Люся Лютикова

Свекровь дальнего действия

Глава 1

Хорошая невестка делает вид, что обожает свою свекровь, плохая — с ней не знакома, а умная — живет от свекрови на расстоянии три тысячи километров. Моя подруга Танька Чижова была невесткой обыкновенной: всеми фибрами души она ненавидела «вторую маму», однако жила с ней в одной квартире.

Когда Танька приходит ко мне в гости, разговор неизменно сводится к тому, какой монстр Ева Ивановна. Вот и сегодня подруга оседлала любимого конька.

— Развела в своей комнате жуткий срач, — шипела Танька, — я туда даже не захожу, чтобы не стошнило из-за запаха. Зато на кухне обожает убираться. Ну, это она так называет — «убираться», а на самом деле просто перекладывает всё с места на место. Возьмет, к примеру, и переставит чашки из одного шкафа в другой. Я приезжаю с работы, лезу за чашкой — а там приправы лежат, представляешь? Такое ощущение, будто в дурдом попала. Верну всё на место, а она на следующий день опять переставляет. Специально меня изводит! И чего только добивается?

Я усмехнулась: по-моему, всё предельно ясно. Ева Ивановна хочет остаться одна в своей квартире. Сын с невесткой, два здоровенных лба тридцати лет, могли бы уже съехать от пенсионерки и дать ей возможность насладиться комфортной жизнью в одиночестве. В этом духе я и высказалась подруге.

Танька возмущенно передернула плечами.

— Да в том-то и дело, что она против, чтобы мы съезжали! Был такой разговор после нашей с Сережкой свадьбы, мы хотели снимать квартиру, даже нашли подходящий вариант, но она нас отговорила. Зачем, мол, отдавать деньги чужому человеку, когда можно откладывать на свое жилье? Свекруха быстро сообразила, что ей от нас одна выгода: мы и коммунальные услуги оплачиваем, и холодильник под завязку набиваем, и квартиру убираем. Поди плохо? Живет на всем готовеньком, как королева! И пенсию на сберкнижке копит!

Я подозревала, что выгода от совместного проживания у молодых все-таки есть, однако предпочла дипломатично промолчать.

Мы сидели на кухне и пили чай. Уже довольно давно я живу в огромной квартире с шикарной гостиной, однако на кухне в роли хозяйки чувствую себя более уютно. Ничего не поделаешь, сказываются годы, проведенные в тесных съемных халупах. Большие пространства наводят на меня тоску, как в музее. Впрочем, мои гости отнюдь не в обиде, что их угощают пирожными в пищеблоке, который обставлен в современном стиле хайтек и больше смахивает на космический корабль.

Танька бросила в чашку два куска рафинада и нервно размешала сахар ложечкой.

— А тут еще новая напасть — из дома стала пропадать еда.

Я удивленно воззрилась на подругу:

— В смысле? Крупы и консервы?

— Нет, не консервы, а уже готовая еда. Вот представь: мы с мужем приезжаем после работы едва живые, одно желание — поужинать и завалиться спать. Я накануне приготовила целую кастрюлю фаршированных перцев, ты знаешь, это мое коронное блюдо. Открываю холодильник — кастрюля пустая, только на дне один перчик болтается. Представляешь? А в квартире днем никого не было, только свекровь.

— Очевидно, Ева Ивановна проголодалась.

— И умяла целую кастрюлю? Перцев было двенадцать штук! Не могла она столько за один день схомячить, в нее просто физически не влезет.

Я в сомнении покачала головой. В меня лично — влезет! Впрочем, на аппетит я никогда не жаловалась, поэтому и отъелась до размеров маленького бегемотика. Мой вес колеблется в пределах ста килограммов, сегодня утром, например, стрелка весов остановилась на цифре девяносто восемь. Эх, надо бы худеть! Вот с понедельника — честное слово! — сяду на диету.

— Слушай, я же видела твою свекровь, она довольно полная женщина, наверняка любит покушать.

— Полнота не от еды, а от болезни. У нее сахарный диабет, она ест часто, но понемногу. И мясом нельзя злоупотреблять, ей реально плохо становится, до вызова «скорой».

Я выдвинула другую версию:

— Может, к Еве Ивановне приходили гости, и она их угостила?

— Возможно, — кивнула Танька. — Однако потом ситуация повторилась с котлетами, борщом, бефстроганов… Всё, что я приготовлю, исчезает из холодильника. Свекровь оставляет только самую малость на донышке, чтобы не мыть кастрюли и сковородки. Это меня, кстати, бесит больше всего! Мало того, что я у нее бесплатная кухарка, так еще и посудомойка!

Я откусила эклер, с наслаждением ощущая, как нежнейший крем тает во рту… Вообще-то Танькино недовольство понять можно. Если бы у меня из холодильника кто-то таскал пирожные, я бы тоже пришла в ярость.

— И куда, по-твоему, девается еда?

Чижова развела руками:

— Ума не приложу. Однажды у меня на работе поднялась температура, я приехала домой в три часа. Холодильник был уже пустой! Получается, что она выносит еду в первой половине дня.

— Может, Ева Ивановна подкармливает бездомных кошек и собак? Многие люди к старости становятся жалостливыми, особенно за чужой счет.

Подруга отмахнулась от этого предположения.

— Да она ненавидит животных! Не позволила мне завести щенка, заявила, что у нее аллергия на собачью шерсть. У нас в подъезде жила бездомная кошка, которая гадила около почтовых ящиков, так свекровь самолично вышвырнула бедную зверюшку на улицу, не посмотрела, что на дворе зима, а кошка беременная.

— И давно это длится? Давно пропадает еда?

— Уже три месяца.

Мое изумление не поддавалось описанию:

— Три месяца?! И за это время вы с мужем не нашли минуты, чтобы поговорить с Евой Ивановной?! Почему сразу не потребовали объяснений: «Дорогая мама, мы хотим знать, куда делись котлеты!»?

— Да потому что с ней невозможно нормально разговаривать! — взорвалась подруга. — Когда задаешь ей вопрос, причем самым невинным и спокойным тоном, она начинает истерично вопить: «Ждете, когда я умру! Куска хлеба для меня пожалели! Когда же я наконец-то умру!», — а потом рыдает полдня в своей комнате и еще неделю демонстративно с нами не общается… Нет, спрашивать у нее — дохлый номер. Мы уже думали, может, камеру видеонаблюдения на кухне поставить, чтобы точно знать, что она с едой делает. Не знаешь, где такие камеры продаются? Меня просто тошнит от всего этого!

Ситуация и впрямь дурно попахивала. Заметьте, пенсионерка выносит из дома не золото, не бриллианты и не акции Газпрома, а всего лишь еду. А сын с невесткой собираются установить камеру, чтобы точно подсчитать, сколько тарелок супа старушка умыкнула.

— Тебе жалко еды для Евы Ивановны? — прямо спросила я.

— Да не жалко мне, не жалко! Пусть ест на здоровье! Ну, как ты не понимаешь, что дело тут совсем в другом! Я корячусь у плиты, как рабыня, трачу время, которого и так в обрез, а она просто нагло берет всё, что я приготовила, и уносит. Мне жалко свое время и свой труд, понимаешь? Откуда я знаю, что она делает с едой? Может, просто выбрасывает на помойку?

Эта версия показалась мне неубедительной. Да, многие свекрови ненавидят невесток до печеночных колик и пойдут на любую подлость, лишь бы испортить молодухе жизнь. Но вот выкидывать еду — на это они не способны. Только не советские женщины, прошедшие все круги ада продуктового дефицита! Тот, кто когда-то выстаивал по два часа в очереди за куском докторской колбасы, сделанной из туалетной бумаги, не выкинет еду ни при каких обстоятельствах. Даже если она куплена и приготовлена ненавистной невесткой.

— Твоя проблема выеденного яйца не стоит, — заявила я. — Сделай так, чтобы Еве Ивановне нечего было выносить. Не готовь дома, ужинайте с мужем в ресторане.

— Отличная идея, — хмуро отозвалась Татьяна, — но только мы не можем деньги на рестораны тратить, копим на первый взнос по ипотеке, у нас каждый рубль на счету.

— Тогда готовьте еду маленькими порциями и сразу же ее съедайте.

— Нет у меня времени постоянно готовить, я приползаю с работы без задних ног, хватает сил только что-нибудь разогреть. А ты предлагаешь до утра курицу жарить?

— Смените меню. Откажитесь от блюд, которые долго готовить, перейдите на полуфабрикаты, на салатик из огурцов-помидоров, его вообще можно за пять минут настрогать.

— Не будет молодой здоровый мужик один салат из огурцов трескать, Сережке мясо подавай!

Мне надоела игра в «Да, но…». Танька весьма изобретательно отвергает любое мое предложение, как будто её все устраивает и она ничего не хочет менять. Может, так оно на самом деле и есть?

— Ну, тогда пусть твой муж сам и готовит, — раздраженно бросила я. — А еще лучше — пусть сам разбирается со своей мамочкой. Кстати, а Сергей-то что предлагает делать в этой ситуации?

Подруга кисло сморщилась:

— Ничего. Он самоустранился. У них с матерью вообще странные отношения. Они ничего не обсуждают, не делятся переживаниями, живут, словно соседи. С одной стороны, это хорошо: свекровь не лезет в нашу жизнь, но, с другой стороны, с ней невозможно разговаривать, она смертельно оскорбляется на любое замечание.

— Да забей ты на эти котлеты, — искренне посоветовала я. — Худой мир лучше доброй ссоры. И еще есть чудесная пословица: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Если живешь в квартире свекрови, то смирись с ее маленьким бзиком.

На мой взгляд, Татьяна отреагировала слишком бурно:

— Это не ее квартира! Недвижимость принадлежит бабушке Сергея, мы имеем такое же право там жить, как и свекровь!

— А бабушка где? Впервые про нее слышу. Она здорова?

— Еще как здорова, — улыбнулась Чижова. — У Сережки классная бабка. Ей почти семьдесят, но она молодым сто очков вперед даст. У нее была куча мужей, и чуть ли не от каждого осталась квартира. Кое-какую недвижимость пришлось продать в голодные девяностые годы, но сейчас у нее в собственности наша скромная «двушка», еще «однушка» на Беговой и шикарная сталинская «трешка» на «Соколе», где она сама обитает.

Я возмутилась:

— Ну, вы даете! Отбираете у бабульки доход! Она могла бы сдавать лишнюю квартиру и как сыр в масле кататься!

— Да она и так катается! В прямом и переносном смысле. Разъезжает по Москве на внедорожнике — в ее-то возрасте, можешь представить? Регулярно по заграницам мотается, и не в какую-нибудь банальную Турцию, а в экзотические страны: Аргентина, Новая Зеландия, Марокко…

— На какие же средства бабулька шикует?

— Она поэтесса.

Я вскинула брови:

— Впервые слышу, что вирши приносят доход.

— Только неудачники пишут стихи для пыльных журналов, — надменно отозвалась Татьяна. — Успешные поэты работают на эстраду. Знаешь попсовую группу «Карамель»? Ну, там еще три девчонки поют, сами тощие, а силиконовые груди четвертого размера?

Я неуверенно кивнула. Эти девичьи группы расплодились, словно грибы после дождя, и все скроены по одной мерке: блондинка, брюнетка и рыженькая.

— Так вот, — продолжала Чижова, — последняя их песня «Сволочная любовь» занимает верхние строчки в хит-парадах, клип постоянно крутят по телику. Знал бы кто, что стихи для этой песни написала семидесятилетняя старушка! Она вообще все стихи для «Карамели» пишет, вот откуда денежки!

— А Еве Ивановне, случайно, дар не передался по наследству от матери? Может, ей тоже стихи сочинять? Глядишь, купит свою квартиру и съедет от вас?

Танька опять насупилась.

— У нее только один дар — еду из холодильника тырить. Целыми днями околачивается дома, смотрит сериалы да пасьянс раскладывает. Уж не знаю, что она надеется там увидеть: то ли дальнюю дорогу, то ли любовь до гробовой доски…

— Надежда умирает последней, — улыбнулась я. — Вот только с цифрами у тебя что-то не сходится. Если бабушке семьдесят, то каким образом твоя свекровь может быть пенсионеркой? Неужели ваша поэтесса родила Еву Ивановну, будучи школьницей?

— Раньше вообще рожали рано, противозачаточных средств не было. Но ты права: свекровь выглядит как старуха, хотя ей всего пятьдесят три года. Она получает пенсию по инвалидности, я же тебе говорю, у нее сахарный диабет в тяжелой форме. Впрочем, чувствует она себя прекрасно и спокойно могла бы найти какую-нибудь подработку, но — не хочет. А и правда, зачем таскаться на службу, когда в холодильнике полно еды? — Чижова уставилась на электрический чайник с таким выражением лица, словно он был ее злейшим врагом. Вдруг она встрепенулась: — Люська, ты мне подруга?

Я насторожилась, потому что обычно за таким вопросом не следует ничего хорошего.

— Ты должна мне помочь! Понимаешь, я работаю полный рабочий день, ни на минуту не могу выйти из офиса, директор — просто волк, следит за каждым шагом, если обнаружит, что меня нет на месте, уволит без вопросов. А ты журналистка, у тебя свободный график, сколько у тебя присутственных дней в неделю — один или два?..

— Чего ты хочешь? — прямо спросила я.

— Хочу чтобы ты проследила за Евой Ивановной. Надо узнать наверняка, куда она выносит еду. Мне нужны доказательства, чтобы прижать ее к ногтю, понимаешь?

Идея мне категорически не понравилась.

— Какие доказательства, когда факты налицо? Утром котлеты были, а вечером их нет. Что тут еще доказывать?

Но Танька, казалось, меня не слышала, она твердила, словно помешанная:

— Нельзя допустить, чтобы она отвертелась. Лучше сделать фотографии, чтобы она не могла ничего отрицать. Ты ведь поможешь мне, правда? Ты проследишь за ней? У тебя в мобильнике хороший фотоаппарат?

Обычно я подругам помогаю. Но только не в этот раз. Люди просто разучились разговаривать со своими родственниками. Им нужен хороший семейный психолог, а не услуги детектива-любителя.

— Ты поможешь? — тянула Чижова.

— Нет, — твердо сказала я, — не помогу.

Танька тут же сникла, а я с преувеличенно бодрым видом принялась рыться в записной книжке:

— У меня тут где-то записан телефон городской психологической службы. Насчет денег не волнуйся, служба бесплатная, но там, говорят, работают толковые специалисты, вам обязательно помогут. Конфликты в семье нельзя затягивать, нужно постоянно вести диалог…

Чижова вскочила со стула:

— Не нужен мне никакой диалог! Мне нужна помощь подруги, но здесь я ее, кажется, не получу!

Мне удалось подавить в себе чувство вины и не поддаться на манипуляцию. Наконец нужный телефон нашелся.

— Вот, записывай!

Подруга оттолкнула протянутый карандаш.

— Я знаю, почему ты не хочешь мне помочь! У тебя нет свекрови, ты не представляешь, какой это кошмар и ужас!

Чижова стремительно двинулась к выходу.

— Подожди, — слабо пискнула я, затрусив следом. — Может, все-таки возьмешь телефончик?

На пороге Танька обернулась.

— Сытый голодного не разумеет! Впрочем, чего еще от тебя ожидать, ведь ты никогда не была замужем! — припечатала она и ушла, громко хлопнув дверью.

Глава 2

Татьяна ошиблась. Я действительно никогда не была замужем, однако удовольствие под названием «свекровь» доступно мне в полном объеме. Спросите, как такое возможно? А очень просто.

Если у женщины нет свидетельства о браке, это еще не значит, что у нее нет свекрови. Ведь мужчина, с которым у вас отношения, появился на свет не из пробирки, у него наверняка имеется любящая мамочка, которая чаще всего не готова поделиться с вами своим золотым запасом. Тем более если сын — не просто золото, а чистая платина. Совсем как мужчина моей мечты — капитан милиции Руслан Супроткин.

Мы с Русланом оба слишком ленивы для организации грандиозных мероприятий, подобных походу в ЗАГС. И еще слишком заняты. И еще нам всё время что-то мешает. В прошлый раз от подачи заявления отвлекло мое сломанное ребро. Кстати, перелом я получила, разоблачая преступницу, которую не успел поймать сам Руслан[1]. А в позапрошлый раз капитана отправили в командировку в другой город, чтобы расследовать серию убийств… Нас эти переносы документального оформления отношений ничуть не смущают, и жили бы мы душа в душу, если бы не одно «но». И это «но» зовется моя «гражданская» свекровь Ариадна Васильевна, которая прилагается к нашему гражданскому браку и делает всё, чтобы он так никогда и не стал официальным.

Ариадна Васильевна — бойкая шестидесятилетняя пенсионерка и вдова. Три года назад она потеряла мужа-полковника, заездив его упреками и поручениями буквально до смерти. Хотя официальная версия гласит — инфаркт. Несчастный скончался на грядке с огурцами, где по заданию супруги сооружал теплицу.

Довольно быстро оправившись после траура, Ариадна Васильевна взялась за сына. И теперь свекровь регулярно наезжает, как она выражается, из «своего унылого Курска в вашу зажравшуюся Москву». Называется это «навестить сыночка всего на недельку». Неделька тянет за собой другую недельку, из них складываются месяцы, а любящая маманя и не думает оставлять моего капитана в покое.

Наша жизнь превращается в ад. В свою однокомнатную квартиру Руслан меня не приглашает, потому что мы оба не представляем, чем можно заняться под бдительным оком Ариадны Васильевны на семнадцати жилых метрах плюс шестиметровой кухоньке.

У меня роскошная «трешка», и мы с Русланом, когда у него чудом выдается свободный денек, отлично проводим в ней время. Вернее, проводили до недавнего времени. Теперь на страже нравственности стоит Ариадна Васильевна. Стоит ее сыну переступить порог моего дома, как раздается звонок мобильного телефона.

— Молоко закончилось, — голосом вдовствующей королевы Англии сообщает мамочка. — Зеленый чай тоже, остался только черный.

— Супермаркет находится в соседнем доме, — напоминает Руслан.

— Голова что-то кружится, нет сил встать… — беспомощно шепчет Ариадна Васильевна и отключает телефон.

Любящий сын мчится домой, чтобы забить холодильник под завязку. Одно поручение следует за другим, и вот ближе к полуночи, когда мой Руслан, словно Золушка, уже отсортировал мак от проса и готов отправиться на заслуженный бал (то есть ко мне), у его матушки начинает так скакать давление, что только враг рода человеческого смог бы оставить несчастную пенсионерку справляться с недугом в одиночестве. Вариант вызова «скорой помощи» не рассматривается, потому что Ариадна Васильевна не доверяет врачам даже больше, чем мне.

Я помню еще то время, когда нам со свекровью удавалось поддерживать худой мир. Вероятно, она надеялась, что я — временный вариант и что Руслан скоро сам меня бросит. Тем более что Ариадна Васильевна нашла ему на родине подходящую невесту: учительницу начальных классов двадцати двух лет от роду, с толстенной косой до пояса. Кстати, девственницу. Возраст невесты неоднократно подчеркивался в моем присутствии: двадцать два года! По представлению свекрови, я в свои тридцать пять не шла ни в какое сравнение с юной и свежей курянкой. Однако Руслан, по необъяснимой для мамочки причине, даже слышать не захотел про курскую красавицу. И тогда без объявления войны Ариадна Васильевна начала против меня боевые действия.

Каждый ее приезд в столицу — это очередная наступательная операция, имеющая своей целью доказать, что мне не место рядом с Русланом. А я, в силу миролюбивого характера, всегда сдаюсь без боя. Мои тылы и фланги беззащитны, мне нечего противопоставить противнику, я избегаю столкновения в надежде, что Ариадна Васильевна поймет тщетность своих усилий и отступит сама, как продрогшие до костей французы в Отечественную войну 1812 года.

Но совсем недавно до меня вдруг дошло: да ведь Ариадна Васильевна — нормальная, адекватная мать! И она, безусловно, желает своему сыну только добра. Для нее было бы счастьем знать, что есть женщина, которая любит Руслана и заботится о нем ничуть не меньше, чем она сама. И я — та самая женщина!

Конечно, я не идеальна. Я не умею готовить борщ, да и вообще мясные блюда мне не удаются. Зато я пеку чудесные пирожки с капустой и замечательную шарлотку. В конце концов, набить желудок — не главное в семейной жизни. А главное — взаимопонимание, поддержка и радость. И все это я могу дать Руслану!

Итак, решено — мне надо больше общаться с Ариадной Васильевной. Нужно, чтобы она увидела, какая я замечательная, и перестала со мной воевать. Тогда, счастливая и умиротворенная, она навсегда уедет в Курск и в нашей с Русланом жизни наступит тишь да гладь да Божья благодать.

Вскоре мне представился случай воплотить намерения в жизнь.

— Завтра мама приезжает, — сообщил Руслан, рассеянно щелкая пультом от телевизора в поисках спортивного канала.

— Правда? — встрепенулась я.

— На две недели. Надо встретить ее на вокзале, а я не могу, дежурство…

— Давай я встречу! У меня как раз свободный день.

Капитан отвлекся от экрана:

— Ты правда встретишь? Тебе не сложно?

— Конечно, не сложно. Ты же знаешь, как я… — Я хотела сказать «как я люблю твою маму», но решила все-таки придерживаться реальности: — Как я отношусь к твоей маме.

— Ты образцовая невестка, — улыбнулся мужчина моей мечты.

Клянусь, через две недели Ариадна Васильевна повторит эту характеристику слово в слово!

На следующее утро я была на Курском вокзале. Подошла к поезду как раз в ту секунду, когда он с шипением остановился. К несчастью, вагон, в котором приехала Ариадна Васильевна, находился в самом хвосте состава, и когда я до него добежала, свекровь с чемоданом уже стояла на перроне. Надев на лицо маску вселенской скорби, она тревожно вглядывалась в даль. И хотя я стояла всего в двух шагах, пенсионерка меня в упор не замечала.

— Здравствуйте, Ариадна Васильевна!

Доброжелательность из меня так и пёрла.

— А, это ты, Людмила… — разочарованно протянула свекровь вместо приветствия.

Кстати, во всем мире одна лишь Ариадна Васильевна зовет меня Людмилой. У всех остальных людей мой вид и характер вызывают стойкое желание обращаться ко мне ласковым Люся. Но свекровь скорее съест свой язык, чем выговорит это имя.

— У вас один чемодан? Я понесу.

— А где Руслан? — с кислой миной допытывалась свекровь.

— Он не смог прийти, у него дежурство.

— Ну конечно, как мать в гости, у него сразу дежурство! Он что — специально их под мой приезд подгадывает?! Прислал вместо себя невесть кого!

Я деликатно промолчала, однако находиться в образе идеальной невестки становилось всё труднее. Подхватив чемодан, я двинулась к метро. Ариадна Васильевна с дамской сумочкой под мышкой семенила рядом.

— Как доехали?

Пенсионерка вздохнула:

— Ох, намучилась ужасно! В купе духотища, проводница — хамка, сосед всю ночь над ухом храпел… Я глаз не сомкнула, постоянно давление мерила.

— И какое было давление?

— Ах, ну неважно какое! Говорю тебе, скакало давление. А проводница — хамка, я ее зову, говорю: «Мне плохо». Так она взяла и дежурного врача вызвала из какого-то там вагона.

— Наверное, так по инструкции положено.

— Ну, от тебя, Людмила, я другого и не ожидала, — свекровь поджала губы куриной гузкой и даже сама сделалась меньше. Стала похожа на такой маленький злобный кулачок. — Ты что же, не знаешь, какие отвратительные в поезде врачи? Да и зачем мне врач! Я сама всё знаю.

Далее Ариадна Васильевна пустилась в подробнейший рассказ, какие таблетки она пьет от своих многочисленных хворей: давления, повышенной кислотности в желудке, боли в суставах, мигрени… Повествование грозило растянуться до самого дома, но мне неожиданно повезло.

— Ой, какая кофточка прелестная! — вдруг встрепенулась свекровь, тыча пальцем в девушку в узких джинсах и коротеньком розовом топике. — Знаешь, Людмила, я в Курске ужасно, просто до неприличия пообносилась. Мне совершенно нечего надеть!

В данный момент на свекрови был надет весьма приличный брючный костюм из льна цвета брусники. В ответ на мой комплимент Ариадна Васильевна замахала руками:

— Господи, да это же старьё! Я его еще в прошлом году носила! Мне нужно что-нибудь новенькое.

Вот он, мой шанс!

— А хотите, вместе сходим в магазин? — предложила я.

— В смысле? — то ли искренне не понимала, то ли притворялась свекровь.

— Подберем вам гардероб.

Ариадна Васильевна испустила тяжкий вздох, будто я предложила ей восхождение на гору Килиманджаро.

— А что? Может, и от тебя, Людмила, будет какая-то польза. Хотя… — она критически оглядела мой наряд — бесформенный балахон из серии «чехол для танка», призванный скрывать полноту, — и еще раз глубоко вздохнула.

Несмотря на сомнительную радость на лице свекрови, я ликовала. Я уже представляла картину: мы, словно две подружки, ходим по торговому центру, весело щебечем и скупаем лифчики на распродаже. Определенно, удача сегодня была на моей стороне!

Глава 3

Однако в тот день в торговый центр мы не поехали: Ариадна-свет Васильевна устали с дороги и легли почивать.

На второй день свекровь затеяла уборку в холостяцкой квартире Руслана.

— Тут полный бедлам, пыль клочьями летает, не понимаю, как женщина может довести жилье до такого ужасного состояния, — заявила она, и это был камешек в мой огород. По мнению пенсионерки, я должна ежедневно мотаться на другой конец Москвы, чтобы делать влажную уборку помещения.

На следующий день у Ариадны Васильевны после трудовых подвигов упало давление. Потом у нее случился жесточайший приступ мигрени — по ее словам, следствие ужасной столичной экологии. Затем она была занята: встречалась с институтской подругой…

Я уже решила, что Ариадна Васильевна пошла на попятный, как вдруг свекровь позвонила сама.

— Что же ты, Людмила, предложила обновить мой гардероб и пропала…

Это я-то, названивавшая ей сутками напролет!

— Да я в любую минуту готова! — заверила я.

— Сейчас можешь?

Разумеется, по закону подлости, это было самое неподходящее время. Мне нужно было срочно дописать статью, отдать сумку в ремонт и зайти в банк, чтобы переоформить кредитную карту. Но я без колебаний отложила все дела, ведь на кону стояла моя счастливая семейная жизнь!

В торговом центре была грандиозная распродажа, о чем сообщали огромные плакаты со всех стен.

— Нам повезло! — обрадовалась я. — Скидки на женскую одежду до семидесяти процентов!

— Людмила, ты в своем ли уме? — возмутилась свекровь. — Я не одеваюсь на распродажах!

— Но почему? — искренне удивилась я.

— Потому что с уценкой отдают только бракованные вещи, которые не удалось продать по нормальной цене.

Я рассмеялась:

— Так было в Советском Союзе! Сейчас совсем по-другому. Магазины устраивают сезонные распродажи, отдают вещи практически по себестоимости, чтобы освободить полки для новых коллекций. Вы знаете, сегодня даже очень обеспеченные люди, миллионеры, ждут распродаж, чтобы ухватить фирменную вещь за бесценок.

— Прямо-таки и миллионеры… — не поверила свекровь. — Скажешь, жена Абрамовича тоже рыщет по распродажам?

— Конечно, — уверенно заявила я. — Никто не хочет переплачивать, все экономят.

— Ну, если только ради экономии, — неохотно согласилась Ариадна Васильевна. — Сама знаешь, какая у меня маленькая пенсия.

Я не имела об этом ни малейшего представления, в размер своей пенсии свекровь меня не посвящала, однако я сочувственно закивала.

В первом же магазине, куда мы зашли, нас ждало разочарование. Огромная скидка в семьдесят процентов действовала не на всю коллекцию, а лишь на маленький островок вешалок в углу. Как назло, это оказались вещи, испачканные в губной помаде, с оторванными пуговицами и таких страшных цветов, что их впору было надевать на огородное пугало.

— Ну, что я говорила! — торжествовала Ариадна Васильевна, тыча пальцем в пиджачок цвета детской неожиданности, украшенный на лацканах черными пятнами неизвестного происхождения. — Я, конечно, не миллионерша, но такое мне и даром не нужно. Пошли в нормальный бутик, а эту красоту оставим жене Абрамовича, пусть радуется.

В следующем магазине Ариадне Васильевне не понравился интерьер:

— Слишком тесно, не люблю, когда манекены понатыканы на каждом шагу.

В третьем бутике продавщица имела наглость заговорить с пенсионеркой пренебрежительным тоном, и мы немедленно его покинули.

— Да что она себе позволяет! — возмущалась Ариадна Васильевна. — Людмила, ты видела, каким презрением она меня окатила? Как будто, если я на пенсии, значит, уже второй сорт!

Маленькое уточнение: девушка всего лишь с дежурной улыбкой поинтересовалась: «Вам помочь?».

В четвертом магазине на ценниках значились такие длинные ряды цифр, что было непонятно, то ли это цены, то ли номера телефонов…

Мы бродили по торговому центру уже час, но Ариадна Васильевна еще не примерила ни одну вещь.

— Устала, ноги болят, — пожаловалась свекровь.

Я посмотрела на ее ноги. Ариадна Васильевна надела туфли на пятисантиметровых каблучках. Это чистое безумие — отправляться на шопинг на каблуках, пусть даже и невысоких. Я, например, предусмотрительно облачилась в кроссовки.

— Наверху есть кафе, можно посидеть там, заодно и перекусим, — предложила я.

— Я не голодна, — капризно отозвалась пенсионерка, — но стакан чаю с удовольствием выпью.

Я не знаю, сколько в Курске стоит стакан чаю, но в столичном кафе он обошелся мне без малого в тысячу рублей и включал в себя: крем-суп из шампиньонов, ризотто с курицей, салат из морепродуктов, кусок торта тирамису, шоколадное мороженое и, собственно, стакан черного чаю с сахаром и лимоном.

Подкрепившись, свекровь заметно приободрилась, огляделась по сторонам и увидела яркую витрину.

— Вот в этом бутике мы еще не были!

— Вам там не понравится, — отозвалась я, — это молодежная марка.

Пенсионерка вскочила так резво, словно ее петух в задницу клюнул.

— Ну, посмотреть-то мне можно, правда? Туда ведь не по паспорту пускают?

— Смотрите, бога ради, но уверяю, что это не ваш стиль.

— Кто бы рассуждал о стиле, — пробормотала Ариадна Васильевна, устремляясь вперед.

В бутике свекровь сразу кинулась к стойке с надписью «Новинки сезона», схватила кучу вешалок и поспешила в примерочную. Я поплелась следом.

— Что-то тут не так, не пойму… — задумчиво проговорила Ариадна Васильевна за занавеской. — Людмила, ну-ка, взгляни!

Я отодвинула занавеску. «Не так» в этой кофточке было всё, начиная от цвета — слишком яркого, кричащего, и заканчивая фасоном — явно молодежным, с глубоким декольте и вырезами на плечах. Не видеть этого мог только слепой.

— Может, цвет не ваш, Ариадна Васильевна? — осторожно предположила я.

— Ну что ты, мне всегда шел оранжевый! Нет, дело в размере. Мне нужна кофточка на размер меньше, а лучше — на два. Принеси!

Я послушно затрусила к стойкам. Но кофточка меньшего размера лучше сидеть не стала. Напротив, теперь лямки впивались в плечи, привлекая внимание к немолодой коже, густо, как перепелиное яйцо, покрытой коричневыми пигментными пятнами. А глубокий вырез открывал вид на дряблую шею и грудь.

Ариадна Васильевна разраженно отбросила блузку, примерила вторую, третью… Вещи смотрелись на ней смешно и нелепо.

— Лекала у них неправильные, — сделала вывод свекровь. — Шьют, небось, на француженок, а они плоские, как доски, ни попы, ни груди. Вот одежда и уродует русских женщин.

Дело было, конечно же, не в лекалах, а в том, что пенсионерка с маниакальным упорством выбирала молодежные фасоны и расцветки. Я попыталась привлечь внимание Ариадны Васильевны к одежде, которая больше соответствует даме, разменявшей шестой десяток.

— Смотрите, какая отличная блузка! Спокойный цвет «кофе с молоком», четкие линии, закрытый ворот. И юбка годе с ней в комплекте, длиной до середины икр. Мне кажется, это самый подходящий вариант для вашего возраста, примерьте!

Ариадна Васильевна уставилась на меня, как на врага народа, и с ненавистью бросила:

— Ты сама старушечьи наряды носишь и меня пытаешься в старухи записать!

— Почему же в старухи… — заблеяла я.

— Людмила, если ты выглядишь, как толстая продавщица из сельпо, то и я, по-твоему, должна? Ну уж нет, у меня, по крайней мере, вкус имеется!

Высказавшись, свекровь направилась к выходу. В полном молчании мы дошли до станции метро, спустились под землю и сели в поезда, идущие в противоположных направлениях.

Обидные слова Ариадны Васильевны выбили меня из колеи. Остаток дня я провела в поисках достойного ответа на ее оскорбления. Улегшись спать, я ворочалась на подушке, снова и снова прокручивала в голове разговор с пенсионеркой, находя все более остроумные и весомые аргументы. Только одержав окончательную и бесповоротную победу в воображаемой битве со свекровью, я успокоилась и заснула.

Из объятий Морфея меня вырвал телефонный звонок. Я вгляделась в экран мобильника: определился незнакомый номер. Раздосадованная, я нажала на «отбой».

Ну вот, опять начинается. Около полугода назад у меня стали раздаваться странные звонки.

— Девушка, сколько по деньгам от Невского проспекта до Гатчины? — в два часа ночи спросил подвыпивший мужской голос.

— А? — спросонья прохрипела я.

— Машина нужна срочно!

— Куда вы звоните?

— В такси.

Выяснилось, что номер моего мобильника совпадает с телефоном самого дешевого и популярного такси в Санкт-Петербурге, разница только в одной цифре. Теперь в любое время дня и ночи мне ошибочно звонили с просьбой подогнать машину на Московский проспект или Адмиралтейскую набережную.

Я взяла привычку отключать звук телефона на ночь и утром обычно обнаруживала десяток пропущенных звонков с незнакомых номеров.

Потом звонки прекратились. Наверное, таксопарк поднял цены и стал уже не таким популярным.

И вот сегодня кто-то опять ошибся номером. Когда абонент через секунду позвонил еще раз — вот настырный! — я рявкнула в трубку:

— Это не такси! Набирайте номер правильно!

— Люська, погоди, не отключайся, это Таня Чижова.

Я с трудом узнала голос подруги.

— Танька, ты чего так поздно? Случилось что-нибудь?

— Да, случилось, я в тюрьме.

— В тюрьме?! — только и могла выдохнуть я.

— Вернее, пока в следственном изоляторе. Нахожусь здесь уже десять дней.

— Но почему? За что?

— Меня обвиняют в убийстве свекрови.

Глава 4

Новость не укладывалось у меня в голове.

— Господи, Еву Ивановну убили? Но ведь это не ты ее… — я не могла выдавить из себя страшное слово.

— Конечно, не я! Я не убивала, меня подставили!

Торопясь и проглатывая слова, подруга принялась рассказывать.

Две недели назад, в субботу, около двенадцати часов по полудню, Еву Ивановну зарезали на лестничной площадке, прямо перед дверью собственной квартиры. Таня обнаружила ее, когда вышла выносить мусор, и теперь она — главная подозреваемая. За час до этого они со свекровью поскандалили из-за еды, исчезающей из холодильника. Следуя моему совету, Чижова наконец-то решила прямо поговорить с Евой Ивановной. Однако конструктивного разговора не получилось, начав с котлет, женщины перешли на личности и наговорили друг другу много гадостей. От волнения у Евы Ивановны пошла носом кровь, пятна остались на полу в прихожей. Следователи решили, что невестка пырнула свекровь ножом в грудь еще в квартире, а потом выволокла тело на лестничную площадку.

— Но это же бред! — воскликнула я. — Из-за котлет не убивают!

— Я так и сказала следователю. Но он заявил, что на почве бытовой ненависти такое случается сплошь и рядом. Сергей тоже мне не верит, он собирается подать на развод. Люська, помоги! Меня обязательно посадят, если ты не поможешь! Мне больше не к кому обратиться!

— Не волнуйся, я помогу. Что мне сделать? Найти хорошего адвоката?

— Найди настоящего убийцу.

— Шутишь? У меня не получится.

— Умоляю, найди, я надеюсь на тебя, — сказала подруга, и связь оборвалась.

Спала я плохо, всю ночь ворочалась под ставшей вдруг тяжелой простыней. А утром встала с мыслью: надо поговорить с Сергеем. Попрошу его не пороть горячку и не разводиться с женой. Может быть, мы с ним объединим наши усилия и материальные возможности по оплате хорошего адвоката. Да ведь это курам на смех: Танька Чижова — убийца! Быть такого не может! Наверняка ушлому адвокату удастся вытащить Танюшку из заключения еще до суда.

Я поехала на улицу с чудесным названием Изумрудная, в дом, где жила Татьяна. Я была здесь лишь пару раз, но хорошо запомнила расположение. От метро «Бабушкинская» десять минут пешком, длинная белая девятиэтажка, по правую сторону от которой находится супермаркет, а слева — детский садик.

Когда я благополучно нашла нужный дом, выяснилось, что номер квартиры-то я не помню…

Около подъезда на лавочке оживленно беседовали две старушки, выглядели они совсем по-деревенски: длинные передники, платочки на головах. Для завершенности образа не хватало только кулька семечек.

— Дамы, будьте добры, подскажите… — обратилась я к местным жительницам.

Пенсионерки изумленно на меня воззрились, вероятно, подобное обращение они слышали не часто.

— В вашем доме недавно убили женщину, в какой квартире это было?

— В двадцатой, — простодушно ответила первая пенсионерка.

— А вам зачем? — сощурилась вторая.

— Я из страховой компании, принесла родственникам покойной бумаги на подпись, а адрес потеряла.

Первая пенсионерка сочувственно защелкала языком, но вторую мне провести не удалось.

— А в бумагах разве адрес не указан? — въедливо спросила она.

— Извините, это конфиденциальная информация, — ответила я и устремилась к первому подъезду.

Когда Сергей ответил по домофону, голос у него был неприветливый. Я принялась сбивчиво объяснять:

— Привет, это Люся Лютикова, Танина подруга. Извини, только узнала о твоем горе, решила зайти, поддержать тебя в тяжелую минуту.

Мой визит выглядел подозрительно, мы никогда не дружили.

— Спасибо, — сухо ответил мужчина, не торопясь открывать подъездную дверь.

— Впустишь меня? — прямо спросила я.

До моего уха донеслось приглушенное, сказанное в сторону «Вот привязалась!», но кнопку домофона Сергей все-таки нажал.

Позвонив в дверь двадцатой квартиры, я битых три минуты стояла, прильнув ухом к замочной скважине, и напряженно прислушивалась к тишине. Когда надежда попасть внутрь угасла, Сергей открыл-таки дверь. При взгляде на него всё мое раздражение испарилось. Выглядел мужчина неважно: лицо опухшее, на щеках трехдневная щетина, глаза красные. То ли пил, то ли плакал, а может, и то, и другое одновременно. Я почувствовала себя последней свиньей. Человек скорбит по убитой матери, переживает предательство жены, и визиты посторонних людей никак не способствуют улучшению настроения.

Сергей молча развернулся и ушел на кухню. В квартире царил жуткий бардак, очевидно, здесь уже две недели не убирали, я могла бы пройти прямо в уличных туфлях, но все-таки предельно тихо, словно тут еще находилась покойница, переобулась в тапочки и последовала за хозяином.

Мужчина сидел на табуретке и курил, тупо уставившись в пространство. Перед ним в пепельнице на заляпанном столе уже лежала целая гора окурков.

Я села на соседнюю табуретку, тяжело вздохнула и спросила:

— Это правда, что ты собираешься разводиться с Таней?

Мужчина кивнул.

— Думаешь, это она убила Еву Ивановну?

Еще один кивок.

— Но ведь это совсем на нее не похоже! — воскликнула я. — Танюшка — спокойный, уравновешенный человек! Взять хотя бы эту ситуацию с едой, пропадающей из холодильника. Другая невестка на месте Татьяны давно бы уже устроила скандал, а она три месяца — целых три! — продолжала безропотно готовить разносолы. Это ее очень положительно характеризует!

Впервые на лице Сергея промелькнули эмоции.

— Ага, характеризует, — усмехнулся он. — Я тебе сейчас один случай расскажу, который ее тоже характеризует. У нас на даче сосед подворовывал урожай. Вроде не много брал, но все равно неприятно: приезжаешь на выходные, а грядки потоптаны, самая крупная клубника собрана, осталась гнилая мелочь. Мы точно знали, что это он, другие соседи видели, как он по нашему огороду шарился, но доказать ничего не могли. Да и что с него взять, этот мужичок вроде как бомж, родственники выгнали его из квартиры, живет на даче круглый год, естественно, попивает, а наши ягоды, скорее всего, продает на станции и покупает на эти деньги закуску…

Я, обрадованная тем, что разговор начал клеиться, затаила дыхание, а Сергей рассказывал дальше:

— И вот как-то в октябре мы закрыли на зиму дом, отключили электричество, воду, уже собрались уезжать, а я вдруг в последнюю минуту замечаю, что в беседке на столе стоит бутылка водки. Как она там очутилась, непонятно. Хотел убрать бутылку в дом, а Танька говорит: «Не трожь, это я для соседа приготовила». «Не жирно ли ему, — спрашиваю, — еще и водку вылакать к нашей картошке?». Месяцем раньше сосед с нашего огорода три ряда картошки выкопал. «Не жирно, — отвечает, — в самый раз. Поехали, на электричку опаздываем!». Но я взял бутылку, отвинтил крышку, понюхал — а там не водка, а этиловый спирт! Сосед, не разобравшись, выпил бы и гарантированно умер от отравления. Весной мы бы приехали на дачу, а его труп уже разложился. Вот и подумай, с какой стороны это Таньку характеризует!

— Неужели она могла убить человека из-за ведра картошки? — не поверила я.

— Там не только картошка была, я же говорю, и клубнику сосед воровал, и крыжовник, и морковь…

— Убийство из-за пучка морковки?

— Получается, что да: она расчетливо спланировала убийство из-за пучка морковки. Если бы я не заметил бутылку, именно так бы и произошло.

Я все еще отказывалась верить в то, что подруга убила свою свекровь. По крайней мере, я плохо представляла Чижову с ножом в руках. Если история про бутылку правда, то Татьяна, намереваясь разделаться с Евой Ивановной, скорей всего, действовала бы по такой же схеме: отравила бы еду в холодильнике, чтобы воровка, уплетая чужие котлеты, получила по заслугам. Но вонзить нож в человека, да еще в женщину, в мать собственного мужа — на это мало кто способен!

Словно услышав мой внутренний монолог, Сергей сказал:

— Они с матерью в последнее время часто ссорились. Цапались по мелочам. А в то утро они вдрызг разругались на кухне, так вопили, что мне пришлось выйти из комнаты, чтобы их успокоить.

— Так ты был в квартире? — быстро спросила я. — Видел, как всё случилось?

— Как произошло убийство, я не видел. После ссоры развел мать и жену по разным комнатам, а сам ушел к приятелю в гости. Не мог я смотреть на их перекошенные физиономии, понимаешь? Очевидно, позже ссора вспыхнула вновь, и тогда уже они не ограничились одними словами. Эх, не надо было мне уходить!

В этот момент в дверь позвонили — требовательно, настойчиво. Кто-то не переставая жал на кнопку звонка и одновременно стучал ногами в железяку. Сергей с отрешенным видом поплелся открывать.

— Безобразие, опять нас заливаете! — раздался визгливый женский голос из прихожей.

— Вода с потолка водопадом хлещет! — вторил ему мужской.

— У меня ничего не течет, — стал оправдываться Сергей, — можете сами пройти посмотреть.

Честная компания потопала в ванную, а я, воспользовавшись этим обстоятельством, проскользнула в боковую комнату, которую, насколько я помнила, раньше занимала Ева Ивановна.

Комната оказалась совсем маленькой, на площади около восьми метров впритык стояли тахта, трехстворчатый платяной шкаф и тумбочка с телевизором. В нос ударил затхлый запах бедности и лекарств. Здесь царил жуткий беспорядок: дверцы шкафа распахнуты, содержимое полок бесцеремонно сброшено на пол, латаные женские панталоны валялись вперемежку с черно-белыми фотографиями.

Мой взгляд выхватил из кучи прямоугольник нежно-голубого цвета. Сберегательная книжка! Я бегло просмотрела банковские записи. Каждый месяц Еве Ивановне Лукаш начисляли одну и ту же сумму, очевидно, пенсию по инвалидности. Я отметила, что в пятницу, за день до убийства, женщина сняла с книжки все деньги. Чуть больше четырехсот восьмидесяти тысяч рублей, это была ее пенсия за три года!

Зачем пенсионерке понадобилась такая крупная сумма? Полмиллиона! А вдруг Еву Ивановну убили из-за этих денег? Но хорошенько поразмыслить над этой версией мне не удалось, голоса за дверью становились всё громче, и я выскользнула в коридор.

В ванной тем временем нарастал скандал.

— Вскрывай стену! — требовал сосед снизу.

— Вы же видите, сантехника в порядке, воды нигде нет, — сопротивлялся Сергей.

— Значит, протекает где-то в стене, — напирала тетка, — надо отодрать плитку и посмотреть трубы.

Я вступилась за Сергея:

— Отстаньте от него! Как не стыдно, чего вы привязались с этими трубами, неужели не знаете, что у человека мать убили? У вас вообще есть совесть?!

— У нас евроремонт, — заявила тетка, все-таки немного сбавляя обороты.

— Возможно, вода к вам бежит по перекрытиям из другой квартиры. Вы у всех соседей были?

Мужик с теткой озадаченно переглянулись.

— Вот сходите и посмотрите, — сказала я, ненавязчиво подталкивая наглых визитеров к выходу.

Когда за соседями закрылась дверь, Сергей выдохнул:

— Уф, слава богу, ушли! Мне сейчас не хватало только оплачивать им ремонт! Денег в доме ни копейки!

— На похороны потратился? — понимающе кивнула я. — И передачи для Татьяны в следственный изолятор тоже, наверное, бьют по карману?

— Без передач обойдется, — буркнул мужчина. — Я же сказал, что скоро с ней разведусь.

— Может, не стоит торопиться? А если выяснится, что это не она убила Еву Ивановну?

— А кто же еще? — искренне удивился Сергей. — У матери других врагов не было.

— Может, ее убили из-за денег?

— Каких денег? У матери в кошельке едва триста рублей набралось. В шкатулке, где она хранила сбережения, тоже пусто. Мало того что она жила за наш счет, так еще и «похоронные» не приготовила!

— Вообще-то, — возразила я, — женщине пятидесяти трех лет рановато было думать о смерти и собирать деньги на гроб, ты не находишь?

Однако меня удивило, что Чижов не сказал про полмиллиона рублей, которые Ева Ивановна незадолго до смерти сняла со сберкнижки. Он определенно про них знал, не мог не знать — сберкнижка лежит на самом видном месте. Знал, но ни словом не обмолвился. Почему?

