Валерий Панюшкин

Код Горыныча

Что можно узнать о русском народе из сказок

Вступление

Идею этой книжки подсказал мне банкир Михаил Фридман. Как-то раз мы разговаривали о приватизации, и Фридман заметил:

— Вы сказки русские читали? Помните сказку «Вершки и корешки»? Ну вот. Это же история про то, что если заключенный тобой договор через полгода оказывается невыгодным, то условия договора можно не соблюдать. Как в таких условиях прикажете вести бизнес?

Я перечел сказку «Вершки и корешки». И предложил газете «Ведомости» раз в две недели публиковать мои соображения по поводу русских народных сказок, ибо они и впрямь, как мне показалось, многое объясняют о природе российского бизнеса, российской политики и российской общественной жизни.

Чтение сказок сделалось для меня повседневным занятием на целый год. И месяц от месяца занятие это представлялось мне все более мрачным, значительно более мрачным, чем я думал поначалу. Разумеется, любой аутентичный фольклор жесток и иррационален, будь то «Старшая Эдда» или индейские сказки про Кецалькоатля. Но если сказки выражают народное подсознание и если я часть народа, то жутковато бывает откапывать у себя в подсознании этакие бездны.

Каждый раз, когда выходила в «Ведомостях» очередная колонка, читатели газеты набрасывались на меня с остервенением. Обвиняли в русофобии, в безграмотности, в склонности бредить под воздействием тяжелых наркотиков. Советовали почитать «Морфологию сказки» Проппа, прежде чем высказывать в печати свои мысли. Шутники советовали прокомментировать «Колобка». Ну что ж, настал день, когда я прокомментировал и «Колобка», обнаружив, что неадаптированные варианты сказки далеки от невинности, столь знакомой нам по детским книжкам и мультфильмам.

Временами, какая-то из сказок так насущно перекликалась с политическими событиями, что читатели мои не верили в самое существование описываемой мною сказки, считали ее химерой моего болезненного сознания, политическим, придуманным на злобу дня памфлетом. Они писали на форуме «Где он это взял? Сроду про такую сказку не слышали?». Но тут же находился на форуме внимательный читатель Афанасьева, тут же выкладывалась на соответствующую сказку ссылка, и между читателями завязывался спор, считать ли меня лживым злоумышленником и диверсантом либо же злоумышленником и диверсантом правдивым.

Никому почему-то не приходило в голову думать, что я искренне хочу разобраться в том, как устроен мозг русского человека. Хотя бы потому, что я русский человек и русские сказки помогают мне понять, как устроен мой собственный мозг, почему в тех или иных обстоятельствах я действую так или иначе. Возможно, эта мысль потому не приходила никому в голову, что благожелательные люди не пишут на форумах газет. Для благожелательных читателей, существование которых я смею все же робко предполагать, я собрал свои колонки и публикую отдельной книгой в надежде на… Без всякой почти надежды.

Можно ли считать мои комментарии к русским сказкам спекуляцией? Конечно! Я не претендую ни на научность, ни на полноту. Я претендую лишь занимательность. Я надеюсь, нам занятно будет окунуться в волшебный мир русских сказок. Если, конечно, заглядывание в бездну — пусть и легкомысленное — бывает занятным.

Мужик и закон

В сказке «Вершки и корешки» мужик и медведь вместе занимаются сельским хозяйством. Прежде чем пахать и сеять, они договариваются о разделе продукции. Урожай они решают делить так, что одни из партнеров получит ту часть растений, что возвышается над землей (далее «вершки»), а другой получит ту часть растений, что находится в земле (далее «корешки»). «Давай мне вершки, а тебе корешки», — предлагает мужик. И медведь соглашается.

Медведь заключает этот договор без принуждения, находясь в здравом уме и твердой памяти. Медведь мог бы отказаться, мог бы предложить другие условия, мог бы вообще отказаться от идеи делить урожаи по вершково-корешковому принципу, мог бы изучить немного сельскохозяйственную науку или хотя бы узнать, что сеять они с мужиком собираются пшеницу. Но медведь предпочитает не вникать в суть сделки, и после сбора урожая мужику в соответствии с договором достаются съедобные пшеничные зерна, а медведю — совершенно ни на что не годные пшеничные корни. «Теперь давай наоборот: мне вершки, а тебе корешки» — предлагает медведь в следующем году перед посевной.

Неудача предыдущего года ничему медведя не научила. Он жаждет реванша, но не хочет даже немного поинтересоваться сутью заключаемой сделки. Он не желает думать, что какая-то вещь в мире может быть сложной и что хоть в чем-то на свете следует разобраться, прежде чем принимать решение. Ему просто кажется, что если перевернуть условия невыгодного договора с ног на голову, то договор станет выгодным.

Во второй год медведь и мужик сажают репу. После сбора урожая мужику опять достаются все съедобные корнеплоды, а медведю — бессмысленная ботва. Медведь приходит в ярость, расшвыривает растения, набрасывается ни мужика и в некоторых версиях сказки даже убивает его.

Юридически мужик абсолютно прав. Оба раза он заключает с медведем свободный договор и оба раза точно соблюдает условия. По закону обвинить мужика не в чем. Однако же, когда в России говорят про торжество закона, имеют в виду на самом деле торжество справедливости. Справедливость в России выше закона. Даже если мужик сумел добиться для себя выгодных условий сделки, все равно медведь уверен, что, в конце концов, доходов у них с мужиком должно оказаться поровну. Даже если мужик разбирается в сельском хозяйстве, а медведь нет, это, с точки зрения медведя, не повод, чтобы мужику быть богатым, а медведю бедным. Всякий раз, когда даже и в рамках закона происходит неравенство, медведь не склонен обвинять в неравенстве себя, а требует перераспределения и добивается перераспределения силовыми методами, даже если перераспределение незаконно.

И народ, кажется, сочувствует медведю. Во всяком случае, голосует за медведя на парламентских выборах, полагая, что из медвежьих реформ и медвежьего наведения порядка получится справедливость, а не ботва.

Интересно, что и мужик, в интеллектуальных способностях которого у нас нет оснований сомневаться, ни в одном из известных нам вариантов сказки не пытается оценить ситуацию здраво и понять, что медведь таков, каков он есть. Мужик не хочет отнестись к медвежьим представлениям о справедливости как к действию непреодолимой силы. Мужик не пытается отдать медведю часть урожая, снизойти к медвежьей глупости при заключении нового договора или еще как-то сделать свое богатство легитимным в глазах медведя. Мужик настаивает на том, что действовал по закону, и в результате в любом варианте сказки теряет урожай и бывает в лучшем случае бит. Сказка неминуемо заканчивается конфликтом с применением силы.

Жизнь за царя

Сказка «Мудрая дева», путем позднейших обработок, усложнений и сплетений с другими сюжетами превратившаяся в общеизвестную «Василису Премудрую», изначально была проста. Некий царь встречает мудрую деву (в сказке ей семь лет), задает деве несколько загадок и восхищенный ее умом, берет деву замуж.

Загадки поразительны. Они принципиально отличаются от загадок и заданий европейских мифов и азиатских коанов. Когда Сфинкс задает Эдипу загадку: «Кто утром ходит на четырех ногах, днем — на двух, а вечером — на трех?» — Сфинкс знает ответ: это человек. И Сфинкс ждет, что Эдип найдет именно эту единственно возможную разгадку. Когда великий учитель дзен Мокурай Безмолвный Гром спрашивает учеников: «Что такое хлопок одной ладони?» — учитель знает, что ответа на этот вопрос найти нельзя, а можно только достичь просветления, размышляя над вопросом и как бы созерцая внутри себя тот факт, что в мире не сходятся концы с концами, и, стало быть, мир иллюзорен.

В русской сказке «Мудрая дева» царь задает вопросы, ответов на которые не знает сам. И дает задания, которые сам не знал бы, как выполнить. «Пойди туда-не-знаю-куда. Принеси то-не-знаю-что». Однако же в отличие от дзенского учителя, принимающего в качестве ответа парадоксальные выходки учеников, царь в русской сказке в ответ на свои иррациональные загадки и во исполнение своих иррациональных задании требует совершенно рациональных решений. Царь как будто бы велит герою доказать, что абсурдное — разумно. Царь, вероятно, и замуж-то берег деву потому, что та умеет приручать его сумасшедший мир. Подарив деве дорогих платьев и самоцветных камней, царь получает взамен уверенность в том, что всякое его желание, даже заведомо невыполнимое, может быть, тем не менее, исполнено.

«Приди ко мне в одежде, но голой», — велит царь мудрой Деве и совершенно удовлетворяется, когда дева приходит к нему в рубахе, сшитой из рыбацких сетей.

«Одари меня так, чтобы я не получил подарка», — говорит царь. И дева дарит ему птицу, которая, едва коснувшись монаршей ладони, улетает. Решение сомнительное, во всяком случае, не единственное. С таким же успехом дева могла бы подарить царю лед, который растаял бы у него в руках, воду или дым, которые просочились бы у него сквозь пальцы.

Нетрудно заметить, что никакой практической пользы царь не получает. Если только не считать пользой уверенность в безграничности собственной власти. Власть царя не ограничена. Ни правилами субординации типа «вассал моего вассала — не мой вассал». Ни правилами приличий, ибо царь заставляет деву ходить по улице голой. Ни милосердием, ибо если дева не выполнит царских заданий, то будет казнена не только она, но и ее старший брат. Ни даже здравым смыслом, ибо задания заведомо абсурдны.

Абсурдные задания возможны благодаря безграничности царской власти, а их выполнение подтверждает безграничность власти. Выдумывая задания тина «пойди туда-не-знаю-куда», царь в сказке велит герою доказать, что любая фантазия царя, даже практически нереализуемая, будет воплощена, что даже сама природа вещей не властна над царскими капризами.

И примечательно, что царь как будто бы сам подыгрывает герою, как будто бы сам хочет признать задание выполненным. Логично ведь было бы сказать, что рубаха из рыбацкой сети — это все равно одежда, хоть и прозрачная. Правильнее ведь было бы половчее схватить дареную птицу. Но царь не спешит изловчиться, ведь когда дева была бы казнена, а царь должен был бы признать, что не всевластен. В том-то и мудрость мудрой девы: она знает, что царь желает быть обманут. Используя эту царскую слабость, дева становится царицей.

Механизм прогресса

В сказке «Мудрая дева» царь не только дает мудрой деве волшебные задания типа «пойди-туда-не-знаю-куда», особенности которых мы обсуждали ранее, но и загадывает четыре мировоззренческих, можно сказать загадки.

Проверьте на своих знакомых, желательно иностранцах. Я проверял — никто, кроме русских, не может дать на эти загадки правильных ответов. Ни у кого на свете мир не может так уложиться в голове, как укладывается он у нашего великого народа.

«Что на свете всего быстрее?» — спрашивает царь во-первых. Многочисленные мои знакомые, которым я загадывал эту загадку, надо отдать им должное, принимали во внимание тот факт, что сказки сочинены до начала индустриальной эпохи, и не пытались давать индустриальных ответов типа: «самолет», «ракета» или «пуля». Предлагали версии: «мысль», «свет» «судьба». И ни один из их ответов не верен.

Правильный ответ — «ветер». Я долго не мог понять, почему неизвестные авторы русской сказки именно ветер, а не мысль, например, посчитали самой быстрой на земле вещью. Не мог понять до тех пор, пока летом не отправился в отпуск в Пушкинские Горы. Там, упав навзничь посреди цветущего луга, я долго смотрел в небо на облака. Совершенно очевидно, кроме ветра вообще ничто не двигалось в мире. Мысль-то уж точно.

«Что на свете жирнее всего?» — спрашивает царь во-вторых. Мои украинские друзья, смеясь, отвечают «сало». Но мудрая дева в сказке отвечает — «земля». В том смысле, что все питательное — из земли. И тут трудно было бы возражать, если бы конституции некоторых европейских стран не начинались словами «все наше благосостояние происходит из труда наших граждан». Я не хочу спорить с русской сказкой, но трудно построить какую-нибудь экономику, кроме сырьевой, если веришь, что жирнее всего на свете земля, а не труд. Тот факт, что земля — кормилица, кажется нам непреложным, но на самом деле можно было бы вспомнить множество народов, которые кормильцем считают море, и можно было бы вспомнить американских индейцев, которые возделывание земли почитают грехом, а пищу почитают даром Великого Духа. Индейская мудрая дева на вопрос «Что на свете всего жирнее?» отвечала бы — Великий Дух.

«Что на свете всего мягче?» спрашивает царь в-третьих. И мудрая дева отвечает — «рука». Ответ на первый взгляд кажется абсурдным, но если разъяснить его, т. е. сопроводить пиар-кампанией, то возражать трудно. Мудрая дева разъясняет: рука мягче всего на свете, потому что человек подкладывает руку под голову, даже если спит на самых мягких подушках и в самых что ни на есть пуховых перинах. Царь с ответом мудрой девы соглашается, хотя мог бы просто пощупать собственную руку и убедиться, что она никак уж не мягче пуховых перин.

Главную загадку царь загадывает в-четвертых: «Что на свете всего милее?» Одна незадачливая американка, услышав эту загадку от меня, ответила — «свобода». Дело было в большой компании друзей, и американка долго не могла понять, чего она такого сказала, что все ее друзья хохочут, надрывая животы.

«Ха-ха-ха! — корчились мы. Какая свобода! Это русская загадка! Ты еще скажи „демократия“!» Наша американка наморщила лоб, попыталась представить себя русским человеком и сказала: «Лень?»

Мы все обиделись за себя и за свой народ. В русской сказке дева дает ответ, удивительный по своей точности, деликатности и мудрости. Она говорит, что милее всего на свете — сон. Сон-это не лень. Сну свойственны откровение и волшебство.

Правда, народ-сновидец не слишком приспособлен зарабатывать прибыль для акционеров.

Теория заговора

Сказка «Почему стариков не стали изгонять» повествует о некоем царстве, где принято было пожилых людей, как только те станут слишком немощными, чтобы работать, вывозить в лес на съедение волкам. Один человек пожалел своего старика отца, не стал вывозить в лес и спрятал дома. На следующий год случилась катастрофическая засуха. Старик посоветовал сыну посеять в истощенную землю солому, собранную с крыши. Чудесным образом солома взошла и дала огромный урожаи пшеницы.

Эта сказка представляет собою набор аргументов в пользу создания системы пенсионного обеспечения. Во-первых, стариков жалко. Во-вторых, сам станешь стариком. В-третьих, старики обладают способностью разрешать кризисные ситуации волшебными способами. Но главный аргумент — старики мудры.

Обратив внимание на аномально высокий урожай на одном-единственном поле, в то время как все остальные поля в стране стояли выжженные в пустыне, тамошний царь решил, что вырастить такую тучную пшеницу в такой засушливый год мог только мудрец, и обратился к мудрецу за советом.

Перво-наперво царь простил старика за то, что тот вопреки закону до сих пор не свезен и не растерзан волками. Потом царь задал мудрому старику два животрепещущих вопроса: «Скоро ли я умру?» и «Можно ли избежать смерти?».

Старик отвечал, что царь умрет в ближайшую ночь. И чтобы избежать смерти, царю следует эту ночь пойти воровать. С наступлением ночи царь тайно покинул дворец, встретился на темных улицах с другими ворами, и вместе они решили обокрасть царские хоромы. Забросили в окно царского дворца веревку с крюком, вскарабкались по стене и случайно подслушали придворных, которые сговаривались в ту ночь убить царя. Царь кликнул стражу, казнил заговорщиков, наградил воров, озолотил незаконно обиженного мудрого старика и отменил обычаи свозить в лес на съедение волкам людей немощных и не способных работать.

Примечательно, что царь в этой сказке совершенно одинок и заведомо окружен врагами. У царя нет ресурсов, чтобы раскрыть заговор, который плетут против него царедворцы. Чтобы раскрыть заговор царедворцев, царь с повелением найти во дворце заговорщиков вынужден был бы обратиться к одному из царедворцев же. И это совершенно бессмысленно, потому что всякий царедворец, вероятнее всего, заговорщик. А если даже царедворец не заговорщик и если даже обнаружит заговор царедворцев, то, вероятнее всего, не выдаст заговорщиков царю, а примкнет к заговору, ибо он такой же царедворец, как и заговорщики. Это замкнутый круг. Чем больше царь будет поддаваться мании преследования, тем ближе будет к смерти. Чем больше усилий будет прикладывать царь к раскрытию заговора, тем крепче и шире будет заговор в его дворце.

Раскрыть заговор, согласно русской сказке, царь сможет, только если обратится к людям вне закона. К старику, незаконно избежавшему экономически целесообразной смерти. К ворам, которые в ночи разграбляют частную и государственную собственность. Только им царь может довериться.

Удивительно, с какой легкостью воры обнаружили заговор: закинули веревку на стену, забрались наверх и в первом же окне на тебе — заговор!

