Максим Шахов

Дьявольский остров

1

– Бистро! Бистро! – кричали на колонну военнопленных грозные охранники в серой военной форме. Они угрожали ударить штыком в бок каждому, кто хоть чуть-чуть замешкается.

Сапоги и промокшие валенки пленных мерно хлюпали в талом снегу, во все стороны разлетались тяжелые брызги.

– Стой! – раздалась команда.

Колонна остановилась перед спуском на узкий причал, собранный из бетонных плит.

Недалеко в море прозвучал резкий гудок.

Над Балтикой нависали свинцовые тучи. Моросил холодный дождь вперемешку с тяжелыми хлопьями снега. Порывы ветра серыми вихрями гнали их с моря на прибрежные валуны, скалы и каменную набережную. Землю покрывало влажное снежное одеяло, в котором лужи моментально проедали темные проплешины. Шпиль собора – уменьшенная копия шпиля питерского Исаакиевского собора – неожиданно появлялся из мрачных облаков и тут же скрывался в их клубах. Погода в Хельсинки была мерзкой, поэтому жители предпочитали сидеть по теплым квартирам, пить горячий чай или глинтвейн, а на улицу выходили только в случае крайней необходимости. Впрочем, для второй половины декабря такая погода на южном побережье Финляндии была обычным явлением.

Уже, наверное, тысячу проклятий этому дождю, мокрому снегу и пронизывающему ветру процедили сквозь зубы финские солдаты – усатые и бородатые мужики, вооруженные русскими трехлинейными винтовками Мосина со знаменитым четырехгранным штыком. Рана от него – это знал каждый военфельдшер – получалась не рваная, а «аккуратно» колотая, края сразу же стягивались, и возникало внутреннее кровотечение, еще более опасное, чем наружное. Винтовки Мосина оказались в Германии после Первой мировой войны в качестве трофеев, а в двадцатых годах немцы продали их финнам. Под конец 1939 года такое стрелковое оружие многими военными специалистами считалось уже устаревшим, но для пожилых финнов, призванных из запаса и служивших в роте охраны военнопленных, оно было вполне пригодным. По иронии судьбы, теперь эти русские винтовки были обращены против советских красноармейцев.

Советско-финская война, которую прозвали Зимней, уже длилась три недели. И плененные красноармейцы создали немалую проблему для правительства Финляндии. Оно явно не было готово к приему такого их количества. Взятых в плен советских солдат спешно отводили в тыл, а там распределяли по временным лагерям. Такой точкой распределения была одна из набережных Хельсинки.

Красноармейцы, в разодранной в клочья или простреленной форме, промокшие, голодные и уставшие от долгого перехода, дрожали от холода. Впрочем, совсем не сладко было и двум десяткам финских охранников. Ветер так и норовил сорвать с них головные уборы, бил колючим снегом прямо в лицо.

Маленький буксир с приподнятым носом медленно толкал к причалу небольшую баржу, с крутыми, ржавыми бортами. В нее, как догадались военнопленные, и планировали их погрузить.

– Не потопят ли? – тревожились бывалые красноармейцы. – Как беляки наших людей топили в Гражданскую войну на Волге.

– Да и мы беляков не щадили. Всех в баржу, а баржу на середину реки и потом на дно.

– Навряд ли, ведь финны тоже в плен к нашим попадают, – успокаивал себя и стоящих рядом щуплый человек. Казалось, его светло-голубые глаза всегда были чуть прищурены, вокруг них образовалась паутинка неизгладимых морщин. У него был тонкий нос, тонкие бледные губы – лицо утомленного жизнью аристократа.

Ему было за сорок. Среднего роста. От пронизывающего холода он втягивал шею в поднятый воротник шинели, сутулился. Глядя на него, можно было подумать, что он намного старше своих лет. У него на петлицах сохранились знаки отличия – золотая чаша со змеей – эмблема военно-медицинского состава.

– Дьявол их знает, Альберт Валерьянович, – сплюнул стоявший рядом с «аристократом» крепкий малый в морском бушлате по имени Бронислав, – бормочут что-то на своем. Ни черта не разобрать. Язык ни на немецкий, ни на голландский не похож.

У краснофлотца из-под бескозырки торчал лихо закрученный с каштановым отливом чуб. Хоть мореман был чуть выше среднего роста, его можно было назвать здоровяком – сильные руки, широкие плечи. У него были карие живые глаза, чуть раскосые, выступающий подбородок, квадратные челюсти, мясистый нос и большой рот. Когда он зычным голосом выкрикивал ругательства – показывал крупные передние зубы.

– Финский – из отдельной группы языков, не родственной ни немецкому, ни русскому. Вот карелы бы их поняли, – объяснил военфельдшер.

– А вдруг они, черти рогатые, надумали изобразить крушение этой калоши? – волновался краснофлотец. – Зачем им столько лишних ртов кормить?

Баржа ударилась в причал бортовыми кранцами, которыми служили плетенные из троса мешки, набитые пробковой крошкой. Матросы бросили швартовые и положили трап.

Старший охраны что-то крикнул на финском. Группа конвоиров выстроилась в живой коридор, ведущий к трапу.

– Бегом! – скомандовал старший охраны на русском языке.

Один за другим военнопленные побежали на борт.

– Эй, военврач, смотри-ка, – сказал краснофлотец.

К причалу подошел мотобот. Из него выскочил крепкий офицер, оставив мотор включенным. Офицер быстрым шагом направился к старшему охраннику. В руке он держал кожаный портфель, скорее всего, со спешным донесением.

– Экстренный приказ, – прошептал краснофлотец… и вдруг резко произнес: – Вперед!

Он сам бросился к берегу, соскочил на причал и что есть духу помчался к мотоботу.

За ним побежал и Альберт Валерьянович. Как показалось ему самому, сделал он это чисто инстинктивно. Хотя, когда военфельдшер увидел человека с кожаным портфелем, у него тоже возникли нехорошие подозрения – а не инструкция ли это, разъясняющая, как надо поступить с военнопленными?

Альберт Валерьянович, не чуя собственных ног под собой, стучал каблуками армейских сапог по скользкому бетонному причалу.

– Стоять! – раздался сзади окрик.

Ближайший охранник вскинул трехлинейку, быстро прицелился в спину военфельдшера и нажал на курок. Но вместо выстрела раздался треск. Старая винтовка дала осечку.

Правда, военфельдшер этого не видел: ни он, ни краснофлотец не оборачивались.

Бах! Бах! – зазвучали выстрелы, словно далекий лай сторожевых собак. Это открыли огонь другие охранники. Красные всполохи отчетливо проступали сквозь бело-серую пелену снега. Одна пуля расщепила борт мотобота. Остальные улетели в море.

Солдаты, не переставая, угрожающе кричали.

Краснофлотец спрыгнул в мотобот и встал за штурвал. Как только деревянная посудина закачалась от того, что на нее заскочил Альберт Валерьянович, мореман дал полный ход.

Еще несколько пуль просвистели в считаных сантиметрах от беглецов – вести прицельный огонь, когда в глаза бьет ветер со снегом, оказалось не так уж просто. А тем временем краснофлотец уже выруливал на открытую акваторию.

– Там! – кивнул он.

Впереди в море вырисовывался длинный силуэт сухогруза, на синей трубе был изображен желтый крест – флаг королевства Швеции.

– Шведы держат нейтралитет! – прокричал сквозь дождь и снег краснофлотец, – они нас не выдадут!

– Только бы успеть добраться! – крикнул в ответ Альберт Валерьянович.

– Доберемся! Это близко.

Пули пронзали воздух у них над головами. И казалось, они сейчас доберутся до цели.

– Ложись! – проревел краснофлотец. – На дно! Быстрее!

– А ты?

Военфельдшер лег и замер.

– А я заговоренный! – резко выкрутил штурвал краснофлотец.

Очередная «стая» пуль пролетела мимо и прошила оловянно-серые волны Финского залива.

– А теперь держись, – Бронислав повернул мотобот в другую сторону.

Прямо перед ним из-за мола появился полицейский быстроходный катер. Из кабины торчал ствол карабина. Краснофлотец успел заметить сполох выстрела и резко выкрутил штурвал.

Пуля разбила стекло и прошила поднятый воротник бушлата около самой шеи Бронислава, но его самого, к счастью, не зацепила.

– Я же говорил, что я заговоренный… Меня цыганка в Питере заговорила. Пройдешь войну, шепчет прямо в ухо, только искупаешься, а вот пули тебя не тронут.

Теперь мотобот на полном ходу мчался к шведскому сухогрузу. За ним, набирая скорость, гнался полицейский катер. Из-за мола показался спешащий на подмогу полицейским катер береговой охраны. Он был больше, на носу у него торчала небольшая пушка.

– Внимание! Русские солдаты, остановитесь! – с сильным финским акцентом произнесли в громкоговоритель. – Остановитесь! Иначе мы будем стрелять на поражение!

В снежной кутерьме, что кружила над морем, все отчетливее начал вырисовываться высокий борт сухогруза.

– Врешь, не выстрелишь – рядом швед! – прорычал со сжатыми зубами Бронислав.

Он уже повел мотобот параллельным курсом к шведскому кораблю и дал сигнал шведским морякам. Их силуэты показались над штирбортом.

Финский полицейский катер взял резко вправо, пошел наперерез, и расстояние между ним и мотоботом беглецов начало резко сокращаться.

– Давай, старая лоханка! Давай! – Бронислав дал полный ход, полный возможный.

Мотобот натуженно ревел, прорывался сквозь неспокойные волны, подскакивал на них, а полицейский катер, словно нож, разрезал пенные гребни и неуклонно приближался.

Вдруг краснофлотец понял, что финский полицейский идет на таран.

– Полундра! – воскликнул Бронислав.

Мотоботу не хватало места для маневра и скорости, чтобы уйти.

Услышав крик краснофлотца, военфельдшер приподнялся – прямо перед собой он увидел железный нос катера.

– Быстро за борт!

Альберт Валерьянович в секунду вскочил и бултыхнулся в море. Уже барахтаясь под волнами, он попытался расстегнуть шинель. Холодная вода обожгла тело, а намокшая одежда моментально потащила его вниз. Неимоверными усилиями – отчаянными гребками рук и ног – военфельдшер стал подниматься к поверхности.

Бронислав нырнул в набегающую волну, когда затрещали борта мотобота – нос полицейского катера вонзился в хлипкую посудину, разрезая ее на две части.

Голова военфельдшера несколько раз показалась над уровнем моря. Русые волосы цветом почти сливались с пеной Балтийского моря. Он жадно глотал воздух – изо всех сил боролся с бушующей стихией.

Наконец, с борта полицейского катера ему бросили спасательный круг. Окоченевшими от ледяной воды руками, словно крюками, Альберт Валерьянович сумел зацепиться за леер – трос по бокам спасательного круга. Это его и спасло.

* * *

На берегу Альберта Валерьяновича бросили в местную кутузку, где приказали раздеться догола. Вместо одежды ему кинули какую-то бесцветную сухую тряпку, скорей всего половую. Альберт Валерьянович тщательно вытерся ею и стал растирать тело; не шутка – вода в Балтике в это время года всего на пару градусов выше нуля.

Вдруг открылась дверь, и в подсобку ворвались полицейские. В таком жалком виде – голого, босого, с набедренной повязкой из тряпки, военфельдшера погнали по холодной каменной лестнице в кабинет, поочередно подгоняя тумаками.

Там, в кабинете, за широким столом сидел тот самый офицер с мотобота, Альберт Валерьянович сразу узнал его. Рядом с офицером стояло несколько полицейских.

Увидев военфельдшера, офицер диким голосом заорал.

– Вы идиот, – перевел этот крик пожилой полицейский, наверное, служивший городовым в Гельсингфорсе еще при царе. – И мы вполне могли вас не спасать.

«Ну, да, конечно, могли не спасать, – подумал про себя Альберт Валерьянович, – и это на глазах у шведов, которым вы хотите продемонстрировать свою заботу о несчастных военнопленных…»

– Но, как видите, наш народ не желает зла даже своим врагам, понимая все тяготы войны, которой мы никак не хотели, – говорил офицер. – Вы военный врач, старший военфельдшер и, как никто, должны понимать это.

Альберту Валерьяновичу уже в самом начале плена попадались на глаза прокламации финнов о чуть ли не отеческой заботе, которую проявляет главнокомандующий финской армии Карл Густав Эмиль Маннергейм к военнопленным. И этот офицер, как понял Альберт Валерьянович, отвечает за пропаганду.

– Почему вы бежали? – вдруг спросил он.

– Из-за подозрения.

– Какого подозрения?

– Что вы потопите баржу с военнопленными, – честно признался Альберт Валерьянович.

Выслушав перевод, офицер что-то воскликнул. Полицейский замялся, подбирая нужное слово, а затем произнес:

– Дикость.

– Я надеюсь, что вы оцените то, что мы вас спасли, и разъясните своим, что мы обороняемся и вовсе не желаем зла простым советским людям. Подпишите, – офицер положил перед военврачом Красной армии на стол какую-то бумагу.

– Вы предлагаете сотрудничество? – не читая, спросил Альберт Валерьянович.

– Нет. Содействие.

– Я не могу это подписать, но могу дать слово, что постараюсь донести своим товарищам доброжелательную позицию финского правительства относительно военнопленных, – уверил старший военфельдшер.

Офицер обвел взглядом худощавую фигуру Альберта Валерьяновича – голый, дрожащий от холода, тот держался гордо, с необыкновенным достоинством.

– Хорошо, я вам поверю, но учтите, я вас отошлю туда, откуда сбежать невозможно.

– А где Бронислав?

– Какой Бронислав? – переспросил офицер.

– Мой товарищ, с которым мы хотели бежать.

– На дне, – сказал офицер.

Альберт Валерьянович, глядя в лицо финну, не смог понять, говорит он правду или нет.

– Пошли, – сказал бывший городовой.

Альберта Валерьяновича отвели назад в кутузку, забрав его мокрую одежду.

– Отнесем в сушилку, завтра вернем, а пока вам принесут одеяло, – проворчал конвоир.

Он запер военфельдшера, оставив его в полной темноте.

* * *

И все-таки финский офицер обманул. Вечером в кутузку бросили голого и избитого Бронислава. Его спасли моряки финской береговой охраны. Вначале избили, затем дали глотнуть водки, узнав, что он коллега – моряк, а потом сдали тому же самому офицеру. Ничего подписывать Бронислав не стал, за что получил еще зуботычин и палок.

Через день под конвоем полицейских, в сопровождении того самого офицера Альберта Валерьяновича и Бронислава отправили в дальний лагерь на Аландские острова.

2

Старший военфельдшер Красной Армии Альберт Валерьянович Шпильковский открыл глаза. Все вокруг него грохотало и дрожало. Первым делом подумал, что начался артобстрел. Он приподнял голову – где-то совсем рядом отчаянно кричала женщина, а какой-то мужчина громко говорил что-то на совершенно непонятном Шпильковскому языке.

Его деревянные нары нещадно трясли. «Слава богу, не бомбежка и не обстрел…» Он потянулся, расправил плечи…

Однако трясти нары не переставали, а наоборот даже, усилили амплитуду и заорали еще громче.

«Сейчас Хомутарь сверху свалится и шею себе свернет», – представил Альберт Валерьянович и зевнул.

Мужик, в униформе мышиного цвета, из-под фуражки которого выбивалась седая прядь, перестал трясти стойку двухуровневых деревянных нар и бесцеремонно сорвал с военфельдшера шинель, служившую ему одеялом. Затем он яростно замахал руками, мол, вставай, одевайся. Альберт Валерьянович неторопливо сел на край нар, еще раз широко зевнул, закрыв тыльной стороной ладони рот, и тут же получил увесистый шлепок тяжелой лапой по спине, что означало – не рассиживайся, а быстрее одевайся.

Старший военфельдшер протянул руку за своим галифе болотного цвета, аккуратно сложенным на грубо сколоченной табуретке рядом с нарами. Мужик в униформе что-то резко буркнул в сторону женщины. Та закрыла лицо руками, чтобы не видеть, как Альберт Валерьянович одевается, и завыла чуть глуше.

Шпильковский понял, что у этой женщины произошло нечто из ряда вон выходящее, раз его подняли прямо посреди ночи – вероятнее всего, нужна его профессиональная помощь.

Звание старшего военфельдшера соответствовало званию старшего лейтенанта сухопутных и воздушных сил Рабоче-Крестьянской Красной Армии. И хотя Шпильковскому было сорок пять, в Первую мировую он, уже будучи молодым доктором, спасал раненых в лазаретах русской армии. После революции Альберт Валерьянович остался военврачом, но по службе смог дорасти только до старшего военфельдшера. Правда, он работал в Гатчине, в армейском госпитале, и форму носил только для проформы. Все было как в обыкновенной клинике, вот только пациенты – военные.

Подниматься по служебной лестнице Шпильковскому мешало происхождение – он был из семьи земского врача, а врач, понятное дело, не принадлежал к пролетариату. Да и имя – Альберт – армейским чиновникам казалось уж больно буржуазным, а фамилия и вовсе подозрительной.

– Иду, – сказал старший военфельдшер, он протер заспанные глаза и уже быстро, по старой армейской привычке, оделся.

Мужик в униформе провел Шпильковского из недавно сколоченного барака, который все еще пах сырым деревом, на улицу, где лежал свежий снег. За мужчинами, всхлипывая и вздрагивая всем телом, засеменила женщина. Альберт Валерьянович украдкой глянул на нее. На вид ей было лет тридцать пять – сорок. У нее было круглое с ярко-розовыми щеками лицо, большие голубые глаза, светлые волосы, которые она укрывала шерстяным платком. Платок придерживала руками, грубыми, красными. Это свидетельствовало о том, что ее руки привыкли работать на холоде, скорей всего, в холодной воде. «Рыбачка», – предположил военфельдшер.

По протоптанной в снегу тропинке мужчины и женщина прошли к замку. Известный еще со Средневековья, он и сейчас выглядел строгим и довольно грозным: массивные каменные стены, устремляющиеся далеко ввысь остроконечные башни. Убыстряя шаг, мужик в униформе двинулся вдоль стены, и, наконец, все трое оказались около массивной и низкой двери кирпичной пристройки. Все окна этого сооружения были узкими и зарешеченными, а из одного струился бледный свет.

Мужик жестом показал, куда идти, и открыл чрезвычайно скрипучую, обитую железом дощатую дверь. Рукой он показал – мол, давай, заходи сюда.

Через нее в пристройку можно было войти, только согнувшись почти пополам. Шпильковский понял: от него хотят, чтобы он вошел первым. Военфельдшер отвесил поклон и очутился в коридоре, тускло освещенном электрическим светом. По его сторонам виднелись четыре двери и дверь в конце коридора. Именно туда мужик в униформе повел Шпильковского и рыдающую женщину.

В пристройке к замку находилось не то карантинное помещение, не то местный лазарет. Двери и стены там были выкрашены белой краской, а в главном кабинете в конце коридора, – первое, что бросилось в глаза фельдшеру, – стоял медицинский шкафчик времен Российской империи и сейф той же эпохи для хранения спирта, – точно такой же находился в приемном кабинете у отца Шпильковского. Ведь мужики, которых Валерьян Анатольевич лечил в Вятском крае, славились своей суровостью и были охочие на выпивку. В таком сейфе у отца еще хранился морфий, хотя земским врачам его не выдавали, отец умел доставать его полулегальным способом, потому что спирт все-таки менее действенное обезболивающее, чем морфий. Многие лекарства помогали закупать местные купцы. Помощь медицине они считали делом достойным и охотно сами навещали отца, чтобы вручить ему пачку ассигнаций.

– Ты, Валерьян, – говорил богатый торговец мехами, – если будешь давать эти лекарства жене генерал-губернатора, намекни, что купил его на средства купца Соковнина.

– Конечно, конечно, Степан Андреевич, – улыбался отец.

Эти картины из прошлого, казавшегося теперь уже недосягаемо далеким, пронеслись перед взором Шпильковского… А вот и свидетельства нового времени – на стене в массивной золоченой раме висел портрет сурового человека с усами, бровями «домиком» и пронзительным взглядом. Это был верховный главнокомандующий Финляндии Карл Густав Эмиль Маннергейм, бывший генерал-лейтенант русской армии. На противоположной стене находилась физическая карта Аландских островов со всеми, даже самыми крохотными населенными пунктами. Островов в архипелаге – тысячи. Это самое большое скопление островов на Земле, поэтому карта очень напоминала изображение далекой неправильной галактики.

Под картой стоял младший офицер с деревянной кобурой на боку, явно призванный из запаса – рыжие с сединой усы и борода, глаза, обрамленные паутиной морщин, и красный нос с шелушащейся кожей свидетельствовали, что человек уже прожил половину своей жизни, в течение которой не упускал случая для обильного возлияния.

На столе перед офицером стояла миска с водой, он смачивал в ней кусок марлевой ткани и прикладывал ко лбу мальчика, который лежал на железной кушетке под портретом Маннергейма. Шпильковский понял, что именно ради этого подростка, которому на вид можно было дать лет тринадцать-четырнадцать, его разбудили среди ночи и привели сюда, в убогую местную санчасть. Мальчик был чрезвычайно бледен, осунувшийся, он лежал без сознания с закрытыми глазами.

Старший военфельдшер быстро подошел к больному, осмотрел его, прикоснулся ладонью ко лбу. У подростка была повышенная температура, но, как отметил про себя Шпильковский, она не была угрожающе высокой. Военфельдшер проверил пульс мальчика. Пульс прощупывался неплохо, хотя и не очень отчетливо, и казался учащенным. Молодой организм явно сопротивлялся пока еще неизвестной Шпильковскому болезни. В шкафчике военфельдшер поискал нашатырь, но его не оказалось, правда, там он нашел флакон с нюхательными солями. Альберт Валерьянович откупорил его – запах был довольно резкий, но не очень сильный. Военфельдшер поднес открытый флакон к носу подростка, однако это не подействовало. Тогда Шпильковский похлопал мальчика по щекам, никакого эффекта это не дало – только еще громче зарыдала женщина.

– Тихо, тихо… Попрошу без нервов, – проговорил скорей себе, чем ей, Шпильковский.

В шкафчике он заметил стародавний стетоскоп – деревянную трубку с небольшими раструбами на концах, быстро задрал на больном холщовую рубаху, приложил к его груди стетоскоп. Внимательно прослушал дыхание. Легкие были чистыми.

– Ну, и что же случилось с этим молодым человеком? – спросил Альберт Валерьянович, привычно подняв брови.

Никто в кабинете его вопрос не понял. Тогда военфельдшер попытался объяснить жестами, показал руками на лицо, грудь, живот мальчика, мол, где у него что болело. Женщина вроде догадалась, о чем спрашивал медик, схватила себя за горло, высунула язык, замотала головой и снова сильно завыла.

– Что вы говорите, горло болело? – нахмурился Шпильковский, – или, черт побери, он хотел повеситься?

Альберт Валерьянович еще раз глянул на шею подростка – характерных ран от веревки не наблюдалось.

– И что же с его горлом?

Мужик, который привел медика в эту санчасть, начал что-то говорить по-своему и при этом тормошить женщину, та зарыдала еще отчаянней.

Альберт Валерьянович видел, что взаимопонимания не было совершенно никакого.

Мужик отошел от женщины и что-то сказал приказным тоном рыжебородому офицеру. В ответ тот смешно козырнул, приложив ладонь к натянутой на самые брови пилотке, и, переваливаясь с ноги на ногу, быстрым шагом вышел в коридор.

Буквально через пару минут скрипнула дверь, раздались отрывистые слова. Затем рыжебородый, угрожая револьвером, привел в смотровой кабинет странного вида красноармейца. Шинель – рваная, без нашивок, вместо галифе – растянутые шерстяные штаны серого цвета, на одной ноге финский сапог пьекс с загнутыми носами для лыж, на другой – черный дамский сапог большого размера с отломанным каблуком.

– Здравия желаю, – сказал красноармеец, обращаясь к Шпильковскому.

Военфельдшер оторвал взгляд от больного и поднял глаза на вошедших.

– Здравия желаю! – ответил Альберт Валерьянович, с любопытством разглядывая красноармейца.

– Батальонный комиссар Самуил Стайнкукер.

– Старший военфельдшер Альберт Шпильковский…

Мужик в униформе мышиного цвета резким возгласом прервал взаимное представление командиров Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

– Он хочет, чтобы я переводил, – произнес Стайнкукер.

– Если вы понимаете этот дикий диалект, то милости просим, – проговорил старший военфельдшер. – Моего знания немецкого совершенно недостаточно, чтобы уловить хоть слово из этого перекрученного шведского.

– Ну, моя специализация – скандинавские языки, и я поймал себя на мысли, что скорее понимаю этих людей, чем нет, – усмехнулся Стайнкукер.

– Что с мальчиком произошло? – спросил Шпильковский у мужика и женщины.

Батальонный комиссар перевел вопрос.

Женщина перестала рыдать и затараторила.

– Не могли бы вы говорить помедленнее? – на шведском языке попросил Стайнкукер.

Женщина, сильно сжав руки в замок, начала рассказывать.

Батальонный комиссар внимательно ее выслушал.

– Это Ульрика – сестра коменданта, – начал Стайнкукер и кивком головы показал на мужика в униформе мышиного цвета. – Сегодня вечером Готтфрид, – так зовут пацана, – пришел домой поздно, она заметила, что мальчик очень слаб и бледен. Ульрика спросила, что с ним, а он ответил, что очень сухо во рту и сильно хочется пить. Готтфрид побежал на кухню, попил из чайника горячей воды, пошел назад в комнату и вдруг упал.

– Попил горячей воды и упал? – задумался Альберт Валерьянович. – Может, отравление? А Ульрика сама пила из этого чайника?

Стайнкукер перевел слова Шпильковского.

– Да, она пила, и с ней ничего не произошло, и своему мужу она тоже заваривала чай этой водой, и ничего.

– Нам надо открыть ему рот и посмотреть язык. Ты держи ему голову.

Со второй попытки Шпильковский сумел разомкнуть челюсти подростка, находящегося без сознания, и заглянул ему в рот.

– Мне нужен фонарь, есть ли у кого-нибудь фонарь?

Комендант принес переносной фонарик «летучая мышь» и передал военфельдшеру.

Шпильковский осветил ротовую полость подростка. Язык молодого пациента казался белесо-серого цвета.

– Так, язык густо обложен, – отметил военфельдшер. – Здесь есть медицинский термометр?

Рыжебородый офицер достал из шкафа ртутный градусник в металлическом футляре, на котором стоял год изготовления «1899» и была выгравирована Эйфелева башня с надписью «dix annees».

– Красивая вещица, – сощурил свои черные глаза Стайнкукер.

– Прошлого века, французская, – военфельдшер вставил подростку термометр под левую подмышку, – скажите, офицеру, чтобы он хорошо держал его руку.

Стайнкукер перевел. Рыжебородый тут же исполнил команду.

– Голубушка, а вашего сына не рвало? – Шпильковский обратился к Ульрике.

– Говорит, что когда Готтфрид пришел с пирса на обед, он жаловался на боль в животе. И еще отказался есть. Только попил бульона и сразу же ушел, даже не взял хлеба, – переводил батальонный комиссар.

– А где у него болел живот?

Шпильковский провел ладонью по животу мальчика, прощупывая возможные вздутия или уплотнения. Подросток оставался без сознания и никак не реагировал на манипуляции врача.

Ульрика остановила руку военфельдшера в области желудка мальчика.

– У него раньше случались желудочные боли? – спросил Альберт Валерьянович.

– Говорит, что пару лет назад у него тоже болел живот, но тогда все обошлось.

– Дайте мне термометр – сказал военфельдшер.

На градуснике ртутный столбик остановился на отметке: 37.4.

– А теперь, пожалуйста, скажите офицеру, чтобы он точно так же плотно подержал его правую руку, – военфельдшер вставил градусник под правую подмышку.

– А что, разве у другой половины тела может быть другая температура? – язвительно ухмыльнулся Стайнкукер.

– Я прошу вас не комментировать мои действия, я же не спрашиваю у вас, каким образом вы выявляли шведских или норвежских шпионов в нашей доблестной Красной Армии.

– Рабоче-Крестьянской Красной Армии, – поправил батальонный комиссар.

Шпильковский пропустил мимо ушей это замечание. Альберт Валерьянович начал методично ощупывать правую подвздошную область, придавливая мышцы пальцами.

– Вот так и выявляли шпионов, на ощупь, – хмыкнул Стайнкукер.

– Прошу вас мне не мешать, – возмутился военфельдшер, все больше и больше морща свой и так морщинистый лоб.

В кабинете возникла напряженная тишина, даже Ульрика перестала рыдать, она внимательно смотрела на тонкие интеллигентные пальцы Альберта Валерьяновича.

– Ну-ка, градусник, – сказал Шпильковский.

Рыжебородый выполнил требование, и военфельдшер вслух произнес:

– Я так и знал – тридцать семь и пять. Быстрее! Теперь как можно быстрее. Мне нужен спирт, эфир или хлороформ и хирургические инструменты.

Стайнкукер перевел, но слова Альберта Валерьяновича вызвали одно только недоумение у младшего офицера и коменданта.

– Объясните им, что это флегмонозный аппендицит, который в любой момент может перейти в гангренозный. И если не сделать вовремя операцию по удалению червеобразного отростка, то острый аппендицит перейдет в стадию перфоративного. Тогда мальчику уже никакая операция не поможет.

– Ясно, – проговорил Стайнкукер и произнес по-шведски всего два слова.

Ульрика завыла как никогда раньше, комендант побагровел и что-то резко крикнул, и офицер пулей выбежал из кабинета.

– Что-то у вас очень короткий перевод получился, – удивился Альберт Валерьянович.

– Знаете, я таких слов, которые вы мне наговорили, и по-русски-то не знаю. Я сказал им – надо резать, иначе он умрет.

– А куда рыжебородый убежал?

– Начальник, то есть комендант, приказал своему помощнику бежать к ветеринару, а тот живет в центре острова. У него могут быть инструменты, и все прочее.

– Черт, я же не могу долго ждать, – посетовал Альберт Валерьянович.

* * *

– Пока у нас есть время на перекур, – сказал Стайнкукер.

– Я не курю, – пробурчал Шпильковский, – и вам не советую, у вас и так уже дыхание тяжелое.

– Это все от здешнего климата. А вот курить, наоборот, полезно. Легкие согревает, – снова оскалился в своей язвительной улыбке Стайнкукер, – в условиях лагеря курение помогает заводить полезные знакомства. Вот, например, угостил папироской или сам угостился, глядишь, и уже с человечком словом перемолвился. Если погнали на тяжелую работу, то пару минуток на перекур каждый охранник разрешит. А тот, кто не курит, тот пускай и дальше надрывается, здоровье свое гробит. Так что в некоторых ситуациях курево выручает.

– Иезуитские у вас рассуждения, молодой человек, – сказал Альберт Валерьянович.

– Ну да, я много повидал в жизни, вернее, чужих жизней у самой их кромки… То бишь у стенки, – неприятным тоном проговорил комиссар.

– Сам, видимо, подводил людей к ней? – резким тоном спросил военфельдшер.

– Было… Все было. – Стайнкукер обернулся к коменданту и по-шведски попросил вывести их покурить.

Тот понимающе кивнул, пробурчал своей сестре, чтобы она осталась с мальчиком.

На улице комендант достал из кармана пачку немецких папирос и предложил русским пленным.

Альберт Валерьянович отказался, он не курил, а вот Стайнкукер взял две папироски, как говорится, «себе и своему товарищу». Одну папироску спрятал в карман шинели. Комендант чиркнул бензиновой зажигалкой.

– Спасибо, – по-шведски поблагодарил Стайнкукер, затянулся, задержал дыхание и с шумом выдохнул дым.

Шпильковский отошел от него подальше. Он смотрел на звездное небо, на белую, словно череп, луну, пробивавшуюся сквозь облака, на берег моря, видневшийся впереди, на прибрежный лед и барашки волн вдали.

– Хорошо? – не то спросил, не то утвердительно произнес Стайнкукер. – А когда-то это была российская земля, – он выпустил клуб дыма, – столица Аландских островов – Мариехамн – гавань Марии. Названа в честь супруги императора России Александра II – Марии Александровны.

– Чего-то вы так восторженно рассказываете? – неприветливо произнес Шпильковский. – Ведь вы же ненавидите императоров, царей, королей. А независимость Финляндии, между прочим, дал товарищ Ленин.

– Ничего, скоро эта земля опять будет нашей… Не смогут же белофинны устоять против доблестной Рабоче-Крестьянской Красной Армии, – последние слова Стайнкукер произнес с едва заметной тревогой в голосе.

– Знаете, – после затянувшейся паузы проговорил Альберт Валерьянович, – курите где-нибудь подальше от меня. Пассивное курение тоже сокращает жизнь.

– Нашу жизнь и так укоротят, – неприятно засмеялся Стайнкукер, – финны скоро лапки над головой подымут, сложат оружие, а нас выдадут на родину. Только там мы не герои, а предатели. СССР не подписал Женевскую конвенцию об обращении с военнопленными, потому что боец Красной Армии не должен сдаваться в плен, последний патрон он должен приберегать для себя, – Стайнкукер бросил окурок на землю.

Комендант тут же резко что-то произнес, и батальонному комиссару пришлось поднять окурок и положить его в карман.

– На родине нас ждет лагерь похуже этого. А может быть, и та пуля, которую мы с вами не пустили себе в лоб… Хотя Финляндия также не подписала Женевскую конвенцию, однако Маннергейм заявил, что все ее положения финны будут соблюдать и даже постараются создать хорошие условия для военнопленных. Это чтобы русские сами сдавались.

– Что-то подобное я читал в местной стенгазете, которая называется «Друг пленного», – сказал Альберт Валерьянович.

– Ну да, это же я все писал, рисовал и клеил.

– То есть вы и тут работаете по специальности?

– Приходится, – признался Стайнкукер. – Я для себя уже решил – надо любым способом оставаться здесь, на Западе, лучше – в Швеции. Светлое будущее в Советском Союзе уже будут строить без нас. Да и у финнов в лагере – лафа, работаешь, если хочешь, в местном коровнике. А дома нас ждет лесоповал до полного изнеможения.

– А чего это у вас такой странный вид? – поинтересовался Шпильковский. – И в бараке я вас не видел.

– Я свои сапоги в болоте утопил. Меня финны вытянули уже без них, ну вот и дали, может быть, ради смеха, – батальонный комиссар посмотрел на женский сапог без каблука, надетый на его правую ногу. – Комендант обещал достать другую обувь, если не буду нарушать дисциплину. А так меня держат отдельно. Они вообще не понимают, кто такие комиссары. То ли попы, то ли надсмотрщики, которые могут даже стрелять в командиров. Поэтому комиссаров держат отдельно от остальных пленных.

– Ну а вы кто? Поп или…

– Я должен был работать с захваченными буржуазными добровольцами. Одурманенные финской пропагандой шведы, датчане, норвежцы прибывали на помощь белофиннам. Ну, вот с такими пленными мне нужно было и работать. И наши трусы попадались на удочку финской пропаганде… – Стайнкукер докурил вторую папиросу, посмотрел на коменданта, заискивающе улыбнулся и снова спрятал окурок в карман шинели.

– Сейчас попросимся на чай, – сказал он и тут же затараторил по-шведски.

Комендант кивнул головой, провел военнопленных в свой кабинет. Там он поставил на стол спиртовой самовар с витиеватой надписью на кириллице «Бр. Шемарины».

– Ого, – подмигнул Стайнкукер Шпильковскому, – это же надо, сжигать спирт, чтобы подогреть воду… Смотреть больно. Давайте попросим граммов по сто этого горючего?

– Пожалуйста, не паясничайте, мне еще предстоит серьезная операция… – урезонил его Альберт Валерьянович. – Между прочим, это русский самовар, так что в императорской России тоже сжигали спирт, чтобы подогреть чай. А на островах, где дефицит дерева, такой самовар вполне уместен.

Комендант – пожилой, но бодрый человек, которому было явно за шестьдесят, показал на два старинных стула возле массивного стола, достал из шкафчика два куска сахара, дал каждому военнопленному, разлил в железные кружки настоящий английский чай.

Стайнкукер с шумом подул в свою кружку, чтобы немного остудить напиток, сделал глоток, отгрыз уголок от куска сахара. От теплого чая батальонный комиссар осоловел и вскоре начал клевать носом.

– Леннарт, – сказал комендант, показывая на себя, – Хольмквист.

– Альберт Валерьянович Шпильковский, – представился военфельдшер. – Мы, пленные, конечно же, знаем, как зовут начальника лагеря, – военфельдшер ткнул локтем Стайнкукера, чтобы тот перевел. – Но вот так близко вижу вас впервые.

– Он говорит, что, конечно же, знает имя своего начальника… – начал по-шведски батальонный комиссар.

– Йа! – проговорил комендант, достал из ящика стола журнал, открыл его, провел по списку имен указательным пальцем и на свой манер прочитал, – Альберт Шпылековескы. Браа… Корошо.

– Да… только вот ваш малый плох. Дайн зон ист нихт гут, – военфельдшер перевел на немецкий свои слова, и ему показалось, что комендант его понял.

В коридоре послышались шаги. В кабинет коменданта вошли рыжебородый офицер и седой сгорбленный старик лет под семьдесят. В руке у старика был саквояж.

– Кристофер Андерссон, – представился он и протянул сухонькую руку военфельдшеру.

– Альберт Шпильковский. – Старший военфельдшер РККА пожал руку ветеринару, – Готтфриду необходима срочная операция, апендэктомия. У мальчика острый аппендицит, – сказал он по-немецки.

– Их ферштэе… Шнеля, – кивнул головой ветеринар.

Все двинулись в смотровой кабинет, где остался лежать мальчик.

Тот по-прежнему не приходил в сознание. Его мать, увидев входящих мужчин, снова отчаянно зарыдала.

– Пожалуйста, попросите, чтобы они организовали хорошее освещение, – сказал Шпильковский Стайнкукеру.

Тот перевел, и рыжебородый выбежал из смотрового кабинета. Вскоре он вернулся, держа в руках большой фонарь.

– Вешайте его над столом, – приказным тоном сказал военфельдшер, – и быстрее.

Когда освещение было, наконец, установлено, ветеринар раскрыл свой саквояж, достал металлический ящичек для хирургического инструмента. Все было на месте – скальпели, зажимы, пинцеты, ножницы, шприцы, иглы, ранорасширители, похожие на вилочки. Правда, инструмент был больше по размерам и тяжелее обычного… В специальном отделении саквояжа находились нитки, перчатки, стерильная вата, марля.

– Я в основном специализируюсь по домашним животным, – произнес по-немецки Андерссон, увидев, как военфельдшер оценивает его хирургический набор.

– Все в таком отличном состоянии. А есть эфир или хлороформ? – спросил Альберт Валерьянович.

– Хлороформ. Вот в той бутылочке, – указал ветеринар на пузырек.

Шпильковский надел марлевую повязку, резиновые перчатки, то же самое сделал и ветеринар – он и без просьб военфельдшера догадался, что его задача – ассистировать доктору при операции.

– Попрошу никому к столу не приближаться, даже не дышать в эту сторону, не делать резких движений и не рыдать, – последние слова Шпильковский адресовал Ульрике.

Стайнкукер перевел, и сестра коменданта сразу же перестала всхлипывать.

Шпильковский хорошенько протер спиртом правую подвздошную область мальчика, аккуратно прощупал, нарисовал специальным карандашом крест.

Затем дал подышать мальчику хлороформом, после этого взял предложенный Андерссоном скальпель и сделал аккуратный надрез. Ветеринар тут же подал коллеге вилочки-ранорасширители.

Операция длилась минут десять, не больше, – благо червеобразный отросток у мальчика находился в обычном положении.

Когда Шпильковский отрезал аппендикс и передал его Андерссону, чтобы тот бросил его в металлическую ванночку, матери мальчика стало плохо. Ее успел поддержать комендант, подсунув под нос флакон с нюхательной солью. Ульрика встрепенулась, затем глубоко вдохнула. Правда, Альберт Валерьянович всего этого не видел, он в это время зашивал рану.

– Всё… Теперь жить будет, – наконец сказал он, вытерев пот со лба.

Однако его слова никто не перевел. Военфельдшер обернулся – Стайнкукер стоял не бледный, а зеленый.

– Дайте понюхать соли комиссару, – Шпильковский сказал по-немецки, а ветеринар повторил это по-шведски.

Рыжебородый офицер подошел к Стайнкукеру, хлопнул того по щекам, дал понюхать соли. Лицо батальонного комиссара порозовело.

– Черт, я ни разу не присутствовал на операциях…

– Да, это тебе не языком чесать, – проговорил Шпильковский, – господин Андерссон, вы расскажите госпоже Ульрике и господину Леннарту, как теперь нужно ухаживать за мальчиком.

– Я-я, – согласился ветеринар.

Шпильковский снял повязку и перчатки, улыбнулся коменданту, мол, операция – это сущий пустяк.

– Сторт так, – сказал комендант, – сторт так.

– Большое спасибо, – перевел Стайнкукер, – он тебе очень благодарен.

Леннарт Хольмквист пожал руку военфельдшеру, а затем к Шпильковскому подошла его сестра. Ульрика протянула ему небольшой сверток.

– Сторт так, – сказала она, – матен… ер смакрик.

– Большое спасибо, здесь немного еды. Очень вкусно, – проговорил батальонный комиссар.

– Спасибо вам. Сторт так, – теперь уже сказал Шпильковский и взял сверток.

Комендант произнес еще несколько слов.

– Спрашивает, что он может для тебя еще сделать? – перевел вопрос Стайнкукер.

– А что он может сделать? Да ничего… – улыбнулся Альберт Валерьянович.

– Дурак, давай хоть выпьем, чтобы заснуть можно было, – засуетился комиссар.

– Что, нервы пошаливают?

– Да после такого…

– Ладно, давайте выпьем за здоровье мальчика и спать… – согласился военфельдшер.

Стайнкукер перевел это предложение.

Мужчины засмеялись… Ульрика приложила палец к губам…

Ветеринар и мать мальчика остались с больным, четверо мужчин отправились в кабинет коменданта.

Теперь спирт не служил горючим для кипячения воды, а использовался для непосредственного «разогрева» крови. Шпильковский хотел для закуски предложить продукты, которые ему дала сестра коменданта, но Леннарт Хольмквист жестом остановил его, мол, это твое, и сам достал из шкафчика хлеб, тарелку с холодной телятиной и вареной картошкой.

Под утро сам комендант и его рыжебородый помощник отвели батальонного комиссара в его камеру, а военфельдшера – в общий барак.

3

Не бывает войны без пленных, и этих пленных всегда надо где-то содержать. Вот и с началом советско-финской войны – с 30 ноября 1939 года – стали появляться первые советские военнопленные. И их оказалось гораздо больше, чем ожидало финское правительство. Для взятых в плен красноармейцев наспех создавались лагеря в западных частях страны, подальше от линии фронта. Как раз один такой временный лагерь и был организован на Аландских островах.

Он был небольшой, и привозили сюда только представителей комсостава РККА. К концу января 1940 года тут насчитывалось чуть менее ста человек. Условия были довольно сносные – Маннергейм держал слово.

В недавно сколоченном бараке вокруг печки-«буржуйки» по периметру стояли двуспальные деревянные нары – военнопленные спали ногами к печке, головой к стенам с узкими в одну доску решетчатыми окнами.

Этот барак построили рядом со старинным замком, подземелья которого некогда были местом заключения государственных преступников. Теперь замок был необитаем, а вот тюрьма «переехала» в пристройку к замку. Эта тюрьма была небольшая – на десяток человек. На Аландских островах показатель преступности стремился к нулю, и бывало, что сидельцев вообще не было. Сама пристройка служила и домом для коменданта, только вход был с другой стороны.

Теперь кусок земли около стены замка отгородили трехметровым забором с колючей проволокой, на самой стене поставили часовых и прожекторы. Тюремный хозблок и баню подготовили для нужд лагеря. Военнопленные не работали, но островитяне нередко брали их для домашних работ за продукты, курево, бывало, и за рюмку водки. Красных командиров отправляли к «хозяевам» – пилить дрова, таскать тяжести, подправить коровник или коптильню. Многие военнопленные, особенно те, кто был из крестьян, с охотой соглашались на «трудовой фронт», все лучше, чем просто сидеть в четырех стенах. Да и лагерная пайка многим казалась маловатой. Война для маленькой Финляндии, которая дерзнула сопротивляться колоссальному Советскому Союзу, стоила невероятных экономических затрат.

На помощь коменданту Леннарту Хольмквисту для охраны лагеря вызвали резервистов – несколько десятков немолодых шведов и говорящих по-шведски финнов, да еще отставных полицейских, которых призвали на службу. Все они считались «добровольцами» и служили в «частной охране», а не в регулярной армии. Для них в замке оборудовали специальное жилое помещение – также поставили «буржуйку» и нары, одноярусные.

«Буржуйки» топили углем, который привозили кораблями с материка. Военнопленные придумали обкладывать печку камнями, чтобы они аккумулировали тепло. Но если ветер был сильный, барак все равно выдувало. Поэтому военнопленные постоянно ходили в шинелях…

– Нашего лепилу ночью куда-то водили, теперь отсыпается, – сказал конопатый и долговязый парень, по виду лет двадцати пяти.

– Запомни, Данила, старший военфельдшер, а не лепила, – шепотом произнес коренастый широкоплечий мужик средних лет в военно-морской форме, только без отличительных знаков, – Альберт Валерьянович устал, ему надо поспать, не шуми, пожалуйста.

– Ты, Броненосец, лучше сюда глянь, – Кривошапкин показал на набитую соломой подушку Шпильковского – из-под нее торчал сверток.

– Тихо! – сказал краснофлотец.

Он нагнулся над военфельдшером и засунул сверток дальше под подушку, чтобы со стороны не было видно.

– Надо было посмотреть, что в нем, – скривился Данила.

– Цыц, парень. Потом Валерьянович нам сам все расскажет. Что-то заработал, значит.

К краснофлотцу и Даниле Кривошапкину подошел человек. Про таких говорят – шкаф: квадратный торс, мощные бицепсы, пудовые кулаки. У него был злой, всегда недовольный взгляд исподлобья.

– Что там у вас? – пробасил он.

– Ничего, Никанор, – ответил краснофлотец.

– Э, ты, Бронислав, не виляй… Что с Валерьяновичем?

– Да что – спит, не видишь, что ли? – встрял Данила.

– А где он ночью был? – не переставал донимать Никанор.

– Кто его знает. Проснется, сам все расскажет. Не переживай.

В это время Шпильковский вдруг открыл глаза.

– Капитонов, – обратился он к Никанору, – ты можешь так не греметь? Дай поспать.

Военфельдшер засунул ладонь под подушку, почувствовал, что сверток на месте, перевернулся на бок. Но сон уже не шел, он сел на кровати, протер глаза.

* * *

Эти четверо хоть и попали в плен в разное время и из разных частей, решили в лагере держаться вместе. Правда, вначале сдружились только двое – краснофлотец Бронислав Вернидуб и Альберт Шпильковский. Помог случай. Военфельдшер еще в пересылочном лагере под Выборгом прочистил на ноге моряка гноящуюся рану, чем фактически спас тому жизнь, ну в лучшем случае его ногу – иначе могла вот-вот начаться гангрена. А затем случился неудачный побег, что еще больше сблизило здоровяка с буйным нравом и интеллигентного, худощавого тихоню – военврача.

Вернидуб в недавнем прошлом был капитаном тральщика. В одну из ночей во время шторма его корабль отогнало к финским берегам и бросило на скалы. Бронислав успел добраться до берега, пока тральщик не поглотила холодная вода – благо суша была совсем рядом. Однако, к глубокому сожалению Вернидуба, это была чужая суша – поэтому красный капитан не миновал плена. Еще он очень сожалел, что потерял свою капитанскую фуражку, пришлось подобрать чью-то бескозырку…

Старший военфельдшер Шпильковский попал в плен во время первого штурма линии Маннергейма. Из финского дзота беспрерывно строчил пулемет, трем красноармейцам дали приказ уничтожить вражескую огневую точку. Бойцы еще не успели доползти на расстояние броска и швырнуть гранаты, как их прошили очереди из хорошо замаскированного второго дзота, который ни бойцы, ни разведчики до этого момента не замечали. Два финских дзота были расположены таким образом, что из них можно было вести перекрестный огонь, тем самым защищая друг друга. Один красноармеец выжил и смог ползти к своим, но перед самыми передовыми позициями силы оставили его. Старший военфельдшер Альберт Шпильковский заметил раненого и вызвался помочь ему. Медик дополз до него и уже осматривал раны. Он разорвал на груди солдата гимнастерку, когда началась контратака финнов. Советского фельдшера не застрелили только из-за уважения к его профессии. Раненого красноармейца он спасти так и не смог, а вот нескольким финнам, повинуясь клятве Гиппократа, уже после боя, помог. Тщательно обработал раны одному, у второго вытащил пулю из предплечья. Правда, Шпильковский не любил вспоминать этот эпизод своей биографии. Один пленный красноармеец, явно из комиссаров, заметил, как военврач заботился о финских раненых, и выкрикнул:

– Врагов спасаешь, сволочь!

Этого пленного уволокли в кусты, затем раздались выстрелы, Шпильковский это не совсем ясно помнил, вернее, он совсем не хотел это помнить. Да, и кроме того, помогая финским солдатам, он в первую очередь спасал свою жизнь. Когда его вели под дулом автомата, он затылком чувствовал холодное дыхание смерти. Тогда ему было очень страшно. Он видел много чужих смертей, спокойно мог заходить в секционный зал морга – ведь он же врач, и причем неплохой, некогда он даже преподавал анатомию в университете… Но когда идешь под прицелом автомата и представляешь, что сейчас в любой момент в твое тело войдет пуля, становится невыносимо жутко. Финские раненые, сами того не подозревая, психологически помогли Шпильковскому – его руки привычно делали свое дело, и эта работа всецело поглотила его. Затем Альберта Валерьяновича этапировали в глубь Финляндии и переправили на Аландские острова.

Позже к этой странной двойке – крепкому и задиристому капитану тральщика Брониславу Вернидубу и мягкому, интеллигентному, но физически слабому фельдшеру – присоединился старший лейтенант Никанор Капитонов. Он командовал взводом саперов. Их группа по заданию отправилась на разминирование минного поля. Так называемые «кукушки» – снайперы на деревьях – поджидали тех, кто отважится сделать проход войскам среди мин и заграждений, и основательно «проредили» взвод Капитонова. А оставшихся финские солдаты в белых маскхалатах, на лыжах, окружили.

– Хотел сам на мины броситься, – рассказывал Капитонов, – сами взорвемся и белофиннов на воздух пустим. Ведь сапер тоже летает… Один раз в своей жизни, – грубо шутил он. – Вообще-то саперов финны уважают. Ведь после войны кто будет разминировать все их леса? Конечно же, саперы. Так что мы можем им еще очень пригодиться. И своим я пригожусь. Саперы – это стальные нервы и холодная голова. Я по такому принципу и ребят себе подбирал. Они в мине, учебной, конечно же, ковыряются, а я им на ухо – «бабах»! Вот если руки не дернулись – молодец, годится. А что, всякое ведь может быть. Кто-то рядом ошибется – полетать соберется, так что же? Если дрогнешь, тоже взлетишь.

Никанор был прямолинеен, честен и вынослив.

Четвертым к этой компании присоединился младший лейтенант Данила Кривошапкин. Он был заместителем командира в разведгруппе. Сам старался попасть именно в войсковую разведку, чтобы воевать было интересно. Он не любил рутину – рыть, копать, тягать, таскать, а разведчик – это совсем другое дело. Надо уметь взять «языка», надо хорошо ориентироваться на местности. Кривошапкин был молод, горяч и нагловат. Как-то по секрету признался Альберту Валерьяновичу, что знает финский язык, потому что его папа – в прошлом судовой механик из Гельсингфорса, теперешнего Хельсинки. Поэтому именно в разведку и была ему прямая дорожка. Вот только карты, которые выдали разведгруппе, были составлены некорректно и не соответствовали действительности. И разведчики просто заблудились в лесу среди топей и болот. Их захватили в плен финские егеря.

Конечно, под внешней дружбой таких разных людей: интеллигентного фельдшера Альберта Шпильковского, резкого и ненавидящего классовых врагов моряка Бронислава Вернидуба, неотесанного солдафона Никанора Капитонова и заносчивого, грубоватого разведчика Данилы Кривошапкина – должно было быть что-то общее. И это общее у них было. Их цель – побег. Этих четверых мужчин невероятно тянуло домой. Их тяготило чувство несвободы, словно постоянно носишь тяжелый, сковывающий движения костюм, который не позволяет тебе шагнуть туда, куда ты хочешь, не дает вздохнуть полной грудью. По глазам, по обрывкам фраз, по какой-то злости и раздражительности в поведении они поняли, что у них на душе и в голове одно и то же желание – бежать.

