Марико Коикэ

Без аккомпанемента

БЕЗ АККОМПАНЕМЕНТА

Дорогому другу M. I.,

с которым мы столько времени проводили вместе,

и всем, кто знал меня тогда,

посвящается эта книга.

Когда я была совсем маленькой, я искренне мечтала, чтобы все города, в которых я жила, всегда оставались такими, как есть.

И маленькая лавка дешевых сладостей, где я покупала жевачку и в придачу получала красивые наклейки, и мостовая балка, на которую мы с друзьями присаживались по пути из бассейна, чтобы полизать фруктовое мороженое, и остатки старой противовоздушной траншеи — в ней мы играли в разбойников, и железнодорожный переезд, по слухам, населенный привидениями, потому что раз в год там непременно кого-нибудь насмерть сшибало поездом, и развалины заводских цехов на поросшем травой пустыре, к которым нам строго-настрого запрещалось даже приближаться… Меня беспокоило, что же я буду делать, если в один прекрасный день всего этого вдруг не станет? От этих мыслей я часто не могла уснуть, а порой даже тихонько плакала, не понимая, что это на меня нашло.

Но потом обязательно наступало время, когда мне приходилось покидать очередной город. Такая была работа у моего отца, что ни в одном месте наша семья не задерживалась надолго.

Прежде чем города успевали измениться, я уже говорила им «Прощай!», и из-за этого, сама того не желая, оказывалась в плену иллюзии — будто города суть нечто постоянное и незыблемое. Мне не верилось, что они могут менять свой облик, поскольку в моем сознании этот облик оставался неизменным.

Конечно, все эти попытки не признавать изменчивость окружающего мира и, подобно капризному ребенку, мертвой хваткой цепляться за собственные воспоминания — не более чем наивная сентиментальность. Я это хорошо понимаю. И все же в глубине души продолжаю верить, что города, в которых я жила, и сейчас выглядят так же, как в то далекое время. Совершенно нелепая и сумасбродная фантазия, но, похоже, мне просто хочется в нее верить.

Порой, когда из-за сильной усталости я не могу уснуть, я пытаюсь представлять себе эти города. Как ни странно, но все всплывающие при этом картины напрочь лишены красок. И лавка дешевых сладостей, и пустырь, и железнодорожный переезд, и ветхий мост, перекинутый через маленькую речушку, — все прокручивается в памяти, словно сон, снятый на черно-белую кинопленку.

Я без остатка погружаюсь в созерцание милых сердцу картин. Где они теперь, города моего детства? Где можно вновь повстречаться с друзьями по детским играм, которые не выросли и выглядят точно так же, как и тогда? Я начинаю искать ответы на эти вопросы и тут же горько усмехаюсь, внезапно осознав, как нелепо выглядит человек, всерьез размышляющий над такими глупостями. «Тебе сколько лет? — спрашиваю я себя. — Может, пора повзрослеть?»

Но память продолжает менять образы, как стекляшки в калейдоскопе. Они повторяются, становясь то ярче, то темнее, и в конце концов начинают быстро складываться в одну-единственную картину.

Ну все, довольно! Надо остановиться! — думаю я, но вопреки воле не могу отвести глаз от калейдоскопа воспоминаний.

А облик того самого города, возникший на дне калейдоскопа, становится все более отчетливым и навязчивым. Он таит в себе мощную колдовскую силу. Он снова пытается увести меня еще дальше в глубины моего собственного сознания.

Я закрываю глаза и отворачиваюсь, чтобы не видеть этот город, но, сколько бы я ни зажмуривалась, сколько бы ни извивалась, с каждым мгновением картина воспоминаний становится только ближе. Перед моими глазами снова проносятся все печальные события двадцатилетней давности.

В этом городе… в Сэндае[1]… жил человек, который стал первой в моей жизни любовью. Он не отвечал мне взаимностью, и я понимала это, но тем не менее любила его до изнеможения.

Ватару Домото. Так его звали. Я обращалась к нему «Ватару-сан»[2]. Ватару-сан… Даже по прошествии стольких лет меня порой обуревает желание выкопать в земле глубокую яму и, припав к ней, как помешанная, раз за разом выкрикивать это имя.

В то время город находился на самом пике карнавального безумия, финалом которого всегда бывает только смерть. Город созрел. Созрел во всех смыслах этого слова. Подобно спелым плодам, что вот-вот начнут гнить и опадать, он источал целый букет одурманивающих запахов.

Воскрешая в памяти виды этого города, я лежу в постели, обхватив голову руками, и крепко сжимаю зубы, чувствуя свое бессилие перед очередной волной воспоминаний.

Долгие двадцать лет я пыталась убежать от тех событий. Я бежала, не останавливаясь, бежала сломя голову, пока наконец в какой-то момент мне не начало казаться, что теперь все — я сумела обо всем забыть.

Но, видимо, это тоже была только иллюзия. Подобно зарубцевавшимся шрамам, мои воспоминания никуда не исчезли, а лишь до времени притаились в потаенных уголках сознания вместе с воспоминаниями о множестве других городов, в которых мне довелось жить.

И вот уже несколько лет, как память обо всем, что было связано с теми годами, каждую ночь обволакивает меня мучительной ностальгией. Это чувство — одновременно и наслаждение, и невыносимая пытка.

А попробую-ка я снова наведаться в этот город! — решила я дней десять тому назад. В самом деле, сколько можно думать об одном и том же и молча страдать, скрываясь от людей, словно ребенок, который мочится в постель. Глупо это, и совсем на меня не похоже, размышляла я.

Мне удалось дозвониться до родителей Ватару и узнать, где сейчас работает его сестра, Сэцуко Домото. Разговаривали со мной не очень приветливо, но про Сэцуко рассказали, и этого было достаточно.

Я хотела с ней встретиться. Мне казалось, что после этой встречи мне станет немного легче. Кроме Сэцуко у меня в том городе и знакомых-то никаких не осталось. Приняв решение, я уже не могла усидеть на месте.

На станции Уэно я села в скоростной поезд и через два часа была в Сэндае.

Два часа! Город, от которого я убегала двадцать лет, который двадцать лет не давал мне покоя — и я добралась до него за каких-то два часа.

Выйдя из сияющего новизной здания вокзала, я не смогла сдержать улыбки от охватившего меня чувства веселого удивления с привкусом печальной горечи.

Город изменился до неузнаваемости. На месте старых зданий построили новые, появилось метро. Вдоль проспекта, который начинался от вокзала, громоздились не виданные мною прежде банки, кинотеатры и универмаги.

Просто поразительно, что сделали с городом эти двадцать лет. Ровным счетом ничего уже не напоминало о его прежнем облике. Я глубоко вздохнула и снова грустно улыбнулась своим мыслям.

Было около девяти вечера, когда я вышла из отеля на проспекте Аоба. Улица была наполнена ароматом осени, дул зябкий ветерок. Руки, полуприкрытые короткими рукавами льняного костюма, вмиг покрылись гусиной кожей. Но не только холод был тому виной — на самом деле я ужасно волновалась.

Квартал Кокубун находился в двух шагах от отеля. Когда-то там было полно питейных заведений, маленьких гостиничек, где могли ненадолго уединиться влюбленные пары, и закусочных, среди которых можно было отыскать несколько скромных недорогих кафешек. Но теперь все было по-другому: это место превратилось в фешенебельный квартал развлечений со стройными рядами элегантных зданий. Пробираясь через толпу, сплошь состоящую из разодетых хостесс[3] и праздных мужчин, я пыталась найти бар «Сэцуко».

Это оказалось не так просто. Каждое здание буквально пестрело бесчисленным количеством неоновых вывесок самых разных баров и клубов. Где-то среди них наверняка была и вывеска «Сэцуко», но чтобы найти ее, мне приходилось останавливаться перед каждым зданием и, задрав голову кверху, внимательно смотреть, нет ли там нужной мне надписи.

Можно было бы зайти в полицейскую будку и спросить, в каком здании находится бар «Сэцуко», или с уличного телефона набрать справочную, выяснить номер этого бара, позвонить туда и узнать, как до них добраться. Но мне не хотелось делать ни того, ни другого. Я решила, что найду бар сама. Менее всего я была готова напрямую позвонить туда и услышать голос Сэцуко. В этом случае мне непременно станет страшно и появится желание сбежать отсюда как можно скорее.

Смешавшись с толпой подвыпивших клиентов окрестных заведений я несколько раз прошла по улице туда-обратно и наконец обнаружила шестиэтажное здание, на котором красовалась вывеска бара «Сэцуко». Здание располагалось чуть в стороне от главной улицы и выглядело слегка обветшавшим. Небольшая табличка с надписью «Сэцуко», словно скромный цветок астрагала, распустившийся посреди пышной клумбы, незаметно поблескивала бледно-голубым неоновым светом в окружении ярких красных и желтых вывесок.

Бар находился в подвале. Я не стала вызывать лифт и спустилась вниз по аварийной лестнице.

В самом дальнем углу подвального этажа виднелась необычная для такого места старинного вида дверь, сколоченная из простых досок, которая и служила входом в нужный мне бар. Стоя перед ней, я пыталась собраться с духом, как вдруг распахнулась дверь соседнего заведения и оттуда нетвердой походкой вышел пьяный мужчина, которого поддерживала хостесс. Из-за открытой двери послышались шумные звуки пения под караоке. Выкрашенная в рыжий цвет хостесс с интересом взглянула на меня.

Мне вдруг страшно захотелось взбежать вверх по лестнице и немедленно вернуться в гостиницу. За этой дверью я встречу Сэцуко! Какие чувства она испытает, увидав меня? А вдруг она не захочет снова ворошить в памяти те страшные события и сделает вид, что просто не узнала?

Не сводя с меня глаз, рыжеволосая хостесс что-то прошептала своему нетрезвому спутнику. В ответ тот обнял ее и раскатисто захохотал. Я отвела глаза и решительно толкнула дверь.

В маленьком баре царил полумрак. Барная стойка и две отдельные кабинки. На закопченных стенах, покрытых белой штукатуркой, несколько афиш джазовых концертов. Из всех посетителей было только двое мужчин. Они сидели за стойкой.

Когда я вошла, мужчины и две женщины, что стояли по ту сторону бара, разом посмотрели в мою сторону. Одна женщина была очень молода, а вторая — средних лет. Я продолжала неподвижно стоять у входа, покуда не поняла, что вторая женщина без сомнения и есть Сэцуко Домото.

— Заходите, пожалуйста! — не узнав меня, слегка отсутствующим тоном произнесла Сэцуко и тут же отвела взгляд. Похоже, она была целиком поглощена приготовлением закусок. Один из посетителей, повернувшись к Сэцуко, отпустил какую-то шутку. Та, склонив голову, тонко улыбнулась. Я прошла в кабинку и неслышно уселась за столик.

В баре играла музыка, но я даже не понимала, что это за произведение. Выпрямив спину, я, не отрываясь, глазела в сторону барной стойки. Сэцуко продолжала посмеиваться остротам посетителя. На ней было темно-коричневое платье. Волосы ровно подстрижены под ушами в стиле «боб», мочки ушей украшены миниатюрными жемчужными сережками.

Она по-прежнему была очаровательна. Сэцуко всегда отличалась тем особым типом красоты, который вызывает у окружающих женщин зависть, граничащую с ненавистью. Какую жгучую ревность возбуждали во мне когда-то эти глаза, этот нос, эти губы! Сколько нелепых фантазий насочиняла я, глядя на точеное лицо этой женщины, так похожее на лицо ее младшего брата!

Молодая длинноволосая девица манерной походкой подошла ко мне за заказом. Немного поколебавшись, я попросила: «Коук-хай»[4]. Девица с недоумением посмотрела на меня. Желая обратить на себя внимание Сэцуко, я слегка повысила голос и еще раз громко произнесла: «Коук-хай, пожалуйста!» В явном замешательстве девица оглянулась и посмотрела на Сэцуко, которая стояла за стойкой бара — то ли она никогда не слышала о таком напитке, то ли хотела уточнить, есть ли у них «Кока-кола».

Все еще улыбаясь, Сэцуко посмотрела на девицу. В следующий момент ее взгляд скользнул в сторону и остановился на мне. Я же, затаив дыхание, глядела прямо на нее. Она сжала рот в плотное кольцо и замерла неподвижно.

Все окружающие звуки вмиг исчезли. Живой огонек в глазах Сэцуко на мгновение потух. Красивые алые губы слегка приоткрылись. Я попыталась изобразить подобие улыбки. Не знаю, удалось ли мне это — во всяком случае я честно старалась.

Сэцуко медленно вышла из-за стойки. Мужчины наперебой продолжали сыпать глупыми остротами, но она даже не удостоила их взглядом.

Подойдя поближе, она внезапно остановилась и крепко закусила губу. Длинные ресницы мелко задрожали, словно колышемые ветром метелочки мисканта.

— Кёко-тян[5]? — спросила она. — Кёко Нома?

По-детски кивнув головой и не найдя, что сказать, я глубоко вздохнула и с силой сжала руки под столом.

— Я попросила «Коук-хай»… — вымученно улыбаясь, произнесла я. — Но сейчас, поди, такую древность уже не подают?

С таким видом, будто она вот-вот расплачется, Сэцуко улыбнулась и сказала:

— Я сделаю. Сделаю, сколько пожелаешь.

Я кивнула:

— Помнишь, как часто мы пили Коук-хай в молодости? А знаешь, лучше смешай две порции. Мне и тебе.

У Сэцуко еле заметно дрожали губы. Некоторое время она неподвижно стояла, глядя на меня.

— Как ты поживаешь? Все в порядке? — спросила я.

Сэцуко кивнула.

— А ты как? — спросила она.

— Тоже хорошо, — ответила я.

Сэцуко несколько раз мелко покивала головой, вытерла мизинцем наружные уголки глаз и снова улыбнулась, теперь уже открыто и радостно.

Она вернулась за стойку и начала готовить «Коук-хай», а я достала из сумочки сигареты и закурила. Дрожь в руках еще не унялась, но мне это уже не мешало. В баре негромко заиграла песня группы «Роллинг Стоунз» «Эз тиарз гоу бай».

Двадцать лет назад одна моя подруга по имени Эма обожала Мика Джаггера. «Морда у него, конечно, неприятная, как у обезьяны, — говорила она, — но зато какой голос, какая аура! Мик, он даже когда состарится, будет таким же душкой. И Юноскэ с Ватару тоже. У них аура такая же, как у Мика, тебе не кажется?»

Я тогда не нашлась, что ответить. Не знаю почему, но я совершенно не могла представить Ватару и Юноскэ в возрасте за пятьдесят.

Я тогда еще ни о чем не знала. Как-то умудрялась жить и ничего не знать. Хотя, может быть, именно в тот момент, когда Эма завела со мной разговор про Мика Джаггера… про то, как Ватару и Юноскэ станут старыми… именно тогда где-то в глубине души я начала слышать гул тревожного набата.

Мик Джаггер благополучно состарился. Он и сейчас поет те же песни, распространяя ту же ауру. А Ватару и Юноскэ остались лишь на пожелтевшей фотографии, где они улыбаются, словно две статуи.

Если бы они по-прежнему жили в Сэндае, я могла бы увидеть, какими они стали. Увидеть, как поредели их волосы, послушать разговоры двух мужчин, которые, как и большинство их сверстников, уже заняли бы в жизни позицию закоренелых консерваторов.

Но зимой тысяча девятьсот семидесятого года произошли события, после которых Ватару и Юноскэ навсегда исчезли из моей жизни, так и не поведав свою без сомнения самую большую тайну.

1

Последний год старшей школы[6] я жила у своей тетки. Мой отец, служащий фирмы, проработал в сэндайском филиале своей компании всего полтора года, когда его перевели в головной офис в Токио.

Из-за того, что отца постоянно переводили по службе, я к тому времени уже успела поменять шесть школ. Три начальных, две средних, одну старшую…

Первый иероглиф моего имени, Кёко, очень сложный и дети обычно не знают, как он читается. Наверное, поэтому, когда я в очередной раз переходила в новую начальную школу, учителя в первый день крупно писали мое имя на доске, а справа азбукой приписывали правильное прочтение.

Стоя перед классом, под прицелом множества любопытных взглядов, на фоне написанного на доске собственного имени я чувствовала себя не столько смущенной, сколько униженной. Тем не менее, как велела мне мама, я улыбалась как можно приветливее и, кланяясь, говорила: «Здравствуйте!» И никогда не забывала кратко и интересно рассказать о себе.

Первое время в каждой новой школе все одноклассники относились ко мне в целом доброжелательно. Однако с распростертыми объятиями никто бросаться не спешил. Они предпочитали наблюдать за мной на расстоянии, подобно обезьяньей стае, готовой тотчас же растерзать новичка, стоит ему только оскалить зубы.

Для того чтобы одноклассники поняли, что я весьма занятная девочка, в которой нет ни капли снобизма, мне порой приходилось опускаться до откровенного шутовства. Уподобляясь добродушной веселой выдре из сборника басен, одобренных Министерством образования Японии, я отпускала разные вздорные шуточки, пытаясь рассмешить окружающих. Если же я рассказывала что-то забавное, но никто не смеялся, мне ничего не оставалось делать, как смеяться самой.

Удивительно, но в какую бы школу я ни переходила, у меня обязательно появлялись друзья. Причем это всегда были как на подбор дети совершенно определенного типа — миролюбивые, сильные духом, но физически способные сломаться от дуновения ветерка. Самоуверенные отличники, втайне лелеющие мысли о своей исключительности, меня избегали, а их противоположность — ученики, у которых на лице был написан комплекс неполноценности, тоже имели со мной мало общего.

Месяца через три заканчивался испытательный период, во время которого я чувствовала себя единственной еретичкой среди целого класса единоверцев. Потом проходило полгода, потом год, в классе наконец-то появлялись свежие новички, и только мне казалось, что я уже могу вздохнуть свободно, как я снова стояла перед классом — на этот раз, чтобы попрощаться. А через несколько дней уже на новом месте, в другой школе я опять улыбалась и кланялась, стоя спиной к доске, на которой крупными иероглифами было выведено «Кёко Нома».

Даже не знаю, какое влияние оказал на меня тот период. Вопреки распространенному мнению о том, что дети, которым приходится часто переходить из школы в школу, становятся от этого только сильнее, я не могу с уверенностью сказать, что это действительно так. Я лично не стала ни сильнее, ни сообразительнее. Разве что мечтала поскорее обрести самостоятельность и начать жить свободной жизнью.

Мой отец всегда придавал огромное значение семейному единству и свято верил, что в семьях, где родители живут порознь[7], непременно вырастают испорченные дети. Поэтому, когда весной тысяча девятьсот шестьдесят девятого года он решился оставить меня, его старшую дочь, одну в Сэндае, это произошло исключительно благодаря моей тетке.

Овдовев в молодом возрасте, тетка жила в одном из кварталов Сэндая, зарабатывая на жизнь преподаванием фортепиано. Было ей тогда, наверное, лет пятьдесят. Она принадлежала к той породе людей, которые привыкли постоянно носить традиционную одежду, поэтому выгуливала ли она собаку, или занималась уборкой — ее нельзя было представить без кимоно, которое всегда сидело на ней, как на модели с курсов по правильному ношению японского платья. Когда я время от времени приходила к ней в гости, она неизменно замечала, что мой наряд выглядит чересчур вызывающе, что перманент мне делать не следует, хоть я уже и учусь в старшей школе, а в довершение всего отправляла меня в сад полоть траву.

В то время я даже представить себе не могла всю глубину одиночества моей тетки, которая, словно монашка, вела правильную, целомудренную жизнь, будучи при этом совершенно одна, поскольку детей с покойным мужем они так и не завели. Поэтому, когда тетка сказала мне: «Кёко-тян, а не хотела бы ты пожить у меня? В этом случае ты могла бы доучиться в своей нынешней школе до конца», — я в ответ только промолчала. Как бы мне ни хотелось остаться в Сэндае, я и помыслить не могла, что буду жить вместе с теткой. Если она опять начнет выражать недовольство моей одеждой и прической, а по выходным заставлять меня пропалывать траву, то уж лучше я буду ночевать в школе.

Но для моего отца эта сэндайская тетка, его старшая сестра, была одним из самых больших авторитетов. Когда она, придя к нам в дом, полушутя-полусерьезно заявила вдруг: «А что если я возьму Кёко к себе жить?» — отец на удивление легко загорелся этой идеей:

— И верно, сестра, детей у тебя нет, так что, может, это было бы и неплохо.

А моя мать добавила:

— До выпуска остался всего год. Думаю, что Кёко будет только рада. Ведь правда? Так же, Кёко?

— А я уж постараюсь быть с ней построже, — нарочито низким голосом произнесла тетка, бросая на меня сердитые взгляды. — Баловать, как мама с папой, точно не буду.

— Ну если мы ее оставим, тебе придется держать ее в ежовых рукавицах, — очень серьезно сказал отец. — Сейчас такое время: чуть только недоглядишь, как эти дети обязательно чего-нибудь учудят.

Взрослые наперебой начали обсуждать, какими ужасными стали нынче старшеклассники. Под влиянием студенческих протестов едва ли не все префектуральные старшие школы Сэндая были охвачены атмосферой надвигающейся бури. Отец сказал, что всех этих молодчиков, которые, напялив мотоциклетные шлемы, выходят на демонстрации и швыряют камни в полицейских, надо бы схватить и расстрелять, пусть даже многие из них еще совсем дети. А тетка, нахмурив брови, рассказала, что она собственными глазами видела, как какие-то длинноволосые старшеклассники в кафе курили сигареты и при этом читали коммунистическую литературу.

— Аты, Кёко, случаем не держишь какие-нибудь книжки Маркса? — как ни в чем не бывало спросил меня отец.

— Не держу, — ответила я. — Ты разве не видел мою книжную полку?

— Ну да, — пробурчал отец и отвел взгляд.

И отец, и мать ошибочно полагали, что я очень хочу жить с теткой. Видимо, потому, что на людях я вела себя с ней весьма дипломатично и никогда не высмеивала ее склонность к кристально чистому образу жизни.

Отец поставил мне несколько условий. Ни в коем случае не участвовать в демонстрациях и сходках. Сдать экзамены в какой-нибудь из токийских университетов, так чтобы ни один год после школы не был потрачен впустую. Не прогуливать занятия и возвращаться домой не позже семи вечера. Он сказал, что только при соблюдении этих четырех правил он разрешит мне жить у тетки.

В любом случае я не видела иной возможности остаться в Сэндае. У меня, конечно, были подруги, чьи родители могли бы приютить меня до окончания школы, но, зная, в какой гнев это может привести моего отца, я не решалась доставлять моим друзьям и их семьям столько хлопот. К тому же друзья-то мои мне нравились, но вот их родичей я терпеть не могла. У большинства жителей Тохоку[8] есть привычка на полдник угощать гостей домашними соленьями, которые в огромных количествах выкладываются на тарелку. Так вот не было ничего более противного, чем когда чьи-то родители, с хрустом разжевывая эти соленья, начинали поучать меня: «Ты уж, Кёко-тян, папу с мамой не расстраивай…»

Поняв, что кроме тетки других вариантов у меня нет, я сделала вид, что принимаю отцовские условия. После этого я начала потихоньку переносить свои вещи в теткин дом. Вещей оказалось не очень много. Кое-какая любимая одежда, пижама, нижнее белье, несколько пластинок, которыми я очень дорожила, книги… Вот, собственно, и все. Письменный стол и кровать перевезли на машине молодые работники из отцовской фирмы.

Ну а когда переезд был в целом завершен, я, как и прежде, продолжала вместе с подружками прогуливать школу, посещать фестивали антивоенных песен в городском парке, курить сигареты в джазовом кафе и ходить по дешевым кинотеатрам. Поначалу я думала, что освобождение от родительской опеки привнесет какие-то изменения в мою жизнь, но жизнь нисколько не изменилась.

За день до отъезда родителей я была избрана председателем комитета борьбы за отмену школьной формы, который мы в обстановке строжайшей секретности учредили в нашей школе. В большинстве старших школ префектуры Мияги, как государственных, так и частных, мальчики и девочки обучались раздельно. Не в силах выносить пасторальную атмосферу школьного коллектива, сплошь состоящего из девочек, я постоянно пересказывала своим одноклассницам услышанные где-то краем уха оппозиционные речи и лозунги и вскоре из тихого и незаметного новичка превратилась в настоящую активистку. Учреждение комитета тоже было моей идеей.

Так что, хотя избрание на пост председателя этого комитета и было закономерным результатом развития событий, но на деле это только ухудшило мое и без того мрачное настроение. Я и сама хорошо понимала, что у человека, который находит удовольствие только в отрицании всего и вся — ему говорят черное, а он отвечает белое — нет способностей для управления организацией. Но с другой стороны, мне до чертиков надоело каждый день надевать немодную, лоснящуюся от слишком частой утюжки форму, выполняя при этом массу дурацких школьных предписаний: блузки с острым воротничком носить нельзя, без гольфов появляться нельзя, химическая завивка запрещена, ленты и обручи для волос запрещены…

После этого мы быстро назначили членов правления, а моя подруга Джули стала главой секретариата. Среди вошедших в комитет было несколько человек, принадлежавших к «Фракции центра»[9], но большинство составляли самые обычные старшеклассницы без какого-либо опыта политической деятельности. Девочки поздравили меня с избранием аплодисментами. Дабы соблюсти все формальности, в качестве новоиспеченного председателя я произнесла краткую программную речь, встреченную дружными возгласами одобрения.

По окончании заседания мы с Джули и Рэйко по обыкновению завернули в одну забегаловку, где подавали китайскую лапшу рамэн. С шумом втягивая в себя лапшу, плавающую в супе из пасты мисо[10], я призналась своим подругам, что на самом деле вовсе не хочу быть председателем комитета.

— Мы понимаем, — попеременно закивали они. — Но тебя уже избрали, теперь никуда не денешься.

— Вот-вот, — добавила Джули, — и потом ты, Кёко, лучше всего подходишь на эту должность, так что не сдавайся.

— Я уверена, что со временем мне это надоест, — возразила я.

— Ну вот когда надоест, тогда и будем думать, — ответила Рэйко.

— На следующем общем собрании школы я постараюсь пробраться на трибуну и выступить, — сказала Джули, — а Кёко останется только дергать за ниточки.

— Точно! — воскликнула Рэйко. — Самую рискованную работу лучше поручить Джули. Она с такими делами отлично справляется, хоть по виду и не скажешь.

— Вот я и говорю, что председателем надо было выбрать Джули, — сказала я.

Я не лукавила. У Джули были все данные для такой работы. Свои шелковистые волосы она стригла «грибком», как у рок-н-ролльных музыкантов, подражающих битлам, и при этом всегда говорила с мужскими интонациями, из-за чего производила впечатление некоего бесполого существа. Злость и раздражение она обычно демонстрировала спокойным, тягостным молчанием. Когда мы писали контрольные у нелюбимых учителей, она всегда сдавала чистый лист, а если взбешенный такой наглостью учитель начинал орать «Пошла вон!», Джули, засунув руки в карманы, по нескольку часов стояла в школьном коридоре с издевательской ухмылочкой на лице. Свое мнение о неприятных ей людях она выкладывала открыто, даже в их присутствии. Никому не льстила, ни на что не жаловалась и не пыталась подстраиваться под настроение собеседника. Я очень любила Джули и доверяла ей, как самой себе.

— Да какой из меня председатель, — коротко усмехнулась Джули. — Я безответственная и непорядочная. Чтобы стать настоящим вожаком, надо быть такой, как Кёко.

— Нет, это как раз я безответственная, — слегка рассердилась я.

В то время мы запросто могли начать спорить из-за таких пустяков, как, например, кто из нас более безответственный. Сама не знаю почему, но я терпеть не могла, когда кто-то говорил обо мне, как о порядочном или честном человеке.

— Ладно, довольно об этом. — Джули отхлебнула суп мисо, взяла из пачки бумажную салфетку и грубо высморкалась. — Я с тобой, а значит, скучно нам не будет.

Напоследок выпив жасминового чаю, мы вышли из забегаловки и отправились покурить в джазовое кафе. Джули увлеченно болтала о том, как мы организуем деятельность нашего комитета, а Рэйко, прикрыв глаза, думала о чем-то своем, время от времени печально вздыхая.

Несмотря на март, вечер выдался очень холодным, и уходить из теплого, окутанного клубами табачного дыма кафе совсем не хотелось. От темы борьбы за отмену школьной формы мы постепенно перешли к разговору о мальчиках. Рейко, со своей постоянной устало-нежной интонацией, не называя конкретных имен, сказала, что самое ужасное — это глупые мальчики, а я по обыкновению принялась фантазировать, что бы я сейчас делала, если бы все еще встречалась с одним старшеклассником, который был на год старше меня. Заслышав эти разговоры, Джули всегда фыркала носом и говорила, что все они дураки, кого ни возьми. Вот и сейчас она сказала:

— Дураки они все, и говорить о них не стоит. Я лично на данный момент мальчиками совершенно не интересуюсь.

Мы еще раз повторили свои монологи, более похожие на размышления вслух, обменялись сальными шуточками и, вволю нахохотавшись, в конце концов поднялись со своих мест.

Когда я вернулась домой, время уже перевалило за десять вечера. У входа в холодную прихожую, заваленную вещами, приготовленными к погрузке, скрестив руки на груди, стоял мой отец.

— Я пришла, — сказала я, пытаясь придать своему голосу как можно более веселую интонацию. Лицо отца перекосило такой страшной судорогой, что мне даже стало его жаль.

— Да ты знаешь, который час! — заорал он. — Если тебе так нравятся полуночные гулянки, живи одна! Я о тебе больше заботиться не собираюсь!

Все это он мне говорил и раньше. Поначалу, выслушивая его ругань, я вся прямо съеживалась от страха, но после нескольких раз начала привыкать. На этот раз я тоже не струсила. Назвала имя одной своей одноклассницы, которая имела репутацию «пай-девочки», и соврала, что ходила к ней домой делать уроки.

Было видно, что отец мне не поверил. Его руки мелко тряслись, и я почувствовала, что он может меня ударить, но он сдержался. Мать встревоженно выглядывала из-за его спины. Играя желваками, отец ничего не сказал и скрылся в глубине дома.

В тот вечер он больше не говорил со мной. Расстелив свой матрас в узком проходе среди нагромождения картонных ящиков, приготовленных к переезду, я устроилась спать в комнате моей младшей сестры, которая училась в пятом классе начальной школы.

— Папа ужасно сердился, — прошептала сестра.

— Да уж, представляю, — ответила я.

— Он велел маме запереть дверь на ключ и не пускать тебя. Мама сказала, что на таком холоде ты окоченеешь и умрешь, но он ее даже не слушал. Из-за этого мама и папа поругались.

— Ну, они же муж и жена. Иногда могут и поругаться.

— А где ты была на самом деле?

— В джазовом кафе, — переворачиваясь на другой бок, сказала я. — Курили, болтали про договор безопасности[11].

— Хм, — пренебрежительно фыркнула сестра. В присутствии зрителей она любила изображать демонстрантов, выкрикивая лозунги «Договор долой!» и «Мы победим!». Всякий раз, когда ко мне приходили друзья, она начинала демонстрировать этот номер, дабы вызвать общий смех и таким образом привлечь к себе внимание. При этом она вполне серьезно полагала, что «договор-долой» — это одно слово, но ей никогда не приходило в голову спросить, что оно означает.

Я не знаю, когда она открыла для себя смысл этого лозунга. Сейчас ей уже за тридцать, она замужем и растит двоих детей. С того времени мы с ней ни разу не говорили на темы, хотя бы отдаленно связанные с договором безопасности. Наверняка она уже давно забыла, как когда-то изображала демонстрантов перед друзьями своей старшей сестры, получая заслуженную порцию аплодисментов.

Сестренка очень переживала, что ее любимца — ручного попугайчика по имени Пит-тян — из-за переезда пришлось отдать соседям, поэтому, лежа в постели, она только о нем и говорила.

— Послушай, а та тетя не может по ошибке дать Пит-тяну шпинат? У него от шпината животик расстроится. Пит-тян может кушать только птичий корм, или капустку, или травку «пак-хой», или… что еще… мокричник, но только бутончики, а шпинат ему ни в коем случае давать нельзя. Я ей об этом говорила. Только она такая дурная, непременно все забудет. А шпинат…

— Спи уже, — перебила я ее. — Я буду иногда навещать Пит-тяна. И про шпинат еще раз напомню.

Сестра не по-детски серьезно вздохнула и сказала: «Угу». После этого она начала шмыгать носом. Плачет что ли, подумала я, но вскоре все звуки затихли. Я тоже закрыла глаза.

На следующий день после обеда мои родители и сестренка уезжали из Сэндая. В этот день в нарушение всех законов природы выпало много снега. Мы с тетей отправились проводить их до станции. «Береги здоровье!» — сказал мне отец. Похоже, что он переживал из-за вчерашней ссоры, поэтому с самого утра был не по-обычному мягок.

Вместо того чтобы просто кивнуть в ответ, я потребовала у него денег на мелкие расходы. Отец порылся в кармане и дал мне две купюры по тысяче иен. Благодарить его я постеснялась, поэтому сказала только: «Вот разбогатела!» Отец с сожалением взглянул на меня и улыбнулся.

После отправления их экспресса, мы с теткой зашли в буфет на втором этаже отеля «Сэндай» и заказали себе пирожные. Тетка с увлечением расспрашивала меня о школе. Я нагло соврала, что до недавнего времени была председателем комитета по нравственности, и добавила, что каждый день после уроков занимаюсь внеклассной деятельностью, поэтому возвращаться буду поздно.

— Ты, кажется, была в кружке хорового пения?

— Ага.

— И что вы там делаете каждый день?

К тому времени я уже с полгода ничем таким серьезно не занималась, но, придав своему голосу как можно больше правдоподобия, ответила:

— Да, разные вещи. Репетируем концерты, тренируем вокал. Я возглавляю группу сопрано. Мы даже по воскресеньям иногда занимаемся. Преподаватель, который нами руководит, он такой энтузиаст!

— А твоя учеба не пострадает от столь интенсивных занятий в кружке?

— Не думаю. До сих пор ведь все было в порядке.

— И все же, сколько бы у тебя ни было внеклассной деятельности, я прошу приходить домой к назначенному часу. Поняла?

— Не беспокойтесь, тетя, — ответила я и спросила, что будет, если когда-нибудь я не успею вернуться вовремя. Тетка сверкнула из-под очков маленькими глазками и выпалила короткий, будто заранее заготовленный ответ:

— Не впущу.

— Не впустите? И где же я тогда буду спать? Я могу пойти ночевать к какой-нибудь подружке?

— Что за чушь! Не хватало тебе еще бродяжничать. У меня в саду есть маленький сарайчик. В нем сейчас Могу живет, как будто это его собачья будка. Вот в этом сарайчике я буду тебя запирать на замок.

Я прыснула от смеха, хотя про себя обиделась.

— Ну, тетя! Я уже не маленькая девочка. Хорошо, но на замок-то зачем? Я и так могу спать в этом сарайчике. Хотите, я каждый день буду там спать?

— Ой, какие мы смелые, — необычно серьезным голосом сказала тетка и придвинулась ко мне поближе. — Ведь ты же ничего не знаешь об этом сарайчике.

— А что я должна знать?

Тетка многозначительно усмехнулась и сказала:

— Ладно, теперь уже можно… Только имей в виду, я никому об этом не рассказывала, даже твоему отцу. Дело в том, что очень давно в этом сарайчике повесилась одна девушка.

Я пренебрежительно засмеялась. Метод, выбранный теткой, показался мне невероятно наивным, нечестным и чересчур глупым.

— Это правда, Кёко-тян, — слегка нахмурилась тетка. По выражению ее лица было видно, что она не шутит. Я почувствовала, как мои руки против воли начинают покрываться гусиной кожей. — Это случилось лет десять тому назад. К тому времени у меня уже почти год жила молодая девушка, родственница моего покойного мужа. Лет ей тогда было примерно как тебе. Она провалила вступительные экзамены в университет Тохоку и готовилась поступать второй раз. Нервы не выдержали, и однажды утром она повесилась в том самом сарайчике.

Тетка добавила, что дело было зимой. Стоял такой ужасный холод, что даже слюна, стекавшая изо рта у мертвой девушки, превратилась в лед.

Меня начала бить мелкая дрожь, но я не уступала:

— Но если это правда, отчего же вы по-прежнему используете этот сарайчик? Собаку туда поселили… Разве вам не противно?

— Я думала его снести, но сразу после того случая заболела и легла в больницу. Поначалу я переживала из-за этого сарайчика, но в итоге руки так и не дошли. А когда завела Могу, то решила — пусть это будет его домик. Мне показалось, что он сможет утешить дух той девушки.

Я с трудом выдавила из себя подобие радостной улыбки.

— Ничего страшного, тетя. Сарайчиком, где кто-то повесился, меня не испугаешь, даже если я окажусь там взаперти.

— Ты уверена? — недоверчиво спросила тетка. — И все же лучше будет, если тебе не придется провести там ни одной ночи. Для этого нужно всего лишь возвращаться вовремя.

Это был первый и последний раз, когда мы с теткой говорили на эту тему. После ни я, ни она никогда не заговаривали о девушке, что удавилась в сарайчике. Я до сих пор не знаю, правда это была или нет. Конечно, можно было порасспрашивать соседей, которые жили там с незапамятных времен, но тогда мне это даже в голову не пришло.

Время от времени я заходила в этот ставший собачьей будкой сарайчик, чтобы прибраться. Поглядывая на потолок, я иногда думала, на какой же из этих балок повесилась та девушка? Поздним вечером, во тьме потолочные балки напоминали копошащихся во мраке злых духов. Я представляла, что, наверное, умерла бы от страха, если бы увидела свисающий с этих балок труп. Бывало, что от этих мыслей мне внезапно становилось не по себе, и я стремглав убегала. Однако такое случалось редко. При свете дня все балки казались абсолютно одинаковыми, а в ранних сумерках тонкие лучи заходящего солнца, пробиваясь в щели между трухлявыми досками, высвечивали лишь ворсинки собачьей шерсти, летающие вперемешку с пылью.

Теткин дом находился в одном из районов Сэндая под названием «четвертый северный квартал». Дом стоял в самом конце узкого и длинного переулка, образованного вереницей таких же жилых домов, которые были обнесены дощатыми заборами, выкрашенными черной краской. Предметом теткиной гордости был, во-первых, сад, который значительно превосходил по размерам все соседские участки, и, во-вторых, отсутствие шума. Слева от старых, потемневших от времени ворот с решетчатыми створками находилась внутренняя калитка, сделанная из бамбуковых стеблей. За калиткой в окружении деревьев раскинулся сад с газонами и клумбами. Днем, подобно стражу, ревностно исполняющему свой долг, по саду, выискивая кротов и лягушек, носился маленький песик по кличке Могу.

Видимо, раньше, когда был жив теткин муж, их особняк представлял из себя образец утонченной японской архитектуры, но после смерти мужа тетка решила давать частные уроки фортепиано и под это дело перестроила весь дом, превратив его в маленькое строение, в котором эклектически смешались европейские и японские черты. Одноэтажное здание, выкрашенное в бледно-розовый цвет, поражало полным отсутствием индивидуальности, хотя определенный домашний уют в нем все же был.

В доме было шесть комнат: помещение для занятий музыкой со звуконепроницаемыми стенами, за ним следовала застекленная терраса, столовая, теткина спальня, маленькая комнатка размером в четыре с половиной татами, все убранство которой составлял единственный комод из дерева павлонии, гостиная… и все.

Мне выделили гостиную, которая располагалась сбоку от прихожей. Несмотря на название, эта комната уже давно стала неким подобием кладовки, где без разбора громоздились старые вентиляторы, подарочные коробки из-под напитка «Кальпис»[12] и прочая дребедень, поэтому тетка сказала, что будет только рада, если я займу эту комнату.

Комнатка оказалась очень даже неплохой. Размером в шесть татами, европейского типа и очень светлая благодаря окнам, обращенным на восток и на юг. Вдобавок, с южной стороны к комнате была приделана небольшая крытая терраса. Летом, в послеобеденные часы на такой террасе должно быть очень приятно читать книги, устроившись в плетеном кресле. Самое главное, что эта комната не соединялась ни с какими другими, что в определенной степени ограждало мою жизнь от теткиного вмешательства, и это было очень кстати.

Восточное окно, сделанное в виде эркера, выходило на тот самый сарайчик. Ветхое строение, притаившееся за газоном и цветочными клумбами, при долгом рассматривании начинало казаться абсолютно чужеродным окружающему пейзажу, поэтому я решила никогда не открывать это окно и для верности положила на подоконник высокую стопку книг и тетрадей. Прямо за окном рос куст гортензии. Иногда по вечерам, в бликах фонаря, висевшего у ворот, листья гортензии рисовали на оконном стекле причудливые, слегка размытые тени. Словно нечто белое и зловещее, паря в воздухе, пыталось заслонить собою окно.

По моей просьбе тетка завесила это окно плотными шторами. Причину я ей объяснять не стала.

В общем, так начался мой последний школьный год. Каждое утро я вставала вовремя и отправлялась в школу, а вечером возвращалась к тетке, как и было велено, не позже семи часов. Правда, при этом я почти никогда не высиживала положенные шесть уроков. Примерно раз в три дня мы с закадычными подругами Джули и Рэйко, заранее сговорившись, уходили из школы пораньше.

«Уйти пораньше», разумеется, не означало написать соответствующее прошение на имя классного руководителя и тихо вернуться домой. С нами, самыми трудными ученицами во всей школе, чьи имена, как я полагаю, были занесены в черный список городского комитета образования, даже при честном соблюдении всех формальностей никто и разговаривать бы не стал.

На самом деле это означало попросту сбежать с уроков. Наша школа, прямо как какая-нибудь тюрьма, сзади упиралась в невысокую гору, так что войти и выйти из нее можно было только через одну дверь. К тому же путь за пределы школы лежал мимо окна учительской, где всегда сидела пара церберов, которых невозможно было миновать незамеченным, даже согнувшись в три погибели.

Убежать из школы можно было только одним способом: вскарабкаться на гору позади школьного здания и по ее гребню дойти до дороги, по которой ходили автобусы. Не обращая внимания на задравшиеся юбки, мы, подобно скалолазам, взбирались вверх по заросшему травой склону. Рэйко, самая неспортивная из нашей троицы, каждый раз карабкаясь на гору, начинала издавать тонкие протяжные стоны, по звуку напоминавшие голоса маленьких девочек из театра Кабуки. Нам с Джули приходилось тянуть ее за руки, только бы она не кричала.

До автобусной остановки мы добирались минут за двадцать, а то и больше. После этого хлопали друг друга по юбкам, чтобы отряхнуть приставшие к форме сухие травинки и кусочки земли, и садились в автобус, который всегда приходил полупустым. Мы плюхались на последнее сиденье и пронзительным визгом отмечали успешный побег из ада.

Наши одноклассники хранили молчание, даже тайком ничего не сообщая учителям. Наверное, они просто находили в этом очередное развлечение. Среди них были как те, кто помогал нам устраивать побеги, так и те, кто держал пари, как скоро нас вызовут к учителю и отстранят от занятий.

В ту пору мы из кожи вон лезли, чтобы совершить нечто такое, на что другие не способны. Многих приводил в возмущение наш ребяческий героизм, зато уж скучать мы им точно не давали. Это я с уверенностью могу заявить даже сейчас.

Мы без сомнения были актерами, безостановочно игравшими спектакль, который, как нам казалось, никто кроме нас сыграть не может. Спектакль, построенный на слепом отрицании всего, что могло бы характеризовать нас как девочек из хороших семей, образцовых старшеклассниц или просто паинек. Лишь много позже мы поняли, что это был всего лишь спектакль. А тогда нам даже в голову не приходило, что мы играем. Самые дурацкие вещи казались абсолютно серьезными. Все это продолжалось недолго, но я до сих пор не без некоторой гордости вспоминаю о том периоде моей жизни.

Сбежав из школы, мы как правило отправлялись либо в парк, либо в студенческую столовую университета Тохоку, либо в джазовое кафе. В парке почти каждый день проходили какие-нибудь сходки, в студенческой столовой можно было на удивление дешево поесть, а в джазовых кафе — встретить знакомых студентов и старшеклассников. Они могли в мельчайших подробностях рассказать нам, как организовать школьный митинг, как напечатать агитационные листовки или на что нужно обращать внимание, когда произносишь речь с трибуны. Парни из различных фракций левого движения зазывали нас на свои собрания, и иногда мы в самом деле на них ходили, а порой даже показывались на заседаниях разных кружков.

Мы много болтали и много спорили. Так много, что иногда даже забывали о времени.

Сейчас мне уже и не вспомнить, о чем же я так увлеченно с ними болтала. И правда, о чем? Что я хотела сказать? К чему взывала?

Война во Вьетнаме, договор безопасности… Проблема Окинавы… Время от времени в Сэндай наведывались разные деятели из Токио и вели среди нас организационную работу. Проводились песенные фестивали, митинги, уличные демонстрации… По собственной воле окунувшись в закрученный этими людьми водоворот событий, я начала говорить, как они, совершать похожие действия и писать похожие фразы. Все, что я делала — это подражала им, подобно маленькой обезьянке.

На самом деле мне были глубоко безразличны и Вьетнам, и договор безопасности, и Окинава. Так же безразличны, как Маркс, Сталин и революция. Я не собиралась посвящать себя ни политике, ни революционному движению. Я ненавидела эти кичащиеся собственной эрудицией компании, в которых велись одни и те же бессодержательные дискуссии. Ненавидела девушек, которые влюблялись в студенческих активистов, а потом, приняв свою влюбленность за идейную общность, носили запертым на баррикадах возлюбленным приготовленную собственными руками еду, нарочно надевая для этого одежду погрязнее.

Но в то же самое время я обожала часы, проведенные в компании людей, ведущих одни и те же бессодержательные дискуссии. А девушки, которые занимались сексом со своими активистами прямо на баррикадах или прятали раненых во время демонстраций возлюбленных и обрабатывали их ссадины, вызывали у меня безусловное сочувствие.

Ввергая себя в эту пучину, я ощущала наслаждение. Спокойствие было не по мне. Ну не могла я просто слушать музыку, читать книги и готовиться к экзаменам, надеясь поступить в какой-нибудь токийский университет. Мне казалось, что от такой жизни я бы точно сошла с ума.

Я пыталась убежать от себя, но не знала куда. Возможно, только ради этой единственной цели я сбегала из школы, участвовала в демонстрациях, смысла которых совсем не понимала, и продолжала сыпать цитатами, понахватанными из разных источников.

Просто маленькая обезьянка! Вот кем я была в то время. Сколько раз мне было стыдно за мое слепое подражательство. Даже сейчас мое лицо заливает краска стыда. Однако я никому не собиралась поверять свои чувства. Возможно, что и многие мои приятели думали так же, как и я, страдая от ненависти к самим себе. И Джули, и Рэйко, и множество других дорогих друзей. Все.

Когда я думаю об этом, мне становится легче. По крайней мере, теплее на душе.

2

На майские праздники моя мама приехала в Сэндай посмотреть, как я живу, и на три дня остановилась у тетки. Как раз в это время в городском парке Котодай проходил большой фестиваль антивоенной песни, поэтому все мои мысли были заняты только тем, как бы улизнуть из дома.

«Чего-то мы не понимаем людей, которые поют такие вульгарные песни», — в один голос твердили мама с теткой, исподволь пытаясь удержать меня от похода на фестиваль, но я соврала, что там будет один парень-гитарист, который ужасно похож на Джона Леннона из группы «Битлз».

— Его все так любят! У меня куча народа из класса уже сходила на этот фестиваль, только чтобы одним глазком взглянуть на этого парня. А некоторые даже автограф взяли.

— А кто такой этот Джон как его там? Эстрадный артист? — спросила тетка, которая ничего кроме классической музыки не знала и думала, что «Битлз» это что-то вроде Харуо Минами[13]. Сдерживая смех, я ответила:

— Нет, это такой рок-музыкант.

— Да кем бы он ни был… И что, ты говоришь, тот гитарист на него похож?

— Ага. Он студент.

— Выходит, что они берут автографы у студента? Что за глупости! — сказала мама.

— Я его еще толком не видела. Поэтому мы и договорились сегодня с Рэйко пойти. Только посмотреть.

— Ну если только посмотреть, — с отвращением протянула тетка. — Посмотрите и сразу назад. И не вздумайте слушать эти странные песенки.

Мама хотела еще что-то добавить, но я, не обращая ни на кого внимания, уже вышла из дома, в условленном месте встретилась с Рэйко и вместе с ней отправилась в парк. Когда я рассказала Рэйко о том, что моя тетка считает Джона Леннона эстрадным артистом, она согнулась от смеха прямо посреди дороги. Рэйко не часто можно было увидеть смеющейся, но если уж на нее нападало веселье, то ее смех звучал переливчато, как колокольчик. Мне тоже стало смешно, и я расхохоталась вместе с подругой.

В это ясное послеполуденное время небо было бездонно-синим. Высокие криптомерии, окружавшие парк, напоминали конусы мягкого мороженого зеленого цвета. Теплый и сухой ветер нес едва ощутимый аромат цветов.

— Кстати, — сказала Рэйко, вытирая выступившие от смеха слезы, — ты классическую музыку любишь?

— Не то чтобы совсем не люблю. А что?

— Тогда после фестиваля я хотела бы тебя сводить в одно место.

— Где слушают классическую музыку?

— Точнее говоря, это кафе, в котором крутят только музыку барокко. Совершенно уникальное место. Похоже на те кафе, где собираются активисты, но на самом деле совсем не такое. Нет, конечно, активистов там тоже много. Когда я туда ходила, там как раз бундовцы[14] о чем-то шептались. Но еще там сидела такая странная компания — будто не люди, а призраки.

— Что за компания?

— Не знаю. Может поэты, может бывшие молодые писатели, а может просто бедные студенты из непримкнувших. Во всяком случае, они все сидят себе спокойно, курят и читают книги. Странное зрелище. В этом кафе стулья расставлены рядами, как в поезде. И больше ничего нет. Ну просто ничегошеньки. И на этих стульях сидят призраки. Молча. А из большого динамика громко льется барокко. Я думаю, тебе не помешает разок туда заглянуть, так просто, на будущее.

— А как называется это кафе? — спросила я.

— Мубансо[15], — ответила Рэйко и, словно гривой, встряхнув своими длинными красивыми волосами, улыбнулась: — Хорошее название, правда?

— Очень хорошее, — сказала я и спросила Рэйко, с кем она туда ходила, но Рэйко лишь изобразила неопределенную усмешку и ничего не ответила.

В парк мы пришли в самый разгар фестиваля. Огромная толпа молодых людей, усевшись прямо на газон, пела антивоенный фолк. На открытой сцене группа агитаторов в мотоциклетных шлемах произносила зажигательные речи. Их сердитые выкрики, смешиваясь со звуками песни «Мы победим»[16], создавали невероятную какофонию, царившую в окружающем пространстве. Шагая по листовкам, разбросанным по всему парку, мы заметили Джули.

Большая клумба была покрыта пестрым ковром анютиных глазок. За клумбой одетая в черные хлопчатобумажные брюки стояла Джули и махала нам рукой. Под мышкой она сжимала широкополую ковбойскую шляпу. Похоже, что Джули уже начала собирать у участников фестиваля пожертвования в фонд борьбы.

— Много собрала? — спросила я, когда мы подошли к ней поближе.

— Да, более-менее, — кивнула Джули. — Сегодня вообще хороший день. Все такие щедрые. Я уже собрала почти триста иен.

— Три чашки кофе, — нарочито гнусавым голосом сказала Рэйко.

— Дура! Это же в наш фонд борьбы!

— Не занудствуй. Я просто говорю, что на эти деньги в «Мубансо» можно выпить три чашки кофе.

— А что такое «Мубансо»? — спросила Джули, щурясь от яркого солнечного света. Рэйко пересказала ей все то, о чем только что говорила мне.

— Хм, — сказала Джули, — можно, конечно, сходить. Только давайте для начала соберем побольше денег. Я есть хочу. Может кто-то пожертвует мне на чашку рамэна.

— А пусть Рэйко пособирает, — подмигнула я Джули. — У нее точно на рамэн собрать получится. Она людей убеждает одним движением бедер.

Джули неприлично хихикнула и согласилась, а Рэйко, манерно изогнувшись, попятилась назад:

— Не хочу я ничего собирать!

— Да все нормально. Ты хоть и не напрямую, но тоже член комитета. Поэтому я как председатель тебе приказываю. Давай иди.

— Но я даже не знаю, что им говорить.

— Говори, что считаешь нужным. Дескать, мы — члены комитета борьбы за отмену школьной формы антивоенного союза старшей женской школы S. Нуждаемся в средствах для ведения борьбы. Пожалуйста, помогите, чем можете. Это ты можешь сказать?

— А если они спросят, на что мы их собираемся потратить?

— Как можно быть такой тупой! — сердито вмешалась Джули. — Говорят тебе, не хватает денег на печать агитационных листовок. Давай-ка вот еще одну пуговку на блузке расстегни, грудь повыше и все, пошла.

Рэйко недовольно насупилась, но мы с Джули, не обращая внимания на ее вид, всучили ей ковбойскую шляпу. Бурча что-то себе под нос, Рэйко отправилась на газон.

— Удачи! — крикнула я ей вслед. По-кошачьи гибкая фигура Рэйко зашла за клумбу с анютиными глазками и растворилась в людской толпе.

Один раз Рэйко пыталась покончить с собой. Она мне сама об этом рассказывала. Дело было летом, во втором классе старшей школы.

До этого мы с Рэйко не были особенно близки. В любом классе обязательно есть пара человек со странностями, и Рэйко была именно таким человеком. Настоящая красавица с завораживающе белой кожей и довольно взрослыми чертами лица. Однако в ней начисто отсутствовали такие качества, как стремление к согласию с окружающими, открытость, старательность, упорство — в общем все, что должно присутствовать в характере юношей и девушек этого возраста.

Она не пыталась ни с кем подружиться, а свободное время предпочитала проводить в одиночестве с книгой, но полной отшельницей ее было не назвать. Ее охотно принимали в любой компании, потому что она относилась к такому типу людей, которые могут находиться рядом и при этом совершенно никому не мешать. Она всегда была подле кого-то, словно кошка, которая, свернувшись калачиком, лежит у комнатной печки. Будучи весьма немногословной, Рэйко, тем не менее, умела создавать удивительное ощущение своего присутствия просто самим фактом нахождения поблизости.

Бывало, что она подсаживалась к нам с Джули и слушала нашу дурацкую болтовню, глядя на нас сонными глазами. Несдержанная на язык Джули иногда говорила ей: «Ты прямо как какая-то рептилия», — но Рэйко никак на это не реагировала, только слегка улыбалась и спрашивала: «Правда?»

Сравнение с рептилией было не то чтобы совсем в точку, но и не очень далеко от истины. Рэйко обладала какой-то животной интуицией. И эта интуиция, видимо, и подсказала ей, что я являюсь тем самым собеседником, которому можно открыть самые сокровенные тайны.

В общем, как-то по окончании летних каникул, в самом начале второго триместра[17], после уроков мы задержались в пустом кабинете географии, где она поведала мне свою историю.

— Ты знаешь, что такое Гиминал? — спросила она.

— Да, — ответила я. — Это, кажется, снотворное?

— Ты его когда-нибудь жевала?

— Нет. И даже не пила.

— Ну да. Зачем оно тебе нужно…

Я промолчала. В голосе Рэйко чувствовались мрачные нотки. Из окна кабинета географии виднелся теннисный корт, по которому бегали фигурки девочек, играющих в софт-теннис[18]. Ожидая, пока Рэйко продолжит разговор, я наблюдала за белым мячиком, вычерчивающим в воздухе правильную кривую.

