Август Стриндберг

НА КРУГИ СВОЯ

UTVECKLING (перевод H. Федоровой)

Апрельское солнце поднималось все выше, и снег на холмах по берегам Меларена таял; реки набухали и вскрывались, стремительно мчали свои воды к озеру, давили на ледовый панцирь, который в конце концов с гулом и треском лопался; теперь дело за ветром — он упирается в кромки льдин, разводит их на несколько дюймов, и освобожденные маленькие волны скачут-плещутся в трещинах, грызут лед, пока не обретают простор движения, а тогда из пучины вздымаются большие валы и всею своею тяжестью налегают на ледяные поля, потопляя их; пролом ширится, разводье растет, и вот так все это бежит дальше и дальше, к морю.

Под мостом Норребру стоит немолчный шум и шорох, свайные опоры потрескивают, льдины громоздятся стеной, которую стражники разбивают секирами и кирками; а горожане выходят из дому посмотреть на ледоход. Стрёммен, однако, уже полон парусников: тут и голландские кофы[1] с грузом сукна, и любекские — с пивом, и французские — с винами, и испанские — с пряностями и благородными металлами из новооткрытых заморских стран; только датчан не видать, не оправились еще от пагубного для них отлучения от союза северных держав. Верхний город кипит жизнью и движением; люди копошатся, как муравьи в развороченной куче, на улицах множество конных и пеших воинов, на стенах трудится городская стража; над замком реет штандарт дома Васа — в ратуше молодой король держит совет. Пробудившийся город рокочет, гомонит, и чайкам, которые тихонько промышляли на Стрёммене подледным ловом, пора перекочевать в места поспокойнее, что они в конце концов и делают, когда на всех кораблях начинают палить пушки, а из замка и со стен гремят ответные залпы. На резвых крыльях птицы взмывают ввысь, зорко вглядываются сверху в испанца и его диковинный груз, который выгружают у причала, в новые паруса голландца, в новые мачты француза, потом, совершив над пристанью поворот, летят к замку и обозревают там людей в новом платье, в невиданном разрезном платье, с воротниками наподобие мисок, и лица у этих людей тоже новые, повеселевшие; новыми были и расписные триумфальные ворота, через которые изгнали притеснителей и впустили освободителей[2]; изящные гирлянды подсолнухов, виноградных лоз, павлинов и ангелов чуть выцвели и поблекли от зимнего снега, но все же для старых чаек новизны было многовато, и оттого они отправились в места поспокойнее, оттого полетели дальше над Мелареном, зная, что в Грипсхольмской бухте есть островок, где все оставалось еще как в доброе старое время. Ольховник стоял там совершенно такой же, как в ту пору, когда чайки были молоды, они ведь не замечали, что деревья выросли; белый торфяной мох на скалах, где они откладывали три своих яйца, остался прежним, и дикий овес, и осот, и брандушки, и дербенник; здесь ничто их не потревожит — ни пушечная пальба, ни испанские суда, ни триумфальные ворота, ни вступление войск; тишина кругом такая, что в безветренную погоду разве только и услышишь, как рыбак в долбленке, устанавливая сети, разговаривает со своею старухой, но речь у них неизменно идет о рыбе, а чайкам это нравится.

Однако ж и тут имелся повод ожидать поболе шума — стоило бросить взгляд на старый замок да новый монастырь возле берега. Правда, замок был заброшен, а люди в монастыре не радели о здешнем мире и не желали, чтобы мир сей радел о них. Весьма эгоистично, разумеется, но пока это служило сохранению спокойствия, супротив сказать нечего — тем, по крайней мере, кто любил покой, как эти чайки.

Картезианская обитель Pax Mariae, то бишь Покой Марии, — странное явление в истории шведских монастырей. Основанная на рубеже нового времени, когда уже мало кто верил в монашескую жизнь и вероучение, она приютила членов самого строгого из существующих орденов — картезианцев. Братство это относилось к миру с величайшим презрением, полагая целью жизни своей борьбу за свободу духа. И действительно вело таковую борьбу. Для смирения плоти они вместо холщовых рубах носили власяницу, пили только воду, а питались одним хлебом да овощами, считая, что мясо стали употреблять в пищу после грехопадения, когда люди уподобились диким зверям. Тем не менее они полагали необходимым еще пуще умерять владычество плоти, для чего трижды в год назначали общее кровопускание, и тогда монастырские насельники бродили будто живые мертвецы и едва могли слово вымолвить. Впрочем, и нужды в разговорах не было, так как устав воспрещал громкие речи и само богослужение отправлялось молча, даже молитвы и обедня, из коей в конце концов вовсе исключили пение, проистекали в безмолвии, орган же и колокола были целиком преданы анафеме. Здешние монахи пользовались в народе огромным уважением и выказывали также огромное и необычное для тогдашней монастырской братии пренебрежение к земельным своим угодьям. Так, получивши полуразрушенный замок Грипсхольм с полями, зверинцем и садами, они заперли дворцовые покои, оставили для себя лишь несколько самых убогих; животных из зверинца отпустили на волю, все роскошные растения в саду выкорчевали и разводили теперь лишь целебные травы, безвозмездно снабжая оными окрестных больных. Посему были они во всех отношениях подлинно образцовыми учениками Христовыми и леностью не страдали, ибо прислужников не имели, все работы свои исполняли сами.

Вот почему в апрельский день мы застаем их за колкою льда на монастырском дворе. Дело не спорится, частью, наверно, оттого, что власяница жмет под мышкою, частью же оттого, что малокровие и ядреный вешний воздух вконец истощили их силы; дыхание до того тяжелое, что худые щеки западают, прорисовывая челюсти и зубы, вдобавок монахи то и дело останавливаются, чтобы прокашляться. Солнце палит, а они зябнут, и холодный пот, выступивший на лицах, делает их похожими на кучку хилых заморышей. У церковных дверей вырыта могила, подле нее стоит пустой гроб — излишнее напоминание о том, что ожидает впереди. В церкви один из братьев служит безмолвную литургию для безмолвной же братии, слышно только, как шелестят страницы большой книги да шуршат рясы при поклонах и коленопреклонениях. Всякое внешнее убранство в церкви отсутствует — лишь черное распятие на главном алтаре; однако в приделе Девы Марии установлена большая доска, на которой будет изображено Благовещение, единственная дозволенная здесь картина. Художник был не монастырский, привезен из внешнего мира; сейчас он, готовясь к священной миссии, предавался строгому покаянию и умерщвлению плоти. Меж братии подробно, в письменном виде, обсуждалось, как надлежит трактовать сей предмет, и Ботвида Живописца терзали борения с самим собою — как ему изобразить Приснодеву в тот сокровенный миг, когда она слышит ангельский привет «Ave Maria gratia plena»[3] и получает весть о благословенном своем состоянии. Ботвид хоть и был юноша благонравный, набожный, но все-таки знал, что дитя человеческое не родится без мужчины и женщины. Поэтому, с одной стороны, ему предстояло запечатлеть естественное в ходе событий, с другой же — не забыть о чуде, то бишь о сверхъестественном, и он постарается через выражение лика Девы показать высочайшую духовность в единении с чувственно-земным. Однако это он оставил напоследок и начал с ангела. Чтобы не примешать сюда ничего из окружающей реальности, Ботвид отказался от пейзажа и построек, а вместо этого, как в старину, написал золотой фон, который придавал фигурам дивный, непостижный блеск, освобождал от отвлекающих случайностей, и они как бы парили в этом поле, что было не воздухом и не землею, но чистым светом. По слову Писания, ангел Гавриил был послан от Бога благовествовать Марии ее грядущее счастие. А так как все ангелы, упомянутые в Писании, названы мужскими именами, Ботвид без колебаний решил представить его в мужском облике, однако набросок на аспидной доске вызвал в обители резкое неодобрение, ведь ангелы превыше всех земных обстоятельств и пола не имеют, да и негоже на одной картине изображать мужчину наедине с женщиной, в особенности когда ему должно исполнить столь деликатное поручение. Стало быть, ангел получил обличье женско-мужское, свойственное ангелам. Лицо — как у юноши, волосы — как у женщины, руки и ноги, различимые сквозь одежду, — как у юноши, но грудь слегка выпуклая, а бедра мягко выгибаются прямо от поясницы. Крылья, по обыкновению, прикреплены поверх одежд, словно бы составляя их часть. В руке ангела Ботвид нарисовал цветок любви, розу, но алая краска монахам не понравилась, ибо напоминала о плоти, да и сам цветок приводил на ум языческие предания. Нет, это должна быть лилия, белая лилия, символ невинности и чистоты. Ботвид написал белую лилию и очень порадовался действию, какое производили шесть шафранно-желтых тычинок, ведь фигуры, одетые в белое, давали не много возможностей поиграть цветом. Но наутро, придя в церковь продолжить работу, он увидел, что тычинки кто-то сковырнул, открытая чашечка опустела. Объяснить, в чем тут дело, монахи не пожелали, и Ботвид подумал, что причина тому, знать, в тайнах вероучения, кои выдавать не должно.

Ангела он все-таки закончил и теперь готовился писать Деву. Строгий пост, ночные бдения и молитвы привели его в ажитированное состояние, и он часами лежал, распростершись на полу в холодной церкви, вознося молитвы и призывая Пресвятую Деву явиться хоть на мгновение и открыть ему свой небесный лик. Но Дева не являлась, и Ботвид полагал себя покуда недостойным изъяснять красками и кистью небесные тайны людям, много более набожным, нежели он сам. Его душа слишком была занята земными вещами, в особенности оттого, что жил он вне монастыря и не мог не встречаться и не беседовать с другими людьми. Ведь жилье ему отвели в старом доме, где обитал с единственной дочерью мирянин, служивший в замке привратником, и Ботвид часто сталкивался с обоими, хотя столовался в монастыре и в замок приходил только ночевать.

Вырос Ботвид в семье, где было еще трое сыновей, никаких сестер не имел, а потому испытывал трудности в обхождении с молодыми девицами. Природная скромность не позволяла ему искать женского общества, в результате он мало-помалу даже начал побаиваться противоположного пола. Очень хотел к ним приблизиться, но не смел. По причине незнакомства с этой второй половиною человечества у него возникли высокие помыслы о представительницах оной, и при виде юной девицы он чувствовал себя так, будто перед ним создание возвышенное. Дочка привратника, единственное женское существо, какое он видел в эти дни, производила на него ошеломительное впечатление. Порой он и поздороваться с нею не отваживался, смотрел же на нее, только если незаметно стоял наверху, у окна своей комнаты, а она находилась в саду. Но когда шел из замка в монастырь, зная, что она стоит возле своего окошка, ноги у него подкашивались, походка теряла твердость, и он волей-неволей цеплялся за воротный столб, чтобы пройти куда надобно. Девушка красотою не отличалась, хотя была привлекательна, однако Ботвиду мнилось, что он в жизни не видывал этакой писаной красавицы, и всеми своими помыслами он стремился к ней, была ли она поблизости или нет. Отсюда и терзания, обуревавшие его, когда он, простершись на каменном полу церкви, молил Пресвятую Деву явиться в зримой соразмерности. Ведь прямо среди облаков виделось личико с гладкою белою кожей, легкой тенью у рта и длинными черными ресницами, наполовину скрывающими черные глаза.

Весна меж тем шла к концу, а работа вовсе не двигалась. Братия начала выказывать нетерпение. Ботвид изнурял себя суровым постом, ему даже отворили кровь. От потери крови он захворал, слег в постель и бредил в горячке. Тут терпение у монахов лопнуло, и они послали в Стокгольм за молодым художником, который недавно воротился из Италии, где учился у величайших тамошних мастеров. Но тот мог приехать не раньше чем в мае, потому что еще не завершил роспись стен во дворце. Ботвид тем временем кое-как оправился и стал выходить из дома. Монахи, жалея его, обещались оставить его до самого окончания работ, помощником при новом живописце.

Как-то теплым вешним вечером Ботвид в задумчивых грезах гулял по саду. Солнце клонилось к закату, бухта сверкала как зеркало. На садовых лужайках цвели крокусы и лилии; от пьянящего аромата лилий чуть кружилась голова. Ему вспомнилось загадочное поведение монахов в связи с ангельскою лилией. Зачем им понадобилось калечить творение Господне? Разве Господь создал что-то греховное? Взять, к примеру, натуру подорожника, разве не удивительно, что он выискивает для себя самые беспокойные места, где все его топчут? И вот, направляясь по песчаной дорожке к пристани, Ботвид услыхал за спиною шаги. Он обернулся и от изумления едва устоял на ногах, увидев дочку привратника, которая шла прямо к нему. Девушка поздоровалась, при этом она смело смотрела ему в глаза. Ботвид совершенно окаменел, не в силах вымолвить ни слова. Она улыбнулась и пошла дальше. А он последовал за нею. Взглядом художника созерцал очертания гибкого молодого тела, проступающие сквозь одежду, и по этим чуть намеченным линиям воображал себе всю его нагую прелесть, любовался следами маленьких ног на песке. Она была уже у дальнего конца пристани, отвязывала причаленную там лодку. Ботвид замер как вкопанный, не сводя с девушки глаз. Хотел подбежать и помочь, только затем, чтобы коснуться ее руки, но не мог пошевелиться. Девушка довольно долго возилась с фалинем, потом укоризненно взглянула на Ботвида и сказала: «Может, все-таки пособите мне?» Ботвид подбежал, развязал тугой узел. Девушка подхватила свои юбки, осторожно их приподняла, показав на миг красные подвязки, и шагнула в лодку. Потом снизу вверх посмотрела на Ботвида, который как истукан таращился на нее, улыбнулась и оттолкнула лодку от пристани. Когда она поднимала и опускала весла, ее пышная грудь под белой косынкою тоже поднималась, и при каждом гребке из-под юбок выглядывали маленькие ступни. Если б оказаться там, вместе с нею! — думал Ботвид. Что ему помешало? Он представлял себе, как бы покраснел, если б она рассердилась и отвергла его просьбу составить ей компанию, а что она бы рассердилась, он полагал весьма и весьма вероятным. Ведь она взяла лодку и выплыла на озеро, чтобы побыть в одиночестве, здесь нет никаких сомнений. Лодка медленно скользила вперед, покрывая водную гладь морщинами, красное солнечное зарево, светившее девушке прямо в лицо, сгладило мелкие угловатости черт, воспламенило взор, окрасило щеки нежно-розовым румянцем — сделало ее поистине лучезарной. Вот она перестала грести, чуть взволнованная вода успокоилась, было так тихо, что биение собственного пульса и ток крови по жилам отдавались в ушах у Ботвида тихим звоном, но тут вдруг тишина разрушается, из лодки летит песня, эхом отзывается от берега, — птицы, которые уже расположились на ночлег, просыпаются, а монахи влезают на стену, чтобы посмотреть кто нарушил их покой. Песня была чудесная. Ботвид ни когда прежде ее не слыхал и слова разбирал с трудом. Начиналась она так:

На светлых песках оставляет следы Водяной…

Что ж спите вы, люди честн́ые?

А он все страшней, он уже нависает горой…

Ах, поздно, как поздно встаете же вы, молодые![4]

Девушка допела последнюю строчку и засмеялась, раз, другой, будто хотела хорошенько расслышать эхо, что откликалось от кручи Хельсингеберга. Ботвидом завладело странное чувство. «Ах, поздно, как поздно встаете же вы, молодые!» — эти слова звучали укором его молодому сердцу и душе, а «что ж спите вы, люди честные?» — призывом пробудившейся юности к веселью и радости жизни. Когда же певунья перешла к заключительной строфе о бездыханной девушке, которую нашли в речных порогах, куда ее завлек Водяной, в Ботвиде заговорила совесть, и он поворотил домой, чтобы не заманила его в глубину прекрасная озерная сирена, она ведь уже увела его сердце от небесных помыслов, и по ее милости его с позором отстранили от работы как недостойного писать образ Пресвятой Девы. Словно тень, он поплелся обратно в замок. А там со ступенек крыльца бросил взгляд на монастырь — вся братия выставила головы над стеною, слушая песню, — и обратился к Господу с мольбою проклясть дурную женщину, которая нарушала мир Пресвятой Девы Марии и тревожила верных ее слуг.

И вот, стоя в благочестивой задумчивости, он услыхал прямо за спиною, возле самого уха, низкий мужской голос:

— Здесь томиться без толку, ничего не выстоишь. Пойдем-ка, Ботвид, сыграем в триктрак.

Это был старый привратник, который обнял его за плечи и повел в комнату, где у открытого окна была разложена тавлейная доска. Ботвид словно попал к старику в полон — хотел пойти к себе, предаться молитве, а все же охотно остался внизу. Скоро шашки застучали-загремели по сосновому ящичку. Ботвид проигрывал, по причине рассеянности. Невольно он рассматривал руки старика, ища в них сходства с ее руками, спрашивал себя, не напоминают ли о ней нос и глаза, и с радостью отметил, что уши у старика маленькие. Но невольно рассматривал и комнату. Явно не старикова, очень уж миловидная да нарядная.

— Сейчас мне выпадет пятерка, — сказал привратник и встряхнул кости в кубке.

Ботвид воспользовался случаем, взглянул на потолок и увидел, что он разрисован цветами.

— Пальцы прочь! — рявкнул старик и выбросил кости.

Ботвид тоже сделал ход и при этом обратил внимание на стальное зеркальце, висевшее за спиною у старика. В зеркальце отражалась часть противоположной стены, украшенной тканым ковром, остатком давних и лучших времен.

— Сосредоточься, не то быть тебе биту, — подзадоривал старик.

Ботвид посмотрел на шашки, которые надобно было взять в руки, и некоторое время следил за игрой. Но потом невольно опять отвлекся. Опять устремил взгляд в зеркало. И одновременно ощутил как бы прикосновение теплого ветерка к затылку и волосам, вытянул шею и увидал в зеркальце над своим плечом глубокие черные глаза, которые в упор глядели на него. Он как раз собирался выбросить кости, но рука так дрожала, что кости скатились на пол.

— Принеси-ка кружечку пива, Мария, — сказал старик, — парнишка-то вовсе ослаб, ему надобно подкрепляющее.

Ботвид встал, чтобы поднять кости, лег на половик и ненароком коснулся руки девушки, которая тоже бросилась их подбирать. Он так и остался на полу — потерял сознание. Старик отнес Ботвида в его комнату, положил на кровать и укрыл целой кучей одеял и меховых шкур — в конце концов парень начал потеть и задремал.

— Чудной нынче народ, — сказал привратник сам себе, сидя подле кровати. — Как увидят юбку, враз обмирают. В моей юности было по-другому! Говорят, все идет вперед. Может быть, да вот люди-то наверняка идут вспять, это точно.

Потом он велел согреть большую кружку крепкого пива с полынью и иссопом и влил этот напиток в полумертвого Ботвида, который тотчас уснул крепким сном.

* * *

Наутро, когда Ботвид открыл глаза, в комнату уже проникало солнце. Сначала он не мог припомнить ни о чем грезил, ни что произошло накануне вечером. Но ощущал во всем теле приятное тепло, и вялость в мышцах исчезла. Оглядевшись, он увидал, что власяница, которую он не снимал три месяца кряду, висит на спинке стула. Это удивило его. Однако когда заметил пивную кружку, он все понял и все вспомнил! Он, значит, был не в себе, играл с привратником в триктрак, имел греховные мысли о девушке, что пела песню. А ведь хотел написать для благочестивой братии Пресвятую Деву. В ужасе Ботвид вскочил с кровати, пал ниц перед образом Мадонны, что стоял в стенной нише, и замер на голом каменном полу, вознося молитвы. Дрожащий, он так и лежал на полу, когда дверь отворилась и вошел молодой человек, одетый как итальянский щеголь, при шпаге, в разрезном платье с золочеными пуговицами, с ранцем за плечами, который он скинул на пол. Голова большая, с густыми короткими волосами, подчеркивающими мощные углы и линии черепа; огромные усы, эспаньолка и громовой властный голос, правда с призвуком добродушия и жизнерадостности. Новопришедший бросил раздосадованный, но сердечный взгляд на полуголого Ботвида, который в полном замешательстве лежал на полу, и сказал:

— Стало быть, ты и есть святой столпник Ботвид, великий живописец! Сущий скелет, святой Марк мне свидетель! Но какой же бесовский пес глодал эти кости?! Бедняга-то вроде как молится. А воздух у него тут будто в погребе. Ну-ка, распахнем окно!

Он выхватил шпагу и откинул крючья. Солнце, которое до сих пор пробивалось сквозь маленькие исчерна-зеленые стекла, теперь хлынуло внутрь и наполнило комнату светом и теплом, потому что снаружи было куда теплее!

Ботвид испуганно вскочил на ноги, потянулся за власяницею, однако незнакомец уже схватил ее кончиками пальцев и выбросил за окно.

— Мерёжам место в море! Что, парень, — продолжал он, — боишься меня? Я — Джакомо, по рождению Якоб, художник, недавно из Италии, и мне предстоит пройтись кистью по твоей Мадонне della Расе Mariae[5], чтоб этим святошам-монахам вовсе глаз не сомкнуть.

Ботвид извинился и попросил незнакомого господина на минутку выйти — ему, дескать, надо одеться.

— Что такое? Мы, никак, стесняемся? А я-то аккурат хотел сменить белье, потому что целую ночь провел в седле и теперь весь мокрый как мышь. С твоего позволения, братец!

Засим он разделся донага и стал у открытого окна, купаясь в волнах дивного утреннего воздуха.

Ботвид не знал, что сказать, бесстыдство пришельца совершенно его сразило. Но он невольно залюбовался мощным телом, которое этак вот обнажилось у него на глазах. Сила, здоровье, молодость струились в этих голубых жилах, выступающих поверх мышц, что полностью укрывали костяк, образуя тут и там твердые желваки. Какая добродетельная юность, какой запас силы, какая свобода от искушений! — подумал Ботвид. А когда взглянул на собственные ноги, тощие, как у святого Варфоломея, устыдился этой насмешки над творением Божиим. Вскоре оба молодых человека оделись. Между тем время шло к полудню, так как Ботвид проспал. Когда они шагали мимо открытых дверей привратниковой кухни, Джакомо увидал девушку: она стояла у кухонной печи, зайца жарила на вертеле.

— Ба, до чего же хорошенькая! — воскликнул он.

Девушка обернулась. Джакомо послал ей воздушный поцелуй.

— Доброе утро, прекрасная Анна! — С этими словами он хотел было войти в кухню, но Ботвид удержал его и тихонько шепнул:

— Ее зовут Мария.

— Да не все ли равно, как их зовут, было бы за что взяться да на что посмотреть! А девчонка эта чертовски мила, надо ее написать!

Они пошли дальше, к монастырю. Их провели в церковь, куда с минуты на минуту придут настоятель и духовник, чтобы приветствовать вновь прибывшего художника.

Ботвид оставил башмаки возле двери и окропил себя святой водою. Джакомо не сделал ни того, ни другого. Он огляделся — своды величавые, а вот колоннам недостает стройности. У Христа на главном алтаре левое колено с изъяном и глаза таращатся в разные стороны.

Ботвид был как на иголках и без конца твердил, что Джакомо надобно говорить потише и не топать так громко, но тот не понимал его предостережений. Сновал по церкви и во всем примечал недочеты, кроме как в сводах, которые находил бесподобными.

Наконец появились настоятель и духовник. Джакомо смело шагнул им навстречу, пожал обоим руку. И, сотрясая церковь громовым голосом, произнес:

— Господин настоятель и вы, господин духовник, я счастлив свести с вами личное знакомство и предоставить в ваше распоряжение мое скромное искусство! Зовут меня Джакомо, и я прошу считать меня одним из вашей братии.

Монахи с ужасом переглянулись, но смолчали.

— Досточтимые отцы немы? — спросил Джакомо у Ботвида.

— Силы небесные, в святой обители картезианцев нельзя говорить вслух, — отвечал Ботвид, дрожа всем телом.

— Тут что же, вовсе не говорят?

— Нет, пишут! — И Ботвид протянул ему грифельную доску.

— Да, но я-то грамоте не разумею, — сказал Джакомо, — я только картины пишу.

После письменных переговоров меж святыми отцами и Ботвидом порешили, что Ботвид будет шепотом «переводить», и предложили Джакомо, прежде чем войти в часовню Марии, снять перевязь со шпагою.

Все условия были выполнены, и тогда дверцу часовни отворили. Монахи и Ботвид пали на колени для короткой молитвы, а Джакомо вошел внутрь.

Принудить художника говорить тихо оказалось невозможно, ибо и шепот его рокотал будто гром, и, прежде чем затеялась новая переписка, он уже поднялся на лестницу, взял кисть, обмакнул ее в краску и повел речь о картине:

— Это что же такое? Архангел Гавриил с женскою грудью! Долой ее! И лицо девичье! Гавриила надобно представлять себе старым хитрецом, ведь он еще в Ветхом Завете действовал, а тут у нас — Новый. Он будет бородатый! Возьмем-ка голландской сажи… вот так! — Он изобразил кистью длинную козлиную бороду. — Ба, еще и цветок в руке! Нет-нет-нет!

Ботвид побледнел, глядя, как у монахов меняется выражение лица. Сперва они стояли как громом пораженные, потом уставились друг на друга. Происходящее было столь вопиюще несообразно, что рассудок их был не способен быстро постичь оное. Оба совершенно онемели, будто узрели видение. Но Джакомо их не видел и продолжал:

— Вдобавок и цветок оскопил! Гляньте-ка на эту устарелую чертовщину!

Святых отцов ровно ударом молнии хватило: их лица долгие годы улыбки и той не знали, а тут оба разом взорвались судорожным хохотом, безудержным, бурным, их глотки извергали этот хохот против воли, меж тем как в глазах застыло изумление. Перепуганные непривычными звуками, которые гулко отдавались в пустой церкви, оба, закрыв лицо, опрометью выбежали из часовни.

— Вы над чем смеетесь? — спросил Джакомо, оборачиваясь.

— Какие ужасные речи! — воскликнул Ботвид.

— Речи-то, пожалуй, под стать работе, — спокойно отвечал Джакомо. — Но куда подевались святые отцы?

Святые отцы не вернулись. Джакомо еще некоторое время продолжал свои рассуждения, а напоследок решил, что сделает всю работу дома, в замке, и нипочем не покажет ее, пока не завершит. Засим они покинули часовню, Джакомо — веселый и голодный, Ботвид — понурый, в раздумьях о том, чем все это кончится.

Они вместе дошли до трапезной, монахи уже были в сборе, читали главу из Писания, прежде чем сесть за стол. Джакомо с трудом сдерживал нетерпение. Настоятель и духовник отсутствовали.

Но вот все расселись по местам, с живым любопытством поглядывая на чужака. На столе стоял большой кувшин с водою, а перед каждым из сотрапезников — оловянная миска с куском хлеба. Вошел келарь, наполнил миски горохом, сваренным на воде с несколькими ломтиками моркови. Джакомо попробовал и скривился. Ну, это блюдо я пересижу! — подумал он. Когда миски опустели, братия встала, а Джакомо повернулся к келарю и громко сказал:

— Неси еду, приятель, нет у меня охоты больше ждать!

Келарь посмотрел на Джакомо, но не ответил. Монахи перекрестились. Ботвид шепотом объяснил, что это и есть весь обед.

— Тогда я пойду к девчонке, угощусь зайцем. Идем со мною! — И Джакомо выплеснул свою миску.

Ботвид хотел отказаться, но не смог. Этот чужак, который внушал ему восхищение и ужас, непонятным образом забрал его под свое влияние. Они зашагали к дому; старый привратник и Джакомо мигом сделались закадычными приятелями и, пообедавши, до вечера сидели за столом, с кувшином пива. Ботвид не устоял перед соблазном. Ему было так вольготно, предстояло так много узнать, жизнь вновь сулила радость.

Когда же свечерело, девушка опять спустилась в сад. Джакомо под каким-то предлогом последовал за нею. Ботвид тоже вышел и с садовой аллеи увидел, как Джакомо отвязал лодку, подхватил Марию за талию, перенес в суденышко и оттолкнулся от берега. Сколь не похоже на его собственную стыдливую неловкость вечером накануне! Усадив девушку в лодку, Джакомо потрепал ее по колену, и они отплыли. А она опять запела! «Что ж спите вы, люди честные?»

Наверняка он ее поцелует! — подумал Ботвид и зашагал обратно, в свою комнату.

На колени перед Мадонною он не пал, вместо этого отворил окно и стал наблюдать за парочкой в лодке. Чувствовал он себя как старик, который с удовольствием любуется весельем молодежи. Не ревновал, напротив, желал Джакомо счастия любви, на которое сам не дерзнул надеяться. Джакомо сложил весла и затянул итальянскую песню.

В этой песне полыхал огонь страсти. Не меланхолическое греховное вожделение, как в Марииной песне про Водяного, где за утехою следовала кара! Здесь была искренняя радость по поводу пережитого счастья, благодарность гордого сердца за полученную награду, ликование — ликование натуры по поводу сбывшегося предчувствия, вино в кубке, протянутом победителю. Этот человек, думал Ботвид, не стоял на коленях с мольбою, которая оставалась неуслышанной, он шел, и требовал, и получал, нет, брал и потому получал!

Опустились сумерки, и песня умолкла. Джакомо опять взялся за весла, и лодка повернула к другому берегу бухты. Девушка встала, хотела перехватить весла, но Джакомо обнял ее стан, поцеловал, усадил снова, и лодка, быстро скользнув за мыс, исчезла из виду.

Ботвид встревожился, но и теперь не испытывал зависти к счастью другого. Сидел, стараясь проникнуть взглядом сквозь темно-зеленую завесу ольшаника на том берегу, укрывшую обоих беглецов. Он думал о своей юности, о своих постах, о своих отречениях. Слышал вчерашние слова девушки, такие насмешливые: «Ах, поздно, как поздно встаете же вы, молодые!» Да, он проспал свою юность. А что получил взамен? Лицо словно у утопленника, волосы до того редкие, что череп просвечивает, а тело — сущий скелет. И что же, небеса больше благоволят ему за это? Пречистая Дева вняла его молитвам? Нет, однако этому крещеному язычнику, который не молился и крестом себя не осенял, она, вероятно, даровала все, в чем ему, Ботвиду, было отказано.

Он ощущал потребность в радости и веселье, мысль о молитвах и постах внушала ему отвращение; все, что еще несколько часов назад было свято, казалось теперь попросту скучным; вавилонская башня высотою до неба, которую строила его фантазия, рассыпалась, камень за камнем, и он начал думать, что Господу неугодны лестницы, ведущие прочь от земли. Стало быть, оставалось лишь покорно пребывать во прахе, а не хитрить самонадеянно, выманивая себе хоть малую толику в счет вечных сокровищ, ожидающих по завершении этой земной жизни.

Ботвид погрузился в приятные грезы, вызванные отчасти непривычными яствами и добрым пивом, отчасти же — ядреным вешним воздухом и дивным вечером. В бухте еще кричала какая-то утка, в лесу урчал козодой, да трещал в поле коростель-дергач. Легкая дымка плыла над озером, быстро смеркалось; в глазах усталого тоже стемнело, и он, сидя в глубокой оконной нише, задремал.

Проснулся он оттого, что Джакомо тронул его за плечо. К тому времени уже миновала полночь.

Они улеглись в постель, но Ботвид, успевший отдохнуть, был совершенно бодр, ему хотелось поговорить.

— Чему ты веришь по-настоящему, Джакомо? — начал он.

— Собственным глазам и ушам! Да и тем не всегда, в особенности когда спать хочу, — отвечал Джакомо, зевая.

— А в незримое и неслышимое не веришь?

— Нет, на это я права не имею.

— Стало быть, ты не веришь, что небесное может открыться нам здесь, на земле?

— Господи, верю, конечно! Знаю ведь, оно уже открывалось и открывается ежедневно и ежечасно.

— И тебе открывалось? Где? Когда?

— Во всем, что видит мой глаз и слышит ухо! Ты разве не веришь, что Господь создал мир? Ну, то-то же! Он избрал мир, дабы через него открываться нашему глазу и уху.

— Но мир греховен и порочен!

— Неправда это, — сказал Джакомо и отвернулся к стене.

— Значит, не греховен? А как же наши дурные помыслы и желания?

— Кто сказал, что они дурные?

— Святые Божии люди так говорят!

— Врут они! И святых нынче нету!

— Эк куда хватил! Святых нету! Ну а такие, как святой Августин, назову хотя бы его одного…

— Да-а, вот уж святой так святой, право слово! Он и крал, и лгал, и поведением неприличным отличался, по крайней мере, так он сам говорит в своей «Исповеди».

— И ты будешь писать Мадонну?

— Да, буду! Она уж открылась мне! Что есть Мадонна? Невеста плотничьего подмастерья, узнающая, что она в тягости! И выглядит она совершенно определенным образом. Но чтобы представить это красиво, надобно увидеть, ибо красота есть правдивость!

— Вон как ты рассуждаешь! Красота есть высочайшее, так мы полагаем, высочайшее, что открывается лишь немногим избранникам Божиим!

— Чепуха! Поглядеть на тебя — ну вылитый избранник! Ты слыхал про величайшего художника Италии, про Рафаэля, который умер несколько лет назад? Он писал своих возлюбленных и называл их Мадоннами, а теперь они висят в церквах, и люди им поклоняются. Можно ли желать большего? Рафаэль любил их за то, что они прекрасны, стало быть, в прекрасном являет себя Господь! Вот увидишь, потомки будут поклоняться и Рафаэлю, но за те качества, каких у него не было, а не за те, какими он обладал.

— Так ведь это язычество!

— Все — язычество! Поклонение человеку старо как мир! Вы думаете, жизнь идет вперед? Нет, всего лишь по кругу! И вот что я тебе скажу: в восхищении Божиим твореньем куда меньше язычества, чем в отвержении оного! Ты когда-нибудь видел нагую женщину?

— Господи Иисусе Христе, ты что говоришь?

— Погоди, то ли еще будет! Старина Христос вновь мало-помалу отступает перед Аполлоном, восстающим из руин разрушенных храмов. В умах народа проистекает работа, о которой ты знать не знаешь!

— Так, может, и Один с Тором восстанут? Ведь это боги наших предков.

— Нет, этим восставать незачем, они были безобразны. Зевс был богом, Один же — идолом, божком. Чувствуешь разницу?

— Конечно.

— Ладно, допустим… Видел я твоего ангела Гавриила. Ты хотел пересоздать дело Создателя! Ты читал Деяния апостолов? Читал про волхва[6], желавшего создать человека из своей головы? Знаешь, что содеял с ним Господь?! Сам я в это не верю, но ты-то веришь. Господь поразил его молнией… или еще чем.

— То, что ты говоришь, звучит как правда, но я чувствую, это ложь! Бог создал мир прекрасным, да дьявол вмешался, и с грехом пришло безобразное.

— Доброй ночи тебе, старый греховодник, — сказал Джакомо, натягивая на голову одеяло. — Приятных снов.

— Доброй ночи! — сказал Ботвид. — Защити нас Пресвятая Дева!

Ненадолго оба затихли. Потом Джакомо приподнялся в кровати и сказал:

— Тебя когда-нибудь любили, Ботвид?

— Нет, — отвечал тот, — никто меня не любил.

— А сам ты любил?

— Нет! По-моему, земная любовь — низкое чувство, роднящее нас с животными.

— Нас многое роднит с животными, и все это мы получили от Бога, Ботвид. Доброй тебе ночи!

— Доброй ночи!

* * *

Настоятель и духовник основательно обсудили происшествие в часовне и поначалу хотели отослать Джакомо восвояси, но не дерзнули, потому что рекомендовал его сам король, а с королем ссориться опасно, тем паче теперь, когда ходят тревожные слухи о близкой церковной редукции[7], впрочем, Джакомо, наверное, сумеет все-таки написать порядочную картину, при всем своем безбожии, ведь его собратья-художники в большинстве люди безбожные. Стало быть, Джакомо остался, однако на условиях, которые определил сам, а именно: работать он будет в одном из покоев замка, столоваться же у привратника. Против последнего условия монахи не возражали, но отпирать старинные покои никак не желали: там, поди, полно всякой мерзости, что осталась с давних времен. У Джакомо это до невозможности возбуждало любопытство, и он не успокоился, пока не получил ключи от упомянутых покоев. И в одно прекрасное утро они с Ботвидом подошли к окованной железом двери на третьем этаже, которая вела в таинственные помещения.

Ржавые петли заскрипели, дверь отворилась, и навстречу хлынули затхлый удушливый воздух и тьма, местами прорезанная полосками света из оконных ставней. Джакомо первым бесстрашно вступил в эту обитель мерзости, с большим удовольствием озираясь по сторонам. Первое помещение было сводчатое, оборудованное под химическую лабораторию. С потолка тенями свисали высохшие ящерицы, летучие мыши и змеи; большая печь посреди одной стены загромождена ретортами и колбами, стеклянными масками, клещами и тиглями. Над дверью готическими буквами выбито слово Земля. Ботвид перекрестился, но с любопытством разглядывал необычайные вещи, назначение коих только угадывал, однако они внушали ему тайный трепет. Джакомо, судя по всему, был вполне удовлетворен увиденным и кивком выразил безмолвное одобрение здешней обстановке.

Затем они открыли дверь следующего покоя. Когда Джакомо сумел отворить ставни очень широкого и высокого окна, их взору предстал огромный шар с изображениями планет и звезд, подвешенный на цепи к макушке крестового свода. Астролябия и зрительная труба, конторка с письменным прибором и астрономическими таблицами, высотомер, солнечные часы, компас, а также несколько столов и лавок довершали убранство. И над дверью тоже единственное слово — Воздух.

Они вошли в третье помещение, а говорун Джакомо до сих пор не проронил ни слова. Кромешная тьма — они безуспешно ощупывали стены в поисках окна. Но когда глаза привыкли к темноте, увидели в слабом свете, падающем сквозь открытую дверь, высокий канделябр, поблескивающий как золото. Ботвид — он нес кресало и факел — высек огонь и зажег в канделябре расписную свечу. Тотчас оба почуяли сильное благоухание гвоздики и розы, и перед ослепленным взором предстала картина, повергшая их в восхищение. Под ногами расстилался ковер зеленой шерсти, мягкий, с длинным, как трава, ворсом; посредине — утопленный в полу мраморный бассейн, устланный по краю шкурами барсов; посредине же бассейна — столп, а на нем беломраморная статуя: женщина, готовая шагнуть в воду. Стенная роспись изображала греческие портики, где меж колонн виднелся ландшафт, озаренный теплым золотистым солнцем; в глубине лавры и померанцы вперемежку с темными кипарисами, колонны же на переднем плане увиты виноградом и ползучими розами, чьи побеги сходились на потолке в огромный сноп, а сноп этот поддерживали голые мальчуганы с крыльями за спиной и с луками.

Надпись над дверью гласила: Вода.

Поначалу Ботвид глаз не мог отвесть от прелестного ландшафта на стенах, а уж когда увидел беломраморную женщину, впал в безмолвный восторг, он чувствовал себя безгрешным, сильным и вместе с тем испытывал такое благоговение, какое вызывали у него прекрасные напевы в большом храме. Джакомо несколько времени молча наблюдал за ним. Потом сказал:

— Признаешь ли ты теперь божественную силу красоты?

— И все же, — отвечал Ботвид, — это создание человеческих рук.

— И все же оно превосходит сотворенное самим Господом!

— Выходит, человек сильнее Бога? Нет, это бесовское наваждение! Ты увлекаешь мои помыслы на ложные пути. И все же! Перед женщиной я, наверное, чувствовал бы себя грешником, но перед этим изваянием я чист! Неужто создания самого Бога нечисты, тогда как создания грешных людей чисты? Возможно ли такое?

— Наверное!

— Как бы то ни было, в этом греха нет.

— А ты уверен, что в другом есть грех?

Ботвид не ответил.

Они погасили свечу и вошли в четвертую комнату. Здесь их встретил поток красочного света из высоких витражных окон, сквозь которые сияло солнце. Стены были тоже расписные, разбитые на четырехугольные поля, где помещались натюрморты: зайцы, кабаны, утки, тетерева, являющие взору окровавленные свои внутренности; блюда с крабами, ракушками, всевозможной рыбой; корзины с яблоками, айвою, виноградом, смоквами. А поверху тянулся фриз, где вакханки и сатиры катили винные бочки, гонялись за нимфами, которые с полными кубками в руках бежали от них и падали под цветущими померанцевыми деревьями. Посредине стоял стол, уставленный серебряными сосудами и майоркским фаянсом; чучело павлина с развернутым хвостом красовалось меж двух римских ваз, еще полных высохшими цветами. Виноградные гроздья с засохшими ягодами, обглоданные кости с остатками мяса, винные кубки, где испарившееся вино оставило лишь красный осадок на стенках, ведерки, в которых стояли наклонясь кувшины с вином, хотя лед давно растаял, а вода высохла; стулья и лавки опрокинуты, ножи и вилки брошены на тарелках, а на дальнем торце стола, где некогда сидел хозяин, виднелось на скатерти красное пятно.

Джакомо поднял было крышку с глубокой миски, но тотчас опустил ее и отшатнулся, потому что там кишмя кишели белые черви.

Ботвид, испуганно озиравшийся вокруг, первым нарушил молчание:

— Это грех!

Джакомо указал на изжелта-красные буквы над дверью — Огонь, — потом спросил:

— А кто последним жил в этих покоях?

— Последний владелец, говорят, он испустил дух, сидя с друзьями за пиршественным столом. Но когда это было, я не знаю.

Джакомо кивнул на красное пятно.

— Здесь оно и случилось. Завидная смерть! В расцвете жизненных сил! Я прямо воочию вижу их всех! Вот хозяин, а рядом с ним хозяйка — любовница, не жена. Он молод и силен, она молода и красива. Вокруг сидят дамы, тоже молодые, красивые, и кавалеры, сильные, молодые мужчины; в душе у них ярко горит огонь жизни, питаемый душистым легковоспламенимым топливом, какое предоставляют им все царства природы. Лесные звери дают им свою кровь, что наполняет плоть соками и огнем; небесные птицы, водные рыбы и ракообразные раздувают пламя; земные плоды приглушают пожар, чтобы он не стал пожирающим, и, наконец, богоданная виноградная лоза дарует духу крылья, пробуждает веселье, убивает мучительные мысли. Разве ты не видишь, как вспыхивают щеки, как огненные взоры дам пожирают гибкие тела юношей, когда те наливают вино и чистят апельсины, так что прохладный сок брызжет им в лицо? Разве не слышишь шум голосов и смешки, приглушенные возгласы и громкий хохот, нежный напев лютни и резкие звуки рога, когда гофмейстер призывает наполнить кубки? По-твоему, все это грех? Разве ты не видишь этот пустой кубок, который был полон, когда его отодвинули прочь? Разве не видишь, как дух вина воспарил, поднялся в воздух, но оставил осадок! Можно ли тут не поверить, что у вина есть дух! Летучий, бренный, это правда, ибо все бренно, однако в недолговечности его и заключено счастье, ведь иначе он пробуждал бы лишь отвращение. Бренный, как веселье! Ведь что есть веселье? Ты скалишь зубы, но обещаешь не кусаться, вроде как череп на погосте, который с неизбывной веселостью смеется надо всем и вся, над тем, что все кончилось — и утомительная радость, и утомительная печаль.

Мудрый человек жил в этом доме! Ты понял эти четыре надписи над дверями? Нет, вряд ли! Первая была — земля. Там он искал бренное первовещество. Клал в тигель землю и прокаливал, пока не нашел это первовещество — ничто, из коего Бог сотворил мир. Второй покой назывался — воздух. Он смотрел в зрительную трубу, взыскуя небесных тайн. Ночные туманы оседали на стекле, а что он видел такого, чего не видел бы невооруженным глазом? Рой мерцающих искр во мраке, а более — ничего! Тогда он пришел к выводу, что все, чего он искал в вышине, уже есть внизу, на земле. Вода и огонь, холод и тепло, первозданные силы горячей жизни, которые в соперничестве взаимоуравновешиваются. Пусть огонь пылает, но держи под рукою воду, чтобы не сгореть; когда же огонь потухнет и ты остынешь — всему конец! Земная, чувственная твоя натура сгорела бы дотла, если б прекрасное не охлаждало тебя. Ты чувствовал себя чистым как снег и холодным перед неприкрытой красотою! Горячи себя вином, унимай жар в объятиях любви, веруй в то, что имеешь, но поклоняйся одной только красоте, ибо она превыше всего!

Ботвид внимал ему с удивлением и восторгом. Все помыслы, какие он молитвами и самоотречением оттеснил в дальние уголки души, вновь явились перед ним и приняли живой облик. От речей Джакомо его смиренная плоть словно пробуждалась к новой жизни. С раскаянием и стыдом думал он о прошлом, о том, что назовет теперь своей простотою, и решил наверстать упущенное. Видел себя этаким кредитором жизни, которая до сих пор упрямо отказывалась платить. Но теперь уж он до последнего гроша стребует с нее все, что ему причитается.

Он схватил Джакомо за руку и бодрым, звучным голосом произнес:

— Ты открыл мне новый путь, держи факел высоко, и я последую за тобою, только не уходи от меня!

— Это новое время врывается сюда с новыми ветрами; не отставай, Ботвид, иначе пойдешь ко дну, не борись с течением — затянет в омут. Давние боги мертвы, а природа живет, ибо она вечна!..

Они пошли назад, через все четыре покоя, из которых Джакомо выбрал себе под мастерскую два последних. Заявил на них исключительные права и категорически воспретил Ботвиду входить туда, потому что работать мог только в полном одиночестве. Ботвид станет меж тем копировать карандашные наброски, привезенные из Италии и изображавшие римские и греческие статуи, а также фрагменты новых мастеров, что писали библейские сюжеты с живой натуры.

Решение Джакомо было законом, ибо пожелания свои он выражал способом, не терпящим прекословий, хотя никто знать не знал, что воспоследует в случае неповиновения.

Он сильнее всех, полагал Ботвид; он всегда прав, считала Мария; в нем дьявол сидит, говорил старый привратник.

* * *

Шло время. Джакомо чуть ли не целыми днями пропадал в мастерской, работал над картиной, а вечера проводил в обществе девушки, и порой они приглашали Ботвида присоединиться к ним. Однако чаще всего ему выпадало играть в триктрак со стариком привратником, которого нисколько не тревожило, что дочка подолгу бывает вместе с чужим художником.

Ботвид жил во хмелю вновь пробудившихся услад. Его душа разорвала оковы давних представлений, которые держали ее в плену. Порою он изумлялся, с какою легкостью новые дерзкие помыслы заняли место старых, а отсюда заключил, что старая его вера была шаткой постройкой, без опоры в соответствующих реальностях; и новые суждения являлись ему в готовом виде, словно из-под земли вырастали. Правда, временами давние чувства всплывали снова, хотя лишь в силу привычки, и толкали его к внезапным и неправильным поступкам, идущим вразрез с собственными его убеждениями, и Джакомо весьма над ним потешался. К примеру, когда старик за игрою подпускал крепкое словцо, Ботвид осенял себя крестным знамением, при том что отнюдь не считал греховным помянуть в сердцах древние божества. А наткнувшись в альбомах Джакомо на Венеру, потрясшую его своею красотой, он от восторга призывал Деву Марию.

Занимался он тем, что срисовывал римские скульптуры, совсем недавно извлеченные на свет Божий и пробудившие ту самую любовь к язычеству, которая в анналах искусств дает имя целой эпохе — началась она на рубеже XV и XVI века и зовется «Возрождение» (Ренессанс) — и была открыто направлена против христианства как силы, способной сделать мир лучше. Требовалась ли миру ломка, замена старого на что угодно, пусть даже нелепое, но могущее сильнейшим образом перетряхнуть старое существование, или все дело в радостном взгляде язычества на мир, возвращающем радость больному меланхолией человечеству, или в неспособности спешно сделать что-нибудь новое, по причине коей хватались за первое попавшееся под руку и в результате шли вспять, воображая, что продвигаются вперед, или язычество содержало в себе здравое зерно, неподвластное смерти, — во всем этом Ботвид разобраться не мог, но жил с вновь воспрянувшей силой, радовался жизни, любил природу и поклонялся красоте.

Наконец однажды утром Джакомо объявил, что картина готова, и, прежде чем отнести ее в монастырь, позвал Ботвида посмотреть.

Не без живейшего душевного волнения Ботвид вместе со своим наставником поднялся в таинственные покои, где после того первого посещения ни разу не бывал.

В первых трех помещениях все осталось почти как раньше, но мимоходом он заметил, что мраморный бассейн наполнен водою. Когда они вошли в большой столовый покой, их встретила темнота, потому что занавеси на окнах были задернуты. Однако сквозь полумрак Ботвид все же различил человеческую фигуру, проступавшую на фоне чистого света; ему почудилось, будто в комнате есть еще люди, и он напрягал зрение, пытаясь высмотреть, сколько их. Разглядел крупную мощную мужскую голову, которая показалась ему знакомой, и тут — яркий луч света рассекает темноту, мгла распахивается, словно двери, и Ботвид стоит лицом к лицу с привратником и его красавицей дочкой. Девушка стояла на лестнице замка, старик — внизу, на заднем плане виднелось озеро и остров Хернёланд, а на озере — лодка, в которой сидел молодой человек с лютнею; на переднем же плане грызлись из-за кости две собаки.

Сначала Ботвид удивился, а когда поближе присмотрелся к красивой молодой женщине, которая застенчиво, испуганно, удивленно и недоверчиво внимала известию о том, что станет матерью, пришел в восторг. Ее круглое белое личико с черными детскими глазищами производило впечатление невинности, составлявшее контраст с улыбчивой и вместе досадливо-лукавой гримаской рта; на ней было платье лазоревого шелка — слегка приоткрывая округлые плечи, оно облекало своими складками восхитительную грудь и тонкий стан, а затем прелестными мягкими линиями стекало вниз, к выставленной вперед ножке. Ботвид замер в восторге, меж тем как Джакомо ходил по комнате, прибирая одежду, разбросанную на лавках и скамейках.

В конце концов Ботвидово молчание стало Джакомо невмоготу, и он сам начал:

— Что ты думаешь?

— Красиво, — отвечал Ботвид с легким замешательством, — но это не Мадонна! Что скажут монахи?

— Монахи будут в восхищении, ведь они никогда не видели натуру.

— Ты уверен?

— Вполне! Они никогда не покидают стен обители, а натура никогда не бывала в монастыре.

— Но разве же не лукавство так их обманывать!

— Лукавство! Они мечтали о Мадонне, но я ведь никогда ее не видел и не могу дать больше, чем имею! Признаёшь ли ты наконец, что она прекрасна?

— Признаю! Но мне кажется, эта картина изображает скорее дочь, которая вынуждена признаться старику отцу в прегрешенье, нежели девицу, безвинно в этом обвиненную.

Оба долго молчали. Ботвид вдруг заметил лазоревое платье, свисавшее из-под нижнего края картины, и вздрогнул. Возможно ли? Ведь это ужасный грех и насмешка над тем, что свято, по крайней мере для других. Он услыхал за спиною легкие шаги, тихий возглас — Мария повисла на шее у Джакомо, который тщетно пытался высвободиться, показать взглядом, что они не одни. Ботвид обернулся, стараясь произвести как можно больше шума, и теперь увидел ее: полузакрытые глаза, на лице смущенное и лукавое выражение, точь-в-точь как на картине. Значит, это правда! Джакомо нарушил мучительное молчание:

— Ботвид считает, что вид у тебя, Мария, недостаточно святой.

— Я тоже так думаю, — сказала она, — но Джакомо уговорил меня, я не хотела, и, по-моему, это очень грешно.

— Грешно! — перебил Джакомо. — Жаль, конечно, монахов, ведь при виде этакой красоты они потеряют душевный покой, но без искушения нет добродетели!.. Ну что ж. Коли Ботвид налюбовался, можно нести картину к месту назначения.

Картину, которая по недавнему обычаю была написана на холсте, скатали в рулон и спустили вниз через окно, а засим художники подхватили концы рулона под мышку и понесли в монастырь, где монахам не терпелось увидеть долгожданный образ. Церковь украсили зеленью, часовню же Марии убрали цветами, пол усыпали духмяным желтым подмаренником, а под сводом развесили гирлянды и венки ятрышника и ночных фиалок. Свечи горели при солнечном свете, собравшиеся монахи истово молились. От церковного нефа часовню отделяла завеса — для вящего эффекта, ибо в надлежащий миг она падет и откроет картину, меж тем как благочестивое собрание преклонит колена и вполголоса запоет «Ave Maris Stella»[8], ведь ради такого случая можно единственный раз нарушить устав.

Ботвиду и Джакомо понадобилось несколько часов, чтобы прибить большое полотно к деревянному заднику алтаря. Однако монахи умели ждать и не выказывали признаков беспокойства. Наконец Джакомо вколотил последний гвоздь, и по его знаку завеса пала, причем они с Ботвидом остались невидимы, так как схоронились за резною скамьей на хорах. Тихий шепот пронесся по церкви, будто ветер подул. Приор и духовник опустились на колени, вся братия последовала их примеру; и вот послышалась песнь; неумелые голоса звучали негромко и нестройно, словно шум подвыпившей недовольной толпы.