В лагере все четверо находились около месяца, плюс-минус пару недель. Но эти дни тянулись для них невыносимо долго. Военфельдшеру снилась его клиника, улыбчивые медсестры. Альберт Валерьянович изучал кишечные заболевания, и ему было просто невыносимо оттого, что он попусту теряет время, а мог бы продолжать научные исследования. Когда Шпильковского призвали в действующие войска, он думал, что это ненадолго – Финляндия капитулирует за неделю, максимум за две. 1939 год ему, впрочем, как и всем советским людям, казался годом великих побед Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Ведь уже были разбиты японские части на реке Халкин-Гол, совершен марш-бросок до Бреста и воссоединены Украина и Беларусь, контингент войск СССР вошел в Литву, Латвию, Эстонию. Советский Союз заключил пакт о ненападении с фашистской Германией на целых десять лет, с автоматическим продлением на следующие пять, поэтому возможное начало большой войны откладывалось на неопределенный срок. И Финляндия оставалась один на один с огромным Советским Союзом. Что может сделать страна с 3,5 миллиона жителей против государства с численностью населения в 170 миллионов человек. Конечно же, долго продержаться финны не могли. Но война все же затягивалась, а желание совершить побег из лагеря у Шпильковского с каждым днем только усиливалось.

Но больше всех хотел бежать Бронислав Вернидуб. Под подкладкой бушлата он сохранил воззвание, которое раздавали политруки:

«Мы сражаемся за землю наших предков, за правительство рабочих и крестьян и за Сталина. Мы помогаем финскому национальному правительству добиться свободы и независимости. Солдаты, офицеры и служащие Красной Армии, ни при каких обстоятельствах не сдавайтесь в плен! Вперед, во имя Ленина и Сталина!»

– Вот видите, – говорил он. – Написано – ни при каких обстоятельствах не сдавайтесь в плен! Но мы же и не сдавались! Нас всех четверых, насколько мне известно, захватили в плен силой. И это совершенно меняет дело! Если мы не сбежим, то тогда выходит, что мы добровольно сдались. Нам необходимо доказать своим, что мы ни при каких обстоятельствах не желали находиться в плену. И не желаем сейчас. Мы просто вынуждены бежать! Мы еще повоюем против врагов!

С этими аргументами соглашался старший лейтенант Никанор Капитонов. Не попадать в плен – приказ самого товарища Сталина! И поэтому приказ надо выполнять при любых обстоятельствах.

Младший лейтенант Данила Кривошапкин чувствовал, что засиделся на одном месте. Его действенная натура требовала перемен. И еще парня увлекала сама романтика побега.

– Мы перехитрим всех этих чухонцев.

Четверка начала форсированно готовиться к побегу, делать запасы продуктов, спичек, курева. Выменивали теплые вещи на еду. Особенно отличились в этом деле Никанор Капитонов и Бронислав Вернидуб, они записывались на работу к «хозяевам», зарабатывали еду или вязаные вещи, а попутно осматривались на местности. Пару раз к «хозяевам» сходил и Данила Кривошапкин, но работать в коровнике ему не понравилось.

Главное, что после всех этих походов заговорщики уже неплохо знали местность.

Конечно же, военфельдшер Шпильковский был слабым звеном в их компании, но, как ни крути, доктор в рисковом предприятии был просто необходим.

4

От «буржуйки» из-за жара угля в темноте барака расходилось тусклое темно-красное сияние. Железная печка тихо гудела, чем навевала на узников сон. Дремал староста барака – лысоватый мужчина с густыми усами и бровями – Пантелей Пудовкин. Он недавно подложил новую порцию топлива и, хорошенько согревшись, посапывал. Со всех концов барака доносился храп. Вокруг «буржуйки» висели вещи военнопленных – шинели, рубахи, штаны, носки, разнообразная обувь стояла возле раскаленных камней, разложенных вокруг печки. Все эти вещи испускали несравнимый ни с чем запах – дух закрытого помещения, в котором постоянно находится большое количество мужчин. Раз в две недели по десять человек военнопленных выводили в баню, которую устраивали в тюрьме, расположенной в пристройке старинного замка, поэтому личную гигиену обитателей лагеря едва ли можно было считать хотя бы сносной.

Стояла глубокая январская ночь. За стенами барака завывал северный ветер, пришедший с моря. Людской храп, песни горящего угля, стон «буржуйки» и шум ветра заглушали от любопытного уха перешептывания нескольких человек, которым в это время совершенно не спалось.

– Охранники в такую погоду носа не высовывают из будки. Даже выстрелить поленятся – холод собачий, – говорил Бронислав. – Я по ночам не раз подходил к щели (так он называл узкое окно) и следил. Несут вахту безобразно. Я бы их под расстрел за такую службу…

– Тихо, – сморщился Кривошапкин. – Ты что, комиссар? Словами бросаешься, не думая…

– Я не комиссар, но в партию собирался вступать…

– Вы бы про коммунизм здесь не сильно распространялись, – посоветовал Альберт Валерьянович, – а то в одиночку запрут, как Стайнкукера.

– Эта сволочь вчера написала в своей стенгазете об окружении нашей дивизии, – пробурчал Капитонов и по памяти процитировал: «Майор Матти Аарнио взял в котел восемнадцатую стрелковую дивизию в Южном и Северном Леметти».

– Какой-то майор – целую дивизию! Брехня, – заявил Данила.

– Может, и брехня. Но всякое может быть, – задумался Капитонов.

– Заткнитесь, прошу по-хорошему, – грозно прошептал Бронислав, – уйдем, тогда и будем рассуждать…

– Я думаю, что охранники здесь такие беспечные, потому что чувствуют, что бежать-то нам некуда. Остров маленький. Наутро всегда можно организовать облаву. И местные с радостью помогут, – Шпильковский вернул разговор к предыдущей теме.

– Правильно мыслишь, Альберт Валерьянович, – проговорил краснофлотец, – поэтому нам, главное, незаметно добраться до причала. Там стоят рыбацкие мотоботы. Нам надо угнать один и уйти в море.

– Ну, ты умный, – сказал Кривошапкин, – море зимой замерзает.

– Ты, сухопутная крыса, если не знаешь, не встревай. В бухту регулярно приходит почтовое судно с земли, для него и для рыбаков, чтобы лов и снабжение рыбой войск не прекращались, лед специально колют. Курсирует ледокол, я это от местных узнал.

– И как ты это узнал? На каком языке? – язвительно поинтересовался Данила.

– На морском. Ты его все равно не знаешь.

– Нам бы продуктов побольше, – проговорил Капитонов, – из хлеба, что вы, Валерьяныч, получили за удаленный аппендикс, я сделал сухари, сало закопал в снегу, возле стены барака, подальше от сетки, за которой водят собак. В бараке держать не хотел. Еще есть мороженое мясо, мороженая картошка, молотая перловка. Я прикинул, нам хватит дня на четыре, а если экономить, то больше недели протянем.

– А я настрелял папирос – уже тридцать пять штук, – похвалился Кривошапкин.

– Ты это, Данила, не сильно показывай, что собираешь курево, ведь сразу же понятно, если не выкуриваешь сразу, то для чего-то припасаешь.

– Насчет курева – молодец, – похвалил Кривошапкина Бронислав Вернидуб, – главная проблема – это как нам добраться до порта незамеченными. И не забывайте о пресной воде.

– А что, снега и льда мало? – спросил Капитонов.

– Если на мотоботе, который мы стырим, вдруг не окажется запасов воды, то мы «засохнем».

– А лед? – не унимался Данила. – Льдину разобьем и куски на борт затащим.

– Мы же пойдем дальше в открытое море, – объяснял Бронислав.

– Да ладно, наберем снега, – проговорил Никанор.

– А куда? – прищурился красный капитан.

– Ну, закинем за борт лодки, – предположил сапер.

– И будем потом с палубы хлебать? – съязвил Бронислав. – В общем, у меня есть резиновая грелка и резиновое ведро литров на пятнадцать. А чтобы выбраться незамеченными, нам надо добыть финскую форму, желательно теплую. Ну, и еще, конечно, взрывчатку.

– Это для чего? – удивился военфельдшер.

– Потом объясню, – махнул красный капитан.

– Я могу по памяти нарисовать карту Аландских островов, – задумался Шпильковский. – Я видел ее в смотровом кабинете. И по памяти могу нарисовать – у карты мира и анатомической карты человека есть что-то схожее. Я раньше практиковал мнемотехнику.

– Что? – спросил Капитонов.

– Специальные приемы запоминания.

– Это как? – поинтересовался Данила.

– Очень просто. Представляешь, что гуляешь по своему родному городу. Артерия напоминает одну улицу, вена – проспект. Ну и приходишь из пункта «а» в пункт «б» и запоминаешь, что видел по дороге. Причем все происходит без особых усилий.

– Что-то я не пойму, – признался Никанор.

– Ну ладно, каждый человек должен себе придумать свою мнемотехнику. Потом расскажу, если захотите.

– Да, а сейчас нам надо бы пораскинуть мозгами, где найти форму.

– Где, где? В хозблоке, конечно, – сказал Никанор. – В прачечной. Этот хмырь Хомутарь командует такими же хмырями, что за еду и папиросы стирают форму охранникам.

– Вот гад! – прошипел Кривошапкин.

– Гад не гад, но таким гадом будешь и ты! – сказал Бронислав.

– Ты что, Броненосец, совсем спятил? Думаешь, я чухонцам буду форму стирать? Не дождутся!

– Ну, во-первых, это шведы, а не финны, а во-вторых, для скорейшего осуществления нашего плана форма нужна позарез. Я думаю, ты и сам это прекрасно понимаешь.

– Тогда пускай Никанор и стирает форму.

– Ты, салага, будешь старшему по званию указывать! – Капитонов разозлился.

– Здесь нет никаких званий! – еще громче проговорил Данила.

– Перестаньте, – оборвал их спор Шпильковский.

В этот момент с верхнего яруса нар упало тело. Небольшого роста красноармеец тут же сел на полу, широко расставив ноги, и принялся тереть ушибленную спину.

– Фельдшер! – скрипучим голосом начал звать он, – фельдшер! У меня что-то со спиной!

Это был Силантий Хомутарь, бывший командир танка, а теперь, как и все здесь, военнопленный – «заведующий» прачечной, о котором только что говорили «заговорщики».

«Танкист» что было силы начал трясти нары Шпильковского.

– Фельдшер.

Альберт Валерьянович сделал вид, что только что проснулся.

– Что у тебя, Силантий?

– Спина, ааа, – застонал он, – больно.

Чтобы разобраться, военфельдшеру пришлось вставать.

От стонов Хомутаря проснулся староста барака. Разминая затекшие ноги, он подошел к месту падения Силантия.

– Что тут у вас такое?

– Да вот, во сне вертелся и упал, – спокойно объяснил Шпильковский.

– Я спиной грохнулся, ох, – стонал Хомутарь.

Шпильковский внимательно посмотрел на круглую физиономию командира танка, в его маленькие мышиные глазки и подумал: «Подслушивал он нас или нет? На самом деле упал случайно или все-таки пытался голову свесить, чтобы лучше слышно было?»

Но на лице Хомутаря что-либо прочитать было невозможно. Одно из двух – или он умел хорошо прятать свои мысли, или был совсем недалеким.

– Что приснилось, как финнам сообщаешь, куда будет направлен удар танковой бригады? – громко сказал кто-то из военнопленных.

В бараке ходили неприятные разговоры, что Хомутарь в свое время сдал целую танковую колонну.

Его танк шел замыкающим, и на узком участке между двумя озерцами водитель не справился с управлением тяжелой машиной, и танк «ушел» в заболоченную жижу.

Колонна ушла, а Хомутарь и танкисты едва сумели выбраться из машины. И тут им снова не повезло. Их обнаружил разведотряд финнов. Из-под наставленных автоматов деваться танкистам было некуда.

Ну, Силантий Хомутарь и выложил все, что знал… И главное, Хомутарь рассказал, что вроде бы на него никто и не давил. Так, ляпал языком… Теперь же он все это отрицал. С утра бывший танкист бежал в свою прачечную, где с ним работала еще парочка «темных» и неприглядных личностей.

– Ушиб позвоночника и копчика. Неприятно, конечно, но ничего страшного в этом нет. Хорошо еще, что не головой ударился, – сказал после беглого осмотра военфельдшер.

Хомутарь медленно встал. Ростом он оказался ниже среднего, с кривыми ногами. Силантий попытался сначала нагнуться вперед, потом – назад, проверяя, действительно ли все так неплохо, и вдруг снова сильно застонал. Теперь проснулись военнопленные на соседних нарах.

– Хватит мне тут бардак разводить, – грозно сказал Хомутарю староста, – отбой.

Громко стеная, Силантий Хомутарь полез к себе наверх. На самом деле спина у него сильно болела, и взобраться на вторую полку никак не получалось. Тогда Пантелей Пудовкин толкнул его в бок, и Хомутарь перекинулся на свой ярус.

– И вам всем спать! – сказал староста, поправив усы. – Ложитесь, Альберт Валерьянович. До подъема можно еще хорошенько выспаться.

– Да, сейчас лягу. Только водички глотну.

– Может, вам кипяточку?

– Давайте, не откажусь.

Пантелей Пудовкин и Альберт Валерьянович подошли к «буржуйке». Староста налил из помятого чайника в металлическую кружку кипятку.

Шпильковский подул, попил.

– Спасибо, Пантелей, теперь пойду дальше сны досматривать.

– Что, небось Маруся снилась? – одними глазами улыбнулся Пантелей.

– Она… Почему я тогда на ней не женился? – задумался Альберт Валерьянович.

– Ничего. Вернетесь и сделаете предложение.

– Да… А вот вернусь ли? – вздохнул военфельдшер.

– Вернетесь, мы все вернемся. Война долгой не будет. Сами знаете. Спокойной ночи.

Староста подкинул еще немного угля в «буржуйку», и она загудела более высоким тоном.

Когда Шпильковский вернулся к своим нарам, он посмотрел на Хомутаря. Тот, казалось, уже спокойно спал.

Военфельдшер залез под свою теплую шинель – она служила ему вместо одеяла.

Тут же к нему шепотом обратился Бронислав, который лежал на нижнем ярусе соседних нар.

– Хомутарь все слышал. Он выдаст. Его надо убрать.

– Да вы что? – возмутился Альберт Валерьянович.

– Если сделать все чисто, никто и не догадается. Длинную иглу в сердце – и всё! Я уже сделал из стальной проволоки…

– Бронислав, я хочу спать. И настаиваю на совершенно других, как это, способах улаживания конфликтов.

– Но ведь это предатель!

Внезапно окна осветились белым светом – по стенам проползли лучи прожекторов. С моря, заунывно завывая, дул ветер, а в полумраке барака надрывно гудела «буржуйка».

Бронислав накрыл голову соломенной подушкой.

5

В узкое окно барака ударялись острые, словно осколки стекла, крупинки снега. Вьюга разыгралась с утра. Укутавшись в шинели, военнопленные лежали на своих нарах и тихо переговаривались. В такую погоду, конечно, никто их на работу не позвал бы. И когда со скрипом открылись тяжелые двери, военнопленные приподняли головы. В барак, в длинных тулупах с поднятыми воротниками, в шапках-ушанках, обильно посыпанных снегом, зашли двое – комендант и рыжебородый охранник, вооруженный винтовкой.

Староста барака быстрым шагом подошел к начальнику.

– Шпилековаски, – сказал тот.

– Сейчас, – ответил Пантелей Пудовкин. Он подбежал к нарам, на которых дремал военфельдшер.

– Альберт Валерьянович, вас просят.

Шпильковский открыл глаза, посмотрел на стоящих возле порога коменданта и охранника:

– Ах, да. Иду.

Военфельдшер быстро оделся и подошел к выходу.

– Племянник ваш чувствует себя хорошо? – спросил он по-немецки.

Комендант догадался, о чем идет речь, и ответил:

– Я, гут.

Военфельдшер, комендант и охранник вышли на улицу, а староста плотно закрыл за ними дверь.

– Чё там? – спросил у него подошедший Хомутарь. – Снова Валерьянку к мальцу повели?

– Не твое собачье дело, – резко ответил староста.

Снег сыпнул Шпильковскому в лицо, руки на морозе сразу же озябли. Комендант заметил это, снял свои меховые рукавицы и отдал военфельдшеру.

– Руки у врача должны быть теплые, – сказал он на своем языке.

Шпильковский не стал отказываться – он знал, что сегодня ему предстоит снимать мальчику швы, и руки должны быть послушными.

Под присмотром часовых, что находились на башне замка, из бойниц которого торчал ствол пулемета, комендант, рыжебородый и военфельдшер прошли в пристройку.

По дороге в смотровой кабинет помощник коменданта позвал из камеры Стайнкукера. Переводчик не помешает.

– Ветеринара мы звать не стали – погода слишком плохая, – сказал комендант, – вы ведь сами справитесь?

Батальонный комиссар перевел.

– Да, справлюсь.

Мальчик лежал на железной кровати. Рядом с ним была его мама. И хотя она уже не рыдала от отчаяния, все равно очень переживала за сына.

– Готтфрид, поблагодари доктора, – сказала Ульрика. – Это он тебя спас.

Стайнкукер перевел.

– Спасибо, господин доктор, – сказал мальчик.

– Как ты себя чувствуешь? Живот не болит? – поинтересовался Альберт Валерьянович.

– Чувствую хорошо. Живот болит чуть-чуть.

– Ну-ка, покажи.

Шпильковский внимательно осмотрел рану. Рубец уже успел хорошо затянуться.

– Отлично, сейчас тебе придется немного потерпеть, будем снимать швы.

Альберт Валерьянович попросил подать из шкафчика пинцет и ножницы, склянку с йодной настойкой. Во время операции по удалению аппендицита Шпильковский наложил мальчику узловой шов, теперь же он аккуратно с одной стороны раны потянул пинцетом за нить так, чтобы из кожи появилась часть шва. Затем он разрезал нить близко к коже и медленно, очень осторожно вынул шов так, чтобы внешняя нить не проходила через ткани и не смогла занести инфекцию. Подобную процедуру Шпильковский проделал со всеми частями шва.

Готтфрид морщился от боли, но, как настоящий мужчина, терпел.

– Это еще не все. Сейчас будет щипать.

Военфельдшер набрал на ватку йодной настойки и смазал рану.

– А теперь надо наложить стерильную повязку, и потом вы будете уже сами ее менять. Это нужно будет делать каждый день. И еще один важный секрет. Правда, сейчас погода не такая, но все-таки я должен вас предупредить. На будущее – не открывайте шрам перед прямыми солнечными лучами. От ультрафиолета выступит пигмент, и шрам потемнеет на всю жизнь. А так останется беленьким, красивеньким. Понятно?

– Понятно, – почти хором сказали мать мальчика, сам Готтфрид и комендант, внимательно следивший за действиями военфельдшера.

Шпильковский наложил повязку.

– Ну что, можно сказать, практически здоров, – улыбнулся он Готтфриду.

– Вот когда я выйду в море за рыбой, тогда и буду здоровым, – серьезно ответил подросток.

– Молодец.

– Прошу ко мне в кабинет, – сказал комендант.

Воспользовавшись моментом, Шпильковский бросил взгляд на карту Аландских островов, чтобы перепроверить себя, хорошо ли запомнил. Он не заметил, что его взгляд перехватил комендант.

– Пройдемте ко мне. Нам надо поговорить, – сказал начальник лагеря.

Кроме самого коменданта и фельдшера, к нему в кабинет прошли рыжебородый офицер и Стайнкукер. На дубовом столе стояла бутылка шотландского виски, на тарелках лежала порезанная на большие куски норвежская селедка, хлеб, вареная картошка, лук, бутерброды из черного хлеба и нежного куриного паштета. Вокруг закуски стояли заранее приготовленные четыре рюмочки.

– Прошу вас, за здоровье моего племянника. Новость о вашей удачной операции облетела острова. Вам благодарность от меня лично и от председателя лагтинга Аландских островов.

– Спасибо большое, но это был мой долг, – с достоинством ответил Шпильковский.

– Вот вам премия нашего парламента, – комендант достал из кармана пачку финских марок. – Но пока что я, конечно же, их отдать вам не могу. Деньги пока полежат у меня в сейфе до вашего освобождения.

Комендант открыл ключом стальной сейф, положил в него купюры и закрыл.

– Ну, давайте, – кивнул он рыжебородому. Тот разлил по рюмкам виски.

– Я пью за вас, за ваше умение! – произнес тост комендант.

Мужчины выпили.

– Ты, – обратился комендант к Стайнкукеру, жуя бутерброд с куриным паштетом, – теперь можешь написать обо всем в газете. Пускай товарищи знают о герое. Я не давал такого приказа, пока Готтфрид не почувствовал себя лучше, я не хотел об этом распространяться, но теперь можно.

– Да не стоит, – скромно сказал Шпильковский.

– Наливай.

Рыжебородый снова наполнил рюмки и поднял свою:

– За наше здоровье, которое находится в надежных руках русского доктора.

– За вас!

Трое мужчин – два шведа, подданных Финляндии, и один бывший батальонный комиссар РККА – чокнулись со старшим военфельдшером Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Третья рюмка была выпита после универсального шведского тоста «ску-уль».

– На вашем месте после этой ужасной войны я остался бы у нас, на нашем острове. Видите ли, врача у нас нет, а люди стареют, им нужна медицинская помощь. Вы бы хорошо зарабатывали, правительство выделило бы вам жилье.

– Спасибо, здесь бы я был практикующим терапевтом, а вот у себя на родине я скорее ученый, чем врач, я провожу различные исследования.

– Смотрите, чтобы комиссары не отправили вас исследовать сибирскую тайгу, – комендант показал на Стайнкукера.

Тот глупо улыбался. Рыжебородый громко засмеялся.

– А попытка побега отсюда равносильна самоубийству. Зима, холод, до Советского Союза – несколько сотен километров, которые надо пройти по территориальным водам Финляндии, а еще в Ботническом заливе столько якорных мин, как фрикаделек в супе. Хоть вы и дружны с красным капитаном, но он же не Посейдон… А здесь у нас твердая земля под ногами, тепло, гарантированный кусок хлеба, одежда-обувь по сезону, компания друзей по несчастью…

– А кое-кто из них нам все о вас докладывает, – подмигнул рыжебородый.

– Но мы надеемся на ваше благоразумие, – серьезно сказал комендант.

Возникла напряженная пауза.

– Давайте лучше выпьем за Аландские острова, – вовремя нашелся Стайнкукер. У комиссара язык был подвешен не только перед строем солдат, но и за столом…

– Давайте, – согласился комендант.

Его помощник налил.

– За Аланды! – по-шведски сказал Стайнкукер.

– За Аланды! – хором повторили все остальные.

Перед уходом Шпильковский попытался вернуть коменданту его рукавицы.

– Не надо, берите себе. Это мой вам подарок.

– Спасибо, – поблагодарил военфельдшер.

* * *

Вечером того же дня Альберт Валерьянович прошептал Брониславу:

– Комендант подозревает, что мы с тобой готовим побег. Кто-то стучит.

– Я знаю, кто это, – решительно ответил краснофлотец.

6

Выходные для охраны лагеря начинались с полезных хлопот. Первая смена в субботу утром сдавала в прачечную грязное белье и форму, получала чистую или по необходимости – новую. Вторая смена делала то же самое в воскресенье. Стиркой в прачечной не ограничивались. Здесь же некоторые военнопленные занимались починкой одежды и ее дезинфекцией. Комендант строго следил за чистотой формы подчиненных и их личной гигиеной, потому как знал по опыту Первой мировой войны о страшной болезни – сыпном тифе, разносчиком которой были платяные вши. Добровольцы из числа заключенных лагеря внимательно осматривали вещи охранников, затем стирали, замачивали или кипятили майки, трусы, портянки, штаны, кители и даже бушлаты своих надзирателей. Тому, кто находил в одежде вошь или гниду, выдавали поощрение – папиросы или травяной чай, а вещи отдавались на термообработку или, если были очень заношены и заражены, просто сжигались.

Прачечная напоминала общую баню, совмещенную с кухней, – сводчатый зал, с полом, обложенным кафельной плиткой, несколько больших кранов с холодной и горячей водой, похожие на железные гробы корыта у стен, а в центре – плита, на которой в баках и ведрах кипятили белье.

В эту субботу у Силантия Хомутаря было очень много работы. Он склонился над корытом и двумя руками драил на стиральной доске финскую гимнастерку. В прачечной клубились густые облака теплого пара, из-за чего уже в двух метрах ничего не было видно.

– Эй, Харитоныч, – крикнул Силантий, – глянь-ка, закипела ль вода в зеленом баке?

– Да где там, – из бело-серого тумана раздался хриплый голос, – угля совсем нет, откуда жару-то взяться?

– Слышь, Харитоныч, бери два ведра и сходи на хоздвор. Попроси угля. Работать невозможно.

– Хорошо-с.

Харитоныч, сгорбленный мужик примерно сорока пяти лет, весь мокрый от пота и пара, вынырнул из серо-белой тучи с деревянным коромыслом на плечах, нацепил на него два пустых ведра и прошел возле Хомутаря.

– Э, ты чего, с другой стороны обойти не мог? – набросился на него Силантий.

– Да ты чего? – не понял мужик.

– Чего-чего, вертишься перед носом с пустыми ведрами!

– Да брось ты, Силантьюшка, здесь же не твоя деревня. И я тебе не баба, – загоготал Харитоныч, показывая свои желтые зубы.

– Тьфу-тьфу-тьфу, – Хомутарь сплюнул три раза через левое плечо и постучал по дереву.

– Ладно, я пошел, – Харитоныч скрылся в клубах пара.

Через минуту скрипнула дверь, и в прачечной повеяло холодом.

Хомутарь нагнулся над корытом, но холодный сквозняк, дувший в спину, заставил его распрямиться.

– Макарий, посмотри там, кажись, этот раззява Харитоныч дверь за собой не закрыл! – крикнул он еще одному рабочему прачечной.

– Ладно, – послышалось с противоположной стороны зала.

В это время за спиной Хомутаря в облаке мелькнула тень, и, словно из пара, материализовалась темная фигура. Силантий инстинктивно почувствовал неладное, хотел было обернуться, но кто-то надел ему на голову оцинкованное ведро. И через мгновение Хомутарь вдруг оступился и с беззвучным стоном упал в корыто. Тихо плеснули мыльные волны.

Примерно через полчаса в прачечную вошел Харитоныч, неся на коромысле два ведра, полных угля.

– Эй, Силантий, я иду к тебе уже с полными ведрами… – загоготал мужик.

Однако Хомутарь не ответил.

Харитоныч подошел к корыту, где стирал Силантий, и в ужасе закричал:

– Господи, Макарий, быстрее сюда!

* * *

Спустя несколько минут в прачечную на крики рабочих вбежали рыжебородый – помощник коменданта, и двое солдат с автоматами. Харитоныч и Макарий уже самостоятельно вытащили Силантия из корыта и аккуратно положили на пол. Увидев бездыханное распластанное тело, рыжебородый послал одного из охранников за фельдшером, второго – за Стайнкукером. Им надо было расспросить рабочих, что они видели и слышали. Макарий дрожал, как осина, он понимал, что именно на него может пасть подозрение об убийстве. Это был долговязый, под два метра парень, очень худой, со впалыми глазами из-за постоянного голода. Он чувствовал, что из-за недоедания день ото дня слабеет, его большой организм требовал много калорий. А пайку все урезали и урезали, а военнопленных в Финляндию все прибывало, и их прокорм ложился дополнительным бременем на экономику малой страны. Ради дополнительного куска хлеба Макарий согласился работать в прачечной, а тут на тебе, такое дело – смерть начальника.

Первым в сопровождении солдата в прачечную быстрым шагом вошел Альберт Валерьянович. Он сразу же принялся осматривать Хомутаря. Задрал на нем мокрую одежду.

– Что с ним? – вместе со Стайнкукером пришел и комендант.

– Увы! Ему уже ничем нельзя помочь. У Силантия случился инфаркт миокарда, – сообщил Шпильковский. – А потом он упал в воду.

Комиссар перевел, произнеся «инфаркт миокарда» по-русски.

– Что это? – не понял рыжебородый.

– Разрыв сердца, – по-простому объяснил Альберт Валерьянович.

– Это что же, он чего-то испугался? – с подозрением глядя на рабочих, допытывался помощник коменданта.

Он, почесывая свою рыжую бороду, подошел вплотную к Макарию, снизу вверх с недоверием заглянул тому в глаза. На парня было жалко смотреть. Он стоял весь бледный и растерянный.

– Да ничего Силантий Хомутарь не испугался, – уверенно сказал Шпильковский. – Просто работа очень тяжелая. Человек весь мокрый. С жары, бывает, надо выходить на холод. Это ведет к простуде. Может, переносил ее на ногах. Кроме того, ему кошмары ночью снились. Несколько дней назад ночью он упал с верхнего яруса нар.

– Кошмары? – поднял брови комендант.

– Тревога и необъяснимый страх – первые признаки предынфарктного состояния. Условия работы здесь не ахти, и сами понимаете – неволя здоровью не помогает, – вздохнул Альберт Валерьянович.

– Да-да, я вот за углем сходил, потный, мокрый, – заговорил Харитоныч. – Чуть высохнешь – и на мороз. А потом опять в эту баню… Я уже тоже чувствую, что простываю.

– Подойдешь ко мне в бараке, – сказал ему военфельдшер.

– А что вы видели? – спросил у рабочих комендант.

– Я говорю, пришел с двумя полными ведрами угля, хочу их показать Силантию, глядь, а он… Присмотрелся – только ноги торчат из корыта. Потом смотрю, а его голова рядом с ведром в воде. И мыльные пузыри из носа…

– С каким ведром? – нахмурился комендант.

– Ну, с обыкновенным… Кажись, зачерпнуть воды ему надо было. Он нагнулся и упал.

– Такое вполне может быть – нагнулся, начал полное ведро поднимать, и сердце схватило, – сказал Стайнкукер.

– Так ты комиссар или доктор? – вмешался рыжебородый.

– Он все правильно говорит. Резкий наклон, подъем – происходит перепад давления. У вас никогда не было такого? Если вы резко в бане или в ванной встаете, у вас темнеет в глазах.

Рыжебородый задумался…

– Бывает, – ответил за него комендант. – А ты что видел? – обратился он к Макарию.

– Я-я… Н-ничего, – заикаясь, начал долговязый парень, – я там возле своей мойки стоял, – он показал рукой. – Везде пар… Черта лысого видать.

Последнюю фразу Стайнкукер, конечно же, перевел нейтрально – «ничего невозможно увидеть».

– Ладно. Поверим фельдшеру. Этого сегодня же похоронить, – приказал комендант своему рыжебородому помощнику. – А вы, господин Шпильковский, представите мне подробный отчет.

Коменданту смерть военнопленного от несчастного случая, если можно так выразиться, была более выгодна, чем преднамеренное убийство – не нужно было писать рапорт начальству. А то сразу бы прислали комиссию, началось бы расследование.

– И еще, – немного подумав, сказал комендант, – видите, какие здесь условия? Сами говорите – опасные для здоровья. Кроме того, меня беспокоит личная гигиена моих людей. А это все-таки относится к медицине. Прошу вас с сегодняшнего дня взять прачечную под свой контроль.

– Значит, как я понимаю, вы назначаете меня начальником этого заведения? – уточнил военфельдшер.

– Ну, еще бани и кухни. Будете у меня заместителем по санитарному надзору. Я давно думал об этом.

– Слишком хлопотно… – засомневался Альберт Валерьянович.

– Это приказ, – комендант дал понять, что может разговаривать резко.

– Слушаюсь, – подчинился военфельдшер.

– Приступаете сегодня же. Проверите здоровье этих людей. Как они стирают, в чем, ну и, конечно, качество их работы. Вместе с ними проверите одежду охраны, а затем и военнопленных на предмет паразитов, гнилости, грибков… Вам ясно?

– Ясно, – ответил Шпильковский.

– Йоханнес, чего ты стоишь? Похоронить. Живо, – повысил голос комендант на рыжебородого.

– Эй, вы, – крикнул тот на Харитоныча и Макария, – взяли и потащили.

– Нет! – приказал комендант. – Ты не видишь, люди мокрые и уставшие?

– Но не будут же наши солдаты копать яму для этого русского? – возмутился рыжебородый.

– А кто говорил, что это должны делать наши солдаты? Пошли их в лагерь, пусть возьмут четырех пленных, первых попавшихся. Кирки и лопаты возьмете у Олафа на хоздворе. Всё, вперед!

– Есть! – Йоханнес вытянулся в струнку, но в его глазах читалась нескрываемая злоба.

Стайнкукер стоял рядом и улыбался, наблюдая эту сцену. Она так напоминала ему его же армейские будни, которые, казалось, навсегда остались где-то далеко за холодным морем.

Его улыбку заметил комендант.

– Йоханнес, и этого забери. Будет команды переводить и киркой помашет заодно, а то засиделся он в одиночке. От скуки заболеет еще.

– Господин комендант, мне ж сводку с фронтов печатать надо, – Стайнкукер не любил физическую работу, а еще больше не желал встречаться с простыми красноармейцами, которые во время службы в рядах РККА не были связаны с партийной работой. У каждого из них явно имелся зуб на политрука.

– Пошел, – сквозь зубы сказал ему рыжебородый.

Помощник коменданта, солдаты и Стайнкукер один за другим вышли из прачечной.

Комендант еще раз бросил взгляд на мертвого Хомутаря.

– Приступайте к своим обязанностям, господин Шпильковский, – сказал он и тоже покинул душное влажное помещение.

Слова коменданта военфельдшер понял и без переводчика.

* * *

На ужине, который состоял из травяного чая и куска серого хлеба, к Альберту Валерьяновичу подошел Бронислав.

– Ну, замаялись мы, – сказал он, беря свою порцию, – а здесь и поесть нечего. Хоть в наши закрома залезь, – последнюю фразу он произнес шепотом.

– Я тоже замаялся – инспектировал прачечную. Завтра займусь баней. Послезавтра – кухней. Юного разведчика я возьму к себе в помощники. Никанора буду подключать в крайних случаях, а тебя – нет, чтобы комендант и особенно его помощник ничего не заподозрили.

– О, хорошее известие, у нас есть доступ и к продуктам, и к одежде, – обрадовался краснофлотец.

– И даже к мылу, – к ним подошел Капитонов.

– А на хрен оно тебе? – спросил Бронислав.

– Ну как? Чтобы мыться…

– Я имею в виду, зачем его с собой брать?

– С собой и не надо, а вот выменивать на что-нибудь можно, – объяснил хозяйственный Капитонов.

– Ладно, ребята, пойду-ка я полежу немного, – сказал Альберт Валерьянович. – А то уж больно утомился.

– Я тоже, – краснофлотец допил чай и отдал кружку дежурному.

– А ты от чего так устал? – спросил военфельдшер у Бронислава, когда они остались один на один.

– Хоронили Хомутаря. Земля мерзлая, еле выдолбили яму.

– Сам сделал, самому и убрать пришлось, так?

Бронислав промолчал.

– Я против самосудов.

– Все знают, что он предатель. Из-за него столько людей погибло.

– Доказательств-то нет, – настаивал Шпильковский.

– Есть, – упрямо возразил Вернидуб, – с нами копал могилу тот самый комиссар, о котором ты, Альберт Валерьянович, говорил. Он рассказал, что видел дело Хомутаря, там все про него написано.

– Но ты же всего этого не знал.

– Знал. Сердце красного капитана не проведешь. – Бронислав ударил себя кулаком в грудь. – Да и Пудовкин мне рассказывал.

– Пудовкин тоже приврать горазд. Ему если человек не нравится, он всякого насочиняет. Ты лучше держался бы от него подальше, – посоветовал военфельдшер, – за место старосты он человека на тот свет отправит.

– А что мне с ним, детей крестить? – эмоционально отреагировал краснофлотец. – Я с ним стараюсь не сталкиваться. Просто его рассказ удивительным образом совпал с рассказом Стайнкукера.

– И про кого тот комиссар еще рассказывал? – поинтересовался Альберт Валерьянович.

– Да ни про кого. Так, зубы заговаривал, хитрый, сын израилев. Так и хотелось его киркой по горбу огреть и положить рядом с Хомутарем. Терпеть не могу комиссаров. Им бы только револьверами перед строем махать. Человек чуть ошибется, они уже политику шьют, дело раздувают вплоть до расстрела. Жалко, солдаты близко стояли.

– Ты, Бронислав, не пори горячку, а то сам нарвешься на неприятности. Вместо воли в карцере окажешься, и я тебя оттуда не вытяну.

– Да раздражает все, не могу уже, – тяжело вздохнул Бронислав. – Успокоительного бы. Спирту там или валерьянки, – уголками губ усмехнулся он.

– Валерьянки, говоришь… Издеваешься…

– Да нет, я серьезно, Валерьяныч. Завтра, если распогодится, пойдем с сапером записываться на работу. Он тоже ходит злой, как медведь-шатун. Хоть свободы чуть-чуть глотнем. А я море увижу. Уже целую неделю штормит, никого на работу не берут. С тоски тут издохнешь совсем.

– Надо держаться, – вздохнул Альберт Валерьянович.

Шпильковский в душе осуждал убийство Силантия, но для себя он решил списать это на очередной ужас войны.

Наступило время отбоя, и в бараке выключили свет. Кольцо тусклого света оставалось только вокруг «буржуйки». Те из военнопленных, которые не хотели спать, собрались вокруг печки, чтобы потравить байки. Но большинство заключенных лагеря побрели к своим нарам…

7

В воскресенье утром над островом заунывно бил колокол. Жители маленьких поселков и отдельно стоящих усадеб надевали праздничные костюмы и отправлялись в единственную лютеранскую кирху, сложенную из красного кирпича. Ее высокая башня с острым пиком, словно острие морского кортика, казалось, вот-вот вспорет брюхо нависающей над островом туче или проколет огненный шар солнца, если день выдавался погожим. Военнопленные красноармейцы, призванные в ряды РККА из центральных и восточных областей СССР, попавшие на работу к «хозяину», жившему недалеко от лютеранского храма, застывали в удивлении. Такой архитектуры, такой красоты собора и ухоженности прилегающей территории вокруг они никогда не видели. Церкви в России стояли заколоченные, обшарпанные. В монастырях, в лучшем случае, располагалась какая-нибудь артель или коммуна, в худшем – лагерь для уголовников и врагов народа.

А здесь среди местного населения наблюдалось почтительное отношение к вере, что внушало военнопленным уважение и даже восхищение. И это несмотря на то, что в армии политруки вещали, что религия служит только лишь для одурманивания народа. Некоторые заключенные лагеря на Аландах просили своих хозяев сводить их после работы в этот диковинный дом Бога. Кое-кто украдкой, как умел, молился. Ведь они были христиане, а Бог один.

В воскресенье на работу местные жители брали военнопленных крайне редко, только в экстренных случаях. Этот день они традиционно посвящали отдыху и своей семье.

Однако именно в это погожее воскресное утро командир отделения саперов Никанор Капитонов и капитан тральщика Бронислав Вернидуб ехали в санях с верхом, украшенных родовым гербом барона Нурденшёльда. Сани, запряженные тройкой соловых коней, мчались по живописной дороге, что бежала между холмами.

– Эх, словно на русской тройке катаемся, – вырвалось у Никанора, – только вот глянешь на этот пик и понимаешь сразу, что это не Россия.

– Отчего же, я в Ленинграде видел лютеранскую кирху, – спокойно сказал Бронислав.

Сани издали въехали на небольшой холм, и лютеранская кирха открылась их пассажирам во всей своей красе.

– У нас крестьяне, когда видели церковь, снимали шапки и крестились, – сказал Никанор.

– Может, и ты крест на себя наложишь? – ухмыльнулся краснофлотец.

– Если бы наша церковь стояла, перекрестился бы.

Управлял санной бричкой сам «хозяин». Статный человек лет тридцати пяти с синими глазами, ровным тонким носом и аккуратно подстриженными темно-русыми усами и острой бородкой. Мужчина сидел на козлах вместе со своей красавицей женой. У нее были темно-рыжие волосы, такие же, как у мужа, четко очерченные брови, зеленые глаза, вздернутый носик и алые пухлые губки. Одной рукой барон держал упряжь, а другой обнимал баронессу. Они были похожи на молодоженов, жадно смотрели вдаль, ловили свои мгновения счастья. Пушистый снег искрился на солнце, скрипел, морозный ветер развевал гриву коней и выступающие из-под вязаной белой шапочки с помпоном волосы «хозяйки».

Этой ночью барон Нурденшёльд проснулся от дикого скрежета и страшного завывания ветра. Этот жуткий звук продолжался минут пять, а затем все резко утихло, и барон Нурденшёльд, обняв свою молодую жену, вновь сладко заснул. А наутро он обнаружил, что у одного из подсобных строений наполовину сорвана крыша. Барон был отпрыском древнего скандинавского рода и разводил элитных лошадей. Это было его хобби. Слава богу, ночной ураган не тронул конюшню, но в поврежденном строении держали корм для его питомцев. И если срочно не починить крышу, а погода вдруг переменится, пойдет мокрый снег или резко потеплеет и пойдет дождь, то отборный овес может пропасть. А такие породистые скакуны, как у барона Нурденшёльда, не выдержат грубой пищи.

Как и каждое воскресенье, семейная пара чинно выехала в кирху. А после службы барон и баронесса повернули к лагерю для военнопленных.

* * *

Желающих поработать распределял староста барака Пантелей Пудовкин. Старший охранник писал на бумажках цифры – сколько человек надо в ту или иную бригаду и фамилию заказчика, а Пудовкин, в свою очередь, подбирал команду и выпроваживал работников за двери. Военнопленные отдавали свою бумагу старшему охраннику, а тот делал отметку в журнале. Под отметкой красноармейцы ставили свою подпись, подтверждая тем самым, что не совершат побег и вернутся к вечерней поверке в лагерь. Затем желающих работать отводили к поджидавшему их «хозяину». Поначалу ему давали в помощь вооруженного солдата, а потом ограничились только лишь ведением журнала. Заказчик обязывался привести военнопленных лично, чтобы на обратном пути у военнопленных не возникало желания забраться кому-нибудь в дом. А вообще убежать с острова было нелегко, да и куда? В неприветливое зимнее море?

Этим утром Никанор проснулся от звона колокола. А вот завывания ветра за стенами барака слышно не было.

«Черт, такая погода, а сегодня воскресенье, – подумал он, – опять придется сидеть в четырех стенах».

– Склянки бьют, – зевая, проговорил Бронислав и, словно угадав мысли товарища, сказал: – Нам куковать в четырех стенах.

– Я все-таки подойду к Пудовкину, а вдруг «купцы» приедут.

Он быстро встал и направился к «буржуйке», где староста готовился к утренней поверке.

– Пантелей, – сказал Никанор, – если позовут на работу, я первый.

– А с какого это хрена ты первый? У меня список со вчерашнего дня ведется.

– Пантелей, ты же меня знаешь, в долгу не останусь, – криво улыбнулся Капитонов.

– Все рассчитываются, – отмахнулся Пудовкин.

– Все да не все, – Никанор с еле скрываемым раздражением протянул ему пять папирос.

Пудовкин достал из кармана серебряный портсигар и положил в него папиросы.

– Ты будешь третьим по счету.

– Только третьим?

– А что ты хотел, за пять сигарет тебя впереди всех?

– Ладно, – угрюмо сказал Никанор. – На вот тебе. Поджаришь на завтрак.

Капитонов знал, что любил Пудовкин, и протянул ему завернутый в бумагу кусок хлеба с салом. Как же Никанору было тяжело отдавать ценные продукты, но он прекрасно знал, что у хорошего хозяина можно взять больше.

Староста развернул сверток и посмотрел, чем его пытается подкупить Капитонов. Глаза Пудовкина заблестели.

– Ладно. Так уж и быть. Ты первый.

– И если сегодня «купцов» не будет, то завтра я тоже первый, учти.

– Ага… Это ты учти – только если кто-нибудь не перекупит очередь.

– Если перекупит, то я… – со злостью начал было Капитонов.

– Что ты? – Пантелей грозно из-под своих мохнатых бровей глянул на Никанора.

– Ничего.

И тут в дверь вошли вооруженные солдаты. В бараке включили свет на полную мощность.

– Всем приготовиться к поверке! – гаркнул староста.

Военнопленные начали с шумом строиться.

После поверки дежурные принесли баки с эрзац-кофе и мешки с серым хлебом.

Альберт Валерьянович сразу же после завтрака отправился инспектировать кухню, и еще ему предстояло проконтролировать прием одежды у второй смены охраны. С собой он взял Кривошапкина. Тот не хотел идти, тогда пришлось вмешаться Брониславу.

– Ты совсем ошалел? У нас такой шанс раздобыть форму, а ты филонишь, – сквозь зубы прошептал ему прямо в ухо краснофлотец.

– А ты сам не можешь? – грубо ответил Данила.

– Он действительно не может, – вмешался Шпильковский.

– А сапер?

– Слушай, малец, – краснофлотец взял Кривошапкина за грудки, – если ты хочешь с нами, то будь добр выполнять то, что тебе говорят.

Данила почувствовал «железные» ручищи красного капитана, увидел его дикий взгляд и почувствовал, что этот разъяренный человек способен на все.

– Ладно, пойду, – недовольно буркнул Кривошапкин.

Сгорбившись, он побрел вслед за Альбертом Валерьяновичем, а Бронислав громко сказал Никанору:

– Эй, сапер, перекинемся разок в «морские кости»?

Он достал из кармана вылепленные из хлебного мякиша пять кубиков и подкинул одной рукой.

– Давай. Все равно делать нечего.

Сапер, как обычно, проиграл моряку, и Никанор от досады покраснел, запыхтел.

– Итак, с тебя восемь папирос, – подвел итог Бронислав.

Тут дверь барака открылась, и охранник выкрикнул:

– Арбете!

– Арбайтен, арбайтен, – на немецкий манер зашушукались военнопленные.

Несколько человек сорвались с нар и побежали к двери.

Пантелей Пудовкин поправил свои роскошные усы и направился туда же степенным шагом.

– Хорош играть, мне пора. Кажись, сегодня мне подфартило, – Никанор встал и тяжелой походкой направился к дверям барака.

– Не везет в игре, повезет в работе, – поддел его краснофлотец.

Охранник протянул подошедшему старосте бумажку.

– Только одна? – загудели военнопленные.

– Только одна, – сказал староста, раскрыл ее. На ней было написано:

Baron Nordenskiöld

2

Snickare, takläggare.

И были нарисованы топор, молоток и крыша дома.

– Значит, так, – начал староста, – барону Нор-ден-ски-ёл-ду требуется.

– Я у этого барона работал! – выступил вперед коротко стриженный мужик, у него были заскорузлые темно-коричневые руки и лицо почти такого же цвета, может, чуть светлее.

– Не перебивай, – одернул его Пудовкин.

– Ему нужны конюхи, а я – кавалерист, – не унимался тот.

– Тихо! Молчи! – загалдели красноармейцы.

– Здесь нарисованы топор, молоток и какой-то треугольник… Кажись, крыша дома.

– Дай посмотреть, – из толпы вышел Никанор Капитонов.

Староста показал ему листок.

– Ему нужны кровельщики… Я согласен, – сказал сапер.

– Э, я тоже у себя в колхозе крышу крыл, – проговорил один из красноармейцев.

– Я тоже. И я еще со вчерашнего дня очередь забивал, – сказал другой, лысый широкоплечий мужик с бычьей шеей.

– Подожди, Кондратий… Всем на шаг назад! – рявкнул староста.

Красноармейцы нехотя отступили.

– К барону на работу пойдет, – Пудовкин сделал небольшую паузу. – Капитонов – раз…

– И Вернидуб – два, – добавил Никанор.

– Какой такой Вернидуб? – резко спросил староста.

– Мой товарищ. Мне с ним сподручней будет работать. На крыше все-таки.

– На крыше… – на секунду задумался староста. – Хорошо, вторым будет Вернидуб.

– Староста, ты это чего, – возмутился красноармеец, который еще со вчерашнего дня занимал очередь.

– Все, вопрос исчерпан. Вернидуб, иди сюда.

– Ничего не исчерпан, – заревел Кондратий, он рванулся к Капитонову, схватил того двумя руками за ворот.

И тут же осел на колени, разжав кулаки.

Из-за красноармейцев выпрыгнул Бронислав и ребром ладони ударил Кондратия по шее. Удар был коротким и точным. Никанор придержал потерявшего сознание Кондратия, чтобы тот не грохнулся на пол и не привлек ненужное внимание охранника. Затем усадил его возле нар.

К Брониславу, сжав кулаки, выступил Митроха – дружок Кондратия, рябой малый, резкий, всегда с кривой ухмылкой на лице. Он любил следить, кто чего делает в лагере, кто чего к себе в карман положил, кто с кем и о чем шепчется.

– Сзади, сука, ударил, мазута вонючая.

– Могу и спереди.

И не мешкая, каблуком морского ботинка Бронислав ударил Митроху в грудь. Тот отлетел в толпу красноармейцев, хотел было сразу же вскочить на ноги, наброситься с кулаками на краснофлотца, но военнопленные его удержали.

– Халё! – закричал охранник и передернул затвор винтовки.

– Сказано, что вопрос исчерпан! – вмешался староста. – Я сказал. Сегодня идут Капитонов и Вернидуб. Алля и орднинг! Все в порядке! Алля и орднинг! – поспешил успокоить охранника Пудовкин.

– Вернидуб – это я, – зло глянул на толпу Бронислав.

– А ты, мореман, хоть топор-то в руках держал? – выкрикнули из толпы.

– А по фамилии не видно, Вернидубом же величают… – отшутился красный капитан.

Староста отвел Никанора и Бронислава к охраннику, который стоял возле двери и не имел желания вмешиваться в разборки военнопленных, тем более он ни слова не понимал по-русски.

– Вот эти двое пойдут, – сказал Пудовкин.

– Хаар гёт, – приказал солдат.

– Пошли, – то ли догадался, то ли перевел Никанор.

* * *

Вскоре сани подъехали к усадьбе. Она представляла собой маленький дворец. В центре комплекса возвышалось здание с башенкой, к которому слева и справа примыкали два одноэтажных крыла. В одном были конюшни, в другом – хозяйственные и складские помещения. Строгие, скупые формы строений свидетельствовали о том, что этот комплекс был построен в эпоху классицизма.

Фронт работ красноармейцы увидели еще издалека – крыша была сорвана над крылом, где располагались складские помещения.

– Живут же буржуи, – сказал вслух Бронислав.

– Мы, молодой человек, не буржуи, – вдруг по-русски, правда, с очень сильным скандинавским акцентом, сказал барон. – Мы просто сумели сохранить то, что сделали наши предки. И немного приумножили.

Бронислав и Никанор с удивлением глянули на этого стройного аристократа.

– Вы, наверное, хотите спросить, откуда я знаю русский язык? – улыбнулся Нурденшёльд, – дело все в том, что представители моего рода когда-то жили в России. Покоряли Сибирь, открывали новые земли в Арктике. Например, организовывали несколько экспедиций на Шпицберген. Между прочим, я тоже там побывал.

– И я видел Шпицберген. Наши корабли из Питера ходили в Мурманск и как раз подходили к тамошним берегам.

– Значит, у нас с вами есть что-то общее.

Сани остановились у парадного подъезда. Барон подал руку баронессе.

– Чаю? Или вы предпочитаете сразу же работать?

– Чаю после мороза не помешает, – пробасил Никанор.

Двери парадного открыл пожилой лакей, седовласый и очень важный. На нем была темно-зеленая ливрея с блестящими галунами.

– Здравствуйте, – поприветствовал лакей красноармейцев на ломаном русском.

– Здравствуйте, – несколько смущенные, ответили красноармейцы.

– Организуй, пожалуйста, чайку работникам в малой столовой.

– Прошу, – слуга жестом пригласил Никанора и Бронислава следовать за ним.

– Затем дашь им инструмент, все расскажешь и покажешь.

Барон с баронессой удалились в свои покои.

В малой столовой было просторно и светло. Лакей попросил усаживаться гостей на старинные стулья. Круглый стол у окна покрывала белоснежная скатерть.

Красноармейцы расселись – и эти стулья, обитые бархатом, показались им очень мягкими.

– После деревянных нар это полный курорт для наших задниц, – прокомментировал Бронислав. Он видел, что лакей вышел из столовой.

– Не говори. И вставать не хочется, – согласился сапер.

– А придется, – загоготал краснофлотец.

– Ты хоть раз крышу перекрывал? – полюбопытствовал Капитонов.

– Не-а.

– И что ж ты будешь делать?

– Искать нечто полезное для нас.