И еще меня поразил тон, каким Сергей отзывался о матери. В нем не было ни любви, ни скорби, одно лишь раздражение.

Глава 5

Поскольку от Сергея я мало чего добилась, то решила поговорить с соседями. Соседи знают про нашу жизнь такие подробности, которые, порой, не ведомы даже близким родственникам. Особенно если проживаете вы в обычном панельном доме с низким порогом слышимости и достоянием общественности становится буквально каждый чих. Да что там панельные дома! Даже если вам посчастливилось обитать в элитном жилье в центре Москвы, но коль скоро у вас есть соседи, значит, секретов у вас не осталось.

Взять, к примеру, моего соседа с верхнего этажа, маршала Ларионова. Я знаю его секрет. Этот суровый дядька, который всегда держится так, словно шпагу проглотил, по вечерам смотрит женские ток-шоу. Маршал — вдовец, живет один, он немного туговат на ухо, поэтому включает громкость на полную мощность, и я слышу каждое слово ведущих и эмоциональные комментарии, которые отпускает по ходу передачи сам маршал:

— Конечно, девочка, он тебе изменяет, и ты еще сомневаешься?!

— С твоей лучшей подругой, представь себе!

— Бросай его, он тебя не достоин!

Мелочь, скажете вы? Не является компроматом? Ну хорошо, а как насчет банкира Фридмана, обитающего со мной на одной лестничной площадке? В глазах всех окружающих он — примерный муж с двадцатилетним стажем семейной жизни, и только я знаю, что последние три года он изменяет супруге. Может, и раньше изменял, вот только соседствуем мы лишь три года. Причем Фридман не гуляет направо и налево, у него постоянная любовница, и для заинтересованных лиц я могу составить ее портрет: огромные глаза на выкате, широкий рот, вздернутый носик, девушка похожа на симпатичную лягушку, напялившую блондинистый парик.

Клянусь, специально у дверного глазка не дежурю, к шорохам из соседней квартиры не прислушиваюсь, а совершенно случайно сталкиваюсь с Фридманом и его пассией около лифта. Так и подмывает поинтересоваться у банкира: «И зачем же ты, мил человек, тащишь любовницу в семейную постель? Неужели не хватает денег снять гостиницу? Ведь не ровен час кто-нибудь донесет законной супруге!». Хотя блондинистая лягушка, скорей всего, именно этого и добивается.

На лестничной площадке Евы Ивановны располагались четыре квартиры. Я принялась жать на кнопки звонков. В двух квартирах никого не оказалось, а в третьей дверь открыла пожилая дама в махровом халате.

— Здравствуйте, — бойко начала я, — я из страховой компании, хочу поговорить о вашей соседке Еве Ивановне. У вас найдется свободная минутка?

Судя по той готовности, с какой пенсионерка распахнула дверь, судачить о соседях она могла часами.

Мы устроились на кухне, и хозяйка, которую аж распирало от нетерпения, выпалила:

— Невестка ее убила, Танька, больше некому!

— Почему вы так думаете? — оторопела я.

— В день убийства в их квартире стоял ужасный шум. Ева Ивановна и Татьяна ссорились, я явственно слышала, как Танька кричала: «Больше вы не будете надо мной издеваться, я положу этому конец!». Вот, значит, и положила… Я и следователю об этом рассказала.

— И часто они так ссорились?

— Впервые. Но это ничего не значит. Моя невестка тоже ко мне всегда подлизывается: «Нина Егоровна, какая у вас кабачковая икра вкусная, дайте рецепт!», но, подвернись ей случай, зарежет меня и даже не поморщится!

— Господь с вами! — ахнула я. — Какие ужасы рассказываете!

— Да она в открытую желает мне смерти! Цветы дарит — всегда четное количество, как покойнице.

— Прямо-таки приносит на день рождения два тюльпана? — не поверила я.

— Нет, она хитрее действует. Подарит три штуки кустовых роз, а их там целая куча на ветке, думает, я не соображу посчитать. А я считаю! И всегда их — четное количество! В этом году было пятьдесят четыре розочки, в прошлом — шестьдесят шесть, в позапрошлом — сорок восемь. У меня здесь, — пенсионерка постучала себя по черепной коробке, — всё записано.

— Может, случайность? — предположила я.

— Каждая случайность на самом деле — неосознанная закономерность, — сухо промолвила дама. — И десять лет — это не случайность, это уже приговор.

Ну, знаете! Если бы на протяжении десяти лет кто-то дарил мне розы, я бы чувствовала благодарность. А собеседница, кажется, ощущала только ненависть. С перекошенным лицом она продолжала перечислять злодеяния невестки:

— Позорит меня перед соседями, прямо на улицу стыдно выходить! Такое вытворяет, что не могу людям в глаза смотреть!

Я представила картину: невестка на детской площадке распивает с посторонними мужиками водку, а потом, взобравшись на «грибок», танцует голышом канкан.

— Занавеску в зале всё время отодвигает.

Я не поверила своим ушам:

— Занавеску?

Пенсионерка кивнула.

— Ну да, каждый раз, когда приходит в гости, отодвигает занавеску в зале. А мне потом соседка заявляет, что у меня шторы криво висят!

— Вы живете на пятом этаже, — напомнила я.

— Ну и что? Люди-то всё замечают, выводы делают.

До меня дошло, что тетка малость не в себе. А может, и не малость. Я мгновенно прониклась жалостью к ее невестке и неожиданно ощутила симпатию к собственной свекрови. На фоне этой мнительной жабы Ариадна Васильевна выглядела смиренным ангелом, мирно сидящим около камина и вяжущим носки.

— Да, сочувствую, — сказала я, не уточняя, кому именно. — Нина Егоровна, я вижу, вы женщина наблюдательная, может, вы в курсе, куда Ева Ивановна выносила еду?

— Какую еду?

— Последнее время у ваших соседей из дома пропадала еда. Татьяна готовила на целую неделю, а кастрюли пустели за сутки. Сын с невесткой подозревали Еву Ивановну…

— Они ее куском хлеба попрекали! — возмутилась пенсионерка. — А сын Сергей тоже хорош: на похоронах матери ни слезинки не пролил! Зачем Ева Ивановна только с ними жила? Пошла бы к брату, он бы принял, все-таки не чужая.

— У Евы Ивановны есть брат? — удивилась я.

— И богатый! У него своя фирма.

— Как его зовут?

— Имя такое чудное… Арнольд… Аскольд… Альберт… Да, точно — Альберт!

— Его телефон вы, конечно, не знаете.

— Отчего же, знаю. — Хозяйка приподнялась со стула и принялась рыться в стопке газет, лежащих на столе. — Куда же я положила? Где-то здесь была… Нашла! Вот его фирма.

Она протянула рекламную листовку фирмы «Start international» — «Международный старт». Компания с таким громким названием занималась организацией обучения за границей, и спектр ее услуг был широким: от двухнедельных языковых курсов до получения высшего образования в Гарварде.

— Можно, я возьму? — спросила я.

Пенсионерка кивнула:

— Берите, мне ни к чему. Покойница Ева Ивановна хотела, чтобы я своего внучка на лето в Англию отправила. У меня-то самой денег нет, я сыну эту идею подкинула. Но невестка решила, что лучше она себе третью шубу купит, чем на образование ребенка потратится. Одним словом, не мать, а ехидна!

Я предпочла деликатно промолчать и, прихватив рекламу, двинулась к выходу.

Как следовало из листовки, фирма «Международный старт» располагалась на улице Александра Солженицына, в двух шагах от метро «Марксистская». Раньше эта улица называлась Большая Коммунистическая, но в 2008 году ее, вместе с соседней Малой Коммунистической, переименовали.

Вот честно — не одобряю я эти переименования! Понятно, что государственный строй сменился, мы больше не идем уверенным шагом к коммунизму, но, по моему мнению, уж коли была такая веха в истории страны, ее следует оставить на карте. А если кому-то хочется увековечить память писателя Солженицына — пожалуйста! В Москве полнейшая неразбериха с названиями улиц, куча повторяющихся и бессмысленных наименований. Например, в районе метро «Кожуховская» присутствуют сразу три Кожуховских улицы, причем счет, вопреки правилам арифметики, почему-то начинается с пяти: 5-я Кожуховская, 6-я Кожуховская и 7-я Кожуховская. Рядом расположен 2-й Кожуховский проезд — при отсутствии первого. При этом на другом конце города, в районе Косино-Ухтомский, на самой границе с Люберцами, находится собственно Кожуховская улица. Вот — берите этот бардак, переименовывайте во что-то более приличное! Нет, обязательно надо прицепиться к Коммунистической!

Раздумывая таким образом, я поднялась на улицу из метро — и попала под ливень. Летние грозы обычно быстро заканчиваются, два десятка человек толпились в подземном переходе и ждали, когда с неба перестанет литься вода. Но мне ждать некогда, дел по горло, тем более что идти от силы три минуты, как-нибудь проскочу…

Через три минуты, вбежав в старинный особняк, отданный под бизнес-центр, я выглядела словно трудолюбивый енот-полоскун, который сутки не вылезал из реки. Волосы слиплись, тушь потекла, в туфлях хлюпает вода. Беседовать в таком виде невозможно, тем более с владельцем фирмы, и я отправилась на поиски туалета. Он нашелся в конце коридора, я сразу же засунула голову под сушку для рук. Высушив волосы, я принялась горестно разглядывать в зеркале остатки макияжа.

Эх, хорошо было в детском саду: бантик прицепила — и уже красавица! А сейчас: накладываешь основу под тональный крем, потом сам тональник и румяна, дальше берешь тени для век, карандаш, тушь, помаду, пудру — и всё это должно быть нанесено аккуратно и сочетаться друг с другом. Мрак! Конечно, можно не тратить полчаса на макияж, а обойтись натуральной красотой — вернее, тем, что от нее в тридцать пять лет осталось. Но тогда я выгляжу… никак, просто никак. Выцветшая моль, глазу не за что зацепиться. Так что декоративная косметика — это не роскошь, а жизненная необходимость. Высунув кончик языка от усердия, я принялась наводить марафет.

В туалет зашла девушка с чашкой в руках. Сунув чашку под кран, она сказала, обращаясь к своему отражению в зеркале:

— Дела на фирме идут плохо, клиентов мало, прибыль даже не покрывает арендную плату. Мне зарплату на два месяца задерживают.

Я удивленно воззрилась на девушку: разве мы знакомы, что она ко мне обращается? И тут заметила наушник у нее в ухе. А, понятно, девица разговаривает по мобильнику!

— Директор набрал кредитов, — продолжала она, — теперь не может отдать. Дошло до того, что он продает свою квартиру, рассчитывает с вырученных денег расплатиться с банком. А поскольку он не хочет отдавать комиссионные риелтору, мне приходится еще заниматься продажей этой квартиры. Дело осложняется тем, что в квартире кто-то живет, я могу показать только план БТИ и объяснить на пальцах, куда выходят окна. Сама я там никогда не была и имею смутное представление. Ну и кто купит такую квартиру? Вот ты лично, Марин, купила бы? Конечно, покупатели чуют какой-то подвох и не перезванивают. Ох, прямо не знаю, что и делать! Не жизнь, а одна нервотрепка! Вот такие у меня новости, подружка. Ну, пока, мужу привет передавай!

Энергично встряхнув чашку, чтобы из нее выпали последние капли, девушка направилась к двери. Я ее окликнула:

— Позвольте дать вам совет: бегите!

Она застыла на месте:

— Куда?

— Не куда, а откуда — из этой фирмы. Здесь ловить нечего. Директор решает свои проблемы за ваш счет. Долг по зарплате он вам не выплатит, сколько таких случаев я знаю. Чем тратить время и силы на продажу его квартиры, лучше ищите другую работу. Вы кто по специальности?

— Секретарь.

— Ищите другую работу, — кивнула я, — вакансий сейчас много. А ваш директор ничего не заплатит.

Девушка в растерянности пробормотала:

— Но он обещал…

— Обещать не значит жениться.

Секретаршу смутило это расхожее выражение.

Судя по ее пунцовым щекам, директор действительно обещал на ней жениться.

— Он женат, да? — догадалась я.

Собеседница дернула головой, словно от пощечины.

— Вам-то что за дело? — раздраженно бросила она и покинула уборную.

Я вздохнула: и сколько же женщин наматывают на уши эту лапшу! Сначала дети маленькие, они не перенесут развода, потом хомяка жалко, в неполной семье ему гарантирован невроз, а там, глядишь, у жены давление стало скакать — вдруг скопытится, если муж уйдет? Вот он и вынужден, бедолага, терпеть ненавистную супружницу. А так бы сразу к любовнице убежал, правда-правда, вот только шнурки погладит.

Глава 6

Открыв дверь с вывеской «Start international», я оторопела: на секретарском месте сидела та самая девушка, с которой мы только что разговаривали в уборной. Увидев меня, она смутилась.

— Неужели ваш директор продает единственное жилье? — поинтересовалась я, чтобы сгладить неловкость.

— Почему единственное? Он живет на Арбате, а продает квартиру на Изумрудной улице.

— Изумрудная, дом три, квартира двадцать? — быстро спросила я.

Девушка распахнула глаза:

— А вы откуда знаете?

Оттуда, что это адрес, по которому жила покойная Ева Ивановна. Однако я помнила, что говорила Танька Чижова: квартира принадлежит бабушке Сергея, поэтессе. Да что это за бабушка такая, которая решила вышвырнуть внука на улицу, когда и сорока дней не прошло со дня убийства матери? Нормальные люди кошку из дома не выкинут, а тут — родной внук.

— Дело в том, что я как раз хочу купить эту квартиру, — сказала я. — И по этому поводу мне необходимо поговорить с вашим директором.

— Пожалуйста, проходите, — обрадовалась девушка. — Альберт Михайлович сейчас на месте.

Она даже привстала, чтобы открыть дверь в директорский кабинет. В ее сердце затеплилась надежда наконец-то получить свою зарплату.

Михайлович? Она сказала — «Михайлович»? Но у Татьяниной свекрови другое отчество — Ивановна. Ладно, потом разберусь.

Брат Евы Ивановны выглядел чрезвычайно молодо, я бы дала ему от силы тридцать лет. При моем появлении Альберт Михайлович оторвался от компьютера, встал из-за стола и расплылся в широкой улыбке.

— Спасибо, что выбрали нашу компанию! — бодро начал он. — Мы даем старт в международной карьере! Что вас интересует: курсы английского языка на родине Шекспира? Или хотите отправить ребенка на учебу в Великобританию?

— Нет-нет, я совсем по другому вопросу.

Узнав, что я не собираюсь платить за образовательные услуги, мужчина мгновенно убрал с лица фальшивую улыбку и сухо поинтересовался:

— По какому же?

— Меня интересует квартира на Изумрудной улице, которую вы продаете…

— Все вопросы к секретарю, — прервал директор. — Она покажет вам план БТИ и прочие документы.

— Меня интересует свидетельство о собственности на данную квартиру. У вас есть такой документ?

Альберт Михайлович криво усмехнулся:

— Вы же не думаете, что я ношу с собой оригинал?

— Мне достаточно увидеть ксерокопию.

— Что за странные требования! — передернул плечами директор. — Я же не прошу вас показать пять миллионов рублей, которые вы должны заплатить за квартиру. Вот выйдем на сделку, тогда и увидите полный комплект документов.

Я поразилась — пять миллионов? Да за эти деньги сегодня убитую «однушку» около МКАД не купишь, не существует их в природе, а тут — добротная «двушка» рядом с метро. С чего вдруг такая дешевизна? Я прямо спросила об этом директора.

— А что тут непонятного? — отозвался Альберт Михайлович. — Продаю квартиру дешево, потому что срочно нужны деньги, у меня финансовые проблемы. Моя потеря — ваша выгода, пользуйтесь!

— Я бы с удовольствием воспользовалась, но необходимо прояснить один момент. Насколько я знаю, владелица квартиры — дама семидесяти лет от роду, а вы ни по полу, ни по возрасту не соответствуете этому описанию. На каком основании вы продаете недвижимость?

У собеседника отвисла челюсть:

— Откуда у вас информация? Кто вы?

— Я — частный детектив, действую в интересах своих клиентов, которые хотели бы приобрести данную квартиру. Их насторожило, что в квартиру нельзя попасть, поэтому они обратились ко мне за помощью, чтобы я прояснила ситуацию. Если недвижимость криминальная…

— Ну что вы, никакого криминала, — расплылся в улыбке Альберт Михайлович. — С точки зрения закона квартира абсолютно «чистая».

— Если не считать того, что недавно в ней убили человека. Женщину!

— Да, убили мою сестру, — смиренно согласился директор, — но не в самой квартире, а рядом с ней, на лестничной площадке.

— Это мало меняет суть дела. Данное обстоятельство сильно снижает стоимость жилья.

— Стоимость и так снижена, — ввернул собеседник.

— До тех пор, пока следствие не закончится, сделка вряд ли возможна. А вдруг владелец квартиры окажется убийцей и угодит в тюрьму? Вы можете гарантировать, что сделка не будет оспорена?

— О, здесь вы можете не беспокоиться, убийца уже сидит в тюрьме. Это невестка моей покойной сестры, весьма изворотливая особа. Никаких прав на квартиру у нее нет, она только была временно зарегистрирована по этому адресу, срок регистрации истек два дня назад. Вот справка из паспортного стола.

Жестом фокусника Альберт Михайлович вытащил откуда-то бумагу, которую я принялась изучать.

Еще совсем недавно на сорока шести квадратных метрах общей площади были зарегистрированы пять человек: Евдокия Ивановна Лукаш — насколько я понимаю, владелица квартиры, ее сын Альберт Михайлович Глембовский, ее внук Сергей Вениаминович Чижов, жена внука Татьяна Павловна Чижова и неизвестный мне гражданин Рудольф Сергеевич Парамонов. С учетом того, что срок регистрации Татьяны закончился, теперь в квартире имели право проживать только четыре человека.

— Кто такой Рудольф Сергеевич Парамонов?

— Мой старший брат, — ответил господин Глембовский, — он пропал без вести десять лет назад. Подозреваю, что его уже нет в живых.

— Его не выписали из квартиры? Обычно таких людей выписывают.

— Мать надеется, что он когда-нибудь вернется. Но не волнуйтесь, после заключения сделки о купле-продаже квартиры он, как и все остальные, будет выписан.

— А почему у него другое отчество?

— Потому что у нас разные отцы. Его отец был сварщиком, мой — архитектором. Моя мать, знаете ли, в молодости была очень эффектной женщиной и пользовалась вниманием мужчин из разных социальных сословий. Да она и сегодня в свои семьдесят лет получает предложения руки и сердца.

— А кем был отец Евы Ивановны?

Альберт Михайлович сделал загадочное лицо.

— Это тайна, покрытая мраком. Грех молодости, какой-то сельский Ромео постарался. Мать забеременела в шестнадцать, родила в семнадцать и, устав от соседских пересудов, уехала из белорусской деревни в Москву.

Я еще раз посмотрела список жильцов: что-то меня в нем смущает…

— Почему покойная Ева Ивановна не была зарегистрирована в квартире?

— У моей матери несколько квартир, Ева была зарегистрирована, вернее, прописана еще с советских времен в другой квартире, на Беговой улице. У нее был сахарный диабет, и она там наблюдалась у хорошего эндокринолога. При СССР нельзя было прикрепиться к любой поликлинике, как сейчас, обслуживали только по месту постоянной прописки.

Про советский институт прописки я и сама прекрасно помню. Выписаться из одного места и прописаться в другое было необычайно трудно. Получить постоянную прописку в Москве — практически невозможно. Это сегодня ты можешь приехать в столицу, купить один квадратный метр жилья и зарегистрировать на нем весь аул. А раньше существовали нормативы, если квартира маленькая, в нее никого не прописывали, только новорожденных детей. И вообще, чтобы сменить место жительства, нужно было иметь веские основания. Впрочем, ушлые люди умудрялись обойти закон. Я знаю семью, где дедушка — ветеран Великой Отечественной войны — несколько раз перепрописывался то к одной дочери, то к другой, то к внуку, и каждый раз ему как ветерану выделяли отличную квартиру в новостройке, дедуля оставлял ее потомкам, и в итоге старичок дожил свои дни в холодном бараке, забытый корыстной родней.

— У матери несколько квартир… — эхом повторила я. — А у вас самого есть собственность?

— При чем тут я? — мгновенно ощетинился директор. — Разговор, кажется, идет не о моих квартирах, а о той, что я продаю.

— Правильно ли я понимаю, что своего жилья у вас нет?

— Да какое это имеет значение? — взорвался Альберт Михайлович, — Я не бомж, живу в большой квартире на Арбате! Девяносто метров!

— Квартира принадлежит вашей жене?

Судя по злобному взгляду собеседника, моя догадка оказалась верна.

Я решила действовать без обиняков.

— А не вы ли, батенька, убили Еву Ивановну? Как я выяснила, у вас огромные долги перед банком, долги по зарплате работникам, вам настоятельно требуются деньги. А продавать кроме этой «двушки» на Изумрудной улице нечего…

— Тогда мне пришлось бы убить всех, кто в ней зарегистрирован, а не только Еву, — деловито заметил директор.

— Однако же вы выставили квартиру на продажу, — возразила я, — значит, устранить сводную сестру оказалось достаточно.

Альберт Михайлович нехотя признался, что собственница квартиры пока не в курсе, что жилье продается. Так что есть вероятность, что сделка не состоится. Впрочем, вероятность эта мала, поскольку он приложит все усилия, чтобы убедить мать, объяснит, насколько ему необходимы деньги.

— У нее куча недвижимости, — рассуждал мужчина, — одной квартирой запросто можно пожертвовать. А когда я снова встану на ноги, куплю матери новую.

— Неужели бабушка выставит родного внука на улицу? — задала я вопрос, который давно меня терзал.

— Сергей никакой ей не внук, он чужой человек.

— Как так?

— Ева вышла замуж за вдовца с ребенком, Сергею на тот момент исполнилось четыре года. Муж через год скоропостижно скончался от рака. Куда девать мальчишку? Сдать его в детский дом было бы свинством, и хотя особого контакта с ним не получилось, но мальчик был тихий, послушный, вот Ева его и усыновила.

Теперь мне стало понятно, почему Сергей спокойно воспринял смерть матери: очевидно, Ева Ивановна так и осталась для него мачехой. Я его реакцию понимала, но никак не извиняла.

А господин Глембовский, который, чувствовалось, недолюбливал племянника, заливался соловьем:

— Тихий-то он тихий, но не зря же говорят, что в тихом омуте черти водятся. В старших классах Сергей стал воровать у Евы деньги. Потом связался с дурной компанией, угнал машину, разбил ее, и Еве пришлось выложить кругленькую сумму, чтобы уголовное дело закрыли. Затем он вроде взялся за ум, поступил в институт, но тут снова напасть — пристрастился к наркотикам. Чтобы вылечить его, Ева продала квартиру. Осталась на старости лет с голым задом, зато спасла пасынка. А зачем? Как будто люди меняются! Сергей — скользкий он тип, работает через пень колоду, постоянно врет. Недавно приходил ко мне, просил денег в долг. Я сказал, что сам в долгах, как в шелках, он зыркнул на меня волчонком…

Я слушала с широко открытыми глазами: Сергей — бывший наркоман?! А Татьяна знала, когда выходила за него замуж?

Увидев мою реакцию, Альберт Михайлович осекся:

— Впрочем, я уже, наверное, утомил вас рассказами о своих родственниках. Я хочу, чтобы вы уяснили главное: квартира юридически чистая, с ней проблем не возникнет, так и передайте потенциальным покупателям.

— Так и передам, — заверила я, устремляясь к выходу.

О, теперь у меня было предостаточно пищи для размышлений. Я вспомнила, что за день до своей смерти Ева Ивановна сняла полмиллиона с банковского счета. Не для непутевого ли пасынка, который влип в очередную историю? И вот еще вопрос: добровольно ли пенсионерка рассталась с деньгами? Может, она сделала это под давлением Сергея, а когда мачеха пригрозила, что обратится в полицию, парень ее убил?

Чем больше я думала о Сергее, тем вероятней казалась его кандидатура на роль убийцы. Взять хотя бы историю с пропажей еды из холодильника. На протяжении нескольких месяцев он не вмешивался, ждал, когда конфликт между женой и матерью разрастется, выльется в открытое противостояние. Возможно, он даже исподтишка подзуживал обеих.

Сергей утверждает, что в тот день, когда Еву Ивановну убили, утром он был дома, а потом отправился к приятелю. Врёт! Далеко он не ушел. Сначала убедился, что крики женщин слышны соседям, а потом подкараулил мачеху на лестничной площадке и всадил ей нож в сердце. И даже если удар пришелся в другое место, всё равно это, без сомнения, был удар в самое сердце.

Глава 7

План действий у меня созрел мгновенно. Я позвонила Сергею домой, но телефон не отвечал. Поскольку был самый разгар рабочего дня, парень, вероятно, поехал на службу. А я знала, где трудится Чижов.

Года полтора назад Татьяна попросила меня об услуге.

— Люська, ты говорила, что у тебя мобильник глючит?

Я кивнула:

— Во время разговора стал отключаться звук.

— Новый купить не хочешь?

— Да собираюсь…

— Отлично, тогда купи у Сережки! Он как раз устроился продавцом-консультантом в салон связи, ему надо зарекомендовать себя. Он тебе подберет недорогой, но хороший телефончик, а ты напишешь ему благодарность в «Книге жалоб и предложений». Начальство это оценит и выдаст премию.

Я удивилась:

— Сергей работает продавцом? У него же высшее образование, он, кажется, инженер?

— Да, инженер-химик, но работы по специальности нет. Ты же знаешь, последние три месяца он сидит на моей шее, я его умоляла устроиться уже хоть куда-нибудь. А в салоне связи, говорят, хорошие перспективы.

Розничная торговля, при кажущейся легкости, — весьма специфическое занятие, и успех на данном поприще приходит к тому, кто открыт, дружелюбен и искренне заинтересован решить проблему покупателя. Ни одним из этих качеств Сергей, на мой взгляд, не обладал. Но я охотно согласилась ему помочь и поехала к метро «Алексеевская», где располагался салон.

На фоне своих коллег, беззаботных студентов, подрабатывающих к стипендии, тридцатилетний Чижов выглядел перестарком. Держался он со мной высокомерно, разговаривал сквозь зубы и, впихнув в руки коробку с телефоном, отправил на кассу. Я списала его поведение на смущение: все-таки тяжело в таком возрасте начинать трудовую биографию «с нуля», а мужчины особенно болезненно переносят падения по социальной лестнице.

Позже, прочитав в Интернете отзывы о мобильниках, я обнаружила, что Сергей впарил мне залежалый товар. За те же деньги можно было подобрать намного более современную и «навороченную» модель. К тому же у телефона оказался на редкость неудобный интерфейс, к которому я долго не могла привыкнуть.

Вскоре Татьяна рассказала, что на службе мужа оценили и повысили сначала до администратора, а потом и вовсе назначили директором салона. Правда, лишних денег это в семью почти не принесло, поскольку статусная должность требует статусных расходов. Но, по крайней мере, теперь амбиции Сергея были удовлетворены, и он больше не отправлялся на работу с кислой физиономией.

На «Алексеевскую» я приехала через двадцать минут и без труда нашла салон связи. Вот только попасть в кабинет директора оказалось проблематично.

— Вы по какому вопросу? — грудью преградила мне путь молоденькая продавщица. — Набором персонала занимается центральный офис.

— Передайте директору, что я ваш новый пожарный инспектор, и у меня, — я обвела суровым взглядом салон, — есть претензии к пожарной безопасности помещения.

Девушка ойкнула и скрылась за дверью с надписью «Не входить». Через минуту оттуда появилась девушка чуть постарше, в синем брючном костюме, отлично сидящем на стройной фигуре.

— Слушаю вас, — сказала она.

Я досадливо поморщилась: очевидно, глупенькая продавщица всё перепутала.

— Я хочу поговорить с директором салона, позовите его, пожалуйста.

— Я директор, — ответила девушка.

— Странно… — протянула я. — А мужчина, который недавно занимал эту должность, он где? Пошел на повышение?

— Какой мужчина? Директор здесь я.

Во мне всколыхнулось раздражение. Ну да, ты директор, это все уже поняли. Очевидно, дама так гордится своим руководящим постом, что ни о чем другом думать не может.

— Сергей Чижов — это имя вам что-нибудь говорит?

Девушка нахмурилась:

— Чижов… Чижов… Ах, ну да, работал у нас такой продавец — Сергей Чижов. Но это было год назад, больше он здесь не работает, его уволили.

— Продавец? То есть Сергей Чижов был рядовым сотрудником?

— А кем еще? — усмехнулась собеседница. — Не директором же!

— За что его уволили?

Директриса выдержала паузу.

— Простите, а какое отношение Чижов имеет к пожарной безопасности?

— Никакого, — быстро ответила я. — С пожарной безопасностью у вас всё прекрасно. Извините за беспокойство.

Недоуменно пожав плечами, дама удалилась. А я подошла к витрине с мобильниками.

Рядом материализовался продавец — худой высокий парень.

— Вам помочь? Кому выбираете телефон — себе или в подарок?

— Вот эту модель покажите, пожалуйста, — я ткнула пальцем в серебристую игрушку.

Пока парень включал телефон, я прочитала его имя на бейджике.

— Николай, вы давно здесь работаете?

— Два года, — охотно откликнулся паренек.

— Тогда вы должны помнить Сергея Чижова.

— Отлично помню, — кивнул Николай, — хотя он и недолго у нас задержался.

— Что случилось? Почему его уволили?

Продавец замялся:

— Я, право, не знаю… не помню… не могу сказать…

— Не бойтесь, говорите, — сказала я, — дело-то давнее, уже и быльем поросло. Так за что уволили Чижова?

Оглянувшись по сторонам, Коля ответил:

— За мошенничество. Он продал пенсионерке подержанный мобильник под видом нового. Ну, старушка-то не разобралась, а внук-третьеклассник, которому предназначался подарок, сразу просёк. Чижова попросили написать заявление по собственному желанию, а он вместо того, чтобы уйти по-тихому, разорался, стал угрожать, ну, его и уволили по статье — за несоблюдение трудовой дисциплины.

Я ловила каждое слово. Получается, Сергей Чижов обманывал жену. На должности продавца-консультанта он не продержался и полгода, его с треском выперли. Но каждое утро он уходил на службу, а вечером возвращался домой. И зарплату муж приносил регулярно. Если бы денег не было, Татьяна наверняка бы насторожилась, а так она — ни сном ни духом. Откуда же Сергей брал деньги? Скорей всего, устроился на другую работу.

— Знаете, где он сейчас работает? Как его найти?

— Без понятия, — ответил собеседник, почесывая переносицу — верный признак, что человек что-то скрывает.

— Послушайте, Николай, признаюсь вам, что я адвокат. Ищу Сергея Чижова, чтобы вручить ему повестку на судебное заседание. Его родственники делят наследство, и участие Сергея очень желательно, чтобы потом не пришлось пересматривать доли. Вы меня понимаете? Дома он, к сожалению, не появляется, и как с ним связаться, я не знаю. Помогите мне, пожалуйста!

Я смотрела на парня снизу вверх и хлопала ресницами.

— Значит, телефон покупать не будете? — грустно спросил Николай.

В ответ я лишь вздохнула.

С унылым видом продавец поставил мобильник обратно за стекло, затем вытащил из кармана собственный телефон и принялся в нем рыться.

Я решила, что разговор закончен, и поплелась к дверям.

— Постойте! — окликнул меня Николай. — Я же специально для вас ищу. Вот, записывайте номер: девятьсот двадцать шесть…

Я забила цифры в свой мобильник.

— Чей это номер? Чижова?

— Нет, девушки, которую зовут Лана Зебрикова.

— Лана? Это что за имя такое? Сокращенное от Светланы?

— Нет, так в паспорте записано. Она тоже работала в нашем салоне, и они с Сергеем тесно общались. Лана наверняка знает, где его можно найти. Это всё, чем я могу вам помочь.

Я поблагодарила парня и вышла на улицу. Номер телефона — это, конечно, хорошо, боюсь только, толку от него будет чуть. Вот вы станете откровенничать по телефону с незнакомым человеком? Нет, чтобы узнать правду, надо смотреть собеседнику в глаза.

Буквально в тридцати метрах от салона связи располагался магазин косметики и парфюмерии. Всякий раз, когда открывалась дверь, оттуда доносился сладкий аромат духов. Я пошла на этот запах, как крыса идет на звуки дудочки.

Внутри был настоящий рай для женщин. Одна дама тестировала тушь для глаз, другая брызгалась духами, а девушка на кассе заполняла анкету, чтобы получить карту постоянного покупателя, предоставляющую скидку… О, кажется, у меня появилась идея!

Встав около стенда с продукцией Chanel, я набрала номер Ланы.

Ответила она не сразу, с полминуты я слушала музыку — какая-то певица томно мурлыкала на английском языке. Наконец Лана взяла трубку.

— Лана Зебрикова? — монотонным тоном зачастила я. — Здравствуйте! Вас беспокоят из магазина косметики и парфюмерии…

Не договорив, я повернула телефон в торговый зал, где продавщица как раз весьма к месту громко посоветовала покупательнице:

— Оранжевый лак для ногтей очень моден в этом сезоне.

— Какой магазин? — переспросила Лана.

Сделав вид, будто не услышала вопроса, я частила дальше:

— Недавно мы проводили лотерею среди владельцев клубных карточек, и вы оказались в числе десяти победителей. Поздравляю!

— А какой приз? — обрадовалась Лана.

Я пробежалась взглядом по коробкам с парфюмерией.

— У вас есть выбор: духи «Шанель № 5», классический вариант для женщин среднего возраста, либо новинка — туалетная вода от Кензо, смелый, сексуальный аромат для девушек.

— Я беру Кензо, — быстро сказала Лана.

— За призом можете подъехать в наш офис, который располагается в Зеленограде, либо мы пришлем вам курьера. Проблема в том, что у курьера сегодня последний рабочий день, а победителей много, так что он сможет приехать, скорей всего, уже поздним вечером.

Мне совсем не улыбалось разговаривать с Ланой на ее работе, второпях и с оглядкой на начальство. В домашней обстановке люди куда как откровеннее.

— Я сегодня весь день дома, — сказала девушка, — приезжайте в любое время.

— Отлично, тогда давайте уточним ваш домашний адрес.

Лана назвала улицу, номер дома и квартиры.

— Ждите курьера, — сказала я и отключилась.

Вуаля! Вот это я называю мастерством. Радостно улыбаясь, я побрызгалась «Шанелью № 5». Как неоднократно подчеркивала моя свекровь, я уже далеко не юная дева, так что надо соответствовать своему возрасту.

Глава 8

Большинство девушек с маленькой грудью хотят ее увеличить. Большинство же девушек с большой грудью не хотели бы, чтобы девушки с маленькой грудью ее увеличили.

Я смотрела на Лану Зебрикову, но видела только ее бюст. Нет, даже не так, а большими буквами — БЮСТ. Это было нечто. Белая кофточка плотно облегала два арбуза средних размеров. Или два футбольных мяча. Или два воздушных шарика. Или… В общем, и без дальнейших сравнений понятно, что передо мной находилось нечто выдающееся. Если грудь натуральная, то это явно какое-то уродство, гормональное нарушение. А если она искусственная, то в нее вложено тысяч двадцать долларов, никак не меньше.

— Давайте подарок, — сказала Лана.

— А? — спросила я, не отрывая глаз от арбузов.

Если у меня, гетеросексуальной женщины, такая реакция, представляю, что творится с мужиками!

— Вы же сказали, что привезли подарок, — раздраженно сказала Лана. Очевидно, внимание дамы средних лет — это был не тот эффект, на который она рассчитывала.

По домофону я представилась курьером из парфюмерного магазина, и Лана впустила меня в подъезд. Затем подружка Сергея Чижова открыла дверь квартиры — и я выпала в осадок. Только невероятным усилием воли мне удалось отвести глаза от ее груди и взглянуть чуть выше.

Лицо у Ланы было… никакое. Нет, возможно, само по себе оно было приятное и даже симпатичное, но поскольку рядом находилась грудь из немецкого порно, то лицо было никакое. С футбольными мячами может конкурировать только лицо обладательницы титула «Мисс мира», все остальные физиономии покажутся пресными и невзрачными.

— Духи отдайте, — устало повторила Зебрикова.

— Лана, извините, но я вас обманула. Я не курьер, и приехала к вам совсем по другому вопросу.

— По какому?

Я открыла рот, чтобы соврать что-нибудь поинтереснее, но тут мой взгляд снова сполз на футбольные мячи, и все мысли выскочили из головы.

— Простите, вы не могли бы чем-нибудь прикрыться? Накинуть шаль, например?

Девушка усмехнулась:

— Странная просьба. Я вас смущаю?

Тем не менее она достала из шкафа куртку и набросила ее на плечи.

— Если честно, то да, смущаете. Даже не представляю, как реагируют мужчины.

Лана улыбнулась:

— Они от меня без ума!

— А Сергей Чижов? Он тоже от вас без ума?

Зебрикова резко перестала улыбаться:

— Вы кто?

— Да как вам сказать… Я его жена.

Мысль представиться супругой Сергея пришла ко мне неожиданно. И столь же неожиданной оказалась реакция собеседницы.

Обхватив грудь руками, так что она стала похожа на баскетбольную корзину, в которой застряли два мяча, Лана закричала:

— Стойте! Не бейте меня! Только не в грудь, швы еще не зажили! Умоляю, только не в грудь!

У меня мелькнула догадка, что какая-то разгневанная супруга уже пыталась намять бока грудастой сопернице.

— Успокойтесь, пожалуйста, я не собираюсь с вами драться, я хочу только поговорить. Честно, мне нужно лишь задать несколько вопросов.

— Задавайте ваши вопросы и уходите, — прошипела Лана, все еще прикрываясь руками.

— Мы с Сергеем давно не живем как муж и жена, — вдохновенно врала я, — у нас скорее приятельские отношения. Мне казалось, что мы откровенны друг с другом, однако я обнаружила, что он многое от меня скрывает. Я понимаю, почему он скрывает вас, тут нет ничего удивительного, вы ведь наверняка не журнал «Мурзилка» под одеялом читаете…

— Да уж, — вставила Лана.

— Но почему Сергей не сказал мне, что уволился с работы? Буквально сегодня я случайно узнала, что он больше года не работает в салоне сотовой связи.

— Там работают одни лузеры, — презрительно заметила Зебрикова, опуская руки. Кажется, она больше меня не боялась.

— Возможно, — не стала спорить я, — но сейчас-то Сергей где трудится?

— Он начал свое дело.

— Хм, и какое же?

— Точно не знаю, спросите у него сами.

Она определенно знала, только не хотела говорить.

— Хорошо, спрошу. И вот еще какой вопрос меня терзает. Почему Сергей со мной не разводится? Я ему не раз предлагала: раз любовь ушла, к чему сохранять формальный брак, давай разведемся, и каждый попытается создать новую семью. Почему же он не соглашается?

Эту тему я завела неспроста. Известно же, что все любовницы очень хотят занять место законной супруги. Бог знает, зачем им это надо, ведь если любовница станет женой, тогда ее место любовницы займет другая женщина. Но каждая дама считает себя единственной и неповторимой и уверена, что избежит подобной участи. Вот и Лана, как я рассчитывала, разозлится, узнав, что Сергея никто не держал в семье, что он сам не хотел бросать супругу, и в запале расскажет мне что-нибудь интересное.

Однако, вопреки моим ожиданиям, Зебрикова отреагировала спокойно.

— Ясно почему, — протянула она, — должен же ему кто-то передачи в тюрьму носить.

— Не поняла — какие передачи?

Любовница что-то путает, ей бы лучше мозги нарастить, а не грудь. Это ведь Татьяну обвиняют в убийстве свекрови, это она находится под следствием, а не Сергей.

— На вашего мужа завели уголовное дело, разве не знали?

Мое изумление было неподдельным:

— Впервые слышу! А за что?

— Незаконный оборот драгоценных камней, он торговал бриллиантами.

— Бриллиантами?! Откуда же он их брал?

— Ничего не знаю, — поспешно сказала Лана, — меня в это дело не впутывайте.

Я напустила на лицо озабоченность:

— И сколько же Сергею грозит?

Девушка возвела глаза к потолку.

— Он что-то говорил про лишение свободы на срок до пяти лет плюс штраф до полумиллиона рублей, как-то так…

Я задумалась: полмиллиона рублей. Как раз такая сумма исчезла со сберкнижки Евы Ивановны за день до смерти. Простое совпадение?

— А вы спрашиваете, почему он разводиться не хочет, — усмехнулась Лана. — Да за пять лет в тюряге без передач с воли он загнется!

— А вы? Разве не поддержите любимого в тяжелую минуту?

— Вот еще! — фыркнула Лана. — Делать мне больше нечего — чужие проблемы разгребать.

— Ну как же, я так понимаю, у вас любовь…

Девушка захохотала:

— Я вас умоляю, какая любовь! Он мне сиськи помог сделать.

Я в недоумении уставилась на футбольные мячи. Так это что, кустарная работа?!

— Не сам, конечно, — поправилась Лана, — их делал хороший хирург в дорогой клинике, Сергей только денег дал.

— И сколько же стоит такой размерчик?

— Ох, не спрашивайте, новую японскую машину купить можно!

Наверное, как законная супруга Чижова я должна была возмутиться: деньги из семейного бюджета профуканы на посторонние сиськи! Но журналистское любопытство победило.

— Зачем же вам понадобилась такая большая грудь? — миролюбиво поинтересовалась я.

— Чтобы выйти замуж за олигарха, — ответила Зебрикова.

— Но разве для этого грудь нужна?

— А что же еще? — искренне удивилась Лана. — Посмотрите на жен банкиров, футболистов, бизнесменов — у всех искусственные сиськи не меньше четвертого размера, я вижу, у меня глаз наметан.

— А у вас какой размер?

— У меня, — девушка любовно огладила шары под курткой, — девятый. Лифчики шью на заказ.

Признаюсь, что люди, у которых есть цель в жизни, вызывают у меня интерес, даже если цель дурацкая.

— Как же вам пришла в голову эта идея — поймать олигарха на большую грудь?

Лана уловила нотки восхищения в моем голосе и принялась горделиво рассказывать:

— Вообще-то идею подсказала подруга Алка, она сама решила так сделать. Только она сглупила: взяла в банке потребительский кредит, увеличила сиськи, а богатого мужика сразу найти не смогла. Ну, не везло и всё тут! Нашла одного, а он оказался аферистом, попользовался Алкой и бросил без копейки. Другой оказался альфонсом, сам искал богатую тетку. А кредит-то отдавать надо, там огромные проценты набежали! Зарплата у Алки маленькая, денег взять негде, пришлось продавать квартиру и переезжать в комнату. Сидит сейчас с соседями-алкоголиками на кухне и плачет… Я решила действовать по-умному. Ни в коем случае не брать никаких кредитов на свое имя. Сначала найти мужика из среднего класса, с небольшим бизнесом, походить у него в любовницах за оговоренную сумму, накопить денег на операцию. А потом, уже сиськами и новой одеждой, искать олигарха.

— Я так понимаю, что сейчас вы приступаете к последнему этапу. И где же водятся олигархи?

— Да где угодно: в яхт-клубе, казино, боулинге…

— Сами-то как туда попадете?

— На работу устроюсь. Швы заживут, пойду продавцом в автосалон элитных машин, я уже договорилась, там и подцеплю мужика. У меня всё продумано.

— Удачи, — сказала я. — Но вам не обидно?

Лана распахнула глаза:

— За что?

— Мужчины видят в вас лишь надувную куклу с огромными сиськами. Не обидно, что они не замечают вашу бессмертную душу? Может быть, лучше вкладывать деньги в свое образование, личное развитие?

Девушка хитро улыбнулась:

— У вас, могу поспорить, высшее образование?

— Высшее, — подтвердила я.

— И собеседник вы, как я погляжу, интересный, и наверняка добрый человек.

Я кивнула:

— Зла людям не делаю.

— И много у вас поклонников, готовых бросить весь мир к вашим ногам? Много мужчин замечают вашу бессмертную душу?

Я застыла с открытым ртом.

— Э-э-э… ну-у-у… как бы это сказать… Вопрос снят.

Глава 9

Закончившийся тюбик зубной пасты познаёт самые жестокие и изощрённые пытки гестапо.

Я разрезала тюбик ножницами и ватной палочкой собирала со стенок остатки пасты, когда заиграл мобильник. Учитывая, что на часах было 8.15, звонил кто-то посторонний. Все друзья знают: в это время меня лучше не трогать, я или сплю, или только что встала и пребываю в отвратительном настроении.

Как ни странно, на дисплее высветился номер Руслана Супроткина. Если капитан беспокоит меня в такую рань, значит, речь идет о чем-то срочном. Или важном. Или страшном.

Ощущая, как в груди поднимается волнение, я взяла трубку.

— Люська, выручай! — сразу начал Руслан.

Дурные предчувствия меня не обманули.

— Что случилось?

— Мама! — выдохнул жених. — Мама неожиданно заболела!

У меня отлегло от сердца. Ну, значит, ничего нового, всё как обычно.

«Мама неожиданно заболела» — вот с этой формулировкой позвольте не согласиться. Ничего неожиданного здесь нет. За все годы, что я ее знаю, Ариадна Васильевна находится в одном из трех состояний: она либо больна, либо заболела, либо только что вылечилась от очередного недуга, но не до конца. Ни разу мне не посчастливилось услышать от свекрови, что она здорова и хорошо себя чувствует.

Многие люди, вступив в пенсионный возраст, продолжают работать. Но и те, кто выходит на пенсию в положенный срок, находят себе занятие по душе: сажают огород, путешествуют, сидят с внуками, вышивать крестиком, наконец. Однако есть категория граждан, а чаще всего гражданок, основным занятием которых после выхода на пенсию становится забота о своем драгоценном здоровье. Спроси такого человека: «Зачем ты лечишься, дорогой товарищ?» — и он обидится. Ведь он болен, причем серьезно, а тот, кто в этом сомневается, — равнодушная сволочь и враг № 1.

Моя свекровь Ариадна Васильевна относится именно к этой категории «вечных больных». Лечится Ариадна Васильевна самозабвенно и страстно. Как может позволить себе только очень здоровый человек, у которого есть силы и время на беготню по врачам, аптекам и тщательное исполнение многочисленных предписаний.

Вот и на этот раз, судя по всему, пенсионерка заскучала, а значит, пора сажать дорогого сыночка у «одра угасающей матери». Только при чем тут я? Как свекровь неоднократно заявляла, я ей — чужой человек, а значит, и её проблемы мне побоку.

— Люся, прошу, приезжай ко мне! Ну, то есть к маме! — даже выйти за него замуж Руслан предлагал не так страстно.

— Ты же понимаешь, что она хочет видеть тебя.

— Я никак не могу остаться, меня срочно вызывают на службу. Поможешь?

— А что с ней? Опять давление скачет? — В моем голосе было столько скепсиса и здорового цинизма, что Руслан даже обиделся.