— Это лекарство, если его долго жевать, становится сладким. Странно, правда? — через некоторое время вновь заговорила Рэйко. — Набьешь его в рот побольше и начинаешь хрустеть. И оно становится сладким. Совсем оно не горькое… Ну просто нисколечки не горькое.

— У тебя что, бессонница?

— Ха-ха, — слабым голосом засмеялась Рэйко. — Ты такой чистый человек, Кёко. Это лекарство помогает от многих недугов. Могу рассказать для общего развития. Например, оно помогает, если ты хочешь уснуть и больше никогда не просыпаться, или если хочешь забыть обо всем на свете. Не желаешь разок попробовать?

Рэйко довольно часто употребляла фразы, вроде «не желаешь ли разок попробовать», «в добрый час» или «не попытаться ли тебе сделать то-то и то-то». Все это произносилось на манер страдающих апатией героинь, коими пестрят романы, описывающие буржуазный декаданс, однако в устах Рэйко эти слова звучали совсем не пошло. Хихикнув, Рэйко добавила:

— Впрочем, ты, Кёко, вряд ли когда-нибудь хотела уснуть и не просыпаться. Ты всегда такая бойкая.

— Ты хотела покончить с собой, наевшись Гиминала?

— А чему ты так удивляешься? Разве девочки, которых откачали после неудачной попытки самоубийства, в наше время редкость?

— Но когда? Когда ты это сделала?

— Во время летних каникул. Вечером одного очень жаркого и тоскливого дня. Но когда я все-таки открыла глаза, то увидела рядом с собой отца. А за ним стояла мать и горько рыдала. Во рту был неприятный привкус, просто ужасно воняло. Потом подошла медсестра и очень сердито сказала, что она сделала мне в животе полную уборку. И еще сказала, чтобы я больше не вздумала забивать желудок всякой дрянью. А я рассмеялась. Представляешь, взяла и рассмеялась! Разве это не смешно? Я как представила, что в моем желудке делали уборку! Пылесосом!

Рэйко улыбнулась, но было видно, что ей совсем не весело.

— А из-за чего ты так? — осторожно спросила я.

— Ну, понимаешь, — ответила Рэйко таким тоном, будто речь шла о ком-то другом, — скучно было, очень. Так скучно, что вдруг захотелось умереть.

Я подумала, что там не иначе кроется какая-то другая, более важная причина, но дальше расспрашивать не стала. Мы снова стали наблюдать за белым мячиком на теннисном корте. Ветер, задувавший через раскрытое окно, приносил с собой прохладу ранней осени.

— Сейчас ты уже нормально себя чувствуешь? — спросила я. Рэйко утвердительно кивнула.

— Аппетит хороший?

— Хороший. Да уже почти все прошло.

— Ну и замечательно.

Глядя на меня, Рэйко улыбнулась своими всегда немного сонными глазами.

После того разговора Рэйко очень быстро сблизилась со мной и с Джули. Я никогда не возвращалась к теме неудавшегося самоубийства, и Рэйко тоже больше об этом не говорила. Время от времени она с ужасно понурым видом погружалась вдруг в глубокую задумчивость. В такие моменты она даже не отвечала на обращенные к ней вопросы, а лишь хмуро отводила взгляд. Но проходило два-три дня, и Рэйко снова возвращалась в свое обычное состояние.

Она любила шансон, французское кино и размышления о суициде, а еще иногда писала очень красивые декадентские стихи. По развитию она должна была идти на несколько шагов впереди меня, и похоже, что в личной жизни так оно и было. Вот только никаких подробностей этой личной жизни Рэйко никогда не выкладывала. Порой, беседуя с ней с глазу на глаз, в особенности, когда разговор начинал касаться чересчур интимных сфер, я ощущала, какими ничего не значащими становились ее реплики — подобно облачкам, на которых в комиксах пишут прямую речь героев, они всплывали и тут же исчезали. По-видимому, это была придуманная ею стратегия ведения беседы, которая позволяла проводить линию между ней и собеседником. На самом деле она была просто наивной девочкой — гораздо более ранимой и гораздо более нуждающейся в защите, чем кто-либо другой.

Долговязый парень с длинными волосами до плеч спорил о чем-то с двумя товарищами, которые были гораздо ниже его ростом. Рэйко приблизилась к этой троице и с сомнением взглянула на нас с Джули. Мы с улыбкой показали ей поднятые большие пальцы рук.

Заметно робея, Рэйко что-то сказала парням. Они посмотрели на нее, и лица у всех троих вмиг прояснились. Белые щеки Рэйко покрылись розовым румянцем. Она была прекрасна в этот момент.

Выслушав Рэйко, парни покивали головами и полезли в карманы брюк. В ковбойскую шляпу, сверкнув на солнце, упало несколько монеток.

Рэйко испуганно улыбнулась. Долговязый парень почесал голову и захохотал, широко открывая рот, утопающий в многодневной щетине.

Вернувшись к нам, Рэйко тихонько посмеивалась, поджимая губы. Ее лицо по-прежнему горело румянцем.

— Глядите! Сразу пятьсот иен. Коротышки дали по сто, а длинный отвалил триста.

— Ух ты! — громко воскликнула Джули. — Вот это я понимаю. Может ведь и Рэйко на что-то сгодиться. Потом пойдем есть мисо-рамэн.

— Слушай, Кёко, — Рэйко возбужденно схватила меня за руку. — Тебе не кажется, что этот долговязый очень даже ничего?

Вытянув шею, я посмотрела на высокого парня, но он показался мне обычной деревенщиной. Длинные волосы ему очень шли, но если их состричь, он станет похожим на ощипанного петуха. Об этом я честно сказала Рэйко. Она ответила: «Ну, может быть», — после чего некоторое время еще мельком поглядывала на этого парня, но в конце концов неопределенно пожала плечами, словно потеряв к нему всякий интерес.

После этого мы еще около часа перебрасывались шутками с участниками фестиваля, пели песни, курили, а потом слезными просьбами добились от случайно встреченного студента филфака университета Тохоку разрешения использовать по вечерам помещение их стачечного комитета для печати агитационных листовок.

— Ротатор можете использовать сколько хотите, — сказал нам этот студент, — а вот бумагу, пожалуйста, принесите свою.

— Будет сделано, — сказала я.

— Сколько экземпляров вы собираетесь отпечатать?

— Если для всех учениц школы, то, пожалуй, не меньше трехсот.

— Триста?! Чтобы за раз столько напечатать, вам придется до глубокой ночи провозиться. В принципе там же можно переночевать. Есть диван, правда он грязный.

Мы хором сказали ему спасибо, и после этого ушли из парка.

День выдался теплый, даже слегка душноватый. Погода стояла такая, что даже от непродолжительной ходьбы начинал выступать пот. Покинув парк, мы пересекли проспект и вошли в торговые ряды первого восточного квартала. В этот послеполуденный час здесь царило необычное оживление — по случаю праздников многие люди пришли сюда с семьями, чтобы сделать покупки.

Проходя мимо небольшого магазинчика грампластинок, мы услышали оттуда песню Битлз «Эй, Джуд». Мурлыкая себе под нос мелодию этой песенки, Рэйко остановилась перед магазином. Отсутствующим взглядом она принялась глазеть на витрину, но Джули прикрикнула, чтобы она шла быстрее. Не меняя выражения лица, Рэйко кивнула и нехотя поплелась за нами. Ее походка напоминала женщину легкого поведения, которая направляется домой по окончании рабочего дня.

Шагая впереди, я принялась размышлять о вступительных экзаменах. До поступления в университет оставалось девять месяцев. Практически забросив учебу, я оказалась в весьма сомнительной ситуации, когда речь уже шла не столько о том, смогу ли я поступить в университет, сколько смогу ли я закончить школу.

Я всегда возвращалась домой не позже назначенного часа и запиралась в своей комнате, поэтому тетка была уверена, что я до глубокой ночи усердно занимаюсь подготовкой к вступительным экзаменам. На самом же деле почти все время, которое я проводила в своей комнате, я тратила на размышления о самых разных вещах. Невозможно толком объяснить, о чем и что я тогда думала. Помню только, что мои мысли были похожи на бессвязную прозу. Начав размышлять про А, я тут же перескакивала на Б и, не успевала прийти к каким-то выводам, как мои думы уже были заняты В… таким вот манером.

Ночью я спала урывками и никогда не набирала положенные восемь часов сна, поэтому моя голова всегда была в несколько помутненном состоянии. Для того чтобы упорядочить окутанные туманом мысли, я писала стихи и пыталась вести что-то похожее на дневник, но это не помогало. Наверное, мне просто нужно было выспаться. Но по ночам я предпочитала проводить время в своей комнате, слушая любимые пластинки и рисуя в воображении мои первые шаги в незнакомом для меня мире. У меня не то, что спать — не было времени даже мысленно открыть шкатулку, в которой, словно набор дешевых подарков, были сложены надвигающиеся вступительные экзамены, окончание старшей школы, поступление в университет… в общем, подумать о более насущных проблемах.

Между универмагом «Фудзисаки» и пассажем какой-то молодой человек продавал сборники стихов собственного сочинения, разложив их прямо на земле. Его болезненно бледное, гладкое лицо неприятно контрастировало с черными ободками на манжетах белой рубашки, и вообще выглядел он достаточно неряшливо.

Рассматривая его сборник, мы хотели было пройти мимо, как он вдруг поднял голову и невыразительным взглядом посмотрел прямо на нас. Я изобразила легкую улыбку, но молодой человек лишь скривил губы.

Его книги представляли собой стопки дешевой шероховатой бумаги, скрепленной скобкосшивателем. На обложке красовалось напечатанное угловатым шрифтом через ротаторный трафарет название «Костер».

Глядя на нацарапанную мелом на бетоне надпись «100 иен за экземпляр», я остановилась. Сама не знаю почему, но я вдруг ощутила какую-то дружескую симпатию к этому молодому человеку, который в погожий праздничный день не пошел на фестиваль или, например, на свидание с девушкой, а сидит здесь и продает этот сборник никому не нужной поэзии.

Я запустила руку в висевшую на плече сумку и достала кошелек.

— Одну, пожалуйста, — сказала я.

Молодой человек кивнул и вполголоса еле слышно произнес:

— Спасибо.

Я вынула из кошелька сто пятьдесят иен и дала ему:

— Пятьдесят иен добровольный взнос.

Юноша кивнул головой, но вслух не поблагодарил. Я молча подняла с земли одну книгу и сунула ее в сумку. Со стороны университета Тохоку ветер доносил обрывки речи очередного агитатора.

— Ты что, интересуешься такими вещами? — насмешливо спросила Джули.

— Угу, — промычала я.

Если бы не этот сборник стихов, купленный случайно, под воздействием сиюминутного импульса, Ватару Домото никогда не заговорил бы со мной в кафе «Мубансо». Когда я думаю об этом, меня не покидает ощущение чуда. Встреча двух незнакомых людей — результат стечения многих тысяч мелких случайностей, а то, что служит непосредственной причиной для этой встречи, как правило, еще более незначительная случайность, нечто, настолько затерянное в череде однообразных дней, что не заметить его проще простого.

Я люблю стихи, причем любые. А в те годы меня вообще было не оторвать от сочинений, которые были больше похожи на нечистоты, выплескиваемые авторами в стремлении исцелить себя от одиночества с помощью плетения словесных узоров. Встречая уличных поэтов, я почти всегда покупала сборники их стихов, а когда меня просили приобрести журналы каких-нибудь литературных групп, которые, как я сейчас понимаю, были всего лишь плодами переполнявшего их самолюбования, я с готовностью откликалась на эти просьбы.

Не имей я такой привычки, я бы не стала покупать тот сборник и, сидя на пропитанном сигаретным дымом сиденье в кафе «Мубансо», никогда не раскрыла бы маленькую брошюрку под названием «Костер». Не будь этого «Костра», у меня не нашлось бы ни малейшего повода заговорить с Ватару Домото.

Располагавшееся в подвале барочное кафе, куда Рэйко привела меня и Джули, оказалось обескураживающе прозаичным. В помещении размером с небольшой погреб — неизвестно, было ли в нем хотя бы двадцать квадратных метров, — стояли ряды обращенных к стене стульев, обтянутых дешевым дерматином. В глубине располагалась единственная огороженная кабинка, где четыре человека могли сесть друг напротив друга. На передней стенке висел большой, до потолка, динамик. Больше на закоптелых светло-коричневых стенах не было ничего, даже ни единой картинки. Все, что могло привлечь внимание — это несколько посетителей, которые сидели, скорчившись, словно в вагоне поезда.

Кафе было наполнено громкой торжественной музыкой, в которой без труда угадывалось барокко. Низкие, словно ползущие по земле звуки органа были на удивление тихими — казалось, что любой вздох тут же эхом разнесется по сторонам.

— И куда ты нас привела? — громко спросила Джули.

— Тсс! — с укоризной посмотрела на нее Рэйко. Справа от входа на стене висела картонка с надписью: «Просим разговаривать тихо». Мы с Джули как по команде закрыли рты и последовали за Рэйко.

В средней веренице стульев пустовало четыре места, а в правой — два. Огороженная кабинка была занята. Как бы то ни было, стулья были расставлены по парам, поэтому усесться втроем никак не получалось. Я усадила Джули вместе с Рэйко, а сама примостилась за ними.

Поначалу я не понимала, уютно ли мне было в этом кафе. Заказанный кофе оказался горьковатым и в целом достаточно безвкусным, а барочная музыка для моего привыкшего к джазу уха звучала чересчур правильно, порой напоминая напыщенную классику с пластинок, которые тетка часто слушала в своей спальне.

Сидящие передо мной Джули и Рэйко переговаривались с помощью записок. Время от времени Джули скабрезно подхихикивала, а Рэйко, пытаясь сдержать смех, падала ничком на стол. Позади меня сидели юноши — по виду, старшеклассники — и полушепотом о чем-то переговаривались.

Рэйко передала мне блокнот, на котором тонким механическим карандашом был выведен вопрос: «Как тебе здесь?» Я написала «ничего так» и отдала блокнот обратно. Обернувшись назад, Рэйко прошептала:

— Посмотри. Тут на каждой стене есть темные круги. Это оттого, что многие посетители прислоняют туда головы.

И в самом деле, на стенах возле сидений красовались тусклые пятна, похожие на следы от людских голов.

— Гадость какая! — сказала Джули. — Получается, что это пятна от жира и перхоти?

— Тсс! — вытянув губы трубочкой, снова зашипела на нее Рэйко. Мы вполголоса рассмеялись и снова отвернулись друг от друга.

Я вынула из сумки и раскрыла купленный только что сборник стихов. Страницы пестрели мелкими, словно под линейку выведенными знаками. Иероглифы, из которых были составлены такие слова, как «фикция», «надгробие», «сомнение» и «бездействие», были написаны нервными, убегающими вверх черточками. Автора звали Т. TAMAZAWA.

Хорошие это были стихи или плохие — я не понимала. Я никогда этого не понимала. Не было еще случая, чтобы я смогла оценить достоинства и недостатки какого-нибудь стихотворного произведения. Впрочем, это касалось не только поэзии — у меня вообще начисто отсутствовали критерии для суждения о том, что хорошо, а что так себе. Просто я любила вглядываться в слова — незрелые, кичливые, обнажающие самолюбие автора или клубок его комплексов… Глядя на стайки никуда не годных, бестолковых слов, я успокаивалась. Причем, чем более бестолковым было произведение, тем более мне начинал нравиться его автор. Сама того не желая, я влюблялась в каждого, кто готов был заниматься таким глупейшим делом, как уличная продажа с трудом выжатых из себя не слишком чистых выделений.

Сколько же времени прошло до того момента? Я услышала, что дверь в кафе распахнулась, и кто-то вошел внутрь. Приятно застоявшийся воздух кафе вдруг разом устремился через открытую дверь наружу. Я посмотрела на дверь.

В кафе вошла девушка и за ней двое юношей. Девушка тряхнула каштановыми волосами, подстриженными «под Сесиль»[19], и дерзким взглядом оглядела кафе. Она была небольшого роста, с лицом, привлекательность которого заключалась в общей асимметрии — широкие глаза, маленький рот… Выглядела она очень эффектно.

Девушка быстро подошла к свободным местам около Джули и Рэйко и поманила рукой своих спутников. Высокий юноша сел рядом с ней, а еще один молодой человек, не демонстрируя ни малейших признаков смущения, опустился на стул рядом со мной. Когда он сел, до меня донесся нежный аромат, похожий на запах свежего сена. Я снова принялась читать сборник стихов.

В кафе было тихо. Лишь величественная придворная музыка и ни одного постороннего звука.

Некоторое время мой сосед сидел молча, скрестив руки на груди. Когда ему принесли кофе, он слегка прокашлялся.

— Это… — сказал он, обращаясь ко мне, — это не Тамадзавы ли сборник?

Я подняла голову. Юноша смотрел на меня с ласковой улыбкой.

— Я не ошибся?

Словно нескладная ученица младших классов, я открыла содержание книги, нашла место, где была напечатана фамилия автора Т. TAMAZAWA, и неловко протянула книгу юноше.

— Так я и думал, — сказал он, усмехаясь. — Просто Тамадзава — мой университетский однокашник.

— Да ну! — выпалила я, но тут же поправилась: — Что вы говорите.

Все-таки этот юноша был явно старше меня. По крайней мере за старшеклассника его принять было нельзя.

На мгновение наши глаза встретились в тусклом желтом освещении. Я почувствовала слепящую боль и тихонько отвела взгляд.

Трудно описать его лицо. В какой-то момент мне в голову пришло слово «иудей». Разумеется, я никогда не была знакома ни с одним евреем. И об их внешности могла судить исключительно по фотографиям. Но почему-то я так подумала. То ли из-за волнистой пряди черных волос, спадающей на его гладкий лоб. А, может быть, из-за изящных черт лица, которые делали его не похожим на японца, и плотно сжатых в прямую полоску губ. Мне показалось, что он как две капли воды похож на кого-то из красивых еврейских мужчин, которых я видела на фотографиях или в кино.

— Где ты его нашла? — спросил он, вынимая из помятой пачки короткую сигарету «Хоуп» и прикуривая от зажженной спички. Все еще робея, я, словно маленький ребенок, показала пальцем на стену:

— Там… ну, возле универмага «Фудзисаки».

Юноша усмехнулся, погасил спичку и бросил ее в пепельницу.

— Опять намастурбировал чего-то и продает. Тяжелый человек. И ты это специально купила? Небось, сто иен отдала?

— Ага, — сказала я. — Сто пятьдесят. Еще пятьдесят иен дала сверху.

— Серьезно? Ну ты даешь! Какому-то избалованному уличному поэтишке подарила пятьдесят иен?

— А что такого? В конце концов мы тоже разным людям врем, что якобы собираем пожертвования, а потом на эти деньги пьем кофе и едим рамэн.

Сидевшая передо мной Рэйко повернулась назад и криво ухмыльнулась.

— Да вот они, все здесь, — я выставила подбородок, указывая на места перед нами. — Мои подруги. Мы все трое очень скверные девочки.

— Старшая школа? — спросил юноша. Я кивнула и подняла вверх три пальца: — Третий класс. Старшая женская школа S.

— А это госпожа Кёко Нома, — вмешалась Рэйко. — Роза Гевальт[20] нашей школы. Позвольте вас познакомить.

— Ого! — воскликнул юноша и с интересом удивленно взглянул на меня. — Кто бы мог подумать.

Я сразу поняла, что такой ответ был не более чем данью приличию. К тому же сказано это было таким тоном, каким взрослые хвалят отличившегося малыша. Мне такое отношение не понравилось, и я обиженно отвернулась.

— Роза Гевальт… Потрясающе, — сказал он, будто желая сгладить неловкость.

— Ничего потрясающего. Просто игра слов.

— Получается, что в женской школе S тоже создана антивоенная лига?

— Ну не то чтобы настоящая лига. Просто нам не нравится школьная форма, и мы хотим потребовать от администрации школы разрешения приходить на уроки в обычной одежде.

— И ты не иначе председатель комитета?

— Да, что-то вроде этого.

— Речи толкаешь?

— Думаю, что скоро придется.

— Значит, ты председательствуешь в комитете, покупаешь книги уличных поэтов, выступаешь с речами, участвуешь в сходках и демонстрациях… представляю, как тебе интересно…

— Что?

— Жить.

Я засмеялась, стараясь придать своему смеху ироничный оттенок.

— Вы так говорите, будто я маленький ребенок. Я имею в виду вашу манеру…

— Я не хотел, — улыбнулся он и виновато потупил взгляд. — Извини, я правда не хотел тебя обидеть.

Такое откровенное раскаяние меня несколько обескуражило. Я закрыла сборник стихов, положила его в сумку и сунула в рот сигарету. Юноша тут же протянул мне коробок со спичками, но я лишь сказала спасибо и зажгла огонь, воспользовавшись своими спичками.

«Неприятный тип», — подумала я, хоть и сама не понимала, что же меня в нем так раздражает. Обычный молодой человек, с которым я впервые встретилась. Ничего такого, что могло бы меня разозлить, он не говорил. Ведет себя вполне по-джентльменски. Все эти сражения, антивоенные движения, демонстрации, сходки и прочие инфекции, которыми, как корью, были заражены все представители молодого поколения того времени, явно обошли его стороной. Но почему все это приводило меня в такое негодование — я не понимала.

Я молчала, нервно затягиваясь сигаретой. Юноша спокойно достал из кармана рубашки вечное перо и снял с него колпачок. Вынув из-под стакана с водой картонную подставку, он начал что-то писать.

Он написал слово… канон. Синие чернила мгновенно начали расплываться, увеличивая и утолщая каждую букву.

Затем он выставил картонку вперед, так чтобы ее увидели его спутники, сидевшие через проход. Длиннолицый юноша посмотрел на надпись и равнодушно кивнул. В этот момент я впервые смогла рассмотреть его лицо. Оно поражало своей холодностью и красотой. Или лучше сказать… оно было несчастным. Гладкая кожа, зачесанные назад каштановые волосы, тонкие губы, словно рассеченные острым ножом. Единственно чего в этом лице было не найти — так это того, что у людей принято называть эмоциями.

Сидевшая с ним рядом девушка с прической «под Сесиль» насмешливо сказала:

— Ватару-сан, опять «Канон»? И не надоедает?

— Нисколько, — ответил первый юноша, которого назвали Ватару. Девушка игриво пожала плечами, с подозрением взглянула на меня и снова повернулась лицом вперед.

Ватару передал картонную подставку с надписью одному из работников кафе — крупному усатому мужчине, похожему на медведя. Мужчина молча взял подставку и скрылся за стойкой.

— Сейчас ты услышишь очень хорошую музыку, — неожиданно обратился ко мне юноша. — Я заказал «Канон» Пахельбеля[21].

— Пахельбеля?

— Ты его не знаешь?

Я честно ответила, что не знаю. Он снова посмотрел на меня с удивлением.

— Это стыдно не знать? — спросила я.

С еле заметной улыбкой юноша медленно покачал головой. Его устрашающе черные зрачки застыли на мне, словно прикованные. Подражая испорченным девочкам, я перевела взгляд в потолок и выпустила большую струю дыма. Юноша больше ничего не говорил.

Музыка, которая играла до этого, наконец закончилась, и из динамика послышался шипящий звук от иглы, опущенной на новую пластинку. «Канон» оказался тихим и очень красивым произведением. Высокие звуки скрипок и низкие басовые ноты то громоздились друг на друга, то снова разбегались, словно это была нескончаемая игра в догонялки. Как будто волны, что набегают и возвращаются.

Я глубоко вздохнула, наслаждаясь возникшим в теле ощущением истомы и приятного онемения. Мне казалось, что я уже где-то слышала эту музыку, и в то же время как будто слышала ее впервые. Я подумала, что мне следует что-то сказать, и, повернувшись к юноше, произнесла: «Красивая пьеса». Сказав это, я тут же пожалела, что не выразила свои впечатления в более изысканной манере, но юноша лишь растянул губы в формальной улыбке, слегка кивнул и после этого ни разу на меня не посмотрел.

Когда «Канон» закончился, Джули обернулась назад и сказала:

— Пойдем уже потихоньку. Есть очень хочется.

Я согласно кивнула и поднялась с места. Не глядя на нас, юноша принялся о чем-то шептаться со своим приятелем, сидевшим через проход. Сесиль со скучающим видом курила сигарету.

Длиннолицый юноша посмотрел на меня. Поймав направление его взгляда, Ватару тоже оглянулся.

— Нам пора, — сказала я. Я намеревалась произнести эту фразу холодным и слегка недовольным тоном, но она прозвучала настолько по-детски, что мне стало неловко.

— До свидания, — низким шепотом ответил Ватару. Его красивые и добрые глаза посмотрели прямо на меня. Я отвела взгляд.

Выйдя на улицу, Рэйко спросила:

— Кто это был, тот парень?

— Не знаю, — ответила я и сама удивилась своему равнодушному тону. — Какой-то псевдоинтеллигент из университета Тохоку.

— А по-моему ничего, — сказала Рэйко. — Мне больше понравился тот, что сидел с девушкой. А тебе, Кёко, кажется, очень понравился твой сосед? Я почему-то это сразу поняла.

— Да нет, не то чтобы очень, — ответила и громко скомандовала: — Пошли есть рамэн!

Мы втроем направились в нашу любимую забегаловку и, как обычно, заказали себе по чашке лапши, залитой супом мисо. К тому моменту, как я доела свой рамэн, я уже начисто забыла о человеке по имени Ватару.

3

В то время я больше всего любила курить сигареты марки «Эм-Эф», сейчас их уже не выпускают. У этих сигарет был мятный вкус. Тогда бытовало не слишком правдоподобное мнение, что «мужчины, которые курят сигареты с ментолом, становятся импотентами», поэтому основными потребителями «Эм-Эф» были женщины.

Я начала курить в семнадцать лет и ежедневно выкуривала десять штук. Каждый раз, когда я вдыхала табачный дым, сердце начинало бешено колотиться, грудь сдавливало, а голова шла кругом. Это было похоже на неясное предчувствие близкой смерти. Сейчас у меня возникла забавная мысль, что все мои курящие друзья, вкушая ощущение смерти, успокаивали таким образом свои до предела натянутые нервы. Мне кажется, что тогда мы только и делали, что беспрестанно тянулись за сигаретами, напоминая голодных детей, которые раз за разом запускают руки в коробку со сладостями. Сигарета служила не просто аксессуаром, но и самым эффективным средством усмирения излишней энергии.

Я купила пачку «Эм-Эф» и, спрятав ее в кармане сарафана, отправилась гулять по городу. Это было в конце июня, в дождливый воскресный день. После полудня я вышла из дома, соврав тетке, что мне нужно пойти купить книги для подготовки к вступительным экзаменам. Дел у меня никаких не было, но сидеть без дела я тоже не могла. Укрывшись под зонтом, я бесцельно бродила по улицам. В книжной лавке купила дешевое издание Юкио Мисимы и, сжимая его в руке, пошла гулять дальше.

Май и июнь пролетели, как песчаная буря. Студент, с которым мы познакомились на фестивале антивоенных песен, дал нам ключи от комнаты стачечного комитета филфака университета Тохоку. Там мы напечатали свои листовки. Ранним утром листовки были тайком принесены в школу и разложены под партами. К несчастью, некоторые учителя их обнаружили и изъяли около половины тиража, но другая половина все-таки попала в руки учеников. Учителя, конечно, подняли шум, но чем больше они возмущались, тем больше это распаляло школьников.

В захваченном нами спортивном зале было созвано экстренное школьное собрание. Джули выступала с пламенной речью, а мы с Рэйко и другими членами комитета сдерживали натиск пытающихся ворваться учителей, соорудив перед входом баррикаду из нагромождения столов и стульев.

В зале царило возбуждение, но мы сохраняли спокойствие. Надо отдать должное Джули, которая произнесла превосходную речь. Я до сих пор вспоминаю, как она стояла на трибуне, сжимая в руке маленький микрофон, и что-то вещала толпе рассевшихся рядами однокашников. Она была спокойна, конкретна и при этом весьма убедительна. Джули не демонстрировала аудитории свои слабые стороны, была исполнена уверенности в себе и, самое главное, настолько логична, что не придерешься.

Через два-три дня после собрания директор школы сочинил письмо моему отцу в Токио. Тот немедленно позвонил тетке, позвал меня к телефону и отругал на чем свет стоит. Орал, что я ему больше не дочь… А я только сказала: «Очень хорошо». Тут уже тетка, которая все это в сторонке слушала, выхватила трубку и серьезно заявила отцу, что это наверняка какое-то недоразумение. Не может наша Кёко быть замешанной в таком деле.

Потом из трубки послышался голос матери. Три взрослых человека долго переговаривались, вырывая друг у друга телефон в Токио и в Сэндае. Я встала и пошла к себе в комнату. Поставила на проигрыватель пластинку. Тетка стучалась ко мне в дверь, но я не открыла. Просто не хотелось ни с кем разговаривать.

Страсти, бушевавшие на школьном собрании, до обидного быстро сошли на нет. Для нас с Джули все закончилось отстранением от уроков на три дня. Но все эти три дня мы нарочно приходили в школу в обычной одежде, и пока у других учеников шли занятия, сидели на лавочке в школьном саду, уставившись в небо. Некоторые учителя, глядя на нас, хмурили брови, но ничего не говорили. На большой перемене Рэйко покупала для нас в ларьке сэндвичи с отбивными котлетами и апельсиновый сок. Подкрепившись, мы продолжали пялиться ввысь, пока не заканчивались уроки.

Как мне кажется, пятнадцатое июня[22] — день, когда меня покалечили во время уличной демонстрации, тоже имеет не последнее отношение к цепи описываемых событий. К тому времени я уже полных два месяца не занималась ни чем, что хотя бы отдаленно напоминало бы подготовку к вступительным экзаменам. Пожалуй, именно из-за такого душевного состояния, близкого к абсолютному безразличию, я и оказалась в ситуации, которая могла стоить мне жизни.

Все произошло, когда мы после завершения демонстрации хором исполняли «Интернационал». Внезапно послышался пронзительный лязгающий звук, и на нас обрушился штурмовой отряд полиции. Стоявший рядом студент крикнул мне: «Беги!» — и подтолкнул меня в спину. Я кинулась бежать, как ошалелая. Брызнула кровь, послышались чьи-то стоны. Оглянувшись, я увидела, что студент, который только что крикнул мне «Беги!», сидит на корточках с разбитой головой, а изо рта у него стекает алая струйка.

В следующее мгновение я потеряла равновесие и, запнувшись о чью-то ногу, полетела на землю. Прежде чем я смогла что-либо понять, я уже лежала под грудой тел, которые продолжали валиться сверху, словно костяшки домино.

Я съежилась и тряслась от страха, боясь, что меня арестуют, или что я вот так прямо здесь погибну. В тот момент я была всего лишь маленькой беззащитной девочкой. Перед глазами мелькали ботинки студентов, которые с невероятной скоростью в спешке разбегались кто куда. Виднелись дюралюминиевые щиты полиции. А за всеми этими ботинками, щитами и брызгами крови я увидела город и лоскуты синего неба. На глаза навернулись слезы, и я разрыдалась во весь голос.

Боль в спине и руке долго не проходила. Я уже думала, что наверняка сломала себе какую-то кость. Но больше, чем боли, меня пугало то, что тетка обо всем узнает. Конечно, дело было не в тетке, а в том, что она могла доложить обо мне отцу.

Я заперлась в своей комнате, сделав вид, что собираюсь позаниматься, а сама, пересиливая боль, корчилась в муках на кровати. На следующий день Джули привела меня к школьной медсестре. Сестра, как увидела ссадины у меня на спине и на руках, так у нее чуть глаза не повылазили. Ну мы с Джули наврали, как будто я упала, и даже улыбались при этом.

На вывихнутый локоть сестра наклеила охлаждающий пластырь и еще дала болеутоляющую таблетку. Как только она отвернулась, Джули стащила еще штук десять этих таблеток и засунула их мне в карман школьной формы.

Измазанную кровью блузку я разрезала на мелкие кусочки и сожгла в саду вместе с другим мусором, так чтобы тетка ничего не заметила. И только тогда я почувствовала, как сильно я устала.

После этого я не ходила даже на те демонстрации, на которых раньше бывала неоднократно. Страх был настолько велик, что я убегала, стоило мне услышать само слово «демонстрация». Как выяснилось, я была просто дерзкой девчонкой, просто упрямой трусихой, которая только и умеет с умным видом рассуждать о том, чего на самом деле не понимает. Возможно, я это всегда подспудно осознавала, только не хватало смелости честно себе признаться. Ну да ничего не поделаешь. К чему еще могла в итоге прийти девочка, которой по большому счету наплевать, что станет с этими вьетнамами и договорами безопасности. Так что я не особенно переживала.

Я даже начала подумывать о том, что хорошо бы уступить место председателя «Комитета борьбы за отмену школьной формы» Джули и совсем умыть руки. И вот, в то дождливое воскресенье, охваченная смутной тревогой, я брела по городу.

Раскрытый зонтик плохо защищал от дождя, который больше напоминал водяную пыль, поэтому я вымокла до самой блузки. Вдруг, через какое-то время я обнаружила, что стою перед входом в кафе «Мубансо».

С тех пор, как Рэйко показала мне это место, я была здесь дважды. И оба раза одна. В этом кафе хорошо было запоем читать книги, или, еще лучше, думать о чем-нибудь, зная, что тебе никто не помешает, и записывать случайные мысли в тетрадку. Несколько раз я натыкалась взглядом на знакомые лица, но особенно ни с кем не заговаривала. Я сидела, прислонив голову к пятну на стене, которое образовалось от прикосновений множества засаленных голов. Неподвижное сидение в ореоле этого потемневшего от времени пятна приносило мне удивительное успокоение.

Я закрыла зонтик и, пригнувшись, спустилась вниз по узенькой лестнице. Здесь вовсю ощущался запах табачной смолы. Прислушиваясь к густым, словно нависающим звукам клавесина, я толкнула входную дверь.

В кафе было накурено. Несколько парней мельком взглянули в мою сторону. Окинув взглядом помещение, я не обнаружила в нем ни одного знакомого лица. Почти все места были заняты. Единственные свободные стулья просматривались за перегородкой в глубине кафе, по левую руку от входа. Мне не хотелось к кому-то подсаживаться, поэтому я сразу направилась вглубь. Перед кабинкой спиной ко мне сидели два юноши. Один из них неторопливо обернулся назад и расплылся в улыбке.

Я почувствовала, как мое лицо заливается краской. Даже самой было странно, чего это я вдруг так покраснела.

На меня смотрел тот самый, похожий на иудея… молодой человек по имени Ватару. Вращая ручку зонтика, который по-прежнему был у меня в руках, я попыталась улыбнуться в ответ, но моя улыбка больше походила на неловко состроенную гримасу. Замерев, я смотрела на Ватару и даже не обратила внимания, что сидевший рядом с ним парень с зачесанными назад волосами тоже обернулся и басовито произнес: «О, это ты что ли!»

— Ты сегодня одна? — спросил Ватару.

— Да, — кивнула я. — Нам с вами везет на встречи.

— Но ты же здесь, по-моему, всего второй раз?

— Да, что-то вроде этого, — с рассеянным видом ответила я. Мне казалось, что именно с такой легкой отрешенностью должны разговаривать взрослые женщины, но, похоже, что мой ответ прозвучал фальшиво. Не терпящим возражений тоном приятель Ватару заявил:

— Да точно второй. Первый раз мы встречались на майских праздниках, и после этого я тебя здесь не видел.

— Ага, — я торопливо закивала. — Именно так.

— Ты кого-то ждешь?

— Нет.

— Ты, может быть, хотела здесь чем-то заняться?

Я не сразу поняла вопрос, поэтому застыла, хлопая глазами, с жалкой улыбкой на лице. Обращаясь ко мне, как к маленькой сестренке или к ребенку, который на много лет младше его, он добавил:

— Ну там, книжку почитать… Или подумать о чем-нибудь, собиралась?

— Да нет, не то чтобы…

— Значит, мы тебя не отвлекаем?

— Нет.

— Тогда можно мы пересядем? — он указал пальцем на стулья рядом со мной. — А то нам скучно тут одним, а так поболтаем с Розой Гевальт из старшей женской школы.

Покуда я искала, что ответить, они уже подхватили свои чашки с кофе и уселись за мой столик. На Ватару был надет очень красивый летний свитер изумрудного цвета, а на его спутнике — белоснежная рубашка-«поло». Из-под расстегнутого ворота рубашки на груди виднелись волосы золотистого цвета. Юноши уселись напротив и принялись с интересом рассматривать меня, как будто я была кроликом в зоомагазине.

— Ну, и как тебе удаются пламенные речи? — спросил Ватару. Он вроде бы не подтрунивал надо мной, но серьезности в его тоне тоже было мало.

— Да так себе… — ответила я и, обращаясь к подошедшему за заказом усатому хозяину заведения, добавила: — Кофе, пожалуйста.

Он поставил передо мной стакан с водой и ушел. Сделав глоток, я достала из кармана сигареты.

— Так ты говоришь, в третьем классе старшей школы учишься, — сказал Ватару, зажигая для меня спичку. — Это значит, сколько тебе, восемнадцать?

— Семнадцать, — резко ответила я и вполголоса добавила, что сигареты поджигаю себе сама. — У меня день рождения в ноябре. Поэтому восемнадцати еще нет.

— Значит вы одного возраста с Эмой, — как будто сам себе сказал зачесанный назад парень.

Я спросила, кто такая Эма.

— Это девушка, которая была с нами в прошлый раз, — ответил парень. — Помнишь? Такая большеглазая, на куклу похожа.

Я утвердительно кивнула. В памяти всплыло лицо девушки с прической «под Сесиль», которая еще очень кокетливо держала во рту сигарету.

— Это твоя подружка?

— Ага, — сказал парень и многозначительно улыбнулся.

— Вы очень друг другу подходите.

— Ну спасибо тебе.

Парень посмотрел на Ватару, а Ватару — на меня.

— По-моему, мне уже говорили, как тебя зовут. Эта красотка с длинными волосами, которая была с тобой прошлый раз…

— Это Рэйко. А вторую девушку звали Джули.

— Значит ты Кёко, правильно?

— Попал, — подтвердила я. На самом деле я даже почувствовала какую-то неловкость: настолько мне польстило, что он запомнил мое имя, которое услышал единственный раз два месяца назад. Достаточно сбивчиво, что не очень вязалось с общим тоном нашей беседы, я рассказала им, как в каждой новой школе учителя крупно писали мое имя иероглифами на доске и обязательно азбукой приписывали правильное произношение, а я при этом стояла у доски и кланялась. Юноши весело посмеялись.

В этот раз они были настроены куда более дружелюбно, чем во время нашей первой встречи. Особенно второй парень, с заросшей грудью и зачесанными назад волосами, вел себя настолько спокойно, что казался другим человеком. В какой-то момент я даже подумала, что прошлый раз он, наверное, поссорился со своей Эмой.

Юноши рассказали о себе. Ватару носил фамилию Домото, а его приятеля звали Юноскэ Сэки. Оба были третьекурсниками университета Тохоку. Дружат, начиная со старшей школы. Ежедневно валяют дурака, не занимаясь ничем серьезным. Они рассказывали об этом так равнодушно, словно речь шла не о них.

— Вы оба родом из Токио? — спросила я, отпивая из чашки принесенный кофе.

Ватару медленно покачал головой:

— Юноскэ из Токио, а мой родительский дом в Сэндае. До окончания средней школы я жил здесь, а в старшую пошел уже в Токио. Там я был под опекой моего дяди. Ну а потом уже в университете перекувырнулся назад…

— Я думаю, что его семью ты наверняка знаешь, — загадочно сказал Юноскэ. — Ты любишь сладкое?

Я ответила, что люблю.

— А тебе приходилось пробовать сладости из магазина «Сэнгэндо»?

При слове «Сэнгэндо» я тут же представила себе большой темно-синий норэн[23], пол, выложенный гранитными плитами, и витающие в воздухе ароматные запахи. В этом старинном магазине японских сладостей, расположенном в районе Хатиман-мати, была даже комната отдыха для покупателей, которые специально приезжали сюда издалека. Слава об этих сладостях гремела повсюду, и не было в Сэндае человека, который не знал бы названия «Сэнгэндо».

— Конечно, пробовала, — я придвинулась к нему чуть ближе. — Ты хочешь сказать, что Ватару — сын владельцев «Сэнгэндо»?

Сам Ватару не проронил ни слова. Его молчание красноречиво говорило о том, что он более не желает обсуждать эту тему. Почувствовав это, я воскликнула:

— Правда что ли?! Ой, я обожаю пирожные «Кимисигурэ», а моя тетя — просто фанатка «Куриканоко», которые с каштанами. Тетя преподает детям фортепиано, и иногда устраивает что-то вроде чаепитий для родителей своих учеников. Так она всегда покупает сладости только в «Сэнгэндо».

Ватару из вежливости кивнул и поднес спичку к коротенькой сигарете «Хоуп», нервно откинув со лба копну черных волос.

— У него сложные отношения с родителями, — сказал Юноскэ. — Поэтому сейчас он обитается у меня. И, кстати, в рот не берет ничего даже похожего на японские сладости.

— Но если ты, Кёко, так любишь «Кимисигурэ», — вмешался Ватару, — то я могу сказать, чтобы специально для тебя сделали и прислали побольше. И еще «Куриканоко» для твоей тети.

Я сказала спасибо и изобразила улыбку. Ватару пристально посмотрел на меня и тоже тепло заулыбался. Его взгляд был настолько притягателен, что у меня перехватило дыхание. Я даже глаза отвела.

После этого мы долго разговаривали о музыке и о книгах. На самом деле говорили в основном Ватару и Юноскэ, а мне отводилась роль слушателя. При этом у меня была масса возможностей сделать вид, что я хорошо знаю все книги и всех писателей, которых они упоминали. Даже если бы я так сделала и ввернула бы какое-ни-будь подходящее суждение, они все равно никогда бы не стали проверять, действительно ли я в этом разбираюсь или только прикидываюсь.

Раньше, беседуя в студенческих компаниях, я могла запросто сказать, что читала книгу, которую на самом деле даже в руках не держала, или моментально определить свою позицию по отношению к таким вещам, о которых прежде даже не пыталась размышлять. Обычно после этого я опрометью мчалась в книжную лавку и в тот же вечер проглатывала все книги, о которых шла речь, красным карандашом выделяя наиболее важные места. Так попутно кое-чему и училась. Порой я обнаруживала, до какой степени глупыми и неправильными были мои скоропалительно высказанные мнения, и тогда мне становилось до слез стыдно, хотя даже в такие моменты я не хотела признавать свою неправоту.

Сама не знаю почему, но в присутствии Ватару и Юноскэ у меня совершенно не возникало желания разыгрывать ребяческое бунтарство или тупую самовлюбленность. Рядом с ними мне хотелось быть просто семнадцатилетней девочкой, абсолютно естественной во всех своих проявлениях. Как во время нашей первой встречи я смогла признаться им, что не знаю «Канон» Пахельбеля, так и сейчас я готова была отвечать «не знаю», если действительно слышала о чем-то в первый раз.

Может быть, я их просто боялась? Думаю, что и да, и нет. С одной стороны, они выглядели прожженными циниками, но, с другой стороны, более великодушных людей мне еще не приходилось встречать. В общем, они были очень необычными. Ни слова о студенческих выступлениях, ни слова о Вьетнаме, ни слова о договоре безопасности… В их беседах даже не проскальзывали многочисленные слова и темы, которые молодые люди одного поколения обычно понимают без всяких дополнительных разъяснений.

Они были какими-то до изящества тонкими, подобно стеклянным скульптурам, и в то же время прекрасно разбирались в незнакомом мне мире взрослых. При этом, наряду с хорошим воспитанием и утонченностью, в них иногда проглядывала грубость и вульгарность.

Во время долгого разговора я узнала, что нынешняя мать Ватару ему не родная, и что отец Юноскэ возглавляет частную больницу, а сам Юноскэ, вопреки желанию отца, не захотел становиться врачом, а пошел на филологический факультет… Я уже не помню, рассказывала ли я что-нибудь о себе. Сдается, что почти ничего. Я только сидела и восхищенно слушала все, что они говорили. Их чистые, чуть приглушенные голоса чудесным образом гармонировали с музыкой барокко, которая звучала в кафе, и я совершенно утратила всякое представление о времени.

Первым из нас троих на часы посмотрел Юноскэ. В этот момент мы как раз сделали паузу в разговоре — о чем же мы тогда говорили?.. по-моему, о Борисе Виане, — поэтому за нашим столиком царило недолгое молчание.

— Мне уже, пожалуй, пора идти… — сказал Юноскэ, обращаясь к Ватару.

Ватару тоже взглянул на часы:

— Ого, уже столько. Эма там, поди, уже сердится.

— Сердится? — улыбнулся Юноскэ. — Да она наверняка уснула.

Юноскэ встал со стула.

— Ну, позвольте откланяться. Ты, если хочешь, еще посиди тут с Ватару.

В его благородной манере общения сквозил оттенок рассеянной мечтательности. Специально, чтобы подразнить его, я спросила:

— У тебя свидание с Эмой?

Юноскэ повернулся ко мне и незаметно подмигнул.

— Почти угадала, — сказал он. — Правильнее сказать, у меня свидание с кошкой.

— С кошкой?

— Ага. Стоит Эму оставить одну, она тут же засыпает. Ну прямо, как кошка, правда?

Я засмеялась и кивнула. Юноскэ на прощанье легко хлопнул Ватару по руке и, не оглядываясь, вышел из кафе.

Когда он ушел, мне отчего-то стало очень тревожно. Ватару сидел громоздкий и недвижный, будто статуя, и смотрел прямо перед собой. Я начала судорожно искать тему для разговора.

— А эта Эма, она в какой школе учится? — в конце концов спросила я. Мне казалось, что, оставшись вдвоем, лучше всего начать обсуждать кого-то третьего. Когда мы закончим говорить про Эму, перейдем на Юноскэ. Потом я могу рассказать о Рэйко и Джули. Или о своей тете…

— В женской школе М, — ответил Ватару без видимого интереса.

— Она красивая…

— Да, наверное.

— И очень эффектная.

— Ага. Есть такое.

— А давно они встречаются с Юноскэ?

— Только полгода.

— А как они познакомились?

— Да я уже толком и не помню. Эма с ним первая начала заигрывать. Очень активно. Ну а он на это повелся.

— По-моему, они очень хорошо смотрятся вместе.

— Да, я тоже так думаю.

Разговор снова прервался. Ватару, не отрываясь, смотрел на меня. Вертя в руках пустую чашку из-под кофе, я почувствовала на себе его взгляд и слегка покраснела.

— Ты так быстро краснеешь, — заметил он.

Еще гуще зардевшись, я подняла голову.

— Как будто спелый персик. Просто ты честная. И очень симпатичная, — тихо добавил Ватару.

Он выглядел спокойным и уверенным в себе. Я совершенно не знала, что делать.

— Ты вино пьешь? — спросил Ватару.

Я удивленно раскрыла глаза, словно деревенская девочка, впервые попавшая в большой город.

— Так пьешь или нет? — повторил он.

— Да, — ответила я. — Чуть-чуть.

— Тут неподалеку есть одно заведение, тихое и очень приятное. Там играют музыку «босанова». Могут даже поесть приготовить. Я думаю, что это место идеально подходит для того, чтобы пригласить туда симпатичную девушку, похожую на персик. Как ты считаешь?

Вместо того, чтобы согласно кивнуть, я почему-то произнесла в ответ нечто такое, о чем я в тот момент даже не думала:

— Ты соревнуешься со своим приятелем?

— В каком смысле?

— Мне кажется, что тебе страсть как хочется устроить с кем-нибудь свидание, потому что Юноскэ сегодня встречается с Эмой.

Ватару радостно расхохотался. Он смеялся долго, покуда не закашлялся. Прищурив глаза, с остатками смеха в голосе он сказал:

— Вот ты о чем? Ну да ладно, пусть будет по-твоему. Итак, мой приятель ушел на свидание. Оставил меня в полном одиночестве. И тут появляется девушка с лицом цвета персика. Она мила, честна и открыта. Поэтому я решил провести с этой девушкой сегодняшний вечер. Устраивает тебя такой сценарий?

— Очень даже, — улыбнулась я. — Более того, абсолютно в моем вкусе.

— Другая девушка, наоборот, рассердилась бы: «Как вы смеете так жестоко насмехаться надо мной, приглашая быть вашей спутницей только на один вечер!»

— Ну я не настолько утонченная особа, — сказала я. — Скорее, испорченная девчонка.

Ватару недоверчиво хмыкнул:

— Ты нисколько не испорченная. И очень симпатичная, даже если пытаешься строить из себя испорченную.

Я снова залилась краской. Прямо как сломанный светофор. Глубоко вздохнув, я зажгла еще одну сигарету «Эм-Эф», сделав вид, что не обратила внимания на его слова.

— Твоя тетя говорит что-нибудь насчет того, во сколько тебе положено быть дома? — с интересом спросил Ватару.

— Говорит. Только не она, а отец.

— И до скольки тебе надо вернуться?

— До семи. В общем можно и до половины восьмого.

Мне не хотелось, чтобы Ватару подумал, что со мной еще обращаются, как с ребенком, но он ничего не ответил.

Взглянув на часы, он произнес:

— Так, сейчас пять. Значит, то место уже открылось. Если мы пойдем туда прямо сейчас, то сможем посидеть там часика два. Как тебе?

Я взглянула ему в лицо и, подражая отрабатывающему произношение диктору, на подчеркнуто правильном японском произнесла:

— Прошу вас, давайте уже пойдем, пожалуйста.

Ватару размашисто кивнул и, подхватив счет, встал из-за стола. Торопливо загасив сигарету, я направилась за ним.

Ватару привел меня в винный бар, который находился в пяти-шести минутах ходьбы от «Мубансо». Бар только что открылся, поэтому внутри было прохладно и тихо.

Слушая «босанова» в исполнении Аструд Жильберто[24], я попивала холодное белое вино. Ватару болтал без умолку. О чем он тогда говорил, я сейчас даже и не вспомню. Слова, которые он произносил, сразу же проникали ко мне прямо в мозг и растворялись там без остатка. Он тараторил, не зная усталости, словно пишущая машинка. Слова одно за другим слетали с его губ, образуя вокруг меня настоящий водоворот из слов. Он много смеялся, много ел, а еще много пил. Я не сводила с него взгляда, в котором смешались изумление и восхищение. Он выглядел невероятно красивым и каким-то невероятно сияющим.

Зачем в тот вечер ему понадобилось приглашать меня с собой, и почему он так много говорил в винном баре, — настоящую причину всего этого я поняла гораздо позже. А тогда я ничего не понимала. И ничего не замечала.

Я была уверена, что нравлюсь Ватару.

Я уже по-настоящему любила его.

4

После встречи с Ватару я ни с того ни с сего вдруг вспомнила об одном человеке, с которым рассталась полгода назад. Его звали К., он был старше меня на год. Активист одной из экстремистских фракций. Встречались мы с ним всего месяцев шесть.

Моим родителям, которые весьма настороженно относились к студенческому движению, я представила его как «отличника учебы», хотя на самом деле к тому времени его уже давно исключили из старшей школы за бурную антивоенную деятельность, и он, особенно не скрываясь, мотался между Токио и Сэндаем по делам своей фракции.

Меня, тогда еще в сущности ребенка, К. привлек прежде всего нестандартным образом мыслей, но что он думал обо мне — я на самом деле так и не поняла. Он обращался со мной, как с карманной куколкой, и таскал за собой повсюду, куда бы ни шел. О своей общественной деятельности, как, впрочем, и о личной жизни он особенно не распространялся, и все наши беседы в основном сводились к обсуждению прочитанных книг, поэзии, фильмов, либо просто к полушутливой болтовне ни о чем.

Он любил ко мне прикасаться… к плечам, рукам, ладоням, коленкам… во время разговора его пальцы всегда касались какой-нибудь части моего тела. Но ничего сверх этого он себе не позволял. Даже когда, оставшись наедине, мы обнимались под покровом ночной темноты, его прикосновения были на удивление целомудренными.

Один раз я нарочно схватила его ладонь и прижала к своей груди. Мы тогда возвращались со свидания и забежали в какой-то парк. Лил холодный проливной дождь. В сыром свете ртутной лампы я подняла глаза и с бешено колотящимся сердцем посмотрела на К.

Через лифчик я почувствовала, как его теплая рука касается моей маленькой упругой груди. На мгновение он замер. Затаив дыхание, я ждала, что он будет делать дальше. От смешанного ощущения страха и надежды у меня закружилась голова.

К. коротко улыбнулся и сказал:

— Ну-ну, довольно!

Он произнес это так, словно одергивал расшалившегося щенка. И как только он это сказал, мой поступок стал выглядеть невероятно глупым и неуместным.

Я моментально улыбнулась в ответ. Вот, собственно, и все, что между нами было. Желая навсегда стереть из памяти этот случай, мы пошли дальше под одним зонтиком, подшучивая друг над другом и обсуждая погоду.

Он поцеловал меня только один раз. Мы стояли недалеко от реки Хиросэгава, под пронизывающим северным ветром, и К. боязливо ткнулся в меня губами.

Его поцелуй показался мне до смешного неумелым. Я даже подумала, может быть, он вообще поцеловал девушку первый раз в жизни. А после этого он сказал: «Прости, Кёко».

Странно, но когда он произнес эти слова, я тут же поняла, что за этим последует. К. привлек меня к себе и, прижимаясь щекой к моим растрепавшимся на ветру волосам, глуховатым голосом сказал:

— Я полюбил другую…

Я не знала, что нужно делать в таком случае: засыпать его вопросами или же молча отстраниться, сказать «до свидания» и уйти. В растерянности я просто застыла на месте и стояла так долго-долго.

Он за все это время тоже не пошевелился. Обнявшись, мы стояли неподвижно, словно каменные.

Через некоторое время К. заговорил отрывистыми фразами:

— Она живет в Токио. На три года старше меня. Учится в университете. Я там помогал немного, когда у них факультеты запирали, чтобы студентов не пускать… Вот так и познакомились.

Слегка наклонившись вбок, я выбралась из его объятий. У меня было странное чувство: с одной стороны грустно, а с другой — словно камень с души свалился. Но ни злости, ни ревности я не испытывала.

— Ты уезжаешь в Токио? — спросила я.

Он молча кивнул.

— Когда?

— Послезавтра.

Так значит он решил подарить мне последний поцелуй только потому, что через два дня насовсем уезжает в Токио, подумала я, и в этот момент, кажется, начала понимать, кем я была для него все это время. Но я особенно не расстроилась. Разве что почувствовала глубокую, проникающую досаду.

Я пообещала К., что обязательно приду его проводить. У него от этих слов глаза на лоб полезли. Поди ждал, что я начну изводить его: рыдать, сыпать упреками. В общем, я бы и заплакала, если бы мне захотелось. Но в тот момент я совершенно не была настроена рвать на себе волосы.

Через два дня, ранним утром я пришла на Сэндайский вокзал, чтобы проводить К. Сыпал мелкий снег, и на вокзале было очень холодно. Сложив ладони, мы грели друг другу окоченевшие руки. Когда его скорый поезд скрылся из виду, я чуть-чуть всплакнула.

За то время, что мы были вместе, К. несколько раз говорил мне, что «подрабатывает обмывкой трупов». Сейчас я почти уверена, что он придумал эту отговорку для того, чтобы не встречаться со мной. Но в то время я была настолько наивной, что принимала это за чистую монету.

По Сэндаю тогда ходили очень странные слухи. Будто неопознанные трупы солдат, погибших на вьетнамской войне, в обстановке строжайшей секретности привозят в Японию, чтобы потом использовать в анатомичке университета Тохоку для обучения студентов-медиков. А еще мне рассказывали, что для обмывки этих перепачканных кровью и гноем трупов требуются люди, нуждающиеся в дополнительном приработке, и те, кого берут на эту работу, получают за каждый труп аж десять тысяч иен… Нельзя забывать, что речь идет о времени, когда на обычной почасовой работе можно было сделать около полутора тысяч иен в день. Поговаривали, что многие нищие студенты и активисты, которые собирали деньги в фонды борьбы, привлеченные такой невероятной суммой, подряжались мыть покойников.

