Олег Блоцкий

САМОСТРЕЛ

УБИЙЦА

Поздний вечер. Я неторопливо иду к его дому. Теперь я знаю точно, где он живет. Я хорошо изучил этот район. Сам город не интересует меня. А если честно — я его ненавижу. Меня трясет от злобы, когда вижу эти дома, улицы, перекрестки. Я готов уничтожить их напрочь. Будь моя воля — превратил бы этот город в пыль. А все потому, что в нем живет он.

Но у меня нет атомной бомбы, снарядов объемного взрыва и даже обычного гранатомета… Ни напалма у меня нет, ни огнемета. Знакомые «братки» предлагали пистолет. Зачем? Просто пристрелить — это слишком легкая смерть. Она для него — подарок. Нет…

Я буду убивать его почти голыми руками. На Востоке это умеют делать медленно. Я тоже так… Пусть он от страха наложит себе в штаны… Потом сдохнет. Это я решил твердо. Еще тогда.

Поэтому в моем кармане лежит тоненькая удавка. Она как из парашютной стропы. Валеркин аксельбант — единственная память о друге. Валерка сплел его к дембелю, но так и не украсил им свою парадку. Я распустил аксель и из стропы соорудил подвижную петлю. Знаю — в нужный момент не подведет.

Бесшумно ступаю по асфальту. Мягкая тьма. Полутемные витрины магазинов. Навстречу — редкие прохожие. Но я спокоен. Я уверен: на меня — ноль внимания. Когда-то наш старлей говорил: «Чтобы стать незаметным, следует выйти на самое открытое место». Много времени прошло, прежде чем мы — салаги и сопляки — усекли эту великую истину.

Я спокойно иду к его дому. Не шарахаюсь из стороны в сторону, не оглядываюсь постоянно назад. Я обычный человек. И одежда на мне самая простая: кроссовки, джинсы, рубашка. Я не бросаюсь в глаза — нормальная прическа, ничем не примечательное лицо. На нем — скучающее выражение. А что мне волноваться? Все уже сто раз считано-пересчитано. Свидание состоится сегодня. Осечки быть не должно — интуиция. Может, двадцатое чувство. Не знаю. Но оно еще ни разу меня не подводило.

Все закончится в ближайшие часы.

Три дня я проторчал на чердаке соседнего дома. Уходил только на ночь. Я следил за его квартирой. Он был там. Вместе с женой. И с ребенком… Он единственный из них ни в чем не виноват. Жену его — сучку — тоже кончать не буду. По ней моя петелька ой как тоскует. Ведь именно эта шлюха помогла ему ускользнуть от нас. Это она помешала мне рассчитаться с ним еще в Афгане. А значит, из-за нее мне пришлось столько времени носить эту тяжесть в себе. Совесть моя была неспокойна… Что может быть страшнее невыполненного долга? Пусть даже Валерка об этом и не узнает. Но я-то жив!

Жив пока и этот, но сегодня ему никто не поможет. Здесь не кабульская инфекционка, до которой мне было не добраться.

Валерка погиб из-за него. Сделай этот шакал все так, как ему приказал Ким, мой друган остался бы жив. И Булька не валялся бы в госпитале с перебитыми ногами. Эта падаль побежала потрошить вшивый дукан. Знал же, гад, что духи в том кишлаке борзые и хитрые, но все повернул по-своему. И Валерку убили.

Только Ким помешал нам замесить эту чамару еще там. Старлей отогнал нас от него и сказал, что будет суд. Но комбриг суда не допустил. Полковнику звезда Героя падала — наши группы все время забивали большие караваны. Комбриг не хотел чепе, и дело замяли.

Но группа прощать Валерку и Бульку не собиралась. У нас свой суд… Долго мы эту падлу терпели, но после Хаджидарры решили — не жить ему. Первый же выход оказался бы для него последним. Вперед ногами в батальон бы приволокли.

Он это почувствовал. Нюхом учуял, волчара паршивый, и слинял. Грамотно закосил: мочи желтушной полбанки высосал и смылся побыстрее в заразку. А там дуру эту нашел.

И вот я перед домом. Хорошее место. Темное. Деревьев много — почти лес. Стена длинная, и гаражи стоят. Вот за ними я тебя и кончу. Никто не услышит. Никто не увидит. Никто не спасет.

На кухне у него горит свет. Что? Ждешь, дура? Ну жди, жди. Я понимаю: десять лет разницы — не сахар. Кому ты, страшная такая, здесь нужна? Даже он в гробу тебя видел, хоть ты от него и смерть отвела. Здесь он гуляет — тебя не стесняется. Ты за порог — он в дом бабу тащит. А в Кабуле, конечно, плакался, что любит тебя, что жить без тебя не может. Ты и развесила уши. А он тебе на них лапшу вешал. Тоннами. Он такой… Кого хочешь может уболтать. И тебя, глупую, он тоже обманул. А ты и поверила. Кому-то, видно, подмахнула передком, и его в роте охраны заразки оставили. Перевели, значит, от нас. Так вы почти сразу и поженились. А потом сюда сорвались. Это он тебя квартиру поменять подговорил. Боялся, сволочь, что мы адрес через строевую часть узнаем. Правильно сделал. Но и здесь ему не отлежаться. Нет ему за Валерку прощения!

Я сижу возле гаражей. Жду. Я умею ждать! На войне научился этому. Уметь ждать — целая наука. Горе тому, кто не знает ее. Тут главное — не перегореть раньше времени, не загнать себя разными глупыми мыслями. Правильно этот, как его там, Дзержинский, говорил: голова должна быть холодной. Если нет, то метаться начнешь и погубишь себя. Завалят тебя, как свинью.

Наш старлей, кореец по национальности, толковый был. «Каждый из вас должен стать барсом. Не зря мы работаем по ночам, — наставлял он нас, — вы должны бесшумно ходить, все замечать, а главное — вы должны научиться расслабляться».

Сила собирается, только когда очень расслабишься. А потом — неожиданный удар. Смертельный!

Вот я и сейчас расслаблен. Смотрю на дорогу. Она пуста. Но ничего, я подожду. Кто не умеет ждать — тот начинает дергаться. Так говорил Ким. Я с ним согласен. Я ждал эти шесть лет, пока делал запросы в военкоматы. Я писал, что потерял из виду своего боевого дружка. Разминулись в Афгане наши стежки-дорожки. В госпиталь он угодил. А теперь мне жизнь без него опостылела. Страсть как хочу увидеть его. И это было правдой!

В военкоматах с ответами медлили. Но я ждал. И этот счастливый миг наступил.

Клянусь, в тот день выдержка изменила мне. Руки дрожали. Читал ответ, и перед глазами прыгали слова. Из них складывались предложения: «На Ваш запрос сообщаем, что сержант запаса… (вот сволочь — сержантом стал!) проживает по адресу…» Что ж, именно по этому адресу я и пришел.

Перед поездкой был у Пашки. Пашка сейчас мент, работает в уголовке. Говорит, что жить спокойно не может и скоро блатные за борзость его прибьют. Пашка четкий мужик, и я, наверное, пойду в их ОМОН. Правильно говорит Пашка: всю сволоту надо стрелять, чтобы не мы их, а они нас боялись. По-хорошему они все равно не понимают.

Мы пили водку, вспоминали ребят и смотрели фотографии. На них был и Валерка. Каждый раз у меня давило сердце и молоточек постукивал в висках…

Кто поймет, что значил для меня Валерка? Он просто был, и этим все сказано. Все, что говорят по телевизору и пишут в газетах про войну в Афгане, — хренотень! Что они знают? Что понимают в этом? А все в душу лезут! «Последний глоток! Последний сухарь! Последний патрон для себя… Мужество… Верность долгу…»

С-с-сучары! Ни черта они не видели! Разве они брали караваны? Разве они были на облетах? Разве они ползали по горкам? Разве это их мочили душары в узком ущелье Спиндак, где погиб Ким?

Вот Высоцкий — мужик. Когда слышу его песню, где один парень просит другого оставить покурить, — плачу. Я тоже не мог поверить, что Валерку убили. Все время думал, что он где-то рядом стоит. Оборачиваюсь, а его нигде нет. Но чувство такое, что он близко-близко, только я его не вижу. А эти? Никогда они не поймут наших отношений. Для этого под смертью надо ходить. Долго, очень долго.

Я вздрагиваю. Слышен шум шагов. Я делаю резкие движения руками. Сжимаю, разжимаю пальцы. Напрягаю и расслабляю мышцы ног. Я готов! Я вижу его и знаю, что надо делать. Он идет, насвистывает и руки держит в карманах. Это хорошо. Меньше возни. Я выхожу на тротуар.

Даже ночью вижу, как он побледнел. Но крикнуть он не успевает. Я вырубаю его, вскидываю на плечи и иду за гаражи.

Через час с небольшим все было кончено. Я ослаблял петлю. Затем все начиналось сначала. В конце концов я его задушил. Нить врезалась в кожу медленно. Он хрипел. Потом хлынула кровь: из носа, рта, ушей. Хрустнула шея. Конец.

Я повернул в обратный путь. Я шел и думал — заметут меня или нет. Отсчитывал время назад. Запросы посылал под другим именем и на совершенно левый адрес. Удавку забрал. Афган никто не вспомнит. При чем здесь он? Даже если эта дуреха что-то знает — она ничего говорить не будет. Она не малолетка и прекрасно понимает, что мы шутить не станем. Впрочем, ментам и без нас дел хватает.

Пашка рассказывал интересную вещь. Оказывается, их шеф по пьянке раскололся про дела, которые начались в конце пятидесятых и шли все шестидесятые годы. Тогда сыскари ничего в толк взять не могли. Людей вокруг убивали грамотно, но как-то бестолково. Деньги не брали, вещи тоже. Уголовка с ног сбилась. А потом менты поняли одну вещь. Все покойники — бывшие фронтовики. Кто-то из них книжонку выпустил, а кто-то по радио стал выступать: рассказывать народу, как он героически в атаку ходил. Вот их, этих псевдогероев, и вычислили. Видно, на той войне тоже дела крутые были, одни кровь проливали, другие шкурничали…

Уголовка такие убийства почти никогда не раскрывала.

Я понимаю — почему. Потяни мужиков — и они такое бы про некоторых героев рассказали, что им бы памятники сразу снесли. У нас тоже есть такие. Но пусть их другие отлавливают. Я свое дело сделал. И я спокоен. Тот червяк, который грыз меня все это время изнутри, подох вместе с этим уродом…

Утро. День обещает быть ярким, солнечным и теплым. На вокзале не протолкнуться. Я сажусь в пригородную электричку. В ней доберусь до другого города. А оттуда рвану на поезде домой. Конечно, отсюда можно и напрямую. Но я — не дурак…

ПИСЬМО ИЗ ДОМА

1

Обязательный сон после обеда закончился, и солдаты, вспотевшие, вялые, всклокоченные, не выспавшиеся, а лишь одуревшие от двух часов, проведенных в парилках-кубриках, медленно вползали в курилку.

Батальонные почтальоны, подгоняемые нетерпеливыми товарищами, — торопились в клуб. Там киномеханик и одновременно главный почтальон полка уже раскидал по литерам письма, газеты и журналы, уложив их разными по высоте стопками на длинный деревянный стеллаж.

Солдаты терпеливо сидели под маскировочной сетью. На них пятнами ложился солнечный свет. Пехотинцы густо кропили плевками спрессованную, жесткую землю и гадали — будут им письма или нет.

Наконец появлялся Юрка Свиридов. Разговоры обрывались. Все вытягивали шеи и наперебой спрашивали о письмах. Свиридов оставался, как всегда, непреклонен и традиции не изменял. Сохраняя строгое выражение лица, Юрка доставал пачку писем, как опытный оратор выдерживал паузу — томил немножко товарищей, а затем принимался за дело.

Почтальон громко выкрикивал фамилии. Названные протискивались к нему. Перед тем как вручить письмо счастливчику, Юрка проделывал особый ритуал, который неизвестно кем и когда был заведен в полку, но чрезвычайно строго соблюдался во всех подразделениях.

С салабонами почтальон не церемонился. Юрка слегка надрывал конверт, надувал его и укладывал на ладонь. Дух быстренько разворачивался к Свиридову спиной и слегка пригибался. Юрка с размаху лепил ладонью по шее молодому. Конверт хлопал и разрывался. Дух тряс головой и смеялся вместе со всеми, получая заветное письмо. Такие шлепки по холке отрабатывались только на молодых, и называлось это — вскрыть конверт.

Остальных, кто был сроком службы старше, Свиридов бил письмами по носу. Количество ударов зависело от их числа. Но лупил Юрка с разбором.

«Чижам» доставалось больше всего. Юрка, прикусывая кончик языка, отступал на полшага и заносил мускулистую руку высоко вверх. Удар выходил замечательный: хлесткий, резкий и по самому кончику носа.

«Гансов» Свиридов бил слегка.

Ну, а «дедушек» — золотой фонд Советской Армии — почтальон выделял особо. Он делал зверское лицо, дико вращал зелеными глазами, отставляя локоть назад, но конверт в итоге лишь едва прикасался к облупленным носам.

Весь ритуал был отработан до мелочей и доставлял неописуемое удовольствие всем, ибо роли в таком представлении постоянно менялись.

Правда, «чижа» Савельева никто перещеголять не мог. Однажды он получил целых семнадцать писем. «Почтовик» из-за плохой погоды долго не ходил, а девушка оказалась очень верной. Как увидел Савельев толстую пачку писем — обрадовался, а потом от ухмылок друзей стал зеленее маскировочной сети. Счастливчик еще недели две ходил с опухшим и сизым носом…

Николай Нефедов тоже был на особом положении. Но на таком, что и врагу не пожелаешь. Больше трех месяцев не было ему писем. Ребята, таясь друг от друга, подходили к Николаю и сочувственно клали руку на плечо: «Не переживай, Нефед. Почта херово работает». Неразговорчивый Нефедов резко двигал плечом. Рука летела вниз, а Николай разворачивался и молча уходил.

Новогодними хлопушками на шеях молодых разрывались конверты. «Чижи» притворно хихикали, жмуря глаза, когда крепкая, с наколкой у предплечья рука почтальона сглаживала им носы. «Дедушки» лениво, вразвалочку, не вынимая сигарет из ртов, подходили к Свиридову. Только Нефедов изо дня в день оставался на месте. И был он, по сути дела, лишь постоянным свидетелем чужого счастья.

Письма постепенно расходились по тесной курилке. Конверты распускались белыми цветами и трепетали в загорелых и сильных солдатских руках. Почтарь переводил дыхание, стараясь не встречаться взглядом с Нефедовым. Тот исподлобья смотрел на Свиридова, и в светлых, почти янтарных глазах была мольба.

Почтальона начинала пожирать совесть: будто это он, Свиридов, во всем виноват. Юрка смущенно улыбался и едва заметно отрицательно качал головой. Ну, не было писем Нефеду, хоть садись и сам пиши…

Нефедов медленно выходил из курилки и шел за модуль, откуда хорошо был виден далекий аэродром.

Он садился на огромный валун, прятал подбородок в коленях и застывал, глядя вдаль. Там, за широкой серебристой чащобой деревьев, которая в это время дня походила на необъятное блестящее озеро, была невидимая солдату проплешина — аэродром.

Аэродром жил интересной и нервной жизнью: уходили в небо стаи быстрых и юрких «грачей»; парами и четверками рвали небо лопастями «крокодилы»; брал курс на Кабул роковой «черный тюльпан». Все это было для Нефедова давно привычным и не заслуживающим никакого внимания. Он терпеливо выжидал единственный нужный ему самолет.

Тени становились длиннее. А Нефедову казалось, что время замерло и «почтовика» уже не будет. Но самолетик все-таки появлялся. Маленькая серебристая капелька, словно ртуть, созревала в выцветшем небе, медленно приближаясь к аэродрому. Потом, обретя очертания, самолетик кружился над ним, выбрасывая в стороны яркие звездочки. Те на мгновение вспыхивали, исчезая. Белые перевернутые пушистые запятые усеивали небо. Затем «почтовик» внезапно начинал стремительно падать вниз по спирали, все увеличиваясь в размерах и меняя серебристый цвет на зеленый.

Нефедов сжимался и как заколдованный следил за зеленым крестиком.

Только в двух случаях безошибочно определил Николай, что почты не будет не только ему, но и никому вообще. В первый — капелька, точно перегорающая лампочка, ослепительно вспыхнула и… исчезла. Вместо нее появилось небольшое плотное голубоватое облако, которое очень скоро рассеял ветер. Во второй — после того, как самолет утонул в блестящем блюде озера, поднялся с его дна темный черный пузырь, и докатилось до солдата негромкое эхо далекого взрыва.

Все остальное время, если солнце не закрывали тучи, самолет благополучно приземлялся. Тогда на следующий день после утреннего развода полка отходил от штаба «почтовый» бронетранспортер.

И так изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц.

Прилетал самолет, пылил по дороге бэтээр, краснели, опухая, носы у «чижей», а писем Нефедову все не было. Ребята стали замечать, как почти каждый вечер Николай, сгорбившись, в одиночку тянет «косяк» за модулем, запивая глубокие затяжки холодной водой из обшарпанного, помятого котелка.

Однажды Свиридов закончил на удивление быстро экзекуцию с раздачей писем, окликнул безучастного ко всему Нефедова и отозвал его в сторонку:

— Пойдем-ка, Колян.

Они зашли за казарму, и почтальон достал из кармана конверт.

— Письмо тебе тут, — пробормотал, пряча глаза, Юрка. — Бери. Я не стал… при всех.

Николай взял конверт, подписанный большими печатными буквами. Вверху аккуратно выведено: «Николаю Нефедову», внизу — адрес обратный: «Петр Нефедов». Братишка учился во втором классе и с буквами окончательно совладать не мог.

Нефедов сел на шершавый заветный валун и надорвал конверт. Тщательно выведенные слова на кривоватых ножках старались ровненько выстроиться друг за дружкой, но не всегда у них это получалось.

«СДРАСТУЙ НИКОЛАЙ. ПИШЕТ БРАТ ПЕТЯ. КАК ТЫ ЖЕВЕЖ? МЫ ЖЕВЕМ ПЛОХА. МАМКА В БАЛЬНИЦИ. У НЕЙ ПАЛАМАЛАС НАГА И РУКА. ПРИШОЛ ПИЯНЫ ПАПКА ХАТЕЛ НАС УБИТ ТАПАРОМ. МЫ ЗАКРЫЛИ ДВЕРЬ. ОН ИЕ РУБИЛ. МЫ ПРЫГНУЛИ В АКНО. Я ЖЕВ У ТЕТИ РИМЫ. АНА МАМКИНА ВРАЧИХА. МАМКА ПЛАЧИТ. МЫ НИ ЗНАИМ КТЕ ЖИТ. ПАПКА ХОДЕТ ПИЯНЫ ПА ДЕРЕВНИ И ГАВАРИТ ВСЕМ ШТО НАС УБЕТ. КОЛЯ ПРИХАДИ БЫСТРА ИЗ АРМИИ. НАМ БИЗ ТИБЯ СТРАШНА. МАМКА ГАВАРИТ ЕСЛИ БЫЛ КОЛЯ МЫ БЫ ЖИЛИ ХАРАШО. ТЕТА РИМА ХАТЕЛА ПАСЫЛАТ ПИСМО ТВАИМУ КАМАНДИРУ. МАМКА ОЧЕН ПЛАКАЛА ГАВАРИЛА НЕ НАДА. КОЛЯ НИ ГАВАРИ МАМКИ ПРА МАЕ ПИСМО. МИ ТИБЯ КРЕПКА ЛЮБИМ И ЖДИОМ. ДАСВИДАНЯ. ТВОИ МЛАДШИ БРАТ ПЕТР НЕФЕДОВ. МНЕ ВСЕ ЗАВИДУЯТ ШТО ТЫ В АВКАНЕСТАНИ. КОЛЯ ПРИВАЗИ СВОИ ПУЛИМЕД. Я ПАКАЖУ ИГО САНЬКИ И ФЕТЬКИ. ОНЕ ГАВАРЯД ШТО Я БРИШУ И У ТИБЯ ИГО НЕТ. А ИСЧО МЫ ЗАСТРЕЛИМ ПАПКУ ЗА ТО ШТО ОН БЬЕТ МАМКУ».

Нефедов спрятал письмо в нагрудный карман и достал полупустую, рассыпавшуюся сигарету.

Высоко в небе медленно плыла крохотная жемчужина.

Солдат поднял на нее глаза и глубоко затянулся. Жемчужина растворялась, теряясь в расплывающемся небе. Николай Нефедов спрыгнул с валуна и побежал по каменистой дороге за длинные металлические склады, бросился в заброшенный расплывшийся окоп. Сжался в комок и… заплакал. Слезы хлынули ручьями, и остановить их Нефедов не мог.

2

…В волосатой сильной руке черной змеей извивается ремень. Рука размеренно ходит вверх-вниз. Стальная блестящая пряжка терзает тело, оставляя красные квадратики, которые потом превращаются в багровые кровоподтеки.

Голова маленького Кольки зажата отцовскими коленями, штанишки спущены, а рубашонка сбилась у вздрагивающих, острых лопаток.

Колька обхватил ноги отца, дергает худеньким тельцем и молча кусает пальцы.

«Заплачешь! Я га-ва-рю — заплачешь, — все больше распаляется пьяный отец и сечет сына с каждым ударом сильнее. — Эт-та на батю волком зыркать!? Щ-щенок со-п-пливый! Я га-ва-рю — заплачешь!»

Колька разжимал ручонки, сползал на пол, терял сознание и закатывал сухие глаза.

3

…Заветной мечтой матери был цветной телевизор. Она тянулась изо всех сил, горбатилась на двух работах, складывала копейку к копейке, рубль к рублю. Стал подрабатывать Николай, и тоже часть денег откладывалась на телевизор. Даже Петька не остался в стороне от такого большого дела. Он приходил из школы, где учился в подготовительном классе, и тайком вкладывал в руку брата десять монеток, которые мама давала ему на пирожок с повидлом. Николай ругал Петьку, но тот в упрямстве не уступал брату. Малыш начинал кусать губы, опускал голову и только шептал: «Ко-о-оль, возьми. Ну, возьми, Коль. Это же на телевизор цветной!»

Когда отца не было дома, мать иногда доставала из потайного места деньги, завернутые в тряпицу и уложенные в жестяную баночку. Пестрая полоса вытягивалась на столе. Втроем они стояли вдоль нее и мечтали, как пойдут в магазин и купят телевизор. Даже не такой, как у Верки Низовой, а больше размером.

Деньги отец после долгих розысков нашел, исчез из дома на неделю и все до копейки пропил. Сельчане видели его в районном центре, в привокзальном ресторане. Пьяный, он заказывал водку и наливал всем желающим. Пустые бутылки катились по полу, а в тарелки с едой одуревший от водки и куража Нефедов втыкал окурки от папирос… Со стороны казалось, что на столе замерло несколько причудливых ежиков.

Нефедов в кураже рвал деньги из кармана: «Уг-г-гощаю, мужики!» На пол пересохшими листьями опускались купюры. На них забулдыга демонстративно не обращал никакого внимания.

Заплаканная и растрепанная мать не находила места: все валилось из рук. Николай, чтобы унять нервную дрожь, занимался тяжелой мужской работой по дому, а Петька ходил за ним хвостиком и все никак не мог поверить: «Ко-о-оль! Мои денежки он тоже забрал?»

Эти случаи снились солдату Николаю Нефедову почти каждую ночь…

4

— Почему, почему… Такой парень… Такой… Серега! — скрипел зубами Марат Ахмеджанов и, захлебываясь, проливая на гимнастерку, глотал темную брагу прямо из котелка.

Нефедов сидел рядом с пьяным, растерянным другом, курил и молчал.

Серега погиб… Гроб с сопровождающим отправили вчера в Союз.

Они все трое были из одной учебной роты. В Афган попали в один взвод, что было случаем почти невиданным.

— Почему Серега? Ерсендин, сволочь, живой. В Союзе тащится, а Серега мертвый! Как так? — все спрашивал Марат и вопросительно смотрел на Нефедова.

— Наверное, потому, что был нормальным мужиком, — отвечал Нефедов. — За нас не прятался, всегда вперед шел. Трус и гад не погибает…

Ахмеджанов закрыл лицо руками и запричитал что-то на своем языке.

Нефедов обнял друга.

— Не надо, Марат. Успокойся… Мы должны быть сильными, чтобы выжить.

5

Солдат курил и смотрел на шершавую стену окопа. По ней упорно лез вверх крохотный паучишко. Путь был долгим и непростым, но паучок добрался до цели, исчез за бруствером.

Нефедов выкурил еще сигарету, растер лицо руками, выбрался из окопа и побрел обратно в казарму, цепляясь ногами за камни.

Солнце укрылось в горах. Серебристое озеро стало темно-зеленым.

— Нефедов, поди-ка сюда, — взводный старший лейтенант Чижов стоял возле модуля, широко расставив ноги, и указательным пальцем манил подчиненного.

Солдат приблизился к старшему лейтенанту. Тот подозрительно посмотрел на опухшее лицо и красноватые глаза Нефедова.

— Косячок долбил?

— Нет.

— Не свисти. Зрачок покажи.

Рядовой пальцем оттянул щеку вниз.

Вперед-назад маятником качнулся Чижов. Разочарованно хмыкнул:

— Смотри. Все зубы посчитаю. Ты у меня давно на примете, — взводный для острастки ткнул напряженным пальцем в солдатскую грудь.

Большая алюминиевая пуговица пребольно ужалила своим полукруглым зубом Нефедова.

Солдат развернулся и молча пошел в казарму.

— Постой, — окликнул его опешивший от такой покорности Чижов. — Может, случилось чего? Заболел, или все еще писем нет? Говорят, не пишут тебе?

— Дома все хорошо, товарищ старший лейтенант. Письма часто приходят. Вам неправильно доложили.

6

В деревне тайны хранить невозможно. Но на расспросы учителей: все ли в порядке дома — Колька Нефедов, взъерошенный и конопатый, не моргнув глазом, лишь заливаясь предательским румянцем во все щеки, отвечал, что все в порядке.

А дома было страшно. Пьяная матерщина отца, звон битой посуды, треск разрываемой материи, топот ног, стулья с задранными вверх ногами и Колька, намертво вцепившийся в мятую штанину отца, защищая мать с крохотным Петькой на руках.

В девятом классе в расстановке семейных сил произошел перелом: Нефедов-средний взял власть в свои руки.

Отец к этому времени окончательно спивался. Он высох, голос стал сиплым, будто ходил отец постоянно простуженным. Но пьяный боевой задор не иссякал. Как-то в очередной раз он поднял руку на жену. В это время в дом вошел Николай. Он подлетел к отцу, схватил его за рубаху и швырнул на пол. Глава семьи бросился на сына, но врезался головой в мальчишеский кулак и вновь впечатался спиной в скрипучие доски.

Нефедов-старший разбросал руки в стороны, захватил пальцами домотканый грубый половик и заплакал пьяными слезами от злобы и бессилия.

Николай ногой потянул ткань на себя, расправляя, и четко произнес, будто отпиленный кругляк одним ударом топора на две части расколол:

— Еще раз маму тронешь, убью. За тебя такого мне мало дадут. Зато мать с Петькой жить спокойно станут.

Отец съежился. Злобно сверкнули маленькие глазки, но промолчал.

Пить не прекратил, издеваться над семьей тоже, но делал это теперь подло, украдкой, за спиной у сына.

Николай подступал к заплаканной матери с расспросами. Та отмалчивалась, отрицательно качала головой и быстро смахивала ладонью слезинки.

Сын бросался к отцу.

— Што я? — возмущался тот. — Што я? Ну выпил с мужиками. Выпил, и все. У матери своей спрашивай, што она с кислой мордой ходит. А меня не замай.

Возле военкомата слезы безостановочно катились по опухшему материнскому лицу. Отец равнодушно курил и хрипло отхаркивался. Наверное, ошметки легких летели на землю. Петька обеими руками держался за широкую ладонь брата, хмурил светлые бровки и едва сдерживал слезы.

Нестройно оркестр от местного клуба заиграл «Прощание славянки».

Запричитали во весь голос женщины, и мать вместе с ними. Петька запрокинул голову, посмотрел на нее и тоже тоненько заскулил.

Нефедов взял отца за руку.

— Не угомонишься, приду из армии — за все рассчитаюсь, за каждую их слезиночку.

— Я што? Все будет нормалек. Служи, сына.

Глаза отца забегали по сторонам, а сам он полез целоваться к Николаю, широко распахивая слюнявый рот.

Нефедов, отстраняясь, пожал его руку и обнял мать. Частые трещинки морщинок густо разбежались вокруг глаз. Николай, стесняясь окружающих, поцеловал ее мокрую щеку и повернулся к братишке. Подбросил его вверх, поймал, прижал к груди на мгновение и, опуская на землю, шепнул: «Мамке помогай. Теперь ты за главного. Не расстраивай ее».

Петька затряс головой и еще сильнее заплакал.

Из кузова грузовика видел Нефедов, как в пестрой толпе плачет мать, утирая глаза уголком платка, и как машет ему рукой Петька, устремляясь за машиной.

А за матерью мелькал пьяненький отец, и злобная ухмылка прыгала у него на губах.

7

В боевых наступила передышка. Для Нефедова это было страшнее всего. Наряды по роте, караулы, дежурное подразделение по столовой не заполняли все время целиком. Николай вновь и вновь доставал из внутреннего кармана гимнастерки письмо.

Выросший в пьяной российской глубинке, знал солдат не понаслышке великое множество трагических историй, где виной всему была водка.

Судьба семьи Нефедова была не исключением, а нормальной обыденностью в полупьяном существовании их деревни, которая то и дело приходила в оцепенение от трагических событий, а большое кладбище у озера постоянно вздувалось свежими холмиками могил.

Слабыми и одинокими виделись солдату мама с братишкой. Помочь им издалека он был не в состоянии. И в Союз, домой, пусть на пару денечков, поехать Нефедов тоже никак не мог. Не положен был солдату отпуск из Афгана. Хоть ста душманам горло зубами перегрызи, хоть три банды в одиночку уничтожь — все равно никакого отпуска.

Солдат в Афгане мог поехать на Родину лишь в тот краткосрочный отпуск, который назывался «по семейным обстоятельствам» и означал недолгий путь от порога дома до местного кладбища вслед за гробом кого-либо из самых близких. Впрочем, частенько случалось, что пока весть докатится до отдаленной горной заставы, пока солдат доберется домой — сорок дней отмечали.

Именно такого известия и страшился Нефедов. Мысли пожирали душу, во всем была безысходность. Такая, как на боевых, когда духи режут подразделение перекрестным огнем, лупят из «граников», уничтожают безжалостно, и лишь земля спасает. Если зарыться, забиться в нее плотнее. Разумом от безнадежности положения можно тронуться… Кто выручит…

Солдату Нефедову ждать помощи было не от кого. Кого он мог попросить защитить мать с братишкой от родного отца… Кто в это поверит…

Дни тянулись медленно. Дурманящее забытье становилось все короче, и даже тогда мысли о матери с братишкой не оставляли солдата в покое.

8

В длинном деревянном туалете раздался хлопок. Солдаты, стоявшие поблизости, подались туда, но в проеме уже стоял побледневший Нефедов, держа левую руку, перемотанную тряпкой, на весу.

Кровь каплями стекала на землю.

Солдат виновато взглянул на ребят, стоящих полукругом, и постарался улыбнуться:

— Запал в руке рванул. Даже сам не знаю как. В карман полез, а там запал…

Солдаты отпрянули от него, как от больного желтухой, а Нефедов побрел в санчасть, удерживая здоровой рукой набухавшую багровую тряпку.

На плацу Николая заметил старший лейтенант Чижов, спросил:

— Что случилось? Что?

— Да запал… в руке… пальцы оторвало, — бледный Нефедов говорил тихо и в глаза офицеру старался не смотреть.

У Чижова исказилось лицо.

— Как так? Как это произошло?

Солдат молчал. Кровь заливала ему рукав.

— С-сука поганая! Гнида! Закосить решил? Домой к мамочке с папочкой захотел? Как ты мог? Ведь я верил тебе! — Чижов с разворота, хлестко рубанул кулаком солдату в подбородок.

Нефедов свалился на щебенку. Тряпка полетела в сторону. Солдат вскрикнул, и Чижов увидел окровавленную, рваную ладонь с двумя оставшимися живыми пальцами.

Николай медленно встал и начал обматывать руку. Чижов подлетел к нему, выдал крепкого пинка в костлявый зад и заорал, трясясь от бешенства:

— Бегом марш! В санчасть! Бегом! Сволочь! Я кому сказал!

Нефедов затрусил в указанном направлении, а взводный дрожащими сбитыми пальцами ловил сигарету в пачке, смотрел ему вслед и отчаянно матерился.

9

Известие о том, что Нефедов решил откосить от последних полгода службы, потрясло взвод. Не могли поверить… К примеру, если бы им объявили, что на обед они сегодня получат наваристый, красный домашний борщ с островком свежей белой сметаны, жареные грибочки, а вместо желтоватой жидкости, именуемой компотом, стакан водки да крепкий соленый огурец в придачу, поверили бы? Никогда…

Нефедов… Нормальный солдат… Зачем ему…

После унылого, постного, отвратительного обеда солдаты не отправились спать, а забились в курилку. Подобный добровольный отказ от законного отдыха был для них делом почти невиданным.

Места всем не хватило, и многие сели на землю, опираясь спинами о колени товарищей.

Солдаты говорили наперебой, пытаясь найти ту причину, которая подтолкнула Нефедова на такое. Говорили и о самом Николае. Вспоминали разное, но припомнить плохое не могли. Однако в итоге сошлись на одном: «Сломался парень».

Сказали об этом с сожалением, но жестко. Такого предательства, тем более от Нефедова, взвод понять и простить не мог. Лишь один Ахмеджанов бился за друга из последних сил:

— Не мог он испугаться, мужики, — горячился Марат и взглядом прожигал ребят. — Не трус он. Вспомните, когда мы душарами только-только сюда попали, а деды заставил нас вместо себя сортир поганый зубными щетками до белизны шлифовать. Кто с ними схватился? Только Нефед! Мы все доски скребем, на коленях по дерьму ползаем, головы поднять боимся, а Кольку по сортиру ногами катают. Разве Нефед только из-за себя в драку полез? Он и о нас думал. Дембелей четверо было. Нас — в пять раз больше, и никто за Нефеда не подписался. Только потом мы тайком, чтобы дембеля не видели, поодиночке к нему подбегали. Нефед не трус. Сейчас вы все злые на него! И я злой. Но не верю, что он сдрейфил. Я не верю! — почти выкрикнул последние слова Марат и юлой завертелся на месте, жадно ощупывая глазами лица товарищей и надеясь хоть в ком-то найти понимание и поддержку. Но вокруг — холод и отчуждение.

— Он не верит, — насмешливо сказал солдат с приплюснутым носом и шевельнул огромными плечами.

Звали здоровяка Степан. Был он родом с Западной Украины и кличку имел во взводе соответствующую — Бандера.

— Ты Ерсендина вспомни! Тоже смелый был. Полгода вместе с нами по горам ползал. Ему лычки кинули, комодом сделали, а потом — крак, — Бандера двинул ручищами, будто переламывал палку, — и сломался. Вспомни, как он первый раз желтухой заболел! Мы жалели его: виноград и арбузы с боевых тащили, пупки надрывали, полмешка чая духовского ему в госпиталь передали. А он только вылечился, побыл немного в роте и снова в инфекцию загремел. Потом еще два раза болел. Его комиссовали и в Союз отправили. Только через месяц мы узнали, что он у своего земляка-фельдшера желтушную мочу в баночках за тридцать чеков покупал и пил ее, падла.

— Во козел, — вклинился в монолог украинца вечно взъерошенный Валерка Ступар и смачно плюнул на землю. Своему земеле — и продавать мочу.

Ступар еще раз сплюнул, тем самым демонстрируя свое полное презрение к Ерсендину.

— Что, не было такого? — наступал на Ахмеджанова Бандера, и ветераны взвода качали согласно головами. — Кто знает, может, Нефед замкнул после того, как Сереге пулями черепок разнесло, а его мозгами Нефеду всю морду залило? Может, Нефед после этого сказал себе: «В горы — ни за что». Сам видел, какой он последнее время был, наверняка думал, как закосить. Вот и додумался. Нефед выйдет из санчасти — я первый ему в морду плюну.

Бандера давно вскочил с места. Он тяжело дышал, сжимал кулаки, и никто из ребят не сомневался, что так оно и будет.

— Ты вспомни, каким Нефед бешеным стал, когда Серегу убили. Пулемет перезарядил, из ямы выскочил и в полный рост на духов погнал. Стреляет по точке и бежит на нее, не сворачивая. Даже Чиж сказал потом Нефеду, что если бы не его состояние… эта… как его… эффекта…

— Аффекта, придурок, — поправил Ахмеджанова самый грамотный в подразделении москвич Игорь Горюнов.

— Именно с аффекта у него все и началось, — глубокомысленно заметил Горюнов. — Когда убили Серегу, у Нефеда нарушилось психологическое равновесие. А когда он на духов побежал, то это у него стресс нервный был. Это болезнь такая, только психическая.

— Сам ты психический! — обиделся за друга Марат.

— А ты не видел, каким Нефед последние месяцы бродил? Все от него — стресса.

— Это оттого, что ему писем не было. Вы сами знаете, что значит письма долго не получать. Вот…

— И что, надо сразу шлангом прикидываться? — зло перебил Ахмеджанова Ступар. — Я вон какое письмо от бабы получил, и то ничего…

Пару месяцев назад Ступар получил письмо от невесты, как он ее официально именовал, где она сообщала Валерке, что выходит замуж. Видимо, просто сообщение девушку не удовлетворило. И ее новый суженый, изучив, наверное, все непристойные надписи в общественных мужских туалетах, полностью нашпиговал ими письмо. А девица аккуратно приписала: «И пусть тебя в твоем Афгане убьют, чтобы ты домой не вернулся».

Ступар после такого нежного девичьего послания полез в петлю, сделанную из брючного ремня. Но ребята о письме знали, цепко следили за неудачливым влюбленным и от самоубийства спасли в самую последнюю минуту.

Ступар всхлипывал, трясся телом, и его долго отпаивали самогоном, купленным у вольнонаемных. А потом он в одночасье посуровел и дал клятву, что придет из армии — козла с бабой изобьет и в течение месяца, кровь из носу, но испортит пятерых девчонок. На что Горюнов — большой авторитет по женскому вопросу в роте — посоветовал тому на гражданке голову не ломать и невинных девочек не искать, нет их. Разве что в школе, в начальных классах…

— Что вы все письма, стрессы, эффекты, — продолжал злиться Бандера, — в морду Нефеду, и все. А в Союз поедет, так дать ему самую чмошную, рваную парадку. Пусть катится!

Такого нечеловеческого унижения Ахмеджанов вынести не смог.

— Это ты покатишься, — закричал худенький Марат и замахал кулачками перед лицом огромного Степана.

И быть бы татарину битым, если бы не Свиридов.

Юрка вбежал в курилку, увидел ребят и моментально все понял.

— За Кольку Нефеда буча?

— А то, — подтвердил Ступар, с интересом глядя на Бандеру и Ахмеджанова, которые стояли друг против друга с перекошенными от злости лицами.

— Погодите рыльники чистить, — сказал Свиридов. — Я вам сейчас письмо прочитаю. Мне его только-только пацан из санчасти притаранил. Письмо в Колькином хэбчике лежало, как я и думал.

Взвод разом перевел взгляды на почтальона.

Свиридов развернул истертый листок. И стал читать Петькины каракули…

10

— Вот так-то, мужики, — спрятал конверт в карман Свиридов.

— Я говорил, говорил, что Нефед не трус! — радостно завизжал Ахмеджанов и бросился обнимать Юрку. — Молодец, Свирид! Молодец! Видите, как оно все выходит, — Нефед не падла! Я всегда это знал! — скакал перед ребятами радостный Марат.

Глядя на него, солдаты тоже начали улыбаться.

— Ай, как плоха, — внезапно сказал якут Пантелеймон Никифоров, и его большое, круглое, как сковорода, лицо страдальчески сморщилось.

Марат перестал выкидывать коленца и вместе с остальными посмотрел на маленького якута.

— Ай, плоха, — повторил Никифоров и закачал головой. — Водка плохая, злая. У нас тоже пьют. Ай, как пьют! Батя пьет, мамка пьет, браты пьют. Все пьют. Когда пьяный — дурной: песца — бери, белку — бери, соболь — тоже бери. Водку давай. Нет жизни без водки. Ай, нехорошо! — закончил Пантелеймон, и его щелочки-глазки совершенно исчезли, превратившись в две черненькие полоски.