— Люсь, а если и давление, то что? Ведь она пожилой человек. И тебе совсем не идет этот тон, ты ведь добрая девочка.

За «девочку», конечно, спасибо. При моем весе под сто кило и бальзаковском возрасте это приятный комплимент. Но на «добрую» я уж точно не поддамся. Помнится, в детстве, когда надо было отдать кому-то лучший кусок торта на детском празднике или самую яркую игрушку, на которую положил глаз капризный карапуз, мне всегда говорили: «Люся, уступи, ты же добрая девочка». И я отдавала. Лучше бы я была жадиной, но с красивой куклой!

Вот и сейчас я буду брать пример с современных девиц — хитренькие, расчетливые, они нежно воркуют с мужиками — «сю-сю му-сю», но ни шагу не сделают в ущерб своим шкурным интересам.

— Русланчик, — проникновенно сказала я, — охотно посидела бы с Ариадной Васильевной, но, к сожалению, не могу. В буквальном смысле не могу выйти из квартиры.

— Почему?

— Замок во входной двери заклинило. Вызвала спасателей, они сказали, что, поскольку нет угрозы для жизни, подъедут в течение нескольких часов. Еще какое-то время уйдет на то, чтобы вскрыть замок. Сам понимаешь, потом мне придется заниматься установкой другого замка или вообще заказывать новую дверь. В общем, сегодня меня ожидает много технических проблем, в которых я совсем не разбираюсь, и мужская помощь мне бы очень пригодилась, — закончив эту лживую тираду, я тяжело вздохнула.

— Прости, я не смогу приехать, — пробормотал капитан, — завал на работе.

Это был ход конем! Вызвать чувство вины у человека, которому ты отказываешь в помощи, — высший пилотаж манипуляции.

— Не знаю, как справлюсь в одиночку, — трагическим шепотом произнесла я, — просто не знаю.

— Держись, — посочувствовал Руслан, — и звони, если что. Хотя бы советом тебе помогу.

Заверив его, что буду держаться, я повесила трубку.

У меня сегодня важное дело. Расследование убийства Евы Ивановны, кажется, подходит к концу. Я почти уверена, что убийца — Сергей Чижов, мне осталось только добыть его признательные показания. Я решила по-дружески разговорить его, записать беседу на диктофон, а потом предоставить запись в полицию. Тогда мою подругу Татьяну выпустят, а настоящий убийца окажется за решеткой.

Я уже оделась и была готова выйти на улицу, однако что-то меня останавливало. Прислушавшись к собственным ощущениям, я поняла, что чувствую себя последней свиньей. Меня мучила совесть, потому что я обманула Руслана и не протянула ему руку помощи в трудную минуту.

Я вспомнила, как месяц назад моя подруга Наташка Ковалева попросила меня присмотреть за ее собакой. Наташке предстоял двойной переезд, она со своей мамой разъезжались по разным квартирам, и это без того хлопотное мероприятие осложнялось наличием Муси — собаки дворовой породы.

Муська — псина нервная, очевидно, сказывается жестокое уличное детство, она и в обычное-то время ведет себя как припадочная, а уж в стрессовой ситуации от нее и подавно можно ожидать чего угодно. Ковалева всерьез опасалась, что когда собака окажется запертой в одиночестве в новой квартире, с ней случится эпилептический приступ или что-то вроде того. В компании знакомого человека Муська должна была чувствовать себя более спокойно.

— Только на три часа, — умоляла Наташка, — потом тебя кто-нибудь сменит.

Естественно, через три часа никто меня не сменил, не нашлось других дураков тратить выходной день на чужую собаку, и я провела всё воскресенье в компании Муси.

Муська, конечно, вела себя ужасно: выла, лаяла на каждый шорох, в незнакомом дворе ни за что не соглашалась сходить в туалет, зато обгадила всю квартиру. Я стоически переносила все безобразия, меня утешала мысль, что я делаю это не ради собаки, а ради спокойствия подруги. Наталья ругалась с грузчиками и следила, чтобы они не поцарапали мебель или не уронили коробки с посудой, ей только не хватало волноваться о любимом питомце. Муська, безусловно, существо мерзкое и противное, но Ковалева к ней трогательно привязана, и если бы с собакой что-нибудь случилось, подруга бы не пережила.

Так неужели чужая псина заслуживает большей жалости, чем родная свекровь? Ведь Руслан тоже любит свою маму, какой бы она ни была манипуляторшей и хитрой притворщицей, и переживает за ее здоровье. Убудет от меня, что ли, если посижу с пенсионеркой часок-другой? Ариадна Васильевна, конечно, не подарок, но, по крайней мере, она не станет гадить в коридоре.

Я позвонила Руслану:

— Знаешь, проблема с замком неожиданным образом решилась. Я ударила по нему молотком, внутри что-то щелкнуло, и дверь открылась. Так что я могу побыть с твоей мамой.

— Люська, я твой должник! — обрадовался капитан. — Я уже вышел из дома, оставил маму одну и волнуюсь, как она там, бедняжка.

— Я почитаю Ариадне Васильевне русских классиков, авось давление и нормализуется. Классическая литература вообще действует умиротворяюще. Кого она больше любит — Толстого или Достоевского?

— Кажется, Чехова. Но можно обойтись и без чтения, у мамы не давление, а грипп. Врач уже был, назначил лекарство, ты, пожалуйста, заскочи по дороге в аптеку.

Я записала название лекарства и полюбопытствовала:

— Неужели приглашали врача из частной клиники?

— Ну что ты, мама не любит тратиться на платную медицину, она вызывала «скорую».

Ну да, узнаю свою свекровь: вызывает неотложку буквально на каждый чих! И ведь добилась, чтобы машина приехала, когда к настоящим-то больным не едут. Я прямо позавидовала: до чего же человек себя любит, мне бы так научиться!

— Есть еще пожелания?

— Наверное, надо еды купить, — задумчиво сказал Руслан. — Ты позвони маме, спроси, чего ей хочется.

Выйдя из метро, я набрала номер свекрови. Долго не отвечали, потом в трубке раздался слабый писк. Возможно, плохая связь, чтобы собеседница меня расслышала, я повысила голос:

— Алло, Ариадна Васильевна!

Писк повторился.

— Ариадна Васильевна, здравствуйте! — Я прибавила громкости. — Вы меня слышите? Это Люся!

Писк перешел в слабое мычание.

— Ариадна Васильевна, я вышла из метро, иду в аптеку, а потом к вам!

Мычание повторилось.

— Ариадна Васильевна, я могу по дороге еды купить, — я продолжала орать так, что прохожие начали оглядываться. — Что нужно купить, Ариадна Васильевна?!

Дуэт писка и мычания.

— Ариадна Васильевна! Вам плохо? Почему вы не отвечаете?!

— Людмила! — строгим, возродившимся из небытия голосом возвестила свекровь. — Что за идиотские вопросы! Конечно, мне плохо! Как я могу тебе ответить, когда я больна! У меня грипп! Я не могу говорить! Мне нужно лежать и молчать!

Можно было бы просто сказать «Купи хлеба, курицу и фруктов». Но на эту малость у пенсионерки сил не нашлось, а вот для отповеди сразу голос прорезался.

— Так какие продукты купить? — настаивала я.

— Ничего не надо, — отрезала свекровь.

Ну, баба с возу, как говорится…

В аптеке фармацевт, услышав название лекарства, поинтересовалась:

— Вы себе берете?

— Нет, свекрови, а что?

— Лекарство гомеопатическое, скорее для профилактики гриппа, чем для лечения. Если нужно сильное противовирусное средство, то возьмите вот этот препарат. — Она достала зеленую коробочку.

— Спасибо за совет, — улыбнулась я, — но возьму то, что доктор прописал.

Обычно я прислушиваюсь к рекомендациям фармацевтов, но только не сегодня. Если принесу другие таблетки, свекровь решит, что я хочу свести ее в могилу.

Глава 10

Я подошла к двери Руслановой квартиры и нажала на звонок. Молчание было мне ответом. За дверью стояла какая-то давящая тишина. Ни шороха, ни звука. Я нажала еще раз и стала терпеливо ждать. Я представляла, как Ариадна Васильевна медленно поднимается с постели и бредет к входной двери, с трудом передвигая свое бренное тело.

Прошло минуты три. За это время крохотную «однушку» даже ползком можно было несколько раз пересечь туда-обратно. Если свекровь не открывает, значит, она потеряла сознание, и я должна вызвать «скорую» и МЧС, чтобы взломать дверь. Только вот кого раньше — врачей или спасателей? Если первыми приедут врачи, они развернутся перед закрытой дверью. К сожалению, я не обладаю настойчивостью Ариадны Васильевны, поэтому неизвестно, примут ли в «скорой помощи» второй вызов по данному адресу. С другой стороны, в команде спасателей должен быть врач…

В этот момент дверь распахнулась. На пороге стоял зомби с зеленым лицом.

— Мама! — закричала я дурниной.

— Какая я тебе мама! — сварливо отозвался зомби. — У тебя, Людмила, своя мама имеется! А вот сыну своему я мама. Только он, видно, об этом знать не желает. Забыл совсем. Мать больна, а он чужих людей вместо себя присылает.

— Ариадна Васильевна, здравствуйте! — выдохнула я. — Вы сегодня немного необычно выглядите. Что у вас с лицом?

— Маска из киви, хорошо увлажняет кожу. Я же всё равно лежу, так буду лежать с маской. Хоть какая-то польза от моей болезни.

Моя свекровь из тех людей, которые даже в болезни ни в чем себе не отказывают. Маска из киви, надо же!

Когда я переступила порог квартиры, свекровь приказала:

— Снимай обувь и вымой руки, заразу мне нанесешь.

Я послушно затрусила в ванную.

Пройдя в комнату, я обнаружила, что Ариадна Васильевна болела с комфортом: по телевизору шел сериал про любовь, а около дивана на журнальном столике стоял поднос с чашкой чая и шоколадкой.

Вручив свекрови купленное лекарство, я поинтересовалась:

— Что у вас болит, Ариадна Васильевна?

— У меня грипп, — ответствовала она, скривив зеленое лицо, от чего подсохшее уже киви пошло трещинами.

— А какие симптомы?

— Слабость, голова раскалывается, кости ноют.

Понятно, исключительно субъективные симптомы, которые нельзя проверить или измерить.

— Значит, насморка или высокой температуры нет?

Ариадна Васильевна ощетинилась:

— А ты врач, что ли, Людмила? Думаешь, у меня, в моем-то возрасте, может быть лошадиное здоровье?

Кажется, не одна я так считала. До меня дошло, почему врач выписал именно гомеопатические таблетки, очевидно, у него тоже возникли сомнения, что пациентка больна.

— Пойду поставлю чайник, — я решила в прямом смысле уйти от разговора.

Переместившись на кухню, я обнаружила, что чайник еще горячий, и заварила свежий чай. Открыла холодильник и увидела, что никакой еды нет. На дверце одиноко болталось куриное яйцо, рядом лежал полупустой пакетик майонеза.

Я вернулась в комнату. Свекровь лежала на диване перед телевизором, театрально скрестив руки на груди — ни дать ни взять умирающая лань.

— Ариадна Васильевна, еды в доме нет…

— Откуда же ей взяться, если никто не купил? — спокойно ответила она.

— Но я же спрашивала у вас, когда шла сюда, надо ли купить продукты, вы сказали, что всё есть.

— Я сказала не «всё есть», а «ничего не надо», улавливаешь разницу?

Я начала терять терпение.

— То есть еда вам не нужна, правильно я понимаю? Вы практикуете лечебное голодание, что ли?

— Приходится сидеть на голодном пайке, — вздохнула Ариадна Васильевна, — если сынок о родной матери не заботится.

— Как это Руслан о вас не заботится? — взорвалась я. — Он очень даже заботится! Меня прислал, чтобы я за вами ухаживала!

— Прислал… — свекровь поджала губы куриной гузкой.

Разговор грозил свернуть в русло «мне ничего не надо от чужого человека», поэтому я поспешно сказала:

— В общем, я пошла в магазин. Что купить?

— Не знаю.

Но я не собиралась отступать. Если Руслан узнает, что я оставила его больную мать с пустым холодильником, он меня до конца жизни не простит.

— Курица нужна?

Свекровь вяло пожала плечами.

— Картошка? Молоко? Сметана? Йогурты?

— Можно, — величественно разрешила Ариадна Васильевна.

— Что еще?

— Ну, сыру купи. И еще чего-нибудь такого… вкусненького, понимаешь?

— Не понимаю. У всякого свой вкус: один любит арбуз, другой — свиной хрящик. Так что скажите, пожалуйста, конкретно, что нужно.

— Купи банку варенья.

— Вы хотите магазинного варенья? — не поверила я своим ушам.

— Да, а что?

— Ничего, просто люди старшего поколения его на дух не переносят, едят только домашнее.

— А я люблю магазинное варенье, — упрямо заявила свекровь. — Не такая уж я и старая, как тебе хочется думать.

Я не стала напоминать, что пять минут назад она пяткой била себя в грудь, доказывая, в ее почтенном возрасте здоровья нет и быть не может.

— Ну, хорошо, какое варенье?

— Да любое, чтобы на булку намазывать.

— Значит, булок тоже купить? Каких, с изюмом или корицей?

Я чувствовала себя следователем, который добивается от обвиняемого признательных показаний — по крупинке, по намеку, по случайно оброненному слову…

— Ох, Людмила, как же с тобой тяжело! — вздохнула свекровь. — Вот родному сыночку не надо объяснять, что такое булка. Если по-вашему, по-московски, называть, то батон.

Составив список покупок, я отправилась в супермаркет. Магазин экономкласса находился рядом с метро, если покупаешь много еды, лучше отовариваться там. Но тащиться до метро минут пятнадцать, и столько же обратно, да по жаре, да еще с тяжелыми сумками… Рядом с домом тоже был супермаркет, только он дорогой. Эх, если бы свекровь не играла в молчанку, а честно призналась, что в холодильнике шаром покати, я бы сэкономила несколько сотен рублей!

В ближайшем супермаркете я купила продукты по списку, затем бросила в тележку пачку сосисок, яблоки, лимоны и мед. Сосиски, конечно, не очень полезны, зато их легко отварить даже человеку, который действительно болен. Яблоки — это лучшее в природе молодильное средство, говорят, что если съедать по одному яблоку в день, проживешь до ста лет. Ну, а лимоны с медом — что может быть лучше при простуде и гриппе?

А вот с вареньем вышла заминка. Свекровь сказала, что сойдет любое, но я нутром чуяла: здесь какой-то подвох, — и позвонила Ариадне Васильевне.

— Варенье есть черносмородиновое, вишневое и клубничное. Какое брать?

— Ни в коем случае не черносмородиновое! — вскричала свекровь. — От смородины у меня изжога! И не вишневое, его Руслан не любит!

— Значит, клубничное?

— Нет, клубничное тоже не подходит. Другие варианты есть?

Вообще-то был еще один вариант — варенье из лепестков роз, но стоило оно половину моей зарплаты, поэтому я честным голосом сказала:

— Других вариантов нет.

— Тогда… — Ариадна Васильевна зависла на полминуты, — тогда возьми джем. Какой есть?

Я метнулась к полке с джемами.

— Яблочный, клубничный, лимонный.

— Бери клубничный.

— Вы уверены? Ведь клубничное варенье вы забраковали.

— Делай, что я говорю.

Выкладывая на кассе продукты, я усмехнулась. Нет, ну каково, а? «Любое варенье», как бы не так! Я прямо уже научилась видеть скользкие места, где надо заранее подстелить соломки. Еще два дня тесного общения с Ариадной Васильевной, и у меня разовьются нечеловеческие экстрасенсорные способности.

Обвешанная пакетами, я вернулась в квартиру и прямиком направилась на кухню выгружать сумки. Свекровь сидела, нахохлившись, на краешке стула и, словно сиротка, пила пустой чай. Она уже смыла маску из киви и приобрела обычный цвет лица.

— Вы выпили лекарство, Ариадна Васильевна? — заботливо поинтересовалась я. — Его лучше принимать до еды.

— Я сама разберусь, — сварливо отозвалась она, недовольно косясь на сумки. — И зачем ты столько еды накупила? Только зря деньги потратила.

Отчаявшись угодить вздорной пенсионерке, я принялась выкладывать продукты на стол.

— Смотрите, Ариадна Васильевна, какой отличный сыр с дырочками! Хотите кусочек?

Пенсионерка пришла в ужас:

— Да здесь четыреста грамм! Зачем мне столько? Ста грамм было бы вполне достаточно.

— А завтра? Вдруг вам захочется сырку завтра? Или послезавтра?

— Вот завтра и купишь.

Я онемела. Выходит, свекровь считает, что я каждый день буду приносить ей «в клювике» по сто грамм сыра, потому что она, видите ли, ест маленькими порциями? Интересно, ей никто не говорил, что для хранения продуктов существует холодильник, а каждый день ходить в супермаркет и стоять в очередях могут позволить себе лишь те, кому нечего делать?

Увидев лимоны, пенсионерка ахнула:

— Людмила, у меня же больной желудок, мне нельзя кислое! Ты меня уморить, что ли, вздумала?

— Хорошо, а яблоки вам можно?

— Яблоки можно всем, но я их терпеть не могу.

Почему-то меня это совсем не удивило. Так же как новость, что сосиски свекровь не ест, потому что их потребляют одни работяги, а она женщина интеллигентная и даже потомственная дворянка. Сказано это было с таким апломбом, что если бы я точно не знала от Руслана, что у него в роду до седьмого колена рабочие и крестьяне, то легко бы поверила.

— Людмила, — вдруг всполошилась свекровь, — сколько стоит лекарство? Я хочу отдать деньги.

Я отмахнулась:

— Ну что вы, Ариадна Васильевна, не будем мелочиться!

— Нет-нет, я все-таки отдам. Сколько я тебе должна?

— Право же, не стоит беспокоиться, речь идет о смешной сумме.

— О какой? — настаивала свекровь.

Признаюсь, я с трудом запоминаю цены, кажется, я давала кассирше две бумажки по сто рублей.

— Около двухсот рублей.

Ариадна Васильевна нахмурила брови:

— Около? А точнее сказать можешь? Чек сохранился?

К счастью, фармацевт положила чек в фирменный пакетик аптеки. Я вгляделась в мелкие цифры:

— Сто девяносто три рубля шестьдесят копеек.

— А говорила — двести! — обвиняющим тоном вскричала свекровь, как будто я нарочно изобразила приступ склероза, чтобы присвоить себе сдачу.

Она долго рылась в кошельке, потом протянула двести рублей. И выжидательно на меня уставилась.

Мне очень повезло, что сдача нашлась, иначе не представляю, какой новый виток скандала закрутился бы.

Ариадна Васильевна щепетильно пересчитала монетки и заявила:

— Людмила, я хоть и живу на одну пенсию, но не привыкла быть в долгу у чужих людей. Кстати, телепрограмму ты купила?

Я в изумлении уставилась на пенсионерку:

— А вы разве просили?

— Могла бы сама догадаться.

— Извините, Ариадна Васильевна, но я пока не умею читать мысли, — ответила я, а про себя подумала: «Но скоро наверняка научусь».

Глава 11

Только через час, удовлетворив все прихоти капризной свекрови, я смогла от нее вырваться. И сразу поехала на Изумрудную улицу, чтобы прижать к ногтю Сергея Чижова.

Я опасалась, что мужчина занят делами бизнеса и, значит, появится дома только к вечеру, но, к моей радости, Сергей ответил на звонок домофона.

— Чего тебе? — нелюбезно поинтересовался он.

Не надо обладать экстрасенсорными способностями, чтобы догадаться: мои частые визиты его достали.

— Я знаю, кто убил Еву Ивановну, — сказала я в домофон.

И ведь заметьте: ни на миллиметр не покривила душой!

Входная дверь запищала, я зашла в подъезд. Поднялась на лифте, позвонила в квартиру, но, как и в прошлый раз, Сергей не спешил открывать.

Ну, с Чижовым всё понятно, он меня недолюбливает, поэтому и не торопится, но подобная манера присуща многим моим знакомым. Впустят тебя в подъезд, а потом маринуют перед дверью квартиры, ты звонишь-звонишь, а они тащатся откуда-то издалека, шаркают тапками.

Раздражает, честное слово! Или, может, эти люди думают, что у меня в их подъезде найдутся какие-то интересные дела? Ну, на лифте там кататься, газеты в почтовых ящиках поджигать, в квартиры звонить и убегать… Если уж ты знаешь, что к тебе идут гости и что они уже зашли в подъезд, надо как-то продвигаться по направлению к двери, разве не так? Вот я лично никогда не заставляю друзей ждать на пороге.

Наконец Чижов открыл дверь. Выглядел он значительно лучше, чем вчера: побрился, краснота из глаз исчезла, вообще в нем чувствовалось больше энергии и оптимизма. Разительная перемена произошла с человеком за сутки! С чего бы вдруг?

— В квартиру пустишь? — спросила я, поскольку Сергей загораживал дверной проем. — Или хочешь, чтобы соседи были в курсе нашего разговора?

Хозяин нехотя подвинулся, я зашла в прихожую и сразу направилась на кухню. Сергей поплелся следом, спиной я ощущала, как он буравит меня взглядом.

Я села на табуретку, Чижов остался стоять — с явным намеком на то, что визит будет коротким.

— Не знаю, какого убийцу ты ищешь, — заявил он, — но сегодня я говорил со следователем. Татьяна — единственная подозреваемая, других версий у них нет, и скоро дело передадут в суд.

Так вот в чем причина оптимизма: убийца уверен в своей безнаказанности. Думает, зарезал приемную мать, свалил вину на жену, а сам может гулять на свободе, тискать грудастых любовниц. Как бы не так!

— Чего молчишь-то? — начал раздражаться Сергей. — Зачем пришла? Что хотела сказать?

Я произнесла только два слова:

— Лана Зебрикова.

Я ожидала любой реакции, но только не того, что Чижов примется хохотать. Отсмеявшись, он спросил:

— Ты совсем ку-ку? Думаешь, Ланка убила мою мать? Зачем ей это понадобилось? Да они даже не были знакомы.

Я досадливо поморщилась:

— Я имела в виду другое. Я знаю про Лану Зебрикову, знаю, что у вас роман.

Неверного мужа мои слова, казалось, только еще больше развеселили.

— Ты что, мораль мне читать приехала? Лютикова, не лезь, куда не просят. У тебя всё?

— Нет, не всё. Я также знаю, что ты просил в долг у своего дяди Альберта, но он тебе отказал.

Чижов подозрительно нахмурился:

— Следишь за мной? Роешься в моей личной жизни? Что еще ты разнюхала?

— Еще я знаю, что ты находишься под следствием и тебе срочно нужна крупная сумма денег. Если точнее, то полмиллиона рублей. И, представь себе, какое совпадение: именно столько сняла со сберкнижки покойная Ева Ивановна за день до убийства. Добровольно ли она это сделала, вот интересный вопрос…

На несколько секунд Сергей потерял дар речи, потом возопил:

— Ты на что намекаешь? Думаешь, это я убил мать? Ты вообще соображаешь, что говоришь? Как человек может убить родную мать?! Да еще ради каких-то гребаных денег!

Чижов возмущался так убедительно, что я задалась вопросом: а знает ли он, что Ева Ивановна не была ему родной матерью? Когда отец Сергея женился на Еве Ивановне, мальчику было четыре года. Возможно, он и не помнит свою настоящую мать. Имею ли я сейчас право раскрывать тайну усыновления?

— Твой дядя Альберт Михайлович кое-что мне рассказал…

Я замолчала, состроив загадочную физиономию. Если Сергей в курсе, что он приемный сын, намёк поймет.

— Альберт меня ненавидит, — быстро сказал Чижов, — и придумывает невесть что.

— Например, что ты лечился от наркозависимости.

— Это правда, я употреблял наркотики, но давно завязал. Вены показать? — Он закатал рукав рубашки.

Локтевой сгиб оказался прямо перед моим носом, я вгляделась в кожный покров. Свежих следов от уколов не наблюдалось, но это ничего не доказывало. Любой врач скажет вам, что бывших наркоманов, как и бывших алкоголиков, не бывает, эти люди до гробовой доски находятся в зоне риска.

— А Татьяна знала, когда выходила за тебя замуж? Как можно скрывать такое от будущей жены?

— Ты вчера родилась? — усмехнулся Сергей. — Люди и не такое скрывают! Скрывают детей, психические заболевания, судимость, долги, вторую семью в другом городе… Я всего лишь не сказал Татьяне о болезни, от которой давно вылечился. Не вижу никакого криминала.

— Кстати о криминале. В школьные годы ты угнал автомобиль, а сейчас какую статью Уголовного кодекса нарушил?

— Неважно, — буркнул Чижов, — к убийству матери это не имеет отношения.

— Ошибаешься, еще как имеет. Я расскажу тебе, какую картину вижу со стороны. Я вижу мужчину, который не любит свою жену, завел любовницу и вляпался в крупные неприятности с законом. Ему нужны деньги, а он привык, что мать всегда вытаскивает его из передряг. Но на этот раз пенсионерка заартачилась и отказалась отдавать сбережения. Тогда этот человек обманом или силой вынудил ее снять все деньги с банковского счета, а когда старушка пригрозила, что пойдет в полицию, он ее убил. И дал ложные показания против своей супруги, с которой и так уже собирался разводиться. Вот какую картину я вижу, и ее обязательно увидит следователь, если его должным образом просветить.

Сергей разглядывал меня с таким удивлением, словно вдруг обнаружил, что моллюск в аквариуме умеет разговаривать.

— Почему ты копаешься в этом деле? — спросил он.

— Потому что мою подругу обвиняют в убийстве из-за котлет, которого она не совершала. У меня есть другая версия событий, намного более правдоподобная.

Кажется, Чижов понял, что быстро он от меня не отделается, и со вздохом опустился на табуретку.

— Для особо тупых повторяю вопрос: как можно убить родную мать?

Эх, сейчас бы мне очень пригодилась козырная карта, что мать не родная. Но не могу я это сказать, язык не поворачивается!

— У тебя с матерью были плохие отношения, вы почти не разговаривали.

— Ну и что? В одних семьях болтают без умолку, в других — молчат, а в третьих — собачатся днями напролет, но не факт, что в первых все друг друга любят.

— Ты не плакал на ее похоронах, — привела я последний аргумент.

Повисла долгая пауза. Сергей опустил голову и молчал.

— Да, я не плакал на ее похоронах, — наконец отозвался он с легкой хрипотцой в голосе. — Хотел заплакать, но не смог, вот здесь, — он ткнул кулаком себя в грудь, — словно свинцовой гирей придавило. Ты права, мать всю жизнь вытаскивала меня из дерьма, а я так с ней обошелся. Я ужасно виноват перед ней! Никогда себе этого не прощу.

Я чуть не подпрыгнула до потолка: убийцу терзают муки совести! Немного сочувствия, и он запоет соловьем! А я тем временем запишу его чистосердечное признание на диктофон.

— Расскажи, облегчи душу, — проникновенно сказала я, — нельзя держать такое в себе.

— Мне стыдно об этом говорить, — прохрипел Сергей.

— Доверься мне, — голосом исповедника увещевала я, — я всё пойму.

— Ладно, только ты смотри в сторону. Если будешь смотреть на меня, я не стану говорить.

— Хорошо, — пообещала я, — не буду смотреть.

Ишь ты, какие нежности — не смотреть на него! Застенчивые нынче убийцы пошли.

Я незаметно просунула руку в карман и включила диктофон.

— Когда я был маленьким, — начал Чижов, — я очень стеснялся своей матери. А если честно, то я ее презирал…

У всех школьных друзей Сергея матери были клёвые — веселые, энергичные и хозяйственные. Они громко смеялись, лепили вкусные пельмени и могли за одну ночь перешить старое пальто в модную куртку. Летом они вместе с семьей отправлялись в поход в лес — костер, палатка, каша из перловки с тушенкой, а зимой катались в парке на лыжах. И профессии у них были интересные: врач, журналистка, водитель трамвая…

А его мать была толстой и скучной. Кататься на лыжах Ева Ивановна не умела, в лес не ходила, потому что катастрофически не ориентировалась на местности, и работала она библиотекарем.

По вечерам, вместо того чтобы, как другие матери, варить борщ или тарахтеть швейной машинкой, она лежала на диване с книгой в руках и была похожа на огромную белую рыбину, выброшенную на берег кверху брюхом.

Мать не умела готовить пельмени, а, может, просто ленилась, поэтому пельмени они всегда покупали в магазине. Она даже не могла их правильно отваривать, пельмени у нее либо слеплялись в один большой комок, либо разваливались на резиновую мясную начинку и склизкое серое тесто.

Сережа знал, что его отец умер от болезни со смешным названием «рак», но иногда мальчику казалось, что он их с матерью просто бросил, потому что ему надоело жить с такой скучной и нелепой теткой.

Ему было нестерпимо стыдно, когда мать приходила в школу на родительские собрания. Он стеснялся того, как тяжело она дышит, поднявшись на один лестничный пролет, как толстыми руками безуспешно пытается прикрыть необъятный живот, каким заискивающим голосом разговаривает с учителями. Ему казалось, что все над ней смеются.

— У моей мамы сахарный диабет, — поспешно и не к месту сообщал он окружающим, в надежде, что из-за болезни к ней будут относиться снисходительнее.

Когда Сергей окончил восьмой класс, диабет у матери перешел в тяжелую форму, она была вынуждена уйти с работы, ей дали инвалидность. Денег в семье и раньше было в обрез, но теперь Чижовы буквально голодали. О том, чтобы купить сыну модные джинсы или видеомагнитофон, не могло быть и речи. Выручала бабушка Евдокия Ивановна, поэтесса, которая раз в месяц подкидывала небольшую сумму на самое необходимое — лекарства и еду.

В это время Сергей связался с плохой компанией и стал воровать у матери деньги. Он знал, что в кошельке лежит последняя купюра, что если мать не купит себе лекарство, то умрет, но ему было наплевать. Он презирал мать за то, что она такая слабохарактерная клуша, что ничего не добилась в жизни, презирал даже за то, что заболела диабетом. Успешные и сильные люди, по его мнению, никогда не подцепили бы эту заразу.

Подслеповато щурясь (у нее стремительно развивалась близорукость), мать пялилась в пустой кошелек, потом шла к нему:

— Сережа, у меня тут деньги были, теперь нет…

— Отвали, — отвечал он, а чаще всего ничего не говорил, молча хлопал дверью и убегал на улицу к друзьям.

Ева Ивановна звонила бабушке.

— Мам, ты не могла бы одолжить еще? У меня кошелек в автобусе стянули…

— Опять? — иронично вопрошала бабушка. Ни для кого из родственников не являлось секретом, что Сергей ворует деньги у матери. — Ох, Ева, я тебя предупреждала, что этого мальчишку надо пороть, как сидорову козу! Теперь уж поздно воспитывать.

— Ну что ты, мама, Сережа — хороший мальчик, просто у него сейчас переходный возраст, перебесится, надо немного потерпеть.

— Ну, терпи, терпи, я смотрю, у тебя терпилка железная, — отвечала бабушка, но деньги все-таки давала. А куда было деваться?

Однажды Сергей угнал чужую машину. Хозяин «пятерки» зашел в магазин за сигаретами, оставил ключ в замке зажигания, а мальчишка просто захотел покататься. Всё обошлось бы постановкой на учет в детскую комнату милиции, если бы Сергей хорошо водил автомобиль. Но парень не справился с управлением и врезался в припаркованную иномарку. Обе машины серьезно пострадали. На Чижова завели уголовное дело, перед ним неотвратимой реальностью маячила колония для несовершеннолетних.

Ева Ивановна, обычно медлительная и непрактичная, вдруг развила бурную деятельность. Оборвала телефоны всех знакомых, но нашла хорошего адвоката. Адвокат ее обнадежил: если пострадавшим компенсируют материальный ущерб, они заберут заявление. Надо было где-то найти половину стоимости «тойоты» и «пятерки». Безумная сумма для женщины, получающей пенсию по инвалидности!

Ева Ивановна бросилась к матери:

— Умоляю, спаси Сережу!

— Ох, Ева, — вздохнула бабушка, — помяни мое слово: погубит тебя этот ребенок! Я же тоже не вечная, не могу всю жизнь вас из беды выручать.

— Это в последний раз, я обещаю. Сережа одумался, он реально испугался, когда дело дошло до колонии, он правда-правда исправился.

— Учти, Ева, помогаю в последний раз.

Бабушка дала денег, уголовное дело закрыли, а Сергей действительно взялся за ум. Несколько лет он вел себя безукоризненно, мать не могла на него нарадоваться. Вполне прилично окончил школу, сам поступил на бюджетное отделение в институт, увлекся учебой…

Беда пришла, откуда не ждали — наркотики. В каком-то клубе Сергей попробовал раз, другой и незаметно стал наркозависимым. Снова из кошелька Евы Ивановны стали пропадать деньги, а из квартиры — вещи. Ее жизнь превратилась в кошмар. Женщина не знала, что делать, она объясняла, умоляла, плакала — ничего не помогало. Сын смотрел сквозь нее пустым взглядом, его интересовало только одно — очередная доза.

Родственники наперебой советовали:

— Бросай его, он тонет и тебя за собой тащит. Вычеркни его из своей жизни, пусть идет ко дну один.

Им вторили врачи:

— Лишь немногие наркоманы принимают решение отказаться от наркотиков, один-два человека на сотню, им мы можем помочь. Большинство же не хотят лечиться и умирают в течение двух-трех лет. А их матери за это время стареют на все тридцать.

Бабушка Евдокия Ивановна в своей обычной резкой манере предложила конкретный план действий:

— Оборви все связи с Сергеем. Выписывай его из квартиры и меняйся на другой район. Просто прими как факт: у тебя больше нет сына. Если тебе так будет легче, считай, что его сбила машина.

Никто не ожидал от слабохарактерной Евы Ивановны, что она будет бороться. И начала женщина с того, что рассказала Сергею, что он ей не родной сын…

Глава 12

— Так ты знаешь?! — вскричала я.

— Да, Лютикова, знаю. И это еще одна улика против меня. Я под следствием, мне нужны деньги, у меня любовница, да еще и мать не родная. Как будто, если мать приемная, то убить ее — раз плюнуть! — Сергей горько усмехнулся. — Но в том-то и дело, что именно после того, как я узнал, что Ева Ивановна мне не мать, я стал относиться к ней как к матери. Понимаешь?

— Если честно, то не очень.

— Ну как тебе объяснить… Вот, допустим, растет у тебя сын-шалопай: курит, хамит, ворует деньги, — в общем, такой, каким я был в старших классах. Да еще две машины разбил, ущерб на бешеные деньги. Если это твой родной ребенок, ты будешь за него бороться. Ругаться, беситься, взывать к провидению: «За что мне это?!», но не откажешься от него, потому что это твоя плоть и кровь и, спасая его, ты спасаешь себя. Но если это чужой ребенок, то весьма скоро тебе надоест его спасать. Включится инстинкт самосохранения. Какого черта? Жизнь одна, и лишние неприятности никому не нужны. Ты отгородишься от этого ребенка и от его бесконечных проблем. Найдешь миллион отмазок, весьма правдоподобных, почему так будет лучше: «Пусть сам расхлебывает, не маленький! Пусть узнает, почем фунт лиха, для его же пользы!». Так вот. У Евы Ивановны никогда не возникало мысли отказаться от меня. А я был невыносим, Лютикова, уж можешь мне поверить. Не всякая родная-то мать выдержит, сдадут нервы, а Ева Ивановна всегда верила в меня — лучшего, такого, каким я могу стать. Она всегда была на моей стороне, что бы я ни совершил. Я даже думаю, что, убей я кого-нибудь, она бы меня не бросила. А ведь я ей, по сути, посторонний человек! Моего отца она знала два месяца до свадьбы, потом еще год они прожили в браке. Я подозреваю, что он предчувствовал свою смерть и специально искал надежную женщину, которая бы не сдала меня в детский дом. И отец не прогадал, за что я ему чрезвычайно благодарен. Когда я стал наркоманом, Ева Ивановна призналась мне, что она не моя мать. «Сережа, я не твоя мать, — сказала она, — но я буду бороться за тебя до конца. Если ты умрешь, то и я жить не стану. Ты — самое ценное, что есть у меня в жизни. Я просто хочу, чтобы ты помнил об этом всякий раз, когда колешь наркотики». И меня вдруг пронзило: да ведь так всегда и было! Ради меня она готова была пожертвовать всем — репутацией, деньгами, здоровьем. Она — единственный человек на свете, который любит меня больше, чем себя. И тогда мое сердце наполнилось нежностью. Я впервые увидел в ней свою мать…

Я внимательно слушала Чижова. Да, говорит он складно, но верится с трудом. Наркоманы, с их вытравленными химией мозгами, не способны ни на прозрение, ни на нежность. Скорее, признание Евы Ивановны должно было вызвать противоположный эффект: пасынок, получив оправдание своему гнусному поведению, окончательно перестал бы церемониться с посторонней теткой.

— И тогда ты завязал с наркотиками… — протянула я.

Чижов уловил в моем голосе скепсис и обозлился.

— Думаешь, завязать легко? Наркотики блокируют волю. Я пытался бросить, но не смог, несмотря на огромное желание, мне требовалась медицинская помощь. А бесплатной медицины в нашей стране нет, особенно для наркоманов. На выручку опять пришла мать. Она решила продать квартиру, однокомнатный кооператив в Сокольниках, которую подарила ей бабушка и в которой прошло мое детство…

— А как же ты, мама? — спросил сын. — Где будешь жить ты?

— Устроюсь где-нибудь, — отвечала Ева Ивановна.

— А если я не вылечусь? Ты останешься одна, на инвалидности, да еще и без крыши над головой.

— Ты обязательно вылечишься, — сказала она, — я точно знаю.

Узнав о решении Евы Ивановны, родственники крутили пальцем у виска. Она сошла с ума — ради чужого наркомана оказаться на улице с голым задом. Бабушка Евдокия Ивановна тоже не одобряла поступок дочери, но пустила ее жить в «двушку» на Изумрудной улице, которую до этого сдавала.

— Ох, Ева, — привычно вздохнула она, — за что же тебе такое наказание! Впрочем, тебе-то понятно за что: ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Но вот за что мне?

Сергей лечился долго, несколько раз срывался, и курс лечения приходилось начинать заново. Через два года он все-таки избавился от наркотической зависимости. Он восстановился в институте, получил диплом, женился, и жизнь вошла в нормальную колею…

— В нормальную колею?! — воскликнула я. — Ты считаешь это нормальным, что жена готовила еду, мать выносила ее из дома, а ты собирался поставить камеру, чтобы следить за процессом? Да по вам психушка плачет!

— Никакую камеру я ставить не собирался, — нахмурился Чижов, — это я Татьяне так сказал, чтобы ее успокоить. Ну, а то, что мать выносила еду… Да, это немного странно, но покажи мне человека без странностей.

— Возможно, у Евы Ивановны, в дополнение к остальным болячкам, начались проблемы с головой? — предположила я.

— Нет, — решительно возразил Сергей, — никаких проблем с головой у нее не было, соображала она отлично. Я же говорю — это небольшая странность. Должно быть, матери просто было скучно сидеть одной весь день в квартире, вот она и придумала себе развлечение.

— Ничего себе развлечение! Ты так спокойно об этом говоришь. Неужели не замечал, как Ева Ивановна изводила Татьяну? Почему вы не съехали на съемное жилье?

— Жена настаивала, но…

— Но ты пожалел денег, так? Вы ведь, кажется, копили на свою квартиру?

— Да не в деньгах было дело, вернее, не только в них. Я не хотел оставлять мать одну. Она была уже не молода, ей тяжело было убирать квартиру, стирать, готовить еду. А еще ей нужно было регулярно питаться и принимать лекарства, иначе она могла впасть в диабетическую кому. Я опасался за ее здоровье, понимаешь?

— Ну да, и поэтому нашел дурочку для бесплатной уборки и приготовления еды на вынос, так?

— Ну, знаешь, — взъярился Чижов, — никто Татьяну насильно со мной не держал! Она всё делала добровольно!

— Потому что думала, что у вас семья и что ты верный муж. Если бы она узнала про любовницу, ушла бы в два счета.

— Ланка — это уже прошедший этап, — отмахнулся Сергей.

— Конечно, прошедший, — согласилась я, — Лана Зебрикова не любит мужчин с финансовыми проблемами. А у тебя еще и проблемы с Уголовным кодексом имеются. За что, кстати, тебя собираются посадить?

— Тьфу-тьфу-тьфу! — Чижов энергично сплюнул через левое плечо. — Типун тебе на язык, Лютикова! Надеюсь, я вообще не сяду, отделаюсь символическим штрафом в три тысячи рублей.

— Почему это?

Сергей выразительно поднял брови:

— Ты что, маленькая, такие вопросы задаешь? Не знаешь, почему в нашей стране уголовные дела закрывают?

— А-а-а, — догадалась я, — взятку дал.

В ответ Чижов красноречиво промолчал.

— Постой-ка, — вдруг озарило меня, — Зебрикова говорила, что тебе «светил» срок до пяти лет плюс штраф до полумиллиона. Из чего следует, что взятка обошлась тебе никак не меньше этой суммы. Колись, я права?

Чижов неохотно кивнул.

— Откуда у тебя деньги? У Евы Ивановны с книжки как раз пропали…

Очередное упоминание о сберкнижке Евы Ивановны привело Сергея в бешенство. Он метнулся в комнату, через секунду прибежал, потрясая какой-то бумагой.

— Да на, на, читай! Вот откуда у меня деньги!

«Кредитный договор» — значилось первой строкой. Глаз выхватил грабительские условия кредита: 38 % годовых, не считая всевозможных сборов, пени и разовых платежей. Если Чижов взял пятьсот тысяч рублей, то отдать ему придется около семисот. На таких условиях банки обычно ссужают деньги без справки о доходах и без поручителей, поскольку велик риск, что заемщик кредит не вернет.

— Ты взял кредит, чтобы дать взятку следователю? — изумилась я.

— А ты бы предпочла, чтобы я сел в тюрьму? — огрызнулся Чижов.

— С чего же ты будешь платить? Каждый месяц тебе надо отдавать… — я посмотрела график платежей, — ого-го какую сумму!

— Да я досрочно выплачу, — уверенно заявил подследственный. — Кстати, Люся, — он ощупал взглядом меня с ног до головы, — как ты относишься к драгоценным камням?

Чижов впервые назвал меня по имени, и это настораживало.

— Ты кольца носишь? — допытывался он. — Серьги у тебя в ушах с чем? С фианитами? Бриллианты приобрести не желаешь? Ты же обеспеченная дама, Танька говорила, что у тебя квартира в центре и дом в элитном поселке, а ходишь ты, я извиняюсь, как учительница труда какая-нибудь. Тебе обязательно нужно носить натуральные бриллианты, они придадут дополнительный шарм. Ну-ка, пойдем!

Сергей сорвался с места, увлекая меня за собой. В его комнате царил такой же бардак, как и во всей квартире, за исключением письменного стола. Со стола недавно вытирали пыль, а монитор компьютера так блестел, что в него можно было смотреться, как в зеркало. Слева от клавиатуры аккуратной стопкой лежали желтые почтовые конверты с прослойкой из целлофановых пузырьков, в них обычно отправляют документы или фотографии, чтобы не помялись в дороге. А справа стояла небольшая бархатная шкатулка, я лично храню в подобной шкатулке свои серебряные украшения.

Хозяин открыл шкатулку и начал доставать оттуда маленькие прозрачные пакетики.

— Нет, эти слишком мелкие, — бубнил он себе под нос, — у этих чистота плохая… Вот, держи! — протянул он мне пакетик.

В пакетике лежали два камня красивого нежно-желтого цвета, каждый величиной с горошину.

— Что это? — не поняла я.

— Бриллианты из Индии, общий вес — десять карат. Хочешь купить? Серьги получатся обалденные!

— И почём?

— Полторы тысячи долларов каждый.

Я не большой специалист в гематологии, но иногда ради любопытства захожу в ювелирные магазины и разглядываю украшения с бриллиантами. От цен прихожу в ужас! Микроскопический бриллиантик, размером не больше крупицы манки, стоит как золотое обручальное кольцо. А если камень разросся до величины рисового зернышка, то тут вообще тушите свет. На эти деньги можно сделать капитальный ремонт ванной и туалета с заменой всех труб и сантехники на новые!

Поэтому Чижовская цена показалась мне подозрительно низкой.

— А они натуральные? — Я поднесла камни к самому носу.

— Самые что ни на есть природные, — заверил продавец.

— А почему они желтые? Ведь бриллианты должны быть белые.

— Бриллианты бывают разных цветов, даже черные, — терпеливо объяснял Сергей, — это в российских магазинах продаются только белые.

— А почему у нас только белые?

— Потому что в Якутии добывают белые алмазы, а наше государство является монополистом по продаже драгоценных камней, и оно неплохо наваривается на якутских бриллиантах. Зачем ему покупать цветные камни за границей?

Несколько секунд я переваривала полученную информацию, потом спросила:

— Напомни, по какой статье на тебя завели уголовное дело?

— Статья сто девяносто первая, — отчеканил подследственный, — незаконный оборот драгоценных металлов, природных драгоценных камней или жемчуга. Слышала? «Природных»! Так что не боись, Лютикова, бриллианты натуральные! Ну что, берешь?

Я повертела в руке желтенькие камешки.

— Слушай, Чижов, предложение, конечно, заманчивое, но как бы ты не подвел меня под монастырь. Незаконный оборот драгоценных камней — он ведь не только продавцов, но и покупателей касается. Ты-то от следствия уже отмазался, а где мне поллимона взять? Я с банками не связываюсь, себе дороже, однажды уже выступила поручителем по кредиту, чуть без последних штанов не осталась[2].

— Дремучая ты женщина, Люська, а еще журналист. Я же никому не скажу, что продал тебе бриллианты, и ты, надеюсь, тоже не сдашь меня компетентным органам. Так откуда они узнают?

— А ювелир? Когда я пойду к ювелиру, чтобы сделать серьги, вдруг он меня заложит?

— Я тебя умоляю, — улыбнулся Чижов, — как будто ювелиру больше делать нечего, так у него вообще клиентов не останется. Ну, а если вдруг полюбопытствует, откуда камни, скажешь, что из бабушкиных сережек вытащила, фамильное наследство. Не волнуйся, тебя не поймают.

— Тебя же как-то поймали, — резонно возразила я.

— Меня поймали, потому что я дураком был. Теперь я ученый: никаких личных встреч, камни отправляю только почтой, — он кивнул на стопку конвертов на столе.

— Да откуда у тебя вообще эти бриллианты? Что-то не припомню, чтобы ты летал в Индию.

— Одни камни у меня из Индии, другие из Таиланда, третьи из Южной Америки, но никуда я не летал. Они сами ко мне на дом прилетели.

Я опасливо покосилась на Чижова: а точно ли он завязал с наркотой? Камни ему на дом прилетают. Ага, в форточку проскальзывают и сами в шкатулку укладываются!

— Про международные интернет-аукционы что-нибудь слышала?

У меня отлегло от сердца.