Джакомо пристально наблюдал за монахами сквозь ажурную спинку скамьи, видел их горящие взоры и благоговейные жесты; потом с удовлетворением улыбнулся и шепнул Ботвиду:

— Вот видишь! Видишь! Красота побеждает! Какой беспредельный самообман! Несдобровать нам, если б они знали! Но ведь не знают! Блаженны верующие и не увидевшие![9]

Ботвид усмехнулся, хотя совесть его была неспокойна. Пение продолжалось, мрачное, будто идущее из-под земли, потом стало слабеть, видимо приближаясь к концу, монахи замолкали, один за другим, слышны всего лишь несколько хриплых, надтреснутых голосов, тогда как остальные раскашлялись от непривычного напряжения. А когда наступила тишина, вся братия погрузилась в безмолвную молитву, не сводя глаз с прекрасного образа юной Богоматери; тишина такая, что были слышные легкие движения губ и судорожные вздохи; снаружи, на кладбище, шелестели деревья, какая-то птица щебетала на подоконнике. Джакомо и Ботвид заскучали и начали прикидывать, как бы уйти, но тут, к всеобщему изумлению, поодаль, у парадного входа, лязгнуло оружие и зазвенели шпоры, а под сводами церкви разнесся могучий мужской голос:

— Есть тут кто?

Все обернулись. Приор встал и жестом велел нарушителям покоя удалиться.

— Есть тут кто? — снова вскричал гневный голос. — Отвечайте, черт побери!

Приор твердым шагом, молитвенно воздев руки, направился к пришельцам.

— Ба, вот и сам настоятель! — воскликнул нарушитель спокойствия, шагнув навстречу приору. — Я королевский секретарь и имею для картезианской обители важные сообщения, каковые не терпят отлагательства.

Засим он прошел к главному алтарю и стал там — с покрытой головою и при полном вооружении.

Монахи вскочили на ноги, во весь голос закричали: «Святотатство!» — и, грозно размахивая руками, обступили незнакомца.

— Тихо, именем короля! — прогремел секретарь и обнажил меч.

Приор не мог более блюсти молчание, ибо здесь призывали судию, коего он не признавал.

— Ваш король до нас не касается, ибо наш правитель не от мира сего, в этих стенах властвует лишь Распятый.

— Властвовал, отче приор! Но более не властвует, ибо сословия и государственный совет признали наследственные притязания короля на картезианский монастырь Pax Mariae вкупе с принадлежащими к оному усадьбами. Так обстоит дело! Через две недели вас здесь быть не должно, ибо тогда стены будут разрушены. Вы поняли?

Приор, конечно, понял, но не хотел верить собственным ушам. Секретарь же был не из тех, кто тратит время на долгие разговоры. Он исполнил свою миссию и собрался уходить. Однако приор открыл рот и выплеснул из себя словесный поток, который так долго сдерживал.

— Неужто настали последние дни? — начал он. — Неужто князь мира сего уже взял верх над сынами Божиими? Какие времена грядут для народов, коли изгоняют их пророков? Кто скажет теперь угнетателям слово правды? Куда бежать отчаявшимся? Горе тебе, приспешник Велиалов, входящий с мечом в святилище Господне! Вспомни слова Праведного: кто мечем убивает, тому самому надлежит быть убиту мечем! Горе господину твоему, пославшему тебя возвестить победу зла! Горе тому, кто разрушает выстроенное по велению Господню; проклятие падет на дом, воздвигнутый из разрушенных стен святыни; насилие, распри, ненависть поселятся там и навлекут беду на потомков твоего господина! О народ, народ, ты сменишь сладостный ярем небесного твоего владыки на рабские цепи беспощадного земного правителя, который будет сечь тебя железными батогами и отбирать последний твой грош, когда же ты упадешь под бременем и захочешь обратить помутневшие взоры твои горе, он станет попирать тебя пятою и бросит в башню, ту самую башню, что ты воздвиг из разрушенной святыни! Будьте вы прокляты…

— Уймись, монах! — вскричал секретарь и занес меч. — Ты, бездельник, на то сетуй, что придется тебе уйти отсель да работать, себя укоряй, что держал народ в оковах духа и становился меж людьми и Богом, на то ропщи, шарлатан, что обманывал ты простаков своими кунштюками и учил поклоняться идолам! Чем вы занимались, когда я вошел сюда? Стояли на коленях перед картиною! Призывай на то проклятия, что смеешь ты коверкать сотворенное Господом, уродуешь Его свершения. Грядет новое время, оно уже наступило и несет с собою услады и жизнь, все станет по-другому! Уж мы-то выкурим трутней из улья, но работники будут жить. А потому внемлите голосу разума! Ступайте в жизнь, ничтожные полускопцы, отряхните с себя прах, сбросьте юбки, оденьтесь, как подобает мужчинам, рассуждайте, как подобает мудрецам: «Станем есть и пить, ибо завтра умрем!» Итак, вы слышали мое последнее слово, и дьявол меня побери, ежели через две недели вы отсель не уберетесь! Вам все понятно? — И, не дожидаясь ответа, он вышел вон.

— Как по-твоему, кто из них прав? — шепотом спросил Ботвид, когда они с Джакомо потихоньку выбрались из церкви.

— Трудно сказать, но каждый верил в то, что говорил!

* * *

Покою Марии пришел конец. Однажды утром приор проснулся ни свет ни заря оттого, что в стену над его кроватью кто-то стучал. Он прислушался и различил мужской голос. Стук становился все громче и ближе, стена прямо-таки ходуном ходила, и распятие, которое висело на ней, упало. Посыпалась штукатурка, кирпичи и куски известки покатились в келью, и наконец в дыру просунулась кирка каменщика. Великий снос начался, и на месте, где стоял монастырь, вновь отстроят Грипсхольмский замок. Монахи уходить не желали. Кочевали из кельи в келью, из залы в залу, но кирка и лом неумолимо их преследовали. В конце концов осталась одна только церковь, где они и поместились, а жили щедротами благочестивых окрестных обитателей. Все уговоры и увещевания пропадали втуне — пришлось выставить окна, но горемычные монахи спали под сквозняком на холодном полу. И тогда артельщик надумал их выкурить. Для этой цели окна вставили на место, а посередь пола запалили большой костер из шерсти и звериного волоса, что заставило-таки монахов покинуть церковь. Теперь одни разбежались по окрестным дворам, где сердобольные хозяева заботились о них, другие же подались в города, приискали себе дело, многие даже женились.

Между тем Джакомо и Ботвид, по тогдашнему обычаю сведущие во всех изящных искусствах, были приняты на службу — им предстояло украсить строящийся замок скульптурою и росписью. Оба с удовольствием смотрели, как сносят старый мрачный монастырь. Грипсхольмская бухта, прежде такая спокойная, полнилась жизнью и движением. Стук, грохот, пение работников, ржание лошадей, звон колокольчиков, баржи с известкой разгружаются у берега, в ближних рощах валят строевой лес.

Ботвид был словно одержим всеми этими витающими в воздухе духами нового времени; в неистовом порыве к разрушению он порою сам хватал лом и принимался выламывать камни из монастырских стен, или крошил киркою искусный орнамент на песчанике, или разбивал нос изваянию какого-нибудь святого. Он полагал и советовал, что церковь надобно снести, но хозяин свободного имения, что на мысу Калькудден, вызвался откупить ее для прихода, за весьма крупную сумму, каковую король счел за благо принять.

Церковь уцелела, а благодетель, господин Самсинг фон Бокстадхёвде, который по причине самодурства пользовался дурною славой, снискал теперь у прихожан благоговейный почет.

Джакомо обручился с Марией и жил в упоенье. Впереди лежало бесконечно светлое будущее, и могучая душа художника целиком предалась своим наклонностям, ибо теперь ему незачем было писать библейские сюжеты, он мог без удержу наслаждаться радостными мирами язычества, где все пребывало еще в том невинном состоянии, что якобы господствовало до грехопадения.

Миновало лето, пришла осень, а за нею ранняя зима. В округе опять стало тише, ведь постоянные снегопады не позволяли работать в полную силу. Как-то раз Ботвид и Джакомо отправились в лес поохотиться на белок. Забрели они далеко от дома, и добыча была богатая; зимнее солнце, и без того не поднимавшееся над верхушками деревьев, уже клонилось к закату, струило свой розовый свет меж отяжелевших от снега елей, можжевеловые кусты, похожие на заснеженные человеческие фигуры, там и сям высовывали зеленые пальцы из-под белых плащей. Охотники остановились на прогалине и, присевши на расчищенный ветром камень, достали мешок со снедью. Движение и чистый воздух сделали свое дело: оба изрядно проголодались и под оживленную беседу закусили немудреным припасом. Джакомо подарит беличьи шкурки Марии, на подбой для шубы, а Ботвид — дочке рыбака с Хернё, с которой он недавно свел знакомство, и его уже начали ею поддразнивать.

Джакомо аккурат хотел передать Ботвиду деревянную фляжку, из коей хлебнул за здравие девушки крепкого старого пива, сдобренного духмяным вереском, — как вдруг поодаль, этак на расстоянии полета стрелы, послышалось сиплое карканье, и целая стая ворон снялась с места отдохновения, явно против воли, и, хлопая крыльями, замельтешила в воздухе.

— Здесь мертвечиною пахнет, — сказал Джакомо, собирая в мешок остатки снеди.

Ботвид встал, и оба зашагали к тому месту, откуда взлетели вороны. Снег там был испещрен трехпалыми вороньими следами, похожими на капканы, а кое-где валялись клочья человеческих волос и обрывки черной шерстяной ткани. Молодые люди поискали вокруг, но больше ничего не нашли, хоть и под можжевеловыми кустами смотрели. Ботвид подошел к огромной пушистой ели, нижние ветви которой шатром нависали над самой землею. В ту же секунду раздался пронзительный визг, будто бы женский, однако ж не человеческий, — из-под ели вышмыгнула мохнатая лисица с лоскутьями мяса в зубах и вмиг исчезла. Собаки у них нет, о погоне и думать нечего; Джакомо, который слыл смельчаком, полез было под ветки, но тотчас выскочил оттуда, бледный, без шапки.

— Мертвяк! — простонал он, зажимая рукой нос. — А моя шапка! Как же ее достать?!

Ботвид, как услыхал про человека, который, может, и не помер еще, но несомненно помирает, превозмог свое прирожденное малодушие. Забрался под дерево, а немного погодя объявился снова, потрясенный, однако же более спокойный, нежели раньше, так как убедился, что помощь там уже бесполезна.

— Возьми шапку-то свою, — сказал он Джакомо с легкой укоризною. — И правда мертвяк! Судя по одежде, картезианец.

— Вот ему и награда за упрямство, — вставил Джакомо.

— По-твоему, это упрямство! Можно сказать и иначе — стойкость, — возразил Ботвид. — Но я не думаю, да и ты тоже не думаешь, что прежде всего чума поразила его за то, что он сохранил свою веру, сколь она ни простосердечна.

— Чума? — в ужасе вскричал Джакомо. — Он умер от чумы?

— Тело у него покрыто зелеными язвами, а это знак чумы, — отвечал Ботвид.

— Ты к нему прикасался? — спросил Джакомо и отпрянул.

— Пришлось — нужно было убедиться, что он мертв.

Джакомо попятился, испуганно глядя на Ботвида.

— Тебе необходимо окурить себя можжевеловым дымом и вымыться горячим уксусом! Чума! Откуда она пришла, откуда взялась тут? Не за нами же одними она явилась!

— Коли мы покрепче других, она нас не тронет, а в остальном ручаться нельзя, — ответил Ботвид, оттирая руки снегом, а затем направился в сторону дома. Джакомо последовал за ним, молча, на почтительном расстоянии.

Слышно было только, как хрустел снег под ногами, да свистел снегирь, да трещал дрозд-рябинник. Стемнело, и молодые люди сообразили, что до дома будет подальше, чем они рассчитывали. Джакомо предложил развести костер из можжевельника и хорошенько окурить себя дымом, а уж потом идти домой. Сказано — сделано, и скоро вокруг обоих заклубился густой дым, зыбкий отблеск пламени падал на белый снег, окрашивая его в кроваво-красный цвет. Предосторожности ради Джакомо сломал ветку и повесил на нее беличьи шкурки, чтобы над огнем очистить их от чумной заразы, которая могла к ним пристать.

Держа ветку над костром, он сказал:

— Дурным предзнаменованием были эти вороны!

— Странно, что люди больше верят в ворон, нежели в Бога, — отозвался Ботвид.

— Так предзнаменования и предвестия, верно, идут от Бога? Я чувствую огромную тяжесть в груди, гнетущие мысли одолевают меня. Помнишь, Мария просила нас остаться дома?

— Я помню, что ты ей ответил!

— Ох, не напоминай!.. С давними детскими представлениями обстоит так же, как с иными хворями, от них можно до некоторой степени избавиться, излечиться, но они возвращаются, да-да, возвращаются! — Джакомо неловко взмахнул рукою, ветка обломилась и вместе со шкурками упала прямо в костер. — Идем отсюда, этот лес заколдован. Видишь, мой подарок Марии горит в огне! Подумать только, так много веселых зверушек расстались с жизнью — ни за что ни про что! Скорей прочь отсель, пока с нами не приключилась еще какая беда!

Лишь поздно вечером они вышли к озеру возле Таксинге, откуда был виден свет в окнах Грипсхольма. Полмили по льду — и они дома. И оба двинулись в путь. Вечер был студеный, в небе ярко мерцали звезды. Вдали высилась старинная башня, и одно из оконцев светилось красноватым светом — путеводный огонь.

— Мария сидит сейчас у очага, — сказал Джакомо, мысли о хорошо знакомой, милой комнате согревали его. — Старик тоже сидит у огня, смотрит, как она помешивает кашу. Ты видел, какие у нее белые руки? Вот она снимает со стены туесок с солью и прелестными пальчиками берет большую щепотку. «Не соли чересчур, — говорит старик, — а то Джакомо слишком влюбится». Она улыбается и думает обо мне, о нас с тобою, как мы тут на морозе. Ты, Ботвид, небось думаешь, что я стал ровно дитя малое! Кошка мурлычет, лежа на овчине: мурр-мурр-мурр. Диана лижет ей спинку, хитрит, хочет занять ее место… Ой, что это? — Джакомо замер как вкопанный. — Ты ничего не слыхал? Мне почудился звук рога!.. Гляди, свеча в комнате двигается! И окошко погасло! Теперь огонек в другом окне. Двигается, да как быстро! Будто кто-то со свечою в руке мечется из одной комнаты в другую! Ботвид! Ботвид! Там что-то необычайное происходит! Вот увидишь!

Протяжный, глухой гул — будто лед трескается. Джакомо с испуганным криком схватил Ботвида за руку.

— Мороз крепчает, — сказал Ботвид, — оттого во льду и громыхает. Ты, никак, оробел?

— Не знаю, что со мной нынче вечером, трушу, как заяц. Все ж таки дома что-то стряслось, наверняка! Видишь, свет мечется в окнах, трепещет, ровно блуждающий огонь над могилой убиенного.

Ботвид лег, припал ухом ко льду, вслушиваясь.

— Тише! Замри! — сказал он. — Ворота захлопнулись!.. Вот и засовы закрыли!.. Скорей, надо спешить, не то наши друзья до смерти перепугаются.

Они прибавили шагу, не сводя глаз с путеводного огонька вдали.

— Удивительно, — заметил Джакомо, — прошлым летом мы плавали здесь на лодке, а сейчас идем пешком. Те самые волны, что плескались тогда о борта, сейчас замерзли в камень.

— Весной они оттают!

— Тогда в голубом небе сияло солнце, а сейчас — глянь в это беспредельное звездное пространство! Они вроде как смотрят на нас, а? Тебе не кажется, что ты их слышишь?

Оба остановились.

— Почему строят церкви? — продолжал Джакомо. — Потому что люди сделались такими маленькими, с тех пор как стали жить скученно, покинули природу. Отчего народ не собирается под открытым небом, как во времена наших предков? Разве не чудесно — запрокинуть лицо вверх и на мгновение забыть о земле, видеть разве только вершины лесных деревьев!

Тут мимо них почти беззвучно скользнула какая-то тень и поспешила дальше.

— Что это было? — прошептал Джакомо, прижавшись к Ботвиду.

— Мужчина, бегом бежал, вероятно, чтобы не замерзнуть!

— Почему же мы не слышали ничего?

— Мы разговаривали, а у него на ногах меховые сапоги.

После этого Джакомо на некоторое время умолк. Грипсхольмский берег приближался, они спешили, почти бегом бежали, как вдруг заметили впереди, у подножия старинной башни, мельтешение факелов. Потом донесся глухой шум голосов, вроде как от скопища людей, жалобно взвыла собака, и факелы пропали из виду.

Не говоря ни слова, оба помчались во весь дух. Джакомо, по причине дородства, не поспевал за Ботвидом и то и дело умолял его не убегать.

Когда они наконец добрались до лодочного сарая, все было тихо, только наверху в башне горел огонек. Ощупью они доковыляли до ворот. Джакомо высек огонь, чтобы отыскать замок. Заперто. Раз-другой он постучал, меж тем как Ботвид запалил трут. Изнутри не доносилось ни звука, но огонь осветил большой белый крест, известкой начертанный над воротами.

— Ангел Господень[10], — прошептал Ботвид.

Джакомо стоял безмолвный и дрожал всем телом, а по щекам ручьем катились слезы. Он словно бы в один миг стал меньше ростом, загорелое мужественное лицо осунулось.

Ботвид еще несколько раз стукнул в ворота. На лестнице послышались шаги. В створке отворилось маленькое оконце, и за решеткой появился старик привратник.

— Это вы, ребятушки? — срывающимся голосом сказал он. — Покиньте обитель смерти! Ангел-погубитель простер над нами руку свою!

— Она жива? — хрипло выдохнул Джакомо, вцепившись в замок.

— Жива, — отвечал старик, — но мы оба умрем! Вы же, молодые, должны жить!

— Впусти нас, я умру вместе с нею, ибо она душа моей души! — воскликнул Джакомо.

— Достаточно и одной жертвы, — сказал старик, — здесь чума, народ осаждал дом, кричал, что это кара осквернителям монастыря. Идите отсель, идите с миром!

Он захлопнул оконце, и шаги удалились вверх по лестнице.

Тут Джакомо совершенно потерял голову, однако ж вернул себе всю свою юношескую силу. Сперва он замолотил в ворота, да так, что вся башня наполнилась гулом, но, когда Ботвид напомнил ему, что это тревожит больную, он сбежал с крыльца, рассчитывая найти иную возможность войти внутрь. Метался, будто собака, брошенная на улице, заглядывал в малейшие отверстия и закоулки. И в конце концов придумал способ. Недостроенное новое крыло замка, примыкавшее вплотную к старой башне, стояло в лесах, и помости тянулись на изрядной высоте, но лишь самые верхушки жердей-стояков достигали нижнего башенного оконца, относящегося к кухне. Джакомо с быстротою молнии вскарабкался по обледенелым стоякам на верхние помости, осталось лишь одолеть гладкий отвесный шест. Не раздумывая, он пошел на приступ — неудачно, руки не удержались на скользкой ледяной корке; он повторил попытку, пальцы норовили сорваться, но, судорожно впиваясь ногтями в шест, он все-таки добрался до верхушки, вытянул руку — нет, до оконной ниши еще поллоктя. Ни секунды не колеблясь, Джакомо начал раскачивать тонкую жердину, которая скрипела и потрескивала, так как от мороза стала хрупкой. Ботвид, притаив дыхание, стоял внизу, его опять захлестнули ощущения детства, ибо он безмолвно творил молитву Пречистой Деве. Тут послышался короткий треск, шест обломился, щепки и обломки посыпались наземь сквозь щели в помостях, но Джакомо был уже в оконной нише, крепко держался за крючья. В один миг выдавил слюдяное окно и очутился на кухне. Темно, и все совершенно не так, как он мысленно представлял себе, когда шел по льду через озеро. Ощупью, с трудом он отыскал дверь комнаты, открыл ее и шагнул внутрь. Взору предстала картина, навсегда запечатлевшаяся в его памяти. Сорванный полог кучею валяется на полу, голые столбики и карнизы, на которых он держался, выглядят на фоне стены как трубы и балки дома, где бушевал пожар; средь обрывков изодранной в клочья простыни лежит в лихорадке его любимая — бесформенная масса корчится, бьется на постели, будто рыба, что хочет высвободиться из рыбачьих сетей. Тонкое личико покраснело, опухло, как у пьяницы, прекрасные черные глаза налились кровью, мягкие волосы, прежде блестящие, ровно мех черной куницы, спутались, слиплись космами и похожи на высохшие шкурки угрей; улыбчивых алых губ вовсе не видно, верхняя губа высоко вздернута, отчего зубы кажутся непомерно длинными, словно у хищного зверя, а легкий пушок над нею — как темная полоса; лицо уже покрылось зелеными пятнами, и навстречу вошедшему ударил жуткий смрад. Старик отец стоял на коленях возле кровати и поднял руку, когда Джакомо вошел в комнату. Первое, что Джакомо почувствовал, увидев больную, было отвращение и ужас. Он отвернулся, ведь то была не его любимая, не красавица, коей он поклонялся, — в постели лежало чудовище. Но тотчас же он так устыдился скудости собственной души, что грудь пронзило болью глубочайшего раскаяния, и он бросился к кровати, схватил руки больной, стараясь нащупать пульс, заглянул ей в глаза, прислушался к дыханию. Затем повернулся к отцу и сказал, на удивление спокойно: «Я сделаю все, что в моих силах, еще есть надежда». С этими словами он вышел из комнаты и поспешил в лабораторию; там он развел огонь и вытащил нож. Острием вскрыл жилу на внутренней стороне предплечья, вытекшую кровь собрал в стеклянную колбу с изогнутым горлышком и поставил на огонь. Перевязав руку, плеснул в плошку винного спирта, снял с пальца золотое кольцо — подарок любимой, накалил его в огне и остудил в спирте; эту процедуру он повторил несколько раз. Потом вылил спирт в колбу с кровью и отдистиллировал в сосуд-приемник. Пока шла перегонка, он в мрачных раздумьях расхаживал взад-вперед по лаборатории. Страшная картина неотступно стояла у него перед глазами. Череп на полке, сова под потолком, саламандра на стене — все принимало ужасные ее черты! Но ведь это была уже не она! Та, чей облик вчера, всего несколько часов назад притягивал его к себе, заставляя отказаться от всего, от работы, чести, будущего, — теперь отталкивала его так, что он стремился прочь от нее, и как можно дальше. Этот маленький рот, прежде влекший его к себе прекраснейшими словами любви и ожидавший поцелуя, ныне душил его чумными миазмами. Вот так звучали в одиночестве слова правды! Он не верил в ее спасение, внушил себе, что лекарство существует, просто чтобы уйти оттуда, он предал ее! Она более не существовала для него! Там внизу лежала совсем другая! И правда сказала, что любил он не душу ее, а лишь красоту, ведь иначе бы по-прежнему ее любил и не стремился прочь. Но вот его снова потянуло вниз, где все же была она; ему хотелось обуздать свое дурное «я», которое он глубоко презирал, уберечь высокую, добрую часть своего существа, каковая еще была способна презирать дурную, он боролся с собою, одержал победу и спустился вниз. Решительно распахнул дверь, чтоб не дать воли сомнению, вошел, но шагнуть к кровати не мог — столь ужасно было представшее перед ним зрелище, затем что болезнь приняла новый оборот. Джакомо ринулся вон из комнаты, вниз по лестнице, откинул засовы, отпер замок и выскочил на свежий воздух. Сбегая по ступенькам крыльца, он столкнулся с Ботвидом, который спросил, куда он направляется, и, не дожидаясь ответа, поспешил в башню.

Джакомо устремился к церкви, что была открыта и ночью, и днем. Он хотел увидеть свою Марию, ту, кого любил и в чьем облике изобразил юную Богоматерь. Морозный воздух успокоил его, мысли остудились и зашептали: я любил не ее тело, ибо оно лежит там, наверху, я любил не ее душу, ибо она еще пребывает в ее плоти, я любил ее красоту, а красота — это нечто иное, превыше души и тела. Ну что ж, я хочу вновь увидеть ее красоту и поклониться ей, а она обитает здесь! Он отворил церковную дверь и вошел внутрь, высек огонь и добрался до часовни Марии. Его преисполняло огромное благоговение, но и огромное удовлетворение своими помыслами, он едва ли не растрогался, что сумел привести свою душу в столь умиротворенное и невинное состояние. Ему хотелось молиться, хотелось смотреть и любоваться, не прикасаясь, хотелось ощутить в сердце боль утраты, изведать сладостную и чистую муку отречения. Открыв решетку, он шагнул в часовню. Трепетный огонек свечи озарил голую, шершавую доску за алтарем и рулон грубого холста на полу. Это сделал новый лютеранский священник, очищая церковь!

Джакомо развернул полотно в надежде найти хотя бы след того, что искал, но краски были соскоблены тупыми ножами, ничего не видно, только нити холста. Художник повернулся и вышел из часовни в церковь. Ни единого образа — лишь черный Христос на кресте, тот, что с изъяном в левом колене и косыми глазами. Сколь ни уродлив он был, со своими устрашающими ранами в боку, на ладонях и ступнях, с окровавленным челом, — он уцелел в этом разоренье.

В церковных сенях послышались шаги, вошел священник, одетый в простое черное платье с белым воротничком, какое носят ученые немцы. Он сделал вид, что не замечает Джакомо, прошагал прямо к главному алтарю, стал на колени перед распятием и погрузился в безмолвную молитву.

Закончив и поднявшись на ноги, он обернулся к Джакомо и спросил:

— Ты здесь тоже ради молитвы?

— Нет, но ради поклонения! — ответил Джакомо.

— Чему же ты поклоняешься?

— Прекрасному! А вы?

— Страданию, оно вечно здесь на земле, прекрасное же проходит!

— Да, его можно соскоблить ножами и грубыми руками, и все же оно живет!

— Но страдание не соскоблить, оно не проходит! Я молюсь за больную женщину…

— Думаете, она выживет? — спросил Джакомо с горячностью.

— Нет, и я молился не о том, чтобы она выжила, об этом молиться не след!

— Почему вы соскоблили мою картину?

— По более веским причинам, нежели те, по коим вы с радостью снесли этот монастырь! Мы не станем поклоняться изображениям, тем паче изображениям грешных людей.

— Но вы же сами только что молились изображению!

— Нет, не изображению, которое видит твой глаз, а духу, каковой это изображение представляет.

— Я не верю тому, чего не видит мой глаз!

— Что ж, молодой человек, твой глаз видит восходящее солнце, но ты, столь хорошо знакомый с новыми учениями, знаешь, что солнце не восходит, а стало быть, веришь вовсе не тому, что видит глаз! Скажи-ка мне одну вещь! Что ты делаешь в этой жизни?

— Работаю!

— Нет, ты не работаешь! Ты играешь! Красивое — видимость земной реальности, но ведь ты презираешь реальность, я знаю, ты вот только что бежал ее, я знаю, однако ж ты стремишься вдогонку за ее видимостью. В таком случае ты глупец, молодой человек, ты — обезьяна, что пытается передразнить содеянное Богом и испорченное людьми. Все твое сердце было занято наружностью этой женщины, вся твоя душа была прикована к ее красоте, Бог стер ее и разрезал картину — что же у тебя осталось? Забудь о делах, коли не желаешь за них приниматься; коли ты недоволен миром, постарайся сделать его лучше, однако ж оттого, что ты его срисовываешь, он не станет ни лучше, ни счастливее!

— Погодите, господин настоятель, ведь мы, художники, истолковывали народу священное, делали понятным, потому что народ не разумел языка Рима.

— Вы создавали кумиры, в которых сами не верили, вы лишь насмехались над ними. Вы помогали приукрасить правду, чтобы она пришлась по вкусу непокорным; теперь у нас будет голая, горькая правда без ваших прикрас, и как толкователи вы нам без надобности, ибо теперь священное заговорит чистым языком, понятным для всех. Да и что ты толкуешь ныне разбойнику там, в новой башне? Плотские утехи, мерзости язычества, коим должно развлечь его хмельной взор и расшевелить воображение! Церковь и столовый покой были для тебя святы одинаково, ты всегда был тут как тут, где бы ни угощали изысканными яствами! Ты никчемен, имя тебе — фигляр! Коли имеешь провозгласить что-нибудь серьезное, говори, изломай свои кисти, возьми на себя крест Господень! Почестей на этой земле ты не добьешься и злата тоже, но обретешь непреходящее сокровище на небе, где не истребляют ни моль, ни ржа! Да будет мир с тобою!

Священник пошел прочь, не дожидаясь ответа, и Джакомо вскоре последовал за ним; но стопы свои он направил в поселок, а оттуда уехал с оказией в город.

* * *

Когда Ботвид поднялся в алхимическую мастерскую и увидал суеверие Джакомо, его охватила жалость к другу, ибо понял он, что тот поддался случайной слабости. Отыскавши кой-какие проверенные целебные травы, Ботвид приготовил питье, помогающее от горячки, и спустился в комнату больной. Его весьма удивило, что Джакомо там нет, но удивляться было недосуг, ведь больная уже находилась при смерти. Проглотить питье она не могла, ибо горло ее было сведено судорогой. Страшное зрелище, и Ботвид залился слезами, старик же словно окаменел от горя. Наконец больная поднялась на постели и вопросительно огляделась по сторонам.

— Где он? — спросил Ботвид у старика.

Но тот лишь посмотрел на него тусклым взором. Мария протянула к Ботвиду руки, на миг обняла его за шею и прижала к себе. Он боролся, как бы со смертью, однако ж не смел силою высвободиться из опасных объятий, шептал свое имя, да только она не слышала; он отстранил было ее от себя, но на лице ее отразилось такое отчаяние, будто она увидела, как любимый отталкивает ее, и добряк Ботвид держал ее в своих объятиях, пока она, измученная, не упала на подушки и не испустила дух.

— Где же Джакомо? — вот о чем спросил Ботвид, как только буря утихла.

— За лекарем пошел, — отвечал старик. — Ступай и ты отсель, ступай, ибо теперь опасность особенно велика.

— Коли мне должно умереть, я уже обречен, — сказал Ботвид. — Бедняжка Мария, она думала, это ее Джакомо.

— Нет, — послышался голос от открытой двери, — она знала, что это Ботвид, ибо видела, когда жалкий ее возлюбленный оставил ее.

То был новый приходский священник.

— Он оставил ее? — вскричал Ботвид, потрясенный до глубины души. — Оставил?

— Недавно он бежал отсюда, в санях, по льду! Он был человек мирской и оттого страшился смерти. Плохой тебе достался учитель, Ботвид.

Священник подошел к постели и сотворил краткую молитву. Старик не позволил накрыть умершую, решил сидеть здесь, бодрствуя над нею при свечах, по давнему обычаю, ему казалось, она и в смерти по-прежнему хороша, сколь жестоко ни обошлась с нею болезнь.

— Ты видишь, — сказал Ботвиду священник, — то, что вправду прекрасно, — не для взора; любовь даже саму мерзость делает прекрасной.

* * *

Чума пришла так поздно осенью, что ударивший мороз пересилил ее и повязал. Она унесла нескольких работников, занятых на строительстве замка, но пощадила и Ботвида, и горемыку отца. После смерти Марии и бегства Джакомо Ботвид впал в тоску и задумчивость. Работа вызывала у него отвращение; сатиры и нимфы, коих ему надлежало рисовать и писать красками, оборачивались бесами, которые, соблазняя людей, мельтешили вокруг с искусительными и греховными кубками; глаз его не обнаруживал ничего красивого в сластолюбивом старике с рожками на голове, с козлиными ногами и хвостом; набожная его натура вовсе не ощущала подъема оттого, что он изображал обнаженных юношей и женщин; без софистики Джакомо, возбуждавшей самообман, он уже не мог видеть в них богов и богинь, они оставались не более чем нагими мужчинами и женщинами. Это «более чем», о котором постоянно твердил Джакомо, сделалось для него всего лишь вымыслом. Впечатление чистоты, какое производил на него мрамор, он относил за счет ясного взора рассудка, который тотчас понимал, что это камень, а не плоть, и оттого вожделение обнаруживало, что здесь ничего не достигнешь. Стало быть, обезоруживало похоть не какое-то божественное свойство, приданное камню художником, но всего-навсего свойство камня быть камнем.

Новое время, которое он приветствовал ликованием, теперь уже не вполне удовлетворяло его. В реформированном богослужении ему недоставало поклонения и хвалебных гимнов, ведь вместо того, чтобы поклоняться Богу, все сидели на скамьях, внимая наставлениям священника, который стоя говорил от имени Господа. Прежде обращались к Богу, теперь говорили со священником. Некто третий стал меж человеком и Богом. Вдобавок по будням церковь была на замке, хоть именно среди тяжких трудов порою так нужно вырваться на волю и в церкви вспомнить о том, что трудишься не только для мира сего.

Больно ему было и смотреть, как все серебро и золото, все драгоценные литургические и алтарные покровы перенесли из церкви в замок — там уже отстроили одну башню, и королевский двор нет-нет да и наезжал погостить. Тут уж о безмятежном покое волей-неволей приходилось забыть. Проказливые выходки сменяли одна другую, а бесконечные шумливые празднества продолжались целые ночи напролет, никто глаз не смыкал. Народ пристрастился к шуму и суете, стал высокомерен и злонравен. Леса полнились пением охотничьих рогов и гиканьем конных стражников, гремела ружейная пальба, щелкали бичи, а вечерами, когда прежде столь безмятежная бухта была гладкой как зеркало, плескали весла и гремели трубы; песни и лютня, звон кубков и женский смех полошили уток в камышах, пугали чаек, ловящих рыбу, а на лестницах замка звенели шпоры, лязгало оружие, шуршали шелковые юбки. Когда Ботвид надумал наконец посвататься к рыбачке с Хернё, оказалось, что ее уже совратил злокозненный господин Самсинг фон Бокстадхёвде, обманул обещанием жениться. Кончился, кончился покой Марии! Ботвид тосковал по нему и, когда от суеты становилось вовсе невмоготу, шел на кладбище. Там он садился на скамью подле могилы несчастной девушки. Но шум празднеств не оставлял его. И тогда он размышлял о прерванном застолье наверху, в старой башне, вспоминал то утро, когда они впервые туда зашли, вспоминал опрокинутые кубки, красное пятно на скатерти, червей в миске.

Поживем — увидим, думал он. Праздник не может длиться долго!

Шли годы. Замок с круглыми его башнями отстроился и горделиво смотрел на бухту, уничижая маленькую церковку и попирая домишки, что ютились под его защитою. Юные принцы повзрослели, празднеств еще прибавилось, и стали они еще более шумными. Ботвида все сильнее мучило недовольство собою и своею работой. Теперь ему приходилось расписывать ширмы для масленичных представлений, строить триумфальные ворота, рисовать портреты придворных дам — словом, заниматься всем тем, что он полагал тщетою и мишурным блеском. И не он один испытывал недовольство. Люди обрели новое, однако оно исподволь начало возбуждать недовольство во всех концах страны — роптали смоландцы, далекарлийцы, вестергётландцы, и в непродолжительном времени топор заплечного мастера обратился против единоплеменников, и головы полетели как раньше, при датчанах. Народ хотел вернуть себе старое, и вернул — мессу. Она не стоила ни гроша, и хоть что-то надобно же было дать взамен золота и серебра. Ботвид вновь почувствовал себя юношей, когда впервые вошел в церковь, и услыхал напевы своего детства, и вдохнул дивный запах ладана, и увидел нарядные облачения, сшитые молодыми знатными дамами. И молодые принцы тоже пришли в храм, обмакнули у входа пальцы в чашу со святою водой, и прихожане плакали от радости, что все стало как раньше.

Однако новый пастырь, тот, что был участником очищения во дни великих обетований, сокрушенно отвернулся от всего, полагая, что мир идет вспять. Только при встрече с Ботвидом он давал волю своему негодованию.

— Ну и как по-вашему, теперь лучше, нежели раньше? — говорил он. — Казна отняла у церкви тринадцать тысяч земельных угодий, дабы поправить бедственное положение страны, потом забрала золото и серебро, ибо церкви должно быть неимущей. Однако казна по-прежнему терпит нужду, а епископов у нас — трое в Упсале, трое в Линчёпингской епархии да двое в Стренгнесской, хотя прежде там было по одному. Одна рука дает, другая отнимает. У Браска[11] отобрали Мункебоду, зато архиепископ Упсальский, кузнецов сын Лаврентий Педерсон[12], получил пять десятков телохранителей. Индульгенции упразднили, но за пятьсот венгерских дукатов король продает отпущение грехов Олаусу Педерсону[13], посягавшему на его жизнь! Не желая терпеть в своих пределах владычество Рима, Швеция отринула папство, но послала за немцем Георгом Норманом и поручила ему установить законы для церкви. А еще говорят, будто мы идем вперед! Далеко, ох далеко вперед ушли мы от набожности первохристиан, их презрения к земному имуществу, их ненависти к угнетателям, их любви друг к другу! Всякий малый наш успех есть лишь шаг вспять, к первозданному невинному состоянию, которое мы некогда утратили. Стало быть, идемте назад, но далеко назад, мимо монастырей, святых, пап, назад во времена апостолов, когда все были братьями в любви, когда не о чем было ссориться и всех объединяла одна вера, одна надежда! Вернемся же ко Христу, с коим возродился мир!

Однажды призвали Ботвида в церковный совет. Скончался старый сумасброд, притеснитель крестьян и распутник, господин Самсинг фон Бокстадхёвде. Щедрый спаситель Грипсхольмской церкви, он купил себе право погребения в оной; и теперь совет решил воздвигнуть ему достойный памятник, каковой Ботвиду надлежит изваять из мрамора и украсить живописным портретом покойного. Местом погребения назначили бывшую часовню Марии. Ботвид весьма вознегодовал и напомнил о тяжких злодеяниях усопшего, но в ответ услышал: о мертвых дурно говорить не след. На это Ботвид резко возразил, что дурно говорят об усопшем сами его деяния и что он, Ботвид, станет осквернителем храма Господня, коли воздвигнет изображение лиходея для всеобщего почитания, каковое в ходе веков перейдет в поклонение, и что ныне упразднили веру, которая позволяет покупать небесное блаженство, а вот господину Бокстадхёвде все же разрешили купить оное. Совет же немедля отвечал вопросом, уж не считает ли Ботвид пьяницу привратника и его распутную дочь более достойными поклонения, нежели усопший, на что Ботвид ничего сказать не сумел и вышел вон, давши тем понять, что заказ не принимает.

Дело это как будто бы отложилось, потому что долгое время о нем ничего не было слышно. Но вот однажды спустя полгода Ботвид сидел на кладбище, на скамье, какую поставил подле Марииной могилы. Было сентябрьское утро, ночной морозец опалил алые и желтые кленовые листья, и теперь, согретые солнцем, они падали, один за другим опускаясь на могильный холмик. Ботвид долго сидел там, глядя, как листья мало-помалу устилают зеленый дерн; иней таял на солнце и словно тяжкие слезы капал на опад; сонная пчела обследовала чашечки немногочисленных осенних цветов, уцелевших от ночной погибели, одинокая пищуха искала личинки, затаившиеся под корою. Тишина и покой окрест, бухта — как зеркало. Но вдалеке, в шхерах, слышны глухие, тяжелые удары весел. Ботвид очнулся от задумчивости, когда за спиною кто-то стал насвистывать песенку. Давние воспоминания ожили, и он попытался припомнить, что это за песня и какие там были слова. Тут прямо возле уха мужской голос пропел: «Что ж спите вы, люди честные?» — и перед ним появился Джакомо. Он еще больше располнел, лицо красное, брови седые.

— Здравствуй, старина, — начал Джакомо, пожимая Ботвиду руку. — Ты по-прежнему любишь кладбища. Много лет мы с тобою не виделись, много чего произошло с тех пор, но ты, по-моему, все такой же. Что ты тут делаешь среди могил?

Ботвид жестом указал на маленький крест.

— Кто здесь лежит? — спросил Джакомо как ни в чем не бывало.

— Мария, — ответил Ботвид, неотрывно глядя на него.

— Какая Мария? На свете много Марий… А-а, помню, дочка привратника! Прелестная была девица, жаль, что так печально кончила свои дни. Значит, здесь она похоронена? Даруй ей, Господи, вечный покой! А я, видишь ли, тоже займусь надгробием, для некоего господина по имени Окстадхёвде или что-то в этом роде. Говорят, тот еще был каналья, но мне-то какое дело? Голова у него была красивая, правда, волос маловато, но это вполне поправимо!

— Ты по-прежнему поклоняешься красоте? — спросил Ботвид; годы выжгли в нем ненависть, которую он некогда питал к Джакомо.

— Я ничему не поклоняюсь! — отвечал тот. — Живу, оттого что рожден на свет, и живу вполне хорошо! В жизни и без того хватает трудностей, незачем делать ее еще труднее. Помнишь, что я однажды говорил тебе: мир идет не вперед, а по кругу! Все бренно! Вот эта девушка, которую я любил, — исчезла, канула в небытие! Моя ли вина, что я этак создан, что эта могила, где она покоится, для меня теперь не более чем кучка земли, трава да две дощечки, сколоченные крестом. Чувства растут как волосы и борода, пока не поседеют и не поредеют или же вовсе не отпадут! Так уж оно есть, и ничего тут, черт побери, не поделаешь! Потолкуй с тем или с теми, кто все этак устроил! Нынче надобно затянуть пояса потуже, а завтра пойдет пир горой; людям потребно лишь разнообразие, перемена, все равно — к лучшему или к худшему; что вчера было хорошо, завтра будет плохо, а послезавтра — опять хорошо. Ешь или будь съеден! Вот ответ на все загадки бытия! Ну, прощай, до встречи! Пойду в церковь, займусь старым мертвяком, что отправился на небеса со всеми смертными грехами в одной руке и денежной мошною — в другой!

Ботвид вновь остался один. Джакомо был для него как откровение, вновь высказал вслух тайные его мысли, ибо натура у Джакомо могучая, созидательная, а у него, у Ботвида, — бесплодная. Он чувствовал, что пройден новый отрезок пути и что дальше ему не продвинуться. Предстоящая жизнь, казалось, несла с собою лишь одну обязанность, одну задачу, а именно — остаться, уцелеть. Опять тот же замкнутый круг, где мысль металась до тех пор, пока не падала в полном помрачении. Есть и быть съеденным, жить, чтобы жить, умереть, если так нужно. А более ничего! Потом пришла досада — сколько труда растрачено впустую, сколько тщетных усилий, сколько восторга. Подобно тому как Земля вершит свой вековечный путь вокруг Солнца, не изменяя регулярно наступающей смены суток и времен года, так и мир, наверное, вершит свой; вовеки по-новому и вовеки сначала, и все новое есть лишь возвращение к старому.

Некогда Ботвид пробудился от юношеских заблуждений, ликовал, приветствуя новое, что сметало старое; и вот старое воротилось, но уже не давало удовлетворения; молитвы воодушевляли не так, как раньше, ладан благоухал не так, как в юности; печаль и та не могла, как прежде, нанести ему свежие раны, которые кровоточили и заживали, теперь раны гноились, образуя гниющие язвы; радость уже не могла окрасить щеки румянцем, ускорить ток крови, ведь если она теперь изредка и приходила, он принимал ее с тою же холодностью, с какою встречают друга, которого пришлось ждать слишком долго. Оставалась одна только обязанность, одна цель — уцелеть, поддержать жизнь, и была эта обязанность тяжела, ибо он более не ценил свой труд, а цель была никчемна, ибо жизнь он полагал ничтожностью. Спокойствию и миру Ботвида пришел конец, ведь душа его раскололась на две непримиримо враждебные части; он был сыном двух эпох и оттого смотрел на вещи с двух точек зрения — монаха и сатира-полубога; он еще мог восхититься чем-нибудь великим, прекрасным, добрым, но тотчас же являлась насмешка сомнения и стирала все; глаза у него, говаривал Ботвид, действуют теперь по-разному, один видит лицевую сторону, а другой — изнанку, потому он и не способен составить о жизни надежного представления, которое сумело бы привести его к некоей цели.

Так он сидел сейчас — мужчина, достигший равноденствия зрелости, — и видел, что уже пришла осень. Оттого-то он любил кладбище и безмолвный труд осени в угоду бренности.

Джакомо вошел в церковь, открыл окно и, стоя там, наблюдал за Ботвидом. Да, он за наживою не гнался и остался ни с чем, подумал Джакомо и опять принялся насвистывать, так что вся церковь запела.

— Слышь, Ботвид, — крикнул он после недолгого молчания, — ты помнишь, с какою речью секретарь обратился тогда к здешним келейникам-кровопускателям?

— Нет, — отозвался Ботвид и невольно вздрогнул, увидев в церковном окне фавновскую физиономию Джакомо, а за ним — черного распятого Христа.

— Станем есть и пить, ибо завтра умрем! Слышишь, старый ты дурень!

Дзинь! — зазвенело наверху, в кроне дерева, что-то просвистело в воздухе, и Джакомо рухнул навзничь, пропал из окна. Ботвид вскочил и бегом бросился в церковь; Джакомо корчился на полу, как раздавленный змей, тщетно пытаясь выдернуть из левого глаза железную стрелу.

Ботвид склонился над ним, осмотрел рану, а когда понял, что всякая помощь бесполезна и стрелу не вытащить, схватил Джакомо за руки, чтобы тот не вредил себе понапрасну; потом нагнулся к его уху и прошептал:

— Готов ли ты умереть?

Джакомо открыл уцелевший глаз, посмотрел на Ботвида и сказал тихим, но твердым голосом:

— Умереть? Я умру? Да, с радостью! — Он вытянулся на полу во весь рост, словно ожидая чего-то, и продолжал: — Не иначе как стрелу направила месть старика?.. Умереть? Ну что ж!.. Скоро, Ботвид, мне станет ведомо все, чего мы здесь, на земле, так и не узнали. И я приду к тебе однажды вечером, когда ты будешь сидеть на кладбище, и подарю тебе тайну небес, ибо столкну Бога, Зевса, или как его там, с твоего неба, похищу его, как Прометей похитил огонь, пусть даже меня растянут на десяти моргенах пашни да напустят на меня целую стаю стервятников! Завистливые боги, вы завязываете людям глаза и незрячих выталкиваете в толпу! А сами сидите и смеетесь над безумцами, когда те сшибаются лбами! Вы даруете людям инстинкты, могучие, как весенний паводок! Отворяете затворы плотины — и приказываете потоку остановиться! Это что же за издевательство! Даете нам плоть, трепещущую от жажды жить, и говорите этой плоти: умри! Ты видишь тут хоть каплю здравого смысла, Ботвид?

Джакомо напряг взор, словно стремясь проникнуть сквозь тьму, но от этого стрела еще глубже вошла в глаз, и все его тело скрючилось от боли.

— Молись, Ботвид! — простонал он. — Молись за меня! — Когда же боль отступила, добавил: — Не слушай, мой язык болтает глупости. Видишь ли, в закоулках памяти скопилась давняя пыль, и страдание будоражит ее, но это ничего не значит! В моей душе нет слабости, ослабело мое сильное, великолепное тело! Смотри, как оно корчится — не по моей воле! Левый мой глаз видит огонь, прожигающий мне голову!.. Господи Иисусе Христе, сжалься!.. Облей стрелу водою, Ботвид, она раскаленная! Проклятый старик, ну и злопамятство!.. Зачем ты держишь мои руки? Тоже мстишь — за то, что я отнял ее у тебя!.. Я и веру твою отнял, Ботвид! Выходит, немного она стоила, а? Пусти меня, будь ты проклят!

Джакомо рывком высвободил руки, вытащил стрелу, несколько раз судорожно дернулся и замер в неподвижности. Некоторое время Ботвид сидел возле трупа. Мощное человеческое тело лежит расслабленное, жалкое, и в луже крови с левого боку отражается высокое, освещенное солнцем церковное окно да синее осеннее небо за открытой его створкой.

Ботвид сотворил над умершим крестное знамение, стал на колени и прочел короткую молитву.

А потом вышел из церкви, чтобы сообщить о случившемся, однако известие это никого особенно не взволновало.

Восемь дней спустя он собрал свою котомку и на баркасе, груженном лесом, отправился в Стокгольм, чтобы оттуда продолжить путь в немецкие земли, в Швабию, — там он намеревался вступить в один из картезианских монастырей, посвященных Деве Марии.

* * *

Годы бегут один за другим, весна сменяется летом, лето — осенью, осень — зимою, зима — новой весною. В старой церкви Девы Марии на берегу Грипсхольмской бухты опять царит мир и покой. Черное деревянное распятие висит на прежнем месте, однако ж теперь в благородном соседстве, хоть при жизни Христос был чужд подобных притязаний. По правую его руку — герб и изображение господина Самсинга фон Бокстадхёвде, с надписью: Господь знает Своих. Мир тому, кто спас Его святыню. А слева — портрет великого и всемилостивейшего монарха Юхана III[14], с надписью: Возобновителю истинного вероучения. Блаженны верующие.

Внизу же, по глади бухты, скользит черная галера — на веслах двенадцать вооруженных гребцов, паруса свисают с мачт и рей как траурные стяги; на корме сидит арестант, королевский сын и брат, бывший король[15], с гневом и ужасом смотрит он на высокую крепость, где ребенком играл в веселые игры, а юношей предавался неукротимым мечтаниям, на ту самую крепость, что была сложена из камней разрушенного узилища и сама стала узилищем.

Звенят, лязгают доспехи и шлемы, клокочет вода, обтекая нос корабля, скрипят весла в уключинах. Рыбак в долбленке замирает, а заметив королевскую особу, обнажает голову. Но старые чайки, которые еще живы, испуганно взлетают и, склонив голову набок, высматривают, нет ли в большой лодке рыбы, однако же видят только людей в блестящих стальных доспехах, с острыми пиками, и тут слышится барабанная дробь, раскатистая, рокочущая, будто настоящий гром, и тогда чайки понимают, что пришло время спасаться бегством, ибо скоро черный корабль плюнет дымом и огнем, и они подбирают желтые свои лапы, прячут их в перьях, летят над шхерами прочь отсюда и опускаются затем на Стрёммене, возле большого города. А там все по-новому! Новые башни и новые решетки, новый король и новые господа, новые триумфальные ворота и новые виселицы, и совершенно новая кровь бежит по сточным канавам в Стрёммен, где корюшка да уклейка плещутся в пресных водах, и у людей опять новое платье и новые лица, но вид у них при новом платье не очень-то веселый; они носят высокие воротники, словно опасаются за свою шею, и облекают плечи свои плащами, на всякий случай, ибо вечно дуют новые ветры. Наверху же, на дворцовой террасе, восседает новый король[16] с новым своим советником; они пьют старое рейнское вино из старинных золотых кубков, пьют за новые триумфальные ворота и новые виселицы, полагая, что все вполне хорошо. Но чайки думают иначе, ведь рыба ушла от всей этой новизны, и оттого чайки тоже летят над шхерами прочь отсюда, в открытое море. Там тихо и спокойно, там все, как раньше, а это нравится чайкам больше всего на свете.

КОРМИЛЕЦ СЕМЬИ

FAMILJEFÖRSÖRJAREN (перевод A. Зайцевой)

Он просыпается утром после тяжелых снов о просроченных векселях и рукописи, не сданной вовремя. От ужаса его волосы взмокли, и, пока он одевается, щеку подергивает тик. Но в соседней комнате уже щебечут дети, и вот он окунает разгоряченную голову в холодную воду, а затем пьет кофе, который варит себе сам, чтобы не тревожить бедняжку няню в такое раннее время: ведь еще только половина восьмого. Он застилает постель, чистит щеткой платье и садится писать.

Подступает лихорадка — а вслед за ней придут галлюцинации, и он увидит комнаты, которых никогда не видел, пейзажи, которых нет на свете, людей, которых не найти ни в одном адресном календаре. За письменным столом его охватывает безысходность. Мысли должны быть ясными, слова меткими и красочными, слог отточенным, действие должно двигаться вперед, ни на миг не давая вниманию ослабнуть, образы должны поражать, а реплики искриться. А в глаза ему ухмыляются автоматы-читатели, к чьим умам он должен подобрать ключи, рецензенты с завистливым взглядом сквозь пенсне, которых нужно покорить, хмурые лики издателей, которые нужно разгладить. Быть может, ему видятся присяжные за черным столом, на котором лежит Библия, слышится слабый скрип тюремных ворот, за которыми вольнодумцы — те, что думали вместо ленивых, — искупают свое преступление; быть может, он прислушивается к кошачьему шагу хозяина пансиона, потому что тот должен явиться со счетом. Все это время его не перестает лихорадить, но перо бежит, бежит вперед, не задерживаясь ни на минуту ни перед издателями, ни перед присяжными судьями и оставляя за собой красные полосы, которые постепенно чернеют, словно запекшаяся кровь. Через два часа он поднимается, но его сил хватает лишь на то, чтобы добраться до кровати и рухнуть на нее. Он лежит, словно смерть стиснула его в своих объятиях. Это не подкрепляющий сон и не забытье, скорее долгий обморок, но сознание не покидает его, и он чувствует ужас, оттого что сил нет, нервы вялы, а в голове пустота.

