать на себе одежды и посыпать голову пеплом?

— Это сделали не мы, а ты.

Либерти сделала жест, призывающий его замолчать, и заговорила в телефон:

— Сюда. От мистера Абелева надо избавиться… не знаю, в реку. В старый трамвайный туннель Кингсвей. Мне плевать. Просто идите сюда.

Она повесила трубку, качая головой.

Какое-то время они молча стояли рядом. Потом на пороге появились двое русских. Либерти кивнула в сторону трупа и покинула комнату; Юзи вышел вслед за ней на ночной воздух.

— Он работал не один, — сказала Либерти, не глядя на Юзи. — Никто никогда не работает один. Даже ты. Даже я.

— Как же он тогда не раскололся?

— Он был упрямым, Юзи. Некоторые просто такими рождаются. Слабыми, но упрямыми.

— Нет. Он говорил правду. В любом случае, что сделано, то сделано. Теперь он уже ничего нам не скажет. У тебя есть другие зацепки?

— У меня есть шесть имен, все получены от одного осведомителя.

— Тогда все просто.

— Что ты имеешь в виду?

Юзи поднял голову и посмотрел на силуэты Кэнэри-Уорф, искрящиеся в ночном небе. Сколько миров уживается бок о бок в Лондоне? Миллионы. Многие и многие миллионы. Разыгрываются драмы. Рождения и смерти, радость и насилие играют в бесконечную чехарду под равнодушным небом. Израиль так далеко. Юзи достал пистолет и вынул патрон из патронника. Потом сунул оружие обратно в кобуру пониже подмышки.

— Позволь рассказать тебе историю, которую я слышал от друга в Шабаке, — проговорил Юзи, не глядя на Либерти. — Как-то раз три террориста прибыли в лагерь беженцев Дейша на Западном берегу и привезли с собой целый арсенал взрывчатки. Они планировали провести в Иерусалиме одновременные атаки смертников. У Шабака был стукач — осведомитель — в ХАМАС, и он предупредил их.

Либерти оглядывалась по сторонам, как будто не слушает, но Юзи чувствовал, что она ловит каждое слово. Холодная ночь окружала их.

— Проблема заключалась в том, что стукач занимал в ХАМАС высокое положение и был единственным человеком на Западном берегу, который знал о планирующихся терактах. Если бы Шабак арестовал террористов, стукач засветился бы. В то же время нужно было предотвратить смертоубийство.

— И как же они поступили?

— Просто. Арестовали трех смертников, двух упрятали за решетку, а третьего отпустили домой с тысячей долларов. Все решили, что он стукач. Над ним устроили самосуд.

— Израильтяне, — сказала Либерти, качая головой. — Чертовы израильтяне.

— Ты можешь сделать то же самое, — сказал Юзи, выдыхая в холодную тьму белые облачка конденсата. — Собери на ковер шестерых подозреваемых. Потом отпусти одного с хорошим бонусом. С машиной, например, — я знаю, ты любишь машины. Установи за ним слежку. Как только ему станут угрожать или побьют, выследи нападавших. В итоге получишь свою сеть.

Либерти улыбнулась.

— Мне нравится, как ты мыслишь, — сказала она. — Хитрый стервец. У тебя великолепный ум.

Металлическая дверь со скрипом распахнулась. Либерти с Юзи наблюдали, как русские несут обернутое коричневой лентой тело Абелева к БМВ. Похоронный кортеж.

— Почему они так задержались? — спросил Юзи.

— Заметали следы.

— Ты хорошо их выдрессировала.

— Разумеется.

Юзи отвернулся, но Либерти дернула его за рукав.

— Послушай, — внезапно посерьезнев, сказала она. — Знаешь ли ты, что значит быть женщиной в этой игре? Женщиной наверху? Это значит, что надо быть сильной. Сильнее любого мужчины, беспощаднее. Стоит показать слабость, и тебе конец. Все дело в сигналах, которые ты посылаешь. От этого зависит не только бизнес. От этого зависит жизнь.

Юзи презрительно скривил губы и снова отвернулся. На сей раз Либерти не шелохнулась. Он подошел к своей машине и открыл замки; Либерти остановилась у своего внедорожника.

— Давай выпьем, — предложила она, забираясь внутрь. — Устроим разгрузку. В «Хоум-хаусе».

— Это приказ? — спросил Юзи.

— Просьба.

Юзи скользнул в салон «порше», захлопнул дверь и выехал на улицу. Двигатель гудел, будто и не спал вовсе, то стихая, то набирая обороты в одном ритме с городом.

25

— Ты ведь знаешь, что мы поступаем правильно, да? — заплетающимся языком проговорил Авнери. — Я хочу сказать, ты знаешь, что наше дело правое. — Он посмотрел на часы, силясь разобраться, что же они там показывают. В баре было темно, музыка заглушала слова. — Сейчас, — сказал он, — вот прямо сейчас. Перевод задерживают. Но всего через несколько дней мы получим наши денежки, и на Святой земле пойдет потеха. Кто знает, может, это случится уже завтра.

Он рассмеялся, осушил бокал, причмокнул.

Юзи сидел в задумчивости. Абсолютно разбитый, разбитый вдребезги — такое у него было чувство. С тех пор как он связался с Либерти, его жизнь мутировала. Он стал ночным зверем: просыпался вечером, ложился на рассвете. Его план сработал как часы; Либерти выкорчевала сеть из двенадцати человек, и, похоже, перебежчиков больше не осталось. Теперь она лишь изредка давала ему какие-нибудь мелкие поручения, обещая в скором времени крупное дело. А пока Юзи только тем и занимался, что курил, смотрел телевизор и без всякой цели катался по городу на новой машине — он понимал, что «порше» притягивает внимание как магнит, но не мог удержаться. Голос в голове наглел, появлялся в самые неожиданные моменты и критиковал его отношения с Либерти, будто ревновал. Юзи стал нервным. Людные места приобрели для него зловещую окраску. Кто знает, где может прятаться враг? Кто знает, кому можно случайно попасться на глаза? И кто знает, насколько тщательно Либерти оберегает своих людей? Юзи понимал, что тени в любой момент могут обрести плоть, и тогда ему конец. ЦРУ наверняка уже купило у Либерти информацию. Теперь выявление источника утечки — лишь вопрос времени. Напряжение начинало сказываться; анестезирующий эффект безрассудства выветривался.

— Что? — переспросил он. Авнери что-то говорил.

— Аллея Праведников. Ну, та, которая в мемориале Холокоста, в Яд ва-Шем. Вот как будет. Ты станешь настоящим героем. Как… как Ицхак Рабин. Довольно крови и слез.[14] А что? Ты предотвратишь войну с Ираном. Еще выпьешь?

Юзи кивнул и вернулся к своим мыслям. Он знал все о шпионском синдроме, разумеется, знал. По части психологии Бюро подготовило его на совесть. Он знал: чтобы чего-то добиться от человека, нужен рычаг, крючок. Надо найти слабое место, будь то секс, деньги, жажда мести или желание спастись. И как читать собственную психологию — он тоже знал. Он знал, как прислушиваться к разуму и не забывать о чутье, как прорываться сквозь белый шум паники и цепляться за голые факты. Он умел держать Коля в узде, умел оставаться в здравом рассудке, даже слыша голоса. Но теперь все это затягивалось туманом. Конечно, с одной стороны, дела шли как нельзя лучше. Он не задавался финансовыми вопросами, жил в роскоши, за которую не платил. У него была машина, за которую другие готовы были убить, и жизнь его протекала праздно и беззаботно. Но его не покидала мысль, что буря надвигается. В маленьком костяном горшочке его черепа ютилась целая вселенная паранойи. Он пытался рассеять ее рациональной мыслью, но это было так же бесполезно, как отмахиваться ножом от темноты.

— А ты? Тебе не тревожно? — спросил он у Авнери, когда тот вернулся с выпивкой.

— По поводу?

— Ты же до сих пор на Бюро работаешь. Если они узнают, что ты со мной встречаешься, тебе крышка.

— Да, я работаю на Бюро. Пока что. Поэтому я могу с тобой встречаться. Я знаю, чем занимаются наши оперативники, где их глаза и уши. — Он придвинулся ближе, обдав Юзи горячим от виски дыханием. — И они не здесь.

Авнери запрокинул голову и расхохотался. Потом заговорил о чем-то другом.

Пока Авнери сыпал словами, Юзи, пропуская их мимо ушей, тайком рассматривал посетителей, выискивая какой-нибудь знак, зацепку, что-нибудь, что заставит его одним заученным движением перевернуть стол, обернуться, выхватить пистолет и выстрелить. Ничего, пока ничего. Юзи выпил виски и на короткий миг задумался о метафоре «огненная вода». Авнери все говорил, раскинув длинные руки по спинке дивана. Авнери, которого он знает столько лет, который на его глазах повзрослел, возмужал, чуть растолстел. Под влиянием импульса Юзи коснулся рукояти своего «рорбау», делая вид, что ищет телефон; ради приличия он вынул его из кармана, проверил, нет ли сообщений, и положил обратно.

— Ты бы послушал израильские новости, — говорил Авнери. Он почему-то перешел на французский. — По опросам правительство впереди, но всего на полпроцента. Народу надоело быть заложником поселенцев. Когда грянет наша сенсация, это будет геймовер. У меня в политике свои люди, большие люди…

— Неужели?

— Да. И они не позволяют газетам забыть о смерти Рама Шалева, готовят публику к нашему выходу на сцену. — Авнери рассмеялся, закашлялся, снова рассмеялся. — Неделя, — сказал он, — не больше. Они пообещали. Неделя, и мы отсюда уберемся. Поднимем в Израиле бурю, а сами и пальцем не пошевелим. Будем висеть где-нибудь в гамаках, попивать пина-коладу и любоваться закатом, пока дома бушуют ураганы, а Бюро спасается от землетрясения.

Юзи почесался и выпил. Ему хотелось курить.

— Надеюсь, твой план сработает, — сказал он, — иначе я покойник.

— Просто беги, — сказал Авнери, — исчезни. Хочешь, поехали со мной. Куда скажешь. Южная Америка. Таиланд. Африка — в Африке можно срубить деньжат.

— Знаешь что? — проговорил Юзи. — Может быть, я так и сделаю.

Он увидел, что Авнери улыбнулся, почувствовал его ладонь у себя на плече, поднял бокал, чтобы чокнуться с ним. Он помнил, как звенело стекло в его руке, когда в Иерусалиме, в больнице Хадасса, родился его сын. Но в тот раз не Авнери протягивал бокал ему навстречу, не он его поздравлял. А отец. Юзи помнил, каким крошечным казался стакан в ладони его отца, какими валунами выглядели кончики его пальцев. Он помнил, как алкоголь залил рот теплом, горячей струйкой потек в желудок, опалил горло. Он помнил улыбки, которыми они обменялись. Он помнил слова: лехаим, за жизнь. Да, абба, за жизнь. Он помнил, как перевел взгляд на Нехаму. Та лежала в постели, улыбаясь, а Ноам сосал ее грудь. Он помнил, как отец сказал: «Мазаль тов вам обоим — вы привели в мир мальчика, еще одного солдата, который будет защищать наш народ». Да, он помнил все это. Но не мог вспомнить лица своего сына.

— Что? — сказал Юзи. Авнери задал ему вопрос и теперь сидел с глупой улыбкой в ожидании ответа.

— Я говорю, ты уже ее трахнул? — повторил Авнери.

— Кого?

— А ты как думаешь? Начальницу свою.

— Нет. Если тебе это так интересно, — ответил Юзи.

Авнери покачал головой.

— Я знал, что с ней будут проблемы, — сказал он. — Даже не видел ее ни разу, но с самого начала понял, что с ней будут проблемы. И теперь ты в нее влюбился.

— Пошел ты.

— Послушай, брат. Поехали, снимем девочек. Что скажешь?

Теперь он опять говорил на иврите. Девочек, снимем девочек, снимем девочек. Юзи поднялся из-за стола, и Авнери широко улыбнулся.

— Я знал, что ты не устоишь, брат, — сказал он. — Самое оно, чтобы развеяться. Забыться немного. Эта американка делает из тебя еще большего психа, чем ты уже есть.

Они вышли на холодный ночной воздух; в ушах звенела музыка.

— Поехали, — сказал Авнери, — возьмем такси, а машины потом заберем.

Он вышел на дорогу, в поток пешеходов, и стал махать черному кэбу. Юзи вдруг похолодел от страха. Ходить по борделям, платить шлюхам? Мужчина от такого становится уязвимым. Сейчас это слишком опасно.

— Я ухожу, — сказал Юзи и зашагал к своему «порше».

Авнери что-то кричал ему вслед, но Юзи не разбирал слов. Он скользнул на водительское сиденье и влился в поток машин.

26

«Порше» стрелой прорезал Лондон, город проносился мимо сверкающей полосой, а Юзи сидел в кабине, как в утробе, и видел перед собой одно-единственное еврейское слово, написанное черной краской на стене: некама. Месть. Годами оно служило ему личным барометром, показателем, по которому он определял политический климат в стране. Он никогда особенно не следил за новостями; мало кто из оперативников Бюро придавал им значение, они знали, какими обманчивыми могут быть заголовки. Но некама, это уродливое слово, было безошибочным индикатором. Время от времени Старый город Иерусалима просыпался и обнаруживал, что за ночь это слово множество раз наскребли на древних кремовых камнях, на порогах, на стенах и даже на стертой от времени дорожной плитке. Никто не знал, чьих это рук дело. Раньше Юзи думал, что это призрак, предупреждающий город о надвигающейся беде. Месть. Почти двадцать лет назад, когда он впервые заметил граффити, черные письмена долго не задерживались. Местные жители стирали их в течение часа. Однако когда страну бросало вправо, у людей пропадало желание смывать надписи; в последнее время они чернели неистребимым клеймом.

Юзи ждал, что заговорит Коль, но тот не спешил объявляться. Вдруг Юзи понял, кому позвонит. Пальцы замерли над телефоном, уютно устроившимся в приборной панели, — замерли, но номер так и не набрали. Они вернулись к рулю, потом легли на рукоять «рорбау», потом сомкнулись на пачке сигарет в кармане. Юзи поджег никотиновую палочку, жадно вдохнул. Потом снова послал пальцы в атаку, и на сей раз она увенчалась успехом.

— Алло? — отозвался голос — девичий голос.

Юзи колебался.

— Это Даниил.

— Дэниил?

— Да, ну тот, который… который из школы.

— Охранник?

— Он самый.

Пауза, нерешительный вздох.

— Где ты был? — спросила Галь.

— Я… знаешь, у меня теперь другая работа. Я переехал в другую часть Лондона.

— Номер у тебя тоже новый.

— Да, новый номер.

— Мог бы и позвонить.

— Я хочу тебя увидеть. Сегодня вечером.

— Я готовлюсь. У меня экзамены.

— Я еду к тебе.

— Раньше надо было обо мне думать. И звонить раньше.

— Ты дома?

— Говорю тебе, я готовлюсь к экзаменам.

— А я тебе говорю: к черту учебу.

Опять пауза, вздох. Но трубку она не повесила. Юзи ощутил прилив энергии.

— Сегодня, — сказал он.

— Если провалюсь, родители меня убьют.

— Я буду у тебя через полчаса.

Он повесил трубку, развернул машину и переключил акустическую систему в салоне на громкий режим. В колонках загудел «Хадаг нахаш»: «… мои дети спускают курки, и меня распирает гордость, стены мои трескаются, надеюсь, что не окажусь на обочине, нужно привести дом в порядок, а может, и нет…» Юзи кивал головой, пытаясь уйти в музыку, в этот агрессивный, наполняющий уверенностью ритм. Но сквозь него проклевывался другой израильский хип-хоп-мотив: «Я свет от Сиона, я не имею цены, я продолжаю стоять, когда все кругом падают ниц…» Саблиминала. Песня крутилась в голове, перебивая уханье в ушах, и Юзи не мог от нее отмахнуться. Диссонанс был слишком резким. Он выключил музыку и дальше ехал в тишине.

Двадцать минут спустя он припарковался у дома Галь и заглушил мотор. Ночь стояла тихая; дом выглядел уютным и защищенным, теплым гнездышком посреди темноты. Юзи набрал номер Галь. Вызов сбросили. Он выругался и набрал еще раз; и снова без ответа. Едкая досада распустилась в нем и стала опутывать усиками кожу головы. Он начал набирать сообщение, но не мог сосредоточиться. «Делать нечего, — подумал он. — Дома родители или не дома, я иду внутрь».

Когда он уже собрался выйти из машины, открылась парадная дверь. Сначала в узком треугольнике света никого не было видно. Потом появился и выскользнул в темноту силуэт. Дверь закрылась. Раздражение в теле Юзи переродилось в нечто иное, но столь же буйное. Галь выглядела юной, сексуальной, безрассудной. Ее волосы по-прежнему были черными как вороново крыло, только чуть длиннее. Галь смотрела по сторонам, не замечая его. Он открыл дверь машины и махнул ей. Она подошла.

— Мне нельзя уезжать надолго, — сказала она на иврите, — нужно много успеть.

— Мне тоже. Садись.

— Это настоящая спортивная машина?

— Нет, девочка, это жилой фургон. Садись.

Галь медленно пересекла параллельные полосы света от передних фар. В следующий миг она уже сидела на переднем сиденье, на расстоянии полувытянутой руки от Юзи; ее ноги изящным изгибом сбегали к кроссовкам. В окне наверху появилось встревоженное лицо матери. Юзи завел мотор и поехал. Они повернули за угол.

— Куда ты меня везешь? — спросила девушка.

— На прогулку. Не знаю. Хотел тебя увидеть.

— Зачем?

— Настроение такое.

— Это твоя машина?

— Нет, я украл ее.

— Классная. Ты теперь, похоже, при деньгах.

— Похоже.

— Что за новая работа? Она как-то связана с Израилем?

— Ты в курсе, что задаешь много вопросов?

— И?.. — раздраженно бросила она. — Что из этого?

Пауза.

— Ты рассказывала обо мне родителям? — спросил Юзи.

— А что тут рассказывать? Что какой-то охранник заходил курнуть и ушел не попрощавшись?

— Мне казалось, ты говорила, что я национальный герой.

Она покачала головой и рассмеялась. Юзи улыбнулся, достал из бардачка косяк и бросил его на колени Галь. Та подожгла его и шумно вдохнула. До Юзи начало доходить, почему он захотел ее увидеть, и ему стало неуютно. Что-то в ее словах цепляло его, коробило, не давало покоя. Но все равно он чувствовал, как по телу разливается теплота, энергия.

— Слушай, — спустя какое-то время сказала Галь, — хватит этой пурги. Терпеть этого не могу. Если хочешь меня трахнуть, так и скажи.

Юзи колебался.

— А если бы я сказал, — проговорил он, — что бы ты ответила?

— Кто знает? — отозвалась Галь. — Это зависит от настроения.

— Ты ребенок, — сказал Юзи.

Галь закатила глаза.

— Мне нужно вернуться через час, — сказала она.

«Порше» к этому времени уже мчал по Хангер-лейн, и Юзи вывернул на трассу А40, в сторону Оксфорда. Поток редел, и машина стала набирать скорость, все выше и выше выжимая стрелку спидометра. Двигатель разогнался до приятного урчания. Галь курила, глядя в окно. Наконец Юзи нарушил молчание.

— Ладно, — сказал он, — для начала отсоси мне.

— Что? Сейчас?

Юзи еще глубже вдавил педаль газа. Галь смотрела на него сквозь клубы дыма, за спиной у нее мелькали огни; потом она капризно пожала плечами и, отстегнув ремень безопасности, легла ему на колени. Ширинку она расстегивала неловко. Юзи видел тонкую полоску кожи там, где ее рубашка вылезла из-под пояса юбки. Безупречная, чистая кожа. «Как жалко, — думал Юзи, — как жалко». Автомагистраль пролетала мимо пунктиром красных огней, белых огней, дорожных конусов, темноты. Галь нашла его пенис и взяла в рот; он чувствовал, как лава набухает внутри и стекает в пах. Он нажал на газ, и скорость перескочила отметку сто десять миль в час. Пальцы крепче сжали руль.

Голова девушки задвигалась вверх-вниз. Кто знает, какие тайны сокрыты в этом маленьком черепе? Она спрашивала о его новой работе. Она спрашивала, связано ли это с Израилем. Когда Галь нашла свой ритм, Юзи откинулся на спинку сиденья; руль за ее головой казался нимбом. Как-то связано с Израилем. С чего ей об этом спрашивать? «Это не шпионский синдром, — подумал Юзи. — Это по-настоящему». Тот факт, что она с готовностью сосала ему член, только подтверждал его страхи. В конце концов он был у нее дома, когда Бюро вломилось к нему в квартиру. А к тому времени, как он вернулся, его ждали.

Юзи потянулся к бардачку и достал оттуда шприц. Возможно, Бюро наблюдает, но от этого риска никуда не денешься. Стрелка спидометра проползла мимо отметки сто двадцать. Галь стонала, но не нарушала ритма. Юзи поднял шприц, потом замер в нерешительности. Лава затапливала пах, начиная глушить мысли. Сколько этой девочке? Семнадцать? Неужели Бюро могло завербовать семнадцатилетнюю девочку? Возможно, она старше, просто изображает школьницу. Но возраст очень тяжело скрыть. Что, если она невинна? Образ Анны Марии мелькнул перед глазами, потом череда других убийств по приказу Бюро, потом Надим Сам Каакур и Рам Шалев, потом мертвое лицо русского, Абелева, с зияющей дыркой от пули во лбу. Что, если он ошибается насчет Галь? И даже если он прав — стоит ли отнимать у нее жизнь, чтобы сделать свою чуть-чуть безопаснее? Его миссия несравнимо важнее той, какую могли поручить ей, и она мешается у него под ногами. Но неужели он опустится до уровня премьера? Неужели она заслуживает этого?

Он замер, как ему показалось, на целую вечность, зажатый между двумя мирами; потом положил шприц обратно в бардачок. «Порше» летел на скорости сто двадцать миль в час. «Я сохранил ей жизнь, — подумал Юзи. — Я сохранил ей жизнь». Теперь все его тело дрожало, давление становилось невыносимым. Галь издавала тихие гортанные звуки, и это почему-то невыразимо возбуждало. С глухим стоном Юзи кончил ей в рот; по его телу, волна за волной, проходили конвульсии, девушка вобрала его глубоко, заглатывая. Машина, ночь, темнота — все гудело вокруг них, унося вдаль.

27

— Адам? Адам?

Сьюзи Фельдман мягко положила руку на плечо сыну, ожидая, что он сразу отреагирует. Но Адам продолжал смотреть перед собой, на вазочку с мороженым. Потом он слегка вздрогнул и поднял глаза.

— Милый, ты витаешь в облаках, — сказала она. Потом хотела что-то добавить, но передумала. — Ешь мороженое, — пробормотала она. — Растает.

Адам заставил себя улыбнуться, погрузил ложку в снежный пик и принялся есть. Холод пощипывал язык, оживляя чувства, как будто саму жизнь впрыскивали ему в организм. Он проглотил ложку, потом еще одну, представляя, что каждая переносит его на шаг в прошлое и когда вазочка опустеет, он окончательно проснется и будет ребенком.

— Что же, — проговорил отец, нарушив тишину, которая прокралась в комнату, — нет нужды говорить, что мы оба очень гордимся тобой. Мы все очень гордимся, вся семья. Но мы не хотели устраивать по этому поводу песни с плясками. Это же секретно, верно? Мы решили, что лучше отметить без шума, втроем.

— Да, — сказала мать, — мы хотели отпраздновать сразу, но ты был так занят.

Стеклянная дверь на балкон была открыта, и со Средиземного моря дул прохладный бриз. Плитка тоже холодила голые ступни Адама. Но сам воздух был горячим и влажным. Адам отер со лба лоснящуюся пленку пота и заерзал на стуле. Потом съел еще одну ложку мороженого.

— Не пойму только, — продолжала мать, — почему они не дают тебе больше увольнительных. Каждому военному подразделению положены нормальные отпуска. Мы не видели тебя с тех пор, как ты вступил в Шайетет-13. А ведь прошло несколько месяцев.

— Мальчик проходил подготовку, — скрипучим голосом проговорил отец. — На флоте знают, что делают.

— Да, проходил подготовку, — сказал Адам, — а потом была первая операция. Пока не выполнишь первую операцию, увольнительных не дают.

— Ты делаешь великое дело для нас, для народа, для нашей земли, — сказала мать. — Просто мне хочется, чтобы мы могли чаще видеться. Нельзя же работать каждый день, неделя за неделей, и без выходных? Кофе?

Адам посмотрел в окно, на море. Издалека все это казалось таким прекрасным. К тому моменту, как он повернулся обратно к столу, мороженое растаяло, он не успел его доесть. Адам поводил ложкой по разноцветной сладкой лужице. Мать ушла на кухню и вернулась с кофейником. Потом сходила за чашками; потом, как будто только что вспомнила, еще раз вернулась на кухню за ложками и сахаром. У открытого окна стоял мольберт с ее последней картиной: морским пейзажем в солнечных, бирюзовых тонах.

— У тебя усталый вид, — сказала она, наливая кофе. — Посмотри, какой оттенок. Идеальный шоколадный. Жалко портить его молоком.

— Конечно, усталый, — сказал отец, — он только что вернулся с операции.

— Знаю, — резко бросила мать, — я просто сказала. Женщинам ведь не запрещается говорить, верно?

Отец покачал седой головой и хлебнул кофейной гущи.

— Пойдем, мой мальчик, — сказал он, — выпьем мятного чая в саду и поболтаем о делах наших военных. Лимонные деревья в это время года замечательно пахнут.

— Но я хочу побыть с моим Адамом, — возразила Сьюзи.

— Тебе есть что сказать о военных делах? — поинтересовался Хайим.

— А что такое, по-вашему, домашняя работа? — отозвалась она. — Уборка, стряпня, посуда. Это хуже любого сражения.

— Война на истощение, — сказал Хайим.

— Именно, — подтвердила его жена, — война на истощение. Я художница. Я рабыня.

— Пойдем, — сказал Хайим, жестом показывая сыну, чтобы тот поднимался из-за стола. — В нашем распоряжении еще час солнечного света. Мать оставит тебе посуду. Можешь помыть ее, когда вернешься.

— Сегодня мой сын посуды мыть не будет. У него нет сил. Хайим?

Тот махнул Адаму, чтобы он выходил из дома, и закрыл за собой дверь.

Прошло всего три дня после того, как Адам выполнил свою миссию у побережья Ливии. Цель была довольно простой: подорвать судно, на котором тайно перевозили запас оружия. Адаму не говорили, откуда плывет корабль и где его порт назначения. Ему не нужно было этого знать. До Бюро оставалось еще несколько лет; он был всего лишь новоиспеченным спецназовцем и отвечал только за выполнение заданий. Разведка его еще не заботила.

То была первая операция Адама для Шайетет-13, его почин, и ему не терпелось себя показать. Он вышел в море в составе команды из четырех человек на ракетном корвете типа «Саар-5», экипированный водолазным снаряжением, приборами ночного видения и магнитными минами. Солнце утонуло в кровавой луже за средиземноморским горизонтом, и вскоре они уже в безмолвии взрезали мрак, взрезали водную гладь; каждый был сосредоточен на предстоящем задании, и только экипаж корабля сновал вокруг. Прежде чем отправить команду в плавание, ее подробно проинструктировали. Теперь нужно было мысленно прокручивать план, снова и снова, чтобы в решающий момент действовать на автомате.

Черная береговая полоса Египта плавно перешла в ливийские скалы, и напряжение на борту усилилось. Все огни погасили, потом заглушили мотор, и последние несколько миль судно дрейфовало по течению. Наконец они достигли места высадки почти напротив небольшого порта Дарна на востоке Ливии. В бинокль ночного видения Адам разглядел нити огней, мерцающих на холмах вдали. В самой гавани было тихо, она принимала суда только в дневные часы. Тем не менее по черным волнам сновали сторожевые катера с желтыми фонарями на кубриках. Множество сторожевых катеров. На мгновение взгляд Адама выхватил из темноты небритое, усталое лицо ливийского солдата в каске и с сигаретой в зубах. Он разглядел рубцы от угрей на щеках ливийца.

Команда Адама выжидала, казалось, целую вечность, дрейфуя, подпрыгивая на волнах и надеясь, что ее не заметят. Прислушиваясь. Наконец раздалась череда взрывов, и судно заметалось на вздыбивших воду волнах. Это был сигнал. Ливийцы бросили ручные гранаты, чтобы снизить риск появления вражеских водолазов; согласно разведданным, они делали это каждые два часа. Теперь гранаты взорвались, и начался обратный отсчет. Пришло время действовать.

Быстро, неслышно Адам и его «собрат» надели маски ночного видения, закусили регуляторы и скользнули в темную воду; вторая пара нырнула следом. Когда новый мир поглотил Адама и по коже пополз текучий холод, он почувствовал себя в безопасности. Вода всегда на него так действовала, с самого детства. Соленая толща океана приятно тянула за ласты. Перепрыгнув через борт корабля, в воду погрузился похожий на торпеду объект, весь в сверкающих пузырьках и зализах пены. Водолазы поплыли за ним, догнали и пристегнулись к нему. Потом завелся двигатель, закрутился пропеллер, и подводный буксировщик с диверсантами на борту принялся бороздить мутную воду, направляясь к ливийскому порту.

Сначала все шло по плану. Сорок три минуты потребовалось на то, чтобы достичь китоподобных корпусов кораблей, и еще девятнадцать, чтобы найти среди них целевое судно. Время от времени над головой проплывали сторожевые катера; израильские водолазы использовали «ребризеры», которые превращали выдыхаемый углекислый газ в кислород, а значит, не выпускали предательских пузырьков. Так что с патрульных катеров их не видели. Иногда воду обшаривали лучи прожекторов, но диверсанты по-прежнему оставались незамеченными. Удача была на их стороне. Пока.

План до такой степени въелся в умы водолазов, что те не колебались ни секунды. Они разделились на пары, и каждая прикрепила к днищу по магнитной мине: два приглушенных щелчка. Потом они перегруппировались, оседлали буксировщик и отправились в обратный путь. Пока они с гудением прорезали воду, направляясь к месту встречи, Адама переполняло ликование. Все было так просто, так прямолинейно. Он глубоко дышал в маске, и свист втягиваемого кислорода громко отдавался в ушах. «Миссия выполнена», — думал он.

Первым вестником беды стал хриплый рокот, на который вдруг сорвался двигатель подводного буксировщика. Скорость начала падать, а потом они и вовсе застопорились. Адам начал разбираться: необъяснимо, но у батареи почему-то кончился заряд. Буксировщик придется бросить. Но на этом проблемы не заканчивались. Чтобы доплыть до места встречи, понадобится больше часа, а кислорода оставалось только на тридцать минут погружения. Никак не хватит, чтобы благополучно добраться до цели.

Они послали зашифрованный сигнал бедствия, привязали буксировщик к бую — другая команда заберет его позднее — и на полной скорости поплыли вон из гавани. Первым приоритетом было выбраться из зоны поражения ливийских гранат. Мир Адама рушился у него на глазах, но эмоции оставались под контролем. Инстинкт выживания включился, и Адам направлял его в самое эффективное русло. Сердцебиение замедлялось, а не ускорялось; дыхание становилось ровнее, а не сбивалось; восприятие обострилось. Адам был твердо намерен выжить, победить. Этому его учили.

И тут грянули взрывы. Поначалу далекие, они все приближались, посылая в сторону водолазов ударные волны, заставляя их барахтаться. Ливийцы начали бомбежку раньше срока. Внезапно граната разорвалась совсем рядом, и Адама закрутило юлой; он потерял всякое чувство ориентации, регулятор вылетел у него изо рта. Ослепленный поднявшейся со дна мутью, он принялся отчаянно его нащупывать. В маску набралась вода, глаза саднило. Ночное видение, что стало с его чувствительным ночным видением? Выдыхать, ему нужно выдыхать, иначе давление разорвет ему легкие. Он заставил себя собраться. У него всего тридцать секунд — тридцать секунд отделяли его от потери сознания. Адам прекратил барахтаться и лег на бок, позволив океану швырять себя из стороны в сторону. Десять секунд. Он надеялся, что регулятор вскоре окажется где-то под ним и он сумеет дотянуться до него. Если только его не вырвало из баллона с корнем. Без паники, думал Адам, спокойно. Паника означала бы верную смерть. Он все ждал и ждал, выдыхал кислород, потом сделал гребок рукой — и регулятор очутился у него в ладони. Адам подтянул его, нажал на клавишу «промыв», чтобы очистить, и сунул в рот. Воздух был сладким. Адам ничего не видел. Он оттянул маску и выдохнул через нос, очищая ее. Ночное видение задергалось и ожило. Хлопая слезящимися глазами, Адам огляделся. Где он? Взрывы прекратились, но вода оставалась мутной. Он ждал, пока осядет взвесь, стараясь не дышать глубоко, потому что запас кислорода был ограничен. В конце концов сквозь водяной сумрак проступили темные силуэты — товарищи Адама. У него словно гора с плеч свалилась. Нельзя было терять время. Все вместе они поплыли в открытое море.

Кислород закончился, как раз когда они покидали гавань, и они решили, объяснившись условными жестами, провести маневр «подсолнух». По нажатию кнопки их компенсаторы наполнились газом, а гидрокостюмы надулись, обеспечив плавучесть и сохранение тепла. Они всплыли на поверхность, выплюнули регуляторы и полной грудью вдохнули холодный ночной воздух. «Саар» мог теперь быть где угодно; он плыл в невидимом режиме, к тому же они пропустили время встречи. Это было опасно. Они выделялись на поверхности воды, и их могли засечь в любой момент. Но с этим ничего нельзя было поделать. Главная задача состояла в том, чтобы как можно меньше двигаться, так как движение привлекало внимание. Они привязали себя друг к другу веревкой и спали, меняя вахту каждые пятнадцать минут, пытаясь сохранить энергию для того, что может ждать впереди, и надеясь, что их спасут прежде, чем взорвутся магнитные мины и неминуемо начнется кромешный ад.

— На первой операции всегда так, сынок. Начало никогда не бывает гладким. — Хайим Фельдман достал из-под сиденья бутылку и свинтил крышку. — Волноваться надо, когда в первый раз все идет как по маслу. Будешь арак?

Адам кивнул. Он терпеть не мог этот напиток, но всегда соглашался, если предлагал отец. Хайим протянул ему сигарету, и они сели в тени лимонного дерева, дымя табаком, попивая анисовый ликер и наблюдая, как солнце тонет в далеком Средиземном море.

— Не могу успокоиться, — сказал Адам. — Я впервые потерял товарища.

— Потерял товарища? Но я думал, что вы все спаслись.

— Так я сказал маме.

— Что случилось?

— Мы прождали в воде полтора часа. Потом за нами приплыл замаскированный тузик.[15] Как только он появился, сработали магнитные мины, и корабль с оружием взлетел на воздух. Никакой фейерверк и рядом не стоял, поверь. Ливийцы принялись палить во все стороны, и Ави Готлиб поймал случайную пулю. Она вошла над ухом и вышла из лба. Лицо отделилось от головы, как будто фрукт разломили пополам.

— Ты хорошо его знал?

— Еще несколько минут, и мы были бы в безопасности. Несколько минут. Мы никого не убивали. Мы просто подрывали нелегальное оружие.

Адам выпил арака, затянулся сигаретой и посмотрел на ветви лимонного дерева. Лицо Хайима омрачила тревога. Он взял сына за руку, потом неловко отпустил.

— Это напомнило мне о моей первой операции в спецназе, — проговорил он.

Адам тут же вынырнул из задумчивости. Отец никогда не рассказывал о своем боевом прошлом.

— Когда это было? — спросил Адам.

— В семьдесят третьем. В «войну Судного дня».[16] Меня только-только определили в часть к Арику.