— Конечно, слышала. Там можно купить брендовую одежду и обувь по смешным ценам. Моя подруга отхватила кожаное пальто от Valentino за четыреста евро, чуть с ума не сошла от счастья!

Сергей кивнул:

— А еще можно покупать навороченную технику, украшения из золота и натуральные камни — тоже по демократичным ценам. Я сначала гаджетами занимался: айподы, планшетники, ноутбуки, — покупал в Америке, продавал здесь в два раза дороже, но с ними тяжело работать, товар крупный, приходилось общаться с таможней и платить пошлины. Потом я на камни перешел, с ними на таможне вообще никаких проблем.

— Как это никаких проблем? — удивилась я. — Они же запрещены к пересылке.

— Верно, запрещены, но продавцы отправляют камни простым письмом, у таможенников просто нет возможности проверять всю корреспонденцию из-за границы. Так что бриллианты доходят без проблем. Опасность в другом: могут застукать на этапе продажи уже в Москве. На этом я и погорел.

— Где ты продаешь бриллианты? Не на улице же стоишь?

— В Интернете есть куча торговых площадок, выставляю там. Я же не знал, что сыщики под видом реальных покупателей устраивают контрольные закупки. Однажды я встретился с одним мужиком, он сказал, что хочет купить жене крупный бриллиант для кольца. Дескать, у них юбилей, двадцать лет со дня свадьбы. И в момент совершения покупки вдруг откуда ни возьмись выскочили еще три мужика с удостоверениями, конфисковали камень, деньги, которые оказались меченые, и повезли меня в отделение. Там составили протокол, камень отправили на экспертизу, а потом поехали ко мне домой, где забрали системный блок компьютера в качестве вещественного доказательства. У меня же там информация обо всех сделках с камнями хранилась! Я последний год только бриллиантами и занимался. Хорошо еще, что сами камни остались на квартире у Ланки.

— Татьяна, конечно, не знала о том, что ты бросил работу?

— Незачем ей было знать, — буркнул Сергей, — она бы не одобрила. Она сама не любит рисковать и мне не дает. Для нее предел мечтаний — это должность директора вшивого салона связи, с десятичасовым рабочим днем и двухнедельным отпуском. Да гори это офисное рабство синим пламенем!

— Может, тебе завязать с контрабандой? Один раз удалось откупиться от следствия, думаешь, второй раз прокатит?

— Никогда! — решительно заявил Чижов. — Да я с одного камня имел столько навара, сколько получал за месяц в салоне связи! Буду промышлять, но осторожно. Никаких личных встреч, сделки только по почте, деньги покупатель переводит в электронном виде, а я на письме указываю чужой обратный адрес. Прокурор не подкопается!

Я вздохнула: пожалуй, соглашусь с бабушкой Евдокией Ивановной — в детстве Сергея мало пороли! Этот человек маниакально ищет неприятности — на свою голову и на головы своих близких.

— Так ты берешь бриллианты? — настаивал контрабандист.

— Еще подумаю, — сказала я, откладывая пакетик.

Своими драгоценностями Чижов заморочил мне голову. Я ведь ждала признания в убийстве матери, а вместо этого попала на восточный базар. О какой вине перед Евой Ивановной говорил Сергей? Какой поступок он до сих пор не может себе простить?

Я решила давить на его больную мозоль.

— Ты не плакал на похоронах матери, — сурово сказала я, — а ведь она была готова жизнь за тебя отдать. Что между вами произошло?

Чижов закашлялся и согнулся, словно от удара в солнечное сплетение.

— Господи, Лютикова, — прохрипел он, — зачем ты напомнила? Думаешь, мне легко переживать это снова и снова?

— Что ты сделал? — безжалостно вопросила я.

— Я очень сильно ее обидел.

— Ты и раньше обижал мать.

— Но на этот раз я сделал это сознательно…

Следователь намекнул Сергею, что может смягчить его участь. Сейчас Чижов обвиняется по статье 191 Уголовного кодекса Российской Федерации — незаконные сделки с драгоценными камнями, совершенные в крупном размере. Ему грозит реальное наказание: принудительные работы на срок до пяти лет либо лишение свободы на тот же срок со штрафом в размере до пятисот тысяч рублей. А уж он, следователь, на пару с судьей постараются сделать так, чтобы наказание было максимально строгим.

Но за определенную сумму дознаватель может переквалифицировать дело: решить, что сделки с бриллиантами совершались в менее крупном размере. А это нарушение рассматривается уже в рамках Административного кодекса, и гражданину грозит лишь смешной штраф в размере от трех до пяти тысяч рублей. Разница — существенная, и цена вопроса — какие-то полмиллиона, которые Чижову и так пришлось бы заплатить. Только в первом случае осужденный выплатит их государству, а во втором — свободный человек поблагодарит следствие. Интересует господина Чижова это предложение?

Господина Чижова это предложение, безусловно, интересовало, только наличествовала одна проблема: где взять пятьсот тысяч?

Первая мысль была — обратиться к жене. Он знал, что Татьяна копит на первый взнос по ипотеке, что на ее банковском счету уже набралось несколько сот тысяч рублей. Но если признаваться супруге в том, что он находится под следствием, значит, придется рассказывать всю правду: что он бросил работу, что врал ей про повышение по службе, что дни напролет проводил в свое удовольствие, ну, а про любовницу жена сама догадается. После всех этих признаний Татьяна, скорей всего, захочет, чтобы он загремел в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, и никаких денег ему не даст.

Потом он подумал о дяде Алике, мамином младшем брате. Альберт Михайлович — предприниматель, владеет фирмой, у него водятся деньги. Сергей бросился к дяде, но тот, сославшись на трудности в бизнесе, отказался давать племяннику взаймы.

Оставался последний вариант — мама. Сергей видел, что Ева Ивановна никуда не тратит свою пенсию. Новую одежду и обувь она не покупает, донашивает старые запасы, сын с невесткой оплачивают квартиру, приобретают продукты и бытовую химию. Очевидно, что у пенсионерки, лишенной каких-либо трат, должна скопиться кругленькая сумма. Сергею не хотелось напрягать Еву Ивановну, но другого выхода не было. Она обязательно спасёт, а как иначе? Ведь это его мама.

Улучив момент, когда жены не было дома, Сергей начал разговор:

— Мам, я тут влип в одну неприятность…

Он рассказал про уголовное дело и про пятьсот тысяч, которые нужно заплатить следователю. Ева Ивановна, как ему показалось, слушала вполуха.

— Ты можешь одолжить денег? Хоть сколько-нибудь…

Чижов не сомневался: мать даст всю сумму. Если у нее самой нет, она перевернет небо и землю, но найдет.

— Ты уже вырос, Сережа, — сказала мать, — пора тебе самому решать свои проблемы.

Очевидно, до нее не дошла вся серьезность ситуации.

— Мам, пойми, я ведь сяду, реально сяду в тюрьму, — сбивчиво твердил он, — а деньги я отдам, обещаю, даже с процентами отдам, честное слово.

— Но у меня нет таких денег, — мать ласково улыбалась и моргала подслеповатыми глазами.

— У тебя должны быть, ты же не тратишь пенсию, ты копишь, я знаю, — Чижов сам себя презирал за эти слова.

— Сынок, но они мне самой нужны!

— Зачем тебе деньги? — искренне удивился Сергей.

— Я выхожу замуж, — сказала Ева Ивановна.

У сына отвисла челюсть:

— За кого?

Мать по-девичьи зарделась румянцем.

— За одного хорошего человека, уверена, он тебе понравится.

— А деньги тебе зачем? — не мог понять Сергей.

— На свадьбу. Хочу отметить по-настоящему, в ресторане. С твоим отцом мы ведь просто расписались в ЗАГСе, даже пальто не сняли, буднично всё прошло. А сейчас хочу красивую свадьбу! И обязательно — свадебное путешествие, в Японию.

— Почему именно в Японию? — спросил ошеломленный сын.

— Давно хочу там побывать, когда еще представится случай. Вон бабушка наша весь мир объездила, а я совсем нигде не была…

Происходящее не укладывалось у Чижова в голове. Именно теперь, когда он впервые попросил мать о помощи, она ему отказала! Ведь у нее есть деньги, есть! Он находится в шаге от спасения, но мать его предала, и ради кого — ради постороннего мужика!

— Это абсурд, ты не можешь выйти замуж, — пробормотал Сергей.

— Но почему? — Ева Ивановна кокетливо, словно молоденькая девушка, склонила голову к плечу.

Неожиданно этот невинный жест вывел сына из себя.

— Да потому! — в бешенстве заорал он. — Ты себя в зеркале видела? Какая свадьба, какая Япония? Кто тебя замуж-то возьмет? Старая жирная корова, кому ты нужна!

— Сережа, что ты такое говоришь! — отшатнулась Ева Ивановна.

— Правду я тебе говорю, поняла? Раскрой глаза, на тебя никто не польстится!

Мать окаменела. А в Сергея словно бес вселился, он продолжал выплевывать ей в лицо:

— Как же ты меня бесишь! Всю жизнь мне испоганила! Ненавижу! Быстрей бы уж ты сдохла и дала мне свободу!

Мать зажмурилась и закрыла уши руками и, несмотря на свои морщины и седые волосы, стала похожа на несчастную пятилетнюю девочку. У Сергея от жалости к ней защемило сердце, но он выбежал из комнаты, хлопнув дверью.

Они больше не разговаривали и практически не виделись. Едва заслышав, что он пришел домой, мать скрывалась в своей комнате и не показывала оттуда носа. Да Сергей и сам не горел желанием с ней общаться. Ему было нестерпимо стыдно за свою грубость, но он скорее проглотил бы язык, чем попросил у матери прощения. Только жена Татьяна, не замечая происходящего, бубнила что-то про исчезнувшие котлеты…

А через два дня Еву Ивановну убили. Разбирая ее бумаги, Сергей наткнулся на сберегательную книжку. Он обнаружил, что на следующий день после их ссоры мать сняла все накопления со счета, почти полмиллиона рублей. Новая волна раскаяния накатила на него: мать все-таки передумала и решила ему помочь! Но сколько Чижов ни искал, денег в квартире не обнаружил. Они бесследно исчезли…

— Должно быть, Ева Ивановна всё потратила, — предположила я. — Она же собиралась в Японию, наверное, срочно оформила загранпаспорт? Купила билеты? Туристическую путевку?

Сергей покачал головой:

— Не пятьсот же тысяч стоит тур в Японию! И потом, ни билетов, ни даже рекламных брошюр о Японии я в ее комнате не нашел.

— Свадебное платье? Новые вещи? — строила я предположения.

— Нет, в шкафу висят те же старые обноски. Ее юбку в черно-белую полоску я помню еще со школьной поры.

Лицо Чижова вдруг скривилось в гримасе отчаяния.

— Что с тобой? — испугалась я.

— Я последний мерзавец, — судорожно всхлипнул Сергей, — как меня только земля носит! Я любил мать, но никогда не говорил ей об этом. Не представляю, как теперь буду без нее жить, просто не представляю!

Несколько минут Чижов рыдал на моей груди, а я гладила его по спине. Наконец он поднял заплаканное лицо:

— Думаешь, она меня простила? В последнюю минуту своей жизни она не держала на меня зла?

— Конечно, простила, как же иначе. Ведь она твоя мама.

Стать матерью — это значит смириться с тем, что твое сердце отныне и навсегда будет разгуливать вне твоего тела. Судя по всему, Ева Ивановна смирилась с этим еще тридцать лет назад.

Глава 13

Перед тем как покинуть безутешного Чижова, я попросила:

— Дай телефон жениха Евы Ивановны.

— Откуда мне знать? — удивился Сергей. — Я даже имени его не знаю, не то что номер телефона.

— Так посмотри в мобильнике Евы Ивановны, — сказала я, досадуя на его недогадливость.

— Мобильник забрал следователь, сказал, что изучит ее звонки. Да там нечего изучать, мать практически не пользовалась сотовым телефоном.

— Кто ее лучшая подруга?

— Не было у матери подруг, — ответил Сергей.

Однако я ему не поверила. У любой женщины, даже с невыносимо склочным характером, обязательно есть лучшая подруга.

— Хоть одна, но должна найтись, вспоминай.

Минуту Чижов что-то соображал, потом протянул:

— Разве что тетя Света…

— Что за тетя Света?

— Врач-эндокринолог, у которой всю жизнь наблюдалась мама.

— Ева Ивановна дружила со своим врачом? — удивилась я.

— А что тут такого? — в свою очередь удивился Сергей. — Врачи, по-твоему, не люди? С ними уже и дружить нельзя?

— Люди, конечно, люди, — быстро согласилась я, чтобы не вступать в ненужную дискуссию. — Телефон тети Светы давай.

— Посмотрю, кажется, у меня где-то записан… — Чижов лениво поднялся с табуретки.

Но все-таки, согласитесь, есть в этом что-то мазохистское — дружить с эндокринологом, у которого стоишь на учете. Только захочешь расслабиться в компании подруги, попить чаю с пирожными, а она тебе — хрясь по руке: «А ну, кончай сладкое лопать, у тебя в последнем анализе сахар выше нормы!».

Я вышла на улицу. Жара набирала обороты, на дворе только начало июня, а шпарит, как будто лето в самом разгаре. Я медленно двинулась в сторону метро.

Приходится признать, что я оказалась в тупике. Единственная версия убийства с треском провалилась. Я абсолютно уверена, что Сергей не убивал свою приемную мать. Мужчина был со мной предельно откровенен, даже рыдал, такие сильные эмоции подделать невозможно.

С другой стороны, Чижов умеет виртуозно врать. Каждый вечер, возвращаясь домой от любовницы, он рассказывал жене, что на службе дела идут отлично. И Татьяна верила, а ведь у жен интуиция будь здоров! Уж если ему удавалось в течение года водить супругу за нос, то обмануть меня — раз плюнуть.

Но Ева-то Ивановна какова! Я видела ее лишь однажды, и то мельком, когда приходила в гости к Таньке, и у меня сложилось впечатление, что пенсионерка уже давно махнула на себя рукой. Во всех смыслах. Ничего хорошего она от жизни не ждала и ни на что не надеялась, завернувшись в старый засаленный халат, медленно брела по направлению к кладбищу… И вдруг выясняется, что у Евы Ивановны был мужчина, и не просто какой-то банальный любовник, а жених! Она собиралась замуж! При ее-то чудовищной полноте, инвалидности и плаксивом характере! Если так, то и у моей свекрови, дражайшей Ариадны Васильевны, есть все шансы выскочить замуж. Может, помочь устроить ее личную жизнь, чтобы она не лезла в мою?

По дороге мне попался киоск «Мороженое», и я подумала, что мороженое в такую жару — это как раз то, что доктор прописал.

Обожаю «Лакомку», но ее неудобно есть на улице, капает. «Рожок», напротив, весьма сподручно поглощать на ходу, но производители добавляют на самое дно вафельного конуса джем, и во рту остается приторно-сладкое послевкусие. В итоге я выбрала вафельный стаканчик с пломбиром — классический вариант, дешево и сердито, — прямо у окошка сдернула целлофановую обертку и принялась жадно откусывать.

Тем временем к ларьку подошла пенсионерка. В руках у дамы была объемная хозяйственная сумка. Поставив сумку на асфальт, пенсионерка достала из нее кастрюлю, открыла крышку, и до меня донесся запах котлет.

— Давайте тарелку, — сказала она.

— Это вы мне? — удивилась я.

Пенсионерка не ответила, а из ларька выскочила продавщица с тарелкой в руках. Из соседней палатки, в которой торговали конфетами фабрики «Красный Октябрь», вышла другая женщина, тоже с тарелкой. Тарелки были глубокие, для первого.

Сначала пенсионерка положила в каждую тарелку по две котлеты, потом щедрой рукой добавила пюре. Получились нехилые такие порции, как для маленьких слоников.

— Слишком дорого у вас, Дарья Андреевна, обед стоит, — заметила мороженщица, доставая из кармана две купюры — по сто и пятьдесят рублей.

— А дешевле не получается! — запальчиво возразила повариха. — Продукты дорогие! Я ведь не из крахмала вам пюре мешаю, беру картошечку на рынке. Сами знаете, какая картошка дорогая, в этом году неурожай был. Котлеты тоже делаю из качественного фарша, хлеб не подмешиваю. Да еще время у плиты провожу, мои труды тоже ведь чего-то стоят, вот и считайте.

— У Евы Ивановны дешевле выходило, — сказала продавщица конфет, протягивая деньги.

— И вкуснее, — добавила мороженщица.

Дарья Андреевна взяла у продавщиц купюры и ушла, что-то сердито бормоча под нос. А я, услышав имя Евы Ивановны, встрепенулась. Согласитесь, имя редкое, а учитывая, что покойная пенсионерка куда-то выносила из дома еду, совпадение было весьма знаменательным.

Напустив побольше сочувствия в голос, я спросила мороженщицу:

— Что, накладно получается обедать?

Продавщицы, уплетая за обе щеки котлеты с пюре, наперебой принялись рассказывать. Оказывается, раньше им обед приносила другая пенсионерка, Ева Ивановна. И стоила еда в полтора раза дешевле — всего сто рублей. А порции были больше. Да и вообще еда была вкуснее. Особенно поварихе удавались фаршированные перцы…

Я едва сдержалась, чтобы не воскликнуть: «Еще бы, ведь фаршированные перцы — фирменное блюдо Таньки Чижовой!».

— Ева Ивановна однажды сама подошла и предложила свою стряпню, — продолжала мороженщица. — Она живет где-то тут во дворах, вот и решила подработать к пенсии. А нам это только на руку. Работаем по двенадцать часов в сутки, пробовали питаться конфетами и мороженым — желудок разболелся, до гастрита дело дошло. В кафе обедать дорого, да и отойти от киоска нельзя, вдруг покупателя упустишь. А тут за сто рублей — огромная порция мяса или рыбы с гарниром. Где еще такие цены найдешь?

— И добавку Ева Ивановна не жалела, — добавила конфетчица.

Я изобразила удивление:

— Что же вы перестали у нее столоваться?

— А убили ее.

— Кто?

— Говорят, невестка укокошила.

Мороженщица ухмыльнулась:

— Я бы свою свекрысу тоже собственными руками придушила, вот только нет охоты из-за старой перечницы в тюрьму садиться.

Конфетница принялась хохотать:

— Как ты сказала? Свекрыса? Ой, сейчас умру от смеха!

— Да я сама над ней уже двадцать лет угораю. Такое отчебучит — хоть стой, хоть падай. На праздники дарит исключительно одно говно. Другие люди такое в помойку выбрасывают, да еще завернут в газетку, чтобы перед соседями стыдно не было, а она дарит. Причем преподносит с таким торжественным видом, как будто это миллион долларов. Внуку на три года подарила, внимание… — глаз от куклы! Большой такой, блестящий, с красными прожилками, прямо как настоящий. Представляете? У ребенка чуть нервный срыв не случился, он ведь машинку на радиоуправлении ждал, а получил — глаз. А свекрыса радостно сообщила, что это не простой глаз, а от той самой фарфоровой куклы, которую ее отец после войны привез из Германии для ее старшей сестры. Свекрысе, дескать, сестра с этой куклой играть не разрешала, зато теперь, когда сестра умерла, кукла, вернее, остатки от нее поступили в ее полное распоряжение. А там осталось-то всего ничего: глаз, волосы и тело с одной рукой. Вот она и поделилась с внуком самым дорогим…

Отсмеявшись, конфетница воскликнула:

— Ой, а меня моя свекровь тоже любит, на день рождения всегда что-нибудь особенное дарит! В последний раз осчастливила парой синтетических нейлоновых панталон, явно ношеных, в затяжках. Я, конечно, взяла, сказала «спасибо», а потом выкинула. Но свекровь теперь при каждой встрече задирает на мне юбку и спрашивает: «Что же ты, Наташа, не носишь мои панталоны?».

— А ты что? — хихикая, спросила мороженщица.

— А я отвечаю: «Ну что вы, Марьванна, как можно такую красоту трепать, берегу для торжественного случая».

— Ага, для встречи с Президентом! В Кремле! На вручении государственной премии! По экономике!

Товарки чуть не по земле катались от смеха. А мне совсем не нравилось, что разговор потек в другое русло.

— Значит, теперь вам готовит Дарья Андреевна? — вернула я собеседниц к нужной теме.

— Да, — кивнула мороженщица, — хотя это и не лучший вариант.

Выяснилось, что Дарья Андреевна и раньше подкатывала к продавщицам со своим обедом, да только в ее услугах не нуждались, потому что еда Евы Ивановны всех устраивала. Но когда Еву Ивановну убили, настал звездный час Дарьи Андреевны.

— А что, Дарья Андреевна очень заинтересована в этой подработке? — спросила я. — Ей нужны деньги?

— Деньги всем нужны, — усмехнулась конфетчица, — но ей действительно тяжело приходится. Она рассказывала, что сын в тюрьме сидит, а невестка с грудным ребенком живет у нее. Невестка после неудачных родов практически инвалид, работать не может, но пенсию по инвалидности пока не получает, там бумаг надо целую кучу собрать. Вот и живут они втроем на одну пенсию Дарьи Андреевны. А пенсии у нас в стране сами знаете какие, на них одному-то не разгуляться, а уж троим…

В этот момент меня осенило: а что, если Еву Ивановну убила пенсионерка-конкурентка? Могла Дарья Андреевна, оказавшись в тяжелой жизненной ситуации, от отчаяния пойти на этот страшный шаг? Я решила проверить новую версию.

— Знаете, где живет Дарья Андреевна? — спросила я мороженщицу.

— А зачем она вам? — отозвалась та.

Вот люди! Нет чтобы просто ответить, обязательно надо задать кучу встречных вопросов.

— Хочу предложить место домработницы.

— Почему именно ей? — встрепенулась конфетчица. — Нужна вам эта пенсионерка, она же еле ходит! У меня сестра без работы сидит, она отлично справится. Много платить будете?

— Платить буду мало, — отрезала я, — а убирать надо целый дом, три этажа. И гостевой домик два раза в неделю.

Конфетчица поскучнела и кивнула на кирпичную многоэтажку:

— Вон из того дома Дарья Андреевна выходит, из крайнего подъезда. Номер квартиры не знаю, она нам не докладывала.

И тетка впилась зубами в сочную котлету.

Глава 14

Я подошла к подъезду. В моем распоряжении было только имя — Дарья Андреевна. Если бы на лавочке сидели местные пенсионерки, не возникло бы никаких проблем, но, как назло, лавка пустовала. То ли жара всех распугала, то ли по телевизору сейчас шли самые популярные сериалы.

Что делать? Был вариант — звонить по домофону во все квартиры подряд. Но продавщицы сказали, что у Дарьи Андреевны грудной внук, иногда люди отключают домофон, чтобы звонки не будили младенца. К тому же он может элементарно не работать.

Я приняла, как мне показалось, гениальное решение — встала под окнами и закричала:

— Дарья Андреевна! Дарья Андреевна-а-а-а!

Согласитесь, сегодня под окнами никто не кричит, у всех есть мобильники, и люди разговаривают по ним. А я еще помню, как во времена моего детства, когда стационарный-то телефон был не в каждой квартире, соседи общались, перекрикиваясь из окон.

Мои крики немедленно привлекли внимание жильцов.

В окне второго этажа возникла толстая мужская физиономия.

— Чего орешь? — поинтересовался мужик, жуя огурец.

— Ищу Дарью Андреевну, — ответила я, — она живет в этом подъезде.

— Нет в нашем подъезде никакой Дарьи Андреевны, — пролаял мужик, — иди отсюда.

— Как это нет?! — раздался уверенный голос откуда-то выше.

Я подняла голову и увидела, что из окна четвертого этажа высунулась седая дама в очках.

— Дарья Андреевна, — сообщила дама, — живет в «трешке» на восьмом этаже. Вы ведь к портнихе пришли?

Я не знала, шьет ли Дарья Андреевна на заказ, и лишь растерянно пожала плечами.

— Портниху зовут вовсе не Дарья Андреевна, а Зося Михайловна, — сказали откуда-то сбоку.

Я повернула голову и обнаружила женщину средних лет, выглядывающую из самого крайнего окна на третьем этаже.

— А Дарья Андреевна, — продолжала женщина, — это, очевидно, та сумасшедшая, которая подбирает дворовых собак. Она живет на первом этаже, но я вам не советую заходить в ее квартиру без противогаза.

— Я не сумасшедшая! — закричала прямо мне в лицо лохматая тетка с первого этажа. — Просто я не даю собакам умереть на улице, и кого-то это очень раздражает! Я имею полное право держать в своей квартире животных! И зовут меня, кстати, Марина Викторовна!

Я отошла на два метра в сторону, вид у собачницы и правда был немного безумный.

— Да, вы имеете право держать животных к своей квартире! — запальчиво отозвалась женщина с третьего этажа. — А мы имеем право входить в чистый подъезд, а не наступать в какашки, как это происходит сейчас! Ваши собаки гадят прямо перед лифтом, признайтесь, что вы их специально науськиваете!

В ответ собачница что-то пролаяла, возникла свара, количество жильцов, принимающих в ней участие, увеличивалось с каждой минутой. Я поразилась: как же много москвичей в рабочее время находятся дома!

— Кто-нибудь может сказать, в какой квартире живет Дарья Андреевна?! — в отчаянии выкрикнула я.

В этот момент дверь подъезда открылась, и вышла Дарья Андреевна. Она уже успела переодеться в домашний халат. Выглядела она смущенной и даже испуганной, очевидно, пенсионерка не привыкла к такому громкому интересу к своей персоне.

— Вы меня ищете? — спросила она. — Что-то случилось?

— Не волнуйтесь, ничего не случилось. У меня к вам деловое предложение. Мы можем поговорить в спокойной обстановке?

Дарья Андреевна замялась.

— Если только в квартире… но у нас маленький ребенок… даже не знаю…

— Я не отниму много времени, — заверила я, а поскольку пенсионерка все еще сомневалась, добавила: — Хочу предложить вам работу.

— Проходите, — быстро сказала Дарья Андреевна, — я живу на седьмом этаже.

На лифте мы поднялись на седьмой этаж и вошли в квартиру. Прямо с порога, не дав мне перевести дух, пенсионерка спросила:

— Какую работу вы хотите предложить?

Если бы у меня действительно была вакансия домработницы, я бы сейчас честно ответила: «Уже никакую».

Дам ценный совет тем, кто ищет домработницу. Обычно кандидатов приглашают к себе домой и беседуют с ними, попутно показывая фронт работы. Но я советую навестить соискательницу у нее в квартире. Заявитесь неожиданно, под предлогом: «Проезжала мимо, можно зайти в туалет?», — и посмотрите, в каком состоянии находится жилье. Особенно клозет! Если вся посуда перемыта, люстры блестят, на полу ни пылинки, ни соринки, а унитаз сияет белизной — вы нашли идеальную домработницу. Потому что страсть к чистоте — это такая же черта характера, как честность или добродушие, ее невозможно подделать даже за приличную зарплату.

А вот Дарья Михайловна, судя по состоянию прихожей, особой любовью к чистоте не страдала. Да, понятно, в семье маленький ребенок, он отнимает много времени и сил, но на дворе июнь, а в углу пылятся зимние сапоги с налипшими комьями грязи! Неужели за три месяца не нашлось пяти минут, чтобы помыть обувь и убрать ее с глаз долой? Кстати, скоро ребеночек начнет ползать, тянуть в рот всё, что попадается ему на пути, и — добро пожаловать в детское инфекционное отделение!

— Мне нужна домработница в загородный дом, — сказала я.

— Я согласна, — мгновенно отозвалась Дарья Андреевна.

— Но вы же даже не узнали, каковы условия.

— Я согласна, — повторила пенсионерка, — мне нужна любая работа.

Вот нельзя, нельзя так отвечать работодателю! Типичный хозяин — человек равнодушный и жадный, он обязательно воспользуется вашим безвыходным положением и станет платить копейки. А работать вы будете — за троих! Как бы ни было трудно, необходимо изобразить задумчивость и сомнение. Дескать, вы еще размышляете, браться ли за работу, у вас есть и другие варианты.

— Хорошо, — проговорила я, — остается прояснить вопрос вашей благонадежности. Сами понимаете, я не могу привести в дом человека с криминальным прошлым…

— Он не виноват! — порывисто воскликнула Дарья Андреевна.

— Кто?

— Вадик, мой сын. Он сидит ни за что!

Заметьте, я ни слова не сказала про ее сына.

Я, может, о нем вообще ничего не знала. А пенсионерка зачем-то раскрыла тайну и практически уже лишилась рабочего места. Соискателя, у которого ближайший родственник сидит в тюрьме, прислугой в богатый дом не возьмут никогда!

— Ну да, ни за что, — усмехнулась я. — Конечно, так все говорят.

Дарья Андреевна открыла рот, приготовившись сказать ответную тираду, но вдруг закатила глаза и сползла по стеночке на пол.

Я наклонилась к ней: старушка не подавала признаков жизни. В панике я заметалась по коридору, не зная, что предпринять.

— Эй, кто-нибудь! Сюда!

За дверью послышалось какое-то шевеление, я кинулась на шорох и оказалась в комнате, которая использовалась как гостиная, детская и спальня одновременно. В маленькой кроватке спал крепко запеленатый младенец, рядом на диване прикорнула худенькая девушка.

— Там Дарья Андреевна потеряла сознание! — сообщила я драматическим шепотом, чтобы не разбудить младенца.

На лице девушки не отразилось никаких эмоций — как будто бы я сказала, что король Непала потерял свои нефритовые четки. Она взяла стоявшие рядом костыли, с огромным трудом встала на ноги и сделала неуверенный шаг. Было похоже, что у нее детский церебральный паралич, и я поняла, что она мне не помощник.

— Ладно, сидите. Нашатырный спирт в доме есть? Аптечка где?

Девушка дернула головой и неожиданно четко ответила:

— В кухне, на холодильнике.

Я бросилась в кухню, отыскала нашатырь и вернулась к Дарье Андреевне. Она по-прежнему лежала бездыханная на придверном коврике. Вдохнув нашатырь, пенсионерка сморщилась и открыла глаза.

— Дарья Андреевна, голубушка, — запричитала я, — что же вы меня пугаете! Если у вас слабое здоровье, зачем вы надрываетесь? Себя беречь надо!

— Поздно мне себя беречь, — сварливо отозвалась она, садясь на половичок, — у меня на руках трое иждивенцев. А здоровье у меня хорошее, я только не могу смириться с беззаконием, творящимся в нашем государстве. Уже год, как Вадика арестовали, а я всё никак не могу смириться…

И она тихо заплакала. Слезы ползли по морщинистым щекам и заливались за ворот халата. У меня сердце защемило от жалости к старушке.

— Господи, да неужели он и правда сидит ни за что?

— Ни грамма вины на нем нету! Ни граммулечки!

— Что же произошло?

Дарья Андреевна со вздохом поднялась на ноги:

— Пойдемте на кухню, там поговорим.

В первый раз я ураганом промчалась по пищеблоку, зато теперь смогла хорошенько осмотреться. Во-первых, здесь, как и в остальной части квартиры, царила бедность. А во-вторых, здесь было так же не убрано. Очевидно, это такой стиль жизни, люди считают нормальным, что пол весь в жирных пятнах, занавески пожелтели от грязи, а сквозь серые окна едва пробивается солнечный свет. Крыша ведь есть над головой? Ну, этого вполне достаточно!

Вот лично я для себя такое не приемлю. Даже когда жила на съемных квартирах, вылизывала их до блеска. А моя подруга Юлька Ивантеева одевается с иголочки, но дома у нее жуткий срач. Однажды мой мобильник завалился за ее диван, я вытащила его с налипшим комком пыли, в котором запутались дохлые мухи. «Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на уборку», — тут же высокомерно заявила Юлька. Но я после того случая перестала ходить к ней в гости, встречаюсь на нейтральной территории — брезгую.

Вот и сейчас я, стараясь ни до чего не дотрагиваться, села на краешек предложенной табуретки. Хозяйка устроилась напротив и, привычно вздохнув, начала рассказ…

Глава 15

По вечерам Вадим бомбил на старенькой «Волге», оставшейся от отца. Недавно мужчина женился, жена Лариса должна была скоро родить, жили они вместе с матерью в квартире, которой настоятельно требовался ремонт, так что ради лишней копейки Вадим не гнушался заниматься частным извозом.

В тот вечер его остановила женщина. Молодая, стройная, хорошо одетая, она, несмотря на сумерки, была в солнцезащитных очках. Женщина назвала адрес в престижном районе Хамовники и, не торгуясь, согласилась с ценой Вадима.

По дороге женщина извинилась, что не снимает темные очки.

— У меня огромный фингал под глазом, стыдно в таком виде людям показываться, — объяснила она.

— Кто это вас так? — посочувствовал Вадим.

— Муж. Уже бывший. Я подала на развод, сейчас еду забирать свои вещи, потом сразу к маме в Мытищи. Отвезете меня?

Вадим радостно согласился: не придется искать следующего клиента.

Приехали. Женщина попросила подождать десять минут и зашла в подъезд. Вскоре вышла, с трудом волоча две объемные сумки.

— Поможете дотащить телевизор? Я заплачу.

Они поднялись на третий этаж, вошли в квартиру. Обстановка была дорогая: паркет, хрустальные люстры, кожаная мебель.

— Телевизор в гостиной, — сказала хозяйка. — Надо отсоединить провода.

Вдоль стены стоял домашний кинотеатр, насколько мог судить Вадим, одна из самых навороченных моделей.

— Всё берете? Или только телевизор? — спросил Вадим.

— Беру всё.

Погрузили вещи в багажник, поехали в Мытищи. Всю дорогу девушка молчала и нервно курила.

— Что же вы мужа без телевизора оставили? — попробовал разрядить обстановку Вадим.

— Это мой телевизор, — отрезала дама. — Муж вообще жил за мой счет, ездил на моей машине, расплачивался моей кредиткой, а всем знакомым говорил, что это он меня содержит. И руки распускал. Какой же я была идиоткой!

Ей позвонили, она коротко переговорила:

— Угу… да… скоро буду.

Попросила выгрузить ее около гаражей рядом с МКАД, объяснила:

— Сейчас подъедет брат и заберет меня.

Девушка щедро расплатилась с Вадимом, больше он ее не видел.

Зато через два дня увидел запись с камеры наблюдения, установленной на том самом доме в Хамовниках. Запись ему показал следователь в полицейском участке, куда Вадима доставили после задержания. На видео четко виден номер его «Волги», а также зафиксировано, как он грузит вещи в машину.

— Будем писать признательные показания? — будничным голосом поинтересовался дознаватель.

— А в чем признаваться? — удивился Вадим. — Я же объясняю вам, что просто подвозил девушку. Она сказала, что уходит от мужа, попросила донести вещи до машины. Я видел ее первый раз в жизни.

— Ну, допустим. Куда вы повезли девушку?

— В Мытищи.

— Адрес?

— Она сказала высадить ее около гаражей в ста метрах от МКАД. Я могу проехать с вами и показать это место.

Вадим и сам чувствовал, как неубедительно звучат его слова.

— Фотопортрет девушки составить сможете? — допытывался следователь.

— Нет, не смогу, на ней были солнцезащитные очки. На записи с камеры наблюдения ведь видно, что она в очках! Да в чем меня, в конце концов, подозревают?!

Дознаватель помолчал, словно бы прикидывал, стоит ли отвечать Вадиму, но все-таки ответил:

— В ограблении квартиры. Квартира принадлежит популярной телеведущей Лере Стильной, и она проживала там одна. Грабители вынесли дорогую дизайнерскую одежду, новую, с бирками, шубы из соболя, шиншиллы и норки, золотые украшения, столовое серебро, антиквариат, домашний кинотеатр, еще кое-какую технику. По предварительной оценке, общий материальный ущерб составил три миллиона рублей.

Вадим присвистнул: нехило живет телеведущая Лера Стильная!

— Вы же понимаете, что к краже вещей я не имею никакого отношения. Я просто подвез воровку, ее и ищите. Судя по тому, как хорошо она ориентировалась в квартире, это близкая знакомая Леры Стильной.

Но следователя интересовал исключительно Вадим.

— Сейчас я возьму у вас отпечатки пальцев, возможно, вы «наследили» в квартире.

Вадим с ужасом подумал, что так оно и есть: он дотрагивался до дверной ручки, когда выходил из квартиры, и, кажется, до пола и мебели, когда разбирал домашний кинотеатр. А если добавить к отпечаткам пальцев запись камеры наблюдения… Мужчину прошиб холодный пот: его посадят в тюрьму!

— Неоспоримость улик, — весело подытожил дознаватель, который читал по его лицу, как по раскрытой книге.

Как и следовало ожидать, в квартире нашлись отпечатки пальцев Вадима, и он из свидетеля автоматически стал подозреваемым.

Денег на платного адвоката у Вадима не было, защитника назначило государство. Тот сразу принялся склонять своего подзащитного к рассмотрению уголовного дела в особом порядке.

— Что за особый порядок? — не понял Вадим. — В чем суть?

— Суть в том, что тебя все равно посадят, — объяснил адвокат, — слишком серьезные против тебя улики. Твоя вина обязательно будет доказана в ходе судебного разбирательства. И наказание тебе суд вынесет максимальное, поскольку ты отказался сотрудничать со следствием. Слишком много с тобой возни, понял? Но вот если ты заранее согласишься с предъявленным тебе обвинением, то судебное заседание пройдет в упрощенной форме, по-быстрому. Судья будет к тебе благосклонно расположена, отделаешься условным сроком.

— Как это — согласиться с предъявленным обвинением? Признать, что это я ограбил квартиру?

— Да, на заседании судья спросит у тебя: «Подсудимый, вы признаете свою вину?». Ты ответишь: «Да, признаю полностью». Она скажет: «Молодец, хороший мальчик, два года условно». Ну, может, в самом крайнем случае отправишься в колонию-поселение. Но поселение — это не страшно. В детстве в летний лагерь ездил? Примерно то же самое, только круглый год. Ты практически свободный человек, можно даже за территорию выходить.

Вадим не знал, как реагировать на такое предложение. Но ведь его адвокат плохого не посоветует. А защитник напирал:

— Соглашайся на особый порядок. Это выгодно всем: дознаватель закроет дело, судья сэкономит свое время, а ты получишь условный срок.

И когда Вадима в очередной раз вызвали из камеры на допрос, он сказал следователю, что согласен, чтобы его уголовное дело рассмотрели в особом порядке.

Тогда Вадим не подозревал, что бесплатных адвокатов не бывает. Адвокат, назначенный государством, — никакой не защитник подследственного, а такой же работник прокуратуры, как и следователь. Задача адвоката по назначению — сделать так, чтобы заключение под стражу его клиента прошло без сучка и без задоринки, и ради этой цели он пойдет на всё: обман, бездействие, подделка документов.

Также Вадим не догадывался, что особый порядок рассмотрения уголовного дела — это такой полицейско-следственный развод. Другими словами, сделка, выгодная только для стороны обвинения. Дознавателям не надо искать настоящего преступника, прокурору — собирать доказательную базу, а судье — вникать в обстоятельства дела. Нашелся дурачок, который взял вину на себя. И теперь с этим дурачком можно делать что угодно, выносить ему любой приговор, потому что, по закону, обжаловать его он не сможет. Назвался груздем — полезай в кузов!

Всё это Вадим узнал позже, на этапе, куда его отправили сразу после того, как судья огласила приговор: семь лет тюрьмы строгого режима с конфискацией имущества.

Даже бывалые зэки удивлялись строгости наказания. За убийство, бывает, дают меньше. Причина оказалась проста: телеведущая Лера Стильная на всех каналах раструбила о том, что ее ограбили, и власти решили устроить показательный процесс, чтобы все раз и навсегда уяснили — у богатых воровать нельзя.

Как там говорят в органах? Если вы пока еще на свободе, это не ваша заслуга, а наша недоработка.

Глава 16

Закончив горестное повествование, Дарья Андреевна с шумом высморкалась в кухонное полотенце.

— А что с вашей невесткой? — спросила я. — Похоже на детский церебральный паралич.

Глаза пенсионерки опять налились слезами.

— До родов Лариса была абсолютно здорова. Никто не верит, что в роддом приехала молодая здоровая женщина, а вышла оттуда инвалид с парализованными ногами. В комиссии по инвалидности над нами, я считаю, просто посмеялись: «Подождите, может, еще само пройдет». И пенсию не назначили! Как это может само пройти? Задет спинной мозг, его функции никогда не восстановятся. Ларе всего двадцать семь, а она никогда больше не будет ходить!

— Да как же такое могло случиться? — воскликнула я.

— Как-как, — проворчала Дарья Андреевна, — очень просто, как все безобразия в нашей стране случаются. Лариска рожала в обычном роддоме, бесплатно, без знакомств и блата. Заведующая привела студентов, чтобы они потренировались принимать роды и ставить эту, как ее… дуральную эстензию. Ну, когда трубочку с обезболивающим вводят прямо в позвоночник.

— Эпидуральную анестезию? — уточнила я.

— Точно, её самую. А девчонка-студентка неправильно воткнула трубочку и повредила спинной мозг, вот у Лариски ноги-то и отнялись.

— Вообще не двигаются?

— Вообще. Диагноз поставили — «паралич нижних конечностей».

— И что же роддом? Как главный врач отреагировала?

— А никак. Сказала, мол, ситуация нормальная, осложнения родовой деятельности случаются, но процент их не высок. Просто, дескать, нашей Ларке не повезло. Выписали ее, да и всё. А ребенку дали бесплатную пачку памперсов.

— А вы что?

— А я погрузила их обоих в такси, да домой привезла.

— И даже не попытались бороться? Не написали жалобу в Министерство здравоохранения? Не подали на них в суд?

Пенсионерка подняла на меня уставшие глаза.

— Пустое это дело. Один суд в нашей семье уже был. Кто богат, тот и прав. Я только силы и время потеряю, а у меня на руках трое иждивенцев.

— Почему трое? — удивилась я. — Внук и невестка — два человека.

— А сын? — вскинулась Дарья Андреевна. — Их же в тюрьме совсем не кормят! Заключенные живут только передачами с воли. В месяц можно отправить тридцать килограммов продуктов, вот родственники по максимуму и передают, чтобы человек с голодухи не подох. А сколько сигарет надо, вы знаете? Сигареты как валюта у них ходят. Да и сам Вадим много курит. Постоянно просит: «Мам, привези шоколадных конфет, копченой колбаски», — а я отвечаю: «Где деньги взять, сынок?». «Продай что-нибудь, — говорит, — я выйду — заработаю». А что продать? Была отцовская «Волга», так ее конфисковали по приговору. Я бы с радостью себя продала, да только никто не купит.

Я улыбнулась шутке, но старушка и не думала шутить, выражение лица у нее было мрачное.

— Села я и подумала: что же умею в жизни делать? — продолжала Дарья Андреевна. — Готовить умею, стирать умею, убирать умею…

Я едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. Да уж, квартира просто сияет чистотой! Возможно, пенсионерка готовит так же виртуозно, как и убирает?

А Дарья Андреевна продолжала:

— Вот и стала я готовить обеды для двух продавщиц, они тут за углом работают в киосках. За продуктами хожу, два часа у плиты парюсь — а прибыль получается не больше ста рублей. А иной раз и того меньше. И что-то я никак не могу сообразить, почему так происходит, вроде выгодный должен быть бизнес…

— Я слышала ваш разговор, — кивнула я, — продавщицы ссылаются на какую-то Еву Ивановну, говорят, у нее обед дешевле стоил.

Старушка прямо подскочила на табуретке:

— Да! И это для меня самая большая загадка! Если Ева еще дешевле за обед брала, получается, она себе в убыток работала! Вот, смотрите, у меня всё подсчитано!

Дарья Андреевна схватила со стола блокнот, ручку и принялась судорожно выводить цифры:

— Картошка — тридцать рублей за кило, так? Для пюре еще сметана нужна, ну, продавщицам и молоко сойдет. Но мне его в магазине бесплатно не наливают, прибавлю еще десять рублей. Еще масло — двадцать пять граммов, пусть для ровного счета еще десять рублей. Итого — пятьдесят целковых. Это только гарнир. Прожорливые бабы зараз по полкурицы привыкли сжирать, самая дешевая курица — еще сто двадцать рубчиков. Плюс подсолнечное масло, лук, морковь, приправы… Всего получается двести рублей за две порции — и это только стоимость продуктов. Ну как, как Ева Ивановна могла брать по сто рублей за порцию, объясните мне?!

Руки у пенсионерки дрожали, глаза лихорадочно блестели, она смахивала на помешанную. Я решила сжалиться над старушкой и навести ее на правильный ответ.

— Я думаю, Еве Ивановне еда доставалась бесплатно. Другого варианта просто нет.

— Как это? — оторопела Дарья Андреевна. — Кто же нынче бесплатно еду раздает?

Я изобразила задумчивость:

— Мало ли кто. Может, Армия Спасения. Может, родственники Евы Ивановны готовили, а она у них еду брала. Ева Ивановна ведь с родственниками живет?

— Жила, — поправила Дарья Андреевна, — убили ее. Невестка, кстати, и убила, с которой она в одной квартире проживала.

— Видите, ситуация проясняется, — со значением произнесла я.

— Да… точно… — прошептала пенсионерка, широко распахнув глаза.

— Ну, вас-то не убьют, — успокоила я ее, — в вашей семье никто, кроме вас, не готовит. Видите, не так уж и плохо ваше положение, как кажется.

Я уже не сомневалась, что Дарья Андреевна не способна убить — не только Еву Ивановну, но и вообще кого бы то ни было. Ведь убийство требует нешуточных эмоциональных сил, а пенсионерка настолько душевно и физически истощена, что едва держится на ногах.

Но проверить на всякий случай не помешает.

— Скажите, пожалуйста, в прошлую субботу вы где были? Около полудня.

Дарья Андреевна даже не поинтересовалась, зачем я спрашиваю.

— Ехала в поезде Москва — Смоленск на свидание к сыну, — послушно отчиталась она.

— Билет сохранился?

Порывшись в смешном ридикюле из кожзама, дама нашла билет и протянула мне. Дата, время — всё сходилось.

— Опять цены на железнодорожные билеты повысили, — вздохнула она и без паузы спросила: — Так вы берете меня на работу?

Не хотелось давать ей ложную надежду, я уклончиво ответила:

— Мне еще надо побеседовать с другими кандидатами.

Дарья Андреевна всё поняла и, покорная судьбе, опустила плечи…

Выйдя на улицу, я чувствовала себя выжатой, как спитой пакетик чая. Я не обязана помогать Дарье Андреевне, она мне чужой человек, но почему же тогда так паршиво на душе?

Теперь я знаю, куда Ева Ивановна выносила стряпню своей невестки. Она сбывала еду продавщицам, по сто рублей за порцию, а деньги, копеечка к копеечке, откладывала на сберкнижку. Копила на свадьбу и поездку в Японию. Однако по-прежнему не ясно, зачем Ева Ивановна перед смертью сняла все сбережения, возможно, в этом кроется разгадка ее смерти.

Я торопливо приближалась к своему дому, ощущая только одно желание — лечь в кровать и забыться беспробудным сном.

