Марго Ланаган

Черный сок

Отпевание сестренки[1]

И вот мы прихватили циновки, чтобы стоять, и всей семьей спустились к смоляной яме.

Икки уже поджидала на краю; руки ее были скручены за спиной стальной проволокой. Она больше не злилась, лишь смотрела странно, словно удивляясь чему-то.

Вождь Барнарндр указал на яму.

— Ну, дочка, пора. Как дойдешь до середины, выбирай место и стой. Потом родные к тебе спустятся.

Сестренка ступила на смолу — и пошла спокойно, как ни в чем не бывало. Я даже подумал: вот сейчас перейдет на другую сторону и скроется в кустах… Однако чудес не бывает.

Икки шла, как обычно ходят по смоле, разве что руки не разводила для равновесия. Был момент, когда она оступилась и чуть не упала, но Матушка окликнула, и все обошлось. Сестренка вскинула голову, дошагала до середины и остановилась.

Мы дружно, как один, посмотрели на Вождя. Только Матушка не повернула головы.

— Теперь вы, — сказал Вождь.

Матушка вздохнула и ступила на смолу, как будто сама так решила, и никакие вожди тут ни при чем. Мы потянулись следом. Нас, таким образом, тоже наказывали: родственники преступившей закон девчонки на глазах всего народа спускаются, чтобы разделить ее позор.

Зимой детишки бегают сюда, к яме, чтобы погреть ноги в горячей смоле. Стоять можно, пока не утонешь по щиколотку. Чем меньше весишь, тем дольше удается погреться — только следи, чтобы смола не схватила намертво. Благодать, даже самые теплые ботинки не сравнятся! Зато летом, особенно в жаркие дни, от ямы лучше держаться подальше, потому что духота и воняет нестерпимо.

Сегодня, как назло, с утра стояла жара, и все же мы безропотно спустились в яму, да и на берегу собралась толпа: всем хотелось посмотреть.

Икки была рослой, крупной девушкой, однако взаперти она сильно похудела, и дело могло затянуться. Мы раскатали циновки, сверху уложили жерди, что принесли Дэш и Фелли, и расставили на них корзины со снедью, колотым льдом и музыкальными инструментами.

— Ты первый, Дэш, — сказала Матушка.

Дэш приладил к бедру барабаны и для разогрева сбацал «Хвостатую троицу». Сразу стало веселее: Икки заулыбалась, отвлеклась от черных мыслей и в конце, когда пошел припев, даже подыграла бедрами.

Матушка склонилась над большой корзиной, почерневшей снизу от талой воды.

— Ха! — воскликнула Икки. — Ну и дела! Крабы! Где ты их достала?

— Не важно, милая. — Матушка поднесла к ее губам кусок розового мяса, потом ледяной крошкой растерла ей голову.

— Вау, мама! — сказала Икки с набитым ртом.

— Вот так, пусть напоследок будет самое лучшее, — приговаривала Матушка, кормя ее с руки, как младенца или пойманную птичку.

— А тетя Май не пришла? — спросила Икки.

— Да какой от нее прок! — фыркнул Дэш. — Сидит дома, рыдает в платочек.

— Ну и пусть бы плакала. Я бы не обиделась, — сказала Икки. — Попрощаться-то надо.

— У тети Май больное сердце, — вздохнула Матушка. — А ты ее очень испугала. Знаешь ведь тетю Май! Старая прямодушная женщина. За позором не видит живого человека… Вот, возьми клешню, тут самое сладенькое.

— М-м-м, вкуснятина! А почему больше никто не ест?

— Сегодня всё для тебя, милая. Ладно, так и быть. Вот этим голодным глазкам — один кусочек. Фелли ни разу в жизни краба не пробовал. Ну как? Вкусно? О-о, посмотри на него!

Потом пришла моя очередь. Я взял флейту и заиграл самую сложную, самую красивую мелодию. Грозная Икки, которая обычно сердилась и кричала, что я вонзаю ей в мозг раскаленные спицы, на этот раз внимательно слушала, глядя на мои побелевшие пальцы, на потное лицо, на спину, выгибающуюся дугой в особо трудных местах, — и я впервые в жизни ощущал себя ее братом, а не мелюзгой, от которой одна помеха. От удивления я играл как никогда складно. Лучше, наверное, и не сыграешь. Остальные тоже это заметили и молчали, словно впервые слушая мелодию, давно набившую им оскомину.

Я закончил и сел. В животе урчало от голода. Матушка передала мне булочку и плошку с водой.

— Во как влипла! — сказала Икки, глядя себе на ноги. Смола уже сомкнулась над ее ступнями, и углубления вокруг щиколоток блестели, как устья резиновых ботинок, красовавшихся на витрине поселковой лавки.

— Да уж точно, влипла, — проворчала Матушка. — Думать надо было, когда за топор хваталась.

— Да что там думать!

— На этот раз не выберешься. Чертов топор! Лежал бы себе и лежал.

— Ты меня знаешь, ма! Я иначе не могла.

— Знаю, цыпленок… С тебя еще подвенечные блестки не смыли, а я уже поняла: добром не кончится. Не с твоим характером. Зато какую свадьбу отгуляли, а!

Они рассмеялись; Икки потеряла равновесие, и Матушка ее поддержала, чтобы, упаси бог, не сломались лодыжки. Когда их смех начал съезжать в опасную тональность, Матушка громко сказала:

— Мы сейчас не хуже погуляем! Тут дети, с детьми веселее. Смотри-ка, что у меня есть!

И так тянулся долгий день: в песнях и вкусностях, в сверкании ледяной крошки, в душном зловонии, в шутках, сплетнях и воспоминаниях. Зрители уходили и возвращались; лишь Вождь восседал неотлучно на троне, и слуги шевелили перед ним опахалами и подносили еду. Кормили и родственников мужа Икки, которые сидели на почетных местах, у трона, одетые в малиновые накидки с блестящей каймой, очень гордые и довольные собой.

Икки погружалась очень, очень медленно.

— Тебе, что ли, не жарко? — спросил маленький Фелли.

— Нет, просто тепло. Будто кто за ноги обнял, — отвечала Икки. — Ну-ка, подойди, обними меня для сравнения. Вот так, липкие ручки! То же самое, только чуть пониже.

— Ты уже до моей вышины спускаешься, — радостно засмеялся Фелли.

— Ага, скоро смогу тебя за ножку укусить. Как ты меня кусал.

К полудню Икки уже не могла пошевелить руками. Ею овладела легкая паника. Тихонько, чтобы не услышали стоящие на берегу, она спросила:

— Ма, что со мной будет? Что со мной будет, когда эта дрянь дойдет до лица? Она же в нос полезет!

— Не думай об этом, милая. К тому времени уже ничего не будешь чувствовать.

Матушка окунула руки в ледяную крошку и принялась растирать Икки плечи и руки — до самых запястий, вокруг которых сомкнулась смола.

— Не вздумай подсунуть какой-нибудь настойки или травы, — скривилась Икки. — Сама попадешь в яму. Они специально спустятся, чтобы проверить.

Матушка прикрыла уши малышу Фелли и прошептала:

— Тристем дал мне пистолет.

Икки выпучила глаза.

— Ты что, обалдела?! Услышат же!

— Там эта штука на дуле. Заглушитель. Когда до носа дойдет, я его в смолу засуну и стрельну тебе в рот. Потом дырочку заглажу. А им скажу, у тебя сердце остановилось от давления.

Фелли тряхнул головой, освобождая уши. Икки притихла и смотрела на Матушку во все глаза. Молчание нарушали только хруст горбушки, которую грыз Дэш, да свист ветра в колючем прибрежном кустарнике. Я тоже смотрел во все глаза на Матушку и Икки. Не очень-то мне нравился этот план. Девушка, погрузившаяся в смолу по пояс, была совсем не похожа на нашу Икки. Ее лицо менялось неуловимо, как мозаика грозовых туч или кожа хамелеона — каждую секунду другое, а перехода незаметно.

— Нет, — сказала Икки, по-прежнему не сводя с Матушки глаз. — Ничего ты не сделаешь. Просто ни к чему.

Ее улыбка была как спичка, от которой занялась улыбка Матушки, и они молча улыбались, любуясь друг в друге чем-то таким, что мне было не видно.

А потом их глаза поплыли, и улыбки светились уже сквозь слезы, и Матушка, упав на колени, обнимала Икки, а та некрасиво рыдала у нее на плече тем плачем, который никто не имеет права прерывать.

И только тогда, услышав могучую глухую волну «у-у-ла-у-у-ла», прокатившуюся над ямой, я понял, какая огромная толпа собралась на берегу: зрители жутко выли и притоптывали ногами, приветствуя Матушкину скорбь.

— Видал, какая толпа! — сказал я Дэшу, чтобы согнать мурашки со спины. — Гораздо больше, чем в прошлый раз, когда топили Чеппова отца.

— М-м… Чеппов отец был старый и на голову больной, — ответил Дэш с набитым ртом. — И убивал таких же, как он: старых и придурочных.

— Кто это там? Рыбари, что ли? А эти, смотри, в желтых накидках… Надо же, от самых пещер пришли!

— Не забывай, День Лангаса на носу, — справедливо заметил Дэш. — Многие из них паломники. Заглянули, потому что по пути.

— Да, наверно… Как думаешь, честь или позор?

Дэш пожал плечами.

— А черт его знает. Дурацкий какой-то ритуал. Надо же додуматься: устроить семейную гулянку в вонючей яме, в то время как одного из родственников топят в смоле!

— Матушка сама так захотела.

— Да уж… Наверное, это лучше, чем вот так обниматься целый день.

Дэш запустил руку в корзину, выудил миндальное печенье и положил его в рот, как будто имел на это полное право.

Потом у меня в памяти все поплыло, остались несвязные обрывки. За нами наблюдали так пристально! Несмотря на почти полный штиль, с берега долетали запахи дыма, обрывки музыки, гул разговоров, и это мешало сосредоточиться, нарушало уединение. А тут еще Икки, ее залитое солнцем лицо, ее тело, по грудь ушедшее в смолу и навсегда простившееся с дневным светом. Время продергивалось мимо сознания здоровенными кусками: того и гляди улетит целый день. Я думал о том, что должно произойти, искал отличия этого дня от тысячи прошлых дней. Хотелось, чтобы время притормозило и дало мне шанс как следует подумать, прежде чем сестренка с головой скроется в вязкой черноте. Ум запыхался, пытаясь угнаться за летящим по небу солнцем.

Пришел вечер. От Икки остались только голова и плечи; она пела вместе с нами при свете лампы. Мы пели старое: «Цветок для тебя», «Бухта курицы и цыпленка», «По тропинке с Биджум Синг», «Доллар-ягодка», даже детские песенки из репертуара маленького Фелли, которых она обычно терпеть не могла. Икки попросила Дэша обучить ее новому хиту «Рассеянный бродяга» и старательно повторяла сложный припев. Она тормошила нас, заставляла подпевать вторыми и третьими голосами, словно стараясь отвлечь от горящих на берегу чудовищных костров, от чужеголосых гортанных песен охотников и рыбарей, от ритмичного топота танцующей в темноте толпы. Но наши слабые голоса ничего не могли заглушить, и еще ни разу в жизни нам не доводилось петь под столь жуткий аккомпанемент.

Когда глянцевая смола подошла к подбородку Икки, Матушка послала меня за венком:

— Тетушка Май должна была принести.

Я поднялся и зашагал по смоле. Идти было приятно, отсиженные ноги наслаждались движением. Передо мной словно светил волшебный фонарь: на пути затихала музыка, умирал смех, останавливались танцы, и по всей окружности ямы блестели глаза — чужие и знакомые, но тоже ставшие чужими.

Толпа расступилась, и показался венок — бледный круг, обрамленный спиралями шепчущей лозы. Красивее я ничего в жизни не видел. Найдя пологое место, я выбрался на берег. Земля была непривычно твердой и холодной. Колени дрожали. Я принял у тетушки Май венок: тяжелый, с удушливым запахом. Из толпы протянули гирлянды.

— Ты должна помочь, — сказал я. — Мне одному не донести. И вообще Икки хочет, чтобы ты подошла.

Тетушка Май покачала головой.

— Она мне сердце пополам разрубила своим проклятым топором.

— Хочешь отплатить тем же? Ей жить осталось меньше часа!

Мы злобно глядели друг на друга, облитые светом костров, нагруженные бледными гирляндами.

— Смотри-ка, Май, а у мальчишки зубы прорезались! — крикнули из толпы.

— И правильно! — подхватил другой голос. — Для Икки это час последних радостей, Май. Если она считает, что прощание с тобой — радость, то надо…

— А нечего было нас позорить!

— Потом будешь грызть себя, — сказал первый.

— Это все равно что… — Май опустила плечи. — Ей следовало думать о семье! А не только о себе…

— Возьми цветы, Май! Не заставляй мальчишку бегать дважды. Девчонке уже недолго осталось.

— Все там будем, — тихо добавил первый голос.

Тетушка Май стояла молча. Угол ее рта задрожал и полез вниз.

Я повернулся и надел венок на голову, будто мальчик на свадьбе: гирлянда легла на спину до самой земли. Не оглядываясь, я спустился и зашагал по смоле. Волшебный фонарь продолжал светить, гася гул толпы. В ушах стоял скрип и шорох цветов, в глазах качался круг огней — там, где стояли Матушка, Дэш, Фелли, и торчала из смолы голова Икки.

Матушка, неловко опустившись на колени, о чем-то говорила с Икки. К тому времени как я подошел с цветами, сестренка уже не могла повернуть головы.

— Ах, моя малышка! Ах, милая! — запричитала у меня за спиной тетушка Май.

Я чуть было не сказал: «Поздно спохватились, тетя!» В груди булькала ярость вперемешку со страхом. Я казался себе слишком взрослым для тетиных глупостей.

— Ну вот, Икки, — улыбалась Матушка, укладывая гирлянды вокруг дочкиной головы. — Сейчас ты у нас станешь еще красивее. Тебя не будет, а цветочки останутся. Будем сюда приходить, навещать.

— Они сразу завянут, я знаю, — отвечала Икки сдавленным голосом, сквозь зубы. — Завянут от жары.

— Для тебя они всегда останутся свежими. Ты возьмешь их с собой, вместе с нашими песнями.

Я укладывал гирлянды вокруг венка на манер солнечных лучей.

— Кто здесь? Тетушка Май? — спросила Икки.

Тетушка, помогавшая мне с цветами, испуганно подняла голову.

— Тетушка, покажи, что ты принесла.

Тетушка Май протянула ей гирлянды:

— Красивые, правда? Колокольчики с Нижнего болота, шепчущая лоза от тети Патти, звездный вьюнок… Никогда бы не подумала, что обыкновенный вьюнок может быть таким красивым.

— Я бы тоже не подумала.

Мы закончили с цветами. Все легло очень хорошо: сверху венок, по бокам гирлянды, лампы сзади, полукругом, чтобы не слепить Икки глаза, а спереди просвет.

— Теперь мы будем тебя отпевать, — сказала Матушка. — Подходите по очереди, прощайтесь.

Она первая опустилась на колени, прошептала что-то Икки на ухо, поцеловала ее в лоб.

Затем и мы попрощались, один за другим. Маленький Фелли цепко обнял ее, не хотел отпускать; Икки начала плакать. Дэш торопливо нагнулся, чмокнул мокрую от слез щеку и отошел. Матушка подала мне платок, я присел, отер Икки глаза и нос — и растерялся, глядя в ее беззащитное лицо.

— У тебя здорово получается на флейте, — улыбнулась сестренка.

Мне хотелось крикнуть: «При чем здесь я, Икки! При чем здесь я…»

— Ты будешь приходить сюда? — спросила она. — Один, без остальных? Будешь играть мне?

Я кивнул, но этого было мало; я знал, что отмолчаться не получится, надо что-то сказать.

— Да, если хочешь…

— Конечно, хочу! А теперь нагнись, поцелуй меня.

Я поцеловал ее детским поцелуем, прямо в губы. Последний раз я целовал ее перед самой свадьбой: аккуратно, в щечку, и на губах остались блестки.

Поправив ей волосы, я отступил в тень.

— Деточка, куколка моя ясная! Единственная моя… — зарыдала тетушка Май.

— Ничего, тетушка, ничего, — отвечала Икки, — скоро уже закончится. Смотри, чтобы твой голос не дрожал при отпевании! Я хочу тебя слышать.

Мы выстроились в ряд: сперва Матушка с Фелли на руках, потом Дэш, потом я, потом тетушка Май. Я сосредоточился и ждал Матушкиного сигнала, стараясь не слушать причитаний тетушки Май. Все затихло; лишь бормотали огромные костры на берегу.

Мы начали с обычных детских колыбельных, затем перешли на песни-прощания, что поются перед дальней дорогой, затем на старые утешительные, слова к которым давно переиначены на неприличный или насмешливый лад. Матушка запевала, а мы подхватывали — без изысков, в унисон. Мы пели и смотрели в блестящие зрачки Икки. Ее подбородок погрузился в смолу. Ее окруженное гирляндами лицо было центром огромного цветка. Барабаны Дэша вели ритм, держали нас вместе, не давали песне оборваться. Икки закатила глаза и натужно вздохнула, пытаясь преодолеть гнет смолы. Вождь и семья Иккиного мужа приблизились к самому краю, вытянули факелы, чтобы лучше видеть, и переминались с ноги на ногу.

Когда смола стала смыкаться над лицом Икки блестящим овалом, тетушка Май сбилась и умолкла. Я пел во весь голос, чисто и внятно, пытаясь заглушить страшные звуки. Чтобы поддержать тетушку Май, я взял ее за руку, но тетушка лишь разрыдалась громче. Я зажмурился изо всех сил, до звона в ушах — и ухватился за прочную, верную нить Матушкиного голоса, и вторил ему самозабвенно — и все же не смог заглушить, все же услышал, как Икки захрипела, подзывая Матушку. Та опустилась на колени… Поднялся гул, и уже нельзя было разобрать, то ли ропщут костры, то ли зрители одобрительно гудят на берегу, то ли сестра бормочет, прощаясь с нами. Такое случается только раз, а повторить нельзя, сколько ни пытайся, сколько ни напрягай память. Да и зачем?

Я не спускал глаз с Матушки. Она знала что делать: обмакнув платок в талую воду, выжала холодную струйку на живой сморщенный кружок в черном углублении. И раздавшийся в ответ благодарный голос сестры был, наверное, букетом голосов Матушки, зрителей и костров, потому что размер живого кружка уже не превышал бронзовой монеты. Матушкины плечи задрожали. Теперь было можно — теперь, когда от ее дочери остались только перекошенный рот, только нос, сипящий выдавленным из груди последним вздохом, только глаз, не видящий ничего.

Это было слишком. Цветы, понурившие головы в свете факелов, сестра, висящая в смоле над вечностью, тонущая медленно, как повозка Вандерберга, как хижина старого Джеппити с запертым внутри хозяином, как сотни других сказочных злодеев, что однообразно падают в бездну, раскинув руки и разинув рты… У меня хлынули горлом слезы, и мне потом рассказали, что своим криком я испугал всех до единого, даже самого Вождя, и что родители Иккиного мужа были крайне возмущены моей невоспитанностью, потому что я сорвал торжественный финал и не дал им спокойно насладиться свершившимся в отношении их сына правосудием.

Я ничего этого не помню. Осталось только ощущение вялости, когда я шел по смоле к берегу, держа за руки Матушку и тетушку Май, да тупое удивление, что мы возвращаемся налегке. «Неужели всё съели? А как же циновки, жерди и корзины?» А потом я услышал сзади гневный шепот и бряканье: Дэш, чертыхаясь, волочил огромную вязанку нашего барахла.

Матушка болтала не умолкая, ее монотонный голос завораживал, я цеплялся за него, как за путеводную нить, чтобы выбраться из сумерек, в которые погрузился разум. «Вот что они с людьми делают. Раз — и нет человека. А нам остается смотреть. Потому что думать надо, когда выбираешь, кого тебе полюбить. Неровен час, любовь разбудит в тебе зверя. У многих под сердцем дремлет зверь. И у нашей Икки…»

Перед нами вырос берег, и трава на нем была белой в свете Матушкиного факела. А темнота над берегом мерцала глазами — сотнями глаз. И сотни черных тел, казавшихся плоскими на фоне костров и звездного неба, расступались, давая нам дорогу.

Я знал, что Икки не вернешь. Я держался спокойно. Все крики и слезы вылетели из меня разом, разорвав душу в клочья, и жуткие сгустки нового знания, словно зубастые исчадия истины, кувыркались вокруг меня, терзая кровавые ошметки. Я верил, что все обойдется. Только бы тетушка Май не раскрывала рта, только бы не умолкала Матушка, только бы обе они держали меня за руки, когда мы пойдем сквозь лес черных изваяний, исполненный светляками внимательных глаз.

Они втащили меня на берег. Сперва влезли сами, а потом изо всех сил тянули меня за руки, а я шел по отвесной стене под невозможным углом, словно одеревеневший демон, шаг за шагом, и как только перевалил округлый край, Матушка подхватила меня на руки — раньше было нельзя, потому что мы шли по смоле. А я был уже взрослый мальчик. Но сейчас, на твердой земле, она подняла меня, взрослого мальчика, и прижала к себе. И я, взрослый уже мальчик, цепко обхватил ее ногами и руками. И она понесла меня, как жена старого Джеппити носила, бывало, своего дебильного сына, и я чувствовал себя точь-в-точь как этот дебильный сынок: обычные человеческие мысли выветрились и, казалось, уже никогда не вернутся. Единственное, что осталось — это смотреть, не понимая и не оценивая. Я прижался к Матушке, зарылся лицом в теплую шею — и поплыл в темноту, покачиваясь на сильных теплых руках.

Человек Хозяина[2]

Хозяин галопом уносится прочь, к лесу.

— Приведи Серую, — говорю я Банди.

Банди выводит кобылу из стойла. И вот я уже скачу, не успев даже подумать. Хозяин маячит впереди, черным пятном на сером фоне сумерек. Направляется к горной тропе, как я и предполагал.

— У них повозки. Быстро не поедут, — объяснил я Куку и Герди. — Хозяину только через перевал перемахнуть — и сразу догонит. Они станут лагерем у Тэмптона, либо у Гремучего ручья за седловиной.

— Ну, не с такой добычей! — ответил Кук, дрожа от восторженного ужаса. — Небось, тоже не дураки. У них, небось, под лохмотьями тоже мозги имеются. Схоронятся где-нибудь в пещере. А то и по воздуху перенесутся — в Арриби или еще куда. Они такие, они умеют!

Что ж, все может быть. Может, мы с Хозяином скачем впустую. Может, впереди только ночь. Долгая ночь, полная черноты и молчания. За эти два дня столько всего случилось! Я уже ничему не удивляюсь.

Слава богу, Хозяин наконец вернулся! Теперь он все знает, и если можно что исправить — он исправит. Нам, его людям, уже не надо волноваться да ногти кусать.

Мы въезжаем в лес; я пригибаюсь к лошадиной шее. Горная тропа мне знакома, но с Хозяином разве сравнишься! Он здесь каждую веточку знает. Еще, гляди, отстану от него. Опять встретят меня на обратном пути, как уже было один раз, когда Хозяйка после свадьбы сбежала домой к отцу. Тогда они вышли мне навстречу рука об руку, ведя коней в поводу, о чем-то тихо беседуя, и у Хозяина было такое лицо, словно теплая рука сгладила углы и гневные складки.

Правда, тогда был день, а сейчас ночь. Темная, лихая ночь… И складки на лице Хозяина на сей раз глубже, чем от гнева.

Когда он сегодня вечером заехал в ворота, Лирмонт и Джеми, юные болтуны, первыми бросились докладывать.

— Это правда, Берри? — спросил он, как только я подоспел.

— Про Хозяйку? Да, Хозяин. Каждое слово.

Я видел: он поверил лишь тогда, когда услышал это из моих уст. Раньше, по молодости, я бы обрадовался, а теперь… Просто исполнил долг. И когда лицо Хозяина погасло, меня словно молотом в грудь ударили: понял, сколь ужасен ее поступок. Через Хозяина она причинила черное зло его людям, но больше всего — ему, честнейшему из честных. Она поступила как ребенок, капризный и жестокий.

Моя щека прижата к лошадиной шее. Я пытаюсь расслышать Хозяина сквозь топот копыт и хруст ветвей. Он не мог ускакать далеко. Ему надо беречь коня. Оборванцы — те наверняка драпают во весь дух. Представляю, как они перепугались, когда протрезвели и поняли, что с ними супруга благородного лорда!

— Никто из вас не поехал за ней?! — рычал Хозяин, шагая к конюшням.

— Нам Хозяйка запретила, — отвечал я. — Старая Минни увязалась было следом, так Хозяйка ее сковородой угостила! Бедняжка до сих пор лежит без чувств. Знахарь говорит, уже не встанет, можно не надеяться. Еще девчонка-служанка за ними побежала, да к полудню вернулась вся в слезах: Хозяйка ее выбранила и прогнала.

Глаза Хозяина метали молнии, рот кривился. Ничего хорошего это не сулило. Если своим поступком она собиралась его разозлить, то это ей вполне удалось. Смотреть, как гневается и страдает благородная душа, было невыносимо.

А потом явилась Банди с заседланным черным скакуном, Хозяин легко, словно на крыльях, взлетел ему на спину — и умчался прочь.

Я выезжаю на лысую вершину: здесь уже хрустеть нечему, и мне удается наконец расслышать Хозяина — далеко впереди, на пути к вершине следующего холма. В моей помощи он не нуждается. Ярости и силы ему хватит с лихвой, что бы он ни задумал. Но разве могу я повернуть назад? Уж лучше скакать через ночь, пусть и без толку, чем глазеть в окно да слушать болтовню челяди. А за Хозяином я в огонь и в воду… Вот за Хозяйкой — нет, не поехал бы. Я же его человек, а не ее. И своей жене Герди так всегда говорю.

— Ага, поверила! — отвечает она, улыбаясь одними глазами. — А приласкай тебя Хозяйка, и сразу станешь ее человек.

— Что ж, — не спорю я, — может быть. Да только много ли ты видела, чтобы Хозяйка кого-нибудь ласкала?

— Ей все трын-трава, — соглашается Герди. — Что она такое? Язычок пламени, обломок колючей молнии… Она в себе-то не может разобраться. Что уж говорить о Хозяине и его благородстве!

Мы скачем через холмы. Ночь набирает силу — ясная и безлунная. На Сером Гребне я наконец догоняю Хозяина. Он ведет коня под уздцы: черный силуэт на фоне звезд.

— Берри, — говорит он, увидев меня.

— Хозяин, — отвечаю я.

Он не останавливается, даже не замедляет хода. Я тоже спешиваюсь и веду лошадь в поводу, порой срываясь на бег, чтобы не отстать. Хозяин не обращает на меня внимания: смотрит под ноги, целеустремленно шагая, словно она всадила ему в грудь невидимый крюк и тащит, тащит через ночь, а ему только и остается, что идти, иначе боль слишком сильна.

Здешний обрыв — гиблое и лютое место, особенно ночью. Поспешишь — пропадешь. Поэтому цепляешься за камень зубами, ногтями и кончиками конских копыт; клянешься все отдать, если Природа сжалится и отпустит тебя живым; отмеряешь осторожные шаги — и ни о чем не думаешь, даже о благородной даме, по милости которой ты здесь оказался.

А потом все кончается. Выбредаешь на плато, видишь, как серым по черному выбегает навстречу ровная тропа, и понимаешь, что в этот раз обошлось.

Мой двоюродный брат, хозяин постоялого двора, поджидает на крыльце с фонарем и свежими конями.

— Вам повезло, — говорит он. — У них колесо сломалось. Я отправил их через Ярроу к Дипси-колеснику. Не знаю, доедут ли.

— Леди с ними? — прерывает его Хозяин.

Двоюродный брат молча отводит глаза.

— Как она? Говори правду, человек! Держалась с достоинством?

— О да, милорд! И еще… все время пела.

— Ее напоили вином?

— Она… она… выглядела трезвой, милорд. — Брат умолкает и начинает возиться с моей подпругой.

— За мной, Берри! — командует Хозяин и пускает коня в галоп.

Брат отступает и красноречиво смотрит на меня: «Мы с тобой не сомневались, что этим закончится».

И вот мы снова скачем, расплескивая ночь.

Впереди из леса выступают каменные плечи Божьего Трона. Хозяин ныряет под сень деревьев; я вслед за ним. Пригибаю голову — и ничего не вижу вокруг, покуда мы не достигаем места, где верхом не проедешь. Спешиваемся и карабкаемся по склону. Черная фигура Хозяина маячит впереди, на фоне хаоса сплетенных ветвей. Наконец кусты расступаются. Я ежусь от резкого ветра и прищуриваюсь: звездный свет слепит привыкшие к темноте глаза.

Хозяйка всегда умеет выделиться, в любой толпе — такая уж порода. Даже здесь, на границе возделанных земель, в укромной лощине, среди золотого вихря цыганского табора, ее ни с кем не спутаешь. Яростный танец, яркая юбка, вертящаяся юлой… Вокруг множество других женщин, но ни одна не движется столь самозабвенно и легко. До нас долетают слабые возгласы, обрывки музыки, смех — словно хор ночных сверчков.

Хозяин медлит. Я думаю: сейчас окликнет ее по имени, обнажит кинжал и набежит на оборванцев. Вид хозяйки, танцующей среди цыган, разожжет в его груди пожар благородной ярости, особенно после столь долгой и опасной погони. Однако ничего не происходит. Хозяин стоит как слепой, и огни цыганских костров отражаются в неподвижных глазах.

— Спускаемся, Хозяин? — не выдерживаю я.

Проходит время. Умолкают последние аккорды, волна восторга вздымается и опадает, скрипач успевает настроить свою скрипку, и новый, более быстрый танец разгорается в лощине, прежде чем Хозяин отвечает:

— Да, Берри, сейчас мы спустимся. Но только медленно и спокойно.

— Собираетесь застать врасплох?

— Пока не знаю.

Мы ныряем в заросли, пересекаем дорогу у подножия Трона и оказываемся в редком, сквозном лесу. Завывания музыки делаются громче. За деревьями мелькают оранжевые сполохи. Хозяин движется осторожно, будто гигантский кот: ни шороха, ни хруста веточки. Я держусь позади и тоже стараюсь мягко ставить ногу.

Мы подходим к границе лагеря и укрываемся за сломанной кибиткой. Музыка влезает в мозг скрюченными пальцами и крутит его, как волчок. Визгливые, сводящие с ума аккорды памятны мне со вчерашнего вечера: ноги помимо воли пускаются в пляс. Этого у оборванцев не отнять, хотя в остальном они просто никчемный, дурно пахнущий сброд.

Костер у них чудовищный: высокий жаркий конус свивается наверху в сноп искр. Пляшут все до единого — и беззубые старики, и совсем малютки, бестолково путающиеся под ногами. Хозяйку передают по кругу из рук в руки — или она сама переходит, крутясь, как водоворот в водовороте. Благородная кровь дает себя знать, да и неблагородная тоже: осанка королевы уживается с неукротимой цыганской страстью, с нежеланием следовать господскому этикету, всем этим «после вас, нет, только после вас».

Хозяин неподвижен, как изваяние: желваки не играют, кулаки не сжимаются; лишь глаза сверкают. А я — тень изваяния. Из какого металла отлит этот человек? Быть свидетелем такого позора — и оставаться спокойным! Видеть, как твоя супруга, благородная леди, несется козьими прыжками в компании последнего отребья — и не потерять голову от ярости!

Мало того, он еще и улыбается! Я не верю своим глазам. Нет, это не игра теней! Однако что? Радость? Счастье? Я лихорадочно ищу в его лице следы гнева, горечи и печали… Можно подумать, Хозяин следит за играми детей накануне летнего солнцестояния — спокойно, кротко, чуть ли не с восхищением.

Злоба клокочет у меня в горле. Будь это моя жена… Нет. Я женился на доброй, надежной женщине, которая может ободрить в юности и поддержать в старости. А Хозяин — такие, как он, смолоду бодры, да и в старости в поддержке не нуждаются. Что им двигало, когда он выбрал себе в супруги дикую, необузданную девчонку? Да, красива, не отнять. Но есть ли ей дело до его владений, до его могущества и долга? Думает ли она о своих людях, как подобает настоящей Хозяйке? Клянусь, порой мне кажется, будто Хозяин женился только для того, чтобы развалить свою крепость изнутри, пронзить правую руку кинжалом, зажатым в левой руке.

Хозяин вышагивает из тени — спокойно, словно прогуливаясь. Я не решаюсь следовать за ним. Мне страшно. Что подумают бешеные танцоры? Хозяин незамеченным подходит к шумному хороводу, подстраивается к оборванцам — и начинает, подобно им, передавать женщин по кругу!

Я слежу, затаив дыхание. Хозяйка все ближе, ближе… По сбою в кружении хоровода я пытаюсь поймать момент, когда Хозяин потянется к кинжалу. Еще миг — и изменница упадет замертво, и застынет завороженная толпа, и музыка сгоряча пробежит еще несколько тактов, пока скрипка и барабан не сорвут ритм, а потом воцарится кровавый хаос, центром которого будет Хозяин, твердой рукой воздающий наглецам по заслугам.

Вот она приближается, вот поравнялась с ним… Объятия, быстрый поворот… И она — невредимая — несется дальше.

Будто и не узнала.

А он даже глазом не моргнул: знай себе подхватывает следующую оборванку с подведенными в пол-лица глазами, с бронзовыми серьгами, с черной ямой смеющегося рта — и вертит, словно перед ним благородная дама, а не черт знает что.

«Чтоб меня раздробило! — бормочу я. — Чтоб меня насмерть ушибло гусиным пером! Что у этого малого на уме?!»

Может, он ждет третьего круга, чтобы накопить ярость и поразить распутницу в сердце?! Но и к третьему, и к седьмому, и к двенадцатому кругу не происходит ничего. А потом музыка меняет бег, взлетает волна возгласов, и хоровод рассыпается на пары. Каждый бродяга хватает первого, кто подворачивается под руку — мужчину, женщину, всё равно — и начинает кружить. Хозяин, конечно, выделяется из толпы ростом, одеждой, белизной кожи, опрятной прической — и в то же время он один из них, даром что благородный: скачет, сжимая в объятиях косматую колдунью, а его жену сжимает в объятиях вор-лисоед.

Не знаю, в какой момент Хозяйка его замечает. Не вижу, что она делает: пугается, как ей и подобает, или радуется, обнаружив мужа кружащим с ней у костра. Вижу только — они уже вместе: скачут самозабвенно и весело, чисто цыгане, и вида не показывают, что знают друг друга. Движения их легки, и послушны музыке, и созвучны общему тону безумия, царящего на поляне.

Но она ведь разбила Хозяину сердце! Она заслуживает смерти! Самое малое, хорошей плетки — за свою глупость, за то, что осмелилась удрать от благороднейшего и мудрейшего из лордов! А он… полюбуйтесь на него! Скрывает боль и досаду, позволяет ей играть и веселиться. Она пляшет — и он пляшет вместе с ней, как будто и не было дерзкого побега и безобразий в крепости, как будто не упала замертво бедная Минни, как будто не ломились мы всю ночь, рискуя жизнью, через горы и овраги!

Вся горечь достается мне. Приняв за Хозяина боль унижения, я держу обиду на привязи, выгуливаю ее взад-вперед по кустам, как собаку, пока она не затихает в тревожном подобии сна. Остаток ночи я провожу в забытьи, спрятавшись в тени, изредка поднимая голову, чтобы посмотреть на танцующих цыган — не случилось ли чуда, не споткнулась ли музыка, не кричат ли гибнущие бродяги? Напрасный труд. Остается лежать и ждать, когда рассвет положит конец этому безумию.

Занимается серая заря. Я шагаю по тропе, опоясывающей Божий Трон. Хозяин ушел вперед за лошадьми. В поводу я веду черного скакуна, на котором, как ни в чем не бывало, восседает Хозяйка.

Я чувствую себя скверно, будто позавтракал грязью. Будто в глаза мне затерли песку, а в одеждах таскали торф. За ночь мне приснилось слишком много развязок, и невеселая явь кажется продолжением сна.

Хозяйка меня окликает. Я не могу разобрать, слышу я ее голос или выдумываю. За ночь она совсем охрипла от дыма и песен.

— Ты не очень-то меня любишь, а, Берри?

— Не наше это дело, Хозяйка, о таких вещах раздумывать, — бурчу я, не поворачивая головы.

— Я задала тебе вопрос. Будь любезен ответить! — Ее голос одновременно суров и мягок. Она, похоже, знает ответ.

Лес погружен в мертвое молчание. Птицы проснулись, но еще не собрались с силами, чтобы песнями приветствовать рассвет. Тропинка уводит нас в густой сумрак, населенный тенями, которым суждено обрести цвет — зеленый, желтый, коричневый, — как только взойдет солнце. Мое сердце — такая же серая тень. Я тереблю его в поисках истины. Черный конь сочувствует, положив теплую голову мне на плечо.

Хозяйка поднимает руку, чтобы убрать прядь волос со лба. Шорох дорогой ткани раздувает остывшие угли моей ярости. Роскошное платье, расшитое жемчугом и камнями, надеть которое моя Герди не отважилась бы вовек; платье, в котором Хозяйка два дня назад вышла к цыганам, вызвав бурю варварских восторгов, — это платье теперь захватано и облито вином, а кружевные ленты сорваны в подарок какой-нибудь неумытой ведьме! Сколько часов кропотливого труда уйдет, чтобы привести платье в порядок! Сколько честных людей будут работать, не покладая рук! И Хозяин не сомкнет глаз, исполняя свой долг… И только она будет спать на воздушной перине, не заботясь ни о чем, кроме собственного удобства!

Я медлю, прежде чем ответить: дрожащий голос не должен выдать ярости.

— Когда Хозяин на вас смотрит, — говорю я наконец, — он видит больше, чем холодную красоту и презрение ко всему живому. Раз он это видит — значит, оно есть.

Хозяйка дарит мне сухой короткий смешок. Мы огибаем каменистый выступ Трона. Черный скакун, ржет, чуя близость Хозяина.

— Продолжай, Берри.

— Хозяйка?

— Ты сказал: Хозяин видит. А видит ли Берри?

Похоже, она не шутит. Она и вправду хочет, чтобы я открыл ей сердце. А уж она решит, что с ним делать: выкинуть на помойку, заодно со старым Берри, или же приберечь на будущее, чтобы потом отравлять Берри жизнь.

Собираясь с мыслями, я глажу копя по голове. В этом огромном черепе нет ни забот, ни тревог, и ноздри, похожи на мышиные норы, дышат спокойствием, и изо рта, словно обшитого мягкой кожей, никогда не вылетит ничего, кроме запаха травы.

— Что ж… Я вижу черный огонь страсти, его не спрячешь. Я вижу Хозяйкину красоту, ее не увидит только слепой.

Снова смех — как молния, не подозревающая о собственной силе. Наши тени сопровождают нас молча, и Хозяйка отлично слышит мои негромкие слова.

— Но то, другое, что видит Хозяин… Не буду вам лгать. Оно мне не видно.

Мы ждем у подножия Трона. Над кромкой мира показывается солнечный венец. Лицо Хозяйки серьезно; она смотрит вверх, на поросший лесом склон. От ее красоты даже сейчас захватывает дыхание: губы бледны, на щеках следы копоти, — но все искупают глаза, подведенные черными тенями усталости.

— Знаешь, Берри, — говорит она треснувшим голосом, — я тоже не понимаю, что он во мне видит.

И тут я замечаю отблеск того неуловимого, о чем мы говорим — в ее благородной печали, в гордом повороте стана… Истрепанная, как ветошь, захваченная солнцем врасплох, наедине сама с собой — она и сейчас высоко держит голову.

Звякает по камню упавший гребень. Хозяйкины волосы потоком падают на плечи, струятся по спине, собираются в черное озеро на коленях. Она смотрит мне в глаза — лицо ее бледно и недоступно, как луна.

— Делать нечего, — шепчет она. — Нам остается только доверять Хозяину. Так ведь, Берри?

Я наклоняюсь, чтобы поднять гребень. И выпрямляюсь с улыбкой на лице. Никогда прежде я не смотрел Хозяйке в лицо так прямо и смело.

Она не отвечает на мою улыбку. Я этого и не ждал. Уж чего-чего, а ласки от нашей Хозяйки не дождешься. Лишь на мгновение задержав на мне взгляд своих волшебных усталых глаз, она отворачивается. И мы стоим, слушая цоканье подков: Хозяин с лошадьми спускается по склону.

День красных носов[3]

— А без этого нельзя?

С таким, как Студень, я ходил впервые. До сих пор попадались тихие напарники.

Но Студень был аристократом, ничего не поделаешь, — со всеми причитающимися аллергиями. Прокашлявшись, он харкнул и сплюнул со смачным шлепком.

— Нельзя. Оно меня душит. Видно что-нибудь?

— С тобой сосредоточишься… Пусто пока.

В прицеле болтался мокрый транспарант; из фразы «Jeux ties Bouffons" можно было разобрать только Jex и Buff, а лицо над надписью сморщилось так, что даже красного носа не осталось.

Мы обосновались на верхотуре у монашек. Здесь никто не ночевал, с тех пор как старух пожгли за пуританство. Убежище первый класс, и вид на Цирк замечательный. Я опустил прицел. Транспарант превратился в едва различимую цветную полоску, а фонарь над выходом со сцены стал белой точкой между домами — расстояние было приличным. Ну и хорошо. Засечь практически невозможно. А главное, от живых клоунов подальше.

Дождь перестал, только иногда затевало моросить. От утреннего ливня бороды у горгулий были черными, и с каменных листьев и ягод свисали крупные капли. На мостовых блестели лужи. Мы сидели, окутанные паром собственного дыхания. Сквозняк холодил глаза: грязное окно было приоткрыто ровно настолько, чтобы пролезло дуло «фьоре скьятаре».

— Красавица, да?

Студень поцокал языком в знак согласия. Руки его суетливо копались в карманах куртки.

Я осторожно погладил изгибы запасных магазинов, торчащих из контейнера. Да, это вам не детские игрушки. Первоклассная «фьоре», легендарное оружие, прославившееся своей точностью во время Лимонадных войн. Матовое черное ложе, изящные линии, характерные для всех винтовок марки Бенато. И ничего лишнего, никаких украшений, гравировки, никакого хромирования, только серийный номер, выбитый на стволе.

Студень выудил из кармана кисет и бумагу. Я фыркнул:

— С твоими легкими!

— После кашля покурить — самый кайф. Оттягивает. — Он положил ладонь на грудь, со свистом втянул сырой воздух и закатил глаза, делая вид, что теряет сознание. Потом посерьезнел и начал методично сворачивать цигарку.

Я вновь приник к окуляру. Картинка была четкой и цветной, как весеннее утро; перекрестье, казалось, было вмонтировано прямо в зрачок. Умница «фьоре» реагировала на каждое движение, как живая, только что сердце не билось.

— На крыльце валить не будем. — Я старался, чтобы голос звучал деловито, без возбуждения. — А то внутри схоронятся. Подождем, когда выйдут на бульвар. Или в парк свернут, еще лучше.

Студень привстал, упираясь спиной в стену, и выглянул в окно.

— Хм-м… — Он снова съехал на корточки и щелкнул зажигалкой, прикуривая. У него были припухшие веки, словно у бандита, и пальцы слегка дрожали. «Он пробы не прошел, Студень твой, — сообщил Пес-Нога. — Больше я о нем ничего не знаю. Но сейчас мужик в порядке, можешь не беспокоиться».

— Некоторые, небось, на крылечке задержатся, — предположил Студень. — Покурить, потрепаться, дернуть для храбрости.

— Ну да, Красный Мотор, Гарри Брехун… Кое-кто из труппы: Колотухи, например, или эти русские, что всегда гуртом ходят.

— Вот бы накрыть скопом! Долбануть из базуки — и привет.

— Если б знать, что всех накроешь! А то грохнем Колотух, а там, глядишь, Отто с Атлантами собирались покурить. Вот совесть будет мучить, что упустили!

— Если большую группу накрыть, — Студень затянулся, и щеки у него ввалились, — то и не будет мучить. Если серьезный урон тварям нанести. Чтоб на сердце тепло стало от вида их трупов.

— Как скажешь, Студень.

У меня на сердце уже давно не было тепло. Наоборот, с каждой акцией холоднее. Железный такой холодок.

Ровно в двенадцать стайка клоунов выпорхнула из двери — в руках сигареты, бутылки с водой, клетчатые платки. Я даже вздрогнул: они казались так близко, что видна была испарина на размалеванных лицах.

— Кучно держатся, это плохо, — комментировал я. — Зато движутся, это хорошо. Вижу Дугальда и Малютку Робинса, остальные — любители. Любителей будем бить?

— Почему нет? Любители — будущие профессионалы. — Студень энергично поскреб макушку. Псориаз крался по опушке его редких волос, готовясь в любую секунду выскочить на лицо и изукрасить его алыми пятнами.

— Продолжают идти группой… Нет, погоди. Разделяются. Малютка откололся. Торопится куда-то.

— С Малютки и начнем. В самый раз, да? Начать с малого. — В голосе Студня не было и тени смеха.

— Точно.

Я взял Малютку на прицел и провел по всему бульвару, почти до Синей улицы. Я знал, что он повернет одним кварталом раньше: на Синей пошаливали хулиганы. Как только он свернул в переулок, и золотисто-розовая фигура ушла из поля зрения остальных, я потянул спуск. «Фьоре» клацнула мягко, как дорогой скоросшиватель. Малютка упал и скрючился червяком.

— Готов!

По спине ледяным ручейком пробежала радость: хорошо, что дело задалось с самого начала.

— Теперь Дугальд. Мразь уродливая. Да еще и педофил.

— Они все такие, — пробормотал я в ответ. Вот уж избавьте меня от этих баек, особенно сейчас. — Ишь, отлить пристроился под деревом.

— Ну и отлично. Бей его! Самый момент. — Студень завозился, подлезая к окну.

Клац! В прицел было видно, как Дугальд изогнулся дугой — и струя тоже изогнулась, подражая хозяину. Он рухнул лицом в грязь.

— Опа, цукахара прогнувшись! — каркнул Студень. — Без бинокля разглядел!

— Ну что, мочим любителей? — Я повел прицелом.

— Не, я передумал. Зачем патроны тратить? Бери крупную рыбку, с именем. — Он достал блокнотик. — Тех, кого мы знаем и любим.

Студень старательно занес в блокнотик два новых имени. Список получался вполне приличный.

— Ну, что там? — спросил он.

— Кто-то в белом, толстый.

— Может, Попугай?

— Я думал, Попугай разноцветное носит. Типа, как попугай.

— Не, теперь он амплуа сменил. Иронизирует, гнида. — Я буквально слышал, как Студень закатывает глаза. — Концептуальный диалог, все такое. Субъект и предикат познания. Противопоставление абсолютной истины системе ее отражений…

— У него парик зеленый, — сказал я, чтобы пресечь поток лапши.

— Значит, не он.

— На нем табличка с именем… Минт Патти.

— Все ясно! Тьфу… Тот еще ублюдок. С гавайской гитарой. «А бананов у нас не-е-ет!..»

— И еще Мистер Глистер.

— Этому сразу мозги вышибай!

— Они вдвоем идут. В сторону Паласа.

— Рядом никого?

— Нет, остальные на Неро двинулись. Эта штука очередями стреляет?

— А то! Переключи — и все дела.

Однако мне хватило и одиночного: клоуны удачно выстроились в затылок.

— На, зацени. — Я отстранился от прицела, дав Студню посмотреть на кучу кроваво-бело-оранжевых тряпок.

— Круто! — похвалил он прокуренным голосом.

Мне нравился запах табачного дыма. Я отчасти понимал Студня, когда он рассуждал о прелести глубоких затяжек. Мне и самому хотелось стать курильщиком, да только момент был неподходящий: слишком много других, более важных расходов. Например, аренда этой винтовки — орудия добра, инструмента для улучшения вселенной.

— О, смотри, поперли! — Студень не отрывался от прицела. — Черный Дрозд, Король Креветка, Игральные Кости… Эх, ракетой бы! Тетька-Мотька… А вот Летающий Брат Оролоджио! Аппетитная группа. Ну, с кого начнем? — Он помотал в воздухе цигаркой; ленты дыма путались в растопыренных пальцах. — И-и, ваше высочество! Решили в булочную завернуть? Зря, зря…

Клац! Умница «фьоре» работала тихо, словно понимая, что шум неуместен.

— А Черный Дроздок задумал, значит, через парк срезать? Хорошая мысль.

Клац! Хватит ли у меня когда-нибудь терпения накопить на собственную «фьоре»?

Студень встал и закашлялся.

— На-ка, сними Костей. Они уже рядом с переулком, куда Дугальд свернул. А то увидят жмура и убегут.

— Сейчас нарисуем.

Я поймал их в перекрестье как раз в тот момент, когда они замерли в испуге. Клац! Клац!

— Потом их тоже кто-нибудь заметит, — бормотал Студень. — А следом и его… Целая дорожка из трупов выстроится, до самого угла. И тогда остальные залягут.

— Ничего, к тому времени достаточно набьем.

— Но выбора-то не будет! Придется валить всех, кто пойдет к переулку.

Я пожал плечами:

— Тоже неплохо.

Мне было плевать, лишь бы размалеванные падали замертво.

— Да, наверное… — вздохнул Студень.

Я занялся делом, насколько позволяла ситуация. Клоуны по большей части разбились на группы. Те, что поэнергичнее, жонглировали всякой дрянью и показывали фокусы. Их было слишком много, и все друг у друга на виду.

— У меня аж слюнки текут, — признался я. — Представь: завалить Миам-Миам! Это любого риска стоит, а?

— Слушай, у нас целая неделя впереди. Зачем сеять панику? Подождем хотя бы до четверга. А то они загасятся — и конец. Будем тут сидеть, задницы морозить. А денежки за прокат капают… Кто там был последний? — Студень навострил карандаш.

— Задачник. Я его в канаву свалил. — Невооруженным глазом можно было разобрать лишь черный крест, вращающийся в воде. — Что, знаменитости кончились?

— Пожалуй.

Выглянуло солнце — короткий проблеск в облаках. Луч прошелся по тротуару, словно близорукий прожектор, выхватывая где башмаки, где шелковую накидку, где жуткий цветной парик, где нос, похожий на красный фурункул. Клоуны на бульваре повели себя так, как обычно ведет себя эта братия, когда на нее падает свет рампы: раскинули руки, заходили колесом, принялись разбрасывать цветы.

— Фу, дрянь! Сейчас стошнит.

— Да уж… — Студень сосредоточенно листал блокнот.

— А вот и сегодняшние победители в желтых маечках.

— Вали сволочей! А как их зовут?

— Не знаю… Хотя постой, у них на головах выбрито. Тат… Тат и Тит?