— Ты имеешь в виду Шарона? Ариэля Шарона?

— Кого же еще?

— Ты служил под командованием Арика? И я впервые об этом слышу?

— Для таких разговоров есть свое время и место. Думаю, время настало сегодня. А вот этот столик под лимонным деревом — самое подходящее место.

— Ты должен был рассказать мне раньше.

— Я рассказываю теперь.

— Каким был Арик?

— Не таким, как ты, наверное, представляешь. Очень образованным человеком. Он много лет учился в Еврейском университете. А его отвага — я никогда не видел такого отважного человека. Ни до, ни после.

Адам заерзал на стуле, вдруг усомнившись в собственной храбрости.

— Ты участвовал в операции, которая расколола египетские силы?

— Да. К тому моменту для Израиля наступил перелом. Нас застигли врасплох, в самый священный для израильтян день. Только что мы постились, а через несколько часов нам пришлось биться за свои жизни и за жизни родных. Арик тогда уже уволился из армии. Когда его снова призвали, он умолял, чтобы ему позволили пойти в атаку на египетские войска, сойтись с ними грудь к груди. Как Давид с Голиафом.

— Ему отказали?

— У командования были на него другие виды. Только человек с его отвагой мог такое провернуть. Я удостоился чести помогать ему. Под покровом темноты мы оставили позади свою армию и с помощью штурмовых мостов форсировали Суэцкий канал. Потом неожиданно атаковали египтян в самой слабой их точке, на границе двух армий, и обошли с тыла. Сражение — я никогда не видел такого сражения. Потери были огромными. Когда путь был расчищен, дивизия Брена Адана прошла следом за нами по захваченной территории и взяла в кольцо весь Суэц. Третья египетская армия целиком попала в окружение. Потом мы проникли далеко в глубь Египта. К концу войны наши силы находились всего в сотне километров от Каира.

— А на севере израильский авиадесант остановился всего в шестидесяти километрах от Дамаска.

— Верно.

— Ты был частью легенды. А я даже не догадывался, — проговорил Адам.

— Если бы не Арик, Израиль бы пал, — продолжал Хайим, как будто не слышал Адама. — Произошел бы геноцид. Еще один геноцид. — Он осушил бокал и наклонился ближе к сыну: — Меня до сих пор посещают кошмары из времен той войны. Трупы, пожары, вопли. Но я считаю это частью своей жертвы. Когда орудия затихают, битва только начинается.

— Но в твое время все было гораздо проще. Наш отряд потерял бойца. Ради чего? Это была операция по подрыву корабля, а не война, как у тебя. Мы не защищали свои дома, свои семьи.

Отец посмотрел сыну в глаза.

— Защищали, Адам, — сказал он. — Защищали.

Они помолчали. С приближением ночи ветер становился прохладнее, и вокруг начинали гудеть и жужжать насекомые.

— Ты должен кое-что понимать, — проговорил наконец Хайим. — У нас, евреев, есть право быть здесь, право на мирную жизнь. Но арабские страны вокруг нас жаждут нашей крови. Во время войны они поддерживали Гитлера и строили планы Окончательного решения еврейского вопроса для Палестины. Потом, как только образовался Израиль, они напали на нас превосходящими силами. Это было до наших побед, до поселений, когда никто еще не слышал даже слова такого — «оккупация». Нам приходилось отбиваться от них в сорок восьмом, потом в шестьдесят седьмом и снова в семьдесят третьем, причем мы не провоцировали этих конфликтов. Мы противостояли врагу, который хотел предать всех нас мечу — женщин, детей, даже младенцев. И теперь нам нельзя забывать уроков ранних войн. Мы должны добиться господства и удерживать это господство. Арабский мир до сих пор не напился нашей крови. Если мы дадим слабину, хотя бы на миг, наши земли заполонят враги.

Адам кивнул. Он слушал эту лекцию далеко не в первый раз. Но сегодня, хотя на душе скребли кошки, ему впервые показалось, что он ее понял.

— Сегодня наша жизнь стала в чем-то сложнее, но в чем-то и проще, — продолжал отец, гася сигарету. — Войны моего времени показали твоему поколению, что переговорами мы мира не достигнем. И пускай остальные страны думают что хотят. Это не их сотрут с лица земли, если какая-нибудь уступка или компромисс выйдет боком. Мы не можем ничего отдать. Нам нужны поселения, чтобы оградить буферной зоной исконный Израиль. Нам нужны Голанские высоты,[17] чтобы сирийцы не могли захватить нас за считаные часы. — Он открыл новую бутылку арака и наполнил оба стакана до краев. — За тебя, мой сын, — сказал он, чуть приподняв стакан, — и за все твои будущие операции. Все, что ты делаешь, делается для защиты нашего народа. И мы этим очень гордимся.

28

Еще одна ночь, и снова Юзи не спалось. Деньги до сих пор не пришли на счет. Голова коснулась подушки в половине четвертого утра, и на Юзи набросилась тьма, перед глазами заплясали размытые видения. Коль говорил много, но Юзи почти все пропускал мимо ушей. На рассвете он встал, протер красные глаза и закурил косяк. Со всех сторон доносились звуки просыпающегося клуба, оживающего города. Позвякивание тележек, на которых персонал развозил завтраки по комнатам. Рокот автобусов снаружи. Голоса. Опасность.

От косяка его разморило, и он попытался уснуть. К этому времени свет уже пробивался сквозь занавески, и Юзи ощущал дисгармонию с миром. Мозг все перемалывал и перемалывал мысли; по телу как будто пустили мощный электрический ток. Привычная галерея образов обступала его, перемешивалась, складывалась в новые сочетания, меняя картинки, как бойцов в командном реслинге: Бюро, Либерти, «Корица», убитые им люди; операция «Смена режима», Авнери, Галь; Надим Сам Каакур, Рам Шалев. Потом, еще глубже в прошлом, его сын, Нехама, родители. Солнце поднималось в небе, но Юзи кутался в одеяла, мечась в поисках облегчения.

А потом пришло время обеда, и Юзи, вытащив себя из постели, заказал его в номер. Может, сегодня тот самый день? Либерти объявится и даст ему новую работу? Он нуждался в действии, в каком угодно, лишь бы вырваться из этого уничтожающего круга мыслей. Юзи съел обед, просматривая израильские новостные сайты и почесывая затылок. Сегодня писали о неудавшемся покушении на иранского ученого, предпринятом три месяца назад. Ученый этот, утверждалось в газете, проводил биологические исследования и не участвовал в ядерном проекте. Как и говорил Авнери, о смерти Рама Шалева не забывали. Появился новый — очередной — анализ нападения террориста-смертника с анимированными картами иерусалимской гостиницы и любительской видеозаписью взрыва. Появились новые — очередные — статьи в память о Шалеве. Его фотография, фотографии с похорон. Сцену подготовили, но где деньги? Уже скоро, повторял Авнери, уже скоро. Не сегодня завтра Юзи проснется знаменитым. И если через неделю денег не будет, он станет вести себя менее вежливо.

После обеда Юзи включил телевизор, подумывал позвонить Галь, но телефон так и не взял. Действие, черт побери. Ему нужно действие. Он выкурил еще один косяк и наконец уснул на час. Потом проснулся. Два фильма по кабельному, в ряд; пачка сигарет. Еда в номер. К тому времени, как Юзи выключил телевизор и в комнате наступила тишина, о какой он почти забыл, на улице смеркалось. Дни мелькали, а его жизнь стояла на месте как замороженная. Чересчур взвинченный, чтобы выходить из дома, чересчур усталый, чтобы спать, он сидел в комнате, а дни шли мимо, один за другим, не останавливаясь ни на миг, толкая вперед все, кроме него. Такую жизнь он с готовностью принимал, когда много лет назад вступал в ряды Бюро. Жизнь ради идеала, ради удобного случая, ждать которого он мог сколько угодно долго. Жизнь разведчика. Но те времена миновали. На самом деле это ущербное существование, эта полужизнь, в которой никто уже не знал правды — в которой он сам почти забыл, как различать правду и ложь, — оказалась бледнее, бессмысленнее и тоскливее, чем он мог себе представить.

Было, наверное, около шести вечера, когда в дверь постучали. Несколько секунд Юзи сидел неподвижно, потом встал, схватил «рорбау» и выключил свет. Он передернул затвор, раздался двойной металлический щелчок. В глазок никого не было видно. Лоб сделался липким от пота. Юзи открыл дверь.

— Боже мой, — сказала Либерти, проскакивая мимо него в комнату. — Включи свет. Успокойся. Зачем ты вообще его выключал?

— Это что, допрос?

— Я видела, как он погас. Это Моссад тебя научил? Выдавать себя?

— Того, кто в темноте, труднее подстрелить. Я не собирался играть в игры.

— О, вы только посмотрите, — сказала Либерти, беря в руки его пистолет. — Полная боевая готовность. — Она вынула патрон из патронника. — У тебя нервишки шалят, Юзи. Даже не пытайся отнекиваться.

— Ты меня обвиняешь?

Юзи проверил коридор; насколько он мог видеть, Либерти явилась одна. Он закрыл за ней дверь. Либерти села на постель и надела бейсболку. Только теперь Юзи заметил, как она изменилась. Ни изысканного платья, ни драгоценностей. Сегодня на ней были джинсы, кроссовки и толстовка с капюшоном. Она выглядела моложе, гораздо проще. И, как ни странно, привлекательней.

— Не смотри на меня так, — сказала Либерти, — подойди и сядь, черт возьми.

— Ты выглядишь иначе, — сказал Юзи, догадываясь, что озвучивает очевидное. А про себя думал, не пришла ли она его застрелить.

— У меня сегодня выходной. Это светский визит.

— Светский?

— Я же сказала. Сядь наконец. Хотя нет, сначала оденься.

Юзи, который был в одном нижнем белье, натянул джинсы и рубашку. Потом сел и нахмурился.

— Не прошло и полугода. — Либерти сняла кепку, тряхнула волосами и надела ее снова. — Слушай, — сказала она, — для тебя назревает серьезное дело. Новые горизонты. Интересная работа, жирный бонус. И я подумала, почему бы нам не развеяться. Сбежать от всего этого. Забыть о проблемах, как говорится. А потом с новыми силами за дело.

— Что за работа?

— Я не буду говорить о ней сегодня. Сегодня расслабляемся. Прочищаем систему.

Юзи ничего не ответил. Что это значит? Ловушка? Возможно, она пришла, чтобы убрать его, но это было бы странно. Зачем ей делать это лично? Либерти рассмеялась, и ее темные глаза сверкнули под кепкой.

— Да расслабься ты, — сказала она, будто прочитав его мысли. — Перестань меня подозревать, ладно? Я просто люблю веселиться. Делу время, потехе час… — Она умолкла на полуслове и прочла пришедшее на телефон сообщение. Потом снова переключила внимание на Юзи. — Делу время, потехе час, — повторила она и улыбнулась.

— Куда идем? Сейчас?

Либерти придвинулась ближе.

— Это сюрприз.

— Не люблю сюрпризов.

— Брось, Юзи, остынь. Ты больше не шпион. Ты сам себе хозяин.

— Хватит играть, Либерти. Просто скажи, куда мы едем. Я не могу рисковать.

— Боже мой, — сказала Либерти. — Знаешь, я за тебя беспокоюсь. Не хочу, чтобы ты съехал с катушек. Ты мне нужен.

— Съехал с катушек?

— Ага. Шпионский синдром. Я хочу сказать… посмотри, как ты открывал дверь, посмотри, в каком состоянии эта комната.

— Ожидаемая продолжительность моей жизни невелика, — сказал Юзи, чувствуя, что в нем быстро нарастает гнев. — Ты знаешь это не хуже других.

Либерти покачала головой.

— Нужно вытащить тебя отсюда, — сказала она, — сменить обстановку. Вернуть тебе силы. Пойдем.

Она потянула Юзи за руку — хватка оказалась на удивление сильной — и заставила подняться. Потом надела ему на голову бейсболку, сопроводив это действие каким-то замечанием насчет прогулки инкогнито. На мгновение они оказались близко и посмотрели друг на друга из-под козырьков кепок. Юзи сунул пистолет за пояс. Потом они вышли в коридор, и Либерти повела его в сторону лифта.

29

Снаружи воздух был черным и бодрящим. Дышалось по-другому, хорошо дышалось. Телохранителей Либерти не было видно, но Юзи сомневался, что она осталась без защиты. Она знала толк в маскировке; они покинули «Хоум-хаус», и никто их как будто не заметил. Юзи ничего другого и не ждал. Старые повадки возвращались, и Юзи тоже стал серым, безликим. Либерти опять взяла его за руку и повела по улице, неслышно отдаляясь от подземной парковки.

— Мы же не пешком идем? — спросил Юзи.

— Смеешься? Это слишком далеко.

Они остановились перед длинным рядом муниципальных велосипедов, которые в народе прозвали «байки Бориса»[18] — в честь мэра.

— Ты это серьезно? — спросил Юзи, когда Либерти приложила брелок к замку.

— Нет, — отозвалась она, — и пытаюсь добиться, чтобы у тебя серьезности тоже поубавилось.

Из общей связки освободился велосипед, Либерти отрегулировала сиденье, и вот Юзи уже изо всех сил жал на педали, стараясь не отставать. Либерти мчала сквозь вечерний поток машин, вся в клубах выхлопных газов.

— Давай, — крикнула она, оглядываясь через плечо, — ты способен на большее.

— Я сто лет не катался на велосипеде, — крикнул в ответ Юзи и закашлялся.

Он приподнялся на педалях, и расстояние между ними сократилось; его волосы развевал грязный ветер, и вдруг Юзи обнаружил, что смеется. Велосипед был тяжелым, неповоротливым, с лентой белых фонариков спереди. В какой-то момент ему представилось, что он едет на осле.

Прогулка длилась дольше, чем он ожидал, и с каждым поворотом педалей с него как будто снимали ношу, распускали в нем что-то туго затянутое, очищали мысли. Юзи все еще кашлял. Сигареты он оставил в комнате, но ему было все равно. Либерти петляла между машинами, и Юзи поражался ее ловкости; время от времени она оглядывалась через плечо и смеялась. Они взобрались на холм — Юзи чуть легкие не выплюнул — и свободно скатились по другому склону. Либерти по-прежнему ехала впереди. Иногда им попадались другие люди на байках Бориса, «свои» люди: мы против потока машин, мы против всего света. Мы и наши уродливые серые велики, наши вспыхивающие фары. Юзи это нравилось. Он по-прежнему не замечал, чтобы кто-нибудь следовал за ним или за Либерти, никаких охранников. И тогда — впервые за долгое время — он перестал выискивать опасность.

Наконец Либерти перебросила ногу через сиденье, завела велосипед на бордюр и пристегнула к раме. Юзи последовал ее примеру, оглядываясь по сторонам, пытаясь восстановить дыхание. Эта часть города была энергичной, грязной, кипящей жизнью. Восточный Лондон. Брик-лейн.

— Любишь карри? — спросила Либерти, когда они вразвалочку, точно туристы, зашагали по шумной улице. Из любого окна мог целиться снайпер.

— Все любят карри.

— Слова истинного ценителя.

Юзи улыбнулся. У него было чувство, будто он попал в сон, стал совершенно другим человеком. Возможно, он шел навстречу смерти, он понимал это. Либерти взяла его за руку, и они побрели по тротуарам, не обращая внимания на мужчин в дверях, которые зазывали их к себе в рестораны. Либерти висела у него на руке, как девочка-подросток на свидании. Ее грудь касалась его бицепса, а в бок время от времени тыкался пистолет, лежавший у нее в кармане.

— Ты никого не взяла с собой для защиты? — спросил Юзи.

— У меня есть ты, — просто ответила Либерти. Она в очередной раз прижалась к нему грудью, и по голове Юзи разлилось приятное покалывание. «Рорбау» внизу спины был жестким и горячим. Рассудок начал посылать предупреждения; оставайся сильным, сосредоточенным, наверняка все не так просто, как кажется. Наверняка. Не увлекайся. Будь наготове. Но чутье говорило другое. Сейчас происходит именно то, чего ему не хватало. То, чего ему давно хотелось.

Либерти потянула его к одному из порогов, и он поднялся следом за ней по узкой лесенке, пропахшей пряностями. Вот они в ресторане, их усаживают. Розовые салфетки, как птички оригами, рассыпались по столам. Юзи вспомнил, что когда-то читал об оригами. Что-то о бумажных птицах, предсказывающих насильственную смерть.

— Почему здесь? — спросил Юзи, когда они уселись.

— Тихое, неприметное место, — ответила Либерти. — Никто не ждет, что мы сюда придем. Никто не подсматривает. А еще здесь готовят чертовски вкусное бирьяни[19] с бараниной.

Она сняла кепку и тряхнула волосами. Юзи как можно непринужденнее окинул взглядом зал. Всего один вход; всего один выход. В экстренной ситуации можно воспользоваться окнами, но они довольно высоко над мостовой. Рискованно. Официанты выглядели вялыми, незаинтересованными. Вряд ли они что-то скрывают. Тем не менее Либерти загнала его в ситуацию, которую в Бюро называют «бутылка».

Они взяли по «Кобре» и заказали еду. У Юзи проклевывалось желание курить. Он решил заливать эту тягу алкоголем. Либерти устроилась в кресле, как кошка.

— Итак, — проговорила она, то ли в шутку, то ли всерьез, — расскажи о себе.

— Есть что-то, чего ты не знаешь?

— Разумеется.

— Например?

— Личная жизнь?

— Это первое, о чем обычно узнают церэушники.

— Я больше не работаю в Управлении, забыл?

— Ты читала досье.

— Расскажи своими словами.

Юзи осушил банку и махнул официанту, чтобы тот принес следующую.

— Я трахаю девушек из Венгрии. Среди прочих.

Либерти улыбнулась.

— Послужной список бабника, да? Я почему-то знала, что получу в ответ клише.

— Это правда. Я больше не лгу. Нет надобности.

— Но это все чушь собачья, разве нет? Информационные ширмочки, за которыми пустота.

Юзи пожал плечами. Либерти прочистила горло.

— Мне любовь противопоказана, — сказала она. — Она оголяет чересчур много слабостей. Ничего с тех пор, как умер муж.

— Его убили?

— Он допустил неосторожность. А в нашем деле большего не надо. У него было много врагов. Впрочем, не стоит нам говорить о моем муже.

— О чем ты хочешь поговорить?

— Твоя жена венгерка?

— Я хороший еврейский мальчик.

Либерти рассмеялась.

— В Венгрии нет евреев?

— Мало. Уже мало.

Ему принесли второе пиво, и он сделал большой глоток. Он знал о Нехаме каждую мелочь: какой звук она издает, когда ворочается ночью, какое у нее выражение лица, когда она сосредоточена; он знал, что левый каблук у нее всегда снашивается быстрее правого, знал, каким голосом она говорит, когда хочет произвести впечатление; как она могла засмеяться — или заплакать — в самый неожиданный момент. С какой львиной отвагой она сражалась за тех, кого любила, хотя и не была уверена в силе своего ума. Помнил, как она злилась на него и выбегала из дома, но потом понимала, что ей некуда идти.

Либерти заказала бокал красного разливного вина.

— А как же перно? — поинтересовался Юзи.

— Ненавижу эту дрянь. Пью только ради имиджа. Ради эдакой загадочности.

— Шутишь.

— Не шучу. Мелочи, Юзи. На них все держится. Внедорожник, перно, рестораны, одежда.

— Убийства.

— Говорю же, мелочи. Вообще-то я терпеть не могу, когда меня называют Либерти.

— Какое же имя ты предпочитаешь?

— Какое-какое — свое. Свое имя. Ева Клюгман.

Принесли вино, соусы и поппадумы, причем подавала их целая свора официантов. Либерти склонилась над столом и разломила хлебец на четыре части. Этот хрустящий звук почему-то заставил Юзи поморщиться. Он нацедил себе в тарелку мангового чатни,[20] постучав кончиком ложки по фарфору.

— Видишь? — сказала Либерти, кусая поппадум. — Мы обычные люди. Просто пришли поесть карри. Ничего особенного.

— Но мы не обычные, — сказал Юзи. — Мы не обычные, не так ли?

— Ладно тебе, — сказала Либерти, хмурясь, — мы можем притвориться. Всего на один вечер.

— Конечно, — отозвался Юзи. — В любом случае все это ложь.

Наступила пауза. Убрали поппадумы, принесли еду. Юзи и Либерти принялись за ужин.

— Никогда не задавался вопросом, — сказала Либерти, — чем бы ты занимался, если бы твоя жизнь пошла по-другому?

— Параллельный мир?

— Наверное.

— Нет.

— Так и знала. А вот я задавалась. Могу сказать, чем бы я занималась. Работала бы поверенным или кем-то вроде того, жила бы на Манхэттене. С детьми. Иногда мне становится интересно, что бы я сказала, если бы встретила саму себя на улице.

— Забавная мысль, — прокомментировал Юзи. Его ягненок карри был хорош.

— Ты был бы бизнесменом. Летал бы по миру. Состоял бы в клубе «На высоком уровне».[21] Все такое.

— Я и так в нем состою, — сказал Юзи, — как и все в Бюро.

— Израильтяне, мать вашу, — качая головой, сказала Либерти.

Они доели ужин и отправились на поиски паба. Либерти очаровывала Юзи, и ему хотелось опять выдать ей «джамбо», что-нибудь такое, что по-настоящему навредит правительству. На ум пришли разведданные, связанные с вашингтонской резидентурой. Но Юзи понимал, что это небезопасно. Не здесь. Он подождет. На Уайтчепл-роуд они нашли паб с неоштукатуренными стенами и приглушенным освещением и заняли в уединенном уголке пару старинных кожаных кресел. Там они принялись целенаправленно напиваться; от алкоголя их разговор лился все естественнее и свободнее, как у давних друзей. Они почти забыли о своих пистолетах и со стороны стали походить на любовников.

— В нашей игре, — сказала Либерти, откидываясь на спинку скрипучего кресла, — ты знаешь, что будешь одиноким. Такова природа нашей работы, верно? Секреты. Все такое.

Юзи пожал плечами и сделал большой глоток из своей пинты.

— Но тебя не предупреждают, — продолжала Либерти, — что это пожизненный приговор. Сбежать невозможно. Даже если бросаешь службу, тебе не уйти. На тебе клеймо. На всю жизнь.

— Ты не знала этого с самого начала? — спросил Юзи.

— А ты знал?

— По этой причине я согласился, — сухо ответил Юзи.

Мимо них, в сторону туалета, прошел мужчина; они помолчали, пока тот не скрылся из виду.

— Но разве ты не устаешь? — вполголоса спросила Либерти, когда они снова остались одни. — Разве одиночество не изнуряет? Когда ты один против всех?

— Может ли ощущать усталость тот, кто никогда не спит?

— Брось, Юзи. Не верю, чтобы ты всегда был таким.

— Сколько себя помню.

— А я нет. Я помню женщину, которой была. Иногда задумываюсь, что бы я сказала ей, если бы мы встретились на улице.

— И что бы ты сказала?

Либерти помолчала.

— Я бы сказала, что мне жаль.

Она опустила глаза в стол и стала рисовать кончиком пальца маленький круг. Рука Юзи сама собой пересекла стол и накрыла ее руку. Чары действовали. Две руки, так много крови. Их взгляды встретились, их пальцы сжались крепче. Юзи заколебался, попытался убрать руку, но Либерти его удержала. Она улыбнулась, и он расслабил пальцы.

— Выпей еще, — сказала она.

Юзи пожал плечами, потом кивнул.

Когда паб начал сворачивать обслуживание, они взяли такси до «Хоум-хауса». Юзи до сих пор не знал, где живет Либерти. Она проводила его до двери номера, держа под руку и наваливаясь на него грудью; его пенис распух от рвущейся наружу жизни, хотелось прижать Либерти к стене и трахнуть. Она благодарила его, и ему показалось, что это было искренне. Она благодарила его за вечер, какого ей давным-давно не случалось проводить, за самый обычный вечер. Вокруг никого не было. У них кружились головы, они были счастливы. Под ними бились музыкальные ритмы. Юзи хотелось поделиться секретными данными, о которых он думал весь день; его подмывало пригласить Либерти в номер. Но он не доверял себе. Он был пьян. В Либерти, в ее толстовке и бейсболке, было что-то магнетическое. Нужно было защитить себя. Но с другой стороны — вот они, два человека, которые провели обычный вечер; возможно, и завершить его стоит, как сделали бы обычные люди. Все равно он теряет над собой контроль. Его тело было чудовищем Франкенштейна, а женщина, которая стояла рядом, вдруг показалась такой беззащитной. Он был пьян, он был счастлив. Она его получила.

30

Задернутые шторы заслоняли день. Свет просачивался через ткань — водянистый, блеклый свет, и сквозь узкую щель между занавесками — одинокий лучик. Людям в постели было все равно. Оба не спали. Юзи, который только что пошептался с Колем в ванной, растянулся на кровати, подложив локоть под голову, и курил так, будто в руках у него была не сигарета, а золотой кальян. Когда он вдыхал, на конце табачной палочки разгоралась оранжевая точка. Либерти стояла у мини-бара, запахнувшись в одну из его рубашек.

— Вставай, — сказала она, — я чувствую, нам есть что отметить.

Она подняла бутылку «Моэ-э-Шандон»; по темно-зеленому стеклу побежали капельки конденсата.

— Неси сюда, — сказал Юзи. — Я чувствую, мне нужно кое-что сказать тебе перед тем, как ты мне еще раз отсосешь.

Либерти рассмеялась и скользнула к нему под одеяло, убирая волосы на одно плечо и оголяя шею, как будто предлагая себя в жертву. Юзи откупорил шампанское, и вылетевшая пробка закружилась по кофейному столику с золочеными краями. Он глотнул из запотевшей бутылки, потом отпила Либерти. Потом опять он.

— Ну что? — спросила она. — Сделаешь мне предложение?

— Я предложу тебе заняться делом.

Либерти вздохнула:

— Никакой работы. Оставим ее до завтра. Сегодня у нас выходной. Мы же договорились.

— Ладно. Хотел подбросить тебе секретной информации, только и всего. Дорогой секретной информации.

Либерти приподнялась на локте, и простыни соскользнули с ее груди.

— Убедил, — сказала она. — Рассказывай. А потом никакой работы.

Юзи бросило в сладкую дрожь. Когда он давал Либерти «джамбо», читал в ее лице восхищение и волнение, он чувствовал себя самым могущественным человеком на свете. Он наклонился к ночному столику, вытащил верхний ящик и перевернул его. На дне остался лоскуток коричневой ленты; Юзи отклеил его, и под ним обнаружилась флешка.

— Что это? — спросила Либерти.

— Не терпится? — игриво спросил Юзи.

— Просто скажи.

— Здесь реестр секретного подразделения Бюро в Песочнице. Я не кодировал его, ничего такого. Можешь почитать на досуге.

— В Песочнице?

— Кодовое название Вашингтона, которым пользуются в Моссаде.

— Что?

— Вашингтон. Песочница. Ты не знала?

— Черт, — сказала Либерти. — Этим все сказано.

— Подразделение, — продолжал Юзи, — называется «Нешек», оружие. Оно глубоко засекречено. Даже в вашингтонской резидентуре мало кто знает о его существовании.

— Смею ли я спросить, чем оно занимается?

— Его основной объект — Пес.

— Кто?

— Президент.

— Вы зовете его Псом?

— Совершенно верно. И его ближайшее окружение тоже находится под наблюдением. Ящерица, Крыса, Хамелеон.

— Хамелеон?

— Государственный секретарь.

— Да ладно. Это просто абракадабра. Разве это серьезные разведданные?

— Сомневаешься? Посмотри список. Ты удивишься, когда узнаешь, кто на нас работает. Удивишься, насколько длинные у нас руки. Они дотягиваются до самого Овального кабинета.

— Я отказываюсь в это верить.

— Посмотри список. А еще открой файл, который называется «Сценарии».

— Сценарии?

— Планы убийств. Все до единого актуальны и готовы к выполнению. «Нешек» может за считаные минуты реализовать любой из них. В зависимости от действий президента, конечно.

— Только не говори…

— Вся святая святых подобрана по заказу. По ситуационному принципу.

Либерти вгляделась в его лицо и поняла, что он не шутит. Постепенно ее взгляд сделался хмурым. Она медленно покачала головой.

— Это… это стоит целого состояния, — сказала она наконец. — Но это серьезно подгадит Моссаду. И Израилю. В дипломатическом смысле.

— Всегда к вашим услугам.

— Почему ты сам не продашь информацию Управлению? Не оставишь деньги себе?

— Слишком опасно. За мной следят. Получу от тебя бонус, и на том спасибо. Мы теперь вместе.

Либерти села на постели и собрала вокруг себя простыни. Тонкая полоска света, проходившая между половинками штор, упала ей на лицо.

— Юзи, — по-детски игриво сказала она, — ты мне чего-то недоговариваешь.

— О чем ты? — спросил он, отпивая шампанского из бутылки.

— Об уроне, который ты наносишь Моссаду. Нет, я их не жалею, ничего такого. Но что происходит у тебя в голове? Ты превращаешь себя во врага Израиля номер один. Ты делаешь все возможное, чтобы поиметь собственную страну.

— Нет, — сказал Юзи. — Я делаю все возможное, чтобы поиметь Моссад, наше правительство. Это не одно и то же.

— Неужели?

— Не мне тебе рассказывать. Ты знаешь, как теперешний режим поступает с мирным процессом. Со всем регионом. В политической элите Израиля главенствуют люди, одержимые идеей утопить Ближний Восток в крови.

— Как же так?

— Как же так? Что за вопрос? Разве это не очевидно?

— Нет. Не для меня. И не для Управления.

— Хорошо. Палестинцы уже много лет по-тихому идут нам на уступки. Восточный Иерусалим, поселения, право на возвращение, а мы до сих пор ни на шаг не приблизились к миру. Этому гребаному израильскому правительству нужна война. Как ты говорила, война — это деньги. По этому поводу у меня тоже есть разведданные. Тысячи документов.

— Убедительных? Неподдельных?

Юзи ничего не сказал. Вместо ответа он начал скручивать косяк.

— То есть ты хочешь сказать, что действуешь исключительно ради принципов? Что ты эдакий белый рыцарь? Еврейский Робин Гуд? Брось, Юзи.

— Послушай. Не буду делать вид, что тут нет ничего личного. Я отдал Бюро жизнь, семью, все. Своего сына — я не вижу его годами. А родителей забрал у меня террорист-смертник. По моему мнению, всему виной не ХАМАС. Всему виной жажда нашего правительства гнобить палестинцев. Родители, понимаешь? Мои родители. Никто не должен так умирать.

Либерти остановила на нем взгляд.

— Это многое объясняет, — сказала она.

— Я верил в Бюро, — устало отозвался Юзи, — но мои иллюзии разбивали снова и снова, до тех пор, пока я уже не мог этого выносить. Я же говорил, я сам напросился. Я был единственным человеком в Бюро, которому не было наплевать на мирный процесс. По крайней мере, единственным, кто не поджимал хвост, а говорил об этом. Мои взгляды погубили бы меня, но я успел уйти, пока меня не поимели.

— Доктрина статус-кво?

— Она бы сработала. Чрезвычайные ситуации требуют чрезвычайных мер. Если бы израильская ядерная мощь уравновесилась ядерной мощью Ирана или Сирии, Израиль поутихомирился бы. А что еще нужно? Мир как альтернатива ядерной катастрофы. Возьми Россию и США. Вот тебе исторический прецедент.

— Можно подумать, ты в это веришь.

— Конечно, верю, черт подери. — Юзи вскочил, подкурил косяк и отошел к окну. — Надоело притворяться. Пошло оно все. Я уже сложил голову ради страны. Они придут за своим, это только вопрос времени. Но оно того стоит. Взорвать Бюро, взорвать правительство, и на пустыре воцарится мир. Просто и ясно.

Либерти подошла к Юзи, остановилась у него за спиной и обняла за талию. Его тело едва заметно обмякло.

— С тобой ничего не случится, — тихо сказала Либерти, — с нами ничего не случится. — Она провела губами линию от одного его плеча к другому. — Да, мы так недолго знаем друг друга. Но все изменилось. Я устала от всего этого. Ни мне, ни тебе деньги не нужны. Я просто хочу быть… давай бросим этот бизнес, Юзи. Еще одно, последнее дело, и уедем куда-нибудь. Начнем сначала. Станем обычными людьми.

Юзи повернулся к Либерти, но обнаружил, что боится посмотреть ей в глаза.

— Я же говорил. Мы можем поиграть в нормальных людей один вечер, неделю, может быть, две. Но все это будет ложью.

— Что наша жизнь, если не ложь? — спросила Либерти. — Давай просто поменяем одну ложь на другую. Адам Фельдман.

Дым марихуаны струился из тлеющего в пальцах Юзи косяка и окутывал его с Либерти. Они целовались, их тела сплелись. Какой-то безудержный фонтан вдруг открылся внутри Юзи и хлестал не переставая. Они целовали друг друга снова и снова, как будто связанные заклятием; потом повалились на постель. Они не понимали этого, но обоих переполняло одно и то же негодование на несправедливость жизни. Ведь хотя их барьеры пали, они — как и все люди — были в конце концов обречены на одиночество.

31

Юзи проснулся далеко за полдень, пропахший сексом и марихуаной. Киста на плече ныла. Вспомнилось, как Либерти говорила что-то в тумане и полудреме, после того как они занимались любовью. Что-то по поводу врачей, что ему надо показать плечо специалисту. Солнце пробивалось в комнату сквозь щель в занавесках. Голова была ватной. Либерти не было в номере, хотя он не слышал, как она уходила. Первым делом Юзи удивился, что до сих пор дышит, что она его не убила и что он вроде как не выдавал никаких секретов, по крайней мере тех, которые хотел сохранить. Его оборонительные рубежи рухнули, она могла протянуть руку и взять что угодно. Но она ничего не взяла. Наоборот, Юзи чувствовал, что ему что-то дали.

Он встал с постели, принял душ, вышел из дома и, включив двигатель «порше», спрятался в его утробе. Коль молчал; он высказался раньше, посоветовал Юзи следить за собой и не забывать, кто он. На телефон пришло сообщение: «прошлая ночь, сон?» Поддавшись импульсу, Юзи набрал номер Либерти; она не ответила. Он перечитал сообщение. Возможно, его мир все-таки не замурован в камне. Быть может, и ее мир тоже. Юзи схватился за руль и как будто впервые почувствовал себя живым. Мир вокруг бурлил. Наконец он не одинок; наконец у него есть повод надеяться.

Машина слушалась его, как объезженный конь, и он влился в городской поток. Быстро, рационально он проверил, нет ли за ним слежки, и решил, что нет. Обостренная паранойя, изводившая его до вчерашнего дня, утихла. Он по-прежнему был подозрителен и осторожен, но больше не боялся призраков. Шпионский синдром прошел. Внезапно у него возникло ощущение, что все складывается лучше некуда. Он слил информацию в «Викиликс», запустил шестеренки. Скоро джинн вырвется из бутылки, правительство затрещит по швам, и он получит свои деньги; и еще за ним начнет охотиться несчетное число людей. А теперь это, эта женщина. Одно, последнее дело, сказала она. Крупное дело под занавес, и они вырвутся на свободу. Вместе они будут страшной силой. Два человека, которым нужно спастись.