— Нехорошо, нехорошо, — передразнил Никифорова Ступар. — Сам небось вернешься и тоже водяру хлестать будешь?

— Буду, — уныло согласился Пантелеймон и виновато съежился.

— Что так? — поинтересовался Горюнов.

— Все пьют, и я должен. Если не буду, значит, не такой, чужой, — ответил стыдливо якут.

Каждый во взводе про себя пожалел Пантелеймона.

Был Никифоров на вид невзрачным. Но на самом деле якут удивлял всех своей выносливостью, силой и цепкостью. А снайперская винтовка будто была продолжением Пантелеймона, потому что с малых лет охотился якут. И духов щелкал Никифоров, как рыженьких пушистых белок в тайге.

Убивал Пантелей спокойно и наверняка: с первого выстрела и в переносицу. Поэтому приклад его винтовки был густо усыпан частыми рубчиками насечек.

За это сильно уважали якута ребята, а любили за мягкость и доброту. Пантелеймон последние деньги готов был отдать, последний кусок хлеба, если видел, что это кому-то надо больше, чем ему.

Ребята искоса поглядывали на понурого Пантелеймона и молчали.

— Жалка, — не выдержал Никифоров, страдальчески морща лицо. — Плоха, когда батя пьет. Нефеда жалка. Мамку, братишку его жалка.

— Жалко у пчелки, а пчелка на елке, — сказал хмуро Ступар и спросил: — Что делать-то будем?

— Что? Что? — передразнил Бандера. — В дорогу надо собирать Нефеда. Из санчасти мужика выпишут и в Союз отправят. А у него и формы толковой нет. Как он поедет?

— А вдруг Кольку в дисбат? — спросил Ступар, но на него так закричали ребята, что Валерка и не рад был, что задал подобный вопрос.

— Идиот, — сказал Горюнов. — Нефед с медалью. Если медаль есть, то не сажают.

— Я Нефеду свои сапоги отдам, — вроде бы безразлично сказал Бандера. — У нас нога одинаковая. А я себе еще достану.

Все ахнули. Сапоги у Степана были потрясные. Полгода он рыскал в поисках и наконец с помощью земляка купил в десантном полку сапоги со шнурками по бокам.

Бандера долго колдовал над ними: набивал каблучки и стачивал затем их под углом; распарывал яловую кожу и вновь сшивал; ладил внутрь вставочки; тщательно, с великим усердием полировал всю поверхность, и от этого они казались хромовыми. Сапоги вышли ладные.

Иногда Степан их доставал просто так и ставил на стол. Сам небрежно садился рядом, закуривал и слушал, как все вокруг восхищаются сапогами. А они, иссиня-черные, стояли, как две бутылочки, на обшарпанном столе и бросали в ребят веселых солнечных зайчиков.

Довольный Степан улыбался и видел, наверное, себя в этих сапогах, шагающим по родному селу.

Сельчане прикладывают козырьком ладони ко лбу, стараясь разглядеть солдата. «О! То Ывана Мытро сын пойшов!»

Девушки во все глаза смотрят на Степана, удивленно окидывая его необычную форму с медалью на груди. Женщины выходят из калитки. Улыбаются. «Добрый дэнь, Стэпан! Ой, мами радисть! Якый ты стал, Стэпан! Иды швыдче по дому, Стэпан! Там мамо все очи продывилась!»

А малышня стремглав мчится по улице, и звонкие голосочки, как колокольчики: «Стэпан Мытро з армии вэрнувся! Баба Ганка, ваш Стэпан до дому идэ!»

Степан Митро медленно, важно шагает по утопающей в зелени родной улице, что не раз снилась ему в Афгане, и сапоги весело поскрипывают: «Скрип-скрип! Скрип-скрип!»

Эх, сапоги, сапоги! Сапоги со шнурочками! Сколько раз вы оттягивали черную печаль от солдатского сердца! Сколько раз вы безмолвно убеждали Степана, что придет день и вы понесете его, как сапоги-скороходы, к родному селу, в отчий дом!

— Сапоги хорошие! Нефед обрадуется. Я себе другие сделаю, — убеждал друзей прижимистый Степан.

Ребята кивали Бандере, но знали, что таких роскошных сапог у него уже не будет.

— Я Кольке свой хэбчик экспериментальный отдам, — быстро сказал Ступар, видимо, испытывая внутреннюю неловкость за упомянутый дисбат. — А еще ремень белый.

Подобные ремни в Афгане были редкостью необычайной, и для солдата, возвращающегося в Союз, не было большего шика, нежели опоясаться таким вот ремнем.

Взвод начал кропотливо собирать Нефедова в дорогу. Никто не остался в стороне.

Клубился сигаретный дым. Солнечные пятна медленно ползли по лицам солдат.

Нефедова одели с ног до головы, и даже лишние вещи появились, которые их бывшие владельцы никак не соглашались забрать.

— А мама с братишкой? — встрепенулся Ахмеджанов. — Им тоже подарки нужны. Нельзя Кольке с пустыми руками ехать.

— Точно, — подтвердил Свиридов. — У меня сестренка маленькая. Я ей жеву припас. Я Нефеду для братана жеву отдам.

— А у меня платок есть. Большой, красивый, с серебристыми точечками, — сказал Ахмеджанов. — Наверное, подойдет Колькиной маме?

Все во взводе согласились, что платок подойдет.

— Платка мало, — заметил Горюнов. — К нему косметика нужна. У меня есть набор. И блестки еще. Я их тоже отдам. Две коробочки.

Все засмеялись.

— Баран, — тут же отомстил за «идиота» москвичу Валерка Ступар. — Думай, что предлагаешь. Разве его мама будет блестками лицо мазать? Блестки — это для девушки.

— Для нее и отдаю, — нисколько не обиделся на Валерку Горюнов.

— Нет у него девушки, — вздохнул Марат. — Точно знаю. Нефед только о маме с братишкой говорил.

— Будет, — уверенно сказал Горюнов. — Таких, как Николай, мало. Их бабы с руками-ногами отрывают. Будет у него девушка. Вот увидите.

11

Через несколько часов в штабе полка проходило совещание командиров батальонов и их заместителей.

Командир коротко подвел итоги за минувшую неделю. Упомянул он и о случае членовредительства во втором батальоне. Комбат, здоровый круглощекий майор, и его заместитель по политической части стыдливо завозились на расшатанных стульях.

Покачнулись столы, загремели стулья: офицеры начали выходить из кабинета. Совещание закончилось.

За столом остались круглощекий майор и щеголеватый капитан с раскрытым блокнотом в руках.

— Как этот там? — спросил устало и равнодушно командир полка, топя короткопалую ладонь в густой шевелюре, подернутой серебристой нитью.

— Лежит еще. Ничего страшного. Через несколько дней выпишут, — как чертик из табакерки, выскочил вперед начальника замполит и зачастил барабанной дробью, преданно глядя на комполка.

— Пусть лежит, — сказал устало подполковник. — Выйдет — в прокуратуру и дисбат. Посадим его. Чтобы другим неповадно было. Если мы на это сквозь пальцы посмотрим, то завтра половина полка калеками будет.

Замполит согласно закачал головой.

— Ты-то что молчишь? — взглянул на комбата подполковник.

Майор надул и без того огромные щеки, молча протягивая командиру конверт, усыпанный с одного края большими печатными буквами.

Капитан удивленно взглянул на письмо и закусил губу.

Подполковник начал читать. Капитан обиженно смотрел на майора. Комбат полуприкрыл глаза и, казалось, дремал.

Командир полка уронил кулаки на конверт и поднял глаза.

— Вот сволочь, — сказал подполковник. — Я так думаю: если нажрался, то ложись и спи, а не концерты устраивай. Я в Белогорске еще служил, в Дальневосточном, так случай у нас произошел. Один старлей был на дежурстве и домой ужинать пришел. А датый уже. Где так набрался — неизвестно. Короче, садится за стол и жене приказывает: «Бутылку доставай!» А она ему: «Тебе дежурить. Куда еще пить?» Тогда старлей пистолет выхватывает: «Иль ставь, или застрелю!» Жена думала, что он шутит, а он и в самом деле застрелил. А тут? Вот сволочуга! И как солдату с такими мыслями можно в караул, например, заступать? Как ему службу нести? Хорошо, что еще не застрелился. Характер у парня есть. Не каждый так сможет. Или пан, или пропал.

Щеки у майора опали, и он согласно кивнул.

— Постой, а это не тот боец, который на духов в полный рост с пулеметом шел?

— Тот, — ответил комбат.

— Хороший солдат…

— Не то слово, — сказал скупой на похвалу майор. — Из деревень они все, в принципе, мужики стоящие, а этот вообще золото. Если бы все такими были — всю жизнь можно в армии служить.

— К ордену представили?

Замполит опустил глаза и забубнил под нос: «Запуталось как-то все. Замотался, закрутился, а ротного проконтролировать не успел».

Капитан врал без зазрения совести. Командир роты принес наградные листы. Замполит распушил пальцами бумаги, наткнулся на Нефедова и брюзгливо сказал: «У него медаль „За отвагу“, а ты еще и на орден тянешь. Жирно для одного».

Лист превратился в мелкие клочки.

— Представим, сегодня же и представим, — зачастил замполит, делая пометки в блокноте, словно имел способность сразу обо всем забывать.

Седой подполковник склонил голову и начал вертеть зажигалку в пальцах.

Майор смотрел на командира. Замполит держал ручку наготове.

Комполка вздохнул, щелкнул зажигалкой, закурил и сказал:

— Нефедова представить к ордену Красной Звезды. Оформить руку как ранение на боевых. Послать благодарственное письмо за воспитание сына в семью. Сфотографировать у развернутого знамени части. Направить письма в военкомат и сельсовет с просьбой получше его трудоустроить. Письма я и начальник политотдела подпишем.

Ручка порхала над блокнотом. Майор впервые за много дней улыбнулся…

12

Поздно вечером солдат из санчасти пришел за письмом к Свиридову. Фельдшер унес его к себе и там, в комнате для хранения формы, вложил замусоленный конверт во внутренний карман нефедовского хабэ.

13

Нефедова провожали возле штаба всей ротой. Ребята поочередно обнимали его, прижимали к себе и шутливо советовали не выпить в Ташкенте всю водку и не изнасиловать всех женщин, чтобы и на их долю хоть что-то осталось.

Николай улыбался краешком губ и молчал.

Внезапно тесное кольцо солдат разомкнулось, и Нефедов увидел Чижова.

— Как? — спросил взводный. — Не болит? Ударил-то я сильно.

— Нет, — ответил Николай. — Да я и не помню…

— Зато я помню, — угрюмо сказал Чижов. — Ты не обижайся. Сам все прекрасно понимаешь.

— Понимаю, — опустил голову солдат, для которого великой загадкой оставалось заботливое и душевное отношение к нему окружающих.

Взводный сделал шаг к Нефедову и протянул руку. Все увидели на ладони тоненькую серебристую зажигалку.

— Бери, — сказал дружелюбно Чижов. — Хорошая зажигалочка. Пьезовская. Искра идет, хоть электростанцию подключай.

Николай отрицательно мотнул головой.

— Дурило, — улыбнулся взводный, — к твоим сапогам только такая и подойдет.

Все засмеялись.

— А мне подарите, — спросил Горюнов, — если у меня такие же сапоги будут к дембелю?

Чижов хмыкнул:

— Я тебя лучше курить отучу.

Теперь вместе со всеми, как в былые времена, смеялся и Нефедов.

— Бери, кому говорят, — вновь повернулся к нему взводный. — С коробком спичек не очень-то удобно поначалу. А тут — щелк, и готово.

Солдат не шевелился. Тогда старший лейтенант опустил зажигалку ему в карман и пожал на прощание руку.

— От чистого сердца дарю. Вернешь — обижусь. Давай, Коля, не поминай лихом!

14

Бронетранспортер от ворот контрольно-пропускного пункта пошел по дороге вниз. Тонкая белесая пыль задымилась под колесами машины.

Нефедов оглянулся. Возле раскрытых ворот стояли ребята и махали руками. Даже худой, высокий и слегка сутуловатый Чижов поднял, как испанский революционер, сжатый кулак вверх.

Николай сорвал с головы кепи и замахал в ответ. А потом, когда жирные клубы пыли отгородили солдата от друзей, он закрыл новенькой кепкой лицо… Он смахивал со щек слезы и не стеснялся ребят в бронежилетах и касках, которые сидели возле заднего верхнего люка и чересчур сосредоточенно смотрели вперед.

Столб пыли становился гуще и выше. Ветра не было, и маленькие частички земли еще долго висели в воздухе…

БАХЧА

Разваренная пресная гречневая каша не лезла в горло, от баланды под кодовым названием «суп на м/б» — тошнило, ну а на перловку Гришин вообще смотреть не мог. Такая еда за полтора года службы осточертела, другой на оставшиеся полгода не предвиделось.

Рядовой Гришин заходился в злобе и тоске. В полукилометре от полка, за колючей проволокой и минными полями, раскинулась афганская бахча.

Солдат смотрел на огромное поле с четырехугольным шалашиком в центре и все гадал: как же ему дотянуться до бахчи? Близок локоть, да не укусишь. Гришин это прекрасно понимал. Как выйдешь, когда все вокруг охраняется? Да и страшно было. Не афганцев боялся солдат, а своих — офицеров. Заметят, накажут. Начхим точно свинцовыми кулаками грудную клетку вобьет в позвоночник. Короче говоря — сплошная безнадега.

Гришин смотрел на бахчу, затем вздыхал и плелся на пост, где на «зушке» — двуствольной спаренной зенитной установке — дежурил его друг.

Под маскировочной сетью сидели Гришин с земляком Ивантеевым, курили и разговаривали о наболевшем.

— Это херня какая-то, Серега, — жаловался Гришин товарищу. — Лето в разгаре. У духов арбузы, виноград, яблоки, дыни, груши — все, что душе угодно, а мы консервами давимся.

— Если бы консервами, — щурился от дыма Ивантеев. — Когда ты сгущенку видел? А в каше тушенка есть? То-то! Я сам чувствую — еще немного, и листья с деревьев жрать начну. Слышь, я читал где-то, что в одной семье было малое дитя. И, значит, подходит оно к стенке и начинает лизать известку. Родители били ребенка, а он все равно языком по стенкам водит. Короче, предки стали следить за ним, всячески отгоняли, малый чуть не умер.

— ???

— Не понял?

— Избили до смерти?

— Бестолочь! В организме у него этого, как его, тьфу ты, черт, — Ивантеев взъерошил волосы, задумался, а потом хлопнул себя ладонью по лбу. — Во, вспомнил, кальция не хватало. Организм требовал, поэтому дитя известку и лизало… Бабка старая родителям малыша мозги вправила, а то бы хана…

— А у меня витаминов не хватает, — загрустил Гришин. — Я тоже, наверное, скоро сковырнусь. Слушай, когда ты последний раз арбуз точил?

Ивантеев бухнул с размаху, не задумываясь:

— Неделю назад.

Гришин выпучил глаза и посмотрел на друга так, словно ему уже завтра на дембель.

— Врешь!!!

Ивантеев ногтем большого пальца зацепил за передний зуб, поддел его, словно пытался выломать, а потом этим же ногтем резко чиркнул по горлу.

— На козла, — коротко сказал он.

— Вот это да!

— Димка-водитель с командирского бэтээра угостил. Они только-только из города приехали. Арбуз в бэтээре жрали и мне кусок отрезали. Я Димке когда-то классную дембельскую запонку на галстук выточил. Вот он и вспомнил.

— Везучие они. Ездят кругом. Что хотят — продают, что хотят — покупают. А тут сидишь день-деньской за колючей проволокой и никуда не выйти. Угораздило меня в химики попасть. Ни боевых, ни выездов, ни черта нет. Окочурюсь я с такой житухи!

— Скорее ты на войне окочуришься от пули, — справедливо заметил Ивантеев. — Радуйся, что жив-здоров. Сколько полк на последней операции потерял людей? А наш призыв возьми. Жорка без ноги, Юрик Бахтин — слепой, Колька-Мерседес подорвался на фугасе. Вообще ничего от него не собрали. Дряни всякой напихали в цинковый гроб, запаяли и домой отправили. А что делать было? Я подсчитал как-то: из нас, нашего призыва, из ста шестидесяти трех человек девять убито, четырнадцать — калеки, сорок два ранены были. Я уже контуженых и всех тех, кто желтухами, тифами и прочей гадостью переболел, не считаю. Думаешь, инвалидом жить хорошо? Кому Юрик сейчас нужен? Он письмо прислал. Фиг разберешь. Буквы перекореженные — писал через какую-то картонку. Хреново, говорит, мужики. Блуждаю по дому, на углы натыкаюсь, никуда не выйти. С отчимом несколько раз дрался. Тот пьяный приходит — и на мать с кулаками. Юрик — защищать. Особо не помахаешься, когда ничего не видишь! — Ивантеев сплюнул. — Юрик просил Баклана к нему после дембеля заехать — помочь с отчимом разобраться. Но, говорит, я его, наверное, еще раньше прибью. Издевается он над Юриком, падла. Веревки в доме исподтишка вяжет, а Юрец через них падает. А ты говоришь! Я вот тоже на сопровождение колонн рвался. Лучше, думал, ездить, чем на одном месте сидеть. Время так быстрее летит. А как под Кабулом нашу колонну сожгли и мне ногу прострелили — никуда не хочу. Из госпиталя вышел — сюда посадили. Я сижу и не рыпаюсь. И ранение вроде не тяжелое, а ведь болит, собака. Иногда как схватит, так слезы из глаз. Не хочу, а они льются и льются, — Ивантеев скривился и закончил: — Так что, братан, сиди и не дергайся. Дома нахаваешься арбузов и ананасов…

— Декабрь будет. Какие фрукты? Сдать бы что-нибудь и нажраться всего досыта, — размечтался вслух Гришин. — Ведь на третьем посту проход в минном поле есть?

— Есть, — подтвердил Ивантеев. — Туда по ночам афганцы приходят, мужики с поста им товар сдают. Пайсу делают хорошую. А то! Сгущенку, тушенку, муку, рис — все, что тащат им со склада или столовой, то они и продают. А потом делятся с теми, кто им все это приносил.

— Мне и сдать нечего. Что у нас сопрешь? Противогазы?

— Кто на что учился, — ухмыльнулся Ивантеев.

Гришин вяло пожал ему руку и побрел в казарму. Настроение было окончательно испорчено, и продолжать разговор не хотелось.

И в расположении, лежа на кровати, думал солдат об арбузах. Ну не смешно ли? Вокруг фруктов полным-полно, продаются они по дешевке, кто-то ими обжирается, а они — весь полк — только слюну глотают.

Запрещено было русским покупать у афганцев фрукты. Везли их на машинах или перебрасывали на самолетах из Союза, но все равно ничего из этого до бойцов не доходило. А самим частям, чтобы что-то купить, — ни-ни. Боялись, что подсунут отравленные фрукты. А как они подсунут? Если мужик с соседнего поля их продает, а сам живет рядом и дом его тут же стоит, где детей — орава. Разве будет он этим заниматься? Понимает прекрасно, что за такие шутки шурави-советские в порошок сотрут всю его семью, а от дома камня на камне не оставят. И потом, то ли все это на базар таскать и там продавать по килограмму, то ли сразу — оптом — все сдать. Есть разница? Конечно, есть. А что касается денег, то их в полку полным-полно. Под ногами валяются. Какая свалка битых машин за автопарком! Переводчик Каримов рассказывал, что из кишлака афганцы приходили к командиру полка. Разговаривали о свалке. Предлагали два миллиона афошек, чтобы ее к себе перетащить. Они молодцы. Ребята говорят, что наши сожженные машины афганцы до болтика разбирают. Все у них в дело идет. А здесь такое богатство ржавеет!

Два миллиона! У Гришина перехватывало дыхание, и он судорожно начинал думать, что же на эти деньги можно купить. Выходило так много, что у солдата сдавливало грудь, и он отгонял от себя эти мысли. Еще бы! Видеомагнитофон стоит в дукане сто тысяч. Да за два миллиона всю долину, все поля, наверное, можно купить.

Но кто купит? Гришин прекрасно понимал, что никто не отважится продать этот металлолом: ни командир, ни его заместитель, ни начальник штаба. Дорого им эта сделка обойдется, ведь настучат… А то, что сделает это кто-нибудь, Гришин не сомневался. Зависть да жадность — подружки подлости, все втроем ходят, под ручку. Вон у них два прапора продали машину бензина, да деньги не поделили. Рассорились и в штаб друг на друга стуканули. В итоге — разбирательство, шум и суета.

Горы винограда и сочные, продолговатые арбузы вкупе с ароматными янтарными дынями постепенно исчезали в воображении Гришина и от этого казались ему еще желанней. Настолько, что если бы добрый волшебник на соседние кровати с одной стороны от Гришина положил девушку, а с другой — сочный, аппетитный арбуз, то солдат бы надолго задумался, что выбрать.

До чего дошел Гришин… Девушка и арбуз… Арбуз слаще… Афган гребаный, до чего довел пацана…

По ночам снилась Гришину бахча.

А за колючей проволокой наяву, а не во сне созревали огромные арбузы, уткнувшись огромными мордами в сухую землю.

Однажды после обеда пришел Гришин к Ивантееву. Настроен он был решительно.

— Ну его на хрен, Серега! Пойдем на бахчу.

— Каким образом?

— Да через третий пост, по проходу.

— Прямо сейчас?

— Конечно.

— А ты не того? — Ивантеев покрутил пальцем у виска. — Офицеры сцапают — умрешь, бегая в полной боевой выкладке по плацу.

— Сам ты того, — обиделся Гришин. — Что я, придурок, просто так дело предлагать? Я же все продумал. Сегодня в пять часов в клубе собрание офицеров и прапорщиков полка. Все до одного туда сползутся — это точно. Думаю, что не меньше часа будут заседать. Да мы за двадцать минут все сбацаем. Вещмешки с собой возьмем, гранаты на всякий случай — и всех делов.

Ивантеев задумался.

— А сторож?

Гришин захохотал:

— Да он же одноногий. Прыгает на своей деревяшке еле-еле. Что он нам сделает? А если подойдет, ругаться начнет, то дадим ему в тыкву, и все.

— Вообще-то можно, — неопределенно сказал Ивантеев.

— Не можно, а нужно, — напирал Гришин. — Вещмешки и гранаты я уже приготовил.

И в конце концов Ивантеев согласился.

В начале шестого, проинструктировав ребят на третьем посту и пообещав им парочку спелых арбузов, друзья подались на бахчу.

Солнце скатывалось за горы. Его лучи уже не испепеляли землю, а лишь скользили по ней.

Задыхаясь, солдаты подбежали к бахче и начали торопливо ворочать арбузы, выбирая самые лучшие.

Вещмешки постепенно раздувались. Из шалашика выглянул смуглолицый парнишка, всмотрелся в солдат, а потом приветливо замахал рукой. Друзья переглянулись.

— Подойдем, что ли? — спросил Гришин.

— Давай.

Афганец торопливо скакал навстречу. Он радостно улыбался, показывая мелкие частые крысиные зубки. Протянул немытую руку, зацепился ею за крепкие мозолистые солдатские ладони. Приглашая, ткнул пальцем в сторону шалашика.

— Бийо. Унджа бийо. На таре. Душман нист.

Слова «душман» и «нист» были друзьям знакомы. Гришин кивнул головой.

— Нист так нист. Пойдем, мужик.

«Мужик», как птица с перебитой лапой, запрыгал к шалашу. Солдаты посмотрели на пост, убедились, что знака тревоги нет, и зашагали за пацаном.

В шалаше уселись они на землю треугольником.

— Ангур бухо?

Ивантеев с Гришиным непонимающе переглянулись.

Парнишка потянулся к узелку, развязал его. Там оказались спелые большие грозди винограда.

— Ин ангур аст! — сказал афганец и вложил виноград в руки солдат.

Гришин угостил пацана сигаретой.

Не успел парнишка сделать несколько затяжек, как друзья выбросили пустые кисти.

— Хороший виноградик, — вздохнул Ивантеев. — Вот такого бы набрать.

Мальчишка, казалось, понял, о чем сказал солдат. Он вытащил сигарету изо рта и быстро заговорил, высовываясь из шалаша и указывая на два одиноких дувала, которые стояли почти у самого подножия гор. Расстояние до них — с километр.

— Дар унджа ангур бесийор зияд аст!

Парнишка широко разводил в стороны руки, надувал щеки и качал головой.

Друзья задумались.

— Сходим, что ли? — предложил Гришин. — Гулять так гулять! Я и винограда хочу.

Ивантеев посмотрел в сторону полка:

— А если заметят?

— Тоже верно, — согласился Гришин и повернулся к афганцу: — Понимаешь, бача, мы бы сходили, но нам нельзя. Командор, понимаешь, — Гришин ткнул пальцем в сторону вышек, а затем свел пальцы в кулак и ударил им несколько раз себя по челюсти, — голову оторвет. Сходи лучше ты. А мы тебя подождем здесь.

Гришин показал на пацана и задвигал двумя пальцами, будто шагает тот в сторону дувалов. Парнишка понял, вздохнул и так же выразительно показал на деревяшку.

— На ней много не набегаешь, — согласился Гришин.

Он посмотрел на Ивантеева.

— Сходим, что ли?

Афганец потянул Гришина за рукав, выполз из шалаша, показал на арык, который проходил рядом, и быстро заговорил.

— По арыку предлагает проскочить. Шурупит, бача. Точно, арык сейчас сухой.

Гришин вскочил с земли, захлопал по штанинам ладонями, отряхивая пыль.

— Давай сходим. Вещмешки здесь оставим. Виноград в майки собирать будем, узлом их с одной стороны свяжем.

Солдаты бросили взгляд на пост — по-прежнему все спокойно. И они, пригибаясь, побежали к арыку.

Гришин с Ивантеевым зашли за дувал и остолбенели: два бородатых афганца целились в них из автоматов. Пацан что-то радостно закричал за спинами солдат.

— Бежим! — всхрипнул Гришин и опрометью бросился за угол. Тенью метнулся за ним Ивантеев.

Одноногий, который стал калекой из-за советской противопехотной мины, пискнул и кинулся в ноги Гришину. Тот покатился по земле, судорожно вырывая из кармана гранату, затем дернул за кольцо и швырнул «эфку» за дувал. Взрыв.

Гришин вскочил, с силой вбил носок полусапога в ребра пацану и помчался к полку. Далеко впереди маячил Ивантеев, быстро перебирая ногами.

Услышав взрыв, на посту заволновались. Солдаты увидели, как по полю, спотыкаясь, бежали две фигурки. Они размахивали руками и не оглядывались.

Застучали прицельные автоматные очереди. Первым споткнулся и врезался в землю Ивантеев. Петляя, как заяц, мокрый и задыхающийся, к нему подбежал Гришин. Рванул за плечо, перевернул, заглянул в угасающие глаза друга.

— Серега, ты чего? Сере…

Договорить он не смог. Пули пробили ему грудь и горло, сорвав напоследок кусок черепа на затылке. Мозг цвета горчицы каплями усеял спину солдата. Кровь хлынула на Ивантеева, и Гришин упал рядом с земляком, с силой ударяя ногами по земле. Вскоре и он затих.

Остервенело заработали «зушки» на постах, разбивая серые стены. Потом по дувалам била артиллерия. Танк, выползший из капонира на прямую наводку, бухал монотонно и однообразно. Стены строений вздувались пузырями пыли.

На следующее утро на трибуне стоял командир полка. Перед трибуной — на старых плащ-палатках — тела Ивантеева и Гришина.

На плацу — общее построение полка.

Сначала говорил командир, потом замполит. Они рычали, матерились и грозили всеми карами тем, кто еще хоть раз попытается выбраться за пределы полка.

Затем командир, как всегда, рявкнул в микрофон:

— К торжественному маршу! По-рот-но! Дистанция — двадцать метров! Управление прямо, остальные на-пра-во! Шагом марш!!!

Из динамиков грохнула музыка. Полк зашагал по периметру. А вдоль трибуны уже рубили строевым шагом первые роты, повернув головы направо и вздернув подбородки. Командир стоял как чугунный…

БОГИНЯ

Ольга появилась в бригаде ближе к обеду, когда штабная машина вернулась с аэродрома и остановилась у длинного модуля, где размещалась строевая часть.

Буквально через несколько минут слухи о новенькой, словно камень, брошенный в воду, большими возбужденными кругами разошлись по всему «пункту постоянной дислокации», который, казалось, вымер из-за непереносимой жары: «Дуканщица приехала! Молодая! Красивая!»

Все только тем и занимались, что передавали друг другу такую сногсшибательную новость. А майор Коваленко, доставивший продавщицу в бригаду, ходил от модуля к модулю гоголем и в ответ на постоянные расспросы лишь равнодушно пожимал плечами, чем сразу вызывал к себе жуткую неприязнь, а к «дуканщице» — еще больший интерес.

Ольга и в самом деле была хороша: прекрасная фигура, упругая волнующая грудь, миловидное лицо.

Бригада уже при первом взгляде на женщину ошалела, оцепенела в изумлении, а затем задышала часто, жадно, порывисто, точно собака во время затянувшегося гона. Подобной прелести здесь еще никогда не было.

Десяток местных «старожилок» моментально отвергли новенькую, на фоне которой стали еще заметнее их морщинистые шеи, многоэтажные складки под подбородками и серебристые нити в крашеных волосах.

Немногочисленная женская колония, сплотившись, ощетинилась и все разговоры о «дуканщице» прерывала грубо, с ходу, насмешливо.

Бригада, где все у всех постоянно на виду и где в строевой части в отдельном стальном сейфе теснились красные папки личных дел, биографию Ольги выучила наизусть: двадцать пять лет, торговый техникум, замужем не была, детей нет.

По сравнению с искореженными, разодранными разводами судьбами местных женщин такая довоенная жизнь казалась необычайно светлой, слегка загадочной и от этого еще более привлекательной. Как и сама Ольга.

У солдат при виде молодой женщины выкатывались глаза. Офицеров и прапорщиков томили весьма определенные желания, у наиболее впечатлительных реализовывавшиеся лишь во снах.

Появление такой женщины в зачуханной афганской глубинке было сродни взрыву ядерной бомбы. В бригаде, иссушенной солнцем и припорошенной пылью, давно смирились с тем, что все самое лучшее и дорогое необходимо Кабулу. Пусть это будет даже даром бесценным, ниспосланным с небес, — женщиной.

Все мужики мечтали познакомиться с новенькой, да никак не решались на это. И не только потому, что казалась нежная девушка недоступной. Главной причиной оставалась военная субординация, во всем определяющая местную жизнь.

Командир бригады, его заместитель, зампотылу и начальник политического отдела «походно-полевых жен» имели. Из шишек «холостяковали» только начштаба и зампотех. Они упорно блюли супружескую верность и женщин даже на ночь к себе не водили.

По вечерам подполковники запирались в одной из своих комнат и глушили водяру до посинения.

Выходило, что из верхушки на Ольгу никто не претендовал, и можно было бы смело бросаться в любовную авантюру. Однако бригада достаточно изучила своих начальников. Вперед по-прежнему никто не спешил. Что было правильно.

Первым сломался заместитель комбрига.

Гонцы еще с утра укатили в город: за водкой, шампанским, зеленью и отборными фруктами. Вечером у зама был сервирован роскошный стол, которому любая хозяйка и в Союзе позавидовала бы.

Странное стечение обстоятельств свело в интимном полумраке только двоих: Ольгу и зама. Подполковник любил иногда провести вечер «при свечах» или «тет-на-тет», как он сам выражался.

Что там за деревянными, а не как у всех фанерными, дверьми в темно-красном полумраке происходило — неизвестно. Но наутро по бригаде возбужденным эхом гуляло: «Зам в пролете! Рвет и мечет! По дороге к штабу застроил двух подвернувшихся бойцов, выдрал их как сидоровых коз, лычки в пыль втоптал и пинками погнал на губу!»

А прекрасная Ольга, как обычно, поутру пришла на работу. И день ее, как два патрона в обойме, был похож на предыдущий.

Как всегда, после ее появления в бригаде магазинчик был набит до отказа выгоревшими военными робами. Всякий солдат, которому выпала свободная минутка, не говоря уже о командирах, стремился пробиться сквозь плотную толпу внутрь тесного фанерного домика. Покупки оказывались мизерными: пачка «Примы», два серых конверта без марок, цветастый пакетик югославских леденцов или же запыленная бутылочка «Боржоми». В это утро, расплачиваясь, каждый пытался хоть улыбкой поддержать Ольгу и выразить ей свое восхищение.

Зама в бригаде ненавидели. Был он маленьким, толстым, краснорожим и, вдобавок ко всему, совершенно глупым. Замечательно у него выходило только одно — построить рядами людей на плацу под палящим солнцем, самому устроившись под навесом, и долго материть их. А вот воевать подполковник не любил и не умел.

Кроме всего прочего, зам был человеком злопамятным. Все понимали, что подобный позор он не простит и обязательно сведет счеты с «недотрогой». Выждет подходящий момент и унизит, сломает ее, а потом, если обстоятельства позволят, вышибет в Союз. За аморалку, естественно. А что такой случай найдет — в этом никто не сомневался.

Вот так нескладно начиналась жизнь Ольги на чужбине. Не успела толком обжиться и осмотреться на новом месте, а уже была обречена, и спасти ее мог только другой начальник, приблизив, естественно.

Что же теперь будет — размышляла бригада. Но долго голову ломать не пришлось…

Вторым дрогнул заместитель по тылу. Холеного полковника потянуло на «молодайку», как одряхлевшего беззубого пса к нежному парному мясу.

Стол у заместителя командира бригады по тылу был гораздо богаче, результаты — плачевней. Ольга к полковнику вообще не пришла.

Зампотылу был унижен, словно желторотый юнец, который решил впервые (и поэтому крайне вульгарно) позаигрывать с одноклассницей, но тут же с ходу получил от нее звонкую пощечину.

Бригада хохотала. Отдавая честь полковнику, офицеры многозначительно ухмылялись. Солдаты свистели вслед из-за углов. Насмешки проявляли настолько открытые, что даже походная зампотылова «жена», которую он так неудачно попытался «бросить», сочла себя оскорбленной и немедленно отнесла «дуканщицу» к своим самым смертельным врагам.

Тучи над Ольгой собирались черные, тяжелые, обещая вскоре разразиться грозой.

Но все холостое население бригады эгоистично, совершенно по-детски ликовало. «Женщина! Настоящая женщина!» — решили парни и по уши влюбились в продавщицу.

Солдаты чувства свои переживали втихомолку. И если кто-нибудь, втайне мечтающий лишь о простом разговоре с Ольгой, пытался такие мечты прикрыть пошлой шуточкой, он тут же получал в морду от друга-приятеля, который особенно не скрывался за маской обычного в армейской среде цинизма.

Молодые офицеры вздыхали откровенно.

— Богиня! — валился на кровать старший лейтенант Витька Юдин, закидывал руки за голову и мечтательно смотрел в покоробившийся фанерный потолок. — Настоящая богиня!

После подобных многократных восклицаний он надолго замолкал, и острые, почти резкие черты лица постепенно разглаживались.

Именно с легкой Витькиной руки и пошло гулять по бригаде — Богиня. Все решили, что это самое верное, точное слово и лучше не подберешь.

Юдин же совершенно забросил гитару и по ночам стал судорожно черкать что-то на клочках бумаги, выкуривая разом чуть ли не пачку сигарет. И все в комнате понимали — пишет Витька стихи. Товарищи, грустя, знали, что Юдину они совершенно не конкуренты. Полюбит его Богиня. Непременно полюбит. Потому что в бригаде был Витька всеобщим любимцем: за смелость, удачливость, красоту, силу, легкость характера и постоянное желание помочь ближнему своему. А как на гитаре играл, пел…

Лишь зам надувался, как красный шарик на майские праздники, завидя Юдина, и долго топал на ротного ногами.

В общем, как предполагали друзья, так и сложилось — полюбили Витька и Богиня друг друга.

Старший лейтенант Юдин от счастья обалдел: мозги набекрень и улыбка во всю счастливую рожу.

Мужики сначала позлились на него, затем до заворота кишок позавидовали, потом вновь озлобились на «любимчика Фортуны», да и остыли. Потому что были справедливы и понимали: Богиня досталась Витьке по праву.

Женщины, еще недавно баловавшие «Витеньку» борщами, пельменями и прочей невиданной в этих местах жратвой, теперь презрительно фыркали, завидев Юдина с Богиней, зло поджимали вялые отцветшие губы и дружно, словно по команде, отворачивали головы в сторону.

Юдин на подобное к себе отношение — ноль внимания. Старший лейтенант носил возлюбленной охапки пересохшей травы, трогательно называя их «букетами», писал бесчисленные поэмы и сочинял песни, посвящая их, конечно же, Богине.

Злые женские языки в своей черной ненависти дошли до того, что рассказывали всем о Витьке, что он таскает «дуканщицу» на руках по комнате. Впрочем, «эту» они тоже не обходили вниманием, запальчиво утверждая, что разномастные пучки трав она развешивает по комнате твердыми хвостами вверх.

Но бригаде было на подобные грязные сплетни наплевать. Бригада засматривалась на влюбленных.

Подчиненные старшего лейтенанта гордились командиром и считали Богиню частью своей прославленной роты, свысока поглядывая на остальных пехотинцев, обделенных таким богатством.

Если требовалось отнести Богине картошки со склада или же буханку только что испеченного хлеба, то делали это не молодые, которые первые полгода привычно были на побегушках, а самые уважаемые и заслуженные «дедушки», установившие меж собой справедливую очередь. Перед кратким походом они самолично тщательно утюжили форму, подшивали наибелейший воротничок и до зеркального блеска начищали разбитые и потрескавшиеся полуботинки.

Но жизнь почему-то устроена так, что чем лучше одним, тем больше злобятся от этого другие.

Красномордый зам, не находя себе места от ярости, развил кипучую деятельность, желая изгнать из бригады… Юдина. Поначалу он собирался перевести того в батальон, находившийся у черта на куличках. Однако на дыбы встал начальник штаба, утверждая, что идти на повышение Юдину еще не время.

Тогда неутомимый «Шарик» подыскал Витьке место на отдаленной заставе. Но командир бригады, не так давно подписавший наградной лист на ротного, удивленно вскинул мохнатые брови: «Виктор Саныч, я… конечно… все понимаю, но толкового командира загонять в четыре стены, как шпротину в банку?»

Зам стал бордовым, однако аргументов весомых и, главное, по делу — не нашел. Но подобные неудачи лишь подхлестнули его. Он не остановился, а только придумывал месть поизощреннее да время для ее осуществления выгадывал.

Однако… внезапно… Витька… погиб. Произошло это глупо, странно, совершенно беспричинно: шел ночью проверять караул и налетел на пулю часового.

Почерневший солдат только и знал, что тупо твердил в караулке:

«Стой, кто идет?!» — кричу. Он идет. Молчит. «Стой, кто идет?» — кричу. Он идет. Молчит.

Находившийся в тот момент неподалеку на вышке другой часовой клялся и божился, что так оно и было. В темноте на пост вышел человек. Кто — не рассмотреть. На оклики не отзывался. Шел, не сворачивая. И после предупредительной очереди вверх не только не остановился, а еще быстрее заспешил вперед.

Короче говоря, это были совершенно невнятные бредни. Никто из допрашивающих даже не собирался выслушивать их до конца. Все подозрения цунами обрушились на перепуганных и дрожащих солдат, которых после бесчисленных увесистых ударов по мордасам заключили под стражу, вполне справедливо считая, что один из них за что-то убил Юдина, а другой, будучи в сговоре, выгораживает своего дружка.

И если бы дело пошло по накатанным рельсам: официальные протоколы в прокуратуре, а затем суд, то одному из часовых быть расстрелянным, а другому — трудиться долгие годы на лесоповале в далеких морозных лагерях.

Но тут в караулку ворвался взмыленный лейтенант Фоменко. Не став выписывать круги словесами, он сразу повинился перед уставшим, пепельным комбригом в том, что его солдат сегодня днем забыл на полигоне автомат.

— Пошел в задницу! — заорал на лейтеху полковник. И норовил достать его челюсть кулаком, который он уже изрядно разбил о зубы незадачливых «заговорщиков».