— Миленько. Давай, кончай их.

— Не могу, они в толпе. Их поздравляют, конфетти разбрасывают.

— Базука, только базука! А то и чего помощней… Ладно, в четверг устроим себе праздник Желтых маечек нужно вообще каждый день мочить, чтобы усвоили: если выиграл, значит, пойдешь на корм червям! Чтобы у них рожи бледнели под румянами каждый раз, когда их имена объявляют. Ха, красавцы! Тит и Тат, говоришь?

— Тиф. Тат и Тиф. — Имена выступали на затылках островами невыбритых волос, черным по розовому. Резинки накладных бород вдавились в кожу. — Ч-ч-чертовы… Дед-Морозы, что ли?

Студень харкнул и сплюнул.

— Ах, до чего a@ la mode! Культурная параллель, весомый вклад в развитие искусства клоунады. Такой восторг, что прямо до рвоты. Кончай их! Ненавижу подонков. Сегодня желтые маечки, а завтра в матерых превратятся.

— Я о них раньше не слышал. Недавно из любителей? А видеть — видел. Кажется, на подтанцовке, в труппе.

— Они уже отделились?

— Скоро. К парку направляются. Пьют из бутылок. Погоди… Один поперхнулся.

— Сделай, чтоб до смерти!

— Ага, прикинь! Так кашлянул, что на два метра отбросило… Все, вроде оклемался. Давай-ка, Тат, похлопай друга по спине… Опа, отличная озвучка! Студень, да ты просто мастер.

— Чего? — Несмотря на размер только что извергнутой сопли, в голосе Студня еще клокотала остаточная хрипота.

— Тиф сейчас отхаркнул — точняк в унисон с тобой. И по цвету похоже.

— Уже зашли в парк или нет? Не тяни!

— Они у всей улицы на виду!

— Ну и пусть, вали к чертям! Давай уже закругляться, а то на обед пора. Шницеля сейчас горяченького, а? Как ты на это смотришь?

— К поляне подходят, где фонтан. У фонтана и положу.

— Только не промахнись. Я уже взял на карандаш. — Студень встал, поддернул рюкзак, похлопал себя по карманам.

— Сейчас, сейчас, погоди…

Я снял Тата возле бортика, а Тифа — на бегу, у самых деревьев. Затем я с любовью разобрал "фьоре скьятаре», сложил треножник, упаковал все в футляр. И мы ушли.

Сколько себя помню, всегда ненавидел этот момент: акция кончается, наваждение проходит, и замечаешь, что сидишь где-нибудь на крыше, среди вековых мусорных мешков, или в заброшенном офисе, по колено в пыльных бумагах, в окружении стульев с висящими на спинках пиджаками мертвых клерков. И вообще, та часть, где приходится общаться и сидеть в трактире, привлекает меня меньше всего. Хотя с другой стороны, лучше все-таки сидеть в трактире, чем сидеть голодным.

Раздвигая пыльные портьеры, мы со Студнем прошли длинным коридором мимо роскошных комнат, которым в большинстве своем удалось избежать разрушения: по-прежнему золотились на стенах тисненые обои и горбилась по углам чопорная мебель медового дерева, ожидая первой суровой зимы, что неизбежно превратит ее в дрова. Отряды клоунов побывали здесь сразу после пожара; теперь вместо Святого Человека со всех картин и барельефов на нас смотрел великий Плакса Ей-Зу, главный буффон всех времен и народов, и знаменитый красный нос мелькал то гигантским гипсовым прыщом, то крашеным кружком с белой точкой блика, а то и драгоценным рубиновым кабошоном, который хотелось отломать и сунуть в карман. Правда, рубины сейчас здорово упали в цене. Да и сам я давно уже не вор — перебежал на другую сторону баррикады.

Мы пришли в «Пиффин». Здесь было дороже, чем у Очкастого Эйдера — приходилось платить за все эти зеркала, канделябры и гипсовых дельфинов на потолке, — зато кормили не в пример лучше, а мы, как-никак, заслужили доброе угощение. Спросив супа и жареной трески, мы подняли бокалы с шипучкой, традиционно салютуя удачно проведенному утру. Вокруг сидели простые люди, занимающиеся нужными делами; самая, что говорится, соль земли: носильщики, продавцы билетов, уборщики и психотерапевты. На шляпах и плащах блестели свежие капли дождя.

— Ну что? — начал Студень. — Пес-Нога говорит, ты у нас волк-одиночка.

— Просто не люблю шума. — Я погонял по тарелке кусок трески. — Сперва хотел пристать к Диким, знаешь. Работать ножом, говорить красивые слова… Не вышло, слишком противно. Не могу с этими тварями рядом… И морду раскрашивать не могу, даже для маскировки.

Я отложил вилку — и Студень имел удовольствие познакомиться с моим тиком, когда все тело сжимается в комок, от губ до пальцев на ногах, чтобы стряхнуть ощущение белил на коже. У таких тиков бывают разные причины, и Студень терпеливо ждал, пока я приду в себя.

— Я вырос в детдоме, — объяснил я, выбрав нейтральный вариант, ложившийся на язык без особого труда. — Не в монастырском, в государственном. Звезды арены к нам заходили после выступления — и просто тыкали пальцем: этот, этот…

На лице Студня все было написано, как на цирковой афише. В пожатии его плеч сквозила жалость, но вид говорил: «И выбирали, конечно, бедного тебя? Ага, рассказывай».

— Меня ни разу не уводили, — успокоил я его. — Один раз, правда, чуть не попал под раздачу. Однако пронесло.

Все, Студень, хватит с тебя. Больше тебе знать не обязательно.

— Зато других детишек брали, каждые четверг и субботу. На протяжении многих лет. Все эти живые легенды арены, Барли-Чарли и прочие… Сейчас их уже на свете нет, убивать некого. Им что? Потешились и забыли. Даже имени не спрашивали. Зато ты всю жизнь слышишь знакомые имена. То один, то другой — либо с крыши прыгнет, либо слону под ноги… И наконец понимаешь, что так дальше нельзя. Надо что-то делать.

Студень отхлебнул шипучки и кивнул.

— Это точно.

Его решимость не уступала моей, только природа ее скорее всего была другая. Ну что ж, пусть держит в себе. Имеет право.

Мы уже прибрали мусс из папайи и причмокивали над остатками салями в шоколаде, когда по трактиру прокатился могучий женский голос:

— Джеральд! Лапочка!

Студень дернулся и пожух.

— Это мать, — прошипел он. — Веди себя прилично…

Изобразив идиотскую улыбку, он поднялся из-за стола.

— Мама! Зачем ты ходишь в такие места? Это же «Пиффин»!

Тьфу, ну и интонация! Откуда только взялась.

— А я тебя в окошко… М-м-м! М-м-м! В окошко тебя увидала!

Подошедшая тетка смачно расцеловала Студня в обе щеки. Смотрелась она, мягко говоря, экстравагантно: румяна, выпушки, пышный парик, похожий на торт-крокембуш. И запах — приторный, цветочный… Настоящие духи, магнолия или что-то в этом роде. Студень понуро стоял, окутанный удушливым облаком с головы до ног.

— Лапочка, я специально зашла, чтобы тебя порадовать. Представляешь, сегодня утром Фредди и Феликс взяли Blouson d’Or!

— А? — тупо моргнул Студень.

Трактир замер. Все глаза не отрываясь смотрели на шумную пеструю женщину. Лишь один Студень не отрываясь смотрел на меня.

— Да что с тобой, в самом деле! — воскликнула тетка. — Они взяли приз! Желтые майки победителей! Лучшие клоуны дня! Ну не стой же как остолоп, лапочка! Радость-то какая!

— Мои братья… — выдавил Студень. — Близнецы… очень талантливые.

Я изо всех сил старался держать каменное лицо. Да-а, Студень! Теперь я знаю, как ты будешь выглядеть с черной накладной бородой, если тебе выбрить затылок и убрать мешки под глазами. Молоденький, резвенький. Исполненный надежд и омерзительного веселья… Надо держать лицо. Пусть сперва покажет, насколько ему небезразлично. Потом скопирую его реакцию. Самый безопасный путь.

— Но ведь любители не могут выиграть майки, — лепетал Студень. — Им даже не разрешается заходить…

Его мать поцокала языком:

— Я же тебе говорила: их продвинули!

— Говорила?..

— Ну конечно! На балу-маскараде. Ты что, не помнишь?

— Я не ходил, — глухо произнес Студень, поднимая взгляд. — Я не ходил на бал-маскарад!

Она нетерпеливо топнула тапком.

— Ну, какая разница! Ток и Тук, так они себя называют. Молодцы! Подумать только, желтые майки на первых же играх! Здорово, правда?

Я закрыл глаза… Тук неловко взмахнул руками и перевалился через бортик фонтана. Даже без пули в груди, от одного только удара головой о бетонное дно… А Ток побежал к лесу: одежды путались, в нарисованной улыбке чернел распахнутый рот. Запнулся и упал, как пробитый шарик… Нет, ничего уже не исправишь.

— Да, здорово, — сказал Студень. — Будете отмечать?

Его фальшивая заинтересованность привела клоунессу в восторг.

— Ах, лапочка, ты еще спрашиваешь! Конечно, будем! Приходи непременно. И друзей своих приводи. — Она слегка повернулась, демонстрируя, как выглядит крокембуш вполоборота. Нечто неуловимое в ее лице давало понять: «Только не этого друга».

— Да, я приду! — прокричал Студень. — Обязательно!

— Смотри же, сегодня!

И она поплыла прочь из «Пиффина», поправляя эклеры своих волос и покачивая пушистой юбочкой над позолоченными подвязками. Не хватало только белого пони и круга, посыпанного опилками.

Моя отрыжка наконец вышла через нос: беззвучная, но зловонная. Пропитанный магнолией воздух был безнадежно испорчен. Студень наблюдал, как я наблюдаю за ним; маски на его лице сменяли одна другую, а глаза оставались темными, дымчатыми. Наконец, он опустил взгляд на список десертов.

— Вот такие пирожки, — ляпнул я.

Студень передернулся.

— А чего они хотели!

— Все правильно. Свершилась справедливость.

Положив руку на футляр «фьоре», я подумал о вежливой упругости спускового крючка, о сдержанном «клац». О том, как она поднимает гадов над землей — грациозно, словно на замедленной съемке: плещутся шелка, под фальшивым ртом распахивается настоящий, в воздухе чертит кривую красный нос…

— Решили, что будете брать, господа?

Я вывернулся из объятий тика. Над столом навис официант: с карандашиком наготове, с аккуратно налепленными на лоб искусственными кудряшками.

— Рекомендую мусс, — ворковал он. — Легкий, как пушинка, несмотря на мощный вкусовой заряд…

Студень выгреб из кармана охапку банкнот и не глядя сунул в угодливо подставленные ладони. Официант попятился, мелко кланяясь. У меня, честно говоря, слюнки текли при мысли о креме из папайи, однако настаивать я не собирался. Студень подхватил футляр с «фьоре».

Мне стоило большого труда не отстать от него. Мы бежали через бесконечную ярмарку, ныряя под гирлянды глазированных колбас, огибая лотки с мороженым, перепрыгивая связки сахарных кукол и ящики леденцов. Сгущались сумерки. Я боялся нескольких вещей сразу: что потеряю его из виду, что утрачу драгоценную «фьоре», что он вдруг остервенится и нападет на меня. Кто знает, что у этих богатых на уме!

Он провел меня через прореху в ограде, вокруг церковной башни, затем внутрь, через выбитую взрывом дверь, и вверх по крутым ступенькам. Мы оказались на небольшом балкончике. Студень уселся между двумя горгульями с одинаково отбитыми головами. Я примостился рядом. Сквозняк пробирал до костей, да еще дождь зарядил с новой силой. Глубоко внизу ярмарка мерцала озером разноцветного огня, а дальше, насколько хватало глаз, простиралась каменная мешанина мертвого города. Студень сидел сутуло, как горгулья, и жадно смолил одну зажатую в кулаке самокрутку за другой, поминутно заходясь в кашле.

Я прокручивал в голове варианты первой фразы. «Знаешь, у меня нет братьев…» Но это же неправда! Лобби Бойд, Кентус Фрик, Вайнштейн, Толя Кочинский — все эти парни, с которыми я вырос, — кто они, если не братья? Зачем я выбрал такую жизнь, если они мне не братья? Делать добро… Только никакое это не добро. Просто одно зло, наваленное на другое, как труп на труп. Как мусорные мешки в заброшенном бункере. «Дай-ка и мне закурить…» Нет, ерунда. Еще бросится на меня с кулаками. А я парень щуплый. Да и тесно здесь для моих приемчиков.

Еще один приступ кашля, еще одна самокрутка — и Студень, похоже, очнулся; только не по-настоящему, а как зомби. Он открыл футляр «фьоре», разложил части и начал собирать красавицу — неуверенно, словно впервые. Я заботливо прикрыл футляр, чтобы дождь не замочил синюю бархатную подкладку.

Собрав винтовку и треножник, Студень навел оружие на просвет между колоннами. Я был рад лишний раз полюбоваться на «фьоре». Меня не удивляло, что он решил искать… э-э… утешения в созерцании надежного и красивого инструмента, идею которого гениальный Бенато сперва выволок из небытия на бумагу, а потом воплотил в металле и поставил на службу справедливости.

И тут…

Студень достал из кармана предмет, завернутый в фольгу. По той небрежности, с какой он его разворачивал, я сразу понял, что это не наркотики. Кое-что похуже: белая палочка, слегка светящаяся в сумерках. Мое тело, будто наделенное собственной волей, отпрянуло к стене.

Ему не требовалось зеркало. Очертив правильный овал от корней волос до кончика подбородка, он тщательно затушевал лицо. Белая пакость скрыла брови и щетину, окрасила кончики пальцев, оттенила поры и морщины. Тик вцепился в меня волком, мышцы превратились в камень.

А Студень уже вынул красный свинцовый карандашик — и доведенным до автоматизма движением сделал себе рот: гладкий, глянцевый, словно резиновая присоска. Как это обычно бывает, настоящий обезгубленный ротик оживил присоску ложью, наделил жуткой радостью. Я понял, что, если Студень на меня посмотрит, я обмочу штаны. Старые детские страхи терзали желудок: пузырилась шипучка, прыгала жареная треска. Все эти годы, бегство, мытарства, работа над собой — и вот, пожалуйста: я размазан по стене, словно клякса, а одна из этих тварей корячится в двух шагах от меня, во всем своем…

Дальше больше: Студень приладил нос. Это сразу изменило его движения, придало им ту отвратительную псевдо-непосредственность, что отличает всю их братию. Он поднялся — оп-ля! — и белое лицо воспарило надувным шариком, словно радуясь своему нежданному появлению — ба, а вот и я! Воздух со свистом ворвался мне в грудь — впервые за все это время.

Студень взмахнул руками, сбрасывая и одновременно выворачивая наизнанку защитный плащ. Пара неуловимых движений — и плащ раскрылся в пышный оранжевый комбинезон. Студень вошел в штанины, окончательно превратившись в знакомую до немого ужаса звездчатую фигуру. Потоптались по камню оранжевые ноги, зашевелились пальцы, поудобнее устраиваясь в перчатках, уверенно вжикнула молния — и Студень исчез, перескочил на следующую классовую ступеньку, где и было его истинное место. Он развязал рюкзак: там оказалось полным-полно клоунского инвентаря, упакованного хитро, чтобы предметы можно было «обнаруживать» в правильном порядке.

Он начал программу — и я сразу понял, что передо мной мастер высочайшего класса. Удивительно, что его зарубили на пробах. Видимо, в тот день ему особенно досаждал кашель. Жонглировал он так, будто все эти ножи, факелы и золотые булавы летали сами по себе, а его руки только одобрительно похлопывали их. Он кувыркался белкой, забегая вверх по отвесной стене, съезжая по балюстраде и делая сальто на перилах с такой беспечностью, словно далеко внизу раскинулся не каменный город, а страховочная сетка, которая была ему решительно не нужна. Он исполнил все дежурные пантомимы: и «обед из трех блюд», и «тесную машину», и «ошибку полицейского»; он перетекал из одной классической позы в другую, и мое тело отзывалось вспышками мышечной памяти, вколоченной в него годами изнурительных упражнений, только Студень, в отличие от меня, проделывал все без малейшего усилия, не задумываясь о цели. Ни одной паузы, ни одного неверного жеста.

Меня спасло то, что он не смотрел в мою сторону. Он выступал для других, невидимых зрителей. Эти зрители смеялись, когда он падал и делал вид, что ушибся; они плакали и сморкались в платки, когда он сидел в круге света на опилках, а одинокая скрипка завивала щупальца драмы вокруг опор шапито; они ревели от любви, когда он расцветал и сыпал перьями, завидев проходящую красотку. Я отлично знал этих зрителей. Они и за мной следили, пока я рос; они и мои взлеты и падения сопровождали аплодисментами и криками «браво!» Они не были настоящими людьми, ибо подобные зрители могут существовать лишь в воображении. Самыми громкими голосами отличались давно умершие персонажи — именно им я постоянно пытался что-то доказать и объяснить раз и навсегда.

Студень выгнулся и застыл, раскинув руки в финальной позе. Шорох дождя по каменным плитам напоминал далекий шум толпы, и клоун купался в этом шуме. Редкие волосы слиплись в сосульки, но оранжевый комбинезон был сделан из водоотталкивающего материала, и капли воды отскакивали от него стеклянными бусами.

Должно быть, он осознал, что я не хлопаю и не кричу от восторга. Обратив лицо к набрякшему небу, он спросил:

— Как, говоришь, тебя зовут?

«Правило номер один, — поучал Кентус Фрик за два дня до того, как его череп раздавило трамвайное колесо. — Если у твари красный нос, никогда не называй своего имени. Иначе затреплет и исковеркает так, что тебя при одном звуке будет тошнить. И уже ничем не поможешь. Лучше назовись Билли или Томми, переведи стрелки на других».

Я отлепил руку от холодной стены. По сравнению с летучей грацией Студня это была жалкая пародия на жест: вялое, неуклюжее движение по направлению к винтовке. Однако «фьоре» сказала «клац!» по-прежнему твердо: она держала боевой дух, даже если у стрелка дрожало сердце.

Прыгнул ли Студень одновременно с выстрелом? Было ли его последнее сальто в бездну намеренным завершением программы? Удалось ли ему и вправду остановить мгновение и зависнуть вместе с каплями дождя над рассеченной губой балкона, встретившись со мной глазами?

Шелестел дождь. Где-то внизу дребезжала и стонала карусель. Я повел плечами: тик потихоньку распускал когти. Клоун должен был приземлиться на церковном дворе, по эту сторону ограды. Снаружи заметить невозможно. И падения, при удачном раскладе, тоже никто не заметил.

Что ж, удачи мне не занимать. Я всю жизнь был везунчиком. Когда я укладывал «фьоре», руки почти не дрожали. А что им дрожать, когда рядом нет этой твари?

Я шел к выходу. Под каблуками хрустел нелепый инвентарь: булавы, шарики… На душе было спокойно, даже увесистый футляр не отягощал походки — я чувствовал, что при желании запросто сбегу по лестнице вприпрыжку. Спускаясь, я старался не думать об окровавленном грязном буффоне, который, может быть, сторожит внизу, чтобы огорошить очередной серией жутких ужимок.

Но внизу никого не было: я ведь везунчик.

Скользнув через прореху в ограде, я окунулся в шумную толпу. Футляр с «фьоре» покачивался в руке, словно маленький гробик. Сирены не выли, никто никуда не бежал; на меня просто не обращали внимания. Я шел сквозь ярмарочное веселье сосредоточенно и хмуро, как может идти чистильщик обуви, или электрик, или любой честный человек, спешащий на работу с инструментом в чемоданчике.

Милый Пиппит[4]

Мы тронулись в путь под покровом ночной тишины, протомившись целый вечер. Хлууробнуун в свои юные пятьдесят лет не очень-то умела ждать. Наш погонщик, правда, был новым и неопытным человечком; он наверняка принял все эти посапывания и размахивания хоботом за обычный ежевечерний ритуал. Даже если бы мы разом поднялись на дыбы и затрубили, он и тут вряд ли заподозрил бы неладное. Но наша боль хоронилась слишком неглубоко, и мы терпеливо держали ее под спудом, опасаясь переполоха со стрельбой.

Когда человечек отправился на покой, Бууруундуунхууробуум взялась за работу. Обломками бивней она расшатывала ворота, напирая на слабые места, где человечки поменяли петли после приступа Горлуубну. Щепки падали на землю бесшумно, как свежий навоз. Бууруундуунхууробуум работала и пела, оплетая нас сетью колыбельной, и скоро мы уже дружно раскачивались в стойлах, наблюдая за ней не только глазами, но и ушами.

Закончив расшатывать, она позвала:

— Гууролуумбуун!

И Гууролуумбуун шагнула вперед. Вдвоем они подняли и отодвинули опутанные цепью ворота. Открылся упоительно широкий проход. Это было неожиданно, хотя все произошло именно так, как мы планировали. Новизна — хитрая штука; недаром наша порода ее недолюбливает. Раскачиваясь, мы нерешительно смотрели на зовущий проход. Там таилось гораздо больше, чем привычная прогулка в саду, когда на голове сидит погонщик, а к спине приторочена гондола с чирикающими человечками.

Нашей матери и королеве Бууруундуунхууробуум пришлось первой, не прерывая тихой песни, пройти в черный лаз, чтобы мы поверили в подвижность своих огромных тел и решились покинуть дом. Когда она исчезла в стерегущей за оградой безграничной черноте, мы устремились следом, только чтобы не потерять ее.

И вот мы устремились прочь от знакомого сада. Хлууробнуун взяла меня за хвост, словно надеясь, что эта зыбкая опора поможет ей удержать равновесие в бурном океане свободы. Горбатые быки заворчали в клетках, а козел на каменном холме пронзительно крикнул, задрав голову; однако есть в нашей повадке нечто такое, что успокаивает всех вокруг. Движение наше неотвратимо, как звездный хоровод, как рост и убывание луны над джунглями. Мы играючи смели с дороги деревянную будку — и животные тотчас утихли. Гууролуумбуун растоптала обломки в щепки, а идущие следом превратили щепки в прах. Я восхищалась собственной дерзостью, и мое восхищение путеводным огнем пылало над бурливой рекой нашего гнева.

Его, кажется, звали Пиппит — имя слишком краткое для наших ушей, как и все человечьи имена, похожие больше на чириканье птиц или хруст сухих прутьев. Наша память хранила другое: теплый запах, доброту легких рук. Пиппит не был похож на других человечков, он умел отличать плохое от хорошего, почти как мы. Он бы понял и одобрил наш выбор. Он знал, как успокоить нас словом: его тихое бормотание гасило тревогу, в отличие от сводящего с ума клекота других голосов. Он мог бесстрашно спать у нас под ногами, он управлял нами без пики и хлыста. Мы тосковали по нему, медленно кипя в собственной ярости, с того самого дня, когда его увели от нас в черноту чужого мира.

— Что случилось с нашими сердцами? — говорила Гууролуумбуун беззвучно, одними мыслями. — Отчего мы так зашорены и зациклены? Не оттого ли, что всю жизнь ходим по кругу? А ведь когда-то мы были дикими и свободными! Я боюсь, Бууруундуунхууробуум, что во мне не осталось больше дикости. Моя кровь выдохлась, как старое вино. Мои ноги разучились ходить иначе, как по кругу. Чем мы будем питаться, королева? Что мы будем пить? Как мы разыщем нашего милого Пиппита? Что, если для его освобождения нам придется творить зло? Сможем ли мы пойти на это, королева?

И ее величество Бууруундуунхууробуум отвечала, не прерывая песни:

— Оставьте опасения! Страх простителен лишь тому, кто мал ростом, или за кем гонятся львы. Я тоже никогда не знала дикой жизни, однако след Пиппита на поверхности нашего мира виден мне ясно, как ручей, пересекающий песчаный берег. Я знаю: всегда можно найти то, что очень любишь.

И наши души, увлеченные было в пучину отчаяния тревогами Гууролуумбуун, устремились вверх, вслед за пузырьками слов королевы Бууруундуунхууробуум, и выскочили на поверхность, где свежим морским ветром гуляла ее мощная ровная песня.

Мы шли мимо человечьих домов, дремлющих во мраке, и с каждым спящим домом, оставленным позади, мой разум воспарял все выше, и с каждым шагом по пути, отличному от кругового, с каждым содроганием древней земли, которую вместе с нами топтали бессчетные, как звезды, ноги подобных нам свободных существ, в моей душе рушились новые и новые плотины. Сознание превратилось в огромную неизведанную страну, а тело вибрировало от предвкушения новых движений. Я знала, что впереди будет все: и пища, и вода, и добро, и зло; Гууролуумбуун тоже это поймет, как только перестанет бояться. Мне хотелось поднять хобот и затрубить, но в необходимости соблюдать тишину была своя радость, тихо плывущая по спящим улицам в унисон с гулом наших шагов и шорохом трущейся кожи.

Мы подошли к границе города. Не замедляя хода, Бууруундуунхууробуум отважно ступила в залитое луной пространство, направив шаг к той безумно далекой черте, что отделяла звезды от беззвездной черноты, изредка бугрящейся призрачными наростами несъедобных зонтичных деревьев. Мы двинулись следом, и запахи города вскоре исчезли. Хлууробнуун, успевшая забежать вперед, подняла было хобот, но я боднула ее в зад, чтобы не вздумала трубить, и она тихонько застонала от удивления. Мы шли за нашей королевой могучей мерной поступью, словно поток молчаливого гнева, выплеснувшийся на равнину.

Несколько часов спустя мы некстати забрели на погост — не помогло даже обострившееся чутье. Такие места опасны, потому что их трудно покидать. Хлууробнуун досталось хуже прочих: она обнаружила останки своей матери и принялась их шевелить, поднимая облака серебряной пыли и призывая нас заняться тем же. Королева Бууруундуунхууробуум шла мимо скелетов, называя мертвые имена, трогая мертвые головы, оставляя меньшие кости нам, идущим следом. А потом она ждала за границей кладбища, обратившись к цели нашего похода, терпеливо позволяя нам быть молодыми и невыдержанными, позволяя смаковать яркую боль, которая в ее собственном сердце с годами отстоялась в благородную мудрость.

Наконец мы двинулись дальше, волоча тяжелые мысли, как кандалы.

В эту ночь мы покрыли огромное расстояние. Бууруундуунхууробуум сказала: если уйти достаточно далеко, то человечки не станут собирать погоню.

— А если станут? — спросила беспокойная Хлууробнуун. — Если они застигнут нас врасплох?

— Что они могут против такого числа Больших? — отвечала Бууруундуунхууробуум. — Сбить нас в стадо? Мы не станем их слушать! Колоть нас пиками? Так придется заколоть всех до единой!

Она хотела сказать, что это маловероятно. С другой стороны, пленение Пиппита тоже было маловероятным — однако же случилось! Сейчас, в прошитой топотом ночи, все было возможно: от былой определенности не осталось и следа.

На рассвете мы вышли к воде. Ни впереди, ни позади уже не было человеческого жилья, только поросшая травой равнина да редкие валуны, похожие на пасущихся сестер. Напившись, мы продолжили путь не торопясь. Дикая трава была на диво сладка; даже сорванная, она некоторое время продолжала жить. Бууруундуунхууробуум больше не пела: нас не требовалось подгонять, мы набрали отвагу, как лавина набирает инерцию, и остановить наш ход было невозможно.

В движении прошел день, потом еще и еще. Миновала ночь нестерпимой жажды — мы упорно шли по прямой, пока не показалась широкая ясная река; там мы искупались, а потом стояли на отмели, и вода струилась блаженством по нашим спинам и плескалась в животах. Когда мы утолили жажду и укротили вызванный ею страх, Бууруундуунхууробуум объявила:

— Теперь уже недалеко.

Мы и сами чувствовали: ниже по реке зудело и ворчало под землей темное движение, от которого становилось не по себе.

— Мы пойдем прямо туда? — спросила Гууролуумбуун.

— Сами они его нам не выведут, — ответила Бууруундуунхууробуум, наша мать.

Мы некоторое время шли, обдумывая эту мысль. Затем королева сказала:

— Сделаем так. Вступим в город, как будто нас ведут человечки, — и тогда ни у кого не возникнет подозрений. Пойдем гуськом, уцепившись хоботами за хвосты, замедляя шаг в узких местах. Двигаться надо осторожно, потому что запах Пиппита может затеряться среди запахов мяса, рынка, кожи и тому подобных вещей. Если не потеряем самообладания, если будем держать строй и никому — слышишь, Гууролуумбуун? — ни человечкам, ни их собакам — никому не позволим нас напугать, — тогда все получится.

— Будь по-твоему, королева, — отвечали мы.

В город решили войти с первыми брызгами рассвета, когда замирают запахи и стихает суета. До тех пор ждали за стеной, в нехорошем месте, среди мертвой вони и птиц-трупоедов. Их атаманша села на мусорную кучу и деловито осведомилась:

— Больные есть?

Хлууробнуун заворчала в ответ — слишком низко для птичьих ушей.

— А беременные? — не унималась атаманша. — Беременные есть? Малыша никто не подарит? А то, вишь, какие толстые!

Бууруундуунхууробуум махнула хоботом, и птица отскочила, каркнув:

— Уж и спросить нельзя!

— Отвратительно, — сказала Хлууробнуун.

— Омерзительно, — сказала Гууролуумбуун.

— Не обращайте внимания, — сказала Бууруундуунхууробуум. — Мы больше.

В нехорошем месте не было еды, и к полуночи нами овладела тревога. Мы тряслись, как глыбы бескостного студня, наши мысли вращались в головах, как тучи вокруг луны.

— Ах, скорей бы уже все кончилось! — сказала Гууролуумбуун. — Скорей бы уже Пиппит был снова с нами! Это приключение меня пугает, особенно сейчас, когда развязка так близка.

Я радовалась, что она заговорила первой, ибо мои бурлящие страхи тоже готовы были вырваться на поверхность. Из головы не шла бедная Горлуубну. После многих месяцев неподвижности, несмотря на увещевания Пиппита, несмотря на поддержку Бууруундуунхууробуум и остальных, ее мысли вдруг заплелись, как заплетаются ноги, и она с треском выломилась из нашей жизни. Свалив ворота лбом, искорежив их ногами, она совершила неслыханное: не ответила на команды Бууруундуунхууробуум. Пока мы стояли, остолбенев, суетливые человечки, чирикая, бросились в погоню. Крошка Пиппит вскрикнул и отлетел в сторону от толчка обезумевшей Горлуубну — а она затрубила и поплыла через рынок, оставляя за собой волны сбитых лотков, брызги рассыпанных фруктов, бурелом поломанных клеток и хлопья птичьих перьев.

Торговцы сгрудились у ворот, потрясая кулаками и проклиная Пиппита, но мы не слышали криков: в ушах гремел, удаляясь, разрушительный бег нашей сестры, сопровождаемый барабанным боем ее безумия. Наконец раздался одинокий выстрел из мушкетона, избавивший Горлуубну от дальнейшего зла, и в наступившей тишине мы отчетливо услышали громоподобный шум ее падения, затем трепет губ в потоке последнего выдоха, выбитого из легких ударом о землю, и наконец сухой шорох пыли под ногами, сведенными предсмертной судорогой.

— Она ушла в легендарные Лесистые Холмы, — прошептала Бууруундуунхууробуум. — Будет пастись среди могучих деревьев.

Песня помогла нам пережить голодную ночь на свалке. Мы пели, понукая солнце на самом медленном, предрассветном его перегоне. Водоворот мыслей пытался увлечь меня в пучину сна, а песня удерживала на поверхности и придавала силы.

— Пора, — сказала Бууруундуунхууробуум на исходе самого черного часа.

Ее услышали: никто из нас не спал.

Мы шли дорогой кошмаров, и холодный ветер гнал человечий мусор, сбивая его в бумажный буран. Как не потерять запах Пиппита среди карусели ароматов?

Город начался незаметно: с убогих лачуг мусорщиков, чьи дети спали, как брошенный хлам, голые на голой земле. Затем вдоль дороги потянулись дощатые хижины, а сама дорога расширилась и выровнялась, и наконец, украшенные резьбой кирпичные особняки, обогнавшие нас в размере, стиснули лабиринт мощеных чистых улиц. После многодневного однообразия золотистой травы и черных от засухи деревьев глаз отдыхал на роскошных плетях плюща, облепивших дворцовые стены, и драгоценных цветах в обрамлении жирных от влаги листьев.

Впереди показались конюшни, стоящие полукругом вдоль кольцевой дороги, предназначенной, очевидно, для верховых прогулок. Здесь мы взялись хоботами за хвосты и остановились, глубоко дыша, впитывая необходимое знание, разлитое в воздухе.

Буурууидууихууробуум сказала самым низким, самым далеким от человечкового слуха голосом:

— Он близко, совсем близко.

Помедлив, она добавила тихо, легким звоном в наших головах:

— И ему очень плохо.

Мы терпели, превозмогая боль, не подавая голоса, однако каждый, кто знал нашу породу, заметил бы угрозу, запертую в мощном дыхании, и цепь железной воли, сковывающую движения. Наша ярость извивалась, как прижатое к земле животное, которое хотят обезвредить, но не раздавить.

— Давайте разнесем эту… — заворчала Хлууробнуун.

— Шшш! — прервали мы.

— И Пиппита под обломками похороним? — буркнула Гууролуумбуун.

— Можем вырвать двери, — шепнула Хлууробнуун.

— Вспомни тех людей, что его схватили, — сказала я. — Вспомни, как сверкали их копья, как от малейшей искры воспламенялась злость!.. Пиппит боялся их, значит, и нам надо бояться.

— От него пахнет ужасно! — Бууруундуунхууробуум повела головой, и некоторые из нас даже выпустили из хоботов хвосты сестер, а Хлууробнуун переступила с ноги на ногу, так ярок был внезапно налетевший запах: потная основа страха с примесью чего-то худшего.

— Знакомый запах, — сказала Гууролуумбуун, и все мы закачали хоботами, ища друг у друга поддержки. — Наша сестра Горлуубну, помните?

— Никто не забыл Горлуубну! — прохрипела я из окутавшего меня черного тумана, в котором светлыми лучами блестели мои бивни.

— Думаете, Пиппит сошел с ума? — спросила Гууролуумбуун, осторожно водя поднятым хоботом.

— Умирает, — ответила Бууруундуунхууробуум. — Движется к смерти неотвратимо, как лето к зиме.

— Он болен? Избит? — Мой беззвучный голос был залит липкой грязью печали, в которой тонули мысли. Я старалась не дышать, чтобы не чувствовать ужасного запаха.

— Ни то, ни другое. Тело не повреждено, сила не уменьшилась. Но запах… Не могу понять.

Я снова ощутила душную волну, от которой хотелось бежать без оглядки.

— Его можно отыскать? Это опасно?

— Давайте посмотрим. — Бууруундуунхууробуум, должно быть, поняла, что еще чуть-чуть, и мы разбежимся в разные стороны. Она решила уступить в малом, чтобы потом не потерять всего.

Мы разобрались по местам и пошли цепочкой через ремесленные кварталы, воняющие краской, опилками и металлической стружкой. Бууруундуунхууробуум вела нас лабиринтом улиц, осторожная и суровая. В подножии кирпичной стены она обнаружила дыру, забранную железными прутьями наподобие окон в наших стойлах. Из дыры сочились вонючие страхи: свежие, как сорванная трава, и старые, протухшие сотни лет назад, когда матери наших матерей еще не появились на свет.

Среди них был страх Пиппита — даже я его чувствовала.

— Маленький, маленький человечек, — бормотала я. — Во имя света дня, во имя спокойствия ночи, до чего тебя довели?!

Мы толпились у зарешеченной дыры, по колено в страхе, и говорили хором, большей частью беззвучно, хотя кое-какие звуки все же раздавались. Нам, однако, было все равно: пусть человечки слышат.

И тут — чудо из чудес — из дыры раздался знакомый тоненький голос. Он называл наши вымышленные, похожие на чириканье, придуманные им имена. Разве могли мы не ответить ему?

Гууролуумбуун дунула в дыру, отозвавшуюся волной тревожных голосов. Она обхватила металлический прут — и выдернула, как тростинку. Голоса внутри разом затихли. Гууролуумбуун легко выдергивала прутья и складывала их под стеной, как в былые времена складывала бревна на лесных работах.

Не успела она положить последний прут, как из дыры муравьями повалили человечки. Цепляясь за хобот Гууролуумбуун, они съезжали вниз, путались у нас под ногами и разбегались — испуганные, пахнущие грязью и болезнями. Но милого Пиппита среди них не было. Поток человечков уже иссяк, а он все продолжал звать и плакать внутри.

— В чем дело? — недоумевала Хлууробнуун. — Они ему ножки поломали?

От такой мысли у нас перехватило дыхание.

— Я же сказала, тело его невредимо, — ответила Бууруундуунхууробуум. — Однако замурован он глубоко. Видимо, внутри есть еще решетки.

— Так давайте их сломаем!

— Попробуй, Хлууробнуун! — воскликнула я. — Опустись на колени и попробуй.

Хчууробнуун просунула хобот в дыру. Мы сгрудились вокруг, шепотом утешая заточенного в черноте Пиппита.

— Ничего, — с отвращением проворчала Хлууробнуун. — Только голый воздух и потолок. И света внутри нет. И звона цепей я не слышу. А вы слышите? Может, пленников связали веревкой?

— Неужели человечки стреноживают друг друга? — изумилась я.

— Конечно, иначе он бы вылез к нам. Послушайте, как он плачет, бедняжка! Если бы он мог двигаться, то давно бы вылез!

Я старалась сосредоточиться на словах Хлууробнуун. От жалости к Пиппиту разрывалось сердце.

Мы разговаривали с ним, приникнув к дыре, а он жалобно отвечал, и наконец мы почти обезумели от невозможности его увидеть, поднять и посадить себе на голову, словно корону; от невозможности ощутить на коже легкие ладошки и услышать едва различимые писклявые песни, которые он обычно пел, натирая наши спины мыльной щеткой. Какое это счастье — ежечасно повиноваться Пиппиту, не знающему страха; купаться в его ласке и заботе; говорить ему о любви, забывая, что он не из племени Больших и не умеет внимать беззвучной речи!

— Надо уходить, — сказала наконец Бууруундуунхууробуум. — Солнце поднимается. Мы все равно не в силах ему помочь. Что за польза, если он услышит, как нас закалывают пиками?

— Они не посмеют, — ахнула Гууролуумбуун. — Закалывают только обезумевших, как Горлуу…

— Надо уходить. Укрыться в тихом месте, где горе милого Пиппита не будет нас отвлекать, — и обдумать положение. Если останемся здесь, то сойдем с ума от боли. И Пиппиту не поможем.

И мы ушли, плача и страдая.

— Он знает, что мы вернемся? — переживала Хлууробнуун.

— Малыш смотрит в лицо смерти. Мы для него не более чем сон, — утешала Гууролуумбуун.

— Может, так и останемся для него приятным сном, — добавила Бууруундуунхууробуум. — Может, это наша роль, с которой надо смириться.

Непостижимым маршрутом, через лабиринт камня и скорби, королева привела нас в пустынную часть города, где здания, по-видимому, уничтожил пожар, и в воздухе стоял запах мертвого пепла. Мусор, однако, успели убрать и землю разровняли под застройку.

Мы пытались собраться с мыслями, но вместо этого лишь перебрасывали друг другу свою печаль. Неужели нам придется повернуть назад? Вернуться домой по собственным следам? Доживать долгие жизни, ежась от уколов пик, побоев и злобных окриков?

— Лучше уйти в Лесистые Холмы, — говорила Гууролуумбуун. — Что за жизнь без милого Пиппита?

Мы тоскливо кивали.

— Надо собраться, придумать выход! — требовала Бууруундуунхууробуум. — Встанем в ряд, как будто нас построили человечки! И пусть мысли варятся в наших головах.

Однако не успели мы выстроиться, как город начал оживать.

— В чем дело? — недоумевала Хлууробнуун. — Человечки никогда не поднимаются так рано.

— Верно, — поддержала Гууролуумбуун. — Только дворники да рыночные торговцы встают до зари.

— Не нравится мне это, — буркнула Бууруундуунхууробуум.

По моим костям разлилось неприятное чувство: казалось, скелет вот-вот распадется, и я осяду горой зыбкого мяса.

— Мне тоже, — прошептала я.

Всего несколько заспанных человек пробежало мимо, а мы уже поняли, что энергия города напряглась, как упругая трава под ветром, как весенний ручей перед запрудой. Но вместо свежести воды, вместо аромата цветов и юных побегов, над землей стелились запахи страха, железных цепей и кисло-сладкого возбуждения.

Грудой серых валунов стояли мы в первых лучах рассвета и принюхивались, пытаясь поймать в вонючем потоке чистую струю.

— Хотела бы я оказаться дома! — воскликнула Хлууробнуун. — Милый Пиппит в это время как раз просыпался, ворочался на сене… Помните, как он нас впервые увидел? Малыш подбежал прямо к Бууруундуунхууробуум и обнял ее за ногу своими ручонками.

— Надо идти, — сказала Бууруундуунхууробуум. — Помните: сейчас он спит не на сене, а на голом камне, и охранник будит его пинком, пока мы перебираем воспоминания. — И она шагнула вслед торопящимся человечкам.

Мы присоединились — кто молча, кто бормоча: «Куда, в мертвое место? Зачем, королева?» Мы двигались через город, выстроившись в шеренгу, практически против своей воли. Человечки, бурлящие вокруг нас, были слишком заняты грядущим ужасом и не замечали, что нами никто не командует. На лицах, неизменно обращенных вперед, читалось боязливое предвкушение.

На площади яблоку негде было упасть. В воздухе звенело возбуждение. Такое нам не снилось и в кошмарном сне: пробираться между тщедушными человечками, стоящими плечом к плечу. От возвышающегося в центре постамента веяло свежими опилками; он был пуст, не считая двух человечков с большими ружьями, пахнущими не смертью, а гордыней. Что действительно воняло, так это топор, сверкающий, словно полумесяц, в распахнутом черном футляре. По направлению к нему через всю толпу бежали горячие струйки внимания.

Человечки подготовились: принесли корзины с едой, раскладные стулья, орущих детей. По мере того как день набирал силу, в толпе появлялось все больше лотошников. В двух шагах от нас гортанно кричал продавец жженого сахара.

У стоящего по соседству мальчишки сидела на плече белая крыса.

— Что за безобразие затевается? — спросила я.

— Не знаю, — ответила крыса. — Кормят хорошо, чего еще надо?

Сжатые толпой, мы стояли в затылок друг другу, прячась от вони топора за спиной Бууруундуунхууробуум. Королева беззвучно приказала:

— Держите Хлууробнуун!

Я крепче перехватила ее хоботом за хвост. Мы были специально дрессированы, чтобы сохранять спокойствие среди человечков: шум толпы охлаждал нашу кровь. Но сейчас и человечки были чужие, и город чужой, и мы изнывали от страха, приправленного голодом и жаждой.

Птица-макао, сидящая высоко на дереве, прокричала через всю площадь:

— А вот и главный весельчак! Сейчас начнется представление!

По деревянным ступеням поднялся разряженный человечек — с перьями на голове, с шипами на плечах. Остановившись между двумя охранниками, он раскинул руки. Толпа затихла. Человечек в плюмаже заговорил, доставая писклявым голосом до самых дальних уголков и балконов. Зрители слушали, и чувства их менялись от недоумения к разочарованию и досаде.

Птица-макао залилась идиотским смехом:

— Порка отменяется, граждане! Мартышки разбежались из клетки. Мартышки шныряют по городу, дразня сторожевых собак и громя кладовые.

Человечки начали собирать пожитки и расходиться. Оратор в плюмаже сделал останавливающий жест и продолжил речь, однако толпа таяла, и скоро от нее осталось меньше половины. Теперь мы могли приблизиться к королеве и стать цепью перед постаментом. Я и Гууролуумбуун стиснули легко возбудимую Хлууробнуун с боков.

— А вот и рубящий! — надрывалась от восторга птица-макао. — На пару с рубимым. Прощайся с головой, скверная мартышка!

— Смотрите! Там, у больших дверей, — сказала Бууруундуунхууробуум.

Подняв голову, я увидела милого малыша, грязного и спотыкающегося — его вели под локти два стражника с шипами на плечах. Человечки кричали и плевали в него. Порыв ветра донес запах пота и смятения, объявшего испуганную душу, но даже сквозь дурную волну пробивался знакомый соломенный аромат возлюбленного повелителя.

Его вытолкнули на деревянный постамент и заставили опуститься на колени.

Следом поднялся еще кое-кто. Наглухо застегнутый иссиня-черный плащ летел, как лоскут беззвездной ночи. Лицо покрывал капюшон. Вонь была нестерпимой. Человечки всегда движутся слишком быстро, но этот побил все рекорды: не успели мы вздохнуть, а он уже стоял, обеими руками сжимая топор и пуская в толпу солнечные зайчики. Растерянность лишила нас сил, стреножила, превратила в глыбы застывшей боли.

И тут милый Пиппит поднял голову. Волосы его раздались, как грязные ленты, и он увидел нас полными слез глазами. И узнал нас.

Его узнавание лязгнуло вокруг наших ног долгожданной цепью. Едва шевельнув ртом, он скомандовал — и после стольких дней вынужденной самостоятельности, проведенных на безлюдье либо среди испуганных человечков с пиками, мы с невыразимым облегчением подчинились: дружно, как один, опустили зады и взметнули передние ноги, становясь на дыбы и показывая свой истинный рост.

Человечки отпрянули, словно пыль, сметенная порывом ветра. Пиппит скомандовал снова, и я затрубила, как он учил. Мои сестры и королева Бууруундуунхууробуум сделали то же самое. Человечки отбежали дальше. Мы вложили в голос всю нашу мощь, весь жар больших сердец, и окружающие здания содрогнулись, роняя хлопья штукатурки.

Пиппит подозвал Бууруундуунхууробуум. Остальные стояли на задних ногах, являя свой рост, трубя свою любовь и покорность…

«У стражников только глаза блестели бусинками, — вспоминает иногда Бууруундуунхууробуум, — как у детишек, заглядывающих через забор. Но черный человечек — тот сразу все понял. Он заметил, как Пиппит меня позвал. Всё случилось молниеносно! Он прыгнул, взмахнул топором, схватил Пиппита… Что мне оставалось делать?»

«Ты поступила правильно!» — уверяем мы, хотя в тот момент, когда иссиня-черная тряпка взлетела и приземлилась в гуще человечков, мы поняли: королева сделала — вынуждена была сделать, — ужасное зло.

«Остальных я просто отодвинула с дороги. Никто не пострадал, верно? Отступили без шума: оружия у них все равно не было. И потом, они видели, что случилось с первым. Сломав одного, я уберегла по меньшей мере троих… А главное, он был спасен!»

— Он спасен! Он с нами! — трубила Бууруундуунхууробуум, и Пиппит, сидя у нее на голове, смеялся и называл нас птичьими именами.

Сперва мы шли обычным строем, однако, глядя на Пиппита, столь слабого и неприкрытого, и помня, что злые человечки хотели его умертвить, я выдвинулась вперед, чтобы проложить путь королеве Бууруундуунхууробуум, чего иначе никогда бы не сделала. Остальные сплотились по сторонам, защищая драгоценную ношу от возможного нападения. Мы покидали площадь, и человечки, бурля и крича, расступались перед нами и смыкались позади. Постепенно мощеные улицы закончились, дома сделались меньше, и толпа отстала. Лишь детишки-оборванцы провожали нашу процессию широко открытыми глазами. А Пиппит, милый Пиппит восседал у королевы на голове и весело щебетал, называя нас птичьими именами.

И вот мы шествуем через бескрайнюю неизведанную страну, все дальше и дальше от привычных мест. Когда мы по приказу Пиппита свернули с проторенной дороги, и впереди замаячили плавные очертания гор, Хлууробнуун возбужденно прошептала:

— Я поняла! Милый Пиппит ведет нас к Лесистым Холмам!

— Может, он и впрямь ведет нас к смерти, — говорит мать наша Бууруундуунхууробуум в грустные минуты. — Даже я не узнаю этих мест, а ведь мне довелось побывать везде: и на лесоповале, и в порту, и на дорожных работах. Здесь все другое — растения, животные, камни… И всюду эти барханы, десять тысяч одинаковых барханов. Не понимаю, как Пиппит находит среди них дорогу.

— Кто знает? — отвечает счастливая Хлууробнуун. — Да и какая разница!

— Никакой, это уж точно! — вторит ей Гууролуумбуун.

Никому из нас нет дела, куда направляется милый Пиппит. Каждый вечер он выводит нас к водопою и доброму пастбищу, и каждое утро мы просыпаемся от брызг его жаркого голоса, от благодати его поцелуев и ласковых объятий. Без плетки, без пики, без гневных окриков — только с песней, с веселой нескончаемой песней ведет нас милый Пиппит вперед, навстречу новым рассветам.

Дом для многих[5]

Дот был очень молод. Приходя к Барду, он внимательно наблюдал за ним и спрашивал о разных вещах.

— Это? — усмехнулся Бард. — Дом для Троих, верно?

— Верно, Бард Джо. — Дот уселся и приготовился слушать.

Бард тоже сел и положил потертый деревянный ящик на циновку.

— А ну, малыш, назови имена Троих.

— Анне, Роббре и Вилджастрамаратан.

Бард важно кивнул, и Дот просиял.

— Анне, конечно, хозяйка в доме. Она колет дрова, жнет пшеницу, готовит пищу и пасет скот. Мы понятия не имеем, как у нее на все хватает рук, однако в доме всегда порядок, и Анне, хлопоча, постоянно напевает.

Дот видел женщин, работающих в огороде. Он видел руки матери — сильные, красивые, не знающие ни минуты отдыха.

— Роббре, наоборот, типичный мужчина, — продолжал Бард. — Носит удобные одежды и все время сидит в чайном шатре, беседуя с Бардом о мудрости. Ему немного надо для счастья. И это правильно. Голос его подобен сердцебиению: низкий, еле слышный, но никогда не смолкающий.

Бард отвел задумчивый взгляд от Дома для Троих и улыбнулся Доту.

— А Вилджастрамаратан? — вежливо спросил Дот.

Бард закатил глаза и горько рассмеялся.

— Вилджастрамаратан? О, это загадочное дитя! То ли мальчик, то ли девочка. А может, и то, и другое. Неусидчивый, писклявый, как комар, и такой же назойливый. Вилджастрамаратан постоянно донимает родителей, зовет их танцевать. Они, конечно, не обращают внимания, занимаются своим делом. Вилджастрамаратан плетет вокруг них паутину песен, все быстрее и быстрее, заканчивая каждый куплет визгливым смехом. А в промежутках слышны спокойные голоса Анне и Роббре.