Юзи покатил на север, по Финчли-роуд, без всякой конкретной цели. Он подумывал было заехать к Авнери, но знал, что старого товарища не проведешь, а говорить с ним о Либерти он еще не был готов, пока нет. Поэтому он забыл обо всем и ехал, просто ехал, упиваясь то нараставшим, то затухавшим рокотом, движением потока и серостью мира за окном, казавшегося таким далеким. Мысли впервые за долгое время остановились на сыне. Ноаме. Как странно: любить кого-то, кого и видел-то несколько раз в жизни, скучать по кому-то, кого даже не узнаешь, если случайно встретишь на улице. Ведь он действительно любил его; действительно скучал. Даже когда Юзи не думал о сыне, даже когда тот неделями не появлялся в его мыслях, Ноам все равно был с ним, где-то в сердце. Он по-прежнему близко; он по-прежнему далеко. Юзи чувствовал это каждый день. Как теперь выглядит его мальчик? Насколько он похож на мать, насколько на отца? Может, Нехама вообще не говорила сыну о нем? Вышла замуж второй раз — заменила Юзи другим мужчиной, как будто его и не было вовсе? Впрочем, это не важно. Юзи понимал, во что ввязывался, понимал, что работа в Бюро поставит крест на его семейной жизни, какой бы она ни была. Секреты, долгие отлучки из дома, самоотверженность, которой требовала работа. Он хотел этого. Но его сын… его сын. Безвинная жертва. Что, если у мальчика его волосы? Его большие пальцы — широкие и квадратные? Его зоркие глаза, его лоб, его характер? И возможно, в жизни мальчика тоже есть брешь? Недостает ли Ноаму отца так же остро, как Юзи недостает сына?

Вдруг Юзи понял, кого навестит. Звонить этому человеку по телефону было слишком опасно. Юзи знал, как работает Бюро. Они наверняка прослушивают все линии, которые с ним связаны. Но они не ждут, что Юзи вернется на старую квартиру, сунет голову в пасть льву. Это было безрассудно, пожалуй, даже глупо. Но прежде чем позволить ему раствориться в новой жизни с Либерти, что-то в Юзи, некое эмоционально возрожденное начало, побуждало его выяснить, слетал ли Скрипун к матери в Гану. Ему хотелось узнать, поправилась ли старушка или Скрипун провел с ней последние минуты ее жизни. Так Юзи объяснял себе свой порыв, поворачивая «порше» в сторону Килберна. Но им двигало что-то еще, какой-то глубинный инстинкт.

Прибыв на место, Юзи припарковался за углом и подумал, не раскурить ли косяк. Но не стал; самым опасным будет войти в квартиру, и тут мозги ему пригодятся. Юзи утешил себя мыслью, что, когда окажется внутри и убедится, что все чисто, они со Скрипуном хорошенько курнут и сыграют в пудинговые войны. Еще одна битва, по старой памяти, прежде чем он исчезнет. Прежде чем он до конца дней станет другим человеком.

Он подходил к зданию пешком, неприметно, сливаясь с улицей, держа руку поближе к «рорбау». Повернулся — выхватил. Улица была тихой, такой же, как помнилось Юзи; граффити, мусор, непомерно большие автобусы, с ревом проносящиеся мимо. Похоже, удача ему улыбалась. Когда он приблизился к двери, из подъезда как раз выходила женщина с грудным ребенком, и он подержал дверь, пока она спускала коляску по ступенькам. Она как будто не заметила, что он проскользнул в дом.

Юзи стал неслышно подниматься по ступенькам с рукой на бедре. Второй этаж, третий. И вот он на месте — его старая квартира. Или не она? Исчезла видавшая виды дверь с облущенной краской и дверной звонок, который не звенел. На их месте в полумраке поблескивала белая красавица из металлопластика с латунными номерами. Конечно, домовладелица могла воспользоваться случаем и сделать ремонт. Но что-то тут было не так. Юзи подошел к двери и заглянул в глазок. Даже искривляющее действие линз не помешало ему заметить, что интерьер полностью изменили. От квартиры, в которой он жил, не осталось и следа. Повсюду царила безукоризненная чистота, как в показательной квартире, но недавно там кто-то был. На столе лежала раскрытая газета, а сквозь полуоткрытую дверь ванной комнаты виднелось чистое полотенце на крючке. Юзи проверил номер на двери. Да, он пришел туда. Но что-то было не так. Почему-то он чувствовал неладное. Его старую квартиру будто вырвали, как вырывают больной зуб, а на ее место вставили новую. Что это значило? Ум вцепился в условия задачи, складывая версии, обрывки информации, возможности. И тут за спиной послышался шум.

Скрипун заметил старого друга и замер как вкопанный, одной ногой в коридоре, другой в своей квартире, с пачкой писем в руках. Юзи потребовалось несколько секунд, чтобы узнать его. Дреды исчезли; их заменила аккуратная стрижка «ежик». Неряшливой одежды тоже не было; замерший перед Юзи мужчина был одет в стиле, который можно было назвать модно-небрежным. Он ошарашенно смотрел на Юзи, а Юзи ошарашенно смотрел на него.

— Томми, — сказал он наконец. — Томми. Я думал, ты…

— Что я?

— Да так. Я просто не знал, что случилось.

— Ты выглядишь иначе.

— Ага. Иначе.

Точно мор по селу, по телу Юзи расползалось предчувствие дурного. Подсознание собирало кусочки головоломки; и получалось что-то нехорошее.

— Что с волосами, парень? — спросил он.

— С волосами? А, ну, знаешь. Решил что-то поменять.

— Как твоя мать?

— О, с ней все в порядке.

— В порядке?

— Полное выздоровление.

— Серьезно?

— Ага.

— Это здорово.

Скрипун попытался изобразить улыбку.

— Правильно сделал, что съездил к ней, — сказал Юзи.

— Конечно. Да, спасибо. За деньги и все такое.

— Не пригласишь меня к себе?

Скрипун вздрогнул.

— Я здесь больше не живу, Томми. Переехал. Просто за почтой заходил.

Дверь за ним распахнулась. Он поймал ее каблуком и закрыл, но Юзи успел окинуть взглядом интерьер. Тот был другим, совершенно другим. Аккуратным, нетронутым, безликим. И идентичным бывшей квартире Юзи, вплоть до мебели. Скрипун запер дверь и начал что-то говорить, но Юзи уже не слушал. Он смотрел на конверты в руках друга. Газовые счета, телефонные счета, рекламные листовки. И один неподписанный конверт. Ни слова не говоря, Юзи выхватил его и вскрыл, заранее зная, что найдет внутри. Скрипун попытался забрать конверт назад, но Юзи оттолкнул его и вытащил содержимое. Пачка банкнот, скрепленных голубой резиновой лентой. Но то были не фунты, не евро, не доллары. То была израильская валюта.

Юзи поднял голову и увидел, что Скрипун пятится вверх по лестнице; в руке у него был мобильный телефон, экран которого горел оранжевым. Он только что закончил набирать сообщение. Прежде чем Юзи успел его остановить, он нажал «отправить». Юзи кинулся на Скрипуна, но тот вывернулся и побежал вниз по ступенькам. Юзи выхватил пистолет, и в какой-то момент цель оказалась на мушке, но на спуск он так и не нажал. Скрипун исчез из виду; еще несколько секунд его шаги слышались на лестнице. Дверь подъезда хлопнула, и Скрипун исчез.

Скрипун. Значит, он работал на Бюро, они следили за ним с самого начала. Даже забирали его деньги за аренду! Он попался в ловушку тогда и теперь, когда в его жизни забрезжил слабый лучик света, опять пришел к ним в лапы. Они конечно же знали об операции «Смена режима». Не могли не знать. Юзи стукнул кулаком по стене, рыча от ярости, проклиная собственную тупость. Потом попытался собраться с мыслями. Сообщение Скрипуна. Они знают, где он. Нужно выбираться отсюда, скорее. В доме не было запасного выхода. Выбора не оставалось. Целясь перед собой из пистолета, Юзи поспешил вниз по лестнице, в который раз чувствуя, что смерть может быть близко.

32

Юзи знал, насколько быстро умеет реагировать Бюро, и, выбегая из дома с пистолетом в кармане, предполагал, что его будут ждать. Но нет. На улицах никого не было. Скрипуна в том числе. Возможно, сообщение, которое он отправил, было пустяковым; возможно, Юзи перегибает палку. Даже впадает в паранойю. В конце концов, у него на то были веские причины. Настолько быстро, насколько мог двигаться человек, не навлекая на себя подозрений, Юзи проскочил улицу и вернулся к «порше». За рулем он почувствовал себя лучше. Нажав на газ, он выехал в направлении Хай-роуд.

Прошло три минуты, и только тогда он увидел ее: темно-синюю «ауди», дорогую, но неброскую машину, которая обладала высокими мощностями, но не привлекала к себе излишнего внимания. Юзи не знал, почему заметил ее. Инстинкт. Непонятно почему, но она показалась ему не такой, как все. Хорошо разглядеть людей в салоне он не мог, но их было двое, и лицо водителя прикрывала бейсболка.

Юзи свернул на боковую дорогу, намереваясь сделать петлю и вернуться на трассу. Машины стояли очередью, и синяя «ауди» проехала мимо. Тут на кратчайший миг из-под бейсболки сверкнули глаза водителя, позволив Юзи заглянуть ему прямо в душу. Тогда он понял.

Сердце забилось быстрее, и Юзи на нормальной скорости свернул с боковой дороги, пытаясь прорваться через Хай-роуд. «Лежачие полицейские». «Порше» снова и снова скреб дном по дорожному покрытию, пролетая их с каждым разом быстрее. Шансы на побег — а то и на выживание — были невелики. Синяя «ауди» пропала из виду, но Юзи нюхом чувствовал, что он у Бюро под колпаком; с их технологиями, они могли незаметно наблюдать за ним в эту минуту, даже на этой пустынной улице. Но какие у него варианты? Выйти из машины и лечь лицом в асфальт, сцепив руки на затылке? Ждать, пока они придут за ним? Нет. Он будет бороться до конца. Возможно, при всех их технологиях, превосходящей численности и огневой мощи он найдет-таки способ их перехитрить.

О том, чтобы ехать домой, не могло быть и речи. Нельзя выдавать свою конспиративную квартиру. Поэтому Юзи петлял по Лондону, чертил восьмерки и ромбы, возвращался по собственному следу, разгонялся и притормаживал, ждал, пока Бюро сделает ход. Сегодня ему придется столкнуться с ними, переиграть их, перехитрить и оставить позади. Иначе они выследят его и явятся в гости, когда сочтут нужным. Зайдут на досуге за тем, что им причитается. В этом сомневаться не приходилось: на языке Бюро это называлось «момент с нулевым риском».

Юзи колесил по городу целый час, чертыхаясь про себя, мысленно дразня Бюро, провоцируя их выйти из укрытия. Где они, черт бы их побрал, где? Они должны быть где-то поблизости, должны. И вдруг, поворачивая на А41 в Паддингтоне, Юзи снова увидел синюю «ауди». Он был уверен, что это та же самая машина; годы работы над памятью и наблюдательностью означали, что эти способности никогда его не подведут. «Ауди» ехала сзади, через семь машин от Юзи. Достаточно близко, чтобы установить визуальный контакт, достаточно далеко, чтобы он не паниковал. Потом его обогнал черный фургон и вклинился перед пятой от него машиной, а старый серый «мерседес» занял позицию в соседнем левом ряду. Наконец белый «форд» завершил ромб справа. Юзи чувствовал: все это было Бюро. В каком-то смысле он всех их узнал: все разные, но все одинаковые, все чистые, но не слишком чистые, все грязные, но не слишком грязные, все ехали осторожно, по правилам, ехали так, чтобы не привлекать внимания. Юзи взяли в «коробочку». Он знал процедуру, сам проделывал ее много раз. Удивительно, что Бюро не придумало ничего поинтереснее. Они послушно останавливались у светофоров, набирали скорость, когда дорога открывалась, и притормаживая в заторах. Машины Бюро не совершали резких движений, и Юзи тоже. Еще не время. Не на этой дороге без ответвлений и съездов, с заторами, светофорами и камерами контроля скорости. Юзи понимал это, и Бюро понимало. Но сцену подготовили. Они дождутся его ошибки, потом сожмут «коробочку» и вынудят его остановиться. Если он попробует вырваться из ромба, они либо пустятся в погоню, либо вызовут других оперативников, смотря какие у них имеются ресурсы. Не исключено также, что все это уловка. Они понимают, что Юзи знакомы их методы. И могут планировать сюрприз.

Все тридцать минут что Юзи на стабильной скорости ехал из города, он ничего не предпринимал, пытаясь притупить бдительность преследователей, быть может, позлить их немного, заставить отвлечься. В ухе зачесалось, и Коль — на этот раз старший Коль — заговорил ровным тоном, извиняясь за то, что он всего лишь голос, и объясняя, что он ничем не может помочь. Советуя быть осторожным, верить. Юзи по мере сил его игнорировал. Он подумывал позвонить Авнери, но это лишь усугубило бы опасность. Эту проблему ему придется решить в одиночку. И тут он понял, что время пришло. Юзи утопил педаль газа, проскочил мимо белого «форда» и влился в скоростной ряд, позволив спидометру доползти до ста миль в час. «Форду» пришлось сместиться влево к серому «мерседесу». «Порше» вышел на свою скорость, и через несколько секунд Юзи обогнал черный фургон. Теперь все они остались в хвосте. Юзи опять добавил газу, дожав до ста двадцати миль в час, пытаясь оторваться. «Порше» пел от радости. Преследователи не поспевали за ним, но из виду не выпускали — их машины явно были усовершенствованы — и ждали, что он предпримет. Возможно, они вызывали подкрепление. Стрелять они не будут, Юзи это знал. Риск для гражданских водителей слишком велик, а Бюро слишком умно; если вмешается полиция, хлопот не оберешься.

Тут, без предупреждения, Юзи вывернул руль влево и рванул через три ряда к съезду. Черный фургон и «форд» не успели отреагировать и умчали вперед по трассе, но «мерседес» и «ауди» сумели повернуть вслед за Юзи. Не снижая скорости, дымя покрышками, он сделал полный разворот; преследователи сделали то же самое, и на миг стало неясно, кто за кем гонится. Юзи понял, что это его шанс, выхватил «рорбау», высунулся из окна и выстрелил; передняя покрышка «мерседеса» взорвалась. Машину развернуло на девяносто градусов и выбросило на травяной склон рядом с круговой развязкой. Юзи выкрутил руль вправо, и «порше», визжа покрышками, помчал через развязку, а потом по двухрядной боковой дороге. Синяя «ауди» появилась в зеркале заднего вида, но не слишком близко. К удивлению Юзи, ответных выстрелов не последовало; они не горячились. Это скорее тревожило, чем успокаивало. Возможно, у них приказ доставить его живым. Юзи не мог прицельно выстрелить в «ауди» позади себя, и оба водителя это понимали. Бюро сидело у него на хвосте. Вдалеке послышались полицейские сирены. Приняв решение, Юзи резко вильнул в сторону, проскочил обочину и через зазор в ограждении выехал на грунтовую дорогу, ведущую в лес.

Когда Юзи погнал «порше» по ухабам, тот строптиво зарокотал, разбрасывая вокруг комки грязи. В зеркале заднего вида он заметил притормозившую у обочины «ауди», из которой не спеша выбрались двое мужчин. Он помнил, чему его учили: оставаться в машине нет смысла. Возможно, выгоднее уходить пешком. Он гнал «порше» вперед, пока дорога не сделалась совсем непроезжей, а лес — по-настоящему густым. Потом он заглушил мотор, схватил пистолет и сигареты и выпрыгнул наружу. Либерти говорила, что машину очистили от всех опознавательных знаков, и ему оставалось надеяться, что тут она поработала на совесть. Юзи вынул из бардачка аэрозольный баллончик и направил его на номерные знаки; буквы и цифры мгновенно растворились. Потом он обрызгал руль, приборную панель, сиденья, разъедая их кислотой и уничтожая свои отпечатки. Работа впопыхах, но лучше, чем ничего. Поджечь машину означало бы привлечь внимание множества глаз, а он не мог идти на такой риск. Тяжело дыша и кашляя, он скрылся в лесу.

Солнце садилось, и деревья окрашивались бронзовыми сполохами и охровыми тенями. Облака тяжело нависали над землей. Шум машин доносился мерно и непрерывно, заглушая звуки шагов — его и преследователей. Юзи трусцой бежал параллельно дороге, виляя между деревьями, потом стал возвращаться по собственным следам. Его въезд на «порше» в лес напоминал прорыв подразделением Шарона египетского фронта, думал он. Отвага, отвага.

Он взобрался на небольшой холм, потом залез на дерево и огляделся. Тишина, никого. Слева взмыла в воздух стайка грачей, рядом прополз по шишковатой коре паук. Вдалеке, на развязке, мигали полицейские огни. Если они обнаружат отверстие от пули, проблемы гарантированы. Облавы усложнят ему жизнь, но и для Бюро создадут гигантские дипломатические проблемы. Юзи улыбнулся. Что бы с ним ни случилось, оно того стоит.

Юзи пытался предугадать действия людей, которые за ним охотились. Будь он водителем «ауди», что бы он делал? Их двое. Должно быть, они вышли из машины, углубились в лес и разделились. Номер один отправился по следам «порше», номер два — прочесывать окрестности. Любой бы так поступил. Если номер два решил двигаться на восток, Юзи от него на безопасном расстоянии. Но если он пошел на запад…

Послышался шум. Юзи поднял «рорбау» и стал внимательно осматривать лес внизу. Снова шум. Хруст веток, шорох листьев — чуждые миру природы звуки. Не бездумное движение животного, продирающегося сквозь подлесок, а осторожное приближение человека, который пытается остаться незамеченным. Похоже, это номер два: очевидно, он пошел на запад. Юзи напрягал зрение, вглядывался в чащу, пытался уловить движение, прислушивался. И вдруг — вот он, человек.

На нем была бейсболка с золотистыми спортивными очками «Окли» на козырьке. Его движения были скованными, почти механическими, и в свете умирающего дня он казался сделанным из меди или латуни. Руку он держал под полой пиджака, и даже с такого расстояния Юзи видел пот у него на лбу. Мужчина бросал быстрые взгляды по сторонам, а Юзи неподвижно сидел на дереве, притаившись. В какой-то момент Юзи показалось, что оперативник смотрит прямо на него, но потом его взгляд скользнул дальше, продолжая искать. Первое, что отмечает человеческий взгляд, — это движение. Если замереть абсолютно неподвижно, на тебя могут смотреть и не видеть. Мужчина внизу высморкался в руку и отряхнул ее. Потом опять двинулся между деревьев, поскрипывая подошвами по ветвям и хворосту, и исчез в чаще.

Юзи выждал девяносто секунд и соскользнул с дерева на землю. Голубые огни до сих пор вспыхивали на развязке, но полиция, похоже, не собиралась прочесывать местность. Хороший момент для бегства. «Порше», однако, можно списывать со счетов, а без машины ему конец. Безумный план начал складываться у него в голове. Оперативники Бюро к этому времени должны были уйти глубоко в лес в погоне за ним. Он в точности знал, как у них работают головы. С их точки зрения, он беглец, а они хищники. Они смертельно опасны, а он испуганная жертва. Никакой охотник в здравом уме не ожидает от дичи наглых действий, даже если знает, что когда-то она была таким же охотником, как он сам. Они не ожидают, что он угонит их машину.

Пригибаясь к земле, Юзи миновал подлесок и вышел на тропинку, ведущую к насыпи и дороге. Верхушка «ауди» виднелась над заграждением, и — к удивлению и недоумению Юзи — дверь машины была полуоткрыта. «Недоучки, — подумал он, — недоучки». Только младший «катса» мог допустить такую ошибку. Потом он одернул себя: это также может указывать на заносчивую самоуспокоенность тертого калача.

Только приблизившись к опушке, Юзи краем глаза заметил мимолетную тень, не вязавшуюся с общей картиной. Он резко обернулся, выбросив в ее сторону «рорбау», — ничего. Может быть, показалось. Но чутье подсказывало: что-то не так. Юзи замер в тишине, пристально осматривая лес на востоке, медленно водя пистолетом по дуге. И вдруг, примерно в десяти футах сзади, раздался щелчок затвора.

— Адам Фельдман. Давно не виделись. Положи оружие на землю и медленно повернись.

«Ауди» стояла близко, но добраться до нее было непросто; если попытаться бежать, он труп. Юзи медленно обернулся, но оружие не бросил.

— Я сказал, оружие на землю, — произнес голос, на сей раз не очень твердый, почти сорвавшийся на визг от усилия звучать авторитетно.

Почувствовав слабость противника, Юзи посмотрел ему в глаза.

— Кахане? — проговорил Юзи. — Шимон Кахане?

Оперативник неловко перенес вес тела с одной ноги на другую. Он был здоровым парнем, ростом хорошо за шесть футов, с мощными плечами, в комплекте с которыми совершенно естественно смотрелся большой живот. Полоска оранжевого света от закатного солнца пересекала его тело по диагонали, как орденская лента; в той же полоске поблескивала его «беретта».

— Мне жаль, Фельдман, — сказал Кахане с таким видом, будто наткнулся на свою жертву случайно. — Положи оружие на землю.

— До сих пор работаешь в лондонской резидентуре? — спросил Юзи. — Что случилось, у них заканчиваются приличные «катса»? Приходится привлекать неумех? Посмотри, ты оставил дверь в машине открытой.

Кахане невольно улыбнулся.

— Ничего, — ответил он, — ты бы на себя лучше посмотрел.

— Как раз на днях думал о тебе, — сказал Юзи.

— Оставь эти мысли при себе, — отозвался Кахане.

— Ну да, ну да. Нет, я просто вспомнил, как ты в Брюсселе съел десять гамбургеров подряд. Не забыл? Сколько ты выиграл тогда?

— Пятьсот долларов.

— Пятьсот, точно. Я никак не мог вспомнить, пятьсот или пять тысяч.

Кахане подавил улыбку и поднял пистолет.

— Послушай, — проговорил Юзи, прежде чем Кахане успел что-то сказать. — Ты же знаешь, я в тебя стрелять не стану. И знаешь, что я не сдамся. Я положу пистолет в карман и выйду на дорогу. Потом я исчезну. Поэтому предлагаю тебе исчезнуть в противоположном направлении. Просто вернись в лес и сделай вид, что встречи не было.

Кахане не шевелился, «беретта» горела у него в руке, как светлячок. Он не издал ни звука; его лицо осталось каменным, антрацитовым.

— Шалом, хавер, — сказал Юзи. — Прощай, друг.

Медленно, перебарывая себя, он опустил «рорбау» и сунул его в карман. Потом повернулся спиной к Кахане и его «беретте» и медленно зашагал к опушке и потом вверх, по травянистой насыпи. Казалось, эта прогулка длилась целую вечность; в ушах Юзи хлопали выстрелы, перед глазами стояла картина: он, с пробитым пулей затылком, бездыханный, падает на землю. Но выстрела не последовало; тишину нарушали только щебетание птиц, шум машин и шорох его шагов по траве. Наконец Юзи достиг дороги. Когда он оглянулся через плечо, Кахане исчез.

Юзи шел к «ауди», вспоминая, как завести машину без ключа зажигания, вывести из строя защитную систему Бюро, отключить устройство GPRS, по которому в лондонской резидентуре отслеживали все движения машины. Он уже был одной ногой в салоне, когда заметил машину, приближавшуюся к нему по обочине. Юзи поднял голову. Внедорожник. Серебристый. В сопровождении БМВ. Машины остановились за «ауди». Сквозь лобовое стекло Юзи мельком увидел водителя и невольно ахнул.

Либерти вышла из машины и зашагала к нему, держа руку на бедре, где, вероятно, был припрятан ее «таурус», и оглядываясь по сторонам в поисках опасности.

— Что происходит? — спросила она.

— Каким чудом ты меня нашла? Что ты здесь делаешь?

— Отслеживаю устройство на твоей машине. Мы засекли странные движения, доехали по твоему следу до этого места, а теперь встречаем тебя посреди леса. Где «порше»?

— Ты следила за моими передвижениями все это время?

Либерти стряхнула волосы с лица.

— Конечно, — сказала она, глядя ему в глаза. — Я хочу быть уверена, что не потеряю тебя.

Закипавшая было ярость улетучилась, как пыль на ветру, и Юзи впервые подумал, что, возможно, любит Либерти.

— Это Бюро, — сказал он, — мне пришлось бросить машину.

Лицо Либерти застыло.

— Поехали, — сказала она. — Убираемся отсюда.

Они забрались во внедорожник, и маленький кортеж унесся прочь. Несколько минут они ехали молча, а потом Либерти склонилась к Юзи и поцеловала в губы.

— Скоро мы выйдем из этой игры, — шепнула она, — скоро останемся только ты и я.

К горлу подступил ком, и Юзи впервые осознал, под каким он был давлением. Он жив. Всю обратную дорогу к «Хоум-хаусу» они крепко сжимали друг другу руки, осторожно нащупывая пальцами ладони, как будто выискивали правду.

33

Кроссовки Юзи шлепали по мостовой. Он уже задыхался. Прошли времена, когда он мог бежать всю ночь, нагруженный носилками, оружием и прочей экипировкой. Легкие болели и при дыхании издавали нездоровые хрипы, как будто их забили перьями или мехом. Перебарывая навязчивое желание остановиться на перекур, Юзи бежал по Нью-Оксфорд-стрит, пытаясь прокладывать четкие маршруты через скопления пешеходов. Был вечер, и дневная толпа схлынула, но улицы все равно никак нельзя было назвать пустынными. Из-под бейсболки, которой Юзи закрыл большую часть лица, катился пот. Он стискивал кулаки и, задыхаясь, гнал себя дальше, а по его футболке, от шеи к животу, расползалось большое овальное пятно.

Вернуться к тренировкам Юзи побудили два фактора. Первый — операции, которые он проводил для Либерти. Когда все шло по плану, его быстрота и ловкость, конечно, роли не играли; долгие годы боевого опыта давали ему преимущество, и это преимущество дорогого стоило. Но когда случалось неожиданное — а это было неизбежно, даже в самых продуманных операциях, — выяснялось, что его реакция на долю секунды опаздывает, что он двигается на долю секунды медленнее. И Юзи понимал, что при неблагоприятном стечении обстоятельств эта доля секунды может стоить ему жизни. Особенно теперь.

И потом, сама Либерти. Юзи никогда не был озабочен своей внешностью, но, лежа в постели с Либерти, кладя руку на ее подтянутый живот или скользя ладонью по ее точеным ногам, он невольно обращал внимание на собственное тело, которое на вид и на ощупь стало обмякшей версией того, что было несколько лет назад. Либерти целенаправленно занималась собой, она знала, как это важно. Каждый день она выкладывалась в тренажерном зале, каждый день без исключений, даже когда они пили и трахались до рассвета, даже когда они курили дурь. Юзи частенько просыпался, разбитый с похмелья, и видел, как Либерти возвращается из зала: с мокрыми после душа волосами, очищенная от всех токсинов, свежая и готовая начинать новый день. Если они хотят до конца дней прожить вместе, ему нельзя отставать.

Силясь напомнить телу, что значит бегать, Юзи срезал путь через парковку и по извилистым улочкам затрусил в сторону Эксмут-маркета, слушая, как ноги бьют по черному тротуару и все быстрее колотится сердце. Над головой застучали лопасти вертолета; пока тот не скрылся, Юзи машинально держался тени, не дергаясь, но и не подставляясь под удар. Верить в себя. Шпионский синдром.

На рынке царило вечернее затишье. Юзи остановился у обшарпанной двери, уперся ладонями в колени и попытался перевести дух. Он знал, что покраснел как рак, он чувствовал жар в лице, глаза слезились. «Рорбау» неприятно врезался в спину. Юзи вытащил сигарету — глупо все-таки вот так взять и бросить курить, — поджег и жадно вдохнул. Это успокоило нервы, и Юзи привалился к стене, наблюдая за проезжающими мимо машинами. Он снял бейсболку и вытер лицо и голову футболкой, оттянув ее с живота. Потом провел ладонью по лицу, собрался с мыслями и нажал звонок четвертого этажа.

— Да? — раздался металлический голос.

— Это я.

Дверь зажужжала, и Юзи вошел, проверив, чтобы она плотно закрылась за ним. В лестничном колодце было непривычно тихо, пахло коврами и мочой. Тяжело ступая, Юзи стал подниматься по ступенькам; когда он добрался до четвертого этажа, дверь квартиры была открыта и слышалось, как внутри работает телевизор. Он вошел.

— Юзи, братишка. Что, черт подери, с тобой стряслось? — спросил Авнери, подходя к Юзи с двумя бутылками пива.

Юзи, не ответив, схватил одну из бутылок и сделал большой глоток.

— Какие-то проблемы? — поинтересовался Авнери, и было неясно, шутит он или нет.

Юзи убедился, что занавески задернуты, вытащил из-за пояса «рорбау» и положил его на стол. Потом рухнул в кресло и допил остатки пива. Квартира была совершенно голой, никаких личных вещей, только мебель. Авнери налил ему стакан воды, но он отмахнулся.

— Спасибо, что пришел, — сказал Авнери, улыбаясь, как будто у него сегодня день рождения. — Не хотел говорить по телефону. Есть новости.

— Давай.

— Они поступили.

— Что?

— Деньги, брат. Они поступили.

Юзи ощутил волну холода, потом жара, потом мир как будто сжался и тут же расширился.

— Вся сумма?

— До последнего доллара. Проверь счет по Интернету, когда вернешься. Мы богаты, братишка. Богаты.

Внезапно опьянев, Юзи вскочил на ноги и не успел глазом моргнуть, как они с Авнери уже обнимались. Потом он опять повалился в кресло. Весь мир казался совершенно другим. Не забывай, кто ты. Верь.

— Важно не пороть горячку, — сказал Авнери. — Деньги у нас. Пока все хорошо. Но нам нужно сматываться. Как только информация появится в «Викиликс», Бюро погонит нас как крыс.

— Когда она появится?

— Сегодня вечером.

— Рановато.

— Наши спонсоры не хотели ждать. Выборы приближаются.

Юзи огляделся.

— Тогда понятно, почему такой интерьер, — сказал он, — вернее, почему он отсутствует.

— Я все вычистил, — ответил Авнери. — Хотел предложить тебе встретиться в баре, но решил не рисковать. Мой самолет вылетает через шесть часов.

Повисла пауза. Мало-помалу буря эмоций в груди Юзи унялась, стихнув до слабой вибрации.

— Значит, — проговорил он наконец, — сегодня твой последний вечер. Ты готов исчезнуть?

Авнери кивнул в сторону двери, где под курткой лежала сумка через плечо.

— Полюбуйся, — сказал он, небрежно бросая на стол зеленую книжицу паспорта.

Юзи взял ее в руки.

— Немецкий? — спросил он.

— Jawohl,[22] — с поразительно достоверным выговором ответил Авнери. — Там, куда я направляюсь, немцам всегда рады.

— Только не говори мне куда.

— И не собирался.

— Хорошее качество, — сказал Юзи, пристально разглядывая фотографию. — Документ высшего уровня, да?

— Еще одна причина, по которой стоит цепляться за место в Бюро. Когда захочется исчезнуть, ты сможешь это сделать.

— Вот и все, — проговорил Юзи, отдавая паспорт. — Смерть Илана Авнери. Конец главы. Прощальные слова будут?

— Деньги, — сказал Авнери, — вот мое последнее слово.

— Великолепно.

— Теперь перед тобой Франц Грубер, — объявил Авнери. — По-моему, хорошо звучит, а? Франц Грубер.

— Мне нравится, — отозвался Юзи. — Вязнет в зубах. И ничем не напоминает настоящее имя. Чем больше разница, тем лучше.

— «Викиликс» расставили сети на большую израильскую рыбу, — сказал Авнери. — Все готово. Завтра ты прогремишь в заголовках, выйдешь против премьера, развеешь зерна «Корицы». Самый что ни на есть момент истины. Теперь смотри в оба. — Он хлебнул пива и придвинулся ближе. — Юзи, братишка, — сказал он, — время еще есть. Где наша не пропадала. Почему бы тебе не…

— Забудь, — резко оборвал его Юзи, — у меня в Лондоне идет масть, и я не собираюсь выходить из игры. Пока что Бюро не сумело меня найти, хотя я слил достаточно информации, чтобы стать мишенью номер один. Если бы они могли до меня добраться, то уже бы сделали это. Тут можешь мне поверить. Их радары меня не берут.

— Ты правда хочешь прожить остаток дней в страхе?

— Я не боюсь, — просто сказал Юзи. — Если со мной что-то случится, Либерти оповестит ЦРУ и прессу. И Израилю придется разгребать очередной грязный скандал. Они только еще больше усложнят себе жизнь.

— Если только не заставят замолчать Либерти.

— Не заставят. Не смогут.

Что-то в тоне Юзи заставило Авнери поднять голову, резко.

— Ты с ней спишь, да? — спросил он.

Юзи пожал плечами.

— Только не говори, что влюбился, — со вздохом сказал Авнери, — что полностью потерял контроль.

— Знаешь что? — отозвался Юзи, допивая пиво. — Думаю, я влюблен. Пожалуй, да. Это здорово. Попробуй как-нибудь, не пожалеешь.

— Что с тобой? С ума сошел, что ли? Рассуждаешь как пятнадцатилетняя девчонка, — с досадой проговорил Авнери. — Либерти — наркодилер. И не какой-нибудь наркодилер, а крупнейший из игроков Лондона. Одному богу известно, чем еще она промышляет. Она много в чем замешана.

— Она хочет выйти из этого бизнеса. Мы оба хотим.

— Выйти?

— Да. Последнее крупное дело, и мы выходим. С полными карманами.

— А потом?

— Потом отыщем тихое местечко. Начнем с чистого листа.

— Тебе больше не нужно идти ни на какое дело. Тех денег, что у тебя есть, хватит до конца жизни.

— Либерти хочет провернуть последнее дело. Не знаю, что это, но похоже, для нее это важно. Потом мы уйдем.

Авнери недоуменно покачал головой.

— Кого ты пытаешься обмануть? — спросил он. — Наркодилеры просто так не уходят, только не с тех оборотов, на которых сидела Либерти. Им нельзя бросить, отойти от дел, сбежать. Они играют до конца.

— Ты не понимаешь, — проговорил Юзи, — ты просто не понимаешь.

— Еще как понимаю, — многозначительно возразил Авнери. — Отлично понимаю.

Наступила пауза. Потом Авнери сказал:

— Я просто хочу, чтобы ты был осторожен, вот и все. Уйди на дно, на самое дно, о’кей?

— О’кей.

Нехарактерная для Авнери серьезность придавала словам Авнери какую-то невероятную значимость, и они пробудили в душе Юзи чувства, природу которых он сам до конца не понимал. Друзья выпили.

— Если ты израильтянин, по-другому не получается, — сухо проговорил Авнери. — Не реагируй на ситуацию, и ты по уши в политике. Попытайся как-то ее разрешить, и ты опять же по уши в политике. Так или иначе, тебе грозит опасность. Никуда не денешься.

— Таков уж израильский народ. Тысячи лет у нас не было своей страны, и вот она появилась, но плод этот горек. Поколение за поколением мы рождаемся проклятыми. Впитываем проклятие с молоком матери. Мы все его принимаем, — сказал Юзи. — Очередная атака смертника, бах. Очередная война, бах. Убийство, бах. Похищен солдат, бах. Премьер использует Бюро, чтобы убить своего министра, бах. У нас нет надежды, нам остается одно — идти дальше, дальше и дальше. Я всегда надеялся, что мир наступит сам собой. В один прекрасный день, как гром среди ясного неба, без всякого к нам отношения. Бах, и вот вам, пожалуйста. Мир. Конец тысячелетиям борьбы, одним махом.

Авнери усмехнулся и глотнул пива.

— Твои бы слова да богу в уши, — сказал он. — Я все это затеял ради денег. Отныне моя жизнь будет роскошной. Сладкой.

Юзи цокнул языком.

— А мне так видится: даже если меня убьют, оно того будет стоить. Если никто не остановит операцию «Дождь в пустыне», она может обернуться тотальной войной.

— Чего и добивается Бюро, — прокомментировал Авнери.