Так что я была почти уверена, что К. и в самом деле моет трупы. Каждый раз после такой работы он примерно неделю отказывался со мной встречаться под предлогом того, что весь провонял мертвечиной. Разумеется, такой работы, как обмывка трупов солдат, погибших на вьетнамской войне, в принципе существовать не могло, но меня его объяснения устраивали, и я ему не перечила. Наверное, именно в это время он и мотался в Токио на свидания к своей великовозрастной студентке.

Большинство людей, с которыми я делилась своими воспоминаниями о недолгом времени, проведенном с К., в один голос заявляли: «Это была первая любовь». Но я не думаю, что мои чувства по отношению к нему можно назвать таким возвышенно-непорочным словом. Я тогда толком и не знала, что такое любовь. Да, К. мне нравился, и я считаю, что он во многом повлиял на мой образ мыслей и мироощущение. Только это была не любовь, а скорее одно из тех амурных приключений, которые испытывает каждый человек, вступивший в пору ранней юности, когда тело, не считаясь ни с чем, начинает взрослеть, а мозги за ним не поспевают.

Можно ли в таком случае сказать, что моей первой любовью был Ватару Домото? На этот счет у меня тоже есть сомнения. Но причину этих сомнений я объяснить не могу.

По крайней мере мое чувство к Ватару не было чем-то таким, обернутым в нежно-розовые шелка, что обычно называют первой любовью. Да какие там шелка! Общаясь с Ватару, я, наоборот, чувствовала, что твердею, словно сталь. Веди я себя, как шелковая — быть бы мне изодранной в клочья.

В середине июля, по окончании сезона дождей, меня впервые пригласили в дом, который снимал Юноскэ, и где вместе с ним в то время жил Ватару. Недалеко от теткиного дома в четвертом северном квартале я села на автобус и с одной пересадкой доехала до храма Риннодзи в районе Китаяма. Дело было в субботу, около трех часов пополудни.

Казалось, что безжалостное летнее солнце, скрытое плотными облаками, только и ждет удобного момента, чтобы разметать эти облака и засиять в полную силу. У Ватару, встречавшего меня на остановке, на лбу поблескивали капельки пота. На нем была надета голубая с серым футболка в обтяжку и брюки белого оттенка, которые придавали ему еще более взрослый вид.

Взглянув на меня, он молча улыбнулся, и мы пошли вперед. Шагая плечом к плечу, мы поднялись вверх по дороге, идущей вдоль храмовой ограды. По пути зашли в винную лавку. Ватару купил по три бутылки Колы и пива, а я взяла две плитки миндального шоколада «Фудзия» в виде сердечек. «Ты любишь шоколад?» — спросил Ватару. Я кивнула. Он посмотрел на меня почти болезненным, прозрачным взглядом.

Место было тихим. Зелень деревьев, окружавших примыкающее к храму кладбище, слепила глаза. На склоне притулилось несколько мелких обветшавших лавчонок, торгующих не пойми чем. В лавках стояла мертвая тишина, без каких-либо признаков жизни.

— Хорошее место, — сказала я. Ватару кивнул. — А Юноскэ-сан сегодня дома?

— Дома.

— У него сегодня не было свидания с Эмой?

— Эма тоже пришла. Они сейчас в комнате слушают пластинки.

— Понятно, — сказала я, стараясь придать своему голосу беззаботные интонации. Я не хотела давать ему понять, что разочарована присутствием Эмы.

— Эма давно хотела встретиться с тобой.

— Я тоже.

— Ну вот и ладненько.

По правде говоря, я не хотела встречаться ни с Эмой, ни с Юноскэ. Будь моя воля, я бы провела время в доме Юноскэ наедине с Ватару. Но даже если бы я ему сказала о своем желании, он ведь не стал бы выгонять Юноскэ с Эмой. Нынешняя встреча с Ватару была четвертой по счету, и пока не существовало ни единой причины, по которой он решился бы выпроводить своих друзей только для того, чтобы мы с ним остались вдвоем.

Во время наших прошлых встреч Ватару каждый раз вел себя по-разному. Он либо много и оживленно болтал, либо погружался в молчание, словно глубоко размышляя о чем-то. В тот день он тоже был скорее немногословен. Идя рядом с Ватару и слушая его односложные ответы на мои вопросы, я внезапно увидела старую глинобитную ограду, наподобие тех, что раньше окружали самурайские усадьбы, и от неожиданности растерялась.

— Это дом хозяина нашего жилья, господина Андо. Он вроде бы какой-то дальний родственник отца Юноскэ. Господин Андо — зубной врач. Вон его клиника. Ватару показал пальцем на то место, где ограда прерывалась и переходила в фасад одноэтажного строения с вывеской «Стоматолог Андо». Получалось, что один хозяин занял под свой дом и клинику землю на протяжении целого квартала. Здание зубоврачебной клиники было покрыто банальной штукатуркой и ничем особенным не выделялось. Зато роскошь, с которой была оформлена усадьба, поражала воображение.

По ту сторону низкой глинобитной ограды раскинулись густые кроны пышно разросшихся деревьев. От бесстворчатых ворот ко входу в дом плавной дугой протянулась тропинка, вымощенная камнями, красиво поросшими лиственным мхом. Глядя на усадьбу с улицы, трудно было даже представить ее истинные размеры.

— Шикарный домина, — восхищенно выдохнула я. — Даже не думала, что вы квартируете в таком роскошном месте.

— Ну мы-то живем не в главной усадьбе. Пойдем, там есть еще один вход. Лучше войти с него. Так нас, во-первых, не увидят хозяева, а, во-вторых, до нашего флигеля оттуда ближе.

Пытаясь не отстать от стремительно пошагавшего вперед Ватару, я спросила:

— А сколько человек живет в главной усадьбе?

— Сам врач с женой. С ними старенький дедушка. Да еще приходящая экономка, вот и все.

— А дети? Неужели их всего трое в таком огромном доме?

— Вроде бы есть сын, но он работает в Токио и приезжает очень редко. На самом деле мы почти не встречаемся с господином Андо и его домочадцами. Особенно незачем. Гляди, вот отсюда мы и войдем.

Между оградой и клиникой виднелась узенькая тропка, по которой с трудом мог пройти один человек. Ватару первым пошел по этой тропинке и, дойдя до живой изгороди, усыпанной свежей листвой, легко протиснулся в еле заметную щель.

— Мы так часто здесь ходим, что уже проделали дыру. Давай, пролезай! — Ватару протянул мне свою ладонь.

Я вытянула вперед руку и, скорее символически, удерживая его ладонь, перескочила на другую сторону живой изгороди. Рука Ватару была сухой и казалась такой тонкой, что ее было боязно сжимать.

За изгородью, в окружении бамбуковых деревьев открывался сад, буйно поросший давно не стриженной травой. Сад располагался с тыльной стороны главной усадьбы. Назвать его ухоженным нельзя было даже из вежливости, однако определенная элегантность в нем все же присутствовала: посреди густых насаждений лежало несколько больших камней, кое-где прикрытых зарослями папоротника. Бамбук и живая изгородь препятствовали проникновению солнечного света, поэтому на земле то и дело проглядывали островки густого мха. На ветках деревьев раскинулось несколько искусно сплетенных паучьих сетей, которые покачивались в лучах солнца, словно круглые шелковые гобелены.

Возле моего уха запищали комары. Отгоняя их рукой, я пошла за Ватару по извилистой тропинке, выложенной плоскими камнями.

Откуда-то доносилась песня группы «Роллинг Стоунз» «Сатисфекшн». Музыка была негромкой, но и не сказать, чтобы еле слышной. Густой низкий голос Мика Джаггера будто расползался по застывшему в тишине саду. Я посмотрела вперед.

За высокой бамбуковой рощицей неожиданно показалось маленькое строение в японском стиле. Это был отдельно стоящий чайный домик. Домик был довольно ветхий: краска на стенах кое-где облупилась; дерево, из которого он был построен, почернело. Отполированные ветром и снегом годичные кольца напоминали глаза мифического вепря.

Низко нагнувшись, Ватару отодвинул крошечную дощатую дверь[25]: «Осторожно, не ударься головой. Обувь снимай здесь».

На камне перед входом, где оставляли обувь, стояли мужские кроссовки и коричневые женские туфли-лодочки. Стряхивая пальцами пот с кончика носа, я наблюдала, как Ватару протискивается в узкий лаз.

Тогда я ровным счетом ничего не понимала в чайной церемонии, и только повзрослев, узнала, почему вход в чайный домик делают таким маленьким. Оказывается, этот вход призван отделять внутреннее пространство домика от нашего суетного мира. Пробираясь через тесное отверстие, человек прощается со всем мирским. В этом смысле вход в домик, где жил Юноскэ, и в самом деле был тоннелем, ведущим в другую реальность.

Бессчетное количество раз доводилось мне потом протискиваться к ним в комнату через этот лаз, и каждый раз я ощущала какое-то подобие страха. С одной стороны, я боялась встретиться там с притаившимися монстрами, а с другой — мечтала поскорее оказаться внутри.

Двадцать лет прошло с тех пор, но и сейчас я могу ощутить тот давний страх, как будто все это было вчера. Могу представить зияющую чернотой квадратную дыру на углу обветшавшего чайного домика и шелест бамбуковых листьев — прощальный привет от этого мира, который я слышала каждый раз, когда стояла перед этой дырой и, согнувшись в три погибели, собиралась залезть внутрь.

— Заходи! — донесся из домика голос Юноскэ. Наклонившись, я влезла в отверстие, затем поправила снятые туфли и медленно развернулась лицом к комнате.

Юноскэ, одетый в спортивную майку, сидел на полу, спиной к токонома[26]. Рядом с ним, прижавшись, примостилась Эма Такамия. Она смотрела на меня, поблескивая глазами, словно кошка, которая обнаружила нечто очень интересное. Позади них, прямо в токонома, стоял стереопроигрыватель и аккуратная стопка грампластинок. Из этого проигрывателя и звучала песня Мика Джаггера.

Я села, поджав ноги под себя, и сказала: «Здравствуйте».

— Можно без церемоний, — засмеялся Юноскэ, не выпуская изо рта ставшую короткой сигарету. — У нас тут не чайный домик, а обычная хибарка.

— Ага, хибарка с привидениями, — добавила Эма. — Но это даже интересно, правда? Я эту лачугу обожаю. Здесь как будто другой мир. Тебе тоже понравится, вот увидишь.

— Знакомить вас уже не нужно? — спросил Ватару, вынимая из сумки принесенное пиво и Колу. — Это Кёко Нома.

— Любимая девушка господина Ватару, — засмеялась Эма странным булькающим смехом. — Я еще тогда, при первой встрече в «Мубансо» подумала, что это как раз тот тип, который может ему понравиться. И не ошиблась! Приятно познакомиться, Кёко. Можно я буду тебя так называть? Я Эма Такамия. Зови меня просто Эма.

— Очень приятно, — ответила я. Как и во время нашей первой встречи, каштановые волосы Эмы были подстрижены «под Сесиль». На ней была желтая футболка в обтяжку и мини-юбка оливкового цвета. Ее грудь, не стесненная лифчиком, выпирала так сильно, что, казалось, футболка вот-вот лопнет. Под тканью торчали вверх два маленьких аккуратных сосочка. В некотором роде было странно, что такая большая грудь нависает над такой узкой талией и подтянутыми, почти мальчишескими бедрами. Но похоже, что Эма не обращала на свою грудь ровным счетом никакого внимания. Она резко вскочила, принесла из соседней комнаты открывашку и стакан, и шлепнулась на пол возле меня.

— Кёко, ты любишь Мика Джаггера? — спросила она, открывая бутылку с Колой.

— Люблю, — ответила я. Воздух вокруг меня наполнился запахом вспотевшего тела Эмы.

— Самый большой кайф — это сидеть здесь вот так, ничего не делая, и слушать голос Мика. Потому что эти двое, когда бы я ни пришла, гоняют только свою классику. Но это же скукота! А я просто фанатка Мика. Эту пластинку, кстати, тоже я принесла. Будешь Колу? Или, может, тебе лучше пива?

Я ответила, что выпью Колы, и взяла протянутый Эмой стакан.

Комната для чайной церемонии была величиной в четыре с половиной татами[27]. В соседней комнате было три татами. Видимо, эта комната когда-то была полностью переделана: в ней находилась мини-кухня, маленький туалет, а также встроенные книжные полки и вместительный стенной шкаф.

Посередине высокого потолка проходила балка, к которой наискосок были прибиты доски. В главной комнате, застеленной дешевым ковром пепельного цвета, стоял низенький письменный стол, но больше ничего, похожего на мебель, не было. На ковре и на письменном столе громоздилось огромное количество книг, которые, впрочем, были уложены таким образом, что не создавали ощущения беспорядка.

Оба окна в чайной комнате были закрыты частым бамбуковым переплетом. Разорванная в некоторых местах бумага на перегородках-сёдзи[28], пожелтевшая от табачной смолы, была заклеена фотографиями, вырезанными, судя по всему, из журнальных разворотов.

Я подошла к открытому окну и выглянула на улицу. В нескольких метрах от меня стояла калитка, сплетенная из бамбуковых стеблей. За ней вдалеке виднелось массивное здание главной усадьбы, выполненное в стиле «сукия-дзукури»[29]. Рядом с бамбуковой калиткой, которая за время сезона дождей впитала в себя столько влаги, что стала темно-коричневой, стоял каменный фонарь. Весь обросший мхом, этот фонарь выглядел неестественно большим и каким-то зловещим. На верхушку фонаря сел воробей. Затем он громко чирикнул и, мелко трепеща крыльями, улетел в сторону сада главной усадьбы.

— Жуткий фонарь, правда? — сказала Эма, глядя на улицу из-за моего плеча. — А все потому, что под ним зарыт труп.

— Труп?

— Да, труп, — сказала Эма и посмотрела на меня таким взглядом, каким взрослые пугают маленьких детей. — Не помню, то ли в эпоху Мэйдзи, то ли Эдо[30], но, в общем, очень давно, кто-то убил человека и закопал его под этим фонарем. Истинная правда!

— У Эмы это любимая тема, — безразличным тоном сказал Юноскэ. — «Труп! Труп закопан!» — нагонит на себя страху, а на самом-то деле ей этот фонарь очень нравится. Когда делать нечего, только на него и глазеет.

Я засмеялась.

— Тебе не жарко? — спросил Ватару.

— Нормально, — ответила я. — По-моему, замечательный дом — летом прохладно, зимой тепло…

— Зимой очень холодно, — сказал Юноскэ, наклоняясь к проигрывателю, чтобы снять с него пластинку «Роллинг Стоунз». — Промерзаем до костей. У нас для обогрева только котацу[31] и электроодеяло. Зимой только и остается, что забраться под котацу и впасть в спячку.

— Следующей зимой я хочу впасть в спячку вместе с тобой, — с очень серьезным видом сказала Эма. Юноскэ усмехнулся и ничего не ответил.

— Что, нельзя? Ну, разумеется… — пробормотала Эма, будто размышляя вслух. Она просунула руку под футболку и поскребла ногтями бок. — Если я приду сюда и залягу в спячку, то где же будет жить Ватару-сан?

— Не беспокойся, Эма. Если ты устроишься здесь на спячку, я пойду жить к Кёко-тян.

Умоляя про себя, чтобы никто не заметил, как покраснело мое лицо, я сказала:

— Пожалуйста. Я постелю тебе матрас в стенном шкафу, чтобы тетка ничего не узнала.

— А в шкафу холодно?

— Чуть-чуть…

— В таком случае я предпочту спать в обнимку с тобой. Можно?

— Ага, — я отвела взгляд и улыбнулась. Эма радостно завопила слегка грубоватым голосом. Я почувствовала, как на кончике носа выступает пот.

Вынув из сумки сигареты, я торопливо закурила и, пуская дым в потолок, украдкой взглянула на Ватару. Он сидел, уставившись в одну точку на ковре, поигрывая со стаканом из-под пива. Но затем, словно почувствовав мой взгляд, внезапно посмотрел в мою сторону. В его глазах не было холода, но и теплыми их было не назвать. Этот взгляд был скорее безучастным — как будто он рассеянно наблюдал, как ветер колышет листья на деревьях.

Я почувствовала, что он думает о чем-то другом. Вроде бы сидит рядом, а на самом деле витает где-то далеко. Так я почувствовала. Набрав полные легкие табачного дыма, я резко выдохнула.

Юноскэ, все так же молча, опустил иголку на следующую пластинку. Зазвучала песня Джеймса Брауна «Менз Менз Уорлд». Я смотрела, как Ватару, немного нервничая, одним глотком допивает пиво из своего стакана. Он вытер губы тыльной стороной ладони, по театральному манерно выпрямился и зажег короткую сигарету «Хоуп». Юноскэ, прислонившись к стереопроигрывателю, закрыл глаза.

Я уже не помню, о чем мы вчетвером болтали в тот день. Более-менее запомнился только разговор с Эмой. Она сыпала шутками — резкими, откровенными, а порой даже и неприличными, — заливисто хохотала и хлопала меня по руке. И любой, кто взглянул бы в тот момент на эту симпатичную девчонку с торчащими из-под плиссированной мини-юбки белыми и ровными босыми ногами, которая громко болтала, покачивая грудью, мгновенно понял бы, что все ее мысли только о Юноскэ, и только его вниманием она так стремится завладеть.

Незаметно прошло время. Комнату окутали слабые сумерки, но зажечь свет никто не предлагал. Утомленная долгой болтовней Эма внезапно умолкла. Не говоря ни слова, мы сидели в полутемном доме и слушали пластинки.

— Сэцуко-сан собирается приехать этим летом? — неожиданно спросил Юноскэ у Ватару.

Ватару поднял голову и посмотрел на Юноскэ.

— Собирается.

— Опять с тем парнем?

— Понятия не имею. Она давно не писала.

— Как его звали… Араки?

— Кто такой Араки? — спросила Эма, которая до сих пор сидела, небрежно прислонившись к столбу в нише токонома.

— Тебя не касается, — коротко пробормотал Юноскэ и сунул в рот сигарету.

— Что уже и спросить нельзя? Ну кто это? Возлюбленный сестры Ватару-сан?

— Да, — ответил вместо своего друга Ватару. — Аспирант Токийского университета. Хочет стать адвокатом.

— Ого! Здорово! Симпатичный?

— Ну, прическа на косой пробор, худощавый… В общем, не в твоем вкусе, Эма, это уж точно.

— А твоей сестре такой тип мужчин нравится?

— Да у нее особенных предпочтений нет. Она в кого влюбится, тот и ее тип.

— Повезло этому Араки — такая бесподобная красотка в него влюбилась.

Я впервые услышала о том, что у Ватару есть старшая сестра. До этого он ни разу не рассказывал мне о своей семье. Да я никогда его об этом и не просила. Мне было известно, что мать Ватару — из семьи владельцев магазина «Сэнгэндо» — была ему неродной. И я могла только догадываться, что и в остальном ситуация там была весьма непростая.

— Кёко, ты когда-нибудь видела Сэцуко-сан? — обратилась ко мне Эма.

— Нет, — улыбнулась я. — А что, она и правда очень красивая?

— Не то слово! Ты когда ее увидишь, обалдеешь! Выглядит, как актриса. Кожа белая, гладкая. С какой стороны не посмотри — совершенство! Стиль отменный, безупречный вкус. Впечатление такое, как будто сошла с экрана французского фильма. Так она к тому же еще и умная! Университет Дзёти, кафедра иностранных языков. И мало того, что поступила туда сразу после старшей школы — это с таким-то конкурсом! — так она сейчас в аспирантуре самая лучшая. Я думаю, всех тамошних мужиков за пояс затыкает.

— Она похожа на Ватару-сан?

Эма мельком взглянула на Ватару.

— М-м, — с нарочитым сомнением протянула она. — Хотелось бы сказать нет, но на самом деле очень похожа. Правда, если бы Ватару-сан был женщиной, она все равно была бы в десятки раз красивее. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Понимаю, — кивнула я.

Ватару усмехнулся, но в его усмешке не было ни капли веселости.

— Они ведь, с одной стороны, лицо торговой марки «Сэнгэндо», — продолжала Эма, — Ватару-сан и Сэцуко-сан. А с другой — трагическая судьба. Просто, как в книжках. Натуральная драма. Ты, наверное, наслышана уже об их родителях из «Сэнгэндо»?

Поглядывая на Ватару, я отрицательно покачала головой.

— Как? Ты ничего не знаешь? — Эма удивленно распахнула глаза. — И то, что его нынешние родители не настоящие?

— Эма, прекрати, — тихо сказал Юноскэ. — Это пустая болтовня. Ни к чему это все.

Эма пожала плечами:

— Пустая? С чего ты взял? Если в жизни все происходит, как в книжках, разве это неинтересно? И потом я была уверена, что Ватару-сан уже обо всем рассказал Кёко.

— Потому и не рассказывал, что неинтересно, — иронично фыркнул Ватару, сидя на полу со скрещенными ногами. — Но я не возражаю, если ты расскажешь, Эма. Это не настолько большая тайна, чтобы хранить ее за семью замками.

Эма подняла голову и, увидев, что Юноскэ молча смотрит в окно, глубоко вздохнула.

— Юноскэ-сан сразу начинает дуться. Надоел уже. Ну что тут такого особенного? Да таких историй полно!

— Кто тебе дал право так говорить? — низким голосом произнес Юноскэ. — Кто тебе дал право говорить, что таких историй полно?

— Ой, да ладно тебе. Чего так злиться-то? Что я такого сказала?

Сердитым движением руки Юноскэ уменьшил громкость проигрывателя. Звучавший в это время фортепианный концерт Рахманинова отдалился на задний план, а на смену ему пришел неприятный, назойливый звук, похожий на жужжание пчелы, который тут же начал заполнять собою окружающие сумерки.

— Знаешь что, Эма, чужая жизнь — это не то, о чем все непременно должны знать. И это не то, над чем можно иронизировать, как делают некоторые тертые журналисты, да еще и с таким видом, будто знаешь то, чего знать не должна.

— Да я вовсе не хотела…

— Нельзя лезть человеку в душу грязными лапами. Это грань неприличия. Кроме этого, что хочешь делай. Что хочешь говори. Полная свобода. Сравнивай нас, заигрывай с обоими сразу, мне все равно. Только душу топтать я тебе не позволю.

— Но, Юноскэ-сан…

— Может, хватит уже? — Ватару улыбнулся и, наклонившись вперед, успокаивающе похлопал Юноскэ по руке. — Не ссорьтесь. Это того не стоит.

Я подумала, что мне следовало бы что-то сказать, но не сообразила, что именно. Как глупая утка, я в полной растерянности смотрела то на Ватару, то на Юноскэ.

Ватару повернулся ко мне и игриво вздохнул:

— Стоит завести речь о моей семье, он реагирует так, будто это касается его лично. У нас у обоих сильная аллергия на родственников, что у меня, что у него. Одного не могу понять — откуда взялась эта аллергия у сынка процветающего доктора, который, казалось бы, вырос на всем готовом?

Эма сделала недовольное лицо и попросила у меня сигарету. Я протянула ей «Эм-Эф» и дала прикурить от спички.

Юноскэ вернул проигрыватель на прежнюю громкость. Я пыталась рассмотреть выражение его лица, но было слишком темно.

— Мой дед был родом из Киото, — неожиданно стал рассказывать Ватару. Его голос звучал спокойно и тихо. Пожалуй, даже слишком спокойно. Как будто говорил человек, собравшийся в скором времени умереть. — Дед со стороны отца. Там он держал маленькую лавку японских сладостей, которую потом унаследовал мой отец. Так что мы с сестрой тоже родились в Киото. Но когда сестре было пять лет, а мне два, отец заболел и умер. Мать стала заправлять лавкой в одиночку, а поскольку она была женщиной весьма любвеобильной, то в скором времени познакомилась с хозяином магазина «Сэнгэндо» из Сэндая и влюбилась в него. Насколько я знаю, все вокруг ее отговаривали. Но она совершенно потеряла голову. Вплоть до того, что была готова вовсе разорвать отношения с киотоской родней. Она закрыла лавку, вторично вышла замуж и переехала в Сэндай. Нас, разумеется, взяла с собой. Только, как оказалось, атмосфера «Сэнгэндо» ей совершенно не подходила. «Сэнгэндо» — это такое место, где каждый кусочек рисового теста замешан на каких-то заплесневелых моральных принципах и абсолютно феодальных обычаях. Конечно, после маленькой лавки в Киото, где мать была сама себе хозяйкой, здешние нравы подорвали ее психику. А ее новый муж… ну, мой нынешний отец… он опять начал волочиться за бабами и заводить себе любовниц. А матери тем временем приходилось сносить издевки от свекра, свекрови и каких-то других непонятных родственников… В общем, когда мне было девять лет, ее внезапно не стало.

— Самоубийство, — коротко выпалил Юноскэ. На фоне тихих и мрачных звуков фортепиано, льющихся из стереопроигрывателя, это слово прозвучало резким диссонансом. Ватару кивнул: — Да. За домом стоял большой амбар, в котором хранили продукты для сладостей. Вот там она и повесилась, на перекладине. Тридцать первого декабря. Мы с сестрой запускали воздушного змея. Нам его подарила мама. Огромный такой змей. Но по какой-то случайности ветер вдруг стих, и змей зацепился за крышу амбара. Сколько мы не дергали за нитку, он не отцеплялся. Тогда я взял лестницу, чтобы взобраться на крышу, и в этот момент через маленькое окно заглянул внутрь. Вы, наверное, уже все поняли? Сначала я подумал, что мать решила пошутить. Что она зацепилась руками за перекладину под потолком и повисла на ней. Но я ошибался. Сестра продолжала издавать какие-то дурацкие вопли, а я повел себя на удивление хладнокровно. По крайней мере в тот момент. Я ни слова не говоря пошел в главную усадьбу, нашел отца — он сидел за котацу и подсчитывал выручку — и просто потянул его за рукав кимоно. Также молча, чтобы не привлекать внимания бабки, я привел его к амбару. Что было дальше, не помню. Помню только, как сестра плакала, спрятавшись за шкафом в гардеробной. Она тогда все время плакала. Я даже и не знал, что человек может так долго плакать.

Мои руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Я вспомнила о девушке, которая, по рассказам тетки, повесилась в сарайчике во дворе ее дома. История этой девушки смешалась у меня в голове с рассказом о матери Ватару, и в какой-то момент я перестала ощущать между ними разницу.

Ватару почесал рукой затылок.

— Отец не хотел, чтобы люди узнали, что это было самоубийство, поэтому всем работникам «Сэнгэндо» строго-настрого приказал держать язык за зубами. Наверное, поэтому никаких слухов и не было. Он всегда был мастером обтяпывать такого рода делишки. Работникам, которые могли все разболтать, сунул денег, перед другими умело изображал мужа, потерявшего горячо любимую супругу. А потом, не прошло и полугода после похорон матери, он уже привел в дом новую жену. Теперь она моя мачеха. Если ты ходила в «Сэнгэндо» за сладостями, то, наверное, видела такую густо намазанную тетку, которая встречает покупателей у входа. Так это она и есть.

Я молчала. Слов для ответа не находилось. В комнате воцарилась тишина. Окружающие сумерки стали казаться иссиня-черными, словно очень густые чернила.

Прошло пять минут, потом десять. Никто не проронил ни слова. Эма внезапно вскочила и пошла в туалет. В тот же момент, как будто ее уход послужил сигналом, закончилась пластинка с музыкой Рахманинова. Юноскэ снял ее с проигрывателя и степенно вложил в конверт.

Когда Эма вернулась, Юноскэ поманил ее к себе. Эма молча подошла к нему и бесшумно села рядом, растянув свою плиссированную мини-юбку.

— Прости меня, — шепнул ей на ухо Юноскэ. — Чего-то я вдруг…

— Все в порядке. Ты всегда выходишь из себя, если дело касается Ватару-сан. Я уже привыкла.

— Да нет, дело не в этом, — Юноскэ взял Эму за плечо. — Просто сорвался. Извини.

Он попытался обнять ее двумя руками. Низко склонившись к нему, Эма бросила на меня смущенный взгляд. Я сделала вид, что ничего не замечаю.

В окутанной сумерками комнате послышалось до неприличия громкое шуршание одежды.

— Перестань, Юноскэ-сан… Ты что, пьяный? — проворчала Эма, но особенного протеста в ее голосе не ощущалось. Юноскэ не отвечал. Губы вцеплялись в губы, мешаясь слюной; шумные выдохи перемежались со сдавленными стонами. Юноскэ задрал на Эме футболку. Слабо вскрикивая, Эма передернулась в сладостной судороге. Ее грудь, большая и белая, вздымалась в сером полумраке комнаты, похожем на картины неоимпрессионистов.

Я была взволнована, но, стараясь не выдавать своих чувств, сосредоточилась на разглядывании собственных рук, отщипывая заусеницы вокруг ногтей и намереваясь сохранять спокойствие, даже если бы этой парочке вздумалось заняться сексом у всех на глазах. Мне хотелось, чтобы Ватару-сан понял, что я не принадлежу к той породе старшеклассниц, которые принимаются краснеть и визгливыми голосами выражать свое недовольство, едва завидев, как кто-то на людях обнимается, целуется или же позволяет себе еще более интимные действия.

Ватару сидел, прислонившись к стене, уставившись взглядом в одну точку. Ни один мускул у него даже не дрогнул. Я подумала, что он, наверное, сердится. Казалось, будто он хочет сказать Юноскэ, что начинать демонстративные ласки сразу после рассказа о самоубийстве его матери — это уж как-то слишком…

— Мы, похоже, мешаем, — шепнула я ему. Ватару скосил глаза и пристально посмотрел на меня. От его взгляда веяло таким холодом, что невольно захотелось отступить назад. Я закрыла рот.

— Ах… ну, не надо… — несвязно повторяла Эма. — Ведь видят… Все же видят…

Я бы с удовольствием не смотрела, да и не слушала бы, но акт любви, который должен был вот-вот свершиться в углу маленькой, размером в четыре с половиной татами, чайной комнатки, помимо воли возбуждал меня, и одновременно подавлял. В то время моя грудь еще не знала мужских ласк, ни одна рука еще не залезала мне под юбку, и никто еще не заставлял меня стонать, подобно тому, как это сейчас делала Эма. Для меня это было не более чем экранным действом, каких я множество пересмотрела, сидя на затертом стуле моего любимого дешевого кинотеатра, в котором крутили старые фильмы.

— Нет… не надо, — шептала Эма, — все видят.

Шорох одежды стал громче. К этому звуку примешивалось тяжелое дыхание Юноскэ. Я отодвинулась поближе к стенке, чтобы в любой момент иметь возможность встать и уйти, и сунула свои сигареты в карман.

— Пожалуй, — сказала я, приподнимаясь с места, — мне уже пора.

Прежде чем Ватару успел что-либо ответить, Юноскэ, целуя Эму в затылок, сдавленным голосом произнес:

— Может ты, Ватару, тоже свалишь на время?

Для мужчины, увлеченного любовными ласками, его голос прозвучал настолько холодно, что я содрогнулась. После секундного молчания Юноскэ поднял голову и посмотрел на Ватару. В его взгляде читалась легкая усмешка.

— Понимаешь? Эма уже совсем намокла.

Эма намокла… Поняв смысл этих слов, я густо покраснела. Мне стало так стыдно, как будто это не она, а я сношу унижения от своего партнера, но при этом продолжаю задыхаться от жажды любовной связи. Это был стыд пополам с гневом.

Я вскочила с места и, отодвинув дверь маленького лаза, поспешно попыталась попасть пятками в свои туфли. По случайности одна туфля отлетела в сторону. Не обращая на это внимания, я выскочила наружу с необутой ногой и через тонкий чулок тут же ощутила, как ступня коснулась влажной земли.

Сзади послышался шум — это вслед за мной из домика вылез Ватару. На улице было еще не совсем темно, но густые деревья, окружавшие сад на задворках усадьбы, не пропускали ни лучика вечерней зари, поэтому фигура Ватару казалась смутно белеющей глыбой.

Ветер стих, и в воздухе повисла тяжелая духота. Не желая слушать доносившиеся из чайного домика вздохи и шепот, нарочито громкое шуршание одежды и почти животные возгласы, я что было силы побежала по выложенной камнями дорожке. Листья бамбука утопали в полутьме, как на черно-белых картинах тушью. Вокруг стояла пугающая тишина.

Ватару крупными скачками нагнал меня и с силой потянул за руку. Его хватка была такой грубой, что от отдачи я чуть не полетела назад.

Его руки тут же удержали меня от падения. Сама того не желая, я оказалась с ним лицом к лицу.

— Ты обиделась? — тихо, почти шепотом спросил Ватару. Его лицо было совсем близко. Я помотала головой.

— С чего бы? — ответила я вопросом на вопрос. — Ничего я не обиделась.

Мой голос слегка дрожал, и чтобы скрыть это я громко и неестественно рассмеялась. Но, даже услыхав этот визгливый, как у маленькой девочки, смех, Ватару продолжал сжимать мои плечи. С каменным лицом я застыла на месте.

Я не знала, как вести себя дальше. Наверное, думала я, надо обезоружить его какой-нибудь дурацкой шуткой, потом помахать ручкой, сесть в автобус, вернуться к тетке и там запереться безвыходно в своей комнате. Я уже представляла, как на следующей неделе, в понедельник, буду рассказывать Джули и Рэйко, что сначала мой приятель поведал мне историю самоубийства своей матери, а потом бывшие вместе с нами юноша и девушка вдруг занялись сексом, и как я буду сопровождать свой рассказ соответствующими телодвижениями и жестами.

Но я стояла, не в силах пошевелиться. Ватару снял руку с моего плеча и, взяв меня за подбородок, подтянул к себе. Его движения не были грубыми, но и ласковыми я бы их тоже не назвала. В следующее мгновение наши лица стали еще ближе. Нетрудно было догадаться, что сейчас произойдет. Я почувствовала, как на мне разом высыхает пот. Нарочно не закрывая широко распахнутых глаз, я посмотрела на Ватару.

Он слегка наклонил голову вбок. Затем неуклюже подался вперед. Расчетливый и обдуманный поцелуй… таким он мне показался.

Тщательно выверенным движением он припечатал свои теплые мягкие губы поверх моих. Я продолжала стоять с сомкнутым ртом. Несколько раз он пытался заставить меня приоткрыть рот, легко прижимаясь своими губами, но я крепко стиснула зубы и никак на это не реагировала. В конце концов, потыкавшись мне в губы мелкими поцелуями, словно птица, склевывающая корм, Ватару понял тщетность своих попыток и отстранился.

Он провел рукой по моей щеке, обвел контур губ и ласково погладил покрытый испариной затылок. На мою ногу сел комар и начал сосать кровь прямо через чулок.

Из чайного домика слышались еле различимые стоны. Это были стоны наслаждения, которые издавала Эма, и оттого, что я понимала это, мной завладело невыразимое чувство отвращения. Сделав вид, что отгоняю комара, я резко вырвалась из объятий Ватару. Не знаю почему, но мне вдруг все опротивело. Я почувствовала себя жалкой, нелепой, да к тому же еще и полной идиоткой.

— Зря ты с ним состязаешься, — сказала я, нервно поигрывая желваками. Ватару сделал шаг в мою сторону.

— В каком смысле?

— Да потому что это выглядит убого! Ты же добиваешься меня только для того… только чтобы не отставать от своего друга. Но для этого полно других девчонок, которые тебе с удовольствием дадут.

На самом деле я лукавила. Мне совершенно не казалось, что Ватару обнимал и целовал меня всего лишь из-за ребяческого чувства соперничества по отношению к Юноскэ. Да и вообще он не относился к тому типу людей, которые во всем пытаются соревноваться со своими друзьями.

Ватару вздохнул. Этот вздох можно было истолковать по-разному: например, «какая же ты еще в сущности девочка», или «для Розы Гевальт ты как-то слишком несовременна». Никакой другой реакции я от него не ожидала, и потому была немало обескуражена, когда Ватару просто обнял меня за плечи и повел вперед.

Воздух в поросшем мхом саду был до того влажен, что затруднял дыхание. Ватару, не говоря ни слова, шел вперед и, достигнув живой изгороди в углу сада, сказал:

— Я тебя провожу. До дома.

— Я еще не домой, — возразила я. — Мне надо кое с кем встретиться.

Это было неправдой. Ни с кем я встречаться не собиралась. Я уже с раскаянием вспоминала, как в этот субботний день, придя из школы в приподнятом настроении, переоделась в обычную одежду и пулей вылетела из теткиного дома, и стыдилась своих глупых мечтаний о том, что если меня когда-нибудь пригласят в дом к Юноскэ, мы с Ватару останемся наедине и будем нашептывать друг другу романтические признания в любви, как это обычно бывает в фильмах и книгах.

— Кёко! — окликнул меня Ватару, когда я уже собиралась нырнуть в дыру, проделанную в живой изгороди. Я оглянулась. Его белые передние зубы поблескивали в темноте. — На это нельзя обижаться.

— Что?

— Ну то, что Юноскэ с Эмой постоянно этим занимаются. Это, понимаешь… — Ватару сглотнул слюну, — не знаю, как сказать… Это неприкосновенно и абсолютно естественно.

Я прыснула со смеху:

— Конечно, понимаю. С чего ты вдруг стал говорить такие банальные вещи?

Ватару промолчал. В воздухе разливался сладкий летний запах древесных соков.

— Я люблю тебя, Кёко, — отрывисто произнес Ватару. Я почувствовала, как мое горло сжимается от волнения, надежды и тревоги. — Очень люблю.

— Да… Почему?

— Разве ты из тех, кто не позволяет мужчинам признаваться в любви без объяснения причин?

Я отрицательно помотала головой. Глоток воздуха с сухим звуком прошел через сдавленное горло.

— Я не поэтому спросила. Просто…

Повисла тягостная пауза. К глазам подступили слезы. Не понимая, чего это я так разволновалась, и чуть не плача, я тяжело вздохнула и выпалила:

— Просто столько всего было. Столько всего за такое короткое время… И вдобавок еще твой рассказ, и эти двое вдруг начали любить друг друга прямо при всех… Я сама не знаю, что на меня нашло.

— А что было-то? Ну, например?

Прежде чем он успел договорить, слова уже хлынули из меня потоком:

— Сначала меня посадили под домашний арест за организацию комитета борьбы, потом ранили на демонстрации… Ты знаешь, как теперь боюсь этих демонстраций? Просто до ужаса боюсь! Мне даже сны снятся. Будто меня щитами штурмовых отрядов разрывает на две половинки. Но при этом я сознание не теряю. И вижу, как мои внутренности начинают кусок за куском шмякаться о бетонные плиты. А я кричу: «Не хочу! Не хочу! Все равно не пойду домой!»

— Я тебя понимаю.

Я подняла голову, шмыгнула носом и закусила губу.

— Прости, — тихо сказала я. — По сравнению с тем, что ты нам рассказал… это все, наверное, детский лепет.

— Не надо сравнивать со мной. То, что ты сама чувствуешь, — это важнее.

— Я терпеть не могла, когда мне говорили, что я воспитывалась как принцесса. Не хотела, чтобы меня называли миленькой Кёко, воспитанной и послушной, которая росла в нормальной семье, с папой и мамой, и никогда не знала нужды в деньгах. Я хотела быть не хорошей и порядочной, а, наоборот, испорченной и плохой. Только и всего. Но я устала так жить. Смертельно устала. Не могу больше притворяться. В конце концов я так запутаюсь, что перестану понимать, кто я на самом деле.

— Вот такую я тебя люблю, — пробормотал Ватару. Даже в темноте было видно, что он улыбается. Я совершенно обессилела.

Ватару легонько обхватил меня обеими руками и медленно покачал из стороны в сторону, как будто нянчил маленького ребенка. От его футболки исходил запах сигарет и сладковатый запах кожи. Своим потом он вымазал мне лицо и грудь, а мой пот намочил его плечо.

— Можно тебя спросить? — сказала я, уткнувшись лицом ему в плечо, и почувствовала, как он кивнул. — Когда твоя мать покончила с собой… кого ты больше всего осуждал?

Повисло долгое молчание. Наконец он сказал:

— А ты сама как думаешь?

— Твоего отчима?

— Нет.

— Кого же?

Налетел легкий порыв ветра. Ватару дышал тихо и глубоко. Его руки, обхватившие меня за спину, еле заметно напряглись.

— Мою мать.

— Почему?

— Она совершенно не разбиралась в мужиках.

Мы бесконечно долго стояли около лаза в живой изгороди, в едином ритме покачивая телами. Сквозь просвет в мягких волосах Ватару проглянула взошедшая на фиолетовом небе луна.

Я вдруг заметила, что плачу.

5

Я училась в классе для продвинутых учеников. Большинство моих одноклассников стремились поступить в какой-нибудь из местных или токийских университетов, поэтому с наступлением последнего лета старшей школы все как оголтелые бросились посещать летние подготовительные курсы. Я с болью смотрела на то, как девочки, которые обычно во время уроков раскрывали под партой журнал «Друг школьницы» и самозабвенно погружались в чтение какого-нибудь очередного любовного романа, вместо этого начали раскрывать справочники для абитуриентов.

Как обычно, ничего не делали только я, Джули и Рэйко. Наше повседневное времяпрепровождение особенно не изменилось. Самой большой новостью, пожалуй, было лишь то, что Комитет борьбы за отмену школьной формы фактически приостановил свою работу. По сути говоря, главная причина состояла в том, что я — пусть и неважный, но все-таки председатель комитета — совершенно не хотела проводить ни очередных собраний, ни дискуссий. Но были и другие причины. Среди учениц второго класса, которые часто показывались на заседаниях комитета, простодушно принося с собой разные угощения, была одна девочка из «Фракции революционных марксистов», которая стала враждовать с такой же второклассницей из «Фракции центра».

В тот момент, когда в нашем комитете, который изначально задумывался как внефракционный, сгустилась атмосфера борьбы между группировками, члены комитета стали выпадать из него, как зубья из расчески. Девочки одна за одной просили меня выслушать их наедине. Некоторые из моих младших соучениц зазывали меня на задний двор школы и говорили: «Я хочу уйти», — после чего внезапно разражались рыданиями.

Были и те, кто ссылался на явно выдуманные болезни, а потом, нарочито тяжело вздыхая, исподлобья бросал на меня вопрошающие взгляды. Одна девочка, которая и обычной простудой болела крайне редко, заходясь сухим кашлем, поведала мне об участившихся в последнее время приступах астмы. Я еле сдерживала смех, но выслушала ее с весьма серьезным видом.

Всем, кто ко мне обращался, я тут же не задумываясь говорила: «Если хочешь, можешь выйти из комитета». А как иначе? Разве у меня были причины удерживать их силой? «Если хочешь, можешь выйти…» — каждый раз, произнося эти слова, я чувствовала, как неестественно и комично выглядит уже то, что я вообще поставлена в такое положение, что могу говорить подобные вещи. Ведь у меня изначально не было даже задатков лидерства. А все эти рассказы про Розу Гевальт из старшей женской школы S — полная чушь.

Я принимала от девочек заявления о выходе из комитета и давала им слово, что в будущем уже никогда не стану привлекать их к политической борьбе. Они убегали с радостью. Прямо как дикие зайцы, выпущенные в чистое поле.

Двадцать лет прошло с тех пор. Интересно, кто из них еще помнит обо всем этом? Сколько человек сохранили в потаенных уголках своей души воспоминания о том, как на темном, обращенном к северу школьном дворе, куда редко попадало солнце, они, обливаясь слезами, чистосердечно признавались мне, что больше не могут быть «плохими девочками»? Может статься, что об этом помню только я одна. Вся эта «политическая борьба» на поверку оказалась сплошной тщетой. И лучшее доказательство тому — что и сейчас, по прошествии двадцати лет, в старшей женской школе S по-прежнему носят школьную форму.

Рэйко говорила нам, что ей до чертиков неохота ни поступать в университет, ни идти работать. «Хочу стать примерной женой и с утра до вечера сидеть дома, — любила повторять она. — Представляете, на улице валит снег, я провожаю мужа на работу, а сама, ежась от холода, забираюсь под котацу и до самого вечера читаю книжки. Мое дело готовить еду да ласкать мужа по ночам, а об остальном пусть сам заботится. И так я буду стареть, ничегошеньки не делая. По-моему, на удивление неплохая идея».

Слушая ее рассуждения, мы с Джули презрительно щелкали языками и называли ее «безвольной тряпкой». Но сколько бы мы над ней не насмехались, Рэйко упорно стояла на своем.

Наверное, она была права. Вопреки ожиданиям, огромное количество таких «неплохих идей» буквально валяется у нас под ногами. Однако найти эту идею и целиком отдаться ее исполнению могут лишь те, кто повзрослел раньше своих сверстников. По-видимому, Рэйко, которая даже в то время, когда мы еще не различали грань между правильным и ошибочным, сумела не утонуть в водовороте окружающей суеты и найти свою собственную «неплохую идею», стала взрослой намного быстрее, чем я и Джули.

Она говорила, что готова выйти замуж за кого угодно, лишь бы у нее была возможность целыми днями читать книжки. Но при этом никогда не пыталась оправдывать свои намерения построением пустых теорий о том, что такое брак и каким он должен быть. Рэйко стремилась жить, как кошка: делать то, что хочется, а что не хочется — не делать. Вспоминая сейчас эту девочку, которая после неудачной попытки самоубийства вынуждена была носить в себе готовый в любую секунду взорваться комок нервов, я склоняю голову перед ее мудростью. Рэйко была самой бестолковой из нас, самой безвольной и самой неприспособленной к жизни, но она была честнее всех по отношению к себе.

Мой отец перевел из Токио на банковский счет тетки деньги, которые надлежало использовать для оплаты обучения на летних курсах по подготовке к вступительным экзаменам в университет. Тетка надела свое лучшее кимоно из темно-серого шелкового газа и повела меня в подготовительную школу, где живо уладила все формальности.

— У тех, кто готовится к экзаменам, летних каникул не бывает, — заявила она мне. — Ежедневное посещение подготовительных курсов — лучшее средство для закалки слабых духом. Так что старайся, Кёко-тян.

После того случая с домашним арестом отец стал постоянно названивать тетке. Да и ее отношение ко мне тоже изменилось, превратившись из дружеского в прохладно-официальное, основанное на строгом подчинении. Правда, на подготовительные курсы я так ни разу и не сходила. Так что отцовские деньги, которые, к слову сказать, значительно превышали месячную сумму личных расходов служащего фирмы, оказались выброшенными на ветер.

Но я никаких угрызений совести не испытывала. Ранним утром я выходила из дома, делая вид, что отправляюсь на курсы, а сама шла в какое-нибудь из множества излюбленных мест. Могла до самого обеда любоваться фонтанами в парке, или два часа кряду простоять в книжном магазине, перелистывая книги. А когда уставала, неизменно направлялась в кафе «Мубансо». Там в одиночестве читала, попивая кофе. Правда, я заранее знала, что ни одна книга мне в голову не полезет. Все мое внимание было ежесекундно обращено на входную дверь. Поэтому, покуда эта дверь не распахивалась и в кафе не появлялся Ватару Домото, я лишь бессмысленно водила глазами по строчкам.

Иногда Ватару заглядывал просто так, но чаще приходил в компании Юноскэ и Эмы. Разумеется, я всегда надеялась, что он придет один, но если мои надежды не сбывались, старалась не показывать своего разочарования. Мне не хотелось уподобляться девушкам, которые после одного неумелого поцелуя и объятий уже мнят себя возлюбленными и начинают всячески допекать своих парней. Я общалась с Ватару в высшей степени естественно. Пыталась даже вычеркнуть из памяти тот момент, когда он сказал «я люблю тебя, Кёко». Я же не ребенок, чтобы зацикливаться на таких вещах, то воспаряя от счастья, то опускаясь до полного отчаяния… По крайней мере я пыталась себя в этом убедить. Но убедила ли — вот вопрос.

Ватару во время наших встреч был невозмутим, слегка небрежен и производил впечатление очень усталого человека. Казалось, он совершенно не может расслабиться. Я, скорее всего, выглядела так же.

Про себя я надеялась, что Ватару, как и тогда, снова начнет заигрывать со мной, но в то лето он ни разу даже не попытался сделать так, чтобы мы остались наедине. Зато в тех редких случаях, когда Эма начинала стрелять глазами в Юноскэ и делать какие-то завлекающие жесты, я уже приходила в волнение, поскольку, если бы они с Юноскэ ушли, то мы с Ватару остались бы вдвоем.

Однако как Эма ни старалась, как сладко ни звучал ее голос, Юноскэ продолжал торчать в кафе, не давая нам с Ватару никакого шанса. Если мы и выходили на улицу, то только все вчетвером.

Так было и в тот послеобеденный час, в день сэндайского праздника Танабата[32], который называют одним из трех самых больших праздников региона Тохоку. Выстроившись плечом к плечу, мы шагали под гигантскими снопами из разноцветных лент, вывешенными на торговой улице первого восточного квартала. Идти вчетвером, не рассыпаясь в толпе, было достаточно трудно. Эма, вцепившись в руку Юноскэ, по-детски пронзительно взвизгивала. А я почему-то не могла даже прикоснуться к Ватару. Он, впрочем, тоже не делал никаких попыток обнять меня.

Утомившись, мы зашли в кафе-кондитерскую «Сакарофу». Эма посоветовала мне попробовать шоколадное пирожное в виде ежика. Эта сладкая зверюшка с круглой спинкой, усыпанной иголками, сделанными из тонко нарезанных пластинок миндального ореха, и с двумя маленькими глазками очень нравилась детям. Мы с Эмой взяли себе этих ежиков, а Ватару и Юноскэ просто сидели смотрели на нас. «Хочешь откусить?» — спросила я у Ватару. Несколько мгновений он молчал, но потом улыбнулся и помотал головой.

В этот момент он был похож на отца семейства, который с сияющим видом наблюдает, как его дети поглощают пирожные. Не обращая внимания на выражение его лица, я нарочно повернулась к Юноскэ и протянула ему пластинку миндального ореха: «Юноскэ-сан, попробуй. Вкусно!»

Юноскэ взял миндаль двумя пальцами и отправил в рот. Эма хихикнула, а Юноскэ кивнул и, сузив глаза, улыбнулся нам с Эмой так, как будто уже напрочь забыл, что он только что съел — миндаль или просто обрывок бумажки.

Ватару и Юноскэ смотрели на нас почти одинаковыми взглядами. Я вдруг подумала, а правда ли Юноскэ любит Эму? В тот день на ней было надето симпатичное короткое платье белого цвета. Эма была очень хороша. Но мне казалось, что Юноскэ совсем на нее не смотрит. Его взгляд был направлен не на Эму и не на меня, а куда-то далеко, словно в другие миры. То же самое можно было сказать и о Ватару.

Пережевывая пирожное-ежик, я пристально разглядывала сидевших передо мной приятелей. Усевшись друг подле друга, они были похожи на двух Адамов с фрески Микеланджело. Слепило. Слепило так сильно, что начинали болеть глаза, но я все равно продолжала смотреть. Казалось, стоит только отвести взгляд, как эти двое вмиг исчезнут.

У меня вдруг зародилось сомнение, а почему, собственно говоря, эти двое вообще живут вместе и считаются друзьями? Иногда они напоминали мне охладевших друг к другу супругов. Таких, которые за завтраком разговаривают только с детьми, пытаясь отогнать от себя страх окружающей тишины. А роль детей в данном случае исполняли мы с Эмой.

Заговаривая с Эмой или со мной, Юноскэ через нас вел беседу с Ватару. Тот, в свою очередь, поступал таким же манером. Чувствовалось, что напрямую друг с другом они разговаривают с каждым днем все меньше и меньше. Они повсюду появлялись вдвоем, но мне казалось, что если рядом не было меня или Эмы, любые разговоры между ними прекращались.

При этом я ни разу не почувствовала, чтобы между Ватару и Юноскэ была какая-то атмосфера ненависти или тайной враждебности. Это и понятно: если бы они ненавидели друг друга, то с какой стати им понадобилось бы жить в одном доме? Как бы то ни было, ни я, ни кто-то другой никогда не замечал в них даже намека на укоренившуюся неприязнь или ревность, зачастую возникающую между мужчинами, либо на какой-то скрытый сарказм.

Они просто всегда тихо были вместе. Не то чтобы особенно заботились друг о друге, но и не сказать чтобы друг другом пренебрегали. Из-под прохладных отношений проглядывало взаимное внимание. Такое было впечатление. Поэтому я начала ощущать, что вторгаться между ними мне ни в коем случае нельзя.

Покончив с пирожными, мы еще немного поболтали и снова все вместе вышли на улицу. Пробираясь через галдящую толпу под гроздьями разноцветных бумажек, на каждой из которых было написано чье-нибудь желание, я легонько взяла Ватару под руку. Я почувствовала, как в первое мгновение он опешил. Но лишь на мгновение. Через плечо он посмотрел на меня сверху вниз и приветливо улыбнулся. Я улыбнулась в ответ.

— Тебе весело? — спросил Ватару.

— Очень! — с нарочитым придыханием ответила я и поискала глазами Эму и Юноскэ. Они остановились вдалеке от нас: Эма тянула Юноскэ за рукав, разглядывая витрину какого-то бутика. Через секунду они были скрыты людской толпой.

Я почувствовала облегчение. Мне так хотелось, чтобы Эма обязательно затащила Юноскэ в этот бутик. Тогда мы с Ватару могли бы пойти дальше через праздничную толчею — вдвоем.

— Завтра из Токио приезжает моя старшая сестра, — сказал Ватару. Я подняла голову и посмотрела на него. Отодвигая в сторону длинные золотые бумажки, которые почти касались его лица, он усмехнулся. — Я звонил ей пару дней назад. Похоже, что она поссорилась со своим парнем. Даже плакала. В ее возрасте такие вещи уже ни к чему.

— Ее парень это тот самый Араки?

— Ага. Она всегда в Сэндай приезжала только с ним. А тут, видишь, приходится ехать одной. Ты хочешь с ней познакомиться?

— С твоей сестрой?

— Или лучше не надо?

— Да нет, — я помотала головой, — конечно, хочу.

— Я уже рассказывал ей про тебя. Она тоже не прочь с тобой встретиться.

Я почувствовала, как запылали мои уши. При мысли о том, что Ватару рассказывал обо мне своей сестре, единственному единокровному родственнику, меня охватила радость.

— Обязательно надо познакомиться, — добавила я. — В любое время, когда ей будет удобно.

— Хорошо. Я поговорю с ней и сообщу тебе.

Интересно, а Юноскэ опять будет с нами, засомневалась я, но вслух ничего не сказала. Мне не хотелось столь явно показывать Ватару, что меня тяготит присутствие его друга. Вот когда совсем допечет, так, что будет невмоготу, думала я, тогда и выложу ему все: и про то, что хочу когда-нибудь оставаться с ним наедине, и про то, что мне надоело постоянно быть вместе с Эмой и Юноскэ, что бы мы ни делали. Но пока мне казалось, что время для подобных откровений еще не пришло.

Неожиданно сзади кто-то хлопнул меня по плечу. Обернувшись, я увидела приземистую и чуть полноватую фигуру моего знакомого по имени Т. из сэндайского отделения комитета «Мир Вьетнаму!». На его лице сияла радостная ухмылка. Несколько раз я бывала с Т. на разных демонстрациях и сходках. Он был не очень серьезным человеком, в общем-то обычным показушником, который мотался между Сэндаем и Токио и набивался в добровольные помощники везде, где по слухам затевалась более-менее значительная демонстрация.