Дот не раз слышал, как поют Трое — бессонными ночами, когда он лежал дома под дымоходом, и ветер доносил до него обрывки музыки. Но по-настоящему познакомиться им предстояло лишь по достижении среднелетия, когда перед ним распахнется полог чайного шатра. Пока же он слушал их урывками: Анне напевала, Роббре бормотал, а Вилджастрамаратан бешено вертелся у них под ногами.

Дом для Троих был темным и хрупким, как обнаженные ветром мертвецы, чья плоть при касании обращается в прах и облетает с коричневых костей.

— Трое выходят из дома лишь осенью и весной, — говорил Бард, — когда воздух влажен. Влажность им по душе. А сухая жара и холод их пугают. Зимой и летом они сидят взаперти и отказываются петь и танцевать.

— Ну и правильно, — отвечал Дот. — А то еще развалят собственный дом.

— Только чуткие, осторожные руки Барда Джо умеют выманить их наружу. — Зрачки Барда были двумя источниками спокойствия, средоточием мудрости мира. — Только Бард знает в Доме все закоулки и укромные места, где Трое любят прятаться. Только у Барда есть ключи.

Седая, коротко остриженная борода Барда Джо подчеркивала волевой подбородок. Его длинные пальцы, выхоленные дежурной женой, осторожно тронули два торчащих из ящика желтых зуба — сначала один, потом второй.

Дот не помнил своего отца. Он знал, что отца звали Морри и что он был смуглее и выше всех, кого Доту довелось видеть. Когда Морри погиб, мать Дота Бонне дала обет безбрачия, и поэтому Бард не получил от нее детей, кроме тех двоих, что она привела с собой: Дота и его сестры Ардент. Никто толком не знал, почему люди Барда приняли Бонне. Видимо, их устраивало ее трудолюбие. Бонне работала не покладая рук: днем пасла скот и копалась в огороде, а ночью сучила пряжу и ткала.

— Все вокруг только и говорят, как впервые встретили Барда, — пожаловался Дот матери.

Какое-то время мать продолжала молоть зерно, потом выпрямилась и бросила на сына острый взгляд.

— Хочешь, чтобы и я рассказала?

— Ну… ребята спрашивают.

Бонне снова принялась молоть.

— А что тут рассказывать? Мы сюда пришли, после того как погиб Морри. Но не вместе со всеми, а чуть погодя. Нужно было время, чтобы жизнь подготовила меня к порядкам в семье Барда.

— А дальше? — Дот ждал продолжения.

— Все. Дальше ничего. — Она опять уколола его взглядом.

— Другие ребята больше рассказывают. Например, что случилось, когда их мамы впервые его увидели.

Глаза матери улыбнулись.

— Да? А кому из этих ребят Бард — родной отец?

— Ну, не всем…

— Понимаешь, для них это истории о большой любви. А для меня — просто сделка. Как между продавцом и покупателем. Никакого сердца, чистый расчет. Единственный способ сохранить жизнь тебе и Ардент.

— Ты… заплатила ему? — спросил Дот, борясь со стыдом. В кругу Барда было не принято говорить о деньгах.

— Отдала все до копейки. И свои сбережения, и то, что осталось от Морри. И от дяди Темба, погибшего в той же заварушке.

— Это было много? — прошептал Дот, чувствуя тошноту.

Бонне изогнула бровь и вернулась к своему занятию.

— Да, наверное, — сказала она равнодушно.

Дот чувствовал: мать надеется, что он оставит эту тему. Поэтому терпеливо ждал, когда она снова поднимет глаза.

— Как тебе объяснить, малыш… На одной чаше весов были отцовские деньги, на которые его бывшие… компаньоны постоянно выдвигали претензии. А на другой — безопасность, чужбина и двое детей, у которых есть шанс на спокойное детство. Ты знаешь, что я тебя маленького почти не видела? Со всеми этими няньками…

Дот покачал головой. Сколько он себя помнил, мать всегда была рядом. И руки ее всегда что-то делали.

— Мой отец был купцом, верно? У него ты и научилась заключать сделки?

— Вся моя семья — негоцианты и купцы. От нас, как говорит Бард, все беды в мире. — Она улыбнулась. — Мы питаем зло деньгами.

— Но ты же отринула это! — Дот незаметно для себя тоже перешел на терминологию Барда.

— Скажем так: отложила до поры. Гибель Морри меня здорово отрезвила. — Она кивнула в сторону окна. — Подвинь свою сестру. Ей солнце в глаза светит.

Дот нагнулся и оттащил в тень циновку, на которой лежала Ардент. Странное слово: «заварушка». До недавнего времени он был уверен, что оно означает праздничную гулянку с пирожными и прочими нехорошими вещами.

Его подруга Уинсам едва сдержала смех, услышав эту версию.

— Нет, это типа войны, — объяснила она. — Маленькая такая войнушка. Приходят люди с ружьями, стреляют: бах! бах! — и разбегаются. Ну, кроме тех, кого убьют.

— На праздниках тоже стреляют из ружей… — Дот совсем запутался: картинка с пирожными и разноцветными украшениями слишком долго прожила у него в голове и не хотела съезжать. — Веселятся и стреляют в воздух. Может, пуля случайно отскочила от потолка — и прямо в него…

Уинсам покачала головой. Ее лицо сделалось мягким и грустным.

— Скорее всего это случилось там, на дороге. Грузовики проезжают, а люди с ружьями прячутся за камнями и стреляют по ним.

Дот задумчиво склонился над партией в «свободный камешек», которую они с Уинсам не доиграли. Новая картинка обживалась у него в голове.

— Как-то так, — закончила Уинсам, с интересом глядя на него.

Дот глубокомысленно, по-бардски, кивнул.

— Твой ход, — сказал он, чтобы вырулить из неловкого положения.

С его сестрой Ардент был непорядок: она толком не выросла. Костлявая и смуглая — смуглее, чем Дот и Бонне, — Ардент состояла, казалось, из локтей и коленей, словно складной стул, застрявший в полуразложенном состоянии. Правая рука слегка шевелилась. Когда в эту руку вкладывали какой-нибудь предмет, Ардент начинала с ним играть. Левый локоть торчал вперед, а ладонь намертво скрючилась за ухом. Глаза смотрели в разные стороны, хотя время от времени ей удавалось сфокусировать взгляд.

Ардент можно было либо носить в заплечном мешке, либо класть на левый бок. Занимаясь хозяйством, Бонне таскала ее на спине, а порой оставляла в тени под деревом. Ардент должна была постоянно слышать знакомый голос — желательно Бонне, но Дот тоже годился на крайний случай. Если по какой-либо причине говорить возбранялось, то надо было другим способом дать ей понять, что ты рядом: прислониться или положить руку на сжатую в комок ступню; иначе она начинала дергаться и капризничать.

— Моя мать поет партию Анне, — сказал Дот. — Как и большинство матерей.

— А отцы поют Роббре, — удовлетворенно кивнул Бард, поставив Дом для Троих обратно на полку.

— Матери тоже иногда понижают голос. Или в пустую бочку стучат. Выходит похоже на Роббре.

Бард нахмурился.

— Стучат, потому что так лучше выходит, — поспешил пояснить Дот. — Два голоса вместе.

Подумав секунду, Бард улыбнулся.

— Это правда, Дот. Анне без Роббре жить не может.

Дот был еще очень молод. Он не думал, что жизнь его матери сильно изменится, если завтра всех людей, за исключением его и Ардент, унесет ураган, болезнь или война. Однако с Бардом не поспоришь.

— А партию Вилджастрамаратана никто не поет, — сказал он.

— Пф! — Бард запахнул халат и уселся. — Кто же захочет? Да и зачем? Песня Вилджастрамаратана всегда вокруг нас: в щебете птиц, в жалобе коз, в гомоне детей, что играют в свои глупые игры, плачут и смеются. У меня от этой песни болит голова. Дети — еще куда ни шло. Вырастут, достигнут среднелетия, научатся петь Анне или Роббре. Но козы и птицы, и прочие голоса — что с ними поделаешь? Приходится мычать, как Анне, и бормотать, как Роббре, чтобы их заглушить.

Мужчины порой ездили в город: за лекарствами, за углем или на похороны родственников. Уинсам слышала, как отец рассказывал про пластиковый дом, где они ночевали, про «дворец кофе», где стоял телевизор — коробка, наполненная неприятной музыкой, целующимися лунолицыми людьми и смешными футболистами. На поездку ушло два дня. Вернулись усталые и тихие, и Бард злился больше всех, пока не выкупался в реке и не успокоился в объятиях жен и детей.

— Ты никогда не говоришь с Бардом, — сказал Дот.

— Не волнуйся, — усмехнулась Бонне, натирая Ардент маслом. Она проделывала это регулярно, иначе дочь начинала стонать и ворочаться. — Барду хватает с кем поговорить.

Обработав трудные места между сжатыми пальчиками на ногах, она добавила:

— Ему не нужна моя мудрость.

— И он к тебе не обращается. Только когда говорит со всеми сразу. Когда советует, сколько отложить на продукты, и все такое. А напрямую — никогда.

— А что ему со мной говорить? — Бонне размеренными движениями массировала икры Ардент.

— Ну, как с матерью Уинсам. О работе, о детях… Тогда, может, и остальные станут с тобой общаться.

— Ах, мальчик, мальчик, — вздохнула мать. — Я в свое время достаточно наговорилась — и с твоим отцом, и с нашей семьей. Люди меня раздражают. Я работаю, присматриваю за хозяйством — чего же еще? В доме должно быть тихо, чтобы у тебя и Ардент всегда было место, где отдохнуть. А для разговоров можешь пойти к Уинсам или к Тоду. И потом, у тебя скоро среднелетие, будешь в чайный шатер ходить.

— Я не за себя беспокоюсь, а за тебя. Хочется, чтобы Бард был к тебе… помягче, что ли.

— Что, ребята дразнятся?

— Зачем? У меня свои глаза есть.

— Хм-м. Слишком острые глаза. Не пораниться бы.

Жил-был мальчик, который, наверное, никогда не спал. У него был отличный слух, и Троих он узнал задолго до среднелетия. На берегу реки, где журчание воды заглушало голос, мальчик лепил из грязи джипы, напевая «м-м-м-м» как Анне и «бу-дум бу-дум» как Роббре. Но однажды, когда у порога стояла весна и люди предвкушали скорое изобилие, мальчик запрокинул голову и запел, как… Трудно сказать наверняка, но будь у Вилджастрамаратана четыре сестры и пять братьев, они вместе шумели бы, пожалуй, не громче. Голос мальчика рвался ввысь, играя с тучами, и скакал через реку по гребешкам волн. Порой Вилджастрамаратан прерывался, чтобы всхлипнуть или прокашляться, и мальчик использовал эти промежутки, чтобы набрать в легкие воздуха.

Дот и другие ребята сначала смеялись. Потом слушали молча. Звук струился у мальчика изо рта уверенно и сильно, и перед ними раскрывались неизведанные миры шума, игры и непослушания.

Мать мальчика прибежала с криком, ударила его, повалила в грязь. Они смотрели друг на друга с испугом. Дверь дома Барда Джо отворилась, и круг его бороды возник в темноте, словно белый глаз. Бард вышел, и глядя на его походку, дети сбились в кучу.

Мать заслонила собой перепачканного сына.

— Он больше не будет, — сказала она. — Я задам ему хорошую порку.

За напускной злостью в ее голосе скрывался страх.

Бард Джо перевел взгляд с мальчика на женщину. Его лицо было спокойно, если не считать трясущейся бороды.

— Я сам его выпорю.

— Больше не буду петь! — закричал мальчик. — Простите меня, Бард Джо!

— Он не нарочно! — рыдала мать, держа сына за руку.

Бард ухватил его за другую руку. Какое-то время они тянули мальчишку в разные стороны, как тряпичную куклу, а тот мычал и брыкался, пачкая белые одежды Барда. Дот не знал, чего бояться больше. Его мутило. Он стоял тихо, как призрак. Уинсам изо всех сил вцепилась ему в руку.

Бард Джо выиграл: на его стороне была ярость, а на стороне женщины — только страх. Он потащил добычу к себе домой. Мать смотрела вслед, стоя на берегу по колено в мокрой глине и размазывая грязь по щекам. Мальчик бился в истерике, как несмышленый карапуз. Бард захлопнул дверь и принялся его пороть. Дот и другие дети сидели в грязи, слушая бессловесные звуки Бардова гнева, и удары, и крики мальчика. Мать раскачивалась, согнувшись и царапая лицо.

Это тянулось бесконечно. «Он его убьет…» — шептала Уинсам. Наконец Бард вышвырнул мальчика на крыльцо. Женщины слетелись стаей, подхватили его и отнесли домой, но в памяти Дота — да и в памяти остальных детей, хотя они никогда об этом не говорили, — навсегда осталась спина мальчика: взлохмаченная, сочащаяся от шеи до ягодиц, как ободранный персик, с приставшими к ней грязевыми комками, — и когда женщины его подняли, отвалился один комок — то ли грязи, то ли тела.

Этот мальчик и раньше был странным и неразговорчивым, однако после того дня никто не слышал от него ни звука. Даже когда зажила спина, он продолжал выпячивать грудь и отводить плечи, словно раны были свежими.

Дот ходил в любимчиках Барда. Почему — он и сам не знал. Он боялся, что Бард замышляет чудовищную каверзу, хочет одурачить детей, усыпить их бдительность, чтобы грядущая Дотова порка показалась им еще более ужасной. Доту было непонятно, как можно ставить его выше Уинсам, чья мать работала не разгибая спины, а отец при любом удобном случае пересказывал людям мудрое слово Барда. Или выше Фанти, Тода и прочих кузенов, что бегали по двору, словно крошечные Барды.

— Расскажи, как ты впервые встретила отца. Было здорово?

— Ничуть, — рассмеялась Бонне. — Я его на дух не выносила. Он был одним из мальчиков Симпсима. Настырный такой задавака. Я всю их банду ненавидела.

— Зачем же тогда женилась?

— Ну… посмотрела на него другими глазами.

— И сердце твое перевернулось, да?

— Какой вздор! Просто однажды я прозрела. Родители решили нас свести, и я поняла, что все будет хорошо. У Морри, видишь ли, были уши.

— Ха! А у остальных, значит, не было.

— Он еще умел ими пользоваться. Очень был внимательный человек. Ну, пока эта дурацкая война все не испортила. Иногда, знаешь, можно услышать лишнего. Можно переоценить свои силы, взять на себя слишком много…

— Не надо читать мне проповеди! — скривился Дот. — Расскажи лучше об отце.

Бонне усмехнулась и принялась перебирать фасоль.

Когда Доту исполнилось двенадцать, мать одела его в белый халат, сама тоже оделась в белое, и они отправились к Барду.

— Славный мальчишка, — сказала повстречавшаяся им на пути мать Уинсам.

Бонне несла на спине Ардент. Девочки не проходят среднелетия, а если бы и проходили, то Ардент можно было не беспокоиться. У нее вообще не было будущего.

Открыв дверь, Бард испуганно поглядел сначала на Бонне, потом на Дота, словно видел их впервые.

— Моему сыну двенадцать лет. Он готов перейти из мальчиков в мужчины, — сказала Бонне.

Бард овладел собой.

— Двенадцать, а? Кто бы подумал! Только вчера был малышом, у матери на руках…

Бард оглядывал Дота придирчиво, как тощую овцу, прибившуюся к стаду во время засухи. Доту было неловко. Он таращился на ухоженные ноги Барда.

Бард подался вперед и ущипнул его за плечо, заставив поднять голову.

— Что ж, завтра уезжаем на ярмарку. А сегодня вечером пусть приходит. Посидит, послушает. Может, научится чему.

Мать легонько пихнула Дота в спину.

— Спасибо, Бард Джо! — буркнул он и снова уставился в землю.

Они вернулись домой и сняли белые одежды. Мать принялась готовить завтрак: жареные бобовые шлёпки. Дот понуро уселся рядом с Ардент.

Бонне подошла, поставила ему на колени миску со шлёпками, поцеловала в макушку.

— Что, не хочешь в мужчины? — спросила она, садясь напротив и улыбаясь одними глазами.

— Почему я не девчонка! Сидел бы дома, помогал тебе по хозяйству.

— Ха! И так сможешь, если захочешь. Ты не такой, как остальные. С тобой он не будет так суров, как с собственными детьми.

Дот, ничего не ответив, положил сестре в рот кусок бобовой шлёпки.

Когда он пошел в чайный шатер, старшие сыновья Барда посмотрели на него так, как он и ожидал.

— А этот зачем здесь? — раздались голоса.

— Двенадцать стукнуло.

— Понятно. Но зачем он здесь?

Не обращая внимания на смешки, Дот уселся в задних рядах, вместе с младшими мальчиками. Ему передали неполный бокал чая, подслащенного на детский вкус, и все равно нестерпимо горького, так что даже горло онемело, и он продолжал судорожно глотать, когда другие, отрыгивая, уже ставили на поднос пустые бокалы.

Бард достал Дом для Троих, откинул бронзовый крючок и положил Дом на колено тисненным картонным боком. Раздался сухой вздох — то ли Барда, то ли Дома.

Бард прикрыл глаза. Кисти его рук сделались огромными и очень красивыми на фоне белых одежд, залитых светом лампы. До этого момента Дот не видел Барда за работой, но теперь, когда в желудке приятно тлел глоток чая, он познал тот уровень совершенства, к которому вечно стремились руки его матери. Барду приходилось иметь дело с убогим инструментом: пыльным, рассохшимся ящиком с двумя клавишами из коровьей кости — однако его руки были столь искусными, что им не составляло труда проникнуть в Дом и в пустых на первый взгляд комнатах отыскать сперва Анне, мать всех матерей, а затем и Роббре, что предварял и завершал певучие фразы Анне, придавая им форму и смысл.

Здесь, в чайном шатре, голоса Двоих звучали громко и отчетливо: Роббре, словно из-под земли, отбивал ритм глухими ударами, от которых у Дота гудело в затылке, а Анне была ручьем черного сиропа, журчащим в черепе между извилинами.

К тому времени как Бард отыскал Вилджастрамаратана, прятавшегося в самом укромном уголке, Дот потерял способность мыслить самостоятельно. Повинуясь мановению гигантских рук, Вилджастрамаратан выхлестнулся на свободу, словно излохмаченная бритвой струна, и начал елозить у Дота в голове, по-детски всхлипывая и карабкаясь голосом на непостижимую высоту.

Сидящие рядом средние и старшие мужчины мерно раскачивались, закрыв глаза. На лицах блестел пот. Дот озирался в тяжелом изумлении: он чувствовал, как в нем прорастает страх, опутывая сердце липкими нитями, и не смел даже поднести к губам недопитый чай из опасения, что малыш Вилджастрамаратан заметит, и повернется в танце, и покажет свое ужасное визжащее лицо.

Мало-помалу голос малыша начал стихать, гармонично вплетаясь в низкие спокойные голоса отца и матери. В отдельные мгновения Вилджастрамаратана нельзя было расслышать в потоке музыки, и по тому как эти мгновения учащались, Дот с облегчением понял, что малыш наигрался и уходит прочь, позволяя ему, Доту, снова быть самим собой. Он поднял бокал с чаем, но из стеклянного круга дохнуло запахом кошмара, и его рука опустилась.

Музыка замерла. Бард закрыл Дом и заговорил, однако пережитое облегчение было столь глубоким, что Дот не понимал ни слова. Он мог думать лишь о голосе Барда, таком мягком и разумном по сравнению с истерикой Вилджастрамаратана и трубным пением его матери и отца. Бард спокойно повествовал о Доме для Троих. Он говорил, что пыльный ящик вмещает в себя благодать мира: и неустанно работающих матерей, и мудрых надежных отцов; но мировое зло тоже выходит оттуда, визжа и пританцовывая, как ватага непослушных детей.

Доту казалось, что Бард снова и снова повторяет одну и ту же мысль. Каждый раз, слыша имена Троих, он надеялся, что этот повтор будет последним, однако Бард и не думал останавливаться, и слушатели покачивались в такт его словам, словно голос Барда был продолжением музыки, которое тоже надлежало пережить; и наконец Дот не выдержал и провалился в забытье.

Проснулся он глубокой ночью. Вокруг, кряхтя, поднимались средние мужчины, и ходил с подносом двоюродный брат Уинсам, Лют, собирая посуду. Не успев подумать, Дот брякнул на поднос бокал, от которого собирался избавиться незаметно: на дне плескалась желтая жидкость.

— Нужно пить до дна, если хочешь понять смысл! — презрительно процедил Лют.

Вернувшись домой, Дот долго лежал без сна, сопя от ярости. Он думал, что пока мужчины мучались музыкой, женщины хлопотали по хозяйству, нянчили младенцев, болтали у очага и отправлялись спать, когда им заблагорассудится. Затихший дом смотрел на него сверху круглым глазом дымохода, исполненным звезд. Семья спала: тяжело сопела Ардент, ровно и спокойно дышала Бонне — мирные звуки наполняли дом жизнью, и Доту меньше всего на свете хотелось покидать утробу этого уютного существа.

Но не в этом ли смысл среднелетия? Он больше не ребенок. Взрослый человек, мужчина. Дот повернулся на бок, обвил голову руками, как делала Ардент, и уснул.

Он не собирался бежать. Такой мысли просто неоткуда было взяться. Просто двумя днями позже, когда мужчины заполночь вернулись с ярмарки, Дот проснулся от их голосов и уже не мог заснуть. Все утихло, снаружи не доносилось ни звука. Он поднялся и вышел из дома. В небе стояли крупные звезды. Не оглядываясь, он быстро пошел прочь по отцовской дороге, хорошо различимой в звездном свете. В путь он не захватил ничего. Даже мыслей.

Когда Дот вышел к людям, солнце уже стояло высоко. Он брел к выросшим из пустыни башням и куполам, спотыкаясь от жажды и усталости, но чем ближе подходил, тем тверже и увереннее делался его шаг.

Ярмарка уже закончилась, поэтому город не встретил его ожидаемым средоточием суеты. Улицы были оживлены, однако давления толпы не ощущалось; запахи животных и еды витали в воздухе порознь, не сплетаясь в плотные неразделимые смеси. Чудеса тоже присутствовали: особняки, облицованные розовым камнем, животные, жующие покупной фураж, урчащие экипажи, бегущие сами по себе, без уклона и тягловой силы. Прохожие щеголяли в нарядах, которые Бард сурово осуждал. Пестрые букеты дорогих тканей играли эмблемами: то коронованной головой, то соцветием, то тортом на ажурной подставке. Блеск драгоценностей слепил глаза. Шеи женщин были окружены ожерельями, в ушах покачивались тяжелые серьги. У мужчин пальцы были унизаны золотыми кольцами. Чем дольше Дот смотрел на эти излишества, тем отчетливей ему казалось, что сам Бард, белый и праведный, сопровождает его в этой экскурсии по грешному миру. Доту хотелось стряхнуть невидимую Бардову руку с плеча. Он тоже был не прочь завернуться в пеструю ткань с эмблемой и стать жизнерадостным горожанином, который, встретив на улице чопорного Барда, смерил бы его удивленным взглядом, как сделала только что женщина с водопадом бус на груди, или буркнул бы невнятное приветствие, как тот высокий парень в куркумовых желтых штанах и лазоревой рубашке.

Дот еще ни разу в жизни не был так голоден. На площади он зашел в пивную, где наполнил желудок сырой водой и немного посидел, собираясь с мыслями. Затем он продолжил прогулку и к полудню достиг окраины города. Там ему встретилось манговое дерево, призывно покачивающее ветвями. На земле лежали спелые лопнувшие плоды. Три крупных манго привели его душу в порядок. Умывшись у колонки, он отправился дальше.

Впереди показался гигантский загон для коз. Такого количества животных Дот никогда не видел. Разглядывая их сквозь прутья ограды, он приметил пять или шесть больных, со свалявшейся шерстью и сыпью у рта. Перед дверями небольшого домика стоял молодой человек. Дот подошел к нему и спросил:

— Кто хозяин этих коз? И почему они так неухожены?

— Это козы баронессы, — тускло ответил парнишка. — А почему ты решил, что они неухожены?

— У них нешуточная парша. Надо кормить чистолистом, если хотите, чтобы стадо дожило до зимы.

Этот парнишка впоследствии стал хорошим другом; его звали Курик, и он любил повторять: «Боже, до чего прямолинейным грубияном ты тогда был!» Впрочем, грубиян или не грубиян, Дот знал о козах больше, чем все пастухи баронессы, вместе взятые, и Курик живо устроил его на работу. В обмен за науку о козах Доту предстояло узнать много нового о мире.

«А уж как спрашивать начал, — смеялся Курик, — никому прохода не стало! Все ему расскажи: и про купца, и про уборщика, и про солдата, и про ткача, и про детей-побирушек, играющих с огнем. И все ему надо попробовать, у каждого трактора за рулем посидеть, на каждую ярмарку съездить. Будто в одном человеке сидит шестьдесят!»

«Оставь его в покое, отец! — говорил Самед. — Он просто оголодал. Парня всю жизнь держали в чистоте и святости. Немудрено, что он стал тащить в рот всякую гадость!» — и пальцем, на котором красовался крупный перстень, Самед подсаживал Дота под ребро.

Дом для Многих явился Доту во время поездки в другой, еще более открытый мир. Они с Куриком и Самедом брели через жуткий запах водорослей и копченой рыбы, пропитавший Порт-о-Лорд, и вдруг в одной из витрин, на обитой черным бархатом подставке, предстал перед ними он. Если Дом для Троих был сделан из потертого темного дерева, то Дом для Многих тускло поблескивал кроваво-красным стеклом, окантованным серебряными полосками. Если у Дома для Троих торчало два желтых зуба, то у Дома для Многих был полный набор: и ослепительно-белые, и скользко-черные, да еще на другой стороне батарея круглых кнопок. Там, где комнаты Дома для Троих соединялись хрупкой бумажной гармошкой, из которой сыпалась пыль, у Дома для Многих красовались мягкая красноватая кожа.

Дот подступил к витрине, не чувствуя ног. Дом для Многих с чувством собственного достоинства сиял за стеклом. Окажись здесь Бард, он позеленел бы от ненависти. Его красивые руки побрезговали бы прикоснуться к этой новизне. Велика ли честь играть гладкую музыку, пользуясь таким изобилием клавиш! Доту казалось, что каждый вдох исчезает в его груди без выдоха, питая зарождающийся смех.

Прошло некоторое время, и Курик с Самедом, спохватившись, вернулись и оттащили Дота от витрины. Однако вечером, когда все уснули, он вновь пришел к магазину, чтобы проверить, не утратил ли Дом для Многих очарования. Отнюдь — в отсутствие посторонних волшебство сделалось ярче; Дот долго стоял, положив руку на стекло и тихо присвистывая от восторга, а перед ним царил объект, соединивший простоту его прошлой жизни с блеском и роскошью нынешней.

— Играешь на аккордеоне? — спросил, закурив, вышедший из магазина человек.

Человек был опрятен и подтянут, почти как Бард, только одет на западный манер: в темный костюм и белую рубашку. Единственным украшением был хитро повязанный галстук с необычной заколкой: в темноте рубиновой, а на свету превращавшейся в изумруд.

Дот помотал головой и продолжал стоять, не отрывая взгляд от Дома.

Человек докурил и скомандовал:

— А ну, заходи!

Вот так и случилось, что Дот оказался сидящим у окна в магазине, и на коленях у него лежал чудесный Дом, откуда он легко, словно мед из сот, извлекал Многих, коим не было числа, как волнам на поверхности залива. А потом спустилась ночь, и человек отпустил его. Улицы Порт-о-Лорда были пустынны. В ушах Дота всю дорогу ликовала новая музыка, а в глазах стояли миражи запыленного и перепачканного речной грязью поселка, где жили Уинсам, Ардент, Бонне и другие.

За время пребывания в Порт-о-Лорде Дот не потратил ни гроша, несмотря на соблазны ярмарки и старания Самеда и Курика, что как одержимые тыкали пальцами в пестрые одежды и убеждали не уходить без обновки. Вернувшись, он на протяжении нескольких месяцев откладывал почти все свое жалование, пока наконец не набралась нужная сумма, которую он тут же отвез в Порт-о-Лит и вручил владельцу аккордеона.

— Неласковый край, — отметил Самед. В зеркальных стеклах его солнцезащитных очков отражался бегущий за окном горизонт с редкими штрихами хребтовых деревьев.

— Пожалуй, — согласился Дот. — Раньше я этого не замечал.

— Здесь же ничего нет! Настоящая пустыня. От одного вида в горле пересыхает. И скука, смертная скука!

— Скука? — рассмеялся Дот. — Откуда тебе знать, что это такое! Для тебя скука — когда на обед два раза подряд одно и то же. Или когда рядом нет симпатичных женщин.

Самед самодовольно хмыкнул. Он вырядился как павлин, готовясь к встрече с Бардом и его людьми. Самеда невозможно было убедить, что во вселенной существует иное место, кроме больницы, где люди одеваются в белое. Владельцы магазинов тоже смотрели с недоверием, когда Дот пытался раздобыть белую ткань, чтобы соорудить себе и товарищу подходящий гардероб. Пришлось довольствоваться светлыми западными брюками и белой рубашкой с белыми же нашивками. Рукам с непривычки было неловко без колец и браслетов.

— Приехали, — сообщил водитель.

— Уже? Да, в самом деле… — Дот озабоченно нахмурился. — Давай-ка помедленней, а то летим как на пожар.

Машина ползла между домами, и Дот потихоньку замечал печальные перемены. Загон для скота был пуст, ограда повалилась; кое-где во дворах стояли убогие козы, привязанные к колышкам. Дом Барда, приглашение в который считалось высокой честью, превратился в ущербный цилиндр: соломенная крыша исчезла, на месте выпавших глиняных кирпичей зияли дыры. В доме явно никто не жил. От чайного шатра остался скелет: палки, веревки да хлопающие на ветру лоскуты. Все вокруг было однотонным, цвета кофе с молоком: люди, животные, растения, предметы. Дот успел уже забыть этот цвет.

— Ох, пейзажик, — вздыхал Самед. — Детям здесь не место.

Дот знал, что друг вспоминает сад, где прошло его детство — влажный мир пещер, папоротника, прудов и подушек, подсвеченный яркими одеждами и напитанный ароматами сладостей. Он видел, что Самеду до смерти хочется гуавы со льдом — в высоком запотевшем бокале, с разнокалиберными соломинками, ложечкой и крошечным зонтиком. Он понимал, что взял друга с собой неспроста, тому была веская причина, правда сейчас, застряв на полпути между волнением и тошнотой, не мог вспомнить, какая именно. Наверное, следовало прийти одному, пешком и налегке; следовало все же отыскать белую материю. Даже сейчас, в простых брюках и без колец, он был слишком чужим, слишком изысканным для этого места.

Они вышли из машины и окунулись в едкую белую жару. Дот почувствовал, как сжимаются зрачки. На несколько минут он практически ослеп — а потом и оглох, когда водитель заглушил мотор, и в уши хлынула тишина.

Темные силуэты постепенно сделались людьми, стоящими возле дверей своих лачуг. Только матери и дети. Из самого дальнего домика показалась женщина с винтовкой. Оценив машину и цветастых чужаков, она зашла обратно в дом и вернулась уже без оружия.

Одна из матерей шагнула вперед. Малыш поковылял следом, но был схвачен старшей сестрой.

— Дот! Это ты? — спросила она.

— Боже, Уинсам! Самед, помнишь, я тебе рассказывал? Уинсам, познакомься, мой друг.

— Премного наслышан и чрезвычайно польщен, — отчетливо произнес Самед.

Уинсам смерила его таким взглядом, словно у него было две головы.

— Что здесь произошло? — спросил Дот. — Бард умер?

Переведя ошарашенный взгляд на Дота, Уинсам ответила:

— Пока нет. По крайней мере, сегодня утром, когда я приносила еду, был еще жив.

Дот огляделся: люди сплотились, придвинулись и слушались молча. Чувствуя, как от страха постукивают зубы, он решился и спросил:

— А моя мать?

— У себя дома, как обычно.

Толпа расступилась, образовав узкий коридор. Какая-то женщина начала говорить, но на нее шикнули. Доту никто не смотрел в глаза. Он нерешительно повернулся к Уинсам.

— Иди, погляди сам, — сказала она.

Малыш подошел к ней и уцепился за ногу. Она погладила его по голове.

Успокоившись, Дот направился к своему дому, однако по мере того, как он подходил, шаги замедлялись — из-за запаха, что делался все сильнее. «Они обезумели, — пронеслось у него в голове. — Это какая-то шутка, дурной розыгрыш. Меня пытаются наказать».

— Мама? — позвал он в зловонный проем.

Ответа не было. Неловко согнувшись, он вошел в дом: взрослое тело не сразу вспомнило, как проходить в такие двери. Сырая грязь, мертвый очаг, немытая плоть — все это лишь аккомпанировало главному смраду. Дот отошел в сторону, чтобы пропустить дневной свет.

Мать сидела на полу обнаженная, скрестив ноги. Седые волосы были забраны в пучок. Она рассматривала Дота как мелкое животное, случайно забежавшее в дом: глаза автоматически отслеживали его движения.

Привыкнув к полумраку, Дот разобрал, что лежавший перед матерью объект был не кучей мусора, а скрюченным телом Ардент. Ноги сестры не дрыгались и не тряслись в знак того, что она узнала брата. Ардент не дышала. Мертвый смрад исходил от нее. На торчащей кверху деформированной руке ногти отливали серебром. Лицо уткнулось в пол.

Непослушным языком Дот лепил слова родного языка:

— Мы всегда знали, что она долго не проживет.

Мать посмотрела на него так, словно он сказал полную бессмыслицу. Ее голос с трудом выбрался из горла, в котором по крайней мере двое суток не было пищи и воды:

— Моя дочь за всю жизнь ни разу не болела!

Дот сморгнул горькую мысль: мама, это же я! На его лицо полз непрошеный смех. Ему хотелось крикнуть: «Посмотри на нее! Да она родилась больной! Воплощение болезни, живой недуг! Ей с самого начала не суждено было задержаться здесь надолго». Но разве можно говорить такое матери? Особенно если мать ухаживала за Ардент с того момента, как малютка появилась на свет резиновым узелком, который невозможно было развязать, и до последнего часа, когда простенькая душонка покинула этот комок плоти; если матери за все бессмысленные труды досталось не больше награды, чем уборщику, подчищающему отхожие места; если ты сам без оглядки бежал от этой неблагодарной работы, чтобы за долгие годы ни разу не вспомнить о матери и о тех, кто остался в жестоком мире Барда; а когда наконец вспомнил, то прождал еще несколько лет, прежде чем вернуться.

Дот вышел на свет. Самед сидел возле машины в окружении детей, которые трогали его кольца и по очереди примеряли солнечные очки. Матери смеялись.

— Что там, Дот? — спросил Самед.

— Моя сестра умерла. Ее надо похоронить.

— Это которая скрюченная?

Дот кивнул.

— Уинсам, у вас найдется кирка?

— Можно, я сейчас раздам гостинцы? — спросил Самед в их удаляющиеся спины. — Или музыку поставлю? Я вижу, здешние детишки отличные танцоры.

— Да, хорошая мысль, — ответил Дот с облегчением. В его теперешнем состоянии, когда в груди кипела заварушка, было немыслимо раздавать детям сладости и играть на аккордеоне, как он собирался.

Огороды здорово ужались — очевидно, в самый обрез, чтобы прокормить матерей с детьми. Кладбище, некогда окруженное ими со всех сторон, сейчас оказалось на отшибе, и к нему пришлось идти по сухой потрескавшейся земле.

Грунт за оградой был твердым, как бетон. Несколько раз взмахнув киркой, Дот вспотел, скинул белую рубашку и с облегчением окунулся в работу.

Копать пришлось долго. Уинсам отлучилась и принесла ему воды и сладкого сыра. Ветер доносил обрывки музыки, возгласы детей, смех женщин — это тоже подкрепляло силы.

Уинсам смотрела, как он работает, и рассказывала, отгоняя мух и глядя на углубляющуюся могилу:

— Сначала ушли мужчины. Года через два после того, как ты сбежал. А Бард не сдавался: присвоил себе всех женщин. Я сама от него дважды родила. Потом среди нас начались ссоры, ему это надоело, и он всех прогнал. Всех до одной. Теперь живет у дороги, в коровьем хлеву. Мы ему носим еду, но он с нами не разговаривает. И нам велит молчать: от наших голосов, мол, болит голова… — Она улыбнулась своим мыслям и добавила, увидев выражение на лице Дота: — Бард совсем не такой, как прежде.

— Я думал, он никогда не изменится, — пробормотал Дот, опершись на кирку.

— Зря ты тогда сбежал. Мы много об этом говорили. Из Барда словно пар выпустили. Ты был единственным, кому он мог все оставить. Неродная кровь, не стал бы ввязываться в ссоры…

— А как же Педдер? Или Гибкий Джо? Они были следующими в цепочке.

— Тоже мне, цепочка! — фыркнула Уинсам.

Закончив могилу, Дот сходил к реке и обмылся. Затем надел рубашку и вернулся к домам. По мере его приближения бурлившее вокруг Самеда веселье затихало. Дот еще никогда не видел своего друга в таком простецком виде: все его кольца и браслеты разошлись по детским рукам и сверкали в толпе, как звездочки; единственным украшением Самеда остался Дом для Многих, чей алый корпус дерзко сочетался с оранжевой рубахой.

— Сделано, — сказал Дот с легким вздохом.

— Ну и хорошо. — Самед встал. — А теперь, дети, надо вести себя тихо и печально, потому что человек хоронит свою сестру. Сейчас я заиграю грустную музыку, и мы вместе пойдем на кладбище. Только, чур, не бежать.

Дот зашел в дом.

— Оденься, мама. Я вырыл могилу для Ардент, будем ее хоронить.

Тело Ардент было почти невесомым: она оказалась гораздо меньше, чем он помнил. Дот и Бонне положили ее в заплечный мешок, который он понес на руках, вместо того чтобы цеплять на спину матери. Одетая в ночную рубашку Бонне шла рядом, положив руку на голову дочери. Они брели к кладбищу, словно зачарованные унылой музыкой Самеда.

Бонне спустилась в могилу, и Дот, став на колени, передал ей Ардент. Мать уложила тельце и затянула завязки на торбе. Уинсам и Дот помогли ей выбраться. Все происходило в молчании, лишь плакал аккордеон Самеда.

— Скажешь что-нибудь? — спросил он.

Дот и Уинсам переглянулись: они стояли по обе стороны Бонне, и каждый из них обеими руками держал ее руку.

— Лучше пусть Уинсам скажет.

— Ну ладно. Значит, так… Ардент.

Самед сделал проигрыш, чтобы дать ей собраться с мыслями, затем сложил меха.

Уинсам заговорила — медленно, с долгими паузами.

— Жизнь, которую прожила Ардент, была короткой и на первый взгляд никчемной. Но, как и все мы, девочка чувствовала на коже солнечное тепло. Она знала вкус пищи, запах очага и свежесть дождя. Ее уши слышали пение птиц и голоса людей — тех, кто был ей близок. Отец ее умер, когда она была еще ребенком. Однако он не бросил ее, как сделали бы на его месте другие. У Ардент была мать Бонне, что ухаживала за ней изо дня в день. А еще у нее был брат Дот. Правда, Дот ушел из дома, когда достиг среднелетия. Но ведь он вернулся, а это главное. И сейчас он вместе с нами, у ее могилы.

Бонне стиснула руку Дота.

— Пойдем по старшинству, — продолжала Уинсам. — Начнем с Сафиры. Каждая из нас бросит горсть земли на могилу Ардент. Затем дети заровняют яму, и мы пойдем к реке купаться. А потом будут поминки. Дот и его друг Самед привезли гостинцев. Накроем стол, посидим, выпьем за Ардент. И за Бонне, которая вернулась к нам из мира скорби.

Самед растянул меха, зазвучала музыка, и Сафира вышла вперед.

— Я знал, что ты все правильно скажешь, — шепнул Дот.

— Куда лучше, чем Бард, — добавила Бонне, следя за падающими в яму комьями. — Тот бы затеял проповедь и все испортил.

Ближе к концу поминок Дот отошел и направился к коровьему хлеву. Садилось солнце, и краски мира уже не резали глаз.

— Бард Джо? — позвал он в дверной проем. — Это Дот.

Не дождавшись ответа, он шагнул через порог.

Темнота была разрублена лопастями пыльного света, вонзившимися в щели между досками. Прошло несколько секунд, и привыкшие глаза различили человеческую фигуру на кровати у дальней стены: белые пятки и смуглые руки поверх пестрого одеяла. Человек лежал на спине. Хриплое дыхание болезни доносилось откуда-то из жизненного важного уголка его тела. В хлеву стоял запах мертвой Ардент, с примесью гниющего легкого.

— Я приехал в гости, Бард! — Дот назвал человека по имени, словно пытаясь убедить себя, что перед ним действительно Бард.

Мокрый хрип распался на отдельные слова, и сквозь занозы и хворост в горле человека протиснулся вопрос:

— Значит, это ты? А лежу и думаю: кто там потчует нас музыкальными тортами?

Торты всегда были адским угощением, негодным для праведного человека.

— Нет, Бард, — ответил Дот в холодную замять Бардова презрения. — Играл мой друг Самед. Хотя я тоже умею.

«Разве можно сдаваться! — выговаривал Курик Доту, после того как тот впервые поссорился с Самедом. — Разве можно опускать голову и молчать? Мало ли какую чушь плетет Самед! Нужно спорить, нужно отстаивать свое мнение!»

Но сейчас, в присутствии Барда, пусть даже поверженного и больного, гордо задирать голову казалось наивным и безвкусным.

— И детям, верно, всякой дряни привез…

— Гостинцев по мелочи, Бард. Ничего дурного. — В голосе Дота появились убийственные нотки вины.

— Тебе-то откуда знать! — Бард приподнялся на кровати. — Ты же весь прогнивший, изукрашенный… Поддался на удочку внешнего блеска, легкой музыки, веселья! Очень весело, да? Навезти сюда дружков, позабавить их картинами своего бедного прошлого — вот уж веселье! Снизойти до нас, как божество, сорить подарками, словно ты отец…

Бард сплюнул в лоханку — судя по звуку, далеко не первый раз.

«Он слишком умен, — думал Дот, цепляясь за детский страх. — Он слишком умен и всегда прав. Он знает меня с детских лет, когда я еще говорить не умел».

— Единственный отец, которого я знал, не сорил подарками. Он возвращался домой не в духе и первым делом смывал с себя городскую грязь…

— Да разве он твой отец?! Нет, этот номер у тебя не пройдет… — Бард прочистил заклокотавшее горло и опять сплюнул.

— Я же говорю: единственный, которого я знал…

— Ну нет! Твой отец… — Бард приподнял тело, опершись на тощую палку руки, с которой свисали лохмотья не то одежды, не то дряблой плоти. Луч света отразился от желто-седых волос и бросил на стену слабый блик. — Ты прекрасно знаешь своего отца. Это он увел тебя отсюда, словно на поводке. Это он прислал тебя назад, надутого, как индюк, украшенного кольцами да тряпками. Ты думаешь, это ты? Нет, это Морри Симпсим мутит воду, как встарь! Не хватает только патронташа, иностранного ружья, да дружков-головорезов, ради денег готовых на все. Та же повадка, тот же слабый разум. Почему, ну почему ты не пошел в мать?! Ты один мог быть достоин Бонне! Ни один мужчина с ней не справился. Даже я. А ты — мог…

Бард откинулся на подушку, тяжело дыша. Над ним крутился вихрь золотистой пыли.

В хлеву помимо кровати была еще мебель: справа от Дота виднелся деревянный сундук, а на нем керосиновая лампа и Дом для Троих, запертый на крючок.

— Я знаю, что мать всегда уважала тебя, Бард. И восхищалась тобой.

— А я знаю, что это не так. С чего ей меня уважать? Я был сплошным недоразумением: с дурацкими женами, с мужчинами, ходившими в рабах, со всей своей «мудростью». Проповедовал чистоту, а сам жил, как принц. А Бонне ничего не проповедовала и жила в чистоте. В ней был стержень, позволявший ровно держать спину, и все мои могущество и величие не могли ее согнуть. Она была мне ежедневным уроком. Но многому ли я у нее научился?

Дом для Троих казался гораздо меньше, чем Дом для Многих; с другой стороны, здесь все с годами ужалось: и река, и женщины, и сам Бард. Дот аккуратно взял Дом и поднес к дверям, к свету. Да, несомненно, меньше. И много легче. Такой темный, потрепанный… Даже мудрые руки человека из Порт-о-Лорда не смогли бы его оживить. Дом как инструмент практически прекратил существование.

— Забирай, — прохрипел Бард. — Забирай чертову штуку! Все остальное забрал, и ее тоже…

— Она еще звучит?

— Не хуже, чем раньше. Давай же, освободи меня от гнета! Да и сам убирайся. Дай умереть с миром.

Дот покинул коровий хлев и пошел к деревне. Самед уже надул шарики: разноцветные яркие пятна прыгали и метались на невидимых нитях. Один шарик лопнул — раздался хлопок, и радостно взвизгнул детский голос. Дот шагал, прижимая пыльную гармонь к груди. Он знал, что прогнившие меха оставят на рубашке полосы бумажного тлена. В душе ныла тревога, рожденная болезненным дыханием Барда, а в животе урчало напряжение долгого дня.

Он поднялся в гору, к остаткам чайного шатра. Столы и скамьи были побиты погодой, но стояли крепко, и он сел в том углу, где остатки покрытия заслоняли его от деревни. Ветер был ровен и ласков, солнечный свет золотисто-желтый, тени вытянуты.

Гармонью, видимо, не пользовались давно. Дот откинул крючок и осторожно расправил мех, стараясь не повредить хрупкий картон и не отнять у инструмента последнее дыхание. Он несколько раз вхолостую сжал и растянул гармонь, не зная, сможет ли извлечь хоть одну ноту, прежде чем Дом для Троих развалится на куски.

Пока Дот колебался, из боковой дверки как ни в чем не бывало вышла Анне, по-прежнему расторопная, словно и годы не прошли: в руках у нее было веретено, а следом бежали три поросенка и выводок цыплят. Далеко отойти она не могла — чуть-чуть со двора, чуть-чуть по полю — и голос уже терялся на ветру.

Вызвать Роббре было труднее: пришлось искать необычные углы, совершать хитрые движения — но в конце концов Дот заставил его подать голос, и вот уже Роббре и Анне пели дуэтом, занимаясь каждый своим делом. На красном аккордеоне добиться такого звука было невозможно, сколько Дот ни пытался: слишком много было сока, слишком много гармонии — и слишком мало пыли и лет. Не хватало трещин и дефектов, дававших Дому для Троих жизнь.

Затем на одном из перепадов песни Роббре послышалось эхо высокого и необузданного голоса, весело кричавшего первое, что придет в голову. Дот несколько раз повторил пассаж, выманивая сорванца из-за отцовской спины.

Обрывок чайного шатра приподнялся, и показалась Бонне, умытая и одетая в белое. Она тихо присела на скамью, склонила голову и стала слушать. Теперь, пожив в большом мире и много чего повидав, Дот понимал, что движения матери исполнены силы и грации, а веснушчатое, благородной лепки лицо по-настоящему красиво.

— Давненько на этой штуке никто не играл, — заметила она в паузе, когда Дот потерял обоих взрослых и пытался их отыскать среди скрипа и шороха. Они выскочили разом, а с ними Вилджастрамаратан, визжащий во весь голос. Дот не смог удержать смеха, и Бонне тоже улыбнулась.

Дот играл, пока Бонне и Роббре не запели для него, как они пели для Барда в старые дни: ладно и осмысленно. Только Вилджастрамаратан жил своим умом: приходил и уходил, когда ему вздумается. Секунду или две его удавалось удержать, а потом…

— Не сладить с этим чертенком! — признался Дот матери.

Та подарила ему крошечную, почти невидимую улыбку и вышла из шатра. Когда за ней опустился обрывок ткани, Дот погасил музыку и сложил меха. В хлопающих на ветру тряпках и зудящих растяжках было больше нот, чем в этой ветхой гармони. Но в них не было музыки.

Застегнув Дом для Троих, Дот понес его к деревне. Тени, сделавшись бесконечно длинными, стелились по земле. Мимо прокатился обрывок фольги. Машина посверкивала рядом с хижинами, собирая последнее солнце в огненные капли. Самед приближался к ней неторопливо, словно хищник, а по пятам за ним бежала ребятня, торопясь вернуть кольца и браслеты. Самед через головы детей флиртовал с матерями: те смеялись, толкая друг друга плечами.

На заднем сиденье машины на фоне заката виднелся точеный профиль Бонне — отполированный долгой жизнью, прекрасный, как законченная скульптура. Она терпеливо ждала, пока Дот паковал и укладывал старую гармонь, прощался с Уинсам и наказывал детям не класть в рот подаренное Самедом розовое мыло. Она ждала, пока он стоял на границе безбрежной пустыни у свежего могильного холма, который ребятишки украсили кусочками фольги. Когда они с Самедом наконец сели в машину, она посмотрела на сына из глубин задумчивой улыбки и снова перевела взгляд вперед.

— Бонне, а как же ваши вещи? — спросил Самед. — Разные там кастрюли, всё такое… Одежда, например?

Она покосилась на него насмешливо и ничего не ответила.

— Самед, — сказал Дот. — Ты, конечно, мне друг… но бывает время, когда надо заткнуться и помолчать.

— Правда? А я думал, не бывает! — Самед рассмеялся, взял солнцезащитные очки из просунувшейся в окно детской ручонки и попытался ее поцеловать, прежде чем она отдернулась.

Дот хлопнул водителя по плечу:

— Пора ехать.

Деревянная невеста[6]

Надо мной нависла серьезная угроза. Впереди дорогу перекрывают лимузины, белые лошади, разносчики цветов и серебристо-белые тележки с подарками; в начале улицы толпятся невесты со своими семьями. Возбужденные матери кричат, отцы хихикают и потирают руки; иные пытаются пробиться вперед. Мы, невесты, застыли в позиции номер один, как столбы в наводнение. И вот незадача: в нескольких шагах от меня отец Габби начинает травить одну из своих липких баек. Сколько раз на уроках выдержки я прыскала со смеху, вспоминая его байки! Но сегодня, в такой день, этого нельзя допустить! Нужно отойти подальше, пока толпа не сгустилась окончательно.

Я поворачиваюсь, и люди расступаются, давая дорогу.

— Ишь ты! — восклицает отец Габби своим вечно удивленным голосом. — Да это же малютка Матти Уир!

Я группирую душу: вот сейчас он пустит шуточку, которая поразит меня в неожиданное место и вызовет фонтанчик смеха… Но он молчит, пока я благополучно удаляюсь на безопасное расстояние. Надо же: лишила речи отца Габби! Я гоню прочь эту приятную в общем-то мысль, чтобы ненароком не покраснеть. Потом, когда все закончится и я снова стану сама собой, обязательно расскажу об этом маме и Мигуше.