Юзи хмыкнул.

— Дело в том, — спустя какое-то время сказал Авнери, — что Бюро не понимает значения гибкости. В наше время нам не позволяли доверять другим разведслужбам даже самую простую информацию. И знаешь, ничего не изменилось. Стало только хуже.

— Помнишь британскую СИС? — вдруг спросил Юзи. — Как они попросили нас проверить запорные устройства?

— Отлично помню. Я лично составлял отчет, в котором говорилось, что они не поддаются взлому.

Оба рассмеялись, и Авнери открыл еще по бутылке пива. Потом их улыбки поблекли.

— Бюро работает исключительно в собственных интересах, — сказал Юзи. — Остальные их не интересуют. Даже собственная страна их не интересует. Только война, деньги и секс.

— Наглецами мы тогда были, — сказал Авнери, все еще думая о запорных устройствах. — Наглецами, как и вся наша братия.

— Некоторые из нас до сих пор наглецы. Только по-другому.

— За это и выпью, — сказал Авнери. — Но ты скоро станешь героем-наглецом.

— Героем-наглецом, — повторил Юзи. — Моссад старой закваски, да?

— Моссад старой закваски.

— За него.

К тому времени, как Юзи решил уходить, он уже нетвердо держался на ногах. На столе лежало двенадцать пустых бутылок из-под пива; ни он, ни Авнери не были пьяны, но и за трезвых их бы тоже не приняли, особенно Юзи, который и без того был обезвожен. Он сунул «рорбау» обратно за пояс, и в дверях друзья обнялись в последний раз.

— Запоминай, — сказал Авнери. — Записывать не буду. Franzgruber сорок три шестьдесят семь собака yahoo точка com. Шесть месяцев полной тишины, потом найдешь меня по этому адресу. Посмотрим, как пойдут дела.

— Конечно, — сказал Юзи, — конечно. — Он спустился на пару ступенек и обернулся: — Есть надежда, что этот гребаный план сработает.

Авнери спустился за ним и взял его за локоть.

— Знаю, ты меня не послушаешь, — проговорил он, — но я должен сказать это в последний раз. Если уж тебе так нужна эта бабенка, Либерти, хотя бы уговори ее выйти из дела сейчас. Деньги у тебя есть. Вали к чертям собачьим из страны. В слике, который я для тебя сделал, есть паспорт, деньги тоже есть. У тебя есть все, что нужно. Бери это, бери ее, и сматывайтесь. Пока не поздно.

Юзи улыбнулся.

— Никогда не поздно, герр Грубер, — сказал он.

Повернувшись к Авнери спиной, он спустился по лестнице и неуверенной трусцой побежал в темноту.

34

К тому времени, как Юзи вернулся в «Хоум-хаус», было поздно, и на дежурство вышел ночной персонал. В баре «Бизон» шла вечерника, и толпы гуляк расхаживали по фойе. На Юзи, запыхавшегося и потного, в бейсболке и спортивном костюме, неодобрительно поглядывали; но персонал знал, что он с Либерти, а Юзи знал, что неприкосновенен. Он поднялся к себе в номер по богато украшенной лестнице, чувствуя, что пробежка его отрезвила.

У себя в комнате он запер дверь и остановился, прислушиваясь к шуму вечеринки внизу. Он Юзи. Он Юзи, и он богат. Вот так, богат. Он призывал на помощь всю свою дисциплину, чтобы не думать, как можно потратить деньги, какое существование можно себе обеспечить. Все это подождет. Ему нельзя увлекаться, нельзя терять себя; его жизнь в опасности, и так будет до его последнего вздоха.

Сердце до сих пор колотилось от изнурительного бега, и Юзи подождал, пока восстановится дыхание. Он пребывал в задумчивом, умиротворенном состоянии; возможно, причиной тому стала пробежка. Усталости не было и в помине; в последнее время он редко ложился спать до рассвета. Он зашел в Интернет и проверил баланс. Да. Деньги на счету. Это казалось сном. Ему вздумалось поваляться в джакузи. Раньше он никогда не принимал таких ванн, но знал, что они считаются полезными после физических нагрузок. Обычно он по привычке включал телевизор, но сегодня не захотел. Окруженный тишиной и покоем, Юзи положил «рорбау» в ящик, освободился от пропотевшей одежды и потянулся, разминая мышцы. Они уже начали остывать. В ванной Юзи включил воду, позволив пару обдавать лицо. Когда ванна наполнилась, он опустился в нее — вода была почти невыносимо горячей — и включил джакузи. Пузырьки напомнили ему о бесчисленных подводных операциях на флоте. Он лег, упершись спиной в бортик, и погрузился в едва ли не ошпаривающее тепло.

Борьба так затягивает, думал он, борцы так быстро забываются. В Израиле все борются, одна группировка против другой, одна идеология против другой, расы и народы, кланы и братья. И религия все это распаляет. Сам он никогда не был набожным, никогда не понимал людей, которые серьезно верили в религиозную чепуху. Но они верили; и там, где он родился, это имело значение. Влияние религиозных группировок на страну было огромным, церковь и государство практически не разделялись. Раввины говорили напутственные речи войскам, которые уходили в бой. Юзи всегда это бесило. Они понятия не имели о жертвенности; они были слишком себе на уме, чтобы самим марать руки в армии.

Все связано, не так ли? Холокост, его родители, он сам, все операции, в которых он участвовал, сын, которого он никогда не знал. Религия. Ветры истории гуляли по его земле, по его народу тысячелетиями, и его втянуло в этот вихрь так же неотвратимо, как и всех остальных. Его время, разумеется, минует, а история пойдет дальше, как неумолимый Джаггернаут,[23] поднимая новых людей на его место; это война на истощение, жизнь без спасения, тупиковое, дьявольское существование. Юзи понимал, что операция «Смена режима» по большому счету ничего не изменит. Даже если ее цели будут достигнуты, история не замедлит вмешаться, высосать всю надежду и водворить хаос. Он не питал иллюзий. И в то же время понимал, что не может сидеть сложа руки; если ты израильтянин, даже ничего не делая, ты что-то делаешь.

Разогретый и порозовевший, Юзи вышел из ванной и надел халат; его волосы поблескивали влагой, как стальная вата. В спальне он налил себе огромный стакан коктейля с ромом. Начал мастурбировать, но бросил на полдороге. Потом лег на кровать и снова открыл ноутбук. На израильских новостных сайтах ничего; его историю еще не опубликовали. Он богат. Внезапно возникло чувство, знакомое ему по службе на флоте, чувство, что его несет навстречу буре, что на горизонте собираются грозовые тучи. Юзи отложил ноутбук и несколько минут полежал на спине; потом продолжил мастурбировать, заручившись поддержкой порносайта. На сей раз ему сопутствовал успех. Он чувствовал себя теплым и истощенным, как труп, из которого только что выпустили кровь. Возникла идея скрутить косяк, но он передумал и выпил половину коктейля. Потом, хотя ему почти никогда не присылали писем, решил проверить почту.

Одно новое сообщение, от ОСР4367 — Авнери. ОСР расшифровывалось как Операция Смена Режима; 4367 — личный номер Авнери на флоте, помноженный на два и написанный наоборот. Письмо отправили всего двадцать минут назад. Юзи замер в нерешительности, потом открыл. В послании говорилось:

Смотри в приложении. Все-таки достал. Поздновато, знаю. Можешь не благодарить. Уезжаю. Увидимся в следующей жизни. ОСР4367.

Юзи загрузил приложение, прогнал его через дешифровочную программу и открыл. У него екнуло сердце. Досье на Либерти. Неужели это оно? У Юзи широко раскрылись глаза, а коктейль выскользнул из пальцев, упал на пол и потек по ковру. Юзи давно оставил надежду получить досье на Либерти, а такого уж точно не ждал. Он схватил ноутбук двумя руками, надеясь, что зрение его обманывает, и чувствуя себя так, будто его вот-вот стошнит.

Вверху страницы, согласно стандартной практике, размещалась базовая информация. Дата рождения, национальность, место проживания, словесный портрет; языки, которыми она владеет, категория угрозы, которую она представляет, известные вымышленные имена, близкие родственники. Далее приводились сами разведданные, собранные по различным каналам; в конце имелся список источников и оперативников, которые предоставили информацию.

Если бы Юзи прочел документ, то обнаружил бы подтверждение всему, что уже знал сам. От начала и до конца: воспитание Либерти, карьера в ЦРУ, недовольство своей организацией, гибель семьи, брак с русским наркодилером, переезд в Соединенное Королевство и возрождение в роли королевы наркоторговцев. Но Юзи ничего этого не читал. Не было нужды. Его взгляд не опускался ниже фотографии. Простой черно-белый снимок по плечи, как в паспорте. Подлинность подтверждала печать Моссада. Женщина на нем была одета в американскую военную форму, на губах играла приятная полуулыбка; ее лицо было правильным овалом с орлиным носом и широко посаженными глазами. Юзи смотрел на фото, не в силах дышать, чувствуя, будто воздух из легких высасывает какая-то стихийная сила. Он не узнавал эту женщину. Она походила на Либерти, с которой он работал, но строение костей, тип лица были совершенно другими. А тип лица нельзя изменить. Юзи вынужден был признать очевидное. Если на фотографии Либерти, то женщина, в которую он влюбился, — женщина, которая спасла ему жизнь, — самозванка.

— Коль, — проговорил Юзи. — Коль.

Наступила пауза. Собственное дыхание громко отдавалось в ушах.

— Юзи, — раздался голос в голове.

— Этого не может быть.

— Чего не может быть, Юзи?

— Фотография в досье. Это не Либерти. Бюро не обновило свои разведданные. От них что-то ускользнуло.

— Ты уверен?

— Сто процентов.

— Прокол лондонской резидентуры. Такое случается, даже в Бюро.

— И Либерти наверняка отслеживает мои интернет-соединения. Скоро она будет знать, что я получил досье. Если уже не узнала.

— Не паникуй.

— По-моему, сейчас самое время, Коль. Теперь все зависит от…

— Просто верь. Верь.

Раздался звонок. В такое позднее время персонал к постояльцам не заходил, а магнитный ключ, кроме Юзи, был только у одного человека. Юзи вскочил на ноги; не успел он схватить «рорбау», как дверь открылась. Либерти аккуратно заперла ее за собой и остановилась перед Юзи с сигарой в руке. Она подалась вперед и поцеловала его в губы. От нее пахло дорогими духами.

— Юзи, — игриво сказала она. — Рада, что тебя застала.

35

Юзи замер, как ему показалось, на целую вечность. Внизу продолжалась вечеринка, он слышал приглушенные басы, громкие мужские голоса, хохот. Гнев нарастал внутри, а вместе с ним горечь, страх и смятение. Либерти сразу заметила в нем перемену.

— Милый, — сказала она, — что не так? — Вместо того чтобы прильнуть к нему, она попятилась. Интуиция ее сработала четко. — Что случилось? — спросила она. — Ведь что-то случилось?

— Зачем сигара? — спросил Юзи, чтобы потянуть время.

— Ах, это? Я просто подумала, а не устроить ли нам небольшое торжество.

— Что отмечаем?

— Я только что продала очередную порцию твоих разведданных.

— Выгодно?

— Да, очень. И я… я купила тебе нового скакуна. Ключи ждут тебя внизу, у администратора.

Слова повисли в воздухе, как концовка дрянного анекдота. Юзи чувствовал, что багровеет от ярости. Либерти сделала еще два шага назад. Юзи понятия не имел, что делать, но вдруг его осенило, с чего стоит начать. Он бросился на Либерти и в считаные секунды уложил ее на лопатки, перевернул на живот и скрутил за спиной руки. За все это время Либерти не проронила ни звука, и от этого мороз шел по коже. Юзи вынул из халата пояс и с его помощью связал ей руки; потом обыскал ее, нашел револьвер и поднял ее на кровать. Наконец тяжело дыша и прижимая к себе пистолет Либерти, уселся в кресло. Оба по-прежнему не говорили ни слова.

Лицо Либерти приобрело новое выражение, такое, какого Юзи прежде не видел. Ее взгляд сделался ожесточенным и забегал по комнате, будто хотел впитать каждую деталь. Губы плотно сжались, подбородок надменно вздернулся. Прядь волос упала на щеку; Либерти походила на раненого генерала, в ней появилось что-то мистическое.

Молчание нарушил Юзи:

— Простой вопрос. Кто ты?

Его голос прозвучал слишком громко для комнаты.

— Что значит — кто я? — осторожно спросила она.

— Брось, Либерти. Мы оба знаем эти штучки, так что сделай милость, оставь их и выкладывай начистоту. Как долго ты собиралась играть в кошки-мышки? Ты просто лгала мне все это время? Притворялась?

— Не понимаю, о чем ты, — сказала она.

Юзи, едва сдерживаясь, развернул ноутбук экраном к Либерти и показал на фотографию дулом ее пистолета.

— Экспонат номер один: настоящая Ева Клюгман. Она же Либерти. Это досье из картотеки Моссада. Моссад в таких делах не ошибается. Но это не ты, верно? Не ты. Поэтому возвращаюсь к своему простому вопросу: кто ты, мать твою, такая?

Либерти продолжала гипнотизировать экран. Юзи поднялся на ноги.

— Мне нужны ответы, Либерти, — взревел он, — или как там тебя зовут. Я верил тебе, я любил тебя. А теперь мне нужны ответы.

— Я тоже тебя любила! — выкрикнула Либерти, сверкая черными глазами. — И поверь, до сих пор люблю. Я люблю тебя больше жизни!

Страстность ее слов ошеломила Юзи.

— Прекрати! Кто ты? Говори. Скажи мне правду.

— Я говорю тебе правду сейчас и буду говорить впредь. Но сначала развяжи меня. Развяжи меня сейчас же. Давай.

— Нет, пока не скажешь, кто ты.

— Люди всегда кажутся теми, кем они на самом деле не являются, Адам Фельдман. Развяжи меня.

— Не называй меня так.

— Развяжи меня.

— Чтобы ты позвала своих мордоворотов?

— Чтобы я могла говорить, не чувствуя себя заложницей. Если бы я хотела тебя уничтожить, то уже давно бы это сделала. Развяжи. Мой револьвер у тебя, не так ли? Развяжи меня. Развяжи. Развяжи.

Эта настойчивость поколебала Юзи. «Ее револьвер у меня, — сказал он себе, — я сильнее, я больше, бояться нечего». Заглушая инстинкты, требовавшие обратного, он развязал пояс халата и освободил Либерти. Она села на постели, как ребенок, растирая запястья.

— Итак, — проговорил Юзи, поднимая револьвер. — Свободу ты получила. Теперь говори.

Он раскурил сигарету; руки у него дрожали.

— Я не Ева Клюгман и не Либерти, — сказала она. — Я надела маску этой женщины несколько лет назад, когда ее убили вместе с семьей. — Бледная тень улыбки скользнула по ее лицу и тут же исчезла. — Мое настоящее имя Насрин Ширази. Я персидская еврейка.

— Ты не работала в ЦРУ?

— Нет. Я никогда не работала в ЦРУ.

Юзи впервые показалось, что он слышит в ее речи легчайший акцент. Он вскочил на ноги и стал метаться от кровати к окну и обратно, потирая большим пальцем ствол револьвера. «Верь в себя. Верь».

— На кого ты работаешь?

Голос женщины вдруг смягчился.

— Юзи, я все тебе расскажу, — сказала она. — Все, обещаю. Но сначала нам нужно выпить. Давай. Бояться нечего. Мы с тобой заодно. У нас одни принципы. Ты достаточно хорошо меня знаешь, чтобы понимать это.

Юзи остановился в нерешительности и глубоко затянулся сигаретой. Потом налил два джин-тоника, протянул Насрин бокал и сел, положив револьвер на колено. Его гнев стихал, и появлялось новое чувство — ощущение, близкое к триумфу.

— Насрин Ширази, — сказал он по-персидски, — приятно познакомиться.

— Ты хорошо говоришь по-персидски.

— Я там работал.

— Знаю.

Пауза.

— Насрин Ширази. Ничего не говорящее имя, как нельзя кстати, — проговорил Юзи.

— Это мое настоящее имя.

— Поживем — увидим. Ладно. Выпивка есть. Рассказывай.

Она вынула из кармана небольшой конверт и бросила его Юзи. Внутри были ее фотографии в детстве, в подростковом возрасте, в ранней молодости. Все они явно были сделаны в Иране. Кроме того, имелась копия свидетельства о рождении.

— Видишь? — сказала она. — Я шла к тебе не с пустыми руками. Собиралась раскрыть свою тайну этим вечером. Но ты уже где-то нашел информацию сам.

Юзи разложил фотографии на столе, выискивая в длинной цепочке признаки монтажа. Их не было.

— Стало быть, — проговорил он, — Насрин Ширази. К этому надо привыкнуть.

— Мне тоже. Я годами не пользовалась этим именем.

— На кого ты работаешь?

— Я скажу. Дай мне немного времени, и я скажу. Знаешь, ты довольно крепко меня связал.

Она помяла запястья и отпила из бокала. Внезапно музыка внизу оборвалась. Послышался чей-то пьяный смех; кто-то требовал продолжения банкета. Вечеринка закончилась.

— Я родилась и выросла в Ширазе, — сказала наконец Насрин — женщина, которую ему придется научиться звать Насрин, — в маленьком, но гордом поселении персидских евреев в Иране. Нас ведь, знаешь ли, защищает конституция; у нас есть синагоги, кошерная еда, еврейские больницы. Иран, как тебе известно, не такой, каким его часто изображают на Западе.

Юзи кивнул, молча затянулся сигаретой.

— Отец был героем войны, — продолжала Насрин, — полковником в армии, самым высокопоставленным евреем в иранских войсках. Сыновей у него не было — только я. Все его надежды и чаяния лежали на моих плечах, с самого детства. Я поступила в Тегеранский университет, чтобы изучать политологию, и он этим гордился. Но на самом деле ему хотелось, чтобы я встала на защиту своей страны.

— Как звали твоего первого куратора в университете? — перебил Юзи.

— Доктор Амир Аршан, — без запинки ответила она. — Можешь сам проверить. Видишь, я говорю правду, Юзи. Не больше и не меньше.

Он кивнул и жестом показал, чтобы она продолжала.

— После университета отец организовал мне собеседование в Министерстве разведки и безопасности.

— МРБ?

— Да. Но не спеши с выводами.

— Значит, ты из МРБ, — проговорил Юзи так, словно ставил точку. Он подошел к окну и выглянул в щелочку между занавесками, точно само это слово, будучи произнесенным вслух, могло навлечь беду. На Портман-сквер не было ни души. Юзи провел ладонью по лицу, сел. Кусочки мозаики складывались в общую картину.

— Игрушка в руках МРБ, — проговорил он. — Как же так? Почему я этого не предусмотрел? Игрушка в руках гребаного МРБ.

— Нет, — возразила Насрин. — Тобой не играли. И ты не предусмотрел этого, потому что ты хороший человек. У нас общие принципы, что может быть важнее? МРБ, Моссад — это просто названия. Мы одинаковые, ты и я. У нас одно сердце.

Юзи вздохнул.

— Значит, отец все устроил. И ты согласилась.

Насрин отпила из бокала и продолжала:

— Ясное дело, согласилась. Разумеется, согласилась. Я всегда была папиной дочкой. Послушай, я не слепая патриотка. Президентская риторика для меня так же неприемлема, как и для тебя. Я не из тех религиозных фанатиков, которые грозят задушить нашу страну. Но они всего лишь узурпаторы. Мы с отцом стоим за старую Персию, за гордую цивилизацию, которая до сих пор живет под налетом безумия. Позерство, бряцанье оружием — все это ерунда. Иран выше этого. Я хотела что-то изменить к лучшему. Ради отца.

— Израиль тебя не волновал?

— Израиль всех волнует.

Юзи горько усмехнулся.

— Где служила?

— Моей первой миссией было глубокое прикрытие в Америке.

— Сразу под глубокое прикрытие? Видимо, хорошо себя показала.

— Это папина работа, — не колеблясь возразила Насрин. — Хотя оценки я всегда получала самые высокие. Я любила свою работу. Прожила в Штатах «кротом» десять лет — пока не убили Еву Клюгман. Тогда выяснилось, что мое время пришло.

— Я так понимаю, убила ее ты. Твоя организация.

— Она заслуживала смерти, Юзи.

— Ее убила ты?

— Не лично.

— Благовидный уход от ответственности — так говорят в ЦРУ, верно? Хотя откуда тебе знать.

— Я ее не убивала.

— И с ее семьей ты тоже разделалась. С ее детьми.

— Не я так решила. МРБ гораздо больше, чем одна я. Но ты должен понимать: Клюгман была жестокой, Юзи. Некоторые из ее поступков…

— Не будем ворошить могилы. Короче говоря, ты заняла ее место.

— Да. Риск был велик, но это сработало.

— Значит, — сказал Юзи, — меня прикормили. Ты всего лишь приманка.

— Перестань, — ответила Насрин. — Мы оба знаем, что все гораздо сложнее. Я влюблена в тебя. В этом я не притворялась, ни раньше, ни теперь.

На мгновение Юзи показалось, что вот сейчас она подойдет к нему, обнимет, поцелует как обычно, как будто последних нескольких минут не было. Он почти ощутил запах ее волос, почувствовал ее губы, нежную кожу. Но они оба остались сидеть на своих местах.

— МРБ взяло тебя под пристальное наблюдение с той минуты, как ты приехал в Англию, — сказала Насрин. — Тебя вели двадцать четыре часа в сутки. Наши люди в Моссаде — да, есть такие — давно следят за твоей карьерой. Мы видели, как ты отстаивал свои принципы, особенно после убийства Рама Шалева. Моссад пытался тебя сломать, но тебя не сломаешь. Ты хороший человек, Юзи. Храбрый человек. Храбрый на деле, а не на словах. Говорю же, у нас общие принципы. И… — тут она подалась ближе, — мы в курсе ваших с Авнери дел. В курсе операции «Дождь в пустыне». В курсе операции «Смена режима». И мы вами восхищаемся.

Юзи затушил сигарету, не зная, что думать, а тем более говорить, не в силах посмотреть Насрин в глаза.

— Мне давно хотелось об этом сказать, — продолжала она. — Вы с Авнери герои. Операция «Смена режима» отважный план. По большому счету, кроме вас двоих, в Моссаде всем плевать на мирный процесс. А вы даже готовы пожертвовать ради него жизнями. Все МРБ с благоговением наблюдает за вами, и мы хотим предложить вам радушный прием.

— Герои-наглецы, — проговорил Юзи.

— Что?

— Герои-наглецы. Мы с Авнери.

— Как скажешь.

Юзи поднял голову. Их взгляды встретились, и он понял — по крайней мере ему так показалось, — что она говорит правду.

— Да, — невпопад сказал он, — спасибо.

Они допили джин-тоник, и Юзи налил еще по бокалу. Оба молчали, пока снова не уселись друг против друга; в такие моменты перекидываются нейтральными фразами, но сейчас им не было места.

— Я получил деньги, — проговорил наконец Юзи. — Сорок миллионов долларов. На счет, только что. Сегодня мои показания и документы дебютируют на «Викиликс». Потом все закрутится.

— Знаю, — сказала Насрин. — Но у меня для тебя информация.

— Информация?

— Об операции «Смена режима».

— О’кей…

— Она ничего не даст.

— Почему?

— Толку от нее будет мало. Конечно, она ударит по Моссаду, скомпрометирует правительство, вероятно, даже провалит их на выборах. Но она не помешает вашему правительству устроить «Дождь в пустыне». Не помешает им бомбить наш желтый кек.

— Почему нет? Когда мир узнает, что это ложная цель…

— Это не ложная цель, Юзи.

Пауза.

— Что?

— Желтый кек не бумажный тигр. Израильтяне планируют налет не ради политической рекламы. Нет. Авнери и его друзья ошиблись. Желтый кек Исламской Республики настоящий. Он существует.

— Настоящий?

— Да. Наши ядерщики делают большие успехи. Мы достигли стадии желтого кека. Я видела его собственными глазами.

Она протянула Юзи свой мобильный телефон, на котором была фотография ряда белых бочек, заполненных порошком ослепительно яркого желтого цвета. Желтый кек; несомненно, желтый кек. Бочки стояли на складе, и над ними ясно просматривались перекрещенные балки крыши. Юзи мгновенно узнал это место по прошлым операциям. Секретная иранская обогатительная установка в Натанзе.

— Этого не может быть, — проговорил Юзи, отдавая телефон. — Авнери говорил…

— Его данные были неверными. Наш желтый кек настоящий, как видишь.

— Значит, Рам Шалев ошибался? Существует реальная угроза? Операция «Дождь в пустыне» не просто реклама для победы на выборах?

— Именно. Шалев был убежден, что желтый кек — бумажный тигр, и собирался раскрыть подробности «Дождя в пустыне». Поэтому его пришлось убить. Желтый кек угрожает самому существованию Израиля. Его уничтожение для твоего правительства важнее одной человеческой жизни.

— Черт. Это значит, мне тоже конец. Когда опубликуют мои показания, мне конец. Еще вернее, чем я думал.

— Нет. Ты будешь со мной. Вместе мы будем в безопасности.

— Если ты знала с самого начала, почему не сказала мне?

— Не было уверенности, что ты не сдашь меня, если я раскроюсь. В любом случае операция «Смена режима» не напрасна. Она свергнет правительство. Когда поменяется власть, будет больше шансов достигнуть мира. Но ваша операция не помешает им разбомбить желтый кек. Ничто не помешает. Поэтому мне нужна твоя помощь.

— О чем ты?

— Только человек из Моссада — такой, как ты, — может защитить наш желтый кек от израильских авианалетов. В этом суть всей моей операции. Поэтому МРБ послало меня установить с тобой контакт. Ты человек принципа. Нам нужна твоя помощь.

— Понятно, — медленно проговорил Юзи. — Понятно. Теперь картина начинает проясняться.

— Помоги нам, и тебе будет гарантирована пожизненная защита. Не стану сейчас вдаваться в подробности, не здесь. Но подумай об этом, — сказала Насрин. — Моссад будет охотиться за тобой; мы можем тебя защитить. — Она выдержала паузу. — И не забывай о своей доктрине статус-кво. Ты сам говорил, что ядерный Иран способствовал бы воцарению мира во всем мире. Ты как никто другой понимаешь, что только сдерживающий фактор атомного оружия со стороны арабского мира подстегнет израильтян и американцев к переговорам и компромиссам. Ты видел это изнутри. Ты знаешь правила игры. Если ты в самом деле хочешь защитить наш желтый кек — если хочешь постоять за ядерную Персию, — присоединяйся к нам. Помоги нам избежать израильских налетов. Ты наша единственная надежда.

— Боже мой.

— Мы тайком вывезем тебя из Британии и доставим в надежное место, где вместе сделаем дело. Ничего опасного, ни убийств, ни кровопролития. Просто удаленная работа с разведданными, дешифровка перехваченных сообщений. Детская игра. Ты уже выполнял для меня гораздо более сложные задания. А когда операция «Дождь в пустыне» провалится и наш желтый кек будет в безопасности, мы с тобой выйдем из игры, раз и навсегда. Нам дадут новые псевдонимы и гарантию защиты. Мы получим больше денег, чем сможем потратить за всю жизнь. У тебя сорок миллионов, но по сегодняшним меркам это не так много. Возьмем деньги и сбежим, начнем с чистого листа. Оставим все это позади. Проведем остаток дней вместе.

— Куда мы можем поехать?

— Придумаем. Куда-то, где нас никто не найдет, ни Моссад, ни МРБ, никто. Встреча с тобой… заставила меня переосмыслить свою жизнь, Юзи. Так жить нельзя, согласен? Все эти тайны, опасности, все это одиночество. Наверное, я просто делаю это ради отца. Моя любовь к родине — это по сути любовь к нему, просто я никогда не могла выразить ее напрямую.

Юзи открыл рот, но понял, что ему нечего сказать.

— А теперь, — продолжала Насрин, — мне кажется, я нашла кого-то, кого люблю больше родины.

— Хочешь сказать, ты все бросишь ради меня?

— Я сделаю все, что ты захочешь. Я бы все ради тебя бросила. Давай оставим эту грязь в прошлом.

Внезапно Юзи понял.

— Так это и есть последнее большое дело, о котором ты говорила?

— Да, последнее большое дело, — подтвердила Насрин.

Она несмело протянула руку и опустила ее на колено Юзи. Тот не отодвинулся.

— Не спеши, — ласково проговорила Насрин. — Подумай.

36

Когда женщина — Насрин — ушла, Юзи налил себе виски и погрузился в размышления. Коль молчал. Снаружи густела черная, беззвездная ночь. Фонари окатывали оранжевым светом машины, с шелестом проносившиеся по Портман-сквер. Юзи сунул руку в карман и вытащил мобильный телефон. Почти не задумываясь — это неустанно вколачивали в него при обучении — набрал секретный экстренный код Бюро. Палец завис над кнопкой «отослать». Но слишком долго не нажимал ее, и экран погас. Юзи осторожно положил телефон на стол.

Шли минуты. Тут Юзи вспомнил о сигаре, которую принесла с собой Насрин. Вот она, лежит на постели, забытая. Юзи раскурил ее, вдохнул, закашлялся. Дым был грубоватым и едким, но все-таки это была дорогая сигара — лучше, чем ничего. Потом Юзи взял телефон и набрал номер.

— Да? — раздалось на том конце.

— Ты ответил. Слава тебе господи.

— Это Франц Грубер. Я в аэропорту.

— Нужно поговорить, — сказал Юзи.

— Что стряслось?

— Нужно поговорить. Ты зарегистрировался?

— В очереди стою.

— Тогда подожди. Встретимся. В каком ты терминале?

— Мой самолет вылетает через два часа.

— Какой терминал?

— Хитроу, четвертый терминал.

— Встретимся в «Кафе Руж», в мезонине. Через тридцать минут.

— Надеюсь, это важно.

— Будь там.

Юзи повесил трубку.

Он надел куртку, удостоверился, что «рорбау» заряжен, и сунул его за пояс. Потом, гадая, станет ли эта ночь для него последней, вышел в коридор.

Был поздний час, и в «Хоум-хаусе» ничто не нарушало тишины. Юзи крадучись прошел по толстому ковру и спустился по лестнице. За стойкой, сонный и скучный, дежурил ночной портье. При виде Юзи он сделал попытку взбодриться.

— Мистер Хамиди, — вежливо кивнув, проговорил он, — добрый вечер.

— У вас есть сигареты? — поинтересовался Юзи, в зубах у которого торчала сигара.

— Да, сэр. Красный «Мальборо». Желаете сигарету?

— Дай мне пачку. Я заплачу.

— Но, сэр…

— Просто дай мне ее.

Юзи взял сигареты и сунул десятифунтовую купюру в верхний карман портье. Потом повернулся уходить.

— Сэр? Леди оставила вам кое-что! — крикнули ему вслед.

— Госпожа Клюгман?

— Она самая.

Портье пошарил по стойке и выложил перед Юзи хрустящий конверт. Юзи взял его, сказал спасибо и покинул здание. Оказавшись на улице, он оглянулся по сторонам, сменил сигару на сигарету и, убедившись, что вокруг никого нет, вскрыл конверт. Внутри была пара ключей с пластиковым ярлыком, на котором значился регистрационный номер. Юзи внимательнее присмотрелся к ключам: марки не видно. Что происходит? Он ожидал, что его посадят на приличный транспорт, но, возможно, Либерти — Насрин — решила, что ему не стоит особенно щеголять. Быть может, она усвоила урок после случая с «порше». Как бы там ни было, колеса у него есть. К ключам прилагалась короткая записка: «Найдешь его на подземной парковке. Л.» Больше ничего.

Юзи остановился в нерешительности. В машине наверняка установлено устройство слежения, и обезвреживать его нет времени. Но что из того? МРБ все равно ходит за ним по пятам, они все знали об операции «Смена режима», и, конечно же, планы Авнери сбежать из страны для них не секрет. Что изменится? А время сейчас дорого. Юзи принял решение и поспешил на парковку, которая встретила его запахом бензина и выхлопных газов. Мерцающий «мерседес» проскользнул мимо и выехал на улицу. Поглядывая на ключи, Юзи искал машину, номерные знаки которой совпали бы с теми, что на брелоке. Спешно прочесывая ряд за рядом, он проходил мимо «мерседесов», «порше», БМВ, иногда ТВР и «мазерати», но к его регистрационному номеру ничего не подходило. Чувствуя, как ускользают драгоценные секунды, Юзи жадно затянулся сигаретой и перешел на бег. Где эта чертова машина? Из горла вырвался стон досады, Юзи в сердцах ударил по ладони кулаком. Где его чертова машина?

Тут он увидел свой новый транспорт и замер в изумлении. Номера совпали, значит, это он. Юзи в замешательстве покачал головой и чуть ли не с благоговением подошел к нему. Он был уникальным: обтекаемым, черным, матовым и ни с чем не сравнимым, сделанным из легчайшего углеродного волокна, титана, алюминия и авиационной стали. Юзи только позавчера читал о нем, когда бесцельно щелкал по ссылкам в Интернете; и обмолвился Либерти. Она запомнила. Это был «The One», штучный мотоцикл производства компании «H&R Эрбахер». В плане внешнего вида он представлял собой помесь «чоппера», «харлея», классического мотоцикла 30-х годов и первоклассного супербайка. Усовершенствованный харлеевский двигатель выдавал 110 лошадиных сил, а сверхлегкая рама позволяла разгоняться больше чем на 200 миль в час; гигантское заднее колесо обеспечивало невероятную мощь и маневренность. Чистая сила, чистая грация. Юзи отцепил от руля шлем, надел его, опустил черный козырек. Потом вставил и повернул ключ: под ним с ревом ожил зверь. Юзи улыбнулся. Если уж ему предстоит играть со смертью, почему бы не сделать это красиво? Сомневаться не приходилось: МРБ не признает полумер.

Юзи летел по ночному Лондону, мотоцикл рычал в темноте как пантера, отражения уличных фонарей чиркали по шлему. Головокружительная скорость очищала Юзи; вернулось чувство освобождения, какого он не испытывал со времен службы на флоте, ощущение, что ты мчишься сквозь стихии, как животное, смертельно опасное и вместе с тем испуганное, как хищник, на которого идет охота. Перечеркнув границу города, он добавил газу и понесся на запад, в сторону Хитроу. На дороге почти не было машин; ночь вступала в свою самую черную фазу.

Юзи добрался до четвертого терминала и оставил байк в темном углу на стоянке. К зданию терминала он подошел пешком, со шлемом под мышкой. Возможно, из-за стресса — или недосыпания — накатила мысль, что это последний человеческий оплот на земле, что случился ядерный апокалипсис. Вот, подумалось Юзи, последние дотлевающие обломки цивилизации, за стенами этого выгоревшего, закопченного терминала. Низко надвинув козырек бейсболки — ибо здесь базировалась «Эль-Аль»,[24] — он вошел, проскользнул по лестнице в мезонин и открыл двери «Кафе Руж». С порога Авнери не было видно, но Юзи и не ждал этого. Он знал, что тот наверняка выбрал себе тихое местечко где-нибудь в глубине. Немного поискав, Юзи нашел его.

Авнери выглядел по-другому. Он казался старше: на носу сидели очки без оправы, в волосах появились прожилки седины, а на верхней губе красовались рыжеватые усы. Юзи — в отличие от большинства — заметил, что Авнери изменил форму лица, подложив за щеки ватные шарики. А еще он слегка сутулился. Это произвело на Юзи впечатление — отличный штрих.

— Мистер Грубер? — спросил Юзи по-английски.

Авнери поднял голову.

— Присаживайтесь, — бросил он с легким немецким акцентом. — Вы одни?

Юзи сел, вытащил сигарету и принялся нервно постукивать ею по столу, ожидая, пока подойдет официантка.