— Давненько не виделись! Как поживаешь? — сказал Т.

— Нормально, — я незаметно выпустила руку своего спутника.

Т. мельком взглянул на Ватару, демонстративно снял с кончика языка прилипшую крошку табака от папиросы «Мир» и вытер пальцы о пояс джинсов.

— Тут ходят слухи, что ты переметнулась, это правда, что ли?

— Ты о чем?

— Ну, комитет за отмену формы бросила? Говорят, в женской школе S теперь никто не знает, что делать дальше, потому что Кёко Нома подалась в оппортунисты. И зачем тебе понадобилось все бросать, когда только что-то начало получаться? Да и на сходках тебя не видать.

Я сердито фыркнула носом:

— А тебе-то какое до всего этого дело? И если уж на то пошло, комитет за отмену формы я не бросала.

— То есть ты хочешь сказать, что пока руки не умываешь? Несмотря на бурную личную жизнь… — Т. засмеялся неприятным клокочущим смехом и бросил на Ватару полный нахальства взгляд. — А то многие люди страшно расстроятся, если узнают, что Кёко Нома оставила движение, потому что влюбилась. Даже в универе Тохоку есть куча чуваков, которые просто мечтают тебя переманить.

— Ты бы выбирал выражения! Переманить… Они что, вербовщики из актерского агентства?

— Да, ладно тебе. Я просто хотел сказать, хоть еще и рановато, что перед двадцать первым октября[33] каждую субботу в парке Котодай будут проходить фолк-фестивали. Это будет похлеще, чем все, что ты видела раньше. Так что заглядывай. И, кстати, насчет самого двадцать первого нам надо с вами, старшеклассниками, кое о чем посоветоваться.

— Хорошо, — сказала я и отвесила ему легкий прощальный поклон, стараясь, чтобы это выглядело как можно более формально. — Ну давай, пока.

Все с тем же глупым выражением лица Т. рассеянно посмотрел на меня. Я повернулась к нему спиной и, взяв Ватару под руку, пошла дальше. Спиной я ощущала до боли пронизывающий взгляд Т., но оглядываться не стала. Этот тип всегда горел нездоровым любопытством к тому, кто из участников движения с кем сошелся и с кем разошелся. Да и слухи о занятиях сексом в забаррикадированных университетах тоже большей частью распространял именно он, и делал это весьма правдоподобно. Несколько раз, когда мы с К., как два шаловливых щенка, гуляли по городу, Т., завидев нас с другой стороны улицы, начинал издавать непристойные возгласы. Сейчас мне стало противно от одной мысли о том, какие гадости начнет он теперь рассказывать про меня и Ватару.

— Аты у нас, оказывается, знаменитость, — удивленно произнес Ватару. — Да еще и всеобщая любимица.

— Стоит девушке начать заниматься подобными делами, — я постаралась изобразить улыбку, — как некоторые не слишком умные мужчины сразу начинают разговаривать с ней самым бесцеремонным тоном. Это не только про меня. Все через это проходят.

Про себя я жутко сердилась на Т., но мне совсем не хотелось посвящать Ватару в подробности разных не слишком приятных событий, связанных со стачечной деятельностью. Для этого у меня имелось немало других собеседников. А с Ватару я об этом говорить не хотела. Я чувствовала, что есть огромное количество других тем, которые мне непременно нужно обсудить с этим человеком.

— Мне как-то неловко, — честно призналась я. — Наверное, все, что я делаю, кажется тебе глупым ребячеством.

— Что мне кажется ребячеством?

— Ну, мне трудно объяснить. Но я часто думаю, что вот все эти наши комитеты, уличные демонстрации, сходки — в твоих глазах это все выглядит, как детские игры.

— Вовсе нет. Просто сам я этим не занимаюсь. Но это не значит, что те, кто решил посвятить себя такой деятельности, кажутся мне глупыми детьми.

— А кем они тебе кажутся? Другой расой? Инопланетянами?

— На самом деле я им просто завидую.

Мы дошли до конца первого восточного квартала. По-летнему раскаленное предзакатное солнце бросало на асфальт торговой улицы наши длинные тени. Остановившись у светофора, я посмотрела на Ватару.

— Завидуешь? Почему?

На его пушистых ресницах плясали золотые искорки, зажженные оранжевыми лучами солнечного диска. Не ответив на мой вопрос, Ватару поморгал глазами.

— Ты любишь жизнь?

— Что ты имеешь в виду? То, что я живу? Или жизнь как таковую?

— Жизнь как таковую.

— Я бы не сказала, что мне нравится, как я живу, — ответила я, — но жизнь я люблю. Не знаю, как лучше это объяснить… Ну, например, летнее утро, когда еще никто не проснулся, или сугробы снега зимним вечером, или штормовой ветер — в такие моменты я иногда думаю, как я все это люблю! Конечно, это глупая сентиментальность, но я правда так думаю. Даже в груди все сжимается, и слезы выступают. Я думаю, что вот сейчас, здесь — я есть. И больше мне ничего не нужно.

— Прекрасно! — Ватару улыбнулся и посмотрел на меня. — И жизнь твоя прекрасна. И ты сама.

В его словах не чувствовалось иронии. Светофор переключился на зеленый. Мы молча пошли по зебре на другую сторону. На переходе нас обогнала какая-то мамаша, которая тащила за руки двоих ребятишек. Добежав до противоположного тротуара, она громко топнула ногой, как будто преодолела финишную линию, и, смеясь, воскликнула: «Первое место!» Подражая ей, маленькие мальчик и девочка тоже закричали: «Первое место!» В руках у девочки покачивался желтый воздушный шарик. Ротик был перемазан шоколадом.

Ватару мельком взглянул на девочку и улыбнулся сам себе.

— К сожалению, — сказал он, по-прежнему улыбаясь, — я свою жизнь не особенно люблю.

Впереди показалось прямоугольное здание городской администрации. Перед ним бил огромный фонтан. Отражая солнечный свет, радужные брызги разлетались по сторонам, словно клубы тумана. Медленным шагом мы пошли по направлению к фонтану.

— Очень многие люди говорят так же, как ты, — сказала я, изо всех сил стараясь придать своему голосу оттенок взрослого беспристрастия. — Типичный нигилизм.

— Да, наверное, — равнодушно кивнул Ватару. — Что поделаешь.

По пути я украдкой оглянулась назад. Юноскэ с Эмой нигде не было видно, лишь густая толпа, заполонившая торговый квартал, копошилась вдалеке.

Ровно через неделю я впервые увидела Сэцуко Домото. Дело было после обеда. Мы с Ватару договорились встретиться в лавке художественных принадлежностей на углу первого восточного квартала. Там Ватару купил альбом для зарисовок. «Ты рисуешь?» — спросила я его, но он лишь смущенно заулыбался.

После этого мы направились в большой книжный магазин, расположенный прямо напротив центрального вокзала. В этом магазине мы должны были встретить Сэцуко, после чего намеревались пойти на второй этаж отеля «Сэндай», чтобы выпить чего-нибудь холодненького.

День выдался жаркий: хоть мы и старались идти под сенью деревьев, из-за обжигающего летнего зноя и парящей духоты все тело вмиг покрывалось неприятным липким потом. Но мое настроение было приподнятым. За день до этого Юноскэ уехал к родителям в Токио и собирался пробыть там неделю. Перед поездкой Эма заявила, что поедет с ним, но Юноскэ решительно воспротивился, и из-за этого они вроде бы крупно разругались. В итоге Эма осталась в Сэндае. Но где она была и что делала — мы понятия не имели.

Мы с Ватару могли остаться наедине… От этой мысли приятно теснило грудь. Тайком я даже строила планы, как мы проведем эту неделю без Юноскэ и Эмы. Вот сейчас он познакомит меня со своей сестрой, а потом мы снова останемся вдвоем и пойдем гулять на набережную реки Хиросэгава. На следующий день я хотела отправиться с ним пешком на гору Аоба и завести его во все джазовые кафе, которые я знала. Затем я ненароком предложу ему познакомиться с моей теткой и под этим предлогом приглашу его домой, а там затащу в свою комнату. Мы будем слушать пластинки, есть сладости и пить чай. Я представляла, какое удивленное лицо он сделает, когда увидит жестяную банку из-под консервированных персиков, которую я использовала как пепельницу, чтобы втайне от тетки покуривать у себя в комнате.

В общем, я собиралась завладеть Ватару на целую неделю, и в тот день почему-то была необычайно болтлива. Периодически напевая себе под нос популярную в то время песенку «Блюз абитуриента», я подробно рассказала ему про Джули и Рэйко и, слегка привирая, поведала о том, что мы с ними едим шесть раз в день, включая ужин, но все равно не можем преодолеть постоянное чувство голода. Лицо Ватару поблескивало капельками пота. Он весело смеялся. Да-да, ему и вправду было весело. Настолько, что таким я его, пожалуй, видела впервые.

Когда мы дошли до угла универмага «Марумицу», что напротив Сэндайского вокзала, на пешеходном переходе зажегся красный свет. Я перестала болтать и уставилась на вход в книжный магазин, который располагался на первом этаже здания, на другой стороне улицы.

Перед стеклянными дверьми стояла молодая женщина и пристально смотрела в нашу сторону. На ней была невероятных размеров соломенная шляпа. Расписанное подсолнухами летнее платье пышным воланом расходилось книзу от тонкой талии. Легко приподняв пятки, обутые в белые туфли-лодочки, она стояла на цыпочках, придерживая шляпу за поля, и вглядывалась вдаль. Густые черные волосы мелкой рябью ниспадали из-под шляпы.

— Это она, — радостно произнес Ватару. Только я открыла рот, собираясь что-то сказать, как эта красавица, стоявшая по ту сторону перехода, начала махать рукой. Ее белые длинные пальцы мерно покачивались в летнем мареве, как будто в замедленной съемке. По дороге проехало несколько автобусов. Фигура женщины скрывалась за ними, как колышемый волнами лист водоросли, но стоило очередному автобусу отъехать, как отчетливая, словно на киноэкране, картинка снова являлась моему взгляду. И лишь там я видела цветы. И лишь оттуда исходило сияние.

Какая красивая! — хотела воскликнуть я, но промолчала, в буквальном смысле утратив дар речи.

Зажегся зеленый, мы с Ватару пошли через переход и встретились с его сестрой перед стеклянными дверьми книжного магазина. «Очень приятно», — с улыбкой сказала Сэцуко, когда Ватару представил меня. Она коснулась рукой шляпы и, словно знатная дама, слегка склонила голову набок. Никак не могу вспомнить, была ли на ней какая-то косметика. Тогда я почему-то смотрела не на модные для того времени накладные ресницы и не на тонко, словно веточки ивы, прорисованные брови, а только на изящное, по-кукольному безупречное красивое личико и на улыбку сияющих розовых губ.

Пораженная ее красотой, я могла только глупо улыбаться. Внезапно я почувствовала себя всего лишь жалкой, перепачканной потом, неопрятной школьницей. Донельзя жалкой. Настолько, что если бы была возможность убежать, я помчалась бы без оглядки.

— Очень милая, — сказала Сэцуко, глядя на меня. Голос у нее был плавный и бархатистый. — Ватару еще никогда не знакомил меня со своими подругами, поэтому мне было очень интересно, что вы за человек.

— Спасибо, — ответила я.

Я чувствовала, что мне следовало сказать что-то более приличествующее, но нужных слов не находилось. Я посмотрела на свое отражение в стеклянной двери книжного магазина. В клетчатом платье с короткими рукавами я выглядела, как дошкольница, танцующая на утреннике в детском саду. Вылитая обезьянка, — с грустью подумала я. За время прогулок по городу под полуденным солнцем мое лицо сначала приобрело цвет спелой пшеницы, а затем стало и вовсе пунцово-красным. Картину довершала недавно сделанная круглая стрижка, которая лежала настолько ровно, что казалось, будто мне на голову надели горшок.

— Я совсем окоченела! — Сэцуко перестала смотреть на меня и со слегка капризным выражением лица прильнула к Ватару. — Пришла слишком рано и решила походить по этому магазину. А у них кондиционер включен на полную мощность. Даже живот заболел.

— Так посмотри, как ты одета, — Ватару показал на открытые плечи Сэцуко. — Это же почти купальник.

— Да одежда здесь ни при чем, — Сэцуко встала на цыпочки и что-то прошептала ему на ухо. При этом я довольно ясно услышала, как она сказала: «Просто у меня только что началась менструация…»

— Понятно, — коротко ответил Ватару и с беспокойством взглянул на сестру: — Обезболивающие пила?

— Ага, — кивнула Сэцуко и, потерев висок указательным пальцем, снова обратила ко мне свой лучистый взгляд. Я молчала.

Сэцуко легко коснулась руки Ватару. Белые пальцы легли на его жилистое предплечье, словно бабочка, нерешительно присевшая на цветок, а затем замерли без движения, как будто убедились, что им там нравится. Я отвела взгляд. Сэцуко и Ватару, не расцепляя рук, пошли вперед. Казалось, что обо мне они напрочь забыли.

Они шли вдвоем не больше двух-трех секунд, но мне эти секунды показались минутами. Я и сейчас не могу забыть, как они удалялись от меня: два темных силуэта в отражении слепящих лучей послеполуденного солнца.

Через несколько шагов Ватару остановился и оглянулся назад.

— Ты чего? — мягко спросил он. — Мы разве не идем в отель «Сэндай»?

— Ах да, точно, — торопливо заулыбалась я и вприпрыжку подбежала к ним сзади. Сэцуко отпустила руку Ватару и посторонилась, освобождая для меня место, так что я оказалась прямо между ними. Такая забота привела меня в полное уныние. Могла бы и не делать нарочито любезных жестов, а идти под ручку со своим братцем, как шла, думала я.

Я и сама немало поражалась тому, с каким злобным усердием я с самого начала пыталась обнаружить в Сэцуко какие-нибудь изъяны. Мне казалось, что как только я разгляжу в ней все те до омерзения гадкие черты характера, которые непременно должны присутствовать у каждой женщины, это как-то поможет мне самой.

«И даже веду себя, как грязная обезьяна», — подумала я, чувствуя бешеное отвращение к самой себе. Отвращение, приумноженное стыдом. Не произнеся ни слова, я потупилась и пошла дальше.

— А вы и в самом деле очень подходите друг другу, — улыбаясь, сказала Сэцуко, со стороны глядя на нас с Ватару.

Ватару нежно обнял меня за плечи и, подмигнув сестре, сказал:

— Она классная!

— Даже слишком хороша для тебя, Ватару, — ответила Сэцуко, энергично кивая, и рассмеялась.

Ростом она была немного выше меня. Платье с глубоким декольте подчеркивало острые холмики грудей. Грудь выпирала несколько искусственно, как-будто ее удерживал проволочный корсет. Сэцуко была очень худа. Кожа от шеи до груди отливала почти нездоровой белизной. Эта бледная кожа, без единого пятнышка, была настолько гладкой, что, казалось, принадлежит неземному существу.

«Значит, у нее сейчас менструация», — подумала я. В голове у меня все смешалось. В школе, сообщая Джули или Рэйко о том, что у меня пошли месячные, я обычно говорила «это дело» или «началось сама знаешь что», и из-за этого слово «менструация» казалось каким-то чересчур физиологичным. Я не могла понять, с какой стати Сэцуко в присутствии человека, которого она встретила первый раз в жизни, рассказывает своему брату о том, что у нее менструация. Равно как и то, почему ее брат, услышав это, начинает с обеспокоенным видом спрашивать о болеутоляющих лекарствах.

Встреча с Сэцуко пробудила дремавшего во мне зверя. Я начала ревновать ее с первого момента нашего знакомства. И это была ревность на грани помешательства.

После того как Ватару познакомил меня со своей сестрой, он начал говорить о ней по поводу и без повода. При этом он никогда не отзывался о ней дурно и не относился с пренебрежением, как это обычно делают молодые люди, которые обращаются к своим сестрам только по большой нужде. Ватару всегда говорил о Сэцуко с уважением, называя ее исключительно «старшей сестрой». И относился он к ней именно так, как подобает относиться к старшей сестре. Когда он рассказывал о Сэцуко, его глаза сияли. А когда Сэцуко приезжала в Сэндай, у него всегда было приподнятое настроение.

Довольно долгое время я на полном серьезе подозревала, что у Ватару и Сэцуко не иначе была телесная близость. Это подозрение доставило мне немало мучений. Глубокой ночью, закрыв глаза, я начинала представлять, как Ватару и Сэцуко обнимают и целуют друг друга во мраке чайного домика на отшибе усадебного двора в районе Китаяма. Вдобавок к этому мое воображение рисовало сплетенье обнаженных тел и сдавленные стоны, вроде тех, что издавали Эма и Юноскэ. Мне казалось, что я слышу вздохи Сэцуко, шуршание одежды и прерывистое дыхание Ватару, губами ласкающего грудь своей сестры.

Хотя, если подумать, я всего один раз видела, как Сэцуко и Ватару прикоснулись друг к другу, и это было именно в тот летний день, когда мы с Сэцуко впервые встретились. Ее ладонь лишь на несколько секунд нежно легла на его руку. После этого на моих глазах Сэцуко никогда не делала ничего подобного. Впрочем, я не припоминаю и чтобы Ватару когда-то касался ее плеч, спины или рук. Получается, что я насочиняла сумасбродных фантазий о том, чего даже не видела, и этими глупыми фантазиями сама себя изводила. Хотя на самом деле были вещи, о которых действительно стоило беспокоиться, и, наверное, даже в тот летний день все это уже потихоньку вздувалось, но я ничего не замечала.

Мы пришли в кафе на втором этаже отеля «Сэндай». Сэцуко заказала себе горячий кофе, я кофе со льдом, а Ватару — пиво. Выпив горячего кофе, Сэцуко заметно приободрилась и начала увлеченно расспрашивать меня о том о сем. В основном ее вопросы касались вступительных экзаменов в университет, но при этом она ни разу не дала мне почувствовать себя ребенком, который значительно моложе ее. И никаких назидательных советов «на правах старшего товарища» она не давала. С ее лица не сходила улыбка. Как любой благовоспитанный человек, она прежде всего заботилась, чтобы я не чувствовала себя скованной.

Так прошел почти час, как вдруг Сэцуко неожиданно умолкла. Прямо как механическая куколка, у которой кончился завод. Острые, словно иглы, кончики нервов напряглись так сильно, что, казалось, кожа на ее лице вот-вот лопнет.

Замерев всем телом, Сэцуко рассеянным взглядом уставилась в окно. В кафе играла композиция группы Прокол Харум «Белее бледного». Некоторое время Сэцуко сидела неподвижно, будто обо всем забыв, даже о нас с Ватару.

— Что случилось? — спросил Ватару. Сэцуко, вздрогнув, пришла в себя, посмотрела на брата, потом на меня и легко покачала головой.

— Все в порядке.

— Правда? Просто ты как будто о чем-то задумалась…

— Я посмотрела на вас, — грустно улыбнулась Сэцуко, — и опять вспомнила Араки-сан…

— Да не переживай ты так. Позвонит, куда денется, — сказал Ватару.

— Хорошо бы, — Сэцуко опустила глаза и слегка склонила голову набок. — Ты прости меня, Кёко. Я сегодня неважно себя чувствую. Но к нашей следующей встрече постараюсь взять себя в руки. Извини.

— Да ну, что вы… — в растерянности выдавила я, непонятно зачем помешивая соломинкой в пустом стакане из-под кофе со льдом.

Сэцуко улыбнулась:

— И позаботься, пожалуйста, о Ватару.

Я подняла голову. Прищурив глаза, Сэцуко посмотрела на меня.

— Он, конечно, не подарок, но как его сестра скажу тебе, что, в сущности, он весьма неплохой человек. И, кстати, у него до сих пор еще не было ни одной подружки. Так что я не сомневаюсь, что ты ему очень нравишься.

Я ответила ей неопределенной улыбкой и взглянула на сидевшего подле меня Ватару. Он утвердительно кивнул. Все это было похоже на сцену из слишком хорошо разыгранного спектакля. Не зная, что сказать, я закурила. По моему примеру Сэцуко тоже взяла сигарету «Севен Стар» и чиркнула спичкой. Рука со спичкой еле заметно дрожала.

Сделав пару затяжек, она потушила сигарету. Я обратила внимание, какими мертвенно-бледными были ее пальцы.

С неподвижным лицом, похожим на маску театра Но, Сэцуко резко поднялась с места. В этот момент она напоминала благородную девицу, которой вдруг страшно приспичило пойти в уборную.

— Я, пожалуй, откланяюсь, — сказала она.

— Уже? — спросил Ватару.

— Да, извини. Что-то голова закружилась.

Ее розовые щеки на глазах стали принимать зеленоватый оттенок. Если бы не платье с узором из ярко-желтых подсолнухов, можно было бы подумать, что перед нами тяжело больной человек. Ватару немедленно вскочил и подал ей руку, но Сэцуко с улыбкой остановила его и надела шляпу.

— Спасибо, не надо. Вы с Кёко оставайтесь здесь, а я пойду домой.

— Но тебе же нехорошо. Я тебя провожу.

— Правда, не надо. Я сяду в такси. Лучше скажи, Ватару, сам-то ты собираешься когда-нибудь вернуться домой? Ты все время собираешься жить у Юноскэ, даже когда в университете каникулы?

Ватару снова опустился на стул.

— Я могу вернуться, если там будешь ты, — сказал он.

— Когда? — спросила Сэцуко.

— Когда угодно, — ответил Ватару.

Сэцуко вежливо попрощалась со мной, несколько раз повторив, как она была рада нашей встрече. Затем она вынула из плетеной корзинки кошелек и дала Ватару пятисотиеновую бумажку. «Спасибо», — сказал Ватару.

Сэцуко еще раз полюбовалась нами со стороны и, улыбнувшись, неторопливой походкой вышла из кафе.

Минуту спустя она уже стояла внизу, под большой застекленной террасой. Повернувшись к нам, Сэцуко помахала рукой и забралась в такси, поджидавшее пассажиров у входа в отель.

— Она несколько дней уже… не спала толком, — отрывисто произнес Ватару. — У них с Араки-сан как пошла эта тема про расставание, так они даже по ночам по телефону собачились.

— Мне показалось, что ей было очень плохо. Зря мы ее в такое время потревожили.

— Не надо себя упрекать. Она же сама хотела с тобой встретиться. А все эти ссоры и расставания — ее проблемы. К тебе это не имеет никакого отношения.

— А почему так вышло, что они с Араки-сан решили расстаться?

— Да я и сам не знаю. Между мужчиной и женщиной все бывает настолько сложно, что даже родной брат не разберется.

— Ты не спрашивал ее об этом?

— Моя старшая сестра такой человек, что если не захочет о чем-то говорить, то сколько ее ни спрашивай, ни за что не скажет.

— Вот как? — сказала я и посмотрела в окно. — Бывает, что в отношениях между мужчиной и женщиной не все понятно даже им самим.

Прищурясь, Ватару посмотрел на меня.

— Ты так считаешь?

— Да, — сказала я, стараясь придать своему голосу больше убедительности, — мне и себя саму понять еще не доводилось.

— А вот я, кажется, начинаю тебя понимать.

— Врешь! Что ты можешь понять? Если человек сам себя не понимает, то как его другие поймут.

— Глупышка! Просто я начинаю понимать одну вещь: что бы тебе ни сказали, ты сразу огрызаешься, — вот и все, что я имел в виду.

В свете рассыпающихся золотом лучей послеполуденного солнца Ватару обнял меня за плечи, играючи покачал из стороны в сторону и рассмеялся. Я тоже засмеялась, но тут же поняла, что наши смеющиеся голоса не сливаются в один. Ватару по-прежнему находился где-то далеко от меня. Мои плечи горели под его рукой, словно их отрезали и поджаривали на углях. Я нервно затягивалась сигаретой и, чувствуя, как кружится голова, снова начинала смеяться.

6

Я не понимаю, что такое жить спокойно. Не обращать внимание на тревожные предчувствия? Или жить так, чтобы тебя никто не замечал?.. Наверное, и то и другое, хоть я до конца и не уверена. Да и вообще, бывает ли на самом деле так, чтобы все было тишь да гладь?

Некоторое время в моей жизни ничего особенного не происходило. В конце лета на подготовительных курсах был устроен большой пробный экзамен, но я соврала тетке, что не высидела его до конца, потому что посреди экзамена мне стало нехорошо. Тетка в это охотно поверила, и в конце концов никто так и не узнал, что все деньги, уплаченные за подготовительные курсы, были потрачены зря.

Разговаривая по телефону с моими родителями, тетка сказала: «Похоже, что наша Кёко плохо переносит жару». Вскоре от отца прилетела открытка с коротким пожеланием «тщательно беречь здоровье», а мать прислала баночку домашнего чеснока, замаринованного в соевом соусе, который якобы придает силы. Я совершенно не собиралась есть этот чеснок, поэтому унесла всю банку в школу и поставила на полку в глубине класса, сказав, что это средство для усиления полового чувства. Шутки ради его попробовала только Джули. На перемене она положила в рот одну дольку, а потом смешила нас, изображая изнывающую от похоти замужнюю даму.

Со стороны дни казались спокойными, как море во время штиля. Комитет борьбы за отмену школьной формы фактически был распущен. Я по-прежнему заявлялась в школу без гольфов и в блузках с острым воротничком, но только толку от таких ничтожных попыток протеста не было никакого.

Постепенно об этом забыла даже Джули, которая поначалу критиковала меня за роспуск комитета. Теперь каждый раз во время уроков она раскрывала под партой альбом для эскизов и рисовала наброски. Джули страстно мечтала поступить в какой-нибудь из токийских университетов изящных искусств. Время от времени мы с ней разговаривали о том, какие учебные заведения есть в Токио, правда ее рассуждения, не в пример моим, всегда были очень предметными и дельными.

«Я вполне готова к тому, что с первого раза никуда не пройду, — говорила она, — но как только мы закончим школу, все равно подамся в Токио. Родители, наверное, будут против, но какое мне до них дело. В любом случае на их деньги я уже давно не рассчитываю. Так вот, значит, приезжаю в Токио и сразу на халяву подселяюсь к подруге. Если при этом подрабатывать, то на еду хватит… Ну о чем ты говоришь, Кёко! Конечно к подруге, откуда у меня там парни! Есть одна чувиха, мужиковатая такая, на меня похожа. Говорит, что я могу нагрянуть, когда пожелаю. Она студентка, первокурсница художественного факультета. Она и научить меня всему сможет, а еще у нее дома собирается компашка из непонятно кого… В общем, скучать не придется».

Кстати, именно Джули подала идею возродить комитет борьбы в новом виде, чтобы сорвать намеченную на будущий год выпускную церемонию. Но то ли она сама особенно не горела желанием, то ли я не выказала достаточного энтузиазма, только все эти разговоры так и сошли на нет.

Я стала больше времени проводить с Рэйко. Когда я не встречалась с Ватару или не планировала с ним встретиться, мы с Рэйко обычно ходили в кино или просто бесцельно слонялись по парку.

Находиться рядом с Рэйко было приятно. Она не говорила лишнего, но если уж что-то рассказывала, то чем дольше я ее слушала, тем больше ее особая манера речи, образная и нарочито замедленная, создавала ощущение нереальности и залечивала душевные раны.

Она почти никогда не спрашивала о моей личной жизни и лишь один раз с многозначительным видом задала на удивление прямой вопрос:

— Кёко, ты еще девственница?

Церемонно улыбаясь, я напустила на себя важный вид:

— Как тебе сказать… Лучше оставим это твоему воображению.

Несмотря на то, что порой мы с удовольствием обсуждали такие скабрезные темы, что услышь нас учителя или родители, они тут же упали бы без чувств, ни я, ни Рэйко и ни Джули никогда не приставали друг к другу с расспросами, кто из нас девственница, а кто нет. Про себя я думала, что кое-какой опыт имела только Рэйко, но я никогда ее об этом не спрашивала и спрашивать не собиралась.

Довольно странно, что мы проявляли подобную деликатность в ту эпоху, когда все, наоборот, выставлялось на показ грубо и откровенно. Но такие уж у нас были отношения. Наверное, в этом было какое-то позерство, но мы и впрямь крайне редко рассказывали друг другу о своем опыте в половых вопросах, к которым, тем не менее, испытывали большой интерес.

— Надо избавляться, — лениво протянула Рэйко.

— От чего? — спросила я.

Рэйко достала из кармана школьного платья сигареты и закурила тут же на скамейке парка, совершенно не опасаясь, что ее может кто-то увидеть.

— Я имею в виду, если ты еще девственница. Ну, то есть, если предположить, что ты еще девственница, то от этого надо избавляться как можно скорее. Такие вещи на потом не берегут. Хотя, конечно, ты это и сама прекрасно понимаешь…

— Ты по своему опыту судишь?

— Как тебе сказать… Давай тоже оставим это твоему воображению.

Некоторое время мы любовались закатом в увядающем осеннем парке.

— Послушай, Рэйко, — сказала я, рассеянно провожая взглядом выпущенное ею облачко сигаретного дыма, — тебе в последнее время хотелось умереть?

— Постоянно. Только пока ты думаешь о смерти, ты не умрешь. Самое опасное, когда думаешь, думаешь… и потом уже никаких других мыслей не остается. Так что я вроде из последних сил держусь. Пока я еще могу об этом думать.

— То есть когда-нибудь снова наступит момент, когда ни о чем другом ты думать не сможешь?

— Может быть и наступит. Откуда же мне знать. Кстати, знаешь что? Я придумала новый способ умереть. Уходишь зимой в горы. В своей самой лучшей одежде поднимаешься на вершину. Там отпиваешь три глотка виски, а потом, как обычно, жуешь Гиминал или Броварин, пока во рту не станет сладко, и засыпаешь тут же, в снегу. Понимаешь, к чему я клоню? В этом случае твое тело сохранится красивым. Ну, разумеется, при условии, что его найдут до весны, пока снег не растает.

— Ты хочешь оставаться красивой даже после смерти?

— Конечно! Любая настоящая женщина этого хочет, покуда есть кому себя показывать, разве не так?

— Понятно. А твой молодой человек посмотрит на твое красивое мертвое лицо и начнет раскаиваться. И нести ему на себе этот крест всю оставшуюся жизнь. Вот такая изощренная месть в духе Рэйко.

Рэйко слегка покраснела и взглянула на меня.

— Какая-то ты сегодня больно въедливая.

— Тебе неприятно?

— Нет, мне все равно. Просто ты слишком хорошо меня знаешь. Так что даже противно…

Кончиком желтоватого ногтя Рэйко стряхнула пепел на землю и чуть лукаво спросила:

— Кстати, Кёко, у тебя ведь вроде парень завелся?

Я ответила уклончивой улыбкой, вытащила из ее пачки сигарету и закурила.

— Я не хочу спрашивать у тебя, кто это, и тому подобные бестактные вещи… — продолжала Рэйко. — Но в последнее время ты стала такой… женственной! Прямо сияешь вся.

— Женственной? В каком смысле?

— Ну… Как бы это лучше сказать. Как будто у тебя внутри заложена бомба розового цвета. И она в любой момент может взорваться. Случись что, и эта бомба — бабах! — разнесет тебя на мелкие клочки.

— Что-то вроде первой менструации у Розы Гевальт?

— Не издевайся, — усмехнулась Рэйко. — Так что, я угадала?

— Ну, в общем, да.

— Секс — это ритуал, — сказала Рэйко, ни к кому не обращаясь, и затушила сигарету о подошву своих туфель. — А любой ритуал нужно свершать, как подобает ритуалу. То есть вовремя.

Она сунула руки в карманы пиджака и потрясла головой. Я почувствовала сладкий запах шампуня.

— А вообще одного раза более чем достаточно.

Я сделала вид, что не услышала ее слов. Безучастно глядя вдаль, Рэйко тихо пробормотала:

— Ненавижу это дело.

Если бы она тогда так не сказала, может быть, все было бы по-другому. Я хотела рассказать Рэйко о Ватару. И не только о Ватару, но и о Юноскэ, и об Эме, и даже о сестре Ватару, Сэцуко, которая вызывала у меня безумное чувство ревности — мне хотелось, чтобы Рэйко узнала обо всех. Почему мне все время кажется, что Ватару мыслями пребывает где-то далеко? Почему они с Юноскэ всегда вместе? Почему Ватару обращается со своей старшей сестрой так, будто она его единственная любовь на всю жизнь?..

Я хотела поговорить об этом с Рэйко не потому, что полагалась на ее проницательность в отношении людских характеров. И не потому, что я решила, будто она гораздо опытнее меня в вопросах отношений между мужчинами и женщинами. Мне не нужны были ответы. Просто мне хотелось рассказать кому-нибудь о Ватару.

Если бы в тот момент Рэйко с такой тоской и отвращением не сказала, что она ненавидит секс, думаю, что я рассказала бы ей о Ватару все без утайки. Тогда она узнала бы о наших с ним отношениях, и, кто знает, может быть в этом случае все последующие события не пошли бы по самому худшему сценарию. Если бы о Ватару узнала не только Рэйко, но и Джули, и все мои друзья и подруги, может быть, я прислушалась бы к их суждениям и заранее повела бы себя так, как нужно было вести.

Но я проглотила готовое сорваться с языка имя — Ватару Домото. Будучи еще в сущности ребенком, вдобавок чрезмерно зацикленным на собственной персоне, я жила, не зная, что бывают ситуации, когда люди, которых ты называешь друзьями, могут выручить тебя самым невероятным образом. А тогда мне казалось неприличным вести такие низменные разговоры с подругой, которая признается в том, что «ненавидит секс». Человеку, чей опыт позволяет сказать «ненавижу секс», я не могла начать изливать свои невразумительные чувства. На самом деле я была просто хвастливой, ни черта ни в чем не соображающей большеголовой старшеклассницей, которой вот-вот стукнет восемнадцать.

— Значит, говоришь, зимой в горах жевать Броварин, пока во рту не станет сладко?.. — пробормотала я себе под нос. Рэйко испуганно обернулась и посмотрела на меня.

— Ты что, Кёко! — возмущенно сказала она. — Тебе такие разговоры нисколечки не идут.

— Да? Почему?

— Потому что перед этим надо взорвать розовую бомбу, — посмеиваясь, сказала Рэйко. — И взорвать эффектно. Так чтобы у твоего парня крышу снесло. В общем, это не так уж плохо.

— Совсем не плохо, — сказала я.

В ноябре того года мне исполнялось восемнадцать лет. День рождения пришелся на воскресенье. С утра по телефону меня поздравили родители, а от младшей сестры пришла открытка, на которой была изображена маленькая птичка. Птичка была похожа на Пит-тяна, попугайчика, которого сестренка оставила, уезжая из Сэндая, что подтверждалось надписью, выведенной детской рукой в углу открытки: «Это Пит-тян».

Родители не сомневались, что я не покладая рук готовлюсь к вступительным экзаменам, и по телефону говорили очень приветливо. Меня спасало только то, что я, хоть и с трудом, неплохо успевала в школе, а иначе отец немедленно примчался бы в Сэндай и посадил бы меня к тетке под домашний арест. В этом смысле я была хорошим стратегом. Уж что-что, а поссориться с отцом я всегда успею. К тому же я верила, что продолжать обманывать до самого последнего момента — это одно из проявлений дочерней почтительности. Так или иначе, я не знала, что будет дальше, и думать об этом не хотела. А разговаривая с родителями по телефону, по-прежнему, как дурочка, глупо хихикала.

В тот день теткины ученики по фортепианному классу давали отчетный концерт, поэтому с обеда она должна была уйти. Концерт заканчивался около пяти, но после этого тетке еще нужно было посетить банкет, который устраивали благодарные родители, и это доставляло ей самые большие переживания. Взять на попечение племянницу и в ее день рождения не приготовить даже ужин — этого моя по-старомодному благочестивая тетка себе простить не могла. Она то и дело извинялась и спрашивала, не хочу ли пойти вместе с ней на этот банкет.

Вежливо отказавшись, я ответила, что лучше останусь дома, чтобы поучиться. Тетка похвалила меня за серьезную подготовку к экзаменам и добродушно добавила, что при таком отношении к учебе я без сомнения прямиком после школы поступлю в университет. Я горделиво расправила плечи — мол, знай наших — и удалилась в свою комнату. Тетка надела одно из своих лучших кимоно, живо вызвала такси и уехала.

После ее отъезда я заправила керосином печку, стоявшую в моей комнате, открыла окно и сделала уборку. День был пасмурный и очень холодный. Из окна я видела, как песик Могу, свернувшись калачиком, чтобы не замерзнуть, спит в своем сарайчике.

Закончив уборку, я затопила керосиновую печку и поменяла надетый на мне серый свитер, покрытый катышками шерсти, на клетчатую оранжевую блузку и мохеровую кофту белого цвета. Затем я несколько раз придирчиво осмотрела свое отражение в зеркале, проверяя, не поползли ли чулки, и в заключение тщательно расчесала волосы.

На кухне я приготовила чай и выложила печенье на блюдце, застелив его белой салфеткой. Одну печенюшку я тут же попробовала, а потом перелила в маленький стеклянный графинчик бренди, который тетка иногда попивала во время бессонницы, и в этот момент зазвенел дверной звонок. Я второпях взглянула на себя в дешевое зеркало, висевшее на стене кухни, и, проверив, не прилипли ли к зубам крошки от печенья, бросилась в прихожую.

За ромбовидным матовым стеклом входной двери виднелся темный силуэт. Прекрасно зная, кто это, я, тем не менее, нарочито прохладным тоном громко сказала: «Да?» «Это Домото», — раздался за дверью низкий голос.

В тот раз я впервые пригласила Ватару домой к тетке. Однажды, когда мы с ней ходили за покупками в универмаг, мы случайно натолкнулись на Ватару и Юноскэ, и мне пришлось их представить. Но, разумеется, тетка и вообразить не могла, что я приглашу Ватару домой в ее отсутствие, чтобы с ним вдвоем отпраздновать мой день рождения.

«Неужели он и вправду сын владельцев «Сэнгэндо»? — спросила тогда тетка, после того как мы, обменявшись краткими любезностями, расстались с Ватару и Юноскэ. — И где же ты, интересно, с ним познакомилась?»

В ее голосе чувствовался упрек: мол, для девочки, которая только и делает, что учится, у тебя на удивление много разных знакомых.

«В библиотеке университета Тохоку, — немедленно нашлась я. — Я уронила стирательную резинку, а он сидел рядом и поднял ее. А потом он уронил карандаш, и тогда уже я его подняла».

«Ах, в библиотеке», — успокоилась тетка. Видимо, она была уверена, что юноши, которых можно встретить в библиотеке, все сплошь интеллигентны, утончены и безобидны.

Хотя, впрочем, Ватару и в самом деле был интеллигентным, утонченным и вдобавок совершенно безобидным. Так что тут тетка была недалека от истины.

Я открыла дверь. Ватару в грубом черном свитере с высоким воротом, с обмотанным вокруг шеи длинным белым шарфом стоял и улыбался.

— Поздравляю с днем рождения! — наигранно произнес он и протянул мне маленький букет из роз.

К букету была прикреплена открытка, на которой фломастером было выведено «HAPPY BIRTHDAY MY DEAR KYOKO»[34]. Я несколько раз перечитала слова «MY DEAR» и, умоляя про себя, чтобы в них был непременно заложен какой-то особый смысл, ответила: «Спасибо». Как только я это сказала, моя грудь наполнилась жаром, и в следующую секунду я бросилась ему на шею.

Ватару издал сдавленный смешок:

— Перестань, Кёко. Соседи все видят.

— Ничего, — внезапно смутившись, сказала я и отстранилась. — Тетки, кстати, не будет до восьми.

— Прямо как тайный любовник, — шутя посетовал Ватару и вошел в дом. Я провела его в свою комнату, которая находилась сбоку от прихожей, и, сказав, что мне нужно поставить цветы в вазу, опрометью бросилась на кухню. Сердце билось, как сумасшедшее. Ватару у меня дома. Ватару в моей комнате. От одной этой мысли начинало теснить грудь, а по телу пробегала нервная дрожь.

Я вдруг испугалась, что, зайдя в мою комнату, Ватару сразу почувствует, что здесь я целыми днями думаю только о нем, доводя себя до отчаяния, как последняя дура. Эта комната была насквозь пропитана липкими сгустками моих мыслей. И стены, и пол, и потолок. Что если крупицы этих мыслей разом налетят на Ватару, смутят его и заставят относиться ко мне с презрительным пренебрежением, думала я.

Машинально застегнув пуговицы на белой мохеровой кофте, я обхватила себя руками. В доме было тихо. Из моей комнаты не доносилось никаких звуков. Я быстро поставила розы в вазу и уткнулась лицом в бутоны. Прохладные лепестки остудили мои пылающие щеки. Из подтекающего водопроводного крана капала вода. Дождавшись, пока прокапает десять капель, я выпрямилась.

С вазой в руках я вернулась в комнату. Ватару открыл выступающее наружу окно и глядел в него, стоя ко мне спиной. Оглянувшись, он улыбнулся. Я тоже улыбнулась в ответ.

— Отличная комната. И вид отсюда красивый.

— Тетка обожает копаться в саду. Вот этот газон она тоже когда-то сама постелила. Правда, собака его уже совсем затоптала.

Откуда ни возьмись прибежал Могу и пронзительно гавкнул. Ватару спросил у меня, как зовут собачку, и, вытянув вперед руку, позвал: «Могу! Могу!» Собака часто завиляла хвостом, сделала несколько кругов по саду и снова вернулась на прежнее место. Мы с Ватару в унисон рассмеялись.

Свет мы не включали. Комнату освещал лишь теплый огонек керосиновой печки, за пределами которого, словно чернильное пятно, расползался полумрак. Я закрыла окно и отошла в другой угол.

— Ты будешь курить? — спросила я. — Правда, у нас нет пепельницы. Тетка не курит, и курящих гостей у нее тоже как-то не бывает. Поэтому вот. Можешь стряхивать пепел сюда.

Я поставила на стол пустую железную банку из-под консервированных персиков, которой обычно пользовалась, покуривая тайком от тетки. Ватару сощурил глаза и улыбнулся. Я села на стул, что стоял возле письменного стола, а Ватару примостился на кровати. Свежевыстиранное бордовое покрывало собралось под ним крупными складками.

После этого мы какое-то время говорили о разных пустяках: о книгах на моей полке, о песике Могу, о детях, которые приходили к тетке учиться игре на пианино, о самой тетке… Большей частью говорила я, а Ватару лишь с безупречной точностью поддакивал, громко смеялся в тех местах, где я хотела услышать его смех, и вставлял невероятно толковые реплики там, где мне требовалось умное замечание.

Когда этот разговор ни о чем, больше смахивающий на формальную светскую беседу, подошел к концу, я включила стереопроигрыватель и поставила пластинку группы «Би Джиз». По комнате поплыли звуки песни «Уорлд». Разлив чай по приготовленным заранее чашкам, я поставила его вместе с печеньем на стол. К печенью Ватару даже не прикоснулся, зато чаю, в который он предварительно добавил хорошую порцию бренди, с удовольствием выпил аж две чашки.

— Я долго мучился, что же тебе подарить, — сказал он, покончив со второй чашкой и взяв в зубы сигарету. — Бижутерию? Свитер? Или на худой конец что-нибудь съедобное? Я уж и не знаю, сколько раз за последние десять дней заходил в универмаг. Пробовал спросить у Юноскэ и Эмы, но они советуют только то, что им самим нравится. В общем, пользы от них никакой.

Я засмеялась. В ногах у Ватару лежал плоский прямоугольный пакет. Мне казалось, что его содержимое я могу определить не глядя. Ватару медленно затянулся сигаретой и улыбнулся, одновременно выпуская дым.

— Так что в конце концов я решил подарить тебе пластинку. Мою самую любимую. Я никогда прежде не дарил никому пластинки и очень надеюсь, что тебе понравится.

С этими словами он передал мне пакет, в котором лежал большой виниловый диск в обложке, аккуратно перевязанный красной ленточкой. С радостными возгласами я вынула пластинку из пакета, развязала ленточку и стала рассматривать обложку.

Это была «Патетическая» Чайковского. Симфония № 6 «Патетическая». В исполнении оркестра Ленинградской филармонии под управлением Мравинского…

Не знаю, как назвать чувство, которое овладело мною в тот момент. Разочарование? Или что-то близкое к этому?

Он подарил мне не «Канон» Пахельбеля, который мы слушали во время нашей первой встречи, не Баха и не Рахманинова, и даже не популярных в то время среди молодежи «Супримз», «Роллинг Стоунз» или «Битлз». Он подарил мне «Патетическую».

«Патетическая»… Одно это слово почему-то навевало мне мысли о заснеженном поле, начисто лишенном каких-либо красок. Стараясь, чтобы моя улыбка не выглядела застывшей, я рассматривала донельзя унылую картинку на обложке. Она чем-то напоминала декадентские зимние пейзажи Мориса Утрилло.

— Ты не любишь Чайковского? — обеспокоенно спросил Ватару.

Я торопливо замотала головой:

— Нет-нет, очень люблю! Здорово! Спасибо! Можно я ее сразу поставлю?

— Конечно.

Я второпях подбежала к проигрывателю и заменила пластинку «Би Джиз» на «Патетическую». В меру натопленная комната освещалась лишь красноватым огоньком керосиновой печки. Пар, непрестанно струившийся из поставленного на печку чайника, словно вуалью, окутывал все окна туманом.

Не вставая с пола, я слушала «Патетическую» и читала пояснение, написанное на обложке. Содержание текста совершенно не лезло в голову. Я чувствовала, что Ватару, который сидел на кровати, не отрываясь, смотрит на меня. Боясь пошевелиться, я делала вид, что поглощена чтением.

«Патетическую» Чайковского я слушала впервые. И изо всех печальных произведений, слышанных мною прежде, это было самым печальным.

Погрузившись в молчание, мы долго-долго слушали эту грустную музыку. Время от времени Могу начинал на что-то глухо рычать, и его рычание наслаивалось на паузы в симфонии. Он никогда не лаял. Только рычал.

— Кёко, — сдавленным голосом произнес Ватару. Я подняла голову. — Иди ко мне.

Я молчала.

— Иди ко мне, — повторил Ватару. — Сядь рядом.

Я поднялась с пола и села на кровать рядом с Ватару. Кроватные пружины слегка заскрипели под тяжестью наших тел.

Ватару приобнял меня за плечи. Ни с того ни с сего мне вдруг стало ужасно тоскливо.

— Какая грустная музыка, — сказала я. — Почему она тебе так нравится?

— Не знаю, — пробормотал Ватару. — Почему-то, когда я ее слушаю, мне становится спокойно.

— Да?

— Извини, — Ватару чуть сильнее сжал руку, лежавшую на моем плече, и ободряюще похлопал меня, — я вижу, что тебе не очень понравилось.

— Понравилось, — весело ответила я. — Просто сама музыка показалась какой-то чересчур мрачной.

Ватару прикоснулся лбом к моему лбу и на мгновение замер, как будто хотел измерить температуру.

— Я очень хотел, чтобы ты ее послушала. Мне становится спокойно уже от одной мысли о том, что ты слышала эту музыку.

Я исподлобья посмотрела на Ватару. Хотелось заплакать, но слез не было. Едва разомкнув губы, я позвала:

— Ватару-сан…

— Что?

— Скажи мне, что тебя мучает?

Ватару по обыкновению состроил такую гримасу, будто сюсюкался с маленьким ребенком, и сдержанно усмехнулся.

— А что, со стороны кажется, что меня что-то мучает?

— Да, кажется, — уверенно ответила я. — Причем постоянно. Когда ты смеешься, что-нибудь увлеченно рассказываешь, ешь, пьешь — всегда кажется, что твоя голова занята какими-то совершенно другими мыслями. Ты всегда где-то далеко. Как бы я ни пыталась тебя удержать, я чувствую, что ты все равно уносишься от меня все дальше и дальше. И чем больше времени мы проводим вместе, тем сильнее я это чувствую. Как будто половинку себя ты оставил где-то совсем в другом мире…

Наверное, я слишком долго держала это в себе, потому что слова из меня стали сыпаться, как из рога изобилия. Со всей прямотой, может быть, даже несколько излишней, я выложила Ватару все, что о нем думала. Сердясь на себя за неумение выражаться менее абстрактными фразами, я, тем не менее, как могла старалась рассказать Ватару о той невидимой оболочке, которая окружала его со всех сторон, не упоминая при этом ни о Юноскэ, ни о Сэцуко.

Уже не помню, с каким лицом Ватару слушал тогда мой монолог. Я видела только его глаза, которые постепенно утрачивали поволоку и блеск, превращаясь в два обычных черных озерца, но даже это не могло остановить поток слов, помимо воли срывавшихся с моего языка.

Внезапно я обнаружила, что «Патетическая» уже закончилась. Заметив, что произносимые мною слова повисают и растворяются в тишине комнаты, я тут же прикрыла рот. Стоявший на печке чайник со свистом выпускал облачка пара. Несмотря на то, что время едва перевалило за пять часов, на улице уже было совсем темно.

— Прости меня, — сказала я. — Сама не знаю, зачем я это сказала. Забудь.

Протянув руку к столу, застеленному кружевной скатертью, я взяла чашку и одним глотком допила остатки чая. Чай уже остыл, и я почувствовала лишь вкус скопившейся на дне лимонной мякоти и сахара.

Как только я собралась поставить чашку обратно на стол, Ватару вдруг обнял меня с такой силой, что мне стало больно. От неожиданности чашка выпала из моих рук, но Ватару продолжал сжимать меня в объятьях.

Его тело стало твердым, как бетон. У меня не было никаких причин для сопротивления, более того, где-то в глубине души я даже надеялась на то, что в этот раз он будет вести себя именно так — грубо и порывисто, но тем не менее я все равно начала отталкивать его, упираясь руками в напрягшуюся грудь.

Однако Ватару даже не шелохнулся. И в следующую секунду он уже опрокинул меня на кровать.

Его лицо оказалось прямо над моими пылающими щеками. Он смотрел на меня сверху вниз так, как будто я его чем-то рассердила. Из пересохших губ, маячивших на уровне моих глаз, начали вырываться сдавленные стоны. Ватару на мгновение закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Снова распахнув глаза, он накрыл мой рот своими губами, а я, сгорая от желания, обвила руками его шею.

Даже сейчас я отчетливо помню, как двигалась рука Ватару, когда он пытался расстегнуть на мне лифчик. Он запустил руку под мою мохеровую кофту и, словно костоправ, начал с силой давить на позвонки в поисках застежки. Крючки никак не хотели расстегиваться. Добавляя фарса происходящему, я выгнулась дугой, освобождая пространство между спиной и одеждой, чтобы эти крючки легче было отсоединить. Потная ладонь Ватару неумело скользнула в это пространство, но справиться с застежкой ему так и не удалось.

Мне стало неприятно и я отклонилась в сторону. Махнув рукой на крючки, Ватару начал трогать мои груди через блузку. Пуговицы на блузке расстегнулись. Ватару грубо сдвинул лифчик вверх, обеими руками обнажил мои груди и, все еще стоя на четвереньках, пристально посмотрел на меня. Его ноздри конвульсивно подергивались. Мне казалось, что я готова лишиться чувств, и представляла, будто я страдающая анемией девушка, упавшая в обморок в примерочной магазина нижнего белья во время примерки лифчика.

Ватару закрыл глаза. Потом стиснул зубы. Из-за стиснутых зубов раздался какой-то странный, печальный звук. Внезапно он издал что-то вроде звериного рыка и мигом взгромоздился на меня верхом. Блузка слетела вниз. Ватару стал водить по моей коже губами, слегка покусывая и одновременно пытаясь обеими руками задрать подол моей юбки.

Кроватные пружины натужно заскрипели. Ничего уже не соображая, я стала тихонько им подвывать. Ватару был похож на подростка, который совершенно не знал, что он намерен делать дальше. В нем чувствовалась та особая юношеская растерянность, которая возникает, когда человек в порыве безрассудства начинает что-то делать и вдруг забывает, чего именно ему хотелось, смущается, но все равно продолжает двигаться напролом.

Из-за его мягкой шевелюры я не видела ничего вокруг. Каким-то шестым чувством я вдруг поняла, что Ватару, наверное, никогда еще не имел телесной близости с женщиной. Но вслед за этим я сразу вспомнила о Сэцуко, и подумала, что он, должно быть, просто не мог заниматься плотской любовью ни с кем, кроме своей сестры.

В тот момент, когда Ватару коснулся моих трусиков, я громко крикнула: «Перестань!» И как только я это крикнула, у меня на глазах выступили слезы. Рука Ватару замерла, словно от испуга. В свете огонька от керосиновой печки наши гротескные фигуры отбрасывали на стену черные тени.

Все так же глядя в потолок, я прикусила губу. В носу пощипывало от желания заплакать. При этом я даже не понимала, к чему эти слезы. В голове неотвязно вертелись мысли о Сэцуко. К этому времени мои подозрения о том, что Сэцуко и Ватару связаны узами физической близости, достигли своего апогея.

— Это Сэцуко-сан? — капризным, словно маленькая девочка, тоном спросила я. — Это ведь из-за нее ты мучаешься? Потому что ты не можешь любить никого, кроме нее?

— Что ты такое говоришь? — тихо сказал Ватару.

— Я все знаю. Ты любишь Сэцуко-сан. И не как сестру, а как женщину. Я поняла это с тех пор, как мы с ней первый раз встретились.

Ватару долго ничего не отвечал. Он тихонько взял мою мохеровую кофту и укрыл меня сверху до пояса, а сам с безучастным видом отодвинулся подальше. Шмыгая носом, я продолжила:

— Но это ничего. Даже если это так, мне все равно. Абсолютно все равно. Такое часто бывает. Брат и сестра переживают вместе трудное детство, а потом влюбляются друг в друга — ничего удивительного.

— Дура! Что ты себе насочиняла! — выпалил Ватару. — Мы с сестрой никакие не любовники.

Я поднялась и села на кровати.

— Хорошо. Тогда скажи мне, кого ты в таком случае любишь, а? Ответь.

Тогда я так и не успела услышать его ответ, и в некоторым смысле это можно назвать просто счастливым случаем. Я пристально смотрела на Ватару. Бросив на меня ответный взгляд, он только было вознамерился что-то сказать, как вдруг в гостиной начал трезвонить телефон. В наполненном тишиною доме его трели звучали еще сильнее, чем обычно. Я поправила задранную юбку и встала с кровати.

У меня не было ни малейшего желания подходить к телефону, но по мере того, как ко мне возвращалось чувство реальности, я испугалась, что это может быть тетка. Что если у нее изменились планы, и она звонит, чтобы сказать, что ей можно не идти на банкет и она сейчас же возвращается домой?

В этом случае до теткиного прихода мне нужно было бы выпроводить Ватару, помыть чайные чашки и привести все в прежний вид. Короче говоря, следовало стереть все следы пребывания моего гостя. Причем сделать это немедленно.

Я хотела пробыть наедине с Ватару до самого вечера. И мне, в общем-то, было все равно, кого он на самом деле любит. Я уже жалела, что задала этот глупый вопрос. Мне очень не хотелось его терять. Более того, именно тогда я окончательно поняла, насколько сильно я сама его люблю, и насколько я его хочу. Какая разница, каким манером он меня ласкает. Все равно это лучше, чем ничего.

— Мне нужно подойти к телефону, — тихо пробормотала я, торопливо набрасывая кофту и поправляя лифчик, который до того момента так и оставался некрасиво сдвинутым кверху. Если тетка и впрямь задумала вернуться, подумала я, то мне с Ватару придется уйти на улицу. Никаких других мыслей в тот момент у меня в голове не было.

Телефон продолжал настойчиво трезвонить. Я пулей вылетела из комнаты, пронеслась по коридору и вбежала в гостиную. Как только я схватила трубку, с меня слетела едва наброшенная кофта. Стоя в одном нижнем белье, я сказала:

— Алло?