За день я вымоталась ужасно. Один только утренний визит к свекрови меня практически обескровил, а потом еще потянулась череда людей, вопросов, откровений… Обычно общение дается мне легко, но сегодня, как назло, за каждым человеком стояла какая-то душераздирающая история, а драмы, даже чужие, очень изматывают…

В тот момент, когда я блаженно вытянулась на кровати, зазвонил мобильник. Высветился номер Руслана, я торопливо сняла трубку.

— Мама сказала… — начал капитан, и от дурного предчувствия у меня похолодело в душе.

Ну, конечно, хитрая Ариадна Васильевна наплела про меня невесть что, выставила кругом виноватой, а Руслан поверил ей и собирается меня бросить. По закону подлости, именно сейчас, когда я от усталости и слова не могу вымолвить в свою защиту!

— Мама сказала, что сегодня ты ей здорово помогла.

— Правда? — поразилась я.

— Она просила тебя поблагодарить. И добавила, что будет просто счастлива, если мы поженимся.

В этом был какой-то подвох. Скорей всего, он заключался в том, что мне всё снится. Да, точно, это сон. Я повернулась на другой бок и окончательно провалилась в темную бездну.

Глава 17

Кто рано встает, тому бог подает. Сколько раз я убеждалась в справедливости этой поговорки! Кажется, что утром время идет очень медленно, ну просто тянется, как безразмерные капроновые носки. Успеваешь переделать кучу дел, смотришь на часы — а прошло-то всего-навсего пятнадцать минут! Зато после полудня время словно бы набирает обороты, как маховик огромного колеса, и какое-нибудь пустячное занятие отнимает весь вечер.

Сегодня я поднялась в семь утра, в несусветную для меня рань, и поэтому рассчитывала, что день будет удачным. Правила этикета гласят: незнакомому человеку можно звонить не раньше девяти утра и не позже девяти вечера. Не знаю, откуда я взяла эти цифры, просто они запечатлены у меня в голове как аксиома.

Нужно было чем-то занять два часа, и я принялась за домашние дела. Вытерла пыль с мебели, пропылесосила полы, перегладила кучу выстиранного белья, а девять часов всё не наступали. Тогда я решила убить время самым эффективным способом — с помощью Интернета. Начала с чтения анекдотов, потом открыла женский форум, переходила с одной животрепещущей темы на другую, везде оставила свои комментарии… Казалось, что прошло не больше получаса, но когда я взглянула на часы, то обомлела: было почти одиннадцать! Ну как такое возможно, а?!

Я бросилась искать телефон тети Светы, подруги Евы Ивановны и по совместительству ее лечащего врача. К счастью, Сергей написал и полное имя — Светлана Дмитриевна Колупаева.

Набрала номер мобильного, после первого же гудка ответил строгий женский голос:

— Слушаю.

— Светлана Дмитриевна?

— Слушаю, — тем же тоном отозвалась женщина.

— Здравствуйте! Вас беспокоит журналист Людмила Лютикова. Я расследую смерть вашей подруги Евы Ивановны Чижовой. Вы сможете ответить на несколько вопросов? Желательно, при личной встрече.

— Приезжайте в поликлинику, у меня прием до четырнадцати часов, но в полдень будет «окно» в двадцать минут, мы сможем поговорить. Устроит вас такой вариант?

— Конечно, устроит, спасибо!

— Беговая улица, дом тринадцать, — врач Колупаева назвала адрес и отключилась.

Я немедленно принялась собираться в дорогу. Однако я очень сомневалась, что у врача в приемные часы найдется «окно» хотя бы в три минуты. В поликлиниках безумная давка (спасибо реформе здравоохранения!), народ пытается пролезть и по талонам, и в порядке живой очереди, и «просто спросить». Особенно трудно попасть к узким специалистам типа окулиста или эндокринолога, ох, боюсь, толпа разъяренных пенсионерок растерзает меня при попытке проникнуть в кабинет!

Однако, к моему величайшему удивлению, перед дверью эндокринолога Колупаевой не было ни души. Я заподозрила, что Светлана Дмитриевна отменила прием, и, постучав, заглянула в кабинет. За столом сидела врач — дама лет пятидесяти, рядом медсестра примерно такого же возраста, а напротив них расположился пациент, довольно молодой мужчина.

— Подождите за дверью, — сказала медсестра.

Ровно в полдень мужчина вышел из кабинета, а я, еще раз постучав, зашла внутрь.

— Я журналистка Лютикова, мы договаривались о встрече.

Врач Колупаева сделала знак медсестре, и та удалилась. А я, сев на стул, который обычно занимают пациенты, оказалась в непосредственной близости от Светланы Дмитриевны и смогла как следует ее рассмотреть.

Первое впечатление меня не обмануло: врач действительно выглядела на пятьдесят, хотя по паспорту ей, скорей всего, было лет на десять больше. Холодные серые глаза, неброский маникюр, волосы шоколадного цвета, аккуратная стрижка-каре, которая всегда в моде. Не оставляло сомнений, что маникюр сделан в салоне, а парикмахера дама посещала совсем недавно.

Бросалось в глаза, что Светлана Дмитриевна себя любит, холит и лелеет, да и вообще она дама с претензией. Достаточно сказать, что на лацкан белого медицинского халата она прикрепила крупную дизайнерскую брошь. Многих врачей вы видели с серебряной брошью на халате?

Стройная и ухоженная, Светлана Дмитриевна являла собой полную противоположность Евы Ивановны, и я недоумевала: что же их связывало? Это в детстве мы дружим с кем попало, но если дружба завязывается в зрелые годы, то человека привлекают, как правило, его психологические «двойники». Не замечали, что у толстых одиноких теток все подруги — такие же толстые тетки с несложившейся личной жизнью? А худые дамы, удачно вышедшие замуж, общаются исключительно с такими же счастливицами? Когда находишься в компании себе подобных, жизнь кажется более гармоничной.

— Светлана Дмитриевна, спасибо, что согласились поговорить.

— Я так и знала, что пасынок сведет Еву в могилу, — с ходу заявила Колупаева. — А ведь я ее предупреждала! Пригрела змееныша на своей груди и получила нож в спину!

— А при чем тут Сергей? — удивилась я. — Следствие подозревает, что Еву Ивановну убила невестка Татьяна.

— Ну, не будь у нее сына, не было бы и невестки, правда?

Да уж, логика железная.

— Видите ли, Светлана Дмитриевна, боюсь, вину Татьяны тоже еще надо доказать. Я лично знаю ее давно и сомневаюсь, что она может убить человека. У меня есть другие версии, а поскольку вы были ближайшей подругой Евы Ивановны, то я очень надеюсь на вашу помощь.

— Весьма любопытно, какие же у вас версии.

— Ну, например, мне удалось узнать, что у Евы Ивановны был жених, она собиралась в свадебное путешествие в Японию и специально копила для этого деньги. После ее смерти деньги пропали.

Эндокринолог как-то странно оживилась, даже немного обрадовалась.

— Так вы предполагаете, что это сделал жених? Ради денег?

— Пока не могу этого утверждать. Мне хотелось бы поговорить с этим человеком, возможно, он располагает какой-то информацией. Но, к сожалению, ни его имени, ни номера телефона я не знаю. Я надеялась, что вы поможете.

Светлана Дмитриевна досадливо нахмурилась:

— Я чувствовала, что Ева что-то скрывает. Она говорила, что познакомилась с мужчиной, что они общаются, но про свадьбу и путешествие в Японию ни словом не обмолвилась. На Еву это совсем не похоже, она абсолютно не умела хранить секреты. Неужели у них зашло так далеко?

— Где Ева Ивановна с ним познакомилась?

— В двух шагах отсюда находится Боткинская больница, а рядом с ней — небольшой сквер, там в теплое время года собираются любители шахмат. Ева проходила мимо, лицо одного из шахматистов показалось ей знакомым, она подошла и заговорила, так они познакомились.

Ничего себе — «подошла и заговорила». Не каждая студентка решится первой заговорить с понравившимся парнем, комплексы мешают, а уж дама в возрасте… Ева Ивановна продолжала меня удивлять.

— Можете его описать?

Колупаева покачала головой.

— К сожалению, никогда его не видела. Ева говорила, что ему шестьдесят лет, он пенсионер и тоже вдовец.

— Имя, назовите имя.

— Вот с этим проблема… Если бы я знала, что оно понадобится, то обязательно запомнила бы. Его имя Ева называла лишь раз, и единственное, что я помню, — оно польское.

— Станислав?

— Нет, прямо совсем польское. Такое, что услышишь и сразу подумаешь: «Ого, польское имя!». Понимаете, о чём я?

— Лех? Кшиштоф? Казимир?

— Нет. Вы перечисляйте, я, может быть, вспомню.

Но на этом мои познания в польских мужских именах заканчивались. Зато меня осенила идея.

— Минуточку, — сказала я, достала мобильник, вышла в Интернет, набрала в поисковике запрос «польские мужские имена» и принялась читать вывалившийся список: — Адам, Амадей, Амброзий, Анджей, Багумил, Бартоломей, Бенедикт, Богуслав, Болек, Болеслав, Бонифаций, Бронислав, Вацлав, Венцислав, Веслав, Вит, Витольд, Владислав, Владек, Влодзимеж, Войцех, Войтек, Гавел, Доброгост…

Перечисление грозило растянуться надолго, к счастью, Светлана Дмитриевна меня прервала:

— Стоп. Гавел. Точно — Гавел.

— Хм, забавно, тут написано, что Гавел переводится как «петух». Ему, наверное, подошла бы в пару какая-нибудь Галина, что значит «курица».

— Ева и была той самой курицей, — бросила Колупаева. — Типичная домашняя наседка. Вот не могу понять — что в ней мужчины находили? Может, их привлекала ее серость, безропотность, безынициативность? Наверное, на ее невзрачном фоне они сами себе казались богами с Олимпа.

Она сказала это очень недобро, про подругу так не говорят, тем более про покойную. Была тут какая-то странность… Возможно, это бред, но у меня возникло подозрение, что Светлана Дмитриевна до сих пор относится к Еве Ивановне не как к подруге, а как к сопернице. Причем сопернице более удачливой.

Я решила проверить свою догадку:

— Она увела у вас мужчину?

Колупаева едва заметно передернула плечами под белым халатом:

— Вот еще — увела! Да такой мужчина и даром не нужен — вдовец с ребенком! И сам не жилец оказался, через год умер.

— Вы говорите о Чижове? — изумилась я. — Об отце Сергея?

Светлана Дмитриевна кивнула и спокойно сказала:

— Они познакомились здесь, в этом самом кабинете. Ева пришла на прием, а Вениамин зашел за мной, у нас были билеты в театр. Но в тот вечер спектакль смотрела не я, а Ева. А вскоре они поженились.

— И вы после этого лечили Еву Ивановну? Столько лет?! И даже дружили с ней?! Вы потрясающая женщина!

Дама польщенно заулыбалась.

— Во-первых, не забывайте, что я прежде всего врач, давала клятву Гиппократа, для меня здоровье пациентов всегда было выше личных отношений. А во-вторых, Вениамина тоже можно понять. Ева была на восемь лет меня младше, а вы знаете, как для мужчин это важно.

У меня мелькнула мысль, что причина заключалась не только в возрасте. Вдовец искал мать своему малолетнему сыну, а сухая и самовлюбленная врачиха для этой роли подходила с трудом.

— Когда Вениамин умер, я предупреждала Еву, что ей придется нелегко. Искренне советовала отказаться от ребенка, пока еще не успела к нему привязаться. О своем здоровье надо думать, а не чужого спиногрыза поднимать! Но она меня, к сожалению, не послушала.

У меня челюсть отвисла. Как это возможно — прожить с ребенком год и не привязаться к нему? Да тут котенок за две минуты заползает в самое сердце, что уж говорить про маленького человечка, с его радостями и печалями. Определенно, Сергею сказочно повезло, что его отец когда-то думал головой, а не другим местом.

— У вас-то как сложилась жизнь? — спросила я. — Вы замуж вышли?

Светлана Дмитриевна посмотрела на меня так, словно я сделала что-то ужасно неприличное — например, сняла подштанники в общественном месте.

— Извините, журналистское любопытство, — смутилась я.

Тем не менее собеседница с достоинством ответила:

— Замуж я не вышла. И детей у меня нет. И, знаете, я ни капельки не жалею. Насмотрелась я на Еву, она ни дня не жила спокойно, всегда как на вулкане. Уж если пасынок ей всю душу вытряс, я представляю, как тяжело приходится с родными детьми. Боже упаси меня от такого злосчастья!

Госпожа Колупаева вдруг пригорюнилась.

— Жаль только… — произнесла она и осеклась.

— Да?

— Время. Жаль, что время ушло. Вернуть бы мне мои тридцать лет! Как подумаю о своем возрасте… Ой, нет, об этом лучше не думать!

Зря она так. В любом возрасте есть своя прелесть. Пятьдесят один год, например, без остатка делится на семнадцать.

Глава 18

Рядом с Боткинской больницей действительно обнаружился небольшой сквер, и в нем действительно играли в шахматы. Группа шахматистов была немногочисленна, всего пять человек, и состояла из мужчин в возрасте хорошо за шестьдесят и даже за семьдесят лет.

Это был классический шахматный турнир: старички, разбившись по парам, сидели на скамейках и глубокомысленно смотрели на шахматную доску. Время от времени кто-то из пары передвигал фигуру, и тогда второй игрок на секунду оживлялся, по его лицу пробегала буря эмоций, а затем он снова впадал в мыслительное оцепенение. Одному шахматисту не хватило пары, и он играл сам с собой, переворачивая доску, то за «белых», то за «черных».

Я подошла к одинокому игроку.

— Здравствуйте! Подскажите, пожалуйста, как мне найти Гавела?

— Гавела? — Он оглядел своих товарищей. — Его пока нет, но он скоро будет.

— Вы точно знаете или предполагаете?

Старичок улыбнулся:

— Вероятность его прихода равна пятидесяти процентам: либо придет, либо нет. Вы можете присесть и подождать.

Я села на краешек скамейки.

— Партию в шахматы? — голосом искусителя поинтересовался пенсионер.

Я замахала руками:

— Ой, нет, я не умею играть!

— А я научу.

— Боюсь, игра с таким слабым соперником не доставит вам удовольствие, — мягко сказала я.

Но фанат не отставал:

— А вы знаете, что шахматы — это одна из древнейших игр на Земле? И что скоро их, возможно, включат в программу Олимпийских игр?

Сделав загадочное лицо, я наклонилась к старичку и прошептала:

— Молитесь всем богам, чтобы не включили.

— Почему это? — удивился шахматист.

— Потому что тогда шахматам настанет конец, американцы в корне поменяют правила игры.

— При чем тут американцы? Какое отношение они имеют к шахматам? У этой игры многовековая история, это вам не американский футбол, в конце концов!

— Можно подумать, американцев это остановит, — фыркнула я. — Захотят — и поменяют, у вас разрешения не спросят.

— Но зачем, зачем им менять правила?! — вскричал пенсионер.

— А затем, что нынешние шахматы — это не политкорректная игра: в ней всегда начинают «белые». Чернокожее население Америки будет возмущено, получается, что их опять притесняют. И, кстати, термин «черные» тоже придется заменить, ибо негры увидят в нем намек на свой цвет кожи. И еще: почему это фигуры по-разному ходят? Почему ферзь может свободно передвигаться по всей доске, а пешки — только на одну клетку? Конституция США гарантирует всем равные возможности! Так что ферзей там всяких и «коней» придется упразднить, останутся только пешки.

— Вы бредите? — ахнул пенсионер.

— Нет, это мир сошел с ума. И главные сумасшедшие работают в Международном Олимпийском Комитете. Олимпиада — это мыльный пузырь, который, я надеюсь, когда-нибудь лопнет. И вообще, — доверительно сообщила я, — я считаю, что профессиональный спорт в том виде, в каком он существует сейчас, необходимо запретить.

Услышав такое, старичок нахохлился, отвернулся от меня и углубился в шахматную партию. А ведь я совсем не хотела его обидеть, я просто высказала свою принципиальную позицию по этому вопросу.

Да, я не люблю спорт. Более того, считаю, что он вреден. Вот утренняя зарядка — полезна, а профессиональный спорт — вреден. Олимпиада чудовищна, поскольку в ней совсем ничего не осталось от первоначальной идеи объединения наций. Наоборот, она только разъединяет страны, поскольку во главу угла поставлены политика и деньги. Очень много политики и очень много денег. Как следствие, открытое подсуживание спортсменам из своей страны и почти уже открытое употребление допинга.

Последнее десятилетие Китай стал лидирующей спортивной державой, на Олимпиадах он завоевывает больше всех призовых медалей. А вы знаете, как побеждают китайские спортсменки? К соревнованиям они все поголовно беременеют, девушек оплодотворяют методом ЭКО. Дело в том, что на ранних сроках беременности женский организм потрясающе вынослив, все спортивные показатели резко улучшаются. По сути, это такой своеобразный природный допинг, что немаловажно, не запрещенный Олимпийскими правилами.

Только представьте: китайская команда по синхронному плаванию, восемь девушек, у каждой в животе — ребенок, который после окончания Олимпиады будет безжалостно убит, потому что его гормоны больше не нужны для победы. Трудно придумать что-либо более бесчеловечное. И в этом весь спорт.

Вообще, на мой свежий взгляд, в Олимпийской программе слишком много ненужных видов спорта. Взять, к примеру, бег на короткие дистанции. Когда результат трех призовых мест отличается долями секунды, а чтобы определить победителя, необходимо смотреть замедленную съемку, — это означает, что данный вид спорта зашел в тупик! Его надо либо вообще убирать из программы Олимпиады, либо как-то модернизировать. Предлагаю: пусть спортсмены бегут и жонглируют бутылками из-под шампанского. Побеждает тот, что прибежит первым и не разобьет ни одну бутылку. Шампанское, кстати, на финише можно будет открыть и выпить.

То же самое касается плавания на короткие дистанции. Вообще все короткие дистанции исчерпали предел человеческих возможностей. Сколько сейчас составляет мировой рекорд в беге на сто метров? Чуть меньше десяти секунд. Борьба идет за доли секунды: 9,89 — 9,74 — 9,68… Это же чистой воды бред! Ничего принципиально нового здесь уже произойти не может, ну, никогда человек не переместится на сто метров за две секунды, разве что овладеет телепортацией! А вы видели фигуры бегунов? Они же не имеют ничего общего с нормальным человеком! Такое ощущение, что соревнуются какие-то мутанты, помесь человека и кузнечика — худющие и с непропорционально длинными ногами.

Кому нужен спорт мутантов? Что олимпийские рекорды дают человечеству? Как они влияют на жизнь обычного гражданина, в частности, мою? А никак. Я, пробежав двадцать метров за уходящим автобусом, буду еще две остановки сидеть с шумом в ушах, судорожно задыхаться и приходить в себя. Вот чем правительство должно заниматься — здоровьем нации, а не разбазаривать деньги на участие в очередной очковтирательской Олимпиаде. Надо строить стадионы, дворовые спортивные площадки, открывать бесплатные секции — и не только для детей, но и для взрослых.

И, кстати, насчет шахмат. Против них я ничего не имею. Но только зря поклонники этого вида спорта надеются, что шахматы когда-нибудь войдут в Олимпийскую программу. Я, Люся Лютикова, авторитетно заявляю: этого не случится никогда, и на то есть веские основания.

Во-первых, в шахматах невозможен допинг, следовательно, побеждает всегда действительно самый сильный игрок. Во-вторых, шахматы — это прозрачный вид спорта: победил тот, кто поставил сопернику «мат». Значит, судьи не смогут субъективно, по своему вкусу, раздавать призовые места, как это происходит, например, в фигурном катании. Но мы-то знаем, что большой спорт — это большая политика, а что это за политика, если нельзя влиять на результат?

И, в-третьих, шахматы, к сожалению, не зрелищный вид спорта. Вот бокс — зрелищный, народ любит смотреть, как два бугая колошматят друг друга, как в стороны разлетаются капли пота, крови и выбитые зубы. Публика просто визжит от восторга, поэтому недавно в программу Олимпиады ввели еще и женский бокс! По мнению Международного Олимпийского Комитета, дерущиеся бабы — это круто, а тихие, интеллигентные люди, спокойно сидящие за столом, — скука смертная. Фигуры какие-то по клеточкам передвигают, «слон», «ладья»… — детский сад, ну кто станет на это смотреть? Никто. И, значит, не будет высокого телевизионного рейтинга, рекламу не продашь. А мы-то знаем, что Олимпиада — это, прежде всего, коммерческий проект, а с точки зрения бизнеса шахматы убыточны, поэтому пусть в них играют пенсионеры в парках…

От раздумий на тему спорта меня оторвал сосед по лавочке:

— Вы спрашивали? Вон Гавел идет, — он кивнул в сторону невысокого коренастого мужчины, который приближался к нам быстрым шагом.

Я поднялась и пошла ему навстречу. Вопросы, которые я собиралась задать жениху Евы Ивановны, были личного характера, и мне хотелось поговорить без свидетелей.

— Здравствуйте! — улыбнулась я. — Вас зовут Гавел?

— Да, — улыбнулся в ответ мужчина. — А ваше имя?

— Людмила.

— Очень приятно, — сказал Гавел, и это была не просто формальная вежливость, мужчина прямо-таки весь светился радостью.

Ростом он был чуть ниже меня, значит, около ста шестидесяти сантиметров. Голубые глаза, светлые волосы (хоть редковатые, но без проплешин), одет в двубортный темно-серый костюм, очевидно, еще советского пошива. Врач Колупаева сказала, что Гавелу шестьдесят лет, но я бы дала меньше.

— Видите ли, Гавел, — начала я, — извините, не знаю вашего отчества…

— Отчество у меня сложное, так что зовите просто по имени, я уже привык.

Да, сейчас многие пожилые люди вдруг принялись молодиться, позабыли свои отчества и откликаются только на имена. Можно подумать, что от этого мгновенно исчезнет лысина или подтянется обвисший живот! Но обращаться по имени к Гавелу казалось естественным. Он вообще походил на внезапно состарившегося ребенка. И дело было вовсе не в его маленьком росте. Глаза! Его глаза светились любопытством и жаждой жизни.

Я поняла, что в Гавеле привлекло Еву Ивановну, почему она, как в омут с головой, окунулась в позднюю любовь. Радость так редко встречается на лицах россиян, особенно пожилых! Пенсионеры в нашей стране в большинстве своем озлоблены, и их можно понять. Социалистическое государство выпотрошило их по полной программе, а когда сил и здоровья не осталось, выкинуло на помойку с нищенской пенсией. Им обещали, что в 2000 году они будут жить при коммунизме, но когда наступил двадцать первый век, оказалось, что на дворе — самый что ни на есть дикий капитализм. Вдруг выяснилось, что бесплатного образования для внуков нет, бесплатного жилья для детей тоже не будет, и бесплатная медицина для самих пенсионеров в обозримом будущем не предвидится. Так откуда взяться улыбкам на лицах?

А Гавел искрился совершенно беспричинной радостью. Или причина для веселья у пенсионера все-таки была?

— Гавел, я хочу поговорить с вами о Еве Ивановне.

— Вы ее дочка? — бодро поинтересовался Гавел. — Знаете, вы похожи!

Я немного оторопела.

— Вообще-то у Евы Ивановны сын.

Собеседник ничуть не смутился.

— Да? Я не знал. А вы… дайте-ка догадаюсь… вы — жена сына, так? Невестка? Сразу видно, что сын выбирал себе жену, похожую на маму.

Довольно сомнительный комплимент, учитывая, что Ева Ивановна не входила в сотню самых красивых женщин мира. Но я не стала с ним спорить, невестка так невестка. Возможно, с родственницей своей несостоявшейся супруги Гавел будет откровеннее.

— А куда же сама Ева Ивановна пропала? — так же весело поинтересовался пенсионер. — Давно я ее не видел, уже недели две.

До меня с ужасом дошло: он не знает о смерти любимой женщины! Никто ему не сообщил! И эта тяжелая миссия возлагается на мои плечи.

Чтобы оттянуть неприятный момент, я сменила тему:

— А вы хорошо говорите по-русски, совсем без акцента.

— В каком смысле?

— Для поляка хорошо говорите.

Гавел заразительно рассмеялся:

— Ну что вы, я к Польше не имею никакого отношения. Мой отец родом из Чехословакии, но родился я в Москве и по паспорту русский.

— А разве Гавел — это не польское имя?

— И польское, и чешское.

В этот момент я заметила, что одинокий шахматист на лавочке, устав ждать, когда Гавел закончит разговор, подает ему знаки. Гавел тоже это увидел и сказал:

— Людмила, если не возражаете, я должен идти. Приятно было познакомиться. И передавайте привет Еве Ивановне!

— Ева Ивановна болеет! — выпалила я.

— Надо же, — искренне огорчился Гавел, — что-то серьезное?

— Да, очень серьезное. Дела плохи, она находится между жизнью и смертью.

— Ай-ай-ай, — покачал головой мужчина. — Ну, тогда передавайте Еве Ивановне мои пожелания скорейшего выздоровления!

И, тепло улыбнувшись на прощание, Гавел направился в свой шахматный клуб.

А я осталась стоять в полнейшем недоумении.

Глава 19

И это всё???

Гавел только что узнал, что его невеста находится при смерти, и даже не поинтересовался, в какой больнице Ева Ивановна борется за жизнь.

Не помчался туда, чтобы сидеть около кровати, держать любимую за руку и молиться о ее выздоровлении.

Не сжал в бессилии кулаки, не поднял руки к небу, посылая богам проклятия за жестокую судьбу.

Не зарыдал, не грохнулся в обморок и не впал в депрессию.

Не напился с горя, не вышел полуодетый на улицу и не замерз насмерть в сугробе.

Он не сделал ничего, что в такой ситуации сделал бы любящий мужчина.

Он просто мило улыбнулся (да-да, улыбнулся!) и отделался дежурной фразой: «Передавайте мои пожелания скорейшего выздоровления»!

Вот так просто взял и вычеркнул Еву Ивановну из своей жизни! Как будто ничего не было: ни признаний в любви, ни договоренности о свадьбе, ни планов поехать в Японию… Ты скажи, скажи мне, вишня, почему любовь не вышла?

Мне было ужасно обидно за Еву Ивановну! Даже в какой-то степени хорошо, что она не дожила до этой минуты. Не получила удар в спину. Не узнала, что человек, ради которого она впервые в жизни отказала в помощи своему сыну, ее предал.

Меня всю трясло. А Гавел тем временем поздоровался с товарищами по шахматному клубу и присоединился к одинокому игроку. Они расставили фигуры и начали партию.

Я решительным шагом направилась к лавочке.

— Вот, значит, как? Прошла любовь, завяли помидоры? Поматросил и бросил, получается?

Гавел поднял голову от доски, удивился и немного испугался:

— Людмила, вы о чем?

— Я о Еве Ивановне, вашей невесте. Еще две недели назад вы собирались на ней жениться, а теперь даже не полюбопытствовали, чем она болеет?

— Что вы несете? Я никогда не собирался жениться на Еве Ивановне. Я порядочный человек и не потерплю, чтобы со мной… чтобы обвиняли меня… я не давал повода, в конце концов!

От волнения у Гавела появился акцент, причем польский.

Наш эмоциональный диалог привлек внимание шахматистов. Все игроки оторвались от своих партий и жадно впитывали каждое слово.

Самый древний старичок, приложив ладонь к уху, громко поинтересовался:

— Что она говорит? Я ничего не слышу.

Сосед прокричал ему в самое ухо:

— Она говорит, что Гавел не хочет жениться!

— На ней?

— Нет, на другой!

— А с этой-то у него что? Тоже шуры-муры?

— Пока не ясно.

Гавел взял меня за локоть и отвел в сторону. Мужчина явно чувствовал себя не в своей тарелке, глаза у него бегали.

— Людмила, я искренне не понимаю, в чем вы меня обвиняете. Ситуация бредовая. Мы с вашей свекровью просто друзья, понимаете? Если не верите, сами у нее спросите!

— Но вы встречались, — настаивала я.

— Да, встречались здесь, в парке, прогуливались и беседовали. По-дружески беседовали, понимаете? Мы только разговаривали, и ничего больше!

— И о чем же, интересно, вы разговаривали? — недоверчиво спросила я.

— О ССУ-25.

— Это еще что такое? — я даже толком не понимала, как это пишется.

— Мое изобретение, Ева Ивановна проявила к нему большой интерес. Я, знаете ли, с детства увлекаюсь техникой и на досуге люблю поразмышлять о разных технических приспособлениях. У меня даже есть два патента на изобретения! — с гордостью добавил Гавел.

Да что он мне голову морочит? Стала бы Ева Ивановна о каких-то железяках беседовать!

— ССУ-25 расшифровывается как «самоподнимающееся сиденье для унитаза — двадцать пять». Если честно, у меня это был не двадцать пятый вариант, а четырнадцатый, но так лучше звучит, вы не находите?

— Вы разговаривали с Евой Ивановной о туалетном стульчаке? — поразилась я.

Он что, держит меня за идиотку?

— Не удивляйтесь, проблема на самом деле очень серьезная, она возникает практически в каждой семье, дело может дойти до развода. А я знаю, как ее решить и восстановить мир в семье.

— Какая проблема? — не поняла я.

— Капли. Мужчины часто ленятся поднимать стульчак, к тому же имеют обыкновение промахиваться мимо унитаза, на ободке сиденья остаются капли. Потом в туалет заходит женщина, садится — и тут же кричит, потому что ей мокро и грязно. Но даже если женщина не заходит и не кричит, то всё равно стульчак остается грязным, а это не гигиенично, и с микробами надо бороться.

Глаза у Гавела загорелись фанатичным огнем. Вытащив из внутреннего кармана пиджака потрепанную записную книжку, с которой он, вероятно, никогда не расставался, пенсионер принялся объяснять:

— Я задался вопросом: как убрать капли, попавшие на стульчак? Возникла идея: сделать сиденье из пластика со множеством мелких, диаметром около миллиметра, отверстий по всему периметру. Вот таким образом, видите рисунок? Жидкость должна стекать в отверстия, и сиденье будет оставаться сухим.

— Но не чистым, — заметила я. Несмотря на нелепость темы, во мне пробудилось любопытство. — Вы, очевидно, никогда не мыли изнутри сиденье унитаза?

— Не мыл, — признался Гавел.

— А вот если бы мыли, то знали бы, что отмыть стульчак изнутри еще сложнее, чем снаружи. А ведь капли будут засыхать внутри стульчака. И, кстати, прилично там пованивать.

— Ну, это как раз не проблема, запах можно ликвидировать с помощью автоматического распрыскивателя освежителя воздуха.

— Это дорогое удовольствие — сказала я. — Он работает даже тогда, когда хозяева на работе, поэтому быстро заканчивается. Вот если бы сделать так, чтобы освежитель распрыскивался при каждом открытии двери. Человек входит — а тут специально для него свеженький запах цветов!

— Легко! — обрадовался изобретатель. — Мускульная сила при открытии двери передается пружине, та воздействует на распрыскиватель… Но проблема в другом: я провел эксперимент. Несколько дней я изучал, как ведет себя жидкость, попавшая на гладкий пластик с небольшими отверстиями, и пришел к выводу, что мелкие капли группируются в более крупные капли и на наклонной поверхности стекают вниз, а не проваливаются в отверстия. Поэтому я в принципе отказался от идеи дырчатого стульчака.

Вот это правильный подход, подумала я. Только так и надо. Многие науки продвинулись вперед, исключительно благодаря усидчивости и терпению исследователей. Где была бы астрономия, если бы отдельные чудаки ночами напролет не пялились в небо, пока их соседи дрыхли без задних ног?

А Гавел между тем продолжал:

— Тогда я решил изготовить стульчак из сетчатого материала и подключить к вакуумному насосу. Смыл — включился насос и всосал все капли в накопительную емкость, из которой потом моча сливается в унитаз.

Я замотала головой.

— Насос от чего работает? От электрической сети? А у кого в туалете есть розетка? У вас лично дома есть? И многие ли люди согласятся не только купить новый сетчатый стульчак, но и вдобавок к нему сделать в туалете ремонт, поставить розетку? Нет, конструкция должна быть автономной.

Изобретатель просиял, словно я не раскритиковала его, а наоборот — похвалила.

— Еще я придумал, что стульчак следует нагреть до определенной температуры, чтобы все капли испарились. То есть механизм такой: смыл — стульчак включился, нагрелся, а затем через некоторое время отключился.

— Та же проблема — отсутствие розетки. А вы учли конденсат, стекающий с бачка унитаза? Может хорошо «пощипать» пятую точку электрическим током. И, если честно, стульчак по-прежнему негигиеничный: пятна высохли, а разводы от них и микробы остались.

— Людмила, какое удовольствие с вами общаться! — воскликнул Гавел. — Я шел тем же логическим путем, поэтому в конечном итоге отмел и насос, и нагревание и остановился на гидродворниках. Небольшие такие дворники, типа автомобильных, только поролоновые и работающие на гидроэнергии от смывания. Пока льется вода, дворники подтирают все капли, попавшие на стульчак. Я даже сконструировал образец дворников и успешно опробовал их на своем унитазе. Но! — Гавел торжественно поднял указательный палец. — После серии испытаний на унитазах своих друзей и соседей я убедился, что дворники не универсальны, они работают не везде.

Я так и представила себе картину: звонок в дверь, на пороге стоит Гавел, в халате и тапочках, и интеллигентным голосом спрашивает: «Дорогой сосед, можно воспользоваться вашим туалетом?». А потом ковыряется отверткой в унитазе, прикрепляет к нему какие-то поролоновые штуки и долго спускает воду.

— Дело в том, — объяснял изобретатель, — что внутренняя форма унитазов различна. Также различается сила напора воды. Но самое главное, что разные производители используют разные механизмы слива. Есть унитазы типа советских, где продукты жизнедеятельности сначала падают на поддон, а потом вода мощной струей из середины сливает всё в отверстие. А есть унитазы американского типа, где вода из слива равномерно распределяется под ободком, делает как бы полный круг и своим давлением проталкивает продукты жизнедеятельности в S-образный тоннель. Получается, что гидродворники необходимо отдельно настраивать под каждый унитаз, а кто будет этим заниматься? Я реально смотрю на вещи.

По моему мнению, реальностью тут и не пахло. Однако из меня, как на грех, продолжали фонтанировать идеи.

— А если подойти с другой стороны? Сейчас вы идете по пути: как убрать со стульчака упавшие капли. Но пусть задача будет другой: не допустить, чтобы капли на него попали в принципе. Это достижимо, если стульчак будет поднят.

— Правильно! — воскликнул Гавел. — Я тоже об этом думал! И придумал конструкцию, аналогичную корзинам для мусора с педалью. Вы наверняка видели такую: надо нажать на педаль, и крышка поднимется. На полу около унитаза находится педаль, от нее подведен телескопический проводок к сиденью. Мужчина подходит, нажимает на педаль, стульчак поднимается, он делает свое дело, потом убирает ногу с педали, и стульчак опускается. Но тут есть проблема: необходимо постоянно давить на педаль. Плюс надо менять сиденье, сейчас стульчак сделан из довольно тяжелого пластика, а его необходимо заменить на более легкий материал.

Я кивнула и добавила:

— Я вижу здесь еще более серьезный недостаток: мужчина может элементарно забыть нажать на педаль или вспомнить о ней, когда сиденье уже испачкано. Надо сделать так, чтобы стульчак, когда на нем не сидят, всегда принудительно поднимался. Возможно ли это выполнить технически?

— Да! — вскричал пенсионер. — Это и есть мое изобретение — ССУ-25! Когда человек покидает сиденье, стульчак плавно поднимается в вертикальное положение под воздействием возвратной гидролифта. Гидролифт крепится сбоку и не мешает сидеть. Когда нужно сесть, стульчак опускается и удерживается в горизонтальном положении весом сидящего человека. А опустить его не сложно даже ребенку.

— Что такое гидролифт? — спросила я.

— У вас на кухне есть шкафчики, которые открываются наверх? У них еще дверка с горизонтальной петлей.

Я кивнула.

— Так вот, там как раз используется гидролифт — подъемный механизм типа небольшого поршня.

Что-то в изобретении Гавела меня настораживало, но я пока не могла уловить, что именно. А мужчина светился, как новенький юбилейный рубль:

— Людмила, деточка, я прямо нашел в вас родственную душу! У вас классическое техническое мышление, вы что заканчивали — мехмат университета или Бауманку?

Пенсионер ошибся, никакой я не технарь. Просто я страдаю маниловщиной, обожаю размышлять о всякой ерунде. Эх, если бы столько же времени и усилий я тратила на коммерчески выгодные идеи, уже давно бы озолотилась!

— Вообще-то я филолог, — сказала я.

— Правда? Никогда бы не поверил! Вот Ева Ивановна — библиотечный работник, типичный гуманитарий, и это видно сразу. Ей бы никогда не пришло в голову столько идей.

Я удивилась:

— Вы же говорили, что постоянно обсуждаете с ней ССУ-25. Что же тогда Еву Ивановну интересует?

— Она хочет стать моим инвестором, — ответил Гавел.

— Кем?

— Инвестором, инвестировать деньги в мое изобретение.

По-моему, Ева Ивановна была последним человеком на Земле, который мог бы стать чьим-либо инвестором.

— И много денег? — спросила я.

— Полмиллиона рублей, — легко ответил Гавел. — Конечно, это скромные средства, но их должно хватить на пробную партию образцов.

Какие полмиллиона? Уж не те ли, что сняли со сберкнижки за день до смерти пенсионерки?

— Ева Ивановна уже отдала вам эту сумму? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.

— Пока нет, но ее намерения серьезны, уверяю вас.

— То есть она подписала какие-то бумаги?

— Ну что вы, — улыбнулся Гавел, — никаких бумаг, просто обещала на словах. Но не думаю, что Ева Ивановна меня обманет.

— Можете пересказать ваш разговор? Дословно?

— Конечно, у меня отличная память…

В тот вечер Ева Ивановна не шла по аллее, а почти бежала. Хотя дождь на улице давно закончился, лицо у нее было мокрым. Увидев Гавела, она бросилась к нему и выпалила, задыхаясь:

— У меня есть пятьсот тысяч! Я скопила! Почти полмиллиона рублей!

Изобретатель ни о чем, кроме ССУ-25, думать не мог, поэтому в голове возникла только одна мысль: эта милая дама хочет вложить деньги в его изобретение.

— О, спасибо, моя дорогая! — обрадовался Гавел. — Я вас обожаю! Это самый счастливый день в моей жизни!

— В Японию, — твердила Ева Ивановна, — мы поедем в Японию!

— Зачем в Японию? — не понял Гавел.

— Это страна, где сбываются мечты! — выдохнула Ева Ивановна.

— Нет-нет, — решительно заявил изобретатель, — Япония нам не нужна, там всё очень дорого.

— Какое это имеет значение? Я же говорю — у меня есть почти полмиллиона!

— Полмиллиона едва хватит на пробную партию, — отмахнулся Гавел, — на Саратовском опытном заводе. Сначала необходимо срочно зарегистрировать изобретение, но это стоит копейки, у меня жена работает в патентном бюро, она поможет.

Ева Ивановна изменилась в лице.

— Жена?!

— Ну да, жена, Вера. Милейшая женщина, я вас обязательно познакомлю. Она тоже очень переживает за мое изобретение, но у нее, к сожалению, нет денег, чтобы вложить их в производство.

— Вы говорили, — дрожащими губами прошептала Ева Ивановна, — что ваша жена умерла, помните? Когда узнали, что я вдова, что мой муж скончался в тридцать лет, сказали, что ваша жена тоже умерла молодой.

— Я сказал «моя первая жена», — уточнил Гавел. — Моя первая жена, Галина, действительно умерла молодой. Она была спортсменкой и разбилась в горах. А на Вере, моей второй супруге, я женат уже почти двадцать лет.

В глазах у Евы Ивановны стояли слезы. Гавел тоже проникся важностью момента, он и сам был готов расплакаться от избытка чувств. Изобретатель постоянно повторял:

— Какой день! Какой сегодня чудесный день! Я целиком и полностью счастлив!..

Я вздохнула: все-таки мужчины и женщины с разных планет. Произошло чудовищное недоразумение. Неужели Гавел не догадывался, что Еву Ивановну интересует вовсе не его дурацкое изобретение, а он сам? А Ева Ивановна тоже хороша, жила в каком-то иллюзорном мире. Гавел сказал: «Моя первая жена умерла», а влюбленная пенсионерка решила, что это намек: она станет его второй женой! Да что там намек, это открытое предложение руки и сердца!

— А дальше что было? — спросила я.

— Да ничего, — пожал плечами Гавел, — Ева Ивановна ушла, у нее возникло какое-то срочное дело.

Да уж, представляю себе это дело: броситься на кровать и рыдать в подушку.

— Когда состоялся ваш разговор?

— В прошлый четверг.

В тот четверг Еве Ивановне вообще не везло. Сначала она крупно поругалась с сыном, потом кинулась к любимому человеку, но оказалось, что их взаимные чувства — лишь игра ее воображения. В пятницу пенсионерка сняла все деньги со сберкнижки, а в субботу ее убили.

Гавел стоял, доброжелательно улыбался и искренне не понимал, что происходит. Неожиданно его безмятежный вид вызвал у меня раздражение. Я почувствовала себя униженной и оскорбленной, как будто это мои надежды выйти замуж в одно мгновение пошли прахом.

— Знаете, Гавел, вы взрослый человек, можно сказать пожилой, а ведете себя, как мальчишка.

Он удивленно поднял брови.

— Неужели вы не понимаете, — продолжала отчитывать я, — что поступили с Евой Ивановной непорядочно?

— Я? — изумился Гавел. — Непорядочно?

— Да, именно вы. Вы были с ней слишком приветливы, просто очаровали своей доброжелательностью. Вы были слишком хорошим, понимаете?

— Но я со всеми так себя веду!

— Я вижу, но Ева Ивановна думала, что ваша нежность предназначается только ей одной. Вы дали ей необоснованную надежду и разбили ее сердце.

— Какую надежду?

— Что любите ее и женитесь на ней. У Евы Ивановны слишком влюбчивая и романтичная натура.

Пенсионер растерялся.

— Но я никогда… ни словом… у меня и в мыслях не было… Мы же только обсуждали мое изобретение, Ева Ивановна интересовалась только им!

Я хмыкнула:

— Вы всерьез полагаете, что женщину может интересовать модернизация туалетного стульчака?

— Но вы же заинтересовались, — возразил Гавел. — Вы ведь замуж за меня не собираетесь?

— Не собираюсь, — улыбнулась я.

— Вот видите!

Я укоризненно молчала, Гавел явно чувствовал себя неловко под моим суровым взглядом.

— Я ничего не обещал, — упрямо повторил он. — Спросите Еву Ивановну, пусть она подтвердит!

— К сожалению, Ева Ивановна уже ничего не сможет подтвердить. Она умерла.

Гавел отшатнулся.

— Из-за меня?

Я уловила в его голосе не только ужас, но и некоторое самодовольство. Совсем слабо, однако присутствовала горделивая мыслишка: из-за любви к нему женщина покончила с собой!

— Нет, не из-за вас. Еву Ивановну убили.

— Господи боже! Какое горе, какое горе!

Пенсионер так сокрушался, что я опасалась, как бы его не хватил удар. Гавел хоть и выглядел бодрячком, однако возраст здоровья никому не прибавляет.

— У вас есть предположения, кто это мог сделать? — безо всякой надежды спросила я.

Мужчина развел руками:

— Откуда? Мы же только разговаривали…

— Да-да, — подхватила я, — разговаривали о ССУ-25.

— Боюсь, мое изобретение уже никогда не запустят в производство, — прошептал Гавел.

Не вижу никакой трагедии. И вообще, я поняла, что меня настораживало: проблему мокрого стульчака следует решать совсем на другом уровне. Человеческий фактор — вот что главное! Если все начнут мочиться мимо унитаза, настанет разруха. И никакими гидролифтами здесь не поможешь.

Глава 20

Не успела я дойти до конца аллеи, как раздался звонок мобильника. Я узнала голос врача Колупаевой.

— Людмила, хорошо, что у меня в телефоне сохранился ваш номер. Я тут вспомнила кое-что, возможно, пригодится для вашего расследования.

— Я вся внимание, — обрадовалась я.

— Около месяца назад Ева рассказала мне, что объявился ее брат Рудольф.

— Тот самый, который пропал без вести?

— Да. Какое-то время он бомжевал, а недавно ему удалось устроиться на работу в приют для бездомных собак в Некрасовке.

— Кем?

— Ну, кем он может устроиться? — высокомерно отозвалась Светлана Дмитриевна. — Охранником и одновременно уборщиком. Чистит клетки и кормит зверей.

— Думаете, Рудольф может быть причастен к убийству сестры?

— Не знаю, — задумчиво произнесла эндокринолог. — С одной стороны, они всегда хорошо ладили, с другой — Ева говорила, что брат просил у нее денег, а она ему отказала. Возможно, отказ его разозлил, так что…

— Понятно, спасибо за информацию. Если вспомните что-нибудь еще, звоните.

— Непременно, — сказала дама и повесила трубку.

Через две минуты снова раздался звонок.

— Еще что-то вспомнили, Светлана Дмитриевна?

Но звонила моя свекровь Ариадна Васильевна.

— Людмила, — загробным голосом приказала свекровь, — срочно приезжай и привози деньги.

Я оторопела:

— Сколько?

— Триста тысяч рублей. У тебя есть?

Это что-то новенькое. Еще вчера пенсионерка щепетильно отказывалась от моих двухсот рублей, а теперь ей бешеные тысячи понадобились.

— Зачем вам столько денег? И к чему такая спешка?

— Деньги нужны не мне, а Руслану, он попал в беду.

— Что с ним? — испугалась я.

— Это не телефонный разговор, — отчеканила Ариадна Васильевна. — Срочно приезжай. С деньгами!

Я прикинула: на зарплатной карточке осталось тысяч пять, не больше. Но у меня есть банковский вклад, как раз на триста тысяч. Я недавно взялась за ум, перестала транжирить и решила откладывать на старость. Правда, деньги положены под проценты на год, а истекает этот срок еще совсем не скоро.

Чтобы закрыть вклад, нужен, во-первых, паспорт, а во-вторых, банковский договор. У меня с собой не было ни того, ни другого. Если ехать домой, потом в банк, стоять там в очереди — потеряю много времени. Я решила сразу рвануть к Ариадне Васильевне. Тем более что от «Беговой» до дома Руслана на такси было рукой подать. А еще опыт общения со свекровью подсказывал мне, что пенсионерка, по своему обыкновению, преувеличивает. Вовсе Руслан не в беде, максимум, что у него может быть, — это мелкие неприятности, а деньги, если и нужны, то не в таком огромном количестве и не так срочно.

Однако когда я увидела Ариадну Васильевну, то сразу поняла, что дело серьезно. На свекрови лица не было.

— Людмила, давай деньги, — требовательно протянула она руку, — скоро за ними приедут.

— Кто приедет?

На секунду свекровь задумалась.

— Ну, не знаю кто, посредник, наверное.

— Посредник — в чем?

Опять заминка.

— В этом деле, — выдавила из себя Ариадна Васильевна.

— Вы его знаете? Как фамилия?