Лейтенант увернулся, отпрыгнул в угол. И уже оттуда, выкатив глаза, он принялся безостановочно частить, что автомат ходил забирать с растяпой Егоркиным. И что они, возвращаясь, все прекрасно слышали. В самом деле, были и оклики, а затем стрельба вверх. И только потом — на поражение. А Фоменко с Егоркиным сначала спрятались в канаве, а потом побежали запирать автомат в оружейку. Ведь он, Фоменко, очень боялся наказания. Но теперь ему ничего не страшно. Нет, он, конечно, боится, очень боится! И пусть его накажут! По заслугам накажут. И правильно сделают, что накажут. Но как только Фоменко услышал о смерти Витька, отставить, старшего лейтенанта Юдина, так он сразу прибежал. А теперь будь что будет! И ему, Фоменке, на это наплевать, потому как слишком странно вел себя тот человек. Виноват. Старший лейтенант Юдин. И почему? Он, Фоменко, понять никак не может, и даже когда бежал, все думал и все равно не мог ни в чем разобраться. Ведь сколько раз он заступал в караул, и каждый раз Юдин инструктировал его дотошно и тщательно. А он, Фоменко, иногда ухмылялся, отвечая. Но товарищ старший лейтенант Юдин скалил зубы и требовал точного повторения пунктов устава, где черным по белому сказано, как надлежит вести себя начальнику караула, приближающемуся к часовому, несущему караульную службу. А здесь?! Сам!? И это совсем непонятно. И может, он, Фоменко, смолчал бы, но как такое могло получиться — ему, Фоменке, совершенно не понятно. И если правду сказать, товарищ полковник, то страшно. Не знаю почему, товарищ полковник, но очень страшно!

Фоменко, блестя глазами, орал и старался держать руки по швам, но они сами собой у него то и дело соединялись. Хруст выламываемых пальцев звуком кастаньет наполнял прокуренное помещение, где собрались сейчас все начальники.

То ли перекошенное лицо Фоменки, то ли истошный крик, а быть может, слезы, дрожащие в хрипящем голосе. Или причиной всему послужил неподдельный ужас от случившегося, ясно видимый на его лице. А может, все это слилось воедино, но дало свой результат — присутствующие онемели и затихли. Черный липкий ужас стал вползать в души сильных и крепких мужчин. Точно так, как проник он чуть раньше в Фоменко, полностью растоптав его волю.

Гнетущая тишина поплыла и закачалась по караулке вместе с густыми клубами сигаретного дыма. Потом начальники вроде бы встрепенулись. Закурили еще, делая вид, что не страшно, и дружно послали Фоменко куда подальше, не объявив даже выговора.

Чуть позже запыхавшийся доктор рассказал, что старший лейтенант пьян не был и наркотики, судя по всему, тоже не употребил. И вообще (доктор совсем не по-уставному разводил руками), Витька был человеком, безусловно, эмоциональным, но не до подобной же степени? Он, доктор, первым делал когда-то ротному перевязку после ранения. Тогда Юдин вел себя идеально: боль терпел и даже шутил. По всему выходит, что Витек сознательно нарывался на пулю.

Здесь все вздрогнули, потому что доктор сказал то, о чем напряженно думали все присутствующие, тянущие одну сигарету за другой и швыряющие окурки прямо на земляной пол. О чем думали, да не решались произнести вслух.

Словно сам на смерть шел, растерянно повторил доктор. И в души отцов бригады вновь вполз страх, с которым они, наверное, и уснули. Кто смог заснуть, потому что шакалы в округе словно взбеленились, вытягивая раз за разом самые протяжные и тоскливые ноты.

Провожали гроб всей бригадой. Хотя смерть такая в Афгане считалась позорной и подобных «жмуриков» сплавляли втихую среди всевозможного списанного армейского барахла, Юдину устроили достойные проводы: выставили гроб на час в клубе; комбриг сказал добрые слова; а женщины, отринув прошлое, плакали не вымученными, а настоящими слезами — по-бабьи всхлипывали и подвывали, распухая лицами.

Все тянулись с утешением к Ольге, но, наткнувшись на спокойную, холодную, почти потаенную, но вроде и незаметную улыбку, — отшатывались.

За все это время после трагедии никто не видел слез Богини. Мало того — она и черное не надевала. Внешне с Ольгой не произошло никаких изменений: ровно в десять открывала магазинчик с намалеванным на стекле полудурочно улыбающимся солдатом, а точно в семь запирала. Постоянные и робкие слова соболезнования неуклюжих в проявлении сочувствия мужчин Богиня выслушивала молча, всем видом показывая, что разговора не будет.

И только Фоменку, пришедшему рассказать о последних минутах жизни Витька, который очень долго до этого самого момента добирался, вновь спотыкаясь на Егоркине, наказанном личной властью, и еще на чем-то, она резко прервала: «Зачем? Ведь нет его! И не будет! Зачем мертвого тревожишь? Не трогай!» — почти прошептала женщина, и в ее прозрачно-голубых глазах, как показалось Фоменке, проскользнуло какое-то непонятное торжество.

Лейтенант похолодел от ужаса, волосы его пришли в движение, и он, заикаясь, начал пятиться к двери. А Богиня, наступая, едва приоткрывала губы (а может, и не приоткрывала их вовсе, и Фоменко все это слышал как-то изнутри), говорила: «Не трогай! Он мертвый! Он теперь только мой! Навсегда! Понял? Навсегда! Он мертвый — он мой!»

Парень не робкого десятка, что не раз было доказано в деле, Фоменко сам не осознавал, как вырвался из той комнаты. И потом, вспоминая этот эпизод (а приходил он на память обычно ночью, на дежурстве, в самые глухие и тягучие часы тьмы), казалось лейтенанту, что Богиня стоит рядом, за спиной, и тянет свои красивые руки с длинными пальцами, на кончиках которых застыли блестящие капельки крови, нашептывая: «Иди! Иди ко мне! Иди, и ты успокоишься навсегда!»

Фоменко оборачивался, но никого не видел, украдкой крестился и хватался за сигареты, чувствуя, как затравленно бьется сердце.

Боясь, что его засмеют, лейтенант даже при самых больших, отчаянно-запойных гулянках не открывался друзьям.

Еще больше он опасался возмездия Богини. Инстинктивно лейтенант ощущал, что та наблюдает за ним, следит и в случае раскрытия непонятной Фоменке тайны беспощадно ему отомстит. Как — он не знал. Но был твердо уверен, что ожидает его в таком случае какая-то изощренная и страшная смерть.

Даже простой встречи с Богиней страшился лейтенант. Если взводному надо было что-то купить, то посылал он в магазинчик солдата.

Но случайных встреч на небольшой территории, ограниченной колючей проволокой и минными полями, было не избежать. Фоменко вздрагивал, втягивал голову в огромные плечи и, скосив глаза в сторону, ускорял шаг. Он не видел, как Богиня слегка улыбалась…

Странное поведение Богини заметил и комбриг, заговоривший с Ольгой о дальнейшей судьбе.

— Понимаю, — вздохнул тогда полковник, — все вам напоминает о нем. Держитесь! К сожалению, не вы первая. У нас было подобное. Девушка сама попросила о переводе в другой гарнизон. Вы как на это смотрите?..

— Не думала…

— Значит, держитесь? Молодцом! Но все-таки… все-таки… мы можем посодействовать переводу в Кабул. Согласны? — спросил лишь для проформы полковник, прекрасно понимая, что из этой дыры вырваться мечтает каждый.

Богиня отрицательно покачала головой.

— Как? Вы… не поедете?

— Зачем? — удивилась Ольга.

— Ну… — смешался комбриг, — переживания… все… вам напоминает о Викторе…

— Мне это не мешает быть здесь, — жестче, чем надо было бы, сказала Богиня, вставая. — Я могу остаться?

— Да, да, конечно! — окончательно растерялся полковник.

Пухлые губки тронула улыбочка… И тут же исчезла. Богиня, хлопнув дверью, ушла…

Полковник заходил по кабинету, разговаривая неожиданно вслух.

«Показалось. Твою мать, конечно, померещилось. Она что — мертвая, что ли? Просто на нервной почве такая. Не успела приехать, влюбиться, а тут на тебе… Вот и переносит по-своему. Каждый такое переносит по-своему».

В бригаде думали так же, глядя на невозмутимо-спокойную Богиню. Только женщины возненавидели ее пуще прежнего, утверждая, будто после гибели Витька Ольга даже похорошела.

Многие мужики втайне соглашались с этим, но, наверное, оттого, что стали посматривать на Богиню скорее не как на вдову, а как на женщину, вновь ставшую свободной.

При всем уважении к Юдину, его сослуживцы в самом глубоком своем подсознании улавливали подленькую радость от его исчезновения. Почти моментально офицерам становилось стыдно, и они торопились успокоиться тем, что жизнь никогда не останавливается и в ней самый главный удел — любить.

Думает ли так же Богиня? Вновь краснели от своих тайных мыслей мужики.

Богиня, оказывается, думала.

И месяца не прошло, как к ней стал захаживать Костенька Брыкин — молоденький лейтенантик-топограф. Существо нескладное, мечтательное, можно даже сказать, меланхолическое.

Походил Костенька на подростка. Был тих и вежлив. Даже с солдатами он разговаривал как-то испуганно: только на «вы» и не матерясь. Одним этим Костенька вызывал всеобщее к нему презрение, и в первую очередь — солдатское.

Раньше всех приходил Брыкин в свою комнатушку с особым режимом секретности и покидал штаб только к отбою. Многие вполне законно вывели, что Брыкин — стукач. Другие, более проницательные, предполагали, что лейтенант что-то пишет в своей комнатенке, но только не «оперу», а стишки. Если к Юдину за подобное проникались еще большим уважением, то Брыкину их простить не могли, считая его откровенно блаженным, по которому монастырь плачет.

За последние месяцы бригада пережила три потрясения — одно другого хлеще: приезд Богини; смерть ее жениха; и последнее, самое сильное — любовь Ольги к «юродивому», как прилюдно обозначал на всех офицерских собраниях Костеньку зам.

Бригада кипела от возмущения. «Дуканщице» могли простить все, вплоть до отчаянного загула с офицерами, при условии, что у нее перебывают все страждущие. Но такой вот преданной любви Ольге простить не могли, не хотели, да и не собирались.

Офицеры, видя Богиню, наливались кровью, размышляя, наверное, о том, что место, которое занял Костенька, подходит больше им, нежели «чахлому».

«Чахлый» же сразу после работы торопился к Богине, не замечая всеобщих ненавидящих взглядов. Чем они в модуле безвылазно занимались, было загадкой.

Даже Егоркин, которому Фоменко строго наказал подслушивать во время дежурств по женскому модулю, виновато хлопал глазами: «Разговаривают, товарищ лейтенант. Все время. Вернее, он слушает, а она говорит. Но тихо так. Ничего не разобрать. А потом вроде как поет. Ну, как бы песня. Только вроде как и не песня, потому что страшно очень становится».

У Фоменки вставали волосы дыбом, и он отпускал солдата, наказывая в следующий раз утроить бдительность.

Зам, уязвленный до глубины души выбором Ольги, начал потихоньку собираться с силами, чтобы сплавить «дуканщицу» куда подальше, но… события вновь понеслись галопом, и Богиней занялся сам комбриг.

Лейтенантик застрелился на рассвете… Солдат-посыльный спал и толком рассказать ничего не смог.

— Спал я, а товарищ лейтенант разбудили так осторожненько и сигарету спрашивают. Я удивился, потому что товарищ лейтенант никогда не курили, а у меня сигареты плохие — «Северные». Но он все равно взял и сказал, чтобы я спал.

Возле посмертной записки Костеньки и в самом деле в пепельнице одиноко лежал вдавленный бычок. А на листочке бумаги четким и твердым почерком было написано: «Никто не виноват. Я сам».

После того как «вольтанутого жмура» отправили в Союз, комбриг незамедлительно вызвал Богиню.

— Значит, так, — сразу перешел к делу полковник, — манатки собрать, все эти свои тампоны и мыльно-рыльные. Времени — двадцать четыре часа. Потом откомандируем в третий батальон. Задача ясна? Выполнять!

Комбриг повернулся к кондиционеру, меняя режим его работы, всем видом показывая, что разговор закончен.

— Саша! Сашочек! — вдруг прошелестело за слегка широкой покатой спиной, и рука, взявшаяся за рычажок, дрогнула: лишь одна женщина в мире называла полковника именно так.

Было это давно — лет двадцать пять назад. Уже и лица девушки не помнил полковник. Уже давно вместо него приходил во снах к комбригу какой-то размытый и вместе с тем одухотворенный образ некогда любимой женщины. Но вот голос ее, интонации он помнил всегда.

Именно этот голос впервые позвал его к себе. А полковник, тогда еще лейтенант, смотрел в окно, курил и внутренне весь дрожал, улавливая, как шелестит сначала платьем, а затем простынями его самая любимая женщина в мире. И очень скоро — а полковнику показалось тогда, что прошла вечность, — она позвала.

— Саша! Сашочек! Иди ко мне!

Рука сползла с рычажка. Побледневший полковник оглянулся. Полуобнаженная Ольга, прикрывая одной рукой груди, все явственнее склонялась в его сторону.

— Саша! Сашочек! — настойчиво шелестела Богиня и тянула к комбригу руку. — Иди ко мне! Ну, иди!

Голова у полковника закружилась. Мороз пробежал по коже. Затем жар охватил все тело. Страх и восторг смешались воедино. Комбриг растерянно провел руками по лицу и… сделал шаг вперед.

Что было потом — полковник помнит отрывисто, нечетко, размазанно: нежное и вместе с тем настойчивое женское тело; глянцевая и упругая кожа; скрипящий стул; волосы, нежными волнами падающие на его лицо; звенящий телефон, который раздражал так, что комбриг хотел разбить его кулаком, да сил не осталось; и голос, голос, вспоминаемый многие годы почти каждый день: «Любимый мой! Сашочек, Сашочек, обними! Крепче! Не отдавай меня никому! Не отдавай! Прошу! Не отдашь?»

Полковник лежал на столе. Раскачивалась и плыла над ним лампа на изогнутой хромированной ножке. Ольги рядом не было. В голове шумело. Во рту пересохло. Думать ни о чем не хотелось. По сравнению с тем, что произошло, все казалось мелочным, никчемным, ничтожным.

«Она вернулась! — улыбался полковник. — Она простила меня! Господи, неужели она простила меня?»

Жизнь постепенно возвращалась к обнаженному полковнику, крестом разбросавшему руки на столе.

«Дверь!» — спохватился комбриг. Ступая босыми ногами по полу, комбриг подкрался к двери. Она была заперта.

«Бред, — подумал полковник, опускаясь на стул, — определенно бред. Было или не было?»

Форма полковника была разбросана по комнате. Комбриг принялся разыскивать следы пребывания Богини. Безуспешно.

«Бред!» — уже более уверенно произнес вслух полковник, подходя к зеркалу. И… замер, рассматривая фиолетовую полоску на ключице.

«Сашочек, проснись! На службу пора!» — вспомнилось тут же полковнику.

Тогда он вскочил, поцеловал девушку, зашлепал босиком в ванную, где перед зеркалом и обнаружил темную бабочку, сложившую крылышки у него на ключице. И он стоял, смотрел на нее, улыбаясь, и пальцами нежно поглаживал тоненькую полосочку.

— Я тебя никому не отдам! Никогда! — шептал лейтенантик, и казалось ему в тот момент, что он землю перевернет, но сделает свою девушку самой счастливой в мире.

А потом внезапно возникла дочь командира полка и вместе с ней престижная командировка, которая выпадает одному из тысячи. И лейтенант мучился, потому что хотел уехать вместе с любимой. Но двух удач сразу не бывает. И офицер отправился за границу с дочкой комполка — своей молодой женой.

Уже там, в городе с красными островерхими крышами, дошел до него слух, что девушка умерла то ли при родах, то ли при неудачном позднем аборте.

…Голый полковник стоял перед зеркалом, закрыв глаза и безвольно опустив руки вниз. По лицу седого мужчины бежали слезы.

«Не отдавай меня никому! И позови, ночью позови! Я приду, только позови, Сашочек!»

На следующий вечер полковник зашел в магазинчик. Расплачиваясь за сигареты, он прошептал: «Жду… сегодня». Вышло это у него как-то жалостливо и просяще. Богиня склонила голову, пряча усмешку.

Появилась она в полночь, когда за бригадой, в зарослях камыша у реки, особенно мерзко выли шакалы.

Полковник выкурил больше пачки сигарет и основательно накачался водкой, когда в его домик вошла она.

Ночь для комбрига превратилась в сладостное парение: он возносился к звездам и стремительно падал вниз — в ласкающий холод морских пучин, его обдавали горячие сладкие потоки воздуха, желтые морские побережья принимали его в свои объятия, и нежные мягкие волны ласкали ноги.

Проснувшись, полковник с болью осознал, что рядом вновь пустота.

Днем он позвонил в магазинчик и до вечера не мог думать ни о чем, кроме желанной встречи.

Ольга появилась ровно в полночь. И приходила так постоянно.

Комбригу было особенно хорошо в те часы, когда огромная белая луна заполняла собой все небо, обливая округу мертвенно-белым погребальным светом.

Все, кроме встреч, теперь казалось полковнику ничтожным. Даже огромные потери. Люди начали гибнуть на боевых пачками. Уходили самые умные, сильные, отважные. Но комбригу было на это наплевать. Он жил в какой-то горячке, стремясь еще и еще услышать: «Сашочек, любимый мой! Иди ко мне! Иди!»

Бригада с затаенным ужасом следила за командиром. Полковник похудел, осунулся, говорил мало, выслушивал невнимательно и мыслями был где-то далеко. И все понимали, где.

Магазинчик опустел. За покупками теперь гоняли исключительно молодых. Встретиться с Богиней, особенно перед боевыми, считалось дурным знаком. У Фоменки при виде Ольги подгибались колени.

Оказавшись у «дуканщицы» за спиной, он вроде бы небрежно поправлял кепку, затем прикладывал правую руку к животу и напоследок ухватывал себя все той же рукой сначала за правый погон, а затем за левый. Делал он это быстро и незаметно. Только Богиня, вздрогнув, оборачивалась, смотрела пристально на согбенного лейтенанта, и верхняя губка ее поднималась, обнажая крепкие зубки. Фоменко ощущал этот взгляд, скукоживался, а ноги все быстрее уносили его от места нечаянной встречи.

Непонятный и ничем не объяснимый страх постоянно преследовал лейтенанта. По ночам ему стала сниться Богиня с фиолетовыми, скользкими волосами, Фоменко просыпался на влажной простыне, слышал посапывание и храп товарищей, мерный гул кондиционера, но окончательно успокоиться не мог. Ему казалось, что в темноте есть кто-то еще, кто вот-вот сомкнет пальцы на его глотке.

Фоменке хотелось в такие ужасные минуты спрятаться под одеяло и крепко-крепко зажмурить глаза, как делал он когда-то в детстве. Но сейчас он с сожалением и страхом понимал, что подобное не спасет и не поможет.

Лейтенант прижимал руки к груди и начинал горячо, бессвязно, жарко молиться. Собственно, никаких молитв он и не знал. Фоменко просто обращался к богу, о котором раньше никогда не думал, и просил взять под свою защиту. Лейтенант долго и старательно выговаривал свои просьбы, чувствуя, как постепенно остывает, высыхая, тело.

…Богиня в это время становилась совершенно бешеной. Всхрапывая и подвывая, как голодная одинокая волчица, она все сильнее впивалась в полковника, колотя его оттянувшимися грудями по лицу, чем доставляла комбригу особенное наслаждение.

— Фоменко! — остановил внезапно лейтенанта на улице комбриг. — Как мы тебя наказали за автомат?

— Никак, товарищ полковник, — ответил лейтенант, вытягиваясь.

— Значит, на «Черную горку», командиром заставы, — тут же решил комбриг. — Марш в строевую… Оформляй документы. Взвод ротному сдашь.

— Погубит она вас, — сказал побелевший Фоменко, который только что стал смертником.

«Черная горка» в зоне ответственности бригады была самым страшным местом, люди гибли там едва ли не каждый день, и откуда только вчера привезли убитого начальника заставы, четвертого за этот год.

— Что? — заревел полковник и с размаху саданул подчиненному кулаком в живот.

Лейтенант охнул, переломился и отправился в строевую часть.

А полковник и сам не мог понять, почему именно Фоменку он отослал на заставу. Какое-то чувство подсказывало, что здесь не обошлось без Богини.

Самым-самым донышком нутра комбриг ощущал, что вместе с Ольгой он стремительно летит в пропасть с мерзким, осклизлым, вонючим дном, что у него все пошло наперекосяк: он перестал руководить, и смерти многих подчиненных на его совести. А за это пора уже и расплачиваться. И за девушку, которую он предал много лет назад, тоже надо платить. И за других людей, которых он подсекал, поднимаясь по их костям вверх, тоже. Но полковник понимал цену расплаты, и ему становилось страшно.

В ночь после отъезда Фоменки Богиня была особенно прекрасна. И все последующее время тоже. Вплоть до смерти лейтенанта.

Когда Фоменко с простреленной головой покатился по откосу вниз, Богиня выдохнула и бессильно упала рядом с полковником. В ту ночь комбриг не получил ожидаемого и остался разочарованным.

«Ничего, — подумал, засыпая, пьяный полковник, — будет ночь, и будет песня».

Но на следующий день в бригаду внезапно нагрянула комиссия из Кабула, которая отстранила полковника от руководства и принялась за детальное изучение последних операций, стараясь выяснить степень виновности в гибели солдат и офицеров комбрига.

Даже с ходу, не вдаваясь в детали, было видно, что причиной всему был полковник. Особенно помогли следствию документы, аккуратно собранные «Шариком».

После того как комбрига под охраной отправили в Кабул, зам устроил огромнейшее застолье. Во главу стола «Шарик» посадил главного — генерала — и постоянно произносил в его адрес хвалебные тосты.

Когда в очередной раз зам упруго вскочил со стаканом в руке, генерал пьяно усмехнулся: «Не мельтеши. Скажи лучше, что за бабец в дукане? Хороший такой бабец. Чья?»

— Ничья.

— Приведи! — приказал генерал.

Зам бросился к Богине, холодея от мысли, что та откажет.

Подполковник турнул Егоркина из модуля и долго скребся к продавщице, умоляя хотя бы выслушать его.

Богиня, закутавшись в халат, немного потомила подполковника, заставляя несколько раз пересказывать историю приглашения, а затем, ущипнув его за подбородок остренькими коготками, сказала: «Пусть сам приходит!»

Бледный зам прошептал, заикаясь, эти слова в генеральское ухо, не дыша и ожидая скандала. Но генерал лишь засмеялся: «С норовом бабец, с но-ро-вом!» И начал неловко выползать из-за стола, придерживая огромный живот.

— Проводи! — приказал он заму, опираясь на его плечо.

Возле дверей он шуганул подполковника точно так, как зам незадолго перед этим прогнал дневального, и уверенно постучался. Дверь распахнулась. А зам всю ночь провел в коридоре, надеясь хоть чем-то еще услужить генералу.

Утром комиссия улетела в Кабул и вместе с ней Богиня.

Через пару месяцев во время Пандшерской операции целый батальон десантуры крайне неудачно и с огромными потерями высадился на горные хребты. Оставшиеся в живых были искрошены духами, как капуста на солдатские щи.

Эту армейскую операцию планировал тот генерал, что увез с собой Богиню…

ТОВАРИЩИ ПО ОРУЖИЮ

Солнце, точно подстреленное, стремительно падало за горы, окружавшие Кабул. В небе появился тоненький и едва заметный серпик луны. Тени становились невообразимо длинными, острыми. С заснеженных вершин порывами потянуло едва ощутимой прохладой. То и дело внезапные маленькие вихри-смерчи крутили на пустынной разбитой асфальтированной дороге пыль, обрывки советских газет и всевозможный мусор, сбрасывая его за обочину.

Больше часа топтался Сергей возле аэродрома на углу пересыльного пункта, надеясь добраться с оказией до штаба армии, который находится на другом краю города. Но машины, как назло, шли не туда, и к вечеру с каждой минутой их становилось все меньше. Близился комендантский час, после которого всем советским запрещено было покидать свои базы, не говоря уже о транспорте. Пешком по враждебному Кабулу никто, разумеется, не ходил. Особенно вечером и вдали от армейских постов. На подобную беспечность мог решиться или смертельно пьяный, или сумасшедший. Ни тем ни другим лейтенант не был.

Конечно, можно было бы переночевать на пересыльном пункте, который и создавался для того, чтобы люди, приехавшие или прилетевшие в Кабул на различные воинские базы и не успевшие попасть туда, могли найти приют и отдых до следующего дня, когда с рассветом поток советских машин и бронетранспортеров нарастал.

Но лейтенант был в Афгане не новичком, и спать на засаленном матрасе, всю ночь отбиваясь от злобных в своей прожорливости клопов, не хотел. Тем более что в штабе армии, в батальоне охраны, служил его друг. Каждый раз, приезжая по делам в Кабул, Сергей останавливался именно у него. Условия были комфортными, не сравнимыми с пересылкой. Штаб Сороковой армии по праву считался среди советских центром цивилизации в Афганистане.

Солнце скатилось за горы. Серпик луны прямо на глазах становился более отчетливым и серебристым, словно его взяли и только что окунули в проявитель. Афганские дувалы неподалеку постепенно теряли очертания, тонули в сумерках.

«Да-а-а, — думал Сергей, уныло куря очередную сигарету. — Видно, не судьба сегодня с Ленькой водки выпить. Зря звонил. Матросов, наверное, насчет бани точно договорился».

И лейтенант в сотый раз проклял духов, которые вдруг вздумали обстрелять их транспортную колонну именно сегодня. Да так, что в пути пришлось задержаться часа на три. Хорошо еще, что переход этот вышел без потерь, если не считать четырех легкораненых бойцов, сгоревший «КамАЗ» да подорвавшуюся боевую машину пехоты. Но это по меркам прошедшего боя было сущим пустяком. Тем более в районе Суруби. Там, если и начиналось побоище, то было оно куда более кровавым и затяжным, нежели сегодня. Так что нынешнюю поездку можно было смело считать простой экскурсией в столицу Афганистана.

Вдруг тоненько загудел мотор. Сергей насторожился и прислушался, окурок полетел на обочину.

Из-за поворота выскочил «уазик» и, не снижая скорости, пошел на лейтенанта, слепя ярким светом фар. Офицер отчаянно замахал рукой. Машина пронеслась мимо, а затем, проехав метров тридцать, резко затормозила. Лейтенант схватил небольшую брезентовую сумку и, придерживая другой рукой автомат, помчался вперед, стремясь рассмотреть номера. Они оказались с литерой «МЭ», что означало только одно — машина относилась к штабу армии.

Радостный Сергей распахнул переднюю дверцу и встретился глазами с полковником в новенькой, идеально отутюженной форме, который вопросительно смотрел на лейтенанта. Для страховки Сергей бросил взгляд за спину офицера. Места были свободны.

— Здравия желаю, — поднося руку к панаме и улыбаясь, зачастил лейтенант. — Не возьмете меня с собой, а то и машин уже нет? А вы, я смотрю, из штаба армии. По пути, так сказать… Подкинете?!

Сергей спрашивал только для проформы, нисколько не сомневаясь, что старший по званию лишь согласно кивнет головой. А как же иначе? Ведь все они здесь, на чужой и враждебной земле, — товарищи по оружию. По крайней мере, об этом так часто распинается начальник политотдела во время затяжных офицерских собраний. Да и случаев таких, чтобы отказывались подвезти, лейтенант не помнит. Всегда — пожалуйста.

Холеный полковник презрительно взглянул на выгоревшую грязную форму Сергея, а затем наигранно лениво спросил, точно сплюнул:

— Откуда, лейтенант?

— Джелалабад, шестьдесят шестая отдельная мотострелковая бригада, — продолжал по инерции улыбаться Сергей.

— Что, лейтенант, в Джелалабаде не принято представляться, когда видишь незнакомого офицера, тем более старшего офицера? — начал полковник вкрадчиво, а затем, видимо, не в силах больше сдерживаться, заорал: — Как стоишь, лейтенант? Смирно!! Это что за внешний вид? Да ты не офицер, а солдат из дисбата! Я сказал «Смирно»!! Мой водитель опрятней в тысячу раз! Тебе коров гонять, а не в армии служить! В глаза смотреть, лейтенант!! Распустились там все! Но ничего, мы найдем на вас управу! Смирно!! Приведем в подобающий вид! — все больше распалялся полковник, подпрыгивая на сиденье, и свежее незагорелое лицо его покрывалось частыми красными пятнами.

Остолбеневший Сергей попытался оправдаться, но — бесполезно.

— Смирно! — орал полковник, продолжая подпрыгивать, и махал перед носом лейтенанта мягким поролоновым кулачком. — Молчать! Устав забыл? Я сделаю из тебя человека! Фамилия?!

— Климов.

— Я сделаю из тебя офицера, Климов! Все дела брошу, но сделаю…

Затем полковник внезапно запнулся, осекся и взглянул на диковинные иностранные часы. Помолчал, подумал, демонстративно отвернувшись от Сергея, и прокричал напоследок:

— Доложишь комбригу, что полковником Швыревым из группы генерала Пельменникова на тебя был наложен арест. Смирно! Объявляю пять суток! За разгильдяйский внешний вид, а также за грубость и дерзость, проявленные при разговоре со старшим начальником. Проверю!

— Есть пять суток ареста, — козырнул лейтенант, нисколько не сомневаясь, что этот и в самом деле проверит.

С силой хлопнула дверца, и машина умчалась, швырнув напоследок в лейтенанта мелкие камешки.

Сергей закурил, пальцы его слегка дрожали. Офицеру было обидно так, как бывает обидно только ребенку, которого внезапно и абсолютно ни за что выругали, поставив затем надолго в угол. А он стоит там, уткнувшись в стенку, и не может понять, почему он здесь оказался, за какие такие прегрешения.

— Коров гонять, — произнес почему-то вслух уязвленный Климов и подумал о том, что поваляйся полковник под колесами грузовика, поелозь по земле, отстреливаясь, и он, лейтенант, посмотрел бы на форму Швырева, а вернее, на то, во что бы она превратилась.

А что пятна на форме, так это кровь раненого, которого он, Сергей, оттаскивал от горящего «КамАЗа», и ее так просто не отстирать, не то что сразу оттереть. Даже песком. Первое, что хотел сделать лейтенант у Леньки, так это именно форму в порядок привести. В такой и самому стыдно ходить. Не то что на люди показываться.

Но обо всем этом полковник так и не дал сказать лейтенанту.

— Сами, блин, устроили коровник, а теперь на меня спихиваете, — продолжал по-прежнему говорить вслух лейтенант, совсем как наказанный маленький ребенок. — Уроды. Туристические поездки себе устроили в Афган и радуетесь…

От того же Леньки Матросова знал Климов о существовании на территории штаба армии «группы Пельменникова». Чем занимались эти мордастые и сытые полковники, постоянно бегающие на цыпочках за своим вечно угрюмым и недовольным генералом, — не знал никто. Но то, что их все боялись, — это точно.

Шли они как-то с Матросовым по дороге от штаба армии. И тут Ленька внезапно схватил Климова за рукав и рванулся в сторону и вниз — к кустам за парапетом. Офицеры перемахнули через него и мигом растворились в густой пыльной зелени. Переждав некоторое время, Матросов осторожненько выглянул из укрытия, покрутил головой по сторонам, радостно выдохнул и пополз на карачках, задрав костлявую задницу, по осыпающемуся склону вверх. А выбравшись на дорогу, быстренько затрусил к своему батальону.

Война научила Климова лишних вопросов не задавать и в местах, где ты новичок, полностью и немедленно повторять действия более искушенных и опытных товарищей. Так они и мчались под уклон, время от времени сбиваясь на бег. От былого Ленькиного блеска не осталось и следа.

Война приучила Климова к тактичности. Поэтому недоумевающий и обескураженный лейтенант так и не спросил у Матросова, что же это его, боевого офицера, только за первый год в Афгане заработавшего своим горбом и кровью ордена — Красной Звезды и Боевого Красного Знамени — заставило ползать по кустам, как молодого причмоневшего бойчишку, службой, чужим климатом и «дедушками Советской Армии» задрюченного.

Только вечером, после хорошего пара под эвкалиптовые веники, привезенные Климовым в подарок товарищу, а также холодной водки, Леньку разобрало и он почти запричитал:

— К хренам собачьим эту службу здесь!! Как я тебе, брат, завидую. Если бы не мое последнее ранение — обратно в бригаду сбежал. Никакие бы врачи не остановили. Знаешь, от кого прятались? От полковника Бундина из группы Пельменникова. Эта группа только Генеральному штабу подчиняется. Пельмень только генералов и полковников дрючит, а его шестерки — всех остальных. Бундин среди них — даже не по пояс деревянный. Дурак дураком. Попался ему на глаза — считай, или строевой подготовкой будешь заниматься, раз сто мимо него пройдешь, или — сразу на губу. Он меня посадить давно грозится. А что? Подчиненных у них нет, дел — тоже никаких. Вот они, как ищейки, и бегают. Да и без этого все эти прикомандированные мне — поперек глотки. То мои бойцы им бассейн неправильно вычистили, то комнаты не так убрали, то дорожки возле их модуля плохо подмели. За-дол-ба-ли! Знаешь, что Пельмень придумал? Коров приказал привезти. Так их самолетом из Союза прямо сюда. Оказывается, он молочко парное любит, барин хренов. Но афганские коровы его не устраивают. А моим бойцам вместо службы — сено на зиму готовить! А!? Как тебе?

— Не может быть! — только и сказал обалдевший Климов, уже и забывший, как выглядит магазинное, а не только парное молоко.

— Может, — ответил расстроенный Ленька, которого комбриг представлял на Героя Союза, но тот в итоге получил только «Знамя». Московские штабные стратеги сочли, что второго героя по фамилии Матросов в истории советских Вооруженных Сил быть не должно. — Еще как может! Посмотри с тыльной стороны штаба — там коровки на пригорке пасутся. Кому война, а кому — мать родна. Пельмень со своими козлами уже всех достал. А что сделаешь? Чуть что — сразу стучат в Москву. Тут такие мужики с должностей слетали — не чета мне. В две секунды. Да кроме этих уродов у нас и своих «боевиков» хватает. Бляха-муха, мне бы только до замены досидеть. Не спалиться бы на какой-нибудь хрени. Чем выше управление — тем больше идиотов на квадратный метр. Короче, «…лежит на пригорке лейтенант из ТуркВО: не спит, не убит — задолбали его…»

Климов никогда не видел настолько расстроенным и обескураженным своего отважного друга, которого знал еще с училища.

Все это так поразило лейтенанта, что он захотел как можно быстрее разделаться с делами в штабе армии и оказаться в бригаде, где все привычно и знакомо.

Теперь же он стоял на дороге и думал о коровах и том молоке, которое, зажмурившись, потягивали каждый день прихлебаи Пельменникова, стараясь во всем походить на своего самодура шефа.

А еще лейтенанту было просто обидно. В принципе, даже не выговор, крик или язвительность надраенного до блеска полковника потрясли Климова, а то, что он остался стоять здесь, на дороге, которую уже основательно размыла подступающая тьма, что его, советского лейтенанта, не подвез, а бросил такой же офицер, бросил свой.

«Да какой свой, — вдруг озлобился Сергей, — крысак он тыловой. Точно, в комендатуру меня хотел отвезти, да позднего времени побоялся. Боевик хренов!»

Для Климова и его товарищей подобное определение пристегивалось прочно, как крепкий ремень к автомату Калашникова, к тем кабульским штабным офицерам, для которых вся служба была сосредоточена исключительно в штабе армии, или, как привычно говорили советские, — на горке.

Именно там штабные чувствовали себя как рыба в воде: отутюженные, холеные, четко щелкая каблуками и подчеркнуто отдавая воинскую честь. Причем чем старше по званию был начальник, тем небрежнее он все это исполнял.

Иногда Климову казалось, что у штабных исключительно своя война: тайная и невидимая — за ордена, звания и расположение начальства. И все свои силы они бросали именно на эти бои — подковерные. Но все время холуйствовать было делом утомительным. Поэтому штабные оттягивались на младших офицерах — лейтенантах, старлеях, капитанах, — особенно из периферийных гарнизонов, которых заносили в Кабул неотложные дела. Штабные обязательно старались их за что-либо выдрать. Как правило, за неловкое отдание все той же воинской чести, выбеленную солнцем форму или же за панамы.

Штабным, привычно сидящим весь день в кабинетах с кондиционерами, было невдомек, что форма имеет свойство выгорать, особенно под палящим афганским солнцем, тем более когда в казарму или палатку забегаешь только во время обеденного перерыва.

Когда лейтенант впервые попал в Кабул и увидел подобного рода штабных, снующих по прохладным высоким коридорам, с вечно озабоченными лицами, у него сложилось впечатление, что именно здесь находятся истинные труженики войны, ежедневно и ежечасно кующие победу советских войск в Афганистане. А он — Климов — бездельник, который не только путается под ногами постоянно занятых людей, но и все время отвлекает их от чрезвычайно важных дел.

Только потом, в другие приезды, лейтенант понял, какие это были «государственные дела». Кто-то разгадывал кроссворды. Кто-то почитывал книги, помещенные в верхних шкафчиках столов, которые тут же захлопывались, если входил старший по званию. Некоторые, в основном политработники, тщательно изучали свежие газеты и журналы, только-только доставленные самолетом из Ташкента. Другие перемывали кости сослуживцам и обсуждали физические достоинства неизвестных Климову официанток и продавщиц.

Проявляли «боевики» кипучую деятельность лишь в те минуты, когда невдалеке возникали высокие начальники. Тогда отутюженные и холеные «боевики» метались из кабинета в кабинет, задрав хвосты так, что от их натруженных спин шел пар. На фоне такой кипучей деятельности редкие штабные офицеры, спокойно и честно выполняющие свою работу, выглядели почти бездельниками.

Парадокс заключался в том, что стоило начальничкам исчезнуть, как «боевики» тут же успокаивались, вновь углубляясь в неразгаданные кроссворды, недочитанные книги и недорассказанные сплетни о местных бабах, а трудяги-офицеры почему-то продолжали методично корпеть над своими столами, как и раньше.

Время от времени в бригаду Климова приезжали проверяющие из Кабула. И лейтенант видел, что те же штабные работяги, невзирая на ужасающий зной или же пыльные бури, постоянно носились по соединению, стараясь не только понять все проблемы подведомственных им служб, но и помочь по мере своих возможностей. А сытые «боевики» и носа не казали из гостиницы, предпочитая проверять исключительно исправность кондиционеров, то и дело меняя режим их работы.

На боевые операции «боевики» тоже не стремились и отправлялись туда лишь в тех случаях, когда надо было «выписать» себе орден или медальку. Мол, принимал участие в боевых действиях по ликвидации бандформирования. При этом почему-то в наградном листе забывали указать, что дальше командного пункта, который, как правило, находится на безопасном удалении от места боев, «боевик» и не был-то нигде.

Впрочем, положа руку на сердце, Климов должен был признать, что это было и к лучшему. Чем ближе оказывался «боевик» к настоящим, а не нарисованным на карте боям, тем больше становилось в управлении бригады неразберихи, суеты, путаницы, а следовательно, и потерь.

Однажды одному такому боевику, отправившемуся за орденком, крупно не повезло. Пробыл майор в Кабуле месяца четыре и прилетел в их бригаду, чтобы оказаться на боевых. Не в цепи, разумеется, а на командном пункте. Но по дороге к горам ту часть колонны, в которой находился майор, собравшийся поднимать политический дух офицеров бригады в столь неподходящее время, духи отсекли и покромсали.

Климов хорошо помнит, что после того, как погрузили на боевые машины убитых и оказали первую помощь раненым, его бойцы принялись вытаскивать из бронетранспортера обгадившегося майора. А тот, намертво вцепившись в сиденье, орал, что здесь ему безопаснее. И когда вонючего «боевика», потерявшего в момент боя весь свой кабульский шик, все-таки выдернули из машины, — хохотали вокруг все. Хохотали так, что некоторые бойцы даже рухнули на землю от смеха.

Оказалось, что пропагандист не только не сделал ни единого выстрела, но и умудрился в брюхе машины разыскать чьи-то каски и нацепить одну себе на голову, а второй — прикрыть свое мужское достоинство.

Так что к месту посадки вертолетов вместе с убитыми и ранеными пришлось везти и майора, который, по слухам, умудрился все-таки втихую оформить себе контузию в бригаде и вырвать зубами в Кабуле у своих начальников наградной лист на орден Красной Звезды.

Злясь от этих воспоминаний все больше, Сергей механически топтался на дороге, прекрасно понимая, что машин больше не будет и в штаб армии он сегодня точно не попадет.

Вдруг невдалеке раздался выстрел, и пуля чиркнула по асфальту рядом с лейтенантом. Моментально сообразив, откуда стреляли, Климов сорвал автомат с плеча и рухнул на жесткую сухую землю. Упав, он перекатился в сторону и замер, щелкнув предохранителем и все плотнее вжимаясь в шершавые комки земли так, что казалось, они вот-вот продавят позвоночник.

Лейтенант долго лежал, вглядываясь в черные глыбы дувалов, которые на первый взгляд были безжизненны. Но Климов прекрасно знал, что там — в двухстах метрах от него — безусловно, существует жизнь. Только сейчас она затаилась, выжидая — мертв офицер или нет.