— Почему бы тебе просто не пойти на улицу и не выкурить эту дрянь? — приглушенным голосом сказал Авнери. — Мне срывает крышу, когда ты такой.

Юзи не ответил. Подошла официантка, и он заказал «Перони»; пока пиво не принесли, они с Авнери сидели молча. Авнери покосился на шлем Юзи, но ничего не сказал. Потом, решив, что все чисто, Юзи наклонился к Авнери и заговорил.

— Ситуация изменилась, — тихо сказал он.

— Стоп, — сказал Авнери по-русски, — давай сменим язык. Мелочь, но кто знает.

Юзи нахмурился.

— Ситуация изменилась, — начал он снова, но теперь уже по-русски. — Либерти. Она работает на МРБ.

Авнери нисколько не изменился в лице, он был готов услышать что-то из ряда вон выходящее.

— МРБ? — переспросил он. — Дьявол, я должен был догадаться. Говорил же тебе, от этой стервы хорошего не жди. Чего она от тебя хочет?

— Она выдала мне их секретную информацию, — надрывно прошипел Юзи. — Послушай: желтый кек настоящий.

— Что?

— Твои данные ошибочны. Желтый кек не бумажный тигр. Он настоящий. Операцию «Дождь в пустыне» проведут, как бы мы ни старались ей помешать.

На этот раз Авнери не сумел сдержаться. Он снял очки, откинулся на спинку кресла и потер лицо, как будто его облепили насекомые. Потом снова надел очки и сделал попытку взять себя в руки.

— Она лжет.

— Зачем ей лгать?

— Не знаю. Но это противоречит всем моим источникам.

— Она показала мне фотографию. Она показала мне гребаную фотографию. Я узнал место. Натанз.

— Это мог быть монтаж?

— Кто знает. Но было не похоже. И чутье…

— К черту твое чутье.

Они посидели молча, каждый погруженный в свои мысли, чувства, интуицию, не обращая внимания на мир, который проплывал мимо.

— Значит, Шалева убили, потому что он собирался скомпрометировать операцию, нацеленную против настоящей угрозы?

— Именно.

— Черт, — снова выругался Авнери и вытащил из портфеля айпад. Юзи наблюдал, как он подключается к Интернету и заходит на сайт «га-Арец».[25] — Черт, — повторил Авнери, протягивая айпад Юзи. — Черт, черт, черт.

Заголовок звучал так: «Министр внутренних дел убит Моссадом ради удара по мифической цели». Журналист поработал на совесть. Изложил все от А до Я. Статья изобиловала ссылками на исследования и мнения экспертов. В разделе «Комментарии» набралось уже больше трехсот постов; согласно информации сайта, материал опубликовали всего двадцать минут назад.

— Навели шороху, — невпопад проговорил Юзи.

— Шар покатился, — сказал Авнери, — и нам его не остановить. Это нужно обдумать. Нужно понять, как это повлияет на ход событий.

— Во-первых, на нас спустят всех собак, — сказал Юзи. — Особенно на меня.

— Тебе надо бежать, — сказал Авнери, — уехать из страны. Мы по уши влипли. Кто знает, какой урон мы наносим? Желтый кек настоящий. Черт.

— Никто не может спрятаться от длинных рук израильского правосудия. Как нам обоим известно.

— Черт.

— Теперь нам уже ни за что не удастся предотвратить бомбежку желтого кека, — сказал Юзи.

Авнери поднял голову и перехватил взгляд Юзи. В этот миг интуиция старого друга и проницательность бывалого шпиона подсказали ему, о чем тот думает.

— Она тебя поймала на крючок, да? — сказал он. — Ты согласился помочь МРБ. Ты согласился помочь им избежать израильских авиаударов.

— Я ни на что не соглашался.

Авнери хлопнул себя по лбу.

— Так вот из-за чего весь сыр-бор. Ты с самого начала был ее целью. Боже, как слепы мы были. Все же одно к одному.

— Говорю тебе, ни на что я не соглашался, — повторил Юзи. — Не давал никаких обязательств. Я еще могу отказаться.

— Ты в самом деле думаешь, что МРБ позволит тебе уйти? После этого? Брось, Юзи.

— Не МРБ, а Либерти.

— Ты ведь говорил, что она работает на МРБ.

— Говорил. Работает. Но… между нами личная связь.

— Только не говори, что до сих пор влюблен в нее.

— Послушай, я всего лишь хочу сказать…

— Черт. Хорошо она тебя обработала. Очень хорошо.

Юзи почувствовал, что закипает.

— Заткнись и слушай, — сказал он, сдерживаясь, чтобы не повысить голос. — Да, мы шпионы, но это не отменяет того факта, что мы люди. Человеческим эмоциям всегда есть место, даже в такой игре.

— Боже мой, она окончательно вскружила тебе голову. Эта женщина вскружила тебе голову. Что с тобой?

— Хочешь сказать, что представители разных культур не могут…

— Послушай себя, брат. Просто послушай себя. Послушай, что ты говоришь.

Повисло угрюмое молчание.

— Мой самолет вылетает через полтора часа, — спустя какое-то время проговорил Авнери. — Скоро мне нужно будет уходить.

Юзи не ответил.

— Послушай, — сказал Авнери, — я влез в это исключительно ради денег, но теперь ставки гораздо выше. Ни ты, ни я не понимали, во что ввязываемся. Так что, хочешь совет? Бросай все к чертям. Найди слик, который я для тебя подготовил, возьми новый псевдоним и сваливай из страны. Беги, брат, беги и не останавливайся.

— Но…

— Если замешано МРБ, кто знает, что происходит за кулисами? Один неверный шаг, и нам обоим конец. Тобой забавляются, как двухдолларовой шлюхой. Так что просто бросай все и беги. Делай как я. Вот такой совет. Хватит с нас.

— Но как же наши принципы? — не выдержал Юзи. — Мы уже так далеко зашли, нужно довести дело до конца. Если Иран станет ядерным, наконец-то появится противовес. Израиль и США прекратят задирать нос…

— Не кричи…

— А Россия? Если бы там не было ядерного противовеса, черт знает, что бы сейчас творилось.

Авнери стиснул кулаки и поставил их на стол.

— Знаю, это твоя любимая теория, — сдавленным голосом сказал он. — Но мы с тобой говорим о практике. О реальной жизни. О настоящем ядерном оружии, мать его.

— Послушай, я не отступаюсь от своих убеждений. Я верю в них. Я годами помалкивал в Бюро, сидел тихо, и видишь, к чему это привело. Теперь я не дрогну.

— Но откуда ты знаешь, что твоя доктрина статус-кво верна? Если ты ошибаешься, то на тебя, лично на тебя, может лечь ответственность за ядерную войну.

— Ты не работал в Иране, а я работал. Ты не знаешь языка, не знаешь культуры. Иначе бы ты понимал, что ядерный Иран — это единственная надежда региона. Потому что, пока Иран не перестанет быть мальчиком для битья, мира не достигнуть. Договориться могут только равный с равным. Все это знают.

— А если ты ошибаешься? Иран использует желтый кек, чтобы развязать ядерную войну. — Авнери изобразил маленькое грибовидное облако. — Миллионы погибнут. И случится это по твоей вине.

Юзи с налету хлебнул пива, как будто хотел погасить что-то внутри себя.

— Я не отвечаю за варианты, из которых мне приходится выбирать, — проговорил он. — Я не просил об этой ответственности; она сама меня нашла. Так или иначе, я должен отстоять свои убеждения: либо помочь Ирану стать ядерным, либо позволить, чтобы желтый кек уничтожили. Третьего не дано, не так ли?

— Просто уйди в сторону, брат. Просто уйди в сторону.

— Я не могу уйти от того, что считаю правильным. Ты не понимаешь — Моссад и МРБ просто слова, между ними номинальная разница. Номинально мы с Либерти по разные стороны баррикад, но у нас одно видение. У нас одно сердце. Это дорога будущего. Дорога мира.

Авнери глубоко вздохнул и откинулся на спинку кресла, собираясь с мыслями. Потом решился, взял Юзи за руку и посмотрел ему в глаза.

— Давно хотел тебе кое-что сказать, — проговорил он. — Может быть, следовало сказать об этом раньше. После смерти родителей ты стал другим. Я не психолог, но я вижу разницу. Эта история с Либерти — ей удалось зацепить тебя за живое. В МРБ умные стервецы. На них, как и на нас, работают психологи. Либерти нашла твое уязвимое место. Твоя ахиллесова пята, брат, — смерть родителей. Любовь нужна тебе больше, чем ты думаешь. Иранская оперативница докопалась до этого и завладела твоими мыслями. — Авнери поднялся из-за стола, взял чемодан и пальто. — Поверь, — сказал он, — ты сейчас не в себе. Найди слик. Возьми новый псевдоним. Оставь Либерти и вали к чертям из Британии, пока не поздно. Завейся куда-нибудь подальше. А там уже сиди и спокойно во всем разбирайся, не вмешиваясь в судьбы гребаного мира.

Юзи как будто ударили в живот. Он смотрел, как Авнери растворяется в суете аэропорта, и в горле у него нарастал ком. Оставив на столе десятифунтовую купюру, он поспешил вон из кафе и метнулся к ближайшему туалету. Заперев за собой дверь кабинки, Юзи швырнул об пол мотоциклетный шлем и стукнул кулаками по стене, скрежеща зубами, как эпилептик. Потом сел на корточки на полу, обхватив голову руками. Коль завел свою обычную волынку, отчего невыносимо зачесалось ухо. Юзи ему не отвечал. Так прошло несколько минут. Юзи ждал, что кто-то придет; наверняка кто-то слышал грохот, наверняка полиция аэропорта появится и заберет его. Но никто не пришел. Он еще долго сидел вот так, на корточках, в безвестной туалетной кабинке.

К тому времени, как Юзи выехал из аэропорта, его гнев рассеялся и сменился холодной собранностью; гроза отгремела, и, хотя будущее было туманным, в мыслях наступила новая ясность. Он возвращался в город, на этот раз медленно, не позволяя мотоциклу разгоняться быстрее шестидесяти миль в час, не давая железному скакуну воли, хотя тот и натягивал поводья.

Вскоре он уже ехал по Ист-Финчли, в сторону Ист-Энд-роуд. Небо приобрело цвет его старой формы: темно-серый с синеватым оттенком. Вот-вот должно было рассвести. На горизонте угадывалась бледно-желтая полоса. Юзи повернул на Ист-Энд-роуд и остановил байк напротив дома 83. Авнери толком не сказал, кому принадлежит жилье; Юзи решил, что это какая-нибудь конспиративная квартира, но это не означало, что ему безопасно здесь находиться. Вокруг было тихо. Кое-где начинали чирикать первые птицы, вдалеке прожужжал одинокий автобус. Юзи поставил мотоцикл на подножку, спрыгнул с него и быстро подошел к зеленой распределительной коробке. Опустился на колени, осмотрел ее. Следов проникновения не было видно. Туговато, но крышка все-таки поднялась, как и говорил Авнери. Внутри обнаружился чемодан, закрытый на висячий замок. На удивление тяжелый чемодан. Юзи пристегнул его к багажнику байка и поехал в сторону Масуэлхилл, подыскивая укромное место. Город спал.

В улочке на границе маленького парка Юзи заглушил мотор и слез с мотоцикла. В тени рыскала от урны к урне лиса. Юзи отыскал в анналах памяти код — 9826 — и открыл замок на чемодане. Внутри был небольшой сейф с цифровым замком. Юзи огляделся. Никого. Он ввел номер 2034. Замок щелкнул, и сейф распахнулся.

Внутри, как и обещал Авнери, лежал качественный канадский паспорт и водительские права. И на том и на другом под фотографией Юзи значилось имя Джей Максвелл Тейлор. Рядом с документами обнаружилась пачка стодолларовых купюр, упакованных в пищевую пленку. На вскидку сорок-пятьдесят тысяч долларов. Под ними лежали три кредитные карты, также на имя мистера ДЖ. М. ТЕЙЛОРА, с пин-кодами на стикерах на обороте. Юзи быстро заучил коды, отклеил стикеры и выбросил их. Наконец вынул из сейфа то, что выглядело как австрийский самозарядный пистолет «штайр» девятимиллиметрового калибра. Но это было необычное оружие. Полностью сделанное из пластика, оно могло проходить любые металлоискатели. Любимая игрушка всякого оперативника Моссада; достаточно маленькая, чтобы ее было удобно прятать, скажем, в самолете, но при этом достаточно большая, чтобы выдавать серьезную убойную силу. К пистолету прилагалась коробка с патронами — пластиковыми, но смертоносными. Юзи быстро зарядил оружие. Спрятав пистолет за пояс, он высыпал остальное содержимое слика в полость под сиденьем мотоцикла и избавился от чемодана и сейфа. Затем снял байк с тормоза и помчал в сердце Лондона.

37

Наступало утро. Гуляки Центрального Лондона разошлись по домам, и вдоль уличных канав шаркали дворники. На Портман-сквер, на парковке под «Хоум-хаусом», было тихо. Проникавшие снаружи рассветные лучи меняли окраску, становясь из оранжевых серыми. Время от времени доносился шум машин и первых автобусов, везших жителей пригорода на работу.

В глубине парковки открылась стальная дверь, и на пороге появилась фигура с мотоциклетным шлемом под мышкой. Человек стал пробираться через ряды мерцающих шикарных машин, не обращая внимания на свое отражение, которое то растягивалось, то сжималось на идеально отполированных поверхностях. Он подошел к мотоциклу, сел и надел на голову шлем, заглушивший звуки внешнего мира. Во рту у него стоял вкус крепкого кофе и сигарет; неудивительно, ведь он не спал всю ночь. Теперь его разум был подхлестнут адреналином и вместе с тем холоден — такое состояние за долгие годы сделалось верным спутником главных операций, опасных операций, операций «без права на ошибку». Как сегодня. Прежде чем опустить козырек шлема и завести мотор, он убедился, что за поясом торчит «рорбау», полностью заряженный и готовый к бою; а во внутреннем кармане спрятан пластиковый «штайр». Потом он свел байк с подставки, выкрутил дроссель и выехал в первые лучи восходящего солнца.

Ранним утром, до того как накатывало цунами часа пик, Лондон был другим; расстояния на дорогах сокращались, переезды, которые обычно занимали добрый час, можно было совершить за какие-то минуты. Юзи двигался на север, не превышая скорости и внимательно осматривая окрестности, мысленно отмечая каждую деталь, которая могла повлиять на то, что ждало его впереди: дорожные работы, припаркованные на улице грузовики, фургоны служб доставки, из которых разгружали заказы, контейнеры для крупного мусора. Из того, что он видел, в голове складывалась карта: тут преграда, здесь можно срезать, а там свернуть за угол и запутать след. Подготовкой не стоило пренебрегать: вот-вот должна была начаться главная в его жизни гонка.

Юзи повернул на Эджвер-роуд и поехал в сторону Мейда-Вейл. Здесь машин было больше, и с каждой минутой, с приближением часа пик, плотность движения все нарастала. Добравшись до Маленькой Венеции, Юзи притормозил, развернул своего монстра и заглушил мотор. Здания тут были невысокими, тротуары широкими, а с деревьев облетали листья. Небо раскинулось над головой огромным серым пологом, вбирающим в себя дневной свет. Юзи опустил руку в карман и включил устройство связи.

— О’кей, я на месте, — сказал он. — Как поняли? Прием.

Последовала пауза. Потом голос в наушнике сказал:

— Вас понял. Ждите. Сбрасываю ваши координаты.

Юзи откинулся назад на сиденье и снял шлем, пытаясь успокоить нервы. В его распоряжении считаные минуты, всего лишь минуты. Голова была свежей, ум сосредоточен и готов к опасности. Мимо, бормоча что-то себе под нос, прошла женщина с собакой на поводке. Через дорогу на скамейке спал мужчина. По улице с ревом проехал автобус, пустив по ногам мелкую дрожь. Юзи закурил.

— О’кей, — раздался голос в наушнике, — координаты сбросил. Готовьтесь к перехвату. Удачи. Конец связи.

Юзи инстинктивно бросил взгляд на круглое зеркало, прикрепленное к одной из ручек руля. Ничего; конечно, ничего. Даже Бюро не умеет настолько быстро мобилизоваться. Тем не менее Юзи надел шлем, налег на руль и завел мотор. Тот заурчал под ним, как хищник. Он был готов.

Прошло две минуты. Юзи наклонил байк под таким углом к дороге, чтобы максимально увеличить маневренность; кто знает, откуда придет Бюро — с юга или с севера. Юзи подозревал, что его попытаются взять в «коробочку», а значит, по всей вероятности, они появятся с двух сторон одновременно. Как только они покажутся, нужно будет моментально принять решение и точно его исполнить. Никаких колебаний. И так велика опасность, что его не попытаются взять живым, а пристрелят на месте. У него нет права на ошибку.

Женщина с собакой скрылась за углом; мужчина на скамейке по-прежнему храпел. Мимо проехал еще один полупустой автобус с полусонными лондонцами. Юзи смотрел по сторонам, на север, потом на юг, потом опять на север, выискивая признаки присутствия Бюро. Они приедут на мотоциклах, он знал это. Было бы глупо гоняться за байком на машинах, особенно по такой застроенной местности. Но они не знали, какой под ним мотоцикл; единственной информацией, которой дали просочиться, были его координаты и тот факт, что он на байке. Эта мощная машина станет сюрпризом и даст Юзи необходимое преимущество — по меньшей мере таков был план.

Первый сигнал о приближении охотников был невидимым. Звук мотоциклетных двигателей, пожалуй, трех или четырех, жужжание вдалеке, нараставшее с каждой секундой. Скрытый под козырьком шлема, Юзи оскалился и быстро заморгал, чтобы прояснилось зрение.

И вдруг — они. На двух горизонтах сразу, на севере и на юге, как он и предполагал, посверкивая шлемами в утреннем солнце. Они приближались быстро, но на таком расстоянии Юзи не мог определить, что у них за мотоциклы. Он снялся с места и медленно поехал по центру дороги, пытаясь оценить ситуацию. Да — те два байка, что едут из города, доберутся до него первыми. Он ждал. Капелька пота сбежала по виску, точно паук. Момент истины. Юзи был уверен в подготовке, которую проделал, и в мотоцикле, на котором сидел. Если только по нему не откроют огонь, у этой операции большие шансы на успех.

Когда преследователи уже почти настигли его, Юзи агрессивно выкрутил дроссель, и его байк взревел. Он резко развернулся и помчал на них, настолько быстро набирая скорость, что переднее колесо отрывалось от земли. Два мотоциклиста на его пути от неожиданности вильнули в сторону. Юзи проскочил между ними и с ревом понесся по Эджвер-роуд. В боковом зеркале он видел, как они делают разворот и присоединяются к товарищам, которые приближались с другой стороны. Все четверо пустились за ним в погоню. Юзи издал ликующий возглас, оглушительно громкий внутри шлема. Он был жив — жив. Первый этап операции прошел по плану. Он идеально выбрал момент, и теперь Бюро не могло взять его в «коробочку»; преследователи вытянулись за ним вереницей, а он летел впереди. Они клюнули. Охота началась.

Состязания как такового не получилось. Мотоцикл Юзи не имел себе равных и теперь с жадностью поглощал километры дороги. Чем больше автобусных остановок, машин, деревьев и островков безопасности проскакивало мимо, тем больше становился разрыв между ним и его преследователями. Устройство связи затрещало, и в ухе раздался голос:

— Вижу, они идут за тобой, прием.

— А то! — отозвался Юзи. — У стервецов никаких шансов против этого байка.

— Старайся не терять их. Нам нужно, чтобы они держали тебя в поле зрения, прием.

— Вас понял.

Юзи свернул влево, и несколько долгих секунд его преследователей не было видно. «Оторвался, — подумал Юзи, — оторвался. Нужно сбавить скорость, вернуть их в игру». Но, когда его мотоцикл с визгом проскакивал сеть эстакад и съездов к Мэрилебон-роуд, произошло нечто неожиданное. Еще два мотоцикла соскочили по съезду с эстакады, синхронно повернули на развязке и оказались на хвосте у Юзи, прямо у него за спиной. Откуда они взялись? Они были близко, слишком близко; их мотоциклы были массивнее, быстрее остальных. Юзи открыл дроссель, огромная задняя шина взвизгнула, переднее колесо взмыло в воздух от резкого ускорения. Но два мотоциклиста за ним тоже прибавили газу, и их передние колеса тоже подпрыгнули; от этих ему так просто не оторваться. Юзи услышал глухой хлопок, и что-то стукнуло ему в шлем, дернув голову вбок и заставив байк пошатнуться. Юзи бросил взгляд в зеркало заднего вида: один из преследователей целился в него из пистолета. Судя по звуку выстрела и тому факту, что шлем остался целым, Юзи решил, что тот использует резиновые пули. Оставалось надеяться, что это в самом деле так.

В ту же секунду Юзи сорвал байк с дороги на тротуар, чудом разминувшись с группкой пешеходов, и резко свернул влево на Лиссон-гроув. Это дало ему некоторое преимущество; преследователи проскочили поворот и потеряли скорость, выворачивая с одной стороны дороги на другую, чтобы повторить его маневр. Подъехав к зебре, Юзи сделал еще один неожиданный разворот и понесся по Хэрвуд-Роу. Это была узкая улица, и вой его мотора, отражаясь от плоских фасадов, сделался оглушительным. Между Юзи и его преследователями было около двадцати метров, не больше.

В конце улицы Юзи вильнул влево, потом вправо и с визгом, подпрыгивая на заднем колесе, полетел по дороге, которая шла через Мэрилебонский вокзал. Когда он приближался к кованому навесу, перекинутому через улицу у входа в вокзал, перед ним выскочило черное такси. Юзи вывернул руль вправо; нога скользнула по борту такси, и в следующую секунду он уже мчался прочь в шквале гудков и криков. Он бросил взгляд в зеркало заднего вида — и вовремя, ибо в этот момент один из мотоциклистов выскочил на тротуар, объезжая такси, и врезался в столб у входа в вокзал. Байк под ним сделал кульбит, а сам он взлетел в воздух. Потом, вращаясь, как танцор, отскочил от стены, жестко приземлился на тротуар, прокатился несколько метров и замер. Верь.

Охота продолжалась. Бюро вцепилось в наживку мертвой хваткой, и план Юзи внезапно оказался на грани краха. Быть может, на этот раз он зашел слишком далеко, быть может, он был чересчур дерзким. Но сожалеть было поздно; теперь оставалось только гнать байк вперед и делать это со всей ловкостью, на какую он был способен. Уцелевший оперативник Бюро не жалел мотоцикла, сидя на хвосте у Юзи и выгадывая случай прицельно по нему выстрелить. Юзи видел, что тот едет на красном «кавасаки» (ниндзя, подумал он) и в красном шлеме. Оперативник поднял пистолет, и Юзи пригнулся; раздалась серия хлопков, но все пули прошли мимо. Юзи метался из стороны в сторону, то выскакивая на тротуар, то возвращаясь на дорогу, делая неожиданные повороты и стараясь не сбавлять скорости.

— Все в порядке? — послышался голос в наушнике. — Ты пару раз отклонился от маршрута, прием.

— Справляюсь, — ответил Юзи, удивившись силе и высоте собственного голоса.

— Они стреляют?

— Кажется, резиновыми пулями, прием.

— Не отстреливайся. Нам нужно, чтобы они ехали за тобой до конца. Но и сам не вздумай под пули подставляться. Прием.

— Вас понял. Конец связи.

Приближался час пик, и плотность движения увеличивалась. Юзи миновал Грейт-Сентрал-стрит и, вернувшись на Мэрилебон-роуд, понесся мимо рядов пыхтящих машин, автобусов и фургонов. В зеркале замаячила первая группа из четырех преследователей — значит, они еще не сошли с пробега. Юзи проскочил перекресток на красный свет, едва не угодив под колеса белого фургона. Потом помчал по Бейкер-стрит, по-прежнему в опасной близости от красного байкера. За спиной опять раздались хлопки. Нужно хоть немного оторваться, иначе одна из пуль таки попадет в цель, это лишь вопрос времени. Вдалеке взвыли полицейские сирены — очевидно, о погоне доложили. Но теперь это не имело значения. Он почти на месте.

Проехав половину Бейкер-стрит, Юзи обнаружил, что улица перекрыта. На тротуаре, захватывая дорогу, стоял крупногабаритный мусорный контейнер, и два автобуса пытались его объехать. Пальцы Юзи зависли над тормозом — он движется слишком быстро, чтобы останавливаться, придется вывернуть на тротуар, а там сейчас много людей, трудно будет никого не сбить. И вдруг его осенило. Еще подростком он выделывал трюки на кроссовом мотоцикле в пустыне Негев, чтобы произвести впечатление на девчонок. Оставалось только вспомнить старые фокусы и приемы. К борту контейнера была приставлена деревянная доска, которую строители использовали в качестве пандуса. Они уже приступили к работе; бригада из четырех-пяти человек вышелушивала здание магазина, тачками поднимая строительный мусор по доске и ссыпая его в бак. Много лет назад Юзи с легкостью штурмовал такие пандусы, как раз такой высоты и наклона. И знал, что сейчас не оплошает. Молясь, чтобы доска выдержала его вес, Юзи взял разгон. В зеркале было видно, что красный мотоциклист притормозил в явном замешательстве; действия Юзи казались самоубийственными. Сгорбившись над рулем, Юзи мчался прямо на контейнер. Внезапно колеса оказались на доске и понесли его вверх, все выше и выше; потом байк завис в воздухе, ожесточенно вращая колесами. На мгновение мир погрузился в тишину. Вернулось ощущение Негевской пустыни: пыль, жара, бутылки пива, допризывная свобода, девушки. Байки. Доска соскользнула с борта контейнера у него за спиной и упала, мягко спружинив о дорогу. Юзи видел, как внизу, на улице, рабочие задирают головы; офисные служащие с картонными стаканами кофе оборачиваются; люди в окнах раскрывают рты, показывают пальцами. Потом на него с головокружительной скоростью понеслась земля, и звуки мира вернулись, все сразу, но главным был взвизг, ознаменовавший встречу покрышек с асфальтом. Он снова в Лондоне. После приземления байк занесло, но он выровнялся. Встряска ошарашила Юзи, но он мгновенно овладел собой и понесся в направлении Портман-сквер, спугнув целую тучу голубей, искавших поживу в канавах. В зеркале красный мотоциклист свернул на тротуар, объехал контейнер и снова пустился в погоню. Однако Юзи успел получить важнейшее преимущество. Теперь оставалось только заманить Бюро обратно к «Хоум-хаусу», где все было готово для следующего этапа операции.

38

Парковка под «Хоум-хаусом» просыпалась. Рассвет уступил место полновесному сероватому утру, и со стоянки то и дело выезжали (или же, наоборот, становились на нее) роскошные мерцающие машины, бархатный рокот которых эхом отражался от бетона. Хорошо одетые мужчины целеустремленно шагали к своим автомобилям и выходили из них. В глубине парковки открылась стальная дверь, и на пороге появилась фигура с мотоциклетным шлемом под мышкой. Человек поправил ворот на своей коричневой кожаной куртке и глубоко вдохнул. Потом пошел через ряды машин, то и дело останавливаясь, чтобы дать проехать какой-нибудь из них, а вместе с ней и своему отражению, которое то растягивалось, то сжималось на идеально отполированных поверхностях. Он вышел на улицу и стал ждать. В его наушнике затрещало устройство связи.

— Приготовьтесь, — сказал голос, — он почти на месте, прием.

— Вас понял, — с сильным акцентом ответил мужчина.

Он надел шлем, заглушивший звуки внешнего мира, сжал и разжал пальцы и замер в ожидании. Он был безоружным, и это его нервировало. Но таков уж был характер операции; и ему хорошо платили.

Через несколько секунд он услышал рев мотора, и из-за угла выпрыгнул черный мотоцикл с низкой посадкой. Руль напоминал харлеевский, но этот байк был длиннее, компактнее и с непропорционально большим задним колесом, которое как будто норовило сорваться с оси. На водителе был черный шлем, коричневая кожаная куртка, джинсы и кожаные перчатки; точь-в-точь как на нем самом.

Мотоцикл резко затормозил, мотоциклист поспешно спрыгнул на землю и поменялся местами со своим «братом-близнецом». Мгновение они смотрели друг другу в глаза, как в зеркало. Их невозможно было различить: одинаковые шлемы, одинаковая одежда, одинаковые фигуры. Наконец послышался хор моторов, нараставший с каждой секундой. Новый водитель оглянулся через плечо, нажал на газ и умчался прочь.

В тени парковки Юзи снял шлем и спрятался за колонной. Вскоре он увидел, как мимо пронеслись охотники из Бюро, спешившие вслед за его двойником: сначала красный мотоциклист, потом остальные. Сердце нещадно колотилось, лоб покрылся холодным потом. Он заглянул в глаза смерти — гораздо глубже, чем намеревался. Шум двигателей стих. Юзи поспешил к стальной двери. Не успел он взяться за ручку, как она открылась.

— Юзи, — сказала Насрин, снимая гарнитуру. — Слава богу. — Они коротко обнялись. — Все прошло по плану?

— Более или менее, — отозвался Юзи. — Главное, что они клюнули.

— Моссад будет разочарован, — сказала Насрин. — Не хотела бы я оказаться на месте Стефана, когда они нагонят его и поймут, что это не ты. Но опять же, я хорошо ему плачу. — Она встряхнулась. — Ладно. Готов сматываться отсюда?

— Да, по коням.

Они взбежали наверх по винтовой лестнице в тыльной части здания, зашли в номер Юзи и заперли за собой дверь. На кровати лежало два комплекта одежды. Темно-синий брючный костюм и блуза с бело-голубым шейным платком для Насрин и такая же темно-синяя форма для Юзи, с медными пуговицами, золотой окантовкой по рукавам и фуражкой с золотистым козырьком. Теперь это их новые обличья, их новые жизни. Он пилот гражданской авиации, она старшая стюардесса. Форма принадлежала компании «Турецкие авиалинии»; после фиаско флотилии[26] турецкая разведка весьма охотно сотрудничала с иранцами.

Не говоря ни слова, Юзи с Насрин начали переодеваться. Юзи улучил момент, когда Насрин стала натягивать через голову блузку, и переложил пластиковый «штайр» в карман формы. Насрин не спеша нанесла яркий макияж и уложила волосы. Наконец они были готовы.

— Прежде чем идти дальше, — сказала Насрин, — я попрошу тебя сдать оружие. Мне очень жаль.

Юзи, глаза которого были скрыты в тени козырька, какое-то время смотрел на нее не двигаясь. Потом неохотно вытащил из-за пояса «рорбау».

— Спасибо, — сказала Насрин, опуская пистолет в сумочку. — Рада, что ты мне доверяешь.

— Я не доверяю тебе, — сказал Юзи. — Я тебя люблю.

Они коротко поцеловались в губы. Потом взяли свои чемоданы на колесиках и покинули номер — номер Юзи — в последний раз.

До аэропорта добрались без происшествий. Вышли из «Хоум-хауса» через черный ход и на метро доехали до Паддингтона, откуда каждые пятнадцать минут стартовал в Хитроу экспресс. По пути лишь изредка перекидывались общими фразами; оба как по нотам разыгрывали свои роли. Юзи, втайне гадая, настигло ли уже Бюро его доппельгенгера,[27] читал «Метро», сверялся с ежедневником, уступал место пожилым людям. Насрин сидела опустив глаза, увлеченная — будто бы — чтением романа в мягкой обложке, и застенчиво отвечала на провокационные реплики случайного любвеобильного попутчика.

Они прибыли в аэропорт вовремя и мгновенно смешались с толпой. Как и у всех других членов экипажа, регистрация и таможенный досмотр прошли у них быстро и гладко. Они даже нашли время пройтись по магазинам «дьюти-фри»; Насрин приобрела маленький флакончик духов, а Юзи порывался, но так и не купил коробку дорогих сигар. Они старались не встречаться взглядами, чтобы не выдавать романтических отношений, которые их связывали. Они были коллегами, и только. В тихие минуты, пока они сидели в зале вылета, пользуясь последним удобным случаем попить кофейку, Насрин продолжала читать роман, а Юзи поймал себя на том, что представляет последний этап разработки операции, который должны были в это самое время завершаться в Тель-Авиве. Он знал, с какой тщательностью и вниманием к деталям готовят операции, подобные «Дождю в пустыне». Тот самый случай, когда ошибка недопустима. Если удар по иранским ядерным мощностям не достигнет цели, ответ будет немедленным — и беспощадным. Мало того что дома и за рубежом разразится политическая буря, но, кроме того, Исламская Республика получит неоспоримый казус белли. Если иранцы решат воспользоваться этим поводом, в конфликт будет втянут весь регион, если не весь мир. Так что планировщики в Тель-Авиве, должно быть, горбятся сейчас над своими разметочными столами, сверяются с компьютеризированными картами над головой и запускают симуляцию за симуляцией, просматривают запасной вариант за запасным вариантом. Атмосфера наверняка царит напряженная, наэлектризованная важностью миссии, и все участники крепко сидят на кофеине и без конца курят. Представители других разведывательных служб, вероятно, борются друг с другом за контроль над операцией и внимание премьера, который сидит, задумавшись, во главе стола, в своем вращающемся кожаном кресле с высокой спинкой, изредка бросая резкие замечания и попивая газированную воду. Для операции «Дождь в пустыне», конечно, стянули все доступные ресурсы; в конце концов, если верить источникам МРБ — а оснований сомневаться в их достоверности не было — до начала атаки оставалось всего восемнадцать часов.

Наступило время вылета, и Юзи с Насрин погрузились на борт вместе с остальным экипажем. Пока Насрин занималась пассажирами, Юзи пристегнулся в кресле второго пилота и вместе с первым — секретным оперативником НРО, Национальной разведывательной организации Турции, — стал проводить последние проверки. Им достался «Боинг-737», относительно простое в управлении судно, и, хотя Юзи несколько лет не появлялся на летных курсах Моссада, чувствовал он себя довольно комфортно. Насрин с уверенностью и шармом сделала объявления на турецком и английском по внутренней связи и присоединилась к ним в кабине. Перекидываясь добродушными репликами на арабском, они повели самолет по взлетно-посадочной полосе и встали в очередь на взлет. Потом вспыхнули реактивные двигатели, самолет рванул вперед, полоса перед ними стала быстро укорачиваться, нос приподнялся, как будто поймал тепловой поток, и вот они оторвались от полосы, на метр, на два, на десять, на пятнадцать. Прозрачный воздух отделял их от мучимой раздорами земли. Лондон под ними сжимался, на глазах превращаясь в живую карту; пилот провел разворот с креном, а потом направил самолет в открытую голубую даль. Они сделали это. Они вырвались из лап Моссада.

39

Когда «боинг» достиг своей крейсерской высоты и включился автопилот, Юзи с Насрин сказали, что хотят переговорить наедине. Турецкий оперативник понимающе кивнул и вышел из кабины. Устройства связи были выключены, дверь заперта, и их никто не мог подслушать. Пожалуй, для них это было самое безопасное место — кабина коммерческого самолета на высоте десять тысяч миль над землей. Вероятность того, что их разговор запишут, стремилась к нулю.

Некоторое время они молча смотрели друга на друга, привыкая к тому факту, что можно больше не притворяться. Метаморфоза была почти физической; как змея сбрасывает старую кожу, так Юзи сбрасывал личину пилота, а Насрин — стюардессы. Теперь мужчина, одетый пилотом, стоял перед женщиной в костюме стюардессы; ничего больше. Они снова стали собой и наконец могли говорить свободно.

— Ну вот, — нарушила молчание Насрин, — ничего сложного.

— Еще бы, — сказал Юзи, — после такой гонки на мотоциклах. Была пара моментов, когда я думал, что делаю последний вдох.