Ага — сверну сюда, в Ряды. Правда, после прошлогодней охоты на крыс здесь все перестроили, недолго и заблудиться. Но не могли же они вообще все изменить! А людей здесь поменьше: в бедных кварталах редкая семья может позволить себе отдать дочь в невесты.

Я собираю в горсть расшитую бисером белую юбку. Прошедший ночью дождь вымыл булыжник, и в каждой щербинке блестит маленькое солнышко. Я иду на цыпочках, огибая лужи и груды мусора.

Туфельки сделаны в расчете на один день — сегодняшний. Они специальным образом сложены из лакированной бумаги с блестками. Нам пришлось ехать аж на Перекресток, чтобы отыскать мастера, чьи туфельки держат форму без клея, как в старину, на одном только умении правильно сгибать бумагу, на знании девичьих ног и девичьей походки.

Так. Куда же я зашла?

Шум толпы затих вдали, хотя колокола еще слышны. Ага, понятно: вот старый Дворец Механики, где мама вела семинары по изготовлению масок; значит, отсюда надо направо, чтобы обойти Дом Сирот. Я тороплюсь — и одновременно пытаюсь сохранить выдержку. Прохладная кожа, закрытые поры, как учили в Школе. Если свернуть сюда, то выйду к церкви, аккурат к боковому входу, что напротив хосписа. Маме и Мигуше все равно, пусть стоят у центрального, улыбаясь и кивая. Мне важно другое. А что именно? В двух словах не объяснишь, но это нечто большее, чем желание покрасоваться перед соседями. Соседи тут вообще ни при чем.

Стоп. Они что, передвинули Дом Сирот?! Теперь припоминаю: Габби и Фло обсуждали что-то в этом роде. Чем выше по склону, тем лучше дренаж. Переулок, однако, почти не изменился, разве что слегка уходит вниз. Придется сделать поправку, когда доберусь до Фермерского трактира. До чего же тревожно звонят колокола! Можно подумать, случился пожар, или враги напали на город. Это тоже часть испытания. Что ж, мы испытаний не боимся: в арсенале у нас специальные считалки, дыхательные упражнения и прочие полезные навыки, полученные за шесть семестров обучения в Школе Невест.

И тут колокольный звон обрывается. И переулок обрывается. И сердце у меня обрывается. Фермерского трактира нет.

— Это чушь, — говорю я холодно и твердо. — Крысы крысами, а общественные здания не двигают с места на место. В них проводят уборку и обрабатывают подвалы родентицидами.

Память подсказывает: это не Дом Сирот перенесли, а Дом Престарелых. Стариков убрали подальше от сырости, чтобы не мучил артрит, или что-то в этом роде. А Дом Сирот должен стоять на своем обычном месте.

На перекрестке, где я остановилась, сходятся пять переулков. Вокруг ни души. Ставни и двери закрыты наглухо.

— Ничего, — говорю я, мысленно повторяя считалку, чтобы утихомирить пульс. — Вернусь тем же путем, каким и пришла.

Однако за спиной разбегаются два переулка, и я хоть убей не помню, откуда вышла.

— Спокойно, Матильда. Церковь находится на вершине холма… — Голос начинает подло дрожать. Я делаю коротенькое дыхательное упражнение. — Выбери переулок, что идет в гору, и все будет хорошо.

Я трогаюсь в путь. Тишина, нарушаемая шорохом туфелек, действует на нервы хуже колокольного звона. Тишина — то есть все невесты уже в церкви. Правда, родственники будут еще долго подтягиваться… Об этом не надо думать. Надо шагать, дышать и считать.

Переулки стараются меня одурачить: изгибаются, как черви. На каждой развилке я уверенно выбираю дорогу, идущую вверх. Юбки приходится поддернуть и закрепить сзади узлом, чтобы не волочились по земле. Переулки упираются то в глухую стену, то в сырое мельничное колесо, то в наполненную водой канаву, через которую нет моста: в штанах еще можно перепрыгнуть, но в этом наряде никак. Я упорно считаю шаги и вдохи — ну погодите, переулки, я вас обхитрю! Пробую новую тактику: сворачиваю в улочку, уходящую под уклон, в надежде, что она завернет и выведет наверх. Не тут-то было! Улочка спускается все ниже и ниже. В голове у меня все перепуталось. Куда-то я все же вышла: кварталы кажутся смутно знакомыми… И тут улочка закладывает крутой вираж и высаживает меня у городской стены, прямо перед воротами.

Я в шоке. Стою, дышу и считаю. За воротами начинаются заливные луга, а дальше пестреют лилово-зеленые огороды, обсаженные черными соснами для защиты от ветра. С востока ветер доносит гнилой запах городской свалки.

«Ха! — усмехнулся отец сквозь стук и звон мастерской, куда я пришла, чтобы выпросить денег на туфельки. — Это моя-то дочь? Мисс Матти Уир, чемпионка болтушек, которая хватается за миллион дел и ни одно не доводит до конца? Да у тебя нет ни единого шанса! Это чудо, что ты продержалась до конца первого семестра! Видно, набор в этом году никудышный». И все это добродушно, не отрываясь от визжащего станка, где бешено вращалась, принимая форму, деревянная ваза.

А потом и мама со своим озабоченным и внезапно постаревшим лицом — мол, как вам не стыдно, заставили спуститься с облаков, где я порхала и плясала на радость великому множеству людей:

«А ты уверена, дочка?»

Да, черт побери! Я была твердо уверена! Слезы закипают у меня в горле, коленки дрожат. Еще чуть-чуть, и я сложу оружие. Я была абсолютна уверена, вплоть до того момента как…

В воротах появляется старуха в синей робе огородницы. В корзине у нее гигантский кочан капусты. Увидев меня, она склоняет голову.

— Мадам…

Вот ведь, не сказала «мисс». Старая школа: встретив невесту, не смотри ей в глаза; приветствуй словом «мадам» — и молчи, пока она не заговорит первой. Слава Всем Святым, что мне повстречалась эта женщина!

Я дышу спокойнее. Туфельки еще живы — подошвы чуть размокли, но это ничего. Первым делом надо выйти за стену и понять, у каких ворот я очутилась.

Подняв юбки, я выхожу в луга. И уже через несколько минут, обернувшись, замечаю двойной шпиль церкви. Ох, как далеко! Практически на другом конце города. Если вернуться через те же ворота, то опять попадешь в лабиринт. Лучше обойти вокруг стены до входа, ведущего к прямым улицам, например, Шелковой или Ювелирному пути. Прищурившись, я намечаю зигзагообразный маршрут: вдоль широких земляных оград, между заливными лугами и лиловой кипенью капустных грядок.

Мысль о маме и Мигуше надо выкинуть из головы, заодно с мыслями о других семьях, что сидят в церкви, залитой бело-розовым светом витражных окон, и о других невестах, чьи корсеты белеют, словно гордые цапли в дымчатом озере пышных юбок. Все это не важно. Надо идти вперед — быстро и спокойно, не думая ни о чем.

«Видишь ли, дочка, — говорила мама с ласковым нажимом. — Будучи сама выпускницей Школы Невест, куда я поступила по воле родителей, хотевших этого сильнее всего на свете, я часто думаю…»

Ее голос будто насосом закачивал мне в позвоночник злое упрямство.

«Дело в том, что те короли и королевы, чей уклад пытаются воспроизвести твои педагоги, давным-давно умерли. Оборвалась связь времен. От их эпохи нас отделяет четыре революции. Вдумайся: четыре! Как ты полагаешь, для чего затевались эти революции?»

Я цедила сквозь сжатые зубы: «Да какое мне дело, для чего они затевались!»

«Для того, чтобы люди расслабились. Для того, чтобы они сами, без указки, могли выбирать жизненный путь. Для того, чтобы люди были свободны!»

Слова мамы звучали разумно и убедительно. Я понимала, что ее надо остановить, прежде чем она собьет меня с толку.

«Что вовсе не означает, — крикнула я запальчиво, ибо тогда еще не умела контролировать дыхание, — вовсе не означает, что короли и королевы были плохими! То есть… Люди мирились с их властью, потому что верили: в этом порядке есть разумное зерно. Посуди сама! Они же не через пару месяцев взбунтовались? Короли стояли у власти несколько веков! Если тебя все ненавидят, разве столько продержишься?»

Думаю, мне удалось выстроить неплохую защиту, учитывая тот факт, что я еще не побывала на Дне открытых дверей в Школе Невест.

Мама была для меня слишком умна. А отец — тот просто смеялся надо мной. Когда я наконец сдала вступительные экзамены, на моей стороне было лишь упрямство. Что говорить о родителях, если я даже себе не могла толком объяснить, зачем это нужно. Я молчаливо слушала их уговоры и насмешки, но продолжала стоять на своем. «Я сделаю это, вот и весь разговор! — твердила я. — Иначе просто не знаю, что со мной будет». Кроме веры мне не на что было опереться.

Шаг за шагом, зигзаг за зигзагом я удаляюсь от городской стены. Церковные шпили медленно поворачиваются. Показался уже фасад с витражами и Коронами Всех Святых, однако расстояние до него не уменьшается. Над полями разлита грандиозная тишина, которую подчеркивают шелест капустных листьев да плеск рыбы. Порой из камышей вылетает стайка птиц. Люди попадаются, но поодаль: стоят по колено в воде, копаясь в затопленных грядках, сливаясь с миражами отражений.

Такая вот осторожная, щадящая туфельки походка утомит кого угодно. Я вздыхаю с облегчением, добравшись до деревни моего друга Яккерта, где улицы широки и чисты, и не надо поддерживать юбки, чтобы уберечь подол. Руки горят от напряжения, и неудивительно: два года их холили, умасливали и защищали перчатками от мозолей и порезов.

Люди толпятся у общественного канала, наблюдая за водными гонками. Из домов вынесены столы; дети и старики сидят за ними и мастерят молитвенные ковчеги из кукурузных усов. Все, мимо кого я прохожу, говорят: «Мадам…» — и опускают глаза. Они прекрасно меня знают. За многие годы, не считая последних двух, я не пропустила ни одних водных гонок, а уж ковчегов сделала столько, что не сосчитать. Однако никто не осмелится назвать меня по имени, когда я так одета.

Моя кожа словно истончилась: вот-вот наружу прорвется испарина. Это ничего, что люди со мной не разговаривают. Завтра приду, и все будет по-старому. Я присаживаюсь отдохнуть на пенек. Подходит кошка Яккерта, начинает ластиться. Животным без разницы, что на тебе надето. Я глажу ее сдержанно, как подобает невесте, вместо того чтобы привычным движением повалить на спину и зарыться лицом в теплый мех.

Мимо проходит мать Яккерта — и как бы невзначай ставит на соседний пенек глиняную чашку с охлажденным чаем. Ей, конечно, известно, что невеста не должна ни пить, ни есть, пока не причастится у священника. Но здесь никто обо мне плохо не подумает, если я сделаю глоток-другой.

— Это да. Только дело в другом, — говорю я себе, наблюдая, как затихают круговые волны на поверхности чая. — Довольно уже того, что она поставила здесь кружку. Необязательно ведь пить, чтобы принять добрый посыл.

Я встаю и осматриваю подол. Задний край подмок и сделался серо-коричневым. С одной из туфелек тоже непорядок: внешняя сторона раскисла, несмотря на все предосторожности. На эту ногу придется ступать по-другому, с вывертом, чтобы не было беды. Можно, конечно, скинуть туфельки и пойти босиком. Получится быстрее. А если подоткнуть повыше юбки, то и пробежаться можно, и в церковь успеть, до того как все невесты разойдутся. Почему же я так не делаю?

Потому что именно этого от меня ожидают. Потому что тогда я снова превращусь в мисс Матти Уир, которая все делает криво и ничего не доводит до конца.

Я непослушными руками подбираю подол и ухожу в поля, прочь от деревни. Вот так, Матильда. Твое дело — держать осанку, пусть под ногами не паркет, усыпанный розовыми лепестками, а мокрая трава, в которой журчат убежавшие из ирригационных каналов ручейки. Шаг за шагом, пока не придешь, куда положено; пока не сделаешь, что обещала — после шести семестров изнурительных заданий, примерок, сплетен и полного отсутствия какого бы то ни было веселья. Пускай тебе не доведется вдохнуть благовоний, насладиться божественной чистотой Свадебного Гимна и лицезреть приглашенного священника в роскошной древней мантии. Главное, что ты ступила на путь перемен, решила сбросить обличье ветреной Матти и превратиться в холодное, невозмутимое существо с отрешенным лицом и безупречной кожей. И ты пройдешь этот путь до конца, шаг за шагом, держа осанку.

— Мадам… — бормочет стайка идущих навстречу детей. В одной руке каждый из них несет щенка, а в другой корзину отборных яиц.

Над лугами клубится пар. Солнце, растеряв остатки утренней нежности, жалит сквозь кружевные рукава и щиплет за шею, обычно защищенную волосами. Кожа моя, однако, суха и прохладна, упражнения не прошли даром.

Колокола вновь принимаются звонить. В церкви сейчас невесты переводят дух: благословение позади, осталось пережить фотосессию, а потом можно вприпрыжку бежать с крыльца, смеяться, мять платья, показывать ноги, обнимать родных. По всему городу в украшенных цветами залах ожидают накрытые столы: многоярусные торты, голубые свадебные конфеты, засахаренные фиалки, глазированные фрукты, приправленные гвоздикой бифштексы, соленые печенья-сердечки…

Тропинки убегают направо и налево, разделяя зеркальные плоскости, покрытые щетиной риса. Но ни одна из них не ведет к городу, по крайней мере напрямую. Ничего, я дойду, пусть и не по прямой. Священник наверняка останется на праздничный ужин. В худшем случае благословит меня с набитым ртом, с крошками в бороде.

Когда я наконец выхожу из лугов к нужным воротам, улицы встречают меня тишиной и прохладой. Чем дальше я иду, тем больше под ногами лепестков, тем чаще доносятся взрывы веселья и музыки. Я знаю эти улицы и без труда избегаю мест, где могут подстерегать накрытые столы и невесты с распущенными волосами. Ногу сводит от напряжения: всю дорогу поджимала пальцы, чтобы сберечь раскисшую туфельку. Сводит и руку: тяжелую ткань дорогой юбки непросто держать на весу.

На фасаде церкви нет привычных флажков и гирлянд. Площадь перед входом тоже лишена украшений. Из огромной толпы, что клокотала утром в окрестных улицах, остался один фотограф, складывающий черное покрывало на ступенях крыльца.

Я вышагиваю через двор. Бесчисленные уроки осанки, невозмутимости и походки дают себя знать: мое тело движется само по себе, без участия воли. Костяной корсет держит спину; лицо похоже на деревянную маску: ни волнения, ни усталости, ни решимости, ни облегчения — ничего.

Фотограф переводит взгляд со своего инвентаря на замызганный край моей юбки.

— Мистер Пеллиссон! — Холодный голос истинной Невесты.

— Да, мадам… — Его взгляд остается опущенным.

— Мне нужна ваша помощь. Священник еще здесь?

— Да, мадам.

Захлопнув с тихим щелчком футляр, он без лишних слов поднимается со мной на крыльцо, на полшага впереди.

В церкви темно. Воздух неподвижен, как холодная вода. Сейчас, в отсутствие свечей, цветов, транспарантов и жертвоприношений, помещение кажется много больше. Привычный уют умер. Обнаженные ребра здания вздымаются к потолку, разделяя стрельчатые окна. По центральному проходу бежит светлая артерия: дорожка из белых лепестков. Невзрачный человек гонит их метелкой от алтаря к дверям. Завидев меня, он ныряет в боковой проход и бормочет:

— Мадам…

Мы подходим к алтарю. Все дароносицы с желтыми мощами, все вазы, драпировки и молитвенные деревья исчезли без следа. Единственное украшение — Святая Корона на лиловой подушечке, под охраной двух дворцовых гвардейцев, неподвижных как черные статуи. Единственный запах — холодный запах мрамора.

Фотограф отворяет бронзовые врата алтаря. Холод простреливает меня снизу вверх, сквозь худую туфельку.

Мы огибаем алтарь и входим в ризницу: здесь теплее, пол застелен ковром, и в воздухе разлит кипарисовый дух старого человека. У священника на подряснике шнурованный кант. Даже самые богатые выпускницы нашей школы не могут себе такого позволить. Я не должна встречаться с ним глазами, не должна смотреть на его одеяния и митру с зубчатым венцом. Взгляд опущен в ковер, на богатый кант подрясника, на глянцевый носок моей туфельки.

Передо мной появляется деревянная молитвенная скамеечка. Рука Пеллиссона снимает лепесток, приставший к юбке.

Я опускаюсь на колени, и священник начинает благословение:

— Се пришла честная девушка, возлюбленная города Горный Кряж Среди Вод, в небесный храм Всех Святых…

Этому человеку не нужны ризы и митры; его сан знаменуют слова, окружившие нас троих ореолом святости. Он форсирует голос до сдержанного, чистого пения:

— …перед лицом свидетеля, что выдержала с честью испытание и доказала чистоту тела своего, и твердость духа своего, и кротость помыслов своих, и уверенность повадки своей, что подобает…

Сколько раз я читала эти слова в ритуальной книге! Сколько раз я останавливалась и говорила: «Нет, это не про меня! Умеренность, кротость, твердость и чистота — не мои качества. Я непременно засыплюсь. Меня раскусят задолго до того дня, когда священник произнесет эти слова. Да еще и посмеются: мол, с головой все в порядке, Матти? И отправят в кассу получать компенсацию за непрослушанные курсы». И вот я здесь, спокойная и твердая, и принимаю поток святых слов как должное. Кто бы мог подумать? Уж точно не я! Ни одного раза на протяжении двух лет; ни даже сегодня утром, когда я выбежала из дома, не дожидаясь Мигуши, которому мама укладывала волосы; ни давеча в лабиринте переулков, считая вздохи и шаги, — я и помыслить не могла, что эта честь принадлежит мне по праву! Я заслужила высокое звание Невесты. В загородных полях, чавкая по грязи в одиночестве, без наставников и подруг, я повенчала себя с прекрасным и суровым обычаем, зародившимся на пике славы древних королей, когда подвластные народы дарили им свою искреннюю любовь. И вот теперь священник обмакивает большой палец в замешанный на масле пепел, что много веков назад был телами королей, и шепчет завершающие тайные слова на языке Прямых Времен, и осеняет мой лоб печатью Истории.

Пеллиссон помогает ему достать из ларца Книгу Невест. Они водружают ее на подставку, и священник отпирает замок. Из-под золоченой закладки выглядывают знакомые имена: тут и умопомрачительный завиток Агнесс Сторк, который она отрабатывала два года, и летучий росчерк Фелисити До с сердечками вместо точек над i. Когда мне подают перо, я без затей пишу «Матильда Уир»: теперь каждый, кто захочет, сможет удостовериться, что сегодня я пришла сюда и сделалась Невестой. Внизу ставит подпись свидетель, фотограф Пеллиссон, ведущий свою родословную от придворных художников эпохи Прямых Времен.

Священника принято благодарить деньгам: белым кошельком, который невеста отвязывает от поясного ремня. Крышка сундука распахивается. Кошельки лежат, как спящие мыши. Некоторые расшиты жемчугом; на некоторых вытиснены монограммы хозяек. Большая часть неотличима от моего: типичные изделия Школы Невест из простроченного белого холста.

Я делаю образцовый реверанс и, выпрямившись, впервые смотрю на священника. У него округлое красное лицо, слегка утомленное; на зализанных седых волосах кольцевой след от митры. Если не считать расчесанной надвое белой бороды, это ничем не примечательный человек, особенно на фоне великолепной мантии и золотых лент, что покоятся теперь в шкафу у него за спиной.

Кивок священника означает то ли «хороший реверанс, благослови тебя Бог, дитя мое», то ли «убирайся отсюда».

На сей раз невеста идет впереди свидетеля: из алтаря в центральных проход, потом на крыльцо, мимо мерцающей кучи белых лепестков.

На ступеньках мы останавливаемся, и Пеллиссон рассыпает лепестки у моих ног. Я безучастно смотрю вдаль, как подобает Невесте, но краем глаза слежу, как он уверенно пятится с крыльца — ноги знают каждую ступеньку — и раскидывает свою треногу. Над фотоаппаратом на полочке вырастает горка магниевой пыли. Моя спина пряма, как молодая сосна; лицо совершенно бесстрастно.

Покончив с причиндалами, он принимается готовить меня: одергивает складки, оправляет кружева. Я только сейчас понимаю, насколько одинока и неухожена. Рядом нет ни матушек, ни подруг, покрикивающих на фотографа и подающих советы. Но Пеллиссон в советах не нуждается: ему известна природа крахмальной ткани, он знает, как минимальными усилиями добиться от юбки максимальной пышности и рельефа, как подчеркнуть ее контраст с обтягивающей торс гладкой материей.

— Все в порядке? — спрашиваю я, потому что он не вправе заговаривать первым.

Фотограф отступает назад.

— Если Мадам чуть-чуть поднимет подбородок…

Поднимет, чего уж там. Правда, Мадам с гораздо большим удовольствием заключила бы сейчас эту старую перечницу Пеллиссона в объятия, но так и быть, она поднимет подбородок и посмотрит сквозь Его Ничтожество вдоль своего королевского носа.

Пеллиссон прячется под черным платком. Магний вспыхивает. Белесый дым отлетает, как упущенный бумажный змей.

Земные цели[7]

— Одевайся, парень! — командует дедуш, тряся меня за плечо. — Предстоит долгая прогулка.

Он стоит надо мною с фонарем, а я спросонья натягиваю брюки и рубашку — вещи, которые он мне уступил, когда они обветшали и испачкались. У него под мышкой круг нашего фирменного сыра, завернутый аккуратно, как на продажу.

— Куда идти-то? — Я шнурую ботинки, кожа которых гвоздями подбита сверху к подошвам.

— Найдешь кого-нибудь из этих. Ангелов.

Я выпрямляюсь и тупо смотрю на него.

— Давай пошевеливайся! — рычит он, и я склоняюсь к ботинкам. — Пойдешь в горы, в ущелье. Ну, и вызовешь одного из них.

— Как это? — спрашиваю я, не успев подумать.

Он топает, едва не зашибив меня ногой.

— Откуда же я знаю, болван?! Я их что, вызывал?!

Бабуш стонет на своей кровати, и дедуш умолкает, тяжело сопя. Его голос спускается до бормотания:

— Короче, вызовешь ангела. Предложишь ему сыр. И приведешь сюда, к бабке.

Я заканчиваю шнуровку. Лицо у него такое, что и без слов все ясно.

— Приведу сюда, — повторяю я. — В этот дом.

Он молча протягивает сверток.

Я беру сыр и поднимаюсь. Его глаза чуть ниже моих, когда я в ботинках, а он босиком.

— Да живее! Бабка долго не протянет!

Я смотрю на бабуш: щуплый холмик под одеялом. Воздух наполнен гнилым запахом ее болезни. Я кулаком толкаю дедуша в плечо. Он качается и ошарашенно раскрывает рот.

— А ты, — говорю я, — чтоб не смел ее трогать, понятно?! Если хоть пальцем или хоть словом… вернусь и зарублю! Убийца.

Развернувшись, я выхожу во двор. И всю дорогу до деревьев ожидаю, что мне самому между лопаток вонзится топор.

Он старый никчемный ворчун, только и всего! Но больше у меня никого нет, значит, надо его терпеть, верно?

Нет, не верно. Просто наша бабуш такая маленькая, серенькая и тихая, что кажется, будто она не человек, а кухонный придаток дедуша. Но она была человеком, я помню, хотя был тогда малышом. Живостью она никогда не отличалась, это правда, да и силой тоже, однако дедуш еще не настолько ее подмял, чтобы затушить в ней источник ласки и тепла. Пускай это ласка была неявной, а тепла едва хватило бедному ребенку, чтобы сохранить душу, — я ничего не забыл; и если на дедуша нацелены мои страх и злоба, то на бабуш — небольшая толика любви, что уцелела во мне с детства.

Самое удивительное в том, что дедуш терпеть не мог ангелов и при одном упоминании о них принимался кричать.

«Не смей говорить об этих тварях! — надрывался он. — Какая от них польза?! Хватают нормальных, здоровых работников, заворачивают в свои вонючие крылья — и превращают в отшельников, в колдуний, в чертовых поэтов! И начинается бред: ах, аньгелы меня заставили! Ах, аньгелы велели мне бросить работу, и не платить налоги, и растоптать собственную семью, как собачье дерьмо! Теперь я порхаю над землей, свободный, как бабочка, и питаюсь булками, что растут на деревьях… А вонища! Вонища от них какая! Гнилой картошкой разит, напополам с мертвечиной!» — Дедуш яростно тыкал ВИЛКОЙ в тарелку и набивал мясом трясущийся от негодования рот, как будто от его собственной рубахи не воняло кислым потом, а перепачканные свиным дерьмом ботинки не валялись у дверей.

А бабуш важно поддакивала:

«Что верно, то верно. Смрадные создания!»

Мне только раз довелось понюхать ангела. У нас тогда сбежал поросенок, и я ловил его в горах, идя по следу в траве. Довольно скоро след начал петлять: поросенок ошалел от новых запахов и забыл, что надо бежать. Так всегда бывает со свиньями. Я знал, что скоро его настигну.

Запах ангела ударил меня внезапно: так запах лисы, прилетевший по ветру, сводит с ума гончую собаку. Гнилая картошка? Хм… Ощущение такое, будто в ноздри набили сырого навоза, да так глубоко, что в горле дерет. Мертвечина? Да легче тыкву запихать в яичную скорлупу, чем описать этот запах словами!

Подобно несчастному поросенку, я забыл о цели и пошел бродить в траве, вынюхивая нити ангельской вони, превратившись в один ходячий нос. Идти по целине оказалось не в пример труднее, чем по пробитому следу. Наконец, исцарапанный и облепленный палой листвой, я вышел к месту, откуда их можно было увидеть — в просвете между кустами. Трава вокруг них была вытоптана — кое-где даже до голой земли.

Больше всего это походило на две сцепившиеся кожаные палатки, от которых валил пар. Мало-помалу я начал различать детали: растянутые перепончатые крылья, одинаковые арки позвоночных бугорков, светлые рожки среди волос, гладкие промежности без признаков пола.

«Они всегда красные, распаренные, — плевался дедуш. — Тьфу, срам один! А глаза! Смотришь, и ничего человеческого. Свет да пустота».

В тот день мне не довелось увидеть их глаз. Да не очень-то и хотелось. С меня хватило их драки. Хватило нечеловеческой дикости напряженных тел, занимающихся бог знает чем. Я вспоминал, как во время весенней ярмарки, за сараем Йомана, мы метались от одной щели к другой, подсматривая за парочками, и я присвистывал вместе с остальными, словно понимая, что происходит, хотя глубоко внутри сидело искренне беззвучное «почему?». Дерущиеся ангелы были бесконечно чужды моей тогдашней вселенной, нехитрым правилам которой я тупо учился у дедуша с того самого дня, когда он и бабуш взяли меня на воспитание.

Ангелы заставили меня думать. Их вонь подействовала на дремлющий разум как толченая мята, откупорив зияющие пустоты, которые я понятия не имел, чем заполнить. Ангелы катались по земле, трава и хворост пристали к потным спинам. Казалось, ничто не заставит их прекратить схватку, или совокупление, или черт знает что: силы были равны, и размер примерно одинаков. Поросенок дедуша мирно пасся в нескольких шагах от меня. А сам дедуш отнюдь не мирно слонялся дома из угла в угол, переживая потерю дневной выручки. Я знал: прекрати эти твари возиться, расцепись они хоть на мгновение, обрати внимание на свидетеля их борьбы — и я уйду навсегда из простого мира холмов, ежедневного труда и земных забот. Однако разум взял вверх, и я не стал искушать судьбу, несмотря на сгущающиеся прямо под носом миражи новой жизни. Переборов себя, я ушел.

Дедуш был слишком рад возвращению поросенка, чтобы заметить произошедшие во мне перемены. Он отрядил меня укреплять загон для скота, а сам стал над душой и покрикивал. Дедуш всегда умел запрячь в работу, этого не отнимешь. Сперва свалит на тебя вину, а потом заставит вкалывать, якобы в наказание.

Я так и не признался тогда, что видел ангелов. Да и потом ни разу не давал повода для подозрений.

Добраться до ущелья — дело нехитрое. Я в этих горах всю жизнь охотился, каждый камень знаю, могу в кромешной темноте дорогу найти. А уж с луной и подавно — вон как сияет, ярче солнца. Проходя мимо того места, где я подсматривал за ангелами, я чувствую в мыслях привычное напряжение: вдруг они до сих пор там? Борются, катаются в темноте, замешивая грязь на собственном поту?

Сегодня, однако, надо думать об ущелье. И о круге сыра. И о бабуш, конечно… Сделав над собой усилие, я миную роковое место.

Каждую весну, когда лес оживал и взрывался красотой, бабуш вела меня на поляну, похожую на ту, где боролись ангелы. Стиснув мою руку, она целеустремленно влекла меня через заросли. Земля на поляне была голой, словно утрамбованной. Не говоря ни слова, она раскладывала на бумаге немудреную снедь. А потом мы уходили. Перед тем как скрыться в зарослях, она каждый раз оглядывалась, потом вздыхала с облегчением, и по дороге домой мы болтали о чем угодно, только не о том, что произошло.

— Ты их часто видел, дедуш? — спросил я, когда в очередной раз речь зашла об ангелах.

— Да уж хватило, чтобы понять, какая это дрянь! И те кликуши, что поклоняются им, да носят жертвы, да трубят об их святости, — все они пляшут под их дудку. Ишь, придумали: святость! Никакой святости там и в помине нет! — Он выплюнул слово «святость», будто оно горчило на вкус.

— Значит, повидал их немало? Это когда нашествие было, да?

— Нет, сюда не докатилось, — быстро ответил дедуш. — Нашествие было за горами, в стране джунглей, где погода для них подходящая: влажная да жаркая. А у нас слишком сухо.

— Так где же ты их видел? — Я старался, чтобы голос звучал подобострастно и восхищенно.

— Вдалеке, — признался он неохотно. — Над ущельем парили, что твои орлы. Только с виду другие. Ну и размером побольше.

— Что, целая стая? Как стервятники?

— Да ну… Один. — Он склонился над тарелкой и сосредоточенно жевал.

— Ну, слава богу! А кроме этого? — Можно было подумать, что я испугался за него.

— Еще мертвого видел, истлевшего. Его звери по кускам растащили. И вонь, скажу тебе, от мертвых меньше, чем от живых!

— Значит, у них кости есть, как у людей? И плоть?

— Конечно! А ты думал, из чего они сделаны? Из сахара и звездного света? Тоже, небось, всяких кликуш наслушался. Или бабуш шепчется с тобой по углам, а? — Он вскинул голову, перемалывая челюстями мясо. Бабуш опустила взгляд.

— Нет, конечно! — Я уткнулся в тарелку, словно застыдившись, но на душе у меня было светло: подумаешь, одного мертвого, а второго в небе, вдалеке! А я — двоих сразу, да еще вблизи! Мне редко удавалось так утереть дедушу нос. Да при этом еще и небитым остаться.

Детишки, мои ровесники, часто убегали из дома к ангелам. Особенно если им жилось горше, чем мне; если старики били их каждый день, а не под настроение, как меня; если их кормили такой дрянью, по сравнению с которой лесные ягоды и коренья казались лакомством. Первые дни после того, как я увидел ангелов, у меня из головы не шли эти дети. Я закрывал глаза и видел, как возвращаюсь на ту поляну по еще свежему следу в траве. И потом, когда примятая поросенком трава давным-давно распрямилась, я мысленно рисовал свой побег при каждом раскате житейского грома, при каждом всплеске болезненной ярости дедуша.

Но не мог же я оставить бабуш с ним наедине!

И с собой ее взять тоже не мог. Она ни за что бы не пошла. Сразу бы всполошилась, только намекни я на что-нибудь в этом духе. Дедуша она ненавидела, наверное, посильнее моего, да только он ее так изжевал, что там уже и бежать было некому.

И все же: что происходит с теми детишками? Никто не знает, хорошо им или плохо. Нет ни свидетелей, ни слухов; даже косточек никто не находил. Может, они попадают в иную, счастливую землю, куда дорогу знают только ангелы?

А может, ангелы пожирают их с потрохами.

Первые утесы нависли над головой, а лес прижался к земле и порос упругим мхом. Под ногами чавкает жижа. Сырой ветерок холодит лицо, и пахнет уже не зеленью, а камнем и водой. На охоте мы редко забредаем в такую глушь.

Когда бабуш заболела, все изменилось. Как ни посмотришь, она все суше и невзрачнее. Не хватало еще, чтобы она из-за моих бед горевала и тратила остатки жизни.

А дедуш, конечно, озлобился пуще прежнего. Я тоже умею худо-бедно готовить, но уж с бабуш не сравнишь; и в доме прибрать могу, да только метлу всегда оставлю на проходе, так что дедуш спотыкается, или половик не уберу из-под дождя. Причина для взбучки всегда найдется. Что ж, пусть лучше на меня орет, чем к ней докапывается: где у нас то, да где это, да как картошку варить, да почему хозяйство запутано, — пока всю душу бедной старушке своим недужным голосом не вымотает, пока не оставит от нее лишь тень на кровати, пока она говорить не разучится по-человечески! До вчерашнего дня мне еще удавалось ее украдкой покормить, когда дедуша поблизости не было, да и то уговаривать приходилось: мол, я без тебя пропаду, а на деда не обращай внимания, поправляйся ради меня, ради своего бедного внука, которого ты вырастила с пеленок. Что угодно, только не оставляй меня одного с этим старым подонком!

Туман струится на фоне лунного диска, выхолаживая меня до костей. Ущелье наполняет ночное беззвучие неумолчным лепетом новорожденной реки.

Тропинка круто лезет на полочку, опоясывающую ущелье. Местами полочка не шире моей ступни. Внизу вода бьет в камень с такой силой, что, кажется, вот-вот стряхнет меня со скалы.

— Ну вот, — шепчу я, задыхаясь, цепляясь ногтями за скользкую стену и стараясь не думать о тяжелом сыре за пазухой, норовящем увлечь меня в несущийся поток. — И где же эти чертовы ангелы? В какой дыре затаились?

Я знаю: впереди ждет широкая площадка, куда мы с бабуш и дедушем забрались однажды летом, когда дедуш еще выпускал ее из дома, а не держал взаперти. Память сохранила долгий, изнурительный и пугающий подъем, однако сейчас я огибаю выступ — и вот она, площадка, на которой, если потесниться, можно устоять втроем, но для ангела уже места не останется. Прижавшись спиной к скале, я перевожу дыхание. Внизу гремят водопады, клубится в воздухе водяная взвесь, оседая капельками на разгоряченной шее. В разгар того лета водопады были не толще стеклистых ниточек среди камней, и дедуш нырял в окаймленную валунами сине-зеленую заводь, над которой летали птицы-рыбаки. Теперь здесь только грохот да ветер, да мокрая чернота, да округлое лезвие луны вспарывает тучи.

— Э-ге-гей, ангелы! — зову я, но мокрый воздух гасит крик. С тем же успехом я мог бы кричать, засунув голову в стог сена. — Спускайтесь, ангелы! Нужна ваша помощь!

Может, они спят? Может, их нету поблизости? Как долго и как громко нужно кричать?

— Это для моей бабушки! Спускайтесь, вылечите ее! Э-ге-гей! Я вам сыра принес!

Ревет поток. Туман забивается в глотку, словно вата. Я, верно, похож на сумасшедшего: ору один, среди ночи.

Наконец я умолкаю, потеряв надежду. Никто меня не слышит. А если и слышит, то не спешит. Очередная вздорная прихоть дедуша: можно подумать, ангелы так и бросятся на подмогу, стоит только позвать. До чего же здесь холодно! Я вымок до нитки. Бабуш, верно, умерла, пока я тут ошивался, вместо того чтобы за ней присматривать. Может, дедуш за тем меня и отослал, чтобы вволю над ней поизмываться. А теперь сидит и злорадствует.

Скрючившись под стеной, я дрожу от холода. И вдруг — нечто взмывает из тумана, хлопая крыльями. Я подпрыгиваю и ударяюсь головой о камень. Вонь бьет в лицо, как пригоршня горячей грязи.

— Смертное дитя! — говорит ангел, похожий на исполинскую красноватую тень: высокий, с чудовищной грудной клеткой, без рук и, конечно, с крыльями, работающими за спиной, словно кузнечные меха.

Исходящий от него жар прижимает меня к стене. Глаза смотрят пристально: красные, воспаленные, как у пьяницы, проницательные, как у священника или снежного человека. Зачем, зачем я побеспокоил это существо, умеющее летать?!

— Что ты принес?

Его голос — как стадо овец, бегущих в панике: бараны блеют, ягнята пищат, все сливается в единую волну.

— А, сейчас…

Я лихорадочно вытаскиваю сыр. Пальцы не слушаются. Пытаясь развернуть бумагу, я безнадежно коверкаю размякший за пазухой круг. Делать нечего: шагнув в палящий зной, я кладу бесформенную массу на камень, в клубы пара, поднимающиеся от исполинских красных ног.

Ангел подается вперед, опирается на жуткие когти, торчащие из крыльев, и ныряет головой, как стервятник. Он зубами разрывает подношение, глотает вместе с бумагой одну половину, затем другую — сыр, которого нам с бабуш и дедушем хватило бы на целую неделю, исчезает за две секунды. Ангел выпрямляется: щеки лоснятся от жира…

И тут начинается черт знает что. Из горла у него вырывается хрип, как будто он подавился бумагой. Корчась и топоча ногами, он растопыривает крылья — когти качаются прямо у моего носа. Верно, с сыром что-то не так. Или с оберткой. Сейчас раскроит меня одним ударом от горла до паха за то, что я его отравил.

Ангел дважды рыгает, показывая белесые стропила нёба. Золотисто-красные глаза наполняются слезами. Один за другим — шмяк! шмяк! — он выплевывает к моим ногам два желтые кругляша, покрытые слизью. И, шумно отерев рот о плечо, спокойно спрашивает:

— Так что там с бабушкой?

— А?.. — Я совсем забыл про бабуш. Про мою маленькую, серенькую бабуш. — Она… кажется, умирает. Может, уже умерла.

Ангел смотрит на луну. И зевает, по-кошачьи растянув лицо.

— Нет еще. Хотя уже скоро. Тебе придется поспешить, земляной червячок. Потрудить свои ножки. А я полечу впереди тебя.

— Э… — Мне нужно время, чтобы переварить его клекот. — Хорошо. А тебе не надо… ну, ты знаешь дорогу?

Опалив меня взглядом, ангел подталкивает когтем желтые кругляши.

— Ах, да… Спасибо!

Такое чувство, будто подбираешь теплые какашки. Я кладу скользкие штучки в карман брюк. Спереди вся одежда высохла, такое от ангела тепло. Да и на спине уже дымится. За воротник стекает пот.

Ангел взмывает вертикально вверх. Крылья распахиваются с хлопком, окатив меня волной свежей вони. Миг — и я снова один, среди холода и темноты, даже луна погрязла в тучах; только внизу бьется головой о камень обезумевший поток.

Занимается рассвет. Дедуш ходит взад-вперед вдоль ограды, как зверь по клетке. Увидев меня, он подскакивает на месте.

— Он уже здесь? — кричу я на бегу.

— Проклятая тварь! Никто ему… Никто его… — Дедуш захлебывается от гнева. — Весь дом провонял, гадина! Теперь не проветришь! Корячится, как резаная змея! Говорить с ним бесполезно: поет, сволочь, словно уши пилой отпиливает!

Из дома доносятся низкие завывания.

— Слышишь?! — Дедуш поднимает палец.

На окна изнутри ложатся оранжевые блики.

— Там, видно, жарко сейчас, — говорю я.

— Все дрова спалит, подлец! — Дедуш чуть не плачет: сам он разводит чахлый и скупой огонь. Такое богатое пламя, должно быть, жжет ему сердце. — Нам бы на три зимы хватило! А теперь что?!

— Как бабуш?

Он вспыхивает новым приступом ярости:

— А я почем знаю?! Что я, могу приблизиться, что ли? — Дедуш идет к дому следом за мной. — Когда там этот сидит…

В доме пахнет порохом, и шум такой, будто аккордеоном с размаху бьют об дерево. В камине бушует огонь. Ангел сидит на корточках на столе, раскалившись докрасна, и визжит изо всей мочи. Вены у него на шее вздулись, того и гляди лопнут; по спине водопадом бежит пот. Голова задевает лампу, сияющую в полный фитиль, как дедуш никогда бы не позволил. По стенам мечутся тени в расплаве желтого света.

Перед ангелом на кровати сидит бабуш: волосы всклокочены, простыни перевиты в ногах. Кожа ее обрела цвет ангела — оранжевые пятна мешаются с отсветами огня; белки глаз тоже оранжевые, а зрачки бессмысленные и маленькие, как булавочные уколы.

Преодолевая упругую вонь, я подхожу к ней и пытаюсь уложить. Бесполезно: ее тело будто пронизано стальными прутьями — если повалить на спину, то задерутся ноги.

Мысли разбегаются. Я закрываю лицо руками и склоняюсь к ее ногам, где под простыней бугрятся костлявые колени. Бабуш и дедуш воспитали меня так, что я всегда стараюсь быть полезным. Но сейчас от меня толку нет — как во время большого урагана, когда сидишь в доме и молишься, чтобы выдержала крыша, и ничего не можешь поделать, пока не стихнет ветер и не станет ясно, что чинить.

Лампа падает на стол и разбивается, перебив оглушительный рев. Я подхватываюсь, однако ангел останавливает меня движением умных глаз. Его нога топает по столу, гася горящую масляную лужу. В наступившей мертвой тишине разливается запах горелой кожи; даже огонь в очаге танцует бесшумно, как сон. Дедуш на пороге по-рыбьи шевелит губами; его шепот подобен шороху отпущенной струны.

И через тишину на нас снисходит нечто огромное и спокойное — и отрясает прах небес с невидимых крыльев, отчего гаснет огонь в очаге, и угольки ума в ангельских глазах прикрываются лоснящимися веками, и дедуш в дверях склоняется в глубоком поклоне. Оно может явиться каждому: и муравью, и ангелу, и заблудившемуся ребенку, и даже благородным господам. Сегодня явилось нам, чтобы забрать бабуш. Из бесформенной груды тряпок и костей Оно бережно вынимает ее и прижимает к своей темной, грязной, мягкой груди. Размыкаются стиснутые кулаки отслуживших рук, и бабуш отлетает вместе с Ним, как дождь уходит вместе с грозовой тучей.

После Его отлета предрассветные сумерки прохладны и чисты; в небе звенят звезды; вершины гор посверкивают, как драгоценности. Города и деревни собираются яркой плесенью в долинах рек и вдоль побережья. Каждый жучок, каждый камешек, каждый кроличий волосок и каждая былинка — все сплетено и взаимосвязано в чудовищно сложном мире, все течет умно и неисследимо, перемежая жизнь со смертью и вечное с сиюминутным.

Меня будит дедуш. Наверное, прошло несколько часов. Я лежу калачиком в ногах мертвой бабуш. В дом вернулся холод. Обессилевший очаг мигает красноватым созвездием. Вокруг царит беспорядок. Я вспоминаю свои сны, что словно дикие звери бились в четырех стенах.

У дедуша вид встрепанный, как с хорошего бодуна; глазки слезятся. Он цепляет меня за руку и тащит прочь из дома. Мы останавливаемся в дальнем углу двора.

— Ангел сказал: хороните ее здесь. Так бери и копай! — Он кидает мне лопату, а сам уходит в дом. Оттуда доносится короткий грохот и сдавленное ругательство. Потом все затихает.

Я ложусь навзничь и какое-то время слушаю сопение свиней и чавканье коров. Птицы еще не проснулись. Луна стоит низко, звезды ясны.

Поднявшись, я беру лопату: заспавшееся тело требует движения. Бабуш надо предать земле: пусть отдохнет от дедуша.

Первый же удар лопаты приходится на что-то сочное и упругое. Перевернув землю, я выпрастываю россыпь белесых шариков: одни окатываются прочь, другие блестят, рассеченные лопатой. Молодая картошка, не крупнее перепелиного яйца. Сотни, тысячи картофелин, и растут так густо, что даже копать не надо, только руками выгребай. Я разгрызаю одну: хрустит, как сырая звездочка, и на вкус сладкая, как земля. Не нужно ни солить, ни варить; бери и ешь.

Выбрав весь урожай, я стою над готовой могилой. По одну сторону высится гора картошки, по другую — небольшой холмик земли.

Я возвращаюсь в разоренный дом. Перешагиваю храпящего дедуша. Подхватив невесомые останки бабуш, выношу ее во двор и опускаю в яму. Накрываю простыней ставшее чужим лицо. Забрасываю землей. Сверху выкладываю из дерна крест. Поливаю как следует.

Мной овладевает лихорадочное возбуждение. Часть картошки надо уложить в рюкзак, затем помыться перед дорогой. Свежую рубаху и пару брюк позаимствую у дедуша.

У насоса я сбрасываю одежду. В кармане штанов что-то твердое: звякает о камень. Ангельские кругляши. Я выколупываю их — бурые, облепленные сором — и кладу на каменный борт водяного желоба. Обмывшись, одевшись и обувшись, я ножом расщепляю один из них — мягкая оболочка слезает, и лезвие натыкается на твердую сердцевину.

У меня в руках слиток золота, на котором нож оставил бороздку. Я подбрасываю его на руке. По весу как три монеты. С лихвой хватило бы, чтобы заплатить за все сыры, что мы делаем за год. Я очищаю второй слиток и оставляю его на видном месте на борту желоба. Если не найдет дедуш, так утащит ворона или белка. Мне все равно. Знаю только, что в дом я уже ни за что не вернусь.

Набросив на плечи рюкзак, я ухожу. Позади остаются храпящие останки дедуша и тихие останки бабуш. Выйдя за ограду, я выбираю дорогу, бегущую стрелой через поля, за горизонт. Вдоль дороги непременно будут города и базары, кузницы и мельницы. Крепкого парня всегда можно использовать в земных целях, лишь бы не ленился.

Свет вечный[8]

Где-то между мной и Ваггой ветры теребили листовое железо. Я трижды крикнула «Алле», прежде чем узнала голос матери.

— Ушла тихо, во сне. Полная неожиданность! Менеджер сказал, у нее на лице была улыбка. Значит, не мучилась.

Мать принялась рассказывать о предстоящих похоронах. Отвернувшись от незаконченного проекта на кухонном столе, я делала пометки фломастером на стене.

— Где, в Гревилле?!

— Такова ее воля, Дафния. Она сама все устроила, оплатила счета. Ничего не поделаешь.

— Там же ничего нет, в этом Гревилле! Город призраков посреди гигантской свалки.

— Бабушка выросла в этом городе, Даф. Она всегда хотела, чтобы ее там похоронили.

— Такая даль… — Бензин, расходы, морока.

— В общем, я переговорила со священником, он в курсе. Тело привезет бабушкина соседка Ирини. Городской совет дал разрешение открыть церковь. Катафалк тоже будет. И место на кладбище готово. Говорю же: все было организовано заранее, мне оставалось только детали уладить.

Значит, сперва все уладила, а потом мне позвонила… Я ничего не сказала. По материнской линии у нас в семье одни интриганы. Если соберутся больше трех, то двое тотчас начинают плести заговор против третьего. Поэтому мой отец и рванул когти. А я еще в детстве решила, что на мне эта милая традиция закончится.

Повесив трубку, я почувствовала легкую тошноту. Подгадала бабушка момент, ничего не скажешь! Я вернулась за стол. Последние несколько недель с электричеством были перебои и народ пользовался газосветом, который давал яркий, но очень направленный луч. В освещенном круге лежали белый сверток «Чудо-черви», пакетик с семенами и квадратный поднос для рассады, а остальная комната тонула в полумраке.

Я достала колоду кредиток и попыталась разложить приемлемый пасьянс. Увы, круг замкнулся, и чтобы его разомкнуть, требовалась хотя бы небольшая инъекция наличных. Оживив «ПалмПлот», я прошлась по счетам: сорок три цента на расчетном и большая красивая баранка на союзно-студенческом — до следующей стипендии. Кредитной линии на бензин от «Апреля Свободы» хватит до Гревилля, но никак не обратно. Да еще мою старушку необходимо подремонтировать, причем по-белому: Гиглио ее посмотреть не успеет, потому что похороны в четверг.

Я вздохнула. Удружила, бабушка! В течение этого года было множество моментов, когда я запросто могла позволить себе ее похороны. Что ей стоило умереть пораньше! Все равно последние несколько лет толком не жила. Я бы, например, ни за что не согласилась лежать овощем, чтобы сиделки подсовывали судно.

Отпускной сберегательный: две тысячи долларов и четыре цента. Если спуститься ниже двух тысяч, то пеня пойдет убийственная. До стипендии набежит пятьсот штрафа, вдобавок к пятисотке, которую я потрачу на сервис и бензин. Ну что ж, отпускной сберегательный для того и предназначен: чтобы не занимать у друзей, когда наступит черный день.

— Спасибо, бабуль! — проворчала я, делая перевод. Затем выключила «Плот» и потащила газосвет в гостиную, чтобы отыскать телефон Стэтнерова приятеля, который понимал толк в семенах.

— …потом засыпаешь удобрением, и готовишься стричь ш-ш-ш… поны.

— А?

— И вся недолга, говорю! Сиди и жди. — Сквозь электрический буран голос был едва слышен. — Если через две недели не взойдет, значит, обули с семенами. Обычное дело, не огорчайся.

— Ага, не огорчайся! Они, между прочим, денег стоят… — А свежие, с гарантией, стоили бы еще больше.

— Ш-ш-ш… парься! Пару раз обожжешься, потом научишься нормальные от паленых отличать.

— Значит, поливать регулярно? И надеяться, что не паленые.

— Питательную смесь добавляй. В той пропорции, что я говорил… Слушай, мне бежать пора. У меня встреча с агентом из Здорпитания. Привет Стэтнеру! Скажи, что я благодарен за наводку: не каждый день попадаются хорошие работники.

— Ладно, передам. Спасибо за помощь!

Пестрый карнавал помех сменился мертвенно-четкими гудками. Я повесила трубку и взялась за ножницы. Семена в пакетике походили на сухие бобы: безжизненные и безнадежные. Я распорола сверток с «Чудо-червью», которая походила на белый гравий, перемешанный с рождественскими блестками. Не хватало музыки, чтобы успокоить дрожащие руки. Динамики сгорели неделю назад, а на ремонт теперь за полтора месяца не наберешь. Вымыв руки «Антибактом» я приступила к делу.

— Дурная затея, — нахмурилась натуролог Нерида. — Особенно после гриппа.