Мне кажется, русские сказки отождествляют закон с бюрократией, а бюрократию — с заговором. Человеку вне закона достаточно бросить взгляд на заседание любого органа власти, чтобы понять, что он есть не что иное, как совет заговорщиков.

Примечательно также, что на вопрос «Скоро ли я умру?» старик отвечает царю: «Сегодня ночью». Полагаю, надо понимать это так, что царь рискует умереть, каждую ночь, если только не обратиться за помощью к тем, кого должен был бы преследовать.

Квасной плюрализм

Сказка «Заговоренный квасок» рассказывает про несчастную семью. Несчастье этой семьи проистекает, в сущности, из того, что муж — жестокий самодур, а жена — крикливая скандалистка. Их ежедневные конфликты каждый раз начинаются одинаково. Муж возвращается с работы и требует, чтобы жена немедленно подавала ему обедать. Как правило, к приходу мужа щи у жены оказываются еще недоваренными. Жена кричит, что не станет прямо сейчас подавать мужу обед. Муж кричит, что жена ленивая и нерасторопная дура. Жена кричит, что муж — враг рода человеческого. После этих слов муж бьет жену смертным боем. И так каждый день.

Муж и жена в этой сказке совершенно недоговороспособны. Они не могут спокойно обсудить, почему щи каждый день не доварены к приходу мужа. Они не могут найти выхода из конфликтной ситуации. Казалось бы, чего проще: либо жена должна чуть раньше ставить горшок со щами в печку, либо, если раннее приготовление щей почему-либо невозможно технологически, муж должен чуть позже приходить с работы. Но нет: язык служит этим людям не для того, чтобы договориться, а для того, чтобы раздуть крохотный бытовой конфликт до масштабов кровавой драки.

Жена при этом искренне верит, что никакого рационального выхода из сложившейся ситуации нет, а есть только волшебный выход. Консенсус кажется женщине колдовством и может быть достигнут, на ее взгляд, только магическими методами.

Однажды, пока муж в поле, к женщине заходит за милостыней странник, святой старец. Женщина жалуется старцу на жесткого мужа и просит его пошептать заклинания над водой или квасом, чтобы заговоренный квас волшебным образом прекратил конфликты в ее семье.

Мудрый старец нашептывает над квасной бадьей какую-то ерунду и велит женщине, когда муж возвращается с работы, набирать заговоренный квас в рот, не глотать его и не выплевывать все то время, пока муж дома.

Женщина так и делает. Муж возвращается с работы, требует немедленно щей, щи, разумеется, недоварены, но жена не может сказать об этом, потому что у нее во рту волшебный, заговоренный старцем квас.

Делать нечего. Жена без промедления подает мужу недоваренные щи, муж ест их, несмотря на то, что щи недоваренные, и на этом конфликт исчерпан.

В последующие дни муж пытается еще несколько раз спровоцировать бытовые ссоры. То он кричит жене, что корова не доена, то кричит, что изба не метена, но всякий раз у женщины во рту заговоренный квасок, и всякий раз она покорно безмолвствует в ответ на оскорбительные выкрики мужа. В конце концов, мужу приходит в голову мысль: «Чего это я все время кричу на такую милую, безответную и покорную женщину?» Муж прекращает кричать на жену, и в доме у них воцаряются покой и взаимопонимание.

Русская сказка, таким образом, предлагает универсальный способ разрешения конфликтов. В случае конфликта слабая сторона должна замолчать и смириться. Не надо указывать сильной стороне на то, что ее требования абсурдны. Не надо обращаться к третейским судьям. Надо просто молчать и молча принимать все требования сильной стороны, какими бы несправедливыми и невыполнимыми эти требования ни были. Рано или поздно сильная сторона конфликта должна, по логике русской сказки, умилиться покорности слабой стороны, пожалеть ее и перестать ее бить.

По логике русской сказки только таким образом между конфликтующими сторонами может быть установлен мир, покой, согласие, взаимопонимание и взаимоуважение. Тот факт, что при таком способе разрешения конфликтов щи оказываются недоваренными, корова недоеной и изба неметеной, никого в сказке «Заговоренный квасок» не волнует.

Тотемическое животное

Коротенькая сказка «Скирлы, скирлы» замешена на настоящей, тотемической какой-то жути. Жили-были старик со старухой, и однажды старухе захотелось медвежатины. Казалось бы, ничего сказочного из этой ситуации не может произойти. Старик должен пойти в лес и, если он ловкий охотник, убить в лесу медведя, освежевать тушу, снять шкуру и предоставить старухе черное медвежье мясо для кулинарных целей.

Однако же нет, старик в сказке «Скирлы, скирлы» идет в лес не с ружьем и не с рогатиной, традиционным русским оружием для медвежьей охоты. Старик идет в лес с топором. Он находит в лесу под кустом спящего медведя, отрубает медведю (спящему!) лапу и уносит отрубленную медвежью лапу домой.

Дома старуха срезает с медвежьей лапы шерсть и мясо. Медвежье мясо старуха кладет вариться в котел, а с медвежьей шерстью садится к окошку прясть.

Тем временем в лесу, проснувшись, медведь обнаруживает, что у него нет лапы. Удивительная история: когда старик медведю лапу отрубал, тотемический наш зверь даже и не подумал проснуться, но вот проснулся же рано или поздно, обнаружил пропажу лапы и пришел в ярость.

Разгневанный медведь идет в деревню, ищет отрубившего лапу старика и что бы вы думали делает? — становится у окон его дома и поет. Фактически медведь идет к дому старика на митинг и ведет себя как толпа на митинге. Первые его слова так же бессмысленны и невнятны, как невнятно бывает на митингах выражение народного гнева. «Скирлы, скирлы, скирлы, — ноет медведь. — Скирлы, скирлы, скирлы». Я даже затрудняюсь сказать, какой частью речи является слово «скирлы». Что это, междометие? И если это звукоподражательное междометие вроде «гав», «мяу» или «кар», то почему междометие не вынесено в заглавие сказки? Можно ли представить себе сказку про кота, называющуюся «Мяу, мяу»? Нет, мне кажется, в этом «скирлы, скирлы» концентрируется какая-то глубокая, земляная, тотемическая медвежья мысль о попранной справедливости.

Медведь поет:

Скирлы, скирлы,

Скирлы,

На липовой ноге,

На березовой клюке.

Вот что такое, оказывается, «скирлы, скирлы» — это скрин деревянного протеза. Если кто-то хочет разобрать тот бред, который несет медведь, то перевести его слова с митингового языка на человеческий можно было бы так: «Я вынужден ходить на деревянном протезе» Медведь поет:

Скирлы, скирлы, скирлы,

Все по селам спят.

Одна баба не спит.

Мою шерсть прядет.

Мое мясо варит.

Ужас, конечно! Митингующий медведь ужасен. И обладает всеми основными свойствами митингующей русской толпы: он огромный, он грозный, он искалечен, и он не может сформулировать своих требований.

Перепуганные старик и старуха прячутся от медведя, старик — на полке в горшке, старуха — на печи. Но прежде чем спрятаться, старуха открывает люк, ведущий в подпол, и входную дверь в избу. Чтобы заманить медведя, старуха ставит у двери щи, сваренные из медвежьего мяса.

Это ловушка. Взыскующий справедливости медведь не может устоять перед щами, даже, несмотря на то, что они сварены из его собственной лапы. Он входит в избу и ест. А потом непонятно, что ему делать: вести переговоры? Требовать компенсаций больших, чем щи? Мстить? Медведь видит старика, сидящего в горшке на полке, лезет старика с полки достать, срывается, падает в раскрытый погреб, ломает шею, да так и остается лежать в погребе практически неиссякаемым для старика и старухи запасом мяса. Сказка говорит, что старик и старуха «посейчас еще носят мясо из подполья».

Так устроена справедливость.

Песнь обреченного

Простейшая сказка «Колобок» построена на многократном рефрене песенки «Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел…» и относится, надо полагать, к тому разряду сказок, которые рассказывает утомленная работой мать не желающему засыпать ребенку. Нехитрая история с нехитрой песенкой внутри, чем зануднее, тем лучше — дитя быстрее заскучает и заснет.

Сюжет общеизвестен. Колобок убежал от бабушки и дедушки, отправился в самостоятельное путешествие по полному опасностей миру, чудом сумел избежать смерит в зубах медведя, волка и зайца, но хитрая лиса, притворившись глухой ценительницей глупых песенок, уговорила незадачливою Колобка сесть ей на нос, да и проглотила беднягу. Казалось бы, перепутать в этом сюжете нечего.

Однако же сказка практически с точностью до наоборот искажена многочисленными про Колобка мультиками и иллюстрированными книжками для самых маленьких. В детских книжках и мультиках обязательно миловидные и добродушные бабушка и дедушка нянчат Колобка, холят и лелеют его, оберегают от опасностей и вообще ведут себя с Колобком не как с хлебобулочным изделием, а как с любимым внуком.

Между тем Колобок — хлебобулочное изделие, а бабушка и дедушка вовсе не собираются вырастить его, выучить, поставить на ноги, женить и передать ему по наследству собственность. Бабушка и дедушка собираются Колобка съесть. Просто он только что вынут из печи и очень горяч, поэтому старуха положила его на окно простынуть, а он с окна сбежал.

Колобок в сказке предпринимает побег не по шаловливости, свойственной юным хлебобулочным изделиям, и не в поисках приключении. Колобок бежит от неминуемой смерти.

Сказку рассказывают детям с прагматической целью научить малышей не выходить со двора без спроса, но не надо думать, будто сказка обещает детям счастье, долголетие и благоденствие, если дети не будут без спроса уходить со двора. Колобка все равно бы съели, но если бы он не убежал, и единственное утешение в том, что его съели бы бабушка и дедушка, которые имеют на это право. Он погиб бы, по смерть была бы причинена Колобку правомерно и потому не была бы ни глупой, ни обидной, а была бы достойной. Глупая попытка переменить судьбу, глупый этот побег не отменил для Колобка неминуемой смерти, но сделал его смерть досадной, смешной смертью в зубах недостойного хитреца, не имеющего права есть хлебобулочных изделии. Да к тому же по вине колобковой глупости имевшие лицензию на убийство Колобка бабушка и дедушка остались голодными, поскольку пекла бабушка Колобок из последней муки, наметенной по сусекам.

В каком-то смысле сказка «Колобок» противоположна европейской сказке про бременских музыкантов или русской сказке про зимовку зверей. Не то чтобы русское сказочное сознание отрицает самое возможность бежать от смерти, но оно отрицает возможность бежать от смерти в одиночку. Вот если звери, боясь заклания, убежали в лес, то у них есть шанс выжить: они найдут ничейную избу, они применят свои природные способности для выживания, они сообща смогут противостоять не только холоду и голоду, но даже и нападению разбойников. Но только вместе, ни в коем случае не в одиночку.

В русском сказочном сознании любой, кто хочет в одиночку изменить свою судьбу, должен знать, что судьбы он своей не изменит, а просто окажется не только мертвецом, но еще и глупым мертвецом, достойным насмешек.

Одинокому герою, пытающемуся изменить судьбу, на пути должен встретиться волшебный помощник: волшебная лягушка, волшебный волк, волшебный конь, волшебная рыба. Без команды единомышленников или без волшебного помощника герой обречен. Он будет съеден как простая булка.

Глупая, жалкая, бесхребетная булка.

Престижная работа

Сказка «Золотая гора» представляет нам занимательный пример трудовых отношении. Некий купец живет на острове, венчаемом золотой горой. На вершине горы золотые самородки можно загребать буквально лопатой, но гора неприступна. Поэтому разработку своего месторождения купец осуществляет так: он отравляется по морю в ближайший порт, нанимает там поденного рабочего за огромные деньги (400 руб.), везет рабочего к себе на остров, приглашает в свой дом пировать, знакомит с семьей и, наконец, опаивает сонным зельем. Спящего рабочего с лопатой купец зашивает в брюхо нарочно убитой лошади. И это остроумный способ доставки десанта: на вершине золотой горы живут огромные вороны, они видят падаль, слетаются и уносят лошадиную тушу с рабочим внутри к себе на вершину. Такой уж у воронов инстинкт. На вершине вороны расклевывают тушу, рабочий просыпается, когда начинают клевать и его тоже, и обнаруживает себя на крутизне, с которой нет пути вниз. Купец от подножия горы кричит рабочему, чтобы тот кидал вниз золото, и тогда к вечеру купец, дескать, поможет рабочему спуститься. На самом же деле способа спуститься, насколько это известно купцу и рабочему, не существует. К вечеру у купца под горой образуется целый груженный золотыми самородками воз. А у воронов на вершине кончается лошадиная туша. И вороны сжирают рабочего. Эту бизнес-схему в сказке «Золотая гора» купец успешно применяет девяносто девять раз.

Интересно, что поденные рабочие, выходящие каждый день на площадь в порту, чтобы найти себе нанимателя, при виде купца разбегаются. Купец едет один, без какой бы то ни было дружины, но поденщики, толпящиеся на площади (здоровые то есть и физически крепкие люди), предпочитают разбежаться вместо того, чтобы просто отказать купцу, про которого им известно, что никто еще не возвращался с его работ. Надо полагать, рабочие разбегаются не столько от купца, сколько от непреодолимого искушения наняться к нему на работу, поскольку работа эта, может быть, и ведет к неминуемой смерти, но зато, ведь и платят за нее целых четыреста рублей. И каждый раз (иначе как бы купцу удалось отыскать и убить девяносто девять поденщиков) кто-то из рабочих на площади все же остается, и кто-то все же бывает нанят.

Осечка у купца происходит только на сотый раз. Рабочий, которого купец привозит на свой остров и вводит в свой дом, ухитряется во время пира покорить сердце купеческой дочери. Еще, прежде чем купец опоит рабочего сонным зельем, влюбленная девушка дарит молодому человеку волшебное кресало. Дальше — путешествие в брюхе убитой лошади, сбрасывание золота вниз с горы. Но и тот миг, когда предыдущие рабочие становились жертвою воронов, сотый рабочий чиркает волшебным кресалом, откуда ни возьмись, появляются два волшебных человечка и переносят юношу с вершины горы в город, где купец его нанял.

Через некоторое время рабочий нанимается к купцу еще раз. На этот раз уже он, рабочий, опаивает купца сонным зельем, зашивает в лошадь, отправляет на гору, заставляет сбрасывать с горы золото и оставляет там на съедение воронам со словами: «Поделом тебе, душегубцу».

Разумеется, потом рабочий возвращается в дом купца и сватает купеческую дочь. Разумеется, сказка не предполагает этических размышлений в том духе, что не должна ли была дочь купца, обладательница волшебного кресала, спасти и предыдущих девяносто девять рабочих. Цели купца и купеческой дочери в сказке не совпадают. Купец добывает золото. Дочь добывает жениха. И это хоть немного (с вероятностью один к ста) оправдывает безумство поденных рабочих. Они, оказывается, нанимаются за четыреста рублей на верную смерть не совсем безнадежно. На пороге смерти каждый из них надеется повстречать девушку, желающую выйти замуж. Или еще кого-нибудь, не менее чудесного, чем девушка.

Хула на праведность

В любом, даже самом маленьком сборнике русских сказок, включая стихотворные сказки Пушкина, обязательно найдется хоть одна история про попа и его работника. На самом деле сказок про попа и его работника тысячи, и все эти сказки построены на описании безнаказанного плутовства. Поп (почему-то именно поп) в этих сказках очень задорого нанимает работника, а работник, не выполнив добросовестно ни одного из полученных от попа заданий, обокрав попа, оскорбив и унизив, получает, тем не менее, деньги сполна и благодарность, как если бы был самым лучшим работником в мире.

Все, абсолютно все отвратительные выходки сходят работнику с рук. Если, например, работник ворует у попа сметану (про которую не договаривались, что и он должен ею работника кормить), то приходит же работнику в голову вымазать сметаной губы Ильи-пророка и Николая Чудотворца на иконах. За воровство поп сечет розгами не работника, а иконы, после чего сообразительный работник иконы из церкви ворует, сообщает попу, что будто бы святые обиделись, ушли и готовы вернуться только за сто рублей. Разумеется, деньги забирает себе, иконы возвращает в церковь и получает от попа благодарность, лелея в желудке ворованную сметану, а в кармане ворованные сто рублей.