Звонит пансионский колокольчик. Voilà le facteur! Пришла почта.

Он вздрагивает и плетется вниз. Принимает пакеты. Корректуру, которую надо срочно прочесть. Книгу от молодого писателя, который жаждет узнать его мнение, номер газеты с полемической статьей, на которую нужно ответить, письмо с просьбой дать что-нибудь в альманах и другое от издателя, с угрозами. Все это ложится на плечи человека, который совсем обессилел. Тем временем няня встала с постели, одела детей и уже выпила кофе с хлебом и медом, которые ей подает прислуга. Теперь она отправляется погулять на лоне природы.

В час звонок созывает всех на déjeneur[17]. Постояльцы собираются вокруг стола — он усаживается за стол без супруги.

— Где же ваша жена? — спрашивают справа и слева.

— Не знаю, — отвечает он.

— Какое чудовище! — шепчут дамы, которые только недавно облачились в свои пеньюары.

Тут появляется жена. По ее милости происходит заминка, и голодные постояльцы, пришедшие вовремя, вынуждены дожидаться следующего блюда.

Дамы принимаются расспрашивать жену, как ее здоровье, хорошо ли она спала, в порядке ли нервы. О здоровье мужа не спрашивает никто. Они полагают, что и без того знают ответ.

— Ну просто мертвец, — шепчет одна дама.

И это правда.

— Сразу видно, развратник, — шепчет другая.

А это — ложь.

За столом он молчит, потому что ему нечего сказать этим дамам. Вместо него говорит жена.

А он глотает пищу, в то время как слух его «услаждают» тем, что превозносят все дурное и ругают все хорошее.

Когда общество поднимается из-за стола, он обращается к своей супруге:

— Друг мой, сделай милость, скажи Луизе, чтобы она отнесла мое пальто к портному; оно разошлось по швам, а у меня нет времени сходить самому.

Ничего не отвечая, жена перекидывает пальто через руку и, вместо того чтобы послать Луизу, сама идет в деревню, где живет портной.

В саду она встречает двух эмансипированных дам: те спрашивают, куда она направляется.

Жена отвечает почти честно, что муж послал ее к портному.

— Подумать только, к портному! И она позволяет обращаться с собой, как со служанкой.

— А этот здоровяк тем временем прилег вздремнуть. Нечего сказать, завидный муж.

Он действительно спит днем, потому что у него малокровие. Но в три часа звонит посыльный, нужно отвечать на письма — в Берлин по-немецки, в Париж по-французски и в Лондон по-английски.

Чуть погодя жена, которая уже успела вернуться из деревни и выпить рюмку коньяку, спрашивает, не хочет ли он прогуляться в их молодой компании. Но ему нужно писать.

Покончив с перепиской, он встает, чтобы пройтись перед обедом. Ему хочется с кем-то поговорить. Но все ушли. Он спускается к детям.

Дородная няня сидит в садовом кресле и читает «Настоящих женщин»[18] — книгу ей одолжила хозяйка. Дети скучают, им хочется куда-нибудь пойти, побегать.

— Почему вы не гуляете с детьми? — спрашивает хозяин.

— Госпожа сказала, что слишком жарко.

Госпожа сказала!

Он берет детей с собой, они уже выходят на проселок, но тут он замечает, что дети немытые и в рваных ботинках. Он поворачивает домой.

— Почему у детей рваная обувь? — спрашивает он Луизу.

— Госпожа сказала…

Он отправляется гулять один.

Близится семь часов, время обеда. Молодежь до сих пор не вернулась. Уже успели подать два первых блюда, и только тогда они появляются. Они входят с шумом, смехом, лица у них раскраснелись.

Жена и подруга особенно возбуждены, от них пахнет коньяком.

— А ты чем развлекался, мой дружочек? — спрашивает жена.

— Я гулял с детьми, — отвечает он.

— Разве Луизы не было дома?

— Была, но ей ведь не до того.

— Мне кажется, это вполне естественно, если муж тоже проявляет заботу о детях, — замечает подруга.

— Совершенно верно, — отвечает муж. — Вот потому-то я и отчитал Луизу за то, что дети ходят грязные и в лохмотьях.

— Так и знала, что дома меня встретит недовольство, — вздыхает жена. — Стоит немного развлечься — и вот, пожалуйста, уже упреки.

И вымученная слезинка показывается на ее покрасневших глазах.

Подруга и остальные дамы гневно глядят на мужа.

Готовится нападение, подруга уже точит свой язычок.

— Господа, вы читали сочинение Лютера о праве жен? — начинает подруга.

— Что за право? — спрашивает жена.

— Искать себе другого мужа, если теперешний ей не подходит.

Пауза.

— Это учение опасно для жен, — наконец произносит муж. — Потому что из него следует право мужа искать себе другую жену, если ему не подходит его собственная, а такое случается гораздо чаще.

— Я что-то не пойму тебя, — произносит жена.

— Дело не в Лютере и не во мне, — отвечает он. — Так же как дело не в муже, если он оказался плох для своей жены. Ведь, кто знает, может, он был бы хорош для другой женщины.

В мертвой тишине все поднимаются из-за стола. Муж удаляется наверх, в свою комнату. Жена с подругой располагаются в беседке.

— Какая наглость! — говорит подруга. — И ты, такая умная, тонко чувствующая женщина, согласна быть служанкой этого грубого эгоиста.

— Он никогда не понимал меня, — отвечает жена со вздохом.

Произнося эту убийственную фразу, она так упивается собой, что уже не слышит слов, которые муж часто повторял ей в ответ на это: «Неужели ты настолько глубока, мой друг, что, несмотря на свой ум, я не в силах понять тебя? Ты никогда не допускала мысли, что это ты не понимаешь меня, потому что слишком поверхностна?»

Но он сидит в комнате один.

Он мучается; он страдает так, будто ударил родную мать. Но ведь она ударила его первой; она прилюдно била его на протяжении многих лет, а он никогда не отвечал ей, вплоть до сегодняшнего вечера.

Эта грубая, бессердечная, циничная женщина, та, перед которой он преклонялся, которой он хотел отдать всю душу, все свои мысли и нежность, чувствовала его превосходство и потому глумилась над ним, унижала, валяла его в грязи, таскала за волосы и поносила. Так ли уж он преступен, если один-единственный раз ответил на ее прилюдные оскорбления? Да, он все же чувствовал себя преступником, словно убил лучшего друга.

Но вот опускаются сумерки теплого летнего вечера, всходит луна.

Из гостиной доносится пение. Он выходит в сад и усаживается под орешником. В одиночестве! А голос сливается с фортепианными аккордами:

Ночь поглощала все вокруг,

Гомон земли и шум волны,

Я замирала в кольце твоих рук —

Объятия никому не слышны.

И видели счастье мое лишь весна,

Безмолвные звезды, немая луна.

Ныне я плачу в ночной тишине,

Знаю, что, сколько тебя ни зови,

Ты никогда не вернешься ко мне,

Призрак заветный моей любви[19].

Он подошел по аллее к окну и заглянул в комнату. Там сидела она — его поэма, которую он сочинил себе сам. Она пела, и слезы слышались в ее голосе. Дамы, расположившись на диване, обменивались многозначительными взглядами.

А в это время за лавровыми кустами, на скамейке, попыхивая сигарами, переговаривались вполголоса два господина. Прислушавшись, муж разобрал слова:

— Вот что значит коньяк.

— Да, говорят, она выпивает.

— А винят во всем мужа.

— Какое бесстыдство! Да она пристрастилась к спиртному еще в ателье у Юлиана. Ты ведь знаешь, она собиралась стать художницей, но — ничего не вышло. И когда в салоне ей дали от ворот поворот, она вцепилась в этого несчастного, чтобы прикрыть свою неудачу замужеством.

— Да, я слышал об этом. Она его так измучила, что он сделался похожим на тень. Поначалу в Париже они жили своим домом, и, хотя были наняты две служанки, она жаловалась, что превратилась в мужнину прислужницу. Всем заправляла она одна — и, несмотря на это, называла себя мужниной рабыней. Она погубила дом, отдав его на разграбление слугам, а он только молча смотрел, как все идет прахом, не вправе ни во что вмешиваться. Когда же он предложил план спасения, она воспротивилась; скажи он «черное», она требовала белого. Она разрушила его волю и пошатнула разум. Затем они перебрались в пансион, чтобы жена освободилась от домашних дел и могла посвятить себя искусству. И вот теперь, когда она избавлена и от готовки, и от других хлопот, то даже не берется за кисть, а только развлекается в обществе подружки. Она и его хотела отвратить от работы и ввергнуть в пьянство, но не преуспела в этом и потому ненавидит мужа еще и за его нравственное превосходство.

— Да он просто тряпка! — воскликнул второй собеседник.

— Да уж, но, увы, такова наша участь. Он до сих пор влюблен в нее, хотя прошло двенадцать долгих лет. Но хуже всего то, что человек, который раньше обладал таким могуществом, чье слово приводило в трепет и членов парламента, и газетчиков, теперь утратил свою силу. Мы с ним беседовали перед обедом, и я бы сказал, он не вполне здоров.

— Поговаривают, что жена хочет запереть его в сумасшедшем доме, а подружка только и рада помочь ей в этом.

— Фу ты черт! А он-то гнет спину, как каторжный, лишь бы жена могла развлекаться.

— А знаешь, за что она презирает его больше всего? За то, что он не может обеспечить ее так, как ей бы того хотелось. «Муж, который не в состоянии обеспечить собственную жену, ce n’est pas grand’ chose[20]», — сказала она на днях за обедом. У меня есть основания полагать, что, выходя замуж, она рассчитывала, что своими статьями он поможет ей сделать карьеру художницы. Но увы, политические взгляды заставили его отказаться от участия в газетах, которые задают у нас тон, да и богемы он сторонится — с этим кругом у него мало общего.

— Выходит, она хотела его использовать, а когда оказалось, что он для этого не пригоден, потеряла к нему интерес. Но для того, чтобы кормить семью, он вполне сгодится.

«Ныне я плачу в ночной тишине», — донеслось из гостиной.

Паф! За орешником раздался сухой треск, послышался хруст веток и шорох песка.

Мужчины вскочили с мест.

На песчаной дорожке распростерся приличного вида человек, головой привалившись к ножке стула.

Пение смолкло, дамы выбежали в сад.

Подруга жены спрыснула мертвого одеколоном из флакончика.

— Фи, труп! — восклицает она, поняв, что это не обморок; она зажимает нос и отступает назад.

Господин постарше склоняется над телом, чтобы послушать сердце. Не выдержав, он поднимает голову:

— Да замолчите же вы, наконец!

— Какая наглость! — возмущается подруга.

Жена, лишившись чувств, падает к ней в объятия, и дамы тут же окружают ее самой нежной заботой.

— Бегите за врачом! — кричит господин постарше. — Скорее!

Но никто и не думает двигаться с места, все толпятся вокруг женщины, которой сделалось дурно.

— Подумайте, какое горе он причинил своей жене! Ну и муж, ну и муж! — причитает подруга.

— Вы хоть бы вспомнили об умирающем — нет, женский обморок важнее. Влейте ей в рот глоток коньяку и она очнется!

— О, негодяй получил по заслугам! — восклицает подруга.

— Ну нет, он, безусловно, заслуживал лучшего, чем живьем попасть в ваши руки. Стыдитесь, женщины, и почитайте кормильца семьи!

Выпустив руку умершего, мужчина поднимается с земли.

— Кончено, — произносит он.

И вправду, все было кончено.

РОМАНТИЧНЫЙ ПОНОМАРЬ С ОСТРОВА РОНЁ

DEN ROMANTISKE KLOCKAREN PÅ RÅNÖ (перевод M. Людковской)

I

Дело было в пятидесятые годы. Как-то вечером, когда над улицей Вэстра-Стургатан в городке Труса висела августовская луна, застоявшиеся на дворе лавочника крестьянские телеги с грохотом выкатились из ворот. В лавке старший приказчик спешил угодить покупательницам, которые в последнюю секунду старались припомнить, что им завтра понадобится в хозяйстве. А на чердаке одноэтажного деревянного домика, у открытого окна, выходившего на двор, подперев рукой щеку, сидел младший приказчик и смотрел на луну, которая светила на соседние крыши и превращала флюгарки в фантастические фигуры, менявшие свои очертания, стоило лишь подуть теплому морскому ветру. Порой казалось, что большая флюгарка — это ведьма в черном чепце, иногда из-под колпака высовывалась змеиная голова флюгера, обнажая зубы и длинное жало, а то вдруг круглая пластина наклонялась и делалась похожей на предохранительный клапан паровой машины; из четырехугольной трубы валил дым, как от пасхального костра, а вокруг плясали ведьмы с драконами. Но вскоре мечтательный юноша оторвал очарованный взгляд от мрачных призраков на крыше и стал глядеть на лунный шар со светлой картой мира на светлом фоне. Большое приветливое лицо улыбалось широкой ласковой улыбкой, и юноша успокоился: сегодня он оставлял тихий городок в шхерах, скромное существование в мелкой лавке, с тем чтобы в Стокгольме, в Музыкальной академии и семинарии, выучиться на органиста и школьного учителя.

Молодой человек опустил голову, убрал локоть с подоконника и обратился лицом к комнате, скромное убранство которой составляли три кровати, комод, бритвенный столик и на нем сальная свеча с длинным коптящим фитилем. На одной из кроватей стоял холщовый вещевой мешок. Набитый доверху, он разинул глотку, словно большая жаба, которая подавилась своей добычей: из железной пасти торчали дюжина шерстяных чулок и свиток нот.

В глубоком унынии молодой человек застыл над пустым ящиком комода, дно которого было устлано номерами «Свенска тиднинген», когда из переговорного устройства над дверью раздался вопрошающий голос:

— Лундстедт, ты у себя?

— Да, патрон! — ответил юноша, и голос продолжил:

— Я освободился!

Внизу, в залавке, сидя на круглом вертящемся стуле, хозяин просматривал бухгалтерскую книгу. Юноша вошел и стал покорно ждать, когда хозяин соизволит заговорить.

— Садись, Лундстедт! — начал патрон.

Испуганный юноша не сразу осмелился сесть: во-первых, это было бы неучтиво, а во-вторых, он опасался выговора за какие-нибудь неведомые ему огрехи в счетах. Но спокойное круглое лицо и доброжелательный взгляд хозяина напоминали в эту минуту лунный лик, и, когда тот продолжил, к юноше вернулось самообладание.

— Ты показал себя преданным делу работником и бумаги вел безупречно. Если не свернешь с начатого пути, то будешь удачлив в жизни, а потому я желаю тебе успешной поездки в Стокгольм, где соблазнов куда больше, чем здесь в провинции. Вот твое жалованье — тридцать три риксдалера и шестнадцать скиллингов ассигнациями, к которым от себя добавлю десять риксдалеров кредитками в награду за честность и усердие. Вот, пожалуйста! И счастливого пути!

Растроганный юноша взял красивые зеленые купюры, пожал хозяину руку, желая что-то сказать и не находя слов, а лавочник тем временем потихоньку подталкивал его к двери.

— Не за что, не за что! Ступай попрощайся с хозяйкой и товарищами — надо думать, Свердсбру торопится домой!

Лундстедт вышел, поднялся по маленькой деревянной лестнице и постучал в дверь. Ему открыла хозяйка со свечой в руке.

— Ах, Лундстедт, это ты! Какая радость! А я тут маринованный лук чищу. Глаза-то как слезятся, Господи! Значит, ты оставляешь нас и едешь в Стокгольм? Чего там только не увидишь! Что ж, Бог в помощь, будь осмотрителен, всего доброго, и храни тебя Господь!

Хозяйка утерла глаза уголком передника, протянула на прощание руку, и Лундстедт стал пятиться вниз по лестнице, все время кланяясь и шевеля губами, правда, ничего вразумительного произнести так и не смог.

В лавке уже стоял Свердсбру. Изо рта у него торчала жеваная кубинская сигара, коленями он упирался в стойку, то и дело беспокойно поглядывая на чаши весов, где приказчик взвешивал кофе. Голова крестьянина покачивалась в такт весам, отчего он в конце концов потерял равновесие и замахал левой рукой, ища, за что бы схватиться. Согнутым указательным пальцем он уцепился за свисавшую бечевку для шитья парусов, катушка на потолке размоталась, и Свердсбру опустился на колени, положив на прилавок усталую голову с сигарой в зубах.

— Вот это да! Уж не к причастию ли собрались, папаша?! — воскликнул приказчик, увидев, как опала серая фигура. Свердсбру, правда, сразу поднялся на ноги, недовольно косясь на потолок.

— Теперь что, и в бакалейных лавках расставляют перемет? — пробурчал он и выпустил бечевку, которая кольцами легла ему на фуражку.

— А ты как думал! Разве не знаешь, милейший, что в лавке нужен глаз да глаз: тут подозрительные типы просто косяками ходят!

Свердсбру заморгал, озадаченный ответом приказчика, но ничего не понял и решил потребовать разъяснения:

— Это ты про меня?

— Держи, милейший! — ответил готовый к бою приказчик и швырнул кулек с кофе крестьянину. Но не успел тот переключиться с одной мысли на другую, как приказчик задал ему новую задачу: — Двадцать четыре скиллинга ассигнациями, точно, как в аптеке; деньги на прилавок, папаша! И давай кисет, насыплю табачку.

Фраза эта оказалась чересчур мудреной и длинной для крестьянина, который, так и не разгадав загадку о подозрительных типах, сосредоточился на кофе и взвешивал кулек в руке.

— Двадцать четыре скиллинга ассигнациями. Здесь, милейший, в кредит не дают, так что раскошеливайся! И кисет доставай! А не хочешь в кисет, так держи понюшку.

До крестьянина дошло наконец, что надо расплачиваться, и он засунул руку в карман брюк, аккуратно приподняв правую фалду сюртука.

— Двадцать четыре кредитками, говоришь?

— Ассигнациями, дяденька! Кофе-то подорожал!

— Когда я был мальцом… кофе стоил шестнадцать скиллингов.

— Так это когда было, если верить твоей бабе!

— Баба! Что там она ещ-ще сказала?

— Сказала, чтобы ты заплатил за кофе, пока не пропил все деньги!

— Я н-не пью!

— Знаем-знаем! В жизни не видел тебя пьяным! Давай, пошевеливайся, сейчас спустится Лундстедт. Если поймет, что ты нетрезв, не даст на выпивку. Смотри-ка, и Блаккен уже беспокоится.

— Лундстедт, Лундстедт! Какое мне дело до Лундстедта… тпруу! Тпруу! Стой, с-скотина!

— Забыл, что везешь его до своей деревни — парню сегодня ехать в Стокгольм!

— В Стокгольм! Тпруу! Тпруу! Да что на тебя нашло, проклятая!

Лошадь нетерпеливо бьет копытом по мостовой. Споткнувшись о вожжи, которые крестьянин привязал к дверному крюку, входит служанка бургомистра.

— Здравствуйте, Лина-раскрасавица! Как вы себя чувствуете в такой лунный вечер?

— Никак! И убери руки — а то… А как поживает господин старший приказчик?

— Спасибо, помаленьку! Чего изволите в такое время?

— Изволю поллота кардамона!

— А, значит, завтра гости… а ты, Свердсбру, давай расплачивайся, и нечего пялиться на девушку, не вводи себя в искушение.

Свердсбру засунул руки в карманы; изо рта, как бушприт, торчит сигара. Он раскачивается на нетвердых ногах, лаская масляными глазами одетую в ситец девушку, и время от времени посматривает на потолок, будто считает лепешки на хлебной грядке.

— Эй-эй! Тпруу! Тпруу! Стой, проклятая! Ну я тебе покажу!

Тут появляется Лундстедт:

— Дядюшка, не пора ли ехать! Так мы и в десять с места не тронемся!

— В десять?

— Завтра в девять утра из Сёдертелье уходит пароход!

— Из Сёдертелье, подумать только!

Лина очаровательно покраснела. Увидев ее, Лундстедт говорит:

— Добрый вечер, Лина! Вы пришли как раз вовремя, чтобы проститься.

— Неужели вы уезжаете?

Лина и Лундстедт выходят из лавки полюбоваться на лунный свет, а Свердсбру достает кошелек и отсчитывает деньги.

— Вот, двенадцать скиллингов.

— Это что еще за доисторические монеты, можешь оставить их для церкви, на кружечный сбор. Четырнадцать, шестнадцать, двадцать, тридцать два. Так, еще четыре скиллинга.

— Ещ-ще ч-четыре! Ну нет! Это уж слишком! Стой, тпру, тпруу!

В лавку входит патрон, Свердсбру выпрямляется, словно увидел своего хозяина, и протягивает деньги.

— Ну что, Свердсбру, ты готов ехать? — спрашивает лавочник.

— Да, патрон, сию секунду!

Сделав над собой усилие, Свердсбру вытягивается в струнку, идет к повозке, подбирает вожжи, кнут и залезает на колесо, чтобы осмотреть повозку и проверить, на месте ли Лундстедт.

— Не стой на колесе, глупая твоя башка, — кричит из лавки старший приказчик, — ведь свалишься, если скотина дернет.

— Я, с-свалю-юсь?

Блаккен, затосковав по дому, действительно дергает, и Свердсбру оказывается на земле с кнутом и вожжами в руках.

— Тпруу! Тпруу! — кричит горемыка. Лундстедт торопится остановить лошадь, но Блаккен бежать никуда не намерена: на шее у нее висит мешок с овсом, да к тому же Свердсбру угодил левым плечом под переднее колесо.

— Когда же мы, наконец, тронемся?! — с легким нетерпением восклицает Лундстедт. — Поднимайтесь, дядюшка, поехали!

— Ну а выпивка будет?

Лундстедт обещает ему выпивку на первом же постоялом дворе. Но, протрезвев после контузии, Свердсбру вспоминает о табаке. Не желая, чтобы приказчик оставался у него в долгу, а также надеясь после ухода хозяина еще поторговаться о кофе, с кнутом и вожжами он вваливается в лавку. Вдруг в голове у него всплывают язвительные слова приказчика: там было что-то про сети, но что? Блаккен делает новый рывок в сторону дома, крестьянин дергает вожжи, лошадь тянет повозку к стеклянным дверям лавки, раздается звон, крестьянин кричит «Тпрру!». Это не оказывает на лошадь ни малейшего действия, зато в дело вмешивается приказчик и отвешивает Свердсбру такую оплеуху, что тот чуть не заглатывает сигару. Согнувшись, как ныряльщик перед прыжком в воду, и задыхаясь, он вылетает на улицу. Разговор на этом окончен, накренившуюся повозку поправляют, дядюшку водружают наверх, а вожжи передают Лундстедту, который пожимает всем руки и, сопровождаемый благими напутствиями, трогает!

* * *

Стуком в дверь разбудив встревоженную супругу Свердсбру и не испытывая ни малейшего желания поближе с ней познакомиться, Лундстедт оставил своего возницу. Быстрым шагом он направился к постоялому двору, чтобы взять лошадей до Сёдертелье. Лошади нашлись, и вскоре юноша уже трясся в новой маленькой телеге, мчась на север, к своей мечте. Луна садилась, путь лежал через темный еловый лес, который глухо шелестел от дуновений ночного ветра, в небе сверкали звезды, и ярче всех — Большая Медведица. Дорога была прямая, как кегельбан, и, когда лунный свет падал на сухой песок, она казалась длинной и светлой, словно простыня, разложенная для беления; иногда вдалеке вставал столб пыли, поднятый встречной повозкой, затем показывалась голова лошади, серебряное облако приближалось, и мимо проносились загадочные темные фигуры, бросавшие на ходу: «Добрый вечер», будто монетку привратнику. Вдоль обочины нескончаемая эскадра телеграфных столбов с поющим такелажем — парусники, готовые к зиме, без стеньг и рей, с оковками на мачтах.

Потом какие-то ворота, сонная избушка, яблони, на них плоды, блестевшие золотым блеском, словно апельсины; потом ворота захлопнулись, повозка покатилась дальше, и однообразный шум колес погрузил молодого путешественника в сон.

Снилось ему, что верхом на Большой Медведице он едет вверх по небосклону и слышит звуки скрипки. Струны у скрипки длинные, как дорога, дужка высокая, как корабельные сосны, подставка из белого фарфора, а смычок — северный ветер, наканифоленный гололедицей. Скрипка рождала музыку в небывалых тональностях, где вместо полутонов были три четверти тона и где существовали ноты ми- и си-диез — странно только, что их нет на клавиатуре, которую человек создал по велению Божьему! Но дорога была ухабистая, от тряски у Лундстедта разболелась спина, за воротник задувал холодный ветер, где-то лаяла собака и кричала сова, и, когда молодой человек проснулся, лес уже не звучал, как глухой орга́н, а гремел, словно скрипки играли шестьдесят четвертые в низких позициях. На минуту повозка остановилась в березовой роще на песчаном пригорке, плавно переходящем в ровную широкую пашню, а потом снова во весь опор покатилась вниз по равнине, где отрядами и колоннами стояли снопы ржи: пехота против кавалерии, батальоны, разделенные окопами. Бесконечная, как поле брани, простиралась пашня. С дороги было видно, что она пересечена речкой, берега которой охраняются стрелками-снопами. Зрелище это напоминало холм, занятый командой особого назначения: вот рядами лежат снопы, поваленные ветром, — это раненые и мертвые, а вот снопы, насаженные на жерди, похожие на пикенеров времен Тридцатилетней войны, их длинные плюмажи из колосьев развевает ветер. Мимо дефилируют все новые и новые войска, прибывают новые подкрепления, а в ложбинах стелется туман, точно пушечный дым после сражения.

Господин Лундстедт, чье мечтательное и игривое настроение мы тут попытались описать, чтобы как-то убить время, забавлялся игрой, будто он Наполеон и в санях несется из горящей Москвы, которую изображала садящаяся за далекой колокольней луна. Иногда мрачный полководец кивком приветствовал живую изгородь из своих отважных солдат, что маршировали по обе стороны дороги, но не успевали воины продвинуться и на шаг, как телега проносилась мимо.

Пока великая армия, которой не было конца, шагала вперед — а господин Лундстедт знал, что в это время года можно доехать до самого Норланда и конца ей так и не будет, — на востоке стало светать, и, устав играть в войну, юноша впал в легкую утреннюю дрему, от которой скоро пробудился: его знобило, прямо в глаза било солнце, а над головой вовсю распевал жаворонок. Поле боя было сплошь усеяно лошадьми и повозками — их сюда доставили крестьяне, чтобы подобрать убитых, а раненых отвезти в большие красные лазареты, раскинутые по всему полю.

Внизу виднелся фьорд: казалось, у него нет берегов и вода бежит под ивами и ольхой. Там стоит белый дворец, на окнах маркизы из тика в красно-белую полоску. Во дворце живет граф, или камергер, или его сиятельство — воображал господин Лундстедт, — на стенах висят полотна, писанные маслом, мраморные рельефы, портрет Леннарта Торстенсона и второй супруги Карла IX; а за балконной дверью наверняка стоит рояль, на котором играл сам ван Бом[21], и арфа, унаследованная графиней от бабушки — фрейлины при дворе Густава III. Во флигеле под лоскутным одеялом из алого шелка спят ангелы Божьи — юные барышни. Проснувшись, они прямо в постели пьют кофе с шафрановыми булками. Ах, как добр Господь, создавший счастливых людей! У волшебного дворца березовая рощица, и перед глазами долгодолго маячит лишь березовая листва и кора, но потом откроется широкая синяя вода, извозчик укажет кнутовищем на колокольню и скажет: Сёдертелье.

* * *

Несколько часов спустя господин Лундстедт стоял на носу пунцово-красного парохода «Хермод». Позади остались Кунгсхатт и Стура-Эссинген, и, когда проходили Мариеберг, вдалеке показался Стокгольм. Парило, солнце нагрело облака на западе, на небо одна за другой выкатили тучи, замерли и сгрудились, словно артиллерия на занятых высотах. Когда собралась вся батарея, скомандовали огонь, над колокольнями и крышами зигзагом взметнулась искра; не успели наблюдатели сосчитать до пяти, как раздался грохот, воздух застонал, поднялись волны, и пароход затрясся. Потом новые гряды туч заняли огневые позиции, дрогнули, и один за другим прогремели новые радостные залпы. Черные небеса разверзлись. Когда пароход взял курс на скалы у бухты Шиннарвик, солнечные лучи вырвали несколько домов из тени грозовых туч. На набережную Риддархольма с ее пароходами, раскрашенными во все цвета радуги, падало круглое, как от абажура, пятно света. Бирюзовые корабли с киноварными ватерлиниями, начищенная до блеска латунь, белый металл, черные дымоходы и медно-красные трубы. Здесь и старый «Грифон», и «Капитан», и длинный «Арос» — такой узкий, что непонятно, где у него нос, а где корма, вот «Принц Густав», вот «Упланд», и у самой Школы плавания малышка «Тессин». Над мачтами, дымоходами и флагштоками зеленые кроны двух столетних лип, в тени которых ищут прохлады посыльные, и в довершение всего за старым фасадом Стокгольмской гимназии — железный купол Риддархольмской церкви. У южного берега бортовые фальконеты доложили о прибытии, пароход подошел к причалу, и господина Лундстедта охватило легкое беспокойство, а когда он сдал билет у трапа и с мешком в руках сошел на берег, то чуть не задохнулся от волнения, будто новичок в Школе плавания от запаха воды. Дома были огромные, людей множество; телеги так грохотали по булыжным мостовым, что голова начинала болеть; лаяли собаки, кудахтали куры в клетках, визжали поросята в телегах, под окрики полицейских в город торопились деревенские повозки, так как остров и порт собирались оцепить.

Не зная, куда вынесет его людской поток, господин Лундстедт примкнул к толпе. Оказавшись на площади, он увидел громадный, одетый в черное с серебряными коронами амфитеатр; стражники в медвежьих шапках двойной шеренгой охраняли портал Риддархольмской церкви. Народ прибывал. Когда по мосту, выбивая глухую дробь на барабанах в траурном крепе, прошествовали гвардейцы в остроконечных касках и бандалерах, образовалась давка. Лошади вставали на дыбы, кричали разносчицы, под ногами вертелись собаки. Вдруг зазвонили на одной колокольне, потом на другой, и вот уже звонили везде: сегодня хоронили короля.

На площади Риддархюсторьет господину Лундстедту сказали, что перебраться в Клару, где он думал остановиться у одного земляка, можно на весельной лодке, и после долгих ожиданий юноша наконец очутился на торговой площади Рёда-Бударне. Товарищ его жил на Норра-Чуркугатан[22], и, вычислив по расположению алтаря, где восток, молодой человек пересек кладбище, обогнул колокольню и увидел двери, обращенные, судя по всему, на север. Там в самом деле начиналась улица, далеко внизу замыкавшаяся оградой, из-за которой торчали зеленые деревья.

Приободрившись, Лундстедт зашагал дальше, в сторону дома 43, который находился по левую руку, так как дома с четными номерами стояли справа, а с нечетными — слева, и, найдя нужный номер, зашел через гремучую калитку во двор. Ему не терпелось поскорее попасть внутрь, и он стал искать звонок или что-нибудь в этом роде. Однако он видел перед собой только множество крошечных коричневых дверей с крылечками. Постучав во все, но не дождавшись ответа, Лундстедт вошел в первую попавшуюся. Внутри было еще три двери. Одна, дырявая, как садок для рыбы или решето, вела, вероятно, в кладовку. Он постучал еще раз, потом поднялся на второй этаж и там заколотил так, что по лестнице разнеслось эхо, но ему не открыли. Тогда он поднялся еще на полпролета и уперся в чердачную дверь. Наверно, все обитатели дома ушли на похороны высочайшей особы.

Огорчившись, хотя и не слишком, господин Лундстедт спустился во двор и стал искать, где бы присесть. Посреди двора, в тени пожарной стены с коваными связями в форме букв X и I, был садик за зеленым забором, а в нем беседка с крышей, похожей на остроконечную каску, рядом, как стражники, — две коричные груши с плодами цвета солнечного заката в резной листве. На клумбах росли георгины, на грядках — лук-порей и сельдерей. Однако на калитке висел замок, и господин Лундстедт остался на дворе, вымощенном булыжником, который не мог дать отдохновения усталым ногам. Чтобы скоротать время, Лундстедт стал бродить по двору и заглядывать в окна на первом этаже, что оказалось не так-то просто: ревнивые жалюзи не пропускали посторонних взглядов. Но вскоре юноша нашел окно, одна створка которого была приоткрыта и закреплена на крючок, и он смог заглянуть внутрь. В комнате царил уютный беспорядок. Рисунок на коврике, в котором было больше дыр, нежели ниток, изображал выцветшую гондолу и в ней даму и господина из рыцарских времен; чуть глубже, под кроватью, виднелся дворец, вполне возможно, что венецианский. Вокруг него протекали каналы, а сам дворец был зеленых и красных тонов, но вид на мост, вероятно Мост вздохов, закрывали сапоги и ночной горшок. Над гондольером, будто вальсируя под рыцарскую лютню, растопырился трехногий столик из ольхового корня, на нем лежали помочи, манишка, гитара, а рядом стояли шесть стаканов и пустая бутылка из-под пунша. На кресле-качалке — серые брюки, на подоконнике — чернильница, гусиное перо и обернутая в белую бумагу книга, на которой было написано какое-то имя. Любопытство господина Лундстедта было так раззадорено, что он просунул в оконную щель руку и повернул книгу, чтобы прочитать надпись. Как же велика была его радость, когда на обложке он увидел имя своего старого школьного приятеля Франца Оскара Линдбума, выведенное крупными буквами англосаксонским шрифтом, как печатают название газеты «Дагбладет».

Не задумываясь, он поднял крючок, влез с мешком в комнату, стянул сапоги и сразу же удобно устроился на раскладном диванчике, где после бессонной и беспокойной ночи, проведенной в дороге, вскоре заснул глубоким целительным сном.

2

На другое утро около половины восьмого господин Лундстедт уже стоял в Кирстейнском саду и с замиранием сердца ждал, когда часы пробьют восемь и академия распахнет свои двери для посетителей. У него еще болела голова после ночных разговоров с приятелем. Тот вернулся домой в десять, и измученному дорогой земляку пришлось рассказать все, что произошло в городке за три года, которые они не виделись: о смерти своей матери, мелких бедах рыбака-отца, годах учения в лавке и, наконец, о непреодолимой тяге к музыке. Теперь юноша будет заниматься в Музыкальной академии и сдаст экзамен, который откроет ему новые горизонты.

Через забор Лундстедт видел, как в здание стали входить люди — почтенные старики с волосами до плеч, по всей видимости профессора, загорелые юноши, приехавшие, вероятно, из деревни, молодые девушки и пожилые дамочки: сзади подпрыгивают букли, впереди торчат портфели. Как же испугался Лундстедт, когда увидел эти толпы соперников! Прислонясь к забору, он стал настукивать произведение, которое воскресными вечерами репетировал с органистом в церкви, а в будние дни играл на клавикордах в лавке. Его мудрый учитель, сам закончивший академию и знавший пристрастия профессора, настоятельно советовал молодому человеку умерить романтическую склонность к красивой музыке и клялся спасением собственной души, что Лундстедт блестяще пройдет испытание, если на вступительном прослушивании исполнит фугу Баха, и хотя в душе ученик восстал было против этой арифметической задачи, но потом смирился и послушался совета учителя.

Когда часы на колокольне пробили восемь, газовая фабрика протрубила перерыв на завтрак, свечной завод выпустил пар, а прачки на Кларашё кончили свою стирку, господин Лундстедт решил, что пора, и на подкашивающихся ногах направился через двор к большому парадному входу. Много званых вошло туда до него, но много ли выйдет избранных? Еще поднимаясь по широкой лестнице, он услышал звуки двух фортепиано и по меньшей мере трех скрипок, а войдя в большую залу, где рядом с роялем стоял орган, увидел, что экзамен начался.

У профессора, сидевшего на стуле перед инструментами, было подвижное, будто управляемое кулиской лицо, которое могло выражать довольство, а через минуту исказиться гневом без какой-либо видимой причины. Когда господин Лундстедт пробирался на последний ряд, за роялем, где играли те, кто еще никогда не прикасался к органу, сидел какой-то юноша и, томно закатывая глаза, исполнял «Молитву Девы». Его длинные белые пальцы нежно ласкали клавиши, будто гладили маленьких котят, иногда он откидывал голову и тряс волосами, подстриженными каре. Сейчас, нажав на педаль, так что все звуки запели хором, он как раз собирался перекрестить руки, но профессор, более не находя в себе сил сдерживаться, подбежал к инструменту и с грохотом захлопнул крышку. Профессор хотел что-то сказать, но только пошевелил губами и помотал головой, потом сел, прослушал еще «Русалку» Юнгманна, «Вечерние колокола» Абта, сонаты Клементи и Калькбреннера, и лицо его при этом выражало невыносимые страдания. Часы уже давно пробили десять, потом одиннадцать, а Лундстедт все еще не играл. Когда он наконец сел за орган, профессор просветлел и отправил длинного юношу с его «Молитвой» качать мехи. Лундстедт поставил ноты на пюпитр, выдвинул несколько регистров, подтянул черные брюки, чтобы удобнее было доставать до педали, и заиграл.

Когда он исполнил несколько тематических проведений и стал играть ответ в нижней кварте, то почувствовал на левой щеке чью-то руку и тяжелое дыхание над ухом, но, боясь сбиться, не посмел обернуться и бойко проиграл противосложение, а потом возврат темы; потом зазвучала dux — тема, которая то двигалась вперед, то катилась назад, как акробат, шла то на руках, то на ногах, делала колесо, пятилась, вытягивалась, кувыркалась, летела кубарем и пропадала, оставляя после себя облако из обрывков нот и аккордов. Вдруг она снова выскочила в сопровождении Comes[23], и они стали сражаться, подставлять друг другу подножки, отступать, дергать и отпускать друг друга, бычиться, бегать наперегонки, играть в чехарду и в конце концов, в звуке все-примиряющего органного пункта, соединились в долгом объятии.

— Wundervoll! Prachtvoll![24] — прозвучал голос профессора, который отечески улыбался Лундстедту. — И как вас зовут, молодой человек?

— Альрик Лундстедт, — застенчиво ответил юноша, покраснев из-за собственного жульничества: ведь он против желания воспользовался известной любовью профессора к фугам, которые считал совершенно невыносимыми.

Записав имя юноши, профессор крепко пожал ему руку и указал комнату секретаря, где можно получить расписание занятий и отметиться в ведомости.

Сделав все это, сияющий Лундстедт вернулся к своему покровителю, который обнял его, откинул ему волосы со лба — посмотреть, достаточно ли высок, положил его кисти на стол — проверить, берет ли юноша октаву, и, наконец, осмотрел его сапоги — хороша ли нога, достает ли ученик до педалей. Оказалось, что нога у Лундстедта большая и красивая, а значит, годится для исполнения фуг.

Лундстедт обещал прийти в следующее воскресенье в церковь Святого Иакова, где профессор был органистом, и хотел было откланяться, но профессор, взяв его за руку, потащил к окну, у которого стоял ректор, и довольно громко прошептал тому на ухо: «Гений!»

Когда Лундстедт наконец оказался на улице, ему почудилось, будто на небе светит семь солнц. Он подумал, что жизнь вовсе не так мрачна, как утверждают некоторые скверные люди. Он хотел петь на площади Рёдбуторьет и танцевать на мосту Норбру — там, где сейчас проходила смена караула, но, успокоившись, свернул в Стурчуркубринкен, зашел в шляпный магазин, чтобы купить синюю шапочку с лирой на замшевой оторочке. Когда продавщица примеряла ему шапочку, то Альрику показалось, что это Красота венчает благородного художника. А выйдя на улицу, он почувствовал, будто от золотой лиры исходит огонь и свет и людям становится теплее оттого, что они видят его, гения, который сделает их добрее и счастливее при помощи волшебного бальзама звуков. Переполненный блаженными чувствами, теснившимися у него в груди, Лундстедт шел и шел по улицам, и все, что он видел и слышал, звучало в унисон с его настроением; в двенадцать часов страж у ратуши взял на караул и отбил в его честь барабанную дробь, колокола своим звоном приветствовали его триумфальное шествие, пушки на острове Шеппсхольм славили его своими залпами, а прохожие, проходя мимо, приподнимали шляпы. Но скоро он забрел на темную узкую улицу, где дома казались современниками Густава Васы, над дверями нависали каменные фигуры, а свинцовые оконные переплеты светились, как перламутр; на подоконниках лежали прекрасные девы — бюргерские дочки и советницы в красных открытых по последней моде шелковых платьях; они милостиво кивали победителю, махали платками, приглашая войти. Господин Лундстедт шествовал гордо, словно маршал, и приподнимал шапочку, отвечая на приветствия дам, которые, как выяснилось позже, всего лишь просили денег. «Двадцать четыре скиллинга, тридцать шесть скиллингов!» — неслось из окон. Тут и там юношу манил начищенный медный кофейник! То была заколдованная улица. Никогда еще прекрасные дамы не уделяли Лундстедту столько внимания. Воображая, что он в Венеции вместе с рыцарем и дамой с ковра, он остановился, чтобы прочитать вывеску на углу, но едва успел разглядеть название «Тюска-Престгатан», как из окна на мостовую выплеснули ушат воды, прямо ему под ноги. Не дожидаясь, пока разъяснится это досадное недоразумение, господин Лундстедт зашагал дальше, переправился на гондоле к Рёда-Бударне и разыскал бакалейную лавку в Клара-Бергсгренден, желая поделиться с товарищем своим счастьем. Но в лавке оказалось полно народу, хозяин был на месте, и готовое разорваться от счастья сердце не нашло себе утешения, поэтому господин Лундстедт пошел в ресторан «Сулен» обедать. Сев у стойки, напротив буфетчицы, он заказал жареную свинину с бобами. Ему хотелось с кем-нибудь поделиться своим счастьем, дать волю чувствам и на груди женщины охладить свой пыл. Помешивая горчицу, Лундстедт раздумывал, что сказать.

Он никак не мог решить, с чего начать: с разговора о погоде, спросить, ходила ли барышня на похороны короля, выяснить, любит ли она музыку, дорога ли жизнь в Стокгольме, или сказать что-нибудь столь же невинное. В конце концов, почти уже решившись на разговор о похоронах, он вздрогнул и, к своему немалому удивлению, голосом таким, словно просил денег, поинтересовался, который час.

Барышня, а она оказалась из тех, кому, как говорится, пальца в рот не клади, ответила, взглянув на какого-то внимательного слушателя у окна, что ее часы в ломбарде. Слово это было господину Лундстедту незнакомо, но, считая, что получил подобающий ответ на свой вопрос, и не желая показать своего невежества, он поблагодарил девушку и слегка поклонился, как было принято в его городке. Посетитель у окна, который ел холодные бараньи ребра с брусникой, поперхнулся, а девушка спросила, почем нынче картошка.

— Когда я уезжал из Трусы, давали восемь скиллингов за каппу[25], — ответил господин Лундстедт, благодарный, что разговор таки завязался, хотя ему пришлось напрячь все свои знания о гармонии, чтобы постараться перевести его с картошки на Музыкальную академию и «гения».

Бесстыдница, видно, любила повеселиться и потому упрямо настаивала на теме, которая в действительности интересовала ее не больше, чем посетителя с бараньими ребрами.

— Надо думать, это изюм, коли стоит восемь скиллингов? — спросила она.

Господин Лундстедт стал искать в своей памяти, опьяненной утренней славой, возможного разъяснения, чт́о это за неведомый сорт картофеля, и, не найдя подходящего ответа, забеспокоился. К счастью, человек у окна встал и, пожелав расплатиться за бараньи ребра, перегнулся через стойку и расставленные на ней блюда с всевозможными угощениями — от яиц всмятку до тефтелей и раков.

Предоставленный самому себе и слыша шепот, смысла которого разобрать не мог, господин Лундстедт почувствовал досаду и, выпив пива за свой успех, тоже собрался уходить. Чтобы не показаться невоспитанным, он хотел подыскать на прощание какие-то любезные слова, но, не найдя их, только погладил крысоловку, принадлежавшую посетителю, и так, будто своим любопытством делал ее хозяину одолжение, спросил:

— Что это за порода?

— Это? — откликнулся посетитель. — Это горчичный шнауцер.

— Ах вот как! Надо же! Сколько на свете неизвестных мне пород! До свидания, сударыня! До свидания, сударь! — сказал Лундстедт и отправился домой.

Но чувства его рвались наружу, и дома он сел у окна писать письмо старику отцу, желая поведать о своем счастье. Крепкое пиво, а также некоторая порывистость нрава сделали свое дело, и склонная к фантазиям натура увлеклась игрой. Он воображал себя человеком могущественным и богатым, который в лучах своей славы не забыл о старом бедном отце, даровавшем ему жизнь, а сейчас терпящем нужду; помня о долге сына перед родителем, он умолял старика немедленно продать дом, корову, сети, лодки и приехать к нему в Стокгольм. Опасаясь, что его трепетное желание не исполнится, он в ярких красках описал столицу, причудливость ее улиц, площадей, домов, лавок и ресторанов, рассказал о своем жилье, о венецианском ковре, о саде с беседкой и коричными грушами. В конце письма Лундстедт заклинал отца немедленно бросать все, садиться на пароход и, не скупясь на билет в салон, заказать на ужин портер и жаркое, чтобы добраться до Стокгольма в полном здравии.

Потом он вчетверо сложил листок, запечатал облаткой и отнес в лавку, довольный, словно расправился с долгом или счетом, о котором более беспокоиться не придется.

3

В первое же воскресное утро господин Лундстедт в толпе других учеников стоял на лестнице в церкви Святого Иакова, ожидая прибытия профессора, так как до появления хранителя святая святых музыки на хоры никого не пускали. Колокола зазвонили во второй раз, внизу послышались шаги учителя, и молодежь с благоговением расступилась. Приветственно кивая, профессор добрался до двери, остановился, окинул взглядом толпу, словно Спаситель, велевший утихнуть буре; потом достал расшитый жемчугом мешочек с ключами и, будто Петр у врат Царства небесного, с многозначительным видом вставил ключ в замок, но тут же стремительно обернулся к нетерпеливой, жаждущей милости толпе в поисках недостойных. И действительно, некоторые суетные души рвались внутрь, не дожидаясь снисхождения благодати Божьей, а потому их схватили за воротник и вывели вон. Но вот дверь отворилась, и певчие медленно прошли мимо неусыпного стража, который, воздев палец, строго глядел на входящих и готов был преградить путь непослушным, дабы постигли истину «много званых, а мало избранных». Но когда мимо профессора проходил Лундстедт, лицо грозного стража просветлело, он остановил юношу и поставил его по правую руку, выказав ему свое расположение.

Прежде господин Лундстедт никогда не бывал в такой большой церкви, и его охватил священный трепет перед огромным пространством, где во весь рост могли расхаживать гиганты, развешивая над капителями номера псалмов, но он недолго наслаждался игрой воображения, так как профессор схватил его за карман и потащил к инструменту. Они прошествовали вверх по маленькой лестнице и остановились только у мехов, похожих на легкие великана. Казалось, стоит надавить на грудную клетку, и легкие тяжело запыхтят. Профессор и ученик прошли мимо розы над порталом, заглянули в дощатую дверь и увидели виндладу, где в ряд стояли трубы принципальных регистров во главе с тридцатидвухфутовой трубой контрфагота. Они забирались все выше и выше, до тех пор, пока не открылось органное чрево, вместительное, как грудь кита. Ребра, сухожилия, мышцы, трахея, позвонки, сосуды и нервы были представлены бесчисленными трубами, коппуляциями, абстрактами, рычагами, угольниками, тягами, коромыслами, пульпетами и регистрами. Тысячу лет рос этот гигантский организм, но за столетие вырастал лишь на несколько локтей, как алоэ, цвел раз в сто лет, раз в сто лет оставлял семечко, раз в десять лет пускал ветку или листок. У этого творения рук человеческих не было ни изобретателя, ни зодчего, как не было изобретателя у собора и зодчего у пирамид. В его создании принимал участие весь христианский мир, унаследовавший свою главную идею от язычников. Орган возвышался, будто сталактитовая скала. Когда профессор с учеником вскарабкались на самый верх и их головы почти уперлись в своды, ученик содрогнулся. Вокруг были обнаженные люди с крыльями за плечами, огромные дети дули в трубы, женщины играли на арфах и цимбалах. Наши путешественники протиснулись вперед и глянули вниз. Там крошечные человечки с книжками в руках копошились в проходах между скамейками, и у Лундстедта от этого зрелища так закружилась голова, что он схватил за руку стоявшего рядом херувима, но учитель только улыбнулся, как искуситель, когда показывал прекрасный мир Сыну Человеческому. Они с минуту постояли в полутьме, и едва ученик пришел в себя, как искуситель указал на черные остроконечные своды, где сумрак боролся со светом, исходящим снизу. Казалось, можно различить, как свет и тьма проникают друг в друга, подобно холодному и теплому воздуху над пашней, где жарит весеннее солнце. Когда глаз свыкся, откуда ни возьмись, появилось огромное светлое облако, постепенно оно рассеялось, словно пар, цвета сгустились, обрели плоть и превратились в Христа и двух учеников в минуту Преображения. Они парили в полумраке на лучах света, падавшего из огромных окон высоких хоров. В тот же миг наверху раздался гул, пол под ногами качнулся, на башне зазвонили колокола, и, когда путешественники стали спускаться, деревянные своды органа прогнулись, а узкие деревянные ступеньки заскрипели. Ученик чувствовал себя так, словно побывал на небесах среди ангелов, видел Преображение Христово и победу света над тьмой.

Теперь он снизу смотрел на это великое музыкальное творение, равных которому не было ни в природе, ни в искусстве. Оно вселяло тревогу, подавляло и подчиняло себе, хотя было создано рукой человека и могло ожить, только руке человека подчинившись. Альрику хотелось понять, что же это такое, отыскать в незнакомых формах знакомые, приблизить к себе это творение, опустить его до себя и успокоиться. Он уже решил, что церковь — это первобытный лес, где язычники приносили людей в жертву, колонны — деревья, а своды — ветви, но орган оставался органом. Это не растение и не животное, но, возможно, коралл; это не здание, но, возможно, подвесные башенки на рыцарских замках, турели фасадных труб, многие из которых потеряли голос, но сохранились, как ненужный атавизм. Каждый ряд маленьких труб был похож на флейту Пана, которая наверняка и была их прообразом, но большие трубы на выступающих боковых башнях выглядели иначе и напоминали скорее коллекцию оружия. Орнамент прошлого столетия из позолоченного дерева с завитками и закрученными на китайский манер цветами мешал связать воедино эту сумятицу форм, хотя ум более просвещенный, чем ум молодого приказчика, прочел бы здесь всю историю инструмента: от тростниковой флейты язычника-римлянина, волынки варвара-кельта и водяного органа византийского императора до саксонского фарфора и Первой империи с ее увлечением римским оружием, припоминая эмпоры, трифории, колокольни, алтари и табернакли средневековых соборов.

Профессор сел перед мануалами, расположенными в три уровня, выдвинул принципал и указал ученику место рядом. Мехи выдохнули, заскрипели, фасадные трубы начали в унисон выпевать прелюдию, вскоре присоединилась флейта, и гармонии расцветились, гнусавая гамба подхватила соло баритона, затрещал тромпет, зарычал бурдон, потом один за другим они умолкли, и в тишине голос кантора запел первую строфу «Играй, псалтирь и арфа». Когда он, вибрируя, протянул последнюю ноту, орган зазвучал в полную мощь и прихожане запели. Со всеми коппулами в педали и всеми звучащими регистрами орган исполнял свою симфонию, и все инструменты оркестра подчинялись рукам и ногам одного человека. Когда чуть позже священник у алтаря начал читать «Свят, свят», его голос звучал так, будто какой-то посторонний человек заговорил вдруг во время концерта, а когда наконец добрались до проповеди, профессор сел спиной к органу и закрыл глаза, давая понять, что ему помешали. Но богослужение подошло к концу, все псалмы были спеты, и теперь, по собственному выражению профессора, он мог говорить свободно: он заиграл заключительную фугу, велев господину Лундстедту сесть рядом и помогать с регистровкой. Играл он для единственного слушателя, кроме кальканта, потому что, когда церемония наконец кончилась, в церкви не осталось ни души. Профессор все видел в свое зеркало, но он привык, он наслаждался одиночеством и непременно рассердился бы, если б публика осталась и посмела делать вид, что понимает в вещах, оценить которые мог лишь он один.