В трубке раздался звук проваливающейся монетки, и чей-то до ужаса монотонный и ледяной голос спросил:

— Это дом госпожи Нома?

Свободной рукой я подобрала с пола кофту и, скомкав, прижала ее к груди. Мне не потребовалось много усилий, чтобы узнать этот голос.

Ради приличия недолго посмеявшись, Юноскэ сказал:

— У тебя сегодня день рождения? Поздравляю!

— Спасибо, — ответила я.

— Ну и как? Какие ощущения в восемнадцать лет?

— Только то, что мне уже исполнилось целых восемнадцать, — я вспомнила, что стою в одном белье и фальшиво засмеялась. — Я еще в начальной школе думала, что умру, когда мне стукнет двадцать. Так что еще два года.

— А когда тебе исполнится двадцать, ты решишь умереть в тридцать. А наступит тридцать, и ты непременно захочешь жить долго-долго.

— Да, наверное, так и будет, — я снова рассмеялась визгливым смехом.

Между нами повисло недолгое молчание. Затем Юноскэ нарочито прокашлялся и спросил:

— Ватару у тебя?

— Да.

— Ты не могла бы позвать его к телефону? С Сэцуко-сан случилась ужасная беда.

— Что такое?

Юноскэ снова ненадолго замолчал.

— Она попала в больницу.

— Что?!

— Только что принесли телеграмму для Ватару от Араки-сан. В общем… похоже, она пыталась покончить с собой.

Второпях что-то ответив, я выпустила из рук трубку и, пробежав по коридору, влетела в свою комнату. Ватару, словно громоздкая черная тень, свернувшись калачиком, лежал на кровати. Как только я сказала ему, что Сэцуко попала в больницу, он в мгновение ока вскочил на ноги и помчался к телефону.

Закончив говорить с Юноскэ, он спросил меня, можно ли ему позвонить в Токио. Отказать я не могла. Ватару набрал номер больницы, продиктованный Юноскэ, вызвал Араки, который находился рядом с Сэцуко, и долго с ним разговаривал. В гостиной было не натоплено, и от неподвижного стояния можно было промерзнуть до костей. Ватару говорил только два слова: «да» или «понятно». Эти слова, как обледеневшие кубики, россыпью раскатывались по холодной комнате.

Положив трубку, Ватару обернулся ко мне. На уголках его губ играла судорожная усмешка.

— Прости меня, Кёко.

— Ты поедешь туда? — пряча вскипающую досаду, спросила я. — В Токио?

— Нет, не поеду, — ответил Ватару. — Там есть Араки-сан, да и похоже, что ей уже лучше.

Я ничего не спрашивала ни о причине поступка Сэцуко, ни о том, каким способом она хотела свести счеты с жизнью. Стоя в промерзшей гостиной, Ватару легонько прижал меня к своей груди и еще раз повторил:

— Прости. Мне нужно вернуться назад, в Китаяму.

— Хорошо, — сказала я. — Не беспокойся обо мне.

— В следующий раз мы непременно отпразднуем твой день рождения заново. Где-нибудь в хорошем ресторане или вроде того.

— Ладно, — прохладным тоном ответила я, высвобождаясь из его объятий.

После ухода Ватару я отправилась на кухню, тщательно вымыла чайные чашки, вытерла их посудным полотенцем и поставила обратно в шкаф со стеклянными дверцами. Вернувшись в комнату, я поправила покрывало на кровати, открыла окно, чтобы выветрить запах сигарет, а потом вышла в сад и покормила Могу. Когда песик с необычайной живостью расправился с рисом, залитым супом мисо, в котором плавала куриная печенка, я посадила его на привязь в сарайчике и снова вернулась в свою комнату.

Не зажигая свет, я закурила сигарету и начала слушать полученную в подарок от Ватару «Патетическую симфонию». Прослушав каждую сторону пластинки по два раза, я забралась в кровать и немножко всплакнула.

7

В конце года Сэцуко со своим возлюбленным Араки приехала в Сэндай. Араки сам посоветовал ей пожить в родительском доме для восстановления сил. Сэцуко последовала этому совету и тем самым фактически поставила точку в их отношениях.

Мы с Ватару отправились встречать их на вокзал. Сэцуко привезла с собой саквояж, битком набитый разными вещами, и четыре больших бумажных пакета, причем нес все это Араки, а у самой Сэцуко в руках не было ничего, кроме дамской сумочки. Сдав багаж в камеру хранения, мы прямо с вокзала отправились в близлежащую кафешку.

По моим подсчетам, это была наша четвертая встреча с Сэцуко. Она улыбнулась мне с таким выражением лица, будто в ее жизни теперь осталась одна пустота, и представила мне своего спутника: «Мой друг Араки-сан».

Мужчина с очками в черной оправе повернулся ко мне и, слегка склонив голову, произнес: «Очень приятно». У него были правильные черты лица, но в целом он производил впечатление довольно самоуверенного и нахального типа. На нем был надет темно-синий пиджак, который, по всей видимости, являлся его единственной выходной одеждой, и если бы не перхоть, просвечивающая в матовых, зачесанных на косой пробор волосах, он вполне мог бы сойти за многообещающего бизнесмена.

На чей-то взгляд его нахальные манеры могли восприниматься как особый соблазнительный шарм. Возможно, что именно это и пленило Сэцуко, хотя я все равно удивлялась, как такая умная женщина могла влюбиться в такого мужчину, да еще и пытаться из-за него покончить с собой. Араки, с какой стороны ни глянь, не был похож на человека, способного страстно любить женщин. Он принадлежал к тому типу мужчин, которые, нашептывая слова любви, тут же пугаются, что им придется нести ответственность за свои слова, и начинают второпях выкручиваться с помощью разных оговорок, чтобы в случае чего иметь возможность сбежать в любое удобное время.

— Теперь я чувствую себя намного лучше, — сказала Сэцуко, повернувшись к Араки, а затем, обращаясь уже ко мне, добавила: — Кёко-тян, ты, должно быть, уже слышала от Ватару, что мы решили расстаться.

Араки, попыхивая сигаретой, слегка наморщил лоб. Судя по выражению его лица, он был не столько смущен легкостью, с которой Сэцуко это произнесла, сколько его совсем не радовала перспектива вновь быть втянутым в многократно пройденные разговоры об их расставании.

— Да, определенно лучше, — с преувеличенной манерностью повторила Сэцуко. — В Сэндае я чувствую себя намного спокойнее. Если я пробуду здесь до весны, то наверняка поправлюсь.

— Обязательно поправишься, — тихо сказал Араки. Его слова прозвучали, как реплика из плохого фильма про любовь. На глазах у нас с Ватару он легко сжал руку Сэцуко и отвел взгляд в сторону. — Если ты не поправишься, мне будет очень тяжело.

Сэцуко кивнула и, улыбнувшись вымученной улыбкой, посмотрела на Араки.

Ватару не очень много рассказывал мне о том, как Сэцуко пыталась покончить с собой. Я знала лишь, что она у себя на квартире выпила большое количество снотворных таблеток, наполнила водой глубокую раковину для мытья посуды и, опустив туда руки, перерезала вены на запястьях. Обнаружил ее все тот же Араки. Именно в этот день он получил от Сэцуко письмо, по содержанию похожее на предсмертную записку, и опрометью помчался к ней.

Сэцуко хотела уйти из жизни не от того, что страдала из-за амурных похождений Араки или убедилась в том, что ее любовь безответна. На этот шаг она решилась после того, как пришла к выводу, что, как бы она не старалась, ее чувства и чувства Араки никогда не будут устремлены в одном направлении. После того, как я повстречалась с Араки, я поняла, что, пожалуй, она была права. В нем было что-то такое, что заставляло окружающих его женщин понапрасну страдать.

Я бросила взгляд на запястья Сэцуко, скрытые под рукавами пушистого белого свитера. Шрамов видно не было. Вместо этого я увидела только кисти рук, которые выглядели белее свитера.

Некоторое время мы поболтали о всякой всячине и, проведя в кафе не больше часа, вышли на улицу. Погода стояла хорошая, но прошедший накануне снегопад оставил повсюду нагромождения забрызганных грязью снежных комьев, из-за чего весь город казался немного неопрятным.

Вернувшись на вокзал, мы забрали багаж из камеры хранения, и поскольку никаких дел у нас больше не осталось, Араки, обращаясь ко всем сразу сказал:

— Ну что же, мне тогда, наверное, пора…

— Может быть, останетесь сегодня на ночь, — сказал Ватару, — а то как-то неудобно — только приехали и сразу назад.

— Да нет, благодарю, — с усмешкой глянул на него Араки. — Все, что от меня требовалось на этот раз, — это доставить Сэцуко в целости и сохранности.

— Все в порядке, — сказала Сэцуко неестественно громким голосом. — Спасибо, что проводил. Правда, я была очень рада, что ты поехал со мной.

Араки сощурил холодные глаза, спрятанные за стеклами очков, и ответил ей неловкой улыбкой.

До отправления экспресса, на котором возвращался Араки, оставалось еще немного времени, поэтому мы с Ватару, распределив между собой багаж Сэцуко, оставили их вдвоем.

Выйдя из деревянного здания вокзала, мы остановились недалеко от стоянки такси. Я оглянулась. Сэцуко и Араки стояли возле билетного контроля, лицом к лицу, внимательно глядя друг на друга. Сэцуко что-то сказала, и Араки что-то сказал. Подняв воротник теплого пальто с узором под тигриный мех, Сэцуко еще на шаг приблизилась к Араки. Он наклонился к ее лицу и поцеловал ее в щеку. Одну руку он мягко положил ей на спину. Сэцуко уткнулась лицом в его пальто и замерла.

Снующие в разные стороны пассажиры проходили мимо, поглядывая на них краем глаза. Араки легко похлопал Сэцуко по спине и мягко отстранился. Я не видела, какое выражение лица было у Сэцуко, но на лице Араки читалось явное облегчение. Это было лицо человека, который только что посадил в корзинку и выбросил довольно миленького, но капризного и требующего заботы котенка.

Араки вынул из кармана пальто железнодорожный билет, попрощался с Сэцуко едва заметным поклоном головы и ушел прочь.

Сэцуко еще долго не возвращалась к нам с Ватару. Фигура Араки уже давно исчезла, а она все стояла, неподвижно глядя на билетные турникеты.

В терпеливом ожидании мы провели бесконечно долгое время. Наконец раздался свисток, возвестивший об отправлении экспресса, на котором уезжал Араки. Сэцуко развернулась на каблуках и направилась к нам с Ватару. Она не плакала. Ее лицо больше не выражало вообще никаких эмоций.

— Ватару, — слегка капризным голосом сказала она, взглянув на брата, — он уехал.

Ватару кивнул:

— Так будет лучше.

— Да, наверное, — ответила Сэцуко. Потом она посмотрела на меня и улыбнулась, желая сгладить неловкость ситуации.

— Не грустите, — сказала я. Сэцуко свела брови, словно собираясь заплакать, но слез не было.

— Кёко-тян, а давайте все втроем выпьем, — внезапно сказала она. — Ты пьешь алкогольные напитки?

— Пью, — ответила я. Обвешанные со всех сторон непомерным количеством багажа, мы втиснулись в такси и отправились в первый восточный квартал. Там мы зашли в хорошо знакомое мне джазовое кафе и заказали себе «Коук-хай». Но то ли я испытывала чувство вины оттого, что я, ученица старших классов, посреди бела дня пью алкоголь, то ли беспокоилась, что отношения Ватару с Сэцуко после того, как ее бросил Араки, станут еще ближе — только выпив два стакана «Коук-хай», я даже не захмелела.

В кафе играла композиция Мэла Уолдрона «Лефт Элоун». Кроме нас там сидела компания из четырех студентов, которых я раньше видела на демонстрациях.

— В самом деле, стало гораздо лучше, — словно заезженная пластинка, повторила Сэцуко. — Теперь я все начну сначала. Если удастся закончить аспирантуру, то почему бы мне не поселиться в Сэндае? Найду себе мужа и стану вести дела в «Сэнгэндо». А то Ватару сколько ни твердят, чтобы он наследовал магазин, он ведь никогда этого не сделает, правда? А я, если замуж выйду, то пожалуйста. Разве не так? И мне будет становиться только лучше. Может быть, мне, наоборот, очень даже подойдет роль хозяйки магазина японских сладостей. Раньше мне эта мысль даже в голову не приходила, но в последнее время я вполне серьезно об этом подумываю, да.

Я не понимала, была ли она пьяна, или ее маниакальное состояние объяснялось до предела расшатанными нервами. Сэцуко в одиночку продолжала свою бессвязную болтовню, сама себе кивала, сама задавала вопросы и сама же на них отвечала.

Мы заказали по третьей порции коктейля. Ватару окликнул официанта и попросил у него две пачки коротких сигарет «Хоуп». В этот момент Сэцуко внезапно умолкла. Глубоко вздохнув, она прикрыла глаза. Рот сам собой искривился, и из глаз брызнули слезы. Некоторое время она беззвучно плакала, а потом еле заметно улыбнулась. Я сделала вид, будто ничего не замечаю, и пригубила подоспевший «Коук-хай».

— Ватару, — сказала Сэцуко, не обращая внимания на текущие по лицу слезы, — ты собираешься вернуться в «Сэнгэндо»?

— Нет, — ни секунды не раздумывая, отрезал Ватару.

— Не собираешься? — переспросила Сэцуко. — Что же, ты всегда будешь жить с Юноскэ?

— Не знаю.

— Но у Юноскэ теперь есть Эма. Может быть, ты им мешаешь?

— Может быть.

— Этот ваш домик в Китаяме, он такой мрачный.

— Ага.

— Тебе лучше подыскать какую-нибудь квартиру посветлее.

— Вот когда соберусь, тогда и поговорим.

— Найдешь хорошую светлую квартиру и будешь жить там вместе с Кёко-тян. Чем плохо?

Я посмотрела на Сэцуко. Не отвечая на мой взгляд, она сидела, рассеянно уставившись в затянутый сигаретным дымом полумрак кафе. Ее красивые, как у олененка, глаза вновь наполнились слезами.

— И когда я уже снова стану нормальной?

— Не думай об этом, — негромко произнес Ватару. — Сейчас ни о чем не надо думать.

— Я понимаю, — сказала Сэцуко. Слабой, почти беспомощной рукой она взяла стакан с коктейлем. Дешевое колечко, надетое на среднем пальце ее руки, стукнулось о стакан, издав дребезжащий звук.

Не знаю почему, но в тот момент я вдруг почувствовала, что люблю ее. Люблю и ничего не могу с этим поделать. Полностью отдавая себе отчет, что это чувство может в момент измениться, превратившись в ненависть или ревность, я тем не менее ощущала, что способна глубоко сопереживать Сэцуко.

Я попыталась развеселить ее, рассказав какой-то не очень интересный анекдот. Поначалу она с недоумением слушала мой внезапный комический монолог, но затем, видимо, раскусив мои намерения, начала посмеиваться.

Мы вышли из кафе уже под вечер. Ватару поймал для Сэцуко такси, погрузил в него весь багаж и сказал:

— Завтра я тебе позвоню. Приезжай к нам в гости, в Китаяму. Вместе с Кёко. Тогда мы большой компанией, с Эмой и с Юноскэ, славно повеселимся.

— Ладно, — ответила Сэцуко и забилась вглубь сиденья. На следующий день, когда Ватару позвонил в «Сэнгэндо», ему сказали, что Сэцуко слегла с высокой температурой. В общем, гулянка в Китаяме сорвалась. А повышенная температура у Сэцуко держалась еще очень долго.

Она с трудом пришла в себя только к началу нового года, спустя много времени после того, как мы с Ватару все-таки совершили «ритуал», как это называла Рэйко. Я уже не помню, как сложились отношения между мной и Сэцуко, когда ей стало лучше. Она постоянно, при каждом удобном случае возникала между мной и Ватару, старательно напуская на себя жизнерадостный вид, но при этом не забывая чуть-чуть приоткрывать завесу над своими хрупкими, как хрустальная ваза, нервами. Мы часто пили «Коук-хай» втроем… или еще с Эмой и Юноскэ. То и дело заходили в «Мубансо». Сэцуко очень любила Бранденбургские концерты[35] и каждый раз просила их поставить.

Вот, собственно, и все, что я помню. При этом я уже не могу восстановить в памяти, что говорила Сэцуко, что она делала, как относилась ко мне. Меня по-прежнему неотвязно преследовали сцены плотской любви между Ватару и его сестрой. Даже после того, как я окончательно убедилась, что все это лишь плод моего больного воображения, эти сцены так и остались в моей голове, никуда не исчезнув. Может показаться странным, но даже сейчас, по прошествии двадцати лет, вспоминая о Сэцуко, я каждый раз представляю себе, как она, полностью обнаженная, сплетается в объятьях со своим братом. Это видение мучает меня и в то же время пленяет, как фотография в старом альбоме, выбросить которую не поднимается рука.

Заканчивался тысяча девятьсот шестьдесят девятый год. Впереди меня ждали свинцовые волны суровых бурь. Сама эпоха с ревом вздымалась вокруг меня.

Пожар всеяпонской студенческой стачки перекинулся на старшие школы — по всей стране начались аресты старшеклассников. В Сэндае каждый день проходили демонстрации. Город был наполнен гулом уличных выступлений и усыпан распечатанными на ротапринте агитационными листовками. Стоило кому-то заиграть на гитаре, примостившись прямо на обледеневшем асфальте, как тут же вокруг собиралась толпа студентов и начинала петь антивоенные песни. Затем появлялась полиция и после короткой перебранки разгоняла собравшихся, но они, как правило, просто переходили на другое место и там запевали те же самые песни.

В газетах почти ежедневно писали, сколько студентов было арестовано и сколько пострадало во время демонстраций. Телевизионные новости в подробностях сообщали о ситуации в главных университетах страны, которые стали оплотом студенческой борьбы.

Я смотрела все эти новости дома у тетки, забившись под котацу.

Но не видела перед собой ничего, кроме лица Ватару.

Я очень хорошо помню тот день в самом начале февраля. Снег, поваливший накануне вечером, засыпал Сэндай самыми большими за всю зиму сугробами. Проведя бессонную ночь, я дождалась утра, еще недолго повозилась в своей комнате, чтобы оттянуть время, и вышла в гостиную. Приехавший из Токио отец сидел напротив тетки, сунув ноги под котацу, и пытливо взирал на меня.

Прошлым вечером он влепил мне пощечину. Я понимала, что рано или поздно отец узнает, что все это была ложь: и посещение летних, а затем и зимних курсов в подготовительной школе, и сдача пробных экзаменов, и даже мои ежедневные усердные занятия по подготовке к университету. Так оно и вышло. Все началось с того момента, когда тетка прознала, что я повадилась сжигать в саду руководства для поступающих в ВУЗы, бланки заявлений на сдачу вступительных экзаменов и рекламные брошюры университетов, которые раз за разом присылал мне из Токио отец, и, страшно перепугавшись, рассказала ему об этом. Отец заподозрил неладное и прямо из Токио позвонил на подготовительные курсы и заодно моему классному руководителю. На курсах ему сказали, что девочка по имени Кёко Нома по документам действительно числилась среди слушателей, но только ни одного пробного экзамена она не сдавала, а классный руководитель доложил, что я систематически ухожу с уроков раньше времени, прихожу поздно, а то и вовсе отсутствую в классе, и нормальной учебой это назвать никак нельзя.

— И куда же ты собралась с утра пораньше, — спросил отец, — да еще и без школьной формы?

— Сегодня уроков не будет. Посмотри, какой снег!

Я взяла с котацу два мандарина, которые намеревалась съесть вместо завтрака, и направилась к выходу из комнаты. Внутренний голос твердил мне: «Извинись перед отцом! Если извинишься, он поймет и простит…» — но, несмотря на принятое бессонной ночью решение, я так ничего и не сказала.

— Постой, — окликнул меня отец. Его голос был очень усталым.

Остановившись, я обернулась.

— Присядь тут, — продолжил он, — нам нужно поговорить.

Тетка растерянно посмотрела на меня. Ее взгляд умолял не перечить отцу. Некоторое время я стояла на месте. Мне хотелось разом выпалить им, что я не желаю ничего выслушивать, и более того не желаю ни о чем говорить; если мне вдруг захочется поступить в университет, я смогу сама заработать себе на учебу, и вообще я хочу, чтобы все оставили меня в покое. Но в следующую секунду я уже усаживалась рядом с отцом.

— Мне очень горько, — веско произнес отец, сложив руки на груди, — что я воспитал свою собственную дочь лгуньей и ничтожным человеком. Все, что я хотел бы сказать тебе сейчас, ступай прочь и живи как знаешь, — увидев, что я молчу, отец многозначительно прокашлялся и продолжил: — Но я так не могу. Поэтому у меня к тебе только один вопрос: намерена ли ты поступать в университет?

— Не знаю, — ответила я.

Скосив глаза, отец бросил на меня сердитый взгляд.

— Скажи прямо, хочешь или нет.

— Ты же ждешь, что я отвечу «да, хочу»?

Беспокойно заёрзав на месте, тетка сунула руку под котацу и ущипнула меня за коленку. Я оттолкнула ее руку и добавила:

— Денег дашь, могу и пойти.

Сейчас залепит еще одну пощечину, почувствовала я, но отец лишь побагровел от злости и отвел взгляд.

— Пропустишь один год, и если почувствуешь, что сможешь поступить, я дам тебе деньги на учебу. Но только…

— Ой, да ладно тебе, пап, — перебив отца, я презрительно засмеялась. — Но только одно условие, это ты хочешь сказать? Будешь жить с нами в Токио и ходить на подготовительные курсы, да? Так вот я тебе сразу заявляю, я в Токио ехать не намерена. Хочу остаться в Сэндае!

— И в Сэндае ходить на курсы? И еще год изводить тетю, живя у нее на всем готовом, так?!

— Ну, обо мне-то не стоит, чего уж там… — слабо попыталась возразить тетка, но отец ее не слушал.

— Да ты хотя бы понимаешь, как она заботилась о тебе весь этот год? Сделать такое одолжение, приютить у себя племянницу, которой надо подготовиться к экзаменам, а взамен получить одни неприятности! То ты в школе устраиваешь дебош, как какая-то уличная шпана, то горланишь на всех углах: ах, политика! ах, революция! — хоть и ни черта в этом не соображаешь. В довершение всего еще и облила грязью родную тетю. Тебе не стыдно?!

— Когда это я тетю обливала грязью? Я вообще никого грязью не обливаю. Это мои личные проблемы.

— Ты просто бессовестная негодяйка!

— Если ты действительно так думаешь, можешь называть меня, как угодно.

— Как это мило — водить за нос собственных родителей! Тебе и впрямь так нравится вся эта политическая борьба?

— Что-то не припомню, чтобы я когда-то занималась политической борьбой. Настоящая борьба — это гораздо больше! Это дело жизни и смерти! А я занималась совсем другим. И я не знаю, сколько мне раз надо повторить, чтобы ты понял: это мои личные проблемы! Сколько бы я с тобой ни говорила, ты никогда этого не поймешь. Такому как ты заурядному работяге, который лижет задницу начальству и всю свою жизнь кладет под ноги родной компании, сколько ни объясняй…

— Пошла вон, — полушепотом простонал отец. Он произнес это так тихо, что я с трудом расслышала, что он сказал. Умолкнув, я с удивительным спокойствием наблюдала, как вздуваются вены у него на висках.

— Вон отсюда, — вновь повторил отец.

— Ну будет, будет… — выскочив из-за котацу, начала заступаться за меня тетка. Я медленно встала на ноги. Один мандарин покатился по столу и упал на татами.

— Кёко-тян, нельзя так. Помирись с отцом. Очень тебя прошу, — готовая расплакаться тетка схватила меня за руку. — Ну, хочешь пожить еще год в Сэндае, живи у меня. Я буду даже рада. Только не надо…

— Убирайся! — протяжно выдохнул отец, встал из-за котацу и ушел в соседнюю комнату.

Не говоря ни слова, я вышла из гостиной, вернулась к себе, надела свое любимое пальто цвета какао и обернула шею желтым шарфом. Сунув в карман кошелек, книжку с отрывными билетами на автобус и футляр для проездного, натянула шерстяные перчатки.

Я уже обувалась, когда в прихожую выбежала тетка:

— Куда же ты пойдешь в такой снегопад? Да еще и голодная!

— Не сердитесь, тетя, — сказала я, — но просто мне невмоготу здесь больше находиться. Надеюсь, вы меня понимаете.

— Разве можно уходить, поссорившись? Твоему отцу после обеда нужно возвращаться в Токио. Помирись с ним обязательно, пока он не уехал. Он же беспокоится о тебе. Поэтому он тебя и…

Я толкнула входную дверь и раскрыла зонтик навстречу густо падающим хлопьям. В нос ударил запах холодного и мокрого снега. «Кёко-тян!» — сорвался мне вслед сердитый теткин окрик. Не оборачиваясь, я отвела руку назад и закрыла за собой дверь.

Из-за снегопада автобус очень долго не приходил. Дыша на озябшие руки, я неподвижно стояла на остановке, рассеянно наблюдая за тем, как машины, обутые в нескользящие цепи, с легким шуршанием прокладывают снежную колею.

Я села на автобус, идущий к Сэндайскому вокзалу. Когда я наконец добралась до вокзала, было уже девять утра. Голода я не чувствовала, но порядком замерзла, поэтому зашла в станционную лапшевню, где прямо у стойки, не садясь, можно было съесть чашку соба[36], и взяла себе порцию горячей лапши, поверх которой плавало сырое яйцо. Перекусив, я купила пачку сигарет «Эм-эф» и коробок спичек, и отправилась в зал ожидания. Зал был наполнен теплом от огромной керосиновой печки. Я присела рядом с какой-то дремлющей бабкой-лоточницей, возвращающейся с утреннего рынка, и закурила.

Ни о чем не думалось. Голова была настолько пуста, что становилось дурно. Я пыталась подумать о Ватару, но даже это оказалось мне не под силу. Выкурив одну за одной две сигареты, я почувствовала, как мое сознание затуманивается, и зажгла третью. Бабка-лоточница, пробудившись от дремы, зажала в зубах мятую папиросу «Мир» и начала хлопать себя по всем карманам в поисках спичек. Я протянула ей свой коробок. «Спасибо», — сказала она.

В зале ожидания я просидела до десяти, а затем направилась в кафе «Мубансо», которое в это время только что открылось. В непрогретом помещении звучал «Хорошо темперированный клавир» Баха. Не снимая пальто, я села на самый передний ряд стульев пустого кафе, заказала себе кофе и закрыла глаза.

«Успокойся! — приказывала я себе. — Нельзя поддаваться сентиментальности, вспышкам гнева, тревоге. Все эмоции нужно разложить по коробкам, перебрать, упорядочить, на каждую коробку наклеить этикетку и аккуратно сложить их у себя в голове. И не дай бог что-то из коробки выплеснется. А если уж и выплеснется, то надо набраться мужества и разом от этого избавиться».

В мыслях я приступила к подготовке коробок. Коробка для проблем с родителями, коробка для проблем с подготовкой к экзаменам, коробка для моего будущего, коробка для Ватару… Об этих вещах нельзя было размышлять отвлеченно или праздно. Их следовало упорядочивать в строгом соответствии с реальностью.

Первым делом я распихала все проблемы по отдельным коробкам. Ощущение было такое же, как во время переезда, когда я, замучившись разбирать всякий мелкий хлам, просто сунула его в ящик с домашней утварью.

Разбор содержимого коробок оказался проще, чем я думала. Видимо, я в большей степени, чем другие, обладала навыками преодоления жизненных ситуаций. В зависимости от того, что мне подсказывала интуиция, я могла начать бороться с обстоятельствами, перед лицом которых я оказывалась, либо, наоборот, пойти на компромисс и принять эти обстоятельства, либо не придавать им значения и пуститься в бега. Хотя, наверное, это под силу всякому, кто может оценивать возникающие проблемы с позиций собственной выгоды. Но вот чего мне в самом деле не хватало, так это мужества, чтобы навсегда избавляться от эмоций, которые неизбежно выплескивались из коробок.

Отхлебнув принесенный кофе, я вздохнула. В моей голове уже громоздилось несколько ящиков с наклеенными этикетками, но к решению своих проблем я не приблизилась ни на шаг. Мутный поток эмоций, которые, словно нечистоты, выплескивались из коробок, снова наводнял мои мысли. Никакого порядка не было и в помине. Я думала о Ватару. Вокруг него водоворотом закручивались сточные воды моих грязных помыслов. Я и сама не понимала, чего я от него хочу. Не понимала, почему он так сильно властвует надо мной.

Прислонив голову к стене, я зажмурилась. Наверное, это состояние и называется «опустить руки», подумала я. Осталось лишь ощущение собственного бессилия. «Как глупо, — вполголоса пробормотала я. — Как глупо».

Я почувствовала, что рядом со мной кто-то есть, и открыла глаза.

В узком проходе стоял Юноскэ и смотрел на меня. В теплом твидовом полупальто мышиного цвета с обмотанным вокруг шеи темно-коричневым шарфом он выглядел чрезвычайно элегантно.

— Что глупо? — спросил он, не выпуская изо рта сигарету.

— Ты все слышал? — чувствуя прилив стыда, улыбнулась я. — Ничего особенного, просто мысли вслух.

— Школу, значит, прогуливаешь.

— Это из-за снега, — сказала я. — Хорошо быть студентом. Можешь прогуливать, когда захочешь.

— Не совсем так, — коротко усмехнулся Юноскэ и спросил: — Можно с тобой сесть?

— Пожалуйста, — ответила я.

Я не спросила, а Юноскэ ничего не сказал о том, почему он пришел в «Мубансо» один, без Ватару и без Эмы. Мы начали болтать о разных пустяках.

Мне нравилось, когда мы с Юноскэ могли поговорить просто так, ни о чем. Манерой общения с людьми и манерой держать дистанцию он напоминал Ватару. Разве что, в отличие от своего друга, он реже расточал фальшивые улыбки, под которыми пряталось нежелание впускать окружающих за наглухо закрытые створки своей души. Иногда он был дерзким, непосредственным и распущенным до того, что мог начать заниматься сексом с Эмой прямо на глазах у меня и Ватару, а порой, наоборот, начинал напоминать маленького нервного зверька. Такого, который немедленно выпустит когти и прогонит прочь любого, кто покусится на его территорию, а если прогнать не удается, в отчаянии готов защищаться ценой собственной жизни.

Как только беседа начинала касаться более сложных материй, на лице Юноскэ всегда появлялось именно такое нервозное, раздосадованное, и даже отчасти злобное выражение. Достаточно было заговорить на какую-то одну тему… например, о литературе, о музыке, о чем угодно — главное, чтобы возникла определенная тема, как Юноскэ сразу превращался в один твердый комок обнаженных нервов.

Он не прощал людям отсутствия логики. Собеседников, пытающихся приводить логически несостоятельные аргументы, Юноскэ безжалостно разбивал в пух и прах тут же на месте. Такое поведение отчасти казалось болезненным, но никогда не давало повода назвать его педантом. Напротив, он производил впечатление крайне несобранного и легкомысленного человека.

Ватару, который хорошо знал характер своего друга, общаясь с Юноскэ, изо всех сил старался избегать неоднозначных тем, способных вызвать полемику, а Эма, наоборот, могла запросто выдать что-нибудь такое, что приводило Юноскэ в жуткое раздражение. Каждый раз после этого он говорил ей много жестоких и обидных слов, и Эма плакала.

Такой Юноскэ зачастую внушал мне настоящий физический страх, но сейчас я думаю, что, наверное, именно эти особенности его характера и привлекали Эму. Сколько бы слез она ни проливала, каждый раз неотступно продолжала следовать за Юноскэ. Я ни разу не слышала, чтобы Эма тайком злословила в его адрес или, подобно некоторым замужним дамам, полагающим, что именно им принадлежит ведущая роль в отношениях с мужчиной, говорила бы «он без меня не выживет» или другие подобные вещи. Эма любила его, любила до безумия. Любила беспричинно.

Я же никогда не находила привлекательным этот тип брутальных мужчин с тонкой душевной организацией. Юноскэ и в самом деле был до ужаса красив и сексуален, но для меня он всегда оставался абсолютно посторонним человеком, о котором я не могла сказать ничего — ни хорошего, ни плохого.

В тот раз мы с Юноскэ, пожалуй, впервые оказались наедине друг с другом. Я постоянно помнила об этом, поэтому, даже разговаривая с ним о каких-то пустяках, чувствовала, как по всему телу пробегает легкая нервная дрожь.

В шутливой форме я поведала ему о своей ссоре с отцом. Когда он услышал про пощечину, которую отец залепил мне прошлым вечером, то, посмеиваясь, сказал:

— Классный у тебя папка!

— Это почему же?

— Мой меня ни разу даже пальцем не трогал.

— Значит он был добрым и справедливым…

— Добрым и справедливым? Ничего подобного. Просто он был до крайности малодушным. Ненавидел, когда в семье возникали какие-то проблемы. Наверное, он боялся, что ударит меня, я потом со злости чего-нибудь натворю, а ему придется расхлебывать.

— Да уж, от тебя всего можно ожидать, — засмеялась я. Но Юноскэ даже не улыбнулся.

— Даже когда под конец школы я сказал ему, что не собираюсь поступать на медицинский факультет, он не рассердился. Только посмотрел на меня с нескрываемым презрением. А на следующее утро я обнаружил, что всю отцовскую любовь и заботу теперь целиком получает мой младший брат. Сейчас он студент первого курса медицинского. А отец, хоть и считает меня по-прежнему отщепенцем, каждый раз, когда мы встречаемся, начинает говорить какие-то комплименты, причем явно не собственного сочинения, беседует только на нейтральные темы, глупо смеется. Но никаких проявлений отцовской любви я от него не получал. Ни разу.

— А как же твоя мать? Она-то тебя наверняка любила. Ты же старший сын.

На этот вопрос Юноскэ не ответил. Вместо этого он задал встречный вопрос:

— Ты когда-нибудь видела, как твои родители занимаются сексом?

— Нет, — смущенно ответила я.

— А я, пока учился в средней школе, наблюдал это каждый вечер. Каждый! Они занимались этим каждый вечер. Ну, разве что кроме тех дней, когда кто-то из них простужался. Моя так называемая комната для учебы находилась как раз наискосок от родительской спальни. У брата была своя комната, чуть в отдалении, поэтому, я думаю, он ничего не знал, но вечером, примерно в одиннадцать часов, в двери спальни поворачивался ключ. Щелкал замок. Услышав этот звук, я неслышно выходил из комнаты и прокрадывался к спальне.

— А как же тебе удавалось подсмотреть, если ты говоришь, дверь запирали на ключ?

— Ну, представь себе двери европейского типа, которые стоят в старых домах. В них обычно имеется огромная замочная скважина. Если прильнуть к ней глазом, внутри все отлично просматривается. Родительская кровать стояла у стенки прямо напротив двери, и через замочную скважину они были видны как на ладони.

Я молчала. Юноскэ усмехнулся и уставился в потолок.

— Они, конечно, не знали, что я подсматриваю, и начинали обниматься, тискать друг друга. Но при этом не издавали ни звука — видимо, помнили о нас с братом. Только их усилия были напрасны, потому что кровать все равно жутко скрипела. После первого раза отец, тяжело отдуваясь, валился на спину, а мать начинала вылизывать его орудие. Отец недовольно ворчал, говорил «перестань», «не надо», но она не останавливалась. Тогда мой трусливый старик отчаянным усилием приводил себя в нужное состояние, с удрученным выражением лица вставал и снова принимался за труды. Мать была просто каким-то монстром секса. Сколько бы она этим не занималась, ей все было мало. Даже по воскресеньям, когда я возвращался с улицы, иногда видел, как она сидит на диване в гостиной, прильнув к отцовскому плечу, и словно пытается соблазнить его. Сама ее поза в такие моменты была до отвращения непристойной.

Дойдя до этого места, Юноскэ с шумом сглотнул слюну и продолжил:

— Но ты знаешь, что удивительно, несмотря на такое пристрастие к сексу, мать никогда не пыталась окрутить других мужчин. Ее мишенью был только отец. Она словно хотела высосать из него всю жизненную энергию. Он уставал до изнеможения — и от работы врачом, и от работы супругом моей матери. Поэтому, я думаю, он так и не смог научиться ни тому, как надо общаться с детьми, ни тому, как одаривать их своей любовью. Несчастный человек.

Я спросила:

— Твоя мать была красива?

— Божественно красива, — ответил Юноскэ. — Отец до сих пор так считает. Но она и на самом деле скорее принадлежит к разряду красавиц. И фигура у нее совсем не японская.

— Ты, наверное, сильно возбуждался, глядя, как твоя красивая мать занимается сексом?

Я задала этот вопрос в шутку. Но Юноскэ посмотрел на меня, и по его каменному, красивому лицу вдруг пробежала легкая судорога, как будто он страдал нервным тиком.

— Наверное, нет? — торопливо заверещала я. — Понятно. Простоя не знаю… Я никогда не видела своих родителей в такой ситуации.

— Глядя, как они занимаются сексом, я не возбудился ни разу. Ни одного раза.

— Да, но зачем же ты тогда каждый вечер за ними подсматривал?

— Чтобы убедиться, что я действительно родился в результате их сношения. Хотя нет, была еще одна причина. Чтобы увидеть, насколько порочна моя мать. Я подсматривал, внушая себе, что не хотел бы иметь с этой женщиной ничего общего. Заставлял себя смотреть на это развратное, грязное, самое отвратительное в мире создание.

Наверное, Юноскэ стал таким, потому что мать украла у него отцовскую любовь, которой он так жаждал, подумала я, но вслух ничего не сказала. Беспокойно ерзая, Юноскэ закурил сигарету и посмотрел на меня. Его лицо больше не дергалось.

— Счастливый человек ты, Кёко. По тебе сразу видно, что ты девочка из хорошей семьи, воспитанная самым что ни на есть нормальным образом.

— Никакая я не девочка из хорошей семьи.

— Но у тебя хорошее воспитание.

— Да нет же! Что там хорошего! Дочь заурядного служащего…

— Вот это и есть то, что я называю хорошим воспитанием. И с этим нужно просто смириться.

В ответ я молча улыбнулась. Этой улыбкой я давала понять, что все равно не могу с ним согласиться, но, судя по всему, он так и не разгадал мое скрытое послание. Юноскэ мельком взглянул на часы:

— Ой, уже столько? — спохватился он. — Ая-то думал выпью кофе и сразу пойду. Заболтался я с тобой, Кёко.

— Ты домой?

— Нет. Мне надо в университетскую библиотеку, хочу кое-что проверить. А потом встречаюсь с Эмой.

— В Китаяме?

— Нет, в Китаяму мы не поедем. Там Ватару лежит.

— Ватару-сан? А что с ним?

— Вроде простыл. Ничего серьезного. Но если бы ты сходила его проведать, это было бы очень кстати. Парень, похоже, мается от скуки.

Едва справляясь с желанием тут же встать и выбежать из кафе, я сказала:

— Ладно, может и правда схожу.

Юноскэ кивнул, поднялся и надел пальто.

— Ну я пошел.

— Эме привет.

— Хорошо, передам.

На выходе из кафе Юноскэ разминулся с небольшой компанией студентов. Я с нарочитой медлительностью затянулась, аккуратно затушила сигарету в пепельнице и попросила поставить «Канон» Пахельбеля.

Как только я закрыла глаза, передо мной поплыли лица Ватару, Юноскэ и даже лица родителей Юноскэ, хоть я их никогда и не видела. Вдруг, в какое-то мгновение мое воображение превратило родителей Юноскэ в Ватару и Сэцуко. Они лежали на кровати со спинками из старой потемневшей меди и любили друг друга. А в замочную скважину за их глупой возней подсматривал Юноскэ. Увиденное нисколько не возбуждало его. Глаза Юноскэ были мертвы. Но он не уходил. А все смотрел и смотрел в замочную скважину, как два человека занимаются сексом.

Подойдя к чайному домику в Китаяма, я приблизилась к входному лазу и громко спросила:

— Можно?

— Входи! — донесся изнутри голос Ватару. — Это ты, Кёко?

Осторожно отведя в сторону дверь лаза, я взобралась на приступок и стала расшнуровывать ботинки. Отсыревшая обувь была холодна, как лед, и пальцы ног промерзли настолько, что ничего не чувствовали.

Снегопад усиливался. Снежные шапки, вырастающие на листьях бамбука, с шумом шлепались о землю. И каменный фонарь, и плетеная калитка, ведущая в главную усадьбу — все было покрыто снегом, так что с первого взгляда было невозможно определить, что есть что.

— Я слышала, ты простудился? Это правда? — спросила я, входя внутрь и закрывая за собой дверцу лаза. — Сегодня в «Мубансо» случайно встретила Юноскэ, и от него узнала.

Я вручила Ватару купленный мною сверток с мандаринами. Он с радостью принял его и сказал:

— А я как раз думал, как хорошо, если бы ты пришла, — Ватару пристально взглянул на меня. — Чего такой нос красный? Замерзла?

— Я красноносый северный олень.

Ватару усмехнулся и откинул старое одеяло, которое использовалось вместо накидки для котацу.

— Залезай.

Рядом с настольной лампой на маленьком столике-котацу обложкой кверху лежала книга Сэя Ито[37] «Портреты молодых поэтов». Бледный луч выхватывал из темноты лицо Ватару. Он выглядел не очень здоровым, но многодневная небритость придавала его облику какую-то особую мужественность, которую прежде мне замечать не доводилось. Немного стесняясь, я залезла под котацу и, чтобы скрыть свое смущение, дотронулась рукой до лба Ватару.

— У тебя жар.

— Несильный.

— Может быть, лучше лечь?

— Не беспокойся. Наоборот, при небольшой температуре я чувствую себя очень хорошо, будто летаю.

Тетка говорила мне, что от жара помогает отвар из грибов сиитакэ или лук с маринованной сливой, залитый кипятком, и я на полном серьезе собиралась приготовить что-нибудь из этого для Ватару, но в итоге так ничего и не сделала. Ну не тот я человек, чтобы самозабвенно посвящать себя уходу за больным, да, впрочем, и Ватару на это совершенно не рассчитывал. Все что я сделала — это вскипятила воду и развела нам обоим по чашке растворимого кофе.

Я уже не первый раз оставалась в чайном домике наедине с Ватару. Правда, до этого нам удавалось побыть вдвоем лишь весьма непродолжительное время. Обычно это происходило так: я приезжала в гости, мы с Ватару и Юноскэ слушали пластинки, и, пока то да сё, Юноскэ внезапно выходил из дома. Покуда я, не имея ни малейшего понятия о том, куда он направился, беспокойно поглядывала в сторону лаза, по прошествии тридцати-сорока минут, самое долгое через час, Юноскэ возвращался.

Для меня не было большей радости, чем оказаться в чайном домике, когда там не было Юноскэ, но, с другой стороны, Ватару никогда не приглашал меня в гости только потому, что его друга не будет дома. Я объясняла это тем, что они хоть и живут вместе, но дом-то снимает все-таки Юноскэ, а Ватару там не более чем приживальщик, и звать меня во время отсутствия Юноскэ было бы неблагодарно по отношению к нему.

Но в тот день все было по-другому. Юноскэ отправился в университетскую библиотеку, а после этого у него было свидание с Эмой. То есть было ясно, что до вечера он не вернется.

Мы проведем это время вдвоем… Мысль об этом согревала мое порядком озябшее тело, и от этого я чувствовала себя легко и свободно. Попивая кофе, я долго рассказывала Ватару про ссору с отцом, про то, как он меня ударил, и про то, что теперь я не знаю, как он будет относиться ко мне дальше. В отличие от Юноскэ, Ватару выслушал меня без тени насмешки.

— Не бери в голову, — коротко ответил он. — Наплюй ты на этот университет. Нет такого закона, что туда надо идти во что бы то ни стало. И потом, с поступлением в университет ничего не меняется.

— Правда? У тебя при этом ничего не изменилось?

— Нет. В основном ничего.

— Да? А зачем же ты тогда туда пошел?

— Работать не хотелось. Только и всего.

— Как я тебя понимаю! — энергично кивая, сказала я со взрослой интонацией. — Я столько раз над этим думала, что аж тошно. Зачем я иду в университет?

— И ты к чему-то пришла?

— Да, — еще раз кивнув, серьезно ответила я. — Я хочу, чтобы обо мне говорили: хоть она и ужасно негодная девчонка — вместо учебы развлекается, пьет, живет как попало — а все же, видимо, не дура, раз смогла сдать такие сложные экзамены.

— Ты, Кёко, слишком много заботишься о том, как выглядишь в глазах окружающих, — весело улыбнулся Ватару.

Я ответила ему такой же улыбкой:

— Ну, значит, чтобы потешить свое чрезмерное самолюбие, мне пора начинать готовиться к экзаменам. Я действительно хочу поступить в университет.

— Ты собираешься провести еще один год на подготовительных курсах?

— Да. Только у меня нет никакого желания возвращаться для этого в Токио, — ответила я, не вынимая рук из-под одеяла, лежащего на котацу. — Я хочу остаться в Сэндае. Причем насовсем.

Ватару еле слышно вздохнул:

— А отец тебе разрешит?

— Не знаю, но я готова землю носом рыть, чтобы меня только здесь оставили.

— Почему?

Я украдкой взглянула на него. Ватару удивленно скривил губы:

— Почему ты так хочешь остаться в Сэндае?

В его вопросе не было ни малейшей издевки, наоборот, он задал его таким простодушным тоном, будто это маленький ребенок спросил о чем-то своих родителей. Я почувствовала, как к моему горлу подступает комок.

— А ты не понимаешь? — с легкой дрожью в голосе спросила я. — Ватару-сан, ты правда не понимаешь, почему я хочу остаться в Сэндае?

Ватару молчал. Пытаясь скрыть замешательство, я закурила сигарету.

— Ну не понимаешь, и ладно.

Изобразив усмешку, я выпустила струйку дыма. Что бы такое соврать, отчаянно думала я, но ничего путного в голову не приходило.

— Уж не хочешь ли ты сказать, — тихо спросил Ватару, — что не желаешь расставаться со мной?

Я ответила ему пристальным взглядом. Ватару едва заметно улыбнулся и покачал головой.

Почему я сразу не сказала себе, что его улыбка была фальшивой? У меня была масса оснований, чтобы признать, что это была либо откровенная фальшь, либо ничего не значащее выражение дружелюбия, но, несмотря на это, я все же решила поверить этой улыбке. Хотела поверить.

— Да, ты прав, — полушепотом сказала я и закрыла глаза. — Это потому, что я не хочу расставаться с тобой.

Было слышно, как с крыши падает снег. Мы оба не говорили ни слова. Комья снега падали один за одним, глухо ударяясь об землю, и от каждого удара маленькие окна чайного домика начинали дребезжать.

После долгого молчания я открыла глаза. Ватару смотрел на меня.

То, что произошло потом, было на редкость банальным и предсказуемым. Любой парень и девушка в этом возрасте сделали бы то же самое. И если бы это была не я, или на месте Ватару был кто-то другой, мы бы все равно сделали это.

Все условия сошлись воедино. Маленькая комнатка в домике, отрезанном от внешнего мира снежной завесой. Тесный столик-котацу, сидя за которым мы могли ощущать соприкосновение наших тел. Отлучившийся до самого вечера сосед по комнате. Вдобавок к этому бессильная злоба и отчаяние перед неизведанностью будущего. И произнесенное неясными намеками признание в любви…

Ватару принялся снимать с меня одежду. Но делал он это не грубо, как в прошлый раз на моем дне рождения, а, наоборот, с какой-то неземной нежностью. Одежда спадала легко. Мне даже стало стыдно оттого, насколько просто она снималась.

Я сидела, не шелохнувшись. Его обжигающе горячие руки ласкали мою грудь. Долгими ласками он успокаивал меня, уговаривал, а потом осторожно уложил на пол.

Закрыв глаза, я услышала, как Ватару начал раздеваться. Стянул свитер. Расстегнул пуговицы на рубашке. Снял рубашку. Потянул вниз молнию на брюках. Скинул брюки на пол…

Затем он не торопясь улегся на меня сверху. Последовали бесконечно долгие ласки. Из-за чрезмерного волнения мое тело было натянуто, как струна, но я изо всех сил старалась получить удовольствие. Мне казалось, что иначе это будет нечестно по отношению к Ватару.

В комнате, где не было даже печки, а только маленькая жаровня-котацу, стоял жуткий холод, но по всему телу Ватару струился пот. Обнаженным, он выглядел еще более хрупким, чем мне представлялось раньше, и напоминал плоскогрудую девочку-подростка. Однако в этом тщедушном теле таилась определенного рода сила. Я бы даже назвала это мужской силой. Да, Ватару был нежен, но и особенной свободы он мне не давал. Прочно удерживая меня в своих объятьях, он с невероятным упорством пресекал все мои попытки хотя бы немного закрыться от него.

Внезапно Ватару затаил дыхание. Где-то ниже пояса я почувствовала его неуклюжие движения. Смешно, но в этот момент я вспомнила Рэйко. Мне показалось, что совсем близко, прямо под ухом я слышу ее голос: «Надо избавляться!» И вот тогда я впервые поняла, что я на самом деле самая обычная, такая же, как все, простая девчонка.

— Ватару-сан, — прошептала я, — пожалуйста, это у меня первый раз. Поэтому…

Ватару сделал слегка удивленное лицо, но тут же ответил: «Понял», — и некоторое время продолжал ласкать меня. Постепенно я почувствовала, что мое тело начинает расслабляться. Те места, к которым Ватару не прикасался, замерзли и были холодными, как лед, но где-то под кожей, в самой глубине периодически появлялось горячее биение, которое медленно растекалось по всему телу, наполняя меня прежде не виданным дивным наслаждением, словно я погружалась в теплую воду.

Что было дальше, я помню плохо. Ватару вставил мне в вагину палец, а потом начал вводить туда же свой член. Поначалу у него ничего не получалось. Его член то напрягался, то опадал. Когда он становился совсем мягким, Ватару принимался неистово водить по нему рукой. После нескольких неудачных попыток его штука таки оказалась во мне. Я почувствовала легкую боль, которая, впрочем, была совершенно терпимой.

— Кёко, — замерев, прошептал Ватару, — я люблю тебя.

В его голосе слышались торжествующие нотки. Ватару выглядел невероятно сильным и невероятно уверенным в себе. Не мешкая ни секунды, он стал двигать бедрами. Нижнюю часть живота пронзила острая боль, как при месячных. Но я не подала виду. Боль быстро утихла, и ей на смену из глубины тела пришло далекое предвкушение будущего экстаза. Словно рябь невысоких волн это ощущение накатывало на меня, накатывало, а потом снова уходило.

Резко и шумно набрав воздух, Ватару несколько раз прошептал мое имя, в конце горлом прохрипел какое-то слово, которого я не разобрала, и в изнеможении рухнул на меня всей тяжестью своего тела.

Он лежал на мне, истекая потом. В мозгу царило оцепенение, я не могла вымолвить ни слова. Тело было вроде бы моим, но в то же время каким-то чужим, будто меня разделили на две равные половинки.

Перебирая пальцами возле моего уха, Ватару продолжал осыпать меня мокрыми поцелуями. Я медленно открыла глаза. Надо мной чернел потолок чайного домика. Падающий за маленьким окошком снег наполнял комнату бледным синеватым светом. Голова была совершенно пуста. Некоторое время я просто лежала, уставившись в потолок.

Вдруг, в промежутках между натужными вдохами и выдохами, которые издавал Ватару, до меня донесся какой-то слабый шум. Я прислушалась. Посреди звенящей тишины комнаты шум становился все более явным.

Охваченная каким-то инстинктивным страхом, я повернула голову.

Дверь, закрывающая входной лаз, была сдвинута более чем наполовину. Так, что зияющее отверстие образовывало ровный квадрат. Я увидела густо падающий снег. И за этим снегом, который летел, вычерчивая в воздухе рваные косые линии, что-то маячило. В следующий момент я осознала, что это что-то, похожее на бестелесный призрак отрубленной головы, — лицо Юноскэ! Из горла вырвался слабый крик.

Ватару посмотрел на меня, а потом, проследив за направлением моего взгляда, повернулся в сторону лаза. Мне показалось, что воздух в комнате разом заледенел, и осколки этого льда — мелкие и острые, как шипы, — вонзились в мою кожу.

Ватару в одно мгновение слез с меня и глухо простонал:

— Уходи… Сейчас же уходи отсюда!

Юноскэ тут же вскочил на ноги, словно отброшенный невидимой пружиной. Полы знакомого мне короткого твидового пальто развевались, закрывая край четырехугольного отверстия. Он грубо задвинул входную дверь чайного домика, и вскоре нестройный скрип его шагов, убегающих по свежему снегу, затих вдали.

Согнувшись, как креветка, я дрожала, прикрывая грудь обеими руками. Мне не хотелось верить в то, что произошло.

— Он все видел, — сказала я, выбивая зубами мелкую дробь. — Наверное, с самого начала…

— Забудь! — Ватару прижал меня к себе. — Прошу тебя, не думай об этом.

— Нет! — словно маленькая девочка, в голос зарыдала я. — Почему он так сделал? Зачем он смотрел? Зачем подглядывал? Прямо когда мы… когда мы стали…

— Ну, не надо. Не надо, Кёко, — Ватару обнял меня, прижавшись щекой, и кончиками пальцев вытер мои слезы. Всхлипывая при каждом вдохе, я не могла перестать плакать. Я вспомнила, что Юноскэ рассказывал про замочную скважину. Оказывается, он смотрит. Всегда смотрит. Подглядывает через отверстие, как близкие ему люди занимаются любовью.

— Не понимаю, — сбивчиво повторила я. — Юноскэ… он что, такой?

— Нет, — уткнувшись лицом в мои волосы, устало вздохнул Ватару. — Нет, он не такой.

В тот вечер у меня был жар. На следующее утро температура подскочила до тридцати девяти градусов. Обеспокоенная тетка вызвала на дом врача.

Целых три дня я провалялась в постели. Мне снились разные кошмары. Во сне я видела, как занимаются сексом Юноскэ с Сэцуко, Ватару с Сэцуко, и еще Ватару с Эмой. И будто я подсматриваю за ними в замочную скважину. Меня охватывает сумасшедшая ревность, но я не могу отвести глаз. И в этот момент Ватару и Юноскэ с издевательскими ухмылками подходят ближе. Замочная скважина становится темной, и я ничего не вижу. И вдруг я понимаю, что это уже не я подсматриваю за ними, а они наблюдают за мной с другой стороны двери.

Вероятно, в эти моменты я просыпалась от собственного крика, но при этом все еще находилась в лихорадочном полубреду, поэтому даже после пробуждения мне продолжали являться видения. Один раз в этих видениях ко мне в комнату через дверь зашла женщина в белых одеждах. Она вплыла внутрь комнаты и начала кругами ходить вокруг моей кровати. Женщина была безлика и казалась холодной и зловещей. Присмотревшись, я увидела, что вокруг ее шеи обмотана веревка. Я сразу поняла, что это та девушка, которая повесилась в теткином сарайчике. И снова попыталась закричать. Только голоса не было. Это всего лишь сон, твердила я себе. Надо собраться. Прогнать эту нечисть туда, откуда она пришла. Я-то ведь еще жива. Жива!

Скрипя зубами, я начала метаться, как ошалелая. Постепенно мое закованное стальными цепями тело высвободилось. Белая женщина с печальным лицом вышла из комнаты. И когда я уже окончательно проснулась, то обнаружила, что лежу в луже собственного пота.

Начиная с четвертого дня температура стала падать, и я наконец смогла покинуть свое ложе.

— Тебе постоянно названивал господин Домото, — сказала мне тетка, когда я, сидя в гостиной за столиком-котацу, уплетала приготовленную ею рисовую кашу. — Каждый день по два-три раза. Я сказала ему, что у тебя температура и ты спишь, и он очень забеспокоился.