Лейтенант начал осторожно приподниматься, готовый в любую секунду отпрыгнуть в сторону и вновь прижаться к серой пыльной траве щекой. Затем он окончательно выпрямился и стал ждать, держа напряженный указательный палец на спусковом крючке.

По-прежнему в районе дувалов никакого движения, и вдруг Климов услышал поющих солдат десантной дивизии, которые, судя по всему, шагали сейчас на ужин.

«Никогда такого здесь не было, — растерянно думал Сергей. — Они что, с ума посходили — прямо перед нашими частями офицеров валить? Нет, это определенно пацан какой-нибудь. Выстрелил и сразу убежал. Тоже мне, снайпер. Взрослый с такого расстояния не промахнулся бы. А может, и взрослый. Только, наверное, обкурившийся. Черт их поймет, этих идиотов».

Климов презрительно и смачно плюнул в сторону дувалов, поднял панаму с земли, демонстративно выбил ее о колено и напялил на голову. Затем взял сумку и побрел на пересылку, думая о том, что спать ему лучше на улице, на лавочке, нежели в «клоповнике». О том, что его могли еще пару минут назад убить, лейтенант уже и не вспоминал. Наглые афганские клопы сейчас волновали его больше всего.

ЗАИКА

Когда взъерошенный комбат Ипатьев ворвался в кабинет командира полка и доложил, что в его батальоне рядовой Алимов похитил из оружейной комнаты автомат и продал его в соседский кишлак, полковник схватился за голову так, словно собирался ее раздавить, разом покончив с непрестанной лавиной неприятностей.

Недавно начавшийся месяц был сплошной цепью чрезвычайных происшествий в полку. Причем одно другого трагичнее.

На боевых в ущелье Зоркуль по глупости зеленого, а поэтому и совершенно бестолкового командира взвода зря погибло двое солдат. Тогда у полковника еще были силы, и он долго матерился, потрясая кулаками перед побледневшим, невнятно что лепетавшим лейтехой, и даже съездил тому пару раз в челюсть. Но, видимо, безрезультатно, так как у взводного взгляд по-прежнему был бессмысленным и застывшим. В Союз его было не отправить. Под суд отдавать — себе опасней. Черт знает, что может наплести офицер на допросах не только про сослуживцев, но и про командование части…

Должностей ниже взводного в полку не было, и полковник лишь скрипел зубами на обязательных утренних общеполковых разводах, натыкаясь взглядом на незадачливого младшего командира.

Не успели толком в части оформить две зряшные смерти, представив их, как водится, героическими, а комполка с замполитом отстоять свои, положенные в подобных случаях, несколько чрезвычайно неприятных минут «на ковре» перед командующим армией в Кабуле, как на посту номер пять раздается выстрел. Боец с простреленной грудью летит с вышки на сухую, выжженную солнцем землю. Самострел! Часовой, похрипев и подергавшись несколько минут, умирает, так и не придя в сознание в местном лазарете.

Над полком вновь нависло чрезвычайное происшествие, куда неприятнее первого. Полкач уже не ругался и не кричал. Стиснув зубы, он из последних сил, где уговорами, а где и щедрыми подарками, обстряпал дело так, будто подстрелил солдата из зеленки сноровистый и умелый духовский снайпер. Ход вообще-то не оригинальный и совершенно не блистал новизной. Почти все самоубийства в Афгане списывались на боевые или шальную вражескую пулю. И скатить бойчишку в небытие, навсегда вычеркнув из списков части, было гораздо проще, нежели служебно-разыскную собаку. Когда у саперов непонятно от чего внезапно сдохла всеобщая любимица овчарка Альма, половина полка стояла на ушах, полностью утонув в актах, отчетах и бакшишах-подарках нужным людям. А тут какой-то солдат…

На самострельщика оформили документы честь по чести: мужественная смерть при охране и обороне; в строевой части отпечатали наградной лист в двух экземплярах, где вывод чеканен: «За мужество и героизм, проявленные в боях с бандформированиями мятежников при оказании интернациональной помощи Республике Афганистан, достоин награждения медалью „За отвагу“ (посмертно)».

Обычно в таких случаях не скупились на орден Красной Звезды. Но чрезмерно зол был комполка на самоубийцу и поэтому «Звездочку» зарезал. Хотя погибшему, надежно упакованному в цинк, было уже все-равно, какого качества и цвета коробочку получат родители через несколько месяцев в военкомате.

Наградной секретной почтой ушел в Кабул. По телефону засекреченной связи, где голос булькает, пузырится и расслаивается на части, командир полка выслушал начальника штаба армии. После чего выкурил чуть ли не всю пачку «Явы». Тем не менее гроза прошла стороной, и комполка начал переводить дыхание.

И вот — новая беда. Ее вестник — комбат второго батальона — по-прежнему молча стоит перед полковником, переминаясь с ноги на ногу.

Враз осунувшийся командир полка мертвым взглядом указывает вошедшему — своему заместителю подполковнику Яцыне — на стул.

Наконец комполка разжимает кулаки, закуривает и, глядя на карту Афганистана, почти целиком укрывшую стену, глухо выдавливает:

— Давай, Ипатьев, только подробнее.

Сухощавый майор подносит кулак ко рту, откашливается, а затем, поглядывая то на бесстрастного командира, то на моментально насторожившегося Яцыну, начинает:

— Сегодня утром обнаружилось, что не хватает автомата. Мы проверили оружейную комнату, караульное помещение и расположение. Автомата нигде не было. Дежурный по контрольно-пропускному пункту прапорщик Аверьянов вспомнил какой-то разговор, который был ночью. Аверьянов слышал его сквозь сон и не придал…

— Так всегда, мать вашу, — начал материться ощерившийся Яцына, и усы его встали торчком, — слышал разговор и лень башку от подушки оторвать. Хорошо службу несем — заходи в полк душман и режь всем глотки.

Комбат беспокойно слушает, как замкомполка начинает вспоминать всех чертей и матерей, монотонно, как шаман перед костром, раскачиваясь на стуле. Перебрав поименно всех и вся, подполковник замолкает, недовольно морщится и смотрит на командира, стараясь попутно угадать, в какой точке Афганистана находится его застывший взгляд.

— Продолжай, только по делу.

— Если по делу, то следующее. Рядовой Алимов заступил на КПП. Вечером выдвинулся в столовую, затем — в казарму. Увидел, что оружейная комната открыта и рядом никого нет. Алимов взял из пирамиды первый попавшийся…

— Пирамида тоже была нараспашку? — заледенел Яцына.

— Да.

— Хорошо, — покрутил головой подполковник, — а потом?

— Ну, значит, Алимов взял автомат и спокойненько вынес его. Он ведь был в наряде и ничего не боялся. Все бы подумали, что это его оружие. Кстати, на этом мы его и зацепили. Потом он спрятал его в туалете, а вечером договорился с Одылом, этим бачей из кишлака, который постоянно ошивается рядом с КПП, что ночью продаст автомат за шестьдесят тысяч афошек. И — продал.

— А в зеленке он не меньше ста сорока стоит, — заметил, зло усмехнувшись, Яцына, — наварил бача на придурке. Наверное, к дембелю боец готовился, деньги на подарки собирал?

Комбат согласно кивнул.

Яцына лишь развел руки в стороны, покачал головой и вопросительно взглянул на командира полка.

Полковник взглядом указал комбату на стул, и майор осторожненько примостился на его краешек, готовый тут же вскочить по стойке смирно.

— Кто знает? — вкрадчиво спросил командир полка.

Комбат облизал губы и принялся загибать пальцы:

— Алимов, взводный Рычкалов, ротный Зайнуллин, прапорщик Аверьянов и дежурный по роте.

— Значит, так, — полковник грудью навалился на стол и начал тихо, но жестко чеканить каждое слово: — Алимова на гауптвахту. На трое суток. Сам придумаешь за что. И всем молчать об этом. Всем! Никому ни слова. Иди, Ипатьев. И смотри, чтобы особист об этом не узнал. Ему, ясное дело, заниматься нечем, а орденок получить хочется. Так он тебе в первую очередь дело пришьет. А нам — вдогонку.

— Понимаю, — сумрачно буркнул комбат. — Будут молчать.

— Надеюсь, — устало вздохнул полковник.

После того как Ипатьев осторожно затворил за собой дверь, командир тяжело выдохнул и обмяк, опуская руки на черные массивные подлокотники антикварного кресла, которое преподнесли полковнику после одной из операций шустрые разведчики.

— Дело — дрянь, Николай. Если до утра не найдем автомат, причем наш, советский, а не китайский ширпотреб, не гарантирую, что об этом не станет известно в Кабуле. Заклятых друзей у нас с тобой предостаточно. На одном особисте свет клином не сошелся. Всем нужны наши должности. Представляешь, что будет?

— Представляю, — лязгнул зубами Яцына и выматерился, — двадцать лет в сапогах, и все понять не могу, почему из-за какого-то бойца, которого ты и в глаза не видел, с тебя семь шкур снимают?

— Прекращай, — оборвал подчиненного полковник, — об автомате думай. Одыла мы теперь не достанем, да и времени нет. Долгая это песня, когда все тихо и тайно делаешь. Остается одно — любой ценой, но до завтрашнего утра автомат найти. Есть мысли?

Полковник с такой интонацией произнес слово «найти», что у Яцыны, хорошо изучившего командира за год совместной службы, не возникло никаких сомнений в своих дальнейших действиях.

— Мысли есть, — ответил подполковник. — Рота тяжелых машин из Хайратона. Всю разбитую технику они уже загрузили и завтра уходят вместе с нашей колонной. Так что, можно сказать, некогда им будет спохватываться. Глаза продрали, хари всполоснули, похмелились — и вперед.

Командир внимательно посмотрел на собеседника. Полковнику скоро заменяться, и в Союзе ожидало его повышение. А на свое место прочил командир именно Яцыну, отстаивая толкового заместителя на всех уровнях. В полку не сомневались, что быть Яцыне со временем командиром. Если, конечно же, ничего чрезвычайного не случится.

— Кто исполнит? — лишь для проформы поинтересовался полковник, заранее зная ответ.

— Бусыгин.

— Только меня не упоминай, — заметил на прощание командир.

— Обижаете, — искренне обиделся Яцына, — все на себя беру. Вы-то при чем?

— С богом, — сказал напоследок полковник, трижды постучав по подлокотнику. — Что Бусыгин хочет, то он получит. Но поторгуйся с ним, поторгуйся, а то жадноват стал товарищ гвардии старший прапорщик в последнее время. Жадноват.

Через полчаса подполковник Яцына беседовал со старшиной первой роты Бусыгиным Валентином Трофимовичем.

Был Бусыгин необычайно проворен, исполнителен и услужлив. Никто лучше старшины не мог на боевых приготовить для командира и его зама сочный шашлычок из свежайшей баранины и достать к нему бутылочку русской водки пакистанского разлива. Но это не было простым лакейством со стороны хитрого прапора. Благодаря сотне мелких и не очень услуг Бусыгин также пользовался благами, которые были доступны лишь полковой верхушке.

Валентин Трофимович наряду с полковником и несколькими подполковниками запускал лапу в продовольственный склад. Оттуда таскали ему солдаты говядину, кур, масло, компоты, маринованные огурчики и прибалтийские шпроты, захлебываясь по дороге в собственной слюне, так как наличие продуктов на складе совершенно не означало их присутствия в офицерской столовой, не говоря уже о солдатских.

Бусыгин постоянно пасся в военторговском магазинчике и уже лично под покровом ночи таскал к себе в комнату дефицитное импортное тряпье и стереотехнику, которые доставались лишь особо храбрым офицерам из простых смертных и привычно — полковому начальству.

Помимо этого прапорщик частенько отправлялся в краткие командировки в Союз, везя подарки к праздникам семьям командира и его зама, не забывая завернуть на парочку деньков и к себе домой.

Проще говоря, гвардии старший прапорщик жил по правилу — я для вас все сделаю, но и вы меня не обделите. До сих пор — не обижали.

Внимательно выслушав мрачного Яцыну, старшина с сомнением покачал почти квадратной головой.

— Сложная работенка!

— Проси, что хочешь, — нетерпеливо оборвал его взвинченный подполковник, — командировку в Союз, медаль. А хочешь — в Кабул рванешь недели на две. Спирт получишь. Килограммов пять. Оторвешься там по полной с госпитальными шлюхами.

— К ордену бы хорошо, Николай Степанович, — вкрадчиво прошептал прапорщик.

— Будет тебе «Звездочка», — подвел итог неприятному разговору подполковник.

Бусыгин обиженно засопел, а потом выдавил:

— Мне бы «Боевого Красного Знамени».

Яцына просто задохнулся от подобной наглости прапорюги. Даже он, неоднократно ходивший с батальонами и ротами в горы, два раза раненный, не прятавшийся от пуль за спинами подчиненных, не имел подобного ордена. Редкой была подобная награда в полку.

— Судите сами, — монотонно загудел Бусыгин, и лишь глаза его хитро поблескивали из-под кустистых седоватых бровей. — Если попадусь — все на меня. Никто не заступится. В одиночку на танк иду. Разве не так?

— Так, — честно признался подполковник.

Бусыгин тихо сопел, опустив голову, и всем своим видом давал понять, что он и пальцем не пошевелит, не добившись своего. Яцына молча скрипел зубами, собираясь с мыслями.

— Лады, будет тебе орден, — отрезал заместитель командира полка и, не пожимая руки Бусыгину, пошел прочь, понимая, что останься он еще на минуту, и быть прапорюге нещадно битым.

Следующим ранним утром командир полка вместе с начальником штаба полка провожали боевую колонну, которая сопровождала разбитую технику в Союз, увозимую ротой тяжелых машин. Начальник штаба привычно выстреливал параграфы инструкций в офицеров и солдат.

Вдруг подполковник осекся, а шеренги разом сломались, полуобернувшись в сторону трейлеров.

— Сука, убью тебя! Сученок гребаный!! — раздавался из-за машин истошный крик, перемежаемый звуком ударов. — Урою, Заика! Мать твою…

Начальник штаба покосился на командира. Полковник неуловимо качнул головой, и начальник штаба, будучи в полку новичком, опрометью, как мальчишка, бросился за машины, где удары становились все чаще, и их звук все настойчивее подавлял речь заикающегося человека:

— Б-б-больно! Н-н-не н-н-на-д-д-до!

К командиру полка вернулся запыхавшийся начальник штаба.

— Прапор с Хайратона. Солдата ремнем бьет. Пряжкой. И ногами. Кровищи вокруг — море!

У командира брови удивленными уголками вверх.

— Боец автомат потерял. Утверждает, что украли. Но, сами знаете, что за народ в этой роте — наркоманы, ворье и пьяницы. Командиры — такие же. Все время по Афгану колесят, а контроля — никакого. Прапор их все время пропьянствовал у нас во втором модуле, а теперь порядок стал наводить.

— Не так наводит, — строго заметил командир полка.

— Автомат все-таки, — развел руками подполковник. — Я его понимаю. Главное, чтобы не до смерти и не у нас в полку.

— Автомат — это серьезно, — сказал кто-то из строя. — За него шею сворачивают. А могут и под трибунал подвести.

— Да нет. Пацан отлежится. А пока до Харитона доедут, новый «калаш» купят. Лучше прежнего. Бачи им даже номера бесплатно перебьют. Они ребята богатые, не то, что мы, — возразил кто-то все в том же строю, и все согласно засмеялись.

Командир резанул взглядом расползшиеся шеренги, и смех тут же оборвался. Вновь стало слышно, как стонет, поскуливая, солдатик, доказывая, заикаясь, что ни в чем не виноват. Доносился до строя и второй голос, грубее и жестче, суливший бойцу такие муки, где предыдущие за три месяца покажутся ему прогулкой в рай.

Полковник вновь кивнул, и начальник штаба деловито и размеренно продолжил инструктаж, говоря громче обычного. Строй напрягся, забывая об инциденте.

Через пять месяцев на плацу, под оркестр, на общем построении части ее командир полковник Яцына вручал старшине первой роты Бусыгину Валентину Трофимовичу орден Боевого Красного Знамени.

Новички полка смотрели на бравого старшину с уважением и завистью. Ветераны недоумевали, попутно гадая, где и как и перед кем смог прогнуться Бусыгин… Но так ничего и не надумали. Даже Ипатьев уже забыл о появившемся когда-то в его батальоне автомате с перебитым номером.

Лишь Яцына все помнил и, пожимая руку прапорщику, подумал: «Нет, прапорюга, воздастся тебе за наглость на этом свете. Бля буду, воздастся. И лучше бы здесь, в Афгане, не отходя, так сказать, от кассы».

Еще до восхода солнца группа душманов из девятнадцати человек, возглавляемая молодым, но чрезвычайно опытным и бесстрашным командиром — двадцатитрехлетним Замоном, заняла исходные позиции. Информация была точной, и моджахеды знали наверняка, что именно сегодня колонна шурави будет проходить по этой дороге.

Замон точно и грамотно указал каждому бойцу его позицию, не забыв обстоятельно проинструктировать, как тот должен вести себя во время предстоящего боя. Люди, гораздо старше командира по возрасту, внимательно и сосредоточенно выслушивали слова наставлений командира, уважительно качая головами. Да и как им было не благоговеть перед бесстрашным Замоном, который не только лично сжег девять единиц бронетехники шурави, но и проявлял в боях с ними такое бесстрашие, что сам легендарный Ахмад Шах Масуд сначала пригласил его на беседу, долго расспрашивая о жизни, а затем назначил командиром ударного отряда, направляемого в самые ответственные районы боевых действий.

Определив каждому подчиненному его задачи, Замон еще раз обошел место предстоящего боя, стараясь понять, все ли он учел при подготовке к нему. Рядом с командиром двигался девятнадцатилетний Хасан — новичок в их отряде.

Замон сознательно держал Хасана рядом с собой. Тот был молод, неопытен, и командир, понимая, что из Хасана выйдет в последующем отличный боец, держал его подле себя.

Но у подобной опеки было и еще одно обстоятельство — схожесть судеб Замона и Хасана, о чем командир никому не говорил. Оба они в детстве рано лишились родителей, жили по родственникам, не по своей воле попали в правительственные войска, где подвергались таким пыткам и издевательствам, что обоим пришлось бежать на сторону врагов, которые в итоге оказались заботливее и человечней многих прежних сослуживцев.

Глядя на то, как напряженно Хасан держит автомат в руках и настороженно озирается по сторонам, Замон мягко улыбнулся и, заикаясь, сказал по-афгански: «Не бойся, Хасан. Мы их победим. Обязательно победим. Велик Аллах и милостив!»

КАК РОЖДАЮТСЯ ГЕРОИ

В армии журналистов любят. В Афганистане их любили тем более. Ну, кто, скажите на милость, не хочет, чтобы его показали по телевизору или хотя бы написали про его героические поступки в газете… Начальство обратит внимание, медалькой наградит, так, говорят, бывало… Только вот заковырка — почти все журналисты предпочитали почему-то не афганскую глубинку, а ее столицу.

Нет, поначалу приезжали, были полны желания исколесить всю горную страну, побывать в каждом ее закоулочке. Но быстренько усекали, что вляпались в настоящую войну со всеми вытекающими из этого неприятностями, и моментально принимались за сбор материалов исключительно в Кабуле.

Как ни крути, но это гораздо лучше, нежели твоя не самая удачная фотография в аккуратной рамочке и некролог в родной газете, подписанный, как всегда, интригующе: «группа товарищей».

Поэтому на афганской периферии, во всех этих Гардезах, Шиндантах, Джелалабадах, Баграмах, Газнях, не говоря уже об Асадабадах, Барраках, Рухе, Лошкаревках и им подобных, давно забыли о мастерах пера и телеэкрана… И перестали пытаться отделять зерна от плевел, угадывая, кто же так лихо заворачивает сюжеты в статьях — кабульские «герои» из штаба армии или работники печати, опьяненные сначала дармовым спиртом, ну а затем, под него, такими историями, что даже искушенным сценаристам вестернов из Голливуда не снились.

На отдаленных военных базах от публикации к публикации продолжали постигать нехитрые законы околовоенных интриг: чем дальше от фронта, тем больше побед; чем меньше стрельбы наяву — тем больше ее в рассказах, где все как на подбор — снайперы, секретные спецназовцы, ладные парни одним махом семерых побивахом, ну и тому подобное.

В афганской глубинке: пустынях и посреди гор — серые от пыли, тощие работяги войны незаметно, спокойно делали свое дело: ходили на боевые; жарились на раскаленной броне; елозили по земле, стараясь не поймать телом горячую пулю. А в Кабуле под кондиционерами сытые штабные «боевики» (особенно много этих бездельников расплодилось почему-то в политотделе армии) повествовали залетным журналистам о своих подвигах, количество которых становилось от стакана к стакану все больше.

На периферии махнули рукой и перестали ждать к себе тружеников пера или тележурналистов…

Вот почему в Н-ском соединении пришли в такое смятение и восторг, когда узнали, что к ним направляется сам Александр Брюханов — известный на весь Советский Союз журналист, который успел до сего момента побывать на дне Марианской впадины, в кратере действующего вулкана и чуть было не улетел с межконтинентальной баллистической ракетой в Тихий океан, да вовремя оторвался от стабилизатора.

Дивизия забурлила, в ней начал срочно создаваться штаб по приему дорогого гостя. Сопредседателями, как водится, стали командир и начальник политического отдела. В состав комиссии вошли самые «занятые» люди соединения: заместитель начальника политотдела по работе с местным населением (полезные дела для Пети — связь с аборигенами, а также фактура, натура и типаж); инструктор политотдела по культурно-массовой работе (спирт, закуска, баня и на всякий случай девочки из медсанбата), если Брюханова потянет после первых двух пунктов стандартного, принятого среди всех советских в Афганистане гостеприимства на гарнизонную экзотику; заместитель начальника политотдела по комсомольской работе (пара-тройка героических примеров из жизни местных комячеек, а также, как живое подтверждение этому, два штатных, заинструктированных и вызубривших свои легенды наизусть «отличника боевой и политической подготовки»).

К моменту, когда вереница бронетранспортеров устало вползла в дивизию, там уже все было готово к приему журналиста.

Товарища Брюханова встретили безразмерными улыбками и сразу же гурьбой повели в баню — чуть ли не собственноручно отмывать от пыли и грязи, осевшей на дорогого гостя в огромном количестве по дороге.

После этого героем-журналистом прочно завладели сопредседатели. Бережно подхватив его с обеих сторон под руки, они увлекли дорогого гостя в апартаменты. Отдохнуть не дали, развлекая разговорами в конфиденциальной обстановке.

К чести гостя, он оказался не сибаритом, начисто отвергнув местные роскошества: холодную в морозных жилочках водку, чистейший спирт, жареное мяско и принарядившихся накрашенных «штатных давалок». Всему этому Брюханов предпочел пустынный полигон, где до одури, до звенящей глухоты настрелялся из автоматов, пулеметов и пистолетов. Именно так «спецназовец пера», как он себя называл, закалялся внутренне, попутно проникаясь темой войны.

Всласть порассказав о себе, трепетно замирая при каждом щелчке диктофона и насладившись общением с высоким гостем, сопредседатели передали Брюханова подполковнику Макокину. Бросили на местные афганские проблемы, так сказать.

Глаза подполковника засверкали, как газоэлектросварка, и он мгновенно насел на Брюханова.

(Короткий рассказ подполковника Макокина, напетый им самим в диктофон журналиста)

«Представляюсь: Макокин Николай Николаевич. Воинское звание — подполковник. Должность — заместитель начальника политического отдела по работе с местным населением. Не удивляйтесь, Александр, когда узнаете, что я здесь всего четыре месяца. За это время многое пришлось пережить. Да! (Долгое тяжелое молчание.) И гибель товарищей, и обстрелы, и познание цены настоящей дружбы.

Кстати, совсем недавний случай.

С агитотрядом, ну, это такое наше секретное специальное подразделение, которое ведет тайную пропагандистскую работу среди афганцев и душманов, мы поехали в этот, как его?.. (голос третьего, присутствующего при беседе для уточнения тяжелых, с точки зрения Макокина, названий кишлаков и провинций, лейтенанта из того самого „секретного и тайного“ агитотряда: „Таджикан“)… во, верно, Таджикан! Не буду вам рассказывать о дороге — это ужас, а не дорога. Как сворачиваешь за перекресток направо — сплошные засады. Но мы все-таки прорываемся к Джабалям, а затем к Таджикану. А Таджикан — это уже начало дороги на Саланг. Справа — горы отвесные. На них дома что ласточкины гнезда. Слева — бурная река. Не река, а экспресс. Непростое место, скажу я вам. Очень непростое. Но надо ехать. А как иначе? Ведь работа наша такая, приказ и еще, как его там, во — долг. На этом участке трубопровод, который из Союза идет, постоянно бьют. Вот мы и рискнули. Поехали туда договор заключать. Мы им керосин, а они за это трубу не бьют — охраняют. Приезжаем, значит, „наливники“ расставляем, которые керосин привезли. О! Вы видели, Александр, как горят „наливники“?.. (долгое горестное молчание)… Не приведи господь. Как факел. В момент. Из водителя — бифштекс пережаренный. Ну, значит, приходят местные авторитеты, старейшины, по-нашему говоря. А мы им в подарок привезли муку. Смотрю я на одного старейшину, и вроде бы он мне главным показался. Все с ним уважительно, на „вы“ и за ручку. Ну, думаю, непростой авторитет!

И точно. Присмотрелся, а это мулла. Подумал я и принял волевое решение. Муки все равно на всех не хватит — всего три мешка. И я решил их мулле отдать. Какие были благодарности, Александр! Он меня за руку трясет. „Дуст, дуст!“ (это друг по-нашему) кричит.

(Лейтенант при этих словах вздрогнул, как от удара. „Идиот, — подумал он, — слова „дуст“ в природе нет. Одно-единственное слово, и то выучить не можешь. Не „дуст“, а „дост“, чувырло“.)

Короче говоря, он мне признается сразу же: „Я на вас засаду организовал. Хотел после митинга напасть. Но теперь мы ваши самые верные друзья. А вы мой наилучший друг, товарищ подполковник Макокин!“

Таким образом выручил я людей из беды. Машины спас. И дружбу нашу, афгано-советскую, укрепил. А все оттого, что смотрел чуть-чуть зорче, чем другие, в обстановку врастал, разобраться во всем пытался. Опять же, интуиция не подвела».

(Окончание рассказа. Остановка диктофона.)

В комнате наступила тишина. Александр Брюханов трепетал в унисон мужественному подполковнику, красное лицо которого стало бордово-фиолетовым.

Глаза лейтенанта расширились.

(Мысли третьего — лейтенанта, комментирующие историю Макокина.)

«Вот врет! Как сивый мерин. Какие же ты здесь четыре месяца? Второй только-только пошел. И в Таджикан ты ездил первый и, наверное, последний раз в жизни. Да и вообще это был твой единственный выезд куда-либо. Но зато какой!

После обеда мы приехали в полк, стоящий перед Джабаль-ус-Сараджем. Ничего страшного по дороге к нему нет. Днем, по крайней мере. Ведь по всему пути наши посты.

Под вечер Макокин исчез. Ушел куда-то с местным офицером.

Утром, когда надо было отправляться, подполковника еще не было. Наш старший несколько раз посылал за ним в разные стороны гонцов. Наконец начальник появился. Видно, силен был еще вчерашний заряд, если и сейчас его раскачивало из стороны в сторону, как корабль в добрый шторм.

Чуть не упав, Макокин с трудом вскарабкался на бронетранспортер, приладил на себе бронежилет и недовольно буркнул: „Вперед!“

Запах перегара надолго парализовал не только меня, но и всех находящихся рядом.

С большим опозданием мы появились в Таджикане, хотя, в принципе, от полка до него рукой подать. Афганцы из провинциального комитета партии, с которыми мы собирались вместе работать, к этому времени покрылись уже толстенным слоем пыли, которую выбрасывали из-под колес проезжающие машины. Увидев нас, афганцы бросились навстречу, что-то радостно выкрикивая, и работа закипела.

Пока мы распределяли керосин и подписывали договор со старейшинами кишлака, Макокин безжизненно сидел в тени. Окружающее абсолютно не интересовало его. Но как только он заприметил чай, принесенный афганцами из кишлака, то моментально ожил и, забыв о всех гепатитах, амебиазах, брюшных тифах и паратифах, на которые щедра здешняя земля, чуть ли не залпом опустошил три чайника. После этого зашевелился и вялыми жестами подозвал меня.

— Как дела, Серега?

— Нормально. Только вот надо было бы тот единственный мешок муки не по горсточке всем раздавать, а мулле подарить, целиком. Толку от этого больше будет.

— Почему не поровну? Обидятся люди!

— Наоборот. Не поймут, если уравнивать будем. Ведь мулла для них и бог, и царь. Психология у них такая. Да и сам мулла добрее станет.

— Рабская психология, — пожевал губами Макокин, тайно продавший два мешка муки накануне в дукан, но сделал все так, как я ему и присоветовал.

Мулла довольно улыбнулся: „Мы не сделаем вам никакого вреда. Будьте уверены. Но что дальше произойдет, за кишлаком Уланг, не знаю и безопасность не гарантирую“.

Я был твердо уверен, что и здесь особой безопасности гарантировать нам он не может. Но не стал этим делиться с Макокиным, а лишь перевел краткую речь длиннобородого старика.

Подполковника враз подменили. Побледнев, он зайцем заметался между машинами. Мы с муллой проводили его непонимающими взглядами.

— Быстрее, быстрее! — подгонял солдат пинками Макокин. — Уезжаем! Банда Уланга на подходе. Возможно нападение.

Вмешиваться было делом совершенно безнадежным, и вскоре мы были дома».

(На этом внутренний монолог заканчивается.)

«Наверное, подполковник переживает все заново», — понимающе подумал тактичный Брюханов, искоса поглядывая на Макокина, а вслух задумчиво протянул: — Да-а-а!

— Такие вот дела, товарищ журналист, — четко подвел итог Макокин и тут же спросил: — А в газете про это напишете? Неплохо было бы, знаете, чтобы в стране узнали, чем мы тут занимаемся!

— Непременно, — с чувством сказал Брюханов, крепко пожимая офицерам руки на прощание. — Непременно. Экземпляры я вам обязательно вышлю.

На следующее утро в сопровождении мощной бронегруппы, которой можно было бы при желании очистить от духов весь Панджшер, журналист выехал на самую безопасную, а следовательно, образцово-показательную заставу. После чего вся «броня» дружно ушла на Кабул.

И с этого самого момента во всей дивизии потеряли всякий покой. Газеты дотошно исследовались от первой до последней страницы. Но статьи нигде не было.

Шли дни, недели, месяцы. Постепенно в соединении угасли последние надежды. Все плюнули на Брюханова да и забыли о нем. Лишь почерневший и похудевший Макокин продолжал упорно терзать на невзрачном пункте фельдъегерско-почтовой связи только что привезенные кипы газет. А не найдя ничего, привычно шел заливать горе спиртом.

И вдруг в одном из журналов Макокин увидел огромнейшую статью журналиста Брюханова. Подполковник впился в нее глазами. И чем дальше он продвигался в чтении, тем больше вытягивалось его лицо. Статья была та и не та одновременно.

В ней присутствовали: выезд; мешки муки; Таджикан; страшная дорога до него; обугленные «наливники», а в них «бифштексы». Все это было, и даже больше того, о чем рассказывал заместитель начальника политотдела. Но не было здесь самого главного, самого основного — Макокина. Везде присутствовал лишь один Брюханов.

Именно он, журналист Брюханов, прорывался к Джабалям, отбивался от Уланга в Таджикане, разбрасывал муку с бэтээра служителям культа, сведя тем самым почти на нет военный конфликт в Афганистане.

Макокин завыл дурным голосом, разорвал журнал и бросился в модуль — заливать горе самогоном. Тот вскоре закончился, и подполковник начал втихаря ликвидировать одеколоны и лосьоны, стоящие у офицеров в тумбочках.

Короче говоря, с Макокиным от внезапного горя и постоянного пьянства приключилась белая горячка. Его подлечили и отправили в Союз — от греха подальше. Ведь родина должна не только знать своих героев в лицо, но и принимать их обратно…

НОЧНОЙ ПАТРУЛЬ

Лейтенант только-только пришел в батарею, а солдат отслужил в ней два года. Он был дембелем и считал последние предотъездные дни, старательно вымарывая их в небольшом календарике. Может, боец и уступил бы командиру взвода, вернул молодым деньги, которые отобрал для последних закупок. Но события разворачивались на глазах всего подразделения, и обуревший дембель не только не пятился назад, но еще больше наглел, опустив левую руку в карман, а правой лениво почесывая голую грудь.

Короче говоря, нашла коса на камень, и лейтенант не сдержался.

Он выбросил правую руку вперед, метя солдату в подбородок. Дембель оказался на удивление проворным — постарался увернуться, дернулся, но неудачно. Железный кулак, скользнув по лицу, пришелся как раз на кадык.

Дембеля бросило на взводного. Тот сделал шаг в сторону, и солдат рухнул на пол, захрипев и покрываясь потом. Кровь брызнула из носа и ушей. На раскрытых губах распустилась причудливым цветком розовая пена.

Облепившие место стычки солдаты, минуту назад радостно перемигивавшиеся и строившие рожи, теперь топтались в нерешительности и вопросительно таращили глаза на командира.

— Плащ-палатку, — скомандовал лейтенант, склоняясь к неподвижному телу.

На брезент уложили полумертвого дембеля и бегом потащили в санчасть.

Начальник штаба полка разъяренно мерил шагами кабинет и орал так, что тряслись стаканы на тарелочке возле графина.

— Ты убить его мог, идиот! Ладно, вправили ему горло! А если перелом? Сил много? В горы корректировщиком ходи!

— Да я…

— Молчать! — рубанул кулаком по столу подполковник.

Стаканы разом подскочили и покатились по полированной поверхности. Комбат — начальник лейтенанта — подлетел к столу, поймал стаканы, вернул их на место и замер рядом с лейтенантом, белым, как потолок в операционной, где достаточно долго оживляли дембеля.

Начштаба вновь заметался по кабинету. Казалось, он набирает начальную скорость, чтобы, разогнавшись, головой выбить кондиционер и умчаться в голубое поднебесье.

— Нет, я так больше не могу! Одних ублюдков из Союза присылают! В первом бате Храпов едва должность принял, как на чарс его потянуло. Нет, чтобы дураку у такого же бестолкового офицера наркоту попросить, так он солдату приказ отдает. Приказываю, мол, достать. Тот и достал — в особом отделе. Стукачом боец оказался — в школу КГБ поступать хочет. Плюсы себе набирает — стучит на офицеров, скотина. А Узгенов? Под обстрел раза два попал на заставе, понял, чем это пахнет, и ногу себе прострелил. Под дурака решил закосить — мол, осколком мины ранило.

Теперь вот этот мордоворот своих подчиненных гробит. Что, сильный? — теснил лейтенанта в угол подполковник с искаженным лицом. — Сильный, да? Говори! Не молчи, Сигов!

Лейтенант опустил глаза и сделал едва заметный шажок назад.

— Никак нет, — промямлил он, не решаясь смотреть в глаза подполковнику.

— Никак нет! — взвился начштаба. — А почему? Как? Сколько раз предупреждал: не умеете бить морды слонам — не беритесь. А если взялся, делай так, чтоб никто не видел, не знал. Этот же у всего полка на глазах! Ну, ничего, — затряс желтым от никотина пальцем начштаба, — ты мне ответишь за это, паскуда! Партбилет на стол положишь, и из Афгана мы тебя вышибем, как этих дурачков — Храпова с Узгеновым. В Союзе будешь служить, а может, прямиком в народное хозяйство.

Лейтенант побледнел.

— Това… Товарищ подполковник! Я прошу, очень прошу, — забормотал Сигов, — …умоляю вас — не надо в Союз!

— Что? Позора боишься? — вытянул губы трубочкой начштаба.

— Не надо, товарищ подполковник. На самую опасную заставу переведите, в самые тяжелые колонны посылайте, но в Союз не надо. Стыдно в Союз, товарищ подполковник! — голос лейтенанта дрожал.

— А солдата по харе бить не стыдно? — взвизгнул начштаба.

Ругань и зубовный скрежет вновь обрушились на лейтенанта. Подполковник орал, широко раскрыв рот, и фанерные стены комнаты вибрировали. Начштаба бегал вокруг стола, и тот покачивался, припадая то на одну, то на другую сторону. Подполковник приближался к Сигову, подносил сжатый кулак и тыкал им в лицо лейтенанту.

Сигов стоял, как изваяние, ни разу не шелохнулся, только часто хлопая глазами. Решил, наверное, перенести все, только бы остаться в Афгане.

Когда начштаба, задыхаясь, стал чертить круги возле офицеров с меньшей скоростью, за дело принялся опытный, тертый капитан Горбунов. Его внезапно одолел кашель, и он поднес руку ко рту.

Подполковник, громко дыша, схватил графин и стал хлебать воду прямо из горлышка.

— Гхе, гхе, гхе, — вновь зашелся в кашле Горбунов.

Запрокинувший голову подполковник скосил глаза. Комбат перехватил взгляд и тут же неторопливо начал.

Слова его покатились медленно, спокойно, размеренно и даже чуточку скорбно.

— Товарищ подполковник, Сигов, безусловно, идиот. Он запятнал честь батареи, всего полка, и прощения ему нет. Но, если разобраться, то Маркова убить мало. Отпетый негодяй, слово даю.

Начштаба грохнул графин на стол и обреченно махнул рукой.

— И ты туда — покрывать своего. Хороша компания, нечего сказать.

— Никак нет, — возразил Горбунов. — Вы Маркова не знаете. Он у молодых деньги забирал. Сигов увидел, вмешался. Так этот подлец и бровью не повел. Деньги не отдал и еще куражиться начал: «Вы кто такой? Я в Афгане два года, а вы три недели», — повторил капитан и продолжил, как бы размышляя сам с собой: — За такие слова, по моему мнению, убивать надо. Что будет, если каждый бойчишка начнет считать свои заслуги? Да было бы что считать?! Паршивец в каких-то задрипанных колоннах побывал, на несколько операций сходил и мнит себя героем. Конечно, если бы там я оказался или кто-нибудь другой из офицеров батареи, подобных разговоров не было бы. А Сигов что? Опыта маловато. Вот и решил Марков над ним поиздеваться, при всех, замечу. Как после этого взводному работать? Подонок на дембель уйдет, а другие-то останутся. И что, тоже будут боевые считать?

Подполковник вонзил взгляд в лейтенанта.

— Так и было?

Сигов вытянулся, кивнув.

Начштаба дергал себя за ухо. Горбунов продолжал обволакивать его спокойной, вкрадчивой речью.

— Не сдержался взводный. Так за это мы его накажем. Обязательно. Что так получилось — с кровью — это не по злобе. Сигов сам по себе парень хороший. Работает как вол. Вышлем в Союз — кто придет? Сами знаете, сейчас там все волынят. Выдернуть кого-то — мертвое дело. Все тут же оказываются многодетными, больными, хромыми или такими покалеченными, что их в гроб пора паковать. А Сигов парень здоровый, — начштаба и капитан почти одновременно рассмеялись, — холостой. По дому не тоскует, голову всякой дурью не забивает — день-деньской как белка в колесе во все вникнуть пытается. Может, дадите ему испытательный срок, товарищ подполковник? Посмотрим. Если что не так — вышвырнем, и дело с концом.

Начштаба осклабился, обнажая передние потемневшие от постоянного курения зубы.

— Баюн ты, Горбунов. Без мыла в задницу влезешь. Почему в замполиты не пошел?

— Потому, что совесть до конца не потерял, — откровенно признался комбат.

Подполковник, как и любой офицер, вкалывающий от раннего подъема и до глубокой ночи, не любил политработников. Он громко загоготал, откинувшись на спинку стула.

Отсмеявшись, начштаба закурил и задумался.

Сигов и Горбунов настороженно молчали. Лейтенант чувствовал, как холод обручем стягивает низ живота.

Наконец начштаба шевельнулся, завозил пальцем по бумагам, лежащим на столе. Палец уперся в какую-то строку. Подполковник медленно поднял голову. Взгляд напряженный и решительный. Глаза холодные.

Сигов вытянулся по стойке смирно.

— Вот что, Горбунов, — начштаба точно гвозди вколачивал в толстенную доску, — у Сигова есть шанс. Один. Послезавтра ночной патруль. Пусть заступит. Пусть службу понесет. Может, что-нибудь и выйдет.

— Так точно, товарищ подполковник, — вспыхнул Сигов, — выйдет, не сомневайтесь!

Но, напоровшись на колючие, ледяные глаза подполковника, лейтенант замолчал.