Господин Лундстедт покинул церковь с чувством, будто видел что-то бесконечно великое и слышал неземные звуки. Он был уверен: только собственное невежество мешает ему вполне насладиться полифонической музыкой, но гордился тем, что рано или поздно примкнет к числу избранных знатоков.

4

Господин Лундстедт прожил в Стокгольме полгода. Дни летели, из огромного множества дел игра на органе стала самым последним: почти все свое время юноша проводил в семинарии, а в Музыкальной академии учили главным образом гармонии и вокалу, так как учеников было много и все хотели попасть на уроки профессора. К тому же денежный запас скоро иссяк, господину Лундстедту, как и многим другим, пришлось устроиться в хор Оперы, петь на похоронах и добывать хлеб, давая уроки пения приказчику, который хотел исполнять квартеты, бывшие тогда в большой моде.

На фоне будней настоящим праздником было воскресенье, когда Лундстедт садился рядом с профессором у органа и помогал с регистровкой. В такие минуты юноше казалось, что он чуть ли не самое важное лицо в церкви, превосходство инструмента возвышало его и возвеличивало, оставляя отпечаток в душе. Он любил прекрасное творение, как нечто более могущественное, чем он сам, воображал, как из его собственных легких выходит воздух, из горла звуки и что профессор — это всего лишь деталь механизма, сообщавшая музыкальные желания юноши педалям и мануалам. Он был уверен, что сотни прихожан поют то, что угодно ему, а священник вынужден молчать, когда играет он.

Длинную проповедь Альрик слушал с нетерпением, а то и не слушал вообще. Как-то раз на южных хорах он увидел красиво одетую девушку благородной внешности и с нежной кожей. Он видел ее каждое воскресенье на одном и том же месте и в конце концов стал считать ее своей слушательницей, которая приходит петь под его аккомпанемент (в действительности исполнявшийся профессором). Альрику казалось, что девушка все время смотрит на органные хоры. Узнать ее имя было бы делом несложным, стоило лишь посмотреть табличку на скамье, но юноша решил, что сам даст ей красивое имя, и назвал ее Ангеликой, как звали девушку в стихотворении Мальмстрёма[26]. Оставалось найти ей фамилию, и после долгих размышлений он придумал Делагарди в честь графа, который построил церковь. На Рождество Альрик увидел отца и мать девушки. Отец носил белые усы щеточкой, как у французских маршалов, за что Лундстедт возвел его в генерал-лейтенанты — самое высокое из известных ему званий. Еще у Ангелики были две младшие сестры, которых он назвал Гурли и Фанни. Вскоре он счел, что знаком с девушкой достаточно долго, и однажды во время праздничной проповеди затеял сватовство: раскрыл наугад псалом в Псалтири, число было четное, а значит, она согласна. Оставалось только узнать ответ отца, и господин Лундстедт стал считать трубы принципальных регистров. Но отец наотрез отказал ему, причем как раз когда пастор читал «Отче наш» и следовало преклонить голову. Глядя меж пальцев, Лундстедт попробовал пересчитать трубы в обратном порядке, но ответ все равно выходил отрицательный. На долю юноши выпало горе, однако оно было прекрасно, ведь тихое незаслуженное страдание облагораживает человека и очищает душу от тщеславия. Прошло еще одно воскресенье, господин Лундстедт распорядился о помолвке, не дожидаясь согласия родителей, но, когда священник читал оглашения и вместо имен Ангелики и Альрика произнес два совершенно других имени, господин Лундстедт взял себе и невесте эти имена, которые назвал псевдонимами, и решил, что отныне обручен тайно. В понедельник утром, направляясь из семинарии в академию, он зашел к ювелиру на Дроттнинггатан, чтобы выбрать кольца, но раз помолвка была анонимной, то обручальные кольца, подобные тем, что лежали в витрине, не годились, а потому он выбрал два кольца с алмазными розами.

Теперь Ангелика принадлежала ему, и он был счастлив. Он пел о ней в академии, пел ей в церкви, в семинарии, воспевал ее в серенадах, но свадьбу решил отложить до тех пор, пока не станет великим и могущественным. Скопив почти сотню риксдалеров, он решил сдать экзамен на звание капельмейстера и стать профессором и рыцарем. Но не успел он и шага ступить на этом славном пути, как в его жизни произошли перемены, превратившие почти все мечты в ничто.

Однако в апреле, в воскресенье, господин Линдбум устроил у себя на Норра-Гатан пирушку с песнями. Среди гостей был первый тенор, шорник, и первый бас, кондитер — не кто иной, как хозяин крысоловки. Последний неустанно повторял историю об изюме и горчичном шнауцере, вызывавшую всеобщее веселье, а господин Лундстедт смиренно опускал голову и заверял, что никогда в жизни не лгал, а потому был уверен, что и другие говорят правду, ибо так научили его родители.

Пели допоздна, много выпили, а после отправились в «Сулен» ужинать. Вот уже убрано со стола, выпит пунш, товарищи было снова собрались петь, но тут дверь открылась, и в залу вошел согбенный старик с мешком и тяжелым посохом.

— Вон отсюда! Ничего не получишь! — встретила его буфетчица, едва тот успел поздороваться и спросить, нет ли здесь Альрика Лундстедта.

Услышав свое имя, молодой человек оставил певческий круг и подошел к старику, правда, не с распростертыми объятьями (что и не принято на Ронё, кроме как между людьми высшего сословия), а, скорее, в замешательстве и смущении, какое обыкновенно испытываешь при виде неимущих родственников.

— Вот я и приехал! — не протягивая руки, обратился старик к сыну. — Дай же мне что-нибудь поесть — у меня с самого Кальмара маковой росинки во рту не было.

— С Кальмара? Что вы делали в Кальмаре? — спросил Альрик, с досадой взглянув на жалкое платье отца.

— Ах, Господи, это долгая история, дай я сперва сяду, — ответил старик.

Их разговор слышал господин Линдбум. Неожиданная встреча отца и сына растрогала его впечатлительную душу, он поспешил дать волю чувствам, которые еще не вылились в песне, и, учтиво поклонившись, приблизился к старику, предложил ему руку и произнес:

— Что я слышу, неужели это сам господин Лундстедт — родной отец моего друга детства, если позволите, родитель нашего несравненного товарища! Не откажите же зеленым юнцам, будьте гостем в нашей веселой компании, высокоуважаемым и почетным гостем! Друзья, поднимем бокалы и встретим господина Лундстедта четырехкратным «ура»!

Прозвучали крики «ура», старику пришлось отложить посох с мешком и занять почетное место — так товарищи называли между собой кожаный диван.

— Я имел дерзость подслушать, что господин Лундстедт только что из Кальмара, — вынужден был начать господин Линдбум, так как отец и сын онемели от столь торжественного приема. — Хорошо ли доехали? Повезло ли с погодой? Никаких приключений?

— Так я еще никогда не катался!

— Да что вы говорите! — прервал его господин Линдбум, который был большой охотник до приключений. — Расскажите, прошу вас! — И он сделал жест, словно приглашал товарищей отведать изысканное блюдо собственного приготовления.

Но старик оказался никудышным рассказчиком и лишь в нескольких словах сообщил, что в Нючёпинге сел не на тот пароход и вместо Стокгольма очутился в Кальмаре. В Стокгольм ему пришлось идти пешком, так как, пока он восемь дней ожидал парохода, все его сбережения кончились.

— Не может быть! — постоянно перебивал старика господин Линдбум и вставлял разные вопросы, чтобы добавить рассказу немного красок, но все впустую, поскольку, сообщив суть дела, старик замолчал. Он без особого интереса отнесся к предложению выпить пунша, однако смотрел по сторонам так, будто чего-то искал. Кондитер по собственному опыту знал, о чем говорят подобные взгляды, и пришел голодному на помощь: он что-то прошептал Лундстедту-младшему, тот поднялся и предложил отцу подойти к стойке и отведать угощения. Оторопев при виде такого разнообразия блюд, старик застыл в долгом раздумье, и Альрику пришлось самому поставить перед ним большую плоскую тарелку, где лежало понемногу каждого лакомства, так что все это напоминало огромный винегрет, бутылку с водкой и квас.

Как только старик утолил голод, веселье продолжилось с новой силой; старику спели «Волна — моя жизнь», кивками и голосом выделяя слова «пусть волны шумят и дуют ветра», намекая таким образом на ремесло Альрикова родителя.

Потом пили, и господин Линдбум произнес одну за другой три речи. Первая была о старости, ее неоспоримых достоинствах и преимуществах перед молодостью; вторая о море, этой величественной стихии, и сокрытых в ней опасностях, а также о том, как рассказчик впервые плавал под парусом к Блокхюстуллен, потерпел крушение и спасся. Затем господин Линдбум поведал своим слушателям о суровом жребии рыбака, а шорник, которого рассмешили эти слова, закричал «браво!». Линдбум красочно описал, как в Меларен закидывают и вынимают сети, а в Норстрёме тащат волокуши и ловят корюшку, потом предложил выпить за сына морей, дух викингов, железную волю и повелителя бурь — тут в виде иллюстрации последовала песня «Как в гневе свирепствует бу-у-у-ря!», и кондитер в честь старика блистательно исполнил соло первого баса. В довершение всего Линдбум продекламировал «Ангелику» Мальмстрёма, тайно обращаясь к господину Альрику, юноша поднял свой бокал и с глазами полными слез и многозначительным выражением на лице произнес одно только слово: «Ангелика!»

Как подействовали эти многократные восхваления на Лундстедта-старшего, было бы непросто определить даже опытному наблюдателю. Старик, казалось, погрузился в думу и только кивал седой головой в такт песне, но никакого участия, благосклонности или признательности не выказывал. Господин Линдбум, однако, во что бы то ни стало хотел добиться от сына моря какого-нибудь рассказа о любопытном случае или приключениях и выжимал его, как лимон, обвивал дружественными речами и доил, как корову, но старик оставался бесчувствен, сворачиваясь, словно еж. Тогда господин Линдбум осторожно спросил, не будет ли ему дозволено в знак глубочайшего почтения называть старика «дядей». Это, мол, возвысит его, Линдбума, простого сына народа, и он сможет с большим правом называться братом такому гению, как Альрик Лундстедт. По окончании церемонии сердечный юноша предложил виновнику незабываемого торжества свой кров и постель.

Все поднялись и с песнями отправились домой. Постепенно ряды певцов поредели, и два товарища ввели почетного гостя с мешком и посохом в свою комнатушку. Господин Линдбум откинул покрывало и указал гостю его постель, сам же взял вещевой мешок, бросил на ковер с гондолой, сорвал с себя куртку, брюки и, пожелав всем спокойной ночи, лег, как отметил сам, рядом с дамой рыцаря.

Старик долго сидел на кровати и думал. Сын, который в течение всего вечера держался крайне сдержанно, словно боялся узнать что-то неприятное, набрался смелости и произнес:

— Ну, отец, удалось ли вам продать дом и имущество?

— Конечно, — ответил отец, — я сделал все так, как ты просил.

— А деньги? — послышался угасающий голос Альрика.

— Деньги все кончились!

Получив такой сокрушительный удар, юноша лег и притворился спящим. Но в ту ночь он не спал, а думал. Думал, что делать с заблудшим, которого он выманил в мир, и как его кормить; думал о капельмейстерском экзамене, о профессуре и Ангелике, той ли, что он видел в церкви Святого Иакова, или какой-то другой — не важно.

В таких размышлениях он проводил ночные часы, в то время как тишину то и дело нарушал господин Линдбум. На сквозняке горячее сердце несколько поостыло, и в случайно вырывавшихся словах чувствовалась тоска по теплой постели. Около пяти, когда рассвело, добрый самаритянин поднялся, в самом жалком расположении духа натянул брюки, взял особый ключ и выбежал во двор.

Вернувшись, он распахнул окна, уселся в кресло-качалку и принялся сам с собой в непонятных выражениях рассуждать о государственном попечении, законе о призрении бедных и людской непросвещенности, подразумевая скорее отсутствие здравого смысла, нежели книжных знаний. К счастью, красноречие господина Линдбума было слишком мудреным для полусонных слушателей, и в половине седьмого мрачный оратор ушел, окинув одежду старика взглядом, полным глубочайшего презрения, и так хлопнув дверью, что содрогнулся весь дом.

Отец и сын проснулись и стали обсуждать, что им делать дальше. В конце концов сын отдал отцу свои восемьдесят пять риксдалеров. Ссылаясь на упадок рыбной ловли в столице, он уговаривал отца вернуться домой. Старик не очень расстроился, хотя и предвкушал веселую столичную жизнь. Он взял деньги и пообещал уехать, как только осмотрит городские достопримечательности. Условившись встретиться в обеденное время в «Сулене», отец и сын расстались.

В назначенный час старика в ресторане не оказалось, зато, вернувшись вечером домой, Альрик обнаружил его спящим в кровати товарища. Около десяти явился сам хозяин постели. Тут-то горячее сердце вспыхнуло, и казалось, дым от пламени вот-вот задушит беднягу: он онемел и даже не ответил на приветствия. Потом зашвырнул на печь скамеечку для разувания, несколько раз сплюнул и только тогда вновь обрел дар речи. Боясь, однако, показаться неучтивым, Линдбум выразил свои чувства на том иностранном языке, которым хоть как-то владел. И, оставшись непонятым своими ближними, нашел некоторое утешение в разговоре с единственным достойным собеседником — самим собой.

— Der alte Schlingel stinkt wie ein Aas, und der kleine Bube ist ein blödsinniger Schmarotzer[27].

— Линдбум, ты что, не в настроении? — спросил Лундстедт-младший, который, сидя за столом, сочинял гармонию.

— Я? Ну что ты! Вовсе нет! Напротив!

— Спи на моей кровати, а я лягу на пол! — предложил Альрик.

— Что ж, если хочешь, пожалуй! Но должен тебе кое-что сказать: предлагать человеку после долгой дороги такую узкую и неудобную постель невежливо. Ведь у тебя есть кое-какие сбережения — мог бы полюбезнее обойтись со стариком и снять ему комнату.

Альрик возразил, что старик скоро уедет и спорить не имеет смысла. На том и порешили.

Честолюбивые мечты Альрика тем временем терпели крах: он наспех сдал обычный экзамен на органиста и школьного учителя; старик, обосновавшийся в «Сулене», никуда не уехал, а господин Линдбум, осерчав на сожителя, в конце концов нашел себе другую комнату и порвал с Альриком братские и дружеские отношения.

За восемь дней старик проел и пропил все деньги в компании друзей-сотрапезников, а каждый из них, к какому бы классу общества ни принадлежал, обладал волчьим аппетитом и неутолимой жаждой.

В один прекрасный день Альрик оказался в затруднительном положении, словно был отцом шалопая-сына. Старик доставлял ему немало неприятностей: вечно появлялся там, где его не ждали, и совал нос не в свое дело. Стоял ли Альрик в Опере, когда давали «Вильгельма Телля», на самой вершине Альп, ожидая своего выхода, — на противоположной стороне, в облаках, он видел отца наготове с веревкой в руках. Шел ли юноша по Норбру, где прохожие, свесившись через перила, смотрели на воду, — внизу, в лодке, сидел его старик и с таможенным смотрителем ловил корюшку. А как-то раз на воскресной службе отец заменял кальканта в самой церкви Святого Иакова! Старик был везде, он проникал через закрытые двери, тихо, без слов просачивался внутрь, и его никогда не прогоняли. Но чаще всего его можно было застать в «Сулене», где он проводил долгие часы у стойки, плененный разнообразием блюд.

Альрик меж тем распрощался со своими мечтами и теперь во время долгих богослужений представлял, будто свадьбу с Ангеликой пришлось отложить, пока девушка не состарится, не подурнеет и никто не захочет брать ее в жены — тогда она, возможно, согласится выйти за него. Он воображал себе, какой она будет на склоне лет: морщил рот, рисовал на лбу старческие пятна, накладывал под глазами умбру, как его научили в общей гримерке в Опере. Но Ангелика все равно оставалась красивой, и тогда он решил разделаться с ее отцом, как поступала обыкновенно госпожа Шварц[28], если человек из народа брал себе в жены дворянку. Когда надежды его не оправдались и он увидел прямую, статную фигуру ее отца, графа, в элегантном сюртуке с шелковыми вставками на рукавах, он решил соблазнить ее, как Лассе Люцидор[29]. Но для этого нужно быть величиной и талантом, а он даже ни разу не играл на органе в церкви Святого Иакова — все, что ему доверяли, это выдвигать регистры. Поэтому первейшей его целью стало сыграть хотя бы заключительную фугу; вся тоска его и влечение перенеслись на орган, в пылу страсти инструмент приобрел те совершенства, которыми мы обычно наделяем любимое существо. Оловянные трубы стали серебряными, красное дерево палисандром — самой прекрасной из всех известных господину Лундстедту пород, правда никогда им не виданной; регистр vox humana он называл отныне vox angelica — это был ее голос, звучания которого он никогда не слышал. Рукоятки регистров с названиями на фарфоровых табличках, которые более всего напоминали надписи на аптечной полке, принимали, смотря по настроению пылкого выдумщика, разные таинственные очертания. Иногда они превращались в звонки на дверях большого дома, где жили красавицы, чьи имена были написаны на дощечках; иногда в пуговицы на платье Ледяной королевы. Кто такая эта Ледяная королева, никто, кроме господина Лундстедта, не знал, да и сам он никогда ее не видел. Наверно, она была огромного роста, поскольку костяные клавиши были ее зубы. Если бы кто-нибудь спросил господина Альрика, как такое возможно — ведь клавиатура на органе располагается в три ряда, то он бы ответил, что у Ледяной королевы три рада зубов, ибо он мог найти объяснение всему. Черные клавиши — это старые гнилые зубы, но, хотя Ледяной королеве исполнилась тысяча лет, она все так же юна, потому что каждый понимает юность по-своему, считал господин Альрик.

Как-то раз у господина Линдбума, когда его любовь к сыну моря еще не остыла, Альрик увидел «Универсум» Мейера[30], а в нем — изображение базальтовой пещеры на острове Стаффа. С того дня орган превратился для юноши в большую базальтовую пещеру, а калькант — в Эола, зачинщика бури. Глубоко в пещере жил тролль, и достаточно было вытащить ручку одного регистра, чтобы тролль вылез из пещеры и она рухнула. Поводом для такой фантазии послужило вот что: однажды профессор показал своему ученику рукоятку, которую нельзя было выдвигать одновременно с некоторыми другими регистрами, так как орган мог сломаться и для починки инструмента пришлось бы взламывать пол. Господин Альрик называл эту рукоятку волшебной и иногда подолгу смотрел на нее. Когда никто не видел, он прикасался к ней, а когда грустил, хотел ее выдвинуть, чтобы немедленно раздался гул и грохот, орган со своими тяжелыми базальтовыми колоннами обрушился на него и он умер бы молодым, прекрасной славной смертью, на глазах Ангелики и самого Господа.

* * *

В таких играх и тяжелой работе незаметно пролетело студенческое время, и в один прекрасный день господин Лундстедт был готов к своему экзамену, после которого ему предстояло играть в присутствии профессора на церковном органе, а потом выйти в мир и приступить к обязанностям пономаря в родном приходе на Ронё.

5

Пономарский двор расположен на мысу в бухте Чурквик и выходит на фьорд, свободный от льда после весенних бурь. Дом — большая деревянная постройка красного цвета. В нем есть помещение для собраний прихожан, классная и жилая комнаты. Вечером, когда никого нет, дом кажется еще больше и печальней. Господин Лундстедт бродит по комнатам и смотрит в голые, без занавесок окна, похожие на глаза больного. Остановившись у двери в классную, в поисках хоть одной живой души, он заглядывает внутрь и видит длинные лавки, на которых теснятся дети, и себя самого за кафедрой — теперь он может увидеть все, что пожелает. Поначалу господину Лундстедту было не по себе: один в доме, куда никто никогда не заглядывал, кроме старушки, которая приносила еду и убирала, ему и поговорить было не с кем, а у пастора, на другой стороне залива, с ним обходились как с прислугой и называли запросто Лундстедтом. Не то чтобы это его печалило, все-таки он знал свое место и не жаловался, но подчиненное положение не позволяло ему водить дружбу с начальством, и близких непринужденных отношений с семьей пастора возникнуть не могло. Потому учитель довольствовался обществом учеников. Обладая небывалой силой воображения, он придумал оживить в памяти всех стокгольмских друзей и окрестил детей в соответствии со сходством, которое они имели с далеким оригиналом. Самого прилежного ученика он прозвал профессором, а самого хорошего певца — Линдбумом; были там и младшие сестры Ангелики, но самой ей не пристало сидеть за партой — ведь ее вскорости ждала замужняя жизнь.

Таким образом господин Лундстедт ни на минуту не расставался со своими знакомыми, а когда круг друзей ему опостылел, он принялся оживлять героев книг, которые читал. Поскольку он уже год брал в приходской библиотеке Купера, класс наполнился Охотниками за черепами и ланями, Следопытами, Кожаными Чулками и им подобными. Сначала мальчики, разумеется, над ним посмеивались, но со временем привыкли и сами стали называть друг друга этими прозвищами.

Учитель постоял в пустом классе, населяя его людьми, а потом пошел в церковь — скоротать остаток вечера за органом. Обитель Божья — это деревянная лачуга без башен, с квадратными мирскими оконцами, похожая на перестроенную грузовую шхуну, которая до того, как ее подняли на сушу, долго лежала в иле на большой глубине. Самый большой предмет в церкви ключ: огромный, точно якорь, даже носить его полагалось в обеих руках, чтобы не потерять.

Внутри церковь куда веселее и напоминает лоток с игрушками на рождественской ярмарке, кукольный театр, туалетный столик старой девы, Китайский домик на Дроттнингхольме, ресторацию или лавку старьевщика. Потолок — конек с поперечными балками, на них большие морские змеи, тресковые головы, летучие мыши и антилопы, под балками висят флагманские корабли и деревянные голубки, которые инвалидная команда продает как средство от мух[31], люстры и корабельные фонари; алтарь — большой туалетный стол с подсвечниками, флаконами, фарфоровыми куклами, изречениями с карамельных оберток и бумажными цветами, стены увешаны щитами и мечами с траурным крепом, а также изображениями овец, пастухов, царей и цариц.

Оттого в пустой церкви уютно, она кажется обитаемой, и Лундстедту хорошо там, как в комнате, где долго жили и где скопилось множество сувениров. Но орган далеко не сразу подчинился воображению учителя. Лундстедт еще хранил в памяти базальтовую пещеру из церкви Святого Иакова, откуда того и гляди могли вырваться бури и валы, здесь же его ждала маленькая выкрашенная белой краской шифоньерка с двумя регистрами: четырехфутовым принципалом и двухфутовой вальтфлейтой. Больше всего его печалило то, что диапазон был всего три с половиной октавы: представьте себе бассейн, где невозможно сделать гребок, чтобы тотчас не упереться в стенку. Унылые клавиши, почерневшие, будто зубы старухи, напрямую связанные с абстрактом, так что слышно, как вентили открываются и захлопываются, словно захлопывается дверь, когда тебя выкидывают на улицу. В звучании органа было что-то резкое и недоброжелательное; ноты кричали, как чайки и крачки, — это был настоящий прибрежный орган: иногда он крякал, словно утка, иногда выл лисицей; а когда ветер дул с моря и механизм сырел, то даже басы вели себя неприлично.

Но вдохновенное воображение юноши снабдило этот орган сорока двумя регистрами органа из Святого Иакова; над пюпитром молодой человек прикрепил зеркало, чтобы наблюдать за тем, что происходит в церкви, а когда он оставался один и ничего не происходило, то в волшебном зеркальце, как он его прозвал, отражалась церковь Святого Иакова. В алтаре он видел Вестиново «Преображение»[32], на кафедру поднимался магистр Лундберг, на хоры входила Ангелика с отцом. Вот церковный сторож, вот юноши и девушки, ждущие первого причастия, вот кантор и ученики. Господин Лундстедт сыграл фугу, которую исполнил в последний вечер после экзамена, и как в тот раз его охватила дрожь благоговения перед собственным величием и могуществом: ноги нажимали на воображаемые педали, руки брали недостающие октавы и выдвигали несуществующие регистры.

Когда ему надоедало играть, он спускался на берег, к морю. Тут было приволье глазу, простор воображению, и никто не мешал. Пробка в полоске водорослей, похожих на черную оторочку морской пены, непременно была из России, и учитель рисовал себе, как она венчала бутылку вина, поданную к царскому завтраку, или как торчал из нее штопор потомка какого-нибудь героя из «Фенрика Столя»[33]; если попадался обломок уключины, Лундстедт рисовал себе кораблекрушение при ужасающих обстоятельствах; в пустой бутылке искал записку от потерпевшего с изъявлением его последней воли. Когда же море, этот мусорный ящик, не приносило никаких игрушек, Лундстедт ложился на камни и переделывал облака, перерисовывал волны, перекраивал берег и давал имена островкам, шхерам и бухтам. Тут был Кастельхольм, тут Стрёмсборг, тут Орставик; маяк на Ландсурте, ярко-белый при солнечном свете, Лундстедт назвал «Зубочисткой» в память об обелиске на Слоттсбакке и так далее.

Но за играми господин Лундстедт пренебрегал своими земными обязанностями. Так к Иванову дню он еще не вскопал сад, ни разу не ловил рыбу, и лодка его рассохлась.

6

На острове Ронё было только три рыбачьих дома, которые стояли в полумиле друг от друга, да еще пасторский и господский дома. О господах Лундстедт кое-что слышал, но видеть их ему не доводилось. И немудрено, ведь господа были несовершеннолетние и воспитывались в Стокгольме, а посещать господский дом, который стоял в самой глубине острова, у Лундстедта не было повода. Но вот пастор распорядился, чтобы по субботам пономарь забирал там приходскую почту, и как-то вечером господин Лундстедт отправился через лес и торфяные болота туда, где должен был находиться незнакомый дом. Он решил срезать путь и пошел через болото. По дороге он то и дело наступал на вальдшнепов, спугнул лосенка и увидел барсука, выходящего на вечернюю прогулку; его все время кусала мошка, плясавшая в закатном свете над багульником и голубикой. Кочки торчали из черной воды, точно детские могилки, и проседали, когда он прыгал на них за морошкой.

Чем дальше господин Лундстедт углублялся в лес, тем ярче желтели ягоды, самые маленькие были еще повернуты своими розовыми щечками к солнцу; на мокрой дороге, сложенной, как плавучие мостки, из веток и лапника, торчали юные сосны, прямые, словно удочки, с кисточками на верхушках. Вдруг послышался собачий лай, Лундстедт увидел дым и решил, что прекрасный дворец где-то поблизости. Подойдя поближе, он заметил две длинные трубы, торчавшие из облака кленовой листвы. Кленовые носики на вечернем ветру звенели и трещали, как горох в высушенных гусиных глотках, на которые служанки наматывают пряжу. Господин Лундстедт в нерешительности останавливается и обдумывает, что скажет хозяевам, когда придет, и, пока он так стоит, ему кажется, что клены водят его за нос, оставляют с носом и приставляют нос: римский, греческий, еврейский, вздернутый, и нос-гусиную-гузку. Так он какое-то время играет с носами, но приходит слуга и спрашивает, что ему угодно.

Господин Лундстедт вежливо отвечает, и слуга проводит учителя мимо псарни к дому. Это низкое белое здание с каменным гербом на лбу, а на гербе под княжеской короной высечены карточный джокер и оленья голова. Господина Лундстедта вводят в прихожую. Там на стенах рыцари вонзают в кабанов свои копья, легавые держат кабанов за уши, а ландскнехты дуют в валторны, заткнув раструбы кулаками. Слуга указывает Лундстедту на бамбуковое кресло и исчезает за дверью, которая, вероятно, ведет на кухню: когда дверь закрывается, Лундстедта обдает запахом лука.

Справа распахнута другая большая дверь, и господин Лундстедт видит уголок дубового шкафа на черных круглых ножках, наклонившись вперед, различает очертания спинки стула, плечи какого-то господина, а когда господин поворачивает голову, завитые пряди его парика табачного цвета, и слышит голос пожилого мужчины:

— Это, любезные мои господа и фрекен Беата, хотите верьте, хотите нет, «Рюдесгеймер» семьсот сорок пятого года, который его величество, блаженной памяти король Фредрик еще при жизни заложил в подвалы под этим полом, любезные мои господа и фрекен Беата, и причем целую пипу[34] его величество привез с наследственной земли Гессен, именуемой также Касселем, для выездов на охоту, а также других непредвиденных случаев здесь, в обожаемом им Фреснесе. Вино тончайшее, его вкус сильно превосходит наше, так сказать, воображение, любезные мои господа и фрекен Беата… что там такое? «Какой-то господин желает видеть фрекен!» Фрекен Беата! Вас хочет видеть какой-то господин!

Появляется дама; на висках у нее с каждой стороны красуется по три штопора. Она приглашает господина Лундстедта пройти в ее комнату. Учитель следует за ней через залу, которая выходит на веранду с видом на море и на маяк, и попадает в кабинет с белой миниатюрной мебелью, обитой розовым ситцем. Над диваном портрет в пастельных тонах и силуэт.

— Прошу вас, садитесь, господин органист! Садитесь на диван и чувствуйте себя как дома, — начала фрекен Беата. — Лейтенант сейчас занят, у него гости, которые приехали поохотиться. Я слышала, господин органист недавно из Стокгольма и учился в академии. Я тоже училась в академии, ходила в класс ван Бома, но теперь все позабыла. Ну, что там за новости с почтой? Пастор хочет получать ее в субботу? Жаль, ведь мы так привыкли читать газеты! А что господин органист думает о нашем пасторе?

Не зная, на какой из вопросов отвечать, господин Лундстедт промолчал. Но фрекен Беата, заметив его смятение, прониклась к нему сочувствием и, облокотившись рукой на его колено и утопая в его глазах, попыталась внушить ему мужество и уверенность в собственных силах, что произвело на господина учителя обратное действие: столкнувшись лицом к лицу с действительностью, юноша не смог воображением отогнать неприятное чувство. Он смотрел по сторонам, ища какую-нибудь вещицу, которая помогла бы ему отвлечься, но фрекен Беата так наступала, что он не видел ничего, кроме темного пятна и шести штопоров на фоне окна. Вдруг он представил себе шесть бутылок рейнского, которое наливают на похоронах, вспомнил похороны в церкви Святого Иакова, где ему так часто приходилось петь, когда профессор играл на органе. Если покойник был именитый, то платили восемь скиллингов ассигнациями, и потом на эти деньги можно было купить сдобную булку с маслом или шесть пирожных по два скиллинга в молочной на Норра-Гатан, где он жил-поживал со старым добрым Линдбумом, который говорил непонятные немецкие слова, когда злился, что отец никак не хочет съезжать и пьет перед сном водку.

— Простите, это вы господин Лундстедт? — прервал его мысли лейтенант в парике цвета табака, входя в комнату. — Я управляющий имением и хотел спросить, не согласится ли наш дорогой учитель выпить бокал вина вместе со смотрителем маяка и гидрографом?

Господин Лундстедт, почтительно встав, поблагодарил пожилого господина, и тот подтолкнул его в большую рыцарскую залу. Если мебель в кабинете казалась слишком миниатюрной, то здесь она была чересчур громоздкой. Под диванами лежали вислоухие собаки, которые встретили гостя рычанием. Лейтенант усадил учителя на стул, похожий скорее на односпальную кровать, вручил ему зеленый бокал, произнес «ваше здоровье» и продолжил:

— В этой зале, любезные мои господа, и, думаю, нет надобности говорить это фрекен Беате, в этой зале жил однажды великий Густав Второй Адольф, когда флот стоял тут неподалеку, у Эльвснаббена, что наверняка небезызвестно господину гидрографу. Говорят, потом, перед своим знаменитым побегом, здесь скрывалась королева Мария Элеонора. То была великая эпоха Тридцатилетней войны, эпоха великих людей, а потому все было больших размеров. Вы только посмотрите на этих людей, взирающих на нас со стен, на их огромные прически, носы и глаза, и вы поймете, почему этот шкаф похож на крепость, стол на паркетный пол, а стулья на парные брички! Для этой печи обычная вязанка дров все равно что щепотка табаку, а люстра эта могла бы запросто осветить нашу приходскую церковь во время рождественской заутрени. Да, великие были люди, великое было время! Однако на смену им пришли мелкое время и мелкие люди! Прически уменьшились до размеров крысиного хвоста, а ботфорты превратились в туфли. Посмотрите только на эту картину: диван похож на стульчик в кукольном доме, стулья на скамеечки, а за столиком у кровати теперь можно лишь грызть карамельки — черт знает что такое! Бокалы превратились в рюмки, кубки в стаканы, мечи в вертела, а шкаф в комод — черт-те что! Вместо того чтобы сражаться, люди говорят друг другу гадости, и все великое стало таким ничтожным!

— Мне пора, — говорит смотритель маяка и смотрит на часы. — Солнце вот-вот зайдет, а нам надо вовремя зажечь маяк!

Лейтенант выражает недовольство, но гидрограф, который должен везти смотрителя на своем катере, соглашается, и так красиво начавшаяся речь прервана. Господин Лундстедт показал себя плохим слушателем, и его не просят остаться. Он уходит в компании охотников и их собак и, дойдя с ними до развилки в лесу, остается один. Солнце садится, сквозь ели видно море, все в пламени, будто на его поверхности развели большие костры, которые постепенно гаснут и пропадают.

Господин Лундстедт оставил почту в сторожке у пасторских ворот, вернулся домой и заметил, что в доме пусто. Теперь он осознал свое жуткое одиночество, и, когда зажег свечу и поставил ее на стол, где рядом с краюхой ржаного хлеба нес вахту стакан молока, глазам сделалось больно от света, который сражался с темнотой и старался дотянуться до обоев. А жалкие обои, а мебель — она не поддавалась никакому волшебству и не хотела становиться ни большой, ни маленькой. Как он ни старался, игра сегодня не получалась. Лундстедт решил подумать о чем-нибудь приятном, о каком-нибудь сокровенном желании, но мысли ему не подчинялись. Они упрямо ползли назад — в маленький заколдованный замок за лесом, где он в одно мгновение понял, что жизнь его может перемениться. Он видел, что эта женщина его возжелала и, пожалуй, готова взять его против его воли, — но что же будет потом? Играть он уже точно больше не сможет. Наверно, придется заняться рыбной ловлей или болтаться в лодчонке, собирая с крестьян и жителей шхер свою десятину: тут фунт масла, там бочонок салаки или пуд сена, а еще завести корову, держать служанку, копать сад и в будние дни никогда больше не играть на органе.

Нет, уж лучше оставаться свободным и играть, ломать и по-своему переделывать мир, утолять все свои прихоти и желания, не испытывать никакого принуждения, быть довольным своим положением, никогда никому не завидовать и не владеть ничем, что было бы страшно потерять. Уж лучше вечно мечтать об Ангелике, чем отведенный Богом срок обладать хозяйкой господского дома. С этим решением господин Лундстедт лег спать, чтобы видеть сновидения, хотя предпочитал грезить наяву — так он имел власть над своими мечтами.

7

Альрик Лундстедт родился на взморье, на островке за фьордом Мисинген, где его отец был арендатором у одного крестьянина с Норрё. Весь островок можно обойти за пятнадцать минут. Несколько дюжин сосен и осины — вот и вся растительность, а в тени деревьев пробивается редкая трава. Дом — большой лодочный сарай, который скрепили обломками разбитых кораблей после того, как он однажды развалился. В землянке неподалеку держали корову и овцу. Корова ела травинки под соснами и мох с камней, а овца — заботливо собранные осиновые листья. В тяжелые времена корове приходилось довольствоваться солеными селедочными головами. Землю из-под мха обтрясали на картофельные грядки, смешивали с ракушечным песком, добавляя водоросли. Капусту, репу и петрушку удобряли навозом.

Арендатор рано женился. Один за другим на свет появились шестеро детей. Стало тесно, а с теснотой пришли ссоры и несогласие. Жестокие слова, бесхлебица и раздор. Воровали друг у друга и у самих себя, припрятывали украденное, а потом съедали — тайком, как лисы; занимались обловом и опустошали птичьи гнезда, вытаскивали чужие сети и валили лес, рвали траву, в неположенное время расставляли силки, после кораблекрушений участвовали в непрошеных спасательных работах. Одиночество, борьба и зависть скоро сделали невозможными любые разговоры — все боялись проболтаться о своих секретах и намерениях. Альрику, самому младшему и слабому в семье, перепадало меньше всех, никто не учил его ни говорить, ни добывать хлеб насущный.

Когда умерла мать, а говорят, ее убили в суровую безрыбную зиму, готовить еду стало некому, сестры и братья разбежались, и Альрик остался один со стариком, который в последнее время все больше молчал. Тогда-то мальчик и научился играть сам, потому что игрушек он никогда не видел, игр никаких не знал, а играть ему было не с кем и негде. Вечная однообразная картина: серая или синяя вода, такое же небо, чайки, крачки, крохали и турпаны — вот и все, что предлагало море, а когда глазу было этого мало, воображение само дорисовывало недостающее. Шум и рев ветра, гул и кипение моря, крики и гогот птиц были для слуха скудной пищей, и, изголодавшись, слух обратился внутрь, начал поглощать себя и, обострившись, стал различать звуки, которых не было в помине: тишину, прилив крови, напряжение жил, разрыв мышечного волокна и ноты, которые в течение многих месяцев накапливались, располагались по порядку и, соединяясь, рождали новые тоны.

Чтобы случившееся той суровой зимой, когда умерла мать, не пробилось наружу, мальчик должен был похоронить его в своей душе, в кургане других воспоминаний под толстым одеялом из земли и камней. Если событий серенькой скучной жизни для этого не хватало, Альрик сам сочинял истории, ощущения, нагромождал выдумки, миражи, слуховые обманы, и их слой надежно скрывал темное пятно. Превращаясь в воспоминания, вымышленные события обретали плоть, новым камнем ложась на курган, где покоилось то, чему нельзя было воскреснуть. Спрятанное в кургане делалось таким же невероятным или вероятным, как то, чего никогда не было, а потом растворялось, превращалось в пар и надолго исчезало. Поэтому Альрик полюбил мешать правду с вымыслом, приучился обманывать себя и бежал от неприкрытой действительности, опасаясь, что она напомнит ему о том роковом происшествии, которое однажды ночью вошло в его жизнь и, всплывая в памяти, неизменно вызывало гложущее и опустошающее чувство вины. Из страха, что рано или поздно у него потребуют ответа за этот грех, он никогда не имел врагов, никогда не проявлял недовольства — ни людьми, ни обстоятельствами, никогда ничего не критиковал. Тот же страх заставил его замолчать, а вместо слов у него появилась мимика, всегда свидетельствующая о полном понимании и участии, и у собеседника создавалось впечатление, что Альрик — очень общительный и приятный юноша. Свои собственные чувства и ощущения он доверял музыке — с ее помощью он мог рассказать свою историю так, что никто не понял бы его слов и не заподозрил, что он хранит какую-то тайну.

Окружающие считали Альрика дурачком, но до этого ему не было никакого дела. В школу приходили только двенадцать детей, и то не всегда, так как налаженного сообщения на острове не было, с учителя никто ничего не спрашивал, и занятия не отнимали у него много сил; в церкви по воскресеньям он был сам себе хозяин и мог играть то, что ему заблагорассудится.

Но происшествие с хозяйкой господского дома неприятным образом нарушило его грезы. При всей своей незначительности эта история повторила другой случай, глубоко его задевший, и воскресила то, что давным-давно должно было растаять как туман. Громадный курган, в котором лежало мертвое тело, развалился, обнажив кости и череп, раскроенный киркой. Здесь уже не помогло бы никакое воображение — что толку прятать это тело, притворяться, что его нет, растворять его в вымысле. Юношу разбудили, и теперь ему было не уснуть.

8

Больше всего Альрика поразило то, что глаза незнакомой женщины имели такое же выражение, что рука, ложась к нему на колено, сделала такое же движение, и, точно проволока, между прошлым и настоящим натянулось это сравнение, а остальное перестало существовать. Все предметы сжались, мануал органа снова был в длину не больше локтя, регистров только два, трубы хрипели и кашляли, в зеркале отражалась лишь пестрая захламленная церковь, похожая на реквизиторскую в Опере. В школе не было больше Кожаных Чулков и Следопытов, теперь за партами сидели сопливые и паршивые рыбацкие дети; морской берег стал мусорной свалкой, облака испарением воды, что подробно описывалось в учебнике Берлина по естествознанию. Все стало безжизненно, блекло и грустно; оказалось, что волшебник, который когда-то вдыхал жизнь во все ничтожное, скучное, невзрачное, — простой органист и школьный учитель, и если он не будет ловить рыбу, копать землю, собирать десятину и осматривать свои владения, то его ждет голодная зима. А если бы он не пожертвовал свои деньги отцу, сдал капельмейстерский экзамен, настоял на своем? Наверно, все исправится, забудется, все можно снова закидать камнями, все развеется, как сон, пытался внушить он себе. Но сны превратились в колючие и назойливые мысли, они срывали любую завесу, которой он хотел прикрыть прошлое, разъедали и жгли. Альрик уже не был тем спокойным, уравновешенным юношей, как раньше, в его душу стало закрадываться недовольство всем и вся.

Эту перемену он заметил сам, когда в следующую субботу отправился на господский двор за почтовой сумкой. Он остановился и взглянул на клены. Никаких носов! Семена больше не были похожи на носики, что за глупая детская выдумка! Он подошел к дому. Вовсе это не замок, и уж точно не волшебный. Ведь что такое волшебный замок? Замок, где живут волшебники! Но волшебников не существует, иначе о них было бы написано в учебнике по естествознанию! Слуга провел его в рыцарскую залу, где не было никаких рыцарей, и, пока Альрик ждал, он понял все, о чем в прошлый раз говорил лейтенант и что тогда ему показалось в высшей степени мудрым. Да не были люди семнадцатого столетия больше людей восемнадцатого! Вот портрет маленького толстого Карла Десятого, вот невысокий и молодцеватый Карл Одиннадцатый. Их прически — конский волос и накладные парики, усы — узенькая щеточка. Не были эти воины героями оттого лишь, что носили железные латы! Латы — обычная форма того времени, сегодня воины эти звались бы капитанами и майорами на поселении и ведали бы почтовыми конторами. Не мебель стала меньше, а комнаты просторнее; так что это оптический обман. Но это еще не все! Разве Арвид Бернхард Хурн, Карл Линней, Юнас Альстрёмер, о которых он читал у Фрикселя, — умы меньшего размаха, чем Аксель Оксеншерна, Кёнигсмарк или дурачок Улоф Рюдбек?

Фрекен вошла и села, готовая начать беседу. Про себя Лундстедт сразу же отметил сходство между нею и девицами с Тюска-Престгатан — он считал их бюргершами, но теперь вдруг вспомнил, как Линдбум объяснил, что они продажные. И как он мог забыть такое? Может, он просто не хотел этого помнить? Фрекен спросила, как чувствует себя пастор. Кажется, хорошо, ответил господин Лундстедт, и тут фрекен начала говорить о пасторе мерзости. Однако, к своему стыду, Лундстедт отметил, что это не произвело на него неприятного впечатления. А как чувствует себя сам господин Лундстедт, доволен ли он, любит ли заниматься музыкой, спросила фрекен. А господин Лундстедт в свою очередь поинтересовался здоровьем лейтенанта, спросил, не думают ли господа приехать летом в поместье, хотя на самом деле это ничуть его не интересовало. Фрекен обрушила на него лавину сведений: что лейтенант, мол, старый злобный унтер-офицер, только расстраивает их состояние и опустошает винный погреб, господа разорены, сама фрекен не сегодня-завтра пойдет по миру, но зато она превосходно готовит, разбирается в деревенском хозяйстве и обожает маленьких детей.

Забрав наконец почтовую сумку, господин Лундстедт двинулся назад через лес, он был задумчив и подавлен, но у него мелькнула кое-какая надежда. Жаль, конечно, что играть он больше не мог, однако тяжкое чувство вины за преступление немного притупилось, когда он узнал, что и другие небезгрешны. Кого ни возьми — лейтенанта, фрекен, господ, пастора, — у всех есть свое укромное местечко, где они прячут мертвое тело, засыпая его словами, прикрывая венками, лентами, красивыми надписями — так же, как по воскресеньям сажают цветы, поливают и стригут траву на могилах с разложившимися трупами. Выходит, то, что повторяют на каждой службе, правда, и все мы грешники, в грехе рождены и грешим во все дни жизни своей? И нет ничего прекрасного и хорошего в жизни, все обман, побелка, известь! А если так, то почему они возмущаются, когда кто-то хочет верить словам Господа, что нет ни единого праведника, нет ничего чистого, без червоточины? Разве, читая покаяние, они не верят собственным словам? Неужели, пока пастор стоит под защитой кафедры и говорит за них эти слова, они, молча склонив головы, просто улыбаются про себя: они вынудили его сказать то, в чем сами ни за что не признались бы. Видно, это тоже игра, способ скрыть истину. А если нет, то почему бы ему или ей не встать перед святым алтарем и открыто, не кривя душой признаться: «Я украл три лота серебра, я неправдой откупился от двух лет каторги, я имела незаконные сношения, я подделал приходские бумаги», вместо того, чтобы слушать, как простак-пастор твердит: «Я бедный грешник»? А если бы пастор сказал: «Андерс с Норрё, Карин с Аспшер, вы совершили то-то и то-то», они бы разозлились и заявили, что он лжет, даже если он сказал правду.

Но какое Альрику дело до других, он ответит за свой грех, он осознал его и хочет от него избавиться. Он прямо пойдет к пастору, все ему расскажет, выслушает слова осуждения, примет кару и успокоится.

Лундстедт шел вдоль бухты. Сквозь деревья светило вечернее солнце, оно делало бересту розовой, а сосновую кору огненно-красной, так что весь бор был словно охвачен пламенем. Но, дойдя до калитки, он в нерешительности остановился, увидев картину, обрамленную кустами сирени у колодца. Под липой, которая вся пела от пчел и шмелей, сидел пастор и курил фарфоровую трубку с нарисованным на головке оленем. Лицо старика казалось серым под большой шевелюрой — белой, как флоксы на клумбе. Пастор задумчиво пускал дым, и клубы медленно поднимались вверх в безветренном воздухе. Рядом стояла пасторша и гладила пасторские воротнички на доске, переброшенной между собачьей будкой и спинкой стула.

Господин Лундстедт подошел и, отдав сумку, поздоровался.

Пастор открыл сумку собственным ключом, достал объявления, уведомления, «Вектарен», «Стифтстиднинген»[35], распечатал письма и, наконец, заговорил:

— Приживал в Свартнесе помер; наверно, как всегда, мышьяк. И сын Малин, которого отдали в дом Стурвикарю, тоже. Что за приход!

Пасторша, плюнув на утюг, откликнулась:

— Чего уж тут говорить, у нас в Сконе старики всегда помирали в мергельных ямах.

— Ничего не поделаешь! А ты, Лундстедт, кажется, тоже разбойничал в свое время? Тут про вас ходили такие истории!

Господин Лундстедт побледнел, как полотно, и вспотел под мышками.

— Извините, господин пастор, позвольте поговорить с вами наедине?

Пастор, решив, что речь пойдет о деньгах, пригласил учителя к себе в контору.

— Ну, — нетерпеливо спросил он, — что у тебя за дело?

— Господин пастор все знает!

— Ты о чем?

— Ну то, что случилось у нас на острове.

— Ничего я не знаю; кое-что слышал, конечно, но прошло уже больше десяти лет. Ты тоже был там, когда старушку на тот свет отправили?

— Я был там, но я в этом не участвовал.

— Да, безбожная у вас была жизнь! Но я ничего не желаю знать и исправить это никак не могу. Помирись с собственной совестью и благодари Господа, что так легко отделался.

— Да, но как раз мира я найти и не могу!

— Неужели ты не знаешь, что за наши грехи Спаситель принял страдание и смерть? Можешь быть спокоен, если, конечно, не собираешься взяться за старое.

— Меня Он никогда не сможет простить!

— Не сможет? Он может все! Простил же Он разбойника на кресте! Ну-ну, довольно рассуждать, будь мужчиной. Пойдем-ка лучше выпьем тодди[36]! Послушай, Лундстедт, — продолжил пастор, когда тодди был выпит, — сегодня такой чудесный вечер, а у меня тут письмо для смотрителя маяка, возьми-ка мою лодку и съезди к нему!

Лундстедт, разумеется согласился, ведь он был так признателен пастору, что тот снял грех с его души. Он поклонился пасторше, приподнял на прощание шапку и спустился к лодке.

Солнце зашло, фьорд блестел, как начищенное железо; горел маяк, а от него до самых мостков бежала еле заметная дорожка света — длиной в целую милю. Было так тихо, что Лундстедт слышал только плеск весел и мог спокойно обдумать слова пастора.

Все простится, надо только верить. Какие простые, прекрасные слова, какая чудесная религия! Неудивительно, что она считается самой важной из всех известных религий! Христос, друг продажных женщин, нечистых на руку таможенных смотрителей, калек и оборванцев, гроза богатых, честных, неподкупных и великих! Разбойники и бандиты попадут в рай, а непорочных, законопослушных и верных фарисеев ждет преисподняя!

Надо только верить! Но поверить в это господин Лундстедт не мог, потому что гражданский закон наказывал разбой и насилие и награждал старание и неподкупность! Он не мог поверить в это, но должен был, так как иначе ему не найти покоя, а покой ему необходим.

Просто поверить! Неужели это так сложно! Пусть у него не получится сегодня, зато получится через месяц! Ведь раньше он мог легко поверить во что угодно! Верил, что снопы — это солдаты, телеграфные линии — струны скрипки, орган — сталактитовая пещера, а незнакомая девушка — чуть ли не его жена! Он воображал, что владеет драгоценными кольцами, которые так и остались лежать в витрине ювелира, что у хозяйки господского дома на голове шесть штопоров и что Йона с Эспё зовут Лисий Хвост! Неужели он в это верил? Он поверил, что верит, желал верить изо всех сил, чтобы только не думать о том нехорошем, что однажды случилось в его жизни, он играл, что это правда. Почему же не поверить, что Бог простил его, раз так сказал пастор и то же говорит Библия. Он очень хотел поверить, должен был поверить, чтобы обрести покой!

Воображение бы тут не помогло: здесь было не за что ухватиться, нечего переделывать. Оставалось только думать, ломать голову и снова и снова повторять все сначала. Нет, должно случиться что-то настоящее, осязаемое и наложиться на все, что было раньше, и тогда к нему снова вернется дар воображения, а больше для счастья ему ничего и не надо.

За этими размышлениями учитель добрался до середины фьорда. Он перестал грести и утер пот со лба. В тишине с маяка до него донесся поющий девичий голос. Разреженный воздух и расстояние искажали звуки, но тем не менее они звенели нежно и неопределенно, как эолова арфа.

Альрик мысленно перенесся на маяк, где стояла девушка, и попытался представить себе, как выглядит оттуда его лодка; потом вернулся назад и стал думать об этой девушке: сколько ей лет, затянута ли она в корсет, белы ли ее руки и как ее зовут.

И тут впервые за последнюю неделю лицо его осветила радость, и он мысленно произнес: «Ангелика».

Это Ангелика, ну конечно это она заперта в башне и зажигает огонь в маяке, ожидая спасения, а он — Альрик, соправитель Эрика[37], выступил в поход, чтобы освободить ее. В его нагрудном кармане охранная грамота с решением о помиловании или же послание от Папы, позволяющее соправителям брать в жены плененных принцесс. Чтобы сообщить о своем прибытии и показать себя рыцарем, он поднялся и, как Гюнтер, которого слышал много раз, запел баритоном, аккомпанируя себе черпаком: «Ручку, Церлина, дай мне, в домик со мной пойдем»[38].

Маяк лукаво подмигнул, но девушки пока не было видно. Когда последние звуки арии обольщения затерялись в скалах, в ответ зазвенело: «Как ласточка морская, та девушка была».