Пенсионерка покачала головой.

— То есть вы собираетесь отдать триста тысяч абсолютно незнакомому человеку?

Я уже молчу о том, что эти деньги — мои, абсолютно чужого человека, как неоднократно заявляла гражданская свекровь.

— Людмила, — взорвалась Ариадна Васильевна, — хватит задавать вопросы, давай сюда деньги!

— Не дам, пока не расскажете, в чем дело.

— Как тебе не стыдно! — зашипела свекровь. — Руслан в беде, дорога каждая минута, а тебе именно сейчас приспичило поболтать!

Но я уперлась рогом:

— Всё равно ваш посредник еще не приехал, так что рассказывайте, Ариадна Васильевна, рассказывайте…

Пенсионерка зло зыркнула на меня и сдалась.

— Сегодня Руслан позвонил и сказал, что срочно уезжает в командировку во Владимирскую область. Я, конечно, выказала ему свое недовольство: почему так внезапно, почему не предупредил заранее, я бы собрала вещи в дорогу, да и вообще — как он может бросить меня одну — больную и с пустым холодильником?

«Да я же только вчера забила холодильник под завязку!» — чуть было не воскликнула я, но сдержалась: только выяснений отношений со свекровью сейчас и не хватало.

— Руслан заверил, что все необходимые вещи у него с собой, он едет на машине и вернется завтра вечером, — продолжала Ариадна Васильевна. — Ну, я успокоилась и пошла смотреть телевизор. А часа через три он снова позвонил и сказал: «Мама, я в большой беде, сбил на трассе ребенка насмерть, мне нужны деньги, чтобы закрыли уголовное дело. Деньги нужны срочно, в течение часа, триста тысяч рублей». Я ответила, что постараюсь найти деньги и ему перезвоню. А Руслан сказал, что звонить не надо, у него отобрали все вещи, в том числе мобильник, что он сам перезвонит. Велел, чтобы я не отключала телефон и ждала звонка. Кстати, звонил он с незнакомого номера.

У меня сжалось сердце: капитан сбил ребенка! Насмерть! Господи, горе-то какое! И тут же, непонятно откуда, возникла твердая уверенность: не мог Руслан этого сделать! То есть сбить, конечно, мог, все мы под Богом ходим, как говорится, от тюрьмы и от сумы не зарекайся. Но он не стал бы давать взятку, чтобы отмазаться от наказания. Совсем не похоже на человека, которого я люблю!

— Я не верю, — замотала я головой. — Это мошенничество. Знаете, я слышала о таком по телевизору: звонят с чужого номера, говорят, что родственник в беде и что срочно нужны деньги. Тоже надо передать незнакомому человеку крупную сумму. А потом оказывается, что с родственником всё в порядке, это звонили мошенники.

— Да я же с Русланом разговаривала, а не с каким-то мошенником! Он сам мне позвонил!

— Не может этого быть, — упрямо твердила я.

— Людмила, ты оглохла, что ли? — возопила Ариадна Васильевна. — Я тебе говорю, что это был голос Руслана! Я — мать! Неужели я не узнаю голос родного сына?!

— Вы обознались от волнения, это бывает.

— Я не обозналась! — рявкнула свекровь. — Еще в роддоме я узнавала его плач среди других двадцати младенцев. Вот когда у тебя будут дети, Людмила, ты поймешь, что невозможно перепутать голос своего ребенка!

— Ну, хорошо, пусть так, — примирительно сказала я. — Но даже если бы и правда Руслан сбил ребенка насмерть, не стал бы он вам звонить, понимаете?

— Это почему же? — взъярилась свекровь. — Ближе и роднее матери у него никого нет.

— Верно, но чем вы можете ему помочь? Денег у вас не много, вы пенсионерка. Логично было бы, если бы он позвонил человеку с деньгами и связями.

— Тебе, что ли?

— Нет, не мне, а своему коллеге-полицейскому, который по служебным каналам уладил бы проблему.

Ариадна Васильевна несколько секунд обдумывала мои слова, потом сказала:

— Ты просто ревнуешь, что в трудную минуту Руслан обратился за помощью к матери, а не к тебе. Ладно, хватит впустую чесать языком, выкладывай триста тысяч!

Хм, а денег-то при мне нет. Я открыла рот, чтобы обрадовать этой новостью свекровь, но тут зазвонил ее мобильник.

— Это Руслан! — встрепенулась Ариадна Васильевна. — Тот же номер! — И она закричала в трубку: — Сыночек, не волнуйся, я нашла деньги, всю сумму! Кстати, Людмила здесь, хочешь с ней поговорить? Нет? Потом? — Свекровь отняла мобильник от уха и повернулась ко мне: — Людмила, он не хочет с тобой разговаривать, совсем нет времени.

Наплевав на правила приличия, я выхватила телефон из рук пенсионерки.

— Руслан, это я. — Любимый мужчина молчал, и я зачем-то добавила: — Я привезла деньги.

— Спасибо, дорогой мой человечек, — ответил Руслан.

Это был его голос! И в то же время я могла поклясться: мой Руслан никогда бы так не сказал. Что за чушь — «дорогой мой человечек»? К кому так обращаются: к жене, сестре, соседке? Ко всем сразу и ни к кому конкретно.

«Кто я?» — захотелось мне спросить, и я спросила.

— Ты — моя спасительница, — последовал немедленный ответ.

Опять никакой конкретики.

— Вот что, моя спасительница, — быстро проговорил Руслан, — у меня мало времени, поэтому слушай внимательно. Выходи на автобусную остановку, которая напротив дома, к тебе подъедет человек, передашь деньги ему, он отвезет мне, и я покончу с этим делом.

Бесспорно, это был голос капитана Супроткина, его неповторимый тембр и интонации. Но что-то в глубине души заставляло меня сомневаться, что я говорю с любимым мужчиной.

— Я сделаю, как ты скажешь, только ответь на вопрос: как звали мою любимую собаку?

Если бы это был Руслан, он бы воскликнул:

— Люська, ты рехнулась? Какую любимую собаку? Ты же ненавидишь собак!

Вместо этого капитан недовольно отозвался:

— Зачем ты в такой момент задаешь глупые вопросы? Сейчас надо срочно решать проблему. Меня могут посадить на десять лет, а ты какую-то собаку вспомнила.

От всего этого за версту несло погорелым театром.

— Дай мне пять минут, — сказала я, — только пересчитаю деньги. Кажется, кассирша не доложила несколько купюр.

И нажала на «отбой».

Ариадна Васильевна, которая напряженно прислушивалась к разговору, дернула меня за руку:

— О чем вы говорили?

— Он велит, чтобы я вышла к автобусной остановке и передала деньги, скоро подъедет человек, — сказала я.

— А ты?

— А я никуда не пойду.

Свекровь побелела:

— Как — не пойдешь? Хочешь, чтобы Руслана в тюрьму посадили?

— Это не Руслан, я сердцем чувствую.

Ариадна Васильевна схватилась за левую грудь:

— А мое материнское сердце чувствует, что сын в беде!

— Подождите, Ариадна Васильевна, я сейчас Руслану со своего телефона позвоню.

— Его мобильник выключен, я уже несколько раз набирала.

Действительно, в трубке раздалось: «Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

— Убедилась? Пойдешь теперь на остановку?

Я покачала головой.

— Если не пойдешь ты, пойду я! — вскричала Ариадна Васильевна. — Где деньги? В сумке?

Она сорвала сумочку с моего плеча и вывалила ее содержимое на стол. В полнейшем изумлении я смотрела, как пенсионерка роется в моих вещах: обследовала кошелек, проверила косметичку, вытряхнула ежедневник…

— Ариадна Васильевна, разве вы в детстве не учили Руслана, что лазить по чужим сумкам нехорошо?

— Если речь идет о жизни человека, то можно, — без тени смущения отозвалась она и подняла на меня требовательный взгляд: — Деньги-то где? Не вижу денег. Вместо ответа я взяла мобильник и нашла в записной книжке номер.

— Кому ты звонишь? — напряглась свекровь. — Имей в виду, Людмила, если из-за тебя мой сын сядет в тюрьму…

— Тише! — шикнула я на нее, когда на звонок ответил мужской голос. — Гражданин начальник Терентьев?

— О, это же моя самая любимая подозреваемая! — обрадовался мужчина. — Сколько лет, сколько зим!

Вот сейчас я ни капельки не сомневалась, что говорю с капитаном Терентьевым. Познакомились мы при весьма драматичных обстоятельствах: меня обвиняли в убийстве человека, а расследование вел капитан Супроткин совместно с капитаном Терентьевым. К счастью, они нашли настоящего убийцу (замечу в скобках, с моей активнейшей помощью. Собственно, это я вычислила преступника, но лавры, как всегда, достались другим)[3]. С тех пор Терентьев иронично зовет меня не иначе как «моя самая любимая подозреваемая», а я его — «гражданин начальник Терентьев». Долгое время я даже не подозревала, что у капитана есть имя, и лишь совсем недавно узнала, что при рождении его нарекли Владимиром.

— Терентьев, у меня проблема. — Я пересказала, что случилось. — Ты можешь узнать, где сейчас Руслан? Была ли вообще такая авария на трассе? И что нам делать?

Я посмотрела на перекошенную физиономию Ариадны Васильевны. Свекровь сверлила меня негодующим взглядом, как будто я на ее глазах крутила шашни с любовником.

— Мама Руслана очень взволнована, — добавила я.

— Повиси минуту на телефоне, — сказал Терентьев.

Через минуту, когда голос капитана Терентьева зазвучал опять, я включила громкую связь, чтобы свекровь тоже могла слышать.

— Я позвонил в Управление по Владимирской области, — сказал Терентьев, — Руслан туда благополучно добрался. Поговорить с ним я не смог, его мобильник действительно не принимает. Зато я связался с его коллегой, который подтвердил, что капитан Супроткин находится сейчас в соседней комнате и допрашивает важного свидетеля. Я попросил, чтобы Руслан позвонил домой, когда освободится.

— Спасибо, спасибо! — обрадовалась я.

Ариадна Васильевна тоже заметно повеселела, однако сомнения у нее остались.

— Я собственными ушами слышала голос своего сына! Он сказал, что сбил ребенка! Как такое может быть?

— Это мошенничество, — ответил капитан. — Обычно мошенники действуют по простой схеме. Вам звонят, представляются сотрудником полиции, говорят, что сын или другой родственник совершил преступление: сбил человека на машине, участвовал в групповом изнасиловании, попался в клубе с наркотиками… Потом, не дав вам опомниться, предлагают замять дело за определенную сумму. Обычно это от десяти до пятидесяти тысяч рублей, такая сумма может лежать у вас дома. Сразу же подъезжает человек и забирает деньги.

— У меня просили триста тысяч! — воскликнула свекровь.

— А это уже раскручивание лохов по «большому варианту». Чтобы жертва поверила и отдала такую крупную сумму, нужно, чтобы с ней разговаривал сам родственник. Поэтому мошенники записывают голос вашего родственника, а потом с помощью компьютера синтезируют его. То есть с вами говорит бандит, но специальная программа меняет его голос, подстраивая под тембр и интонации вашего сына. Отличить невозможно, неудивительно, что вы перепутали.

— Где же они записали голос Руслана? — удивилась я.

— Голоса записывают где угодно: в магазине, в институте, на работе, просто кто-то на улице подойдет к вам и разговорится: мол, погода хорошая, правительство плохое, цены растут… За семьей следят, бандитов интересуют обеспеченные семьи, в которых родственники ездят на машине. Но в случае с Русланом, думаю, дело было по-другому. Бандиты за ним не следили, иначе знали бы, что он работает в органах, а с органами мошенники предпочитают не связываться. Бандиты следили за… На чей телефон они позвонили?

— На мой, — сказала Ариадна Васильевна.

— Вы, должно быть, недавно сняли крупную сумму денег в банке? — спросил капитан Терентьев.

Свекровь опешила.

— Откуда вы знаете? Да, сегодня утром.

— В банках сидят наводчики. Они сообщают анкетные данные жертвы, адрес, телефон и сумму денег, которая при ней находится. У меня подозрение, что преступники прослушивали ваш телефон и записали разговор с сыном, вот откуда у них голос Руслана. Сегодня для них было слишком большое искушение: и деньги при вас, и сын действительно поехал в командировку, грех было не воспользоваться.

— Но почему телефон Руслана не отвечает? — спросила я.

— У бандитов есть аппаратура, позволяющая временно блокировать номер.

Я поразилась: мошенники оснащены технически не хуже, чем ФСБ! Они могут прослушивать телефоны, блокировать мобильники, синтезировать голоса, у них есть осведомители в банках… Прямо мафия какая-то, коза ностра! И как от них защититься?

— Задавайте контрольные вопросы, — сказал Терентьев. — Если вдруг позвонил сын и сказал, что попал в беду и что срочно нужны деньги, спросите его какую-то личную информацию, которая неизвестна посторонним. Девичья фамилия матери, его прозвище в школе, марка первой машины…

В этот момент зазвонил телефон Ариадны Васильевны. Она посмотрела на высветившийся номер и закричала:

— Это они! Бандиты! Хотят получить триста тысяч! Что делать?

— Слушай, Терентьев, а давай их прищучим, — предложила я. — Они сейчас подъедут за деньгами, и ты их схватишь, а?

Капитан оживился:

— Мы возьмем их при передаче денег. Только деньги должны быть настоящие, иначе не будет состава преступления. Вы там пока потяните время, а я соберу опергруппу.

Мобильник продолжал разрываться, и свекровь ответила на звонок. Говорила Ариадна Васильевна неестественно высоким и писклявым голосом, каким в мультфильмах взрослые тети озвучивают малышей.

— Да, сынок, деньги пересчитали. Ровно триста тысяч оказалось, тютелька в тютельку! Что? На остановку сейчас выйти? Давай через полчаса, а еще лучше через час. У меня тут борщ кипит, не могу от плиты отойти. А у Людмилы, сам знаешь, откуда руки растут, готовить она не умеет.

Я едва не поперхнулась от возмущения. Нет, ну вот к чему она сейчас это сказала, а? Во-первых, это гнусная клевета, готовить я умею, просто рецепты у меня не пятидесятилетней давности, как у некоторых, а свеженькие, из Интернета. А во-вторых, зачем посвящать в наши разборки постороннего человека? По привычке, что ли, свекровь на меня наговаривает?

— Поверил! — захихикала Ариадна Васильевна, положив трубку. — Ну, Людмила, доставай триста тысяч. Где ты их прячешь? В лифчик, что ли, засунула?

Пришлось признаваться, что денег у меня с собой нет.

— Почему-то меня это совсем не удивляет, — сварливо отозвалась пенсионерка. — Я давно говорила сыночку, что он пригрел змею на своей груди! Как ты могла явиться сюда с пустыми руками? А если бы Руслану действительно требовалась помощь?!

Ловко она перевела на меня стрелки! Между прочим, Ариадна Васильевна сегодня утром сняла в банке триста тысяч, но когда сыну понадобились деньги, позвонила мне. Пожадничала отдавать свои кровные, решила: пусть лучше невестка раскошелится!

— Ариадна Васильевна, может, вы пока свои деньги дадите? — предложила я. — Чтобы поймать мошенников «на живца»?

— И не подумаю, — отрезала свекровь. — Твой приятель упустит бандитов, и плакали тогда мои денежки. А это, между прочим, все мои сбережения за долгую трудовую жизнь. Не могу же я на старости лет без копейки остаться.

— Зачем же вы их сняли?

— Хочу выгодно вложить, прибавка к пенсии будет. На детей нынче надежды мало, приходится самой о себе заботиться. А то, не ровен час, сын женится и забудет старушку-мать, — мрачно ответствовала Ариадна Васильевна.

— Во что же вы планируете вложить деньги?

— Не скажу, это секрет.

Я вздохнула. Кажется, сегодня свекровь спасла свои накопления от одних мошенников, чтобы завтра отдать другим.

Я позвонила Терентьеву.

— Гражданин начальник Терентьев, взятие с поличным отменяется, денег у меня больше нет.

Капитан присвистнул:

— Ты что, за пятнадцать минут умудрилась потратить триста тысяч?!

— Вроде того.

— Совсем ничего не осталось?

— Ничего. Задача жены — тратить столько, чтобы мужу не хватало на любовницу. Так что порадуйся за нашу с Русланом счастливую семейную жизнь.

Глава 21

Оставив свекровь наедине с ее деньгами, я вышла на улицу.

За последние сорок минут столица ничуть не изменилась: автомобили точно так же отравляли воздух выхлопными газами, прохожие с озабоченными лицами торопились по своим делам, а голуби нахально путались под ногами. Но жизнь виделась мне в розовом цвете. Как здорово, что Руслан не сбивал ребенка и перед ним не стоит дилемма: подкупать правосудие или нести заслуженное наказание! Конечно, окружающая действительность не так хороша, как хотелось бы, но и не так плоха, как могла бы быть.

Я шла по улице и блаженно улыбалась. Вдруг остановилась и хлопнула себя по лбу: вот я растяпа! С этой историей с липовым ДТП я совсем забыла о том, что сказала врач Колупаева. Объявился брат Евы Ивановны, который считался пропавшим без вести! И он просил у сестры денег.

Возможно, родственник имеет отношение к убийству пенсионерки, и я обязательно должна с ним поговорить.

На часах было половина пятого, до Некрасовки ехать минимум полтора часа. Я понятия не имела, какой режим работы у собачьего приюта, но здраво рассудила, что охранник должен присутствовать на месте всегда. Да и собачки вечером тоже хотят кушать.

Не теряя ни минуты, я двинулась в путь. Сейчас самое главное — успеть вырваться за МКАД до того, как начнется час пик. Юго-восточное направление столицы чудовищно перегружено, ехать вечером по Рязанскому проспекту — это верное самоубийство. Впрочем, а какое московское шоссе нынче не перегружено? Автомобиль есть в каждой третьей семье, а живет в Москве, по последним данным, тринадцать миллионов человек. Неудивительно, что нас всех накрыл транспортный коллапс. Изобретателям вроде Гавела следует не заниматься ерундой, а подумать над настоящей проблемой — как избавить столицу от «пробок».

Трясясь в маршрутке, которая с трудом протискивалась между легковых автомашин, я, кажется, знала ответ на этот вопрос. Нужна выделенная полоса для общественного транспорта! Автобусы должны ходить, как поезда метро, через каждые три минуты. И не важно, сколько человек заплатило за проезд, отправление — четко по расписанию. Сейчас ведь как: водитель ждет, пока наберется полный салон, иначе рейс будет нерентабельным. Власти должны доплачивать транспортным компаниям из городского бюджета, но при этом и драть с них три шкуры, чтобы качество обслуживания пассажиров было на высоте. Москвичи, увидев, что маршрутки мчатся с ветерком, пересядут со своих личных машин на общественный транспорт и освободят дороги.

И кстати, штраф за въезд на полосу для общественного транспорта должен быть сто тысяч рублей. Нереально, скажете вы? Водители дадут небольшую взятку столичному гибэдэдэшнику — и на этом всё закончится? Неправда ваша, тут я тоже кое-что придумала. Во-первых, установить камеры наблюдения через каждый километр. А во-вторых, знаете кто будет следить за дорогой в режиме реального времени? Провинциальные безработные. Только представьте себе, как в каком-нибудь Ростове или Чебоксарах ненавидят москвичей. До трясучки, до ноющей зубной боли, до печеночных колик. Провинциалам кажется, что в столице деньги лопатой гребут. Наверное, в этом есть доля истины, потому что на записи с камер слежения определенно будут одни иномарки — «Toyota», «Mercedes», «Audi»… Так вот, смотрит наш озлобленный провинциал в монитор и видит, как в жирующей Москве очередной толстосум на «BMW» выезжает на полосу для общественного транспорта. Он тут же фиксирует нарушение, составляет протокол в электронном виде и отправляет его в базу. Удалить протокол из базы нельзя, можно только отслеживать его выполнение: когда и в каком размере взят штраф.

Фишка, знаете, в чем? Половина штрафа идет в закрома Родины, а половина — лично в карман наблюдателю. Да они всем семейством по очереди будут сидеть у монитора, зарабатывая на ту же квартиру в Москве! Параллельно, кстати, частично решится проблема с безработицей в регионах.

Тут может возникнуть заминка: нарушитель не хочет платить штраф. А судебные исполнители, как обычно, бездействуют, не взыскивают с него долг, хотя закон предоставляет им практически безграничные возможности. Эту проблему тоже очень просто решить: штраф в размере ста тысяч вносит судебный пристав! Не смог за месяц стрясти долг с нарушителя — плати за него сам! Да они начнут электровениками крутиться, деньги для казны добывать!

Вот так за каких-нибудь пятьдесят минут, пока маршрутка тащилась от метро «Выхино» до поселка Некрасовка, я с легкостью справилась с одной из самых серьезных проблем современности. Давно прихожу к выводу, что у меня не голова, а Дом Советов! Я могу решить практически любую беду в нашей стране: взятки чиновников, халатность врачей, низкая рождаемость… Президенту было бы полезно время от времени обращаться ко мне за помощью. Другое дело — хочет ли правительство, чтобы жизнь простых граждан стала лучше, вот в чем вопрос…

— У строительного рынка остановите, пожалуйста! — крикнула я водителю маршрутки.

Судя по адресу, который я откопала в Интернете, приют для бездомных животных находился где-то здесь. И точно: надо было только завернуть за угол дощатого забора, и сразу в нос ударил характерный запах псины.

Не могу сказать, что ненавижу собак, нет, просто не испытываю к ним особой симпатии. Когда прихожу в гости к друзьям, у которых есть собака, меня раздражает, что псина постоянно крутится рядом, лает, выпрашивает еду, ходит за тобой по пятам. Собаки довольно назойливые существа, вот хомяки, на мой взгляд, идеальные домашние животные, их не видно и не слышно, да и места они практически не занимают.

Так что к собакам я отношусь без восторга. Но сейчас, увидев бездомных дворняг в клетках, я прониклась к ним жалостью. В эти глаза невозможно смотреть, такая там беспросветная тоска и отчаяние.

— Ищете четвероногого друга? — раздался голос за моей спиной.

Я обернулась и увидела мужчину, вернее, старика. Выглядел он как человек, который много времени проводит на свежем воздухе. Лицо красное и обветренное, короткие седые волосы, на щеках неопрятная щетина. Несмотря на жару, дедок был одет в шерстяной свитер и ватные штаны.

— Нет, я ищу вас. Вы ведь Рудольф Сергеевич Парамонов, правильно?

— Откуда знаете? — удивился сторож.

— Вы похожи на свою сестру Еву, те же глаза.

Конечно, я не помнила, какие глаза были у Евы Ивановны, сказала это просто, чтобы втереться в доверие. Но я поразилась: как же этого человека потрепала жизнь! Ведь он младше сестры, а выглядит на все шестьдесят!

— А вы кто такая будете? — спросил Рудольф Сергеевич.

— Я Татьяна, невестка Евы Ивановны.

Ложь далась мне легко. Если господин Парамонов считался пропавшим без вести, значит, в квартире он не появлялся и настоящую невестку Евы Ивановны в глаза не видел.

— Ева на вас жаловалась, говорила, притесняете ее, — без всяких эмоций в голосе сказал старик.

— Неужели? — искренне удивилась я. Судя по рассказам Татьяны, это свекровь всеми силами ей досаждала.

Собеседник кивнул:

— Наводите свои порядки, перекладываете всё с места на место, чтобы ее запутать, в ванной после себя оставляете мокрый пол…

— Позвольте, всё совсем наоборот, это она чашки переставляла и…

Я осеклась. А ведь, пожалуй, старик прав. Чье расположение чашек в шкафчике правильное — еще большой вопрос. Выходит, Ева Ивановна страдала не меньше Татьяны, которая, как ни крути, вошла гостьей в чужой дом.

— Знаете, когда две хозяйки на кухне, всегда возникают некоторые трения, — пробормотала я, чтобы закрыть неловкую тему.

— Ко мне зачем пожаловали? — тем же ровным голосом спросил Рудольф Сергеевич. — Хотите, чтобы я отказ написал?

— Какой отказ?

— От наследства.

— Чьего наследства?

— Евиного. Что там от нее осталось: квартира, вещи? Давайте бумагу, я подпишу.

— Так вы знаете, что ваша сестра умерла?

У меня камень с души упал. По крайней мере, хотя бы ему я не принесла дурную новость.

— Я знаю, что Еву убили. Также знаю, что обвиняют вас, — спокойно ответил старик.

— Это не я, правда! Я ищу настоящего убийцу, поэтому и приехала к вам! Я не могла убить Еву Ивановну, вы мне верите?

Собеседник внимательно посмотрел мне в глаза и ответил:

— Верю.

Я обрадовалась, как будто получила отпущение грехов.

— Кто вам сказал, что её убили? — допытывалась я. — Сергей?

Рудольф Сергеевич покачал головой.

— Племянника я не видел, соседка рассказала.

— Соседка по лестничной площадке? Нина Егоровна?

Старик кивнул.

Странно, а мне болтливая пенсионерка почему-то не доложила о визите брата, который считался пропавшим без вести. Хотя тема безумно интересная!

— Когда вы с ней разговаривали?

— Вчера вечером. Поехал на квартиру, предчувствуя неладное. Мобильник Евы не отвечал, домашний телефон тоже был отключен. Сергея дома не оказалось, зато я встретил соседку, ну она и доложила во всех подробностях.

Словно гончая, я ухватила след.

— Почему вы предчувствовали неладное? Вы что-то знаете? Может быть, Еве Ивановне угрожали? Пожалуйста, будьте со мной откровенны! Для следствия важна любая мелочь.

Старик медленно и тяжело выдохнул. До меня внезапно дошло, почему Рудольф Сергеевич так странно со мной разговаривает. Это не равнодушие, а усталость. Он устал, чудовищно устал от жизни!

— Никто ей не угрожал. Просто Ева была в таком подавленном состоянии, что я боялся, как бы она с собой чего не сотворила.

— В подавленном состоянии? А когда вы с ней виделись?

— Две недели назад, в пятницу.

Я прикинула: да уж, вряд ли в тот день у Евы Ивановны был радостный настрой. Накануне она поссорилась с сыном, а вскоре узнала, что ее любовный роман — всего лишь иллюзия. Она разом лишилась всего самого дорогого в жизни.

— Постойте, — вдруг озарило меня, — значит, это для вас она сняла деньги со сберкнижки? Полмиллиона рублей?

Рудольф Сергеевич кивнул.

— Если не секрет, зачем вам понадобилась такая сумма?

— Домик хочу купить, — ответил старик, — присмотрел здесь неподалеку подходящий вариант.

— В Некрасовке? — не поверила я. — В этом месте дома стоят в десять раз дороже.

— Вернее, четверть дома, — поправился собеседник. — Если совсем точно говорить, то комнату. Есть все условия: газовое отопление, электричество, вода в колодце, туалет во дворе. Комната пятнадцать метров, жить можно. Хозяин дома почти спился, я хотел выкупить метры, пока его «черные риелторы» к рукам не прибрали, земля здесь дорогая. Ева согласилась мне помочь. Вообще-то я давно просил у нее в долг, она отказала, а потом вдруг позвонила и сама предложила деньги.

Наверное, разочаровавшись в приемном сыне и не найдя взаимности в любви, Ева Ивановна решила опереться на свою семью, на свой род. В конце концов, узы крови — единственное, что имеет реальное значение в наше продажное время.

— Вас можно поздравить с покупкой? Уже оформили сделку?

Рудольф Сергеевич покачал головой:

— Ничего я не купил, нет у меня денег.

— Как так? Куда же делись тысячи сестры?

— Она отдала их сыну.

— Сергею? Но…

Значит, Чижов мне наврал! Он всё-таки вытряс из матери сбережения! Но почему Сергей отрицает, что Ева Ивановна ему помогла? Причина может быть только одна — это он убил приемную мать. Сначала вынудил ее расстаться с деньгами, а потом, чтобы скрыть первое преступление, пошел на второе, еще более страшное — убийство. Я вернулась к первоначальным подозрениям на его счет.

— Я читаю ваши мысли, — сказал Рудольф Сергеевич.

— Правда? И о чем я думаю?

— Вы недоумеваете, куда делись деньги, ведь в вашем семейном бюджете не прибавилось ни рубля.

— Не прибавилось, — осторожно подтвердила я.

— Потому что Сергей денег не получал.

— Что-то вы меня совсем запутали, — пробормотала я. — Только что сказали, что Ева Ивановна отдала ему деньги, а теперь утверждаете, что он их не получал.

— Он даже не знал, что мать передала для него полмиллиона.

Я начала терять терпение:

— Можете не говорить загадками?

— Да всё просто, — отозвался старик, — дело в том, что Ева…

Его голос потонул в оглушительном лае, собаки в вольерах словно взбесились и разом принялись бросаться на железные сетки.

Сторож поплелся смотреть, в чем дело. Вернувшись через минуту, он объяснил:

— Кота увидели. Повадился ходить к нам рыжий кот, для него это вроде как цирк. Придет, сядет напротив клеток и вылизывается. Нагло так и спокойно. Собаки с ума сходят, а он и ухом не ведет. Знает, чертяка, что клетки закрыты и его не достать. А ежели я забуду закрыть задвижку, что тогда? Ведь раздерут его за милую душу, полетят клочки по закоулочкам…

Впервые на лице старика проступила улыбка. Очевидно, он любил животных и был не прочь о них поболтать, но я вернула его к суровой действительности.

— Так что случилось с деньгами Евы Ивановны?

— Денежки тю-тю, — вздохнул Рудольф Сергеевич. — Все пятьсот тысяч, как одна копеечка. Я говорил Еве, что нельзя верить, что это обман. Но разве она послушала? Решила, что я лицо заинтересованное, что для себя стараюсь, чтобы домик купить. А я разве для себя? Я же ради нее, дурочки, чтобы ее не облапошили.

— Да кто, кто ее облапошил?! — вскричала я.

— Этот бизнес контролируют заключенные, — невозмутимо продолжал собеседник. — У них есть сообщники на воле, но звонки идут из тюрьмы, а там такая куча народу сидит, что невозможно определить, кто звонил. Да и по тюремным правилам мобильники запрещены. Поэтому их поймать не могут. Да и не хотят, я думаю, ловить, наверняка тюремное начальство в доле, ведь деньги там крутятся немалые.

Я уже ничего не говорила, а только требовательно смотрела на старика. Наткнувшись на мой пылающий взгляд, Рудольф Сергеевич понял, что я сейчас взорвусь, и приступил к рассказу:

— Прямо на моих глазах всё произошло…

Глава 22

Ева Ивановна привезла в Некрасовку деньги, чтобы вместе с братом и хозяином дома пойти к нотариусу и оформить покупку недвижимости.

Неожиданно ей позвонили на мобильник. Пенсионерка удивилась: номер был незнакомый.

— Слушаю, — ответила она. — Да, Сергей Чижов мой сын, а что такое?

Вдруг она спала с лица:

— Господи!

Когда Ева Ивановна закончила разговор, на нее было страшно смотреть.

— Что случилось? — спросил Рудольф Сергеевич. — Кто звонил?

Сестра ничего не могла сказать, только тряслась мелкой дрожью. Наконец она выдохнула:

— Сережа умирает, ему нужна пересадка печени!

С помощью наводящих вопросов брат вытянул из нее всю информацию. Выяснилось, что звонил хирург из больницы. Он сказал, что Сергей попал в страшное ДТП: маршрутка упала с моста, несколько пассажиров погибли, у остальных серьезные повреждения внутренних органов. У Сергея разорвана печень, сутки его будут держать на аппарате искусственной печени, потом аппарат отключат. Если за это время не найдется донорская печень, он умрет. Но очередь на донорские органы расписана на месяцы вперед, так что надежды мало…

— Откуда хирург узнал твой номер телефона? — удивился Рудольф Сергеевич.

Ева Ивановна пожала плечами:

— Наверное, в мобильнике Сережи посмотрел.

— Ева, это обман, — уверенно сказал брат. — Позвони Сергею, наверняка он живой и здоровый сидит дома.

Пенсионерка позвонила, телефон был выключен.

— Я поеду к нему, — встрепенулась она и тут же в отчаянии заломила руки: — О, нет, я же не знаю, в какую больницу его отвезли!

Мобильник зазвонил опять, это был тот же врач. Он сообщил, что один из пострадавших в аварии, молодой и здоровый студент, умер, поэтому появилась возможность получить его печень. Это будет стоить полмиллиона рублей. Деньги необходимо привезти к Первой градской больнице в течение часа, если мать опоздает, печень поступит в базу донорских органов и ее отдадут другому больному.

— Я успею! — закричала Ева Ивановна. — Я обязательно успею, дождитесь меня!

— Ева, не отдавай им деньги, — увещевал Рудольф Сергеевич, — пойми, это мошенничество, я точно знаю. Позвони в полицию. А еще лучше — никуда не звони, отключи телефон и пошли к нотариусу. Сделка ведь срывается!

Но сестра не слушала:

— Не отговаривай меня, я поеду в больницу, я должна спасти своего мальчика!

Брат вздохнул:

— Сколько помню, ты всегда была упрямая, как ослица! Ну, давай хотя бы я вместе с тобой поеду.

Ева Ивановна замотала головой:

— Нет, они велели, чтобы я приезжала одна. Они знают, что с этими донорскими органами нарушают закон, они сами всего боятся. Как отсюда такси вызвать?

Сестра уехала, а Рудольф Сергеевич отправился к хозяину дома, чтобы сообщить, что покупка откладывается на неопределенное время. Он надеялся, что у сестры хватит ума не отдавать жуликам деньги и когда-нибудь у него все-таки будет крыша над головой.

Вечером он позвонил Еве, сестра ответила убитым голосом. Брат сразу понял, что случилось худшее.

— Ну что, я был прав? Тебя обманули?

— Я не хочу об этом говорить, — пробормотала пенсионерка и повесила трубку.

Рудольфу Сергеевичу оставалось только утешаться тем, что бандиты не убили сестру за эти полмиллиона, ведь сейчас убивают и за гораздо меньшие деньги…

Закончив рассказ, старик вздохнул:

— Эх, видать, не будет у меня никогда своего дома, так и помру на улице, в компании бродячих псов!

Вот не люблю я нытиков! Как начнут плакать и жалеть себя — тушите свет! А ведь в большинстве случаев их проблема выеденного яйца не стоит. Особенно по сравнению с тем фактом, что Солнце потихоньку остывает и через несколько миллиардов лет погаснет окончательно и одновременно с этим погибнет всё живое на Земле. Я уже не говорю о том, что наша Вселенная медленно, но неотвратимо расширяется, а потом, как считают некоторые физики, она начнет стремительно сжиматься, и чем всё это закончится, никто не знает, но подозревают, что наступит капец всему. Вот когда у человечества начнутся настоящие проблемы! А наши сегодняшние неприятности — это так, ерунда на палочке.

— Что вы жалуетесь, как бедный родственник? — возмутилась я. — Есть у вас дом!

— Это какой же? — удивился Рудольф Сергеевич. — Неужели Ева мне наследство отписала?

— При чем тут наследство? У вас есть главное — ваша семья. Сестра умерла, но остались брат с матерью. На них вы можете опереться в трудную минуту, их дом — это ваш дом.

Рудольф Сергеевич недоверчиво хмыкнул. Его унылая физиономия окончательно меня разозлила.

— Буду с вами откровенна. Вряд ли мы еще когда-нибудь увидимся, поэтому скажу, что я о вас думаю. Вы очень жестокий человек!

У старика отвисла челюсть.

— Да, жестокий! — продолжала я. — Уже много лет семья считает вас пропавшим без вести, ваша мать с ума сходит, ночами не спит, ждет своего сыночка, а вы отсиживаетесь в этом собачьем приюте, как нашкодивший кот под диваном. Это бесчеловечная жестокость! Подумайте о своей матери, дайте знать, что вы живы. Неужели вам ее не жалко?

У Рудольфа Сергеевича был такой вид, словно он сейчас развернется и уйдет. Но он не ушел. Тщательно подбирая слова, он тихо проговорил:

— Мне очень жаль мою мать, прямо до слез жаль. Все ее дети — откровенные неудачники, как сейчас выражается молодежь, полные лузеры.

— При чем тут это? — возразила я. — Лузеры — не лузеры… Матери любят детей не за успех и не за деньги, а просто потому, что они есть. И если уж на то пошло, то не такие уж вы все лузеры. Ваш брат Альберт Михайлович так вообще умница — бизнесмен, энергичный человек, у него столько идей…

— Точно, — кивнул собеседник, — идей у Альбертика много, вот только все они провальные. Каждый раз после очередного банкротства мать оплачивает его долги. Еву она тоже всю жизнь на своем горбу тащила. Сначала одну Еву, потом еще и Сергей на бабушкину шею уселся. Ну, а про меня и говорить нечего: я полное говно!

Я аж поперхнулась.

— Зачем же так сурово…

— Да потому что это правда! — рявкнул старик. — Матери лучше считать, что я умер, чем узнать, во что я превратился! Она носилась со мной, как с писаной торбой: «Рудик у нас гений, у него тонкая ранимая душа, его надо оберегать от житейских проблем…» Знали бы вы, сколько сил и денег она в меня вложила! А я принес ей одни разочарования.

Я в сомнении смотрела на неопрятного старика.

— Вы действительно гений?

Рудольф Сергеевич вздохнул:

— Я вундеркинд.

О, вундеркинды — это отдельная песня! Вернее, даже не вундеркинды, потому что на самом деле гениальных детей не так уж много, а их больные на голову родители, которые всеми силами стараются сделать из обыкновенного ребенка гения. Как правило, это мамаши, втайне недовольные тем, как сложилась их собственная жизнь. И вот вместо того, чтобы менять что-то в себе, они отыгрываются на отпрыске, навязывая ему свои нереализованные амбиции.

Размахивая флагом «Ребенка надо развивать!», мамаша прямо с пеленок начинает таскать чадо на всевозможные кружки, секции и индивидуальные занятия — ищет талант. Бедный ребенок элементарно не высыпается, не говоря уже о том, что не наигрывается, а ведь именно в игре, как доказали советские детские психологи, происходит развитие и социальная адаптация.

Не дай бог малышу обнаружить какие-то маломальские способности, мамаша тут же вцепляется в него мертвой хваткой и начинает долбить в одну точку, как шахтер. Все остальные дела остаются побоку, ребенок целыми днями занимается только рисованием (шахматами, музыкой, фигурным катанием… — нужное подчеркнуть). Чтобы угодить мамочке, дитя выворачивается наизнанку и, возможно, достигает определенных успехов. Мамаша окончательно впадает в раж, она уже видит картины своего ребенка выставленными в Лувре и Эрмитаже, никак не меньше. Одна моя знакомая умудрилась разглядеть в пятилетнем сыне будущего Нобелевского лауреата по химии!

— Почему именно по химии? — изумилась я, когда услышала такое пророчество. — Твой Коленька даже таблицу Менделеева еще не знает.

— Потому что за химией будущее, через десять лет абсолютно всё будут производить из нефти, — отозвалась она и важно добавила: — И вообще, только мать может знать, на что способен ее ребенок.

По мне, так ее Коля был способен только ковырять в носу и складывать из бумаги самолетики. Однако мать купила ему десять наборов «Юный химик» и заставила делать опыты, в результате чего у сына развилась аллергия практически на все химические препараты. Но сумасшедшую мамашку это не остановило, она разыскала единственную в Москве школу с углубленным изучением химии прямо с первого класса и добилась, чтобы ребенка зачислили туда в шесть лет.

— Школу я закончил в пятнадцать лет, — тем временем рассказывал Рудольф Сергеевич, — программу Университета прошел за четыре года, в девятнадцать я уже был аспирантом.

— Какого факультета? — полюбопытствовала я.

— Высшей математики и кибернетики.

Я восхищенно присвистнула. В ответ собеседник грустно улыбнулся.

— Мне прочили блестящее будущее. Мать не могла нарадоваться, она верила, что я стану самым молодым доктором наук в истории университета. Я бы им и стал, если бы не попал в психиатрическую больницу имени Кащенко перед самой защитой докторской диссертации. Заведующий кафедрой начал вставлять мне палки в колеса, придрался к формальному пустяку и не допустил к защите. Это был конец света! Мне тогда и в голову не могло прийти, что он элементарно вымогает взятку. Я ведь совсем не разбирался в жизни, в людях, в отношениях! Вокруг меня плелись интриги, а я, наивный дурачок, ничего не замечал и ни в чем не участвовал. За что и поплатился нервным срывом.

Я кивнула: всё как по учебнику. Вундеркинды часто оказываются не готовы к реальной жизни, первая же трудность выбивает их из колеи. Как же, они привыкли быть первыми, привыкли к всеобщему восхищению и обожанию, а когда надо поработать зубами и локтями, смириться со вторым местом или проглотить поражение, вот тут юные гении ломаются. Они, как тепличные растения, не переносят сурового обращения, у них нет навыков борьбы за существование и опыта взаимодействия с неприятными людьми.

Вообще у вундеркиндов самое слабое место — это общение. В детстве они редко играют со сверстниками, поскольку всё свободное время развивают талант. В школе они учатся по ускоренной программе, перескакивают через класс и не успевают завести друзей. Поступив в пятнадцать лет в институт, они оказываются в компании двадцатилеток, которые смотрят на них, как на диковинных заморских зверушек, и уж конечно не приглашают на студенческие попойки.

У гениев нет друзей, первой влюбленности и всего остального, что так важно для любого человека. Часто подростковый кризис догоняет их к тридцати годам, он плавно перетекает в кризис среднего возраста, и бывших вундеркиндов накрывает лавиной эмоциональных переживаний. Многие впадают в глубочайшую депрессию, уходят из социума, спиваются…

— Когда я вышел из психушки, мое место на кафедре уже заняли, — вспоминал Рудольф Сергеевич. — Формально закон был на моей стороне, я мог бы обратиться в суд и добиться восстановления на работе, но я предпочел гордо уйти. Устроился кочегаром в котельную, тогда это было даже модно, многие диссиденты так делали. Вот только диссиденты писали стихи или рисовали картины, а я полностью забросил науку. Нет, сначала я еще ходил в Ленинку, читал научные журналы, но вскоре мне стало скучно. Я обрел смысл в простых вещах: еде, выпивке, дружеских посиделках. Сам не заметил, как моя котельная превратилась в притон для местных «синяков». С работы меня погнали, я целыми днями квасил на кухне с друзьями-алкоголиками, квартиру разменял на комнату, потом и комнату продал, куда дел деньги — не помню, наверное, пропил… Выяснилось, что жить на улице не так страшно, как это кажется на первый взгляд. Ко всему привыкаешь — к нищете, голоду, презрению окружающих. Только к холоду я привыкнуть так и не смог, но спасало метро, там всегда тепло. А вот тюрьма — это действительно страшно, меня посадили за грабеж, сказали, что я украл сумку у женщины, но я этого не помню. Может, и не крал, просто ментам надо было найти крайнего и закрыть дело…

Я грустно кивала в такт его словам. «От тюрьмы да от сумы не зарекайся» — в нашей стране эта поговорка актуальна во все времена. И если при социализме пойти с «сумой» по миру было довольно проблематично, потому что государство насильно устраивало граждан на работу и давало место в общежитии, то при демократии оказаться на улице — раз плюнуть.

— Но ваша мама… — начала я.

— Моя мама, — перебил собеседник, — своей жизнью задала нам, детям, необычайно высокую планку. Мы все: Ева, я и Альберт, — понимали, что никогда не дотянем до ее уровня. Она ведь родилась в глухой провинции, в маленьком белорусском селе. На всю школу был один учитель, а мать, когда приехала в Москву, поступила в Университет без всяких репетиторов и подготовительных курсов, представляете? Она безумно талантливый человек. И очень удачливый. Всё, за что она берется, обречено на успех. Где это видано, чтобы стихами можно было зарабатывать на жизнь, да еще содержать кучу родственников? А ей это легко удается. Конечно, у матери много врагов, ей завидуют, ее даже ненавидят. Ненависть началась еще в детстве. Односельчане видели, что она другая, что она лучше, выше их, и от бессилия, что им никогда не стать такими же, они решили ее наказать. Знаете, Танечка, ведь ваша свекровь родилась от изнасилования. Может, поэтому ей выпала такая тяжелая судьба?

— Подождите, — проговорила я в полнейшем изумлении, — Ева Ивановна родилась от изнасилования? А я слышала, что там случилась какая-то романтическая история в духе «Ромео и Джульетты».

— Да, такова была легенда, но когда я ребенком гостил у бабушки в селе, случайно узнал правду. Мать изнасиловали в шестнадцать лет, мне больно об этом говорить. Милиция почему-то не завела уголовное дело, а бабушка почему-то не настаивала. В этой истории много загадок…

Да уж какие тут загадки! Любому человеку ясно: чем дальше от Москвы, тем безнадежнее искать у местных властей защиту и справедливость. Дело не завели, потому что не захотели утруждать себя лишней работой. А бабушка не настаивала, потому что тогда колхозное руководство просто не выписало бы ей зимой дрова и она с детьми замерзла бы насмерть в своей хате.

— Все-таки я считаю, что вам надо показаться маме на глаза, — сказала я.

Рудольф Сергеевич покачал головой.

— Никогда!

Как я ни уговаривала, он был непреклонен. Устав убеждать упрямого старика, я решила, что это, в конце концов, не мое дело. В каждой избушке свои погремушки. Попрощавшись со сторожем и собачками, я поспешила в обратный путь в Москву.

Глава 23

Хотя время было позднее, я решила на минутку заглянуть к Сергею Чижову. Мне не терпелось рассказать ему, куда делись деньги Евы Ивановны. Мужчина должен знать: несмотря на то, что они были в ссоре, мать ради спасения его жизни отдала все сбережения, до последней копеечки. Возможно, это вызовет у Сергея еще большее чувство вины, зато наконец-то принесет определенность. Я твердо убеждена: человек должен знать правду, какой бы тяжелой она ни была.

Я набрала номер квартиры на домофоне и, по обыкновению, приготовилась к долгому ожиданию. Однако Чижов ответил быстро:

— Кто там?

Обрадованная, я зачастила:

— Сереж, привет, это Люся. Впусти меня, есть важная информация.

— О, боже, это ты?! — в ужасе вскричал Сергей. — Опять?

Я даже обиделась. В конце концов, я не заслужила такого тона, это просто невежливо. Но я не стала читать нотации, просто повторила:

— Есть важная информация.

Однако Чижов не торопился открывать дверь.

— Слушай, Лютикова, скажи честно — ты клинья ко мне подбиваешь?

Я не поверила своим ушам:

— Что?

— Клинья, спрашиваю, ко мне подбиваешь?

Я оскорбилась до глубины души.

— Больно много о себе воображаешь! Да если хочешь знать, ты вообще не в моем вкусе!

— Ага, так я тебе и поверил, — гнусно захихикал Чижов из переговорного устройства. — То-то я смотрю, что ты таскаешься сюда каждый день, как на работу.

Надо было просто развернуться и уйти, но я зачем-то принялась оправдываться:

— Я же уже объясняла, что веду расследование, пытаюсь вытащить Татьяну из тюрьмы.