– А я, значит, работать. За двоих, – теперь Никанору было не так смешно.

– Ну, я могу тебе инструмент подавать, доски и черепицу придерживать.

– Лучше б я кого-нибудь из мастеровых взял, – почесал затылок Капитонов.

– За то, что ты взял меня, тебе от меня великое благодарствие, – широко улыбнулся красный капитан.

В этот момент в дверях кухни появился лакей с подносом в руках. Он принес фарфоровый заварной чайник, чашечки на блюдечках и несколько крохотных булочек на тарелочке.

– Спасибо… – чуть ли не хором сказали красноармейцы.

Булочек было на зубок, а чаю – на глоток. Тем не менее Бронислав и Никанор согрелись.

– Ну, показывай, что тут у вас произошло. Будем разбираться, – Капитонов с шумом отодвинул стул и встал из-за стола. За ним, не так шумно, поднялся и Вернидуб.

Лакей отвел красноармейцев в складское помещение, в потолке которого зияла огромная дыра. Здесь уже были приготовлены деревянные брусья для новых стропил, в специальных ящичках – набор гвоздей, мотки бечевок, аккуратно сложенная, лежала новая черепица, а рядом стояла длинная лестница.

– Ого, так тут у вас всё есть, – удивился Никанор.

– Да, – сказал лакей, – и даже это.

Он открыл шкаф и достал из него некий агрегат, похожий на большой пистолет.

– Что это за диковинка такая? – поинтересовался Капитонов.

– Я не знаю, как это по-русски называется, а по-шведски это «скрувмейсэль».

Лакей показал на саморезы, а потом на нос агрегата.

– Это шуруповерт такой, – догадался Никанор. – Ну-ка покажи… Тяжелый.

– Здесь включать, а здесь провод на бобине, – объяснил слуга барона.

– А если, как раньше, черепицу в стропила гвоздями прибивать? Вот в эти отверстия, гвоздь побольше, держаться будет подольше. – Наверное, впервые за все время своего пребывания на Аландских островах Никанор Капитонов улыбнулся.

– Нет, гвоздями не годится, – упрямо проговорил лакей. – Надо крутить. Гвозди – это устаревший способ.

– Такой штукой я никогда не крутил, – стоял на своем сапер.

– Ну, тогда крутите руками.

– Давайте этот «курвокрут», мы как-нибудь приноровимся, – уверенно сказал Бронислав.

Красноармейцы первым делом забрались на крышу, расчистили место от обломков старой черепицы и стропил. Помогая друг другу, они отмерили, где положат новые… Никанор, как бывалый кровельщик, покрикивал на красного капитана. Работа, в принципе, ладилась.

Бронислав то и дело поглядывал вниз – лакей все время находился в складском помещении и следил за красноармейцами.

– Эй, как тебя там? – не выдержал краснофлотец.

– Микаэль, – громко ответил лакей.

– А я – Бронислав, а это Никанор.

– Очень приятно…

– Слушай, Микаэль, тебе приятно, когда ты работаешь, а на тебя постоянно пялятся?

– Что значит «пялятся»? Я не понимаю.

– Ну, ты на нас смотришь постоянно. Тебе нравится, когда на тебя постоянно смотрят?

– Не очень.

– Вот и нам не очень.

– Хорошо, тогда я буду читать книгу.

«Черт побери!» – подумал про себя Бронислав, а вслух сказал:

– Идет.

– Кто идет? – оглянулся Микаэль.

– Это я говорю, что хорошо… читай книгу.

– Да, только я сейчас за ней схожу.

– Давай.

Микаэль отправился в дом, а Бронислав, воспользовавшись моментом, быстро спрыгнул в складское помещение. Его глаза разбегались…

– Чего брать? – спросил он у Никанора. – Гвозди – из них сделаем вам заточки.

– Да ну, мы не пронесем их в лагерь, – резонно заметил Никанор. – Там дальше ничего съестного нет?

– Тебе бы только жрать…

Бронислав прошел дальше.

– Здесь овес. Чистый. Отборный, – сказал он из глубины помещения.

– Овес – тоже хорошо. Бери.

– А дальше какая-то хрень, не знаю, что это… Порошок какой-то запечатанный.

– Порошок? – задумался Никанор.

Услышав приближающиеся шаги, Бронислав быстро вернулся к лестнице и ловко взобрался на крышу.

Микаэль пришел с какой-то толстой книгой. Красноармейцы усердно застучали молотками – мол, выравнивали стропила. Лакей посмотрел, что работа в самом разгаре, присел на ящик, раскрыл книгу и начал читать.

– Что интересного? – весело спросил Бронислав.

– «Война и мир» Льва Толстого. В шведском переводе, – сказал Микаэль. – Второй раз ее перечитываю.

– Я про такую и не слыхал, – сказал Никанор.

– Этот писатель был помещиком при царе. А я помещиков принципиально не читаю, – проговорил Бронислав и с ожесточением начал пилить выступающий край бруса.

– Лев Толстой – это гениальный писатель, – произнес лакей и, не услышав ответа, углубился в чтение.

Через пару часов красноармейцев пригласили на обед. Им подали традиционный шведский суп из пива и яиц с ржаными сухарями. На второе были картофельные клецки и селедка в горчице. А на десерт – селедка в джеме. От такого сомнительного угощения Бронислав отказался, а вот Никанор съел и еще попросил.

После обеда все пошло так, как и раньше: работники клали черепицу, а Микаэль читал роман. Время уходило, а ничего полезного для себя красноармейцы так и не сделали. Они уже начинали изрядно нервничать, когда лакея вдруг позвала баронесса.

– Ты тут доделывай, а я спущусь, посмотрю, – сразу же сказал Бронислав.

– Нет, теперь я пойду, а ты доделывай. Здесь уже осталось немного, – возразил Никанор таким тоном, что красный капитан не смог ему перечить.

Сапер сразу же направился к мешкам с овсом, пересыпал его руками. Зерна были сухие, твердые и, казалось, совершенно не пыльные. Никанор насыпал горсть в карман штанов. Затем его внимание привлекли пакеты с белым порошком. Он поднес его к носу и почувствовал характерный запах.

– Отлично, – сказал он сам себе.

Никанор скрутил из старых газет несколько свертков и начал лихорадочно засыпать в них этот порошок. Но вдруг прямо за собой красноармеец услышал шаги. Он быстро засунул свертки в карманы и отбежал к мешкам с кормом для коней. В карманы, над свертками с порошком, Капитонов насыпал овса.

– Что ты тут делаешь? – грозным голосом спросил Микаэль.

– Да так, смотрю, чем вы своих лошадок кормите.

– Ты крал овес? – «раздутые» карманы красноармейца не ускользнули от внимания лакея.

– Да, взял немного… – сразу же признался Никанор.

– Давай выкладывай обратно, – приказал ему Микаэль.

– Может быть, вы нам сами немного дадите… Мы кашу сделаем… Мы же так, как вы, не едим.

– Выворачивай карманы! Вор! – Лакей вдруг стал похож на индюка. Он побагровел и пошел на Никанора.

Сзади из-за спины Микаэля показалась баронесса.

– Что тут происходит? – спросила она по-шведски у своего слуги.

– Это вор! – начал объяснять он.

– И что он украл?

– Овес.

– Овес? Нет, Микаэль, он не вор, – произнесла баронесса, – а изголодавшийся человек… Ты помнишь, как писал Джек Лондон, – человек на Аляске чуть не умер от голода. Его подобрало судно. А потом этот человек воровал хлебные корки и прятал под матрас.

– Госпожа, я читаю серьезную литературу, – буркнул Микаэль.

– Оставь его, мне пару горстей овса не жалко.

И хотя Никанор не понимал, о чем говорили баронесса и ее лакей, но чувствовал, что она – его спасительница.

– Вы уже все сделали? – по-русски спросил у Никанора Микаэль. – Показывай.

Капитонов вышел из складского помещения, за ним последовали баронесса и лакей.

На крыше Бронислав работал с засученными рукавами, держа в руке тяжелый шуруповерт, он прикручивал к стропилам последнюю черепицу.

Баронесса посмотрела на мускулистого моряка и восхищенно произнесла:

– Ду эрен старк!

– Она говорит, что вы сильный, – перевел сказанное лакей.

– Спасибо. Вот уже все готово, – Бронислав стоял и улыбался во весь рот. – Вот видите, все готово.

Складывалось впечатление, что всю новую черепицу положил красный капитан, и Капитонов набычился.

– Мы старались.

– Вальстэк! – произнесла баронесса.

– Молодцы! – снова перевел лакей.

Принимать работу на крышу полез сам старик, при этом он без конца пыхтел и кряхтел. Микаэль придирчиво осмотрел каждую черепицу, потрогал руками.

– Ну как, принимаешь работу? – К складскому помещению подошел сам барон Нурденшёльд, он говорил на русском.

– Принимаю, – вздохнул Микаэль и полез вниз.

За ним на землю спустился и Бронислав.

Баронесса украдкой бросила восхищенный взгляд на красного капитана. А тот, выпятив грудь, сказал:

– Дело сделано!

– Благодарю за работу! – Барон Нурденшёльд пожал руку сначала Капитонову, затем Вернидубу.

– Спа-сибо, – старательно произнесла баронесса и добавила несколько слов по-шведски.

– Мы приглашаем вас на ужин. Микаэль, покажи нашим гостям, где они могут умыться.

Лакей отвел работников в гостевую ванную. Через полчаса красноармейцы, раскрасневшиеся от теплой воды и душистого мыла, сидели за длинным дубовым столом в большой столовой. Перед каждым лежал набор из нескольких ножей и вилок. Никанор растерялся. Ножи лежали справа, а вилки – слева.

– Для чего здесь столько всего? – прошептал он Брониславу. – Я не умею есть по-буржуйски.

– Не дрейфь, смотри, как это делают они, и повторяй, – попытался успокоить товарища Бронислав.

– Так что, тыкать вилкой левой рукой?

Никанор увидел, что на него смотрит дворянская чета, и густо покраснел. Барон и баронесса завернули себе за воротник салфетку и взяли ножи. То же самое сделали и красноармейцы. Бронислав вообще делал вид, что он вот именно таким образом и принимает пищу у себя дома. На этот раз им подавали гороховый суп с ветчиной. На второе была тушеная капуста с яблоками и мясные тефтели с хреном. Запивали гости и хозяева шведским глёггом – своеобразным грогом из красного вина, подкрепленного водкой, с миндалем, изюмом и имбирем.

После нескольких глотков глёгга красноармейцы почувствовали себя более свободно и расслабленно, особенно напиток помог Капитонову.

– Расскажите, какие условия содержания военнопленных на наших островах? – поинтересовался барон.

– Сносные. Нормальные, – ответил Бронислав, особо не вдаваясь в подробности.

В разговор включилась баронесса.

– А в Советском Союзе нашим военнопленным тоже предоставляются сносные условия содержания? – перевел вопрос баронессы ее муж.

– Да, конечно, – уверил краснофлотец, – и даже лучше, ведь на экономику Советского Союза эта война не сильно влияет.

– Да, – сказала баронесса, – Россия – страна огромная.

– Теперь это СССР, дорогая, – аккуратно поправил свою жену Нурденшёльд.

– Это первая в мире страна, где победила пролетарская революция! – воодушевленно затараторил Бронислав, но, глянув на лица дворянской четы, тут же замолчал.

Возникла неловкая пауза.

– А у вас, я погляжу, черепица добротная, – нашелся Никанор.

– О да, финская.

– Финская? А я думал немецкая…

– Так все думают: если что-то сделано качественно, то, значит, обязательно сделано в Германии, – сказал Нурденшёльд. – Но и в Финляндии, поверьте мне, на качество тоже обращают внимание. Впрочем, вы и сами уже в этом убедились. Вообще-то здесь все дело в культуре.

Барон перевел свои слова жене. Та снова включилась в разговор:

– Я вхожу в попечительский совет образовательных учреждений на Аландских островах. Мы обращаем большое внимание не только на качество преподавания, но и на качество полученных знаний. Ведь образованный гражданин – это всегда культурный гражданин, не так ли?

– Да-да, – согласился Капитонов.

Бронислав молчал.

– Вы с этим согласны? – посмотрела на него баронесса.

– Да, культуру надо продвигать в массы, – оживился Бронислав. – Был у меня матрос, все делал из рук вон плохо. Ни палубу выдраить, ни, извините, гальюн прочистить… А почему? А потому что он несознательный был, то есть совершенно некультурный. Ничего не читал. Ни товарища Маркса, ни товарища Энгельса, ни товарища Ленина. Но получил от нашего политрука задание – вызубрить Апрельские тезисы Владимира Ильича на память, а это надо было сделать в свободное от несения службы время, так, знаете, он сразу же стал более качественно все делать, – язык у Бронислава уже начал заплетаться, ведь красный капитан давно ничего крепче черного чая не пил.

Барон почти ничего не понял из его речи, поэтому не стал переводить ее баронессе, которая блестящими от глёгга глазами смотрела на задорного Бронислава.

– На северном острове Аландов есть поселок, там живут несколько русских, – решил переменить тему Нурденшёльд, – семьи моряков Российского императорского флота. Герои Цусимы и их потомки. Они сражались за Россию против Японии, и они, как и я, не поняли, а чего, собственно, добиваются большевики. Ведь если сравнивать государство с кораблем, то на нем всегда должен быть капитан, офицеры и матросы. Иначе будет, как у вас говорят, бардак.

– Вот именно у нас в государстве бардака нет! У нас полный социалистический порядок.

– Но ваш порядок держится на страхе.

– Боятся те, кто поддерживает врагов пролетариата! – грозным голосом произнес уже изрядно захмелевший красный капитан.

В беседу вмешалась баронесса. Она встала и, отчетливо выговаривая каждое слово, чтобы к ней прислушались, сказала:

– Лёт дэт вара фриэд!

– Моя жена предлагает поднять бокал за мир, – сказал Нурденшёльд, – пусть скорее наступит мир!

– За мир! – воскликнул Капитонов.

– За мир и дружбу между угнетенными народами! Выпьем стоя! – проговорил Бронислав.

Он встал, как раз напротив баронессы, глянул на нее и пошатнулся, но все-таки сумел удержать равновесие. Красный капитан по старой моряцкой привычке широко расставил ноги, словно борясь с качкой на корабле, гордо выпятил грудь.

После этого все поднялись, протянув друг другу бокалы, чокнулись и допили глёгг. Особенно тянулась к краснофлотцу баронесса – ей было интересно за ним наблюдать, такой тип людей ее забавлял.

Мужчины пошли перекурить. Барон Нурденшёльд угостил красноармейцев настоящим американским табаком. В специальной машинке он скрутил сигаретки. Красноармейцы с удовольствием вдыхали дым. После того, как сигареты были выкурены, хозяин усадьбы сказал:

– Пора одеваться. Мы с женой вас отвезем.

– Баронесса тоже поедет? – спросил Бронислав.

– Да, она любит кататься на закате. Очень красиво.

– У нас на Волге закат и восход такой… такой… – не смог дальше сказать Никанор.

Баронесса вышла в белом горностаевом полушубке. За ней следовал важный Микаэль. Он протянул каждому красноармейцу по свертку.

– Здесь селедка и хлеб. Сигареты. А вам, – барон Нурденшёльд обратился к Никанору, – моя жена положила сладкого лосося. Вам же понравилась рыба в варенье?

– О да, – смущенно проговорил Капитонов.

– Благодарствуем, – сказал Бронислав, – давай, держи, Микаэль, – краснофлотец протянул свою лапу напыщенному лакею.

Тот, перехватив усмешку своего господина, аккуратно пожал руку моряку.

– За крышу не беспокойся, – сказал Капитонов в запале, – ее делал я, а я – лучший кровельщик в Красноволжском колхозе.

– Посмотрим, – скептически сказал Микаэль. – До свидания.

Теперь тройкой соловых лошадей управляла сама баронесса. Она пустила лошадей рысью… И вдруг Бронислав зычным и довольно красивым голосом затянул:

– Поедем, красотка, кататься…

Баронесса и барон обернулись.

– О! – удивились они.

И Брониславу пришлось начать старинную русскую песню с самого начала:

– Окрасился месяц багрянцем, где волны бушуют у скал, поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал…

* * *

В лагере Капитонову и Вернидубу пришлось расстаться с большей частью сигарет, подаренных им бароном Нурденшёльдом. Они заплатили охране, чтобы те не сильно их шмонали. Солдаты прощупали пленников – не принесли ли они колюще-режущих предметов – и пропустили в барак. Ну а там еще отдали «дань» Пудовкину.

– Настоящий американский табак, – шепнул ему на ухо Бронислав.

Староста остался доволен. Ночью красный капитан ткнул Никанора в бок и прошептал:

– Что ты там у барона украл?

– Удобрение.

– Удобрение? А на хрена тебе удобрение сдалось? Будешь цветы в бараке выращивать? – пошутил Бронислав. – Ладно, а если серьезно?

– Серьезно говорю, удобрение. Аммиачная селитра.

– Ну и для чего она?

– Я знаю, как из нее сделать взрывчатку.

– Молоток, – похвалил его Бронислав.

– Вы что, не замудохались? – встрял в разговор Кривошапкин. – Я-то думал, что вы за день там вымотались, а вы не спите.

– Спи, салага. Не хотел идти работать. А мы зато глёггу глёггнули, – похвастался краснофлотец.

– Чего?

– Горячая шведская водка такая, с приправами. Вкуснота.

– Да ладно заливать. Водкой вас там поили…

– Хочешь, дыхну?

– Ну, дыхни.

От Бронислава на самом деле несло перегаром, разбавленным какими-то ароматами.

– Понял, салага?

– Да, повезло…

– А мне повезло вдвойне, – похвастался Бронислав.

– Это как? – удивился Данила.

– В меня баронесса втюрилась… Как увидела, так и влюбилась, – похвастался Вернидуб.

– Да не трынди ты.

– И представь, рядом стоит ее муж, барон, а она мне глазки строит.

– Красивая? – мечтательно спросил Кривошапкин.

– Очень. Рыжая-бесстыжая. Не девка, а огонь. Обнимешь такую – обожжет.

– Да хватит мне мозги крутить…

– Эй, Никанор, правда в меня баронесса втюхалась?

– Правда, – подтвердил Капитонов, он принял правила игры краснофлотца. – На свидание обещала пригласить и письма каждый день писать…

Все трое заржали, зажимая себе рты, чтобы не разбудить спящих красноармейцев.

– В следующий раз я пойду с вами, – пообещал Кривошапкин. – А то Валерьянка меня загонял…

– А форму вы достали? – уже совершенно серьезным голосом спросил Бронислав.

– Фельдшер списал несколько комплектов. Мы их спрятали в надежном месте, – сообщил Данила. – Еще заказали Макарию, чтобы он пошил вещмешки.

– О, за это тебе от меня сигаретка… Настоящая, американская.

Бронислав глянул на нары Шпильковского – Альберт Валерьянович спал глубоким сном.

– Что бы мы без Валерьянки делали… Давай спать. Отбой.

8

В понедельник в барак снова пришли охранники с бумажками. На сей раз они брали много военнопленных – работы хватило всем желающими, поэтому конфликтов не возникало. Хотя Кондратий и его дружки с самого утра обступили старосту, и тот вряд ли решился бы лишить их первой очереди.

Им досталась работа в коровнике, а на бумажке, которую Пудовкин протянул Брониславу, красовался якорь и цифра «три».

– Ищи себе третьего, и вперед, – сказал староста красному капитану, – только быстро!

– Найдем… Эй, Данила, давай с нами! – крикнул Бронислав через весь барак.

– Куда это? – спросил Кривошапкин.

– Туда же, куда и вчера, – бодро объяснил краснофлотец.

– Это к баронессе, да?

– А как же, – убедительно крякнул Капитонов.

– Собирайся резче, – Бронислав уже повернулся к Пудовкину, – есть третий.

Минут через сорок всей троице вручили тяжелые ломы и провели на борт белого сейнера с черной полосой по ватерлинии. За время стужи и вынужденного простоя его борта полностью обледенели.

Швед-рыбак показал, как надо отбивать лед, а потом знаками растолковал, что когда борта будут чистые, тогда и животы у красноармейцев будут полные. Он смешно погладил себя по брюху и отправился в домик на берегу, из трубы которого валил густой дым.

– Это что такое? – поднял брови Данила. – А где же барон и баронесса… И ваш хваленый глёгг?

– Вот расчистишь лед, и будет тебе глёгг. Не раньше, – буркнул Капитонов.

– Ну, бляха, шутковать решили, – надулся Кривошапкин.

– Чего шутковать? Подготовишь эту яхту к выходу в море, баронесса и пригласит тебя вокруг острова покататься, – едва сдерживая смех, сказал Бронислав.

– Ну да, яхта… Вот только интересно, чего это она так рыбой провоняла? – еще не до конца понимая, что его провели, проговорил Данила.

– А это просто барон любит на ней порыбачить, – начал было Никанор и больше не смог сдерживать смех.

Засмеялся и Бронислав. Вернидуб и Капитонов захохотали, держась за животы, нагибаясь над перилами и леерами.

Они смеялись так громко, что из лачуги высунулся и посмотрел на красноармейцев рыбак. Он тоже растянул рот в улыбке и зашел в дом.

Солнце сияло в ясном небе над подковообразной бухтой. Ее края затянул лед со снегом, но от самих причалов в морскую даль тянулась синяя дорога с белым, словно сахарным, крошевом льдин. Это был след недавней работы небольшого и юркого ледокола. Вдали синело море, а на горизонте виднелась ближайшая группа островков и скал.

Пока Капитонов и Кривошапкин усиленно махали ломами, Вернидуб сходил на нос сейнера и внимательно смотрел вдаль – запоминал маршрут. И, конечно же, посмотрел, как называется само судно. К счастью, прочитать название было не тяжело – «Albatross». Это был малый рыболовецкий сейнер, однопалубное дизельное судно водоизмещением от двухсот до двухсот пятидесяти тонн с надстройкой, смещенной к носовой части. Построено оно было в Дании в начале тридцатых, а значит, довольно современное. Еще два таких судна-близнеца стояли напротив, у соседних причалов. Только один сейнер был белый с оранжевой полосой по ватерлинии и назывался «Feniks», а второй – с зеленой полосой «Papegoja». «Феникс» и, наверное, «Попугай», догадался Бронислав.

Затем красный капитан прошел на мостик, сделал это он очень аккуратно, пригнувшись, прячась за стенами рубки, чтобы его не заметили с берега. И хоть все было на приборах написано по-датски, в принципе, как убедился Бронислав, он сумеет управлять этой машиной. «Сейнер – это тот же тральщик, – подумал краснофлотец, – только ловит не мины, а рыбу… А это намного легче». Порывшись в несгораемом шкафу, он обнаружил то, что и хотел, – судовую документацию, и не без удовольствия погрузился в чтение. Красный капитан Бронислав Вернидуб был любопытным и до безумия любил морскую технику. Свой тральщик, который, как и подобает капитану, он во время катастрофы покинул последним, мог бы – так, по крайней мере, думал он сам – раскрутить по винтику и собрать заново. Рассматривая чертежи, он вживался в это судно и представлял, как управляет им. Затем краснофлотец решил осмотреть машинное отделение. Увидев, что Вернидуб вышел из рубки, Данила опустил лом.

– Все, Броненосец, хорош, – сказал он, вытирая пот со лба, – теперь ты поработай, а я прогуляюсь по этому корыту.

– Ну ладно, – Бронислав пожалел своего молодого товарища, – давай.

– А потом я, – пробасил Капитонов.

Первым делом Данила отправился на камбуз, но, кроме чистых кастрюль, тарелок, пустых бутылок, банок, ничего путного не обнаружил. Чистота в этом хозяйственном помещении резала глаз. Продуктов тоже не наблюдалось. Скорей всего, их на судно еще не доставили, а старый запас закончился. В углу стояла бочка с рыбьим жиром. Кривошапкин открыл ее и тут же закрыл, чтобы не усиливать и так невыветривающийся запах рыбы во всех помещениях судна.

Заглянув под шкафы, Данила заметил рассыпанную крупу подозрительно красного цвета. «Ясно, крыс травили», – догадался Данила. Затем он спустился в кубрик. Но и там было хоть шаром покати. Однако на стенке он заметил одну очень, как ему показалось, нужную вещь.

Никанор уже запыхался и колотил лед, тяжело поднимая лом, а вот Бронислав был даже рад физической нагрузке.

– Ничего, размять мышцы и кости всегда полезно, – весело подбадривал он товарища. – Все равно, пока не очистим этот борт, нас не покормят.

– Да, но учтите, после обеда я пойду на экскурсию, а вы будете стахановцами, – тяжело дыша, проговорил Никанор.

Мерные удары ломами эхом разносились по живописной бухте. Морские птицы, которых этот резкий звук вначале сильно испугал, уже привыкли и весело кружили над очищенной ото льда водной гладью.

Бронислав то и дело вглядывался в ясную даль, старался запомнить фарватер, по которому следовал ледокольчик. «Зигзагов больших выписывать не придется», – убедился он.

К Брониславу и Никанору подошел Данила – он весь просто сиял от радости.

– Ну что там у тебя, давай выкладывай, – заметил его самодовольную физиономию краснофлотец.

– Тебе подарок. Ну и моя посильная помощь в подготовке к побегу.

– Показывай.

Данила похлопал по оттопыренному карману штанов, а затем достал из него довольно объемный, величиной с блюдце, компас.

– Это что? – поднял брови Бронислав.

– Как что? – не понял вопроса Данила. – Компас.

– Не компас, а компас, – сказал красный командир. – Где ты его взял?

– Как где? На корабле…

– Запомни, сухопутный хорек, корабль – средство передвижения по воде с различными военными целями, а эта калоша – судно. Понял?

– Понял, – буркнул Данила, – он в каюте на стенке висел. Я его скрутил – ведь мы в море поплывем.

– Не поплывем, а пойдем… Но на чем? Не на шлюпке же… А на вот таком судне.

– Вот нам и пригодится компас.

– Да компас есть на каждом судне. На нактоузе. А этот закрути на то место, где он был. А то рыбаки будут проверять все после нас – будет шум. А он нам не нужен…

– А если нам придется потом на шлюпке идти… всякое бывает, – не сдавался Данила.

– Если на шлюпке, то я сам сделаю компас.

– Ты, да ну, из чего? – вмешался в разговор Никанор.

– Из чего? – улыбнулся Бронислав. – Сапог ты драный… Да мне и делать не надо, только взять его. Вот он, смотри.

Из воротника своего бушлата Бронислав вытащил иголку с намотанной на нее ниткой.

– Вот это мой компас.

– Это компас? – удивились Никанор и Данила.

– Да…

– Дай посмотрю, – попросил Данила, чувствуя какой-то подвох.

– Смотри, если хочешь, – протянул иголку Вернидуб.

Кривошапкин повертел ее в руках, ничего необычного не заметил.

– Осторожно, смотри не уколись, – поддел его Бронислав.

– Ну, допустим – простая игла.

– Сейчас я вам покажу морское чудо. У каждого хорошего моряка есть компас в голове, – таинственно заговорил краснофлотец. – И сейчас я силой мысли эту иголку заставлю одним концом показывать на север, а другим – на юг. Это тяжело, конечно, но я постараюсь.

Бронислав взял иголку, начал делать руками магические пассы, затем приложил иглу к своей голове и в некоем исступлении замотал ею, при этом игла терлась о его волосы. Красный капитан так мотал головой около минуты. А затем быстро накинул на иглу петлю нитки, затянул точно на середине, иголка повисла в воздухе. Выпучив глаза, Бронислав начал шептать:

– Силы моря, идите за мной,

Покиньте землю, покиньте круг,

Предстаньте сейчас одной чертой,

Кажите мне север, кажите юг,

Кажите мне север, кажите юг…

Последнюю фразу он повторял до тех пор, пока игла не застыла. К изумлению Данилы и Никанора, ее острие показывало на север, а ушко – на юг, что совпадало с по казаниями компаса, принесенного Кривошапкиным.

– Ух ты, – непроизвольно вырвалось у молодого лейтенанта.

– Дай-ка я погляжу, что это за волшебная такая игла, – теперь попросил Никанор.

– Да пожалуйста, смотри, – Бронислав снял с петли иголку, отдал саперу. Тот внимательно осмотрел ее, чуть ли не понюхал.

– Видать, она сама была до этого намагниченная, как стрелка компаса, – сказал Капитонов. – Ну-ка, а с моей иголкой сделаешь то же самое? – хитро прищурился он.

– Давай, – согласился Бронислав.

Никанор вытащил из воротника своей шинели черную иглу. Она была немного длиннее, чем игла краснофлотца. Тот взял ее и снова ввел себя в транс. К полному удивлению Данилы и Никанора, эта игла тоже показывала, где север, а где юг, правда, ушком – на север, а острием – на юг.

Швед-рыбак увидел через окно лачуги, что русские перестали работать, высунулся из-за двери и крикнул:

– Ней арбейтар. Ней атер!

– Кто не работает, тот не ест, – перевел Бронислав, знавший по нескольку слов с разных языков. – Сейчас постучим, а ты завинти компас на место, а то вместо воли попадем в карцер.

Красноармейцы дружно взялись за работу.

Когда один борт сейнера был полностью очищен ото льда, швед вышел на улицу и замахал рукой – мол, теперь пора на обед.

На стол перед военнопленными розовощекая толстая шведка поставила тарелки с чечевичной похлебкой, заправленной говядиной. Ни Никанор, ни Данила не знали, что это за мелкая коричневая фасоль. Бронислав объяснил. Всем еда понравилась – еще бы, по сравнению с постной похлебкой в бараках.

Шведка с удовольствием наблюдала, как красноармейцы уплетают – значит, хорошо работают. А швед-рыбак достал бутылку с мутной жидкостью, поставил на стол, но открывать не торопился. Продемонстрировал и спрятал обратно в тумбу стола.

– Ду блёте упп ефте арбете, – сказал он и показал жестами, что, мол, помашете ломом, а потом сделал пальцами кольца, поднес ко рту, словно выпил, и состроил довольное лицо. – Ошень корошо, да, да, – засмеялся он.

После обеда работа не очень спорилась. Данила вообще поднимал лом с трудом. А Никанор после нескольких взмахов и вовсе сбежал в машинное отделение.

– Мне тоже туда надо, – сказал Бронислав, – я хочу осмотреть машину.

– После меня… – Никанор расстегнул форму и показал спрятанную на теле резиновую грелку. – Нам солярка нужна позарез. Тссс, – приложил он палец к губам. – Я готовлю фейерверк.

– Только осторожно, чтобы солярой от тебя не воняло, – сказал краснофлотец.

Никанор был человеком аккуратным, поэтому быстро нашел топливный провод, набрал полную грелку солярки, стараясь не пролить ни капли.

Когда солнце уже клонилось к закату, машинное отделение осмотрел Бронислав. Двигатель был чистенький, как будто только что с завода. Затем он нашел баки – солярка была зимняя, плескалась, ведь все-таки Финляндия – край северный и здесь знали, как обращаться с дизельным топливом. В общем, этот сейнер «Альбатрос» годился для их плана.

После работы, как и обещал, швед-рыбак, которого звали Маркус, пригласил красноармейцев на рюмку самогонки. Закуской послужили соленые огурцы, ржаной хлеб и соленая килька. Шведки не было, и рыбак сам с удовольствием приложился к стакану. В теплой лачуге охмелевший Кривошапкин попросил Бронислава показать фокус с превращением иголки в компас.

Маркус посмеялся, потом налил в миску густую самогонку, поднял с пола кусочек проволоки и, к изумлению Данилы, потер ее о его шинель, затем положил в миску с самогонкой пробку, на нее – проволоку. Плавающая пробка медленно закружилась и скоро остановилась – концы проволоки также правильно указывали на север и на юг.

– Молодец, – засмеялся Бронислав.

– Молодэц, – повторил Маркус.

И они пожали друг другу руки.

– Так что это? – спросили Данила и Никанор.

– Это специальная морская самогонка, – пошутил Бронислав.

Маркус достал пробку с проволокой, разлил из миски жидкость в стаканы.

– За электромагнетизм! – поднял тост Бронислав.

Выпили, крякнули, потому как самогон был градусов под семьдесят, и закусили.

– Натертыми о шерсть иголками, а значит наэлектризованными, мы так улавливаем магнитное поле Земли. Правда, надо знать, что магнитный полюс и северный не совпадают. Но это поправимо…

Поздно вечером всю троицу Маркус на санях отвез в лагерь. Там Бронислав «отчитался» Альберту Валерьяновичу, что в бухте стоят готовые для побега «сейнеры», и Капитонов сообщил, что у него тоже все готово. Кривошапкин продемонстрировал подельникам гайки, болты, куски стальной проволоки, которые умудрился стащить на сейнере и пронести в лагерь.

– Молодец, – похвалил его краснофлотец.

– А мне, Альберт Валерьянович, резиновый жгут обещали принести.

– Завтра он будет у тебя. Зачем он тебе?

– Он нужен мне и Брониславу… Все ради нашего дела.

За стенами барака выл ветер. На море погода переменилась, и на Аландские острова налетела снежная туча.

9

Снегопад длился всю ночь. А после завтрака резко прекратился. Снова выглянуло солнце. Все дороги в лагере, да и на острове были занесены. Поэтому островное начальство обратилось к коменданту, чтобы он направил военнопленных на расчистку.

Четверка друзей составила отдельный отряд, старшим лично сам комендант назначил Альберта Валерьяновича. Им выпало очистить от завалов самый дальний участок дороги от замка по направлению к поселку. Это говорило об особом доверии, которое испытывал комендант к военфельдшеру. Их место работы, как определил Кривошапкин, даже выходило за дальность выстрела пулемета со сторожевой вышки.

А их соседями была группа военнопленных под надзором старосты, от которого, конечно же, не ускользнули приятельские отношения коменданта и Шпильковского. Ведь самому Пудовкину и его красноармейцам приходилось разгребать сугробы под нацеленным им в спину стволом пулемета. С высоты крайней вышки их черные фигуры были отлично видны, словно муравьи, копошившиеся на россыпи сахарного песка.

– Эх, рвануть бы сейчас, – проговорил Кривошапкин на одном из перекуров. – Мы далеко, к бухте даже ближе, чем к лагерю.

– Только запасы наши там, – вздохнул Капитонов.

– Днем уйти невозможно. Догнали бы, – успокоил пылкость товарищей Альберт Валерьянович.

– Уходить будем ночью, по моей команде, – сказал Бронислав. – Я уже детально изучил расписание смены караулов. А этот снег означает, что атмосферное давление упало, несколько дней будет оттепель, лед подтает, станет тоньше, поэтому можем уходить. И если придется сворачивать с дорожек, которые проделал ледокол, то пойдем напролом – сейнеры крепкие. Ну, еще на море должен лечь туман. Это тоже нам на руку.

– Туман? – забеспокоился Никанор. – Так на скалы напоремся.

– А это уже нам обеспечит Альберт Валерьянович, вернее, его память.

– Да-да, я смогу представить карту, – уверил Шпильковский.

– И не дрейфь, я смогу вывести эту консервную банку для килек в открытое море. А там прикинемся бедными моряками и пойдем в Эстонию. Там стоят наши.

– А не проще было бы пройти в Швецию, это ведь ближе, – резонно предложил Альберт Валерьянович, – а в Стокгольме как раз обратимся в советское посольство.

– Там посмотрим, – отрезал краснофлотец, – значит, так, мой план побега таков.

Бронислав начал прутиком на снегу рисовать схему лагеря, расположение вышек, прожекторов, план замка и подходящих к нему дорог. Все склонились над рисунком и слушали, что говорит красный капитан.

Первым обернулся Кривошапкин, он услышал скрип снега за спиной. К четверке заговорщиков подошел Пудовкин.

Данила кашлянул, и Бронислав ногой стер все то, что только что нарисовал.

– Э, мужики… Мои уже все папиросы спалили, попросили меня, чтобы я у вас одолжил.

– Папиросы? – с недоверием посмотрел на старосту Бронислав.

– А чего это мы должны их своим куревом снабжать? – возмутился Капитонов.

– Я же сказал – в долг просят, – скривился Пудовкин.

Никанор глянул старосте за спину – восемь крепких мужиков, среди которых он узнал Кондратия, застыли, держась за черенки лопат, и исподлобья смотрели на них.

– Мои говорят, что вы только лясы точите и ни хрена не делаете. Придет начальство и погонит моих вам на помощь… И с обедом можем пролететь. А кому хочется за других вкалывать?

– Пускай твой Кондратий за собой следит, сколько он сделал, – сказал Данила.

И он хотел было уже показать фигуру мужикам с лопатами, но Альберт Валерьянович вовремя перехватил его руку.

– Не будем раздувать конфликт, – как можно более спокойным тоном произнес военфельдшер. – Никанор, дай им папирос.

– Каждому и мне… Девять, – сосчитал Пудовкин.

– Дай девять сигарет, – сказал Альберт Валерьянович Капитонову.

Тот нехотя отсчитал папиросы и отдал Пудовкину.

– Правильно, Альбертушка, не надо раздувать конфликт, – противно ухмыльнулся староста и пошел назад к своим.

– Сука, – сквозь зубы проговорил Бронислав.

– Я чувствую, что Пудило спелся с Кондрашкиной кодлой, – Данила посмотрел вслед старосте и окинул взглядом стоящих поодаль мужиков с лопатами.

– И еще хуже, – задумался краснофлотец.

– Слышь, по одному не ходим, – сказал Капитонов, – и вы, Альберт Валерьянович, тоже. Будьте осторожны.

– Они меня не тронут, – ответил Шпильковский.

– Носите заточки и держите их, когда спите, под головой, – посоветовал Бронислав. – Нам надо еще день-два. А там пускай они друг друга хоть сожрут. Ладно, за работу…

Все взялись за деревянные лопаты. Работали молча, зло…

Только один раз Бронислав спросил у Никанора то, что хотел спросить, когда рисовал схему, – все ли припасы на месте и готов ли «фейерверк».

Тот утвердительно кивнул в ответ.

10

С самого утра зарядил дождь. Его тяжелые капли смывали снег с домов, дорог, стучали, словно свинцовая картечь, по крыше барака. Никто из островитян в такую погоду не отваживался отправиться к лагерю, чтобы заказать себе работников.

Военнопленные сидели на нарах, кучковались по дружеским компаниям, травили байки, штопали одежду.

Альберт Валерьянович тоже был в бараке, он читал медицинскую книгу на немецком языке, которую ему принес старик-ветеринар.

Бронислав и Никанор отошли в сторону и о чем-то шепотом переговаривались. Данила лежал на своих нарах, смотрел в потолок – откровенно скучал.

– Ну, и что там пишут? – спросил он у Шпильковского.

– Что? – оторвался от книги Альберт Валерьянович.

– Есть интересное в вашей книге?

– Ах, да-да, конечно. Вот, например, о дизентерии. Существует амёбная дизентерия, а бывает и бактериальная.

– Это что, понос?

– Ну, вроде того.

– И охота же людям в таком разбираться, – Данила поднялся с нар, – пойду-ка я лучше в картишки сыграю.

– Бронислав предупреждал, чтобы мы держались все вместе, – забеспокоился Альберт Валерьянович.

– Да что будет? Все здесь, на виду, в одном бараке. Вы же с Брониславом меня в обиду не дадите.

Не дождавшись ответа от военфельдшера, он отправился к «буржуйке». Военнопленные резались в самодельные карты, кости, а также играли в сделанные из хлеба шашки, шахматы и даже домино.

– Ну, что, примете? – Данила заметил трех красноармейцев, которые уже подбили очки.

– Ну, давай, – согласились они. – На сигареты. Десять очков – сигарета.

– Не-а… Пять очков сигарета, – ужесточил правила Данила.

– Идет, – загорелись игроки.

На газете «Друг пленного» один из военнопленных огрызком карандаша нарисовал таблицу. Игра началась.

Даниле в кости везло. А в покерные кости – тем более. Он спокойно заканчивал «школу» – без проблем с трех раз выкидывал «тройки». Да и с первого раза ему выпадали многоочковые комбинации.

В азарте игры Кривошапкин не заметил, как к ним подошли Кондратий и Митроха. Они некоторое время вроде бы увлеченно наблюдали за игрой.

Была очередь Данилы. Он взял все пять кубиков и бросил на пол. На четырех выпало «пять», а последний кубик укатился под ноги Митрохи и остановился тоже на «пяти». Правда, всего лишь на секунду, потому как Митроха его легонько толкнул носком сапога. Кубик крутнулся еще раз и остановился с «единицей» на верхней грани.

– Покер! Там была пятерка! – воскликнул Данила.

– Нет. Там единица, – загалдели его партнеры по игре.

– Ты ногой подтолкнул кость, – Данила вскочил во весь рост перед Митрохой.

– Я ничего не толкал, – усмехнулся тот одним уголком рта.

– Там было «пять»! – не унимался Кривошапкин.

– Ты охренел, шкет, – Митроха толкнул его на Кондратия. Кондратий тут же с силой отбросил Кривошапкина на ближайшие нары.

Данила ударился головой о стояк, но не сильно, и только развернулся, как тут же получил кулаком в глаз от Митрохина. Кривошапкин упал на играющих в домино. И это его выручило. Вскакивая со своих мест, они поставили его на ноги, иначе молодой лейтенант лежал бы на полу.

Таким образом, у Кривошапкина появилось несколько секунд, чтобы принять стойку – разведчиков учили приемам. Он ступил навстречу Митрохе, схватил того за рукава, а затем провел классическую переднюю подножку – притянул его к себе, при этом резко развернулся, выставив под него ногу, и перебросил через себя. Данила не стал подстраховывать падение противника, как это делается во время соревнований, и Митроха с глухим стоном грохнулся о пол.

Теперь разведчик развернулся к Кондратию. Тот размашисто «заработал» кулаками, чтобы не подпустить Данилу к себе и по возможности провести удар в грудь или живот. Рядом с Кондратием встали с поднятыми кулаками еще трое его дружков.

Данила хорошо понимал, что силы неравны, поэтому он начал пятиться к «буржуйке» и вдруг резко подскочил к ней, выхватил раскаленную докрасна кочергу и начал махать ею перед четырьмя наступающими мужиками.

– Назад, а то всех порешу! – срывая голос, закричал Кривошапкин.

– Эй! Успокойтесь вы! – К Кривошапкину подбежал запыхавшийся староста, обхватил за плечи. – И вы отошли отсюда! Слышь, Кондратий? Или повторить?

– Мы, сука, с тобой еще посчитаемся, – прохрипел тот Даниле, весь багровый от ярости, – и своему мазутчику передай, что это и его касается.

– И Капитоше, – проговорил один из дружков Кондратия.

В это время входная дверь открылась, и в барак быстрым шагом вошли четверо охранников во главе с рыжебородым Йоханнесом. С ними рядом семенил Стайнкукер, который боязливо озирался по сторонам и жался к вооруженным «финским шведам».

Не обращая внимания на военнопленных, процессия прямиком направилась к нарам Шпильковского – рыжебородый прекрасно помнил, где они находились.

Альберт Валерьянович оторвался от книги. Лицо Йоханнеса было перекошено от злости. Он вырвал из рук военфельдшера книгу, бросил ее на соседние нары и что-то выкрикнул.

– Встаньте! – перевел Стайнкукер.

Шпильковский повиновался.

Один из охранников оттолкнул его дальше от нар. Другие принялись переворачивать матрас, заглядывать под деревянную кровать.

Вскоре в руках одного из охранников оказался финский китель, а у другого – штаны. Остальные охранники устроили шмон на соседних нарах – как раз на тех, где спали Данила, Бронислав и Никанор.

Рыжебородый взял финский китель, сжал его в кулаке левой руки, поднес к лицу фельдшера и снова заорал.

– Что это, – переводил Стайнкукер, – подготовка к побегу?

– Нет… – закачал головой Альберт Валерьянович.

– Нэт, – повторил это слово Йоханнес и свободной рукой влепил звонкую пощечину Шпильковскому.

Все находившиеся поблизости военнопленные обернулись.

– А что это? – говорил перепуганный Стайнкукер.

Своим видом он хотел показать, что он здесь только в качестве переводчика и никакого отношения к происходящему не имеет, мол, он вообще не в курсе, как начальство лагеря узнало обо всем этом.

Йоханнес что-то приказал, и Альберта Валерьяновича силой потащили из барака, не дав даже накинуть шинель и шапку.

Через несколько минут Альберт Валерьянович стоял перед комендантом лагеря в его кабинете. Йоханнес тряс перед собой конфискованной формой. Леннарт Хольмквист с очень озабоченным видом что-то проговорил.

– Комендант ждет ваших разъяснений, – сказал Стайнкукер.

– А какие могут быть разъяснения? – спокойным тоном произнес Альберт Валерьянович.

Он не утратил самообладания, даже когда разъяренный Йоханнес ударил его по щеке.

– Я принес эту форму в барак, чтобы починить. Посмотрите, вот здесь и здесь, – показал Альберт Валерьянович, – надо бы заштопать. Я хотел попросить, конечно, за дополнительный паек, чтобы кто-нибудь из красноармейцев это сделал…

Стайнкукер старательно все перевел. Лицо коменданта стало более приветливым.

– И попрошу впредь, – Шпильковский обратился к коменданту, – избавить меня от такого обращения… Или вообще, если это возможно, от общества этого человека, – глазами военфельдшер показал на рыжебородого.

Комендант только теперь обратил внимание на красную щеку Альберта Валерьяновича. Зная вспыльчивый характер Йоханнеса, он моментально все понял и что-то резкое произнес в адрес рыжебородого.

Тот, потупив глаза, буркнул в свое оправдание пару слов себе под нос.

– Йоханнес просит его извинить, – перевел Стайнкукер.

– Теперь я могу быть свободен? – вместо ответа спросил Шпильковский.

– Да-да, – ответил комендант. – И китель забирай. Как только починишь, или ваш мастер починит, мне лично покажешь, как его исправили. Возможно, в этом получится экономия.

Стайнкукер пересказал последние слова коменданта.

Тот кивнул двум охранникам, и они провели Альберта Валерьяновича назад в барак.

11

То, что произошло с военфельдшером, вызвало среди красноармейцев, по меньшей мере, недоумение и пересуды.

– Заворовался Валерьянка.

– Да, тут вора за версту видно, потому что вор вора не покрывает. Остров… Кто что украдет – даже если он начальство, – сразу же видать, – рассуждал сухонький человечек с блестящей лысиной.

– Интеллигент…

– Валерьянка хоть у басурманов украл, а у нас тоже крысы завелись, – сказал мужик, заросший щетиной по самые глаза, – поймаю, руки вырву!

– Ага, у Тимофея банку варенья увели, которую ему хозяин за работу дал, вот он и рассерчал, – выкрикнул кто-то из толпы.

Все заржали, потому что Тимофей с виду был похож на медведя, такой же криволапый, да и кличка у него была соответствующая – Топтыга.

Внимание лагерных давно уже переключилось с Данилы и Кондратия с его дружками на этот необычный для лагерной жизни случай со Шпильковским. Кривошапкин отбросил к «буржуйке» остывшую кочергу, отступил в глубь барака. К нему подошли Бронислав и Никанор.

– Пойдем выйдем… Поговорить надо…

Троица отправилась в дальний угол барака, где за плотными дверями была уборная. Место не из приятных, зато без особой надобности заходить сюда охотников не было.

– Ну что, семафор, рассказывай, что произошло? – шепотом спросил Капитонов, посмотрев на заплывший глаз Данилы.

– Я только отошел в кости перекинуться. Подкатили Митроха с Кондратием.

– Хорошо, что еще твои кости не переломали, – проворчал Бронислав, – говорил же, пока держаться вместе. Ладно, считай, легко отделался.

– Это они легко отделались. Повезло, что я никого не поджарил.

– Дурак ты, а потом в карцере сидел бы…

– Ладно уж… Вот что с Валерьянкой стало? – перевел тему разговора Капитонов. – Неужто на самом деле что-то ценное украл?

– Альберт? Украл? – покачал головой Бронислав. – Кто-то за нами следит и доносит. И доносит не самому коменданту, а вот этому – его заместителю. Этот рыжебородый сладенько улыбается коменданту, а сам готов яду ему в чай плеснуть.

– Мне тоже он не нравится. Змеюка. Я чувствую, как он русских просто всеми фибрами ненавидит, – с чувством высказался Капитонов.

– Мне Тимофей рассказывал, что он видел, как Йоханнес бросил в лицо Макарию форму – мол, плохо постирано. А форма была вся в краске, в машинном масле – отстирать можно только в чистом бензине, а не руками. А бензина-то нету… А потом охранники Макарию бак с грязной водой, со щелочью, на голову вылили, чуть глаз не лишили, сволочи поганые.

– Сука он, – согласился Бронислав… – Мне еще этот комиссар не нравится. Если «шведо-финны» чего не поймут, то у этого глаз, как у коршуна. Он же все видит, все разумеет. Сколько душ в нашей армии погубил!

– Да, этого бы гада под наш трибунал отдать, – протянул Капитонов.

– Под нашу «тройку», – мрачно пошутил красный капитан… – Только времени у нас нет, надо уходить. В ближайшие дни… А лучше всего – уже завтра.

– Куда уходить без Валерьянки.

– Черт!

– Я думаю так, – предложил Данила, – если с Валерьянкой что-нибудь сделают, даже если в карцер посадят, нам надо привести приговор этому комиссару в исполнение. А то я дам деру, а на душе кошки скрести будут, что эта падла тут живет и смердит.

– Я «за», – согласился Капитонов. – А еще бы и рыжебородого к чертям отправить. За Макария. Парень безобидный.

– Я тоже «за»… Но это к нашему основному плану отношения не имеет… И вот я еще что думаю, Стайнкукер и рыжебородый всегда там, – Бронислав показал на стены барака, – с той стороны, а за нами следит тот, кто здесь…

– Да перестань ты, – не согласился с краснофлотцем Никанор, – тут все свои. А разборки с Кондратием и Митрохой – семечки. На предательство они не пойдут.

– Я про этих придурков и не думаю. Это так, мозги с головой не дружат, а пузо набить хочется… Душа дикая, но не подлая. Здесь есть кто-то более хитрый и сволочной…

– Староста! – перешел на шепот Данила.

– Мне тоже так кажется, – согласился Бронислав, – только вот доказательств у нас нет.

– Да бросьте вы! – запротестовал Никанор. – У меня с ним хорошие отношения. Вот только берет с меня дорого, но это ведь понятно.

В дверь уборной постучали.

– Занято.

– Что это все занято, – послышался голос Топтыги. – У вас там сральня-заседальня?

– А тебя медвежья болезнь прихватила? Потерпи, – зло сказал Капитонов.

Бронислав уже шепотом продолжал:

– Я вижу, как он начал смотреть на Валерьянку, когда тот с комендантом подружился. Злоба и, знаете что, зависть в глазах у него. Пудила за свою власть боится. И он двух зайцев убивает одновременно. Подставляет Валерьянку – значит, Альберт уже ненадежный и начальствовать в бараке ему не дадут, а с другой стороны, сам показывает, какой он хороший староста, бдительный и преданный.

– И третьего зайца убивает, – продолжил Данила, – тем, что защищает себя. Ведь если мы сбежим, то, значит, он со своими обязанностями старосты не справился. Его могут и заменить.

– Да идите вы… Наговариваете на Пантелея, – начал горячиться Никанор. – Сколько раз он нас в первую очередь на работу ставил, и сам от таких, как Кондратий, защищал. Если бы не он, то у нас ничего бы не было готово!

Капитонов открыл двери уборной, которые придерживал, чтобы никто посторонний не сунулся. Увидел пританцовывающего Тимофея.

– Иди, топтыга-торопыга. Одно очко свободное, – Капитонов пошел в глубь барака.

У своих нар уже стоял Альберт Валерьянович.

На вопросы любопытных он отвечал:

– Попросили извинения и отпустили.

После отбоя Бронислав прошептал Шпильковскому:

– Завтра уходим.

12

На утренней поверке, которую проводил староста под надзором Йоханнеса и четырех охранников, Пудовкин попросил сделать шаг вперед Кондратия, Митроху и Данилу.

Из-за нарушения дисциплины им объявлялся наряд вне очереди.

В лагере сами военнопленные имитировали армейскую жизнь. Вначале наряды выполняли только младшие по званию. Но, когда начали поступать военнопленные из различных родов войск, а не только из сухопутных, все смешалось. Летчики и моряки презрительно смотрели на пехоту, десантники вообще отказывались что-либо делать. Их было всего пару человек, чудом уцелевших, потому что большинство парашютистов в этой войне погибали еще в воздухе. Медленное приземление на открытой местности, а таковой в Финляндии не так уж и много, было губительным. Десантники были легкой мишенью. Выявились большие просчеты в тактике десантирования.