— Знаю, что дурная. А что делать? Она была моей единственной бабушкой. А я ее единственная внучка.

Нерида сокрушенно вздохнула. Ей, верно, нелегко было жить в постоянных контрах с реальностью.

— Как известно, моя забота — организм в целом. Если не поедешь, то будешь себя грызть, пока не заболеешь. Так что поезжай. А как вернешься, проведем серьезную детоксикацию. Прививки уже сделала?

— После вас сразу туда.

Она расцепила руки, словно отпуская меня на волю.

— Будь осторожна! Это единственное, о чем я прошу. Не теряй головы из-за эмоций. Машина хоть герметичная?

— Вполне.

Нерида скривилась:

— Знаю я, какие у студентов машины!

— С герметичностью у нее порядок. Только что из мастерской. Три сотни за ремонт выложила, представляете?

Она отмахнулась:

— Ладно, ступай. Все равно тебя не вразумишь.

Коротышка в регистратуре аж надулась от собственной важности:

— К сожалению, «Фонд Сострадания» не покрывает поездки на похороны бабушек.

Я уже имела дело с этой мымрой и выложила заготовленный аргумент:

— Миссис Инги Макормик из администрации считает, что можно сделать исключение. Вот мой номер дела. — Я протянула листок бумаги.

Коротышка не шелохнулась.

— Правила одни для всех! — отрезала она. — Если мы начнем делать исключения…

Я просунула руку в окошко и положила листок ей на телефон.

— Все вопросы к миссис Макормик. Я второй раз по этому поводу дискутировать не собираюсь.

Развернувшись, я уселась в кресло и начала листать «Звезды Плюс». Коротышка набрала номер, разразилась возмущенной речью, потом затихла и слушала, сердито сопя. Повесив трубку и голову, она какое-то время с шумом перекладывала папки. Я покончила со «Звездами Плюс» и взялась за «Мисс Анорексию». На губах у меня играла едва заметная улыбка.

Выйдя из поликлиники, однако, я уже не улыбалась: в ягодице была шишка величиной с кулак, на которой мне предстояло сидеть всю дорогу до Гревилла.

— Подвеску надо смотреть, — пожал плечами парень в «Артизан Авто».

— В долларах, пожалуйста, — потребовала я.

Он назвал сумму, от которой у меня челюсть отвалилась.

— А если не смотреть? До Гревилла хоть доеду?

— Смотря как ехать. — Он шмыгнул носом. — Если аккуратно, то доедешь. А если в колдобину влетишь, то не доедешь.

— Значит, поеду аккуратно, — сказала я, переводя дух.

Занимался рассвет. Я катила по просторам Безлесой Равнины. В свете фар гуляли пылевые вихри: казалось, что шоссе дымится. Крупные частички барабанили в лобовое стекло. К этому следовало привыкнуть: впереди было еще несколько сот километров. Лоток с рассадой лежал под пассажирским сиденьем, подпертый и обложенный со всех сторон старыми отцовскими книгами: мне не хотелось пропустить ничего интересного. Да и лишний повод ехать помедленнее.

Я нажала кнопку разгона и вздохнула с облегчением. Машина на ходу, лоток под сиденьем, антителами накачали под завязку. Если не засну за рулем, то моя старушка добежит куда надо.

— Что сегодня принес? — Бабушка отложила кочергу. — Еще одного вертунчика?

Чешарик, взъерошенный после прогулки, потрусил через комнату. Существо в его зубах дергало белесой ногой.

— Садись, Чеша. Отпусти его. Я кому сказала!

Кот уселся и смотрел с подозрением, не разжимая зубов.

— Не поглажу, пока не отпустишь! — Бабушка свела брови, и я в который раз подумал, что она похожа на королеву.

Чешарик неохотно склонил голову.

— Вот, молодец! Клади на пол, — похвалила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, как у бабушки.

Кот помедлил и снова исподлобья посмотрел на бабушку.

— Давай, Чеша. Покажи, как ты ночью поработал.

Кот наконец подался вперед, отпустил существо и отошел.

Каждое утро он приносил что-то новое. Как правило, зверушки были с внутренним дефектом, хотя наружные покровы выглядели целыми, а движения естественными. Правда, иногда он терял голову и съедал полдобычи, и приносил мертвецов — с погасшими глазами, с волочащимися проводами и биопружинами. Сегодняшний зверек был помесью опоссума и землеройки: поскакунчик с поврежденным прыжковым механизмом. Глазки у него были красные и круглые, а дыхание частое, как у игрушечного паровозика.

— Похоже, ты сломал ему спину, Чеша, — сказала бабушка.

Кот смотрел виновато. А может, просто ждал разрешения, чтобы приступить к еде. Я потрепала его по мохнатому загривку, в котором завяз студеный ночной воздух. Не обращая на меня внимания, он продолжал смотреть на бабушку.

— Знаешь, что я думаю? — Бабушка достала из корзинки нож, нагнулась и разрезала зверьку низ живота. — Ага, так и есть!

Кончиком ножа она придавила розовую опухоль, и наружу вылезло влажное белое яйцо размером с фалангу моего большого пальца. Зверек засучил передними лапками, погадил двумя серебристыми шестеренками и умер.

— Что же это за зверь? — Бабушка смотрела на меня с шутливым недоумением. — Мышь? Или птица, раз яйца несет? Столько загадок… Котик каждый день приносит новую загадку. Правда, котик?

— Ба, он есть хочет.

— Хочешь есть, да? Хочешь есть, Чешарик? Еще бы! Вон какой толстый. Такого слона поди прокорми!

— Не дразни его! Мне не разрешаешь, а сама дразнишь.

— Ну и что! Мне можно, я старая вредина. Давай, Чешарик! Уноси свою добычу, приятного аппетита. — Она ногой подтолкнула мертвого зверька.

Чешарик ухватил его за голову, отнес поближе к очагу и принялся хрустеть.

В давние времена местные жители называли Гревилль Землей Опоссумов. Городок не отличался от многих других, через которые я проехал утром: скелеты мертвых построек, серые зубцы на фоне серого неба. Оставшиеся в живых административные здания перевоплощались столько раз, что потеряли лицо: из богоугодных заведений их переангажировали в общины хиппи, потом в дома для бедных, и так до бесконечности. На каждом повороте старушкины шины пробуксовывали в песчаных заносах.

У кладбищенской ограды стоял грузовой драндулет матери. Они с тетушкой Пруитт выехали из Уагги вчера вечером. Им нравилось выставлять себя этакими бедовыми старухами, которым сам черт не брат: могут остановиться по маленькому посреди ядовитой ночной степи или припарковаться на обочине, отключить все, кроме вентилятора, и соснуть часок-другой. «У нас иммунитет старой закваски», — говорила тетя Пруитт, когда хотела щегольнуть своим здоровьем под маской сочувствия к моей современной изнеженности. Сейчас они вдвоем, верно, рассуждали об отеческих гробах и быстротечности земной жизни. Я, в свою очередь, рассудила, что не стоит им мешать.

Церковь ни во что не перевоплотилась, однако выглядела заброшенной. Заглушив мотор и вооружившись фонариком, я перелезла на заднее сиденье, сдвинула «Возбуждение лицевых нервов» и достала лоток с семенами.

Ничего. Полное отсутствие жизни, как в японском саду камней. «Сиди и жди», — сказал приятель Стэтнера. А я, будучи идиоткой, не уточнила, как долго. Прошло уже три дня, и я понятия не имела, выносить смесь на помойку или не париться и отложить еще на полторы недели. В такие минуты я особенно остро завидовала людям старой школы: они чувствовали такие вещи сердцем, не задумываясь, ибо впитали их с молоком матери; они знали, как устроен живой мир, и пользовались этим знанием, вместо того чтобы выкладывать чудовищные суммы за электронные заменители и надеяться, что экономика не рухнет слишком быстро.

Послышался приближающийся мотор. Я выключила фонарик и задвинула семена под сиденье. Перед глазами плыл остаточный фантом квадратного лотка.

Это оказалась не мать, а священник на черной сверкающей «лямбде», в лучших традициях церковной роскоши. Он остался в машине, как и я, с той разницей, что динамики у него наверняка были исправны и услаждали его слух грегорианской кантатой. Или, что более вероятно, зажигательной лекцией из серии «как добиться успеха», ибо он, как я с отвращением заметила, был очень молод. Птенец новой волны, явный гомосексуалист, совсем не то, чего хотела бы бабушка.

Мимо прошуршал грузовой драндулет — прямо на стоянку в церковном дворе. Я выбралась из старушки, жахнула дверью и зашагала к церкви, вогнав руки в карманы и опущенными ресницами фильтруя пыльный ветер.

Мама и тетя Пруитт как раз вылезли из драндулета. Обе посмотрели на меня осуждающе: сестры-заговорщицы, ни дать ни взять. Выглядели они до жути одинаково: большие очки, мужеподобные лица, платиновые волосы, бьющиеся на ветру, и сине-белые фланелевые рубахи. Было ясно, что они выплакались досуха и чувствовали себя очень старыми. Отсюда и враждебные взгляды: типичная во все времена ненависть старшего поколения к младшему, изнеженному и нежизнеспособному.

Я поежилась от холода. Плоское небо давило слепящим серым светом, вызывающим мигрень. Глаза у меня уже горели нестерпимо.

— Подъем, малышка! Смотри, какое утро!

Я замычала и потянула одеяло на голову.

— Давай просыпайся, — не отставала бабушка. — Сегодня идем на ручей, помнишь?

— А, точно! — Я откинула тяжелое одеяло и пулей соскочила с кровати.

Оделись тепло; в сени я вышла, натягивая варежки. Бабушка уже ждала. Даже здесь, в помещении, наше дыхание превращалось в пар.

— Молодец! — похвалила бабушка, и мы вышли из коттеджа.

Лес в тумане казался незнакомым. Под одеждой у меня томилось не успевшее улетучиться тепло сна, но мороз все равно пощипывал нос и щеки. Тропинка, спускаясь, обвивалась вокруг холма. Кора деревьев местами слезилась, оставляя на белых стволах ржавые потеки. Заостренные листья миражом качались в тумане, источая запах микстуры. Эту тропинку протоптала бабушка: из тумана то и дело наплывали разбитые ею клумбы в обрамлении ракушек, по мере приближения наливаясь розовым и лиловым, а потом опять выцветая в серый.

Наконец мы добрались до места — в стороне от тропинки, среди мокрых кустов. Бабушкин свитер сперва запестрел темными пятнами, а затем и весь потемнел от падающих капель.

— Хочу здесь насест соорудить, — прошептала она. — Из цемента, но крашеный под дерево. Как мостик между двумя стволами. Я видела такие: очень здорово… А теперь тихо!

Она кивком показала, что надо смотреть в небольшой прогал между росистыми белыми колоннами.

Мы замолчали, слившись с окружающей тишиной. Редкие крики птиц звучали гулко, как в пустом зале. Холодный воздух пах водой и мятыми листьями. Бегущий рядом ручей казался стеклянным кабелем под ажурной изоляцией тумана.

Бабушка толкнула меня в бок.

В прогале зародилось движение: сложный рисунок шумов, пока еще бесформенный. Когда он успел прилететь? Или прибежать? Или соткаться из веточек и тумана?

И тут я увидела, как движение превращается в птицу: в скромного такого пернатого паренька, серого и деловитого, под стать утру. Ни короны, ни расцветки, только хвост худо-бедно выделяется.

Пернатый паренек занимался уборкой: выравнивал травинки, укладывал листья по кругу, передвигал с места на место одну из бабушкиных ракушек.

Даже в дизайне хвоста цвет не был решающим элементом. Два красно-коричневых пера по краям держали всю композицию, а клин между ними тускло отливал серебром и замыкался кремовой каемкой. Паренек таскал это произведение искусства повсюду, даже когда занимался уборкой, и тем не менее, оно оставалось ярким и чистым: ни былинки, ни соринки, ни оттопыренного перышка.

Расхаживая по своему пятачку, он нетерпеливо напевал, крутил головой, двигал ракушку: «Пуи-ип пип!» Потом походит, повозится — и опять: «Пуи-ип пип!»

Когда прилетела самочка, там вообще не на что было смотреть: хвоста никакого, расцветка темно-зеленая. Какое-то время она бочком сидела на дереве, демонстративно не обращая на паренька внимания. А он — боже милостивый, как же он танцевал! Задирал хвост выше головы, подметал им землю, закрывался, как веером, поглядывая на подругу сквозь растопыренные перья. Звук при этом был металлический: шорох сухой жести. Пел он тоже замечательно, подражая гудку поезда, лаю собаки, голосу бабушки, моему смеху, — словно запомнил все, что происходило вокруг, и теперь рассказывал подруге.

Спустившись с дерева, самочка сперва покопалась в листве, якобы в поисках корма, а затем, будто невзначай, вышла на танцплощадку. Паренек пришел в неописуемое возбуждение: прервал танец, опустил растопыренный хвост, зачертил им по земле. Бедняга так переживал, что я шепотом подбадривала его.

Потом вдруг — фьюить — она вспорхнула и была такова. Сложив хвост, он порскнул следом.

Какое-то время мы сидели тихо. Бабушка посмотрела на меня с улыбкой:

— Неплохое представление, а?

Налетел ветер, зашумел в деревьях. Я задрала голову: из тумана, с невидимых веток, кругами спускались мертвые листья.

В церкви у гроба дежурила соседка Ирини. Я слышала о ней, но ни разу до сих пор не встречала. Это была желтокожая женщина с глянцевыми черными волосами, похожая на профессиональную плакальщицу. Гроб был окружен по углам четырьмя свечами, и бабушка лежала спеленутая алой синтетической тканью, с маленькой кремовой маской на лице. Усевшись рядом с матерью на единственной скамье, я внезапно поняла, что эта маска и есть бабушкино лицо, вылепленное богом и генами и усохшее до кукольных размеров. «Какая она маленькая!» — хотела сказать я матери, но увидела, как они с тетей Пруитт держат друг друга за руки, и промолчала.

Вошел священник, укутанный и защищенный с возмутительной тщательностью. За респиратором, очками, наушниками и электронными датчиками не было видно живого лица. Он был отлично сложен и двигался как человек, никогда в жизни серьезно не болевший и не потерявший никого из близких.

Церковь была явно заражена: ее открыли ненадолго, специально для похорон, и об очистке не позаботились. «Никаких цветов!» — наказала мать, и присутствующие ограничились сухими официальными пожертвованиями в один из бабушкиных благотворительных фондов, за исключением меня, потому что я не могла себе этого позволить (хотя на цветы, пожалуй, денег бы хватило). Мы сидели среди пустых холодных стен, и фигуры древних праведников с отбитыми носами благословляли нас своими грязными пальцами. Слова священника тоже были пустыми и холодными: его вообще было плохо слышно через респиратор. Я рассеянно изучала узоры нанесенного песка на полу. Бабушкин нос белел на усохшем лице крошечным треугольником.

Мать и тетя Пруитт сидели, не расцепляя рук и понурив плечи. Специально они, что ли, оделись одинаково? Я принялась играть в «найди десять отличий», но сумела обнаружить лишь три: положение карманов, форму канта на защитных штанах и швы на рубашках, которые у тети Пруитт были прохвачены золотистой нитью, а у матери нет.

— Вечное бу-бу-бу да пребудет с ней, и бу-бу-бу да снизойдет бу-бу-бу, — закончил священник с оттенком снисходительности.

— И вечный свет да снизойдет на нее, — повторили мы нестройным хором.

Ирини оглушительно высморкалась. Я никак не могла проморгаться: глаза чесались нестерпимо, и желание их растереть затмевало неприятные ощущения в подмышках и на сгибах локтей. Бабушка лежала передо мной краеугольным каменным изваянием, сакральный смысл которого мне сегодня не дано было понять — уж очень все зудело и саднило.

Мы вчетвером — Ирини, я, мать и тетя Пруитт — подхватили свободные концы алых обмоток и понесли бабушку, а священник шел впереди, не очень-то сдерживая рысь, однако мы не окликали: пусть бежит. Бабушка медленно плыла через церковный двор, как дирижабль или тяжелораненый боец на специальных носилках.

Мы уложили ее на дорожку перед оградой. Гонимый ветром сор — песок, листья, бумажки — оживлял цементное покрытие, подчеркивая спокойную неподвижность тела. Подкатил катафалк: скрипучая развалина доэпидемических времен.

Мать и тетя Пруитт отступили. Рубашки их одинаково хлопали на ветру, волосы развевались, по щекам бежали слезы. Ирини держалась лучше всех: волосы заколоты под шапочку, носовой платок прижат к лицу. Она единственная из нас была одета в юбку и чулки, о чем наверняка пожалела на следующий день, покрывая ноги дорогущим кортизоном, за который страховка не заплатила, потому что соседи не попадают под определение родственников.

— Не могу поверить, — рыдала мать, и тетя Пруитт сжимала ее локоть обеими руками.

Во впадинах бабушкиного лица уже собрался песок, в складках алой ткани застряли сухие листья — оставь ее здесь подольше, и не надо будет хоронить. Ирини за всех нас поставила последнюю точку: нагнулась и, придерживая юбку, поцеловала бабушку в лоб. Это было справедливо, ведь она, чужой человек, находилась рядом в последние дни, как это обычно бывает, а родные дочери постарались отдалиться как могли, окунуться в дела, доказать, что они не такие, в чем и преуспели, ибо трудно было вообразить дистанцию более чудовищную, чем между этими двумя растрепанными старухами и лежавшим у их ног алым объектом с кукольным лицом.

Священник попрощался с матерью и тетей Пруитт, с которыми ему было проще найти общий язык, и улепетнул в свою «лямбду» быстрее, чем я смогла бы произнести слово «соболезнования». Ему хватило такта, чтобы не газовать с места, но как только машина свернула за угол, мы услышали облегченный рев мотора.

Мы возвращались после прогулки на озеро, с трудом преодолевая последний подъем перед поворотом к бабушкиному коттеджу. Перевал золотился травяным пушком, а просвет в зарослях над дорогой был залит оранжевым расплавом: еще несколько шагов, и закатное солнце ударит в глаза.

В расплав, двигаясь нам навстречу, вошел человек. Поначалу мне показалось, что он одет в костюм из перьев. Я даже не удивилась: в здешних местах и не такие чудеса случаются. Приблизившись, незнакомец оказался самым обычным человеком. Его изрядно поношенная шляпа, казалось, намертво приросла к голове, а темно-синий комбинезон и ботинки выдавали работника «Мико".

К его поясу были приторочены пучки разноцветных перьев; солнце пронизывало их золотыми иглами, и радужные плоскости блистали, словно лезвия ножей. Когда человек с нами поравнялся, я расслышала тихий металлический шорох, который издавали перья.

— Добрый вечер! — поздоровалась бабушка сквозь одышку.

— Добрый.

— У вас только перья или целые птицы? — спросила она, остановившись.

— Целые, конечно!

Человек приподнял пучок блестящих лезвий: под ними висели серые тушки птиц. Некоторые были совсем как живые, другие деформированы или обгрызены, с пятнами крови и машинного масла; я заметила вырванный с корнем хвост и уцелевшую металлическую лапку с хитроумными тягами и облупившейся краской на керапластовых когтях.

Мне хотелось потрогать эту лапку, проверить, легко ли она сгибается… Я не двигалась, чувствуя тяжесть в бабушкином молчании. Осуждающе поджав безгубый рот, бабушка отшагнула назад.

— Ребенку незачем это видеть, — сказала она резко.

Человек уронил хвосты на тушки и улыбнулся.

— Здесь, на воле, их могут здорово потрепать. Время от времени мы собираем поврежденных особей, приводим в порядок и снова выпускаем.

Бабушка набрала в грудь воздуха, чтобы ответить, но он продолжил:

— Я всегда считал, что детям нужно говорить правду. Пусть видят мир таким, какой он есть.

— Думаете?

— Конечно! Потом проще будет жить.

Человек подмигнул и пошел своей дорогой, шелестя юбкой из перьев. Обернувшись, я смотрела ему вслед.

— Идем, Дафния! — позвала бабушка.

Я бегом догнала ее, и мы перевалили вершину в медовом мареве заката.

— Эти люди должны работать незаметно! — пыхтела она. — Я на него жалобу напишу в администрацию.

— Но зачем? Что они могут сделать?

— Пусть уберут его куда-нибудь. С глаз долой.

Я оглянулась: человек уже убрался с глаз долой, и безлюдная тропинка, сбегая с холма, исчезала в сумеречных зарослях.

— Похоже, собирается дождь, — заметила Ирини, вглядываясь в небо через ветровое стекло моей старушки.

Я не ответила. Мне было препаршиво. Мама и тетя Пруитт всегда умудряются испортить настроение, даже без гревилльской заразы и побочных эффектов от прививок. Мне только этого не хватало: отвозить Ирини домой! Они, видите ли, купили ей билет в одну сторону. А обратно — как-нибудь. «Мы подумали, что вам практически по пути», — промурлыкала тетя Пруитт. «Ага, только меня предупредить забыли…» — процедила я. «Ну, не дуйся, она ведь милашка!»

Тете Пруитт было наплевать. Она уже жила обратной дорогой, предвкушая музыку и бесконечные разговоры. Они с моей матерью души друг в дружке не чаяли. С виду крутые и шершавые, как наждак, они обменивались потоками елея, словно викторианские поэты. Живи мы все в одном городе, я бы, наверное, удавилась от мысли, что придется ехать с ними по-родственному, в одной машине.

Нос у меня был заложен, глаза опухли. Забравшись в машину, я полчаса сморкалась и горстями глотала таблетки. Меньше всего мне хотелось с кем-то говорить. Однако не успела моя старушка выскочить на шоссе и окунуться в серую муть, как Ирини, вглядываясь в небо, начала: «Похоже, собирается дождь…»

Она болтала обо всем на свете. О том, какое доброе было у бабушки сердце, несмотря на возраст; о ее нескончаемых рассказах про наши с ней прогулки в зону «Мико»; о современном мире, изменившемся так неузнаваемо; о смерти, которая нас выбивает одного за другим — единственное в природе, что нам не удалось нарушить. Когда ее язык начал заплетаться, я остановилась и предложила ей надувную подушку.

— Спасибо, милая, — пробормотала она сквозь паутину сна.

Везти спящую Ирини было еще более одиноко, чем ехать одной. Я включила фары, чтобы не потерять дорогу, несмотря на то, что был еще полдень. Казалось, что мы едем через торнадо: мусорные рукава цвета грязной сметаны закручивались над нами в спираль. Я соврала Нерриде: с герметичностью у старушки был отнюдь не порядок. Тончайшая пыль проникала в салон и садилась на темно-синюю юбку Ирини. Про свой суперчувствительный нос я старалась не думать. После этой поездки Неррида, небось, три месяца продержит меня на каплях Брассика. А поддон с семенами покроется толстым черным налетом. Сумеют ли юные побеги справиться с токсинами? Увижу ли я, вернувшись домой и включив газосвет, вожделенную картину, тысячу раз обыгранную в современных сентиментальных драмах: первый нежный побег, высунув из-под земли локоток, медленно распрямляется и показывает миру зеленую ладошку? Прорастут ли все двенадцать семян? Превратятся ли в живой частокол, упрямо тянущийся к свету вопреки бедам и катаклизмам?

Визгль[9]

Я не скажу, что Харроу-младший красавчик. По крайней мере не на обычный вкус. Его привлекательность видна только мне, остальные не замечают. Он и сам пока не знает, насколько хорош, поэтому не задается, как иные поселковые мальчишки.

Я сверху наблюдаю, как он свежует обезьянцев. Лишившись шкурок, зверьки делаются похожими на глянцевых мокрых человечков, только длиннее и тоньше. Ну и меньше, конечно. Мальчишка насаживает освежеванные тушки на крючья и вешает на обрубок ветки, как раз подо мной. Обезьянцев слишком много для него и его отца. Видимо, повезут их на рынок.

Я могла бы дотянуться и погладить его спутанные волосы, позлащенные щедрым летом. То-то бы он подскочил! Только что шкуру с обезьянца сдирал, и вдруг — бац! — оказался нос к носу со мной! Это почти то же, что с визглем поздороваться. Нет, зачем его пугать. Разве я хотела бы, чтоб меня так пугали?

Он еще чем-то недоволен, ворчит. Эти глупые дети понятия не имеют, как им повезло. У них есть отец, которого можно слушаться. А у некоторых и мать. У них есть школа, куда можно ходить, дом, где можно наводить порядок, соха, которую можно тащить, когда у отца разболится спина. Дни заполнены заботой, все расписано по часам — разве бывает большее счастье? Попробовали бы они хоть недельку послоняться без дела! Небось, сразу бы затосковали по своим веникам и обезьянским шкурам. Им не понять, как мучительно может тянуться день.

Харроу-младший уходит за мешком. Обезьянцы болтаются на ветке, как преступники в ожидании порки: задницы розовые, с лиловыми венами. Раньше я бы точно свистнула парочку (супчик из них — объедение!), но теперь не те времена. Я больше не занимаюсь воровством и прочими безобразиями. Жаль, что кроме меня об этом никто не знает: люди до сих пор убеждены, что на уме у меня одни пакости. Гонят даже оттуда, куда я в самые отпетые свои времена носа не показывала. «Пшла, пшла отсюда! Не трожь товар своими визглёвыми лапами!» — «Да я ничего, я просто смотрю…» — «Пшла, тебе говорят! Всех покупателей отвадишь. Хуже вони!»

Мальчишка возвращается. Да, сегодня он явно не в духе! Складывает обезьянцев в мешок. Хорошие у него руки, сноровистые, умелые. Руки мужчины, а тело юноши. Оттаскивает мешок в сторону, потом возвращается и собирает шкуры: отправятся в сарай, на растяжку.

Опускается тишина. Мухи жужжат над каплями обезьянской крови. Ну что ж, в этот раз удалось посмотреть на него подольше. Неизвестно, когда еще выпадет такой случай. Улегшись спиной на широкую ветку, я гляжу в небо. Сквозь листья сверкает свежевымытая синева. Ветра едва хватает, чтобы ворошить кукурузу Харроу-старшего: ш-ш-ш-ш, ш-ш-ш! — так шепчут матери над колыбелями, когда в округе бродит визгль.

Наконец они уходят, взвалив мешок с обезьянцами на тачку, полную кукурузы. Я запросто могу забраться в их дом: собака меня знает. Да только ни к чему. Я недавно там побывала, запах мальчишки еще не выветрился из памяти; нет нужды опять валяться на его кровати.

Я спускаюсь и бреду через кукурузные поля, к дороге. Затаившись у обочины, я сижу и жду.

Вот они появляются. Ах, хорош мой мальчишка! Чем ближе город, тем прямее его спина и незаметнее складки у переносицы. Будь я горожанкой, могла бы надеяться, что его улыбка расцветает для меня. Мне однажды приснилось, что я горожанка. А проснулась — и опять стала кем была: нечистой, оскверненной несчастливицей, хуже обезьянки. Пропустив их подальше, я выхожу на дорогу и незаметно иду следом. Похоже, назревает ливень: кукурузные воробьи шныряют внизу между стеблями, а не по верхам над початками. Горизонт, однако, чист.

Когда мы приходим на площадь, рыночная суета только набирает силу. Я усаживаюсь на ступенях у входа в кукурузную лавку. Если увидят, что от меня нет вреда, то со временем, может быть… А что будет? Обрадуются и прижмут меня к груди? Вряд ли. Гонять бы перестали — и то хорошо. Правда, сидеть придется долго: счастливцы не отличаются наблюдательностью.

Солнце бьет прямо в лицо, но жара еще не разгулялась. Обычно меня здесь клонит в сон, но сегодня ветер несет бодрящий запах — дыхание дальнего моря. Я однажды дошла до самого берега, хотя мне никто не верит.

— Но это правда! Оно больше, чем визгль: от берега до горизонта — вода, вода; наскакивает и шумит; если долго стоять, то с ума сойдешь; странное чувство…

— Ха, тебе ли не знать! Они же тебе голову потрогали, да?

Детишки толпились у школьной ограды, изнывая от безделья, пиная нижний брус.

— Не только голову, а и пониже! — добавил один с сальной улыбочкой.

— Говорю вам: там и нормальный с ума сойдет! Столько воды… Плоская равнина без краев, и вся кипит! — Меня просто распирало. Я верила, что им будет интересно!

Теперь уже я не такая наивная. Счастливцам новости ни к чему. Они хотят, чтобы все оставалось неизменным — включая их удачу.

Ну, пускай не верят. Я-то знаю, что была там. И помню, какое оно — море. Я знаю, чем оно пахнет. Солью и травой, похожей на резину — как сейчас. Закроешь глаза, и видишь: песчаные дюны, ветер и водяные чудовища, сражающиеся у берега. Хитрая это штука, море. С первого же свидания сажает в душу свои крючки, чтобы потом в любой момент — запахом ли, знакомым ли шумом — подсечь тебя и потащить, словно рыбу.

Не могу понять, отчего сегодня на рынке так людно. Копошатся, как муравьи перед дождем. Налегая на прилавок, трогают бирюзовые фигурки; до хрипоты препираются с продавцом коз; шутят с кукурузными тетками; цокают языками у загона для ослов. Я прислушиваюсь к обрывкам разговоров: ничего интересного. Погода, урожай. Кто у кого родился, кто на ком женился. Домой никто не торопится. Даже те, кто должны работать в полях, толкутся на рынке, хотя каждому известно: урожай надо как можно быстрее собрать и припрятать — от непогоды или от монстра. Если бы у меня была земля, что осталась от папы с мамой, я бы так и делала, можно не сомневаться. Да только я была слишком мала, когда их утащил визгль, и земля отошла в арендный банк. Теперь она стоит под паром у доброго горожанина Тэтчера.

Вдыхая морской запах, я ищу глазами своего мальчишку. Его отец обосновался двумя ступенями ниже меня, беседует со старикам. А вот и сынок! Уже торгует, сгоняет мух с жирного обезьянца, выложенного напоказ. Судя по размеру мешка, парочку тушек уже продал. Я вижу, как шевелятся его губы и даже могу расслышать слова:

— Свежие обезьянцы, прямо с дерева! С чесночным корнем, да с картошечкой — пальчики оближешь! Нежнее домашнего кролика! А ну, подходи! Свежие обезьянцы, еще теплые!

Ну, за домашнего кролика не скажу: в детстве наверняка пробовала, но сейчас уже не помню. А вот дикие — редкая гадость. Жилистые, горькие. Однако лучше, чем ничего, когда бродишь за городом…

И тут у меня перед носом появляется такое, что я напрочь забываю о милом мальчишке, и о кроликах, и вообще обо всем на свете.

По виду оно как камешек: гладкий, бисквитного цвета, размером с ноготок. Лежит себе на ступеньке, рядом с моей ногой — и вдруг начинает дрожать. Какое-то время я сижу в оцепенении, потом достаю нож и прижимаю камешек острием. В рукоятке отдается едва заметная дрожь, идущая изнутри. Я совсем не чувствую страха, даже когда по камешку пробегает трещина. Уж кому-кому, а мне довелось повидать, как вылупляется всякая живность! От птицы-скрипуньи до тех лягушат в ручье Фенни, что лезут у мамаши прямо из спины. Новорожденный жучок стряхивает остатки скорлупы — я по-прежнему ни капельки не боюсь, только любуюсь округлой глянцевой спинкой, отливающей то красным, то зеленым, смотря как падает свет. Красивый жучок! Как драгоценный камешек.

А потом я замечаю длинный черный хоботок. И рука моя намертво вцепляется в чье-то плечо. Которое, конечно же, оказывается плечом Харроу-старшего.

— Руку! Руку убери, визглёвый объедок!

Харроу брезгливо отшатывается, однако ужас на моем лице заставляет его поглядеть вниз — как раз в тот момент, когда драгоценный жучок поддергивает свои юбчонки и улетает: фррррр!

— Что это было? — спрашивает он, хотя и сам прекрасно знает.

— Они возвращаются…

Такие простые слова. И голос у меня тихий, едва слышный… Я не задумываясь отдала бы свой нож, в придачу с правой рукой, только бы он сейчас засмеялся, или плюнул в меня, или прибил. Или просто отвернулся и продолжил беседу о кукурузе. Но его лицо… У меня, наверное, такое же. Он пятится со ступенек, не сводя с меня глаз, и наши взгляды словно спрашивают друг друга: «Нам ведь не показалось?» — и в самом вопросе уже сидит ужасный ответ.

Протолкавшись сквозь толпу, Харроу хватает сына под локоть и пытается утащить. Мальчишка протестует:

— А как же обезьянцы?!

— Ладно, забирай, — говорит отец, чтобы не спорить.

Мальчишка, удивленный и рассерженный, начинает увязывать мешок. Он пытается проследить отцовский взгляд, который по-прежнему приклеен к моему, однако таких, как я, он замечать не привык. Харроу-старший под локоть увлекает его прочь, к составленным у входа тачкам, а он продолжает шарить глазами по фигурам, сидящим на ступеньках.

Может, и вправду показалось? Рынок шумит, как ни в чем не бывало: товары и монеты переходят из рук в руки, пальцы щупают фрукты, носы нюхают мясо. А на ступеньках лежит пустая скорлупка. И равнодушное небо, на котором так и не появилось ни единого облачка, похоже на человека, что отвернулся и насвистывает с деланным равнодушием.

Подобрав скорлупу, я выпрямляюсь во весь рост.

— Эй! Послушайте! — В голосе звенит испуганное безумие, в поднятой руке зажата роковая улика. — Я только что видела, как вылупился жук-насос! Прямо здесь, на ступеньке! Вот, смотрите!

По толпе расходится круговая волна, убивая рыночный гул. В наступившей тишине я повторяю:

— Жук-насос! Вы понимаете, что это значит?!

Толпа смотрит на меня сотнями глаз. Несколько человек поспешно уходят. Почему же медлят остальные? От визглей надо врассыпную, они предпочитают плотные скопления!

Торговка фруктами наконец обретает дар речи.

— У тебя, детка, в голове монстры! — кричит она, вызвав одобрительные смешки.

— Как ты смеешь, вообще! — вторит ей женщина с ребенком. — Как ты смеешь нас пугать!

— Оскверненная, что с нее возьмешь, — замечает городской чиновник.

— Вот же скорлупа! Я своими глазами видела! И добрый горожанин Харроу тоже видел. Только что здесь стоял, со стариками разговаривал, а где он сейчас? Убежал без оглядки. И сына своего увел, который обезьянцами торговал.

Вновь опускается жуткая тишина. Один из стариков выступает вперед:

— Покажи-ка скорлупу, детка! Жука-насоса легко спутать с жуком-рубинчиком.

— Ну точно, ошиблась! — говорит торговка фруктами.

Я напрягаю память:

— Нет, этот был с зеленым отливом. И хоботок я хорошо разглядела! Харроу тоже видел — и убежал. Ему-то вы верите?

— Будь он здесь, может, и поверили бы.

— Да ну! Станем мы этому пьянчуге верить.

Рассмотрев скорлупу, старик отступает и опирается на посох. При виде его самодовольной ухмылки я падаю духом.

— Жук-рубинчик! — громко объявляет он, возвращая мне скорлупу.

Толпа взрывается смехом и аплодисментами. Старик радуется, что утер мне нос.

— Да он же слепой! — кричу я. — Надкрылья были зеленые с красным! Старый хрыч собственный шланг среди бела дня не разглядит! А Харроу не дурак! Он уже, поди, ставни запирает да кукурузу прячет. И вам бы не помешало…

Хрясь! Расфуфыренная торговка бижутерией, подкравшись сбоку, хватает меня за ухо и тащит — под свист и улюлюканье толпы.

— Под суд у меня пойдешь, голубушка! — шипит она. — Я жемчужное ожерелье уже целый месяц пытаюсь продать. Покупательница и померила, и за деньгами полезла, а ты… — Она награждает меня оплеухой. — Спугнула ее своими баснями! Теперь ищи ее! А нового покупателя полгода ждать!

— Никакие не басни! — отбиваюсь я.

— Молчи, воровка! За всю жизнь ни слова правды не сказала. Ничего, городничий о тебе услышит, я уж позабочусь! Будет тебе наука, как честных людей разорять! Из города вышвырнут, под зад коленом, дрянь такая!

Она пихает меня в грязный проход, забитый мусором. Рыночные мальчишки тут как тут, с тухлыми яйцами и кочерыжками. Я торопливо ухожу, прикрыв затылок и вздрагивая от метких попаданий в спину.

Город кончается, вокруг шелестят кукурузные поля. Я иду и трясусь от ярости и отвращения: все тело покрыто нечистотами, но пуще вони меня бесит их тупость. Неужели они забыли? Если уж кому и бояться визглей, так это мне! Они должны понимать: если человек видел визгля нос к носу, если уцелел лишь потому, что визгль отшвырнул его за щуплостью, позарившись на более крупных отца и мать, — разве станет этот человек врать? Да что говорить… Счастливцы — они такие.

Обломки скорлупы, зажатые в кулаке, впиваются мне в кожу. Я на ходу осматриваю их: действительно, похожи на скорлупу жука-рубинчика. Но у него был хоботок! Я своими глазами видела: хоботок, чтобы сосать слизь!

Я была совсем маленькой, только из пеленок. Когда меня нашли, я сидела среди луж и беззаботно играла с облепившими их жуками-насосами. А слизь в лужах была либо чистая, либо пополам с кровью. Я узнала это от мальчишек в школьном дворе и от доброй горожанки Пратт, что из жалости оставляла для меня еду и обноски на заднем крыльце, пока муж не проведал и не прибил ее. Я ничего этого не помню. Помню лишь огромную женщину, склонившуюся ко мне и заслонившую небо.

Я иду быстро, хотя спешить бесполезно. Нигде не спрячешься. Визгли вылезают отовсюду и начинают бродить, поливая землю слизью — большей частью из пасти, однако кожа тоже сочится: серо-зеленая, как у улиток. Размер у них нешуточный, поэтому слизь покрывает все вокруг. Если хоть капелька попадет на пищу, то есть уже нельзя. Пройдет визгль по кукурузному полю — считай, пропал урожай. Разгонит твое стадо — и те коровы, которым слизь попала в ухо или на язык, тотчас подыхают. Даже если сам уцелеешь и родные не погибнут, все равно будешь голодать.

Через пастбище я тороплюсь к лесу, где можно забраться повыше на дерево и отсидеться. И вдруг в ногах возникает нелепое чувство. Будто земле, по которой я иду, нельзя доверять. Чертыхнувшись, я перехожу на бег, поглядывая на полевые цветы, чтобы не упустить момент, когда они задрожат. Меня этому никто не учил; просто знаю, что так надо, хотя с последнего прихода визглей прошло уже много лет. Люди помоложе говорят: «Может, они никогда больше не придут». А старики отвечают: «Может, придут завтра, так что прячьте кукурузу».

А потом, словно в дурном кошмаре, происходит то, чего боишься больше всего: одна из ромашек и вправду начинает мелко дрожать. И лезет из земли. Я замедляю бег, чтобы убедиться — нет, глаза не обманывают. Я припускаю во весь дух, крича, потому что с криком выходит быстрее. За спиной, где остался город, тоже слышны крики. Только бы успеть до дерева! Но пастбище такое широкое, и лес еще так далеко. Земля набухает огромными пузырями, как кипящая овсянка. Я несусь, не чуя ног; в ушах свистит ветер. Когда первый чудовищный визгль вздымается в фонтане пыли и слизи из кукурузного поля Харроу, я обегаю его, не останавливаясь, словно это не монстр, гонимый грызущим голодом, а полевое дерево.

Добравшись до леса — запыхавшаяся, невредимая, обалдевшая от страха, — я белочкой взлетаю на дерево и замираю, сжавшись в комок среди листьев и хлипких, ненадежных ветвей. В голове мечутся обрывки мыслей. Может ли человеку повезти дважды? Пронесет ли сейчас, как пронесло раньше? Я только сейчас разглядела их зубы: длинные, острые, как козьи рога. Полная пасть серых зубов. Прошлый раз, видно, промахнулись: хотели цапнуть и подбросить, да только одежду продырявили.

Теперь эти зубы везде, по всей округе. Крик визгля похож на весенний кошачий мяв — сверлящий, дурашливый, забирающий сперва на высокие тона, а потом сходящий вниз, к хриплому стону. Я зажмуриваюсь и напрягаю каждый мускул: затеряться среди ветвей, уменьшиться, исчезнуть… Ничего, исчезнуть мне скоро помогут. В любую секунду разверзнется земля, и в ореоле пыли и мерзкого визга, от которого гнутся кости, явится один из них, чтобы довершить начатое много лет назад и покончить со мной раз и навсегда.

Листья похожи на сердечки. Желтые черенки расходятся по зелени сетью жилок. На гладкой буро-красной коре серебрятся лишайные пятна, напоминающие мех обезьянцев. А в просветах над головой играет все та же фарфоровая голубизна, особенно свежая после багровой черноты сжатых век. Тишина стоит жуткая, безжизненная: ни щебета птиц, ни шелеста травы, ни звона насекомых.

Я спускаюсь ниже. Рядом с домом Харроу зияет воронка: оттуда вылез визгль. Вокруг разбросаны тушки обезьянцев. (Визгль тварь привередливая, обезьянцами от него не откупишься, человечинку подавай. «Отвлечь нельзя, — говорит добрая горожанка Пратт, — убить тоже нельзя. Только если вырвать оба глаза — начисто, с корешками. Да только как подберешься, если он спит под землей?») Выходит, Харроу с сыном успели домой. Иначе откуда взяться обезьянцам?

Я выжидаю, расположившись на нижнем ярусе ветвей. Не нравится мне эта тишина! Крыша дома Харроу провалена: визгль, похоже, полез на запах и перевернул все вверх дном — двери сорваны с петель, распяленные обезьянцевы шкуры раскиданы по двору. На конце цепи черно-белое пятно: все, что осталось от собаки. Если люди были в доме, то им конец. Жуки-насосы уже принялись за работу: поблескивают красно-зелеными маячками вокруг собравшейся в лужи слизи, помечают путь визгля от дома до зарослей кукурузы, где он улез под землю и проспит на сытое брюхо бог знает сколько лет.

За домом слышна возня. Я замираю, прижавшись к толстой ветке. Со стороны города доносится визг — пара-тройка монстров всегда появляется позже основной массы. Ничего, пережду. Сколько надо, столько и буду сидеть. Я, как ни странно, до сих пор жива; значит, место безопасное. Хотя что это за жизнь — одна в мертвом мире?

Снова возня. Одно из двух: либо уцелевшие люди, либо лезет запоздалый визгль. Угомонившееся было сердце пускается вскачь.

Да это же мой мальчишка! Я чуть с дерева не падаю. Пошатываясь, он появляется из-за угла. Замирает посреди разоренного двора. Замечает собаку, подходит, пытается сложить ее из лоскутов. Руки, видно, не слушаются. Он оставляет эту затею и принимается плакать. Весь перемазан слизью, с головы до пят. Почти как я в прошлый раз. В воронку, что ли, упал? Если бы эта дрянь не воняла так сильно, я бы спустилась к нему. Вдвоем лучше, чем в одиночку. Да что вонь, все равно надо подойти! Или сначала окликнуть? А вдруг он испугается и убежит? Я вряд ли это перенесу…

И тут является визгль — тот, которому я предназначена. Он вылезает в нескольких шагах от моего дерева, застревает в сплетенных ветвях и оглушительно визжит от досады. Вращаются глаза: здоровенные, плоские, чтобы видеть под землей. На свету они бесполезны. Одно из щупалец описывает дугу — шлеп! — и угощает меня по затылку. Тотчас слетаются жуки-насосы, и начинает нестерпимо жечь кожу под волосами.

Заметив монстра, Харроу-младший кричит:

— Ну давай, мразь! Подходи, сожри меня! Осквернил, теперь забирай! Чего ты ждешь?!

Вот идиот! Этот визгль пришел за мной, неужели он не понимает?

Визгль рывком высвобождается из ветвей. Смрадное дыхание обжигает мне лицо. Поднырнув под веткой, где я сижу, он смотрит на мальчишку.

— Ну, что ты встал?! Вот он я!

Харроу-младший срывается с места и, потрясая кулаками, бросается к монстру; лицо его красно и мокро; он сам не знает, что творит. Подбежав, он принимается колотить опешившего визгля в покрытый пеной живот:

— Жри! Жри меня!

И тут я прыгаю.

Плечи у визгля, считай, отсутствуют; есть короткие наросты, откуда растут щупальца. Единственное место, за которое можно уцепиться, — это угол пасти: кожа тонкая, сухая, и пальцы не соскальзывают. Свободной рукой я вырезаю визглю глаз. Нож по самую рукоятку ушел в коническую глазницу. Мои губы и веки плотно сомкнуты. Лицо, руки и ноги горят от ядовитой слизи.

«Если хоть корешок оставишь, — говорила добрая горожанка Пратт, — монстр уйдет под землю и отрастит новые глаза».

Ну что ж, пусть визжит, пусть мечется, пусть бьется о деревья, пытаясь меня сбросить, пусть всю округу слизью зальет, — я знаю свое дело: режу, режу скользкий глазной корень, уходящий в вершину конуса. А как отрежу, так примусь за второй, не мешкая не секунды, потому что вцепившиеся в рот сведенные пальцы того и гляди соскользнут… Ох! — рука срывается. Я барахтаюсь в болоте слизи, скольжу по кочкам зыбкой плоти, потеряв верх и низ, пытаясь не наглотаться отравы, и только нож цепляется за единственную опору: кость во второй глазнице. Каким-то чудом я перерезаю жилистый корень у самого основания. Второй глаз вываливается, увлекая меня за собой. Я падаю наземь — за секунду до того, как визгль с размаху бьется о дерево, расщепив ствол и оглушив себя страшным ударом, который убил бы меня вернее, чем любые зубы.

Харроу-младший катается по земле, рыдая и дрыгая ногами. Сквозь едва разлепленные ресницы я вижу лишь мутный силуэт. Оттаскиваю его, ухватив за лодыжку, подальше от визгля, успевшего наполовину уйти в землю. Из глазниц у монстра лезет серая пена; он бьется в ужасных конвульсиях. Исполненная зубов пасть тоже начинает пениться, и визг переходит в булькающий хрип.

Мы с мальчишкой сидим на безопасном расстоянии. Визгль бурно умирает, воняя давленой улиткой. Мне совсем худо: кожа горит, в горле и в носу погано. Я плююсь — и не могу избавиться от ощущения, что внутренности наполнены горькой слизью.

Наконец визгль падает, выкорчевав из земли короткую ногу. Резиновые пальцы поджимаются в предсмертной судороге. Жутко прогнувшись напоследок, монстр оседает студенистой кучей.

Звенящее облако жуков-насосов вмиг покрывает поверженного визгля мерцающим панцирем. Я тоже облеплена жуками с ног до головы. А мальчишка только местами: шевелящиеся перчатки на руках да передник на пузе. А лоб перемазан пылью, оттого что я волокла его по земле. Нас обоих бьет озноб: первый признак отравления визглем.

— Отца утащили, — говорит он, стуча зубами.

Я киваю и сплевываю.

— М-мм… моего тоже.

— Он за мной в выгребную полез, а его сзади…

— Ты в выгребной яме прятался?

— Они не чуют, когда сидишь в дерьме. Думают, ты не человек, а дерьмо. Меня отец научил. Он сам прошлый раз так отсиделся. А в этот раз не успел… Ты знаешь, они зубами вот так хватают и подбрасывают, как собака обезьянца. — Его широко открытые глаза наполнены ужасом пережитого. — Я видел, как папа взлетел… Но он сражался до конца, и даже когда…

— Довольно! Я знаю.

Мамина юбка, вздувшаяся пузырем. Волосы, выскочившие из-под косынки. Отцовские инструменты, чертящие в небе красивые дуги: молоток, катушка, клещи, россыпь сверкающих медных гвоздей…

— …даже когда визгль его зубами: цап! — заканчивает мальчишка, показывая рукой, как сомкнулись зубы. Потревоженные жуки-насосы взлетают звонким хороводом.

Я отворачиваюсь. Можно, конечно, сидеть и скорбеть с ним за компанию. Верный способ завоевать сердце мальчишки: разделить его страдания, показать участие. Я не один раз наблюдала этот метод в действии, сидя на дереве у школьного двора.

Но я не стану так делать. Время моей скорби давно миновало. Те дуги, что описали в небе тела моих родителей, намертво вросли в мою душу, превратившись в часть меня, и уже не саднят, как свежая потеря мальчики.

Оставив его рыдать, я ухожу к ручью и тщательно, с песочком, чищу нож и отмываю лицо, руки и ноги. На коже уже взбухли язвы: поверхность онемела, но боль при нажатии отдается глубоко внутри. Хорошенько выстирав лохмотья, я одеваюсь. Мокрая ткань приятно холодит воспаленные участки.

По пути к дому Харроу я опять прохожу мимо мальчишки. Тот уже перестал рыдать, бедняжка, и лежит ничком, укрытый шевелящимся одеялом. На кухне среди разбросанной утвари я нахожу большой котел. Выволакиваю его во двор, водружаю на тележку. Заслышав шум, Харроу-младший поднимает голову и тупо наблюдает за мной. Я пытаюсь не обращать на него внимания, но мысли подсвечены маленькими теплыми сполохами надежды.

Из разбросанных по двору обезьянцев я выбираю три более-менее чистые тушки, на которых нет жуков, и кладу их в котел, предварительно ополоснув в ручье. В уцелевшей части огорода я выкапываю морковку, несколько картофелин, пару головок чеснока — и несу к котлу, отряхивая землю. Мальчишка неуверенно встает и топчется, не зная, что делать.

— Иди мойся, — говорю я. — Только не в пруду, а в ручье. Нужна проточная вода, чтобы смыть отраву. А потом мы уйдем.

— Куда?

— В город. Добрая горожанка Пратт рассказывала: в прошлый раз каждый принес еду, у кого что уцелело, и люди кормили друг друга. Потому что у многих не уцелело ничего. Этих обезьянцев даже одному тебе надолго не хватит.

Он смотрит на тележку с котлом, потом на меня. Я понимаю, что зря раскатала губки, помылась и шустро собралась. Надо было по-тихому юркнуть в кукурузу. Догадываюсь, что он сейчас скажет.

— Хорошо. Только знаешь…

Он мнется. Может, передумает? Нет, не передумал.

— Знаешь, ты иди отдельно. — Его взгляд скользит по котлу с обезьянцами. — Окружной дорогой, мимо свинарника или еще как. И чуть погодя. Ну, ты понимаешь…

Чего уж тут не понять. У него за спиной громоздится труп визгля. Один глаз укатился и лежит, облепленный жуками, среди останков собаки.

— Я знаю, ты спасла мне жизнь, и все такое… — говорит он, безуспешно пытаясь обратить все в пустяк.