— Но у нас получилось, верно?

— Конечно, получилось. Мы сбежали.

— Бедняга Стефан, — сказала Насрин и тихо, мелодично рассмеялась. — Надеюсь, Моссад не слишком жестко его прессует.

Юзи посмотрел в окно на бесконечную синь и ковер облаков внизу. Вот они, вдвоем, в тысячах миль над землей, окруженные полумесяцем приборной панели, испещренной сотнями кнопок, лампочек и переключателей.

— Кстати, ты отлично смотришься в роли стюардессы, — сказал Юзи.

— Думаешь? — с плохо скрываемым удовольствием отозвалась Насрин. — Ну а из тебя вышел отличный второй пилот.

— Здесь можно курить?

— Конечно нет.

— Даже человеку, который принесет мир Ближнему Востоку?

Насрин пожала плечами:

— Даже самому Мессии.

— Я хотел спросить у тебя кое-что, — сказал Юзи. — Почему мы летим в Сирию? Почему не в Иран?

— Если Моссад нападет на наш след, рейс до Ирана выдаст нас с головой. Поэтому мы направляемся в Сирию. Иран и Сирия близкие союзники — мы поддерживаем ядерные программы друг друга. Так что, если поможешь защитить наш желтый кек, сирийцы тоже будут у тебя в долгу.

Юзи кивнул и снова посмотрел в окно. Видны были только облака, пустое пространство. Казалось, мира не существует.

— Итак, — проговорил он, — теперь ты проведешь для меня инструктаж?

Он снял наушники и положил их на приборную панель.

— Теперь я проведу для тебя инструктаж, — подтвердила Насрин, развязывая платок. Она сделала паузу, чтобы собраться с мыслями. — Как тебе известно, после остановки в Стамбуле мы приземлимся в Дамаске. Там мы выйдем на контакт с двумя сирийскими агентами, которые отвезут нас в портовый город Латакия. На побережье расположен загородный комплекс, который президент Сирии передал МРБ в качестве базы для операций в его стране. Между собой мы называем его Маленьким Тегераном. Он скромный, защищен на все сто, и оттуда открываются великолепные виды на океан.

— В самом деле, почему бы не сделать это красиво, — отозвался Юзи.

— И это только начало. После выполнения операции мы оставим все позади и будем жить в роскоши. Вместе.

Юзи внезапно захотелось притянуть Насрин к себе и поцеловать, но она была слишком сосредоточена на своей миссии; даже их отношения рассматривались как один из аспектов операции.

— Наши разведданные заключаются в следующем, — сказала Насрин. — У нас есть агент под кодовым именем Омид, который засел в самом сердце тель-авивского режима. От него идет непрерывный поток данных об операции «Дождь в пустыне», в основном телеграммы Моссада. Информация защищена сложной кодировкой; команда дешифровщиков на базе Маленького Тегерана работает с этими данными круглые сутки. На сегодняшний день им удалось выяснить, когда — и как — именно будут нанесены авиаудары. В полночь по иранскому времени три израильских истребителя прилетят с северо-востока, нарушив воздушные границы Ирана. Это будет ложная цель, призванная отвести наше внимание от истинной. Как только иранские ВВС отвлекутся, пять израильских реактивных самолетов, вооруженных управляемыми авиационными противобункерными бомбами американского производства, появятся из-за Каспийского моря, проскочат на сверхмалой высоте, чтобы не засекли радары, поразят цель и улетят. Просто, но эффективно. По крайней мере, на это надеются израильтяне.

— По-моему, исчерпывающая информация. А какова цель?

— Тут-то нам и нужна твоя помощь. Как тебе известно, в Иране существует пять ядерных объектов.

— Да, — сказал Юзи, — завод по производству тяжелой воды в Эраке, секретная обогатительная установка в Куме, центр по обогащению урана в Натанзе, центр по переработке урана в Исфахане и атомная электростанция в Бушире.

— Ответ на отлично. Меньшего я и не ждала, как-никак, у тебя Моссад за плечами, — с иронией проговорила Насрин. — Так вот, на двух из них — в Куме и Натанзе — имеются довольно глубокие подземные бункеры для хранения желтого кека. Проблема в том, что дешифровщики из Маленького Тегерана не могут понять, на который нацелились израильтяне.

— Ничего удивительного.

— Вот как?

— Последние восемнадцать месяцев Моссад пользуется шифром, в котором для обозначения целей предусмотрена совершенно другая система.

— Тогда понятно.

— МРБ до сих пор до этого не дошло?

Насрин покраснела и ничего не ответила.

— Где на самом деле хранится желтый кек? В Натанзе или Куме? — прямо спросил Юзи.

— Я не могу тебе этого сказать. Не сейчас. Суть в том, что израильтяне, возможно, планируют бомбить не тот объект — как-никак, мы стараемся сливать им дезу. С другой стороны, их цель может быть верной.

— То есть вам надо знать, по которому из объектов они ударят.

— Именно. Взглянем на это вот с какой стороны. Если уж израильтяне решили поразить цель, они ее поразят — никто и ничто их не остановит. Так что, если они правильно выбрали объект, нам придется перевезти желтый кек в другое место. Но перевозка желтого кека — дело опасное. Начать с того, что израильтяне наверняка следят за целью — нам нужно будет убрать кек, не вызвав подозрений. Кроме того, существует проблема безопасности. Сейчас кек хранится глубоко под землей, и израильтянам нелегко будет его уничтожить. Но когда его извлекут на поверхность и повезут, в кузове грузовика или еще как-то, он внезапно станет гораздо более уязвимым. Если израильтяне об этом прознают, им не понадобятся противобункерные бомбы, они просто запустят ракету — и бах. Был желтый кек и весь вышел. Или же его могут угнать бандиты или кочевники. Кроме того, грузовик может попасть в аварию, и желтый кек рассыплется по дороге. Случиться может все, что угодно.

— Одним словом, вы не хотите его перемещать, если в этом нет необходимости.

— Совершенно верно.

— Поэтому вы хотите, чтобы я расшифровал ваши разведданные и сказал вам, куда израильтяне собираются сбросить противобункерные бомбы.

— Правильно. Данные получены из моссадовского источника, так что методы кодировки наверняка тебе знакомы.

— Сразу два объекта израильтяне, по-вашему, бомбить не станут?

— Вся наша информация указывает на единичную атаку. — Насрин помолчала, пристально вглядываясь в лицо Юзи. — Ты нужен Ирану, Юзи. Я знаю, ты сможешь. Я знаю, у тебя хватит сил через это пройти.

Взгляд Юзи посуровел.

— Мир заключают только равные с равными, — сказал он. — Вот принцип, которым я руководствуюсь. — Он откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно. — Возможно, дело в высоте, — проговорил он. — Отсюда все кажется проще.

Наступила пауза.

— Эта операция особенная, — сказала Насрин. — Мы изменяем жизни миллионов людей. Мы как стихия — цунами или землетрясение. Сила природы. Меня переполняет… не знаю. Это наполняет меня энергией. — Ее голос изменился, стал более мягким, тихим, почти гипнотическим. — Это то, ради чего мы появились на свет, — продолжала она. — Я никогда не увлекалась религией. Но это? Это наш час. — Она придвинулась ближе, и Юзи подался ей навстречу. — Мы как боги, — сказала она.

Несколько мгновений они сидели не шевелясь; гул двигателя заполнял пространство между ними. Потом Насрин притянула Юзи к себе и прильнула губами к его губам, как будто пыталась вобрать в себя его прятавшуюся в глубине душу.

40

Остановка в Стамбуле прошла без приключений, и они снова поднялись в небо, совершая последний этап перелета. Все было спокойно. Убаюканный гулом двигателя, Юзи опустил спинку кресла и попробовал уснуть. До кульминации оставались часы, но ему почему-то было спокойно здесь, на носу воздушного судна, в окружении облаков. В кабине стояла приятная прохлада; воздух был свежим и чистым. Сознание помутнело до состояния легкой дремоты, но сну целиком не поддалось. В дымке полуяви мысли сами собой потекли по коридорам памяти и перенесли Юзи на двадцать лет назад, в черноту предрассветной ночи на восточной кромке Иудейской пустыни, на берег Мертвого моря, самой низкой точки на планете. Ему было восемнадцать, и он только что закончил тиронут, курс начальной подготовки. Его отряд выстроили в колонну по одному, и каждый боец нес заряженное оружие и рюкзак с полным комплектом снаряжения, а кроме того, держал перед собой горящий факел. Юзи поднял голову и увидел шарик своего пламени на фоне бесконечности ночи — одно звено в цепочке из тридцати факелов, тридцати солдат, готовых отдать жизнь за свою страну. Они поднимались во мраке по Змеиной тропе, все выше и выше, без передышки, и только пот выступал у них на лбах, когда подъем становился чертовски крутым; все они находились в расцвете сил, как физических, так и духовных, и мысли их были направлены на то, чтобы достичь вершины.

Лента пылающих факелов вилась все выше в гору, и каждый шаг был исполнен упертой решимости. Они взбирались на широкое скалистое плато Масада — важнейшее из символических мест Израиля. В 72 году нашей эры, во время первой еврейско-римской войны, группа еврейских воинов, так называемых «кинжальщиков»,[28] укрылась в крепости на этой вершине. Армия Флавия Сильвы вела осаду, и, соорудив насыпь из земли и камней, римляне сумели подняться к стенам крепости и пробить их с помощью тарана. Но внутри не нашли ничего, кроме мертвых тел. Евреи — все девятьсот шестьдесят человек — предпочли погибнуть от собственных мечей, чем попасть в плен к врагу. Теперь для каждого отряда молодых бойцов, заканчивавших начальный курс в израильской армии, проводили ночную церемонию в старинной крепости Масада.

Марш продолжался долго, но Юзи и его товарищи были так сосредоточены, что для них он пролетел как одно мгновение. То был их час. Тяжело дыша, они выстроились в каре; подняли бело-голубые флаги; и церемония началась.

Юзи никогда не забудет чувства, которое испытал тогда, в медных отсветах факелов, стоя плечом к плечу с людьми, вместе с которыми учился воевать. Сейчас, в кабине самолета, он ощущал себя легким, необремененным, свободным, далеким от всего, что могло потянуть его вниз, ограничить; тело казалось почти прозрачным, сотканным из радуги. Но в ту ночь на вершине Масада, ступая по камням, которые девятнадцать веков назад еврейские воины окропили собственной кровью, он чувствовал себя вросшим в землю. Нет, не просто вросшим в землю — он ощущал себя частью земли. Будто огромные валуны, песок и пыль Израиля слепили статую в форме человека; будто залитая кровью земля праотцов ожила в нем. Его скелет был высечен из священного камня и стянут грязью Мертвого моря; его глазные яблоки были шариками кристаллизовавшейся соли, а по руслам его вен текла лава еврейской гордости. Ибо это место принадлежало ему по праву рождения, это была суть его наследия, в равной степени проклятого и благословенного. И когда церемония подошла к финальному, воодушевляющему аккорду, Юзи открыл рот вместе со всеми собратьями, их зубы сверкнули в сумраке, точно сколы мрамора, и раздавшийся звук был громом тысячи землетрясений: Масада больше не падет! Масада больше не падет!

Юзи медленно заскользил к поверхности яви и обнаружил, что с ним говорит Коль. Тот рассказывал что-то о Куме и Натанзе, что-то о Насрин. Он говорил, чтобы Юзи не переставал верить, не забывал, кто он. Потом Юзи проснулся и понял, что бормотал во сне, говорил: «Прочь из моей головы! Ты когда-нибудь оставишь мою голову в покое?» Он бросил взгляд на пилота. Тот избегал смотреть Юзи в глаза и делал вид, будто ничего не слышал.

Двигатель теперь урчал громче; самолет шел на снижение. Пилот, не глядя на Юзи, протянул ему наушники. «Смотри, — сказал он на ломаном арабском. — Смотри вниз. Сирия».

Юзи посмотрел. Удивительно, но в груди у него екнуло — как будто он опять дома. В конце концов, это Ближний Восток; от Дамаска до Тель-Авива всего сто тридцать миль. Впрочем, прилетая в Тель-Авив, Юзи никогда так не размякал. Когда он приземлялся в Израиле, его эмоции были гораздо более противоречивыми. Особенно на рейсах «Эль-Аль», когда компании подростков затягивали традиционные песни и Юзи ловил себя на том, что не знает, что чувствовать. С Сирией почему-то было проще. Не так запутанно. Здесь он был свободен от бремени патриотической верности и мог оставаться самим собой.

Оперативник НРО на удивление мягко посадил «боинг». Юзи и Насрин покинули самолет вместе с остальным экипажем. Не успело средиземноморское солнце коснуться кожи Юзи, не успел он вдохнуть чистую, пряную духоту местного воздуха и услышать энергичные голоса местных жителей, как его организм начал перестраиваться, точно компьютер на параметры по умолчанию. В прошлый раз, когда Юзи был в Дамаске, он выполнял операцию под прикрытием для Моссада. Тем не менее вернуться сюда было приятно. Юзи с Насрин прошли таможенный контроль без сучка без задоринки и попали на место встречи вовремя.

Сирийские агенты оказались точь-в-точь такими, как представлял Юзи: черные костюмы, темные очки, ни намека на утонченность или щегольство. Однако, как ни странно, эта прямолинейность помогала им растворяться в толпе. В стране вроде Сирии, где главным оплотом и надсмотрщиком была тайная полиция, таким людям не удивлялись. Юзи с Насрин усадили на заднее сиденье легковушки и повезли по улицам послеполуденного Дамаска. Повсюду желтели такси, теснились и толкались люди, мелькали хиджабы, а иногда и никабы женщин, корзины фруктов на головах у мужчин. И со всех сторон смотрели портреты президента и других выдающихся деятелей — демонстрация преданности режиму была для Сирии правильным ходом, и для этой цели как нельзя лучше подходили изображения главных его столпов, лепившиеся куда ни попадя.

Машина, в которой громко играло радио «Аль-Мадина FM», выехала за черту города и повернула на север. К удивлению Юзи, никаких следов волнений не было видно. По обе стороны тянулась бежевая гладь нетронутой пустыни, а дорога перед глазами подрагивала от летнего зноя. Вскоре не осталось ни рекламных щитов, ни аварийных заграждений, ни даже дорожной разметки. Только длинная змея асфальта, ползущая по бескрайней пустыне. Радио продолжало орать, арабские перезвоны сменялись рекламой и выхолощенными политическими дискуссиями, а Насрин с Юзи притихли, смотрели каждый в свое окно и думали каждый о своем. Сначала агенты на передних сиденьях тайком поглядывали на них в зеркало заднего вида. Потом Юзи дал им по сигарете, и все трое мужчин закурили, пуская дым в окна. Это успокоило сирийцев, и вскоре напряжение спало. В салоне постепенно воцарилась атмосфера дружелюбной скуки.

В бронзовых лучах заходящего солнца они подъехали к прибрежному городу Латакия. Выпутались из лабиринта узких улиц и отправились навстречу более свежему воздуху, идущему с моря. Скоро на горизонте появился океан, то мелькавший между зданий, то прятавшийся за ними. И вот оно, Средиземное море во всем своем великолепии. Легковушка свернула влево, на береговую дорогу, которая повела их мимо пляжей, отелей, ресторанов и кафе, в которых подавали кофе и блюда из морепродуктов. Море тянулось по левой стороне, как огромный язык. Спустя некоторое время они начали подниматься по гребню горы, и тут их остановили на военном пропускном пункте. Тактика здесь могла быть только одна, и Юзи с Насрин, не сговариваясь, прибегли к ней: профессионально изобразили спокойное безразличие. Агенты показали солдатам бумаги, и солдаты махнули, чтобы они проезжали.

Дорога, продолжавшая виться по хребту, стала шире, и из окна открылись восхитительные виды на океан. По обе стороны дороги утопали в зелени шикарные виллы, словно встроенные в скалы марципановые дворцы. Машина притормозила; радио выключили, и водитель свернул с главной дороги на извилистую подъездную аллею, ведущую к впечатляющему загородному комплексу, обнесенному аккуратной, но оттого не менее грозной электрической изгородью. Двое мужчин в штатском, в солнечных очках и с автоматами Калашникова наперевес охраняли ворота. Машина остановилась. Дулами своих АК-47 часовые сделали Юзи и Насрин знак покинуть салон. Те так и сделали, принявшись разминать ноги и ослаблять вороты в предвечерней жаре. Сирийские агенты вынули из багажника их чемоданы и поставили на обочине. Потом, ни слова не сказав на прощание, дали задний ход и скрылись за поворотом подъездной аллеи.

— Позвольте взглянуть на ваши бумаги, — сказал один из часовых на фарси.

Насрин протянула ему какие-то документы — Юзи предположил, что они удостоверяют ее личность и тот факт, что она работает в МРБ. Как бы там ни было, настроение у охранников изменилось.

— Салам алейкум, — сказал часовой, — добро пожаловать в Сирию. Мы ждали вас. Он говорит на фарси?

— Говорю, — сказал Юзи, — и благодарю вас за гостеприимство.

— Наш прием скромен, — отозвался охранник, следуя персидскому этикету «таароф». — Уверен, вы привыкли к гораздо более изысканной обстановке.

— Вовсе нет, — сказал Юзи, повинуясь тому же закону вежливости. — Вы меня переоцениваете.

Один из часовых отошел в сторону и заговорил по рации. Потом вернулся.

— Пожалуйста, следуйте за мной, — сказал он, перебрасывая автомат через плечо. — Позвольте взять ваши сумки.

Размах загородного комплекса оказался шире, чем ожидал Юзи. От хорды прибрежной дороги расходилась паутина взаимосвязанных аллей и зданий, стены которых были выкрашены одной и той же светлой охрой, а крыши отливали одинаковым ржавым цветом. Балконы походили на выдвинутые ящики; на них можно было разглядеть мужчин без пиджаков, куривших и смотревших на море. Похоже, первой заповедью тут было не бросаться в глаза. За исключением двух часовых, с которыми Насрин и Юзи столкнулись у ворот, никто не демонстрировал силу открыто; комплекс можно было принять за гостиницу, в которой проходит конференция. Шеренги машин лепились носами к стенам, люди в деловых костюмах энергично ходили туда-сюда с папками и портфелями. Но, присмотревшись внимательнее, Юзи увидел замаскированные сторожевые посты. Они опоясывали комплекс, крылись в листве деревьев, прятались в тени и в тихих углах. Юзи заметил, как двое солдат в камуфляже обогнули угол одного из зданий. Недостатка в охране тут не было.

— Маленький Тегеран, говоришь? — сказал Юзи, когда их провели через главный вход. — Это же огромная махина.

— Обычно здесь не так людно, — ответила Насрин. — Сейчас вся база работает на отражение операции «Дождь в пустыне». Отовсюду стянули дополнительные резервы.

Охранник повел их по лабиринту коридоров, стены которых были выбелены, а полы вымощены терракотовой плиткой. Бриз, дышавший в сводчатые окна, то и дело доносил запахи мяты и эвкалипта. В конце концов Юзи завели в простую комнату с решетками на окнах, вся обстановка которой состояла из стола и четырех стульев. Насрин отстала, охранник рассыпался в извинениях, и Юзи остался один со своим багажом. Дверь заперли.

Юзи подошел к окну и собрался было снять пиджак. Но потом вспомнил о пистолете во внутреннем кармане и передумал. Его не обыскали, он удивился этому. Было жарко, и брюки плотно облегали пах. Юзи беспокойно заерзал и поправил их.

— Ты почти у цели, — неожиданно проговорил Коль. — Только не теряй самообладания, Юзи. Не забывай, кто ты.

— Пооригинальнее ничего сказать не можешь?

— Верь.

Открылась дверь, и в комнату вошли два человека. Один, телохранитель, встал у порога. Другой сел напротив Юзи. Насрин нигде не было видно.

— Добро пожаловать в Сирию, — проговорил незнакомец на изысканном фарси. — Рад с вами познакомиться. Прошу прощения, что сегодня мы не встречаем вас на моей родине, в Иране. Но я надеюсь, что в следующий раз мы поприветствуем вас там как почетного гостя.

— Я ни в коем разе не хочу навязываться.

— Нет-нет. Вы должны непременно погостить у меня дома. Мой дом станет вашим домом. Меня зовут Абдель Гасем.

— Очень приятно. Я Юзи, но, полагаю, вам это известно. Где Насрин?

— Она занимается бумагами. Так положено, когда оперативник привозит пленника. Технически вы, разумеется, наш пленник. Но по духу — гость.

Инстинктивно, мимоходом, Юзи отмечал каждую деталь в человеке напротив. Тот был плотного телосложения и вел себя так, будто на его плечах лежала тяжелая ноша. У него были мясистые, оттопыренные губы — губы лжеца, подумалось Юзи, — и лоснящиеся волосы, аккуратно подстриженные и уложенные. Рукава его рубашки заканчивались в нескольких дюймах от пухлых ладоней, а на левом запястье свободно болтался «ролекс», позвякивавший при каждом движении. Из плечевой кобуры торчала рукоять пистолета «вальтер».

— Вы прекрасно говорите на фарси, мой друг, — медоточивым тоном сказал Гасем.

— Уверен, ваш английский куда лучше.

Гасем отмахнулся от комплимента.

— Могу я предложить вам чаю?

— Нет, спасибо. Ничего не нужно.

— Пожалуйста, я настаиваю. Выпейте чаю.

— Право же, ничего не нужно. Я не испытываю жажды.

— Наш чай недостаточно хорош для вас, но прошу, выпейте немного.

Когда с этикетом «таароф» было покончено, телохранитель приоткрыл дверь и сделал знак кому-то, кто ждал снаружи. Серебряный поднос с чаем внесли в комнату и поставили на стол, а вместе с ним тяжелую вазу фруктов. В отсутствие женщин обязанность разливать чай ложилась на Гасема. Он плеснул немного темной жидкости в стакан и поднял его к свету, оценивая цвет и крепость. Потом налил немного заварки в два маленьких стакана с серебряной окантовкой и разбавил ее кипятком из самовара. Следуя персидскому обычаю, Юзи положил в рот кусочек сахара и принялся мелкими глотками пить чай.

— Знаю, Насрин вам все объяснила, — проговорил Гасем, шумно выдыхая через нос. — Но позвольте повторить, что все мы восхищаемся вашей отвагой и принципами. Среди сионистов очень мало таких, как вы, очень мало. За то время, пока мы вели за вами наблюдение, вы показали себя человеком исключительных моральных качеств. За все это низкий вам поклон. Исламская Республика Иран вот-вот окажется в неоплатном долгу перед вами. — Он поднял стакан, и Юзи в ответ наклонил свой. — Само собой разумеется, — продолжал Гасем, — что после выполнения операции вы до конца дней ни в чем не будете нуждаться. Ни один волосок не поседеет на вашей голове. Мы вам это гарантируем. Вы получите столько денег, сколько вашей душе будет угодно, а также постоянную защиту от МРБ. Что бы вам ни понадобилось, мы будем это обеспечивать. И так до вашего последнего вздоха.

Гасем снова поднял стакан, и Юзи ответил тем же.

— Насрин объяснила, что хочет уйти из МРБ, когда это закончится? — спросил Юзи. — Что мы собираемся найти какой-нибудь тихий уголок и жить вместе? Начать с чистого листа, стать обычными людьми?

Гасем ответил не сразу.

— Конечно, — проговорил он после короткой паузы. — Мое обещание касается вас обоих. Насрин Ширази — блестящая оперативница и прекрасная женщина. Мои поздравления.

Впервые с тех пор, как Юзи приехал в Маленький Тегеран, ему показалось, что что-то не так. Как-то странно Гасем заколебался, прежде чем ответить; и лицо у него окаменело, как у прожженного шпиона, который скрывает эмоции. Юзи потянул чай через остатки сахара во рту и взял следующий кусочек рафинада.

— Фрукты? — предложил Гасем. — Пожалуйста, угощайтесь фруктами. Выбор богатый, но я рекомендую апельсины. Они чрезвычайно сочные в это время года.

— Нет, благодарю, — сказал Юзи. — Я не голоден.

— Пожалуйста, я настаиваю. Съешьте апельсин. Съешьте хотя бы апельсин.

— Нет, спасибо. Правда, я ничего не хочу.

Гасем положил апельсин на блюдечко и передал Юзи, вместе с ножом. На запястье у него звякнул «ролекс». Юзи любезно поблагодарил и начал чистить апельсин. По комнате разлился чудесный цитрусовый запах.

— Итак, — проговорил Гасем, — простите за грубость, но я сразу перейду к делу; для вас не секрет, что время сейчас дорого. До начала израильских авиаударов осталось каких-то три часа. — Он откинулся на спинку стула и сложил кулаки на колени. — От вас, мой друг, нам понадобится всего одно слово. В обмен на все описанные только что богатства и защиту — одно слово. Название цели, которую собираются поразить израильтяне. Нам известно все, кроме этого. Мы должны знать, по Куму или по Натанзу они ударят.

— Какими данными вы располагаете? Аудио? Телеграммы?

— И то и другое. Что угодно.

— Всего одно слово?

— Именно.

Юзи не колебался.

— Я готов.

— Хорошо, — сказал Гасем, растягивая губы в улыбке. — Но сначала, если не возражаете, необходимо выполнить одну формальность. Таковы правила.

Он сделал знак телохранителю, а тот в свою очередь открыл дверь и кивнул кому-то снаружи. В комнату вошел одетый в белый халат мужчина с аккуратной бородкой и поставил на стол переносной аппарат. Тот выглядел как приспособление, на котором курьеры дают заказчикам накладные на подпись, только сбоку торчало множество проводов и зажимов.

— Это не более чем формальность, вы понимаете, — повторил Гасем.

Юзи перевел взгляд с аппарата на Гасема и обратно.

— Что это? — осторожно спросил он.

— Вы никогда такого не видели?

— Нет.

— Не знал, что Моссад так отстает от времени, — радостно заметил Гасем. — Это разработанная американцами мониторинговая система предварительной оценки правдивости. Новейшее поколение детекторов лжи, мой друг. Последнее слово техники.

— Вы до сих пор верите в эту чепуху? Не исключено, что от времени отстает МРБ.

Гасем улыбнулся.

— У аппарата, конечно, есть свои ограничения. Но нам не хватает времени на обстоятельный допрос. Не обессудьте.

Юзи пожал плечами.

— По-моему, в этом нет необходимости, — проговорил он. — Но, как уже было сказано, я готов. Я давно готов.

41

— Не паникуй, — мягко проговорил Коль. — Забудь о пластиковом пистолете в кармане. Очисти разум. Просто верь в себя, помни, кто ты. А если не поможет, считай в обратном порядке, начиная с тысячи. Это выровняет твои показатели.

Юзи заставил себя промолчать. Мужчина в белом халате подошел к нему и закатил рукав до локтя. С помощью ленты-липучки к его запястью пристегнули черную коробочку размером с брусок мыла, два электрода закрепили на ладони пластырями, а на кончик среднего пальца зажимом нацепили датчик пульса. Удовлетворенно крякнув, мужчина сел и запустил портативный аппарат; тот начал издавать тихий ноющий звук, высота которого нарастала до тех пор, пока не вышла из слышимого диапазона.

— Это непревзойденное устройство для распознавания лжи, — сказал мужчина, потирая щетинистый подбородок. — Оно на голову выше традиционных детекторов, которые могли встречаться вам ранее. Этот аппарат зарегистрирует любое повышение уровня стресса, которое могут вызвать у вас наши вопросы. Электроды на вашей ладони снимают показатели электропроводности кожи; пульсоксиметр на вашем среднем пальце отслеживает изменения в сердечно-сосудистой деятельности. Эти данные обрабатываются с помощью сложного алгоритма, и на выходе получаем простой диагноз: либо вы лжете, либо говорите правду. Предел погрешности весьма и весьма невелик.

— Мне нечего скрывать, — сказал Юзи.

Мужчина в белом халате смерил его непроницаемым взглядом.

— Итак, начнем. Я задам вам несколько рядовых вопросов, а потом перепоручу вас своему коллеге. Для начала я хочу, чтобы вы сказали мне неправду. Вы мексиканец?

— Прошу прощения?

— Вы мексиканец? Солгите, пожалуйста.

— Ах, понимаю. Да, я мексиканец.

Прибор тихо пикнул.

— Вы лысый?

— Хотите, чтобы я опять солгал?

— Да, пожалуйста.

— Да, я лысый.

Снова писк.

— А теперь, — сказал человек в белом халате, — пожалуйста, отвечайте на следующие вопросы правдиво. Вы были членом Моссада?

— Да.

— В качестве «катса»?

— Да.

— Очень хорошо. Я могу подтвердить, что мы получаем достоверные показания. Передаю вас своему коллеге.

Гасем встряхнулся, как будто мыслями был где-то далеко. Он пригладил волосы и подался вперед, сцепив перед собой руки.

— Итак, мой друг, — сказал он, — вы собираетесь предать родину. Вас это не смущает?

— Я не предаю родину. Как мне видится.

— Разве?

— Да. Я предпринимаю эти действия в поисках мира. Это в лучших интересах моей страны. По моему мнению.

Аппарат истошно пищал.

— Будьте добры, не выходите за рамки ответов да/нет, — вмешался человек в белом халате.

Наступила пауза. Юзи и Гасем взирали друг на друга, точно гладиаторы. Наконец Гасем заговорил.

— Как отметил мой коллега, — сказал он, — впредь отвечайте, пожалуйста, только да или нет. О’кей. Вы осознаете, что, открыв нам искомую информацию, навсегда закроете для себя дорогу в Израиль?

— Да, я это осознаю.

— Это вас волнует?

— Нет.

— Вы больше никогда не сможете увидеть семью и друзей. Хотите сказать, вас это не волнует?

— Я не придаю этому значения. Мои родители мертвы. У меня будет Насрин. Теперь она мой мир.

Девятьсот девяносто девять, девятьсот девяносто восемь, девятьсот девяносто семь…

— Конечно. Идем дальше. Как я уже говорил, МРБ предложит вам пожизненную защиту и финансовое вознаграждение. Тем не менее вы до конца своих дней будете номером один в черном списке Моссада. Это вас волнует?

— Нет. Я привык жить в опасности.

Девятьсот девяносто два, девятьсот девяносто один, девятьсот девяносто…

— Даже в такой опасности?

— А бывают какие-то другие?

— Пожалуйста, — перебил человек в белом халате, — будьте добры, только вопросы, требующие ответа да/нет.

— Хорошо, — сказал Гасем. — Перейду к сути. Вы делаете это со всей искренностью?

— Да.

— Вами движут какие-нибудь скрытые мотивы?

— Нет.

— Вы втайне работаете на Моссад, ЦРУ, СИС или какую-то другую разведслужбу?

— Нет. Мое единственное начальство — это моя совесть.

— Когда мы дадим вам закодированные данные, вы обеспечите нас верной дешифровкой?

— Обеспечу.

— Позвольте спросить еще раз. Вы дешифруете эти данные точно и приложите к тому все усилия?

— Да.

— И еще раз. Вы будете совершенно искренни при дешифровке данных?

— Да. Как я уже говорил. Я не меньше вашего хочу воспрепятствовать израильским авиаударам.

— Сомневаюсь, мой друг. Но спасибо. На этом все.

Гасем сделал знак человеку в белом халате отсоединить аппарат. Затем оба покинули комнату, забрав устройство с собой. Телохранитель тоже ушел и запер дверь снаружи.

Правая ладонь Юзи как бы невзначай погладила грудь и нырнула под пиджак. Пластиковый пистолет обнадеживающе надавил на костяшки пальцев. У Юзи возникло ощущение, будто он ласкает оружие, как птенца. Он встал со стула и подошел к окну. Несколько медленно раскачивающихся деревьев скрывали нижнюю треть прямоугольника, но поверх виднелось далекое море и небо. Суда размером с плодовых мушек лениво покачивались на волнах. Юзи отвернулся и снова сел за стол. Как раз в этот момент открылась дверь. Гасем, человек в белом халате и телохранитель молча заняли прежние места. Дверь опять заперли. Гасем держал в руках детектор лжи.

— Вы лжете нам, — тихо проговорил он.

— Я не лгу.

— Прибор показывает, что вы лгали, — сказал Гасем.

— Значит, он дал сбой, — ответил Юзи.

Гасем помрачнел.

— Вы понимаете, что здесь вы на волосок от смерти? — спросил он. — Вы в Сирии. Вы в Маленьком Тегеране. В этой стране, в этом здании, в этой комнате все до единого ненавидят сионистский режим больше, чем вы можете себе представить. Любой с радостью заберет вас в подвал и будет долго выбивать из вас жизнь. Очень долго. И при всем при том вы нам лжете.

Коль что-то говорил, но Юзи не слушал. Он резко подался вперед и ударил ладонями по столу.

— Не разговаривайте со мной так, — прошипел он. — Как вы смеете доверять этой гребаной машине больше, чем мне? Вы знаете, чем я пожертвовал, чтобы оказаться здесь. Вы знаете, через что я прошел. Смерть меня уже не пугает, будь она быстрой или медленной. Я хочу одного — принести мир нашим странам, у меня нет других целей. Так что не обвиняйте меня во лжи. Выбросьте к чертовой матери этот прибор. Сами решайте: поверить мне и принять мою помощь или не поверить и убить меня на месте. Но, черт возьми, не оставляйте мою судьбу в руках машины.

Закипая от гнева, Юзи откинулся на спинку стула. К его удивлению, Гасем расплылся в улыбке.

— Поздравляю, мой друг, — сказал он, — вы прошли проверку. Прибор показал, что вы все время говорили правду. А теперь я бросил вам вызов, но вы не отступились. Вы уникальный человек, мой друг. Человек чести. Добро пожаловать в нашу семью.

Он встал и протянул Юзи руку; Юзи замер в нерешительности, потом тоже поднялся и энергично пожал ладонь Гасема.

Раздался стук в дверь, и телохранитель открыл. У Юзи замерло сердце. Это была Насрин. Она переоделась; теперь на ней была свободная юбка-брюки и легкая вышитая блузка, а лицо мягко облегал платок персикового цвета. Юзи не представлял, что она может выглядеть настолько по-персидски — и настолько неотразимо.

— Сестра, — тепло поздоровался Гасем. — Настал долгожданный час. После всех твоих трудов. Смотри же на плоды своих стараний.

На мгновение взгляды Юзи и Насрин встретились, и что-то мощное, неподвластное словам, промелькнуло между ними. Все сели за стол, и бородатый мужчина опять принялся подсоединять к Юзи детектор. Телохранитель вышел из комнаты и вернулся с новым серебряным подносом с чаем; Насрин начала его заваривать.

— Итак, — благодушно проговорил Гасем. — Я прошу прощения, что снова подключаю к вам машину, хотя вы прошли все проверки. Но вы сами знаете, как это бывает. — Он пожал плечами. — Все шефы параноики.

Он открыл ноутбук и запустил его.

— Сначала солгите, пожалуйста, — сказал мужчина в белом халате. — Вы в Сирии?

— Нет, — сказал Юзи, наблюдая, как Насрин заваривает чай, и мысленно умоляя ее поднять взгляд.

Прибор пикнул.

— Очень хорошо. А теперь, пожалуйста, скажите правду. Вы гражданин Израиля?

— Да, — сказал Юзи, отметив выражение триумфа, мелькнувшее на лицах всех присутствующих — даже, как ему показалось, на лице Насрин.

— Очень хорошо, — повторил бородатый.

Потом он кивнул Гасему, и тот медленно повернул ноутбук монитором к Юзи. На экране была шифровка — перехваченная шифровка Моссада. Юзи видел, что она защищена кодом наивысшего уровня. Далее следовал перевод, сделанный дешифровщиками МРБ. Приходилось признать: ребята поработали на славу.