Так как в лагере находился младший и средний комсоставы, в наряды постепенно начали ходить, в принципе, по очереди. Хотя, конечно, и здесь была своя специфика. В наряд сразу же ставили новеньких, младших по званию. И от нарядов можно было откупиться… Или заставить слабого…

Поэтому, когда Кондратию и Митрохе назначили наряды внутри барака, они заулыбались, понимая, что ничего делать не будут. А вот Даниле приказали убрать помещение в замке – вымыть кабинеты, коридоры и уборную у лагерного начальства. Вот здесь-то от работы не отвертишься, ведь будут проверять охранники.

– Чего это я в замок должен идти! – не выдержал Данила. – Они драку начали, пускай и моют полы.

– Рот закрой, – резко сказал Пудовкин, – по моим сведениям, это ты первый набросился на Митрохина.

Охранники жестом показали, чтобы Данила следовал к дверям барака.

«Сволочь», – со злостью прошептал Кривошапкин.

«Это он, гад», – подумал про себя Бронислав и прошептал Капитонову:

– Видать, сегодня не выйдет… Завтра! И все Пудовкин.

– При чем тут Пудовкин – это все шушера кондратьевская… Начесать бы им рыла хорошенько.

– Тихо, – предупредил Альберт Валерьянович, увидев, что Йоханнес смотрит на Бронислава и Никанора.

Те замолчали, изобразив безразличие…

А «убитого несправедливостью» Данилу чуть ли не пинками выталкивали из барака.

В замке ему всучили тряпку, ведро, показали фронт работы, которой хватило бы до самого вечера. Сжав зубы, он начал размазывать грязь по коридору. К Даниле приставили одного часового. Но тому вскоре надоело следить, и он предпочел периодически отлучаться в курилку и болтать там со своими приятелями.

После обеда Кривошапкина заставили вымыть пол в камерах-одиночках, в кабинетах коменданта и его заместителя. Даже в камере, где сидел Стайнкукер, будто бы тот сам не мог за собой прибрать. Мол, комиссар был занят – рисовал очередную агитку.

Весь день Данила ни с кем не перемолвился и словом, поэтому он решил покурить и поболтать с комиссаром. «Да хоть с чертом лысым, только бы русскую речь послушать».

– Ну, чего нового на фронте? – спросил он.

– Зима, боевые действия почти не ведутся, поэтому пока без перемен, – равнодушно ответил Стайнкукер.

– Да брешешь ты все. Если финны не сообщают, значит, плохи их дела. И что ты, бывший политрук, будешь делать, когда наши сюда нагрянут?

– Да как-нибудь без твоей помощи разберусь.

– Отбрехаться думаешь?.. А вот знай, не получится…

– Посмотрим, – уклончиво ответил Стайнкукер, его совершенно не радовал этот разговор с молодым и горячим красноармейцем.

– Ну да… Хочешь анекдот? – вдруг сказал Данила. – Его мне рассказал один мой знакомый красный капитан. – И, не услышав ответа, Кривошапкин начал: – Политрук объявил радисту выговор за то, что тот ушел в кают-компанию, не убрав рабочее место. Тот оправдывается: «Вам, товарищ комиссар, хорошо: рот закрыли – и всё, ваше рабочее место убрано»…

Данила сам рассказал анекдот, сам и засмеялся.

– Ну и что потом было этому радисту? – спросил Стайнкукер.

– Да ничего, история умалчивает. Служил и дальше на том же корабле.

– До первого советского порта…

– Это почему же?

– Потому что смеется тот, кто…

– …смеется последним, – перебил Кривошапкин.

– Нет, тот, кто смеется про себя… То есть не вслух, и ничем не выдает свой смех, – совершенно без эмоций сказал Стайнкукер.

– Ладно, а теперь серьезно, я за тебя, комиссарская морда, чухонский подпевала, убирать твое говно не буду, понял? А пикнешь своим хозяевам, сам на пику нарвешься, – угрожающим тоном проговорил Данила.

– Я вас, товарищ старший лейтенант, попрошу убраться самому. Из моей камеры.

– А откуда ты, гнида, знаешь мое звание? – повысил тон Кривошапкин. Его руки сжались в кулаки, он едва сдержал себя…

– Я много про каждого знаю, – сказал Стайнкукер.

– Кто много знает, тот мало живет, – бросил в ответ Данила и вышел из камеры красного комиссара.

В коридоре к Кривошапкину подошел приставленный к нему охранник и приказал вымыть пол в кабинете коменданта, того как раз не было на месте, а затем – перед дверью кабинета заместителя.

Перед порогом кабинета Йоханнеса через неплотно закрытую дверь Данила услышал слова, которые был способен понять. Это был финский язык. Правда, с местным «твердым» акцентом, однако красноармейцу все было понятно.

– Садись, пиши, – говорил заместитель коменданта, – у тебя почерк лучше, и пишешь ты без ошибок… В Хельсинки не будут носом крутить. Ты же финн?

– Да, – ответил солдат.

– У меня, Юкка, мать – финка. Финн финну больше доверяет, чем шведу. И, думаю, в Хельсинки примут меры. А то комендант развел тут либерализм. Идет война, погибают наши люди, а он возится с этими русскими, как с вольнонаемными. Доиграется он. Ему староста ясно докладывает, что готовится побег и, возможно, диверсия, а Хольмквист делает вид, что все это наговоры.

– Повышение стало бы для вас хорошим подарком к пятидесятилетнему юбилею, – заискивающим тоном произнес солдат.

– Не загадывай, юбилей уже завтра, а пока письмо дойдет, пока там что-то решат… Я же не ради себя стараюсь.

– Девушки из поселка обещали прийти – Анника, Мартина, Ингеборг, Солвейг…

– И Солвейг придет? – заинтересованно спросил Йоханнес.

– Да, Солвейг очень хотела прийти. Девушки стол накроют и песни хотят для вас спеть. Олаф патефон принесет, все обещали принести свои любимые пластинки, потанцуем.

– Я смотрю, вы больше праздник для себя устраиваете, чем для меня, – фыркнул рыжебородый.

– Да нет, я просто…

– Ладно, давай за дело. Пиши: главному управляющему…

В коридоре показался охранник, следивший за работой Кривошапкина, пришлось отойти от кабинета Йоханнеса. Данила усиленно замахал шваброй, чтобы повысить, как говорят в войсках, КВПД – коэффициент видимости полезного действия.

– Корошо, – проговорил солдат. – Бистро.

Охраннику уже явно наскучило торчать целый день при этом военнопленном.

* * *

К вечернему кофе солдат отвел Данилу в барак и передал старосте.

– Все, Кривошапкин, свободен. И смотри мне, руки не распускай, иначе в «холодильнике» окажешься, – наставлял его Пудовкин.

«Холодильником» военнопленные называли отдельную камеру в замке, которая очень плохо отапливалась. Она служила карцером.

– Отстань, – буркнул он Пантелею.

Кривошапкину все же пришлось выполнять то, что от него требовал финский солдат. Теперь злой, надутый, как индюк, Данила пошел к своим нарам, чтобы немного отдохнуть. Проходя возле «буржуйки», где резались в игры красноармейцы, он встретился взглядом с Митрохой. Тот скривил рот в ухмылке, и Данила понял, что ни он, ни Кондратий, конечно же, ни черта не делали. Только усталость не позволила Даниле врезать кулаком в эту ненавистную ему рожу. Да еще он хотел быстрее передать своим важные сведения.

– Есть что нового? – Бронислав по выражению лица Данилы понял, что тому есть что сообщить.

– Я знаю, кто стучит, – прошептал Данила.

– Кто?

– Пудовкин.

– Вы опять за старое? – встрял Капитонов.

– Теперь это уже точно.

Данила рассказал, что ему удалось подслушать.

– Вот сука, – уже сказал сам Никанор, – втесался в доверие, змеюка.

– Бляху ему в ряху, плешивая козлина, чтоб он загнулся и не выгнулся, згрёбыш хренов, – выругался Бронислав. – И что погано, у нас нет времени приговор привести в исполнение. Уходим завтра же, во время юбилея рыжего. У тебя, Никанор, все готово?

– У меня все готово было уже после генеральной уборки территории.

– Было бы неплохо охране во время пирушки в какой-нибудь кастрюльке подкинуть адскую машину, – предложил Кривошапкин. – Например, Валерьянович проинспектировал бы вместе с нами кухню… Тогда некому было бы за нами броситься вдогонку.

– Нет, – категорически сказал Шпильковский, – на праздновании дня рождения будут еще люди, ты же сам сказал – девушки.

– Да, Альберт Валерьянович прав, не надо вызывать ненависти к нам местного населения. А вот сочувствие островитян всегда может пригодиться, – согласился с военфельдшером Бронислав, – делаем все по предварительному плану.

– Эх, еще бы комиссара наказать, – протянул Данила, – он там, скорее всего, на всех нас досье собирает. Та еще сволочь.

– Комиссара я беру на себя, – хмуро ответил Капитонов, – не выношу политруков. По вашим описаниям, уж очень он похож на одну такую гниду, который накляузничал на моего друга. Его воронье из НКВД забрало. И где он сейчас – ни слуху ни духу.

– Завтра, как только стемнеет, всем быть готовыми, – сказал Бронислав, – и днем вести себя тише воды ниже травы, с Кондратием не огрызаться, на разборки со старостой не нарываться.

13

День выдался погожим, стояла оттепель.

Комендант с самого утра перед строем личного состава службы охраны поздравил Йоханнеса с пятидесятилетием, вручил пачку финских марок – премию, а также ценный приз – золотой портсигар с выгравированной на нем благодарностью «за безупречную службу».

Комендант с искренней симпатией пожал руку своему заместителю. Йоханнес, как могло показаться со стороны, был невероятно рад и счастлив. Хотя в глубине души он затаил обиду, ведь высокое начальство так и не присвоило ему очередного звания – майора, на которое он очень рассчитывал. И хоть комендант уверял его, что все документы он давно отправил в Хельсинки, Йоханнес подозревал, что Леннарт Хольмквист специально затянул с отправкой пакета. Да и вообще, Йоханнес считал, что коменданту давно пора на покой. Ведь старик занимал этот пост почти сорок лет и уже отстал от жизни. Сейчас мир стал более жестоким. В любой момент может разразиться большая война, которая будет похожа на столкновение континентов. А этот либерал сам сохраняет для русских их вояк – будущих завоевателей, которые уже имеют боевой опыт, прикидывают, обсуждают, где были их ошибки и просчеты, и как на самом деле надо было воевать против Финляндии. И эти все люди имеют звания, все они командиры, которые, конечно же, будут стремиться продолжить свою карьеру. И если будет подписано мирное соглашение, они благополучно вернутся домой и опять встанут в ряды Красной Армии. Вот тогда, через пару лет, все может повториться уже с новой страшной силой. А старик ничего уже не смыслит, устроил здесь курорт. Санаторий для испуганных и недобитых – нервы им лечит. Эти свои мысли Йоханнес выложил в своем донесении в Хельсинки и очень надеялся, что там-то его поймут и из заместителя переквалифицируют в начальника лагеря. Тогда у него будут все возможности «поработать» с пленными – отбить у них всякую охоту в будущем браться за оружие. Чтобы они дрожали при одной только мысли, что могут снова попасть в плен, а там – в лагерь.

Сразу же после торжественного построения Леннарт Хольмквист выехал по делам в Мариехамн, и лагерь целиком оказался в руках Йоханнеса. В этот раз он «заказчиков» пленных на работы не принял, потому что возвращение военнопленных с работ растягивалось до самой ночи. И в связи с празднованием ни он, ни личный состав охраны не хотели отвлекаться всякий раз, когда очередной «хозяин» привозил своего работника. Вообще всех военнопленных закрыли в бараке. Разрешали передвигаться только тем, кто был занят на хозяйственных работах. Еще Йоханнес попросил старосту выделить несколько человек для подготовки каминного зала в замке. Нужно было его прибрать, расставить стулья, собрать стол, натопить помещение. А еще наколоть дров. Для такого события, юбилея, решили топить камин не углем, а дровами, которые заранее купили в поселке. Чтоб пахло приятно и потрескивало красиво.

– Есть добровольцы колоть дрова? – спросил Пудовкин на построении.

– Есть, – вызвался Капитонов, – хочу поразмяться.

Бронислав тоже хотел вырваться из запертого барака, но перехватил настороженный взгляд старосты и отказался от своего намерения. Если бы опять пошли на работу Вернидуб и Капитонов, это могло вызвать подозрение.

– Проверю готовность, – прошептал Никанор.

– Давай, только очень осторожно, – сказал ему в напутствие Бронислав.

Из барака не выпустили даже Альберта Валерьяновича, хотя он должен был проверить новую партию продуктов. Йоханнес уважал военфельдшера за его профессионализм, но имел основания не доверять ему. Он понимал, что это самый умный его враг, да еще и друг коменданта.

Военнопленные занялись своими обычными делами – травили байки, вспоминали родину. Рассказывали, как выпивали, в каких девушек влюблялись, кто-то вспоминал свою семью, детей. И конечно, затевали азартные игры возле «буржуйки».

– Эй, Данила, иди сыгранём, – прокричал Митроха, – а то у тебя зенки разные – одна черная, другая белая… Непорядок… Надо, чтобы одинаковые были.

– Пошел ты, – огрызнулся Кривошапкин.

– Тихо, – остудил его пыл Бронислав.

– Эй, капитан, может, выйдем на разы? – рявкнул из середины барака Кондратий.

– А какой мне резон с тобой идти на разы? Я тебе рожу начищу, ты Пудовкину поплачешься, и меня гальюн в замок отправят драить.

– Погоди, скоро в бараке гальюнщиком станешь, – заржал Митроха.

Тут Вернидуб соскочил с нар.

– Бронислав, держи себя в руках, – попытался успокоить его Альберт Валерьянович.

– Эй, Кондратий, если ты такой тертый, давай на руках.

– Давай, мазута, – согласился Кондратий.

– Но смотри, газ не выпусти, – снова заржал Митроха.

Возле «буржуйки» устроили место соревнования. Противники легли на живот, каждый одну руку вытянул вдоль туловища, другую – поставил на локоть. Кондратий с виду был шире, выше, а его кулак мощнее, поэтому большинство красноармейцев были за его победу. Вокруг собрался чуть ли не весь барак. Судьей, конечно же, поставили Пудовкина.

Кондратий и Бронислав сцепились правыми руками.

– Раз, два, начали! – скомандовал Пантелей.

Всегда красное лицо Кондратия теперь стало багровым. Он прикусил нижнюю губу и изо всех сил качнул руку Бронислава.

Его дружки заревели.

– Давай, – завопил Митроха, – дави моремана!

Кондратий еще на несколько сантиметров повалил руку красного капитана.

– Держись, Броненосец! – закричал Данила. Он уже видел, что еще чуть-чуть, и положение его товарища будет безнадежным.

– Гребаный угорь, якорь тебе в штаны и торпеду в задницу, а не красного капитана! – проревел Бронислав.

– Аххха, – вдруг застонал Кондратий.

Ногти на его руке посинели, Вернидуб спокойно выровнял положение, а потом сильным рывком сломил последнее сопротивление Кондратия и положил его руку на пол.

Кондратий вскочил, отбежал в глубь барака, держась левой рукой за кисть правой. За ним пошел Митроха.

– В чем дело? – спросил он.

– Ничего… Сука… – стонал тот.

– Э-э, Пантелей, это несправедливо, – из толпы наблюдавших вышел красноармеец. К нему пристала кличка «Чкалов», потому что он на самом деле был летчиком и звали его, как и прославленного героя, Валерий.

– Почему?

– Потому что во время соревнований нужно молчать. А морякам ругань силы дает.

– Да чего ты мелешь, – не понял его Пудовкин.

– Давай, мореман, со мной, – сказал «Чкалов». – Правая у тебя устала, давай левой. И молча.

– Ты, Валерий, не хитри, – раздалось из толпы. – Ты же левша…

– Ты левша? – переспросил Бронислав.

Тот замялся.

– Тогда, – протянул красный капитан, – иди ты на ….

Толпа грянула смехом.

– А давай, Чкалов, со мной, – прогремел басом Топтыга. – Мне что правой, что левой.

Соревнование продолжилось.

– А что случилось с Кондратием? – спросил Данила у Бронислава, когда они отошли от круга «болельщиков».

– А что такое?

– Чего он так застонал?

– Ты чего, не слышал? Я выругался – и сила появилась, – усмехнулся красный капитан.

– Нет. А если честно?

– Это честно. Еще Петр Первый, когда флот создавал, научился «загибать» – так загнет, что корабль трещит… А знаешь, как наказывали моряка? Его ставили к мачте и давай ему в лицо по матушке загибать. Знаешь, что такое большой петровский загиб?.. «Трисучьепадловая выссака, сраногнойная сволота, стервозное тригниговно, высраномудаватое дерьмище, падлопростокотский стрервопрохерун, проссанная сволотоскуха, трипердоватая сучьескотина, многохренозадая проссоножопище, мудопрошлюхская гноепадла»… и так далее. У морячков от таких слов глаза вылезали, и уши в лист табака скручивались, они молились, чтобы только поносить и орать перестали. После такого не то что дисциплину нарушать – жить не захочется.

– Неужто такая сила в словах? – не поверил Данила.

– А ты думал… Но по правде, скажу тебе вот что… Пошли в курилку… там договорим.

Они отправились к дальнему углу барака, где была дощатая «холодная» пристройка. Разрешалось курить только там. В курилке никого не было. Бронислав предложил свою папиросу:

– Учти, сухопутная крыса, табак ядреный. Я специально в папиросу добавляю своей смеси.

– Давай…

Данила затянулся и закашлялся.

– Да уж, глотку прямо выворачивает.

– Ну, точно, как в старой морской байке. Угостил как-то боцман юнгу своим табачком. Тот, как и ты сейчас, затянулся и полчаса кашлял. «Что это у тебя за табак такой?» – спрашивает юнга. «А это мой особенный, – говорит боцман, – я в него волосы своей любимой добавляю». Все опять давай ржать. Тогда решил юнга отомстить боцману. В первом же порту купил самый ядреный, самый дешевый и самый вонючий табак. На корабле угостил им боцмана. Тот курит, и хоть бы хны. Только морщится и чих сдерживает. «И что ты туда добавляешь?» – спрашивает боцман у юнги. «Как что? – отвечает юнга. – Волосы своей любимой». – «Вот что я тебе скажу, салага, – отвечает боцман, – близко к заднице рвешь».

Данила засмеялся.

– Вот, брат, такие морские штучки рассказываем, – похлопал Бронислав молодого товарища по плечу. – А насчет армреслинга, как называют англичане нашу борьбу на руках, то вот что я тебе скажу: чтобы стать моряком, надо походить под парусами, научиться узлы вязать и развязывать. Пальцы становятся крепкими, понял, салага?

Данила кивнул.

Красный капитан показал на торчащий из стены барака гвоздь.

– Смотри.

Вернидуб выплюнул «бычок», схватил указательным и большим пальцами за шляпку гвоздя, начал тянуть и постепенно вытянул его наполовину…

– Ни фига себе! – удивился Данила.

– Ладно, шутки в сторону, – Бронислав засунул гвоздь обратно. – Сегодня ночью я и ты уходим отсюда. Здесь, видишь, стена уже разобрана. А Никанор и Альберт Валерьянович – через уборную…

– Альберт через уборную?

– Он не курит же…

– Ясно…

– Как только получится проход в колючей проволоке, бежим. Если будут стрелять, не оборачиваемся, понятно?

– Понятно.

– Все… Ждем вечера. А к этим уродам – Кондратию и Митрохе – на кабельтовый не подходи.

– Да черт с ними.

– Пускай черт будет с ними, а фортуна – с нами.

Бронислав и Данила вышли из курилки и услышали возбужденные крики.

Топтыга положил левую Чкалова.

– Эй! – крикнули из толпы, когда красный капитан и Кривошапкин подошли к месту соревнований. – Бронислав, отошла твоя правая?

– Отошла, отошла и сюда пришла, – ответил Вернидуб.

– Давай с Медведем, – предложили красноармейцы.

– Ну, давай попробую, – не смог отказать красный капитан.

Бронислав и Тимофей легли на теплое от прежней борьбы место и сцепились руками.

– Только, мореман, молчать, – сказал староста. – Хоть слово вякнешь, все, ты проиграл.

– Идет, – согласился Бронислав и тут же сжал кисть руки Топтыги.

Тот засипел, как паровоз, и через пару секунд перестал сопротивляться.

Костяшки правой руки Топтыги ударились о пол.

– Ну, ты даешь, морская морда, – восхищенно проговорил Тимофей и пожал Вернидубу руку.

– А то! – улыбнулся красный капитан.

Брониславу присудили звание чемпиона. У многих пленных красноармейцев он «поднялся в глазах», а вот авторитет Кондратия и его дружков сильно пошатнулся.

14

Ночью все четверо не спали, только делали вид, что мирно посапывают. Так, чтобы никто не видел, под шинелями и одеялами они переоделись в форму охранников. Кроме того, у каждого под матрасами лежали поварские белые халаты, которые Шпильковский вытребовал у коменданта, чтобы на кухне лучше было следить за чистотой. Их еще вечером Капитонов принес из тайника.

За стенами барака раздавались далекие голоса.

– Пора, – наконец скомандовал Бронислав.

Первым ушел Капитонов. Он тихо направился в уборную. Через три минуты за ним последовал Шпильковский. Затем, крадучись, пошел в курилку Бронислав.

* * *

В замке поднимали тосты за главнокомандующего Густава Маннергейма, за свободу Финляндии, за мир, за девушек, которые пришли к солдатам в гости в своих самых нарядных платьях. Самогонка, мягкая, пахнущая хлебом, лилась рекой в фарфоровые кружки. Закусывали традиционными шведскими блюдами – сельдью в разных соусах, на гарнир был жареный картофель. Еще на столах были зажаренные на вертеле молочные поросята. Кроме того, всех ждал десерт, испеченный Солвейг торт, – она считалась лучшей на острове по выпечке. Солвейг, голубоглазая пышногрудая красавица с русой косой толщиной в кулак, специально для юбиляра приготовила французский шоколадный торт. Честно говоря, всем пришедшим на праздник девушкам-островитянкам было под тридцать и больше, но, разрумянившиеся, смешливые, они были полны задора и для солдат были очень даже привлекательными. Все на острове говорили, что Йоханнес неровно дышит к Солвейг. А он для нее казался пожилым – ведь почти на двадцать лет старше. Однако на острове было не так много свободных мужчин. Только прибывшие охранники резко увеличили количество мужского населения острова. Старый бобыль Йоханнес, со средних размеров государственным жалованьем, считался хорошей партией, поэтому все вокруг намекали Солвейг, мол, приглядись лучше, бравый и коренастый, с шикарной рыжей бородой, он еще хоть куда.

В общем, торт она приготовила с душой. И песни пела от всей души и сердца. А голос, надо сказать, у Солвейг был очень даже милый. Она знала множество шведских и финских песен. В камине пылал огонь, а девушки пели о древних викингах. Пели и охранники, словно скандинавские скальды, они выводили ритмичные баллады о героях былых времен.

Когда Олаф поставил первую пластинку, несколько моложавых солдат вскочили, чтобы пригласить Солвейг. Но юбиляр громко крякнул, кашлянул в кулак, встал, поправил усы и бороду, сам ступил ей навстречу.

Девушка, а вернее, молодая женщина, зарумянилась… Пары закружились в вальсе.

Вместе с последним аккордом за стенами каминного зала раздался резкий хлопок. Несколько солдат подбежали к узким окнам-бойницам. Под вышкой взметнулось пламя, вышка накренилась и упала на галереи замка – как раз там, где были камеры тюрьмы. Вышка разнесла крышу и, объятая пламенем, развалилась на части. С башни застрочил пулемет.

– Тревога! – крикнул Йоханнес, убрав руки с оголенных плеч Солвейг. – Простите, пожалуйста, – сказал он ей, – служба.

Он первый побежал к дубовой двери, доставая из кобуры револьвер. Солдаты-охранники, расхватав ружья, поставленные у стенки, бросились вслед за ним.

15

Бронислав встал, бесшумно пошел к курилке, но вдруг остановился, развернулся и направился к «буржуйке».

Пудовкин сидел на табуретке, задумчиво глядя на огонь, танцующий в чреве печки.

– Пантелей! – тихо позвал Бронислав.

Красный капитан достал из-за пояса штанов заточку.

– Чего? – староста обернулся.

– Не хотел тебя, суку, вот так, как кабана, закалывать. Посмотри мне в глаза.

Пантелей вскочил и отступил на несколько шагов к печке.

– Ты же знаешь, что предателей всегда настигнет кара. Рано или поздно, но настигнет.

– Бронислав… Ты о чем? – Его глаза смотрели только на острие заточки, оранжевое от отблесков пламени.

– Ты сам знаешь, о чем я.

Вернидуб сделал выпад, но Пудовкин оказался довольно проворным для своих лет, он сумел увернуться. Чтобы не дать ему увильнуть, Бронислав в прыжке ударил его ногой и попал точно в нижнюю челюсть. Староста упал прямо под «буржуйку». Печка накренилась, пылающий уголь посыпался на него. Вспыхнула одежда. Пудовкин попытался потушить ее, откатился по полу прямо под ноги Брониславу.

И здесь его расширенные глаза увидели, как заточка аккуратно и точно вонзается ему в левую грудь, где бешено бьется его сердце. Он немо закричал, встрепенулся и застыл. Бронислав резко вытащил заточку и пошел к курилке.

– Эй, что там у вас? – Красный капитан узнал голос Тимофея.

– Печка опрокинулась, быстрее… Пожар!

Тимофей и еще несколько военнопленных бросились тушить рассыпавшийся уголь, накрыли пылающие доски шинелями. Барак затянули клубы дыма. Началась суматоха.

– Не паниковать! – кричал Топтыга. – Все в порядке! Не паниковать.

За стеной сильно громыхнуло…

* * *

Бронислав уже был в курилке, он отодвигал доску, около него появился Митроха.

– Убегаешь с горящего корабля, сука?

– Пошел на …!

Краснофлотец сунул кулаком в грудь Митрохе – получилось не сильно, но тот отлетел к уборной. Бронислав вылез через подготовленный лаз за стены барака. Он оглянулся, увидев пролом, который проделала упавшая вышка, набросил на себя белый халат и слился с белым снегом. Бронислав побежал к упавшей вышке.

– Эй, мореман, стой, я с вами! – заорал Митроха.

Он тоже вылез из барака и побежал за Брониславом.

Раздалась короткая пулеметная очередь. Фигура Митрохи, конечно же, была хорошо заметна на фоне белого снега, поэтому попасть в нее для часового не составило большого труда. Митроха встрепенулся, вскинул руки и зарылся в сугроб.

Бронислав на секунду обернулся, прошептал: «Дурак», – и побежал дальше.

Возле пролома он увидел, как через торчащую из снега колючую проволоку перелезает Шпильковский. Военфельдшер зацепился штаниной – темные брюки вылезли из-под халата. И чернели на общем фоне.

Краем глаза Бронислав увидел, что к месту падения вышки бежит сам Йоханнес и охранники.

– Сте-эээ! – крикнул рыжебородый и вскинул револьвер.

Бронислав, чисто машинально, метнул в него заточку. Острый прут вонзился прямо в кадык Йоханнесу. Смертельно раненный, он рухнул под ноги бежавших за ним солдат. Те споткнулись о него, попадали…

Только это и дало шанс Шпильковскому уйти. На проволоке остался клочок от его штанины.

В сторону копошившихся охранников пополз луч прожектора. Другой прожектор пытался нащупать беглецов за упавшей вышкой.

«Бляха, Данила, ты где?» – подумал Бронислав, залег в снег и замер.

Через мгновение раздался звон стекла, один прожектор погас. А еще через несколько секунд перестал светить и второй.

– Надо было раньше, но и так молодец, – похвалил Бронислав Кривошапкина и уже в кромешной темноте пополз по снегу.

16

Четверка беглецов должна была встретиться в условленном месте – на повороте дороги, ведущей к гавани. Первым туда вышел Капитонов. Он покинул барак, маскируясь белым халатом, ползком подобрался к вышке, поджег самодельный бикфордов шнур и как можно дальше отполз от места взрыва. Как только вышка упала, он бросился в проем. Никанор хорошо разбирался во взрывном деле, он точно рассчитал, куда и как рухнет вышка. И направил падение точно на галерею замка, где находилась камера Стайнкукера. Любоваться произведенными разрушениями у него не было времени, он выбрался на дорогу и, не оглядываясь, побежал к месту встречи. Бежал Никанор легко и свободно, только мешок с провизией и нужными вещами неприятно колотил по спине.

Вторым к повороту на гавань пришел Шпильковский. От пробежки военфельдшер запыхался, тяжело переставлял ноги.

– Альберт Валерьянович, отдышитесь пока, – с обочины навстречу ему шагнул Капитонов. – Остальных еще нет.

– Будем ждать, – вздохнул Шпильковский.

Он очень устал – тоже нес припасы. И, к слову, ему досталась довольно внушительная ноша, ведь он сам не был задействован в непосредственном проведении операции.

Следующим прибежал Бронислав. Он мчался, как на крыльях, он уже чувствовал ветер с моря, всей грудью вдыхал ветер свободы.

А вот Кривошапкин все никак не появлялся.

– Данила успел вырубить прожектора, что дало возможность мне улизнуть, – сообщил краснофлотец, – но это означает, что он сам остался на территории. Непонятно почему, он замешкался.

Время ожидания тянулось невообразимо долго. Две-три минуты представлялись им вечностью. Данилы все не было.

– Скоро здесь будут солдаты, нужно уходить, – нервничал Бронислав.

– Может, вы с Никанором идите, а я еще немножко подожду, – предложил Шпильковский, – а вы идите на корабль, готовьтесь к отплытию.

– Не на корабль, а на судно, – буркнул красный капитан.

– Хватит поучать. А ты знаешь, что такое у врачей судно? На судне я не поплыву, извините.

– Что ты, Валерьянович, такое говоришь, – перебил его Капитонов, – ты и так сюда еле доплелся. Как же ты собираешься после бежать? Если оставаться, то только мне.

– Отставить разговоры, – не выдержал Бронислав, – уходим все вместе. Нам неизвестно, что с ним случилось. А Данила дорогу знает. Если до того, как я возьмусь за швартовый, он не появится, идем в море без него. Другого выхода нет.

Все втроем они внимательно посмотрели вдаль, где виднелись зарево от взорванной сторожевой вышки, и в небо поднимались клубы черного дыма.

– Все, вперед, – скомандовал красный капитан.

Данилы так и не было.

17

Минут через двадцать перед беглецами показалась бухта. Возле причала, покачиваясь, стоял только один сейнер с зеленой полосой на ватерлинии.

«Попугай» так «Попугай», – подумал Бронислав, – слава богу, что хоть он остался у причала».

Вернидуб, Капитонов и Шпильковский забежали на борт судна. Красный капитан первым делом бросился к рубке. Нужно было запустить и прогреть машину. Альберт Валерьянович и Никанор спустились в каюту. И остолбенели… На койке в розовом с кружевами постельном белье они увидели двух «сирен». Но, может быть, для сирен они были довольно объемные – две «рубенсовские женщины», а на самом деле две пухлые, розовощекие и полностью обнаженные рыбачки в обнимку спали сладким сном. Пуховая красно-белая полосатая перина окутывала их.

– Ого, – тихо вырвалось у Капитонова, – вот она, буржуазная извращенность.

Ему в глаза бросились два темных треугольника, от которых он не мог оторвать взгляд. А Шпильковский не мог оторвать взгляд от счастливого, в неге, лица. Одна из спящих «нереид» была Ульрика.

– Будим? – в растерянности спросил Никанор.

– Мы вынуждены, – с неким сожалением в голосе сказал Альберт Валерьянович.

Он тоже, как и Капитонов, впрочем, как и любой мужчина, любовался этой идиллической картиной.

– Фрау, прошу вас… Проснитесь, пожалуйста, – сказал по-немецки Шпильковский. Все-таки немецкий язык ближе к шведскому, чем русский.

Женщины его не услышали. Тогда Альберт Валерьянович прокашлялся и уже громче повторил:

– Фрауэне, ауавахенб биттэ!

Рыбачки открыли глаза, в которых сразу же возник ужас. Женщины попытались укрыться одеялом. Но напрасно – одеяло в кружевном розовом пододеяльнике лежало на полу. Ульрика узнала военфельдшера и тут же руками закрылась, зарделась. Никанор потупил взор и отступил к выходу из каюты.

– Вас, уважаемые фрау, – по-немецки обратился к рыбачкам Альберт Валерьянович, – я попрошу быстро одеться и оставить этот корабль. Он конфискуется в пользу Советского Союза.

Женщины поняли только одно: что их не тронут и просят удалиться с борта. Они быстро, как в армии, оделись. Капитонов и Альберт Валерьянович уважительно отвернулись, дали им привести себя в порядок. Через несколько минут, уже укутанные в тулупы, с испуганными выражениями на лицах, рыбачки стояли перед Никанором и Альбертом Валерьяновичем.

В это время заревела машина, наконец-то Бронислав разобрался, как ее запустить.

– Прошу вас сойти на берег, – безапелляционно проговорил дамам Альберт Валерьянович.

Ульрика подняла воротник тулупчика, еще раз бросила стыдливый взгляд на военфельдшера, и две рыбачки, несмотря на свою плотность, «упорхнули» на палубу, а там застучали сапожками по трапу.

Сейнер «Попугай» мелко дрожал, тарахтя двигателем. По показаниям приборов, топлива было чуть меньше половины объема баков, так что выйти в открытое море хватило бы. Конечно, если не петлять и не кружить между островами.

Бронислав выглянул из рубки:

– Что у вас там в каюте было?

– Попросили удалиться пассажиров, – сказал Альберт Валерьянович.

– Пассажирок, – улыбнулся Капитонов.

– Две рыбачки решили на сейнере переночевать, – объяснил Шпильковский, – вдали ото всех.

– Здесь? Зимою? – удивился Бронислав.

– У них были на то свои причины, – хихикнул Капитонов.

– Ладно, нам пора… Скорей всего, Данила попался.

Каждый от себя гнал мысль, что его могли застрелить при попытке к побегу. Бронислав спрыгнул на причал, снял петлю швартового каната со швартовой тумбы, забросил канат на сейнер, сам зашел на него, нагнулся, чтобы затянуть трап, который выглядел как обыкновенные сходни с перилами. И вдруг он услышал вдали:

– О-ооой!

Красный капитан прислушался. Теперь он разобрал слова, кричали по-русски:

– Сто-ой! Погоди!..

Бронислав узнал голос Кривошапкина.

– Быстрее! – радостно крикнул ему в ответ Бронислав.

Вскоре показался и сам Данила.

– Запрыгнуть сможешь? – спросил краснофлотец.

– Нет, я выдохся.

– Ладно, – Брониславу удалось поставить сходни назад.

Данила забежал на судно.

Теперь краснофлотец со спокойной душой затянул сходни на борт, пошел в рубку…

Сейнер качнуло, и он оторвался от причала. Бронислав не стал включать сигнальные фонари. На белом фоне прибрежного льда отчетливо темнел проход, сделанный ледоколом по фарватеру бухты. Бронислав уверенно повел судно.

– Не ранен? Жив, здоров? – Альберт Валерьянович внимательно посмотрел на Данилу.

– Жив и здоров, – с задором ответил тот.

– А чего так долго? – спросил у него Никанор.

– У пролома и обвала колючей проволоки выставили часового. Пришлось его уложить.

– Ты его убил? – полюбопытствовал Капитонов.

– Да нет. Вырубил только.

– Самбо?

– Нет… Разобрался тем же способом, что и с прожекторами. Рогатка, жгут, гайка. Прямо в голову. Он упал, хрен его знает, может, окочурился, но вряд ли. Я не проверял. Он упал, а я ходу. Везде суматоха. Вышка горит. Из барака тоже дым валит, а эти сволочи дверь подперли, чтобы наших не выпустить. Хорошо, что окна повыбивали прикладами, чтобы люди не задохнулись.

– Барак загорелся? – встревожился Альберт Валерьянович.

– Да вроде справились с огнем. Только дыма много.

– Вот сволочи, душегубку устроили, – со злостью проговорил Капитонов.

– Это все староста, – наконец сказал Бронислав. – «Буржуйку» перевернул.

– А что с ним? – одновременно спросили Альберт Валерьянович и Никанор.

– Что, что, – грозно произнес красный капитан, – смерть предателям. Я привел наш приговор в исполнение.

– Как? – встрепенулся Кривошапкин.

– Заточкой в сердце. Трепыхнулся, как рыба, и все – теперь будет чертям байки травить. Может, сделают его старостой ада?

– Когда же ты успел? – засомневался Капитонов.

– Я не мог этот сучий потрох оставить в живых. Я уйду, а он будет наших лупить, – кипятился Бронислав. – Вот и пришлось потратить на него несколько драгоценных минут.

– Нормально, – протянул Кривошапкин, – теперь даже как-то от сердца отлегло.

– Да еще Митроху подстрелили, – чуть менее грозным голосом сказал краснофлотец. – Этот дурак за мной увязался. Хотел тоже с нами дать деру. А у него же халата не было. Его часовой на башне засек. И не промахнулся.

– Он, конечно, мозгами двинутый, – проговорил Капитонов, – но отчего-то мне его жалко.

– Жалко у пчелки, – сказал Бронислав. – У кого мозги набекрень, живет недолго.

– А я ему чуть ребра не сломал, – с грустью в голосе сказал Данила.

– Хватит канючить. Глаз уже не болит? На войне, брат, как на войне.

– Подлая война, – наконец в разговор вмешался Шпильковский.

– И не говори, Альберт Валерьянович… Подлющая, – согласился Капитонов.

– А нам говорили, что она справедливая. За пролетариат воюем, – сказал красный капитан; было непонятно, говорит он серьезно или скептически.

Внезапно со стороны берега раздались выстрелы. Стреляли в сейнер, который с причала уже казался светлым облаком, плывущим над морем.

– Поздно, ребятки, мы уже ушли, – радостно потер руки Бронислав.

Силуэт острова уменьшался, и впереди по курсу вырастал соседний скалистый островок.

– Пригнитесь, – сказал товарищам красный капитан, – пуля – дура, а шальная пуля – бешеная дура – может и сюда долететь.

– А ты? – воскликнул Данилов, видя, как Бронислав спокойно стоит у штурвала, вглядывается в морскую даль и уверенно ведет судно.

– А я заговоренный. Одна знакомая цыганка заговорила. Умеют цыганки судьбой править. В глаза их чернющие глянешь, и капец, чувствуешь, что твоя судьба легла на другой галс.

– Как это? – поинтересовался Данила.

– Ну, типа, крутой поворот против ветра.

Вскоре выстрелов с берега почти не стало слышно.

– Все нам на руку, гавань, не гавань, пристань-то малая, быстрых катеров нет, на веслах не пойдут же, – вслух рассуждал краснофлотец. – И судно крепкое, новое. Вот только название черт-те что, не морское – «Попугай». «Альбатрос» – лучше, все-таки эта птица над волнами парит. Или хоть «Феникс» – всегда выживет.

– А чем тебе попугай не угодил? – сказал Альберт Валерьянович. – У старого пирата Флинта был попугай, который кричал «пиастры, пиастры».

Все засмеялись.

– У пирата, говоришь… – задумался краснофлотец… – Ну вот впереди остров. Куда идти, направо, налево? У тебя же, Альберт Валерьянович, карта в голове.

– А куда нам вообще плыть? – спросил военфельдшер.

– Не плыть, а идти, – поправил Данила.

Для него морское путешествие было романтикой, о которой он грезил с детства, и он принял правила игры, совершенно не думая об опасности, забыв о войне.

– К какому берегу ты нас, капитан, приведешь? – вмешался в разговор Никанор.

– Вот это и проблема… – протянул Бронислав.

– Да ты же говорил, что нет никакой проблемы, – серьезно проговорил Шпильковский. – От Аландских островов рукой подать до Швеции.

– Да, до Швеции мы бы, судя по показаниям указателя топлива, дотянули бы. Но дело здесь оборачивается неожиданным образом. Мы это судно вроде бы как захватили. Поэтому нас теперь в Швеции могут расценить не как беглецов-военнопленных, а как обыкновенных морских пиратов. И вот тогда мы попадем не в лагерь до окончания войны, а в настоящую тюрьму. После суда, с конкретным сроком. А какой он будет, только дьявол знает.

– Что-то в тюрьму мне совсем не хочется, – почесал макушку Капитонов.

– Вот то-то и оно, – продолжал Бронислав.

– И что же нам делать? – забеспокоился Данила.

– Остается только одно – идти в Эстонию. Там стоят наши войска. Если нас и возьмут эстонцы, то до нашего начальства это дойдет. А мы вернулись из плена сами – значит, не хотели сдаваться и при этом привели судно. А его можно под хороший тральщик переоборудовать. Вот за это нам и благодарность полагается.

– Дельно, – восхитился Кривошапкин.

– Только вот топлива не хватит. Можно лечь в дрейф, может, и на наш корабль нарвемся.

– А если на финский? – скептически произнес Шпильковский. – И возле берегов Эстонии явно будет минное заграждение. И как без действующей машины маневрировать?

– Но на мину можно нарваться и здесь. Их после Первой мировой до черта осталось в Балтике. Да, без машины будет туго.

– А если нам подойти к шведскому берегу ночью, покинуть «Попугай», ну просто с него высадиться на берег, а потом на суше сдаться властям? – предложил Данила.

– Смешно и глупо. Да о пропаже сейнера финны затрубят всем морским державам, – сказал краснофлотец. – Один выход – идти к своим. Без машины будет рискованно, но попробовать-то можно.

– Слушай, Бронислав, – сказал Капитонов, – помнишь, когда мы расчищали лед, нам швед говорил о русском поселении на южном острове?

– Да, точно, – встрял Данила, – рассказывал про моряка царского флота. Он сказал, что служит теперь на маяке.

– На маяке, – ухватился за мысль Бронислав. – Мы идем к русскому поселку. Маяк – вот наша цель.

– Пожалуйста, объясни, – попросил Альберт Валерьянович.

– Это и кот поймет, – радостно сказал Бронислав. – Маяк светит светом, для этого ему надо электричество, а вырабатывает его дизель-генератор, чтобы маяк был автономный. А дизель-генератору необходимо топливо. А топлива нужно достаточно, чтобы маяк постоянно работал. Мы и возьмем это топливо. А потом дойдем до наших.

– Отлично! – вырвалось у Кривошапкина.

– План хорош, но те бывшие моряки Императорского флота скорей всего против советской власти, вряд ли они нам будут помогать, – резонно заметил Шпильковский.

– Моряк моряку всегда подсобит, – заверил Бронислав. – Даже японцы всех раненых моряков «Варяга» вылечили и отправили домой. А капитану Рудневу они даже свой орден вручили. Орден за то, что мужественно сражался против них. Есть такая штука, как морская солидарность.

– Я тоже за то, чтобы идти в русский поселок, – высказался Капитонов.

– Что ж, решено, – согласился со всеми Альберт Валерьянович.

– Теперь, когда мы решили, что делать, коллективных решений на судне больше не будет. Я приказываю, вы выполняете.

– Есть, капитан, – живо ответил один Кривошапкин.

Из-за темной тучи, похожей на небесного кашалота, выступил месяц. На морской глади заплескалась тонкая лунная дорожка. Машина мерно работала, что успокоительно действовало на нервную систему беглецов. Море казалось приветливым, и теперь, когда цель была определена, все вокруг приобретало смысл. Остров напротив – ориентир, месяц – дополнительный свет, мелькнувшая звезда – конечно же, звезда удачи.

– Так, внимание, держитесь! – предупредил краснофлотец. – Сейчас будем менять курс! Остров обойдем! А дальше как? – спросил он у Альберта Валерьяновича.

– А на каком острове поселок?

– Кажется, швед говорил – Лагскар.

– Лагскар, Лагскар, – Шпильковский зажмурился. У него в голове всплыла карта Аландских островов, и он начал мысленно блуждать в проливах между островами, как по кровеносной системе человека.

– Смотри на самом юге. То есть внизу карты, – подсказал Бронислав. – Должен быть там. Маяк ставят там, где пересекаются морские пути. А именно с юга Аландские острова огибают, чтобы плыть в Ботнический залив, к Швеции.

– Лагскар… Так, есть… Маленький островок. Вижу.

Капитонов и Кривошапкин с удивлением смотрели на зажмурившегося Шпильковского.

– Проложи маршрут, – сказал ему Бронислав.

– Идем вправо, затем надо найти пролив между двумя маленькими островами, – начал шевелить губами Альберт Валерьянович, – там опять повернуть вправо и идти вниз, чуть забирая левее. Теперь надо пройти между восточной и западной группами островов. И ровно через несколько километров мы упремся в Лагскар.

– Хорошо запомнил? – спросил Бронислав.

– Сейчас повторю.

Шпильковский в мыслях повторил траекторию кратчайшего маршрута к острову Лагскар.

– Готово! – объявил он.

– А теперь нарисуй мне.

Бронислав достал судовой журнал, карандаш. Шпильковский схематично изобразил пару маленьких островов, затем побережье группы восточных и западных островов.

– Вот словно большая артерия. Выходим к ней и вниз.

– Ясно, на юго-запад. Я все понял. Здорово, Альберт Валерьянович.

– Просто удивительно! – воскликнул Капитонов.

Кривошапкин даже не нашелся, как выразить свое восхищение памятью военфельдшера.

– Я же говорил – нам без Валерьянки… то есть Валерьяновича – никуда. Держись! – Бронислав крутанул штурвал вправо.

Сейнер пошел вдоль острова. Затем появился темный горб еще одного. И как раз там, где Шпильковский на карте нарисовал пролив, показался пролив.

– Лед! – с сожалением сказал краснофлотец. – Если не выгрызем его, то придется идти в обход, а это займет много времени и топлива, что гораздо хуже.

Подойдя к серой кромке, Бронислав дал самый малый, а затем задний ход.

– Узко, прибрежный лед толстый, идем вкруговую. Ничего, прорвемся! – сказал он. – Теперь у нас есть карта.

Бронислав вывел сейнер на открытую воду и пошел от берега, чтобы обогнуть остров и следующий за ним по большой воде.

– Ну, товарищи, закурим! – Краснофлотец достал папиросу, чиркнул спичкой, затянулся, выпустил клуб дыма.

Закурили Кривошапкин и Капитонов. Альберт Валерьянович был некурящий, поэтому он вышел из рубки и прошел на нос судна. «Попугай», покачиваясь, бодро разрезал морскую рябь. Стоял штиль, влажный воздух не был морозным. Температура была чуть выше нуля.

– Слушайте, глубокая ночь, а спать не хочется, – усмехнулся Капитонов. Он докурил папиросу, открыл дверь рубки, выбросил окурок в море, который красной искрой улетел за борт. – Если все так хорошо, то есть предложение подкрепиться, а то у меня желудок просит… Давайте проведем разведку кухни.

– Камбуза, – поправил Данила, – ты, Никанор, на судне.

Кривошапкин положил свой «бычок» на ноготь пальца, открыл форточку и щелбаном запустил еще горящую папиросу в воздух. Словно микрофейерверк, окурок прорезал ночную тьму.

– Мать твою ети раз по девяти, бабку в спину, деда в плешь, хреном сам себя зарежь… еще раз такое увижу, будешь палубу драить! – взревел красный капитан.

– А что тут такого? – виновато произнес Данила.

– Порядок должен быть на корабле!

– Это судно…

– На судне!

Краснофлотец аккуратно затушил свою папиросу, нашел урну и выбросил.

– Вы идите на камбуз, а я тут постою. Понаслаждаюсь, – сказал красный капитан. – Принесите сюда мне что-нибудь пожевать… Раз Капитонов не хочет спать – остается со мной, а ты, Данила, и Альберт Валерьянович – поспите. Утром вы поведете судно, пока я немного вздремну.

– Я? – переспросил Данила.

– Да. Я покажу, что надо делать. Там будет широкий проход, идти надо будет только прямо. Альберт Валерьянович знает.

– А не лучше ли нам, пока ты будешь отдыхать, остановить сейнер? – заканючил Данила, ему было боязно брать на себя такую ответственность – вести судно, но, с другой стороны, ему нестерпимо хотелось попробовать.

– Нет. Нельзя упускать время. Все, это приказ, – резко проговорил Бронислав.

Капитонов и Кривошапкин вышли из рубки. Они позвали с собой Шпильковского. На камбузе они обнаружили бадью с китовым жиром, на которой находился начатый тюк с прессованным чаем, рядом стоял мешок с мукой, и, что их очень обрадовало, был запас пресной воды в металлической бочке. В напольном шкафчике блестели чистые тарелки, чашки, в ящичках лежали ложки, вилки и ножи с крохотной пилочкой на лезвии – «буржуйские» столовые приборы.

– Смотрите сюда! Что это? – Кривошапкин открыл бар.

В нем была открытая бутылка малинового ликера и начатая коробка шоколадных конфет.

– Подарок от «морских нимф», – прокомментировал находку Альберт Валерьянович.

– От кого? – не понял Данила.

– Да от рыбачек, – улыбнулся Капитонов.

Он нагнулся к Даниле и шепотом на ухо рассказал ему, что произошло на сейнере перед его появлением.

– Врешь, не может этого быть.

– Альберт Валерьянович, подтвердите, что это правда.

– Правда, – сказал Шпильковский.

Данила посмотрел на военфельдшера, затем на Капитонова – не разыгрывают ли они его, и понял, что они говорят правду.

– Так что ты, брат, многое упустил.

Капитонов поставил бутылку на стол, положил коробку конфет.

– Сейчас мы и более существенную закуску организуем.

Никанор взял из вещмешка продукты, которые собирал в лагере. Достал хлеб, сало. Нарезал все большими кусками. Данила поискал, из чего можно было выпить. Нашел железные кружки.

– Валерьянович, ты же не против?

– Нет, это даже полезно.

– Может, Брониславу отнесем выпить? – спросил Никанор.

– Не надо. Он за рулем, – хмыкнул Данила.

– Оставим ему, захочет, завтра сам глотнет, – рассудил Шпильковский.

После крепкого ликера лица у троицы беглецов заметно порозовели. И закуска – вкуснее не сыщешь.

– Ну и как были те рыбачки на вид? – заговорил Данила.

– Дородные, кровь с молоком. А груди… Ох… – простонал Капитонов.

– Так чего ты терялся? – подмигнул ему Данила. – Надо было оставить их на борту. Покатали б на сейнере, глядишь, и получилось бы что-нибудь.

– Им и без мужиков было хорошо, – ляпнул Капитонов.

– Да ну? Неужто такое бывает? – не поверил Кривошапкин.

– Бывает, – сказал Шпильковский. – Еще в Древней Греции такое было. На острове Лесбос…

– Не может быть… Просто мужика нормального рядом с ними не было. Вот и все.

– Ага, такого, как ты, наверное? – громко заржал Капитонов.

– Да любой мужик с бабой управился бы. Скажи, Альберт Валерьянович?

– Мужчина анатомически, конечно же, сильнее женщины. Но женщины бывают очень хитрые. Они ведь желают самых сильных мужчин. А как выбрать? – Шпильковский опьянел от ликера, от морского ветра, от легкой качки, от ощущения свободы. – В древности в одном храме жили жрицы любви. К ним приходили гости – мужчины. Они перед ними танцевали, извивались, как змеи.

Данила уставился в дальний угол камбуза, представляя эту картину.

– Вызывали у мужчин желание – искусительницы были. И каждый гость мог себе взять приглянувшуюся жрицу. У мужчины забирали его оружие. Он и жрица удалялись в отдельный покой. Однако, чтобы она стала его, ему нужно было голыми руками разорвать на ней сеть, сплетенную из очень прочной веревки. И если он не мог этого сделать, в покой забегали другие жрицы и просто закалывали несчастного. А если гость все-таки разрывал сеть, то мог всегда приходить к этой жрице. Пока у нее не появлялся от него ребенок – мальчика воспитывали как воина, девочку оставляли при храме. Таким образом, в этом городе было очень сильное войско.

В камбузе повисла тишина.

– А тебя эти рыбачки в своих объятиях бы задушили, – пошутил Капитонов.

– Давайте лучше выпьем за наших русских девушек и женщин, – предложил Альберт Валерьянович, – таких красивых и душевных.

Ему вспомнилась медсестра Маруся, в которую он был влюблен и, как понял уже в лагере, любил до сих пор.

– Стоя! – сказал Данила.

Все встали и по-гусарски, до дна, выпили ликер.

Немного позже Альберт Валерьянович и Данила отправились в каюту, устроились на ночлег, а Капитонов направился в рубку.

18

С помощью карты, набросанной Шпильковским, Бронислав успешно вывел сейнер в широкий пролив между двумя группами островов. При этом он и Никанор приделали носовому прожектору «шоры» из досок. Из-за этого луч стал узким, со стороны почти незаметным, что затруднило бы обнаружение их судна возможной погоней. Зато теперь капитану Вернидубу и «впередсмотрящему» Капитонову хорошо были видны скалы и берега.