В другой скалке поп нанимает работника задорого на том условии, что тот научит попадью немецкому языку. Работник вызнает, что молодая попадья является любовницей дьяка. Ночью, спрятавшись под окном, в которое должен залезть к попадье дьяк, работник, как только показывается в окне дьякова голова, отрезает дьяку ухо. Дьяк, раненный не столько даже ножом, сколько вероломством возлюбленной, ибо считает, что ухо ему в темноте отрезала попадья, уходит. На следующий день, не понимающая причины раздора, желающая примириться с дьяком попадья печет рыбный пирог, велит работнику дьяка догнать, угостить дьяка пирогом от ее, попадьи, имени и попросить дьяка вернуться. Работник же съедает из пирога всю рыбную начинку, кладет в пирог вместо начинки отрезанное дьяково ухо, догоняет дьяка и говорит ему, что вот в знак примирения попадья прислала пирог. А вернувшись к попадье, говорит, что дьяк примиряться не хочет. Тогда попадья сама отправляется к дьяку выяснять отношения, и оскорбленный дьяк отрезает ей язык. И она не может больше разговаривать, лепечет неразборчиво. А ловкий работник убеждает попа, что научил его жену говорить по-немецки, получает благодарность и обещанные деньги и уходит безнаказанно, как всегда.

Перечислять плутовские выходки работника можно еще долго, но примечательно, что все свои мерзости работники в русских сказках учиняют именно со священниками. В сборниках русских сказок почти не встречается историй про то, как обманывают царя или отца. Священников обманывают постоянно. Советских времен объяснение, что народ, дескать, ненавидит и презирает священство за то, что оно сеет среди народа опиум религии, представляется неправдоподобным. Скорее священников обманывают именно за то, что священники апеллируют к праведности. Полагаю, священников особенно хочется обманывать, и обманывать безнаказанно, именно ради того, чтобы думать, будто говорящие о праведности священники на самом деле глупы и грешны, а проповедуемый священниками Бог если и существует, то никогда не наказывает за издевательства над своими служителями.

Справедливости ради стоит заметить, что уничижительные сказки про священников встречаются не только в русских сказках, но и в сказках всех народов мира. Восточные сказки хулят лам. Европейская карнавальная толпа хулит римского папу.

Для русской сказки про попа и его работника характерна разве только часто сопровождающая именно эту сказку присказка «Не любо — не слушай, а врать не мешай».

То есть сказатель понимает, что врет, и врет кощунственно. Но врать против праведности почему то так приятно, что остановиться нельзя.

Кощеева смерть

Технология русских революции, равно как и технология осуществляющихся в России рейдерских захватов, весьма толково описывается любой из многочисленных русских сказок, в которых идет речь про Кощея Бессмертного и Кощееву смерть.

Кощей — это, если можно так сказать, нечестный богатырь. Он обладает всеми присущими богатырю качествами и атрибутами, как, например, заколдованный меч и волшебный конь, но в отличие от других богатырей, Кощей не может быть побежден в честном бою, поскольку смерть его извлечена из Кощеева тела и спрятана, как правило, на конце иглы, а игла — в яйце, а яйцо — в утке, а утка — в зайце, а заяц — в ларце, а ларец — на дубу. Тут возможны варианты. В некоторых сказках яйцо оказывается спрятанным в рыбе, но принципиально рыба от утки, на наш взгляд, не отличается.

Как правило, герои русских сказок борьбу свою с Кощеем начинают прямолинейно, т. е. неправильно. Едут в Кощеево царство, вызывают Кощея на бой, бывают порублены на куски и разбросаны по миру. В этом случае в домах у друзей и родственников героя темнеют нарочно на случай смерти героя оставленные серебряные предметы, и приходится друзьям и родственникам, подобно египетской Изиде, собирать по миру куски брата (деверя, шурина), склеивать их посредством мертвой воды и оживлять склеенное посредством воды живой.

В некоторых сказках герой предпринимает вторую и третью попытку победить Кощея в честном бою, т. е. как богатыря, и во второй, и в третий раз бывает порублен и разбросан по миру. Опять темнеют серебряные ложки, ворон бывает послан за мертвой водой, а голубь — за живой.

Бессмысленная борьба с Кощеем-богатырем продолжается до тех пор, пока герою не встречается волшебный помощник (серый волк, девица-волшебница, Баба-яга), разъясняющий, что Кощей — вовсе не то, чем представляется, т. е. не богатырь, не воин, а обманщик, побеждающий всех не благодаря силе и доблести, а благодаря тайне. И если Кощеева тайна раскрыта, победа над Кощеем становится делом чисто техническим и уж во всяком случае, куда более легким, чем победить богатыря.

Поход за Кощеевой смертью, если только знать, где и как она спрятана, никогда не бывает слитком уж трудным или опасным. Добывание Кощеевой смерти скорее похоже на охоту или, как мы бы сейчас сказали, на спорт. Надо только договориться с волком, на тот случай, если придется догонять выскочившего из ларца зайца. Надо договориться с соколом, поскольку должен же кто-то поймать в небе выскочившую из зайца утку. И желательно еще договориться со щукой на тот случай, если из разодранной стараниями сокола утки яйцо выпадет в море.

Выясняется, что добиться Кощеевой смерти довольно просто. Не нужно собирать никаких многотысячных армий, не нужно изнурять себя столь любимыми всякой сказкой про богатырей, многодневными битвами. Армии и битвы-то против воинов, а не против обманщиков. Тогда как Кощей, повторяем, не воин, а обманщик. Поэтому достаточно нескольких заговорщиков (герой, волк, сокол, щука), и вот уже игла, несущая Кощееву смерть, у героя в руках, и вот уже преломлена, и вот уже рушится Кощеево царство и гибнет (либо достается герою) Кощеев непобедимый волшебный конь и сам Кошей становится безопаснее сухой мертвой былинки.

Удивительным образом вывезенная подальше и спрятанная смерть, ставящая Кощея вне простой богатырской конкуренции, на самом деле только упрощает герою победу над Кощеем.

Обретенное посредством хитрости и колдовства Кощеево бессмертие крайне уязвимо, если подумать. Бессмертие зависит от волка, от старухи Яги, от девчонки Василисы — от тысячи живых существ, каждое из которых способно выведать и разболтать тайну.

Надежда побежденных

Сказка про Крошечку-Хаврошечку (в некоторых вариантах — «Буренушка») представляется мне самой мучительной сказкой на свете. Беды, через которые должна пройти героиня, кажутся избыточными, козни мачехи поражают своим жестоким упорством. Однако в описании этой череды несчастий мне видится многовековая сказочная мудрость, утверждающая, что горя больше, чем можно себе представить, путь к счастью извилист и непредсказуем, но даже в самые отчаянные мгновения надежда остается.

Итак, у Крошечки-Хаврошечки умерла мать, отец женился на злой мачехе, та решила Хаврошечку извести и послала пасти корову, не дав девочке с собой ни еды, ни одежды. Все, что Хаврошечке остается, — это волшебные свойства животного: если пролезть корове в одно ухо и вылезти из другого, окажешься одетой и получишь обед. О волшебных свойствах коровы мачеха узнает благодаря своей трехглазой дочке, два глаза которой Хаврошечке усыпить удается (спи, глазок, спи, другой), а третий — недреманный глаз усыпить нельзя. При короле Хаврошечка могла бы прожить долгую, но довольно жалкую жизнь, однако злая мачеха хочет не просто победы а победы абсолютной.

И в этом желании мачехи отобрать у падчерицы последнее коренится уже мачехино поражение и смерть мачехиной трехглазой дочери.

Корову режут. На память о корове Хаврошечке дают только одну коровью косточку (или в некоторых вариантах — гузенную кишочку).

И это значительно больше, чем корова. Потому что корова могла давать только еду и одежду, а из закопанной в землю гузенной кишочки вырастает чудо-яблоня (в некоторых вариантах — ракита), увешанная чудесными плодами и населенная чудесными птицами. Проезжающий мимо царевич обещает взять в жены ту девушку, которая принесет ему чудесных плодов. Хаврошечке собирать плоды помогают сами ветви и живущие в ветвях птицы. Трехглазке дерево плодов не дает.

Казалось бы, мачехе надо смириться с тем, что Хаврошечка уехала со двора, но мачеха хочет окончательной победы, не понимая, что в этом ее жестоком желании коренится будущее ее поражение. Дождавшись, пока Хаврошечка родит царевичу сына и приедет навестить старика-отца, мачеха превращает падчерицу в гусыню и вместо нее посылает царевичу Трехглазку. Только старая нянька знает, что Хаврошечка околдована. Нянька носит младенца в лес. В лесу по ночам гусыня сбрасывает перья, превращается в Хаврошечку и кормит ребенка грудью. Однажды, проследив за нянькой, царевич гусиные перья сжигает и ведет Хаврошечку домой.

Теперь у него две жены. Трехглазка настаивает на том, что она Хаврошечка. И царевичу нужно выбрать из двух Хаврошечек настоящую.

Если бы Трехглазка признала свой обман, то была бы просто отправлена домой к матери. Но Трехглазка хочет окончательной победы, и в этом ее желании коренится ее смерть. Царевич объявляет, что истинной своей женой будет считать ту из двух женщин, которая первой залезет на ворота (т. е. поведет себя неприлично). Трехглазка взлетает на ворота как кошка. Хаврошечка скромно стоит внизу. Царевич натягивает лук и застреливает ту женщину, которая залезла на ворота, т. е. Трехглазку. Так прерываются все козни мачехи. Так торжествует справедливость.

Интересно только обратить внимание, что на всем протяжении сказки мачеха и Трехглазка ставят перед собой злокозненные цели, а Хаврошечка целей перед собой не ставит никаких, даже благородных. Она делает что должно: ухаживает за коровой, привечает жениха, рожает сына, кормит сына, прилично себя ведет. И в итоге — она царица, а ее враги уничтожены. Ибо весь мир вокруг, все торжественное течение жизни-смерти по сути своей противится злокозненному целеполаганию человека.

Странно, что об этом нужно напоминать.

Дары смерти

История про Морозко только в силу романтической адаптации и модернизации может казаться тем, чем кажется, — доброй и волшебной зимней сказкой с катанием на санях и с трогательной девушкой, тихим голоском отвечающей на вопрос Морозка «Тепло ль тебе, девица?» незабвенное «Тепло, Морозушко».

На самом деле в сказке «Морозко» все умерли.

Сначала умерла родная мать трогательной девушки Марфуши, и отец Марфуши женился на другой женщине. Мачеха заставляла Марфушу делать по дому самую тяжелую работу, вставать до зари, чистить хлев, таскать дрова и воду и голодать. А потом мачеха и вовсе велела мужу свезти девушку в лес и оставить там под сосной, чтобы девушка, дескать, вышла замуж за Морозка. Дело было в лесу зимой. Морозко потрескивал сучьями, т. е. температура была градусов 30, и мачеха понимала, что ночевка в лесу под деревом — это верная смерть.

Любой вариант сказки описывает встречу Марфуши с Морозком, как медицинская энциклопедия описывала бы симптомы смерти от переохлаждения. Сначала девушку пробирает озноб, ей хочется ныть, но замерзшие губы не слушаются. Морозко, приблизившись, спрашивает: «Тепло ль тебе, девица?» — и получает ответ: «Тепло, Морозушко». И добавляет холода. Сильнее потрескивают сучья. У девушки перехватывает дыхание. «Тепло ль тебе?» — «Тепло». И Морозко добавляет холода еще. Девушка окостеневает. Не может разжать челюсти, что-бы в последний раз ответить Морозку, что ей, дескать, тепло. И тут Морозко сжаливается над ней, окутывает шубами и одеялами, и девушке таки становится тепло.

Медицинская энциклопедия утверждает, что человеку, умирающему от переохлаждения, тепло становится за несколько мгновений до смерти. И то сказать: какие у Морозка шубы и одеяла, кроме снежных?

Итак, Марфуша умерла. Подобно Гильгамешу, все богатства, все подарки Морозка она получает по ту сторону смерти. И отец, приехавший забирать ее с подарками, забирает ее, получается, с того света.

Не хочется показаться параноиком, но личность Марфушиного отца вызывает особый интерес. Что это за человек такой, что преспокойно ездит на лошади в царство мертвых и обратно? Мы знаем, что он вдовец. Мы знаем, что он женился на другой. Из многих вариантов сказки мы знаем, что новую его жену зовут Яга. То есть, овдовев, он женился на нежити. Да и сам — жив ли?

Если Марфушины родители — это семейка мертвецов, о чем свидетельствуют имя мачехи и способность отца путешествовать между мирами, то вовсе не таким чудовищем начинает представляться нам Яга, Марфушина мачеха. Выходит, что в лес зимней ночью Марфушу Яга посылает не ради того, чтобы истязать девушку, а в ответ на Марфушины жалобы, что слишком-де тяжела работа и слишком беспросветна девичья жизнь.

«Выйди замуж за Морозка, станешь богатой», — говорит Яга. То есть умри, и смерть принесет тебе столько добра, сколько никогда в жизни не принесет труд.

Секрет состоит только в том, что смерть следует принимать с благодарностью. За жизнь цепляться не нужно. Марфуша умирает покорно и получает подарки. Марфушина младшая сестра Ягишна, которую Яга (любя ее) посылает вслед за Марфушей в лес умереть и навсегда избавиться от земного проклятия труда, кричит, что ей холодно, ругает Морозка, пытается его отогнать и в результате все равно умирает, но без подарков.

Вывод очевиден. Жизнь в русской сказке «Морозко» предстает мучительной и беспросветной. Жизнь — это каждодневный труд, результатов которого едва хватает на поддержание самой жизни. Благоденствуют на земле только мертвецы, сознательно умершие и в награду за сознательную и покорную смерть получившие от смерти дорогие подарки.

Боюсь, что этот взгляд на вещи в дебрях нашего коллективного подсознательного сильнее, нежели тупой дарвиновский инстинкт самосохранения.

Свойства невозможного

Юра (с ударением на последний слог) — это неизвестно что. То ли человек, то ли волшебный предмет, то ли неизвестное и невидимое существо, которое идет искать солдат во многих русских сказках, когда царь (князь, полковник) посылает бедолагу принести «то, не знаю что», или «то, что не видано, не слыхано и в законе не писано». С таким же успехом царь мог бы приказать солдату: «Пойди и принеси мне Юру (с ударением на последний слог)». Легче бы задание не стало, ибо никто ни когда не видал никакой Юры, никто не знает, животное она, человек, или вещь, никто не слышал о ней, не видел ее и не читал о ней в законе (т. е. в книге).

Про Юру известно только, что она Юра и живет у хозяина в левом кармане. Хозяин может приказать Юре служить не только ему, по и другому человеку. Юра беспрекословно слушается равно старых и новых хозяев. Юра может выполнить любое практического свойства задание, т. е. не может, например, сделать человека счастливым, но может посреди чистого поля накрыть стол с белой скатертью, заморским вином и изысканными яствами, если хозяин голоден, или посреди леса приготовить хозяину постель с пуховыми перинами, если хозяин хочет отдохнуть.

Добыть Юру можно при помощи волшебного помощника. Можно, например, отнести отцу девушки-лебедя шелковый дочернин платок, и тогда получеловек-полулебедь подарит Юру в награду за привет от дочери. Можно попросить Юру у колдуна рыбака, и он бескорыстно Юру подарит. Но и простые люди, если у них уже есть Юра, могут передавать Юру друг другу, просто приказывая Юре: «Служи теперь и ему тоже, как мне служила».

Потерять Юру можно, только если не умеешь с Юрой обращаться. Если не даешь ей задания или нечетко задания формулируешь. Когда Юре становится скучно, она потихоньку покидает левый карман нового хозяина и возвращается к старому хозяину, ибо ей, Юре, нравится кормить людей, укладывать людей спать и вообще решать любые бытовые человеческие проблемы.

Технические возможности Юры не ограничены. В сказке, которая так и называется «Юра», когда солдат показывает царю Юру, добытую волшебным образом, на презентации Юры на площади присутствует 140 человек. По приказанию солдата Юра накрывает 140 столов с изысканными винами и яствами и расставляет 140 кроватей с пуховыми перинами. Не для того кровати, трогательно уточняет сказка, чтобы вправду спать, а только так — для пробы.

Дальше происходит событие, не укладывающееся в рамки здравого смысла. Казалось бы, Юра способна накормить всех, да еще и убрать после пира посуду. Юра способна в одно мгновение всем (во всяком случае всем жителям города) предоставить теплую постель, кров и дом да еще и убрать постели наутро, оставив улицы города чистыми и просторными. Казалось бы, с того дня, когда солдат принес Юру в город, должно воцариться всеобщее счастье и благоденствие. Казалось бы, целый город, с тех пор как солдат принес Юру, может жить припеваючи, сытно есть и сладко спать, занимаясь исключительно изящными искусствами и любомудрием. Но ничуть не бывало.

Перед тем как показать Юру в действии, солдат заключает с царем пари, что, дескать, если он, солдат, и впрямь несет в кармане нечто, чего не может быть, нечто неслыханное и невиданное, то тогда солдат станет царем, а царь станет солдатом. И царь, уверенный, что неслыханного и невиданного того, чего не может быть в кармане у солдата, не может быть по определению, пари принимает.

Когда выясняется, что Юра существует на самом деле, царь становится солдатом, а солдат становится царем. Имея в руках Юру, способную уравнять все сословия в благоденствии, эти двое просто меняются сословиями, оставляя город голодать и спать на рогоже.