— Бабы совсем обезумели, когда узнали, что я теперь холостяк, — заявил Чижов. — Повадились, словно лисицы на петуха. Одна какое-то идиотское расследование придумала, другая пироги каждый день печет. Поймите же, дурры, мне никто не нужен. Оставьте меня в покое, дайте насладиться одиночеством!

— Кто печет пироги? — в полнейшем изумлении спросила я.

— Да эта, как ее… рыжая такая, ваша с Танькой общая подружка. Элеонора.

— Элька Вилкина? — не поверила я.

— Ага, Вилкина. Проявляет сочувствие: как я тут один, без женской заботы и ласки, не отощал ли. То пироги с мясом занесет, то расстегай с грибами, еще горяченький, с пылу с жару, притаранит.

— Чижов, ты в своем уме? Элька и яичницу не сможет толком приготовить, не то что расстегай. Да и некогда ей, у нее защита диссертации на носу.

— Я не знаю, что у нее на носу, зато вижу, что у нее на лице. Там прямо аршинными буквами написано: «Хочу замуж!». Узнала, что объявился свободный мужик, и закусила удила. И ты такая же.

Вот правильно в народе говорят: не делай людям добра, не получишь зла. Чижов — на удивление неблагодарный тип! И хам к тому же. А я-то еще тратила время, делала крюк по Москве, чтобы заехать к нему. Теперь, даже если будет умолять меня, ничего не расскажу, пусть мучается неопределенностью!

Я в сердцах развернулась — и столкнулась нос к носу с каким-то мужчиной, который намеревался войти в подъезд.

— Извините, — пробормотала я, — не заметила вас.

— Пожалуйста, — приятным баритоном отозвался гражданин. Он увидел число «20», которое еще секунду держалось на домофоне, и поинтересовался: — Вы в двадцатую квартиру?

Я кивнула.

— Не открывают? Никого нет? — допытывался мужчина.

— Есть, но не про нашу честь, — пробормотала я.

— Простите? Не расслышал.

— Не обращайте внимания, — махнула я рукой, — это я о своем, о девичьем.

— Юмор, понимаю, — серьезно кивнул незнакомец.

У мужчины была располагающая внешность. Красавцем я бы его не назвала: около сорока лет, средний рост, щуплое телосложение, невыразительные, немного размытые черты лица, светло-русые короткие волосы, — но именно своей заурядностью он и подкупал. При взгляде на него возникало смутное ощущение: «мы где-то уже встречались…». Он выглядел как сосед, бывший коллега или приятель троюродной сестры, с которым она, кажется, давно рассталась, — то есть как старый знакомый.

— Просите за любопытство, вы иностранец? — спросила я. — Приехали из Европы?

Мужчина напрягся:

— По-вашему, я выгляжу необычно? Выделяюсь из толпы? Говорю с акцентом?

Я улыбнулась:

— Вы говорите не хуже диктора центрального телевидения. И ваши джинсы и футболка прекрасно гармонируют с окружающим пейзажем. Нет-нет, дело в другом, просто…

Я замолчала, не зная, как объяснить. Лично я в два счета могу вычислить в толпе европейца, но по каким признакам, даже для меня это остается загадкой.

Вы замечали, что европейцы — совсем другие? Как будто прилетели с соседней планеты. Взгляд у них такой безмятежный, словно самая большая проблема в их жизни — не удалось схватить трусы нужного размера на рождественской распродаже. Жители Европы выглядят значительно моложе российских сверстников. Большинство наших мужчин в пятьдесят лет — плешивые развалины, способные только лежать на диване перед телевизором, пить пиво и почесывать толстое брюхо. А европейские мужчины — подтянутые, с рюкзачком за спиной, утром — на пробежку, вечером — в спортзал… Или сравнить пенсионерок — наших и европейских, это же небо и земля! Российские женщины в день выхода на пенсию решают, что их жизнь закончилась, перестают подкрашивать седину, надевают войлочные сапоги на плоской подошве «Прощай, молодость!» и полностью посвящают себя внукам. Европейские же пенсионерки внуков видят раз в году, зато они носят шляпки, туфли на шпильках и регулярно делают эпиляцию зоны бикини.

В Европе, конечно, и экология лучше, и медицина качественней, и детей с младых когтей приучают заботиться о своем здоровье. Но, думаю, главная причина этой всеобщей моложавости заключается в другом: они не видели настоящих проблем! В Европе люди социально защищены, там нет такого криминала на улицах и чиновничьего беспредела в кабинетах, как в России. Пусть попробует какая-нибудь английская пенсионерка в шляпке пройти семь кругов ада, чтобы получить в нашем ДЭЗе перерасчет за горячую воду, которая в платежке наличествует, а по факту — шиш. А потом, когда ее во всех инстанциях отфутболят, пусть на своих шпильках пройдет по дорогам в колдобинах, сломает ногу и посетит местную больницу, где из бесплатных лекарств только йод. Я посмотрю, захочет ли после этого бабулька по эпиляциям скакать. Да и останутся ли с российской пенсии деньги на выдирание волос?

Мужчина внимательно смотрел на меня, дожидаясь объяснений, и я сказала первое, что пришло в голову:

— Просто у вас европейский тип лица.

— Понятно… — протянул он, никак не комментируя мою догадку.

Кажется, собеседнику не очень понравилось, что я присматриваюсь к его физиономии и оцениваю ее. Чтобы сгладить неловкость, я спросила:

— Вы к кому в двадцатую квартиру? К Сергею?

Мужчина покачал головой:

— Нет.

— А к кому? — допытывалась я.

— Мне нужна Ева Ивановна.

— Ой, — сказала я. — Ой.

— Что такое? — удивился собеседник.

— Вы ничего не знаете?

— А что я должен знать?

Ну почему, почему на мою долю опять выпала эта миссия — приносить дурную весть?!

— Еву Ивановну убили, — сказала я.

Незнакомец отреагировал на эту новость весьма эмоционально:

— Что вы говорите! Кто?! Когда?!

— Две недели назад ее зарезали на лестничной площадке. Полиция обвиняет Татьяну, невестку Евы Ивановны. Но, знаете, Татьяна — моя подруга, и я никогда не поверю, что она могла убить свекровь, никогда! Я веду собственное расследование и скоро, я уверена, найду настоящего убийцу!

Мужчина смотрел на меня во все глаза, и я, ободренная его интересом, рассказывала дальше:

— Сначала я подозревала Сергея, сына Евы Ивановны. Вернее, он ей не родной сын, а приемный. У них никогда не было теплых отношений, а теперь у Сергея огромные долги, вот я и подумала, что он мог убить приемную мать ради денег. Ева Ивановна скопила кое-что на старость, около ста пятидесяти тысяч долларов, по европейским меркам это, конечно, смешная сумма, но для России это много.

— В Европе это тоже хорошие деньги, — ввернул собеседник.

— К сожалению, версия с Сергеем не подтвердилась. Были у меня и другие версии, но они тоже отпали. Если честно, пока мое расследование зашло в тупик. Есть у меня подозрение, что это убийство как-то связано с историей семьи Евы Ивановны. Я намереваюсь поговорить с ее матерью Евдокией Ивановной, возможно, всплывет какая-то информация.

Я замерла с открытым ртом. Идея пообщаться с поэтессой пришла ко мне буквально в эту самую секунду! А ведь это действительно стоящая мысль! Судя по всему, у Евы Ивановны были доверительные отношения с матерью, она постоянно обращалась к ней за помощью. Возможно, Евдокия Ивановна вспомнит что-нибудь, что поможет отыскать убийцу.

Глаза у собеседника стали квадратными. Очевидно, он принял меня за городскую сумасшедшую и теперь не знал, как поступить: то ли вызвать врачей, то ли быстрее делать ноги.

— Извините, я совсем вас ошарашила. Понимаете, мою подругу Татьяну могут со дня на день осудить. Она и так уже больше двух недель находится в следственном изоляторе, а это практически тюрьма. А ведь она ни в чем не виновата! Пожалуйста, простите, что вывалила всё на вас.

— Ну что вы, это очень интересно, — вежливо отозвался мужчина, — я вас внимательно слушаю.

Кажется, он выбрал третий вариант: усыпить бдительность психопатки, соглашаясь с ней абсолютно во всём.

— А вы к Еве Ивановне зачем? По какому вопросу? — спросила я. От такой беспардонности у европейца вытянулось лицо. Я поспешила добавить: — Это может быть связано с ее убийством. Поймите, в расследовании преступления важна любая мелочь.

Собеседник отозвался не сразу, словно прикидывал, стоит ли мне доверять.

— Если быть откровенным, то Ева Ивановна меня не интересует.

— Но позвольте, — воскликнула я, — вы же сами только что сказали, что ищете Еву Ивановну!

— Да, — кивнул он, — я ищу Еву Ивановну, чтобы узнать, что случилось с Татьяной.

— С ее невесткой? Татьяной Чижовой? Той, которую обвиняют в убийстве свекрови?

Мужчина кивнул.

— Ничего не понимаю, — пробормотала я. — А к Татьяне вы какое имеете отношение?

— Я ее жених.

Настала моя очередь делать квадратные глаза.

— Вообще-то Татьяна замужем.

— Я знаю, — отозвался мужчина. — Знаю, что у нее есть муж Сергей и свекровь Ева Ивановна. Татьяна мне о них рассказывала.

— Ну и какой же вы тогда жених? — скептически вопросила я.

— Самый обыкновенный. Жених из Германии.

Ага, я же говорила, что на европейцев у меня нюх! А он еще не хотел признаваться, что приехал из Европы!

— Разрешите представиться — Клаус Кляйн. Могу я узнать ваше имя?

— Люся Лютикова. Но позвольте, насчет жениха — вы это серьезно?

— Абсолютно, — кивнул Клаус. — Мы с Татьяной познакомились на фейсбуке, у нас оказались общие интересы, мы стали переписываться, потом общаться по скайпу[4]. Она говорила, что отношения с мужем очень плохие, каждый день скандалы. Что свекровь Ева Ивановна живет с ними в одной квартире и всячески над ней издевается. Вскоре мы поняли, что не можем жить друг без друга. Татьяна сказала, что разведется с мужем, а я… я свободен и готов жениться на ней в любую минуту.

Несколько секунд я переваривала эту информацию, потом спросила:

— Если не секрет, как долго длится ваш роман?

— Два месяца, и я бы не назвал это романом. Это любовь всей моей жизни, — серьезно ответил Клаус.

Ну Танька, ну скрытница! Ведь ни словечком не обмолвилась про немецкого жениха! Про свекровь и исчезнувшие котлеты все уши прожужжала, а про то, что собирается бросить мужа, — ни гу-гу! Подруга называется!

Однако теперь версия, что Татьяна убила Еву Ивановну, становится еще более запутанной. С одной стороны, зачем убивать свекровь, которую, быть может, тебе осталось видеть лишь неделю — а там, здравствуй, новый муж на Неметчине!

С другой стороны, возможно, Ева Ивановна уличила невестку в шашнях по Интернету и грозилась рассказать всё сыну. Сложатся ли отношения с виртуальным немцем — бабушка надвое сказала, а вот потерять мужа можно в секунду. Может, Сергей и не подарок, однако несет с собой некоторый материальный комфорт. Татьяна из провинции, в Москве у нее ни кола ни двора, и если она разведется, ей придется снимать жилье. Зарплата маленькая, она вся уйдет на съем, колготки не на что будет купить… И потом — одно дело, когда ты меняешь опостылевшего мужа на более удачный вариант, и совсем другое — когда этот самый муж дает тебе под зад коленом… Прозаичный, мелочный расчет, однако именно из-за него происходит большинство бытовых убийств, разве не так?

— Неожиданно Татьяна пропала, — продолжал Клаус, — не выходит в скайп, не отвечает на сообщения. Сначала я решил, что она меня бросила, но это совсем на нее не похоже — так резко оборвать все нити. И потом, она не удалила меня из друзей на фейсбуке. Я начал подозревать, что с Татьяной что-то случилось, и приехал в Москву. К мужу Сергею я по понятной причине не мог обратиться, решил поговорить со свекровью. И вот вы мне сообщаете, что Еву Ивановну убили! И в убийстве обвиняют Татьяну!

— Да, — сказала я, — все улики против Татьяны. Я одна верю в ее невиновность!

— Я тоже верю! — с жаром подхватил немецкий жених. — Поэтому мы будем искать убийцу вместе.

Глава 24

Я прикинула: компаньон мне не повредит. Бывают моменты, когда женщина не станет откровенничать с другой дамой, зато обходительному мужчине выложит всё как на духу.

— Хорошо, Клаус, — кивнула я.

— Надо прямо сейчас поехать к маме Евы Ивановны, — заявил мой новый напарник. — Как, вы сказали, ее зовут?

— Евдокия Ивановна. Но к чему такая спешка? Для визитов слишком позднее время, давайте отложим на завтра.

— Надо выразить ей соболезнования, — настаивал немец, — умерла дочь, это страшное потрясение для матери. Евдокия Ивановна нуждается в нашем сочувствии, я точно знаю.

— Вы гробовщик?

— Нет, у меня ветеринарная клиника. И я знаю, что моим клиентам, у которых умирает собака или кошка, необходимо утешение, но они редко его получают от своих родственников. Практически никогда.

Пожалуй, немец прав. От кого Евдокии Ивановне ждать утешения? От сына Рудольфа, который последние десять лет предпочитает, чтобы мать считала его мертвым? Или от младшего сына Альберта, который, воспользовавшись горем матери, исподтишка продает ее квартиру?

— Понятия не имею, как найти Евдокию Ивановну, — развела я руками. — Ее внук Сергей не скажет мне ни слова.

— Надо обратиться в справочную службу, — рассудительно заметил Клаус.

— Справочная выдаст этот адрес, — я кивнула на подъезд, около которого мы всё еще стояли, — ведь Евдокия Ивановна постоянно зарегистрирована здесь. Нет, надо действовать по-другому…

На минуту я погрузилась в раздумья, потом воскликнула:

— Эврика! Я звоню Толстопятову!

— Кто такой Толстопятов?

— О, это человек, в мобильнике которого есть контакты всех звезд российского шоу-бизнеса. Евдокия Ивановна пишет стихи для молодежной поп-группы и, значит, обязательно занесена в его записную книжку. По крайней мере, я очень на это надеюсь.

Трудно представить себе человека, более далекого от светской жизни и гламура, чем Платон Толстопятов. Родился он где-то в Сибири и похож на лесоруба: высокий, могучий, с густой окладистой бородой. Говорит он громко, кашляет солидно, ест много. В светской журналистике Платон оказался случайно. По приезде в столицу он устроился охранником в бульварную газету и однажды в курилке услышал разговор двух сотрудников.

— Ума не приложу, как подступиться к Пугачевой, — сетовал один журналист. — За интервью с ней шеф обещал поднять зарплату в два раза. Но как ее достать, как?

— Не сыпь соль на рану, — вздыхал другой борзописец. — Я бы тоже не отказался от интервью с примадонной. Но ее пресс-секретарь бросает трубку, когда слышит название нашей желтой газетенки.

— Вы про Аллу Пугачеву? Певицу? — уточнил Толстопятов. — Чего тут сложного? Подойди после концерта и поговори по душам.

Журналисты выразительно переглянулись и решили подшутить над провинциальным мужланом.

— Видишь ли, Платон, это ты у нас такой цельный и уверенный в себе человек, а некоторые люди стесняются подходить к звезде, понимаешь? Вот нам бы твою уверенность.

— Так давайте я подойду, — повелся Платон. — Напишите вопросы, которые надо задать Пугачевой, и диктофон дайте.

Едва сдерживая смех, шутники распечатали стандартные вопросы «звезде» и всучили их вместе с диктофоном охраннику.

— Как раз сегодня Алла Борисовна будет на записи передачи в Останкино. Не подведи, Платон, на тебя одного вся надежда!

Когда на следующий день журналисты явились в редакцию, Толстопятов их уже ждал.

— Вот интервью, — сказал он, протягивая диктофон. — Но с условием: гонорар пополам!

В звуковом файле действительно оказался голос самой известной певицы страны. В своей неподражаемой ироничной манере Алла Борисовна ответила на все вопросы Платона и даже в качестве бонуса поделилась прогнозом, кто займет первое место на конкурсе «Евровидение».

— Ты где это взял?! — остолбенели шутники.

— Сами же сказали, что Алла Борисовна будет в Останкино. Я подъехал, посидели, поговорили…

Платон не только получил половину гонорара за статью, но и место одного из шутников-журналистов. Главный редактор решил дать сибирскому парню шанс — и не ошибся. Из Толстопятова вышел идеальный корреспондент. Простой, как три копейки, он мог зайти в любую дверь, поговорить с любым человеком, а потом написать внятный материал. У Платона не было внутреннего барьера перед известными людьми, со знаменитостями он общался точно так же, как с дворником-таджиком в своем дворе, — вдумчиво, уважительно и бесстрастно.

В одном только Платону пришлось себя ломать. От природы он был типичным «жаворонком» и клевал носом, когда по телевизору показывали «Спокойной ночи, малыши!». Но в Москве светская жизнь в это время только начинается, а заканчивается с первыми лучами солнца. Толстопятов вышел из положения так: после обеда он ложился спать. А когда нормальные люди ехали после работы домой, он вставал и отправлялся на очередную тусовку в ночной клуб.

Я в сомнениях посмотрела на часы: не разбужу ли Платона? Но медлить было нельзя, и я нажала на кнопку вызова.

— Слушаю тебя, Лютикова, — ответил сонный голос.

Значит, мой номер у него в мобильнике определился.

Я принялась объяснять, что мне нужно.

— Группа «Карамель»? — спросонья плохо соображал Толстопятов. — Кто из них тебя интересует: блондинка, брюнетка, рыженькая? Извини, они так часто меняются, что имена я не помню.

— Меня интересует поэтесса, которая пишет для группы стихи, ее зовут Евдокия Ивановна Лукаш.

— Слышал о ней, — отозвался Платон, — это какая-то потрясающе бодрая пенсионерка, но ее координат у меня нет. — Я не успела разочарованно вздохнуть, как он добавил: — Спрошу у продюсера группы и перезвоню тебе.

Через пару минут раздался звонок.

— Записывай телефон поэтессы, — Толстопятов продиктовал цифры. — Только учти, что сейчас ей не до интервью: погибла дочь. Если тебя интересуют поэты, могу познакомить с автором мальчиковой группы «Ласты», тоже неординарный тип.

— Пенсионер?

— Наоборот, пионер, еще школу не окончил. Юное дарование из Риги, вундеркинд, пишет хиты на английском языке.

— Спасибо, как-нибудь в другой раз, — сказала я.

Набирая телефон Евдокии Ивановны, я внутренне готовилась к изнурительному разговору. Известно, что знаменитости капризны и несговорчивы, причем, чем меньше величина «звезды», тем большего внимания к себе она требует. А уж чего стоит прорваться через заслон пресс-секретаря!.. Очевидно, я как раз нарвалась на помощницу поэтессы, потому что ответил молодой голос.

Я представилась и стала объяснять, что мне настоятельно необходимо лично поговорить с Евдокией Ивановной.

— Я вас слушаю, — сказал тот же молодой голос.

Опешив, я уточнила:

— Вы Евдокия Ивановна Лукаш? Мать Евы Ивановны?

— Так и есть, — сказала женщина и поспешно добавила: — Я не даю интервью по поводу смерти моей дочери.

— Мне не нужен материал для газеты, я веду частное расследование убийства Евы Ивановны. Пока, к сожалению, безрезультатно, но я надеялась на вашу помощь.

После секундного молчания поэтесса ответила:

— Завтра я улетаю за границу, позвоните через неделю.

— Извините мою настойчивость, я понимаю, что это наглость, что уже позднее время, но не могли бы вы встретиться со мной сегодня?

Евдокия Ивановна вздохнула:

— Хорошо, приезжайте. Поселок Салтыковку знаете?

Конечно, я знала Салтыковку, старое дачное место, расположенное к востоку от Москвы. Несмотря на то, что из-за розы ветров восточное направление является экологически неблагополучным, ведь вся грязь из столицы слетается сюда, цена на недвижимость в поселке чрезвычайно высока. Люди готовы купить здесь за бешеные миллионы хоть развалюху пятидесятилетней давности, хоть четверть дома, лишь бы получить в собственность клочок земли. Хотя поэтесса наверняка приобретала дом еще при советской власти. Кстати, если напрямки, то Некрасовка, где нашел временное пристанище ее сын Рудольф, находится на расстоянии всего десяти километров, вот такая ирония судьбы.

— Вы на машине? — допытывалась Евдокия Ивановна.

— Нет, поеду на электричке.

— Тогда запоминайте адрес: улица Маяковская, дом три. Когда сойдете на станции, перейдите на другую сторону железнодорожных путей, улица Маяковская будет вторая по счету. Дом с красной крышей — мой.

— Спасибо, — от души поблагодарила я.

Сразу видно, что Евдокия Ивановна не страдает звездной болезнью. Возможно, она сама и разъезжает на внедорожнике с GPS-навигатором, но прекрасно понимает, что другие люди могут чапать пешком.

— Ну что? — спросил мой компаньон, когда я закончила разговор. — Она согласилась?

Я сделала загадочное лицо и сказала:

— А признайтесь, Клаус, вы ведь не настоящий немец.

— Почему не настоящий? — опешил мужчина. — Какой же тогда?

— Вы слишком хорошо говорите по-русски. Я подозреваю, что вы родом из русских немцев, родились в СССР и переселились в Германию уже в зрелом возрасте.

— Нет, — покачал головой собеседник, — я родился в местечке Лангшеде, близ Дортмунда, Северный Рейн — Вестфалия.

— Ну что же, Клаус, тогда сейчас у вас будет великолепная возможность познакомиться с российским общественным транспортом. Мы поедем на электричке.

С каким-то необъяснимым злорадством я предвкушала, как немец испытает на себе всю прелесть путешествия в электричке в час пик. И в страшном сне европейцу не привидится подобный кошмар: сдавленные, словно сельди в банке, люди; духота и вонь, от смеси которых теряешь сознание; перекошенные злобой физиономии и оторванные пуговицы. Да, и обязательно — торговцы-лоточники, которые продираются сквозь толпу и оглушают тебя, выкрикивая в самое ухо название своего товара.

С каждым годом поездки в пригородных электричках всё больше напоминают игру на выживание. Причин тут две: во-первых, население растет, все, кому не удается поселиться в столице, оседают в области, а во-вторых, количество электричек катастрофически уменьшается. Я сама родилась в Подмосковье и прекрасно помню то время, когда утром электрички шли через каждые десять минут и вагоны были полупустые. Нам, школьникам, прокатиться на экскурсию в московский музей было одно удовольствие. Сейчас интервал движения в лучшем случае составляет полчаса и состав подъезжает к станции уже битком набитый озлобленными согражданами. Сидячих мест нет в помине, борьба идет за то, чтобы пробиться в вагон, физически слабые остаются в тамбуре или вообще на платформе.

На Курском вокзале, куда мы с Клаусом примчались, на перроне как раз стояла одна электричка. Эх, жаль, что ехать всего полчаса! Чтобы на всю жизнь запомнить острые ощущения, необходим как минимум час. Ну да ладно, с немца и этого хватит, а то еще отбросит коньки с непривычки.

Однако, к моему немалому разочарованию, электричка оказалась не такой ужасной. Конечно, она не была идеально чистой, в ней пованивало бомжами, но лица пассажиров выглядели вполне прилично и даже были свободные места. Очевидно, уже начался сезон отпусков и часть потенциальных пассажиров сейчас грела пузо на пляжах Турции.

Нам удалось найти два сиденья рядом, и, раз уж экстрима не получилось, я решила скоротать дорогу за разговором.

— Значит, говорите, Северный Рейн — Вестфалия, — обратилась я к Клаусу. — Это в какой же части Германии — Западной или Восточной?

— Западной.

Я улыбнулась:

— В школе на уроках географии нас учили, что в Восточной Германии живут хорошие немцы, которые строят социализм, а в Западной — обитают приспешники империалистической Америки. Так вы, Клаус, получается, из капиталистов?

Мужчина понял шутку и улыбнулся в ответ:

— Из самых настоящих пролетариев. Мой отец был шофером, мать — домработницей.

— Наверное, вы хотели сказать «домохозяйкой»?

— Нет, я знаю разницу, именно домработницей, она служила наемной прислугой в семье барона фон Вайхса. А отец работал там же личным водителем барона.

— Ваши родители были истинными арийцами?

Клаус недоуменно на меня уставился. Очевидно, сериал «Семнадцать мгновений весны» во времена его детства не показывали по телевизору.

— То есть чистокровными немцами, — пояснила я.

— Абсолютно.

— Почему же вы так хорошо говорите по-русски?

— Окончил филологический факультет в Берлине, долгое время работал синхронным переводчиком.

— Но чем вас привлек именно русский язык?

— Это всё барон фон Вайхс, он фанат русского языка. Барон настоял на том, чтобы я поступил на славянское отделение, и оплачивал мое обучение.

— Странный поступок для западного немца, — промолвила я, — да еще барона. Мне казалось, что немцы очень бережливая нация, если не сказать скупая. Оплачивать учебу чужому ребенку — это экстравагантный поступок, согласитесь.

— А барон фон Вайхс и был таким — скупым и строгим, просто я был ему не совсем чужой. Он был моим крестным отцом. Своих детей Бог ему не дал, поэтому он и опекал меня, как родного.

— Вот оно что, — протянула я, — а у барона откуда любовь к русскому языку?

— Во время Второй мировой войны он воевал в России.

— И наверняка влюбился в русскую девушку! — радостно подхватила я. — Совсем как его крестный сын, это у вас родственное!

На лицо Клауса набежала черная туча. Очевидно, он вспомнил про свою невесту Татьяну Чижову, про то, что она сидит в тюрьме, и неизвестно, удастся ли влюбленным когда-нибудь воссоединиться. Чтобы отвлечь его от грустных мыслей, я поспешно сказала:

— Вы говорили, что у вас ветеринарная клиника. А как она связана с русским языком?

Немец расплылся в улыбке:

— Никак, это исключительно мое хобби. Я с детства любил животных, когда мне было восемь лет, у меня жил белый кролик по кличке Ушастик, я его обожал. Когда он умер, я чуть с ума не сошел от горя. Я всегда хотел стать ветеринаром, но выучился на переводчика. Совсем недавно я все-таки закончил заочную ветеринарную академию, получил диплом и открыл клинику. Знаете, как я ее назвал? Ну, попробуйте угадать!

— «Ушастик»?

Клаус кивнул:

— Да, я очень любил своего кролика…

— А что ваш крестный отец? Чем он занимался после войны?

— Барон был успешным коммерсантом, он строил и продавал спортивные комплексы. Хотя он мог бы вообще не работать, по наследству ему отошли обширные земельные владения, он сдавал их в аренду.

— Ваш крестный еще жив?

Голос Клауса дрогнул:

— Нет, он умер совсем недавно, ему было девяносто четыре года.

— Мне очень жаль, — сказала я.

Я солгала, мне совсем не было жаль фрица. Он прожил длинную и, очевидно, сытую жизнь в богатой стране. А вот кого мне действительно жаль, так это советских солдат, которые победили в Великой Отечественной войне. Вернувшись домой, они сразу впряглись в изнурительную работу: восстанавливали разрушенные войной города, фабрики и заводы. Стоя по колено в грязи, строили Днепрогэс. Вгрызаясь лопатами и кирками в ледяную землю, прокладывали БАМ. Практически голыми руками они возвели сильнейшую мировую державу, а чем отблагодарила их страна? Да ничем. Скажи спасибо, что не посадили за то, что был за границей. Так что нет, мне совсем не жаль барона фон Вайхса.

— Должно быть, вы его очень любили, — сказала я.

— Да, любил, — серьезно ответил Клаус. — Всему, что есть у меня в жизни, я обязан крестному отцу.

Погрузившись в свои мысли, немец отвернулся к окну. Я не лезла к нему с расспросами. Через десять минут, когда за окном показались деревянные дома, я поднялась:

— Наша станция, приехали.

Глава 25

Евдокия Ивановна точно описала дорогу, следуя ее указаниям, уже через две минуты мы стояли перед домом. Вернее, перед деревянным забором, сквозь щели которого можно было разглядеть и дом, и участок.

У нуворишей в России есть привычка: возводить огромные дома из красного кирпича в три этажа, с просторными верандами и балконами чуть ли не в каждой комнате. Такое ощущение, что строят в расчете на табор в сорок человек. Обычная среднестатистическая семья мама-папа-ребенок в таком доме будет чувствовать себя, словно на экскурсии в музее. Понятно желание толстосумов пустить пыль в глаза, но они забывают, что дома должно быть, прежде всего, уютно.

Подобными кирпичными монстрами застроена половина Салтыковки. Дом Евдокии Ивановны, по сравнению с соседями, выглядел скромно, это было одноэтажное бревенчатое строение. Дом был старый, а крышу, очевидно, недавно меняли, красная черепица блестела так, как будто ее помыли с шампунем.

Я принялась стучать в ворота, а Клаус заметил звонок и нажал на кнопку. Из дома вышла женская фигура и направилась к нам.

— Кто там? — спросила женщина, подойдя к воротам.

— Людмила Лютикова, журналистка, я только что вам звонила.

— Прекрасно помню, а кто этот молодой человек?

Я даже растерялась: ну как объяснить? Ветеринар из Германии, который приехал в Россию к невесте, которую посадили по подозрению в убийстве вашей дочери?

— Мы вместе ведем расследование, — сказал Клаус.

Хозяйка пустила нас во двор.

Летом световой день длинный, несмотря на поздний час, только начало смеркаться, поэтому я смогла хорошо рассмотреть Евдокию Ивановну.

Она действительно выглядела моложе своей покойной дочери. Невысокого роста, стройная, с необычайно выразительными глазами и красивым лицом. Бывают такие лица, которые благородно стареют, не оплывают вниз и не покрываются сеткой уродливых морщин. Ты по-прежнему видишь перед собой красивую женщину, только понимаешь, что она уже в возрасте. Мне кажется, что подобного эффекта нельзя добиться косметическими средствами, это зависит исключительно от генетики. Альберт Михайлович определенно не шутил, когда говорил, что его матери до сих пор делают предложение руки и сердца.

На Клауса поэтесса тоже произвела впечатление, немец стоял с вытаращенными глазами и открытым ртом. Он даже спросил:

— Вы действительно Евдокия Ивановна Лукаш?

Дама улыбнулась и сказала:

— Проходите в дом.

Мы пошли по дорожке, выложенной серой плиткой. Собаки во дворе не оказалось. Вблизи было видно, что дом хоть и старый, но построен добротно и простоит, наверное, еще не один десяток лет.

Внутри был сделан хороший евроремонт, если не обращать внимания на сад за окном, то легко можно было представить, что это квартира в одной из высоток в центре столицы.

Хозяйка провела нас в гостиную, оформленную в желто-оранжевых тонах. Все предметы интерьера были яркие, веселые и подобраны с необычайным вкусом. Даже чья-то авторская версия известной картины Густава Климта «Поцелуй» выглядела как ода молодости и любви, хотя если смотреть на оригинал, то лично у меня возникает ощущение, что мужчина целует мертвую женщину, причем ее труп уже окоченел в странной вывернутой позе.

Признаюсь, меня немного пугал предстоящий разговор. Боясь причинить боль матери, потерявшей своего ребенка, я не решалась сразу задавать вопросы. Молчали все: и я, и Клаус, и Евдокия Ивановна. Пауза неприлично затягивалась, я заметила на столе кипятильник и ляпнула первое, что пришло в голову:

— О, кипятильник! Давненько я не видела этой отрыжки советского прошлого.

— Надо же, как вы его обозвали, — улыбнулась Евдокия Ивановна. — И совершено напрасно, в советском прошлом было много хорошего. Кипятильник — очень ценная вещь, особенно понимаешь это в гостинице за границей. Я, например, страдаю бессонницей и люблю ночью чайком побаловаться, а кухня по ночам не работает, да и не хочется переплачивать за кипяток по ресторанной наценке, так что кипятильник очень меня выручает. Завтра улетаю в Ригу и обязательно возьму его с собой, уже приготовила. Кстати, о кухне, — может, вы проголодались с дороги? Хотите поужинать? Боюсь, разносолов у меня нет, но могу разогреть что-нибудь на скорую руку.

У меня радостно заурчало в животе. Я бы сейчас съела слона, вот честно, настолько была голодна. Я уже собиралась поблагодарить хозяйку за гостеприимство, но встрял Клаус:

— Спасибо, мы не голодны. Давайте сразу к делу.

Если бы можно было прожечь взглядом, у него в голове сейчас тлела бы дыра.

— Ну что ж, к делу так к делу, — согласилась Евдокия Ивановна. — Но, надеюсь, от чая вы не откажетесь?

— Не откажемся, — поспешно выпалила я.

Когда поэтесса ушла на кухню, я прошипела Клаусу:

— У нас в гостях нельзя отказываться от еды, иначе хозяева обидятся. Это называется русское гостеприимство.

— Извините, я не знал, — смиренно отозвался иностранец.

— Не знал он, — пробурчала я, — нечего вперед батьки в пекло лезть. Я руковожу расследованием, а вы мой помощник, ясно? Сидите тихонько в сторонке и слушайте.

Клаус так и сделал: сел в кресло, взял с журнального столика какую-то рекламную брошюру и стал листать.

Появилась Евдокия Ивановна, она катила перед собой сервировочный столик.

— А вот и чай с конфетами, — сказала она. — Иностранцы думают, что мы в России питаемся исключительно икрой, пьем водку и танцуем под балалайку с медведями. Водку и медведей не обещаю, но бутерброды с икрой могу предложить. Угощайтесь!

Она выразительно посмотрела на Клауса.

— Как вы догадались, что он иностранец? — удивилась я.

— Жизненный опыт, деточка, — отозвалась поэтесса, — я много путешествую по миру. Думаю, молодой человек из Европы, если точнее, то из Германии или Дании, так?

Ну, насчет «молодого человека» Евдокия Ивановна, конечно, погорячилась, но насчет всего остального попала в точку.

Мужчина галантно поднялся и представился:

— Клаус Кляйн, Германия.

— Что же вас привело в Россию, Клаус?

— Я ищу невесту.

— Вот как? — улыбнулась Евдокия Ивановна, усаживаясь на диван и приглашая его сесть рядом. — Прослышали, что русские женщины — самые лучшие жены в мире? Вас обманули, голубчик, самые лучшие жены родом из Тайваня.

Клаус поддержал шутку:

— Да, только надо внимательно следить, чтобы вместо тети не подсунули дядю. Операции по смене пола на Тайване в числе самых популярных…

Пока немец беседовал с хозяйкой, я успела съесть три бутерброда и выпить две чашки чая. Утолив голод, я нашла в себе силы приступить к главному.

— Евдокия Ивановна, как я уже говорила, я веду расследование убийства вашей дочери…

Поэтесса мгновенно посерьезнела, ее лицо состарилось на два десятка лет.

— Значит, Людмила, вы не верите в версию следствия, что это сделала невестка?

— Ни на секунду. Прежде всего, потому что Таня Чижова — моя подруга.

— Если честно, то я тоже не верю, — кивнула Евдокия Ивановна. — Тогда кто, по-вашему, убийца?

— Я склоняюсь к мысли, что это Сергей.

— Какой Сергей?

— Ваш внук, сын Евы Ивановны. Вернее, ее приемный сын.

Евдокия Ивановна решительно замотала головой:

— Исключено, Сережа никогда бы так не поступил. Я знаю этого мальчика с раннего детства, он, безусловно, большой шалопай, но он никогда бы не убил человека.

— Сергей уже не мальчик, — заметила я, — и люди меняются.

— Самое огромное заблуждение в жизни, что люди меняются, — усмехнулась дама. — Или что человека можно изменить. Два моих брака потерпели фиаско именно по этой причине. Мои мужья не хотели меняться, и я не смогла под них подстроиться, хотя искренне пыталась.

— Кроме Сергея, у меня нет других вариантов, — призналась я. — Ева Ивановна жила довольно замкнутой жизнью, я не представляю, кто мог желать ее смерти. Может, дочь вам что-нибудь рассказывала? Ее что-то тревожило? Ей угрожали? У нее были враги?

Евдокия Ивановна тяжело вздохнула.

— К сожалению, мы не были близки с Евой, она не делилась со мной своими радостями и горестями. Конечно, горестей в ее жизни было намного больше, Ева тяжело болела, не находила общего языка с сыном, ей постоянно не хватало денег… Ко мне она обращалась только в крайнем случае, когда становилось совсем невмоготу. А ведь я всегда была рада ей помочь! Такое ощущение, что Ева не пускала меня в свою жизнь.

Я вспомнила слова Рудольфа Сергеевича и сказала:

— Вы задали им слишком высокую планку.

Дама изменилась в лице:

— Простите?

— Своей успешной жизнью, своими достижениями вы задали детям планку, которая оказалась для них слишком высокой. Вы талантливая, неординарная личность, а они обычные люди, со средними способностями. По сравнению с вами, они чувствовали себя лузерами.

— Вы говорите, как мой старший сын, — пробормотала поэтесса. — Рудик упрекал меня в том, что я сделала из него вундеркинда. Как будто если бы он был дворником, а не доктором наук, я любила бы его меньше!

— У вас есть возможность это проверить. Он теперь дворник, а по совместительству сторож и чистильщик клеток.

Я рассказала о своей встрече с Рудольфом Сергеевичем. Никаких угрызений совести по поводу того, что выдаю чужую тайну, я не испытывала.

Евдокия Ивановна бросилась в угол, где у нее висела икона, принялась истово креститься и бить поклоны.

— Я знала, что он жив! Материнское сердце чувствовало!

Клаус перестал жевать бутерброд с икрой и в крайнем изумлении наблюдал за происходящим.

— Всё нормально, — шепнула я, — это наша христианская традиция.

Вернувшись на диван, поэтесса воскликнула:

— Вы принесли мне радостную весть! Как я могу вас отблагодарить?

— Вспомните что-нибудь, что повернет следствие в другую сторону, — попросила я.

Евдокия Ивановна развела руками:

— Увы, здесь я бессильна. Задавайте любые вопросы, я с удовольствием отвечу.

— Не знаю, — замялась я, — такой деликатный вопрос… Версия из разряда бреда… Я почему подозреваю Сергея — потому что он сын, наследник. Но ведь родители тоже наследуют имущество…

Поэтесса распахнула глаза:

— Вы меня подозреваете?!

— Нет, отца Евы Ивановны. Кто он?

Дама помедлила с ответом.

— Не думаю, что он причастен. Больше полувека прошло. Теоретически отец у Евы, конечно, существует, но по факту он ни разу не возник в ее жизни.

— Не возник, потому что выгоды не было. А теперь, когда замаячила перспектива наследства… Скажите, он еще жив?

— Понятия не имею, — нахмурилась Евдокия Ивановна. — Людмила, тут такое дело… Не знаю, как вам рассказать… С отцом сложная ситуация…

— Я в курсе, что вас изнасиловали в селе. Вы родили Еву и приехали в Москву. Но ведь потом этот мужчина мог раскаяться и найти вас, было такое?

Женщина удивленно на меня посмотрела и произнесла:

— Вам много удалось узнать о моей жизни, даже мои дети не посвящены в такие подробности.

Я призналась, что мне рассказал Рудольф Сергеевич.

— Бедный Рудик, он такой чувствительный мальчик, представляю, как тяжело он пережил эту новость. Да, это правда, меня изнасиловали, когда я была еще школьницей. В селе праздновали свадьбу, несколько пьяных парней набросились на меня и затащили в кусты. Для той чистой, наивной девочки, какой я была, это был настоящий ад. После случившегося я хотела наложить на себя руки, меня остановила только мысль, что мама останется совсем одна. Зато с тех пор я твердо знаю: что нас не убивает, то делает сильнее.

— Этих негодяев наказали? — подал голос Клаус. — Их посадили в тюрьму?

Евдокия Ивановна покачала головой:

— Мы не обращались в милицию.

— Но почему?! — не на шутку разволновался немец. — Изнасилование — тяжелое преступление в любой стране, они должны ответить по закону!

— После изнасилования мама рассказала мне то, о чем я и сама догадывалась: я не такая, как другие дети в селе. Я замечала, что односельчане меня не любят, видела их косые взгляды, слышала злобное шипение мне вслед, но не могла понять почему. Теперь всё встало на свои места.

Повисла пауза, но ни я, ни Клаус не проронили ни слова. Мы ждали, когда поэтесса заговорит сама.

— Мой отец был немцем, — сказала Евдокия Ивановна. — Настоящим чистокровным фашистом, который пришел завоевать нашу страну. У половины моих сверстников отцы погибли на войне, у остальных вернулись инвалидами, кто без руки, кто без ноги. В селе не было дома, в который не пришла «похоронка». А мой отец был немцем.

— В военное время всякое случалось, — осторожно заметила я. — Нельзя обвинять женщину в том, в чем она не виновата. Как она могла сопротивляться под дулом автомата?

— Вы имеете в виду, что мою мать немец изнасиловал? О, нет, это произошло по обоюдному согласию. Я вам больше скажу — по любви!

Я открыла рот от изумления, а Евдокия Ивановна продолжала:

— Немцы стояли в нашем селе долго, около двух недель. За это время мама с отцом, молоденьким офицером, успели полюбить друг друга. Ей было восемнадцать, ему — двадцать. Конечно, они скрывали свои отношения и от немцев, и от русских. Но в селе трудно что-то утаить, вероятно, любопытные бабы их все-таки выследили. Отец, когда уходил из села, обещал приехать после войны и разыскать ее. Но не приехал. Очевидно, он погиб на войне.

А может, просто забыл, подумала я. Сколько у него было таких селянок по всей России?

— Или забыл, — словно прочитав мои мысли, добавила Евдокия Ивановна. — Сами знаете, насколько можно верить мужским клятвам.

— А вы не пытались его отыскать? — спросила я.

Поэтесса покачала головой:

— Деточка, вы еще слишком молоды, чтобы помнить, что в Советском Союзе поиск родственников за границей приравнивался к измене Родине со всеми вытекающими последствиями, вплоть до расстрела.

— Его можно найти сейчас! — загорелась я энтузиазмом. — Интернет дает потрясающие возможности! Вы владеете каким-нибудь иностранным языком?

— Разговорным английским.

— Тогда Клаус переведет вашу историю на немецкий язык, правда? — Наткнувшись на скептический взгляд иностранца, я добавила: — Если, конечно, ваш отец еще жив, все-таки участник войны…

— К сожалению, об отце я знаю только, что его звали Фридрих. Мать сказала, что фамилию не помнит, но, думаю, она солгала — опасалась, что я стану его искать и тем самым навлеку на себя беду. Он оставил матери на память одну вещицу, когда я уезжала в Москву, мать отдала ее мне, и я ни дня с ней не расставалась.

Евдокия Ивановна сняла с шеи цепочку с овальным кулоном и показала нам.

— Обычно я ношу этот медальон под одеждой. Не знаю почему, наверное, чтобы был ближе к сердцу.

Клаус взял кулон и взвесил его в руке.

— Ого, тяжелый! Это золото и, похоже, высшей пробы.

— Так и есть, — кивнула поэтесса, — ювелир подтвердил. Как бы трудно мне в жизни ни приходилось, я его не продала, хотя вещь дорогая. Помнится, мне предлагали за него… если пересчитать на современные деньги… в общем, можно было три месяца каждый день в ресторанах обедать. Я была голодной студенткой, перебивавшейся с хлеба на воду, с ребенком на руках, но отказалась. Я так понимаю, это семейная реликвия, здесь изображен фамильный герб — лев с высунутым языком, держащий в лапе корону, — и вензель с инициалами — FvW. Первая буква, возможно, от имени Фридрих.

— Ваш отец был из дворян? — ахнула я. — Тогда вам будет проще его разыскать. Или хотя бы его потомков, ваших родственников. Надо выложить в Интернете фотографию кулона, люди, которые увлекаются геральдикой, подскажут, чей это герб. Можно послать запрос в дворянские общества, исторические музеи, частным коллекционерам…

— Ох, мне совсем некогда этим заниматься, — отмахнулась Евдокия Ивановна. — Да и зачем? Вряд ли отец еще жив. И даже если так, он не знает о моем существовании.

— Значит, для него будет приятный сюрприз! — оптимизм из меня так и пёр. — Клаус, ты поможешь с переводом на немецкий? Клаус?

Мужчина был так увлечен разглядыванием медальона, что не реагировал на окружающие звуки. Мне пришлось толкнуть его локтем в бок, только тогда он ответил:

— Конечно. Мы можем общаться по Скайпу. Евдокия Ивановна, вы знаете, что такое Скайп? Я оставлю свой логин, позвоните мне, буду рад помочь.

— Странный у нас получился разговор, — задумчиво проговорила Евдокия Ивановна, — начали с Евиного отца, а закончили моим… — Она встрепенулась: — Знаете, а Ева мне приснилась! Я очень переживала, как она там, на небесах, и очень хотела, чтобы она явилась мне во сне, но она не снилась. А сегодня вдруг приснилась!

Я навострила уши.

— Она сказала что-нибудь?

— Да. Она сказала: «Не волнуйся за меня, я тут с бабушкой». Еще добавила… — Евдокия Ивановна наморщила лоб, — я не помню дословно, но смысл такой: поскольку она умерла мученической смертью, ее следующая жизнь будет счастливой. Я ответила: «Это хорошо, ведь в нынешней жизни тебе не везло». И она ответила: «Он сослужил мне хорошую службу».

Я едва не подпрыгнула на месте:

— Он? Кого она имела в виду?

— Может быть, своего убийцу? — предположила поэтесса.

— Она назвала имя?

— Нет, сказала только: «Он сослужил мне хорошую службу». Потом я проснулась.

И всё-таки «он»! Я не сомневалась, что Ева Ивановна говорила о своем приемном сыне.

Я не знала, как заставить Сергея Чижова признаться в убийстве, но была уверена, что придумаю. Обязательно.

Глава 26

Когда мы с Клаусом вышли на улицу, уже совсем стемнело. На ходу я достала мобильник, посмотрела железнодорожное расписание и завопила:

— Быстрей! Последняя электричка на Москву отходит через минуту! Следующая только утром!

Мы галопом помчались к станции. Вдалеке послышался гудок поезда, мы припустили быстрее. На платформе мы оказались одновременно с электричкой.

— Уф, успели! — выдохнула я, влетая в первый вагон. — Клаус, а вы где в Москве остановились? Какая станция метро? Клаус?

Я обернулась и увидела, что немец всё еще стоит на платформе и растерянно хлопает себя по карманам.

— Быстрей, сейчас двери закроются!

— Люся, я кредитку потерял, — пробормотал Клаус.

Я впала в ступор:

— Как потерял? Где?

— Не знаю. Вы езжайте, а я поищу, кажется, где-то тут обронил.

— Но это последняя электричка! — в отчаянии выкрикнула я.

— Ничего, я на такси доберусь. Созвонимся!

Двери захлопнулись, вагон тронулся.

— Клаус, у меня нет вашего телефона! — спохватилась я. — Назовите номер!

Но иностранец меня уже не слышал, электричка набирала ход.

— Ерунда какая-то, — пробормотала я, — как же мы созвонимся?