Развернув «Попугай» на зюйд-зюйд-вест, Бронислав дал полный ход. Белоснежный сейнер на широкой воде весело подпрыгивал на гребнях небольших волн.

Через некоторое время краснофлотец объявил Никанору:

– Дальше пролив достаточно широкий, и потому мы можем поспать. Иди, поднимай смену.

Капитонов спустился в каюту, поднял Данилу и Альберта Валерьяновича. Бронислав показал им, как управлять судном, как идти по румбу.

– Держись вот этого угла, – показал он на лепесток розы румбов, подписанный «SSW». – Ход я сбавил, полным идти не следует. Для безопасности. Если впереди увидите судно, прожектор выключить, машину застопорить и разбудить меня. Если скалу – тоже будите меня.

Данила и Альберт Валерьянович быстро разобрались, что к чему.

– Дадите нам поспать ровно час и сорок минут. К этому времени мы подойдем к выходу из пролива в открытое море. Я стану за штурвал, все понятно?

– Так точно, товарищ капитан, – отчеканил Данила.

– В рубке находиться вдвоем! – дал последнее напутствие краснофлотец.

Вместе с Капитоновым они спустились в каюту. Изрядно уставший, Бронислав сразу вырубился, и Никанор вскоре тоже захрапел.

Через час сорок минут благополучного хода Альберт Валерьянович, как и приказал капитан, разбудил их с Никанором.

– Все в порядке? – осведомился спросонья Вернидуб.

– Все хорошо. Море спокойное, чистое.

– С рассветом нас будут искать, скорей всего с применением авиации. Так что нам во что бы то ни стало надо дойти до острова и спрятать судно в бухте. Мы с Капитоновым бежим на мостик, а вы – на камбуз. Вас, Альберт Валерьянович, я назначаю коком, а Данила будет вашим помощником.

– Есть, – по-армейски произнес Шпильковский.

– Обойдемся без формальностей, – усмехнулся Бронислав.

В рубке красный капитан сменил у штурвала Данилу. Сухопутному лейтенанту понравилось вести морское судно.

– А что, может, я перейду в морфлот, – замечтался вслух Кривошапкин. – Сплаваю в Австралию…

– Почему именно в Австралию? – спросил Капитонов.

– Потому что это далеко и на другом боку Земли.

– Так бери круче – давай сразу в Антарктиду.

– Там холодно и живут одни пингвины. А я хочу посмотреть, как люди в Австралии живут. Пошли, Броненосец, в Мировой океан. Будем вольными птицами! Хочешь тебе Африка, хочешь Америка. Откроем необитаемый остров и будем там бананы с кокосами жевать.

– Кончай балаболить, – прервал его краснофлотец. – Отойди от штурвала. – Теперь Бронислав сам встал за штурвал. – И вперед, на камбуз, в распоряжение Альберта Валерьяновича.

– Есть, товарищ капитан, – вытянулся в струнку Кривошапкин, но на физиономии его была написана ухмылка.

– И смотри, не филонь там, есть охота, – добавил Никанор.

Данила поплелся по палубе.

– Бегом! – крикнул ему вслед Бронислав.

Однако Кривошапкин только чуть-чуть прибавил шагу.

– Попался бы мне такой на моем траулере, – буркнул себе под нос капитан.

Солнце в это время года на Балтике вставало поздно, ночь была длинной, поэтому у беглецов были отличные шансы улизнуть с Аландских островов незамеченными.

– Сейчас мы выйдем в открытое море. Здесь пересекаются несколько морских маршрутов. «Турку – Стокгольм», «Хельсинки – Стокгольм», могут встретиться суда. И, возможно, корабли, наши или финские. Значит, план таков: затемно мы перебираемся на остров, с помощью русских заправляемся и всю следующую ночь идем в Эстонию.

– Ясно, – проговорил Капитонов и вдруг вскочил. – Бронислав, мне показалось, что в море что-то блеснуло.

– Рыба.

– Да нет, скорей всего это еж.

– Еж? – не на шутку встревожился Бронислав и быстро сбавил ход…

– Эй! Что у вас там? – откуда-то снизу крикнул Данила. – Поосторожней можно?

Но ответа он не получил.

– Беги к прожектору, пошарь по воде, – приказал краснофлотец Капитонов, – и шустрее!

Капитонов выскочил на нос, напялил рукавицы и начал крутить прожектор влево, вправо.

– Стой! Так держать!

Худшие опасения Бронислава подтвердились – прямо по курсу на них двигалась «рогатая смерть».

– Что это? – спросил в ужасе Капитонов, хотя он и сам уже догадывался.

– Мина… Только морская. Вы не изучали морские мины?

– Честно говоря, нет.

– Это гальвано-ударная якорная мина. Дотронешься до этих сладеньких рожек – и сначала на воздух, потом на дно, – быстро разъяснил Бронислав.

Металлический шар с несколькими металлическими стержнями приближался к «Попугаю».

– Кажется, это наша «КБ-1» Краб.

– А что такое «КБ»?

– Корабельная большая. Знаешь, какая у нее мощь? Если бы на нее наехал танк, его бы вскинуло вверх метров на двадцать. Даже линкор потопить может, не то что нашу рыбацкую посудину.

– Лучше бы наш «Попугай» был настоящим – мы бы перелетели.

– Дьявол, идет прямо на нас!

– А чего она плывет на нас, если она якорная? – спросил Капитонов и почувствовал, как у него от ужаса на голове начинают подниматься волосы. Ведь он был к мине ближе всех. И как сапер прекрасно представлял, что будет, если такой мощности бомба дотронется до их корабля.

– Наши ее на якорь установили, а тральщик финский ее сорвал. И, наверное, не заметили. Когда мины подсекают тралом, они всплывают, и тогда их просто расстреливают. А эту бестию прозевали.

– Не хватало нам еще самим на нашей же мине подорваться, – схватился за голову Капитонов.

– Не хватало, – согласился Бронислав.

От напряжения у него капельки пота выступили на лбу.

Мина приближалась.

– Что делать? – срывающимся голосом воскликнул Капитонов.

– Застыть и молиться Нептуну, чтобы мимо проплыла. Если дернемся, она может пойти на нас. Попасть в нашу кильватерную струю… Одно хорошо, что она не магнитная и не акустическая, тогда бы нам точно была бы хана.

Сейнер застыл.

– Может, ее багром аккуратно отодвинуть, так чтобы рожки не зацепить? – предложил Никанор.

– Не смеши… Рожки у нее очень чувствительные… На сахаре. Когда их ставят, то предохранитель у них отлит из сахара. Морские волны быстро сахар растворяют, и мина снимается с предохранителя.

– Тут людям сахара не хватает, а им мины пичкают… – проговорил Капитонов, не отрывая глаз от металлического ежа. – Адская дура, идет прямо на нас!

Бронислав дал самый малый назад.

– Что ты делаешь! Она идет за нами! – У Капитонова округлились глаза.

Бронислав не отвечал, он прикусил нижнюю губу и бросил штурвал вправо. Сейнер начал разворачиваться и кормой уходить с курса мины, однако нос оставался прямо перед ней.

Красный капитан прибавил ходу и снова завалил штурвал вправо. Сейнер крутнулся «на пятке», его ход стал противоположным курсу мины. Однако стальной «еж» подпрыгнул на волне и плюхнулся уже около самого носа сейнера. Бронислав еще прибавил задний ход. Мина нырнула в кильватерную струю и скрылась под водой. Бронислав дал полный назад – «Попугай» что было мощи пятился кормой.

И тут у Капитонова чуть сердце не выскочило из груди. Прямо перед форштевнем, у самого «водореза», металлический еж всплыл. Еще несколько сантиметров или внезапный удар сильной волны, и мина коснется сейнера.

Бронислав дал полный назад. Он даже не смотрел, куда кормой идет его судно, главное было «сбросить» с себя «рогатую смерть». Инерция первоначального движения мины не дала ей так резко изменить курс, и буквально в считаных сантиметрах она, описывая дугу слева направо, прошла перед носом «Попугая», а затем, повинуясь морским течениям, начала постепенно удаляться.

– Фу, как же нам повезло, – выдохнул Капитонов. – Она промахнулась!

Никанор глянул на Бронислава. Тот стоял весь белый. Ведь маневр он фактически проделывал вслепую и больше рассчитывал на морскую фортуну, чем на собственное умение.

– Ты, брат, молоток! – крикнул ему Никанор. – Не молоток, а целая кувалда!

Красный капитан только вытирал пот.

– Что у вас здесь произошло!? – поднялся к рубке Данила.

– Где завтрак? Едрить ее через семь пар потных портянок, сорок оглоблей ей в дышло, топить суку чертову падлу в гробину яму, етить ее бабушку в лысый череп, егорить ее через вертушку по девятой усиленной… – Бронислав выдал в адрес мины весь большой загиб, каким слышал его от знакомых ему старых моряков, ну, конечно, в собственной интерпретации.

– Что с ним? – спросил поднявшийся к ним Альберт Валерьянович.

– Нервы лечит, – сказал Никанор. – Мы тоже так отрываемся, когда боевую мину обезвреживаем. Только по-сухопутному – «едрить ежа косматого, против шерсти волосатого… будь ты проклята на земле и под землею! Чтоб повылезали твои рачьи очи…».

– Стоп! Прошу на камбуз, – сказал военфельдшер.

Капитонов замолк.

– Я сейчас выверю курс. – Бронислав уже пришел в себя… – Даю «добро» на прием пищи… А мне принесите сюда.

После завтрака Бронислав дал «полный вперед», но теперь все беглецы остались на верхней палубе; наученные горьким опытом встречи с миной, они внимательно смотрели вперед.

Через некоторое время на восходе забрезжил рассвет, которого так опасался Бронислав.

– Ничего, прорвемся. Ход у нашего «Попугая» приличный. Пока полностью развиднеется, мы как раз дойдем до места назначения.

И словно в подтверждение его слов, вдали, на юго-западе, блеснул огонь.

– Кажись, маяк, – сказал зоркий Кривошапкин.

– Как пить дать маяк, – подтвердил Никанор.

– Да, морячки, маяк, он самый, – согласился Бронислав.

19

На рассвете в лагерь вернулся комендант. Он приехал на грузовике – вместе с проверяющим из Хельсинки, который отвечал за обеспечение продовольствием лагерей. С собой они привезли продукты. Положение Финляндии в войне все ухудшалось, а вместе с тем слабела и экономика этой небольшой страны. Выбивать паек для военнопленных, соответствующий европейским требованиям, становилось все трудней и трудней. Узникам лагеря начинал грозить если не голод, то уж точно явная нехватка калорий. Комендант был собой доволен, на этот раз он добился поставок в полном объеме. А вот инспектор, наоборот, был надутый и хмурый, он не знал, как разделить выделенные средства на все места содержания пленных красноармейцев, причем поток их не очень-то и уменьшался.

Первое, что бросилось в глаза Леннарту Хольмквисту, когда автомобиль забрался на холм и начал спускаться по дороге к замку, это изменения очертаний пейзажа. Комендант лагеря вначале никак не мог сообразить, что же такое изменилось. И только через пару минут понял, что нет одной сторожевой вышки. По мере приближения грузовика вдали начало вырисовываться пятно грязного снега, словно на землю осела туча золы.

– У вас что, произошел пожар? – спросил инспектор.

– Не знаю. Я же встречал паром с вами в Мариехамне.

Грузовик подъехал к деревянным воротам. Дежурный на КПП узнал коменданта и побежал открывать.

– Эй, что тут у вас случилось? – не выдержал Леннарт Хольмквист, открыл дверь кабины, крикнул часовому.

– Вышка упала, господин комендант.

– Как это упала?

– Не могу знать, – проговорил часовой. – Меня тогда на посту не было.

– А кто был?

– Первая смена.

– Поехали! – нервно крикнул комендант водителю.

Когда передние колеса автомобиля наехали на черный снег, перед развороченными столбами, что раньше служили опорами вышки, к грузовику подбежал служащий охраны.

– Стой! – приказал Хольмквист.

Он открыл дверь, соскочил с подножки еще до того, как грузовик остановился.

– Господин комендант, докладывает капрал Ингемар Густафссон. В связи со взрывом обрушилась сторожевая вышка, дозорный рядовой Тобиас Виклунд погиб при несении караульной службы. Убит капитан Йоханнес Сандстрём.

– Каким образом убит?

– Самодельным шилом. В сердце.

– Значит, падение вышки – диверсия? – спросил хмурый инспектор.

– Мы расцениваем это именно так, – отрапортовал Ингемар Густафссон.

– Еще жертвы среди личного состава есть? – спросил комендант.

– Сотрясение мозга у рядового Яна-Эрика Фредрикссона. Попадание тяжелым предметом в голову.

– Так что, у вас был бунт? – вскинул брови проверяющий.

– Бунт удалось предотвратить, – нашелся капрал. – Военнопленные учинили драку в бараке, начался пожар. В это время был совершен подрыв вышки. Группе пленных удалось бежать. Остальных мы блокировали в бараке. Пожар ликвидировали сами военнопленные.

– Жертвы среди военнопленных имеются? – справился комендант.

– Так точно, – бодро докладывал Ингемар Густафссон. – Застрелен при побеге Митрохин, а также скончался от ожогов староста Пудовкин, на него упала печка.

– Кому удалось бежать? – продолжал дознаваться комендант.

– На поверке отсутствовали Бронислав Вернидуб, Никанор Капитонов, Данила Кривошапкин, – капрал коверкал русские имена и фамилии на свой лад, поэтому Леннарту Хольмквисту пришлось переспросить еще раз.

Густафссон повторил медленнее и добавил:

– Альберт Шпильковский.

Комендант ждал, прозвучит это имя или нет. От инспектора он скрыл обуявшее его чувство беспокойства и досады. Леннарт был обязан Альберту Валерьяновичу за спасение племянника, он глубоко уважал этого специалиста, но теперь, после убийств его подчиненных, Шпильковский переквалифицировался в военного преступника. «Идиот, – подумал комендант о Шпильковском, – какой все-таки идиот».

– Пропал без вести Самуил Стайнкукер.

– Это как? – удивился комендант.

– Из-за падения вышки обрушилась крыша и кусок стены галереи замка. Завалы мы расчищаем. Стайнкукер на окрик не отзывается. Наши солдаты не справляются. Послать военнопленных на помощь без вашего приказа мы не решились.

– Хорошо, отберем добровольцев на восстановление разрушений, – сказал комендант.

– Что уже предпринято для поимки беглецов? – спросил инспектор.

– Еще ночью была организована погоня. Тревога объявлена в поселке и на острове, но сейчас она снята. Бежавшие ушли на сейнере «Попугай» в море. Есть свидетели – Ульрика Хольмквист-Мартинссон и Анна-Карин Сундберг. О побеге сообщили телеграммой в Мариехамн. Мы получили ответ – «Поиск начнется с рассветом. Ночью среди островов искать бесполезно».

– Значит, поиск уже начался, – отметил комендант.

– Так точно, начался, – продолжал капрал. – Сегодня прибудет комиссия по расследованию инцидента.

Комендант, инспектор и капрал прошли к стене замка. Под ней, укрытые холщовой тканью, прямо на снегу лежали капитан Йоханнес Сандстрём и рядовой Тобиас Виклунд. Дальше в нелепых позах, прикрытые кое-как шинелью, лежали Митрохин и черный, с обгоревшим лицом Пудовкин. Комендант, инспектор, капрал и сопровождавшие их солдаты сняли шапки перед мертвыми сослуживцами. Леннарт Хольмквист поглядел на замок, чтобы оценить разрушения, вызванные падением вышки с металлической будкой.

– Мой кабинет завален, – сказал он инспектору, – пройдемте в столовую.

– Вы понимаете, что я должен составить рапорт об увиденном.

– Конечно, – произнес комендант. – Я готов отвечать за все произошедшее.

После завтрака Леннарт Хольмквист распорядился отправить на работы военнопленных. Допрашивать их он не стал – решил дождаться приезда комиссии.

Инспектор, со своей стороны, быстро выяснил, что вечером в лагере праздновали юбилей убитого, и складывалась картина, что именно его халатность послужила если не причиной, то толчком к совершению диверсии. В общем, инспектор был склонен взять под защиту коменданта лагеря. Хотя у комиссии могли быть и свои выводы на этот счет.

К обеду пришло сообщение из Мариехамна, что поисковые работы, которые начались утром с применением авиации, береговой охраны и даже подводного флота, пришлось в срочном порядке сворачивать: на Аландские острова надвигался антициклон, который нес шторм. Ориентировку отправили всем находящимся в море судам, как финским, так и иностранным. Однако надежды на то, что их капитаны будут заниматься поиском беглецов перед надвигающимся штормом, было мало.

20

«Попугай» шел полным ходом прямо на маяк.

Остров Лагскар похож на птицу, что парит, расправив крылья. И слева, и справа от скалистого выступа – «головы птицы» – образовывались две бухты – с береговой линией в виде полумесяца. На левом крыле был установлен маяк высотой чуть более сорока метров над уровнем моря. Четырехгранное сооружение из армированного бетона, выкрашенного в кирпичный цвет, словно русский штык, прокалывало воздушные потоки, проносящиеся над островом.

Бронислав повел сейнер в левую бухту. В ее центре он поставил судно на якорь. На берег решили сойти с помощью мотобота, которым во время лова рыбы буксируется один конец невода.

– Данила, ты остаешься на «Попугае», несешь вахту, все остальные – высаживаемся. Альберт Валерьянович, на вас общение с местным населением, а мы с Капитоновым – рабочая сила, перевозим бочки с топливом. Это наша главная задача, – распоряжался Бронислав.

Мотобот, которого правильней было бы назвать «мотоботиком», качаясь на волнах, словно скорлупа ореха в стакане, подошел к самому берегу.

Капитонов спрыгнул первым, за ним – Альберт Валерьянович. Вместе они вытянули нос мотобота на сушу. Над головой застывшим Гулливером возвышался маяк.

– А вон и поселок, – указал Бронислав.

Хотя поселком назвать это можно было лишь с очень большой натяжкой. Всего три-четыре домика лепились на безжизненной земле метрах в пятидесяти от маяка.

Сейнер уже заметили. Из ближайшего домика, стоящего в стороне от других, им навстречу вышел старик в финской морской форме с фуражкой, на которой блестел золотой якорь. Местный житель шел прямо на них бодрой походкой, широко расставляя ноги, немного покачиваясь влево и вправо. Это был старик. Он немного сутулился, но с первого взгляда можно было определить, что в молодости он был стройным и широкоплечим. Лицо у него было вытянутое, с острыми скулами и серо-голубыми глазами, которые светились внимательным взглядом из-под редких седых бровей, а на щеке темнел старый шрам в виде неровного треугольника.

Старику было примерно лет семьдесят, однако на вид он был еще довольно крепок и бодр.

– Год эфтермиттаг! – поздоровался он по-шведски.

Все трое «пришельцев» только заулыбались в ответ.

– Хиуваа илтапайваа! – на этот раз старик поприветствовал прибывших на остров по-фински.

Троица снова одарила его улыбками.

И вдруг он сказал на чистом русском языке:

– Добрый день.

– Добрый день, добрый день, – обрадовался Бронислав.

– Добрый день, – поспешили сказать Никанор и Альберт Валерьянович.

– Вы русские рыбаки? – предположил местный.

– Да… – замялся краснофлотец.

Старик окинул взглядом форму, в которую были одеты беглецы, – у него была точно такая же форма, только нашивки чуть другие, но он ничего не сказал.

– Прошу вас в дом.

Он провел гостей в свое жилище. Каменный домик с бетонными стенами, покрашенными, как и маяк, в кирпичный цвет.

В доме было хорошо натоплено, и хозяин предложил всем снять верхнюю одежду и обувь, что гости и сделали в маленькой, но довольно уютной прихожей.

– Проходите сюда.

В гостиной стоял круглый стол. Старик вышел на кухоньку, принес самовар. Он был электрическим. Поставил его на стол, вставил черную вилку в такую же черную, как смоль, розетку.

– Попьем чаю. Вы, наверное, замерзли в пути.

Бывшие военнопленные, конечно же, не отказались. Но, еще не дождавшись их ответа, хозяин ушел на кухню и принес граненые стаканы в медных подстаканниках, на которых были вычеканены боевые корабли русского флота.

– Вы граждане Финляндии? – спросил старик, когда все расселись вокруг стола.

В ответ гости лишь промолчали.

– Вы одеты, как финские служивые, – продолжал свои расспросы смотритель маяка.

– А откуда вы знаете русский язык? – спросил Альберт Валерьянович. – У вас вообще нет никакого акцента. Только вот говор похож на питерский.

– Я ведь сам русский. Бывший моряк.

– И где вы служили? – удивленно спросил Бронислав.

– В Российском императорском флоте. А это, – указательным пальцем старик показал на шрам на щеке, – осколок японского снаряда. Если у нас были в основном бронебойные, чтобы корпус пробить, то у них снаряды рассыпались на тучи осколков – поражали нашу живую силу, – хозяин хлебнул из чашки душистого чая.

– И в каком бою вы получили ранение?

– Я участвовал в Цусимском сражении, – причмокнув, сказал старый моряк.

– Ого! – воскликнул Бронислав. – А на каком корабле воевали?

– На крейсере «Аврора», – гордо ответил старик. – Звание мое кондуктор, и служил я сигнально-дальномерным кондуктором. Все двадцать пять годков отходил на кораблях. И еще годок, пока начальство решилось дозволить мне пойти на покой. Здоровье чинить, хе-хе, – не то засмеялся, не то закашлялся матерый морской волк. – А последним кораблем и был крейсер «Аврора». В Цусимском сражении в первый день мы выполнили свою задачу – защитили транспорты. В течение боя на нашем крейсере шесть раз сбивали флаг. Но мы завсегда его поднимали. Весь пробитый, но гордый, Андреевский стяг развевался над кораблем, и нам это придавало смелости и силы. Рвались осколки, лилась кровь, но кровью мы, моряки и старшие офицеры, побратались. Князя Путятина ранило, от потери крови он едва держался на ногах, но остался на своем месте, при кормовых орудиях, до самого конца, пока не окончился бой. А вот сам командир крейсера, Егорьев Евгений Романович, погиб от осколков в боевой рубке.

– А почему же великий русский флот был разбит? – спросил Бронислав.

– А почему первая Тихоокеанская эскадра оказалась зажатая в луже возле Порт-Артура? И потом ее просто прямой наводкой расстреляли? Начальство было или трусы, или дураки, – гневно сказал старый морской волк. – Но мы-то хорошо били по японцам. И они по нам. Слышу грохот – смотрю, стеньга фок-мачты болтается, и над полубаком несутся штаги, как железные змеи. Чуть башку мне не оторвало. Потом еще один снаряд японцев второй раз в эту самую стеньгу угодил, штаг опять над нами свистит, хоть ты падай и ползай. А штаг, едрить его через заднюю ногу, наконец, словно щупальце осьминога, закрутился вокруг носового орудия. Это многим нашим жизнь спасло. – Казалось, старик снова переживал мгновения того боя.

– Повезло «Авроре», – поддержал рассказ бывшего кондуктора Альберт Валерьянович.

– Да, не то что броненосцам, – согласился старик, – их почти всех потопили. Из экипажа броненосца «Александр III» не спасся никто, а из «Бородино» японцы выловили живым только одного матроса. Командующий нашим отрядом крейсеров контр-адмирал Энквист, как стемнело, решил отойти на юг, чтобы обмануть японские миноносцы, – продолжал рассказывать бывший кондуктор. – Оскар Адольфович родом не то из шведов, не то из финнов, ему уже тогда за пятьдесят было… Он пытался снова развернуть нас и направить во Владивосток, но мы все время натыкались на японцев. А нас осталось в колонне только три корабля – крейсеры «Олег», «Жемчуг» и «Аврора». Ну и пришлось отойти далеко, в Манилу.

Никанор сидел, глотал чай и почти ничего не понимал из того, о чем рассказывал старик. Капитонов был несведущ в истории.

– Сражение в Цусимском проливе произошло во время Русско-японской войны, в тысяча девятьсот пятом году, – шепнул Никанору Альберт Валерьянович, – японцы разбили вторую Тихоокеанскую эскадру.

– Как же так! – воскликнул Капитонов. – Разбили нашу эскадру!

– Разбили, потому что шла колонной в проливе. Японцы отхватили голову колонны, с помощью маневров обстреляли со всех бортов, застопорили – и все… Нельзя было соваться в Цусиму.

– Именно таким образом уничтожают танковые колонны, – сказал Капитонов, – подорвут переднюю машину, она застопорит всю колонну, затем подорвут заднюю и все, танки – легкая мишень.

– Ну, когда я служил, еще танков не придумали. А тогда много наших моряков попало в плен – некоторые сами сдались. А командиров сдавшихся кораблей приговорили к расстрелу, но потом император их помиловал… И японцы спасали из воды наших моряков и в плену, надо сказать, неплохо к ним относились…

Альберт Валерьянович решил, что теперь пора открывать карты:

– Мы, отец, тоже пленные. Вот пробуем к своим прорваться.

– Значит, вы красные? – спросил бывший кондуктор.

– Выходит так, – согласился Бронислав.

– Мы попали в плен к финнам, как когда-то наши моряки к японцам, – дипломатично произнес Шпильковский.

– А я тоже ходил на «Авроре». В тридцатом году вокруг Скандинавии. Так что, можно сказать, мы с вами служили на одном корабле.

– Неужто на «Авроре»? – удивился старый моряк.

– Да, и проходил возле этого острова. Видел ваш маяк.

– Маяк построили в двадцатом году, а я служу здесь с двадцать второго. Вот решил осесть вдалеке от потрясений. Эх, если бы я знал, что рядом проходила «Аврора», хоть в бинокль полюбовался бы. Это славный корабль, – мечтательно протянул старик. – А величают меня Михаил Ванинов.

– Я Бронислав Вернидуб, – представился краснофлотец и начал по очереди представлять своих товарищей, – это старший военфельдшер Альберт Шпильковский, а это старший лейтенант Никанор Капитонов.

– Как? Старший лейтенант Капитонов? А капитаном он не хочет стать? – пошутил старик и сам засмеялся.

– Кондуктор Михаил Ванинов, нам очень нужна ваша помощь, – наконец перешел к делу Бронислав. – Мы бежали из плена, из лагеря на Аландских островах. И нам необходимо топливо, чтобы дойти до Эстонии.

– Понимаю, – «загорелся» старик, – дизель-генератор маяка работает на сырой нефти. Так проще.

– Машина сейнера вполне может работать и на сырой нефти, – оживился Бронислав.

– У нас есть большое хранилище, на крайний случай. Чуть что, если маяк разбомбят или генератор выйдет из строя, эту емкость можно поджечь, и некоторое время она сможет послужить маяком или сигналом о помощи. А для повседневного пользования у нас имеется склад с бочками по двести литров.

– Пять бочек – и мы были бы вам очень признательны, – сказал Бронислав.

– Значит, тонну… – задумался Ванинов, – а как же я отчитаюсь…

– Пожалуйста, войдите в наше положение, – проговорил Альберт Валерьянович.

– Хорошо, я попробую… Японцы наших спасали, и мы своих можем спасти, – растянул губы в улыбке бывший кондуктор. – Ключи от склада у моего напарника. Сам он швед. Надо мне к нему подняться на маяк и попросить их. Он должен мне дать. Я уж постараюсь. Прошу вас не беспокоиться. Вы только посидите у меня, не показывайтесь на улице. Мало ли, кто-то заметит…

Старик Ванинов заторопился, он спешно оделся в прихожей и вышел из дома.

21

– Ну что, еще чайку? – предложил Альберт Валерьянович.

– Давай, – жизнерадостно согласился Бронислав. – Самовар пузатый, в доме тепло…

– Что-то мне дедушка не очень приглянулся, – Никанор поставил стакан в металлическом подстаканнике.

– Тебе долить? – предложил Шпильковский.

– Да я уже под завязку этим чаем нахлебался. Пей вода, ешь вода, ср… ть не будешь никогда… – проворчал Капитонов. – Вам не показалось, что он как-то зло надо мной пошутил?

– Да брось ты, Никанор. Он моряк, и моряк моряку завсегда поможет.

– Он моряк Русского императорского флота, а ты – Рабоче-Крестьянского Красного. Это очень большая разница.

Никанор резко встал из-за стола.

– Пойду-ка я все-таки посмотрю, куда это старичок выдвинулся.

Капитонов быстро накинул свой бушлат и вышел на улицу.

– Давай осмотрим дом, – Бронислав отставил недопитый чай, – на всякий случай.

– Да вы что, вообще двинулись? Если старик придет, увидит, что мы у него рылись в вещах, будет ли он нам помогать, – возмутился Шпильковский.

– А он и не заметит вовсе, что мы рылись.

– Я останусь в гостиной, – сказал Альберт Валерьянович.

Но военфельдшер сидел за столом недолго, его внимание привлек шкаф с книжками. Он открыл его. Корешки книг были старыми, тиснеными. Шпильковский не удержался, чтобы не прикоснуться к ним. Заметил книгу о Российском императорском флоте. Полистал. Нашел главу, где говорилось о медицинской службе на кораблях. От «ятей» и множества «еров» – твердых знаков – в словах повеяло некой допотопностью и вместе с тем ностальгией.

А Бронислав тем временем уже осматривал кухню.

– Нормально. Здесь навалом сухарей, давайте попросим у него кой-чего. Есть макароны, шпроты, селедка в консервах… Давай-ка сюда, складывай в мешок, а я еще посмотрю, что тут есть.

Альберт Валерьянович пошел в кухню, странное дело – Бронислава там уже не было. Шпильковский начал осматривать продукты, читать, когда были приготовлены консервы, чтобы не взять просроченные.

Вдруг услышал, как скрипнули доски – словно кто-то спускался или поднимался по деревянной лестнице.

– Тут есть погреб. – Из подземелья донесся голос Бронислава. – И, кажется, черный ход.

– Живем, Валерьянович! У деда многозарядный карабин имеется и ящик с патронами!

Было слышно, как Бронислав щелкает затвором.

– Экспроприируем!

– Положи лучше на место! – крикнул Шпильковский.

– Он нас поймет… Оружие в море позарез нужно. А когда загрузим топливо на сейнер, я специально зайду за карабином. Пусть попробует мне его не дать…

– И что ты сделаешь?

– Задушу, если зажилит.

– У тебя замашки маньяка! – крикнул Альберт Валерьянович.

– Что? – не расслышал краснофлотец.

Военфельдшер повторять не стал.

* * *

Никанор вышел из дома бывшего кондуктора, посмотрел на снег и по следам определил, что старик направился вовсе не к маяку, как говорил, а к поселку.

«Что-то темнит наш морской волк», – подумал Капитонов.

Он пошел по следам. Старик зашел в первый дом, затем из дома он вышел еще с одним человеком – мужчиной, у которого был очень широкий шаг. Они направились к третьему дому.

«Явно он не к своему сменщику пошел», – сказал себе Никанор. Крадучись, он подошел к дому, к которому вели следы, прислушался – там оживленно говорили, судя по звукам, по-шведски.

«А тот рыбак говорил, что на острове русский поселок, – промелькнула в голове Никанора мысль, – наверное, он имел в виду, что если в поселении живет хоть один русский, то это уже русское поселение».

Он заглянул в щель полуоткрытых ставень – белобрысый мужик в доме быстро оделся, достал из ящика стола револьвер, что-то сказал тем, кто его ждал в прихожей. А в соседней комнате громко вскрикнула женщина.

«Решили сделать на нас облаву», – заключил Капитонов.

Он развернулся и со всех ног помчался назад, к дому русского моряка. Но в это время дверь ближайшего дома раскрылась, и из нее, зевая, вышел мужик в белой шубе. Увидев бегущего Капитонова, он сразу догадался, что это не здешний.

– Стой! – закричал он по-русски. – Стой, гад!

Мужик достал из-за пазухи «наган».

– Стой, стрелять буду!

Капитонов в ответ только прибавил ходу. Мужик в шубе прицелился, раздался выстрел, и Капитонов упал навзничь.

– Я же предупреждал, – сказал мужик в шубе и подул на дымящийся ствол пистолета.

– Анатолий, что здесь произошло? – К мужику в шубе быстрым шагом подошел бывший кондуктор и еще двое вооруженных местных.

– Вы пошли, а я пока кваску глотнул, пока шубейку надел, выхожу на крыльцо. А тут эта большевицкая рожа бежит. Я ему – стой да стой. А он не слушается. Ну, рука сама и потянулась.

Четверо вооруженных мужчин подошли к лежащему Капитонову. Анатолий ногой перевернул его. На снегу под ним «дымилась» лужица крови.

– Точно в сердце. Рука у меня самонаводящаяся. На совдеповцев.

– Лучше бы мы их живьем, – на ломаном русском сказал белобрысый мужик, – деньги получили бы.

– Да мне мертвый красный больше радости приносит, чем пачка марок, которые я тут же пропью, – сказал Анатолий.

– По мне так тоже… А этот, стерва красноблудская, еще и «Аврору» своим сапогом топтала. Сделали из крейсера посмешище. Я отслужил, пот, кровь проливал и всего лишился.

– Нет, тех двоих все-таки лучше живьем взять, – сказал второй мужик, подошедший вместе с бывшим кондуктором.

Он говорил по-русски чисто, без акцента.

– Ладно, Валентин, пусть будет по-твоему, тебе же деток растить, – согласился с ним старый моряк. – Значит, так, они у меня дома чай пьют, думают, что я с ними, как япошки с нашими, цацкаться буду.

– Ага, сколько большевики в Крыму белых моряков потопили. Тысячи! И самое страшное – сами же моряки моряков! – со злобой произнес Анатолий.

– В общем, так, – продолжил старик, – ты, Петер, мой сменщик, как, впрочем, и есть на самом деле. Только уговор – по-русски ты не понимаешь – кивай и говори по-шведски. Ты, Анатолий, и ты, Валентин, тихо заходите через черный ход, ключи я вам даю, а мы идем в дверь. Зубы им заговариваем, мол, готовы помочь, давайте пойдем на склад. Ну, вы заходите, мы их и вяжем.

– А если они услышали выстрел Анатолия? – предположил Валентин.

– Ты слышишь ветер на море? Какой выстрел? – сказал Петер.

– Да мой «наган» поет тонким голоском, как девушка юная и невинная, – улыбнулся Анатолий.

Все вчетвером, осторожно ступая по снегу, направились к дому бывшего кондуктора Русского императорского флота.

* * *

– Эй, Альберт Валерьянович, ты ничего не слышал? – крикнул из погреба Бронислав.

– Нет, – ответил ему военфельдшер. – А что?

– А я сижу в этом колодце. Тишина. Далеко-далеко море шумит. Я прислушался. И вдруг хлопок. Не слышал?

– Я – нет.

– А вот я хорошо знаю, как на море стреляют.

В полу открылся квадратный деревянный люк – из погреба поднялся вооруженный карабином краснофлотец.

– Одеваемся, быстро!

Бронислав моментом обулся, напялил свой бушлат.

– Господи, старик перепутал бушлаты. Старческая невнимательность – надел мой, – сказал Шпильковский.

– Ну и черт с ним, надевай его. Нам надо быть готовыми ко всему.

Входные двери начали открываться. Бронислав спрятался за шкаф в гостиной.

– Вот и Петер, мой сменщик. А вы уже оделись? – спросил старик.

– М-да, – замялся Альберт Валерьянович.

– А вы один? – продолжал бывший кондуктор.

– Да, Никанор пошел прогуляться, и Бронислав тоже.

– Во те на, и где нам их теперь искать, – наигранно сказал старик, – ведь нам надо спешить, идти к складу с горючим…

Швед ступил в гостиную. Еще немного, и он бы заметил прятавшегося за шкафом Бронислава, вооруженного стариковским карабином, поэтому красный капитан решил действовать на опережение.

– Руки вверх! Альберт, обыщи его! – резко проговорил Бронислав и наставил оружие на побелевшего шведа.

Шпильковский начал хлопать ладонями Петера по бокам, по груди и из-за пояса достал револьвер.

– Отлично, Альберт. Теперь он твой. Наставь-ка на него.

В этот момент в подполье постучали в двери черного хода.

– Кто это? – спросил Бронислав у старика.

– Друзья, – дрогнувшим голосом ответил тот.

– А почему они с черного хода?

– Ну… Это я, я, – начал заикаться бывший кондуктор.

– Это я припер дверь ящиком…

Не успел Бронислав ничего сказать, как Петер сделал выпад к Альберту Валерьяновичу, чтобы выхватить у того оружие.

Краснофлотец не мешкая нажал на курок. Раздался выстрел. Петер рухнул на пол. В ту же секунду старик что есть духу рванул за входную дверь.

– Вот сука! За ним!

Бронислав и Альберт Валерьянович выскочили из дома.

– Они убили Петера, – прохрипел старик.

Из-за угла дома раздался выстрел.

Это не глядя, машинально, выстрелил Анатолий. Он почувствовал, что сейчас за стариком из двери кто-то появится. На сей раз его пуля прошла возле уха краснофлотца и улетела в молоко облаков над морем. Бронислав же сразу выстрелил из карабина с руки, на бегу.

Его пуля «прошила» белую шубу Анатолия, угодив тому в живот, и вышла со спины. Бывший белогвардеец опустился на колени, из его рта полилась красная струйка. Анатолий застонал от страшной боли, упал, поджав ноги.

Старик Ванинов, бывший бесстрашный кондуктор Русского императорского флота, как мог, убегал к маяку. А Валентин залег возле угла его дома, передернул затвор винтовки и открыл огонь. В стене дома тут же брызнула бетонная крошка и появилась темная выбоина.

– Ложись за крыльцо, – приказал Бронислав Шпильковскому.

Тот зарылся в снег чуть ли не с головой.

– Я тебя прикрою, а ты отползай и отходи к мотоботу. Если мы его потеряем, то уже к сейнеру не вернемся… Мотобот – наше спасение!

Краснофлотец выстрелил в сторону Валентина. Тот тут же ответил.

– Господи, Бронислав, ты это видишь? – в ужасе воскликнул военфельдшер.

– Вижу, ну и что?

К месту перестрелки приближались две уже немолодые женщины. Они шли быстрым шагом, чуть ли не бежали. Одна держала за руку семенившего за ней подростка.

– Бронислав, что ты будешь делать? – прокричал Альберт Валерьянович.

– Уходи, я сказал!

– Там женщины и дети!

– Уходи к мотоботу, не слышишь?! – заорал Бронислав.

– Прекратите стрельбу! – начали выкрикивать женщины. – Мужчины, прекратите убивать друг друга!

Эти жены белогвардейцев пережили ужасы Гражданской войны, и теперь отголоски того кошмара, через девятнадцать лет, докатились до этого далекого острова – когда-то окраины Российской империи.

– Уходите из-под обстрела! – замахал на женщин Валентин и тут же нырнул за угол дома, укрываясь от пули Бронислава.

– Поздно кричать. Двое уже готовы. И третий на подходе, – пробормотал себе под нос красный капитан.

– Бросьте оружие! – кричала та, что шла впереди.

Она выглядела величавой, стройной и грозной в своей красоте. Рыжие волосы, словно факел, развевались на ветру.

– Бронислав, отходим вместе! – громко произнес Альберт Валерьянович.

– Если вышли эти бабы, то, значит, никого больше из мужиков на острове нет… – не теряя хладнокровия, сказал Бронислав. – Отправим в гости к дьяволу этого беляка, а там посмотрим.

– Ты ж не думаешь убивать их?! – перекрикивая шум моря, проорал Шпильковский.

– Я убью тех, кто хочет убить меня! А женщин запру в доме, в погребе. Потом ты, я и Данила загрузим на борт топливо и уйдем на хрен с этого острова, чтоб его.

Валентин выстрелил, заставив Бронислава замолчать, а Альберта Валерьяновича прижаться к крыльцу.

Красный капитан грохнул из своего ствола два раза подряд.

– Не смей стрелять в детей и женщин! – не успокаивался Шпильковский.

– Я в них не стреляю! Уходи, Альберт! Мотобот! Главное, мотобот!

– Мы найдем лодки! У островитян должны быть лодки… Я не пойду, потому что ты будешь стрелять по мирным людям!

– Если они будут мирными, не буду! Уходи! На лодке бочки не перевезем.

Валентин и Бронислав еще раз обменялись выстрелами.

– Я приказываю тебе – охранять мотобот! Отгоняй от него всякого! И женщин и детей!

Бронислав перекатился к запорошенному снегом валуну и выстрелил. Тут же откатился под прикрытие дома. В валун через секунду ударила пуля Валентина.

– Альберт, я клянусь, что не буду стрелять в глупых баб!

Бронислав еще раз, уже с новой диспозиции, произвел выстрел и обернулся, чтобы проследить за реакцией военфельдшера.

– Учти, ты мне дал слово! – крикнул Шпильковский и пополз к углу дома.

– Да-да, – быстро сказал краснофлотец, а про себя подумал «Ни хрена воевать не умеет и другим не дает».

Эта перепалка между Шпильковским и Вернидубом дала возможность Валентину перезарядить винтовку, и перестрелка возобновилась с новой силой.

Наконец, военфельдшер отполз на приличное расстояние, Бронислав снова сменил позицию – перекатился к сугробу, пошел на откровенный риск, ведь сугроб пулю не остановит!

Валентин выстрелил – белогвардеец бил по месту, где красный капитан лежал до этого. Бронислав ответил из карабина на звук, простреливая снег. Мгновение позже над головой красного капитана прожужжала пуля, оплавив кромку сугроба. Бронислав еще раз нажал на курок – Валентин вскрикнул и затих.

Подождав пару секунд, он зычно крикнул:

– Всем стоять на месте! Руки за голову! – Слова были направлены идущим женщинам. Он не хотел подпускать их к убитым и, возможно, раненым, чтобы своей истерикой не отвлекали его от дела.

Женщины приближались.

– Стоять! Руки за голову.

Он выстрелил в воздух.

Бронислав не предусмотрел, что женщины – это не солдаты. Вместо того, чтобы, как он велел, застыть и поднять руки, они с воплями и плачем побежали в разные стороны. Красный капитан выстрелил в воздух еще раз. Этим он еще больше испугал бегущих островитянок.

– Дьявол бы побрал это бесовское племя, – выругался он.

Затем прислушался. Валентин больше не стрелял, не стонал, не шевелился. Бронислав, прячась за стену дома, подошел к тому месту, откуда тот вел огонь.

– Готов, – сказал сам себе краснофлотец.

Валентин – мужик лет под сорок, как говорят, с благородными чертами лица, – лежал на боку и смотрел немигающим взглядом в серое небо Балтики. Он уже не дышал.

«По всем неписаным законам взаимоотношений врагов, я должен нагнуться и закрыть ему глаза», – промелькнула в голове краснофлотца мысль. Но ему совершенно не хотелось этого делать. Он испытывал физическое отвращение к людям, которые желали лишить его жизни.

Бронислав так и не закрыл глаза белогвардейцу, он отступил от него на два шага и огляделся. Теперь он искал взглядом старика-кондуктора. Его сутулый силуэт он заметил на фоне белесых низких облаков. Старик с бутылкой в руке быстрым шагом шел по скале, под которой находился металлический резервуар с нефтью. Крышка наливного отверстия была открыта.

– Падла! – Бронислав понял, что бывший кондуктор хочет поджечь нефть – тем самым дать знак о нападении на остров.

Красный командир, подхватив карабин, побежал к резервуару. Посчитав, что расстояние для прицельного выстрела уже достаточно, он присел на одно колено.

Старик словно почувствовал затылком, что в него сейчас выстрелят. Он бросил бутылку с зажигательной смесью прямо в наливное отверстие. Бронислав выстрелил. Старик качнулся и упал на резервуар. В этот самый момент пламя вырвалось из наливного отверстия, и верхнюю часть резервуара разорвало. В жутком огненном смерче, словно мотылек на пламени свечки, вспыхнул и в мгновение ока пропал силуэт сухопарого человека.

От яркого огня Бронислав зажмурился. Теперь нельзя было терять ни минуты. Старик дал знать своим, и пока они сюда подойдут, надо было перевезти хотя бы две бочки на сейнер.

Краснофлотец помчался к мотоботу наикратчайшим путем. Вдали он увидел лежащего в нелепой позе на дороге Никанора. Брониславу хватило мгновения, чтобы все понять. Он даже не свернул к лежащему товарищу, а помчался к берегу бухты.

Возле мотобота с револьвером наготове караулил Шпильковский.

– Ну и громыхнуло, – прокомментировал увиденное Альберт Валерьянович.

– Упрямый сучий потрох, якорь ему под ребро… Ну что, мы вдвоем притащим пару бочек? – спросил Бронислав и, посмотрев на тщедушного военфельдшера, сам себе ответил: – Нет, не привезем. Валерьянович, стой здесь, я за Данилой.

– А где Капитонов? – спросил Шпильковский.

– Нет больше Капитонова, – ответил Бронислав и запустил двигатель мотобота.

* * *

На складе ГСМ, который был недалеко от маяка, находились бочки с нефтью, керосином, с машинным маслом и техническим спиртом.

– Давай гахнем по стаканчику денатурата, – предложил Данила.

– Давай, – согласился Бронислав.

Хоть на складе не было стаканов, зато была стеклянная лейка. Мужики промыли ее денатуратом, заткнули снизу пальцем, накренили бочку, налили в нее спирта.

– За Никанора! – сказал Бронислав.

– Пусть упокоится с миром, – словно пономарь прогнусавил Данила.

Красноармейцы сделали по несколько жгучих глотков. После чего каждый затыкал рукавом «горящий» рот.

– Жалко, что Валерьянка на берегу. Выпил бы, и на сердце отлегло.

– Ну, все, не расслабляемся! – проговорил Бронислав.

Вместе с Кривошапкиным они покатили бочку к двери склада. Но только они успели выкатить ее из склада, как внезапно Данила закричал:

– Воздух!

Он первым услышал мерное тарахтение в небе. Над островом показался военный гидросамолет с голубой свастикой на борту.

– Давай от склада! – гаркнул Бронислав.

Летчик уже начал строчить по красноармейцам из крупнокалиберного пулемета. Стремглав они побежали по склону под прикрытие стен маяка. И там, в тени его, хоронясь между валунами, залегли.

Самолет качнуло, и строчка из вонзающихся в землю пуль, описав дугу, прошила крышу склада ГСМ. Через минуту из-под шиферной черепицы и открытой двери вырвался язык пламени. Затем крышу высоко подняло в воздух, а стены деревянного строения разлетелись в разные стороны. По склону, где только что бежали красноармейцы, потекла горящая река.

– Едрёный корень, чтобы тебя тысячи чертей драли через коленвал, – выругался Бронислав. – Какой хреноглот придумал летать по воздуху? Все, пропало наше топливо.

– Нас бы не достал! – сплюнул со злости Данила, зорко следя за гидросамолетом.

Но пилот не стал заходить на второй круг, он развернул свою крылатую машину, похожую на утку, и ушел в сторону Мариехамна.

– Странно, – подумал вслух Бронислав, – чего это он не стал нас добивать?

– Наверное, у него тоже мало топлива было.

– Скорей всего. Пошел заправиться, а по дороге направит сюда войска.

– Ети того, не щадя и не жалеючи, кто радио выдумал, – в тон Брониславу сказал Данила.

– Надо рвать когти и сниматься с якоря, – решительно сказал краснофлотец.

Гидросамолет еще не скрылся из виду, как красноармейцы уже бегом спускались к берегу.

– Эй! – крикнули они в море, где зигзагами ходил мотобот. – Давай сюда!

Альберт Валерьянович увидел самолет и принял отчаянное решение: если не вывести полностью мотобот из-под огня, то хотя бы превратить его в движущуюся цель, в которую труднее попасть.

– Ты, Альберт, герой, – оценил поступок военфельдшера Бронислав, когда тот подвел утлое суденышко к берегу.

– Да нет, все это логика, – сказал Шпильковский. – И страх. На берегу совершенно негде было укрыться от атаки с воздуха. А так попробуй еще в меня попасть.

– Это же надо, – Данила потрепал Альберта Валерьяновича по плечу. – Страх может сделать из человека героя.

– Всё, уходим, а то скоро сюда черти лысые нагрянут! – приказал Бронислав.

22

Беглецы сели в мотобот, спасенный неординарными действиями Альберта Валерьяновича. Бронислав включил тумблер стартера. Двигатель мотобота зарычал и вдруг закашлял, два раза чихнул и заглох. Краснофлотец попытался еще раз завести мотобот – та же картина повторилась.

– Приехали, к черту прямо в пасть. Хана топливу. Альберт Валерьянович сожрал последние капли!

Неожиданно раздался звук, похожий на тот, когда гвоздь забивают в лист жести. Через пару секунд звук снова повторился.

– В нас стреляют! – крикнул Данила и пригнулся к борту мотобота.

Бронислав глянул на берег. По склону каменистого гребня к берегу бесстрашно с винтовками наперевес быстро шли две женщины. Морской ветер трепал их волосы, из-под незастегнутых полушубков было видно, как часто вздымается у них грудь. А взгляд испепелял беглецов лютой ненавистью. В двух шагах от белогвардейских жен, подскакивая, бежал подросток. В руке он держал два шестизарядных револьвера. Было ясно: они шли мстить за своих мужчин.

– Чертовы бабы! – вырвалось у Бронислава. – Данила и Альберт, на весла! Быстрее!

Под выстрелами Данила достал весла, вставил их в уключины.

– Не стреляй! – крикнул Альберт Валерьянович.

– Если не я их, то они нас. Мы у них как на ладони!

Бронислав быстрым движением снял с плеча карабин, привычно вскинул его и выстрелил. Рыжеволосая женщина охнула и упала на холодный песок.

– Черт побери, а карабин-то хорошо пристрелян, – удивился своей меткости Бронислав.

– Не стреляй! – Шпильковский вскочил, чтобы схватить Вернидуба за руку.

Прилетевшая пуля навылет прошила военфельдшеру икру. Боль обожгла ногу, и Альберт Валерьянович упал на дно мотобота, сильно ударившись головой о металлический ящик.

– Эта стерва не успокоится, пока нас всех не укокошит, – сжав зубы, проговорил Бронислав.

Из двух рук палил и малолетний пацан. Револьверы для него были тяжеловаты, от отдачи стволы дергались в разные стороны, пули ложились далеко от мотобота.

Наконец Данила налег на весла, и, прыгая на волнах, суденышко с беглецами начало удаляться от берега.

Женщина склонилась к той, что упала, что-то с гневом выкрикнула. Ветер не дал разобрать ее слова. Отряхнув волосы, она подняла винтовку, начала целиться.

«Дура!» – подумал Бронислав и выстрелил раньше ее.

В это мгновение мотобот качнулся на волне. Он промахнулся.

А женщина успела послать пулю в сторону машущего веслами Данилы, чтобы, как она представляла себе, предотвратить бегство красноармейцев. Но и она промахнулась. Бронислав быстро выстрелил второй раз. Женщина вздрогнула всем телом, словно ей в грудь ударила плотная струя воздуха, упала навзничь, вытянув вперед руки. Выпавшая винтовка зарылась стволом в песок.

Теперь красный капитан навел ствол карабина на пацана. Тот, увидев, как в него целятся, застыл с обезумевшим выражением лица. Один револьвер выпал из его левой руки. Правой он сделал слабую попытку выстрелить, но и правая рука уже не держала оружие. Дульное отверстие мощного карабина было направлено пацану прямо промеж глаз, именно туда целился Бронислав. Еще секунда, и раздастся выстрел. Вдруг перед карабином, который краснофлотец уверенно держал в руках, поднялся Шпильковский. Альберт Валерьянович почувствовал, как острая мушка прицела вжалась ему под левое ребро.

– Альберт, ты что, рехнулся, а если бы я нажал на курок? – крикнул ему на ухо Бронислав.

Но военфельдшер его не слышал.

– Парень, уходи! – кричал Альберт Валерьянович, закрывая того своим телом от смертоносного оружия. – Быстрее! Бросай револьвер и беги!

Однако, увидев, что теперь ему ничего не грозит, так как карабин упирается в спину Шпильковского, пацан собрался с силами, поднял пистолет и прицелился именно в Альберта Валерьяновича. Особо выбирать ему было не из кого – ведь фигура военфельдшера загораживала и Бронислава, и Данилу.

Шпильковский закрыл глаза. Прогремел выстрел, и пуля ушла в море.

– Альберт, сгинь! Щенок тебя застрелит! – Бронислав попытался оттолкнуть военфельдшера, но тот неожиданно оказался цепким и твердо стоял перед краснофлотцем.

Подросток прицелился еще раз. Теперь Шпильковский смотрел пацану прямо в глаза. Тот нажал на курок, и на этот раз пуля прошла мимо.