Господин Альрик выслушал песню стоя, с шапкой в руках, как слушают гимн, и пока слушал, воображение его заиграло: белый маяк, узкий сверху, но расширяющийся книзу, словно юбка, стал русалкой с огненным глазом, морская ласточка, манящая его своей песней, высокой Майкен из «Бернхардсберга», которая лукаво ему подмигивала… нет, не Майкен! Пусть останется морской ласточкой — она красивее, и он хочет любить и обнимать ее, но только на расстоянии, не видя ее, и чтобы она не видела его; в песне, в гармонии, под розовым одеялом с желтой каймой, которое накинула летняя ночь; и, чтобы обнять ее, господин Альрик взял первые такты дуэта «Слышишь, тихо шепчет ветер». Он задал тон и прислушался: девушка запела, Альрик подхватил песню вторым голосом, и их голоса переплелись, как травы и ленты в венках; они целовали друг друга на лету, обнимались на воде, и, когда отзвенели последние слова «Льются песни и любовь с небес на землю», Альрик увидел, что две заключительные ноты целуются, будто два розовых голубя, и в ту же секунду из зенита упала звезда, прочертив след, похожий на нотный знак с длинным хвостом. Звезда словно вылетела изо рта певицы к нему навстречу. Он открыл рот, чтобы поймать ее губами, но тут лодка накренилась, и он рухнул на банку. Взяв в руки весла, он выставил лопасти, как крылья, и помчался к маяку, где увидел дочь смотрителя маяка, с которой пел дуэт. Пока ее отец был в море, он отдал ей письмо; он передавал письмо два долгих часа, которых было мало, но все-таки вполне достаточно, чтобы на веранде выпить кофе с матерью девушки и, беседуя об Опере и органе в Святом Иакове, завоевать оберегаемое сердце и открыть плененной деве путь на свободу.

9

Господин Альрик нашел покой и вновь обрел дар воображения, но теперь он играет в самую прекрасную игру на свете — с настоящими игрушками и каждый день кладет новый камень на курган, где спрятано мертвое тело, и оно не воспрянет до тех пор, пока в доме учителя живет малышка Бледнолицая.

В жаркий день учитель возделывал землю, в непогоду ставил и осматривал сети, лицо его сделалось медно-коричневым, так что теперь он называет себя Краснокожим. На пороге своего вигвама он курит калюмет[39] и благодарит Великого Духа за то, что он подарил ему Белую Мускусную Крысу. Иногда Шаман с фарфоровой трубкой под пасторской липой не хочет разделить с ними пищу, и тогда Белая Мускусная Крыса жалуется, что их счастье не полно. А Краснокожий говорит мудрые слова о козленочке, который родится и станет Великим Шаманом. Козленочек будет однажды сидеть под пасторской липой, и другая Белая Мускусная Крыса будет гладить ему воротнички. Тогда раскурят трубку мира, и, может быть, Старик, что ловит рыбу в большой воде, повесит свои потрепанные мокасины на пасторской изгороди и станет есть пеммикан у молодого могиканина. А вообще-то именно пастор дал Краснокожему покой, показав ему белого Христа, на чьи плечи можно взвалить свои грехи, Христа, отменившего скверный Закон, который сковал все силы и огородил охотничьи земли.

Краснокожий окончил свою речь, Бледнолицая хочет ответить, но он уговаривает ее спеть, слышит фальшь, но говорит себе, что песня ее в миксолидийском ладу, и думает даже, что она нашла те самые недостающие полутона между ми и фа и между си и до, потому что она — самая необыкновенная из дочерей племени и, разумеется, самая прекрасная и добродетельная — ведь она вернула ему дар колдовства, и теперь он снова может, когда пожелает, превратить соленую треску в жареную щуку, прогорклый жир в сливочное масло, собирать с репейника фиги, а с терновника виноград, доставать из своей шляпы все, что угодно, кроме несчастий, и глотать унижения как огромные кавалерийские сабли, а если потребуется, глотать огонь самой преисподней и выплевывать тончайшие шелковые ленты, а потом ткать из них циновки и парчу. Это настоящий волшебник!

А старый Бобр отправился на поля вечной охоты и унес тайну с собой глубоко под красную глину, что лежит к востоку от солнца, к западу от луны.

* * *

Примерно так, хотя и не столь цветисто, рассказывал свою историю пономарь-волшебник с Ронё, когда в его воды забредал какой-нибудь прогулочный катер — хозяина угощали выпивкой, и он показывал окунистые места. Отличить в его словах правду от вымысла было нелегко: пономарь был известный выдумщик, а о том, как ему живется в одиночестве и нищете, он никогда не рассказывал. Соседи утверждали, что он никогда не учился в Музыкальной академии, не знал отца и матери, никогда не был женат. Но возможно, это тоже неправда — знали бы вы только, какие на побережье живут обманщики и пройдохи! Упрямые и себе на уме. В море они, мол, видели большого морского змея, а в лесу лешего. Они редко ходят в церковь, прячут под камни монетки, заговаривают ружья и умеют колдовать. Но все же главный волшебник — это пономарь с острова Ронё.

ПОРТНОЙ ЗАДАЕТ БАЛ

SKRÄDDARNS SKULLE HA DANS (перевод C. Белокриницкой)

Если погожим летним днем выйдешь из залива за прибрежную полосу и проплывешь мимо гряды Скубураден и острова Госшер, ты увидишь плато еще одного острова, вытянутого, напоминающего кранбалк. В нем нет ничего примечательного по сравнению с другими ближайшими островками, если не считать, что он выше и выглядит как сплошная гнейсовая скала, разрезанная пополам расщелиной. Сойдя на северный берег, ты вскоре попадешь в заросли ольховника, а войдешь поглубже в расщелину, и у тебя под ногами раскинется ковер из невысокой травы, словно разложенный для просушки между влажными скалистыми стенами. Продолжишь путь по этому зеленому ковру — и окажешься сначала на горной дороге, обрамленной орешником, который скрывает входы в гроты и пещеры, потом в бору, потом в смешанном лесу из березы, осины и ясеня, потом перед тобой появится горная дорога, она сузится и превратится в тропинку, которая круто уходит ввысь, извиваясь, будто винтовая лестница в башне. Еще несколько шагов вверх — и снова спуск в расщелину, где бересклет прячет от ветра свою блестящую зелень и ярко-красные ягоды; и снова вверх, до самого голого края горы, где, судя по обглоданным щучьим костям, проживает скопа, а разбросанные кругом перья и высохшие скелеты морских птиц указывают места, где ястребы, соколы и морские орлы тоже устраивают свои пиршества, спокойно наслаждаясь пищей, хотя одним глазом и поглядывают на свои бескрайние охотничьи угодья среди синеющих проливов — от прибрежной полосы до маяков и бесконечной глади моря. Но стоит сделать несколько шагов и посмотреть вниз, как сразу забываешь Голгофу наверху и видишь прелестную картинку, которую никак не ожидаешь встретить здесь. Защищенный горными стенами от всех холодных ветров мира, от норд-веста до зюйд-оста, простирается травяной ковер такого зеленого цвета, какой бывает у только что взошедшей ржи; а чуть подальше пасется под белыми березами буренка. Зеленая лужайка спускается к серой избе, окруженной небольшим садом, а еще ниже, у самого моря, — гавань с причалом, навесом для лодок, садком для рыбы и сетями.

И все это — владения портного!

Стоит спуститься с крутого склона вершины, овеваемой холодными пронизывающими ветрами, и ты сразу же почувствуешь, как сквозь недвижный воздух припекает солнце, а пройдя еще пять минут, поймешь, насколько изменился климат и вместе с ним растительность. И все же ты готов будешь поверить в чудо, увидев, что на одной ветке рябины растут яблоки, а на другой — груши, а заметив мелкие яблочки на кустах боярышника, подумаешь, что попал на зачарованный остров, где сможешь рвать фиги с кустов репейника! Спустись по лужайке и приблизься к дому, и тут, если тебе повезет, ты увидишь в открытое окно самого чародея. Он сидит у окна, а перед ним стоит проволочная клетка с коноплянкой, кроваво-красные крапинки на груди птички горят на фоне листьев салата. Сидя по-турецки, он длинными стежками сшивает куски клетчатой ткани, которая скрывает нижнюю половину его тела, оставляя на виду лишь небольшую часть верхней, ибо живот у него отсутствует, и кажется, что маленький человечек снял с себя грудную клетку и поставил ее прямо на стол, а сверху положил голову. А шеи и вовсе не заметно. Это и есть портной, которого жестокая рука природы вылепила горбуном, именно поэтому родители выбрали для него сидячую работу.

Как бы назло несправедливой природе, наделившей его вечным поводом для недовольства, портной постоянно пребывал в веселом расположении духа и слыл шутником, у которого всегда были наготове анекдоты и частушки. Словно желая показать природе, как ей следует обращаться с живыми существами, он любовно и яро занимался ее улучшением. Он завел себе сад и, не довольствуясь обычными сортами яблонь и терпкими плодами, прививал к ним ветки деревьев из чащобы, и на рябине вырастали мелкие яблоки, и сквозь колючие ветки боярышника светились румяные или белощекие детские личики плодов. Портной будто знал, что ему, калеке, не суждено продолжить свой род, поэтому он сажал деревья и, приходя шить в какую-нибудь крестьянскую усадьбу, приносил с собой в кармане семечко, которое втихомолку зарывал в почву, или, если время года было подходящее, прививал к деревьям веточки. И его семена прорастали, на деревьях появлялись новые побеги, а когда род его уже давно пресекся, чужие внуки, сидя под дедовскими яблонями и слушая историю о том, как яркое чудо родилось на голом островке, поминали портного добрым словом еще много лет после того, как сшитые им штаны и рубашки превратились в лоскутные коврики и войлочные туфли.

В марте он шил у садовника в Сандемаре, насмотрелся чудес в теплицах и услыхал про дыни — диковинку вроде круглых желтых огурцов, которые в Даларё шли по кроне за штуку. Он купил семена, посадил их в ящике для переметов, наполненном землей, и поставил на окно. Через две недели побег, подобно указующему персту, направленному в небо, поднялся из земли; вскоре он расщепился на два крылышка, плотно прижатые к земле и похожие на крылья стрекозы. Потом засветило апрельское солнышко, всходы быстро пошли в рост и выбросили третий листок, который стлался прямо по земле. Портной отщипнул третий листок, как учил его садовник, потом появились боковые побеги, которые портной отщипнул таким же образом, а в конце мая настал крайний срок пересаживать растения в парник. Однако почву для него не так-то легко было утеплить, и однажды ему пришлось даже съездить в Даларё и привезти ящик подстилки для скота. Он разложил ее вдоль горного откоса, где вовсю палило солнце; обнес парник оградой из обломков досок, но увидел, что слой земли получился слишком уж тоненький, и стал придумывать, чем бы поднять его. В дело пошли обсевки, домашний сор, солома, и вот наконец парник достиг нужной высоты. Туда портной и высадил растения с комьями земли. Потом положил сверху рамы, и побеги стали расти. Однако грянули заморозки, и парник надо было укрывать; он накрыл его мякиной и еловым лапником. Две недели в парнике потрескивало: побеги потихоньку росли, но к Иванову дню звуки стали затихать и наконец совсем прекратились. Подстилка перепрела, а у него не было времени привезти новую. Потом началась обычная июльская жара, и побеги снова стали расти и дали цветы. Сначала тоненькие мужские, потом пухленькие женские с маленькой зеленой горошиной на дне. Портной проветривал и опрыскивал их в солнечные дни, закрывал в пасмурные. Потом опять были две хмурые недели, и опять казалось, что все кончено. Портной поливал растения теплой водой и укладывал в постель из соломы и подстилки для скота, а когда началась самая жаркая пора лета — конец июля и начало августа, и склоны раскалились, будто печка, в парнике снова стало потрескивать, горошины выросли до размера гусиного яйца, и на них появились складки, между которыми рос пушок. Их было восемь штук, они уже начали издавать слабый запах, и под каждую он подложил черепицу. В общем, с этими дынями было много мороки, но зато, если солнечная погода продержится, через неделю он соберет урожай.

Портной сидел на своем столе и наблюдал за парником, сторожил, как часовой, солнечные лучи. Сердце его полнилось радостью, потому что ветер дул южный и на Михайлов день дождя не было, стало быть, вёдро еще постоит.

— Слышь, Анна, — окликнул он своим петушиным голосом сестру, которая чистила на кухне камбалу.

— Чего тебе, Густав? — отозвалась та, не прекращая работу.

— Давай-ка зададим бал в субботу, аккурат накануне лова салаки. Что ты на это скажешь?

На кухне стало так тихо, что было слышно, как мухи танцуют под потолком и рыбный нож скребет чешую камбалы.

— А на какие шиши? — ответила Анна вопросом на вопрос.

— Да уж найдутся, и хочу тебе сказать, когда кормишься ремеслом вроде моего, не грех хоть изредка угостить своих заказчиков, ну а что касаемо денег, то не такой уж я и голодранец. Я соберу не меньше двух коробов яблок…

— Ты же хотел купить на них корм для скотины на зиму…

— А вдобавок, — тут в горле у портного булькнуло, словно заветные слова застряли в горле, — вдобавок у меня есть дыни.

— Да ну тебя! До твоих дынь еще дожить надо!

— Ты и дожила! Что, не видала их там, в парнике? Через три дня они совсем дозреют, и у меня будет восемь крон. Вот тебе и водка!

— Подожди хоть, пока они дозреют.

— Вот это уж никак нельзя, сама ведь знаешь — тогда все уйдут за салакой.

Анна больше не отвечала, не желая ввязываться в свару; ей даже думать не хотелось о шуме и беспорядке в избе, к тому же она знала, Густав напьется в стельку.

Но что поделаешь: была у портного такая слабость — раз в год он любил приглашать гостей, и в особенности девушек. Хотя сам он и не мог танцевать, поскольку вдобавок ко всему одна нога была у него короче другой и ходил он, опираясь на две клюки, ему было словно маслом по сердцу смотреть, как веселится молодежь, и он принимал участие в каждой танцульке, прыгая среди танцующих парочек и похлопывая девушек длинной худой рукой. Несмотря на его тридцать два года, все смотрели на портного как на старого дядюшку, поэтому ему позволялись маленькие вольности, их никто не принимал всерьез. Слова, сказанные сегодня сестре, которая жила вместе с портным и вела у него хозяйство, были произнесены отнюдь не с бухты-барахты; это была давно вынашиваемая мысль, и она прочно — так, что не вышибить, — засела у него в голове.

Сестра портного, пятью годами старше его, крепко держала в руках бразды правления в доме, но, коли уж очень приспичит, брат становился упрям, как осел, он всегда умел настоять на своем.

Итак, на следующее утро он без лишних слов сел в лодку и объехал всех соседей с приглашением, после чего заехал в Даларё купить водку и брагу. Домой он вернулся пьяненький, но все же до заката и, ползая на карачках, накрыл рамами парник, не разбив ни стеклышка. Поскольку ночь обещала быть холодной, сверху он положил половики, а потом, вдвойне волнуясь за свое сокровище, которым предстояло оплатить пиршество, он снял с кровати одеяло и тоже положил на парник.

На следующий день Анна и Густав стали готовиться к празднеству. Сложили раскладной стол и вынесли его во двор; потом принялись подметать, драить кастрюли, убирать комнаты и украшать зелеными ветками. А когда перевалило за полдень, брат и сестра приоделись, и тут как раз появились девушки из усадьбы Мёртё, чтобы помочь варить кофе.

К вечеру, часам к пяти, стали прибывать гости. Лодки одна за другой спускали паруса, поворачивая в устье залива, и поднимались на веслах к причалу, где портной торжественно встречал гостей, пожимал руки и отпускал шуточку в адрес каждого, кому он помогал сойти на землю, похлопывал девушек под подбородком, вгоняя их в краску.

После кофе на свежем воздухе хозяин повел гостей погулять по саду, дабы они смотрели и восхищались. Девушки получили по яблоку, которое портной сам засовывал им в карман, а старикам он давал привой или горстку семян — посеять у себя дома. Потом все отправились взглянуть на бархатцы и львиный зев, астры и георгины, растущие на больших клумбах вдоль огородных гряд. Девушки, разумеется, сорвали по веточке лаванды и розмарина, распространявших вокруг себя аромат, и сам портной тоже приколол веточку к своему жилету.

Но вот соседям надоело восхищаться, и один весельчак отважился на подначку:

— Ох уж этот чертов портной, силен свое семя разбрасывать!

— Может, оно и так. А у тебя, видно, не получается. Как по-вашему, девочки?

Парни никак не могли удержать свои вороватые руки и продолжали рвать яблоки, так что хозяин счел более разумным сбить для них несколько неспелых плодов, чтобы они не портили его молодые деревца-однолетки. Наконец гости осмотрели чудо — парник с дынями.

— Дай еще три дня сроку, и они обернутся восемью кронами у меня в кармане, — бахвалился портной, — вы только понюхайте их, мужики! Ну, что скажете? Сейчас мы их обмоем.

И они пошли в избу и стали пить и танцевать под звуки гармошки. Портной вертелся среди танцующих как собачонка, подогревая веселье. То он подскакивал к парочкам, присевшим отдохнуть у очага, и гнал их танцевать, то подливал старикам у стола. «Сбавь обороты, — увещевали его старики, — ночь ведь длинная, и кто знает, что еще может случиться».

Но портной как с цепи сорвался. И вдруг все выпитое за вчерашний и сегодняшний день ударило ему в голову, две его клюки зашатались, и маленький человек стал похож на подбитую птицу. Расталкивая танцующих, натыкаясь на их локти, он пробился в угол и сидел там, понурив голову. Вращал глазами, словно следил за вращением земного шара, и наконец рухнул, скрестив перед собой, будто ножницы, две свои клюки.

Солнце еще не зашло, когда хозяину пришла в голову здравая мысль: он доковылял до лестницы и взобрался на сеновал. Там вся усталость и хмель минувших дней снова навалились на него, и он впал в забытье, утонув в море аромата душистого сена, а сеть багряных закатных лучей переплелась на его лице.

Очнувшись, он подумал, что лежит внутри мельницы; изба сотрясалась и трещала, а басы гармошки звучали как церковный орган. Но уже было совсем темно, и потому ухо перестало слышать, глаза закрылись, и ему показалось, что он потерял сознание.

— Здесь я, здесь! — услышал он свой собственный голос, сквозь сон отвечающий кому-то, кто звал портного, и крик был такой громкий, что разбудил его на какое-то время — то ли на год, то ли на полчаса, потом снова наступили тьма и тишина.

Когда в следующий раз к нему вернулось сознание, у него ужасно болела голова, а за стропилом кто-то возился, стуча железными набойками на башмаках.

После этого ему приснилось, будто он превратился в муку и его просеивает сито, укрепленное на зубчатом колесе, и оно трясется с такой силой, что портному больно, а подручные мельника орут, а в церкви играет орган, а в углах поскрипывает пол, что-то шелестит, трещат хворост и валежник. И портной лежал и страдал; у него очень болела голова, и ему казалось, он что-то забыл, что-то, что необходимо было вспомнить, что-то важное и крайне спешное, но он никак не мог вспомнить, что именно. Потом он выбросил это из головы, и ненадолго ему полегчало; но потом оно вернулось, и портной похолодел всем телом, а голова стала гореть, как в лихорадке.

Теперь внизу, на мельнице, стало совсем тихо, и, взглянув на потолок, он увидел бледно-серую полоску, расшитую маленькими звездочками, на которые было больно смотреть; где-то пропел петух, где-то в вышине жалобно стонали чайки.

Наступило утро, портного мучило тяжелое похмелье, и… вчера он забыл прикрыть дыни! Он вскочил, как ужаленный, сполз по лестнице, глянул на разгром на кухне и выскочил в сад; отталкиваясь клюками, в несколько прыжков добрался до парника, почувствовал жгучий холод, увидел на земле что-то белое, шуршащее под ногами, и вот… вот они перед ним, все мертвые. Стебли как веревки, листья мятые, словно тряпки, серые, безжизненные, а сами дыни будто обгорели. В одно мучительное мгновение промелькнули перед ним, точно в пьяном чаду, четыре месяца труда: вот он гребет три мили на Даларё за подстилкой для скота, строит парник, высаживает дыни, поливает и проветривает, прикрывает на ночь — все эти заботы и мороку, ухнувшие в одну морозную ночь.

Портной сел на парник, поджав под себя ноги; он был без шапки, волосы падали ему на глаза, налившиеся кровью. Уронив голову на грудь, он заплакал; слезы лились бурным потоком, и Анна, которая как раз подошла к нему, не могла понять, почему он плачет — от водки, от горя или от того и другого вместе.

— Поделом тебе, не задавай балов! — сказала она.

— Ни в жисть капли в рот не возьму, — всхлипывал Густав. — Больше… ни в жисть!

— Каждый раз ты говоришь так с похмелья. А потом опять за старое.

Анна вынимала сухие травинки из волос брата, а он все плакал, слезы катились из красных глаз по щекам, еще хранившим отпечатки соломинок, на которых он лежал.

— Поди посмотри, как они твой сад изгадили!

Портной вскочил, будто его укусил шершень, и одним прыжком махнул через лужайку на обработанный клочок земли.

— Господи помилуй!

Только это он и смог произнести, увидев розовые кусты сломанными, а будущий урожай фруктов оборванным.

— И смотри, какая-то скотина наблевала в куст с ягодами! Надо же быть такой мразью!

— Пошли на кухню, погляди, как они ее всю запаскудили! Да, уж и повеселился ты за свои кровные!

Портной уставился на куст крыжовника, будто в поисках разгадки, и на его лице проступала улыбка, сначала как будто против его воли, но вскоре она расплылась по всей его заплаканной, некрасивой физиономии, и, хлопнув себя руками по коленям, портной рассмеялся, с удовлетворением осознав свое превосходство.

— Да что с них взять, с деревенщины! А еще строят из себя…

Смех иссяк, и новый приступ бешенства швырнул маленькую взъерошенную фигурку к спальне по другую сторону коридора.

— Накажи меня Бог, если они еще и не валялись на наших перинах! Ироды окаянные! Нехристи!

Анна взяла брата под руку и повела его в залу. Чудовищное зрелище предстало их глазам!

Пол исцарапан ботинками, замызган жевательным табаком, засыпан трубочным, серными спичками; на подоконниках пустые кружки, а в очаге два бочонка — из-под водки и из-под браги.

Портной обвел взглядом все это непотребство, покачал головой и потряс бочонок из-под водки:

— Что, Анна, неужели ни капельки не осталось?

— Нет, и слава Богу! А тебе, Густав, теперь придется шить и шить, чтобы вернуть то, что другие пропили за одну ночь.

— Я работы не боюсь. А как ты думаешь, гости-то, по крайности, повеселились? — спросил портной в отчаянной попытке доказать самому себе, что его деньги все же потрачены не зря.

— Да уж, они-то повеселились, — ответила Анна, — а вот тебе ни капельки не осталось.

— Дай мне выпить, Анна, я же знаю, у тебя припрятано в буфете, и забудем всю эту историю.

Опохмелившись, портной спустился к причалу и умылся. Через час он уже сидел на столе и шил под свист коноплянки.

Голова болела, дурные мысли приходили и уходили; иногда он отрывался от работы и спрашивал Анну:

— А они точно повеселились?

И после того как Анна в третий раз ответила «да», портной подвел утешительный итог:

— Что ж, по крайности, всем было весело!

ДОСМОТРЩИК

UPPSYNINGSMAN (перевод H. Федоровой)

Точно Летучий Голландец, не ведая покоя, ходил он на своей яхте — от Фурусунда до Ландсорта, от Ландсорта до Фурусунда, ходил уже пятнадцать лет и будет ходить, пока достанет сил удержать в руках грота-шкот, к тому же и сын подрастал, чтоб продолжить отцовское дело. Его отец ходил под парусом тридцать лет, но было это в те благословенные времена, когда из-за оградительных пошлин многие подались в контрабандисты; последняя конфискация, произведенная стариком в Стокгольмских шхерах, за одну ночь принесла ему десять тысяч крон[40]; на эти-то деньги он купил себе дом и ушел на покой.

Случай сей стал легендою и завлек сына на эту в общем однообразную стезю — плавать под парусом, без цели, туда-сюда, повинуясь силе и направлению ветра, замирая без движения, когда ветер стихал, и медленно скользя по извилистым протокам и бухтам, когда он задувал вновь, все равно куда, лишь бы держаться в пределах округа и в последний день месяца являться за жалованьем в таможенную экспедицию на Даларё.

Видели его повсюду, притом когда вовсе не ожидали. Бывало, выйдут рыбаки по хорошей погоде ставить сети и видят: штормовой кливер досмотрщика, словно огромный носище, торчит за мысом, добычу вынюхивает; или идет себе кто-нибудь по берегу, глядь, а над верхушками сосен маячит желтовато-бурая мачта, либо круглая корма исчезает в ольшанике; или вот девушки приплывут на остров подоить коров и, приметив, как из-за скалы выдвигается гафель, на котором полощется треугольный флаг с буквою «т» и короной над нею, тотчас смекают, что это досмотрщик; или, к примеру, пожилые мужики придут чуть свет к рыбному садку и иной раз застают поблизости яхту — стоит себе на якоре, дымит камбузной трубою: ясное дело, кое-что намечается. Ведь, едва заслышав хруст прибрежной гальки под подошвами бахил, досмотрщик высовывает из каюты обветренное лицо, здоровается, и после недолгого разговора о погоде и ветре новоприбывшие поднимаются на борт, а вскоре уже сидят на лавках по обе стороны откидного стола и угощаются водкой.

Первые пять лет досмотрщик объезжал свой округ с большим увлечением, в надежде, что какие-нибудь предприимчивые молодцы соблазнятся довольно высокими ставками таможенных пошлин и займутся контрабандой, но тут с легкой руки Грипенстедта[41] началась благодатная свободная торговля, и пришли скверные времена.

— Что же вы, черти окаянные, контрабандой-то не занимаетесь? — пенял досмотрщик рыбакам за столом в каюте.

— Расчету нет!

— Да неужто?

И досмотрщик доставал таможенный тариф и вслух зачитывал его благоговейным слушателям. Однако ж никакой выгоды это дело и впрямь не сулило, потому что самая высокая пошлина — 60 эре за фунт — была на ваниль, а сей товар потребляют в весьма малых количествах.

На шестой год увлечение улеглось, но надежда еще жила, хотя время от времени ее приходилось подогревать рюмочкой горячительного, а позднее и не одной. И тогда, выходя на яхте в шхеры и лавируя меж последними мелями, он мысленно видел французские шхуны с грузом золотых часов, английские бриги, пахнущие ванилью, голландские когги[42], везущие с Островов пряностей[43] мускатный орех и кардамон, российские шхуны с караванным чаем. Когда же он брал курс прочь от берега, чтобы остановить заманчивое судно, и заставлял его выкинуть флаг, греза таяла, превращалась в норвежский барк, груженный углем из Англии.

Вдобавок призрак десяти тысяч крон в горной расселине мало-помалу обрел конкретные формы наличных средств, которые рано или поздно свалятся ему в руки; досмотрщик так в это уверовал, что начал брать под них авансы. И подобно опиумисту должен был снова и снова подогревать свой дурман, иначе бы роковая реальность задавила его. Но дурман обходился дорого, долги росли. Долги возбуждали неприятные ощущения, и прогнать их удавалось только новым дурманом, который возбуждал похмелье и недовольство, а они в свой черед грозили обернуться унынием и требовали бальзама — так он сделался пьяницей.

Скоро водка перестала вызывать пленительные видения, а с ними и надежды на десять тысяч крон.

Досмотрщик женился, пошли дети. Семью надо было кормить, и все его помыслы и стремления сосредоточились на охоте и рыбной ловле, о большой конфискации он и думать забыл. Тут сеть поставить, там птицу изловить — вот что стало делом всей его жизни, и округ, прежде полный мнимых контрабандистских тайников, превратился теперь в столь же многочисленные охотничьи и рыболовные угодья. А каждая усадьба в шхерах стала гаванью, где он угощался рюмочкой и сам угощал, и всегда чуял, когда после сенокоса праздник намечается, и задолго наперед знал, когда будут спускать со стапеля новое судно. И где бы ни появился, он всегда был желанным гостем — частью оттого, что носил тужурку с блестящими пуговицами и фуражку с кантом, частью же оттого, что привозил новости, выполнял мелкие поручения, охотно передавал приветы и проч. Он и вправду был человек сведущий — первым узнавал, когда прилетали гаги, когда шла салака и когда погаснут маяки; наторелый во многом, он умел помочь с делами и контрактами, довести до ума лодку, выкроить парус, обновить резьбу ружейного ствола, а еще умел играть на скрипке и оттого был всегда желанным гостем среди молодежи, которой хотелось потанцевать.

Вот почему жизнь его походила на долгое праздничное путешествие, а самыми невеселыми были те считанные минуты, что он проводил дома. Там только ворчали да придирались, там требовали денег, которых не было, хотя обычно он отдавал им все свое жалованье — сто крон в месяц. А если он и пропивал за месяц пятнадцать крон — полуштоф за день, то ведь и кормил себя сам, да и домой частенько подкидывал не один фунт[44] рыбы или связку дичи.

Потом настали черные дни. Дружба чахнет, когда не возвращают долгов, а от охлаждения и до резких слов недалече. Одной гаванью стало меньше. Поскольку же соседи, как правило, меж собою не ладили и втайне друг другу завидовали, некоторое время досмотрщик жил в сговорах с недругами недруга, а когда те в конце концов замирились, удвоенная их враждебность пала на зачинщика.

И теперь, странствуя все теми же путями, он к берегу не причаливал. Иной раз поставит сети в каком-нибудь заливе, а владелец тут как тут, прочь гонит; подстрелит дичину возле внутренних островков — в браконьеры записывают.

От одиночества он стал водить компанию с двумя своими матросами, но тут и уважение иссякло, посыпались жалобы, что он пьянствует с подчиненными. Деньги у них он тоже занимал, а долгов не возвращал, и они начали огрызаться, присвоили себе старшинство и, наконец, совершенно подобрали досмотрщика под ноготь, так что гоняли яхту по собственным делам, куда заблагорассудится, а досмотрщик просто был при них.

Подчас, стоило ему засидеться сложа руки, приходил проверяльщик, понукал:

— Ставь-ка паруса и вперед!

— Куда?

— Да куда угодно, черт побери, лишь бы плыть!

Так его понукали, и он снимался с якоря и выходил в море — без цели, без надежды прийти в гавань.

Однажды — он тогда уже десять лет плавал — в Сандхамн пришла телеграмма, что жена его при смерти и надобно ему вернуться домой. Но ветер был неблагоприятный, а до Ландсорта далеко, поэтому домой он добрался только через сутки, уже вдовцом.

Радости от семейной жизни он видел не очень-то много, ведь домой заезжал всего два раза в месяц, но, что ни говори, дом есть дом — можно ощутить под ногами твердую почву, посидеть у огня, поесть горячего.

После похорон произвели опись имущества и увезли все вещи на аукцион.

Теперь не осталось у него на суше ни единого пристанища, и он круглый год жил на яхте. Яхта эта, старая уже, начала уступать действию времени, ветра и воды, стала темной и ветхой.

Грот был в заплатах, мачта выкрашена коричневой масляной краской, а каюта — грязно-желтой, как больничные койки. Прежде жена раз в три месяца украшала окошки-иллюминаторы белыми занавесками, теперь же голые темные отверстия зияли черной пустотой. Бегучий и стоячий такелаж посерел от дождей, корпус отяжелел, подгнил и плохо слушался паруса.

На борту царит молчание, потому что теперь досмотрщик разговаривает с матросами только при маневрировании, и, когда погожим летним утром какая-нибудь прогулочная яхта выходит из внутренних шхер и видит черные снасти и неуклюжий корпус, который медленно, по-стариковски устало ползет по воде, новички-пассажиры средь смеха и песен спрашивают, что это за гроб такой.

— Летучий Голландец! — отвечает рулевой, молодой оптовик в вязаной английской фуфайке с синими полосками.

Когда же корабль-призрак скользит мимо, теперь всегда мимо красного домика с белыми наличниками, что стоит под яблонями на скалистом мысу, и молчаливый рулевой видит украшенный цветами и листьями праздничный шест и танцующую молодежь, он велит поднять топсель и штормовой кливер и правит в открытое море, где нет ничего, кроме неба и воды. Там он ставит к рулю матроса, достает скрипку и играет чайкам да тюленям, а те, привлеченные непривычными звуками, кричат и ревут, каждый на свой лад, и заводят пляску вокруг темного суденышка и мрачного его шкипера.

Играет он, кстати сказать, вещицы совершенно незамысловатые и непримечательные — старинные танцы и марши, любимые в пору его юности, когда он видел вокруг веселые лица и сидел на почетном месте. И сам выглядит отнюдь не примечательно и не романтично. Маленький сухопарый провинциал-таможенник, кривоногий от стояния у руля, реденькие бакенбарды, бледное худое лицо — словом, вовсе не тот бравый моряк, каким девушки представляют себе командира таможенной яхты.

Настает ноябрь с его штормами и снегопадами, и тогда старая яхта делается похожа на трухлявый дуб, покрытый свежей листвою. Морские брызги украшают такелаж гроздьями ледяных кристаллов — будто люстра в хрустальных подвесках; снег, точно вата меж оконными рамами, лежит на салинге, гафеле и гике, а черный корпус и палубу затягивает синеватая корочка льда. Бывало, густые черные тучи с медно-красной каймою закроют полнеба и воздух нальется снежным сумраком, и тогда сухопарый человечек у руля, в овчинном полушубке и шапке из тюленьей кожи, весь в снегу, словно тоже обретает толику величия и силы; кажется, будто, натягивая хрусткий залубеневший шкот, его худая рука в варежке властвует ветром, а другая рука сжимает румпель, направляет яхту по темно-зеленой воде, по льдинам, которые судно подминает под себя, и они скребутся о киль и всплывают за кормой, а руль приподнимается на своих крючьях и снова падает, сотрясая весь такелаж, откуда на палубу градом сыплются сосульки.

И тогда несколько часов, отдавая все силы схватке, досмотрщик живет — ради чего? Ради этой схватки! А когда добирается до маяка и смотритель потчует его чашкой кофе и водкой, он с удовольствием думает, что выдюжил.

— Собачья погода! — вот и все, что он способен сказать, так как давно перестал размышлять о бесцельности долгого рейса, который придет к концу, когда придет конец ему самому.

А отогревшись на маяке и вздремнув на полатях, он выходит на воздух, глядит по сторонам.

— Пожалуй, можно снова выйти в море! — говорит он матросам.

И они отчаливают.

ВТОРОЙ РАССКАЗ НАЧАЛЬНИКА КАРАНТИННОЙ СЛУЖБЫ

KARANTÄNMÄSTARNS ANDRA BERÄTTELSE (перевод C. Фридлянд)

Он покинул родную Христианию с чувством глубокой досады, поскольку люди проявили к нему жесточайшую несправедливость. Достигнув сорока лет, он написал лучшую из всех современных драм, он нашел новую форму, он наполнил ее новым содержанием, отвечавшим чаяниям молодого поколения. Но старики еще были живы, и публика, актеры да и критика почувствовали, что их идеалы блекнут, что с крушением идеалов рухнут и они сами, ибо едва в искусстве утвердится новое направление, следовать которому они не сумеют, их в самом непродолжительном времени провозгласят устаревшими. Его шедевр обзывали дурацким, освистывали, ему советовали вернуться в Америку, где он уже побывал, оставив там брошенную жену.

Однако вместо того, чтобы вернуться в Америку, он взял да и уехал в Копенгаген, где обрел пристанище на Виммельскафтет и свел дружбу с эмигрантами из Швеции и Финляндии.

После нескольких месяцев ожидания он смог пристроить свою драму в один из копенгагенских театров, имел успех и тем самым как бы получил своего рода сатисфакцию.

Он, полагавший, будто уже свел все счеты с жизнью, начал вдруг пробуждаться и поглядывать по сторонам. Но свое возвращение к жизни он совершил с глухим смирением, почти с фатализмом, каковой отразился и в его излюбленном речении: «Готов ко всему!»

* * *

Меж тем результат успеха его пьесы начал сказываться и в приглашениях со стороны местных писателей, а однажды вечером он отправился с визитом к одному весьма значительному литератору. У которого любили собираться восходящие звезды искусства и литературы. Блестящий ужин затянулся, однако ж некоторые стулья так и остались незаняты, поскольку предполагалось, что после закрытия театра поднабежит еще несколько гостей. В половине одиннадцатого за столом возникло оживление, ибо ожидаемые, а именно три дамы и два кавалера, все как один незнакомые норвежскому гостю, действительно пришли. Впрочем, одна из дам поздоровалась с ним и протянула руку как старому знакомому. Он тотчас шепотом осведомился у хозяйки, кто это такая.

— Как кто такая? Да это же фрекен Икс, с которой вы разговаривали за ужином у доктора Е.

— Неужели? Подумать только, что я при своей отменной памяти не сумел запомнить фрекен Икс! На днях я прошел мимо нее в театральном фойе и даже не поздоровался!

— Значит, вы не заметили, что она очень хороша собой?

— Да неужто?

И он вытянул шею, чтобы более пристально разглядеть молодую даму, которая заняла место на дальнем конце стола.

— Она и впрямь очень недурно выглядит.

— Как вам не стыдно! Она известная красавица среди привлекательнейших дам Копенгагена!

— Н-да, раньше я действительно увлекался блондинками, но в последние годы устремил свой взор на брюнеток.

Затем разговор перекинулся на другие темы. После ужина гости перешли в салон, и тотчас эти двое, копенгагенская красавица и норвежский гость, оказались друг подле друга. Он даже принес ей чашку чая. Когда же она спросила, кто проводит ее домой, он воскликнул: «Разумеется я!» — и это предложение было с охотой принято.

К тому моменту, когда гости собрались уходить, эти двое оказались, непонятно почему, до такой степени увлечены своим разговором, что небольшая группа дам и господ с лукавой улыбкой обступила их плотным кольцом. Но наша парочка ничего этого не замечала, а все разговаривала и разговаривала.

Спустившись по лестнице, они услышали вслед «Спокойной вам ночи!» и звонкий смех. Это смеялась молодая и прелестная хозяйка, склонясь над оградой балкона.

Они пошли вдоль берега, мимо мостов. Разговор продолжался без малейших пауз, и, пока они подошли к известной улице, он успел получить от нее приглашение отужинать у нее завтра в компании с молодой, очаровательной художницей. Впрочем, она поторопилась предупредить его, что у нее все очень просто, поскольку живет она в пансионе, каковой содержит суровая пожилая дама.

Затем они расстались, как расстаются добрые знакомые и коллеги.

В одиночестве возвращаясь к себе домой по ночным улицам и пытаясь восстановить в памяти события минувшего вечера, он еще раз обратил внимание на ту странность, что никак не может вызвать в памяти ее внешность; он как профессионал настолько привык фотографировать взглядом людей и события, пейзаж и интерьеры, что решительно не мог понять своей теперешней беспомощности. К тому же он заметил про себя, что на сей раз она была совершенно другая, нежели при их первой встрече. В ней не было ни следа независимости, а была лишь мягкая покорность, некоторая меланхолия, что весьма ей шло и вызывало сочувствие. И когда они говорили о злосчастной судьбе одного человека, в голосе у нее дрожали слезы. Вот голос он запомнил: глубокий, озабоченный, с едва заметными перепадами, голос этот манил уйти подальше от большого города, пробуждал воспоминания о лесах и морях, о звуках природы, о пастухах и стогах сена. Тут он, уж кстати, припомнил, как в течение вечера все с ней обходились — ну прямо как с малым ребенком: посмеивались над ее творениями, искали у нее протекции, а она в ответ лишь смеялась. Она даже позволяла себе говорить всякие наивности, которые были первоначально задуманы как нечто вполне серьезное, но по ходу разговора обернулись гримасничаньем.

Единственный, кто принял ее всерьез, был он сам, чужой человек. Он-то и сумел увидеть, что она вовсе не ребенок, а женщина, с которой можно разговаривать обо всем, что тебе интересно, о людях и о книгах, ни разу не ощутив при этом надобности разъяснить сказанное.

* * *

Проснувшись на другое утро вполне отдохнувшим, он попытался припомнить события и людей вчерашнего дня. Обычно после каждого очередного знакомства, чтобы постичь новый характер, он имел обыкновение вызывать в памяти «соответственные речи», как он это называл, вспоминая старых друзей, походивших на того, чей характер его заинтересовал. Порой эта психологическая процедура совершалась сама по себе, и, когда он стремился вспомнить нового знакомца, на передний план выступал образ знакомца старого, в большей или меньшей степени заслоняя собой образ нового. Вот и теперь, когда он припоминал вчерашнюю фрекен Икс, он не мог представить ее себе, не увидев рядом с ней свою замужнюю, не первой молодости кузину, которая всегда была ему глубоко безразлична. Таким образом эротические мысли, если даже таковые имелись, были оттеснены на задний план, и осталась лишь память о добром друге женского пола. Вот почему он в полном спокойствии отправился ввечеру к ней, без малейших признаков того смущения, которое обычно испытываешь, желая произвести впечатление на молодую даму.

И вот почему его приняли как старого знакомца; он увидел себя в девичьей, элегантно обставленной комнатке с превосходным письменным столом, живыми растениями, семейными портретами, коврами и удобными стульями.

Поскольку ее подруге-художнице что-то помешало прийти, он был вынужден довольствоваться ее обществом, хотя, как ему казалось, это не совсем отвечало правилам хорошего тона. Но прямая и безыскусная манера хозяйки прогнала прочь раздумья, которым он хотел предаться и которые наверняка носили бы обидный для нее характер.

Итак, они сидели друг против друга и вели непринужденную беседу. На ней было черное шелковое платье с синими отворотами в стиле ампир и темная кружевная накидка, которая спадала с плеч наподобие сети. Это придавало ей весьма женственный вид, а услышав ее привычный светский тон, он почему-то вдруг подумал: «Не иначе она в разводе!» Лицо ее, которое он теперь разглядывал при полном освещении, имело гладкий, словно лепной лоб, свидетельствующий о сильной воле, не переходящей, однако, в упрямство, глаза были большие, резко очерченные, как это свойственно детям юга, а нос, казалось, во время роста вдруг изменил решение и, совершив изгиб где-то на середине, стал весьма походить на римский. Эта, весьма неожиданная линия носа придавала особый шарм ее профилю, напоминавшему камею.

Сегодня их разговор носил еще более оживленный характер, поскольку к этому времени им удалось накопить некоторый запас совместных впечатлений, которые можно дополнительно обсудить, знакомств, которые можно подвергнуть анализу, предложений, которые можно проверить. Они сидели рядом и словно бы вырезали силуэты своих друзей, а так как ни один из них не хотел выглядеть злопыхателем, вырезали аккуратно, не самыми острыми ножницами.

За этой невинной игрой мысли он невольно обратил взгляд на большую, полную роскошных роз корзину для цветов. Глаза ее тотчас сумели прочитать его мысли, и в то же мгновение слуга внес бутылку вина и сигареты, а хозяйка поднялась с места и подошла к розам.

«Она помолвлена», — подумал он и почувствовал себя совершенно лишним.

— Эти розы я получила в подарок от своего друга перед его отъездом, — сказала она.

И затем, чтобы доказать, что она вовсе не помолвлена, небрежно отломила ветку, но букет оказался скреплен проволокой, она принялась искать ножницы — ножницы же, как выяснилось, лежали в шкатулке для шитья на нижней полке этажерки, она опустилась на колени да так с них и не встала. И, продолжая стоять на коленях, она воткнула две самые красивые розы в петлицу его сюртука, а затем протянула руку, чтобы взять бокал вина, и чокнулась с ним.

— Розы и вино служили рефреном в одной из моих баллад! — сказал он, находя ситуацию слегка нелепой, впрочем, не столь уж и значительной.

— О, прочтите мне свою балладу.

Он совершенно ее забыл.

Она поднялась, снова села, и тут он дерзнул обратиться к ней с просьбой рассказать про свою жизнь; она рано уехала из родительского дома, родители ее разошлись, хотя и без официального развода, поскольку оба были католики, воспитывалась она в монастырском пансионе, сперва в Лондоне, затем в Париже, Италии и еще много где; в Париже и у английских монахинь ее особенно донимали религией, и в конце концов она на все плюнула, естественно ощутив после этого некоторую пустоту, но ожидая, подобно всем остальным, что в мир рано или поздно придет что-то новое. А в настоящее время она, как и ее ровесницы, все свои интересы устремила на вызволение человечества из бедности, освобождение его от гнета. Ницше ненадолго приковал ее внимание — как, впрочем, и многое другое, — после чего она отложила его в сторону, внеся перед этим небольшие коррективы в свои чрезмерно завышенные надежды на всеобщее равенство.

Покуда она все это рассказывала, он заметил, что за спиной у нее сквозь штору, прикрывавшую дверь, которая, судя по всему, вела в другую часть квартиры, пробивается свет. Его словно молния ударила при мысли, что с ним затеяли шутку: возможно, его хотят представить в комичной ситуации, как поклонника, а может, дверь была не закрыта единственно из соображений приличия. Эти целительные раздумья удерживали их беседу далеко от всякого флирта, и, когда подали ужин, он начал укорять себя за то, что заподозрил свою гостеприимную хозяйку то ли в дурных намерениях, то ли в недостатке доверия.

В половине девятого он собрался уходить, но достаточно ей было высказать предположение, что ему, возможно, хочется посидеть в кафе, как он остался.

Спустя час он снова собрался уходить, и снова его удержали.

— В конце концов это моя забота, как человека более взрослого и разумного, оградить вас от неприятностей.

Она не поняла, что он этим хочет сказать, и объяснила, что считает себя человеком независимым и что хозяйка пансиона привыкла к ее поздним ужинам.

Наконец интуиция подсказала ему, что здесь что-то неладно, он встал и откланялся.

По дороге домой он сказал себе самому: «Нет, люди далеко не так просты, их нельзя определить с помощью нескольких формул, недаром я ровным счетом ничего не понимаю ни в этом вечере, ни в этой женщине».

* * *

Потом они встретились в музее. В пальто она выглядела как молодая женщина, лет примерно тридцати, а может, и больше. У нее были усталые складки в уголках губ и еще тонкие морщинки, похожие на те, которые возникают от частого смеха. Однако настроение у нее было грустное, она дала понять, что рассорилась с отцом и что в самом недалеком будущем предполагает уехать отсюда. Потом она завела речь об отношениях своего нового друга с театрами и издательствами, просила при случае помочь связями и советом. Держалась она с материнской нежностью, а известная небрежность в туалете доказывала, что она вовсе не стремится произвести на него впечатление как женщина.

Но когда она предложила вместе с ним отправиться в театр, он вынужден был отказать ей, ибо чувство подсказывало, что ее не следует компрометировать таким образом, да и ему не следует так подставляться, поскольку его неопределенное финансовое положение никак не предполагало любовную интрижку.

Тогда взамен она предложила совместную прогулку. Далее ему было предложено заглянуть к ней, но заглянуть уже в ее новое жилье, куда она успела переехать. (Выходит, ей отказали в пансионе из-за меня, подумал он, но не рискнул высказать свою мысль вслух.)

Тут уж пробудилось его писательское любопытство, он захотел разгадать тайну этой женщины, тем более что он до сих пор не встречал человека, который умел бы с такой скоростью менять пристанище.

Когда ввечеру он позвонил у ее дверей, его проводили в зал и попросили немного подождать. После того как фрекен завершила свой туалет, его провели в переднюю, где они и встретились. Стало быть, здесь так было принято.

Они двинулись в западном направлении, по пустынному бульвару, ведущему мимо зоопарка, зашли в какую-то пивную, судя по всему, хорошо ей известную. В шубе и с нарядным платочком на голове она в темноте весьма напоминала старушку, а поскольку и ходила она несколько сгорбившись, он подумал, будто в ней есть что-то от ведьмы. Однако когда они вошли в светлый зал, где она, сбросила шубу и платочек, перед ним вдруг предстала юная красавица. Зеленое, цвета мха, простое платье плотно облегало фигуру восемнадцатилетней девушки, а гладко зачесанные волосы делали ее похожей на старшеклассницу. Он не мог скрыть свое восхищение перед подобным волшебством и обежал глазами всю ее фигуру, словно желая высветить лучом прожектора притаившегося врага.

(Эрос! — подумал он. Ну вот я и погиб!)

Она прекрасно сознавала, какой произвела эффект, она словно вся засветилась и сидела в этом светлом сиянии, уверенная в своей победе, а на губах ее змеилась торжествующая улыбка, ибо она прекрасно видела, что он побежден.

И тут им овладел страх. Его душа теперь словно лежала у нее в кармашке, она могла бросить ее в реку или в ручей, и за это он возненавидел девушку. Единственное свое спасение он видел в том, что и его пламя может подействовать на нее, пробудив в ней сходные чувства, чтобы она так же надежно была при нем, как и он при ней. И с этим, не вполне отчетливым желанием он сделал то, что сделал бы на его месте всякий другой мужчина: он прильнул к ней, он предстал перед ней крохотным дитятей, он пробудил ее сострадание, причем сострадание великое, милосердное сострадание к надломленной душе мужчины, проклятой, не чающей ни надежды, ни блаженства. Она все услышала и восприняла это как дань, спокойно, величественно, по-матерински, а вовсе не злорадно, словно кокетка.

Когда наконец после холодного ужина они собрались уходить, он поднялся, чтобы прочесть в газете расписание поездов. Вернувшись к столу, он хотел расплатиться, но официант сказал, что ему уже заплатили. А кто заплатил? Фрекен! Тут он весь вспыхнул из-за несправедливого подозрения, что она полагает, будто у него нет при себе денег, и потребовал, чтобы ему по меньшей мере дозволили заплатить за себя.

— Не знаю, как это заведено у вас, — вскричал он, — но у нас, в моей стране, для мужчины считается позором, если он позволяет даме платить за себя!

— Вы были моим гостем.

— Не был! Мы вместе вышли из дому! А теперь больше не сможем сюда прийти! Вы понимаете, в каком свете вы меня выставили? Вы представляете, как меня будут называть эти официанты?

И когда официант был призван, чтобы все переиграть заново, получился очередной скандал, так что он в гневе вскочил с места и швырнул на стол свою долю.

Она всерьез обиделась и решительно не желала признать свою неправоту.

Настроение у обоих испортилось, теперь он решил, что она легкомысленна, просто-напросто легкомысленна, раз приглашала к себе, в свою девичью светелку, его, постороннего мужчину, да еще вдобавок поздним вечером. Или требования независимой женщины в том и состоят, чтобы ее воспринимали как равную мужчине во всех отношениях? Несмотря на все условности и предрассудки? Очень может быть, но все равно это казалось ему ненужным высокомерием, и он не переставал злиться.

На улице продолжалось то же неуютное молчание, пока она не протянула ему руку и не произнесла своим добрым, грудным голосом:

— Не надо сердиться!

— Нет, я не… не… Только никогда так больше не делайте.

Расстались они друзьями, и он поспешил в кафе, где уже так давно не был, частью от известной неприязни к тамошней обстановке, которая теперь не соответствовала его настроению, частью от того, что пообещал своей приятельнице проявлять умеренность.

Он застал там прежнее общество, но почувствовал себя среди этих людей несколько чужим и пришел к выводу, что уж ее-то он сюда ни за что не поведет. По этой причине он скоро ушел домой, где и погрузился в размышления, порой мрачные, порой радостные. Вспоминая тот миг, когда из мехового укрытия явилась ее юная красота, он увидел в этом некое зловещее предзнаменование. Это была не юная красота, с отблесками детского рая, а нечто демонически мрачное, сулящее гибель мужчине, убивающее в нем волю, несущее унижение и горе, бесчестие и позор. Но в то же время и нечто, чего нельзя избежать, неотвратимое, как судьба.

* * *

На другой день его пригласили вместе с ней к обеду у одного профессора искусствоведения.

В этот раз она выглядела совсем иной.

Это была светская женщина, с видом превосходства, уверенным тоном поддерживавшая беседу, сыпавшая весьма удачными остротами, эпиграммами, ни разу не затруднившаяся ответом, когда кто-нибудь позволял себе колкость. Порой она, напротив, держалась безучастно, становилась холодной и сумрачной. Профессор, который как раз вернулся с заседания судейской коллегии, рассказал, что сегодня они вынесли приговор одной детоубийце.

— А я бы ее оправдала, — вставила фрекен Икс.

Профессор, будучи членом академии, привык к правилам обхождения при дворе и потому был изрядно удивлен, но спорить не стал. Реплику дамы он воспринял как своего рода каприз и больше к этой теме не возвращался.

Настроение у всех сделалось несколько подавленное, и чужеземец, приглашенный дамой, почувствовал себя крайне неуютно в этом доме, где все разговоры так или иначе касались двора. Спору нет, его новая приятельница организовала это приглашение с самыми добрыми намерениями — она хотела сделать его более известным в городе и придать своего рода светский лоск этому, слывущему полуанархистом человеку. Но чувство неловкости еще более усилилось, едва разговор перешел на искусство, а профессор так и остался сидеть в одиночестве со своим мнением и своими академическими идеалами.

Когда позднее, уже за десертом, хозяйка спросила его, не хотел ли бы он наведаться к ним на журфикс, где ему доведется повидать множество местных знаменитостей, муж послал ей столь откровенный взгляд, что чужеземец, перехвативший этот взгляд, поблагодарил, твердо решив про себя не принимать приглашения. Дело в том, что скандинавы вообще пользуются дурной репутацией в высших сферах, недаром один норвежский художник своей новомодной живописью вызвал настоящий раскол в академии.