— Хорошо, — только и ответила я.

Внезапно на теткином лице появилась хитроватая улыбка.

— Это что, твой бойфренд? — увидев, что я молчу, тетка, слегка наклонив голову и не сгибая прямой спины, принялась наливать кипяток в заварочный чайник. — Я, знаешь ли, пока еще способна понимать что к чему…

Я подняла голову и посмотрела на тетку.

— Мне это сразу показалось странным. Он ведь и до этого часто звонил, — сдавленно посмеиваясь, продолжила она. — Но, впрочем, ладно. Я не собираюсь рассказывать об этом твоему отцу. Только взамен ты должна пообещать, что никогда больше не будешь с ним ссориться.

— Обещаю, — сказала я. — А еще после окончания школы, прямо с апреля пойду на подготовительные курсы. Я все для себя решила. Целый год буду усиленно готовиться к экзаменам. На этот раз по-честному.

— Как я погляжу, высокая температура пошла тебе на пользу, — тетка протянула мне чашку с чаем ходзи[38]. — Я передам твоему отцу все, что ты сказала.

— Не надо, я сама ему позвоню.

— Это даже лучше, — сказала тетка и принялась исподволь расспрашивать меня о Ватару Домото. Я отвечала ей так, как считала нужным, а когда ее вопросы стали более целенаправленными, сославшись на усталость, прекратила разговор и снова легла в кровать.

Ватару позвонил вечером того же дня, сразу после того, как я закончила весело болтать с Джули, поэтому он застал меня в сравнительно хорошем расположении духа. Мы ни словом не обмолвились о том, что произошло четыре дня назад, и пообещали друг другу, что в ближайшее время обязательно встретимся. Прощаясь, Ватару сказал: «Я люблю тебя». Я почувствовала, как к горлу подступают слезы, молча кивнула и тихо повесила трубку.

8

В марте того же года я снова поступила на сэндайские подготовительные курсы. Тетка потратила немало сил, чтобы убедить отца в необходимости этого шага. Думаю, она поведала ему, что я являюсь единственным утешением в ее унылой одинокой жизни. Из уважения к старшей сестре отец внял ее просьбам и разрешил мне остаться в Сэндае.

Так и получилось, что, даже не попытавшись сдать вступительные экзамены ни в один институт[39], я уже примкнула к классу «провалившихся». В день церемонии окончания школы мы с Джули и Рэйко решились на последнюю хулиганскую выходку, разбросав возле школьных ворот нами же отпечатанные листовки с призывами сорвать предстоящее торжество. Тут же отовсюду понабежали учителя, намереваясь задать нам взбучку, стоявшие поодаль ученицы младших классов стали их поддерживать, из толпы выпускниц раздавались критические возгласы, некоторые родители сердито нахмурили брови — и на какое-то время школьный двор стал похожим на растревоженный улей.

Нам только этого было и надо. Отказавшись участвовать в церемонии, мы покинули школу. Одна второклассница, по виду лесбиянка, которую считали фанаткой Джули, догнала нас на автобусной остановке и вручила предмету своего обожания искусственную бутоньерку в виде розы. При этом она густо покраснела и тут же убежала, не оглядываясь. Мы громко заржали. Сев на подошедший автобус, мы доехали до проспекта Аоба, поели мисо-рамэн в нашей любимой забегаловке, а потом просто бродили по улицам. Джули, которая терпеть не могла слюнявых нежностей и церемонных прощаний, до последнего момента вела себя так, будто это был «самый что ни на есть обычный день». Да и мы с Рэйко от нее не отставали. В конце концов мы сказали друг другу: «Ну, пока!» — и помахали руками на прощанье. И никаких тебе «Будь здорова!» или «Все было классно, девчонки!»

Через неделю Джули уезжала в Токио к своей подруге. Рэйко и я пришли проводить ее на Сэндайский вокзал. Но даже там мы только и делали, что валяли дурака, так и не сказав друг другу ни одного нормального напутственного слова.

Проводив Джули, мы с Рэйко выпили кофе в «Мубансо», поболтали о разной ерунде и вышли на улицу. Я запомнила, что перед расставанием Рэйко со своей обычной слащаво-томной интонацией произнесла: «В добрый час».

— Ой, Рэйко, мне так нравится, когда ты это говоришь! — воскликнула я. — Обещай, что ты всегда будешь говорить мне «в добрый час», а! Пожалуйста!

— Да скажу хоть сто раз, — ответила Рэйко. — Слушай, а мы еще увидимся?

— Само собой. Я еще целый год буду в Сэндае.

— Если честно, то мне немного грустно. Джули уехала, ты будешь готовиться к экзаменам… А меня будто опять выкинули за борт.

— Ну в этом нет ничего страшного, ты же привыкла быть за бортом. Не могу представить себе Рэйко, которая ведет правильную, целеустремленную жизнь.

— Ты хороший человек, — сказала Рэйко, захлопав своими большими сонными глазами. — Я позвоню тебе.

Я пообещала, что тоже буду звонить, и на том мы расстались.

Больше мы с Рэйко никогда не встречались. Летом того же года она, ни слова никому не говоря, неожиданно вышла замуж за врача и уехала с ним в Германию.

Я почти ничего не знала о ее муже. Поговаривали, что он был старше Рэйко на десять лет, выпускник медицинского факультета университета Тохоку, маленький, толстый, рано облысевший мужчина, который на фоне своей жены становился незаметным и совершенно не смотрелся.

Поначалу мне казалось, что Рэйко не говорила ни мне, ни Джули о своей свадьбе именно потому, что ее жених был маленьким, толстым и лысым. Ни для кого не было секретом, что противоположный пол Рэйко прежде всего оценивала по красоте.

Но много позже я узнала, как сильно я ошибалась. Оказывается в тот день, после того, как мы проводили Джули, а затем расстались около кафе «Мубансо», Рэйко села на поезд, идущий из Сэндая в Ямагату, доехала до Ямагаты, отправилась в горы, в то время еще покрытые снегом, и там попыталась покончить с собой. Однако самого страшного удалось избежать, поскольку доза принятого лекарства оказалась несмертельной, а еще потому, что хозяин маленькой гостиницы, в которой Рэйко остановилась по приезде, почуял неладное и сообщил в полицию, которая всю ночь разыскивала ее в лесу.

Об этом происшествии в местной газете была даже дана маленькая заметка, но никто из сэндайских знакомых Рэйко не обратил на нее внимания. И вот получается, что после двух попыток самоубийства, обе из которых были неудачными, Рэйко по какой-то ей одной ведомой причине, никому ничего не говоря, решила уступить давним и настойчивым ухаживаниям этого доктора и выйти за него замуж.

Это было очень в ее духе. В конце концов она ведь привела в действие свой «новый способ умереть» в стиле Рэйко, о котором рассказывала мне когда-то: «зимой в горах жевать Гиминал или Броварин, пока во рту не станет сладко». Лишь из-за незначительной оплошности эта попытка не увенчалась успехом, и Рэйко пришлось прямо на полпути полностью переписывать сценарий. Но больше всего ее разозлило, что мужчина, которого это в первую очередь должно было взволновать… мужчина, который всю оставшуюся жизнь обязан был тащить на себе крест ее самоубийства… в общем, он отреагировал совсем не так, как она предполагала, и поэтому Рэйко в отчаянии доверила свою жизнь маленькому и толстому врачу с ранней лысиной. По крайней мере я предполагаю, что примерно так все и было. Рэйко не могла жить, если с ней рядом не было мужчины. Какого угодно, только бы мужчины.

Даже не знаю, было ли у нас с Рэйко какое-то духовное родство. Когда я в ней больше всего нуждалась, когда я решилась рассказать ей все без утайки и спросить ее совета, она уже уехала из Японии. В глубине души я никогда не была склонна целиком полагаться на своих друзей. Видимо, и Рэйко тоже относилась к такому типу людей. Она отдалилась от меня, так и не приоткрыв завесу над своим главным секретом — что же на самом деле так настойчиво подталкивало ее к смерти.

По характеру Рэйко и я были схожи, как негатив и позитив одного и того же фотоснимка. Почти не зная внешнюю сторону мира, она досконально изучила его изнанку, а у меня все было совсем наоборот. Я знала то, что было на поверхности, и как-то усвоила науку выживания, но об этой самой хаотической изнанке я к своему стыду не знала ровным счетом ничего.

В то время, когда мы более всего нуждались друг в друге, когда нам следовало бы встречаться и встречаться бессчетное количество раз, мы с Рэйко до последнего расходились разными дорогами. Впрочем, это не означает, что я стала с недоверием относиться к самому понятию дружбы. Я любила Рэйко, и даже сейчас, хотя мы уже не встречались двадцать лет, я по-прежнему скучаю по ней и могу ярко представить себе ее лицо.

С тех пор, как я начала ходить на подготовительные курсы, почти все время, свободное от свиданий с Ватару, я стала тратить на учебу. Мне совершенно не претило посещать занятия с толпой таких же, как я, не сумевших никуда поступить выпускников, где мы все, как селедка в бочке, сидели плечом к плечу на жестких деревянных стульях, расставленных равнодушными рядами. На этих курсах я была всего лишь одной из многих, и никому не было до меня никакого дела — пропускала ли я занятия, опаздывала ли в класс или во время урока с отсутствующим видом думала о чем-то своем. Вокруг меня не было ни тех, с кем мне хотелось бы враждовать, ни тех, к кому бы я испытывала симпатию, ни тех, кто мог бы сказать что-то такое, над чем бы я потом долго размышляла. Я в полном одиночестве высиживала лекции, а когда они заканчивались, оставалась в пустой аудитории, чтобы позаниматься самостоятельно, затем шла в расположенную неподалеку кафешку, где брала себе порцию спагетти по-неаполитански, залитых ядовито-красным кетчупом, и снова возвращалась в аудиторию.

В одном классе со мной был знакомый парень, которого искалечили на демонстрации, поэтому он приходил на занятия обмотанный бинтами с костылем под мышкой, а еще одному парню в стычках у деревни Санридзука[40] выбили четыре передних зуба, и теперь его распухший фиолетовый рот был растянут в постоянной ухмылке. Иногда они подходили ко мне и говорили что-то вроде: «Привет, Нома-сан! Гляди-ка, а мы с тобой одного поля ягоды!» — но я предпочитала с ними не связываться.

Изредка… ну просто совсем-совсем редко… по пути с курсов я заглядывала в парк Котодай на фестивали антивоенных песен. А когда я видела колонны демонстрантов, меня насквозь пронзало какое-то необъяснимое возбуждение — хотелось тут же все бросить и нырнуть в эту толпу. Но в итоге я опять направлялась к письменному столу, чтобы продолжить зубрежку дат из японской истории и английских словосочетаний. Все мои цели были до тошноты ясны и понятны.

Я замечала, что, пытаясь отгородиться от мыслей о разных посторонних вещах, я все больше изолировала себя от эпохи, в которую жила. Хотя, даже если это так, ну и черт с ним! В конце концов не может же человек и день и ночь только и делать, что размышлять об окружающем его мире. Когда-то приходится погружаться в обыденность. Порой я представляла, как, погрузившись в эту самую обыденность, я мягко качаюсь на волнах, подобно утопленнику, и сама же посмеивалась над собственными фантазиями. Представлять себя утопленницей было на удивление приятно. Волны были бурными и порой холодными, но труп ведь ничего не ощущает. Он только ждет, когда его, фиолетового и распухшего, прибьет к какому-нибудь незнакомому берегу.

Большую часть времени в будние дни я проводила, передвигаясь между домом тетки и подготовительными курсами. При этом, насколько я помню, с Ватару мы тогда тоже встречались почти каждый день, но как мне удавалось выкраивать время для этих свиданий — ума не приложу. По всей видимости мы каким-то образом связывались и назначали встречи после окончания моих курсов в парке или в кафе, чтобы побыть вместе пусть даже непродолжительное время.

После того инцидента с Юноскэ я стала реже заходить в чайный домик в Китаяме, но, как правило, пару воскресений в месяц все же проводила там. В домике постоянно торчала Эма, поэтому нам с Ватару никогда не удавалось остаться наедине.

Когда мы хотели побыть вдвоем, то оставляли Эму и Юноскэ, а сами шли в маленькую почасовую гостиничку для влюбленных пар, расположенную в районе Какёин. Гостиничка была чистая, с миниатюрными уютными комнатками и очень тихая. Там мы проводили около двух часов во взаимных ласках и занятиях сексом.

Как же счастлива была я тогда! Пусть это время пролетело мимолетной вспышкой фейерверка, но никогда после «периода влюбленности в Ватару» я уже не чувствовала себя такой счастливой, потому что тогда мне казалось, что Ватару окончательно отдалился от Сэцуко и Юноскэ и теперь в его жизни есть только я.

Лежа на сыроватом матрасе в гостиничной комнате, Ватару задавал мне множество вопросов. Он начинал расспрашивать о моем детстве, о начальной школе, об отце и матери, о сестре… потом его вопросы становились более глубокими и конкретными, и в конце концов мы переходили на историю моей жизни в целом. Забыв о времени, я отвечала на каждый его вопрос. Мне было приятно, что меня кто-то о чем-то спрашивает. Неважно о чем. От одной лишь мысли, что взгляд Ватару сейчас обращен только на меня, по моему телу пробегала счастливая дрожь.

Много позже я не раз задумывалась, что на самом деле чувствовал тогда Ватару, обнимая меня, приставая ко мне с расспросами и предаваясь безудержному веселью? Как бы то ни было, вел он себя очень естественно и очень страстно. Даже если забыть, что я была всего лишь восемнадцатилетней девочкой, я все равно и вообразить не могла, что после того, как Ватару сжимал меня в объятьях, после того, как он снова и снова засыпал меня вопросами, желая узнать меня всю до мелочей, после того, как он целовал меня и счастливо улыбался, — что после всего этого, оставшись в одиночестве, он мучился душевной болью, не зная, что ему делать дальше, и до крови кусал себе губы.

Но только ли моя восемнадцатилетняя неопытность виновата в том, что я не могла ничего разглядеть? Думаю, дело не в этом. Если бы на моем месте была женщина, которая спала с тысячью разных мужчин и тысячу раз влюблялась, даже она, встречаясь с Ватару, вряд ли поняла бы, что это всего лишь умелый спектакль.

Несметное количество раз я говорила ему нелестные вещи о Юноскэ. Называла того странным и неискренним человеком, и просто мерзким вуайеристом. И даже говорила, что в Юноскэ есть что-то такое, из-за чего ему сложно доверять, и я не понимаю, почему Ватару считает его своим лучшим другом.

При этом Ватару старательно поддакивал, а иногда даже приводил в пример эпизоды, которые подтверждали мою критику. Один раз он признался, что Юноскэ определенно не из тех друзей, с которыми чувствуешь себя легко и свободно. Сейчас я понимаю, что скорее всего в эти моменты он тоже играл, но тогда я твердо верила, что на самом деле в глубине души Ватару недолюбливает Юноскэ, и поэтому столь охотно соглашается со всеми неприятными словами в его адрес. Его поведение льстило моему дурному самолюбию, и с каждым днем мои нападки на Юноскэ становились все более резкими.

Юноскэ же, по крайней мере внешне, продолжал общаться со мной как ни в чем не бывало. Я настолько не ощущала никаких изменений, что порой сомневалась, не привиделось ли мне все в тот день, когда валил снег.

Он по-прежнему что-то рассказывал своим сухим, немного циничным тоном, был в меру обходителен с Эмой, когда та начинала простодушно ластиться и прижиматься к нему, то замыкался в угрюмом молчании, так что никто не мог догадаться, что у него на уме, а то вдруг выдавал какую-нибудь скабрезную шутку и сам же громче всех над ней хохотал.

Я не однажды порывалась спросить у Юноскэ, почему он тогда подглядывал за нами, но каждый раз не зная, как начать разговор, в конце концов бросила эту затею. Противное, гнусное происшествие, случившееся тогда, во время снегопада, тягостным гнетом легло на мою душу, однако искать способ избавления от этого гнета у самого виновника происшествия тоже как-то глупо, так что ничего не поделаешь.

Я старалась думать, что человек по имени Юноскэ ровным счетом никак не причастен к отношениям между мной и Ватару. Ведь я любила Ватару, а не Юноскэ. Да, они живут вместе, но это вовсе не означает, что я должна переживать из-за того, что Юноскэ подсматривал за нашим совокуплением. А если Юноскэ посмеет еще глубже втесаться в наши отношения с Ватару, мы оба будем вправе и вовсе выбросить его из нашей жизни, способы найдутся. Так я думала.

Но если уж кто-то и в самом деле изменился, то это был не Юноскэ, а Эма. Закончив старшую ступень школы для девочек М, она далее по восходящей отправилась прямиком в женский колледж. Но почему-то при этом в ней совершенно перестала ощущаться та особая молодая свежесть, которая обычно свойственна юным студенткам. Отчасти это было из-за того, что после поступления в колледж Эма начала делать более густой макияж, и ее одежда, которую она приобретала на деньги, выкачанные из отца, тоже стала какой-то слишком взрослой. Но дело было не только в этом. Я не могу это толком объяснить, но Эма производила такое впечатление, будто она из яйца сразу превратилась в прекрасную бабочку, минуя стадию куколки. Это можно назвать… неожиданным эротизмом, который возник внезапно, перескочив сразу через несколько ступенек формирования. Вряд ли Эма сама это осознавала, но всегда и в любом месте она выглядела такой до неприличия взрослой, что иной раз не верилось, что мы с ней одногодки.

Наверное, она изо всех сил старалась дотянуться до Юноскэ. Стоило ей раскрыть рот, как она снова становилась маленькой девочкой Эмой, но когда она молчала, создавалось ощущение, что она витает в таких далеких мирах, какие мне и не снились.

Не проходило дня, чтобы Эма не нашла повода увидеться с Юноскэ. Если им не удавалось вместе пообедать, они встречались за ужином. Не получалось поужинать — она вечером заявлялась в чайный домик в Китаяме, хотя знала, что там Ватару, после чего намеками всячески старалась его куда-нибудь выпроводить. Эма не находила себе места, если хотя бы раз в день ей не удавалось узреть лик ее возлюбленного. Она вела себя так не потому, что хотела обольстить Юноскэ и сделать его своей собственностью. Эма на самом деле была по уши в него влюблена. Как-то раз она сказала мне:

— Мне сущим адом кажутся те дни, которые мы с Юноскэ-сан проводим порознь. Я ничего не могу делать, ни о чем не могу думать. Все, что мне нужно — увидеться с ним. Хоть на секундочку. Это, наверное, очень глупо звучит. Ну и ладно, считайте меня дурой. Юноскэ может сердиться на меня, говорить, что я ему в тягость, все равно хочу быть рядом с ним. Не знаю, поймешь ли ты меня, Кёко. Но у меня нет ни капли собственного достоинства. Более того, если вдруг Юноскэ скажет: «Я тебя больше не люблю! Ты мне надоела и я хочу с тобой расстаться», — я уже знаю, что отвечу. «Нет». И все. Любая мало-мальски гордая женщина, услышав такое от любимого мужчины, скорее всего разозлится и скажет что-нибудь вроде «Да и пошел ты!», правда? Или расплачется и начнет осыпать его упреками. Я никогда так не сделаю. Какая может быть гордость, если речь идет о Юноскэ! Я давно рассталась с этой жалкой гордостью. Какие бы слова он мне не говорил, я все равно буду с ним, как и прежде. Ничего не изменится.

— А если Юноскэ-сан куда-нибудь сбежит, и ты не будешь знать куда? — спросила я. Эма улыбнулась:

— Я не дам ему сбежать, — сказала она. — Об этом я позабочусь. Человек, лишенный гордости, способен на все.

— Но как? Ты слабее его. Не собираешься же ты свалить его на землю и связать веревкой?

— Способов много. Например, пока он спит, можно раздеть его догола и спрятать всю одежду, нижнее белье, ботинки… Тогда он точно не сможет выйти на улицу.

Я заинтересованно кивнула. Выходит, Эма была такой упорной, потому что вбила себе в голову, что любовь не обязательно предполагает взаимное духовное родство. Абсолютно нелепая и неубедительная теория, хотя мне казалось, что где-то в глубине души я понимаю Эму. Я завидовала тому, с какой отважной настойчивостью она толкала свою точку зрения, не обращая внимания на то, что порой ее эмоции явно перехлестывали через край.

Покончив со старшей школой, мы с Эмой очень быстро сдружились. Нам крайне редко удавалось проводить сколько-нибудь долгое время наедине друг с другом, поскольку все ее мысли были заняты Юноскэ, а мои — Ватару, и к тому же я училась на подготовительных курсах. Но регулярно, раз в неделю в доме у тетки обязательно раздавался телефонный звонок от Эмы.

Начав говорить по телефону, Эма не могла остановиться. Болтали мы исключительно о разной ерунде. Наши разговоры, столь же обильно усыпанные шутками, как и те беседы, которые, будучи старшеклассницей, я вела по телефону с Джули и Рэйко, могли продолжаться бесконечно. Эма болтала, потому что ей не хотелось первой заканчивать разговор, и еще потому, что ее собеседником была я, то есть она могла спокойно рассказывать мне все, что заблагорассудится.

Потом тетка начинала хмурить брови. Боясь рассердить ее, я сама подводила наш разговор к концу. Обычно Эма все сразу понимала и каждый раз прощалась одними и теми же словами: «Ой, правда, извини! Заболтала я тебя. Ну что, тогда пока. Встретимся в Китаяме».

Я много раз намеревалась рассказать ей, что Юноскэ видел, как мы с Ватару первый раз занимались сексом. Разумеется, добавив, что это была чистая случайность, чтобы Эма не подумала ничего плохого.

Такому человеку, как Эма, вполне можно было рассказывать подобные вещи. Она не стала бы ужасаться, поднимать шум или бежать к Юноскэ за объяснениями. Просто восприняла бы это, как забавный эпизод, не более того, и через несколько часов уже забыла бы об этом разговоре. Важнее всего для нее было то, что Юноскэ вообще есть, а что он там видел, что чувствовал — этим она особенно не интересовалась.

Я много о чем хотела рассказать Эме: и о Ватару, и о себе, и о странных отношениях между Ватару и Сэцуко… Если бы в тот злополучный августовский вечер, когда гремела гроза и бушевал ливень, я неожиданно не заявилась бы в чайный домик в Китаяме и не увидела бы того, что мне довелось увидеть, я уверена, что рассказала бы ей все, что хотела. К тому времени я уже на самом деле полюбила Эму.

Джули умотала в Токио, и от нее не было ни слуху ни духу. Я пробовала звонить по домашнему номеру Рэйко, не зная, разумеется, ни о том, что она хотела покончить с собой, ни о ее замужестве, но мне каждый раз отвечали, что «Рэйко уехала в деревню». Из-за этого в то время у меня было такое ощущение, будто все меня предали. Мне очень не хватало человека, которому я могла бы излить душу.

Наверное, Эма, которая знала и Ватару, и Сэцуко, и об отношениях между Ватару и Юноскэ, пожалуй, лучше всех могла бы выслушать и понять мои откровения. Я абсолютно уверена в этом.

Но к тому времени, когда случились все дальнейшие события, я еще не успела поведать Эме ничего из своих наивных размышлений. Я была в панике, на грани помешательства, и про Эму даже думать забыла. Все друзья начисто выветрились у меня из головы. Я была одна и в одиночестве отчаянно думала, что мне делать дальше. Только спустя много времени я вспомнила про Эму. А следовало бы вспомнить раньше. Именно ей следовало бы признаться во всем в первую очередь. Так надо было поступить. И чувство раскаяния и вины оттого, что я этого не сделала, не покидает меня даже сейчас, через двадцать лет.

В тот день… это был конец августа, суббота… с самого утра из-за приближающегося тайфуна стояла скверная погода. Тетка собиралась поехать на озеро Товада: там она договорилась встретиться с какой-то старой подругой из префектуры Акита, с которой они были знакомы еще со школьной скамьи, чтобы вместе остановиться в гостинице на берегу озера. Но в то утро она всячески пыталась отложить свой отъезд.

— Посмотри-ка, сегодня вечером в Тохоку обещают сильный дождь и бурю. Все-таки я думаю, эту путешествие стоит перенести.

— Но вы же не собираетесь плавать в озере. Да и гостиница уже заказана, может лучше поехать? Вы ведь так давно не встречались с этой своей подругой.

Я настойчиво убеждала тетку отправиться в путешествие во что бы то ни стало. Объяснялось это просто: давно прознав, что тетки в этот вечер не будет дома, я планировала позвать Ватару и оставить его у себя до самого утра следующего дня. Ватару я об этом, разумеется, уже рассказала, поэтому вечером он собирался прийти ко мне в гости. Так что тайфуны тайфунами, а менять свои планы на этот день мне совершенно не хотелось.

— Так-то оно так, — вздохнула тетка, переключая каналы телевизора в поисках очередного прогноза погоды, хотя все прогнозы в тот день были одинаково неутешительными. — Но, может быть, в такой день все-таки не стоит ехать. Зачем обязательно встречаться на Товаде? Можно и здесь прекрасно поговорить, вспомнить молодость. Точно! Приглашу-ка я ее в Сэндай.

— Человека, который живет в Аките, специально приглашать в Сэндай? Но это же неудобно, тетя! В таком случае уж лучше вам отправиться в Акиту.

— Так-то оно так, — снова повторила тетка. В конце концов она решила, что отказываться от гостиницы и созваниваться с подругой, чтобы изменить планы, слишком хлопотно, поэтому, с беспокойством поглядывая на небо и усилившийся ветер, она вызвала такси и уехала.

В тот день я не пошла на подготовительные курсы, а вместо этого после обеда засела за учебники. Ближе к вечеру я сходила в ближайший магазин и купила продукты для ужина. И как раз, когда я начала возиться на кухне, подул очень сильный ветер вперемешку с дождем, так что все окна в теткином доме начали издавать неприятный дребезжащий звук. Но мне было не до тайфуна. Застелив столик в гостиной кружевной скатертью, я поменяла чехлы на напольных подушках. Затем прибрала кровать в своей комнате, почистила туалет и положила на умывальник новое мыло.

Состряпав подливу из говядины в соусе «карри» — единственное блюдо, которое я умела хорошо готовить, — я взяла Могу и в надежде, что по пути встречу Ватару, вышла на забрызганную дождем улочку. Обычно я осторожничала, помня, что соседи могут запросто нашептать тетке, что в ее отсутствие я вожу к себе парней, но в тот вечер все предусмотрительно закрыли ставни, чтобы защититься от ветра, поэтому вокруг стояла тишина.

Дважды пройдя по улочке туда и обратно, я попробовала дойти до автобусной остановки. Но Ватару не было видно. Пришлось идти обратно домой. Я привязала Могу в сарайчике, дала ему еды и вернулась в свою комнату. Было уже семь часов, и за окном нависли сумерки, которые из-за тайфуна отсвечивали необычным тусклым сиянием.

Ватару обещал прийти в половину седьмого, но уже наступило полвосьмого, а он все не появлялся. Ровно в восемь в гостиной зазвонил телефон. Я опрометью бросилась к нему, но голос в трубке принадлежал не Ватару. Звонила тетка. Неожиданно забеспокоившись, как я там, она стала давать мне разные советы: чтобы я зажгла свечи, если отключится электричество, или чтобы бежала к соседям, если мне станет страшно — но я ее почти не слушала.

В восемь сорок пять по каналу «Эн-Эйч-Кей» вышел экстренный выпуск новостей под названием «Срочная информация о тайфуне», в котором сообщили, что в префектуре Мияги ожидаются ливневые дожди с грозами и ураганный ветер. Дождь усиливался. В комнате с наглухо закрытыми ставнями висела липкая духота. Только что поменянные чехлы на напольных подушках впитывали пот и мгновенно становились сырыми. Бесцельно бродя по дому, я вышла в прихожую, прислушалась, нет ли каких звуков за дверью, вновь вернулась в гостиную и посмотрела на настенные часы.

Девять часов, девять пятнадцать… Я уже не находила себе места, в голове роились разные мысли: наверное, у него появились непредвиденные дела, и он не смог прийти, думала я и тут же одергивала себя — да нет, это невозможно, что бы ни произошло, он обязательно позвонил бы… это значит случилось что-то такое, что он не может даже позвонить. Я представляла себе, как он лежит, раздавленный огромной вывеской, поваленной порывами урагана, или как его сбивает машина, потерявшая управление на скользкой от дождя дороге. Когда стрелка дошла до половины десятого, я решилась и, схватив кошелек, выбежала из дому.

Впоследствии меня долго не оставляла мучительная мысль: как бы все повернулось, если бы в чайном домике у Юноскэ был телефон? Если бы там был телефон, я позвонила бы Ватару, он бы подтвердил, что у него внезапно изменились планы, и я бы в расстроенных чувствах поедала перед сном остывшую подливу. И я бы никогда специально не отправилась к ним в Китаяму. Лучше бы я сидела весь вечер дома, обуреваемая сумасбродными фантазиями, и доверху заполняла окурками пустую банку из-под консервированных персиков.

Хотя, что теперь сожалеть о том, что в комнате у Юноскэ не было телефона. В то время редкие студенты, квартировавшие в одиночку, могли похвастаться такой удобной штукой как телефон. Срочные сообщения, как правила, передавали через домовладельца. Существовали еще вроде дома со съемными квартирами, где в общем коридоре устанавливали телефоны-автоматы, но в Сэндае таких было мало. А Юноскэ вообще жил в чайном домике и со своим хозяином, зубным врачом Андо, никаких отношений не поддерживал. Позвонить господину Андо и попросить его позвать к телефону Юноскэ или Ватару было практически невозможно, разве что за исключением совсем уж острой необходимости, но я об этом даже не помышляла.

На улице бушевал тайфун, но я плохо помню, насколько сильно лил дождь и дул ветер. В мозгу свербила лишь одна мысль: наверняка с Ватару приключилось какое-то несчастье, и он попал в больницу. Отправившись в Китаяму, я надеялась что-нибудь узнать. По крайней мере можно было расспросить Юноскэ. Ухватившись за эту мысль, я выбежала на проспект и довольно долго шла пешком под проливным дождем в поисках свободного такси.

Когда мне наконец удалось его поймать и доехать до Китаямы, время на часах подходило к десяти тридцати. Я попросила остановить машину перед зубоврачебной клиникой Андо, расплатилась с водителем и нырнула в дыру, проделанную в живой изгороди.

Дождь и ветер в клочья разрывали беспросветную темень заднего двора усадьбы, куда уличный свет уже не доставал. Ветви деревьев издавали жуткие свистящие звуки. Где-то вдалеке гремел гром, время от времени темное небо озарялось бледными вспышками молний. Водрузив над головой полураскрытый зонтик, я не помня себя побежала по блестящим от воды каменным плитам.

Из окон стоящего поодаль главного здания усадьбы пробивался еле заметный свет. Сквозь переплетение ветвей, гнущихся под порывами ветра, этот свет казался роем блуждающих огоньков. Заросли бамбука оглушающе шелестели. Вспышки молний и раскаты грома раздавались все чаще и чаще. Косые струи дождя начали бить откуда-то сбоку, так что зонтик превратился в совершенно бесполезную обузу. Насквозь промокшая от шеи до пяток я остановилась в двух шагах от чайного домика.

Главный свет в домике был погашен. Тускло светилось лишь маленькое окошко. Посреди этого убаюкивающего мерцания виднелся раскачивающийся из стороны в сторону силуэт. Как будто какое-то насекомое попало в луч бумажного фонаря и теперь крупной тенью отражалось на стене.

В тот момент я ничего не заподозрила. Что такого, если человек, находясь в тесной комнатенке, решил зажечь свечу? Может быть, у них не стало света, потому что тайфуном оборвало электрические провода, думала я. Меня гораздо больше волновало то, что в домике явно кто-то был. И если предположить, что эти кто-то — Юноскэ и Эма, то что я должна делать, когда узнаю, что Ватару с ними нет? Только об этом я и думала.

Мне было неловко врываться к ним и начинать расспрашивать этих двух голубочков, воркующих у пламени свечи, о том, где сейчас Ватару, почему он не пришел ко мне, да не случилось ли с ним чего страшного? Но даже если они не знают, где Ватару, неужели отправят меня обратно домой в такую собачью погоду? По крайней мере не раньше чем мы выкурим по сигаретке. А мне совсем не хотелось нарушать Эмины планы. К тому же, до смерти переживая за Ватару, я была совершенно не расположена изображать фальшивое спокойствие и вести с Эмой и Юноскэ бесполезные разговоры.

И в тот момент неожиданно… то есть как-то совершенно ни с того ни с сего… в моей голове промелькнула страшная догадка. А что если у Ватару есть другая женщина? Более зрелая и более красивая, чем девочка Кёко Нома. И если Ватару заранее предупредил Юноскэ, который только один об этом знает, что сегодня он не пойдет ко мне, потому что встречается с этой женщиной…

Странно, но до того момента мне и в голову не приходило, что у Ватару может быть другая. Если не считать Сэцуко, то я ни единого раза не заподозрила его в посторонних связях с женщинами.

Я с шумом сглотнула слюну. Неужели это возможно, думала я, и эту мысль тут же сменяла другая — в каком же дурацком и жалком положении я оказалась. Будь у меня возможность обдумать все это в более спокойной обстановке, я бы нашла выход, но тут я стояла, ошеломленная, посреди бури, в полной растерянности, совершенно не зная, что делать дальше.

Сложив вырывающийся из рук зонтик, подгоняемая ливнем и ветром я пошла к чайному домику. Земля гудела от оглушительных раскатов грома, которые, казалось, на клочки раздирали небо, но мне не было страшно. Надо увидеть Юноскэ, убеждала я себя, спросить его, где сейчас Ватару, узнать, что произошло сегодняшним вечером. «Я рассталась с этой жалкой гордостью», — вспомнила я слова Эмы. Точно! Она абсолютно права. Отбросив гордость, человек становится способным на все.

Намокшие волосы, растрепавшись на ветру, липли к щекам. Я подошла к маленькому квадратному лазу. Скользящая дверь была наполовину сдвинута в сторону. Внутри комнаты виднелся дрожащий огонек свечи. По небу пробежала молния, и вслед за ней со страшным грохотом землю сотрясли удары грома такой чудовищной силы, что можно было тут же на месте оглохнуть. Я съежилась от страха, но не остановилась. Зайдя под навес крыши, я низко наклонилась и взялась рукой за край двери…

Два бледных тела сплетались, окруженные сияющим ореолом от пламени свечи. Я не то чтобы совсем не поняла, что происходит. Нет, разумеется, я такого никогда не видела, и даже толком не слышала. Не припомню и чтобы я об этом с кем-то говорила. Просто знала, что на свете существует и такая любовь.

Утратив дар речи и способность думать, я, тем не менее, не свалилась без чувств и не закричала. Просто стояла не шелохнувшись.

Огонь на свече покачнулся, и Ватару, которого сзади крепко обнимал Юноскэ, медленно повернул голову в сторону лаза. На его лице, покрытом каплями пота, было такое выражение, словно он испытывал невыразимое блаженство и в то же время страдал от мучений. Глаза его были открыты, но, похоже, меня он не замечал.

Дождь, ветер и раскаты грома не позволяли услышать ни шумного дыхания юношей, ни звуков от соприкосновения их тел. Ватару перевел взгляд в пространство и, отведя ладони назад, ухватил Юноскэ за мускулистые руки. Поза, в которой они совокуплялись, тут же разрушилась, как будто этим движением Ватару подал какой-то условный знак. Не ложась на пол, они медленно повернулись друг к другу и обнялись. Юноскэ сидел ко мне спиной, а Ватару, положив голову ему на плечо, обратился лицом в мою сторону.

Сверкнула молния. Комната чайного домика озарилась голубым светом и на мгновение стала похожа на дно плавательного бассейна. Блуждающий в пространстве взгляд Ватару описал дугу и спокойно остановился прямо на мне.

Это длилось не больше секунды. Я увидела, как напряглось его тело.

Наверное, он что-то воскликнул. Может быть, мое имя. Или нет, скорее всего, это было имя Юноскэ.

Но я не успела услышать его крик. В следующее мгновение, обливаясь слезами, я уже убегала с заднего двора усадьбы, где вовсю неистовствовала буря.

9

Последний автобус уже давно ушел, а искать такси не было сил. Я бежала под дождем, останавливалась, чтобы отдышаться, и снова бежала. Через какое-то время я обнаружила, что стою на улице четвертого северного квартала.

Зайдя в прихожую теткиного дома, я тут же пришла в себя. Спицы на моем зонтике погнулись от сильного ветра, поэтому я вымокла с головы до ног, будто не раздеваясь прыгала в море. Уперевшись руками в цементный пол, я опустилась на четвереньки. В груди и в горле чувствовалась крупная дрожь от подступающих рыданий. Я плакала, шумно заглатывая воздух, как будто меня рвало. Плакала, плакала и не могла наплакаться.

Проплакав некоторое время, я пошла в ванную комнату и сняла с себя всю одежду. Нагревать ванну не хотелось, поэтому я просто присела рядом и, зачерпывая холодную воду шайкой, стала поливать ее себе на голову. Я не отдавала себе отчет в том, что делаю, и не знала, что я намерена делать дальше. Просто хотелось чем-то себя занять. Хотелось причинить себе боль, встряхнуться, и я лила на себя эту воду, покуда не начала дрожать от холода, а затем, отряхивая мокрые волосы, снова заплакала.

Я вышла из ванной, обернулась сухим полотенцем, после чего выкурила подряд три сигареты. И дождь, и ветер становились все сильнее и сильнее. По всему дому раздавалось надоедливое дребезжание, но в моей голове царило пугающее спокойствие и пустота.

Видимо, именно такое состояние имеют в виду, когда говорят, что человек не может ни о чем думать. К горлу беспрерывно подступали рыдания, слезы катились градом, однако это не было связано ни с шоком, ни с отчаянием, ни с ощущением пустоты, ни с чем-либо другим, поддающимся разумному объяснению. Более того, мне казалось, я уже и сама забыла, что меня так расстроило.

Как была, в полотенце, намотанном на мокрое тело, я прошла в свою душную комнату и нырнула в постель. Но сколько бы я ни делала глубоких вдохов, сколько бы ни утыкалась лицом в подушку, ощущение того, что все это происходит на самом деле, не возвращалось. Прикосновения к сухой поверхности тонкого летнего одеяла, запах ультрафиолета от высушенной на солнце подушки, и даже стоны, время от времени вылетавшие из моей груди, — все это казалось каким-то нереальным, как будто я смотрела фильм.

Я боялась, что на смену этому придет чувство настоящей мучительной боли. Мне хотелось вечно скитаться по этому нереальному кошмару. Стараясь оттянуть момент, когда мне придется посмотреть в лицо действительности, я до неприличия долго валялась на кровати в неуклюжей позе, как будто я была мертвецки пьяна.

Сколько же времени я так лежала? Потом из сада донеслось негромкое рычание Могу. Из-за ветра казалось, что он находится совсем близко. Могу продолжал угрожающе рычать, а потом пронзительно залаял.

Раздался дверной звонок, и я, спохватившись, вскочила с кровати. Только в этот момент я полностью вернулась к реальности. Некоторое время я сидела без движения, словно находилась в воздушной яме, очнувшись от одного долгого кошмара и готовясь погрузиться в другой.

Дверной звонок прозвенел два раза и после короткой паузы — еще раз. Могу заливался лаем, как сумасшедший. Тут только я вспомнила о том, что на мне нет никакой одежды. Сбросив полотенце на пол, я открыла шкаф. В спешке натянула первые попавшиеся трусы и надела через голову платье в цветочек. Только я собралась застегнуть молнию на спинке платья, как в дверь настойчиво постучали. Я уже знала, кто стоит за этой дверью.

Молнию заело на середине. От досады я прикусила губу. Видимо, слишком сильно, потому что на кончике языке я почувствовала вкус крови. Внезапно мне стало так тоскливо, будто вся накопившаяся во мне грусть прорвала невидимую плотину и разлилась по телу. Перед глазами всплыли слившиеся в объятьях фигуры Ватару и Юноскэ. Эта картина была настолько яркой, что даже сейчас у меня возникает иллюзия, будто я воочию наблюдаю эту сцену. Не убирая рук от молнии на платье, я опустилась на пол.

Гомосексуалисты… почему-то это слово мне тогда не вспомнилось. Все, что я чувствовала — это жгучую ревность к глубоким отношениям между Ватару и Юноскэ, раскаяние, ненависть… и ничего больше.

Попытка встать между ними с самого начала была обречена на провал. А уж завязывать отношения с Ватару — и вовсе бредовая идея. Но, несмотря на это, я любила Ватару и нуждалась в нем. А Юноскэ воспринимала как его лучшего друга. Пусть я находилась в плену иллюзий, но я была убеждена, что влюбленной парой в данном случае являемся мы с Ватару.

В дверь опять постучали, потом раздался звонок, и снова стук. Время от времени все окружающие звуки заглушались лаем Могу и ударами ветра.

— Кёко! — раздался за дверью голос Ватару. Голос был неожиданно громким. — Открой, пожалуйста. Прошу тебя.

Я боялась открывать дверь. Для чего он пришел сюда в такую ненастную погоду? Может быть, я просто неверно истолковала то, что мне удалось увидеть в чайном домике? И на самом деле это было что-то такое, над чем мы можем вместе посмеяться и забыть? Может быть, Ватару пришел именно за тем, чтобы все объяснить и устранить это недоразумение?

Но сколько бы я себя не убеждала, все было напрасно. Ну что, спрашивается, я могла неправильно понять? Что это была просто идиотская шутка? Два взрослых парня выпили лишнего и решили позабавиться? Ага, как же! Я ведь все видела своими глазами.

Ватару продолжал барабанить в дверь. Я поднялась, вышла из комнаты и остановилась в прихожей. В одном из домов стали открывать ставни. Видимо, кому-то из соседей показалось странным, что Могу так разлаялся. Дальше молчать было нельзя. И я, собравшись с духом, повернула ручку замка.

Ватару стоял в промокшей насквозь белой рубашке. Его волосы, под дождем и ветром сбившиеся в жесткие пряди, словно тонкие виноградные лозы, нависали над необычно покрасневшими глазами. Мне казалось, что он стоит очень далеко от меня — видимо, не оправившись от потрясения, я утратила чувство перспективы. Даже дверь находилась так далеко, что протяни руку — не достанешь, а стоявший перед дверью Ватару и вовсе стал размером с горошинку.

— Извини, что так поздно, — хриплым и слабым голосом сказал он, глядя на меня. — Нам нужно поговорить. Прямо сейчас. Очень нужно.

Его слова доносились откуда-то издалека. В ушах шумело, голос Ватару набатом отдавался в голове. Наверное, это приступ анемии, подумала я. Сделав глубокий вдох, я сжала пальцами лоб. Ноги подкашивались, меня мутило. Ватару тихо вошел в прихожую и подхватил меня под локоть, но я безжалостно сбросила его руку.

Нахмурив брови и поигрывая желваками, он смотрел на меня. Капли дождя ровными струйками стекали по его вискам.

— Выслушай меня, — сказал он. — Пожалуйста.

«Держи себя в руках, — сказала я сама себе. — Если ты сломаешься, будешь выглядеть, как полное ничтожество. Это не просто разрыв с любимым. Это гораздо хуже. Настолько хуже, что и представить невозможно».

Мне вспомнилась одна песня Саймона и Гарфанкела. «Ай эм э рок». Я — скала… Вот и я теперь — скала…

Я хотела замкнуться и стать неприступной, как скала. Не удивляться ничему, что он мне скажет. Не реагировать на его действия. Просто вести себя, подобно каменной глыбе. Я совсем не была уверена, что у меня это получится, но мне казалось, что самое главное при этом ничего не говорить. Потому что, как только я чего-нибудь скажу, мой разум утонет в потоке уродливых слов, и я навсегда перестану себя уважать.

Я молча встала, принесла из умывальника белое полотенце и подала его Ватару. Даже не помню, был ли у него тогда с собой зонтик. Во всяком случае Ватару был абсолютно мокрый. Однако, взяв полотенце, он не стал им вытираться.

— Я войду? — спросил он. Я кивнула и освободила ему путь.

Ватару вошел в мою комнату. Я как вкопанная замерла посреди комнаты, не обращая внимания на неприбранную кровать, полотенце, что валялось на полу, и на распахнутый шкаф для одежды, и даже забыв, что молния на моем платье так и осталась наполовину незастегнутой.

В изнеможении свесив руки, будто под гнетом смертельной усталости, Ватару повернулся ко мне. В комнате повисло удушающее молчание. Наверняка это какая-то шутка, подумала я. Дикая, нелепая шутка. Анекдот. Наверняка мы после этого расхохочемся, обнимемся, поцелуемся и, как прежде, начнем кувыркаться на кровати.

Но Ватару не засмеялся. Не состроил клоунскую гримасу и не сказал: «Здорово мы тебя провели!» Один его вид уже вызывал острую жалость. Плечи тяжело вздымались. Он бросил на меня взгляд, пронизанный такой глубокой печалью, что, казалось, еще секунда и он заплачет.

— Не думал, что мне когда-нибудь придется об этом говорить. Да еще и с тобой…

Встретив мое молчание, он несколько мгновений пристально смотрел на меня, а потом обеими руками схватил себя за волосы. В этом жесте не было наигранности. Даже со стороны было заметно, в каком глубоком смятении и отчаянии он пребывает.

Я предчувствовала, что за этим последует долгий… до жути долгий рассказ. Ну почему люди всегда так стремятся услышать даже то, что им больше всего не хочется слышать? Даже если понимают, что, услышав это, они уже никогда не смогут жить, как раньше? Понимают, и все равно хотят знать.

Так и я очень хотела узнать то, что мне лучше было бы не знать. Это все равно как стоять перед гадалкой, которая прославилась тем, что может точно определить, когда человек умрет. Вроде и боязно, и хочется все бросить и убежать, но, с другой стороны, узнать, что тебе хотят сказать, намного честнее, чем оставаться в трусливом неведении.

Ватару предложил мне где-нибудь присесть, а сам, как был в мокрой одежде, опустился на кровать. Я примостилась на полу, облокотившись на стереопроигрыватель. Незастегнутая молния на платье холодной змейкой прижалась к спине и впилась в покрытую потом кожу.

Сначала Ватару долго-долго молчал. Его молчание было настолько долгим, что в какой-то момент я засомневалась, не уснул ли он.

Не в силах больше терпеть, я подняла голову, и в ту же секунду он заговорил.

— Тебе, наверное, в это трудно поверить… — начал Ватару.

Он сидел на кровати и смотрел на меня. Его лицо, видимое лишь краем глаза, маячило в стороне неясной черной тенью. Я уставила взгляд прямо перед собой, рассматривая чернильное пятно на обоях.

— Я… люблю Юноскэ. А он меня… В общем, мы с ним…

Я тихо прикрыла глаза и под опущенными веками повращала глазными яблоками. В глубине сознания, отказывавшегося принимать реальность происходящего, я лихорадочно обдумывала, как мне нужно реагировать на это бредовое признание. Но ничего путного не надумала.

— Мне трудно объяснить. Я толком не знаю, как это произошло, но это произошло. И как бы я ни старался, я уже не мог расстаться с Юноскэ… И он со мной тоже.

Мои глаза переполнились слезами, и я почувствовала, как горячие капли побежали по щекам.

— Кёко, — сказал Ватару, — не плачь, пожалуйста. Я не смогу говорить, если ты будешь плакать.

Я открыла глаза и, шмыгая носом, помотала головой.

— Не понимаю, — сказала я. — Ничего не понимаю. Ватару-сан, значит, ты с самого начала ничего ко мне не испытывал? Зачем же ты тогда…

Барабанивший по окнам ливень немного утих. В промежутках между порывами ветра в комнате повисала всепоглощающая тишина, и тогда было слышно, как под Ватару натужно поскрипывает кровать.

— Я полюбил тебя, Кёко. Правда. Я полюбил тебя и люблю до сих пор.

— Не понимаю, — снова повторила я. Потом еще раз, и еще. Я готова была повторять это слово до бесконечности. К глазам вновь подступили слезы, в горле появилась дрожь, голова пошла кругом. — Что это значит — ты любишь мужчину? И если ты любишь мужчину, как ты мог полюбить меня, женщину?

— В том-то и дело, что я не знаю ответа на этот вопрос. Хотел бы знать, но это слишком трудно. Я и сам теряюсь и не понимаю, как это объяснить. Никогда не понимал. Никогда. С тех пор, как познакомился с тобой. Но одно я знаю точно. Я люблю тебя. Люблю и ничего не могу с собой сделать. Я пытался уйти от Юноскэ. Правда. Думал, что никаких отношений у меня с ним уже не будет. Как бы сильно я его ни любил, я не мог совмещать это с чувствами, которые испытывал к тебе. Поэтому…

— А я ждала тебя. Сделала подливу «карри», — всхлипывая, сказала я. — Туалет вот помыла, постелила скатерть. Я как на крыльях летала — первый раз мы будем вместе всю ночь! А ты все не идешь и не идешь. Я так волновалась, думала, что с тобой что-то случилось. Подумала, что надо спросить у Юноскэ, он что-нибудь знает. Вот я и помчалась в Китаяму. А в домике горела свечка. Я подумала: наверное, электричества нету. Я не подглядывала. Просто хотела заглянуть и поздороваться. С Юноскэ и с Эмой. Думала, что они-то точно там, в домике. Ну вот… и увидела, — словно ребенок, в голос зарыдала я. Мне было наплевать, что в такие моменты на моем лице появлялась некрасивая гримаса. Сквозь слезы я продолжила: — Юноскэ был… не с Эмой. Он был с тобой!

Я снова вспомнила Ватару, стоящего на четвереньках посреди чайного домика. Вспомнила его тяжелое дыхание и блуждающий в пространстве взгляд. Вспомнила его глаза, наполненные одновременно болью и экстазом.

В ту пору мои познания в сексе были большей частью теоретическими, а о половых отклонениях я и вовсе ничего не знала. Но в тот момент я неожиданно вспомнила услышанное в каком-то фильме слово «содомия». Содомия. Я даже не знала, как это будет по-японски. Но значение этого слова мне было понятно. Отчетливо и до омерзения понятно.

— Ты будешь презирать меня, — тихо произнес Ватару. — Я понимаю. Но я хочу, чтобы ты знала, почему сегодня вечером я нарушил свое обещание. За этим я и пришел. Ты, наверное, решишь, что я пытаюсь оправдаться, и начнешь презирать меня еще больше. Это уж как ты хочешь. Я все равно буду говорить и хочу, чтобы ты меня выслушала. Можешь думать обо мне все что угодно, но мне обязательно нужно рассказать об этом, именно тебе.

Я высморкалась и внимательно посмотрела на Ватару. Его пересохшие губы казались такими же белыми, как кожа на лице. Он слегка покивал головой, как будто сам с собой в чем-то соглашался, и полуприкрыл глаза.

Луч света от настольной лампы придавал его лицу глубокие рельефные очертания. У него было красивое лицо и красивое выражение лица. Мне никогда не доводилось видеть, чтобы у мужчины было такое красивое выражение лица. Это была кристально чистая, бесполая красота, которую невозможно было описать приземленными понятиями мужественности, внутренней силы или сексуальной привлекательности. Он был похож на мыслящую скульптуру, на портрет, нарисованный тончайшими оттенками света.

Внезапно я почувствовала, как во мне вскипает жгучая ненависть к Юноскэ. Это было странное чувство. Именно в этот момент Юноскэ окончательно превратился в моего соперника. Для меня не имело значения, был он мужчиной или женщиной. Главное, что он был третьей стороной любовного треугольника, замкнутого на этом бесподобно красивом юноше. Оказалось, что именно с человеком по имени Юноскэ я сражалась за моего Ватару. И этой ночью Юноскэ победил. Ватару нарушил данное мне обещание и предпочел провести время в тесной компании Юноскэ. Я проиграла. Этой ночью я проиграла окончательно.

— Юноскэ всегда ревновал к тебе.

Я подняла голову. Ватару слегка пожал плечами и скривил рот в усмешке.

— Да, — сказал он. — Странно, правда?

Он попытался улыбнуться, но получилось плохо. Я молча отвела взгляд.

— Мы с ним уже давно… уже два года как… одним словом, мы решили больше не заниматься этим друг с другом. Поклялись, что больше не будем. В принципе, мы оба способны любить женщин. И если мы можем любить женщин, то их и надо любить. Это нормально. В этом случае и жить станет легче. Мы с Юноскэ всегда отличались от других людей нашего поколения, в том числе и от тебя: мы не протестовали против войны и не взывали к миру, не устраивали беспорядков в университете, не выходили на демонстрации и не швыряли камнями в полицейских. Может быть, если бы мы были похожими на вас, мы бы начали доказывать всему миру, что наши отношения тоже имеют право на существование. Ты ведь знаешь, что таких случаев хоть отбавляй. Мы вовсе не одни такие. И нам совершенно не нужно было корчить из себя этаких сексуальных изгоев, которые живут себе, заперевшись в тесном чайном домике. Просто… мы даже не задумывались, насколько мы вправе этим заниматься. Никогда не задумывались. Даже в голову не приходило взглянуть на вещи с этой точки зрения. Да мы и не видели в этом особой необходимости. Нам хотелось жить, пренебрегая общепринятыми порядками. Хотелось быть имморалистами[41]. Мы были похожи на насекомых, живущих в полутьме и сырости. Бывает же так, что где-нибудь за туалетом, под мокрыми камнями копошатся земляные черви? А стоит приподнять камень, как они тут же съеживаются под слепящим солнцем, переплетаются и всем клубком прячутся в землю… Вот так и мы. У нас не было ни уверенности, ни сил, чтобы жить так всю жизнь. Мы просто продолжали плыть по течению. Когда-то с этим надо было заканчивать. Мы много говорили об этом. И наши взгляды полностью совпадали. Не расходились ни в чем. Мы можем любить женщин. Это факт. Неизвестно, до какой степени мы на это способны, но то, что способны, ни у кого из нас не вызывало сомнений. Потому как… ну не может же в нас от рождения быть заложено влечение к мужчинам.

Ватару закусил губу. На бледной губе остался красный след, который тут же на глазах исчез.

— Когда Юноскэ познакомился с Эмой, нам показалось, что мы спасены. Ты сама знаешь, что Эма — симпатичная и сексуальная девушка. Юноскэ она очень понравилась. Он честно мне об этом сказал. А я ответил, что все в порядке. Никакой ревности у меня не возникло. Я уже понимал, что мне пора расстаться с Юноскэ. И для этого готов был сделать все что угодно. Ну, по крайней мере тогда. Думаю, что Юноскэ тоже мечтал от меня избавиться. Он безумно полюбил Эмино тело. Словно одержимый. А Эма втрескалась в него по уши и, как дура, потакала всем его прихотям. Помнишь, когда ты первый раз пришла в чайный домик, они стали заниматься сексом? Так это все Юноскэ, он начал. Он любил начинать заниматься сексом с Эмой у меня на глазах. Наверное, хотел посмотреть мою реакцию. И в тот раз он стал это делать не потому, что там была ты. А потому что… там был я. Я часто уходил из домика, чтобы оставить их наедине. Думал, что это поможет мне как-то очиститься. Но… на самом деле никакого очищения не происходило. Наоборот, мои мысли становились еще грязнее. Десятки раз мне приходилось смотреть, как они обнимают и целуют друг друга, и каждый раз у меня было такое ощущение, что меня затягивает в бездну. Не знаю, отчего это было. Не мог же я их ревновать. Если бы я почувствовал, что ревную, то никогда не позволил бы Юноскэ сблизиться с Эмой. Но все равно… мне было как-то одиноко. Да, именно. Это то, что я чувствовал — одиночество. Это чувство не такое сильное, как ревность. Ощущение какой-то утраты… наверное, лучше так сказать. Как будто твой близнецовый брат, с которым вы были вместе с самого рождения, вдруг взял и уехал куда-то очень далеко. И вот в этот момент, Кёко… — Ватару прищурился и украдкой посмотрел на меня. — В этот момент появляешься ты.