Жить не по кривде

Правда и Кривда в одноименной русской сказке — это имена собственные. Так зовут двух братьев, которые живут рядом и крестьянствуют. Хозяйство Кривды процветает. Правда же еле сводит концы с концами. Плуг у Правды не пашет, сруб разваливается, мельница не мелет. Преуспевающий же Кривда раз за разом пытается убедить брата, что все его хозяйственные неудачи происходят из желания жить по справедливости. Кривда не объясняет, как связан неработающий плуг со справедливостью пахаря и разваливающийся сруб со справедливостью плотника, но настаивает — жить по справедливости нельзя.

— Давай, — говорит Кривда, — выйдем на дорогу и спросим первых трех встречных, живут ли люди по справедливости. А если не живут, то я выколю тебе глаза.

Братья выходят на дорогу и углубляются в лес. Встречают старого пса, который служил хозяину верой и правдой, но был выгнан со двора, как только состарился. «Не живут люди по правде», — констатирует пес. Встречают старого коня, который служил хозяину много лет, но тоже изгнан. «Нет в мире правды», соглашается конь. Встречают старика, работника, изгнанного за немощь. «Нет правды», — говорит старик. И приходится Правде подставлять глаза под Кривдин нож.

Ослепленный Правда остается один в лесу. Наступает ночь. Воют дикие звери. Спасаясь от зверей, Правда залезает на высокий стоящий посреди леса пень (в некоторых вариантах сказки — столп). Надо ли напоминать, что не только в русских сказках, но и во всей фольклорной традиции всех времен и народов слепота — это оборотная сторона прозрения. Ослепленный Правда становится провидцем, как Кассандра, хотя, разумеется, ясновидение его куда более простодушное, бытовое и крестьянское. Кроме того, что Правда слеп, он еще и волею обстоятельств сидит на столпе, и этот традиционный русский способ медитации открывает столпнику истинное устройство мира.

С высоты Правда подслушивает разговор двух присевших отдохнуть у пня бесов. Бесы хвастаются успехами. Из бесовской похвальбы Правда узнает, что плуг у него не пашет, потому что заколдован, и сруб заколдован, и мельница, и скотина. Кривда же хозяйственными своими успехами обязан несправедливости: бесы не причиняют ему зла постольку, поскольку он сам причиняет зло людям, и теперь его доходы снова вырастут за то, что Кривда выколол глаза родному брату. Однако, пробалтываются бесы, жить не по правде совершенно не обязательно. У справедливого Правды хозяйство шло бы ничуть не хуже, чем у несправедливого Кривды, если бы только Правда знал, что пахать надо крестом, и сруб надо класть крестом, и зерно в мельницу надо засыпать тоже крестом. Правда, говорят бесы, не может жить по правде только от собственной глупости. Он страдает, потому что пытается жить по правде, не принимая в расчет бесов, строящих козни всякому, кто не причиняет людям страданий. Он не знает, что бесы существуют и у них просто работа такая — причинять страдания. Он даже не знает, глупый, что выколотые его глаза можно исцелить, если умыться росой на лугу, начинающемся прямо вот здесь, у подножия этого пня.

С наступлением рассвета Правда спускается с пня, умывается росой и прозревает. Возвращается домой и принимается за работу: пашет крестом и собирает невиданные урожаи, кладет сруб крестом, и сруб словно бы прирастает сам собою, засыпает крестом зерно в мельницу, и муки выходит больше, чем было пшеницы.

Пораженный успехами брата, Кривда отправляется в лес посидеть на столпе, подслушать бесов и убедиться, что зло существует, что успехами своими он, Кривда, обязан тому, что потакал злу. У столпа бесы ловят его и выкалывают ему глаза.

Бесам все равно, страдают ли люди за правду или за кривду. У них просто план по страданиям.

Судьба политтехнолога

Всякий раз, когда изощренные хитрецы приводят в России к власти нового человека, я (признаться, не без злорадства) вспоминаю сказку «Фома Богатый». Сказка «Фома Богатый» — это наша русская суверенная версия «Кота в сапогах». Сюжетные повороты сказки, в общем, те же самые, что и у Шарля Перро, но — кроме финала.

История начинается с того, что живет на свете Фома Богатый, человек, прозвище которого скорее ироническое, ибо он нищ как крыса, гол как сокол, да к тому же еще и некрасив, грязен, туп, ленив и вонюч. И вот приходит к этому человеку Лиса и предлагает просватать за него богатую купеческую дочь.

— Как же ты просватаешь ее, — удивляется Фома, — если у меня имения никакого нет, кроме кота и кобеля?

— Уж просватаю, — говорит Лиса, — ты только делай все, как я скажу.

Политические технологии, которыми пользуется Лиса, с политическими технологиями Кота в сапогах в основном совпадают. Состоятельную невесту и ее родителей Лиса уговаривает познакомиться с потенциальным женихом на том основании, что прозвище у него Богатый, так от чего же не познакомиться с молодым человеком, носящим столь многообещающее прозвище. По дороге к невесте Лиса заводит Фому на базар. Торговцы на базаре, признав в Лисе знаменитую воровку, принимаются гоняться за ней и оставляют свои лавки без присмотра. Никем не замеченный, Фома ворует из лавок богатую одежду, идет свататься и подкупает невесту тем, что одет красиво, а родителей невесты — тем, что одет богато.

Свадьба почти уже сговорена. Родители невесты хотят только посетить жениха в его доме, посмотреть на легендарные его богатства и воспользоваться его легендарным (Лиса постаралась) гостеприимством.

Они едут через богатые дичью леса, где егеря уверяют их, будто леса эти принадлежат Фоме Богатому. Едут через поля, где крестьяне говорят им, что вся пшеница принадлежит Фоме. Едут мимо тучных стад, и пастухи твердят им, будто и стада — Фомы. Разумеется, егеря, крестьяне и пастухи говорят это по наущению Лисы. Лиса запугала их, сообщив, что вот поедут, дескать, король Гром и королева Молния и Молния испепелит всякого, кто станет отрицать принадлежность всего видимого окрест имущества Богатому Фоме.

На самом деле леса, поля и стада принадлежат Змею Горынычу и Змее Горыныче, которые живут во дворце и которых Лиса тоже запугивает скорым приездом короля Грома и королевы Молнии. Спрятаться от Грома и Молнии Лиса советует Змею и Змее в старой колоде. Гости приезжают во дворец, пируют, играют свадьбу, а когда напиваются пьяными, Лиса предлагает им выйти на двор и ради развлечения расстрелять старую колоду.

После расстрела Фома Богатый становится полноправным владельцем всего движимого и недвижимого имущества Горынычей, а Лиса получает пожизненную пенсию — одну овечку из хозяйства Фомы Богатого в день.

Сказка про Кота в сапогах на аналогичных счастливых обстоятельствах заканчивается. Но русская сказка про Фому Богатого делает еще один поворот. Проходит немного времени, и Фоме надоедает платить Лисе ежедневную пенсию овечками. Он говорит: «Не получишь больше овец». И когда Лиса начинает возмущаться, Фома травит ее собаками.

Тот самый кобель Серко, который в начале сказки составлял практически все имущество Фомы, гонит Лису по нолям, пока не загоняет в нору. Из норы нет выхода. Лиса обречена. В попытке спасти себя она решает пожертвовать псу ненужный свой хвост, дабы сохранить остальные, нужные части своего тела. В знак капитуляции и в качестве контрибуции она высовывает хвост из норы. Ухватившись за хвост зубами, верный Серко вытягивает наружу и самое Лису. Волочит Лису по полям и разрывает ее в мелкие клочья.

Только после этого Фома Богатый может действительно наслаждаться легитимностью своего богатства.

Великая загадка сказки про репку

Всякий раз, когда по иску швейцарской компании «Нога» арестовывают за границей какое-нибудь российское имущество, меня берет оторопь. Меня особенно беспокоит в названии этой компании ударение на «о», ибо именно такое ударение ставит в слове «нога» исследователь Харитонов, записавший в Архангельской губернии больше ста лет назад сказку про репку.

Коротенькая сказка про репку общеизвестна в основном благодаря литературному переложению Алексея Толстого: посадил дед репку, выросла репка большая-пребольшая… И так далее, и потом вся семья, включая собак и кошек, репку тянет, пока не вытягивает совместными усилиями. Однако же сказке про репку самая, на мой взгляд, загадочная, самая необъяснимая, самая таинственная во всем русском фольклоре.

Вариантов этой сказки всего четыре (обычно у сказок бывают десятки или сотни вариантов). Три варианта отличаются друг от друга только числом зверей, которые выстраиваются друг за другом, чтобы вытянуть из земли гигантский корнеплод: дедка за репку, бабка за дедку, внучка за бабку, сучка (не жучка, конечно, никакая) за внучку.

Но в четвертом варианте (никак не моту отделаться от мысли, что он первый и главный) после того, как репку не смогли выдернуть из земли дедка, бабка, внучка и жучка, на помощь к ним приходит — нога. Потом приходит вторая нога. Потом третья. Потом четвертая. И выдернуть репку удается, только когда к этой странной компании примыкает пятая нога, наконец.

Что это за ноги — неизвестно. Гадать можно до бесконечности. Имеют ли эти пять ног какое-то отношение ко всяким бессмысленным в русской фольклорной традиции предметам, которые нужны, говорят, «как собаке пятая нога»? Нет ответа.

Сами по себе существуют эти ноги или на них стоит кто-то по отношению к бабке и дедке огромный? Нет ответа.

Связаны ли эти ноги каким-то образом с ногами Соловья-разбойника, которые, как известно, были обе левые? Нет ответа.

В родстве ли эти ноги с омниподами, придуманными Умберто Эко? Нет ответа тоже.

Можно вдаваться во всякого рода фрейдистские спекуляции. Можно обратить внимание, что репку вытягивают дедушка, бабушка, внучка и всякое зверье, а родители девочки в сборе урожая не участвуют. Можно предположить, что первые две ноги принадлежат девочкиной, например, маме, третья и четвертая нога — папе, а пятая нога — это не нога вовсе, а… Бог знает, до каких догадок можно допредполагаться, размышляя о существе пятой ноги и о связи этой бессмысленной пятой ноги с плодородием. Полагаю, никакому Рону Джереми в страшном сне не привидится складывающаяся конфигурация. Цитирую: «Дедка за репку, бабка за дедку, внучка за бабку, сучка за внучку, одна нога за сучку, другая нога за одну ногу, третья нота за другую, четвертая нога за третью, пятая нога за четвертую — и вытянули репку». Когда репку вытягивают таким образом из земли, мне думается, она должна кричать, как корень мандрагоры.

Спекуляции по поводу этой сказки могут быть самые причудливые. На самом деле они не более чем спекуляции. Разгадки нет. Мне кажется, как только я пойму, что это за ноги и что там у этих ног с репкой, дедкой, бабкой, внучкой и сучкой на самом деле произошло, я пойму самое существо русской народной души, и разъясню для себя все извивы отечественной истории, и прозрею будущее отечества, и вообще смогу спокойно умереть.

Но тайна пятой ноги непознаваема. Я спрашивал фольклористов. Они тоже не знают. Иногда мне кажется, что архангельская бабушка (или дедушка), более ста лет назад рассказывавшая исследователю Харитонову свои уникальный и необъяснимый вариант сказки про репку, просто была пьяна или откровенно издевалась над городским чудаком в очочках, всерьез записывавшим сказки, которых даже дети не слушают внимательно. Может быть, так оно и было.

Но с тех пор вся жизнь наперекосяк.

Съеденная лошадь

Во многих русских сказках у лисы (или как вариант — у волка) появляется лошадь с телегой. Некоторые сказки даже не скрывают, что лошадь краденая, но из сказок не понятно, как именно собирается лиса лошадку использовать в хозяйстве. Пахать ли, перевозить ли какие товары — неизвестно. Покамест лиса просто радуется привалившему ей вдруг богатству и разъезжает на лошади по лесу, чтобы покрасоваться. Ей встречается заяц, просит покатать его, и лиса отвечает: «Садись, косой дурак», т. е. понимает, с кем имеет дело. Потом им встречается волк и тоже просит, чтобы его покатали. «Садись, серый вор», — отвечает лиса, демонстрируя трезвую оценку морально-нравственных качеств волка. Наконец, им встречается медведь, тоже просит покататься и получает ответ: «Садись, сиволапый». Лиса и по части достоинств медведя не питает никаких иллюзий.

Лошадь и телега, на которых звери катаются, всем хороши, только вот у телеги с самого начала надломлена оглобля. А когда на телегу взгромождается медведь, оглобля ломается и вовсе. Казалось бы, не беда: и новую оглоблю можно смастерить из любого подходящего деревца.

Вот лиса и просит медведя зайти в чащу и выломать оглоблю. Медведь ломает множество деревьев и через сколько-то времени притаскивает огромное бревно. Отставив сиволапого от столь серьезного дела, как модернизация основного средства производства (то бишь телеги), лиса отправляет в чащу волка. Но и серый вор приносит несоразмерно большое бревно. Надо ли говорить, что, когда лиса посылает за оглоблей зайца, косой дурак приносит прутик, годный разве только на то, чтобы пасти гусей.

Приходится лисе самой идти за деревом. Однако же, пока лиса в чаще трудится над модернизацией телеги, волк и медведь сжирают оставленную на их попечение лошадь. Надо отдать, им должное: они не просто съедают бедное животное. Пожирание лошади волк и медведь обустраивают как серьезный проект. Съев лошадиное мясо, серый вор и сиволапый мишка набивают лошадиную шкуру сеном, соломой и живыми воробьями. Со стороны могло бы показаться, что медведь и волк тоже участвуют в модернизации — таскают сено, собирают солому, ловят воробьев…

А лиса, вернувшись из чащи с оглоблей, поначалу даже радуется тем изменениям, которые претерпела лошадь. Лиса видит, что у лошади из гузна торчит сено, и радуется, что вот, дескать, какая у нее лошадь сытая. Отсутствию волка, медведя и примкнувшего к ним зайца лиса тоже скорее радуется. Она радуется, что исчезли незадачливые ее и ненадежные компаньоны.

Она прилаживает оглоблю к телеге, берет вожжи в лапы, торжественно хлопает вожжами по лошадиным бокам и кричит: «Ну!» От удара вожжами лошадиная шкура, мгновение назад походившая на живую лошадь, лопается, и воробьи, которыми чучело набито, разлетаются весело чирикая.

Во всей этой столь понятной для сердца русского истории, для меня все же крайне темной подробностью остаются воробьи. Можно предположить, что волк и медведь набивали лошадиную шкуру соломой и сеном, дабы оставить себе побольше времени на побег. Но зачем же нужно было ловить воробьев и набивать ими шкуру? История про съеденную и набитую воробьями лошадь появляется во многих русских сказках, частота повторения этого мотива свидетельствует о том, что мотив этот древний.

Неужели же и сто лет назад, и двести, и триста бессмысленная креативность была так же, как и теперь, востребована в среде серых воров и сиволапых медведей?

Бабкины слуги

Во многих русских сказках, не только волшебных, но даже и бытовых, действует персонаж по имени Яга (чаще Баба-яга). В мультиках и иллюстрациях для детских книжек Ягу принято изображать комической старухой в летающей ступе и с помелом в руках. На самом же деле Яга может быть вполне молодой и привлекательной женщиной, может выйти замуж и родить ребенка, может родить мышь или лягушку или целый выводок лягушек и мышей. А может, наоборот, быть совсем потусторонним чудовищем с костяной ногой, занимать весь объем своей избушки (каковое обстоятельство роднит избушку с гробом) и питаться исключительно человечиной.

Одно обстоятельство для всякой Яги во всякой русской сказке неизменно: Яга — волшебница. Волшебство в русской сказке никогда не осуществляется персонажем непосредственно, но всегда благодаря волшебным предметам и волшебным помощникам. Какой-нибудь Иван-царевич, какая-нибудь Василиса Премудрая и даже Кощей Бессмертный — все получают волшебные предметы и волшебных помощников в награду за службу, в благодарность за добрые дела или посредством интриг. И только Баба-яга владеет волшебными предметами изначально.

Насколько я знаю, ни в одной сказке не говорится, откуда Яга получила все эти путеводные клубочки и летающие ступы. Ни в одной сказке не говорится, с каких пор и на каких условиях служат Бабе-яге всевозможные гуси-лебеди, дикие собаки, подколодные змеи, черные вороны и зачарованные деревья. Волк, ястреб и щука, необходимые для добывания из яйца Кощеевой смерти, служат Ивану-царевичу каждый по одному разу и за то, что царевич сохранил каждому из них жизнь. Волшебный конь у Кощея в рабстве, он служит, потому что Кощей взял коня в бою, и до тех пор, пока какой-нибудь богатырь в бою же коня не отберет. Про слуг Бабы-яги ничего подобного сказать нельзя: они всегда ей служили, их служба никогда не кончится, они не получают за службу никакой награды, невозможно вспомнить никакого благодеяния, которое слуги отрабатывают, невозможно представить себе никакого подвига, за который Баба-яга отпустила бы слуг своих на свободу, и неизвестно вообще, хотят ли слуги награды или свободы. Они просто служат. Так было всегда. И так, по мнению Бабы-яги, всегда должно быть.