И снова он пал жертвой недомыслия своей приятельницы, введшей его в круг, где он был совершенно чужим и где его не слишком хотели видеть. Она же, судя по всему, ничего этого не заметила, вела себя совершенно как дома и оставалась по-прежнему беззаботной.

После обеда музицировали, и красавица держалась так, словно ее друга здесь и нет вовсе, она даже не глядела на него. Когда же гости начали расходиться, она попрощалась с ним, как прощаются с посторонним человеком, и предоставила совершенно другому господину право сопровождать ее домой.

* * *

Был послеобеденный час февральского воскресенья, и они прогуливались по бульварам в западной части города, где могли быть уверены, что не встретят никого из знакомых. Под конец они зашли в небольшой погребок.

Она рассказывала о своем предстоящем отъезде, и тут он почувствовал, что ему будет недоставать ее.

— Ну так поехали вместе, — без обиняков сказала она.

— Вообще-то мне и впрямь безразлично, где я нахожусь.

Это предложение разогнало сгустившиеся было тучи. Далее последовало описание Берлина, тамошние перспективы, театры и тому подобное.

— Но, — вдруг возразил он, — тогда я далеко уеду от своих детей.

— Ваших детей, — повторила она, — ваших детей. Я часто о них думала. Скажите, у вас нет случайно их фотографий? Я бы с удовольствием на них посмотрела.

Фотографии у него и впрямь были при себе, и, когда она повторила свою просьбу, он их показал. Девочки занимали ее куда меньше, но, едва увидев восьмилетнего белокурого мальчугана с прямым, повелительным взглядом, она пришла в восторг:

— Какое чудесное личико! Разве это не великое счастье иметь такого ребенка?

— Сегодня иметь, а завтра потерять!..

Она еще раз вгляделась в портрет, сравнила мальчика с отцом, пристально его разглядывая, так что он невольно испытал стыд, который не может не испытывать мужчина, когда женщина говорит то, что должен говорить он.

— Это вы, — сказала она, — и в то же время это не вы.

Он не стал выяснять, что она имела в виду, и тогда она попросила разрешения оставить этот портрет у себя.

Разговор продолжился, речь снова зашла о поездке, но она стала какая-то рассеянная и не отрывала глаз от фотографии.

Он никак не мог понять, что сейчас происходит у нее в душе, но чувствовал, что она ведет какую-то борьбу с собой и стоит на пороге нового решения. Одновременно он ощущал, как целая сеть тонких корешков протягивается от нее к нему и оплетает его; явно близилось нечто роковое. Ему стало как-то не по себе, захотелось вернуться в отвергнутый им круг друзей-мужчин, и тогда он попросил освободить его от данного ранее обещания никогда больше не наведываться в кафе.

— Неужели вас снова влечет назад, вниз? — спросила она материнским голосом. — Подумайте хотя бы о своем сыне.

Они пошли дальше, молча пошли в темный, но освещенный звездами вечер. Он предложил ей руку, он впервые предложил ей руку. Ветер рвал пелерину его пальто и бил ее по лицу.

— Вот о чем я мечтала раньше, — заметила она. Но он не ответил.

Когда они подошли к двери ее дома, она взяла его за руки, заглянула ему в глаза и промолвила:

— Не ходите туда, пожалуйста, не ходите к своим приятелям.

После чего опустила вуаль и, прежде чем он успел догадаться о ее намерениях, запечатлела поцелуй на его губах, не поднимая при этом вуали. Когда же он простер руки, чтобы заключить ее в объятия, она была уже за дверью, дверь с шумом захлопнулась, а он стоял как потерянный и решительно не мог уразуметь, что же здесь такое происходит. Потом мелькнула мысль: она меня любит! Она вовсе не играла со мной! Но надо же, какая дерзость! Хотя нет, она ведь опустила вуаль. Значит, она устыдилась своего поступка и убежала! Очень оригинально, но при чем же тут стыдливость? Да, другие страны, другие нравы!

Однако для мужчины все-таки унизительно, что первый поцелуй не вырван им, а получен. Хотя, с другой стороны, он не рискнул бы подвергать себя опасности схлопотать пощечину либо вызвать насмешку… Хорошо, что это случилось, теперь у него есть уверенность, а уверенность дорогого стоит.

Выходит, она его любит! Быть любимым — значит сказать себе: не так уж я и плох, если сыскался кто-то, кто считает, что я хороший человек! Это пробудило в нем веру в себя, надежду, он снова ощутил себя молодым, готовым еще раз пережить весну своей жизни. Стало быть, он сумел показать свои хорошие стороны. Привычка подавлять в себе дурное привела к расцвету хорошего, в этом и таилась облагораживающая сила любви, настоящей любви, а не какого-то притворства. Взяв на себя роль благородного рыцаря, человек вполне мог сжиться с этой ролью, так что она становилась его второй натурой. А поскольку это чувство проснулось благодаря то ли личной симпатии, то ли дружеским чувствам, оно оказалось вполне искренним. То обстоятельство, что он лишь потом разглядел всю ее красоту, что он был очарован ею как женщиной, лишь подтверждало его ощущение, что все идет должным образом, что не одна лишь соблазнительная внешность свела его с ума. Правда, он сознавал ее недостатки, но смотрел на них сквозь пальцы, ибо такую обязанность налагала на него любовь, ибо это был пробный камень любви, ведь без готовности закрыть на все глаза любви ждать нечего.

* * *

Он отправился домой и написал письмо, которое и следовало написать. Письмо кончалось такими словами: «И вот мужчина опускает голову на ваши колени в знак того, что ваша доброта одолела то недоброе, которое в нем было, но не вздумайте злоупотребить своей властью, ибо тогда уделом вашим станет судьба, обычная для всех тиранов».

На другое утро он отправил письмо с рассыльным.

Ильмаринен, его финский друг, с таинственным видом возник у изголовья его постели.

— Ну, — спросил Ильмаринен, — ты опять за старое?

— Похоже на то.

— А ты не слишком рискуешь?

— Рискую в крайнем случае стать несчастным, но ведь я и без того несчастен.

— Конечно, конечно.

— Какая-никакая, а перемена, все равно эту одинокую жизнь нельзя назвать жизнью.

Тем временем вместо ответа на письмо пришла телеграмма с предложением встретиться вечером, в присутствии редактора, который может быть ему весьма полезным.

Он ответил телеграммой же: «Не приду, пока не получу ответа на свое письмо».

Очередная телеграмма, где его просят подождать ответа до завтрашнего утра.

Он счел всю эту суету весьма бессмысленной, но на свиданье все же пошел. Она держала себя так, будто ничего не случилось. Ужинали, говорили о разных делах. Редактор оказался женатым господином, весьма приятным и никак не похожим на поклонника.

Но этим вечером она показалась ему непривлекательной: одета небрежно, пальцы в чернилах, а тон речей настолько деловой, что она предстала перед ним в самом невыгодном свете.

Он немало повидал в жизни, он встречал немало странных людей, но с такими ему сталкиваться еще не приходилось.

Домой он ушел с чувством превеликого облегчения, приняв твердое решение не следовать за этой особой в Берлин и не связывать более тесно свою судьбу с ее судьбой.

На другое утро от нее пришло ответное письмо, лишь укрепившее его в принятом накануне решении отступиться.

Она писала, что принадлежит к числу женщин, неспособных любить (Интересно, что это за женщины такие? Все сплошь литературщина, подумал он.) Он полагал, что уж сам-то любит ее, хотя в действительности был всего лишь влюблен в свое чувство… (Сдается мне, это Александр Дюма-сын!) Однако она просила разрешения навсегда остаться его другом и предлагала встретиться сегодня же.

Он ответил словами прощанья и благодарности.

Тут разразился бурный поток телеграмм и писем с нарочным, после чего, уже ближе к вечеру, заявился слуга и доложил, что внизу, в карете, его ждет какая-то дама.

Сперва он просто хотел отказаться и не выходить, но, поджидая ее у себя в комнате, он лишь укрепил бы связь между ними. Поэтому он решил все-таки сойти вниз, сел к ней в карету, где без всяких раздумий и разговоров, как бы ненароком, губы их встретились в поцелуе.

А уж после этого завязался бурный разговор, весьма напоминавший ссору.

Она требовала, чтобы он ехал вместе с ней, причем этой же ночью, но он наотрез отказался, потому что, если они столь откровенно будут вместе, на следующее утро все газеты сообщат о «похищении», а на это у него не хватит духу, как из-за ее родителей, так и из-за его детей. Он во многом зависит от помощи других людей, и если он прослывет среди них авантюристом, то ни на какую помощь больше рассчитывать не придется.

— Значит, вы меня не любите!

— Ах малышка, ты снова о том же!

И он невольно засмеялся. Они покинули карету и продолжили свою перебранку на зеленой улочке, сбегавшей к морю. Порой он обнимал девушку и поцелуем прерывал ее речь.

— Я вижу, что вы безумны, но я и сам почти сумасшедший, и со мной вы далеко не зайдете.

— Тогда я прыгну в море!

— Замечательно! А я прыгну следом, я умею плавать.

Наконец-то ему удалось ее рассмешить, и тогда они пошли в кафе, дабы прийти к окончательному соглашению.

Теперь сила была на его стороне, и он обходился с ней, как с маленькой девочкой, и вот что странно: когда он отвел ей эту роль, она охотно ее приняла и продолжала ее играть.

Интересно, а любили эти два человека друг друга или нет? Наверняка любили, недаром он прекрасно понимал, что связан теперь по рукам и ногам, а она, со своей стороны, после всего, что произошло, написала письмо матери, где признавалась в своей любви, только чтобы, ради Бога, он не узнал ничего об этом, иначе она станет рабой.

Слово за слово, они приняли следующее решение: она поедет одна, и они ничего друг другу не обещают, но будут переписываться, посмотрят, не выйдет ли встретиться летом, и, едва он займет более весомое положение, можно будет подумать о помолвке и свадьбе.

На том они и расстались, расстались, чтобы долгое время не видеться.

* * *

Потом он направился в кафе, ему хотелось вновь стать самим собой в кругу друзей, ибо за время многомесячной изоляции подле этой женщины он совершенно оторвался от своей среды, потерял почву под ногами, выстроил свою жизнь на шатком основании, словно молоденькая девушка, которую страсть превратила в зрелую женщину. Последний взрыв ярости показал ему, что перед ним фурия, которая надеется принудить его к слепому повиновению, ее лицо принимало самые разные выражения — от широкой ухмылки Полишинеля до оскала кошки, которая вознамерилась показать свои острые коготки.

Едва переступив порог кафе, он облегченно вздохнул с таким чувством, словно оставил позади нечто гнетущее, оставил, счастливо преодолел и завершил.

В кафе он застал шведа, который, вероятно приняв за чистую монету помолвку норвежца, привел туда свою даму. Дама эта была высокая и костлявая шведка, словно исхудавшая после тяжелой болезни. В голосе у нее звучали тревога и отчаяние, да и сам голос был какой-то замедленный, а глаза поблекшие.

Будучи художницей, хоть и не составившей себе имени, она была, что называется, вполне «независима», хотя и не свободна от тщеславного женского желания всегда появляться на людях в сопровождении мужчин, которых она якобы завоевала.

Норвежец уже давно занимал ее мысли, вот и теперь, когда они встретились, он показался ей каким-то обновленным, полным неожиданностей, пылающим огнем новой страсти.

За полчаса дама ни словом не перемолвилась со своим прежним другом, не слушала, что он говорит, а когда она под конец ему нагрубила, он встал из-за стола и спросил, пойдет ли она с ним.

— Можешь идти один, — отвечала она. И он ушел.

Словом, менее чем за полчаса она порвала со своим старым другом и завязала отношения с норвежцем, который всего лишь полтора часа назад целовал на прощанье свою невесту.

Как это могло случиться? — спрашивал он у самого себя, но времени на размышления у него не было. Преимущество шведки состояло в том, что она совершенно его понимала, и он смог наконец выговориться после долгого пребывания в заключении; стоило ему лишь высказать намек, как она уже его понимала, она жадно впитывала поток его слов, она следовала за изгибами его мысли и получала ответ на множество вопросов, которые давно ее занимали.

Но она была нехороша собой и скверно одета, так что порой он даже испытывал стыд при мысли, что его могут счесть поклонником этой женщины. И тут вдруг его охватило глубокое сострадание к ней, каковое она не замедлила воспринять как покорность.

Они пошли бродить по городу, от одного кафе к другому, и разговаривали без умолку. Порой он испытывал угрызения совести, а порой она вызывала в нем отвращение за то, что проявила такую жестокость по отношению к своему прежнему другу. Они сошлись в своем вероломстве, что-то роковое заставило их обоих в этот вечер поступить коварно. Она с самого начала спросила про его помолвку, а он отвечал, сперва уклончиво, но, поскольку она выспрашивала и выспрашивала с дружеским участием, он взял да и выложил ей все как есть. Начав говорить о своей любви, он разгорячился, она же, разгорячившись в ответ, заслонила своим блеском ту, «другую». Образы обеих совместились, и то, что, казалось бы, должно разделять их — женщина, которой не было рядом, — лишь сильней притягивало их друг к другу.

* * *

На другой день они снова встретились, и она неустанно возвращалась к прежней теме — к его невесте. Но сегодня она больше была склонна анализировать, истолковывать и начала вслух выражать сомнение в его предстоящем счастье. Но вела себя при этом весьма осторожно, сдержанно, она просто упражнялась в объективном психологическом анализе. Она умела вовремя взять обратно какое-нибудь слишком грубое слово, чтобы не оттолкнуть его.

На беду, он как раз к полудню получил письмо от своей возлюбленной — ответ на его страстное прощальное письмо. Она писала исключительно о делах, подавала высокопарные добрые советы, иными словами, проявляла педантичную узость взглядов — и ни малейших признаков того, чего можно ждать в письме молодой девушки. Это вызвало у него неприятное чувство и испортило настроение. Причем до такой степени испортило, что, встретив свою новую приятельницу, он с безграничной жаждой разрушения принялся изучать под микроскопом ту, другую. И шведка, наделенная женским знанием женских тайностей, тоже не постеснялась давать самое обидное толкование всем мелким деталям, о которых он ей рассказывал. Короче, он бросил волчице своего агнца, и та принялась разрывать его на куски, в то время как он равнодушно наблюдал за происходящим.

* * *

В начале апреля, то есть три недели спустя после описываемых событий, наш норвежец сидел в послеобеденную пору в кафе с Лаис — так ее называли с тех пор, как она, ничего в общем собой не представляя, сделалась всеобщей приятельницей.

Норвежец сидел с отсутствующим видом и, как обычно, — «готовый ко всему». Сохранять помолвку исключительно с помощью переписки оказалось делом трудным и стало еще трудней после того, как слухи о случившемся дошли до ее отца и повергли того в полное отчаяние. Дело в том что отец у нее был статский советник, проживал в Оденсе, а когда наезжал в столицу, то бывал принят при дворе, «имел дюжину орденов» и готов был скорее застрелиться, нежели стать тестем отъявленного нигилиста. Чтобы положить конец этой связи, старец продиктовал свою волю, которую конечно же было невозможно исполнить. Заключалась эта воля в том, что для начала все долги должны быть уплачены, а жених иметь гарантию твердого дохода. Но поскольку у драматурга не может быть гарантированных доходов, ибо он живет единственно благосклонностью публики, жених счел свою кандидатуру отвергнутой, а себя свободным, каким он, собственно говоря, и был. Но эта унизительная переписка по финансовым вопросам ослабила его чувство, ибо любовные письма, испещренные цифрами, поистине материнскими советами, практическими рекомендациями касательно разных издателей и тому подобным, отнюдь не подбадривали литературного пирата. И когда переписка пошла на убыль, он снова начал считать себя совершенно свободным человеком. Лаис с присущим ей тщеславием приписывала себе заслугу в этом разрыве, для чего у нее, впрочем, не было никаких оснований. Счастливое для его дальнейшей жизни обстоятельство произошло несколько дней спустя. С севера приехал приятель Лаис и на правах старого поклонника принялся активно за ней ухаживать, поэтому она даже и не заметила охлаждение норвежца.

Чтобы воздать почести вновь прибывшему, она в последние дни устраивала прием за приемом, отчего все пребывали в состоянии полного разброда, когда душа словно распадается на части, порождая бесцельные мысли.

Лаис, которая помешалась на не столь уж и необычном убеждении, что перед ней решительно никто не может устоять, и охотно давала понять, что все ее нынешние друзья мужского пола — это суть отвергнутые ею любовники, даже в тех случаях, когда на деле отвергнута была именно она, желала теперь продемонстрировать вновь прибывшему другу, что сама она вполне пристроена, и начала выхваляться своим норвежцем.

Поскольку в нем уже давно тлела ненависть к ней, вызванная ее дурацким поведением, он решил воспользоваться случаем, чтобы прилично откланяться, не став при этом ее врагом, иными словами, сделать это так, чтобы ни он, ни она не выглядели отвергнутыми.

Под каким-то вымышленным предлогом, а может быть, понимая, чт́о ему предстоит, он распрощался и хотел покинуть эту парочку. Лаис, однако, требовала, чтобы он не уходил, явно желая оставить его в полном одиночестве, когда она сама уйдет с другим. Но тут она просчиталась, и с великодушным жестом в адрес ее прежнего друга он ушел, сказав на прощанье:

— Ну, не буду вам мешать.

Выйдя на улицу, он почувствовал какое-то беспокойство, как если бы бросал нерешенное дело, а впереди ему предстоит нечто неожиданное. Ему чудилось, будто он слышит хриплый голос оставленной подруги. Дело в том, что Лаис говорила, почти не разжимая губ, и, когда говорила, напоминала змею, звуки же она издавала горловые, а горло у нее всегда было заложено из-за бессонных ночей, крепких напитков и курения. Подобные голоса у женщин он называл «пропитые», ибо они напоминали о ночных попойках и последствиях оных.

Вот такова она, дружба с женщинами: она кончается или любовью, или ненавистью, как, впрочем, и сама любовь.

Когда он воротился в отель, слуга вручил ему местную телеграмму.

— Вот почему меня так влекло домой, — сказал он, ибо по личному опыту верил в телепатию. Причем верил до такой степени, что, когда в каком-нибудь обществе хотели послать за кем-то отсутствующим, спрашивал серьезно:

— Может, вызовем его телепатией?

Распечатывая телеграмму, он полагал, что уже знает ее содержание, а прочтя, решил, что читал ее ранее. Поэтому он и не удивился. Телеграмма была следующего содержания: «Я уже здесь. Ищи меня у доктора N, есть важные новости».

Он постоял минуты две, чтобы принять решение.

Когда пришел слуга, он попросил его позвонить этому доктору N, женатому человеку с безупречной репутацией.

Доктор незамедлительно явился и сразу все понял.

— Значит, ты не думаешь отступать?

— Нет, но мне надо собраться с мыслями, а для начала поспать часов двенадцать, потому что нервы у меня совсем расшатались. Сейчас я отправлю телеграмму, что я нездоров. Она, конечно, не поверит и заявится сама. Поэтому я и прошу тебя подождать с полчасика.

Телеграмма была отправлена, и ровно через полчаса в коридоре действительно послышались шаги.

Вошла она. На ней было черное платье, и поначалу держалась она недоверчиво. Но возможность на месте посоветоваться с врачом придала ей уверенности, чему она порадовалась.

Она пообещала прийти и завтра вместе с доктором, после чего ушла, успев, однако, украдкой запечатлеть поцелуй на руке у болящего.

— Не играй с чувствами, — сказал доктор, который остался с ним. — Эта женщина любит тебя, а ты любишь ее.

* * *

Весь долгий вечер он пролежал в одиночестве, пытаясь разобраться в этой путанице. Это ж надо, какие дебри таятся в душе человеческой! Попробуй разберись. От ненависти к презрению через благоговение и почтительность, и снова обратно, потом прыжок в сторону, после чего опять два шага вперед. Злое и доброе, высокое и низкое, неверность рядом с любовью до гроба, поцелуи и побои, оскорбительные упреки и беспредельное восхищение.

Со своим знанием души человеческой он на основе немногих своих принципов сделал следующий вывод: никогда не подводить итогов, никогда не возвращаться, а просто наматывать все на ус. И если она в начале их знакомства любила возвращаться к сказанному им накануне, он всегда останавливал ее словами: «Не возвращайся, не возвращайся, лучше наматывай себе на ус! Люди так много говорят, но почти все сказанное — это сплошная импровизация. У меня нет взглядов, у меня есть лишь экспромты, а жизнь стала бы куда как однообразна, если бы люди каждый день говорили и думали одно и то же. Все должно быть внове; вся жизнь — это не более чем поэма, гораздо веселей пролететь над трясиной, нежели залезть в нее обеими ногами, чтобы нащупать твердую почву, которой, может, под ней и нет».

Очевидно, это в какой-то степени отвечало ее собственным представлениям о жизни, поскольку она тотчас проявила готовность принять предложенную ей роль; теперь они всякий раз находили друг друга обновленными, полными сюрпризов и не могли при этом до конца принимать друг друга всерьез, разве что когда между ними возникал спор и один, высказывая мысли другого, обрушивался на свои же размышления, высказанные ранее, после чего оба весело смеялись над собственной глупостью.

Поэтому они никогда не понимали друг друга до конца, так что в моменты поистине серьезные могли воскликнуть одновременно: «Да кто ты такой? Что ты, собственно, собой представляешь?» — и ни один не знал, как на это ответить.

Теперь, засыпая, он думал: «Я не буду принимать никакого решения, ибо ни разу еще не видел, чтобы оно принесло хоть какой-нибудь результат. Пусть все идет своим чередом, как было до сих пор».

* * *

На другое утро она пришла к нему одна, не дожидаясь доктора. Выражение лица у нее было весьма глубокомысленное, словно она хорошо знает, чем он болен, но не собирается думать о таких пустяках. Из принесенной корзинки она извлекла пучок прутиков.

— Это что же такое?

— Это пасхальные веточки. Ведь сегодня Страстная пятница.

И она положила пучок на кровать, поближе к его ногам, а затем украсила всю постель распустившимися веточками.

Она расхаживала по комнате, возилась, приводила все в порядок, рассматривала результаты своих трудов, после чего опустилась в удобное кресло.

— Ну а где же твоя большая новость?

— Изволь: нам пора обручиться, как о том уже сообщили газеты.

— Неужели газеты? Ну а что твой старик?

— Отец смирился с неизбежным, хотя, конечно, не испытывает особой радости. А разве ты теперь не должен меня поздравить?

— Нет, сперва ты меня, потому что я старше.

— И глупее.

— Честь имею поздравить. Как же не поздравить такого мужчину.

Так они дурачились и мало-помалу дошли до раздела «Планы на будущее». Он диктовал, она записывала. Да, и еще множество пьес, принятых к постановке… Тысяча!

— Ну, отбрось тридцать процентов на ошибки, — сказала она.

— Какие там тридцать! Я рассчитываю на девяносто, а то и на все сто.

— Да уймись же ты! Это дело серьезное. — И они снова залились веселым хохотом.

Божественное легкомыслие! Глядеть сверху вниз на серьезные стороны жизни, словно их можно устранить простым дуновением. Беззаботность поэта, который относится к экономике как к поэзии.

«Можно ли одолеть жизненные невзгоды, если принимать их всерьез? Да принимай я все это всерьез, мне бы осталось только сидеть и плакать, к чему у меня нет ни малейшей охоты».

Подошло время обеда. Она накрыла стол перед его диваном и принялась его кормить, однако на вино поскупилась.

— Довольно ты пил. И еще пообещай мне никогда больше не ходить в кафе, по крайней мере никогда с Таис!

— С Лаис, — поправил он, покраснев. — Ты и это знаешь?

— Wer drei und zwanzig Jahre alt ist, der weiss alles[45].

Довольный тем, что с опасной темой покончено, он пообещал никогда больше не ходить в кафе и сдержал слово, ибо это была единственная возможность загладить свое недостойное поведение.

* * *

Они были уже помолвлены, и только она составляла теперь его общество, тогда как сама продолжала бывать у своих знакомых, посещать театры и тому подобное, чего требовали от нее обязанности корреспондента. В неизбежной борьбе за власть она обладала тем преимуществом, что у нее был здесь сложившийся круг общения, где она черпала моральную поддержку и новые стимулы, он же был предоставлен самому себе и жил за счет прежних наблюдений. В сущности, они жили как товарищи по совместным играм, потому что ему никогда не доводилось читать то, что она писала в газетах, она же, со своей стороны, читала все, что вышло из-под его пера, но не могла высказаться по этому поводу и соответственно не пыталась. В их общении совершенно не чувствовалось, что он уже состоявшийся и признанный автор, тогда как она всего лишь молодой литературный и театральный критик, поскольку он как мужчина и она как женщина теперь стали равны, их считали будущими супругами, а это ставило его на одну доску с ней, не выше и не ниже.

Поскольку отныне он общался лишь с ней, ему порой чудилось, будто он пребывает в плену, от всего изолирован, находится в полной ее власти, ибо, надумай он порвать с ней сейчас, ему грозило бы полное одиночество, раз уж он отдалился от прежних друзей и возненавидел разгульную жизнь. Вдобавок он чувствовал себя настолько тесно сросшимся с этой женщиной, что разлука с ней означала бы его погибель. Невзирая на всю свою любовь, она не умела скрыть уверенности в том, что считает его находящимся всецело в ее власти, а порой даже и демонстрировала это весьма наглядно. Но тут он взрывался, как может взорваться лев, запертый в клетку, он уходил из дому, отыскивал прежних друзей, хоть и чувствовал себя неуютно среди них, а вдобавок испытывал угрызения совести из-за своей неверности. В этих случаях она полдня гневалась, а потом приползала к нему на коленях и вымаливала прощение.

— По сути, — так однажды высказался он, — мы ненавидим друг друга именно потому, что любим. Мы боимся утратить свою личность из-за взаимопоглощающего воздействия любви, потому-то нам и необходимо время от времени пускаться в загул, чтобы лишний раз удостовериться, что я — это не ты, а ты — не я.

Она сочла его слова вполне справедливыми, но это не помогло подавить ее мятежный дух и прекратить борьбу за самоутверждение. Она любила его, как женщина может любить мужчину, она находила его красивым, хотя на самом деле он был отнюдь не красив. Он, со своей стороны, не искал ни уважения, ни восторга, а хотел всего лишь спокойного доверия и дружеского отношения, она же была игривой и жизнерадостной, мягкой и грациозной, не будучи притом раздражительной.

Когда он порой задумывался о множестве человеческих типов, которые ему доводилось наблюдать в ней в первые дни их знакомства, его охватывало изумление при мысли, что одна и та же женщина способна быть столь многоликой. Литературно независимая дама с бойким язычком а-ля мадам де Сталь бесследно исчезла, популярная светская дама с претензиями, трагическая Сафо и представительница fin de siècle[46], наделенная кокетством и юмором висельницы на эшафоте, сгинули без следа. Она поняла, насколько непритязателен он сам, и сделалась точно такой же.

В апреле окончательно наступила весна. Жизнь его тем временем налаживалась: пьесы были приняты к постановке, роман продан за весьма значительную сумму, а одну из его пьес и вовсе поставили в Париже.

Кругами расходились слухи о том, что они теперь вообще проживают вместе. Но это была неправда. Обитавшие в Оденсе родители крайне взволновались и потребовали незамедлительной свадьбы.

— Ты что, хочешь сейчас жениться? — спрашивала она.

— Само собой, хочу!

На том и порешили.

Но тут возникли затруднения. Она принадлежала к католической вере и поэтому не имела права выйти за разведенного человека, покуда жива его первая жена. Была лишь одна возможность обойти это препятствие: обвенчаться в Англии. Так они и сделали. За свидетельницу у них была приехавшая специально для этого сестра. Та была замужем за известным артистом, сама писала и потому умела ценить талант, даже не осыпанный земными благами.

Итак, они отправились венчаться.

* * *

На просторном английском побережье стояло майское утро. Он бродил с нею по самой кромке, там, где скалы круто обрываются в море. Он хотел поговорить с нею кое о чем без свидетелей. Хотел, но не осмеливался, вот почему они стояли молча, глядя в голубую пустоту и отыскивая зацепку для взгляда.

Они прожили здесь уже шесть дней, но так до сих пор и не обвенчались, поскольку свидетельство о его разводе было по недосмотру составлено лишь спустя несколько месяцев после вынесенного решения и, стало быть, датировано так, что после развода еще не подошел к концу положенный срок. Произошел обмен телеграммами с властями; недопонимание и суета, отсрочки, сестра уже начинала терять терпение.

— Ты в меня веришь? — спрашивал он.

— Да, я верю в твою порядочность, но вообще-то ты невезучий.

— А твоя сестра?

— Ну что ей прикажешь думать? Она ведь тебя не знает, ей просто кажется, что все твои заверения касательно законности бумаг ничего не стоили.

— Она права, но только я не виноват. Что она намерена делать?

— Она хочет завтра утром вернуться домой, и я поеду с ней.

— Словом, нам надо разойтись, еще не поженившись, и вернуться к номерам в гостинице, трактирам, ночным кафе.

— Нет, только не это! — И, после небольшой паузы: — Давай бросимся в море!

Он крепко ее обнял.

— Ты когда-нибудь встречала мужчину с такой судьбой, как моя? Куда бы я ни пришел, я несу за собой пагубу и несчастье. Ты только подумай про своих родителей!

— Не говори так! Терпением мы одолеем и эту напасть!

— Чтобы тотчас угодить в очередную.

— Идем, я подую на все это!

И она дунула на облако, ими снова овладело божественное легкомыслие, и они вприпрыжку помчались домой, по прибрежным укреплениям и рытвинам.

Вечером наконец-то пришла долгожданная телеграмма, стало быть, венчание могло состояться уже на другое утро.

Оно и состоялось, сперва в канцелярии у бургомистра. И вдруг, когда они приносили клятву, невеста разразилась истерическим хохотом, способным обратить всю церемонию в фарс, а серьезный бургомистр решительно не понимал, как ему следует толковать такое, граничащее с безумием поведение невесты. И когда они вечером собрались у пастора, это меньше всего напоминало ликующий свадебный поезд. Кроме сестры свидетелями клятвы верности «перед Богом» выступили четыре абсолютно посторонних лоцмана.

* * *

Прошло две недели мая. Оба сидели перед домом и глядели, как стая перелетных птиц опустилась передохнуть у них в саду, прежде чем продолжить свой путь к северу.

— Какая тишина!

— А надолго ли?

— Еще на восемь дней. Вот уж не думала, что брак — это такое отличное дело.

— Пусть даже меня называли раньше женоненавистником, я всегда любил женщин, пусть даже меня и считали воплощением непостоянства, я всегда высоко ставил брак.

— Ты можешь теперь себе представить, что опять живешь в одиночестве?

— Нет, одна только мысль об этом меня убивает.

— А знаешь, я сейчас так счастлива, что мне даже становится страшно.

— Вот и со мной то же самое. Мне так и чудится, будто кто-то затаился и подкарауливает нас. Ее зовут Немезида, и она преследует не только преступных людей, но и счастливых тоже.

— Чего ты больше всего боишься?

— Что мы разлучимся!

— Но ведь это зависит только от нас.

— Ах, если бы! Но непокой приходит извне, с ветром, с росой, с жарким солнцем, с дождем. Попробуй-ка угадать, кто из нас был повинен в нашей последней ссоре.

— Да никто.

— Никто из нас двоих? Значит, кто-то третий. И зовется он недопонимание, если это можно так назвать, но мы оба находились в здравом уме и твердой памяти и были преисполнены понимания.

— Не пугай меня!

— Не стану. Просто будь готова к тому, что все это может повториться и что в конце концов мы начнем обвинять друг друга.

— Может, пойдем и попробуем писать? — предложила она.

— Не могу я писать.

— Да и я тоже, но мой редактор злится, что ничего не получал от меня вот уже два месяца.

— А у меня так и вовсе целый год не было в голове ни одной идеи. Чем это только кончится?

Получилось так, что они как бы нейтрализовали друг друга, и ни один из них ни на что больше не реагировал. Их совместное пребывание протекало теперь в тихом и блаженном молчании. А потребность находиться в обществе друг друга была столь велика, что один не мог выйти из дверей, прежде чем другой за ним последует.

Они попробовали оставаться в одиночестве — каждый у себя в комнате, чтобы работать, но всего через четверть часа в его дверь постучали.

— Знаешь, все это великолепно, но я стала совершенной идиоткой, — пожаловалась она.

— Ты, оказывается, тоже?

— Да! Я не могу больше ни читать, ни думать, ни писать, да и говорить, пожалуй, тоже.

— Это все от чрезмерного счастья. Надо нам общаться с другими людьми, не то мы оба станем идиотами!

Проблема заключалась в том, что теперь они даже разговаривать перестали. Судя по всему, они были до того едины во всех вопросах и мыслях, до того знали мысли другого, что обмениваться было решительно нечем. Одинаковые вкусы, одинаковые привычки, одинаковые недостатки, одинаковый легкий скепсис свели их вместе, и они просто сплавились, как сплавляются две частицы одного и того же металла.

Они утратили себя, утратили свою форму, они слились воедино. Но память о некоем самостоятельном существе, о собственной форме существования сохранялась, и война за освобождение была уже не за горами. Проснулось стремление индивидуума к самосохранению, и, когда каждый захотел вернуть свое, завязалось сражение за отдельные частицы.

— Ты почему это не пишешь? — спрашивал он.

— Я пробовала, но у меня получается только про тебя.

— Ну я ли, кто ли другой, все равно это может выйти неплохо.

— Ты полагаешь, что за душой у меня нет ничего своего?

— Ты слишком молода, чтобы иметь за душой что-то свое. Ты пока выражаешь других, так почему бы тебе и не выражать меня?

Ох, лучше бы ему не говорить этого, потому что его слова пробудили ее.

* * *

Пришел очередной номер газеты с заметкой о том, что как раз в эти дни в Лондоне подготовлен к печати одним издателем сборник его стихотворений.

— Может, съездим в Лондон? — спросила она.

— С удовольствием, хотя, по правде говоря, я не слишком верю подобным заметкам, мне уже часто доводилось их читать. При всем при том получится презанятная поездка, которая вполне может окупиться.

Решение о поездке было принято и осуществлено. Они наблюдали, как уходит из глаз маленький остров, с той же радостью, как в свое время наблюдали его появление из тумана.

В Дувре им пришлось заночевать в отеле.

Возвратясь с прогулки, он увидел, что его жена запечатывает шесть одинаковых конвертов.

— Это что у тебя такое? — спросил он.

— Это твоя американская поездка, которую я рассылаю в известные датские газеты.

— Но ведь ее нельзя делить на части. Ты же знаешь, что это единое целое. Ты хоть читала ее?

— Нет. Я просто перелистала. А это может принести какие-то деньги.

— Никаких денег это не принесет, потому что никто не захочет это печатать, да и вся работа представляет ценность только в целом виде.

Однако она не обратила внимания на его слова.

— Пошли теперь на почту, — сказала она повелительным тоном.

Разумеется, она хотела как лучше, но все-таки поступала неумно, и, хотя прежний опыт научил его, сколь рискованно внимать ее советам, он не стал возражать и пошел вместе с ней.

На лестнице выяснилось, что она прихрамывает, потому что купила слишком тесные туфли, да вдобавок на слишком высоких каблуках, какие в то время носили лишь кокотки.

Когда они вышли на улицу, она поспешно устремилась в сторону почты, а он последовал за ней. Глядя на эту маленькую фигурку, увешанную кучей пакетов, которые она непременно желала нести сама, на прихрамывающую из-за покосившихся каблуков походку, он испытал приступ отвращения.

Первый раз за все время он смог разглядывать ее сзади и невольно подумал про лесную ведьму, которая, если смотреть спереди, казалась юной красавицей, а если сзади — уродливой каргой.

Но его тотчас охватило раскаяние и недовольство собой и своими мыслями: в такую лютую жару эта женщина тащила тяжелый груз, мало того, она сперва написала шесть длинных писем шести редакторам — и все это ради него. Да еще и хромает! Но эта ее бесцеремонная манера обходиться с его работой, резать на части его рукопись, даже не прочитав ее, разделывать литературное произведение как мясник тушу…

Новый приступ отвращения… потом раскаяние, перемешанное с необъяснимой болью, которую испытывает мужчина, когда видит, как безобразна его возлюбленная, как плохо она одета, какой имеет жалкий или смешной вид.

Прохожие на нее оглядывались, особенно, когда ветер раздувал ее легкую накидку, напоминающую утреннее дезабилье, тогда накидка походила на воздушный шар и уродовала ее красивую фигуру.

Он поспешил догнать ее, чтобы взять пакеты, но она лишь отмахнулась и снова поспешила дальше, довольная и неустрашимая.

Выйдя из дверей почтового отделения, она изъявила желание сходить в обувную лавку и купить себе там туфли размером побольше. Он пошел с ней. Процедура затянулась, поэтому она попросила его выйти и подождать ее за дверью. Когда она наконец вышла и они двинулись по улице, поначалу казалось, будто теперь все в порядке, но вскоре выяснилось, что и новые туфли ей жмут.

— Ты только подумай, что это за сапожник!

— Но ведь не нарочно же он сделал тесные туфли специально для тебя. Там, верно, были и другие, побольше.

Не слишком удачное начало для беседы. И когда они присели в кафе за столиком, молчание уже казалось зловещим. Они сидели друг против друга, не глядеть друг на друга они не могли, но старались не встречаться взглядами, а когда это все-таки происходило, они поспешно отводили глаза.

— Наверно, ты был бы рад очутиться в Копенгагене, среди своих друзей, — промолвила она. И угадала.

Да, она была права, но, если б он смог на мгновение перенестись туда, его бы тотчас потянуло обратно.

Нервное напряжение росло, в глазах начали сверкать искры, но, будучи женщиной умной, она понимала, что в этом никто из них не виноват.

— Иди, погуляй, — сказала она, — нам надо ненадолго расстаться, и ты увидишь, что все сразу уладится.

Он был с ней совершенно согласен, и потому они расстались без гнева.

Прогуливаясь по набережной, он почувствовал, как нервы у него успокаиваются и все приходит в порядок. Он снова обрел себя, как нечто завершенное, он более не рассылал лучи во все стороны, а сконцентрировался в себе самом. Эти симптомы были ему более чем хорошо известны. Они ровным счетом ничего не значили, они противостояли всем попыткам дать им хоть какое-то объяснение, и этот постоянный феномен, без сомнения, походил на другие феномены в других сферах, хоть и другого происхождения.

Испытывая тем временем своеобразное удовольствие от того, что ее нет рядом, он дал волю мысли о том, что продолжительная независимость от нее должна привести к еще более положительным результатам, а когда он спустился на пристань к пароходному причалу, его словно молнией поразила мысль: «Вот сесть бы мне сейчас на пароход, я бы уже через два дня оказался в Копенгагене».

Он сел, заказал кружку пива, закурил сигарету и принялся беседовать сам с собой.

— Если поехать в Лондон, — рассуждал он, — у нее окажется то преимущество, что она владеет английским. Меня будут повсюду таскать за собой как глухонемого, потом я буду сидеть дурак дураком среди своих литературных друзей и наблюдать, как она всех их сразу же покорит. Какая мне в том радость?! Уже сама ее попытка протежировать мне в датских газетах унизительна для меня.

Можно подумать, что он воспользовался ее услугой…

Но, разбираясь с самим собой, он вдруг решил не продолжать, ибо сознавал, что если начнешь оценивать и анализировать, то «кто устоит»? Более того, он знал, что не надо никому глядеть в спину, никого осуждать за глаза. Им тотчас овладело чувство одиночества, сознание, что он был коварным и неблагодарным по отношению к этой женщине. Его потянуло обратно к ней; он встал и торопливо зашагал в отель. Когда же он пришел туда, несколько взбудораженный и слегка растроганный, его встретила сопровождаемая звучным смехом веселая ария садовника. В шелковом платье, она лежала на софе, свернувшись клубком, как ангорская кошка, ела конфеты и одновременно нюхала флакончик с духами.

И тут они посмеялись надо всем, словно увидели на улице что-то смешное, хоть и не касавшееся их лично.

* * *

Теперь они оба сидели в лондонском «Пимлико», с той стороны Вестминстерского аббатства, что смотрит на Челси. Один визит они сделали, и на этом можно было остановиться. Все знакомые разъехались кто куда, театры были закрыты, в городе стояла поистине африканская жара, так что душа стремилась покинуть свою оболочку, чтобы поискать прохладу где-нибудь высоко-высоко, и все буквально умирали с раннего утра до позднего вечера.

Подступающая нужда принудила его наконец-то, хоть и безо всякой охоты, сесть за письменный стол. Но, обдумав все свои впечатления, он взялся за тему, которая, вообще-то говоря, была для него запретной. Он сделал над собой усилие, он пренебрег всеми соображениями и приступил к работе.

— Все, я начал писать! — с торжеством в голосе поведал он. — Теперь мы спасены!

Вошла жена и посмотрела, как заполняется буквами первая страница.

Спустя час она вошла снова, но к этому времени он уже лежал на кушетке и причитал:

— Я не могу! Мы погибнем!

Она вышла, не проронив ни слова, и, когда она захлопнула за собой дверь, он заперся изнутри. Потом он достал из своего чемодана зеленую полотняную папку, где хранилось множество страниц, испещренных датами. Среди его друзей эта рукопись была весьма известна под названием «Страшный суд».

По сути, это была историческая работа, где он с новой, совершенно неожиданной точки зрения рассматривал мировую историю как одну из естественных наук. Задуманный и спланированный труд, который конечно же никогда не будет опубликован, скорей всего, не будет и уж наверняка не принесет денег.

Проработав несколько часов, он почувствовал обычное беспокойство из-за того, что давно не видел свое второе «я», и потому отправился на поиски.

Она сидела и читала книгу, которую попыталась спрятать при его появлении. По странному выражению ее лица он понял, что в их жизни случилось что-то роковое.

— Ты что читаешь? — спросил он.

— Твою последнюю книгу, — ответила она с какой-то странной интонацией.

— Значит, она вышла? Не читай, не надо, она вся пропитана ядом.

Это было более чем откровенное описание его первого брака, написанное в целях самозащиты и похожее на завещание, поскольку, завершив работу над этой повестью, он намеревался лишить себя жизни. Несколько лет рукопись пролежала в запечатанном виде у одного из родственников, он же никогда не собирался ее публиковать. Но этой весной, под гнетом обстоятельств и после того как его подвергли несправедливой критике в газетах и разговорах, он продал рукопись одному издателю.

Теперь книга вышла и попала именно в те руки, в которые ей бы никогда не следовало попадать. Сперва он просто хотел отобрать у нее книгу, но потом отказался от этой мысли. Как случилось, пусть так и остается.

Затем, сохраняя спокойствие, словно ему только что довелось быть свидетелем собственной казни, которую нельзя приостановить, он покинул комнату.

За обедом он наблюдал неслыханные перемены, произошедшие с его женой. В лице у нее появилось что-то новое; она то и дело бросала на него пристальный взгляд, словно сравнивала его с тем человеком, о котором узнала из книги. То обстоятельство, что его страдания могут не вызвать у нее сочувствия, он воспринимал как непреложный факт, ибо женщины всегда принимают сторону представительниц своего пола. Но вот чего он не мог предвидеть: она начала узнавать себя самое в некоторых чертах своей предшественницы. Возможно, единственный, так до сих пор и не получивший ответа вопрос, который старательно избегают все супруги, — это женский вопрос. Конечно же она поняла, каких взглядов придерживается ее муж на противоположный пол, причем взгляды эти были изложены со столь жестокой откровенностью, что не могли не нанести ей смертельное оскорбление.

Она не проронила ни единого слова, но он прочел на ее лице, что отныне ему не знавать покоя. Что эта женщина не успокоится, пока не нанесет сокрушительный удар по его чести и не сократит тем самым его жизнь. Этому он мог противопоставить лишь одно: быть готовым ко всему, до последней возможности все сносить и, наконец, когда все средства будут испробованы, уйти, предоставив ей в полном одиночестве заниматься самоедством за недостатком иной пищи для своей ненависти.

* * *

На другой день она снесла яйцо, внутри которого оказался василиск. Тщетно пытаясь придать лицу выражение полнейшей невинности, она сказала, что, коль скоро он не может больше работать, им придется сократить свои потребности.

— Хорошо! — ответил он.

Для начала они ограничились одной комнатой.

Это исключало для него возможность побыть одному, собраться с мыслями. Он был обречен сидеть взаперти в одной клетке со своей мучительницей, не распоряжаться своими мыслями и желаниями, а главное — не работать больше над своим «Страшным судом».

— Ты ведь все равно не можешь работать, — заметила она.

За обедом перед ним поставили тарелку с мясом и положили кусок хлеба.

— Ты ведь не любишь супа, — сказала она, — а горячая пища в такую жару наверняка покажется невкусной.

Затем она села напротив и принялась его разглядывать.

— А ты разве не будешь есть? — спросил он.

— Нет, я не голодна, — ответила она, продолжая его разглядывать.

Тут он встал, взял свою шляпу и направился к выходу.

— Хочешь прогуляться? — спросила она. — Тогда и я с тобой пойду, чтоб ни одному из нас не оставаться в одиночестве.

Он двинулся вперед большими шагами, она последовала за ним. Чтобы верней ее помучить, он шел по солнечной стороне, вдоль белой стены, где жара стояла совсем уж невыносимая, а отраженный свет резал глаза. Потом он потащил ее в Челси, где не было вообще ни единого дома, который мог бы дать тень. Но она по-прежнему следовала за ним, словно злой дух.

Когда они спустились к реке, у него мелькнула мысль, а не бросить ли ее в воду, но он не стал этого делать. Он спустился к берегу, где поднимала паруса шхуна, груженная известью, где пароходы выдыхали угольный дым, а натянутые тросы затрудняли проход. Он все ждал, что она упадет и ушибется, что ее заденут портовые грузчики, все надеялся, что какой-нибудь хулиган облапит ее и поцелует, он даже был уверен, что сможет спокойно наблюдать, как какой-нибудь портовый забулдыга изнасилует ее, столь велика была их взаимная ненависть.

Но напрасно он перелезал через бочки и тележки, пробирался сквозь горы извести, он собирался даже прыгнуть в реку и поплыть к другому берегу, однако его остановила мысль, что она, может быть, тоже умеет плавать.

Наконец он, как скотина, преследуемая слепнем, сделал крутой поворот в сторону Вестминстера, где узкие улочки кишат удивительнейшими личностями, которых вообще-то можно увидеть лишь в страшном сне. Потом он зашел в церковь, словно желая отряхнуть с себя какую-то нечисть, но она и тут последовала за ним, молча, неутомимо.

Пришлось ему поворачивать домой, дома он сел на стул, а она села как раз напротив.

Тут он понял, как человек может стать убийцей, и решил спасаться бегством, сразу, едва получит деньги.

Настала ночь, он надеялся хотя бы ночью собрать воедино свои мысли, посоветоваться с самим собой.

Поэтому он сразу сделал вид, будто уснул, но по его дыханию она могла догадаться, что он вовсе не спит.

— Ты спишь? — спросила она.

Он по глупости своей ответил, что не спит. Теперь они лежали друг подле друга, пытаясь угадать, кто же уснет первым. И в конце концов он заснул.

Проснулся он глубокой ночью и, прислушавшись, понял, что она спит.

Тут он с облегчением вздохнул и потянулся во тьме, наслаждаясь мыслью, что теперь можно спокойно думать и холодные, исполненные ненависти глаза не будут при этом следить за ним и даже за его мыслями. Вообще-то говоря, с какой стати она подвергает его такой слежке, уж не потому ли, что боится тайной работы его мыслей? Она, возможно, ощущала, как он лежит и изо всех сил старается вырваться из ее цепких сетей. Вот если б она дала ему хотя бы несколько часов покоя — но она явно не собиралась делать этого. Она даже пожертвовала собственным сном, лишь бы терзать его. Она не позволяла себе выйти в город, в библиотеку, в музей, лишь бы не оставлять его в одиночестве.

На другой день он спросил у нее, продолжает ли она переводить его книгу, или ему следует обратиться к своему прежнему переводчику.

— Чтобы я тебя переводила! — с презрением воскликнула она. — Для перевода есть книги и получше твоей.

— А почему ты не желаешь переводить меня вместо своих дерьмовых авторов?

— Ты бы поосторожней! — прошипела она. — Тебя явно переоценили, и тебе еще предстоит жестокое избавление от мании величия!

Она произнесла это таким тоном, словно вся Европа разделяла ее мнение. Ее слова произвели на него впечатление, ибо писатель, даже признанный, перед самим собой есть ничто, но зато благодаря вере других в его талант он становится всем.

И тут он почувствовал, что узы рвутся; что она ненавидит и презирает его творчество, которое, собственно, и служит для него оправданием, но, коль скоро она пытается лишить его присутствия духа и веры в себя, значит, она враг. А для борьбы с врагом есть только два способа: либо убить его, либо не опускаться до споров и идти дальше своим путем. Он предпочел второе.

Ему пришлось потерпеть еще два дня в ожидании денег, и этих двух дней с лихвой хватило, чтобы отвращение его расцвело пышным цветом. Холодные, расчетливые выпады, злобная радость по поводу особо удачной колкости. Он наблюдал всю женскую узость взглядов, всю мелочность и низость, причем наблюдал во всей красе. А она, сознавая, что он не может никуда деться из-за отсутствия денег, ясно давала ему понять, что он у нее в плену, хотя это и не соответствовало действительности.

Их номер превратился в сущий свинарник, еду готовили так, что это не могло вызвать ничего, кроме отвращения. Всюду царили грязь и неразбериха, порой ему казалось, будто он попал в ад. Теперь он с тоской вспоминал свою прежнюю мансарду, где всегда был порядок, несмотря на привычную скудость средств. Со дня их свадьбы прошло всего два месяца, а смех исчез, смолкли разговоры, даже любовь превратилась в неуемную ненависть, и теперь ему уже казалось, что его жена просто уродлива.

В последний день ему даже пришлось петь, чтобы не лопнуть от злости.

— Ты была красива, покуда я любил тебя, возможно, именно моя любовь и делала тебя красивой, причем не только в моих глазах. А теперь ты самый безобразный и противный человек из всех, кого я встречал в своей жизни.

На это она отвечала:

— Еще никогда и ни с кем я так скверно не обходилась, как с тобой, хотя и не могу объяснить причину.

— А я могу, — ответствовал он, — ты ненавидишь меня потому, что я мужчина и вдобавок твой муж.

Он уложил свой саквояж, и она была готова к его отъезду. Но когда приблизился час прощанья и ей стало понятно, что это прощанье навсегда, вся ненависть неожиданно растаяла, и на ее место опять вернулась любовь.

Ее нежность и забота просто не знали удержу; теперь они говорили о будущем, словно им предстояло в самом непродолжительном времени увидеться снова. Она давала ему добрые советы, держалась по-матерински, но смиренно и покорно, словно отступая перед властью судьбы, которая требовала их разлуки.

И когда они поехали на вокзал в открытом кабриолете, она прямо средь бела дня, прямо на главной улице принялась целовать его. Люди кругом смеялись, но, как только полиция начала обращать внимание на нежную парочку, он испугался:

— Ты поосторожней! В этой стране недолго и в тюрьму угодить за проявления нежности на людях.

— А мне плевать, — ответствовала она. — Раз я так тебя люблю!

И снова он нашел ее прекрасной в этой вызывающей нежности, и они решили увидеться не позднее чем через неделю. Его план заключался в том, чтобы попасть на остров Рюген, где заботливый Ильмаринен купался и лежал на солнышке. Ильмаринен должен был помочь ему привести в порядок дела, после чего он снимет квартиру, и самое позднее через две недели она последует за ним.

— Вот видишь, на ненависть никак нельзя полагаться.

— А на любовь можно.

— Похоже, она более надежна.

Прощанье на вокзале получилось очень трогательным, но, лишь сидя в купе, он ощутил терзания разлуки. Радость освобождения, о которой он грезил все предшествующие дни, так и не возникала. Все воспоминания об ее уродстве словно ветром сдуло.

Он переехал из Лондона в Гамбург, надеясь по приезде найти там знакомых, которые помогут ему перебраться на Рюген. Но из этого замысла ничего не вышло. Все либо были за городом, либо вообще разъехались кто куда. И пришлось ему засесть в отеле и рассылать телеграммы. Сперва — Ильмаринену, на Рюген, но и у того не оказалось денег. Такие же ответы он получил из Копенгагена и из Христиании.

У него возникло такое чувство, будто его заманили в ловушку, где и одолели. Мало того, холеру, которая свирепствовала здесь год назад, теперь ожидали снова, потому что наступила ужасная жара, и в этом таилась опасность. Значит, так скоро отсюда не вырвешься, оставалось только ждать, не смерти, нет, смерти он совсем не боялся, а карантина.