Начштаба, усмирив взглядом Сигова, продолжил так, будто того и вовсе нет в кабинете.

— Смотри, Горбунов, это его последний шанс. Патруль должен быть патрулем, а не мули-вули. Понял?

— Так точно.

Напускное равнодушие и скрытое лукавство комбата моментально испарились. Официально-серьезный капитан кивнул.

— Идите.

Офицеры отдали честь, повернулись, как положено, через левое плечо и вышли из кабинета.

На ступеньках штаба, вытягивая трясущимися пальцами сигарету из пачки, протянутой капитаном, счастливый Сигов заглянул командиру в глаза, сказал:

— Комбат, не бойтесь, не подведу! Начштаба будет доволен!

Горбунов посмотрел на счастливое, дурашливое лицо лейтенанта и грустно улыбнулся.

— Колюха, Колюха! Не говори «хоп» раньше времени. В модуле обо всем потолкуем.

…В небольшой комнатушке комбата густо-сине от дыма. Кондиционер, захлебываясь, чихал и булькал, но не успевал даже разогнать по углам плавающие клубы дыма.

На кровати лежал Горбунов. В ногах у него примостился старшина батареи — юркий, как сперматозоид (определение капитана), азербайджанец Тофик Юнусов. У изголовья на табурете — Сигов, или, как теперь его называл комбат, — «Смерть дембелям».

— Значит, Тоф, не судьба тебе попасть в патруль, — закончил рассказ о передрягах в штабе капитан.

Юнусов понимающе взглянул на Сигова.

— Ясна, командир. Нада так нада. Хотел себе магнитофон купить — потом сделаю. Умирай, но товарища спасай, — засмеялся Юнусов.

Капитан перехватил затравленный, почти бессмысленный взгляд Сигова и вздохнул:

— Человек ты здесь новый, Коля. Еще, считай, ничего не видел. Со временем все узнаешь. Давай лучше, как любит наш замполит говорить, ближе к телу. — Горбунов перевернулся на бок, оперся на руку щекой. — На ночь по Кабулу от частей выставляются патрули. Не везде, конечно, а в определенных местах: возле госпиталей советских, около посольства, вокруг аэродрома и на крупных перекрестках в центре города. Вечером они заступают, а утром — сменяются. Ночь для волка — особая пора. — Горбунов хмыкнул и схватился за подбородок. — В это время он и кормится. Мы тоже. Ночной патруль — опасная вещь, но денежная. За ночь тысяч двадцать — сорок сделать можешь. Цифра эта тебе ничего не говорит, в местных деньгах ты еще не разобрался. Так вот, если твою зарплату за месяц взять и перевести в афошки, то получится… — капитан запнулся, подсчитывая. Юнусов немедленно подсказал:

— Шесть с половиной, командир.

— Видишь, за ночь в среднем четыре получки сделаешь. Если повезет, расклад хороший будет, — капитан, как всякий уважающий себя офицер, играл в преферанс, — а то и больше. Способы разные. Примитивные, безусловно, однако надежные, не раз проверенные. Можешь бурбухайку тормознуть, можешь дуканчик распотрошить — это дело вкуса и возможностей. Подробности тебе Тоф объяснит.

Прапорщик ободряюще похлопал тонкой ладонью Сигова по плечу:

— Конэчна, объясню. Кое-что знаем, кое-что умеем.

Все это время лейтенант ошалело моргал и пытался понять — разыгрывают его или нет.

— Только не надо делать большие глаза, Сигов, — прибавил Горбунов, внимательно наблюдавший за лейтенантом. — Это единственный шанс. Другого нет и не будет. Думаешь, зря он тебя в ночной патруль посылает? Просто так? Да у него такса — десять тысяч. Заступаешь в патруль и шныряешь по городу. А потом отдаешь десятку. Все остальное, разумеется, твое. Надеюсь, понимаешь, что отстегнуть сейчас ты должен будешь все. Хорошо одно — начштаба мужик конкретный. Он в долгу не останется. Не получится — вылетишь в Союз. И там об тебя каждая сволочь ноги будет вытирать, — на полном серьезе пообещал комбат и перевернулся на живот, зашарив рукой под кроватью.

Нашел и протянул Сигову банку пива.

— Пей. Отойди душой немного. Тебе сегодня досталось.

Сигов неумело потянул за колечко. Пена брызнула и уселась на рукав. Горбунов с Юнусовым переглянулись и беззлобно рассмеялись.

— Ничэго, научится, — сказал Тофик, — я тоже раньше пива в банках не видел. В патруль будет ходить, в колоннах — ящиками-мащиками пить будет.

Сигов сделал несколько вялых глотков и безвольно опустил плечи.

— Не нравится? — удивился комбат. — Это с непривычки. Пройдет.

— Нравится.

— А что не пьешь?

Сигов загнанно посмотрел на капитана.

— Начальник штаба такой принципиальный. Как ему деньги отдавать? Он же меня за это под трибунал сразу!

Комбат глянул на вспотевшего Сигова и махнул рукой.

— Опять двадцать пять. Я ему про Фому, а он мне — про Ерему. Тоф, хоть ты объясни!

— Э-э-э! — сдавленно, с хрипом вскрикнул азербайджанец. Лейтенант вздрогнул, испуганно посмотрел на Тофика. — Что объяснить? Что сказать? Начштаба все деньги носят. Он тоже дэмбэл, как Марков, — скоро замена. Пайса-майса начштаба во как нада, — прапорщик вонзил острый, небрежно выбритый подбородок в потолок и провел напряженным ребром ладони по горлу. — Принесешь ему — все будет. Не принесешь — ничего не будет. Тоф месяц назад командировка ездил — старый дедушка умер. Никто не отпускал. Не прямо родственник.

— Не прямой, — поправил комбат, изучая лучистые трещины, паутинками разбежавшиеся по потолку.

— Да, я и гаварю — не прямо. Так что? Принес Тоф начштаба двадцать тысяч и поэхал Саюз командировка. А ты гаварышь, дэнги он нэ берет. Берет. Все берут! — озлился на Сигова Юнусов.

— Хватит, Тоф, не добивай парня. Расслабься, — почти приказал комбат и засвистел какую-то простенькую, но популярную мелодию.

Сигов попытался вспомнить ее, но так и не смог этого сделать.

Юнусов принялся молча вылавливать сигарету из полупустой командирской пачки.

От подобной правды Сигова мутило. Он согнулся, опустил голову на грудь и грел ладонями пустую, теплую жестянку. От бессчетного количества выкуренных сигарет голова трещала, дым выдавливал глаза из глазниц, и мысли были рваные, беспорядочные.

Все молчали. В окне по-прежнему мелко трясся кондиционер. Было слышно, как за дверью, в коридоре, топали солдаты, спеша к умывальникам.

— Пойми, — бесстрастно сказал Горбунов, все так же глядя вверх, — никто тебя никуда не заставит идти. Тоф пойдет — он давно просится, да очередь не подходила. Но поверь: не будет денег — вылетишь в Союз беспартийным и опозоренным. Задушат они тебя. С ответом не тороплю. Подумай, а к вечеру скажи. Не бойся — трусом тебя никто считать не будет. Решать — твое право.

— А что решать? — спросил Сигов.

По его горлу, изнутри, словно протянули рашпиль, и он закашлялся, задыхаясь, хватаясь за воротник куртки.

Тофик принялся колотить лейтенанта по спине.

— Что решать, — выдавил в итоге Сигов, поворачивая покрасневшее лицо к комбату, — тут нечего решать. Пойду я.

— Подумай.

— Пойду! — банка треснула, сминаясь.

— Ай, маладэц, — обрадовался Юнусов. — Главное — нэ бойсь! Всэ кагда-та что-та начинают.

Горбунов сел.

— В таком случае запомни — осечки быть не должно. Поймают наши — будешь сидеть в тюрьме.

— Э-э-э! Кто поймаэт, камандир? Такие же. Будут приставать — падэлись. Не жадничай! — посоветовал Тофик Сигову.

— Впрочем, я не слышал, чтобы кто-то из патрулей залетел на таком деле. Тоф тебя проинструктирует, и людей тебе дадим надежных, молчаливых.

Горбунов потянулся. Кости весело хрустнули.

— Ладно, Коля, отдыхай. Не бери в голову — все обойдется. Вижу, устал. Подкосила тебя правда-матка. Иди спать — легче станет, да и перед патрулем отдохнуть надо.

Сигов кивнул головой, почему-то пожал руки Юнусову и Горбунову, а затем вышел.

И забываясь в мягком отупляющем сне, проваливаясь в ватное забытье, шептал сам себе молодой лейтенант: «Я должен быть сильным, как комбат. Я должен им доказать…»

И заснул, стиснув зло зубы.

Колонна из Газней рвалась к Кабулу.

На покатой горе без единого деревца, врывшись в сухую землю, в серых неказистых четырехугольных домишках, закутавшись в маскировочные сети, стояла шестая застава десантуры. Она прикрывала дорогу, по которой стремительно неслись машины.

Часовым на заставе они казались маленькими жучками. Темно-зеленые насекомые изо всех сил мчались вперед, да так скоро, что не было видно колотящих по земле ножек.

«Уралы», «КамАЗы», «ГАЗы», раздробленные бэтээрами и бээмпэ, напрягая все свои силы, стремились пройти кишлак Мухаммеддарра, а попросту — Мухамедку, оторваться от нее, хищно присосавшейся к дороге.

Распущенные, хлопающие на ветру, выгоревшие белые брезентовые тенты; черные тонкие жала пулеметов, воткнутые в густую зелень справа.

В одном из «КамАЗов» старшим машины — прапорщик Бочков.

Еще задолго до Мухамедки поднял он боковое стекло с перекинутым через него толстенным бронежилетом и передернул затвор автомата. Поставил предохранитель на автоматический огонь и орал как оглашенный:

— Быстрее, Семен! Жми, жми, бача! Давай! Ходу!

Глаза у Бочкова лихорадочно блестели, лицо перекосилось от страха.

Голый до пояса водитель разгонял машину на четвертой скорости, давил ногой в тапочке на педаль газа. Стрелка, дрожа, перепрыгнула цифру 120. Семенов закусил нижнюю губу, вцепился глазами в дорогу.

Вдоль нее — сгоревшие, искореженные остовы грузовиков; перевернутые или, точно присевшие на колени, с оторванными напрочь колесами, закопченные бронетранспортеры без пулеметов.

Рядом с асфальтом, исполосованным следами огня, белыми кристалликами соли — мелкое битое стекло и россыпи тусклых гильз.

Солдату вдруг подумалось, что выполз из зарослей огромный дракон, дохнул огненным смерчем на машины, и застыли они, обезображенные, прерывая свой бег. А черные, обугленные полосы на самой дороге — следы шершавого языка дракона смерти, что живет в Мухамедке.

Если кошмар при виде разбитой колонны вселял в солдат некий абстрактный ужас, то прапорщик попросту дрожал от реального страха, стискивая потными пальцами теплый металл автомата.

Неделю назад он встретился с этим драконом и видел его смертельный оскал.

Горели и взрывались машины. Люди выпрыгивали, выползали из них, скатывались на обочину.

Пули свистели, визжали, скрежетали и роями носились над дорогой. Раскаленные осы рвали на части все, что попадалось им на пути. Впивались в броню, злобно отскакивали и вновь кидались в атаку. Насмерть укусить не получалось, и тогда на помощь осам из густых придорожных зарослей торопились маленькие смерчи — гранатометные выстрелы.

Пламя, копоть, гарь…

Мат, стоны, ярость…

Бочков, распластавшись на земле за колесами «Урала», под его днищем, безостановочно садил из автомата в ощерившуюся зеленую чащобу. Автомат дрожал. Ствол постепенно становился синевато-сизым.

В ушах давило, в голове звенело, а Бочков что-то бессвязно выкрикивал, стрелял и снова кричал, бросая молящие взгляды направо. Там отчаянные парни на боевой машине пехоты, вроде бы и не замечая огненно-свинцовых волн, которые часто и упруго накатывались на них, пытались столкнуть с дороги пылающие машины и освободить путь застрявшей в ловушке колонне.

Деревья и заросли кустарников — логово дракона — становились реже. Наконец они окончательно исчезли. Справа пошла безжизненная мертвая равнина с редкими опухолями холмов.

Бочков захохотал, дернул предохранитель вверх и опустил стекло. Густые теплые потоки воздуха загуляли по кабине.

Прапорщик высунул потное блестящее лицо в окно и три раза сплюнул. Слюны не хватило — горло пересохло, и Бочков закашлялся. Потом откинулся на дерматиновое сиденье, достал сигареты и долго взахлеб радостно матерился. Кровавого цвета пачка «Примы» дрожала в его руке.

— Что, Семен, скоро водочку будем пить и женщин гладить?

Прапорщик прикурил сразу две сигареты, одну воткнул в зубы водителю.

— Что молчишь?

— Не пью, поэтому и молчу.

Бочков даже взвизгнул.

— Знаю, где вы бражку гоните. Ничего, как созреет — так и конфискую. Но ты не расстроишься? Ведь не пьешь, да? — съехидничал Бочков и затараторил: — А я вот — выпью. После такой, братан, дороги очень даже полезно. В прошлый раз страху здесь натерпелся! Как начали долбить душары, так думал — все, не вылезем. Точно ужак под колесами ползал. Сейчас на машины смотрел — вспоминал, а сердце в самой глотке колотилось. Веришь, нет?

Семенов мотнул стриженой головой. Сам он в той колонне не был, но видел вернувшихся ребят и слышал их сбивчивые рассказы. Ходка в самом деле была страшная: семеро убитых и пятнадцать раненых.

— Теперь, Семен, к инфекции. Там наше место, — обмякал все больше прапорщик. — Отменная стоянка! Забор, а за ним в модулях сто баб — бесхозные и на любой вкус. Ой, есть там у меня одна. — Бочков сладко зачмокал губами. — Королева красоты.

Солдат с сомнением взглянул на маленького, круглого Бочкова. Прапорщик этого не заметил.

— В прошлый раз, когда уезжал, так расстроилась, так расстроилась. Места себе не находила! Чуть не плакала. Ничего — сейчас она будет рыдать от восторга.

Бочков залихватски подмигнул водителю и мечтательно замолчал. Выражение лица становилось сладостным.

Колонна остановилась на пустыре слева от инфекционного госпиталя. Еще не успели опасть на землю клубы поднятой колесами пыли, как к машинам со всех сторон кинулись афганцы. Здесь, впрочем, как и на другой стоянке — Теплом Стане, они имели свой интерес.

По ценам гораздо ниже, чем на кабульских базарах, где можно было достать абсолютно все, торговцы скупали в приходящих советских колоннах ходовой и дефицитный товар: теплое нательное белье, матрасы, кровати, запчасти для машин, ящики говяжьей тушенки, топливо, муку, сгущенку, радиостанции, сахар, мешки риса, бушлаты и оружие, если находились смельчаки, которые отваживались его именно здесь продавать. Затем с большой выгодой афганцы все это перепродавали.

К Бочкову подскочил невысокий черноволосый парень в широченных штанах и длинной, как платье, рубахе. Он схватил прапорщика за руку и радостно затряс.

— Здравствуй, командор! Что привез? Товар есть? Давай! Беру!

— Э, Толик, — попытался вырвать руку из немытой ладони Бочков, — завтра приходи. Некогда сейчас — к ханум иду. Понял, да?

— Другому товар отдаешь? — испугался афганец и не только не выпустил руку прапорщика, а еще сильнее сжал ее.

— Да нет. Тебе отдам. Как всегда. Товар есть — два кондиционера, один тент камазовский, три палатки. Все новое — муха не сидела.

— Давай! Давай! Сейчас беру! — торопил афганец.

— Ну, ты и бестолковый, — разозлился Бочков и высвободил наконец руку, — завтра приходи. С деньгами.

— Не обманешь, командор?

Бочков достал чеки из кармана и помахал ими.

— К ханум тороплюсь. Водка нужна. Понял?

Услышав о водке, парень тут же поверил прапорщику и потянулся к деньгам.

— Сколько?

— Две большие.

Афганец мгновенно исчез, растворяясь среди машин и снующих вокруг солдат. Появился он так же внезапно, достав из-за пазухи бутылки.

— Только мне, командор, товар отдашь, — крикнул он напоследок, устремляясь в глубь колонны.

Бочков стал готовиться к походу в гости. Он достал из пакета новую, аккуратно сложенную форму и прямо у машины, демонстрируя синие солдатские трусы, переоделся.

Затем в ход пошли гуталин, щетка и бархотка. Прапорщик долго пыхтел, возился и громко чертыхался. Через некоторое время туфли сияли.

Бочков сгонял водителя за теплой водой и принялся тщательно скрести щеки и подбородок безопасной бритвой. Все из того же волшебного пакета он извлек белое вафельное полотенце: в середине оказался одеколон. Прапорщик закрыл глаза и принялся колотить по щекам ладонью, щедро поливая ее остро-пахнущей жидкостью.

Семенов сидел возле машины, курил и зачарованно водил глазами за суетящимся Бочковым.

Наконец прапорщик вскочил на подножку машины и заглянул в зеркало. Потом осторожно ступил на землю, чтобы не запылить туфли, и одарил солдата улыбкой: «Главное, Семен, в нашем деле — обхождение. Запомни, бача, женщины от этого теряют сознание и сразу падают на кровать. Особенно здесь. Любят они культуру».

«Культуру, — ехидно подумал водитель, ухмыляясь. — Деньги они любят — поэтому и валятся как подкошенные».

По рассказам более опытных ребят знал Семенов цены на многих госпитальных телок, которых они между собой называли «чекистками».

Реденькие бровки Бочкова стянулись к переносице.

— Нечего лыбиться! Уйду — чтобы порядок был. Машину подгонишь к злобинской, состыкуешь задницами впритирку, и всю ночь — сторожить. Пропадет что-нибудь — значит, ты, собака, продал. Голову оторву! За оружием смотри. Если что — убью!

Перед лицом солдата заплясал кулак, резко отдававший одеколоном.

Водитель поскучнел — Бочков был скор на расправу и имел тяжелую руку.

А к прапорщику после такого дружеского совета вернулось отличное настроение. Губы растянулись в улыбке, и он похлопал Семенова по острому, худому плечу.

— Служи, сынок, как дед служил, а дед на службу хрен ложил. Жди утром.

Бочков схватил крепкий полиэтиленовый пакет, где кроме водки лежал какой-то аккуратненький сверточек, перевязанный чуть ли не алой кокетливой ленточкой, и рысью заспешил в «инфекционку».

Появился прапорщик значительно раньше названного срока. Еще вовсю гремели магнитофоны в госпитале, где гуляла добрая половина колонны. Видимо, не у одного Бочкова была там своя «королева красоты».

Прапорщик шел, спотыкаясь, не разбирая дороги, и злобно ругался.

С трудом он заполз в кабину. Семенов включил свет и обомлел. Лицо Бочкова — сплошь свежайшие ссадины и царапины. Из толстенной вывороченной губы сочилась кровь. Куртка в нескольких местах разорвана. Спереди — темные крупные пятна, спина в пыли и грязи. Судя по всему, кто-то очень долго валтузил прапорщика и катал его по земле. Причем ногами.

— Твою мать, твою мать, — упрямо произносил Бочков, то и дело поднося разбитые руки к лицу. — Твою мать, обезьяна джелалабадская.

Семенов схватил котелок и вывалился из кабины.

— Твою мать в три погибели, шлюха подзаборная, — как заведенный, продолжал заклинать Бочков.

Возле него озабоченно суетился водитель. Опускал кусочек марли в теплую воду. Потом, закусив губу, осторожненько, слегка прикасаясь, водил им по лицу и рукам Бочкова, стирая засохшую корочку.

Пьяный прапорщик, как малое дитя, послушно поворачивался в руках Семенова и все твердил:

— Мать твою так, блядь кабульская.

Наконец солдат закончил. Оторвал кусочек марли побольше, окунул в котелок и протянул прапорщику.

— К губе приложите. Поможет.

— Сигарету и выключи свет, — простонал Бочков.

Мир раздвинулся и замелькал разноцветными сполохами на аэродроме, переливаясь бесчисленными огоньками далекого города.

В кабине, искрясь, рдели красные точечки. Они то исчезали, то появлялись вновь.

— Козлы! Гады полосатые! — вспыхнул Бочков.

— Кто?

Прапорщика прорвало, и он закричал, давясь словами:

— Десантура — козлы! Змеи полосатые, которые за аэродромом стоят. У-у-у, гады! Сижу, значит, выпиваю культурненько, а тут они вдвоем вваливаются. Я им и говорю: «Давайте, мужики, завтра увидимся. Вы, наверное, адресом ошиблись».

А шлюха как заверещит: «Не уходите! Оставайтесь! Это он адресом ошибся!»

— Это я ошибся!? — заревел Бочков и грохнул кулаком по панели. — Ох, хотел я этой стерве в морду съездить, да бугаи навалились. Здоровые, сволочи! — прапорщик надолго замолчал, а потом начал бессвязно бормотать: — Но… короче… обман… получился… здесь.

Бочков затих, уронил голову на грудь и шумно задышал, постепенно выравнивая дыхание.

По кабине густо плыл запах перегара. Семенов морщился и хватал воздух ртом.

Музыка за забором, сложенным из бетонных плит, стихала. На аэродроме гудели, взлетая и заходя на посадку, самолеты, нервно мигая красно-желтыми фонарями.

От «инфекции» к уснувшим машинам торопливо скользнуло несколько теней. Солдаты спешили обратно.

Бочков сопел, шлепал губами, постанывал и беспокойно ворочался на сиденье.

Подбородок у Семенова пополз вниз. Солдат начал засыпать, когда прапорщик охнул, распрямился и вцепился ему в руку.

— Семен, ты?

— Я!

— Заводи!!!

— ???

— Заводи! На Теплый Стан рванем. Давай! Живет там одна безотказная — в любое время дня и ночи.

— Товарищ пра…

Бочков разжал пальцы и снизу-вверх двинул рукой. Клацнули зубы, голова солдата откинулась назад.

— Быстрее, — зверел прапорщик, — не то я…

Машина тронулась.

— Фары будешь включать, когда скажу. За водкой еще заедем, — словно в лихорадке, трясся Бочков и жадно тянул воду из фляги.

Глубокой ночью патрульный бэтээр снялся с поста и пошел к Теплому Стану. Опытный водитель фар не включал. С двух сторон наползали на дорогу квадраты глиняных дувалов. Кое-где лениво побрехивали бездомные собаки.

С гор, окружающих Кабул, трассеры вычерчивали разноцветные пунктиры. Стрельбы слышно не было. Казалось, что светлячки перелетают со склона на склон, останавливаясь на время, чтобы передохнуть.

Сигов сидел наверху и зябко поводил плечами. Холодало. Рядовой Рамишвили, который был рядом, участливо прошептал:

— Сейчас. Место тихое. Дукан далеко от домов.

Бронетранспортер свернул налево. Механик-водитель сбросил газ, и машина беззвучно покатилась по асфальту.

Бэтээр впритирку остановился возле длинного металлического контейнера. В таких по железным дорогам, в трюмах судов перевозят грузы. Смекалистые афганцы приспособили их под магазинчики.

Солдаты схватили плащ-палатку, мягко сползли на землю и завозились возле замка. Дверь приоткрылась.

Сигов сидел на холодной броне. Затылок сдавило. Курить хотелось до умопомрачения. Лейтенант, пересиливая себя, спрыгнул на землю и заглянул в контейнер. Вспыхивал тоненький вороватый лучик. Солдаты накидывались на пестрые целлофановые пакеты, которые стопками высились на стеллажах, и швыряли их на брезент.

— Скоро?

— Есть товар! Есть! — радостно ответил Рамишвили.

Сигов насторожился — где-то вдалеке зашумел мотор. Сердце начало цепляться за ребра. Лейтенант вскарабкался на бронетранспортер и сунул голову в люк.

— Бойко, послушай! Кажется, едет кто-то.

Солдат вынырнул из машины, наставил ухо.

— Точно. В нашу сторону.

Механик-водитель тонко и длинно свистнул.

Из контейнера выглянул Рамишвили.

— Шухер! Едет кто-то. Сматываемся! — выпалил Бойко, юркнул вниз и стал запускать двигатели.

Солдаты выскочили из дукана, выволокли тюк и начали втягивать его на машину.

Сигов сжимал и разжимал пальцы. Машина шла в их направлении.

— Сейчас налево, — приказал Бочков. — Фары вруби, дубина. Через пятьсот метров справа — дувал. Там Ахметка живет. Бухла у него — море!

Голубоватые конусы выжрали тьму перед машиной. В них — продолговатая темно-красная коробка контейнера, а рядом — бронетранспортер. Номер закрыт ящиками. Но рядышком — не спрятанная эмблемка, парашютик с самолетиками. Человек в бушлате напряженно смотрит в их сторону, козырьком держа ладонь над глазами.

— Десантура! — завизжал Бочков, схватил автомат, сбросил предохранитель и высунул ствол в окно. — Гони, Семен, гони! Обороты! Ща я этим козлам покажу, чтобы помнили долго, суки полосатые!

— Мимо пройдет, — донесся голос Бойко снизу. — Это наши, шурави. Шарятся по городу просто так. Нажрались и катаются. А может, за водкой к Ахметке едут. Только он ее здесь даже ночью продает.

У Сигова чуточку отлегло от сердца, но из кабины «КамАЗа» внезапно ударила по бронетранспортеру густая прицельная очередь.

Лейтенант упал на землю и застонал.

Машина промчалась рядом, растворяясь во тьме.

Солдаты подбежали к Сигову. Он молчал. Рамишвили с разгона упал возле него на колени. Фонарик выплюнул белое пятнышко света.

Лейтенант лежал на спине. Глаза недоуменно распахнуты. На левой стороне груди чернели и наливались округлые пятна. Пальцы сжаты в кулак. Правая нога подвернута.

Рамишвили медленно приподнялся.

— Биджебо! Чвени камандира моклес! — цепенея, проговорил он.

Первым опомнился Бойко.

— Плащ-палатку сюда и в госпиталь! Скажем, душары наш пост обстреляли, вот он и погиб!

Через несколько месяцев в батарею на имя командира пришло письмо.

Округлый, ровный детский почерк.

«Наш пионерский отряд… Сигов Николай Иванович… Борется за право… Гордимся выпускником школы… Воин-интернационалист… рассказать о последнем бое героя… Собираем деньги на памятник… шефство над родителями героя-офицера… Создаем музей… будем достойны имени…»

Горбунов, прочитав письмо, вызвал замполита.

— Слышь, — сказал капитан, морщась, — ответить надо. Только ты уж там подвиг хороший придумай, чтобы прямо на героя тянул. Выдумай что-нибудь или из книги какой-нибудь, что про войну, спиши.

А про себя комбат подумал: «Хороший был парень Колюха, да карта не так легла».

Капитан по-прежнему, когда не было боевых, играл в преферанс…

СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЕ ОБЯЗАТЕЛЬСТВА

Обед закончился. Рота, распаренная в душной, как хорошая русская баня, столовой, потянулась к дверям. На входе солдат перехватил замполит роты — старший лейтенант Кодряков.

— Значит, так, бойцы, никуда не расползаться. Вымыть котелки, перекурить и в казарму. Сна не будет.

— А что будет? — сбились вокруг Кодрякова подчиненные.

Солдаты мечтали сейчас только об упругой холодной струе воды в умывальнике, а после — хоть недолгой тяжелой полудреме в густом тяжелом воздухе помещения, который даже вентиляторы были не в силах разогнать.

— Будем принимать социалистические обязательства.

— Ну-у-у, — дружно возмутилась рота, — нам по распорядку отдых положен.

Замполит ощерился. Края губ поползли вверх.

— Что по распорядку положено, на то кое-что наложено. Бланки только-только из Кабула привезли, а обязательства уже сегодня сдать надо. Так что, — Кодряков развел руками, — будем мазюкать. Думаете, мне заняться нечем? Да я лучше бы в модуле под кондером тащился, чем с вами, уродами, бумагу марал.

Сраженная наповал такой железной логикой рота стихла и уныло потянулась к умывальникам. В котелках лениво позвякивали алюминиевые ложки.

В казарме, в нешироком проходе между кроватями в два яруса, — табуреты рядами. На них, как воробьи на телеграфных проводах, — парни в выгоревшей и застиранной форме.

Замполит Кодряков положил на стол раскрытую общую тетрадь.

— Итак, социалистические обязательства. Бланки эти, — старший лейтенант покосился на стопку листов ярких, попугайских расцветок, — из Союза волокли. Все по счету. Предупреждаю, ни одного запоротого листа. Кто ошибется…

— …в наряд пойдет, — выкрикнул солдат с плутоватыми глазами.

Все засмеялись.

Наряды были в подразделении ежедневно. Вернувшись с войны, рота не вылезала из караулов и рабочих команд по столовой. Этим кого-либо испугать было сложно.

— Ошибся, Соколов, — ничуть не обиделся на неуклюжую шутку замполит и на полном серьезе пообещал: — На ближайших боевых будешь на хребте АГС таскать. Рагимов, бедняга, усох, а ему скоро дембель. Так что жди, Сафар, еще помощничков.

Горбоносый азербайджанец коротко усмехнулся. Мелькнули белоснежные, как шапки гор вокруг полка, зубы. АГС он, в принципе, и так давно уже не таскал, но дело это по-прежнему числилось за ним.

— Пусть Рагимов таскает, пусть качается. Полезно перед дембелем, — не унимался Соколов.

— Качаться он на бабе будет, — разозлился Кодряков, — а ты, малец, еще слово скажешь под руку — точно «тушку» будешь таскать, бессменно.

Соколов спрятался за товарищей. От них — хорошим довеском к словам замполита — он получил несколько успокаивающих тычков.

Кодряков ухмыльнулся и спокойно продолжил:

— На черновиках запишете пункты обязательств, проставите себе оценки и спортивные разряды, после чего опусы свои покажете мне. Я подкорректирую и выдам бланк. На него аккуратненько все переписываете и сдаете мне. Дело, хлопцы, спешное. Поэтому давайте без глупых вопросов. Чем быстрее сделаете, тем быстрее вас отпущу.

Рота послушно склонилась над листками.

Кодряков начал читать медленно и торжественно.

— Вверху пишем: «Идя навстречу сороковой годовщине Великой Победы над фашистской Германией, претворяя решения двадцать седьмого съезда КПСС, я, — только полностью указывайте свои фамилию, имя, отечество, — принимаю следующие социалистические обязательства. Первое! — Голос замполита начал вибрировать, достигнув наивысшей точки напряжения. — Стать отличником боевой и политической подготовки. Второе! Стать классным специалистом. В скобках отметьте — первый, второй или третий класс. Есть?

Несколько пар глаз согласно мигнули. Кодряков перевел дыхание, кашлянул, прочищая горло, и продолжил:

— Третье. Иметь по предметам обучения следующие оценки. Дисциплины записывайте в столбик:

Политическая подготовка.

Специальная подготовка.

Техническая подготовка.

Физическая подготовка.

Строевая подготовка.

И если раньше раздавались лишь отдельные сдавленные смешки, то на последнем пункте рота дружно загоготала.

Солдаты ехидно поглядывали на замполита, строили удивленные рожи и громко хохотали.

Для них служба была не рядом учебных дисциплин, а настоящей беспрерывной и кровавой войной. Они раз за разом уходили в горы, где выслеживали не фанерного, а настоящего врага.

Подтверждением тому были вертолеты, парами приходящие на боевые по радиосигналу с места боев. Пузатые темно-зеленые машины лишь на мгновение замирали на гранитных уступах и тут же взмывали вверх. Они брали курс на госпитали, унося в своих металлических утробах раненых, искалеченных солдат.

Кодряков служил в Афгане третий год. Подчиненных своих замполит прекрасно понимал. Он выдержал паузу, выставил раскрытую ладонь перед собой и многообещающе подмигнул.

— Погодите, то ли еще будет.

Рота была заинтригована. Солдаты вытягивали шеи. Старший лейтенант не стал их томить и сразу продолжил:

— Общевоинские уставы.

Огневая подготовка.

ЗОМП.

— Что-э? Зомп? — несказанно удивился Рагимов. — Это кто такой?

— Тоже дембель, только в соседней роте, — усмехнулся Кодряков. — Не кто, а что. Защита от оружия массового поражения, — расшифровал замполит и надолго вывел роту из строя, потому что его подчиненные и слыхом не слыхивали о каком-то там оружии массового поражения.

Солдаты валились от смеха друг на друга и колотили ногами по полу. На глаза наворачивались слезы и вперемешку со струйками пота скатывались по щекам, темными пятнами кропя хлопчатобумажную ткань.

Стекла в окнах звенели.

— Товарищ старший лейтенант, — не вытерпел Соколов, — откуда вы это взяли и зачем нам все это?

— Хочешь сказать, это я сам выдумал?

— Нет, нет, — запротестовал Соколов, — просто понять хочу.

— Это, брат, социалистические обязательства, — начал спокойно объяснять Кодряков, зная, что вопрос этот мучает сейчас не одного Соколова. — Не думай, что только мы этим занимаемся. Вся страна пишет. На гражданке тоже. В школе писал?

Соколов наморщил лоб, вспоминая, и кивнул головой.

— То-то. Люди должны состязаться друг с другом, и этим они улучшают свои трудовые успехи, добиваются высоких показателей.

— Я на заводе работал до армии, — сказал угрюмый сержант Потапов. — Мы тоже этой херомантией занимались. Только ничего хорошего не выходило. Кто брак гнал, тот и продолжал гнать, как тащили все домой из цеха, так и продолжали тащить.

— Не переживай. Народ и армия едины, — ухмыльнулся Кодряков.

Замполит успел до Афгана вкусить службу в Союзе и при желании мог много интересного рассказать своим подчиненным о жизни армии там, в том числе и о социалистических обязательствах.

— Э-э-э, — скривился Рагимов, — уставы-муставы, строевая-боевая, зомпа-бомпа. Какая там строевая подготовка? — Лицо азербайджанца пошло красными пятнами, и он начал причудливо жестикулировать. — За четыре последних месяца мы только три недели дома были. Все время, как ишаки, по горам лазили. Я дембельскую форму не подготовил. Как домой поеду? Чмом, да? Вы говорите — занятия нужны, а я форму еще не сделал, — переживал Рагимов.

Он, однако, забыл добавить, что за время всех этих боевых он так похудел, что ремень его складывался чуть ли не вдвое. Вездесущий Соколов даже пошутил: „Ну, Сафар, домой вернешься — сразу беги устраиваться в медицинский институт — экспонатом. Там профессора-очкарики на тебя показывать будут и рассказики свои травить: вот жилы, вот кости, вот мышцы всякие“.

— Видишь ли, Сафар, — Кодряков неспешно прохаживался возле стола, заложив руки за спину. — Не буду тебя обманывать — я с тобой полностью согласен. Все это идиотизм, и писульки эти никому не нужны, тем более здесь. Если в Союзе еще как-то следят за этим делом, оценки липовые на проверках выводят, то у нас даже на это времени нет. Если разобраться, то для меня главная оценка — это твоя жизнь, а в конечном итоге — твое возвращение домой невредимым и в дембельской форме. — Все засмеялись. — Но пока в Союзе пишут, и мы будем тем же заниматься. Кстати, на родине работенки в этом отношении побольше — соцсоревнования принимают там два раза в год: на зимний период и на летний. А бывает так, что и к праздникам пишут. Вся армия: от границ с ФРГ до Берингова пролива — границы с США. Видите, парни, вы не одиноки.

Кодряков остановился и обвел всех взглядом.

— Но мы же не на Беринговом проливе, — попытался понять Соколов замполита, — мы в Афгане, в ОКСВА.

— Хлопцы, пока в газетах будут говорить о наших учебных боях здесь и о выкопанных для афганцев колодцах, до тех пор мы обыкновенная Советская Армия, как в Союзе, хотя бы внешне. И требовать по бумагам от нас будут то же, что и везде: отличников боевой и политической подготовки, воинов-спортсменов и прочую херню. Радуйтесь, что раньше с нас этого не спрашивали. Теперь будем строчить как миленькие. Какой-то олух в политотделе армии встрепенулся — наверное, только-только по замене приехал, — теперь от бумаг продыху не будет. Так что, — Кодряков хлопнул ладонью по столу, как бы подводя итог своему долгому монологу, — не нами это придумано, не нам и отменять. А тебе, Сафар, и другим дембелям я дам время подготовиться. Быть может, на эти боевые не пойдете.

Дембели настороженно завозились на табуретках. Рагимов заголосил и вновь пошел пятнами.

— Я чмо, что ли? Почему на боевые не берете? Форма-морма не надо мне, если на войну не пойду! Земляки уважать не будут, щеглы уважать не будут, духи уважать не будут. Я не нужен уже, да? — обиделся Рагимов, и красные пятна становились все больше.

— Нужен, Сафар, нужен, — успокоил его Кодряков, — все нужны. Конечно, пойдете на боевые, а с формой придумаем что-нибудь.

И продолжил замполит решительно и громко, чувствуя, что ускользает внимание роты, и, видя, что многие впадают в послеобеденную дрему, роняя голову на грудь и опуская плечи вниз.

— Четвертое! Подтвердить спортивный разряд. Так как ни у кого из вас его нет, тогда — получить спортивный разряд. Отметьте, какие есть; первый, второй или третий. Пятое! Выполнить нормативы ВСК первой или второй ступени! Шестое! Здесь внимание, — Кодряков постучал костяшками пальцев по столу. — В этом пункте необходимо написать что-то от себя: какое-нибудь дело, но только реальное. Допустим, дерево около модуля посадить, обновить какой-нибудь стенд или территорию вокруг казармы окультурить. Дел хозяйственных, сами знаете, невпроворот. Только давайте сразу договоримся — писать то, что в самом деле сможете выполнить. Я понимаю, все эти обязательства лягут на полку и никто в них заглядывать не будет. У нас ведь как? Главное — взять обязательства, причем высочайшие, отрапортовать наверх и сразу забыть. Ну, а выполнили или нет — это второстепенно и, в принципе, никого не волнует. Однако идею до конца опошлять не будем. Должно же хоть что-то светлое быть! Поэтому напишите пусть небольшое, но реальное дело, тогда всем от этого польза будет. Идет?

— Идет! — согласилась рота.

— Ну и последнее. Пункт седьмой! Вызываю на социалистическое соревнование. Место оставьте: скажу, кто с кем будет в связке. — Кодряков оторвал взгляд от тетради и для устрашения нахмурился. — Предупреждаю сразу — на бланках все должно быть написано своей рукой. Дембеля и „дедушки“, на молодых не рассчитывайте — сами царапайте. Я проверю. Все. Приступайте к работе, по-быстрому. Не тяните кота за одно место, — закончил Кодряков, отошел к окну и закурил.

Рота принялась за дело. Вместе со всеми трудился угрюмый сержант Потапов. С пятью пунктами он справился быстро. Сержант был парнем скромным: везде проставил четверки, да и спортивный разряд был стандартный — второй.

На шестом пункте Потапов споткнулся. Сержант нахмурился. Он думал о добром деле, которое было бы ему по силам. В голову сержанту ничего не шло.

Сунулся к Рагимову в листок — тот дерево перед дембелем обязуется посадить и заставить земляков за ним ухаживать. Глянул к Соколову — он стенд размалевать собрался. Но Соколов, может, хоть и болтун, но рисует здорово, всем дембелям в роте альбомы делал.

Рота справлялась с шестым пунктом быстро. Некоторые, кто без особых талантов, решили территорию вокруг казармы, как замполит выразился, окультурить. Кто-то готов был хоть сейчас табуретки заново переколотить, да так, что сто лет простоят без ремонта.

Потапов везде опаздывал, а быть вторым или на подхвате у кого-то гордость, должность и срок службы не позволяли.

В рядах образовывались бреши — многие сдавали начисто переписанные листы и уходили курить на улицу. А Потапов сидел, тупо смотрел на листок с расползшимися строками и злился на самого себя.

И тут его осенило.

„Черт возьми, как я об этом сразу не подумал, — радостно пробормотал он, облегченно вздыхая и разводя плечи, — ведь пользы-то сколько будет от этого!“ — серьезно размышлял Потапов, попутно удивляясь недогадливости товарищей.

Сержант скользнул взглядом по частоколу кроватей, прикинул что-то в уме, а затем быстро и решительно написал: „Обязуюсь на ближайшей операции в ходе боевых действий против мятежников застрелить четырех душманов — врагов Апрельской революции и строительства мирной жизни в Афганистане“.

Поставив точку, Потапов задумался. Он вспомнил последние боевые и того духа, которого выцелил, но все никак не мог уложить.

Душок попался вертлявый, проворный и долго мелькал за камнями.

Потапов чуть ли не целый магазин расстрелял и основательно запарился, пока душок не грохнулся все-таки на иссохшую, в трещинах, землю и забился на ней в предсмертных конвульсиях.