Однако же во множестве русских сказок наступает особенный день. Какой-нибудь царевич или какая-нибудь девушка идут к Бабе-яге выручать, соответственно, невесту или братца. Проходя через зачарованную рощу, окружающую избушку на курьих ножках, девушка подвязывает зачарованные березки лентами из своих кос. Поравнявшись с охраняющими избушку дикими собаками, царевич кормит собак мясом.

Потом обыкновенно следуют переговоры с Ягой. Яга обещает царевичу отпустить невесту (а девушке обещает отпустить братца) в обмен на службу. Яга уверена, что, сделав условленную работу, царевич с невестой или девушка с братцем не смогут уйти домой — их не пропустят дикие собаки и зачарованная роща. Яга рассчитывает съесть царевича, невесту, девушку, братца, да еще и попользоваться их умением мыть что-нибудь, убирать в избушке или что-нибудь мастерить.

Однако же дикие собаки и зачарованные деревья предают Ягу. Пропускают царевича, помогают бежать девушке. На упреки Яги коррумпированные деревья отвечают «Мы 300 лет тебе служим, ты ни разу не подвязала нас даже веревочкой, а девица подвязала лентами». А собаки отвечают: «Мы триста лет тебе служим, ты ни разу не дала нам даже сухой косточки, а царевич дал мяса».

Выясняется, что верность необязательна, поскольку отношения Яги со слугами не регулировались никаким договором, не являлись никакой благодарностью и не предполагали никакой заранее оговоренной награды.

И слугам даже не стыдно, что они предали хозяйку.

Лестница в небо

Если в черта русская сказка как-то еще с грехом пополам верит, путая впрочем, все мировое зло с мелкой болотной нечистью, то в Бога русская сказка не верит вовсе. Не верит ни в бессмертие души, ни в вечную жизнь, ни в обетованные небеса, ни в блаженство праведников. Ко всему вышеперечисленному русская сказка относится с таким богохульным цинизмом, которого даже в самые безбожные советские годы редкий достигал выпестованный комсомолом атеист. Небеса, рай в русской сказке не то что глухи или несправедливы, а просто нету, на взгляд русской сказки, никакого рая, а если и есть рай, то не для людей.

Оживить мертвого в русской сказке можно при помощи волшебства. Умереть понарошку, попав в некое заколдованное место, пока родственники ошибочно оплакивают твои труп, — можно. Но вот попасть на небо, ни после смерти, ни при жизни — нельзя. Потому что нет никакого неба.

Потому что (цитирую сказку «Как старик лез на небо» целиком): «Жили-были старик со старухой. Старик катал горошину, да и уронил наземь. Искали неделю, да и не нашли. А через неделю вырос из земли росток. Стали его поливать. Горошина взялась расти выше избы до самого неба. Горох поспел. Полез старик на небо собирать горох. Набрал целый мешок. Но как стал слезать, мешок уронил и старуху мешком убил. Тем и кончилось».

В этом резюме «тем и кончилось» мне слышится брюзгливое раздражение взрослого, которого ребятишки спрашивают про звезды: «Что это там за горох, дедушка, рассыпан в небе?» Дедушка отвечает посредством сказки: «Нет никакого неба, баловство одно, пойдите займитесь хозяйством».

Во многих вариантах сказки «Как старик лез на небо» высказывается презрение и к гороху (фасоли, бобам), стебли которого опрометчиво стремятся вверх. Рожь и пшеницу сказка считает хорошими растениями, питательными, горох и бобы считает растениями бесполезными, растениями, от которых «проку никакого, а один только дух». Мне трудно припомнить, чтобы кто-нибудь из воинствующих атеистов сравнивал человека, испускающего дух, и человека, испускающего газы. А русская сказка сравнивает.

И надобно помнить, что большинство известных нам сказок записаны в девятнадцатом веке. Русь уже девятьсот лет как крещена. Но русская сказка и через девятьсот лет не приемлет христианской модели мира, настаивает на том, что человек есть прах и ничего, кроме праха.

В одном из вариантов сказки один из карабкающихся на небо стариков находит-таки на небе некое подобие рая. Взобравшись по бобовому стеблю, старик видит на небе избушку, построенную из блинов, обмазанную медом и маслом. Однако же избушка эта принадлежит не людям, а стрекозам. Пока стрекозы не видят, от избушки можно откусить немного меда и блинов. Но только украдкой. Старик лазает по стеблю на небо, отъедает от стрекозьего домика мед и блины, но однажды стрекозы застигают старика за этим занятием и, разумеется, убивается, потому что небесное блаженство полагается стрекозе, а человеку не полагается.

Такова мудрость сказки. Всякий, кто говорит про небо, про душу, для которой небо долженствует стать вечной и счастливой обителью, — лукавит с точки зрения русской сказки, лукавит и замышляет недоброе. В доказательство, кроме многочисленных попов, которых русская сказка всегда, без какого бы то ни было исключения, считает мерзавцами, можно вспомнить еще «Лису-исповедницу».

В этой сказке лиса видит петуха, сидящего на дереве. Лиса говорит петуху, что он многоженец, а многоженство — грех и нераскаянному многоженцу не видать Царствия Небесного. Лиса уговаривает петуха спуститься к ней с верхней ветки и исповедоваться в своем столь естественном для курятника грехе. Лиса обещает, что, если петух исповедуется, душа его вознесется на небо. Доверчивый петух к лисе спускается, и лиса сжирает петуха.

Вопроса о том, вознеслась ли таки душа невинно убиенного петуха на небо, сказатель не ставит перед собой. В сказках нет неба. Ни души нет, ни неба, только прах и колдовство.

Старая хлеб-соль

Мы уже отмечали неоднократно, что русские сказки (как, впрочем, и любой, вероятно, фольклор на свете) совершенно чужды морали. Они вовсе не учат добру, как принято о них думать и как принято говорить о них на школьных уроках литературы. Они бесстрастно констатируют, что мир замешен на зле, на подлости, на обмане, на предательстве. Мы, глядя на мир, описываемый сказками, сказали бы, что он ужасен, он избирателен. Но сказка не знает оценок. Сказка просто говорит: мир — таков. И это, заметим к слову, роднит сказку с современными средствами массовой информации.

Имеющие отношение к благодарности или неблагодарности тропы (сюжетные кирпичики, из которых, как из детского конструктора, складывается народное творчество) демонстрируют в складывании своем печальную закономерность: благодарность возможна только в волшебных сказках, т. е. не без вмешательства потусторонней силы, тогда как в бытовых сказках благодарности не бывает, а бывают лишь подлость и обман. Волшебная яблонька, например, укрывает детей от гусей-лебедей за то, что дети давеча освободили яблоньку от тяжести плодов. Но бытовые старик со старухой, которым бытовая лисица привела заблудившуюся в лесу бытовую внучку, травят в благодарность лисицу собаками.

Хотелось бы ошибаться, но я не встречал примеров благодарности в бытовых русских сказках. Однако же даже на фоне привычной этой аморальности сказка «Старая хлеб-соль» шокирует меня. Всеобщая неблагодарность, всеобщее вероломство, всеобщая подлость непросто констатируется этой сказкой, а активно насаждается главным героем, как если бы мир у человека рухнул, появись благодарность на свете.

Начинается сказка со сцены охоты. Охотники гонят бирюка (т. е. матерого волка). Спасаясь от преследования, бирюк выбегает в поле, где мужик молотит зерно тяжелым цепом. «Спрячь меня в мешок», — просит волк крестьянина. И тот прячет волка в мешок, и охотники проходят мимо, не отличив мешок с волком от лежащих на гумне мешков с зерном. Как только охотники уходят, крестьянин развязывает мешок, выпускает волка, и зверь, сообразив, что спасший ему жизнь человек один и без оружия, вознамеривается спасителя своего сожрать.

«Я ж тебя выручил, а ты меня съесть хочешь», — мужик пытается воззвать к совести волка.

«Старая хлеб-соль забывается», — парирует волк в том смысле, что нету такого обычая — испытывать к благодетелям своим благодарность.

Насилу крестьянин уговаривает волка повременить немного со съедением и спросить у прохожих, забывается ли старая хлеб-соль или нет. Разумеется, им встречаются старый пес и старая лошадь, которых после многих лет верной службы хозяин выгнал из дома. Наверное, в тысяче сказок бродят по дорогам эти пес и лошадь, доказывая каждому встречному, что благодарности не существует. Разумеется, и мужику с бирюком пес и лошадь говорят, что «старая хлеб-соль забывается» и что быть, следовательно, мужику съеденным.

Но затем мужику и бирюку встречается лиса.

«Как же ты залез в мешок?» — удивленно спрашивает лиса волка. «Да вот так и залез». — «А ну покажи, — сомневается лиса. — Не верю».

Ради лисы устраивается следственный эксперимент. Волк забирается в мешок, как забирался, прячась от охотников. Крестьянин завязывает мешок, как завязывал на гумне. И лиса говорит мужику: «А теперь покажи мне, как ты молотил».

Догадливый крестьянин принимается молотить тяжелым цепом увязанного в мешок волка. И молотит до смерти. А лиса стоит рядом и смотрит. Последний удар цепа спасенный лисою крестьянин обрушивает лисе на голову.

Он убивает ее одним ударом со словами: «Старая хлеб-соль забывается». Убивает потому что иначе не только старая лошадь и старый пес ходили бы по миру со своими сказками о неблагодарности, а ходила бы и лиса, проповедуя справедливость. И весь замешенный на зле и обмане сказочный мир рухнул бы.

Поэтому мужик и убивает лису ударом цепа.

Начальник зверей

Многочисленные русские сказки про обыкновенного серого кота, попавшего в лес и ставшего владыкой над всеми лесными зверьми, хорошо было бы изучать на заседаниях Союза промышленников и предпринимателей, штудировать на корпоративных тренингах крупных компании, просто читать на ночь всяким людям, считающим себя сильными и влиятельными, — ибо вот отчетливый способ мелкому зверьку подмять под себя всех сильных и влиятельных разом.

В большинстве вариантов сказки кота выгоняют из дому за воровство. В наказание за то, что кот ворует сметану в погребе, хозяин сажает его в мешок и относит в лес — так далеко, чтобы кот не нашел дороги домой. Кот пробавляется в лесу мышами и мелкими птичками, пока однажды не встречает лису (барана, козла или другого какого-нибудь помощника). Если в соответствующих вариантах сказки с бараном и козлом у кота складываются чисто деловые отношения, направленные на рейдерский захват всего леса на корню, то в варианте с лисой от ношения еще и эротические Лиса в этой сказке — девушка. Так или иначе, все лесные звери циничным образом используют лису для удовлетворения минутной похоти, и только про маленького серого кота лиса может думать, что тот будет с ней ласков. Кот представляется лисе не простым котом, а сибирским и врет, будто его прислали в лес «бурмистром».

— Ну, тогда женись на мне, — говорит лиса.

И кот женится, тогда как любой другой зверь ограничился бы с лисою короткой половой связью.

Теперь лиса чувствует себя защищенной. Она рыщет по лесу в поисках еды для мужа, принявшегося лениться с самого дня свадьбы, но теперь уж она не так доступна, как привыкли думать медведи и волки. Встреченный на лесной тропинке волк попытался было привычно потискать лисичку, но та отвечает гордо:

— Что ты тискаешь меня, серый? Я теперь не девушка, а мужняя жена.

И медведю, привычно сграбаставшему лисичку в объятия, красавица отвечает:

— Не лапай меня, косолапый, я теперь не девушка, муж у меня бурмистр.

Естественным образом, медведь и волк (в некоторых вариантах сказки еще барсук и сурок) высказывают желание взглянуть на хваленого мужа, ради верности которому лисичка перестала быть благосклонной к ним. Но лиса отвечает, что муж у нее очень строгий, что если звери явятся представляться ему без подарка, то он просто разорвет их.

И вот в назначенный день волк является представляться «бурмистру» с бараньей тушей, а медведь приноси в подарок быка. Однако же лиса и тут продолжает пугать медведя и волка грозным своим мужем. Она предлагает медведю залезть от греха подальше на дерево, а волку схорониться в куче валежника: муж, дескать, съест быка и барана и подобреет, тут-то можно будет вылезти из укрытий и представиться «бурмистру» но всей форме.

Никаких причин прятаться у медведя и волка нет. Ничего плохого коту они не сделали. Они прячутся из осторожности, просто на всякий случай, ибо осторожность вообще свойственна всякому, кто считает себя влиятельным и сильным. Медведь карабкается на дерево, волк прячется в куче хвороста, а лиса идет звать мужа.

Выходит кот. Набрасывается на баранью тушу, и спрятавшемуся в куче хвороста волку мурчание его кажется словами «мало, мало». Волк видит, что зверь невелик, но со страху приписывает ему богатырские какие-то свойства, ибо что же за чудовищем должен быть зверь, если ему одному мало на обед быка и барана. От потрясения волк даже привстает в своей куче валежника, сучья шуршат, коту кажется, будто в валежнике шуршит мышь, и недолго думая «бурмистр» на валежник прыгает.

Волк под валежником думает, что кот прыгает в хворост с целью разорвать его, волка. И бросается наутек. А кот, испугавшись неожиданно выскочившего из-под хвороста волка, карабкается на дерево — на то самое дерево, куда спрятался медведь. И медведю кажется, будто кот, едва не задрав волка, лезет теперь на дерево разодрать его, медведя. Путей к отступлению нет. Медведь прыгает с вершины сосны вниз. И, раненый, уползает прочь, рассказывая всем встречным, как страшен простой серый кот, выгнанный из дома за мелкое воровство.

Месть инсайдера

Ни в одном известном мне аутентичном варианте сказки про волка и семерых козлят не говорится, что козлят было именно семеро. Говорится просто, что жила-была коза в лесной избушке и что козлят у нее было много. Каждый день коза уходила в лес есть траву, чтобы у нее вырабатывалось молоко, потом приходила домой, пела песенку, и козлята отворяли ей дверь. Сюжет общеизвестен. В некоторых вариантах сказки волк действительно перековывает себе язык у кузнеца, но это не важно, потому что в других вариантах волк просто умело имитирует козью песенку — и этого достаточно, чтобы обмануть глупых козлят.

Чрезвычайно важным представляется мне тот обязательный для этой сказки эпизод, который не входит, насколько мне известно, ни в один адаптированный вариант, ни в один фильм или мультик, называющийся «Волк и семеро козлят». Чтение аутентичной сказки про козу, козлят и волка скорее вызывает в памяти библейский сюжет о Юдифи и Олоферне.

Основных вариантов у настоящей сказки два. В первом волк обманывает козлят своей нежной песенкой, врывается в избушку и глотает всех. Тут появляется коза. Она фактически застает волка на месте преступления и говорит ему: «Зачем же ты, бирюк, съел моих козлят?»

«Да ладно тебе, кума, — отвечает волк с цинизмом, достойным эпохи суверенной демократии. — Козлят твоих уж не вернешь. Пойдем лучше в лес погуляем».

То есть волк, съев у козы детей, имеет наглость немедленно приглашать козу на свидание. И безутешная мать, немедленно утешившись, соглашается пойти с детоубийцей погулять в лес. И они славно проводят время. В лесу коза находит оставленное охотниками кострище, раздувает огонь и предлагает волку веселую игру, вид простонародного флирта — прыгать через костер. Коза через костер перепрыгивает, а волк падает в огонь. От нестерпимого жара брюхо у волка лопается, и, к вящей радости козы, из волчьего брюха живые и невредимые выскакивают все, как один, козлята.

Другой вариант этой сказки не менее распространен, но куда более мрачен. Ворвавшись в избушку, волк сжирает всех козлят, кроме одного. Этому малышу удается спрятаться в печку. Волк съедает козлят основательно, не оставляя им никакой надежды ниоткуда выскочить живыми и невредимыми. Он сжирает их, оставляя шкурки и косточки. Вернувшаяся домой коза видит на полу шкурки и косточки своих детей, а спасшийся в печке козленок рассказывает матери, что это именно волк убил и съел его братьев и сестер.

Что же делает коза? Она высушивает шкурки и косточки погибших козлят и перемалывает их в муку. Из муки, в которую превратились останки ее сыновей и дочерей, коза замешивает тесто и печет блины. На блины коза зовет волка. И волк приходит.