Я вспомнила тот дождливый июньский день, когда случилась моя вторая встреча с Ватару и Юноскэ в кафе «Мубансо». Юноскэ ушел раньше, сказав, что у него свидание с Эмой, а мы вдвоем с Ватару пошли в винный бар. Ватару тогда болтал без умолку. О чем он говорил, уже и не помню. Помню только, что он был не в меру словоохотлив, а речь его была шумной и бессвязной.

Оказывается в тот день — а это был день, когда я впервые поняла, что люблю его, — Ватару страдал и задыхался от своего неугасающего чувства к Юноскэ. И пока мое сердце трепетало, охваченное неясным предчувствием зарождающейся любви, он мыслями витал где-то далеко от меня, совсем в другом мире, его обуревали сомнения, и чтобы скрыть это, он без перерыва нес всякий вздор.

Я с самого начала потеряла его. Так я думала. Это все равно что с самого начала ничего не иметь. Но если так, то что я сейчас ощущаю своей потерей? Я вспомнила, как кто-то говорил мне, что отрезанная нога не перестает чесаться. Вроде бы ее уже и нет, а человек по-прежнему может чувствовать боль или зуд в этой отсутствующей конечности. И то, что я чувствую сейчас, это, наверное, тоже всего лишь боль, живущая в моей памяти.

— Мне кажется, что с тобой у нас все началось естественно, — продолжал Ватару. — То есть я допускаю, что тебе так совсем не кажется, но по мне все было очень спонтанно. Я чувствовал, как понемногу… буквально по капле начинаю открывать тебе свою душу. Мне нравилось быть с тобой. При том, что ты выглядишь вполне взрослой, на самом деле ты хорошо воспитанная, очень простодушная девочка. Иногда, правда, бываешь чересчур упрямой, но это меня, наоборот, еще больше умиляет. Это, наверное, странно звучит… но я хотел полюбить тебя. Чувствовал, что смогу полюбить. Я был уверен в этом на все сто, и в результате действительно смог. Но я был настолько поглощен мыслями о собственной персоне, что совершенно не задумывался, что чувствует при этом Юноскэ. Мы с ним почти никогда не говорили о женщинах, даже когда оставались в нашей хибарке вдвоем. Два года подряд мы с Юноскэ играли в обычные приятельские отношения. Но потом это перестало быть игрой. Мы и в самом деле стали превращаться просто в друзей. Хороших приятелей, которые вместе снимают комнату. Именно поэтому я был так шокирован, когда обнаружил, что Юноскэ подсматривал за нами в тот день, когда шел снег. Ты, помнится, тоже была в шоке, но мое потрясение было во много раз сильнее. Я как будто заглянул в его сумеречную душу. Куда я совершенно не стремился заглядывать. И если бы не тот случай, мы с Юноскэ могли бы благополучно справиться со всеми трудностями. Я знаю это. Но он подсмотрел за нами, а я подсмотрел в глубины его сердца. И мы снова вернулись к самому началу.

Прислонившись к стереопроигрывателю, я закрыла лицо руками. В комнате было ужасно жарко, но окно открывать не хотелось. Выступающий на висках пот крупными каплями скатывался по щекам. Пот был липкий.

Ватару негромко откашлялся и с шумом сглотнул слюну.

— Если честно, я был рад, что он меня ревнует. Мне невероятно нравилось смотреть, как он ревнует к нашим с тобой отношениям.

После этих слов Ватару ненадолго умолк и с глубоким вздохом пятерней отбросил назад прядь волос.

— Сегодня я не собирался нарушать свое обещание. Наоборот, я очень хотел провести с тобой всю ночь и ждал этой встречи. Но потом… потом все пошло наперекосяк. Я будто с цепи сорвался. Что-то такое заново вспыхнуло между мной и Юноскэ, хоть мы уже два года как были просто друзьями. Я не могу толком объяснить, что произошло дальше. Да если бы и мог… не думаю, что тебе было бы приятно об этом слушать.

Обхватив руками колени, я сидела на полу и чувствовала, как на глазах снова накипают слезы. Посреди царившего в голове хаоса вдруг всплыло лицо Эмы. Она ведь ничего не знает! Кто мы с ней, жертвы? Жертвы, которых гомосексуальные мужчины использовали как убежище? Или же мы преступницы? Наивные преступницы, попытавшиеся расколоть прочный союз двух мужчин…

Я высморкалась, стараясь не издавать громких звуков, и посмотрела на Ватару. Сидя на кровати, он протянул ко мне руки. Я чувствовала, как мои собственные ладони жаждут устремиться навстречу этим тонким, бледным рукам, но не могла пошевелиться. Не опуская вытянутых в пространство рук, Ватару тихо сполз с кровати и сел рядом со мной. Его пальцы прошлись по открытой коже рук и легли на плечи.

— Ответь мне на один вопрос, — сказала я.

Руки Ватару замерли, будто хотели впитать в себя весь поте моих плеч. Я наклонила голову и посмотрела на него.

— Что мне теперь делать?

Его лицо, хоть и находилось прямо перед моими глазами, казалось каким-то неотчетливым, будто в дымке. И едва заметно пахло дождем.

— А это тебе решать, Кёко, — тихо ответил он.

Этими словами он вбил в меня последний ледяной кол. Все сразу стало ясно. Я перестала дышать и, чувствуя, как пульсируют вены на висках, больно прикусила щеку изнутри. Красивое лицо Ватару потускнело, закачалось из стороны в сторону и расплылось.

Это тебе решать, Кёко…

Как я могла что-то решить? Я, обычная девочка неполных девятнадцати лет, которая еще только готовится поступать в институт. Как мне удалось разлучить двух любящих друг друга мужчин и заставить одного из них обратить на меня внимание, если до этого я вообще не понимала, как мужчины могут любить друг друга? Разве мне это под силу? Я же не мужчина, я женщина! И теперь, именно потому, что я женщина, в глазах Ватару я вечно обречена быть человеком из другого мира.

На мгновение я смогла воочию представить себе, как будет течь долгое, очень долгое, невероятно долгое и абсолютно невыразительное время, которое начнется после расставания с Ватару. Я представила поток гнилой, застоявшейся воды, испускающей зловоние… воды пепельного цвета, лишенной каких-либо красок. Я совсем перестала понимать, куда мне двигаться. Как будто я одна стояла посреди бескрайней пустыни.

— А ведь я любила тебя, — прошептала я. — Так любила…

Сдерживать слезы не было сил, горло сжимало. Ватару прижал меня к своей груди. Я уткнулась лицом в мокрую, пахнущую дождем рубашку и расплакалась.

За окном слышался стук дождевых капель, падающих с навеса крыши. Ни дождя, ни ветра уже не было.

10

Существует версия, что Чайковский тоже был гомосексуалистом. Гомосексуалист… После признаний Ватару я впервые разглядела это слово в пояснительном тексте, напечатанном на обложке «Патетической симфонии». То есть почти через десять месяцев после того, как Ватару подарил мне пластинку. За это время я много раз перечитывала текст на обложке, но на эту часть почему-то долго не обращала внимания.

Содержание там было такое: ни сам композитор, ни его окружение никогда не открывали правду о том, почему он назвал симфонию номер шесть «Патетической». Эта скрытность породила множество различных теорий, одна из которых утверждала, что в этой музыке Чайковский выразил переживания по поводу своей гомосексуальности. Все это говорилось одним коротким предложением, да и то лишь для того, чтобы показать, что гипотеза абсолютно дурацкая, и придумана она, чтобы принизить значение прекрасной музыки Чайковского.

Может быть, Ватару хотел, чтобы я прочитала это предложение и сама о чем-то догадалась? Может быть, он пытался таким образом мне что-то сообщить? Или он подарил мне «Патетическую» просто так, без всякой задней мысли?

Я снова и снова слушала эту симфонию. Я прослушала ее столько раз, что даже сейчас, через 20 лет, эта трагическая мелодия все еще звучит у меня в ушах.

После того, как Ватару открыл мне свой секрет, я много раз пыталась представить, из чего складывается их с Юноскэ обычный день. Чем они занимаются? Как проводят время?

Насколько мне было известно, в то время из-за политических волнений учебный процесс в университете Тохоку был полностью парализован. Неудивительно, что тема университета в рассказах Ватару и Юноскэ почти не возникала — другое дело, что и в повседневной жизни они большей частью, лучше даже сказать абсолютно, не выказывали никакого интереса к своим студенческим занятиям.

В университет они не ходили, дружеских отношений ни с кем особенно не поддерживали, поэтому, сколько бы я не пыталась представить себе их жизнь, все возникающие в моей голове картины получались какими-то нереальными. Например, во сколько они просыпались? В девять? В десять? Скорее всего даже позже, потому что оба были полуночниками. Итак, утром они встают и кто-то из них готовит растворимый кофе. К еде они были совершенно равнодушны, поэтому, я полагаю, на завтрак обходились одним кофе. А если что-то и ели, то кусок засохшего хлеба. Или делили пополам оставшуюся с вечера сладкую булочку.

Что же они делали после завтрака? Слушали пластинки. Наводили порядок в комнате. Читали книги. Либо уходили гулять. И Ватару, и Юноскэ жили на деньги, которые им присылали родители, поэтому иногда им, видимо, приходилось наведываться на почту за переводами или ходить к телефону-автомату, чтобы выклянчить еще немного денег. Хотя это нельзя отнести к разряду ежедневных занятий. Чем же они тогда занимали этот долгий промежуток от полудня до вечера?

Когда им надоедало сидеть в своей каморке, они вместе выходили в город. Распахивали дверь в кафе «Мубансо». Убивали там несколько часов. Тем временем туда являлась Эма. Или я. Наверное, мы с Эмой были для них долгожданным глотком свежего воздуха. Не удивлюсь, если они заранее, в качестве одного из обязательных пунктов дневной программы планировали встретиться с нами, чтобы, разбившись на пары, развлечься пустой болтовней.

Как правило, после этого Эма и Юноскэ уединялись в чайном домике, чтобы заняться сексом, но они крайне редко оставались там вместе до вечера. Вечером Ватару и Юноскэ, без сомнения, снова оказывались вдвоем. Что они делали в своем тесном чайном домике? Читали? Слушали музыку? Переговаривались о чем-то? Снова читали? Слушали музыку? Переговаривались? А как они ходили в баню? Брали один тазик, вешали на него два полотенца и вместе подныривали под темно-синий банный норэн?

В домике, где жили Ватару и Юноскэ, было огромное количество книг, но что это были за книги — вспомнить не могу. Ватару и Юноскэ были погребены под грудами книг, грудами пластинок и грудами папиросных окурков. Иногда они что-то читали, иногда что-то слушали, иногда пописывали какую-то прозу, изредка ходили в кино… и все. Кроме этого никаких особенных увлечений у них, похоже, не было. Они были людьми без увлечений. Людьми, которые не работали, не учились и не испытывали ни малейшего интереса к мирским удовольствиям, за исключением разве что пары-тройки вещей, относящихся к сфере искусства. Какими они были на самом деле? Неужели они и вправду жили, глядя только друг на друга?

Перед сном они, наверное, целовались. Может быть, держали друг друга за руки. Ватару говорил, что последние два года они с Юноскэ были просто друзьями, но я не знала, есть ли основания верить его словам. Поцелуи перед сном, нечаянные ночные ласки, легкое смущение при попытке переползти под соседнее одеяло в поисках тепла… — кто скажет, что всего этого не было? А если не было, о чем они вообще тогда думали, тихо проводя время в своей хибарке наедине друг с другом, без меня и без Эмы?

Но самую жгучую, самую мучительную ревность во мне вызывали не их поцелуи, не ласки и даже не содомские акты. Влечение, любовь, изнуряющая страсть, которую каждый из них испытывал к своему партнеру, удерживая его от проявления встречных чувств, но и не отрекаясь от него, — вот что заставляло меня ревновать так сильно, что иногда казалось, я могу сойти с ума. По сравнению с этим, хоть сотня содомских актов казалась полным пустяком. Выходит, что, обуздывая плотские желания, они все равно ждали, когда их вожделение прорвется наружу, словно вулканическая лава. Выходит, что мы с Эмой были просто временным реквизитом, который удачно подвернулся под руку именно в этот промежуток времени.

Все разговоры про платонические отношения — вранье, думала я. Если два человека пытаются подавить в себе взаимное влечение — неважно, одного они пола или разного, — то они обязательно начинают заниматься духовным сексом. Именно этот духовный секс, а вовсе даже не плотский, внушал мне бешеную ревность. У Ватару и Юноскэ был духовный секс. Занимаясь плотской любовью со мной и с Эмой, используя нас как ширму, они продолжали практиковать потаенный в неизмеримых глубинах, гротескный и эротичный духовный секс.

После разговора с Ватару, который состоялся в ту ненастную ночь, я много раз порывалась написать ему. Писала, рвала, а потом, собравшись с духом, принималась писать заново. Только через десять дней мне удалось написать письмо, которое, и то не без сомнений, я решилась опустить в почтовый ящик.

В этом письме я постаралась по возможности откровенно и спокойно выразить свои чувства. Я писала, что пока не оправилась от потрясения и, возможно, это состояние продлится еще какое-то время, но я надеюсь к нему привыкнуть, поскольку не думаю, что мне придется испытать что-либо подобное вновь. И полагаюсь я только на то, что время лечит. И что у нас с Ватару, наверное, уже не будет таких отношений, как прежде. Но даже понимая это, я ничего не могу поделать со своими чувствами, и это доставляет мне самые сильные страдания.

«Думаю, что ближайший месяц нам лучше не встречаться», — добавила я в конце. Из всего написанного в письме, это была единственная ложь. Какой там месяц — я бы и дня не смогла без него прожить. Я понимала, что неразбериха в наших отношениях с каждой встречей будет только увеличиваться, хотя бы потому, что каждый раз мы снова и снова будем повторять один и тот же разговор, но все равно не могла себе представить, как я смогу жить, не встречаясь с Ватару.

Тем не менее, я изо всех сил старалась напустить на себя фальшивую браваду. А что еще оставалось делать? Разве я смогла бы и дальше, день за днем изображать бессмысленные романтические отношения после того, как Ватару признался мне, что любит Юноскэ? Так что бравада — это единственное, что могло меня спасти. По крайней мере я в это верила.

Примерно через неделю в теткином почтовом ящике лежал ответ от Ватару. Посредине разлинованного листа бумаги для сочинений ровным тонким почерком было выведено: «Кёко, я готов ждать столько времени, сколько понадобится тебе, чтобы успокоить свои чувства. Увидимся в октябре. Жду встречи». Вот и все письмо. А после подписи была мелко нацарапана фраза по-английски, которая в переводе означала «Какой же я глупец!».

Подготовку к экзаменам я забросила. На курсы по-прежнему ходила, но почти все, что мне там втолковывали, пропускала мимо ушей. Результаты пробных испытаний оказались крайне неутешительными: способность к запоминанию материала ухудшилась, а концентрация внимания опустилась до нуля. В голове постоянно стоял туман. Окружающие краски поблекли, и все предметы виделись в каком-то шершавом сером цвете, как на старой черно-белой кинопленке.

Но самым трудным для меня было изображать перед теткой, как будто в моей жизни ничего не изменилось. Встречаться с ней нам приходилось только за столом, но даже за эти короткие промежутки времени, пытаясь попадать в тон теткиных разговоров или улыбаться шуткам из телевизора, я уставала так, что валилась с ног. Обычно после ужина я уходила в свою комнату, раскрывала лежавшие на столе тетрадки и справочники — чтобы тетка, принеся мне чай, видела, что я занимаюсь, — и после этого сидела, рассеянно уставившись в стенку. Иногда я спохватывалась, только когда на улице начинало светать.

При этом у меня совершенно не возникало желания с кем-то посоветоваться. Я вообще не понимала, что это значит — спрашивать совета. Проблемы с учебой, трудности в отношениях с другими людьми, даже обычные любовные неурядицы — это еще куда ни шло, но кто стал бы всерьез выслушивать рассказ о страданиях девочки, которая полюбила гомосексуалиста? По крайней мере среди моих сверстников я не знала ни одного человека, который имел бы на этот счет какое-то определенное мнение. И уж тем более можно было себе представить, что скажут люди старшего поколения, так или иначе уже познавшие всю мерзость окружающего мира. Они наверняка выпучат глаза от удивления и с заинтересованным видом начнут сыпать вопросами, а затем, выспросив все, что только можно, и полностью удовлетворив свое любопытство, безучастно скажут что-нибудь, вроде: «Лучше вам с ним расстаться», — тогда как сами, сгорая от нетерпения, будут лихорадочно думать, кому бы поскорее рассказать эту невероятную историю.

А вопрос, на который я хотела узнать ответ, заключался не в том, надо ли мне расставаться с Ватару. И мне не нужен был фрейдистский анализ людей, склонных к однополой любви. Все, в чем я хотела разобраться — это в себе самой. Я хотела понять, почему я по-прежнему жаждала встречи и продолжения отношений с Ватару, несмотря на то, что в силу единственной, но непреодолимой причины, коей являлась принадлежность к разным полам, мы навсегда утратили какие-либо точки соприкосновения. Звучит смешно, но я проклинала то, что я родилась женщиной, и проклинала то, что Ватару родился мужчиной. Но более всего я проклинала то, что мужчиной был Юноскэ.

Так незаметно прошел сентябрь. Из того, что произошло за этот месяц, я не запомнила ровным счетом ничего, кроме собственных душевных терзаний. Помню только, что как-то раз после обеда, когда закончился дождь, я вышла в сад поиграть с Могу и меня укусило какое-то ядовитое насекомое. У основания правой лодыжки вздулась огромная гнойная опухоль, которая очень долго не проходила. Резкая, пронзающая боль не позволяла даже надеть носки. Тетка настаивала, чтобы я обратилась к доктору, но я так никуда и не пошла. У меня не было настроения общаться с кем-либо, кроме узкого круга необходимых людей. Даже с доктором…

Когда опухоль спала, предварительно испустив большое количество гноя, и я уже могла без боли надевать чулки и носки, я отправила на адрес Юноскэ в Китаяме короткое письмецо: «Уже октябрь. Сообщи, где и когда мы встретимся».

Вопреки моим ожиданиям, Ватару в ответ решил позвонить по телефону. Как раз в это время тетка была занята с учениками, поэтому трубку взяла я.

— Спасибо за записку, — произнес Ватару. — Месяц тянулся долго. Дольше, чем я ожидал.

Я глубоко вздохнула и, стараясь не разрыдаться, ответила:

— Для меня тоже. Как поживаешь?

— Да так себе, не очень. А ты?

— Я тоже не очень, — ответила я и хотела уже было спросить, как дела у Юноскэ, но вопрос застрял у меня в горле. Мне не хватило мужества произнести вслух это имя. Я чувствовала себя так, будто у Ватару есть любимая жена и я собираюсь о ней поговорить. Вместо этого я спросила про Сэцуко: — Что-то мы давно не встречались с Сэцуко-сан. Как она там, в порядке?

— Я видел ее неделю назад. У нее все в порядке. Иногда помогает в лавке. Она у них там сейчас заместо рекламы.

— Правда? — улыбнулась я. — Представляю, как красиво это выглядит: Сэцуко-сан в кимоно торгует сладостями. Прямо как в кино.

— Да уж, — сказал Ватару. После этого мы оба ненадолго замолчали. Я облизала пересохшие губы и покрепче сжала рукой телефонную трубку.

— В следующую субботу, после обеда я хотел бы встретится с тобой в чайном домике, — неуверенным тоном произнес Ватару, как будто переводил английскую фразу на японский язык. — Идет?

— В чайном домике?

— Да. Но если ты не хочешь, можно где-нибудь в другом месте.

— Нет, я хочу. Только…

— Юноскэ не будет, — спокойно, без каких-либо эмоций произнес Ватару. — Он в субботу утром уезжает в Токио. Так что в домике не будет никого. Если тебя это устраивает…

— Я приду, — выпалила я.

— Хорошо, — сказал Ватару и в завершение разговора добавил: — Твое длиннющее письмо я перечитывал много раз. Я очень благодарен тебе за это письмо.

Повесив трубку, я вышла в сад. Стояла солнечная безветренная погода. Во всех уголках сада чувствовалось дыхание осени. Подбежал Могу. Я погладила его по головке и взяла на руки, чувствуя, как напряжено его тельце, покрытое каштановой шерстью. От Могу пахло псиной, землей и солнечным светом. Прислушиваясь к доносящимся из дома тихим звукам этюда Черни[42] в чьем-то ужасно неумелом исполнении, я зарылась лицом в мягкую собачью шерсть.

В следующую субботу, ровно в час дня я уже пролезала через отверстие в живой изгороди, ведущее к чайному домику. Прошедший накануне вечером дождь насквозь промочил и изгородь, и густые заросли папоротника, окружавшие выложенную камнями тропинку.

Чувствуя, как от волнения начинают дрожать коленки, я повторяла себе: «Только ни о чем не думай! Думать бесполезно. Если тебе не хватает смелости думать, чтобы сделать какие-то выводы, то и не надо притворяться, что думаешь. Лучше плыть по течению».

Медленно переступая с камня на камень, я подняла лицо и взглянула на бамбуковую рощу. Заросли тропического бамбука беззвучно покачивались, освещенные прозрачными лучами осеннего солнца. За листьями виднелась почерневшая крыша чайного домика. Он никуда не делся и стоял на том же месте, что и раньше.

Внезапно я остановилась, увидев, что прямо перед домиком стоит Эма. На ней был надет горчичного цвета свитер и темная мини-юбка, а на ногах — черные ботинки на шнурках. После того, как я ее увидела, она еще какое-то время не замечала меня, глядя вдаль и непрерывно жуя жевачку.

Прошло двадцать лет, но я в мельчайших подробностях могу вспомнить, как Эма выглядела в тот день. Она стояла, прислонившись к краю узкого лаза, который служил входом в чайный домик. Руки праздно сложены на груди, длинные стройные ноги слегка скрещены. Плетеная кожаная сумка коричневого цвета сползла с плеча и мерно покачивается в такт жевательным движениям.

Все это запомнилось мне не потому, что ее поза была по-взрослому красивой. Да, она умела одеваться и в полный рост выглядела так, будто сошла с фотографии в модном журнале, но это было не главное. Что-то в ней было не так, не похоже на ту Эму, которую я знала до сих пор. Не знаю, как это выразить. Может быть, я ошибалась. Но она выглядела какой-то очень приземленной и очень обыденной. Казалось, если на нее прямо сейчас надеть передник и поместить ее в залитую солнцем маленькую квартирку, чтобы она, напевая себе под нос, начала складывать высохшее белье — то это будет самая подходящая для нее обстановка.

Почувствовав мое присутствие, Эма испуганно повернула голову. Тонкие, словно веточки ивы, брови поползли вверх, а рот расплылся в улыбке.

— Ба, Кёко! — воскликнула она. — Давненько! Ты вообще где была? Что делала?

Мелкими шажками Эма подбежала ко мне. Ее внушительных размеров груди, словно спелые плоды, тяжело покачивались под свитером.

— А я тебе звонила, — сказала она. — Но каждый раз подходила твоя суровая тетя и говорила: «Кёко сейчас занимается».

Я впервые об этом слышала, но все-таки сказала Эме: «Извини». Видимо, тетка решила, что наши с Эмой разговоры длятся до неприличия долго и несколько раз просто не передавала мне трубку. Но я совсем на нее за это не сердилась. Наоборот, была благодарна. Ума не приложу, о чем бы я стала говорить с Эмой, если бы она позвонила в течение прошедшего месяца.

— Ты что, и правда все время училась? — шутливо спросила Эма. Я неопределенно кивнула. — И с Ватару ты, похоже, не встречалась. Я даже забеспокоилась, все ли у тебя в порядке.

— Там никого нет? — спросила я, показывая на чайный домик. Задвижка узкого лаза казалась плотно закрытой. Эма кивнула, капризно скривив губы.

— Представляешь, Юноскэ, ни слова не говоря, укатил в Токио. Я прихожу, а меня ждет записка. Хорошенькое дельце! Но сразу уходить почему-то не захотелось, вот я и решила постоять тут просто так, без дела. Хорошо, что ты пришла. У тебя свидание с Ватару?

— Да, мы договаривались. Только куда же он ушел?

— Да не бойся, скоро вернется. В магазин побежал, не иначе. Надо подождать. Зайдешь?

— Нет, — я помотала головой, — лучше здесь подожду.

— Ну как знаешь, — сказала Эма и снова принялась чавкать жвачкой. От нее исходил легкий клубничный аромат. — Я побуду с тобой, пока он не придет. Мне все равно делать нечего.

Обмениваясь короткими фразами, мы не спеша пошли по тропинке вокруг домика. Эма, словно ребенок, то прыгала с камня на камень, то нюхала цветы, то задирала голову и глядела в небо. В конце концов ей это надоело, и она остановилась, прислонившись к большому каменному фонарю, за которым начиналась территория главной усадьбы.

— Кёко, у тебя есть сигареты?

Я кивнула, достала из сумки пачку «Эм-Эф» и вместе со спичками протянула Эме. «Сеньк ю», — сказала она, взяла в рот сигарету и привычным движением поднесла спичку.

— Знаешь, как классно курить и одновременно жевать жвачку, — невнятно пробормотала Эма, со смаком выпуская изо рта дым. — Может, мне это только кажется, но такое ощущение, что никотина становится меньше, и это вроде как лучше для организма.

— Не поздновато думать об организме, когда ты уже пыхтишь, как паровоз? — рассмеялась я. — У тебя, поди, легкие так прокоптились, что их надо вынуть наружу и отмыть с порошком.

— Да я понимаю, — сказала Эма. — Но как будущая мать, я должна хоть немного думать о таких вещах.

Я посмотрела на нее. По-прежнему прислоняясь спиной к каменному фонарю, она ответила мне короткой усмешкой. Сухой осенний ветерок осторожно разгонял синие облачка табачного дыма.

— Я беременна, — сказала Эма и посмотрела на меня. — На днях подумала, что-то у меня это дело долго не идет, схожу-ка я к доктору… А оказалось, что уже третий месяц на исходе.

Эма, не отрываясь, глядела на меня своими огромными глазищами, влажными, сияющими, счастливыми. Я не могла вымолвить ни слова. Может быть, я впервые поняла, что означает выражение «проглотить язык».

Склонив голову на бок, Эма хитровато улыбнулась:

— Не надо так пугаться, Кёко! Лучше скажи: «Поздравляю!» Разве это не здорово, что я рожу ребенка от Юноскэ.

— Родишь? Это… ты… серьезно? — хрипло выдавила из себя я.

— Конечно! — уверенно кивнула Эма и снова затянулась. — Обязательно рожу.

— А… что Юноскэ-сан?

— Велел сделать аборт. Он детей терпеть не может. Только я сразу сказала, что не буду. Но не потому, знаешь, что я считаю это нарушением принципов морали. Священное право на жизнь и прочий бред — я такими вещами не заморачиваюсь. Более того, я уверена, что нежеланных детей рожать не надо. И если б я залетела от какого-то другого мужика, то первая побежала бы в больницу. Но этот ребенок — совсем другое дело. Я так хотела родить от Юноскэ! До ужаса хотела. Думала, что надо потерпеть, пока не закончу школу, но теперь-то уже можно. Рожать буду на следующий год, в мае. Придется растить малыша и учиться одновременно.

Вроде бы и день был не холодный. Иногда принимался дуть свежий ветерок, но теплое солнце приятно прогревало все вокруг, и воздух был напоен запахами цветущих осенних трав. Несмотря на это, я чувствовала, как мои руки и спина покрываются гусиной кожей, а к горлу подступает тошнота, как будто мне приходится нюхать что-то протухшее.

Я не знала, что мне делать. Прямо здесь, сейчас рассказать Эме всю правду? Рассказать, что на самом деле Юноскэ любит Ватару, а Эма для него не более чем игрушка, которую он завел, чтобы время от времени доказывать себе, что он все еще мужчина? Рассказать, что Юноскэ — гомосексуалист?

— Ну, перестань, Кёко, — с веселым видом Эма подтолкнула меня под локоть. — Незачем так беспокоиться. Все в порядке. Мы с Юноскэ начнем жить вместе. Ничего страшного не случится.

Я почувствовала, как слабеют мои ноги, и в поисках опоры схватилась рукой за поросший мхом каменный фонарь. Его поверхность была холодной и скользкой.

— Что значит… жить вместе? Вы собираетесь пожениться?

— Да, вроде того.

— Он что, сказал тебе «давай поженимся»?

— Ну, так он, конечно, не говорил, — Эма обиженно надула щеки. Похоже, она ждала, что я начну повторять какие-то избитые фразы про замужество. — Он вообще слышать это слово не может. Ему не нравится, когда пустую формальность начинают изображать в романтических красках. И я с ним абсолютно согласна. Ты ведь тоже так думаешь, правда, Кёко?

— Ну да, в общем… — торопливо закивала я.

Эма легко тряхнула волосами, подстриженными «под Сесиль».

— Поэтому я и говорю, что мы с ним теперь будем вместе. У нас ведь родится ребенок. Мы просто не сможем жить порознь. Я не хочу одна его растить. Ребенка нужно растить вдвоем. И потом, я какое-то время не смогу работать. Мне понадобится его помощь. Юноскэ пока ничего не говорит о том, каким он видит наше будущее, но я знаю, что он постоянно думает над этим. Он вообще очень ответственный человек.

Сухой порыв ветра раскачал едва начавший одеваться в багрянец долговязый клен. Опавший лист медленно провальсировал над нашими головами и улетел на другую сторону чайного домика.

И тут внутри меня поднял голову злой бес. Зловеще ухмыляясь, он стал нашептывать как мне следует поступать дальше. Незаметно для Эмы я повернулась к фонарю спиной и закрыла глаза.

«Молчи! — говорил бес. — Эма говорит, что родит ребенка во что бы то ни стало, поэтому лучше промолчать, пусть рожает. Да, Юноскэ гомосексуалист, но это не значит, что он не может любить женщин. Хочет он этого или нет, но беременность Эмы заставит его наконец определиться со своим будущим. А может быть, чем черт не шутит, он рассчитывает под это дело разорвать отношения с Ватару? Ну ладно, даже если нет, все равно из-за этого ребенка между Ватару и Юноскэ возникнет глубокая трещина. Это уж как пить дать. Надо использовать Эму. Использовать ее будущего ребенка, чтобы отнять Ватару у Юноскэ. Пора разрушить созданный ими мирок. Эма ничего не знает, вот и незачем навязываться к ней с этой дурацкой правдой. Это твой шанс! Шанс, который тебе дарит Эма».

— Чудесная погода, — беззаботно пропела Эма. — С тех пор, как я узнала, что во мне живет ребеночек, меня стали волновать такие пустячные вещи: погода, например, или запах ветра. Ты поймешь это, Кёко, когда сама забеременеешь. Все становится таким трогательным. Прямо слезы на глаза наворачиваются.

Украдкой обернувшись, я взглянула на Эму. Запустив руку под пояс мини-юбки, она гладила себя по совсем еще плоскому животу и счастливо щурилась. Ветер начал дуть без перерыва, вызывая громкий шелест окрестных деревьев.

— Когда живот станет заметным, — продолжила Эма, — я уйду из дома. Родителям еще ничего не говорила. Думаю, что они в обморок упадут, когда узнают. Мне их, конечно, по-своему жаль, но что поделать. На будущий год мне исполнится двадцать. В любом случае мне уже все нужно решать самой.

— Я буду помогать тебе, — радостно сказала я. Мой внутренний бес захлопал в ладоши: «Правильно! Так держать!» Соорудив на лице свою самую лучезарную улыбку, я повернулась к Эме и протянула ей руку: — Поздравляю! Если бы ты знала, как я рада.

Эма легонько сжала мою холодную ладонь и смущенно ответила:

— Сеньк ю. Тебе тоже желаю быть счастливой с Ватару.

Я благодарно кивнула. Вдалеке послышались шаги. Я обернулась и увидела Ватару, который неспеша направлялся к нам по выложенной камнями тропинке. Заметив нас с Эмой он улыбнулся:

— Извините, я за покупками ходил.

— Ну вот, — засмеялась Эма, — я же говорила!

За месяц разлуки Ватару немного похудел, но от этого стал только красивее. Он оглядел меня, щурясь, словно от яркого света, и тихо произнес: «Давно не виделись». Я молча кивнула.

— Ну что же, мне, наверное, пора откланиваться, — сказала Эма, в нерешительности ковыряя землю носком ботинка. В ее интонации сквозило неприкрытое желание остаться с нами. И я подумала, что Эму можно хорошо использовать. На полном серьезе так подумала.

— Может быть, выпьем кофе все вместе? — предложила я. — Ты как, Ватару-сан?

Мне показалось, что Ватару с некоторым недоумением отнесся к тому, что я не стремилась остаться с ним наедине, однако виду не подал.

— Хорошо, — сказал он. — Я вот яблоки купил. Все вместе и поедим.

Мы вошли в чайный домик. Я вскипятила воду и сделала всем растворимый кофе. Тем временем Эма аккуратно почистила и разложила на тарелке порезанные дольки яблок. Как я и предполагала, она начала рассказывать о том, что у них с Юноскэ будет ребенок. Я не отрываясь следила за выражением лица Ватару. У него ни один мускул не дрогнул, но, может быть, именно такая реакция и была самым красноречивым свидетельством глубокого внутреннего потрясения.

Как только Эма закончила рассказывать о ребенке и хотела сменить тему, я встряла с какими-то вопросами, чтобы вернуть разговор в прежнее русло. А Эма страсть как любила, когда ее о чем-нибудь расспрашивали. В конце концов она стала без тени стеснения рассказывать об их половом акте с Юноскэ, во время которого, как ей кажется, и произошло зачатие.

Это случилось в один из дней в самом начале лета, после обеда, прямо здесь, в этом чайном домике. С торжествующим видом Эма поведала нам, как долго Юноскэ извергал свое семя, и какой глубокий оргазм она при этом испытала. «Тебе, Кёко, знакомо такое ощущение, будто матка открывается? Вот у меня именно так и было. Неужели, думаю, сейчас оно и произойдет. Я прямо чувствовала, как створки открываются и туда вглубь по узкому-узкому проходу начинает мощным потоком вливаться его семя. Проход этот быстро расширяется, и конца ему не видно. Как будто он всю меня хочет наполнить своим семенем. Вот в этот-то момент я и зачала. Точно вам говорю…»

Облокотившись на маленький оконный проем, Ватару смотрел на улицу. Его лицо оставалось безучастным. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что он изо всех сил старается отгородиться от действительности, чтобы не слышать того, что рассказывает Эма. Во мне трубили победные фанфары.

За этими разговорами о зачатии, беременности, родах и прочих половых делах ничего не подозревающая Эма пробыла в чайном домике почти до самого вечера. Когда она ушла, мы с Ватару вылезли из домика и отправились прогуляться по саду расположенного неподалеку храма Риннодзи. Под шелест ветвей, колышемых предвечерним осенним ветерком, я тихонько взяла его за руку и на ухо прошептала:

— Хватит уже. Я так много об этом думаю, что перестаю понимать собственные мысли. Поэтому хватит. Пусть все будет как будет.

Ватару молчал.

— Наверное, то, что сказала Эма, было для тебя большим ударом? — продолжила я.

Ватару улыбнулся какой-то бессмысленной улыбкой и внезапно остановился. Под кронами деревьев, в начинающих сгущаться сумерках он бережно обхватил меня обеими руками. Я почувствовала его знакомый запах. Я вдыхала этот запах полной грудью, презирая и одновременно благословляя зародившегося во мне беса. Это и есть жизнь, думала я. Что поделать, иногда любимого человека приходится завоевывать и таким способом. Иногда приходится совершать и такие поступки, просто чтобы жить дальше.

— Я люблю тебя, Ватару-сан, — полушепотом сказала я.

— Я тебя тоже, — ответил Ватару.

Стоя в обнимку на сухой земле, мы сомкнули губы в поцелуе. Поцелуй был легким, как будто бабочка села на цветок. Нарочно прикусив его губу, я заставила Ватару открыть рот. Несколько мгновений он, словно в замешательстве, пытался сопротивляться, но потом робко, с трепетом начал втягивать в себя мои губы.

Через месяц, двадцать пятого ноября, Юкио Мисима вспорол себе живот на базе японских сил самообороны в токийском районе Итигая. Я услышала эту новость, находясь на подготовительных курсах, в аудитории для дополнительных занятий. Все были крайне возбуждены, а некоторые студенты выбегали на улицу в слезах. Вечером того же дня, посмотрев вместе с теткой новости по телевизору, я заперлась в своей комнате и стала перечитывать сочинения Мисимы. Читала и слушала «Патетическую».

Ровно через двадцать дней после этого, пятнадцатого декабря, только я вернулась с курсов, в доме раздался телефонный звонок. Трубку взяла тетка. Думаю, что это было где-то около четырех часов пополудни. Я как раз мыла руки, когда тетка крикнула мне: «Это тебя!» «Кто?!» — громко спросила я, вытираясь висевшим возле рукомойника полотенцем. Но тетка ничего не ответила.

Когда я вошла в гостиную, тетка, прикрывая трубку рукой, в недоумении покачала головой: «Не знаю. Представились Домото, но голос женский».

Я сразу поняла, что это звонила Сэцуко, и взяла у тетки трубку. Когда-то я давала Сэцуко этот номер телефона, но воспользовалась она им впервые. Приложив трубку к уху, я почувствовала легкий запах камфары, исходивший от теткиного кимоно. Почему-то этот запах показался мне очень неприятным, как будто он таил в себе какое-то дурное предзнаменование.

— Але? Кёко-тян? — начала говорить Сэцуко. Ее голос был невероятно мрачным и подавленным. Я рассматривала мандарины, лежавшие на котацу. Мандарины были сложены горкой в плетеной корзинке. Пробивающиеся через окно лучи полуденного зимнего солнца окрашивали их полосатым узором.

— Мне только что звонили из полиции, — сказала Сэцуко и, понизив голос, продолжила: — Они сказали, что Такамия-сан… Эма-тян… Ее убили.

Полоски света на мандаринах поползли в разные стороны. Не владея собой, я выкрикнула что-то бессвязное. Тут же ко мне подбежала испуганная тетка. «Эму убили! Эму убили!» — словно безумная, кричала я.

Что было дальше я не помню.

11

Мои свидетельские показания ничем не отличались от теткиных. В тот день, когда Эма была убита… вечером четырнадцатого декабря, я, тетка и Ватару вместе поужинали и ровно до девяти часов втроем находились в теткином доме в четвертом северном квартале. Потом мы с теткой вышли в прихожую проводить Ватару. Я помню, как он сказал: «Спасибо за угощение», — и поинтересовался, во сколько пойдет следующий автобус, на что мы с теткой почти хором ответили: «Должен быть в девять часов десять минут».

После этого я вызвалась проводить Ватару до того места, где наша улочка выходила на проспект, желая хотя бы несколько минут побыть с ним наедине. Снег, падавший весь день, к этому времени уже прекратился. Ступая по тонкому белому покрывалу, мы пошли вдоль по улочке. Дойдя до проспекта, остановились на углу, в тени большого телеграфного столба. Я подняла голову, чтобы поцеловать Ватару на прощанье, но неожиданно в этот момент прямо перед нами резко затормозил чей-то велосипед. С велосипеда, напуганная внезапной встречей, слезла знакомая мне девочка-старшеклассница, которая жила в доме на углу.

Отпрянув от Ватару, я нарочито громким голосом произнесла: «Добрый вечер», — на что девочка, с любопытством глядя то на меня, то на Ватару, сумела ответить лишь: «Привет».

Потом из рассказа этой девочки выяснилось, что наша с ней встреча произошла в девять часов с минутами. В тот день она была в гостях у своей бабушки, живущей неподалеку, а вечером ей нужно было обязательно посмотреть очередную серию какой-то мыльной оперы, которая начиналась в девять часов. Однако она не решилась сказать бабушке, что хочет посмотреть телевизор, поскольку та считала, что телевидение для детей вредно. Поэтому девочка поспешила вернуться домой, чтобы успеть к началу сериала. Согласно ее показаниям, домой она вернулась примерно в девять… ну, даже если и чуть позже, то на одну-две минуты, не больше.

Для следствия было очень важно выяснить, действительно ли четырнадцатого декабря Ватару до девяти часов вечера находился в доме моей тетки в четвертом северном квартале, поскольку в дальнейшем именно это алиби позволило дать правильную оценку его «чистосердечным признаниям».

Тело Эмы было обнаружено утром пятнадцатого декабря, в углу двора на территории храма Риннодзи. Первым ее увидел настоятель храма, который тут же сообщил о случившемся в полицию. В момент обнаружения Эма лежала под деревом, лицом вверх, и ее руки были скрещены на груди. Подол плиссированной юбки в шотландскую клетку аккуратно расправлен, глаза закрыты. Настоятель в первый момент подумал, что кто-то выбросил нового манекена — настолько опрятным выглядело ее тело. Рядом с ней лежала сумочка, в которой был набор косметики, кошелек красного цвета, футляр для проездного, носовой платок, жевательная резинка и разные мелочи. При этом в футляре для проездного никакого проездного не было, а вместо него было вставлено удостоверение студентки женского колледжа М, несколько отрывных билетов на автобус и клочок бумаги с записанными на нем телефонными номерами. Это был номер «Сэнгэндо», где жила Сэцуко Домото, номер телефона моей тетки и несколько номеров институтских приятелей и бывших одноклассниц.

Прежде всего полицейские позвонили Сэцуко Домото, поскольку ее номер был записан первым. Они сообщили ей о смерти Эмы и попросили ответить на несколько вопросов. В тот момент полиция еще не знала о существовании Юноскэ и Ватару. Сразу после того, как Сэцуко поделилась со мной страшной новостью, мне тоже звонили из полиции, только я этого уже не помнила, потому что была не в себе. К телефону подошла тетка, она же и рассказала мне потом про этот звонок.

Тело Эмы было немедленно направлено на судебную экспертизу, которая показала, что причиной смерти стало удушение. Предположительно смерть наступила четырнадцатого декабря, между восьмью и девятью часами вечера. Исходя из того, что на подошвах Эминых ботинок не было ни земли из храмового сада, ни снега, а на месте обнаружения трупа отсутствовали следы борьбы, с самого начала следствие сделало вывод, что преступник задушил ее где-то в другом месте и только потом перенес тело на территорию храма.

Рядом с трупом были найдены подозрительные отпечатки обуви. Заметить их не составило труда, из-за того что с обеда предыдущего дня и почти до вечера следующего шел снег. Это были следы мужских кроссовок сорокового размера.

Смерть Эмы, близкого мне человека, без сомнения стала для меня огромным ударом, но когда я вспоминаю о событиях, которые последовали за этим, то прихожу к выводу, что этот шок, и все, что было связано с гибелью Эмы, — все на самом деле оказалось второстепенным. Не успела я до конца прочувствовать всю глубину моего потрясения, как меня вызвали в полицию и подвергли подробным расспросам. С какими молодыми людьми встречалась Эма Такамия? С одним или с несколькими? А насколько вы были близки с Эмой Такамией? О чем последнее время разговаривали при встречах? Знали ли вы о том, что Эма была беременна? Есть ли у вас какие-то догадки насчет того, кто может быть отцом ее ребенка?

Как это ни парадоксально, но только после того, как Эмы не стало, я вдруг поняла, насколько одинокой она была при жизни — у нее совсем не было друзей. Пытаясь определить круг общения Эмы, полиция не смогла выведать почти ничего. Все, что у них было, — показания, которые дали Сэцуко и я. Пожалуй, если не считать Сэцуко, я была единственным человеком, которого Эма могла назвать своим другом. И это Эма! Открытая, доверчивая Эма, которая, казалось, могла заводить себе друзей, не прилагая никаких усилий… Эта самая Эма умерла в полном одиночестве, никому, кроме меня, не поведав о том, что происходило у нее с Юноскэ.

Из-за сильного волнения у меня начала проявляться анемия. Я заскочила в туалет полицейского управления, где стошнила все, что ела в этот день на завтрак. Следователи отнеслись ко мне с сочувствием, сказав, что мое волнение абсолютно естественно. Виданное ли дело, в разгар подготовки к вступительным экзаменам у девочки убивают лучшую подругу!

Я рассказала полиции о том, что Эма встречалась с молодым человеком по имени Юноскэ Сэки. И не только я. Разумеется, отвечая на вопросы следователей, Сэцуко тоже называла это имя. А с чего бы нам было молчать? Кроме нас об этом знал — до боли хорошо — только Ватару, но после происшествия он куда-то скрылся, и связаться с ним было решительно невозможно.

Мало того, что Юноскэ исчез, так еще заодно с ним и Ватару. Я буквально сходила с ума. У меня с самого начала были подозрения, не Юноскэ ли убил Эму. С того самого момента, когда Сэцуко по телефону сказала мне, что Эму убили, я знала, кто ее убил. И еще я знала, почему Ватару решил скрыться.

Как только полиция услышала про Юноскэ, то сразу же приступила к активным действиям. Это и понятно. Юноскэ был отцом ребенка, которого Эма носила во чреве, и даже если это было не более чем Эминой выдумкой, то, как минимум на основе моих показаний, главное подозрение все равно падало на него.

Разумеется, полиция сразу заинтересовалась и молодым человеком, который жил вместе с Юноскэ, а также был моим бойфрендом и братом Сэцуко. Но на начальном этапе следствия Ватару не входил в круг подозреваемых. Во-первых, во время убийства Эмы он был вместе со мной, а во-вторых, у него не было никаких видимых причин ее убивать. Я думаю, что поначалу никто не придавал серьезного значения тому, что сразу после убийства он тоже исчез, В первую очередь полиция искала Юноскэ, а не Ватару.

Наверное, я никогда в жизни не забуду, ни как начался тот день, четырнадцатое декабря, ни как я его провела.

С утра солнце еще выглядывало из-за облаков, но ближе к полудню налетели снежные тучи и повеяло холодом. На подготовительных курсах я прослушала одну лекцию до обеда и одну после обеда, а потом, когда уже пошел снег, немного посидела в аудитории для самостоятельных занятий. Учеба не шла, но, учитывая, что до вступительных экзаменов оставалось два месяца, я уже не могла позволить себе никаких поблажек.

Решив, что я не буду расставаться с Ватару, я смогла постепенно избавиться от того гнетущего состояния, в котором пребывала последнее время. Я думала о том, как, поступив в университет, уеду в Токио. И о том, как я буду мотаться между Токио и Сэндаем, и какими по-настоящему серьезными станут тогда наши отношения. И ни о чем другом я думать не могла.

У Эмы пошел пятый месяц беременности, однако из-за пышных форм ее груди округлившийся живот был со стороны почти незаметен. Если не присматриваться, можно было вообще не понять, что она беременна. Я не знаю, о чем на самом деле говорили между собой Юноскэ и Ватару, когда обсуждали Эмину беременность и предстоящие роды, но Ватару утверждал, будто бы Юноскэ принял твердое решение во всем считаться с желаниями Эмы. Я, правда, воспринимала его утверждения с определенной долей скептицизма. Если подумать — Юноскэ вряд ли мог так просто прийти к такому решению. Как раз в его положении надо было бы всеми правдами и неправдами тащить Эму в больницу и заставлять ее делать аборт. Однако при этом меня не удивляло, что Юноскэ повел себя именно так, а не иначе.

В принципе, мне было все равно, что там получится у Эмы и Юноскэ. Все, чего я хотела, — это чтобы Юноскэ оказался в такой ситуации, когда ему, неважно по какой причине, придется из-за Эмы взвалить на себя социальную ответственность и таким образом еще больше отдалиться от Ватару.

Эма говорила, что ее родители ничего не знают о беременности, и она собирается рассказать им все начистоту в первый день нового года. Никакого сакрального смысла в этом не было. Просто для Эмы открыть родителям всю правду означало сразу же после этого уйти из дома, и она рассматривала предстоящее событие как некий ритуал. Поэтому и выбрала первое января. Только и всего.

Уйдя из дома, она намеревалась перебраться в чайный домик в Китаяме. При этом, насколько я никогда серьезно не воспринимала Эму, настолько же Эма никогда не задумывалась о том, что в этом случае будет делать Ватару. Похоже, Эма считала, что у Ватару есть родительский дом, «Сэнгэндо», и если его выдворить из чайного домика, по миру он не пойдет. Я, в свою очередь, о большем и мечтать не могла и при каждом удобном случае старалась подчеркнуть, какая это замечательная идея. Ведь если бы Эма поселилась в домике, Ватару поневоле пришлось бы оттуда выехать. Поневоле пришлось бы расстаться с Юноскэ.

Я ни разу не встречалась с Юноскэ после того, как тем злосчастным летним вечером своими глазами увидела, как он совокупляется с Ватару. Я не хотела с ним встречаться, и он, думаю, со мной тоже. Какие-то новости о нем я узнавала только через Ватару или Эму, но, как правило, пропускала их мимо ушей. Я старалась стереть из памяти сам факт его существования. Мне хотелось верить только в то, что пройдет время, ситуация изменится, и Ватару непременно расстанется с Юноскэ. Я не сомневалась, что Ватару скорее любит меня, чем не любит, и в глубине души наивно полагала, что любовь между существами одного пола ничто, по сравнению с любовью между мужчиной и женщиной.

Итак, в тот день я вышла из аудитории для самостоятельных занятий, когда на часах было почти пять вечера. Встречи с Ватару в тот день не намечалось, но просто так возвращаться домой тоже не хотелось. Под снегом, что и не думал переставать, я пошла бродить по городу: заглянула в книжную лавку, поглазела на товары в одном известном своей дешевизной маленьком магазинчике, хоть и не собиралась ничего покупать, и в конце концов дошла до кафе «Мубансо». Там сидели Ватару и Юноскэ, и с ними была Эма.

«Как давно мы не собирались здесь все вместе!» — возбужденно воскликнула Эма. Мы с Юноскэ обменялись натянутыми приветствиями, но благодаря Эминым возгласам это осталось незамеченным. Я отчетливо помню, во что она была одета. Теплая плиссированная юбка в шотландскую клетку, ботинки на шнурках. Белого цвета свитер.

К тому времени Эма уже отказалась от кофе и сигарет, поэтому демонстративно пила чай с лимоном. Я улыбнулась ей и спросила:

— Ну как? Все в порядке?

Показывая двумя пальцами знак «виктори», Эма ответила:

— В полном!

Она совсем не выглядела беременной. Я вообще с трудом представляла, как меняется организм женщины во время беременности, поэтому мне было трудно поверить, что Эма может вот так же запросто, как и раньше, выходить в город, улыбаться, пить чай…

Юноскэ смотрелся на удивление бодрым. Пожалуй, даже слишком бодрым, так что он в какой-то степени заслонял своим присутствием Ватару. Желая побольнее задеть его, я сказала:

— Поздравляю, Юноскэ-сан! На будущий год ты станешь папой.

Произнеся эту фразу, я сама ужаснулась тому, сколько язвительной злобы было в моих словах. У меня даже голова закружилась. Но Юноскэ и бровью не повел. Только усмехнулся.

На этом разговоры об Эмином ребенке закончились. Далее мы повели обычную беседу на нейтральные темы, которая со стороны смотрелась, как разговор хороших друзей. Время от времени наша компания разражалась громким смехом, заставляя других посетителей кафе сердито хмурить брови.

Ватару, в свойственной ему манере, старался уделять мне как можно больше внимания. Говорил он только со мной, ни разу за время беседы не обратившись напрямую к Юноскэ. В общем вел себя… ну, как обычный мужчина, который старается всячески обихаживать объект своей новой любви в присутствии объекта любви прошлой.

В такой обстановке мне начало казаться, что все увиденное мною в тот ненастный вечер было не более чем дурным сном. Настолько обычными казались мне все присутствующие в нашей компании. Просто влюбленная пара, у которой по недосмотру получился ребеночек, и поэтому они твердо решили пожениться, хотя, в общем-то, еще рановато. А с ними девочка, которая на следующий год будет поступать в университет, и ее парень.

Мы просидели так почти час, а потом Юноскэ что-то шепнул Эме на ухо. Ее лицо вмиг просияло, и она кивнула ему в ответ.

— Вы извините, — сказал Юноскэ мне и Ватару, — но нам надо идти.

Ватару взглянул на Юноскэ, но тот даже не посмотрел на него. Его глаза были устремлены на меня.

— Просто нужно еще зайти в одно место.

— Пожалуйста, делайте что хотите. Не обращайте на нас внимания, — уверенно ответила я. Мне хотелось добавить: «И, вообще, забудьте о нас, навсегда». Я пыталась вложить в свой ответ глубокий сарказм, но Юноскэ, похоже, ничего не заметил.

— Ну, пока, — глядя то на меня, то на Ватару, Эма встала с места. — Скоро увидимся. Обязательно опять все вместе.

— Береги себя, — сказала я. — Нигде не падай.

— Не беспокойся, у меня всегда под боком большое дерево, — со смехом сказала Эма, хватая Юноскэ за руку. Мы с Ватару одарили ее фальшивыми улыбками.

Эма и Юноскэ быстро надели пальто и друг за другом вышли из «Мубансо». Звучало «Адажио» Альбинони. Перед огромной колонкой, обращенной к рядам стульев, сидело несколько старшеклассников. Воздух в кафе казался фиолетовым от табачного дыма. Подол плиссированной юбки в шотландскую клетку мелькнул и исчез за дверью. Не отрываясь, я долго смотрела на эту дверь.

Ватару отчего-то нервничал. Намного сильнее, чем в то время, пока с нами был Юноскэ. Правда, вспомнила я об этом только потом. А тогда особенно не обращала внимания на его состояние.

— Не ожидала, что мы окажемся здесь все четверо, — сказала я, стараясь придать своему голосу как можно больше беспечности. — Мне было как-то не по себе.

Ватару кивнул и взял в рот сигарету. Его огромные, черные, словно намокшие, зрачки цепко уставились прямо на меня.

— Странно, — сказал он.

— Что странно?

Казалось, что приторная мелодия «Адажио» воздвигла между нами невидимую стену. Несколько секунд Ватару пристально смотрел на меня, а потом медленно прикурил от горящей спички. Пока он выпускал дым, я рассматривала его губы.

— Мне уже давно кажется странным, что ты ничего не рассказала Эме.

— О чем не рассказала? — нарочито непонимающим тоном спросила я.

Ватару скривил губы и беззвучно вздохнул, словно пытался отогнать от себя какую-то неясную мучительную боль.

— Я был уверен, что ты обо всем ей расскажешь. И не только я. Юноскэ тоже так думал. Раз уж так все получилось, то ты обязательно… Эме…

— Я не смогла, — перебила его я. — И теперь уже не расскажу. Никому.

Ватару кивнул с еле заметной усмешкой.

— Чудная ты девочка.

— Чем же я чудная? — я изо всех сил попыталась изобразить улыбку. — Самая обычная.

На лице Ватару появилась мрачная усмешка. Он в упор посмотрел на меня. Какое-то время мы, не отрываясь, разглядывали друг друга.

Я уже привыкла к этому гнетущему молчанию, которое возникало всегда, когда мы с Ватару оказывались вместе. Но в тот раз молчание почему-то показалось мне зловещим. Я вдруг подумала, а что если Ватару давно разгадал мои козни против Юноскэ… что если он понял, что я не выдаю Эме их секрет только для того, чтобы, используя Эмину беременность, разлучить Юноскэ с Ватару.

— Ты хочешь, чтобы я рассказала Эме? — с вызывающей ухмылкой спросила я, пытаясь избавиться от беспокойства. — Если хочешь, чтобы она все узнала, расскажи ей сам. Я не буду.

— Да нет, я не об этом, — произнес Ватару, почти не двигая губами. — Пойми меня правильно. Я вовсе не хочу, чтобы Эма все узнала.