„Нет, — усомнился сержант, — тут пока одного завалишь — окосеешь. Четыре — это много“.

И цифру „четыре“ Потапов исправил на цифру „два“.

„Если быть честным, так до конца“, — подумал угрюмый сержант. Да и Кодрякова, которого он сильно уважал, подводить Потапову не хотелось — два духа уложить, это нормально. Доброе дело», — вздохнул Потапов облегченно…

ПАЙСА

Колонна на Хайратон, который в просторечии среди советских звался Харитоном, уходила завтра. Старший прапорщик Зинченко — старшина зенитной батареи — метался с самого подъема по полку — он уходил в сопровождение колонны.

Надо было получить сухие пайки, боеприпасы, заправить машины. Да и за солдатами глаз да глаз нужен, чтобы матрасы, подушки, одеяла укладывали в кузова машин аккуратно, а не швыряли, как попало.

Взмыленный, взмокший Зинченко едва вбежал в полутемную, прохладную казарму, как козырнувший дневальный озабоченно предупредил:

— Товарищ старший прапорщик, вас там в комнате ждут.

— Кто?

— Шурик-вольняга с ДЭСки, о котором вы предупреждали.

— Тьфу ты, черт.

Это были самые нежные слова, которые произнес прапорщик в адрес непрошеного гостя с дизельной электростанции, скидывая застиранную, с темными пятнами от пота на спине и под мышками куртку.

— Давно здесь околачивается?

— С самого завтрака.

Зинченко недовольно крутанул головой, обреченно махнул рукой и быстро зашагал по коридору.

Шурик, увидев прапорщика, широко улыбнулся, вскочил с кровати и пикой вытянул руку для приветствия.

— Михалыч, наконец-то! Заждался тебя! Думал пойти искать.

— Найдешь, как же, — буркнул Зинченко и схватил с фанерки, прилаженной к кондиционеру, бутылку минеральной воды, — трассером летаю, как молодой после школы прапоров. На сохранении давно пора лежать, а я еще бегаю.

— Скоро заменщик приедет, Михалыч?

Зинченко радостно вспыхнул:

— Скоро, братан, скоро. Домой звонил. Говорят, через два дня вылетает. Значит, через неделю-другую будет здесь.

— Везучий, — от сердца сказал Шурик.

За относительно короткий срок, который он пробыл здесь, вольнонаемный понял, что самое большое счастье в Афгане — это замена.

— А то. Знаешь, сколько я здесь? Сто пять недель и три дня.

— Вот это точность! — восхитился Шурик.

— Побудешь с мое — не так начнешь считать. У меня бойцы до секунды все высчитали. Два года в секундах? Три миллиона семьдесят две тысячи.

— Ого!

Шурик помялся немного, а затем решительно поставил бутылку водки на стол перед Зинченко и заканючил:

— Михалыч, в колонну идешь. Будь другом — сдай кондер. Третья часть тебе. Ну, Михалыч, одна только надежда — ты. Через месяц-другой жара на убыль — кондеры в цене упадут.

— Правильно мыслишь, — устало согласился Зинченко и плюхнулся на кровать, — если не сезон, значит, и не цена. Это у нас только — зимой и летом одним цветом. Когда что увидел, тогда и хапнул. А на Западе, брат, дубленочки аккурат под зиму дорожают, а рубашечки легонькие — к лету. Да и не продают меховые шапки летом, а плавки — зимой. На что Афган дыра дырой, и то по этому принципу действуют. Что и говорить — бизнес. У него свои законы.

— Вот видишь, — оживился Шурик, — так лучше кондер сейчас толкнуть, пока возможность есть.

— А кто тебе сказал, что она есть? — удивился Зинченко и забросил ноги на кровать.

— Ведь едешь?

— Еду.

Озадаченный Шурик раскрыл рот и хлопал недоуменно глазами.

— Ну, Михалыч, — только и мог выдавить он.

— Что, Михалыч? Что, Михалыч? — разозлился Зинченко. — Я тридцать шесть лет Михалыч, а толку? Русским языком повторяю — у меня две машины под завязку. Зенитные установки не разворачиваются из-за этого. Представляешь, если духи обстреливать начнут? Или думаешь, это все так себе: захотел Михалыч, взял, что ему дали, вывез, деньги привез и разделил потом по договору. Как бы не так! Попробуй, вывези сначала. Сейчас все колонны лично замполит проверяет. Ладно, договорюсь с ним — вывезу. Потом надо сдать. Эти комендачи каждый шаг твой пасут, только и ждут момента, чтобы, как шакалы, в тебя вцепиться. И не забывай — не на прогулку еду. Духи сейчас вообще озверели — стреляют нас, сволочи, и в Аминовке, и на Уланге, и в Айбаке, и под Дашами. В прошлый раз вон, за Джабалями, когда возвращались, слева долбить начали. Бойцу, что за установкой, ногу насквозь прошили. Он из седушки выпал, машину тряхануло — чуть в кювет не улетел. Схватился за борт руками, висит, ногами болтает, орет матом, но держится. Представляешь! Два километра так провисел. А я к нему из кабины на ходу да под пулями пробирался. Как под колеса не свалился, как духи не укокошили — до сих пор не пойму. Сюда приехали — в сортир побежал. И смерть как хочу, и ничего не получается. Целый час облегчиться не мог. Только начинаю успокаиваться, расслабляюсь, а как вспомню выстрелы эти, дикие глаза пацана, — все опять внутри сжимается, и ни в какую. А ты говоришь — третью часть. Пополам, и точка, — решительно закончил Зинченко.

— Михалыч, как земляку!

— Потому и пополам. С кем-нибудь другим — разговаривать вообще не стал бы. Я свои деньги и так сделаю. Товара везу достаточно. Зачем мне твой кондер? Рыскать, искать покупателя, предлагать, торговаться? Я по-крупному сдаю, партиями. Сдал все оптом, получил пайсу, и будь здоров. Сейчас везу то, о чем договорился с бачами раньше. Товар в машине лежит. Деньги у бачей, я уверен, уже отсчитаны и в пачках, резинкой перетянуты. Осталось только скинуть все им в руки и бабки забрать. Никакой возни. А с кондером — морока. И после этого третью часть? Я, если за дело какое берусь, сразу говорю, сколько это стоит. Юрик, кстати, знает об этом.

— Какой Юрик?

Зинченко перевернулся на бок, щелкнул пальцем по сигарете — пепел спланировал в снарядную гильзу — и сузил глаза.

— Думаешь, не знаю, что это Юрика кондер? Это он, стервец, тебя уговорил ко мне по-землячески подойти. За это третью часть тебе обещал.

Шурик покраснел и отвел глаза.

— Да брось, не девица, поди, — хмыкнул Зинченко, — кто в полку не знает, что Юрик откуда-то кондер спер и сейчас побыстрее его продать хочет. Вам, вольнягам, выехать и выйти никуда нельзя. Вот и мучаетесь. Здесь продавать не хочет. Во-первых, дешевле будет, а во-вторых, боится, что обманут.

— Как?

— Очень просто. Отдает кондер какому-нибудь начальнику патруля, который возле дуканов стоит. Тот приедет из города, привезет половину стоимости и скажет, что только и удалось сторговаться за такую сумму. А потом они ее еще раз поделят пополам. Одну часть Юрке за товар, другую — патрульному за то, что продал, за риск, так сказать. А ведь продал он его за полную цену. Только мужик-патрульный часть утаил. Вот и весь обман.

— А Юрка?

— А что твой Юрка? Он при торге стоял? Видел? Доказать все равно не сможет и жаловаться никуда не пойдет. Даже если патрульный вообще ни копейки не отдаст.

— Как так?

— А вот так! Придет и скажет, что только кондер в дукан затащили, только собрался деньги забрать, как тут комендант зоны подъехал. Патрульный, конечно, ноги в руки и давай жару оттуда. Деньги, естественно, не успел забрать.

— Потом, что ли, забрать нельзя?

Зинченко засмеялся.

— За что люблю тебя, Шура, так за наивность! Яснее ясного, что он все сдал, пайсу получил, только возвращать не хочет. Случаев таких сколько угодно было. О них только вслух не говорят. Пойдет, что ли, Юрка к замполиту и скажет: «Вы знаете, я уворовал кондиционер, отдал, допустим, Сидорову, тот вывез его, сдал, а деньги возвращать не хочет. Накажите его, пожалуйста».

Шурик хихикнул.

— Самому смешно. Сидорову, в принципе, ничего не будет, а Юрку вышвырнут, как паршивого кота. С вашим братом в этом отношении проще. Вы сами сюда ехали, а нас посылали. И меня Союзом испугать…

Отсмеявшись, Зинченко встал босыми ногами на пол и взял бутылку с фанерки. Сделал несколько глотков, помотал головой и протянул воду Шурику.

— Юрка знает, что я единственный в полку, кто его не обманет.

— Поэтому и просим тебя! — жалостливо протянул Шурик.

— А ты при чем тут?

Вольняга поперхнулся минералкой и загнанно посмотрел на прапорщика.

— Денег не терпится заработать? Да не отворачивайся! Я не замполит — гадюкой в душу не заползаю. Понимаю, Санек, тебя. Недавно приехал, пару раз нелегально вырвался в город, зашел в дуканы, увидел, что там, и обомлел. Как так? Страна забитая, отсталая, война идет, а полки прогибаются от товаров, не в пример нашему процветающему Союзу. И сразу захотелось все купить: шмотки, аппаратуру. Мыслишки даже появились — дома торгануть чем-нибудь, деньги сделать. Не так ли?

Пустая бутылка заплясала в руках гражданского.

— Да не бойся ты своих мыслей. Все вокруг об этом думают — как прикупить побольше да в Союз утащить. От бедности это нашей, Шура, идет, от зарплаты мизерной да оттого, что на родине в магазинах пусто, хоть шаром покати. А чеки эти? Не деньги, а слезы. Неужели, если бы я получал больше, стал бы дела иметь с черномазыми?

Зинченко потускнел, кинул подушку к стене и вновь развалился на кровати.

— Вот я думаю все время. Как же так? Я в колонны хожу. Горел два раза, ранен был, а получаю всего двести сорок чеков. И «фин» наш, прапорюга-кассир, который все время в штабе сидит, эти самые чеки мне раз в месяц отстегивает, столько же получает. Где справедливость?

— Не знаю, Михалыч, — загрустил Шурик.

— И я не знаю. На бойцов орешь день-деньской, гоняешь их, по мордам бьешь, чтобы шевелились быстрее, а как подумаешь, что они здесь два года — без отпуска, без посылок, без денег, — до слез их жалко становится. Купят на эти свои несчастные десять чеков печенья, соков, сгущенки, сигарет цивильных и довольны. Нет, Шурик, пока есть такие бойцы, которые все это на своем горбу выносят, будет стоять наша страна. И ведь каждая сволочь их обворовать норовит. В столовой бурдой кормят — продукты бачам продают. Обмундирование пока выбьешь на складе — поседеешь, обмануть пытаются, и все оттого же. Эх, Шура, Шура, поживешь здесь — такое увидишь, что, наверное, за всю свою жизнь не узнаешь.

Губы прапорщика легли скорбным уголком вниз. Он замолчал и достал два стакана. Догадливый Шурик стал откручивать пробку на бутылке.

— Ладно, возьму себе третью часть, — вздохнул Зинченко, — от двадцати тысяч богаче не стану. Все равно ничего крупного на такие деньги не купишь.

— Спасибо тебе, Миха…

— Потом будешь благодарить, когда деньги привезу, — с притворной грубоватостью остановил вольнонаемного Зинченко. — Ты лучше закуску из шкафчика достань. Я ведь не алкаш, чтобы водяру без закуси пить.

В то время, когда старший прапорщик Зинченко и вольняга Шурик пили водку, закусывая ее югославской ветчинкой «Ham», в кишлаке Калахана назревала маленькая трагедия.

Два здоровенных бородатых афганца, пиная, волокли по изогнутым улочкам дуканщика Юсуфа. Детвора бежала следом, наслаждаясь необыкновенным зрелищем.

Юсуф и его мучители исчезли за прочными, толстыми стенами дома, который принадлежал Асадулле-хану.

Несколько дней назад после года отсутствия безраздельный хозяин кишлака вернулся в свою вотчину. Столь долгому исчезновению предшествовали следующие события.

Шурави всерьез обозлились на духов, терзающих колонны, и начали крупномасштабные операции вдоль всей дороги, ведущей в Союз.

Танки били прямой наводкой по дувалам и корчевали виноградники. Реактивные снаряды падали в самое сердце кишлаков, вороша эти афганские гнезда, калеча и убивая виновных и безвинных.

Как грибы после хорошего дождя, вдоль дороги вырастали дополнительные посты. И новенькие красные лоскуты, точно флажки на волков, затрепетали на флагштоках от Кабула до Джабалей.

Афганцы уходили в глубь Чарикарской долины, уползали к подножию гор, синеющих на горизонте. Но и там их доставали настырные шурави.

Юркие серебристые птицы стремительно падали на долину, выпуская хищные острые когти. Бомбы раскалывали землю, их разрывы сметали все живое.

Но и это было еще не все: из-за облаков, точно свора гончих, выскакивали поджарые «хеликоптары». Гремя железными суставами, они мчались за бандами по пятам и вонзали в них свои раскаленные клыки — ракеты. Убегающие люди в страхе пытались вползти и спрятаться в любую нору. Ненасытные «хеликоптары» мощными лапами выковыривали их оттуда и добивали. Потом, устав от кровавой охоты, они дружно заваливались на бок и уходили в Баграм.

Русские солдаты были отчаянны, их командиры — упорны, а летчики — бесстрашны до безрассудства.

Духи, зажатые в угол, продолжали огрызаться. Однако с неба лился на них огненный дождь — это все и решило.

Потрепанные в боях, без помощи извне, взятые в полукольцо, моджахеды начали переваливаться за горы.

Асадулла-хан увел своих людей в Пакистан. Потери были значительными, а раны еще кровоточили. Последние месяцы оказались настолько черными, что люди не торопились возвращаться обратно. Хитрый, искушенный в партийных интригах Асадулла-хан пытался поражение использовать с выгодой для себя.

Он демонстрировал всем без разбора рубцы и раны своих людей, раздул до небес число убитых ими шурави и их сгоревших машин. Количество сожженных танков с каждым разом все увеличивалось, «хеликоптары» пачками падали на землю, ну а правительственные афганские полки убегали, как стадо глупых овец. Асадулла-хан оплакивал храбрых воинов, погибших в джихаде против неверных, и призывал к их отмщению.

Стоны вперемешку с боевыми кличами дали результаты. Асадулла-хан стал получать деньги, оружие, снаряжение, продовольствие и медикаменты. Правда, не в таких количествах, как хотелось бы, но помощь была ощутимой.

Пришло время, и Асадулле-хану приказали возвращаться в Афганистан. Как ни ловчил он, как ни изворачивался, но сделать ничего не смог. Пришлось подчиниться. Теперь он снова в родном кишлаке.

Длинноволосые мужики затащили Юсуфа в комнату и швырнули на глиняный пол.

На мягком пушистом ковре сидел Асадулла-хан, поджав под себя ноги. Он медленно прихлебывал чай из прозрачного стакана с узенькой талией и широким горлышком. Казалось, ему нет никакого дела до дуканщика, который все больше скрючивался от ужаса и боялся поднять глаза на хозяина кишлака.

Холеный Асадулла-хан вопросительно взглянул на опустевший стакан. Тотчас к нему скользнул тоненький женственный юноша, схватил небольшой чайничек и наполнил стакан до краев. Мягкими, нежными руками Асадулла-хан взял карамельку с подноса, кинул ее в рот и качнул ухоженной бородой.

Охранник поднял автомат и с силой хрястнул Юсуфа прикладом по спине.

— О, Алла! Алла! — вжался в твердую глину и застонал, рыдая, дуканщик.

— Хамош! — тихо приказал Асадулла-хан, перекатывая конфетку во рту.

Имя Аллаха, готовое в очередной раз слететь с губ дуканщика, так и застряло у него в горле непроизнесенным. Юсуф громко рыдал, царапая пальцами холодную глину.

— Бача’э’сур. Дост’э’шурави, — сказал Асадулла-хан.

Охранники осклабились, но смеяться не решились.

Асадулла-хан склонил голову. Юсуф заскулил по-собачьи: жалостливо и тоскливо.

— Забыл веру, свинья? Ты не мусульманин! Ты грязная свинья, шурави! Ты продался им за водку и деньги. Наверное, еще и мясо этого мерзкого животного пожираешь? Ничего, я за все рассчитаюсь с тобой! Я убью тебя, но очень медленно. Быстрая смерть — это счастье для тебя. Сначала я переломаю кости и брошу на солнце. Потом, когда тебе станет жарко, я сорву кожу, чтобы ты остыл, — спокойно сказал Асадулла-хан, отправляя в рот очередную конфетку.

Бледный Юсуф оторвал от пола голову и с ужасом посмотрел на Асадуллу-хана. По лицу дуканщика струйками сбегал пот, губы часто тряслись.

— Я мусульманин! Я мусульманин! — зачастил он, стараясь подползти поближе к ковру. — Я делаю пять раз намаз, я исполняю все посты.

Асадулла-хан презрительно посмотрел на Юсуфа и поджал губы.

Охранник резко двинул коленом, опуская босую ступню на затылок дуканщика. Юсуф ткнулся лицом в пол. По глине расплылась лужица крови.

— Не надо! Не убивайте! Я ненавижу шурави! — глухо выкрикивал Юсуф. — Я мусульманин!

— Мусульманин?

Асадулла-хан едва уловимо повел в воздухе пальцами.

Черная и твердая, как подметка сапога, пятка сползла с головы дуканщика.

— Да! Да! — захлебывался в слезах и крови Юсуф, прикладывая ладони к лицу.

На Асадуллу-хана смотрела страшная маска, которая кривилась, дергалась и двигала губами.

— Если ты мусульманин и хочешь жить, — сказал главарь, и маска застыла, — тогда завтра в кишлак ты приведешь шурави.

— Приведу, приведу! — Юсуф хватал себя окровавленными руками за шею и полз на коленях к Асадулле-хану.

— Пошел прочь, собака! Если завтра в кишлаке не будет хотя бы одного шурави, после обеда я переломаю тебе кости.

— Они будут, будут! — взвизгнул Юсуф и на четвереньках начал пятиться задом к дверям.

Охранники выдали напоследок дуканщику несколько звучных оплеух — для лучшего усвоения полученного задания.

Юсуф опрометью бросился домой. Теперь он понимал, что нужно от него Асадулле-хану, а может быть, самому Гульбетдину. Им нужны русские!

Действительно, Асадулле-хану были нужны настоящие — захваченные, а не перебежавшие — русские. В Пакистане Асадулла-хан понял, какие выгоды это сулит.

Советские становились хорошим товаром, за который можно было получить очень многое. Если раньше русские крайне неохотно выручали своих из беды, считая всех их предателями, что в подавляющем большинстве так и было, то теперь они метнулись в другую крайность — начали всех скопом, без разбора, вытаскивать из лап моджахедов. Цены на русских в Пакистане поднялись невиданно. Один русский — сотни автоматов, десятки пулеметов, минометы и даже доллары. Много долларов.

Асадулла-хан очень любил доллары. Именно поэтому большую часть полученной от своей политической партии помощи он продал на пешаварских базарах.

Рано утром колонна начала сбиваться в единую железную цепь на грунтовой дороге, уходящей из военного городка.

Офицеры, прапорщики и солдаты выстроились в неровные, кое-где рваные шеренги. Старший колонны, майор с опухшим, помятым лицом, невнятно, спотыкаясь почти на каждом слове, пробормотал пункты инструкции и козырнул.

Все разошлись по машинам.

Зинченко в тяжелом керамическом бронежилете забрался в кабину. Он достал из-под сиденья другой такой же бронежилет и перекинул его справа от себя — на боковое стекло. Затем крутанул ручку на дверях — бронежилет пополз вверх.

Водитель раскрыл рот от удивления.

— Что? Так и будете в бронике всю дорогу? — не поверил солдат. — Колонна у нас вон какая! Душки зубами щелкать будут, но ничего не сделают.

От кого-кого, но от Зинченко водитель такого не ожидал.

— Дубина ты стоеросовая, Зеленое. Последняя колонна, последний выход для меня… Понимаешь! Тут, Ванька, осторожность нужна. Береженого бог бережет!

— Если осторожность, то автомат почему не взяли?

Прапорщик скривился.

— Автомат? Толку с него? Вдруг пропадет — какая-нибудь скотина сопрет из машины на стоянке. Потом бегай, расхлебывай, доказывай, что не идиот.

— Так вы без него два месяца ездите. И по городу ходите.

— Дитя ты, Ванька, всему тебя учить надо, — вздохнул Зинченко, — напряги свои куриные мозги, подумай. Если захотят духи меня убить — они сделают это в любом случае. Автомат не поможет. Пока с плеча скинешь, пока предохранитель вниз дернешь — сто раз на тот свет успеют отправить.

— А если в плен?

— В плен? — Зинченко покачал головой и похлопал себя по карману. — У меня граната есть. А вот и веревочка. Видишь? К пуговице тянется. Дернул — нет тебя. Вот так-то, Ванька. В плен я не хочу. Я не Евсеев — девочкой у духов быть не согласен.

При упоминании о Евсееве рот Зеленова пополз вверх, растягиваясь в широкой злорадной улыбке.

Рядовой Евсеев убежал из части в прошлом году, поздней осенью. Почему он это сделал — никто сказать не мог. То ли дедушки в очередной раз над ним покуражились, то ли девушка в Союзе разлюбила, то ли возненавидел войну своих соотечественников против невинного народа и решил этому самому народу помочь. Но получилось это у Евсеева, прямо скажем, нескладно.

На зиму часть воюющих афганцев уходит в Пакистан, а другая забивается в труднодоступные районы, в забытые богом кишлаки. Там душки отдыхают, приходят в себя после боев и предаются безделью. Евсеев оказался в небольшом кишлачишке, затертом со всех сторон угрюмыми отвесными горами.

То ли женщин в кишлаке не было, то ли в банде процветал культ плотской любви к мужчине, но факт остается фактом — Евсеев стал постоянным объектом развлечения моджахедов.

Всю зиму в засыпанном снегом кишлаке «пользовали» борцы за веру русского солдата Вовку Евсеева из Ульяновска по-всякому — яростно и разнообразно. Держали на привязи, как собаку, и кормили из глиняной миски с обломанным краем.

Наступила весна. Снег уползал к вершинам гор. Земля лежала черная и сырая. В воздухе запахло радостной свежестью.

И вдруг в полку появился Евсеев. Как так получилось — никто не знает. Может, надоел воинам Аллаха Вовка, может, решили силы поберечь для предстоящих схваток с неверными, а может, к этому времени душкам просто жрать было нечего. Короче говоря, выменяли Евсеева наши особисты у банды за четырнадцать мешков муки, десять мешков картошки, три мешка риса и пять тонн бензина. Дешевка, да и только!

Евсеева долго мурыжили в особом отделе — все расспрашивали и заставляли подписывать листы.

Потом он появился на плацу. К этому времени в полку уже все знали, чем занимался в плену Вовка.

Плечом к плечу — взвод к взводу, рота к роте, батальон к батальону — одной прямой линией стоял монолитно полк на асфальте.

Ветер радостно трепал чубы, выпущенные дедушками из-под шапок. Небольшие лужицы искрились тысячью солнц и швыряли веселых зайчиков в насторожившийся полк.

Евсеева под охраной повели вдоль строя — задумка командира полка в назидание всем подчиненным.

Худенькая фигурка в рваном, драном халате медленно ковыляла мимо бывших однополчан. На грязных, голых, изъеденных чирьями ногах у Вовки старые, прохудившиеся калоши. Реденькая, жидкая бороденка на истощенном лице делала его похожим на юродивого с картины Сурикова «Боярыня Морозова».

Бывший советский солдат шел, сгорбившись, опустив голову. Немытые и нечесаные пряди волос мягкий ветер пытался распустить и пригладить.

Щеки и губы у Евсеева запали, зубов не было. Ему их выбили все те же охотники до мужского тела.

Накануне командир полка приказал — никакого самосуда и без единого выкрика. Строй недобро молчал.

Неожиданно из солдатских рядов вылетел и приклеился к Евсееву маленький плевок. Вовка вздрогнул и остановился, поднимая пустые глаза вверх. Он едва шевельнул губами и сделал следующий шаг.

Сопровождающие солдаты с автоматами наперевес едва успели отскочить в сторону — ливень плевков нарастал.

В шеренгах волнение — задние ряды смешались с передними. Офицеры лениво бросились наводить порядок. Бесполезно. Работая локтями, малорослые солдаты пробивались вперед. Другие, до кого еще не дошел бывший душок, сосредоточенно копили слюну.

На трибуне командир полка, его заместитель по политической части и начальник штаба закурили, повернувшись спинами к полку.

Слюна густо залепила Евсеева, который медленно продолжал брести, понурив голову и шаркая резиновыми подошвами по шершавому, как наждак, асфальту.

Потом Евсеев исчез — его отправили в Союз. И что с ним сталось дальше, никого, по большому счету, не интересовало.

Зинченко вдруг отчетливо вспомнил тот день и повернулся к водителю.

— А ты плевал? — поинтересовался прапорщик у Зеленова.

— Конечно! В самую харю попал, — похвастался тот.

— Нет детей у тебя, — вздохнул Зинченко.

— Сволочь он. Я бы на его месте себе вены перегрыз, — уверенно сказал солдат, выворачивая руль и объезжая выбоину на дороге.

— Кто знает, кто знает? — задумался Зинченко. — Сначала попади на его место, а потом говори.

Солдат ошарашенно воззрился на прапорщика и долго собирался с мыслями.

— Сволочь он, — наконец сказал Зеленов и плюнул смачно за окно, ставя тем самым точку в этом разговоре.

Зинченко ничего не ответил. Он удобнее устроился на сиденье и прикрыл глаза.

…Новенький чемодан был давно упакован и перетянут ремнями. Магнитофон уложен в крепкий, специально для этого сшитый бойцами брезентовый чехол. Подарки жене и ребятишкам куплены.

Мысли о доме заставляли сердце прапорщика учащенно биться.

Последние месяцы Зинченко по ночам долго не мог уснуть. Беспокойно крутился на солдатской койке, ему было жарко. Визжали пружины. Зинченко тянулся к пачке сигарет. Огонек, переливаясь, рдел в темноте, невидимый пепел летел на простынь. Перед глазами стояли как наяву жена и дети. Мысли разрывали голову на части. Семья — вот что было самым дорогим в жизни старшего прапорщика Зинченко. О родителях думал он значительно реже, все больше, а вернее, почти постоянно думал о жене и детях.

Жену Зинченко жалел до слез. Как там она, бедная, с двумя управляется? Да работа еще!

Сейчас, покачиваясь в машине, решил для себя Зинченко твердо. Перво-наперво после возвращения, через пару месяцев, отправит он жену на курорт. Купит ей хорошую путевку и силой отправит, если будет возражать. Хватит, намаялась, пусть отдохнет. Два пацана — это не шутка! За такими разбойниками нужен глаз да глаз.

Сыновья! Как там они?

Зинченко стало не по себе, грудь сдавило, и он закурил.

Оба — вылитые он. Жена расстраивалась: «Если бог дочку не дал, то хоть бы что-нибудь от меня было!» Зинченко смеялся и успокаивал: «Зато сразу видно — моя порода. Никто не скажет, что от соседа».

По утрам в воскресенье, когда Зинченко с женой еще спали, к ним в постель, пыхтя, карабкались малыши. Сопели, возились, как котята, ползали по отцу — старались побыстрее разбудить. Жена прикрикивала на сыновей и уходила готовить завтрак. Зинченко барахтался с пацанами, которые тоненько, радостно визжали: «Папа! Мы тебя заборали. Так нечестно. Так бораться нельзя». Приходила жена и со словами: «Ну, они-то ясно — дети малые, а ты — лоб здоровенный, да бестолковый!» — сгоняла их, взлохмаченных и раскрасневшихся, с кровати.

Завтракали на чистенькой, аккуратной кухоньке. По стенам цветы — увлечение жены — и легкие ажурные полки, сделанные Зинченко для баночек с приправами.

Мальчишки нехотя ковырялись в тарелках и следили друг за другом. Потом одновременно объявляли забастовку и отодвигали тарелки. Жена сердилась, Зинченко — уговаривал. Пацаны ерепенились. Отцу это надоедало, и он прикрикивал. Надув губы, дети начинали молотить ложками. Тарелки моментально пустели.

Но особое, пронзительное, щемящее отцовское чувство возникало у Зинченко вечером, когда сыновья, набегавшись за день, тихо дышали в кроватках. Зинченко склонялся к вымытым головенкам, шевелил дыханием волосы, а на глаза почему-то набегали слезы. «Пацаны, мои пацаны», — радостно и в то же время с чувством благоговения перед природой и женой, подарившими ему это счастье, думал он. От сыновей струилось тепло. Они пахли молоком и чистой кожицей. У Зинченко сладко кружилась голова.

Прапорщик раскурил потухшую сигарету, и его бесцветный взгляд вновь застыл, не замечая бегущих вдоль дороги порушенных строений, вырубленных виноградников и советских постов.

Во время отпуска пацаны с двух сторон висели на Зинченко, не отпуская его ни на секунду. Они прижимались к нему, терлись, дергали за штанины и постоянно тянули в разные стороны: «Папа! Пойдем в кино!», «Нет, папа, пойдем в мороженое!», «Нет, пойдем лучше в тир — стрелять!».

Зинченко вздохнул.

Когда приедет, надо будет с ними в зоопарк сходить — в прошлом отпуске не успели. И на футбол обязательно. Взрослые уже — пусть к большому делу приобщаются. С матерью-то больно не походишь. Да и в обновках покрасоваться надо обязательно. Какие костюмчики везет пацанам Зинченко! А игрушки! В Союзе о таких и не знают.

Ребята смеялись: «Ты что, очумел? Да на эти деньги еще магнитофон купить можно. Ну, ты и придурок!»

«Это вы придурки, ребята, — думал Зинченко и часто моргал блестящими глазами, — у меня два сына растут. Пусть увидят то, чего отец никогда не видел. Пусть ходят в том, в чем я никогда не ходил. Можно подумать, я здесь торгуюсь, потому что жадный очень. Да ни черта подобного! У меня форма есть — перехожу как-нибудь. А вот жену одеть надо, чтобы не хуже других была. Пацанов опять же. Машину купить неплохо было бы. И обязательно на юг съездить в первый же отпуск. Стыдно подумать — десять лет с женой живу, а так ее к морю и не свозил. И пацаны не знают, что это такое. Ничего, ребята, наверстаем, — успокаивал мысленно то ли себя, то ли семью Зинченко. — Вот приеду — тогда заживем!»

Прапорщик улыбнулся, и вновь мысли вьюгой закружились в голове.

«А еще старики! Надо обязательно ревизию всему хозяйству навести. Много ли они сами наработают? Забор новый поставить, крышу перекрыть, дрова на зиму завезти, перепилить, переколоть и в поленницу уложить. Да чтобы в деревне не было работы? — Зинченко усмехнулся. — Только для лентяя нигде работы нет да для брата-алкаша. Рядом живет, а пальцем не пошевелит родителям помочь. Нет, к старикам надо непременно заехать и поработать там основательно».

За такими думами и не заметил Зинченко, как колонна уперлась в Баграмский перекресток, съезжая на обочину вправо.

Старший пошел к комендачам — подавать списки на людей и технику. Зинченко спрыгнул на землю, скинул бронежилет и потянулся, разводя руки в стороны.

Водитель всю дорогу искоса поглядывал на молчаливого прапорщика и гадал, что же произошло с веселым, никогда не унывающим старшиной. Так ничего и не надумав, Зеленов решил заняться делом. Он достал гранату, ввернул в нее запал и привязал к кольцу шнурок. После чего гранату сунул в карман.

«Дубина не дубина, — удовлетворенно подумал Иван, — а выводы делаю. Старшина верную вещь говорит. Зачем этот автомат? Еще раз смеяться надо мной начнет — покажу гранату со шнурком, как у него, он и замолчит».

Зинченко шел вдоль колонны, разминая затекшие ноги.

Справа, перекрученные, точно колючая проволока, стояли виноградники. Выгоревшее белое солнце висело над темно-зелеными рощами, деревья пучками торчали на горизонте. Слева тянулась гряда невысоких гор.

Навстречу прапорщику мчался дуканщик Юсуф, крестом разбросав руки в стороны.

— Привет, командор! Что сдаешь? Товар есть? Какой? Говори! Брать буду!

— Да нет ничего, — отмахнулся Зинченко.

Юсуф фыркнул и побежал дальше.

Тут старшина вспомнил о Шурике, охнул и окликнул дуканщика.

— Юсуф, давай ко мне!

Афганец вернулся. Приветливая, радушная улыбка не сходила с его исцарапанного разбитого лица.

— Где рыло покорябал? — поинтересовался Зинченко.

— Э-э-э, — дуканщик засмеялся, черные глаза весело блеснули. — Водку вчера пил на одиннадцатой заставе. У Вовки-артиллериста день рождения был. Домой шел — упал.

— А! Я думал, дрался с кем-то. Слышь, есть товар. Кондер.

— Давай, беру, — заплясал Юсуф, потирая руки, — деньги есть.

Он задрал полы длинной рубахи и достал из кармана штанов толстенную пачку денег.

— Шестьдесят тысяч.

— Новый, старый?

— Нормальный.

— Давай, беру.

— Сейчас колонна тронется, отъедем за ДКП, там и скину тебе.

— Нет! — испугался Юсуф, схватил русского за руку и зашептал, озираясь по сторонам. — За ДКП нельзя. ХАД сейчас здесь. ХАД всех ловит. За ДКП никак нельзя.

— А где можно? — спросил прапорщик, зная, что афганцы просто трепещут перед своей службой госбезопасности.

— Давай в кишлак. Место хороший, тихий. Заехал на пять минут и выехал. А здесь нельзя — ХАД. Кондер обязательно беру. Очень надо кондер. Брат двоюродный просил.

Шестьдесят тысяч были очень хорошие деньги. Нигде по всей дороге Зинченко за такую цену его не продал бы. И прапорщик решительно махнул рукой.

— Ладно, черт с тобой! Заскочу в кишлак. Только деньги приготовь, чтобы все точно было.

— Конечно, командор, конечно. Юсуф не западло. Сейчас еду кишлак. Буду ждать там.

Дуканщик метнулся к дороге, замахал рукой. Проезжающий афганский грузовик, разукрашенный, как новогодняя елка, притормозил. Юсуф вскочил на подножку и радостно замахал Зинченко.

Прапорщик подошел к «КамАЗу», стоящему чуть ли не в голове колонны.

— Слышь, Толик, — сказал он молодому прапорщику, который, раскинувшись на сиденье, кольцами пускал дым, — за одиннадцатой заставой, прямо напротив Калаханы, остановись. Изобрази, что у тебя поломка. Я к тебе пристроюсь — для охраны, а потом в кишлак заскочу. Вещь надо одну сдать.

— Не опасно? — спросил лениво Толик, выпустив очередное кольцо дыма.

— Нет. Кишлачок мирный, душками там и не пахнет. Я заезжал туда.

— Лады, — сказал Толик, — но с тебя три банки пива.

— Идет!

Старший колонны выскочил из-за ограды, поверх которой была натянута маскировочная сеть, и сделал отмашку рукой.

Машины начали выползать на дорогу.

«Урал» проехал одиннадцатую заставу. Показалась Калахана. На обочине «КамАЗ». Водитель держал автомат в руках и озабоченно пинал скаты, глядя по сторонам.

Зинченко остановился, выпрыгнул из машины и показал большой палец Толику.

— Сейчас, Толян. Одна нога здесь, другая там.

Прапорщик свистнул, и из кузова, откуда торчали стволы зенитной установки, показались два солдата.

— Давайте, спрыгивайте, — приказал Зинченко. — Помогите людям.

Лишних свидетелей Зинченко не любил, а Зеленов был парнем проверенным, ходил с прапорщиком в связке постоянно, как альпинист.

Машина въехала в кишлак. К ней торопился Юсуф. Он запрыгал под колесами, и «Урал» остановился.

Зинченко открыл дверь, спрыгнул на землю.

— Ну как? Деньги гото…

Закончить предложение старшина не успел.

У Юсуфа исказилось лицо, и он бросился на прапорщика. Дуканщик прижал руки Зинченко к туловищу и пытался повалить его на землю. Неизвестно откуда с разных сторон на старшину навалились бородатые мужики.

— Ванька, гони! — Зинченко обреченно сопротивлялся изо всех сил. — Беги, Иван! Я — все!!!

Старшину повалили на землю. В клубах поднявшейся пыли, в мешанине тел ему пытались завернуть руки за спину. А Зеленова уже вырывали из кабины с другой стороны бородачи с автоматами в руках.

Грохнул оглушительный взрыв. Что-то с треском раскололось, посыпалось, зашуршало. Резкие крики и протяжный вой наполнили улицу.

Руки, цепко держащие Зеленова, на мгновение разжались. Солдат схватился за шнурок.

— Товарищ старшина! — жалобно всхлипнул Иван, зажмурил глаза и, боясь, что ему не успеть, резко дернул рукой.

Один за другим в кишлаке хлопнули два разрыва. Тугая волна выплеснула на дорогу стоны и вопли искалеченных людей.

Толик мотнул головой, разрывая кольцо дыма, швырнул окурок на дорогу и замолотил солдат кулаками.

— Прыгайте в кузов, быстро. Рвать надо когти, пока не поздно.

«Вот тебе и спокойный кишлак, — думал побелевший Толик, — мог бы и я влипнуть».

«КамАЗ» помчался к Чарикару.

«Полтинник» десантуры подняли по тревоге. В городке шум, беготня и грохот БМП, выползающих из парка.

Из кабинета заместителя командира дивизии выскочил здоровяк подполковник, командир полка, и помчался по коридору.

Беспроволочный солдатский телефон сработал моментально — каждый в полку знал, что где-то за баграмским перекрестком душки замесили «соляру».

Подполковник вскарабкался на БМП, приладил поудобнее шлемофон на голове, и колонна заскрежетала, пошла вперед, растягиваясь, как меха у гармони.

Обогнув аэродром, боевые машины пехоты выскакивали на шоссе, сворачивая налево.

Механики-водители с лицами, белыми от пыли, утонув по шею в машинах, гнали на полном ходу. Пестрые афганские грузовики и автобусы сворачивали в сторону, вываливаясь на обочину. Афганцы хорошо знали — шурави дорогу не уступают.

Звенели гусеницы и оставляли белые рубцы на асфальте.

Через час с небольшим броня подошла к Калахане. БМП застыли напротив кишлака и дружно повернули башни в сторону построек.

Кишлак казался пустым. Вдоль дороги ни единого человека. В полуденном мареве колыхались, переламываясь в струях жаркого воздуха, серые стены оград и домов. Над ними — широкие купола деревьев.

Из колонны выкатилась почти квадратная темно-зеленая машина и подошла к головной командирской.

На башне у нее — четырехугольный большой ящик, укрытый брезентом. Солдаты расчехлили странный ящик. Он оказался громкоговорителем. Лейтенант-переводчик отошел от машины, разматывая черный гибкий шнур и приближая коричневый микрофон к губам.

Громкоговоритель-колокол потрескивал и шипел. Затем он грохнул и разметал твердые слова по зеленке:

— Товаджо! Товаджо! Товаджо! Старейшины и жители кишлака Калахана! Советское командование желает начать с вами переговоры. Предлагаем старейшинам кишлака выйти для встречи с советскими офицерами. В противном случае мы открываем огонь. Пострадают невинные дети, женщины и старики. Не подвергайте опасности себя и свои жилища! Выходите на переговоры! Время на размышление — двадцать минут. Повторяю…

Последние слова растеклись, исчезая, по кишлаку. Вновь — настороженная тишина.

Афганские машины, которые постоянно шли по трассе, теперь останавливались с двух сторон задолго до кишлака, тромбами закупоривая дорогу. Никто из водителей не хотел подставлять голову под шальную пулю.

— Как думаешь, выйдут? — спросил подполковник у переводчика.

Лейтенант пожал плечами.

— Вряд ли. Воевать не будут — это точно, но и выйти не выйдут. Все мирные давно ушли из кишлака, а душки в норы забились — пережидают.

Подполковник поглядывал на часы, покуривая сигаретку. Через полчаса он кинул окурок на обочину и сполз вниз.

Тишина хрустнула, как выдавленное из окна стекло, падающее на бетонный пол, и разлетелась на мириады мельчайших кусочков.

От стен брызнули и полетели ошметки. Деревья часто задрожали и затряслись, точно их бил озноб.

Стрельба длилась долго, и грохот казался уже монотонным. Снаряды безжалостно крошили кишлак. Затем наступила тишина.