Мы оба прекрасно понимаем, что это не пустяк. Но как бы то ни было, он по-прежнему остается одним из них: счастливцем. Я поднимаю воспаленные руки, чтобы прервать его речь, однако он продолжает:

— Я уже достаточно взрослый, чтобы заявить права на отцовскую землю. У меня другая ситуация.

— Да почему другая! — отвечаю я глухо и злобно. — Можешь говорить что угодно, но единственная разница в том, что мои родители погибли раньше, чем твои. Тебе просто везло чуть дольше. Но теперь мы с тобой равны. Пришли монстры и все уравняли…

Уравняли, да не совсем. У него осталась земля. И статус горожанина. Пожалуй, он прав: ситуация действительно другая. Как бы я ни распиналась, он никогда не предпочтет меня городским девчонкам, у которых есть семья и приданое.

— Ладно, чего там. Еды в округе навалом, если знаешь, где искать. — Бросив тележку с котлом, я ухожу, огибая мальчишку по широкой дуге.

Пусть думает, что его обезьянцы мне даром не нужны. Это пища городская, а мы люди простые, диким мясом да ягодами перебьемся. А что у меня слюнки текут и в животе урчит — это ему знать не обязательно. Надо же быть такой дурой! Еще красивым его считала. Надеялась на что-то. Бегала, подсматривала за ним. Своим называла. Недаром говорится: любовная лихорадка. А сейчас любовь испарилась, и осталась одна лихорадка.

— Ты извини… — говорит он вслед, но в голосе не слышно сожаления. Точнее, оно есть, но его заглушает радость. Не отрывая от земли ног, он провожает меня взглядом.

Я ухожу не оборачиваясь. Перешагнув кусок собаки, обогнув покрытую жуками лужу, мимо огромного трупа визгля — прямиком в кукурузу. И во всем уцелевшем мире никто, кроме меня, не может различить среди запахов крови, дерьма, слизи и гнилых овощей слабую, но острую струю: соленое дыхание океанского бриза.

Заговор на весну[10]

Ветер не позволяет себе ничего личного: не воет, не рычит. Ведет себя как наша река, что прошлой весной утащила Джинни Лемпвик и едва не убила ее на наших глазах: летит с бешеной силой, и такую мелочь, как человек, просто не замечает. Все, что мне остается, это держаться подальше от главного потока, потому что ветру на меня плевать.

Карабкаться сейчас, в разгар последнего зимнего бурана, на вершину Каменной Бороды — это чистое безумие. Я уже перестал думать о горячем супе, костре и отдыхе. В голове крутится одно: какой идиот все это придумал? Я смотрю на свои руки, судорожно цепляющиеся за обледеневший камень. Почему они еще служат? Почему до сих пор не отказали ноги, уже столько часов несущие меня к вершине, словно я такой же фанатик, как моя мать или полоумный братец-святоша? Опомнись, тело! Я не такой, как они!

Ума не приложу, как моему тщедушному братцу удалось совершить такое восхождение в прошлом году, с тяжеленной мантией в заплечном мешке. Я, например, до сих пор не сорвался в бездну только благодаря навыкам охотника, отличной мускулатуре и широкой грудной клетке. Выходит, братец Флориус не такой уж слабак. Кто бы мог подумать? Мама — другое дело. Она всегда была сильной, и даже такого великого охотника, как Сток Черримедо, могла отодвинуть с дороги движением брови. Не будь она больна, ее бы сейчас смех разбирал при мысли обо мне. Или, что еще лучше, сама бы тут карабкалась, потому что негоже поручать важное дело простаку, пусть и мускулистому.

Увы, здоровье матушку подвело. Лежит при смерти, хрипя и бранясь сквозь кашель: «Не приближайся ко мне, дубина! Стой, где стоишь! Да слушай внимательно!» А за стеной, в комнате с очагом, братец Флориус пытается прохаркаться, что твой кабан. Слушать эти хрипы — с ума можно сойти! У Марка Лангхорна такой кашель пятерых дочерей унес.

А вот и каменная пирамидка! Отсюда начинается самое интересное. Матушка предупреждала: не переодевайся на юру, ветер мантию унесет, и пиши пропало. А в глазах читалось: «Мантию я тебе до гроба не прощу! И остальные селяне тоже. После каменной пирамиды если напортачишь — сам виноват, валить не на кого. Без мантии лучше не возвращайся. Прыгай за ней следом, чтоб не мучиться!»

Ну что ж, я укрываюсь за пирамидкой — хоть какая защита — и вытаскиваю мантию из мешка. От холода она окостенела, как доска: того и гляди треснет.

Чудная и богатая штука — эта мантия. Я ее видел всего раз, позапрошлой осенью, когда жрец Розонос ввалился с ней в дом и проскулил:

— Теперь она ваша, госпожа. Мне больше не позволяют, потому что три лета подряд засуха.

— И правильно, что не позволяют, — проворчала матушка. — Вам, розовым носам, никакого дела доверить нельзя, только языком молоть горазды: традиция, традиция… Следующий раз, как родится в вашей семье Мудрый, мой тебе совет: сделай всему селу одолжение, удави его пуповиной!

К ее немалому огорчению, жрец был слишком удручен, чтобы огрызаться. Тяжело вздохнув, он развязал мешок — и достал мантию. Такой красоты стены нашего дома никогда не видели. Словно укрощенное пламя дракона: яркая, ужасная… Меня будто на аркане потянуло.

— Лапы-то подбери! — прикрикнула матушка, угостив меня подзатыльником и затягивая тесьму на мешке. — А ты, жрец, вижу, совсем рехнулся. Разве можно здесь доставать?!

— В последний раз взглянуть… — оправдывался Розонос.

— Кому взглянуть? Каждой собаке? — Она горестно поцокала языком. — Или ты забыл, что только Мудрым разрешено видеть мантию? А ты, — повернулась она ко мне, — закрой-ка рот да сходи за дровами!

А теперь, мама, полюбуйся: я не то что разглядываю, я ее надеваю! Ни ты, ни я и представить не могли, что твой дубина-сынок будет ютиться на ветру под пирамидкой, стараясь влезть в рукава и при этом не улететь к чертовой бабушке со священной горы, как пугало на парусе.

Меня одолевает злобная тоска. Не по плечу мне все это! И мантия, что путается в коленях и давит на спину похлеще торбы с булыжником, и бешеная погода, и дурацкая цель. Какой из меня Мудрый! Смех один, животики надорвешь.

— Не смогу, не справлюсь! — хныкал я, стоя над кроватью матушки. — Я же не Флор! Я даже не…

— Что значит «не смогу», сопляк? — оборвала мать, сдерживая кашель. Седые космы свалялись, зубы торчали, как у ведьмы. — Что значит «не справлюсь»? Живо обувайся, бери мешок — и марш на гору!

И я пошел, думая про себя: ничего, перекантуюсь где-нибудь, переночую на старой штольне Бримстона, а потом вернусь и скажу, что все сделал.

Однако чуть позже, шагая по тропинке через ласковый лес, похожий на сон, я понял: она сразу догадается. Мало того: даже если я полезу на чертову гору и вернусь невредимым (что вряд ли случится по такой погоде), и при этом хоть толику перепутаю или забуду — даже тогда она все поймет. Догадается по глазам.

И вот я карабкаюсь на вершину, шатаясь под тяжестью мантии и подвывая от холода и жалости к себе.

— Напряги свои тупые мозги! — хрипела матушка. — Повторяй за мной, слово в слово!

Она гоняла меня снова и снова, заставляя вызубрить громоздкую мутную речь, чудовищную поэму без рифмы, хитросплетенную и увертливую, как рыба-бритва, играющая в бурунах. А я думал, что мне придется вспоминать дурацкие вирши на голой вершине, под свищущим ветром, с проклятым мельничным жерновом на плечах…

— Отвяжись! Я все запомнил! — крикнул я и выбежал прочь, мимо перхающего Флора.

Теперь меня грызут сомнения. Помню ли я слова? Не перепутаю ли порядок?

Весь путь на вершину я пропыхтел от ярости.

— Не мое дело! — орал я деревьям и обманчиво-плоским камням, помечающим начало подъема. — Я охотник, понятно?! Добываю еду! Собачье племя: побежал, поймал, убил, принес людям!

Кстати, о собаках: мне здорово не хватает моего Телка. Сколько себя помню, мы неразлучны: куда я, туда и он. Но матери разве объяснишь?

— Животным на вершине делать нечего! — отрезала она. — Только людям можно.

— Да я его привяжу в лесу, у подножия!

— Нет, я сказала! Посадишь на цепь в сарае.

До сих пор перед глазами стоит морда Телка, когда я запирал его в конуре. Лучше бы у меня сердце вырвали и нанизали на крючок, как наживку! Потому я и орал всю дорогу, и нагнетал в себе ярость. Будь рядом Телок, он бы меня успокоил: ткнулся мокрым носом — и все дела.

И вот, пожалуйста: я прямо лопаюсь от злости — на чертов ветер, что сбивает меня с ритма, и обжигает лицо, и хлещет по глазам моими же дурацкими волосами; на мокрый снег, что покрывает позолоту на плечах ледяной коркой и прилипает к зеркалам на груди, которые черта с два теперь будут сверкать; на идиотскую мантию, сделавшуюся еще тяжелее от воды.

Все эти годы, изо дня в день, мать не уставала пенять на мою тупость, а братишку с его тощими ножками и воловьими очами односельчане лелеяли, как сокровище, и несли ему сладости, обновки и цацки с ярмарки Генкли. Все эти долгие годы горькой зависти, смешанной, однако, с облегчением, ибо кому же охота тащить бремя надежд? Кому охота быть Мудрым? А в итоге — раз! — и оказался в дураках. После всех разговоров о том, что я недостоин высокой чести, мне же приходится за всех отдуваться! Да еще и благодарности не дождешься. В голове до сих пор звенит крик матери: «Хоть одно слово перепутаешь — по затылку получишь!» Очень воодушевляет.

А слов там, кстати, немеряно. Я буксую уже на первой трети, снова и снова бормоча бессмысленные, явно перевранные фразы. Никогда со словами не дружил! Мне больше по сердцу места, где говорить нежелательно. В засаде у пастбища, например, когда олени опасливо выходят на опушку, или в зарослях папоротника, где играет хитрющая птица-соня. Мое дело — войти вечером в дом, положить у очага связку горлиц да пойти умываться. Тогда мать сидит тихо: благодарна, значит. Молчание у нее вместо спасиба. Зато уж давеча слова из нее фонтаном били! Она если захочет, кого угодно до смерти заговорит. И главное, всегда-то она права! С ума сойти можно.

Наконец я на вершине. Правда, радости от этого мало: приходится к скале брюхом прижиматься, чтобы не сдуло к чертовой бабушке. Мать предупреждала: «Начать можешь сидя, но в конце будь добр выпрямиться в полный рост».

Заложив полы мантии под зад, я сажусь лицом к ветру, чтобы волосы не хлестали по губам, и начинаю молоть затверженную чепуху.

Все идет хорошо, пока не начинается список. Имя первого Отца слетает с языка без запинки, а вот на месте следующего в памяти зияет пустота. Да тут еще ветер, словно ошалев, заряжает мне в лицо снеговым кулаком и валит на спину. «Всё будет против тебя, — говорила мать. — Не думай, что природе нравятся перемены. С ней надо бороться. Упал — поднимись и начни сызнова».

Что ж, возвращаюсь к началу списка и делаю второй заход. Беда в том, что во времена наших Отцов у мужчин в обиходе было от силы три разных имени, к которым добавлялось «Седьмой» или «Сильный», или «С Недоверчивым Взором». Попробуй упомни!

К собственному удивлению, я справляюсь без ошибок. Дальше идут имена Зверей — тут и запоминать нечего, их каждый ребенок с детства знает. Затем Матери, все эти ведьмы с острыми, как бритва, языками и каверзным умом, в чьих именах запутаться еще проще, чем в отцовских. И наконец, растения — тут подучить пришлось только дюжину травок для красоты. «Ничего, пригодится, когда женишься!» — ухмыльнулась мать. Скажет тоже: женишься… Придет время, подумаю и о женитьбе. Выберу себе под стать: тихую, скромную девушку, не из Мудрых, упаси бог. Чтоб во всем такая же, как я, только покрасивее, само собой.

Непослушные обветренные губы вылепляют слова из ледяного воздуха. Уф, ни одной ошибки! Словно мать незримо витает надо мной, неумолимо выгнув бровь, и кричит сквозь натужный кашель, как кричала давеча, сидя на кровати: «Напряги свой ум, сопляк!» Я только сейчас понимаю, что это значит. Все части моего ума, даже самые бесполезные, что обычно только хнычут да брюзжат, теперь работают сообща: суетятся, роются в памяти, подтаскивают нужные слова.

Покончив со списками, я приступаю к главному. «Вставай, мальчишка! — приказывает призрак матери. — Разве можно командовать ветром и дождем, когда сидишь на заднице? Встань во весь рост, иначе и мантия не поможет!» С трудом поднявшись, я бросаю непогоде слова, что в маминой спальне, стесняясь, бормотал вполголоса. Тогда они звучали глупо и неуместно, но теперь, среди бушующей стихии, кажутся в самый раз. Такие слова не стыдно швырнуть в лицо ветру. В конце концов, что еще есть у человека в арсенале, кроме слов? У ветра свое оружие — тупая, воющая сила — а у меня свое. Получай же! Из моего крошечного рта, из обмерзшей трубочки гортани, усилиями запинающегося языка, которому дано то, чего ты, самоуверенная стихия, никогда не постигнешь: умение возвращаться к сказанному и исправлять свои ошибки — получай красоту слов, что сильнее твоего бессмысленного рева!

Я веду дело к финалу, перечисляя вещи мира: хлеб, город, океан, пустыню, реку, лес, туман и скалу, рассказывая, почему каждая из них ждет весны. «Пропустишь хоть одну, получишь затрещину! — предупреждала мать. — Лучше дважды упомянуть, чем пропустить». Я не слышу собственного крика: его заглушает обезумевший ветер. Резкий порыв бьет в спину — я падаю на четвереньки, и вздувшаяся пузырем мантия тащит меня к пропасти. Распластавшись ничком, я продолжаю выкрикивать заклятие. Надо держаться, осталось чуть-чуть. Может, и не погибну. Ветер, однако, считает иначе. «Остановись, если хочешь жить! — воет он, плюясь градом. — Замолчи, и я утихну!»

Наивный. Он не знает моей матери.

И вот, слава Богу, последний стих. Он помогает мне выжить, заполняет душу без остатка, бросает соломинку, за которую я цепляюсь, пока ветер хлещет меня мокрыми тряпками. Закончив, я не могу остановиться и повторяю стих еще раз, лежа плашмя на голой вершине и прикрыв руками голову. Тянутся бесконечные минуты. Ветер вот-вот сковырнет меня ногтем, как приставшее к камню яйцо жука-шершавчика. Если сейчас подняться, то погибну еще вернее: сперва тошнотворный взлет, затем немыслимое падение в никуда, дробящий удар, несколько секунд кошмарной боли… Я хорошо представляю, что меня ожидает. Я видел морду камышового кота в промежутке между двумя ударами колотушкой.

По крайней мере задачу я выполнил. И даже не ошибся.

О-па! Вот этот порыв и будет последним… Нет, не этот, а следующий. У него, похоже, есть все, что требуется: и подъемная сила, и цепкие когти… Вот так, под микитки, за мантию — сперва переворачивает, потом подбрасывает, а потом…

Мантия-то меня и спасает. Защищает голову, которая иначе лопнула бы, как череп камышового кота под колотушкой.

Я прихожу в себя, лежа в уютном каменистом углублении. Пола мантии, мотаясь на легком ветру, шлепает меня по щекам. Вверху раскинулась без границ ленивая синева, гостья из другого мира. Парочка птиц-кео кружит, забираясь все выше: вот превратились в черные точки, а вот и вовсе пропали.

Восхитительный покой. Даже шевелиться не хочется.

Тело, однако, начинает двигаться помимо моей воли. Рука слушается плоховато, словно расшаталась в плечевом суставе. Нога онемела: отлежал. Голова тяжеленная, как речной валун. Болят отбитые внутренности, ноют простывшие кости.

Я уже сижу, хотя не помню, чтобы пытался сесть. Мантия промокла насквозь: тяжелая, как стальные доспехи. Выбравшись из нее, я аккуратно, как полагается, складываю драгоценное одеяние. Ветерок свеж и прохладен. Делает вид, что между нами ничего дурного не произошло, и вчерашнюю размолвку следует просто забыть. Если, конечно, это было вчера. Чувство такое, будто я провалялся без сознания целый год, до следующей весны.

Внизу, сквозь пелену низких туч, виднеется городок Генкли, словно красная вышивка по зеленому полотну. Генкли лежит к северу от горы, значит, наш поселок южнее. Прижав к груди громоздкую мантию, как бродяга, берегущий свои убогие пожитки, я начинаю неуклюже спускаться.

Несмотря на то, что я набил заплечный мешок камнями, его все равно порядочно утащило ветром. Опорожнив его, я упаковываю мантию и взваливаю мокрую ношу на спину. Путь вниз долог и утомителен. Стоит настороженная тишь, какая бывает после сильной бури. Я одиноко бреду через мир, постепенно приходящий в себя. Под ногами трещат сломанные ветки. Ручей, чье пересохшее русло вчера служило мне тропой к вершине, сейчас бурлит и скачет, и я тоже скачу с камня на камень, чтобы не замочить ног. Все эти долгие месяцы гора была лишена цвета, но сейчас подснежная трава зеленеет веселыми заплатами, и мох на камнях пестрит красным и лиловым веснушками, и безоблачное небо щедро льет густую синеву. У меня получилось! Я поднатужился, уперся в замшелый маховик времен года — и повернул со скрежетом. Мои слова, пущенные одно за другим, словно стрелы, успокоили бурю и принесли весну.

«Телок!» — зову я, подойдя к дому. Из сарая раздается приглушенный, захлебывающийся лай, и собака начинает метаться, раскачивая хлипкие стены своей конуры. В доме, однако, тихо: двери не скрипят, в окнах стоит неподвижность. Нехорошая тишина.

Я готовлю себя к тому, что мама и Флор умерли. Все мы в конце концов умрем. Достаточно вспомнить дочерей Лангхорна или тех камышовых котов, оленей, птиц и рыб, что я добыл стрелой, удочкой или колотушкой. Ничего особенного в этом нет. К тому же в последние два дня я был так одинок, что сейчас трудно себе представить, каково это — жить среди людей, слышать голоса, обмениваться взглядами. Недоступная роскошь.

Выбрав участок посуше, я расстилаю мантию на траве. Даже после всего пережитого она остается усладой для глаз, хотя, по-хорошему, я должен был пресытиться. Красота ее отлична от природной: мантия сделана руками человека, по человеческим канонам и для человеческих нужд.

В доме прохладно. Пахнет мертвой золой и крапивным отваром от кашля. Братец Флор лежит неподвижно: рот распахнут, сквозь приоткрытые веки сверкают белки, тело укутано красным одеялом, которое мы бережем для гостей. Матери, верно, пришлось потрудится, чтобы его укрыть. Бедный братишка! Вечно тощий, бледный, но жизнерадостный. В прошлом году он мастерски привел весну. Не знаю как, но ему удалось совершить то, что меня, здоровяка, едва не убило. Помню, как в ту ночь без перерыва лил дождь, и мать расхаживала по комнате, точно зверь по клетке, и бранилась нехорошими словами. Помню, как под утро домой вернулся вымокший крысенок с сияющими глазами и непривычно уверенными, взрослыми движениями щуплого тела.

Я склоняюсь над ним осторожно: в конце концов, не каждый день приходится видеть покойников, тем более наедине. На похоронах вечно полно посторонних, и вообще глазеть неприлично. Но сейчас — я смотрю долго, так что даже Телок в сарае прекращает лаять. Брат неподвижен, как изваяние или бревно, даже странно… И тут веки его вздрагивают. Я приближаю лицо — от брата идет тепло. Из соседней комнаты доносится тихий храп. Я еле сдерживаюсь, чтоб не расхохотаться. Оба живехоньки! Мало того, Флор уже не сражается за каждый вздох, как давеча, а дышит спокойно и глубоко: приподняв толстое одеяло, я вижу, как мерно вздымается грудь. «Ах, сопливый дурень! — ругаю я себя, глотая непрошеные слезы. — Все, что им требовалось, это добрый сон и немного крапивного отвара».

Мать свернулась на кровати, как опоссум. Я приближаюсь со смутным желанием ее разбудить, рассказать о своих приключениях, получить благословение или что-то в этом духе.

Приглядевшись я оставляю эту затею. Лицо матери похоже на сырое тесто: все в морщинах, как вершина горы, и сверкает от пота недавней лихорадки. Она просто старая больная женщина — по крайней мере сейчас. Потом, конечно, она проснется и плешь мне проест своими ядовитыми расспросами, так что я еще пожалею, что вернулся живым. Но пока — пусть спит. А весна придет все равно, даже вопреки сомнениям матери, что вызвал ее я.

В сарае пахнет собачьей мочой и мокрым деревом. Телок визжит и скребется. Пойдя на звук, я отыскиваю заколоченную конуру.

— Телок, малыш! — зову я. Собака гавкает и бросается всем телом на дощатую стенку. — Прогуляемся с тобой в поля, а? Прогуляемся? — Я шарю по лавке в поисках гвоздодера. — Поймаем с тобой снежного зайца. Сварим суп для инвалидной команды. Неплохая задумка, как ты считаешь?

Продолжая бормотать, я вытягиваю гвозди, удерживающие дверцу. И когда вылезает последний гвоздь, из конуры на меня обрушивается живой поток, состоящий из языка и нетерпеливых когтей. И вот уже собака стоит в дверном проеме, приподняв лапу, будто говоря: «И что ты копаешься?» А за ней, утопая в гомоне и сырости, потягивается спросонок первый день весны.

Малютка Джейн[11]

— Хорошо хоть ночь выдалась теплая и ясная, — сказала мама.

Из-за горы постельных принадлежностей, которые мама взвалила на себя, выбегая впопыхах из хижины, ее фигура казалась громадной. Распущенные волосы, собранные на ночь в хвост, серебристым дождем падали на плечи.

— Правда, ума не приложу, как спать при такой яркой луне. Словно под прожекторами на стадионе «Крикет-граунд». Нужно подыскать укромное местечко в тени, но только не под эвкалиптами: достаточно упасть одной ветке, и мы покойники. Пойдем вдоль речки и остановимся в зарослях казуарин…[12]

Ее рассуждения прервал душераздирающий вопль, и все посмотрели в сторону дома. Мама стала спускаться вниз по косогору, волоча угол одеяла по траве, белой в лунном свете.

— Главное, подальше отсюда. Это может продолжаться несколько часов или даже дней. Пошли все за мной, будем устраиваться на ночлег.

Дилан медленно поплелся за матерью. Что-то в ее поведении настораживало. Обычно, когда дело касалось родов и новорожденных младенцев, мама брала бразды правления в свои руки. Ее манеры становились царственно величавыми, она даже двигалась как-то по-особенному, излучая спокойствие и умиротворение. Казалось, весь окружающий мир по маминой воле замедляет скорость, чтобы новорожденное дитя могло вступить в него в целости и сохранности. И вот теперь она бежит от женщины, которая мучается родовыми схватками.

— По-моему, нужно вызвать полицию, — проворчала Элла, неуклюже ковыляя по склону. Она тоже ждала ребенка и, по мнению мамы, уже была на сносях. — Возмутительно! Неслыханная наглость! Откуда взялись эти люди?! Словно с карнавала сбежали!

Тодд сладко зевнул.

— Не пойму, чего ты скулишь. Ведь все равно не спала. Сама все время твердишь, что вообще глаз не смыкаешь. Забыла?

— Я действительно не могу заснуть ни днем, ни ночью, во всяком случае в последнее время.

Все семейство спустилось вниз по косогору и устремилось вперед, в тень деревьев. Никто не испытывал особой тревоги, наверняка здесь не обошлось без колдовства. Дилан тяжело и часто дышал, словно его тело стремилось очиститься от въедливого медвежьего запаха с привкусом мокрой травы и заполнить легкие привычными лесными ароматами сосны и эвкалипта.

— Проверьте, нет ли здесь змей, — распорядилась мама, когда они добрались до берега реки, где местность была более ровной. — Давайте-ка хорошенько пошумим, чтобы их распугать.

Облаченные в пижамы члены семьи принялись усердно топать ногами. Это могло показаться забавным, не будь Дилан так напуган. Неужели родственников не тревожит мысль об оставшемся в домике медведе, и им наплевать на то, что произошло? Жутко смотреть, как они раскладывают надувные матрацы, расстилают одеяла и взбивают подушки. Вы только полюбуйтесь! Тич и Эдвин заснули и даже не думали плакать. Для них происходящее — всего лишь сон. Дилан больно ущипнул себя за руку и стал изо всей силы тереть ее о ствол дерева. Глубоко вздохнув, он принялся рассматривать белую кружевную пену, плывущую по реке, темные силуэты людей и деревьев и мириады звезд, запутавшихся в игольчатых ветвях казуарин. Мальчик чувствовал запах дыма из трубы их дома. Наверное, тот забавный человечек разводит огонь в очаге. Когда ждут появления на свет младенца, под рукой непременно должен быть кипяток. Вот только зачем? Этого Дилан не помнил.

— Ну же, Дилан, иди скорее сюда и ложись рядом со мной и папой. Мы защитим тебя от бормотунов. — Лунный свет падал на улыбающийся мамин рот.

— Ох уж эти бормотуны, — сонно протянул папа. — Давняя история. А как они выглядят, Дил? Ты нам толком не объяснил. Перепугался до смерти и не хочешь вспоминать ночные кошмары?

Дилан прополз на свободное место между родителями, пристроил голову на подушку и вдруг почувствовал, что его бьет дрожь.

— Жуткие, мерзкие создания, ростом мне по плечо. Их были сотни, большеголовых, с огромными зубастыми ртами. Они бормотали: «Бу-бу-бу, бу-бу-бу». Чудовища выскочили из гардероба и, щелкая зубами, набросились на меня.

Папа тихо похрапывал во сне.

— Мне до сих пор страшно думать о них, — обратился Дилан к матери.

— Вот и не думай, — спокойно сказала мама. — Во-первых, я не знаю, откуда они взялись. Может, из какого-нибудь фильма? Такие кошмары больше никого не мучают. — Она с решительным видом закрыла глаза.

Мама всегда знает, что надо делать. Дилан тоже попытался последовать ее примеру.

Чудовища набросились на мальчика, невнятно бормоча. Их глаза, расположенные на позвоночнике, горели желтыми огнями. А потом послышалось чье-то грозное рычание, и они отстали от Дилана, съежились и принялись что-то бормотать уже не ему, а друг другу. Бамс! Кто-то неизвестный ударил мечом по гардеробу.

За ударом последовала белая вспышка, раздался треск, и чудовища исчезли, а Дилан остался сидеть на кровати, тупо уставившись на гардероб и оглашая пустую комнату громким ревом.

Мальчик уютно устроился между родителями, зарывшись лицом в подушку.

С тихим журчанием, словно над кем-то посмеиваясь, плескалась река.

Тишину нарушила переливчатая рулада. Это пукнул Тодд.

— Тодд, как не стыдно! — возмутилась Элла.

— А что такого? Мы ж на свежем воздухе.

Мама прыснула в кулак, Дилан тоже тихо захихикал.

— А теперь спать. — Мама повернулась на бок, чтобы лунный свет не падал в глаза.

Дилан скользнул взглядом по контуру ее профиля, от серебристой каемки между лбом и волосами до изгиба шеи и кружевного воротничка ночной рубашки. Нет, в мире не может произойти ничего плохого, пока есть мама и рядом ровно дышит во сне отец, правда?

Сквозь шум реки до мальчик донесся какой-то звук из домика. Он наклонил голову, чтобы лучше слышать, и напрягся всем телом, а потом попробовал расслабиться.

— Что, Дуг, опять? — спросила мама.

Папа что-то неохотно промычал.

— Он спит, — прошептал Дилан.

— М-м-м… — промычала мама.

Дилан ждал, что она снова заговорит, но мама молчала.

— Что ты хотела ему сказать? — спросил он шепотом.

— Все это очень странно, правда? — прошептала в ответ мама.

— Да, очень-очень странно… — откликнулся Дилан.

— Мне интересно, кто эти люди? Почему мы их впустили в дом и откуда они взялись?

Дилан неподвижно лежал рядом с матерью, прислушиваясь к ее дыханию, а когда решил, что она заснула, чуть слышно прошептал:

— Это я их нашел.

— Ты? — Мама подняла голову от подушки.

Дилан кивнул в ответ. Луна тихо покачивалась на верхушке дерева.

— Когда? Во время дневной прогулки? Там, на горе?

Мальчик отрицательно покачал головой.

— Когда мы играли в прятки, вон там, в скалах. — Он поднял руку и показал на противоположный берег.

— И что, они залегли среди камней?

— Им не составило труда спрятаться, ведь они совсем маленькие, вот такие. — Дилан большим и указательным пальцем показал матери размер фигурок. — Совершенно неподвижные и на подставках, как солдатики, которых рисует дядя Бретт.

Мальчик держал в руке миниатюрные фигурки, подставив их к солнечным лучам, и ждал, когда его найдет Аарон. Он с изумлением рассматривал тонкую работу сотворившего их мастера, восхищался свирепым лицом беременной королевы и ее шлемом, медведем, у которого была отчетливо видна каждая шерстинка. Медведь казался живым. Его когти буквально впились Дилану в ладонь. Нужно проверить, не осталось ли следов. Фигурки походили на солдатиков дяди Бретта, и они не были игрушечными. А забавный лысый слуга, увешанный котомками и снаряжением… По выражению лица Дилан определил, что сейчас человечек начнет жаловаться на судьбу и выражать недовольство.

Мама ждала продолжения рассказа.

— Вот я и положил их сначала в карман, а когда переоделся для сна — под подушку.

— И что, ночью они… выросли?

— Да. И ожили.

Под их тяжестью кровать сломалась, и Дилан соскользнул с вонючей медвежьей спины, а в следующий момент королева ударила его по лицу рукой в железной латной перчатке. Мальчик машинально потер оставшийся на щеке след и вдруг увидел на фоне окна лысую голову неожиданно выросшего слуги, который произнес несколько слов на незнакомом языке. Королева вскрикнула, а потом стала что-то бессвязно говорить и размахивать кинжалами. Медведь раздраженно заурчал, унюхав повеявший из окна аромат клевера, и тут раздался визгливый, похожий на женский, голос слуги:

— Прошу вас, выйдите из комнаты! Королеве необходимо уединение.

И вот все семейство оказалось под открытым небом. Тетушка Рейчел, да и остальные, расположившиеся в палатках, даже не проснулись. Не проснулась и спавшая на веранде собака, когда мама, папа, Элла с Тодом, Тич с Ароном и замыкающий процессию Дилан проходили мимо ее корзинки.

Все родственники Дилана мирно посапывали во сне под тихое журчание речки. Мама опустила голову на подушку.

— Нет, Дил, я ничего не понимаю, но приходится тебе верить, ведь врать ты совершенно не умеешь. Только медведь — это уж слишком! А женщина в доспехах?! Где это слыхано, чтобы делали доспехи для беременных? Уму непостижимо! Надеюсь, к утру все прояснится, даже история с медведем. Скорее всего он окажется мужем, нарядившимся в маскарадный костюм медведя, который нужно срочно отдать в химчистку. Господи, как же от него воняет!

Под мамины разговоры Дилана незаметно сморил сон, и сама она тоже уснула.

Мальчика разбудил визгливый голос, в котором слышалась тревога. Подняв голову, Дилан увидел сгорбленную фигуру лысого слуги. Тот нерешительно переходил от одного спящего члена семьи к другому и, прижимая ко рту какой-то предмет, напоминающий лупу, но только без увеличительного стекла, что-то в него говорил.

— Может ли кто-нибудь нам помочь? — спросил он. — Моей королеве плохо. Нет ли среди вас повивальной бабки, лекаря или знахарки? — И действительно, в донесшемся с пригорка крике слышались непереносимая боль и отчаяние.

— Вам нужна моя мама, — откликнулся Дилан, когда слуга подошел поближе. — Она умеет принимать роды. — Он принялся тормошить мать, пытаясь разбудить.

— Твоя мать в самом деле знает в этом толк? — обрадовался слуга. В его ухе сверкнуло какое-то приспособление. Слова, которые слышал Дилан, не совпадали с движением губ слуги, и создавалось впечатление, что он смотрит плохо дублированный фильм. — Тогда она-то нам и нужна. Немедленно доставьте женщину в дом! — потребовал слуга, и в голосе его неожиданно зазвучали повелительные нотки. — Я должен вернуться к госпоже.

Но мама никак не хотела просыпаться. Дилан тряс ее изо всех сил, дергал за волосы, щипал за щеки, зажимал нос и рот, но она только отбивалась сквозь сон.

— Прекрати! — бормотала она, не открывая глаз. Вскоре ее дыхание снова стало ровным: мама спала непробудным сном.

А королева все кричала и кричала.

— Проснись, мама! — завопил Дилан маме в ухо. — Иди помоги этому ребенку родиться на свет! Мама, это я, Дилан! Проснись же наконец!

Все напрасно, она не шевелилась, даже веки ни разу не дрогнули.

Дилан встал. Кроме него никто так и не проснулся. Всех родственников заколдовали, погрузив в зачарованный сон. Ничего не поделаешь, придется справляться самому.

Мальчик осторожно пробрался среди спящих и стал подниматься по косогору, покрытому камнями и жесткой травой. Вот он добрался до вершины. Тень от веранды падала на дом, делая его похожим на лицо умалишенного, с двумя желтыми глазницами окон и зияющим провалом двери-рта. Дилан не понимал слов королевы, но в них слышалась такая ярость, что было ясно: ее величество кого-то проклинает.

Он замедлил шаг и стал подниматься по лестнице. В дверном проеме показалась медвежья голова. Животное что-то слизывало с пола. Господи, какая громадина! Дилан уставился на хищника в надежде, что тот отойдет в сторону. Слуга, всхлипывая и всплескивая руками, хлопотал у печи, где ревел огонь. К цепи, свисавшей со стропил, была прикована чья-то очень грязная нога…

— А, вот и вы! — Слуга поспешно подошел к двери. — Пошел прочь, скотина! — Он оттолкнул ногой медвежью голову и, нахмурившись, стал всматриваться в темноту за спиной у Дилана. — А где женщина?

— Она не просыпается.

— Немедленно разбуди и приведи ее сюда!

— Ничего не выйдет. Та сила, что привела вас к нам, одурманила всех и погрузила в сон. Придется обойтись без мамы.

— А ты что, тоже повивальная бабка? — Слуга с сомнением посмотрел на мальчика сверху вниз. Фигура Дилана в трусах-боксерах из золотистого полиэстера выглядела не слишком внушительно.

— Я несколько раз видел, как принимают роды. Кроме того, мама с Эллой последние два месяца только об этом и говорят. И вот что я вам скажу: королеву нельзя оставлять в таком положении.

— Что ты болтаешь? Именно так и рожают все женщины!

Дилан с трудом протиснулся мимо медвежьей головы. Пол был липким, так как животное разорвало вакуумную упаковку с патокой и в данный момент размазывало ее языком по полу. Теперь мальчик хорошо видел мучающуюся родовыми схватками королеву. Она лежала навзничь на столе, с широко раздвинутыми ногами в браслетах кандалов, высоко подвешенными на цепях, и руками, привязанными к столу кожаным ремнем. Ничего глупее не придумаешь! Мама всегда ругалась, когда видела подобную картину по телевизору, и ворчала, что роженицу кладут на спину, заботясь лишь об удобстве врача.

— Зачем вы ее так уложили? — Дилан с удивлением обнаружил, что говорит маминым голосом. — И как ей прикажете в таком положении рожать, когда сила тяжести совсем не помогает?

— Не знаю ничего ни о какой силе тяжести. При дворе всегда поступают именно так, — сердито огрызнулся слуга. — Смотри, вот здесь разложены по порядку все инструменты.

Никогда прежде Дилан не видел таких инструментов. Они походили на странные, омерзительные орудия пытки и были очень грязными. Так вот зачем нужен кипяток. Ну конечно же, чтобы стерилизовать инструмент акушерки!

— Сейчас-то вы, кажется, не при дворе? Опустите ей ноги! — крикнул Дилан, стараясь, чтобы его голос перекрыл вопли королевы.

Он выхватил один из кинжалов, висевших у королевы за поясом, и перерезал завязанный под столом ремень. Женщина сразу же схватила мальчика за обе руки и стала что-то громко и бессвязно выкрикивать ему в лицо.

Слуга, кипя от злости, стоял, подбоченившись, у дверей.

— Шевелись! Опусти ей ноги! Это же просто издевательство! Так ребенок никогда не родится на свет!

Мужчина закрыл глаза, отцепил от уха свое приспособление и с отрешенным видом скрестил руки на груди.

— Отпустите меня, — убеждал Дилан королеву. — Мне нужно закрепить вам ноги. — Он высвободил по очереди обе руки. — Все будет хорошо. Вот увидите, вам сразу станет легче.

Женщина снова завладела рукой мальчика, и он, с трудом разжав цепкие пальцы, подтащил к столу деревянный ящик и взобрался на него, чтобы посмотреть, как расстегиваются браслеты кандалов.

— Вот так, — удовлетворенно сказал Дилан, когда удалось справиться с одним браслетом. Он подхватил ногу королевы и опустил ее вниз, повиснув другой рукой на открытом браслете, чтобы не дать цепи подняться вверх под тяжестью второй ноги роженицы. Королева повернулась на бок и, прерывисто дыша, свернулась калачиком вокруг огромного живота.

Дилан расстегнул второй браслет, а потом скрепил их вместе. Вот так, замечательно! Теперь королева сможет держаться за это сооружение.

Мальчик спрыгнул вниз и подошел к другому концу стола, где находилась голова королевы.

— Вам придется сесть, — обратился он к женщине. Роженица изумленно уставилась на него широко раскрытыми глазами. — Вы должны сесть, — повторил Дилан и попытался объяснить свою просьбу жестами.

— В жизни не видел ничего подобного, — с отвращением заявил в кольцеобразный транслятор слуга.

— Быстро помоги мне ее посадить. Надо успеть до начала следующих схваток, — потребовал Дилан, не обращая внимания на возмущение слуги.

Тот и не думал помогать. Впрочем, королева оказалась гораздо крепче других рожениц, которых довелось видеть Дилану. Почти без помощи мальчика она приподнялась и присела, а потом вдруг замерла, положив руку на ставший твердым живот. Схватки возобновились, но на сей раз на лице женщины отразилось глубочайшее изумление, которое совершенно его преобразило.

— Вот так, держитесь за цепь! Упритесь ногами в ящик! — Дилан снова пришел на помощь роженице.

Упершись ногами в ящик, королева схватилась за цепь и, когда схватки стали особенно сильными, с криком качнулась вперед, соскользнув с края стола. О, изумительный, протяжный и мощный крик — предвестник появления на свет новой жизни! Дилан не раз слышал, как об этом с улыбкой говорит мама. При свете странных маленьких фонариков, беспорядочно разбросанных по дому, Дилан увидел, как между ног королевы появляется детская головка, покрытая мокрыми темными волосиками. Но в этот момент схватки прекратились, и женщина, повиснув на цепи, что-то крикнула примостившемуся внизу Дилану. Теперь, когда над королевой прекратили издеваться и отвязали от стола, она пришла в страшное возбуждение.

— Я видел малыша. Просто чудо! — улыбнулся Дилан роженице, не убирая из-под нее рук и давая понять, что в любой момент готов принять ребенка. — А теперь нужно глубоко дышать, чтобы малыш не выскочил слишком быстро и не порвал вас. — Потому что если потребуется наложить швы, это сильно осложнит дело. Придется обращаться к врачам, ехать в больницу, а может быть, даже вызвать полицию и представителей иммиграционной службы. — Дышите, дышите глубже. — Мальчик усердно засопел, показывая, что нужно делать дальше.

Женщина стала послушно дышать вместе с ним. Схватки возобновились, и лицо королевы исказилось от боли, но она слушала указания Дилана, и вскоре головка ребенка полностью вышла наружу.

В этот момент за спиной у Дилана появился огромный, пахнущий мокрой травой медведь и лизнул головку новорожденного.

— Пошел вон! — Дилан ударил медведя по черному носу и, не убирая рук из-под ребенка, попытался плечом оттолкнуть огромную голову. Медведь не сопротивлялся, но тут же снова наклонился к ребенку и стал его обнюхивать.

— Эй, ты! — крикнул Дилан слуге, стараясь втиснуться между медведем и дрожащим, скользким от пота бедром женщины. — Тащи сюда мед!

— Не вижу вазы с медом. — Господи, этот придурок снова прицепил к уху свое приспособление! — Здесь вообще нет ни одной вазы.

— Поищи на полке, где стоят все стеклянные банки. Возьми ту, что с желтой этикеткой. — Понимает ли он, что означает слово «стеклянный» и «этикетка»?

Медведь возился и сопел за спиной у Дилана. Еще секунда, и хищник располосует ему когтями спину или просто отбросит в сторону. Живот королевы напрягся, она стала искать глазами своего спасителя, чтобы он снова подышал вместе с ней.

— Эта? — Слуга сунул банку Дилану под нос.

Не отрывая глаз от ребенка и продолжая глубоко дышать вместе с его матерью, мальчик схватил банку, открыл и поставил у себя за спиной. В этот момент показались плечики, и Дилан вовремя успел подхватить обвитого пуповиной новорожденного и поспешно отодвинуть в сторону, так как следом за ним выскользнула темно-красная плацента и с громким шлепком упала в деревянный ящик.

Дилан удостоверился, что у ребенка чистый ротик и он нормально дышит.

— Вот, держи, — обратился он к слуге из-за возвышающейся горой медвежьей спины. — Нет, сначала принеси, во что его завернуть. Возьми вон в той сумке. А лучше неси сюда всю сумку.

Всхлипывая и что-то радостно выкрикивая, слуга выполнил распоряжение Дилана. Он взял на руки ребенка, и мальчик протянул ему одно из ветхих, очень мягких праздничных полотенец, чтобы завернуть малыша. Потом Дилан обошел медведя, вылизывающего разлитый мед и тщательно исследующего языком остатки содержимого банки, и, взяв в руки еще одно полотенце, сделал из него мягкую подушку, положил на стол и помог дрожащей королеве лечь на нее.

Мальчик почувствовал, как на него нисходят величавое спокойствие и уверенность, совсем как у мамы. Теперь он знает, что и в какой последовательности делать, не спеша и без лишней суеты. Дилан принес одеяло, принадлежащее ребенку Эдвина, и набросил королеве на ноги, а затем укутал ей плечи полотенцем и дал воды, которую она тут же с жадностью выпила. Потом мальчик взял зажим для запаивания полиэтиленовых пакетов, доску для разделывания мяса и самый острый мамин нож и занялся пуповиной.

Все это время слуга что-то вполголоса напевал. Дилан обрезал и зажал пуповину, а затем передал младенца королеве.

— Прошу вас, госпожа.

Он выбросил плаценту в пустое ведро, где обычно хранились щепки для растопки, промокнул полотенцем оставшуюся в ящике кровь, а потом подошел к королеве, чтобы посмотреть на ребенка.

— О, да это девочка, — определил Дилан.

Слуга пристроил транслятор возле рта и заявил:

— Принцесса. Когда-нибудь она станет королевой.

— У нее уже есть имя?

Мужчина изрек длиннющее предложение, перевести которое транслятору было не под силу.

— Но вы выберете другое имя, которым ее будут называть здесь. Это поможет сберечь малютку, чтобы никто ее не нашел. Какое-нибудь совсем простое, самое обычное имя.

— Хотите спрятать ее у нас? — изумился Дилан.

— Госпожа не может взять ребенка с собой. Нам предстоят великие сражения. — Слуга принялся отчаянно вращать глазами. — Вы должны оставить девочку у себя до тех пор, пока мы не избавимся от чумной напасти и не восстановим порядок.

— Должны? — с удивлением переспросил Дилан.

— Вот именно, а потом мы за ней пришлем.

Королева целовала крошечное личико и животик новорожденной дочки, беспорядочно дергающиеся ручки и ножки. Женщина смеялась, слушая пискливый плач младенца, и время от времени взвизгивала от восторга сама. Потом она завернула ребенка в полотенце и с улыбкой передала Дилану.

— Гм, и сколько времени она у нас проведет? Неделю или две?

Слуга постучал по наушнику и с высокомерной усмешкой ответил:

— Нет, гораздо дольше.

— Несколько лет?

— Да, скорее всего.

Несколько лет? Дилан понимал, что это полное безумие, но, рассудив хладнокровно, пришел к выводу, что спорить бесполезно. Черт возьми, ведь перед ним королева! А когда королева, да еще с кучей кинжалов за поясом, что-нибудь приказывает, нормальный человек не возражает и не сетует на судьбу, а исполняет приказ, если, конечно, дорожит своей жизнью и не спешит отправиться к праотцам.

Королева стала одеваться, на глазах набирая силу, а Дилан внимательно за ней наблюдал. Сначала она надела серое белье, украшенное монограммами, с множеством шнурков и тесемок, потом облачилась в специальное, подбитое мягкой тканью снаряжение, чтобы доспехи не натерли нежную королевскую кожу. Наконец дошла очередь до самих доспехов с широким поясом, усыпанным драгоценными камнями и покрытым следами былых сражений. Ее величество аккуратно пристегнула к нему меч в тяжелых ножнах. Дилан старался запомнить все до мельчайших подробностей, чтобы потом рассказать малютке… Как же назвать девочку? Да, рассказать малютке Джейн, когда она повзрослеет и поймет, о чем идет речь. Завтра же он возьмет у дяди Бретта альбом и попробует все зарисовать, а что не сможет — опишет словами. Например, накладку, которую королева прилаживает сейчас на живот, уже не такой большой и твердый, как совсем недавно, когда там находился ребенок.

Медведь бродил по дому, обнюхивая углы. Он с шумом выпил воду из стоящей у двери собачьей миски, а потом выпрямился в полный рост и смахнул лапой все, что стояло на каминной полке.

Слуга принялся собирать расставленные по дому фонарики, похожие на крошечных светящихся крабов, привставших на цыпочки. На вид они казались миниатюрными и хрупкими, но судя по тому, как слуга их задувал, а потом небрежно бросал в мешок, были достаточно прочными.

— Прекрасно, — заявил он, когда остался гореть только один фонарик на столе. — Нам надо идти. Королева просит вас принять это на содержание принцессы. — Он положил на стол маленький черный мешочек.

— Поблагодарите ее величество за оказанную честь, — пролепетал Дилан.

Присущая маме уверенность вдруг покинула мальчика, и на смену ей пришли смущение и растерянность.

Слуга перевел слова Дилана королеве, которая в этот момент прилаживала портупею. Прервав свое занятие, ее величество взглянула на мальчика. Из-под приподнятой защитной пластины блеснули искрящиеся от смеха глаза. Королева подошла к Дилану и, сжав его голову руками в железных латных перчатках, запечатлела на лбу поцелуй, в котором было больше металла, чем живого человеческого тепла. Затем склонила над спящей дочуркой голову, увенчанную великолепным шлемом, и сделала глубокий вдох, словно желая впитать в себя аромат крошечного детского тельца. Женщина что-то сказала, и слуга поднес к губам последний фонарик-краб.

Как только фонарь погас, послышался оглушительный треск.

— Ой! — воскликнул Дилан.

В кромешной тьме перед глазами на мгновение промелькнул и исчез силуэт королевы. Она прокладывала дорогу в свой загадочный мир, пробиваясь сквозь толпу изголодавшихся мерзких созданий с горящими вдоль позвоночника глазами. Вспышка света из иных миров осветила широко разинутые рты, в которых застыл безумный вопль.

— Бормотуны!

Дилан прижал малютку Джейн к груди, где отчаянно билось готовое вырваться наружу сердце, и прислонился щекой к горячей бархатистой щечке. От девочки исходил запах свежей крови и материнской утробы. Она была самой что ни на есть настоящей. Бормотуны тоже существуют на самом деле, но теперь они где-то далеко и не могут добраться до Дилана, а это невинное дитя тихо посапывает рядом, успокаивая боль от оставшихся на щеке рубцов. Да и сами рубцы стали заживать и сглаживаться от соприкосновения с первозданной свежестью младенца. Темнота рассеялась, и уже можно различить окна и дверь, через которые виднеются залитые звездным светом деревья. В печи тихо потрескивал догорающий огонь.

Дилан крепче прижал к себе Джейн и, стараясь не трясти малышку, отыскал факел среди обломков, которые некогда служили изголовьем его кровати. Он нашел валяющиеся на полу фигурки: королева и слуга лежали около стола, а медведь — у печи. Мальчик положил их на стол рядом с мешочком, оставленным королевой, снял с каминной полки единственный уцелевший фонарь и зажег его непослушными дрожащими руками. Взяв Джейн поудобнее, Дилан беспомощно огляделся по сторонам. Господи, какой вокруг разгром! С чего же начать?

С улицы, со стороны реки донесся отчаянный женский крик. У Эллы начались роды. А потом послышался ласковый мамин голос:

— Давай, моя умница. Когда опять начнутся схватки, надо как следует поднатужиться.

— Так, а теперь самое время пойти и вскипятить воды, — сказал себе Дилан. Он положил Джейн на стол, в уютное гнездышко, сооруженное из чистых полотенец, поцеловал нахмуренный лобик и направился к баку с водой. — Когда ребенок рождается на свет, без кипятка никак не обойтись.

Вода потекла в чайник с привычным, ласкающим слух журчанием. Принцесса тихо лежала в полотенцах и лениво, как в замедленной съемке, шевелила ручками и ножками, будто все еще находилась в материнской утробе. Девочка мутными глазками смотрела на потолок и стропила, вдыхая тепло нового, незнакомого мира.

Винки[13]

Оллин лежала без сна среди мирно похрапывающих отпрысков семейства Келлеров, а из окна на нее таращился страшный дядька.

«Пойду домой, — думала девочка. — Ничего, как-нибудь доберусь. Надо скорее бежать отсюда. Как только он уйдет, сразу же удеру домой, и плевать, что там должен родиться маленький. Забьюсь в укромный уголок и буду сидеть тихо-тихо. Только бы убраться из этого дома, не могу здесь оставаться ни минуты. Так недолго и помереть от страха!"

— Посмотри, какая худышка! Просто кожа да кости, — сказал Тод Келлер жене, когда вчера вечером Оллин смущенно протиснулась в дверь их кухни. — Тебя и не разглядеть среди горластых братцев.

Миссис Келлер издала резкий смешок, от которого Олл вздрогнула.

— Давай запрячем ее на ночь в стенной шкаф, — обратилась она к мужу, — или засунем на каминную полку. — Что скажешь, красавица? — Шершавый палец, упершийся в подбородок девочки, царапал кожу, словно деревянная щепка.