Дни тянулись медленно, тягостно, не с кем было перекинуться хоть словом, и вдобавок над ним висела угроза холеры. Бессильный, в состоянии неизбывной ненависти непонятно к чему, которое им завладело, он пребывал словно в параличе, не смея шевельнуть пальцем, чтобы изменить свою судьбу, ибо боялся обмануться в своих ожиданиях и утратить надежду. Желая хоть как-то убить время, он принялся читать исторические хроники и теперь с утра до вечера выписывал даты. Но дни по-прежнему оставались такими же нескончаемыми, и по прошествии четырех дней у него возникла навязчивая идея, что ему никогда уже не покинуть этот ужасный город, который только и знает, что продавать и покупать. Ощущение было настолько живым и ярким, что он уже готов был завершить свои дни в этом неприглядном номере гостиницы, он даже распаковал вещи и начал украшать бюро фотографиями своих детей и близких ему людей.

Одиночество и тоска растягивали время до бесконечности, ему начало казаться, что он гамбуржец; он выкинул из головы свое прошлое и то, что состоит в браке и что постоянно проживает не в этом городе, а в другом. Теперь он считал себя пленником с тем лишь ужасным отличием, что не знал, какое совершил преступление, кто его осудил и кто его тюремщик. Но черный призрак холеры незримо обитал в черной воде каналов и подстерегал его. По три раза на день он справлялся у лакея насчет холеры и неизменно получал один и тот же ответ: «Наверняка ничего сказать нельзя».

И тут наконец пришло письмо от жены. Она стенала от тоски, от любви и тревоги. Она желала узнать, что с ним. Он ответил ей в том же духе, полный бешенства по адресу жестокой судьбы, которая их разлучила.

На пятые сутки, утром, он вычитал в газетах, что датчанин, его знакомец по кафе, проживает в тридцати минутах езды от Гамбурга по железной дороге.

Знай он это раньше, не было бы нужды в перенесенных страданиях. Не имея возможности расплатиться по счету в отеле, он решил немедля уехать, чтобы уже не возвращаться. Друг конечно же даст ему денег, он перешлет их в отель и попросит выслать по указанному адресу его вещи. Затем он сел в поезд, чувствуя себя освобожденным узником, бросил сострадательный взгляд на Гамбург, которому он простил все его несовершенства, но в то же время пообещал никогда больше не удостаивать его без надобности своим визитом.

Получасовая поездка привела его в отменное настроение, у него даже слюна набегала во рту при мысли, что он сможет сейчас излить всю досаду, сможет даже изобразить всю историю своего мученичества как забавный пустячок. Божественное легкомыслие снова вернулось к нему, и он ощутил себя счастливчиком, который может при желании просто так повидаться со своим другом. Он остановился перед маленькой уютной гостиницей и спросил у стоявшего в дверях хозяина, здесь ли господин такой-то.

— Нет, он сегодня утром уехал.

— А куда он уехал?

— В Данию.

Спустя три часа, в течение которых ему удалось слегка оправиться от удара, он уже ехал обратно и размышлял: «Что-то здесь не так, это как-то неестественно, нелогично. Нет, нет, здесь что-то другое».

И снова перед ним выросли башни Гамбурга, и снова в нем ожила старая ненависть, причем эта ненависть стала особенно острой, когда на вокзале он увидел больничные носилки.

«Значит, холера уже здесь, — подумал он, — четырнадцать дней карантина!»

Но холера еще не пришла сюда, и это была великая удача, которой, к сожалению, нельзя было воспользоваться, ибо теперь он не сомневался, что холера заявит о себе именно в тот день, когда он наконец получит деньги. Он прикинул, что из Гамбурга ему уже никогда не выбраться. И вот почему: денег хватит как раз на такой срок, пока счет из отеля, растущий в геометрической прогрессии, не проглотит всю наличность, без остатка. И тут возникнет своего рода перпетуум-мобиле, и продлится этот перпетуум до скончания века.

Два дня спустя справедливость его предположений подтвердилась, ибо деньги и в самом деле пришли. Он уплатил по счету, сел возле отеля на дрожки и отбыл к вокзалу. Там предстояло расплатиться с извозчиком, а чистильщик, сопровождавший его от самого отеля, пожелал получить свои чаевые и вдобавок предъявил ему счет, фальшивый, как обычно. Подойдя к кассе, он справился о стоимости билета и узнал, что ему недостает двух марок. Пришлось возвращаться в отель.

Чтобы дать читателю живое представление о его страданиях, право же, не нужно перечислять все в деталях. Хватит и того, что курс целебного молчания занял еще несколько дней, после чего он все-таки сумел вырваться, а холера так и не объявилась.

* * *

Намерение совершить поездку на Рюген возникло отчасти из желания, покинув женщину, очутиться наконец-то в мужском обществе, отчасти же дать с помощью Ильмаринена какой-то ход застрявшим делам, но главное, конечно, поговорить. Именно с этой целью, полагал он, судьба, или кто там есть вместо нее, обрекла его на абсолютное молчание в Гамбурге, ибо судьба неизменно извлекала на поверхность его тайные желания, дабы попрать их.

Когда он наконец-то добрался до Рюгена, желая по-настоящему выговориться, проговорить полночи, то застал Ильмаринена совершенно изменившимся, холодным и сдержанным. Тот, как оказалось, проведал, что приятель его женился на одной даме из богатой семьи, что, впрочем, соответствовало действительности, а потому и не мог понять, с чего это положение друга вдруг оказалось столь незавидным. Когда вновь прибывший задал вопрос, не поужинать ли им вместе, финн отказался под тем предлогом, что уже зван на день рождения.

— Дело в том, что я живу здесь вместе с бывшим другом Лаис, ну ты ведь его знаешь, это швед, который когда-то был в нее влюблен, а потом приехал сюда.

— Так он здесь?

— Ну да, он теперь живет здесь, с тех пор как Лаис обручилась с одним русским, который ради нее бросил жену и детей.

— Он что, живет здесь? Он, верно, ненавидит меня?

— Сказать по правде, боюсь, что твое присутствие будет ему неприятно.

Вот так он остался один в первый же вечер. Один после долгого одиночества, сперва одиночества с женщиной, а потом уже и с самим собой.

Ему чудилось, будто над ним тяготеет какое-то проклятие. Этот жалкий, необразованный Ильмаринен, которого он возвысил из ничтожества, ввел в свой круг, кормил и давал приют за мелкие услуги — ходить по театрам и по издательствам, но ведь, в конце концов, для молодого, никому не известного автора это отчасти была высокая честь, а отчасти и великая удача, поскольку благодаря этим поручениям он и сам получил доступ в издательства уже со своими работами. И вот фамулус предал своего учителя, решив, видно, что от этого ему много не обломится, а кроме того, возомнив, что теперь он и сам обойдется.

Последовавшие за этим дни были крайне неприятны, и у него снова возникла мысль, будто здесь что-то неладно, будто чья-то недобрая воля вторгается в его судьбу.

Поскольку на этом третьеразрядном курорте сыскался всего лишь один трактир, ему пришлось сидеть за обедом со своим земляком, который обвинял его в измене Лаис, и с Ильмариненом, который с первого же дня начал важничать, ибо полагал, что дружба их кончилась.

Вдобавок им подавали какую-то вареную свинину, так что человек вставал из-за стола голодным, да так весь день голодным и оставался. Здесь все было ненатуральное, даже пиво, а мясо семья хозяина сперва варила для собственных нужд, гостям же доставались волокна и кости — ну точь-в-точь как кормят собак.

Сверкающие ненавистью глаза несчастного земляка тоже делали эти обеды не слишком приятными.

Он прожил здесь целую неделю, и за все это время жена так и не дала о себе знать из Лондона. Поначалу жизнь на острове по контрасту с гамбургским отелем показалась ему вполне терпимой, но однажды, проснувшись и раздумывая над своим положением, он понял, что она просто ужасна.

Ему отвели мансарду, где солнце раскаляло железные листы крыши, которую отделяло от его головы расстояние всего в один фут. Шестнадцать лет назад, совсем молодым человеком, он покинул свою каморку на шестом этаже, дабы, уже будучи женатым человеком, сменить ее на квартиру. С тех пор один из его ночных кошмаров заключался в том, что ему снова надо пыхтеть, поднимаясь на шестой этаж, в свою старую холостяцкую каморку, где его поджидает вся грязь и убожество холостяцкого жилья. И вот он снова очутился в мансарде, холостяком, хоть и женатым. Это выглядело как наказание после такого множества предзнаменований. Но он затруднился бы сказать, в чем же его проступок.

В довершение всего местность, где он жил, была сплошь покрыта светлым сыпучим песком, который к разгару лета до того разогрелся, что не успевал остыть за ночь. Это сперва вернуло его воспоминания к мешочкам с горячим песком, которыми крестьяне лечат воспаление легких. Потом, после того как он долго копался у себя в памяти, всплыла строка из Дантова «Ада», где распластанные богохульники лежат на горячем песке, но, поскольку он не думал, что знает доброго Бога, у него возникла мысль, что и ему простят хулу.

Побродив с неделю по глубокому песку, он заметил, каких адских мук требует необходимость сделать один шаг вперед и полтора назад, необходимость поднимать ногу, чтобы продвинуться дальше, а того пуще — чтобы ощутить, как ты проваливаешься в землю подобно той девочке, которая наступила на хлеб. Нигде не находить точки опоры, не иметь возможности припустить со всех ног наперегонки с мыслями, а вместо того влачиться как жалкий старец — вот это была мука так мука. И жара, которая никак не слабела; комната его пылала огнем среди дня, и даже ночью, когда он лежал у себя в постели совершенно нагой, его обжигал жар раскаленной крыши.

Казалось бы, близость моря должна поглотить эту жару, но и море словно стакнулось со всеми прочими стихиями. Дело в том, что он с молодых лет любил во время купания бросаться головой в волны, не ползать же ему по дну. Но и здесь снова и снова повторяющийся сон играл с ним злую шутку. Во сне его мучила картина, что он изнемогает от жары и должен искупаться; сейчас перед ним было настоящее море, но до того мелкое, что броситься в него не представлялось возможным, а когда он все-таки заходил, оно оказывалось настолько мелким, что и окунуться нельзя.

Вот какое здесь было купанье!

«Я что ж, приехал сюда, чтобы увидеть, как становятся явью все мои дурные сны?» — спрашивал он себя.

И он был прав! Илмаринен с каждым днем становился все более назойливым, интересовался, когда наконец приедет его жена, и, после того как миновало четырнадцать дней, решил, что жена его бросила. Это конечно же весьма обрадовало друга Лаис, словом, получился ад по всем статьям. Ибо в положении отвергнутого мужа есть что-то унизительное.

Отношения с Англией тоже приобрели столь угрожающий характер, что теперь ему и самому было непонятно, женат он или разведен. Письмо известило о немеркнущей любви, ужасах развода и муках тоски. Они были как Геро и Леандр, каждый — по свою сторону моря, и, если б она умела плавать, быть бы ей давным-давно здесь, у Леандра, рискуя, что ее хладный труп прибьет к его берегу. Следующее письмо поведало, будто она намерена открыть театр в Лондоне, а теперь ищет средства под это начинание, и это при том, что она не могла раздобыть денег даже на пароходный билет.

Третье письмо сообщало, что она заболела. Письмо было полно горьких упреков мужу, который покинул свою больную жену в нужде и в чужой стране (о том, что она и сама достаточно богата, в письме не упоминалось).

Четвертое она написала из монастыря, где в детстве жила у английских монахинь, где ее воспитывали и где теперь она вновь отыскала свою юность и невинность, проклинает греховность мира и адские муки супружеской жизни.

Отвечать на это разумными письмами было совершенно невозможно: письма лились как из ведра, разминувшись по дороге, и потому, стоило ему отправить ей нежное, ласковое письмо, как к нему, в ответ на его предыдущее, приходило злобное, исполненное досады, и наоборот. Получалось какое-то идиотское недоразумение, и, когда он оборвал эту переписку, она засыпала его телеграммами.

Целый месяц длился этот сумасшедший дом, он даже начал с тоской припоминать часы, проведенные в Гамбурге, — время неописуемой прелести, если сравнить его с теперешним.

И тут — словно его вынули из виселичной петли — пришло письмо от невестки, которая приглашала его на отцовскую виллу возле Оденсе. Жена его в Лондоне получила такое же приглашение, и, следовательно, им предстояло свидание.

* * *

Готовый ко всему, даже и к самому худшему, он начал этот этап своего жизненного пути, на котором ему предстояло пережить наиболее курьезную из всех своих метаморфоз. Ему, отринувшему статус отца и супруга, предстояло снова сделаться ребенком, внедриться в чужую семью, снова обрести отца и мать, которых он потерял уже много лет назад. А если его замешательство становилось только сильней, так не от того ли, что его тесть и теща уже семь лет жили в разводе, однако теперь, в связи с замужеством дочери, надумали встретиться. Словом, он становился связующим звеном, но, поскольку и дочь их, иными словами его жена, была в разладе с отцом, данной встрече предстояло пройти под знаком двойного примирения.

Однако ведь и его собственное прошлое оставило у него не слишком-то приятное воспоминание о такого рода примирениях, а коль скоро он и сам не выступал здесь в роли невинного агнца, предстоящая идиллия у озера стала представляться ему отверстой змеиной пастью. Как ему прикажете объяснять эту нелепую разлуку с женой по истечении двух месяцев брака? Ссылаться на тяжелое финансовое положение было, пожалуй, хуже всего, ибо супруг с тяжелым финансовым положением вполне может оказаться обманщиком либо охотником за чужим наследством.

Приближаясь к условленному месту встречи, он начал нервничать, но в последнюю секунду сумел утешить себя истинно писательским рассуждением: «Коли это не принесет мне чести, то, уж по крайней мере, принесет новую главу для моего романа».

Впрочем, у него хранилась про запас и другая точка зрения на то, что с ним произошло, и это было представление о себе как о невинной жертве.

Я хочу посмотреть, сколько подлостей припасла для меня судьба и сколько я смогу вытерпеть!

Когда поезд остановился у маленького элегантного вокзала железнодорожной ветки, он поглядел по сторонам: нет ли здесь кого, кто его ищет.

К нему и впрямь спешила молодая дама с весьма приятным ребенком, которого она держала за руку; она спросила его имя и представилась как француженка-гувернантка у его шурина, специально посланная, чтобы его встретить.

Красивый белый городок, где у домов были высокие шатровые крыши и зеленые ставни, расположился в окруженной холмами долине, с маленьким живописным озером. На краю городка, у самого берега, стояла вилла. По липовой аллее навстречу ему шла седовласая женщина с непокрытой головой, она заключила его в объятия и сказала: «Добро пожаловать». Это была мать его жены, и в мгновение ока он понял, до чего чудесное превращение совершил для него столь простой акт, как бракосочетание. Она была его матерью, а он был ее сыном.

— Я знала тебя задолго до того, как ты увидел мою дочь, — сказала пожилая дама дрожащим голосом религиозной фанатички. — И я словно ждала тебя! В твоих сочинениях много злого, но твоя бесприютность кажется поистине детской, твои взгляды на женщин справедливыми, а твое неверие — это не твой грех, ибо Бог просто не пожелал открыться тебе, но подожди, ты еще увидишь Его приближение. Ты женился на мирском чаде, но ты не должен терпеть ее присутствие, коль скоро ты увидишь, как она увлекает тебя в житейскую пошлость. А когда ты останешься в одиночестве, ты снова услышишь первые зовы твоей юности.

Все это она изрекла как сивилла, с беззаботным выражением лица, словно кто-то другой гласил ее устами, а потому она и не боялась сказать лишнего.

Когда разговор с высот снова опустился на землю, он справился о тесте, чье отсутствие его несколько удивило. Оказывается, тесть был в отъезде, но собирался вернуться завтра вечером.

Что до невестки, то она тоже заявила о себе, но холодно, зловеще, формально. В ней, которую он мнил своим будущим другом, он надеялся найти поддержку и опору, но тотчас увидел, что его надежды напрасны, тем более что она собиралась уехать еще до возвращения отца.

О его жене разговор вообще не заходил, и никто из присутствующих не знал, приедет она или нет.

Может быть, его заманили в ловушку, спрашивал он себя, и теперь будут судить? Может, жена из Англии нажаловалась на него? Тогда как вообще прикажете понимать сложившуюся ситуацию? Теща, которая почти откровенно советует ему развестись и не слишком тепло отзывается о своем дитяти, — это же верх оригинальности!

Тем временем его подвели к вилле, которая оказалась роскошным каменным домом с нескончаемым множеством комнат, наполненных антикварной мебелью, фаянсом и безделушками. И вот в этом доме, где проживает две большие семьи, каждый год всего на шесть недель появляется его хозяин, когда у него летние вакации; остальное время дом стоит пустой. Это свидетельствовало о непомерном богатстве и одновременно внушало мысль, что бедность здесь даже и поминать не следует, ни бедность, ни ее причины, ни средства ее преодоления.

День прошел за разговорами с тещей, которая проявляла неиссякаемое внимание и доброжелательность, а вдобавок умела в любой момент перевести разговор на высокие материи, была преисполнена религиозным мистицизмом и во всем угадывала направляющую руку Провидения, что придавало ее мировоззрению оттенок терпимости, ибо в поступках человека она видела божественное предопределение.

Чтобы произвести впечатление любезного и обходительного человека, он время от времени пытался поддержать ее точку зрения и даже отыскал в своем прошлом предвестие того, что с ним происходит нынче.

— Да, — отвечала пожилая дама, — я ведь сразу сказала, что ждала тебя. Один из этих диких норвежцев должен был явиться, чтобы забрать у меня мою дочь. И уж можешь мне поверить, мой муж этому совсем не обрадовался; он вообще-то господин весьма деспотичный, но в глубине души очень добрый. Тебе еще не миновать раздоров с ним, но все это скоро кончится, главное, чтоб ты ему не перечил. Какая удача, что твоя жена не приехала вместе с тобой, потому что с ней он тоже захочет разобраться…

— Тоже?

— Ну, я не хотела тебя пугать, пойми меня правильно. Все рано или поздно будет хорошо, ему надо только сперва отбушевать.

— Значит, бушевать он все равно будет, так ли, эдак ли, но я не понимаю почему. Я ведь действовал с самыми добрыми намерениями, а непредвиденные неудачи могут произойти с каждым человеком.

— Ничего, все образуется!

Тем временем настал вечер, и он прошел в отведенную ему комнату. Окна из этой комнаты выходили на три стороны, штор на окнах не было, а гардины, которые здесь висели, нельзя было задернуть. У него возникло такое чувство, будто он находится под надзором или сидит в карантине. А улегшись в постель, он увидел перед собой бюст тестя. Лицо у тестя отнюдь не было приятным, скорее даже наоборот, а в свете, падавшем снизу, оно принимало разные выражения, одно другого отвратительнее.

А завтра мне устроит головомойку этот чужой человек, которого я никогда до сих пор не видел, меня будут чехвостить, словно школьника, только потому, что в жизни мне не всегда везло. Ну и ладно, неприятностью больше, неприятностью меньше!

* * *

На другое утро он проснулся с ясным ощущением, что находится в той самой змеиной пасти, куда заманил его сатана. Причем нет ни малейшей возможности спастись бегством, вот почему он остался здесь, чтобы оглядеться вокруг и немножко поботанизировать. Преисполнившись легкомысленного поэтического настроения, он начал размышлять о своем нелегком положении… Получится сцена, которой ни у кого раньше не было. Это моя сцена, пусть даже от нее становится больно.

Настал полдень, но за обеденным столом было невесело, ибо место отца семейства зияло зловещей пустотой.

После обеда он поднялся к себе, чтобы привести в порядок нервы, и почти сразу же ему доложили о прибытии господина статского советника.

Он спустился вниз, то улыбаясь, то испытывая озноб.

На веранде стоял мужчина с виду лет сорока, одетый по-молодому, с живыми молодыми глазами.

Сначала он не понял, какое впечатление произвел на тестя, но потом почувствовал, что впечатление самое положительное, поскольку тот уважительно с ним поздоровался, извинился за опоздание, наговорил всяких учтивостей касательно произведений зятя, предложил ему присесть и даже несколько раз обратился к нему на «вы». Затем тесть завел речь о политике — он явился прямиком из Фреденсборга, затем долго рассуждал о всякой всячине, с явным намерением понаблюдать в ходе разговора за своим зятем, который молча сидел и внимательно слушал. Далее он обратился к своей супруге, спросил, есть ли у нее чем попотчевать гостя, затем снова обернулся к нему и спросил, есть ли у него какие-нибудь пожелания.

Нимало не раздумывая, он встал со своего места, подошел к тестю и сказал:

— Да, у меня и в самом деле есть одно желание: мне хотелось бы, чтобы отец моей жены говорил мне «ты».

Тут что-то сверкнуло в глазах старика, он раскрыл свои объятия, и наш скептик почувствовал то же самое, что и при встрече с тещей, он почувствовал, что завязались родственные узы, незримые узы, он был искренне растроган и ощутил себя ребенком.

— Ты славный парень, — сказал тесть, — потому что я видел твои глаза.

И поцеловал его в щеку.

— Но, — продолжил он, — ты получил Марию и, как я слышал, понимаешь, что именно ты получил в ее лице. Пусть же все будет хорошо, и чтоб ты никогда не приходил ко мне жаловаться. Если ты не сумеешь ее исправить, тащи ее за собой как груз, и да будет, Господи, воля Твоя!

Затем пили кофе и разговаривали, как и положено между добрыми родственниками и старыми знакомыми. После чего тесть пожелал отправиться на рыбалку. Он переоделся и вышел на публику в белой легкой одежде из кашемира, благодаря чему выглядел еще моложе. Брюки, вероятно, в свое время были частью его придворного костюма, потому что на них еще оставались следы золотого канта, но выглядело это очень симпатично. Он угостил зятя сигарой, которую получил от принца.

Этот статский советник отобедал при дворе, а теперь собирался на рыбалку с анархистом, и его несколько мучила совесть, ибо не так чтобы уж и давно он полагал, будто анархисты проявляют присущее им чувство стиля, лишь взрывая банковские сейфы. Просто смешно! Но старик так приятно рассуждал о современных идейных движениях и о скандинавской литературе вообще, да и деятельность зятя была ему вполне знакома, так что последнему нечего было смущаться. Однако более всего тесть приветствовал его взгляды относительно женского вопроса, что и сформулировал следующим образом:

— Ты написал все то, что и я сам бы хотел написать!

Конечно, это было сказано не вполне серьезно, но ведь все же было сказано.

Тем временем они поднялись на взгорок.

— Ты окуней когда-нибудь ловил? — спросил тесть.

— Нет.

— Вот и славно, значит, будешь помогать мне.

Помощь состояла в том, чтобы снимать пойманную рыбу с крючка, не повредив при этом искусственную муху. Поскольку все на свете требует сноровки, зять оказался поначалу весьма нерасторопным, за что несколько раз получил выговор. Но он до такой степени вошел в свою новую роль, что находил все это вполне естественным, как если бы сам рыбачил с собственными детьми.

С заходом солнца рыбалка завершилась, и тут на долю зятя выпала честь нести домой удочки, рыболовную сетку и даже самих рыб.

Вечер выдался очень приятный, тесть телеграфом перевел в Лондон деньги на дорогу и одновременно приказал молодой жене немедля приехать сюда.

— Это я все делаю для тебя, — сказал он зятю.

Иными словами, ее вовсе сюда не звали, а его заманили, как заманивают певчих птиц.

— Все сошло гладко, — сказал он перед сном теще, прощаясь с ней на ночь.

— Да, самое страшное уже позади, но это далеко не конец.

— Никак нам обоим предстоит взбучка?

* * *

Это и в самом деле был еще далеко не конец, поскольку на другое утро он получил письмо из Лондона, где она писала: «Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай» (лорд Байрон вам кланялся), ибо, делая выбор между ней и ее родителями, он явно предпочел последних.

Но поскольку никакого выбора ему не предоставили, все это было просто глупостью, причем глупостью с каким-то скрытым подтекстом.

Другое письмо, адресованное матери, было написано в повелительном тоне и вроде как означало «желаю успеха!» Мать истолковала письмо следующим образом:

— Это просто-напросто ревность, она боится, что ты наговоришь про нее здесь всяких гадостей и встретишь поддержку, она ведь настолько властолюбива, что и собственным родителям не позволит собой командовать, а уж коли ты подружишься с ее отцом и матерью, то она станет ребенком и в твоих глазах.

Он счел такое объяснение вполне удовлетворительным, но не совсем понятным, поскольку ей вообще-то следовало бы радоваться, что он так быстро покорил ее родителей и тем самым добился примирения.

Отец сразу помрачнел, рассердился и отправил ей телеграмму с требованием немедленного ответа. Словом, на горизонте начали сверкать молнии и небосвод затянули тучи.

Опасаясь столкновения, которое может произойти в этом доме, он в свою очередь телеграфировал: «Я выезжаю в Копенгаген и, если ты не приедешь, начну хлопотать о разводе».

Но он никуда не уехал, так как надо было ждать ответа.

Всю эту ночь он не сомкнул глаз, потому что положение сложилось хуже некуда. Если она примет развод, то как прикажете в мгновение ока разорвать только что возникшие семейные узы? Кто он такой, недавно появившийся на правах родственника и завоевавший доверие семейства? И что подумают тесть с тещей? Ведь для такого поспешного разрыва должна быть серьезная причина.

На другое утро из Голландии пришла телеграмма от его молодой жены. Но раз уж все пошло наперекосяк, то и эта телеграмма была так странно составлена, что содержание ее в равной степени могло означать как: «Еду к вам», так и: «Уезжаю в Копенгаген и надеюсь там с тобой встретиться».

Эта телеграмма оказалась своего рода яблоком раздора, три дня подряд тесть, теща и зять толковали ее то так, то эдак, но никакая жена за это время не приехала. Все напряженно прислушивались к паровозным свисткам, ходили встречать каждый поезд, возвращались ни с чем и снова принимались обсуждать телеграмму. В семье больше не знали покоя, и ни один разговор не заводили без того, чтобы не оборвать его на середине и не прислушаться.

На вторые сутки терпение тестя иссякло, потому что в деле возникло весьма важное для него обстоятельство: скандал! Весь городок знал, что к ним приехал зять, а жена где-то «потерялась» и теперь ее даже разыскивают по телеграфу. Поэтому тесть целый день просидел у себя взаперти, а потом бесцеремонно приступил к обсуждению финансовых проблем.

— А у тебя есть надежные источники существования? — спросил он.

— Нет, они не более надежны, чем у любого другого писателя.

— Господи! Тогда поступай, как другие, и пиши для газет.

— Да мои статьи ни одна газета не хочет печатать.

— А ты пиши так, чтоб хотели.

Это было много больше, чем способен вытерпеть скептик и пиетист, и все же он терпел, терпел и молчал, твердо решив, что уж чем продавать свою душу, лучше взять в руки гитару и бродить с ней от дома к дому, как безголосый уличный певец.

Тесть, который в молодости и сам писал романы и стихи, но сдался в борьбе за хлеб насущный для семьи, имел, казалось бы, право сказать: поступай так, как поступил в свое время я. Но с другой стороны, старик по собственному опыту знал, до чего мучительна подобная распря, его охватило сострадание, и он завершил разговор дружескими, подбадривающими словами. Однако уже в следующее мгновение вновь проснулась его не лишенная оснований подозрительность, и воспоминание о принесенной им некогда жертве наполнило горечью его душу. Выходит, он должен растоптать несчастного, который подвернулся ему под ноги. И поскольку тот молчал и безропотно слушал, злой гений, должно быть, нашептал ему, что человек, способный так терпеть, наверно, лишь потому и терпит, чтобы когда-нибудь войти в этот дом законным наследником. Далее он перевел речь на неблагодарных дочерей короля Лира, которые забросили семидесятилетнего старца, дожидаясь, когда тот умрет, а заодно растоптали и честь своего отца.

Так прошел день, но, едва зять удалился к себе, за ним снова послали, чтобы продолжить разговор.

Умея разделять чужое горе, как свое, он даже и не пробовал защищаться, на мгновение вообразив себя старым и обесчещенным, презираемым и заброшенным родными детьми.

— Ты прав, — сказал он, — и тем не менее я не вижу за собой никакой вины.

Вечером третьего дня, после того как в Лондон была отправлена очередная телеграмма, к нему пришла теща:

— Уезжай завтра же, и чем раньше, тем лучше. Он тебя больше не желает видеть.

— Ладно, уеду.

— А если Мария приедет, ее все равно здесь не примут.

— Ты когда-нибудь видела человека в такой дурацкой ситуации, в какой нахожусь я?

— Нет, и муж мой тоже так считает. Просто он глубоко страдает, видя столь достойного человека, как ты, в таком унизительном положении. Короче, он страдает из-за тебя, а страдать он не любит. Мое мнение тебе известно, здесь виноваты не человек и не обстоятельства, ты борешься против чего-то другого, что преследует тебя и будет преследовать, пока ты не утомишься до такой степени, что начнешь искать покой в том единственном месте, где его только и можно найти. На мою дружбу ты всегда можешь рассчитывать, даже если расстанешься с моей дочерью, а мои молитвы и добрые пожелания неизменно будут сопутствовать тебе.

Оставшись один в своей комнате, он почувствовал себя несколько бодрее при мысли, что завтра утром кончится это унизительное положение, самое скверное из всех, в какие ему когда-либо доводилось попадать.

Чтобы отвлечься, он взял газету, это была газета официальная или, так сказать, придворная.

Пробежал глазами первую полосу до рубрики «Фельетон», где его внимание привлекла одна статья. Он начал читать, предполагая, что ее написал тесть, и сразу обнаружил широкий кругозор, уверенные оценки, изысканный стиль. Впрочем, вот, что его удивило: в статье звучала ненависть ко всему современному, включая все скандинавское, при том, что немецкая литература (которой в ту пору почти и не существовало) всячески превозносилась как ведущая, как задающая тон в цивилизованном мире. Германия, Германия всегда и везде.

Но, дочитав до конца, он увидел внизу подпись своей жены!

Значит, так: он пообещал ей никогда не читать ее статей и держал слово, чтобы избегнуть литературных дискуссий в семье. То, что она, выходит, придерживалась совершенно иных мнений нежели те, которые высказывала в беседах с ним, могло объясняться тем, что писать ей приходилось так, «чтобы напечатали».

До чего же двойную жизнь вела, оказывается, эта женщина, выступая в кругах радикалов отъявленной анархисткой, а в придворной газете — по-стариковски консервативной. Он просто не понимал, как можно до такой степени лихо перепрыгивать из поколения в поколение, и слишком устал, чтобы попытаться все-таки понять. Зато это объясняло, почему она даже не пытается понять, как можно сидеть без дела, когда под рукой есть бумага и перо.

И эдакая рутина, эдакая житейская мудрость, стариковский стиль, являющий миру плешь и застывшие глаза, а вовсе не красивую девушку с задорным смехом, ту, что могла, раскинувшись на диване, словно одалиска, поедать конфеты!

— Подумать только, что люди могут быть такими противоречивыми! — пробормотал он. — Оч-очень интересно. При случае напомню!

И он заснул, чувствуя себя более мудрым…

* * *

Он поднялся в семь часов, разбуженный батраком, которому предстояло доставить его багаж на станцию. Поскольку поезд отправлялся, по словам тещи, примерно около восьми, он не торопясь оделся и спустился в сад, где и встретил тещу.

Они стояли и говорили о его будущем, когда из окна на первом этаже прозвучал грубый и резкий голос. Это был голос тестя.

— Ты что, до сих пор не уехал?!

— Нет, поезд уходит без четверти восемь.

— Какой идиот тебе это сказал?

Сказала ему, как известно, теща, и потому он не мог ответить на вопрос, какой именно идиот дал ему неточные сведения.

— Одевайся, ступай на вокзал и посмотри в расписании, когда идет следующий поезд.

И, поскольку он замешкался, прозвучал очередной приказ: «Н-ну!» — будто удар кнутом.

Тут ему стало ясно, как он должен поступить: он попрощался за руку с тещей и ушел.

По его решительным шагам можно было понять, что в отличие от шагов, ведущих в логово льва, эти, напротив, ведут прочь и он никогда не вернется обратно, недаром же вслед ему тотчас прозвучало:

— Аксель!

Что-то защемило в его груди, но коль скоро он уже шел, то и продолжал идти, идти и идти, не оборачиваясь.

Он дошел до станции, посмотрел расписание, спросил, когда будет ближайший поезд, ответа не получил, снова вышел, определил по солнцу, где находится северо-восток, и двинулся по проселку. И все это так спокойно, словно действуя по давно уже составленному плану.

Скоро он вышел в поля, одинокий, без багажа, без крова, без пальто, только с палкой в руках.

Он ни на кого не держал зла; старик в общем-то прав, и даже его последний оклик прозвучал как просьба не сердиться на него за скверное настроение. Он даже испытывал некоторое чувство вины перед этим человеком, которому принес лишь заботы и огорчения. Но и признать себя виноватым он тоже не желал, ибо поступал так, как мог и как считал нужным.

Но сейчас он был свободен, оставив позади себя самый страшный ад, а солнце сияло, а земля перед ним была зеленая и открытая, и весь мир был перед ним. Он сбросил детский костюмчик, который ему пришлось носить целых восемь дней, снова ощутил себя человеком и мужчиной и все шагал и шагал.

План у него был такой: для начала дойти до какой-нибудь пристани, там телеграммой запросить свой багаж и, сев на пароход, уплыть в Копенгаген.

Все было бы очень смешно, рассуждал он сам с собой, если б не так трагично для стариков. Выглядит оно не очень хорошо, но ведь я справлялся и с более серьезными проблемами. Я рыцарь с большой дороги, ну и пусть, тем самым становятся излишними любые притязания на честь, достоинство и тому подобное. И вообще, когда больше нечего терять, становится очень весело. Э-ге-гей!

В следующий городок он вошел как старый солдат; попросил вина и курева. Развеселился, разговорился с хозяином. А потом строевым шагом двинулся дальше.

Время от времени на него накатывал приступ сентиментальности, он вспоминал слова тещи о дикой охоте, не мог не признать, что все выходит не совсем так, как надо, ибо подобных неудач он никогда еще не испытывал, и, раз другие люди это замечают, значит, так оно и есть на самом деле. Впрочем, все это еще ничего не значит, недаром же неудачи преследовали его с детских лет.

И все-таки: чтобы поставить человека в подобное положение!.. Да он и к врагу бы не отнесся с такой адской жестокостью.

* * *

Тем временем он достиг Оденсе, потом прибыл в Корсёр и, не снижая скорости, — в Копенгаген.

Был вечер, и он отправил рассыльного в семейство, у которого обычно проживала его супруга, наезжая в Копенгаген. Раз она не приехала в Арресковшё, значит, ей негде быть, кроме как в Копенгагене. На отправленной с рассыльным визитной карточке он написал всего одну фразу: «Хочу задать несколько странный вопрос: где моя жена?»

Лишь тот представитель рода человеческого, которому не доводилось полтора часа расхаживать в ожидании по тротуару взад и вперед, понятия не имеет о том, до чего медленно тянется время. Правда, ход времени убыстрялся надеждой после восьмидневного молчания в Гамбурге, после пяти недель одиночного заключения на Рюгене и недели адских мук на Фюнене увидеть наконец свою жену.

И вот спустя полтора часа гонец вернулся с другой визитной карточкой, на которой было написано: «Сегодня утром она уехала на Фюнен, чтобы встретиться с вами».

Бум! Бум! Бум!

«Теперь я вижу, что дело становится слишком занудным, даже и в качестве театральной интриги, — сказал он себе. — Если использовать это как тему романа, читатель отбросит книжку и воскликнет: «Нет уж! Слишком здесь наворочено! А для фарса недостаточно забавно!»

И все же, все же: так это было!

Потом он подумал: «Моя бедная, несчастная жена! Она направилась прямиком в львиную пасть! Вот уж ей достанется!»

Дело в том, что гнев ее отца не знал пределов, и в последний день теща даже сказала ему:

— Если она сейчас заявится, он ее прибьет!

Вот почему он и послал теще телеграмму, где сообщал о предстоящем визите и взывал к ее милосердию.

* * *

Раньше чем спустя четыре дня она никак не могла вернуться. Не желая появляться в Копенгагене, где газеты не преминут описать его «свадебное путешествие», он остановился в небольшом городке: там проживал его приятель с семьей. В трактире такая же плохо приготовленная свинина, что и на Рюгене, отчего за два дня человек теряет все силы, словно долго лежал в тифозной горячке. Жуешь, пока челюсти не заболят, и, если голодным сел за стол, поднимешься из-за стола и голодным, и усталым.

Вот и друг его тоже сильно переменился. Весь в ипохондрии из-за несбывшихся надежд, он благодарил случай, который ниспослал ему своего рода утешение, приведя к нему в дом знаменитого писателя, да еще в столь жалком состоянии, поэтому сочувствие его принимало хоть и самые сердечные, но в то же время оскорбительные формы. Когда же Аксель надумал было поведать о своих приключениях во время свадебного путешествия, слушатель посмотрел на него такими глазами, что Аксель поспешил завершить свой рассказ, дабы его не сочли лжецом.

Городок лежал среди болот, весь зарос старыми деревьями, здесь у человека без всякой видимой причины становилось грустно на душе. А когда он брел по улице, его удивляло, что за окнами стоят люди, которые провожают незнакомца смятенными взглядами и тотчас отступают в глубь комнаты или прячутся за гардинами. Его это несколько встревожило и вызвало подозрение, что среди этих людей прошел слух, будто он не совсем в своем уме.

Когда он спросил у друга, в чем тут дело, тот ответил:

— А ты разве не знаешь, куда попал?

Ответ прозвучал крайне странно и вроде как тоже содержал вопрос: не сошел ли тот с ума и не забыл ли, где находится.

— В городок N, — ответил Аксель, чтобы не навлекать на себя лишних подозрений.

— А ты разве не знаешь, что представляет собой городок N?

— Не знаю.

— Это своего рода приют. Жители живут с того, что призревают в своих домах умалишенных.

И друг расхохотался.

Больше Аксель вопросов не задавал, хотя и спросил у себя: может, меня заманили сюда, в ловушку, чтобы приглядывать за мной? Причины думать так у него были, потому что один раз он уже пережил в своей жизни нечто подобное.

С этого дня вся его жизнь была подчинена одному-единственному усилию: вести себя так буднично в высказываниях, так обывательски в поступках, чтобы никто не заприметил в нем ничего «необычного». Он не смел произнести ни одной оригинальной мысли, не смел высказать что-нибудь парадоксальное, и всякий раз, когда у него возникало желание поведать о своем свадебном путешествии, он сам себя щипал за колено. Постоянное опасение, будто за ним наблюдают, до такой степени угнетало его, что ему мерещились бдительные взгляды, слышались недоверчивые вопросы там, где на самом деле ничего подобного и в помине не было. Будучи человеком крайне впечатлительным, он подозревал, что весь городок источает болезненные флюиды этих безумцев. Ему было как-то не по себе: он боялся сойти с ума. И однако же, не хотел уезжать, отчасти из-за того, что боялся, как бы его не перехватили на станции, отчасти из-за того, что сам предложил жене встретиться в этом городе.

Дело в том, что из имения пришло письмо, в котором теща рассказывала про их тревогу и беспокойство после его исчезновения. Тесть, который хорошо представлял себе, что сделал бы лично он на месте несчастного, сразу подумал про самоубийство и горько рыдал. Искали вдоль берега, искали в лесах…

Тут он прервал чтение и почувствовал угрызения совести. Оказывается, добрый старик плакал! До чего ж он докатился, если люди могут такое о нем думать!

Тем временем Мария приехала к родителям, скоро они снова увидятся, если только он будет вести себя как следует, потому что она его любит.

Это был луч света в его жизни, он давал ему силы претерпеть этот ад, где все люди смотрят друг на друга искоса, чтобы понять, в своем ли уме другой. Но два последних дня принесли с собой новые муки. К обеду должен был приехать тот самый швед из кафе.

Аксель радостно поспешил на вокзал, чтобы встретить своего лучшего друга, того, кто лучше всех его понимал, того, кто, сам будучи беден, пытался добиться помощи для друга у богатых людей, помощи, которую не мог получить сам.

А навстречу ему из поезда вышел чужой человек с холодным взглядом, который отнесся и к нему, как к чужому. Никакой улыбки узнавания, никаких вопросов о том, как он поживает, словом, человек, не желающий вспоминать о прошлом.

После обеда Аксель отвел хозяина в сторонку и спросил:

— Швед на меня сердится, что ли?

— Сердится? Ну нет! Но пойми, что раз он женился на Лаис…

— Женился?

— …то и не желает, чтоб ему напоминали, что она была твоей подружкой.

— Это я, конечно, понимаю, но не виноват же я в том, что состоял с ней в близких отношениях задолго до того, как она вообще узнала о его существовании.

— Не буду спорить, но ты говорил про нее всякое…

— Точно то же, что говорили про нее и остальные, потому что люди и так все знали и еще потому, что она любила выхваляться своими победами и рассказывать о них всем подряд.

— Так-то оно так, но все-таки…

Швед остался у хозяев, и норвежцу пришлось проводить свое время в полном одиночестве.

Чтобы как-то убить время, он начал изучать местную растительность и заниматься биологией. Кроме того, отправляясь на прогулки, он прихватывал шприц с морфином, чтобы поглядеть, как отреагируют чувствительные растения на этот наркотик, из чего намеревался сделать вывод о наличии у растений нервной системы.

Однажды пополудни он сидел за рюмкой вина в саду ресторана на краю города. Как раз перед его столиком клонились к земле ветки яблони с маленькими красными плодами. Это вполне отвечало его намерениям, поэтому он встал ногами на стул, вонзил иглу шприца с морфином в мякоть и нажал поршень. Но нажал слишком резко, потому что яблоко упало.

И тут он услышал крики и вопли с вершины холма и увидел разъяренного человека, который в сопровождении жены и ребенка бежал к нему, размахивая палкой.

— Наконец-то я его изловил!..

Его? Наверно, речь идет о каком-нибудь давно разыскиваемом похитителе яблок.

Он призвал на помощь все свое буддистское спокойствие, слез со стула и снова сел, приготовясь к тому, что сейчас жандармы уведут его, как человека, пойманного на месте преступления и не имеющего возможности объяснить свое поведение, поскольку никакое начальство не поверит столь нелепому объяснению, что он, мол, только и хотел впрыснуть морфин в яблоко.

Разъяренному мужчине понадобилось, однако, не меньше минуты, чтобы обежать вокруг забора и войти во двор ресторана.

Норвежец сидел, словно приговоренный к смерти, ожидая, что его для начала огреют палкой, он почти решил умереть в бою как воин, а потому не торопился пускаться в ненужные объяснения и только думал: «Ничего более дьявольского мне за всю мою ужасную жизнь пережить не доводилось».

Шестьдесят секунд — это очень долго, однако и они подошли к концу.

Но то ли его вполне достойный вид, то ли хорошее вино и дорогие сигареты, то ли что другое оказало на разъяренного мужчину умиротворяющее действие, словом, сей разъяренный человек, к которому явно не каждый день приходили такие посетители, обнажил голову и только спросил, обслужили ли господина должным образом.

Учтиво ответив на вопрос, он заметил, что хозяин уставился на шприц, кисет с табаком и стакан воды.

Непринужденным тоном светского человека он поторопился объяснить всю необычность ситуации:

— Я, знаете ли, ботаник и хотел провести один эксперимент, когда меня застигли в несколько двусмысленном положении…

— Да ради Бога, господин доктор, будьте как дома! Не стесняйтесь!

Сказав несколько слов насчет погоды, хозяин пошел в дом, перед этим шепнув что-то слуге; гость, как ему показалось, расслышал сказанное, и это побудило его уйти, хотя и не проявляя спешки.

«Он подумал, что я один из этих умалишенных. Это меня и спасло. Но сюда мне больше приходить нельзя».

Шестьдесят секунд перенесенного унижения и занесенная палка еще несколько часов не давали ему покоя.

«Это не просто неудача, это что-то другое», — в очередной раз подумал он.

* * *

На другой день он гулял привычной тропкой по лесу и размышлял о своей судьбе.

Ну почему, почему ты не застрелился? Ладно, предоставим задавать подобный вопрос тому, кто сам на такое способен. Да потому, что в конце концов все трудности как-то улаживаются, а жизнь показывает, что рано или поздно все будет хорошо. Вот это я и называю надеждой. Вот на этом человек и стоит. Перехватывает мяч в игре и продвигается на поллоктя вперед. Другие утверждают, будто человека удерживает на плаву любопытство. Хочется посмотреть, что будет дальше. Все равно как при чтении романа или просмотре спектакля. Какой-нибудь жизненной цели я обнаружить не сумел. Религия, правда, твердит, что человек должен совершенствоваться, но лично я лишь наблюдал, как человека насильственно ставят в положение, из которого он выходит еще хуже, чем был. Надо сказать, человек и впрямь становится терпимее к своим ближним, но эта терпимость сродни безволию, ибо, когда он достигает положения, при котором можно высокомерно посмеиваться над чужими промахами, он уже и сам недалек от них. Разговоры, и весьма частые, о любви и о том, что надо любить ближнего своего, заставили его в конце концов сформулировать для себя следующий тезис: я и любить их не люблю, и ненавидеть не ненавижу, но я влекусь за ними точно так же, как они влекутся за мной.

То обстоятельство, что он никогда не падал окончательно духом под бременем забот, объяснялось тем, что он питал смутную уверенность, будто жизнь не представляет собой полную реальность, будто жизнь — всего лишь одна из стадий сна, а наши поступки, даже самые дурные, происходят под воздействием могучей суггестивной силы. Поэтому он был убежден, что до известной степени не несет никакой ответственности, не оспаривая при этом своих дурных черт, но в то же время сознавая, что где-то глубоко внутри него угнездился некий дух, полный высоких стремлений и страдающий от унизительного пребывания в человеческой оболочке. Этот, обитающий внутри него дух был наделен чувствительной совестью и порой, к его великому ужасу, мог напомнить о себе, проявить сентиментальность, рыдать над его греховностью и над своей собственной, над чьей именно, определить было трудно. Одна личность смеялась над глупостью другой, и это, как он называл, божественное легкомыслие спасало его от отчаяния надежней, нежели унылое копание в собственных несчастьях.

Воротясь домой, он увидел, что его дверь заперта. Догадываясь, в чем дело, он постучал и назвал себя. Едва только дверь отворилась, на шее у него повисла его молодая, взбалмошная жена, и он счел это вполне естественным, так, словно оставил ее всего двумя минутами ранее. Веселая, красивее, чем прежде, моложе, чем прежде, она вновь принадлежала ему, и ни одного слова упрека, никаких объяснений, вопросов, разве что такой:

— У тебя денег много или нет?

— А ты почему спрашиваешь?

— Да потому, что у меня их много, и я хочу устроить праздничный обед в Копенгагене.

Это им обоим понравилось: ведь, в конце концов, у них свидание. А почему бы и нет? Два месяца мучений забыты, стерты из памяти, словно их никогда и не было. Мысль о разводе, который уже обсудили сплетники, словно ветром унесло.

— Спроси меня сейчас кто-нибудь, из-за чего мы поссорились, — сказал он, — я бы при всем желании не мог вспомнить.

— Вот и я тоже нет. Но теперь нам больше никогда, никогда нельзя разлучаться. Не надо проводить вдали друг от друга больше чем полдня. Иначе жди беды.

— Твоими устами гласит мудрость, — сказал он. Но… но ведь она… и в памяти его мелькнули воспоминания то о Дувре, то о Лондоне, где они не расставались ни на минуту, и, может быть, именно поэтому все тогда пошло наперекосяк. Впрочем, поди знай… — Да, а как поживает твой добрый отец?

— Ты знаешь, он до того хорошо к тебе относится, что я даже его приревновала.

— Я и сам это заметил. А тебя он как принял?

— Знаешь, мне не хотелось бы об этом говорить. Но ведь это все ради тебя, вот почему я его и простила.

Они даже посмеялись над этими словами. Как, впрочем, и над всем остальным.

— Короче, сегодня праздник, а завтра работа!

* * *

Осень принесла с собой то, что хоть и сулила, но не выполнила весна. Они жили в красивом пансионе, правда, под самой крышей, но зато с видом на озера. Каждый со своей стороны возобновил контакты с прежними друзьями, так что они больше не были вынуждены проводить время исключительно вдвоем.

Солнце сияло, нашлись кой-какие заработки, и жизнь была легка.

Так минуло два месяца, два незабываемых месяца без единой тучки. Безграничное доверие, ни следа ревности. Он даже сказал ей однажды, когда она, судя по всему, надумала пробудить в нем ревность:

— Лучше не играй с огнем! Будь уверена, что во мне ты вызовешь своей игрой только отвращение, а заодно и ненависть, ибо я буду представлять рядом с тобой другого мужчину.

Но сама она была куда как ревнива, она даже ревновала его к друзьям мужского пола, а Ильмаринена она вообще отвадила от дома. В пансионе за табльдотом появлялись дамы, и всякий раз, когда он заговаривал с какой-нибудь из них, у нее портилось настроение и она вставала из-за стола.

Никаких причин подозревать его в неверности у нее не было, но стремление повелевать было в ней столь безграничным, что она не могла выносить, если он поверял свои мысли кому-нибудь другому, все равно, будь то мужчина или женщина.

Улаживая для него кой-какие дела в издательстве, она несколько расширила свои полномочия и, вместо того чтобы действовать как его помощница, выступала его опекуншей.

— Помни, что я тебе сказал: если ты злоупотребишь властью, которой я наделил тебя, я свергну тебя, как свергают тиранов.

Он отнюдь не сомневался в ее добрых намерениях, но ее непонятливость, ее убежденность в безграничности собственных дарований пробуждали в нем тягостное чувство и даже влекли за собой финансовые протори. А уж когда он отнял у нее доверенность, она и вовсе повела себя как невоспитанный ребенок, спутала все его планы и перестала заниматься его делами, словно это было недостойно ее.

Таким образом было подготовлено то, что и последовало в дальнейшем.

Однажды воскресным утром они повздорили, из-за важных, впрочем, вопросов, но в результате он запер дверь, соединявшую их комнаты. После чего вышел из дому. А вернувшись, застал письмо от жены, в котором она сообщала, что поехала за город к знакомым и вернется домой не раньше вечера. Чтобы дать ей понять, каково это сидеть в одиночестве, он запланировал на вечер встречу с друзьями. Настал вечер. Он ушел из дому, но в десять часов решил, что было бы слишком жестоко дольше оставаться у друзей, и вернулся домой.

Пытаясь открыть свою дверь, он заметил, что она заперта изнутри.

«Ну-ну! — подумал он. — Своими штучками она вынуждает меня прочитать ей нотацию у нее в комнате».

Он вызвал звонком горничную:

— Моя жена дома?

— Нет, фру вернулась домой часов около девяти и сразу пошла встречать вас.

— О боже! Тогда откройте дверь в комнату фру.

Дверь открыли, но та, что соединяла их комнаты, по-прежнему была заперта, поскольку он сам же и запер ее поутру.

Тогда он решил запереть дверь, ведущую в коридор, а сам расположился у нее в комнате.

Спустя примерно час молодая женщина постучала. Через запертую дверь супруг откликнулся:

— А ты иди ко мне в комнату. Я надеюсь, ключ у тебя есть.

Но она тоже не смогла отпереть его дверь, и тут ею овладели престранные мысли. Сгоряча она решила, что он заперся в ее комнате с женщиной, но, не желая позориться, послала за полицией под тем предлогом, что к ней забрался вор и, может быть, до сих пор не покинул ее комнату.

Пришла полиция. Он одевается и впускает полицейских, которые взламывают дверь между обеими комнатами. Одновременно они открывают дверь из его комнаты в коридор.

Одна из служанок утверждает, будто слышала внутри чьи-то шаги. Перед распахнутым окном стоит стул, причем поставлен он так, словно кто-то залезал на него, чтобы взобраться на крышу.

Выходит, здесь был вор (или… или женщина), который (которая) сбежал через крышу.

Полицейские лезут на крышу с фонарями, вслед за ними лезут все обитатели пансиона. Возле трубы шевельнулась чья-то тень.

— Вот он, вот он! — раздаются крики.

Полицейские не рискуют лезть на крутую шиферную крышу и предлагают послать за пожарными.

— Да, но это будет стоить пятьдесят крон.

Женщина подписывает доверенность, муж разрывает ее в мелкие клочья.

Тем временем на улице собралась толпа, да и на соседних крышах полно народа.

Раздается крик:

— Да вот же он!

Схватили какого-то парня, но оказывается, что он тоже залез на крышу, желая поймать вора.

Одна из служанок припоминает, что нынче после обеда сюда приехал какой-то господин, который сейчас спит у себя в мансарде, по соседству. Вот он-то и мог странствовать из комнаты в комнату.