— А ну еще раз! — выглянул подполковник из люка. — Скажи, что не уйдем, пока наших не отдадут. Если по-хорошему не понимают — авиацию вызовем.

Металлический голос затопил всю округу, эхом взлетая в белесое небо.

Подполковник бросил взгляд на часы. Тишина. Ни малейшего движения. Лишь покачиваются искалеченные ветви на распотрошенных деревьях.

Командир полка вздохнул и взялся за ларингофон.

Дорога загудела и затряслась. Облако дыма на ней ширилось и пухло. Разрезая его, к командирскому БМП подошел бронетранспортер.

Стрельба оборвалась. Тишина давила и закладывала уши.

— Слышь, лейтенант, — закричал подполковник оглохшему лейтенанту. — Давай, прыгай на бэтээр и дуй на заставу. Духи пацана прислали. Говорит, что сейчас наших принесут. Допроси душков, разузнай все подробности и возвращайся обратно.

Ждать пришлось недолго. Откуда-то сбоку, из-за кустов, вынырнули на дорогу два маленьких афганца. Упираясь в поперечную деревянную ручку, они медленно катили перед собой плоскую тележку на двух колесах. На таких обычно развозят фрукты и даже торгуют с них, установив рядом с горкой плодов примитивные весы. Сейчас на тележке лежало два больших тюка.

Ребятишки подкатили тележку к посту и остановились, испуганно глядя на офицеров, в страхе притоптывая босыми ногами. Это были младшие сыновья погибшего дуканщика Юсуфа.

«Вот сволочи — детей прислали. Сами боятся вылезть», — зло подумал лейтенант, подходя к тележке. За ним — его солдат и офицеры поста.

— Сколько их было?

— Двое, двое! — одновременно ответили мальчишки, пугливо тараща большущие глаза на русских. — Только двое! Их никто не хотел убивать. Они сами. Гранатами. Командор и сорбоз.

— Покажите! — приказал переводчик.

Ребята схватились за края грубой мешковины и потянули на себя.

Недовольно загудев, взлетел огромный рой больших темно-зеленых мух. Сделав небольшой круг, он спикировал на останки человеческой плоти.

У трупов почти одинаково — напрочь — были вырваны животы. А потом разрушительные силы гранат поиздевались над телами по-разному. У старшего оторвана голова вместе с плечами и прилажена сейчас на прежнее место кое-как. У солдата — вырваны обе ноги, располосовано на части лицо. Лоскутами — темно-бурая форма, ошметки мяса и кусочки костей. По всему этому жадно ползали мухи, гудя от удовольствия.

Лейтенант отвел глаза в сторону, сплюнул и посмотрел на мальчишек.

— Накройте и пошли прочь.

Взлетело черное, жужжащее облачко, мальчишки бросились к кустам, постоянно оглядываясь, — наверное, боялись, что им начнут стрелять в спины.

Лейтенант достал пачку сигарет и пустил ее по кругу. Офицеры молча закурили.

Вдруг у них за спиной кто-то закашлялся. Молоденький солдат, подчиненный лейтенанта, стоял на обочине, сломавшись в поясе. Его выворачивало наизнанку. Солдат развел руки в стороны, дрожал и дергал головой.

Офицеры еще сильнее начали сосать сигареты. Лейтенант сошел с дороги и заглянул солдату в лицо. Оно было белым, мокрым и безжизненным.

— Ничего, пройдет. На пост сходишь — умоешься, — сказал громко лейтенант. — Я же говорил тебе перед выездом — не ешь консервы с хлебом, в дороге укачает. Видишь, как оно вышло. Не переживай, с кем не бывает, — ободряюще закончил лейтенант и отошел.

Но и сам он чувствовал, как что-то мутное и тяжелое перекатывается у него в животе, подступая к горлу…

ЧУДЕСА ТОРГОВЛИ

Ранним утром офицер штаба армии подполковник Умкин спешно отправился в город. Путь его лежал на знаменитую своими дуканами улицу в районе Шахри-Нау, обозначаемую всеми советскими просто и без затей — «зеленый базар», или «зеленка».

В тесных полутемных открытых с улицы клетушках, которые язык с трудом поворачивался назвать магазинчиками, были складированы разнообразные пестрые товары. Они спрессованными стопами вздымались до потолков и были столь вожделенны всеми советскими в Афгане. Желания воплощались в виде отвратительного качества джинсов и рубашек, косметики, разъедающей лицо, и, конечно же, вонючих кожаных плащей, дубленок и меховых шапок. «Сладкие мечты оккупанта», как метко выразился сопровождающий Умкина вертлявый и пронырливый прапорщик Маркедонов — главный спец по торговле с афганцами.

Подполковник собирался в отпуск, и поэтому в одном кармане он держал многостраничное письмо, в котором жена четко указала требуемое, не забыв проставить количество, размеры и цвет, а в другом — скопленные за одиннадцать месяцев деньги.

С первой частью задачи справился подполковник быстро. Было куплено:

— десяток коробок разнообразной, на все случаи жизни — выход в свет, полусвет и просто выход без всякого света — косметики;

— пять пар иссиня-черных джинсов с металлическими заклепками на карманах;

— четыре пары ярких кроссовок сомнительной прочности якобы от ведущих мировых компаний;

— пара вышитых цветочками джинсовых платьев;

— восемь желтых китайских ручек «с золотым пером», где золота, конечно же, не было и в помине;

— три джинсовые рубашки опять же крайне престижных американских фирм, пошивочные мастерские которых гнездились почему-то на задних дворах тех же магазинов;

— четыре искрящиеся и бьющие током, если брать их в руки, нейлоновые куртки;

— три газовые зажигалки с весьма фривольными рисунками;

— два брелка для ключей в виде глобуса, где территория Китая занимала почему-то добрую часть Сибири и весь Дальний Восток Советского Союза;

— комплект игральных карт с голыми девками;

— три пары наручных кварцевых электронных пластиковых часов;

— две пары часов качеством получше — в металлическом корпусе — таинственной фирмы «Convoy»;

— и прочее барахло.

Умкин называл желаемое по списку, расторопные продавцы мгновенно бросались ворошить тюки ширпотреба, а услужливый Маркедонов принимал заказанное с сантиметровой лентой в руках, постоянно сверяясь с четкими и подробными письменными инструкциями-рисунками жены. Жена Умкина, судя по записям, была женщиной дотошной, последовательной, строго следующей последним веяниям провинциальной моды Страны Советов.

Затем Маркедонов долго и нудно торговался, брызжа слюной, активно размахивая руками и страшно распахивая глаза. Прапорщик много раз деланно желал вырваться из полутемного помещения, так ничего и не купив. Афганцы в ответ дружно висли у него на плечах, крича по-русски: «Хорошо, Маркедон! Давай-давай скидка. Бакшиш будет. Заэбис бакшиш, Маркедон!»

Подобные пляски, ужимки, прыжки на месте, взаимные похлопывания по плечам и спинам продолжались довольно долго. Умкин откровенно стыдился роли зрителя в не известном ему театре нескольких идиотов с непонятным и запутанным сюжетом. Но ушлый запыхавшийся прапорщик, уже хряпнувший в общей сложности грамм триста бакшишной водки, заверил напряженного офицера с пластмассовой улыбкой на лице, что это жестокая необходимость капиталистического восточного рынка, без которой «обдерут они нас как липку, товарищ подполковник, как пить дать обдерут, без трусов оставят». Хотя, положа руку на сердце, застиранные синие солдатские сатиновые трусы Маркедонова пронырливым афганцам были явно без надобности.

Справедливости ради следует отметить, что цены прапорщик сбивал мастерски, практически вдвое, но особого уныния на лицах афганцев, принимающих деньги, Умкин все-таки не замечал. Напротив, все как один, они клялись в вечной любви и дружбе, призывая заходить в гости чаще. «Приходи, командор! Заэбис будет, командор! Чай-водка пить будем, командор!»

Наконец наступил момент крайне ответственный и важный — покупка двух дубленок и трех меховых шапок исключительно из нутрии или же ондатры.

Зайдя в дукан, основательно запарившийся от предыдущих торговых схваток, духоты смрадных помещений и перетаскивания покупок за Умкиным из дукана в дукан, Маркедонов уселся запивать зеленым чайком очередную порцию халявной водки, предоставив право выбора исключительно подполковнику.

Прапорщик справедливо посчитал, что дубленки и шапки — дело святое. Промахнись он, Маркедонов, с советом, быть подполковнику немедленно порванным в Союзе женой в клочки. А затем уже ему, прапорщику, явно достанется «по самое не балуй» при встрече с подполковником. Так что Маркедонов неспешно тянул со старым знакомцем Абдуллой терпкий зеленоватый напиток из пиал, глядя на то, как десятилетний сын дуканщика Ибрагим мечется как шимпанзе перед Умкиным, постоянно сверяясь с рисунками в письме.

В итоге искомое было отобрано, и подполковник вопросительно взглянул на Маркедонова.

— На мех надо смотреть, на мех, — сказал опытный прапорщик, прихлебывая чаек, — подуть надо. А потом смотреть. Тогда качество видно.

Умкин неумело дунул, сложив губы трубочкой, и качества, ясное дело, не увидел.

— Возьмите за ворсинки и дерните. Слеганца так дерните. Если не вылезут, значит, нормально, — упростил задачу Маркедонов.

Подполковник неловко дернул. В пальцах у него остался пук рыжеватой грязной шерсти.

— Ого, ни хрена себе, — сказал прапорщик и взял меховую шапку в руки, — ща проверим.

После краткой манипуляции в руках Маркедонова оказалось значительное количество ворса.

Мех, если его можно было назвать именно этим словом, был отвратительнейшего качества, а сама шапка — облезлой и унылой. Ондатрой и тем более нутрией здесь явно не пахло. В лучшем случае в прошлой жизни это был какой-нибудь доходяга енот, сдохнувший мучительной смертью от голода то ли в пустыне, то ли в горах.

— Это что такое, Абдулла? — рыкнул прапорщик, мгновенно меняясь в лице и недовольно оборачиваясь к хозяину магазина.

— Командора, не слушай Маркедона! — истошно закричал Ибрагим, напрыгивая на переговорщика и выхватывая из его рук шапку. — Хороший шапка! Люкс шапка! Экстра нутрия!

— Да где ты видел экстра? — взвился прапорщик, оскорбленный чрезвычайной наглостью подростка и тыча в лицо Ибрагиму пучок волосков. — Это экстра? Это люкс? Это нутрия? Всех котов уже перерезали в округе! Мясо на шашлыки для шурави, а шкурки на шапки?

— Люкс шапка! Нутрия экстра! Волос всегда так! Животный так, человек так! — кричал Ибрагим, боясь потерять покупателя и тем самым заслужить праведный гнев отца.

— Всегда так? — не унимался жилистый Маркедонов, тесня пацана в угол.

— Всегда, — уверенно вскрикнул Ибрагим и, решительно склонившись перед Умкиным, малец с хрустом вырвал из собственной головы пук черных волос.

Умкин ошалел. Только что на его глазах мальчишка добровольно лишился половины своего чуба и даже не поморщился. Прожженный проныра Маркедонов, видя такое неприкрытое стремление к деньгам, граничащее с самоистязанием, остолбенел и не нашелся, что сказать.

Ибрагим торжествовал.

Абдулла посмеивался в густые усы.

Прапорщик беззвучно раскрывал рот.

Подполковник Умкин как завороженный рассматривал клок волос мальчугана, всученный ему в руку.

Увиденное настолько потрясло подполковника, что он купил все, не торгуясь, в том числе и залежалые шапки.

А Маркедонов долго крутил головой, потягивал баночное пиво и все повторял: «Ну, дела! Бизнесмены хреновы. Во дают!»

ЕВГРАФЬЕВ

Подразделение во всех отношениях было странным: стояло в Кабуле, на территории штаба армии, в полку связи, но вроде и на отшибе от него. Служили там обычные, как и во всей Сороковой армии, военные, но была у них какая-то тайная, вторая жизнь, которую они тщательно оберегали и никого из посторонних в нее не допускали. Ночью в машины, относящиеся к подразделению, что-то опасливо и торопливо грузили. Днем они уходили в город.

После завтрака в комнату, где обитали лейтенант Евграфьев и прапорщик Женя Ромкин, бочком втискивался водитель Леха.

Он останавливался на пороге, пытался приставить пятку к пятке (как обычно, это у него не получалось), одергивал куртку и, не поднимая глаз, говорил:

— На выезд мне, тощлейнант!

Лейтенант Евграфьев откладывал книгу, держа палец между страницами, и удивлялся:

— Что ты мне об этом говоришь, Леха?

— Ну… как… вы… эта, — водитель шмыгал носом, — эта… вы мой командир.

— Но-ми-наль-но, Леха, номинально. Неужели не понимаешь? Я вижу твой светлый лик двадцать минут в сутки. Ты выполняешь конфиденциальные работы, мне неизвестные.

— Че? — нервничал солдат и еще сильнее тянул куртку вниз.

— Шуршишь, говорю, втихушку. Заправляют тобой другие люди. Зачем ты сюда ходишь?

Водитель еще напряженнее терзал края куртки.

— Переведите меня, тощлейнант. Ребята с батальона… того… смеются. Че, грят, рассказывать будешь? Ведь стыдно. Вроде и не в Афгане, а… того… как в Союзе.

— Кто бы меня перевел, — вздыхал Евграфьев. — Я сам, брат, колочусь в закрытые двери. Думаешь, мне малина? Ступай, Леха, не трави душу!

Солдат собирался уходить, но в разговор встревал прапорщик Ромкин. Первым делом он выговаривал Лехе Машталиру за неопрятный внешний вид.

Сам прапорщик Ромкин был вчерашним солдатом и стремился всячески утвердить свой авторитет, который упорно никто не хотел признавать. Солдаты не любили прапорщика и называли за глаза «шакалом».

Другие прапорщики подразделения новоиспеченного прапора Ромкина в свой круг не вводили. Командир же вообще не замечал «молодого прапорюгу», поручая «все разборки» старшему прапорщику Брускову.

После нагоняя Машталиру, во время которого у Ромкина лицо становилось изрядно тупым и деревянным, прапорщик переключался на поездку солдата.

Заговорщицки подмигивая, значительно убирая суровость в голосе, тем самым, по его пониманию, искусно пряча кнут за спину и вытягивая из кармана пряник, Женя Ромкин, явно подражая кому-то, начинал опутывать вопросами водителя.

Леха, теребя края куртки пальцами, отвечал коротко и уклончиво. Ромкин наседал. У Машталира окончательно пропадал голос, он становился на редкость косноязычным и с тоской смотрел на Евграфьева, лицо которого вновь закрывала книга.

Прапорщик сдавался, фальцетом матерился и посылал Леху коротко, по-военному ясно и просто.

Машталир бочком выползал из комнаты, напоследок роняя: «Вас… того… тощлейнант Митреев… зовут».

— Вызывает, боец, вызывает! — взрывался Ромкин. — И не Митреев, а майор Митреев. Остолоп! Понял!?

Евграфьев предупреждал Машталира, что пойдут они вместе, и просил Леху подождать на улице. А Ромкин лежал на кровати и долго не мог успокоиться. Он проклинал Митреева, всех «прапоров — жучар и сволочей», а также прочих гадов, «которые людям жить по-человечески не дают».

Женя Ромкин болезненно переносил всеобщее недоверие к своей персоне и то, что его не только не замечают, но с каждым днем задвигают все дальше в угол, как не очень нужную в хозяйстве вещь.

Ромкин ежедневно занимался лишь тем, что водил солдат в столовую, строил их перед отбоем да пересчитывал трусы с майками в каптерке. В город Женю ни на одной из таинственных машин никто не выпускал. От этого Ромкина пронимала черная тоска.

— Всю Сороковую продали, гады, а нам — шиш, — переживал Женя, закинув ноги на дужку кровати.

— Да будет тебе, — говорил Евграфьев. — Не хлебом единым! — и выходил из комнаты.

Ромкин чесал грудь и долго размышлял, что это означает. Если без хлеба, то вроде как и не пожрал. А китайские сосиски из банок вообще кажутся пресными и несъедобными, хоть выплевывай. Как тут без хлеба?

Шагая к машинам, Машталир с Евграфьевым разговаривали «за жисть». Леха, захлебываясь от новостей, радуясь, что лейтенант не перебивает, торопился передать все, что произошло у него дома.

Сестра замуж выходит. Хлопец толковый. С их улицы. Теперь вот женятся. Мамка особенно довольная, потому что Ленька мужик работящий и в стакан не смотрит (здесь Машталир явно цитировал мамкино письмо, которое он перечитывал по нескольку раз на день). Ленька в колхозе трактористом. Так что дрова, сено там привезти теперь хорошо будет. Другим он тоже возит. Но бутылками не берет, только деньгами. И к Маринке ласковый. Подарки дарит. Не то что другие хлопцы — один раз пройдут по улице с танцев и сразу лапать. Ленька дом строить будет. Заживут! — радостно говорил Машталир, и последнее слово у него выходило, как «заживуть», совсем по-крестьянски, очень прочно и в то же время мягко.

Евграфьев кивал головой, и ему виделся свежесрубленный новенький дом, где у раскрытого окна счастливо пьют чай из самовара Маринка с Ленькой.

— Маринка грит, обстановку купят. Хорошая будет обстановка: телевизор цветной, шифоньера и даже ковер с медвежатками. Я Маринке косметику взял. Махмуд, дуканщик знакомый, подарил. Как узнал про сеструхину свадьбу, так на бакшиш и подарил. Вот девки завидовать Маринке будут! А Леньке часы купил — электричные. Хорошие такие — из черной пластмассы. Ни у кого в деревне таких нет! Ленька хлопец хороший. Он, когда я малый был, мне удки делал. И на рыбалку брал.

— Молодец, Леха, — одобрял Евграфьев, — хорошие подарки. Молодец! Дарить — это всегда приятно.

— Во-о-о! — радовался Машталир и, переходя на шепот, с присвистом, говорил: — Знаете куда мы едем? Митреев движок загнать хочет. Из политотдела привезли. От самого полковника Бражника, который там партийным… этим… секретарем. Грит, чтобы за сто пятьдесят тыщ двинули. Митреев злой. Кто, грит, за такие деньги возьмет? Ему само больше семьдесят. А Бражник сто пятьдесят, и все. Ой, как Митреев ругался! Трубку бросил и так ругался! Я даже спрятался, а то запросто ударить мог. Он грит, я все этим делаю, а они недовольные. А позавчера мы с Брусковым…

Евграфьев махал рукой:

— Хватит, Леха. Зачем мне это? Много знаешь — много печали. Главное — ты не влипни с этой химией. А то влетишь куда-нибудь.

Машталир осекался. Шагал молча. Потом тоскливо говорил:

— Мне бы в батальон, товарищ лейтенант, чтобы на боевые. А то и медали нет. Как без нее домой? Вон хлопец Юрка Железнов, земляк мой, уже знак нагрудный получил. Грит, командир обещал к медали представить. Юрка — бэтээрщиком. На все боевые ходит.

Евграфьев искоса смотрел на курносого Леху, такого нескладного в большой куртке, с пузырящимися над сапогами штанах, качал головой и откровенно признавался:

— Я бы сам отсюда ушел. Даже не за медалью.

Разговор затухал.

Хмурый, с вечно злым и недовольным лицом, майор Митреев вонзал в подошедших маленькие, утонувшие в круглых щеках глазки.

— Почему долго? — и неясно было, к кому он так обращается: к Машталиру или к Евграфьеву. — Водила, к машине! Евграфьев, обслуживание техники, потом занятия, проконтролируете обед.

С лейтенантом командир вел себя подчеркнуто официально, тем самым устанавливая дистанцию, которую Евграфьеву преодолеть было не дано. Впрочем, лейтенант держался независимо, без ложного подобострастия и не выказывал желания уменьшить расстояние, разделяющее командира и подчиненного.

Это чрезвычайно бесило майора. «Умник» раздражал командира неимоверно. Митреев давно бы избавился от лейтенанта, если бы не был Евграфьев хорошим специалистом и работягой, каких поискать еще надо.

Лейтенант тащил на себе всю технику подразделения, в то время когда те, кому этим надлежало заниматься в первую очередь, постоянно шныряли по городу, выполняя «конфиденциональные» поручения высокого штабного начальства.

Поначалу Митреев хотел приблизить лейтенанта. Они даже водки выпили в один из вечеров после приезда Евграфьева в Афганистан.

Тогда майор долго наставлял новичка, учил специфике местной жизни и попутно пытался выведать, кто же так удачно впихнул Евграфьева на эту должность, где на самом деле скрывается «лапа» лейтенанта. Но так ничего и не разнюхал.

Некоторое время Митреев заигрывал с офицером, ожидая, что «лапа» проявится сама. Но она не подавала признаков жизни, а лейтенант оказался принципиальным и отказался ставить подпись под липовым актом о списании дизельной станции.

Митреев изменил отношение к лейтенанту. Но сверху никакого отката не было, и майор начал давить лейтеху. Опять тишина. Тогда Митреев, уверив себя в ложности предыдущих опасений, стал вбивать Евграфьева в землю, отыгрываясь, наверное, за все предыдущие страхи.

Лейтенант молча выслушал майора, козырнул и пошел к машинам.

Прошло два дня.

Утром после завтрака в комнату влетел Ромкин и заорал: «Слышал?!»

Евграфьев с кровати поверх книги, которая краем упиралась в грудь, взглянул на прапорщика, раскрывшего рот и выкатившего глаза.

— Не слышал?! — вновь закричал Ромкин, вплотную приближаясь к лейтенанту. — Нашего водилу Леху убили! Сегодня утром! Митреев дал машину начпроду с Баграма. Он товар ему должен был привезти. На машину повесили зеленые номера — под бачей закосить решили — и рано-рано по афганской дороге через Теплый Стан в объезд нашего капэпэ махнули в сторону Баграмского перекрестка. От Кабула недалеко отъехали. Километров десять, может быть. А из зеленки — молотьба. Дорога-то пустая! Кроме них — никого. Лехе в шею и грудь пули попали. А он все-равно машину к нашей заставе подогнать пытался. Не доехал метров триста. Заглох. Начпрод, пидар, сам выпрыгнул, на другую сторону дороги скатился и по канаве на карачках к заставе уполз. Леху бросил. Тот раненый. Вылезти не может. Духи всю кабину изрешетили. В Лехе двадцать пуль, — кричал, прыгая по комнате, Ромкин, с каждой секундой прибавляя подробностей, словно он сам все это время был в машине.

Книга, трепеща страницами, пролетела через комнату и врезалась в стену.

— Где Митреев?

— В штабе. Дело затирает. Леху на боевые пытается списать. Спасается, гад! Вот им их междусобойчики! — злорадствовал Ромкин. — Теперь — конец. Не отвертится.

— Отвертится! — сказал Евграфьев. — У него кругом дружки. Где Леха?

— В центральном госпитале, в морге. Точно отвертится? — переживал Ромкин. — Не спишут?

— Да пошел ты..! — впервые выругался Евграфьев и надел куртку.

Ромкин плюхнулся на кровать и обиженно поджал губы.

— В госпиталь поедешь? — примирительно спросил Евграфьев.

Ромкин отрицательно покачал головой. Лейтенант достал из тумбочки деньги, сунул их в нагрудный карман и вышел из комнаты. Вернулся он под вечер.

На кровати лежал Ромкин. Рядом, на тумбочке, стоял перемотанный изолентой портативный магнитофон. «Над Баграмом дует ветер. Мы выходим на рассвете… — выплевывал черный ящичек из себя. — Развевая наши флаги до небес».

Евграфьев щелкнул кнопкой. Магнитофон замолк.

— Митреев где?

— В сто восьмидесятом. К Люське уехал.

— Вернется?

— Не знаю. Приказал баню топить. Бухала закупил. Париться будет. Отмазался Митрич. Брусков на орден Лехе пишет. Скатили Леху на боевые. Начпрод в госпитале. Ни царапины нет, а завалился. Прячется, гад.

Скрипнули пружины. Евграфьев лег на кровать, закинул руки за голову.

— Видел Леху? — спросил Ромкин.

— Да.

— Как?

— Ужасно.

Евграфьев говорил нехотя, лениво, словно речь шла о чем-то совершенно обыденном, никакого отношения ни к лейтенанту, ни к прапорщику не имеющем. Тишина была отвратительной, и Женя раньше времени заторопился на ужин.

— Кушать будешь?

Евграфьев по-прежнему молча глядел в потолок. Ромкин тихо прикрыл за собой дверь. Когда он вернулся, держа в руке два куска хлеба, между которыми виднелся темно-желтый кусок масла, Евграфьев все так же лежал на кровати. Женя положил хлеб на тумбочку лейтенанта.

— Не будет Митреева сегодня! В сто восьмидесятом водку жрет с Люськой. Не приедет он. В баньку не хочешь? Брусков зовет. Не пропадать же пару? И Брусков говорит: «Давайте за упокой души дернем!» Пойдем. Опасается он тебя, гад, приглашает. Сам хотел зайти. Но я говорю: «Зачем? Вместе придем». Скривился, шестера митричевская, но говорит: «Приходите». Ни-ч-че, теперь они с нами дружить будут. Бу-дут, козлы! Куда денутся? Слышь, я за ветчинкой бойца послал и за хлебом. Неудобно с пустыми руками. Давай минералку возьмем. Чтобы для запивки, — суетился Ромкин.

— Бери, — сказал Евграфьев и пошел к дверям.

— Ты куда? — опешил Женя.

— Прогуляюсь, — ответил лейтенант и так хлопнул дверью, что две полевые сумки, висящие на гвоздике, рухнули вниз.

Ромкин растерянно хлопал глазами, держа в руках бутылки с минеральной водой.

Как добрался до сто восьмидесятого полка Евграфьев без оружия, вечером, в темноте, как ему удалось пройти через КПП, спуститься вниз, миновать темный и враждебный кишлак, где можно было бесследно пропасть навеки, просочиться через советские посты, откуда открывали стрельбу солдаты без предупреждения по малейшей подозрительной тени, — загадка.

Евграфьев появился в комнате Люськи в тот момент, когда майор с покрасневшим и потным лицом нависал над столом, упираясь на него рукой. В другой он крепко держал стакан с водкой.

Магнитофон орал во всю мощь импортных динамиков. Веселые, скачущие звуки носились по комнате. Сигаретный дым туманом опадал на стол, где в беспорядке валялись вилки, куски ломаного хлеба, длинные стебли лука, мятые дольки помидоров. К тарелкам белыми комками прилипла остывшая картошка.

Крепко сбитая, похожая на толкательницу ядра, Люська хохотала. Митреев пытался что-то сказать, но не мог перекричать смех. И его неудачные попытки лишь прибавляли оживления всеобщему веселью. Груди у смешливой Люськи колебались так, что, казалось, вот-вот ударят ее в подбородок.

Евграфьев молча стоял на пороге и смотрел на радостные пьяные лица, которые медленно оборачивались в его сторону. Смех, клокоча, постепенно стихал, переходя в отдельные всхлипы. Взвизгнув, осекся магнитофон. Наступила тишина.

В мутно-красных глазках Митреева заплескался страх.

— Да-а-а, — грустно выдавил майор, придавая лицу соответствующее выражение. — Леху вот поминаем.

Тут же поняв, что сказал совсем не то, Митреев заторопился:

— Проходи, проходи, Саша. Водки выпьем. За Леху! За то, чтобы он там… Да… Судьба, видно… Все бывает… Вот и я думаю… Вдруг… бац… а завтра… наша пуля.

За столом дружно закачали головами, как бы подтверждая мудрость слов майора о внезапной смерти: ведь опасность всех их — начальника финансовой службы, начальника столовой, начальника котельной — стережет на каждом шагу.

— Давай выпьем! — Митреев поднял стакан. — Леху помянем.

Возле Евграфьева уже стоял начфин в тельняшке десантника и подносил стакан, до края наполненный водкой. Финансиста пошатывало. Жидкость выплескивалась и текла по его пальцам.

Офицер протянул руку. Страх в глазах Митреева начал угасать.

Все встали. Евграфьев шагнул к столу. Все расступились, отводя место лейтенанту. Все были сосредоточенны и серьезны.

— Ну, — сказал Митреев чуть ли не со слезой в голосе и начал запрокидывать голову назад.

В этот момент Евграфьев плеснул водку в лицо майору.

Люська завизжала и отскочила в сторону. Этот крик разрушил мгновенное замешательство, и мужики со всех сторон навалились на недвижимо стоящего лейтенанта.

Его повалили на пол. Евграфьев не сопротивлялся, и ему с силой выкручивали руки за спину.

— Карманы смотрите! — подрагивал поодаль от кучи-мала, образовавшейся на полу, Митреев. — Может, граната там? Или пистолет?

Оружия у Евграфьева не нашли.

Потом лейтенанта били. Особенно усердствовал Митреев.

Евграфьеву было больно. Он пытался вырваться, но его держали цепко. А Митреев, скинув с ног тапочки, уверенно садил лейтенанту по ребрам, почкам, печени, приговаривая: «Поминки, собака, обгадил! Его же боец, его, а он вот как — харк нам в рожи. Это он не мне, это он всем нам, ребята, в морду плюнул! Ни черта святого нет!»

Люська на коленях ползала подле Евграфьева, клоками тянула волосы из его головы и преданно смотрела на Митреева.

Потом лейтенанта поволокли на улицу. Иногда сквозь боль, наполнявшую тело все больше и больше, он улавливал отрывочные фразы…

— Дежурному доложить?

— Охренел?

— Козел сопливый!

— Застучит?

— Ха-ха-ха! Кому? Сам себя? Старшего офицера бил. В нетрезвом состоянии. Он что — дурак — под трибунал?

— Водку в пасть лили?

— Да!

— Запах есть? Понюхай!

— Гы-гы! Ха-ха! Да он сам косой! Че нюхать?

— Цыц, дурак!

— Дышит?

— Ще как. Он здоровее нас. Ха-ха-ха!

— Че, если очухается, автомат возьмет, вернется?

— Нет, — голос трезво-расчетлив. — У него здесь друзей нет. Да и он не такой. Он у нас… интеллигентный.

Евграфьева швырнули в траву и сразу ушли.

Пахло землей, кровь солонила губы. Где-то рядом затрещал сверчок. Вдалеке коротко протакал пулемет. Сверчок дребезжал, не умолкая. Евграфьев медленно приходил в себя. Он перевернулся на спину. В теле резко вспыхнули островки боли. Корка крови стягивала лицо.

Тьма окутывала лейтенанта. Ночь выдалась мрачная и удушливая. Над городом, изнывающим от засухи, застыли тучи, которые не желали разродиться дождем.

Евграфьев смотрел напряженно вверх. Иногда ему казалось, что он видит звезды. Но офицер обманывался. Небо было пустым и мертвым.

Лейтенант водил языком по губам и искал яркие точечки.

…На душистом сене посреди бескрайнего неба маленький Сашка с отцом. Большая, мягкая ладонь — под мальчишечьей головой.

— Небо не имеет границы, сына.

Сашка жмурится от бесчисленности ярких пятнышек, сливающихся в огромное млечное море, переливающее перламутром.

— Почему, папа? Ведь должен быть край?

— Хорошо, — соглашается отец. — Мы у края. Что дальше?

Сашка задумывается. Беспредельность мира пугает его.

— Па, значит, там кто-то живет?

— Конечно, сына, обязательно живут. Глянь, сколько планет! А за ними еще есть.

— Миллион миллионов?

— Миллиард миллиардов миллиардов, — весело говорит отец.

Сашкино сердечко тревожно сжимается.

— Папа, а если там есть злые… ну… как мы… люди. Они прилетят и убьют нас? И никого не будет?

— Нет, сына. Если были бы, то уже давно бы прилетели.

— А если они еще не построили ракету? И вот-вот построят?

— Не построят, — уверяет отец. — Злые не строят, злые — ломают. Ничего у них, сына, не получится с ракетой. Не бойся. Глянь лучше, какое небо красивое!

Тьма, покачиваясь, перекатывалась голубоватым мерцанием бессчетного количества голубоватых пятнышек.

…Евграфьев жадно водил глазами, но так и не увидел ни единой звездочки.

Лейтенант заплакал. Слезы катились из его глаз и бежали по лицу. А рядом со вздрагивающим от рыданий телом дурашливо орал сверчок.

…Через несколько дней лейтенанта Александра Евграфьева в срочном порядке перевели в одно из самых опаснейших афганских мест — «Лошкаревку», Лашкаргах, в батальон спецназа, где он и погиб через месяц, наткнувшись грудью на духовскую пулю. И вырвавшаяся из-под ног лейтенанта земля плеснула напоследок ему в лицо мириады крупных теплых созвездий.

СДЕЛКА

В Афганистан, в одну из периферийных, богом забытых армейских мотострелковых бригад, прилетели из самой Москвы два еще не старых гражданских человека: тележурналист Сереженька с большим блокнотом в руках и оператор Толик в диковинной безрукавке, облепленной множеством карманов, и с огромной кинокамерой в руках. В поездку были они командированы не кем-нибудь, а самим Центральным телевидением всего Союза Советских Социалистических Республик.

В соединении, для которого подобный приезд был в диковинку, этому факту очень обрадовались. Командиры, начищенные до блеска, облившиеся одеколоном «Шипр» так, что дохли все пернатые в округе, встречали необычных гостей прямо на взлетной полосе небольшого военного аэродромчика. Чуть ли не собственноручно, пыхтя от усердия, снимали гостей и их баулы с рампы самолета и усаживали в армейские машины, надраенные по этому поводу словно хромовые сапоги к строевому смотру.

Уже в бригаде, в ритме бодрого встречного марша, гостей закормили сытным обедом, плавно перетекшим в ужин, состоявшим из десятка блюд и разносолов, включая и местную афганскую кухню.

Две наиболее смазливые и безотказные медицинские сестры из бригадного медсанбата, спешно переквалифицированные по случаю «высокого визита» в официанток, призывно покачивали бедрами и усиленно изображали падших профессиональных женщин, о которых они имели весьма ограниченные представления. Такие знания ими были почерпнуты исключительно из советских фильмов, бичующих капиталистические пороки.

Девицы делали гимнастические выпады вперед, демонстрируя глубокие вырезы спереди, призывно улыбались и все подливали «огненную воду» в фужеры гостей, невзначай касаясь их наиболее выдающимися частями своих тел. Но самоуверенные москвичи к местным дивам остались холодны. Тем самым вызвали в них стойкую ненависть и лишний раз подтвердили девушкам непреложный армейский закон: все столичные мужики — козлы и уроды.

В итоге, поняв, что «вариант номер раз» почему-то не срабатывает, отцы бригады, следуя запасному и всегда беспроигрышному «варианту номер два», в четыре руки привычно и по-старинке накачали телевизионщиков ледяной водкой. Да так, что она обратно попросилась в бассейне, куда, в качестве непременного атрибута всех застолий, окунули очумевших от подобного воистину царского приема телевизионщиков. После чего дюжие бойцы из разведроты на руках отнесли уже ничего не соображающих москвичей баиньки. А прапорщик Данилыч — местный доморощенный банщик и ответственный за чистоту бассейна и прилегающей к нему территории, — матерясь и проклиная «московских мудозвонов, у которых болты ниже колена, а пить до сих пор так и не научились», всю ночь «устранял безобразия, причиненные нестроевой сволочью».

Но когда отцы-командиры на следующее утро узнали, что гостей по-прежнему не интересуют собственно будни бригады, а на их фоне, крупным планом, чеканно, в самом сердце кадра, суровые и монолитные фигуры начальников, — очень расстроились. Прямо выразить нельзя, как огорчились. Журналисты, казалось, так и не поняли крайне изящных, словно каменные истуканы на острове Пасха, и прозрачных, точно лист танковой брони, намеков командира бригады и начальника политического отдела, кого необходимо снимать в первую очередь, о ком следует говорить прежде всего. Тем более что проворный политработник уже и речь заготовил, всячески стараясь подсунуть ее гостям. На ознакомление и согласование, так сказать.

Сереженька с Толиком вежливо кивали опухшими рожами, похмеляясь дармовым ледяным пивком, со всем тактично соглашались, но по-прежнему рвались в самую гущу боя, постоянно задавая один и тот же вопрос, с которым они и впали накануне в бессознательное состояние: «Когда же мы будем снимать боевые действия, войсковые, так сказать, операции, бои наших чудо-, понимаешь, богатырей?» Этим Сережа с Толенькой, сами о том не догадываясь, приводили в необычайное внутреннее смятение двух доморощенных сценаристов-баталистов.

Отцы бригады оказались в очень затруднительном положении. А по правде говоря, в такой ситуации, в которую они раньше за все долгое время службы ни разу не попадали.

В Кабуле «отцы отцов» искренне, от всего сердца, глядя прямо в глаза, пообещали важным птицам от журналистики следующее: «Прилетите в бригаду — идите куда хотите! Делайте, что пожелаете! Снимайте где и что душе угодно. На боевые?! В первых рядах? Ну, конечно же! В чем вопрос!? У нас же гласность и перестройка. Новое, так сказать, мышленье. И автоматы дадим! Да что там автоматы — еще и по гранатомету каждому! Вместе с пистолетом Стечкина для бесшумной стрельбы! Стреляли из Стечкина? Нет?! Обязательно постреляете. Вместе с разведчиками на секретном задании. Сейчас звякнем туда и все уладим!»

Действительно — тут же, как только закрылись за журналистами массивные двери, «звякнули». В самом деле — моментально все «уладили».

Приказ был по-военному ясен и корректен: «Журналюг беречь. Глаз с них, оглоедов, не спускать. Все, что угодно: стрельба на полигоне из всех видов оружия; бабы; водка; бассейны и парилки, но никаких боевых. Ни-ка-ких! И не дай боже, телевизионщики по пьянке в бассейне утонут, себя подстрелят или же на какой-нибудь вашей дежурной шлюхе что-нибудь подцепят… Смотрите, мужики, не проколитесь. Не сносить тогда не только головы, но и собственных погон! Насчет журналистов распоряжения из Генерального штаба и самого Главного военно-политического управления, и вы, товарищи офицеры, если что — за все ответите! Что, если все равно проситься будут?! Да вы что, охренели там? Маленькие, что ли?! Уже яйца седые, а все тупые вопросы ставите, точно молодые лейтехи, службой задолбанные. До старших офицеров дослужились, на повышение стремитесь, а понять ничего не можете. Или что, в военный отдел Центрального Комитета партии на ковер хотите?! Оттуда все указивки в армию идут. Короче, действуйте по обстановке, но чтобы орлы эти остались довольны! И сняли все как надо! Да, и смотрите, чтобы никто из ваших архаровцев ничего по пьянке лишнего не сболтнул. Никого из непроверенных и близко к ним не подпускать. А всех правдолюбцев ваших отправить на хер на боевые. Подальше от бригады. Нет боевых?! Да вы совсем опупели, если не понимаете ничего. Немедленно спланировать и отправить. Собрать весь сброд перестройщиков-правдолюбцев и подальше в горы. Подальше! Пусть сидят там, трескозвоны эти, пока журналюги в Кабул не вернутся».

После такого вот «короткого, ясного и корректного» приказа комбриг с заместителем по политической части пришли в неописуемый ужас и зачесали в репах. А шкрябать поседевшие раньше времени головы было от чего — явный страх ясно был слышен и в голосе большезвездного «инструктора» из Кабула. И приказ был совсем не похож на те пустые угрозы, на которые начальство не скупится, но, как правило, остывая, никогда не исполняет. А затем и вовсе забывает о них.

Полковник с подполковником надолго задумались.

Если «залетных» выпустить хоть на маломальские боевые и с ними, не приведи Господь, что-нибудь случится, пусть даже легкая царапинка по телу пробежит — прощайте должности и погоны, здравствуйте унизительная высылка в Союз с резким понижением в должности и перспектива до увольнения в запас ходить в вечных «задротах».

Смерти солдат или офицеров были делом привычным, почти обыденным. Как ни крути — доля их такая на войне: убивать других или же погибать самим. Но журналисты — иная стать! С ними ничего не должно случиться. Это, кстати, начальники и сами понимали, без всяких подсказок из Кабула.

А потом — ну, разве можно москвичам показывать бойцов и младших офицеров, павианов этих, за пределами бригады? В ареале, так сказать, их привычного обитания, где они не такие приглаженные и наутюженные, как в еженедельной образцово-показательной телевизионной программе про военных «Служу Советскому Союзу!», а взаправдашние — с рожами в пыли и латаной форме, которая абсолютно не соответствует установленным образцам, но зато такая удобная для боя. Да за эти пыль, копоть, матерщину да разномастную, в пятнах и заплатах одежку бойцов и офицеров их, командиров бригады, уж точно в пыль сотрут. С костями сожрут начальнички, не поморщатся и запьют все это дело минеральной водичкой «Боржоми», которую им услужливые официантки ставят во время обеда на столы, покрытые свежими скатертями.