Я не понимаю до конца мрачного языческого смысла этой их вечеринки. Очевидно, коза приглашает волка именно на блины не просто так, а потому, что блины — традиционная еда для поминок. Очевидно, козе для чего-то нужно, чтобы волк доел ее козлят до конца, не оставив матери ничего — ни шкурок, ни косточек. Ей важно для чего-то, чтобы преступление волка стало совершенным, чтобы дети были съедены дотла и похоронены в волке по всем правилам.

И тогда сам волк станет прахом. Пока волк ест, коза потихоньку спускается в погреб и разводит там огонь. Потом коза подламывает доски, которыми выстлан пол, и предлагает волку танцевать. А волк ведь еще рассчитывает на близость. Но как на Чудском озере (тоже сказка) лед держал новгородских воинов, а под немецкими рыцарями проламывался, так и в нашей сказке: праведную козу подломанные доски выдерживают, а под тяжелым (от съеденных ли козлят, от грехов ли?) волком подламываются.

Волк проваливается в погреб, сгорает там в огне, а коза остается счастливо жить с единственным уцелевшим козленком.

И это универсальный способ извести злодея, которому не можешь противостоять силой. Русская сказка советует не просто подчиниться злодею, не просто демонстрировать ему благосклонность, не просто веселиться с ним, но и помочь ему довести преступление до совершенства.

Совершенное преступление — это и есть возмездие преступнику.

Яичко упало и разбилось

Общеизвестная сказка про Курочку Рябу, которая снесла не простое, а золотое яичко, имеет многочисленные варианты, одни из которых вспоминается мне всякий раз, когда хоть в общественной, хоть в деловой, хоть в политической жизни страны случается непредвиденное несчастье. Адаптированный вариант сказки, который знает наизусть любой ребенок, читавший с мамой книжки или смотревший мультики, всегда представлялся мне нарочито неполноценным. Ну, снесла курочка яичко. Ну, мышка бежала, хвостиком махнула. Ну, упало яичко и разбилось. Ну, даже, предположим, дед и баба плачут. Ну и что? Зачем было это рассказывать? (Хотя вопрос, разумеется, риторический, ибо многие сказки рассказывались, надо полагать, просто для того, чтобы занять ребенка какой угодно болтовней, пока не заснет.)

Зато тот вариант сказки, о котором пойдет речь ниже, завораживает меня, как завораживают шторма, извержения вулканов или торнадо всякого человека, имеющего возможность наблюдать их с безопасного расстояния. Итак, жили-были дед да баба, и внучка еще жила с ними в нашем варианте. У них была курочка-татарушка (вероятно, рябых кур называли татарками по сходству пестрых перьев с разноцветными платьями татарских женщин). Снесла курочка яичко, не простое, а костяное и расписное в нашем варианте. Бабка положила яичко на полку (пока еще ничто не предвещает беды). Мышка бежала, хвостиком махнула (досадная, конечно, халатность). Яичко упало и разбилось.

Не надо думать, что на этом сказка заканчивается. Ничуть не бывало. Увидев яичко разбитым, дед принялся плакать, хотя разумнее было бы сдержаться, ну подумаешь — яйцо. Увидев деда плачущим и узнав о трагической судьбе яйца, бабка принялась не просто плакать, но и метаться по дому. И можно предположить, что костяное и расписное яйцо было важным элементом продовольственной программы семьи, но бабка металась до тех пор, пока не сломала печку. Огонь же из сломанной печки вырвался, полыхнул и охватил стропила. Изба загорелась, и бабка погибла в огне. В свою очередь внучка, увидев деда плачущим, узнав, что трагически разбилось яйцо, став свидетельницей разрушения печки, пожара в доме и гибели бабки в огне, не придумала ничего лучшего, как только пойти в амбар и удавиться.

И думаете, тем беды кончились? Нет. Мимо горящего дома, мимо повесившейся внучки, обугленной бабки, рыдающего деда и разбитого яйца шла просвирня, женщина, выпекающая просвиры для церкви. Она имела неосторожность спросить у деда, что случилось, и так потрясена была его ответом, что от горя разбросала по земле и растоптала просвиры, которые несла в церковь.

А прямо следом за просвирней в церковь поспешал дьяк. Он увидел, что просвиры растоптаны внучка удавилась, бабка сгорела, дед рыдает, яичко разбилось, и перед лицом этакого несчастья посчитал своим долгом взобраться на церковную колокольню, сбросить оттуда вниз и разбить все колокола.

Теперь, когда мы изучили предлагаемый русской сказкой алгоритм поведения людей в чрезвычайных ситуациях, нас не должна удивлять реакция попа, пришедшего в церковь служить обедню. Разумеется, увидев разбитые колокола, растоптанные просвиры, удавившуюся внучку, сгоревшую бабку, рыдающего деда и разбитое яйцо, поп (в знак солидарности, наверное) пошел и изорвал в клочки все церковные книги.

На этом известный мне катастрофический вариант сказки про Курочку Рябу заканчивается, и слава богу. Страшно подумать, как могла бы продолжиться сказка, если бы к обедне приехал, например, барин. Он что, спалил бы собственную усадьбу и усадьбы нескольких соседей? Или забрил бы всех своих крестьян в солдаты?

А если бы губернатор, не приведи господь, прослышал о катастрофе, постигшей описываемую нами деревню? Страшно подумать, какие чудовищные разрушения сей облеченный властью государственный муж учинил бы во вверенной ему губернии.

Совсем уж не хочется думать, как сложились бы события, если бы известия о злоключениях яйца, деда, бабки, внучки, просвирни, дьяки, попа, барина и губернатора дошли бы до государя. Что было бы? Воина? Мор? Репрессии? И все из-за разбитого яйца?

Водяной пожар

Тот факт, что сказка о Ерше Ершовиче сыне Щетинникове двести лет назад превратилась в один из самых распространенных сюжетов лубка, свидетельствует, на мой взгляд, о некоторой принципиальной ее плакатности. Эта сказка — карикатура, политическая и социальная сатира. В многочисленных вариантах этой сказки как минимум три мотива повторяются с непреложным упорством: наглая лживость узурпатора, тупоумие правосудия и косноязычие общества.

Ерш, напомню, маленькая колючая рыбка, в голодный год поднимается по системе рек (реки подробно перечисляются) в Ростовское озеро. Озеро принадлежит лещам, язям, осетрам, т. е. рыбе крупной. Крупная рыба лишь на один день пускает ерша в свою вотчину. Погостив один день, ерш просится остаться еще на сутки. Потом на двое суток, на неделю, на год.

По прошествии года крупная рыба, владевшая прежде озером, понимает, наконец, что ерш озеро заполонил. Слово «заполонил» встречается во многих вариантах сказки и имеет два смысла. Никогда не бывает понятно, одна ли рыбка ерш единолично взяла в полон целое озеро или ерш заполонил озеро, в смысле расплодился в нем. Никогда не бывает понятно, личность ли ерш или корпорация. Но кем бы ерш ни был, крупная рыба подает на ерша в суд, избрав судьею сома.

«По какому праву, — спрашивает сом, — ты, ерш, хозяйничаешь в нашем озере?» «По такому праву я хозяйничаю, — отвечает ерш, — что в прошлом году озеро ваше горело, а я озеро потушил».

До самого конца сказки мудрый судья сом так и не приступит к вопросу о том, действительно ли ерш тушил озеро. Судебное разбирательство забуксует на вопросе о том, действительно ли озеро горело.

«Какие у тебя свидетели?» — спрашивает сом. Ерш призывает в свидетели плотву: она, дескать, видела огонь, и от этого у нее покраснели глаза. Однако же плотва заявляет, что озеро не горело никогда. Тогда ерш вызывает свидетеля-окуня: он таскал горящие головешки (видимо, горящие головешки воды), и от этого у него покраснели плавники. Но и окунь утверждает, что озеро не горело. Ерш не сдается. Он призывает в свидетели щуку: она, по словам ерша, сама горела в огне и потому похожа теперь на обугленное полено. Нетрудно догадаться, что и щука всячески опровергает версию о якобы случившемся в озере пожаре.

А мудрый судья сом все же не верит показаниям плотвы, окуня и щуки. Его не смущает абсурдная ложь ерша про то, что озеро, дескать, горело. Но его, видимо, смущает тот факт, что у плотвы таки красные глаза, у окуня таки красные плавники, а щука таки похожа на обгорелое полено.

В качестве последнего свидетеля своего выдуманного подвига ерш приглашает налима. Уже не потому, что против налима у ерша есть компромат, а просто потому, что налим беспросветный дурак и телепень. Налим и сам говорит, что губы у него слишком толстые, чтобы говорить внятно.

При этаком судопроизводстве ерш в шаге от оправдательного приговора, который утвердил бы status quo и узаконил бы ершовую узурпацию озера. Крупная рыба, не пожелавшая с ершом сражаться (они так и говорят сому), ухитряется избежать вечного у ершей рабства исключительно благодаря заговору мелкой рыбешки. Рыбешка, служившая у сома судебными приставами, видит, что судья беспомощен и глуп, накидывает на ерша петлю (или в других вариантах сказки, загоняет ерша в сеть). Осетры, лещи и язи, надо сказать, не протестуют против такого самоуправства приставов, хотя сами же в начале сказки настаивали на законном судопроизводстве.

Логично теперь ожидать, что ерш-узурпатор будет повешен, как Бенито Муссолини был повешен на площади Лореток. Но русская сказка пессимистична, она не верит в торжество справедливости на этом свете. В некоторых вариантах сказки ерш проходит сквозь слишком крупные для него ячейки невода. В других вариантах ерш выскальзывает из петли, потому что рыба он нечистая и обмазан склизкой грязью.

Заслуженная смерть настигает ерша, как в греческой трагедии. Рыбаки как «деус экс махина» ловят ерша, варят из него уху, хлебают бульон, а плоть ерша с презрением выплевывают.

Не спрашивай о чудесах

В одном из многочисленных вариантов сказки про Василису Прекрасную, Василиса получает в подарок волшебную куклу. Это распространенный мотив: любящая мать, умирая, дарит любимой дочери волшебного помощника — корову, веретенце, колечко. Предмет этот материализует материнское благословение. Кукла выглядит совершенно обычной, но, если покормить ее и рассказать ей о своих горестях, кукла утешит, даст совет, защитит, поможет.

Дальше сюжет развивается стандартно: похоронив жену, Василисин отец горюет сколько положено, да и женится на другой. А мачеха, разумеется, не любит Василису и пытается всячески ее извести. Задает непосильную работу, выдумывает невыполнимые задания. Но всякий раз Василиса с заданиями справляется, потому что ей помогает кукла.

И вот однажды мачеха нарочно гасит в избе весь огонь, а последнюю лучину так пристраивает на сквозняке возле двери, чтобы Василиса, открыв дверь, случайно лучину погасила. По Василисиной вине в доме больше нет огня, и, стало быть, именно Василисе надо идти за огнем к соседям. А ближайшая соседка — Баба-яга, она живет в лесу, ее дом окружен забором из человеческих костей, и про нее известно, что всякого человека, пришедшего к ней, Баба-яга съедает.

Идет Василиса долго. Мимо скачет белый всадник на белом коне, и наступает день. Потом скачет красный всадник на красном коне, и восходит солнце. Потом скачет черный всадник на черном коне, и наступает ночь.

К ночи Василиса достигает избушки на курьих ножках и просит у Бабы-яги огня. В уплату за огонь Баба-яга требует, чтобы Василиса как следует послужила. В первый же день, кроме уборки, стирки и приготовления ужина, Василиса должна еще перебрать по зернышку всю пшеницу в закромах. Но с помощью куколки это Василисе легко. Вечером, увидев, что пшеница перебрана, Баба-яга кричит: «Слуги мои верные, смелите эту пшеницу в муку!» Являются три пары рук, и вот мука перемолота. На второй день, кроме готовки, стирки и уборки, Василиса должна по зернышку перебрать рассыпанный по земле и смешавшийся с землей мак. С помощью куколки нетрудно и это. Вечером Баба-яга кричит: «Слуги мои верные, выдавите мне из мака масло». Являются три пары рук, и вот масло выдавлено.

На третий день Баба-яга спрашивает Василису, не хочет ли та спросить у нее чего-нибудь. И Василиса спрашивает про всадников. Баба-яга отвечает, что белый всадник — это слуга ее День, красный всадник — это слуга ее Солнце, черный всадник — это слуга ее Ночь. Про три пары рук, помогающие Бабе-яге молоть муку и отжимать маковое масло, Василиса не спрашивает ни слова, и, как выясняется, правильно не спрашивает. Дело в том, что Баба-яга с удовольствием рассказывает о чудесах, творящихся вне ее избушки, но безжалостно съедает всякого, кто спросит о чудесах, творящихся внутри.

Теперь, раз Василиса про руки не спросила, Баба-яга намерена отпустить ее и дать ей, как договаривались, огня. Только напоследок Баба-яга сама хотела бы знать, как удается девушке всего за один день не только приготовить ужин, убрать в избе, постирать одежду, но и перебрать по зернышку всю пшеницу в закромах или собрать по зернышку рассыпавшийся по земле и перемешавшийся с землей мак.

Думаете, Василиса рассказывает Бабе-яге про волшебную куколку? Ничуть не бывало. Думаете, Василиса врет, будто это она сама так расторопна, что способна по зернышку собрать перемешанный с землей мак? Нет. Василиса отвечает правду, но без подробностей. «Мне, — говорит Василиса, — помогает матушкино благословение».

И Баба-яга не пытается выяснить, как благословение выглядит. Ведьма, властвующая стихиями, считает Василисину тайну опасной и предпочитает тайны не знать.

Она говорит: «Возьми огонь и иди прочь. Мне не нужны благословенные».

Обратная сторона добра

Неизвестно, почему князь Данила Говорила в одноименной сказке носит такое имя. Известно только, что в детстве, будучи ребенком красивым и дородным, маленький князь имел несчастье чем-то не угодить ведьме. И ведьма подарила князю волшебный подарок — колечко, гарантирующее от ошибок при выборе невесты. Ведьма сказала, что жениться князю следует исключительно на той девушке, которой колечко придется как раз впору. И князь не нашел в себе сил отказаться от колдовского подарка.

Он стал, как сказал бы кто-нибудь из толкиеновских персонажей, рабом кольца. Он расторг помолвку только потому, что невесте не подошло волшебное колечко. Он обыскал весь свет. Он примерял кольцо на палец всем подряд девушкам, но так и не нашел суженой.

Пока князь путешествовал в поисках невесты, мать его умерли, и, вернувшись, Даниле некому даже было пожаловаться, кроме родной сестры. «Покажи-ка, что это за колечко волшебное?» — полюбопытствовала сестра, надела кольцо на палец, и кольцо подошло ей идеально.

Князь Данила опять не нашел в себе сил отказаться от колдовства и потребовал, чтобы сестра вышла за него замуж, раз уж кольцо ей по руке. Никакие увещевания, никакие слова о недопустимости кровосмешения не вразумили Данилу. Проклятое ведьмино колечко тем и было вредоносно, что соблазнило-таки князя совершить непростительный грех по доброй воле.

Сразу после свадьбы, когда князь стал звать сестру в спальню, откуда ни возьмись, появились вдруг перехожие старушки и подарили княжне четырех кукол, которых если рассадить по углам комнаты, то сразу же провалишься под землю. Это был единственный способ избежать инцеста.

Княжна провалилась в подземный потусторонний мир и встретила там — себя. Там, в преисподней, где царила ведьма, подарившая князю кольцо, дочь ведьмы была абсолютным двойником княжны. Одинаковые девушки встретились, понравились друг другу, и ведьмина дочь убила свою мать, сожгла ее в печи ради того, чтобы бежать из ведьминой преисподней вместе с новообретенной близняшкой.

Так Вергилии говорит Данте, что в аду добро и зло меняются местами. В перевернутом потустороннем мире, если хочешь сотворить добро, — убей, солги, предай. Чтобы искупить грех, совершенный на земле, надо в аду совершить другой грех — вот как понимает искупление русская сказка.

Не без колдовских приключений (сожженная ведьма оживает и бросается в погоню, как тут не вспомнить вудуистские верования, будто у человека две жизни, а не одна) девушки выбираются на белый свет. Теперь князь может жениться на ведьминой дочке, ибо и колечко ей по руке, и похожа она на любимую сестру как две капли воды, но не сестра. Единственная проблема для князя Данилы Говорилы заключается в том, чтобы различить девушек, убедиться в том, что девушки не морочат ему голову, потому что кто же знает, какие козни могут быть на уме у девушек, вернувшихся из ада. Князь спрашивает девушек, которая из них сестра, а которая ведьмина дочка, но их ответа недостаточно, нужны доказательства.

И тогда князь кладет под одежду бычий пузырь, наполненный бычьей кровью. На дворе во время прогулки к князю подбегает вдруг слуга и бьет князя ножом в грудь, прокалывая пузырь. Князь падает и истекает кровью, а близняшки не знают, что кровь эта бутафорская. Ведьмина дочка спокойно реагирует на «смерть» своего практически уже жениха. Княжна бросается к истекающему кровью брату, обнимает его, целует и оплакивает. Таким образом, князь узнает, которая из двух одинаковых девушек действительно испытывает к нему родственные чувства и на которой девушке, следовательно, жениться нельзя.