— Неужели ты не понимаешь, почему я ей ничего не рассказала?

— Понимаю, — ответил Ватару. Похоже, он сказал это безо всякой задней мысли.

— Бывают ситуации, когда лучше ничего не знать, — сказала я с сочувствующим лицом, кивая в такт своим словам. — К тому же сейчас ничего не должно омрачать ее счастье.

— Я тоже так думаю, — сказал Ватару, отводя взгляд.

После этого мы еще немного молча покурили и, затушив сигареты в пепельнице, вышли из кафе. Снег уже не падал.

Взявшись под руки, мы пошли к проспекту. Вопреки обыкновению, Ватару не стал сажать меня на автобус, а вместо этого повел в парк Котодай. Мы обошли безлюдную площадь вокруг замерзшего фонтана и оттуда направились в сторону четвертого северного квартала. Я уже и забыла, когда Ватару последний раз провожал меня пешком до теткиного дома. По пути он несколько раз спросил, не замерзла ли я, а когда увидел, что щеки у меня стали совсем холодными, снял с себя белый шерстяной шарф и укутал в него мое лицо.

Не доходя до главной улицы четвертого северного квартала, мы свернули на узенькую дорожку, ведущую направо, и оказались среди погруженных в тишину жилых домов. Не в силах больше терпеть, я остановилась. Ну как могла я сохранять здравый рассудок, шагая по присыпанной снегом дорожке, через лютый мороз, в обнимку с самым важным для меня человеком на земле?

— Забудь про Юноскэ, — сказала я, не отводя от него глаз. — Он уже не твой, он Эмин. Эма носит его ребенка. Сколько бы ты ни думал о нем, ничего уже не изменишь. Так ведь?

В ожидании ответа я пристально вглядывалась в губы Ватару. Мое сердце бешено колотилось от волнения и надежды. Звук наших шагов по замерзшей, безлюдной дорожке прервался, и все остальные звуки тоже прервались.

— Забудь, — повторила я. Терять мне уже было нечего. — Бывают моменты, когда надо выбрать: или А, или Б. Но оставить все, как было, уже не получится. Ватару-сан, ты же это понимаешь?

— Понимаю, — еле слышно произнес Ватару. Его голос был настолько тихим, что, казалось, он впитывается в снег и растворяется без остатка.

Он вдруг с силой обнял меня обеими руками и губами прижался к моим холодным волосам. Где-то вдалеке медленно проезжали машины с намотанными на шины цепями. Я стояла с открытыми глазами, уткнувшись лицом в пальто Ватару, и чувствовала лишь ставшую уже привычной беспомощность, да звенящую пустоту в голове. Хотелось заплакать, но слез не было.

— Я верю тебе, Ватару-сан, — сказала я. — Пожалуйста, не забывай об этом.

Ну прямо картинка из комикса для девочек! Или как минимум сцена из подростковой книжки. Я подняла лицо и прикусила губу.

— Не забуду, — с придыханием ответил Ватару.

Где мы потом бродили, не помню. Но пока мы не вышли на улочку, ведущую к теткиному дому, не сказали друг другу ни слова. Подойдя к дому, мы увидели, что на крыльце кто-то стоит. Это была тетка.

— Здравствуй, ты уже вернулась? — поприветствовала меня она. В руках тетка сжимала бамбуковую метлу. Снег на бетонированной дорожке, ведущей к крыльцу, был чисто выметен и в свете фонаря, который висел у входа, чтобы освещать террасу, поблескивал, словно крупицы только что просыпанного сахара.

— Если не подмести, к утру все замерзнет, — глядя то на меня, то на Ватару, и не в силах сдерживать любопытство, затараторила тетка. — Я и подумала, что надо бы снег убрать.

Я в растерянности посмотрела на Ватару и, не зная, как следует поступать в такой ситуации, сказала, обращаясь к тетке.

— Это господин Домото. Он проводил меня. Я тебе о нем рассказывала. Который из «Сэнгэндо»…

Тетка, конечно, сразу же узнала Ватару, но ради приличия изобразила удивленный взгляд, словно видела впервые:

— Постой-ка, это не тот ли господин Домото, с которым мы как-то мельком встретились в универмаге?

— Он самый.

— Он еще тебе часто звонит, да?

Ватару учтиво кивнул:

— Простите, что я постоянно беспокою вас своими звонками.

— Да ну что вы, нисколько, — тетка озадаченно взглянула на Ватару, а потом на меня. Вид у нее был такой, будто она проглотила что-то твердое. По всему было понятно, что красота Ватару и его умение себя вести пришлись тетке по душе.

— Ой, да что же мы здесь стоим, холодно же, — второпях сказала она. — Раз уж вы были столь любезны проводить мою племянницу, не угодно ли зайти в дом?

Ватару посмотрел на меня.

— Я сегодня решила сделать о-набэ[43], — сказала тетка, толкая меня под руку. — Домото-сан наверняка еще не ужинал. А о-набэ лучше есть большой компанией, так оно вкуснее. Может быть, пригласишь гостя?

Вот не было печали, подумала я. Менее всего в тот момент я была расположена вести пустые разговоры, да еще и с теткой в придачу.

— Я уже пойду, — решительно сказал Ватару, но, видимо, он произнес это слишком тихо, поэтому его отказ был воспринят как обычная вежливость. Тетка решила, что Ватару просто стесняется.

— Пожалуйста, входите, — сказала она полупринудительным тоном. — Я как раз думала, что хорошо бы мне как-нибудь не спеша побеседовать с бойфрендом моей Кёко.

Для Ватару теткино приглашение было, без сомнения, очень некстати. Юноскэ и Эма сказали, что им «нужно зайти в одно место». Они не говорили, что пойдут в чайный домик. Видимо, Ватару намеревался проводить меня, а потом отправиться в свою хибарку и, забравшись под котацу, ждать возвращения Юноскэ. На самом деле в это время Юноскэ и Эма были уже в чайном домике, но ни я, ни Ватару, разумеется, об этом не знали.

Ватару повернулся ко мне и сказал так, чтобы тетка тоже слышала:

— И все-таки я пойду.

Тетка уже убрала метлу и вошла в дом.

— Не нужно стесняться, — с хитрой улыбкой оглянулась она, стоя на бетонном полу прихожей. — Молодым людям нельзя быть такими стеснительными. Давайте, заходите скорее. Не хватало вам еще обоим простудиться на таком морозе.

С одной стороны, тетка была этакой аскетичной вдовой, всегда наглухо затянутой в кимоно, строгой учительницей игры на фортепиано, крохоборкой, которая своей бережливостью даст фору любой католической монашке, и одержимой моралисткой, но, с другой стороны, в ней присутствовало и какое-то удивительное простодушие. И одним из проявлений этого простодушия было ее поистине ребячье упрямство. Иногда она вдруг начинала проявлять такую наивную напористость, как будто маленькая девочка, которая хочет, чтобы все шло в соответствии только с ее желаниями.

В тот день тетка пригласила Ватару зайти вовсе не потому, что хотела поподробнее разузнать о наших с ним отношениях. Я уверена, что не потому. Скорее всего, Ватару, который, несмотря на лютый холод, вызвался пойти, чтобы проводить меня до дома, казался ей кем-то вроде принца на белом коне из ее детских фантазий. Теткино упрямство вызывало у людей как горькую усмешку, так и теплую улыбку.

Такое же настроение, похоже, передалось и Ватару.

— Ну как? — спросила я.

Немного подумав, он согласно кивнул:

— Ну разве что на часок.

В гостиной все было готово к ужину. Вынимая для Ватару из кастрюли лучшие кусочки, тетка без умолку рассказывала ему о моей подготовке к экзаменам, о предстоящем поступлении, о моих родителях и сестре, живущих в Токио, и о прочих житейских делах. Ватару говорил мало, но постоянно улыбался; если его о чем-то спрашивали, отвечал прямо и открыто, и при этом, демонстрируя свойственный мужчинам его возраста аппетит, не забывал уплетать тофу, лук и рыбу, которую тетка раз за разом подкладывала в его тарелку.

Тетке Ватару безоговорочно понравился. А когда она узнала, что он еще и увлекается классической музыкой, восторгам не было конца. После ужина она предложила гостю мандарины и снова начала бесконечный рассказ о том, что лучшие пьесы для фортепиано, на ее взгляд, писал Шопен; что она до сих пор отлично помнит слова итальянских арий, которые учила в молодости, когда брала уроки вокала, а лучшим композитором-песенником считает Тости[44]; что иногда ей снится, будто она, сидя перед роялем, дает сольный концерт в большом зале, и, конечно, напрасно она в свое время не стала пианисткой…

Ватару с завидным терпением старался попадать в тон теткиного разговора, улыбаясь или выражая изумление там, где это было нужно, хотя одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что ему уже хочется уйти. Пытаясь прервать теткины рассуждения о классической музыке, которым не было ни конца ни края, я под столом-котацу пихнула ее в коленку.

— Извини, Ватару-сан, — сказала я. — Когда разговор заходит о классике, тетю уже не остановить.

— Наоборот, мне очень интересно, — с отменной учтивостью сказал Ватару. — В следующий раз я обязательно хотел бы послушать, как вы играете.

— Ой, правда? — смутилась тетка. — Это сколько же мне теперь нужно репетировать!

В этот момент стенные часы в гостиной показывали восемь часов пятьдесят минут. Поглядев вверх на часы, я встретилась глазами с Ватару. Он незаметно подмигнул мне. Чтобы помочь ему поскорее уйти, я намекнула тетке, что наш приятный ужин окончен.

Ватару поблагодарил тетку за угощение и встал. Она принесла с кухни консервированную говядину в соевом соусе, тушенку, мандарины, яблоки и еще много всякой всячины — все для Ватару, «который на двоих с другом снимает комнату в дешевом пансионе». Пока она складывала все это в сумку, мы потеряли еще минут десять.

— Неприлично такое давать с собой гостям! — в нетерпении воскликнула я, обращаясь к тетке.

— Ничего неприличного, — резко отреагировала она. — Ты, Кёко, не знаешь, как тяжело живется в этих пансионах. Студенты, уехавшие из родительского дома, всегда недовольны тем, как их кормят. Поэтому таким-то подаркам они больше всего и рады. Правда же, Домото-сан?

Ватару с улыбкой согласился и, вежливо поблагодарив, принял из рук тетки продукты, сложенные в бумажный пакет какого-то универмага. Тетка была очень довольна.

Когда я думаю о том, что в тот вечер я в последний раз видела Ватару улыбающимся, меня охватывает мучительное чувство. У него была очень спокойная улыбка. Улыбка юноши с чистой и светлой душой.

После этого я проводила Ватару до конца нашей улочки, и там, как раз в тот момент, когда я собиралась поцеловать его на прощанье, нас увидела та самая девочка-старшеклассница, что жила в доме на углу. Так я его и не поцеловала.

Полицейским расследованием было установлено, что кроссовки сорокового размера, следы от которых были обнаружены во дворе храма Риннодзи, принадлежали Юноскэ Сэки. Кроме того, отпечатки пальцев на сумочке, лежавшей рядом с Эмой, совпали с отпечатками Юноскэ, найденными в чайном домике в Китаяме.

Около часа дня семнадцатого декабря, через три дня после убийства Эмы, Юноскэ вернулся в чайный домик, где был встречен поджидавшими полицейскими, которые потребовали от него добровольно пройти с ними в участок. Тут же на месте он во всем признался.

В этот момент рядом с Юноскэ находился Ватару. С самого утра в тот день шел снег. Посмотрев, как уводят Юноскэ, Ватару вышел из чайного домика и направился прямиком ко мне.

Он пришел, держа под мышкой альбом для зарисовок. Когда-то давно он купил его в лавке художественных принадлежностей, где у нас была назначена встреча. Небольшой, размером с тетрадь, в плотной картонной обложке, с темно-коричневыми тесемками для завязки.

Уголок обложки на альбоме покоробился, намокшие под снегом тесемки безжизненно свисали вниз. Стоя на пороге и нервно перебирая рукой мокрые тесемки, Ватару сообщил мне, что Юноскэ забрали.

Юноскэ забрали. Именно так он и сказал. Механическим голосом, ровно дыша, даже с каким-то подобием усмешки в уголках губ. Входная дверь за его спиной осталась открытой, и через нее было видно, как густо валит снег.

Безучастно созерцая мой растерянный вид, он слегка пошевелил губами, будто что-то сказал. Но я ничего не услышала. Он пробыл у меня не более минуты. Потом откинул назад прядь мокрых волос и тихо ушел.

В это время тетка говорила с кем-то по телефону и не видела Ватару. А если бы увидела, что бы она ему сказала? Промямлила бы что-то неопределенное, мол, слышала, какое несчастье произошло с вашей подругой, и после этого пригласила бы зайти выпить чаю, потому что на улице холодно? Тетка просто обожала Ватару. Если бы всего этого не произошло, она непременно когда-нибудь сыграла бы для него на своем пианино.

В тот вечер Ватару сам явился в полицию и заявил, что Эму убил не Юноскэ, а он, и он же перетащил тело в храм Риннодзи. Всю ночь он продолжал отвечать на вопросы весьма скептически настроенных следователей.

Он настаивал, что на убийство Эмы его подтолкнул «приступ гнева». В тот вечер, когда он вернулся в чайный домик, Эма сидела там одна и ждала Юноскэ. Последнее время Эма так часто околачивалась у них в комнате, что Ватару не мог ни почитать книжку, ни заняться учебой, и этого его очень угнетало. Невольно он сердито прикрикнул на нее: «А не убраться ли тебе отсюда?» Эма отказалась уходить и начала осыпать его бранью. Она сказала, что вынашивает ребенка Юноскэ, и поэтому, если кто-то и должен отсюда убраться, так это Ватару. Ватару также рассказал, что его родители являются владельцами магазина «Сэнгэндо», но из-за сложных отношений в семье он никогда даже не помышлял о том, чтобы жить в родительском доме. Кроме этой съемной комнаты в Китаяме, никакого другого жилья у него нет. Так вот, когда он услышал это, то подумал, как можно быть настолько глухим к чужому страданию, и в ярости потерял голову. А когда очнулся, он уже сжимал ее горло… Этот рассказ Ватару повторял раз за разом.

На то, что в храме были найдены следы кроссовок, принадлежащих Юноскэ, Ватару ответил, что просто надел его кроссовки, чтобы перетащить тело. В конце концов полиция пришла к выводу, что Ватару оговаривает себя: во-первых, во время совершения преступления он находился в гостях у моей тетки, и как бы сильно он не спешил, все равно мог вернуться в чайный домик в Китаяме лишь намного позднее предполагаемого времени смерти Эмы, а, во-вторых, у Юноскэ на этот период времени как раз не было никакого алиби. Поэтому признание Ватару списали на его расшатанные нервы.

Юноскэ заявил следователям, что с трудом понимает, с чего это вдруг Домото взялся его покрывать, хотя они с ним были не более чем соседями по комнате. Вспоминая подробности, которые мог знать только непосредственный участник преступления, Юноскэ рассказал, что Ватару к убийству совершенно непричастен; в тот вечер он вернулся в чайный домик, когда Юноскэ уже унес тело Эмы и, набивая вещами дорожную сумку, собирался удариться в бега.

«После происшествия я один уехал в префектуру Ива-тэ, — говорил Юноскэ. — Где был в это время Домото, я не знаю. У него вообще слишком впечатлительная натура, и не исключено, что он был в таком шоке от известия об убийстве Эмы, что тронулся рассудком. Домото всегда чересчур эмоционально реагировал на смерть других людей…»

В случае с Юноскэ мотивы убийства ни у кого не вызывали сомнений. Его подруга забеременела, когда настоящая жизнь еще не началась. Более того, она не хотела делать аборт и принуждала Юноскэ жениться. А когда у тебя впереди большое будущее, нет никакого желания ни становиться отцом ребенка, ни тем более связывать себя узами брака. Однако подруга заявила, что не уйдет ни при каких обстоятельствах, и продолжала изводить его назойливыми приставаниями. Тем временем ребенок в животе у подруги становился все больше и больше. И единственным способом избавиться от нее оставалось убийство…

По признанию Юноскэ, убийство Эмы было большей частью спланированным. Вечером четырнадцатого числа, в кафе «Мубансо» он неожиданно встретился с девушкой своего соседа по комнате, госпожой Кёко Нома. В тот момент он втайне решил, что нынешним же вечером исполнит свой замысел. Нужно было лишь поручить Домото заботам Кёко Номы, и тогда на время его отсутствия чайный домик оставался в полном распоряжении Юноскэ. По самым скромным подсчетам, Ватару должен был вернуться не раньше половины восьмого. Этого времени вполне хватало, чтобы убить Эму и где-нибудь спрятать труп… Так он решил.

«Когда мы оказались вдвоем в чайном домике, Эма не давала мне возможности к ней приблизиться, и я начал нервничать. Если я подходил сзади, она тут же оглядывалась. Никакой жалости к ней я не чувствовал. В тот момент она была для меня не более чем физическим объектом. Наконец, когда она сидела, засунув ноги под котацу, я крепко схватил ее сзади обеими руками и задушил. Это было около восьми часов с минутами. Я, конечно, думал, что буду делать, если в это время явится Домото, но отступать было поздно, поэтому и страха я особенно не испытывал. Просто хотелось избежать ненужных проблем.

Я не собирался прятать труп и вовсе не за этим перенес его в храм Риннодзи. Просто мне казалось, что мертвому человеку подобает лежать на земле, и только поэтому я выбрал храмовый двор. Тело Эмы я перетащил на себе. Оно было очень тяжелым. По пути мне никого не встретилось.

Домото вернулся в чайный домик уже после того, как я унес тело. Я сказал ему, что мне необходимо срочно уехать, собрал вещи и отправился на станцию. Я понимал, что рано или поздно меня поймают, и собирался явиться с повинной — просто хотелось провести несколько дней свободным, наедине с собой. Это чувство освобождения было гораздо сильнее, чем переживания о совершенном злодеянии.

Сельские места в Иватэ, по которым я бродил, наслаждаясь каждым мгновением как последним, были очаровательны. Никогда в жизни мне не доводилось ощущать так близко девственную природу, никогда я не чувствовал такой свободы. Да, я безумец, убивший человека по причине, которую нельзя назвать серьезной, но в итоге я не считаю, что совершил что-то совсем из ряда вон выходящее. Я стал преступником по собственной воле, чтобы подарить себе всего два дня свободы. Но разве это не умнее, по сравнению с теми идиотами, что всю жизнь продолжают убивать себя ради денег, славы или репутации…»

Часть показаний Юноскэ в искаженно-раздутом виде просочилась в прессу. В одном еженедельном журнале даже появилась статья под названием «Современный юноша поколения апре-гер[45] убил свою возлюбленную, чтобы “подарить себе два дня свободы”», в которой издевательским тоном рассказывалось о преступлении, совершенном сыном преуспевающего главного врача одной из токийских клиник.

Ватару, которого в полиции сочли сумасшедшим и вытолкали взашей, не имея возможности увидеться с Юноскэ, вернулся в «Сэнгэндо». На расспросы обеспокоенной Сэцуко он отвечал молчанием, а на следующий день, рано утром, ушел из дома. Неизвестно куда.

Сэцуко звонила мне каждый день. Наверное, я была для нее единственной надеждой. Она просила сразу же сообщать ей о любой весточке, которая придет от Ватару, пусть даже самой незначительной.

Нервное потрясение окончательно подорвало здоровье Сэцуко, обострив начавшуюся простуду, но, несмотря на это, она была такой мужественной, такой уравновешенной, какой я ее прежде не знала. Ни разу, говоря со мной по телефону, она не позволила себе плаксивых жалоб, ни разу я не слышала, чтобы ее голос дрожал от слез. Все, что она хотела от меня узнать, это истинную причину того, почему Ватару пытался выгородить своего друга, явившись с повинной как убийца, хотя он никого не убивал. Уж она-то точно не считала его сумасшедшим. Но я каждый раз повторяла, что ничего не знаю, и никаких догадок у меня на этот счет не имеется.

В ожидании звонка от Ватару я безвыходно сидела дома. Когда тетка отлучалась за покупками, оставляя меня дома одну, я даже в туалет не ходила, потому что боялась не услышать телефонную трель. Потом наступал вечер, тетка уходила из гостиной, а я так и оставалась там возле печки-котацу до самого утра. Не сводя глаз с телефонного аппарата, я дошла до того, что глубокой ночью у меня начинались видения, будто этот аппарат превратился в огромную черную птицу и шевелится. Но только голосом Ватару эта птица не говорила. Мне казалось, что я спятила. Наверное, это и впрямь было начало помешательства. Просто я этого не замечала.

Ватару позвонил поздно ночью, двадцать третьего декабря, за день до Рождественского сочельника. Тетка уже давно ушла спать, а я сидела возле котацу и слушала, как тикают стенные часы.

Когда прозвенел телефон, я тут же выскочила из-под котацу и впопыхах схватила трубку, не дожидаясь, пока закончится трель третьего звонка. В трубке раздался короткий гудок и послышался звук падающей монеты. Вслед за этим раздалось раскатистое шипение, похожее на пенный морской прибой.

— Алло? — сказала я. — Ватару-сан? Это ты?

Одна за одной провалились еще несколько монет. Звук падающих монеток перемежался глухими щелчками, как-будто связь ненадолго прерывалась. Голос Ватару прорезался лишь после трех-четырех монеток.

— Я не взял свою записную книжку, — начал он без всяких предисловий, — но мне достаточно того, что я помню твой номер телефона. Кёко. Давно не виделись. Как ты там?

— Ты где? — Мое сердце бешено колотилось. Не остановилось бы, испугалась я, и еще крепче сжала телефонную трубку.

— Я у моря, — сказал Ватару. Его голос звучал тихо, но твердо.

— У моря? У какого моря? Пожалуйста, скажи. Все так волнуются. И Сэцуко-сан…

— Мне до них нет никакого дела. Сейчас я хочу говорить только с тобой.

— Ты далеко? С автомата звонишь? Я слышу, как монетки падают.

— Я мелочи набрал, сколько смог. Но все равно долго говорить не получится. Если я все истрачу, то разменивать тут негде.

— Ватару-сан, — сказала я, всеми силами стараясь сдерживать предательскую хрипотцу от подкатывающих к горлу слез. — Как я волновалась…

Какое-то время мы молчали. В трубке снова послышался звук, напоминающий пенные волны.

— Я хотел рассказать кое-что, только тебе, — сказал Ватару. — Для этого и звоню.

— Я уже ничего не хочу знать, — рыдая, ответила я. Слезы полились ручьем, из носа стекало на верхнюю губу. С силой тряся головой, я старалась подобрать слова для того, что нельзя выразить словами.

— Дело в том, — продолжил Ватару, давая понять, что он не намерен реагировать ни на мой плач, ни на выкрики, — что убийство Эмы мы с Юноскэ задумали вместе.

Громко икнув, я прекратила плакать. Мне показалось, что в этот момент Ватару со вздохом горько усмехнулся.

— Только я никогда не относился к этой идее серьезно. Даже не думал, что это может произойти на самом деле. Просто пустая игра слов, игра мыслей… Но оказалось, что Юноскэ не играл. Я этого не понимал. Только в тот вечер, когда они с Эмой ушли из «Мубансо», у меня впервые появились смутные подозрения. Перед этим Юноскэ не говорил мне, что собирается куда-то пойти вместе с Эмой.

Монеты продолжали проваливаться в бездну автомата.

— Подожди секунду, — сказал мне Ватару и поочередно опустил в щель несколько новых монет. Я слушала, не произнося ни звука. Этот ненадежный телефонный провод был единственной нитью, связывавшей меня с Ватару. И если я буду говорить какие-то ненужные слова или проливать ненужные слезы, автомат методично съест всю мелочь, и эта нить вмиг разорвется.

Ватару продолжал:

— Так вот, когда они ушли из кафе, у меня возникло нехорошее предчувствие. Мне стало очень страшно. Но я сказал себе, что все это глупости, что этого просто не может произойти. Поэтому я и вызвался проводить тебя до дома твоей тети и не стал отказываться, когда она предложила зайти поужинать. Ужин, кстати, был очень вкусным. А тетушка твоя — очень хороший, приятный и искренний человек. Я тогда еще раз поймал себя на мысли, насколько счастливая у тебя жизнь. Жаль только, что есть я ничего не мог, хоть твоя тетя столько всего наготовила.

Я тихонько шмыгнула носом. Ватару слегка прокашлялся.

— В девять часов мы с тобой расстались и я вернулся в чайный домик. Там был Юноскэ. Он был очень бледен. Набивал вещами дорожную сумку. Я сразу понял, что с ним что-то не так. Но прежде чем я приступил с расспросами, он сам признался, что убил Эму. После этого вышел из дома и пропал. Где-то с полчаса я находился в полной прострации, не соображая, что к чему. Когда, наконец, пришел в себя, было уже около одиннадцати. В этот момент я понял, что забыл спросить у Юноскэ, куда он направляется. Я выбежал из дома и помчался на вокзал. Юноскэ нигде не было видно. В голове у меня царил полный хаос. Я даже не помню, в какой поезд я вскочил. Но в какой-то вскочил. На следующее утро я оказался в Аомори, лежал в зале ожидания на станции. Денег оставалось мало, и поехать куда-то еще я не мог. Просто лежал там и думал о разных вещах… Кёко, — неожиданно произнес он мое имя, — я действительно о многом думал. О себе, о Юноскэ, о том пути, который мы с ним вместе прошли, и о тебе я тоже думал… Я был абсолютно спокоен. Наверное, таким спокойным я не был никогда в жизни. И я решил, что возьму на себя преступление Юноскэ. Ведь его преступление, оно и мое тоже. Правда? Если бы не я, он не убил бы Эму. Ему незачем было бы убивать.

— Поэтому ты наврал? — тихим голосом спросила я. — Если ты так хотел спасти Юноскэ, то почему не рассказал полиции о ваших с ним особенных отношениях? Они бы узнали истинные мотивы, и, может быть, его вина стала менее тяжкой.

— Для него это не будет спасением. Мы даже под пытками никогда не рассказали бы людям правду. И скорее убили бы себя, если бы не рассказать было нельзя. Такие уж у нас были отношения, такая у нас с ним судьба.

— Не понимаю, — сказала я. — Почему это так…

— Кёко, — голос Ватару стал более мягким. — Тебе можно этого не понимать. Такая замечательная девочка, как ты, и не должна понимать подобные вещи. Ты, даже не понимая, и ко мне, и к Юноскэ относилась всерьез. Я был почему-то уверен, что ты не станешь рассказывать про нас в полиции, и не ошибся. Благодарю тебя.

Его формальная манера речи расстроила меня окончательно, но я ничего не ответила. Тяжело вздохнув, Ватару сказал:

— Ты была первой женщиной, которую я любил.

Я зажмурила глаза. Губы часто задрожали.

— Я любил тебя, — негромко повторил Ватару. — Это правда. Может быть, благодаря тебе я смог бы снова стать нормальным мужчиной. Наверняка так бы оно и было. Каждая минута, проведенная с тобой, была восхитительна. Мне нравилось, как мы занимались сексом. Наверное, я делал это очень неумело? Прости меня. Но я, хоть и на свой лад, до невозможности обожал твое тело, я любил тебя.

Монетки продолжали падать. Будто твердые камни шлепались на мокрый песок. Я почувствовала, как земля уходит у меня из-под ног.

— С Эмой мы поступили ужасно жестоко, — Ватару заговорил так тихо, что его трудно было расслышать. — Она была хорошим человеком. Только немного перестаралась, играя на нервах Юноскэ. Если бы этого не произошло, мы бы и дальше, также вчетвером, переживали бы лучшую пору нашей жизни. Ну, ссорились бы иногда, конечно. Но нам ничего не должно было помешать. Подумай только, я тебя любил, Юноскэ тоже по-своему любил Эму. Ах, черт! Деньги закончились. Еще одна монетка и все.

— Нет! — закричала я. — Я перезвоню. Только найди место, где есть телефон! Прошу тебя, Ватару-сан!

— До свидания, Кёко, — чистым, почти прозрачным голосом сказал Ватару. — Мне кажется, встреча с тобой была для меня самым большим счастьем.

Я продолжала выкрикивать его имя, но телефон разъединился, издав приглушенный треск, какой бывает, если вилку стереосистемы резко выдернуть из розетки.

На следующее утро, в одной из комнат маленькой гостинички, расположенной на морском побережье полуострова Ното, было обнаружено тело покончившего с собой Ватару Домото. Он повесился, привязав веревку к деревянному брусу над дверью. У его ног лежали три предсмертных письма: для Сэцуко, для меня и для Юноскэ. Адресаты были разные, но содержание писем — одинаковое. Во всех одна короткая фраза.

«Теперь могу спать спокойно. Ватару».

ЭПИЛОГ

Двое мужчин, сидевших за стойкой, поднялись со своих мест только в двенадцатом часу ночи. Сэцуко вышла, чтобы проводить их за порог, а когда вернулась, тут же закрыла свой бар. Молодая девица, ее помощница, которая то и дело поглядывала на часы, услышав от Сэцуко, что уже можно идти, наспех попрощавшись, пулей вылетела из бара.

— Нынче вся молодежь такая, — горько усмехнулась Сэцуко. — Работать как надо не умеют. Даже попрощаться толком не могут.

Я улыбнулась ей в ответ. Сэцуко пригласила меня пересесть к ней за барную стойку. Свет в баре уже был потушен, и только над стойкой по-прежнему горели маленькие лампочки. Я взяла свой стакан и перешла поближе к Сэцуко. Смешав нам по новой порции «Коук-хай», она сказала:

— Ну что, еще раз кампай![46]

— Кампай, — тихо ответила я.

Сделав глоток коктейля, Сэцуко из-за стойки пристально посмотрела на меня, ностальгически прищурив глаза. Если приглядеться, на ее висках можно было заметить несколько седых волосков. И все же она была очаровательна. Словно свежий цветочный лепесток, долгие годы пролежавший в ледяном плену.

— Ты совсем не изменилась, Кёко-тян.

— Скажешь тоже, — засмеялась я. — Мне на будущий год стукнет сорок.

— Неужели?

— Так ведь двадцать лет прошло.

— И правда, — с чувством кивнула Сэцуко. — Двадцать лет прошло.

— У тебя давно этот бар?

— Восьмой год. А как ты узнала, где меня найти?

— Позвонила в «Сэнгэндо» и спросила. Дней десять назад. Твой домашний телефон мне не дали, но сказали, что ты держишь бар в квартале Кокубун.

— Тогда понятно, — покивала Сэцуко. — Дело в том, что я вышла замуж…

Я улыбнулась. Сэцуко еле заметно покраснела.

— Мой муж работал барменом в одной закусочной неподалеку от университета Тохоку. Сейчас он поменял сферу деятельности и содержит магазин старой книги. А этот бар мне сдал в аренду хозяин той закусочной, где раньше работал муж. Так что я вроде как наемная хозяйка.

— Красивый бар.

— Да как тебе сказать. Дохода он совсем не приносит. Больше для удовольствия. У меня торговой жилки нет, да и клиентов мало.

— А как поживают твои родители из «Сэнгэндо»?

— Отец умер в прошлом году, а мать в порядке. Только она от меня уже давно, можно сказать, отреклась. Мы видимся крайне редко.

— У тебя дети есть?

— Двое. Погодки. Сын в первом классе старшей школы и дочь в третьем классе средней. Дочь, кстати, чем-то напоминает тебя в молодости.

— Что, такая же строптивая?

— Нет, — Сэцуко, улыбаясь, покачала головой. — Очень чистая и искренняя. Не иначе скоро влюбится в какого-нибудь мальчика, похожего на Ватару. Я бы очень этого хотела.

Сэцуко неторопливо повернулась и стала вставлять в проигрыватель компакт-диск. Через несколько мгновений зазвучала песня Дайаны Росс и группы Супримз «Лав Чайлд». Пока мы слушали эту песню, мне стало казаться, что в пространстве и во времени образовалась трещина и через нее начала просачиваться тонкая и слабая струйка воды, медленно заливая все вокруг и затягивая нас назад в прошлое.

— А ты, Кёко, замужем? — внезапно подняв голову, спросила Сэцуко.

Я кивнула:

— До тридцати лет жила одна… Мой муж — врач, психиатр. А я психолог-консультант. Консультирую пациентов с психосоматическими расстройствами в той же больнице, где работает муж. В основном это молодые служащие компаний, недавно поступившие на работу, первокурсники… вот так.

Я не стала рассказывать Сэцуко о причине, по которой я стала заниматься психиатрией. После того происшествия я, само собой разумеется, провалила вступительные экзамены и, покинув теткин дом, вернулась в Токио к родителям. На следующий год я таки поступила в университет, на факультет психологии. Без сомнения, наши отношения с Ватару оказали сильное влияние на то, что с тех пор я продолжала постигать психологическую науку и стала консультантом. Меня интересовала только человеческая душа. Все прочие вещи проносились мимо, словно легкий ветерок, что пролетит и в следующее мгновение о нем уже никто не помнит.

— Ты всегда была очень одаренной, — Сэцуко улыбнулась хорошо мне знакомой элегантной улыбкой и покивала головой. — И что? Дети есть?

— Сын, — ответила я, вставляя в рот сигарету. Сэцуко дала мне прикурить от зажигалки. — Ему еще только семь. Сегодня оставила его у моих родителей. Мы с мужем оба работаем, ребенок предоставлен сам себе. Непонятно, что из него получится.

— А в Сэндай ты по работе?

— Нет, — сжимая между пальцами сигарету, я облокотилась на стойку и посмотрела ей прямо в глаза. — Я приехала, чтобы встретиться с тобой.

Слегка сведя брови, Сэцуко взглянула на меня. Казалось, она вот-вот расплачется.

— Я хотела с тобой встретиться, — медленно повторила я. — Хотела вновь побывать в Сэндае. Хотела разок зайти в кафе «Мубансо». Я думала об этом все эти двадцать лет. Но мне не хватало храбрости приехать в Сэндай. На самом деле я страшная трусиха. Если бы я оказалась в Сэндае в более молодые годы, то, наверное, разрыдалась бы где-нибудь прямо посреди улицы.

— А сейчас уже не разрыдаешься?

— На будущий год мне станет сорок, — отводя влажнеющие глаза, я глубоко затянулась. — Если и разрыдаюсь, то уж точно не посреди улицы.

Сэцуко мягко улыбнулась. Она положила в свой опустевший стакан кубики льда, налила виски и стала пить, ничем не разбавляя.

— Я часто думала, что если Ватару был бы жив… если бы вы с ним поженились. Ты помнишь, что я вам говорила? Поскорее снимите квартиру и начинайте жить вместе! Помнишь?

— Помню, — сказала я.

— Брат очень любил тебя и часто говорил мне об этом. Он мог найти свое счастье. Но в какой-то момент все пошло не так. Он был таким чувствительным. Я была такой же, но Ватару — он был намного более восприимчивым, чем я. Не нужно ему было умирать. Я даже сейчас об этом думаю. У него в жизни обязательно было бы много хорошего. И то, как я сейчас живу, лучшее тому доказательство, хотя у меня нервы были совсем не крепче.

Я глубоко кивнула, вспомнив, как она пыталась покончить с собой, устав от любовных отношений с Араки. Сэцуко слегка облизала губы и посмотрела на меня.

— Знаешь что, Кёко-тян, — начала она, — я до сих пор одного не понимаю. Почему он это сделал?

Мое сердце забилось в уже забытом зловещем ритме. Стараясь, чтобы Сэцуко не заметила моего изменившегося лица, я медленно, как только могла, покачала головой из стороны в сторону.

— Не знаю.

— Да уж, — со вздохом произнесла Сэцуко. — Если человек решил уйти из жизни, то истинную причину этого, наверное, не знает никто, кроме него самого.

Прерывисто выдохнув, я почувствовала, как ко мне начала подступать психогенная тошнота, которую до этого момента как-то удавалось сдерживать. Ощущение было такое, будто потухший вулкан, получив откуда-то внезапный толчок, начал шевелиться и готовится выбросить в небо потоки раскаленной магмы.

Вина за то, что Эму гнали навстречу ее смерти… за то, что Юноскэ привели к убийству Эмы, — часть этой вины несомненно лежала на мне. И вина за то, что Ватару был доведен до самоубийства, тоже лежала на мне. Пришло время искупить эту вину. Пришло время все прояснить.

В этот момент я еще раз спросила себя, зачем я приехала в Сэндай. Вряд ли для того, чтобы предаться сентиментальным воспоминаниям. Им можно предаваться где угодно. Я без труда могла вернуться в ту эпоху в любое время и в любом месте, просто послушав «Роллинг Стоунз» или Баха.

Так не потому ли я приехала в Сэндай, разыскала Сэцуко и решилась встретиться с ней, что хотела рассказать ей обо всем и этим облегчить душу? Не потому ли, что я думала… срок давности тех событий уже вышел и теперь я могу поделиться с Сэцуко всеми тайнами минувшего времени.

Но только я собралась открыть рот, как Сэцуко опередила меня:

— Кстати говоря, — начала она…

Ах, если бы в тот момент она не сказала эту фразу, я призналась бы ей во всем.

Но возможность была упущена. Навсегда.

— Пять лет назад Юноскэ вышел из тюрьмы, — продолжила Сэцуко таким обыденным тоном, будто речь шла о ее брате, вернувшемся из долгого заграничного путешествия. — Он с самого начала отличался примерным поведением, и за это ему намного уменьшили срок. Первое время жил в Токио, один, работал вроде бы на каком-то заводе, а сейчас переехал на Окинаву. В прошлом году, по-моему, прислал мне открытку, что женился. На окинавской женщине, разведенной, с детьми. Так в один момент стал отцом троих. С женой живут душа в душу, держат сувенирную лавку. Написал, что непременно ждет в гости.

— А ты с Юноскэ… после этого..?

— Нет, не встречалась ни разу. Но иногда писала ему письма. И он мне отвечал. Но все письма — что мои, что его — сплошь состояли из одних воспоминаний о Ватару. Я бы хотела с ним встретиться. Очень. Но как тебе сказать. Может быть, нам лучше не встречаться. У меня есть его адрес. Если… ты хочешь с ним связаться, я могу дать. Хочешь?

Я ответила ей неопределенной улыбкой, но адрес не попросила. Лишь в мыслях пожелала счастья Юноскэ, сумевшему зачеркнуть свое прошлое и начать новую жизнь.

Не нужно ничего говорить, подумала я. Незачем ворошить прошлое. Наоборот, если я промолчу, то жизнь Сэцуко на все оставшиеся годы будет наполнена ласковым теплом. Она будет красиво стареть, превращаться в самую обычную счастливую мамашу, которая сует нос сначала в учебные, а потом и в сердечные дела своих чад, да иногда поругивается с мужем. А потом, еще через десять-пятнадцать лет, станет обыкновенной бабушкой и будет фотографироваться в обнимку с внуками, щуря глаза от яркого солнца. Разве хватит у меня смелости просто так, без какой-либо надобности рассказать человеку, который собирается прожить такую жизнь, о том, что в точности произошло на самом деле, всего лишь по той причине, что это на самом деле произошло?

Какой бы трагической ни была правда, с течением времени она обязательно поблекнет. А все поблекшие воспоминания, заключенные в оболочку памяти, лежа без движения, когда-нибудь начинают обретать новые краски. Как говорила сама Сэцуко, она сумела принять и достойно пережить это испытание. И сейчас она совсем не хотела, чтобы я начала выкапывать наружу истинные события прошлого. Все, что ей было нужно, — разделить со мной это прошлое, со временем изменившее свою форму настолько, что о нем уже можно было вспоминать без боли.

Не нужно говорить, снова с уверенностью подумала я. И оттого, что я так подумала, я наполнилась какой-то пустой, бессмысленной радостью, потому что еще раз доказала себе, что было время, когда мы с Ватару были друг для друга самыми близкими людьми на свете.

— Ты надолго в Сэндай? — спросила Сэцуко.

— Завтра после обеда уже назад, — ответила я.

— Если хочешь, приходи завтра к нам в гости. С мужем познакомлю.

— Спасибо, — сказала я, — но, наверное, у меня не будет времени. Я еще хотела на кладбище зайти.

— К Ватару… на могилу?

— Да. И к Эме.

— Да, конечно, — на лице Сэцуко появилась печальная полуулыбка. — Я обязательно бываю у нее на хиган[47], зажигаю благовония.

— Эма, наверное, сердится, — сказала я. — Я так давно не была у нее на могиле. И потом…

— Что?

— Да нет, ничего, — уйдя от ответа, я отхлебнула из стакана. К глазам подкатили слезы. Эма. Эма… Как давно я не произносила это имя в присутствии других людей. Эма без сомнения была жертвой. Но одновременно с этим она была и героиней романа. Без нее никогда бы не начался тот роман, который связал Ватару, Юноскэ и меня, и никогда бы не закончился. Эма постоянно находилась в центре нашей причудливой маленькой драмы, и ей же выпала роль поспешно развернуть роман к его финалу.

— Если бы Эма-тян была жива, в будущем году ей тоже исполнилось бы сорок, — облокотившись на стойку и подперев рукой щеку, сказала Сэцуко. — Была бы сейчас милой, доброй домохозяйкой с кучей детишек.

— А, может быть, наоборот, стала бы деловой женщиной и колесила бы по всему миру. Или деятельной общественной активисткой. Выставлялась бы на выборы и легко в них побеждала.

Услышав это, Сэцуко рассмеялась. После этого, с влажными от слез глазами, мы еще долго пили коктейли и разговаривали об Эме, разговаривали о нас… Давно настала ночь, но наш поток времени все так же тек по направлению к прошлому.

Я вспомнила про тетку и про ее песика Могу. После того, как я, два раза провалив экзамены, наконец поступила в университет, зимой следующего года тетка каким-то удивительным образом вышла замуж за одного вдовствующего скрипача и переехала жить в Осаку. Могу она взяла с собой.

Говорили, что ее брак был счастливым, но на второй год замужества, зимой она скончалась от сердечной недостаточности. Могу поспешил последовать за своей хозяйкой и умер от старости летом того же года.

Было уже больше двух часов ночи, когда я поднялась со своего места. Хотела было расплатиться по счету, но Сэцуко отказалась брать деньги, сказав, чтобы я даже не думала об этом. Поблагодарив ее за любезность, я направилась к выходу из бара.

— Да, забыла спросить, — оглянулась я, — кафе «Мубансо» еще существует?

— Ты что, шутишь? — улыбнулась Сэцуко. — Давным-давно его уже нет. Наверное, лет десять как закрылось.

— И здания этого нет?

— Ага, как будто и не было вовсе. Там сейчас наверняка что-нибудь новое, сверкающее, с кучей магазинов и офисов. Поди узнай, где было «Мубансо»! И следа уже не осталось.

— Да, — кивнула я, — все меняется.

— Но, ты знаешь, в какой-то степени я даже рада, что его не стало. Правда ведь? Ну стояло бы оно так же, на том же месте, мне кажется, я каждый раз, заходя туда, с ума бы сходила от грусти.

Дойдя до двери бара, мы повернулись друг к другу лицом.

— Приятно было встретиться, — сказала Сэцуко.

— Мне тоже, — ответила я.

Губы у Сэцуко мелко дрожали, а лицо было такое, будто она вот-вот расплачется, но слез не было. Улыбаясь, мы пожали друг другу руки. Ладонь у Сэцуко была холодной и влажной.

Жизнь в районе Кокубун все еще била ключом. Проскальзывая мимо хостесс, пытавшихся усадить в такси пьяных клиентов, я вышла к первому восточному кварталу и, свернув на углу перед универмагом «Фудзисаки», вошла в торговую аркаду. Здесь праздношатающейся публики было не в пример меньше. Звук моих собственных шагов жутковатым эхом разносился по сторонам.

Вдруг я увидела вывеску «Сакарофу». Ту самую кафе-кондитерскую, куда мы с Эмой, Ватару и Юноскэ зашли один раз после праздника Танабата, и где я ела пирожное в виде ежика. Внешний вид кафе сильно изменился, но атмосфера осталась той же. Остановившись перед кафе, я глубоко вздохнула и, будто пьяная, утратившая чувство реальности, с приоткрытым ртом стала глазеть на вывеску. Невдалеке от меня прошли три парня студенческого вида. Все трое были в изрядном подпитии, из-за чего их походка выглядела очень неуверенной. Парень справа был отдаленно похож на Ватару, хотя, возможно, мне просто показалось.

Я пошла дальше. На следующем углу свернула налево. Пройдя еще метров пятьдесят, снова вернулась назад. Дома, в котором когда-то размещалось кафе «Мубансо»… выцветшего, запачканного трехэтажного дома — нигде не было, а на его месте стояло массивное новенькое здание, набитое модными магазинами.

Приблизившись ко входу в это здание, я заглянула внутрь. Там я увидела узкую лестницу, убегающую вниз, к подземному этажу. Несмотря на то, что архитектура здания была совсем другой, лестница находилась примерно на том же месте, что и та прежняя, по которой мы спускались в подвал. Сейчас подземный этаж занимал кафе-ресторан.

Перейдя через дорогу, я прислонилась спиной к опущенным железным ставням маленького бутика и закурила. Сквозь дым начали проступать видения. Мне стало казаться, будто сейчас откроется дверь «Мубансо» и, поднимаясь по тесной, пропитанной табачными смолами лестнице, на улицу выйдет Ватару, Юноскэ, Эма, а за ними Рэйко и Джули… Я закрыла глаза, чтобы прогнать от себя равнодушную громаду этого никогда прежде не виданного мною строения, что стояло сейчас напротив. Под сомкнутыми веками начали всплывать кадры со старой черно-белой кинопленки. И на них я увидела «Мубансо» в его прежнем облике.

Оставшееся в памяти обоняние воскресило витавший в том кафе запах дешевого кофе. И запах сигарет. Разом ожили звуки «Бранденбургских концертов» Баха и «Канона» Пахельбеля.

А вот и я, с сосредоточенным лицом сижу в углу. Передо мной открытая тетрадь, в которую я что-то усердно записываю. Почему-то при этом на мне надето короткое пальто цвета какао. На ногах шнурованные ботинки. Я вставляю в рот и закуриваю сигарету «Эм-Эф», в это время открывается дверь и в кафе заходят Эма, Юноскэ и Ватару. Я машу им рукой и улыбаюсь. Ватару по-прежнему очень похож на иудея. Он садится рядом со мной. Звучит «Канон» Пахельбеля. «Кёко», — говорит он. Я смотрю на него, чувствуя, как мое сердце готово выскочить из груди.

Кёко…

Придя в себя, я открыла глаза. Прохладный сухой ветерок, какой обычно бывает в начале осени, пролетел, тихо просвистев что-то прямо под моим ухом. Вдалеке виднелись мокрые неоновые огни города. Видение Ватару исчезло. И Эма, и Юноскэ, и место под названием «Мубансо» — все исчезло.

Я стояла там, пока не докурила до конца, а затем, аккуратно раздавив окурок ногой об асфальт, глубоко вздохнула. Еще раз оглядев новое здание, которое теперь казалось обычной прямоугольной коробкой, я отправилась в гостиницу.

Из нашей прежней компании я поддерживаю отношения только с Джули. После школы, пропустив один год, она сдала экзамены в токийский университет изящных искусств, и сразу же по окончании университета вышла замуж за одного начинающего художника, который был старше ее на два года. Сейчас они вдвоем живут в пригороде Токио. Джули и сама пишет картины, но в основном помогает организовывать персональные выставки своего мужа. Раз в году мы с ней встречаемся и идем куда-нибудь опрокинуть по рюмочке. Из-за проблем со здоровьем Джули почти перестала пить, но сигареты по-прежнему курит в большом количестве. Мы редко разговариваем о прошлом. В основном о том, как выгоднее выплачивать ипотечный кредит, о гольфе, о живописи, о здоровье, о домашних животных… и еще о всякой всячине.

Но все же иногда, хоть и очень редко, в перерывах между этими разговорами мы нет-нет да и вспомним минувшие дни. Если речь заходит о Рэйко, кто-нибудь из нас непременно скажет: «Интересно, где она сейчас, чем занимается?» После этого Джули начинает изображать Рэйко, которую она и сейчас называет «женщиной из вида рептилий». Глядя на это, я каждый раз хохочу во все горло. А отсмеявшись, чувствую, как глаза влажнеют от слез.

Но я никогда не позволяла себе плакать в присутствии Джули.

Примечания

1

Сэндай — город на тихоокеанском побережье острова Хонсю, административный центр префектуры Мияги (здесь и далее — примечания переводчика).

2

Сан — суффикс со значением «господин, госпожа», который при вежливом обращении прибавляется к фамилии или, реже, к имени.

3

Хостесс (от англ. hostess «хозяйка») — девушки в японских барах и питейных заведениях, которые подсаживаются к гостям, наливают им напитки и развлекают беседой.

4

Коук-хай (от англ. coke («Кока-кола») и highball (общее название алкогольных напитков, смешанных с содовой водой) — популярный в 60-70-е годы коктейль из виски и «Кока-колы».

5

Тян — уменьшительный суффикс, добавляемый к имени при обращении к маленьким детям или молодым женщинам (иногда, с оттенком фамильярности, и к мужским именам).

6

Школьное образование в Японии состоит из трех ступеней: начальной (шесть лет), средней (три года) и старшей (три года).

7

Долгое время в Японии обычной практикой считалось, переезжая к новому месту службы, не брать с собой семью (т. н. система «тансин фунин»).

8

Тохоку — общее название региона на северо-востоке Хонсю. Состоит из шести префектур: Аомори, Иватэ, Акита, Мияги, Ямагата, Фукусима.

9

Сокращенное название «Всеяпонского комитета лиги революционных коммунистов», левоэкстремистской студенческой организации, возникшей в начале 60-х годов на основе группировок троцкистского толка.

10

Мисо — густая паста из ферментированных соевых бобов.

11

Имеется в виду договор о взаимных гарантиях безопасности между Японией и США, решение о продлении которого принималось в 1969 году.

12

«Кальпис» — популярный прохладительный напиток на основе молочной сыворотки.

13

Харуо Минами (1923–2001) — популярный певец, исполнитель народных баллад и лирических песен.

14

Бундовцы — (от нем. der Bund — союз, лига), общепринятое название Лиги коммунистов, основанной в Японии в 1958 году.

15

Мубансо — по-японски означает «без аккомпанемента» или «а капелла» (в случае вокального исполнения). Это слово входит в название множества музыкальных произведений эпохи барокко (начало XVII — середина XVIII вв).

16

«Мы победим» (We Shall Overcome) — неофициальный гимн американского движения за гражданские права. Самой известной исполнительницей этой песни была фолк-певица Джоан Баэз.

17

В японских школах и университетах учебный год начинается с апреля.

18

Софт-теннис — популярная в Японии и других азиатских странах модификация большого тенниса, главным отличием которой является использование более мягких резиновых мячей и легких ракеток.

19

Сесиль — героиня французской актрисы американского происхождения Джин Сиберг (1938–1979) в фильме «Здравствуй, грусть» (1958, реж. Отто Премингер) по одноименному роману Франсуазы Саган. В этом фильме Сиберг носила короткую прическу «под мальчика».

20

Роза Гевальт (от имени Розы Люксембург и нем. слова Gewalt — насилие, власть; во время студенческих волнений конца 60-х годов этим словом обозначали вооруженную борьбу против полицейских отрядов) — изначально прозвище активистки студенческого движения из Токийского университета по фамилии Касивабара. Затем так стали называть всех девушек-студенток, которые принимали деятельное участие в акциях протеста.

21

Иоганн Пахельбель (1653–1706) — знаменитый немецкий композитор и органист эпохи барокко.

22

Традиция проведения студенческих демонстраций 15 июня уходит корнями в 1960 год. В этот день при разгоне массовых выступлений у здания Парламента Японии против ратификации японо-американского «договора безопасности» погибла студентка Токийского университета Митико Камба.

23

Норэн — занавес перед входом в магазин, разрезанный почти доверху на несколько частей.

24

Аструд Жильберто (р. 1940 г.) — популярная бразильская поп-звезда 60-70-х годов XX века. В мире известна как исполнительница песен в стиле «босанова».

25

Традиционно в домиках для чайной церемонии вход делается очень маленьким (примерно 60x60 см), так что в него приходится не входить, а вползать.

26

Токонома — ниша в стене традиционной японской комнаты, которая украшается живописным или каллиграфическим свитком, цветочными композициями и т. д.

27

Татами — прямоугольный соломенный мат определенного размера, используемый для настилки полов; также мера площади, примерно равная полутора квадратным метрам.

28

Сёдзи — раздвижные перегородки, оклеенные бумагой, которые отделяют комнаты от внешней открытой галереи.

29

Сукия-дзукури — тип японской жилой архитектуры, за основу которого взята простота и изящество чайных павильонов.

30

Мэйдзи, Эдо — традиционные наименования периодов японской истории. Эпоха Эдо продолжалась с 1603 по 1868 год, а эпоха Мэйдзи — с 1868 по 1912 год.

31

Котацу — вделанная в пол комнатная жаровня, на которую помещается низкий стол, накрытый ватным одеялом.

32

Танабата — традиционный японский праздник, основанный на древней китайской легенде о Ткачихе (звезда Вега в созвездии Лиры) и Волопасе (звезда Альтаир в созвездии Орла), которые полюбили друг друга, но были разлучены и с тех пор могут встречаться только раз в году. Отмечается по всей Японии в седьмой день седьмого месяца, однако в Сэндае до сих пор празднуется по старому календарю, седьмого августа.

33

Двадцать первого октября 1967 года в Вашингтоне состоялся так называемый «поход на Пентагон» — акция протеста против войны во Вьетнаме. С тех пор эта дата стала неофициальным днем международного антивоенного движения. Ровно через год, 21 октября 1968 года, в токийском районе Синдзюку силами левых студенческих фракций были организованы массовые беспорядки, жестоко подавленные полицией.

34

«С днем рождения, моя дорогая Кёко» (англ.).

35

Бранденбургские концерты — цикл из шести концертов Иоганна Себастьяна Баха, преподнесенных им в качестве подарка курфюрсту Бранденбурга в 1721 году.

36

Соба — лапша из гречневой муки.

37

Сэй Ито (1905–1969) — японский писатель и критик.

38

Ходзи — один из видов японского зеленого чая, листья которого предварительно обжариваются.

39

Как правило, в Японии вступительные экзамены в высшие учебные заведения сдаются в феврале, до официального окончания школы.

40

Санридзука — деревня в префектуре Тиба, территория которой, наряду с деревней Сибаяма, была выбрана для строительства нового токийского международного аэропорта «Нарита». Начиная с конца 60-х годов, движение борьбы «Санридзука — Сибаяма» пыталось противостоять отчуждению земель для нового аэропорта, организуя демонстрации и пикеты. Не раз дело доходило до вооруженных стычек с полицией.

41

«Имморалист» — название романа французского писателя Андре Жида (1902 г.), герой которого проповедует отказ от принципов морали.

42

Черни, Карл (1791–1857) — австрийский композитор и пианист; считался одним из лучших преподавателей игры на фортепиано.

43

О-набэ — общее название блюд, похожих на густые супы, которые готовятся на огне, за общим столом, в железных или керамических кастрюлях.

44

Франческо Паоло Тости (1846–1916), итальянский композитор, певец и преподаватель вокала.

45

Апре-гер (от фр. apres-guerre «после войны») — слово, использовавшееся в Японии в 50–70 годы XX века для общей характеристики молодого поколения, которое утратило довоенные ценности, не получив ничего взамен.

46

Кампай — наиболее распространенный японский тост, означающий пожелание пить до дна.

47

Хиган — буддийский праздник почитания предков, отмечается ежегодно во время весеннего и осеннего равноденствия.

Content

Марико Коикэ
Без аккомпанемента

БЕЗ АККОМПАНЕМЕНТА

ЭПИЛОГ

Примечания