Но если гавриков этих, сволочь эту нестроевую с блокнотиками в руках, мариновать в бригаде, то ведь они непременно в Москву стуканут, именно в тот самый военный отдел Центрального Комитета Коммунистической партии. Отцы бригады прекрасно знали о существовании в нем такого вот ма-а-а-аленького, неприметненького отдела, перед которым, правда, седые маршалы по струнке маршируют, точно молодые лейтехи на выпуске в училище. А что самое отвратительное — так в отделе этом, наверное, такая же сволочь нестроевая сидит, которая в войсках ни дня не служила и все выводы об армии делала, почитывая газетку «Красная звезда» или же поглядывая все ту же передачку «Служу Советскому Союзу!». Стоит кому-нибудь в том волшебном отделе встрепенуться, и полковник с подполковником из Афгана вместо повышения — прямиком в «народное хозяйство»…

По всему выходило, что не взлет вверх намечался, а стремительное пикирование вниз, причем штопором, да так, что мордой в грязь, после которой до смерти не отмоешься.

Короче говоря, ситуация с приездом журналюг со всех сторон выходила гадская, и полковник с подполковником с тоской думали: «Ну, почему вы, ребята, куда-нибудь в другое место не отправились?! У нас и климат жаркий, и болезней всяких экзотических — море разливанное…»

Но комбриг с замом были мужиками тертыми, настырными, за собственное благополучие в армии боролись и поэтому заранее приготовленную программу пребывания гостей на их базе проводили с ослиным упорством, надеясь, что какие-никакие местные экзотические штучки отвлекут все-таки ребят от их такой непродуманной затеи.

А программа, кстати говоря, была для телевизионщиков не слишком обременительна, очень приятна и даже с некоторыми элементами риска. Правда, бытового. Но кто в этом разбирается? На войне — все опасность, что водку в модуле пить, что по горам на духов охотиться, что в бассейне с крутобедрыми женщинами плескаться.

Приезжим предлагались:

— встречи с руководством бригады;

— беседы с особо отличившимися орденоносцами — солдатами и офицерами;

— посещение парка боевых машин соединения;

— управление этими машинами под руководством опытных офицеров;

— демонстрация трофейного оружия и документов;

— участие в открытых партийном и комсомольском собраниях;

— стрельба из всех видов оружия, включая американское;

— постоянное расслабление в личной бане комбрига;

— дегустация пяти сортов водки;

— испытание на прочность медицинским спиртом;

— круглосуточное общение с местными вакханками из медсанбата, волевым решением комбрига переквалифицированными в официанток.

Программа пребывания журналистов разрабатывалось отцами бригады так детально, как никакая боевая операция ранее не продумывалась. Учитывались малейшие нюансы. Задействовано было множество людей, начиная от полковников и заканчивая солдатами. Инструктажи проводили лично командир бригады и начальник политотдела, много раз повторяясь и четко требуя скрупулезного исполнения вышесказанного.

К чести Вооруженных Сил, народ в бригаде необычайно мобилизовался, дисциплинировался, указания командиров схватывал на лету и немедленно бросался их выполнять. И двигал им скорее не страх перед гневом начальства, а непременное желание доказать, что и у них здесь, на отшибе жизни, тоже умеют гостей встречать, что они не глубинка какая-нибудь замухрыжная, а отличная бригада, где все, как у людей…

Однако москвичи отвергли все пункты программы с негодованием. «Журналюги» по-прежнему требовали только одного — войны и крови.

Обескураженные начальники бригады не догадывались, что, отправляясь в командировку, москвичи просто мечтали попасть именно на боевые действия, в гущу самого боя, отличиться там, убив нескольких душманов, и вернуться в Москву с орденами на груди. Причем если оператор Толик, как легендарный Теркин, был согласен, в итоге, и на медаль, то пухленький Сереженька рассчитывал исключительно на орден, справедливо полагая, что он в дальнейшем даст ему возможность пролезть в телевизионное начальство.

Вот за эти мифические награды телевизионщики и давились, не понимая, что процедура получения наград вообще-то долгая и что иногда ордена вручают не героям, а их родственникам, с очень печальной приставкой «посмертно», а самих героев транспортируют на кладбище, пусть и под завывание воинского оркестра.

Стремительный перелет из заснеженной Москвы в благоухающие тропики сыграл с москвичами недобрую шутку. Ребята, окидывая взглядом загадочные горы и диковинные чащобы зелени, слушая пение экзотических птиц и журчание близлежащей реки, так и не поняли, что попали на самую настоящую войну. Они не догадывались, что спокойствие и умиротворение призрачны, ненадежны и в любой момент могут обернуться лавиной огня и смертями многих людей из бригады.

Москвичи упорно настаивали на участии в войне…

Командиры сопротивлялись, надеясь на то, что капля камень точит и журналюги в итоге сломаются. И только после настойчивого желания Сереженьки, косящегося на телефон, немедленно поговорить с Кабулом, начальник политотдела бригады с дежурной натянутой улыбкой, нехотя согласился говорить о боевой операции.

Выставив увальня Толика за дверь и оставшись один на один с подполковником, ушлый Сереженька, хитровато подмигивая, противно дергая головой и постоянно пряча глаза, предложил подполковнику сделку. Журналисты едут на боевые, после которых немедленно получают орден с медалью, а бригада за это, в первую очередь включая начальство, имеет хорошую «картинку» по ЦТ, не говоря уже о «синхронах» комбрига и начпо…

Выслушав подобное предложение, политработник внутренне расслабился, и в душе его радостно зазвучали военные марши. Прежние страхи о том, что кто-то из Кабула пытается подсидеть его, подполковника, заслав в бригаду журналюг, покинули политработника, а цепкий ум тут же выдал ему триста сорок пять вариантов благополучного использования складывающейся ситуации в корыстных карьерных целях.

В итоге два карьериста обо всем четко договорились, скрепив данные друг другу слова рукопожатием. Правда, офицеру пришлось перед этим долго убеждать журналиста, что ордена и медали так сразу не даются, есть на это специальная процедура, которая требует времени от полугода и больше. Нетерпеливый Сереженька настаивал на пяти месяцах, в свою очередь убеждая начпо, что его синхрон в десять минут по центральному телевидению — дело тоже очень сложное, просто невыполнимое… И что он в конце концов может позвонить министру обороны или начальнику главного военно-политического управления всей Советской армии…

— Лады, — сказал рыхловатый подполковник, по инерции недовольно покосившись на телефон, — завтра же поедете в кишлак. Он, кстати, самый надежный форпост народной власти в уезде. Вокруг — сплошь вражеская территория, — голос офицера треснул, словно одиночный выстрел. — Предупреждаю: дорога не просто опасная, но очень и очень страшная. За последние три месяца никому из наших не удалось туда прорваться. Но если вы по-прежнему настаиваете, то завтра попытаемся еще разок. Подумайте. Не тороплю с ответом…

Сереженька толстым мотыльком запорхал по небольшому кабинету, тут же сообщив, что времени для раздумий им не надо, что они именно настаивают и ничего нисколечко не боятся.

— Пойдете с боевым опытнейшим офицером, — подвел итог подполковник и посмотрел на москвича так, словно прощался с ним навсегда.

Мстительный политработник не собирался прощать свои предыдущие страхи гастролерам и решил по возможности свести с ними счеты, справедливо полагая, что за орден и медаль можно и побояться смерти несколько часов.

После того как окрыленный телевизионщик вылетел из кабинета, подполковник снисходительно хмыкнул, закурил и вызвал замполита первого батальона майора Малькова — чрезвычайно шустрого и пронырливого офицера, который исключительно в силу этих качеств постоянно занимался организацией «технической» — спирт, водка, девочки, шашлыки, баня, пиво — стороны приемов начальством бригады различных комиссий из Кабула.

Внимательно выслушав усталого, задерганного начальника политического отдела, искушенный майор понимающе улыбнулся: «Сделаем, товарищ подполковник! Все будет, как в Лондонах и Парижах!» Хотя западнее Шепетовки Мальков нигде и не бывал…

— А что, если в Ганихейль махнуть? — с ходу предложил сообразительный майор. — Дорога спокойная, тихая, ехать недалеко. А еще там боевые машины сожженные лежат, ну те, которые афганцы тащили к себе в корпус, да в итоге и бросили.

— Мысль, — оживился подполковник. — Давай. Там уж точно ничего не случится. Да и картинка, — офицер тут же выдал недавно усвоенный профессиональный журналистский термин, — выйдет знатная. Давай! И чтоб покраше все там было. Покраше!! Боевито так!!

На следующее утро восемь чистеньких бронетранспортеров, усыпанные сверху отутюженными и начищенными пехотинцами, цепочкой подползли к контрольно-пропускному пункту и замерли в ожидании Сережи и Толика.

Мальков озабоченно расхаживал вдоль машин, хмурился и вскидывал левую руку к подбородку, глядя на минутную стрелку.

Сидевший на первой машине «наблюдатель» — курносый солдатик — громко прошептал: «Идут, товарищ майор!»

— Становись, — протяжно взвыл Мальков, не оборачиваясь.

Проинструктированные накануне всеми возможными командирами солдаты посыпались на землю, гремя оружием. А Мальков продолжал, убыстряясь:

— Р-р-равняйсь! Смир-р-рна! Слушай боевой приказ! Приказываю…

Майор медленно тонул в военной терминологии. Журналисты подобрались, посерьезнели и пожирали Малькова глазами.

Затем майор споткнулся, замолк на мгновение и уже тоном старшего товарища продолжил:

— Теперь, как говорится, два слова без протокола. Опасное дело нам предстоит, мужики! Дорогу блокировали банды Муслима, Исмаила и Мехмеда. Цель их ясна — не дать прорваться нашему подкреплению. А там, в окружении, бьются с врагами мужественные защитники народной афганской власти. Вчера вновь гремели выстрелы, пылали машины и потоками лилась кровь. Афганские, так сказать, товарищи так и не смогли пробиться к Ганихейлю. Имеются многочисленные жертвы…

Майор выдержал скорбную паузу. Лица бойцов стали напряженнее. Гости начали переминаться с ноги на ногу. Мальков, следивший краем глаза за москвичами, уловил их замешательство и немедленно прибавил драматизма:

— Только убитыми двадцать шесть человек, ранеными — девяносто четыре, про оторванные руки и ноги не говорю…

Журналисты позеленели.

— Прощальные письма оставили родным?

Строй мгновенно согласно закачал головами.

Москвичи побелели.

— А вы? — обратился к ним Мальков.

— Да мы… как-то… в голову не приходило…

— Немедленно пишите, — вспыхнул замполит, — пишите, только покороче. Есть бумага? Отлично. Даю вам минуту.

После того как совершенно обалдевшие журналюги что-то скоренько намалевали на листочках трясущимися руками и Мальков отправил писульки с посыльным в штаб, прибавив, что непременно отправить их в случае гибели, замполит продолжил инструктаж:

— Товарищи представители телевидения пойдут со мной. Не исключаю возможности нападения на мою головную машину. Возможен будет подрыв. Приказываю всем — на выручку не спешить. Немедленно отходить на базу. Мне лишние жертвы не нужны. Будем биться в одиночку. Вернее, драться будут те, кто к этому моменту будет в состоянии держать оружие. Правильно я говорю? — Мальков крутанулся к гостям.

Помертвевшие журналисты окончательно опешили, судорожно стирая пот со лбов.

— По машинам, — заорал Мальков, не давая опомниться залетным.

Два обмякших потных гражданских тела закинули в бессознательном состоянии в чрево боевой машины, и колонна уверенно рванула из бригады.

Бронетранспортеры миновали соседнюю бригаду спецназа, выползли на разбитую асфальтированную дорогу и принялись бойко наматывать ее себе на колеса. Колонна миновала горушку слева, оставила справа от себя огромные, сверкающие на солнце резервуары. Яркая зелень исчезла. Чередой пошла сухая выгоревшая земля.

Понимая, что дольше томить в духоте и полутьме журналистов невозможно, Мальков позволил им высунуться в люки, предварительно напялив на них каски.

— Такая благодать недолго, — заорал майор, охватывая руками пространство вокруг себя. — Почему благодать? Здесь воевать невозможно. Все как на ладони. Дальше рощи пойдут. Вот это да! Тогда держись! Видите, справа гряда гор. А за ней вершины. Да, да, которые снегом покрыты. Точно видите? Это Пакистан.

Камера скользила, повинуясь руке майора. Оператор морщился и все пытался усмирить каску, которая норовила сползти на лоб. От Толика не отставал и Сереженька, который умудрялся делать какие-то пометки в блокноте и сражаться с непокорной каской. В итоге они признали свое поражение и хором взмолились:

— Ну, можно их снять, хоть на минуточку?

— Ни в коем случае, — испуганно заорал Мальков. — Это вам кажется, что рядом никого нет. На самом деле есть. Духи в земле сидят, в кяризах. Их там как чеснока в хорошем шмате сала. Басмачи за дорогой смотрят, а в руках у них «Буры». Убойная сила — шесть километров. Бьют без промаха. А на вас у них специальный приказ.

Журналисты поникли и дружно бросились усмирять скачущие каски.

— Метров через четыреста вправо смотрите. На обочину. Увидите результат вчерашнего боя. Авиаторы с рассветом на съемку сегодня летали. Я снимки видел. Мрак! — прокричал майор.

Вскоре показались остовы двух боевых машин пехоты, лежащих с незапамятных времен. Толик даже вспотел, снимая до тех пор, пока груда металла не исчезла за поворотом.

Не успели москвичи порадоваться такой удаче, про себя пожалев, что не валяется рядом огромное количество трупов, как заорал не своим голосом замполит:

— В броню! Скорее вниз!

Последнее, что увидели, ныряя в машину, журналисты, — это были надвигающиеся на дорогу со всех сторон густые зеленые деревья.

В жаркой утробе бронетранспортера тесно и душно. Движения скованны, и пот по лицу.

Звенел металлом голос Малькова. Трещал переключатель приема и вызова. «Третий? Я первый! Как обстановка? Обстановка, спрашиваю, как?

Заметили группу передвигающихся духов? Да, замаскированы под мирных жителей! Да, за деревьями прячутся и в кяризах прячутся! Держите на прицеле! Да! Понял! Нет, стрельбу не начинать! Что? Безоткатное орудие? Два? И гранатометы? Если будут нас жечь — сразу уходите! Приказываю!!!»

— Ох, и жаркая может быть ситуация! — заорал замполит, глядя на сжавшихся журналистов, которые схватились руками за каски и сильнее пытались натянуть их себе на уши. — Сейчас гранаты приготовлю. Потом, когда заваруха начнется, вам отдам. Вы тогда не затягивайте. В случае чего — прижимаете к животу и за кольцо дергаете. Тогда уже точно — кишки наружу и тело в ошметки. Лучше самим в таком случае подорваться, чем без сознания в плен попасть. Нас-то они сразу убьют, а вас, журналистов, мучить будут, издеваться. Нет, тут уже лучше наверняка. Сразу. Представляете, как духи охренеют — за вами живыми охотились, а получили бесформенные куски мяса, железом нашпигованные. Фигу им, а не советских журналистов!

И Мальков радостно захохотал, постоянно щелкая тангентой.

Сереженьку внезапно вырвало. Смрад ударил в ноздри солдат. Толик икнул пару раз и последовал примеру коллеги. Солдаты, задыхаясь, отпрянули от журналистов, стараясь тянуть воздух ртом, а не ноздрями.

— Огонь!!! — заорал Мальков, надеясь, что запах пороховых газов хоть как-то нейтрализует чрезвычайную вонь и пусть чуть-чуть, но приведет в чувства москвичей.

Дружно ударили автоматы и пулеметы, но Сереженька с Толиком этого уже не слышали, так как были они почти без сознания. А бойцы все лупили и лупили по деревьям, задыхаясь от вони и мстительно представляя, что расстреливают в эту самую минуту они пассажиров, принесших им столько неприятностей.

Полдня убил в Ганихейле Мальков на то, чтобы хоть как-то привести в чувство журналистов, отпоить их зеленым чаем, дать выспаться в теньке на армейских матрасах и отмыть командирский бронетранспортер, столь основательно загаженный храбрецами из Москвы.

В бригаду армейская колонна вернулась лишь в сумерках.

Вытянувшийся в струнку Мальков четко доложил командиру бригады о том, что в ходе прорыва к Ганихейлю произошло боестолкновение, в котором особенно отличились «прикомандированные представители средств массовой информации». Переминающиеся с ноги на ногу рядом с Мальковым москвичи, больше похожие на побитых собак, чем на бравых солдат, оживились и стали с интересом слушать майора.

— Боестолкновение? — слишком картинно удивился комбриг.

— Сражались? Отличились? — обрадовался начпо.

— Так точно, — серьезно подтвердил Мальков, — с вражеской стороны даже убитые ими имеются. Разведчики проверили.

Все это время Сереженька с Толиком думали, что офицеры над ними смеются, но, глядя на торжественно-значимые лица командиров, подумалось журналистам, что, может, и в самом деле они сражались и даже кого-то убили. Если посудить, то они помнили стрельбу, громкие и рваные команды, а затем снова стрельбу. А может, они и в самом деле стреляли?

— Сражались, товарищ подполковник, — звенящий от радости Мальков рассеял последние сомнения москвичей и окончательно укрепил их в героических поступках, — еще как сражались! Отдайте их к нам в батальон! Просто отменные командиры!

— К столу! — радостно заорали комбриг с начпо, глядя, как розовеют щеки журналюг и выпячиваются их груди.

В тот вечер веселье у комбрига особенно удалось.

Мальков постоянно рассказывал о прошедшем бое, от стопки к стопке прибавляя подробностей.

Комбриг и начпо шумно восхищались мужеством приезжих.

А Сереженька с Толиком раз сто нестройно затягивали — «с лейкой и блокнотом, а то и с пулеметом», но постоянно сбивались на этой строчке, так как присутствующие офицеры требовали стоя выпить за боевое крещение и за то, что убитых духов стало больше на два десятка…

К финалу беспорядочного и разнузданного застолья, закончившегося, как обычно, в бассейне комбрига, где Сереженьку с Толиком ласково поддерживали все те же официантки, превратившиеся в полуобнаженных нимф, наши герои знали о себе следующее:

— в ходе боестолкновения с неустановленной бандгруппой в районе населенного пункта Ганихейль журналист Центрального телевидения Сергей Анатольевич Прилепко заменил контуженого пулеметчика и кинжальным огнем отсек от дороги душманов, которые в этот момент занимались ее минированием, уничтожив при этом более десяти басмачей, среди которых находились и наемники из Пакистана, тем самым позволив советской колонне прорваться к осажденному Ганихейлю;

— в ходе боестолкновения с неустановленной бандгруппой в районе населенного пункта Ганихейль оператор Центрального телевидения Анатолий Николаевич Журов огнем из стрелкового оружия подавил расчет безоткатного орудия в количестве пяти человек, тем самым ликвидировав опасность уничтожения сил и средств мотострелковой бригады.

Знало об этом и все руководство бригады. Более того, именно в этот вечер Мальков заполнил наградные на журналистов, а комбриг с начпо тут же их подписали, запив все это дело с журналистами водкой.

Так что к полудню следующего дня проснулись Сереженька с Толиком не только в объятиях боевых подруг, но и полностью уверовав в то, что они отчаянные герои, достойные наград. Правда, все дальнейшие съемки предпочитали делать ребята исключительно на местном полигоне, режиссируя происходящее в лучших традициях широкоформатных батальных фильмов…

Надо признать, работа у них вышла знатная — в самом ЦК партии в Москве ее отметили, разрешив к выходу на теле- и прочие экраны. Ну, а после ее появления на экране — все проснулись героями: Сереженька, Толик, комбриг, начпо и даже Мальков, которому ребята позволили мелькнуть в фильме секунд на шесть.

Орденоносец Сереженька тут же прополз на три ступеньки вверх к телевизионному Олимпу и стал ездить теперь в командировки только на загнивающий Запад.

Толик с медалью метнулся в профком, где прочно уселся на путевки и дармовую жратву из закрытого распределителя.

Командира бригады лично отметил в своем приказе министр обороны, повысив в должности до командира дивизии…

От министра не отстал и начальник Главного военно-политического управления, спешно переведя теперь уже полковника-политработника в Москву.

Мальков совершил вообще головокружительную армейскую карьеру. Не имея военного академического образования, он занял место начальника политического отдела бригады, заочно поступив в академию в этом же году.

Что же касается шайки «перестройщиков-правдолюбцев», спешно отправленных из бригады на отдаленную заставу перед приездом журналистов, то о судьбе их мало что известно. Говорят, что один из них по дурости подорвался на мине, потеряв ногу, а другой загнулся от брюшного тифа, на который наложился еще и гепатит в самой тяжелой форме. Что ж, война…

СЛУЧАЙНОСТЬ

Капитан, новичок в Афгане, устало откинулся на спинку обшарпанного стула, бросил дешевую шариковую ручку на исцарапанный деревянный стол и пристально посмотрел на крепкого загорелого сержанта, стоявшего перед ним по стойке «вольно».

— Значит, вы, сержант Серов, утверждаете, что вышло это случайно. Афганец дернулся, а вы просто среагировали? Причем среагировали мгновенно.

— Так точно, просто среагировал, — упрямо повторил солдат, — по инерции среагировал. Мы же на боевом выходе были. Не на прогулке. Тут… эта… как его… все чувства обостряются… Такое с каждым, кто в горы идет, происходит. У других можете спросить. Они подтвердят. Шарымов, например, курить бросил — тошнить его стало от сигарет… Янкаускас спать не может, лежит всю ночь, глаза закрывает, а отрубиться никак… У Киры, Кириллова то есть, мы перед отбоем автомат забираем и гранаты. Он орет по ночам, вскакивает, все воюет… Может сдуру в потемках всех положить. Один раз почти случилось. Хорошо, что Янкаускас в жилу встрепенулся. А то всем бы кранты.

— Среагировали двумя выстрелами наповал? — уточнил капитан, возвращаясь к сути допроса и разминая очередную сигарету.

— Так точно, двумя выстрелами наповал, — покорно согласился сержант и громко вздохнул.

— Наповал выстрелом в сердце, а затем в голову, — продолжал напирать офицер, закуривая.

— Так точно, в сердце, — вновь тяжело вздохнул сержант, потупившись и пряча ухмылку, — а затем… эта… в голову. Так точно, и в голову еще. По инерции…

— Это не случайность получается, а какая-то злонамеренность, — попытался сделать вывод дознаватель, назначенный на это разбирательство начальником штаба полка, — тем более что афганца взяли без оружия, и еще не ясно — душман он или нет.

— Дух, — уверенно сказал сержант, сжав кулаки и встречаясь злым упрямым взглядом с капитаном, — все они здесь духи! Автомат он просто скинул, когда нас засек. И всех делов. У него рубаха на плече от ремня протерлась. А на спине — в ружейном масле… И само плечо. Я проверил. Душара он…

— Представители афганской, — капитан запнулся, подбирая слово, соответствующее его статусу и моменту, — э-э-э, общественности утверждают, что он пастух.

— Ага, пастух, как же, — с нескрываемым сарказмом заметил Серов, — наблюдатель он, а не пастух. Бродит с овцами, а сам по сторонам зырит. Кого чужого увидит, так зеркальцем сигналы подает — зайчиков солнечных кому надо пускает. А те и знают уже, что мы выдвигаемся. Зеркальце-то я у него нашел?!

— Ну, это еще ни о чем не говорит, — неуверенно возразил офицер, по-хорошему отчаянно завидовавший боевому опыту бывалого и смелого сержанта.

А тот вновь саркастически хмыкнул, несогласно передернул плечами, но промолчал.

Капитан вздохнул и задумался, глядя на то, как сигаретный дым растекается по душной ленинской комнате.

Начальник штаба приказал на Серова не давить. Мол, и так парень вымотался, а здесь еще и разбирательства. Как бы перед дембелем не сорвался, глупостей не наделал, обидевшись на такое вот недоверие.

Замполит полка мимоходом добавил, что именно на таких вот умелых и дисциплинированных сержантах, как Серов, вся Советская армия держится, обороноспособность ее и боеготовность, а также политическая бдительность.

Командир батальона, ротный и взводный за Серова просто горой. Готовы морду набить новичку-капитану, если тот станет сомневаться в их словах.

Сержант был парнем исполнительным, храбрым, а в бою чрезвычайно горячим и даже слегка безрассудным. Все офицеры, как один, его настойчиво хвалят. Медаль уже есть, и к ордену представили. Скоро дембель у солдата. Заслуженная встреча с Родиной. Объятия родных и любимой. А тут этот треклятый афганец!

Взяли его действительно без оружия. Местные утверждают, что он мирный, отец семерых детей, пастух, а в отаре не досчитались двух овец — шурави украли… Но если, по словам все тех же командиров, немедленно реагировать на постоянные жалобы афганцев, на всю их небывальщину, то, считай, половину бригады следует упрятать в дисциплинарном батальоне. А где других бойцов найдешь? И как других, оставшихся, заставишь воевать, когда за спиной постоянно дисбат маячит? А Серов? Что Серов. Не повезло парнишке, что на войну попал и сердцем огрубел. Но так на то она и война. Война, как говорится, и не то списывает…

— Ладно, сержант, — сказал после долгих раздумий капитан, — иди, служи. Но впредь будь осторожней, вдумчивей. Не дергайся так, не стреляй сразу. Подумай сначала. Обстановку оцени. Выводы сделай. Решение прими. Идите, товарищ Серов, служите с честью. Сигареты есть? Вот, мои возьмите. Из Союза привез. «Космос».

Сержант отдал честь, четко крутанулся на месте и покинул помещение, прихватив пачку сигарет.

Капитан, для которого убийство людей было в диковинку, так ничего и не понял в произошедшем и вскоре этот случай забыл, целиком погружаясь в собственное нехитрое существование на войне.

А Серов — исполнительный сержант и удачливый заместитель командира взвода — все так же продолжал убивать. Убивал он в Афгане, убивал потом и в Союзе, на закате перестройки уйдя к бандитам.

Особенно много и охотно убивал гвардии сержант запаса Серов в новой России. Убивал, как привык в Афгане, — выстрелами в сердце и голову. Стилю этому бывший солдат не изменял никогда и считал его единственно верным.

Серов не любил читать. Но если бы он прочел об израненных юношеских душах несчастных солдатиков, которых искалечила война, толкнув на путь неправедности и преступности, то от души бы посмеялся над «писаришками». Серов не любил дурости, глупости и всей прочей интеллигентской слюнявой фантазии, придуманной на кухнях за бутылкой водки.

При чем здесь война? Просто Серов очень любил убивать. Очень! Кто-то марками увлекается, а кто-то народ валит. И это солдат понял еще тогда, когда завалил первого духа. А вся последующая храбрость в боях проистекала лишь от острого желания убивать, пополняя список жмуриков.

Порой бывший сержант гадал, кем бы он стал, не попади в Афган и не открой там в себе такую страстную тягу к убийству. Но придумать так ничего и не мог…

ШПАК

В армии каждый гордится своим подразделением, даже если оно самое убогое. Побоку! Только наше самое лучшее и первостатейное! Все остальное — мусор…

Поэтому пехотинцы подначивают танкистов, артиллеристы — самоходчиков, ну а сухопутчики — мореманов. Впрочем, справедливости ради, необходимо заметить, что процесс этот взаимный, и каждый старается обгадить соседа с другими знаками в петлицах или же цветом погон по полной программе. Совсем по старику Дарвину — непрекращающаяся борьба видов, родов и подвидов. Только виды и роды эти исключительно военные.

Лучше всех в постоянном процессе утверждения превосходства над всеми военными преуспели десантники. В суровом армейском мире для них все просто, как два цвета полос на тельниках: есть ДЕСАНТУРА и все остальное — соляра. Точка.

Десантура, как водится, молодцы, лихие парни, разбиватели кирпичей лбами, мастера рукопашной схватки и пинков ногами, орлы небесные и львы, так сказать, саванн и пустынь. Ну, а соляра… Впрочем, что об этой соляре можно путного сказать? Ничего. Одна оскомина и изжога. Все они сплошняком чмошники, чамары, черви земляные, вонючки дизельные. Никчемный и пустой народец, который постоянно под ногами путается и мешает десантам службу Родине служить.

В Афгане подобное разделение достигло невиданных высот. Дошло до того, что командир дивизии, который, как и все уважающие себя десантники, на дух не переносил всех остальных проходимцев, наряженных в военную форму, отдал негласный приказ — ни одной соляры на территории. Если увижу соляру в пункте постоянной дислокации, то чмошников пинками за территорию, а тех, кто пропустил, — на гауптвахту. Пусть там осознают простые истины десантной жизни — гусь свинье не товарищ. Вернее, даже не гусь, а ОРЕЛ. ОРЕЛ свинье не товарищ, не друг, не сослуживец и даже не собеседник.

Поэтому, когда майор Каракуртов, неся службу оперативным дежурным по дивизии, услышал, что на территорию хочет пройти не просто соляра, а какой-то гражданский, был абсолютно логичен.

— Гони его на хер, прапорщик, — строго приказал майор дежурному по контрольно-пропускному пункту и бросил трубку.

Гражданские, а попросту — шпаки, по мнению десантников, были еще хуже соляры и за людей не признавались вовсе.

Вновь запищал телефон.

— Они не пройти хотят, — доложил встревоженный прапорщик, — они, как его, на машине проехать требуют!!!

— Слышь, Козулько, не парь мозг, — всерьез озлобился майор. — Ты что, приказ комдива забыл? Или хочешь на нарах суток десять клопов подавить? Так он тебе это устроит. Не сомневайся. Зашкалит по полной. А перед этим еще и хавальник начистит! Собственноручно!

Майор впечатал трубку в телефон и начал долго и причудливо ругаться. Однако толком совершить предполагаемые непристойные развратные действия в отношении близких и дальних родственниц «шпачары козлоногого» майору не дал все тот же армейский телефон.

— Не хотят уезжать, — обмирая от ужаса произнесенного, доложил Козулько, — я уже сам с ними по-всякому говорил, а они — передай, что Коляскин какой-то приехал…

Майор, проведший сутки практически без сна, устало скосил глаза на утвержденный начальниками список, в котором были отмечены все, кого следовало пропустить в дивизию беспрепятственно.

— У тебя есть в списке Коляскин?

— Никак нет.

— И у меня «никак нет». Шпачару гони на хер. А мне позвонишь — сам зашкалю!

Дежурство подходило к концу, и Каракуртов стал предаваться приятным мыслям о том, как пойдет он после наряда в баньку, попарится от души, а затем выпьет водки. Благо помощник, который ездил в комендатуру за паролями, успел заскочить по приказу майора в дукан и взять литровую «Столичную».

И только Каракуртов в мыслях стал раскладывать официантку Олю поудобнее, как мечты его вновь прервал телефонный вызов.

Майор разом протрезвел, отшвырнул распаренную податливую Олю и мгновенно схватил трубку, так как телефон этот был особый — соединял с комдивом напрямую.

— Оперативный дежурный по «Моторке» майор Каракуртов, — четко начал офицер, собираясь произнести далее все положенное, мол, происшествий не случилось и тому подобное.

— Каракуртов, — прервал звонкоголосого дежурного комдив, — мне никто не звонил?

— Никак нет, товарищ генерал-майор!

— И не приезжал никто?

— Никак нет, товарищ генерал-майор!

— Точно никто!? — откровенно засомневался комдив.

— Так точно! Никто!

— Странно, — задумчиво сказал генерал, — времени-то уже к пяти?

— Так точно, шестнадцать тридцать пять, — услужливо подтвердил встревоженный Каракуртов.

— Интересно, — продолжал удивляться генерал, — очень интересно. Точно никто не приезжал?

— Точно никто, — с чувством отрапортовал майор и слегка замялся, — только вот… некоторое время назад… какой-то шпак у капэпэ терся. Ну, мы его согласно вашему приказу, товарищ генерал, того…

— Что того? — насторожился комдив.

— Ну, того, послали, значит…

— Как шпака зовут?

— Коляскин какой-то…

— Колесов, мудак, Колесов, — кастрированным быком заревел комдив. — Задержите его. Задержите! Не отпускайте!!!

Связь прервалась.

Еще через пару секунд в дивизии случилось и вовсе невиданное. Ее командир, заслуженный боевой генерал, Герой Советского Союза, который передвигался всегда степенно и важно, рвал к контрольно-пропускному пункту, словно молодой боец-первогодок, опасаясь мести разъяренных дедов.

Солдаты-десантники падали в обморок, видя такую необычную картину — несущегося, словно вепрь, комдива-героя. Офицеры терли глаза и считали, что все это им мерещится. После чего тоже дружно впадали в ступор…

— Как уехали?! — орал Каракуртов Козульке.

Трубка так и плясала в руках майора.

А сам офицер подпрыгивал и нервно дергал головой.

— Никак нет! Стоят! Упрямые, к-к-козлы…

— Задержать, — радостно закричал майор, — задержать! Приказ комдива! Никуда не отпускать. Уйдут — ответишь, прапор. Перед комдивом ответишь!!!

Генерал-майор, естественно, успел. Когда он вырвался за капэпэ, чуть не снеся массивные железные ворота, его взору предстал ошарашенный Колесов, съежившийся на заднем сиденье машины.

Белую «Волгу» окружали бравые гвардейцы-десантники, возглавляемые решительным Козулькой. Причем вид солдат не оставлял никаких сомнений в том, что в случае чего живым «Коляскина» они не отпустят.

Говорят, что очень большому человеку из Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Колесову тот незапланированный приезд в воздушно-десантную дивизию запомнился надолго. Особенно впечатлил всклокоченный прапорщик, который с криком «К бою!» подлетел к машине и, дико вращая глазами, наставил на Колесова автомат, прокричав бойцам: «Если что — стрелять в шпачару на поражение, валить козла на хер, так как это приказ самого комдива!»

…Каракуртов с Козулькой, которые предполагали, что их в лучшем случае расстреляют вместо того, чтобы четвертовать, наказаны комдивом не были. Вообще никак.

Ну, не любит десантура соляру и особенно шпачар, пусть даже и будут они из ЦК партии. Что с этим можно поделать?

ТАЙНОЕ ОРУЖИЕ

После того как начался постепенный «плановый» (по утверждению высокого начальства в Москве) вывод войск из Афгана, духи словно белены объелись. И хоть об окончательном уходе Советской армии и его сроках не было сказано еще ни единого официального слова, «воины Аллаха» точно с цепи сорвались. Они вполне справедливо полагали, что чем чаще будут покусывать шурави, тем быстрее те побегут домой, на север. Но в открытый бой местные сопротивленцы не спешили, предпочитая, как правило, по ночам минировать дороги да издали обстреливать советские базы допотопными неуправляемыми реактивными снарядами.

Докатилась такая напасть и до отдельного советского полка. Под вечер два снаряда внезапно разорвались на территории части, не причинив, впрочем, абсолютно никакого ущерба ни людям, ни постройкам, ни технике.

Полк, запоздало поднятый по тревоге, в тяжелых бронежилетах, касках и с оружием в руках, тут же забился в укрытия, ожидая последующих ударов, которые все никак не приходили. И это ожидание становилось для сотен людей все томительнее… Оно становилось все более и более зловещим.

Советскую военную базу с одной стороны охватывала полукольцом густая и обширная чарикарская зеленка, изрядно усеянная враждебными и непокоренными кишлачками. С другой — на базу наплывали серые горы, склоны которых кое-где покрывали обширные зеленые лишаи, в которых обитали далеко не дружественные афганские крестьяне. Так что удар мог быть нанесен отовсюду. Тем более что с горных вершин полк был как на ладони.

Командир части, желая наказать одних строптивых и наглых афганских соседей, преподав наглядный урок другим, отдал приказ накрыть квадрат, из которого велся огонь реактивной артиллерией, а проще говоря, известными и страшными в своей огневой ярости системами «Ураган». Но таких установок в полку не было. Находились они у соседей — мотострелковой дивизии.

Хитрость военного управления советскими частями в Афгане заключалась в том, что связь между соседями, расстояние между которыми не больше десятка километров, поддерживалась исключительно через Кабул, до которого было около сотни километров…

Дежурный по части спешно вышел на центр боевого управления армии, четко обозначив координаты неприятеля, засеченные караульными на вышках. Штаб отправил боевое распоряжение в дивизию, «Ураганы» которой привычно щипали печально известную чарикарскую зеленку, не позволяя душарам слишком зарываться, наглеть и лезть поближе к советским частям.

Это только в кино про армию все делается моментально. Народ в полку более часа изучал срезы сухой земли в окопах, всяких местных жучков, паучков и прочих паразитов, курил вонючие грошовые сигареты и строил различные предположения — одно другого глупее, пока в глубине зеленки не раздались глухие взрывы и грохот.

Артиллерийский удар советских был мощным и затяжным. Воющие кометы яростно кромсали поля, сады и жилища афганских крестьян. Пыль и дым набухали над чарикарской зеленкой. Глухие разрывы один за другим наплывали, накатывались на полк.

Наблюдавшее за стрельбой в бинокли руководство части дружно материлось… Слов не хватало, и офицеры яростно размахивали кулаками. Реактивные снаряды упали совершенно не туда, откуда велся афганский обстрел. Ответ оказался пустым делом и профанацией. Командиры сочли себя оскорбленными и обманутыми.

В итоге долгого телефонного разбирательства выяснилось, что в штабе армии привычно все напутали и дали в дивизию не те координаты. Однако исправлять ошибку в Кабуле и Баграме никто не собирался. На том советская месть — затяжная, ужасная по силе и бессмысленная по содержанию — закончилась. Командование полка выползало из окопов оплеванным.

Солнце ушло за горы. На землю упала тьма. Прохлада начала скатываться в долину. Подул ветер, освежая уставшие от ожидания лица солдат и их командиров. Освещение в полку не включили, настрого приказав соблюдать светомаскировку.

Бойцы и офицеры в итоге покинули старые осыпающиеся окопы и отправились в потемках на запоздалый ужин. Командиры пошли пить водку после перенесенного стресса и прикидывать, сколь часто такие обстрелы будут повторяться. Знали искушенные начальники, что если душары начали что-то делать, то не остановятся и пристреляют территорию полка до метра, не забыв ни про штаб части, ни про модуль, где именно отцы-командиры и квартируют. А умирать, тем более так глупо, не хотел никто. Все мечтали исключительно о Родине и встрече с родными.

Впрочем, и окрестные селяне не хотели загибаться раньше времени, навсегда расставаясь с родственниками и привычным пейзажем. Вся зеленка, расстилающаяся перед полком, тоже утонула в густой вязкой тьме. Привычные редкие огоньки деревень исчезли. Духовские командиры воспользовались светомаскировкой, думая, наверное, что все самое неприятное шурави приберегли именно на ночь.

В полк и в зеленку пришли настороженность и страх. Каждая из сторон ожидала очередной подлости от соседа, так как ничего хорошего друг от друга они не получали и ранее.

Однако наутро к части примчались чрезвычайно подобострастные старики-парламентеры из соседнего кишлака. Вежливые старикашки заверили опешивших командиров, что подобное баловство случилось в первый и последний раз и что моральный дух воины джихада будут повышать где угодно, но только не здесь, не в этом районе, не на этой советской воинской части.

Начальники заподозрили ловушку и подвох. Но улыбчивые афганские дедушки отчаянно клялись в искренности и правдивости своих слов, призывая в свидетели не только друг друга, но и всех святых, особенно упирая на Аллаха.

Через несколько дней выяснилось, что старики не врали. Они действительно зареклись не связываться с шурави. И вот почему. После того как ракеты упали на полк, все душары дружно бросились подальше от места, откуда летели ракеты. Духи совершенно справедливо полагали, что шурави нанесут удар именно по этому квадрату. Но каково было их последнее удивление в жизни, когда выяснилось, что советские накрыли их место сбора после атаки.

Оставшиеся в живых посчитали, что у шурави в полку есть какое-то секретное оружие, благодаря которому они просматривают гущу деревьев и контролируют всю зеленку вокруг.

У советских это оружие действительно было. Но какое — они благоразумно умолчали.

А духи действительно не обстреливали полк больше ни разу…

Content

Олег Блоцкий
САМОСТРЕЛ

УБИЙЦА

ПИСЬМО ИЗ ДОМА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

БАХЧА

БОГИНЯ

ТОВАРИЩИ ПО ОРУЖИЮ

ЗАИКА

КАК РОЖДАЮТСЯ ГЕРОИ

НОЧНОЙ ПАТРУЛЬ

СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЕ ОБЯЗАТЕЛЬСТВА

ПАЙСА

ЧУДЕСА ТОРГОВЛИ

ЕВГРАФЬЕВ

СДЕЛКА

СЛУЧАЙНОСТЬ

ШПАК

ТАЙНОЕ ОРУЖИЕ