К всеобщей радости оживший князь Данила Говорила женится на ведьминой дочке. Женится на той из двух одинаковых девушек, которая его не любит. А любимую и любящую сестру от греха подальше выдает замуж за тридевять земель.

Отпустить узника

Сказка про Лешего Мужика так актуальна, что это даже смешно. В некотором царстве жил-был очень жадный царь. У него было полно золота, драгоценных каменьев и прочего добра, но был у него в царстве Леший Мужик, умевший ловко расставлять силки и ловить пушного зверя. Царь легко мог бы соболей и куниц у Лешего покупать, но жадность заставила царя взять Лешего под стражу, выведать у слуг Лешего, где и как правильно расставлять силки на зверя, а потом посадить Лешего навсегда в железную башню.

Так бы и просидел Леший Мужик в башне всю жизнь, но башня стояла посреди сада, а в саду имел обыкновение гулять царевич. В разных вариантах сказки царевич отпускает Лешего по разным причинам. Иногда из жалости. Иногда из корысти, потому, что в окошко к Лешему залетает у царевича стрела. Но так или иначе отпускает. А Леший Мужик путает и рвет в своих заповедных лесах все царевы силки, да так, что никогда уже царь не сможет добыть себе ни куниц, ни соболей. Испортив цареву охоту, Леший Мужик навсегда исчезает.

Царь, разумеется, так разгневан, что готов казнить (расстрелять на воротах) того человека, который отпустил из железной башни Лешего Мужика. Однако же, узнав, что преступник — его собственный сын, и руководствуясь тем законом, что, как утверждает сказка, царских детей не казнят, самодержец царевича изгоняет, дав ему в изгнание лишь одного слугу. Больше ни про царя, ни про заповедные леса, ни про страну, где посреди сада стоит железная башня, сказка не говорит ни слова. Как будто с тех пор, как перестали ловиться в силки пушные звери, не стало ни страны, ни ее жадного царя.

Дальнейшее развитие сюжета целиком посвящено судьбе царевича. Он идет со своим слугой куда глаза глядят. На одном из привалов наклоняется к колодцу, чтобы зачерпнуть воды, а слуга сталкивает его в колодец, закрывает колодезную крышку и соглашается открыть только на том условии, что царевич со слугой поменяются местами и царевич кровью напишет, что он теперь слуга, а слуга теперь господин.

Так, поменявшись ролями, они и приходят в некоторое царство, где живет, разумеется, прекрасная царевна. Лжецаревич отдает настоящего царевича в дворцовые повара. Тут-то и появляется благодарный Леший Мужик, при помощи волшебства обучающий царевича прекрасно готовить. Дворцовые повара завидуют царевичу черной завистью, подсыпают яду в один из его пирогов, кусок пирога съедает царевнина собака, и вот повар-царевич разжалован из поваров в конюхи. Опять появляется Леший Мужик и посредством волшебства так научает конюха-царевича ходить за лошадьми, что гривы у лошадей становятся золотые.

И, разумеется, царевна влюбляется в чудо-конюха, бывшего чудо-повара. И даже прокрадывается к нему в дом и находит подаренное Лешим чудо-зеркальце, в которое если посмотреть, то узнаешь всю правду. И узнает всю правду: что любимый ее царских кровей, а сватающийся за нее лжецаревич всего лишь слуга.

Выйти замуж за суженого царевне помогает несчастье. В пределы ее царства вторгается семиглавый змей, требует от царевны, чтобы та вышла за него замуж, и царевна объявляет во всеуслышание, что выйдет замуж за того, кто победит семиглавого змея. Она же благодаря волшебному зеркальцу знает, что Леший Мужик напоит царевича волшебной водкой, от которой царевич станет таким богатырем, что сможет с легкостью бросать в облака тысячепудовую палицу. Так и случается: царевич побеждает змея, женится на царевне, а бывшего его слугу, лжецаревича, гуманно расстреливают на воротах.

В некоторых вариантах сказки лжецаревич ухитряется еще утопить царевича в море, после того как царевич побеждает змея. Но Леший Мужик дает царевне волшебный невод, и царевна вылавливает своего жениха из моря.

Вариантов у этой сказки множество. Смысл один: царевич всегда отпускает отцовского узника, бывает изгнан, претерпевает невзгоды, но благодаря спасенному им узнику обретает счастье. В некоторых вариантах сказки царевичу даже не приходится воровать ключ. Узник просит царевича всего лишь отковырнуть на железной башне одну скобочку. Этого хватает узнику, чтобы разрушить темницу самостоятельно.

Прекратить злоключения

В сказке про Булата молодца герои трижды совершают добрые поступки, и трижды они оборачиваются несчастьем.

Вот Иван-царевич четвертый уже год едет по миру в тщетных поисках невесты и в некоем городе видит, как на площади секут человека, задолжавшего кому-то. Сумма долга небольшая, во всяком случае, для царевича. Многим горожанам хотелось бы должника выкупить из соображений милосердия. Но никто не выкупает, потому что известно: у того, кто выкупит этого должника, Кощей Бессмертный украдет жену. Иван-царевич должника выкупает, не боясь Кощея Бессмертного хотя бы потому, что нету у Ивана-царевича никакой жены.

Благодарный должник представляется Булатом-молодцом и находит царевичу невесту — самую прекрасную в мире девушку по имени Василиса. Разумеется, в первую же ночь Кощей Бессмертный крадет у Ивана Василису, ибо так устроено добро в русской сказке — оно непременно оборачивается злом. Никто не может совершить доброго поступка, не причинив тем самым вреда себе.

В принципе Булат-молодец не должен теперь помогать Ивану-царевичу выручать Василису от Кощея. За то, что царевич рассчитался с Булатовыми заимодавцами, Булат уже заплатил царевичу тем, что разыскал ему невесту. Но Булат, будучи богатырем, решает сразиться с Кощеем уже бескорыстно, по велению сердца. Не знаю, понимает ли он, что за бескорыстное совершение добра всякого человека ждет неминуемая казнь.

Далее следует обычная история про Кощееву смерть. Про иглу яйцо, утку, зайца… С той только разницей, что, когда Кощей Бессмертный убит, к Булату прилетают птицеподобные Кощеевы сестры и раскрывают Булату страшное наказание, которое уготовала ему судьба за совершение доброго поступка. Как только царевич вернется домой, его разорвет любимая собака, и если кто расскажет царевичу об этой опасности, тот окаменеет до колен. Еще царевичу (если удастся спастись от собаки) предстоит быть убитым любимым конем, а если кто об этой опасности ему расскажет, тот окаменеет до пояса. Наконец (буде собака и конь не подействуют), царевича прободает любимая корова, молоко которой царевич пил еще в детстве. А кто сообщит царевичу об этом риске, тот окаменеет весь.

Булат решает молчать. Когда царевич возвращается домой и к нему с лаем бросается собака, Булат разрубает пополам собаку. Царевич огорчен, но прощает Булата за прежние его заслуги. На следующий день к царевичу бежит любимый конь, и Булат отрубает голову коню. Царевич взбешен, но на этот раз простить Булата просит Василиса. Надо ли удивляться, что на третий день, как только корова направляется в сторону Ивана-царевича, Булат обезглавливает и корову. Тут уж ни Иван-царевич, ни Василиса не намерены Булата жалеть. И они зовут палача.

Дабы избежать позорной смерти на плахе, Булат рассказывает другу о предсказаниях Кощеевых сестер. Сначала каменеет по колена, потом — по пояс, потом… «Стой! — кричит царевич. — Верю тебе, не рассказывай дальше!» Но Булату нет уже никакого резона жить до пояса окаменевшем. Он рассказывает о пророчестве Кощеевых сестер до конца, каменеет весь, да так и остается памятником самому себе посреди царского двора.

Проходит несколько лет. Царевич с Василисой живут счастливо. У них рождаются двое детей. И только стоящий посреди двора памятник Булату огорчает их, ибо царевич обязан Булату всем своим счастьем и стал причиной страшной Булатовой смерти. Частенько супруги приходят к камню и плачут.

И вот однажды камень говорит им: «Не плачьте, лучше помогите мне. Зарежьте своих детей и помажьте меня их кровью».

Надо ли говорить, что просьба окаменевшего Булата немедленно исполняется. Отец и мать режут своих детей и мажут их кровью камень. Булат оживает и спрашивает, не жалко ли было зарезать мальчиков. И узнав, что жалко, ведет Ивана и Василису в детскую, а там — живые и невредимые весело играют их дети.

Удивительно, что русская сказка, столь изощренная в объяснении чудес, на этот раз чуда воскрешения детей никак не объясняет. Какие волшебные силы оживили мальчиков — неизвестно. Как это случилось — неизвестно.

Сказка просто предлагает поверить: если совершаешь добро, оно непременно отзовется злом, если совершаешь зло — ничего страшного.

Птицы-подстрекатели

«Белый Полянин» — это сказка про войну. Герой ее Иван-царевич — молодой и робкий человек. Его отец умер, оставив Ивану на попечение царство и трех сестер. А соседи-короли, узнав, что царство не управляется больше твердою рукою и досталось юноше, собрали войска и подступили к стенам города. «Что же мне делать?» — спрашивает Иван-царевич сестер. И сестры стыдят его: «Вот Белый Полянин тридцать лет воюет с Бабой-ягой! Воюй и ты».

Пристыженный сестрами, вдохновленный примером неведомого Белого Полянина Иван-царевич садится на коня, берет в руки меч и разбивает все вражеские войска. Сказка говорит: «Не столько сам бьет, сколько конем топчет». Трижды подступают к стенам города соседи короли, и трижды Иван-царевич разбивает их полчища, дабы не выглядеть бледно на фоне Белого Полянина, которого даже ни разу не видел.

Когда междоусобицы наконец закончены, царевич едет искать Белого Полянина, чтобы хоть посмотреть на легендарного богатыря, к славе которого апеллируют сестры. Кривая волчица приводит Ивана к шатру Полянина, а Полянин спит. После многодневной битвы договорился с Бабой-ягой устроить двенадцатидневное перемирие на сон. Царевич не решается будить Полянина и ложится спать рядом с ним.

Пока богатыри спят, в шатер по очереди прилетают три птицы, каждая вьется над Полянином и щебечет: «Проснись, Белый Полянин, убей Ивана-царевича, пока он не убил тебя». Хорошо, что утомленный битвой Полянин спит крепко, а царевич — вполглаза. Этих трех птиц царевич успевает поймать и убить, не разбудив Полянина.

Наконец Белый Полянин просыпается, и начинается между царевичем и Полянином честный бои, вовсе не основанный на взаимной неприязни, а просто имеющий целью установить, кто из двух богатырей сильнее. Побеждает Иван царевич. Полянин клянется быть Ивану младшим братом и почитать Ивана как отца. С этими словами богатыри обнимаются.

Царевич выясняет, что не просто так Полянин тридцать лет сражается с войском Бабы яги, а ради того, чтобы жениться на ее красавице дочке. Немедленно царевич берется для младшего брата своего Полянина дочку Бабы-яги добыть. Они вяжут бесконечно длинные ремни, и Полянин опускает Ивана в преисподнюю. Там, в преисподней, царевич видит, как Бабе-яге удается столько лет противостоять столь беспримерному богатырю, как Полянин. В преисподней работают портные, которые что ни кольнут иглой, получается казак с пикой, и сапожники, которые что ни ткнут шилом, получается солдат с ружьем. Иван убивает портных и сапожников. Баба-яга теряет возможность пополнять войско. Потом Иван убивает и Бабу-ягу, про которую известно, что, если ударить ее мечом одни раз, она умрет, а если ударить два раза, то умрет и оживет снова. Понятия о воинской доблести удерживают Ивана от применения избыточной силы. Он бьет Бабу-ягу мечом одни раз, и, несмотря на то, что отрубленная голова Бабы-яги просит рубить ее еще, Иван говорит, что одного удара достаточно.

Можно было бы подумать, что красавица дочь Бабы-яги прельстит царевича и тем посеет вражду между ним и Полянином. Но царевич совершенно благороден и ничуть не вероломен. Он отвозит невесту своему названому брату и только выспрашивает у девушки, нету ли на свете другой какой-нибудь красавицы. Оказывается, есть. Дочь Бабы-яги говорит, что дочь Змея красивее ее. Царевич отдает Ягишну Полянину, убивает Змея, берет в жены Змееву дочь, и в мире воцаряется всеобщее довольство и счастье.

Поразительна в этой сказке только роль царевичевых сестриц. Помните тех трех птичек, которые прилетали в шатер, когда царевич спал с Полянином бок о бок? Так вот это были сестры Ивана царевича. Вероятно, когда царевич был робким юношей, сестры нарочно ставили брату Полянина в пример, чтобы царевич искал дружбы великого богатыря. По-видимому, сестры нарочно подстраивали все так, чтобы царевич встретился с Полянином и Полянин царевича убил.

Но зачем? Сказка не дает ответа. За эту свою интригу сестры поплатились жизнью. Но ни царевичу, ни нам не понятно, ради чего девушки старались уничтожить того, кто о них заботился.

Дурные органы и хорошие

Троп (т. е. сюжетный кирпичик, из каковых кирпичиков складываются сказки) про живую и мертвую воду, встречается довольно часто. Рецепт применения живой и мертвой воды известен каждому с детства. Если богатырь убит, следует полить сначала мертвой водой его раны, отчего раны заживляются, а потом следует спрыснуть живой водой самого богатыря, и тот оживет.

В боевых условиях за живой и мертвой водой летает, как правило, ворон, и мы не знаем, куда он летает. Зато в мирной жизни за живой и мертвой водой старики, как правило слепые цари, отправляют своих детей, дабы от слепоты излечиться, и тут уж нам вполне известно, куда и как едут царевичи. Они едут к некоторой волшебной женщине: то ли Елене Прекрасной, чей портрет, к слову сказать, не менее полезная вещь, чем живая и мертвая вода, то ли к Соньке-богатырке, о происхождении которой мы можем только гадать.

Но вот вопрос: почему недостаточно живой воды? Почему русская сказка не придумала панацеи, волшебного эликсира, столь распространенного в западноевропейских мифологиях, и разделила целительный эликсир на две составные части — добрую и злую, живую и мертвую?

Рискнем предположить, что как сказка состоит из тропов, каждый из которых существует сам по себе и способен кочевать из сказки в сказку, так и человеческое тело в сознании русских сказителей состоит из органов, существующих самостоятельно. Есть множество примеров того, как смотрели вне человека вырезанные из человека глаза или открывала заговоренную дверь отрубленная у человека рука.

В сказке про Соньку-богатырку, например, старшие братья (как водится) воруют живую и мертвую воду у младшего брата, добывшего жидкости, и, вернувшись к слепому старику отцу, брызжут ему в глаза мертвой водой, не зная, которая вода живая, а которая мертвая. Мертвая вода — не яд, заметьте. Если брызнуть в глаза ядом даже и слепому, человек этот умрет. Но слепой старик не умирает от того, что дети брызжут ему в глаза мертвой водой. Глаза старика и так мертвы, поэтому мертвая вода не может повредить им. А с другими органами глаза в сказке как бы не связаны и существуют сами по себе.

Таким образом, раны мертвого богатыря, которые полагается поливать мертвой водой перед оживлением, воспринимаются русской сказкой как самостоятельные органы. Мы сейчас так относимся только к раковой опухоли. Есть дурные органы и есть хорошие. Есть органы, приносящие телу пользу, и органы, приносящие телу вред. Раны, стало быть, должны быть уничтожены, ибо их физиологическая функция — уничтожать свое тело.

Ни в коем случае русская сказка не воспринимает зло как ошибку в добре. Зло (энтропия, смерть) материально, как сердце, и тут уместно вспомнить Кощееву смерть на конце иглы.

Важно понимать при этом, что сами сказочные герои вполне осознают присутствие смерти в себе, как теперешний человек понимает, что у него есть сердце. В упомянутой уже сказке про Соньку-богатырку Василий-царевич прокрадывается к богатырке в дом, аккуратно переступая через растянутые повсюду струны, привязанные к колоколам, то бишь обманывает весьма изощренную систему сигнализации. Неслышно подходит к спящей Соньке, ворует у нее из-под подушки живую и мертвую воду, целует Соньку так, что та беременеет, выбирается вон из дома и, когда ему остается переступить последнюю сигнальную струну, говорит вдруг: «Как же я, добрый молодец, и не зацеплю струны?»

И нарочно цепляет последнюю струну. И рискует жизнью. И отправляется во всегдашнее богатырское странствование с переплыванием морей и отрубанием голов змеям горынычам.