Над моим ухом раздалось мерзкое ржание, и прокуренный женский голос сказал:

— Ты чё, подруга, не догоняешь? Тебя только что бросили!

Я обернулась и увидела неопрятную тетку, которая курила тонкие и дорогие сигариллы, абсолютно не вязавшиеся с ее бомжеватым обликом.

Я раздраженно дернула плечом:

— Вам не всё ли равно?

— Так-то оно так, — пьяненько захихикала тетка, — но просто я впервые в жизни слышу такую глупую отмазку: потерял кредитку, пошел искать! Вот умора!

Я зашла в пустой вагон и села в мягкое кресло. Внезапно поезд остановился. Очевидно, кто-то, как и я, бежал на последнюю электричку, но не успел, а сердобольные пассажиры рванули стоп-кран. Поскольку состав уже отъехал от платформы, машинист ни за что не соглашался открыть двери, о чем остервенелым голосом сообщил по громкой связи. Мы постояли минуту, а потом поехали.

Из тамбура вышла любопытная тетка, проходя мимо меня, она с гнусной улыбочкой ткнула пальцем в окно:

— Глянь, как улепетывает твой хахаль, только пятки сверкают!

Я прильнула к стеклу. В свете уличного фонаря хорошо был виден Клаус. Вместо того чтобы искать потерянную кредитную карточку около платформы, он стремительным шагом возвращался к дому Евдокии Ивановны.

Что он там забыл? — недоумевала я. Версия с потерянной кредиткой мне теперь тоже казалась сомнительной. Когда люди замечают, что потеряли карточку? Когда подходят к банкомату и не могут ее найти. Как это вообще возможно — на бегу почувствовать, что кредитка выпала? Немец ее у сердца хранил, что ли? У Клауса с собой кожаная сумка-планшет, он носит ее через грудь, как портупею. Абсолютно исключено, чтобы из такой сумки что-нибудь выпало. Выходит, что возвращается Клаус по другой причине, но по какой?

Меня вдруг озарило: золотой медальон! Я вспомнила, каким жадным взглядом иностранец изучал ценную вещицу, с какой неохотой выпустил ее из рук. Возможно, Клаус не признался, что он коллекционер, а коллекционеры страшные люди: ради раритета, запавшего им в душу, пойдут на что угодно. Евдокия Ивановна твердо дала понять, что ни за какие деньги не расстанется с единственной памятью об отце, и это значит… значит… У меня похолодело в душе. Это значит, что поэтесса в опасности!

Я вскочила и заметалась по вагону. Мне надо выйти! Срочно! Как назло, следующую станцию электричка промахнула без остановки, я смогла выйти только в Реутово.

Когда за спиной захлопнулись двери вагона и последняя электричка на Москву исчезла в темноте, меня тут же охватили сомнения в том, что я правильно поступила.

Нет, это были не сомнения, это была твердая уверенность: я идиотка!

Странный поступок Клауса может иметь под собой миллион вполне логичных объяснений. Не надо забывать, что он иностранец. Возможно, у него случилось несварение желудка, прихватило живот, русский мужик просто приспустил бы штаны и сел в кустах, но европеец себе такого позволить не может! Немец отправился на поиски туалета, а не найдя его на станции (ибо его там в принципе быть не может, что за роскошь — устанавливать сортир, когда кругом полно деревьев), решил вернуться в дом к Евдокии Ивановне, чтобы цивилизованно справить нужду. Может такое быть? Да запросто!

Тогда почему же я стою ночью в полнейшем одиночестве на железнодорожной платформе в незнакомом городе? Да потому что идиотка!

Чтобы окончательно в этом убедиться, я позвонила Евдокии Ивановне. Я уже приготовилась рассыпаться в тысяче извинений за поздний звонок, но поэтесса не взяла трубку.

Хм. Однако это еще ничего не доказывало. Возможно, пожилая дама после визита Клауса легла спать, тем более что она говорила, что завтра улетает за границу.

Я не знала, что предпринять, то ли возвращаться в Салтыковку, то ли ловить такси и ехать домой. Всё решил случай. К платформе подъехала последняя электричка из Москвы, и я запрыгнула в вагон. Через десять минуть я была на станции и знакомой дорогой шла к дому Евдокии Ивановны. Эх, была не была! Лучше сделать и пожалеть, чем всю оставшуюся жизнь жалеть, что не сделала. В конце концов, максимум, чем я рискую, — что поэтесса примет меня за сумасшедшую. Но эту неприятность я как-нибудь переживу.

Я давила на звонок в воротах, но безрезультатно. Тогда я толкнула дверь — она оказалась не заперта. Нехороший знак, очень нехороший. Дверь в доме тоже была открыта. Оставалась надежда, что хозяйка просто выскочила на минутку к соседке за сахаром.

— Евдокия Ивановна, вы тут? — Я переступила порог. — У вас двери почему-то не заперты, вы в курсе?

В нос ударил резкий запах газа. Господи, да здесь не продохнуть! Из школьных уроков по гражданской обороне я смутно помнила, что в таких случаях, чтобы не потерять сознание, надо намочить какую-нибудь тряпку и дышать через нее. Я судорожно обшарила гостиную взглядом, никаких тряпок не обнаружила. Тогда я стянула с себя футболку, бросилась на кухню, сунула ее под кран, — и тут увидела Евдокию Ивановну.

Женщина лежала ничком около обеденного стола. Ее левая рука была неестественно подвернута. А рядом на полу валялось блюдо с недоеденными бутербродами с черной икрой.

— Евдокия Ивановна, вы живы? — я бросилась к пожилой даме.

Я перевернула поэтессу на спину, она не подавала признаков жизни. Наклонившись к ее груди, я пыталась услышать дыхание, ужасно мешало, что приходится действовать одной рукой, второй я придерживала мокрую футболку. Кстати, она не очень-то помогала, глаза слезились, в горле першило, а голова кружилась.

Оставаться здесь было нельзя. Я подхватила Евдокию Ивановну под мышки и поволокла к выходу. Для этого марш-броска я на целую вечность задержала дыхание и, очутившись на улице, принялась жадно хватать ртом воздух.

И тут сзади раздался взрыв. Взрывной волной меня отбросило к забору, больше я ничего не помнила…

Когда я очнулась, то обнаружила себя лежащей на больничной койке, рядом на стуле сидел Руслан Супроткин и держал меня за руку. Жутко болело все тело, и в ушах стоял какой-то шум. О, да это же шум прибоя, как будто море навсегда поселилось в моей черепушке!

— Ух, ты, здорово! — сказала я.

— Люська, ты очнулась! — обрадовался капитан. — Как ты себя чувствуешь? Что-нибудь болит?

— Ты слышишь это?

— Что? — не понял капитан.

— Ну, это, — я забыла слово, поэтому просто показала руками, как волны бьются туда-сюда о берег. — Это, понимаешь?

Руслан с ужасом на меня таращился.

— Доктор, — сказал он кому-то поверх моей головы, — она говорит странные вещи. У нее с сознанием всё в порядке?

Надо мной склонился врач в белом халате, оттянул мое веко и посветил рефлектором в глаз.

— Доктор, — радостно сообщила я, — а я слышу море!

— Это последствие контузии, — ответил эскулап, — скоро пройдет, наслаждайтесь.

В этот момент я вспомнила всё: как вернулась в дом к Евдокии Ивановне, как обнаружила её лежащей на полу, как прогремел взрыв.

— А что с поэтессой? — вскрикнула я. — Она жива?

— Успокойся, — сказал Руслан, — Евдокия Ивановна несколько часов назад пришла в сознание. У нее сотрясение мозга, в ее возрасте это, конечно, серьезная травма, но, думаю, она выкарабкается. Преступник оглушил пожилую даму, а потом открыл газ, чтобы взорвать дом и уничтожить все следы.

— Значит, так, записывай приметы преступника: зовут Клаус Кляйн, по национальности немец, родился в местечке… черт, название вылетело из головы, где-то в Северном Рейне — Вестфалии. На вид сорок — сорок два года, рост… меня на десять сантиметров выше, значит, метр семьдесят пять, телосложение худощавое, глаза светло-карие, волосы русые, короткие. Особые приметы, — я на секунду прикрыла глаза, — особых примет нет, совершенно обыкновенный с виду человек. Необходимо выслать его описание в аэропорт, пусть таможенники его задержат.

Я была чрезвычайно горда собой. Я — ценный и, вероятно, единственный свидетель, мои показания помогут найти и обезвредить опасного международного преступника.

— В этом нет необходимости, его уже задержали, — сказал капитан.

— Вот как? — я почувствовала разочарование. — Медальон был при нем?

— Какой медальон?

Я торжествующе усмехнулась.

— Так ты же не знаешь самого главного — мотив преступления! Клаус украл у Евдокии Ивановны золотой медальон, который принадлежал отцу поэтессы. Он, оказывается, тоже немец, во время Великой Отечественной войны полюбил русскую девушку и оставил ей на память медальон из чистого золота с фамильным гербом. Вот на эту семейную реликвию и покушался Клаус.

— Начнем с того, что медальон по-прежнему висит на шее у Евдокии Ивановны. А преступника зовут не Клаус Кляйн, а Вильгельм Хопп.

Я опешила.

— Может, мы про разных людей говорим? Я имею в виду Клауса Кляйна, жениха Татьяны Чижовой, которую обвиняют в убийстве свекрови.

— А я имею в виду Вильгельма Хоппа, который убил Еву Ивановну Лукаш, свекровь твоей подруги Татьяны Чижовой.

— А, ну так это разные люди… — протянула я.

— Нет, это один и тот же человек, — улыбнулся Руслан.

— Ты меня совсем запутал, — досадливо поморщилась я, — знаешь, у меня сейчас и так в голове море, а если ты еще будешь специально всё запутывать… Постой-ка! — Я подскочила на больничной койке. — Ты что сказал? Вы нашли убийцу Евы Ивановны Лукаш?! Значит, Таньку выпустят на свободу?

— Выпустят, — кивнул капитан.

— Но если Клаус Кляйн и этот, как его…

— Вильгельм Хопп, — подсказал Руслан.

— Если Клаус Кляйн и Вильгельм Хопп — одно и то же лицо, то получается полный бред. Зачем немцу понадобилось убивать безобидную пенсионерку из России? Или это Танька попросила его убить свекровь? Но зачем ей убивать свекровь, если она собралась уезжать в Германию к новому мужу?

Капитан открыл рот, собираясь что-то сказать, но я его перебила:

— Или возможен такой вариант: Клаус не обычный немец, а международный киллер, работающий по заданию гонконгской мафии. А Ева Ивановна в молодости была тайным агентом Интерпола, вычислили ее только сейчас и, несмотря на то, что она уже в отставке, решили устранить, потому что она много знает.

Руслан опять открыл рот и тут же его захлопнул.

— Чего молчишь-то? Будешь рассказывать, как было дело?

— Боюсь тебя разочаровать. Никаких тайных агентов и гонконгской мафии в моей истории нет, зато есть банковский кредит и уплывающее из рук наследство.

— Банковский кредит? Какая банальность!

— Это жизнь, Лютикова. Так тебя интересует моя история?

— Я вся внимание, — сказала я, пытаясь удобнее устроиться на тощей больничной подушке. — Только говори громче, у меня в ушах шумит.

— Ладно, слушай. Всё началось сорок три года назад, когда в небольшом городке в Федеративной Республике Германии родился мальчик. Родители дали ему благородное имя королей и завоевателей — Вильгельм…

Глава 27

Семья, в которой родился Вильгельм, никакого отношения к королям и завоевателям не имела. Его отец, Курт Хопп, служил шофером у барона Фридриха фон Вайхса, а мать, Грета Хопп, работала в замке барона горничной.

Когда Вилли исполнилось пять лет, отец скоропостижно скончался. Курт Хопп был маленьким, тихим человеком, за день он мог не сказать ни слова. Он жил так, словно старался доставить окружающим минимум хлопот. После вскрытия врач сказал, что язва, вероятно, уже давно беспокоила отца, но он по своему обыкновению терпел боль и молчал, пока не открылось внутреннее кровотечение, и его уже было не спасти.

Грета Хопп осталась молодой вдовой с сыном на руках. Это была веселая разбитная блондинка с пышными формами, выразительными губами и крупными зубами. Не красавица, но яркая женщина, мужчины обращали на нее внимание, и ей это льстило. Грета не сомневалась, что вскоре снова выйдет замуж, однако шли годы, а она так и оставалась одна. Возможно, причина заключалась в том, что она практически не выбиралась из замка. Днями напролет Грета скребла полы, мыла лестницы, выбивала ковры, а также выполняла другие распоряжения баронессы Георгины. Вместе с сыном она жила в домике для прислуги, расположенном в дальнем конце поместья, а в свой единственный выходной на неделе уезжала к матери в соседний городок.

Вильгельм рос болезненным, робким и некрасивым ребенком. Пышное королевское имя, совершенно не подходящее для его неказистой внешности, дала сыну мать. Грета мечтала, что когда ее мальчик вырастет, он станет богатым и уважаемым человеком и, возможно, обзаведется собственным поместьем, и тогда уже другая женщина будет мыть полы, а она, Грета, — отдавать приказания.

Когда Вильгельм немного подрос, Фридрих фон Вайхс неожиданно проявил к нему интерес. Он стал приглашать мальчика в Охотничий зал и беседовал с ним. Вернее, говорил только барон, а Вильгельм тихонько сидел на неудобном стуле с резной спинкой и слушал.

Фридрих фон Вайхс был высоким, сухопарым мужчиной с орлиным носом и седыми висками. Единственной его страстью в жизни была охота. О том, как загнать зверя, он мог говорить часами. Да еще о войне.

Войну — Вторую мировую — барон фон Вайхс прошел всю: Франция, Польша, Россия, отступление в Германию снова через Польшу… Он сделал неплохую военную карьеру, получил много наград и, к счастью, избежал серьезных ранений.

Мальчик сидел в Охотничьем зале, где на стенах были развешаны охотничьи трофеи — головы кабанов, лосей, стояли чучела лисиц и сов, — и с ужасом слушал рассказы о войне. Мертвые животные смотрели на него своими стеклянными глазами, а барон говорил про дислокацию войск, внезапные атаки врага, оторванные руки, ноги и убитых товарищей… Всё вокруг дышало смертью, красная пелена вставала перед глазами Вильгельма, и он незаметно щипал себя, чтобы не потерять сознание.

Маленький Вилли не любил общаться со сверстниками, зато обожал животных. У него жил кролик Ушастик, мальчик был очень к нему привязан. У кролика была мягкая шерстка, когда он ел, у него забавно двигались ушки, а если поднести к мордочке руку, он быстро и трогательно обнюхивал ее влажным носом.

Однажды барон предложил взять Вильгельма на охоту. Мать возбужденно суетилась, собирая сына в дорогу. Оказалось, в тот день барон и его гости развлекались травлей кроликов. Когда гончая пронеслась мимо с окровавленной тушкой в зубах, Вильгельму показалось, что это Ушастик, и он потерял сознание. Мальчик провалялся в постели с высокой температурой несколько дней, бредил и звал своего питомца. Больше он на охоту не ездил.

Опека барона удивляла мальчика. Почему хозяин так добр к нему? Порой Вильгельм даже задавался вопросом: может быть, фон Вайхс — его настоящий отец? Но по здравом размышлении эту мысль пришлось отвергнуть: уж слишком Вилли был похож на своего покойного отца-неудачника. С фотографии Курта Хоппа на него смотрели те же беззащитные глаза с редкими ресницами, что у него самого.

Мальчик решил, что барон привязался к нему потому, что у него нет своих детей. Как он слышал из разговоров на кухне, у баронессы Георгины было несколько выкидышей, и родить ей так и не удалось.

Уже будучи подростком, Вильгельм сообразил, что у его матери была интрижка с бароном. Связь, вероятно, началась еще при жизни отца и продолжалась около десяти лет. Потом мать, как это бывает с полными женщинами, резко постарела, подурнела и стала уже не так привлекательна. Баронесса, которая догадывалась о любовной связи мужа, всегда была излишне придирчива к Грете, а барон защищал прислугу. И вот когда мать потеряла свою красоту, баронессе удалось настоять на том, чтобы ее уволили.

В качестве компенсации барон фон Вайхс устроил Грету домработницей в дом своего приятеля в соседнем городе. Также он подарил отставной любовнице малолитражный автомобиль — подержанный, но в хорошем состоянии. И еще барон неожиданно предложил стать крестным отцом Вильгельма. Грета была на седьмом небе от счастья: хотя бы таким образом ее мальчик приблизится к богатой и влиятельной семье!

Иногда Вилли мечтал, что в один прекрасный день крестный отец официально усыновит его. Стоя перед зеркалом, он повторял свое будущее имя: «Вильгельм фон Вайхс, Вильгельм фон Вайхс…» Ему нравилось, как это звучит — красиво и благородно, не то что плебейская фамилия Хопп!

Раз в месяц Вильгельм приезжал в гости к своему крестному. Тот же Охотничий зал, с уже новыми трофеями на стенах, новыми чучелами убитых животных, и те же кровавые воспоминания о войне. Мальчику уже не надо больно щипать себя, чтобы не упасть в обморок, он научился отстраняться от рассказов барона, сидеть с бесстрастным лицом и думать о своём.

Вильгельм терпел эти скучные визиты ради подарков. На праздники — Рождество, именины барона или день рождения самого Вилли — Фридрих фон Вайхс обычно передавал для Греты запеченного на вертеле поросенка, а крестнику дарил крупную купюру, которой тот был волен распоряжаться самостоятельно. Мальчик тратил эти деньги на домашних животных: покупал клетку для морской свинки, ошейник для собаки или корм для попугайчика.

Когда Вильгельм окончил школу, барон поинтересовался его планами на будущее.

— Хочу стать ветеринаром, — признался крестник.

Фридрих фон Вайхс поднял его на смех:

— Настоящий мужчина должен быть военным, и точка! Будешь учиться в престижном артиллерийском училище в Берлине, у меня там знакомые, я позабочусь, чтобы тебя приняли.

К огромному облегчению Вильгельма, из-за слабого сердца он не прошел медкомиссию и в артиллеристы его не взяли.

Барон расстроился, но от своей мечты не отступил и определил крестника на отделение военных переводчиков.

— Будешь изучать русский, язык нашего вероятного противника.

Русский язык оказался красивым, но сложным, днями напролет Вилли зубрил падежи и склонения. Барон, который оплачивал его обучение, следил, чтобы оценки были высокие, если крестник ленился, то лишался карманных денег. А карманные были щедрые, за годы учебы Вильгельм привык ни в чем себе не отказывать.

После окончания университета Вильгельм несколько лет переводил инструкции к советскому боевому оружию. Потом Советский Союз развалился, рухнула Берлинская стена, вероятный противник стал деловым партнером, и Вильгельм стал переводить торговые договора и соглашения. Он занимался делом, которое ненавидел, его жизнь была унылой, как засохшая собачья блевотина.

Светлым пятном стала женитьба и рождение ребенка. С женой Анной, сербкой по происхождению, отношения быстро разладились, они жили как соседи, зато сын Александр был его счастьем, его отдушиной в этом мире. Вильгельм подарил сыну щенка и радовался едва ли не больше малыша.

Мужчина недоумевал: почему он так легко отказался от своей мечты? Ведь еще не всё потеряно, ему только тридцать девять, многие люди начинали жизнь заново в куда более почтенном возрасте! Вильгельм поступил в заочную ветеринарную академию, окончил ее, получил диплом и решил открыть свою клинику. В успехе он не сомневался.

Новоявленный бизнесмен взял кредит в банке, арендовал подходящее помещение, купил необходимое оборудование, медицинские препараты, нанял персонал… Львиная доля кредита ушла на рекламу, но мужчина был уверен: все затраты окупятся. А они не окупились! Грянул мировой финансовый кризис, инфляция скакнула до небес, европейцы резко стали экономить на всём, в том числе на своих животных. Если раньше подрезать когти любимому коту ездили к ветеринару в клинику, то теперь наловчились делать это сами, на собственной кухне. Всё чаще клиенты обращались к Вильгельму со страшной просьбой: усыпить собаку, потому что ее содержание стало обходиться слишком дорого для семейного бюджета.

Справедливости ради надо заметить, что не только мировой кризис был виноват в том, что Вильгельм разорился. Чтобы успешно руководить ветеринарной клиникой, не достаточно иметь диплом ветеринара, надо также быть талантливым организатором, бухгалтером, менеджером по рекламе, психологом и прочая, прочая, прочая… Вильгельму не хватило делового чутья, да и с персоналом он обращаться не умел: терпел откровенных лентяев, а хороших работников никак дополнительно не поощрял, поэтому те увольнялись.

И вот он оказался в западне: кредит отдавать надо, банк стучится в дверь, а платить нечем, дохода от клиники нет, одни убытки. Адвокат советовал Вильгельму признать себя банкротом. А тут еще жена вонзила нож в спину: заявила, что подает на развод и улетает в США. Оказывается, за те полгода, что Вильгельм играл в бизнесмена, Анна познакомилась по Интернету с американцем, тоже сербом по происхождению, у них завязались отношения, тот даже прилетал в Германию, и они провели вместе уик-энд. А мужу Анна тогда сказала, что едет в гости к подруге и останется у нее ночевать…

На жену Вильгельму, в общем-то, было наплевать, но как сын будет жить без мамы, когда она уедет в Америку? Ведь он еще такой маленький.

— Я забираю Алекса с собой, — сказала супруга.

Земля ушла у Вильгельма из-под ног. Сын — единственное, что примиряет его с действительностью, если Алекса не будет рядом, он пропал. Он решил во что бы то ни стало добиться опеки над ребенком. А для этого нужны деньги, много денег. И никакого банкротства. В глазах судьи он должен выглядеть успешным бизнесменом, верным семьянином и заботливым отцом, а его жена — безработной иностранкой, которая своей изменой развалила крепкую семью. С кем тогда оставят ребенка?

Вильгельм вспомнил про барона фон Вайхса, который последние годы тяжело болел. Сейчас бы очень к месту пришлось его наследство. Вильгельм нетерпеливо задавался вопросом: «Ну когда уже, когда?» Мужчина не сомневался: крестный отец оставит всё имущество ему, больше-то некому! Баронесса Георгина давно отошла в мир иной, других родственников у барона нет, а Вильгельм ему практически как сын. Видит бог, Вильгельм хорошо относится к крестному, но тот уже достаточно пожил, пришло время дать дорогу молодым.

И вот из больницы, где в палате интенсивной терапии лежал барон Фридрих фон Вайхс, поступил звонок: барон требует Вильгельма к себе. Очевидно, предчувствуя скорую кончину, крестный хочет с ним попрощаться. Вильгельм рванул в больницу, на ходу подсчитывая размер своего будущего состояния. Выходило, что хватит не только отдать долги банку, но и купить небольшое поместье, где можно спокойно жить и воспитывать сына. Совсем как мечтала его мама, упокой Господь ее душу!

Когда Вильгельм увидел крестного, он ужаснулся: старик был совсем плох, временами впадал в беспамятство. Но, даже едва шевеля губами, барон опять вспоминал войну. Вильгельм, как обычно, слушал вполуха и думал о том, что скоро его мучения закончатся, он станет богатым человеком и заживет счастливо, остался день, может, два, максимум — неделя.

Барон внезапно схватил его за руку:

— Найди Марию и ее ребенка!

— Какую еще Марию? — не понял Вильгельм.

— Марию Лукаш. Ей и ее ребенку я оставляю все свое движимое и недвижимое имущество. Если, конечно, они еще живы.

Ошеломленный крестник достал мобильник и включил диктофон.

— Секунду, барон, я запишу ваши распоряжения. Можете повторить?

Старик повторил свой рассказ, и на этот раз Вильгельм ловил каждое его слово.

Это случилось в первый год войны. Немецкие войска наступали на СССР, без особого сопротивления продвигаясь от западных границ в центр России. Взвод, в котором служил двадцатилетний лейтенант Фридрих фон Вайхс, занял небольшое белорусское село. Офицеры разместились на постой у местного населения, Фридриху досталась обычная глиняная хата с соломенной крышей. Хозяйкой была хмурая женщина Анфиса, с ней жила дочь Мария. Днем женщины готовили еду, прибирались в избе, работали на огороде, а ночевать уходили в соседнюю деревню, вероятно, опасались за свою безопасность.

Восемнадцатилетняя Мария не была красавицей, перед которой мужчины застывают в изумлении. Но она была молода, стройна и, несмотря на тяготы войны, часто улыбалась. У нее была толстая русая коса до пояса и большие серые глаза. Фридрих, как только заглянул в эти глаза, влюбился в девушку без памяти. Это было безотчетное, первобытное чувство, для которого не требовалось ни знание языка, ни общая культура. Ему казалось, он читает в душе Марии, как по раскрытой книге, и она делает с его мыслями то же самое.

Маша тоже полюбила. Она сама поразилась, насколько быстро страсть завладела ею. Еще три дня назад она знать не знала этого парня, а сейчас его лицо стоит у нее перед глазами постоянно, даже во сне. В ее сознании мгновенно произошло разделение: есть фашисты, захватчики, которые несут людям горе, и есть он — ее любимый Фридрих, лучший на свете, но так вышло, что он немец.

Конечно, они скрывали свою любовь ото всех — и от немцев, и от русских, и — особенно — от матери Марии. Но Анфиса догадалась, увидела, каким взглядом смотрит дочь на молодого лейтенантика.

— Не смей, — твердила она Маше, — не смей с ним общаться. Если фрицы тебя не повесят, так наши расстреляют. Уходи в соседнее село к родственникам, поживи там.

— Не пойду, — качала головой дочь, — я без него дышать не смогу.

— Одумайся, дурочка, пропадешь ведь!

— И пусть, только бы вместе с ним.

Через две недели немцы покинули село, они двигались дальше на северо-восток, к Москве.

— Я вернусь, — обещал Фридрих, целуя заплаканное лицо любимой, — верь мне.

Он и правда вернулся через месяц. Рискуя жизнью, заехал на попутной машине с двумя автоматчиками, когда его батальон был уже за сотни километров от села.

— Я только на минуту, попрощаться. Увидимся после войны. Я приеду и заберу тебя.

— Кажется, у меня будет ребенок, — сказала Маша.

Целая гамма чувств отразилась на лице Фридриха.

— Я приеду и заберу тебя, — повторил он. — Если родится мальчик, назови его Адам, если девочка, то Ева, договорились? Береги себя.

И он повесил на шею девушке свой фамильный медальон.

В той кровавой мясорубке, которая зовется Второй мировой войной, Фридрих чудом остался жив. За четыре года воспоминание о Марии померкло в его сознании, стало не таким четким. Существовала ли она вообще — стройная девушка с русой косой — или это была лишь мечта? На войну уходил трепетный, романтичный юноша, а вернулся зрелый мужчина, смотрящий на мир усталыми и циничными глазами.

В Германии Фридрих фон Вайхс поселился в своем родовом поместье, женился на Георгине, наследнице солидного состояния, и стал жить размеренной жизнью. Детей у него не было, но барона это не печалило. Единственное, что его беспокоило, — воспоминания о войне. Ему настоятельно хотелось с кем-нибудь поделиться пережитым, и он выбрал слушателя — сына прислуги.

О девушке из далекой России он не вспоминал. И только на смертном одре Фридрих понял, что, несмотря на всю грязь и кровь войны, любовь к Марии была самым светлым чувством в его жизни. Барон решил оставить всё свое состояние бывшей возлюбленной и ее ребенку.

Глава 28

— Постой-ка, — перебила я Руслана, — я понимаю, к чему ты ведешь. Дескать, Евдокия Ивановна Лукаш и есть дочь барона фон Вайхса. Но она Евдокия, не Ева! Возможно, это ошибка, и поэтесса никакого отношения к барону не имеет.

Капитан вздохнул:

— Люся, такое ощущение, что в школе ты прогуливала уроки истории. Девочка родилась в самом разгаре войны, о том, чтобы дать ей немецкое имя Ева, не могло быть и речи. К тому же любовницу Адольфа Гитлера звали Ева Браун, и для многих советских людей это не являлось секретом. Мария дала дочери похожее имя — Евдокия, и односельчане называли ее Дуней.

— Или Дусей, — вставила я.

— Очевидно, — продолжал Супроткин, — имя Ева в этой семье, что называется, носилось в воздухе, потому что когда у Дуни Лукаш родилась девочка, она назвала ее Евой. Отчество у мамы и дочки было одинаковое — Ивановна. Собственно, ни у той, ни у другой отца не было, и отчество они получили от деда Ивана. Неудивительно, что ты запуталась. Теперь представь, как тяжело пришлось иностранцу Вильгельму Хоппу, для которого что Ева, что Евдокия — всё едино.

Барон фон Вайхс рассказал своему крестнику всё, что помнил: фамилию Марии, местность и название села, в котором она проживала. По этим данным Вильгельм собирался найти женщину, а также ее возможного сына или дочь. Он вовсе не хотел обрадовать этих людей новостью о грядущем наследстве. Он хотел их убить. Дело в том, что Вильгельм тайком посмотрел завещание, которое успел составить барон. Так и есть: наследниками названы Мария и ее ребенок, а в случае, если их нет в живых на момент оглашения завещания, всё имущество получает крестный сын Вильгельм Хопп. Надо сделать так, чтобы их не было в живых! Устранить препятствие между ним и деньгами, которые ему жизненно необходимы.

Вильгельм приступил к поискам. Оказалось, что после распада Советского Союза село, в котором жила Мария Лукаш, теперь находится на территории Республики Беларусь. По Интернету Вильгельм связался с частным детективом в этой стране и дал задание найти Марию и ее ребенка. Через сутки ему пришел отчет: Мария Ивановна Лукаш умерла двадцать пять лет назад, а ее дочь Евдокия Ивановна Лукаш, 1942 года рождения, проживает в России и постоянно зарегистрирована по адресу: город Москва, улица Изумрудная, дом 3, квартира 20.

Мужчина немедленно вылетел в Москву. Ради собственной безопасности он решил никому не доверять такое деликатное поручение, а выполнить его сам. Он отлично владел русским языком, не раз бывал в России и не сомневался, что справится. Самое главное, что нет никакой связи между ним и будущей жертвой, а это значит, что его никто и никогда не заподозрит.

Он легко нашел нужный дом на Изумрудной улице и принялся следить за квартирой. Он выяснил, что в квартире проживают трое: мужчина лет тридцати, молодая женщина того же возраста и толстая неопрятная старуха. Очевидно, это и есть семидесятилетняя Евдокия Ивановна, которую ему предстоит убить. Бабку совсем не жаль, невооруженным глазом видно, что у нее большие проблемы со здоровьем, и она будет только рада, если кто-нибудь прекратит ее мучительное существование.

Конечно, удобнее было убить старуху в рабочий день, когда молодежь уйдет на службу и она остается в квартире одна. Но время поджимало, в любую минуту барон фон Вайхс мог испустить последний вздох, поэтому в субботнее утро Вильгельм околачивался на лестничном пролете между этажами, выжидая подходящий момент. И он настал.

Неожиданно из квартиры выскочила старуха, она была в халате, из ее носа капала кровь.

— Это невыносимо! — рыдая, причитала она. — За что они так со мной? Господи, когда же ты заберешь мою душу?

Вильгельм вжался в стену, но пенсионерка не заметила его, она почти полностью высунулась из раскрытого окна, словно раздумывала, не свести ли счеты с жизнью.

Мужчина выступил вперед:

— Вы Ева? Ева Лукаш?

Старуха посмотрела на него невидящим взглядом.

— Да, я Ева, — проронила она горестно. — А Лукаш моя девичья фамилия.

В следующую секунду Вильгельм вонзил ей нож в грудь.

Грузное тело рухнуло на кафельный пол. Угасающий взгляд пенсионерки преследовал Вильгельма несколько дней, но он не сомневался, что поступил правильно. Зачем этой старой развалине миллионное состояние? Что она станет с ним делать?

Прошло две недели, и самочувствие барона фон Вайхса внезапно улучшилось. Совсем чуть-чуть, но достаточно для того, чтобы он дал своим юристам распоряжение найти Марию с ребенком и вызвать их в Германию. Юристы бросились обзванивать посольства и консульства, Вильгельм с усмешкой наблюдал за их действиями. Пусть ищут, возможно, известие о том, что Мария и Ева уже на небесах, заставит барона побыстрей к ним присоединиться.

— Как продвигаются поиски? — небрежно поинтересовался он у юриста.

Юрист, который знал, что Вильгельм — практически член семьи барона, не стал скрывать:

— Мы выяснили, что Мария Лукаш умерла, а ее дочь Евдокия живет в Москве.

— Неужели дочь жива? — очень правдоподобно удивился Вильгельм. — Ей, должно быть, больше шестидесяти лет?

— Семьдесят.

— Ого, семьдесят! А в России долго не живут.

— Сведения точные, поступили вчера из московского ЗАГСа. Завтра я вылетаю в Москву, чтобы встретиться с Евдокией.

Вильгельм ужаснулся: неужели он ошибся? Неужели он убил не ту женщину? Получается, он напрасно, без какой-либо материальной выгоды взял на душу смертный грех. Надо было срочно исправлять ситуацию.

Ближайшим авиарейсом незадачливый убийца рванул в Москву, около знакомого дома на Изумрудной улице он стоял уже вечером. И тут нос к носу столкнулся с сумасшедшей толстушкой, которая представилась Люсей Лютиковой…

— Почему это сумасшедшей? — обиделась я. — Я что — хожу по городу босая, с всклокоченной головой и безумным взглядом?!

Руслан развел руками:

— Прости, но именно это слово Вильгельм употребил, когда тебя описывал. Я заметил ему, что ты, скорее, эксцентричная особа, но мы с тобой и знакомы на несколько лет дольше, у меня было время узнать тебя получше.

— Ладно, пусть будет «сумасшедшая», — разрешила я, — в устах убийцы это даже звучит как комплимент.

— Так вот, — продолжал капитан, — убийце фантастически везет. Люся Лютикова сразу же сообщила, что собирается навестить мать убитой пенсионерки, и Вильгельм увязывается с ней. Когда он видит Евдокию Ивановну Лукаш, то не может поверить, что ей семьдесят лет, она выглядит моложе своей покойной дочери. Но фамильный медальон Фридриха фон Вайхса развеивает его сомнения, а сама поэтесса подтверждает: ее отец был немецким офицером. Посадив доверчивую Люсю в электричку, немец возвращается в дом к Евдокии Ивановне. Он говорит, что потерял кредитную карту, и просит разрешения ее поискать. Поэтесса пускает его в гостиную. Вильгельм оглушает даму ударом по голове и, пока хозяйка лежит без сознания, открывает газовые вентили. Убийца хочет, чтобы всё выглядело как несчастный случай — бытовая утечка газа, ему на глаза попадается кипятильник, он включает его в розетку и оставляет тлеть на кипе бумаг. Вильгельм рассчитывает, что минут через пятнадцать-двадцать, когда газ полностью заполнит дом, под кипятильником загорится бумага и прогремит взрыв. Убийца уверен в своей безнаказанности: он никому не называл своего настоящего имени, представлялся Клаусом Кляйном, и его по-прежнему ничего не связывает с жертвой.

— Но убийца просчитался! — воскликнула я. — Люся оказалась не такой уж простушкой! Она почувствовала, что дело не чисто, и вернулась в дом. Отважная журналистка вытащила поэтессу на улицу, тем самым спасла ее жизнь и раскрыла преступление! Нет, даже два преступления! Если бы не я, Танька Чижова так и сидела бы в тюрьме за убийство, которое не совершала.

— Не обязательно, — покачал головой капитан, — грамотный адвокат мог добиться ее освобождения.

— Э, — махнула я рукой, — от сумы да от тюрьмы не зарекайся! Хорошо, что всё закончилось.

— Пока еще нет. Вильгельм Хопп задержан, сначала он признался в убийствах, но потом отказался от своих показаний. Он обратился за помощью в германское консульство, в общем, теперь это дело — предмет рассмотрения международного права.

Я забеспокоилась: а вдруг убийце удастся избежать наказания?

— Активней привлекайте меня к следствию, я важный свидетель, охотно дам показания на любом, хоть межгалактическом уровне.

— Ну, куда же без тебя, — улыбнулся Руслан.

— Кстати, — встрепенулась я, — а ты как тут оказался? Ты же до завтра должен быть в командировке?

— А вот это уже, извини, конфиденциальная информация. Должны же у российского уголовного розыска остаться от тебя хоть какие-то тайны.

Глава 29

Закон жизни: всё всегда заканчивается хорошо. Если всё закончилось плохо — значит, это еще не конец.

Прошел месяц. Вильгельм Хопп до сих пор находится под следствием. Мои свидетельские показания помогут упрятать его за решетку, нашлись и другие свидетели, которые видели иностранца то там, то сям рядом с местом преступления. Русские люди весьма наблюдательны и, чего уж тут скрывать, любят лезть не в свое дело, в этом немец просчитался. Так что возмездия Фемиды ему не избежать, это только вопрос времени.

Евдокия Ивановна Лукаш слетала в Германию и познакомилась с отцом. Это была волнующая встреча, праздник со слезами на глазах. Жаль, что Фридрих фон Вайхс прожил всего лишь сутки, но он умер абсолютно счастливым, испустил последний вздох, держа за руку родную дочь.

Поэтесса унаследовала огромное состояние, однако всю оставшуюся после уплаты налогов сумму она планирует отдать на благотворительность. Все деньги получит Фонд борьбы с сахарным диабетом, этим страшным заболеванием с юности страдала покойная Ева, и таким образом Евдокия Ивановна решила почтить память дочери.

Альберт Михайлович Глембовский, уже было протянувший алчные ручонки к миллионам деда, бился в истерике, когда узнал о решении матери, но она осталась непреклонна. Кстати, поэтесса не дала согласие на продажу квартиры, где проживает ее внук Сергей, и здесь Альберту Михайловичу тоже не повезло. Но он уже придумал какую-то другую хитрую комбинацию, чтобы выпутаться из долгов, так что этот человек не пропадет.

Рудольф Сергеевич Парамонов больше не числится пропавшим без вести. Он приехал к матери в Салтыковку, обнаружил там пепелище и теперь помогает Евдокии Ивановне отстраивать новый дом. За годы скитаний мужчина приобрел несколько строительных специальностей, и эти навыки теперь здорово ему пригодятся.

Я встретила Татьяну Чижову на выходе из следственного изолятора, мы договорились, что первое время она поживет у меня. Танька заехала в квартиру на Изумрудной улице, чтобы забрать свои вещи, и… осталась с мужем, с которым так и не успела развестись. Как ни странно, после произошедшего их отношения улучшились. Супруги сели за стол переговоров, откровенно высказали друг другу претензии и поняли, что оба виноваты в том, что их семейная жизнь пошла наперекосяк. Теперь Татьяна не пилит мужа по пустякам, а Сергей не врет ей, по крайней мере, по-крупному.

Как и обещал врач, шум моря в моей голове исчез через неделю. Но я еще какое-то время предпочитала делать вид, что туговата на ухо. Отличная оказалась уловка, особенно в общении с дражайшей Ариадной Васильевной!

— Что-то ты, Людмила, сегодня плохо выглядишь, — по своему обыкновению, с кислой миной цедит свекровь вместо приветствия.

— О, спасибо! — радостно улыбаюсь я в ответ. — Вы тоже!

Свекровь застывает в замешательстве. Очевидно, глухая невестка приняла ее бормотание за комплимент. И что теперь делать? Не кричать же на весь дом: «Да я совсем другое говорю! Плохо ты выглядишь, просто ужасно!». Ариадна Васильевна молча проглатывает обиду.

Или, например, свекровушка бросает вскользь:

— Чаю бы выпить…

Обычно в такой безличной форме пенсионерка отдает приказания, предполагается, что я должна сорваться с места и бежать в пищеблок. Раньше так и было, но не теперь.

— С удовольствием выпью чайку! — киваю я. — Спасибо, что предложили! Мне с молоком, пожалуйста.

Приходится свекрови тащиться на кухню и возиться с чайником: действительно, сама ведь предложила! Я вижу, что Ариадна Васильевна готова взорваться от бешенства, с глухим человеком весь ее привычный арсенал намеков, полутонов и язвительных интонаций оказывается бесполезен.

За недели мнимой глухоты я уже привыкла пропускать замечания свекрови мимо ушей. И эту фразу тоже чуть было не отправила в мусорную корзину, но вовремя спохватилась:

— Что вы говорите, Ариадна Васильевна?

— Я говорю, — свекровь взяла на полтона выше, — что хочу научиться пользоваться Интернетом!

Я мигом забыла о своей глухоте. Это же потрясающая удача! Если удастся подсадить Ариадну Васильевну на интернет-зависимость, мы с Русланом получим свободу! У человека, который часами просиживает в Сети, просто не остается времени на то, чтобы вмешиваться в чужую жизнь.

Я принялась соблазнять пенсионерку:

— В Интернете столько всего интересного — женские форумы, светские сплетни, сериалы, наконец! Можно найти и посмотреть серию, которую вы пропустили по телевизору! Теперь не надо судорожно переключать каналы, если по телевизору в одно и то же время идут два интересных сериала. Вы посмотрите оба: один — по телевизору, второй — по Интернету. И учтите, что в Интернете они без рекламы!

Ариадна Васильевна прервала мой словесный поток:

— Меня интересует, как искать информацию.

— Какую информацию?

— Разную, — уклончиво ответила свекровь.

— Нет проблем, с помощью поисковых сайтов, я сейчас объясню.

Я включила ноутбук, вышла в Интернет и загрузила Яндекс.

— Вот, смотрите, Ариадна Васильевна, в эту строку вводим текст. Допустим, что вы хотите найти?

— Лунный календарь на этот год. Хочу узнать, когда правильно по Луне рассаду высаживать.

Я выразительно уставилась на свекровь. Поздновато она спохватилась. На дворе июль месяц, нормальные садоводы уже готовятся собирать урожай.

— Вернее, хочу выяснить, вовремя ли я посадила морковь, — поспешно поправилась Ариадна Васильевна.

Ага, как будто можно ее сейчас выдернуть и пересадить. Ну, чем бы дитя ни тешилось.

— Вот здесь, в поисковой строке, печатаете: «посевной лунный календарь». Далее нажимаете кнопку «найти» — ого, нашлось почти восемьсот тысяч страниц.

— И что, мне теперь их все смотреть? — растерялась Ариадна Васильевна.

Меня так и подмывало ответить утвердительно. За это время мы с ее сыном успеем пожениться, съездить в свадебное путешествие, построить дачу, посадить там морковь — и всё это, возможно, не по одному разу. Но я сжалилась над пенсионеркой.

— Достаточно первых двух, наверняка вы найдете там нужную информацию. Просто нажмите на ссылку, она откроется в новом окне.

Оставив свекровь наедине с ноутбуком, я пошла на кухню, чтобы попить воды. Последнее время меня мучает изжога и вообще что-то мутит. Не является ли это следствием чрезмерного общения со свекровью? Когда я вернулась в комнату, Ариадна Васильевна напряженно пялилась в экран.

— Как дела? Получается?

Пенсионерка дернулась, словно ее застукали за чем-то неприличным, и попыталась закрыть собой ноутбук. «Недержание мочи у женщин» — прочитала я поверх ее плеча.

— Что это? Зачем вы ищете про недержание?

Ариадна Васильевна сделалась пунцовой, как садовая роза сорта «Ред стар». Меня пронзила догадка: да ведь это у свекрови недержание!

— Вы страдаете этим недугом? — прямо спросила я.

Пенсионерка кивнула, закрыла лицо ладонями и затряслась в рыданиях.

Я остолбенела. Как будто скала вдруг оказалась способной плакать.

— Ариадна Васильевна, успокойтесь, ничего страшного, недержание лечится. Я знаю, у моей коллеги после родов началось такое, врач прописал ей комплекс упражнений для укрепления мышц таза, и всё прошло. В крайнем случае, можно сделать несложную операцию.

Свекровь упрямо мотала головой:

— Нет! Это начало конца! Я умру!

— Вы не умрете никогда! — убежденно сказала я.

Я действительно не представляла нашу с Русланом совместную жизнь без свекрови. Она как радиация, нужно избегать таких катастроф, как Чернобыль, но естественный радиационный фон на планете присутствует постоянно.

— Вы у врача были? — спросила я. — Что он говорит?

Ариадна Васильевна подняла зареванное лицо.

— Я не ходила к врачу. Мне стыдно. Он будет надо мной смеяться.

— Почему? — изумилась я.

— Потому что я старая вешалка, писающая в штаны.

Сильно сказано, даже я до такого не додумалась бы.

— Это начало конца, — повторила свекровь трагически. — За последние полгода умерли две мои лучшие подруги, сгорели от рака. Муж еще. Все кругом умирают. Вот и моя очередь пришла. Я уже представляю, как лежу парализованная в больнице, сын, как обычно, пропадает на работе, кругом равнодушный медперсонал, чужие люди, а я лежу — одинокая, всеми покинутая, несчастная, голодная, холодная, и даже памперс мне сменить некому…

Крупная, величиной с горошину слеза скатилась по щеке Ариадны Васильевны. Она описывала свои воображаемые горести так красочно, что я тоже воочию представила эту картину.

Сердце мое наполнилось острой жалостью к свекрови. Теперь мне стало понятно, почему пенсионерка так себя вела. Ее щепетильность в вопросах денег, ее страх оказаться зависимой от посторонних людей, ее строптивость и несговорчивость в мелочах. Ариадна Васильевна вовсе не вредничала, просто она — несчастный, одинокий человек, который боится старости, беспомощности и приближающейся смерти. Возможно, впервые за время нашего знакомства я увидела в свекрови нормального человека, а не монстра. Я простила все ее выкрутасы и решила помириться с ней, как мне казалось, навсегда.

— Ариадна Васильевна, что касается недержания, то оно лечится, уверяю вас, три месяца — и будете как новенькая. Но, возможно, в ближайшее время памперсы вам действительно понадобятся… — я сделала паузу, и свекровь замерла, — но только памперсы для детей.

Несколько секунд Ариадна Васильевна недоверчиво смотрела на меня, потом возликовала:

— Ура! Да я целую вечность мечтаю о внучке! Наконец-то дождалась! Мы будем вместе с ней гулять, шить одежду для кукол, ходить в музеи и на каток! А еще я научу ее вязать и печь пироги. Ты ведь, Людмила, если честно, совсем не умеешь готовить.

Увидев нешуточный воспитательный энтузиазм свекрови, я начала впадать в панику. Но потом вспомнила, что восемьдесят процентов проблем решаются сами по себе, а остальные двадцать — не решаются совсем. Так что, Люся, не суетитесь!

Примечания

1

Речь идет о событиях, описанных в романе Люси Лютиковой «Мужчины и другие животные».

2

Речь идет о событиях, описанных в романе Люси Лютиковой «А кому сейчас легко?»

3

Эти события описаны в романе Люси Лютиковой «Сбылась мечта идиотки».

4

Фейсбук (Facebook) — крупнейшая социальная сеть в мире, доступная любому пользователю Интернета.

Скайп (Skype) — бесплатная компьютерная программа, позволяющая пользователям Интернета общаться, в том числе и по видеосвязи.

Content

Люся Лютикова
Свекровь дальнего действия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Примечания