Наконец, сильным толчком в спину Бронислав повалил Шпильковского на борт мотобота, а сам оказался на переднем крае перед револьвером пацана. Тот снова нажал на курок, однако раздался только металлический стук – патронов в барабане не осталось.

Бронислав выдохнул:

– Ну, шкет, теперь молись, – поднял карабин краснофлотец.

Пацан опустил бесполезное оружие и, глянув вдаль, стал ждать выстрела – убегать было бесполезно…

Бронислав нажал на курок, но в эту минуту по карабину ребром ладони ударил Альберт Валерьянович. Крупная пуля пробила днище мотобота. Из небольшой пробоины показался столбик зеленоватой воды.

Будто опомнившись, пацан побежал.

– Ты что, нас утопить решил? – бешено завопил Бронеслав.

– Ты же клялся не стрелять в женщин и детей!

– Я клялся не стрелять в мирных жителей. А они пришли сюда с оружием. Давай на весла! – грозно приказал военфельдшеру красный капитан.

– Ты сумасшедший, – сказал Шпильковский.

– Я жить хочу, – ответил Бронислав, – а не рыб собой кормить.

Краснофлотец вырвал кусок подкладки бушлата и тканью заткнул образовавшуюся пробоину.

– Успокойся, Валерьянович, – сказал Данила, передавая военфельдшеру одно весло, – пойми, это война.

Минут через десять красноармейцы подошли к борту «Попугая». Бронислав завел машину, и, набирая ход, сейнер направился в открытое море, подальше от острова, который принес беглецам одни злоключения: смерть их товарища Капитонова и ни капли драгоценного топлива. А вот для жителей этого отдаленного уголка земли появление бежавших из плена красноармейцев обернулось настоящей трагедией.

Через пару часов маяк на острове погас, впервые за девятнадцать лет беспрерывной работы. Хотя зарево от пылающего нефтяного резервуара последующие несколько суток еще указывало путь проходящим мимо судам и кораблям.

23

– Ясно, почему летчик поспешил убраться восвояси, – сказал Бронислав. – Барометр сорвался со стопора… На нас идет шторм.

– Я еще ни разу не попадал в шторм на море, – с ощущением тревоги и романтического воодушевления сказал Данила.

– Судя по всему, теперь побываешь.

Бронислав стоял за штурвалом и настороженно вглядывался в горизонт. Он стремился как можно быстрее увести «Попугай» от острова и мелких рифов.

– Во время бури суша – самый страшный враг судов. Не успеешь от нее уйти, как она тебя настигнет.

Рядом стоял Данила, попыхивал папиросой.

– Что, Валерьянка нам бойкот объявил? – выдохнул дым Кривошапкин.

– Дай добью, – Бронислав взял из губ Данилы папиросу, оторвал кончик, вставил себе в рот. – Перебесится. А не перебесится, то и бес с ним.

– А он думает, что ты бесноватый. Баб перестрелял.

– Да я, бляха, за всех вас жилы рву! – грохнул кулаком по штурвалу Бронислав. – Вы бы смотрели на них, руки опустив, а они вас по одному, как кроликов, перестреляли бы.

– Я понимаю, – согласился Данила.

– И они же первые Никанора убили. Я ведь было поверил этому кондуктору с «Авроры»! – У Бронислава были бешеные, налитые кровью глаза. – Сердцем его принял, а теперь Валерьянка добренький, хорошенький, справедливый, а я, получается, сука конченая, палач, или как он там меня еще называет – маньяк…

Шпильковский тем временем обработал себе рану и лежал в каюте. Он не хотел разговаривать со своими товарищами по несчастью. Побег для него явно превращался в непредсказуемую схватку со смертью – или он стоял на краю, или те, кто был рядом с ним.

Горизонт постепенно потемнел. Море и небо слились в кромешной тьме.

– Внимание всем! – проревел красный капитан в переговорное устройство, так чтобы Альберт Валерьянович услышал. – Штормовое предупреждение! Всем быстро раздеться догола и хорошенько обмазаться рыбьим жиром. Как можно быстрее. Иметь при себе ножи, запас рыбьего жира, харчей и воды!

Шпильковский вначале не отреагировал на обращение и с безразличным видом продолжал лежать на койке, но тут к нему в каюту спустился Данила.

– Там начинается такое! – с жаром выпалил Кривошапкин. – Альберт Валерьянович, вы бы только на небо глянули.

Военфельдшер нехотя поднялся и поковылял на палубу. Только черное раздутое небо и свежий ветер сумели расшевелить Альберта Валерьяновича.

Шпильковский и Данила быстро прошли на камбуз. Они взяли столовые ножи, в вещмешки, которые по их просьбе пошил Макарий, набрали харчей, в бутылки налили воды. Теперь им предстояло откупорить бадью с китовым жиром. Кривошапкина от вони чуть не стошнило, но он послушно выполнил приказ Вернидуба – обмазался, как мог, этим липким веществом. То же самое проделал и Шпильковский, вот только брезгливости у него было меньше. Беглецы набрали в банки китового жира, затем Данила заменил на рубке Бронислава. Капитан быстро рванул на камбуз, разделся догола, обмазался с ног до головы китовым жиром, но кроме этого, на печке он нагрел грелку с водой и положил ее себе за пояс.

– Всем надеть индивидуальные спасательные средства! – таков был следующий приказ Бронислава.

И когда последние шнурки на спасательных жилетах были завязаны, беглецы собрались в рубке. Они молча вглядывались в даль.

Бронислав приказал принести моток веревки, положить и закрепить на палубе спасательный круг.

– Обмотаться веревкой! – скомандовал Бронислав. – Если кто-то вдруг запутается, не раздумывая, перерезать.

Красноармейцы все делали молча, безо всяких вопросов. Стена тьмы приближалась. Море провалилось в широкую яму, затем дыбилось горбом. «Попугай» бросало вниз, а затем плавно поднимало на вершину, и сейнер застывал, как будто памятник самому же себе на постаменте.

Настала тишина. Казалось, она длилась очень долго, но на самом деле всего несколько минут. И внезапно на сейнер обрушился шквальный ветер. Гребень воды прогнулся, и палубу «Попугая» накрыла огромная волна. Сейнер словно сошел с горы вниз.

– И это только начало! – крикнул сквозь завывание ветра Бронислав. Он крутанул штурвал, чтобы нос сейнера разрезал следующую волну.

Белая пена зашипела на палубе. Острые куски льда забарабанили по борту, стеклам рубки. Теперь сейнер взбирался на гору, пытаясь разрезать ее.

– Дьявол! Тысячи чертей! Бесовское отродье! – беспрерывно ругался Бронислав.

Он рвал кожу на ладонях – так сильно ему приходилось выкручивать штурвал. Данила смотрел на огромные валы широко открытыми глазами, его губы дрожали. Романтическое воодушевление, с которым он встретил известие о надвигающемся шторме, моментально улетучилось, остался один только страх. Данила вздрагивал, когда тяжелые крылья волн затягивали нос сейнера под воду, и скулил от страха, гадая, появится передняя часть судна над водой или нет. Альберт Валерьянович сложил ладони и тихо молился.

– Врешь! Не возьмешь! Это Балтика! А не мыс Доброй Надежды! – ревел Бронислав.

Однако надежда с каждой минутой отступала. Валы только увеличивались. Сейнер бросало, как щепку.

– Всем обвязаться веревкой!

Вдруг раздался треск, сейнер дрогнул всем корпусом. Огромная льдина, соскользнувшая с волны, острым краем ударила о борт. В трюм с шумом пошла вода.

– Я хочу на мотобот, – захныкал Кривошапкин.

– Мы не сможем к нему подойти! – крикнул Бронислав. – И не можем спустить его. Такие волны через секунду перевернут бот!

«Попугай» начал крениться на правый бок.

– Открой дверь слева! Сейчас нас накроет! Придется покинуть борт. Круг рядом!

Это последнее, что услышал Альберт Валерьянович. Огромная водяная гора накатилась на «Попугай», сминая поручни, палубу, надстройки. В глазах у военфельдшера потемнело.

24

К полуночи море утихло. Последние порывы ветра угнали на юго-восток разодранные в клочья облака. На небе высыпали звезды, и засияла полная луна. Серебряные змеи бликов, извиваясь, расползлись по глади моря. Балтика снова стала приветливой, ясной, уютной и домашней для грозных кораблей, быстроходных катеров, огромных пассажирских лайнеров, степенных паромов, длинных сухогрузов, мелких траулеров и парусных яхт… Как будто никакого шторма и не было.

Море полнилось миром.

Хотя мира у его берегов не было. На востоке разрывались снаряды и бомбы, трещали пулеметы, лязгали гусеницами танки, вспарывали небо военные самолеты. Люди убивали друг друга, применяя последние изобретения техники для уничтожения себе подобных.

Водные толщи буравили винты подводных лодок, которые, словно гигантские металлические акулы, рыскали в недрах моря, выискивая себе очередную жертву. А возле берегов качались привязанные к якорям «ежи» – мины заграждения.

Море полнилось миром, а люди наполняли его смертью.

Возможно, именно вчера чашу терпения Нептуна наполнила последняя капля, и он выплеснул весь свой гнев на этих никчемных людишек, возомнивших себя морскими владыками. Под его горячую руку попало небольшое рыболовецкое судно со смешным названием «Попугай».

Лунное серебро весело освещало морскую поверхность. И вдруг оно тускнело – по воде расплывалось бурое пятно машинного масла. Немного дальше густым плеском нарушала ритм волн плывущая металлическая бочка, портили картину умиротворения обломанные доски, наполовину затопленные ящики, плюхающие хвостами обрывки пеньковых канатов. В однотонный черно-белый пейзаж ночи на море врывался оранжевый спасательный круг с зеленой надписью «Попугай».

Эти все дрейфующие предметы свидетельствовали о катастрофе, что пару часов разыгралась на этом месте.

Однако волны разогнали щепки и доски, ящики пошли ко дну, рыбы, клюющие леер спасательного круга, отогнали это бесполезное теперь средство спасения далеко в море. Водная гладь вновь стала чистой и спокойной. И сейнер покоился с миром на дне морском.

Море любит дерзких… И не щадит их в своих объятиях.

25

Кривошапкин открыл глаза. Он находился в ужасно тесном темном помещении – просто большом ящике. Данила испугался – в гробу! Прямо над ним в каких-то десяти сантиметрах начинался потолок – внутренняя сторона крышки! Данила уперся в нее кулаком. Крышка была металлическая. «Что это? Цинковый гроб»? – начал соображать он. В такие кладут тела для долгой транспортировки. Кривошапкин из лекций по политпросвещению знал, что в цинковом гробу похоронили прославленного героя Гражданской войны Николая Щорса, чтобы сохранить его тело для потомков. «Неужели мое тело прибило к нашим берегам и меня посчитали героем?» В голове Кривошапкина роились самые невероятные мысли и видения. В юности он часто представлял, что становится великим героем Страны Советов и красиво погибает, а его тело, как и тело Щорса, с пробитой головой, везут сквозь толпы опечаленных соотечественников и соотечественниц, и среди них стоит комсомолка, самая красивая активистка из агитбригады – Наташа Соловьева. Перед ним возникла печальная, плачущая фигурка золотоволосой девушки… А потом он вспомнил, что в таких запаянных гробах еще хоронят людей, изуродованных до неузнаваемости. Данила со страхом ощупал себя – вроде все на месте, руки, ноги целы.

Он лихорадочно начал вспоминать последние мгновения своей жизни. В рубку сейнера ворвалась волна, выбила двери и окна, Валерьянку ударило головой о стену, а потом потащило на палубу. Самого Кривошапкина и Броненосца выбросило из рубки, опрокинуло, завертело. Везде была бурлящая вода, а палуба начала удаляться и пропадать в сгущающемся сине-зеленом мраке. Связанные, он, Бронислав и Альберт Валерьянович барахтались в водоворотах, бились друг о друга. Смытые с сейнера предметы – ящики с обитыми железом углами, ребристые бочки, поломанные доски, сорванный с носа сейнера разбитый и смятый до неузнаваемости прожектор – все угрожало переломать им кости, размозжить черепа. Все втроем, они чуть было не попали в сети, сорванные штормом с сейнера. Бронислав одной рукой держался за леер спасательного круга, другой – орудовал украденным у старого кондуктора кортиком. Его отчаянные действия дали им еще один шанс. Выбравшись из сетей, цепляясь за спасательный круг, они несколько раз выныривали на поверхность моря и снова погружались в пучину. Вернее, за спасательный круг хватались только Бронислав и сам Данила, – Альберта Валерьяновича ему приходилось удерживать свободной рукой – военфельдшер был без сознания.

Затем началась борьба за глоток воздуха, волны беспрестанно накрывали, норовили потопить, нужно было тянуться вверх, работая ногами, вытягивать шею, глотать воздух, при этом не захлебнуться, не набрать в легкие воды. А еще Данила тормошил Валерьянку, чтобы тот пришел в себя и тоже начал ловить мгновения, когда можно было вдохнуть. В борьбе за выживание в неистовой стихии он совсем не чувствовал холода. И только когда шторм ушел дальше, куда-то на юго-восток, все-таки оставив беглецов в живых, острый, пронизывающий каждую клетку тела мороз вмиг сковал их тела. Руки и ноги окоченели, пальцы перестали сгибаться. Кривошапкин клял себя за то, что кое-где не так тщательно пропитал свою кожу китовым жиром. Там тело жгло будто огнем.

Теперь болтавшимся в море на спасательных жилетах и кругу, к ним, обездвиженным холодом, пришел коварный утешитель – сон.

Кривошапкину виделось не море, а волны зеленой сочной травы на залитых солнцем лугах. И над травами неслась не пена на кромке огромного вала, а грива белой в яблоках лошади.

– Не спать! – услышал он голос Броненосца. – Не спать! Ногами болтать! Языком болтать. Врежь доктору как следует, иначе ему хана!

И он услышал тогда свой собственный голос, сильно растянутый во времени:

– Вввалеррррьяннннкка ужжжжже трррруп.

– Врежь ему! Я кому сказал! – кричало все вокруг.

Данила видит: он сам невероятным усилием поднимает руку, чувствует боль, словно тысячи игл впились в мышцы руки, неловко бьет по щекам Альберта Валерьяновича. Тот на мгновение оживает, как рыба хватает воздух и снова опускает веки. А лицо у Шпильковского ужасно синее или от того удара о стенку рубки, или от этой студеной воды.

– Мужики, не спать, слушать анекдот! – кричит Броненосец. А потом говорит:

– «Тонет корабль. Юнга подбегает к капитану:

– Товарищ капитан, мы тонем!

– Вижу, – спокойно отвечает капитан.

– А боцман шлюпки пропил.

– Знаю, – говорит капитан.

– И жилеты пропил.

– Знаю, – пыхтит трубкой капитан.

– И спасательные круги тоже пропил.

– Да знаю я, – кивает головой капитан.

– А до земли далеко?! – спрашивает юнга.

– Меньше мили, – невозмутимо отвечает капитан.

– Так близко? – успокаивается юнга.

– Да.

– А в каком направлении?

– По вертикали…»

Даже улыбнуться невозможно – рот, губы, лицо скованы холодом. А затем провал в темноту…

И вот теперь этот металлический ящик… У Кривошапкина вдруг начались совершенно другие видения – как будто это адская печь, и сейчас черти зажгут огонь.

– А-а! – закричал Данила в полном безумстве и ударил по потолку.

Открылась дверка, и в тусклом свете показались черти. Лица черные, только глаза светятся белками. Переговаривались они между собой на странном языке, словно северные птицы издавали какие-то непостижимые звуки, – нелепо кривили губы, показывали на него… Их руки тянулись к нему.

Данила отчаянно заметался, замотал головой.

– Спокойно! – Вдруг Кривошапкин понял, что ему сказали.

Оказывается, «черти» разговаривали по-фински.

– Этот пришел в себя, – сказал один из них.

– Если кричал, то, ясное дело, очухался, – согласился другой.

В лицо Кривошапкину посветили маленьким фонариком.

– Эй, рыбак, ты живой?

– Живой, – по-фински слабым голосом ответил Кривошапкин.

– А, ты родом из Хельсинки, – услышав его произношение, приветливо сказал финн, – я тоже.

Он положил руку Даниле на лоб.

– Где я? – встрепенулся горе-рыбак.

У него перед глазами снова забурлили морские волны, к нему тянулись толстые щупальца с розовыми присосками, огромный оранжевый осьминог сверкал огненными глазами. Бредовые галлюцинации еще не прошли окончательно.

В ушах шумело, как будто он находится в жестяной банке, а по ней сверху непрерывно стучали молотками.

– Ты на секретной подводной лодке, класса «Выдра». Слышал о такой? – гордо произнес финн, стоявший за спиной своего коллеги-подводника. У него были светлые, лихо закрученные усы.

– Нет, – покачал головой Данила.

Теперь уже стальная выдра скалила на него зубы, готовая оттяпать ему голову.

– Наша лодка создана для озер. Озерная, понимаешь? – улыбаясь, объяснил земляк из Хельсинки.

– Нет, – честно признался Данила. – Мы что, в озере? – растерялся он, не зная, что и подумать.

– Мы в Балтике, – сказал усатый, – наши командиры не успели организовать до начала войны транспортировку «Выдры» на Ладогу.

– Теперь воюем в море, – сказал «земляк».

Он убрал руку со лба Кривошапкина:

– У тебя небольшой жар. Вот, держи, выпей это.

Он достал бутылочку с микстурой и накапал в мерный стаканчик четыре десятка капель. Каждая, падая в жидкость, в сознании Кривошапкина отдавалась чуть ли не цунами.

Финн подставил мерный стаканчик к губам Данилы. Тот подозрительно посмотрел на флакон.

– Я врач на этом корабле. Пей, – произнес земляк.

Данила приподнялся, выпил лекарство. Оно было на спирту – сильно обожгло рот. И через пару минут Кривошапкину действительно стало легче.

– Ну как, лучше? – добродушно спросил медик.

– Ага, – признался Данила.

– Будем знакомиться. Меня зовут Валттери.

– Я – Даниэл…

– А я Аапели, – сказал усатый. – Тоже, как и у тебя, библейское имя. Мое происходит от Авеля. Помнишь историю о двух братьях – Каине и Авеле?

Данила утвердительно кивнул, хотя эту историю он не знал, так как был комсомольцем и Библию ему изучать было не положено.

– Хоть мое имя переводится как военачальник, – сказал второй, – я никем не командую, только лечу всех на этом корабле.

– А еще кто-нибудь с рыбацкого судна спасся? – опасаясь услышать ответ, тихим голосом спросил Данила. При этом он состроил такое лицо – ну вылитый финский рыбак.

– Только трое, ты и еще два человека. Они лежат под тобой, на койках. Пока без чувств.

– Можно считать, что они еще хорошо отделались, и в принципе в порядке. Их организмы потратили много сил на борьбу со стихией. Хорошо, что вы китовым жиром намазались, а иначе без ампутации не обошлось бы.

– Без ампутации? – ошалев, протянул Кривошапкин.

– Да, например, у тебя проблемы с пальцами ног, но я думаю, все будет хорошо. Заживут, если правильно за ними ухаживать, правильно перебинтовывать.

И только сейчас Данила почувствовал, как у него «горят» мизинцы ног.

– А ходить я смогу? То есть ходить мне можно? – осторожно спросил Данила.

– Можно, у тебя на ногах бахилы с лекарством, – ответил Валттери, – в них и ходи, опирайся на большой палец. Твои ноги в сапоги не залезут. Утку, сам понимаешь, здесь за тобой носить никто не будет. И за своими друзьями заодно присмотришь.

– Один уже обмочился. Море у него из берегов вышло, – усмехнулся усатый.

– Это русский.

– Какой русский? – встрепенулся Данила.

– Ванинов. Кажется, Михаил. Смотритель маяка. Наш гражданин.

– Чего он в вашей рыбацкой посудине делал? – задумался Аапели.

– Он хотел съездить в Мариехамн. Мы его и подобрали, – нашелся Данила.

– Ясно, – покрутил ус финский подводник.

– У него у одного были документы, – продолжал медик. – Он, старик, более тяжелый, чем второй, обширная гематома на лице – следствие удара, возможно даже, перенес сотрясение мозга. Но состояние его стабильное. Второй – крепкий малый, немного отоспится, отлежится и снова в море пойдет.

– А где здесь гальюн? – спросил Данила у своих спасителей.

– Выходишь из кубрика – и направо, до конца, там увидишь…

Аапели и Валттери помогли Даниле спуститься с койки. Ниже лежал Бронислав. Глаза у него были закрыты. Из его легких время от времени вырывался сдавленный хрип.

– Я его прослушал, возможно, это у него начинается воспаление легких – следствие пребывания в холодной воде, – сказал врач.

– Командир корабля приказал на обратном пути вас высадить для госпитализации, – сообщил Аапели.

– А пока мы будем вас лечить своими средствами, – Валттери пощупал пульс у Бронислава. – Сердце у него, как у буйвола.

Под краснофлотцем на самой нижней полке лежал Альберт Валерьянович. На него страшно было смотреть – половина лица опухла, вся в сине-красных подтеках. Данила засомневался, дышит ли Шпильковский или уже отдал Богу душу.

– Дышит, – словно прочитал его мысли финский медик.

Он осмотрел и военфельдшера.

– В коме… Но китовый жир защитил его тело лучше всех.

«Ну да, Валерьянка же сам врач, он лучше всех знал, чем грозит обморожение», – подумал Кривошапкин.

Подводники вышли из мини-кубрика, вернее, протиснулись в узкий проход. Они помогли сделать пару шагов и Даниле. Затем уже он самостоятельно похромал в узкий коридор.

– Места здесь мало. Это же лодка на пятнадцать человек экипажа. Лишние три человека для корабля предел, – сказал Аапели. – Но мы своих в беде не бросаем, вы ведь снабжаете армию продовольствием.

– Да-да, – согласился Данила.

– Этот трехместный кубрик ваш. Покидать его только в экстренном случае. По кораблю не ходите, будете только мешать, – резко проговорил усатый, – это приказ командира. Я старпом на этой подводной лодке и передаю его приказ тебе лично. Ясно?

– Ясно, – как можно четче постарался произнести Данила.

– Я буду за вами присматривать и помогать, – пообещал Валттери.

– Скажите, а чего вы такие чумазые? – вдруг спросил Кривошапкин.

– Какие? – не понял усатый.

– Лица у вас черные.

– Послужил бы тут подольше, и у тебя такая рожа была бы. Все здесь в смазке, в солидоле. Рукой заденешь, нос почешешь – все. А вода у нас, сам понимаешь, дефицит – только для принятия внутрь. Горячий душ будет на берегу, – ухмыльнулся Аапели. – Так что потерпи пока.

– Да, гигиеной здесь и не пахнет… – вздохнул медик. – К сожалению, конечно.

– Вообще-то здесь пахнет настоящим сортиром, – хмыкнул Аапели. – В гальюн сходить – считай роскошь. Во время дежурства все мочатся прямо на боевом посту, за рифленую палубу. И все это стекает на дно, на закругление внутреннего корпуса. Там полная клоака. А еще конденсат там скапливается. В общем, это, – он показал на железные стены субмарины, – канализационная труба, с двух концов запаянная.

– И что, свое дерьмо вы с собой все время возите? – недоумевал Кривошапкин.

– А куда ж его девать-то? Мы же под водой. Потом все помпой откачиваем, конечно, – объяснил усатый подводник чуть высокомерным тоном, мол, это тебе не рыбацкое корыто, а боевая субмарина.

– И холодно у вас здесь, – поежился Данила, потирая себе предплечья.

– За бортом же немного выше нуля, – сказал Валттери. – Но у вас в кубрике – нормально, вы надышали.

– Жара только у мотористов, когда в надводном положении идем, – сказал Аапели. – Дизеля молотят со всех своих железных сил, нагреваются. Вот всплывем – тогда пойдем к ним погреемся. А сейчас обогрев энергию тянет. Только в определенных местах он включен. Видишь, и света почти нет нигде – мы же на аккумуляторах идем, чтобы тихо было.

– А куда мы идем? – как бы невзначай поинтересовался Данила.

– На задание, – усатый махнул рукой вдоль узкого и темного коридора, – ну, тебе туда, а нам сюда.

Подводники быстро пошли в свою сторону, их шаги гулко раздавались в металлическом чреве субмарины.

Данила медленно, чтобы не поскользнуться на мокрой от конденсата палубе, засеменил вдоль железной стены.

Подводная лодка явна была малая, скорей всего, чуть больше тридцати метров, а жилые отсеки составляли и того меньше – не больше двадцати. У Кривошапкина проснулся инстинкт разведчика, тем более знание языка противника давало ему уникальную возможность исследовать секретную технику врага. Невзирая на запрет, полученный от подводников, он решил изучить конструкцию мини-субмарины, конечно, насколько это окажется возможным. А также он себе поставил задачу: разузнать, какое боевое задание выполняет эта подводная лодка.

Вернувшись к кубрику, Данила услышал голос Бронислава.

– Кто здесь? – спросил тот, услышав шаги Кривошапкина.

– Тихо, Броненосец. Молчи. Мы на финской подлодке.

– О, дьявол… – Краснофлотец уже хотел разразиться трехэтажной бранью, но вовремя себя сдержал.

– Они думают, что мы финские рыбаки. Я же финский знаю. А вот ты лежи, делай вид, что грохнулся затылком и тебе речь отшибло. Понял?

– А что с Валерьянкой?

– Видать, хорошенько он долбанулся. В коме лежит. Вот такие дела.

– В коме – это хорошо. Лишь бы пока не бредил, а то проговорится еще, – сказал Бронислав.

– А ему можно и по-русски говорить.

– Это еще почему? – удивился Вернидуб.

– У него нашли документы того кондуктора. Они думают, что он и есть смотритель маяка. А мы, мол, рыбаки, его подкинуть на Аландские острова согласились.

– Ну, это облегчает дело. Главное, чтобы он сам не признался, что он красный военфельдшер.

– Надо следить и не упустить момент, когда он очухается.

– Надо следить, – согласился Бронислав.

– Ладно, пойду-ка я проведаю, что это за подлодка такая.

Кривошапкин направился в сторону, куда пошли финские подводники.

– Э, Данила, а где гальюн? – прошептал ему вслед Бронислав.

– Тебе туда, – указал Кривошапкин.

26

Данила доковылял до отсека, из которого доносился едкий запах. Глаза сразу же заслезились, перехватило дыхание. Вдруг рядом с ним возник еще один «черт».

– Что, рыбья требуха, – обратился он к Даниле, – грудь сперло с непривычки? А что ты хотел… – здесь же аккумуляторные ямы.

– Здесь задохнуться можно, – прохрипел Кривошапкин.

– Ага! – заржал «черт».

Форма подводника вся была в белых пятнах, он заметил, как Данила глянул на них.

– Кислота выела. Когда качает, расплескивается, – объяснил тот.

– И насколько аккумуляторов хватает? – спросил Кривошапкин.

– На пару недель. Но мы так долго под водой не бываем. Зависит от воздуха… Подплывем к месту, поднырнем, пошарим и назад отходим.

– И куда мы теперь идем?

– Да вот русским путь в Ботнический залив преграждаем. Мины ставим, чтобы они туда не совались. Сам знаешь, шведы по нему нам технику и провизию перебрасывают.

– Угу, – кивнул Данила.

– Я Оскари, – протянул чумазую руку аккумуляторщик.

– Даниэл.

– Лучший способ избавить глотку от хлора – наполнить ее этим.

Аккумуляторщик достал из-за пазухи плоскую металлическую флягу.

– Водка?

– Спирт разбавленный. Давай по глотку, – неожиданно предложил Оскари.

– Давай, – обрадовался Кривошапкин, он вспомнил, как ему похорошело от спиртовой микстуры. К тому же и холод его уже пронизывал насквозь.

Оскари открутил крышку.

– Ну что, за убийство червяка! – сказал он и протянул флягу Даниле.

– За убийство червяка! – Кривошапкин весело повторил распространенный финский тост. Он сделал большой глоток, жидкость обожгла рот, а затем согрела его жилы.

– Не очень-то он разбавленный у тебя, – крякнул Данила и отдал флягу Оскари.

Тот смешно выпучил красные глаза и тоже сделал добрый глоток, потом тихонько кашлянул в кулак и быстро закрутил флягу.

– А черви-то красные, как и эти сволочи, – он показал фляжкой на потолок.

– Какие еще сволочи? – не понял его Данила.

– Красные… Ну, русские.

– Ах, да…

– Чтоб они на скалу наскочили, чтоб на мель сели и не слезли с нее, чтоб наши мины их на воздух подняли!..

– Ты, Оскари, это о чем?

– Русский истребитель или, как они называют, «эсминец», недалеко совсем гудит – акустик сообщил. Если он нас засечет – будет очень тяжело.

– А чего, мы по нему торпедами не можем выстрелить? – спросил Данила.

– Ну, ты, вяленая килька. Ни черта ты не смыслишь. Не достанем мы его… Еще по одному глоточку? – предложил Оскари.

– Не откажусь, – потер руки Данила.

– Ты только моему начальству не докладывай… Хотя мне по вредности положено, – улыбнулся он глазами.

Они опять по очереди выпили. Оскари закрутил пробку. И вдруг в подводной лодке завыла сирена. На стенках замигали красные лампы.

– Все, рыболов, беги к себе. Началось… Ох, началось! – перекрикивая вой сирены, проревел Оскари.

Аккумуляторщик быстро нырнул во мрак, оставив Данилу одного. Кривошапкин поспешил в свой кубрик.

* * *

– Что, черт побери, происходит? – встретил Кривошапкина Бронислав.

– Наш эсминец засек эту лодку и теперь хочет ее утопить. Вот и все.

– Это правильно. Это так и надо, – сказал краснофлотец.

– Да, но если он это сделает, то утопит и нас вместе с ней! – воскликнул Данила.

– А чего ты, брат, хотел? Это война, а не кукольный театр! – Было непонятно, говорил Бронислав серьезно или подтрунивал.

– Бляха, это же надо! Сбежали, чтобы наши нас и утопили! – Кривошапкин со злости ударил в железный косяк двери кубрика.

– И главное, – добавил Вернидуб, – ничего нельзя предпринять. Из этой подводной тюрьмы вообще нет выхода. Дохлого кашалота им всем в глотку!

– Остается молиться на финнов, чтобы они перехитрили наших и дали деру, – выпалил Данила.

– Молись, молись, если умеешь… На такой лодочке против эскадренного миноносца, – покачал головой Бронислав, – нет шансов. Уж поверь мне. Красный флот – один из мощнейших флотов на Земле.

В это время где-то за железными стенками подводной лодки что-то гулко ухнуло. Корпус субмарины через пару минут мелко задрожал. Затем этот же звук повторился опять.

– Глубинные бомбы! – догадался Бронислав. – Ну, посмотрим, что этот финский крендель придумает.

* * *

Командир подлодки «Саукко», или «Выдра», Микка Малиннен приказал опуститься к самому дну и медленно продвигаться к финским берегам. Он знал проход в прибрежном минном поле и рассчитывал пройти по нему, улизнув под прикрытие бесчисленных островов. Большой корабль навряд ли туда сунется – слишком уж много рифов и запросто можно нарваться на мину. Главное, субмарине не «схватить» глубинную бомбу.

А разрывы были совсем близко. Подлодка содрогалась, словно ее трясло в лихорадке. Похожая на огромный придонный моллюск, она ползла почти брюхом по дну круто на север, пробираясь в мутной из-за взрывов воде.

И вдруг раздался ужасный металлический удар. Субмарина не то чтобы вздрогнула, а подскочила вверх. Глубинная бомба разорвалась прямо у нее под носом. Передний отсек разворотило. Морская вода хлынула в торпедные шахты. Торпедисты погибли, не успев уйти перед тем, как опустилась переборка. Несколько секунд спустя сдетонировала торпеда. Этот взрыв толкнул субмарину назад. Внезапно в подлодке погас свет, застопорился электродвигатель. Начала резко падать температура.

Субмарина превратилась в металлический подводный гроб для своего экипажа.

27

Командир эсминца «Яростный» капитан второго ранга Дмитрий Васильевич Захарычев уже третьи сутки выслеживал малую финскую подлодку. Он шел курсом, согласно разведданным. Авиация засекла секретную мини-субмарину, когда в надводном положении она следовала в сторону Аландских островов. Командир Захарычев получил радиограмму и немедленно бросился в погоню. Ходило много тревожных слухов об этой уникальной подводной лодке. Поговаривали, что она может прорваться незамеченной чуть ли не в саму Маркизову лужу – Невскую губу.

Командир эсминца Захарычев не мог упустить возможность попробовать потопить эту опасную подлодку.

Конечно же, при приближении эскадренного миноносца финны ушли под воду и затаились. Командир эсминца резонно полагал, что субмарина не пойдет навстречу ему, ведь недавно введенный на противолодочных кораблях сонар быстро вычислит ее. Ей оставалось бежать к мелководью, к своим берегам.

Эскадренный миноносец «Яростный», созданный по проекту 7/У (проект 1937 года улучшенный), был последним словом в своем классе кораблей. После подрыва в тысяча девятьсот тридцать седьмом году английского миноносца «Хантер» на мине возле берегов Испании корабли этого класса спешно переоборудовались с целью повышения живучести. На них ставилось эшелонированное расположение энергетической установки, увеличивалось число переборок, так что даже несколькими торпедами потопить такой корабль было непросто. А вот для подводных лодок у него были приготовлены отличные бомбометы. Эскадренный миноносец сам искал встречи с субмаринами, в отличие от других судов и кораблей. Это знал и командир финской подлодки, поэтому и пытался ускользнуть.

– Мы нашли объект, напоминающий лодку, прямо по курсу, – шмыгнув простуженным носом, доложил старпом Голиков командиру Захарычеву. – Таких китов в Балтике не бывает.

– Отлично. Готовить бомбометы, – Дмитрий Васильевич был в хорошем расположении духа. – Начать по моей команде. А что у акустиков?

– Они ее не слышат. Тихая очень, сволочь, – выругался Голиков.

– Сонар не ошибается, – уверенно сказал командир. – Курс на цель.

Эскадренный миноносец мог развить скорость до 38 узлов, а финская субмарина под водой тащилась черепашьим шагом – максимальная скорость ее была 5,7 узла.

После нескольких часов хода корабль прошел точно над лодкой.

– Залп! – скомандовал Дмитрий Васильевич.

Под водой, где только что прошел эсминец, раздались взрывы, на поверхность всплыли белые кольца пузырей и пены.

– Повторить маневр! – приказал Захарычев.

Корабль развернулся. Теперь курс совпадал с курсом возвращения домой. Еще раз на скорости эсминец прошелся над местом, где в толще воды двигалась субмарина, и снова сбросил бомбы.

– Акустики докладывают, что есть контакт с корпусом лодки, – сообщил старпом. – Они слышали взрыв и звук разорвавшегося металла. Затем произошел второй взрыв, вероятно, сдетонировали торпеды.

– Отлично. Постоим, послушаем. Малый вперед! – приказал командир.

Эсминец сбавил скорость. Грозный корабль был хозяином в этом квадрате – ни других судов, ни самолетов не наблюдалось.

– По данным сонара, лодка легла на дно. Похоже, имеет крен. И взрывом уничтожена ее носовая часть, – докладывали командиру.

– Подождем. Если шелохнется, накроем еще бомбами.

– Товарищ капитан второго ранга, разрешите обратиться, – проговорил Голиков.

– Валяй, – разрешил командир.

– А чего ждать? Еще пару бомб – и ей точно будет хана.

– Бомбы-то денег стоят, и немалых, – хмуро сказал Захарычев. – Топливо тоже… Ладно, зайдем еще на один круг.

«Яростный» развернулся и пошел обратным курсом к тому месту, где легла на дно субмарина. Метнул еще пару глубинных бомб над лодкой.

Пока он совершал свои маневры, в небе показался гидроплан с синей свастикой. И получалось так, что эсминец как раз подставлял самолету свой левый борт.

– Ну вот, говорил же, надо было немного послушать и уходить, – проворчал Дмитрий Васильевич. – Мы сейчас для этого гребаного херовоза просто батон с маслом на блюдечке!

До матросов на верхней палубе донесся звук самолета, похожий на жужжание разозленного шмеля, только в десятки раз усиленное. Подали команду: «Воздух!» А затем:

– Зенитчики, огонь!

На эсминце совсем недавно установили новехонькие зенитные установки, семидесятишестимиллиметровые и сорокапятимиллиметровые, стрельба из них еще толком не была отработана. И когда зенитки «заговорили», разрывы в небе – маленькие серенькие облачка – возникали далеко от гидроплана.

А от финского самолета оторвалась одна черная «болванка», плюхнулась в воду, затем вторая.

– Торпеда с левого борта! – пронеслось над эскадронным миноносцем.

– Право руля! – скомандовал командир Захарычев.

– Есть право руля!

Чуть накренившись, «Яростный» начал со скрежетом поворачиваться, подставляя торпеде корму и выходя с ней на параллельный курс.

Первая торпеда прошла мимо, но вторая вонзилась кораблю «в пятку», чуть не сорвала винт. Раздался взрыв. Корабль всем корпусом вздрогнул. Осколки смертоносным дождем прошлись по борту, палубам, осыпались в Балтику.

– Вода в кормовом правом отсеке!

Гидроплан поднялся повыше, чтобы уйти от зениток, описал в воздухе большой круг, снова пошел на эсминец со стороны борта.

– Торпеда с левого борта!

– Еще торпеда с левого борта!

И снова от одной торпеды эсминец увернулся, а вот от второй не смог. Теперь взрыв был ближе к центру.

Взрывная волна плавно приподняла эсминец над морем, затем он опустился глубже своей ватерлинии и снова, как поплавок, приподнялся. Выпустив четыре торпеды, гидроплан скрылся из виду.

– Вода на нижней палубе!

Переборки сделали свое дело. «Яростный» был ранен, но плавучести ему хватало, чтобы идти своим ходом домой.

Командир Дмитрий Васильевич Захарычев взял курс на Таллин. Теперь ему уже было не до подводной лодки финнов. Тем более пришло сообщение о приближении шторма…

28

В кромешной темноте Бронислав и Данила лежали на своих койках.

– Так и будем ждать, пока нас свои угробят? – нервно шептал Данила.

Он то матерился, то рычал от злости. Было ясно, что он очень напуган. Ему представлялось, что вот-вот потолок над ним разверзнется и на него хлынут тонны морской воды. Ведь он лежал на самой верхней полке и, как ему казалось, всей кожей чувствовал ледяные струи, что обмывали корпус подлодки.

– Так и будем лежать?

– А что ты предлагаешь? – переспросил Бронислав.

– Ты всегда был такой деловой, а сейчас лежишь и ждешь, когда над головой разорвется этот клепаный корпус и нас накроют волны.

– Это, салага, море. Оно сейчас решит, останемся мы жить или нет.

– Я сыт по горло этим морем, – оборвал его Данила.

– Э-э-э, не говори так. Море может такое и не простить.

– Короче. – Данила свесил голову с полки и зашептал: – Их было пятнадцать. Кое-кто, может, уже и погиб. Значит, их уже меньше. Если начать действовать… Как в разведке… В темноте, убирая по одному… Захватим эту чертову подлодку, выйдем на связь с командиром нашего корабля и передадим ее своим.

– Если бы она была в надводном состоянии, то еще можно было бы попробовать. А так… Ни ты, и ни я лодку не знаем. Мы не знаем, в каком она теперь состоянии…

– Да нам и знать не надо. Кого ликвидируем, а кого и оставим. Командира или старпома. Тех, кто знает, как ею управлять. Нож к горлу или пистолет к виску, и подымут лодку со дна как миленькие.

– Не знаешь ты, брат, моряков. А моряк, финн он или русский, все равно моряк. Корабль для него – мать родная. Чужаку просто так не отдаст. А одно неловкое движение – и все, пойдем рыбам на корм.

– Все, хватит… Ты был у нас за командира. Теперь я главный. Я знаю финский, я разведка, я умею действовать во вражеском тылу. Идем, я буду зубы заговаривать, а ты – ликвидировать.

Данила слез со своей полки. И вдруг застонал – наступил на пол воспаленным мизинцем.

– Что такое?

– Ничего, давай вставай! – проговорил Данила. – Срочно надо действовать! Некогда разлеживаться.

– Это все херня! – Бронислав отказывался подчиняться.

– Вставай, я не хочу сидеть и ждать своей смерти! – Он схватил краснофлотца за грудки.

Вернидуб сам себе улыбнулся, неторопливым движением сжал кисти его рук.

Кривошапкин застонал.

– Не надо меня трогать, мальчик… – невозмутимо проговорил краснофлотец. – Ты же прекрасно это понимаешь… – и отпустил.

– Ладно, я сам, – Кривошапкин открыл кубрик.

В коридоре царили непроглядный мрак и пугающая тишина.

– И куда идти? – с издевкой спросил Бронислав, приложив ребро ладони к губам.

– Я знаю, куда мне идти, – Данила восстановил, как он некоторое время назад шел к аккумуляторным ямам.

«Если что, – мысленно сказал он, – тот отсек я смогу легко найти по характерному запаху». Первой жертвой Кривошапкин выбрал весельчака Оскари. «На одного меньше, оно и легче», – подумал он.

– Идем! – в последний раз предложил Данила Брониславу.

Красный капитан нехотя сел на своей полке.

Кривошапкин сделал пару шагов в «преисподнюю» – теперь он хромал еще больше.

– А вдруг они все погибли? Надо же выяснить, – произнес он более сдержанным тоном.

– Где я? – вдруг раздался с нижней полки тихий голос. Это пришел в себя Шпильковский.

– Альберт Валерьянович, – обрадованно сказал Бронислав. – Мы на финской подводной лодке. Все живы… Как вы себя чувствуете?

– Слабо я себя чувствую, – простонал военфельдшер.

– На подлодке не знают, кто мы такие, – быстро вмешался в разговор Данила, – они думают, что мы финские рыбаки. А вы – тот русский, служащий с маяка. У вас они нашли его документы. Я с ними разговариваю по-фински. Они думают, я из Хельсинки. А Бронислав вроде бы от пережитого потерял дар речи… Но вам можно говорить по-русски.

– Понимаю… – сказал Альберт Валерьянович.

– Ты лучше расскажи свой план, – сказал Бронислав.

– Я лучше его покажу, – зло проговорил Данила и быстро направился по темному коридору. Запах хлора ему подсказывал дорогу.

– У него крыша совсем поехала, – сказал Бронислав. – Альберт Валерьянович, побудь один. Я скоро вернусь.

Краснофлотец пошел следом за Данилой.

В темноте Кривошапкин не сразу понял, что было перед ним. Какой-то провал, над которым витал жуткий запах хлора и серной кислоты. Все вокруг шипело, словно по стенам ползали змеи.

– Оскари! – позвал Данила.

Ему никто не ответил.

– Оскари! – еще громче произнес Кривошапкин.

В эту минуту раздался сдавленный стон.

Данила шагнул в ту сторону и наткнулся, как ему показалось, на брошенный на полу тюфяк.

– Оскари, это ты? – спросил Данила.

– А, рыбья требуха пришла…

– Что с тобой, Оскари?

– Аккумуляторы лопнули. Мои глаза… – простонал он. – Найди Валттери, пусть придет.

– Валттери… – повторил Данила… – А как же мне его найти? В такой темноте.

– Иди к мостику, по лестнице… Выпить хочешь? Во фляге у меня еще плещется, – Оскари, не поднимаясь, протянул фляжку.

Данила взял ее, подержал в руке.

«Металлическая фляжка, – подумалось Кривошапкину, – с ее острым горлышком и уголками могла бы послужить хорошим средством нападения». Он сжал ее в руке, но тут же его за горло сзади схватил Бронислав и прямо в ухо прошептал:

– Не делай этого! Ты нас всех подведешь…

– Кто здесь? – спросил Оскари.

– Это русский, но не красный… Он сам против них… Он гражданин Финляндии, смотритель маяка, – Данила выдавал Бронислава за Шпильковского. – Я ему сказал, что у тебя выпить можно.

– А, русский… Русские хороши на выпивку… Ты ему переведи, что я единственный финн на этом корабле, кто может выпить и не петь.

– Что? – не понял его Данила.

– Ты же знаешь, как у нас говорят, выпивка – сильнее человека. Всех наших она заставляет петь старинные песни. А вот я единственный могу держаться… Выпить и не петь. Вот так!

– Хорошо, Оскари. Я ему переведу.

– А он, русский, может выпить и не петь?

– Сейчас посмотрим. Будешь спирт? – шепнул Данила Брониславу.

– Еще спрашиваешь, – ухмыльнулся Вернидуб.

Данила сделал большой глоток.

– Оставь ему.

– Ты же хотел его убить.

– Он уже слепой, нам не помеха.

Бронислав выпил, потряс флягу – в ней еще оставалось немного жидкости. Он закрутил пробку.

В это время над головой, за стенами корпуса лодки раздался взрыв. Субмарину тряхнуло. Данила и Бронислав покатились по рифленой палубе. Раздался еще один взрыв. Казалось, что лодку расплющило и вколотило прямо в морское дно.

Где-то зашумела вода, заскрежетал металл, а рядом закричал человек. Когда снова настала тишина, Данила позвал:

– Оскари, ты цел?

Держась за перила, Кривошапкин пробрался в аккумуляторную. В черном проеме он нащупал что-то мягкое, и его руку обожгло. Это был Оскари. При взрыве его окатило волной серной кислоты. Фактически он преградил ей путь на палубу, на которую упали беглецы.

– Что там? – встревоженно спросил Бронислав.

– Не знаю, наверное, Оскари уже не жилец.

Данила прислушался.

– Не дышит. И сердце не стучит…

– Я думаю, это от болевого шока… Обширный химический ожог.

– Ты говоришь прямо как Валерьянка. С кем поведешься…

– А сколько мы уже с ним в плену вместе маемся?

Бронислав и Данила вернулись в свой кубрик. Шпильковский опять был без сознания. Краснофлотец послушал его.

– Сердце бьется…

Едва Данила и Бронислав успели занять свои места, как к ним, освещая путь переносным фонарем, зашел Валттери.

Красный капитан закрыл глаза.

– Ну, как у вас дела? Пережили бомбежку?

– Я осмотрел их, похоже, живые, – сообщил Данила.

– Ну, хорошо, оставайся здесь, я посмотрю, нет ли раненых дальше.

– Я слышал крик оттуда, – Кривошапкин показал рукой в ту сторону, где должен был лежать Оскари.

– Хорошо, на обратном пути я к вам еще загляну.

Валттери так же тихо, как и появился, скрылся в темноте.

– Ну, что, салага, этого тоже надо ликвидировать? – шепнул краснофлотец.

– Отвали, Броненосец. И лучше молчи, тебя могут услышать.

В коридоре раздались гулкие шаги.

– Тихо, кто-то идет, – предупредил Данила.

Проем кубрика осветил широкий белый луч, и через минуту перед беглецами появились два финских подводника.

– Мы готовимся к всплытию, – Кривошапкин узнал голос Аапели. – Даниэл, через двадцать пять минут выходим на поверхность. И если поступит приказ, экипаж должен будет немедля покинуть корабль.

Старпом стоял на пороге кубрика. На голове у него белела бинтовая повязка, через которую проступало темное пятно.

– Вам все ясно? – спросил он.

– А что такое? – забеспокоился Кривошапкин.

– Ничего такого. Это приказ командира подлодки.

– А русские уже ушли?

– Ушли. Акустик засек торпеды и два взрыва на борту русского корабля.

– А что там, наверху, произошло? – Данила сгорал от любопытства.

– Мы в эфир не выходили. Рация разбита. Возможно, нас выручила еще одна подлодка.

– Или самолет, – сказал стоявший за спиной Аапели подводник.

– Да, кстати, познакомьтесь. Это наш начальник интендантской службы Вэйнамоинен.

– Даниэл, – представился Кривошапкин, – просто рыбак. Родом из Хельсинки.

– Не просто рыбак, – улыбнулся начальник интендантской службы, – я-то знаю, что на таких парнях держатся желудки наших солдат. В вас – наша сила!

– Киитос, – поблагодарил Данила.

– Если поступит команда покинуть корабль, он, Валттери и еще ваши тяжелобольные займут спасательный плот. Плот рассчитан на пять человек, а так как двое «лежачих» занимают больше места, он и врач отправляются вместе с ними.

– А я? – спросил Данила. – А я с кем?

– Ты отправишься со мной и еще тремя матросами.

– А почему я не могу быть на плоту со своими? – возмутился Кривошапкин.

– Потому что ты тоже не вполне здоров. Три больных на одного врача – это уж чересчур. Два здоровых и два больных – вот это правильно.

– Но я уже здоров! – чуть не закричал от отчаяния Кривошапкин.

– Это приказ командира корабля Микки Малиннена, – сказал Аапели, – а приказы не обсуждаются. Вообще на тонущем корабле невыполнение приказа командира корабля карается расстрелом, – грозно произнес старпом.

– На тонущем? – встрепенулся Кривошапкин.

– Лодка серьезно повреждена. Сейчас главное для нас – подняться. Потом запустить дизель. И если машина вдруг не запустится, поступит команда к эвакуации, – разъяснил подводник.

– Но ведь я своих людей лучше знаю, а ваших нет…

– Вот и узнаешь… – перебил Данилу Аапели. – Эвакуация должна пройти без суеты и без паники.

– Я… – что-то еще хотел сказать Кривошапкин.

– Даниэл, не беспокойся. Все плоты будут рядом, так что своих ты будешь видеть, – попытался успокоить его Вэйнамоинен.

– Черт бы этих рыбаков побрал, – проговорил себе в усы Аапели, – трусливые, как зайцы.

В коридоре блеснул луч фонарика. К кубрику с больными вернулся Валттери.

– Бедный Оскари. Страшная смерть, – сообщил медик после небольшой паузы. – Давай я этих рыбаков посмотрю.

– Может быть, вы меня осмотрите? И скажете, что я совершенно здоров и могу плыть с вами и моими друзьями на одном плоту.

– Давай, глянь на этого нытика, – сказал Аапели.

– Снимай бахилы, – сказал Валттери.

Кривошапкин быстро разулся. В свете фонаря мизинцы на его ногах выглядели черными.

– Нет, поедешь с моряками. Могут начаться боли… – вынес суровый вердикт Валттери.

– Но, господин доктор… – взмолился Кривошапкин.

– Всё, – встрял старпом, – вопросов больше нет!

Медик наложил новую мазь на пальцы Кривошапкина.

– Давай к себе, кубрик не покидать, – приказал Аапели.

Валттери осмотрел Шпильковского, покачал головой. Затем послушал Бронислава. Тот, как мог, старался изображать тяжелобольного. Но когда врач направил ему луч фонарика прямо в зрачки – не выдержал и отвернулся.

– Ты меня слышишь? – спросил Валттери.

Бронислав, конечно же, ничего не понял и поэтому никак не отреагировал на слова доктора, что выглядело очень убедительно.

– Похоже, сильная контузия, – подытожил осмотр Валттери. – Ему надо лежать. И транспортировать нужно крайне осторожно.

Финны удалились, оставив беглецов в темноте.

* * *

Закат, что яркими разводами горел на западе, окрасил Балтийское море в малиновый цвет. Волнение было слабым, и казалось, от горизонта до горизонта разлит густой тягучий сироп. Внезапно на поверхности бесшумно появился перископ. Он медленно поворачивал свой окуляр, осматривал водную гладь. Вокруг до самой кромки, где небо сходилось с морем, никого и ничего не наблюдалось. Перископ исчез, и спустя некоторое время из малиновых волн вынырнула темная масса.

Это была финская мини-субмарина класса «Саукко». Ее проектировщики не узнали бы своего детища. Передняя часть раскурочена, во все стороны выступали острые и кривые куски металла. Над лодкой болтались сорванные части перил. Когда мини-субмарина находилась в надводной части, согласно своей конструкции, она сохраняла очертания корабля – высокий нос, опущенная корма, на верхней палубе малокалиберное орудие. Но сейчас субмарина кренилась набок и походила на помятое яйцо на столе, правильные формы сохраняла лишь рубка и кормовая часть.

Субмарина всплыла и держалась на плаву намного ниже условной ватерлинии, кренясь на правый борт.