Жуткий пришелец был слишком, прямо-таки неестественно высок для нормального человека. Никто из знакомых Олл не сможет заглянуть в окно верхнего этажа, опершись на наружный подоконник. Правда, слово «заглянуть» казалось неуместным, так как глаза незнакомца смотрели в разные стороны, вращаясь по очереди то влево, то вправо. Во всяком случае, Олл так казалось. Девочка старалась дышать как можно тише, умышленно задерживая дыхание, а ее сердце грохотало точно литавры военного оркестра.

Страшилище отодвинулось от окна и, потоптавшись на дорожке, что-то забормотало себе под нос, а потом тихо постучало по оконному стеклу. Глухой и одновременно резкий звук заставил девочку сжаться в комок от страха и отвращения.

«Пошел вон, урод! Дай мне выйти отсюда и добраться до дома», — шептала про себя Оллин.

— Ну пожалуйста, мама! — хныкала Оллин, хотя прекрасно знала, что мама терпеть не может, когда распускают нюни.

Сдерживать слезы не было сил. Жалобные скулящие звуки предательски рвались наружу, и больше всего на свете хотелось прижаться к теплой маминой груди. Девочка не понимала, почему мама не прервет на минуту свое занятие, не приласкает и не успокоит ее. Ну хотя бы один разок.

— Заберите ее от меня, — процедила мама сквозь стиснутые зубы.

Хавви с трудом расцепил пальцы Оллин.

— Иди сюда, маленькая липучка. Прямо спрут какой-то, а не девчонка! — смеялся он, не обращая внимания на рыдания сестры.

Оллин совсем потеряла голову, решив, что умирает от неожиданно свалившегося горя.

И тут на нее обрушился гнев мамы.

— Вот поэтому и приходится уводить тебя из дома, дурочка! Твое бесконечное нытье и хныканье доводят меня до белого каления!

Чувствуя раздражение матери, Оллин молча моргала. Хавви перестал смеяться и крепко обнял девочку, как бы желая защитить.

Но мама не унималась.

— Если будешь крутиться под ногами, наш ребенок не появится на свет! Он не захочет смотреть на противную зареванную физиономию!

Мать склонилась над ними, и Хав с Оллин почувствовали, как волной гнева их отшвырнуло назад. На мгновение все трое так и застыли, согнувшись.

— Забери ее, Хав, и отведи к Келлерам. Не могу больше слышать ее рев. — Мама отвернулась, и, раскинув на столе руки, скрипнула зубами от боли.

— Захвати ночную сорочку, — шепнул Хавви девочке на ухо, и та сразу же бросилась выполнять распоряжение брата.

Дядька пошаркал ногами по булыжной мостовой, постоял на месте, а потом послышался звук тяжелых удаляющихся шагов. Бормотание становилось все тише, все дальше от окна. Олл терпеливо выжидала, в глубине души понимая, что великану ничто не мешает вернуться к окну, в которое он смотрел несколько минут назад. Однако слишком долго ждать нельзя: нужно выяснить, куда он пошел, чтобы избежать неприятной встречи.

Девочка встала с постели, где она расположилась между толстушкой Аней и тощенькой Сарой Келлер, легко подбежала к окну, стараясь держаться в тени, и прижалась подбородком к оконной раме.

Сначала Олл не заметила дядьки на узкой улочке и даже решила, что, наверное, он ей приснился. Но все равно нужно бежать домой, где мама защитит от всех дурных снов.

Вдруг на дверь соседнего дома и на верхние ступеньки ведущей к ней лестницы темным сгустком упала тень, по улице пронесся пронзительный крик, и причудливая долговязая фигура выпрямилась в полный рост. К лысой круглой макушке великана прилипли редкие волоски, а по бокам развевались завитки, блестевшие в свете фонаря.

Наблюдая, как страшилище вытягивает шею, чтобы заглянуть в дом, Олл чувствовала себя как связанная прочной проволокой кукла, которую папа привез из Германии. «Как я доберусь до дома, если не могу шевельнуть ни рукой, ни ногой?» — думала девочка.

Ночная рубашка чудища привела ее в полное замешательство. Она была сшита из лоскутков разной ткани и формы, на которых тут и там поблескивали пуговицы. Неподрубленный обтрепанный край развевался и хлопал по жилистым лодыжкам, а ступни ног… только посмотрите, какие они огромные и сколько булыжников на мостовой закрывают! От страха у Олл закружилась голова.

Дядька покачнулся, отошел от окна и снова направился к дому Келлеров.

— Пора спать! Детям давно пора спать! — увещевал он визгливым тонким голосом, позаимствованным у какого-то нормального живого человека.

Потом гигант размашистым шагом взбежал по ступенькам, прошел мимо дома Дрейпера Дауна, где не было детей, обошел вокруг дома Индиджента Эйджида, свернул направо, на Спайр-стрит, и стал подниматься по косогору.

Жесткая проволока, опутавшая тело Олл, вновь превратилась в послушные мышцы, а голова девочки немного прояснилась. Она снова подумала о маме. Нужно скорее бежать домой, под ее защиту.

Олл не стала одеваться, не захватила никакой одежды и даже не остановилась надеть башмаки. Бесшумно слетев по лестнице, девочка почувствовала, как под сорочкой гуляет холодный ночной воздух.

Когда Оллин проходила мимо груды угля, сидевшая рядом кошка подняла черную голову. Кухонная дверь запиралась так же, как дома, и девочка без труда подняла щеколду, выскользнула на улицу и бесшумно опустила ее на место.

Стояла ясная холодная ночь, и небо было усыпано мириадами звезд. Все существо Олл разделилось на две половинки: первая, втянув голову в плечи, тряслась от страха, а вторая упрямо бежала по дорожке за домом Келлеров, а потом стала спускаться по узкой тропинке. Осмотревшись по сторонам, Олл вгляделась вглубь улочки и увидела ту же картину, что и из окна на верхнем этаже: замковый камень с изящной резьбой над воротами Дрейпера Дауна и металлическую табличку, вырисовывающуюся в свете фонаря на стене. Только теперь она сама находится ниже и чувствует себя гораздо беззащитнее, да еще ночь стоит такая холодная!

Девочка нырнула влево, в тень, споткнулась о булыжник мостовой, но не остановилась и даже не замедлила шаг. От быстрого бега Олл стала задыхаться. Ночную тишину нарушали лишь ее прерывистое дыхание да тихие шлепки мягкой влажной сорочки, облепившей замерзшее тело. Звука шагов совсем не слышно, так как подошвы ног мягкие и мокрые, а сама девочка очень легкая. Вскоре ряды домов на Притчет-стрит остались позади, на холме.

Шум, донесшийся с площади, до которой Олл не успела добежать, заставил ее резко остановиться и прижаться к углу дома. Послышался лязг крюка в руках фонарщика, скрежет дверцы фонаря и скрип башмаков. В носу защекотало от сладкого запаха трубочного табака.

Девочка побежала назад, вверх по Притчет-стрит. До первого переулка еще далеко. Она спряталась и, с трудом переводя дыхание, оглянулась. Да, вот и фонарщик. Он переходит на другую сторону тупиковой улочки, подходит к стоящему на углу фонарю, гасит его и идет дальше. Неужели пойдет вокруг площади?

Нет! Олл с трудом сдержала рыдание. Фонарщик направился вверх по Притчет-стрит, и она может подойти и попросить проводить до дома. Он наверняка поможет.

«Нет, у меня не хватит смелости, — подумала девочка, — я не смогу среди ночи подойти к незнакомому человеку. Уж по крайней мере не сейчас, после того, как видела того урода». И она бросилась прочь по переулку.

Олл могла пройти окольными путями за рядами одноквартирных домов с общими боковыми стенами, но оттуда доносился громкий собачий лай, а в глухой темной ночи любой шум кажется невыносимым для слуха. И она выбежала на Свейл-стрит, на самую середину, и помчалась дальше, вдоль водосточной канавы, освещаемая ярким уличным фонарем. Из дверного проема стоящего на пригорке дома появилась огромная тень в лоскутном одеянии, и девочка предстала перед гигантом как на ладони — маленький живой комочек, за которым он охотится.

— А, вот она где!

Олл метнулась в сторону, словно загнанная в угол крыса в поисках спасительной лазейки. Но бежать было некуда, и не нашлось даже крошечной норки, в которой можно укрыться от надвигающегося ужаса.

Ступни огромных ног с преувеличенной осторожностью шагали по Свейл-стрит, а где-то в вышине, в небесах, звенел пронзительный голос. Взгляд Олл остановился на ночной сорочке гиганта, и девочка снова почувствовала себя связанной по рукам и ногам куклой. Теперь она отчетливо видела, что одеяние великана состоит из множества детских ночных рубашек, распоротых по швам на лоскуты и неряшливо сшитых в одну большущую рубаху.

Огромные колени передвигались под тканью, словно два здоровых чурбака, скатывающихся с телеги дровосека, и еще два таких же чурбака болтались по бокам.

Олл вся поникла и, слабо взвизгнув, сжалась в комочек. Над ней склонилась страшная физиономия и открыла широкий вонючий рот с гнилыми зубами.

— Где же она, моя маленькая мышка? — осведомился великан неестественно высоким голосом. Из длинного хрящеватого носа торчали темные волосинки, а глаза бегали по сторонам в поисках добычи. — Ага, да вот же она! — Теперь он заговорил своим голосом, глухим и грубым. — Ну что, не получается стать меньше ростом или превратиться в невидимку?

Девочка с ужасом наблюдала за смотрящими в разные стороны глазами.

— Мама… — прошептала она и расплакалась.

— А вот это мне нравится, — обрадовался великан.

Он поднял Олл с земли и стал внимательно изучать, разложив на огромных ладонях, от которых исходил незнакомый мерзкий запах. Но вскоре стало не до запаха, так как великан заткнул ей рот мягким парафином и завязал тряпкой, так что девочка с трудом могла дышать. Она лежала чуть живая от ужаса, словно зажатая в кулак мышка или маленькая птичка.

Держа Оллин в кулаке, чудовище направилось прочь из города по окутанному туманом топкому болоту. По этой дороге никто не ходил, ведь ни у одного человека нет таких длинных ног. Подняв подол ночной рубахи, гигант пошел дальше по кочкам, на которых мерцали болотные огоньки. Озябшие ноги Олл бессильно болтались в воздухе, словно молоточки дверного колокольчика, вот только никакого звона при этом не раздавалось. Гигант некоторое время продирался между деревьями по топи, а потом вдруг оказался на сухой твердой земле. Опустив Олл вниз, он придавил ее ногой, а сам стал открывать дверь в земляном кургане. Потом занес девочку внутрь и закрыл дверь, отделившую их от мира живых людей.

У Олл кружилась голова, а перед глазами мерцали звезды, которых здесь не было и в помине. Она не могла ни кричать, ни плакать, и с трудом дышала, безвольно вытянувшись на деревянном столе, таком же шершавом, как пальцы мамаши Келлер. Великан зажег фонарь, и Олл почувствовала на веках красные отблески. Какой же здесь мерзкий запах!

Урод приказал девочке открыть глаза и наклонился к ней совсем близко.

— Дай-ка на тебя посмотреть. — От тусклого фонаря, который он держал в руках, исходил удушливый запах. Великан уселся у стола, где лежала Олл, и уставился на нее странными глазами с бегающими по глазному яблоку зрачками. Потом посадил девочку, взял нож, разрезал тряпку, закрывавшую рот, и вытащил парафин. — Вот так. А теперь пищи, сколько душе угодно. Ну же, порадуй меня!

Олл не могла выдавить из себя ни звука, а страшный дядька больно ткнул ее пальцем в живот.

— Тогда поморгай. Покажи, как ты умеешь это делать!

Олл выполнила приказ, и великан осклабил слюнявый рот с гнилыми зубами и радостно захлопал в ладоши.

Девочка старательно мигала глазами в надежде, что чудовище ее не съест.

— Ну все, хватит. — Он сильно шлепнул Олл, и та завалилась на бок. — Не надо так усердствовать. Терпеть не могу подлиз и выскочек.

Страшилище склонилось над Олл и показало плоским пальцем на свои широко раскрытые глазищи.

— Видишь? — Девочка молча кивнула в ответ. От удара у нее кружилась голова. — Посмотри, у меня совсем нет век, верно?

Оллин снова закивала головой.

— А знаешь, как меня называют сильные мира сего, все эти мясники, купцы, чиновники и советники?

Она не могла говорить и только трясла головой. Если молчать, может быть, чудовище сжалится и пощадит ее.

— Крошка Вилли-Винки. Меня называют «Крошкой» из-за огромного роста, а «Винки» — потому что я совсем не умею моргать. Спать я тоже не могу. Да и вижу-то с трудом. Глаза пересохли и воспалились. Смотри, какие они красные.

Олл снова кивнула.

— Я тебе кое-что покажу. — Великан метнулся в сторону и быстро вернулся назад. — Моргать я не умею, но соображаю хорошо. А ты должна мне помочь.

Он снова отошел в тень и принялся копаться в каких-то вещах.

— Я их надежно спрятал на случай, если явятся непрошеные гости. Сама понимаешь, дикие звери или воры, — бормотал он глухим голосом.

Тусклый свет фонаря не рассеивал царивший в каморке мрак. Присмотревшись, Олл увидела в углу ящики, уложенные штабелями, кучу тряпья и груду непонятных предметов. Возможно, это неизвестное дерево причудливой формы, разрубленное на дрова. В грязной, покрытой ржавчиной печи едва теплился огонь, источая жуткий смрад, от которого девочка задыхалась.

— Вот, смотри.

Великан выбрался из угла, открыл обе створки фонаря и показал две большие стеклянные склянки со следами грязных пальцев, почти по горлышко заполненные прозрачной водой. Он начал взбалтывать воду, и со дна стал тонкой спиралькой подниматься белый осадок. В обеих склянках плавали какие-то пятнистые предметы, похожие на свиные уши, подвешенные на серых нитях, концы которых выходили наружу через залитую воском широкую пробку и волочились по столу.

— Посмотри, какая красота! — восхищенно воскликнул великан. — А сколько на это чудо затрачено трудов!

Оллин стала внимательно рассматривать розовато-коричневый светящийся предмет…

— Ой, стежки, — прошептала девочка, обретя от удивления дар речи. Действительно, она отчетливо видела неряшливые стежки.

— Точно! — согласился гигант. — Стежки, которые пришлось делать на мягчайшей коже! На эту работу ушло много ночей. А теперь взгляни вниз. Что ты там видишь?

— М-м-м… Бахрому. Бахрому из тонюсеньких щетинок или волосков.

— Из настоящих ресниц, глупышка! — выдохнул великан в лицо девочке. — Из настоящих ресниц! Подумать только!

— Ой, как же это…

Чувствуя свою беспомощность, Олл отмахнулась рукой от ужасных склянок. От мерзкого запаха и жуткого вида лоскутков человеческой плоти, плавающих в воде, потемнело в глазах и начало мутить. Олл отвела глаза в сторону, но представшее перед взором зрелище оказалось ничуть не лучше отвратительной физиономии великана. Его ночная рубаха из разноцветных кусочков, похожих на те, что плавали во флаконах… Множество лоскутов в форме рук, ног и других частей тела, растянутых неумелой рукой и сшитых наперекосяк грубыми стежками, напоминали куски содранной кожи. Вот только с кого ее содрали?

— Хочу к маме, — заявила девочка, изо всех сил стараясь не разреветься и показать великану, что они разговаривают на равных. Предательские слезы застилали глаза, готовые в любую минуту хлынуть наружу. — Хочу к маме и папе, к Хавви и Даффу, ко всем моим братьям. Сейчас же отпустите меня домой.

Слова девочки, казалось, привели великана в замешательство, однако в следующее мгновение она тоненько чихнула и жалобно засопела носом. Физиономия чудовища снова расплылась в мерзкой ухмылке.

— А что ты скажешь насчет чашечки горячего чая с кусочком торта? У меня есть изумительный торт, — ласково пропел он.

— Не надо мне никакого торта, — прошептала Олл, но великан ее не слушал, он принялся рыться в вещах, что-то бормоча себе под нос. Девочка поджала ноги, спрятав их под ночной сорочкой, уткнулась лицом в колени и разрыдалась.

— Все было здесь, — рассуждал великан сам с собой. — Ребенка я положил сюда, потому что он пришел в полную негодность, а торт поставил вон туда. Хотя я мог и перепутать. Наверное, он где-то завалялся…

Он принялся перебирать груду странно изогнутых поленьев, и зловонный запах усилился. Олл зажала нос сорочкой, пытаясь что-нибудь разглядеть сквозь застилающие глаза слезы.

— Ага, вот это, пожалуй, подойдет для закуски, — объявил наконец Вилли. — Но им еще нужно вылежаться и дозреть. — Он с сомнением посмотрел на груду, из которой извлек детское тельце, ухватив его за маленькую почерневшую ножку. В этот момент нога выскочила из прогнившего сустава, и тело младенца с грохотом упало на груду непонятных предметов.

Раздумывать было некогда, и Олл стремительно спрыгнула со стола. Девочка не могла соперничать с великаном ни в силе, ни в скорости, но ей удалось первой добежать до двери и открыть тяжелую деревянную крышку люка. Умом Олл тоже не блистала, но ей хватило сообразительности забежать за курган и залечь в траве. Вилли-Винки выбежал следом, остановился, и, повернувшись в сторону города, дико завыл. Олл подобрала с земли камень и, встав на колени, швырнула его вверх, в ночной туман. Он с плеском упал в болото, перед которым остановился великан, и тот с ревом бросился на звук. Олл понимала, что очень скоро Вилли поймет ее хитрость, вернется и обыщет здесь каждый уголок. Прижимаясь к земле, девочка подползла к краю болота и отыскала укромное местечко, где можно затаиться, свернувшись калачиком, и переждать опасность. Она прислонила голову к болотной кочке, стремясь слиться с ней в одно целое. От ледяной воды стыло тело, но нужно сидеть тихо и не шевелиться, крепко обхватив руками согнутые колени, чтобы удержать немного тепла и не окоченеть. Ступни и лодыжки покрывал толстый слой болотной грязи, и эти «носочки» чуть-чуть согревали ноги, не давая умереть от пронизывающего холода.

Олл подняла голову и увидела, что находится в доме у Келлеров, в одной из комнат на верхнем этаже.

— Хорошо спала? — спросила толстушка Аня, не поворачивая головы.

— Спасибо, хорошо, — робко откликнулась Оллин.

Но тут ребятишки Келлеры разом вскочили с кроватей, и девочка увидела, что их лица перепачканы, а ночные сорочки пропитались жидкой грязью. Они побрели к лестнице, а с рук и одежды стекала грязная жижа, оставляя на полу и ступеньках мокрый след. Дети стали спускаться вниз, где мамаша Келлер что-то жарила на кухне и певучим голосом созывала своих отпрысков к завтраку.

Олл проснулась и увидела сияющие над головой звезды. Девочка перестала дрожать, вода вдруг показалась теплой, шевелиться было лень и вылезать на холодный ночной воздух, обжигающий мокрую кожу, не хотелось. Кроме того, если отправиться в путь прямо сейчас, можно утонуть в болоте или снова попасть в руки к страшному великану. Лучше дождаться рассвета и попробовать отыскать дорогу домой и выбраться из болота, перескакивая с кочки на кочку.

Олл открыла глаза. Ветер шевелил редкие золотистые листочки на почерневших ветках, которые выделялись на фоне синего неба. Она снова была дома, в тепле, и в голове не осталось ни одной мрачной, тревожной мысли. Где-то в отдалении родные голоса тихо обсуждали повседневные дела, стараясь не нарушить ее покой, и в них не слышалось ни гнева, ни раздражения.

Девочка моргала широко раскрытыми глазами. Небо с сияющими звездами накренилось в другую сторону, а по болоту к ней, вспыхивая то тут, то там, приближались огоньки, похожие на летние зарницы. Оллин услышала приходившие во сне голоса, которых не нужно бояться, и снова прислонилась головой к болотной кочке. Хоть бы снова окунуться в волшебный сон и никогда не просыпаться!

Олл чувствовала, как ее вытаскивают из болота, вернее не ее, а окоченевший труп. Конечно же, она умерла и не может пошевелить ни рукой, ни ногой, к которым, казалось, привязали по тяжеленному мешку с зерном.

— Он меня убил, — прошептала девочка.

— Олли, милая, что с тобой? — На фоне звездного неба голова Хавви казалась огромной, даже больше, чем у страшного великана.

— Что она говорит? — раздался откуда-то папин голос.

— Он швырнул меня на груду детских трупов, — выдавила из себя Оллин, — и отрезал веки, чтобы положить в банку, потому что у него нет своих.

— Олли, ты меня слышишь? — спросил Хавви, с ужасом глядя на сестру. — Что сделали с нашей малышкой? Может быть, околдовали?

Веки девочки были на месте, и она в изнеможении закрыла глаза. Олл, словно младенца, закутали в грубое одеяло, а она по-прежнему дрожала всем телом, несмотря на то, что папа крепко прижал ее к себе, пытаясь согреть. Казалось, даже рассудок сотрясается от леденящего холода. Папа принялся через толстую ткань растирать руки и плечи, в надежде вернуть дочку к жизни.

— Вы заходили к нему в дом? — спросила Олл, стуча зубами. — Видели там детей?

— Ты говоришь вон о том доме? — Папа махнул рукой в сторону кургана, смутные очертания которого вырисовывались в тумане.

— Вы его разрушили?

— Ты о чем, милая?

— Вы разрушили дом, снесли с него крышу?

— Да что ты, Оллин, он давным-давно сам развалился и насквозь прогнил. И нет там никаких детей, одна земля. Я сам видел, и Хав тоже. Он взял с собой фонарь. Мы все обыскали. Мама решила, что тебя засыпало землей, но мы раскопали курган и никого не нашли, а когда уже совсем выбились из сил и потеряли всякую надежду, услышали твой крик со стороны болота.

— Ты мяукала, как котенок, — пророкотал Дафф. — Мяу-мяу.

— Не помню, — прошептала Оллин.

— Еще бы, — согласился Хавви. — Ты же была без чувств.

Оллин с мамой чистили кастрюли на реке. Мама в первый раз вышла на улицу после рождения малыша. Порывистый ветер сбивал с ног и трепал волосы, а от работы у обеих занемели пальцы.

— А как ты узнала? — спросила Олл.

— Узнала о чем? — откликнулась мама, бросая горсть песка в сотейник.

— Где меня искать и куда отправить папу и Хавви, и сказать им, чтобы взяли лодку. Как ты узнала о том страшном дядьке?

— О нем все знают, — ответила мама, продолжая драить кастрюлю.

— А вот папа не знал и Хавви тоже. Они не понимают, как я туда попала, а когда я стала рассказывать, решили, что это был какой-нибудь цыган. Они бы и дальше терялись в догадках и искали виновного и добивались, чтобы кого-нибудь посадили в тюрьму. Но ты вовремя заставила их замолчать.

Мама молча скребла кастрюлю, а на ее лице застыло упрямое выражение.

Однако Олл не уступала ей в упрямстве.

— Значит, знают не все. — Девочка вскочила на ноги, не считая нужным притворяться, что продолжает работу. — Как же ты догадалась? Папа говорит, ты его разбудила и сказала, куда надо идти, если меня не окажется у Келлеров. А Келлеры даже не заметили, что я сбежала, пока папа их не разбудил.

Мама встряхнула головой. Ветер раздувал черные пряди волос, которые напоминали сцепившихся в поединке пауков.

— Мама?

— Ну что?

— Так все-таки, как тебе удалось?

Мама взяла горсть мокрого песку и стала тонкой струйкой засыпать его в кастрюлю.

— Когда мои дети просыпаются по ночам, я тоже просыпаюсь. Я сразу же поняла, что это ты. По твоему поведению было ясно, что ты не хочешь идти к Келлерам, и я поняла, что ты сбежала.

— Как я могла тебя разбудить из другого конца города? — рассмеялась Оллин.

— Не знаю. — Мама снова принялась за кастрюлю. — Наверное, услышала, как шевельнулись веки и ты открываешь глаза, вот и проснулась.

Олл смотрела на непокорные мамины волосы, решительную позу, покрасневшие от холода ноги с зарытыми в песок пятками, и чувствовала умиротворение как после сытной еды.

— А как же другие дети, чьи трупы свалены в кучу? Разве не все матери слышат, как их ребенок открывает глаза?

Мама в задумчивости сложила губы в трубочку и, вытянув руку, подставила кастрюлю под чистую струю воды.

— Насчет всех матерей не знаю, — ответила она, взбалтывая воду в кастрюле. — Могу сказать только о себе.

Сквозь шум ручья они услышали тоненький младенческий плач и сразу же выпрямились, глядя в сторону дома. Дафф нес новорожденную девочку, которая беспомощно болтала крошечными ручками и ножками в его неловких руках. Одеяло малышки волочилось следом.

— О господи! — вздохнула мама. — Возьми ее, Оллин, пока я закончу работу, запеленай как следует и покачай на руках. Да иди за дом, чтобы я не слышала плача.

Олл взобралась на крутой берег. Возле реки они с мамой стояли в тени, и сейчас солнце слепило глаза. Девочка ощутила теплую землю под ногами и увидела покрывавшую берег высокую траву, в которой тут и там кивали желтыми, красными и сиреневыми головками полевые цветы. Дафф шел, путаясь ногами в траве, а девочка громко плакала у него на руках. Олл шагнула навстречу брату и рассмеялась его растерянному виду. Казалось, он страшно боится маленького пищащего комочка.

Долина воина[14]

Дайамид Андерсон всматривался в раскинувшуюся внизу долину. Она казалась темной и сумрачной, но вовсе не из-за тени, которую создавали деревья. Мальчик прислонился к прохладному твердому камню и с радостью ощутил грудью его прочность и надежность.

— Не нравится мне этот черный туман, — обратился он к соседу. — Посмотришь на него, и кажется, будто начинаешь слепнуть.

— Да, отсюда ничего не рассмотреть, — согласился Рейзор. — А если что и увидишь там, впереди, потом ни за что не вспомнишь. Хочешь верь, хочешь нет, а только в голове совсем ничего не остается.

Рейзор сидел неподвижно, вытянув вперед голову и поочередно устремляя печальный взгляд то на затянутое облаками небо, то на долину, окутанную странным полумраком. Мальчик был одет в черные лохмотья, а его желтоватое лицо казалось восковым.

— Может, мы и вовсе ничего не увидим, ведь такое случается? — спросил Дайамид.

— Нельзя сказать наверняка. Но все равно достань подзорную трубу. Кто знает, вдруг пригодится.

Дайамид совсем забыл о подзорной трубе. Порывшись в рюкзаке, мальчик извлек ее на свет и сжал в руке. При виде старинной тисненой кожи красного цвета и изящной гравировки на металле на душе стало немного спокойнее.

— Кротел обязательно заметит пропажу. Даже раньше, чем обнаружит мое исчезновение, — заметил Дайамид с нервным смешком.

— Посидим полчаса, а потом вернемся. А если останемся чуть дольше, придется нас отправить в дурдом.

— А тебе случалось здесь задерживаться?

— Прошлый раз я провел тут целый час, но полчаса просидел вот за этим камнем и не высовывал носа. А Арк и Чонси совсем спятили. В конце концов пришлось им хорошенько наподдать, а иначе их было не разнять и не увести отсюда.

— Говорят, Арк остался без носа.

— Я здесь ни при чем. Это работа Чонси. Они сцепились, как помойные коты.

— Значит, ребята сами изувечили друг друга, а оттуда, снизу, ничего не появлялось и на них не нападало?

— Снизу? — переспросил Рейзор с горькой усмешкой. — Если бы что-то вышло оттуда, парень вряд ли остался в живых.

Диамид вспомнил слова Трегована, который утверждал, что мальчик с комплекцией Томаса Чонси просто не способен нанести Арку подобные увечья да еще напрочь оторвать ухо.

После этого инцидента Дайамид не встречался ни с одним из ребят. К тому времени, как он вернулся с тренировки по хоккею, Арка уже увезли в больницу, аж в самый Лондон, а оттуда родители забрали его домой. Чонси забрали из школьной санчасти, и он просидел шесть недель дома, а когда вернулся, вел себя тихо и спокойно, не вызывая больше ажиотажа среди других учеников. Досидев до конца летнего триместра, Чонси исчез из школы навсегда.

Дайамид снова взглянул на Рейзора. Глаза старшего товарища напоминали блеклые серые пуговицы, а глядя на горестно сжатые губы можно подумать, что он все время размышляет об очередном несчастье, готовом свалиться на голову. Рейзор относился к типу людей, внешность которых почти не меняется до самой старости. С годами появятся морщины, и тусклые каштановые волосы покроет седина. Вот, пожалуй, и все. А потом Рейзор умрет. Дайамид редко задумывался о смерти, когда речь шла о ровесниках. Он зябко повел плечами и снова устремил взгляд на долину.

— Краски все-таки начинают появляться, хотя и не яркие, — обратился он к Рейзору. — Совсем бледная зелень и немного коричневого. Нужно долго всматриваться, чтобы их заметить.

— Они могут стать ярче, если кто-то пожалует снизу, — откликнулся Рейзор. — Так всегда и бывает.

— Ты никогда толком не говорил, что именно видел, — заметил Дайамид.

— Т-с-с-с, — прошипел Рейзор, не отрывая взгляда от долины.

Налетевший ураган унес вдаль и последние слова Дайамида, обращенные к товарищу, и предупреждающее шипение Рейзора. Странное ощущение окутало сознание мальчика подобно черному туману, спустившемуся в долину, который уже скрыл стволы деревьев, смешавшись с кустами омелы на нижних ветвях. Дайамид вдруг понял, что Рейзор все выдумал и сейчас бессовестно врет, выдавая желаемое за действительность. Просто он…

Туман внезапно рассеялся, снова открыв взору стволы деревьев, кустарник и белую дымку из ягод омелы. Рейзор спокойно и уверенно смотрел в глаза спутнику и не думал отводить взгляд в сторону, не чувствуя за собой вины. В поведении приятеля вообще не было ничего подозрительного. Кроме того, Рейзор отказался взять деньги, которые Дайамид предложил ему в среду, когда остановил у обочины дороги.

— Конечно, я тебя туда отведу, если ты твердо решил пойти, — сказал Рейзор, отталкивая протянутую руку с деньгами. — Нет, за такие услуги я платы не беру.

Почувствовав на себе пристальный взгляд Дайамида, Рейзор оглянулся.

— Перекуси, — посоветовал он. — Голодным здесь не место. Только не шуми и продолжай наблюдать. Два глаза хорошо, а четыре лучше.

Дайамид вытащил завернутые в салфетку пирожки с курятиной, которые выменял у одного из приходящих учеников. Он протянул один пирожок Рейзору, а от другого откусил сам.

Нет ничего лучше трапезы на свежем воздухе и ничего приятнее, чем сбежать из школы и направиться туда, куда больше никто не рискнет пойти. Что может быть вкуснее солоноватого поджаристого пирожка, начиненного рубленой курятиной с зеленым горошком! Дайамид чуть не заурчал от удовольствия. Господи, как же вкусно!

— Ты никогда на это не отважишься, — презрительно ухмыльнулся Тиздейл, сидевший на другом конце накрытого к ужину стола.

— Пойду, не сомневайся, — уверенно заявил Дайамид.

— Брось, у тебя кишка тонка. Еще один поганый слабак из общаги, да ты только и можешь, что трепать языком! — Дружки Тиздейла громко заржали, разинув рты с непережеванной едой, и их хохот пулеметной очередью прокатился по столовой.

И вот он здесь, сидит и смотрит на раскинувшуюся внизу загадочную Долину Воина и, как ни в чем не бывало, уплетает пирожок с курятиной. Когда Тиздейл услышит, куда он отправился, то сначала не поверит, но потом, хочешь — не хочешь, придется поверить. Дайамид надеялся, что непременно найдутся свидетели, которые потом охотно расскажут, какую Тиздейл состроил физиономию.

— Кто готов поручиться за Рикетса? За этого никчемного слизняка и ссыкуна?

Булли Рэглан занимался греблей, боксом и игрой в регби. Все его дружки были высокими ребятами с хорошо накачанными мышцами, не считая Артура Септимуса, худенького, юркого, словно ласка, парнишки, который по приказу Булли шпионил за товарищами. Сам Булли гоголем прохаживался по школьному двору и выглядел на удивление смешно и нелепо в коротких штанах с подтяжками. Дайамид никак не мог взять в толк, почему этот верзила с лицом младенца нагоняет такой страх на всех ребят, заполнивших двор.

Тиздейл со своей компанией обосновался на балконе столовой и подстрекал Булли.

Рикетс стоял с побледневшим от страха лицом, потупив глаза в землю. Спереди на шортах виднелось мокрое пятно: Булли Рэглан напал внезапно и выволок мальчишку из стайки новеньких учеников младших классов.

— Что будет, если никто за него не поручится? — прошептал за спиной у Дайамида кто-то из подготовительного класса.

— Хоппер говорит, Булли сотрет его в порошок.

— Что, поколотит?

— И поколотит тоже.

— Нет желающих?! — крикнул Булли. — Значит, Рикетс остался один в целом свете, и никто его не защитит? — Он самодовольно ухмыльнулся. — Жаль! Такой классный мужик! Может, посмотрим на его достоинства? — обратился он к дружкам Тиздейла.

— Да, покажи нам его задницу! — радостно взвыли те в ответ. — Дай полюбоваться на костлявую тощую грудь!

«Нет, они не посмеют раздеть парня!» — в отчаянии подумал Дайамид.

Рикетс медленно поднял голову, и все увидели лицо самого маленького и слабого мальчика в школе, над которым больше всех издевались и приставали. Дайамид вдруг понял, что хулиганы не только сорвут с Рикетса одежду и отлупят, но и то, что он об этом знает и покоряется своей участи с кротостью святого. Рикетс бессильно повис на руках у мучителей, читая свою дальнейшую судьбу в безжалостных и наглых глазах Булли.

Рейзор толкнул Дайамида под локоть. Держа во рту кусок пирожка, который не успел проглотить, он пристально смотрел на край долины.

Дайамид проглотил большой кусок, не почувствовав вкуса. Вот оно, зрелище, ради которого он сюда и пришел, легенда, которую потом расскажет в школе. Все ребята будут слушать, вытаращив глаза от изумления, и даже Тиздейл на время заткнется.

Верхушки деревьев стали окрашиваться в медно-красный цвет с проблесками изумрудной зелени, он становился все ярче и начал смешиваться с окутавшим лес густым туманом, закипая в нем, словно в огромном котле. Потом туман рассеялся, долина засияла медным блеском, на фоне которого ярко вспыхивали изумруды, и в воздухе стал отчетливо вырисовываться чей-то силуэт.

— Что это, неужели голова? — пробормотал Дайамид. — Значит, у него есть голова? Но как же он от нас далеко…

— Черт побери! — прошамкал Рейзор с набитым ртом. — Все прошлые разы, когда я приводил сюда ребят из школы или приходил один, появлялись только слоны да рогатые лошади, они бродили по долине, а потом убирались прочь. А тут явился самый настоящий воин-великан. Господи, что ж это будет?!

— Здорово, правда?!

— Может, и здорово, если мы будем сидеть тише воды, ниже травы. Тогда он просто поводит носом и пойдет дальше своей дорогой. Именно так было с мистером Арком и мистером Чонси. Какое-то чудовище натравило их друг на друга. Правда, само оно не причинило им никакого вреда.

По форме и консистенции голова походила на котел или, может быть, на обшитую брезентом рыбачью лодку с высокими бортами. Казалось, она сделана из железа и обтянута кожей цвета меди. Редкие блестящие волосы завязаны сзади в хвост. На мгновение стало видно одно ухо, внутри которого что-то светилось медным блеском. Дайамиду не хотелось рассматривать лицо великана, и он попробовал отвернуться, но так и не смог оторвать от него глаз. Нос и рот воина были небольшими по размеру и изящными по форме, пожалуй, даже красивыми, но огромные мутные глаза, посаженные над широченными скулами, напоминали выставленные на каминной полке тарелки. Серые радужки, подергиваясь, бегали по огромным влажным белкам, то уменьшаясь, то увеличиваясь в размере.

— Ух! — выдохнул Дайамид, чувствуя, как Рейзор снова дотронулся до его руки.

— Ничего особенного, — пробормотал он, медленно дожевывая пирожок.

— И что, голова сама по себе плывет по воздуху? — поинтересовался Дайамид.

Рейзор наконец расправился с пирожком, и теперь говорил отчетливо, но гораздо тише.

— Нет, у него есть и тело. Смотри вон туда, где туман не такой густой.

Голова плавно спускалась со склона горы, закрывая глаза, когда приходилось пробираться через ветви деревьев, а потом снова открывала их, обводя беспокойным, странным взглядом окрестности. Под головой болталось что-то длинное, веретенообразное, сделанное из блестящего металла.

Спрятавшись за камень и не сводя взгляда с плывущей по воздуху головы, Дайамид раскрыл подзорную трубу на всю длину.

— Вот это да! — едва слышно выдохнул Рейзор. — Не знаю, стоит ли смотреть в такую штуку, когда здесь бродит этот тип.

— Я только хочу рассмотреть, из чего сделано его тело. — Дайамид медленно поднес подзорную трубу к глазу.

Рейзор беспокойно заерзал рядом.

— Слушай, Рейзор, ты обязательно должен на это взглянуть! — шепнул Дайамид. — Все почти как у нас, только неровное и корявое. Выглядит очень странно, какое-то железо болтается. А что это у него на спине?

— Не надо туда смотреть, — испуганно прошептал Рейзор.

— Да это же щит! Огромный длиннющий щит! А какие у него мечи! Только посмотри, как сверкают изогнутые лезвия! Ух ты, а рукоятки! Нет, на это стоит посмотреть. А за поясом ножи и топор, и еще… Ой, а что это за бусины свисают с пояса?

— Да тише ты! — сердито прошипел Рейзор. — Опусти трубу, теперь его можно рассмотреть и без нее.

Дайамид опустил подзорную трубу и, нахмурив брови, стал рассматривать долину. Воин остановился на поляне, намереваясь зайти в лес, где деревья были выше его роста. Тяжелая голова ворочалась из стороны в сторону, выбирая дорогу. Потом она двинулась вперед, а за ней последовало изящное тело с болтающимися на поясе мечами.

Дайамид снова поднес к глазам подзорную трубу.

— Только взгляну одним глазком…

— Не надо.

Великан медленно повернул голову в их сторону.

— Ой, ты только посмотри на его серьгу! Она…

Взволнованный голос Дайамида внезапно оборвался, как будто невидимая рука отключила радиоприемник, а в следующее мгновение он исчез, и Рейзор оказался в одиночестве. Подзорная труба в красном кожаном футляре повисла в воздухе, а там, где мгновение назад стоял Дайамид, остались лишь узкие полоски, словно кто-то провел расческой по непослушным волосам. По воронкам, образовавшимся в воздухе, можно было судить об огромной силе, которая утянула мальчика.

Подзорная труба со звоном упала вниз и покатилась, а потом остановилась, да так и осталась лежать на земле. Дымка, окутывавшая вершины деревьев, рассеялась, а снизу стала подниматься тонкая, похожая на расплавленное стекло оранжевая струйка, которая вскоре слилась с камнем и закрыла его.

— Эй, Андерсон! — послышался свистящий шепот откуда-то сверху, с настенной вешалки.

— Кто там? — Дайамид вздрогнул от неожиданности.

Худая нога, покрытая синяками, отбросила в сторону полу пальто, и из темноты на Дайамида уставился чей-то глаз.

— Это ты, Рикетс?

Мальчика подвесили за воротник форменного пиджака, и сейчас он походил на горбуна.

— Послушай, Андерсон, можешь ты меня отсюда снять?

— Да, но только они… Кто это сделал, Булли или Тиздейл?

— Мне бы только пописать, а потом повесишь меня на место. Ну пожалуйста, Андерсон, а иначе я лопну. Это не займет и минуты.

— Хорошо. — Дайамид снял мальчика с крючка и с нетерпением ждал, когда тот закончит свои дела, на которые потребовалось гораздо больше минуты. Наконец Рикетс появился, вид у него был испуганный.

— Скорее, они уже возвращаются из спортзала и идут сюда! — торопил он Дайамида. — Спасибо, Андерсон. — Рикетс снова закутался в пальто. — Я твой должник. А теперь уходи, будет лучше, если тебя здесь никто не увидит.

Дело было сделано, и Дайамид ушел, стараясь не думать о царапине на голени, которую оставил ботинок Рикетса, о худеньком теле мальчика, прикосновение которого он ощущал до сих пор, о бледном лице с зеленоватыми глазами, полными слез, и о стоявшем в воздухе запахе мочи.

Над головой у Дайамида звенели колокола, а глаза никак не хотели открываться.

Мальчику представилось, будто он только что появился на свет, а сотворил его огромный янтарный глаз. Дайамид вздрогнул, когда висящая в воздухе раскаленная полоса вдруг разбухла, приобретая непонятную форму, и рухнула на траву. Теперь его тело превратилось в сгусток боли, где каждая клеточка горит огнем, словно ее жгут раскаленным железом.

Над Дайамидом возвышалась гигантская тень воина, заслоняя свет. Черный туман появился и исчез. Словно накипью, он покрыл собой все вокруг: звуки, чувства, вкусовые ощущения, осел на кожу, будто железные опилки, притягиваемые магнитом. Колокола на поясе у воина оглушительно бряцали и лязгали, но как только туман рассеялся, они зазвенели приятно и мелодично, как и положено металлическим колокольчикам.

Над столом, накрытым к ужину, прозвенел веселый голос Дайамида.

— Они являются к нам из иных миров, а потом снова уходят. Не знаю только, куда именно: туда, откуда пришли, или совсем в другие, новые, неизведанные миры.

— Что ты несешь, Андерсон, какие еще миры? — осведомился с издевательской ухмылкой Тиздейл. — Болтаешь всякую чушь. С твоей фантазией только стихи писать или еще какую-нибудь фигню.

— Да говорю же, мне рассказал Рейзор.

— Этот Рейзор забивает тебе голову всяким дерьмом. Вонючий крестьянин, который нажрался поганок. Вот ему и мерещится. Передай-ка лучше хлеб и подливку.

— Почему они не приходят сюда?

— Что ты имеешь в виду, Рикетс?

— Ну, когда они находятся в нашем мире, почему они ничего не делают? Пришли бы к нам в школу и утихомирили Рэглана, а? — едва слышно прошептал Рикетс. — Или отлупили бы вот этого. — Он едва заметно кивнул в сторону Тиздейла, который с набитым хлебом ртом с кем-то громко переговаривался через весь стол.

— Они никогда не покидают долину. По крайней мере так говорит Рейзор. Наверное, им не подняться по таким крутым склонам. Не знаю, я там никогда не был.

— И никогда не будешь, — заявил Тиздейл. — Ты, кусок дерьма.

Дайамид с трудом разлепил веки и увидел ноги великана в железных сапогах, а потом перевел взгляд на подвешенные к поясу колокольчики и кинжалы, на мечи в потертых черных ножнах и на огромную голову, заслоняющую собой небо.

— Сэр, — пролепетал Дайамид, чувствуя, как дрожит изнывающее от боли тело.

Ага, воин наклонил голову, ноги в сапогах чуть отступили назад, а взгляд огромных глаз устремился вниз. Сначала сквозь туман смотрел лишь один, причиняющий жгучую боль, янтарный глаз, а потом появился второй, с серой радужкой, которая бегала по глазному яблоку. Казалось, он ничего не видит.

Воин открыл изящно очерченный рот, но Дайамид чувствовал, что где-то совсем рядом открывается другой рот, огромный и уродливый.

Воин произнес какие-то непонятные слова, и оба его глаза стали янтарными, а туман сгустился. Он снова попытался что-то сказать, но Дайамид слышал лишь нечленораздельные звуки.

Туман опустился на глаза и сознание мальчика, и он вдруг понял, что хочет сказать воин-великан.

— Ты видел, как я прохожу по этому месту. Ты видел то, что не предназначено для твоих глаз. — Однако больше всего воина беспокоил другой вопрос. — Ты видел его? Куда он пошел?

— Кто, сэр?! — пролепетал Дайамид, но туман поблек и рассеялся, и теперь над ним маячил один серый глаз, ничего не видящий и не понимающий. Дайамид чувствовал, что от этого взгляда становится дурно, и в следующую минуту его вырвет прямо на сапоги воина.

Глаз вдруг мигнул и снова стал янтарным. Кротел хранил в лаборатории кусочек янтаря из Балтийского моря, который лежал в стеклянной коробочке. В янтаре застыли златоглазка и кусочки листьев, опавших с деревьев, которые росли много-много лет назад. Однако тот кусочек застывшей смолы был лишь бледным отражением бескрайнего янтарного мира, окнами в который служили глаза воина. Мира, где зависла в воздухе огромная стрекоза с телом длиной в человеческую руку, а рядом парили ящерицы с колючими гребнями на спинах, птицы с зубастыми клювами и покрытыми морщинистой кожей телами и гигантские мамонты, к бокам которых прилипли янтарные пузырьки.

— Кто, сэр? — переспросил Дайамид, только ради того, чтобы не лишиться рассудка при виде столь потрясающего зрелища.

На сей раз воин его понял.

— Мой враг! — Голос великана громовым эхом отозвался на земле, и подвешенные к поясу черепа волков, людей и каких-то рогатых зверей с острыми зубами, которых Дайамид не знал, начали бренчать и лязгать на разные голоса. — Слышишь, мой враг! — Туман стал реже, и слова воина превратились в неистовый рев. Глаз потускнел и забегал по сторонам, а потом вдруг задрожала земля, и Дайамид почувствовал сильный удар по затылку. Гигант заслонил собой небо с плывущими по нему облаками, а подвешенные на веревках черепа превратились в металлические колокольчики, которые раскачивались из стороны в сторону, и их глухой перезвон складывался в непонятную и странную песню.

Янтарный глаз загорелся прямо над Дайамидом.

— Ты можешь сказать, куда он скрылся? — Глаз на мгновение погас, а потом засверкал еще ярче и стал жечь еще сильнее.

— Сэр, я сегодня никого не видел, кроме вас, — дрожащим голосом пролепетал мальчик, которого исходивший от глаза жар словно приварил к земле.

— А раньше, много лет назад? В этом месте время не имеет значение, и погоня будет продолжаться вечно. — Глаз приблизился, Дайамиду стало еще жарче, и он начал извиваться от нестерпимой боли.

— Сэр, я же никогда раньше здесь не был!

— Я могу раздавить твою голову каблуком, как у ядовитой гадины! — взревел воин, склоняясь над распростертым на земле мальчиком. — Могу разрезать тебя на куски и развесить их по деревьям! Не смей со мной шутить!

— Я и не думаю! Разве бы я посмел?!

Великан обрушил на Дайамида весь жар сверкающих янтарем глаз. Послышался хруст, кожа на лице съежилась и вспыхнула ярким пламенем, словно сухая листва. Тело Дайамида выгнулось дугой, а изо рта вырвался душераздирающий вопль, сдержать который не было сил.

Потом послышался шорох, и все вокруг окутал черный туман. Кожа поднялась железной шубой, туман темным пятном расплылся по небу, а за спиной у Дайамида, в долине, зияла пустота, в которой глохли его крики. И вдруг он почувствовал, что в эту пустоту заползло что-то чужое, тяжелое и страшное. Тяжело и монотонно дыша, оно продвигалось вперед, вырывая из земли встречающуюся на пути растительность.

Воин-великан вскинул голову, чтобы встретиться с противником лицом к лицу. Его глаза сверкали ослепительным огнем.

— Выходи, трус! — Он выхватил из ножен оба меча. Послышался лязг железа, и в насыщенном металлом воздухе рассыпались брызги искр. Подвешенные к поясу черепа разразились жутким хохотом, и в следующее мгновение все деревья потеряли листву и превратились в голые скелеты.

Воин стал подниматься вверх по склону. Носком железного сапога он пнул Дайамида в бок, а другой ногой нанес сильный удар по голове, после чего весь мир перед глазами мальчика разлетелся на мелкие кусочки, превращаясь в огромный фейерверк. Дайамид остался лежать на земле, беспомощно глотая ртом воздух, а гулкие шаги врага удалялись и слышались уже с вершины склона. Мечи воина хлыстами вспарывали тяжелый воздух, а деревья жалобно скрипели голыми стволами и ветвями, когда он проходил мимо.

Приближалось время чаепития, и Рикетс задремал на крючке, когда невесть откуда появился Андерсон и, отодвинув в сторону пальто, снял его с вешалки.

Беспомощно мигая глазами, Рикетс принялся выворачивать рукава рубашки и пиджака. Заговорить он не решался. Андерсон вдруг стал выше ростом и худее, а все его лицо покрывали струпья, из-за которых лицо стало неподвижным, словно каменная маска.

— Я думал… а разве тебя не положили в санчасть? — пролепетал Рикетс.

Андерсон излучал сдержанное спокойствие, которое окружало его, словно ореолом, делая воздух вокруг прозрачным и чистым.

— Спасибо тебе, — глухо выдавил из себя Рикетс.

— Идем. — Андерсон решительно вскинул голову.

Рикетс неуверенно засеменил рядом, по потом взял себя в руки и пошел обычным шагом. Ему страшно хотелось спросить: «Что с тобой случилось в Долине? Что ты там видел? А может, это было так страшно, что и рассказывать не хочется?» Но ничего не выражающее, покрытое сплошной коркой лицо Андерсона вызывало у него священный трепет, и Рикетс так и не отважился задать свой вопрос. Они прошли последнюю спальню, в которой никого не было, поднялись наверх и оказались в крыле, где жили старшеклассники. Вестибюли и лестницы здесь были пропитаны ароматом дорогого чая «Тейлорз империал», древесным дымом и гренками с маслом. Ковровая дорожка заглушала шаги, из-за дверей слышался звон стеклянной посуды, громкий разговор, играла «Виктрола».

Мальчики остановились у двери, которую охраняли два старшеклассника. Доносившиеся из-за нее голоса были особенно громкими и оживленными.

— Я пришел поговорить с Булли Рэгланом, — прохрипел Андерсон.

Один из старшеклассников озадаченно хмыкнул, а Рикетс испуганно зажал рот рукой. Никто не осмеливался называть Рэглана «Булли»[15] в присутствии товарищей.

И все же старшеклассник постучал в дверь и, приоткрыв ее, засунул голову в комнату. Разговор тут же стих.

— Пришел Андерсон и хочет с тобой поговорить.

— Андерсон? — От пронзительного голоса Рэглана Рикетс вздрогнул, как от порыва ледяного ветра, но Андерсон быстро положил ему руку на плечо.

— Тот парень, который сильно обгорел.

— Я думал, он лежит без сознания.

— Нет, Рэглан, он здесь и хочет с тобой побеседовать.