— Просмотрите, пожалуйста, перевод, — тихо проговорил Гасем. — Не торопитесь. Вы увидите повторяющееся кодовое слово, написанное большими буквами, которое мы не смогли расшифровать. Это мишень операции «Дождь в пустыне». Когда будете готовы, пожалуйста, назовите нам настоящее название мишени.

— Обычно это делается на компьютере, — сказал Юзи. — К счастью, ручным методам меня тоже обучали.

Придвинув экран ближе, он с жадностью набросился на документ. Из-за проводков, соединявших его руку с прибором, его движения выглядели неуклюже. Погрузившись в задумчивость, он закурил, пуская дым к потолку ленивой двойной спиралью. Остальные впали почти в благоговейное молчание, позволяя Юзи сосредоточиться. Даже Коль умолк. Юзи заметил, что у его локтя появился стакан с серебряной каемкой и два кусочка сахара. Он бросил взгляд на Насрин и увидел, что теперь она смотрит на него и глаза у нее горят.

— Пожалуйста, не торопитесь, — снова сказал Гасем.

Детектор едва слышно жужжал. Крошечная плодовая мушка, которую до сих пор никто не замечал, пересекла экран по диагонали и стала витками подниматься в воздух. Бородатый мужчина машинально прихлопнул ее ладонью. В воздухе до сих пор стоял легкий запах апельсина. Юзи глубоко затянулся сигаретой.

— Можно мне бумагу и карандаш? — осторожно спросил он. В мгновение ока они оказались на столе. Юзи принялся чертить таблицы, заполняя каждую ячейку слогом — десятками слогов — по памяти. — Моссад использует фонетический послоговый шифр, — почти про себя сказал Юзи, — и прячет его в карманный шифр, который является цифровым. — Он не поднимал глаз от бумаги, но знал, что все переглянулись. — Названия мишеней — особый случай, для их кодировки карманный шифр еще раз заворачивают в фонетический, а тот, в свою очередь, опять переводят в цифры. — Он набросал колонку цифр. — У кого-нибудь есть калькулятор?

И снова Юзи мгновенно получил то, о чем просил. Он заметил, что Гасем тайком поглядывает на циферблат «ролекса». До авиаударов оставались часы; но если желтый кек придется перевозить, времени у них не так много.

Зажав сигарету в зубах и щурясь от едкого дыма, Юзи вбивал цифры в калькулятор. Потом медленно переписывал цифры, которые загорались на экране, и водил пальцем по таблице слогов. На лице у него возникло озадаченное выражение, и он принялся снова и снова перепроверять расчеты. Потом откинулся на спинку стула и задумался. Атмосфера накалялась. Юзи затушил недокуренную сигарету, положил на язык кусочек сахара и стал мелкими глотками пить чай, не отрывая глаз от лежавшего перед ним листка бумаги.

— Нет, — тихо сказал он. — Не получается. Что-то не так. Я где-то ошибся.

Казалось, целую вечность он сидел без движения, как шахматист, изучающий сложную позицию. Потом сгорбился над столом, вычеркнул несколько цифр, дописал какие-то новые, покачал головой.

Вдруг, после очередного глотка чая, Юзи хлопнул себя по лбу и воскликнул:

— Ну конечно, конечно. Они спрятали его в три кармана, чтоб им пусто было. Три кармана.

Он опять навис над столом, стал лихорадочно записывать что-то в блокноте и одним скрюченным пальцем вбивать цифры в калькулятор. Остальные беспокойно заерзали на стульях. Юзи продолжал писать, продолжал делать пометки, постоянно сверяясь с таблицей слогов, точно одержимый ученый. И наконец — наконец — он глубоко выдохнул и улыбнулся. Перевернув блокнот, он большими буквами написал на чистой странице одно слово. Потом положил блокнот так, чтобы иранцы могли прочитать. Одно-единственное слово: НАТАНЗ.

Повисла пауза; все будто затаили дыхание. Гасем переглянулся с человеком в белом халате. Тот кивнул.

— Это мишень? — спросил Гасем.

— Да, — ответил Юзи.

Гудок.

— Вы абсолютно откровенны с нами?

— Да.

Гудок.

Гасем опять посмотрел на человека в белом халате и увидел, что тот широко улыбается. В тот же миг по комнате прокатилась волна облегчения, и иранцы вскочили на ноги, заулыбались, бросились обнимать друг друга. Юзи понял, что это открытое ликование может объясняться только одним: желтый кек не понадобится перевозить. Израильтяне наметили неверную цель.

Юзи сидел как в тумане, пока Насрин не обошла стол и не подняла его на ноги. Обоих охватило желание упасть друг другу в объятия, но в теперешней компании им пришлось сдержаться. Они взялись за руки; у Насрин дрожали пальцы. Когда она подняла к Юзи лицо, ему показалось, что в глазах у нее стоят слезы. Но он не был уверен.

— Спасибо, — шепнула она, — спасибо.

Гасем подошел и сердечно похлопал Юзи по руке, а бородатый мужчина отсоединил аппарат.

— Этот день должен стать национальным праздником, — проговорил он, — в вашу честь, мой друг.

— Я польщен, — ответил Юзи. — В общем-то я не сделал ничего особенного.

Гасем с легкостью отмахнулся от его возражений, позвякивая «ролексом».

— Вы спасли нашу программу ядерного вооружения, — сказал он. — О таком не забывают. — Он потер руки, как торговец. — Теперь отдыхайте, — сказал он, обращаясь к Юзи и Насрин. — Вы заслужили — как это называется? — разгрузку. Мы сами обо всем позаботимся. Стянем силы на позиции и подготовим израильским самолетам теплую встречу. И наконец позвольте поздравить вас с помолвкой.

Юзи озадаченно посмотрел на Насрин, и та улыбнулась ему. Он тут же понял: только брак позволит им быть вместе. Улыбка озарила его лицо, как солнце на рассвете. Но потом он бросил взгляд на Гасема — и ему стало не по себе. Юзи перехватил тот короткий момент, когда иранец переглянулся с телохранителем и еле заметно кивнул. Кивок был деловитым и явно адресовался только телохранителю. Но что-то в непроницаемом выражении лица Гасема — и едва уловимом ответе телохранителя — заставило Юзи похолодеть.

Потом не успел Юзи опомниться, как их уже выпроваживали из комнаты под руки, и Насрин жалась к нему, словно никогда больше не отпустит. Телохранитель с их багажом шел сзади; кто-то другой энергичным шагом вел их из одного просторного коридора в другой. Внезапно они очутились на улице, посреди вечерних огней и длинных теней. Их повлекли по мощеному внутреннему двору, засаженному молодыми лимонными деревьями, в сторону домика с побеленными стенами, расположенного на территории комплекса. Насрин шептала Юзи на ухо: «Я сделаю все, что захочешь, любимый, все, что захочешь». И вот они внутри, их багаж аккуратно складывают в углу. Двери закрылись, и телохранитель занял позицию снаружи. Повинуясь внезапному импульсу, Насрин рассмеялась и бросилась на благоухающую постель. Юзи последовал ее примеру. Они сделали это. Операция «Дождь в пустыне» обречена на провал. Желтый кек останется в Куме, глубоко под землей, а ярость Израиля обрушится на Натанз. И через несколько месяцев — всего лишь месяцев — ядерный Иран станет явью, вернув равновесие на Ближний Восток и на всю планету. Юзи снял пиджак и поднялся с постели, чтобы аккуратно повесить его в шкаф, оставив «штайр» в кармане. Потом вернулся на кровать и был встречен такими страстными и безудержными поцелуями, каких не получал никогда прежде. Телохранитель — тот самый, которому кивал Гасем, — по-прежнему стоял снаружи.

42

Когда Юзи проснулся, наступила ночь. Он осторожно высвободил руку из-под головы дремлющей Насрин и посмотрел на часы. Но светящиеся стрелки горели недостаточно ярко, и он не мог понять, который час. В ухе начался зуд.

— Юзи, — твердо проговорил старший из двух Колей.

— Который час?

— Авиаудары начнутся через шестьдесят минут. Шестьдесят минут. Тебе пора.

Не успев толком проснуться, Юзи выскользнул из кровати и подошел к окну. Снаружи виднелся силуэт телохранителя, за плечом которого теперь болтался автомат АК-47. Юзи неслышно открыл занавески и впустил в комнату лунный свет. Затем, в полумраке, вернулся к шкафу и надел пиджак. Скользнув рукой во внутренний карман, он схватился за рукоять «штайра».

Насрин застонала и привстала на локтях, потирая глаза.

— Любимый, — сонно пролепетала она, — ложись в постель.

Нужно было думать быстро.

— Не сейчас, — сказал он. — Не могу уснуть. Скоро начнутся авиаудары. Мне нужно быть на пляже, под звездами. И вообще, тянет покурить. Я не хотел делать этого здесь, пока ты спишь. А ночь сегодня чудесная.

Пригладив волосы, Насрин встала с кровати, подошла к окну и широко раскрыла занавески.

— Ты прав, — сказала она, — прекрасная ночь. Только посмотри на луну. На западе такую большую не увидишь.

Насрин взяла Юзи за руку и привлекла к себе.

— Юзи, — тихо проговорил Коль в ухе, — пятьдесят семь минут.

Он опустил руки на бедра Насрин и поцелуями проложил дорожку вниз по ее шее.

— Тогда пойдем, — сказал он. — Попробуем уговорить телохранителя, чтобы он позволил нам погулять вдвоем.

Насрин достала из чемодана шаль и накинула ее на плечи, потом свободно обвязала голову платком. Они обулись и вышли на улицу, держась за руки.

— Добрый вечер, — вежливо проговорил телохранитель, поворачиваясь к ним и крепче сжимая оружие. — Могу я что-нибудь для вас сделать?

— Мы хотим погулять по пляжу, — сказала Насрин, — это возможно? Мы только что обручились.

Телохранитель немного подумал.

— Ждите здесь, — сказал он.

Не сводя с них глаз, он отошел на несколько шагов и тихо заговорил по рации. Потом вернулся.

— Это возможно, — сказал он, — но я должен буду вас сопровождать.

— Зачем?

— Таков приказ. Пожалуйста, извините меня, но вы и сионист должны находиться под постоянной охраной. — Он покосился на Юзи. — В любом случае, Гасем сказал, что ему может понадобиться срочно связаться с вами.

— Послушайте, — проговорила Насрин, подходя чуть ближе. — Я оперативник, видите? Оперативник МРБ. — Она достала из сумочки удостоверение и показала ему. — Дайте мне винтовку, и я сама постерегу этого израильтянина.

— Не сиониста, — добавил Юзи на идеальном фарси, — израильтянина.

Телохранитель отмахнулся от обоих.

— Моя работа — заботиться о вас, — сказал он и улыбнулся. Его взгляд был решительным и непроницаемым.

Юзи снова почувствовал, что в жилах у него стынет кровь.

— Но я оперативник МРБ.

— Мне очень жаль, сестра. Приказ есть приказ.

На этот раз его лицо осталось каменным.

— Ничего страшного, — сказала Насрин, обворожительно улыбаясь, чтобы скрыть досаду.

Они с Юзи бодро зашагали по тропинке, рука в руке, а телохранитель пошел следом, выдерживая дистанцию в несколько шагов.

Они снова пересекли внутренний двор — луна заливала все вокруг призрачным светом — и обошли главную виллу. Здание горело всеми огнями, и время от времени им попадались вооруженные патрули. Насрин снова и снова показывала удостоверение, а телохранитель кивал товарищам. В одном из окон Юзи увидел множество мужчин в наушниках, печатавших что-то на внушительного вида компьютерах. А потом они оказались у парадного входа и стали пробираться сквозь ряды машин, направляясь к ограждению.

— Потрясающая ночь, — сказала Насрин, глядя на звезды. — Просто потрясающая.

— Это историческая ночь, — тихо отозвался Юзи. — Давай спустимся на пляж, чтобы увидеть ее во всей красе.

— Юзи, — сказал Коль, — сорок семь минут.

Под большой желтой луной они подошли к ограде. На этот раз дежурила другая пара часовых; завидев телохранителя, они махнули, позволяя парочке пройти. В лунном свете Насрин была притягательна и величава.

— Прошу прощения за нашу вооруженную няньку, — прошептала она. — Тегеран будет на взводе, пока все это не закончится. Но как только израильтяне сделают ход и желтый кек останется целым, люди расслабятся. Мы будем свободны поступать, как пожелаем.

Они спустились по извилистой, обрамленной деревьями подъездной аллее и вышли на дорогу, которая тянулась по гребню горы. Со всех сторон их окружали ночные звуки: птицы, животные в подлеске, ветер. Юзи казалось, что он слышит дыхание телохранителя; теперь, когда они вышли за ограду комплекса, тот держался гораздо ближе. Насрин плотнее закуталась в шаль.

— Куда пойдем? — спросила она.

У Юзи зачесалось ухо.

— Переходи дорогу, — сказал голос в голове Юзи. — Там есть тропинка, ведущая к воде.

Юзи повернулся к телохранителю.

— Мы спускаемся к океану, — бросил он.

— Ненадолго, — отозвался телохранитель.

— Нельзя дать нам немного пространства? Позволить уединиться?

Телохранитель ничего не ответил и продолжил идти на такой же короткой дистанции. Юзи заметил, что он снял автомат с предохранителя. Ведя Насрин за руку, Юзи пересек дорогу, и на другой стороне, как и обещал Коль, обнаружилась тропинка, вившаяся по склону горы. Сорная трава и песок выглядели черно-белыми в лунном свете.

— Как ты узнал, что здесь будет дорога? — спросила Насрин. — Бывал здесь раньше?

— Заметил ее, когда мы ехали сюда, — ответил Юзи. — Пойдем.

— А ты молодец, — сказал Насрин. — Я говорила тебе, что ты молодец?

Они спускались по тропинке, поддерживая друг друга, когда попадались скользкие валуны и сухие деревья. Телохранитель дважды приказывал им сбавить ход. Но оба раза Юзи, следуя подсказкам Коля, говорил, что ему нужно спуститься к океану.

— Так куда мы поедем жить после того, как все это закончится? — переводя дух, спросила Насрин, когда они приблизились к подножию горы. Она говорила так, будто никакого телохранителя с ними не было. Всего несколько рядов коттеджей, до сих пор не остывших от дневной жары, отделяли их от моря. — Деньги не вопрос.

— Это должен быть какой-то глухой уголок, — сказал Юзи. — Как насчет Латинской Америки? Ты говоришь по-испански?

— Нет, — сказала Насрин, — а ты?

— Нет, — ответил Юзи.

Насрин прыснула.

— Что такого? — возмутился Юзи. — Мы можем научиться.

— Я больше склонялась к Джакарте, Бали, чему-то в этом роде, — сказала Насрин. — Достаточно далеко и достаточно красиво. А еще там есть лояльные к Ирану группы.

— Звучит заманчиво, — одобрил Юзи. — Можем поселиться на деревянной вилле с гамаками на берегу океана. И завести служанку, которая будет готовить нам наси кампур.

— Наси кампур?

— Национальное индонезийское блюдо. Рис с арахисом, овощами, мясом, яйцами и сушеными креветками.

— Откуда ты это знаешь?

— Ты же сама говорила — я молодец.

Они петляли по узким улочкам, приближаясь к набережной. Насрин прижималась к Юзи, он чувствовал, как ему на руку ложиться ее грудь, слышал в ночном бризе запах ее духов, и его захлестнула волна любви. А вместе с ней и волна неуверенности.

— Юзи, — сказал Коль, — сорок минут.

Наконец они прорвались сквозь дома, спешно перешли дорогу и ступили на мягкий песок. Пляж пустовал. Вдалеке мерцали огни. Насрин остановилась, чтобы снять туфли, а Юзи пошел вперед; она догнала его и бросилась к нему в объятия. Юзи взял ее за руку и повел к морю. Теперь, когда им некуда было бежать и некуда прятаться, телохранитель приотстал и уже не держался так крепко за свой АК-47.

— Скорее, — внезапно проговорил Коль. — За тем скалистым выступом, в сотне метров отсюда есть бухточка. Торопись.

— Почему бы нам не пройтись к той бухте? — предложил Юзи. — Возможно, там обстановка будет интимнее.

— Я не вижу никакой бухты.

— Вон там, внизу. Смотри.

— Интимной обстановки все равно не получится, — сказала Насрин. — Нашего друга никуда не денешь. Давай просто посидим здесь и посмотрим на волны.

— Нет. Пойдем.

— Что происходит?

— Ничего. Доверься мне.

Ведя Насрин за руку, Юзи зашагал по песку к бухте. Телохранитель окликнул их, но Юзи не прореагировал. Он слышал, как тот чертыхается и бежит за ними, чиркая оружием по камням. Луна ярко светила в чистом небе, и миром правила магия теней. Океан прорывался к берегу, с каждой волной выплескивая тайны, которые веками хранились в глубинах. Насрин притихла.

Вскоре они уже спускались в бухту. Здесь песок был мягче, волны слабее, и все вокруг устилали тысячи крошечных ракушек. Краб выскочил у них из-под ног и укрылся в расщелине; у кромки воды пульсировала в темноте морская звезда. Увидев, что они остановились, телохранитель громко выругался и занял позицию в скалах. Юзи махнул ему, показывая, что волноваться не о чем, и посмотрел на море, переводя дух. По спине у него катился пот. Насрин стояла рядом, держала его за руку, но больше не прижималась. На горизонте проплывали крошечные корабли.

У Юзи начался зуд в ухе.

— Время пришло, — мягко поторопил Коль. — Действуй деликатно.

Юзи повернулся к Насрин и привлек ее к себе.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он. — Есть кое-что, о чем я должен сказать.

— Давай поговорим позже, — сказала Насрин, осторожно кивнув на телохранителя, который сидел почти в пределах слышимости и внимательно наблюдал за ними. — Ты многое пережил. Должно быть, эта операция не прошла для тебя даром. Но она почти закончилась.

Юзи резко втянул в легкие воздух. Потом ласково отстранил Насрин и посмотрел ей в глаза.

— Судьба странная штука, — сказал он. — Очень странная. Как океан. Тебя может годами нести по волнам, и вдруг наступает момент, когда нужно грести против течения. Или умереть.

— О чем ты говоришь? — неуверенно спросила Насрин.

— Я говорю… — Юзи собрался с силами. — Я говорю, что иногда нужно решать собственную судьбу. Как с деревом жизни — приходит время, когда нужно выбирать другую ветку. И это время пришло. — Он метнул быстрый взгляд в сторону телохранителя. — Чувствуешь опасность? — спросил он.

— О чем ты?

— Не задумывалась, почему он так пристально за нами наблюдает?

— Он здесь только для того, чтобы оградить…

— Брось, Насрин, — нетерпеливо сказал Юзи, понижая голос. — Что тебе подсказывает интуиция? Ты видела, какой взгляд был у Гасема? Неужели ты думаешь, что МРБ отпустит нас на все четыре стороны?

Насрин помрачнела, и Юзи понял, что какая-то струнка в ней отзывается на его слова.

— Прислушайся к чутью, — продолжал он. — Они не доверяют нам. Они сохраняют нам жизнь, пока израильтяне не сделали ход, но потом они расправятся с нами. И можно ли их винить? Я «катса» — разве среди тех, кто топчет нашу грешную землю, есть кто-то, кого они ненавидят больше? А ты любишь меня. Они не оставят нас в живых. Они позволили нам спуститься к пляжу только для того, чтобы мы не догадались о происходящем и не спутали им планы.

Насрин открыла рот, чтобы возразить, но не смогла выдавить из себя ни звука.

— Слишком много цинизма, Юзи, — проговорила она наконец неожиданно слабым голосом. — Я их оперативница, одна из лучших. А ты помог им избежать…

— Не надо. Нет времени, — сказал Юзи. — Не обманывай себя. Ты знаешь, я говорю правду. Для МРБ мы с тобой расходный материал. У них нет причин нас жалеть. Пришло время сделать свой ход. Другой возможности вырваться на свободу у нас не будет.

— Что тут можно сделать? — спросила Насрин. — Мы окружены. Это место кишит людьми МРБ. Мы не можем просто взять и переплыть Средиземное море. Если попытаемся сбежать, нас наверняка убьют.

— Нет, — возразил Юзи с силой, от которой у Насрин перехватило дух. — Не убьют. У меня есть план.

Он отстранился от Насрин и небрежным жестом извлек из кармана сигарету. Потом похлопал себя по пиджаку и махнул телохранителю.

— Зажигалка. У вас не найдется зажигалки? — крикнул Юзи.

Он почувствовал, как напряглось тело Насрин. Она начала что-то говорить, потом стихла.

Телохранитель долго не реагировал. Потом нехотя пошел к ним, шаря в карманах. Как только он оказался в пределах досягаемости, Юзи схватил приклад автомата и нанес иранцу мощнейший удар в горло. Тот издал булькающий, свистящий звук и пошатнулся. Юзи попытался выхватить у него оружие, но противник оказался сильным и хорошо подготовленным; он вывернулся, упал на колени и одним рывком направил автомат на Юзи. Насрин вскрикнула и бросилась на помощь; но тут раздался выстрел — не громкий — вполовину тише обычного. Телохранитель замертво повалился на песок.

— У тебя есть оружие? — недоуменно спросила Насрин.

Юзи опустил пластиковый «штайр», присматриваясь, не подает ли телохранитель каких-нибудь признаков жизни. Их не было. Из трех человек в бухте осталось двое. Повернулся-выхватил.

— Что ты наделал? — проговорила Насрин. — Что ты наделал? — Она заметалась в лунном свете, хватаясь руками за голову. — Ты подписал смертный приговор нам обоим. Они придут за нами, где бы мы ни были. Мы не переживем эту ночь.

Юзи видел, как она усилием воли заставляет себя успокоиться, призывает на помощь годы тренировок.

— Они все равно собирались нас убить, — сказал Юзи, — ты знаешь, что это правда.

Он подошел к телохранителю. Жизнь покинула его тело. Лунный свет придавал коже мертвеца особую бледность; над правой бровью чернело идеально круглое отверстие. Оно напоминало муху, которую можно согнать взмахом руки. Темный ореол растекался по песку за головой. Юзи взял АК-47. Промедли он долю секунды, и это оружие принесло бы ему смерть.

— Никто никогда не сбегал из Маленького Тегерана, — уже более сдержанным тоном сказала Насрин. — Я знаю, какая тут система безопасности. Надеюсь, твой план хорош.

— На этот счет можешь не беспокоиться, — сказал Юзи. — Послушай меня. Я такой же, как и ты. Ты пошла в МРБ из-за отца. Я вступил в ряды Моссада из-за своей семьи, из-за того, как меня воспитали. Но у нас своя судьба, Насрин. Мы можем уехать куда-нибудь вместе. Мы можем быть свободными.

Взгляд Насрин метнулся от его лица к океану и обратно.

— Не знаю, что ты пытаешься мне сказать, — проговорила она. — Я не понимаю.

— Насрин… Насрин. Я должен сказать тебе кое-что. Я должен признаться…

Внезапно выражение ее лица изменилось. Ее зоркий глаз уловил движение на поверхности воды, далеко, в полоске лунного света.

— Что это? — спросила она. — Там, в семидесяти пяти метрах от берега.

Юзи взял ее за руки и крепко прижал к себе.

— Посмотри на меня, — сказал он. — Я говорю… о господи. Я говорю, что хочу быть с тобой. Я говорю… что все это было миссией для Моссада.

Пауза.

— Моссада?

— Да. Я до сих пор оперативник Моссада. Только под прикрытием. Под глубоким прикрытием. — Тайное стало явным. Время замерло. Юзи впервые увидел Насрин растерянной. Она шевелила губами, но не могла выговорить ни слова; как будто он только что показал ей удивительный фокус. — Нет времени объяснять, — хриплым голосом проговорил Юзи. — Но я поклялся, что это моя последняя операция. Я хочу выйти из игры, быть с тобой. Мы можем оставить все это позади.

Коль зашелестел в ухе.

— Действуй деликатно, — сказал он. — Она нужна нам живой.

— Я… я не понимаю, — сказала Насрин. — Ты кинул Моссад. Ты слил мне всю информацию. Ты помог нам избежать израильских авиаударов. Ты спас нашу программу ядерного вооружения. В чем смысл?

— Послушай, на объяснения нет времени, — повторил Юзи. — В любом случае это уже не важно. Все не важно. Какая разница, кто выиграет эту битву, Иран или Израиль, — война будет бесконечной. Моссад эксплуатировал меня, а МРБ тебя. Мы с тобой пешки, неужели не понимаешь? Обе организации используют оперативников, пока те не погибнут, а потом вербуют новых на их место. Для них мы не люди. Они используют нас точно так же, как использовали того мальчишку, чтобы убить Рама Шалева. Нам нужно выйти из игры. Обоим.

Юзи оглянулся через плечо. Два темных предмета нарушили гладь океана в тридцати метрах от берега, пара черных куполов запрыгала на волнах, пуская за собой пену. На мгновение они скрылись за набежавшей волной, потом появились снова. Теперь можно было разглядеть больше: головы двух водолазов, маски которых отражали серебристый лунный свет, а регуляторы посверкивали в зубах, точно драгоценные камни.

— Мягче, — сказал Коль, — мягче.

— Я люблю тебя, — отчаянно воскликнул Юзи. — Ради тебя я все брошу. Я люблю тебя больше, чем свою страну. Помнишь? Подумай — ты говорила мне то же самое. Я знаю, ты понимаешь меня, знаю. Из тебя сделали оружие в бесконечной войне. Из нас обоих сделали. Сейчас Моссад идет, чтобы забрать меня в безопасное место. Пойдем со мной.

Внезапно Насрин вырвалась у него из рук и попыталась убежать обратно к скалам. Юзи погнался за ней и сжал в медвежьих объятиях.

— Если вернешься в МРБ, они убьют тебя, — сказал он. — Убьют нас обоих. Пойдем со мной. Пойдем со мной, и я защищу тебя.

— Тогда я стану мученицей, героиней на родине! — пронзительно выкрикнула Насрин. — Я готова отдать жизнь за ядерный Иран!

— Ты сама в это не веришь. Не может быть, чтобы ты в это верила.

— Умирать, так лучше уж от рук МРБ, — сказала она. — Пусть мой собственный народ убьет меня, если я этого заслуживаю.

— Нет, ты заслуживаешь жизни! Говорю тебе, у меня есть план. Мы используем Моссад, чтобы выбраться отсюда. Потом мы сбежим, обещаю.

— Обещаешь? — горько рассмеялась она. — И я должна верить твоим обещаниям?

Она резко обернулась и одним точным движением повалила Юзи на песок. Он перекатился на бок и увидел, что она молниеносно схватила АК-47.

— Насрин, — сказал он, — подумай. Какая разница, от МРБ мы сбежим или от израильтян? Главное, чтобы мы остались живы. Мы можем быть вместе. Можем уехать туда, где ни те ни другие нас не найдут, и жить нормальной жизнью.

Насрин не отвечала. Она медленно поднимала дуло автомата, пока не нацелила его в самое сердце Юзи.

Последовала долгая пауза. Море хрипло шептало в тишине. Краем глаза Юзи заметил, как на поверхности моря появились головы водолазов. Скоро они будут здесь. Он осторожно вынул из кармана «штайр» и бросил его на песок.

— Видишь, — сказал он, — я у тебя в руках. Пришла пора решать. Убей меня и себя. Или рискни остаться в живых — и довериться мне.

— Я не допущу, чтобы меня допрашивали в Моссаде.

— Доверься мне.

— Я не могу предать родину. Не могу предать отца.

Дуло автомата не дрогнуло.

— Доверься мне, Насрин. Вместе мы справимся с чем угодно. Родина использует тебя, точно так же, как моя страна использовала меня. Мы выедем отсюда на спине Моссада, а потом сбежим, исчезнем. Начнем новую жизнь. Нормальную жизнь. Вернуться в МРБ значит обречь себя на верную смерть. Пойдем со мной, и у нас будет хотя бы шанс.

Насрин опустила оружие, сначала на дюйм, потом на два; потом автомат упал на песок.

— Молодец, — тихо сказал Коль.

Водолазы прибыли. Как мифические существа, как тритоны, они поднялись во весь рост, сняли ласты и рысцой побежали к бухте, собирая песок мокрыми подошвами. Каждый был вооружен специальным подводным автоматом АПС, и гидрокостюмы их были напичканы оборудованием.

— Мы сумеем их перехитрить, — прошептал Юзи, — обещаю.

На него пахнуло запахом ее духов. Он поднял руку; водолазы ответили тем же и побежали к нему. Они сняли маски, под которыми обнаружились живые, зоркие глаза. Их костюмы лоснились, как китовая кожа. Завидев Насрин, они схватили автоматы и больше не выпускали ее из поля зрения.

Водолазы начали распаковывать оборудование: гидрокостюмы, маски, компенсаторы плавучести, грузовые ремни, воздушные баллоны. Юзи подошел к ним и, передав один комплект Насрин, стал одеваться сам. Насрин заколебалась, взяла костюм, потом положила. Она отвернулась и сделала пару шагов назад к скалам. Юзи и двое водолазов внимательно следили за ней. Ее движения свидетельствовали о тяжелейшем душевном разладе. Прижав одну руку ко лбу, другой обхватив живот, Насрин покачивала головой и переступала с ноги на ногу. Это была женщина, которая телом, умом и духом разрывалась между двумя мирами.

Насрин повернулась к ним, и Юзи впервые увидел ее такой, как есть, без всевозможных масок, под которыми она обычно скрывалась. Она сделала шаг в их сторону потом еще один; потом наклонилась к АК-47, лежавшему на песке. Водолазы мгновенно навели на нее прицелы. Ее рука зависла над автоматом. Потом она выпрямилась, и Юзи увидел, что глаза у нее блестят от слез.

— Все хорошо, — нежно проговорил Юзи. — Я с тобой. Я предлагаю тебе жизнь. Все хорошо.

Насрин глубоко вдохнула, как будто последний раз наполняла легкие ароматным воздухом Сирии. Потом подобрала костюм и, ни на кого не глядя, начала раздеваться.

— Нужно вывести ее из строя, — пробормотал один из водолазов на иврите. — Доставить ее на место без сознания.

— Что? — возразил Юзи. — И позволить ей захлебнуться по дороге?

— Будем держать регулятор у нее во рту. Она опасна. Нельзя рисковать.

Водолаз открыл кармашек на ремне, и Юзи увидел, как в лунном свете блеснул шприц. Юзи встал на пути водолаза, загородив собой Насрин.

— Слишком рискованно перевозить под водой ценного пленника в бессознательном состоянии, — прошипел он. — Регулятор может выскользнуть у нее изо рта. Его может заблокировать язык. Она может задохнуться. Послушайте, я убедил ее идти с нами по доброй воле. Оставьте ее в покое. Я беру ответственность на себя.

— Я не собираюсь ставить под угрозу всю операцию, — сказал водолаз, подходя ближе.

— Эта женщина — старший оперативник МРБ, — ответил Юзи. — Допросив ее, мы сможем спасти много жизней. Жизней евреев. Я не собираюсь доставлять ценную пленницу мертвой.

Водолаз засомневался.

— Я не спрашиваю вашего мнения, — продолжал Юзи. — Пленница не попадет под воду без сознания. Я здесь старший офицер, и это приказ.

Водолаз нехотя уступил. Увидев, что Насрин надела все снаряжение, Юзи подозвал ее к себе. Потом, с ее позволения, наручниками соединил ее запястье со своим. Воздух между Насрин и водолазами был буквально пропитан ненавистью, и Юзи пытался сделать так, чтобы она перестала на них озираться. Он заглянул ей в глаза и, казалось, утонул в них на целую вечность. В этих двух безмолвных сферах отражалась вселенная; старая как мир борьба человечества с самим собой. Юзи и Насрин не поцеловались. Они закрыли глаза масками.

Подойдя к воде, все четверо надели ласты, зажали в зубах регуляторы и скользнули в море, как черепахи. Юзи поплыл следом за водолазами, увлекая за собой Насрин. За миг до погружения он посмотрел на нее. Она лежала, мягко покачиваясь на волнах; вода норовила плеснуть ей в лицо. Открытый участок ее кожи казался мраморным в лунном свете, а в маске отражались звезды. Взгляд Юзи скользнул по пляжу и различил мертвого телохранителя, АК-47 и две кучки смятой одежды. Время пришло. Юзи нырнул, потащив Насрин за собой на глубину. Вода над ними сомкнулась без звука, без всплеска.

43

Цепляясь за подводный буксировщик, четверо ныряльщиков, подобно угрю, пронзали черные глубины Средиземного моря. В этом жидком альтер эго нашего мира конфликты между людьми и странами теряли всякое значение. Время от времени Юзи поглядывал на Насрин, но не мог увидеть ее глаз под маской, в мутной воде, во мраке. Они все плыли и плыли на буксировщике; Юзи казалось, что прошли часы. Потом, отдалившись от берега на несколько миль, они заглушили двигатель и устремились к поверхности. Сквозь мерцающую толщу воды на фоне лунного неба виднелся корпус огромной яхты. Буксировщик поднимался, пока не оказался прямо под судном. Водолазы активировали электромагниты, и буксировщик с глухим лязгом приклеился к днищу. Выплыв из-под судна, они беззвучно вынырнули на поверхность.

Корабль над ними как будто уходил в звездное небо. Двигатель тихонько работал вхолостую, все иллюминаторы были плотно закрыты шторами; кое-где сквозь щели пробивался слабый свет, больше ничего. Это был не просто корабль. Юзи сразу его узнал. Это был «Пелорус», триста семьдесят семь футов роскоши во плоти, игрушка миллиардеров, оснащенная вертолетной площадкой, шикарным спа, плавательным бассейном и миниатюрной спасательной подводной лодкой. Сторонний наблюдатель мог бы подумать, что какой-нибудь могущественный олигарх вышел на морскую прогулку по теплым водам между Кипром и Сирией. Для береговой охраны такое судно — неприступная крепость. Но для Юзи оно было символом возвращения домой, и при мысли об этом в его груди поднялся вихрь эмоций. Один из водолазов вышел на радиосвязь, и через несколько секунд веревочная лестница перелетела через борт и с плеском упала в воду. Юзи и Насрин не могли подняться, оставаясь прикованными друг к другу; Юзи снял наручники и полез первым, а водолазы остались с Насрин. Наверху дружеские руки помогли ему перебраться через планшир и ступить на борт яхты. Следом втянули пленницу.

Внезапно на палубе началась возня. Юзи обернулся и увидел, что Насрин борется с водолазами. Громко вскрикнув, она нанесла одному из них болезненный удар, и тот чуть не полетел за борт. Словно ниоткуда появились десятки мужчин, все как один одетые в черное. Насрин окружили, и Юзи потерял ее из виду. Он попытался пробиться к ней сквозь толчею. «Она кусается, — прокричал кто-то, — она кусается! Нейтрализуйте ее!» Масса тел расступилась на миг, и Юзи увидел, как один из водолазов всадил что-то в спину Насрин. Она издала истошный вопль, который перешел в стон, а потом в выдох, и без чувств повалилась на палубу. Юзи грохнулся на колени рядом с ней.

— Что вы сделали? — гаркнул он. — Что вы сделали?

— Она начала сопротивляться, — сказал один из водолазов, тяжело дыша. — Ей не понравилось, как я ее схватил. Дралась как чертова мегера.

Юзи провел рукой по спине Насрин и посмотрел на ладонь. Крови не было. Он прощупал ей пульс: жива.

— Что вы с ней сделали? — спросил Юзи, стараясь (не слишком успешно) говорить бесстрастно. — Это был нож?

— Ничего с ней не случится, — сказал водолаз, нервно хихикнув и подняв к свету шприц. — Я всего-навсего вколол ей галоперидол. Через два часа будет как новенькая. Нужно было с самого начала ее обезвредить.

Юзи вздохнул с облегчением. Потом, пытаясь скрыть свои чувства, энергичным движением поднялся на ноги.