Экипаж с замиранием сердца слушал и ждал, оживет ли «железное сердце», спрятанное в корпусе субмарины. О том, чтобы мотор завелся, молился на своей полке и Кривошапкин. Однако ни небо, ни море – ни Зевс, ни Нептун – его мольбы не услышали. Дизель натужно загудел, подключенный к резервным аккумуляторам, и затих…

Попытку запустить машину повторили раз десять – все бесполезно. Двигатель умер от разрывов глубинных бомб. Субмарина стала неуправляемой. Теперь она была подвластна только прихоти ветра и волн, что всем грозило смертельной опасностью. Подводная лодка находилась на границе с минными полями и Архипелаговым морем. И мины, и рифы, и отмели угрожали ей. Кроме того, был потерян основной якорь, так что надежно закрепить корабль становилось невозможно. Да и торчать на открытом месте, где шныряют советские подводные лодки, и ждать – придет или не придет помощь, – было крайне рискованно. Ко всем этим проблемам прибавилась еще одна: в корпусе субмарины обнаружилась течь, которую так и не удалось устранить. Постепенно лодка погружалась. И хотя переборками можно было сохранить ее плавучесть, тогда над поверхностью воды могла остаться только одна рубка.

Командир отдал приказ об эвакуации.

К кубрику, где лежали беглецы, подошла группа матросов во главе с доктором Валттери. Кривошапкину приказали следовать самостоятельно наверх. А Бронислава и Шпильковского привязали к носилкам и аккуратно понесли наверх.

На воду спустили один пятиместный надувной плот. Туда осторожно положили тяжелобольных «рыбаков», рядом с ними заняли места Валттери и Вэйнамоинен. «Вот собака, – в это время Кривошапкин со злостью подумал про Вернидуба, – его надо было с финнами отправлять, ведь здоров как бык…»

На второй плот погрузились Данила, старпом Аапели и еще три матроса. Некоторые из них были легкораненые. Затем похоронили в холщовых мешках Оскари и еще одного матроса, погибшего во втором отсеке. Команда встала, почтила их память минутой молчания. Залп из стрелкового оружия производить не стали, чтобы не привлекать к себе внимания. Затем спустили холщовые мешки с привязанным грузом по круглому корпусу лодки в глубь моря.

Два плота отплыли.

Оказывается, командир субмарины – суровый мореман Микки Малиннен – приказал эвакуировать только раненых, которых насчиталось вместе с «рыбаками» семь человек. С ними отправил доктора и интенданта, а главным на плотах назначил своего старпома – Аапели Саволаинена. Остальные подводники оставались бороться за корабль. Им предстояло сделать все возможное, чтобы устранить течь, а также попытаться отремонтировать машину.

После была короткая церемония прощания – командир, у которого у одного была белоснежная фуражка, помахал ею, остальные помахали руками. В их числе был и Кривошапкин. Он тоже приподнялся и, как и все, раскрыл ладонь, широко растопырив пальцы, и покачал ею в воздухе.

* * *

Сам командир подлодки Микки Малиннен в белоснежной фуражке и идеально чистой форме (как только ему удалось сохранить ее в таком виде) являл собой образец настоящего моряка и командира. Не только сейчас, он всегда был строг и заботлив о подчиненных.

– Ну что, мореходы, живем?

Это «живем» слышали задыхающиеся в парах хлора аккумуляторщики, жарившиеся на крышке дизеля мотористы и замерзающие в торпедном отсеке мастера движущихся мин – торпедисты. Они все видели суровую улыбку командира корабля Микки Малиннена, проступающую из-под белоснежных усов. Видели лучи приветливых морщин вокруг его бездонно-голубых глаз, что выглядывали из-за бровей. Но когда надо было, его трубный окрик гремел, и подчиненный, матрос или офицер, готов был разбиться в лепешку, но выполнить команду…

– Все в порядке? – интересовался командир.

– Да, господин капитан, – отвечали моряки.

Интендант выделил им пуховые бушлаты, паек на три дня: как раз три дня – это самый большой срок, чтобы из этого квадрата доплыть до первых островов Архипелагового моря или до Аландских островов, зависит от выбранного направления. Интендант выдал им спирту…

– Ну, думаю, жить можно, – произнес капитан.

– Да, господин капитан, – соглашались моряки.

– Дойдите до дома и о нас сообщите, – говорил он низким голосом.

– Да, господин капитан.

– А если что, помогайте друг другу.

– Да, господин капитан.

Плоты оттолкнулись от субмарины и тихо поплыли на северо-запад. Аландские острова, судя по карте, были чуть ближе, чем скалы Архипелагового моря. Именно в ту сторону и взял курс старпом.

– Раз-два! – зычно командовал гребцами Аапели.

Конечно, это была не спортивная лодка и не спортивное весло, но похожий на лопату короткий гребной инструмент из легкого дерева давал возможность довольно уверенно и быстро продвигаться в указанном направлении.

Уставший гребец отдавал весло другому, и плоты неустанно шли вперед. На плоту со Шпилевским и Вернидубом по очереди гребли корабельный доктор и интендант. И постепенно их плот, хоть он и отошел от субмарины первым, начал отставать.

«Вот лафа Броненосцу. Лежит, а за него люди надрываются», – думал про себя Кривошапкин. Лично он, несмотря на то, что его считали серьезно раненным, от своей очереди грести не отказывался.

Минут через сорок – сорок пять скрылись из виду очертания дрейфующей субмарины.

Начало темнеть и заметно холодать. Люди набросили на плечи пуховые бушлаты. Застегивать их не рекомендовали. Ведь, намокнув, они превращались в груз, который мог затащить человека на дно.

Погода была тихая, спокойная, почти штиль. Только плеск весел нарушал безмолвие морского простора.

Село солнце. Ярко засветила луна, ярко-белый блеск ее почти круглого диска прорезал черное небо. Звезды усыпали чашу небосклона.

– Завтра к вечеру, если все так и будет, мы ступим на землю, – сказал Аапели, глянув на наручный компас, – идем прямо на Аланды.

Кривошапкин подумал: «Просто какой-то заколдованный круг, эти острова нас никак не могут оставить в покое».

На самом деле круг замыкался. Ирония судьбы: откуда беглецы сбежали, туда и возвращались. И если бы их опознали, то, ясное дело, обвинили б в убийстве охранника на вышке и заместителя коменданта. А если бы еще пришло сообщение с острова Лагскар, где Бронислав учинил полный разгром, беглецов без суда и следствия могли бы поставить к стенке. И никто бы разбираться не стал, что жители Лагскара сами хотели убить красноармейцев…

Часам к восьми вечера, а в это время года на Балтике уже ложилась густая ночь, ни зги не было видно. Ракетницами решили не пользоваться, чтобы ненароком не привлечь к себе внимание русских. Попасть в плен в планы подводников не входило.

Волнение на море заметно усилилось.

– Проверить жилеты, – приказал Аапели.

Его сорванный голос часто раздавался над поверхностью моря.

– Привязаться к борту плотов! Личное оружие снять и закрепить на леере! Расстегнуть бушлаты!

На самом деле, если бы кого-нибудь разбушевавшееся море вдруг бросило за борт, то тяжелый бушлат и пистолет в кобуре значительно уменьшили бы шансы на выживание.

Волны становились с каждой минутой все круче, порывы ветра били в лицо морякам.

Надувные плоты начали «выплясывать» круговые фигуры. Их борта осыпали холодные соленые брызги. Ветер уже превратился в шквальный. После очередного удара волны Кривошапкин потерял из виду второй плот. Туман мелких капелек воды, что поднимался от бушующего моря, словно в густой взбитой сметане скрыл очертания средства спасения, где находились его товарищи. Стена воды опрокинулась на него и на тех, кто был рядом…

Еще большая масса воды упала на плот, которым с трудом управлял Валттери, до боли в кистях рук орудуя коротким веслом. Вода ударила в грудь опирающемуся спиною в борта плавсредства интенданту. Оказалось, что Вэйнамоинен хорошо разбирался в поставках провианта, но совершенно не разбирался в морских узлах. Веревка поползла и внезапно развязалась. Интендант субмарины вскинул руки, поток плотной соленой воды выбил его с плота в холодное море.

Вэйнамоинен закричал, но ветер заглушил его отчаянный крик. Барахтаясь, интендант пытался зацепиться руками за леер. Следующая волна лишила его и этой возможности. Она затянула его под воду, а затем несколько раз подняла над плотом, выкинула на самый гребень, а затем бросила в пенный водоворот.

Валттери пригнулся, закрыв руками лицо от нахлестывающей воды, – он видел, как крутило Вэйнамоинена, но помочь ему он ничем не мог. Всеми силами он сам держался за канат, которым были опоясаны борта плота.

Волны накрывали и Шпильковского, и Вернидуба. Они лежали на дне плота, укутанные водонепроницаемой тканью, тяжелые пласты воды накрывали их, вжимали в брезент.

Валттери отчаянно греб по заданному курсу, пока полностью не выбился из сил. Короткое весло чуть не выскользнуло у него из рук. И вдруг весло цепкой рукой перехватил Бронислав. Теперь настал его черед взяться за работу.

Мощными гребками он преодолевал накаты волн. Валттери от утомления тут же забылся беспокойным сном. Бушлат корабельного врача был весь пропитан водой, руки давно не чувствовали холода. На шее болтался компас, по которому корабельный врач точно держал курс. Брониславу не нужно было слов, чтобы разобраться, в какую сторону править.

«Ну что, – подумал краснофлотец, – вот теперь этот финн мой… И можно сделать все тихо, спокойно и без свидетелей. И если что, преподнести все таким образом, что во всем виноват шторм. И не лезть на рожон, как это хотел сделать Данила. Салаге не очень повезло, что его забрали на плот с матросами. Но он знает финский, выкрутится. Ведь он все-таки разведчик».

Бронислав посмотрел на Валттери. Тот, казалось, совершенно без чувств лежал на плоту.

«Ослабить веревки – и все… Очередной вал его смоет…»

Бронислав уже хотел было приподняться, чтобы привести в исполнение свой план, однако здравый расчет остановил его: «Валерьянка без сознания, грести придется только мне. А выдохнусь – все, крышка. Нет, пускай белофинн еще поработает. Будем грести по очереди».

Всю ночь плот бросало по волнам. Наутро, вернее, ближе к обеду следующего дня, когда забрезжил на горизонте рассвет, среди пенных зубцов воды показалась белая полоса.

«Лёд», – догадался Валттери.

Как раз была его очередь грести.

Там было спасение. Возле берегов море замерзло. И по льду можно дойти до земли.

Но до этого льда еще надо было добраться!

Ветер, который ночью утих, теперь снова усиливался. Кроме того, теперь он, порывистый и резкий, сметал со льда снег и завьюженными тучами набрасывал его на плот. А волны, вздымающиеся на несколько метров в высоту, были полны опасными льдинами. По кромке они были острыми, как битое стекло. Такие куски льда могли легко вспороть брезент, проткнуть емкости с воздухом или накрыть острыми обломками спасающихся людей.

Валттери, закрываясь одной рукой, другой работая веслом, продвигал плот вперед. Устав, он растормошил Бронислава, к этому времени полностью запорошенного снегом.

– Вставай, я больше не могу! – прокричал он сквозь ветер.

Краснофлотец кивнул, мол, сейчас.

И их двоих накрыло – тяжелая волна вместе с кусками льда обрушилась на плот. Лед буквально срезал привязанный к лееру плота чехол с личным оружием интенданта и корабельного врача. Бронислав упал без сознания, возле виска у него заструилась кровь.

А потом на него свалился и Валттери.

29

Около суток неуправляемый плот то отбрасывало от края льда, то снова прибивало, как на озере бумажный кораблик. На его чудом уцелевшем от плавающих льдин днище лежали три человека.

Над ними простиралось синее небо. Ярко светило желтое солнце. Первый февральский день выдался ясным и очень морозным. Наконец, ветер успокоился, и воздух, словно прозрачный хрусталь, застыл. Замерло и море. Гладь его стала ровной, а к концу дня покрылась тонким слоем нового льда.

Плот вмерз в этот лед, покрылся инеем и стал полностью неподвижным.

Альберт Валерьянович почувствовал невыносимый холод. Он открыл глаза – над ним в темно-синем небе одна за другой загорались звезды. Ярко светила Большая Медведица. А дальше он нашел Полярную звезду.

Он решил приподняться, немного размяться и с удивлением обнаружил, что его тело закутано в брезент, словно куколка насекомого. А сам этот сверток брезента лежит на носилках. Брезент и носилки были покрыты коркой льда. Военфельдшеру стоило огромных усилий выбраться из этого заточения.

Альберт Валерьянович осмотрелся по сторонам. Оказывается, он находился на каком-то надувном плавсредстве, которое плотно застряло во льду. Рядом были еще одни носилки, вмороженные в днище плавсредства, а на них поперек лежали два человека, все в снегу. Они спали или были без сознания. Или…

* * *

Альберт Валерьянович посмотрел на Бронислава. Он был укутан в брезентовую ткань. На голову нахлобучена по самые глаза и завязана меховая шапка-ушанка. Рядом с краснофлотцем лежал чемоданчик с красным крестом, которым явно недавно пользовались, потому как он не был сильно запорошен снегом. Этот финн с подлодки явно оказывал Брониславу медицинскую помощь. На лице у краснофлотца была запекшаяся кровь. Шпильковский сдвинул ушанку – у Бронислава от виска до уха была рана. Не очень глубокая. «Кровь быстро запеклась, и он потерял ее немного», – сделал вывод Альберт Валерьянович. Его вполне могло оглушить, но ненадолго. Причина его бессознательного состояния в другом. Шпильковский снял рукавицы, надетые ему еще интендантом субмарины, приложил руку ко лбу Бронислава и почувствовал у товарища сильный жар.

– Пневмония, – услышал Альберт Валерьянович.

Это слово звучало по-фински, но, конечно же, Шпильковский его понял. Он лишь обернулся.

Валттери, изможденный, уставший, с красными от недосыпания глазами, медленно произнес на своем языке:

– Вы говорите по-фински?

Альберт Валерьянович вспомнил, что ему говорил в подлодке Бронислав, что его принимают за Михаила Ванинова, служителя маяка, бывшего кондуктора Императорского флота, и покачал головой. Но чтобы опередить дальнейшие расспросы, он сказал по-латински:

– Эго сум медикус… немного… чуть-чуть… ммм, как это… эксигуо… – Шпильковский знал, что при подготовке унтер-офицеров и младшего командного состава Императорского флота им читали лекции по военной медподготовке.

– Медикус? – повторил Валттери.

– Эксигуо. Мало.

– Латина интелегес?

– Да, понимаю… Эксигуо, – снова сказал Альберт Валерьянович. – Еще в царской школе учил.

На самом деле Шпильковский учил латинский язык еще в мединституте, и, нужно сказать, знал его неплохо.

– У него жар, обширное воспаление легких, – прекрасно говорил на древней латыни и финский корабельный доктор. – Здесь он умрет. Артикуло мортис. Нам надо на землю. Ты можешь идти?

– Буду идти, – твердо сказал Шпильковский.

– И будем его тащить. Там есть земля, – показал на северо-запад Валттери. – Архипелаг.

– Аландский, – уточнил Альберт Валерьянович.

– Да, – подтвердил финн.

«Заколдованные острова, – подумал Шпильковский, – чем дальше от них, тем сильнее они заставляют к ним возвращаться».

Два военврача, один русский, второй финский, на носилках подняли Бронислава. Сделали с помощью кортика Валттери из леера плота упряжь. Нагрузили на носилки рядом с краснофлотцем оставшийся провиант, запряглись и вдвоем потащили их по белой пустыне. За спиной у них оставалось тихое, блестящее на солнце рябью серебряной чешуи Балтийское море.

* * *

Они шли медленно – оба были слабыми, поэтому выработали оптимальный для себя темп. Если один выдыхался, сразу же останавливались. Иногда они падали прямо на снег, отдыхали. Благо погода была хоть и морозная, но почти безветренная.

Когда солнце достигло самой высокой точки в небе – в это время года на Балтике она была невысока, – военврачи сделали привал.

Подкрепились сухим пайком, запили из фляги водой.

– Вам надо больше жидкости, – сказал Валттери, – поэтому вам двойная порция.

– Благодарю…

– А вот этой жидкости я вам не предлагаю, – произнес финский корабельный доктор. – Вам после сотрясения мозга не полагается.

«У меня было комотио церебри? – задумался Шпильковский. – И, может быть, даже ушиб мозга. После такого удара».

Валттери достал из аптечки круглое зеркальце.

– Вот. Посмотрите.

Шпильковский глянул и не узнал себя.

Его лицо заросло темно-серой щетиной, за которой проступала вся в бордово-бурых разводах и глубоких морщинах кожа. Он выглядел лет на пятнадцать старше своего возраста.

– Да… Хорошо, что живой хоть остался, – сказал он сам себе под нос по-русски.

– Куод? Что вы говорите? – не понял Валттери.

– Вивере милитаре эст.

– Да, жить значит бороться, – повторил финн, – правы древние.

Он достал ампулу с раствором.

– У него пневмококковая пневмония. Если ты, конечно, понимаешь.

Шпильковский сделал вид, что почти не понимает, что это.

– Стрептококкус – нормальные представители микрофлоры верхних дыхательных путей у человека, – объяснял Валттери, а в это время из бумажного пакетика он достал стерильную иглу, приставил к шприцу, отломал носик ампулы, набрал лекарство, выпустил тонкую струйку из иглы. – Проще говоря, его собственные бактерии восстали. Организм ослаб, вот они и набрали силу. Теперь надо их количество уменьшить. Ну-ка, покажи мне его мягкие ткани.

Шпильковский оголил плечо Бронислава, а сам аккуратно, чтобы попутчик не заметил, покосился на надпись на ампуле.

Там было написано «Albucidum».

– Это новейшее лекарство, – финский корабельный доктор все же заметил заинтересованный взгляд Альберта Валерьяновича, истолковав, что старый человек не очень доверяет новомодным лекарственным средствам. – Его изобрели во французском институте Пастера. Группа сульфаниламидов. Великолепно убивает бактерии.

– А, в институте Пастера, – уважительно протянул Шпильковский, делая вид, что что-то он об этом учреждении слышал.

– У него стадия сливной пневмонии. Как бы это вам объяснить. То есть мелкие очаги воспаления сливаются в более крупные. Надеюсь, наше лекарство этому будет препятствовать. Но ему нужно тепло, покой и витамины. Особенно витамин «С». Слышали о таком?

Шпильковский, конечно же, был в курсе, что еще в тысяча девятьсот тридцать втором году этим витамином начали лечить цингу.

– Нет, – соврал он, – не приходилось.

– Это такие вещества, что поддерживают жизнь в организме.

Валттери прочитал русскому военфельдшеру целую лекцию о витаминах.

– Знаете, самое страшное оскорбление для британского моряка – это назвать его «лайми», или «лимонник». Когда цинга стала бичом моряков во время дальнего плавания, у них кровоточили десны, выпадали зубы, ужасно болели конечности. А вот знаменитый мореплаватель Джеймс Кук из собственного опыта знал, что надо лечить цингу кислой капустой. Кроме того, он приказал варить еловое пиво из побегов с добавлением сахара. Затем в тысяча семьсот сорок седьмом году шотландский врач Джеймс Линдл экспериментально доказал, что цингу можно побороть лимонным соком – он прямо во время путешествия вылечил своих матросов. После этого в британском флоте лимонный сок ввели в обязательный рацион английских моряков. С тех пор все моряки из других стран и начали называть британцев «лимонниками». На кораблях возникали целые «лимонные» бунты, моряки выбрасывали бочки с лимонным соком за борт. Ведь, как известно, для моремана лучше бы это место в трюме занимало виски, – усмехнулся Валттери. – А мы теперь имеем вот такой порошок.

Он достал бутылочку, насыпал себе на ладонь, затем растворил порошок в ложечке с водой и влил жидкость в рот Брониславу.

– Вы себе сделаете то же самое. Это ацидум аскорбиникум.

– Аскорбиновая кислота… Тоже разработка института Пастера? – поинтересовался Альберт Валерьянович.

– Это придумали англичане.

Шпильковский выпил витаминную жидкость, а Валттери спрятал шприц, лекарство в медицинский ящичек, и они вдвоем запряглись в носилки.

Когда солнце уже начало склоняться к закату, финский корабельный доктор увидел темнеющий вдали силуэт.

– Терра, – сказал он с надеждой в голосе.

Но это была еще не земля, а лишь скала, вокруг которой застыло море.

– Скала – это тоже хорошо. Можно будет от ветра укрыться.

Через час они были возле утеса, похожего на каменный косой парус затонувшего судна, и сделали очередной привал.

– Михаил, – обратился Валттери к Шпильковскому, – я думаю, что у меня начинается похожее заболевание, как у этого рыбака.

– Тоже воспаление легких? – насторожился Шпильковский.

– У меня поднимается температура, и я чувствую боль в груди. Может, это от холодного воздуха?

– Сделать вам укол?

– Когда надо будет, я и сам сделаю. Однако альбуцида не так много, а проколоть надо весь курс: каждые два часа – инъекция, иначе не будет никакого эффекта. Поэтому лучше отдадим лекарство ему, – он показал на Бронислава. – Как, кстати, его зовут?

– Тойво, – недолго думая, Альберт Валерьянович назвал Бронислава именем одного своего знакомого карела.

– О, Тойво – это по-фински «надежда». Хорошее имя. А пока моя болезнь прогрессирует, мы доберемся до человеческого жилья. Ты можешь подняться на этот утес и посмотреть, что там дальше? А то я очень устал.

– Хорошо, – согласился Шпильковский.

Пока финн делал Брониславу очередную инъекцию альбуцида, Альберт Валерьянович, несмотря на одышку и слабость в ногах, сумел подняться по каменистому склону.

– Там! – крикнул он с высоты. – Я вижу жилище людей!

Альберт Валерьянович был на сто процентов уверен, что дальше, примерно в нескольких километрах над белым льдом, возвышался островок. И там, между скал, виднелся дом с покатой крышей.

Шпильковский еще раз внимательно посмотрел, убедился, что это не обман зрения, не мираж.

– Как далеко? – спросил Валттери.

– К ночи мы должны прийти.

Альберт Валерьянович и финский корабельный врач уже снова запряглись в носилки, выглядевшие как небольшие дровни, и потащились в сторону «новооткрытого» острова.

Как только стемнело, Валттери достал из мешка с провиантом ракетницу – небольшой пистолет с широким стволом и деревянной ручкой. Финн выстрелил вверх в надежде, что из жилища их заметят и придут на помощь, потому что из-за усталости ни он, ни Шпильковский уже почти не могли передвигаться.

Малиновая звездочка ушла вертикально вверх, оставляя в небе тонкий волос следа, вверху она ярко вспыхнула, осветила на несколько минут широкое поле снега и льда, показала утомленным путникам ломаную линию горизонта.

Однако никакого знака – ни света, ни выстрела – со стороны дома не последовало.

– Привал на полчаса, а потом, сжав зубы, вперед, иначе замерзнем в снегу, – скомандовал Валттери.

Альберт Валерьянович кивнул и закрыл глаза. Сразу же всплыли картины лета в Карелии. Сочная зелень травы, буйство луговых трав, улыбка медсестры Маруси.

И все-таки они дошли до того дома… Стояла уже поздняя ночь. Полностью изможденные, они сели прямо в снег возле порога, как оказалось, совсем крохотной избы, лепившейся одной стеной к громадному утесу. Изба была грубо сколоченная, кособокая, одно окно забито, другое закрыто рыбьей кожей, выходило к берегу замершей бухты.

У Валттери уже не было сил даже подняться. Шпильковский дополз до двери, толкнул рукой. Дверь не открывалась. Он постучал. Немного подождал ответа. Потом постучал еще громче. В доме, казалось, никого не было.

Перспектива замерзнуть на пороге жилища заставила Альберта Валерьяновича действовать активнее. Некоторое время он отдыхал, набирался сил. Затем поднялся и налег на дверь всем весом своего тела.

Дверь, вмерзшая в плотный сугроб, приоткрылась только с третьей попытки. Из темной щели пахнуло старым деревом, сушеной рыбой и все тем же морозом.

В доме никого не было, но зато была печка, а также запас угля, мешок старых сухарей и рыболовные снасти. Уже из последних сил Валттери и Альберт Валерьянович протопили печь. Русский и финский военврачи рухнули на пол и проспали почти весь следующий день. Правда, начиная примерно с девяти утра у Валттери через каждые два часа начинал жужжать будильник наручных морских часов. Он открывал глаза и в полусонном состоянии, чисто машинально, колол больному краснофлотцу лекарство.

Однако жар у красного капитана не прекращался, и в себя он не приходил.

30

Альберту Валерьяновичу, Валттери и Брониславу крупно повезло. День, когда они заселились в сезонный домик рыбаков, был последним погожим деньком на протяжении последующих двух недель.

Зарядил такой снегопад, что домишко утонул в снежной массе, из которой теперь торчала только труба, а из нее валил черный дым.

Шпильковский откопал снег у двери, отбил одну доску у заколоченного окна, чтобы не прекратился доступ воздуха в дом. Альберт Валерьянович следил за порядком, готовил еду, кормил Бронислава и Валттери. Воду добывал из снега…

Финский корабельный врач слабел на глазах, он почти уже не вставал, хрипел, страшно кашлял. Иногда он начинал забываться, впадать в бессознательное состояние. Альберт Валерьянович хотел было разделить альбуцид и колоть его и Брониславу, и Валттери, но военврач страшным голосом на чистой латыни сказал:

– Не переводи препарат. Мне этой дозы недостаточно… А Тойво должен пойти на поправку. Скоро нас обнаружат.

Военфельдшер лечил его тем, что было в доме – чаем, в который капал драгоценные капли спирта, оставшегося еще во фляге, взятой с подводной лодки. В таком заточении прошла неделя.

Дыхание Бронислава тем временем очистилось, температура стала меньше. Однажды среди ночи он начал стонать:

– Валерьянка, где ты! Валерьянка, иди сюда… Данила тронулся! Держи его! Хрен моржовый, салабон херовый, подвесить его за… – краснофлотец бредил.

– Тихо, – прошептал ему Шпильковский, – молчи…

Но было уже поздно. Валттери открыл глаза и слушал.

– Лингва россикус? – спросил финн. – Это он говорит по-русски?

– Да… Он знает русский и сейчас бредит на этом языке.

– А финский он знает?

Валттери подполз к Брониславу и по-фински закричал:

– Тойво, куулэтко минуа! Воит саноа! – и начал изо всех сил тормошить больного.

Тот только бессвязно замычал. Финский корабельный врач еще несколько раз повторил свою фразу:

– Тойво, ты меня слышишь? Можешь говорить? Тойво, куулэтко минуа! Воит саноа?

– Склитрындень ты двузадстворчатый, едрить тя в перехлест из поворота в перекос, и через гвоздями в забитый клюз туда и обратно и в печенку и в селезенку, семиголовый восьмихер с четырьмя пробоинами… – заревел Бронислав, широко раскрыв ничего не видящие глаза.

Финн в страхе отпрянул.

– … етить колотить, выстебыш плюндрахренов, тебе, сучьему сыну, сунуть двурогий якорь под спину, повернуть три раза и вынимать втихую… салага, говнопроизводитель… трижды тебя злогребучим пробоем вдоль и поперек с присвистом через тридцать семь гробов в центр мирового равновесия…

Бронислав выдохся и закашлялся. На губах у него показалась мокрота. Он опустился и замолк.

– Кто он? Кто вы? – испуганно вздрогнул финн.

– Он раньше плавал с русскими рыбаками-эмигрантами, научился всяких слов у них, – нашелся Альберт Валерьянович.

Шпильковский нарочито сказал это равнодушным тоном, чтобы успокоить Валттери.

– Хорошо, когда нас обнаружат, мы разберемся, где он и когда этому научился. И вообще кто он, и кто вы… Узнаем, кто есть кто… Куи куи эст?..

Бронислав вновь открыл глаза. Казалось, что он слышал и понял последнюю угрожающую фразу. Однако Шпильковский был уверен, что краснофлотец не знал латинского.

Прошла еще неделя. Снегопад не прекращался. Выходить из дома было бесполезно – ведь ничего не было видно. Пару дней вообще завывала за стенами дома ужасная метель. Складывалось впечатление, что ошалевший ветер грозился снести избенку с берега на лед, а там разбросать ее бревна и сдуть по одному в море.

В конце недели Бронислав и Валттери поменялись ролями. Финн лежал в бреду, покрытый каплями пота, а красный капитан явно пошел на поправку. Однажды он присел, посмотрел на Шпильковского, долго пытался сфокусировать взгляд и наконец произнес:

– Альберт Валерьянович…

И замолчал. Немного подумал и спросил:

– А где Никанор? Где Данила?

– Ты нормально себя чувствуешь? – спросил в ответ военфельдшер.

– Порядок! Черт побери! А где все наши?

Он задумался и начал вспоминать, что с ним за последние пару недель происходило.

– Сволочи, Никанора убили. Данилу, видать, утопили…

– Не говори так, Бронислав, – сказал Альберт Валерьянович. – Мы же не знаем, что с ним произошло.

– А это кто такой? – показал он на лежащего финна.

– Врач с подводной лодки.

– Твою душу, чертову мать… Этот пес выжил вместе с нами?!

– Если бы не он, то не выжил бы ты. Он фактически выходил тебя, вводил тебе новейший препарат, жертвуя собой.

– Мне плевать, что он мне вводил, хоть кровь самого Нептуна… Он нас сдаст при первой же возможности.

– Ты чего, Бронислав?

– Придушить его надо и в снегу закопать. Вот и все дела.

– И не вздумай! – Шпильковский поднялся во весь рост, встал между краснофлотцем и лежащим на полу, укрытым бушлатом, финским корабельным доктором.

– Альберт Валерьянович, он наш враг! – Бронислав поднялся, он на полголовы был выше военфельдшера и мог вырубить его одним ударом. Красный капитан уже сжал кулаки.

– Ну, давай, меня тоже убей! – в тон ему сказал Шпильковский.

Валттери приоткрыл глаза, он явно пришел в себя и наблюдал эту сцену, но у него не было никаких сил отреагировать на происходящее.

– Давай так, Валерьянович, пускай Бог решает, помрет он или выживет. Ты только не помогай Богу, понятно?

– Ты о чем? Ты явно двинулся, Бронислав?

– Не помогай Богу вылечить его, а я не буду помогать дьяволу его убить! Иначе я за себя не отвечаю!

– Я давал клятву Гиппократа.

– Да чхал я на твоего Гиппократа!

– Пошел вон! – крикнул всегда уравновешенный Шпильковский. – Иди лучше выйди на свежий воздух, а то у тебя крыша от недостатка кислорода совсем уже съехала!

– Там снег идет, – буркнул краснофлотец, чуть успокоившись.

– Сегодня перестал. Я набирал снега для похлебки и видел – небо прояснилось.

– И сколько у нас осталось провианта? – неожиданно перевел тему Бронислав.

– А тебе что? Я этим занимаюсь.

– А то, что мы в этой заднице можем надолго застрять, а жрать-то нам надо будет.

– Постараемся сэкономить.

– У нас есть рыболовные снасти, – Шпильковский решил убавить напряжение, что возникло в разговоре. – Зимней рыбалкой ты случайно не увлекался?

– Нет, – бросил Бронислав.

Больше он не сказал ни слова, покосился на финна, обулся, накинул бушлат и направился к выходу.

– Возьми доску, откопай дверь, чтобы лучше открывалась, – попросил Альберт Валерьянович.

– Есть, товарищ старший военфельдшер, – с издевкой произнес Бронислав, но доску, служившую лопатой для очистки снега, взял.

«Опять у него наблюдаются проявления психической неуравновешенности», – подумал Альберт Валерьянович. Военфельдшер понимал, что все это следствие постоянного нервного напряжения, постоянной угрозы смерти, на волосок от которой Бронислав за последний месяц оказывался несколько раз. И Альберт Валерьянович отогнал от себя страшную мысль: «Если бы этот ужасный, на грани безумия человек вдруг не выздоровел, мне было бы не легче».

* * *

Как только в этом районе Финского залива установилась сносная для полетов погода, сюда были направлены поисковые самолеты. Командиру Микки Малиннену удалось спасти свою мини-субмарину. Вернее, когда буря ушла, подводную лодку взял на буксир возвращающийся из Швеции финский транспорт, охраняемый еще одной финской субмариной – «Вессико» – «Норка». Эта подлодка была побольше, чем озерная «Выдра», и ее вооружение представляло большую угрозу для кораблей. В ходе кампании конца тысяча девятьсот тридцать девятого – начала сорокового года «Вессико» не без определенного успеха пыталась вести бой против крейсера «Киров» и даже линкора «Марат».

Пилот, торпедировавший советский эсминец, передал капитану транспорта, что видел атаку красных моряков на подлодку. Тот переждал шторм на Аландских островах и поспешил на помощь.

«Саукко» оказалась живучей и прочной. Несмотря на то, что подлодка дрейфовала с глубокой осадкой, угрозы опрокидывания не было. Транспорт притянул ее в Турку. И там сообщили, что уникальную субмарину еще отремонтируют, и она будет выполнять новые боевые задания.

А вот о людях со спасательных плотов ничего не было слышно.

– Прием! Это Алексантери Мустиайнен, докладывает борт тридцать девять «А». Сделаю круг в пятьдесят шестом квадрате и направляюсь в сторону Мариехамна, – сообщал пилот финского истребителя «Fokker D XXІ», который задействовали для поиска пропавших подводников. – Море спокойное. Никого пока не видно.

Конечно, по прошествии двух недель надежды найти людей было мало. Но с другой стороны, как информировал командир подлодки Микки Малиннен, его люди направлялись наикратчайшим маршрутом к ближайшим Аландским островам. По прямой подводники вполне имели шансы добраться до необитаемых участков суши. Конечно, шторм мог сбить их с маршрута и даже погубить. Но если кто и добрался до островов, то он вполне мог выжить.

Пройдя по прямой от места боя эсминца «Яростный» и мини-субмарины «Саукко» к Аландам и обратно, Алексантери ничего не обнаружил, но он вполне логично допустил, что шторм, который шел с Атлантического океана по направлению к Эстонии, мог отбросить плоты на юго-восток. Поэтому, если кого и можно будет найти на островах, то несколько южнее, чем предполагалось первоначально.

И в этом пилот не ошибся. Над одним из островов, где на карте значился сезонный «Рыбацкий дом», он заметил дым. Сам дом был под снегом, но черный столб дыма на его фоне заметен был очень хорошо.

«Рыбаки здесь не зимуют», – подумал Алексантери и передал по рации:

– Докладывает борт тридцать девять «А», вижу дым на острове. И одного человека. Ввиду нехватки топлива, возвращаюсь на базу. Прием.

– Понял. Возвращайся на базу.

* * *

Дверь с шумом открылась, и в дом ввалился Бронислав.

– Самолет! Финский! С голубой свастикой.

– Он нас заметил? – обернулся Альберт Валерьянович.

– Дьявол его знает.

– Ты подавал знаки?

– Нет.

– Самолет ничего не пытался сбросить? – уточнял военфельдшер.

– Он не долетел. Развернулся и ушел на север.

– Не знаю, хорошо это или плохо, – вздохнул Альберт Валерьянович.

– Я вот тоже не знаю.

31

На следующий день Валттери почувствовал себя немного лучше. Сказался уход Альберта Валерьяновича. Ну и, кроме того, как признался сам финн, он уже раньше перенес подобное заболевание, поэтому течение болезни не было для него таким уж тяжелым.

– Я думаю, что скоро будут делать прививки от пневмококкового воспаления легких, – предположил Валттери.

– Возможно, – согласился Шпильковский.

Теперь Альберт Валерьянович мог «перевести дыхание». Когда Валттери был беспомощным, ему приходилось его не столько опекать, сколько охранять от Бронислава. А это означало, что надолго никуда нельзя было выйти. Нужно было сразу же возвращаться назад.

Краснофлотец вел себя, как поднятый из берлоги медведь шатун. Он вздрагивал от каждого шороха. Ведь в любой момент могли показаться финские спасатели, а значит, снова в плен, а там, если вскроются все его подвиги, – и скорый суд.

– Надо уходить, – постоянно твердил он.

– Куда? – спрашивал Шпильковский.

– Куда-нибудь. Здесь много островов. Возможно, найдем еще одну такую лачугу. Там переждем войну. И вернемся к нашим.

– Ты после болезни сильно ослаб, я тоже. Нам надо несколько дней, чтобы подготовиться. У нас нет провизии, – резонно замечал Альберт Валерьянович.

– Если бы этот не жрал, то могло бы и хватить. А все твоя сердобольность.

– Надо наловить рыбы, – вместо ответа сказал военфельдшер.

– Пойми, Альберт Валерьянович, этот финн не только лишний рот, – говорил Бронислав, – он наш враг. Смертельный враг. Если мы уйдем, а он дождется своих и расскажет им, кто мы, они нас в два счета найдут.

Шпильковский понимал, что Бронислав прав. Валттери не дурак и уже давно понял, что Бронислав никакой не финский рыбак, да и на самого Альберта Валерьяновича он давно стал поглядывать с подозрением. А вдруг этот бывший кондуктор Российского императорского флота теперь завербован красными?

Однако чисто инстинктивно Валттери держался ближе к Шпильковскому, потому что кожей чувствовал ненависть и угрозу, которые исходили от Бронислава.

– Я против того, чтобы его убивать. Я думаю, надо с ним поговорить по-хорошему. Может, он поймет? А что, если мы уйдем, а он нас не выдаст?

Бронислав ничего не сказал в ответ, потому что не хотел обсуждать наивные предположения доктора.

Альберт Валерьянович приготовил чай, разложил сухари.

– Прошу отобедать, – пригласил он Бронислава и Валттери, показав на грубо сколоченный стол и ящики, служившие им табуретками.

Военфельдшер налил из помятого котелка кипятку в глиняные бокалы, которые были в доме. Затем из миски, где заваривал чай, долил заварку.

Все молча сели друг против друга. Каждый подул в свою кружку.

Бронислав и Валттери исподлобья смотрели друг на друга.

– Хорошо, – вдруг сказал краснофлотец, – переводи, – попросил он Альберта Валерьяновича.

– Я не финский рыбак. Ты это понял. Я краснофлотец. Я был у вас в плену и бежал. Понимаешь?

Шпильковский, как мог, перевел это на латинский.

– Пленный? – удивился такому признанию финн. Конечно, он о чем-то таком догадывался.

– Я очень тебе благодарен, что ты меня вылечил, но мы снова нуждаемся в твоей помощи.

– В какой? – спросил Валттери.

– Сейчас объясню. Терпение. Я красный капитан. И то, что мы с вами воюем, – это полное недоразумение. Мы же вам хотим помочь. Понимаешь? Хотим сбросить ваше буржуазное правительство и построить у вас общество справедливости. Как вы этого не понимаете? Мы стараемся сделать вашу работу, а вы нам еще и мешаете. Мы, ты, я и Михаил, – Бронислав кивнул в сторону Альберта Валерьяновича, – должны быть не врагами, а союзниками. И наши страны – Финляндия и СССР – должны быть союзниками. У нас должен быть один и тот же строй, где главное – это всеобщее равенство и братство…

– Энкавэдэ, – произнес Валттери известное ему слово, когда военфельдшер перевел, – и тысячи заключенных.

– Неправда! Это все буржуазная пропаганда! – воскликнул Бронислав. – А преступники есть в каждой стране…

– И что конкретно вам от меня надо? – скептически спросил финский корабельный доктор.

– Чтобы ты поступил как наш союзник. Мы сейчас с Михаилом, – он снова кивнул в сторону Шпильковского, – уйдем. А ты нас не выдашь своим.

– Не выдашь? – переспросил он. – Это как понимать?

Красный капитан поднял на финна свой тяжелый взгляд.

– Ты скажешь своим, когда они тебя найдут, что ты спасся один. Остальные погибли. Понятно?

– Значит, вы все погибли? Но останетесь на островах, – задумался Валттери, – и я должен скрывать правду.

– Ты должен нам поклясться, что сделаешь это, – продолжал красный капитан.

– А если не поклянусь? – приподнялся со своего ящика финн.

– Надо поклясться, – железным голосом проговорил Бронислав.

Валттери по взгляду краснофлотца понял, что от его ответа зависит его жизнь. Он часто заморгал и переборол возникшее негодование – это же надо, на моей земле мне фактически ставят ультиматум.

– Хорошо, я клянусь, что скажу своим, что вы погибли.

– Погибли в море. Чтобы они даже не искали наши тела! – уточнил Бронислав.

– Хорошо. Будет по-твоему.

– Слово моряка.

– Да, слово моряка, – сказал Валттери.

– Я верю тебе, – спокойно сказал Бронислав и отхлебнул чаю.

Отхлебнул и Альберт Валерьянович. А Валттери отставил кружку.

– Пойду подышу свежим воздухом, – сказал он Шпильковскому и направился к выходу.

Скрипнули двери, финн вышел. Бронислав и Альберт Валерьянович молча пили чай. Так продолжалось около минуты.

– Ладно, пойду попробую рыбы наловить, – краснофлотец отставил свою кружку с недопитым чаем, встал, покопался в углу, где лежала леска, поплавок, сломанная удочка, которая вполне еще могла сгодиться, а также взял металлическую кочергу, которой перемешивали уголь в печке.

– Попробую этой железякой лунку пробить.

Бронислав вышел из дома.

Альберт Валерьянович откинулся на ящике, спиной прислонившись к стене дома, положил руки за голову и закрыл глаза.

Он увидел луг, полный цветов, по нему в белом халате, словно в белом платье, бежала красавица – медсестра Маруся… Шпильковский так хотел вернуться домой.

Он встрепенулся – в последнее время к нему часто стало приходить это видение. И вдруг он вскочил. Что-то беспокоило его, необъяснимое чувство тревоги внезапно овладело им. Он выбежал на крыльцо и чуть не споткнулся о снасти – их отбросил Бронислав. Оглядевшись, Шпильковский увидел, как Валттери идет к краю скалы, держа руку за пазухой. А за ним, словно рысь за своей добычей, бежит краснофлотец. В руке он держит кочергу.

– Бронислав! – крикнул Альберт Валерьянович. – Он поклялся!

Но краснофлотец уже опускал железную клюку на голову финна. От крика тот обернулся, и это его спасло. Удар пришелся по левой ключице, а бушлат сохранил ее от перелома. Валттери почувствовал резкую боль – он упал на колени перед нападавшим.

– Не верю! – ревел Бронислав. – Я этим псам не верю!

Он снова занес кочергу над финном. В это мгновение Валттери выхватил из-за пазухи ракетницу и выстрелил.

Звездочка вырвалась из широкого ствола и снизу вверх ударила в лицо Брониславу, срикошетила и ушла параллельно земле в сторону. Красному капитану опалило брови, волосы, кожу, в воздухе почувствовался характерный запах.

– А-а! – закричал Бронислав, выпустив оружие нападения.

Выстрелом обожгло и самого финна, он кубарем покатился под ноги краснофлотцу. Тот споткнулся, полностью потерял ориентацию, повалился вперед и оказался на краю обрыва. Вес тела потянул его вниз. Снег под Брониславом поплыл, вызвав неширокую лавину. Вместе с ней он, ослепленный, полетел вниз, ударился об острый скальный выступ, покатился дальше и утонул в глубоком снегу, который намело за несколько предыдущих дней. Край темной ямы, созданной падением красного капитана, был обагрен кровью.

На место падения сошел поток снега.

Альберт Валерьянович схватил плоскую доску, стоявшую возле порога рыбацкого дома, и побежал на выручку Брониславу. Военфельдшер быстро откопал его, пощупал пульс.

– Шансов нет, – услышал Шпильковский позади себя. – Этот ваш приятель забыл поговорку древних: «Мементо мори», – сказал Валттери. – Всем следует помнить о своей смерти и не желать ее другим.

– Чувство смерти в последнее время у него было навязчивой идеей, – Альберт Валерьянович отпустил руку мертвого Бронислава.

Он осмотрелся – похоронить капитана было почти невыполнимой задачей. Мерзлая земля, которую не «разгрызть» деревянной доской. Разве что собрать камней и обложить ими тело.

– Ты мне поможешь? – спросил он у финна, особо не надеясь, что тот согласится.

– Хоронить человека, который хотел меня убить? Это ли не парадоксально? – подумал вслух Валттери.

– То, что мы живем на этой Земле, уже парадоксально.

Но как ни парадоксально, корабельный доктор все-таки помог похоронить краснофлотца. Вырос холм из камней…

Солнце уже село за море, и закат окрасил каждый отшлифованный водой булыжник в алый цвет, как будто кто-то специально в этом месте приготовил груду из оружия пролетариата…

– Крест не нужен, достаточно валуна у изголовья, – сказал военфельдшер. – Он же не верил в Бога.

– А ты, Михаил, веришь? – Валттери поднял испытующий взгляд на Шпильковского.

– Между прочим, я иногда с ним разговариваю.

– Я видел, как ты взял руку этого коммуниста. Мне показалось, очень профессионально. И ваша безукоризненная латынь.

– Я же вам уже говорил, – оборвал Альберт Валерьянович.

– Ладно, пора в дом, скоро опять буря начнется…

32

Непогода со шквалистым ветром, с мокрым, тяжелым снегом «зарядила» надолго. Два доктора оказались в заточении. И чтобы хоть как-то скоротать время, Альберт Валерьянович попросил Валттери поучить его финскому языку.

– А что, когда вы служили на маяке, разве не слышали финскую речь?

– Нет. Я общался в основном с эмигрантами. Вернее, с оставшимися русскими. Ведь остров когда-то принадлежал Российской империи.

– Ну да, финский язык, как главный государственный, для тебя так и остался чужим.

– Ну, почему же…

Альберт Валерьянович понимал: Валттери подозревает, что его обманывают, но русский военврач не сдавался и на чистосердечное признание не шел. Хотя после того, как Шпильковский фактически спас финна от смерти, тот проникся к нему чувством признательности. С другой стороны, от клятвы – «не выдавать, кто есть кто» – Валттери не отрекался. Просто любопытство…

«Ничего, попридержит свое желание до всего докопаться», – думал Альберт Валерьянович.

Через три дня закончились сухари. Не осталось ни чаю, ни аскорбиновой кислоты с глюкозой, ни даже капли «калорийного» спирта. Приходилось согревать пустой желудок кипяточком.

– Если так пойдет и дальше, то придется выбирать, чью руку будем есть, – сказал финн.

Шпильковский понял, что Валттери пошутил.

– Зачем же руку, – в тон финну сказал Альберт Валерьянович. – Можно отрезать друг у друга уши, прижжем раны. Уши сварим, получится бульон. Все-таки без ушных раковин человек может слышать и жить вполне сносно. Да и под прической или шапкой можно отсутствие оных спрятать. А без руки человек инвалид на всю оставшуюся жизнь.

– А без ушей получится урод…

– Лучше выбирать меньшее из двух зол, как говорится.

– Определенно, у вас, Михаил, медицинский склад ума.

– Я просто всегда был склонен к анализу.

За интенсивными занятиями финским языком для Альберта Валерьяновича и русским для Валттери (корабельный врач тоже захотел приобщиться к языку) почти незаметно прошла еще пара дней.

Однако умственная пища, как ни крути, плохо заменяла харчи. Ловя моменты затишья, доктора вырывались из своей тюрьмы на лед. Они пробивали полынью и забрасывали удочку. Но затишье длилось недолго. Приходилось снова прятаться в теплый дом.

Валттери и Альберт Валерьянович заметно похудели, на лицах у обоих стали выступать острые скулы, глаза «провалились». Бушлаты болтались на мужчинах, как на вешалках, и стали чрезвычайно тяжелыми. Кожаные вещи – ремни, голенища сапог были съедены. Доктора пытались делать из деревянных опилок муку, но ничего из этого не вышло.

– Почему мы не коровы и не термиты, – сетовал Валттери.

Они держались на водорослях – собрали из лунки пахнущую тиной зеленую массу, варили, пили отвар…

– Водоросли – это пища будущего, – говорил военфельдшер РККА, – в них очень много полезных вещей.

– Да, но они чрезвычайно малопитательные, – с досадой качал головой финский корабельный врач.

– Это в Балтике, а вот в тропиках – совсем другое дело.

– Вы хотите превратить людей в дюгоней? – пытался шутить Валттери.

И только к концу февраля в воздухе пахнуло весной. Небо опять стало ясным.

* * *

С утра Шпильковский сидел с удочкой и самодельными донками. На берегу уже серебрились две маленькие рыбешки. Военфельдшер предвкушал, что на обед будет отличная уха.

И вдруг его взгляд привлекла темная точка на белом фоне снега, покрывающего прибрежный лед. Она неумолимо приближалась.

Альберт Валерьянович приложил ладонь козырьком. В лучах солнца вспыхнули острые блики. Темная точка постепенно превратилась в фантастическое насекомое. До слуха Шпильковского донесся нарастающий рокот.

«Мотосани!» – сообразил он.

На самом деле это был грузовой винтовой снегоход, а на нем – отряд вооруженных людей. У Альберта Валерьяновича бешено заколотилось сердце. Штыки, карабины за спинами людей, впереди офицер, отдающий команды, – все очень напоминало ему расстрельную команду. Невообразимый ужас объял военфельдшера. А вдруг Данила все выложил, и теперь военные приехали за ним и Брониславом. Ведь беглецы – соучастники преступлений.

Шпильковский схватил снасти, сунул рыбешек в карман бушлата и побежал прятаться за ближайшие скалы.

33

Мотосани остановились возле берега бухты. На остров выскочил десяток солдат. Они поснимали с плеч карабины и, крадучись, прячась за естественные укрытия острова, направились к дому. Еще издали они увидели, что это жилище обитаемое – из трубы валил густой черный дым.

За пару минут дом был полностью окружен. Пригнувшись, офицер шагнул к двери и грохнул в доски рукояткой пистолета.

– Именем Финской Республики, откройте! – четко произнес офицер.

Дверь открылась. На пороге стоял Валттери и широко улыбался. По морскому бушлату и видневшейся из-под него формы финского подводника офицер понял, что нашел именно того, кого и искал.

– Экипаж «Саукко»? – спросил он.

– Да. Военврач подводной лодки «Саукко» Валттери Руоколайнен.

– Слава богу! – вздохнул офицер.

– Что с остальными? – выпалил корабельный врач.

– Подлодка доставлена в Турку транспортом «Лапландия». Капитан и еще шесть человек спасены.

– А второй плот?

– Ищем. Пока никаких сведений. Мы думали, что они здесь. Кроме вас на острове еще кто-нибудь есть?

– Да, только один человек. Подобранный нашей лодкой пассажир. Он смотритель маяка. На сейнере «Попугай» следовал на Большую землю.

– Сейнер «Попугай»? – нахмурился офицер.

– Теперь это мой друг, – сказал Валттери.

– И где этот ваш друг, не подскажете?

– Пошел рыбу ловить. У нас закончились продукты. Вы должны были его встретить на льду возле берега.

– Возле берега? Эй, Петтери! – крикнул офицер одному из солдат. – На льду возле берега вы никого не заметили? Может, я что-то пропустил?

– Никого не видели, господин лейтенант, – отозвался Петтери.

– Мы пойдем, посмотрим.

– Погодите, я с вами, – сказал подводник.

Офицер вместе с Валттери вышли из дома и направились к замерзшему берегу моря. Они быстро нашли свежую полынью.

– Вот это наше место рыбалки, – сказал Валттери.

– Вижу, – кивнул офицер.

– Не мог же он упасть в воду, – в тревоге воскликнул корабельный врач.

– Успокойтесь. Он был здесь меньше часа назад. Вот его следы, – показал вниз офицер. – Я иду вперед, трое за мной. Петтери, тебе и остальным прочесать остров.

Несколько солдат бросились к прибрежным скалам. Офицер с пистолетом в руке пошел по следам, оставленным Шпильковским.

34

На небе не было ни облачка. Прозрачный воздух обеспечивал великолепную видимость. Финские солдаты рассчитывали потратить немного времени на поиски внезапно пропавшего «смотрителя маяка».

– Быстро же он побежал. Наверное, увидел, что мы прибываем, и бросился наутек, – сказал офицер. – Явно чего-то испугался.

– Вот еще. Чего это ему вас бояться? – проворчал Валттери.

– Этого я не знаю. Может быть, вы знаете?

– Я не знаю.

– А он вам не показался странным?

– Нет. Не страннее других русских.

– Так, значит, он русский?

– Да, он остался в Финляндии после падения Российской империи. Я же говорил, что он служил смотрителем маяка на острове Лагскар.

– Ладно, разберемся.

* * *

Альберт Валерьянович, задыхаясь, бежал вдоль берега на противоположный конец острова.

Теперь план Бронислава казался ему единственным выходом. Только Шпильковский его немного усовершенствовал. Он прекрасно понимал, что сейчас идти по льду на север, где есть другие острова, бесполезно. На мотосанях его быстро догонят. Теперь ему надо было укрыться в скалах и надеяться на то, что его не найдут хотя бы до темноты. А там он что-нибудь придумает. Запутает следы, или ветер с моря их заметет. Проверить все расщелины, все трещины в скалах, что разбросаны вдоль изрезанной береговой линии острова, – дело довольно трудоемкое. Потом, когда солдаты уйдут, он вернется в сезонный домик. Наловит и насушит рыбы, наберет воды и тогда решит, что делать дальше. Или переждет войну на острове, или попытается добраться до Швеции. Шведы его точно вернут домой – отвезут в посольство. Главное, что Альберт Валерьянович знал: справедливость на его стороне, ведь его руки не были испачканы кровью. Его преступление только в том, что он хотел вернуться домой.