Рэглан подал знак, и страж открыл дверь шире.

Рикетс застыл на пороге, открыв от изумления рот. При горящих свечах убранство комнаты, выдержанное в красно-коричневых тонах, выглядело особенно роскошно. Рука сама тянулась погладить резное дерево и тисненые обои, золоченые рамки с картинами и мягкую бархатную обивку на мебели. На полу лежал новенький ковер с густым ворсом и ярким рисунком. Разница между этой уютной комнатой и обшарпанной общей спальней для учеников младших классов, которую отапливала убогая печь с коксовым углем, казалась столь вопиющей, что Рикетсу сделалось плохо.

Старшеклассники сидели вокруг стола, на котором красовалась башня из серебра и фарфора, изображающая город в миниатюре. На ее вершине возвышалась многоэтажная подставка для пирожных. Внизу сияли глазурью сладкие булочки, а верхний поднос украшала целая карусель из пирожных с кремом. Булли Рэглан уставился на Андерсона, и на фоне такой красоты его раздраженная физиономия казалась еще противнее.

Остальные старшеклассники с содроганием рассматривали обожженное лицо мальчика, в то время как Тиздейл не сводил глаз с Рэглана, боясь ошибиться и допустить какую-нибудь оплошность.

— В чем дело, Андерсон? — Рэглан был смущен, но всячески старался это скрыть.

— Я пришел поручиться за Рикетса.

Рэглан на мгновение задержал взгляд на Рикетсе.

— Прекрасно. Только я сейчас пью чай, а твое дело, парень, может подождать. — После хрипов Андерсона голос Булли звучал особенно мягко и вкрадчиво.

— Я пришел поручиться за всех учеников младших классов, которых нужно защитить от тебя, Булли Рэглан.

Тиздейл нервно хихикнул, а остальные старшеклассники от изумления застыли на месте.

Рэглан медленно и плавно повернул голову, и Рикетс подумал, что сейчас он похож на змею, готовую броситься на свою жертву.

— Прошу прощения, Андерсон, как ты меня назвал? — чуть слышно спросил Рэглан.

— Булли, сэр.

В комнате по-прежнему царили уют и благополучие, и изменились лишь лица присутствующих. Старшеклассники с тупым изумлением смотрели на своего вожака, не понимая, что происходит, а сам Булли вдруг напрягся, словно готовящийся к удару сжатый кулак. Стояла мертвая тишина, и даже разложенные на подставке пирожные, казалось, замерли от удивления.

Рэглан быстро пришел в себя и, сорвавшись с места, мгновенно оказался на другом конце стола, однако Андерсон тоже не терял времени даром и, отбежав на пару шагов, перепрыгнул через стол, увлекая за собой скатерть вместе со всей посудой. Одно из пирожных взлетело вверх и, описав дугу, прилипло к нижней стороне каминной полки, а потом упало на пол, оставив на мраморе жирное пятно.

Старшеклассники с криками вскочили со стульев.

— Держите мерзавца! — завопил Рэглан. — Плевать на его ожоги, я убью эту дрянь!

Андерсон упал прямо в камин, но быстро вскочил на ноги. Больничный халат вспыхнул, и языки пламени весело заплясали за спиной, освещая изуродованное лицо. Он сделал еще один прыжок, вклиниваясь между беспорядочно мечущимися старшеклассниками, и врезался в стену, у которой незыблемым бастионом возвышался Булли Рэглан.

И твердыня дрогнула.

— Уберите его от меня! — Наводивший ужас на всю школу громила Рэглан хотел отступить, но Андерсон мертвой хваткой вцепился в его колени. — Да помогите же, дармоеды! — Он стал отчаянно колотить руками по охваченной пламенем спине мальчика, и в следующее мгновение огонь перекинулся на его белокурую шевелюру. Рэглан рухнул на пол.

Как же это было здорово!

Рикетс сидел в общей спальне в окружении знакомых лиц, на которые падал пробивающийся сквозь жалюзи слабый свет. Послышался тихий смех, бальзамом пролившийся на душу мальчика, и не было в мире звука прекраснее, чем этот!

— Вот бы взглянуть хоть одним глазком, как Рэглан горит и визжит, как свинья, которую режут!

— Давай, Рикетс, продолжай.

— Ну, потом они накинули на Андерсона дымящийся пиджак Рэглана, чтобы сбить пламя, и он оказался напрочь испорчен. А затем стали катать Рэглана по ковру, и у него остались следы от ожогов… — задыхаясь от восторга, сообщил Рикетс. — Потом позвали старшую медсестру, потому что Рэглан все орал и никак не хотел угомониться. После перевязки он стал похож на гусака. Старшеклассники положили Андерсона на одеяло и отнесли обратно в санчасть. Ну, скажу я вам…

— Но ведь Андерсон был без сознания, правда?

— Да! И от него воняло горелым, а сам он был весь вымазан пеплом и истекал кровью. А лицо… Ведь оно было в струпьях, а Андерсон упал прямо на пирожные и измазался вареньем и кремом. Да еще это огромное пятно от чая на ночной рубашке. Он весь вымок, и на нем не было живого места! Его уложили на одеяло, но даже в таком ужасном виде он был похож, ну, как бы это сказать… Да, Андерсон был похож на принца, которого несут на паланкине, или на солдата, которого товарищи выносят с поля боя среди дыма и грохота орудий. Знаете, вот это и есть доблестная, геройская смерть! — По комнате пронесся ликующий шепоток. — Представляете, он лежит завернутый в халат, а все старшеклассники — его слуги! У меня даже слов нет, так это было грандиозно!

— Но ему никто не разрешал уйти из санчасти, — заметил Лоутол.

— Правда? — удивился Трегован.

— Врачи велели ему лежать в постели. О’Каллаган слышал, как старшая медсестра удивлялась, что Андерсон проделал такой длинный путь, не говоря уже о драке, которую он затеял.

— Не только затеял, но и вышел победителем!

Ребята тихонько захлопали в ладоши и стали закрывать руками рты, из которых рвался наружу веселый смех.

— Значит, он набрался храбрости в Долине? — прощебетал Крюит Майнор. — И что, подобные вещи происходят со всеми людьми?

— Но ведь с Чонси и Арком ничего похожего не случилось, — откликнулся Лоутол. — А тот парень, что притащил Андерсона? Он совсем хилый и совершенно тихий и безобидный. Разумеется, в обычном состоянии, а не как в тот раз, когда он ревел во весь голос и вел себя очень странно. Я лично не слышал, чтобы он хоть раз отличился храбростью и совершил безумный поступок.

— У этого Андерсона не все дома. Он болен и бредит. Наверное, воспаление мозга.

— Ша! Кокс идет! — прошипел стоявший на стреме Харви, и мальчики мгновенно разбежались по кроватям.

Через пару секунд в притихшую спальню зашла миссис Кокс и, подозрительно принюхиваясь и бормоча что-то под нос, обвела все кровати пристальным взглядом, словно выбирая, в кого лучше вонзить свои длиннющие зубы. Лоутол старательно захрапел.

— Не надейся меня одурачить, Джеймс Лоутол, — изрекла миссис Кокс и, включив настольную лампу, уселась у открытых дверей и демонстративно зашуршала страницами книги.

Рикетс находился под впечатлением собственного рассказа, и темноту спальни освещали воспоминания о восхищенных лицах товарищей. Теперь все изменится и станет лучше, иначе и быть не может! Репутация Булли погибла безвозвратно, и он превратился в посмешище для всей школы.

Если Рэглан все же переживет позор и станет еще сильнее и безжалостнее, его остановит Андерсон, с изуродованным лицом и абсолютно уверенный в своей правоте. Андерсон всегда встанет на защиту младших. Так он сказал.

Рикетса переполняло счастье.

Даже случись так, что Андерсон умрет от ран и его не окажется рядом, у Рикетса останется память. Он никогда не забудет, как Андерсон снял его с вешалки и при всех назвал Рэглана «Булли», а потом пробежал босиком по шикарному ковру и перелетел через накрытый стол, спасая Рикетса, да и всех остальных под восхитительный грохот падающих со стола тарелок, под чудный фейерверк разлетающихся в стороны пирожных и звон битого фарфора.

Творец мышей[16]

— Кто это затеял?! — Бет отчаянно вырывалась из рук вцепившихся в нее женщин. — Наверняка Топси Стронгарм! Она давно дожидалась подходящего момента!

— Для начала нужно прекратить шум и гам, — предложил отец Билл, и Бет тут же заткнули рот тряпкой да еще завязали сверху.

Во всяком случае, со слов Дарби, все происходило именно так. Сам я там не присутствовал и не имею к этому никакого отношения. Все случилось без меня. Честное слово, я никому не говорил о том, что слышал и видел, но такие вещи и без сплетен всегда выходят наружу. Как ни старайся, а сохранить в тайне подобные дела нельзя, рано или поздно о них все равно узнают.

Бет Крэнск живет со мной по соседству. Ее участок расположен так, что приходится идти вдоль забора на моем поле, а иначе со стороны улицы в дом не попасть. И я к ней давно привык. Может быть, и другие оставили бы Бет в покое, последуй они моему примеру. Ведь если Бет не заводить, от нее нет никакого вреда.

— А польза есть, — утверждала вдова Дэна, когда еще дружила со мной. Наверное, тогда ей казалось, что лучше не портить отношения и потерпеть, а потом прибрать к рукам мою землю, так же, как землю Дэна. — Не мешает иметь под боком знахарку, к которой можно обратиться, если вдруг случится лихорадка или заболит живот.

Это чистая правда, хотя я сам воспользовался услугами Бет только дважды: когда поранил серпом ногу и еще раз, когда она предсказала мою судьбу, нагадав приличное состояние. Не знаю, каким образом я его приобрету, сидя в нашем городке, но Бет не отступала.

— Да вот же, — твердила она, — и карты, и чашка с кофейной гущей, и стакан с растительным маслом и чернилами говорят одно и то же, а значит, тебя, Педдер, ждет богатство и удача.

Мы посмеялись над предсказанием, сидя в неприбранном доме Бет, который больше походил на вырытую в насыпи нору, чем на нормальное жилище. Даже ее «первоклассное» вино казалось грязным, так как в бутылке плавал похожий на белый дым осадок. Карты тоже лоснились от грязи, и я с трудом различал рисунки на них.

Выступать против мэра было большой ошибкой. Вообще-то Бет впоследствии сражалась со всем городским советом, да и с целым городом тоже. Однако она вбила себе в голову, что именно Миарс точит на нее зуб и настраивает всех остальных, поэтому выступления в его адрес были самыми громогласными.

— Брось, это обычная паника, — убеждал я Бет. — Будь хитрее и выжди время. Оставь пару раз карты дома и гадай как-нибудь по-другому. Люди все равно захотят узнать свою судьбу, и некоторые даже явятся сюда, если их интересует гадание на картах. Например, Лорел Уистлер. Я не возражаю, если она пройдет по моему полю.

Однако Бет не унималась и, не скрывая раздражения, продолжала крутиться у моего крыльца.

— Ничто не сравнится с картами, — заявила она. — Всем хочется узнать судьбу по картам, и люди платят деньги именно за них.

— И именно карты выводят людей из равновесия и смущают умы. — Господи, сколько же времени я простоял рядом с Бет, тщетно пытаясь ее вразумить!

— Плевать на их постановления! — Она смачно сплюнула на ведущую к моему дому дорожку. — Явился со своими бумажками, тычет мне в нос и заявляет, что там стоит его печать. Это, мол, значит, что теперь закон запрещает мне носить вдовий траур и ворожить, а иначе меня на пару недель запихнут в арестантскую камеру. Самодовольный придурок! И я ответила этому Джолиону Миарсу, который во внуки мне годится! Я сказала, чтобы он взял и поставил эту большую красную печать на свою большую красную…

— Нужно вести себя более осмотрительно, — осторожно заметил я. Бет уже рассказывала мне эту историю. — Несмотря на молодость, они способны сдержать обещания.

— Гнусная шайка интриганов и пьяниц! Отбирают у вдовы честно заработанный кусок хлеба, а сами в это время пьют и обжираются в молитвенном доме!

— Может и так, — устало откликнулся я. Пока Бет целый день бродила по городу, скандаля со всеми подряд и пререкаясь из-за пустяков, я пахал землю и только присел попить чая с хлебом, как явилась она. — Только не следует их настраивать против себя.

Все эти разговоры о вдовстве… Даже не знаю, есть ли в них доля правды. Однако Бет не упускала случая упомянуть о нем, когда ждала сочувствия. Дело очень давнее, и никто не может назвать имени счастливчика, которого угораздило стать супругом Бет. Но и отрицать его существование тоже не было повода. Бет не принадлежала к числу добропорядочных граждан, на слово которых можно положиться. Над ней всегда, словно туча мух, кружила какая-то неопределенность и недосказанность. Ох уж эти добропорядочные граждане! Какое-то время я готов терпеть их надоедливое общество, но порой от них хочется сбежать на край света.

Дарби рассказывал, что отец Билл нанес первый удар церковным посохом, который держал в руках. Остальные только того и ждали. Ведь отца Билла сопровождала толпа разъяренных женщин, готовых по первому сигналу наброситься на другую женщину. Теперь отец Билл мог спокойно покинуть дом Бет. Он сделал свое дело, бросив ее на растерзание толпе и предоставив собственной участи.

— Никто и не думал ее убивать, — утверждал Дарби. — Просто хотели проучить как следует, преподать урок.

— В таком случае мне непонятно, зачем понадобилось избивать ее до полусмерти, — возразил я. — В подобном состоянии уроки усваиваются с трудом, тебе не кажется?

Дарби ничего не ответил.

— И почему не прекратили избиение, когда Бет упала и уже не сопротивлялась?

Дарби в задумчивости теребил заусенец на пальце.

— Нужно было посадить ее в тюрьму, — заметил я.

— Но ведь доказать вину Бет нельзя, — откликнулся Дарби. — Одни только слухи и сплетни, да еще болтовня Сары Слэтли…

— Да не для наказания, а чтобы защитить.

Сначала ночную тишину нарушил легкий шорох, похожий на тихий шелест ветра или шум дождя. Окончательно проснулся я гораздо позже и пришел в ужас от нанесенного ущерба. Похоже, мы все умрем с голода. Да, это они сейчас бегут мимо моей двери, их становится все больше и больше. И так всю ночь. В последнее время это происходит каждую погожую ночь. Я встал с кровати и, набросив на плечи одеяло, улучил подходящий момент, открыл дверь и застыл на пороге, освещаемый яркой лупой.

И тут я увидел их, полчища маленьких созданий с острыми коготками на крошечных лапках, которые шуршали по земле, и этот звук напоминал перестук дождя или шепот ветра под крышей. Они бежали так близко друг к другу, что походили на ковер изо мха, который вдруг сам по себе сорвался с места и стремительно катится вперед. Шкурки лоснились от сытости, а глазки-бусинки поблескивали в лунном свете. Я стоял на крыльце, а они пробегали перед домом, и некоторые взбирались на ступеньки и бежали прямо по моим ногам дальше и дальше. Порог дома не переступила ни одна мышь. Потом они вихрем пронеслись по моему маленькому полю, не повредив ни единого колоска, и исчезли так же внезапно, как и появились. Словно нахлынувшая невесть откуда гигантская волна.

Ночь стояла холодная и ясная. Закутавшись в одеяло, я вышел на ведущую к дому дорожку. Луна залила все вокруг серебристым светом, в котором плясали черные остроконечные тени, похожие на заточенный нож мясника. На холме, откуда обрушилась лавина мышей, виднелась струйка дыма, вылетающая из жилища Бет Крэнск. Должен сказать, меня это ничуть не удивило.

А ведь я мог ее защитить, заступиться, сказать свое слово. Вид у меня довольно внушительный. Меня нельзя отнести к самым уважаемым гражданам в городке, я не священник и не мэр, но люди со мной считаются.

По крайней мере я мог бы на время остановить толпу и заставить задуматься над тем, что они творят. Хороший сосед на моем месте так бы и поступил.

Бет совершила глупость и выдала себя с головой. Урожай был уничтожен, начиная с владений Байндера Копса, восточнее которых мыши не продвинулись ни на шаг. Глядя на поле Байндера, создавалось впечатление, что кто-то провел по нему черту, по одну сторону которой торчат скрюченные серые огрызки, а по другую — колосится золотистая пшеница. Все прекрасно знали, в каком месте городская черта проходит по земле Байндера. Когда я сам мерз на улице, закутавшись в одеяло, лавина мышей неслась мимо, задевая носки сапог, но ни одна не пробежала у меня за спиной! Сделай я шаг вперед, и ноги наступили бы на расстелившийся передо мной мышиный ковер, но сзади-то никого не было! Эти твари прочертили границу своими телами.

Как только члены городского совета это поняли, им сразу же стало ясно, что здесь замешан человек, затаивший на них обиду, и которого некому защитить, потому что он имеет власть разве что над такими созданиями, как мыши.

Я с трудом узнал Бет и постарался сделать все, что было в моих силах. Череп ей не проломили, и скорее всего она не умрет, но от сильных ударов по голове у женщины помутился рассудок, и с тех пор она так и не пришла в себя. Кто бы подумал, что человеческая голова может походить на рыхлый, раздувшийся, кровоточащий шар, словно недопеченный каравай хлеба. Невероятно, но заплывшие от побоев глаза казались больше расплющенного в лепешку носа, из которого при каждом вдохе и выдохе вырывался прерывистый свист. Да еще этот запах крови, впитавшейся в земляной пол. Кровь все текла и текла, как я ни старался ее остановить, прижимая кусок холста к разбитой голове.

Наверное, именно из-за запаха крови я и решился сварить зелье. Хотя, скорее, дело в луне, которая толкает людей на разные безумства, превращая все вокруг в диковинное наваждение. И вот я здесь, один, но дикая ярость всего городка, следы которой отпечатались на лице Бет, а также собственная злость и нечистая совесть идут за мной по пятам. Стоит взглянуть на изуродованное лицо женщины, как они тут же дают о себе знать и накатываются волнами, словно бесчисленные полчища мышей, не давая ни сна, ни покоя. Я даже не мог усидеть на месте и, вскочив со скамейки, выбежал на улицу за глотком свежего воздуха, посеребренного лунным светом.

В конце концов, я достаточно насмотрелся на принадлежащую Бет утварь, вид которой терзает душу. Черная жестяная банка на полке, рядом с которой лежит куча стружек, кусочки древесной коры и множество трав… «Так им и надо», — злорадно подумал я. Если все получится, придумаю, что соврать. Да, именно такие мысли бродили в голове. Я уже точно и не помню. Знаю точно лишь одно: мне не терпелось поскорее взяться за дело.

В прошлое полнолуние я пришел сюда, вот ведь как. Сначала я долго лежал в постели, рассматривая пляшущие под крышей тени и прислушиваясь к тихому шороху у двери: словно кто-то разбрасывал горстями зерно по земле и ступенькам крыльца. Понятно, что Бет не сможет и дальше выходить сухой из воды. Скоро я не выдержу и проболтаюсь, если кто-нибудь меня не опередит.

Я поднялся и босой, в одной ночной сорочке, вышел на улицу, убеждая себя, что никуда не пойду дальше порога собственного дома.

А потом я сидел в темноте, на деревянной колоде, и наблюдал за ней через открытую дверь. Раскрасневшаяся, с обнаженными руками, Бет была целиком поглощена своим занятием. Она кипятила воду на разведенном возле хижины огне, потом бежала к столу и бросала в котел заранее подготовленные компоненты, всегда в одних и тех же количествах и в одинаковой последовательности. Помешав зелье, закрывала крышку и замирала, не дыша, сколько могла выдержать.

Потом крышка снова открывалась, и они с тихим шорохом начинали выскакивать из котелка, словно выкипающая похлебка. Только у странной похлебки имелись серые лапки с розовыми подошвами и волочащиеся сзади длинные хвосты. Мыши заполняли весь стол, скатывались вниз и бежали на улицу, устремляясь на запад, в город. А Бет снова выходила из хижины, чтобы набрать воды из бочки.

Сидя в темноте, я, не отрывая глаз, следил за действиями Бет. Это был настоящий танец, и к рассвету я усвоил его ритм и знал все па.

Сколько раз я видел, как Бет медленно идет по улице и несет в одной руке тоненький белый корешок с остатками земли, а в другой — пучок какой-то растительности.

— Привет, Бет. Что это у тебя?

— А, привет, Педдер.

— Что ты все время ищешь?

— Да так, всякую всячину, — неизменно отвечала Бет. — То, что сгодится для еды и лечения людей.

Матушка Стронгарм утверждает, что видела Бет на кладбище, когда та собирала травы в полнолуние или при новой луне. Но тогда возникает вопрос: а что делала сама матушка в таком неподходящем месте ночью? Кстати сказать, в ту суровую зиму, которая, казалось, никогда не закончится, эта милая женщина собиралась продать свою дочь бродячим артистам. Матушка Стронгарм удавится даже из-за самой мелкой монетки и пойдет на что угодно ради собственной выгоды. Лично я думаю, что Бет не желала зла тому, кто его не заслуживает.

Я поставил котелок на огонь. Все необходимое было уже разложено на столе, том самом, где обычно царил страшный беспорядок. Однако добропорядочные граждане любезно очистили его своими палками, когда явились в хижину, чтобы проучить Бет. Я аккуратно разложил все компоненты в том порядке, как это делала она, и открыл крышку банки. Банка оказалась тяжелой, наполовину заполненной черными зернами. Засунув палец в горлышко банки, я словно прирос к полу. Очень хотелось пощупать зерна рукой и посмотреть, не рассыплются ли они в порошок. Но что-то помешало мне это сделать.

Я ставлю банку на стол и кладу рядом крышку, а потом выхожу на улицу и сажусь на колоду, с которой раньше следил за действиями Бет. Я валюсь с ног от усталости, и тут откуда-то изнутри на меня накатывает сон. Потом слышится грохот упавшей крышки, я вскакиваю, подбираю ее и начинаю танец.

Я и в самом деле исполняю танец. С шелестом падают листья «овечьего яда», хрустят лавровые листья, шлепают по воде кусочки древесной коры, а после двух щепоток черных зерен варево становится мутным и темным. Потом наступает очередь бумаги и каких-то засушенных предметов, за ними в котел летят кусочек корня, опилки и четыре ягоды. Я беру посеревшую от времени ложку и помешиваю зелье семь раз в одну сторону и семь — в другую. Все в точности, как делала Бет в ту ночь.

Затем закрываю крышку и задерживаю дыхание. За моими действиями наблюдает спящее лицо Бет. Оно кажется деформированным и напоминает маску, сделанную неумелой детской рукой. Горящая свеча бросает отблески на припухлости и обвисшую кожу.

Досчитав до трех, я с торжествующим видом снимаю крышку и жду, что из котелка выплеснется нескончаемый поток мышей, но ничего не происходит.

То есть нельзя сказать, что совсем ничего. Вода осталась на месте. Она по-прежнему горячая, но абсолютно чистая. В ней ничего нет, а все, что я туда забросил, куда-то исчезло. Мои старания пропали зря, и остался лишь котелок с чистой водой.

Я уже собираюсь водрузить крышку на место, поднести котелок к двери и выплеснуть заколдованную воду вниз с холма. И тут я обнаруживаю нечто.

Вот это да!

Крошечное существо находится на дне котелка и пытается медленно ползти по его стенке.

Протягиваю руку за ложкой. По крайней мере хоть одну мышь удалось сотворить!

Извлекаю несчастное создание из котелка, кладу на стол и подношу свечу поближе.

Тьфу, какое уродство! Вроде все при ней, только не там, где надо. Внутренности находятся снаружи и волочатся по столу, оставляя грязные следы. Один глаз почти нормальный, но второй поблескивает на спине, там, откуда растет скрюченный хвост-обрубок. У мыши всего три лапки, а на ошпаренной коже совсем нет шерсти. Она вся сморщилась и кажется сплошной раной. Мышь испытывает невероятные страдания. Корчась от боли, она ползет по столу и открывает расположенный на боку рот, как будто хочет закричать.

Прикончить мышь не составляет большого труда. Черт побери, в последние месяцы жители городка только и делали, что без счета давили их ногами. Все, от седого старца до едва научившегося ходить малыша, четко знали, как рассчитать удар и добить мышь так, чтобы ее останки не прилипли к подошве и не воняли.

Я точно знаю, что потом буду жалеть, что убил ее сразу, схватил за обрубок хвоста и зашвырнул подальше в лес. Любопытно еще раз взглянуть на это создание, как следует рассмотреть, где расположены части тела и каким образом оно двигается. Хочется понять, что же я сотворил. Несмотря на страшное уродство, это существо живет, хотя и испытывает страшные мучения. И создал его я!

Но поскольку мышь корчится и смотрит уродливыми глазками в противоположные стороны, да еще при этом противно пищит, не остается ничего иного, как взять ложку и прибить ее, а потом зашвырнуть куда подальше, где ее никто и никогда не найдет. И вот я стою у кромки леса и в сотый раз вытираю руки о рубашку, пытаясь забыть о прикосновении мышиного хвоста. Потом спешу в хижину Бет, выливаю из котелка воду и тщательно его мою. Следует поскорее забыть об уродливой мыши, не говоря уже о том, что я сам состряпал ее из «всякой всячины», которую насобирала Бет. Нужно навсегда выбросить из головы память об этом происшествии и о том, что я могу творить подобные вещи. Ведь никто не знает, к чему может привести такое умение и как оно повлияет на мою судьбу.

Дитя Глины[17]

Произнесенные в соседней комнате слова долетели до моих ушей по вентиляционному каналу. А может быть, меня насторожил заговорщический тон перешептывающихся между собой женщин. Точно не скажу, но, услышав их, я вскинула голову и замерла на месте, оставив попытки затолкнуть руку куклы в узкий, расшитый блестками рукав.

— Разве вы больше не можете иметь детей? — спросила у матери гостья.

— Наверное, могу, но вот только боюсь, что все они будут похожи на Церизу.[18]

Я резко поднялась с места и, закашлявшись, уронила куклу. Вернее, отшвырнула в сторону, чтобы заставить их прервать разговор. За стеной наступила тишина, а меня охватило непреодолимое желание убежать подальше от дома, куда-нибудь в парк, спрятаться под семью деревьев с молодой листвой или бегать вокруг озера и кричать, кричать, пока из памяти не выветрятся нечаянно подслушанные страшные слова.

В доме стояла мертвая тишина. Я заперлась в спальне, для надежности подперев дверную ручку стулом, задернула занавески, чтобы не видеть яркого солнечного света, струящегося в открытое окно, и комната погрузилась в темноту. Не раздеваясь, улеглась в постель и натянула на голову одеяло. Стояла жара, и я оставила щелочку, чтобы дышать, и затихла, в надежде, что родители забудут о моем существовании.

В коридоре послышались шаги, и в следующий момент мама повернула дверную ручку.

— Цериза, милая, ты меня слышишь? — Она старалась придать голосу нежность, потому что рядом стояла ее гостья.

— Пожалуйста, уйди и оставь меня в покое, — откликнулась я, высовывая голову из-под одеяла.

Они ушли. Позже, после ухода гостьи, мама вернулась.

— Цериза, сейчас же открой дверь! Вот ведь что выдумала, запираться от собственной матери!

— Отстань, прошу тебя, — ответила я ледяным голосом.

Мама снова ушла, как я и просила, и мне стало до боли обидно, что она так легко согласилась исполнить эту просьбу.

Казавшийся бесконечным день клонился к вечеру. На занавески легли темные тени, а шум проезжающих мимо дома машин и звуки шагов становились все реже и отдавались эхом на опустевшей улице. Я лежала под одеялом, обливаясь потом и задыхаясь от жары, в ожидании ночи, которая не обещала принести спасительную прохладу.

Вернулся домой папа, и я слышала, как они с мамой о чем-то тихо спорят. Потом снова стали дергать дверную ручку.

— Милая, ты слышишь меня? — раздался папин голос. — Открой, пожалуйста. Знаю, ты расстроена, но впусти меня, и мы все обсудим. Тебя сейчас нужно пожалеть и утешить, правда? Может, поужинаешь?

— Не хочу. Прошу тебя, уйди.

До этого момента я не плакала, но даже сейчас, сквозь навернувшиеся на глаза слезы, говорила все тем же спокойным и ровным голосом. Вот останусь навеки здесь, под одеялом, голодная, нелюбимая и никому не нужная, и папа никогда больше меня не обнимет.

В течение вечера папа приходил еще несколько раз.

— Уходи, я уже сплю, — отозвалась я и на сей раз сказала правду. Папа ушел.

Среди ночи меня разбудил странный шум, похожий на шуршание крыльев крупного насекомого. Во сне я успела сбросить одеяло и простыню и, повернувшись на промокшей от пота подушке, открыла распухшие от слез глаза. Вот оно, за развевающейся на ветру занавеской. Сидит на подоконнике и шуршит крылышками.

Я села на кровати и вдруг почувствовала страшный голод. Девочка плотного сложения, всегда отличающаяся превосходным аппетитом, сейчас испытывала полную опустошенность и потерю душевного равновесия. На память пришли слова бабушки, которые она часто твердила маме: «Девочка ест все, что перед ней ни поставь, и это замечательно». «Да, конечно, замечательно», — неуверенно соглашалась мама. «Особенно если учесть, что ты всегда была страшной привередой», — говорила в заключение бабушка.

Порыв ветра качнул занавеску в комнату, и на подоконнике, на фоне облаков, в отблесках уличных фонарей стала отчетливо видна сидящая на корточках маленькая человеческая фигурка с тоненькими темными руками и ногами. Она облачена в ветхую одежду с рисунком, похожим на шелковый абажур. Голова с выпученными глазами, расставленными в разные стороны, и острым подбородком, напоминает богомола. Загадочное создание курило крошечную трубку с длинным резным мундштуком. От пряного запаха дыма мозг лихорадочно заработал, пытаясь воскресить воспоминания, связанные с этим ароматом.

— Вы волшебница! — воскликнула я.

Маленькая женщина презрительно фыркнула, выпустив изо рта колечки дыма, а в следующее мгновение ветер отбросил занавеску назад, и она скрыла из виду миниатюрную фигурку. Вскочив с кровати, я подняла занавеску и увидела, что сказочная фея по-прежнему сидит на подоконнике.

— Ты совсем забыла родной язык, — произнесла она дребезжащим голосом, похожим на стрекотание сверчка.

— Какой язык? — изумилась я.

— Ха, люди называют его «волшебным», но если я на нем заговорю, ты не поймешь ни слова.

— А вы попробуйте, — стала настаивать я. — Ну пожалуйста, прошу вас.

— Я пыталась, — протрещала волшебница. — Твои уши превратились в обросшие плотью хрящи с волосками внутри. Вот ты ничего и не слышишь. — Сделав глубокую затяжку, она стала старательно заталкивать в трубку уголек, пока не засветился кончик крошечного пальца.

— Вы сказали, что я забыла язык…

Волшебница снова выпустила изо рта три изящных колечка, а потом разом выдохнула весь дым.

— Меня не назовешь доброй волшебницей, иначе я не оказалась бы здесь. Я не веду спасительные беседы, не помогаю наладить отношения и не раздаю советы, как следует поступить в том или ином случае. Полагаю, люди способны решить это сами.

— Что решить? — не поняла я. — А вдруг их мозг тоже превратился в обросший плотью и кровью хрящ, и они уже ничего не могут решить?

Она выбила трубку о подоконник, рассыпав вокруг целый фейерверк искр, а потом спрятала ее в тугих завитках черных волос, расправила прозрачные, как у стрекозы, крылья и быстро пригладила их изящными черными ручками.

— Ты порождение Глины, — заявила волшебница.

— Порождение чего?

— Говорю же, Глины. Только не лги, что сама никогда не задумывалась, почему ты вся такая кругленькая и темнокожая.

— Но что означает «порождение Глины»?

Волшебница балансировала на подоконнике, готовясь взлететь.

— Ты подменыш, и твое настоящее место в Волшебной стране. Скажу больше, вместо тебя там осталась сестра-близнец, которая скоро полностью превратится в Глину. Кто-то связал вас одной нитью, чтобы можно было путешествовать между мирами по узкой дорожке, которой воспользовалась я. — Послышался треск крыльев, и, вспорхнув с подоконника, волшебница взмыла в воздух.

— Постойте! — закричала я. — Скажите, где искать сестру-близнеца?

Волшебница рассмеялась в ответ, и этот звук походил на скрежет ржавого железа.

— Путь, по которому пришла я, все еще открыт. Только учти: я ничего тебе не говорила. Не люблю играть роль посредника, да и не мое это дело — наставлять людей на путь истинный.

Стрекоча крыльями, она исчезла за домами.

— Цериза? — Дверная ручка снова зашевелилась. — Что случилось? Ты нас звала?

— Нет, — ответила я спокойным, уверенным голосом и прыгнула обратно в кровать. — Все хорошо, я уже сплю!

— Правда?

Зарывшись с головой в простыни, задумалась над словами волшебницы: «…какая ты кругленькая и темнокожая…» и вдруг почувствовала, что куда-то сползаю, все глубже и глубже. Теперь хотелось лишь одного: чтобы никто и никогда меня отсюда не вытащил. «Твое место в Волшебной стране», — звучали в ушах слова феи. Кровать вдруг выросла, или это я стала меньше ростом, но только ноги уже не доставали до края. Стало очень тепло, и простыни почему-то прилипали к телу, а впереди маячило светлое пятно, как будто я оказалась в пещере и ползу к выходу. Неужели отцу все-таки удалось вытолкнуть из дверной ручки стул, проникнуть в комнату и зажечь свет? Но почему все вокруг не просто липкое, а еще и очень скользкое, и сама я стремительно скольжу туда, где виднеется светлое пятно и слышится шум…

— Ой!

Я рухнула вниз и очутилась на сказочном балу. Феи кружились в вихре танца, в воздухе развевались разноцветные лохмотья, мелькало множество смуглых рук и ног. Впрочем, назвать эти создания «феями» нельзя, и из всех земных определений для них, пожалуй, больше всего подходит слово «цитры». Но звуки «ц» и «т» блуждают между мирами, и человеческие уста не в состоянии воспроизвести их правильно. Им аккомпанировал на скрипке самый настоящий человек из плоти и крови, изящный, с широко раскрытыми глазами. Замысловатые переливы варварской мелодии неслись ввысь, и цитры подпевали музыканту, что-то выкрикивали и раскачивались на его длинных, до пояса, волосах.

Я вывалилась из какой-то норы, проделанной в глинистом берегу, которую скрывала сорная трава, свисающая с выступа скалы наверху. На самом его краю виднелся грубо отесанный камень, а еще выше стояли стеной высокие деревья, почти полностью заслонив собой небо, которое уже начало потихоньку розоветь перед рассветом. А здесь, внизу шла дикая пляска, которую освещали горящие глаза и мерцающие одежды резвящихся цитр, да еще изящные красные фонарики, разбросанные по мелколесью.

— Ну же, глупышка! — прощебетал у моего локтя чей-то голос. — Присоединяйся к нашей компании! Близится рассвет, и время танцев подходит к концу.

Я осторожно поднялась и, шевеля непослушными губами, попыталась воспроизвести забытые слова древнего языка.

— Я пришла сюда не танцевать, — наконец удалось выдавить из себя.

Цитра скользнула в сторону и присоединилась к темному хороводу, кружащемуся возле скрипача. В похожем на легкую паутинку водовороте мелькали крылышки, вспыхивая лиловыми, зелеными и темно-красными огоньками, а из глаз танцовщиц вылетали спиралями лучи света, которые рассыпались искрами среди деревьев. Кто-то танцевал, а кто-то просто бродил вокруг танцевальной площадки и обнимался. Рядом с открытым бочонком валялись перевернутые и разбитые глиняные кубки.

Стиснув зубы, я стала обходить толпу, стараясь не наступить на одну из цитр. При мысли о том, как захрустят под ногами тонкие косточки, меня охватывал ужас. Я знала дорогу. Нужно идти по глинистой дороге, а потом спуститься вниз.

Выйдя из толпы, я стряхнула с себя магию танца и головокружительных огней, освободилась от волшебства, которое облаком висело над поляной, источало аромат цветущего клевера и дурманило сознание каждого, кто оказывался поблизости. Здесь было темно и тихо, и рассудок вдруг заговорил о реальных вещах, напомнил об извилистой глиняной дорожке, ведущей наверх, к дому, о неумолкающем скрипе деревьев, тихо жалующихся на свою жизнь, и радостном шелесте их темной листвы. Он напомнил о животных, похожих на меховые фонарики, которые спят, свернувшись калачиком, в дуплах пней и деревьев, в подземных норах и уютных гнездышках.

Я провела по нёбу кончиком языка, и оно чуть-чуть прогнулось, как тающий шоколад, только без вкуса. Руки тоже стали мягкими и влажными, и я попыталась рассмотреть их в предрассветных сумерках. Одна рука зацепилась за ветку, и на ней остались кусочки глины. На тыльной стороне ладони виднелась царапина, но она совсем не болела и стала затягиваться на глазах. Тяжелые, прямые пряди волос прилипли к плечам.

Я спустилась вниз, и ячейки сети, которую на меня накинул лес, стали еще чаще. Там, впереди, где глина обрывом уходит в землю, у самой воды, обитает мой народ. Я разогрелась от ходьбы, а они застыли от ночного холода и едва ли в состоянии говорить и думать.

— Цериза, где ты? — тихо позвала я, вспоминая, как звучит мой человеческий голос.

Пробравшись под распростершимися вверху ветвями, я вышла на берег реки и увидела их, спящих, с открытыми во сне ртами и склеенными пальцами. Некоторые еще не сформировались и составляли единое целое с глиняной стеной или стояли на неподвижных, вросших в глину ногах. Другие, подобно мне, могли передвигаться, пробовать всевозможные кушанья и оставлять следы на каменных плитах и коре деревьев. Они спали сидя или свернувшись калачиком на земле. Все мои круглоголовые родичи, казавшиеся совсем бледными в предрассветных сумерках, храпели и посапывали во сне, а остальные, еще не зародившиеся, дремали в глиняной массе в ожидании своего часа.

— Цериза, где ты?

Я брела по удивительному музею, в котором экспонатами были подобные мне существа. У одного во лбу застрял камень-минерал с причудливым рисунком из прожилок. Все они находились на разных стадиях развития, но никто еще не сформировался полностью, как я, и не мог сравниться совершенством форм с человеком из плоти и крови.

Никто, кроме одной.

— Цериза, это ты?

Девочка сидела, скорчившись, на вершине низкого глиняного холмика, и ее глаза светились огоньками.

— Почему ты меня так называешь? — спросила она.

— Потому что это твое настоящее имя в мире людей, где ты и появилась на свет, — ответила я.

Она спрыгнула с холмика. Ее руки и ноги были длиннее и изящнее, чем у остальных, хотя я ясно видела, что они сделаны из глины. Девочка с лицом в точности, как у меня, пристально рассматривала мои глиняные волосы и пальцы, которые были короче и толще, чем у нее, но с такими же перламутровыми ногтями.

— Кто я здесь? И как зовут тебя? — прошептала я.

— Шоргхч, — ответила она.

Ну конечно же, Шоргхч. Все потихоньку всплывало в памяти и становилось на свои места.

Теперь слышался не только тихий смех реки и дыхание спящих людей из глины. Кто-то со стоном заворочался и сонно спросил: «Кто здесь?»

— Пойдем, — обратилась я к Церизе. — Я покажу тебе дорогу домой.

Взяв холодную руку, я повела сестру назад по берегу, на вершину холма. Приближался рассвет, потихоньку пробуждая ото сна окружающий нас лес. На вершинах деревьев птички отряхивали перышки и встречали веселым щебетаньем первые лучи солнца, а здесь, внизу, по-прежнему было темно и сыро.

— А какой он, мой дом? — спросила Цериза.

— Ты его вспомнишь, — откликнулась я. — Так же, как я вспомнила это место. Там тебе будет легко. Нужно только улыбаться, ухаживать за волосами, убирать комнату и…

— У меня будут волосы? Как у лисицы? А что такое «комната»?

— Не бойся, — успокоила я сестру. — Ты все поймешь. У тебя будет красивая мама и очень добрый папа и…

Внутри меня что-то разрушилось. Далекий странный звук. Как будто смотришь, как разваливается многоэтажный дом в конце нашей улицы, в котором, как всем известно, никто давно не живет. Я оглянулась, чтобы посмотреть на Церизу, которая взбиралась по склону вслед за мной.

— С тобой они будут вести себя по-другому. Тебе они обрадуются.

Ее глиняные волосы уже блестели так, как мне никогда и не снилось.

— А что такое «мама»?

— Скоро узнаешь. Совсем скоро.

Вверху, на поляне, закричал мужчина.

— Это скрипач, — сказала я. — Иди, мы почти добрались.

Пока мы карабкались наверх, скрипач продолжал что-то выкрикивать на незнакомом языке. Но это был язык людей. Как же он называется? Пожалуй, «немецкий». А язык, на котором прежде говорила я сама, ускользал из сознания, и лишь отдельные слова плавали в памяти, словно частицы взвеси в воде.

Цериза потянула меня за руку и пробормотала:

— Я дальше не пойду. Он мне не нравится.

— Нужно идти, ведь дорога домой именно там.

— Ты точно знаешь? — недоверчиво спросила она.

Уже начало светать, и я рассмотрела на шее Церизы ожерелье, сплетенное из веточек боярышника с насаженными на шипы красными ягодами. «Какая сообразительная! — непременно восхитилась бы мама. — Смотрится прелестно, и шипы не царапают кожу!». На смуглой руке сестры в тон ожерелью красовалось кольцо в виде грозди из четырех ягодок.

— Конечно, знаю, — откликнулась я. — Ничего не бойся.

Скрипач метался по опустевшей площадке для танцев, что-то бессвязно бормоча по-немецки. В руках он держал непонятные предметы, похожие на скорлупки от пасхального яйца. Время от времени скрипач останавливался и начинал их с остервенением сосать, а они не становились меньше и не ломались. Ой, да ведь это же бочарные клепки, и скрипач высасывает из них остатки нектара!

Цериза спряталась у меня за спиной и присела, так как была выше ростом.

— Прогони его, — прошептала она.

В этот момент скрипач увидел нас и вскочил на ноги.

— Полукровки! — крикнул он, тыча в нас двумя бочарными клепками. — Что вы о себе возомнили?! Вы ни рыба, ни мясо!

— Быстрее, Цериза! — Я подтолкнула сестру и потащила мимо скрипача. Несмотря на меньший рост, я весила гораздо больше этой длинноногой девочки. Хныкая и упираясь, она все же послушалась и пошла за мной.

Скрипач плелся следом, продолжая выкрикивать ругательства, а потом принялся швырять в нас бочарные клепки и бокалы из-под нектара. Цериза вскрикнула, но я уже не чувствовала боли.

Я протолкнула сестру через завесу сорной травы под заветной скалой. Вот и нора, обрамленная мокрой глиной. Она дышит теплом и ароматом лавандового дезодоранта, который мама разбрызгивает у меня в спальне. «Цериза, почему в комнате пахнет землей? Ведь мы живем на шестом этаже! Наверное, ты притащила грязь на туфлях. Ну-ка, покажи!» — говорила встревоженная мама, разбрызгивая дезодорант. Из норы доносился едва слышный далекий голос, полный тоски и смятения. Это папа, я его узнала.

— Цериза! — кричал он.

— Так высоко! Мне туда не забраться! — возмутилась настоящая Цериза и стала вырываться из рук.

Скрипач откинул в сторону травяной занавес, и его лицо засияло от радости при виде глиняной норы, в которую он тут же полез.

— Держи его, Цериза! — крикнула я. — Хватай за ногу!

Сестра вцепилась мужчине в ногу и стала тянуть назад. Ее волосы уже разделились на шелковистые пряди, а ягоды на ожерелье потемнели и на глазах превращались в ограненные драгоценные камни. Лицо Церизы приобрело выражение, которое появлялось у мамы, когда незнакомым людям случалось подходить к ней на улице и просить денег. «С какой стати я должна терпеть подобное безобразие?» — говорило мамино лицо.

Цериза оказалась сильной девочкой. Все-таки в ней еще жила Глина. Зато я стала неуклюжей и тяжелой. Нам с ней кое-как удалось вытащить скрипача из норы. Он был по пояс перепачкан глиной, которая кусками вываливалась из сжатых кулаков. Отбиваясь от нас, скрипач орал во всю глотку.

Сестра уже сообразила, что нужно делать. Пробежав вдоль распростертого на земле скрипача, она уселась ему на плечи и, схватив за испачканные глиной волосы, оттащила его голову от норы. Сцепив руки, девочка ловко просунула их в отверстие, оттолкнулась длинными ногами от головы скрипача, и в следующее мгновение изящная фигурка Церизы исчезла из виду. Последнее, что я увидела, были грязные ступни с вытянутыми, как у балерины, носками. «Да нет же, не так! Тяни носок лучше, Цериза! Неужели не можешь?!» — вспомнила я возмущенные вопли в свой адрес.

В ушах шумело, а в воздухе витал аромат клевера. Я сидела на ногах у скрипача, не давая ему подняться, а он извивался, пытаясь освободиться, и, громко рыдая, в бешенстве колотил испачканными глиной кулаками по твердому берегу.

— Когда-то у меня были мать и отец.

Цитрам этого не понять, как и Глине. Родительская забота проявляется у них иначе и заключается в кормлении вперемежку с магией и ласковым издевательством. Что до детей Глины, то они рождаются из земли и, разумеется, не имеют родителей.

— Во мне жили человеческие наклонности и привычки, которые я наблюдала у настоящих детей, и все ждали, что они проявятся, но я не могла заставить себя вести, как обычный ребенок.

Геркен вздыхает. Она бы давно ушла отсюда, если бы все еще не была вмурована в берег реки.

— Отец еще умел рассмотреть во мне нормального живого человека, а вот мама… Не знаю, что и сказать. Перед тем, как от них уйти, мне вдруг показалось, что она никогда к этому и не стремилась. В последнее время мама даже перестала ко мне прикасаться.

Геркен согласно кивает головой, хотя и не понимает, о чем идет речь.

— Ужасно, что нельзя стать прежней, даже если от нормального человека в тебе было совсем немного.

На берег поднимается Бирейди.

— Я случайно поймала еще одну рыбу, — обращается она к нам. — Шоргхч, ты тоже можешь ее попробовать.

— Ого, да какая она жирная и еще живая! — восхищается Геркен. — Посмотрите, как трепыхается!

— Да, когда ты высвободишь ноги, тоже сможешь ловить и есть рыбу. Бери, Шоргхч.

Я держу рыбу за середину туловища и наблюдаю, как она извивается и хватает ртом воздух.

— Она вспоминает прошлое, — объясняет Геркен.

— То время, когда была человеком и жила среди людей? — Бирейди вращает глазами.

— Если вам надоело, больше ничего не расскажу. — Я поворачиваюсь к ним спиной и вгрызаюсь в рыбу. Жаль, что рассказчик из меня получился никудышный!

Когда Цериза над чем-нибудь склонялась, будь то письмо или телефон, да что угодно, только не я, становилось понятно, что родители имеют в виду, когда говорят, что она писаная красавица. Иногда папа подолгу смотрел на нее, и казалось, ему хочется исправить какие-то невидимые изъяны, то, что осталось от меня. Исправить он ничего не может, это под силу только мне, что я и сделала! Думаю, папа так усердствует, стремясь убрать все, что портит ее красоту. Даже ему не может нравиться, как эта девочка поджимает губы, когда рядом появляюсь я, и как расширяются ее глаза, и она ищет предлог, чтобы выйти из комнаты. В такие моменты даже голос у нее становится другим.

Стояла ночь, и я лежала в кровати, почти в обычном человеческом обличье, когда домой вернулись родители. Они весело смеялись, а потом стали друг друга успокаивать и, наконец, зашли в мою комнату. При тусклом свете они не могли рассмотреть во мне порождение Глины, и, глядя на маленькую фигурку, только слышали ровное дыхание и знали, что я здорова. Укутанная в меха мама склонилась надо мной, и я почувствовала запах снега, который таял у нее на плечах. Папа, одетый в широкое пальто, поцеловал меня в висок, а мама — в щеку.

Поцелуи оставили на глиняном теле отпечатки, похожие на следы долота или вмятины, которые встречаются на минералах. Они такие глубокие, что никак не сглаживаются и не зарастают. Время от времени одна из цитр интересуется:

— Что это у тебя такое?

И все остальные тоже начинают рассматривать отпечатки. Что толку разговаривать с цитрой? Она лишь в недоумении пожмет хрупкими плечиками. Зачем здесь кому-то знать, что во мне никогда не умрет частица Церизы, у которой вьются по плечам шелковистые кудри, а на шее сверкает рубиновое ожерелье? А вот от нынешней Церизы, несмотря на всеобщую любовь и бесконечные поцелуи, несмотря на то, что мама причесывает ее, поет колыбельные песни и разрешает обращаться с братишками и сестренками, как с игрушками, будет вечно исходить тошнотворный запах глины.

Действительно, зачем? Нет смысла в очередной раз пересказывать свою историю. Я поступила так, как считала нужным, и лишь цитрам под силу все исправить и вернуть на прежние места. Но они глухи к мольбам и просьбам и только изредка откликаются на них ради собственной сумасбродной прихоти. Уж лучше навеки замолчать и спокойно сидеть на пятой точке, набивая рот рыбой.

Примечания

1

Singing My Sister Down

© Перевод. Н. Красников, 2010

2

My Lord’s Man

© Перевод. Н. Красников, 2010

3

Red Nose Day

© Перевод. Н. Красников, 2010

4

Sweet Pippit

© Перевод. Н. Красников, 2010

5

House of the Many

© Перевод. Н. Красников, 2010

6

Wooden Bride

© Перевод. Н. Красников, 2010

7

Earthly Uses

© Перевод. Н. Красников, 2010

8

Perpetual Light

© Перевод. Н. Красников, 2010

9

Yowlinin

© Перевод. Н. Красников, 2010

10

Rite of Spring

© Перевод. Н. Красников, 2010.

11

Babyjane

© Перевод. Л. Папилина, 2010

12

Казуарина — род древесных и кустарниковых растений, распространенных главным образом в Австралии. — Примеч. пер.

13

Winkie

© Перевод. Л. Папилина, 2010

14

Hero Vale

© Перевод. Л. Папилина, 2010

15

Bully — хулиган, громила.

16

Mouse Maker

© Перевод. Л. Папилина, 2010

17

Daughter of the Clay

© Перевод. Л. Папилина, 2010

18

Cerise (англ.) — светло-красный или светло-вишневый цвет.

Content

Марго Ланаган
Черный сок

Отпевание сестренки

Человек Хозяина

День красных носов

Милый Пиппит

Дом для многих

Деревянная невеста

Земные цели

Свет вечный

Визгль

Заговор на весну

Малютка Джейн

Винки

Долина воина

Творец мышей

Дитя Глины

Примечания