— Нам нужно, чтобы эта женщина осталась жива, — сказал он. — Она ценный объект. Если с ней что-то случится, я вас пристрелю. Лично. Вам понятно?

Постепенно порядок был восстановлен. Водолазов отправили вниз, а Юзи завернули в термоодеяло. Насрин, с которой успели снять маску, положили на носилки. Она насквозь промокла и дрожала, была без сознания, но дышала. Ее быстро унесли. Когда она скрылась из виду, Юзи почувствовал тупую боль, как будто потерял часть себя. Он озирался по сторонам и не узнавал никого из одетых в черное людей, которые сновали по палубе, снимали с него маску и кислородный баллон, похлопывали его по спине, мерили ему температуру и кровяное давление. Его повели по трапу и распахнули перед ним стальную дверь в коридор. На стенах, подсвеченные и взятые в рамки, висели аэрофотоснимки Израиля. Кто-то говорил: «Поздравляю, полковник Фельдман, поздравляю, позвольте быть первым, кто вас поздравит». Кто-то другой шептал, что полковник Фельдман не только выполнил миссию, но и привел с собой оперативницу МРБ, пытавшуюся завербовать его; привел живьем, для допросов. Он был героем. Потом он стоял у массивной деревянной двери — такого размера дверей он в жизни не видел. Ее створки походили на два огромных куска халвы. Кто-то дважды постучал, дверь распахнулась, и за ней открылась длинная каюта с низким потолком и приглушенного цвета декором. Здесь витал запах роскоши. В комнате находилось человек десять. И все взгляды были прикованы к нему.

Точно во сне он переступил порог, и его ноги утонули в мягком ковре. Капли воды стекали по гидрокостюму и падали на густой, длинный ворс. Дверь бесшумно закрылась. Он заморгал, попытался оценить ситуацию. Слева и справа от него было шесть человек, четверо мужчин и две женщины. Одетые в форму, они стояли по стойке «смирно». Не нарушая дисциплины, они смотрели на него и улыбались. Он узнавал их, как лица из сна. Конечно, это были его коллеги: так называемые «Чистые» — члены подразделения настолько элитного, что другие службы Моссада даже не догадывались о его существовании. Сверхсекретные оперативники, которые специализировались на особо опасных операциях под глубоким прикрытием. В лондонской резидентуре никто не знал о «Чистых»; они понятия не имели, что Юзи, человек, за которым они охотились, рисковал жизнью ради Государства Израиль. Даже его друг, Авнери, не знал. Но Юзи был одним из «Чистых»; а рядом с ним были его коллеги.

В глубине каюты стояли в ряд четыре человека. Первой слева была скромная фигура РОМа, директора Моссада; он улыбался, как улыбаются дедушки своим внукам. Справа стояли две женщины, которых Юзи не узнавал. Одна старше, другая младше. А в середине, как всегда в безукоризненном костюме и галстуке, находилась самая важная персона: премьер-министр Израиля.

— Вы как нельзя вовремя, — сказал премьер. — Успеете посмотреть вместе с нами шоу.

С потолка за его спиной с шипением опустился проекционный экран. Освещение приглушили, и кто-то пододвинул каждому стул. Они сели.

Экран ожил. На нем тут же появилась размытая черно-белая картинка; вид с воздуха на промышленную установку на окраине какого-то города. Внизу экрана были часы, отсчитывавшие доли секунд. Рядом — слова на иврите: «Прямая трансляция изображения с камеры в кабине пилота» — и место съемки: «Кум, Иран».

Премьер-министр посмотрел на часы.

— Я только что отдал приказ открывать огонь по готовности, — сказал он.

Несколько минут ничего не происходило. Потом изображение города начало вращаться и увеличиваться — пилот нацеливался на мишень. На экране возник круг, захвативший точку на установке. Пилот подлетел ближе. По краю картинки стали видны машины на дорогах. И вдруг, без предупреждения, в направлении круга посыпались темные предметы; через несколько секунд в небо взмыл огненный шар, заливший экран белым светом. Потом пелена спала. Вырисовалась установка, охваченная пламенем, а в центре — рваный огненный кратер.

На экране появились слова: «Жду подтверждения…» Они все висели и висели там, то пропадая, то вспыхивая вновь, пока наконец их не заменила другая пара слов: «Цель уничтожена». Комната взорвалась аплодисментами. Включили свет; премьер-министр наклонился к Юзи и сердечно пожал ему руку.

— Хорошо поработали, полковник Фельдман, отлично поработали, — сказал он. — Вы бы видели космические снимки Натанза. Иранцы стянули туда столько огневой мощи, что можно было подумать: мы посылаем туда всю свою армию. — Он усмехнулся. — Но теперь уже не существует такого понятия, как иранский желтый кек. Их ядерной программе конец. По крайней мере на ближайшие десять лет.

Юзи — нет, Адам, Адам Фельдман — улыбнулся в ответ и отвел глаза, но премьер-министр еще не закончил.

— Если бы не ваша блестящая работа, — сказал он, — через несколько месяцев Израилю, возможно, пришлось бы отражать ядерную атаку.

Все поднялись, стулья убрали, каждый вернулся на свое прежнее место. Теперь Адам начал яснее узнавать коллег. Вот Ханна, с которой они дружили на раннем этапе подготовки. Вот Йоав, эксперт-баллист. А вот Эли, который знал такое количество языков, какого многие не слышали за всю свою жизнь. Понимая, чего от него ждут, Адам крепче схватился за одеяло и под грохот аплодисментов направился к РОМу, премьер-министру и двум женщинам.

РОМ первым стиснул ему руку.

— Молодец, мой мальчик, — сказал он. — Идеальная операция. Просто идеальная. Кроме того, ты привел с собой оперативницу МРБ! И даже заставил ее без памяти в себя влюбиться. Безукоризненно.

— Хороший у вас кораблик, — будто со стороны услышал свой голос Адам.

— Мы одолжили его у сайана, — ответил РОМ. — В последнее время он редко им пользуется. Его новая яхта гораздо больше и роскошнее. — Он наклонился ближе. — Тут есть вертолетная площадка. И миниатюрная подводная лодка.

РОМ снова потряс ему руку и направил к двум женщинам.

— Ты сделал это, — радостно проговорила старшая. — Ты верил в себя. Верил.

— Ты, — проговорил Адам. — Это ты месяцами капала мне на мозги.

Добродушный смех прокатился по залу, и, несмотря на мокрый костюм Адама, они с женщиной обнялись.

— Можешь не говорить, — сказала младшая. — Сами знаем. Ты бы и без нас справился.

— По крайней мере, — отозвался Адам, — теперь я вижу, какое у голоса лицо.

Наконец остался один человек, который еще официально не поздравил его: премьер-министр. Они пожали друг другу руки. Вперед выступил помощник и передал премьер-министру стеклянный футляр. Премьер еще раз пожал Адаму руку и вручил ему футляр. В центре, на подушке из черного бархата, лежал стилет, каким традиционно пользовались в Бюро. На лезвии была выгравирована цитата из Псалтыря, 121: 4: «Не дремлет и не спит страж Израиля». У Адама закружилась голова, и он помотал ею, чтобы прийти в себя. Сияя улыбкой, премьер-министр заключил Адама в медвежьи объятия.

— Родина гордится тобой, — сказал он, — мы все тобой гордимся.

— Осторожно, — сказал Адам, — ваш костюм промокнет.

— К черту костюм, — ответил премьер-министр. — Под этим костюмом бьется такое же сердце, как у тебя, сердце солдата.

— Послушайте, — сказал Адам, — операция «Смена режима»…

— Забудь, — великодушно отмахнулся премьер. — Я все прекрасно понимаю. Тебе пришлось пойти на поводу у этого мерзавца Авнери и проныр из «Викиликс». У тебя не было выбора — МРБ наблюдало за тобой круглые сутки. Отказаться — значило бы дать им повод усомниться в твоей враждебности к Моссаду. Твоим первым долгом было делать все возможное для успеха операции, поддерживать свое прикрытие. Таково предназначение «Чистых». Я знаю об этом.

— Да, но я имел в виду Авнери. Не травите его. Он всего лишь дрянной клоун.

— Я не стану марать руки об этого дурака. Мы осадим его, но позволим сохранить свободу. Деньги свои он получил, так какого черта. Вреда от него больше не будет.

— Это усложнило вам жизнь? В политическом смысле?

— «Викиликс»? Ерунда. Последние несколько дней меня все кому не лень обвиняли в заказных убийствах политических оппонентов. Приятного, мягко говоря, мало. Но утром все заголовки затрубят об авиаударах. Независимый обозреватель подтвердит существование желтого кека, так что всем станет ясно: у нас не было иного выбора, кроме как нанести упреждающий удар. Завтра твои откровения обесценятся. Мы победим на выборах — честно и открыто, — и все будет хорошо. А ты получишь новый псевдоним и щедрую награду за труды.

У Адама была ватная голова, будто он только что очнулся от долгого сна. Но боль не ушла: их с Насрин разлучили. До сих пор он реагировал на все машинально, бездумно. Но сейчас ему показалось, что настал момент высказать то, что у него наболело. Он открыл рот, чтобы заговорить, но слова так и не прозвучали. Он знал, что его все равно не поймут. Поэтому просто объявил:

— Это моя последняя операция. Таков был уговор.

— Ладно тебе, — сказал РОМ, беря его под руку, — эти вопросы мы еще успеем обсудить.

— Можно, чтобы эту штуку сейчас же вытащили у меня из уха? — попросил Адам. — И из плеча? Она сводит меня с ума.

Премьер-министр посмотрел на РОМа, и тот подозвал помощника.

— Отведите полковника Фельдмана освежиться, — сказал он, — а потом в лазарет, чтобы из него извлекли микрофон и приемник. — Он повернулся к Адаму. — Мой мальчик, — сказал он, — ты отлично справился. Отлично. Я хочу, чтобы ты знал это.

— Не сочтите за дерзость, — сказал Адам, — но это была моя последняя миссия. Это в самом деле была моя последняя миссия.

— Конечно, — сказал РОМ, вынимая из внутреннего кармана пачку сигарет «Ноблесс» и зажигалку и протягивая их Адаму. — Конечно. Покури, расслабься. У нас много времени.

Адам с благодарностью принял сигареты, и в следующий миг его уже выводили из каюты и спускали в недра корабля. Теперь двигатели заработали на полную мощность, он слышал их, чувствовал вибрацию под ногами. «Судно уходит из враждебных вод, — подумал он. — Уходит домой».

Искупавшись — он так тщательно отмывался, будто хотел очистить саму душу, — и переодевшись в сухое, Адам сел на кровать и стал ждать, когда кто-нибудь придет и сопроводит его в лазарет. Ухо и кисту на плече распирало и жгло. Адам подсознательно ждал, что Коль появится у него в голове, призовет его быть сильным, верить в себя. Но умом понимал, что этого никогда больше не случится. Операция закончилась. Адам закрыл глаза, попытался собраться с мыслями. Потом взял сигареты РОМа и поднялся на палубу, прихватив с собой стилет в футляре.

На палубе никого не было. Стояла теплая ночь, но по глади океана гулял холодный бриз. Адам перегнулся через планшир, прислушиваясь к гулу двигателей, наблюдая, как пенный хвост растворяется в море. Вода была чернильного цвета, и таким же было небо; звезды раскинулись над головой, как шатер светящихся насекомых, застывших во времени. Адам курил сигарету за сигаретой, позволяя ветру вырывать дым у себя изо рта. Табак был едким, насыщенным, более крепким, чем в сигаретах за пределами Израиля. Он обжигал горло и притягивал электрические разряды воспоминаний.

Адам задумался о том, где сейчас Франц Грубер, он же Авнери. Авнери, который всегда верил, что идет на шаг впереди. Илан Авнери, который ни на секунду не усомнился, что Адам просто опальный оперативник, и ни за что бы не догадался, что этот опальный оперативник выполняет операцию для подразделения, о существовании которого он, Илан, не имеет ни малейшего понятия. Эта миссия много раз стравливала Адама с Бюро; много раз Бюро пыталось поймать и даже убить его, видя в нем в лучшем случае сорвавшегося с цепи кретина, а в худшем пособника врага. Но и Адам в долгу не оставался. Альтернативы у него не было; раскрыться, даже самому Бюро, означало бы нанести Израилю гораздо больший вред, чем это могли сделать отдельные стычки с оперативниками в Лондоне. В конце концов, агенты МРБ уже успели просочиться в Бюро; кто знает, насколько глубоко ушли их корни.

Адам обернулся и увидел старшую из тех, кого он называл Коль. Она стояла рядом, перегнувшись через планшир. Давно она здесь?

— Ты в порядке? — просто спросила она.

— Не знаю, как ответить на этот вопрос, — сказал Адам.

Наступила пауза. Адам предложил женщине сигарету. Пламя зажигалки на миг подсветило ее лицо оранжевым, потом все снова погрузилось во мрак.

— Иногда верить опасно, — метко сказала она.

— Очень мило слышать это от тебя, — с горечью отозвался Адам. — Но таковы были мои инструкции, верно? Забыть о прошлом «я», похоронить себя, позволить Юзи ожить. Стать только Юзи, никем кроме Юзи; быть наживкой, позволить МРБ прийти за мной. Не давать Адаму Фельдману сделать ни единого вздоха. Думать как Юзи, чувствовать как Юзи, вести себя как Юзи, верить в него. Черт, я прошел проверку на детекторе лжи.

— Я не говорила, что ты ошибался. Я просто сказала, что верить опасно. Но в конечном счете это была всего лишь миссия. Наши психологи помогут, и со временем ты перестроишься.

— Все не так просто, верно? — проговорил Адам. — Юзи не был обыкновенной маской. Он был чем-то большим. Потому меня и выбрали.

— Ты прав. Ты всегда был смутьяном. Мы знали, что ты делал противоречивые заявления и был чересчур самостоятельным в принятии решений. Черт, Рам Шалев даже сказал своим контролерам из МРБ, что из всех оперативников ты лучший кандидат для вербовки. Мы знали об этом. Но такова философия «Чистых». Брать зерно из психики самого оперативника и подпитывать его, чтобы создать водонепроницаемое прикрытие. Взращивать нового человека и на время операции селить в него оперативника. Верить в него.

— Вы не боялись, что я съеду с катушек? Уйду в Юзи и больше не вернусь?

— Нет.

— Почему?

Женщина вздохнула.

— Твой психологический профиль. Мы понимаем, насколько велика власть Израиля над своими детьми. Для такого, как ты, — сына героя войны, внука пионеров сионизма — предать родину физически невозможно, какие бы политические идеи тебя ни увлекали, какие бы травмы тебя ни мучили. Когда Израиль в смертельной опасности, люди вроде тебя очищаются от сомнений и грудью становятся на защиту государства. Это алхимия крови, алхимия нации. Это алхимия Святой земли.

— Рам Шалев, — задумчиво проговорил Адам. — Чертов Рам Шалев. До сих пор его лицо стоит перед глазами.

— Не мучайся из-за Рама Шалева. Этот человек был худшим из предателей. Министр внутренних дел, бывший оперативник Моссада — агент МРБ. Годами на нем держалась сеть иранских шпионов, для которых покупали места в управленческих структурах Бюро.

— Я знаю об этом.

— Но?

— Я не говорил «но».

— Этот человек заслуживал смерти, Адам. К тому времени, как мы его раскрыли, он успел выдать иранцам все данные по операции «Дождь в пустыне». То есть все, кроме мишени. И он из кожи вон лез, чтобы вычислить ее.

— Знаю.

— Он планировал проинформировать «Викиликс», что премьер-министр готов бомбить атомные объекты Ирана, лишь бы поднять себе рейтинг популярности перед выборами. Он хотел пригвоздить нас к позорному столбу, натравить на нас медиа, чтобы мы отложили операцию «Дождь в пустыне» и дали иранцам еще немного времени, чтобы они попытались создать бомбу. Рам Шалев был в шаге от того, чтобы обречь Израиль на уничтожение. Единственным, чего он не знал, была мишень операции «Дождь в пустыне». И благодаря тебе мы их одурачили.

— Что заставляет человека вот так обращаться против собственного народа? — спросил Адам, выходя из мрачной задумчивости. — Что служит рычагом?

— Брось, Адам, не будь наивным. Ты знаешь, что движет людьми. В случае Шалева это были в первую очередь деньги. Деньги и секс. А еще, по нашим предположениям, месть. Как и у всех остальных.

— Я убил его. Я принимал участие в его убийстве. Я убил так много людей.

— Ты должен гордиться. Как трудными задачами, которые ты выполняешь для нашей отчизны, так и тем фактом, что ты достаточно хороший человек, чтобы страдать из-за этого. — Она придвинулась ближе, и Адам увидел ее лицо в слабом лунном свете. — Ты не Юзи, — мягко проговорила она. — Ты полковник Адам Фельдман. Ты всегда был полковником Адамом Фельдманом. Ты заядлый сионист. Это правда.

Адам выбросил очередную сигарету за борт и проследил, как она исчезла в темноте. Горло болело, а ухо и плечо ныли так, будто микрофон и приемник оживали у него под кожей. Адам открыл стеклянный футляр, взял стилет в руки и поднял его к лунному свету. «Не дремлет и не спит страж Израиля». Гравировка отличалась четкостью и изяществом, а сам стилет был солидным, хорошо сбалансированным, с обтянутой кожей рукоятью. Адам снова облокотился о планшир, взвешивая нож на ладонях. Женщина что-то говорила, но он больше не слушал. Ему недоставало Насрин. Конечно, его готовили к этому. Его учили, как строить второе «я», а потом, когда миссия окончена, сбрасывать психологию, страхи, надежды, мечты, воспоминания этой ипостаси, как змея сбрасывает старую кожу. Но чем глубже он вживался в личность Юзи, тем явственнее чувствовал, что становится самим собой. Доктрина статус-кво исходила от него. Перевоплощение в Юзи только помогло ей обрести конкретные очертания. Все исходило от него, вся суть. Он не мог избавиться от Юзи. Иногда, подумалось ему, нужно сыграть чью-то роль, чтобы познать свое истинное «я».

Адам повернулся к женщине. Та по-прежнему говорила, глядя в черноту ночи.

— Нам нужно обсудить твою подругу, — сказала она. — Эту даму. Было бы лучше, если бы ты поучаствовал в допросах. С тобой мы бы многого добились.

— Где лазарет? — невпопад спросил Адам.

— Зачем он тебе?

— Просто хочу избавиться от микрофона и приемника, вот и все. Кто-то должен был провести меня туда…

— Извини, я заговорилась о работе. Не подумала. Пойдем со мной.

Она повела его к сердцу корабля. Адама шатало, несмотря на спокойствие океана. Он придержался за перила и тут же неприметным плавным движением опустил стилет себе в карман.

44

Подойдя к лазарету, Адам увидел, что у двери поставили часового. «Она все еще здесь, — подумал он. — Видимо, Насрин все еще здесь». К его удивлению, женщина оставила его с часовым и ушла дальше по коридору; его поприветствовали вежливым кивком и пустили внутрь.

Встретившему Адама медику было чуть больше тридцати; на носу у него поблескивали очки без оправы. На присутствие здесь Насрин ничто не указывало. Медик пожал Адаму руку, пробормотал слова поздравления и без лишних напоминаний приступил к работе. Пока он вкалывал Адаму в плечо обезболивающее, делал скальпелем надрез и погружал в «кисту» пинцет, они не разговаривали. После пары неудачных попыток медик вытащил из плеча пластиковый чип размером с почтовую марку. Все, что Адам слышал, все, что он говорил, напрямую передавалось в штаб-квартиру Моссада в Тель-Авиве. Адам посмотрел на окровавленный чип, лежавший на хирургическом тампоне, мертвый и ослизлый, как ампутированный язык. Медик зашил рану.

— Теперь микрофон в ухе, — сказал Адам.

— Вы уверены, полковник? Возможно, было бы лучше дождаться возвращения в Израиль.

— Почему?

— Это более чувствительное место и более сложная процедура. В море, где движения корабля невозможно предсказать…

— Просто вытащите его из меня. Я хочу, чтобы его немедленно из меня убрали.

— Вы ходили с ним несколько месяцев. Пара лишних часов погоды не сделает…

— Сделает. Я чуть не заработал шизофрению из-за этой штуки.

Медик колебался. Потом вздохнул и начал набирать новый шприц.

— Как пожелаете, полковник.

Операция заняла больше времени, чем ожидал Адам, но усилием воли он заставил себя держаться. Наконец ушной микрофон, рупор Коля, тоже лег на тампон. На ухо и плечо, казавшиеся распухшими и онемевшими, наложили повязки. Адам пожал медику руку.

— А пленница, — мимоходом бросил Адам, — женщина? Она уже очнулась?

— Еще нет, — ответил медик. — Она может пробыть без сознания еще несколько часов.

— Я вхожу в группу допроса. Мне нужно взглянуть на нее перед уходом.

— Конечно.

Без дальнейших вопросов Адама повели к двери, которую медик открыл, проведя по сенсору личной карточкой-пропуском. Внутри освещение было приглушенным. В глубине комнаты, на низкой койке, Адам увидел Насрин. Она лежала на спине, вытянув руки по швам. Мокрые вещи с нее сняли и — судя по тому, что виднелось из-под одеял, — переодели в повседневную военную форму. Ее левое запястье было пристегнуто наручниками к койке, а в правое плечо впилась змея капельницы.

Адам, чье сердце стучало, как часовой механизм бомбы, склонился над ней и осторожно, кончиками пальцев, поднял одно веко, потом второе. На миг дыхание Насрин коснулось его руки.

— Вы правы, — сказал Адам. — Она все еще в глубокой отключке. Я так понимаю, вы приняли меры против гипотермии?

— Вот ее карта, — сказал медик, передавая Адаму кожаную папку. — Мы согрели ее и поставили капельницу с питательным раствором. Она хорошо реагирует.

— Когда мы сможем приступить к допросам? — спросил Адам, просматривая карту.

— Как только она очнется. Она будет чувствовать недомогание, но это не опасно. По меньшей мере для ее здоровья.

Он слабо улыбнулся.

Адам отдал папку, кивнул, повернулся, чтобы уходить; но вдруг одним плавным движением вытащил стилет из кармана и вдавил медика в стену. Он приставил лезвие к его горлу, а второй рукой зажал ему рот. Дыхание медика затрепыхалось у него на ладони.

— Посмеешь вякнуть, — прорычал Адам, — и я вскрою тебе вены. Понятно?

Медик широко раскрыл глаза и закивал. Адам перенес руку с его рта на ворот.

— А теперь, — сказал он, — ты снимешь эти наручники. Сейчас же.

— Нет, — сказал медик, — я не могу. У меня нет ключа.

Адам, заметив, что взгляд медика метнулся в верхний левый угол — правая сторона мозга, которая среди прочего отвечает за ложь и фантазию, контролирует левую часть тела, — вдавил стилет ему в шею так, чтобы надорвалась кожа. Медик вздрогнул и издал звук, похожий на писк испуганной мыши. Ручеек его крови побежал по лезвию и буквам гравировки: «Не дремлет и не спит страж Израиля». Адам чуть отодвинул стилет.

— Я не шучу, — тихо сказал он, — открой наручники, или выпущу тебе кровь, как свинье.

Тяжело дыша, медик сгорбился над Насрин и освободил ее. Адам осторожно скатил ее на пол, вместо нее пристегнул к кровати медика и засунул ему в рот пригоршню хирургических тампонов. Потом перетащил Насрин в первую комнату. Он знал, что у него мало времени.

Стиснув зубы, Адам встал за дверью и собрался с мыслями. Стилет поблескивал в огнях лазарета. Сделав три глубоких вдоха, Адам открыл дверь; в следующий миг он уже был за спиной у часового и держал нож у его горла. Обезоружив караульного, Адам трижды ударил его рукоятью стилета, и тот замер без движения. Потом втащил его в лазарет, крепко связал и закрыл рот кляпом. Перевернув часового на спину, Адам проверил его карманы и нашел электронную карточку: такую, какими пользуются в гостиницах, но с дополнительным цифровым чипом, обеспечивающим высокий уровень защиты. «Судьба на моей стороне, — подумал он, — наконец-то судьба на моей стороне». Он спрятал карточку, забрал оружие часового и не без труда (давало о себе знать онемевшее плечо) взвалил Насрин себе на спину. Потом пошел по коридору, стараясь дышать ровно.

Адам понимал, что шансы на успех невелики. Он находился на судне, которым управлял Моссад, в водах, где хозяйничали сирийцы, и с любовницей, которая — до сегодняшней ночи — работала на МРБ. Даже если ему удастся сбежать с яхты, даже если он не попадет в лапы Моссада, МРБ или Мухабарата, даже если он найдет где отсидеться, ему еще предстоит нелегкий разговор с Насрин. Она предпочла рискнуть и остаться с ним, чем пойти на смерть. Она была храброй; но это не значило, что он завоевал ее доверие. Хватит ли ее любви к нему, чтобы вынести все это? Адам не мог быть уверен. Ему казалось, что его окружает вселенная тьмы, как в кошмаре, который он видел в детстве: непроглядный мрак без конца и края, протянувшийся до самых границ воображения. Кошмар самой смерти. И в то же время он понимал: теперь он сам себе хозяин и отныне, сколько бы ему ни было отмерено на этой земле, он никогда больше не будет рабом.

С Насрин на спине Адам поднялся по невысокому трапу, повернул влево и зашагал по коридору, который приметил по пути в лазарет. Пройдя мимо трех дверей, он остановился у четвертой, металлической; сквозь глазок можно было увидеть электронное оборудование. Надеясь вопреки надежде, Адам вынул из кармана карточку часового, опустил ее в прорезь замка и затаил дыхание. Сначала ничего не происходило. Потом вдруг послышался глухой щелчок, и дверь распахнулась. Адам вошел и запер ее за собой.

Вокруг зажужжали приборы. Адам осторожно усадил Насрин в мягкое кожаное кресло и стал разбираться с клавишами и циферблатами, оживляя многочисленные экраны, запуская сложные системы и подготавливая оборудование к работе. Давно он не видел таких мощных судовых компьютеров — со времен службы на флоте.

Наконец все было настроено. Адам взял Насрин на руки и, точно бесчувственную Корделию, понес по коридору в герметичный пусковой отсек субмарины. Подлодка стояла в стыковочном шлюзе, идеально чистая и в режиме постоянной готовности. Она была прекрасна: темно-серого цвета, гладкая как пуля или дельфин, мощная и незаметная — мечта любого подводника. Адам не мог разглядеть марку и модель, но по форме она напоминала шведскую субмарину «Морской кортик». «Сделана на заказ», — подумал Адам. Он с трудом взобрался по трапу, опустил Насрин в пассажирское кресло и пристегнул ремнями. Она так восхитительно выглядела: погруженная в глубокий сон, отрешенная, как будто ее разум витал в недосягаемых сферах.

Мир вокруг них сужался. Адам забрался в кабину, пристегнулся и загерметизировал подлодку. Потом набрал команду, и, с ревом сотни водопадов, отсек начал заполняться водой. «Получилось, — думал Адам. — Получилось». В считаные минуты вода сомкнулась над кабиной, заперев людей в своем царстве. Наконец под ними открылась круглая черная дыра, выход из яхты в бескрайние глубины. Адам бросил взгляд на Насрин — по-прежнему никаких признаков жизни — и включил двигатель. Подлодка снялась со швартовых и двинулась к дыре, оставляя за собой облако пузырьков.

Шансы на успех были невелики. Но когда субмарина, точно бомба, ухнула в чернильную глубь океана, Адам почувствовал, что все, что ему нужно, — абсолютно все — заключено в стенах этого маленького суденышка. Шум двигателя наполнял кабину, и это умиротворяло. Снаружи, как туча по небу, проплыла стайка мерцающих рыб. Он был глазом тайфуна; он был спокоен. Адам вынул стилет из кармана и положил его на приборную панель.

Вдруг Насрин зашевелилась и заерзала на сиденье. Она медленно открыла глаза и обвела кабину мутным взглядом. Потом ее веки широко распахнулись, и она посмотрела на Адама, будто не могла понять, откуда он здесь взялся.

— Юзи, — проговорила она, — где мы? Я так устала.

— Не волнуйся, — ответил он, — тебе вкололи психотропный препарат. Теперь ты в безопасности.

— У меня все плывет перед глазами.

— Это нормально. Пройдет.

— Последнее, что я помню, — это как мы дрались с тем ублюдком в гидрокостюме.

— Он тебя не забудет, это уж точно.

— Боже, мои глаза.

— Просто закрой их и расслабься. Дай им время.

— Мы ушли с того жуткого корабля?

— Да. Мы сбежали, как я и обещал.

— Мы на подводной лодке, да?

— Да.

— Имей в виду, тебе это даром не пройдет. Как только ко мне вернется зрение, я с тебя шкуру спущу.

— Я ничего другого и не ждал.

Пауза. Гул мотора, шум рассекаемой воды.

— Куда мы плывем?

— Куда-нибудь, где они нас никогда не найдут. Куда-нибудь, где мы сможем быть собой.

— Кажется, я уже не знаю, что это значит, — сказала Насрин.

— Я тоже, — сказал Адам. — Но теперь сам черт не помешает мне узнать.

Благодарности автора

Много лет назад — переживая период самообольщения — я подал заявку о вступлении в Секретную разведывательную службу. Меня отсеяли на ранних этапах. Вероятно, кроты решили, что творческий парень вроде меня с необычно маленьким гиппокампом и отвращением ко всему практичному (однажды я попытался приготовить консервированные бобы, положив закрытую жестянку на сковородку) не совсем отвечает их идеальному типу. Поэтому, раз уж двери в мир шпионажа для меня захлопнулись, я решил написать о нем роман.

Должен с благодарностью упомянуть о великолепной книге Виктора Островского «Моссад: путем обмана (разоблачения израильского разведчика)», из которой я почерпнул много деталей для своего романа. Кроме того, очень полезным источником послужила мне серьезнейшая работа Гордона Томаса «Шпионы Гидеона. Секретная история Моссада».

Дэнни Энджел — которому посвящена книга, — как всегда, очень помог, прочитав мое сочинение и поделившись впечатлениями о нем. Дэвид Дель Монте оказал такого же рода помощь. Хома Растегар Драйвер прочла главы, действие в которых происходит в Сирии, и оставила комментарии касательно иранских обычаев. Их превзошел стараниями только мой преданный, замечательный агент Эндрю Гордон, который проводит много часов над моими рукописями и всегда дает только дельные советы. А команда из «Полигона» — Хью, Невиль, Элисон, Кэролайн, Марк, Сара — отлично потрудилась над редактированием, выпуском и распространением этой книги и в который раз в меня поверила.

Хотелось бы упомянуть некоего британского дипломата, а также офицеров различных специальных и разведывательных служб, как британских, так и израильских, которые поделились своими взглядами на сюжет. По очевидным причинам их нельзя здесь назвать; но я им благодарен.

Наконец, я должен поблагодарить свою семью, в особенности мою жену и вдохновительницу Изобель и троих моих прекрасных детей.

Об авторе и романе

Джейк Саймонс — популярный британский писатель, журналист и фельетонист, обладатель престижной премии Fiction Uncovered английского Совета по искусству, которой ежегодно отмечаются произведения, ставшие для читателей и критиков настоящим литературным открытием. Саймонс постоянно сотрудничает с такими солидными массовыми изданиями, как Times, Guardian, Independent, Telegraph и La Repubblica, ведет программы на канале ВВС Radio 4. «С чистого листа» (2012) — его первый опыт в жанре шпионского триллера, поставивший Джейка Саймонса в один ряд с Джоном Ле Карре.

Действие лихорадочно мечется, как больной в горячке, и финал подобен мучительному и вместе с тем спасительному кризису опасной болезни.

The Guardian

Эта захватывающая, насыщенная сюжетными перипетиями, нервными импульсами и романтикой история отвечает всем требованиям классического шпионского романа, но есть в ней и свежесть, и неожиданная перспектива.

The Times

Примечания

1

Фалафель — арабское блюдо, жаренные во фритюре шарики из нута и пряностей.

2

Тель-Барух — злачный район в Тель-Авиве, аналог амстердамского квартала красных фонарей.

3

Вануну Мордэхай — израильский техник-ядерщик, в 1986 г. передал британской прессе информацию о ядерной программе Израиля. Был похищен агентами Моссада в Риме и отправлен в Израиль, где за «предательство и шпионаж» его приговорили к 18 годам заключения, из которых 11 лет он провел в строгой изоляции.

4

Библейский пророк Даниил был брошен в яму ко львам на растерзание (при мидянах и персах), но оба раза был чудесным образом спасен.

5

Шакшука — на иврите означает «все вперемешку», особая яичница с помидорами, луком, перцем и специями.

6

Килберн — территория на северо-западе Лондона, на стыке городских округов Брент, Кэмден и Вестминстер.

7

Кенсингтон-Руф-Гарденс — зеленый комплекс, расположенный на крыше здания по Кенсингтон-Хай-стрит и включающий классический английский парк, тюдоровский сад с элементами готики, испанский сад в мавританском стиле, а также ресторан и клуб.

8

«Блэкуотер» — до февраля 2009 г. название американской охранной фирмы «Акедеми», самой крупной частной военной компании.

9

«Зи-Сервесиз» — с февраля 2009 г. до января 2010 г. название охранной фирмы «Акедеми».

10

Слова, завершающие гимн США на высокой патриотической ноте.

11

Слово, пришедшее из идиша и передающее целый спектр смысловых оттенков. Варианты переводов: «верх цинизма и наглости, парализующий оппонента» или же «чувство собственного достоинства и всякое отсутствие робости и стеснительности».

12

«Новая романтика» — музыкальное направление, возникшее в Великобритании начала 1980-х гг. как альтернатива аскетичной панк-культуре и воспевавшее гламур и гедонизм.

13

Кэнэри-Уорф — деловой квартал в восточной части Лондона, в котором расположены три высочайших здания Великобритании.

14

Слова премьер-министра Израиля Ицхака Рабина во время исторического рукопожатия с Ясиром Арафатом в сентябре 1993 г. в Осло, после подписания «Декларации о принципах».

15

Тузик — самая малая из судовых шлюпок.

16

«Война Судного дня», она же Четвёртая арабо-израильская война — конфликт между рядом арабских стран, с одной стороны, и Израилем — с другой. Началась 6 октября 1973 г. с нападения Египта и Сирии и завершилась через 18 дней их поражением; при этом обе стороны понесли значительные потери.

17

Голанские высоты — спорная территория на Ближнем Востоке, в настоящее время контролируемая Израилем.

18

Мэр Лондона Борис Джонсон основал в городе сеть проката велосипедов.

19

Бирьяни — второе блюдо из риса и специй с добавлением мяса, рыбы, яиц или овощей.

20

Чатни — индийская кисло-сладкая фруктовоовощная приправа к мясу.

21

Клуб «На высоком уровне» (High Mile Club) — сленговое название неофициального сообщества людей, которые вступают в половые связи на борту самолетов.

22

Так точно (нем.).

23

Джаггернаут — одновременно имя Кришны в индуизме и проявление слепой непреклонной силы.

24

«Эль-Аль» — крупнейшая авиакомпания Израиля, национальный авиаперевозчик.

25

«Га-Арец» — старейшая ежедневная израильская газета, выходит на иврите и английском.

26

Конфликт у берегов Газы, случившийся в 2010 г. между Армией обороны Израиля и активистами движения «Свободу Газе» на конвое судов, называемом также «Флотилией свободы». В результате на турецком судне «Мави Мармара» было убито девять пассажиров и свыше тридцати ранено.

27

Доппельгенгер — в парапсихологии, научной фантастике: призрачный двойник.

28

«Кинжальщики», или сикарии, — представители радикального крыла религиозно-политического течения зелотов в римской провинции Иудее.

Content

Джейк Саймонс
С чистого листа

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Благодарности автора

Об авторе и романе

Примечания