Полицейские врываются в комнату приехавшего, проверяют его бумаги, однако ничего не обнаруживают.

Обыскали весь чердак — тщетно!

Ближе к полуночи полицейские уходят.

И тут молодая женщин пожелала узнать, что все-таки случилось, но муж устал из-за всего этого безумия и ничего не мог толком объяснить. Вот почему, воспользовавшись случаем, он пригласил жену к себе в комнату и второй раз за день запер свою дверь.

Это загадочное происшествие так никогда и не получило объяснения. Муж не верил, что здесь побывал вор, поскольку все вещи в комнате остались на своих местах, и решил, что его молодая супруга, которая повидала на своем веку множество театральных постановок, засунула что-то в замочную скважину, ну совершенно как в «Седом волоске», а уж дальше вся эта дьявольщина раскрутилась сама по себе.

Что думает по этому поводу его жена, он даже и не пытался узнать, не то увяз бы в нагромождениях лжи. Короче, он подвел черту под всем этим происшествием, и на другое утро они снова стали такими же добрыми друзьями, как и прежде. Хотя, по правде говоря, не совсем как прежде.

* * *

Как возникает разлад между супругами, до сих пор остается необъясненным. Люди любят друг друга, им хорошо друг с другом, они обо всем судят одинаково, страдают, когда им приходится разлучаться, и весь их совместный эгоизм повелевает им сохранять лад, но именно от неладов они больше всего и страдают. Ни с того ни с сего на горизонте вдруг возникает облачко, поди знай, откуда оно взялось, и тогда все достоинства оборачиваются изъянами, а красота становится уродством, супруги шипят друг на друга как змеи и желают, чтобы каждый из них очутился как можно дальше от другого, не сознавая, что стоит им разъехаться, как их тотчас охватит тоска разлуки, самая мучительная из всех, какие только бывают в жизни.

Здесь терпят поражение физиология и психология, вместе взятые, и Сведенборг в своей «Amore Conjugali»[47], возможно, единственный, кто приблизился к ответу на этот вопрос, хотя и он с самого начала признавал, что в этом случае надо оперировать уравнениями высшей степени, которые неведомы обычным людям.

Поэтому двое любящих супругов могут прожить вместе всю жизнь, удивляясь тому, что они так ненавидят друг друга, иными словами, испытывают взаимное отталкивание и притяжение одновременно. Супруги, имеющие хотя бы элементарное знакомство с физикой Гано, могли бы сравнить себя с наэлектризованными шариками, но не стали бы от того умней, а уж счастливее и подавно.

В любви присутствуют все симптомы безумия: галлюцинации, способность находить красоту там, где ее и в помине нет, глубочайшую меланхолию, сменяющуюся буйным весельем без всякого перехода, беспричинную ненависть, нелепейшие представления об истинных мыслях другого (так называемые недоразумения), манию преследования, когда один просто-напросто следит за другим, умение расставлять силки и идти по следу, даже покушаться на жизнь другого, желательно с помощью яда. Все это имеет свои глубокие причины, и тут встает вопрос: не в том ли дело, что благодаря совместной жизни злые мысли одного, еще прежде чем они вызрели, бывают перехвачены и поняты другим и воспринимаются как уже осуществленные и ставшие былью. Ничто так не унижает человека, как возможность другого читать его потаенные мысли, а на это способны лишь супруги. Им не надо скрывать свое темное нутро, чтобы загодя расстроить намерения партнера, вот почему им кажется, что один из них шпионит за другим, как оно, впрочем, и есть на самом деле. Поэтому ничей взгляд не пугает их больше, чем взгляд супруга, и поэтому они беззащитны друг перед другом. Они видят судью подле себя, и судья этот готов осудить загодя еще не вызревшее злое намерение, а ведь человек не несет ответственности за свои мысли перед гражданским судом. Здесь он вступает в отношения, которые стоят на ступень выше обыденности. Здесь более строгие требования, более глубокие запросы, здесь прибегают к более тонким духовным способностям. Вот почему и христианская церковь рассматривает супружество как святыню и считает его малым чистилищем, а вовсе не источником райских наслаждений. Вот что, собственно, и подразумевает теория Сведенборга.

Супруги могут пребывать в мире и согласии, но они не должны в нем пребывать, не ощутив в наказание уколы шипов, когда надумают срывать розы. И конечно, omnia vincit amor (любовь побеждает все) означает, будто власть любви столь безгранична, что, получи она полную свободу, это уже угрожало бы миропорядку. Быть счастливым — преступление, вот почему счастье наказуемо.

Наши легкомысленные лукавые герои, надо полагать, обо всем этом догадывались, ибо, слегка повздорив, они затем мирились без объяснений и без причин, словно в размолвке был повинен не один из них, словно учудил это кто-то другой, неизвестный.

Так было и на сей раз. Впрочем, ненадолго. Несколько дней спустя словно бомба взорвался тот неоспоримый факт, который в нормальном браке воспринимается со смешанными чувствами как нечто вполне естественное, здесь же — с большим неудовольствием. Жена просто вышла из себя:

— Ты погубил мою карьеру! Теперь мне только и осталось, что опуститься до роли кормилицы. А есть мы что будем?

И снова в ней ожила неприязнь к мужу, которая переросла в ненависть. Независимая женщина рассуждала о мнимой несправедливости природы, которая якобы оставила на долю женщины все самое неприятное, забывая при этом, что краткий период боли сменяется великим и продолжительным счастьем, недоступным мужчине. Конечно же никакие разумные доводы здесь помочь не могли, и, когда улыбки исчезли, ситуация стала более чем серьезной. Теперь семейные сцены приобрели трагический оттенок, и как раз в это время был затеян процесс против его уже вышедшей книги, которая подлежала конфискации.

Настала осень, казалось, что солнце уже никогда больше не появится, веселая мансарда превратилась в неубранную больничную палату, стала тесной. И день ото дня крепла ее ненависть. Она не могла больше ходить в гости либо в театр, даже просто на улицу — и то не могла. А пуще всего ее раздражало, что доктор, приглашенный, чтобы констатировать опасную для жизни, неизвестную до сих пор болезнь, лишь рассмеялся, сказал, что так оно все и должно быть, и прописал сельтерскую. Вместо чуткой и понятливой подружки он имел теперь дело с некрасивым, невоспитанным, неразумным дитятей. И конечно, он стремился прочь, подальше от этих страданий. Все разговоры между ними прекратились, общение происходило при помощи исписанных клочков бумаги. Существует такая разновидность злобы, которую можно назвать подлостью и которую трудно описать словами, но легко опознать. Это подспудное зло в человеке, это назойливое желание сделать пакость без всякого к тому повода, пакость, не оправданную желанием мести или расплаты. И простить это очень трудно. В один прекрасный день он получил клочок бумаги с какими-то письменами, после чего он вообще не переступал порог ее комнаты.

Далее ему был предъявлен ультиматум, согласно которому она намеревалась завтра поутру уехать к своим родным.

— Счастливого пути! — только и ответил он.

Хмурым утром перед его постелью возникла фигура в белом одеянии и простерла к нему руки с мольбой о прощении. Он даже не шелохнулся, а фигура в белом так и стояла подле него. В конце концов она рухнула на пол, и он оставил ее лежать на полу, словно упавшую статую.

Неужели это был он, слабый мужчина, всегда готовый простить? Откуда он взял эту твердость, эту нечеловеческую жестокость? Он и сам не мог понять, но думал, что эти свойства были ниспосланы ему как долг, как испытание огнем, которое он должен выдержать.

С тем он и уснул. Потом проснулся, оделся, вышел в соседнюю комнату, где никого не было, и почувствовал пустоту. Все ушло безвозвратно, конец, конец!

Словно кровь лилась из вскрытых вен, словно жизнь утекала вместе с ней, медленно, но верно. Но тут дали знать о себе муки совести, потому что он так и не простил ее.

Требовалась серьезная встряска, чтобы его «я» снова проявило себя. И тогда он решил испить до дна эту чашу, которая по горечи не знала себе равных. Он уехал домой, к себе на родину, откуда был изгнан.

Уже на пароходе, идущем в Христианию, примерно на полпути, он написал прощальное письмо капитану и поднялся на палубу с револьвером в руках, намереваясь сделать Каттегат своей могилой.

Почему же он не совершил задуманное? Пусть ответит тот, кто может.

В конце концов он очутился в отеле небольшого города. Но почему это, как на грех, оказался именно тот город, где проживали и задавали тон в кругах, с которыми ему придется иметь дело, родня и подружки Лаис? Истолковать это иначе, чем очередную подлость судьбы, он не мог, ибо его вины в том не было.

Он угодил в муравьиную кучу, в чужое, враждебное окружение, и три дня задавал себе один и тот же вопрос: «Ну что мне здесь делать?» И сам отвечал на него: «Здесь ли, в другом ли месте, что ты вообще собираешься делать?»

И потому он так и остался здесь.

Все три дня он беспрестанно спрашивал себя: а что ты намерен делать в жизни? Где? откуда? куда? — мелькало у него в голове. А револьвер тем временем лежал на столе, словно ответ на все эти вопросы.

Гамбург, Лондон, Рюген предстали перед ним как светлые воспоминания по сравнению с этим местом ссылки. Оно было столь ужасным, что его даже удивляло, как это изобретательная судьба не ленилась сооружать для него камеры пыток, каждая из которых оказывалась еще ужасней, чем предыдущая. Его комната в отеле была просто создана для самоубийства, иными словами, там ощущалась такая смесь тоски, неудобства и мерзости, что у него возникло старое, уже привычное чувство: живым из этой комнаты я не выйду. Здесь мне предстоит завершить мои дни.

Способность на что-то надеяться была исчерпана до дна, осталось лишь погрузиться в пустоту, которая начала смыкаться вокруг него, словно мрак последнего дня.

* * *

На четвертый день он получил письмо от невестки, где та сообщала о состоянии здоровья его жены и попутно предлагала ему и его жене пожить зимой в маленьком городке на Альстере, где родня при желании сможет проведывать его жену, которая конечно же при сложившихся обстоятельствах нуждается в добром совете и помощи.

Значит, это еще не конец! И все эти смертные муки пережиты напрасно, ибо он все равно смог бы привыкнуть обходиться без нее.

Нет и нет, еще не конец! Придется жить дальше!

Чтобы доказать, сколь близок был его уход, следует упомянуть, что газеты в эти же дни опубликовали заметку о том, что его больше нет в живых, а он написал опровержение, проникнутое юмором висельника.

Но пришлось промучиться еще три дня, в течение которых он метался повсюду, добывая деньги на дорогу.

* * *

Когда поезд наконец остановился на маленькой станции, он сразу же увидел бледное лицо жены, разумеется несколько осунувшееся от страданий, но осиянное тем радостным светом, который дарует предстоящее материнство. А когда ее глаза обнаружили мужа, словно солнечный лучик тронул ее черты.

«Она меня любит!» — сказал он себе.

И он снова ожил, в прямом, а не в переносном смысле.

— У тебя все в порядке? — нежно спросил он.

— Да, у меня все в порядке, — шепнула она и, словно малый ребенок, зарылась носом в его большую пелерину и поцеловала ее мех.

— Ты что это делаешь? Что ты делаешь?

И она спрятала голову под пелерину, чтобы не показывать своего умиления, которого всегда стыдилась.

* * *

Они сняли двухкомнатную квартиру, довольно убогую. Одна комната оказалась полутемной, а другая, та, что получше, была очень неуютная и с видом на фабрику. Жена хлопотала на кухне, смирясь со своей судьбой, потому что в ней начали пробуждаться материнские чувства, хотя еще и не расцвели пышным цветом. Он страдал, глядя, как она целый день хлопочет, занимается стряпней и посудой, чувство вины пригибало его к земле. Когда он вызывался помочь ей, перенести что-нибудь тяжелое, она не желала принимать помощь, поскольку придерживалась твердого мнения, что ему не надо лезть в женские дела, точно так же она не желала, чтобы он подсоблял ей или оказывал какую-нибудь мелкую услугу. Бури отбушевали, воцарилось тихое спокойствие, и день шел за днем, и все дни были одинаковые. А они оставались вдвоем, нигде не бывали, никак не развлекались.

Но надвигалась нужда, его судебный процесс напугал издателей и театры, а что всего хуже — он почти не мог писать! А то, что мог бы, не хотел, ибо тогда пришлось бы писать о семействе, к которому он обязан испытывать благодарность. Но теперь, когда ему в самом непродолжительном времени предстояло содержать две семьи, он содрогался перед будущим, чреватым возросшими обязанностями, ибо все крепнущее нежелание заниматься писательским ремеслом, которое он уже давно в себе обнаружил, мало-помалу перерастало в отвращение.

Подходящее занятие: сдирать шкуру со своих соплеменников, а потом торговать этой же шкурой в надежде, что они ее купят! Ну словно охотник, который с голодухи отрубает хвост своей собаке, мясо съедает сам, а кости, ее же собственные кости, предлагает собаке. Ходить и выведывать человеческие тайности, выдавать секреты своего лучшего друга, обходиться с собственной женой как с подопытным кроликом, вести себя словно дикий хорват, рубить, позорить, сжигать и продавать. Тьфу ты черт!

С горя он сел и начал писать по черновикам и наброскам обзор самых выдающихся вех мировой истории, полагая, будто сможет пробиться, проложить новые пути, станет историком, что, собственно, и было его первым желанием в юности, еще до того, как он заделался писателем.

Жена знала, о чем он пишет, как знала и то, что денег это не принесет, но приневоливала себя: возможно, его пламенная вера убедила ее, что какой-то смысл в этом есть. Она не жаловалась, она его подбадривала, она даже попросила у него разрешения перевести этот труд на английский язык.

Так прошел месяц мирно, но невесело. Они сознавали, что, оставаясь вдвоем, не могут заменить друг другу весь свет. Получалось своего рода одиночество на двоих. Это их огорчало, но отнюдь не заставляло подыскивать себе общество. Он, как человек опытный, возлагал большие надежды на ребенка, считая, что это естественным образом объединит их.

Тем временем бедность подступила еще ближе. Ни одна из его пьес не шла сейчас на сцене, ничего не продавалось, ни одна из весенних надежд не осуществилась. Его дети от первого брака требовали денег, в доме стало голодновато. Но тут пришло спасение в виде письма жене от ее деда и бабки с материнской стороны, в котором те приглашали обоих провести у них зиму.

И вот декабрьским вечером они вышли из поезда на маленькой станции и поехали в санях через леса и поля, далеко, в Ютландию.

Здесь все казалось удивительным и новым. Ему же теперь предстояло жить в странном качестве внука, точно так же, как прошлым летом он прожил восемь дней в качестве сына. До перевоза они добрались лишь в сумерках, на реке уже становился лед, но воды было так мало, что посреди реки виднелась песчаная коса, где их поджидала еще одна лодка. А на другой стороне виднелся большой белый дом о трех этажах, и вид у этого дома был какой-то непривычный, почти зловещий, с выступающими флигелями и высокими окнами, в которых горел свет. Они достигли берега и тотчас оказались в этом призрачном замке, их провели по белым лестницам, вдоль которых в черных рамах висели темные, писанные маслом картины. Потом он очутился в большом светлом зале среди множества родственников, из которых знал только тещу.

Благодаря своему умению приспосабливаться он сразу почувствовал себя непринужденно и держался совершенно как молодой член семьи, который при всех обстоятельствах почтительно относится к старшим.

Но здесь, в этом доме, кончалось его право на собственное «я», здесь он должен был повиноваться чужим мыслям, привычкам, желаниям. Чтобы избавить себя от неприятных чувств, он заранее принял решение не иметь больше собственных предпочтений, а принимать все, что ни выпадет на его долю, каким бы отвратительным и чуждым это ему ни показалось.

Дед был нотариусом и адвокатом, который отошел от дел, сколотив большое состояние, а теперь занимался исключительно земледелием для нужд усадьбы и для собственного удовольствия. Большинство земель было занято охотничьими угодьями, вообще же имение пришло в полный упадок, который лишь глазу горожанина представляется живописным. Разменяв восьмой десяток, он сам и его супруга полагали, что теперь им осталось только ждать конца, но ждали они его с радостным смирением, как и положено добродушным, беззаботным, правоверным католикам. Они даже успели приготовить себе склеп посреди сада, где собирались упокоиться, а теперь охотно всем его демонстрировали, как другие демонстрируют свою летнюю беседку. Собственно говоря, это была маленькая белая часовня, со всех сторон обсаженная цветами, за которыми ухаживали так заботливо, словно они были уже высажены в знак памяти.

Дом поражал великим множеством земных благ, и после полуголодного существования на Альстере здесь, напротив, перед ними стояла задача суметь отказаться от подобного обилия снеди, никого при этом не обидев. Фазаны, зайцы, косули здесь подавались к столу каждый день и мало-помалу превратились в сущее наказание.

— Это нам ниспослано за то, что мы роптали на манну небесную, а теперь мы, как возроптавшие дети Израиля, получаем перепелов, но они уже не лезут нам в глотку.

Покой, покой старости окружал их, старости без забот, без тревог, в доме, где слуг было не меньше, чем тех, кому они прислуживали. Старики, уже пережившие интересы, воззрения и страсти, были легки в обхождении, а от молодых, которым предоставили отдельные апартаменты, только и требовалось, чтобы они исправно являлись ко всем трапезам.

Молодая женщина с головой ушла в свое предстоящее материнство, была исполнена радости и надежды, разговаривала о том, кто еще не родился, и только с тем, кто еще не родился, разговаривала как с уже знакомым, была кроткая и женственная, была нежная и даже проявляла благодарность по отношению к мужу, чьи чувства оставались прежними, несмотря на ее изменившуюся фигуру и поблекшую красоту.

— Ах, как прекрасна жизнь! — говорила она.

— Прекрасна-то прекрасна, но надолго ли этого хватит?

— Молчи!

— Хорошо, я буду молчать. Но ты ведь знаешь, что счастье наказуемо!

Никто теперь не спрашивал его о том, что он делает. Напротив, он только и слышал: «Ничего не делай, тебе надо хорошенько отдохнуть после твоей дикой охоты». Поэтому он послал за своими книгами, несколько лет назад полученными от одного богатого знакомого, которому пришлось их оставить, когда он покидал страну.

И вот он занялся систематическими исследованиями, читал, делал пометки. Он ощутил прилив новой жизни, в нем проснулся глубокий интерес, и теперь, когда, прибегая к синтезу и анализу, он просматривал свои прежние гипотезы и выкладки, у него возникло твердое убеждение, что он все делает правильно и находится на верном пути. Это придало ему уверенности, он как бы получил оправдание своей деятельности, но, поскольку он не мог познакомить непосвященных с результатами исследований, его положение в доме стало каким-то неясным. Пусть принимают его заслуги на веру, все себя так и вели, покуда царил мир, но при первых же проявлениях антипатии он, совершенно беззащитный, был бы выставлен на посмеяние и обречен на жалость своих ближних.

Старик был весьма образованным человеком, и его интересовало все, что творится в доме. Однако, задавая вопросы, он получал лишь уклончивые ответы, хотя, будучи юристом, требовал ясности. Узнав же, чтб именно является темой исследований, он обрушил на них авторитет учебников. Чтобы положить конец этому бесполезному спору, его молодой собеседник не мешал ему считать себя правым, но старик раздражал его своими возражениями, он заговорил на высоких тонах и уже стал назойливым. Ну что ж, пусть будет так.

Нет так нет! — подумал про себя Аксель Б., и жена была ему очень благодарна за его уступчивость и восхищалась его самообладанием. Но ведь уже было сказано, что рано или поздно наступит разлад, и он действительно наступил.

Процесс, который шел в Копенгагене, стал известен и за пределами страны, так что в один прекрасный день к ним заявился судебный пристав из ближайшего города, с вызовом обвиняемого на допрос. Поскольку он с самого начала оспаривал право суда требовать от него, норвежского писателя, ответа перед датским правосудием за перевод своих произведений и, стало быть, считал этот процесс незаконным, как оно, собственно, и было на самом деле, он решил в суд не ходить. Старик же со своей стороны был твердо убежден, что Акселю надлежит явиться на слушание, наверное, потому, что не желал появления жандармов в своем доме.

Чтобы положить конец этим разногласиям, Аксель однажды утром решил явиться в суд и заявить там протест.

Он вышел из дому в восемь утра и двинулся по живописной дороге вдоль реки. Однако на полпути ему повстречался почтальон, и он получил отправленную на его имя наложенным платежом книгу, которой давно дожидался. Книга эта была для него дороже золота, а поскольку у него не было на нее денег, надо было придумать, как их раздобыть. После целого месяца размышлений он вспомнил о нескольких ценных вещах, хранившихся у него в сундуке, который стоял на чердаке в Норвегии. Поэтому он написал письмо норвежскому другу, попросил его продать эти вещи за сумму, соответствующую стоимости дорогой книги, деньги поменять и выслать ему простым письмом, чтобы никто о том не проведал. Сам он считал это воровством по отношению к дому и к детям, хотя и совершенно неизбежным. Ведь ему надо было как-то выкрутиться.

Когда он получил долгожданную посылку, в душе у него все запело, и без всяких раздумий он двинулся в обратный путь.

— Эге-гей! Теперь я им всем покажу! Пусть приходят за мной жандармы!

Воротясь домой, он увидел во дворе старика, который свежевал подстреленную косулю. Аксель Б. попытался прошмыгнуть незамеченным, но не сумел.

— Ты что, уже побывал у судьи? — спросил старик недоверчивым тоном.

— Нет! — огрызнулся Аксель и поспешил нырнуть в дверь.

Он торопливо взбежал по лестнице и заперся у себя в комнате, желая продолжить свои занятия.

«Еще полчасика, — говорил он себе, — и величайшая проблема нашего времени будет решена».

Но тут раздался стук в дверь…

И снова стук, настойчивый и резкий.

Ради собственного спокойствия он был вынужден открыть дверь.

И он открыл.

— Ты почему не сходил к судье?

— Не твое дело! — прозвучал ответ, и дверь снова захлопнулась с громким стуком. Но покой его был нарушен. Он понял, что теперь в его жизни все пойдет по-другому, он слышал голоса за дверью. Руки у него задрожали, он словно оцепенел и захлопнул книгу, где предполагал найти то, что искал, ибо в это самое мгновение его покинула вера и теперь он боялся вычитать опровержение своих мыслей.

Через несколько минут к нему заявилась теща. Она хоть и не сердилась на него, но пребывала в крайнем смущении, поскольку ей предстояло сообщить ему, что они с женой должны не далее как сегодня переехать еще до полудня. Переехать же им следует в стоявший за садом маленький домик на одну семью, а еду им будут носить из большого дома.

Во время этого разговора пришла его женушка и чуть не заплясала от радости: теперь у них будет большой дом и еще собственный домик в придачу, со своим садом и парком.

Переезд совершился безотлагательно, и этой весной они прожили два прекраснейших месяца своей совместной жизни.

* * *

Домик, сложенный из серого камня, с двумя окнами, наподобие бойниц, забранных железными решетками с наличниками из песчаника, был идиллически прекрасен. Отчасти он походил на монастырь и весь был увит диким виноградом. Стены в комнате были побелены, а не оклеены обоями, низкий потолок являл взору мощные, почерневшие от старости балки. Ему отвели маленькую комнатушку, весьма похожую на монастырскую келью, — узкую, длинную, с одним-единственным крохотным оконцем. А стены самого дома были толщиной с локоть, поэтому цветы в горшках могли стоять на подоконнике как внутри, так и снаружи. Мебель была старинная, в стиле всего домика.

Он разложил свою библиотеку. Еще никогда и нигде он не чувствовал себя так хорошо.

До появления малыша надо было как следует прибраться. Муж с женой сами покрасили двери и оконные рамы, высадили у входа розы и клематисы, перекопали сад и кое-что в нем посадили.

Чтобы как-то заполнить большие белые стены, он расписал их картинами.

А когда все было закончено, они сели и с удовольствием полюбовались на дело своих рук.

— До чего ж здесь прекрасно! Теперь мы готовы к приходу маленького.

— Представляешь, как ему будет приятно видеть с первых же дней жизни столько рисунков.

Они ждали и надеялись, долгими весенними вечерами говорили только о ней (или о нем), гадали, кто же это будет, а жена больше думала о том, какого цвета волосы будут у малыша, пусть будет белокурый и пусть будет похож на его сына, который ей так нравился.

И она сама, и вся ее родня питали непонятное пристрастие к блондинам, трудно сказать, по какой причине, то ли потому, что белокурые волосы — это свет, тогда как черные, Бог весть почему, напоминали им о тьме. Они полагали, будто все блондины непременно хорошие люди, они дурно отзывались о евреях, хотя мать жены Акселя с отцовской стороны была еврейкой, а родня по материнской линии, где были сплошь голштинские крестьяне, слово «еврей» произносила как ругательство, а уж тесть Акселя, тот и вовсе был антисемитом. Но когда Аксель посмеялся над столь нелепыми взглядами, жена ответила ему: «Тебе не следует над этим смеяться, мы и сами такие будем!»

И вот наконец майским днем, когда ярко сияло солнце, еще неведомый странник заявил о своем предстоящем появлении, и после двенадцати мучительных часов выяснилось, что это девочка, причем отнюдь не темноволосая.

Эту идиллию можно бы считать полной, однако вместо того ей пришел конец.

Дело в том, что малышке не по душе пришлось ее пребывание в юдоли скорби, а потому она и кричала дни и ночи напролет. Кормилец нанимали, кормилицам давали расчет. Пять женщин прошли через этот маленький дом, и каждая ухаживала за ребенком на свой лад. Отец выглядел как преступник и только всем мешал.

Жена заявила, что он совсем не любит ребенка, а это глубоко ее огорчает и заставляет страдать.

Зато сама она превратилась в мать — мать, и больше ничего. Она перенесла ребенка к себе в постель, она могла провести большую часть ночи, сидя на стуле и восхищаясь прелестью спящей малютки. Время от времени его тоже призывали восхищаться, он же находил прекрасной не девочку, а мать, когда та с блаженным видом углублялась в созерцание дитяти.

Но тем временем на горизонте начали сгущаться тучи. Народ в округе был чрезвычайно набожный, и неуемный крик ребенка дал повод к пересудам. Все любопытствовали, окрещен ли он.

По закону ребенку полагалось принять веру отца, но, поскольку родители относились к этому весьма безразлично, они сколько можно оттягивали крещение как дело второстепенное, тем паче, что ни одного католического священника поблизости не было.

В постоянном крике ребенка и впрямь было что-то болезненное, и, когда соседи начали шушукаться, к ним заявилась бабушка и потребовала немедля окрестить дитя.

— Люди недовольны, они даже пригрозили закидать дом камнями.

Молодые маловеры этому не вняли и только посмеялись.

Но ропот нарастал, какая-то крестьянка даже исхитрилась углядеть в саду нечистого, и вообще этот незнакомый господин не иначе как атеист.

Как можно было подозревать, здесь не обошлось без подстрекательства.

Словом, разговоры, брожение умов не прекращались; теперь, встречая на своем пути еретика, люди смотрели в сторону.

Наконец от стариков поступил ультиматум:

— Либо ребенок будет окрещен в католическую веру в двадцать четыре часа, либо пусть семейство убирается за Бельт.

На эту угрозу он ответил следующим образом:

— Мы, протестанты, проявляем в вопросах нашей веры полную терпимость, но, когда за этим скрываются денежные расчеты, мы можем быть такими же фанатиками, как и любой католик.

Положение становилось поистине угрожающим, потому что у молодых не было ни гроша, чтобы уехать. На его письмо по этому поводу поступил более чем короткий ответ: тогда убирайтесь отсюда.

— До чего ж нелепо стать мучеником за веру, которой у тебя нет. Вот уж не предполагал, что нам придется вести здесь Тридцатилетнюю войну. Но и вы берегитесь: норвежец уйдет! А с собой он прихватит свою дочь, как подданный Норвегии.

В штабе врага это вызвало некоторое смущение, но они вышли из затруднения, прибегнув к военной хитрости.

Ребенка признали больным. И с каждым днем болезнь его усугублялась. Потом заявилась бабушка со свитой и сообщила, что малышка долго не протянет.

Он ей не поверил.

Когда же он вернулся домой после долгой прогулки по лесу, его встретила жена и сообщила, что, пока он гулял, девочку наскоро окрестила повивальная бабка под наблюдением врача.

— И в какую же веру? — осведомился он.

— Само собой, в протестантскую.

— Ума не приложу, как это повитуха-католичка могла окрестить дитя в протестантскую веру.

Однако, сообразив, что и его жена участвовала в заговоре, он умолк.

На другой день малышка совершенно оправилась, и разговоры о немедленном отъезде смолкли сами по себе. Ставка одержала победу.

— Ох, иезуиты!

* * *

Ребенок, который, как ранее предполагалось, тесней привяжет родителей друг к другу, не оправдал возложенных на него надежд.

Прежде всего жена сочла, что он совершенно равнодушен к дитяти.

— Ты ее не любишь!

— Почему же? Люблю, но как отец. А ты любишь ее как мать. В этом вся разница.

Причина же заключалась в том, что он опасался привязаться к новорожденной дочери, ибо ему предстояла близкая разлука с ее матерью, и он это предчувствовал. А быть связанным из-за ребенка представлялось ему ненужными оковами.

Она же со своей стороны не так чтобы твердо знала, чего ей, собственно, хочется.

Если он действительно любит ребенка, может произойти следующее: он возьмет да и заберет девочку, а если не любит, просто уйдет, и дело с концом. То, что он все равно уйдет, она предчувствовала.

Дело в том, что весной на парижской сцене поставили его пьесу и она имела большой успех, а на осень уже была проанонсирована вторая пьеса. Стало быть, он захочет туда поехать, ей бы тоже хотелось поехать вместе с ним, но ребенок связывает ее по рукам и ногам. Если же отпустить его в Париж одного, она уже больше никогда его не увидит.

Теперь к нему часто приходили письма с французскими марками, и это вызывало в ней любопытство, тем более что по прочтении он сразу же их сжигал.

Вот это, последнее обстоятельство, столь не похожее на его прежние привычки, возбудило в ней подозрение и ненависть.

— Ты куда-то собираешься съездить? — спросила она однажды вечером.

— Конечно, — гласил ответ, — не могу же я жить под вечной угрозой, что меня в любой миг могут вышвырнуть на улицу.

— Ты хочешь нас покинуть?

— Мне надо вас покинуть, чтобы уладить свои дела в Париже. Съездить по делам вовсе не означает покинуть.

— Ну что ж, тогда поезжай, — согласилась она, тем самым выдавая свои тайные мысли.

— И поеду, как только получу деньги, которых жду.

И снова пред ним явилась фурия. Для начала она заставила его перебраться в мансарду, и, хотя они с девочкой занимали целых две комнаты, она умышленно разворотила третью, служившую столовой и потому особенно красиво обставленную. Она содрала с окон шторы, сняла со стен картины, повсюду навалила в беспорядке детскую одежду и молочные бутылочки, и все это с единственной целью показать ему, кто в доме хозяин. Комната теперь выглядела так, словно в ней похозяйничала нечистая сила: на диванах и на столах — остатки еды, детские платьица, съестные припасы.

Ему теперь подавали испорченную еду, подгорелую еду, а в один прекрасный день она и вовсе поставила перед ним тарелку с костями, словно собаке. Кроме костей, она принесла графин воды, что служило выражением глубочайшего презрения, ибо подвалы были забиты бочками с пивом и ни один слуга не соглашался здесь работать, не выговорив себе пиво к обеду. Короче, его поставили ниже слуг и служанок. Но он терпел и молчал, поскольку был уверен, что деньги на дорогу рано или поздно придут. Впрочем, его отвращение росло с той же скоростью, что и ее ненависть.

Итак, он жил теперь в грязи, нужде, мерзости. Весь день он только и слышал, как жена бранится с кормилицей, бранится со служанкой, бранится с матерью, и все это под неумолчный крик ребенка.

Он заболел, у него поднялась температура, воспалилось горло, он так и лежал у себя в мансарде. Она не поверила, что он заболел, и даже не зашла к нему.

На третий день он послал за врачом, потому что не мог теперь глотать даже воду. И тут в дверях возникла его фурия.

— Ты что, за врачом послал? А ты знаешь, сколько это стоит?

— Все дешевле, чем похороны, а кроме того, это может быть дифтерия, которая опасна для ребенка.

— Да разве ты думаешь про ребенка?

— Да, немножко.

Имей она возможность бросить его в море, она бы наверняка так и сделала. Но сейчас он был для нее всего лишь зачумленный. Ибо дитя, ее дитя оказалось в опасности.

— Я много пережил на своем веку, — прошептал он, — но еще ни разу не видал, чтобы в одном человеке было столько злости.

И он заплакал, наверное, в первый раз за двадцать лет, он плакал над человеческой подлостью, а может, над своей злосчастной судьбой и своим унижением.

Если судить объективно и бесстрастно, то он считал совершенно противоестественным, чтобы человек, отнюдь не последний в своем деле, мог без собственной в том вины жить настолько скверно, что даже служанка и та его жалела. А ведь с тех пор, как он поселился у родственников, за ним не водилось никаких грехов. Он даже и не пил, тем более что пить здесь было нечего. После его переезда сюда у него было несколько заметных успехов в театре. Но вместо того, чтобы хоть чем-то ему помочь, что вполне обычно при успехах, которые возвышают тебя в глазах близких, эти успехи лишь усиливали ненависть и напускное презрение.

Даже если он и пользовался гостеприимством богатых родственников, это вовсе не должно было тяготить его, ибо в конце концов он был законным наследником половины их добра. Но теперь, при разгоревшейся ненависти, ему дали понять, что все это стоит денег, и потребовали уплаты.

И снова его пронзила мысль, будто все это не может быть просто так, будто какая-то незримая рука распоряжается его судьбой.

Даже то обстоятельство, что деньги на дорогу Бог весть почему до сих пор не пришли, он счел знаком свыше, чтобы продлить его страдания.

А вот то, что и другие письма, которых он ждал, тоже не приходят, он объяснял кознями своей жены. Она перехватывает почтальонов, она написала в почтовое отделение, и все это — с единственной целью напакостить.

Ни во что не веря, он впал, однако, в религиозное исступление. Он чувствовал, как увязает в этой среде, где все пропитано материальными интересами, где неприкрыто выступает животное начало: продукты питания, а рядом экскременты, кормилицы, которых воспринимают здесь как дойных коров, кухарки и гниющая зелень, дискуссии о выставлении напоказ телесных отправлений, которые обычно принято скрывать. Внезапный ливень залил коридор и комнаты, отвести воду никак не удавалось, дом начал гнить. Погибал и сад, он больше не ухаживал за ним.

И тут ему захотелось уехать прочь, далеко-далеко прочь, к свету и чистоте, к миру, любви и примирению. Он снова вернулся к своей давней мечте о монастыре, где под защитой монастырских стен он будет огражден от мирских искушений и грязи, где он сможет забыть и быть забытым. Не хватало лишь веры, и не хватало смирения.

Идея касательно монастыря давно уже мелькала в литературе, в Берлине даже шла речь об основании внеконфессионального монастыря для интеллигенции, ибо ей в эпоху, когда на передний план вышла экономика и промышленность, в атмосфере материализма, который они сами же ранее позволяли себе проповедовать, вообще некуда податься. Теперь он написал своему другу в Париж касательно основания такого монастыря. Он даже набросал план будущего строения, разработал устав, изложил некоторые подробности совместного проживания братьев и предстоящие расходы. Все это происходило в августе 1894 года. Целью же пребывания в монастыре было воспитание сверхчеловека путем аскетизма, медитации и занятий наукой, литературой и искусством. Религию он не упоминал, потому что не знал, какая это будет религия и будет ли вообще хоть какая-нибудь.

Жена почувствовала, что он заметно удаляется от нее, но полагала, будто мыслями он в Париже, с его вольницей и развлечениями, театрами и кафе, галантными похождениями и жаждой денег. Она боялась этих мыслей и в то же время завидовала ему. А что до его исторических штудий, то высокомерная усмешка сразу исчезла, едва он получил письма со словами одобрения от очень крупного немецкого и весьма известного французского авторитетов и в оправдание был вынужден их показать. Но коль скоро критиковать его идеи после этого стало невозможно, спор перенесли в другую плоскость, его начали терзать ехидными вопросами, в частности о том, сколько же он зарабатывает своими историческими штудиями.

После этого родственники зазвали к нему врача, чтобы обследовать его и сбить с него спесь. Приходили какие-то старухи, задавали какие-то вопросы.

Когда жена сердилась на него, она всем и каждому выдавала те маленькие тайности, которые были у ее мужа, а также припоминала слова, которые муж в минуты раздражения говорил о стариках. Потом она всякий раз раскаивалась, но было уже слишком поздно. Покой исчез, и ничто не могло остановить надвигающийся шторм.

Когда у него появлялись деньги, он предлагал родственникам внести их в общий семейный котел. Но подобная неотесанность только вызывала возмущение: как это он осмеливается предлагать богатой родне плату за приглашение пожить у них. Зато когда денег у него не было, те же родственники в его присутствии весьма недвусмысленно причитали по поводу того, как все нынче дорого, и пересылали ему счета от врача. Иными словами, бороться с этой необузданной человеческой несправедливостью было просто невозможно.

Часто он собирался уйти пешком, отыскать где-нибудь земляков и с их помощью двинуться дальше. Но при каждой очередной попытке он поворачивал с полпути, словно его заколдовали и приковали к маленькому острову, где стояла его хижина. Ему довелось пережить здесь и хорошие часы, и память о них цепко держала его, тем более что к благодарности за прошлое примешивалась любовь к ребенку; тот хоть и жил рядом с ним, но оставался невидим для него, однако при всем при том именно малышка была тем клейстером, к которому он прилип крыльями.

Как-то раз он затеял долгую прогулку по великолепным заливным лугам, где обычно паслись косули, где ракетами вылетали из кустов фазаны, чьи отливающие металлом перья вспыхивали звездным дождем, где аисты ловили рыбу в трясине, где иволги кричали в тополях. Здесь он чувствовал себя отменно, это была пустынная местность, ни один человек не рискнул здесь поселиться из страха перед большим паводком.

Здесь он бродил три четверти года, каждое утро, в полном одиночестве. Даже жена не должна была его сопровождать. Он хотел сохранить эти луга для себя, смотреть на них исключительно своими глазами, не слышать ничьего голоса. Когда он снова видел этот горизонт, у него не возникало воспоминаний о какой-нибудь другой персоне, кроме его собственной.

Здесь он снова находил себя самого, именно себя, а не кого-нибудь другого. Здесь у него возникали великие мысли, здесь он творил свои молитвы. Совершенно непонятные события минувших дней, глубокие страдания, испытанные за это время, заставили его заменить слово «пустыня» на слово «Провидение», давая этим понять, что некая сила направляет его шаги. Теперь он начал называть себя провиденциалистом, чтобы обрести хоть какое-то название, другими словами, он уверовал в Бога, не умея, впрочем, сколько-нибудь удовлетворительно объяснить, что это вообще значит.

А сегодня его одолела тоска, словно он собирался сказать «прости-прощай» этим лугам и кустам. Он смутно предвидел, что ему грозит нечто, чего он боялся.

Вернувшись домой, он застал свое жилище пустым. Жены не было, ребенка тоже.

Когда он начал расспрашивать служанку, которая в конце концов появилась, та лишь ответила дерзким тоном:

— А фру уехала.

— Куда?

— В Оденсе.

Он не знал, верить этому или нет. Но тишина и пустота вызвали у него приятное чувство. Теперь он мог дышать не отравленным воздухом, наслаждаться одиночеством, и с истинной буддистской невозмутимостью он сел за работу. Чемодан уже был уложен, а деньги должны были прийти со дня на день.

Давно миновал полдень. Выглянув в окно, он заметил непривычную тишину, объявшую большой дом. И нигде никого из родственников. А вот служанка носилась как угорелая туда и обратно, словно для отчета.

Один раз она спросила, не угодно ли господину чего-нибудь.

— Мне ничего не угодно, — ответил он.

И это была чистая правда, потому что его последнее желание освободиться от всей этой суеты исполнилось, причем ему это не стоило никаких трудов. Он в одиночестве поужинал и при этом отменно себя чувствовал. Не вставая из-за стола, закурил трубку. Душа его наслаждалась счастливым равновесием, готовая склониться туда, куда он сам пожелает. Он даже боялся чего-нибудь пожелать из страха, что это может вызвать какие-то последствия.

И однако же он чего-то ждал.

Насколько я разбираюсь в женщинах, она всю ночь не сможет заснуть, если сперва не пошлет какого-нибудь соглядатая, дабы тот мог собственными глазами увидеть, что жертва страдает, как и было задумано.

Он был прав. К нему пришла теща.

— Добрый вечер, — сказала она, — я вижу, ты тут сидишь в полном одиночестве, мой мальчик.

Невозмутимо, словно индеец при виде костра, на котором его поджарят, он ответствовал:

— Да, вот так и сижу в полном одиночестве.

— А что ты дальше собираешься делать?

— Конечно же уехать.

— Похоже, все это тебя совершенно не волнует.

— А почему это должно меня волновать?

— Мария намерена хлопотать о разводе.

— Охотно верю.

— Значит, ты ее не любишь?

— А тебе хотелось бы, чтоб любил и по-настоящему страдал?

— Разве ты способен страдать?

— Тебя, верно, позабавило бы, будь я способен.

— Ну и когда же ты собираешься уезжать?

— Как только получу деньги.

— Это уж ты с каких пор говоришь.

— Надеюсь, вы не вздумаете выставить меня на улицу прямо этой ночью?

— Бабушка очень взволнованна.

— Пусть тогда тщательней, чем обычно, помолится на ночь.

— С тобой просто невозможно столковаться.

— А почему это должно быть возможно?

— Ну, доброй тебе ночи.

И с этими словами она ушла.

Он же спал тяжелым сном, и спал крепко, без сновидений, словно добившись результата, которого долго ждал.

* * *

На другое утро он проснулся с интересной догадкой: никуда она не уехала и находится где-то поблизости.

Поднявшись на холм, он увидел, как в лодку садится служанка с детскими вещами.

«Ха-ха! — подумал он. — Она, стало быть, сидит на другом берегу».

Служанка довольно скоро обернулась, после того как он некоторое время созерцал в бинокль ее маневры на другом берегу.

«А вот если мы теперь сумеем сохранить спокойствие, — решил он, — тогда эти, в главном штабе, сложат оружие».

Вошла теща с видом беспокойным и уже не столь уверенным, как прежде.

— Да, мой мальчик, ты теперь остался в полном одиночестве и ее больше никогда не увидишь.

— Неужели она так далеко уехала?

— Еще бы не далеко!

Тут он расхохотался и бросил взгляд поверх залива.

— Ну, — сказала старуха, — раз уж ты все знаешь, садись и поезжай к ней.

— И не подумаю.

— Но она ни за что не приедет первая.

— Первая или последняя, мне это все равно.

Лодка целый день сновала туда и обратно с военными донесениями.

После обеда теща заявилась вновь.

— Ты все-таки должен сделать первый шаг, — начала она. — Мария предоставлена самой себе, она может заболеть, если ты не напишешь ей и не попросишь вернуться домой.

— А с чего ты взяла, что я хочу, чтобы она вернулась? Жена, которая не ночует дома, нарушила свой супружеский долг и запятнала честь мужа.

Это возражение показалось теще совершенно неожиданным, и она поспешила удалиться. Ее перевезли в лодке на другой берег, где она и оставалась до вечера.

Итак, он сидел у себя за столом и писал, когда вошла жена с таким видом, словно сжалилась над несчастным страдальцем и вняла его настойчивому зову.

Он, конечно, мог оттолкнуть ее, но не сделал этого, проявив великодушие по отношению к побежденной.

Заполучив обратно в дом жену и ребенка, он нашел, что это тоже хорошо, не менее хорошо, чем их отсутствие, а может, даже чуть лучше.

Вечером пришли деньги на дорогу. Теперь он повел себя по-другому — ключи от тюремной камеры были у него в руках.

И тут его жена высказала новую точку зрения:

— Пойми, эта жизнь меня убивает! Я не прочла ни единой книги после рождения ребенка, я целый год ничего не писала. Я поеду с тобой в Париж.

— Дай мне уехать первым, чтобы посмотреть что и как.

— Ну тогда я вообще отсюда не вырвусь.

Он уговаривал ее остаться, отнюдь не собираясь бросить ее, а всего лишь желая хоть ненадолго почувствовать себя свободным.

Но она была даже готова оставить здесь ребенка, главное действующее лицо, как она называла девочку, лишь бы вернуться в свет и играть там какую-то роль. Она прекрасно понимала, что он едет Не за тем, чтобы искать где-то на стороне переменчивое счастье, а затем, чтобы пожинать плоды уже завоеванного успеха. В ней снова проснулась независимая, честолюбивая женщина. А может, и завистливая конкурентка, ибо у нее случались такие минуты, когда она считала себя писательницей гораздо более талантливой, чем он. Вот ведь подруги жены назвали ее в письме гением, а она выложила это письмо на всеобщее обозрение.

Но сейчас, к великому счастью, она просто не могла уехать, потому что этому воспротивились старики. Пришлось ей смириться с тем, что он, которого вполне можно было считать изгнанным, сам ее покидает.

Она стала нежной и чувствительной, и прощание получилось весьма болезненным и грустным.

* * *

И снова он уехал в широкий мир. Когда красивым осенним вечером пароходик пыхтел против течения, он еще раз увидел с борта маленький домик, где в окнах горел свет. И тут из его памяти исчезло все нехорошее и гадкое, что ему довелось там пережить, а потому он испытал теперь лишь мимолетную радость от того, что вырвался из тюрьмы, где так ужасно страдал.

На смену этим чувствам пришли благодарность и печаль, какое-то мгновение узы, привязывавшие его к жене и ребенку, натянулись до предела, он уже готов был прыгнуть в воду и поплыть обратно, но колеса парохода вдруг сделали несколько мощных оборотов, узы натянулись еще сильней — и оборвались!

— Какая демоническая история! — воскликнул почтмейстер, когда рассказ подошел к концу. — Поистине демоническая!.. Ну что о ней можно сказать? Ты ведь и сам исчерпал все до дна. Как по-твоему, сохранится ли институт супружества и впредь?

— Несмотря на то что жена, дети и дом составляют смысл моей жизни, я полагаю, что брак на всю жизнь, в наше время, при тяге каждого отдельного человека к независимости, при ярко выраженном самоосознании личности, вообще невозможен. Ты ведь и сам видишь, куда мы катимся. Только и слышно, что про распри да разводы. Я сознаю, жизнь требует от нас понимания и снисходительности, но жизнь, при которой твои сокровеннейшие желания задавлены, жизнь в атмосфере, пропитанной противоречиями и враждой, может порождать лишь фурий и больше ничего. Ты сам-то был женат?

Вопрос прозвучал несколько не к месту, потому и ответ заставил себя ждать.

— Да, в свое время я был женат, но вообще-то я не вдовец.

— Развелся, значит?

— Да. А ты?

— Развелся.

— А спроси нас кто-нибудь почему, пожалуй, ни ты, ни я не смог бы назвать причину.

— Да нет, какую там причину! Я просто знаю, что, продолжая эту жизнь, я рано или поздно кончил бы свои дни убийцей, да и она тоже. Этого тебе достаточно?

— Более чем!

— Тогда давай возьмем по бутерброду.

И они взяли по бутерброду.

Примечания

1

Коф — старинное купеческое судно. (Здесь и далее примеч. переводчиков.)

2

Речь идет о вступлении в Стокгольм Густава I Васы (1496/97 — 1560) в июне 1523 г. после изгнания датчан.

3

«Радуйся, Благодатная» (лат.) — такими словами приветствовал Деву Марию ангел Гавриил (Лк., 1, 28).

4

Перевод В. Бакусева.

5

Покоя Марии (смеш. итал. и лат.).

6

Джакомо смешивает рассказ о Симоне волхве (Деян., 8) с греческими мифами о Прометее, создавшем первого человека из глины, и о Зевсе, породившем из своей головы богиню Афину Палладу.

7

Редукция — на сейме в Вадстене (1526) было решено передать церковную десятину королевской казне; одновременно были признаны наследственные права Густава Васы на Грипсхольмский монастырь.

8

«Радуйся, Звезда Морей» (лат.) — католический гимн во славу Девы Марии.

9

Перефраз слов Иисуса, обращенных к Фоме неверующему: «Блаженны не видевшие и уверовавшие» (Ин., 20, 29).

10

Ангел Господень — персонификация чумы, моровой язвы в Ветхом Завете.

11

Браск — Линчёпингский епископ с 1513 г., в результате редукции потерял свое имение Мункебода в Эстергётланде.

12

Лаврентий Педерсон (Петри; 1499–1573) — первый евангелический архиепископ Швеции, избранный в 1531 г.; брат Олауса Петри.

13

Олаус Педерсон (Петри; ок. 1493–1552) — шведский церковный реформатор, в 1525 г., женившись, открыто порвал с католической церковью; в 1531–1533 гг. канцлер Густава Васы; в 1540 г. за измену приговорен к смерти, но помилован Густавом Васой, принявшим выкуп стокгольмских горожан.

14

Юхан III (1537–1592) — сын Густава Васы, король Швеции с 1569 г.; проводил политику католизации церкви.

15

Эрик XIV (1533–1577) — сын Густава Васы, король Швеции в 1560–1568 гг.; после низложения с престола некоторое время был узником Грипсхольмского замка.

16

Имеется в виду Юхан III.

17

Завтрак (фр.).

18

Пьеса Анн-Шарлотт Леффлер (1849–1892), направленная против общественных предрассудков в отношении женщин.

19

Из оперы Ф. Давида «Лалла Рук». (Перевод Л. Зорина.)

20

Немногого стоит (фр.)

21

Ян ван Бом — известный голландский пианист и учитель музыки; с 1826-го по 1872 год жил и работал в Стокгольме.

22

Северная Церковная улица.

23

Повторение темы в нижней кварте.

24

Великолепно! Замечательно! (нем.)

25

Одна каппа равна 4,6 литра (ок. половины ведра).

26

Известная в то время элегия «Ангелика» Бернхарда Элиса Мальмстрёма.

27

Старый жулик — вонючий осел, а мальчишка — полоумный приживальщик (нем.).

28

Шварц Мари Софи — автор популярных романов.

29

Скальда Лассе Люцидора (псевдоним Ларса Юхансона, 1638–1674), который вовсе не славился любовными похождениями, часто путают с его тезкой, сыном священника Ларсом Юхансоном, обвиненным в совращении благородной девицы.

30

Многотомная немецкая энциклопедия.

31

Вероятно, имеется в виду дерево квассия, запах которого отпугивает насекомых.

32

С 1828-го по 1893 год алтарным изображением в церкви Святого Иакова была картина Фредрика Вестина (1782–1862).

33

Фенрик Столь — рассказчик в поэтическом цикле «Рассказы Фенрика Столя» Юхана Людвига Рюнеберга о Финской войне 1808–1809 гг.

34

Одна пипа равна 471 литру.

35

«Вектарен» — политическое и церковное еженедельное издание консервативной направленности; «Стифстиднинген» — газета, писавшая о церковных новостях.

36

Вино или водка, смешанная с горячей водой и сахаром.

37

Альрик и Эрик — свейские короли-братья, упоминающиеся в «Хеймскрингле» Снорри Стурлусона — саге о норвежских королях.

38

Дуэтино из первого акта оперы В. А. Моцарта «Дон Жуан».

39

Трубка мира.

40

В конце XIX в. тот, кто произвел конфискацию контрабанды, получал вознаграждение в размере 75 % как от стоимости товаров, так и от денежного штрафа, назначенного за контрабанду.

41

Грипенстедт Юхан Август (1813–1874) — шведский политик; в 1856–1866 гг. министр финансов, поборник свободной торговли, снизил таможенные пошлины и отменил все запреты на импорт.

42

Когг — ганзейский военный или купеческий корабль; возможно, Стриндберг имеет в виду коф — голландское торговое судно.

43

Молуккские острова.

44

Здесь имеется в виду, вероятно, лиспунд, т. е. 20 шведских фунтов, или 8,5 кг.

45

Кому исполнилось двадцать три года, тот знает все (нем.).

46

Конец века (фр.).

47

«Увеселения премудрости в любви супружественной». Автор — Эммануил Сведенборг, шведский писатель-мистик XVII века. В России книга вышла в 1914 г.

Content

Август Стриндберг

НА КРУГИ СВОЯ

КОРМИЛЕЦ СЕМЬИ

РОМАНТИЧНЫЙ ПОНОМАРЬ С ОСТРОВА РОНЁ

I

2

3

4

5

6

7

8

9

ПОРТНОЙ ЗАДАЕТ БАЛ

ДОСМОТРЩИК

ВТОРОЙ РАССКАЗ НАЧАЛЬНИКА КАРАНТИННОЙ СЛУЖБЫ

Примечания