Потому что смерть (зло, энтропия) присутствует в сказочном персонаже материально, как сердце, и имеет право проявлять себя подобно сердцу, имеющему право проявлять себя стуком.

В конце сказки богатырка грозит уничтожить царство отца Василия-царевича. Его старшие братья едут с богатыркой на переговоры со всей почтительностью. Василий же царевич бесцеремонно врывается в ее шатер верхом и топчет конем дорогие ковры. И она узнает в наглеце отца своего зачатого во сне ребенка. Почтительным братьям богатырка ломает позвоночники. А за Василия-царевича выходит замуж.

Смысл безделья

Один из вариантов сказки «По щучьему велению» примечателен особо. В отличие от тех общеизвестных версии истории про Емелю-дурака и волшебную щуку, что легли в основу многочисленных мультфильмов и детских книжек, этот вариант объясняет, почему, собственно, дурак лежит на печи и отказывается от работы. В этом варианте сказки героя не зовут Емелею, а зовут просто бедным мужиком. И поначалу он трудится не покладая рук.

Он трудится, а все беден. Работает день и ночь, а все нищ. Причем полуголодное прозябание в ветхой избушке нисколько не беспокоило бы его, если бы не зависть. Задуматься о богатстве, бедности, справедливости, счастье и несчастье бедного мужика заставляет именно что социальное расслоение. У бедного мужика есть богатый сосед. И однажды бедный мужик спрашивает: «Почему он богат, а я нет?» Вернее, бедняк формулирует вопрос даже жестче: «Почему я тружусь целыми днями и никак не могу справиться с бедностью, а сосед ничего не делает, целыми днями лежит на печи, а богатство само идет ему в руки?»

Вопрос технологий, ноу-хау и эффективности и не рассматривается. Бедному мужику не приходит в голову, что работать не покладая рук он может как-нибудь неправильно. Из тысячи возможных причин своей бедности бедный мужик сразу выбирает самую сомнительную, но зато требующую не рациональности, а веры. «Видать, я чем-то прогневил Бога», — умозаключает бедный мужик и решает в дальнейшем посвятить себя Всевышнему.

Посвятить себя Богу — не значит уйти в монахи, молиться и поститься. Посвятить себя Богу значит именно ничего не делать. В огромном множестве сказок мы можем найти указания на то, что труд сам по себе греховен, является такою же данью необходимости, как, например, секс. Во всяком случае, работать в праздник, т. е. в день, посвященный Богу — это уж точно грех. И, следовательно, если человек решил посвятить Богу не отдельные дни своей жизни, а всю жизнь, то и трудиться не надо вовсе, никогда, чего бы это ни стоило.

И бедный мужик прекращает трудиться вовсе. Его бедность становится катастрофической. Ему буквально нечего есть. И даже в день светлого праздника (т. е. Пасхи) ему нечем разговеться.

Поразительно, насколько героически бедный мужик соблюдает свой обет ничего не делать, каковой обет должен примирить бедного мужика с Богом и обеспечить бедному мужику на всю жизнь довольство и благосостояние. Это совершенное безделье если и имеет отношение к Богу, то похоже скорее на шантаж Всевышнего. Мужик и по воду-то идет, чтобы принести воды и похлебать воды вместо щей.

Щуку, попавшуюся в ведро, бедный мужик воспринимает не как дар, а как заслуженную награду: он стоически ничего не делал, посвящал себя на этот свой странный манер Богу и вот, разумеется, заслужил наконец награду и отношения с Богом наладил.

Тот факт, что щука говорит и просит отпустить ее на свободу, бедного мужика нисколько не удивляет. Он был бы рад просто нечаянно попавшей ему в праздничный день рыбе, съел бы ее и продолжал бы ничего не делать, свято веря, что небеса пошлют ему еды, когда следует. Но раз уж щука заговорила и сулит волшебный подарок в виде заклинания «по щучьему велению, по Божьему благословению», то мужик воспринимает этот подарок как должное. Не поверить щуке для бедного мужика нелогично, ибо нелогично думать, будто за стоическое безделье Бог не должен обеспечить человеку благосостояние на всю жизнь.

Главное не начать ничего делать и никак не менять образа жизни. Придя домой, первым делом мужик «по щучьему велению, по Божьему благословению» требует, чтобы стол накрылся праздничными яствами. Но когда на столе появляются куличи и яйца, мужик не притрагивается к ним, а сначала идет к всенощной в церковь. Разговляется только после церкви.

Волшебное заклинание могло бы принести ему богатую одежду, красивый дом, семью — да что угодно. Однако же бедный мужик никогда ничего не просит, кроме еды. И каждое воскресенье отправляется на паперть не просить даже, а просто ждать милостыни.

Впервые не ради еды заклинание свое он использует против царевны, которая пришла в церковь, должна была бы подать ему грош и не подала.

Словами не объяснишь

В русской сказке никого ни о чем нельзя предупредить. Если сестрица Алёнушка говорит братцу Иванушке чтобы братец не пил из козьего копытца, то можно не сомневаться — Иванушка обязательно из козьего копытца выпьет и обязательно станет козленочком. Если Василиса Премудрая просит Ивана-царевича ни за что не открывать дверь темницы, где прикован к стене Кощей Бессмертный, то обязательно же Иван-царевич дверь эту откроет и даст Кощею напиться воды, тем самым обрекая Василисины земли на опустошение, Василису на пленение, а себя — на (обратимую, впрочем) смерть.

Коза ли предупреждает козлят, чтобы не открывали дверь волку, родители ли предупреждают детей, чтобы не гуляли в поле, где хозяйничают гуси-лебеди, кот ли предупреждает петуха, чтоб не разговаривал с лисой, — результат всегда один: случается именно то, чего хотелось избежать, герой совершает именно ту ошибку, которую все на свете старались предотвратить. Примеров можно привести тысячи. А пот обратного примера, когда герой слушается запрета, внимает предупреждению и не делает того, чего просили не делать, мы не можем припомнить ни одного. Доходит даже до абсурда. В сказке про «молодильные яблоки», например, богатырь успешно похищает яблоки, руководствуясь советами Бабы-яги, а похитив, говорит: «Какой же я богатырь, если побоюсь запретов?» — и нарочно наступает на растянутые по волшебному саду струны, которых велено было избегать.

Одним словом, если сказочный герой предупрежден о какой-нибудь возможной беде, то это все равно как если бы он был обречен на эту беду.

Сказка как будто не знает ни сослагательного, ни условного наклонений. Если какое-то событие названо (даже как возможное и нежелательное), то оно все равно что уже случилось и потому — случается.

Объяснить сказочному герою нечто, апеллируя к воображению, невозможно, да никто и не пытается. Нельзя в сказке сказать: «Представь себе, что…» Нельзя сказать: «Если ты поступишь так, то…» Нельзя предложить одному персонажу мысленно поставить себя на место другого.

Поэтому, дабы объяснить что-то, сказочные герои не говорят — они действуют. В любимом моем варианте сказки «По щучьему велению», где бедный мужик получил волшебное заклинание в награду за лень и пользуется заклинанием только в случае крайней необходимости, царь не забывает подать бедному мужику милостыню на церковной паперти в праздник. Бедняк хочет объяснить царевне, каково быть бедным. Но для объяснения не прибегает к словам, а пользуется своим заклинанием и «по щучьему велению» просит, чтобы девственная царевна забеременела. Царевна беременеет, разгневанный царь выгоняет дочь из дворца. Она становится нищенкой. Тогда бедный мужик женится на ней, спрашивает, понимает ли она теперь, каково живется бедным, и, убедившись, что теперь царевна понимает, строит «по щучьему велению» для нее дворец.

Теперь мужику и царевне нужно объяснить изгнавшему дочь царю, каково быть невинно осужденным. Разумеется, они не прибегают к словам. Они приглашают царевнина отца в свой вновь выстроенный дворец пировать и смотреть волшебную белку, грызущую золотые орехи. Когда царь напировался и отправляется домой мужик «по щучьему велению» просит, чтобы волшебная белка оказалась у царя под кафтаном так, как будто царь белку украл. Позор пойманного с поличным царя видят слуги и гости. И только тогда царевна говорит царю, что она его дочь, и спрашивает, понимает ли царь теперь, каково быть невинно осужденным.

Удивительно, но в сказках, которые суть фантазия, героям не свойственно иметь фантазию. В сказках, которые состоят исключительно из слов, слова персонажей не принимаются в расчет. Никого ни о чем нельзя предупредить. Ничего нельзя предотвратить. Ничего нельзя объяснить. Можно только договориться, если предмет договора стандартный, такой, например, как честный бой двух богатырей до смерти, причем смерть неминуемо должна быть заменена просьбою о пощаде. Можно только действовать, воспринимая опасность как неизбежную и практически уже свершившуюся беду. Можно только ждать, твердо зная, что правда рано или поздно — нет, не будет признана — станет самоочевидной.

Месть ради мести

Всякий раз, сталкиваясь с жестокостью, причины которой невозможно объяснить, я вспоминаю крохотную сказку про собаку и дятла. Я перечитываю сказку «Собака и дятел» и думаю, что жестокость необъяснима по определению. Жестокость, я думаю, — это и есть неразумное, необъяснимое, абсурдное причинение ущерба, боли или смерти другому живому существу.

Начинается сказка с весьма традиционного захода, что жили, дескать, были старик со старухой, и была у них собака, которая служила им верой и правдой.

Собака состарилась, старик свел ее в лес и бросил там подыхать. И это еще не жестокость. Это объяснимо. Он выгнал собаку из экономии — просто посчитал неразумным кормить зверя, если тот не охотится больше и не охраняет дом.

В лесу не способная сама добыть себе пропитания собака встретила дятла, и дятел сжалился над ней. Дятел повел собаку в поле, по которому как раз проходили жены землепашцев, несшие обед своим мужьям. Дятел притворился раненым, стал ковылять и перепархивать по дороге перед женщинами, припадая на одно крыло. Женщины поставили свои горшки со снедью наземь, погнались за дятлом, и, пока они гнались за птицей, собака спокойно съела всю предназначенную землепашцам еду.

И насытилась. Счастливая и довольная собака шла по опушке, а дятел летел над ней. И вдруг неподалеку в кустах мелькнула лиса. «Беги за лисой!» — приказал собаке дятел, вероятно чувствуя свою власть над собакой, ибо он — кормилец. И собака побежала, вероятно, из благодарности.

Лиса повернула с лесной опушки в поле, где по дороге ехал как раз дегтярщик: вез на телеге огромную свою черную бочку. Лиса проскочила под телегой, а собака не успела. Тяжелое колесо переехало ее, и она подохла. Это тоже не жестокость, это несчастный случай.

Но дальше дятел принялся мстить за смерть собаки, которую называл своей. Дятел прицепился ко дну дегтярной бочки и, сколько мужик ни отгонял дятла, продолбил в дне дырку, сквозь которую вытек весь деготь, так что мужик оказался разорен.

Казалось бы, достаточное наказание, предположим, за неосторожное вождение телеги. Но дятел не успокоился. Он сел на голову запряженной в телегу лошади и принялся долбить лошади череп. Мужик отгонял птицу, но дятел отлетал немного и возвращался. И продолжал долбить, пока мужик не схватил полено и не размозжил лошади голову, пытаясь убить дятла.

Можно ли считать гибель лошади достаточной местью за гибель собаки? Можно ли считать гибель лошади адекватным наказанием для мужика? Не потому ли дятел разлил деготь и убил лошадь, что успел полюбить собаку, пока она была его собакой? Не потому ли дятел предпринял столь жестокую месть, что чувствовал в гибели собаки и свою вину, ибо это именно он приказал собаке гнаться за лисой?

Это все не сказочные вопросы. Сказка не оперирует такими понятиями, как адекватность наказания. Месть дятла неразумна. Она эпична, если хотите. Раз начав мстить, сказочная птица не может остановиться, пока есть кому мстить и пока есть средства для мести. Я иногда думаю, что дятел мстит методом долбления чего-нибудь, что долбить нельзя, только потому, что у дятла есть предназначенный для долбления клюв.

Дятел летит к избе бедного дегтярщика. Там жена дегтярщика качает в люльке младенца. Дятел садится на голову младенцу и принимается долбить младенцу череп. Несчастная мать отгоняет птицу. Дятел улетает ненадолго, но потом возвращается и снова долбит (Хичкок какой-то!). В конце концов. Мать в отношении младенца совершает ту же ошибку, которую совершил дегтярщик в отношении лошади: она хватает полено и, надеясь убить дятла, разбивает голову собственному ребенку.

Всё! На этом сказка заканчивается. Никакой морали, никакого продолжения, никаких, насколько мне известно, вариантов. Жестокость существует просто потому, что у всякого животного есть череп, и просто потому, что у дятла есть клюв. Жестокость существует просто потому, что есть средства для ее осуществления.

В соответствии с договором

Этот проект — пересказывать русские сказки в надежде понять что-нибудь об особенностях отечественного бизнеса и политики — начался полтора года назад с истории про «Вершки и корешки». Теперь проект заканчивается этой же историей. Напоследок я припас любимый мой вариант поучительнейшей сказки о том, как соблюдаются в России договоры.

В этом варианте сказки мужик и медведь — друзья. Так и написано черным по белому в сборнике Афанасьева — друзья. Не то что случайно встретились, не то что мужик пахал, а медведь вышел к нему из леса, а друзья. Живут по соседству, дружат. И вот друзья решают посадить репу, и мужик спрашивает друга, как разделить урожай. «Давай тебе вершки, а мне корешки?» — предлагает мужик другу. И медведь соглашается и соблюдает договор: жует целый год ботву, глядя, как друг ею мужик набивает брюхо корнеплодами.

А на следующий год они решают посеять пшеницу. Мужик спрашивает друга, хочет ли тот вершки или корешки, и медведь, наученный горьким прошлогодним опытом, выбирает корешки. Договор опять соблюден. Медведь забирает несчастные свои корешки и уходит домой. И сидел бы дома тихо, если бы мужик не напек из пшеницы хлеба и не пошел бы к медведю хвастаться, какой чудный у него получился хлеб. Тут уж медведь чувствует нестерпимую несправедливость и грозится мужика съесть.

Тогда мужик нанимает лису. Мужик обещает лисе принести ей двух куриц в мешке, если лиса спасет его от разъяренного медведя. Лиса является и громко, так, чтобы медведь слышал, заявляет, будто она представительница охотников. Лиса спрашивает, нету ли здесь поблизости волков или медведей, на которых открыта охота.

Медведь пугается. Как только лиса уходит, он обещает не есть мужика и просит только, чтобы мужик спас его от охотников. Когда лиса является снова, медведь прячется за телегой. «Так нету ли волков или медведей?» — понаведывается лиса. «Нету», — отвечает мужик в точном соответствии с достигнутыми между ним и медведем договоренностями. «А за телегой что лежит?» — продолжает лиса. «Да колода», — отвечает мужик, насколько медведь может судить, совершенно в медвежьих интересах. «А почему же, — лиса говорит, — колода лежит за телегой, а не на телеге? Почему же она не привязана? И почему же в нее не воткнут топор?»

Бедный медведь! Перепуганный несуществующими охотниками, он, как только лиса уходит, сам забирается в телегу, сам просит, чтобы мужик привязал его, и сам просит, чтобы мужик воткнул в него топор Мужик, действуя, насколько медведь может судить, в интересах медведя и по его поручению, привязывает друга к телеге и втыкает в друга топор. И тем убивает. Коллизия разрешена. Удовлетворены все, включая покойника.

Теперь пришло время расплатиться с лисой. За хитрую спецоперацию мужик, если помните, обещал лисе принести двух кур в мешке. И мужик свято соблюдает договор. Берет двух кур и сажает их в мешок. Но в договоре лисы и мужика нигде не было сказано, что кроме кур в мешке ничего не должно быть. Поэтому мужик в полном соответствии с договором сажает в мешок еще и собаку.

Лиса, радуясь тяжести мешка, относит мешок в чащу и открывает его. Из мешка выпархивают сначала куры, а потом выскакивает собака. И разрывает лису в клочки.

Content

Валерий Панюшкин
Код Горыныча
Что можно узнать о русском народе из сказок

Вступление

Мужик и закон

Жизнь за царя

Механизм прогресса

Теория заговора

Квасной плюрализм

Тотемическое животное

Песнь обреченного

Престижная работа

Хула на праведность

Кощеева смерть

Надежда побежденных

Дары смерти

Свойства невозможного

Жить не по кривде

Судьба политтехнолога

Великая загадка сказки про репку

Съеденная лошадь

Бабкины слуги

Лестница в небо

Старая хлеб-соль

Начальник зверей

Месть инсайдера

Яичко упало и разбилось

Водяной пожар

Не спрашивай о чудесах

Обратная сторона добра

Отпустить узника

Прекратить злоключения

Птицы-подстрекатели

Дурные органы и хорошие

Смысл безделья

Словами не объяснишь

Месть ради мести

В соответствии с договором