* * *

– Помогите! – закричал Петтери.

Снег под его ногами «поехал», и солдат с головой исчез под снежным покровом.

– Держите меня! – воскликнул еще один финн метрах в десяти от места, где провалился Петтери.

Его товарищи отпрянули назад. Снег осыпался и оголил скалистый склон.

Оказалось, через весь остров проходила глубокая ложбина, которую до этого момента укрывал снег. В нее мог «уйти» целый взвод, выстроенный цепью. Теперь солдатам было не до Альберта Валерьяновича. Им срочно нужно было доставать из ловушки своих товарищей.

Кто-то спустился к мотосаням, взять у водителя веревку.

Только когда начало смеркаться, Петтери и его коллегу по несчастью удалось поднять на свет божий.

Тем временем лейтенант финской береговой охраны Вилджами Сало, словно ищейка, шел по следам Шпильковского.

– Ого! Хитрец какой, прошел вперед, затем, видите, следы «разбитые» – вернулся по ним назад, – комментировал увиденное офицер. – А тут он побежал к берегу, спустил шапку снега вот с этого выступа на утесе, чтобы мы не могли ничего разобрать. Ничего, я свой участок берега каждый день осматриваю так, что ни один нарушитель не прорвется. И этот русский от меня никуда не уйдет.

Вилджами говорил и показывал стволом пистолета на следы, словно указкой.

– А вон там он сдвинул с места камни, – вскинул оружие офицер.

– Пожалуйста, осторожно, – попросил Валттери.

– Никуда он не денется. Тихо! Вам не показалось, что на нас кто-то посмотрел вон из-за той скалы?

– Нет. Вы просто чрезвычайно напряжены. Так можно и нервы себе испортить, – сочувственно произнес корабельный доктор.

– Извините, сказывается азарт охотника.

– Но это ведь не охота. А человек не зверь. Хотя зверей стрелять тоже неблаговидное занятие.

– Это почему же? – скривился Вилджами от такого морализаторства.

– Потому что человек уже столько забрал жизненного пространства у братьев наших меньших, что те звери, которые смогли выжить, достойны самой бдительной охраны и заботы, но никак не убийства.

– Полно вам, доктор. Так, нам сюда. Мы его настигаем. За мной! – приказал Вилджами своим солдатам.

* * *

Если бы Альберт Валерьянович не был изможден трехнедельным недоеданием, а в последние дни – жестоким голодом, то, возможно, ему бы и удалось оторваться от погони или перехитрить солдат. А так он чувствовал, что ему фактически дышат в затылок.

Все уловки, которые он придумывал на ходу, легко раскрывали. И сил у него оставалось все меньше и меньше.

Очередной раз военфельдшер вытоптал в снегу дорожку следов, мол, уходит вверх, на вершину острова, а сам спустился по ней, идя задом наперед, затем спрыгнул в сторону, в расщелину между двумя утесами. Упал, откатился, осыпал место прыжка сухим ручьем снега. Альберт Валерьянович оказался под скальным навесом. Прижавшись к самой стене, он пошел вдоль длинной глубокой борозды в каменной породе, вымытой водой, наверное, еще в доисторические времена. Постепенно она превратилась в узкий темный лаз.

Теперь выбора у Альберта Валерьяновича не оставалось – идти только вперед и надеяться, что впереди будет выход. И Шпильковский был уверен: выход должен быть, ведь вода должна была куда-то уходить.

Военврач очень быстро слабел. Ноги совершенно его не слушались, перед глазами все расплывалось. И вот вдруг впереди он увидел свет. Сейчас он выйдет наружу, прямо из чрева скалы, и, наконец, отдохнет…

* * *

– Валттери, вы верите, что снежный человек существует? – спросил Вилджами.

– Всякое может быть… На свете столько чудес, что и не снилось нашим мудрецам, – как ни в чем не бывало ответил подводник.

– А вот я не верю. В наших лесах я такого зверя не видел, а у меня правило – в то, чего я не видел, не верить. И вот на этом богом забытом острове не может быть никакого снежного человека. И пещерного медведя не может быть, потому что им здесь, среди этих голых скал, есть нечего.

– Ну да, – согласился Валттери. – Какая-то логика в этом есть.

– А кто, по-вашему, совсем недавно спиной терся об эту каменную породу? Видите, тонкий слой зеленого мха нарушен.

– На самом деле, нарушен, – подтвердил Валттери.

– Значит, в этой дыре кто-то спрятался. Правильно? – вопросительным тоном произнес офицер береговой охраны и сам же ответил: – Правильно. Придется лезть.

Вилджами не стал прыгать вниз, рисковать здоровьем – можно ведь и ногу подвернуть. Они нашли более пологий спуск в расщелину.

Отряд очень тихо крался по узкой галерее. Вдруг Вилджами, который шел впереди всех, вскинул пистолет.

– Там кто-то есть, – прошептал он и направил ствол пистолета в сторону показавшегося вдалеке просвета. – Черный силуэт…

35

– Не стреляй! – выкрикнул Валттери.

Вилджами на самом деле был великолепным следопытом. Он все-таки вычислил беглеца.

Альберт Валерьянович сидел, опираясь о каменную стену. У него был голодный обморок. А выход наружу оказался узкой щелью – человеку там не пройти.

– Что у него с лицом? – прошептал пораженный Вилджами.

– Обширная гематома. Следствие перенесенного кораблекрушения.

– А-а, – понимающе протянул офицер.

Он приказал своим солдатам сходить за носилками, что были в доме, и за аптечкой.

Не дожидаясь, пока принесут нашатырь, Валттери начал сам приводить Альберта Валерьяновича в чувство. Горстью снега он взялся растирать щеки своему приятелю.

– Эй, Михаил, ты меня слышишь? – говорил он по-фински, по-латински. – Виверэ мементо! Помни о жизни!

И вскоре Альберт Валерьянович очнулся. На носилках его отнесли в рыбацкий домик. Там они пили чай, укутанные в клетчатые шерстяные одеяла. Валттери поднес под нос Шпильковскому пузырек с нашатырем.

– Кто эти люди? – слабым голосом спросил у него Альберт Валерьянович.

– Спасатели. Они ищут моряков нашей подлодки. Пока нашли только нас.

– А я подумал, чудовища наступают…

– Чудовища? – не понял Валттери.

Военфельдшера напоили еще слабым куриным бульоном из кубиков и тоже укутали в одеяла. Видя, что Альберт Валерьянович уже пришел в себя, Вилджами спросил:

– Ваше имя и фамилия?

– Ванинов… Михаил Федорович.

В руках у Вилджами было удостоверение смотрителя моряка. Написанное было размыто, фотография разъедена морской водой. Кто на ней, не узнали бы и родные.

– Вы обслуживали маяк на острове Лагскар?

Те финские слова, которые Шпильковский не понимал, переводил на латынь Валттери.

– Да, правильно, я служил на маяке, на острове Лагскар.

– А потом попали на сейнер «Попугай»?

– Кажется, да.

– Кажется?

– Я точно не помню.

– А что вы на нем делали?

– Не помню…

– А что произошло на острове?

– Не помню…

– А почему вы от нас убегали?

– От вас я не убегал… – обиженно произнес военфельдшер.

– А от кого вы убегали?

– От чудовищ.

– Он бредит? – спросил Вилджами у Валттери.

– Нет. Он прав. Он просто на самом деле видел чудовищ, – спокойно ответил корабельный врач.

Вилджами с подозрением посмотрел на Валттери и подумал, что здесь, наверное, все рано или поздно сходят с ума.

– Все в порядке, я с ума не сошел, – поспешил успокоить офицера Валттери, будто прочитав его мысли.

– Во-первых, от голода у людей возникают галлюцинации. Этот факт неоднократно описан в медицинской литературе. А вы сами понимаете, что мы испытывали острую нехватку калорийной пищи.

– Так, дальше? – протянул Вилджами.

– Кроме того, погода изменилась. Потеплело. Снег на льду начал подтаивать. Возникла фата-моргана.

– Что, простите, возникло? – не понял офицер береговой охраны.

– Так уж и быть, я как подводник, вам, сухопутному служаке, расскажу…

– Ну, я не совсем сухопутный… – возмутился Вилджами.

– Хорошо, полусухопутному офицеру, – улыбнулся Валттери. – Мы, подводники, знаем, что на морском дне живет Моргана – фея, она любит подшутить над моряками. Всплывает на поверхность и обманывает мореходов разными видениями.

– Что вы мне тут сказки рассказываете, – возмутился офицер.

– Хорошо, теперь не сказки, – уже деловым тоном сказал корабельный доктор. – Фата-моргана – это научное название сложного и редкого миража, когда объект виден не один раз, а многократно, в разнообразных искажениях. Возникает, когда в нижних слоях атмосферы из-за разницы температур чередуются слои воздуха разной плотности, которые могут создавать зеркальные отражения, преломление лучей. В результате реальные объекты выглядят на горизонте или над ним как несколько искаженных изображений, которые частично накладываются друг на друга, быстро меняются во времени, что и создает причудливую картину фата-морганы.

– Точно, что-то подобное я видел на своем участке. Остров плавал над морем, а потом он распадался на множество мелких островов.

– Вот видите. А у Михаила на фоне фата-морганы начались еще и голодные галлюцинации. Любой человек на его месте не выдержал бы.

– А что именно вы видели? – обратился Вилджами к Альберту Валерьяновичу уже более приветливым тоном.

– Огромные железные муравьи ползли на остров. Они хотели его съесть, словно кусок сахара. Мне стало страшно.

Солдаты, что грелись в доме возле печки, засмеялись.

– Тихо! – урезонил их Вилджами.

– Это элементарно, – начал объяснять Валттери, – ваши мотосани действительно издалека выглядят как насекомое, а фата-моргана разложила их на множество изображений.

– Ясно, – потер руки Вилджами, – но все равно дело требует дальнейшей проверки. У меня приказ доставить вас, Михаил Федорович Ванинов, в Хельсинки.

36

Хельсинки встретил Альберта Валерьяновича и двух солдат, приставленных к нему командированных, ярким солнцем и звонкой капелью. Была оттепель, возвещающая о скором приходе весны. Ручьи на мостовых еще не журчали, но снег посерел, стал влажным и мягким, как пюре.

Альберта Валерьяновича привели в комендатуру «Валтиоллинен полииси» – полицию госбезопасности, или сокращенно «Валпо».

Командированные передали Альберта Валерьяновича в руки приветливого офицера. Увидев, что в его кабинет заходят двое солдат и Шпильковский, тот вскочил из-за стола и протянул руку каждому по очереди:

– Рупертти Карьялайнен, а вас?

– Паси-Петтери Питкянен, – представился один из солдат.

– Михаил Федорович Ванинов.

– Угу, – кивнул офицер «Валпо».

– Кейлви Ниемеля, – назвался второй солдат.

– Приятно, приятно, – замахал руками хозяин кабинета.

– Вам, Паси-Петтери и Кейлви, от меня благодарность. Отметитесь в канцелярии, попейте кофе в буфете и можете возвращаться к месту службы. А вам, – Рупертти перешел на почти чистый русский язык, – простите, могу неправильно выговорить, повторите, как вас зовут…

– Михаил Федорович Ванинов.

– А вам, Михаил Федорович, я предлагаю остаться у меня и поговорить, – радушно улыбнулся офицер. – Можете идти, – обратился он к солдатам.

Те повернулись и вышли из кабинета. Как только дверь за ними закрылась, Рупертти прошел за свой стол и уселся в деревянное с подлокотниками кресло. При этом он резко изменился в лице. Напустил на себя «бульдожью заинтересованность» и долгим взглядом, «ловящим всякое движение», посмотрел в глаза стоявшему перед ним Шпильковскому.

– Ну-с. Как вас там… Альберт Валерьянович Шпильковский?

– Что? – Шпильковский силой воли удержался, чтобы даже малейшим движением себя не выдать.

– Присаживайтесь.

Офицер «Валпо» указал на узкий стул, стоявший возле его широкого стола. Альберт Валерьянович обратил внимание, что ножки стула были привинчены к полу.

– Не стесняйтесь. Как у вас, у русских, говорят? В ногах правды нет. А нам правда нужна… И, поверьте, вам она гораздо нужнее, – ухмыльнулся офицер.

Шпильковский не отреагировал на намеки, присел.

– Курите?

От понимания, что он находится в финском НКВД, мысли Шпильковского заработали быстро и очень точно. Он вспомнил, что тогда на острове Лагскар, дома у Ванинова, он не почувствовал запаха табака.

– Нет, не курю.

– Правильно, – сказал Рупертти и тут же перешел к новому вопросу: – Сколько вам лет, я не спрашиваю. Вы могли это прочитать в документах… А вот сколько вы служили в Российском императорском флоте?

– Знаете, я ведь могу и ошибиться. Память у меня уже не та, что раньше. Да и после катастрофы у меня травма…

– О да, я понимаю, понимаю, – ерничал «валповец». – Хотя все служаки подсчитывают чуть ли не каждый день, сколько осталось, как это говорится у вас – «лямку тянуть». Так что вы должны все прекрасно помнить.

Пока он говорил, «включилась» феноменальная память военфельдшера, он отчетливо вспомнил голос Ванинова с характерной «простуженностью»: «Звание мое кондуктор, и служил я сигнально-дальномерным кондуктором. Все двадцать пять годков отходил на кораблях. И еще годок, пока начальство решилось дозволить мне пойти на покой. Здоровье чинить, хе-хе…»

– Служил-то я двадцать пять лет, – сказал Шпильковский.

– О да, конечно, – обрадовался, даже подскочил с места Рупертти. – Всем известно, что в России служили двадцать пять лет…

– Погодите, – не дал договорить офицеру Альберт Валерьянович, – и еще один год переслужил. Получилось сверхурочно.

По лицу офицера «Валпо» стало ясно, что Шпильковский попал в точку.

– Хорошо, Михаил Федорович, – Рупертти сел на свое место, – а как вы объясните тот факт, что ваши отпечатки в вашем доме-то найдены, а вот на вашем рабочем месте нет?

– Я точно не помню. После такой катастрофы.

– Я уже это слышал…

– В последние дни была не моя смена. Я вообще должен был уйти в отпуск. Мне надо было съездить на Большую землю. А у нас принято сдавать рабочее место сменщику чистым…

– Чистым?

– Полагается сделать генеральную уборку.

– М-да… – задумался Рупертти, он взял со стола перьевую ручку, повертел ее в руках. – Хитрый вы народ, русские…

– После той катастрофы, – уставшим голосом промямлил Альберт Валерьянович, – я вообще мало что помню. И долго не могу напрягаться. Голова болеть начинает.

– Хорошо.

Офицер нажал кнопку, спрятанную под столом. В кабинет буквально заскочил солдат громадных размеров.

– Лемминкэйнен, уведи, – сказал «валповец» по-фински. – Нашему гостю надо хорошенько отдохнуть. – А по-русски добавил: – Надо бы вам постараться вспомнить.

Альберта Валерьяновича отвели в камеру, что была в подвале этого же дома. Его втолкнули в квадратное каменное помещение с узким окном под потолком. Вместо решетки на нем был толстый лист металла с просверленными дырами. Сквозь эти дыры в помещение тянулись желтые лучи света.

Тяжелая железная дверь, как в бункере, с лязгом закрылась за Шпильковским. Военфельдшер не сразу увидел, что на нарах возле стенки лежит человек. Седой, как лунь.

Человек медленно повернулся к Альберту Валерьяновичу.

– Привет новому арестанту.

– И вам здравствуйте.

Старик-сиделец, прикинув, что Шпильковский хоть и в летах, но все же младше, чем он сам, сказал:

– За что тебя сюда, касатик?

– Да ни за что.

– Все мы сюда попадаем ни за что.

– За то, что память отшибло.

– Бывает, – согласился старик. – Меня примерно за то же самое. Я вот не помню, куда подевал чемоданчик одного городского чинуши, – сузил глаза в ехидной ухмылочке старичок. – Склероз. Хороша компания… Склеротик и амнезийщик. Хо-хо!.. Вот дела.

От усталости Альберт Валерьянович валился с ног, поэтому его не заинтересовали подробности того, в чем обвиняют его сокамерника.

– Это моя кровать? – указал Шпильковский на нары у другой стенки.

– Да, располагайся, касатик.

Альберт Валерьянович прилег и, глядя в серый потолок, подумал: «Жизненный круг замкнулся».

– Я вот когда сражался в Цусиме… – Шпильковский не сразу услышал мерное ворчание старичка, – мне осколком ударило по затылку. Вот сюда прямо, – старик морщинистой рукой тихо бухнул себе сзади по макушке. – Я напрочь забыл, что со мной было раньше, где родился, как учился. А вот то, что было в тот самый день, позже вспомнил поминутно. А служил-то я на эскадренном броненосце «Князь Суворов». Числился при штабе самого вице-адмирала князя Рожественского Зиновия Петровича. Это и спасло мне жизнь. Другие касатики с нашего корабля все на дно пошли. В «Князя Суворова» в тот день было выпущено много снарядов и пуль… Он же был флагман и шел первым. Как этот наш броненосец вообще столько продержался на плаву, я ума не приложу. Вот как у нас в Санкт-Петербурге, извиняйте, в Петрограде, корабли строили. С двух часов до шести он почти без перерыва находился под обстрелом. Хотя меня в начале шестого вместе с вице-адмиралом сняли с броненосца. Так я попал на миноносец «Буйный». А этот «Буйный» уж слишком был буйным, скажу я тебе, касатик. Машина у него стала. Пришлось с него всех людей снять, а сам миноносец потопить, чтобы японцам не достался… Ну нас пересадили на другой миноносец – «Бедовый». Кто это так его назвать додумался… В три часа ночи его настиг равный по силе и скорости истребитель «Сазанами». А Филипповский, Баранов и этот обруселый француз, флаг-капитан Калпье де Колонг сдали «Бедового» врагу и сами сдались. Их потом приговорили к расстрелу, но царь миловал. Выгнал только с флота. Сейчас де Колонг где-то на Балтике рыбачит. Я тоже в похожей артели рыбу ловил… Во время Цусимы каждого человека насквозь можно было видеть, – сокамерник внимательно посмотрел на Шпильковского выцветшими от старости глазами.

Старик ждал реакции, но Альберт Валерьянович промолчал. Он не хотел говорить, что, мол, тоже участвовал в Цусимском сражении и служил на «Авроре», повторяя биографию Михаила Федоровича. Не хотел чужие подвиги приписывать себе.

– Ничего не помню, – сказал он.

Старичок глубоко вздохнул.

– Полечиться бы тебе, братец. И лучше в Германии. Там врачи очень понимающие.

В течение последующих суток этот словоохотливый старик еще несколько раз пытался вызвать Шпильковского на разговор. Начинал показывать руками семафорные сигналы:

– Руки вниз, как крылья, – это «А», руки, как коромысло, – это «Тэ», опустил «коромысло» влево – «Эл», вправо – «Эм».

– Что же вы от меня хотите? – недоуменно спросил Шпильковский.

– Как что? Напомнить, чтобы вы все вспомнили.

– А зачем же передо мной руками так размахивать?

– Ну как же, это каждый кондуктор-сигнальщик знает, зачем.

– А я что, был кондуктором-сигнальщиком?

– Это… – замялся старик, поняв, что выдал себя, – мне коридорный сказал.

– А-а, коридорный. Я ничего не помню.

Больше Альберт Валерьянович со стариком не разговаривал, хотя тот и продолжал бубнить что-то себе под нос.

Через пару дней Шпильковского снова вызвали на допрос. В тот же кабинет. К тому же офицеру.

– Кофе? – предложил Рупертти.

– Не откажусь.

Шпильковский отпил маленький глоток и зажмурился от удовольствия.

– Что, не такой, как был в лагере?

– В каком лагере?

– Ах да, ваша амнезия, – небрежно произнес офицер «Валпо». – Итак, насчет амнезии. Вы так и не вспомнили, что произошло на острове Лагскар, когда туда прибыл сейнер «Попугай»?

– Нет, не вспомнил.

– А как вы оказались на рыбацком судне?

– Не помню.

– Может быть, вы сами прибыли на нем?

– Не помню…

– Хорошо, вот это должно вам что-то напомнить…

Рупертти бросил на стол перед Шпильковским пачку снимков. На них были изображены убитые белогвардейцы и застреленный Никанор Капитонов.

Альберт Валерьянович чуть отпрянул от увиденного. Это не ускользнуло от внимания Рупертти.

– Ну-ну, врач и не может смотреть на мертвые тела.

– Я ничего не знаю, – покачал головой Альберт Валерьянович.

– А я вам сейчас напомню, – начал офицер. – Вы вместе с тремя головорезами совершили побег из лагеря военнопленных на Аландах. Убили несколько охранников, захватили сейнер «Попугай», затем прибыли на остров Лагскар, чтобы заправить судно, при этом расстреляли мирное население, но наш самолет помешал вам. Так было дело?

– Не помню… Знаю одно, что я никого не убивал, – уверенно сказал Шпильковский.

– Не убивали? – на секунду задумался Рупертти. – Значит, вспомнили кое-что?

– Нет, я знаю свой характер. Я не могу убить человека.

– Это только ваше предположение. Каждый из нас, поставленный в жестокие условия выживания, может убить другого, – резко сказал Рупертти.

– Я не смогу, нет.

– Хорошо, я готов выслушать ваше предположение, как вы попали на борт сейнера «Попугай». Ведь вас потом спасла наша подводная лодка. Или вы этого тоже не помните?

– Не помню, – повторил Альберт Валерьянович, и это уже была чистейшая правда.

– Хватит! Зарядили, как попугай, «не помню, не помню»! – рявкнул «валповец» и невольно улыбнулся от внезапно получившегося каламбура.

Альберт Валерьянович сдержал усмешку.

– Думаю, что меня взяли на сейнер «Попугай» силой. Возможно, я им обещал показать еще один остров с маяком.

– Какой еще остров?

– На Балтике ведь есть много других островов с маяками.

– Это вы помните или предполагаете? – нахмурился финский офицер.

– Это общеизвестный факт. Например, остров Пенисаари, – Шпильковский был еще на фронте, когда в войсках распространили хорошую весть – доблестная Рабоче-Крестьянская Красная Армия захватила этот стратегически важный остров с маяком.

– Пенисаари, – со злостью, застрявшей в горле, поправил русского офицер «Валпо», – и какие острова с маяками вы еще знаете?

– Не помню, но они точно на Балтике есть, – уверенно сказал Альберт Валерьянович.

– Ладно, – буркнул Рупертти и нажал на кнопку под столом.

В кабинет ворвался долговязый солдат, на сей раз не тот, с длинным именем на «Л», а другой.

– Паавали, отведи господина, – приказал Рупертти.

Верзила, от которого за версту чувствовалась ненависть ко всем русским, грубо покрикивая на Альберта Валерьяновича, отвел его в камеру.

На этот раз в ней никого не оказалось.

«Решили испытать меня одиночкой, – подумал Шпильковский, – мне же и лучше, хоть отдохну».

К своему удивлению, он заметил, что температура в камере заметно понизилась. И с потолка на пол начала капать вода. Капли ржавого цвета собирались на потолке и с гулким звуком разбивались о бетонный пол.

«Психологическая атака… – ухмыльнулся Альберт Валерьянович, – что ж, будем закалять нервы».

37

Леннарт Хольмквист сидел за своим столом, под портретом Карла Густава Эмиля Маннергейма.

В лагере все было отлажено и работало, как часовой механизм. После побега троих военнопленных комендант усилил режим охраны, с помощью арестантов и профессиональных строителей, специально вызванных из Мариехамна, отремонтировал поврежденные галереи замка. Нашли заваленного камнями и щебенкой Стайнкукера. Похоронили его возле замковой стены. Заграждение починили таким образом, что военнопленным вообще стало невозможно подобраться к стене и вышкам. За счет пайка самих же заключенных лагеря пришлось покупать дополнительные мотки колючей проволоки. Вместо взорванной вышки построили новую и поставили еще одну, дополнительную, около дороги, ведущей к поселку. Военнопленным Хольмквист зачитал строгий приказ, что при попытке к бегству будет открыт огонь на поражение без всякого предупреждения. А ведь раньше охрана должна была сделать предупредительный выстрел в воздух.

Леннарт Хольмквист расправил плечи, зевнул, прикрыв рот ладонью, и спросил:

– Ну, что у тебя?

Перед комендантом лагеря стоял мальчуган – его племянник.

Он задрал на себе рубашку.

– Дядя, посмотри, у меня уже все зажило. Могу я завтра пойти в море с дядей Маркусом и дядей Сванте? Мама мне разрешила, – затараторил Готтфрид.

– Мама тебе не могла этого разрешить, не придумывай.

– Она сказала: «Если дядя Леннарт разрешит, то и я разрешу». То есть она уже разрешила.

– Что-то я не совсем понимаю, – почесал затылок комендант.

– А что тут непонятного? – наморщил лоб подросток. – Если ты скажешь «да», то, значит, у меня будет уже целых два «да». От тебя и сразу же от мамы, и спрашивать мне ее уже не надо. То есть, получается, она мне разрешила.

Леннарт еще раз глянул на шрам от аппендицита – все вроде бы зажило, шрам в глаза не бросался.

– Тебе еще нельзя тяжести поднимать.

– А я не и собираюсь их поднимать.

– Ага, удержишься, чтобы не помочь тянуть сети, так я тебе и поверил.

– Удержусь, дядя Леннарт, честное слово, удержусь.

– Знаю я тебя, увидишь, сколько рыбы в сетях плещется, начнешь помогать вытаскивать. Я сам такой же был.

– Были, дядя Леннарт, но рыбаком не стали. А я стану.

– Время такое было, что предложили пойти на службу, – вздохнул Леннарт. – Хорошо, я тебе разрешаю пойти в море, но напишу записку дяде Маркусу, чтобы он тебя ни к якорю, ни к сетям, ни к штурвалу не подпускал. Просто покатаешься на сейнере, уговор?

– Спасибо, дядя Леннарт, – звонким голосом поблагодарил Готтфрид.

Комендант взял самопишущую ручку, из папки листок бумаги и написал:

«Привет, Маркус!

Чтоб тебе и глаза рыбьего не увидеть!

Возьми Готтфрида и ничего не разрешай ему делать.

Леннарт Хольмквист».

Потом комендант почесал ручкой за ухом и приписал:

«P.S.

Конечно, если будете ловить вокруг островов».

Леннарт знал, что рыбачить в проливах Аландских островов безопасно, ведь у этой финской автономии был статус демилитаризованной зоны. Именно поэтому его охрана официально не являлась подразделением финской армии, а состояла из «добровольцев».

Леннарт взял бронзовое пресс-папье с ручкой в виде мифического морского змея, промокнул написанное и сложил листок вчетверо.

– Вот, отдашь дяде Маркусу. Понял?

– Спасибо, – еще раз поблагодарил Готтфрид.

Мальчик подхватил листок бумаги и выскочил в коридор. Как только дверь за ним закрылась, он раскрыл листок и прочитал, что в нем было написано. Заулыбался, прижал бумагу к груди.

– Что ты такой веселый? – В коридоре Готтфрида увидел идущий к кабинету коменданта почтальон.

– Иду рыбачить, дядя Максимилиан, дядя Леннарт разрешил.

– А твой живот уже зажил? – справился почтальон.

– Зажил, зажил…

– Помолись в воскресенье за русского врача, – сказал набожный дядя Максимилиан.

– Я уже молился за него.

– Ладно, беги.

Готтфрид пустился по коридору. Почтальон постучал в двери кабинета коменданта.

– Можно?

– А, Максимилиан, заходи… Принес вести?

– Как полагается.

– Хорошие или плохие?

– Не знаю. Конверт запечатанный.

– Письмо или телеграмма?

– Телеграмма. Молния. Секретная. Вот, – почтальон перешел на шепот, – «Валтиоллинен полииси».

– М-м-м, черт бы их побрал, – выругался Леннарт. – Снова будут мучить расспросами о беглецах.

– Ну да, я понимаю… Жалко, что доктор удрал. Хороший человек был. И полезный. А то у нас только ветеринар остался. Мы ж не четвероногие и не парнокопытные.

– Да, хороший он человек, – согласился комендант.

Перочинным ножичком он вскрыл конверт, пробежал глазами текст, написанный на двух государственных языках – финском и шведском.

– Надо ехать, – вздохнул комендант.

– И как далеко на этот раз? – полюбопытствовал Максимилиан.

– В Хельсинки, – с сожалением сообщил комендант.

– Надо так надо, – произнес почтальон, – «Валпо» – это серьезно. Вот, Леннарт, распишись, что получил лично.

Комендант поставил свою витиеватую подпись.

– Ну, я пошел? – как-то неуверенно сказал Максимилиан.

– Погоди. Который час?

Сам комендант взглянул на настенные часы. Было половина седьмого.

– Хоть у меня рабочее время ненормированное, однако официально мой рабочий день уже закончен.

– Я тоже так думаю, – подмигнул Максимилиан. – Я к тебе, дружище Леннарт, специально в последнюю очередь отправился. Догадывался, что в этом письме что-то очень этакое холодное для души содержится.

– Ну и хитрец же ты, Максимилиан.

– Почтальон – всегда хитрец. А душу от холодных известий согревать надобно.

Леннарт открыл сейф, достал бутылку «Абсолюта».

– Выпьем «Водки шведских блондинов», – сказал он, намекая на один из вариантов названия этого напитка викингов.

– А что, у тебя волосы светлые и у меня. Так почему бы нам за это сходство и не выпить? – чмокнул губами почтовый служащий.

– Давай, а то невесть что еще меня в Хельсинки ждет.

Комендант поставил на стол закуску – селедку в горчичном соусе и нарезанный черный хлеб в промасленной бумаге. Из сейфа Леннарт достал две граненые тридцатиграммовые рюмки на ножке. Разлил водку. Мужчины выпили.

– Еще заставят разговаривать на своей «болезни горла», – Леннарт припомнил прозвище, которым шведы наградили финский язык.

– Хорошенько не прополощешь и ничего сказать не сумеешь, – засмеялся почтальон. – Я так и не научился по-фински говорить.

– А как они по-шведски разговаривают, – комендант подцепил кусок селедки и проглотил.

То же самое сделал и почтальон. Леннарт налил еще по рюмке. Они выпили.

– А эти смеются, что наш язык, как скелет этой самой селедки, сухой, бедный, голый. Бедные финны на таком не могут ничего изложить.

– А я вот на нашем, почти шведском, расскажу тебе свежую историю о шведах и финнах. Знакомый, что приехал с материка, рассказал.

– Сейчас, – Леннарт налил по третьей рюмке. Друзья залпом осушили.

– Два финна и два шведа покупают в кассе вокзала билеты на поезд. Финны просят два билета. Шведы – один. Финны увидели, пожали плечами. Ну и те и те садятся в поезд. Состав трогается. Два шведа сразу же запираются в туалете. Приходит контролер, проверяет билет. Финны показывают свои билеты, все нормально. Контролер замечает закрытый туалет, стучит в дверь, шведы подсовывают свой билет в щель. Контролер его пробивает, подсовывает обратно и уходит… Едут финны и шведы обратно. Финны приобретают один билет, шведы увидели это и вообще не стали покупать билет. Финны увидели и снова пожали плечами. Поезд поехал, финны сразу же в туалет, закрываются. Немного подождав, шведы подходят к туалету, стучатся. Финны просовывают в щель билет. Шведы забирают билет и быстро запираются в другом туалете.

Леннарт засмеялся так заразительно, что Максимилиан сам загоготал так, будто бы слышит эту историю впервые. От смеха у него даже выступили слезы.

– Мы же любим финнов, и им сейчас нелегко, – сказал комендант.

– Конечно! Шведские добровольцы воюют бок о бок с финскими солдатами.

Мужчины выпили за скорейшее окончание войны.

* * *

На утро следующего дня Леннарт Хольмквист выехал в Мариехамн. Там его ждал самолет, чтобы отвезти в столицу Финляндии.

38

За Альбертом Валерьяновичем внимательно наблюдали. Глазок в его камеру не закрывался ни днем, ни ночью. Очень часто в нем блестел любопытный зрачок надзирателя. Конечно же, были установлены и микрофоны – вдруг Шпильковский проговорится во сне.

Старший военфельдшер РККА не унывал. Держался бодро. Сначала он принялся размышлять над медицинскими проблемами, с которыми столкнулся во время побега. «Хорошо было бы это все описать», – думал Альберт Валерьянович. Но затем решил изгнать эти мысли из головы. Вдруг во сне начнет об этом рассуждать. И спал он тревожно. Если снилась медсестра Маруся в белом халате, бегущая по цветущему лугу, он просыпался. Боялся, что позовет ее. Хотя Альберт Валерьянович придумал легенду и о ней. Ведь могла быть давным-давно у Михаила Ванинова возлюбленная. Кто это проверит?

Кормили его плохо – пустой похлебкой и грубым хлебом с отрубями. Но для Шпильковского такая еда по сравнению с тем, что он перенес на безымянном острове в сезонной рыбацкой хижине, казалась чуть ли не яством.

Прошло пять дней. За дырявым окном уже вступил в свои права первый месяц весны – март, звонкий, веселый. В воздухе слышалось пение птиц. Это открытие совершенно случайно сделал Альберт Валерьянович, когда решил прислушаться – а что же происходит там, за окном. Военфельдшер с ужасом представлял себе, как он теперь выглядит: седая борода, которую никогда из-за соображений гигиены не носил, длинные засаленные космы волос, не одежда, а лохмотья…

И вот утром в камеру надзиратели внесли стул и большое зеркало. Затем в сопровождении двух охранников – громадных Паавали и Лемминкэйнена – вошел Рупертти. Он кивнул Лемминкэйнену. Тот грубо поднял Альберта Валерьяновича с его нар, сгреб в охапку и усадил на стул. Объятья финского верзилы были железными, Шпильковский от боли как-то старчески заохал.

– Ничего, это он любя… Его имя на русский язык переводится как «любовь». У нас это мужское имя, – сказал Рупертти.

Офицер «Валпо» сел на свободные нары, закинул ногу на ногу и закурил.

Тем временем Паавали поставил зеркало на то место, где только что находился Шпильковский.

– Иисакки, заходи, – громко сказал Рупертти.

В камеру вбежал маленький юркий человек, его лысину окаймляла «бахрома» жгуче-черных, совершенно неестественных для Финляндии, волос. Они даже немного завивались на кончиках.

На специальном подносе он принес парикмахерские инструменты – ножницы – обычные и филировочные, опасную бритву в чехле, точило для бритвы, помазок, кусок мыла, моментально наполнивший камеру ароматом жасмина. Еще на подносе стояла металлическая чашечка, пузырек с водой и резиновой грушей. На руке у цирюльника висело белоснежное вафельное полотенце.

Он осмотрелся, поставил свое богатство на нары возле зеркала.

– Сейчас мы вас подготовим, уважаемый Михаил Федорович, для театрального представления, – выпустил кольцо дыма Рупертти.

– Пхощю, мил господин, не пехечить укхащению ващей уникальной внещности, – по-русски с одесским говорком и с грассирующим «эр» сказал Иисакки.

– Я всегда брился самостоятельно, – буркнул Шпильковский. – Мне будет неприятно. Я вполне могу и сам.

– Нет, сами вы бхиться не будете. Бхиться вы будете с помощью меня. Но вначале мы вам пхедложим пхекхасную стхижку.

Он осмотрел снизу вверх и сверху вниз, и слева направо и справа налево голову Альберта Валерьяновича, подставил палец к его подбородку и приподнял его вверх.

– Опхеделенно нужно помыть… Попхощу тазик с теплой водой, – сказал Иисакки.

Рупертти что-то громко приказал по-фински. Один надзиратель принес в камеру теплый самовар, другой – медный таз и кувшин.

– Свободны, нечего пялиться, – сказал им офицер.

Те вышли, а цирюльник приступил к своему делу. Он три раза помыл голову Альберту Валерьяновичу, полотенце стало черным. Пришлось посылать еще за одним. Затем Иисакки быстро начал щелкать ножницами. Пряди седой лапшой падали на сырой пол камеры.

– Вот так будет замечательно? – спросил цирюльник у Рупертти.

– Нет, еще короче, – строго сказал тот.

– Кохоче так кохоче. Мне не жалко.

Его руки, будто птицы, порхали вокруг головы Шпильковского.

– Вот так достаточно? – снова спросил Иисакки.

– Так достаточно.

– Замечательно.

Цирюльник превратился в брадобрея – теперь он взял в руки опасную бритву.

– Может, все-таки я сам это сделаю? – раздраженно выпалил военфельдшер.

– У меня очень плавные руки, – сказал Иисакки, – не извольте беспокоиться.

Альберт Валерьянович поморщился. Ему пришлось пережить эту процедуру.

После бритья лицо не очень-то посветлело. Подтеки от удара еще не прошли. Как врач, Шпильковский знал, что гематома рассасывается очень долго. Тем более он был уже не молод.

– Черт, – выругался Рупертти, – я ожидал большего эффекта.

– Мы стахались, пхилагая все умение и мастехство, – чуть ли не кланяясь, проговорил Иисакки и бросился собирать свой инструмент.

Рупертти крикнул что-то по-фински, и надзиратели принесли одежду. Свежее белье, рубашку, чистые штаны. А к ним не фрак, конечно, но вполне сносный френч.

– Одевайтесь.

Альберт Валерьянович отошел в угол камеры, переоделся.

– А теперь идемте за мной. Начинается последний акт драмы или трагедии, – сказал Рупертти. – Жизнь – театр, а все мы в нем актеры, слышали такое?

– К чему вы мне это говорите? – спросил Альберт Валерьянович, глядя на себя в зеркало.

Он с ужасом отмечал, как осунулось и постарело его лицо, из-за темных кровоподтеков ставшее похожим на лицо мавра.

– Вам бы актером стать. Играть Отелло, – зло засмеялся офицер «Валпо».

Шпильковского провели в ярко освещенную искусственным светом комнату. Такой свет обычно создают, когда хотят сделать качественные фотографии или кинематографические кадры.

– Остановитесь здесь, – приказал Рупертти. – Лицом к стене.

Альберт Валерьянович шагнул вперед.

– Не оборачиваться! – скомандовал офицер «Вальпо».

У Шпильковского екнуло сердце. Неужели это конец? Возможно, у финской полиции безопасности такой расстрельный прием. А приговоренному делается определенное снисхождение – умереть подстриженным и в свежей одежде. Ведь, уходя в смертельный бой, русский солдат надевал новую рубашку, чтобы предстать перед Всевышним в чистом. Это вполне могла быть своеобразная милость перед казнью. Но он же ничем, кажется, себя не выдал… Альберт Валерьянович лихорадочно начал вспоминать, где мог «проколоться». И не мог определить… Неужели во сне он все-таки позвал Никанора, Данилу или Бронислава? «Господи!» – ужаснулся Шпильковский, он вспомнил, что недавно ему снилось, как он оперирует Готтфрида, племянника Леннарта Хольмквиста – коменданта лагеря. И несколько раз во сне он сказал его матери: «Успокойтесь, с Готтфридом будет все хорошо…» Альберт Валерьянович не мог наверняка знать, сказал он это так, что было слышно в камере, или нет.

«Воистину невозможно предположить, где и когда твое добро отольется тебе злом», – в отчаянии подумал Шпильковский.

Двое солдат встали позади него, было слышно их тяжелое дыхание. Рядом с ними переминался с ноги на ногу Рупертти. Сейчас он отдаст приказ, громилы достанут оружие и… Все. Без суда, по закону военного времени, на основании бесспорных улик.

Страшно тянулось время.

Альберт Валерьянович услышал, как открылась дверь. В покой ввели еще троих мужчин. Шпильковский искоса посмотрел – они были одеты и подстрижены таким же образом, как и он.

– Не смотреть! – грубо сказал Рупертти.

Мужчин тоже поставили лицом к стене.

Их жутко долго расставляли по местам. Капли холодного пота выступили у Альберта Валерьянович на висках. В голове звучали сказанные с резким акцентом слова Рупертти: «Начинается последний акт драмы или трагедии…»

Дверь открылась. Теперь Шпильковский не знал, кто вошел.

«А вдруг палач со специальным расстрельным пистолетом?» И неожиданно Альберт Валерьянович почувствовал тонкий запах, совершенно, как показалось вначале, не вписывающийся в картину происходящего. Это был запах женских духов. «Зачем же здесь и сейчас должна находиться женщина?» – задавал себе вопрос Альберт Валерьянович. «Конечно же… врач, – родилась в его голове страшная догадка, – докторша, чтобы констатировать смерть».

Старший военфельдшер Рабоче-Крестьянской Красной Армии уже хотел было развернуться и крикнуть:

– Да, я Альберт Валерьянович Шпильковский! Сообщите моей старенькой матушке, что меня расстреляли в Хельсинки! Чтобы она не мучилась в неведении… Дайте написать моей Марусе прощальное письмо… Написать, что я люблю ее… Ведь должны вы исполнить мою последнюю просьбу…

В этот момент прозвучала отрывистая команда:

– Повернитесь.

Рупертти сказал это по-русски, а затем повторил по-фински.

Альберт Валерьянович медленно повернулся спиной к стене. То же самое сделали еще трое мужчин. Их лица были испачканы бурой краской.

Но тяжелые испытания для Альберта Валерьяновича еще не окончились. Перед ним стояла – он узнал ее сразу же – рыжеволосая жена белогвардейца с острова Лагскар. Та самая, которая стреляла и попала в него.

– Вы кого-нибудь из этих мужчин узнаете? – спросил по-русски Рупертти.

– То есть вы хотите сказать, узнаю ли я Михаила Федоровича?

– Вот черт, – выругался по-фински Рупертти. «Вот глупая русская, я же просил ее…» – подумал он, а вслух сказал:

– Не надо произносить никаких имен. Узнаете или нет? И кого узнаете?

Не узнать Шпильковского она не могла, ведь она должна была хорошо рассмотреть его через прицел винтовки.

– Все эти мужчины такие странные. А что у них с лицами?

– Так надо…

– Я, право, не знаю… А можно мне выйти подумать и еще раз прийти?

– Нет. Отвечайте сейчас. Кто из этих мужчин вам знаком?

– Я, честно говоря, не общалась с Михаилом Федоровичем. Он был нелюдим. Мне кажется…

И в этот момент произошло чудо.

Она показала на Альберта Валерьяновича.

– Вот этот его напоминает.

– Напоминает? – в ярости воскликнул Рупертти.

– Кажется, да… Могу я уйти?

– А где Андрюша? – продолжая кипятиться, спросил офицер «Валпо». – Почему он до сих пор не здесь?

– Скорее всего, он и не придет. Андрюша подле своей матушки. В больнице. И вообще он несовершеннолетний. Его показания не будут иметь силы.

– Я лучше знаю, что делаю, – проговорил Рупертти.

– Андрюша мне все рассказал, как он остался жив. – Женщина сделала особый акцент на слове «все». – Это было для него такое потрясение… Мальчик не сможет пережить это во второй раз. Надо пощадить его психику.

Женщина решительно направилась к двери.

Мужчины заговорили между собой.

– Не расслабляться. Кругом, – скомандовал Рупертти.

Он открыл дверь и что-то сказал, но это был шведский язык.

– Повернитесь, – снова прозвучала команда.

На этот раз Альберт Валерьянович увидел перед собой Леннарта Хольмквиста собственной персоной.

Сердце его затрепетало с новой силой. От слов этого человека зависело, жить ему или умереть.

– Вы узнаете кого-нибудь? Если да, то укажите на этого человека. И скажите, кто он, по вашему мнению, – Рупертти старался, как мог, говорить по-шведски чисто.

У него это не очень хорошо получалось, и Леннарту приходилось напрягаться, чтобы разобрать слова. Еще утром этот офицер «Валпо» радушно встретил коменданта лагеря военнопленных и спросил:

– Вы говорите по-фински?

Леннарт ответил:

– Да, конечно, но ведь вы знаете, для соблюдения юридических процедур необходимо, чтобы свидетель говорил на родном языке.

Эту фразу комендант вызубрил, пока летел в Хельсинки.

– Хорошо, я буду для вас переводчиком, – самоуверенно заявил Рупертти.

– Итак, вам кто-нибудь из этих мужчин знаком?

– Ну, с такими лицами. У меня угольщик так не выглядит, извините.

– А вы хорошенько присмотритесь, – снова возвысил голос Рупертти, такие свидетели его изрядно раздражали.

– Да я хорошенько присмотрелся… Очков, слава богу, еще не ношу, – гордо проговорил Леннарт.

– Вы точно никого не можете опознать? – не унимался офицер «Валпо».

– Да, я заявляю, что я не могу никого опознать. Могу я быть свободен?

– Да, можете. Не забудьте подписать свои показания в канцелярии, – прикусив верхнюю губу от негодования, напомнил Рупертти.

– Конечно. Честь имею, – комендант лагеря развернулся и, не глядя на Альберта Валерьяновича, чтобы взглядом не выдать, что он все-таки его узнал, вышел из комнаты.

39

К концу февраля 1940 года правительство Финляндии осознало, что после прорыва «линии Маннергейма» республика не сможет долго сдерживать наступление Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Возникала угроза падения Хельсинки, а затем и полного захвата территории страны Советским Союзом.

7 марта главнокомандующий финской армии Карл Густав Эмиль Маннергейм выступил на военном совете за начало переговоров. В Москве тоже возникала мысль о переговорах, поскольку приходили сведения, что западные державы склонны выделить значительную помощь Финляндии. Великобритания готовилась послать две свои дивизии и сто современных бомбардировщиков. Пятьдесят тысяч добровольцев намеревалась поставить Франция.

В таких обстоятельствах война могла бы затянуться и ослабить советскую военную мощь.

8 марта в Москву отправилась финская официальная делегация. Пока шли переговоры, войска РККА получили приказ завладеть Выборгом штурмом, который закончился 13 марта, уже после объявления о прекращении огня.

Официально договор о мире был подписан 12 марта. Согласно этому документу Советскому Союзу отошел весь Карельский перешеек и город Выборг, акватория Ладожского озера вся стала советской.

Финляндия должна была отдать СССР остров Ханко в аренду на тридцать лет. В районе Печенги финны могли иметь ограниченное количество кораблей.

По итогам войны Советский Союз получил около сорока тысяч квадратных километров, а перед войной предлагалось обменять пять с половиной тысяч квадратных километров примерно на три тысячи.

Также Финляндия должна была заплатить контрибуцию в размере 95 миллионов рублей и передать СССР 250 судов, 76 паровозов, 2 тысячи вагонов и 2 тысячи автомобилей.

С другой стороны, Финская Республика сохранила независимость.

В числе всего прочего мирный договор включал положение об обмене военнопленными. В апреле 1940 года, с 14-го по 28-е, в Выборге прошло шесть заседаний по этому вопросу. Общее количество военнопленных красноармейцев в Финляндии насчитывало 5,5 тысячи человек. Финских военнопленных в СССР – 806.

Солдат и офицеров финской армии на родине встречали как героев. Их награждали медалями и орденами.

Совершенно иная участь ждала бывших военнопленных РККА. 19 апреля Политбюро приняло постановление, которое подписал секретарь ЦК И. В. Сталин. Всех возвращенных Финляндией военнопленных красноармейцев согласно этому распоряжению предписывалось отправлять в Южский лагерь НКВД, где в трехмесячный срок надлежало провести оперативные мероприятия для выявления лиц, «обработанных иностранными разведками, чуждых и сомнительных элементов и сдавшихся добровольно, с последующим преданием их суду». Вследствие чего около 80 процентов попавших в финский плен красноармейцев было осуждено сроком от пяти до восьми лет и сослано в исправительно-трудовые лагеря. Около 8 процентов освободили: это касалось тех, кто попал в плен в результате серьезного ранения или обморожения. Судьба остальных печальна, всем им были вынесены смертные приговоры.

Бывшим гражданам Финляндии, которые жили на отошедшей СССР территории, позволили самим выбирать, оставаться или уезжать. В результате свои дома покинули 422 тысячи человек, что составило примерно 12 % населения Финляндии.

40

Апрельское солнце слизывало снег с крыш. Вдоль мощеных мостовых бежали ручьи. Они стремились кратчайшим путем попасть в реку, которая по-фински назвалась Аурайоке, по-шведски Аура. Да и сам город, расположенный в ее устье, имел два различных на слух названия. По-фински оно звучало Турку, по-шведски – Обу. И городское население было двуязычное: шведско-финское.

Весна 1940 года этому древнему городу, известному еще с XIII века, впрочем, как и всей Финляндии, не принесла радости. Страна подписала тяжелое для себя мирное соглашение. Ожидался наплыв беженцев с восточных территорий.

На баржах или старинных судах, навечно «прикованных» к берегам Аурайоке, служивших теперь барами, кафе и ресторанами, посетители на финском языке или на шведском обсуждали последние политические новости.

В плавучем кафе, переоборудованном колесном пароходе, за деревянным лакированным столиком сидели трое мужчин. Они пили кофе с бальзамом и говорили на странной смеси языков: финско-шведско-латинской.

На шведском разговаривал Леннарт Хольмквист, бывший комендант лагеря военнопленных, а теперь пенсионер. На смеси финского и латыни общался человек в морской форме Валттери Руоколайнен, военврач, подводник, а сейчас в отпуске. На древней латыни говорил и третий посетитель, согласно официальным документам, Михаил Федорович Ванинов, бывший смотритель маяка, русский, гражданин Финляндии.

Первым делом Михаил Федорович познакомил мужчин. Они пожали друг другу руки.

– Как здоровье? – справился финский корабельный доктор у Ванинова.

– Вот восстанавливаюсь.

– Видно, что идешь на поправку, – улыбнулся Леннарт.

– Ну, так за здоровье! – предложил Михаил и поднял свою рюмку.

Мужчины выпили.

– Я тебе… эээ, как тебя сейчас… эээ… Микаэль, я принес то, что тебе причитается, – бывший комендант лагеря военнопленных положил на стол пухлую кожаную папку. – Хоть инфляция и поела эту сумму, однако ее еще можно неплохо потратить.

Альберт Валерьянович, а теперь Михаил Федорович, заглянул в папку. Из любопытства покосился на ее содержимое и латинскоговорящий финн.

– Ого… Неплохо, – оценил он толщину пачек.

– Жизнь дороже. Этот человек спас моего племянника, – сказал Леннарт.

– Михаил спас и мою жизнь, – признался корабельный врач. – Было дело…

– А ты спас мою. Тогда, в подлодке, и на плоту.

– Значит, неправда, что хомо хомини лупус эст. Что человек человеку волк… Хомо хомини медикус эст. Человек человеку врач! – с задором произнес Валттери и зычно засмеялся.

– Ну да, – согласился Леннарт, – задушевный разговор душу лечит.

– Разговор с другом – бальзам на сердце! – поддержал его подводник.

– За дружбу!

Мужчины налили из графинчика еще по рюмочке, выпили.

– А что-нибудь слышно о втором плоте? – спросил русский.

– Сведений нет. Ни о ком, – с чувством горького сожаления ответил Валттери.

Теперь они выпили молча, за тех, кто погиб, кто пропал без вести, кому еще предстоит долго переживать последствия войны.

– Знаете, мне хватит и этого, – Альберт Валерьянович достал только одну пачку и подтолкнул папку ближе к Леннарту.

– Э… Бери всё… На что тебе этого хватит? – тот подвинул папку назад.

– На билет до Ленинграда.

– До Ленинграда? Ностальгия замучила? – удивился Валттери.

– Может, все-таки переедешь к нам? На Аланды. Как я тебе и раньше предлагал. Работа найдется. Будешь у нас уважаемым человеком. Мы с бароном и баронессой об этом не раз уж говорили.

– Нет. Спасибо. Я так решил. А остальную сумму передай в госпиталь, в Хельсинки. Ты, Леннарт, знаешь, кому. Тебя ознакомили с делом.

– Я знаю, что ты ни в чем не виноват… – заверил бывший комендант лагеря. – Я знаю всю правду.

– Мне еще предстоит ее восстановить, – сказал Альберт Валерьянович, глядя в круглый иллюминатор колесного парохода.

– Ин вино веритас! Истина в вине! – поднял свою рюмку Валттери.

– У нас в руках бальзам, поэтому правильно будет – ин спиритус веритас! – поддержал тост Леннарт, обнаружив, что немного разбирается в латыни. – Истина в спирте!

– А спиритус, между прочим, – это и дух! – заметил врач-подводник.

– Тогда за крепость духа! – добавил Альберт Валерьянович.

Content

Максим Шахов
Дьявольский остров

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40